Кристоф Рехаге

Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой

Маме

The LongestWay

Christoph Rehage

© 2012 by Piper Verlag GmbH, Munchen

Литературная редактура Тарасенко А.

В конце пути

20 октября 2008 года.

Турфан, город-оазис на западе Китая

Я стою посреди улицы. Впереди – платный дорожно-пропускной пункт, пара магазинчиков и пустыня Гоби. Потными ладонями сжимаю рукоятки тележки с вещами. Боль в ногах, ветер, пустыня и даже полицейские, преграждающие мне путь, – это все меня не трогает. Еще сердце побаливает. Но думаю я лишь о том, что скоро все это закончится.

– Здесь ты не пройдешь, – объявляет тот полицейский, что потолще, делая пренебрежительный жест рукой.

У него на ремне такая огромная связка ключей, что он, без сомнения, сможет отпереть и запереть любую закусочную на четыре с половиной тысячи километров вокруг – отсюда и до Пекина. Эта связка и негромкий голос сразу дают понять, что именно он тут начальник.

– Слишком опасно, – объясняет другой полицейский, упакованный в оранжевый сигнальный жилет. На всякий случай он очень медленно и четко повторяет последнее слово:

– О-пас-но!

Слоги повисают в воздухе, потом ветер сдувает их вместе с пустынной пылью. Несколько секунд мы трое тупо смотрим друг на друга.

Как бы мне хотелось просто пройти сквозь них. Но Сигнальный Жилет показывает на небо позади меня и поясняет:

– Штормовое предупреждение! Мы перекрываем улицу.

В самом деле, по небу расползаются две громадные дождевые тучи. Они набухают на глазах и готовы взорваться, обрушив на нас свою черную мощь.

Но я должен идти дальше. Иначе никак.

Ключам, по-видимому, пришла в голову идея.

– Ты вообще знаешь китайский?

– Да, – отвечаю я.

– А, так он знает китайский! – Сигнальный Жилет приходит в восторг, а Ключи продолжают, уже без церемоний:

– Разворачивайся и иди назад в город! Здесь скоро станет слишком опасно!

– Я пойду дальше.

– Абсолютно исключено!

– Я должен.

– Не получится! Разворачивайся. Может, завтра удастся.

Ну как же мне им объяснить?

– Мне нужно сегодня идти дальше!

– А куда?

– В Урумчи.

– Урумчи? До него же почти двести километров!

Ключи начинают подозревать, что здесь что-то не так.

– Подожди-ка! – говорят они. – Почему ты не на машине?

– Я всегда хожу пешком. Я так пришел и так пойду дальше.

– А откуда ты пришел?

– Из Пекина.

– Из Пекина?!

Китайцы любят добавлять в конце слова звук «а», чтобы выразить изумление, и Ключи тоже так делают:

– Пекина-а?! – Он долго тянет свое «а-а». – Пешком-а?!

– Именно так.

Полицейские недоуменно переглядываются и осматривают меня с головы до ног. Иностранец ростом за метр девяносто, в обносках, заросший диким волосом и косматой бородой, глаза налиты кровью, волочит за собой через пустыню Гоби белую тележку. Теперь Ключи сообразили сделать то, что нужно было сделать сразу.

– Паспорт и виза! – гаркнули они.

Подавляя гнев, я начинаю копаться в недрах тележки, отыскивая документы. Краем глаза я замечаю, как Сигнальный Жилет с любопытством вытягивает вперед шею, а Ключи что-то говорят в рацию.

Из магазинчиков возле пропускного пункта выбежали зрители: крестьянам тоже охота посмотреть на спектакль. Длинноволосый бородатый иностранец, ввязавшийся в конфликт с полицией и бранящийся на незнакомом языке – такое не каждый день увидишь! Я для них экзотический аттракцион.

Между дыней и коробкой печенья я нашел пакет с документами и извлек паспорт. Сорок восемь страниц, оформленных три месяца назад – безупречная частица собственности ФРГ. Респектабельное бордо на неприглядной серо-бурой мешковине Гоби.

Ключи листают паспорт двумя пальцами, разглядывают фотографию. «Кристоф Рехаге, – написано в паспорте, – родился девятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года в Ганновере».

Некоторое время Ключи делают вид, что эта информация имеет для них какое-то значение, потом захлопывают паспорт и кричат:

– Виза!

– Она же у тебя перед глазами, – говорю я зло. – Если бы ты умел читать, ты бы ее уже нашел!

Растерянные Ключи снова листают мой паспорт, а я решаю снова их поддеть:

– Может, прочесть для тебя вслух?

Кто-то из крестьян начинает хихикать, Сигнальный Жилет смотрит обескураженно, но Ключи игнорируют мою наглость, погруженные в изучение бумаг. Я бездумно слежу за тучами, несущимися над пустыней.

– Немец? – спрашивают они.

– Да.

– Откуда и куда идешь?

– Из Пекина в Урумчи.

– И все пешком?

– Да.

– Гм… и никаких других средств передвижения?

– Нет. – Я вспоминаю голубой старый грузовой велосипед, на котором мы с братом прогрохотали через пустыню пару недель назад.

Ключи берут тайм-аут, чтобы собраться с мыслями, затем продолжают:

– Давно в Китае?

– Три года.

– Чем занимались?

– Учебой.

– В Пекине?

– Да.

– Но здесь написано, – Ключи снова листают паспорт и смотрят на меня подозрительно, – здесь написано, что виза выдана в Циндао!

Город Циндао расположен на востоке страны, далеко и от Пекина, и от моего собственного пути. И хотя я уже несколько лет там не был, я решаю немного соврать, чтобы не множить сложности:

– Да, все верно, прекрасный город. Я подавал там заявку на визу, когда был в отпуске.

Зачем докладывать всем и каждому, что мой знакомый, используя свои сомнительные деловые связи в Пекине, помог мне продлить визу. Из-за ажиотажа перед Олимпиадой с продлением возникли трудности. Ключи с недоверием смотрят на меня и поднимают еще один важный вопрос.

– Что у вас тут? – спросили они, указав на тележку.

– Одежда, спальный мешок, еда, вода – все, что нужно в дороге.

– А это палатка?

– Да.

– Но ночевать в палатках здесь запрещено.

– Да я и сам ненавижу палатки.

– Эта тележка из Германии? – продолжают допрос Ключи, и теперь уже я не могу понять, к чему они клонят.

Немецкая ли это тележка? Ах да. В Германию-то я и направлялся, пока ситуация не вышла из-под контроля.

– Нет, тележка из Чжанъе. – Я показываю на улицу позади меня. Некоторые крестьяне оборачиваются и вглядываются куда-то, надеясь, наверное, разглядеть по ту сторону Гоби господина Вана и его сварочную мастерскую.

– Надеюсь, мы закончили? – спрашиваю я нетерпеливо. – Мне еще идти сегодня.

– Возвращайся в город! – приказывают Ключи и возвращают мне паспорт.

Я взрываюсь:

– Я иду дальше, и мне все равно, что вы мне тут рассказываете! Я прошел через снежные горы и песчаные бури, ваш ветер мне не страшен!

– Иди назад!

– Нет!

– Да!

И тут кое-что случилось… В общем, у меня вырвалось нецензурное ругательство, да еще с упоминанием матерей полицейских.

Оба стража закона тотчас стали крайне серьезными.

– Прошу прощения, я не хотел, – говорю я еще более нервно.

Ключи застыли, буравя меня огненным взором. Я начинаю плакать.

– Никогда не говори таких слов! – прогремели они. – Тем более полицейским! Что вообще с тобой стряслось?..

Осень

Начало

9 ноября 2007 года.

Пекин

Пронзительный визг врывается в мой сон.

Я стягиваю с лица маску и первые несколько секунд ничего не вижу, кроме ярких солнечных пятен на стене комнаты. Мне жарко, хотя ночью я полностью сбросил одеяло.

Должно быть, уже полдень. О боже, я проспал собственный подарок ко дню рождения. Подскочив, бегу к окну и всматриваюсь в голубое небо, на котором видны лишь две тонкие полоски от самолета – всего-то. Такая редкость в вечно исчирканном небе Огромного Города.

Двадцать этажей вниз грохочет пассажирский поезд. Снова этот визг, который диким эхом мечется в колодце высоток. Внизу, прямо над рельсами, кто-то поспешно сдергивает с веревки развешенное белье – надо успеть, пока поезд не подошел.

Сегодня мне исполняется двадцать шесть. И я давно собираюсь отправиться в большое путешествие через половину мира.

«Я выйду из дома раньше семи часов, пока солнце еще не взошло и весь город спит», – мечтал я радостно вчера вечером. Уйти утром, в серый рассвет – мне казалось это единственно правильным способом проститься с Пекином. Однако потом я до утра засиделся в фондю-ресторане с моим соседом Сяо Чай и еще с парочкой друзей. Никому не хотелось расходиться по домам, тем более что стол наш ломился от еды, пива и колы.

– Если ты будешь ползти слишком медленно, я догоню тебя на машине и потороплю! – смеялся Сяо Чай, грозя пальцем. – Так что будь проворнее, старик!

Сейчас чуть больше одиннадцати утра, соседи отсыпаются после вчерашнего, а я уже на ногах перед окошком, в одних трусах, усталый, но веселый. Сегодня, прямо сейчас я начну то, что собирался сделать и чего ждал долгие месяцы.

Впрочем, и этот особый день сто́ит начать с душа.

Все необходимые вещи уже разложены в комнате на полу: большой рюкзак, маленький рюкзак с ноутбуком, сумки с одеждой, два спальных мешка, палатка, туристский коврик, два футляра для фотоаппаратов, лыжные палки и пакет, набитый батарейками, лекарствами и прочими важными мелочами.

Я вешаю мокрое полотенце и становлюсь на весы, купленные мною пару дней назад. Стрелка сначала сильно наклонятся вправо, затем отскакивает назад и останавливается у ста кило.

Вот так. Я еще прибавил?! Я превратился в ходячую стокилограммовую тушу?!

Я наклоняюсь вниз, надеясь разглядеть результат получше – увы, на весах девяносто девять кило. Вот досада! Размышляю, не выпить ли мне теперь канистру чая, но это уже жульничество. Тем более что нет времени на такие глупости, а мой подарок уже заждался меня.

Я натягиваю футболку, любовно разглаживаю все складочки, надеваю брюки и свитер, а также носки – правый с буквой «П», левый – с буквой «Л». Тщательно зашнуровываю ботинки, чтобы было удобно и ноги стерлись не так быстро. Боль и так вряд ли заставит себя долго ждать. Упаковав рюкзак и дважды обойдя квартиру – не забыл ли чего-нибудь, – я надеваю куртку, снова разглаживаю складки и обвешиваюсь футлярами с фотоаппаратами справа и слева через плечи.

Теперь надо надеть рюкзак, на котором висят палатка, туристский коврик и палки. Я бодро обхожу комнату, прикидывая, удобно ли мне, и останавливаюсь у холодильника, чтобы достать бутылки с водой, шоколадные батончики и бананы. Распихав все это по внешним карманам рюкзака, снова встаю на весы.

Сто двадцать семь кило. Вот черт.

Я уже начинаю потеть и раздумывать, не присесть ли на диван и не съесть ли спокойно пару бананов перед долгим путем. Я уже собираюсь снять рюкзак, но тут до меня доходит, что если я сейчас присяду, то скорее всего сегодня не выйду вообще.

Я гладко побрит и аккуратно подстрижен. Я воображаю, как блестят мои глаза радостью и ожиданием, и упорно не замечаю страха в них.

Нельзя откладывать. Это надо сделать прямо сейчас.

Широко шагая, направляюсь к двери, мигом вспотевшая ладонь тянет ручку вниз… оборачиваюсь и смотрю на свою квартиру, в которой скоро заведется кто-то чужой. Красный диван со следами кулинарных и любовных шедевров, телевизор, холодильник с кулером и пустой письменный стол, посреди которого поблескивает ключ от квартиры.

Один решительный шаг – и я уже в холле. Одно решительное движение – и дверь захлопывается за мной. Заворачиваю за угол, иду к лифту вдоль стены, на которой кто-то намалевал огромную надпись на китайском: «Дешевые проститутки для Ляйке!» и еще: «Быдло путается с иностранцами!».

Ляйке – так меня зовут в Китае. Так меня назвала в Мюнхене моя напарница по иностранному языку, Кати из Тайваня, еще до моей первой поездки в Китай.

Я хотел взять имя мужественное и чтобы легко было написать. Кати сказала: «Твоя фамилия Рехаге. Мы возьмем из нее первый слог и поищем китайский иероглиф, который будет ему созвучен. Например «ляй», что означает «гром»».

Я был в восторге от начала.

Кати взяла первый слог моего имени и превратила его в китайское «ке», что можно было перевести как «завоевывать» или «преодолевать». Так появилось мое китайское имя, состоящее из двух иероглифов: Ляй-ке, Покоритель грома.

Теперь я, идеально экипированный Покоритель грома, стою посреди пустого холла и перечитываю оскорбительную наскальную надпись: «Дешевые проститутки для Ляйке!»

Сяо Чай напрасно старался закрасить эти фразы из баллончика. Он объяснил тогда, что девушка не могла использовать такое слово, как «быдло». «Надпись сделал мужчина, – утверждал он, – обманутый муж или ревнивый поклонник? Тебе надо бы быть осторожнее».

Двери открываются, мы с рюкзаком протискиваемся в лифт, я нажимаю на кнопку первого этажа. В последний раз читаю слово «иностранец», затем лифт уносится вниз.

«Теперь я уже никогда не узнаю, кто хотел меня оскорбить», – не без сожаления думаю я, выходя и зажмуриваясь: так ослепительно сияет мой прекрасный подарок самому себе.

Первый день пути домой.

Миллионер

Что-то мелко вибрирует, я открываю глаза и вижу лишь беспросветную тьму. Чертов телефонный будильник. Почему я вчера его не выключил?!

Я нашариваю рядом со спальным мешком слабо мерцающий телефон, спросонок соображая, что сейчас шесть часов утра и кто-то звонит мне из Германии.

«Там сейчас, наверное, ночь», – думаю я, прижимая телефон к уху. Сквозь треск доносится голос моего отца. Он беспокоится, почему я вчера выключал телефон.

– Будь осторожен, сын! – повторяет он снова и снова, и, несмотря на плохую связь, я отчетливо ощущаю его поддержку и его беспокойство. – Разумно расходуй свои силы!

Я улыбаюсь. Мне хотелось бы рассказать ему о первом дне путешествия. О том, как махали мне на прощание бабушка с дедушкой во дворе.

О моей извилистой тропе в прямоугольной паутине улиц Императорского города.

О том, как я протискивался через плотную толпу людей и машин, как, наконец, добрался вечером до маленькой гостиницы у подножия моста Марко Поло, где группа туристов зазвала меня на ужин и, удивляясь, долго расспрашивала о моей затее.

Вместо всего этого я говорю просто:

– Не беспокойся, я очень осторожен.

Чрез час я уже стою на мосту Марко Поло, который на самом деле называется Лугоуцяо, Мост через камышовый ров, и не могу поверить: я сделал это.

Вот она, моя первая цель, прямо передо мной!

«Пройдя расстояние в десять миль от Камбалы, путник приходит к широкой реке под названием Пулисанхин. Купцы перевозят по ней товары к океану. Великолепный каменный мост перекинут через реку; ни один мост на свете не сравнится с ним…» – так Марко Поло описывал это место более чем семьсот лет назад.

Камбала, точнее, Ханбалык, Обитель хана, – так называлась роскошная резиденция правителя Монголии, которая находилась примерно там, где сейчас расположен Пекин. Мост все еще сохранился, точнее, то, что с ним стало после реставрации в семнадцатом веке. А вот реки больше нет. От нее остался лишь ручеек в бесконечном пыльном русле.

Грустное зрелище! Массивные опоры моста кажутся здесь теперь такими неуместными.

Утреннее солнце нежно светит и согревает. Я прислоняюсь к каменному парапету, радуясь, что могу ненадолго переложить на него тяжесть рюкзака. Интересно, в самом ли деле Марко был здесь? Многие утверждают, что все его описания – лишь пересказ того, что поведали ему настоящие путешественники. Но мне ли об этом судить?

Ироничные венецианцы прозвали Марко Поло Миллионером, с таким вдохновением рассказывал он о великолепии Хана и своих собственных имениях в той далекой стране. Он представляется мне человеком, разочаровавшимся в собственной судьбе, удалившимся в мир воспоминаний и фантазий.

Может быть, в каждом, кто вернулся домой, живет такой Миллионер?

Гладя рукой холодный светлый камень парапета, я представляю, как здесь, на этом самом месте, стоял и венецианский путник – облаченный в белые одежды, как китайские купцы времен Императора, держа на поводу верблюда или лошадь, позади остались тяжелые городские ворота, а впереди простиралась долгая каменистая дорога домой, в Европу. Теперь тут снуют туристы, фотографируются поодиночке и толпой на фоне каменных львов на парапете. Такие энергичные, а главное, все налегке. Я начинаю ощущать себя слоном среди газелей. Мне хочется присесть куда-нибудь и спрятаться.

– Смотри-ка, иностранец! – заметила меня какая-то женщина в пестрой матерчатой шляпе, похожей на шапочку для плавания. Безо всякого смущения она вслух пересчитывает мой немалый груз:

– Палатка, спальные мешки, лыжные палки. Посмотрите-ка, даже пляжные шлепанцы приторочены к рюкзаку! Куда это он направляется?

– О! – восторженно восклицает ее спутник, да и все остальные туристы глазеют с восторгом и удивлением. Я вижу, что они хотят позвать меня, и скорее всего сфотографироваться со мной, скалясь в объектив и показывая пальцами «виктори».

Надо срочно уходить. Я так поспешно удаляюсь на другой конец моста, что палатка, спальные мешки, лыжные палки и шлепанцы прыгают вверх-вниз, стуча по рюкзаку. Интересно, почему я так стесняюсь всего, что касается моего путешествия? Из Пекина я выскользнул как вор, и туристам в гостинице я вчера сказал неправду. Они спрашивали меня, куда я направляюсь.

– В… э-э-э… Баодин.

После минуты молчания начали шептаться. А одна дама, забыв что-то прожевать, так и сидела с открытым ртом. Первым опомнился предводитель группы, уже порядком нетрезвый: «Баодин?! Это же четыреста ли отсюда! Туда невозможно дойти пешком!»

Ну и что я мог сказать?

Четыреста ли, то есть примерно двести километров. Да, я не был уверен, что осилю и такое расстояние, и тяжелый рюкзак на спине. А еще я собирался идти дальше, до старинного города Сиань, а потом через пустыню Гоби до Средней Азии, а оттуда – в Германию…

Обо всем этом я уже промолчал.

В ответ я пробормотал: «Посмотрим» – и принялся сконфуженно поедать булочку, приготовленную на огне (китайцы называют ее «мантоу»). Как всегда, отказался от водки, пил только колу; потом ушел, принял душ и лег спать.

Оставив позади мост Марко Поло и туристов, я свернул на главную улицу, ведущую на юго-запад, в сторону Баодина. Если ноги не подведут меня, я буду там через неделю. Но уже сейчас я чую, как в тех местах, где ботинки чуть-чуть жмут, набухают водяные пузыри.

Мимо меня проезжает машина, и маленький мальчик в ней начинает размахивать руками, чтобы привлечь ко мне внимание своих родителей.

Снова звонит телефон, и расстроенный голос Пэйпэй из Пекина говорит:

– Теперь ты действительно ушел…

Я смотрю на свои башмаки, уже занесенные пылью, и думаю, что бы ей ответить. Мы же вроде расстались друзьями. Шутливо отвечаю, что я пока не так уж далеко от нее, но она не смеется в ответ:

– Пожалуйста, вышли мне песню, которую ты больше всего будешь слушать в пути, ладно?

Постараться не забыть, что вечером надо будет выслать уже две песни – одну Пэйпэй и одну – Джули.

Теперь надо найти, где можно перекусить и закинуть денег на телефон, ведь с каждым входящим вызовом мой баланс стремительно тает. То, что нужно, я нашел на обочине шоссе в местечке Чанг Индиан: по обеим сторонам бесконечной улицы, под зеленым шатром деревьев уютно расположились ларьки с едой и магазинчики. Здесь туда-сюда снуют велосипедисты и пешеходы, а редкие машины осторожно пробираются посреди этого копошения.

Ускоряюсь в предвкушении миски с лапшой. Хорошо бы это длилось всю дорогу до Германии: нескончаемая вереница закусочных протяженностью десять тысяч километров.

В магазинчике, набитом мобильными телефонами, продавщица недоверчиво разглядывает меня, когда я сообщаю, что хочу купить сразу несколько сим-карт. Десять розовых купюр я меняю на десять цветных карточек с логотипом летних Олимпийских игр, которые начнутся в Пекине через девять месяцев. Кстати, это первые Олимпийские игры в Китае.

Я перехожу дорогу и направляюсь в маленький ресторанчик, ставлю рюкзак на стул, аккуратно укладываю сверху фотоаппараты, расстегиваю куртку и флисовый свитер, заказываю себе холодную пепси и миску лапши.

И, закрыв лицо руками, на несколько секунд даю себе передохнуть. Я думаю о Джули.

Да, наше знакомство произошло совсем не при романтических обстоятельствах. Два года назад вместо того, чтобы сидеть в духоте на уроке китайского языка в Пекине, я слонялся в поисках чего-нибудь интересного по жарким улицам города Чэнду. Впрочем, это и входило в мои планы. Зачем тратить время на изучение китайского языка вместе с остальными иностранцами, если можно объездить всю страну и впитать как можно больше всего ценного?

В тот прекрасный весенний день в Чэнду я спросил дорогу у девушки в платье с цветами. Слово за слово, и мы решили вместе пообедать.

«Как легко все складывается», – я мысленно потирал руки, сидя за традиционным китайским фондю. Все действительно сулило удачу: в чане, стоявшем между нами, плавали стручки перца в бульоне, и бурлящая темно-красная масса вызывала радостное предвкушение у меня в животе. Тинг была грациозна и умна.

Но вскоре все пошло наперекосяк.

– Ну и шутки у тебя! – фыркнула она в ответ на мой изящный, но однозначный намек. Впрочем, лицо у нее стало скорее веселым, чем удивленным. – Мне только что исполнилось восемнадцать, и мои родители живут недалеко отсюда, за углом.

– Да, но…

– Мне это неинтересно.

Жаль, но надо уметь проигрывать, помнится, подумал я. Однако огорчение усугубилось: еда, такая вкусная, не вызвала восторга у моего желудка. Я думал теперь лишь о том, как поскорее добраться до гостиницы. Что до девушки, то я был уверено, что никогда больше не услышу о ней.

Велико же было мое удивление, когда пару недель спустя я получил полное энтузиазма послание, в котором она уведомляла меня о своем желании познакомить меня сразу с двумя своими подружками в Пекине. Видите ли, одна готовилась к учебе в Германии и как раз изучала немецкий язык.

Подождите, до меня что-то не доходит. Она что, не поняла, что произошло?

– С удовольствием! – отвечаю я.

Через несколько недель я уже сидел на своем диване перед телевизором в окружении обеих подруг Тинг. Старшая принесла фильм, какую-то запутанную историю о судьбе трансвеститов в ГДР, и без умолку болтала о том, как она представляет себе бессмертную любовь. Младшая стеснялась и все время молчала. Я прикидывал, как поделикатнее повернуть разговор к сексу втроем.

Вечер затягивался и запутывался, фильм тоже. Вдруг девушка, одержимая бессмертной любовью, просто засунула мне руку в штаны и возбужденно хихикнула. Тихоня безуспешно пыталась отвести взгляд.

Нет, из этого не получилось эротической ночи, зато я получил кое-что другое. Когда девушка с бессмертной любовью отлучилась на минутку, тихоня подарила мне поцелуй, робкий, нежный и очень долгий.

Когда она радовалась, ее глубокие черные глаза сияли.

Джули.

Велосипедист

Дорога на Баодин совершенно прямая, лишь поселки, серыми жемчужинами нанизанные на длинную цепочку, заставляют ее слегка вилять. Водителей, впрочем, это мало интересует: все машины, грузовики, автобусы и трехколесные фургоны несутся сквозь населенные пункты, не снижая скорости, причем гудят, как ненормальные.

Решив посозерцать некоторое время толчею со стороны, я присел на стул во дворике мебельной лавки. Надо было дать отдых моим натруженным мозолям. Стоило мне расположиться среди упакованных диванов и кресел, как появилась хозяйка. Удивленно осмотрев меня, она тем не менее предложила выпить чашечку чая.

Потом приковыляла Ниуниу, черное лохматое существо прежалкого вида, которое надлежит считать собакой. Уже издалека ее пропорции поражают необычной формой. Когда она, вяло виляя хвостом, подходит ближе, становится ясно, что передние лапы у нее скошены в правую сторону. Тот, кто ее когда-либо гладил, знает, что светлые пятна – это выпирающие кости, которые неправильно срослись.

– Ей очень повезло, – говорит хозяйка, пододвигая свой стул поближе к моему.

Мы смотрим поверх стаканчиков с чаем на машины, несущиеся по улице, а Ниуниу лежит рядом на спине, подставляя брюхо, и благодушно облизывает нос маленьким розовым язычком. Хозяйка рассказывает:

– Мы очень любим Ниуниу. Но она всегда была таким живчиком, мы просто не могли ее удержать, когда она вырывалась на улицу. Машины носятся здесь очень быстро. И вот однажды это случилось.

– Ну а ветеринар не смог ей помочь?

– Ну что вы, ветеринар… мы же в деревне живем! Я подняла ее и отнесла домой. Я даже и не надеялась, что она выживет, но два дня спустя она была все еще жива. В туалет нам приходилось выносить ее на руках. «Ниуниу, пойдешь?» – спрашивала я, и если она поднимала голову, значит, соглашалась. Она очень умная собака.

– И что, она до сих пор выбегает на улицу?

Хозяйка удивилась, потом рассмеялась:

– Нет, слава богу! Я думаю, этому она научилась.

Через пару километров я встречаю собаку, помесь немецкой овчарки. Она стоит в пыли, привязанная к телефонному столбу, и, когда мимо проезжает машина, она носится по кругу, рвется с поводка и истошно лает. Зверь в отчаянии, и я не могу себе представить, что будет с ним дальше.

Может быть, Ниуниу вытянула еще не самый плохой билет?

Задумчиво, с болью в ногах я шагаю по дороге, и вдруг рядом со мной возникает велосипедист. Он не вписывается в общую картину, потому что едет на модном горном велосипеде, одет в темно-синюю куртку и бежевую кепку, плюс ухоженная бородка. «Японец», – думаю я, а он объезжает меня слева и удивленно рассматривает.

Я говорю ему «Привет», он застенчиво улыбается, разгоняется и растворяется вдали среди машин. Но всего через несколько сотен метров я снова его вижу: японец стоит и ковыряется в спидометре. Я так понимаю, что ему охота поболтать, и оказываюсь прав.

– Ты знаешь китайский? – произносит он медленно и четко, когда я обгоняю его в своем пешеходном темпе.

«Нет, это все-таки не японец», – отмечаю я про себя несколько разочарованно.

Услышав утвердительный ответ, он светлеет и начинает катится на своем велосипеде около меня, забрасывая вопросами:

– Значит, ты знаешь китайский!

– Немного.

– И ты приехал из…

– Из Германии, а жил я в Пекине.

– А куда ты сейчас идешь?

– В Баодин.

Он ухмыляется, останавливается и слезает с велосипеда.

– Я направляюсь как раз туда. Меня зовут Чжу Хаи.

Как, и он туда собрался? Ну конечно, шоссе G308 идет из Пекина в Баодин. Как же мне от него избавиться? У меня нет ни малейшего желания идти в компании с чужим, тем более с велосипедистом. Я совершаю беспомощную попытку отделаться от непрошеного попутчика:

– Да, но я не пойду сразу в Баодин, я по дороге хочу посмотреть кое-что. И потом, я очень медленно двигаюсь…

– Гм… И что же ты хочешь посмотреть?

– Ну, например, пагоды-близнецы в Чжоучжоу.

– Отлично. Я пойду вместе с тобой.

В небольшом городе Чжоучжоу дорога совершает изгиб, по обе ее стороны традиционно толпятся магазины и гостиницы. В глазах рябит от ярких надписей на кирпиче и бетоне, кишмя кишат велосипедисты и пешеходы, а вот знаменитых пагод не видать. Мой новый попутчик спрашивает у кого-то дорогу, мы сворачиваем в лабиринт многоэтажных бараков.

На белой стене – яркая реклама магазина электроприборов: «Цзюбаоюань», что значит «Сокровищница», схема расположения и телефон. Ничего себе имя для лавки, торгующей скорее всего вентиляторами и триммерами для стрижки волос в носу.

В этот момент Чжу Хаи взволнованно хватает меня за руку и показывает на что-то впереди, в конце переулка. Там стоит она, одинокая пагода, почти такая же высокая, как многоэтажки вокруг, облаченная траурной вуалью строительных лесов. К нашему величайшему сожалению, она оказывается закрытой на ремонт, но через несколько улиц стоит ее сестра.

Мы подходим к ее воротам, у которых оживленно беседуют пожилые дамы. Заметив нас, они резко замолкают и подозрительно следят за каждым нашим движением.

Чжу Хаи аккуратно вешает замок на свой велосипед и вежливо обращается к старушенции, которая, судя по пронизывающему взгляду, тут главная:

– Прошу прощения, госпожа. Я бы хотел узнать, следует ли платить за вход в эту пагоду…

– Вам сюда нельзя! – отрезает она и резко поднимается с места. Она тут главная, это – ее пагода. Она будет защищать ее от нашего вторжения до последней капли крови.

Мы сбиты с толку.

– А почему? – спрашивает Чжу Хаи обескураженно.

– Здесь ремонт.

– Но здесь нет лесов!

– Посмотрите на объявление, – отвечает главная дама.

На высокой стене, отделяющей нас от пагоды, кто-то повесил ржавый плакат. «ВХОД ЗАПРЕЩЕН» – написано на нем прямыми безапелляционными буквами. Ниже еще одна надпись: «БЕРЕГИТЕСЬ СОБАК!!!» Эти три восклицательных знака так сильно завалены набок, как если бы упомянутые бестии тащили писаря с забора, чтобы сожрать на земле.

Я очень расстраиваюсь: мне не удается посмотреть пагоду ближе, а ведь это творение времен династии Ляо. Она возведена почти тысячу лет назад, когда эта часть Китая была в руках кочевых народов племени кидан. Они были ревностными буддистами и искусными воинами, их власть длилась более двух столетий, но потом, когда Чингисхан разослал свои армии по всему свету, их помотало по всем ветрам и, в конце концов, они все вымерли. До наших времен дошли лишь несколько построек, созданных ими, в том числе эти пагоды в Чжоучжоу.

Я так и сяк пытаюсь сфотографировать историческое сооружение, чтобы уродливая стена не попала в кадр, и слышу, как перешептываются старые дамы. Наконец главная обращается к моему спутнику:

– Скажите, а откуда пришел ваш иностранный друг? – И добавляет подозрительно: – И… где его велосипед?

Нет, в этот день лучше не продолжать путь, а подыскать место для ночлега. Мои мозоли того же мнения. Они решили меня доконать. Оба мизинца с каждым шагом причиняют такую боль, как будто кто-то стучит по ним раскаленным молоточком.

Чжу Хаи соглашается остановиться на ночлег в Чжоучжоу, кроме того, он вспоминает, что у него тут есть дела.

– Договорились, – смеется он.

Мы проходим через Рыночную улицу, доходим до большой площади, обмениваемся телефонными номерами и договариваемся, что завтра утром встретимся на этом месте. Потом он исчезает в толпе.

Я стою некоторое время на месте, размышляя о том, какое впечатление произвел на меня Чжу Хаи. По его словам, ему слегка за тридцать, он работает тренером в западной провинции Синьцзян и сейчас мотается на велосипеде по этому району в поисках семинаров по боевым искусствам. Самое запоминающееся в нем – его красивая бородка и приятный голос. И то, что он часто и с удовольствием смеется.

Внезапно боль в моих ногах усилилась, и я с великим облегчением обнаружил в дальнем углу площади неуклюжую бетонную постройку, с крошечными окошками и табличкой с иероглифами «ОТЕЛЬ».

«Этот бункер, должно быть, построен еще во времена культурной революции», – думаю я, ковыляя через мрачный холл отеля к ресепшн, чтобы опасливо просунуть паспорт в крошечное окошко.

Мы обмениваемся с дежурной несколькими формальными фразами и мятыми купюрами, я заполняю анкету и получаю ключ. Устало поднимаюсь я по лестнице, иду через бесконечные пустые коридоры, и странное чувство стесненности заставляет ускорять шаги.

Войдя в свою комнату, я бросаю вещи на одну кровать, сам падаю на другую, раскидываю руки и смотрю неподвижно в потолок. В углу на трубе болтается маленький паучок.

Чжу Хаи где-то бродит, и я не уверен, увижу я его завтра утром или вообще когда-нибудь.

Сегодня вечером никто меня не потревожит, и я буду один. Приму горячую ванну, чтобы ногам стало легче, а затем буду разбирать фотографии и писать в свой блог. Может, стоит проткнуть эти водяные мозоли?

В крошечном окошке бескрайнее небо проходит всю палитру от серого до черного.

Внезапно мне становится холодно. Интересно, как долго еще до первых морозов?

Двое из персиковой рощи

«То, что долго было в разлуке, соединится, то, что долго было соединено, разлучится» – так звучит первое предложение «Троецарствия», знаменитого романа времен Великой Минской империи, написанного Ло Гуаньчжуном.

Когда я прихожу на площадь у Рыночной улицы, Чжу Хаи и его велосипед уже ждут меня. Чжу Хаи улыбается и весело кричит мне через толпу:

– Доброе утро, малыш Ляй!

И я с удивлением замечаю, что рад его видеть. Покупаем к завтраку пару бананов и отправляемся в путь.

– Сегодня, – объявляет он с театральным жестом, – я буду толкать велосипед рядом с собой и идти пешком – так же, как и ты. Мне хочется попробовать, каково это!

Перед тем как выйти из города, мы останавливаемся перед школой, где во дворе как раз проходит утренняя гимнастика. Сотни, нет, тысячи мальчиков и девочек стоят с вытянутыми руками друг за другом, а резкий голос выкрикивает в громкоговоритель команды. На заднем плане из трубы в темно-серое небо клубится дым.

Школьники медленно соединяют руки над головой, и я вспоминаю Джули. Совсем недавно в такой же школе в зеленом уголке на юго-западе Китая стояла так же и она: волосы заплетены в две косички, руки вытянуты, голова полна мечтаний. Интересно, она уже тогда решила поступать на учебу в далекую Германию?

– Привет! – Нас заметили несколько школьниц и набрались храбрости обратиться к нам на английском.

– Как у вас дела? – спрашивают они.

Я отвечаю медленно и очень четко:

– Спасибо, отлично. – И на свой встречный вопрос «А у вас?» получаю все же потаенный смешок.

Подходит учитель и спрашивает, что нам здесь нужно, и, когда я отвечаю, что сам я немец, а мой спутник – японец, нас тотчас приглашают на небольшую экскурсию по школе. Чжу Хаи с трудом удерживается, чтобы не рассмеяться, когда сотни школьников окружают нас и взволнованно наблюдают, как я пожимаю директору руку, делаю пару «протокольных» снимков, осыпаю его лестными речами о школе и городе Чжоучжоу.

Когда мы снова оказываемся на улице, Чжу Хаи разражается хохотом:

– Они точно решили, что я приехал из Японии! Ха-ха!

Потом он останавливается и смотрит на меня озадаченно:

– Скажи мне, я действительно похож на японца?

Пара километров по пыльной обочине – и мы проходим еще одну школу. За высоким забором видна настоящая площадь, выложенная красным и голубым полотном. Мелькают мечи и палицы. Мускулистый тренер стоит с краю и с помощью указки дает наставления своим ученикам. Чжу Хаи восхищен:

– Школа боевых искусств!

Мальчики и девочки, облаченные в красно-белые наряды, по возрасту – ученики начальной школы, отвлекаются от упражнения и переводят взгляд в нашу сторону. Некоторые застенчиво улыбаются, некоторые хихикают. Когда тренер замечает нас, он останавливается и делает приветственный жест. Нам дозволено войти в здание школы.

«Нелегко здесь живется малышам», – думаю я, бродя по пустым спальным комнатам на верхнем этаже.

Чжу Хаи остался в приемной разговаривать с учителем о методиках преподавания, а я отправился с фотоаппаратом на поиски интересных мотивов. Кажется, что жизнь детей в этой школе состоит лишь из двух вещей: дисциплины и скромности. Они спят по двенадцать человек в облицованной плиткой комнате, и кроме зеленых двухъярусных кроватей тут нет никакой мебели.

Напрасно я ищу здесь личные вещи. Зато на стене висит рукописный распорядок дня: подъем в десять минут седьмого, отбой – в половине девятого, а в промежутке каждый час расписан упражнениями, уроками, приемами пищи и наведением порядка. Выходных здесь нет, каждый день – одно и то же.

Внезапно из ниоткуда в дверях появляется застенчивая девочка. Оказывается, учителя отправили ее ко мне, чтобы я мог задать ей несколько вопросов.

«Чжу Хаи наверняка наплел им, что я журналист или что-то вроде того», – думаю я, и прошу ее позировать для фотографии.

Ей пятнадцать лет, она учится в этой школе полгода. Она поступила сюда, чтобы похудеть. В самом деле, она кажется немного пухленькой.

– Раньше я была очень толстой, – говорит она, смущаясь, – и мои родители отправили меня на шесть месяцев в эту школу.

– А сейчас ты уже собираешься домой?

– Ну да. – Улыбка на ее лице становится шире. – Но я еще немного тут побуду. Мне здесь нравится!

В приемной Чжу Хаи и два учителя с головой ушли в беседу, окутавшись облаками сигаретного дыма. Мне налили стаканчик чая, и я хожу с ним туда-сюда вдоль стены – выставки наград. Открывается дверь, и заходит мускулистый тренер. Его щетинистая стрижка, широкие скулы и угловатый подбородок усиливают суровость его образа.

– Ах, из Германии! – восклицает он в ответ на мое приветствие, и, прежде чем чай в моем стаканчике остыл до терпимой температуры, меня втягивают в дискуссию о роли национал-социалистов во Второй мировой войне. С тех пор как я приехал в Китай, эти разговоры повторяются регулярно: немцы – великий, высший народ, Гитлер – провидец! Мы воевали с самым современным оружием на всех фронтах и, несмотря на весь наш героизм, проиграли – во всем, конечно, виноваты японские демоны.

Когда мы с Чжу Хаи снова оказываемся на дороге и смеемся над теорией тренера, я радуюсь, что мой спутник не только очень обходителен, но и всегда готов к сюрпризам.

– Давай обойдем здесь, – неожиданно говорит он, указывая на тропинку в стороне от шумной дороги. – Там впереди Персиковая роща, в ней принято клясться в вечной дружбе. Мы должны обязательно туда зайти!

Я не могу поверить: неужто это легендарное место из «Троецарствия» на самом деле существует? И оно здесь, на нашем пути, посреди Северо-Китайской низменности? В голове возникает образ богатырей в военных мундирах, с алебардами, длинными черными бородами и свирепыми лицами. Когда мы сворачиваем на березовую аллею, Чжу Хаи начинает вдохновенный рассказ, и вскоре вся эта развитая народная республика двадцать первого века растворяется, а воздух сгущается от гула копыт, воинственных кликов, звона оружия.

В 184 году от рождества Христова, почти через пятьсот лет с тех пор, как знаменитый правитель Цинь Шихуанди объединил под своей властью сердце Китая, вторая династия, династия Хань, была на последнем издыхании. Неурожаи, наводнения, набеги кочевников подтачивали самые основы Империи.

В королевском дворце на троне восседал ни на что не способный сластолюбец, который беспомощно барахтался в сетях интриг советников и евнухов. Повсюду вспыхивали восстания, в провинциях появлялись военачальники, жаждущие заполучить власть. Восстания разгорелись в гражданскую войну, которая длилась почти сто лет. В итоге императорская династия была сметена с трона, а страна разбилась на три враждующих лагеря, ведущих ожесточенную борьбу за власть.

Эта эпоха вошла в китайские летописи под именем Эпохи трех империй, и азиатская культура на протяжении почти двух тысяч лет черпала из этого источника легенды о сражениях, стратегах и воинах-героях.

Кто бы мог подумать, что маленький городок Чжоучжоу с его березами и пашнями сыграл такую важную роль в этой истории? Весной того самого 184 года здесь встретились сапожник, мясник и солдат. Между ними возник небольшой спор, который перерос затем в обсуждение народных восстаний, угрожающих Империи. На следующий день эти трое вновь сошлись в саду у мясника, пустили по кругу кубок вина и поклялись под белыми и розовыми цветами персикового дерева не предавать друг друга в борьбе за Империю.

В том же году сапожник, который оказался бедным отпрыском благородного семейства и состоял в некотором кровном родстве с монархом, основал самую западную из трех империй, воинственную империю Шу, и его имя Лю Бэй раскатом грома прокатилось по всему Китаю.

Его друзья, генерал Чжан Фэй, мясник, сменивший свой нож на великолепное длинное копье, и генерал Гуань Ю, великан с бородой и алебардой, вошли в историю как символы мужества и верности.

И по сей день Чжан Фэя изображают с широко распахнутыми круглыми глазами, чтобы подчеркнуть, что он жертвовал сном ради возможности круглые сутки оберегать своего друга и монарха Лю Бэя.

Гуань Ю даже причислен к божествам: миллионы его изображений висят в домах и магазинах Китая. В образе бородатого бога войны он на протяжении многих столетий почитался как защитник в различных областях жизни. Самой большой любовью Гуань Ю пользуется в Южном Китае: там он один из любимейших героев мифов.

– Вот впереди то место, где эта троица пила вино и присягала друг другу на верность! – Чжу Хаи указывает на длинную красную стену с внушительной аркой. Он не может не улыбнуться: в палатке, где касса, два пожилых господина погружены в шахматную партию. Тем не менее они любезно прерываются, продают нам билеты и еще более любезно предлагают присмотреть за моим рюкзаком, пока мы будем в храме.

В храме?

На обширной территории по другую сторону арки действительно возвышается недавно выстроенный храм, вероятно, посвященный Чжан Фэю. Он очень заманчиво выглядит со своими красными стенами, зеленой, элегантно загнутой по краям крышей и белыми ступенями с такими изящными перилами. Однако на мой вкус он выглядит каким-то чересчур новым и безупречным.

Чжу Хаи указывает на табличку с надписью «Персиковая роща». Да, в самом деле, мы оказываемся среди деревьев: лысые и тощие, они торчат, как вытянутые указательные пальцы. В центре «рощи» на бетонной площадке стоят три раскрашенные глиняные статуи, изображающие трех героев, пьющих из своих кубков. Большие шапки и длинные бороды – точь-в-точь гигантские садовые гномы! Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не прыснуть.

– Ну а где прекрасные персиковые цветы из легенды? – спрашиваю я, а Чжу Хаи смеется в ответ.

– Сейчас ведь уже почти зима! Все цветы отцвели. Возможно, им сто́ит посадить пластиковые деревья, для удовлетворения туристов.

В храме пожилой даосист читает газету и дожидается посетителей, кого-то наподобие нас, чтобы раскрыть нам нашу судьбу за умеренные деньги. Чжу Хаи, как профессиональный портье, протягивает свою руку.

– Это замечательная возможность, – говорит он вполголоса, – спроси, доберешься ли ты до Германии?

Э нет, как раз этого мне не надо. Да, было бы лучше мне не болтать о моих планах. Я отворачиваюсь и демонстративно скучающе смотрю на дверь, пока Чжу Хаи шепчется со старым монахом.

– Тяни! – повелевает тот громким голосом, указывая перстом на сосуд с деревянными палочками.

Видно, ничего не поделаешь. Я вытягиваю из сосуда палочку и кладу ее в морщинистую руку даосиста.

– Хм-м, – тянет он, разглядывает мою палочку и медленно проводит ею по листу бумаги, на котором начерчены какие-то письмена. Я вопросительно гляжу на Чжу Хаи, но он лишь приподнимает брови.

– Итак, – изрекает наконец монах и обеими руками держит палочку, направив ее в мою сторону, – ты достигнешь своей цели, твои начинания увенчаются успехом, а твои потомки получат университетский диплом.

Ага. Спасибо.

Я благодарю монаха за предсказание и кладу на стол мелочь. Затем мы покидаем храм и персиковую рощу и идем напрямик к дороге. Мне приходится ускорить шаг, ведь нам предстоит немало пройти сегодня, если мы хотим успеть в Гаобэйдянь засветло.

Однако мозоли на ногах снова и снова требуют делать остановки.

Поломка

Я стою возле окрашенной в белое стены, на которой крупными синими иероглифами начертано: «МАЛЬЧИКИ И ДЕВОЧКИ РАВНЫ». Как же далеко я ушел от столицы! В Пекине, этом всепожирающем мегаполисе с блестящими торговыми центрами и кольцевыми дорогами, такие надписи уже больше десятка лет как вытеснены сверкающими рекламами дамских сумочек от «Луи Виттон» и «Армани».

Здесь, посреди деревенской тишины, улиц, укрытых осенней листвой и слабого запаха угольного дыма, возникает ощущение, что время остановилось. Я достаю фотоаппарат с широкоугольным объективом – хочу запечатлеть этот момент. Спусковая кнопка мягко поддается моему указательному пальцу, зеркальце с довольным щелчком подпрыгивает и опускается на место, и скоро на дисплее фотоаппарата появляется картинка стены.

Увы, больше фотографий сделать не получилось. Дисплей погас, а фотоаппарат перестал реагировать на все. Еще минуту я тычу во все кнопки, меняю аккумуляторы, карту памяти. И наконец сдаюсь.

Но я же купил все снаряжение меньше месяца назад, неужели первый фотоаппарат уже испустил дух?

Надо поискать в деревне место, где можно будет разобраться, что с ним случилось. Нужна закрытая комната, чтобы внутрь фотоаппарата не попала пыль. Я почти бегу по тракторной колее вдоль проселочной дороги и лишь потому не увязаю по колено в грязи, что она застыла от холода.

На углу улицы пожилая женщина, обвязанная платком, укладывает в штабеля хворост, дрова и что-то нашептывает сама себе. Я ее понимаю. Мои собственные проклятия и жалобы ветер разносит по деревенской тишине.

Я понимаю также, что начинаю скучать по своему другу Чжу Хаи. Оказывается, это прекрасно – путешествовать не одному.

Вчера я так устал, что после обеденного перекуса внезапно уснул прямо в ресторанчике на обочине дороги. Руки мои были скрещены на груди, голова свешена вниз. Когда я так же внезапно проснулся, то в панике начал оглядываться по сторонам. Все было на месте: фотоаппараты, GPS-навигатор и пустая миска из-под риса – на столе, рюкзак – у стены. А Чжу Хаи сидел напротив и весело смотрел на меня поверх своего мобильного.

– Ты заснул! – поведал он страшную тайну и, смеясь, добавил: – Я сделал пару интересных кадров с тобой. Можно я потом выложу их в своем блоге?

Мы простились сегодня утром, у меня немного испортилось настроение. Мы вышли из гостиницы, в которой снимали комнату на двоих. Чжу Хаи сел на свой велосипед, натянул перчатки и поправил кепку. Поставив ногу на педаль, он с улыбкой сказал:

– Я не собираюсь произносить прощальную речь, я уверен, что мы еще обязательно увидимся. Иди не слишком медленно и не слишком быстро, не забывай меня и обязательно заходи ко мне в гости, когда будешь в Синьцзян. Друг мой, я желаю тебе удачи в пути.

Потом он нажал на педали и поехал, набирая скорость. Он не оглядывался, лишь поднял руку в прощальном жесте и растворился в утреннем тумане. Я же купил себе йогурт и пошел вперед по улице, ведущей в Баодин.

Путь мой лежал туда же, куда уехал мой друг Чжу Хаи.

Как-то я забрел во двор, и там валялась целая гора пустых банок от краски. Посреди этой горы горел костер. Двое парней старательно вырезали в подсохших ведерках отверстия, чтобы потом продавать их на печные трубы. Я остановился поболтать; оба парня, как выяснилось, приехали с юга на заработки, и им очень не нравится здешний холод.

Скучают ли они по своей родине?

– У меня есть невеста в деревне, – сообщает старший, и глаза его светятся. – Как только я наберу достаточно денег, то вернусь домой, и мы поженимся!

Я спрашиваю ребят, не попадался ли им на глаза японец на горном велосипеде, но они отрицательно качают головами. Потом пришел их начальник и завел речь о том, что есть места, куда вход иностранцам запрещен. Я решил, что пора идти дальше.

И вскоре оказался в этой маленькой деревушке с надписью на стене про равенство мальчиков и девочек. На перекрестке меня заметили семь или восемь маленьких мальчиков и побежали ко мне, крича и размахивая бамбуковыми палочками.

– Есть ли в этой деревне магазин? – спрашиваю я, но в ответ получаю лишь недоверчивые взгляды.

– Или ресторан?

Рты у них открываются.

– Хорошо. Где вы покупаете мороженое?

Детишки выглядят так, будто они действительно не понимают меня. Я начинаю нервничать и готов ретироваться, но тут один мальчик, толстенький, с оттопыренными ушами, в мотоциклетной куртке, собирает храбрость в кулак и провозглашает невероятное:

– Он говорит по-китайски!

Волной раскатывается ликование, но магазина, увы, здесь нет.

– Спроси вон у той тети! – советует один из них. Я оборачиваюсь и вижу, что в приоткрытых воротах сидит женщина с миской капусты. Она смотрит на меня, как на привидение.

Я делаю несколько шагов в ее сторону и вежливо обращаюсь к ней.

– Добрый день, тетя! – Ответа никакого не последовало, но я пробую еще раз: – Не могли бы вы позволить мне зайти к вам в дом, чтобы я мог проверить свой фотоаппарат?

В ее взгляде нет никакого понимания. Я пытаюсь объяснить про мой путь в Баодин, сломанные объективы, сенсоры со статическим электричеством, налегая на острую необходимость попасть в комнату, где нет пыли. Я говорю и говорю все это, а она качает головой, убирает миску от ворот и закрывает их перед моим носом.

– А ты попробуй в следующем доме, – советует паренек из моей свиты, и несколько мгновений спустя мы уже стоим у высоких ворот и, затаив дыхание, ждем, пока я постучу кольцом по носу медного льва. Ворота со скрипом открываются на чуть-чуть, на узенькую щелочку, появляется половина недовольного лица, и недовольный глаз осматривает меня с головы до ног.

– Добрый день, тетя! – вежливо говорю я. – Не могли бы вы мне разрешить осмотреть в вашем доме мой фотоаппарат? Кажется, он сломался, и…

– Что вам нужно?

– Кажется, мой объектив сломался, и…

– Никаких фотографий!

– Нет-нет, я совсем не собираюсь вас фотографировать, мне нужно только разобраться со своим фотоаппаратом, и для этого…

Ворота захлопываются.

– А вот там, выше, живет еще один дядя! – Моей свите явно нравится эта игра, они уже спешат к следующему дому. Я уступаю им, но и в следующем доме терплю неудачу. Мы обошли много разных домов в этой деревне, но реакция у жителей была везде одинаковая: меня с удивлением и подозрением рассматривали, отказывали и выпроваживали подальше. Чаще всего сразу махали на меня рукой, прогоняя прочь.

После шестого или седьмого дома мне это порядком надоело.

– Послушайте, так ничего не выйдет, – говорю я своим маленьким сподвижникам, с энтузиазмом размахивающим палками, – я думаю, нам надо разделиться: вы останетесь здесь и будете присматривать за деревней, а я пойду в другой город и попробую починить мой фотоаппарат там! Идет?

Одобрительный шепот. Они согласны.

– Как мне вернуться на шоссе?

Далее следует бесконечное описание дороги, причем докладчики то и дело прерывают друг друга, поправляют, насмехаются или обзывают дураками. Лишь слово «рынок» регулярно попадается среди многочисленных окольных путей, сокращений и незнакомых географических названий.

Я благодарю ребят. Пожалуй, мне лучше довериться навигатору.

Мальчики исчезли так же внезапно, как и появились, и я снова остался один в тракторной колее, окруженный лишь слабым запахом угля. Это топят дома, в которые меня не захотели пускать.

«Гу» бывают разные

Утром я вышел из гостиницы и увидел проходящего мимо продавца воздушных шариков. Я радостно следую за ним и за его пестрым блестящим облаком, и с каждым шагом все заботы оставляют меня. У меня есть повод для хорошего настроения: я выяснил, как можно починить фотоаппарат, и даже ноги теперь болят куда меньше. Я вспоминаю, что совсем забыл написать Чжу Хаи, выковыриваю из кармана телефон и кратко описываю свои дела: «Все хорошо, сегодня доберусь до Гучэна!»

Через пару минут на экране высвечивается ответ: «ГУЧЭН?!!!!» Я немного удивляюсь такому эмоциональному сообщению.

Между тем городская дорога снова обращается в шоссе, дома исчезают один за другим, уступая место широким полям. Затем поля уступают деревьям, и шоссе обращается в извилистую лесную дорогу. Не успел я оглянуться, как оказался в сказочном березовом дворце: тысячи стволов переплетаются кронами в золотую крышу, от взмахов чьих-то невидимых крыльев золотая листва осыпается волшебным снегопадом, и, медленно кружа, устилает землю.

Вдали появляются цветные точки, которые оборачиваются вскоре детьми со школьными рюкзаками на спинах. Видимо, идут короткой дорогой через лес.

«Хорошо, что у меня еще один фотоаппарат», – думаю я и нацеливаю на них объектив. Легкий ветерок, играющий на вершинах деревьев, доносит до меня детский смех.

За спиной что-то дико взревывает, я вздрагиваю и озираюсь. Огромный черный лимузин надвигается сзади, поднимая столбы пыли. Его блеск и дымчатые затемненные стекла вносят дисгармонию в сказочный пейзаж. Машина, между тем, все ближе. Я отхожу на пару шагов с дороги, повыше застегиваю «молнию» на куртке и снова направляю объектив на лес.

Смех детей все громче и отчетливее: один из мальчиков рассмеялся, а остальные подхватили.

Мне кажется, что лимузин стал рычать чуть пониже. И правда, машина снижает скорость, перестраивается на мою сторону улицы, подъезжает и, скрипя шинами, останавливается напротив меня. Звук мотора наконец стих, и какое-то время в березовом замке гуляет лишь детский смех. Я стою и жду, что будет дальше.

«Какой огромный черный жук», – думаю я. Машина, пыхтя, растопыривает двери, как надкрылья, и четверо серьезных мужчин идут ко мне.

– Добрый день. Мы из министерства культуры округа Динси.

Говорящему около сорока, он коренаст, носит очки и сейчас пытается сквозь них разглядеть, понимаю ли я его вообще.

– Добрый день, – отвечаю я на китайском, и все четверо явно испытывают облегчение.

– Добрый день, добрый день. Мы бы хотели узнать, кто вы и что вы тут делаете.

Я сглатываю набежавшую слюну. Ничего подобного ни разу не происходило со мной за все время пребывания в Китае.

– Я Ляйке из Германии. – Я стараюсь говорить как можно более непринужденно.

– Чен, министерство культуры округа Динси, – повторяет он, и все четверо смотрят на меня выжидающе.

Я так понимаю, что мне надлежит подробнее описать мое пребывание здесь.

– Киноакадемия, Пекин, получил специальность кинооператора. Путешествую пешком по провинции и фотографирую окрестности, – и, указывая для наглядности на свой фотоаппарат, – пейзажи!

Господин Чен склоняется, чтобы получше рассмотреть фотографию с детьми и березами, и вежливо кивает. Остальные в это время обмениваются взглядами, значения которых я уловить не могу.

– Секундочку. – Я поднимаю указательный палец и извлекаю из своей сумочки спереди пакет с документами.

Господин Чен задумчиво листает мой загранпаспорт, затем открывает студенческое удостоверение: вот она, фотография на голубом фоне, под ней мое имя на китайском и широкая красная печать киноакадемии. Его лицо просветляется пониманием:

– Киноакадемия в Пекине?

И тотчас все меняется, следуют рукопожатия, предложения закурить и высочайшая похвала моим успехам в китайском языке. Теперь создается полное впечатление, что мы собрались тут с друзьями, чтобы насладиться природой и поздравить друг друга с успехами. В то время как я расхваливаю красоту здешних ландшафтов и высоту экономического развития Динси, представители министерства культуры никак не могут прийти в себя от восхищения, которое вызывает у них мое путешествие.

Из Пекина досюда – и все пешком? Да это же прямо как Великий Поход Коммунистов!

Наконец мне вручают визитку, и господин Чен кладет мне руку на плечо:

– Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, то просто позвони!

И черный лимузин, доверху набитый дружелюбными курящими мужчинами из министерства культуры городского округа Динси, едет своей дорогой. Лишь легкий пыльный след медленно оседает на дорогу. Я поворачиваюсь и снова вглядываюсь в лес, но дети тем временем уже исчезли.

К вечеру я добираюсь до Гучэна, усталый и замерзший. Я мечтаю о теплой комнате в гостинице и об ужине, но городок разочаровывает: улицу подпирают два ряда домов, увешанных лишь рекламой всевозможных автомастерских. Среди них притулились два магазинчика со всевозможными товарами, крошечный ресторанчик и постоялый двор. Пара типов, занятых карточной игрой, показали мне комнату, в которой нет даже отопления. Это все. Другой нет. Не нравится – могу убираться восвояси. Один в ледяной комнате, я расстроенно начинаю разбирать вещи на ночлег, как вдруг слышу за спиной знакомый голос:

– Ну, маленький Ляй? Как прошел день пути?

– Чжу Хаи! – я не могу поверить своим глазам и ушам. – Что ты тут делаешь?

– Гучэн, мой друг, Гучэн! – Он смеется и укоризненно крутит телефоном у меня перед глазами. – Ты написал с ошибкой, не заметил?

Китайский язык может превратиться в турецкий: у него в коллекции примерно пятьсот одна тысяча иероглифов, которые делятся всего на несколько сотен слогов. То есть несколько сотен иероглифов произносятся одинаково, к тому же надо еще учитывать различную высоту тонов. Причем многие слоги, которые на самом деле не совпадают, звучат на удивление похоже для неспециалиста в китайском языке.

Я написал в сообщении название поселения Гучэн, а точнее, использовал иероглиф «Гу», то есть «крепкий», и «чэн», то есть «стена». По неопытности я перепутал «Гу» с другим иероглифом, который звучит похоже, и из названия «Крепкая стена» получилось «Старая стена». Но Чжу Хаи все-таки доволен.

– Ты разве не знаешь места под названием «Старая стена», которое упоминалось в «Троецарствии»? Там, где встретились герои из Персиковой рощи после проигранной битвы? Ну как я мог не вернуться, когда ты мне прислал такое!

– Фондю и колу! – радостно заказывает он. Теперь мы сидим в пустом ресторанчике, пар от ароматного бурлящего отвара поднимается над столом и влагой оседает на окнах.

Я рассказываю о впечатлениях последних дней. Моему другу приходится по вкусу история про деревню, где никто не хотел впускать меня в дом.

– Ты не подумал, что тебя могут просто бояться? – спрашивает он и хохочет так громко, что бабушка, нарезающая овощи в уголке, удивленно поднимает голову и смотрит на нас.

– Только представь себе: в дверях возникает чужак гигантских размеров и заявляет, что ему нужно войти в твой дом, чтобы что-то там сделать со своим фотоаппаратом! – Чжу Хаи переводит дыхание, и тут я тоже начинаю смеяться.

– Эти бедняки никогда в жизни, наверное, не видели иностранца, а тут ты со своим огромным рюкзаком!

Когда мы оба отсмеялись, я спрашиваю Чжу Хаи, из какой части Китая родом его семья.

– Мой папа родился в Шанхае, – говорит он, погружая пару кусочков мяса ягненка в горшок с кипящим отваром чили, – после корейской войны его в качестве солдата направили в Синьцзян, чтобы он помогал строить там новые города.

Я представляю себе, как отвоевавшего юношу, похожего на моего друга, привозят на армейском грузовике в пыльную пустыню Гоби.

Этот новый дом, песчаные бури и чужеродное население, это место, где он оказался поневоле, после войны наверняка кажутся ему совсем неплохими. И все же по ночам юношу мучает тоска, и он часто вздыхает, вспоминая о своей родине, миллионном мегаполисе в дельте великой и долгой реки, который благодаря своим бульварам и запутанным переулкам, табачным лавкам и театру называют Восточным Парижем.

– Жизнь тогда была трудной, – продолжает Чжу Хаи, – во времена Культурной революции мой отец часто уходил в горы охотиться на дичь, этого требовали его начальники. На войне он был снайпером, а долгие походы в лес дарили возможность избежать постоянных политических расследований и допросов.

– Вы тогда уже родились?

– Да, он познакомился с моей мамой в Синьцзян. Ее направили туда работать медсестрой. Они поженились и родили двух сыновей: первым был мой старший брат, а вторым, конечно, я! – Чжу Хаи достает кусочки мяса из горшка и кладет их на мою тарелку.

– Правда, как сын я разочаровал родителей, – замечает он с ухмылкой.

– И почему же?

– Ну, я даже не получил аттестат зрелости.

Я лишился дара речи: этот Чжу Хаи, который так любит красиво рассказывать истории из китайской истории, не справился со школьной программой?

– Я просто был ленивым. Как-то меня застукали за списыванием и выгнали из школы. Это было горе для всей семьи!

Следующие десять лет он провел на хлопковой фабрике, где ежедневно прокатывал ткани, складывал и разрезал. Тогда он читал только комиксы, но вскоре его заинтересовала философия и история. Он полюбил книги.

В двадцать восемь он бросил работу, купил билет на поезд в Южный Китай, собираясь устроиться в крупном городе Гуанчжоу представителем фирмы, продающей рабочую одежду.

– И это было нелегко, – смеется он, – на тот момент я никого там не знал.

Первый год он просуществовал в комнатке с окнами, затянутыми полиэтиленом. Компанию ему составили пятеро других людей и пара сотен тараканов. Иногда денег было настолько мало, что ему приходилось искать что-нибудь съедобное на рынке в овощных отбросах.

– Пожалуй, это был самый главный в моей жизни опыт. – Он выуживает листок салата из горшка и несколько секунд пристально его рассматривает. – Потом я начал наконец зарабатывать неплохие деньги. Но уже через несколько лет на юге я понял, что хочу на родину.

Все свои накопления он вложил в студию корейских боевых искусств, которую открыл в городе, помнящем руки отца.

– Я вообще ничего не смыслил в тхеквондо! Я нанимал тренеров, они давали уроки, но потом, когда дела пошли в гору, они стали требовать больше денег. А я, к сожалению, не мог им столько платить.

И снова Чжу Хаи стоял перед выбором: бросить или продолжать? Он сам уже давно интересовался боевыми искусствами и по вечерам отрабатывал перед зеркалом движения. И теперь, когда ему надо было решать – закрывать студию или самому попытаться стать тренером, он понял, что нужно делать. Он исколесил весь Китай на велосипеде, заходил в студии и к мастерам, заканчивал курсы, посещал семинары и получил наконец диплом тренера. В свои тридцать четыре года он стал самым старшим выпускником своего класса.

На истекающих кровью ногах

На следующее утро в комнате стоит такая холодрыга, что наше дыхание маленькими облачками разлетается по воздуху. Мы чистим зубы во дворе и как сумасшедшие хлопаем в ладоши. Они совсем красные от ледяной воды. Чжу Хаи ухмыляется:

– Ну что, маленький Ляй, сегодня дойдем до Баодина?

– Тридцать пять километров! Это мне не под силу! – жалобно протестую я. У меня в голове возникает свод правил, которые я сам составил для моего путешествия, и одно из них: каждый метр должен быть пройден пешком.

Оказывается, что у моего друга, как всегда, есть план.

И вот мы снова на шоссе, только мой рюкзак теперь не висит у меня на спине, как Старик Моря[1], а едет рядом со мной: Чжу Хаи привязал его к своему велосипеду и обещал везти весь путь до Баодина. Так что теперь на моих плечах висят лишь фотоаппараты, и идти гораздо легче, хотя мозоли на пальцах по-прежнему с каждым шагом разгораются огнем. А Чжу Хаи идет в быстром темпе, и каждый раз, когда я останавливаюсь сделать очередную фотографию, мне приходится поспешно догонять его.

И вдруг я совсем потерял его из виду. Легкий туман накрыл улицу. Я прислонился к фонарному столбу, поднимая правую ногу и поочередно шевеля пальцами, чтобы убедиться, что влага в ботинке появилась из-за лопнувших мозолей. Вдалеке я вижу силуэт Чжу Хаи, склонившегося над своим велосипедом, потом его загораживает проезжающий мимо трактор. А когда трактор уезжает, моего друга уже не видать.

«В рюкзаке все мои вещи», – вспыхивает в голове, и эта мысль ускоряет мой пульс.

Еще пару дней назад я был всегда начеку. Я прекрасно помню приторную улыбочку хозяйки отеля «Голубое море» в Лиули, когда она увидела, как я тащу с собой в душевую все ценные вещи.

Я вставляю в уши телефонные наушники и включаю альбом «Dark Tranquillity». Это помогает: под каскады скандинавских гитарных проигрышей, барабаны и надрывное пение я прихожу в себя и мужественно шагаю далее, в сторону Баодина. Я ощущаю себя Големом – путешественником.

Я покупаю себе чай в киоске и спрашиваю старика за прилавком, не видел ли он человека с большим рюкзаком на велосипеде?

Он отсчитывает мне сдачу и качает задумчиво головой.

Электрическая лампочка распространяет оранжевое свечение с потолка, на двери висит толстая занавеска, не пропускающая ни холод, ни самый свет, на полках груды бутылок с напитками и пакетиков с чипсами.

У меня возникает ощущение, что время растянулось.

Я показываю на деревянную табуретку в углу, старик согласно кивает, и я сажусь туда. Открутив крышку от бутылки, бездумно наслаждаюсь холодным чаем. Мой телефон вибрирует: Чжу Хаи коротко сообщает, что ушел на пару километров вперед и что мне следует идти быстрее.

Я вспоминаю, что надо бы позвонить моему другу Сяо Чай в Пекине, чтобы обсудить с ним план спасения моего фотоаппарата. В Интернете я нашел сведения о том, что мой широкоугольный объектив имеет некий заводской дефект, который в Пекине устраняют бесплатно.

– Сообщи мне за час до твоего прибытия в Баодин! – просит Сяо Чай.

Я разглядываю свои ноги. Выясняется, что вопреки всем подозрениям мозоли все еще не лопнули. Мутно-прозрачными жемчужинами возвышаются они на моих пальцах, ревностно оберегая розовое, стертое до крови мясо, пульсирующее под ними. Старик смотрит сочувственно:

– Окунуть ножик в спирт и проткнуть их, – советует он, артикулируя каждое слово медленно и понятно, и где этот тип умудрился так стереть себе ноги?

Я киваю, благодаря его за совет, потом осторожно натягиваю ботинок и ухожу, махнув на прощание рукой сквозь дверную занавеску. Мы добираемся до города вечером, и я едва держусь на ногах. Чжу Хаи приходится меня все время подгонять.

– Ну еще пару шагов! – призывает он, когда я снова останавливаюсь, прислонившись к стене, и отказываюсь двигаться вперед. Мои ноги – бетонные колонны, а в ботинках течет металл. – Скоро мы встретим твоих друзей!

Мы находим комнату с отваливающейся плиткой и осыпающейся краской, но она хорошо отапливается. Этот факт доставляет нам бесконечную радость.

Когда приходит Сяо Чай со своими друзьями, чтобы забрать фотоаппарат, я как раз заканчиваю прокалывать мозоли и дезинфицировать их. Некоторые мозоли уже начали кровить.

Сяо Чай смеется, глядя на мою электрическую зубную щетку. Он нажимает на кнопку и качает головой: «Ты, упрямая собака, уже еле ходишь, но электрическая зубная щетка всегда при тебе. Прямо коровье очко».

Точнее, он сказал «niubi», это из пекинского жаргона, если переводить цензурно, то что-то чертовски крепкое – в положительном смысле. Например, коровье очко. Можно пробормотать, например, довольно поглаживая живот: «Это пиво – реально коровье очко», или, к примеру: «Старик, ну ты здоров пить коровье очко!»[2].

С трудом натянув сланцы, ковыляю вместе с остальными на ужин.

Следующий день мы проводим с Чжу Хаи в гостинице, едим, рассказываем друг другу истории, пишем в блог, а на следующий день он берет меня с собой на мастер-класс по тхеквондо.

Я приятно провожу время: я вольготно расхаживаю по спортзалу и фотографирую в свое удовольствие тхеквондистов в их белых балахонах. Днем организаторы пригласили нас с Чжу Хаи на обед, и я заказал рыбу, а мне принесли огромную рыбью голову. Мне непонятно, что с нею делать, а всем смешно.

На вечер мы покупаем жаренную на гриле курицу, пакетик чипсов, несколько йогуртов и две бутылки колы и устраиваем прощальный ужин под светом нашего пыльного плафона. Мы пьем за «Троецарствие», за дружбу, за то, чтобы я как можно скорее добрался до западной части Китая, чтобы мы снова могли встретиться и отведать вместе китайского фондю.

На следующий день мы расстаемся. Чжу Хаи снова натягивает свои перчатки и поправляет кепку, снова звучат слова прощания, снова я провожаю его глазами, и снова он исчезает среди машин.

Потом и я начинаю свой путь. Но вскоре выясняется, что мои мозоли так и не прошли, а еще через пару километров я должен признать, что и сам не могу идти дальше. Проходя мимо недорогого отеля, я решаю остановиться, снимаю комнату, складываю вещи.

И отправляю эсэмэску близняшкам: «Планы изменились, остаюсь в Баодине. Придете?»

Компостер

Четыре дня спустя ранним утром я выхожу на шоссе. Весь мир окутал густой, всепоглощающий, всепрощающий, всепреображающий туман. Туман, который стирает все неважные подробности, обращает поля в бескрайние океаны, а крестьянские дома – в одинокие подводные лодки, то тут, то там поднимающиеся из бездны.

В общем, я рад, что наконец покинул город. Стоя на мосту, я смотрю вниз на мутное болотце. Оно покрыто мучнистой зеленой тиной, на которой скапливаются листва и мусор, и лишь кое-где слабо поблескивает вода.

«Раньше это была река», – думаю я, мечтая, чтобы прямо сейчас у меня был экскаватор.

Остановка в Баодине была ошибкой, я ведь заранее это знал и знал, что так получится. Тогда о чем же я собирался договориться с близняшками?

… – О, да ты изменился до неузнаваемости! – смеясь, кричат обе девчонки, увидев меня в кафе «Верхний остров». Они одеты в черные пышные куртки из искусственного меха, их сопровождает толстый, вечно ухмыляющийся тип. Его миссия в том, чтобы всюду их возить и все оплачивать. Он, вероятно, надеется, что за это ему что-то перепадет.

«Ну и странные же эти неженатые юнцы», – подумал я.

Мы пили чай и болтали о том о сем. Толстяк сообщил, что недавно купил своему другу лошадь. Я прошел двести километров пешком? Может, я хотел бы продолжить свой путь на лошади? Все засмеялись, а старшая сестра как бы невзначай коснулась под столом моей ноги.

…Я свернул с дороги. Узкая тропинка тянется сквозь умиротворенную местность, покрытую полями и плодовыми деревьями. Я прохожу мимо молодых деревьев, стволы которых на метр от земли выкрашены в белое, и так приятно чавкают мои ботинки по сырой земле. Дымная и шумная улица кажется очень далекой, вокруг – ни души, и лишь шум поезда иногда нарушает эту идиллию.

Когда через пару часов я начинаю чувствовать голод, то нахожу сухое место, снимаю рюкзак и раскладываю туристический коврик. С собой у меня немного еды, но упаковки печенья, нескольких глотков воды и бутылочки травяного чая «Ван Лао Цзи» оказалось достаточно, чтобы я почувствовал себя сытым и усталым. Собираю последние крошки с куртки, откидываюсь назад и засыпаю неспокойным сном.

…Позже вечером старшая сестра шепчет мне, что я могу переночевать в ее номере: мол, она одна. Я делаю вид, что удивлен и сконфужен, бормочу что-то о том, что она замужем, быстро прощаюсь с ней и выхожу в холодную ясную ночь.

Моя старая жизнь осталась там, позади, двести километров назад, Джули живет в Германии, а город Баодин спит невинным сном провинциальной красотки. Когда я подошел к гостинице, расположенной под светящийся вывеской на цокольном этаже, то вместо двери обнаружил стальные жалюзи, похожие на ворота гаража.

Я постоял пару минут в раздумье и, когда ни стук, ни мой тихий вопль не произвели никакого эффекта, пошел к киоску на другой стороне улицы. Я купил упаковку жвачки.

– Отель временно закрыт? – спросил я хозяина киоска, который смотрел на моргающем телевизоре военный фильм времен японского вторжения. Он, не поднимая глаз, положил мне сдачу на прилавок:

– Позвони по номеру, который ты увидишь над дверью!

Кидаю в рот жвачку со вкусом яблочного ароматизатора. По телевизору показывают, как в японском бункере взрывается граната, солдаты носятся вокруг, словно перепуганные куры. И тут я принял решение.

…Я набрел на яму. Она выглядит, как огромный кратер, уходит в землю на несколько метров. Скорее всего она появилась тогда, когда здесь выкапывали глину. К ней ведет извилистая тропинка, в нескольких местах торчат маленькие пирамидальные холмики. Вероятно, эти холмики служат для того, чтобы не размыло фундаменты телефонных столбов.

Надо бы обойти все это по дороге, но я постепенно и неуклонно погружаюсь в этот глиняный мир. Мои ботинки вязнут и оставляют за собой крошащиеся отпечатки.

Спустившись вниз, я бреду по колено в колосьях. «Фантастическое место для ночевки!» – думаю я с вдохновением, но тут вспоминаю о дождях, о потоках жидкой грязи, и мое воодушевление как-то само собой проходит. Я мягко и неслышно ступаю по этому миру, такому же тихому и глубокому, как океанская бездна. Легкий оттенок охры придает ей нечто неземное, напоминает далекую планету.

Тропинка, между тем, неуклонно приближается к стене, к противоположной стороне ямы, и что-то я не вижу там дороги наверх. Однако я продолжаю свой путь, хотя стены кратера по высоте сравнимы с домом. С очень старым домом. Местами они крошатся, местами становятся особенно косыми и растрескавшимися.

Собственно, я помню, что обещал своей семье больше не совершать таких глупостей. «Я же не дурак!» – уверял их я.

…Это было в конце лета в Бад-Нендорфе, мы сидели в гостиной на голубых диванах, купленных мамой. По стенам висели гравюры с заросшим цветами прудиком работы Клима и «Ночным кафе» Ван Гога.

Отец не мог ничего поделать с моим желанием идти пешком из Пекина домой. Под глазами у него залегли круги, он курил одну сигарету за другой. Даже мои младшие брат и сестра выглядели озабоченно. Я пытался развеять их опасения и, насколько это было возможн, приукрасить свои планы. Хотя, конечно, мои близкие в любом случае не могли ни на что повлиять.

– Я буду идти только по хорошим дорогам и ночевать в гостиницах, – по мере сил успокаивал я, – я расспросил в посольстве о дорогах на моем маршруте, и на этот раз не будет никаких сомнительных «коротких путей». Как тогда во Франции…

По лицу моего восьмилетнего братишки Руби пробежала улыбка. Ему-то нравилась история о моем легкомысленном путешествии из Парижа домой четыре года назад. Моя средняя сестра Беки нервно теребила уши нашего грифона Пака, которого тогда я прихватил с собой.

Уголки губ моего отца опускались все ниже и ниже, он все курил и курил, он уже сидел, скрытый густым облаком дыма. Я старался говорить так, чтобы мои слова звучали уверенно, оптимистично и небрежно:

– Первая часть моего пути проходит через Китай. Я хорошо там ориентируюсь. Язык для меня не проблема, а в некоторых местах, через которые проходит мой маршрут, я уже бывал раньше. Китай – это треть моего пути, здесь вообще не о чем беспокоиться. А дальше я, возможно, пойду через Венгрию и заодно навещу бабушку.

– А если ты заблудишься? – спрашивает Беки.

– Я не заблужусь! В конце концов, у меня ведь есть навигатор!

– Ну а если вдруг?

– Тогда я просто вернусь назад. Есть свои плюсы в том, что я уже так много путешествовал. Я хорошо знаю, что не сто́ит упрямиться и продолжать идти вперед, если ты заблудился. Я знаю, что иногда нужно вернуться, чтобы снова найти дорогу.

Я говорил и говорил, и на меня смотрели три пары недоверчивых глаз.

Знали бы они, как я сейчас стою перед огромной глиняной стеной на противоположной стороне ямы и смотрю наверх.

Стена поднимается косо вверх, она потрескалась и обросла маленькими кустами. Я берусь рукой за ветку и пробую дернуть ее. Она оказывается крепкой. Чтобы потянуть время, я делаю глоток воды и еще раз поворачиваюсь назад: мои следы хорошо видны на земле, и проще всего было бы дойти по ним до противоположной стороны ямы. Надо только идти обратно, по тропинке наверх, и, рано или поздно, я буду стоять, целый и невредимый, в том месте, которое сейчас высоко у меня над головой.

Без альпинизма, без опасности.

Я натягиваю печатки и закрепляю на запястье уцелевшую лыжную палку (вторую я где-то потерял пару дней назад). Застегнув получше куртку и карманы на «молнии», я снова хватаюсь за ветку и ставлю ногу на стену.

«А как же мои обещания?»

… – А, вот и ты, – говорит старшая сестра, открывая мне дверь, – я думала, ты уже не придешь.

– Мне бы только переночевать. Мой отель закрыт. Можно?

Она скрестила руки на груди, показывая, как ей холодно в одной прозрачной ночной рубашке, и впустила меня.

– Конечно, можно. Здесь же две кровати. – Она обвела рукой свою комнату.

– А твоя сестра… осталась ночевать у толстяка?

– Да, но там ничего не происходит.

Вскоре я уже лежал, растянувшись на свежезастеленной кровати, и смотрел в темноту.

– Что, там действительно ничего не происходит?

– Где? У моей сестры?

– Да.

– Ни в коем случае.

С минуту стоит тишина.

– Может быть, спросим ее, не хочет ли она вернуться?

Она начинает смеяться:

– Ты свинья, ты в курсе?

– Почему?

– Ты вроде бы ничего подобного не собирался со мной делать? А теперь хочешь с нами обеими?

– Ты могла бы себе это представить?

– Это не важно, что я могу себе представить. У тебя все равно больше ничего не выйдет.

– А если… все-таки?

Тишина. Я слышу, как в темноте стучит мое сердце, а снаружи гудит машина. Слушаю также дыхание своей соседки и стараюсь дышать в том же ритме. Потом я встал и все-таки прошел эти четыре шага до ее кровати…

…«Двести полновесных километров через всю провинцию! А теперь что, завязнуть на четырех шагах, как в болоте?!» – мысленно презрительно хмыкая, я пытаюсь вскарабкаться на отвесную скользкую стену. Мои руки в глине, земля снова и снова обваливается под ногами.

Наверняка со стороны я со своим рюкзаком выгляжу как черепашка, совершающая побег из террариума.

Из-под моей лыжной палки отваливается кусок глиняной стены и обрушивается на землю. Я слышу собственное шипение сквозь зубы: «Чертова грязь!» – и все ползу и ползу вверх по стене, цепляясь руками и коленями. Невинные растения гибнут толпами, не выдержав моего веса. Мои сдавленные проклятия и мольбы сопровождают это негероическое и жалкое зрелище.

Вот оно, мое наказание! Но и оно остается позади, а я предстаю перед совершенно сбитым с толку человеком. Он опирается на лопату и смотрит на меня во все глаза, повторяя себе под нос одно-единственное слово: «чужак».

– Добрый день, – здороваюсь я, обтирая вымазанные в глине руки о колени. Даже подкладка моих рукавов пропиталась жирной грязью, зато теперь, когда яма осталась позади, мне гораздо лучше.

Услышав мое заклинание, крестьянин распахнул рот.

– Добрый день, – снова повторяю я, – не подскажите, как мне добраться до моста Фаншань?

Он с трудом, но обретает способность говорить:

– Ты… говоришь по-китайски?!

– Ну что вы, всего несколько фраз, – успокаиваю я. – И все-таки, где находится мост? Там еще должна быть гостиница.

– Откуда ты?

– Из Германии.

– Пешком?!

– Нет, пешком я пришел из Пекина.

– Из Пекина? А чем ты занимался сейчас в глиняном котловане?

– Я хотел пройти по короткому пути, но для того, чтобы вернуться на мост Фаншань…

– Мост остался позади! Иди вдоль железнодорожных путей, это около десяти ли отсюда.

Десять ли. Примерно пять километров. Я пройду такое расстояние за час, если снова не угожу в яму.

– Это единственная яма в этих краях, – успокаивает крестьянин. – Только тебе не обязательно идти к Фаншань прямо сейчас. Посмотри туда. – Он показывает на аллею в конце поля. – Там мой дом, и ты можешь у нас переночевать. Без проблем.

Я тронут: предложить крышу над головой человеку, который только что, на твоих глазах, чертыхаясь, выбрался из ямы и не может внятно объяснить, зачем он туда полез. Это более чем великодушно даже в масштабах китайского гостеприимства.

И все же я отказываюсь. Мне нужно помыться и привести в порядок свою одежду, и мне совсем не хочется доставлять неудобства чужим людям. Кроме того, лучше отдохнуть в одиночестве, в спокойном месте, и как следует подумать, надо ли признаваться Джули в том, что произошло в Баодине.

Туман

В деревушке Ванду, до которой я весь день шел по туманной дороге от Фаншань, стоит старый медный кипарис. Его кора сияет серебром, а памятная дощечка сообщает, как много ему лет и как почтительно к нему относятся в этих краях.

– Представляешь, а они собираются взять и срубить! – возмущенно сообщает маленькая девочка, проводившая меня сюда сквозь лабиринт переулков. – Его!

Она указывает на дерево, чья крона спиралью ввинчивается в небеса, к стволу которого со всех сторон тянутся веревки – для поддержки.

– О ком ты говоришь?

– О правительстве, конечно, – отвечает девочка сухо, и я ошеломленно опускаю свой фотоаппарат вниз.

Вот уж не ожидал от такой малявки таких слов. На вид ей лет двенадцать! Причудливая смесь мудрости и протеста придают ее мордашке особенную прелесть.

– Две недели назад они срубили целый лес недалеко отсюда, – продолжает рассказ она и делает рукой жест – широкий, размашистый, явно подсмотренный у взрослых, – это выглядело просто ужасно!

– Правительство вырубает все деревья в округе?

– Отец говорит, что они продают деревья какой-то фирме, которая делает из них палочки для еды или что-то вроде того. Разве так можно?!

Интересно, как это может относиться к одинокому кипарису, который стоит тут, зажатый жилыми домами, такой голый и беззащитный. Быть может, кто-то просто опасается, что дерево может рухнуть и раздавить соседний дом?

Да и правда ли все то, что говорила девочка про вырубку деревьев?

Несколько часов спустя я сижу на кровати в гостинице и разбираю фотографии. На них видны лишь бесконечные туманные моря, люди и машины плывут по ним, как обломки кораблей. Я никак не могу сообразить, больше ли в этой местности деревьев, чем где-то еще, или меньше. Весь день видимость была такой плохой, что ничего не было видно уже в паре метров – такой густой и плотный это был туман. Он как будто всем весом давил мне на плечи.

А вот автомобилистам, казалось, не было никакого дела до какой-то там плохой видимости. В течение нескольких часов я прошел мимо четырех аварий, и каждый раз их сценарий был одним и тем же: посреди улицы – несколько искореженных автомобилей, вокруг – обломки бамперов, капотов и лобовых стекол. Правда, не было видно ни жертв, ни кровавых следов. Подозреваю, что участники аварий быстренько смешались с толпой зевак, и теперь все вместе стоят вокруг, беспомощно опустив рукава плащей, и нагоняют туман своим бормотанием и шепотом.

Я прошел мимо фургона, который врезался в огромную цистерну. Фургон был набит походными рюкзаками, я видел, как они выпадали из поврежденного кузова. На боку цистерны я разглядел обведенный красным значок «взрывоопасно» и быстренько перешел на другую сторону улицы.

Перед моими глазами вспыхнул заголовок на первых полосах газет: «ВЗРЫВ ВОЗДУШНОГО РИСА! ПОГИБ НЕМЕЦКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК, ВЫШЕДШИЙ ИЗ ПЕКИНА!»

…Я наполняю горячей водой большой пластиковый таз и погружаю туда ноги. Сначала чувствуется зуд, а потом по всему моему телу распространяется приятное ощущение легкости и тепла.

А ведь я вполне мог сегодня остаться лежать на дороге, став жертвой китайского дорожно-транспортного происшествия, и мне было бы совершенно все равно, срубят ли в Ванду кипарисовое дерево, или произойдет ли в Баодине что-нибудь неприличное.

Я решил позвонить Джули. Как долго я уже не слышал ее по телефону? Четыре дня? Или сто? Гудки, что-то потрескивает в трубке, затем я слышу ее голос.

– Да? – протяжно спрашивает она.

– Это я, – говорю я, – я скучаю по тебе.

– Я тоже по тебе скучаю. В вашем дурацком Мюнхене ужасно холодно! А ты где?

– В маленьком городке недалеко от Баодина.

– Ты в гостинице? Отопление работает? Тебе тепло?

– Да, все в порядке, – утешаю я и рассказываю о глиняной яме и медном кипарисе, о запахе ослиного мяса и капустной горе высотой с человеческий рост, которой я долго удивлялся на рынке…

Мы разговариваем долго, до поздней ночи, и луна описывает круг над Ванду. Прежде чем закончить разговор, мы обещаем друг другу встретиться на Рождество. Я предлагаю древний город Пинъяо в провинции Шаньси.

Следующим утром я выясняю, что до Пинъяо идти еще минимум пятьсот километров. Я хватаюсь за голову. Как я пройду столько на больных ногах, и всего за месяц? За время отдыха в Баодине мои пальцы начали заживать, зато появилась новая мозоль на пятке, большая и блестящая, как монета в два евро. Понажимав на нее со всех сторон, я решаю не протыкать ее, иначе не смогу сегодня продолжать путь.

Наконец, захлопнув ноутбук, я собираю свои вещи и смотрю в окошко: туман рассеялся. Пора в путь.

Через несколько километров по шоссе я с удивлением останавливаюсь перед длинной стеной, на которой написано большими красными иероглифами: «ПРОДАЖА ПОРОДИСТЫХ СОБАК И СКОРПИОНОВ».

Ниже кто-то нарисовал немецкую овчарку, тибетского мастифа, толстого желтого скорпиона, почему-то пальму и двух птиц. В воротах стоит невысокий стол, что-то вроде стойки ресепшн, но на месте никого нет. Грех не воспользоваться! Я подкрадываюсь поближе и заглядываю в темный двор, окруженный плотной сеткой.

Как только мои глаза привыкают к сумраку и начинают различать выстроенные в ряд клетки, откуда ни возьмись возникает растрепанный шерстяной комок, который оказывается чем-то вроде щенка овчарки, но сильно разбавленных кровей. Он смотрит в мою сторону, удивленно принюхивается. А потом разражается оглушительным лаем. Тотчас весь двор взрывается: дюжины мутноватых пар глаз открываются, и собаки, шатаясь, поднимаются на ноги в своих клетках, чтобы наполнить воздух своим печальным воем.

Здесь держат зверей не для участия в боях, а для продажи, как домашних животных, но условия жизни очень плохие. Их жалобный вой и истошный лай бьет по ушам.

Если бы здесь оказалась моя мама, она превратилась бы в венгерскую фурию, подняла бы истошный вопль и порвала бы владельцев этой лавочки в клочья. Ибо никто не смеет издеваться над ее любимыми собаками. Я ретируюсь на шоссе, я спешу, я шагаю все быстрее, и скоро лай и вой перестают доноситься до меня.

К счастью, Динчжоу оказался довольно дружелюбным городом: широкая главная улица усажена деревьями, а вокруг ряды магазинов и ресторанов. Я присаживаюсь на придорожный столбик, так как ноги причиняют мне резкую боль, особенно эта двухевровая мозоль на пятке. Проезжающий мимо автобус сигналит и выпускает облако черного дыма. Оно нехотя рассеивается, оседая на меня и на дорогу.

Я решаю остановиться в первой же попавшейся гостинице и, проснувшись рано утром, с изумлением наблюдаю, как мое дыхание облачком улетает ввысь, чтобы раствориться в ледяной прохладе комнаты.

Они выключили на ночь отопление!

Лишь на мгновение я высовываю руку из своего спального мешка, но тотчас прячу ее обратно в тепло. Лучше я повернусь на другой бок и снова закрою глаза – до тех пор, пока там, снаружи, немного не потеплеет. Когда я наконец просыпаюсь, то часы показывают почти полдень. До меня доходит, что никуда я сегодня уже не пойду. Самое лучшее, что я могу сделать, это поискать гостиницу получше и по дороге осмотреться в Динчжоу, и вот я бесцельно брожу по улицам и прихожу в итоге к выводу, что этот город с миллионом жителей можно сравнить скорее с Гаммельном, чем с Гамбургом: машины не носятся, домики низкие, атмосфера дружелюбная и сонная.

И тут я узрел Ее. Высокую, изящную, воздушную, светящуюся бежевым цветом пагоду в одиннадцать этажей до самого неба.

Она прекрасна. Но где же вход?

– What a pity, – слышу я голос за спиной, – the pagoda is closed!

Я удивленно оборачиваюсь и вижу перед собой двух молодых девушек. Они очень рады, что я их понял, и выдают мне полнейший экскурс в историю этого строения. Я что, не знал, что это самая высокая сохранившаяся пагода во всем Китае?! Она была возведена во времена империи Сун, чтобы с ее крыши можно было наблюдать за передвижением вражеских войск на севере. Поэтому ее так и называют – Лиаоди, что означает «узнавать врага».

Какого врага? Я размышляю некоторое время, и в моей памяти возникают бесконечные часы семинаров по китайской истории. Надо же. Сам того не заметив, я недавно перешел из одной исторической эпохи в другую.

Почти десять веков назад, в то время, когда далеко в Европе король Генрих IV потихоньку собирался в свой покаянный поход в Каноссу, здесь усиливалось противостояние между китайской империей Сун и могучим кочевым народом с севера, монгольским племенем кидани, пагоду которых я совсем недавно рассматривал в Чжоучжоу. Народ Хань возвел эту пагоду, которая служила смотровой башней. Ее высота восемьдесят четыре метра – почти вдвое выше пагод-близнецов!

– Очень интересно, правда? – спрашивает старшая. Она и ее подружка приехали сюда из окрестных городов и ходят в профессиональное училище, где изучают английский язык. Сейчас у них как раз обеденный перерыв. Не хотел бы я побывать на их уроке? Пагода все равно закрыта на ремонт.

Меньше чем через час я стою в классе у доски и изображаю из себя учителя. Двадцать девочек и два мальчика старшего школьного возраста сидят напротив меня за деревянными партами и выжидающе смотрят на меня.

«И как меня сюда занесло?» – спрашиваю сам себя, аккуратно выписывая свое имя на доске и на английском языке представляясь классу. Я немного рассказываю о своем путешествии, задаю несколько общих вопросов по-английски, но так как никто меня не понял, а учительница нервно ерзает на стуле, я перехожу на китайский.

– Послушайте! Не сто́ит так напрягаться! В конце концов, каждый из нас иногда выглядит дураком. – Детишки делают большие глаза, во взгляде учительницы читается нарастающая паника.

– Я просто хотел сказать, что все делают ошибки. В этом нет ничего плохого. Это абсолютно нормально для того, кто погружается в чужую культуру. – И для примера я рассказываю историю одного из первых моих дней в Пекине. Я запутался сам и запутал хозяина киоска, торгуясь с ним из-за бутылки колы, я не понимал, почему он так упорно настаивал на своей начальной цене.

Лето было в разгаре, на улицах было полно народу, и вскоре вокруг собралась небольшая толпа, потешаясь над происходящим. Мне казалось, что хозяин киоска ведет себя абсолютно не по-китайски. «Три куая»[3] (примерно тридцать центов), – повторял он снова и снова, я же не хотел сдаваться и предлагал ему все меньше и меньше за бутылку, чтобы можно было наконец поторговаться.

Ведь мы должны сойтись на окончательной цифре где-то посередине, ведь так должно быть в знаменитой культуре торговли?

Вскоре какой-то другой иностранец, сжалившись над нами, бросил на стол эти три несчастные куая, всунул мне бутылку колы и утащил меня за руку под громкий хохот толпы.

– Это была ужасно неловкая ситуация, верно?

Школьники хихикают, некоторые смеются, прикрывая рот рукой. Даже учительница улыбается.

– Ты в самом деле был уверен, что торговаться надо и из-за бутылки колы? – выкрикивает толстая девочка, и, когда я киваю, уже весь класс разражается хохотом.

Получается веселый урок. Мы разговариваем на китайском и английском об Олимпийских играх, о немецкой и китайской кухне, о фильмах и музыке и много смеемся.

Когда раздается звонок, сообщающий о перемене, мы делаем групповую фотографию. Учительница становится рядом со мной, с улыбкой пожимает мне руку и говорит: «Спасибо и добро пожаловать в Китай!», после чего у меня возникает подозрение, что она потому так мало участвовала в нашей беседе, что не хотела позориться с таким своим английским.

На улице меня уже ждут обе девушки, которые нашли мне поблизости подходящую комнату (в «студенческой гостинице, очень уютно!»), и непременно хотят пригласить меня на полдник («Ты должен попробовать лапшу!»). Мы почти все время разговариваем по-английски, и по обеим девушкам видно, что им приятно не только попрактиковаться в языке, но и ловить на себе любопытные взгляды прохожих.

Обе они недоверчиво смеются, когда я рассказал, что попал в знаменитую Пекинскую киноакадемию почти случайно.

– Знаешь, как нам, китайцам, трудно поступить в университет? – спрашивают они и рассказывают о ежегодных централизованных вступительных экзаменах, по их словам, очень трудных.

Старшая морщит нос:

– Динчжоу очень скучное место для учебы. В Пекине или Шицзячжуане хоть за покупками есть куда пойти, да и в Баодине тоже. А здесь?

…Некоторое время спустя я лежу в спальном мешке и радуюсь теплу отопительной трубы рядом с моей постелью. Звонит Сяо Чай и сокрушенно сообщает, что мой объектив еще не починили, какую-то запасную деталь все еще не достали.

А я там как, хорошо себя веду?

– Конечно! – отвечаю я со смехом.

– Ну-ну, – бормочет он, совсем как Большой Брат.

В бане

Прошло три дня, а мой объектив все еще не готов. Кроме того, у меня безумно болит нога, хотя вчера я останавливался в гостинице на обочине и прокалывал мозоль. Судя по карте, мне надо пройти еще почти сто километров, чтобы добраться до Шицзячжуаня, административного центра провинции Хэбэй.

Далее начнется путь через горы, и я пока не уверен, надо ли мне этому радоваться. С одной стороны, я был бы рад любому изменению ландшафта, потому что бесцветным однообразием равнины Хэбэй сыт по горло.

С другой стороны, я гор боюсь. Ведь там, наверху, все может оказаться совсем не так просто, как я себе это представляю. Вдруг, например, начнется снегопад…

Уже глубокая осень, почти все деревья стоят голые, а поля и луга приобрели грустный коричнево-желтый оттенок. Я прохожу мимо стада баранов, которые отрываются от еды, поворачивают головы, удивленно разглядывают меня. Во дворе, перепачканном мазутом, стоит скелет трактора. На земле разложены инструменты, но нет и намека на присутствие людей.

Передо мной предстает табличка, на которой написано: «Резиденция ФУ СИ», и стрелка указывает на дорогу, которая уходит направо от основного пути.

Фу Си? Я примерно представляю, что это может быть, поэтому мне приходится доставать словарь и уточнять. Выясняется, что Фу Си был первым из трех легендарных императоров, которые, согласно преданию, принесли китайцам не только рыбную ловлю и охоту, но и письменность, домостроение, календарь и умение изготавливать шелк.

Я где-то читал, что эти легендарные фигуры, если они действительно существовали, должны были жить примерно в то же время, что и фараоны Хеопс и Хефрен, то есть почти пять тысяч лет назад. И вот прямо передо мной резиденция Фу Си, самого первого из трех?

Подождите-ка, в каком смысле «резиденция»? У меня нет ни одной догадки. Мой друг Чжу Хаи был бы рад это для меня выяснить, но, увы, его рядом нет.

Через полтора часа неспешного ковыляния под полуденным солнцем я добираюсь до большой храмовой постройки, у ворот которой припаркованы две машины. Билетерша с нескрываемым любопытством глазеет на меня из своего чулана.

– Почему это место называется резиденцией? – спрашиваю я, когда она протягивает мне билет. – Это похоже на обычный храм, разве нет?

– Да, это храм, но его так назвали, потому что здесь жил Фу Си, – отвечает она.

Я под сильным впечатлением.

– Он жил ПРЯМО ЗДЕСЬ, на этом месте?

– Конечно.

– А откуда это известно?

Она смотрит на меня, обиженная недоверием.

– Но это же просто! Десятки тысяч людей приезжают сюда каждый год со всей Азии. Стали бы они проделывать такой путь, если бы не знали этого наверняка!

Храмовая постройка сама по себе не очень привлекательна: вся какая-то новая, как тогда, в Персиковой роще. Я уверен, что и этому зданию лет тридцать – сорок, не больше. В главной зале находится статуя Фу Си, который восседает под желтым навесом и благожелательно глядит на меня из-под полуприкрытых век. У него, как у большинства героев китайской истории, есть борода, но такая тонкая и ухоженная, что он напоминает скорее современного щеголя.

Я машинально провожу рукой по своему подбородку: прошло больше трех недель с тех пор, как я последний раз брился и стригся. Уж не воплощаю ли я в жизнь идею Сяо Чая стать таким, как А Ган?

– Сделай так же, как тот мужик в фильме, – посоветовал он, когда я сообщил ему о плане своего путешествия, – этот, как его… А Ган!

– А Ган?

– Ну да, ты идешь и идешь, и пока ты идешь, у тебя отрастает борода и волосы, и в конце концов ты становишься таким, как А Ган! Классно, правда?

Тут до меня дошло, что это он называет Форреста Гампа на китайский манер. Может, и в самом деле не стоит бриться и стричься в течение всего путешествия? Это будет выглядеть забавно.

Я присаживаюсь на небольшую ограду перед храмом, достаю упаковку кексов и бутылку миндального молока. Солнце дарит мне свои последние теплые лучи, и мне хочется думать, что я тут единственный посетитель. Заблуждаясь, погружаюсь в дремоту, а когда открываю глаза, передо мной уже стоит еще один посетитель – мужчина в куртке винного цвета.

– А, иностранный друг! – дружелюбно рокочет он и улыбается так широко, что его второй подбородок растягивается, а усы встают торчком. – Чем ты тут занимаешься?

Ну и что ему ответить?

– Я в отпуске, – отвечаю я, надеясь, что он отстанет.

Однако один быстрый взгляд уже все ему поведал.

– Э-э-э, да ты ты путешествуешь пешком! Ты странник! – победоносно заключает он, указывая на мою лыжную палку. Его спутники, шесть мужчин и одна девушка, улыбаются, и мне ничего не остается, как кивнуть.

– Откуда ты пришел? – расспрашивает он дальше.

– Я немец, путешествую из Пекина в Шицзячжуан.

– Гм, неплохо! Сегодня ты хочешь попасть в Синьлэ, верно?

– Хочу.

– Ну, это уже совсем недалеко! – Он указывает рукой на несколько дымящихся башен вдалеке. – Город вон там, и там же у меня имеется своя баня!

Тут ему в голову заявилась какая-то идея, и он живо поворачивается к своей свите:

– Господа! Наш немецкий друг пойдет с нами! – И весело добавляет: – Мы дадим ему еду и ночлег!

Свита приходит в восторг.

– Старший брат Донг, какая замечательная идея! – восторженно квакает мужчина, напоминающий своим широким лицом и лягушачьим ртом кантонского повара, с которым я познакомился во время одной из поездок на юг.

Девушка восхищенно улыбается:

– Дядя Донг, какой ты великодушный! – И веско замечает, обратившись ко мне: – Ты знаешь, тебе очень повезло, что ты его здесь встретил!

Я не знаю, что ответить. Я даже не знаю, какое обращение здесь уместно, как называть мне этого великого человека, с которым мне так посчастливилось встретиться. Старший брат? Дядя? Господин Донг?

Весьма непросто разобраться во всей этой китайской вежливости: отовсюду слышны обращения к старшим и младшим братьям и сестрам, дядюшкам и тетушкам, бабушкам и дедушкам, к зятьям и невесткам. Создается какое-то дикое впечатление, что все они в каком-то родстве.

Как-то раз в Пекине я пришел в клуб с двумя девушками, и одна из них сообщила, что ее старший брат скоро придет.

«Брат и сестра вместе ходят на дискотеку?» – помнится, удивился я.

Потом появился парень с жесткими волосами, торчащими во все стороны, в мотоциклетной куртке и темных очках, развязно кивнул нам и уверенно, по-хозяйски обнял свою маленькую сестренку. Оба исчезли на танцполе, и мы остались вдвоем со второй девушкой. Вокруг было слишком громко, чтобы услышать друг друга, поэтому мы молча сидели на диване и тянули из трубочек свои напитки. Мой блуждающий взгляд остановился на компании, которая сидела за столом с огромной пестрой тарелкой фруктов и бутылкой виски. Они играли в алкогольную игру с кубиками, которая приводила участников в очень веселое настроение.

Неподалеку стояли трое высоких иностранцев, каждый из них одну руку держал в кармане, а в другой у каждого было по бутылке пива, и все они жадно разглядывали девушек.

И тут мне показалось, что я вижу среди танцующих «брата» и «сестру», которые, тесно прижимаясь друг к другу, терлись друг об друга бедрами. Басы ревели, я, не отрываясь, смотрел на танцпол. Среди танцующих образовался просвет, вспыхнул свет, и у меня исчезли последние сомнения: это были они. Причем «брат» держал руку на девушкиной попе.

Я был совершенно сбит с толку.

– Алло! – проревел я, обращаясь к сидевшей рядом девушке и растерянно показывая на танцпол. – Так они вовсе не родственники?

Она удивленно поглядела на меня, не понимая, о ком я. Потом до нее дошло, и она разулыбалась:

– Кто сказал, что они родственники?

Так что с тех пор я знаю, что родственные обозначения используются в Китае как просто обращения, которые подчеркивают отношения между людьми: как близки они? кто из них более авторитетный? какова разница в возрасте между ними?

В случае с господином Донгом разобраться было несложно. По возрасту он приблизительно как мой отец, следовательно, я должен называть его «дядя», чтобы подчеркнуть свое дружеское уважение. С другой стороны, я вижу, что он хочет казаться моложе. Я решаю, что лучше обратиться к нему, как обратился бы к своему приятелю – сноубордисту Сяо Чаю. И произношу хорошо обдуманный отказ:

– Старший брат Донг, твое предложение – большая честь для меня, но я ни в коем случае не хотел бы быть вам в тягость. Кроме того, мне неизвестно, к какому времени мне удастся добраться до города, и мне бы не хотелось задерживать ваш ужин. Поэтому прошу меня простить за то, что я вынужден отказаться.

Открытые рты. Затаенное дыхание. Молчание.

Первым обретает дар речи старший брат Донг.

– Это что?! – смеется он. – Иностранец, так великолепно владеющий китайским? Невероятно! Пойдем с нами, расскажи нам все о себе!

– Мы сейчас подвезем его на машине, – решительно заявляет «кантонский повар», и его товарищ, к моему величайшему ужасу, собирается погрузить мой рюкзак в машину.

– Нет, нет, нет, НЕТ! – Я размахиваю руками, как мельница крыльями, поднимая ветер, от которого разлетаются кексы, и изо всех сил пытаюсь помешать осуществлению чудовищных планов этой группировки.

– Так не пойдет, не пойдет! Я должен идти пешком, мне нельзя на машине!

Все озадаченно переглядываются, и лишь мой новый друг, старший брат Донг, уверенно улыбается, потому что он уже все решил.

– Никаких возражений! Синьлэ – мой город, и ты обязан позволить мне хотя бы пригласить тебя на ужин. Хочешь идти пешком – пожалуйста! Но, когда доберешься, ты позвонишь мне! Вот мой номер телефона.

Несколько часов спустя я сижу за большим столом с палочками в руках перед чашкой с рисом. Крутится стеклянная столешница, уставленная бутылками и тарелками. Старший брат Донг пригласил приступить к трапезе.

Пришли все: его сестра, его супруга и его огромных размеров сын, который разглядывает меня своими свиными глазками сквозь узенькие щелочки. Пришла и вся его свита вместе с «кантонским поваром» и девушкой. Ее зовут учительница Ли.

Помимо того, за столом присутствует начальник полиции районного центра провинции. Он главный гость этого вечера, он сидит напротив хозяина, и все вокруг наперебой предлагают ему выпить. Начальник производит на меня тягостное впечатление, этот человек, похоже, уверен, что вся вселенная внимает его важности.

По счастью, никто не осмеливается предлагать алкоголь мне. Старший брат Донг сразу наливает мне большой стакан лимонада:

– Уж я-то понимаю, что тебе нельзя пить. Ведь ты спортсмен, так же как и я, а алкоголь сделает наши шаги медленными и неуверенными! – С этими словами он опрокидывает в горло полный стакан водки, смачно выдыхает и гордо озирается вокруг себя: – Я единоборец!

«Кантонский повар» кричит:

– Покажи нам класс, старший брат Донг!

Хозяин не заставляет дважды себя упрашивать, небрежно ставит на стол свой стакан и танцующей походкой проходится по комнате. Потом он громко хлопает в ладоши, резко подается передней частью туловища вперед и делает стойку на руках вниз головой. Снизу раздается победное «Ха-ха!»

Учительница Ли склоняется ко мне:

– Знаешь, дядя Донг сам всего добился. Его родители были так бедны, что в юности ему приходилось путешествовать с цирком по стране. И посмотри, где он теперь!

– О! – восклицаю я восторженно. – А!

Старший брат Донг снова восседает среди нас с раскрасневшимся лицом, и ко мне тоже приходит вдохновение. Я встаю, торжественно поднимаю свой бокал лимонада и произношу преувеличенно долгий и обстоятельный тост на немецком языке. Который, разумеется, никто из собравшихся понять не может. Поэтому, когда я заканчиваю, на меня глядят несколько смущенно.

– Что это ты только что сказал? – деликатно спрашивает учительница Ли, и мне приходится серьезно поразмыслить над тем, о чем же я, собственно, говорил.

– Ну… сначала я поблагодарил старшего брата Донга за его гостеприимство, потом пожелал всем счастья, успеха и много денег. И, наконец, заверил в нерушимости немецко-китайской дружбы!

Все облегченно и довольно улыбаются, даже начальник полиции. Потом все продолжают пить. Когда мы, ничего не оплатив, покидаем ресторан, мне становится понятно, что он принадлежит хозяину ужина, так же как и огромная баня напротив.

– И это еще не все, – доверительно шепчет «кантонский повар», дыша таким перегаром, от которого младенец мог бы опьянеть. – В городе старшему брату Донгу принадлежит еще гостиница, пара компьютерных магазинов и несколько лавок.

Он делает движение рукой, как бы охватывая весь город, и благоговейно шепчет:

– Все его!

Глаза хозяина тоже стали слегка стеклянными. Он ухмыляется и предлагает:

– Господа, а пойдемте-ка в душевую, пока женщин нет рядом, а?

Мне отвели комнату наверху, в которой я могу оставить свои вещи и переночевать. Бордовый ковролин, цветные светильники, кровать, стол, стул, телевизор и пузатый ночной горшок у двери, налитый до половины сомнительной жидкостью, по которой дрейфуют стайки окурков. На стене висит постер: обнаженная красавица с чувственными глазами, в руках – ваза.

После душа нам выдают одноразовые трусы из тонкой ткани, облачают в белые банные халаты и препровождают в просторную комнату отдыха, в которой стоят массажные столы. Полураздетые дамочки снуют вокруг и разливают нам чай, а мы тем временем беседуем под ор огромного телевизора, висящего на стене.

Интересно, оказывают ли дамы дополнительные услуги, или они тут так, лишь для безобидного обеспечения досуга? Впрочем, я быстро отбрасываю всякие эдакие мысли. Ни одна из них красотой не отличается.

Начальник полиции незаметно исчез.

– Скажи-ка мне, – старший брат Донг сидит напротив меня, скрестив ноги, слегка покачивает в руках чашку чая. На запястье у него поблескивают толстые золотые часы, – ты так много ходишь пешком, у тебя наверняка болят мышцы, да?

– Конечно, особенно ноги и плечи.

– А если время от времени делать массаж?

– Не знаю. Как-то не думал об этом раньше.

Он заговорщицки подмигивает мне:

– Может, посмотрим, что для тебя смогут сделать наши девушки?

Ах, вот про какой массаж он говорит.

– Нет-нет, старший брат Донг, это совсем не обязательно. Я лучше лягу спать пораньше. Ты же спортсмен, ты знаешь. Но все равно большое спасибо!

Старший брат Донг выглядит несколько удивленным. В этот момент со своей лежанки подает голос «кантонский повар»:

– Два года назад я был в Макао, и там были японские девушки!

Он оглядывает нас, убеждается, что все его слушают и продолжает:

– Конечно, я пригласил одну к себе! Правда, это стоило больше двух тысяч юаней. – Он выдерживает паузу. – Зато ей было всего восемнадцать!

Мы ждем эффектной развязки. Он гордо оглядывается и громко выкрикивает:

– Я ее поимел!

Одобрительный шепот.

– Я ее поимел, – повторяет он мечтательно, – эту япошку!

И снова погружается в свой чай.

Вдруг старший брат Донг вскакивает, секунду шарит ногами в поисках шлепанец и ковыляет к телевизору, который показывает певицу, томно распевающую о любви. Он останавливается и закрывает глаза, как будто размышляет о чем-то очень важном.

«Может быть, ему просто плохо?» – успеваю подумать я, но в этот момент старший брат Донг распахивает глаза, тычет пальцем в бедра певицы и гремит:

– Волосатая писька!

Тотчас в комнате становится тихо. Все, словно зачарованные, вглядываются в голубое вечернее платье несчастной певицы, как будто сквозь него действительно можно было что-то увидеть.

В песне, кстати, поется о том, как она не может заснуть ночью, пока ее любимого нет рядом. Громовой голос Донга заглушает ее пение:

– Высокие и маленькие женщины, толстые или тонкие, китаянки или иностранки – волосатая писька! Как вы думаете, как это выглядит у нее? – Он солидно кивает, как будто разрешая какое-то важное противоречие: – Темная и кучерявая!

И присутствующие дамочки несутся поскорее разливать гостям чай.

Спустя некоторое время я лежу в своей комнате на туристическом коврике, положенным сверху на кровать – на всякий случай. Откуда-то доносятся пикантные звуки, по всей видимости, их издает одна из дамочек этого заведения. Я понимаю, что целью Донга было расположить к себе полицейского начальника. Для того он и приезжал в храм, для этого устроил этот пышный ужин, и, конечно, для этого было организовано развлечение в бане.

А вот при чем тут я?

Я вспоминаю прошлогодние поездки с командой из «Чайна Фото Пресс»: огромные круглые столы, политические фигуры местного масштаба, китайские фотографы и журналисты. Мы – маленькая группка иностранных студентов, изучающих фотографию, нас пригласили, чтобы мы «документировали достопримечательности», но вскоре обманывать себя стало трудно.

– Что мы вообще тут делаем?! – спросил кто-то, а другой ответил точно и по делу:

– Создаем впечатление интернациональности!

«Ах вот оно что. Вот почему именно меня здесь им не хватало».

Тут я решаю снова посетить туалет, где предельно внимательно слежу, чтобы ничем ничего не касаться. Когда я выхожу в коридор и хочу закрыть за собой дверь, передо мной откуда ни возьмись вырастает старший брат Донг. Он смотрит на меня стеклянным взглядом.

– Секундочку! – говорит он, указывая пальцем. – Ты еще не получил свой массаж, не так ли?

– Нет-нет, это совсем не обязательно!

– Никаких возражений! В конце концов ты – мой гость. Подожди здесь немного!

О’кей. Проститутка так проститутка, не в первый раз.

Скоро он появляется опять, волоча на буксире одну даму из комнаты отдыха. Она не только наименее красивая из тех, кто там был. Обращение «тетя» для нее в самый раз. Однако она уже приодета в короткое платьице, имеется даже крохотный клатч, в который она вцепилась обеими руками.

– А теперь веселитесь, наконец! – то ли скрежещет, то ли смеется Донг, хлопает меня по плечу и, шатаясь, удаляется.

Минуту мы стоим под дверью моей комнаты.

– Ну и что дальше? – спрашивает она кисло.

«Просто прогнать ее и не думать об опасности, что старший брат Донг заметит, как мало я ценю его подарок?» Нет, это не пройдет. Я принимаю единственно верное решение:

– Ты войдешь вместе со мной, мы минут пятнадцать мило побеседуем, а завтра я ему расскажу, как прекрасно все прошло. Понятно?

– О’кей.

… – Скажи, быть может, ты умеешь делать настоящий массаж? – спрашиваю я, чтобы как-то заполнить тишину в комнате. Она сидит на краю постели, я лежу на туристической подстилке.

Она отрывается от рассматривания своих ногтей и смотрит удивленно:

– Не-ет. Мы оказываем здесь другие услуги, если ты понимаешь, о чем я.

– Нет, в этом я не разбираюсь, – вру я.

Еще минуту стоит тишина, потом мне приходит в голову еще одна мысль.

– Чем ты занималась до этого?

– Ты имеешь в виду раньше?

– Да.

– Продавала мобильные телефоны.

– Почему сейчас занимаешься этим здесь?

– Больше денег, меньше работы.

– Ага. И как, все идет хорошо?

Она пожимает плечами:

– Конечно, все идет хорошо, здесь же высококлассное заведение!

«Высококлассное?!» – удивляюсь я, а вслух произношу:

– Гм…

– Ты в самом деле ничего в этом не понимаешь, – говорит она, становясь словоохотливой, – ты бывал когда-нибудь в одном из этих караоке-заведений? Больших, где каждую секунду пятьдесят или шестьдесят девочек должны сражаться за одного клиента? Вот там снимают регулярно и по дешевке. А здесь нас мало, зато мы исполняем все желания клиентов!

– Гм…

Она внимательно разглядывает меня. Мне приходит в голову, что раньше она, вполне возможно, была более-менее симпатичной.

– Сколько тебе лет? – спрашивает она.

– Двадцать шесть. А тебе?

– Я немного старше тебя. А ты американец?

– Немец.

– К нам еще никогда не заглядывал иностранец.

Молчание. Ее взгляд скользит по мне вниз и останавливается на моих трусах.

– Скажи, а у вас там правда все такое большое?

Я хмыкаю:

– Не знаю, не сравнивал.

– Можно, я посмотрю?

Почему бы и нет, я все-таки в борделе. Она заглядывает ко мне в трусы и ухмыляется.

– Неплохо. Но нам попадался кое-кто и побольше.

– Клиент?

– Ну да. Он просто спустил штаны, и первая девушка, завопив, сбежала из комнаты.

– А дальше?

– Вошла следующая, но тотчас тоже сбежала. У него орган доходил до пупка.

– И что вы тогда сделали?

– Что мы могли сделать? Заходили по одной в комнату, смотрели, а потом он оделся, выпил чаю за счет заведения и ушел.

Когда мы через несколько минут попрощались, я заметил на своем мобильном эсэмэску от Сяо Чая: объектив сегодня будет готов, и он хочет передать его мне как можно скорее. Лучше всего будет, если я подожду его там, где сейчас нахожусь.

Еще два дня в борделе? Да еще не истязать свои ноги?

Супер!

Половина населения

– Двадцать две, двадцать три, двадцать четыре. – Две школьницы рядом со мной пытались сосчитать, в самом ли деле у богини сострадания тысяча рук, но каждый раз сбивались.

Статуя богини грандиозна. Чтобы рассмотреть ее целиком, придется встать на деревянные перила, а каждая из тысячи рук размером с меня. Вот оно, оправдание моей задержки в Синьлэ. И, кроме того, я должен дождаться своего широкоугольного объектива.

Старший брат Донг был чрезвычайно рад, когда я попросил позволения остаться у него еще некоторое время. Он захлопал в ладоши и тотчас принялся представлять меня всем своим друзьям и партнерам по бизнесу. Так что весь день я прошаркал за ним по пятам в своих шлепанцах, а вечером меня привели в обширный комплекс зданий, оказавшийся на поверку академией искусств. Там преподавала учительница Ли. Ли встретила меня у ворот, и мы предприняли небольшую познавательную прогулку по территории академии.

– Кем тебе приходится старший брат Донг? – спросил я, когда мы стояли у искусственного озерца, затянутого тончайшей корочкой льда.

Она смущенно покосилась на меня и хихикнула:

– Он хороший друг моего отца. Дядя Донг для меня как член семьи.

Интересно, имеет ли она хотя бы малейшее представление о том, что на самом деле происходит в бане? Я не решился об этом спросить, да и, наверное, не так уж это было важно. Я, со своей стороны, весьма неплохо устроился там. В бане была только одна отапливаемая душевая комната, и как раз ее я делил с дамочками.

Чтобы избегать неожиданностей, каждый раз по дороге в душ я деликатно возвещал: «Внимание, я иду!» И мне отвечал певучий голос из глубины комнаты: «Секундочку, прекрасный немец!»

И из комнаты вышли две смеющиеся девушки в полотенцах и купальных шапочках. После этого душевая в моем распоряжении.

…Клацает затвор моего фотоаппарата, и охранник недоверчиво косится на меня.

Интересно было бы знать, как богиня милосердия относится к таким, как я, которые болтаются день и ночь напролет в борделе, а потом еще и без разрешения фотографируют ее. Однако богиня и ее статуя смотрят на мир нежно и с пониманием. Видимо, она не слишком задумывается о бедах и радостях смертных.

– В Чжэндине тебе придется потратить много времени, чтобы осмотреть все, – предупреждала меня учительница Ли, и я все равно оказался не готов к тому, что меня здесь ожидало.

Это городок в двух днях пути от Синьлэ, почти под куполом смога от индустриального мегаполиса Шицзячжуан, если судить по карте – вполне скромный пригород. Однако именно здесь можно увидеть как минимум полдюжины тысячелетних храмов и пагод, а во дворе ярко-красного монастыря Лунцзин находится статуя богини милосердия и каменная плита с письменами времен династии Суй.

Я выхожу из храма и ищу во дворе скамейку, чтобы присесть и спокойно съесть яблоко, а не толкаться среди стад туристов. Каменная плита с письменами в самом деле исписана с двух сторон, она выше человеческого роста и горделиво сияет на солнце как слоновая кость. На верхушке у нее восседает связанный дракон.

Плита великолепно сохранилась, учитывая, что ее высекли в 586 году, в то время, когда в далекой Европе завершалось Великое переселение народов и средневековая тьма уже спускалась на руины Рима. Надпись сообщает об основании монастыря в первые годы правления династии Суй. В этой династии было лишь два императора, и она продержалась у власти меньше полувека, прежде чем ее не только свергли, но и оклеветали во всех летописях.

Между тем заслуги ее впечатляют: оба императора, отец и сын, были первыми, кто снова сумел надолго объединить Китай, почти три столетия спустя со времен Троецарствия. Кроме того, они были великими строителями и реформаторами, они возвели защитную стену на северо-западе, приняли законы, смягчающие наказания, а постройка Императорского канала и общий передел земель заложили основу для благополучия страны на несколько столетий вперед.

Почему же тогда история так дурно отзывается об обоих императорах династии Суй?

Летописи свидетельствуют, что оба императора были угрюмыми, недоверчивыми и мстительными, а о сыне говорится даже, что он предательски убил отца и брата, чтобы самому прийти к власти. Расточительность его не знала пределов.

На моем телефоне высвечивается эсэмэска от Джули. В Мюнхене сегодня выпал снег, а как здесь, у меня? Тоже холодно? Я должен не забывать всегда носить шапку, не пропускать время еды! И смайлик из двоеточия и скобки.

Она права, как всегда.

Сейчас три часа дня, становится все холоднее, а я сегодня так нормально и не позавтракал. Зато я могу поставить три галочки на карте Чжэндина: музей, маленькая пагода и знаменитый монастырь Лунцзин. Следующие три пункта ждут меня впереди, а до центра провинции идти еще около тридцати километров. Я решил найти себе комнату неподалеку от пагоды, а завтра завершить осмотр достопримечательностей марш-броском до Шицзячжуана.

Два дня спустя я сижу за столиком в ресторане и жду своего заказа.

– Ужасный город, правда? – говорит сидящий рядом мужчина, с удовольствием запихивая в рот равиоли. Странно, у него такие резкие черты лица, несмотря на полноту.

Пока я раздумываю, что бы ему ответить, он поглощает следующую жертву и выжидательно смотрит на меня.

Ах да. Конечно, ужасный город!

По мне, Шицзячжуан точь-в-точь Пекин, только здесь поменьше жителей и пониже культура, зато воздух гораздо грязнее. Здесь так пыльно, что многие накрывают на ночь свои машины брезентом, чтобы они не слишком быстро пачкались.

Появляется официант и ставит передо мной порцию дымящихся равиоли.

– Зато они точно хороши! – дипломатично заявляю я и с радостью выдаю еще одну позитивную мысль: – Кроме того, храмы в Чжэндине прекрасны, их можно отнести к достоинствам Шицзячжуана.

– О, да ты тут ориентируешься! – одобрительно посмеивается мой собеседник и наливает чай сначала мне, а потом себе. – Но город-то все равно ужасен. – Большим пальцем через плечо он показывает на стеклянную дверь, за которой видна толчея машин на главной улице. – Шицзячжуан вообще существует только из-за вокзала!

– Это искусственный город?

Он утвердительно кивает:

– Промышленность и армия.

Я тоже это заметил.

– В моей гостинице действительно полно солдат!

– В какой?

– «Хейзен», на Вокзальной площади.

– В одной из высоток? И дорого там?

– Двести.

– Неплохо. Для солдат, конечно, выходит дешевле. Причем это касается не только комнаты.

Он многозначительно ухмыляется, и я вспомнил, как вчера втискивался в лифт, битком набитый молодыми девицами в обтягивающих платьях с высокими прическами и густо накрашенными ресницами. Они как будто собирались на дискотеку, только лифт ехал вверх, а не вниз.

Я улыбаюсь, а мужчина, доверительно склонившись, быстро раскрывает еще одну стратегическую тайну:

– Ты наверняка уже слышал, что говорят о населении Шицзячжуана?

– И что же?

– Ну, что половина состоит из солдат, – говорит он вкрадчиво, – а другая половина… – Он опускает свой голос до степени полной нелегальности: – Из проституток!

Мы сдавленно хихикаем и съедаем еще по несколько равиоли. Они действительно великолепны, особенно если окунуть их в красный соус чили. Парочку равиоли спустя я задаю ему вопрос, который интересует меня с самого начала нашего разговора:

– Скажи, ты ведь местный, верно?

Он смотрит на меня, несколько сбитый с толку:

– Это я-то местный?! Как тебе такое в голову пришло?

– Ну, всякое бывает…

– Глупости! Ты был когда-нибудь в Шаньси?

«Нет, но я содрогаюсь при мысли о горах», – подумал я и уточнил:

– Шаньси – это торговая провинция на западе отсюда?

– Да. Но прежде всего это колыбель китайской цивилизации!

– Правда? А я думал, что эта роль принадлежит местности вокруг Сиань.

– Ну как же! Ты разве не знаешь поговорку: Китай последних тридцати лет ты найдешь в свободной экономической зоне Шэньчжэня, Китай последних ста лет – на набережной Вайтань в Шанхае, последней тысячи лет – в Запретном городе в центре Пекина, а последних двух тысяч лет – в стенах Сианя. Но Китай последних пяти тысяч лет, – он гордо смотрит на меня, – ты найдешь только в нагорье Шаньси!

«Мне следовало спросить у него, откуда именно он приехал и как выглядит это место», – думаю я, занимаясь вечером сортировкой фотографий и планированием дальнейшего пути.

До нагорья Шаньси отсюда ходу три-четыре дня, и я понятия не имею, что меня там ожидает. До этого я шел по прямым шоссе через равнину, и то мне приходилось останавливаться на несколько дней, чтобы отдохнуть и залечить мозоли. В Шаньси же дорога петляет даже по карте, создавая причудливые изгибы. Размышляя о том, что мне предстоит пережить, я уже слышу свои стоны под тяжестью рюкзака.

По дороге домой из Парижа горы тоже были самым трудным участком пути: сначала дубовые леса в Арденнах, потом Айфель и, наконец, дождливый Зауерланд. А на этот раз мой багаж как минимум втрое больше, чем тогда. Когда я размышляю о том, что часть вещей следовало бы оставить дома, то вдруг вспоминаю, что на дне рюкзака покоится еще и рождественский календарь с дверками. К своему облегчению я обнаруживаю, что он лишь чуть помялся на уголках. Картинка с толстыми детишками, пекущими печенье под елкой, выглядит так же, как в супермаркете. Я купил тогда два таких календаря – для Джули и для себя.

Это было меньше полутора месяцев назад.

– Я бы с удовольствием остался у тебя, – признался я ей в ее комнате, в Мюнхене, – но я не могу.

Она лежала на кровати, озаренная последними лучами полуденного солнца и смотрела на меня со смесью удивления и печали:

– Твой отец говорит, что это плохая идея…

– …и что я потом останусь безработным. Это не так. Я не пью алкоголь, не курю, зато говорю на нескольких языках и умею фотографировать. Кроме того, я уже однажды прошел по Европе, я знаю, что люди интересуются такими вещами. Я буду каждый день без исключения писать в своем блоге, и люди будут читать, вот увидишь.

Она мне подарила свою фирменную джули-улыбку, блестя черными глазами:

– О, так ты с принципами!

Я кладу рождественский календарь на стол и открываю первые пять дверок: лошадь, луна, елка, машина и святой Николай. Прежде чем я успел опомниться, я выел их все и ощутил странное чувство пустоты. Несколько минут я молча смотрю вдаль, а потом быстро пишу пост о буддийском монахе, который встретился мне вчера в Чжэндине. Облаченный в оранжевую рясу, он сидел у входа в храм с опущенный головой, очевидно, погруженный в медитацию. Я подошел поближе и сделал пару фотографий храма, держась так, чтобы случайно не помешать.

Он оставался совершенно неподвижен.

Потом я остановился около него, он поднял на меня глаза, сморгнул, и на лице его появилась улыбка, он протянул мне под нос дисплей мобильного телефона. Там было написано «SETUP».

И тут до меня дошло.

– Учитель! – говорю я, смеясь. – Правильно ли я понимаю, что ты переключил язык и теперь не знаешь, как вернуть обратно китайский?

Он, так же смеясь, кивнул. Через минуту он держал в руке телефон с китайским языком.

«Амитофо!» – снова и снова повторял он имя бесконечно сверкающего Будды.

Черные

О разложении мне поведала искрящаяся белоснежная пена. Она собралась на воде небольшого ручейка, протекающего под дорожным мостом недалеко от городской границы. Все выглядело так, как будто пена сначала убила все живое, а затем смыла его. Картину дополняли груды металлолома, ржавеющего под серым небом. Густо пахло тухлыми яйцами.

Я остановился здесь только для того, чтобы сделать пару обличающих фотографий.

Я так спешил покинуть город. На горизонте уже призывно маячили первые силуэты гор, такие многообещающие, так изящно-печальные, как далекие воспоминания.

Однако за полдня пути мое мнение о нагорье в корне изменилось.

Кто бы мог подумать, что эти невинные горные дороги – гораздо более тяжкое испытание, чем Шицзячжуан, эта городская каракатица, которая, пыхтя и хрипя, алчно распускает щупальца, стремясь поглотить и изгадить все вокруг себя?

Нет, я предвкушаю радость горных дорог. Я собираюсь наслаждаться идиллическими нетронутыми ландшафтами, на которых простенько и со вкусом размещены маленькие деревушки и седые монастыри, этими нетронутыми просторами, по которым степенно бредут отшельники в длинных одеждах и еще более длинных бородах, где так светло звучит пение женщин, стирающих белье на каменистой реке. Наконец, даже если мой путь через горы не будет легким, я смогу досыта насладиться куда более свежим и здоровым воздухом, чем там, в долине.

Что за глупые оказались мечты. Вот уже день я иду по горам, но вместо живописных деревушек вижу лишь уродливые бетонные постройки. Я прошел тюрьму, про которую мне по секрету поведали, что там, за глинобитными стенами, узники день и ночь вкалывают в поте лица.

Нет здесь ни одного храма, ни монастыря, зато вся земля тысячу раз перекопана вдоль и поперек и порядочно загрязнена. Я прохожу многочисленные угольные шахты, угольные склады и площадки для погрузки угля, между которыми грохочут грузовики, перевозящие уголь.

Весь мир здесь покрыт слоем угольно-черной пыли.

Мне на глаза попадается черное дерево, торчащее из земли, как полено из костра, и я не могу не подумать о том, как наивно с его стороны хотеть носить здесь листья.

Я дышу с трудом, во рту у меня постоянно образуется сухая пленка, которая не смывается даже водой.

Время от времени мне встречаются велосипедисты. На лицах у них надеты белые маски, защищающие от пыли. Мы разглядываем друг друга в мрачных облаках угольной пыли, я вижу их удивленно вытаращенные глаза и черные пятна на месте рта и носа, эдакие темные дыры на белизне масок.

«Должно быть, это уголь. Хотя бы так защитить легкие». Я невольно стараюсь дышать часто и неглубоко, как тогда, когда я был еще маленьким и мама нервно курила в машине.

«Они убьют тебя, если ты не бросишь это занятие!» – говорил я ей тогда, а в ответ она лишь коротко и невесело смеялась.

Я ужасно радуюсь, когда на возвышении показывается смотровой павильон. Тяжело отдуваясь, я преодолеваю тропинку, примерно пятьдесят метров наверх. В павильоне несколько колонн, они связаны между собой скамьями и служат опорой для изогнутой крыши. Снизу до меня доносится шум транспорта.

Я устраиваюсь поудобнее около одной из колонн и с облегчением замечаю, что здесь куда меньше угольной пыли, чем на улице, а на небе можно разглядеть робкую голубизну. Я открываю бутылку йогурта, делаю пару глотков, вдыхаю, выдыхаю и вдруг ощущаю, что я очень даже доволен жизнью.

Обеденный отдых мне нравится больше всего. Ходьба сама по себе утомительное занятие, тем более что от нее появляются мозоли и болят ноги. Ночевки тоже не самое беззаботное занятие, особенно если не удается найти прибежище. Очень освежает, особенно когда сгущается сумрак, а я не имею ни малейшего понятия, под каким кустом свернуться калачиком. С обеденным же перерывом все обстоит по-другому. Если погода мне благоприятствует, я могу отдыхать там, где захочется. Хочу – на лесной поляне или среди колосьев в чистом поле, хочу – на парковке около супермаркета или на обдуваемых всеми ветрами скалах, в смраде маленького ресторанчика или в тени храма. Только что я плелся по улицам, голодный и усталый, а теперь могу уже улечься в самом прекрасном месте, положить под голову рюкзак вместо подушки и выставить рядом ботинки на просушку.

Я вытягиваю ноги и наблюдаю за людьми, которые, суетясь, проносятся мимо и даже не подозревают, что перед ними тот, кому мог бы позавидовать владыка всего мира.

Вдруг прямо передо мной что-то взрывается. Раздается оглушительный хлопок, в воздух поднимается фонтан из розового йогурта, который мирно оседает на моей одежде. Раздается еще один взрыв, и еще. Когда за ними доносится шуршащий звук, то становится понятно, что кто-то пускает фейерверки. Видимо, где-то празднуют свадьбу.

Проклиная нарушителей моего покоя, я спешу пересесть в безопасную заднюю часть павильона, по дороге стряхивая с себя остатки йогурта.

Оказывается, это не свадьба, это похороны.

На расстоянии нескольких сотен метров отсюда человек пятьдесят следуют за гробом, который едет на прицепе за трактором. Кто-то выводит мелодию на суоне, китайской трубе, но звуки с трудом можно расслышать, а двое мужчин идут впереди и через равные промежутки времени поджигают фейерверки. Большинство скорбящих одеты в традиционную белую одежду, состоящую из накидной рубашки и большой бесформенной шапки, низко нависающей над глазами. Некоторые несут большие цветные венки и маленькие фигурки из бумаги и пластика.

Без сомнения, передо мною похоронная процессия.

Я так волнуюсь, что забываю даже про пятна на куртке. Я читал несколько описаний похорон во время учебы, но еще никогда не видел их своими глазами за два года академии в Пекине. Я поспешно сбегаю вниз по тропе. Шествие медленно приближается сюда под грохот фейерверков.

Из домов повыбегали люди, чтобы посмотреть, откуда такой шум. Я замечаю компанию пожилых людей, собравшихся у киоска, и пытаюсь незаметно к ней прибиться, но, конечно, ничего не выходит: все удивленно рассматривают меня, осторожно отодвигаются и ломают себе головы, что мне здесь нужно. Поскольку никто не догадался спросить меня об этом напрямую, я виновато пожимаю плечами и указываю в направлении траурной процессии, которая постепенно приближается к нам.

– Наверное, он испугался фейерверков! – глубокомысленно замечает один из пожилых господ, и остальные разражаются смехом. Мне дружелюбно протягивают сигарету, потом приписывают мне американское гражданство и обсуждают мой багаж. Через некоторое время мы снова поворачиваемся к улице.

Оба мужчины с фейерверками, идущие в голове процессии, почти поравнялись с нами, и я на всякий случай достаю фотоаппарат.

– Ага! Он фотограф! – Все снова с интересом смотрят на меня. – Смотрите, что за огромная камера! Эй! – Это уже к обоим пиротехникам. – У нас здесь иностранный фотограф! Из Америки!

Польщенные пиротехники улыбаются и закладывают прямо напротив нас особенно впечатляющую связку снарядов. Их фитили связаны меж собой, а зажигалкой служит сигарета. Пару секунд фейерверки угрожающе шипят, и мы инстинктивно подаемся назад.

Потом происходит взрыв, да такой силы, что, как мне показалось, в асфальте образовалась воронка.

Все смотрят на меня, пытаясь понять, какое впечатление это на меня произвело. Несколько секунд я размышляю, прислушиваясь к свисту в моих ушах.

– О’кей! – наконец громко говорю я и поднимаю вверх большие пальцы. – О’кей!

Все довольны и смеются.

До нас доходят скорбящие. Они уже рядом, так что под белыми шапками я могу разглядеть некоторые еще совсем молодые лица.

Смех застревает у меня в горле. Я узнаю этот взгляд, как будто смотришь на мир сквозь мутное дно бутылки. Таким взгляд неизбежно делается, когда идешь в похоронной процессии. Так смотрит даже тот, кто всегда был твердо уверен, что он-то точно никогда не будет ТАК смотреть.

Я убираю камеру и крещусь.

С трудом дождавшись, когда скорбящие пройдут, я спешу как можно скорее уйти как можно дальше отсюда. Шаг за шагом, быстро и не задумываясь, я ухожу на запад. Следующий населенный пункт состоит из дорожной развилки, пары дюжин домов, электростанции с двумя покрытыми жиром градирнями. Ничего, сегодня я не слишком привередлив. Для меня главное, чтобы была более или менее теплая комната.

В таком смиренном настроении я захожу в первое попавшееся здание с надписью «Отель». Внутри этот отель точь-в-точь как грузовой корабль: окон, можно сказать, что нет, потолки низкие. Кроме того, на стойке ресепшн стоит макет штурвала. С другой стороны, в отеле хорошо топят, а в душе есть теплая вода. Круглосуточно!

Через пару минут после получения ключа я снова топчусь у стойки ресепшн, в трусах и шлепанцах, и пытаюсь узнать, где я могу взять шампунь – свой я где-то потерял. Пожилая дама с очками в толстой оправе «Brille» смущенно смеется.

– Шеф! – кричит она куда-то себе за спину. – Тут иностранцу нужен шампунь!

– Иностранцу?! – доносится в ответ.

Дверная занавеска шелестит, и появляется молодая женщина. Она примерно моего возраста, у нее правильные черты лица и шикарные волосы, ниспадающие волнами. Эта одна из самых красивых уроженок этого края. И она здесь шеф.

Она разглядывает меня с головы до ног и спрашивает даму на ресепшн:

– Откуда ты знаешь, что ему нужно?

– Он сам мне сказал.

– Это тебе нужен шампунь? – обращается она ко мне.

– Именно так.

Ее лицо светлеет.

– О, так ты говоришь по-китайски!

– Да, немного.

– Супер! Меня зовут госпожа Ци, это мой отель. Подожди немного, я посмотрю, смогу ли я достать тебе шампунь.

Когда я прихожу из душа, госпожа Ци уже дожидается меня в моей комнате.

– Ты пробовал чай «Битань Пяо Сюэ», «На море цвета сапфира плавает снег»? – осведомляется она с улыбкой, указывая на стол перед собой, на котором слегка дымятся две чашки с чаем. Снег, объясняет она, это цветы жасмина, плавающие на зеленой гуще чая.

– Не можем ли мы немного побеседовать?

Дождавшись, пока я уберу свои купальные принадлежности и сяду напротив нее, она начинает задавать мне всевозможные вопросы: что я делаю в этих краях, как давно я приехал в Китай, как долго я учился в Пекине, доволен ли я был там, где я побывал и где мне больше всего понравилось? Я справляюсь со всеми вопросами и лишь один раз не могу найти правильный ответ.

– Скажи мне, как вообще тебе пришла в голову такая необычная идея с этим путешествием? – спрашивает она участливым, почти извиняющимся тоном, пока я осторожно натягиваю на правую ногу носок.

На автомате я выдаю привычное объяснение: что я всегда восхищался приключенческими историями, что как-то раз я уже совершил спонтанное путешествие из Парижа домой, что долго путешествовал по Северной Италии и Эльзасу. Что я собираюсь описывать свое путешествие с помощью текстов и фотографий, что я чувствую себя живым, когда иду. Потом мне еще кое-что приходит в голову.

– Я уже раньше ходил по Китаю. Ты знаешь реку Ли в горах Гуйлинь?

Ее глаза вспыхивают:

– Конечно!

– Я уже как-то бродил в тех местах целую неделю, вверх и вниз по горам. В другой раз я доехал до восточного края Великой Стены и оттуда неделю шел пешком на запад.

– Ты был в Шаньхайгуань! – Она вскрикивает и всплескивает руками. – И как там?

– Сложно, но прекрасно.

Она становится задумчивой.

– А что думает твоя семья? О том, что ты здесь так… шатаешься?

– О, да мой отец ненавидит это! Он бы предпочел, чтобы я скорее закончил университет.

– В китайской семье тебе бы никогда не разрешили такого, знаешь? – спрашивает она, смеясь. – А где ты берешь деньги на это?

– Мне досталось небольшое наследство.

– Ах вот оно что.

– Да, это неплохо. Мой отец умер, когда мне было три года.

– Но ты же говорил, что твой отец…

– Моя мама снова вышла замуж, и с тех пор я живу, как будто у меня есть отец. Теперь ты ответь мне: тебе принадлежит весь отель?

– Да, и у нашей семьи здесь есть еще пара заведений. Если ты захочешь перекусить, то я покажу тебе ресторан напротив, он тоже принадлежит нам. Там дешевле и, главное, чище, чем в других местах.

Пока мы беседуем, цветки жасмина впитали себя воду и опустились на дно чашки поверх чайных листьев. Вдруг я почувствовал ее руку на моем колене.

– Знаешь, я бы тоже хотела отправиться в путешествие, – задумчиво говорит она, и ее глаза блестят при этом, как снег в солнечных лучах. – Я бы так хотела сесть на поезд и уехать. Все равно куда! Узнать людей, посмотреть мир – вот о чем я мечтаю! – Она делает паузу. – Так же, как и ты.

Она убирает руку и рассматривает свои ногти.

– Почему бы тебе просто не съездить куда-нибудь в отпуск? – это я так, чтобы просто что-то сказать. Ничего лучшего мне в голову не приходит.

Она невесело смеется:

– Я замужем. У меня есть ребенок.

– Ты такая молодая и уже замужем?

– По нашим меркам в двадцать шесть лет уже не считаешься молодой.

Несколько минут мы пьем чай и рассматриваем чашки. На моей черными иероглифами написано имя хозяина электростанции. Чай пахнет цветами и имеет слегка горьковатый привкус, у него послевкусие нежного аромата цветения.

– Скажи мне честно, – говорит она, внимательно глядя на меня, – наши края кажутся тебе прекрасными?

«Прекрасными?» – от удивления я поперхнулся чаем.

– Люди здесь очень приятные, – говорю я, откашливаясь, – и еда очень вкусная!

Кажется, ее не очень удовлетворяет мой ответ.

– Я имею в виду саму местность. Как ты считаешь, ты мог бы остаться здесь жить?

– Ну… я ведь из Германии, и мне трудно судить…

Она смотрит на меня с такой укоризной, что мне становится стыдно.

– О’кей, – говорю я, – на пути из Шицзячжуана сюда я заметил, что природа находится тут в плачевном состоянии…

Утвердительный кивок.

– …что в принципе нормально! – поспешно добавляю я. – Страна делает огромные экономические шаги вперед, необходимо немерено сырья для этого – само собой, не может все быть идеально.

«В Шанхае на солнце блестят небоскребы высотой по пятьсот метров, а здесь все черным-черно», – думаю я, наглый врун.

Вероятно, она угадала мои мысли.

– Дальше будет еще хуже, – мрачно произносит она.

– Как, еще хуже?!

– Да, когда ты завтра пойдешь отсюда дальше, ты сам это увидишь. По дороге ты встретишь много мест, в которых все так же, как здесь. Или еще хуже.

– Ох.

– Ничего, – говорит она с принужденной улыбкой, – и до нас тоже потихоньку доходит прогресс. Ты прав, мы очень дружелюбные люди!

Потом ей приходит в голову еще одна вещь.

– Ты собираешься по дороге посетить Каменную деревню?

– А что это за Каменная деревня?

– Покажи-ка мне свою карту…

Я открываю ноутбук. На экране появляется заставка – фотография, на которой мы с Джули стоим в Центре Помпиду и смеемся над моей поясной сумочкой, которую я в то время всегда носил и которой очень гордился. После этой фотографии мы так поссорились, что люди на Елисейских Полях обходили нас стороной.

– Твоя подружка?

– Да, – говорю я, хотя это не совсем так. Джули говорит, что мы не можем считаться настоящей парой, пока я путешествую.

Госпожа Ци уважительно смотрит на меня и прищелкивает языком:

– Китаянка?

– Она из Чэнду.

– О, девушка-перчик из Сычуань? Они не только красивы, но и горячи, как огонь!

Как будто я раньше этого не знал.

– Эта фотография сделана не в Китае, верно?

– Нет, это было в Париже. Она учится в университете в Германии.

– Так, секундочку, – смеется госпожа Ци, – твоя подружка – китаянка и учится в Германии, а ты, немец, путешествуешь по Китаю. Что-то тут не так!

– Мой план состоит в том, чтобы добраться до нее, – говорю я смущенно и открываю программу с картами.

Госпожа Ци смотрит на меня ухмыляясь и указывает на извилистую линию.

– Итак, завтра ты пойдешь по этой улице до Тяньчанчжень, туда примерно полчаса на машине. – Ее палец гуляет по экрану в поисках нужного места, затем она показывает на точку посреди гор: – Вот она, Каменная деревня клана Юй.

Мы договариваемся, что завтра утром я познакомлюсь с маленьким сыном госпожи Ци. Ровно в половине девятого дверь в мою комнату распахивается, и маленький сгусток энергии врывается в комнату, чтобы первым делом показать мне язык. Я в восторге. Я спрашиваю малыша, сколько ему лет, и он бойко картавит в ответ: «Четыре с половиной!»

Затем он хватает мой навигатор и начинает тыкать во все кнопки, как сумасшедший.

Госпожа Ци как раз шутливо распекает его, когда в комнату входит ее муж. Довольно полный, где-то за сорок, с плохими зубами. Кроме того, у него лицо одутловатое, как у человека, неравнодушного к зерновой водке. Он протягивает мне руку для приветствия, и я чувствую, какая она вялая и холодная. По спине у меня пробегают мурашки: «Привет, Голлум!»

Мы стоим друг напротив друга, не зная, что сказать.

– Групповая фотография? – звенит колокольчиком госпожа Ци, и мы все с облегчением торопимся в холл, где я, недолго думая, усаживаю на плечи мальчугана, который аж визжит от удовольствия. Супруги становятся слева и справа от меня, а дама с ресепшн получает задание сфотографировать нас. Я ухмыляюсь в объектив. Пока малыш крепко держится за меня, а супруг стоит рядом, вялый, как медуза, я ощущаю на руке легкое прикосновение волос госпожи Ци. Я замечаю вдруг, что она не только одета в модную кожаную куртку и сапоги на высоком каблуке, но и благоухает особенно запоминающимися духами.

Некоторое время спустя я снова иду один по улице, перехожу длинный мост, навстречу мне попадается велосипедист с полным яблок багажником… Почему-то я провожаю его взглядом и снова вглядываюсь в градирни электростанции вдалеке.

Склонившись через перила моста, я смотрю вниз и в этот момент понимаю, как права была госпожа Ци.

Дальше будет еще хуже.

Заблудился

Но что делать дальше? Я сижу на площадке лестницы в Каменной деревне, жую китайскую булочку мантоу и размышляю, не разумнее ли вернуться на шоссе.

Одинокая овца, свесив через стену голову, рассматривает меня. Ее уши опущены, в мутных глазах застыло недоверие.

Прохладно.

Утром я проснулся в небольшом местечке Тяньчанчжень и, выглянув в окно, любовался красотой инея, покрывшего опустошенную долину. Затем я отправился в путь на юг и два часа шел маленькой горной тропой, разыскивая Каменную деревню.

С каждым шагом воздух становился все чище, а природа оживала на глазах. Это было здорово, особенно после всей этой разрухи, которую мне пришлось наблюдать в течение последних дней.

И все-таки госпожа Ци была права: дорога становилась все хуже и хуже.

Когда вчера я глазел вниз с моста, то увидел большую птицу – скорее всего это была цапля. Одна-одинешенька, она все летала и летала кругами, будто не находя места, где можно приземлиться. У воды был пугающий цвет, наподобие ржавчины на корпусах затонувших кораблей, и вся она была завалена мусором.

На берегу стоят многоэтажные жилые дома, связанные между собой единым каменным фундаментом, в котором равномерно проделаны четырехугольные отверстия. От каждой такой дырки тянулся коричневый след, упиравшийся в ужасно выглядевшую кучу. Все выглядело так, будто эти кучи наступали на стену.

Я прошел мимо двух задыхающихся людей, чьей работой, по всей видимости, было сгребать уголь из огромной горы в аппарат, который с оглушительным грохотом переносил и выплевывал его в другую гору.

В воздухе было черным-черно от пыли. Немного позже я остановился у канала, вода в нем была молочно-бирюзового цвета и густая, как зубная паста. На удивление, в нем не было никакого мусора. Я подозреваю, что все попадавшее туда тут же растворялось. На заднем плане виднелся темный силуэт завода, и, проходя мимо, я разглядел в стене крошечное отверстие, через которое торопливо пробирался белый, как известь, ручеек. Он весь светился от собственной ядовитости.

Но здесь, наверху, прекрасно! Нет ни грязи, ни и грузовиков, воздух свеж и ясен, и маленькая Каменная деревушка вот уже более пятисот лет покоится среди нетронутой идиллии, которую нарушает лишь пара столбов линии электропередачи. Мне не верится, что трасса с ее угольными шахтами и колоннами грузовиков находится всего в двенадцати километрах отсюда. Здесь, наверху, создается впечатление, будто ее нет и никогда было.

– Ты даже не представляешь, как тебе повезло, старая скотина, – доверительно сообщаю я овце, которая все еще пялится на меня.

Когда я встаю, чтобы надеть рюкзак, она опасливо прячется за стену и вновь показывается лишь тогда, когда я отхожу достаточно далеко.

И вот уже два часа я блуждаю по горам.

Люди в деревне предостерегали меня продолжать путь отсюда. Было бы лучше вернуться на шоссе, говорили они, так как я вряд ли смогу найти дорогу дальше. Но я был уверен, что если я выйду из Каменной деревни и пойду строго на запад, то где-то через восемь километров выйду на главную дорогу.

Кроме того, что может со мной случиться? В конце концов, у меня есть навигатор!

И вот с тех пор я не видел ни души. Мой путь почти все время проходил через долины с террасами возделанных полей, а на горных склонах там и сям гнездились дома, но никто, кроме дворовых собак, не обращал на меня внимания. Их лай звучал то громче, то тише, то полный бодрости и сил, то слабый и хриплый. Иногда собачий голос был исполнен зла, иногда животное как будто опасливо говорило: «Берегитесь, там, снаружи, чужак!»

Потом прекратилось и это. В какой-то момент дорожка среди полей превратилась в тоненькую тропинку, и больше уже мне не попадались ни дома, ни собаки.

Недавно я прошел мимо камня, на котором было выгравировано название местности: Чжанцзингоу, ущелье Чжан. Сверху, над надписью, кто-то приписал красной краской предупреждение:

«ЧУЖАКАМ И ЛИЦАМ, ДАВНО НЕ ПРОЖИВАЮЩИМ ЗДЕСЬ, ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН!»

Значит, где-то здесь есть деревня, в которой проживают в основном люди из клана Чжан. Многие деревни в этой местности устроены таким образом. Например, в Каменной деревне проживал род Юй[4], и ее население почти полностью состояло из потомков одного из генералов времен империи Мин.

Но здесь, в ущелье Чжан, произошло нечто такое, из-за чего население не захотело больше впускать чужаков на свои земли. Что же это могла быть за драма? Я размышляю об этом некоторое время, потом продолжаю свой путь по направлению к трассе, которая, судя по навигатору, кружит по склону в нескольких километрах отсюда.

И вот я топчусь на этой тропинке.

Она петляет через холмистую местность, покрытую пожухлой травой всех оттенков коричневого. Здесь все выглядит так, как будто вот-вот выскочит орда монголов на взмыленных оскаленных лошадях. Дойдя до вершины холма, я останавливаюсь и прислушиваюсь, надеясь услышать шум от машин, проносящихся по дороге. Но слышу лишь ветер, нежно нашептывающий мне, что я совершенно один здесь, наверху. Я несколько разочарован. Есть ли здесь вообще дорога? А если ее нет, то как давно я бреду по воображаемой тропе?

И тут я ощущаю, как что-то холодное опускается на мой лоб.

Снег. Он такой легкий и падает так мягко, что я с трудом его замечаю, но все же это снег.

Ну вот, какая досада!

Уже несколько недель я с радостью предвкушаю первый день зимы, и вот теперь я вынужден встречать его здесь, под открытым небом, и, вероятно, мне придется разбивать на ночь палатку прямо тут, на более или менее пологом склоне. А утром, если повезет, я проснусь и буду, стуча зубами, смотреть на ледяную красоту вокруг…

Э, нет! Я должен идти вперед, пусть даже напрямик через горы, если понадобится. Я прокладываю маршрут немного севернее, чтобы идти навстречу трассе, затем даю себе пинка и ковыляю вперед, не отклоняясь от заданного направления.

И вскоре мне, наконец, повезло: тропинка расширяется и превращается в дорогу, нетронутые холмы сменяются долиной, разделенной с обеих сторон на небольшие участки. Я вижу следы трактора – о, цивилизация совсем близко! Я издаю вопль радости.

Трасса не может быть далеко!

Но мой энтузиазм тотчас угасает, когда я заглядываю во вход в тоннель, виднеющийся между сводами гор – глубокий, как темная пасть. Я оглядываюсь вокруг, но сомнений нет: дорога ведет внутрь. Тоннель, правда, не внушает мне никакого доверия. Потолок у него весь растрескался и местами ниже меня. Трактор, наверное, вообще бы не проехал тут, да и мне надо быть внимательным. Того и гляди, треснешься головой о низкий свод, попадешь в сеть паука или какой-нибудь другой нечисти.

Впрочем, в темных глубинах тоннеля можно разглядеть маленький свет, как будто от выхода, и на миг мне кажется, что я слышу едва уловимые звуки дороги. И вообще, зачем кому-то потребовалось бы стараться пробивать тоннель посреди горы, если бы на той стороне не было бы чего-нибудь сто́ящего?

Я извлекаю налобный фонарик, захожу во тьму и иду, сопровождаемый лишь глухим эхом собственных шагов. Когда я выхожу на свободу с другой стороны, то останавливаюсь на пару секунд, чтобы дать глазам привыкнуть к свету.

О радость!

Передо мною симпатичный поселок, прилепленный к горному склону. Изогнутыми крышами и грубой кирпичной кладкой он напоминает Каменную деревню, а запах доверительно поведал мне, что кто-то совсем рядом готовит еду. Как вкусно, должно быть…

Я все еще занят припрятыванием моего налобного фонарика и переживанием радости очутиться снова среди людей, как вдруг до меня доносится многоголосый крик. Меня заметила компания маленьких мальчиков и несется навстречу со всех ног. Их вопли, похожие на спортивные кричалки, разносятся по воздуху, и через пару секунд они окружают меня, радуясь так, точно я клоун на детском дне рождения.

– Дядя, откуда ты здесь взялся? – раздается задорный голос из-под бейсболки. – И где ты так весь испачкался?

– Ты в самом деле прошел через тоннель?! – недоверчиво спрашивает другой.

У меня нет возможности ответить, потому что в меня со свистом влетает зеленое йо-йо, а сотни маленьких ручек дергают и ощупывают мою лыжную палку.

– Ребята, посмотрите, он лыжник!

– Клево!

– И телефон очень смешной! – Они показывают на мой навигатор.

Я пытаюсь объяснить им, что я не лыжник и что я пешком шел из Каменной деревни в горы, но они, конечно, не верят ни единому моему слову.

– Ты иностранец, и у тебя нет машины?!

– О какой каменной деревне ты вообще говоришь?

Они обмениваются удивленными взглядами, как будто я несу какую-то бессмыслицу. Наконец парень в бейсболке поднимает брови и с поучающим видом указывает на поселок позади себя.

– Деревня из камня? Дядя! Здесь все деревни из камня!

Вскоре я снова иду по шоссе и с удивлением замечаю, что испытываю радость при виде шахт и гремящих грузовиков. Как минимум теперь мне не придется спать на улице, и я смогу найти что-нибудь поесть. Я покупаю в маленьком киоске банку колы и шоколадный батончик, а потом довольно ковыляю дальше в облаках выхлопных газов от грузовиков. Впрочем, и первый снег мягкими хлопьями опускается на землю.

Незадолго до наступления темноты я подхожу к границе провинции Шаньси. Я думал, что здесь должен быть указатель, но его нет. Это место я заранее отметил на своем навигаторе, поэтому я знаю, где оно находится, плюс еще от моего сотового оператора приходит автоматическое сообщение: «Чайна Мобайл приветствует вас в провинции Шаньси!»

Но указатель я ищу напрасно. Ничего особенного тут нет, лишь двое пожилых мужчин в военных мундирах, которые перелопачивают кучу угля перед серым зданием. В крохотной деревушке Джиугуань, Старый Перевал, к моему великому разочарованию, нет ни одной гостиницы.

Зато я вижу людей, активно обсуждающих с водителем грузовика, кто оплатит ущерб, нанесенный их дому. Несколько минут назад у грузовика взорвалась покрышка, и грохот был такой, что я от страха подпрыгнул до небес, забыв про усталость и боль в ногах. В доме же разбилось несколько окон. Я не стал дожидаться конца диспута и решил пойти в единственный имеющийся тут ресторан, чтобы съесть порцию яичницы с помидорами.

Хозяин заведения, он же повар, оказывается дружелюбным полноватым человеком с усами почти прусского размаха. Он приносит мне еду, садится рядом, и мы беседуем о том о сем. Когда я интересуюсь у него, нет ли здесь поблизости какой-нибудь гостиницы, он задумывается, закуривает и выходит в темноту улицы.

Через десять минут меня уже разместили в маленькой уютной комнатке у пожилой приветливой супружеской пары. Я держу свои ноги в тазике с теплой водой и радуюсь тому, что мне не придется ночевать снаружи, в горах, где снег уже укрывает холодным белым платком холмы и равнины.

Зима

Ложные стены

10 декабря 2007 года.

Цзюцюань, Тайханшань

Утром я выглядываю из окна и вижу, что все вокруг белое – трудно поверить, но снег не растаял! Я быстро собираю вещи и прощаюсь с хозяевами. Пожилая женщина дает мне два яблока и добрый совет в дорогу:

– Иди медленно и осторожно, мой мальчик!

Ее супруг провожает меня до дверей.

– Куда ты сегодня пойдешь? – спрашивает он меня, прикуривая сигарету.

– Я хочу попасть в Байцзин.

Он делает глубокую затяжку и выдыхает дым в холодный утренний воздух. Какая все-таки стоит тишина, даже машины не шумят на дороге. Он указывает на сумку с камерой:

– Если ты собираешься фотографировать, обязательно посмотри на Великую стену Гугуана!

Великая стена?! Здесь?!

Наверное, у меня был очень глупый вид, потому что он так рассмеялся, что зашелся сухим кашлем. Потом он успокоился, вытер слезинку из уголка глаза и весело на меня посмотрел. Экий бестолковый иностранец! Эту историю можно будет не раз рассказывать друзьям по деревне. Складки на его лице превратились от улыбки в паутину из мелких морщинок.

– Конечно же, это та самая Великая стена! – говорит он покровительственно. – А ты, верно, думал, она только в Пекине?

Через пару часов я уже стою перед ней: автобусная парковка, билетные кассы, лавки с сувенирами, парочка ресторанов и туалет – все выглядит так же, как в Бадалине, в «Восьми Главных Горных Вершинах» неподалеку от Пекина. Однако, в отличие от «Восьми Вершин», где в любое время года толпятся туристы, торговцы сувенирами и экскурсионные группы, здесь вообще никого нет. Даже снег здесь не тронут.

Я стучусь в билетную кассу, потом в сувенирную лавку. Никакой реакции. Рестораны тоже закрыты. Входные ворота, за которыми начинается крутая лестница наверх, защищены металлической решеткой. Рядом на табличке красуется искаженное высказывание Мао Цзэдуна, адресованное тем, кто еще не решился: «Если ты еще не побывал на Великой стене, ты не настоящий мужчина, и, если ты не поднимешься на этот участок, то ты пожалеешь об этом».

Я разочарованно смотрю вверх: спокойный и нетронутый, участок Великой Стены простирается вдоль вершины холма. Я несколько минут раздумываю, не залезть ли наверх по одному из склонов и не поискать ли вход там. Однако, по счастью, вспоминаю самую существенную черту Великой стены: она неприступна.

Не солоно хлебавши, собираюсь идти дальше, как вдруг рядом со мной возникает какой-то мужчина. Скорее всего он вырос из-под земли или спустился с небес, потому что я совершенно не заметил, откуда и как он пришел. Он среднего возраста, носит усы, его волосы растрепаны, а улыбка светится дружелюбием.

– Ты ведь хочешь попасть на стену? – спрашивает он прямо.

Я киваю.

– Тогда пошли!

И вот я следую за ним: мы спешим по улице вперед, проходим через тоннель, подходим к шоссе, смотрим налево и направо, перебегаем на другую сторону, перелезаем через ограждение, взбираемся на холм, протискиваемся через ворота, и вот мы здесь – на Великой стене!

Я втягиваю в себя воздух, полный истории.

– Мне пора, – говорит человек, – ты теперь знаешь сам, как снова попасть вниз.

Говорит, подмигивает и исчезает прежде, чем я успел прийти в себя.

Легкий ветерок гуляет по холму, и не раздается ни единого звука. До самого горизонта тянется Великая стена со всеми ее мощными изгибами. Она покрыта снежным налетом. Я оглядываюсь на долину: улица червем извивается у подножия гор, и мне приходит в голову, что сегодня я мог бы иди прямо по ее середине. Сейчас там нет машин. Только по шоссе проносятся редкие колонны грузовиков. Но я рад, что сегодня буду идти здесь.

Нетронутый снег простирается до самого горизонта. Я аккуратно ставлю ногу на белую поверхность: ботинок медленно погружается, и снег ползет вверх по его бокам. Я стою так минуту, а потом аккуратно поднимаю ботинок и с гордостью разглядываю свой след, такой четкий, на котором видны все штрихи и углубления.

«От Пекина досюда!» – думаю я, и по мне разливается теплое чувство счастья.

Я не могу удержаться: мой крик радости гремит над горами и равниной, он эхом разлетается он по всей длине стены, от Желтого моря до пустыни Гоби, а потом возвращается ко мне обратно. Ликуя, прыгаю вокруг по мягкому снегу, кручу свою лыжную палку и грожу кулаком варварским племенам, которые пытались штурмовать мою стену.

Эта Стена принадлежит мне, а еще императорам династии Мин. В четырнадцатом веке основатель династии Чжу Юаньчжан сверг последнего монгольского императора Юань и решил создать оборонительный вал, который стоит теперь здесь уже много веков. Чжу Юаньчжан приказал использовать камни и кирпичи вместо прессованной земли и строить стену не только на склонах или в долине – нет! Ее необходимо было возвести также на самых высоких хребтах гор и холмов! Сотни тысяч людей были заняты постройкой стен и башен, чтобы обеспечить Империю прочной защитой. Это длилось сотни лет. Великая стена стала самым большим архитектурным проектом в человеческой истории.

На другом полушарии Земли происходили в то время такие события, о которых здесь никто и не догадывался: в марте 1493 года, во время правления молодого императора Хунчжи, который был особенно горячим сторонником постройки Великой стены, к берегам Португалии пришвартовалась небольшая каравелла. Она выглядела сильно потрепанной, с нее сошел человек, объявивший, что по ту сторону штормов есть дорога в Азию и он ее нашел. Человека звали Христофором Колумбом, и, хотя он вместо Азии нашел Кубу, время колонизации началось. Императоры династии Мин продолжали строительство стены, но уже двадцать лет спустя первые португальские корабли приплыли к южным берегам Китая.

Я продолжаю свой путь в Байцзин, на место с загадочным названием «Кипарисовые фонтаны».

Погода холодная и сырая. Хотя машин на дороге мало, но достаточно, чтобы превратить снег в черно-коричневое месиво, прилипающее к ботинкам и противно чавкающее под ногами. Когда я наконец прихожу в Байцзин, вопреки моим ожиданиям, не видать ни кипарисов, ни фонтанов. Зато здесь есть пара магазинов, рестораны, мастерские и гостиница, по огромной парковке которой можно судить о том, что ее главной аудиторией являются водители грузовиков.

Я получаю комнату. Неотапливаемую. Трясясь от холода, я залезаю в оба спальных мешка сразу. Шапку я решил не снимать, от ноутбука тоже исходит немного тепла. Окоченевшими пальцами я набираю пост для блога, затем звоню Джули. Оказывается, она уже видела фотографию Стены и очень рада.

– Правда, там так красиво наверху? – хочет она знать.

Я чувствую, что это ловушка. Что бы мне ей ответить? Я говорю, что там было красиво, потому что на Великой стене всегда красиво.

Она смеется.

– А тебе не приходило в голову, что это совсем не настоящая Великая стена?

– Ты хочешь сказать, что…

– По ней же видно, что она недавно построена. Возможно, Великая стена когда-то БЫЛА там, но потом ее снесли и построили заново…

Я не знаю, что сказать, а она говорит утешительным тоном:

– Дурачок! Стена, которой ты сегодня так радовался, возможно, будет помоложе тебя. Но в тех краях главную ценность представляет не сама стена, а старинный пропускной пункт Гугуан. Его-то ты как раз не видел, да?

Бархатное сиденье для унитаза

Три дня спустя я добрался до города Янцюань. Я ищу себе комнату с видом на реку, стираю шампунем свою одежду над раковиной и жду, пока мне перезвонит господин Янг.

На ноутбуке играет группа «Black Uhuru». Я неторопливо стираю, и мое сердце радуется сокровищам, разложенным на столе: один фунт мандаринов, две упаковки фруктовых йогуртов, два шоколадных батончика, пакетик картофельных чипсов и большая бутылка колы – и все мое!

Серо-голубая река блистает на зимнем солнце. Я сажусь у окошка и радостно замечаю, что в этой местности нет снега. Интересно, это оттого, что я зашел глубже в долину? Пока я шел сюда, на дороге была то слякоть, то лед, а чаще все одновременно.

Однажды по пути я встретил ободранное существо, по которому можно было сказать, что оно только что вылезло из угольной шахты. В этом мужчине все было черным, даже лицо. Единственной чистой вещью на этом человеке был красный шарф, обмотанный вокруг шеи. В одной руке он нес булочку мантоу, время от времени откусывая от нее, и она, такая чистая, почти светилась на его фоне. На сгибе другой руки болталась большая открытая дорожная сумка. Он шел, шатаясь, и выглядел очень напряженным.

Он приблизился, и я заметил, что у него странный взгляд.

– Привет, – сказал я. Он остановился передо мной и посмотрел широко открытыми глазами, продолжая при этом машинально жевать. Больше никакой реакции не было. Он жил в своем внутреннем мире.

– Привет? – попробовал я еще раз, но он продолжал смотреть на меня, лишь в глазах у него нарастала паника.

Я сделал шаг в сторону, показывая, что он может пройти. Непонимающими глазами он смотрел то на улицу, то на меня, то снова на улицу, и, наконец, медленно пошел вперед, шатаясь и обходя меня подальше. Его сумка тяжело покачивалась на сгибе его локтя, и он что-то бормотал себе под нос.

Телефон звонит: господин Янг хочет знать, где я нахожусь, чтобы скорее меня забрать. «Скорее?» Мне удается выпросить немного свободного времени до вечера; дело в том, что моя одежда еще в стирке.

Собственно идея встречи не понравилась мне уже тогда, когда господин Янг поймал меня на улице: я шел, стараясь справиться со снегом и не упасть, когда его автомобиль промчался мимо. Тормозные огни вспыхнули, он поехал задним ходом, а затем, скрежеща, подъехал ко мне. За рулем сидел мужчина около сорока лет. Высокий лоб, короткая стрижка, мужественные черты лица, тонкие очки. Он напомнил мне фотографии интеллектуалов времен Культурной революции, которые тысячами полегли жертвами мрачной власти простого народа. Он засмеялся, обращаясь ко мне:

– Это ты идешь пешком по нашему прекрасному Китаю? – и прежде чем я успел ему что-то ответить, сунул мне в руку свою визитную карточку: «Янг. Бизнесмен».

– Подожди секунду, – сказал он и пошарил на заднем сиденье. Через пару секунд я смотрел вслед его уезжающей машине, а в руках у меня болтался большой пакет яблок и апельсинов. Я получил этот подарок в обмен на обещание зайти к нему в гости, когда буду в его родном городе Янцюань.

В семь часов господин Янг забирает меня из гостиницы. Рядом с ним сидит еще один человек, которого он представил мне как старшего брата.

– «Старший брат» в смысле «хороший друг»? – смущенно спрашиваю я.

Господин Янг указывает на свое лицо:

– Ты не находишь, что мы похожи?

– Подожди! Ведь для иностранцев мы все, наверное, на одно лицо, – смеется его брат. – Вас мы тоже не можем различать!

Они говорят, что я могу называть их Старший Янг и Младший Янг, а когда я заявляю, что пусть тогда они называют меня малыш Ляй, оба брата долго не могут отдышаться от смеха. Мы ужинаем в «Старом Пекине», элитном фондю-ресторане, хозяевами которого они и являются. Старший Янг говорит первый тост.

– Малыш Ляй, – говорит он торжественно, – мы оба желаем тебе счастья и успеха в твоем начинании!

Мы чокаемся бокалами, а дым от фондю поднимается над горшком и плывет перед нашими лицами. Потом мы все делаем по большому глотку. Мне нужно взять себя в руки, чтобы не скорчить гримасу от неожиданного и странного вкуса.

Младший Янг смеется:

– Это кола! У нас подают ее горячей! Ты еще не пробовал?

Я качаю головой.

Старший Янг выуживает из горшка с фондю кусочек мяса и с улыбкой кладет его на мою тарелку. Несмотря на мои ожидания, вечер получается необыкновенно приятным и интересным. Мы много и вкусно едим, пьем горячую колу, произносим тосты. И, разумеется, прежде всего оба брата хотят поподробнее узнать о моих планах.

– Малыш Ляй, – говорит Младший Янг, – здесь тебе не о чем беспокоиться, мы поможем тебе, что бы ни случилось. Но что ты будешь делать, когда доберешься до пустынных районов Ганьсу и Синьцзян? Тебе известно, как там обстоят дела?

Его брат предостерегающе поднимает брови и палец:

– Там можно часами и даже днями ездить на машине и не встретить ни одной живой души!

Я смущенно ковыряю вилкой в своей тарелке и, вероятно, произвожу подавленное впечатление. Младший Янг продолжает успокаивающим тоном:

– Я вот что хочу сказать: тебе нельзя забывать о том, что самое главное – это собственная безопасность! Если ты почувствуешь в пустыне, что тебе становится слишком тяжело, то нет ничего плохого в том, чтобы проехать небольшой отрезок пути на поезде или на машине!

«А как же мои правила? – смятенно думаю я. – Весь путь идти пешком, каждый день писать в своем блоге, отращивать бороду и волосы, не делать никаких исключений…»

Конечно, он угадывает мою мысль.

– Твоему начинанию не повредит, если ты проедешь маленький отрезок пути на машине. Расстояние от Пекина до Германии достаточно большое, не обязательно каждый шаг идти пешком!

– Я тоже так думаю, – соглашается с ним его старший брат, – это сто́ящая идея.

– Нельзя быть таким упрямым и так зависеть от своих принципов.

Со смехом я качаю головой. И чувствую, что меня застали врасплох.

На следующее утро братья Янг запланировали нечто особенное – поездку в горную деревню Дачжай.

Дачжай? Я не имею ни малейшего представления, что там может быть интересного, но оба брата смотрят на меня так, будто раздобыли билеты в Диснейленд, а я не рад: Дачжай! Это место знаменито на всю страну! Неужели я никогда не слышал о Чэнь Юнгуе и о выражении «Земледелию учитесь у Дачжай»?!

Когда я вечером спрашиваю об этом по телефону у Джули, она некоторое время размышляет, но потом признает:

– Понятия не имею. Думаю, это что-то связанное с коммунистами. Об этом могут знать скорее мои родители. Но ты можешь съездить туда и сам посмотреть, если у тебя есть время.

Если ли у меня есть время! До Рождества всего десять дней, а мне идти еще двести пятьдесят километров…

После освежающе рискованной поездки в машине Младшего Янга мы подходим к массивным воротам, часто увешанным цветными лампочками. Вокруг нет ничего, кроме серого горного ландшафта.

Итак, это Дачжай, Великий Палисад. Мой взгляд останавливается на красном плакате.

«СМЕЛО ИДИТЕ ВПЕРЕД ПОД ВЕЛИКИМ ФЛАГОМ КИТАЙСКОГО СОЦИАЛИЗМА!» – написано там огромными иероглифами, а ниже гравюра, показывающая, что население Дачжай приветствует своих гостей.

Это относится к нам четверым: братья взяли с собой еще одного друга, который с первого взгляда понравился мне своей лысиной и приличных размеров животом, торчащим под синим спортивным костюмом. Он напомнил мне моего арендодателя в Пекине.

– Добро пожаловать в Дачжай! – говорит Младший Янг торжественно, указывая на ворота.

Нам выделяют гида, чей рассказ я дополняю воспоминаниями из университетского курса истории: Дачжай изначально была очень бедной горной деревушкой, где крестьяне едва могли себя прокормить, работая на скудных пашнях. После основания Народной Республики простой крестьянин по имени Чэнь Юнгуй стал местным партийным секретарем и потребовал, чтобы все жители организовались и создали в горах террасную и оросительную системы.

В результате этого община расцвела, да так, что об этом узнало правительство в Пекине. Великий вождь Мао Цзэдун был в восторге: вот наконец мы увидели пример того, что принятые им меры коллективизации могут приносить и плоды, а не только смерть и разрушение, как это происходило во всей остальной стране.

В конце пятидесятых, когда страны первого и второго света были заняты запусками своих сверкающих ракет и демонстрацией друг другу гигантских атомных взрывов, Китай втихаря разрабатывал свое собственное ядерное оружие. Чтобы высвободить достаточно рабочей силы для индустриального развития страны, Мао Цзэдун объявил Большой скачок вперед.

Коллективизация, сомнительные эксперименты в сельском хозяйстве, кампания по уничтожению воробьев – все это вызвало волну голода доселе невиданных масштабов, жертвами которой стали миллионы китайских крестьян. В конце 1964 года Народная Республика смогла наконец с удовлетворением полюбоваться на свою бомбу, но выражение «есть древесную кору» до сих пор известно во всем Китае.

Можно представить себе ту радость, которая разнеслась по стране от известия о достижениях Чэнь Юнгуя. Уже в 1964 году Дачжай была названа образцовой общиной, и высказывание «учиться у Дачжай» было у всех на устах. Скоро в маленькую горную деревушку приехало высшее руководство, а крестьянин Чэнь Юнгуй, красовавшийся на всех фотографиях с головой, обернутой в платок, как будто он только что с поля, начал все выше подниматься по лестнице парламентской иерархии, пока наконец не получил должность заместителя председателя Госсовета Китайской Народной Республики в 1975 году.

Несколько лет спустя удача отвернулась от него. После смерти Мао Цзэдуна осенью 1976 года прямо около его забальзамированного тела разразился спор о наследии престола, и в 1979 году к власти пришел Дэн Сяопин. Этот реформатор недолюбливал социалистический принцип коллективизации. В 1982 году крестьянин Чэнь был смещен со своей должности, его обличали в том, что Дачжай не самостоятельно добился успеха, а получал поддержку правительства, чтобы впоследствии служить идеалом для граждан. Эта версия была отвергнута лишь несколько лет назад.

– А чем сегодня занимаются люди в Дачжай? – спрашиваю я, потому что деревня производит заброшенное впечатление. Мы стоим на пустой широкой площади, сбоку сидят две пожилые дамы и продают сувениры – в основном это толстые оранжевые матерчатые кошки.

– Принимаем туристов, – говорит наш гид, – кроме того, работает фабрика по производству водки.

Толстый приятель братьев Янг радостно выбегает из одного из домов. В руке он держит блестящую статую, которую он все время с нежностью рассматривает. Она изображает Мао Цзэдуна размером с бутылку водки. Великий вождь стоит выпрямившись, спрятав за спину руки и устремив свой дерзкий взгляд вперед, а его пальто развевается на ветру. На основании статуи написано: «Великая историческая личность».

Я вспоминаю выражение «есть древесную кору», но ничего не говорю вслух.

Потом мы смотрим на покрытый синим бархатом стул, в середине которого проделана дырка для известных целей. На свой вопрошающий взгляд я получаю ответ, что это туалет Цзян Цин, последней жены Мао Цзэдуна. С минуту я не могу произнести ни слова.

– Великая императрица, будучи ответственной за Культурную революцию, пользовалась бархатным туалетом?!

Вместо ответа гид улыбнулась мне и показала на дверь – время посмотреть следующую часть выставки.

Своими руками

За следующие три дня я приблизился к Пинъяо почти на сто километров. Улица делает большие изгибы посреди гористой местности. Иногда меня преследуют собаки.

Вдали показались огни городка Юйцы. На часах только шесть вечера, а небо уже совершенно черное. Юйцы интересен не тем, что в нем есть старый район, а тем, что этот старый район совсем не старый. Правда, я понял это только после того, как восторженно пробегал несколько часов по городу и сделал сотню фотографий храмов и ворот, улиц и домов. А ведь мне надо было бы догадаться об этом раньше: в щелях между идеально сохранившимися историческими зданиями видны идеально сохранившиеся груды строительного мусора, идеально освещенные солнечным светом.

Когда я в очередной раз застыл в восхищении, чтобы сфотографировать развалившуюся глиняную стену в одном из переулков, за моей спиной раздается блеющий смех. Он исходит от пожилого человека на скамейке, настоящего классического китайского дедушки: темно-голубая кепка, матерчатая куртка, черные, слегка коротковатые брюки, белые носочки и матерчатые ботинки. Его ладони покоятся на рукоятке сучковатой трости, а изо рта торчит самокрутка. Впрочем, морщинистым лицом и очками он напоминает скорее Германа Гессе.

– Русский? – спрашивает он меня, но я качаю головой и отвечаю по-китайски:

– Из Германии.

– О! – В его голосе звучит разочарование. – А вы там не говорите по-русски?

– Как правило, нет.

Двумя пальцами он достает сигарету из уголка рта и показывает ею на стену:

– Эта старинная городская стена – единственное, что осталось от Старого города.

– А как же… – Я растерянно озираюсь. Улица, мощенная широкими плитами, с обоих сторон зажата многочисленными каменными строениями, выглядящими весьма исторически. Над изогнутыми крышами возвышается вдали колокольня, ее цветные украшения достигают небес.

– Все новое! – говорит китайский Герман Гессе и снова издает свой блеющий смех.

Я снова иду по дороге в западном направлении, я злюсь сам на себя. Почему я не спросил у него, как получилось так, что в городе Юйцы все построено заново?! Он наверняка рассказал бы мне что-нибудь о войне или о Культурной революции, или, может быть, выяснилось, что за все в ответе городские власти. Я бы не удивился. Современные китайские политики знамениты отрицанием всего старого и несовершенного – в том числе и в архитектуре.

Вечером я ищу комнату в гостинице, покупаю порцию жареных ростков рапса и звоню Джули.

– Юйцы – это китайский вариант Мюнстера! – заявляю я, поедая рапс.

Она смеется:

– Мюнстер? Понятия не имею. Это в Северной Германии, да?

– Ладно, ладно. Тогда пусть будет Нюрнберг. Юйцы – это китайский Нюрнберг!

– Почему же? Разве ты не сказал, что там все новое?

– Так же, как и в Нюрнберге! Все заново построенное!

– Но в Германии все это произошло во время войны! – В голосе Джули слышатся нетерпеливые нотки. – А у нас люди разрушают старинные постройки и в мирное время.

– Это связано со сменой взгляда на историю. – Мне нужно время, чтобы разобраться в воспоминаниях из курса истории. – На Западе история похожа на прямую линию, а на Востоке она представляется людям как круг. Одна династия сменяет другую, и все снова и снова повторяется…

– И поэтому китайские политики сносят старинные здания?

– В общем-то, если представить историю как круг, то становится не важно, древние ли это камни или нет.

Джули ехидно смеется:

– Ну, я не думаю, что люди предаются таким философским рассуждениям, прежде чем сносить старинные постройки. Проблема скорее в том, что в Китае все строится для того, чтобы побыстрее заработать на этом деньги.

В одном она абсолютно права: большую часть разрушений Китай устраивает себе руками своих же граждан. Когда на следующий день я подхожу к элегантно изогнутому мосту в родовом имении Чанг и останавливаюсь, чтобы полюбоваться им, я еще не знаю, что и это лишь жалкие остатки, сохранившиеся от былого великолепия. Только они и уцелели после разрушительного цунами двадцатого века.

Впрочем, и жалкие остатки выглядят все еще впечатляюще. Массивные зубчатые стены тянутся на сотни и сотни метров, а посередине – колокольня, в которой расположены входные ворота.

Все это напоминает мне Запретный город в Пекине.

– И это все принадлежало ОДНОЙ семье?! – спрашиваю я экскурсовода, когда мы проходим через ворота.

– Конечно, – гордо отвечает она, – раньше среди нас было очень много состоятельных людей. Торговая провинция Шаньси долгое время была самой богатой частью Китая!

– И колыбелью китайской цивилизации! – повторяю я слова уплетавшего равиоли человека в Шицзячжуане. Заметив, что ей очень приятно это слышать, я пытаюсь повторить относящуюся к этому поговорку, но сразу беспомощно путаюсь в словах:

– Китай последних тридцати лет вы найдете в… э-э-э-э… Шанхае? Последних ста… нет, пятисот… или даже тысячи… найдете в… Пекине?

Дружески болтая, мы прогуливаемся по родовому имению семьи Чанг, которое своей сетью улиц и домов, парками, холмами и озерами похоже более на город, чем на семейную резиденцию. Эти люди, очевидно, были сказочно богаты. Здесь имеется даже конфуцианский зал предков, где основателю семьи возведен ковчег для хранения мощей, на котором стоит бронзовый памятник. Мы стоим в полумраке перед статуей.

– Удивительно, что во времена Культурной революции это все не было уничтожено, – говорю я почтительным шепотом.

– О, да ты хорошо разбираешься! – хвалит экскурсовод. – Это, конечно, всего лишь копия статуи.

– А оригинал стоит в музее?

– А оригинал, увы, разрушен. Здесь было разрушено почти все, что было раньше. То, что мы видим сегодня, всего лишь жалкая четверть.

«Это – четверть?!»

– Верится с трудом, не так ли? – В ее голосе звучит гордость. – Сначала противостояние японцам, потом Культурная революция, и, наконец, архитектурная политика восьмидесятых…

Она вздыхает и замолкает, и некоторое время мы идем рядом молча. Потом мне в голову приходит мысль:

– А члены семьи Чанг? Где они теперь?

Ее ответ звучит неуверенно. Скорее всего она впервые задумывается над этим вопросом:

– Большинство из них живет за границей.

Я покидаю имение через запасный выход, проталкиваюсь среди стада овец и скоро оказываюсь на грязной дороге, ведущей на юг. Проходя мимо небольшой деревни, я краем глаза замечаю темно-красный отблеск. В восхищении я достаю свою камеру и подхожу ближе: огромная гора перца чили!

Я вспоминаю Джули. Как и все жители провинции Сычуань, она неравнодушна к острой еде и всегда смеется над слабаками вроде меня, которые судорожно глотают воздух, в то время как она наконец-то начинает получать удовольствие от вкуса.

Двое мужчин сгребают чили в кучу и упаковывают их в мешки. На мой вопрос, могу ли я их сфотографировать, они смеются. Старший сразу бросает свою лопату на кучу и позирует мне со стручком в руке. Стручок толстый, сочный и агрессивно светится. «Джули бы это понравилось!» – думаю я.

– Хочешь взять себе парочку? – спрашивает он, указывая на кучу.

– Нет, спасибо. Я путешествую пешком, мне тяжело нести много на себе.

– Но они почти ничего не весят!

– Он прав, возьми себе парочку! – добавляет его товарищ.

– Но что я буду с ними делать? У меня в дороге нет возможности готовить еду.

– Ты можешь просто съесть их, если тебе станет скучно.

Они не отстают от меня, и мне приходиться собрать волю к кулак и открыть им постыдную правду:

– Они для меня слишком остры.

– Слишком остры? – повторяет он и весело-недоуменно смотрит на перец в своей руке. – Да они не такие уж острые.

– Подожди-ка, он правду говорит, – замечает его товарищ, – иностранцы не выносят наших специй. Я видел по телевизору.

Получается веселая беседа. Когда я рассказываю обоим, откуда родом Джули, они умирают от смеха: из Сычуани – о да, я выбрал то, что надо! Она уже познакомила меня с родителями?

– Да, я уже был у них в гостях, но только как ее знакомый.

– Тогда будь внимателен! – говорит старший и делает такое лицо, будто открывает мне тайну тайн. – Как только она представит тебя своим родителям как друга, ты будешь обязан не только есть острую пищу, но и пить алкоголь ведрами – никак иначе!

Его товарищ ухмыляется.

Я показываю на старинное на вид здание в другом конце двора.

– Скажите, а что это такое?

Оба удивленно смотрят. Ничего себе смена курса.

– Когда-то это был храм, – говорит наконец старший, – а теперь это просто склад.

Я заглядываю в окошко, вглядываюсь в темноту, и мне приходят на память разрушения в Юйцы и в родовом имении Чангов. Здание завалено мусором и стройматериалами, и лишь колонны да выцветшие фрагменты росписи на стенах напоминают о том времени, когда здесь жгли благовония и читали сутры.

– Почему же именно тут устроили склад? – спрашиваю я.

– Это были шестидесятые годы, – пожимает плечами старший, – Культурная революция.

Присмотревшись повнимательнее, я разглядел в дальней части помещения что-то цветное. Оказывается, кто-то поставил стол, разложил на него красную скатерть и поставил статую Будды. Она кажется исчезающе маленькой среди гор гипсокартона, брезента и картонных коробок. Но все же это – храм, и если немного помечтать, то можно вообразить, что со временем люди вернут его себе.

Оба мои спутника смотрят немного растерянно. Я машу им рукой и объясняю, что мне нужно скорее идти дальше, потому что к Рождеству мне нужно быть в Пинъяо, чтобы встретиться там с Джули.

Старший облегченно смеется:

– Ах да, твоя подружка из Сычуань. Это, конечно, важнее всего остального.

Вроде как

Глаза Джули закрыты, она мягко дышит, а белоснежное постельное белье сверкает. Кровать – антиквариат времен империи Цин, и шкаф, и стол, и стулья, и даже комод. По обоим сторонам окна шикарными крупными складками ниспадают бархатные шторы.

Сегодня двадцать четвертое декабря, моя семья поет в Айфеле венгерские рождественские песни без меня, а я нахожусь в четырехзвездочном отеле в Пинъяо, на расстоянии сорока пяти дней пути и семи сотен километров от Пекина.

Сегодня понедельник. Впрочем, дни недели уже давно не имеют для меня никакого значения. Джули наконец-то со мной.

Пару часов назад черный лимузин подъехал к гостинице, дверь открылась, и в следующую секунду я прижимаю к себе маленькую смеющуюся китаянку, а она стучит мне кулаком в грудь и кричит: «Перестань, перестань! У меня кружится голова, ПЕРЕСТАНЬ!» – а я кружу ее и кружу…

– Я бы приехала сюда на поезде из аэропорта, – прошептала она мне на ухо, пока мы шли через холл, – но ты знаешь моего отца: ему непременно нужно было организовать для меня личного водителя!

Теперь она спит, из коридора доносятся приглушенные звуки китайской версии «Джингл Беллс», а я разбираю фотографии последних дней. Вот местечко Тайгу, в котором находится знаменитая белая пагода. Она вызвала у меня приступ злобы: она имела наглость быть закрытой посредине дня!

Испуганный голос по ту сторону запертых ворот, нервничая, осведомился, почему бы мне просто не посетить дом Кун Сянси, вместо того чтобы поднимать тут такой шум. Из-за меня уже все собаки взбесились!

Мне становится стыдно. Чей-чей, вы сказали, дом?

Мне охотно поведали, что в Тайгу родился один из самых влиятельных китайских политиков двадцатых – тридцатых годов, который, помимо политических и меркантильных способностей, обладал такой родословной, по сравнению с которой все мировые правители и правительницы выглядят так же ничтожно, как грибы у корней сосны.

Кун Сянси был пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-… Конфуция! Семьдесят три раза пра.

К сожалению, в доме прапотомка Конфуция осталось не слишком много интересного. В течение тридцати лет после Культурной революции он по-прежнему считался нелюбимым пасынком коммунизма. Так что повсюду лишь пустые коридоры и внутренние дворы. Какой-нибудь предмет мебели или каллиграфия на стене – вот и все наследство одного из самых богатых и знатных людей страны.

Я рассеянно водил объективом в поисках подходящего сюжета для фотографии, когда услышал за углом хриплые голоса: трое мужчин толпились возле груды кирпичей, поддерживая друг друга под руки. Когда они меня увидели, они стали восторженно бить руками по воздуху и проревели что-то похожее на «Ка-ПAO!!!».

«Kaпao?»

– Китайское гонг-фу, – пролепетал один из них, на вид уже давно достигший пенсионного возраста.

Секундочку! Это не могло быть правдой!

Но пенсионер повернулся к кирпичам, сложенным для него его товарищами, сделал стремительное движение рукой, вскрикнул: «Ка-ПAO!!!» – и верхний кирпич разлетелся на две части в разные стороны. «Ка-ПAO!!!» – бормотали все трое, подпрыгивали и хлопали друг друга по плечам.

Именно эти спортсмены посоветовали мне завернуть в фамильное имение Цяо. Оно немного меньше, чем дом Чангов, но зато гораздо известнее, и пару лет назад там снимали сериал. В самом деле, когда на следующий день я пришел в имение Цяо, то мне показалось, что я нахожусь в центре пекинского торгового центра Сидань – так много там толпилось туристов и торговцев сувенирами.

Там была даже станция верховой езды, где можно было сфотографироваться на «настоящем верблюде» из телесериала. Я поинтересовался, как зовут зверей, и узнал, что они просто пронумерованы. Верблюд номер три и верблюд номер четыре удостоились честью быть первыми представителями своего вида, которых я увидел в своем долгом путешествии на запад.

До чего же они красивы! Длинные и загнутые ресницы, бесконечно нежные глаза, а волосы на голове стоят высоким вихром, придавая сходство с южными фруктами. «Ананас» номер четыре подарил мне доверчивый взгляд, и, когда я гладил его по морде, удовлетворенно пукнул, да так оглушительно, что верблюд номер три испуганно подпрыгнул.

Весь оставшийся путь до Пинъяо меня сопровождала холодная погода, а местность вокруг стала плоской. После Юйцы горы превратились в равнину, которая выглядела так же, как Хэбэйская низменность. Снежные заносы в дорожных ямах и в тени деревьев свидетельствовали о холоде, царившем последние несколько дней. Речушки и водоемы начали затягиваться льдом.

… – Хочешь есть? – Джули проснулась и сладко потягивается. – Пошли, я приглашаю тебя на ужин.

Мы идем в ресторан, который, судя по названию «Старый Пинъяо» и меню на английском, ориентирован на иностранцев. Этот город вообще излюбленная цель туристов с рюкзаками.

– Good evening! – говорит кто-то из обслуживающего персонала, когда мы заходим в дверь. На каждом столе стоит свеча. Мы здесь единственные гости. Я заказываю себе стейк с картофелем фри, потому что на ум не приходит ничего лучше. Мы разговариваем о рождественском рынке в Мюнхене, о новой комнате Джули и ее успехах в области статистики, а я с удовольствием нанизываю беззащитные ломтики картошки на вилку и отрезаю куски мяса, такие большие, что с трудом помещаются во рту.

Вдруг Джули замолкает. Я вопросительно смотрю на нее, но она качает головой и мешает ложкой картофельный суп-пюре. Высоко поднятые брови. Глубокий вздох.

– Ах, дело не только в мюнхенской зиме. Я часто чувствую зависть, когда вижу счастливые парочки вокруг.

Возникает неловкая пауза. Беззаботное позвякивание моего ножа по тарелке прекращается.

– Знаешь, мне бы тоже хотелось, чтобы у меня был просто настоящий друг, – говорит она наконец, – у меня еще никогда не было…

– Но ведь мы вместе! Вроде как.

– Вроде как?

Остаток моего стейка застывает, пока я в который раз объясняю ей, что скоро снова буду с ней. Я говорю о емэйлах и телефонных звонках, о дешевых перелетах и скорых встречах в прекраснейших местах на всем протяжении Великого шелкового пути.

Я все время убеждаю ее, что время промчится незаметно. А вот интересно, что должны говорить жены солдат или моряков, когда их мужья вынуждены покидать дом?

Джули продолжает помешивать ложкой суп. Кажется, я ее не убедил. Я беру ее руку.

– Моя жизнь в Пекине осталась далеко позади, уже почти тысячу километров назад. Теперь есть только путешествие и ты.

На ее лице появляется намек на улыбку.

– Путешествие и я? Именно в такой последовательности?

Я с облегчением набиваю рот картошкой фри:

– Ты разве не знаешь, что я иду к тебе, ты, дурья башка?

Она смеется:

– Сам ты дурья башка, к тому же объевшаяся!

Следующие два дня мы проводим за китайскими сериалами, едой, сном и прогулками по Старому городу. Массивные городские стены, узенькие переулки, с обеих сторон увешанные красными фонарями, лабиринты связанных между собой домов… В Пинъяо можно догадаться, сколько красоты утрачено большинством китайских городов.

Почему сохранилось именно это место, являвшееся до конца девятнадцатого века финансовым центром империи?

Экскурсовод в здании первого китайского банка рассказывает нам обо всех перипетиях истории Пинъяо, а Джули оттесняет меня в сторонку и шепчет: «Старик на границе теряет свою лошадь – ты помнишь?»

Несколько дней назад она рассказала мне поговорку: если старик потеряет на границе лошадь, ждите счастья. Притчу, от которой пошла эта поговорка, знает в Китае каждый ребенок: во времена династии Хан жил на границе старик, от которого однажды сбежала лошадь. Когда к нему пришли друзья, чтобы подбодрить, он беспечно махнул рукой и сказал, что это может быть и счастливым знаком.

И действительно, через некоторое время лошадь не только вернулась, но и привела с собой еще одну, причем более ценной породы. Сын старика захотел поскорее оседлать новую лошадь, но она сбросила его, и он сломал ногу.

Но и это несчастье обернулось в итоге удачей: вскоре всех мужчин призвали на военную службу, и только сыну старика разрешено было остаться с отцом из-за сломанной ноги.

…Волосы Джули блестят в лучах утреннего солнца, я слушаю ее дыхание, нежное, как рождественские сны. В углу комнаты стоит рюкзак, который мне скоро снова придется наполнять. Фотокамеры и навигатор лежат на столе, аккумуляторы вставлены в зарядные устройства. Рядом стоит открытый ноутбук, в котором зафиксированы все мои события: фотографии, маршруты и записи в блоге. Ботинки стоят на подоконнике, вот уже два дня как сухие. Через несколько часов Джули отъезжает в Чэнду.

– Поехали на пару дней ко мне, – сказала она вчера, когда мы лакомились куриными крылышками в медовом соусе, – мои родители очень обрадуются тебе!

«Тысяча километров на самолете? В противоположенную сторону от моего маршрута?»

Я пытаюсь состроить серьезную и утешительную улыбку:

– Ты же знаешь, что я не могу с тобой поехать. Как бы сильно я ни хотел!

Перед тем как уехать, Джули достает из кармана маленький предмет, завернутый в подарочную упаковку, и кладет его мне в руку. Я даю слово открыть его, когда она будет уже в пути.

Улыбка, поцелуй, объятие. Снова поцелуй. И вот ее уже нет рядом.

Соломинка на вечеринке

Еще два дня мне понадобилось для того, чтобы решиться покинуть уютные сумерки своего номера и снова приняться за то, ради чего я, собственно, здесь.

Надо идти.

И я вышел. Я вышел за дверь в середине дня в полном обмундировании, и зима, так долго поджидавшая меня снаружи, радостно ударила по мне. Ни варежки, ни шапка, ни кальсоны от холода не спасли. Пройдя шесть километров на юго-восток через морозную пыль и встречный ветер, я пришел к святилищу Шуанлю, что значит Двойной лес.

Шуанлю – это огромная буддийская постройка пятого века. В те времена империя была раздроблена, и никто не мог себе представить, что она вновь воссоединится, когда к власти придут высокомерные правители династии Суй. Таким образом, храму примерно столько же лет, сколько собору Святой Софии в Стамбуле, то есть почти полторы тысячи.

Было бы полторы тысячи лет, если бы огонь и войны не уничтожили изначальное сооружение. В одиннадцатом веке, в период правления империи Сун, началась большая реконструкция исторических ценностей, затем последовало еще несколько периодов восстановительных работ, и сегодня почти все существующие сооружения и статуи едва ли старше двухсот лет.

Как сказал старик в Юйцы? «Еще сто лет, – сказал он, указывая на новые старые постройки и морщиня свое гессевское лицо в улыбку, – и эти штуки тоже станут предметом старины!»

В Шуанлю стоит тишина. Я задумчиво прогуливаюсь по окрестностям и в одном из задних залов храмовой постройки натыкаюсь на женщину, глубоко погруженную в молитву. Она стоит на коленях на подушке, озаренная косым лучом света, благоговейно сложив руки на груди. При взгляде на нее кажется, что она дрожит от холода, несмотря на дутую куртку.

Я медленно иду по задней части залы, и мои глаза постепенно привыкают к полумраку. На стенах становятся видны длинные ряды глиняных фигурок молодых женщин. Все они завернуты в развевающиеся одежды и держат младенцев на руках.

Это Храм плодородия.

Я смотрю на женщину, стоящую на коленях, и вижу, как беззвучно шевелятся в молитве ее губы. Наверное, ее ребенок живет далеко отсюда, в мегаполисе, хорошо зарабатывает, но не спешит создавать собственную семью. Жизнь в большом городе, с ее гудящим вихрем дел, магазинов и сложных взаимоотношений пугающе непонятна людям здесь, в этой пыльной глуши.

Интересно, о чем эта женщина говорит с сыном или дочкой, когда они созваниваются?

«Мы с отцом так хотим внука! Скажи, что в этом такого сложного?»

Вдруг я замечаю, что в статуях что-то не так. Я подхожу поближе, и по спине бегут мурашки: глаза! Глиняная фигурка одной из молодых матерей повернута ко мне лицом. Ее тонкий нос и маленький рот свидетельствуют о том, что когда-то она была очень красива, но вместо глаз на ее лице зияют лишь пустые ямы. Малыш на руках радостно улыбается. У него глаза еще есть.

Я спрашиваю охранника у двери, кто это сделал и зачем, но он отмахивается и строгим взглядом показывает на мою камеру, напоминая, что по закону запрещено фотографировать памятники старины.

В этот день я не ушел далеко, было слишком холодно. У меня течет из носа, согнувшись, я тяжело шагаю вперед навстречу ветру и проклинаю солнце, висящее на небе и подло посылающее на землю свои холодные голубые лучи, совсем не согревая ее. Я вставляю наушники и пытаюсь подбодрить себя хардкором восьмидесятых, но где-то между «Urban Waste» и третьей упаковкой носовых платков я добираюсь до небольшого поселения, встречающего меня табличкой с обещанием теплой комнатки за умеренную плату. Конечно, я поддаюсь этому соблазну.

На следующий день, после глухой ночи без сновидений, повторилась та же история. А потом наступило 31 декабря. Я проснулся в крошечной комнате и спросил себя, почему у меня так горит зад?

В почте я нахожу емэйл от своего брата Руби: «МОЙ БРАТ ПОКАЗЫВАЕТ СВОЮ ТОЛСТУЮ ЗАДНИЦУ ВСЕМУ ИНТЕРНЕТУ?» – возмущенно написано там красными буквами. Я вспоминаю. Действительно, вчера я сделал фотографию и выложил ее на сайте, подписав: «Моя попа горит и стала огненно-красной».

Наверное, это в самом деле была плохая идея. Но я ведь не мог спустить штаны на улице перед первым попавшимся прохожим и выспросить у него, почему у меня такой красный зад. А тут – пожалуйста: кто-то сразу выдал предположение, что у меня аллергия на стиральный порошок. Думаю, что он скорее всего прав.

Упаковывая рюкзак, я решаю, что к вечеру должен добраться до туристического уголка Цзиншэн. Там я найду какой-нибудь красивый отель и вручную перестираю всю свою одежду. А наутро, в первый день нового года, я дам себе отдохнуть и подожду, пока высохнет мое белье.

По дороге в Цзиншэн местность снова становится гористой, а температура поднимается на пару градусов. Я останавливаюсь перед зданием, на котором установлена копия Эйфелевой башни. Она всего пару метров высотой, но все равно приходится запрокидывать голову, чтобы ее рассмотреть. Стая птиц, кружащая над ее верхушкой, с поправкой на размеры башни выглядит как эскадрилья боевых самолетов.

Темнеет. Я прохожу мимо двух молодых мужчин, взволнованно размахивающих руками в желтом свете автомобильных фар. Они спорят о том, как вытолкнуть застрявший в яме автомобиль. Один шаг, и вот уже я рядом с ними, один момент – и мои упакованные в варежки руки упираются в крыло автомобиля. Оба смотрят на меня ошарашенно.

– А! Я думаю, он нам поможет! – догадывается один из них, а второй растерянно пожимает плечами.

Несколько минут мы напряженно пыхтим, и, хотя машина завязла глубже, чем мы думали, нам все-таки удается вытолкать ее на дорогу. Я смотрю на раскрасневшиеся, светящиеся радостью лица моих соратников.

– Thank you, – произносят они, отдуваясь. Это звучит забавно, как «ssankju».

Уже пару часов спустя я наслаждаюсь теплом своей комнаты в гостинице и устраиваю белью разборки с водой и шампунем. На мне лишь полотенце вокруг бедер, под ногами пенистая лужа, которая медленно стекает в слив. Я тру и выжимаю белье, оно смачно чавкает, а я смеюсь при мысли о том, что тем типам, у которых сегодня застряла машина, теперь есть что рассказать друзьям и знакомым.

Сейчас восемь минут первого, и я думаю о том, что встретил этот Новый год без бенгальских огней и фейерверков, без музыки и пожеланий счастья, без объятий и без «ужина на одного». Зато я постирал, отжал и повесил на просушку семь пар носков, две пары трусов, две нижние рубашки, футболку, штаны, кальсоны, нижнюю рубашку с длинным рукавом и флисовый джемпер.

На столе стоит открытая бутылка спрайта. Я наливаю себе стаканчик, откапываю где-то купленную мною розовую соломинку и подхожу к окну. За моим искаженным отражением стоит темнота. Там, снаружи, находится маленькая деревушка, которой этот день совершенно безразличен. Тут ложатся спать рано, чтобы встать завтра в пять утра. Тут радостно ждут, когда пройдет тридцать семь дней и наступит Праздник весны, закончится год Свиньи и придет год Крысы.

Я включаю телевизор, чтобы наполнить чем-то тишину. Ни новости, ни игровые шоу не привлекают меня, и я останавливаюсь на сериале под названием «Мама Гоби». В нем рассказывается о женщине, которая в пятидесятые годы дошла с детьми до Синьцзяна в поисках мужа, командированного туда вместе с армией. Когда наконец после такого сложного путешествия она находит его, то выясняется, что муженек нашел себе новую спутницу и как раз собирался развестись со своей прежней женой. В трогательном эпизоде она решает ради детей остаться жить рядом с ним, так как всем малышам нужны родители.

Расчувствовавшись, потягиваю свой спрайт через соломинку.

Это мой второй Новый год, который я провожу в одиночку. В первый раз мне было восемнадцать лет, в нашем доме в Бад-Нендорфе было полно скорбящих родственников, и уже несколько недель я не спал нормально. В восемь вечера я зашнуровал ботинки и ушел: вниз по лестнице, на улицу, мимо празднующих людей и сквозь слабо освещенный парк, по белым, покрытым снегом полям к тому месту, где лес, словно зверь, притаился во мраке.

Первый свой шаг в лес я делаю с закрытыми глазами, как человек, который впервые прыгает с десятиметровой вышки. Темнота, подозрительные шорохи, запах хвои. Под курткой у меня три свитера, мне не холодно, но темнота пугает меня. Я иду и боюсь остановиться. Стараясь дышать ритмично, я иду вслед за слабым лучом своего карманного фонарика, пока тьма наконец не начала расступаться, я добрался до просвета, в котором виднелся большой черный силуэт – смотровая башня.

Когда я лез туда, мои шаги глухим эхом разлетались по старым стенам. Верхушка башни невысоко над деревьями, но этого хватало, чтобы увидеть вдалеке поселок. До полночи еще целый час. Я уселся в углу и писал что-то в дневник.

Увы, эта прекрасная тишина длилась недолго. Я услышал кудахтающий смех, а потом в воздух взмыл фейерверк, со свистом набравший высоту и взорвавшийся огромным красным цветком. Улюлюканье, хохот и шаги приближались, и через пару минут я был окружен хлопками и звоном бокалов с шампанским.

В ужасе я бежал из башни. На границе освещенного пространства я бросил взгляд назад: верхушка башни освещалась вспышками света, и свист фейерверков рвал в клочья ночную тишину. Пьяный смех и невнятное пение.

Лес перестал меня пугать: я бежал и бежал, глубже и глубже погружался во тьму, и до меня доносился удивленный шорох и вопросительные звуки зверей, вырванных из сна человеческим шумом.

– Не бойся! Не бойся! Не бойся! – приговаривал я сам себе, несясь через первые мгновения нового тысячелетия обратно к дому, и ощущал, как бег постепенно успокаивал меня.

Сыновья

В новогоднее утро я встаю поздно. Я посещаю фамильное имение Ван, которое выглядит еще более впечатляюще, чем фамильное имение Чанг, а заодно и фамильное имение Цяо. Потом заказываю себе большой ужин и иду спать.

Следующие два дня дорога ведет меня через угольную землю: все вокруг черное, от каждого моего шага в воздух поднимается пыль. Вечером, когда я умывался, вода темными струйками стекала в раковину. Впрочем, дорога дается легко, солнце светит, ни ноги, ни другие части тела не болят.

Я иду мимо покосившихся столбов дорожного ограждения, подо мной протекает коричневый поток. Звонит телефон. Это Ке-э. Она звонит из Пекина и интересуется, где я, и прежде всего решил ли я уже, где проведу Праздник весны через месяц.

– Приезжай в гости к моей семье в Юньчэн, – говорит она, – это тебе по пути!

Она права: судя по навигатору, этот город лежит примерно в четырехстах километров южнее отсюда, то есть примерно на моем маршруте. От Юньчэн уже рукой подать до Хуанхэ, Желтой реки, и даже императорский город Сиань находится не так далеко от этого места. Но успею ли я туда к шестому февраля?

– А ты поднажми, Ляйке! – кричит Ке-э, и ее смех звенит, как светлая ночь в Пекине.

В маленькой деревушке я замечаю крест на крыше здания. Он отсвечивает на солнце красным, под ним видна дверь и табличка с надписью, гласящей, что здесь можно купить «ОВОЩИ, ФРУКТЫ, РИС, МУКУ И ВСЕ ПРОЧЕЕ НЕОБХОДИМОЕ». Когда я вхожу, дверь открывается со ржавым скрипом, и хозяйка кричит, сияя улыбкой:

– Иисус любит тебя!

Ее зовут тетушка Ху, и магазин, набитый столами, полками, коробками, пакетами и упаковками принадлежит ей. На стене фотография длинноволосого иностранца с окладистой бородой и мягким взглядом: тетушка Ху исповедует евангелизм. Но все это не так важно, утверждает она, суть в том, чтобы стать Иисусу братьями и сестрами.

– Ты, наверное, голоден! – несмотря на мои протесты, она заваривает мне стаканчик лапши быстрого приготовления и достает маринованные овощи. Скоро я уже вдыхаю пар с запахом говяжьего ароматизатора, прихлебываю суп, чавкаю и с удовольствием рассматриваю ее светящееся радостью лицо.

– У вас все исповедуют христианство? – спрашивает она.

Предметом ее гордости является старая Библия, завернутая в зеленую ткань. Тетушка Ху украсила ее вышитым красным крестом, многие места в тексте она выделила карандашом, поля стали темными и гладкими от постоянного перелистывания. На мой вопрос, могу ли я сфотографировать ее с книгой в руках, она кивает и делает торжественное выражение лица.

– Тетушка Ху, скажите, а вы всегда были христианкой?

– Нет, – вздыхает она, – у меня довольно тяжелый характер.

Неужели? Она кажется мне добрейшей тетушкой.

– О, раньше я была очень склочной, – рассказывает она, – я могла устроить ссору на ровном месте.

– А потом?

Пауза. В объектив камеры я вижу, как ее пальцы крепче сжимают книгу.

– Потом я нашла Бога. Знаешь, мое сердце никогда не было злым.

Она просит меня подождать минутку и появляется с маленькой фотографией в руке, на которой изображен молодой человек. Он одет очень аккуратно и смотрит в объектив робко и серьезно.

– Мой сын, – говорит она гордо и кладет фотографию на мою ладонь, – он сейчас учится в Пекине!

– Ух ты! – Я невольно оглядываю магазин вокруг себя, трудно представить, как на доход от этой лавочки можно оплачивать учебу.

– Мой муж работает на горной добыче, – вздыхает она, – но это не очень полезно для его здоровья.

Я рассматриваю фото молодого человека: ему чуть больше двадцати, угловатые черты лица, но выглядит прекрасно. Интересно, знает ли он о жертве, на которую ради него идут родители?

– Он приедет через месяц, – говорит тетушка Ху с гордостью, – он всегда приезжает на Праздник весны.

Я возвращаю ей фотографию.

Обочина моей дороги гладкая и темная, как поля Библии тетушки Ху. В этот вечер я простужаюсь. Я вышел от тетушки Ху слишком поздно, и теперь снова иду по горбатой горной дороге, мимо танцующих фар грузовых машин. Вдалеке горят огни поселка Нангуань, Южного Прохода. На улице холодно, пыльно, и я мечтаю о своем спальном мешке. Время от времени я съедаю яблоко или банан, чтобы меньше было нести.

– Нангуань дальше, чем ты думаешь, парень! – предупреждала тетушка Ху, игнорируя мои протесты против многочисленных пакетов с фруктами. Она проводила меня до двери и сказала: «Да хранит тебя бог!»

Когда я обернулся через несколько минут, то увидел ее маленькую фигурку, машущую мне рукой в дверях. А теперь, когда по одну сторону от меня возвышаются скалы до небес, а с другой – пропасть до ада, когда в ушах стоит гул от сорокатонных грузовиков, а в горле скребется простуда, теперь-то я понимаю, что она была права: до Нангуань идти вдвое дольше, чем можно судить по карте.

Проклятый серпантин!

Когда я наконец добрел до маленькой гостиницы, то первым делом разместил рядом с подушкой стопку бумажных платочков, бутылку воды и лишь потом потом залез в спальный мешок. Я лежу в лежку всю ночь и весь день, меня мучают кошмары, в которых тигры едят собак, а лошади смеются над этим.

Весь в поту, я просыпаюсь. Солнце светит мне в лицо сквозь мутные стекла. На мгновение я теряюсь в пространстве. Потом все возвращается: черная угольная земля, обед под портретом Иисуса, холод, темнота и гостиница. Я съедаю последнее яблоко, подаренное тетушкой Ху, и снова засыпаю.

На следующее утро, красноносый и шатающийся, иду по обочине и удивляюсь линии на земле, тянущейся вдоль шоссе до самого горизонта – она шириной с ладонь и совершенно белая. Если пофантазировать, то можно вообразить, что это граница гигантского игрового поля.

– Здесь что, играют в футбол? – спрашиваю я у мужчины, греющегося на солнышке перед своим домом, и указываю на предположительную линию ворот у его ног.

Это была попытка пошутить, но мужчина непонимающе качает головой:

– Ась?

Так, попробуем еще раз:

– Это вам нужно для игры в волейбол?

Его лицо превращается в вопрос:

– Что – «это»?

– Ну, эта линия!

– Что? Но это же…

Оказывается, линией отмечена линия, до которой будут снесены все здания. Через пару недель будут расширять улицу, и до этой черты все должно быть снесено.

– Как, и тот дом? – растерянно указываю на кирпичное здание, в дверях которого играет маленький ребенок: линия проходит прямо посередине этого здания.

Секунду мужчина задумчиво смотрит на мой палец. Потом он медленно качает головой и повторяет фразу, которую поколения китайских крестьян говорили, говорят и скорее всего будут говорить: «Ничего не поделаешь».

Мастер из горы

Белая линия привела меня к местечку Хочжоу. Я снимаю комнату в гостинице и остаюсь здесь на три дня, чтобы разделаться со своей простудой.

Из достопримечательностей здесь имеется только старая колокольня и руины какого-то административного здания императорских времен – разумеется, я их внимательно осматриваю. Однако основную часть времени я провожу в номере за просмотром фильмов, в которых все взрывается и разрушается.

Когда я покидаю этот город, мой мозг похож на рыхлую губку. Я вдыхаю холодный утренний воздух и смотрю, как улица уползает из-под моих ног, но в голове у меня ураганы, кометы, удары с неба, и города, поглощенные всепожирающей лавой.

Джули считает, что это глупейший способ скоротать день. «Ты что, так любишь фильмы ужасов?» – смеется она, и мне приходится признать, что она права. В кино мне больше всего нравится, когда все вокруг рушится и летит в преисподнюю, а потом, в самом конце, появляется робкая надежда на новую жизнь. И тогда я прилипаю к телевизору, поглощая вкусности и вливаю в себя колу, абсолютно счастливый. Даже если у меня взрывается от этого голова.

Когда я прохожу сквозь нескончаемую долину, то на глаза мне попадается странное красное здание на одном из холмов. На его стене виден черно-белый рисунок: круг, разделенный волнистой линией на две половины, с каждой стороны по точке – да это же храм! Я забыл про фильмы ужасов и головную боль и невольно ускоряюсь: это мой первый храм на горе за всю поездку!

Я с трудом забрался наверх и остановился у входа, чтобы отдышаться. «Ушэнмяо», Храм пяти святых, написано над полукруглым отверстием в стене, а рядом висит официальная табличка, сообщающая нам о том, что

«ЗДЕСЬ НАХОДИТСЯ НАРОДНЫЙ ЦЕНТР БУДДИЗМА И ДАОИЗМА ГОРОДА ХОЧЖОУ».

– Вэй?[5] – протяжно кричу я внутрь. Через ворота можно увидеть внутренний двор, заросший низкими кустами и деревцами, окруженный красными стенами. Здесь, наверху, ни один звук не нарушает тишину. Я делаю еще одну попытку:

– Вэй? Есть здесь кто-нибудь?

Звук моего голоса замирает без ответа.

Я уже хотел повернуться и уйти, как вдруг услышал стук закрывающейся двери и быстро приближающиеся шаги. Мужчина, появившийся передо мной и удивленно приподнявший брови, не похож ни на даосиста, ни на представителя какой-нибудь другой религии. Светски одетый, с бородкой не старше трех дней, он походит больше всего на одного из торговцев дисками, у которых я добыл себе пару дней назад кучу фильмов ужасов.

– Э… я бы хотел осмотреть храм, – смущенно объясняю я.

Мужчина улыбается:

– А, иностранный гость? Заходи, мастер Янь будет рад тебе!

Пару минут спустя я стою в слабо освещенной, похожей на пещеру комнате и моргаю, чтобы привыкнуть к темноте. Передо мной сидит группа из пяти или шести людей, только что увлеченно беседовавших о чем-то. Пожилой человек встает и подходит ко мне. У него длинная белая борода, волосы на голове завязаны в пучок, он прямой, как палка.

– Это мастер Янь! – шепчет человек мне на ухо, когда настоятель храма складывает руки на груди, чтобы приветствовать меня.

Я отвечаю ему тем же жестом, стараясь не выглядеть при этом нелепо. На лице старика появляется улыбка, он указывает мне на табурет.

– Поставь свои вещи и садись, – говорит мнимый торговец дисками, и, пока я снимаю свою экипировку, старый даосист насыпает немного чайных листьев в стаканчик и заваривает их кипятком – этот чай для меня.

Мы с мастером Янь друг другу очень понравились, и у нас нашлась масса тем для обсуждения. Точнее, нашлась бы, если бы не проблема с языком. Слишком часто нам приходится беспомощно улыбаться посреди фразы и прибегать к помощи окружающих, чтобы преодолеть языковой барьер между моим книжным китайским и извилистыми тропами его горного диалекта.

Однако беседа все равно получается очень интересной, а мое начинание пришлось ему по вкусу.

– Пройти десять тысяч ли лучше, чем прочесть десять тысяч книг, – считает он, и эта фраза столь лаконична и верна, что я не удивлен, когда узнаю, что это старинная китайская поговорка.

Уже более сорока лет мастер Янь уединенно живет в этом монастыре. И хаос последних лет, когда у руля стоял Великий Кормчий, и когда пришел к власти его преемник-реформатор Дэн Сяопин, и экономический подъем, охвативший всю страну, – все это прошло мимо него. Здесь, наверху, он молился, ухаживал за фигурками святых и усердно упражнялся в каллиграфии.

Чем дольше мы разговариваем, тем больше я восхищаюсь: этот старик совсем не похож на остальных даосистов, которых мне пришлось знавать раньше. Так, монахи и священники в знаменитых горных монастырях Удана на юге страны носят роскошные цветные одежды и упражняются в боевых искусствах. Однако, пока я был там, меня не оставляло ощущение, что они чрезмерно усердствуют, упражняясь в том, чтобы казаться таинственными и недоступными.

Мастер Янь совсем не такой. Он сидит напротив меня в старой военной парке и пытается с помощью листка бумаги объяснить мне Дао и Книгу Перемен, и каждый раз, когда мы не понимаем друг друга, он благодушно улыбается и поглаживает бороду.

Когда я деликатно осведомляюсь у него, нельзя ли мне сделать пару фотографий, он с радостью кивает и тотчас приглашает меня прогуляться по монастырю. Мне разрешают сфотографировать не только его, но и Раку Пяти Святых и даже его личную келью. Последняя понравилась мне более всего: она представляет собой высеченную в горе пещеру, какие часто попадаются в этих краях с лессовым грунтом. Изнутри она обклеена газетной бумагой, обстановка ее строгая и аскетичная, у стены стоит сундук, до краев наполненный фигурками святых, родословными и жертвенными дарами, а рядом лежит подушечка для колен.

Пока я устанавливаю штатив, мастер Янь возится с розеткой, и через пару секунд сундук превращается в сияющий хаос из красных, зеленых и желтых лампочек. Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ.

Мы еще немного пьем чай, болтаем о том о сем, но вскоре я вынужден распрощаться. Я слишком много отдыхал в последнее время, а город Юньчэн все еще очень далеко. Мне надо поторопиться, если я хочу успеть туда к Празднику весны.

Стоя у ворот, я туго затягиваю ремни своего рюкзака и со вздохом отмечаю, что он снова стал тяжелее. Мастер Янь подарил мне миниатюрное издание «Дао дэ цзин», маленький амулет в форме указывающей руки, которая в случае опасности подскажет мне правильное направление, а также баночку чайных листьев из монастырского сада.

Приеду ли я сюда снова, когда заведу жену и детей, спрашивает он на прощание. Я говорю «да». Я действительно надеюсь на это.

Я иду по горной дороге, которую мне подсказали жители деревни. Здесь, наверху, воздух свеж и чист, не то что внизу на равнине. Тихие аллеи ведут меня по горной местности, изрезанной ущельями и полями, я глубоко дышу в такт шагам. Как-то я прилег под деревом на полчаса, а когда проснулся, то подумал, что сон все еще длится. Вокруг стоит абсолютная тишина. Хищная птица неподвижно парит в небесах.

Под вечер я прихожу в Синьши и ужасаюсь: деревня чернее ночи! Это поселение угольных рабочих. Оно расположено у входа в рудник таким образом, что над главной улицей проходит фуникулер, доставляющий черные глыбы к равнине. Если не присматриваться, то можно принять движущиеся ковши за туристические кабинки, из которых все время крошится вниз что-то черное.

Я захожу в первую попавшуюся гостиницу и спрашиваю, сколько стоит комната.

– Шестьдесят юаней, – говорит регистратор. Это значит – шесть евро.

Недешево. Моему мысленному взору представляется хорошо отапливаемый сьют с душем и туалетом. Однако, когда мне показывают номер, он почему-то оказывается затхлым и холодным, а у двери одиноко притулился ночной горшок. Душа нет.

– Двадцать юаней, – говорю я регистратору и показываю своей улыбкой, что мы оба знаем, как смешно звучит его цена.

– Шестьдесят, – отвечает он хладнокровно, перебирая какие-то бумажки на столе.

– О’кей. Двадцать пять.

– Шестьдесят.

– Тридцать?

– Шестьдесят.

Я начинаю заводиться.

– Да что это такое? Неужели нельзя пойти навстречу друг другу?

Он отрывает взгляд от своих бумажек.

– Очень жаль, но эта цена окончательная. Она не подлежит торгу.

– Но это же смешно, вы и сами отлично это знаете! Мне пойти поискать другую гостиницу?

На его лице появляется насмешливая улыбка:

– Здесь нет других гостиниц. Впрочем, вас никто не уговаривает остаться.

Дальше происходит то, чего я совсем не хотел. Во мне вскипел гнев – клокочущий, хлопающий дверьми венгерский гнев.

Через час я угрюмо сижу перед тарелкой равиоли в закусочной и спрашиваю себя, как это могло случиться? Официантка села напротив и с любопытством разглядывает меня. Я единственный гость.

– Что-то не так? – участливо спрашивает она.

– Нет, все нормально. – Я замолкаю, но она не спускает с меня пристальных глаз. И я продолжаю:

– Я не знаю, где сегодня переночевать.

– Что, в гостинице нет свободных мест?

– Не совсем так. Я там… поссорился с людьми.

Ее глаза расширились:

– Из-за чего?

– Слишком дорого. Шестьдесят юаней за маленькую конуру без душа.

– И что? Я думала, у иностранцев есть деньги.

– Дело совсем не в этом. Я просто не хочу, чтобы меня оставляли в дураках.

– И сейчас тебе негде переночевать?

– Да.

В самом главном администратор прав: здесь есть только одна гостиница. И она принадлежит ему.

– Знаешь что, – задушевно говорит девушка, – просто вернись обратно и возьми эту дурацкую комнату. Тогда ты сможешь отдохнуть, а наутро мир будет выглядеть не таким уж плохим.

– Что?! Потерять лицо?! – Я возмущенно топаю ногой под столом. – Никогда!

Она смеется:

– Вот уж не знала, что иностранцы так озабочены тем, чтобы не потерять свое лицо.

Я пожимаю плечами. Не дождавшись иного ответа, она завершает свою мысль:

– У нас есть пословица: «Кто до смерти будет печься о своем достоинстве, тому будет трудно жить». Ты понимаешь, о чем я?

Я неуверенно киваю. Это мудро и хорошо, но сейчас никакие умные поговорки не спасут меня от холода. Я мрачно кручу в руках телефон. Никаких новых сообщений.

У изобретательной девушки есть еще одна идея.

– А что, если поехать в следующую деревню и там снять комнату?

– Но я путешествую пешком, – вздыхаю я, – о других транспортных средствах не может быть и речи.

– О, – отвечает она, но ее ответ звучит не очень уважительно. Потом она говорит, что ей нужно сделать телефонный звонок, и отходит за дверь.

Я продолжаю мрачно есть: одна равиоли, еще одна и еще. Глоток чая. Равиоли, равиоли, еще равиоли…

ЕСЛИ БЫ Я ТАК НЕ РАЗБУШЕВАЛСЯ!

Дверь открывается. Официантка улыбается:

– Я только что позвонила дедушке. Ты можешь переночевать у него.

В берлоге у дедушки Лю

Я сижу в гостиной у дедушки Лю и сгораю от стыда.

– Это Ляйке из Германии! – официантка втолкнула меня в дверь, к своим удивленным дедушке и бабушке. Добавив: «Не бойтесь, он понимает по-китайски!», она снова исчезла в темноте.

Пожилые люди смотрят на меня с сомнением, в их глазах, полагаю, я что-то вроде призрака, невесть откуда материализовавшегося у них дома. Из соседней комнаты опасливо выглядывают два ребенка и желтая собака.

– Привет! – Мой глаз невольно дернулся.

Бабушка первой обрела дар речи.

– Привет, Ляйке из Германии, – говорит она четко и громко и подталкивает локтем в ребро мужа.

Мне указали, куда я могу сесть. На столе появился чай с кексами. Потом она попросила меня рассказать, как я у них оказался. Я мямлю что-то о путешествии, о скверном характере и о неудаче в гостинице, при этом стараюсь сделать так, чтобы все звучало как можно естественнее. Закончив, я вопросительно поднимаю глаза на бабушку. Кажется, она здесь главная.

Она важно кивает:

– Ты можешь остаться здесь. Все в порядке.

– Я бы не хотел быть вам обузой…

– Ерунда. – Она отмахивается рукой.

– У вас здесь очень красивая…. Пещера. – Я с восхищением оглядываюсь. Отштукатуренная до блеска комната действительно очень уютна: телевизор, кровать, стол, аляповато-милый календарь с изображением острова – все, что надо, здесь есть. Можно позабыть о том, что мы находимся в горе несколькими метрами ниже уровня земли.

На бабушкином лице расцветает гордая улыбка:

– Мы все это сами построили. Очень хорошо: зимой жарко, летом холодно.

– И так чисто! Как вам это удается?

Ее улыбка становится шире, она польщена и кивает головой. Дети между тем немного осмелели.

– Скажи, дядя Ляйке, – спрашивает нараспев девочка, – у тебя есть с собой фотографии из Пекина?

Есть ли они у меня! Мгновение спустя ноутбук и фото Пекина уже на столе.

– Пекин! – Она взвизгивает от радости, когда на экране появляется фотография. – Я там уже была!

– Правда?

– Ну конечно! – она смотрит на меня так, будто я задал глупый вопрос.

– А когда ты была там?

– Летом, в прошлом году.

Значит, ей тогда было примерно семь или восемь лет. Она сияет:

– Пекин классный! Там так чисто!

Чисто?! На память приходит мой первый день в Китае и непроглядный пекинский смог. Когда я спрашиваю маленькую девочку, что именно она хочет сказать словом «чистый», она удивляется моей неосведомленности:

– В Пекине можно целый день носить белое платье, знаешь ли! А здесь оно становится черным через пару часов.

После того как бабушка и дети легли спать в соседней комнате, мы с дедушкой Лю еще некоторое время сидим в гостиной и пьем чай. Он сильный человек, который не любит много говорить. Свои непослушные волосы он зачесывает набок, правое веко у него немного приспущено. Раньше он работал шахтером, как и большинство мужчин в этой деревне. Сейчас он заботится о внуках, а деньги в семью приносит его сын. Потом мы перешли к теме Культурной революции.

– Это было ужасно, – говорит он, – действительно ужасно.

Люди не очень любят обсуждать этот отрезок своей истории. А когда они все-таки затрагивают эту тему, то это становится похоже на рассказы немцев о Третьем рейхе: тон становится напряженно-нейтральным, каждое слово тщательно взвешивается, и предпочтение отдается местоимению «они», а не «мы».

– Самое ужасное, что война тогда шла и внутри семьи, – рассказывает он, – братья против братьев, отцы против сыновей. Все без исключения.

Я вспомнил, как Чжу Хаи рассказывал про своего отца: об одиноких днях, проводимых им в горах на охоте, подальше от Культурной революции и политических допросов и споров.

– О чем, собственно говоря, тогда спорили? – спрашиваю я.

Дедушка ненадолго задумывается, потом вздыхает:

– Обсуждали, как правильно интерпретировать слова Мао Цзэдуна. Спорили о том, чье восприятие верное… вам, иностранцам, наверное, это трудно понять.

Культурная революция была последней прихотью старого Мао. К середине шестидесятых, после неудачного Большого скачка его репутация Великого Кормчего сильно пошатнулась. Ему пришлось наблюдать, как его товарищи в Пекине проводят свою политику уже независимо от него. Он был глубоко возмущен. «Долой все старое!» – кричал в толпу молодежи этот старик, которому было уже за семьдесят, надеясь побороть этим противника внутри партии.

И молодежь услышала его призыв, и над страной разбушевался вихрь, который бушевал десять лет. Разгневанные «дети Мао» решили начать со своих учителей, выгнали их из школ и университетов, а Великий Кормчий восторженно аплодировал им стоя. Потом они принялись за интеллигенцию и за старшее поколение. Многих убили, а те, которые, как Дэн Сяопин, осели в деревне на шее у крестьян, считали, что им повезло.

Страна была обклеена постерами, на которых люди клеймили друг друга позором. «XY – ревизионист и враг революции!» – было написано на них, или: «YZ имеет внебрачную связь!».

Не было ни одного города, ни одной деревни, в которой бы не свергались боги и не разрушались храмы. Главе правительства Чжоу Эньлаю, который до революции учился во Франции и Германии по студенческому обмену, пришлось защищать от разграбления Запретный город в Пекине с помощью армии.

А я хочу задать вопрос, который давно меня волнует:

– Скажи, дедушка Лю, в самом ли деле Культурную революцию устроила Цзян Цин и ее люди?

Это официальная версия истории. На память мне пришел бархатный туалет в музее. Дедушка Лю смотрит на меня, и на его лице написано удивление:

– Конечно, за это их и осудили!

– Цзян Цин была женой Мао, да?

– И что?

– Я хочу сказать, разве он не мог бы остановить ее, если бы… хотел?

Он наклоняет голову набок и размышляет.

– Мао Цзэдун, – наконец произносит он, прибавляя в конце тянущийся звук «a», – Мао Цзэдун-а-а-а… он тогда был уже совсем стариком.

Пластиковое дерево

После двухдневного хождения по горам пыль и холод настолько глубоко проникли в мою одежду и внутренности, что я не мог мечтать ни о чем другом, кроме как о горячем душе и чистой постели.

Я оказался на огромной вымощенной площади, заплатив зачем-то за входной билет, и теперь передо мной важно вышагивает экскурсовод. Я следую за ней только потому, что так надо, безо всякого интереса. Я слишком устал.

Когда мы подходим к высокому дереву в центре площади, дама останавливается, протягивает руку вверх и смотрит на меня, ожидая восторгов.

– Великая софора из Хундуна! – объявляет она с непонятным мне пафосом.

Запрокидываю голову и рассматриваю дерево. Своим толстым стволом и раскидистой кроной оно напоминает бонсай, страдающий манией величия, двадцатиметровый бонсай.

– Красивый… большой! – вяло одобряю я, чтобы хотя бы что-то сказать.

– Да, его сделали максимально близким по размеру к оригиналу.

– К оригиналу?!

– Настоящая Великая софора была выкорчевана более трехсот лет назад. Да, – она удивленно смотрит на меня и указывает пальцем на другую сторону площади, где я совсем ничего не могу разглядеть, – она растет там уже в третьем поколении!

Я сбит с толку.

– А здесь тогда что?

– Это? Это просто копия!

– Копия?

– Да. Это дерево сделано из пластика.

Пластиковое дерево размером выше дома?

Мой хохот прокатился по всей площади. Прежде чем экскурсовод успевает опомниться и убежать, я всовываю ей в руки свою камеру и заставляю заснять, как я прыгаю под этим монстром и в восторге воплю: «Такое огромное, и все из пластика!»

Она стыдливо улыбается. Кроме того, до нее, наверное, дошло, что я совсем ничего не понял. Когда мы заканчиваем фотосессию, она подводит меня к стене, на которой золотой краской нарисован большой иероглиф, и подчеркнуто медленно и внятно задает простой вопрос:

– Ты понимаешь, что значит этот иероглиф?

Я должен подумать пару секунд, мне совсем не хочется ошибиться:

– Это значит «корень», да?

– Правильно! – И с поощряющей улыбкой учительницы она указывает на пол, в котором на равномерном расстоянии вставлены металлические значки.

– На этом месте собираются родственники. Они приходят сюда, чтобы найти свои корни и почтить их память, – медленно и внятно объясняет она, – даже наш премьер-министр посетил это место.

– Вэнь Цзябао? Я думал, что он из Тяньцзинь?

– Да, так и есть. Но его предки родом из Шаньси.

Она улыбается:

– Есть одна старая поговорка: «Спросите меня, где моя родина, и я отвечу: у Великой софоры из Хундуна. Спросите меня, где жили мои предки, и я отвечу: на Великой софоре есть только одно гнездо!»

– Ах да. Ведь это Шаньси, колыбель китайской культуры! Да, об этом мне уже рассказывали.

– Это хорошо, что ты уже знаешь. Но речь не об этом, – говорит она, смеясь, – ну конечно, у этого дерева не такая долгая история.

Она ведет меня в зал музея, где в основном выставлены картины. Там она рассказывает мне, какие события здесь происходили.

Во второй половине четырнадцатого века в Китае, как и в охваченной чумой Европе, катастрофически снижалась численность населения. К тому времени удалось изгнать монголов, чья династия Юань почти сто лет удерживала власть в Пекине. Однако когда в конце лета 1368 года крестьянин по имени Чжу Юаньчжан, родом из южной части Китая, взошел на престол и основал новую династию, названную им Да Мин, Великий Свет, то ему пришлось столкнуться со всепоглощающей тьмой, царившей в отдаленных частях империи. То, что не смогли сделать войны прошлых веков, сделала Желтая река своей страшной волной: большая часть Китая обезлюдела. Центральная равнина стала почти необитаемой.

– Переселяться! – решительно приказал император, и его палец указал на горы, где сегодня находится Шаньси. Там местность не пострадала от войн и наводнений.

– В то время наш Хундун был самым густонаселенным городом во всей окрестности, – со скромной гордостью поведала экскурсовод и показала на большую картину, на которой нарисован поселок и огромное дерево.

Должно быть, это и была Великая софора.

– Конечно, люди не желали уезжать отсюда. Ты, наверное, знаешь, как мы, китайцы, привязаны к родине. Но императорские чиновники придумали хитрость: они сказали, что должны прийти и заявить о себе те люди, которые не хотят переезжать.

– …и с ними сделали ЭТО?

– Именно. Здесь нарисовано, как людей привязывают друг к другу, скрепив им руки за спиной. Последнее, что они видели на своей родине, было Великое дерево, а последнее, что они слышали, были крики птиц на нем. Некоторые семьи были отправлены за тысячи километров отсюда.

– Сколько же людей подверглось переселению?

Она вздыхает:

– Точно никто не знает, но, должно быть, очень много. Например: ты наверняка знаешь выражение, которое используют, чтобы извиниться, когда отлучаются в туалет?

– Освободить руки?

– Да. Это выражение возникло тогда, во время переселенческого похода. Люди были связаны все время. И если у кого-то возникала нужда, то он вынужден был просить сопровождающего на минуту развязать себе руки.

И это еще не все.

– Некоторые считают, что любимая поза старых китайцев восходит ко временам этого похода, – продолжает она и встает передо мной, сложив руки за спиной. В Пекине, в том доме, где я снимал жилье, бабушки и дедушки часто стояли в такой позе.

– Люди не хотели забывать свою родину…

Я вспоминаю девушку, с которой летом познакомился на юге на Длинной реке. Мы стояли рядом на палубе парома, и все вокруг нас светилось зеленым: река, берег, даже судно было окрашено в зеленый. Когда я спросил у девушки, где ее родина, она засмеялась и сказала, что ее деревня совсем рядом, но из-за Большой плотины ее семья недавно переехала.

А где же ее новый дом? Она назвала место в провинции Гуандун, за тысячу километров отсюда.

– Мне очень жаль, – искренне посочувствовал я. До того я еще не встречал людей, которые переселялись.

Она лишь удивленно посмотрела на меня, пожала плечами и улыбнулась. Потом паром причалил, и она исчезла.

…Ночью мне не суждено отдохнуть. Я успел лишь смыть грязь под горячей водой и найти удобную кровать, как кто-то громкими воплями нарушил мой сон. Мне потребовалась время, чтобы осознать, что кто-то напился и зовет горничную в коридоре.

– Прислуга! – вопит он снова и снова. – Прислуга!!!

Но прислуга не приходит.

Я чувствую, как гнев закипает во мне, а ведь я совершенно не хочу нервничать. Я хочу быть спокойным и терпеливым, эдаким кротким странником. Я расстегиваю «молнию» своего спального мешка только потому, что мне вдруг стало жарко.

– Прислуга!!! – вопят под дверью.

«Еще раз, и я сожру тебя», – кротко думаю я.

– Прислу-у-у-у-уга!!!

Тишина. Я напряженно вслушиваюсь в ночь, потом нервно застегиваю «молнию». Я почти разочарован.

Однако, как оказалось, буйный гость взял паузу лишь для того, чтобы набрать побольше воздуха для нового, еще более громкого крика:

– ПРИ-СЛУ-ГА!!! – ревет он.

Секунда – и я уже около двери. Мои налитые кровью глаза сверлят тощего человечка со стеклянным взглядом, который еле стоит на ногах. Он цепляется за перила и бормочет себе под нос, а в это время молодая женщина второпях взбегает по лестнице со связкой ключей в руках – горничная наконец-то. Оба удивленно на меня смотрят, я же весь киплю от злобы.

– Разве можно так орать?! – Мне кажется, что мой голос звучит еще громче, чем его. Цепляясь за перила, он пятится назад. Горничная в ужасе. Но я еще не все высказал:

– Люди хотят спать, а ты тут орешь?!

Он поднимает руку, чтобы объяснить:

– Я э-э-э-э… ключ забыл…

– Тогда иди-ка ты… на ресепшн! Что это такое, устраивать тут такой шум?!

Горничная так удивлена, что пытается успокоить меня.

– Простите, пожалуйста, это моя вина, – лепечет она. – Но теперь все в порядке, вы можете идти в свои комнаты…

Я показываю на нарушителя и хочу еще что-то сказать, но мне ничего больше не приходит в голову. Со злобой я сжимаю пальцы в кулак. Она тем временем уже открыла ему дверь, и он вваливается внутрь с выражением невинного самодовольства. С мягким чавкающим звуком дверь захлопывается за ним на замок.

– Вы… не желаете снова лечь в постель? – Горничная смотрит на меня вопросительно.

– Да, но если он снова… – Я не заканчиваю и, бросив ей напоследок презрительное «а, все равно», ухожу. В этом есть и ее вина, почему она не пришла раньше?

И тут понимаю, что дверь моя захлопнулась, а ключ лежит не в кармане штанов, а в комнате. На столе, справа от ноутбука.

Я дергаю за ручку: конечно, дверь ни с места. Один прыжок – и я стою у перил. Я еще вижу пучок горничной, она как раз исчезает на нижнем этаже.

– Э-э-э-э… Прислуга-а-а-а! – шепчу я так громко, как умею.

Загрязненный

– Ну, это так всегда. – Смех Джули, отдаленный на десять тысяч километров от меня, звучит в наушниках, как весенний колокольчик. Я рассказал ей историю о своем ночном крике.

– Как у тебя дела? – спрашивает она. – Ты устал? Погода хорошая?

Я оглядываюсь вокруг: все белое, и в воздухе кружится снег.

– Снова начался снег, – жалуюсь я, – и я немного устал.

– Ты замерз?

– Нет, сейчас нет. Кроме того, следующий город уже недалеко.

– Какой?

– Линьфэнь.

Я уже давно думаю над этим названием: такое чувство, что оно хочет мне что-то сказать, а я не могу понять, что именно.

– Ты не знаешь, что особенного в городе Линьфэнь?

Джули думает пару секунд:

– Там вроде добывают уголь?

Теперь я вспомнил:

– Точно! Я читал в одном немецком журнале, что Линьфэнь самый загрязненный город во всем Китае и вообще один из самых ужасных городов на Земле!

Я оглядываюсь. Это звучит невероятно здесь, в белоснежной тишине, где ослепительно чистый снег скрипит под ногами и оседает на ресницах нежными хлопьями. Я иду под снегом еще целый день. Через равномерные промежутки пути мимо меня проезжают автобусы, поднимая облака снега, и пассажиры каждый раз прилипают носами к окнам, чтобы поудивляться мне. Наверное, с их отапливаемых сидений мое времяпровождение кажется довольно странным.

А ведь я не одинок: мне встречается пожилой господин, гуляющий под голубым зонтиком среди снежных пейзажей. Он выглядит так, точно в мире нет ничего более красивого. Своими солнечными очками и кудрявыми волосами он немного напоминает Ким Чен Ира из Северной Кореи, только на его лице присутствует улыбка.

– Э-э, как далеко до следующего ресторана? – осведомляюсь я, когда между нами остается пара метров. Я не хочу, чтобы мы молча прошли мимо друг друга.

Он останавливается и показывает на улицу позади себя:

– На той стороне. Там Линьфэнь! – Его брови довольно танцуют поверх солнечных очков вверх и вниз. – Уже недалеко: от силы еще пара ли.

Брюки, рубашка, легкая куртка – его одежда не похожа на одежду странника. В руке у него красная матерчатая сумка и деревянный предмет, наподобие решетки, назначение которого мне не совсем понятно. Я замечаю, что и зонтик у него не совсем простой – это прекрасный, оплетенный золотом зонтик от солнца, такой, какой дамы в Азии любят брать с собой на летние прогулки, чтобы сберечь благородную белизну своей кожи.

– Большое спасибо, – говорю я, потому что не могу придумать ничего лучше, и он отвечает не менее вежливо:

– Не стоит благодарности, – и продолжает свой путь, гордо проходя мимо меня в том направлении, откуда я пришел.

Я удивленно смотрю вслед этому явлению.

– Эй, – кричу я в последний момент, пока он еще может меня расслышать, – а куда вы, собственно, направляетесь?

– Я? – Он останавливается и поднимает зонтик. – Я иду домой!

Домой. Конечно. Я тяжело ступаю вперед, погруженный в мысли. Вскоре в своем снежном облаке снова возникает автобус. Старик с трудом втискивается в него, и, когда автобус вздымает снег рядом со мной, я снова вижу пассажиров с их круглыми ртами, приплюснутыми к стеклам носами и вытаращенными глазами. Можно еще заметить пару пальцев, показывающих на меня.

Пассажиры в автобусе удивляются иностранцу с рюкзаком, а иностранец с рюкзаком удивляется прохожему с зонтиком от солнца. Таращимся удивленно друг на друга, хотя между нами нет особой разницы. Последние несколько километров до Линьфэнь я посмеиваюсь себе под нос.

На входе в Линьфэнь я стою на коленях у горки и фотографирую детей, с хохотом съезжающих на попах, которые веселятся прямо-таки по-королевски. Кто-то дотрагивается до моей руки и спрашивает:

– Простите, что вы тут делаете?

Я оглядываюсь: голос принадлежит женщине, которая теперь пронизывает меня взглядом насквозь. Через минуту она по-прежнему мало улыбается, зато много говорит. Я узнаю, что ее муж – работник телевидения и что я должен обязательно с ним познакомиться. Он репортер на «Линьфэнь ТВ». Приятнейший человек. Кстати, он должен сюда подойти. Где он там застрял? Она прижимает мобильный к уху и тараторит что-то нечленораздельное. Скорее всего, она ему что-то приказала, потому что уже через пять минут появляется стройный мужчина моего возраста и протягивает мне руку:

– Привет, Ляйке, – говорит он, – я о тебе много слышал!

Он дружелюбно улыбается, и я дружелюбно улыбаюсь в ответ, его жена лишь едва заметно приподнимает уголки губ. Следующие несколько дней мой новый друг показывает мне город и снимает видео обо мне. Видимо, для него не существует ничего, что бы не следовало задокументировать во всех подробностях: Ляйке поглощает огромную порцию лапши. Ляйке идет в магазин. Ляйке разглядывает девушек, которые носятся по торговому центру вверх и вниз.

Он часто и с радостью использует пекинское выражение «niubi», и оно звучит как-то особенно забавно в устах скромного репортера. Когда я говорю ему, что Линьфэнь не такой уж грязный, каким его рисуют СМИ, он довольно смеется: «Да, да, СМИ это реально коровье очко!»

По его словам, в последние годы власти многое сделали для экологии, и теперь звание самого грязного города Китая перешло к другому городу – скорее всего к Урумчи. Я вспоминаю своего друга Чжу Хаи: его дом как раз находится недалеко от Урумчи. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как в Баодине он исчез на своем велосипеде в потоке машин. Интересно, когда я снова его увижу?

У моего друга репортера тоже есть веселые черты, но он совсем не похож на игривого Чжу Хаи. Он рано женился и сейчас очень серьезно занимается своей карьерой на телевидении. «Это совсем непросто, если у тебя нет соответствующих связей», – деловито констатирует он, причем в его голосе нет ни иронии, ни горечи.

Про его жену я узнаю, что она работает в больнице и держит мужа в ежовых рукавицах. Так, при ней он никогда не решится произнести свое любимое пекинское выражение. Каждый раз, когда она ему звонит, его и без того не слишком низкий голос превращается в нежное жужжание влюбленной мухи, и чаще всего он просит у нее за что-нибудь прощения: за наше расписание, за холод, за ветер. Мне легко представляется ее кислое выражение лица на том конце и его извиняющаяся улыбка.

Два дня мы гуляем по городу, а на третий идем пару часов пешком до храма, расположенного на окраине города. Ему хочется снять весь процесс:

упаковка вещей…

надевание ботинок…

выход на улицу… фотографирование…

отдых, еда и питье…

и, главное – то, как мы идем, идем, идем.

Вечером, когда я добрался до небольшой гостиницы, мы прощаемся с ним. Я собираюсь за следующие несколько дней пройти свою первую тысячу километров, и это событие я не хочу делить ни с кем.

– Будешь танцевать от радости? – спрашивает он, и его горящие энтузиазмом глаза выдают, как ему хотелось бы это заснять.

Танец радости по завершении тысячи километров? Это то, что нужно. Это офигеть как смачно, коровье очко!

В полдень следующего дня посреди пурги меня останавливает водитель машины. Он настаивает, чтобы я пообедал с ним и с его друзьями. Его зовут Цао, на нем дорогая кожаная куртка, на вид ему можно дать около сорока. Он производит очень приятное впечатление, и я соглашаюсь. Когда я захожу в ресторан, он уже ждет меня в компании трех мужчин и одной женщины, и с таким воодушевлением представляет меня им, что создается впечатление, будто мы старые друзья. Еда очень вкусная: курица с арахисом, жареные ростки рапса, рыба под соусом чили, обжаренная с двух сторон свинина и булочки мантоу. Я наслаждаюсь теплом, наливаюсь колой и рассказываю истории из моего путешествия.

Все очень вежливые и внимательные. Вдруг Цао преспокойно достает из кармана куртки маленький сверток из фольги, осторожно разворачивает его, и, когда показывается белый порошок, он вдыхает его умелым движением. На его лице появляется блаженная улыбка, а я от удивления даже не могу закончить фразу.

До того я думал, что в Китае только иностранцы открыто употребляют наркотики. Раньше я часто спрашивал себя, почему почти на всех перекрестках в увеселительных кварталах Пекина толкутся торговцы наркотиками, а власти ничего против этого не предпринимают.

Потом я понял, что об этом думают власти: нам все равно, как вы гробите свое здоровье, если вы не трогаете наше население и не устраиваете беспорядков. Китайцам, как мне кажется, вообще-то не стоит так уже явно баловаться наркотиками. Несколько дней назад это затронуло моего учителя из Пекинской киноакадемии. В среду я увидел его лицо в вечерних новостях:

«ЗАДЕРЖАНА НАРКОГРУППИРОВКА, ОДНИМ ИЗ ЕЕ УЧАСТНИКОВ ОКАЗАЛСЯ КИНЕМАТОГРАФИСТ ЧЖЕНЮЙ СЕ!» – гласил кричащий заголовок, и под ним можно было увидеть лицо нашего учителя, растерянно смотрящего в объектив.

Однако случаю в ресторане в провинции Шаньси далеко от такой шумной огласки. Цао вытирает нос тыльной стороной ладони и довольно булькает. Я несколько сбит с толку: он отдает себе отчет, что все видят его за этим занятием? Или я все неправильно понял, и белый порошок вообще не относится к запрещенным веществам? Но, как выясняется, я не единственный, кто возмущен. Женщина, сидящая рядом со мной, начинает ругаться:

– Ты еще не бросил это занятие, старший брат Цао? – Она с отвращением тычет пальцем в упаковку из фольги. – Ты же отлично знаешь, как это вредно для тебя!

Впрочем, ее голос звучит скорее строго и добродушно, точно она разговаривает с непослушным ребенком. И Цао отвечает так, как ответил бы любой наркоман в Европе или Америке – он ухмыляется и говорит:

– Да, да, я знаю, – и, осторожно упаковав свой сверточек, аккуратно прячет его в карман куртки.

Старейшина

Я просыпаюсь от взрыва фейерверка и пытаюсь сообразить: свадьба это или похороны? Снаружи слишком холодно, чтобы встать и выяснить этот вопрос.

С тех пор как я вышел из Линьфэнь, нападало еще снегу. Я попрощался с господином Цао и его друзьями под обильным снегопадом и пошел дальше по холоду. Позже, во время снегопада, они нашли меня опять, чтобы передать мне распечатанную групповую фотографию и еще раз пожелать удачи.

Вчера я танцевал под снегом, как раз в том месте, где мой навигатор показал мне мою тысячу пройденных километров. Это больше походило на усталое пошатывание, чем на танец, но я не мог пропустить это. После я свернул с главной дороги на запад, чтобы найти деревню Динцунь, о которой мне рассказывал мой друг репортер. По его словам, там должно быть все очень старое и красивое. По дороге я проходил маленький поселок, и старик показал заделанную каменной кладкой арку ворот, на верхушке которой выросло дерево.

– На него любовалась еще вдовствующая императрица Цыси, когда во время бегства она оказалась в этих местах, – сказал он. Я спросил, от кого вынуждена была бежать вдовствующая императрица, и он хрипло засмеялся:

– От вас, чужаков, конечно.

Да, 1900 год был одним из самых неудачных периодов китайской истории, и виноваты в этом были немцы.

«Так же как тысячу лет назад гунны под предводительством Аттилы обрели славу непобедимых воинов, с которой и сейчас живут в истории, так и имя Германии должно остаться в Китае, чтобы ни один китаец не посмел бросить косой взгляд на немца». Такими грубыми и злыми словами напутствовал Вильгельм II свои войска в первое лето двадцатого века, чтобы отомстить за убийство своего посла.

Это была неравная битва. С одной стороны – альянс колониальных держав и жаждущих присоединиться к ним стран: Соединенные Штаты, Франция, Англия, Россия, Япония. С другой стороны – маньчжурская династия Цин, которая и без того почти полностью утратила контроль над истощенной голодом, опиумом и восстаниями империей. Когда иностранные войска вторглись в Пекин, весь императорский двор был вынужден бежать, и, как это часто бывает на закате династии, решения тогда принимал не сам император, а другое лицо: его тетя, старая вдовствующая императрица Цыси.

– Именно здесь, – старик гордо указал своим тонким пальцем на арку ворот, – под этим деревом они проходили!

Я пытаюсь представить себе Цыси: слегка кислое выражение лица и длинные острые ногти, которыми она отодвигала занавеску своего паланкина, чтобы взглянуть на мир. Интересно, сравнивала ли она деревце, которому удалось внедрить свои корни в каменную арку ворот, с иностранцами, которые в последние годы вросли в империю и теперь грозили разрушить ее? Или тогда этого деревца не существовало?

…Мне потребовалась небольшая вечность, чтобы решиться вылезти из своего теплого спального мешка и поприветствовать холодный зимний день. В гостиной я встречаю хозяйку и ее сына. Он играет в «Counter-Strike» и молча поднимает руку, а она сидит на диване и вырезает фигурку. Мне дают мантоу и стаканчик чая, и я усаживаюсь в кожаное кресло. Комната смутно отражается в черноте плоского экрана телевизора, и, пока я жую пресное тесто, мне приходит в голову, что я остановился у самой богатой семьи в этой деревне и, наверное, самой несчастной.

– Тебе нравится в Динцунь? – спрашивает хозяйка, не отрывая взгляда от поделки, и я во всех красках расписываю ей, что за жемчужина их деревня и что мой друг с телевидения был совершенно прав, когда советовал мне заглянуть сюда, чтобы познакомиться с людьми, культурой и живописными двориками этой деревни.

Она молчит и о чем-то размышляет, потом осведомляется:

– Значит, ты думаешь, иностранцам здесь понравилось бы, да?

Понравилось? Да они полюбили бы это место! Изогнутые крыши, запах горелой древесины, тихая холмистая местность…

– Может быть, мне стоит всегда сдавать эту комнату, если к нам в будущем будет приезжать много туристов, – размышляет она вслух, а ее сын на секунду отрывает взгляд от компьютера.

В деньгах у нее точно нет потребности. Большую часть года ее муж работает в южной провинции Гуандун и очень хорошо зарабатывает. Хватило и на этот большой дом, и на телевизор с плоским экраном, и на новый компьютер. Пожалуй, отсюда и особая тягостная атмосфера внутри семьи. Хотелось бы мне знать, когда в последний раз этот мальчик видел своего отца.

Снова раздается шум от фейерверка.

– Похороны у соседей, – сухо поясняет хозяйка.

Через несколько минут я уже на внутреннем дворе, украшенном цветными венками, в котором собралась скорбно перешептывающаяся толпа. Некоторые из них в белых одеяниях, но большинство в повседневной одежде. На некотором расстоянии стоит богато накрытый стол, полный фруктов и угощений, за ним установлен гроб.

«МЫ ГЛУБОКО СКОРБИМ ПО ТОВАРИЩУ ЯНУ ФУШЕНУ», – гласит плакат на стене.

Надпись выполнена черными иероглифами, и они выглядят так, как будто их малевал большой кистью кто-то неопытный в каллиграфии.

Я ловлю на себе любопытные взгляды. Маленький ребенок в ярко-красном пальто дергает маму за руку и показывает на меня. Некоторые скорбящие поднимают головы, чтобы посмотреть, в чем причина беспокойства, и, когда мой взгляд пересекается с парой заплаканных глаз, я чувствую, что мне здесь не место. Я уже давно должен был отправиться в путь и идти по заснеженной дороге, а не глазеть тут на людей, когда они прощаются со своими умершими.

Вдруг у ворот передо мной появляется хозяйка.

– Ты уже собрался идти? – спрашивает она удивленно, и ее голос звучит так, как будто я собирался пропустить бурную вечеринку.

Заикаясь, я выдавливаю из себя пару бессвязных слов об уважении к горю других людей и в это время вспоминаю свои собственные чувства, когда я стоял посреди моря цветов и потрясенных людей, держал за руку свою маленькую сестренку и мечтал, чтобы наступило завтра и чтобы все было уже позади. Но она давно поняла, что я просто немного робею.

– Подожди секундочку, – распоряжается она, и через минуту уже стоит передо мной вместе со старейшиной Ли. Старейшина оказывается понимающим человеком, и, когда он узнает, что я бы хотел задокументировать традиции его деревни, но при этом никак не хотел бы мешать похоронам, он говорит коротко:

– Подожди.

Он подводит ко мне одетого в белую одежду красивого мужчину, который представляется зятем умершего. Когда ему объясняют ситуацию, мужчина серьезно кивает, а потом еще одним кивком дает мне знак.

Так я становлюсь официальным фотографом похорон. В мои обязанности входит все максимально подробно запечатлеть, а затем отправить копию фотографий семье. У меня нет слов: эти люди хотят, чтобы я их фотографировал. Секунду я стою в нерешительности и не могу заставить себя достать свои камеры, но старейшина Ли кладет мне руку на плечо и говорит ободряюще:

– Ну давай, начинай!

После этих слов я окунаюсь в церемонии, которыми жители деревни провожают старого председателя Яна в могилу.

Речи, прерываемые всхлипами, и небольшие чашечки с жертвенной едой, приготовленной с такой любовью и заботой…

Мужчины толпятся у гроба. Каждый хочет его нести, чтобы обрести покровительство, которое им может дать покойник…

Огонь, который должны преодолеть несущие гроб, прежде чем они отправятся в долгий и извилистый путь на холмы…

Коренастые сыновья умершего, молча глотающие слезы и ведущие за собой похоронную процессию…

Женщины, медленными, неуверенными шагами приближающиеся к тому месту, где гроб будет опущен в заледеневшую землю…

Снежные шары, летающие между жителями деревни туда-сюда, пока лопаты быстро выкапывают могилу…

Ритуальное сжигание венков, домов, машин и денег из бумаги, которые должны сопровождать старого жителя деревни на тот свет…

И, наконец, его жена, которая почти падает на землю, хотя ее поддерживают с обеих сторон. Она последней покидает место, где супруг отныне будет дожидаться ее под тихо падающим снегом…

Я покидаю деревню Динцунь, когда уже вторая половина дня на исходе. У меня промокли ноги, но мне все равно. Я прощаюсь со скорбящими, со старейшиной, с хозяйкой и ее сыном и отправляюсь в путь по тихому, сумеречному снежному миру, в котором вскоре наступает полная темнота, нарушаемая лишь машинами, время от времени проносящимися мимо, как кометы. Я останавливаюсь, чтобы высморкаться. Глаза слезятся, и я не знаю, связано ли это с простудой или с тем, что мне грустно.

Я надеваю наушники, выбираю «Ana Na Ming» Салифа Кейты, жму на «Repeat». Я плыву сквозь темноту.

На рельсах

Вот еще два дня во льдах, и я добираюсь до маленького города Цюйво и наконец нахожу отапливаемую комнату. Я стаскиваю ледяные хлюпающие ботинки и ставлю их под батарею. Развешиваю свою одежду. Душ приятно теплый, и я стою под его струями до тех пор, пока кожа на моих пальцах не набухает и не покрывается морщинками.

На моем телефоне высвечивается сообщение от Ке-э. Она уже в Юньчэн и хочет знать, когда я приду.

Хороший вопрос. На самом деле, я уже меньше чем через неделю могу там быть. Но хочу ли я туда вообще?

Я рассматриваю пеструю картонную табличку около телефона в номере. Пару секунд я кручу ее в руке, потом беру телефон. Вдруг кто-то стучится в дверь. Открыв дверь, я вижу на пороге скучающего вида женщину средних лет, которая перебирает руками, как кошечка передними лапками:

– Массаж?

Я разочарованно отмахиваюсь:

– Большое спасибо, но сегодня я лучше лягу пораньше спать. До свидания.

Она равнодушно пожимает плечами и исчезает в темноте коридора. Я падаю на кровать и размышляю.

Юньчэн.

Джули я сказал, что меня туда пригласил «один знакомый», ни слова не сказав о симпатичной Kе-э. С другой стороны, когда я видел ее в последний раз? Я вполне могу называть ее просто «знакомым».

Или вот, я бы мог посетить Таинственное Место. Это пятно на карте, примерно сто километров на запад отсюда. Оно выглядит как гора, или кратер, и нельзя точно понять, что это такое. Когда я спросил об этом Сяо Чая, он сразу загорелся и сказал, что я должен обязательно туда пойти и все разузнать, как это делали первооткрыватели. Это также означает и то, что я приду в Юньчэн чуть позже и что у меня будет гораздо меньше времени на всякие там глупости.

В дверь снова стучат, отвлекая меня от размышлений. На этот раз на пороге стоит коренастый мужчина, похожий на дальнобойщика или повара в закусочной. Откашлявшись, он спрашивает неуверенным басом:

– Массаж?

Откуда-то раздается смех. Из последовавшего за этим разговора я узнаю, что в массажном салоне на нижнем этаже прошел сенсационный слух о том, что наверху поселился иностранец, который заказывал массаж, но ни в коем случае не хочет, чтобы к нему прикасалась женщина!

Отважного мужчину послали сюда, чтобы он выяснил, что к чему, а за ним увязалась вереница веселых девушек, чтобы посмотреть на спектакль. Одна из них похожа на Джули, у нее гладкая золотистая кожа и черные глубокие глаза. И,честно говоря, мне хотелось бы сказать: «Выбираю ее».

Однако я извиняюсь за недоразумение и возвращаюсь в комнату, а за дверью доносятся смеющиеся голоса, удаляющиеся по коридору. Я падаю на кровать и беру телефон. Ответ Ке-э печатается сам собой: «Приду, но мне нужно успеть кое-что сделать до этого!»

В этих краях города расположены близко друг к другу. Между Цюйво и Хума всего один день пути, так же, как между Хума и следующим маленьким городком под названием Синьцзян. Я подхожу к мосту, перед которым расположен рынок, любуюсь пестротой ковров и столов, на которых разложены на продажу разнообразные вещи: от офисных стульев до бюстгальтеров, от плюшевых игрушек до пластиковых цветов, – здесь можно купить все. Повсюду снуют тепло укутанные люди и кричат во все стороны о своих низких ценах. Пахнет жареным тофу.

И вот я уже в центре толчеи. С упорством ледокола на Северном море я протискиваюсь сквозь плотные волны людей. Бабушки и дедушки напирают на меня со всех сторон, а маленькие дети путаются под ногами.

Невольно я останавливаюсь, потому что ко мне в руки попал чудесный предмет: ярко-красный, круглый, размером с велосипедную шину. На упаковке написано, что он состоит из ровно тысячи фейерверков: «НЯНЬ НЯНЬ ГОНГ, ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ СУПЕРФЕЙЕРВЕРК!»

Некоторое время я размышляю, как это сокровище вообще попало ко мне в руки. Потом начинаю соображать, смогу ли я закрепить его на своем рюкзаке, а когда продавец звонко смеется, я краснею от смущения:

– Ты действительно хочешь тащить его на себе?

И голос разума вторит с помощью какой-то дамы:

– До Нового года еще почти две недели, мальчик! Ты сможешь купить фейерверк и чуть позже!

И, конечно, они правы. Я нерешительно и неохотно кладу свое сокровище обратно на прилавок, и люди помирают от смеха, когда я на прощание грустно провожу по нему рукой.

«Все равно, что там будет в Юньчэн, но стрельба будет точно!» – торжественно обещаю я себе.

Но когда я выхожу с рынка и поднимаюсь на мост, я забываю обо всем, потому что передо мной на другой стороне реки раскинулся город Синьцзян, и он прекраснее всех остальных китайских городов, которые мне доводилось видеть.

Во всех тех городах в глаза сразу бросается некоторый хаос: жилые многоэтажки и офисные здания теснятся друг напротив друга. Нужно приложить немерено усилий, чтобы не заблудиться в гротескно широких улицах, пешеходных мостах и путепроводах. Да еще с удивлением замечаешь, что люди здесь предпочитают красить окна в зеленый и голубой цвета. Здесь трудно найти старые здания, храмы, ворота и башни императорских времен. Требуется время, чтобы привыкнуть к строительному шуму, который звучит как ревущий, тарахтящий, топочущий и скрипящий саундтрек.

А здесь все по-другому. С моста перед городком Синьцзян виден изящный изгиб реки вокруг холма, на котором раскинуты постройки: традиционные домики с изогнутыми крышами, узкие башни пагод и церквей, а также современные широкие дома казарменного типа, блестящие телевизионные вышки, трубы заводов, и среди всего этого снуют машины, велосипеды и пешеходы.

Я иду за человеком с вытянутом полиэтиленовым пакетом за плечами. Он переходит через мост и идет вниз по магистрали, потом я теряю его из виду в толпе и вдруг обнаруживаю, что оказался уже в центре города.

На следующий день я стараюсь посетить все достопримечательности Синьцзяна. Сначала я нахожу пагоду Лунсин, лестничные пролеты которой такие узкие, что я несколько раз чуть не застреваю на них. Поднявшись наверх, на площадку, лицом к лицу сталкиваюсь с юношей и девушкой лет по восемнадцать. И хотя они вежливо улыбаются и очень вежливо приветствуют меня, я прекрасно понимаю, кто тут лишний. К тому же площадка не намного больше душевой кабины.

Я быстро фотографирую с любовью нацарапанные и выведенные надписи на стене (XY + YZ = сердечко), протискиваюсь обратно на лестницу и оставляю парочку наедине в их гнездышке: целых тринадцать этажей и тринадцать веков над пылью города и заботами будней.

Псевдоготический собор закрыт. Я заговариваю с дамой, подметающей снег на площади перед фасадом. Она уверенно сообщает мне, что эта церковь стоит тут уже больше тысячи лет, при этом смеется, как веселый тюлень. Я высказываю сомнения, но она радостно хихикает и утверждает, что девятьсот лет точно. Пару минут мы пререкаемся, потом решаем разбудить пастора и попросить его прояснить нам этот вопрос. Старик довольно помятого вида недовольно открывает дверь и бурчит спросонья:

– Тысяча девятьсот тридцать седьмой. Построен голландцами.

Мы с Тюленем весело хохочем.

Посмотрел я еще несколько башен, склеп, старую сцену театра и садовую архитектуру, потом совсем устал и поплелся обратно в гостиницу.

Звонит телефон. Это Джули. Она весело рассказывает что-то про университет в Мюнхене, а я делюсь с ней впечатлениями от похорон в Динцунь, а потом говорю, что решил разузнать, что за мистическое место я увидел на карте:

– Иначе я слишком долго пробуду у знакомого в Юньчэн, – завершаю я почти чистосердечным признанием.

Покинув Синьцзян, я совершаю стратегическую ошибку, послушав кого-то слишком умного, который посоветовал идти до следующего города по рельсам, потому что, мол, эта дорога короче. Я послушался, и теперь мне предстоит все двадцать пять километров горько сожалеть об этом.

Самое ужасное в рельсах – это расстояние между деревянными шпалами. Оно такое узкое, что приходится семенить, когда идешь по ним, и они слишком далеко друг от друга, чтобы шагать через одну. Разозлившись, я пробую идти по гравию около рельсов, но от этого у меня начинают болеть суставы. Каждые тридцать минут мимо с грохотом проносится поезд, и я вынужден спрыгивать с рельсов и внушать самому себе, что совершенно не завидую людям, которые в уютных купе пролетают мимо меня, как путешественники во времени.

Следующая проблема – это еда. По собственной глупости я взял с собой очень мало, а железная дорога почти все время проходит по эстакаде. Так что мне пришлось уже пройти не один поселок, наслаждаясь ворчанием своего желудка и не имея никакой возможности спуститься и добыть себе провизию. Во время привала я откопал в рюкзаке молоко с ароматом грецкого ореха и два маффина, но они исчезли у меня в желудке, почти не оставив следа, как падающая звезда.

Небо белое, все вокруг покрыто снегом. Одинокая собака плетется вдали, оставляя за собой следы, похожая на бумажного жука. Я посвистал ей, собака остановилась и повернула ко мне голову. Я вспоминаю нашего грифона по имени Пак дома в Бад-Нендорфе. Она не любит снег, он для нее слишком холодный.

Когда я наконец пришел на вокзал города Цзишань, уже почти стемнело. Мимо проезжает поезд, и я вижу лица людей за окнами. Сейчас мало что кажется мне таким же прекрасным, как поездка в спальном вагоне. Меня терзает зависть, а поезд проезжает мимо, заставив меня предварительно влезть на платформу.

Железнодорожный сторож растерянно смотрит на меня, я машу ему рукой и теряюсь в толпе, которая движется через здание вокзала к выходу. Тут стоит еще один билетный контроль. Когда очередь доходит до меня, я протягиваю грязные и пустые руки.

– Билет! – нетерпеливо требует контролер, и, пока я пытаюсь ему объяснить, что у меня его нет, очередь за мной превращается в пробку. Стонущая толпа напирает на мой рюкзак.

– Билет! – повторяет он уже с нетерпением в голосе, а я опять отвечаю ему, что у меня его нет.

Люди за мной возмущаются. Потом приходит железнодорожный сторож и кричит своему коллеге:

– Иностранец не ехал на поезде!

Лицо контролера расползается.

– Не ехал на поезде?!

– Нет, он пришел пешком оттуда, – сторож указывает на рельсы. Контролер принимает решение не вникать в детали относительно «как» и «почему». Нервничая, он пропускает меня.

В здании вокзала я становлюсь лишь одним путешественником из многих. У меня имеются необходимые атрибуты – багаж и усталое лицо. У всех, кто снует вокруг, багаж и усталые лица. Двое пожилых мужчин сидят, погруженные в карточную игру. Они не поднимают голову, когда я прохожу мимо них.

У меня болят ноги, и я готов упасть от усталости, но все это ерунда, потому что я не ехал на поезде. Я пришел пешком.

Литр с четвертью

Я стучу в окно заправки, расположенной в паре километров от Ваньжун.

Дверь открывает парень в очках. Он недоуменно переводит взгляд на снежные равнины, потом смеется и приглашает поскорее войти. Я получаю стаканчик горячей воды и уже хочу сесть на табуретку, как меня приглашают в дальнюю комнату, где на постели сидят его жена и дочка. Оказывается, мы с ним одного года рождения. Недавно он устроился здесь дежурным по заправке, и работа ему не особо нравится.

– Как же тебе повезло! Ты можешь мотаться по всему миру и не заботиться о деньгах, – говорит он, а его жена молча кивает, гладя дочку по стриженым волосам.

В комнате имеются деревянная кровать, стол и тихонько булькающий рефлектор. На стене висит рекламный плакат «С НАШЕЙ КОРПОРАТИВНОЙ КАРТОЙ ЗАПРАВЛЯТЬСЯ СТАЛО ЕЩЕ ДЕШЕВЛЕ!», а рядом еще несколько больших постеров, на которых изображены звери, фрукты, машины и профессии с соответствующими названиями.

Малышка учит по ним свои первые иероглифы. Ей четыре года, на ней ярко-красная курточка с блестящими кнопками, и она кажется очень послушным ребенком.

Когда я похвалил красивую курточку, хозяин гордо улыбнулся: в Китае на Новый год принято надевать новую одежду, и лучше всего, если она будет красного цвета. Кстати, а где я собираюсь проводить праздники?

Я что-то плету о своем знакомом в Юньчэн и о Таинственном Месте на карте, о котором мне хочется узнать, и он прерывает меня:

– Ты, наверное, имеешь в виду Хуаншань! Так он недалеко отсюда, прямо на юг от Ваньжуна.

Хуаншань можно перевести как «гора с одинокой вершиной». Значит, Сяо Чай был прав, что таинственное место на карте это совсем не кратер, а огромная, возвышающаяся над снежными ландшафтами вершина!

На следующий день я покидаю Ваньжун. Вместо горы вижу перед собой голубой указатель, на котором написано:

«ЛАНДШАФТНЫЙ ЗАПОВЕДНИК ХУАНШАНЬ – 5,8 КМ».

Я уже хочу идти дальше, но замечаю, что ниже изображен спортсмен-горнолыжник и имеется многообещающая подпись:

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ ГОРНОЛЫЖНЫЙ КУРОРТ».

Я озадачен. Но почему, собственно говоря, нет? И в Поднебесной, как и во всех других местах, сочетание спуска и снега порождают зимний спортивный курорт, так почему бы мне, сидя в бутафорской пастушьей хижине, не насладиться тарелочкой лапши в компании пестро разодетых лыжников? Пару километров в радостном предвкушении тепла, и вот уже я подхожу к воротам, преграждающим улицу.

«ХУАНШАНЬ»,

– выведено золотыми буквами.

На заднем плане видны множество серпантинов, ведущих на вершину горы. Улица вычищена до блеска, хотя поблизости не видно ни души. Я прохожу сквозь ворота и читаю табличку, которая гласит, что здесь особенно рады всевозможным лингдао. Наименование «лингдао» применимо к персонам, принимающим решения в политических или экономических областях, большим шишкам, так сказать. И эти люди встречаются здесь, чтобы позаниматься зимним спортом? Оп-па.

Впрочем, на горе что-то не видно ни одного лыжника, ни тем более больших шишек на лыжах.

Когда улица начинает подниматься наверх и окрестности исчезают в голубоватой дымке, я прохожу мимо террасных полей, мимо ворот с надписью «ЛАНДШАФТНЫЙ ЗАПОВЕДНИК ХУАНШАНЬ» и, наконец, мимо пустого здания, похожего на бывший офис полиции. За следующим поворотом появляется горнолыжный склон, похожий на гигантский, накинутый на гору пуховый платок, такой же безупречно белый и пустой, как и улица. Около склона высажены кусты в форме олимпийских колец. Стоит мертвая тишина, ни шороха не слышно.

Улица упирается в группу зданий посередине горы. Я стучу в дверь, надеясь на свою удачу. Сторож, зевая, чешет голову и сообщает, что все закрыто. На вопрос «Почему?» он говорит, что слишком много снега.

Ответ удивляет, но сейчас мне не до этого. У меня более насущные проблемы. Я прошу у него предоставить мне ночлег. Его брови радостно подлетают до небес, и уже через пятнадцать минут у меня имеется номер в гостинице с видом на спуск! Кроме того, добрый человек предоставляет мне роскошный рефлектор, чтобы я не замерз ночью. Сплю как король.

Утром, распахнув шторы, я вдоволь налюбовался зимним заснеженным миром и с легкостью принял решение устроить себе выходной. Телефон мне поведал, что сегодня среда. С книгой в руках я бреду к большому стеклянному зданию с вывеской «РЕСТОРАН», более похожему, впрочем, на теплицу.

Там открыто. Уже через мгновение я стою, удивленный и радостный, в хорошо освещенном зале.

Искусственные цветы, китайские фонарики и праздничные гирлянды развешаны под потолком, вокруг десятки круглых столов и сцена для караоке, украшенная искусственной травой и изображением морского берега. Это идеальное место для китайской лыжной вечеринки, вот только ни одного гостя нет.

Остаток дня я сижу, укутанный, перед сценой и наслаждаюсь чаем, лимонадом, лапшой быстрого приготовления, чипсами и шоколадом. Я растворяюсь в атмосфере уютной лени. Время от времени приходят ленивые служащие и вяло заглядывают мне через плечо, пока я пытаюсь читать китайский роман, купленный мною пару недель назад. Там рассказывается о трудной судьбе одной китайской семьи, прошедшей через перипетии двадцатого века. Роман написан очень трогательно и, главное, доступно.

Один из дежурных, тощий парень с легким пушком над верхней губой, садится напротив меня и закуривает сигарету. Минуту он сидит молча, потом указывает на книгу и говорит, что ему очень понравился фильм, снятый по ее мотивам. Когда я спрашиваю его, что он думает о новых работах режиссера, парень смущенно улыбается: Чжан Имоу снимает такую монументальную мазню с летающими борцами кунг-фу, что от нее хочется зевать!

Когда я рассказываю ему, что люди за границей обожают эти фильмы, потому что они ОЧЕНЬ китайские, он довольно всхлипывает:

– Смешные вы там, за границей!

Я решил поделиться с ним своими планами: спуститься завтра с вершины по южному склону, но я не успеваю договорить. Парень настойчиво советует мне бросить эту затею. Верхушка горы вся заснежена, я не найду дороги, кроме того, с южной стороны нет возможности спуститься в долину. Когда я все-таки настаиваю на своей затее, он так активно машет на меня рукой, что пепел с его сигареты падает на стол между нами. Пару секунд длится неловкая тишина, а потом он говорит с примиряющей улыбкой:

– У вас, иностранцев, всегда такие странные идеи?

На следующее утро я утрамбовываю в рюкзак три упаковки кексов, две маленькие бутылки с водой и большую бутылку спрайта. Упругими шагами я покидаю спящее здание и иду навстречу голубому небу.

Через полчаса весь мой оптимизм испаряется. Дорога, ведущая наверх, не только крутая, но и так сильно завалена снегом, что в некоторых местах я увязаю по колено.

Через несколько часов я все-таки добираюсь до вершины, вымотанный и взмокший. Подо мною лежит светящийся голубой мир. Я делаю пару глотков спрайта, съедаю несколько кексов и вдруг осознаю, что мне удалось добраться до центральной точки Таинственного Места на карте.

Сяо Чай гордился бы мною!

Я извлекаю телефон и пишу ему пару строк, сообщая, что он был прав, что это мистическое место действительно оказалось горой или, точнее, старым вулканом и что прямо у его вершины стоит маленький буддистский храм. Своими красными стенами храм очень похож на обитель горного мастера Яня, только из-за снежных завалов он выглядит еще романтичнее. Я бодро шагаю по протоптанной тропинке и чувствую себя попавшим в сказку.

Одинокая горная вершина в далекой стране, и храм, утопающий в снегу. Усталый странник в поисках места для приюта. Он тщательно отряхивает свою обувь, переступает порог, видит красные стены и желтые шелковые флаги, сверкающие на солнце. «Что за чудесное место», – думает он. Но, прежде чем постучать посохом в дверь, уведомляя о своем присутствии, он спрашивает себя: «Какого черта тут так тихо?»

С минуту я стою и прислушиваюсь. Следы-то ведут внутрь храма. Ветер играет с флагами и снегом на деревьях, а я думаю, стоит ли мне идти по этим следам? Я решительно разворачиваюсь и иду обратно. Я хочу, чтобы все это осталось сказкой.

Я вдруг замечаю, что, по сравнению со следами обитателей храма, мои следы выглядят как следы тролля в стране эльфов.

На часах половина второго, пора обдумать план действий: небо ярко-голубое, но к шести вечера гора погрузится в кромешную тьму. Вдали там и сям виднеются светлые пятнышки – это деревушки, такие крошечные и незначительные, что на карте они отмечены маленькими белыми точками. Впрочем, если мне очень повезет и я доберусь туда засветло, то, возможно, удастся найти дом, куда меня пустят переночевать.

Я вдруг ясно осознаю, что мне надо спуститься с горы так быстро, как это возможно, но нигде не видно ни намека на дорогу. В тревоге я взбираюсь на самую высокую точку над южным склоном, но все, что я вижу оттуда, – лишь волнистые, засыпанные булыжниками спуски.

Вернуться назад? Снова прийти в закрытый горнолыжный курорт, съесть еще одну порцию лапши быстрого приготовления в ресторане с караоке-сценой, поспать еще одну ночь, обогреваясь электрическим радиатором, и на следующий день спуститься с горы по северной стороне и обойти гору по равнинной дороге?

Мой мозг еще размышляет над этим вопросом, но мои ноги уже приняли решение: они тащат меня к тому месту, где спуск кажется самым приемлемым. Земля покрыта низкими переплетенными кустами терновника, и через пару сотен метров я уже несказанно рад, что у меня осталась хотя бы одна лыжная палка: чем хуже становится дорога, тем важнее любые предметы, которые могут давать опору. И мне плевать, насколько глупо это выглядит.

Спуск дается нелегко: то и дело попадаются каменные глыбы выше человеческого роста, которые криво и косо лежат друг на друге, точно здесь произошел взрыв или прошла лавина из камней.

Один раз я потерял равновесие и, едва начав катиться, приземлился на обломок скалы. Минуту я лежал в шоке, но рюкзак затормозил мое падение, и весь полученный ущерб заключался в царапине на дисплее навигатора. Мой телефон запищал: «Я знал, что это гора. Вот коровье очко. Будь осторожен. Твой старший брат Сяо Чай».

Мне потребовалось больше трех часов, чтобы добраться до подножия горы. Когда я наконец оказался внизу, сумерки стали такими густыми, что весь мир приобрел синеватый оттенок. Еле живой от усталости, я бреду через поле в деревню, над которой разносится знакомый запах тлеющего угля, но по пути мне не встречается ни одного человека, а я не решаюсь постучаться в первые попавшиеся ворота, чтобы попроситься на ночлег.

Вдруг я снова очутился в чистом поле. Позади на горизонте мирным треугольником возвышается гора, вокруг меня торчат из снега голые кроны плодовых деревьев. Земля как будто укутана ватой, вдали горят огоньки следующей деревни.

Я смотрю вверх, на клочья облаков, которые наплывают друг на друга и снова разделяются. А тем временем я чувствую, и чувствую это уже давно: момент пришел.

Собственно, в этом нет ничего сложного: воткнуть лыжную палку в землю, поставить рядом рюкзак, а сверху положить сумки с фотоаппаратами. Я аккуратно разворачиваю палатку, просовываю палки каркаса в специальные крепления, на совесть прибиваю все это колышками к снегу. Потом вешаю свой карманный фонарик, кладу туристический коврик на дно палатки, рядом ставлю рюкзак и сумки с фотоаппаратами и могу теперь свободно вздохнуть.

Самое трудное вроде бы позади.

Небо сменяет оттенки от темно-синего до черного, я допиваю остатки спрайта и съедаю несколько кексов, потом чищу зубы и захожу внутрь палатки. Я уже собираюсь залезть в спальный мешок, как вдруг вспоминаю, что забыл сделать почти что самое важное: не вымыл ноги!

Каждый день мыть ноги, каждый день надевать новые носки – это одно из правил моего похода, оно не предусматривает исключений! Но как я справлюсь с этим сегодня?

Минуту я пытаюсь достичь согласия с самим собой, но, как всегда, побеждают мои глупые принципы. Дрожа и изрыгая проклятия, я как следует растираю ступни снегом, особенно между пальцами, потом насухо вытираю их и натягиваю чистые носки. Теперь я могу наконец спокойно залезть в спальный мешок.

Но я напрасно жду, что тотчас согреюсь. Хотя на мне полный комплект одежды и я лежу в супердорогом пуховом спальном мешке («до минус двадцати пяти», как же!), который я использую вместе с еще одним спальным мешком («для большей теплоизоляции!»), все-таки дрожу, как стукнутый камертон.

Некоторое время я ворочаюсь с боку на бок, пытаясь согреться, и до меня доходит горькая правда: я совершил ошибку, сэкономив на туристическом коврике. Он слишком тонкий, холод поднимается от земли, без проблем проникает сквозь него и пронизывает меня до самых костей.

Я в отчаянии. Я запихиваю под себя все плоские предметы, способные выдержать мой вес, но все тщетно – все так же холодно.

А хуже всего то, что я выпил слишком много спрайта! Мне что, придется теперь вылезать в шлепанцах на холод? Дрожащей рукой расстегиваю входную «молнию», чтобы посмотреть вокруг. Правильно, вот они, мои ботинки, и на их подкладке уже нарос иней. Мой взгляд падает на пустую бутылку от спрайта, и у меня созревает единственно верное в данной ситуации решение. Я закрепляю на лбу фонарик, откручиваю крышечку. Литр с четвертью, должно хватить. При неверном свете фонарика горлышко бутылки взирает на меня презрительно, но я не обращаю на это внимания: нам обоим известно, что иного пути нет.

Закончив важное дело, я поднимаю бутылку перед собой: уровень ее содержимого очень низок, но зато она теплая. «Может, мне стоит взять ее с собой в спальный мешок?» – думаю я, но ставлю ее обратно в снег около входа в палатку.

Район военных действий

Посреди ночи в моем сумеречном сознании рождается неприятная картина: где-то на севере Китая стоит занесенная палатка, в ней я верчусь с боку на бок, дрожа от холода. И что самое неприятное, ничего с этим не поделаешь.

Про сон можно забыть. Однако, если я прямо сейчас встану и пойду, я наверняка замерзну там, снаружи. Или не замерзну? Насколько вообще холодно бывает в этой части Китая: минус двадцать, минус двадцать пять градусов?

Я включаю телефон и смотрю на его голубое мерцание. Новых сообщений нет. Я пишу эсэмэску Джули: «Мне сейчас холодно, и я скучаю по тебе». Следующее сообщение адресовано Ке-э: «Через пару дней приду». Дисплей гаснет, но его светлый прямоугольник еще пару секунд прыгает у меня перед глазами, пока не рассыпается в темноте на кружочки и точки.

Я лежу и представляю себе, какого цвета мои вещи: пуховой спальный мешок оранжевый, синтетический спальный мешок голубой, палатка изнутри желтая, а снаружи зеленая, рюкзак темно-красный. На мне коричневые штаны и бежевые носки.

Снаружи шумит ночная чернота.

Дождавшись рассвета, я выползаю из спального мешка и потягиваюсь. Чищу зубы окоченевшими пальцами, делаю глубокий вдох и всовываю ноги в обледеневшие ботинки. Жизнь в палатке действует мне на нервы.

Мой взгляд останавливается на использованной бутылке из-под спрайта: она торчит из снега все так же, как я вчера оставил ее после нашего последнего свидания. Я поднял ее, повернул напротив солнца, и заметил с глупым удивлением, что ее содержимое замерзло. Конечно! И что теперь? Вылить ее не удастся, бросить ее тут значит загрязнить окружающую среду.

Взять с собой?!

Я хочу пить и есть, мои замерзшие ноги зажаты в ледяных сапогах, и следующие долгие пару часов мне предстоит брести через снежные пейзажи. Бреду и падаю от усталости.

Но самое ужасное не в этом, самое ужасное – это стыд. Ну что я за путешественник! Ночью чуть не замерз, со вчерашнего вечера ничего не ел, у меня не осталось запасов питья. Но при этом я тащу с собой бутылку замерзшей мочи, супер!

Перед моим мысленным взором возникают позорные заголовки газет:

«В КИТАЕ ЗАМЕРЗ НЕМЕЦКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК – БУТЫЛКА С МОЧОЙ ВЫЗЫВАЕТ ПОДОЗРЕНИЯ!»

В деревне Линьи я нахожу отапливаемую гостиницу, и моя комната моментально увешивается мокрым палаточным брезентом и отсыревшими спальными мешками. Потом я долго стою под горячим душем, а после него заворачиваюсь в два одеяла.

А на улице, прямо под моими окнами, люди готовятся к Празднику весны. Все здания украшены красным цветом. Я заказываю себе порцию жареной курицы с арахисом и большим количеством чили. Он горит на языке, но я все еще мерзну. По телевизору показывают картинки снежной бури в Южном Китае, где зимние ураганы парализовали целые вокзалы.

Я ловлю себя на мысли, что мне совсем не хочется выходить на улицу. Никаких больше холодов! Может ли такое быть, что мое тело запомнило ощущение, когда ему было по-настоящему холодно?

Проходит уйма времени, выпивается бессчетное число чашек чая, прежде чем я замечаю, что по моим внутренностям растекается тепло. Я радуюсь предстоящей поездке в Юньчэн.

На следующий день, вечером третьего февраля, я приезжаю к Ке-э в Юньчэн. Она не может насмеяться, глядя на меня, особенно ей нравятся мои волосы и моя борода:

– Ты точно похож на А Гана! – восклицает она, восторженно хлопая в ладоши, а я тем временем ощущаю исходящий от меня неприятный запах.

Она шикарно выглядит: темный макияж, высоко зачесанные волосы, цепочка на шее, многообещающе исчезающая под вырезом. От объятия я уклоняюсь, потому что на мне толстый слой пота и пыли последних тридцати километров. Однако она дает мне всего две минуты на умывание, а затем нам пора идти, потому что ее друзья уже дожидаются нас в каком-то ресторане. Она не обращает внимания на мой протест, когда я заявляю, что мне, собственно, хорошо бы сначала принять душ.

В ресторане собралась уже большая компания, и, когда мы заходим, нас встречают громким «Привет!» Я знакомлюсь с ее лучшей подругой, которая невероятно громко и много болтает, а еще с одним толстяком, только что вышедшим из тюрьмы («И каково там было?» – «Скучно»).

После ужина Ке-э провожает меня в номер. Она немного пьяна и хочет обязательно посмотреть фотографии из моей поездки. Когда я говорю ей, что мне прежде всего надо зайти в душ, Ке-э садится на краешек постели, вертит в руках свой мобильный и отправляет меня в ванную нетерпеливым жестом.

Вода едва теплая. Когда я вытираюсь полотенцем, из комнаты доносится ее голос.

– Секундочку! – кричу я в ответ, обертываясь полотенцем. Она показывает на маленького медвежонка, прицепленного к рюкзаку:

– Это от нее?

Я киваю.

Медвежонок – это рождественский подарок Джули. Когда мы простились в Пинъяо, я закрылся в тишине своей комнаты и сидел там некоторое время без дела. Потом я открыл сверток: там была открытка, на которой Джули бесчисленное количество раз обзывала меня «дурья башка», а под ней лежал маленький медвежонок. Он расставил передние лапы, а к его уху приделана бирка, на которой стоит название немецкой фирмы и подпись «Made in China». Рядом Джули нарисовала смайлик и сердечко.

Все это ни к чему рассказывать Ке-э. Я просто кивнул.

– Мило, – сказала она.

Потом она указала на мой живот и надула щечки, изображая недовольство.

– Ты похудел. Как ты думаешь, может, мне тоже отправиться в путешествие?

– Тебе? Ни в коем случае! – Я падаю на кровать рядом с ней и обнимаю ее за талию: – Посмотри, какая ты уже стройная!

Минуту она лежит, не шевелясь, и я смотрю, как с каждым вздохом поднимается и опускается ее грудь. Цепочка на шее блестит. Мои руки скользят наверх.

– Вэй! – Она отталкивает меня в сторону. Ке-э смотрит на меня выразительно, а потом тихо говорит: – Ты ведь хотел измениться!

Но она не уходит. Когда я снова приближаюсь к ней и провожу пальцами по цепочке на шее, она не двигается. Кожа на ее шее гладкая и мягкая, и она так приятно пахнет! Я засовываю руку в ее бюстгальтер.

Но потом все кончилось.

– Перестань, – шепчет она и поднимается. Слышно лишь тихое шуршание, когда она застегивает одежду, потом каблучки ее туфель стучат по комнате. Она еще раз оглядывается, и дверь с щелчком закрывается за ней на замок.

На следующее утро снова раздается стук в дверь, за дверью стоит Ке-э и смеется как ни в чем не бывало. Вчера она обещала мне съездить вместе на почту, так мы сейчас и сделаем. Я хотел отправить письма и фотографии тем людям, которых я фотографировал в последние недели. Тетушка Ху. Дедушка Лю. Маленький ребенок, ужасно расплакавшийся, глядя на меня. Когда мы пришли на почту и я отдал свои письма, одно из них пошло по кругу среди изумленных почтовых служащих. Это то самое письмо, которое я хотел отправить мастеру Яню, и дело, видимо, было в его конверте.

– Кто это написал? – спрашивает один из них и показывает пальцем на адрес, приклеенный к конверту.

– Адрес? Его написал мастер Янь, – отвечаю я, – я его переклеил. Что-то не так?

Почтовый работник смеется:

– Ты что же, не заметил уникальной каллиграфии этой надписи?

Я не могу сдержать улыбки. Перед моим внутренним взором предстает картина: мастер Янь выводит для меня размашистыми, решительными иероглифами свой адрес на блокнотном листе, склоняясь над столом в своей пещерной квартире. А теперь здесь, несколько недель спустя, в сером пыльном почтамте, за сто километров оттуда, люди радуются, глядя на его прекрасную каллиграфию.

– Китай – потрясающая страна, – говорю я, поворачиваясь к Ке-э, но она углубилась в свой телефон и бросает на меня лишь рассеянный взгляд.

Следующие несколько дней мы вместе осматриваем достопримечательности, и Ке-э проявляет себя как терпеливый и неутомимый экскурсовод.

Самое интересное место здесь – храм на месте рождения Гуань Юй, одного из трех героев, с которыми я познакомился в Персиковой роще Чжоучжоу. Это здание не очень старое и не очень примечательное, но перед ним стоит засохшее деревце, о котором сказано, будто ему уже около двух тысяч лет. Интересно, видел ли сам Гуань Юй это дерево? Я кладу руку на сучковатую кору и представляю себе, что он, быть может, проезжал по тем же местам, где проходил и я: от Персиковой рощи через равнину Хэбэй, через цепи гор Янцюань, через плато Шаньси.

Вероятно, пыль не изменилась за все эти века, лишь названия и строения теперь другие. А молодой человек того времени нынче считается божеством.

Когда мы на такси возвращаемся в город, я замечаю маленькую фигурку на приборной панели: она красная с золотом, у нее есть борода и алебарда.

– Гуань Юй? – спрашиваю я, и Ке-э вместе с таксистом начинают смеяться.

– Еще бы, а кто же еще?

Вечером шестого февраля начинается Праздник весны.

Я счастлив, потому что с собой у меня пакетик с десятью тысячами петард, которым мог бы гордиться продавец на рынке у моста Синьцзян.

Сначала мы заезжаем к маме Ке-э и забираем ее брата. Ему слегка за двадцать, он носит тонкую бородку и питает страсть к оружию и татуировкам. Когда Ке-э рассказывает ему, что я люблю фотографировать, он бежит в свою комнату и возвращается оттуда с черным матовым мачете.

– Оно уже видело кровь, – заговорщицким голосом раскрывает он страшный секрет, и Ке-э со своей мамой закатывают глаза. У нас нет времени наслаждаться уютом квартиры, скоро мы опять сидим в такси.

Только после пятнадцатиминутной поездки в машине, когда мы уже в другой части города стоим перед дверью в другую квартиру, чтобы повидаться с отцом Ке-э, до меня доходит, почему мы так долго мотаемся: ее родители как раз оформляют развод. Бабушка открывает дверь и вздыхает:

– Он опять в постели.

– Мой отец сейчас неважно себя чувствует, – поясняет шепотом Ке-э и сразу становится очень бледной и несчастной, совсем непохожей на жизнерадостную девушку с пестрыми волосами и идеальной фигурой, с которой я познакомился когда-то в киноакадемии.

Прошло некоторое время, прежде чем открылась дверь и появился мужчина в серой пижаме. Когда я жму его руку, мне кажется, что он живет за стеклом – так аккуратны его движения и так тихо он говорит. Кажется, его любимая тема для разговора – чай. Угощая нас чаем пу-эр, он рассказывает о местах выращивания и процессах брожения. Когда я беру в руки стаканчик и хвалю прелесть его аромата, лицо хозяина слегка светлеет, и я замечаю, что Ке-э тоже выглядит более расслабленной.

Квартира хорошо обставлена, так же, как и у матери, и я решаю спросить, кем он работает. «Моя жена и я торгуем чаем», – говорит он с улыбкой, и почему-то меня это не удивляет. Он зажигает сигарету, и вот уже меланхоличная маска немного сходит с его лица.

Мы стреляем из ракетницы на заднем дворе, потом прощаемся с ним и отправляемся обратно в квартиру матери.

На кухне уже все готово к приготовлению цзяоцзы, маленьких равиоли, которые сегодня вечером будут совместно наполнены начинкой и съедены. Мне тоже можно наложить на несколько кружочков из теста начинку из свиного фарша с черемшой и свернуть тесто в руке. У меня получается не так красиво, как у других, и многие мои творения разваливаются в процессе готовки.

В девять часов снаружи поднимается шум от фейерверков. Я начинаю нервничать, но брат Ке-э небрежно машет рукой и растягивается на диване: мол, до полуночи еще куча времени. Мы грызем тыквенные семечки, пьем колу, смотрим новогодний концерт по телевизору и ждем.

К десяти часам уровень шума от салютов достигает силы, какую можно услышать на Рождество в среднем немецком городке. И когда, наконец, незадолго до двенадцати часов мы выходим в сверкающую ночь, чтобы запустить мой огненный венок, мне кажется, что я оказался на поле битвы – такой гром стоит вокруг.

Секунду я в панике: моя зажигалка отказывает, однако тут же в моей руке появляется новая. Ке-э улыбается: они с братом оба курят. Ровно без десяти секунд двенадцать я поджигаю фитиль. Он шипит – и первые из десяти тысяч петард выстреливают.

Ровно в полночь вокруг нас разверзается преисподняя.

Головокружительный

В первое утро года Крысы в ушах у меня все еще гудит вчерашняя ночь. Фейерверки грохотали, как артиллерийские снаряды, повсюду завывали сирены машин.

Это было здорово, но мой собственный фейерверк оказался совсем незаметным в общем шуме. Да, он трещал и стрелял некоторое время, но, когда я почти в два часа ночи пошел в постель, меня мучил неразрешимый уже вопрос: в самом ли деле фейерверк состоял из десяти тысяч петард?

Тряское такси везет нас по сонному городу, и вскоре мы стоим посреди люкса, полного людей с утомленными лицами – видно, что они не спали всю ночь. В комнате приятно постукивает маджонг, деньги двигаются по столам туда-сюда.

Кто-то предлагает мне пива, но я качаю головой и наливаю себе стаканчик колы.

– Ляйке никогда не пьет алкоголь! – с материнской гордостью сообщает Ке-э, это звучит так, будто это что-то из ряда вон выходящее.

Остальные непонимающе смотрят на меня. Я скромно пожимаю плечами, делаю глоток из моего стакана и приземляюсь на диван. Кола едва теплая и давно утратила свою кислинку. Я вспоминаю братьев Янг с их фондю-рестораном, там подавали горячую колу, еда дымилась на столе, а на улице было холодно. «Это сто́ящая идея», – сказали они мне тогда. Сколько времени прошло с тех пор?

Мне понадобилось больше недели, чтобы решиться покинуть Юньчэн.

– Утром мне надо уходить, – сказал я своей подруге во время нашего последнего ужина, поднимая стакан для праздничного тоста. Я уверяю их, что мне трудно покидать их и этот город. На моей тарелки лежат оболочки более дюжины креветок, обжаренных в соусе чили. Это очень вкусно.

Ке-э провожает меня до номера. Я спрашиваю ее, не хочет ли она зайти ко мне, но она, смеясь, отмахивается.

– Соберись и иди к ней так быстро, как только можешь! – приказывает она, подняв указательный палец. Потом она берет меня за руку. Рука ее мягкая и теплая. Она целует меня в щеку, поворачивается и уходит, а у меня остается чувство, что это было замечательное прощание.

На следующий день я проспал время выхода, точь-в-точь как три месяца назад в Пекине.

Голубое небо, и тяжелая поклажа. Я чувствую себя таким же опухшим и бессильным, как тогда, на мой двадцать шестой день рождения, когда я начал свой поход. Через два часа мучений я наконец добрался до соленого озера на западной окраине. Это символ города. Я останавливаюсь и смотрю вдаль на белую поверхность: она похожа на снежную равнину, на которой я мог бы установить палатку. По ту сторону я различаю черные точки. Подойдя поближе, я вижу рабочих, которые с помощью длинной подвижной конвейерной ленты достают из озера соль и собирают ее в большие кучи.

Интересно, знают ли они, что находятся под защитой Гуань Юя? Древняя легенда, которой уже более тысячи лет, рассказывает о том, что его дух однажды появился над этим озером и прогнал демона, который то и дело срывал добычу соли. В благодарность местные жители построили для него храм – это был важнейший шаг на его карьерной лестнице от генерала до божества.

Через озеро проходит тоненькая дорожка. «Почему бы нет?» – думаю я. И вот уже я иду между холмами из соли и сухими участками земли, между брошенными велосипедами и дымящимся мусором. Иногда, когда солнце попадает в воду в белом венке, я представляю себе, как сказочно выглядело это место когда-то.

Уже видны горы, окружающие нагорье Шаньси с юга. Правда, выглядят они не очень впечатляюще и похожи скорее на холмы, покрытые снегом, но я невольно спрашиваю себя, каково это было бы: пройти через них и посмотреть на противоположенную сторону? Увидел бы я легендарные императорские города Кайфэн и Лоян?

Некоторое время я стою в нерешительности, нажимая кнопки своего навигатора. Мой палец натыкается на царапину на дисплее, и я снова вспоминаю спуск с Хуаншань: скользкие скалы, разъезжающиеся ноги, спотыкание и падение, беспомощное дрожание ночью, ледяные ботинки и, наконец, поход с бутылкой спрайта.

«Хреновы горы», – думаю я и поворачиваюсь на запад, в сторону плоского горизонта. Где-то там, за ним, протекает Желтая река, которая разделяет своими волнами провинцию Шаньси («западнее гор») и соседнюю провинцию, чье имя звучит удивительно похоже, Шэньси («западнее горного прохода»).

Да, это может запутать иностранца. Однако, что скорее всего, китаец тоже чувствует себя неуютно, когда водит пальцем по карте Германии и находит федеральные земли Саксонию, Саксонию-Анхальт и Нижнюю Саксонию. Или, например, два больших города, и оба называются Франкфурт, или больше дюжины местечек под названием Нойштадт.

Итак, я широко шагаю от Шаньси до Шэньси. Следующие четыре дня я передвигаюсь по пыльной местности. Слева меня сопровождают горы, передо мной один за другим открываются горизонты. Я вижу все новые и новые деревни, и все они выглядят такими сонными, будто только что проснулись после праздника, и это в целом соответствует действительности.

Новый год здесь празднуется не одну ночь, а две недели, и все эти две недели люди как сумасшедшие едят, пьют и играют. Понятие «играть» здесь имеет всеобъемлющее значение. Соответствующее китайское слово «wan» включает в себя все, что приносит удовольствие: дети играют в мяч, взрослые играют в карты или маджонг, люди ходят в кино и ездят на природу, лазают по горам, ходят на пение и на танцы, фотографируют или делают все, что не относится к работе и приносит радость. И, конечно, мужчины и женщины тоже могут играть друг с другом.

В эти дни мое путешествие проходит так замечательно, что я мог бы тоже назвать его «wan»: я выхожу, как только светает, а в обед ищу себе маленький ресторанчик, где подают лапшу. Если я не нахожу такого, я просто ложусь отдохнуть под дерево и ем несколько кексов из своих запасов. Иногда бывает так тепло, что я могу снять шапку, а однажды я даже видел маленького паучка, ползущего по моей штанине. Совсем крошка, не больше булавочной головки, и выглядит таким замерзшим, когда пробирается на своих неуклюжих лапках через горы складок ткани, но я радуюсь ему. Для меня это первый вестник весны.

В городе Юнцзи я поселяюсь в самой большой государственной гостинице из всех, что мне попадались: она состоит из трех массивных бетонных построек с затемненными окнами и огромной автобусной парковки. Гостинца окружена парком, снаружи защищенным стеной, и входы на ее территорию выглядят как указательные пальцы, показывающие на прилегающие улицы.

Когда я подхожу к массивным охраняемым воротам, меня на мгновение охватывает такое же чувство сомнения, как когда я впервые приехал в Китай. Тогда я был потрясен пекинским воздухом, и я стоял перед воротами киноакадемии и не знал, что мне делать. Что это за люди в униформе, охраняющие вход? Я подтащил свой багаж к одному из охранников и спросил его на своем школьном китайском, можно ли мне пройти в университетский городок. Я приехал сюда по обмену.

И, к моему удивлению, он даже не проверил документы, лишь удивленно бросил на меня короткий взгляд и махнул рукой, проходи, мол.

Мне потребовалось время, чтобы понять, что сторожа, охраняющие в Китае все ворота и въезды, почти все без исключения молодые люди, единственное достоинство которых – высокий рост, и которые готовы за небольшое жалованье отстаивать себе где-нибудь ноги.

Здесь – то же самое: я небрежно машу рукой, оба охранника машут мне в ответ, я ухмыляюсь, и они ухмыляются. И вот я внутри, в массивном бетонном чурбане, который сегодня доступен для всех в качестве отеля.

Проведя ночь в этом бетонном бункере, я чувствую себя достаточно отдохнувшим, чтобы продолжить путь. Я останавливаюсь лишь один раз, когда вижу военный самолет, по которому скачут дети. Это светящийся «Шэньян», некогда гордость китайской авиации. А смысл игры состоит в том, чтобы перепрыгивать с одного крыла на другое и с визгом сражаться за место в кабине пилота. Похоже, что им очень весело и что они далеко не в первый раз играют в эту игру: вся внешняя сторона самолета светлая и блестящая, ее каждый день подолгу полируют детские ботинки, руки и штаны.

Скоро я добираюсь до пагоды храма Вангу, которая стоит в том месте, где заканчиваются горы и начинаются болота, прилегающие к Желтой неке. На вид эта пагода какая-то косоватая. Мне приходится взобраться по небольшому склону, и, к собственному удивлению, я оказываюсь в бамбуковой роще. Стебли сходятся надо мною светло-зеленой ажурной крышей. Если бы не снег, я решил бы, что оказался опять на юге, на родине Джули, в провинции Сычуань. Тамошний воздух влажный и теплый, и в нем всегда пахнет какой-нибудь едой.

«А ты знала, что бамбук может расти на севере?» – спрашиваю я ее эсэмэской, но ответа ждать еще рано. Она еще спит.

У входа в пагоду стоит группа подростков и обсуждает цену. У билетерши скучающий вид. Над ней висит табличка с ценой: два юаня с человека. Когда я подхожу ближе, некоторые девочки застенчиво хихикают. На вид им лет по восемнадцать, и они явно принарядились для этой прогулки.

Интересно, это что-то типа группового свидания? Я достаю пару банкнот и кладу на прилавок. Билетерша хочет отсчитать мне сдачу, но я качаю головой и показываю на группу за своей спиной: «Они со мной».

Через несколько минут я в ужасе сижу на верхушке тридцатиметрового выступа и спрашиваю себя, какого… я сюда попал. Я не осмеливаюсь смотреть вниз и вместо этого рассматриваю стену, которая покрыта высеченными на ней любовными клятвами.

– Ты должен спуститься туда, старший брат Ляй, – говорит девушка, сидящая рядом со мной, и ее глаза сияют, когда она указывает на западный горизонт, где небо и земля сливаются в тумане. – Там, дальше, Желтая река, и на другом берегу находится провинция Шэньси. – Я добросовестно пытаюсь разглядеть что-либо, как вдруг несколько девушек восторженно вскрикивают: двое юношей гордо расхаживают по карнизу, как будто прямо около них нет обрыва в тридцать метров.

Мне становится дурно. Я цепляюсь пальцами за край ступеньки. Кое-как мне удается высидеть здесь еще пару минут для приличия, но потом я говорю, что мне пора продолжить свой путь, и с облегчением заползаю назад в пагоду.

Когда я наконец снова на твердой земле, мне навстречу идет монах в красной одежде. Я спрашиваю у него, не было ли случаев, чтобы оттуда кто-нибудь падал. Он складывает перед грудью руки в длинных рукавах и, улыбаясь, качает головой: «Будда нас защищает!»

Дорога вниз по долине проходит без приключений. Я прохожу через деревни, наполненные гусиным гоготом и собачьим лаем, в воздухе пахнет пылающими угольными печками.

Я оборачиваюсь назад и снова вижу пагоду, которая похожа издалека на торчащую спичку. Отсюда она кажется не такой высокой и совершенно точно кривой. Мне в голову приходит презабавная мысль: теперь я стал частицей того самого туманного горизонта, на который любовался оттуда с высоты.

Я прищуриваю глаза: это что, люди там, наверху? Это те самые подростки? Я машу им, хотя, конечно, они не могут меня увидеть.

Надеюсь, Будда действительно их защищает.

Четыре красавицы

В моем родном Бад-Нендорфе на севере Германии протекает маленькая речка Ауэ. Она менее тридцати километров в длину и редко где достигает ширины двух метров. Недалеко от леса она переходит в небольшой водопад и с бурлением стекает в озерцо под названием Кольк.

Летом там играют дети, они бегают вверх и вниз по водопаду, ловят головастиков и колюшек, повсюду строят маленькие плотины из камней.

Однажды, когда мне было двенадцать лет, я поскользнулся и в одежде упал в воду. Сначала я испугался, а потом позволил течению нести меня, а сам смотрел на берег: как спокойно он плыл мимо меня, сменяя все оттенки зеленого! И, пока я плыл таким образом по Ауэ, я спрашивал себя, где я окажусь, если я не буду выходить на берег?

Желтая река значительно больше Ауэ. Ее длина пять тысяч километров, по всей длине ширина ее русла превышает несколько сотен метров. Если поплыть по ее течению, то можно превратиться в комок грязи: трудно вообразить, как густо она насыщена осадочными породами. Должны быть целые песчаные пляжи, которые река смывала по крупицам, накапливая добычу на дне русла. Река, переполняясь, выходила из берегов, устраивая очередное колоссальное наводнение в поисках нового русла. Эти катастрофы остались в истории Китая как самые ужасные события. Примерно раз в сто лет взбесившаяся Желтая река опустошала целые районы.

Одно мне кажется непонятным и смешным: если Желтая река действительно такая огромная, то почему ее так трудно найти? Там, где согласно моему навигатору я должен утопать по горло в воде, я стою, утопая в бесконечной коричневой слякоти, отделенной от улицы плотиной. Постепенно до меня доходит, что эта заросшая плотина устроена, чтобы остановить воду, если река снова решит «прогуляться».

Мне надоедает речная слякоть, и я сворачиваю в сторону гор, чтобы посетить место рождения императорской наложницы Ян Гуйфэй. Сам музей и его здание не особо интересны, но мне кажется романтичной история этого места, здесь выросла одна из Четырех Красавиц.

Четыре Красавицы – это квартет официально признанных прекраснейших женщин в китайской истории. У китайцев вообще страсть подсчитывать все выдающееся: так появились Троецарствие, Четыре книги, Пять классиков, Шесть искусств, Семь воюющих империй, Восемь национальных кухонь, Девять сыновей дракона. И еще есть Четыре Красавицы – женщины, которые, согласно преданию, были такими красавицами, что при взгляде на них тонули рыбы, и птицы падали с небес, луна застенчиво пряталась за облака, а цветы опускали свои головки от сознания собственного ничтожества.

Ян Гуйфэй, которую на самом деле звали Юйхуань, Нефритовое колечко, была первой из четырех. Она жила в начале восьмого века, во времена господства империи Тан. Эта династия пришла на смену обоим императорам Суй и ознаменовала собой начало успешного периода китайской истории: во время правления этой династии империя расширилась до Центральной Азии, процветали буддийское учение и искусство, поэты создали десятки бессмертных произведений. И по сей день каждый китаец знает наизусть хотя бы несколько из стихотворений тех времен, а династию Тан называют с уважением Датан – «Великая Тан». Тогда императоры жили в Чанъань, который сегодня называется Сиань, и там, в одной из дальних частей дворца, в начале восьмого века принц дожидался своей новой подруги.

Я провожу рукой по стене безлюдной постройки, которая немного напоминает горный храм, и, когда я смотрю отсюда на коричневую почву вокруг Желтой реки, я пытаюсь представить себе, что чувствовала шестнадцатилетняя Ян Юйхуань, когда она узнала, что ее ждут при дворе. Отсюда до Сиань двести километров. Это примерно четверть миллиона шагов, которые должен был пройти ее эскорт: сначала через Желтую реку, потом до святой горы Хуа, мимо могильного холма первого императора и до горячих источников Хуацин. Оттуда уже рукой подать до массивных городских ворот, до сутолоки на рынках, до дворца с роскошными садами и политическими интригами.

Интересно, чувствовала ли юная девушка угрозу, глядя отсюда на запад?

Два дня спустя я подхожу к Желтой реке. В местечке Фэнлинду, «Брода у ветряного холма», стоит бетонный мост. Он такой длинный, что я не могу разглядеть его противоположный конец в утреннем тумане. Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Где-то подо мной шумит река.

Как долго и с каким нетерпением жду этого момента! Конечно, сразу с моста ее не видно. Сначала мне приходится пройти давно знакомые коричневые полосы, только на этот раз по ним тянутся длинные ряды сухих плодовых деревьев.

«Наверное, вода давно уже не выходила здесь из берегов», – думаю я.

Трудно понять, что именно решило проблему: дамба, установленная по указу правительства, или осушение, с которым реке приходится бороться уже несколько веков.

И вот наконец река появляется подо мной, и с облегчением я обнаруживаю, что она все же заметно больше, чем Ауэ в Бад-Нендорфе, несколько сот метров в ширину. Я прислоняюсь к перилам, опираюсь на них руками и смотрю вниз, на воду цвета охры, с бурлением проносящуюся подо мной. Это впечатляет. Однако все-таки я замечаю, что река недостаточно сильна, чтобы увлечь за собой все осадочные породы, которые образуют в некоторых местах мели и грязевые островки.

Я стою несколько минут, прислушивась к шуму воды, и на ум приходит высказывание Мао Цзэдуна: «Кто презирает Желтую реку, тот презирает наш народ». Я до сих пор не понимаю, какой смысл он в это вложил. Вчера я спросил об этом по телефону Джули, она лишь засмеялась в ответ: «Что он имел в виду? Старый Мао вообще много болтал, особенно если день выдавался долгий. Я почти уверена, что у него в запасе имелась похожая поговорка, относящаяся к Долгой реке или какой-нибудь горе!»

Мост задрожал от прогромыхавшего мимо грузовика, и это вырвало меня из объятий размышлений. Я прохожу вперед еще несколько шагов. Там, впереди, на другом берегу, где из грязи торчит пара маленьких кораблей, лежит провинция Шэньси.

На часах двенадцать. Если я буду идти без перерывов, то, возможно, уже сегодня приду к подножию Хуашань, горы Хуа. Оттуда уже недалеко до Терракотовой Армии, а там уж в один прыжок доберусь до императорского города Сиань.

Пока же Шэньси не сильно отличается от Шаньси. Достигнув противоположного конца моста, я пробираюсь сквозь поток грузовиков. Пара старичков в толстых зимних куртках, сидящих около магазина, традиционно удивленно смотрят мне вслед.

Я иду по пыльному шоссе на запад и останавливаюсь только тогда, когда из тумана показывается железнодорожный мост. Его длинные фермы исчезают вдали, и кажется, будто они тянутся до Пекина. Интересно, проезжал ли я по нему, когда ехал на поезде на восток? Сколько прошло с тех пор? Года два?

Поездка из Пекина в Сиань далась мне тогда нелегко: это был высокий туристический сезон, так что мне не досталось сидячего места, и, хотя поездка длилась всего двадцать часов, все это время я сидел на корточках, зажатый между потными телами и багажом.

Это было ужасно.

Когда же наступила ночь и мамы уложили своих детей спать на газетные листы под сиденьями, из громкоговорителей заиграла песня. Это была композиция «За мое сердце отвечает луна» в исполнении тайваньской певицы Дэн Лицзюнь, чья музыка в Китае не одобрялась и долгое время была даже запрещена.

«Ты спрашиваешь меня, как сильно я тебя люблю», – нежно шептал ее голос во всем поезде, и пара скрипок подыгрывали ей. Она сама ответила на свой вопрос: «Одного легкого поцелуя хватит, чтобы мое сердце задрожало…»

И тут я услышал какое-то гудение. Оглянувшись, я заметил, что почти все пассажиры тихо подпевали. Не важно, стояли они или сидели, на кого бы я ни посмотрел – на парочку рядом со мной, на отца семейства у дверей поезда или на пожилую даму, которая сидела, сложив на коленях сумку, – почти все губами произносили слова этой песни и мечтательно смотрели перед собой.

И пока поезд, полный поющих людей, несся стрелой через теплую летнюю ночь, я почувствовал в груди странное ощущение. Мне показалось, что я готов влюбиться сразу в целую страну.

Бег

Хуашань возвышается надо мной в темноте, и она так черна, что я едва могу ее разглядеть. Сейчас чуть за полночь, город спит, почти все огни в нем погашены.

Я оставил свой багаж в отеле, взял с собой только навигатор, фотоаппараты и штатив. Ну и, конечно, прихватил пару кексов и бутылки с водой. Продавщица в маленьком киоске предостерегающе смотрит на меня: «Ты должен быть осторожным, на горе холодно и скользко».

Для меня оказалось сюрпризом, что за вход на территорию горы надо платить даже ночью. В Китае всегда взимают плату за вход на горы, закрытые для туристов, но я никак не думал, что пропускные пункты работают и ночью. Интересно, есть ли здесь кто-нибудь, кроме меня, кто в такое время поднимается наверх?

Я стучу в стеклянное окошко кассы. Минуту стоит тишина, потом в неоновом свете появляется заспанное лицо. Сорок юаней. Я кладу несколько банкнот на прилавок, получаю пестрый билетик и сдачу.

Меня отправляют к железной ограде, около которой стоит сторож. Он отрывает билетик, возится с ключами и приглашает войти. Дорогу освещает зеленая лампа. Я делаю пару шагов вперед и оказываюсь в луче света. Дверь со скрипом закрывается за мной.

Наступает тишина, я слышу лишь легкую поступь уходящего сторожа.

Да, продавщица в киоске была права: даже здесь, внизу, уже холодно. В темноте можно разглядеть перед собой несколько ступеней, и я знаю, что это первые из многих-многих тысяч. Я тотчас решаю все их пересчитать.

Гора Хуашань, достигающая в высоту всего чуть более двух тысяч метров, не является ни самой большой, ни самой впечатляющей. Но в даосизме она считается одним из самых значительных мест во всей стране, частью Уюе, Пяти Вершин. Это система из пяти гор, расположенных на востоке, западе, юге, севере и в центре империи и представляющих краеугольные камни древнего китайского мира. Поэты воспевали их, монахи взбирались на эти вершины, и по сей день к ним ежегодно устремляются потоки туристов.

Хуашань – главная из этих пяти. На восточной вершине, Тайшань, я был в прошлом году вместе с Джули. Тогда ее только приняли на учебу в Мюнхене, а я остался в Пекине, уверенный, что ничего не получится. Мы тогда даже не были по-настоящему вместе. Но потом, весенним днем, она вдруг снова возникла перед моей дверью. Она была одета в платье с цветами и, сияя своей джули-улыбкой, сообщила мне, что у нас осталась всего неделя.

Тогда, в Пекине, оскорбительные надписи на моей лестничной клетке были еще слишком свежи, чтобы там оставаться, поэтому мы сели в поезд и уехали из города, на приморье Шаньдун. Мы навестили могилу Конфуция, бывшую немецкую колонию Циндао и взобрались на гору Тайшань. И там, наверху, когда море облаков горело под нами в лучах вечернего солнца, я понял, как мне будет трудно отпустить Джули и претворить в жизнь свой план путешествия.

Я прошел уже четыреста шестьдесят восемь ступеней? Или четыреста восемьдесят восемь?

Моя попытка считать по двадцать шагов провалилась, и я задумываюсь, возможно ли это вообще – досчитать до тысячи? Кроме того, я голоден. Я падаю на землю около стены, исчерканной именами, и в свете налобного фонарика запиваю маффин апельсиновым соком. Сейчас почти три, солнце восходит в семь. Еще четыре часа под звездами. Они горят и походят на маленькие дискотечные шары.

Я копаюсь в телефоне в поисках подходящей музыки. Панк? Слишком громко. Классика? Слишком возвышенно. На секунду я задумываюсь о хип-хопе восьмидесятых, но потом мне приходит в голову кое-что получше: диско! Я вставляю наушники и выбираю «Get Down On It», а когда чуть позже звучит «Shake Your Booty», я громко подпеваю, танцую в темноте и наслаждаюсь этой ночью на горе.

Но я здесь не один. Через некоторое время я натыкаюсь в темноте на других людей и обгоняю их.

Парочка, которая сделала перерыв перед каменной лестницей? Обогнал.

Группа смеющихся студентов, приветствующих меня на английском? Обогнал.

Пенсионеры в цветастых куртках? Остались далеко-далеко позади.

Я несусь как поющая молния, и больше всего меня радует, что без огромного рюкзака я вообще не чувствую усталости.

Потом я догоняю четырех парней, которые явно не хотят, чтобы я их обгонял. На одном из поворотов мне удается совершить маневр, но, как только я завоевал первенство, первый из четырех снова вырвался вперед. Потом меня обогнал второй. Я удивленно оглядываюсь и вижу двух оставшихся, решительно напирающих на меня сзади.

«Секундочку, – думаю я, – к чему мне устраивать соревнование? Разве не сама дорога является моей целью?»

Оба парня проносятся мимо меня. Я выключаю музыку, слушаю наше хриплое дыхание и чувствую, что принял вызов. Стоит непроглядная темнота, дорога скользкая и закрученная, а здесь наверху идет борьба за честь. Примерно через полчаса мы доходим до места, где наверх ведут две каменные лестницы. Все начали взбираться по правой, а я выбрал себе левую. Я бегу, перескакивая сразу через несколько ступеней и крепко держась за ледяные перила. Сумки с камерами и штатив ударяют меня по телу, но мне сейчас не до этого. Я хочу быть первым.

Добравшись до места, где лестницы снова объединяются, я вижу, что никого передо мной нет. За спиной звучат удивленные возгласы. Или это крики возмущения?

Я злорадно смеюсь себе под нос, но у меня нет времени насладиться триумфом. Отрыв очень невелик, а вершина уже близко. Чем выше мы поднимаемся, тем больше льда вокруг. Дорога извивается вокруг скал и проходит под деревьями и мимо беседок. Первенство переходит то к одному, то к другому, какое-то время я лидирую, но потом отстаю. Я потею, тяжело дышу, но не сдаюсь.

И тут происходит катастрофа: я теряю равновесие и поскальзываюсь на неровном куске льда. Схватившись за ветку, я пару секунд беспомощно барахтаюсь на месте. В один момент мой соперник оказывается передо мной – это самый быстрый из четверых. В свете налобного фонарика я вижу его угловатое лицо в очках. Он протягивает мне руку помощи.

Когда мы приближаемся к вершине, я уже не первый, но теперь это не так важно. Нам приходится идти гуськом, чтобы иметь возможность помочь друг другу на скользких местах. Не до разговоров, не до толкотни.

Мы оказываемся перед косым выступом скалы. Он ограничен железной цепью, и за ним свет наших фонарей проваливается в зияющую черноту. Мы стоим на восточной вершине. Я крепко держусь за цепь, она вся увешана золотыми замками, на которых влюбленные нацарапали свои имена. Каждый из них – это маленькая присяга перед вечностью. Может, мне тоже надо было принести сюда такой?

Смотрю на экран навигатора: пять часов. Еще два часа до рассвета. Я чувствую, как пот замерзает у меня на лбу, и сильный ветер гуляет по нам, как будто он только и ждал нашего появления. Съежиться и отвернуться не помогает, ничто не спасет от холодного кулака ветра.

«Wo cao!» – вырывается у меня китайское крепкое словцо, которое можно перевести как английское «fuck!». Мои спутники смотрят удивленно – это первые слова, которые вообще прозвучали между нами.

Следующие полтора часа были ужасными. Мы сидели на корточках с подветренной стороны деревянной хижины, расположенной у самой вершины, и беседовали, насколько это было возможно.

– Зачем это вы так быстро бежали? – спрашивал я с упреком, дуя на свои варежки, пытаясь их отогреть.

– Мы? – остролицый смеется. – Мы поднимались в своем обычном темпе, пока не появился иностранец, которому непременно потребовалось нас обогнать!

В качестве оправдания я рассказываю им кое-что о своем путешествии.

– Ну, на нашей горе мы не могли позволить тебе так просто нас обогнать.

– Почему?

– Потому что это сейчас мы в отпуске, – он гордо смотрит через свои очки, – а так мы служим в военно-воздушных силах.

В половине седьмого на вершину начинают подниматься остальные путники. Как ни странно, первыми пришли пенсионеры. Они дружелюбно здороваются, усаживаются на подстилку, которую захватили с собой, и достают термосы, из которых поднимается манящий дымок.

Потом подтягиваются студенты, а уже за ними – все остальные. Смех и шум весело гремят над нашим укрытием, и мы все больше понимаем, что стали жертвами собственного честолюбия.

Восход заставляет нас забыть обо всем: сначала появляется светящаяся полоска на горизонте, потом горные вершины загораются огнем. Тьма отступает, а на небе раскрывается красно-оранжевый веер. Мы неотрывно смотрим, как выкатывается наконец яркий солнечный диск и заливает все своим светом.

– О! – восклицает восторженный женский голос. Мы с солдатами смеемся, глядя друг на друга: мы радуемся не столько красоте солнца, сколько теплу, которое оно дает.

Злоба

Телефон звонит, за окном светло, а часы показывают почти одиннадцать. Неужели я действительно так долго проспал? Еще не проснувшись окончательно, я хватаю трубку и узнаю, что через полчаса я должен освободить комнату. В противном случае мне придется платить еще за полдня. Я благодарю и сообщаю, что мне потребуется на десять минут больше.

В половине двенадцатого телефон звонит снова. У меня есть еще минута. Я смеюсь и вешаю трубку.

Когда я спускаюсь в холл, портье сообщает мне, что я опоздал. Да, соглашаюсь я, но я опоздал-то всего на пару минут!

В холле разражаются громы и молнии, произносятся пламенные речи, и наконец портье отмахивается от меня и кидает через стол квитанцию и пару чеков. Итого шестьдесят юаней. Мне начислили оплату еще полдня за опоздание менее чем на десять минут.

Я со злобой требую заведующего.

Появляется некая дама, представляется менеджером и заявляет с каменной миной, что правила, к сожалению, нельзя изменить. Но они будут рады, если я когда-нибудь еще раз у них остановлюсь.

Все остальное происходит как во сне. Моя рука комкает деньги в кулак:

– Забирайте себе и вторую половину! – кричу я и бросаю комок им обоим в лицо. Осыпается дождь из голубых и зеленых бумажек.

По дороге через внутренний двор я ворчу что-то про обман и несправедливость. Звук моего голоса разбивается о стены, уборщица с интересом смотрит мне вслед. У гостиницы есть прикрепленный к ней ресторан. Я влетаю в него и вижу сотни лиц: там, как оказалось, собираются на свадьбу гости. Пару секунд я стою в замешательстве, потом поднимаю руки и объявляю:

– Мне очень жаль, я бы хотел пожелать вам всего наилучшего, но я должен сообщить, что в этом месте плохо обслуживают гостей!

Два охранника деловито вышвыривают меня на улицу. На тротуаре перед входом в гостиницу вокруг меня собирается толпа. Я оказываюсь в этой толпе на голову выше всех, но это хорошо: так им лучше видно, как у меня идет пена изо рта от бешенства.

Им это нравится. Они обсуждают меня, изучают мою мимику, показывают на меня пальцем. Солнце слепит меня. Какая-то морщинистая старушка выделяется из толпы и спрашивает, почему я не иду в полицию? Или к правительству?

К правительству? Мой путь туда занимает двадцать минут. Я с важной миной прохожу через ворота и замечаю над собой табличку:

«ВЕСЕЛОГО ФЕСТИВАЛЯ ВЕСНЫ» – написано на ней красными иероглифами, и на секунду я вспоминаю, что мне вообще-то давно пора быть в дороге, тем более что и Терракотовая Армия уже совсем недалеко.

Здание имеет заброшенный вид, вахтер просит меня подождать. Я грызу ноготь и удивляюсь сам себе: куда исчезло мое бешенство? Я здесь лишь для того, чтобы завершить начатое.

Серый человек препровождает меня в серую комнату. Я очень вежливо рассказываю ему обо всех несчастьях, что со мной приключились. Он внимательно все выслушивает, достает сигарету и делает серьезное лицо. Время от времени он кивает. Когда я заканчиваю, он делает пару звонков. Потом спрашивает, готов ли я встретиться с хозяином гостиницы.

… – Но для чего? – возмущенно восклицает Джули. – Они же тебе ничего не сделали!

Солнце светит. Полдень подходит к концу, город остался несколько километров позади меня.

– Хозяин гостиницы пришел, – продолжаю я, – им оказался такой толстяк в костюме. Он все время потел и извинялся, и в конце концов хотел всучить мне стопку денег. Но я не взял. И знаешь почему?

– Потому что ты знал, что был не прав? – Голос Джули звучит резко.

– Нет, потому что для меня вопрос был не в деньгах, а в том, что людей необходимо наказывать за их поведение. Я так ему и сказал!

Я стараюсь рассмеяться, но в ответ слышу тишину.

– Ты еще здесь? – спрашиваю я через пару секунд.

– Шаби! – слышу я в ответ.

«Шаби», если переводить цензурно, означает что-то типа «тупая корова», и если подумать, оно похоже на «nuibi» и, вероятно, раньше означало что-то хорошее, но потом их поменяли: в отличии от «nuibi», что в принципе означает нечто положительно-одобрительное, «тупая корова» – одно из самых грязных оскорблений, какие вообще можно сказать кому-нибудь. Это ругательство часто используют таксисты в Пекине.

Джули мечет в меня гром и молнии. Эти бедные люди в гостинице были совершенно правы. Они дважды предупредили меня о времени, дважды! И то, что я иностранец, совершенно не означает, что я могу поступать так, как мне заблагорассудится. И вообще, что стало со знаменитым планом: идти домой как можно быстрее? Я больше ссорюсь со всеми подряд, чем спешу домой.

Она ругается, ругается и ругается, как могут ругаться только девушки-перчики из провинции Сычуань, и я понимаю, что она на самом деле права: я все такой же вспыльчивый, как и раньше. Три месяца в пути, и ничего не изменилось.

Я вспоминаю еще кое-что: когда я приду в Сиань, мне придется забронировать билет на самолет до Пекина, чтобы продлить паспорт. Кроме того, на правой ноге у меня болячка: она красная и невыносимо чешется, придется полечить ее где-нибудь. Но сейчас, наверное, не самое подходящее время, чтобы сообщать об этом Джули. К счастью, ее гнев, как правило, быстро улетучивается.

Мне потребовалось пять дней, чтобы добраться до Терракотовой Армии. По дороге я проходил через некоторые деревушки, по которым можно было сказать, что за полвека они ничуть не изменились: дома из коричневого кирпича, между которыми тянутся веревки для белья, дымящие трубы фабрик, партийные лозунги на стенах. На улицах только дети и пожилые люди, пахнет горящей древесиной и углем.

В городе Вэйнань мне встречается картина, изображающая Лэй Фэна, образцового солдата. Краски немного выцвели, но он все такой же обнадеживающий и толстощекий, как всегда. Можно легко представить себе его на обложке детской шоколадки, если бы он не держал в руках пулемет и вообще не был бы такой трагической личностью.

Он погиб 15 августа 1962-го, в двадцать один год. Ему на голову упала деревянная мачта. Еще один погибший солдат народно-освободительной армии Китая, несчастный случай на производстве, ничего особенного. Но его гибель пришлась на очень политически напряженное время: молодые народы в Африке отрекались один за другим от европейских колонизаторов, в Карибском море СССР и США ходили по лезвию атомной войны, а в Китае бушевала борьба за власть, грозящая свержением правящей партии. Кипели споры из-за провалившегося Большого скачка.

Некоторые высшие должностные лица уже осмеливались косвенно критиковать Мао за это, а он в ответ высказывал возмущение, что «злодейские интриги» и «реакционные мысли» проникли в верхушку партии. В этой ситуации как раз вовремя всплыли дневники погибшего солдата Лэй Фэна. Они были полны восторженного почтения к армии и к председателю Мао, к ним прилагались фотографии идеального китайского солдата: Лэй Фэн штопает носки, Лэй Фэн работает в поле, Лэй Фэн читает трактаты Великого Кормчего, Лэй Фэн с ручной гранатой.

Мао Цзэдун был в восторге. 5 марта 1963 года, еще до того, как он прославил деревню Дачжай как пример для сельского хозяйства, он объявил китайскому народу, что теперь все без исключения должны учиться у товарища Лэй Фэна. И это означало, что именно молодые люди должны почитать его, Председателя Мао, больше, чем своих учителей или даже собственных родителей.

Сегодня все опять изменилось, и если в этом году пятого марта снова будут отмечать день Лэй Фэна, то можно ожидать скорее чуть больше мусора в городском парке, чем декламации детьми цитат из Мао.

Я спрашиваю себя, какие бы взгляды имел Лэй Фэн сегодня, будь он жив?

В этом году ему бы исполнилось шестьдесят восемь, он был бы примерно ровесником президенту Ху и премьер-министру Вэню и принадлежал бы именно к тому поколению, жизнь которого сильнее других оказалась переломана коммунизмом и политическими кризисами, последовавшими за ним.

Как бы он относился к Мао Цзэдуну? Я вспоминаю слова дедушки Лю, которые он сказал мне тогда, в своей пещерной квартире, перед тем как погасить свет и пойти спать: «Мао Цзэдун-а-а-а-а… он тогда был уже совсем стариком».

Приближаясь к полю раскопок Терракотовой Армии, я сворачиваю с улицы и иду по проселочной дороге. Стоит тишина, поля смотрятся мягко, а на востоке свет вечернего солнца заливает горизонт. Я волнуюсь, так как впервые передо мной лежат окрестности, которые я знал уже раньше. Все ли Хранители гроба на месте? Что я почувствую, когда ступлю на улицу, по которой как-то раз уже прошел?

Я иду до поздней ночи, и мне приходится ночевать в гостинице народно-освободительной армии, потому что я хочу подойти к Терракотовой Армии как можно ближе. Сначала мне страшно переступить порог, но, когда я отваживаюсь осторожно спросить, не сдается ли у них номер, женщина за стойкой регистрации добродушно смеется: нет проблем, это здание только принадлежит военным, а вообще это обыкновенная гостиница.

Мне выделяют комнату. Она простая и чистая, только постельное белье выглядит необычно, потому что на нем написано большими иероглифами: «БАЗОВЫЙ СКЛАД АРТИЛЛЕРИЙСКО-ТЕХНИЧЕСКОГО СНАБЖЕНИЯ ВВС СИАНЬ». Я раскладываю поверх кровати свой спальный мешок и ложусь на спину.

Интересно, что делают мои военно-воздушные друзья из Хуашань? Ночью мне снится множество маленьких Лэй Фэнов, которые вышвыривают меня из гостиницы, наводя на меня автомат и дружелюбно улыбаясь.

Гробовщик

На следующее утро, затаив от удивления дыхание, я стою в первом выставочном зале Терракотовой Армии.

Трудно поверить, что такое потрясающее зрелище отпечаталось в моей памяти как нечто скучное. Но я хорошо помню свои прежние впечатления: после двадцатичасовой поездки на поезде из Пекина в Сиань и последующей тряски в автобусе, я зашел в этот зал, и он показался мне похожим на ангар для самолета, заполненный морем людей. Я пробился к перилам, посмотрел вниз на Терракотовую Армию и был разочарован: казалось, что в ней всего пара сотен серо-коричневых фигур.

Я не помню, чего ожидал тогда, но я чувствовал примерно то же, как тогда, когда протискивался через половину Лувра только для того, чтобы посмотреть на маленький темный портрет улыбающейся женщины и подумать: «И это все считают таким чудом?»

Волшебство же, как правило, заключается во взгляде того, кто смотрит. Я снова здесь, и теперь я знаю, что глиняные солдаты были изначально цветными, и именно до того дня, когда их выкопали из земли. Некоторые из них утратили свои краски за считаные часы, прямо на глазах потрясенных археологов. И, хотя на сегодняшний день больше тысячи фигур выкопано и отреставрировано, бо́льшая часть армии все еще находится под землей, так же как и гроб Первого Императора. И это, наверное, самое интересное: Терракотовая Армия является лишь маленькой частью чего-то большего. Частью захоронения Первого Императора и частью Идеи, которая пережила тысячи лет.

Идеи объединения Китая.

В конце третьего века до нашей эры, когда на берегу Средиземного моря римляне воевали с карфагенянами, в этой части мира уже закончилась борьба за власть. Из семи царств осталось только одно: царство Цинь. Его правитель, Ин Чжэн, победивший своих противников ловкостью и жестокостью, в 221 году до нашей эры присвоил себе титул Цинь Шихуанди – Первый Император Цинь. И, хотя его империя простояла всего четырнадцать лет, он, как никто другой, повлиял на историю Китая, создав модель империи, которой придерживались в стране последующие две тысячи лет.

Клятва в Персиковой роще, постройка канала императором Суй, стены империи Мин – все это были попытки защитить объединенный Китай, созданный Первым Императором много веков назад.

Я покидаю Терракотовую Армию и направляюсь в сторону могильного холма, который она охраняет. Мне нужно пройти два километра вниз по извилистой дороге, и я с любопытством смотрю по сторонам, так как именно этим путем я уже шел когда-то. Недалеко от своей цели я наконец замечаю справа красный дом гробовщика. Я стучу в дверь, но никто не отрывает.

Когда я захожу в соседний ресторан, хозяйка смеется: о да, она меня помнит, но вот бороды тогда не было, верно? Она звонит для меня гробовщику, и немного спустя он приезжает во двор на своем тракторе. На прицепе стоит гроб, покрытый красной тканью. Когда старик спрыгивает с трактора, мне бросается в глаза, что он ниже ростом, чем я думал. Но в своем черном китайском костюме и с серьезной улыбкой он выглядит все так же достойно.

– Это судьба, что ты меня здесь встретил! – Он кивает головой в сторону своего дома. – Еще три недели, и было бы поздно. – Теперь я знаю, что он имеет в виду запланированное расширение улицы. Я видел белую линию на земле. Кроме того, мы уже говорили об этом в прошлый мой визит. Мы тогда сидели здесь с его семьей и ели огромный арбуз, а я задавал вопросы один за другим. Как изменилась жизнь здесь после открытия Терракотовой Армии, стала она лучше или хуже? Не раздражают ли их автобусы с туристами, проезжающие туда-сюда у них под носом? Не скучают ли они по спокойной деревенской жизни?

Вся семья смотрела на меня как на идиота. Тогда старший сын взялся объяснить мне, что к чему. «Прогресс, – произнес он очень медленно и очень четко, – прогресс – вот ключ ко всему».

Этим он перефразировал лозунг о том, что Китаем управляют мечты и стремления. Он продолжал, и глаза у него светились: с прогрессом все понятно, если есть туристы, то появляются гостиницы, рестораны, магазины с сувенирами и транспорт, а в итоге всем от этого выгода. «И представь себе: скоро будут даже расширять улицу, чтобы она могла пропускать больше автобусов! Разве это не прогресс?»

И теперь это случилось.

– Куда вы переезжаете? – спрашиваю я, и гробовщик устало отмахивается:

– В соседнюю деревню. Мне придется там все строить заново, и я понятия не имею, как там пойдут дела.

Он вздыхает:

– Знаешь, что самое плохое?

Я уже догадываюсь.

– Компенсация, которую нам хотят выписать, – он презрительно кривит губы, – она слишком мала!

Бедный гробовщик.

На следующий день я направляюсь к источникам Хуаин, чтобы как-то подлечить свою зудящую ногу. Источники расположены недалеко от улицы, на склоне горы, и вот уже тысячи лет эта вода считается целебной, особенно при проблемах с кожей.

В них совершала омовения даже прекрасная Ян Гуйфэй. Она недолго прожила во дворце в качестве любимой наложницы. Когда в стране начались восстания, она ввязалась в политические интриги, чего император при всей любви к ней стерпеть все-таки не смог. По сей день ходят трогательные легенды о горьких слезах, которые он пролил после того, как повесил ее.

Некоторое время я ковыляю по парку среди павильонов, деревьев и источников и наконец нахожу здание, в котором можно арендовать небольшую купальную комнату. Мне выделяют комнату, отделанную мрамором и усыпанную фальшивым золотом. Она смотрится совсем безвкусно.

Я в восторге.

«Не желаю ли я девушку для сопровождения?» – осведомляется дама на входе, но, поскольку я колеблюсь и размышляю слишком долго, дверь захлопывается за мной, и я остаюсь наедине с ключевой водой. Конечно, горячая вода не спасет от грибка, даже если часами держать в ней ноги. Более того, если после этого ты собираешься пройти большое расстояние, то это только навредит: от воды кожа на ногах вздувается и становится мягкой.

Да-да, я знаю. Но в этой купальне очень приятно.

29 февраля я прихожу в Сиань. В течение нескольких последних километров мне кажется, как будто город на глазах вырастает из пыли. Сначала появляется автомобильный мост. Потом я подхожу к перекрестку, на котором два полицейских отчаянно пытаются наладить движение. В это время с обеих сторон улиц исчезают мастерские и кабаки, уступая место домам, которые становятся все выше и все ближе друг к другу. На глазах увеличивается поголовье рекламных щитов.

Я прохожу через ворота Чанлэ в городской стене и вижу стеклянные фасады высотных зданий, которые исчезают в небесах. Теперь мне нужно пробиться сквозь толчею на главной улице. Повсюду мелькают пестрые сумки, из ларьков с едой расползаются густые запахи, а у какой-то девушки сзади на штанах написано по-английски: «Вот и все, ребята!» Да, это в тему. Мое путешествие по империи длится уже почти четыре месяца, и это полторы тысячи километров между последним императорским городом и первым. Эта часть моего странствия позади.

Отсюда начинается дорожная сеть Великого шелкового пути!

И только вечером я вспоминаю, что за день сегодня. 29 февраля – это тот самый день, который мы с мамой хотели праздновать вместе каждые четыре года. В первый раз это случилось в 1996 году. Мне тогда было четырнадцать, мои родители как раз разводились.

Мама вдруг появилась в дверях моей комнаты и сказала: «Они должны уехать!»

«Они» – это прабабушка и прадедушка, мамины венгерские предки, которые в семидесятые сбежали из Трансильвании. Я называл нэгимама и нэгитата. Они были сморщенными и невыносимыми. С тех пор как они поселились у нас, наш дом превратился в поле боя: нэгимама, вечно орущая фурия, направо и налево раздавала оплеухи, а нэгитата после одной ссоры из-за громкости телевизора притащил к обеденному столу дубинку.

Двенадцать лет назад, 29 февраля, мы с мамой нашли единственный правильный выход: моего двоюродного деда в Айфеле. Все-таки он их сын!

Мы решили отвезти их к нему, хочет он того или нет. Итак, мы запихнули предков в машину. Когда мы ехали по шоссе, они держались за руки и тихо разговаривали между собой по-венгерски. Я попросил маму перевести, и она сказала, что речь идет о березах, мимо которых мы проезжали. Нэгимама и нэгитата узнали березы – деревья своей юности в Карпатах. И еще. Они были уверены, что мы сейчас привезем их в пустынное место и убьем.

Когда мама перевела это, она издала сухой смешок, но когда я хмыкнул в ответ, то заметил, что на самом деле она плакала.

Плавание

Правая рука, левая рука, дыхание. Не забывать работать ногами. Отталкиваться от стены, скользить, потом снова грести руками. Я чувствую себя невесомым. Угловым зрением я вижу пузырьки, вода холодная и чистая, звуки приглушены. Мое дыхание звучит ритмичным грохотом. Все почти так же, как в детстве, в спортивном клубе.

Я вдруг замечаю, что сотрудники отеля с любопытством наблюдают за мной.

– Неплохо, – одобряет один из них, когда я, тяжело дыша, держусь за край бассейна во время передышки. И хотя я скромно отмахиваюсь, я все-таки благодарен за похвалу, потому что плавание – это единственный вид спорта, которым я владею.

Последние дни были суматошными. Наверху, в моей комнате, лежит сотня розовых Мао Цзэдунов, и они прожигают дыру в моем рюкзаке. Это десять тысяч юаней, то есть примерно тысяча евро, и они мне не принадлежат: их передала мне женщина по имени Маомао в день моего прибытия. Кроме того, она оплатила мой ужин, комнату в отеле класса люкс и личного гида.

«Это от твоего друга Стевена», – пояснила она, вкладывая мне в руку конверт с деньгами, и в этот момент я перестал понимать этот мир.

Я ведь вообще не знал этого человека! О Стевене мне было известно лишь то, что он родом из Гонконга, вот уже несколько десятков лет живет в Канаде и, по всей видимости, является поклонником моего путешествия. Время от времени он присылал мне подбадривающие имэйлы. Но не мог же я на этом хлипком основании принять эти деньги!

Однако когда я попытался вернуть конверт, Маомао не захотела даже слышать об этом. Мне нужно было решить этот вопрос со Стевеном. В тот же вечер я получил от него сообщение: «Крис, оставь пока деньги, мы потом поговорим об этом!»

Джули тоже не знала, как мне помочь.

Я ни в коем случае не хотел оставаться в гостинице класса люкс. Мне нужно было найти другой номер, недорогой и с быстрым Интернетом. Гид предложила мне свою помощь в поисках номера, я закинул рюкзак за плечи и пошел вслед за ней. В таком многомиллионном городе, как этот, должно быть легко найти что-нибудь, мне подходящее.

Шесть часов блуждали мы по Сианю. Одни гостиницы были слишком дорогими, другие без Интернета, в третьих не было свободных номеров. И чем скорее таяла моя уверенность, тем быстрее росло упрямство – собственно, как всегда. Ранним вечером, когда улыбка гида выглядела измученной гримасой, мы наконец нашли то, что искали: новый отель бизнес-класса, сверкающей башней возвышавшийся среди стали и бетона. Я снял комнату на двадцать четвертом этаже и почувствовал себя так, как будто сделал что-то очень важное.

Хотя всех моих проблем это не решило: нога, паспорт, конверт с деньгами, – все было таким же, как и раньше. Зато в отеле был бассейн, в котором двадцать четыре часа в сутки меня ждало сто тысяч литров холодной и чистой воды.

Вскоре я решаю потихоньку подгребать к краю бассейна. В раздевалке я разглядываю свое отражение: за пару месяцев я похудел, мои волосы растрепаны, а с бородой так просто катастрофа. Так, значит, выглядит человек, у которого на стопе грибок. Вчера я побывал у врача, и, более того, в больнице.

После того, как я побывал в Большой сианьской мечети и Большой пагоде диких гусей и не смог по достоинству насладиться ими, мне пришлось пожаловаться Джули на свою неприятность. Она потребовала, чтобы я как можно скорее занялся ногой.

Я пошел в больницу и взял талончик ко врачу. Некоторое время я сидел в очереди в отделении кожно-венерических заболеваний и рассматривал других пациентов, потом мне дали мазь и совет: как минимум две недели не надевать свои походные сапоги. Это была катастрофа.

Я решаю принять душ у себя в номере и еду в лифте на двадцать четвертый этаж. На стенах висит пестрая реклама, расхваливающая все развлечения этой гостиницы: бассейн, караоке-бар, массажный салон, рестораны с китайской и европейской кухней.

Я вспоминаю про ужин. Маомао и еще один знакомый пригласили меня на прощальный вечер и придумали кое-что особенное: ослиный пенис. С первого раза нельзя понять, что это такое. Похоже скорее на салями, нарезанную ломтиками и с дыркой, которая располагалась не совсем посередине. Мой знакомый покровительственно смеялся и утверждал, подмигивая, что этот орган необыкновенно хорошо повышает потенцию. И я сделал то, что сделал бы в такой ситуации любой иностранец: съел этот дурацкий пенис и заснял все это на видео.

Наверху, в своем номере я нерешительно переминаюсь пару минут у окна и смотрю на городские огни. Потом я иду за телефоном и набираю номер массажного салона. На том конце отвечает мужской голос и спрашивает меня, какие услуги я желаю получить: обычные или специальные?

– Откуда? – спрашиваю я в ответ.

– Из-за границы, – говорит он.

– Из-за границы?

– Точно, у нас работают только студентки по обмену. Англия, Россия, Чехия.

Я ошарашен.

– И сколько это стоит?

– Тысяча. Плюс сто за дорогу.

Тысяча юаней. Это дорого, но мое воображение невольно рисует картины, как это было бы славно: мы бы бросились друг другу в объятия, проститутка и путешественник, мы бы, смеясь, резвились на кровати и рассказывали друг другу истории, которые свели нас здесь, в этом чужом краю…

– Русскую, – слышу я собственный ответ.

Через полчаса в дверь постучали. Я только что вышел из душа и одет в гостиничный купальный халат. За открытой дверью я вижу не одно, а два лица: блондинка в платье для коктейля и китаец в костюме.

– Ах, – вырывается у меня.

– Ах, – вырывается у китайца.

Блондинка выходит из себя: ее глаза расширяются, выступают жилы на шее, она кривит рот, дико размахивает руками и осыпает нас обоих градом ругательств. Я не понимаю ни слова, но звучит ужасно. Мой взгляд пересекается со взглядом мужчины. Он выглядит растерянно.

А блондинка тем временем уже повернулась вокруг своей оси, и, изрыгая непонятные ругательства, мчится к лифту. Пока он ее догоняет, мне приходит в голову мысль, что их можно было бы принять за поссорившуюся супружескую пару. Потом они уезжают.

Тишина. Я медленно отпускаю дверь номера, она щелкает замком. Я иду к окну. На столе лежит билет на самолет до Пекина. Он выписан на седьмое марта, у меня есть еще три дня. Я так и не понял, что здесь произошло.

Звонит телефон, раздается голос мужчины из той же конторы: ему очень жаль, что так получилось, он и не догадывался, что русская не захочет работать с иностранцем. Может быть, он пришлет ко мне чешку?

Я думаю пару секунд и соглашаюсь. Через полчаса в дверь снова стучат. Я открываю, и происходит то же самое, что и в прошлый раз, а когда я снова закрываю дверь, Сиань становится городом, в котором мне грубо отказала не одна, а сразу две проститутки.

На следующий день я зашнуровываю ботинки и чувствую себя освобожденным. Я покидаю отель и иду по магистралям города Сиань. В одном из парков я прохожу мимо каменного памятника, изображающего караван из людей и верблюдов. Рядом стоит щит со схемой старых магистральных дорог. Я ставлю указательный палец на точку в Сиань и медленно веду его до следующей большой остановки моего маршрута: индустриального города Ланьчжоу, расположенного почти в тысяче километрах отсюда.

Дальше где-то там начинается Гоби. Я думаю о проблемах с ногами и с паспортом, а еще о том, как все теперь стало сложно.

Интересно, как все будет дальше, когда я буду в пустыне?

Ходьба успокаивает меня, ведь все, что мне нужно будет делать в ближайшие шесть часов, – это ставить одну ногу вслед за другой и смотреть на здания, как они постепенно становятся ниже и реже. Я снова оказываюсь в деревне. Город провожает меня тем же зрелищем, каким и приветствовал меня неделю назад: гигантским автомобильным мостом.

Идиот

Я прилетел в Пекин на четыре дня, и это время кажется мне одновременно реальным и нереальным, как воспоминание о часто повторяющемся сне. Серым утром я приземляюсь в аэропорту и еду в знакомый район. Повсюду висят плакаты, посвященные Олимпийским играм.

Сяо Чай открывает мне дверь. Он похож на привидение, в одних трусах, в его квартире все перевернуто вверх дном.

– Жена с малышом уехали в Хунань, а я все это время работаю, – говорит он и со вздохом снова падает на кровать.

В тот день, когда у него родился сын, я заблудился в окрестностях гор у каменной деревни Ю. С тех пор прошло почти три месяца. В тот день мы часто перезванивались, и, пока я искал в горах путь обратно на главную улицу, Сяо Чай гнал на своей машине мимо меня тысячу километров на юг, чтобы присутствовать на родине при рождении своего сына.

– Кстати, в твою старую квартиру переехала какая-то фирма, – бормочет он из-под одеяла, – здесь стало скучнее, чем раньше.

Сейчас выходные, так что консульство закрыто. Я удивленно замечаю, что дни недели уже давно не имеют для меня значения.

Мне нечем заняться. Сяо Чай работает по вечерам, а днем мы смотрим фильмы и играем в видеоигры. Все почти то же самое, как будто я и не уезжал. Во дворе тоже ничего не изменилось: бабушки и дедушки радостно машут руками, продавщица во фруктовом киоске отпускает шутку по поводу моей бороды, а продавец дисков говорит: «Давно не виделись!» – и протягивает мне стопку фильмов. Сяо Чай смеется над мазью от грибка, которую мне прописали в Сиань.

– Это не помогает, уж поверь мне! Я приехал с юга, там люди знают, как это лечить. Как ты думаешь, почему это называется «нога Гонконга», а не «нога Пекина?»

Через некоторое время моя нога стоит в миске, наполненной зеленоватой жидкостью. Этот раствор пузырится и обжигает кожу.

– Тридцать минут! – говорит Сяо Чай и, ухмыляясь, протягивает мне игровой джойстик. Прошла только половина времени, а боль уже невыносимая.

На следующий день я подаю в посольстве заявку, и в это время мне звонит одна из близнецов. Она немного ворчит, что я не сообщил ей, когда приехал в город. Они с сестрой хотят пригласить меня к себе на игру, говорит она, и ее голос звучит при этом так заманчиво, что у меня екает сердце.

Они с сестрой? Так-так.

Заполняю формуляры, сдаю фотографии, оплачиваю пошлину – все это делается на автопилоте. И вот уже я стою перед дверью квартиры по адресу, который они мне назвали, у меня потеют руки. Она открывает дверь, сестра стоит за ней, квартира наполнена светом, и они улыбаются своей одинаковой улыбкой. Не хочу ли я что-нибудь выпить?

Мы сидим на диване, и они рассказывают что-то про квартиру: свекровь старшей все оплатила, ее муж получил спортивный автомобиль в качестве свадебного подарка, а младшая живет в такой же квартире этажом выше. Я слушаю, играю с их волосами, глажу руками их спины и чувствую, как они дышат. Они похожи на сытых домашних кошечек.

Вдруг младшая встает и уходит из квартиры.

Через час я стою, прислонившись спиной к остановке, и держу в руке пирог. Его дала мне младшая. Она пришла и принесла мне пирог, когда мы со старшей были уже одеты. Пока я жду на остановке, я кажусь себе демоном, которому приносят в жертву людей и пищу.

Пирог со взбитыми сливками! Я ненавижу пироги со сливками. Я выбрасываю его в ближайшую мусорку и сажусь в автобус. Возвращаясь в квартиру Сяо Чая, я прохожу мимо ругательных слов на лестничной клетке. Кто-то закрасил их белой краской, но слова еще можно разобрать. Какой же я идиот!

… – Какой же ты идиот, – замечает Сяо Чай.

Он везет меня в аэропорт и поглядывает на меня со смесью сочувствия и насмешки.

– Сначала ты вытворяешь такое, а потом еще и рассказываешь об этом своей подружке?

– Она мне не подружка, – возражаю я, и он отвечает неопределенным «гм-м-м».

Я вспоминаю о десяти тысячах юаней, об орущих проститутках и о том, как сложно все стало. Джули плакала по телефону.

Когда я поднимаюсь по трапу самолета, летящего в Сиань, моя нога невыносимо чешется. Кожа облезает длинными полосками, но Сяо Чай советовал не беспокоиться об этом.

Мне приходит имэйл от кельнской мэрии, меня спрашивают, не хотел бы я по дороге в Бад-Нендорф заехать в Кельн. Пекин и Кельн – города-побратимы.

Мне досталось место у окошка по соседству с пожилой супружеской парой. Женщина боится летать. Ее муж кладет свою руку на ее, и она благодарно смотрит на него. Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку сиденья.

Какой же я идиот.

Курица

Телефон молчит, от Джули не приходят эсэмэс. Я сижу в гостинице в Сяньян. Она называется «Радуга», но почему-то вся выдержана в коричневых тонах. Стены, полы, стол, изнутри и снаружи, – все это имеет различные оттенки коричневого цвета.

Я не могу идти дальше, потому что моя нога похожа на рептилию без кожи, а на том месте, где была инфекция, образовался кровавый струп.

Я пытаюсь дозвониться до Джули, но ее телефон выключен.

В Тибете беспорядки, погибают люди. Дети должны были бы, как по всей стране, выйти на праздник в честь Лэй Фэна, но здесь никому не хочется отпускать своего ребенка туда, где полиция и демонстранты проламывают друг другу головы.

Звонит Луиза. Мы два года учились вместе в пекинской киноакадемии. Тогда Китай казался нам прекрасным, а другие иностранцы высокомерными. И если кто-нибудь из нас попадал в неприятную ситуацию, мы от души смеялись над собой. На этот раз ей почему-то не смешно. Она очень серьезна.

– Эсэмэской?! – спрашивает она и, не получив от меня ответа, продолжает. – Я прекрасно понимаю Джули и то, почему она не хочет больше иметь дело с тобой. Знаешь, как это было, когда ты прислал свою чертову эсэмэску? Я была с нею в кафе. Она вдруг вся съежилась, замерла, а потом начала рыдать.

Черт.

Я звоню отцу. Он спрашивает, как у меня дела с ногой и с паспортом, и интересуется, не хочу ли я сделать рюкзак полегче. Когда я описываю ему историю с Джули, он ничего не отвечает. Я знаю, что он надеялся на то, что Джули образумит меня и я перестану наконец шататься по всему миру.

Я чувствую, как во мне растет тоска и отчаяние. А он вдруг переводит разговор и начинает рассказ о курах. Он, как ветеринарный врач, заметил, что только очень немногие из них решаются покинуть свой двор. Большинство кур предпочитают оставаться вблизи сарая. Есть лишь такие единичные экземпляры, которые бегут, куда глаза глядят, пока не утыкаются в забор. Они тычутся и тычутся в этот забор, и им не важно, что там может таиться опасность.

Я задет. Я не знаю, выдумал он это или нет, и не знаю, в чем здесь должна быть мораль, и есть ли она вообще, но меня задело, что мой отец, серьезный ученый, сравнивает меня с курицей!

– Я не курица! – говорю я ему на прощание, и он посмеивается.

Через три дня я снова отправляюсь в путь, еле держась на ногах от усталости. Три ночи я почти не спал. Я втирал в ногу лосьоны и смотрел в окно: солнце всходит, солнце заходит, город в светлом одеянии из фонарей.

Я смотрел на дорогу, по которой позже пойду на запад. Мне пришла в голову идея поставить камеру на окошко, и пару часов я жал и жал на кнопку. Из этого я сделал видео и отправил его Джули. Ничего лучше я не придумал. Через день пришел ответ от нее: «Тебе тоже не спится?»

Я выхожу из города и думаю, что я не оказал вообще никакой чести Сяньяну. Я ничего не посмотрел, ни с кем не пообщался. Я просто слепо прошелся по нему, как командировочный, и теперь покидаю его насовсем. Хотя моя нога заболела при первых же шагах по улице, я рад снова оказаться в пути. Я хочу дойти до горизонта и посмотреть, что находится за ним. А потом до следующего. И еще до следующего. Я не хочу искать самого себя и не хочу охотиться за красивыми ландшафтами. Шаньси с его загубленной природой интересен мне не менее, чем горы. Все новое. Я дышу воздухом, и не важно, как он пахнет, он всегда новый.

Когда идешь, не чувствуешь тревог, есть только проблемы. Где переночевать? Где перекусить? Или вот ноги болят… Когда я иду по этому миру шаг за шагом, я стараюсь не думать о тревогах. Я ненавижу тревоги.

Под вечер я спрашиваю пожилого мужчину, как далеко еще до Лицюань? В ответ он высмеивает меня. Сегодня я точно туда не поспею, говорит он, а потом со смехом изображает мою хромую походку. Мне нравится этот беззубый король дороги.

Я снимаю комнату в местечке под названием Дяньчжан, где чуть больше одного перекрестка. В лавке с фруктами можно купить большие персики, покрытые пушком. Я захожу в маленький ресторанчик и заказываю себе блюдо из картошки. Это блюдо напоминает мне мой дом. На вкус оно даже лучше, чем домашнее. Пока я ем, ко мне подсаживаются несколько человек и рассказывают, что Дяньчжан был раньше первым этапом Шелкового пути. Я поглощаю еду и представляю себе, что за дверью ресторана стоят караваны верблюдов. Я пишу эсэмэску Джули и получаю ответ из одного слога. Это уже лучше, чем ничего.

Этой ночью я впервые за много дней высыпаюсь. Я просыпаюсь поздно и сонно смотрю в окно: снаружи виден рынок. Повсюду разложены вещи на продажу. Небо такое голубое, и солнце такое теплое, что люди установили зонтики, большие цветные зонтики. Я тут же вспоминаю мужчину с голубым зонтиком от солнца, который встретился мне на заснеженной улице перед городом Линьфэнь. Мне требуется время, чтобы упорядочить в голове все, что я вижу: улица, люди, зонтики, солнце.

Сегодня сто тридцатый день моего путешествия. Началась весна.

Весна

Никаках отговорок

17 марта 2008 года.

Дяньчжан, Центральная равнина Шэньси

Я лежу под яблоней. На улице так тепло, что я снял куртку, флисовый свитер и даже футболку. В мире пахнет весной.

Я наблюдаю за маленькой пчелкой, которая возится над нераскрывшимся бутоном, и удивляюсь сам себе, потому что я ее совсем не боюсь. Я сейчас слишком ленив, чтобы подпрыгнуть и убежать. Впрочем, на всякий случай я не спускаю с нее глаз, а она подлетает к следующему цветку и суетливо барахтается в нем.

Из Сяньяна я отправился на северо-запад. Есть еще дорога через Ланьчжоу, она менее гористая, но я очень хотел посмотреть могильный холм императрицы У Цзэтянь и город Пинлян. Два года назад я уже был в тех местах, и мне хотелось узнать, изменилось ли там что-нибудь.

Я встаю и снова надеваю футболку. Я нахожусь посреди фруктовой плантации, вокруг, насколько хватает глаз, стоят низкие деревья. На большинстве из них еще нет цветов, но уже видно, что через пару часов или дней солнечного света они превратятся в цветущее море, и тогда пчела сойдет с ума от такого великолепия.

В этот вечер я направился в Луцюань. Здесь я повсюду вижу детей: они сидят за крошечными столиками перед входом в дом и делают уроки, бегают друг за другом по тротуарам, а самые маленькие, одетые в штаны с прорезями, болтаются под ногами у родителей и радостно пищат.

Засмотревшись, я совершенно забываю позаботиться о гостинице. Я гуляю по улицам, машу рукой детям и фотографирую. Я не заметил, как прошел насквозь весь городок и теперь опять стою на шоссе, ведущем на северо-восток.

На дверях массажного салона висит табличка с надписью «КОМНАТА», я захожу и осведомляюсь о ночлеге. Менеджер замечает мои проблемы с ногой и предлагает массаж. Я в ужасе отказываюсь, но он понимает меня не так, он думает, что я слишком вежливый, и делает то, что в этой ситуации сделал бы любой на его месте: уговаривает и настаивает.

– Никаких отговорок, – поет он сладко, подталкивая меня к двери, – если уж наш иностранный друг так долго шел через Китай, то мы можем себе позволить угостить его массажем!

Дверь все ближе. Что мне делать? Остается последнее средство: горькая правда.

– У меня грибок стопы, – шепчу я и опускаю глаза в пол, прежде чем покраснеть.

– И что? – смеется он. – Разве это проблема!

Мы садимся в комнату ожидания и пьем чай. Массажистки носят желто-черную униформу, похожую на спортивный костюм, комната очень уютная и светлая. Здесь совсем не так, как в массажном салоне в Пекине, недалеко от моего дома. Там свет всегда приглушенно-красный, и все время раздаются смех и стоны.

– У нас настоящий массаж, ничего двусмысленного! – говорит менеджер значительно, я отвечаю:

– А! – и киваю.

Наконец подходит моя очередь; появляется девушка, указывает на дверь и вопросительно смотрит на менеджера.

– Ноги, – говорит он и, так как я все еще медлю, подталкивает меня к комнате.

Девушка не очень разговорчива. По ней нельзя сказать, испытывает ли она отвращение при виде моих изуродованных ног. Сначала она моет их в тазу с горячей водой, потом вытирает полотенцем и, наконец, начинает их массировать.

Это самое ужасное. Я верчусь на своем сиденье туда-сюда, тихо ною и спрашиваю себя, как такая изящная девушка может быть такой сильной. Кажется, что для нее я просто кусок теста. Вот она наконец заканчивает, смотрит на меня и спрашивает, все ли иностранцы такие чувствительные, как я? Побежденный, я хромаю обратно в свою комнату.

На следующее утро я снова иду по дороге, приходит эсэмэс от Джули. Она не приедет на Троицу. Она хотела меня навестить, но, видимо, передумала.

Небо надо мной ярко-голубое, я смотрю на расцветающие деревья на обочине и думаю: где бы мне провести Троицу?

Передо мной как из-под земли вырастает церковь, я сворачиваю с улицы и иду к ней, и чем ближе я подхожу, тем лучше я ее вижу: она маленькая, но богато украшенная, с тремя башнями, крестами и арочным входом. Церковь выглядит такой новой, такой чистой.

Я вспоминаю тетушку Ху, стоящую в своем магазинчике на угольной улице. Над ней образ Христа, а рядом фотография сына в Пекине.

Ко мне подходит пожилая женщина, ведущая за ручку маленького ребенка. Она с улыбкой складывает руки и говорит: «Иисус любит тебя!» – и вдруг я понимаю, как похожи эти слова на «Амитофо» у буддистов.

Женщина очень гордится своей церковью. Она говорит, что братья и сестры из общины сами все финансировали и строили. Власти ничего не делают для них, но и не делает ничего против.

Женщина открывает для меня ворота, и я захожу. Большое помещение в голубых и зеленых тонах, на стене изображение распятого Иисуса на фоне мрачных облаков. Я отмечаю про себя, что он здесь немного похож на обложку дэдметаллического альбома, и сразу ругаю себя за такое кощунство.

Я один, здесь тихо и прохладно. Я смотрю на дэд-металл-Иисуса, крещусь и встаю на колени на деревянную скамеечку.

Я привык молиться перед едой, когда нахожусь один. Обычно я о чем-то прошу: о том, чтобы стать терпимее, или о том, чтобы какому-то определенному человеку было хорошо. Если я не знаю, о чем молиться, то тогда я просто считаю до десяти и благодарю Бога за лапшу, или рис, или, если повезет, за обжаренные баклажаны. Когда я лежу в тени церкви и читаю книгу, прибегает малыш, мальчик лет двух. Он бежит ко мне широкими шагами, и его маленькое тело раскачивается при этом туда-сюда. Он обеими ручками держит у рта бутылку с соской и глядит на меня с серьезным интересом.

Подбежав поближе, он показывает на меня пальцем, вынимает бутылку с соской изо рта и что-то говорит. Получается «Га, гага, гага, га». Между нами завязывается беседа: он говорит «га», и я отвечаю что-нибудь, тогда он снова говорит «га». Так мы и общаемся.

Приходит женщина, и я удивляюсь и немного завидую. Она-то понимает этого малыша. Его зовут Дуду, и пока я, охая, гружу на спину свой багаж, он показывает на меня и говорит еще одну тираду: «Га, гагага, га!» Женщина улыбается, а Дуду снова засовывает в рот соску. Я облокачиваюсь на свои лыжные палки и вопросительно смотрю на нее.

– Что он сейчас сказал?

– Он считает, что у тебя слишком тяжелый рюкзак.

Буддисты

Настоящее имя У Цзэтянь было У Чжао. Когда я пришел к ее могильному холму, то увидел, что он больше, чем у Цинь Шихуанди, гораздо больше. Он настоящей горой возвышается над слякотным ландшафтом. Девушка-билетерша сначала не понимает моего вопроса, а потом начинает смеяться:

– Нет, это не искусственный холм, как над могилой первого императора. Императоры династии Тан использовали для своих могил уже существующие горы.

Каменистая аллея ведет вверх, на гору, с обеих сторон стоят статуи лошадей и ученых, и у многих из них нет головы. Старик в шляпе остановился, погрузившись в мысли, перед одной из лошадей. Я подхожу ближе и слышу, как он тихо разговаривает сам с собой.

Вокруг стоит полная тишина. Небо серое, моросит дождь. Идеальная погода для посещения покойников.

У Цзэтянь лежит здесь уже тысячу триста лет. Я пытаюсь представить ее себе. Она кажется мне не такой нежной, как наложница Ян Гуйфэй, и не такой злой, как вдовствующая императрица Цыси. Мне кажется, она больше похожа на жену Мао, Цзян Цин: осознающая свою власть женщина, обладательница бархатного туалета, только, пожалуй, гораздо красивее.

Когда в 637 году У Чжао появилась при дворе Танов, ей было всего лишь тринадцать лет. Тогда ничто не предвещало того, что однажды она поставит с ног на голову всю империю. Но она была не такой, как все. Ей было мало косвенной власти. Ей исполнилось уже шестьдесят пять лет, когда она решилась свергнуть династию Тан и основать свою династию, Чжоу. Она присвоила себе титул Святая и Божественная Императрица и пробыла на троне до самой смерти, тринадцать лет.

Впрочем, на ее могиле нет ничего примечательного: низкая башня, группа статуй, стела. Статуи изображают мужчин в различных костюмах, стоящих в ряд, руки соединены под рукавами. Почти ни у кого из них нет голов. Я снова вспоминаю о мрачных бандах, бесчинствовавших по всему Китаю во времена Культурной революции, о разрушенном храме на холме с чили недалеко от Пинъяо, и о том, как вздыхал дедушка Лю, рассказывая о тех временах.

Некоторое время я бесцельно брожу, погруженный в грустные мысли, а потом останавливаюсь перед стелой. Она вдвое выше человеческого роста и выполнена из светлого камня. На ней нет совершенно никаких надписей. Я дважды обхожу ее вокруг, чтобы убедиться, что это действительно так: на ней ни одного иероглифа, она совершенно гладкая.

Здесь никогда ничего не было написано? Или все стерли? Я смотрю на пустую каменную поверхность, и чем мягче моросящий дождь опутывает мое лицо, тем больше я понимаю, как идеально подходит эта стела У Цзэтянь. Как будто императрица, которую восхваляли за ее красоту и проклинали за жестокость, женщина, сделавшая буддизм государственной религией и свергшая династию, говорила: «Думайте обо мне, что хотите».

Когда я спускаюсь по дороге через поля по северному склону, то воображаю себе, какие сокровища могут быть спрятаны под этой горой. Странно, что власти до сих пор не решились раскопать могилы Цинь Шихуанди и У Цзэтянь. По официальной версии, у государства еще недостаточно технических возможностей для этого. Это идет вразрез с белыми линиями на земле вдоль дорог и с разрушенными старыми центрами городов, но я все равно рад этому.

Я иду по грунтовой дороге, спускающейся к равнине. Небо серое, мир лишен четких очертаний, а по плечам похлопывает мелкий дождик. Мне кажется, что я почти дома, в Бад-Нендорфе. Земля здесь гористая, но не такая, как в Шаньси. Там дорога извивалась тысячей петель вокруг гор, а здесь она проходит относительно прямо и упирается в зияющую пасть, ведущую внутрь горы.

Сначала я останавливаюсь, потому что над входом в тоннель висит табличка:

«ПЕШЕХОДАМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН».

Я поднимаю голову и высматриваю обходной путь через гору, хотя бы козью тропку, но там нет ничего, кроме густого кустарника. Я решаюсь и надеваю налобный фонарик – другого выхода нет.

За одним тоннелем следует другой, пыль опускается слой за слоем, и я пытаюсь перебить тоннельный привкус, глотая колу. Вечером я прихожу в маленький поселок, состоящий из пары домиков и бензозаправки. Я такой голодный, что первым делом заказываю себе еду, не заботясь о ночлеге. И, конечно, переедаю. Когда я наконец покончил с ужином и, держась за живот, спрашиваю у хозяина насчет комнаты, то получаю сокрушительный ответ: все уже занято. Неподалеку, видимо, идет большая стройка, и деревня полна сезонных рабочих.

Я оглядываюсь и замечаю, что они сильно отличаются от водителей грузовиков: они не носят рубашки с воротниками, у них на ремне нет чехлов для мобильного и связок с ключами. Зато он смотрят робкими и любопытными глазами бездомных и выглядят очень усталыми. Я с трудом закидываю за плечи поклажу, беру лыжные палки и машу рукой. На улице стемнело. До этой деревни я прошел тридцать километров, а до следующей мне надо пройти еще двадцать. Несколько человек провожают меня до дверей. Я снова машу им рукой, и они застенчиво машут мне в ответ, потом я медленно начинаю свой путь. Каждый шаг дается мне с трудом. Я слишком много съел.

Ночью меня ждет еще один тоннель, причем самый ужасных из всех. Я иду к нему уже час, и бесконечная очередь из машин сообщает мне о его приближении. Здесь почти одни грузовики, несколько маленьких легковушек выделяются среди них, как гномы среди великанов. Когда я спрашиваю у одного водителя, что случилось, он отвечает со вздохом: «Несчастный случай. Ничего не поделаешь».

Я не считаю машины, но перед входом их здесь, наверное, несколько сотен. Тоннель бесконечно долгий. Примерно посередине стоят два полицейских перед своей машиной. Я не знаю, как им удалось попасть сюда. Они взволнованно беседуют. Я вижу причину пробки: два тягача столкнулись друг с другом.

Я останавливаюсь и наблюдаю за происходящим: полицейские со своей машиной, гигантские тягачи, желтый свет тоннеля и фар, бесконечная очередь грузовиков. Как они разберутся? Как они собираются освободить тоннель, когда нет ни тротуара, ни распределительных полос?

Один из полицейских замечает меня, показывает на меня пальцем и орет: «Ты!!!» Полицейский бросает панический взгляд в направлении, откуда я пришел, а потом поворачивается к своему коллеге. Тот лишь пожимает плечами. Он выглядит так, как будто собирается что-то еще сказать, но потом опускает руку и лишь машет, мол, проходи. Его голос подгоняет меня: «Выходи! Здесь слишком опасно!»

Я наконец-то выхожу из тоннеля, его желтое освещение остается позади, а я вступаю в ночь.

Километровая пробка продолжается и в этом направлении, но здесь царит атмосфера вечернего пикника: моторы и фары выключены, из некоторых кабинок несется музыка, люди сидят вместе перед своими грузовиками и беседуют о чем-то. Некоторые играют в карты, кое-где видны бутылки водки. Один водитель грузовика бреется, глядя в зеркало заднего вида, другой спит. Больше часа я ковыляю мимо этой пробки, и, хотя ноги болят, на душе у меня легко: я-то могу идти куда хочу.

Я останавливаюсь на денек в красивом городке Биньсянь и радуюсь пагоде в центре него, а еще тому, что иероглиф слога «бинь» – тот же самый, что и в китайском имени Джули. Он означает «изысканный» или «украшенный».

Кстати, мы снова перезваниваемся. Это хорошо.

За городом Биньсянь начинается край пещерных храмов. Я лазаю по шатким лестницам, балансирую на деревянных лесах и вдруг оказываюсь перед мягко улыбающейся статуей Сюаньцзана, самого знаменитого китайского путешественника. Он одет в роскошные одежды, на голове нарядная шапка.

Сюаньцзан был буддийским монахом и современником У Цзэтянь. В 629 году, незадолго до того, как она приехала ко двору в качестве наложницы, Сюаньцзан просил у императора разрешение отправиться в Индию, чтобы принести оттуда на родину буддистские писания. И хотя император не разрешил, Сюаньцзан все-таки отправился туда. Его путешествие длилось семнадцать лет. Он прошел через западный Китай, Центральную Азию и добрался до Индии. Когда он наконец вернулся в столицу со свитками, его встретили как героя. Почти тысячу лет спустя с ним случилась та же история, что и с персонажами Троецарствия: его увековечили в романе о временах империи Мин.

Его история была сильно приукрашена в произведении «Путешествие на Запад», и это сделало путешественника широко известным. Потом о нем сняли сериалы, и сегодня уже каждый ребенок знает Сюаньцзана под псевдонимом Тан Сенг, Монах династии Тан.

Все знают, что он путешествовал с четырьмя духами-помощниками, которые выглядели как обезьяна, свинья, лошадь и уродливый мужчина, и все вместе они боролись против других духов и демонов. Мне потребовалась пара минут, чтобы понять, что статуя, перед которой я стою, изображает вовсе не самого Сюаньцзана, а его художественный образ Тан Сенг. За узду он держит лошадь, рядом стоят свинья и обезьяна.

Покинув пещерный край, я подхожу к поселку, окруженному шахтами. Повсюду клубится пыль. В одной гостинице сидят двенадцатилетние подростки и пьют пиво со вкусом лимона. Начинается полдень, на стене висит постер с водопадом. Еда не особо вкусная. Дети с пивом украдкой наблюдают за мной, один из них берет сигарету. Я бы желал сказать, чтобы они повременили с алкоголем еще хотя бы пару лет, но что я могу тут поделать. Я жую пресную лапшу и смотрю на водопад. Он светится голубым.

Ползать и лежать

Я прохожу мимо входа в шахту, и случается то, чего я никак не ожидал: какой-то рабочий машет рукой, приглашая пройти внутрь.

Я оглядываюсь назад, но за спиной у меня нет никого, к кому он мог бы обращаться. Он смеется и кричит что-то своим напарникам, и скоро я уже оказываюсь в преддверии шахты. Мужчины опираются на лопаты, поправляют кепки и улыбаются мне. Откуда я пришел? Сколько я уже прошел? Обедал ли я сегодня? Мимо нас грохочут ленточные конвейеры, перевозящие уголь. В воздухе висит завеса пыли, и лица мужчин под слоем угольной черноты выглядят как карнавальные маски.

Я провожу здесь немного времени, поскольку мне не хочется навлечь на гостеприимных шахтеров гнев начальства. И все-таки пару познавательных вещей мне удается вынести из шахты и из нашего разговора.

Первое: работа в шахте тяжелая, но здесь платят лучше, чем где-либо еще. Второе: в паре километров отсюда находится пещерный храм, больше и красивее, чем те, в которых я уже бывал.

Они оказались правы. Храм Великого Будды в Биньсяне – действительно впечатляющее зрелище. Высотой в пять этажей, с элегантно изогнутыми фронтонами, венчает он скалистый склон и смотрит с высоты на мощеный двор. Люди с такой высоты кажутся совсем крохотными. Внутри храма находятся входы в пещеры, в одной из которых можно увидеть Великого Будду. Его двадцатиметровая статуя сидит в полумраке: золотое лицо и полузакрытые глаза немного напугали меня в темноте.

На выходе из пещер пожилой человек подзывает меня жестом и спрашивает: «Откуда?» Он угощает меня семечками дыни из своей ладони. Некоторое время я стою и щелкаю их. Люблю ли я китайскую кухню, интересуется он, и очень удивляется положительному ответу.

– Я думал, немцы ненавидят нашу еду.

Я спрашиваю его, с чего он это взял, и он рассказывает мне о немецких рабочих, которые реставрировали здесь храм пару лет назад.

– Они были огромные. – Он высоко поднимает руки, чтобы подчеркнуть их размеры. Дынная семечка подлетает в воздух. – Такие же огромные, как ты! Только гораздо толще!

Каждое утро автобус привозил сюда огромных толстых немцев. Они добросовестно выполняли свою работу, а по вечерам автобус забирал их обратно. Но к китайской еде они ни разу не притронулись.

– Они ели только хлеб и помидоры. Сырые помидоры! – Он с усмешкой смотрит на меня. – Ну скажи, как они смогли так растолстеть на этой еде?

Он тихо посмеивается. Мне тоже пришелся по душе этот помидорный отряд из Рурского региона. Ездить по понедельникам из Ботропа в Биньсянь, чтобы реставрировать статую Будды и жевать один хлеб!

– Я думаю, они просто боялись за свои желудки, поэтому брали еду с собой, – говорю я, и, когда старик с сомнением на меня смотрит, я рассказываю ему, как трудно приходится европейцам в Китае. Постоянный понос и судорожные поиски туалетов.

– …но со временем привыкаешь, и все нормализуется! – спешу я успокоить его, когда замечаю сочувствующий взгляд. Потом я перевожу разговор на тему Культурной революции и рассказываю о том, что грустно повсюду видеть обезглавленные статуи.

Старик качает головой:

– Это не Культурная революция. Это Тан У-цзун.

Он рассказывает мне об императоре династии Тан, который правил почти двести лет спустя после У Цзэтянь и вошел в историю как преследователь буддистов. Он считал буддизм иностранным злом, угрожавшим его господству. По его приказу были разрушены тысячи храмов, а сотни тысяч монахов заставили вернуться на мирское поприще, чтобы уничтожить их веру и лишить возможности проповедовать.

– Отрубая голову статуям, он как бы говорил: я сильнее, чем они! – поясняет старик.

На следующий день я снимаю свою куртку. Я хожу в одной футболке, но мне все равно жарко. Небо ясное, лишь пара облачков, повсюду вокруг раскидистые деревья. Земля меняется с каждым шагом: то несколько миль вокруг нет ничего, кроме пыли, то природа снова расцветает садами. Мост на сваях приподнимает дорогу высоко над окрестностями. Он описывает длинную кривую, и, проходя по нему, я вижу тени далеко внизу, в том числе и свою собственную.

Я всего лишь крошечная точка, медленно движущаяся вперед. Под мостом протекает коричневая река. Кто-то гонит корову вброд, вдали видны дома и поля. Я смотрю сам на себя, как я точкой передвигаюсь по мосту, и где-то внутри, в животе, у меня что-то сжимается от счастья.

Люди в деревнях веселятся. Зима прошла, а лето еще не началось, а тут еще ко всеобщей радости появляется бородатый иностранец. Однажды мне навстречу выходит целая толпа, это похоже на маленький праздник на обочине. Знаком ли я с А Ганом, спрашивает чей-то голос, и все вокруг хохочут. Опять этот Форрест Гамп! Другой высмеивает лыжные палки, купленные мною в Сиане: может, я ищу тут горнолыжный склон? Взрыв хохота.

Лишь один маленький мальчик остается серьезен. Он внимательно рассматривает меня и спрашивает:

– Ты американец или японец?

Я с трудом подавляю смех, потому что вижу, что мальчик не шутит.

За миской лапши я узнаю, что раньше здесь никогда не останавливались иностранцы. Иногда их можно увидеть в автобусах или машинах, на мотоциклах или велосипедах, но они всегда проезжают мимо.

– Они глупые, – машу я рукой. – Если они не догадываются здесь остановиться, то сами и виноваты.

Смех, хлопанье друг друга по плечам, вторая порция лапши, веселая групповая фотография. День удался.

Через несколько километров я вижу человека, который не идет, а ползет. Должно быть, это женщина, хотя я не могу разобрать лица. Она одета в толстое пальто, вокруг головы повязан платок, который когда-то наверное был белым. На руках у нее рабочие перчатки, на коленях подушечки. Она держит голову опущенной вниз и передвигается на четвереньках в том же направлении, что и я.

Я озадачен. Последний раз за этим занятием я видел людей перед храмом Джоканг в Лхасе. Там верующие сотни раз ритуально бросались на землю, причем молодые вдвое чаще, чем старые.

Куда направляется эта женщина? Впереди нас расположены мусульманские районы, и если она хочет попасть в Тибет, то ей разве не следует двигаться южнее? Не ошиблась ли она в выборе маршрута? Я откашливаюсь и осторожно обращаюсь к ней, но она даже не поднимает на меня головы. Сзади приближается велосипедист. Круглыми глазами он смотрит сперва на меня, потом на нее, а когда я поднимаю руку и прошу его остановиться, он кажется окончательно сбитым с толку.

Я спрашиваю его о ползущей женщине, и он машет рукой.

– Она сумасшедшая! – говорит он с кривой ухмылкой. – Просто игнорируй!

Сумасшедшая? Эта мысль как-то не пришла мне в голову. Разве сумасшедшие надевают перчатки и наколенники, прежде чем ползти куда-нибудь?

– Она сумасшедшая, – повторяет мужчина, заметив мою растерянность. Для большей убедительности он крутит пальцем у виска.

– Но… разве тогда мы не должны ей помочь?

– Не мы, а власти! И они уже это делают, иди спокойно дальше!

На прощание он еще раз крутит у виска, кивая в сторону женщины, и поднимает большой палец, показывая на меня. Потом он уезжает, и я слышу лишь скребущие звуки, исходящие от ползущей женщины, и шум приближающейся машины.

Я тихо шепчу: «Простите» – и фотографирую ее. Когда она и в этот раз не поднимает головы, я прохожу дальше своей дорогой, в провинцию Ганьсу. Интересно, сколько еще идти? Двадцать километров? Тридцать?

Мой первый ужин в Ганьсу превращается в осаду. В сумерках я прошел через границу провинции и порадовался дорожным табличкам, ставившим точку на моем пребывании в Шэньси («Вы покидаете Шэньси – счастливого пути!») и приветствующим в Ганьсу («Вы входите в мирную провинцию Ганьсу!»).

Потом я зашел в первую же гостиницу в деревне и заказал себе блюдо, стоящее первым в меню. Лапша, как всегда. И вот меня начали осаждать. Сначала показывается больше дюжины детей. Они прижимают снаружи к стеклу свои носы и комментируют все, что я делаю. Я слышу их высокие голоса через стекло:

– Он ест лапшу!

– Он пьет колу!

– У него борода!

Хозяин бежит к двери и как бы с гневом прогоняет их, но я говорю ему, что они совсем мне не мешают. Скорее наоборот. Я выхожу, они идут следом.

– Дядя, а почему ты не останешься в нашей деревне? – спрашивают дети, когда я перебираюсь на левую сторону улицы, чтобы видеть встречные машины. Но прежде чем я успеваю ответить, из маленького рта вылетает следующий вопрос:

– Почему ты идешь по неправильной стороне улицы?

Один из старших мальчиков стонет от досады на такую неосведомленность:

– Ну это же и так понятно! – Он важно смотрит на остальных. – У них там за границей движение на улицах в другую сторону!

– О! – удивляются все.

Я разрешаю им проводить себя до киоска вблизи деревни и надеюсь после отправить их домой. Но от них не так-то просто отделаться. Разве я не хочу сфотографироваться с ними? Я прошу маленького мальчика, который все время молчал, помочь мне.

– Ты можешь полминуты стоять прямо и не двигаться?

Он сияет и отчаянно кивает.

Пока я устанавливаю камеру на штатив, мы смотрим друг на друга. Наша фотомодель уже убежала вперед, чтобы встать около двери киоска. В опускающихся сумерках, при свете, падающем из окошка и двери, здание похоже на огромный фонарь.

– Сейчас! – кричу я, кнопка спуска щелкает, и все замирают.

Тридцать секунд – это долго. Мальчик не шевелится. Наконец камера щелкает во второй раз, и раздается дюжина возгласов, когда картинка появляется на дисплее камеры. Я зову малыша обратно.

…На следующее утро я впервые в жизни просыпаюсь от петушиного крика. Я лежу в своем спальном мешке на нарах в задней комнате аптеки. Через оконные щели пробивается зеленый свет.

Попрощавшись с супружеской парой, у которой ночевал, я купил провизию на долгий день пути. С тех пор как я вышел из Сиань, дорога поднялась на тысячу метров выше, и, судя по карте, мне предстоит сегодня пройти через перевал и добраться до протяженной низменности, которая доходит до Пинлян. Только когда я вышел из деревни, мне пришло в голову, что ее название Фэйцзин означает «Летающее облако». Я смотрю наверх, но небо совершенно чистое.

Впереди показываются отвесные скалы. Они становятся все выше и массивнее, и дорога врезается в них своими большими изгибами. С каждым метром дорога все круче идет вниз. Видимо, я подхожу к перевалу. Мимо меня проносятся машины, многие из тех, кто движется вниз, просто включают нейтральную передачу и катятся под горку. На поворотах водители сигналят, грузовики заносит при маневрах, я от страха вжимаюсь в скалу.

Только один раз мне навстречу попадается пешеход: у него длинные волосы и борода, в руках он держит тканевую сумку и посох. Человек похож на героя из старого гонгфу-фильма. Наемный рабочий? Бродяга?

Мы поравнялись, он благожелательно оглядывает меня, и когда я наконец спрашиваю, как далеко до города, улыбается и очень вежливо отвечает:

– До Цзиньчан еще примерно десять километров.

Потом он идет дальше, а я останавливаюсь со странным ощущением. Почему он использует слово «километр», а не «ли»?! Почему он не говорит на диалекте? Почему его одежда кажется такой чистой?

Я осматриваю себя: на моей одежде осела пыль последних трех с половиной тысяч ли. Я снова поднимаю голову, но мужчина исчезает за поворотом. Последний раз качнулась его сумка, и вот его уже нет. Я пытаюсь представить, кем он мог быть. Наверное, странником?

В Шанхае стоит памятник такому человеку. Его звали Юй Чуньшунь. В конце восьмидесятых он прошел пешком через всю страну. Он шел целых восемь лет. В июне 1996 года он хотел пересечь засохшее озеро Лоб-Нор в Синьцзян, попал в песчаную бурю и умер от жажды. В его дневнике я часто встречал слово «воля», и я все думал, не означало ли оно для него нечто большее, чем принуждение себя делать что-то неприятное.

Стены гор не сплошные, иногда они расступаются, и я вижу долины в буйном цвете розовых и белых персиковых и абрикосовых деревьев. Я любуюсь ими издалека, пока не дохожу до забора с надписью «ПЕРЕЛЕЗАТЬ ЗАПРЕЩЕНО». Конечно, я перелезаю и осторожно пробираюсь в поисках дороги через долину. Скоро от звуков шоссе и грохота цивилизации не остается и следа. Щебечут птицы, жужжат шмели. Благоухают цветы плодовых деревьев, нежные, как снежинки.

«И вот я пришел в Персиковую рощу», – мелькает в моей голове, и я вновь ясно представляю себе героев Троецарствия в тот момент, когда они клялись друг другу в вечной дружбе. Почти пять месяцев прошло с тех пор, как мы с Чжу Хаем были вместе в Чжоучжоу.

Я бросаю свой багаж, расстилаю коврик и ставлю ботинки. Стельки и носки надо просушить. Я осматриваю ступни и выясняю, что правая идет на поправку: на том месте, где был грибок, постепенно появляется рубец. Левая выглядит похуже, на пятке ссадина. Я осматриваю ботинок и ужасаюсь: подкладка отклеилась. Я долго щупаю ее и так и сяк, потом ложусь отдохнуть и моментально забываю о своей проблеме.

Лежу себе под абрикосовыми деревьями и слушаю пение птиц, к чему мне волноваться? Легкий ветерок гладит деревья и траву. Я снимаю футболку и оглядываюсь: никого нет. Расстегиваю штаны и снимаю их. Потом трусы. Лежу голый в долине. Солнце не жарит, оно греет.

Это происходит само собой. У меня нет представлений, образов, потребностей и желаний. Я не ищу просветления. Долина и я – мы здесь одни. Здесь тепло и светло, пахнет абрикосами и персиками. Я растворяюсь в мире и засыпаю.

Венок из цветов

В маленьком городке Цзиньчан я остаюсь на два дня. Городок уютно располагается на реке среди равнины, похожей скорее на длинную долину. С обеих сторон возвышаются горы.

Я отношу ботинки на рынок и расспрашиваю всех о сапожнике. Искомый тип обнаруживается сидящим в тени под брезентовым навесом, он вместе со своим коллегой поджидает клиентов. Из уголка его рта свисает сигарета. Я рассказываю ему, что случилось. Он рассматривает подкладку моего ботинка и предлагает обшить ее кожей.

– Кожей?!

– Не волнуйся, она очень мягкая, – успокаивает он, но я все равно боюсь и ухожу от него.

Лучше я еще денек похожу в шлепанцах и посмотрю город. Я посещаю даосский храм, который называется дворец Ван-му. В нем я фотографируюсь с тремя бородатыми монахами и одной монахиней и рассказываю им о своем друге мастере Яне, с которым я познакомился за тысячу километров отсюда в горном храме Хочжоу. Я до сих пор пью чай, который он мне подарил.

В горе под храмом расположены камеры с буддистскими статуями. Их называют Пещеры тысячи Будд. Они древнее династий Тан и Суй, они были созданы в пятом веке, во времена династии Северной Вэй, когда империя была еще раздроблена.

Зайдя в пещеры, я невольно стараюсь шагать тише. Статуи таинственно мерцают в темноте. Мне с трудом верится, что они смогли столько всего пережить: гонение буддистов императором Тан У-цзун, монгольские завоевания двенадцатого века, Культурную революцию. Мне бы хотелось сфотографировать их, но, когда я достаю свою камеру, мне резко говорят, что для этого необходимо иметь разрешение.

Я возвращаюсь на рынок, к сапожнику, и вручаю ему свои ботинки. Он кивает: для него это задача на одну сигарету: нож, ножницы, клей, молоток, иголка и нитка так и снуют, он явно знает свое дело. Между тем вокруг нас собираются люди, которые интересуются моими планами. Когда я говорю, что собираюсь в Пинлян, мне тотчас сообщают, что автобусы отходят туда каждый час.

Я выхожу на следующее утро. Я иду по шоссе через долину на северо-запад. Ремонт ботинок прошел не совсем гладко, но, если надеть две пары носков, то можно и потерпеть.

Улица широкая, машин на ней почти нет. Я вдруг слышу высокие голоса за спиной, оборачиваюсь и вижу детей. Они смеются. Те, что постарше, подходят спросить, что я тут делаю. Они приглашают меня на свое излюбленное место, к рыбному пруду. Он расположен среди оранжерей, ниже по течению реки. Рыбой тут давно не пахнет, но это не важно. Две маленькие девочки разгуливают вокруг с моими лыжными палками, остальные сидят рядом со мной у пруда. Мы болтаем обо всем на свете.

Красивая ли у меня сестра? Да, очень.

Иностранцы действительно пьют так много молока? Ну больше, чем китайцы, особенно в детстве.

Какого я роста? Буду ли я еще расти? Метр девяносто два, и я перестал расти в четырнадцать лет.

Идти все время пешком скучно? Иногда.

Скучаю ли я по дому?..

Почти два часа мы сидим в теперь уже нашем любимом уголке, а когда я собираюсь идти дальше, дети надевают мне на голову цветочный венок. Я звоню своей сестре Беки в Бад-Нендорф, она смеется и говорит, что я в последнее время так много рассказываю о детях, что она уже думает, не пора ли мне заводить своих.

Скоро я прихожу в края, населенные народом хуэй. Я уже видел их в Пекине и Сиань, где стоит большая мечеть, но впервые мне попадается целая деревня, населенная этими людьми. Народ хуэй – наверное, самое сложное из пятидесяти шести официально признанных официальных меньшинств в Китае. Конечно, один тибетец отличается от другого тибетца, а один монгол – от другого монгола, но они как минимум выглядят не так, как ханьцы, и разговаривают на своем языке.

Ну а хуэй? Их основное отличие состоит в том, что они мусульмане. Они не принадлежат ни к каким другим меньшинствам. Внешне они не сильно отличаются от ханьцев, у них нет своего языка, и среди них нет явных общих черт.

Многие из них – потомки торговцев, персов, арабов, узбеков и таджиков, которые несколько веков назад пришли по Великому шелковому пути. Другие происходят от китайцев, принявших ислам. Народ хуэй рассеян по всей стране, но в основном их можно встретить там, где проходил Великий шелковый путь.

Навстречу мне попадается пожилой мужчина с длинной бородой. Когда я прохожу через деревню, он посмеивается надо мной, сидя на своей табуретке.

Потом я вижу молодую маму в светлом платке, обернутом вокруг головы, с ребенком на руках. Он держит маленькую садовую тяпку и опасливо смотрит на меня. Я захожу во внутренний двор мечети в маленькой деревушке под названием Бэйшуитай, Белая вода.

Мужчина в белоснежном головном уборе провожает меня в мусульманскую гостиницу. Хозяина зовут Ма, и он очень великодушен. Поскольку у него нет свободных комнат, он предлагает мне переночевать в своем офисе.

– У нас здесь гораздо чище, чем у ханьцев! – с гордостью заявляет он, растапливая угольную печь, чтобы я смог принять горячий душ.

К моему великому удивлению, за ужином он предостерегает меня от похода в Синьцзян. А в чем дело?

– Из-за уйгуров!

– Разве они не ваши духовные братья?

– Мы – народ хуэй, – говорит он с гордым лицом, – мы умны и успешны, мы со всем хорошо справляемся. Уйгуры совсем не такие. Это склочные крестьяне, которые постоянно злятся. Ты сразу поймешь это по их глазам!

Весь вечер я размышляю над словами Ма. В Пекине я встречал мало уйгуров. Один из них – мой однокурсник в киноакадемии, Абу, долговязый студент с дружелюбной улыбкой. Остальные же уйгуры, попадавшиеся мне на пути, торговали на улицах и обманывали туристов, под песни втридорога впаривая им шашлыки из баранины и пироги с изюмом. Репутация у них не самая хорошая.

Только на следующее утро я приметил в офисе господина Ма предмет, который не очень-то соотносится с его верой: это изображение Цай Шена, бога богатства, который своей бородой немного напоминает мне Гуань Юя. Картина стоит на маленьком столике, рядом с контейнером для благовоний и двумя букетиками искусственных цветов. Кто-то положил туда еще яблоко и булочку мантоу. Все это подозрительно смахивает на жертвоприношение.

Я не спрашиваю об этом господина Ма, чтобы не смущать его. Когда он приветствует меня утром, его белый головной убор безупречен, борода подстрижена, глаза светятся радостью, и он мне так нравится, что я смеюсь.

– Салам алейкум! – говорю я ему на прощание, и он отвечает мне:

– Алейкум ассалам! – и складывает при этом руки перед собой.

С боковыми колесиками, но очень быстро

Пинлян стал для меня особенным городом с тех пор, как я впервые побывал здесь два года назад. Я приехал тогда на поезде из Сиань и два дня ничего не делал, просто слонялся без цели. Я пожирал дыни и радовался охровой пыли на ботинках. Все это было в тысячу раз лучше, чем сидеть в душной аудитории на языковых курсах в Пекине.

В тот раз я познакомился со старым крестьянином Юанем. Я проходил мимо его ворот, и он пригласил меня на чай. Сначала я хотел отказаться, но потом передумал. Я хотел отучиться прятать за вежливостью свою застенчивость. По двору носились внуки крестьянина, а мы сидели и пили чай.

Мы беседовали о Германии. Он поведал, что его очень интересует история моей страны, потому что после переворота стал очевиден окончательный отказ от социализма. Восточная Германия стала бедной и коррумпированной, и это просто чудо, что удалось воссоединить ее с Западной Германией.

Тут он испуганно глянул на меня. Не из Восточной ли я Германии? Он не хотел меня обидеть! Я поперхнулся своим чаем.

– Дедушка Юань, а откуда вам все так хорошо известно?

Вокруг раздавалось тихое кудахтанье кур. Центр Пинляна был далеко отсюда. Он улыбнулся:

– Я много читаю. Эта тема меня очень интересует.

Я думал о Пекине и о бестолковых разговорах, в которых мне довелось поучаствовать там. В столице было полным-полно студентов, у которых в каждой руке торчало по телефону. Они болтали на нескольких языках и несли при этом полную чушь. Например: «В конце пятидесятых потому было так много голодных, что крестьяне забыли собрать урожай. На радостях, что у них коммунизм». Они так же невежественны, как и те европейцы, которые враждебно относятся к Китаю, полагая, что здесь нет ничего, кроме боевых искусств и буддизма.

Однако старый крестьянин Юань был совсем другим. Сидя в своей пыльной деревне, он размышлял о мире просто потому, что ему это было интересно. И мысли его были так же умны, как и мягки его оценки. Увы, я не могу вновь найти его. Целый день я провожу в поисках и в конце концов сдаюсь. Быть может, города в Китае меняются слишком быстро, или я просто плохо ориентируюсь на местности.

Зато я нашел кое-что другое: мост над вокзалом. Когда я его узнал, то сердце подскочило у меня в груди. Этот мост не такой красивый, как Мост Марко Поло в Люгоу, и не такой огромный, как тот, по которому я проходил над Желтой рекой пару месяцев назад в Фэнлинду. Но я люблю его не меньше. Я спешу к нему, свешиваюсь через перила, но надпись исчезла.

Когда я гулял здесь два года назад, в разгаре лета, река почти полностью пересохла. Я стоял на мосту и смотрел вниз, как вдруг заметил надпись. «Почему влюбленные не могут быть вместе?» – было написано там, а рядом по-английски: «love you». Кто-то выложил слова из больших камней.

Прошло два года, и, конечно, надпись исчезла. Я уже хотел отвернуться, как вдруг обнаружил новую. Ее трудно разобрать, потому что камни были перемешаны: «Я люблю…», – написано там грубыми иероглифами, а рядом: «…пять лет…» Остальное уже нельзя прочесть. Пинлян для меня – это город доброго крестьянина Юаня и грустных любовных посланий на реке.

В своем почтовом ящике я нахожу емэйл от немецкого детского журнала. Они узнали обо мне из газет. Как я отношусь к тому, чтобы писать для них маленькие истории о детях и фотографировать их?

Я вспоминаю о своих маленьких друзьях у рыбного пруда и о цветочном венке, который они для меня сделали. О внучке дедушки Лю в угольном краю Шаньси и о том, как она восхищалась чистотой воздуха в Пекине. И обо всех маленьких личиках, которые смотрели на меня с обочины, когда я шел по дороге, одни весело, другие недоверчиво и большинство – с огромным любопытством. Конечно, я соглашаюсь.

На следующий день, когда я блуждаю по городу в поисках подходящего ребенка, я вдруг натыкаюсь на господина Ли.

– Ты здесь? – радостно кричит он, когда я захожу в киоск. Мы познакомились пару дней назад на шоссе. Он шел на работу к электростанции.

Господин Ли рад видеть меня снова и во что бы то ни стало хочет оплатить мои покупки. Он говорит, что хозяин магазина – его родственник, и покровительственно добавляет:

– Что бы тебе ни понадобилось в Пинляне, дай только знать!

И мне сразу пришло на ум, что мне в самом деле нужно в городе.

…Кеке смеется так, как можно смеяться лишь в четыре года.

– Немецкий дядя! – снова и снова кричит она, сияя глазками, и с каждым разом эти слова звучат все веселее.

У нее короткая стрижка, переходящая сзади в конскую гриву, и сейчас она моя фотомодель и собеседник. Ее мать работает вместе в господином Ли. Он стоит рядом и довольно улыбается. О чем же можно спросить четырехлетнего ребенка?

Я пытаюсь вспомнить собственное детство. Нарукавники для плавания, разбитые колени, слезы. О моем милом папе у меня осталось лишь одно воспоминание: бородатый мужчина держит в руках воздушный шарик. Потом кое-что все-таки приходит мне в голову.

– Ты любишь играть с маленькими цветными штучками из пластмассы, из которых можно что-нибудь построить? – спрашиваю я. Китайское название конструктора «лего» вылетело у меня из головы. Кеке смотрит на свою маму, потом качает головой и смеется. Немецкий дядя опять сказал что-то забавное.

Мы проводим вместе два дня. Я прихожу к ней в детский сад и на занятия каллиграфией, слушаю, как она учится играть на пианино и знакомлюсь с ее бабушкой и дедушкой. А однажды господин Ли отвозит нас на машине в горы Конгтон, которые битком набиты даосскими и буддистскими храмами.

Я фотографирую разные моменты из жизни Кеке и записываю все, что узнал.

Любимая еда – цзяоцзы. Любимая игрушка – Нини, зеленый талисман Олимпийских игр. Любимое занятие – катание на велосипеде. С боковыми колесиками, но очень быстро.

Любимый цвет – желтый. Любимое животное – кошка. Когда я спрашиваю ее маму, чего она больше всего желает для своей дочери, она задумывается и говорит, что было бы здорово, если бы Кеке выросла уверенной в себе и независимой женщиной.

Звуки

Нога все еще болит, и семидневный отдых в Пинляне ничего не изменил. «Отдавать ботинок в ремонт определенно было ошибкой», – размышляю я, подкладывая под пятку сложенный носок. Сапожник постарался починить подкладку с помощью полоски тонкой кожи, но она для моих измученных ног все равно такая же, как местность вокруг меня: извилистая и гористая.

Утро. Я ковыляю вдоль дороги, извивающейся змеей, и горы Конгтон вырастают все выше и выше между мною и Пинляном. Я оборачиваюсь. Всегда тяжело покидать место, где тебя так хорошо приняли.

– А почему ты путешествуешь пешком? – спросила у меня Кеке на прощание, и по ее хитрому выражению лица я догадался, к чему она клонит.

– Поверь мне, я знаю, как здорово кататься на велосипеде, но пешком ходить мне нравится больше.

– Но почему?

– Потому что это… медленнее.

На это ей нечего было мне возразить, а я не смог придумать ничего лучше. На прощание я еще раз потрепал ее по голове и обещал ее маме прислать копию статьи. Если, конечно, эта статья выйдет когда-нибудь. Потом я покинул Пинлян.

При первой же возможности я останавливаюсь. На маленьком лугу я протягиваю ноги и смотрю на облака, скользящие по небу словно корабли. Есть кое-что, что я не смог объяснить маленькой Кеке, когда она спросила меня про путешествие пешком: лишь когда я иду куда-то, я чувствую, что живу. Как будто каждое место, по которому я прошел, становится частично моим, и я уже не чужой здесь.

Наверное, это и есть самое прекрасное в моем путешествии.

Сегодня я буду спать на кровати в задней комнате ресторанчика. Это небольшой кабачок, расположенный на горном шоссе. Я сижу за столом с тремя водителями грузовиков. Им нужно перевезти через казахскую границу двадцать тонн детских колясок и обменять их там на хлопок. Про пустыню Гоби они не могут мне сказать ничего обнадеживающего: огромная, смертельно скучная, и каждый год там погибают водители. Я усомнился, так ли все плохо, а они лишь смеются. На столе перед нами дымится лапша и курица под соусом, и до пустыни еще далеко.

Когда все трое исчезают в ночи со своими грузовиками, я желаю хозяевам спокойной ночи и сворачиваюсь на постели в своем спальном мешке. Собственно, это даже не постель, а топчан, отделенный от комнаты занавеской, но это в любом случае лучше, чем ночевать на улице. Впрочем, я забыл про телевизор.

– Где пульт?! – вопит кто-то, и комната наполняется грохотом танцевальной музыки. Одобрительный ропот, звук становится еще громче. Я вставляю в уши наушники, но они не помогают.

Несколько раз кто-то открывает занавеску и удивленно рассматривает меня. Часа через два уходит наконец последний гость, телевизор выключается, и вся семья ложится спать. Я слышу, как они шумно возятся по другую сторону занавески. Малыша и ребенка постарше укладывают спать, потом ложатся и родители, свет выключается.

Сначала тихо так, что можно услышать падающий лист.

Потом раздаются возмущенные всхлипы. Это малыш. Он начинает хныкать и прекращает только ранним утром.

Может быть, мне стоило все-таки разбить палатку в горах, вяло думаю я, когда утром механически переставляю ноги шаг за шагом. Моя голова весит столько же, сколько рюкзак за спиной.

Когда я путешествовал по Франции, то проводил на улице почти каждую ночь, и даже палатки у меня не было. Я просыпался в полях, на автобусных остановках и под балконами, покрытый росой, в соседях у меня были жуки и улитки. Но это было все равно здорово! Я чувствовал тогда, как будто действительно наша маленькая речка Ауэ уносит меня к океану.

Джули считает, что мне следует закрыть свой блог, продать фотокамеры и идти просто так, для самого себя. Ей не нравится вся эта суета. Я не знаю, что ей ответить, но я рад уже тому, что она снова со мной разговаривает. Пусть даже не так, как раньше. Она теперь гораздо реже смеется.

В деревне Аньго есть мавзолей. Его крыша элегантно изогнута, и я бы не разглядел в нем мусульманскую архитектуру, если бы не старый распорядитель. По его каппе сразу видно, что он принадлежит к народу хуэй.

– Все новое, – говорит он о зданиях. Они построены в девяностых годах. Восемьсот лет на этом месте стояли старые здания, скрывая в себе останки мусульманского миссионера. Но потом пришла Культурная революция.

– Ханьцы? – спрашиваю я, и это больше похоже на предположение, чем на вопрос.

Но он отмахивается.

– О нет, это сделали мы сами.

Самые большие разрушения учинили соседские жители, принадлежащие к хуэй. Они напали, как дикие звери, даже кирпичи не смогли устоять под их натиском. И по сей день не все детали еще найдены.

– Наш мавзолей был разбросан по всей общине, – говорит он и сухо смеется. В его смехе ни малейшей радости, но я все же благодарен ему, что он на мгновение наполнил чем-то живым тягостное молчание истории.

Вскоре после того, как я вышел из Аньго, я покинул Ганьсу, и теперь передо мной лежит Нинся-Хуэйский автономный район. В Китае есть пять таких районов, и каждый из них подчиняется одному из меньшинств, которые официально сами всем здесь управляют: Тибет для тибетцев, Синьцзян для уйгуров, Гуанси для чжуанов, Внутренняя Монголия для монголов, а Нинся для народа хуэй. Это звучит проще, чем есть на самом деле, потому что внутри провинция имеет больше тысячи автономных округов и общин, и самоуправление в большинстве из них ограничивается вопросами культуры. Переход из одной области в другую не очень примечателен: я просто прохожу под табличкой, на которой написано: «Вы входите в Нинся». После этого я засыпаю на лугу, который принадлежит уже Хуэйскому автономному району.

Сумерки застают меня на горной тропе. Я зол на себя: зачем надо было так долго спать в обед? В одиноком ресторанчике я заказываю лапшу и спрашиваю, нет ли у них случайно комнаты. Официантка качает головой. Меня отправляют на гравийный карьер.

Двадцать тысяч тонн. Снаружи доносится грохот машин, но я все равно не могу представить себе такое количество.

– Точно двадцать тысяч? – переспрашиваю я, и господин Чжоу гордо кивает в ответ. Именно так. Двадцать тысяч тонн в день.

Господин Чжоу занимает пост начальника гравийного карьера. Мы сидим в его офисе и беседуем. С нами его брат. Оба они немного младше братьев Янг в Янцюане, но все-таки чем-то на них очень похожи. Они начальники. Они носят пиджаки. И они относятся к тому энергичному типу людей, по которым можно сказать, что они вообще не тратят времени на сон.

Я сажусь на диван, который нынче ночью послужит мне постелью – так великодушно распорядился господин Чжоу. Я сыт, мои свежевымытые ноги уютно расположились в шлепанцах, а стаканчик чая в моей руке пахнет Южным Китаем. Лучше и не придумаешь. Я без умолку болтаю о Европе и Азии, о защите окружающей среды и необходимости правильного воспитания. Братья Чжоу сидят напротив меня и кивают, то ли из согласия, то ли из вежливости.

– Спасибо за такие глубокие размышления о Китае, – говорит младший Чжоу.

Мы еще некоторое время пьем чай, потом они прощаются. Я расправляю на диване свой спальный мешок, откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Шум машин становится громче, и у меня возникает чувство, что я его не только слышу, но и ощущаю его.

Вот он проходит через гору, проникает через кафельный пол, взбирается по моим ногам на диван и заползает в ухо. Этот шум – протяжные стоны двадцати тонн гравия, которые ежедневно вырывают из горы здесь, чтобы потом где-нибудь использовать. Я закрываю глаза. Шум добычи гравия соединяется у меня в голове с шумом прошлой ночи в образе огромного бушующего младенца, и я думаю, как много звуков вмещает в себя эта гора!

Баоцзы

Стоны гравия все еще стоят у меня в ушах, когда я покидаю карьер и медленно тащусь по горной дороге. Местность вокруг цвета густой охры, лишь время от времени, словно фиговые листочки, мелькают небольшие луга. Дорога поднимается все выше. Я останавливаюсь отдохнуть в маленьком поселке, где сегодня базарный день. Повсюду мешки с приправами и женщины в платках. Я покупаю больше запасов, чем обычно, ведь впереди меня ждут горы Люпань.

Братья Чжоу предостерегали меня насчет этого места. Дороги там узкие и крутые, а саму гору часто окутывает густой туман. Но в то же время на нее обязательно нужно подняться, потому что она знаменита не только тем, что на ней умер Чингисхан, но и тем, что это последняя гора, которую преодолели коммунисты во время своего Великого похода более семидесяти лет назад.

– Если бы я мог, я пошел бы с тобой! – сказал старший Чжоу, с такой печалью в голосе, как будто горы Люпань находились не в десяти километрах от него, а в десяти тысячах.

У подножия горы мне стало понятно, откуда у нее такое название: «лю», то есть «шесть», и «пань», то есть «поворачиваться». Путь наверх описывает как минимум шесть оборотов вокруг горы. Я бросаю взгляд наверх и вижу дорогу, которая обвивает склон пугающим серпантином. На вид там гораздо больше шести оборотов.

У меня нет ни малейшего настроения подниматься по ней. Я сворачиваю с шоссе и иду вперед по дороге через поля. Пожилой человек на велосипеде окликает меня и говорит, что далеко я по ней не уйду. Но я не отступаю. Полевая дорога превращается в горную, щебень на ней сменяется утоптанной землей. Надо мной видна вершина. На ней красуется прямоугольная снеговая шляпа, как памятник Великому походу, о котором мне рассказывали братья Чжоу.

Я подхожу к ручейку, с журчанием пересекающему дорогу. Развилка. Я останавливаюсь в нерешительности и размышляю, потом перешагиваю ручеек и иду по проторенному пути. Полуденное солнце постепенно уступает место прохладной синеве вечера. Дорога заводит меня в темные заросли соснового леса. Деревья растут очень близко друг от другу, и стволы у них сухие и голые.

Я очень не люблю сосновые леса. Я оглядываюсь назад, но там, откуда я пришел, уже не различить дороги: там видны лишь несколько примятых стеблей и чуть выцветшая земля. Все это больше похоже на звериную тропу, чем на настоящую дорогу. Раздосадованный, я возвращаюсь к развилке, второй раз перешагиваю ручеек и иду по другому пути, пока и этот не заводит меня в чащу. И вот уже я снова стою перед этим дурацким ручейком.

– Ах ты, дурацкий ручеек! – так и говорю я ему, но он продолжает смеяться надо мной журчащим смехом. Ему нет дела до меня и мой грубости.

И что мне теперь делать? Возвращаться назад, на главную улицу, и брести по серпантину в лунном свете до тех пор, пока какой-нибудь грузовик не зацепит меня своим зеркалом и не положит конец моим мучениям?

В конце первой дороги я замечаю поляну – достаточно широкую, чтобы поставить палатку, и не слишком косую. И вот я в третий раз перехожу этот ручей. Голубизна вечера между тем перетекает в чернильную черноту. Впрочем, я установил палатку еще до наступления позднего вечера. Чтобы не видеть темного леса, я как можно скорее чищу зубы и спасаюсь в палатку. Изнутри она желтая, выглядит живенько и оптимистично. Я открываю ноутбук и запускаю сериал, в котором люди хотят совершить побег из тюрьмы. Такие фильмы мне нравятся, о людях, которым приходится что-то пережить. Это так же здорово, как и ужастики.

Я просыпаюсь от шума. Это упругий, мелодичный звук капель дождя, падающих на натянутый брезент палатки, и мне сразу становится еще теплее и уютнее в моем спальном мешке. Я закрываю глаза и снова проваливаюсь в чувство невесомости, восхитительное чувство от утра, проведенного в постели.

– Эй! – удивленно кричит женский голос снаружи. – Эй, что ты тут делаешь?

Она стоит прямо перед палаткой, и рядом с ней есть кто-то еще. Я слышу шепот. Я высовываю наружу голову и вижу перед собой четырех крестьянок в резиновых сапогах, их головы повязаны красными косынками, в руках дрова. Поляна стала белой, вероятно, ночью валил снег.

– Иностранец, иностранец… – шепчутся они.

– Доброе утро, – здороваюсь я.

– Что ты тут делаешь? Ты же не можешь спать здесь на улице! – звучит так, будто я нарушил какой-то их порядок.

– А вы разве не видите? Могу!

– Можете-а? А как же Баоцзы?

– Баоцзы?

Я знаю слово, которое звучит как «баоцзы», это тушеные равиоли с мясной начинкой, деликатес из портового города Тяньцзинь.

– Баоцзы? – недоуменно спрашиваю я, но крестьянка повторяет это слово еще раз, и произносит его не первым, высоким и ровным тоном, а четвертым, коротким.

– Баоцзы! Баоцзы! Баоцзы! – повторяет она, и одна из ее спутниц спрашивает:

– Ты знаешь, что такое тигр?

Тигр?

Через секунду в моей руке оказывается словарь. Я пробегаюсь по иероглифам, которые могут произноситься как «бао», и между словами «лопнуть» и «брать на руки» я нахожу то, что нужно.

– Да ладно. Вы что, серьезно? – восклицаю я, тыча пальцем в словарь. Да, крестьянки серьезно.

Это в самом деле «баоцзы» – леопард или пантера.

– Но, простите, откуда здесь леопарды?

– Снежные леопарды-а-а! – пытается докричаться до меня одна из них.

Я не верю ни единому ее слову. Другая приходит на помощь своей подруге.

– Ты что, не видел заброшенных домов?

Ну видел, ну и что? Она ничего не отвечает. Ясное дело, она ждет, пока до меня самого что-то дойдет. И до меня доходит.

– Дома были заброшены из-за баоцзы?

Четыре красные головки удовлетворенно кивают. Ну наконец-то. Я понял. Ах вот оно что!

Баоцзы!

Опустился густой туман, лес тоже густой, и мне кажется, что сейчас дождливый осенний день в горах Гарца. Я двигаюсь вверх по ручейку, цепляясь за стебли и корни. Подъем оказался гораздо круче, чем выглядел снизу, и, пока я карабкаюсь вверх, земля снова и снова выскальзывает у меня из-под ног. Потея и ругаясь, я взбираюсь в туманную высь.

Чертова гора.

Чертовы баоцзы.

Чертов поход.

И вот я наконец на дороге. Я затаскиваю свое усталое тело на асфальт и высасываю досуха последние капли воды. Нигде не видно и не слышно машин, гора спит в своей уютной туманной постели, а я рад, что снова могу почувствовать под ногами ровную землю.

Через несколько километров я добираюсь до памятника Великому походу. Он объединен с музеем, сверху донизу забитым золотыми статуями Мао. Четверо молодых людей несут службу здесь наверху, трое мужчин и одна женщина. Они укутаны в толстые парки цвета хаки. Пока нет посетителей, музей не топят, то есть в последнее время здесь вообще топят очень редко.

Остается надеяться только на власти, говорят они, когда мы по-братски делим с ними кексы и молоко. Пару дней назад сюда приезжал высокопоставленный человек из Пекина. Они рассказывают о его визите, и я представляю себе что-то типа церемониального паломничества.

Я рассказываю им о своем подъеме на гору и об опасениях крестьянок, но они взволнованно перебивают меня. Да-да, это чистая правда, каждый знает, что гора полна снежных леопардов.

– Ты не видишь их, зато они тебя видят! – говорит один из них, смеясь. Я тоже смеюсь, но все еще не верю в это.

Мой спуск по западной стороне похож на послеобеденную прогулку. На этой стороне горы нет ни тумана, ни осыпающейся земли, и даже деревья растут не так плотно. На улице тепло, я иду по серпантину, срезая время от времени небольшие участки пути прямо по склону. При этом я тихо напеваю себе что-то под нос.

Я прихожу в маленький городок Лундэ, нахожу комнату в гостинице и развешиваю в ней вещи на просушку. Потом я включаю компьютер: эта тема со снежными леопардами никак не оставляет меня в покое. Что, если это правда? Перед тем как выйти из Пекина, я выяснил, где водятся медведи, волки и ядовитые змеи, я узнал все о возможных возбудителях болезней. Но снежные леопарды?

Тут мобильный Интернет, и связь ужасно медленная.

«Возрождение леопардов в горах Люпань», – лишь и удается прочитать, пока загружается остальная страница. Я громко и с облегчением смеюсь. Я в гостинице, за прочными дверями, и перед ними стоят плевательницы. Позади меня лежат горы Люпань, помирающий Чингисхан и марширующие коммунисты.

На сайте написано, что международная организация по защите природы очень рада сообщить, что в заповеднике на горе Люпань снова обитают почти триста леопардов и диких кошек.

ТРИСТА?!

Уложил в постель?

Я провожу в Лундэ один день и отправляюсь дальше. У меня обостряется аллергия. Я чихаю, глаза чешутся. С тех пор как два года назад я приехал в Китай, я совершенно забыл про свою аллергию. Интересно, почему это случилось сегодня?

Старый крестьянин садится рядом со мной, и я жалуюсь ему на свою беду. Он курит и непонимающе смотрит на меня. Что такое «аллергия»? Через несколько минут мои невнятные жалобы ему надоели, он достает из кармана телефон и звонит своему внуку. Откуда-то прибегает мальчик, который сразу понимает, о чем я говорю.

Аллергия – это когда кто-то заболевает из-за растений. Он по телевизору видел. Заболеть? От совершенно обыкновенных растений? Старик со смехом оглядывается по сторонам: растения повсюду. Ветер играет с их листьями и стеблями, все вокруг зеленое. И что, от этого можно заболеть?

Внук выглядит гордым, дедушка считает все это бредом, а я достаю носовой платок и отчаянно высмаркиваюсь. Потом я встаю и от всей души проклинаю этот зеленый уголок.

У меня распухает голова, до деревни Шатан я добираюсь совершенно обессиленным. Я снимаю комнату на заднем дворе, в которой есть «кан» – отапливаемая каменная скамья для сна. Мне это нравится.

Я очень голоден. Я захожу в ресторан и хочу заказать себе что-нибудь поесть, как вдруг открывается дверь и появляется пьяный человек, кричит что-то невнятное и тащит меня в заднюю комнату. Я слишком устал, чтобы защищаться.

Меня окутывает дым сигарет. Пять красных лиц сидят за столом, перед ними расставлена лапша и водка, кто-то громогласно объявляет, что я буду их гостем сегодня. Мне это не нравится: я должен говорить о Гитлере и о расовых различиях, люди вокруг хвастаются и хлопают друг друга по плечам, утверждают, что немецкие танки – коровье очко. Потом разговор переходит к Пекину.

Как, я учился в киноакадемии? Хо-хо. Тогда я наверняка уложил в постель парочку студенток-актрис?

Десять глаз смотрят на меня остекленело, но выжидающе. Мужчинам около пятидесяти лет, они принадлежат к поколению, которому пришлось нелегко. У них нет той мягкости, которую можно встретить у стариков, но и самоуверенность тех, кто родился в восьмидесятых, им не свойственна. Все они по возрасту где-то между мастером Янем и моим другом Сяо Чаем, заядлым сноубордистом. По ним видно, что они по-прежнему не слишком уверенно себя чувствуют, особенно когда появляется угроза. Любая. Например, чужак.

Так хорошо ли я развлекался в киноакадемии, снова спрашивают они.

Как правило, я лишь улыбаюсь в такой ситуации. Мне уже довелось пережить несколько подобных эпизодов, и я хорошо знаю, что это ловушка.

– Нет, я этим не увлекаюсь, – твердо заявляю я.

Я помню ругань и надписи на стене в холле возле моей бывшей пекинской квартиры. Мне хорошо известно, как злятся китайские мужчины, когда узнают от иностранцев, что те спят с их женщинами. Возможно, это напоминает им о тех временах, когда Китай был бедной страной и иностранец для китайской женщины был возможностью сбежать отсюда.

Однако эти времена давно в прошлом. Сегодня китайцам принадлежат люксовые лимузины перед клубами. Когда я однажды спросил Джули, не собирается ли она принимать немецкое гражданство, она рассмеялась и сказала, что над этим нужно еще очень серьезно подумать.

Но есть еще кое-кто: хвастливые, бессовестные, бездушные иностранцы, которые живут в Китае и говорят «эти», имея в виду окружающих людей. Отношения с китайскими женщинами – единственное, что их вроде бы связывает с этой страной.

– У меня нет на это времени. И желания, – объясняю я, и пять пьяных лиц выглядят одновременно разочарованными и довольными.

На следующее утро я просыпаюсь с головой, которая кажется не просто распухшей, а гигантской. Я неправильно лежал на скамье «кан» – верхней частью туловища на теплой стороне, и, как результат, чувствую теперь все содержимое своей черепной коробки. Я еле вписываюсь в дверной проем. Все кажется нелепым: боль, эхо от разговоров, гудящее в голове, фотография, которую мы вчера вечером непременно должны были сделать. Я изображен на ней среди пьяных, мы стоим в студии, за нами шумит выцветший водопад на холсте.

Утренний воздух меня исцелил.

И потом, сегодня я прошел две тысячи километров своего пути. На прямой проселочной дороге я устанавливаю камеру и танцую. Какой-то крестьянин с интересом наблюдает за мной. Закончив свой танец, я спрашиваю его:

– Ну как, хорошо?

И он отвечает вполне серьезно:

– Это хорошо.

Я выхожу из Нинся и снова оказываюсь в Ганьсу. Это происходит почти незаметно, никаких табличек мне не попадается. Только «Чайна Мобайл» не забывает отправить мне эсэмэску: «Добро пожаловать в Ганьсу!»

С каждым днем становится все теплее. Город Цзинсин расположен внизу по горной дороге, в долине: впервые он показывается мне поздним вечером, похожий на светящееся логово пиратов.

Я пишу Джули, что скучаю по ней. Я хотел бы чаще слышать ее голос хотя бы по телефону.

Два дня я провожу в Цзинсин, а потом иду дальше. Вокруг все зеленое. В одном из киосков я покупаю себе шоколадное эскимо. Я вспоминаю долину с персиковыми деревьями между Биньсянь и Пинлян и пытаюсь представить себе, как она сейчас выглядит. Мороженое стекает по пальцам. От него пахнет вечными каникулами. Мне это нравится: солнце светит, весна принарядилась, а я как бы совершаю небольшую необременительную прогулку.

Вдруг появляются велогонщики. Они одеты в цветные костюмы и шлемы, проносятся мимо меня один за другим. У них очень целеустремленный вид. Они уверенно обгоняют сеновоз, нагруженный под завязку. Мне кажется, в Германии они меньше бросались бы в глаза, чем здесь.

Я машу им рукой, мы же не чужие, мы все здесь ради забавы. Но только один из них на секунду приветственно поднимает руку, но никто не останавливается.

– Воображалы, – бормочу я. Пальцы у меня липкие от мороженого, а ноги несут меня по весне.

В небольшом монастыре я встречаю господина Чжана. Он каждый день приходит сюда, чтобы обновить воскурение ароматических палочек. Они лежат перед наполовину скрытым изображением божества, которое я не могу узнать.

– Буддистский или даосский? – осведомляюсь я, но господин Чжан лишь потирает лоб.

Ну, это бог земледелия, который покровительствует только этой деревне. Господин Чжан складывает ароматические палочки определенным образом, так, что каждая следующая зажигается от конца предыдущей. Таким образом, в результате божество окуривается благовониями двадцать четыре часа в сутки, а потом господин Чжан приходит опять и выполняет свою работу заново.

Закончив, он приглашает меня на чай. Мы выходим из храма и взбираемся вместе по холму цвета традиционной охры. При этом он на ходу закладывает руки за спину, и я невольно вспоминаю историю Великой Софоры в Хундуне.

Я удивлен, что он живет не в пещерной квартире. Я спрашиваю, почему нет, он ухмыляется и говорит, что его жена хотела бы что-то посовременнее. Его жена – начальник в доме. Ее царство облицовано керамической плиткой, в нем удивительно чисто. Она указывает мне на «кан», и я должен сесть туда. Я с радостью замечаю, что он еще теплый, потом мне дают подушку, и я ложусь.

Когда я просыпаюсь, надо мной смеются дети. На завтрак мне дают карамельки в цветных фантиках и чай, и я задерживаюсь еще немного в гостях. На прощание господин Чжан показывает мне путь к руинам. Они высоко на горе. Это глиняная коробка с башнями по углам, похожая на старинный замок или на очередной кусок Великой стены.

– Это фрагмент Великой стены? – удивленно спрашиваю я, но господин Чжан качает головой. Мы прощаемся. Он не собирается идти со мной наверх.

Я поднимаюсь, подхожу к огромной коробке, нахожу отверстие в стене и забираюсь внутрь. Там пусто, и растет сухая трава, как на давно заброшенном футбольном поле. Я оглядываюсь и вылезаю обратно. В горах я видел много таких руин, но до сих пор не знаю, что это. Вечером я ужинаю в небольшом поселке, а местные жители объясняют мне, что значат эти руины. Нет, к Великой стене они не имеют никакого отношения. Их построили в двадцатом веке, во времена республики. Звучит слово «военачальники», и у меня сразу в голове рождается цепь ассоциаций. Этот отрезок времени, эти беспорядки после завершения эпохи императоров и эти кошмары синологии.

«Горы высоки, а император далеко», – гласит китайская народная мудрость, и по ней нельзя понять, хорошо ли это для китайского народа или плохо. После 1911 года для большинства людей это было плохо, потому что император был не просто далеко, его вообще не было. А вместе с ним исчез и порядок.

Внутренние и внешние бури сотрясали империю Цин, и зимой 1911 года она развалилась окончательно. Китай стал республикой, республика нуждалась в президенте. Его звали Сунь Вэнь, но его больше знают под другим именем: Сунь Чжуншань или Сунь Ятсе́н[6]. У него были красивые усы, а в свидетельстве о рождении значились «Гавайи», и никто не знал, правда это или нет.

Он пробыл президентом недолго, потому что у него в характере отсутствовало кое-что очень важное: военное величие.

Далее власть получил Юань Шикай. У него тоже были усы, но он был толще, и куда более честолюбивым, что гораздо важнее для вождя. Кроме того, он был военным. Он возложил полномочия на командующих в провинциях, чтобы усилить собственную власть, и в 1915 году провозгласил себя императором. Это не было неожиданностью. Разве каждый раз после заката одной династии не было периода беспорядков, прежде чем страна подчинялась власти нового императора?

Да, Юань Шикай сделал то, что до него делали другие основатели империй, однако уже через несколько месяцев он потерпел крах. От него отступились командующие провинциями, одни из них плели интриги, другие устраивали путчи. В итоге вся страна погрузилась в хаос, который перешел в гражданскую войну между коммунистами и националистами.

И вот эти укрепления в горах сохранились с того времени. Это защитные постройки для деревенских жителей, которые они возводили сами, чтобы спасаться от банд грабителей и мародерствующих наемников, потому что никто больше не собирался их защищать. Когда надвигалась опасность, они хватали детей, стариков и имущество, бежали в горы, запирались в своих укреплениях и пережидали неспокойные времена.

Я сижу в маленькой гостинице, поедаю лапшу и думаю о таком тесном помещении внутри той коробки. Несколько сотен человек жались там друг к другу, дрожа от страха, пока снаружи их императорская родина погружалась в хаос.

Правильное место

Дюжина детей влетела в мою комнату с деревенской улицы и скачет вокруг меня. Я должен показать им фотографии. Мы сидим на моем «кане» и просматриваем фотографии на ноутбуке – еще одну, еще и еще. Если какая-то фотография особенно нравится им, то я должен быть начеку. Они довольно визжат, их пальцы смертоносными ракетами устремляются в хрупкий экран ноутбука.

Я показываю им видео. Я смонтировал его пару дней назад, оно состоит из пары сотен селфи, начиная с моего первого дня в Пекине и до Пинляна. На этом видео хорошо заметно, как растут мои волосы и борода. Детям это нравится, и мне приходится высоко поднимать ноутбук, спасая его от их рук. Жене крестьянина это скоро надоедает, и она прогоняет детскую банду.

Утром я иду попрощаться с моими соседями – двумя ослами и свиньей. Они живут в хлеву рядом с моей комнатой. Свинья маленькая и черная, я подзываю ее, и она подкрадывается к двери хлева. Я нажимаю пальцем на ее пятачок и издаю пищащий звук. Свинья довольно дружелюбно хрюкает. Она не знает, что на следующий Праздник весны отправится на кухню.

Горная дорога проходит мимо деревенской школы. По спортивной площадке пылят сотни учеников. Я на секунду останавливаюсь, и меня тут же окружают. Они смеются, горланят, и их становится все больше, пока наконец посреди коричневых гор не начинается такая давка, какую я в последний раз наблюдал в час пик в пекинском метро.

Я рад снова оказаться один на улице. Интересно, откуда здесь такая огромная школа, если местного населения так мало? Над дорогой висит табличка «ЛАНЬЧЖОУ 200 км».

Время тянется медленно. Заплатка в ботинке натирает ногу, а дорога все только усугубляет. Уже несколько сотен километров она слегка кренится на внешнюю сторону. Вероятно, это сделано для того, чтобы лучше стекала вода в случае дождя. Это умно. Но для меня это значит несколько недель идти, сильно накренясь. Не так-то просто это выдержать.

Я звоню Джули и рассказываю ей, как красиво здесь, на горной дороге. Ущелья и долины напоминают мне американский запад, такой, каким я однажды видел его в окошко несущейся машины: великолепный и золотой, с желтой разделительной полосой.

Она ничего не говорит.

Я болтаю и болтаю, чтобы только не слышать молчания. Рассказываю ей о детях, о руинах укреплений и о целеустремленных спесивых велосипедистах. Я говорю и говорю, пока связь не становится хуже и не обрывается. Получился плохой конец разговора, при котором самое главное осталось невысказанным.

В небольшом городке Хуэйнин я нахожу себе комнату над караоке-баром. Двери открываются и закрываются, музыка проникает в коридор, но мне все равно. Ночью я сплю, а наутро, когда просыпаюсь, ощущаю присутствие простуды. Она уже несколько дней намекала на свое присутствие и, потеряв терпение, теперь накрыла меня толстым глухим одеялом.

– Китайская или западная медицина? – спрашивает аптекарша. По ее голосу слышно, что западная медицина мне должна больше подходить. На всякий случай я беру еще пару склянок из китайской медицины, ведь никогда не знаешь, что пригодится.

Следующие три дня я провожу в Хуэйнине в состоянии невесомости. Я то брожу по коридору от одной караоке-комнаты к другой, то сижу часами в киоске на стуле, который хозяин поставил специально для меня рядом со входной дверью.

Люди приходят, совершают покупки, некоторые остаются, чтобы поразвлечься. Свет попадает сюда через затонированное зеленым стекло, и я уже знаю, что Хуэйнин останется в моей памяти зеленым местом, где много колбасок и бутылок с колой. Владелец киоска очень мил. Он рекомендует мне принимать оба вида лекарств, западные и китайские, но не одновременно, а по очереди. Так я и делаю.

Потом я покидаю это место.

Дорога шарфом обвивает гору, она идет через долины и огибает холмы. Иногда ее изгибы становятся такими замысловатыми, что у меня не хватает терпения, но я не срезаю, а иду по ней прямо, и она награждает меня, снова и снова приводя меня в маленькие деревушки и поселки. За это я благодарен ей.

Я сижу в тени высокого дерева и дремлю, кора царапает мне спину, а в памяти всплывают картинки из начала моего путешествия. Уже почти полгода, как за мной захлопнулась дверь в Пекине, и с тех пор все изменилось. Там был бетон и много людей, а здесь стоят разрозненные деревенские домики, сделанные из глины. Я могу сидеть на земле и слушать тихие деревенские мотивы: кто-то пилит дерево, ветер разносит детский смех, шелестят листья деревьев.

Я вышел из Хуэйнина и уже вечером оказался в деревне с роскошным новым храмом. Правда, без гостиницы. Я сижу на площади перед храмом и смотрю на вечернее солнце, оно заставляет красные стены казаться все теплее и теплее. В конце концов они просто «пылают».

Рядом со мной сидит молодой парень и пьет пиво. Я говорю ему, что не знаю, где переночевать. Он размышляет пару секунд, потом пересказывает мою проблему своему коллеге, который передает все хозяйке салона красоты. И вот у меня есть комната. Хозяйка жадно разглядывает растительность на моем лице и голове. Я знаю, что она с удовольствием поработала бы ножницами, и пытаюсь объяснить ей значение моей А-Ган-прически. Но она лишь звонко хохочет в ответ и говорит: «Ох, уж эта молодежь!» У меня возникает приятное теплое чувство. Этим выражением она как бы причисляет меня ко всей остальной местной молодежи.

Салон красоты хорош: он обставлен деревянной мебелью и украшен растениями. Сразу видно, что для хозяйки это нечто большее, чем просто рабочее место. Все здесь не как в Пекине. Там салоны красоты – бездушные каморки на заднем дворе, или же дорогие глянцевые студии, или, конечно, места, на вывесках которых значится что-то типа «Салон-парикмахерская в Вэньчжоу», и где в полумраке предлагают услуги, для которых не нужны ни ножницы, ни фены.

«Это было бы самым правильным местом, – проносится у меня мысль, – если я решу все-таки подстричь волосы, то лучше было бы сделать это здесь».

Увы, это нереально. Волосы и борода давно и прочно прописаны в своде правил моего путешествия.

Дурья башка

Впереди все новые и новые горы. Я не знаю их названия, но они определенно уже близко: желтые холмы, серая лента дороги, редкие дома и деревья. Я иду в одной футболке, и шагается легко. Вообще-то у меня еще болят ноги, да и простуда никуда не делась, но все мои мысли заняты Ланьчжоу. Это цивилизованный индустриальный город. Осталось только перейти эту гору – и до него будет рукой подать.

Еда и питье, сон на белом постельном белье. Все это – в Ланьчжоу.

Вокруг стоит полная тишина.

Мои шаги равномерно похрустывают по асфальту, лыжные палки позвякивают.

Перед одним из домов растет корявое дерево, рядом торчит что-то вроде спутниковой тарелки. На самом деле это солнечная плита. Впервые я видел что-то подобное в Лхасе два года назад. Тарелка эта зеркальная внутри, и она направляет солнечные лучи на кастрюлю, подвешенную в центре. Когда солнце достаточно яркое, из кастрюльки начинает валить пар, и становится заметно, что вода кипит. За мной раздается чей-то задыхающийся голос:

– Привет!

Я оборачиваюсь и вижу велосипедный шлем и солнечные очки. Его зовут Ван Цинь, он из Шанхая. Он уволился из логистической фирмы, в которой работал, и отправился на велосипеде путешествовать по стране.

– Повсюду, – говорит он, с ухмылкой описывая рукой круг. Он имеет в виду целый континент.

Он на два года старше меня. Так же, как и для Сяо Чая, я был для него сначала сплошным разочарованием, потому что не пил пива и не интересовался футболом. Ван Цинь спешивается и ведет велосипед рядом со мной. Мы болтаем. Когда мы затрагиваем тему отношений, я говорю, что подружки у меня нет. Он смеется и говорит, что это не слишком практично для меня. Я тоже смеюсь, а сам в это время размышляю, есть ли дешевые полеты в Мюнхен. К Джули.

Мы вместе доходим до самой высокой точки гор, где расположилась крохотная деревушка, обедаем в ресторанчике, где нам подают булочки мантоу и яичницу с помидорами, и, пока мы очищаем чеснок и погружаем палочки в аппетитную еду, я вспоминаю, как мы тогда сидели с Чжу Хаем. Люди спрашивают, где я оставил свой велосипед и откуда я приехал. Мой друг берет все вопросы на себя.

Мы прощаемся, Ван Цинь надевает свой шлем, солнечные очки и вскакивает на велосипед. Мое отражение в зеркале заднего вида протягивает ему руку, чтобы попрощаться. Он желает мне хорошей дороги, я ему – попутного ветра, потом он давит на педали, трогается и медленно едет вниз по склону. Его велосипед пощелкивает на холостом ходу, и этот звук становится тем быстрее, чем сильнее он разгоняется. У него впереди легкая дорога: много километров под горку. Он исчезает за поворотом, а я остаюсь один на один с местными жителями.

– Твой друг передвигается быстрее, чем ты, – замечает кто-то, а другой добавляет задумчиво:

– И зачем только вы это делаете?

Он имеет в виду путешествие пешком или на велосипеде. Пока я думаю над ответом, мне приходит в голову, что ни Ван Цинь, ни я не задали друг другу этот вопрос, как будто мы оба уже знаем ответ.

Мне спуск дается тяжелее: долгий пыльный спуск через строительные площадки и дороги, посыпанные щебнем. Я чувствую облегчение, когда добираюсь до ровного места. У киоска сидят двое пожилых мужчин. Я покупаю себе колу и подсаживаюсь к ним. Да, они видели велосипедиста. Он проезжал здесь в полдень, весь в пыли и со шлемом на голове. Надо же, в шлеме! Они весело смеются.

Ван Цинь, думаю я, допиваю свою колу и иду в том же направлении, куда уехал он. Вечернее солнце окрасило аллею в теплые медовые тона. Навстречу мне едут школьники на велосипедах. Они смеются, и их голоса похожи на щебет птиц.

Следующие дни я провожу беззаботно. Я останавливаюсь в маленьком местечке Шанькоу и часами сижу в ресторанчике под солнечным тентом. Ветер неторопливо перелистывает со мной страницы книги, я пью чай и наблюдаю за потоком машин: грузовики и фургоны, изредка мотоциклы. Шанькоу – проездной поселок, но дома в нем многоэтажные и выглядят так, будто это уже пригород Ланьчжоу.

Однако до города еще восемьдесят километров, и хозяин ресторана, толстый бородатый представитель народа хуэй, сказал мне, что по дороге к городу мне предстоит перейти еще через одну небольшую гору. К счастью, она вся состоит из террас и вообще не очень высокая.

Я иду, никуда не спеша. По дороге мне попадается группа людей с кистями и ведрами, они раскрашивают оградительные колышки на обочине. Оказывается, что я уже несколько дней иду мимо их красно-белой работы и сам того не замечаю. Все смеются.

Потом все вдруг становится желтым. До горизонта простираются рапсовые заросли. Я иду, ведя рукой по цветам. Когда я был маленьким, я очень любил бегать по рапсовым полям, растения были такими высокими, что я мог прятаться в них как в душистом лабиринте. Нужно было лишь отыскать местечко получше и сдвинуть над собой стебли, чтобы получилась крыша – и тебя невозможно найти. Я смотрю на светящееся желтое поле и думаю, что, может быть, там и сейчас прячутся дети, потешаясь над миром взрослых.

Я иду до тех пор, пока под вечер не нахожу себе ночлег. Рядом припаркованы грузовики и автобусы. Я получаю комнату с окнами, заклеенными газетами, и в глаза мне бросается надпись на старой газете: «КАК ИНОСТРАНЦЫ ДРЕССИРУЮТ СОБАК». Это целая статья, в которой автор чрезвычайно хвалит немецких собаководов – так они дисциплинированны и последовательны. Наверное, мама громко посмеялась бы над этим.

Я как раз раскладываю на постели свои вещи, когда звонит телефон. Это Джули. Она плачет. Она сообщает, что больше не хочет со мной общаться.

Меня пронизывает ледяной ужас. Я спрашиваю, значит ли это, что мы расстаемся.

– Да, так и есть.

Но разве мы вообще были когда-нибудь вместе? Она начинает злиться. Мы ссоримся из-за значения слова «вместе», а потом она вдруг всхлипывает. Я знаю, что случилось: она снова вспомнила что-то.

– Пожалуйста, ничего не говори, – шепчу я, – я сразу к тебе приеду, как только доберусь до Ланьчжоу. Я ведь уже смог слетать в Пекин за идиотским паспортом, почему же я не смогу слетать к тебе в Германию?!

Тишина.

– Я обязательно прилечу в Мюнхен!

Всхлипывание, полусмех, полуслезы, но лучше, чем ничего. Джули знает, что я не перевариваю Мюнхен.

– Я приеду, мы будем есть ливерный паштет и гулять в английском саду!

Всхлипывание звучит радостнее, и наконец она говорит:

– Эх ты, дурья башка!

Когда я вешаю трубку, у меня все еще нет подруги, зато есть назначенное свидание. Я открываю дверь во двор, и ко мне врывается темнота. Грузовики похожи на спящих динозавров, над ними сверкает ночное доисторическое небо.

Чем дольше я смотрю наверх, тем отчетливее вижу звезды, вскоре они становятся такими, что мне кажется, будто я могу протянуть руку и выбрать одну из них. Вокруг стоит тишина. Я нащупываю выключатель около двери, поворачиваю его, и вот мир полностью погружается во тьму. Где-то слышен лай собаки.

Я смотрю наверх и жду, пока из темноты снова начнут проступать звезды. Итак, Мюнхен. Мюнхен.

Землетрясение

Ланьчжоу, как очаровательно твое имя! «Лань» означает «орхидея», а «чжоу» – «префектура» или «земля». Ланьчжоу, Земля орхидей! Когда я слышу это название, я думаю о цветах и бабочках. Раньше этот город назывался Цзиньчэн, Золотой город, но первый император династии Суй полторы тысячи лет назад дал ему новое имя.

Вот только где же они, орхидеи?

Чем ближе я подхожу к городу, тем плотнее становится воздух. В городе расположено множество предприятий тяжелой промышленности, а вокруг сплошные горы. Мне кажется, что он похож на опустившегося старого знакомого, которого я застукал за курением в телефонной будке.

Но я-то знаю, что на самом деле город хороший. Два года назад я уже был здесь. Я тогда приехал на поезде из Пинляна и с ума сходил по арбузам. Я сидел на перекрестке и ел их, ел, пока сладкий сок не начинал капать с моего подбородка. А на дома, между тем, опускалась серо-коричневая завеса вечерней пыли.

На этот раз Ланьчжоу встречает меня мертвой свиньей. Она лежит под мостом, серая, раздувшаяся и трагичная. Я прошел было мимо, но у меня привычка заглядывать под каждый мост – вдруг там кто-нибудь оставил для меня послание. Смотрю на свинью и удивляюсь, почему ее тушу не растерзали собаки?

Ну и где же эти орхидеи?

Согласно словарю, иероглиф «лань» может так же означать «изящный» или «элегантный». Джули говорит, что только иностранцы задумываются об изначальном значении слов, когда сталкиваются с названиями мест. Ведь Гамбург для меня не означает «крепость», а Франкфурт – «брод».

И вдруг неожиданно Ланьчжоу разворачивается передо мной во всей красе. Я останавливаюсь над обрывом и стараюсь не упасть, с ужасом осознавая, что город похож не на смущенного курильщика в телефонной будке, а на заводскую трубу под колпаком для сыра. Его дыхание отравлено. Я думаю о центре Лос-Анджелеса и машинально покашливаю: «Ну, здравствуй, Ланьчжоу!»

Этот город не совсем такой, как его дымящие коллеги на западе. Он разрастается вширь. Власти пробивают в горах вокруг города дыры, чтобы обеспечить лучшую циркуляцию воздуха, и в то же время возводят все новые здания из бетона. Их уже столько понастроено, что я чувствую себя совершено раздавленным среди них, как лягушка на дороге.

Я пришел сюда через горы, где воздух чист, душа радовалась каждой деревушке, а тут такое!

Пока я гуляю по центру, вечернее солнце окрашивает все в золотой цвет. Этим оно оказывает городу хорошую услугу, теперь, если постараться, в нем можно найти нечто от Золотого города. Я узнаю пешеходный мост, который когда-то уже фотографировал. Раньше вокруг него были недостроенные дома, а теперь везде блестят фасады высоток. «КОМПЬЮТЕРНЫЙ ГОРОД ЛАНЬЧЖОУ», – написано на одном из зданий, а ниже висят плакаты с ноутбуками и мобильными телефонами.

Вокруг снуют люди. Все яркое и кричащее.

Только не эта нищенка. Она лежит на мосту, свернувшись вопросительным знаком, перед ней миска с мелочью. Я знаю, что Ланьчжоу притягивает к себе весь запад страны, и в Китае нигде не встретишь столько опустившихся людей, как на улицах этого города. И все-таки я испытываю здесь шок, после того как провел так много времени среди природной идиллии со стадами овец и деревушками.

Я прошел уже почти тридцать километров и смертельно устал, но ни одна гостиница не хочет пустить меня переночевать.

– Речь идет о вашей собственной безопасности, – сладким голосом отказывает мне первая администраторша, и я лишь отмахиваюсь, потому что уже знаю, в чем дело.

Это в столице повсюду развешаны олимпийские слоганы «Один мир – одна мечта», а здесь, в двух тысячах километрах от нее, гостиницы по-прежнему требуют официального разрешения, чтобы принять у себя иностранца.

– Это только для вашей безопасности, – уверяет меня вторая администраторша, и, глядя на ее извиняющуюся улыбку, я начинаю злиться на Ланьчжоу, на этого неотесанного дремучего великана провинции.

После нескольких попыток мне наконец повезло. Я получаю комнату на десятом этаже, так что из окна я могу рассмотреть в сумерках тени гор. Я вставляю кабель в свой ноутбук и ищу билет до Мюнхена. Самая ранняя доступная для заказа дата – пятое мая, почти через неделю. Сколько же нам еще предстоит терпеть друг друга? Я имею в виду, городу и мне.

… – И что, теперь ты хочешь изменить свой план и лететь обратно к девушке? – Брюс Ли (так я окрестил своего собеседника за его стрижку) ставит на стол свой стакан и ухмыляется. – Ты уверен, что после этого вообще захочешь продолжить свое путешествие?

– Может, он вообще не покупал обратный билет? – вмешивается девушка со скейтом, и оба смеются, глядя на меня.

Только Колд Догг остается серьезным.

– Отношения на расстоянии – это кошмар, – бурчит он, качая головой.

Каждый высказал свое мнение.

Колд Догг сам придумал себе такое имя. Его любимые музыканты – «Coldplay» и Snoop Dogg, поэтому, когда мы познакомились у него на работе, он торжественно попросил называть его Колд Догг, что-то вроде Холодного Пса.

Сейчас поздняя ночь, мы сидим вчетвером за пластиковым столом, между нами громоздятся тарелки с соевыми бобами, огурцами в уксусе, и горы шашлыка из баранины. Официанты приносят все новые и новые порции.

Это похоже на ночной ужин в Пекине.

Брюс Ли и Колд Догг подрабатывают после учебы в магазинчике товаров для спорта на природе, сверху донизу набитым китайскими и импортными товарами. Большинство из них роскошные и дорогие, но все в тему. Я подыскивал там себе новую пару обуви, и мы обнаружили, что у нас есть как минимум две общие страсти: мы любим бродить повсюду и фотографировать.

– Ты действительно не боишься, что самолет может развалиться в воздухе, когда ты будешь лететь домой? – спрашивает меня Холодный Пес, когда мы выходим из ресторана. На улице тихо, где-то гудит машина. Я оглядываюсь вокруг, на секунду мне становится трудно поверить, что я действительно пришел сюда пешком из Пекина. Я обстоятельно отвечаю на его вопрос.

И вот наконец я прилетаю в Мюнхен. Солнечный свет пронизывает здание аэропорта.

Сотрудник паспортного контроля в замешательстве смотрит то на меня, то на фотографию в паспорте и наконец движением руки пропускает меня. Ох уж эти путешествующие по Азии бородачи-хипстеры. С собой я взял лишь полиэтиленовый пакет. Рюкзак остался в Ланьчжоу в качестве заложника.

Дверь в зал прилета открывается, и на мгновение меня пронизывает страх, а вдруг ее там нет. Потом мой взгляд находит пару темных светящихся глаз, и больше не остается сомнений. У нас впереди целая неделя.

…Через семь дней, когда я снова нахожусь в воздухе, мои руки еще ощущают ее приятную прохладу. Самолет мчит меня в сторону Азии, бортовой телевизор показывает комедию о любви, а я нащупываю маленькую записку в кармане рубашки.

«Друг зависит сегодня от твоей доброты».

Я нашел это в печенье с предсказанием, которое мы купили в азиатской лавке в Мюнхене. И хотя в Китае не принято делать такие печенья, но записка говорит правду. Я на самом деле сегодня был нужен Джули. Я на самом деле должен был быть рядом с ней.

Мои вещи уже были упакованы для вылета. Мы проснулись и узнали новость: землетрясение в Сычуань, десятки тысяч погибли или пропали, все телепередачи показывали это.

Джули побледнела.

Мы целую вечность пытались дозвониться до ее семьи, телефонные линии были перегружены, и вот наконец… Какое облегчение! Со всеми все в порядке, только некоторая мебель опрокинулась. Они собираются ночевать на улице, чтобы обезопасить себя от повторных толчков.

Но я не мог остаться с ней. Билет уже забронирован, я должен продолжать путь, таковы правила. Джули мужественно улыбалась, провожая меня в аэропорт. Все нормально, ничего же не случилось.

Самолет опускается в Ланьчжоу. Уже при подлете я заметил коричневые горы, они имеют такие ужасающие размеры, что я больше не хочу их видеть. В комедии о любви происходит что-то трогательное: звучат струнные, люди обнимаются, уголки рта вздрагивают. Я тихо плачу в свою бороду, сам не понимая, почему.

Именно эта рыба

Рыба Trichiurus lepturus выглядит совершенно несимпатично. Еще ее называют волосохвостом, потому что у нее очень узкое и гладкое тело, на котором почти не видно плавников. Она обитает в территориальных водах, ведет хищный образ жизни. Она выглядит очень противно из-за своих клыков и вылупленных глаз. Но мясо этой рыбы очень полезно. На китайском языке она называется «даиуй», рыба-сабля, и продается на всех рынках в больших городах.

Только в Ланьчжоу ее не найти.

– Вам нужна именно эта рыба? – спрашивает продавщица в замешательстве, растерянно. Ассортимент ее отдела занимает половину этажа в супермаркете. Застывшие глаза смотрят на меня, раки грустно пускают пузырьки, в воздухе разлит кисловатый запах.

Что мне теперь, объяснять ей, что я в шутку предложил Джули рыбу за то, что она наконец станет моей подружкой, и что она, смеясь, спросила, не подарю ли я ей за это отвратительную рыбу-саблю? Я отмахиваюсь и набираю эсэмэс на телефоне. Должен же быть какой-то другой выход?

Недалеко от супермаркета я уперся в стену из телевизоров. Несколько дюжин людей застыли перед ней с покупками в руках. Они застыли у экранов, на которых одно и то же: дымящиеся руины и заплаканные лица. Все это в сопровождении слов и цифр, которые скупо и точно рассказывают о том, что случилось позавчера.

О землетрясении в Сычуань, жертвами которого стали более шестидесяти тысяч человек. До сих пор находят новые и новые трупы. У всех телевизоров выключен звук, и вокруг стоит такая тишина, что сухое шуршание пакетика с покупками кажется ужасно громким.

Утром я собираюсь выйти из Ланьчжоу, мой взгляд падает на ковер с надписью «пятница», и это говорит о высоких гигиенических стандартах гостиницы, где каждый день меняют ковры. Благодаря этому я узнаю, какой сегодня день недели.

Я тоже позаботился обо всем: ботинки, шорты и рубашка совершенно новые, я только что принял душ. Две недели простоя оставили у меня ощущение лени. На выходе из гостиницы мне радостно машут рукой администраторы. Они знают и о моем путешествии, и о бороде, и о визите к Джули, и все это им кажется очень забавным.

– Удачи тебе с рыбой-саблей! – кричат мне вслед, и я слышу веселый смех.

Небо над Ланьчжоу такое же голубое, как было тогда, над Пекином, больше полугода назад. Я во второй раз пересекаю Желтую реку, проходя через мост Чжуншань. В этом месте река у́же, чем в Фэнлинду, и ее воды легко бурлят между железными опорами старой постройки. Глядя на мост, и не скажешь, что его детали были привезены из Германии сто лет назад, и еще труднее представить себе, что до него над Желтой рекой вообще не было ни одного железного моста. Сегодня он кажется таким маленьким по сравнению с другими мостами и высотными домами города, но это ничего не значит. Люди все равно его очень ценят. В одном из киосков владелец спрашивает меня, откуда я пришел, потом он поднимает большой палец и говорит:

– Немцы строят на славу!

Я иду по берегу реки, прохожу через парки и кварталы новостроек, протискиваюсь мимо мечети и сокращаю путь по закоулкам. Увы, шаги мои не так легки, как хотелось бы. Может быть, все дело в новых ботинках, а может быть, в том, что я слишком долго не ходил пешком.

Потом я попал под дождь.

Сейчас полдень второго дня, а я все еще не вышел за пределы пригорода Ланьчжоу. Сначала горизонт приобретает нездоровый серый оттенок, черные облака несутся к склонам гор, а по улице метет резкий ветер. Он бросает мне крупные капли в лицо, и я на секунду сомневаюсь, попадал ли я вообще под настоящий дождь с тех пор, как вышел из Пекина? По улице прокатывается зонтик, женщина с мальчиком спешат за ним, наклонив головы. Откуда-то доносится возмущенный раскат грома, а я спасаюсь в закусочной.

Я хотел только переодеть куртку, но, подумав немного, решил заказать миску равиоли. Они так уютно дымятся, а за окошком дождь с хлесткими ударами разбивается об асфальт. Я еще не доел свои равиоли, а небо за окном уже прояснилось, и чудесным образом все стало так, как будто ничего не произошло. Только парочка луж говорит о недавней непогоде.

Я заметил толстого мальчика с нунчаками лишь тогда, когда он вплотную подошел ко мне. Он смотрит на меня, потом делает глубокий вдох и строго спрашивает, что я тут делаю. Рядом с ним стоит маленькая девочка.

– Я ищу гостиницу на ночь, – отвечаю я и показываю на хозяйку закусочной, – но эта тетя говорит, что здесь такой нет.

Мальчик переводит взгляд то на меня, то на тетю и выглядит так, как будто он не знает что сказать. Потом его лицо светлеет.

– Конечно, здесь есть гостиница! – Он показывает туда, откуда я пришел.

– Далеко?

– Да где-то метров сто!

Хозяйка закусочной только с улыбкой пожимает плечами. Я собираю вещи, мальчик с триумфом выходит из двери, проходит мимо других магазинов, не удостаивая прохожих своего взгляда, и приводит меня к широким воротам.

Я в растерянности.

– Это здесь должна быть гостиница? – спрашиваю я, показывая на территорию электростанции, обнесенную забором, за которым торчит широкая труба, выпускающая в небо белые облака.

Я делаю шаг назад, но уже слишком поздно. Один из сторожей замечает меня и пулей подбегает к окну. Что я тут забыл, интересуется он. В воздухе висит напряжение.

– Ничего, – отвечаю я, отступаю назад и поднимаю руки, – совсем ничего!

Но я не учел толстого мальчика. Он непринужденно крутит нунчаки и сообщает:

– Дядя будет ночевать в гостинице!

Я с ужасом смотрю на сторожа. Его тонкие усы дергаются, глаза недоверчиво сужаются. Я качаю головой и делаю еще один шаг назад, но потом случается то, чего я никак не ожидал: сторож кивает, поворачивается и возвращается в свою будку.

Путь на электростанцию свободен. Толстый мальчик довольно отдувается и делает первый шаг. Девочка, заметив, что я все еще сомневаюсь, манит меня рукой. Я сдаюсь и прохожу за ними на территорию электростанции. Мы идем мимо трубы и сворачиваем за угол, где нас подзывает пожилой господин в строительной каске. Он просит меня показать ему свой паспорт, а дети тем временем рассказывают ему что к чему. Он кивает и пропускает нас дальше. Мы заходим в высокое бетонное здание с темными окнами.

– Гостиница, – сообщает девочка и взбегает вслед за мальчиком по лестнице.

Мне приходится бежать через ступеньку, чтобы успевать за быстрыми детскими ножками. Мы останавливаемся только на пятом этаже, перед столиком в длинном коридоре.

– Тетя! – зовет мальчик, и девочка повторяет за ним. Их голоса замолкают, но вдруг откуда-то действительно появляется тетя. Она обескураженно показывает на меня пальцем, но мальчик тут же начинает что-то ей говорить, и, хотя она почти все время качает головой, ее рука все-таки тянется за формуляром и кладет его передо мною на стол.

Оказывается, гостиница для сотрудников электростанции, которые остаются тут по понедельникам. Я заполняю все поля, и там, где написано «единица учета», я пишу «гость из Пекина». Двадцать юаней ложатся на стол, и тетя открывает для меня дверь. Когда дети уходят, я падаю на кровать и пару минут дышу глубоко, пока внутри не унимается дрожь от напряжения.

– Ложись-ка спать пораньше да отдохни как следует, – покровительственно посоветовал мне толстый мальчик, хозяйски указывая на постель.

Подхожу к окошку, отдергиваю занавеску и смотрю на трубу, дымоходы и зону погрузки. Как раз подъезжает поезд, полный угля, снуют стрелы кранов, клапаны дымят. Вечерний воздух наполнен громким свистом и гулом: так стучит сердце электростанции.

У оракула

На следующее утро я подхожу к воротам, машу рукой охранникам, получаю в ответ дружелюбную улыбку и приветствие из-за оконных стекол.

– Живу здесь, как червяк в мешке с рисом, – сообщил я вчера вечером Джули по телефону, хвастаясь, что я настолько глубоко проник в промышленную жилу Ланьчжоу, что никто не может меня отсюда достать.

Она рассмеялась:

– Поверь мне, если бы кто-то захотел, ты бы вылетел оттуда за две минуты!

– А почему никто этого не захотел?

Она подумала несколько секунд, и в это время до меня и самого дошло:

– А, так толстый мальчик был сыном начальника!

Я спешу отсюда прочь. Ноги сами несут меня мимо серых многоквартирных муравейников и ужасных фабрик. Они не успокаиваются, пока не приводят меня вниз, к реке, где слабее доносится шум и запах тяжелой индустрии.

Я вижу горы и слышу нежное журчание воды, я оборачиваюсь и замечаю, что башни электростанции маленькие. Я иду вдоль реки на запад. Заметив храм на одном из холмов, я вспоминаю мастера Яня и его храм Пяти Святых. Однако, когда я поднимаюсь, перед моими глазами предстают лишь запертые молитвенные залы и тканевые вымпелы, которые развеваются на ветру. Не слышно ни одного колокольчика. Вокруг меня возвышаются молчаливые коричневые горы. Они кажутся лысыми и жесткими.

Улица проходит по району, как вена по руке. Магазинчики, закусочные и мастерские толпятся на ее обочине, и время от времени мне кажется, что я снова оказался в деревушке Гучэн, и повстречал Чжу Хая, приехавшего разделить со мной горшочек фондю. Я достаю телефон и пишу ему эсэмэс о том, что пора охлаждать колу, потому что я уже прошел полпути к его дому. Ответ приходит быстро: «Будь осторожен, маленький Ляй, впереди тебя ждет совсем непростая часть пути!»

Над улицей висит объявление. На голубом фоне нарисованы две белые стрелки, слева написано «ТИБЕТ», справа – «СИНЬЦЗЯН». Здесь дорога разветвляется на два направления, но я задумываюсь не над выбором направления.

Я не могу поверить своим глазам: передо мной стоит дом, килем разбивающий улицу пополам. К стене дома пристроен фруктовый ларек. Рядом, скрестив ноги, сидит мужчина и угрюмо смотрит на меня. А я стою и ухмыляюсь, глядя на подозрительно знакомую надпись за его спиной:

«САЛОН-ПАРИКМАХЕРСКАЯ ИЗ ВЭНЬЧЖОУ».

Занавески в окнах задернуты.

Я останавливаюсь, чтобы рассмотреть мужчину, фрукты и явно липовую парикмахерскую за его спиной. Я задумываюсь, понимает ли этот человек, в каком необыкновенном месте он сидит?

Этот перекресток как будто из сказки: каждый попавший сюда путник должен решать, хочет ли он попасть в горы или в пустыню, привлекает ли его сладость фруктов или лоно женщины, или же ему следует спросить совета у оракула, охраняющего перекресток и сверлящего его окаменевшим взглядом.

Я останавливаюсь. Мужчина закуривает сигарету и смотрит с подозрением. Я тем временем трепещу от волнения, когда представляю себе, что мог бы сейчас выбрать левую дорогу и выйти не на просторы Синьцзяна, а к высокогорью Тибета.

Я вспоминаю ползущую женщину. Сколько времени прошло с тех пор, как я видел ее? Уже месяц? Далеко ли она продвинулась с тех пор? Я пытаюсь представить себе, как она выберет на этой развилке дорогу в сторону Тибета, в какой-нибудь высокогорный храм или монастырь, и проползет мимо этого мужчины, не удостоив его взглядом. Она будет передвигаться на руках и ногах в сторону Лхаса или Шигадзе.

Решившись наконец тронуться в путь, я молча машу рукой мужчине и его фруктам и направляюсь в сторону Синьцзян. Я прохожу не больше сорока или пятидесяти шагов и замедляюсь, заметив здание с надписью «ГОСТИНИЦА». С облегчением захожу туда чтобы снять комнату, бросаю на кровать вещи и бегу обратно к перекрестку.

Увы, оракул оказывается обычным брюзгой, сидит себе около своих фруктов, курит и недоверчиво косится на меня. На мой вопрос, действительно ли за ним находится всего лишь парикмахерская, он лишь пожимает плечами. Я стою перед ним и глупо улыбаюсь, вокруг нас носятся машины. Потом я сообщаю ему, что пришел купить бананов.

– Ах, бананов, – повторяет мужчина, поворачивая ко мне голову, как будто он только что проснулся. Не глядя, достает с прилавка связку светящихся желтых фруктов и опускает их на весы. Два килограмма. Чтобы угодить оракулу, я покупаю еще маленькую дыню.

Если верить карте, я только что вступил на территорию Хэси Цзоулан, Коридора на западном берегу реки, одной из самых главных дорог Шелкового пути. Она начинается здесь, на Желтой реке, и идет на северо-запад. Из космоса она выглядит темно-зеленой. Однако я все равно очень удивляюсь, когда на следующий день оказываюсь в долине, живописнее которой трудно себе что-то представить: с изумрудными полями, раскидистыми деревьями, оросительными каналами и глиняными деревушками. Это кажется огромным садом, а горы только усиливают это впечатление, надежной оградой возвышаясь с обеих сторон.

Я пришел сюда во время урожая роз. По обочинам на материи рассыпаны груды темных цветов, и несколько раз я останавливаюсь и восхищенно воображаю себе, как хорошо было бы посмотреть на эту долину до сбора урожая.

Почти в половине третьего я стою перед рестораном и жду. Откуда-то доносится гудок, потом еще один, и вот уже отовсюду на меня налетают эти звуки. Хозяин ресторана прикладывает палец к губам: гудок служит сигналом к трехминутному молчанию. В 14.28 вся страна замолкает в память о жертвах землетрясения в Сычуане.

Это время выбрано не случайно. В Китае это называется «тоуцы». Ровно семь дней после смерти души умерших все еще находятся на земле, потом в последний раз с ними прощаются домашние, и потом они перейдут в другой мир.

Когда гул замирает, над долиной растекается тишина. Мы с хозяином стоим в дверях и смотрим на улицу, и вокруг так спокойно, что даже тихий шорох морозильных камер режет слух. Я вспоминаю красные записки, которые я видел на стенах повсюду, с тех пор как покинул Ланьчжоу. Это списки пожертвований, на которых сообщалось, сколько денег отдельные группы и лица отправили на место катастрофы. Посильное воздаяние за смерть и разгром, постигшие регион.

Минуты молчания заканчиваются, я сажусь за один из столов рядом с хозяином. Он включает телевизор, достает чайник и две маленькие чашки. Полуденное солнце светлыми нитями проникает сквозь дверную занавеску, я слышу хриплый рев мотоцикла.

По телевизору показывают передачу о жертвах землетрясения. Под звуки пианино на экране появляются лица звезд и политиков, присутствующих на передаче. Ведущий рассказывает историю о молодой матери, которая во время катастрофы закрыла собой ребенка. Позже его нашли в руинах под трупом женщины, малыш не пострадал и спокойно спал. В руках он держал мобильный телефон, на экране которого сохранились последние слова матери: «Малыш, если ты выживешь, не забывай: мама любит тебя!»

Подбородок ведущего дрожит. Волна эмоций захлестнула весь зал.

– Давайте пошлем ей ответ! – восклицает плачущий голос. – И если она получит его на небесах, то она узнает, что каждый из нас будет так же любить ее ребенка, как она сама!

Аплодисменты, музыка, море сочувствия.

– Не выношу такие шоу, – вырывается у меня.

– Нет-а-а? – хозяин ресторана с любопытством смотрит на меня.

– Они чересчур слащавые.

– Как и большинство передач в Китае.

– Да, но разве люди не понимают, что в Сычуане погибло так много людей только из-за того, что их дома были плохо построены?

– Конечно, мы это знаем. Но у нас здесь то же самое. – Он показывает на окно. – Вот там видна школа. Если будет землетрясение, она точно разрушится.

– И вас не тошнит от таких передач?

Он смеется:

– Это всего лишь телевидение. Ничего больше.

– Телевидение, принадлежащее тем же людям, что построили ваши дома.

– Нет, они сидят в местном самоуправлении. Им все равно, что там продвигает Пекин, они делают то, что хотят. И если им больше нечего украсть, они просто смываются. Их дети все равно учатся у вас, за границей.

Раньше я часто уже слышал эту жалобу. Речь идет о добрых намерениях центрального правительства и коррумпированных чиновниках на местах.

Дождик

Улица идет все выше. В Ланьчжоу я находился на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря, а здесь, в уезде Юндэн подо мной уже две тысячи. Впрочем, это ничего не значит. В паре дней пути отсюда на север находится тоннель Ушаолин. Я должен обязательно пройти через него, говорит господин Лю, поднимая с ухмылкой три пальца вверх. Его лицо похоже при этом на высохший кожаный мешочек.

Три тысячи метров. Я вспоминаю про гору Хуашань, на вершине которой я замерзал. Она на треть ниже, чем Ушаолин. Там тоннель был бы всего лишь жалким углублением в земле.

Я рассказываю господину Лю о своем соревновании на горе Хуашань, а когда признаюсь, что ребята из авиации победили меня на вершине, он радостно смеется. Он офицер Народно-освободительной армии Китая в отставке, он так же, как и остальные пенсионеры радуется весеннему дню в парке, только выглядит немного элегантнее в своей модной шляпе от солнца и военном кителе. Мы стоим на балюстраде и смотрим на городские постройки. Время от времени проносится с резким гудком поезд. Я думаю о трех тысячах метров. Это звучит ужасно высоко.

Деревня Ушенгуи ютится на улице, словно гнездо орла, окруженное голубоватой дымкой гор. Она называется Почтовой станцией военной победы и состоит из пары дюжин домов и мечети. Я нахожу гостиницу, снимаю номер, потом захожу в закусочную. И расстраиваю себе желудок. Подают лапшу. Ем. Сначала внутри меня что-то урчит, потом по спине пробегает озноб, руки и ноги холодеют. Живот сжимается в кулак. Я знаю это ощущение, оно давно мне знакомо. Я бросаю палочки, в последний раз с ненавистью смотрю в тарелку, вкладываю в руку хозяину пару купюр и короткими, быстрыми шагами спешу обратно на улицу. В гостинице есть общественный туалет, длинное, облицованное плиткой помещение с желобом на стене. Туалетную бумагу нужно приносить с собой.

В помещении светло и нет никого, кроме меня. Это хорошо. Смерть как не люблю публичное испражнение, но еще больше не люблю в темноте подыскивать для этого подходящее место. Даже в таких городах, как Пекин, все еще сохранились общественные туалеты, в которых по ночам нет освещения. Тогда лишь по тлеющим точкам сигарет можно узнать, что все места заняты.

Шаги по коридору. Они приближаются, замедляются и снова удаляются. Я облегченно вздыхаю, оставаясь один в своем вонючем королевстве. Вдруг шаги снова становятся громче. Раздается грохот, могучее тело толкает дверь, и она отлетает в стену.

«Бедный кафель», – только и успеваю я подумать, а толстяк уже стоит в комнате. Он напоминает выброшенного на берег кита и пыхтит. Я опускаю голову. Сейчас он найдет себе место максимально далеко от меня. Там он сделает все свои дела и исчезнет. Таков туалетный кодекс чести.

Но все происходит иначе.

Он медленно подходит ко мне. Тяжелые, спотыкающиеся шаги. Не удостоив меня ни единым взглядом, он встает прямо около меня и начинает расстегивать свои штаны. Я в шоке: целая комната пуста, а он встал прямо рядом со мной и сейчас будет метить стену, около которой я сижу.

Пуканье, вздох и дождик.

Я прошел с тяжелым рюкзаком больше двух тысяч километров, я отрастил длинную бороду и даже отправил в Германию редкую рыбу-саблю, обо мне писали в газетах и журналах!

А сейчас я сижу на корточках над желобом, а передо мной стоит толстый мужчина, который дрожит, трясется и тяжело дышит. Он мочится на стену рядом со мной, струя разбивается и мелким дождиком опускается на меня.

В гостинице есть душ – голая комната с дыркой в стене, из которой льется пахнущая хлоркой вода. Но это лучше, чем ничего! Я намыливаю себя до тех пор, пока кожа не становится красной, кроме того, я стираю свои обноски, все равно на улице не так тепло, чтобы носить шорты. Потом я иду в киоск и покупаю себе упаковку кексов и колу, немецкое чудодейственное средство от поноса. Китайцы каждый раз смеются до упаду, когда слышат об этом.

…Сначала я вижу лишь одинокую башенку на холме, белую и легкую, как взбитые сливки. Горят на солнце молитвенные флаги.

Я снова в Тибете.

В деревнях звучит свистящий говор, изобилующий звуком «о», но, увы, сам я даже не знаю, как по-тибетски будет «привет». Это мне не мешает, люди здесь в любом случае радуются гостям. На домах видны типичные черные оконные рамы, которые нагреваются под лучами солнца и служат естественной теплоизоляцией. Туристы находят их живописными. Я пришел в тибетский автономный уезд Тяньчжу, в одноименном городе все надписи написаны на двух языках: на китайском и на тибетском.

Вечер я провожу в баре с тремя студентами-англичанами. Я встретил их на улице, одну девушку и двух парней. Они светлокожие и застенчивые, как монахи. Они смущенно рассказывают, что судьба забросила их сюда работать учителями английского языка и что они здесь единственные иностранцы. Такое впечатление, что они до сих пор не поняли, что с ними произошло.

Впрочем, они в курсе, где здесь бар.

Настоящий тибетский бар, темный, украшенный завитками, завешенный платками и искусственными цветами. Хозяина бара зовут Нгодуп. Своими усами, коренастой фигурой и начальственной физиономией он напоминает мне моего друга, старшего брата Донга, предпринимателя и хозяина бани в Синьлэ. Оба мужчины производят впечатление людей, которым пришлось попотеть, чтобы добиться успеха, и которые теперь гордятся этим.

Мы сидим на большом матрасе, я пью чай, остальные – пиво. Наша беседа все время спотыкается, потому что англичане еще не очень уверенно владеют китайским языком, а на английском не все здесь еще умеют изъясняться. Впрочем, это не сильно нам мешает. Официанты приносят все новые и новые кружки пива, языки развязываются, а лица присутствующих приобретают бодрый красноватый блеск.

Возможно, дело в высокогорном климате, или в тибетском искусстве пивоварения, или в том, что все так напрягаются, чтобы нормально общаться в незнакомом окружении. А может быть, они просто никогда раньше не слышали, что тибетцы на весь Китай славятся своей способностью усваивать огромное количество алкоголя.

Когда вечер заканчивается, юноши волочат девушку к такси, а она при этом все время пытается заснуть на ходу. Нгодуп кладет мне руку на плечо.

– Завтра мы собираемся в горы посмотреть на яков. Поедем с нами! – Его глаза сияют. – Белые яки!

Яки

Мы сидим вчетвером внутри внедорожника Нгодупа. Англичан с нами нет, они отсыпаются после вчерашнего. Нас сопровождает тибетская супружеская пара, приятели хозяина. Нгодуп одет в куртку кремового цвета и солнечные очки с зеркальными стеклами. На панели приборов закреплена золотая фигурка колеса драхмы с двумя газелями, стоящими на коленях. Она символизирует восьмикратный путь, одну из четырех благородных истин учения Будды.

– Хорошо, что ты собрался. – Он хлопает рукой по моему бедру. – Для тебя это хорошо потому, что ты можешь сделать перерыв в своем путешествии и посмотреть на что-то другое, а для нас это хорошо тем, что у нас появляется повод покинуть город!

Он рассказывает, что после беспорядков в Лхасе Тяньчжу был отрезан от окружающего мира. В его голосе слышно возмущение:

– Мы старейший автономный уезд во всем Китае, мы всегда со всеми хорошо ладили и не имеем ничего общего с беспорядками в Лхасе, а потом приходят они и ставят нам здесь танк?!

– Танк?

– Ну да, военный транспорт. – Он улыбается и бросает быстрый взгляд в зеркало дальнего вида. – Но сейчас все снова почти в порядке.

– Почти?

– Ах, мелочи. – Он вздыхает. – Знаешь, если ты хочешь зарегистрироваться в гостинице и предъявляешь тибетские документы, тебе могут сказать, что у них нет свободных номеров.

– Но так всегда было?

– Такое случалось и раньше, но сейчас это случается все чаще. Ханьцы считают тибетцев неблагодарными. Они вкладывают много денег в инфраструктуру верхних земель и не понимают, почему многие местные жители все равно не желают пускать их к себе!

Машина наполняется его смехом, таким громким и заразительным, что все начинают смеяться вместе с ним. Мы съезжаем с асфальтированной улицы и сворачиваем на гравийную дорогу. Время от времени нам попадаются хижины, перед которыми стоят женщины в платках и дети. Люди держат здесь огромных пушистых собак – тибетских мастифов. Своими гривами они напоминают львов и могут напугать даже волка.

Вот мы и у цели. Машина останавливается, я открываю дверь, делаю первый шаг по мягкой земле, оглядываюсь, и у меня захватывает дух. Изящные холмы тянутся до горизонта, за ними видна цепь гор, крутая и заснеженная. Облака проносятся надо мной, над травой, зеленой и короткой, будто газон в парке, над редкими кустами и деревьями.

Я взбираюсь на холм и падаю на мягкую землю. Мир за моей спиной начал уменьшаться, пока я не почувствовал, что вижу все его изгибы, как на карте.

Нет, Тибет не похож на Альпы. Здесь нет узких долин и пастбищ, это не просто горы, а именно горная страна. Кажется, что здесь можно вдыхать небо. Мои друзья выглядят маленькими точками внизу у ручья. У них есть табуретки, удочки и ведра. Они обещают к ужину рыбу. Время от времени ветер доносит до меня их смех.

Яки тоже выглядят, как белые точки. Они едва заметно передвигаются по зеленой равнине в поисках лучшей травы, чтобы хорошенько ее пожевать. Эти звери – тихие комедианты. Массивные туловища, густо покрытые лохмами, под ними неожиданно изящные ноги. Они стоят небольшими группами и вроде бы не хотят ничего, кроме покоя. Если к ним приблизиться, они долго будут делать вид, что не заметили этого. Но если подойти на критическую для них дистанцию, они отходят ровно на столько шагов, сколько сделал подошедший к ним. Или так: ты подошел к яку на четыре метра, и он отойдет на четыре метра в сторону. Дальше отходить ему лень, он словно говорит: «Уходи сам в другое место, высокогорье большое».

– Яки похожи на азиатских буйволов, – сообщаю я Нгодупу, когда мы в сумерках едем назад, – вроде бы такие большие и с рогами, а такие застенчивые, что все время от меня убегают!

Тибетцы разражаются громким хохотом. Нгодуп вытирает слезу из уголка глаза:

– Поверь мне, маленький Ляй, ты бы не решился подойти к рассерженному яку! Те, которых ты сегодня видел, принадлежат моему другу. Они совершенно безобидные и привыкли к людям. Иначе я бы тебя к ним не подпустил.

…Я решил не отправляться сразу в путь, а провести день в саду у храма. У меня в руках книжка, я сижу на солнышке и наблюдаю за молодым монахом, как он снова и снова обходит по часовой стрелке храм. Его волосы коротко подстрижены, он носит одежды винного цвета, в руке у него деревянные четки. Когда он заканчивает обход, я заговариваю с ним, чтобы узнать, сколько кругов он прошел. Двести, отвечает он, и пока я размышляю, сколько это километров, появляется чувство, что и мне тоже пора отправляться в путь.

На следующее утро Тяньчжу остается позади. В воздухе пахнет дождем, но меня это не останавливает. Я прохожу через заросшие деревьями аллеи и длинный населенный пункт, который кажется заброшенным. С дрожью в сердце я читаю размытую надпись на стене:

«УРА ИДЕЯМ МАО ЦЗЭДУНА!»

Это реликвия времен Культурной революции.

Впервые я вижу это выражение в такой форме, и на ум сразу приходят политические кампании, которые истощили всю страну. Я рассматриваю здание: раньше здесь была фабрика, но теперь, похоже, тут ничего нет. Если его когда-нибудь снесут, уйдут в историю и эти иероглифы. Прогресс в этой местности сметает со своего пути не только городские стены, храмы и поэтов, но и самый коммунизм.

Чем дальше я продвигаюсь по коридору Хэси, тем резче поднимается улица и тем сильнее меняется земля вокруг. Кажется, будто я покинул сад через заднюю дверь и вышел в голые поля. Здесь, наверху, розы не растут.

И вот, в полдень, когда все вокруг стало холодным и суровым, как в соборе, я замечаю, что подошел к тоннелю Ушаолин. Навигатор показывает почти три тысячи метров над уровнем моря, да и природа здесь такая, как на высокогорном плато: короткая трава, переходящие друг в друга холмы, горные вершины на горизонте. Я зачарованно останавливаюсь: по холму крупными изгибами проходит возвышение, напоминающее позвонки на спине, в некоторые местах его едва можно разглядеть, но оно там есть.

Великая стена.

Я сворачиваю с асфальта и иду к ней, кладу руку на ее глину. Она для меня как старый друг, и здесь, в этом месте, где ветер треплет ее уже больше двух тысяч лет, она кажется еще более уязвимой. Сейчас она представляет собой всего лишь кучку спрессованной земли, на много-много веков старше каменных стен, возведенных династией Мин. Никто не потрудился привести ее в порядок хотя бы для туристов. Я немного прохожу вдоль нее, пока она не исчезает в горах, потом разворачиваюсь и снова иду к тоннелю. Мягкая земля приглушает мои шаги.

В самом высоком месте улицы установлена табличка, на которой написана высота и изречение времен Дэна Сяопина. На громоздком официальном китайском людей предупреждают о том, что правительство, народ и армия должны действовать совместно, чтобы улучшить жизнь в коридоре Хэси.

Я вспоминаю слоган Мао. Больше двух тысяч лет назад императоры Китая создали свод девизов правления, с помощью которых они утверждали свою власть и выражали свои желания.

Первый император Суй, после того как ему наконец удалось объединить империю спустя нескольких веков раздробленности, назвал свое правление «Кайхуан», «Начало императорства». Позже, когда его положение укрепилось, он провозгласил новый девиз, более подходивший к изменившейся ситуации: «Реншоу», «Добрая, долгая жизнь».

Возможно, это слишком решительный прыжок от императорских времен к народной республике, но предводители современного Китая тоже придумывают такие слоганы: например, «идеи Мао Цзэдуна», «теория Дэна Сяопина», «три образца Цзяна Цзэминя», а сегодня действует слоган «научная концепция развития», на котором основывается правление Ху Цзиньтао.

И все-таки что-то изменилось со смертью Мао. Раньше за каждым новым слоганом следовали массовые кампании, но со времен реформ этого больше нет. Если правительство придумывает какой-то новый девиз, то большинство населения не видит в этом ничего особенного. Китай идет дорогой к «социализму с китайской спецификой», он усвоил принципы рыночной экономики, построил вторую по величине в мире сеть дорог и создал более ста пятидесяти городов-миллионеров. Ни у кого не остается ни времени, ни желания выходить на улицу ради каких-то абстрактных идей.

Лишь одно остается непонятным: почему до сих пор повсюду висит лицо Мао Цзэдуна? Оно сияет на фасаде Запрещенного города в Пекине и глядит с денежных купюр. Сейчас это не более чем пустой образ. Мао Цзэдун выступал за господство коммунистической партии, но сейчас его фигура используется только в качестве символа страны, которая после всех перипетий двадцатого века наконец начала идти к двум большим целям, которые не зависят ни от каких слоганов: прогресс и стабильность.

Джули, как всегда, смеется, когда я рассказываю ей о том, что повсюду вижу надписи.

– Это же просто старая табличка. Люди проезжают мимо и даже не смотрят на нее. Это никого не интересует!

На самом деле она позвонила мне не для того, чтобы обсуждать мои политические рассуждения, а чтобы сообщить мне, что получила пакет из Пекина. Вчера она нашла его под дверью. В нем была большая пачка чая, а в чае был запечатанный пластиковый пакет.

Рыба-сабля.

Моя подруга Карла от души посмеялась над этой просьбой, а затем купила рыбу и засолила ее на пекинской кухне. Мы с Джули кажемся ей очаровательными эксцентриками.

– Ну как, ты теперь моя подружка? – спрашиваю я по телефону, и высокогорное плато вокруг меня погружается в тишину, как будто ждет вместе со мной ее ответа.

Джули смеется. Потом она говорит:

– Да.

Политика

Передо мной раскинулись оазисы, развешанные между горами и пустыней Гоби, точно белье на веревке. Первым на моем пути будет Увэй, и, когда я до него доберусь, пустоши, отмеченные звездочками на карте, будут уже не так далеко. Дорога резко спускается к равнине, и вокруг все снова становится, как прежде: машины здесь ездят гораздо чаще, чем в горах, вокруг видны поля и леса. В воздухе почти ощущается лето.

Однажды я провалился в глубокий сон, лежа на краю поля, и проснулся от того, что люди собрались вокруг и посмеиваются. У женщин на головах повязаны платки, может быть, они относятся к народу хуэй, но сейчас мне не до этих размышлений.

До Увэй еще полдня пути, когда мне встречается дядя Шен. Он едет мне навстречу по другой стороне улицы, в пестрой одежде, шлеме и с большим багажом. Заметив меня, он останавливается и машет мне через улицу. Я машу ему в ответ. Между нами разворачивается фотобитва: он достает камеру, я – широкоугольный объектив, он поворачивает камкодер, а я – телеобъектив. Между нами мелькают удивленные лица автомобилистов.

Потом я решаю все-таки перейти улицу и заговорить с ним. Ему шестьдесят лет, он только что вышел на пенсию, его зовут Шен Чжоуюй, дядя Шен. Он живет в Урумчи, столице Синьцзян, недалеко от родины Чжу Хая, но родился он в центре страны, в провинции Хэнань. В шестнадцать лет судьба забросила его на северо-запад, потому что здесь была работа и еда. Он стал механиком на железной дороге.

В итоге невысокий хрупкий паренек превратился в мужчину с огромными руками, грудной клеткой объемом с бочку и громовым голосом. Он проработал больше сорока лет, женился и вырастил двух сыновей, и когда наконец вышел на пенсию, ему в голову пришла идея: он купил велосипед и решил получше узнать свою страну. Сейчас он едет на юг. Оттуда он собирается отправиться на восток и на север.

– Везде! – восклицает он, и его глаза светятся еще ярче, чем у Ван Циня и Чжу Хая. Он уже немолод, на руках у него несводимые мозоли от целой жизни тяжкого труда. Но сейчас они скрыты велосипедными перчатками, и он точно знает, что эта весна принадлежит ему.

Мы долго стоим и беседуем, дядя Шен и я, и, когда мы наконец прощаемся, наступают сумерки. Мне нужно как можно скорее попасть в город, чтобы найти гостиницу, но есть одна проблема: я не могу идти в Увэй, пока не увижу белые пагоды. И, хотя сами они уже давно разрушены и заменены копиями, то место, на котором они находятся, настолько значительно, что просто нельзя пройти мимо него. И вот я сворачиваю с дороги и ищу себе путь через поля и деревни с глиняными домами. Когда я прихожу, билетный киоск оказывается уже закрыт.

Я стучусь. Выглядывает усталый человек и взмахом руки приглашает меня войти. Вокруг никого не видать, я один. Я прохожу мимо белых зданий. На самом деле это даже не пагоды, а ступы, мавзолеи. Их здесь больше сотни, они стоят, словно лес. Синие сумерки придают всему налет древности. На этом месте в 1247 году встретились тибетские и монгольские послы, чтобы обсудить положение Тибета в свете могущества ханской империи. Я представляю себе бородатых мужчин, завернутых в меха, с саблями на поясах, которые громко произносят важные речи и пьют вино из деревянных стаканов.

Скорее всего, я слишком много смотрел телевизор.

Конечно же, это были серьезные переговоры, в результате которых были установлены отношения по модели «учитель-ученик». Тибетский Лама стал учителем императоров, но и монголы получили право устанавливать свое господство в Тибете. В официальном понимании это доказывает претензии на Тибет не только Народной Республики, но и Китайской Республики Тайвань. Это очень просто: если рассматривать монгольскую династию Юань как один из полноправных императорских домов в китайской истории, то получается, что в результате этих переговоров Тибет стал частью не только монгольской империи, но и всего Китая.

Конечно, существуют факты, свидетельствующие об обратном. Например, строительство стены, предпринятое хан-китайским императором династии Мин после того, как была разгромлена династия Юань. Бастионы были построены не для того, чтобы удерживать монголов на общей земле, а для того, чтобы навсегда изгнать их отсюда. Никто больше не хотел даже разговаривать с ними, их презрительно называли «дацзы» – «татары».

А что же произошло с Тибетом? История считает спорным принятие в 1247 году одной тибетской делегацией решения за весь Тибет. Все-таки это были просто послы одной из тибетских церквей. Кроме того, династия Мин оказывала впоследствии крайне скромное влияние на Тибет, ограничиваясь раздачей титулов и обменом подарками.

Небо стало сине-фиолетовым, на нем появились первые застенчивые звезды. И тут я замечаю руины. Это всего лишь развалины размером с автобус, состоящие из хрупкого, местами заросшего кирпича. Это последняя из настоящих ступ, о которых уже никто точно не может сказать, когда они были возведены.

Затем я замечаю фигурки: они маленькие, из фарфора и металла, некоторые из них похожи на тибетских бодхисаттв, другие на Гуаньиня, бога милости, был среди них и один из даосских бессмертных святых. Люди принесли их сюда и поместили на руины, в нишах между кирпичами. Они пришли сюда не из исторических или политических соображений, а следуя своей вере. Они принесли с собой маленькие фигурки, чтобы поставить их сюда, им не было дела до поддельных, слишком новых ступ, из-за которых им пришлось покупать билет и с которых уже осыпается краска.

Люди пришли именно сюда, к этим руинам, поставили здесь свои фигурки и прочитали молитвы, а потом ушли, не оставив ни одного намека на то, кто они – ханьцы, тибетцы, монголы или все сразу.

Мне потребовалось почти четыре часа, чтобы добраться до ближайшего населенного пункта. Уже далеко за полночь, и даже неоновые вывески не горят. Ни отеля, ни гостиницы мне не встретилось, не было даже ни одного киоска. Я останавливаюсь в единственном месте, где можно купить что-нибудь поесть: это забегаловка, где продают баранину на вертеле. Она расположена наполовину в доме, наполовину на улице, и освещена скудным желтым светом единственной электрической лампы.

Я снимаю рюкзак и сажусь за стол. Хозяин принимает мой заказ и подсаживается рядом. Выяснив, как меня сюда занесло, он сообщает плохую новость: здесь нет ни одного отеля, мне придется идти в Увэй. Его жена сочувственно кивает. Я спрашиваю, как далеко он находится, и в ответ слышу: тридцать ли.

Я удрученно жую свой шашлык. Я надеюсь, что хозяева что-нибудь предложат мне, какой-нибудь топчан в чулане, но сам спросить об этом не решаюсь. Вдруг из темноты вырастает мужчина, садится за соседний столик и заказывает себе дюжину шашлыков. Когда его взгляд останавливается на мне, он удивленно поднимает брови:

– Что тут делает иностранец?

– Иностранец знает китайский, – смеясь, отвечает хозяин, и мужчина тут же подсаживается за мой столик.

– Чжао, – представляется он. У него волевое мускулистое лицо и кожаная куртка. – Я из мэрии.

Тень возле меня

Я просыпаюсь от стука в дверь – это господин Чжао. Он чем-то напоминает сову.

– Ты все еще здесь! – восклицает он, и по его голосу не похоже, что он этому рад. Я смотрю на телефон: сейчас чуть больше девяти. Я лег спать четыре часа назад.

Я машу ему рукой в знак того, что все понял, потом его лицо исчезает в дверном проеме. Я снова остаюсь один в его офисе. Вокруг валяются бутылки из-под пива и сигареты – полный хаос.

Вчера вечером господин Чжао предложил мне переночевать у него в ратуше, он даже дружелюбно хлопнул меня по плечу, оторвавшись от поедания своего шашлыка. Я не заставил себя долго уговаривать. Идея показалась мне забавной, к тому же уже не было времени идти в Увэй. Чуть позже я оказался в маленьком офисе. Снаружи был слышен гул коридоров ратуши, внутри сидели мы с господином Чжао и еще двое крестьян. Оба были одеты в слегка выцветшие пиджаки. Их лица то и дело окутывались табачным дымом.

Я сидел на топчане, предложенном мне господином Чжао в качестве кровати. В руках у меня был стаканчик апельсинового лимонада, я смотрел в окно. Воздух пропитан табаком и алкоголем, как губка. Сначала все в штыки приняли мой отказ пить алкоголь, но с каждой новой бутылкой пива они становились терпимее и спокойнее. Их алкогольные игры сменяли одну в другую: они поднимали вверх пальцы, бормотали цифры, закидывали назад головы и опрокидывали в себя стаканы, а их взгляды стекленели все больше и больше. Один из крестьян боролся с опьянением по-своему: каждый раз, прежде чем осушить стаканчик, он держал его на вытянутой руке и пару секунд разглядывал его.

Только когда господин Чжао показывал мне, как пройти в туалет, я узнал, что на самом деле происходило.

– Эти двое спорят из-за полей, – сказал он и качнулся, пока мочился, – они соседи, и у одного из них больше денег, чем у другого. Так сегодня обстоят дела в наших краях.

Он повернулся ко мне и засмеялся:

– И я должен с ними мучиться!

Дорога до Увэй почти полностью прямая. Она начинается в том месте, где я стою, и уходит вдаль до горизонта. Над ней висит желтоватая завеса пыли. Воздух немного дрожит от жары, пустыня уже недалеко.

Я обливаюсь по́том. Солнце еще не поднялось до своего зенита, когда я замечаю рядом с собой какую-то тень. Я оборачиваюсь и вижу перед собой парня в футбольном трико. Он худой как щепка. Своей неуклюжей осанкой и пушком над верхней губой он немного напоминает мне консьержа в жилом комплексе в Пекине, где я жил.

– Hello, – обращается он и неуверенно смотрит на меня.

– Hello, – отвечаю я.

Наши приветствия растворяются в воздухе. Наступает молчание, в котором лишь один вопрос. Я знаю какой, он исходит почти от каждого, с кем я встречаюсь.

– Да, мы можем говорить по-китайски, – говорю я и замечаю по улыбке, что у него свалился с плеч тяжкий груз.

Его зовут Ци Юйтянь, на следующий год он будет поступать в университет. В какой? Это зависит от того, как он сдаст экзамены. Он много учится, у него нет времени на девушек. И он любит европейский футбол. Китайские сборные – это кошмар, жалуется он, и в его словах звучит та же досада, которую я так часто слышал у Сяо Чая. Как это получается, спрашивают миллионы футбольных поклонников в Китае, что народ, составляющий одну пятую от всего человечества, не может собрать одну-единственную достойную сборную по футболу?

Вдруг около нас останавливается мотоциклист. Он дружелюбно улыбается, протягивая мне руку, потом дает юноше пару купюр, и уезжает в дыму и реве.

– Это на обратную дорогу, – объясняет мне Ци Юйтянь, пересчитав деньги и убрав их карман, – мой отец захотел, чтобы я сегодня пошел вместе с тобой, чтобы поупражняться в английском.

Мы проходим вместе почти двадцать километров, и иногда, когда слева или справа видны сияющие на солнце луга, или ветер играет ветвями тополей, мой друг застенчиво показывает рукой на окрестности и говорит что-нибудь типа «Как прекрасна моя родина!».

Сначала я не верю ему. Такое чувство, что эти слова ему вдолбили в школе и теперь он хочет покрасоваться перед иностранцем: прекрасная страна, счастливые люди, китайский социализм. Я спрашиваю его, не хотел бы он переселиться на юг, где зима не такая холодная, а вкус еды играет тысячей приправ, но он удивленно смотрит на меня:

– Конечно, есть края красивее Увэя, но я вырос здесь. Каждый больше всего любит свою родину. Разве не так?

Я вспоминаю о Джули, о том, как она гордится своей родиной Сычуань, о Сяо Чае, который каждый день ругается на работу в Пекине и хочет вернуться обратно на юг, о Чжу Хаи, который ест ягнятину исключительно в Синьцзяне, потому что только там выращивают по-настоящему жирных овец.

А как же моя родина? Когда я думаю о Бад-Нендорфе, я первым делом вспоминаю серое небо. Оно вобрало в себя все цвета, кроме красноватых стен фасада Клинкера. Может быть, я привыкну жить там. Может быть.

Когда дойду дотуда пешком.

Лето

Здравствуй, пустыня

8 июня 2008 года.

Сишилипу, на границе пустыни Гоби

Я лежу на своем туристическом коврике в темноте, вокруг стоит тишина. Статуи Бодхисаттвы стоят темными силуэтами, и даже цвет ткани сверху на потолке уже нельзя разобрать. Через щелку в крыше сюда проникает лучик света, и одна из статуй кажется зеленой. Или голубой?

Ночь удивила меня. Только что я стоял в мастерской художницы и наблюдал за тем, как она работает, а потом на улице резко потемнело, и мне пришлось задуматься о ночлеге. Женщина рассмеялась: в этой деревне нет гостиницы, но если я не против, то могу переночевать в храме. Запах ладана ароматными струйками струится по комнате. В глубине я вижу поблескивающую точку, должно быть, тлеющий кончик ароматической палочки. Наверное, здесь прекрасно жить, в тишине деревенского храма, среди статуй и настенной живописи, медленно и с наслаждением проводя время за реставрацией.

Кто-то приближается.

Я чувствую это еще до того, как раздается шарканье шагов. Шуршание за дверью, скрип, пыхтение и громкий стук. Вспыхивает свет, и я вижу пожилую женщину. Негодующую пожилую женщину. Она показывает на меня, на бодхисаттв и на дверь, при этом из нее извергается словесный поток на каком-то диалекте, который грохочет, как крошащиеся камни. Я не понимаю ни слова, но общий посыл мне ясен: я должен уйти отсюда вон.

Я плетусь за пожилой женщиной в темноту, рюкзак косо болтается на плечах. У меня даже не было времени нормально зашнуровать ботинки. Она шаркает на два шага впереди меня и без перерыва бормочет что-то себе под нос, ее голос кажется очень злым.

– Мне очень жаль, – беспомощно шепчу я, но она не обращает на меня внимания.

Она останавливается перед другой храмовой залой, открывает ворота, взмахом руки приглашает меня переступить порог и указывает на пол. Там, в желтом свете лампы, на полу лежит брезент, поблескивая, словно разлитое масло. Это даосский зал храма: божественные статуи облачены в одежды и головные уборы императорских служащих, у них длинные струящиеся бороды. Пожилая женщина указывает на брезент, но я не понимаю.

– Я должен здесь спать?

На ее лице появляется улыбка. Вдруг в дверях возникает художница.

– У бабушки нелады с настоятелем буддистского храма, – объясняет она, – она беспокоится, что у нее будут неприятности, если она разрешит тебе переночевать в буддистской части.

– А здесь можно?

– Никаких проблем. Главные даосисты этого храма – наши хорошие друзья!

Когда обе дамы исчезают, приходит главный даосист. Он бурчит что-то в свою бороду, потом выходит и возвращается уже с удлинителем. «Для зарядки», – поясняет он, указывая на мои фотокамеры. Потом он снова уходит, и я опять остаюсь один.

Я раскатываю свой коврик на брезенте, сверху кладу спальный мешок и забираюсь внутрь. Ботинки, сумки с камерами и рюкзак я кладу рядом. Откуда-то доносится запах ладана, как и в предыдущей зале. Я закрываю глаза и слушаю тишину. Потом я снова открываю их. Я встаю, иду к раке и пересчитываю божественные статуи: их оказывается двадцать семь. Между ними стоит бюст Мао Цзэдуна.

Утром я просыпаюсь, и бабушка приглашает меня позавтракать. На столе стоят мантоу, маленькие булочки, которым я так радовался в зимние холода. Мы сидим в мастерской художницы, едим и пьем чай, а через окно сюда проникают лучи утреннего солнца. Вокруг нас кружится кошка. На стенах висят пейзажи, рядом стоит заготовка статуи из дерева и соломы. Потом ее обмажут глиной, покроют гипсом и раскрасят. Легкий запах терпентина.

Я жую мантоу, рассматриваю статую, голубой полукомбинезон художницы и кошку в лучах солнца, и вдруг во мне просыпается маленький мальчик, который больше двадцати лет назад сидел на кухонном полу, пока мама готовила.

– Останься у нас еще на денек, – говорит бабушка с улыбкой, и мне больше не трудно ее понимать.

Четыре часа спустя я растерянно стою посреди пустыни. Я пришел сюда по длинной аллее из тополей, и раньше все было зеленым. Справа и слева простирались пшеничные поля, мясистые стебли вяло покачивались на ветру, мир был тенистым и прохладным. Потом появилась черта, отделяющая одно от другого: зеленое от желтого, свежесть от жары, ветерок от жгучих солнечных лучей, аллею тополей от пустыни.

И вот я стою в пыли, вокруг видны лишь раскаленные валуны, и я чувствую себя глупо. Почему я не подготовился получше? В моем рюкзаке осталась лишь одна бутылка воды и одно яблоко, но я не осмеливаюсь их достать.

Я немного успокаиваюсь только тогда, когда разглядываю в паре сотен метров отсюда шоссе. Если что, будет к кому обратиться за помощью.

По небу проплывают крошечные облака. Тень, которую они отбрасывают, имеет резкие очертания и дает немного прохлады. Я каждый раз искренне благодарен им, когда они хотя бы на пару секунд закрывают меня от солнца. Когда я думаю о своем родном городе на севере Германии, то он почти всегда кажется мне туманным и серым, но в тот день, когда я пришел пешком из Парижа, светило солнце. У мира были свет и тень. И он имел запах.

– Как далеко простирается пустыня? – спрашиваю я у крестьян, которые грузили тюки сена на грузовик посреди чиста поля.

– Пустыня? – Они смеются. – Еще долго идти, она тянется еще десять тысяч ли.

– До Синьцзяна?!

– До Казахстана!

На меня смотрят три лица, полные восторга от размеров своей пустыни.

– Я имею в виду только этот отрезок, – уточняю я.

– Этот? Ну, где-то десять ли.

То есть пять километров. То есть полтора часа.

Когда я наконец снова перешагиваю через линию и попадаю на зеленую сторону, я чувствую себя совершенно высохшим. Я падаю у входа одного из домов, выхватываю из рюкзака бутылку и одним глотком опустошаю ее. Прохлада растекается по моей груди и медленно гаснет.

Десять тысяч ли. Как я с этим справлюсь?

Я слышу предостерегающие голоса: мой отец, который постоянно видит меня бегущим от чего-то, моя бабушка, которая утверждает, что по донышку винной бутылки узнала, что в Гоби меня постигнет смерть. И, наконец, тот вечер в Пекине, когда я сидел в ресторане с одним режиссером и его свитой, и он высмеивал мой план. Язвительным тоном он много раз доказывал мне, что это совершенно невозможная затея – пеший поход через Гоби.

Дверь за моей спиной открывается, входит молодая женщина. Увидев меня, она сначала пугается, потом начинает смеяться. У нее легкие шаги, а платье похоже на само лето.

– Там впереди еще много пустыни? – спрашиваю я, и она послушно смотрит в том направлении, куда я указал.

– Ну да, потом много. Но до нее еще далеко.

Она садится на мотороллер, заводит его и с громким ревом уезжает. Ее волосы развеваются по ветру. Я достаю из кармана яблоко. Оно душистое и очень сладкое.

Следующие дни проходят легко. Я встаю в предрассветный час, следующие пару часов иду, потом ложусь на землю в тени какого-нибудь дерева. Я сплю, потом иду дальше. Улицы тенистые, а там, где тени нет, по обеим сторонам видна зелень. Нет зелени на небольших отрезках пустыни, не больше пары километров.

Однажды мне встречается мотоциклист. Он приехал с северо-востока, работает психологом и взял месяц отпуска, чтобы объездить на своем красном коне всю страну. На мой вопрос о размерах пустыни он отвечает, что главная опасность не в размерах, а в людях. Так, в Тибете пара мракобесов чуть не стащила его с седла.

– Может, они просто хотели избить меня за то, что я ханец. – Он ухмыляется. – Или хотели ограбить меня.

Прежде чем попрощаться, он дает мне еще один совет: я должен остерегаться пчел. По дороге он попал в их рой и вышел оттуда совершенно искусанным.

Пчелы! Я содрогаюсь при одной мысли о них.

Громоотвод

И снова я был виноват сам, потому что и на следующий день не взял с собой еду. Улица привела меня к нагорью, где, судя по карте, на протяжении почти сорока километров нет ни одного населенного пункта.

И все-таки я не потрудился сделать запасов больше, чем обычно, потому что я понадеялся на шоссе, идущее в том же направлении, что и улица. «Там уж мне наверняка встретятся пропускные пункты или заправки», – думаю я. Но их здесь нет.

Я выпил почти уже всю воду, а есть вообще больше нечего. Хорошо, что ветер гонит над Гоби плотные облака, так что от жары я не страдаю. И все же я сожалею о том, что мне недостает предусмотрительности.

Я лежу в поле и рассматриваю кроликов, которые с не меньшим любопытством поглядывают на меня. Приближается группа мотоциклистов: это пенсионеры, трое мужчин и две женщины, они едут на прогулку по горам. Они радушно предлагают мне воду, и, когда я с жадностью прикладываю бутылку к губам, они впихивают еще две бутылки холодного чая во внешние карманы моего рюкзака. Вы, молодежь, не слишком предусмотрительны, замечают они покровительственно. Кроме того, они советуют опасаться надвигающейся бури.

Далекие раскаты грома застали меня, когда до Фэнчэнпу оставалось еще четыре километра. Я смотрю вверх: небо приобрело зеленоватый оттенок, с южных холмов сюда ползет черная стена облаков. В центре этой стены сверкают молнии.

Я кажусь себе ничтожной песчинкой на поверхности Гоби. Впрочем, на мне по-прежнему тридцать килограмм багажа. Однако я бодро орудую лыжными палками, когда тучи настигают меня. Я несусь вперед широкой рысью.

В воздухе пахнет металлом, хотя, может быть, это мне только так кажется. Чем ближе подходит гроза, тем громче грохочет гром и темнее становится небо. Я думаю о кроликах: им-то хорошо, эти зверюшки просто спрячутся в норе и переждут, пока все успокоится. А я ношусь тут, по пустыне, и отчаянно боюсь.

Первые капли падают на меня, как удары, колотят по лбу, по куртке! Я смотрю наверх: вот они, облака, мрачные, тяжелые, выпуклые, стремящиеся прижаться к земле и переплестись в плотный темный купол. Впереди уже видна деревня, я могу разглядеть ее дорожную табличку, которая возвышается над дорогой словно громоотвод. Фэнчэнпу. Ужасная деревня.

Я не прохожу, а проношусь мимо таблички галопом. Рюкзак бьет меня по спине, сзади негодует гром, я пробегаю первый дом, второй. Капли дождя барабанят по куртке, а я, добежав до третьего дома, барабаню в дверь.

– Здесь есть где-нибудь гостевая комната?

Хозяйка с беспокойством смотрит мимо меня на тучи и на то, как я невольно втягиваю голову в плечи.

– Ну входи, – приглашает она наконец, – у нас есть свободная комната.

Мне достается крошечная комната с каном и одностворчатым окошком, по которому струится дождь. Это прекрасно. Я скидываю с себя багаж и скорее бегу в холл.

– Здесь где-нибудь есть ресторан?

По правде говоря, мне совершенно не хочется опять выходить наружу, но от голода у меня подкашиваются ноги. Женщина указывает на следующий перекресток, и вот я снова в пути.

Дверь ресторана открыта. Я отодвигаю занавеску из пластиковых ламелей и вхожу в пустую комнату. На стенах висят постеры, изображающие цветы и природу, столы из темной древесины. Внутри тишина, а снаружи ливень и раскаты грома.

– Вэй? – зову я, и на секунду мне кажется, что я снова оказался в храме мастера Яня в горах. Мой голос стихает без ответа. Но вот из двери выглядывает девочка и тотчас испуганно закрывает лицо руками.

– Папа, тут чужой! – кричит она. В дверях появляется повар.

– Вы открыты? – спрашиваю я, и он кивает. Я так этому рад.

Утром я просыпаюсь на теплом кане, и все уже позади. Лишь осел провожает меня удивленным взглядом.

Я выхожу из деревни на северо-запад. До следующего поселка еще двадцать километров. По дороге мне попадаются лишь кусты с крошечными фиолетовыми цветами и пара разрозненных деревьев. Собственно, от поселка почти ничего не осталось. Вокруг пустой парковки ютятся лишь несколько ресторанов и сувенирных магазинов, но, похоже, клиенты уже давно не заглядывали сюда.

«ВЫСТАВОЧНЫЙ ПАВИЛЬОН ВЕЛИКОЙ СТЕНЫ» – написано на розовой табличке, за которой действительно можно ее увидеть. Она тянется от горизонта к горизонту, массивная глиняная стена, сквозь которую, как след от удара кулака, проходит шоссе.

Я стучусь в дверь выставочного павильона, жду ответа и стою некоторое время в нерешительности. Стена имеет прегрустный вид: она хрупкая, деформированная, комья желтой глины время от времени падают на шоссе, а мимо них проезжают равнодушные машины.

Дверь одного из ресторанов открывается, из нее выходит женщина. Она несет миску к крану, чтобы вымыть овощи. Я рад. Теперь я точно знаю, что будет что поесть. Пока я уплетаю блюдо из томатов и яиц, хозяин ресторана рассказывает мне, каким прибыльным делом был здесь раньше туризм.

– …пока кому-то не пришла дурацкая идея передать все предметы старины в городские музеи! Теперь здесь не на что смотреть, и наша стена разрушается.

Кое-что у них все-таки осталось: особый сорт арбузов, который выращивают в этих краях. Как и прежде, в его названии отражается гордость района Чанчэнван – Король Великой стены. Вдруг его осеняет мысль.

– Скажи-ка, – говорит он, склоняясь ко мне через стол, – ты случайно не знаешь женщину с ослом?

Я вопросительно смотрю на него.

– Она недавно была здесь, пришла сюда с другой стороны. Иностранка, я не знаю, откуда она. Может, из Америки. И с ней был осел.

Я решаю идти дальше вдоль подножия стены. Тут повсюду дыры и зазубрины, некоторые из них такие большие, что в них можно переночевать. Стена идет сквозь через высокие пашни. Иногда я на ходу веду рукой по колосьям и чувствую, как мягко они скользят между пальцами. Один раз мне попадается проход на самый верх стены. Залезть сюда нелегко, но, когда я оказываюсь наверху, мне хорошо видно все вокруг. Овечьи стада кажутся отсюда цветами на полях, вороны поднялись в воздух и ругаются на меня сверху, а на горизонте виднеются нежные полоски облаков. Мои шаги почти бесшумны, полуденное солнце окрашивает землю в золотой цвет.

Я на востоке Китая, где-то посреди Великой стены. Я хочу, чтобы это мгновение длилось вечно.

Когда спускаются сумерки, я вхожу в город Шандан. В одном маленьком киоске разговор снова заходит о даме с ослом. Высокая она, говорят на этот раз, высокая и очень худая. Она направляется в Дуньхуан, чтобы лечить рак.

Рак?

Хозяин киоска и его жена смотрят друг на друга, пожимая плечами, потом он говорит, чуть менее уверенно: «Рак или что-то вроде того. Какую-то плохую болезнь!»

Чужаки

В Шандане я провожу один день. Этот город такой же зеленый и оживленный, как Увэй, но чуть поменьше. В центре него разбит парк, в котором есть памятник, изображающий двух мужчин европейского вида и группу детей: Реви Элли и Джордж Хогг. Новозеландец и его английский коллега жили в Шандане во время Второй мировой войны и содержали школу для сирот. Позднее Хогг наступил на ржавый гвоздь и умер, а Элли отправился в Пекин, там ему, как другу коммунистической партии, выделили квартиру, где он жил и писал книги. Он был одним из немногих иностранцев, получивших гражданство в Народной Республике, и ему это явно пошло на пользу, потому что к концу жизни он заметно располнел.

Позади Шандана расположено водохранилище. Я иду вдоль берега, оставляя за собой глубокие следы на сырой земле. Лягушки квакают, утки крякают, а солнце сверкает в воде как в голубом зеркале. Я бросаю в водохранилище камушек и наблюдаю, как по воде все более тонкими кругами расходятся волны.

– Конечно, бабушка с ослом! – говорят люди в деревне Цицзядиан. – Она проходила здесь, она идет всю дорогу из Цзяюйгуань пешком, так же, как и ты!

На мой вопрос, казалась ли она больной, они только отмахиваются.

– Она не была больна! Как бы она тогда могла столько пройти? У нее это что-то вроде паломничества, – и, с добродушным смехом, – ведь у вас, чужаков, рождаются такие забавные идеи!

Меня приютили в храме, у пруда в конце деревни. Местные жители совсем недавно отстроили его заново, после того, как старый был разрушен. Двое пожилых мужчин не пожалели протянуть для меня удлинитель с лампочкой во двор храма.

– Ты действительно хочешь спать снаружи? – спрашивают они, и я, не задумываясь ни на минуту, отвечаю, что да, хочу.

Вход в храм обращен на юг. В воздухе стоит сильный аромат плодородной, роскошной земли, вдали видны покрытые снегом вершины гор Цилянь, которые давно маячат на моем горизонте. Пастушка с платком на голове привела свое стадо на пруд к водопою, а потом уводит его обратно.

Теперь я наедине со своим храмом. Над землей царит тишина, деревенские звуки утихают. Лишь то там то сям скрипит дверь, кто-то кого-то тихо зовет, лает собака. Мой коврик лежит на каменном полу под лампочкой, надо мной разворачивается ночь.

…На следующее утро я просыпаюсь искусанный и дрожащий от холода. Я высвобождаюсь из сырых объятий своего спального мешка, подпрыгиваю и беспомощно скачу по двору. Когда первые лучи солнца падают на стену, я становлюсь в них и закрываю глаза. Их тепло проникает внутрь моего тела, и это чувство напоминает мне о грелках, которые в Пекине я брал с собой в постель, когда зима уже приходила в город, а центральное отопление еще не работало.

Мое лицо зудит – приветы от тех обитателей пруда, которые по вечерам поднимаются гудящим роем, чтобы начать свою кровавую охоту. На этот раз – за мной. Чжу Хаи смеется, когда я рассказываю ему об этом по телефону.

– Я же говорил тебе, что ты немного преждевременно решил выслать мне свои зимние вещи. И теперь ты укладываешься спать в летнем спальном мешке у подножия гор, да еще и поблизости от пруда? О, маленький Ляй! – И он смеется тем самым смехом, которым он скрашивал наш путь почти в сорок километров до Баодина. Много месяцев назад, когда мои волосы были еще коротки.

Направление задают железнодорожные пути: слева от них проходит проселочная дорога, справа шоссе, и все они ведут на запад. Я выбираю тихую проселочную дорогу, выхожу из деревни и по пути наблюдаю, как люди работают в полях на фоне гор.

Вдруг я оказываюсь посреди ничего. Поля закончились, дорога стала песчаной, и теперь впереди простирается только горбатая Гоби. Железнодорожные пути находятся на двухметровом возвышении и обнесены забором, по другую их сторону я слышу шум машин. Прохода туда нет.

Полчаса я блуждаю по пыли, потом наконец нахожу переход на другую сторону: труба, проходящая под трассой, вероятно служащая для отвода дождевой воды. Проблема в том, что она всего чуть больше метра в высоту, зато целых двадцать метров в длину, и внутри тут куча какашек. Я сажусь на корточки, опираюсь на лыжные палки и делаю свой первый утиный шаг внутрь трубы. Тяжесть рюкзака тянет меня к земле, на моем пути лежат две засохшие какашки. Я думаю о Джули и о том, как бы она сейчас смеялась, глядя на меня.

Но вот я наконец-то снова на свободе и осторожно распрямляю спину, мои ноги дрожат, спина мокрая от пота. Я продолжаю ковылять по обочине, и все лицо у меня почему-то зудит. Я замечаю вдали парковку и пару домов рядом и устремляюсь скорее туда.

«РЕСТОРАН», – успокаивает меня одна из табличек. Я захожу внутрь и падаю на стул, ко мне тотчас подбегает хозяин и спрашивает: «How are you?»

Вежливо улыбаясь, он сообщает, что иностранцы частенько заходят сюда, и снова я слышу о женщине с ослом. Да, она была здесь. Нет, она не могла быть очень старой, ее походка слишком моложавая. Она шла на восток Китая, чтобы продать там осла.

В ресторане почти никого нет. Несколько мужчин сидят за столом и играют в карты. Перед прилавком стоят большие кадки с растениями, в качестве удобрения в них лежит яичная скорлупа. Меню висит на стене. Все цены в нем переклеены, потому что жизнь дорожает повсюду, даже здесь, в пустыне. Я заказываю жареную лапшу за двенадцать юаней, потом смотрю на часы: чуть больше трех. За окном Гоби поджаривается на солнце. До следующего населенного пункта еще больше двадцати километров.

– Вы, случаем, не сдаете здесь спальные места? – спрашиваю я хозяина, и он в ответ сияет:

– Yes, we do!

Самый большой дурак под солнцем

Он стоял под мостом, и я не сразу его заметил. Была двухколесная деревянная тележка размером со шкаф. Впереди у нее две деревянные ручки, она обклеена газетными статьями. «ПЕШКОМ ЧЕРЕЗ ТИБЕТ!» – гласит одна из них, а под заголовком фотография улыбающегося мужчины.

На мосту тишина, снаружи жарит Гоби, вокруг никого. Я решаю немного задержаться и почитать газетку. Я опираюсь рукой на тележку и постукиваю по ней пальцами. И вдруг внутри нее что-то шевелится, гремит, раздается вздох, с другой стороны открывается створка, и появляется мужчина с фотографии. Он совсем маленького роста, может быть, даже меньше Джули, хотя на вид он ровесник моему отцу. Он вздымает кверху руки. «О, иностранец!» – восклицает он на ярком южнокитайском диалекте, потом приподнимает шляпу и ухмыляется. У него не хватает нескольких зубов. Я ухмыляюсь в ответ. Рядом с таким хрупким существом я кажусь себе великаном.

– И давно уже? – спрашиваю я.

Он секунду смотрит в пустоту, потом говорит:

– Сейчас у нас две тысячи восьмой, вышел я в одна тысяча девятьсот восемьдесят третьем, стало быть…

Четверть века! Я хватаюсь за голову. Человек в пути почти столько же, сколько я вообще живу на свете!

Когда я говорю ему, что вышел из Пекина восемь месяцев назад, чтобы вернуться на свою немецкую родину, он сияет и восклицает:

– Германия-а! Канде-а, Ницаи-а! – Эхо его голоса замолкает под мостом, и только тогда он завершает свою мысль: – Философия!

Тут до меня доходит, что он имел в виду Канта и Ницше. Дальше мы идем вместе. Он предлагает мне подвезти мой рюкзак на своей тележке, но когда я настаиваю на том, что буду нести его сам, он качает головой и говорит:

– Вы, немцы, всегда такие серьезные!

У него тявкающий смех, как у кобольда. Его зовут Се Цзяньгуань, и он в самом деле ровесник моему отцу. Дом его родителей находится на далеком берегу, в одной из деревень провинции Чжэцзян. Во времена Культурной революции он ходил в начальную школу, потом работал помощником столяра. Он вытягивает руки: оба указательных пальца отсутствуют.

– Я не хотел вечно заниматься этой работой! – смеется он.

В восемнадцать лет у него обнаружили болезнь сердца. Он перенес сложную операцию, после чего просидел на месте еще пару лет. В двадцать четыре года он завязал свой узелок и отправился в путь посмотреть горы Юньнань. И вот уже четверть века он в пути, и домом ему служит деревянная тележка. В ней он готовит и спит. Если ему нужны деньги, он помогает убирать урожай или подрабатывает в шахте. Кроме того, еще есть работники умственного труда и журналисты, поддерживающие его время от времени.

– Я проучился в школе всего пять лет, – говорит он, покачивая обрубком своего указательного пальца, – но меня приглашали делать доклады в университетах!

– Немногие знают про Канта и Ницше, учитель Се, – замечаю я.

Он отмахивается.

– Ах, не называй меня так! Обращайся ко мне «старший брат» или «дядя»! Некоторые называют меня просто Величайшим дураком под солнцем.

Впрочем, я вижу, что ему это понравилось. Учитель Се.

Когда мы проходим мимо закусочной, я приглашаю его на обед. Он хочет сам заплатить, потому что он старше меня, но в конце концов мне удается его уговорить.

– Твоя подружка важна для тебя, – говорит он, когда мы сидим, склонившись над тарелками с лапшой, – но что ты будешь делать, когда застрянешь зимой в Тянь-Шань, тридцать градусов ниже нуля, а все переходы завалены снегом? Ты решишься тогда сесть на поезд или на машину?

– Нет, я буду ждать.

– Но будет ли ждать она?

Я молчу. Я бы мог рассказать ему о нашем плане встретиться летом. Может быть, Джули приедет ко мне, или я к ней. Я лишь киваю.

– Вы, немцы, – обращается ко мне учитель Се, когда мы покончили с едой и он закурил сигарету, – вы настаиваете на своих принципах. В длительной перспективе это не очень хорошо. Ты хочешь идти домой, это я могу понять. Я бы пошел с тобой, если бы у меня был загранпаспорт. Но так ли важно, весь путь пройти пешком?

Я непонимающе смотрю на него.

– Конечно, я должен пройти пешком каждый шаг.

– Девушка прождет тебя год, может быть, даже два года или три, но что ты будешь делать, если попадешь домой только через пять лет, а она тебя уже не ждет? Люди будут чествовать тебя как героя. Но будет ли хорошо тебе?

Учитель Се с удовольствием затягивается сигаретой, он коричневый от загара, у него длинные, но ухоженные волосы и такая же борода, он одет в рубашку с воротником. Я внезапно осознаю, что он выглядит более цивилизованно, чем я.

Мы вместе доходим до деревни, сердечно прощаемся, обменявшись номерами мобильных. Учитель Се отправится подыскать себе местечко, чтобы переночевать в тележке, а я попытаю счастья в деревне. Мы стоим на обочине, сумерки опускаются на поля, я слышу, что где-то готовят ужин на гриле. Откуда-то доносится жалобное блеянье овец.

Учитель Се протягивает мне руку. Он изменился, с тех пор как я встретил его в полдень, сходство с кобольдом улетучилось, он стал серьезнее.

– Подумай над тем, что я тебе сказал, – призывает он меня.

Игры

В деревне виден единственный огонек в киоске.

– Есть ли здесь гостиница? – спрашиваю я у хозяина, долговязого мужчины, погруженного в книгу. Он покачивает головой.

– Нет, здесь у нас всего лишь маленькая деревушка. Но город не очень далеко отсюда.

– Сколько до него?

– Тридцать ли.

Идти дальше? Поискать себе в полях место для ночлега? Позвонить учителю Се?

Я отодвигаю в сторону занавески на входной двери и выглядываю на улицу. Я ничего не вижу, потому что мои глаза еще не привыкли к темноте.

– Быть может, у вас есть храм или кто-нибудь, у кого можно узнать, где здесь можно переночевать? – пытаюсь я найти выход. – Полицейский или глава деревни?

Мужчина откладывает книгу в сторону и внушительно смотрит на меня:

– Я и есть глава деревни.

– А! – больше мне ничего не удается из себя выдавить.

Он шарит у себя за спиной и достает ключ.

– Мой дом справа за углом. Иди туда, все равно я на всю ночь останусь в магазине.

У меня пропадает дар речи, а он вкладывает мне в руку ключ:

– Во дворе есть кран и таз. Можешь помыться там.

Немного спустя я уже иду через дом крестьянина с тазиком в руке. Я стараюсь ничего не испачкать и не проявлять излишнего любопытства, однако перед большой картинной рамой я все-таки останавливаюсь. С пожелтевших фотографий на меня смотрят люди в военной форме, я вижу лица и достопримечательности, детей, надевших свои лучшие платья и смело улыбающихся в камеру. На некоторых фотографиях я вижу и самого главу деревни. В основном у него серьезный взгляд. Я стою в его гостиной совершенно один, здесь нет ни его самого, ни его семьи. Он доверил мне, совершенно чужому человеку, свой дом.

В городе Чжанъе перед сигнальной башней я узнаю знакомую тележку. Вокруг нее собралась небольшая компания зевак.

– Учитель Се! – кричу я ему через улицу, и из тележки высовывается его голова. Он сияет.

Мимо нас прогуливается молодая пара, и мой взгляд останавливается на девушке. Ее каштановые волосы спадают роскошными локонами на плечи. Я смотрю в ее глаза чуть дольше, чем это подобает, а потом поспешно делаю комплимент ее спутнику относительно ее красоты. Оба смеются. Они проходят мимо, а я провожаю взглядом ее белое платье до тех пор, пока учитель Се не начинает ругаться на меня.

– А ну, веди себя прилично, – смеясь, он грозит мне обрубком своего указательного пальца, – маленький шельма!

Когда он заползает в свою тележку, чтобы достать оттуда бутылку воды, я вдруг понимаю, что именно необходимо, чтобы перейти пустыню.

– Учитель Се, – говорю я, – завтра отправляйся на запад один, у меня здесь есть еще одно дело.

Мне потребовалось два дня, чтобы найти того, кто сможет для меня сделать тележку. Его зовут господин Ван, он хозяин сварочного цеха. Когда я рассказываю ему, что серьезно все обдумал и решил купить себе тележку-каталку, чтобы везти на ней свой багаж через пустыню Гоби, он хохочет так, что вынужден держаться за живот.

Потом он становится серьезным и начинает выдвигать свои предложения. Итак, каркас из стальных труб, выдвигающийся ящик из стали, под ним – колеса на велосипедных шинах, сзади – запасное колесо. Тележка не должна быть такой большой, как у учителя Се, потому что я не собираюсь в ней спать, буду использовать ее только для транспортировки припасов. Сварочные работы займут пару дней, и это время я провожу, решая административные вопросы.

С недавнего времени в Китае запрещено пересылать почтой носители информации. Таким образом правительство хочет пресечь торговлю пиратскими копиями перед Олимпийскими играми. У меня скопилась стопка дисков с моими фотографиями, я хочу отправить ее домой, но это не так уж и легко.

На почте мне сказали, что для этого нужно разрешение управления по делам культуры. Оттуда меня отправляют к коллегам из отделения по управлению иностранными делами. Там никого нет на месте. Меня посылают в другое здание, современное административное строение, в котором людям приходится получать номерок, прежде чем выразить свое желание. Но и там нет того, кто отвечает за эти вопросы.

Я оказываюсь в полиции, но там лишь с раздражением выясняют, что в гостинице, вероятно, забыли зарегистрировать мое пребывание. Когда же я настаиваю на своем вопросе, они отправляют меня в отделение безопасности.

Дальнейшие хождения по мукам я продолжаю уже только из любопытства. Конечно, служба безопасности тоже разочаровывает меня: ее офисы расположены в пыли внутреннего двора, и привратник выглядит так, как будто он уже настроился на конец рабочего дня. Спецагентами тут и не пахнет. Меня приглашают в кабинет, где дружелюбный господин объясняет мне, что служба безопасности тоже не может помочь мне с этим делом.

В конце концов я предпринимаю жалкую попытку спрятать мои диски в упаковке с двойным дном. Мой замысел раскрывают, почтальоны орут на меня, я ору на них, и тут мне в голову вдруг приходит простая идея: показать им содержимое моих дисков на ноутбуке.

Это срабатывает. Когда я сдаю посылку и успокаиваюсь, я чувствую, как кто-то дотрагивается до моей руки. Я оборачиваюсь и ныряю в море локонов. Она улыбается:

– Не узнаешь меня?

– А где твой друг?

– Это был не мой друг. Мой друг исчез.

Прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, она продолжает. Я должен называть ее Лили. Ей восемнадцать лет, и она готовится к вступительным экзаменам в университет, потом она собирается отправиться на юг, возможно, в Гуанчжоу. По крови она наполовину хуэй, возможно, поэтому у нее такие великолепные волосы. Моя борода придает мне добродушный вид, говорит она и смеется.

«Может быть, мы предпримем что-нибудь вместе?» – спрашивает она, игриво вставляя в реплику слово «wan».

…Автобус отъезжает ранним утром. Через два часа мы добираемся до горных пещер в Матхисах, Храме конских копыт. Только когда мы выходим из автобуса, я замечаю на футболке у Лили многозначительную надпись: «TELL ME WHAT LOVE IS».

Она показывает вход в храм. Он расположен в зеленой долине, напоминающей мне о белых яках в Тяньчжу. Сам храм состоит из сети пещер на отвесном склоне, в нем полно буддистских статуй и картин. Некоторым из них уже больше полутора тысяч лет. Наверху лежит камень с отпечатком, похожим на лошадиное копыто. Отсюда название храма.

– И куда же делся твой друг? – спрашиваю я наконец.

Она облокачивается на камень и смотрит на меня.

– Я не знаю. Он художник, так что может долго бродить где-нибудь. Так же, как и ты. Впрочем, на этот раз его нет уже давно, – замечает она с улыбкой, – а ты скучаешь по своей подружке?

Мы стоим перед крутой ступенью, она берет меня за руку. Ее ладонь легкая и прохладная.

Самая высокая пещера расположена высоко над долиной. Это пахнущее ладаном, узкое помещение, в котором царствует статуя Бодхисаттвы. На внешней стене есть что-то типа деревянного балкона. В пещере стоит единственный стул, я сажусь на него и смотрю сквозь решетку наружу, на зеленые земли Тибета.

Здесь живут желтые уйгуры, одно из самых малочисленных меньшинств в стране. Они имеют родственную связь с мусульманскими уйгурами северо-запада, но, в отличие от последних, местные уйгуры исповедуют ламаизм, как и тибетцы. Их всего около десяти тысяч – в Пекине они все поместились бы в одном жилом комплексе.

Лили садится ко мне на колени. Запах ладана, наполняющий пещеру, смешивается с персиковым ароматом, исходящим от ее волос. Я не знаю, куда девать руки, и в конце концов кладу их на ее бедра. Она начинает играть с кнопкой на моей рубашке, и я чувствую, как у меня пульсирует жилка на шее.

– Мой друг сказал однажды, что я должна заниматься этим с ним и с его знакомым одновременно, – говорит она.

Мне потребовалось время, чтобы понять, что она имеет в виду.

– И что ты об этом думаешь?

Она качает головой, криво улыбаясь. Потом она аккуратно расстегивает мою кнопку, запускает пальцы в волосы на моей груди и снова застегивает ее. Я рассматриваю Бодхисаттву, который смотрит на меня очень серьезно.

Она берет свою сумку и кладет ее на землю передо мной. Потом она встает, подходит к отверстию пещеры, выглядывает наружу и медленно возвращается назад. Когда она склоняется, ее локоны окутывают меня, потом она медленно опускается коленями на свою сумку, смотрит мне в лицо и кладет руку на мой ремень…

По дороге обратно в Чжанъе Лили засыпает, положив голову мне на плечо. Я провожаю ее до дома. Это высокое серое здание. Лили устало обнимает меня, а потом исчезает в темном проходе.

…Тележка готова. Господин Ван отделал ее белой фольгой, чтобы она не слишком нагревалась на солнце, и дал мне с собой набор инструментов и велосипедный замок. Я заплатил ему, мы жмем друг другу на прощание руки, и он говорит:

– Позвони или пришли по почте открытку, когда куда-нибудь доберешься!

Я тяну за собой тележку по улицам города до гостиничной парковки.

– Завтра я отправляюсь, – говорю я Джули и стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно обычнее. Я без умолку болтаю, рассказываю ей о своих неприятностях с властями, о сооружении тележки и о еде в этом городе.

– Я хочу, чтобы в Центральной Азии поднялось восстание, – говорит она тихо, – тогда ты не сможешь идти дальше и скорее вернешься ко мне…

Это похоже на тонкую занозу из стекла.

…Прежде чем заснуть, я говорю себе, что это был последний раз.

Танцы с кабутце

Я лечу вперед, мое тело невесомо. Я иду по зеленому краю, тележка спешит вслед за мной, издавая легкое жужжание.

Все это похоже на сон. Мне давно уже надо было догадаться завести тележку. В своем блоге я называю ее «кабуз», это может означать «камбуз», а может и «зад». Но для меня это просто «кабутце», она содержит слово «бутце» – шалаш наподобие тех, что дети строят в лесу из палок и веток, когда ходят в начальную школу и состоят в бандах. Самое лучшее в кабутце то, что в ней можно перевозить не только мой багаж, воду и еду, но и целую кучу арбузов.

Я иду через подсолнухи, их тут целые поля. С тех пор как у меня появилась кабутце, мне легко удается пройти тридцать километров в день, а иногда даже больше, и при этом я редко чувствую усталость. Вес рюкзака больше не давит мне на плечи. Я останавливаюсь в меленькой деревушке под названием Наньхуа. Мой гостиничный номер на четвертом этаже, из моего окна видны далекие вершины гор, сияющие на солнце.

От жары вся деревня стала сонной, все вокруг движется медленно и осторожно. Почти все время я провожу в закусочной, хозяевами которой является супружеская пара из провинции Сычуань. Они учат меня смешным словам из их диалекта, чтобы я смог потом повеселить ими Джули.

Я стараюсь не думать о том, что случилось.

На следующий день, изнемогая от полуденного зноя, я роюсь в холодильнике около киоска. За этим занятием меня застают два подъехавших велосипедиста. К их седлам приделаны огромные сумки, карты и бутылки с водой, и они удивленно разглядывают меня. Ведь я вроде бы такой же иностранец, как и они? Выясняется, что они из Польши. У нас нет общего языка, и беседа поначалу не клеится. Вокруг нас собирается группа местных зевак, чтобы полюбоваться нашей игрой звуков и жестов.

Когда мы наконец обращаемся за помощью к карте, я начинаю потихоньку понимать, что они пытаются мне сказать. Уловив суть, я поднимаю руки вверх и обращаюсь к собравшимся вокруг нас.

– Товарищи! – кричу я в толпу, и в ответ раздается пара смешков. В этой маленькой деревушке так жарко, а работа местных жителей заключается в земледелии и продаже еды и напитков тем, кто проезжает мимо. Земля перед их домами такая пыльная. Тут так редко происходит что-то интересное.

– Приносите сюда стулья, – говорю я, – садитесь на обочину в тень, сегодня вам будет на что посмотреть!

Я указываю на поляков.

– Эти двое приехали сюда на велосипеде из Греции!

– О! – восклицает кто-то.

– И приехали они не одни! Они состоят в восточноевропейской группе из двадцати человек, выехавшей из Афин, чтобы поддержать Игры в Пекине!

– Ах!

– Но и это еще не все! Их группа встретила по дороге еще двадцать немецких велосипедистов, которые также ехали из Афин в Пекин!

– Оп-па!

– Но и это еще не все! Эти две группы встретили еще сорок велосипедистов, которые ехали из Парижа в Пекин. Полностью экипированные, в сопровождении страховочных машин, автобусов и всего, что полагается!

На меня устремлены напряженные взгляды. Когда я замечаю, что публика ждет от меня еще новостей, я хлопаю в ладоши и говорю:

– Это все! Толпа иностранцев на велосипедах!

– Восемьдесят французов из Греции? – кричит кто-то, смеясь. – Они, должно быть, очень любят ездить на велосипеде. Я вот предпочитаю добираться до Наньхуа на автобусе.

Оба поляка прощаются со мной, а я задерживаюсь еще немного около киоска и ем мороженое. Ко мне подходит маленький мальчик и говорит:

– Пару дней назад здесь проходил кое-кто, похожий на тебя.

Я думаю, он говорит о мифической женщине с ослом, о которой я уже так давно ничего не слышал, но он качает головой.

– Это был дядя с большой деревянной тележкой, такой же, как эта. – Он показывает на мою кабутце.

Я знаю, кого он имеет в виду. Я достаю телефон.

– Учитель Се, ты видел велосипедистов из Европы?

Он смеется.

– Красных? Да, они смотрятся великолепно!

– Красных?! Не понимаю, о чем ты!

Кто-то в этот момент указывает на дорогу: блестящие велосипеды, согнутые тела, накачанные икры. Они одеты в ярко-красные костюмы и с шумом проносятся мимо нас. По звуку это напоминает летящий рой воробьев.

– Это участники французской группы, – объясняю я людям, стоящим около меня и зачарованно наблюдающим за зрелищем. Какая-то женщина поворачивается ко мне и спрашивает:

– А у вас все такие стройные?

…Дорога являет собой длинную, очерченную деревьями аллею, прямую, без изгибов.

Медленно тяну я свою тележку по жаре, вокруг стоит тишина, лишь изредка меня обгоняет какой-нибудь грузовик или трактор. Навстречу попадаются небольшие группы велосипедистов из Европы. Издалека они кажутся медленно увеличивающимися цветными точками. Постепенно я вижу шлемы, костюмы и мелькающие ноги, мужчины и женщины, молодые и старые. Я кричу им «Привет!» или «Салют!», но большинство из них проезжают мимо, не обращая на меня внимания.

Впрочем, одна группа останавливается. Это французы, бельгийцы, датчане, американцы, немцы и китайцы. Мы делаем групповые снимки и обмениваемся адресами. Они тревожно осведомляются, проехали ли они наконец пустыню. Я отвечаю, что мне довелось пройти лишь по нескольким небольшим отрезкам пустыни, и все облегченно вздыхают.

Среди каменистых полей Гоби я отмечаю три тысячи километров моего пути из Пекина. К вечеру воздух немного посвежел, и мир окрасился в мягкие цвета. Мою одежду сушит легкий ветерок. Я устанавливаю на асфальте штатив и достаю маленькую камеру, на которую я снимаю видео.

Но она не включается. Минуту я жму на все кнопки и размышляю, стоит ли танцевать, не снимая это. Потом мне в голову приходит идея получше: я достаю из кабутце свой коврик, арбуз, нож и ложку и со всем этим добром устраиваюсь на обочине. Рано или поздно здесь проедет какой-нибудь европейский велосипедист.

… – Ты имеешь в виду Эндрю?! – недоверчиво восклицает Шарлотта. – Но этого не может быть!

Она смеется громким грудным смехом, а оба ее сопровождающих таращатся на меня круглыми глазами…

Я познакомился с этой троицей в деревне, где ночевал. Они из той группы, что выехала из Афин. Мы сидим около киоска в тени тента, и я рассказываю им, как вчера все-таки станцевал свой рубежный танец.

…Мне пришлось прождать несколько часов, пока не появился одинокий пожилой господин на велосипеде. Он носил усы и был поляком, его звали Эндрю. Мне потребовалось немало времени, прежде чем на английском и французском, но прежде всего на языке жестов я смог ему объяснить, что мне надо одолжить его камеру, чтобы заснять свой танец. И что будет еще лучше, если он станцует вместе со мной.

Я изобразил несколько танцевальных движений.

– Dance! – кричу я и спрашиваю у него, не хочет ли он делать это вместе со мной. Он отмахивается от меня, но его усы весело приподнялись.

– Juste comme ça! – Я размахиваю по воздуху руками.

И вдруг он запрыгал вокруг меня. Мы были одни на улице. Он приехал на велосипеде с запада, а я пришел пешком с востока, и в этом месте мы встретились. Ветер тихо завывал над пустыней, музыки не было. Мы танцевали. Мы размахивали руками и ногами, скакали по дороге, поляк и немец посреди Китая, и наслаждались этим моментом.

… – Нет, этого просто не может быть! – говорит Шарлотта. – Эндрю ведь чудак, настоящий оригинал, он почти всегда ездит один, и большинству из нас не удалось с ним и двумя словами перекинуться. А ты станцевал с ним!

Пчелиная буря

Сначала я вижу только темное облако, которое появляется вдалеке и медленно кружит над пустыней. Единичные лучи пролетают его насквозь и скользят по насыпи. Небо темно-серое, дует ветер.

Я медленно иду дальше, не упуская из виду облако. Оно кружит над пустыней и над дорогой, и чем дольше я смотрю на него, тем больше мне кажется, что это огромное живое существо. Потом оно вдруг меняет направление. Оно увеличивается, летит в мою сторону. У меня вырывается высокий крик. Я быстро застегиваю все молнии и прячу все, что можно в кабутце, крепко вцепляюсь в нее и жду темное существо, которое накатывает на меня, закрывая собою весь горизонт. Чем ближе подходит буря, тем громче я слышу ее шум.

Мимо меня со скоростью пешехода пробирается машина, я вижу, как ее аварийные огни исчезают в серой мгле. Потом буря обрушивается на меня.

К моему величайшему удивлению, в этом песчаном шторме почти нет песка. Мелкие острые камушки ударяются о кабутце, я чувствую, как они бьют по моим ногам и рукам, одной ладонью я прикрываю глаза, другой обнимаю кабутце, чтобы ветер не перевернул ее. Буря трясет и рвет меня, кричит мне на ухо со всей своей злобой о том, что здесь, в каменистой пустыне, для нее нашлось так мало песка, а то она могла бы превратиться в настоящий Кара-Буран, в Черный Ураган – грозу всех караванов.

Потом она резко разворачивается и уходит. Я вижу, как темные облака уносятся вдаль, бледнеют и уже не внушают такого ужаса. Я отряхиваю с себя пыль, обследую камеры, делаю глоток воды и размышляю о природе красных точек на своих икрах, пока до меня не доходит, что их оставили маленькие камушки, которые крутил ветер.

В следующей деревне меня высмеивают.

– Песчаная буря? – спрашивают они. – Это была не песчаная буря.

Они сидят на корточках на обочине рядом с кучами арбузов и ждут покупателей. Мои фантазии на тему песчаной бури развеселили их.

– Сезон больших бурь уже давно прошел, – объясняет мне морщинистый старик, – то, что ты увидел, в лучшем случае был ветерок.

Остальные просто смеются. Какая-то женщина дает мне кусок арбуза, чтобы утешить меня.

– Ты наверняка испугался, сынок? У вас ведь не бывает песчаных бурь?

– У нас в Германии нет пустынь, – мрачно отвечаю я.

– В Германии?! У нас там живут родственники!

– Где?

Остальные с интересом смотрят на нас.

– Я забыла, – признает она, – они там уже очень давно.

Я иду дальше, и вскоре в воздухе появляется множество пчел. Над ухом слышен их гул, жужжащие точки окружают меня. Они повсюду, и их голоса весьма свирепые! Я вспоминаю слова мотоциклиста мне пару недель назад о том, что я должен остерегаться пчел. Его они всего искусали. Вероятно, это место он и имел в виду. Тут рядом наверняка где-то есть пасека или гнездо, и поэтому эти зверюги тут такие агрессивные.

Я шагаю быстрее и чувствую, как во мне нарастает паника. С младых ногтей мне известно: если летом ты пьешь из банки, то всегда используй соломинку. Иначе можно случайно проглотить пчелу или осу, которая цапнет за горло. Это приводит к ужасным последствиям: место укуса отекает и перекрывает дыхательные пути, что ведет к неминуемой смерти от удушья, если только пострадавшему не перерезать шею ножом. Тогда появляется зияющая рана, в которой с хрипом надуваются кровавые пузыри.

Мне было лет шесть, я сидел в саду на качелях и что-то распевал во все горло. Вокруг меня цвели цветы, моя сестренка Беки была еще слишком маленькой, чтобы претендовать на качели, я болтался туда-сюда и пел песню, когда вдруг почувствовал что-то во рту. Оно барахталось у меня на языке, и, пока я пытался это выплюнуть, меня уже укусили. Во рту разлилась горячая боль. Я заметил, что в моем плевке на земле валяется желто-черное насекомое, и понял, что умру, если кто-то не надрежет мне шею.

Я же не знал, что пчела укусила меня лишь за кончик языка и что вместо неминуемой смерти меня ожидает лишь горстка льда. Страх был огромен. Он и по сей день живет во мне, когда я вижу черно-желтые точки и слышу это особое злобное жужжанье. Тогда я обрываю разговор на полуслове и выбегаю из комнаты. Потом я сам над этим смеюсь, чтобы люди не подумали, что я на самом деле боюсь.

Пчелы повсюду, и они, кажется, раздражены. Я вступил на их территорию, и они хотят меня прогнать, я иду быстрее и быстрее, чтобы оставить их позади, но их становится все больше. Я в тревоге озираюсь: земля вокруг зеленая, я нахожусь в километровом оазисе, вокруг деревья и поля, гнездо может быть где угодно.

– Улетайте прочь! – кричу я громко по-немецки. – Хватит, оставьте меня в покое!

Я знаю, что ни в коем случае нельзя по ним колотить и вообще прикасаться к ним. Но ведь они набились мне в волосы, они ворочаются и суетятся там. Одной рукой я машу над головой, другой тяну кабутце. Я перехожу на бег, мои ботинки все быстрее колотят по асфальту, я ору и обзываю пчел гаденышами, которые должны от меня отвязаться.

А их становится все больше. Они не отвязываются. Им нравятся мои волосы и моя борода. Наверное, они напоминают пчелам гнездо или растрепанный цветок. Я бью себя по голове и чувствую укус, бью еще раз – и кто-то что-то злобно жужжит мне в самое ухо. Я в панике озираюсь, надеясь найти воду, которую можно было бы на себя вылить, или в которую можно было бы нырнуть, чтобы спрятаться от злых пчел.

На обочине стоит только заправка. Люди рядом с ней с интересом наблюдают за тем, как я бегу, ругаясь и колотя себя по голове. Я вдруг осознаю, что они выглядят совершенно спокойными, как и мужчина у входа в киоск пару метров поодаль. Они быстро остаются позади. Улица поворачивает, а я все бегу вперед, проклиная пчел и стараясь удержать равновесие. В глаза мне кидается въезд и табличка: «ПРИЮТ ХОРОШЕГО АРОМАТА». Я резко заворачиваю туда, кабутце дребезжит, подпрыгивая на камнях и кусках гравия. За столом в тени высокой ивы сидят трое мужчин и играют в карты. Они с удивлением поднимают на меня глаза.

– Мне нужно в дом! – истошно кричу я на бегу. – В дом! В дом! Меня преследуют пчелы!

Я отбрасываю ручки кабутце, они падают на землю, а один из мужчин показывает на дверь. Я врываюсь внутрь и сразу захлопываю дверь за собой. Обеими руками я перетряхиваю волосы и одежду. Пчелы, их трупы и их отдельные части падают на пол, я прыгаю по всему этому, топчу до тех пор, пока и мокрого места не остается. Усталый, сползаю по стене и дышу, слушая, как нормализуется ритм моего сердца. В окошко я наблюдаю за тем, что происходит снаружи. Трое мужчин продолжают играть в карты, моя кабутце стоит на въезде. Я приоткрываю дверь на маленькую щелку и опасливо выглядываю. Все спокойно.

– Они улетели? – шепчу я этим трем, и они поднимают головы. Тот, кто на вид самый старший из них, спрашивает:

– О чем ты говоришь?

– О пчелах!

– Здесь не было никаких пчел.

– Ну как же, я от них убегал. Где-то здесь у них должно быть гнездо, они искусали мне всю голову.

Я осторожно выхожу наружу и подсаживаюсь за стол. Старик пододвигает ко мне стаканчик и наливает чай. На затылке я нащупываю большую шишку.

– Ты не мог бы посмотреть? – спрашиваю я старика, и он нерешительно склоняется над моей головой, отодвигает в сторону мои волосы и удивленно втягивает сквозь зубы воздух:

– Ой-е! А они хорошенько тебя отделали!

– Подожди, – говорит мужчина, сидящий с ним рядом, и лицо его вдруг озаряется, – это было не гнездо!

– А что же?

Он показывает на улицу.

– Ты пришел оттуда, так?

– Да.

– Оттуда же незадолго до тебя проехала пчеловодческая машина.

Я краснею. Я знаю, как выглядят пчеловодческие машины: большие фургоны с открытым кузовом, на которых сложены дюжины или даже сотни деревянных ящиков, в каждом ящике – примерно десять тысяч пчел. При перевозке некоторые насекомые выпадают, их подхватывает воздушный поток, они теряют ориентацию и отчаянно ищут дорогу назад в свое пчелиное государство.

– Ты хочешь сказать…

Все трое юмористически смотрят на меня, и старик с удовольствием подводит итоги всего произошедшего:

– Итак, едет пчеловодческая машина, за которой тянется шлейф из пчел, а за ней идешь ты и удивляешься, откуда они и почему так много?

– А на самом деле наши китайские пчелы весьма дружелюбны! – поучительно заявляет его товарищ. Он рассказал мне, что стоило отойти на пару шагов в сторону, и я бы избежал пчелиного облака.

Почесывая голову, я пью чай. Эти трое продолжают играть в карты, а я наблюдаю за их турниром. Ветер шелестит над нами листьями ивы, мир вокруг кажется очень спокойным. Один из игроков совершает ошибку, и старик в шутку дает ему подзатыльник.

Моя голова пульсирует, я чувствую себя бесконечно усталым.

И это Гоби?

Я добираюсь до города Цзюцюань, что означает «Винный родник». На месте укусов набухают надутые лимфой пузыри, все зудит, но все-таки я направляюсь в парк, чтобы посмотреть место, давшее название этому городу. Это четырехугольный каменный фонтан, в воде которого лежит пара монет.

– Конечно, сам фонтан новый, – признает экскурсовод, – но вода-то в нем та же, что и раньше!

Более двух тысяч лет назад, через сто лет после объединения империи под властью первого императора, молодой генерал Хо Цубин вылил сюда кувшин вина, чтобы порадовать солдат. Вино было подарком императора У-ди династии Хан, знак благодарности за успехи генерала в войне против хунну, кочевого народа с севера, с которым династия Хан ожесточенно враждовала.

– Генерал умер в двадцать четыре года, – говорит экскурсовод, поднимая одну бровь, – во время эпидемии.

Я пытаюсь представить себе его, этого молодого полководца, который гнал свои войска через пустыни навстречу кочевникам, а потом вдруг умер. Он даже не дожил до моих лет.

– Где был его дом?

Экскурсовод размышляет некоторое время, а потом называет одно из самых загрязненных мест в Китае, город в районе угледобычи в провинции Шаньси. Шесть месяцев и две тысячи километров назад я был там и гулял по окрестностям вместе с моим другом репортером. Кажется, с тех пор прошла целая вечность.

Эти Линьфэнь.

Парк с винным родником оказался довольно большим, в его центре расположено озеро. Я прогуливаюсь вокруг него и нахожу террасу с пластиковыми стульями. Две зеленые ветви обеспечивают в ней тень. Длинноволосый мужчина играет на гитаре и поет, несколько пожилых людей пьют пиво. Я сажусь за столик и слушаю. Мужчина поет что-то о любви, публика тихо беседует, а я пью чай и думаю о Шаньси.

Как я тогда чувствовал себя? Каким далеким мне тогда казалось то место в Гоби, где я сейчас нахожусь…

Мой мобильный вибрирует, пришло сообщение от учителя Се. Он ждет меня в городе Цзяюйгуань. Послезавтра там будут проносить олимпийский факел. Успею ли я к этому времени? Я достаю свой навигатор: еще тридцать километров.

…Учитель Се держит в руках китайский флажок. Мы стоим перед массивным зданием гостиницы в Цзяюйгуань, единственной, где мне вчера вечером удалось раздобыть комнату. Половину парковки занимают полицейские машины, тележка учителя Се стоит где-то среди них. Сейчас только семь утра, а на улице перед гостиницей уже полно народу, ожидающего увидеть олимпийский огонь. Учитель Се с ухмылкой вкладывает в мою руку флажок.

Длинная цепочка добровольцев в зеленых рубашках выстроилась перед толпой, перекрывая улицу, полицейские патрулируют дорогу и раздают указания. Папы поднимают повыше своих круглощеких малышей, у многих на лбу красные повязки, а на щеках – наклейки в форме сердечек. На их маленьких личиках читается вполне осознанное волнение.

Я спрашиваю учителя Се, не хочет ли он, чтобы я тоже посадил его на плечи, чтобы он мог что-то увидеть, и он со смехом отругивается.

Музыка оповещает о приближении первой машины. Она покрашена в такой же красный цвет, как фургон колы, и на ней расположена сцена, где девушки в коротких юбках танцуют техно. Улица наполняется резкими звуками. Машина делает круг мимо островка безопасности, танцовщицы кричат «Ву-у-ху-у!!!», но это не настолько интересно, чтобы отвлечь наше внимание. Мы продолжаем напряженно вглядываться вдаль, не появятся ли факелоносцы. Каждый хочет увидеть их первым.

Но они так и не появляются. Никто не сказал нам, что мы стоим не на том перекрестке. Об этом даже не знало руководство гостиницы, иначе они не стали бы вечером запирать каждое выходящее на улицу окно – «на всякий случай».

Я смотрю вокруг и вижу море разочарования. Не слышен шепот, ни один ребенок не ругается и не плачет. Лишь повязки и наклейки смотрятся теперь как-то потерянно. И ради этого мы так рано встали?

Я фотографирую старую бабушку. На ее лоб наклеено сердечко, и она размахивает двумя маленькими флажками. Она совсем не выглядит разочарованной – напротив! Она из поколения, пережившего эксперименты Мао, Большой скачок и Культурную революцию. Она-то знает наверняка, как это хорошо, когда ничего не происходит, потому что могло произойти нечто худшее.

Я ложусь спать, а когда снова выхожу на улицу, то встречаю учителя Се на тротуаре. Сидя на скамейке, он спорит с каким-то мужчиной в костюме. Уже издалека я слышу, как он ругается:

– Я не идиот!

Человек в костюме перебивает его:

– Нет, ты идиот! Почему ты не работаешь, как все остальные? Как давно ты таскаешь за собой тележку и живешь на то, что тебе подают другие люди? Ты бесполезен. И ты идиот!

– Я не идиот! – Учитель Се смотрит на меня, ища поддержки. Он выглядит сильно задетым и взволнованным.

Я присаживаюсь рядом с ним на скамейку и заявляю человеку в костюме:

– Мой учитель не идиот.

Мужчина пару секунд смотрит на меня удивленно, потом он показывает пальцем на учителя Се:

– Он лишь ходит туда-сюда и ничего не делает.

– Ну и что? Я делаю то же самое.

Похоже, это сбило его с толку:

– Ты что, тоже бродишь пешком?

– Да.

– Но ты журналист или что-то вроде!

– Ага, конечно, все иностранцы обязательно должны быть журналистами!

– А зачем тебе камеры?

– Я люблю фотографировать.

– Но этот, – человек в костюме выдвигает веский довод, – этот-то не фотографирует, он только бродит вокруг. Он обуза для общества!

– Учитель Се – философ! Ты вообще не понимаешь, как тебе повезло, что ты повстречал такого человека. Он делает доклады в университетах и имеет поклонников по всему миру!

Мужчина ошеломленно смотрит на учителя Се, но я еще не закончил:

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты просто еще недостаточно богат! Для тебя важно иметь дом и машину. А у поклонников учителя Се все это уже есть. Поэтому они могут его оценить.

Мужчина пытается что-то сказать, но видно, что он сдается.

– Может быть, твой ребенок когда-нибудь попадет в хороший университет, – продолжаю я наступление, – и он объяснит тебе, кого ты здесь повстречал.

Он стоит молча. Мне его почти жалко.

– Что-нибудь еще? – деловито осведомляюсь я.

Когда мужчина исчезает, учитель Се зажигает сигарету и делает глубокую затяжку.

– Поклонники по всему миру? – переспрашивает он иронически.

– Ну да. Читатели моего блога от тебя в восторге.

– А, – отмахивается он, – ведь во мне нет ничего интересного. – При этом он довольно улыбается.

Мы сидим на скамейке, двери магазинов открыты, из некоторых доносится музыка. Мужчины и женщины проносят мимо нас свои пакеты с покупками, молодая семья заходит в ресторан фаст-фуда. Послеобеденное солнце дарит нам свое тепло, дерево над нами – тень. Учитель Се выпускает вверх облачко дыма. Сначала оно имеет голубоватый оттенок, потом медленно бледнеет и растворяется в солнечном свете.

На следующий день я уже не застал его, выйдя из гостиницы. Я иду по магистрали на запад, она проходит мимо старой крепости в Цзяюйгуань и мимо Великой стены.

Я уже видел все это в то лето, когда проносился на поезде из Сиань и Пинлян. Но тогда я ничего еще не понимал. То, что галька вокруг меня и есть Гоби, я понял только тогда, когда мне это подтвердила таксистка.

– Гоби?! – спросил я, и она рассмеялась.

– Ну конечно, а что, разве есть еще одна?

…Позднее, когда у меня перед глазами оказалась карта местности, я понял значение крепости Цзяюйгуань и почему шесть веков назад ее построили именно здесь. Это единственное узкое место Коридора Хэси. С юга от нее возвышается заснеженный горный хребет Циляньшань, с севера тянется огромная пустыня. Крепость находится прямо между ними, в естественном сужении, образованном рекой и горой. Название крепости и города означает «Проход в прекрасную долину», и на протяжении нескольких веков здесь, на этом проходе, заканчивался китайский мир.

Я пробираюсь мимо крепости. Она представляет собой массивную неуклюжую постройку коричнево-желтого цвета, у ее подножия проходит Великая стена, охватывающая долину по всей ее ширине.

Давным-давно, когда в укреплении еще не было дыр, каждый, приходящий в Китай или выходящий из него, должен был пройти через ворота крепости Цзяюйгуань. В настоящее время стена пробита в нескольких местах, а крепость открыта для свободного посещения. Я иду по улице к тому месту, где она пересекает стену. Это выглядит грубовато, как будто дорога просто протаранила старую глину насквозь. Я останавливаюсь.

Когда я оказался здесь впервые, почти два года назад, я много часов шел от начала стены до крепости. Был серый день, еще более пасмурный, чем сегодня, и земля по другую сторону казалась мне странной и пугающей. Там не было ничего, кроме гальки, безвольно плавящейся на жаре, галька до самого горизонта. Облака, проплывающие над ней, казались единственными живыми существами. Теперь я снова ощутил это. Я знаю, что отсюда, с этого места, начинаются настоящие пустыни и что все, что было раньше, не идет ни в какое сравнение с тем, что впереди.

Я не думаю о Туркменистане, об Иране, о пути через Восточную Европу. Сейчас я стою на той отметке, которая раньше служила крайней точкой Китая, и здесь все кажется резким и серым. Облака тянутся над равниной большими клубами, они-то были тут всегда, еще до стен и людей.

Мой мобильный вибрирует, звонит учитель Се:

– Где тебя носит, маленький шельма? Я уже почти дошел до противоположной стороны Гоби!

Он смеется, и я представляю себе, как он волочит свою тележку по просторам пустыни. И вся картина сразу начинает казаться мне не такой уж и страшной.

Как надо ловить крыс

Мы разбили лагерь в темноте пустыни, не слишком близко к дороге, но и не особенно далеко от нее. Тележки, поставленные рядом, образуют подобие баррикады, между ними разместилась моя палатка.

Учитель Се расстелил на земле газеты и расставил еду: рис, колбасу, фасоль в томатном соусе. Мой карманный фонарик отбрасывает мягкий свет, пустыня вокруг нас молчит. Он рассказывает мне, как много лет назад он нашел в Тибете раненого зверя на обочине.

– Это был красивый зверь, но, к сожалению, он уже был на последнем издыхании. Видимо, его переехали. Он лежал и истекал кровью.

– И что же ты сделал, учитель Се?

– Мне пришлось облегчить его страдания, – он изображает рукой закалывающее движение, – потом я его похоронил. Сверху я положил камень, на котором так и было написано: «Здесь лежит прекрасный зверь». Я даже не знал, что это за животное.

– А кто это мог быть?

Он задумывается.

– Судя по тому, что рассказывают люди, это был снежный леопард.

Снежный леопард! Я с дрожью вспоминаю ночь в горах Люпань, но потом мне приходит в голову умная мысль:

– Ты мог продать его шкуру!

Он отрывает взгляд от своей миски:

– Да, мог. Но я не хотел зарабатывать деньги на бедном животном, а самому мне эта шкура была ни к чему.

Некоторое время мы едим молча. Я выковыриваю фасоль из банки и все думаю о горах Люпань. Вдруг он поднимает руку и с гордостью ухмыляется:

– Нет, однажды я все-таки прихватил кое-что с собой – череп яка!

– Череп?! Как тебе это удалось?

– Як лежал мертвый на берегу озера. Я отрезал ножом его голову, отделил от нее мясо и закопал.

– Наверное, это была тяжелая работа!

– Да, голова была большая! – Он показывает руками нечто большое. – Но, когда я вернулся туда через несколько месяцев и снова выкопал ее из земли, череп стал таким чистым, что я смог подвесить его на тележку.

Выражение моего лица его веселит:

– Теперь он висит в Нинбо, на доме моей матери. С тех пор я ищу еще один такой же череп.

– Но зачем?!

– Не знаю. Когда у меня появился один, то я тотчас захотел второй.

Тишина. Он предлагает мне выпить воды из своей бутылки, но я отказываюсь. Я предпочитаю пить из своей. Я знаю, что он наливает ее из рек и ручьев, у нее легкий зеленоватый оттенок.

– Она же кипяченая, – говорит он и с удовольствием делает глоток, – кроме того, в этих местах очень хорошая вода. И жирные крысы.

– Крысы?

– Ты разве не видел их норы? Завтра я покажу тебе парочку. – Он ухмыляется. – И если у тебя хватит смелости, я научу тебя их ловить!

На следующее утро, когда мы покидаем лагерь, весь мир погружен в голубоватую дымку. Гоби в одеяниях подводных тонов, под ногами галька. Кажется, что наш путь проходит по морскому дну.

Мы делаем остановку в небольшом оазисе. Нас встречают бородатые мужчины в белых головных уборах, они радушно раскидывают руки, приглашая нас в гости. Я спрашиваю, относятся ли они к народу хуэй, но они оказываются представителями дунсяна. Монголы-мусульмане, уточняют они. Они представляются хранителями мавзолея Увайси и очень удивляются, что я не знаю, кто это.

– Увайси-а, – восклицают они, – один из посланников пророка!

Мы сидим под зеленой крышей из виноградных лоз. На столе лежит лаваш, один из мужчин за столом держит на руках малыша, и тот хитро поглядывает на меня. Учитель Се разместился со своей тележкой на поляне между деревьями. Он предпочитает читать и писать стихи, чем слушать о мертвых мусульманах.

Я же пью чай и слушаю. Мне рассказывают, как пророк отправил троих друзей в Китай. Они должны были проповедовать ислам в империи Тан. Но путь по дорогам Шелкового пути оказался длинным и трудным: первый из трех умер в горах к северу отсюда, а вторым был как раз Увайси, останки которого хранятся здесь. Третьему удалось пройти в глубь страны, он добрался до портового города Гуанчжоу и основал там мечеть. Таким вот образом в Китай и пришел ислам.

Я вспоминаю монаха Сюаньцзана. Трое мусульман шли по Великому шелковому пути почти одновременно с ним. Но он шел на запад в поисках старых учений, они направлялись на восток, проповедовать новые.

Когда три часа спустя мы продолжаем свой путь, на лице учителя Се ясно читается облегчение. Ему больше нравится быть на природе, чем среди людей. Мы тащим за собой тележки. Пустыня затянута голубоватой дымкой, стоит тишина. Он указывает мне на холм, пестрящий крысиными норами, я спрашиваю его о методах отлова. Учитель высоко приподнимает одну бровь и изрекает:

– Надо быть находчивым!

Однажды его застало наводнение, когда он шел через пастбище в Монголии. Ему удалось спастись, забравшись на возвышенность, и оттуда он наблюдал, как мир вокруг покрывался водой.

– В первый день мне было страшно, – признает он, смеясь.

Тогда он еще носил рюкзак. Скоро у него закончились все припасы. Он питался окружавшей его водой и корнями растений. А потом он вдруг вспомнил, что ему сказал врач перед операцией на сердце: или он не встанет с операционного стола, или проживет сто лет.

– Понимаешь? – смеется он. – Небо не могло мне послать смерть от наводнения, потому что мое время еще не пришло.

– И как долго ты просидел там взаперти?

Он поднимает руку вверх и прижимает большой палец к остальным, так, что получается форма клюва.

– Семь дней? – переспрашиваю я, так как и язык жестов может иметь разные значения в зависимости от диалекта.

Он кивает:

– Целую неделю.

– И что же ты делал все это время?

– А что мне было делать? Я пел песни.

Мы идем по грунтовой дороге. Наши шаги приятно шуршат, колеса тачек тихо жужжат. Вдруг до меня доносится аромат злаков, вскоре вдали появляются поля. Мы приближаемся к оазису.

– Люди часто спрашивают меня, не одиноко ли мне, – говорит учитель Се, – и знаешь, что я им отвечаю?

Он смотрит на меня блестящими глазами:

– Я задаю им ответный вопрос: не одиноки ли они сами? Почему они задают мне такие вопросы? У меня же есть целый мир. Я разговариваю с растениями и животными, цветы смеются вместе со мной, а маленькие птички мне подпевают. Почему я должен быть одиноким?

Я смеюсь и стараюсь выглядеть так, как будто и у меня все так же.

Этим вечером мы проходим мимо гостиницы посреди пустыни.

– Давай снимем комнату! – радостно восклицаю я.

Но учитель Се качает головой:

– Пожалуйста, ты снимай, но я предпочитаю ночевать здесь.

– Тогда я с тобой.

Он останавливается и показывает на гостиницу:

– Но разве ты не хочешь переночевать там?

– Да, но так не пойдет.

– Почему же?

– Я не могу спать в постели, когда ты рядом лежишь в своей тележке.

– Почему?

Я задумываюсь.

– Тогда я буду казаться себе плохим другом.

Он серьезно на меня смотрит, потом громко смеется:

– Маленький шельма, ты всегда все так усложняешь! Это же совсем просто: ты хочешь спать там, потому что тебе там удобнее и ты сможешь зарядить свои электроприборы, а я хочу спать в своей тележке, потому что это мой дом.

Я пытаюсь возражать, но он лишь отмахивается:

– Сейчас ты пойдешь туда, а я поищу себе здесь место. Завтра мы снова встретимся.

На следующий день мы встречаемся на улице и кричим друг на друга.

– Ты не понимаешь! – ревет учитель Се, а я возражаю, что я как раз хорошо понимаю.

Вокруг нас ничего, кроме пыльного зноя, а асфальт такой горячий, что стал мягким и липким, солнце поджаривает нас, а мы орем друг на друга.

Речь, видите ли, идет о патриотизме.

– Ляйке! – восклицает учитель Се возмущенно. – Мы, китайцы, любим нашу страну! Это просто факт!

– Да? И о какой же стране идет речь? Внутренняя Монголия входит в нее, а Внешняя Монголия не входит? Это значит, вы стоите на границе и любите только одну сторону, а другую не любите? Но это же полная чушь!

– Каждый народ любит свою страну!

– Можно любить родную деревню, или горы, пустыни или море, но не что-то искусственное вроде страны!

– Мы ВСЕ это любим!

– Нет! Вы только так говорите, а потом засоряете свою страну мусором, сносите старинные здания и сбиваете на улицах своих сограждан! И при этом вы делаете вид, как будто все прекрасно!

Он останавливается. Я обильно потею и все думаю, какого жару добавляет палящее солнце в наш спор.

– Ляйке, – произносит он серьезно и торжественно, – мы, китайцы, и сами знаем, что в нашей стране многое идет неправильно. Но даже если Китай во многих местах загрязнен, а люди обращаются друг с другом не очень хорошо, мы все равно любим свою родину.

– Почему вы тогда не можете признаться, что многие вещи идут не так?

– Между собой мы ругаемся на то же, что и ты. Но мы не любим, когда на недостатки нам указывают иностранцы. – Он отворачивается от меня, и я слышу, как он глухо произносит:

– Это нас ранит. Больно.

Повисает тягостная тишина. Мы идем дальше, воздух дрожит, до горизонта нет ничего, кроме желтой пустыни. Мы здесь одни, и каждый молча тащит за собой свой гнев через жару.

– Учитель Се, – говорю я наконец.

– Что?

– Учитель Се, ты ведь знаешь, что ты единственный, с кем я открыто могу обсуждать эти вопросы?

Он недоверчиво смотрит на меня:

– И что ты хочешь сказать?

– Ты ведь мой учитель, – говорю я вкрадчиво и с облегчением вижу на его лице слабую улыбку, – ты настолько больше пережил и прочитал, чем я, и ты смотришь на мир глазами философа! Я могу все что угодно тебе сказать, зная, что ты не обидишься…

– Маленький шельма! – Он достает пачку сигарет из кармана рубашки, закуривает и ухмыляется. – Ты очень храбрый. Но в мире на самом деле есть много вещей, которых ты не понимаешь.

В последний день нашего совместного похода у учителя Се появляется еще одна возможность посмеяться надо мной. Я разделся по пояс, чтобы загореть перед следующей встречей с Джули. Мы идем по узкой дороге, по обеим сторонам тянется галька пустыни. Учитель Се идет вслед за мной и время от времени отпускает едкие замечания.

– Маленький шельма! – восклицает он. – Когда я смотрю на твои бедра, мне хочется съесть двойную порцию жареной свинины!

Или:

– Что это там бултыхается? Кола или шоколад?

Впрочем, однажды он крикнул кое-что другое:

– Осторожно, машина!

Я слышу шум мотора и сдвигаю свою кабутце немного в сторону, и в следующее мгновение мимо меня проносится грузовик. Он везет деревянные ящики, несколько дюжин. И прежде чем до меня доходит, что это пчеловодческая машина, все вокруг наполняется пчелами.

– Учитель Се!!! – ору я, в панике бросаю ручки кабутце и со всей мочи несусь в глубь пустыни. Я размахиваю руками, чтобы стряхнуть пчел. Мои ноги несут меня, как крылья, каменистая земля так и летит под ними, я думаю лишь о том, чтобы не споткнуться.

Каждый раз, когда я хочу замедлить темп, позади тотчас раздается громкое злобное жужжание. Откуда-то издалека доносится звонкий смех учителя Се.

– Эй! Что ты там делаешь? – кричит он мне, когда я наконец успокоился. Я сажусь на корточки, обхватив руками колени, пот течет с меня рекой, правая щека пульсирует от укуса. Каждый шорох заставляет меня вскакивать.

– Боюсь! – реву я в ответ.

– Кого?! Этих маленьких пчелок?!

Я вижу, как он закуривает сигарету и прислоняется к тележке. Он выглядит совершенно спокойным.

– Возвращайся, маленький шельма, – кричит он, – они тебя не тронут!

Гномик и голубой огурец

Поезд несется в сторону Цзяюйгуань. Напротив меня сидит мужчина и пожирает лапшу быстрого приготовления из красного бумажного стаканчика. На этикетке написано «Мясо, обжаренное в масле», и у меня перед глазами портрет Великого кормчего Мао. Говорят, это была его любимая еда.

Я прислоняюсь к прохладному стеклу. Мимо проносится Гоби. Чем дольше я смотрю на нее, тем ужаснее она мне кажется: желто-коричневая, сухая, бесконечная.

Я слышу крик и вижу продавщицу напитков, протискивающуюся по коридору со своей тележкой. Я покупаю у нее колу и прислоняю бутылку к виску. Голова взрывается, щека отекла. Я смотрю в окошко и пытаюсь себе представить, как мы с учителем Се шли через эту пустыню, но мне это не удается.

– Ляйке! – сказал он на прощание. – Ты мой любимый шельма! Такой большой мальчик, голова полна принципов, а сам убегаешь от крошечных пчелок – мне это очень нравится!

– Ты смеешься надо мной, учитель Се.

– Нет, я серьезно. Заботься о своем брате и скажи ему, чтобы он тоже хорошо заботился о тебе!

Рубен. Я смотрю на телефон. Пришло сообщение от моей университетской подруги Липин из Пекина: она забрала его из аэропорта, отправила в гостиницу отсыпаться, а затем посадила на поезд в Цзяюйгуань. Поездка длится тридцать три часа.

Я делаю большой глоток колы. Мимо проносится Гоби, похожая на окаменевший океан. Я смотрю на ее твердые волны и медленно начинаю понимать, почему, когда я шел по ней пешком, она не казалась мне такой страшной: я шел маленькими шагами и не видел всей ее мощи.

Я приезжаю в Цзяюйгуань и весь день провожу в своем гостиничном номере за просмотром «Макгайвера». В городе идет строительство нового металлургического комбината, приехали иностранные специалисты, вся гостиница полна немцев. Они живут здесь уже несколько месяцев, зарплата хорошая, но город чужой. Я замечаю у них то же ощущение потерянности, какое было у трех молодых англичан в Тяньчжу.

Вечером мы все собираемся в баре: немецкие инженеры, их филиппинские подружки, переводчица и я. Это похоже на генеральное собрание всех иностранцев в Цзяюйгуань. Филиппинки танцуют, немцы прижимают бутылки пива к животу, свет приглушен, и гремит музыка. На стене висит реклама пива «Хайнекен». Я чокаюсь с остальными колой, думая при этом о пустыне и об оазисах, о Великой стене и о крепости, а еще о том, что завтра приедет мой брат Руби и я ему все это покажу.

Я опоздал на вокзал на пятнадцать минут. Таксист провожает меня до зала, откуда выходят приезжие. Я прошу его подождать и бегу к выходу. Полным-полно народу, чемоданов, рюкзаков и больших клетчатых лавсановых сумок, которые можно встретить в любом китайском поезде.

Руби нет и следа. Впрочем, вскоре я его замечаю. Мне помогают большой черный рюкзак, шорты, сандалии и оранжевая рубашка. Она мне очень хорошо знакома. Он стоит на широкой лестнице перед входом на вокзал, руки в карманы, и смотрит на сумеречный город.

– Гноми-и-ик! – кричу я ему.

Иногда я забываю, как я выгляжу сам. Он осматривает меня с головы до ног, ухмыляется и говорит:

– Старик, мало того, что ты опаздываешь, ты еще и появляешься в образе Чака Норриса!

Следующие дни напоминают мне каникулы: мы заказываем еду себе в номер и смотрим видео, общаемся с немецкими инженерами и посещаем достопримечательности этого города. У нас случается неприятность из-за того, что мы гуляем по Великой Китайской стене. Какой-то мужчина требует, чтобы мы спустились вниз, и разгневанно втолковывает нам, что мы портим культурное наследие, и мне ужасно противно и стыдно, потому что я знаю, что он прав. Я прикидываюсь, как будто я не понимаю по-китайски.

– Не притворяйся, – говорит он с презрением, – я видел тебя на вокзале. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю!

Вечером мы едем на такси и видим толпу народа, собравшуюся на островке безопасности. Людей очень много, по ним видно, что произошел несчастный случай. На следующий день я спрашиваю другого водителя, что там произошло, и он отвечает лаконично:

– Несчастный случай. Восемнадцатилетняя девушка.

– Что с ней? – Я вспоминаю Лили.

– Сбил нетрезвый водитель. Через неделю она должна была поехать на юг, чтобы учиться там, но, когда она сидела на траве со своим другом, пьяный водитель протаранил ее.

Он останавливается и вздыхает:

– Так она и лежала – тело отдельно, голова – отдельно. На дороге в разных местах.

Я перевожу все это Руби, и когда заканчиваю, замечаю гнев в глазах водителя, который смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Знаешь, что самое ужасное в этой истории? – спрашивает он меня и тут же сам отвечает на свой вопрос: – Водителем был сын высокопоставленного чиновника!

– Ох, – говорю я.

Он испытующе смотрит на меня:

– Ты знаешь китайский. Ты, наверное, понимаешь, как тут все у нас происходит, да?

– Ты хочешь сказать, что его не накажут?

– Конечно, нет! Семья заплатит за него немного денежек – и все.

– О, черт!

– Да, о, черт! Я как подумаю о том, что чувствуют родители этой девушки… – Костяшки его пальцев белеют, когда он впивается в руль.

Через пару дней мы уезжаем из Цзяюйгуань. Полтора часа мы трясемся в чреве поезда на северо-запад, а потом он изрыгает нас в небольшом городке Юймэнь. Здесь есть всего несколько улиц и немного старых домов. Мы направляемся в отель, где я оставил свою кабутце. Он стоит на окраине города, повернувшись спиной к пустыне.

– Как ты думаешь, мы найдем здесь огурец? – спрашивает Рубен, и я отвечаю:

– Конечно, – хотя я и сам сомневаюсь в этом.

«Огурец» – это название мы придумали для трехколесных грузовых велосипедов, на которых многие крестьяне перевозят свои товары. Два года назад, когда Рубен был у меня в гостях, мы купили себе такой и мотались на нем от Ханчжоу до Шанхая. Велосипед был зеленый, как лягушка, и за шесть дней, пока мы на нем катались, ломался шесть раз, такой нам попался огурец.

Поиски проходят тяжело. Хотя в Юймэнь и есть рынок сельскохозяйственной техники и машин, но он запрятан в пыли одного из задних дворов, и выбор там маленький. К тому же все стоит дорого.

– Может, нам стоит оставить эту идею? – говорит Рубен, угрюмо оглядываясь по сторонам. Я-то знаю, он хочет идти пешком.

– Я обещал папе, – объясняю я. – Расстояния нам предстоят немаленькие, погода стоит жаркая, а ты не привык к долгой ходьбе.

Перед нами стоят два продавца, показывают грузовой велосипед и вопросительно смотрят на нас. На головах у нас соломенные шляпы. Это тоже по совету отца, это солнце его беспокоит.

– Это вообще не настоящий огурец, – недоволен Рубен, тыча пальцем в шаткое средство передвижения.

– Почему же?

– Он голубой, а не зеленый.

Мы покупаем голубой огурец за четыреста юаней. Я сажусь в кузов, и Рубен везет нас по городу. Люди смотрят нам вслед еще более удивленно, чем обычно. В супермаркете мы покупаем набор для бадминтона и в подарок получаем два арбуза. Мы возвращаемся в гостиницу, ложимся на кровати, едим йогурт и смотрим диски.

– Давай договоримся, – говорю я, – если в пути ты почувствуешь себя нехорошо или захочешь отдохнуть, ты сразу мне скажешь об этом, и мы поедем в гостиницу. О’кей?

Он кивает.

– Наслаждайся, – говорю я ему, – завтра будет жарко и пыльно, а у нас не будет белого постельного белья.

Он смеется. Я по его глазам вижу, что он не хочет больше смотреть сериалы. Ему нет дела до договоренностей, он хочет в пустыню.

На следующее утро мы привязываем кабутце к голубому огурцу. Мой отец звонит и говорит взволнованным голосом:

– Берегите себя, мои сыновья.

Я решил не говорить ему, как мы переутомились, потому что всю ночь смотрели сериалы. Несколько сотрудников гостиницы стоят у входа и наблюдают, как мы собираемся. На прощание мы машем им шляпами, а они смеются. Мы решили не связываться с главной дорогой, а двинуться через деревни.

Я иду пешком, мой брат едет на огурце. Наш путь лежит через роскошные зеленые поля. Подсолнухи высотой свыше двух метров склоняют перед нами свои головы. Кто-то неправильно подсказывает нам дорогу, и мы приходим к развалинам фабрики. Потом мы идем мимо коноплянника и заговорщицки смеемся.

Мой телефон мы закрепили на руле, чтобы слушать музыку. В основном играет панк. Получается немного тише, чем хотелось бы, звук чуть-чуть дребезжит, но нам нравится слушать бренчание гитар, в то время как солнце поджаривает шляпы и все пять колес тихонько поскрипывают.

В первый день мы проходим тридцать километров, а во второй сорок. Дорога ведет нас по длинной зеленой долине реки, и почти все время кажется, что Гоби очень далеко отсюда. Пустыня лишь иногда проглядывает сквозь зелень, и тогда она похожа на мертвую петлю, которая затягивается вокруг плодородной земли. Мы перекусываем в небольших ресторанчиках, ночуем в крестьянских домах.

На рынках мы покупаем арбузы, которые весело катаются туда-сюда по кузову голубого огурца до тех пор, пока мы их не съедим. Карманы у нас почти всегда набиты сухими абрикосами.

Однажды мы наблюдали, как три пастуха пытались перевести свое стадо через брод. Они долго созывали своих животных, потом перенесли через воду одну овцу и просто дождались, пока она начала жалобно блеять. Тогда все стадо тронулось вперед и перешло реку.

Мы идем до тех пор, пока не наступают сумерки. Солнечные лучи веером распускаются, проникая сквозь облака, постепенно окрашиваясь в темно-красный цвет и опускаясь за горизонт. Вокруг полная тишина, лишь на нашем телефоне играет «Die Lokalmatadore». Мы жуем сладкие абрикосы, нам не холодно и не жарко. Рубен, улыбаясь, косится на меня:

– Так вот чем ты занимался последние восемь месяцев!

Слепой

– Ta shi wo didi, – время от времени сообщает Рубен окружающим, – это мой младший брат!

Он так часто слышал из моих уст эту утомительную фразу, что выучил ее наизусть. И он так любит ее повторять, потому что люди каждый раз немного пугаются, когда слышат это. Он показывает на меня и говорит:

– Это мой младший брат.

Крестьянин, приютивший нас у себя, удивленно переводит взгляд то на меня, то на него, а потом улыбается этому забавному известию.

– Будьте осторожны, если продолжите свой путь на северо-запад, – предупреждает он, – отсюда и до Аньси нет ничего, кроме пустыни.

– И как долго тянется этот отрезок? – спрашиваю я, хотя навигатор уже подсказал мне ответ.

Крестьянин морщит лоб:

– Ну, сто пятьдесят ли точно наберется.

У нас с собой три арбуза, несколько дюжин литров воды, четыре лаваша и пара банок с кукурузой и фасолью в томатном соусе. Аккумулятор телефона заряжен под завязку, то есть музыка у нас есть.

Перед нами простирается Гоби. Я вспоминаю, как ужасно она выглядела из окна поезда.

В этом мире нет теней. Дорога покрыта желтой пылью, мы проходим мимо нескольких могильных холмов. Я показываю брату крысиную норку и говорю, что этих зверьков можно ловить в пластиковую бутылку.

Учитель Се напоследок все-таки рассказал мне о своем методе: нужно вырезать отверстие посередине бутылки, положить туда что-нибудь съедобное и отверстием кверху зарыть ее в землю. Если крыса попадется в бутылку, она уже не сможет выбраться обратно, можно заколоть ее ножом и поджарить. Рубен с отвращением отворачивается, я сделал точно так же, когда услышал эту историю впервые. В голове у меня звучит ехидный смех учителя Се.

Да, пока мы не собираемся есть крыс. У нас есть кукуруза в банке, а на земле после нас остаются капли арбузного сока. Вместо панка мы слушаем шлягеры. Под песню «Wann wird’s mal wieder richtig Sommer» дорога переходит в мост, ведущий на другую сторону автобана. Наверху, рядом с перилами мы находим тенистое место, идеально подходящее для того, чтобы сделать остановку и подкрепиться абрикосами. Мы плюем косточками на шоссе. Там есть ямка, и кто туда попадет, тот и выиграет. Я ни разу не попал.

– Болватепа, – смеется Рубен, и он совершенно прав: я и болван, и недотепа – два в одном.

Этим вечером мы ночуем в деревне, в которой всего полудюжины домов. Хозяин киоска размещает нас у себя на заднем дворе в маленькой комнатушке без окон, зато там есть кан, стиральная машина, вентилятор и шнурок, за который нужно потянуть, чтобы включить или выключить лампочку.

Ночью темно и жарко. Мы потеем, лежа на кане, вентилятор не дает прохлады, и в темноте виднеется единственное красное пятнышко, похожее на далекую звезду.

– Как ты думаешь, тебе еще долго нужно идти? – Глуховатый голос Рубена заполняет собой темноту. Я вдруг понимаю, что красная точка – всего лишь огонек стиральной машины.

– Два года, – отвечаю я, – или три.

На следующий день мы по дороге распеваем песни о нашем вчерашнем пути в сорок километров. Сегодня еще жарче, чем вчера, и в наших песнях поется о том, каково это – гадить, сидя в пустыне.

Огурец громыхает, но пока держится.

До оазиса Аньси мы добираемся уже в сумерках. Оазис одаривает нас свежим ветерком и запахом пшеницы и деревьев. Тут имеется ручей, а еще единственный комар, танцующий в свете карманного фонарика. Впрочем, довольно скоро появляется его коллега, потом третий комар, четвертый – вот их уже целое облако. Они налетают на нас, как сибирская пурга. Я бью себя по затылку и чувствую, как моя рука размазывает в кашу сразу несколько насекомых. Я кричу Рубену:

– Переодеваться!

Увы, к тому времени, как мы извлекли и натянули длинные штаны и куртки, нас уже изгрызли с головы до ног. Не надо пояснять, почему мы так радуемся, добравшись наконец до Аньси. Мы несколько дней не мылись, наши одеяния неимоверно грязны. Мы очень устали и сыты по горло комариными укусами. В коридоре большой гостиницы мы оставляем огурец и кабутце и снимаем комнату с душем и кондиционером.

– На сколько ночей? – спрашивает администратор, и я отвечаю:

– Для начала на одну.

Мы скачем от радости, открыв дверь и обнаружив белоснежное постельное белье. Мы моемся долго, очень долго, до тех пор, пока вода не становится прозрачной. До того она была цвета нашей грязи. Потом мы погружаемся в белую мягкую прохладу постелей.

У нас есть чипсы и кола, еще у нас есть диски, полные фильмов, и это великолепно.

Два дня мы лениво переворачиваемся с боку на бок, как тюлени. Потом идем на рынок, покупаем воду, кукурузу в банках и пару лавашей. Мы покупаем циновку, чтобы лежать на горячем асфальте, две пластиковые табуретки и огромный тент от солнца.

– Может быть, нам еще пригодится наш набор для бадминтона? – спрашивает Рубен, и я соглашаюсь:

– Ну конечно! – Сам-то я в это давно не верю.

Потом мы снова укладываемся в постели. Утром, когда мы собираемся продолжить путь, администратор предупреждает нас о песчаной буре.

– Вы действительно хотите идти именно сегодня? – спрашивает она. – Погода не очень хорошая.

Я смотрю на небо: оно голубое и вполне мирное. Я пожимаю плечами, Рубен тоже, и мы выдвигаемся вперед. Но не успели мы выйти из города, как началась та самая буря. Люди поднимают воротники и сломя голову несутся по улице, машины исчезают вдалеке, а светлые столбы пыли спускаются с неба и атакуют дома и дороги.

Я знаю эти столбы, эти пальцы бури.

– Нет, ну буря точно будет, – сообщаю я, и Рубен ухмыляется. Я вижу, как он рад.

Этот песчаный шторм не похож на тот, первый, который я пережил. Нет одного общего темного облака, кружащего над пустыней. Серо-черным стало все небо. Ветер налетает со всех сторон, рвет с нас одежду, сечет маленькими камушками. Вокруг меня вместе с камушками кружится Рубен на своем огурце и кричит что-то, что я сначала не могу разобрать через шум. Он восторженно поднимает большой палец:

– Супе-е-е-ер!!!

Мы добираемся до пропускного пункта. Перед ним построены укрытия, внутри которых торгуют дынями. Продавцы машут нам, приглашая войти, мы оставляем свои транспортные средства в углу и садимся. У наших ног лежат спелые фрукты, снаружи бушует ураган. Я покупаю две хамийские дыни.

– Возьмите еще! – призывает продавщица. – У нас же здесь лучшие дыни во всей стране!

Когда мы снова оказываемся в пустыне, мы оба чувствуем себя плохо. Продавщица снова и снова ставила перед нами фрукты, а когда мы больше не могли есть, она принесла нам сушеные дынные ломтики, такие вкусные и сладкие, какими только могут быть дыни в стране дынь. Солнце забрало у них все, оставив лишь вкус. Мы ели, пока у нас не закружилась голова. Я купил еще пакетик в подарок для родителей Джули, и мы, шатаясь, вышли на улицу.

В бурю.

Нас волнует огурец: он, видите ли, с каждым километром становится все дряхлее, а его тормоза уже давно ушли на пенсию. Их конструкция основана на двух ремнях, которые крепятся прямо к осям и подчиняются рычагу. С каждым километром оба ремня провисают все ниже и ниже.

Мы бредем по шоссе через пустыню. Шоссе на холмике примерно в полтора метра высотой, его бока скошены, через равные расстояния под ним проходят трубы.

Буря шипит и трещит.

Когда наступает вечер и небо окрашивается в темно-синий цвет, мы спускаем огурец и кабутце вниз по откосу и ищем место, где можно разбить палатки. Ветер бушует. Мы выковыриваем из кабутце палатку Рубена. Его коврик тотчас улетает. Только что держали его в руках, и вот уже буря его вырвала и унесла.

Мы укрепляем в гальке первые колышки. Я стою на коленях, повернувшись спиной к ветру, Рубен сидит напротив меня с искаженным лицом. Мы прижимаем палатку к земле. Ее шатает из стороны в сторону, и нам требуется немало времени и сил, чтобы закрепить ее. Наконец она закреплена, но крайне ненадежно. Каждую секунду ветер может повалить ее, даже все ее швы натянуты до предела. Такое впечатление, что она готова в любой момент разорваться.

Потеряв терпение, сворачиваем ее и запихиваем обратно в кабутце.

Достаем мою. Хотя моя палатка рассчитана только на одного человека, все-таки она достаточно крепкая, чтобы выдержать бурю. Она, как кошка, прогибается под ветром, но стоит хорошо, и я впервые радуюсь тому, что не пожалел заплатить за нее так много денег.

Рубен трет себе глаза.

Я говорю:

– Она маленькая, но пойдет.

Он кивает головой. Кабутце и огурец я ставлю колесами на колышки палатки, чтобы получше укрепить ее.

– У меня глаза болят, – жалуется Рубен.

Я раскладываю коврик внутри палатки и говорю брату, чтобы он ложился туда, а я пока позабочусь о багаже и об ужине. В качестве ответа он лишь стонет.

Наступает ночь. Я сижу в передней части палатки, Рубен лежит на спине передо мной. Буря бушует, палатка дрожит, мой налобный фонарик выхватывает маленький кружок посреди мрака. В руке я держу бутылку с водой.

Глаза Рубена покраснели и отекли. Он смотрит на меня, но я не вижу тревоги в его взгляде. Я осторожно промываю его глаза водой, и пока он спокойно это терпит, до меня доходит, что он смотрит на ситуацию совсем другим взглядом. В самом деле, он не беспокоится ни о чем. Он же путешествует со своим братом. Он же твердо знает, что, пока я с ним рядом, все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – уверенно говорю я, глядя, как вода стекает по его вискам.

Нет, у меня на душе совсем неспокойно. Свет от лампочки кажется мне маленьким и слабым, вокруг нас в темноте бушует буря, и в радиусе тридцати километров нет ни одной живой души.

Я идиот, но об этом я не стану говорить своему брату.

Ночь проходит как в лихорадке. Мы лежим, стиснутые, в палатке и потеем, между нами поместились вещи, воздух теплый и душный. Стенки палатки льнут к моему лицу. Рубену тоже не спится.

– Если бы мама увидела нас такими, она бы точно рассмеялась, – говорит он, а я задумываюсь и отвечаю ему:

– Она сейчас это и делает.

Вопреки ожиданиям, наутро буря не закончилась. Рубен выходит из палатки и не может разлепить глаза. Они заплыли и слезятся, брат похож на раненого тюленя.

«Черт!» – думаю я, но вслух говорю вполне уверенно:

– Все будет хорошо!

Я даю ему свою маску для сна и его солнечные очки, надо надеть и то и другое, только так можно защитить глаза. Я собираю палатку, упаковываю наши вещи, а потом сообщаю ему, что пришел момент исполнить наш уговор.

– Да, я знаю, – вздыхает он.

– Итак, до Дуньхуана еще как минимум восемьдесят километров. У нас есть два варианта: или мы поймаем машину и уедем, а остаток пути я пройду позже, или ты ляжешь назад в огурец, а я буду толкать.

– Это трудно, – признает он, туго завязывая свой капюшон. Из-под маски для сна и солнечных очков торчат теперь только рот и нос. Все равно видно, как он ухмыляется:

– Что, ты будешь меня толкать?

– Да.

– А я буду лежать и ничего не делать?

– Да.

– Супер! В таком случае не важно, буду ли я лежать в гостинице Дуньхуана или здесь.

В лицо нам дует ветер и хлещет дождь. Рубен лежит сзади в кузове огурца, кабутце привязана сзади. Я закрепил навигатор на руле и смотрю на экран, а сам упорно толкаю велосипед навстречу ветру.

За четыре часа мы прошли девять километров. Я чувствую себя выжатым носовым платком. Вот он, план болватепы. Рубен под своей маской смеется. У него есть идея получше.

Теперь я иду рядом с огурцом и держу руль, а Рубен сидит в седле и крутит педали. Я говорю ему, когда нужно крутить быстрее или, наоборот, тормозить, в зависимости от подъема и силы ветра. Мы быстро громыхаем вперед по пустыне.

Отваливается первый тормоз, потом второй. Потом ветер начинает дуть в другую сторону. Он атакует с тылу с такой силой, что, помимо нашей воли, заталкивает нас на несколько довольно крутых подъемов. Я снова и снова висну на руле, чтобы замедлить скорость, иногда даже прыгаю перед огурцом и упираюсь, чтобы остановить его. Мои ботинки скрежещут по земле до тех пор, пока скорость не снижается.

Потом мы подъезжаем к крутому спуску. Сначала я его не замечаю, но потом дорога обрывается в небесном пространстве. Ветер гонит нас вперед, мне приходится идти широкими шагами, чтобы успеть за скоростью огурца. Рубен сидит в седле, неподвижный и незрячий.

И тут спуск открывается передо мной, шириной в километр, по которому напрямик проходит шоссе. Пока я тщетно ищу выход, велосипед набирает скорость. Я пытаюсь тормозить, но уже слишком поздно.

Решение приходит мгновенно.

– Подвинься! – кричу я и одной ногой становлюсь на перекладину велосипеда. Рубен протестует, но мы уже едем.

Мы несемся вниз по левой стороне шоссе, Рубен крепко держится за мою куртку, ветер воет. Я смотрю на навигатор: двадцать километров в час, но мы еще разгоняемся. Двадцать пять километров, тридцать…

Огурец громыхает так, точно он вот-вот развалится, я думаю о кабутце и надеюсь, что она все еще здесь. У меня не хватает духу повернуть голову, чтобы посмотреть на нее.

Вдалеке появляется грузовик, который движется навстречу нам. Перед глазами у меня возникает картина: кровавый клубок из рук, ног и колес, несущийся вниз по склону и разбивающийся о землю пустыни.

– Когда я крикну «СЕЙЧАС», ты спрыгнешь! – кричу я. В ответ вопрос:

– Мы быстро едем?

Я смотрю на навигатор. Тридцать пять километров в час.

– Да нет! – вру я. – Это только ветер!

Грузовик резко огибает нас, мы теряем скорость, доехав до противоположной стороны спуска, и я благодарю судьбу, что мне не придется объяснять отцу, почему его младший сын летел через Гоби с повязкой на глазах.

Слава богу, мы остановились. У меня дрожат колени и весь лоб в поту.

– Что это было? – спрашивает Рубен. Мы садимся на обочину, прислонившись спиной к огурцу, и лишь теперь я пытаюсь ему объяснить, что случилось.

– …то есть ты примерно десять километров не шел пешком, – подытоживает он.

– Да, – говорю я, – так и есть.

Он кладет руку мне на плечо. К чувству благодарности, что с нами ничего не случилось, и к чувству разочарования, что я не весь путь прошел пешком, примешивается еще что-то. Мне требуется некоторое время, чтобы понять, что это.

Это облегчение. Я наконец-то нарушил одно из правил своего путешествия. Наверное, это должно было произойти гораздо раньше.

В «Порше»

Мы провели в палатке еще одну душную ночь, и глаза Рубена пошли на поправку. Мы встаем. Ветер утих. По пути мы чуть не сбиваем маленькую змейку на дороге и смеемся. Нам удивительно, что мы ее разглядели.

Поздно вечером мы добираемся до Дуньхуана. Все здесь украшено огнями и неоновыми рекламными вывесками, со всех сторон город блестит и сияет, это выглядит потрясающе. Я уже был здесь однажды. Дуньхуан был конечным пунктом моего путешествия на поезде на запад. После Сиань и Ланьчжоу этот город показался мне похожим на верблюжье пастбище. На этот раз все по-другому. Мы ночевали в пустыне и два дня шли через песчаную бурю, так что Дуньхуан кажется нам теперь сияющей столицей.

На следующее утро мы просыпаемся в гостинице, Рубен распахивает шторы и немеет от удивления: там, снаружи, за крышами города, возвышаются массивные желтые горы. Это дюны.

– Так мы на самом деле в пустыне, – шепчет он зачарованно.

Мы катаем огурец по городу, предлагая встречным людям его купить. И вот находится человек, отстегивающий нам за него двести юаней. Теперь у нас одной проблемой меньше. Мы посещаем пещеры Могало и озеро Юэяцюань в дюнах. По телевизору без перерыва крутят передачи о подготовке к Олимпийским играм, но Пекин все равно кажется несказанно далеким отсюда.

Звонит телефон. Это Луиза. Она спрашивает, когда мы приедем.

…Наш самолет приземляется в Пекине шестого августа, чуть раньше трех часов дня. Мы провели в воздухе три часа, через два дня состоится праздник в честь открытия Олимпийских игр. В аэропорту полно народу. Мы протискиваемся через толпу ожидающих. Вокруг много камер, табличек с именами спортсменов и сердечками, отовсюду смотрят широко открытые узкие глаза, полные ожидания. Несколько людей фотографируют меня. Я позирую, а Рубен со смехом качает головой.

Над Пекином нависла жара. Воздух такой душный, кажется, что город обильно потеет. Может быть, из-за волнений перед Играми?

Мы едем по указанному адресу в апартаменты. Луиза открывает нам дверь. Она посмеивается над моим внешним видом, мы складываем на пол свои сумки и рюкзаки. Мы садимся на диван. Вот мы и на месте.

Следующие дни мы мотаемся на такси.

Мы забираем мой новый паспорт и отвозим его человеку, который за небольшую сумму готов продлить мою визу, несмотря на ужесточившиеся правила. Мы навещаем друзей и ходим по ресторанам, по которым я сильнее всего скучал. В восемь часов восьмого числа восьмого месяца мы прибываем в городской парк, пестрящий китайскими флагами. Вокруг меня куча народа восторженно смотрит на огромный экран, а я вспоминаю, каким далеким мне казался этот момент, когда я осенью уходил из города.

Я проводил Рубена в аэропорт, вернулся назад в квартиру и застал Луизу сидящей на диване. Всем вместе чинно пьем чай.

– Тебе не кажется все это немного смешным? – спрашивает она через некоторое время.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я с трудом могу себе это представить, как это – жить между двумя мирами. То ты идешь через пустыню, то ты снова здесь. Через пару дней приедет Джули, что вы собираетесь делать?

– Она отвезет меня к своим родителям.

– В Сычуань? – она скептически смотрит на меня. – Не будет ли это перебором для тебя?

Джули привозит с собой солнечный свет. Я приехал в аэропорт вовремя, надел новые штаны и свежую рубашку. Небо больше не затянуто тучами, а сияет ясной голубизной.

Я вижу ее издалека: она тащит за собой чемодан, который кажется рядом с ней большим и неуклюжим. Заметив меня, она бежит навстречу, освещая весь холл своей улыбкой. Ее юбка заканчивается гораздо выше колен, и я в который раз себя спрашиваю, как ей удается после десятичасового перелета выглядеть так, будто она только что приняла душ.

Через четыре дня мы полетим к ее родителям в Чэнду.

– Тебе хватит времени привести в порядок свою бороду и волосы, – смеется она.

Ее мама уже интересовалась, неужели я в реальности выгляжу таким же дикарем, как на фотографиях.

– Что мне делать? – спрашиваю я Луизу.

Она говорит:

– Борода – не самое главное! Ты можешь отрезать ее, а можешь оставить. Как хочешь. Ты понравишься ее родителям независимо от того, как ты выглядишь!

Я сижу в самолете рядом с Джули, под нами проносится Китай. Ее голова лежит на моем плече, она спит. Я попытался уложить свои волосы с помощью геля, но я все еще выгляжу как дикарь.

Луиза сказала, что я похож на религиозного фанатика.

– Будь хорошим с Джули и больше ее не обманывай, – говорит она, и, когда я молчу в ответ, она бросает на меня резкий взгляд. – Ты там больше ничего не натворил?

– Нет, – заверяю я.

– Хорошо. Иначе бы ты не заслуживал ее.

В аэропорту Чэнду я вижу цветы и объятые ужасом лица. Джули бежит обнимать своих родителей, двух маленьких, изящно одетых людей, которые смотрят на меня так, как будто увидели привидение. Мне преподносят два букета цветов, их аромат меня опьяняет.

– Вот наконец ты и приехал, маленький Ляй, – говорит мама и улыбается, а отец в это время скептически смотрит на меня.

Через несколько минут мы уже сидим в черном «Порше Кайен», который пахнет, как положено, новым автомобилем.

– Мои родители одолжили этот автомобиль у своего друга, специально, чтобы забрать нас, – шепотом поясняет Джули, и я провожу рукой по прохладной коже сиденья.

– Я еще никогда не сидел в такой машине, – говорю я, просто чтобы сказать что-нибудь.

Отец смотрит на меня в зеркало заднего вида, его брови остры, как клинки.

– Наша дочь живет в Германии, а ты носишься по Гоби, – резюмирует он ситуацию.

Я не знаю, что мне ответить. Джули как-то рассказала мне, что ее отец использует для меня особое название: «Тот, который носится». Кроме того, ей пришлось объяснять им, что то, что мы не живем в городе, еще не значит, что я из крестьянской семьи.

– Я уже дошел до Дуньхуана, – говорю я.

«Порше» с ровным гулом несется вперед, отец смотрит то на меня, то на улицу, Джули сжимает мою руку.

– И как ты собираешься кормить семью? – спрашивает он.

Мы остаемся в Чэнду на неделю. В городе много зелени, воздух здесь влажный и теплый, вокруг много людей, шумно и пахнет едой – я снова на юге, спустя так много месяцев!

Родители Джули дарят мне шкатулку, украшенную полированным нефритом. На ней висит ценник, и я сглатываю, когда вижу, сколько она стоит. В ответ я протягиваю им свой подарок через стол: полиэтиленовый пакетик с кусочками дыни из Аньси. Его шелест кажется мне жалким. Я говорю, как бы оправдываясь:

– Это самые сладкие дыни, я купил их в краю дынь и пронес пешком более сотни километров!

Мама осторожно пробует кусочек, улыбается и вежливо говорит:

– Вкусно.

Отец воротит нос. Он не любит сладости.

Целую неделю нас приглашают на ужин разные родственники. Каждый раз я горой возвышаюсь над окружающими, я кажусь себе волосатым зверем из вечной мерзлоты, саблезубым тигром или мамонтом.

Мы с Джули опаздываем на первый ужин; дюжина людей уже ожидает нас за круглым столом в отдельной зале ресторана, все устремляют на меня свои внимательные взгляды. Я хочу снова оказаться в пустыне.

– Это одногруппник нашей дочери, – представляет меня ее отец, но Джули берет меня за руку и громко произносит:

– Это не мой одногруппник, это мой друг!

Неловкое молчание. Я чувствую ее маленькую ручку в своей ладони. Я бы с удовольствием взял ее с собой в пустыню. Впервые я чувствую стыд за то, чем я занимаюсь: все это бородатое бродяжничество, фотографирование, ежедневная писанина в блоге.

И тем не менее я достаю свои камеры и шатаюсь по городу. Джули говорит, что она хорошо понимает, как для меня важно фотографировать. Пока она встречается со своими подружками, я посещаю статую Мао Цзэдуна, а затем могильный холм Лю Бэя, предводителя трех поклявшихся в Персиковой роще. И иногда мне кажется, что я все еще нахожусь в пути. Как будто я все еще контролирую ситуацию.

Под моими постами в блоге множатся комментарии, призывающие меня вернуться в пустыню, но я игнорирую их.

– Хочешь на остров Хайнань? – спрашивает Джули. – Там нам будет хорошо.

И вот уже я стою босиком на белом пляже, море омывает мои натруженные ноги. Джули со мной рядом, она смеется над крупной медузой, которую принес прибой.

– Теперь мы одни и можем наконец расслабиться, – говорит она.

Но я уже давно не в состоянии расслабиться. Целыми днями я таскаю ее по острову, чтобы все фотографировать, по ночам я мечусь во сне. Мне часто снятся кошмары.

Как-то раз я забываю во время прогулки включить навигатор, чтобы отметить дорогу. Я чуть не плачу, когда обнаруживаю это. Джули удивленно смотрит на меня.

В другой раз я говорю ей, чтобы она подождала меня на пляже, пока я фотографирую закат. Я возвращаюсь через три часа, и ее глаза становятся черными от гнева.

Родители приезжают к нам в гости на два дня. Я признаюсь Джули, что немного боюсь ее отца. Она успокаивает меня, она говорит, что он любит казаться более резким, чем он есть на самом деле. Кроме того, я нравлюсь ее маме, а это самое главное. Она смеется: разве я не знаю, что в Сычуань решающее слово принадлежит женщине?

Я как-то раз оказался наедине с ее отцом. Мы сидим на веранде ресторана друг напротив друга, Джули с мамой пошли мыть руки, на заднем плане шумит море. Мы молчим, и он испытующе смотрит на меня.

– Выпьем, – говорит он и поднимает бутылку с пивом, чтобы налить мне.

Я знаю, что это значит. Сяо Чай объяснял мне это в одну из своих попыток склонить меня к выпивке:

– Когда в Китае мужчины о чем-то серьезно беседуют, они почти всегда выпивают вместе. При этом не важно, хотят ли они заключить сделку или просто подружиться.

Я прикрываю свой стакан ладонью. Отец вопросительно смотрит на меня.

– Я никогда не пью, – говорю я и начинаю объяснять ему, что трезвость – одно из моих правил, так же, как остальные правила путешествия. Я всегда хочу сохранять над собой контроль. Кроме того, это полезно для здоровья.

– Не важно, – говорит он с улыбкой и наливает мне стакан колы.

Прощание оказывается тягостным. Мы с Джули сидим в зале ожидания аэропорта, потолок низкий, на полу лежит ковер, воздух прохладный и ароматный, как во всех аэропортах. Джули в платье с цветами и в летней шляпке.

Я извиняюсь за то, что все так вышло.

– Это не должно тебя расстраивать, – говорит она и проводит рукой по моим волосам.

– Я не могу иначе, – говорю я.

Она грустно улыбается:

– Да, я знаю.

Осень

Рябь в глазах

5 сентября 2008 года.

Дуньхуан, западный конец Коридора Хэси

Дуньхуан. Я прибываю на аэродром, и вся пыль пустыни Гоби снова у моих ног. В гостинице меня спрашивают, не прибавил ли я в весе. Я смеюсь. Мне нужен жир.

Китайцы не очень любят есть из банки. Я тоже не люблю, но в дороге это удобно и практично. Опасаясь, что тут не окажется консервированных продуктов, я привез с собой кукурузу и фасоль. Я нагружаю свою кабутце под завязку, вдобавок покупаю рисовую кашу, кексы, сушеное мясо и несколько упаковок воды. Кроме того, я наполняю водой канистру, чтобы вечером можно было помыть ноги.

Руби забрал с собой так ни разу не использованный набор для бадминтона. Тент от солнца мы где-то потеряли. Обе табуретки я оставляю в кабутце на случай, если у меня будут гости.

Упаковавшись, я отправляюсь спать пораньше. Меня будит какая-то женщина, которая обходит всю гостиницу и проверяет, у всех ли закрыты окна.

– Песчаная буря! – кричит она.

Да, я тоже слышу приближение бури. Отодвинув занавеску, я наблюдаю за коричневым вихрем. Деревья гнутся на ветру, ветви ломаются, песок летит в оконное стекло. Буря, набравшись сил в дюнах, превратилась в черное чудовище. Я стою в трусах перед окном и пытаюсь себе представить, как мы с кабутце искали бы сейчас укрытие, если бы были снаружи. Вот он, настоящий песчаный шторм. Я падаю на кровать.

Звонит Джули. Я объясняю ей, что не могу сегодня отправиться в путь, потому что здесь песчаная буря.

– О, – говорит она.

– Я не знаю, когда буря закончится, – поясняю я.

– Будь осторожен, – предостерегает она. Ей, похоже, все равно.

Уже на следующее утро небо очистилось. Я прощаюсь с сотрудниками отеля, достаю кабутце из укрытия и отправляюсь в дорогу, ступая по тонкому слою песка. Люди в оранжевых жилетах заняты уборкой веток и сучьев с улиц города. Я поворачиваю на север и прохожу через перекресток, где мы с Руби продали наш огурец месяц назад.

Я на секунду останавливаюсь и ловлю себя на том, что ищу глазами голубой грузовой велосипед без тормозов. Мне не хватает Рубена. Джули сейчас у своих родителей в Чэнду. Учитель Се далеко, где-то в Синьцзяне.

Я пишу ему эсэмэску, что наконец иду за ним следом. По длинной аллее я выхожу из оазиса. Деревья сплетаются ветвями над моей головой, образуя зеленую крышу, в воздухе разлит спелый аромат позднего лета. Я смотрю вниз по ходу дороги и вспоминаю второй день моего путешествия: красивая аллея за мостом Марко Поло. Тогда я мечтал, что все улицы на моем пути будут выглядеть так.

Оазис заканчивается. Начинается Гоби.

Ничего не изменилось. Я все так же переставляю одну ногу за другой, чувствую ручки кабутце в своих руках. Дует легкий ветерок, желтая пустыня преисполнена терпения. Я вижу верблюдов и руины Великой стены.

Позади меня с грохотом останавливается грузовик. Водитель спрыгивает и подмигивает – сначала издалека, потом протягивает мне руку. Он уже трижды видел меня на этой дороге. Каждый раз он сигналил и махал мне рукой, а сейчас он решил остановиться и узнать, понимаю ли я китайский. Он протягивает мне хами-дыню и улыбается.

– Это тебе, друг мой. Может, еще как-нибудь увидимся!

Потом он заводит свою гремящую машину, машет мне на прощание и уезжает. Я стою с дыней в руках в густом голубом облаке и откашливаюсь. А ведь как часто во время пути я злился на водителей грузовиков из-за шума, из-за вони, из-за безответственной манеры вождения, из-за вечного бибиканья…

Жара давит на меня. Только что я вышел из Дуньхуана с сорока литрами воды, а их уже стало гораздо меньше. Я тащу кабутце за собой через пустыню. Если я чую голод, то съедаю банку кукурузы, если я снова голоден, то ем банку фасоли. Если я очень голоден, я съедаю и то и другое.

Мне кажется, что самое красивое время дня наступает, когда солнце садится, окрашивая мир золотом. Воздух потихоньку остывает, а пустыня становится мягче и гостеприимнее. Я иду до тех пор, пока небо не начнет приобретать огненный оттенок, и тогда ищу место, где можно разбить палатку – не слишком близко к дороге, но и не очень далеко от нее. Главное, чтобы земля в этом месте была более или менее ровной.

Когда я устанавливаю палатку, от солнца остается лишь светлая полоска на горизонте. Все остальное небо постепенно из темно-синего становится черным. Звезды сияют. Их так много, что у меня возникает чувство, будто я стою на шарике внутри огромного пространства. Через четыре дня я прихожу в Лююань. Меня останавливает мужчина на мотоцикле.

– Я думал, что ты гораздо больше! – смеясь, замечает он. Оказывается, его шурин видел меня в Дуньхуане. Вот так вот. Новость добралась сюда быстрее, чем я. Я вспоминаю мифологическую женщину с ослом.

Один день я провожу в этом маленьком селении, гуляю по его улицам и беседую с его жителями. Они говорят, что это не оазис. Город существует благодаря окружающим его шахтам и каменоломням. Чтобы в Лююане можно было жить, приходится доставлять сюда воду издалека.

Впрочем, какое мне дело до этого? Я сажусь себе на вокзале в тенек и смотрю на вокзальную площадь. Я читаю вывески, рекламирующие еду и гостиницы, наблюдаю за пенсионерами, сидящими в тени и беседующими друг с другом, и на секунду задумываюсь, буду ли я плакать, когда мне придется покинуть Китай.

На следующий день я иду по шоссе уже не один. На углу меня дожидается человек. На нем черная одежда, а лицо ожесточенное.

– Я пойду с тобой, мой немецкий друг! – заявляет он с сильным акцентом.

Его зовут Якуб. Он уйгур, родился в Хами и работает водителем грузовика. Он хочет пройти со мной через пустыню. Я бросаю взгляд на его ноги: они обуты в черные кожаные ботинки. Солнце жалит с каждым лучом. Я наполнил кабутце припасами больше, чем на целую неделю. У Якуба нет ничего, кроме собственной одежды. Он говорит, что хочет дойти до города Хами, то есть примерно триста километров отсюда. Он пойдет вместе со мной, а когда устанет, просто поймает грузовик.

– Здесь все водители – мои друзья! – уверяет он.

Мы входим в знойную пустыню. Этот человек кажется мне странным. Что он ищет здесь? Чего ему от меня надо?

Я останавливаюсь, чтобы попить и предлагаю ему воды. Он отказывается. Сейчас, видите ли, рамадан, так что он сможет снова есть и пить только после захода солнца. Я смотрю на навигатор. Чуть больше десяти часов, мы посреди пустыни, солнце шпарит. Язык прилипает к нёбу, во рту сухо и противно.

Я быстро делаю пару глотков воды и запихиваю бутылку обратно в кабутце. Вообще-то я хотел бы еще что-нибудь перекусить, но решил подавить в себе это желание. Камеры я тоже почти не достаю. Я совсем не знаю этого человека, и мы здесь одни.

Мы идем по пустыне. Он много болтает, и по нему нельзя сказать, что он чувствует голод, жажду или усталость. Он говорит о том, что хочет в Россию. О том, что уйгурам приходится в Китае тяжело. О медной шахте, в которую его семья вложила много денег, а потом выяснилось, что в ней недостаточно металла, чтобы она могла стать прибыльной. О своей трудной и низкооплачиваемой работе водителем грузовика.

– В России все по-другому, – говорит он, – или в Турции! Но здесь, в Китае, жизнь не очень хорошая.

Он показывает на два пыльных следа вдали и говорит:

– Это тоже грузовики!

Я спрашиваю, почему они не едут по шоссе, и в ответ получаю удивленный взгляд.

– Экономят на таможенных пошлинах! Объезжают посты.

– А разве это не опасно?

– Конечно, опасно. Некоторые погибают. Они застревают в песке, а припасов у них недостаточно. Хуже всего приходится зимой, когда здесь минус тридцать или ниже, каждый год кто-нибудь замерзает. – Он смеется. – С нами, уйгурами, этого не случается. Погибают обычно ханьцы, они плохо ориентируются в этих краях!

Я вспоминаю Тибет. Тамошние жители гордятся тем, что чужаки здесь плохо переносят высоту и лежат в постелях с головной болью, а тибетцам все нипочем.

Якуб идет рядом и болтает без умолку. Все его разговоры о том, как живется уйгурам. Я узнаю, что любой уйгур всегда будет вести себя дружелюбнее, чем ханец, а выходцам из народа хуэй вообще нельзя доверять.

– Все они ни то ни се, и по ним никогда нельзя понять, что они думают на самом деле! – ругается он. – Большинство из них даже не соблюдают рамадан! Посмотри на меня: мой начальник уже пробовал заставить меня пить в жаркие дни, но со мной это не пройдет.

Я вспоминаю хозяина отеля по имени Ма, с которым я познакомился в деревне на подходе к Пинлян. Я думаю о его головном уборе, о его улыбке и предостережении относительно характера уйгуров. Многие люди предупреждали меня об опасности, связанной с походом в Синьцзян.

Мне уже начинает казаться, что у Якуба как-то нехорошо сверкают глаза. У меня кружится голова. Я хочу есть и пить, я бы хотел остановиться и перекусить, но лучше уж я поскорее избавлюсь от моего спутника.

– Сколько денег ты тратишь в день? – спрашивает он неожиданно и смотрит на меня сбоку.

– Когда больше, когда меньше, – отвечаю я, потому что не хочу поддерживать этот опасный разговор. Но он не отстает.

– Когда ты придешь в Хами, ты увидишь, насколько там все дороже.

– Я постараюсь экономить.

Некоторое время мы молча идем рядом. Потом снова звучит его голос.

– А сейчас? Сколько у тебя денег при себе?

– Что за дурацкий вопрос? – Мои руки крепче сжимают ручки кабутце.

– Сколько у тебя денег?

– Двести юаней, – говорю я, помня, что мы здесь совершенно одни. Вдалеке я вижу дрожащий силуэт грузовика, приближающийся к нам. Я ускоряю шаги, дюны скользят мимо меня. Стоит жара, и у меня кружится голова. Я смотрю на навигатор: за сегодня мы уже прошли больше двадцати километров, почти не останавливаясь. Я бы хотел подыскать место для палатки. Но для этого мне сначала нужно избавиться от этого странного уйгура.

Я слышу, как он что-то бубнит за моей спиной. Он издает монотонные глубокие звуки, похожие на молитву, и конца этому нет.

Через минуту я останавливаюсь.

– Якуб, – цежу я сквозь зубы, – что ты там говоришь? Я не понимаю уйгурского!

– Я считаю твои деньги.

– Что?!

– Твои деньги! Я считаю их!

– Ну так перестань!

Он озадаченно смотрит на меня, но замолкает. Мы идем молча, время подходит к вечеру. Тени становятся длиннее, солнце опускается над пустыней и окрашивает ее в золото, а я спрашиваю себя, как именно меня угораздило оказаться наедине с этим человеком, который идет за мной по пятам со своими тяжелыми кожаными ботинками и колючим взглядом, да еще и считает мои деньги.

Я хочу отделаться от него.

Красный грузовик останавливается, из него выскакивают двое мужчин. Они хлопают Якуба по плечу и смеются, глядя на меня. Они интересуются, как нас сюда занесло, откуда мы друг друга знаем и какие у нас планы. Якуб покровительственно смеется и объясняет им, что я его немецкий друг. Я получаю от них улыбку и надеюсь, что они заберут его с собой. Но они уезжают без него. Когда они исчезают из вида, он поворачивается ко мне.

– Это мои друзья!

– Я знаю, Якуб.

Я больше не улыбаюсь. Я смотрю себе под ноги, стараюсь подавить головокружение и думаю о еде, воде и сне. Еще две тысячи шагов, еще тысяча, и я сверну с дороги и повезу кабутце по гальке, и мне будет все равно, что сделает Якуб. Я скажу ему, что не беру его с собой.

Я кошусь на него. Он не выглядит усталым и не потеет.

– Немецкий друг! – обращается он ко мне и останавливается. – Для меня было радостью идти с тобой рядом, но я должен тебя покинуть.

«Наконец-то», – думаю я.

– Ах, – произношу я вслух.

– Я подожду, пока один из моих друзей не захватит меня с собой.

– Хорошо, Якуб. Удачи тебе!

– Удача понадобится тебе, а не мне! – Он запускает руку в карман брюк и роется там. – Я рассчитал твои деньги. Тебе не хватит до Хами!

И прежде чем я вижу, что он достает из кармана, я понимаю, насколько глубоко я ошибался в нем.

– Нет, Якуб! – кричу я поспешно и обеими руками отталкиваю купюры, которые он собирается мне дать. – Пожалуйста, не надо, я не могу принять твои деньги!

Мы спорим, и мне удается убедить маленького дальнобойщика, что его дружба для меня важнее денег. Мы вместе дожидаемся следующего грузовика. Водители замечают его и машут руками, машина останавливается, подняв огромное облако пыли, дверь открывается.

– До следующей встречи, мой немецкий друг, – говорит Якуб, и я отвечаю ему искренне:

– До следующей встречи, мой уйгурский друг.

Мы жмем руки и улыбаемся друг другу, потом он взлетает по ступеням в кабину и закрывает за собой дверь. Грузовик рычит, трогается и с грохотом катится по дороге. Я смотрю ему вслед.

Потом я медленно тащу кабутце в глубь пустыни. Я нахожу хорошее, безветренное место, собираю палатку и ставлю перед ней табурет. Так как я зверски голоден, я открываю сразу кукурузу и фасоль и за пару секунд проглатываю содержимое обеих банок.

Только я улегся в палатку, как у меня начало тянуть живот. Где-то внутри появилась резь и ломота, по спине побежали мурашки, все тело начало трясти. «Наверное, виновата фасоль», – думаю я, выползая из палатки в темноту ночи.

В пустыне стоит тишина. Я расхаживаю мимо палатки, смотрю на сияние звездного неба и, когда боли не прекращаются, ложусь верхней частью туловища на табуретку и запихиваю в рот два пальца. Ничего не выходит.

Пока я давлюсь и кашляю здесь один в пустыне ночью, я думаю о маме.

Коллеги

Ночь проходит без сна. Истерзанный, я выползаю утром из палатки, включаю телефон и вижу, что до меня пыталась дозвониться Джули. Девятнадцать раз. Я пытаюсь перезвонить ей, но теперь ее телефон выключен.

Я пью воду, собираю вещи и волоку за собой кабутце обратно на улицу. Боль в животе отпустила, на бесконечно длинном шоссе через пустыню стоит тишина. Я беспокоюсь о Джули. Вскоре от нее приходит эсэмэс: «Все в порядке, надеюсь, у тебя тоже».

Я иду до обеда, потом ложусь в тень от кабутце и дремлю. Стоит жара, и мне снятся спутанные сны. Мне чудится, будто скалы сдвигаются в сторону дороги, готовые зажать меня между собой. Я вскакиваю от ужаса и ударяюсь головой о кабутце. Я чувствую, как дыхание пустыни обжигает мою кожу, и я еще раз пытаюсь дозвониться до Джули, но ее телефон все еще выключен.

Вечером я прохожу мимо разрушенного поселка. Посреди пустыни – полдюжины заброшенных бараков. Я стою на дороге, смотрю на них и размышляю, как давно здесь могли жить люди. Кто-то тихо зовет меня, перекрикивая ветер. Из одного дома выбегает человек и машет мне рукой. Я поднимаю руку и машу ему в ответ, поворачиваюсь и иду дальше. Место кажется мне зловещим. Пустыня, развалины, голос мужчины, звучащий мне вдогонку.

– Иди сюда! – кричит он.

Я вспоминаю Якуба и думаю о том, как легко можно ошибаться. Я останавливаюсь. На пустыню опускается вечернее солнце. Мужчина побежал мне навстречу, он машет обеими руками. Я сворачиваю с дороги и иду в сторону заброшенных домов к зовущему меня человеку.

… – Мы здесь вдвоем, мой коллега и я, – говорит господин Ню и наливает мне стаканчик чая. Он улыбается, точнее, пытается улыбаться. Его лицо плохо ему подчиняется, да и речь дается нелегко. Спотыкаясь и корча рожи, он борется за каждое слово, и видно, как он страдает, если ему не удается что-то произнести.

Этот господин Ню мне нравится. У него фигура великана, крепкие плечи и сильные руки, при этом он нежный и приветливый, как изваяния божества Гуаньинь, покоящиеся во многих храмах страны.

– Мы охраняем старый золотой прииск, – говорит он, – а ты будешь нашим гостем!

Когда-то здесь жили несколько дюжин рабочих и выкапывали золото, пока это не перестало приносить выгоду. Сегодня о них напоминают только разрушенные бараки и осколки пивных бутылок, хрустящие под каждым моим шагом. На мой вопрос, что же именно они здесь охраняют, господин Ню смотрит на меня, как будто я задаю глупые вопросы:

– Отсюда ничего не должно исчезнуть!

Я киваю, так и не поняв, что именно он имеет в виду.

Его коллега – угрюмый и толстый. Он молча сидит в углу и смотрит на нас, пока господин Ню объясняет мне, что они тут делают. Они оба охраняют прииск, каждый живет в своем бараке вместе с огромной собакой. У них есть вода, но нет электричества, раз в неделю им доставляют еду. Летом здесь сорок градусов тепла, зимой минус тридцать. Люди живут за много километров отсюда.

– Здесь лучше, чем где-либо еще, – говорит господин Ню, и растягивает лицо в ухмылку. Ему виднее. Раньше он охранял шахту в горах, отрезанную от дорожной сети.

Я пью чай, потом хозяин провожает меня в один из бараков. Собаки злобно лают, когда я прохожу мимо них. В комнате стоят кровать и стол. Хозяин ставит на стол бутылку со свечой.

– Свет! – выдавливает он из себя и протягивает мне кувшин с теплой водой и растворимый суп. Он машет на прощание рукой.

Я смотрю на пакетик супа: я никогда раньше не видел этой марки, кроме того, срок годности супа уже истек. Долго же он его хранил.

Ночью меня доводит до белого каления мышь. Она ждет, пока я задую свечу, выбегает из норки, носится по столу и поедает мои кексы. Я включаю налобный фонарик и вижу, как она убегает в темноту. К моему несчастью, она находит пластиковую упаковку и устраивает с нею целый спектакль с танцами.

Телефон почти сел, а я позабыл зарядить запасной аккумулятор. Я отправляю Джули эсэмэс, в которой рассказываю ей о мышке, и прежде чем заблокировать телефон, смотрю несколько секунд на голубоватое мерцание экрана. Мышь истерично шуршит упаковкой. Я думаю, стоит ли поймать ее в надрезанную бутылку, как объяснял учитель Се. С этой мыслью я засыпаю.

На следующее утро я стою в кухонном бараке и держу в руке цент. Я протягиваю его господину Ню на память, это последняя европейская денежка, которую я нашел у себя. Он берет крошечную монетку обеими руками, и я вижу, как он радуется.

Я перевел глаза на толстяка. Он опять сидит в углу и ревниво смотрит на нас. Я роюсь в кармане, но не нахожу там ничего, кроме одной из моих визиток.

– Передай это твоему другу, – говорю я господину Ню.

Он смущенно смотрит на меня.

– Это не мой друг.

Мы находимся в кухонном бараке старой шахты, вокруг пыльно и темно, толстяк сидит в углу, а господин Ню возвышается надо мной, словно великан.

– Пойдем со мной, – говорю я ему, и мы выходим наружу, на яркий дневной свет. Воздух сухой, жарко. Я слышу, как ворчит одна из собак.

– Если этот человек тебе не друг, кто он тогда? – спрашиваю я.

– Коллега.

Прежде чем я задаю следующий вопрос, я уже знаю ответ на него.

– Вы друг друга терпеть не можете?

Мышцы его лица заработали, челюсти жуют что-то, глаза напряженно смотрят. Потом он выдавливает ответ, в котором повторяет мои слова:

– Да, мы друг друга терпеть не можем.

Я долго думаю о нем, об этом огромном человеке, терпеливо охраняющем в пустыне шахту в компании коллеги-недруга и собак.

Дорога ползет в гору. Иногда она проходит через открытые участки пустыни, иногда мимо скал. На обочинах я замечаю верблюдов, а в небе парят хищные птицы, которые внимательно следят за пустынной землей.

Я чувствую себя таким крошечным.

Кабутце едет за мной, ноги немного болят. Когда я вышел из Дуньхуана, они кровили, а сейчас раны снова почти затянулись. Аккумулятор на телефоне окончательно разрядился, у меня нет больше музыки, а главное, нет связи с Джули. Стоит жара, я устал.

Я иду, иду, иду, ноги несут меня мимо черных гор, я выхожу из провинции Ганьсу и вступаю на территорию провинции Синьцзян. День тянется медленно, и вдруг я прихожу наконец к переходу в Син-Син-Ся, знаменитому Звездному ущелью.

Первое, что бросается в глаза, – граффити на скалах: даты, имена, таблички с номерами, среди всего это нацарапанные изображения грудей и задов. В одном месте написано: «Я скучаю по тебе», рядом слово «женщина» и для лучшего понимания рисунок полового члена. По обеим сторонам улицы, на самых высоких точках скал, я вижу руины укреплений, разрушенные башни и бойницы. Я вспоминаю глиняные крепости в горах Пинлян и крестьян, которые были вынуждены защищаться в них от бандитов и войны.

В начале прошлого столетия северо-западная часть Китая была погружена в хаос: в далеком Пекине свергли правящую династию, республика была разрушена, между собой грызлись тибетцы, монголы, казахи, киргизы, уйгуры, националисты, коммунисты, русские и японцы. Китайские губернаторы, которые должны были следить за порядком, славились своей некомпетентностью и жестокостью. Ходит легенда об одном банкете в Урумчи, на который гостей пригласили лишь для того, чтобы впоследствии отрубить им головы. Но самыми опасными были китайцы хуэй. Их генералы были хорошо образованы и беспощадны, а солдаты славились тем, что скорее готовы были погибнуть, чем капитулировать.

Однажды им в руки попались коммунисты. Стояла зима 1936-го. Товарищи Мао, Западная армия, перешли через горы Люпань и организовали базу в Северной Шэньси, их Великий поход закончился. Они решили отправить часть отряда в Синьцзян, чтобы установить контакт с Советским Союзом. В дорогу через Коридор Хэси отправились более двадцати тысяч человек.

Они не вернулись. Через несколько месяцев пару сотен заблудившихся существ подобрали в горах Син-Син-Ся. Скудный остаток экспедиции. Тысячи погибли. Пустыня и гнев войск хуэй сделали то, чего не удалось добиться лишениям Великого похода. Они предотвратили наступление армии коммунистов и почти полностью уничтожили ее.

Я иду по переулку мимо скал, изрисованных граффити. Я пытаюсь себе представить, что чувствовали солдаты семьдесят лет назад во время своего марша, но мне это не удается. Мимо меня с грохотом проезжает грузовик, и воздух как будто дрожит. Я останавливаюсь и делаю глоток воды.

И вот оно передо мной – Звездное ущелье. Нет, оно далеко не такое романтичное, каким представляется из названия. Пара дюжин низеньких домов, заправка, административное здание. Толстый мужчина в служебной форме стоит перед ним на солнце и смотрит на меня.

– Тоже фотограф?

Его зовут Абду, он отвечает за досмотр грузовиков. Когда грузовые машины приезжают в Син-Син-Ся, их содержимое взвешивают и проверяют.

– Гигиеническая инспекция, – поясняет он.

Абду любит фотографировать. Каждую свободную минутку он старается вырваться на природу со своей камерой. Когда он узнает, что я учился в киноакадемии в Пекине и у меня там был уйгурский друг по имени Абу, он в восторге достает телефон, и через секунду я слышу голос Абу.

Невероятно! Мы оба не можем поверить, что я посреди пустыни угодил к его родственнику. Он провожает меня до гостиницы и помогает мне разместиться в номере. Здесь тихо, просто и чисто, так, как в моем представлении должно быть в монашеской келье.

Душа нет. Для того чтобы помыться, люди едут в Хами, лишь немногие жители Син-Син-Ся живут здесь продолжительное время. Я обтираюсь тряпкой и падаю на кровать.

Телефон заряжается, и мне пришло сообщение от Джули: она снова в Мюнхене, у нее много дел, и она надеется, что со мной все в порядке. Звучит немного нервозно. Вот еще одно сообщение, от учителя Се. Он идет назад, он только что вышел из Хами. Он будет идти мне навстречу по шоссе. Когда мы встретимся?

Я открываю ноутбук, перекидываю фотографии с камеры и пишу в блоге длинные посты о последних днях. Потом я размышляю, не почитать ли мне на улице книжку. Все же не стоит. Я остаюсь валяться в кровати и играю в «Defense of the Ancients», противником мне служит сам компьютер. Игра кажется бессмысленной без подключения к Интернету и других игроков. Пока герои дерутся на экране, я думаю о скалах. О граффити. Наконец я засыпаю.

Утром я встречаю Абду. Он сидит на солнце, на лице у него выражение, как у короля.

– Абду, – зову я его, – мне нужна краска, лучше всего в баллончике!

Он довольно ухмыляется и трясет указательным пальцем:

– Я знаю, что у тебя на уме!

Мотокросс

На следующий день я собираюсь в дорогу. Скалы Син-Син-Ся обогатились крупной надписью на английском и китайском: «2008-9-16. Пешком из Пекина в Бад-Нендорф».

Я использовал несколько полупустых баллончиков, а в конце дорисовывал кисточкой, держа в руке банку с краской. Когда я закончил, напротив стены остановился какой-то водитель и рассмеялся: один из китайских иероглифов был написан неправильно.

Я прощаюсь с Абду и тащу за собой кабутце мимо магазинов и мастерских, мимо маленького ресторанчика, где я вчера обедал, мимо заправки и последнего дома, и вот я снова оказываюсь в суровом окружении гор.

Син-Син-Ся остался позади.

Уже за первым поворотом нет ничего, кроме ветра, и мне кажется, что поселка и не существует, что это была иллюзия среди огромной пустоты, через которую я несу свои волосы и бороду. Я думаю об учителе Се. Я знаю, что он идет мне навстречу, но я понятия не имею, где он находится сейчас, его телефон выключен. Хами расположен в двухстах километрах отсюда, а он может быть где угодно в этом промежутке.

Вдалеке мерцает какое-то пятно. Как будто кто-то плывет по воде, медленно приближаясь ко мне. Но это не учитель Се с его тележкой, а маленький автомобиль. Я смотрю на него, и вдруг мне в голову приходит идея! Я ставлю кабутце, вытягиваю руки и машу ими.

Палатка установлена, еда разложена на земле, над нами полная луна. Учитель Се сидит в своей тележке с сигаретой в руке.

– Маленький шельма, – фыркает он, – они плохо смотрели, да?

Я рассказываю, как просил водителей оказать мне услугу. Те из них, которые ехали мне навстречу, должны были сказать мне, где они его видели. А попутные водители должны были передавать ему от меня сообщение, чтобы договориться о месте встречи. Реакция у всех была разной.

– Если вы такие хорошие друзья, – выразил один из них свое удивление, – почему же вы идете не вместе?

Этой ночью в темноте часто раздается смех учителя Се. Я рассказываю ему о том, как я провел время у родителей Джули, и хотя я стараюсь представить все в выгодном свете, он все равно ругает меня:

– Ты должен был привести в порядок волосы и бороду! Не будь таким упрямцем!

Он рассказывает мне о своих планах:

– Еще пару лет я поскитаюсь, а потом уйду на покой. А ты скорее доберешься до Германии, женишься на своей любимой и вернешься с нею в Китай. – Он смотрит на меня с ухмылкой. – А потом вы нарожаете детей, а я приду к вам в гости и буду с ними играть!

Утром мы прощаемся, он раскидывает руки, чтобы обнять меня. В уголке рта у него дымится сигарета, он хлопает меня по спине. Я удивляюсь, какими твердыми оказываются его плечи.

– Будь осторожен, маленький шельма, – говорит он и еще раз напоминает мне, что самым опасным в этой части пустыни являются ветра. Однажды его перевернуло вместе с тележкой. Знаю ли я почему? Небо хотело поиграть с ним. Он смеется. Потом он указывает на дорогу. Пора идти.

Я делаю несколько шагов и оборачиваюсь. Он стоит около своей тележки, изящное, прямое как палка создание со шляпой на голове. Он достает изо рта сигарету и машет мне рукой.

Я иду дальше и снова оборачиваюсь. Он стоит не шелохнувшись. Издалека он кажется еще меньше и загорелее. Вот он превращается в маленькую фигурку на горизонте, за его спиной возвышаются черные горы.

– До свидания, большой шельма! – кричу я, и ветер приносит ко мне его голос. Он ничего не сказал, а только рассмеялся своим тявкающим, хриплым смехом.

Я смотрю вперед и вижу серое полотно дороги, которое привело меня сюда от самого Пекина. Со странным чувством на душе я шаг за шагом переставляю ноги. Мне грустно.

Следующие дни даются нелегко. Пустыня стала красной, тишину перебивают только ветер и шум грузовиков. Кабутце дважды ломается, и я кричу в небо от злости.

Я устраиваю лагерь на холме. Он расположен впритык к шоссе, и сначала я хотел поставить палатку за ним, чтобы меня не было видно с дороги. Но, пока я тащу кабутце через гальку, мне приходит идея, как красиво будет вечером смотреть на окрестности с высоты. Поэтому я поднимаю свои вещи на холм.

Стоит тишина. Я убираю в сторону пару камней и устанавливаю палатку, потом сажусь на табуретку и наливаю воду в миску. На пустыню опускаются сумерки. Я погружаю ноги в прохладную воду.

Палатка шуршит. Поднимается ветер. Я размышляю, стоит ли собрать вещи и спуститься вниз с холма, пока еще не совсем темно. Но все-таки решаю остаться.

Ну что со мною может случиться? Я ставлю кабутце на колышек, несущий основную нагрузку. Восточный горизонт совсем потемнел, а на западе еще видны бледные лучи солнца. Я включаю свой налобный фонарик, усаживаюсь на входе в палатку и открываю банку.

На ужин у меня холодная фасоль в томатном соусе. Ветер крепчает, его шипение превращается в рев, скалы дрожат под натиском его порывов. Я смотрю на быстро сгущающуюся тьму, замечаю внизу огни машины, несущейся по шоссе. Над нами висит бледный диск луны. Палатка стонет и дрожит. Я ем фасоль и нервничаю.

Только когда я выбрасываю из палатки пустую банку, я понимаю, какую ошибку я совершил, оставшись ночевать здесь, наверху. Банка вылетает из моей руки, не успев коснуться земли, ветер подхватывает ее и уносит в темноту. Я прислушиваюсь, но не слышу ничего, кроме завывания ветра и его хлестких ударов в стенки палатки. Но сниматься с лагеря уже слишком поздно, и я ползаю на ветру и обкладываю колышки палатки и кабутце крупными камнями. Потом я сворачиваюсь клубочком в своем спальном мешке и пытаюсь не бояться.

Палатка наклоняется, она почти ложится на меня. Я включаю телефон и пишу Джули эсэмэс всего из трех иероглифов: «Я очень боюсь». Но кнопку «Отправить» я нажать не рискую.

Я всю ночь ворочаюсь с боку на бок и то и дело просыпаюсь от кошмаров. Мне снится, что моя палатка стоит на холме. Вокруг ездят мотоциклисты, холм – часть их трассы. Я лежу наверху в палатке, а мотоциклы снова и снова с грохотом перелетают через меня, и я знаю, что рано или поздно они меня размажут по земле. Но я не пытаюсь защититься. Я раскидываю руки и зову их сюда. Они должны наконец приехать и покончить с этим.

Буря гремит, мотоциклисты ревут. На секунду я теряю ориентацию. Я лежу посреди палатки в своем спальном мешке, свернувшись калачиком и зарывшись лицом в свои вещи. Стены палатки хлопают, сжимаясь и разжимаясь, и заглушают своим шумом мои тихие стоны.

Через королевство

Когда наконец светает, я высовываю нос наружу. Ветер немного ослабел, хотя стены палатки все еще надуваются парусами. Кабутце ждет меня там, где я ее оставил. Я оглядываюсь: красные камни повсюду, везде, куда ни взгляни, до самого горизонта. Дорога пуста. Я ищу банку, которую выбросил вчера из палатки, но ее нигде нет. Вероятно, буря унесла ее уже далеко.

До Хами меня провожает эскорт: дюжина маленьких мальчиков бегут рядом со мной и горланят. Абду ждет меня, он уже забронировал мне номер в гостинице. Я слишком устал, чтобы принимать душ или есть. Когда я падаю на кровать, я замечаю, как стремительно ко мне приближается белое белье, и засыпаю прежде, чем осознаю, что уже лежу.

На следующий день Абду показывает мне город. Через плечо у него перекинута шикарная сумка с камерой, он управляет мопедом, который кажется маловатым для него. Прежде чем стартовать, он впихивает мне в руки шлем и широко ухмыляется. Потом мы с треском отъезжаем.

Хами представляет собой оазис. Вокруг раскинулись хлопковые поля и виноградники. На улицах я вижу женщин с цветными платками на головах и бородатых мужчин, сидящих под балдахинами и продающих лаваши.

– Эти лаваши называются «нан», – говорит Абду. Он улыбается, когда я говорю ему, что их вкус напоминает мне о доме.

– А почему ты вообще решил покинуть дом? – спрашивает он. Мы сидим в кафе, передо мной стоит миска домашнего мороженого, кусок орехового торта и стаканчик йогурта. Он краснеет от гордости, когда я говорю ему, что я думаю об этих сладостях. Они вкуснее всего, что мне довелось попробовать в Китае. Сам он ничего не ест и отгоняет от себя официантов, отмахиваясь от них рукой. Сейчас рамадан.

– Ты не скучаешь по своей семье? – спрашивает он.

Я размышляю. Потом качаю головой.

– Даже если бы я захотел, я не мог бы вернуться домой.

– Почему?

Я думаю о правилах своего путешествия и не уверен, что я смогу это объяснить.

– Сейчас мое место здесь, – говорю я наконец, – а завтра – в другом месте.

Он улыбается и задумчиво покачивает головой.

– Ладно. Сегодня ты мой гость в старом королевстве Хами.

Город Хами действительно раньше был королевством. С конца семнадцатого века до 1930 года он находился под уйгурским господством. Это был уголок китайской милости: императорский двор в Пекине всячески поощрял королей Хами, а они, в свою очередь, каждые два года выплачивали императору дань.

В 1911 году империя Цин пала. Республика сначала была основана, а затем разрушена, и в годы перипетий, последовавших за этим, королевство Хами пришло в упадок. Уже в 1936 году, во время гражданской войны, когда Западная армия коммунистов закинула за плечи оружие и отправилась встречать смерть в лице армии хуэй, от королевства Хами не осталось ничего, кроме мавзолея. Он стоит и сегодня и славится тем, что в своей архитектуре сочетает китайский, исламский, монгольский и маньчжурский строительные стили. Когда мы подходим к нему, Абду раскидывает руки и делает глубокий вдох, и мне кажется, что я вижу еще больше достоинства в его походке.

– Что ты ощущаешь? – спрашивает он, а я отвечаю, что мавзолей вызывает восхищение: орнаменты, деревянные колонны, высокие башни, тишина.

– Это мой дом, – говорит он. И, когда я смотрю на него, я понимаю, что в кафе он сказал мне правду. Он учился в сердце Китая, в Сиань, но всегда понимал, что вернется в Синьцзян.

– Это – одно из самых прекрасных мест на земле. – Он улыбается.

У кабутце повреждены колеса. Они не выдержали гальки, по которой я шел через пустыню. Они сплющились и погнулись. Мы находим велосипедную мастерскую, в которой нам предлагают обменять их на шины горного велосипеда. Цена не очень меня устраивает. Я неохотно торгуюсь с механиком, а потом заявляю ему, что готов заплатить только в том случае, если он гарантирует, что новые шины выдержат испытание галькой.

– Ну, я всегда работаю на славу, – отвечает он, не поднимая глаз.

– Я пойду с этой тележкой через пустыню, – предупреждаю я.

Он кивает и возится со своими инструментами.

На следующее утро кабутце снова ломается. Не успел я выйти из Хами, как она начала восьмерить. Спицы новых колес ослабли. Я безрезультатно ковыряюсь в ней, а потом нахожу уличную мастерскую. Старик достает какой-то инструмент и терпеливо натягивает каждую спицу.

Под вечер я снова оказываюсь на шоссе. Вдали поднимается черное облако дыма. Абду рассказывал мне об этом: это – нефтяной город Туха. Туха был создан для обеспечения нефтедобычи в районе городов Турфан и Хами. Нефтяной город представляет собой искусственно построенный квадрат в пустыне, состоящий из парков, улиц и домов, в которых живут рабочие. Я снимаю номер в гостинице, принадлежащей обществу нефтедобычи, сажусь к окошку и пью баночку любимого напитка Абду, «зам-зам»-колы. Он сказал, что продукты уйгурского производства можно покупать совершенно спокойно.

Уйгуры – честный народ, а вот с товарами из погруженного в хаос центра Китая нужно быть осторожным. Я понял, на что он намекает. Уже несколько недель на всю страну гремит скандал: несколько младенцев погибли, отравившись химической молочной смесью одной из фирм Шицзячжуана.

Я звоню Джули. Она путешествует вместе со своими родителями по Европе, и иногда ее трудно застать. Идут гудки, в телефоне что-то пиликает, потом прорезается ее голос, и он звучит устало.

– Ты уже танцевал? – спрашивает она.

Я рассказываю ей, что это предстоит мне только завтра. До четырех тысяч мне не хватает еще четырех километров.

– О, – только и говорит она. Мы беседуем не очень долго.

На следующий день я прохожу свои четыре километра, ставлю кабутце на обочину и жду. Мимо меня проезжают грузовики, фургоны и несколько легковушек. Я сижу так некоторое время, но так как день не сулит мне партнера, я танцую один. Я прыгаю, кручусь, машу руками и ногами, пальцами показываю на машины, которые проезжают мимо меня и сигналят.

Я радуюсь, когда заканчиваю. Этот танец не был танцем радости. Я просто следовал своим правилам: танцевать после каждой тысячи километров.

Потом я дальше тяну свою кабутце по земле уйгуров. Я иду по пустыням и по поросшим зеленью оазисам. В обед я сплю в тени сухих деревьев, по вечерам я в одиночестве устанавливаю палатку. Я вижу на много километров вперед. В темноте стоит такая тишина, что я хорошо слышу звуки, которые сам издаю во время ужина.

Я вижу звезды на небе, а в луче фонарика толстая муха цеппелином парит по просторам палатки. По этой стороне Хами все не так, как было раньше, я чувствую себя в незнакомой стране. В деревнях мне попадаются китайцы, принимающие меня за уйгура, и уйгуры, с которыми я не могу говорить, потому что они не понимают китайский, а я не понимаю уйгурский.

Один из них появляется не вовремя. Стоит вторая половина дня, я тащу кабутце вверх по длинному склону и схожу с ума от бешенства, потому что она снова сломалась. Ее колеса восьмерят и скрипят, она едва двигается с места, в этот раз полетели подшипники. Во мне закипает гнев. Я реву от злобы до тех пор, пока у меня не начинает раскалываться голова, и Гоби не покрывается рябью в моих глазах.

Около меня останавливается грузовой мотоцикл. Водитель одет в спортивные штаны и армейскую куртку, его волосы коротко подстрижены, и весь его вид напоминает футбольного хулигана. Ухмыляясь, он кричит мне что-то по-уйгурски.

Я иду дальше.

Его мотоцикл дымит и тарахтит около меня, он кричит. Я поворачиваюсь к нему и пытаюсь скорчить особенно противную рожу, чтобы он наконец отстал, но он беспечно ухмыляется и продолжает говорить что-то, забрасывая меня непонятными словами на своем языке.

Я злюсь. На кабутце, на него, на все сразу.

Он проезжает мимо меня на несколько дюжин шагов вперед, оставляет мотоцикл и идет пешком мне навстречу. В руке он держит блокнот и карандаш. Он машет мне ими. Секунду я размышляю, не удовлетворить ли его просьбу, написав в блокноте какую-нибудь гадость. Например: «Хватит действовать мне на нервы, ты, старый болван». Но вместо этого я останавливаюсь, выпрямляюсь, смотрю на него уничтожающим взглядом и издаю звук. Получается урчание или рычание.

Он замолкает, с выражением изумления на лице делает шаг назад и опускает руку с блокнотом. Победа!

Я иду дальше, кабутце восьмерит, по телу разливается адреналин.

Через полчаса я сижу на обочине, мои руки испачканы машинным маслом. Содержимое кабутце разложено на земле, я должен был ее разобрать, чтобы попробовать починить. Один из подшипников развалился, я вожусь с инструментами, стараясь при этом быть по возможности незаметным, потому что я нахожусь в деревне и не хочу, чтобы меня окружали зеваки. Через полминуты рядом со мной появляются двое мужчин и комментируют мои действия на китайском. Я слышу знакомый звук: тарахтение грузового мотоцикла. Я поднимаю глаза и опять вижу перед собой уйгура с блокнотом и карандашом в руке.

– Это немец, – сообщают ему двое зевак, – он чинит свою ручную тележку.

Уйгур отвечает на ломаном китайском:

– Я знаю. Мы уже успели с ним побеседовать.

Я опускаю руки и смотрю ему в лицо. Он улыбается. Во взгляде нет ни следа иронии. Я вытираю пот со лба.

– Тебе нужна помощь? – спрашивает он.

Я говорю:

– Нет, спасибо, – и улыбаюсь ему в ответ, – достанешь свой блокнот еще раз? Я в прошлый раз забыл написать посвящение для тебя.

Мне вдруг пришло в голову, что я могу туда написать.

Моцарт

Сначала я не понимаю, что случилось. Я иду мимо холмов, мимо маленьких деревушек, через сгущающиеся сумерки. В домах зажигаются огни, дорогу перебегает женщина с платком на голове и протягивает мне пакетик изюма. Кабутце катится почти ровно, и я еще не очень устал.

Но что-то изменилось.

Может быть, цвет неба тому виной? Или свет, струящийся из окошка? Или запах, который я сначала едва улавливаю? Он усиливается. Я иду и оглядываюсь, и пока я думаю, откуда он долетает, он наполняет меня изнутри. Он напоминает мне то время, когда я был еще маленьким, таким маленьким, что после долгой поездки на машине меня несли в дом на руках с закрытыми глазами, вверх по скрипучей лестнице, мимо шепчущих родственников. Мне не нужно было ничего видеть, чтобы узнать бабушкин дом. В нем стоял запах, который ни с чем нельзя было спутать. Это был запах дерева, ткани и книг.

Когда я лежал в постели и осторожно приоткрывал веки, со стены на меня смотрела картина, на ней была нарисована коза, которую я одновременно боялся и любил.

Сейчас здесь пахнет так же, как тогда, много лет назад. Я иду по деревне, чувствуя, как у меня тяжелеет на сердце, мои шаги замедляются, и я думаю о маме и о картине с козой. Это был Шагал, и картина называлась «Я и деревня».

За очередным отрезком пустыни расположена угольная шахта Сандаолин. На пути к ней стоит железнодорожный переезд. Я слышу долгий свисток и вижу паровоз, везущий за собой много контейнеров. Улица становится черной. На горизонте возвышаются темные фабричные трубы, они напоминают мне области угледобычи в горах Шаньси, где люди носят защитные маски, а реки похожи на зубную пасту.

Я иду по черной улице. Воздух пахнет угольной пылью. А потом перед моим взором предстает она, позолоченная лучами вечернего солнца.

Шахта. Она не похожа ни на тоннель, ни на яму. Она не прячется в горах, как ее сестры в Шаньси. Она открыта. Я смотрю на дымящееся черное ущелье, тянущееся до горизонта. В него ведут дороги и рельсы, я вижу, как по нему ездят тяжело нагруженные грузовики, напоминающие личинок в глубокой ране.

Сандаолин не просто шахта, это маленький город с несколькими десятками тысяч жителей. Я захожу в гостиницу, которая имеет милое и неожиданное название «Гостиница». Здесь очень чисто и дешево, имеется скоростной Интернет, а весь персонал ведет себя крайне дружелюбно. Я говорю, что это лучшая гостиница за все мое путешествие, и администратор смеется: они не ориентированы на прибыль.

Гостиница принадлежит хозяину шахты. Туристы редко здесь останавливаются, в основном клиенты и чиновники.

На следующий день из Урумчи приезжает на велосипеде дядя Шен. С тех пор, как мы устроили фотосражение в Увэй, мы часто перезванивались, он предупреждал меня о трудных участках пути, а также о том, какие национальные блюда ни в коем случае нельзя пропустить.

В это раз он приехал, чтобы сопровождать меня в районе «ветряных зазубрин», расположенном между шахтой и Урумчи. Они представляют собой промежутки в горах, через которые дует такой мощный северный ветер, что даже грузовики и поезда опасаются его. Я вспоминаю слова учителя Се: надо остерегаться ветра и собственного упрямства.

Я слышу, как голос дяди Шена гремит в холле гостиницы. Он зовет меня, вытянув вперед руки. На голове у него нахлобучена фуражка, и в этот раз он кажется мне еще массивнее, чем я его запомнил.

– Ну вот наконец и ты, мой мальчик! – Он прижимает меня к себе.

Мы проводим целый день в Сандаолине.

Кто-то рассказывал мне о вечном огне на дне шахты. Дядя Шен находит водителя, который берется взять нас с собой туда. Мы дожидаемся вечера и едем в глубь ущелья. Когда мы спускаемся по склону, нам навстречу попадаются огни строительных машин, потом что-то гремит, и воздух наполняется пылью. Внизу водитель выключает фары. Мы оказываемся в темноте, и вот я вижу их: святящиеся пятна на земле и на склонах. Они тлеют, иногда из них вырывается пламя. Это залежи угля, которые загорелись и не потухают. Они похожи на врата в потусторонний мир.

– Смотри, куда наступаешь, парень, – предупреждает дядя Шен и берет меня под руку. Мы стоим на дне шахты, вокруг темно и пыльно. В ста метрах отсюда горят огни машин, похожие на звезды. Ночную тишину прорезает длинный гудок.

Это поезд. Я смотрю на дядю Шена. Он похож на черную широкую тень.

– Скажи, – спрашиваю я, – как ты думаешь, мы можем увидеть паровоз?

На следующее утро мы стоим на площади для разгрузки угля. Дядя Шен протягивает пачку сигарет в закопченные ладони, я дружелюбно ухмыляюсь. Слово за слово, чей-то смех, и вот мы уже внутри паровоза. Он грохочет, трубит и пыхтит. Кто-то с шипением открывает котел и вручает мне лопату, чтобы я накормил паровоз углем. Мы едем через пустыню, мне кажется, что каждую секунду на нас могут напасть индейцы или бандиты. Я не могу поверить своему счастью.

Дядя Шен фотографирует и смеется. Он не разделяет моего восторга, ведь на протяжении сорока лет ему приходилось каждый день чинить такие машины.

Когда мы выходим из Сандаолина, стоит ветреная погода, и моросит дождь. Дядя Шен жалуется, что у него отекают щеки, он подвязал их платком. Он катится рядом со мной на велосипеде, иногда поет что-то вслух. К его багажнику привязан флажок, дрожащий на ветру.

Гоби не сразу демонстрирует нам свой характер. Мы проходим мимо мастерских, гостиниц и заправок. На обед мы останавливаемся в небольшой закусочной, в которой работают три женщины. Мы единственные гости. Еда не особенно хорошая, зато беседа получается живая. Все трое с юга. Они приехали сюда на заработки много лет назад, дела идут средненько, но жизнь здесь все равно лучше, чем на родине.

– Там слишком много народу, – говорят они, и, когда мы заканчиваем обед, нас приглашают пройти в заднюю комнату, чтобы отдохнуть.

– Отдохнуть? – мы удивленно переглядываемся.

Дядя Шен объясняет хозяйкам, что нам надо идти.

– Ну хоть полчасика. – Они подмигивают, и по комнате пролетает красноречивый смешок.

– Ой-е! – восклицает дядя Шен, когда мы снова оказываемся на свободе. – Ты понял, что они от нас хотели?

Он смеется, закинув голову назад и закрыв глаза. Получается громкое «му-ха-ха-ха», звучащее словно из недр военного барабана и отражающееся от гор Тянь-Шань на горизонте. Мы выходим в Гоби.

Я рассказываю ему о Джули.

– Если ты к ней серьезно относишься, тогда родители играют огромную роль, – говорит он и повторяет фразу, которую я слышал уже несколько раз. – У вас на западе заключается брак между мужчиной и женщиной, а у нас – между двумя семьями.

– Ох, – говорю я.

Я рассказываю ему о нашей встрече с родителями Джули. Когда я заканчиваю, он, смеясь, качает головой.

– Мальчик мой, это было просто ничто. Ты сам-то понимаешь?

Я молчу.

– Не грусти, – утешает он меня, – у каждого свои проблемы. Моя жена, например, не хотела отпускать меня путешествовать на велосипеде!

Она считала, что это опасная и глупая затея, а дядя Шен не мог ее переубедить. Ему пришлось втайне от нее купить велосипед и отправиться в путь. Он позвонил ей только когда был уже за чертой города и приближался к казахской границе.

На обратном пути он попал в снежную бурю и сильно простудился. Из-за этого он не мог поехать домой. Он остановился у друга, вылечился, постирал одежду и начистил велосипед. Только после этого он посмел показаться жене, со смесью раскаяния и гордости во взгляде.

– Она не рассердилась? – спрашиваю я.

Он смеется:

– Конечно, она рассердилась! Но нужно было только перетерпеть это разок. И в этот раз тоже, когда я вернусь домой, я буду по новой убирать квартиру, мыть окна и стирать шторы.

По пути нам попадается идеальный оазис. Он выделяется посреди Гоби, словно тропический остров в море. Деревья, высокая трава, пруд, в котором отражается небо, развалины сторожевой башни. Это все похоже на сказку.

В траве около пруда стоят две лошади и осел, когда мы приближаемся, осел несется к нам, поднимая облако пыли, и останавливается рядом. Потом он передумывает, опускает голову и делает вид, будто не замечает нас. Мы стоим на месте. Дядя Шен тихо говорит:

– Не двигайся, парень, мы не знаем, что у него на уме!

Стоит тишина. Я слышу, как жужжит муха, и мне приходит в голову, что это первая муха за долгое время. Они не залетают в Гоби.

Осел еще раз фыркает, рысью возвращается к лошадям и опускается рядом с ними на землю. Он как будто говорит нам: «Добро пожаловать в мой оазис».

Этим вечером мы с трудом преодолеваем высокий подъем. Я уже почти падаю от усталости, но дядя Шен говорит, что на вершине расположен пропускной пункт, где мы сможем остановиться на ночлег. Мы приходим туда уже затемно. Пропускной пункт ярко освещен, за ним видны несколько бараков. Мы расспрашиваем, что да как, пачка сигарет дяди Шена снова идет по кругу, и несколько реплик спустя мы получаем ночлег.

В бараке нет ничего, кроме нескольких двухъярусных кроватей. В центре висит лампочка. Люди молча входят и выходят, дядя Шен показывает на две полки, верхнюю и нижнюю. Они наши. Я раскатываю свой коврик, укладываю спальный мешок на верхнюю полку и выхожу на улицу почистить зубы. Какой-то мужчина стоит, склонившись над тазом для умывания. Моя электрическая зубная щетка кажется вдруг очень громкой.

Строители ложатся спать рано. Кто-то выключает свет, звучит несколько тихих слов, потом тишина.

Скоро кто-то первым начинает храпеть. Потом второй.

На всю комнату стоит такой грохот, что мне кажется, будто трясется кровать. Я прячу голову в спальный мешок, но это не помогает. Они тарахтят, как газонокосилки.

Все ценные вещи лежат у меня под рукой. Я откапываю среди них телефон и вставляю наушники. Становится лучше, но не намного – храп рвет ночь в клочья.

Я включаю телефон и выбираю скрипичный концерт Моцарта. Я смотрю в окошко. Оно заклеено газетными листами, через которые просвечивают холодные огни пропускного пункта. Я слушаю скрипки, заглушаемые храпом, и постепенно засыпаю.

Я просыпаюсь последним. Наушники запутались, кабель тянется прямо по лицу. Передо мной стоит дядя Шен.

– Как тебе мое лицо? – спрашивает он.

Отек стал хуже.

Мы медлим. Дядя Шен волнуется из-за погоды. Перед нами лежит первая ветряная зазубрина на пути к Урумчи, она тянется примерно пятьдесят километров, а небо не радует нас сегодня своим оттенком. Он беседует с людьми на пропускном пункте и угрюмо смотрит на небо, а потом выносит свой вердикт:

– Если мы просидим здесь еще, лучше не будет. Надо идти.

Над нами проплывают длинные перистые облака. Мы проходим мимо дорожных знаков с изображением надутых ветром мешков. Одежда развевается, и мы почти не разговариваем, потому что ветер заглушает слова, и нам трудно перекрикивать его. Некоторые порывы врезаются в кабутце, грозя опрокинуть ее.

Через несколько часов мы видим посреди пустыни еще один барак. Дядя Шен указывает мне сначала на него, а потом на свое подвязанное лицо. В его глазах читается усталость. Я осознаю, как неважно он себя чувствует.

«ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ ВЕСИТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ГОРА ТАЙШАНЬ», – написано на стене барака. На земле под этой мудростью разбросаны осколки. Мужчина открывает дверь и приглашает нас войти, он не задает лишних вопросов, а сразу принимается угощать нас чаем и дольками дыни. Дядя Шен осторожно снимает свой платок, открывая красное и отекшее лицо под ним. Он смотрит на меня с несчастным видом.

– Тебе нужно к врачу, дядя Шен.

– Я знаю.

Прощание получается грустным. Мы стоим на обочине и ждем машину, которая подкинет его вместе с велосипедом до следующего города. Ветер бушует, на улице слишком громко, чтобы разговаривать. Я кладу руку ему на плечо. Мне приходит в голову, что со вчерашнего вечера я не слышал его здорового хохота.

Напротив нас останавливается белый фургон, мы быстро договариваемся о цене и грузим на него велосипед. Дядя Шен садится на заднее сиденье, стягивает платок со своего лица и устало улыбается.

– Береги себя, парень, – говорит он и жмет мою руку. Потом он уезжает.

Я остаюсь один с дорогой и ветром. На навигаторе отмечена точка, до которой я должен сегодня дойти, – это площадка для отдыха «Красная гора», полудюжина домов на холме. До этого места еще семнадцать километров пути, а я уже устал. Я крепче берусь за ручки кабутце и иду вперед. Я совсем выдыхаюсь, а до цели еще девять километров. Я опускаюсь на табуретку и прижимаю к губам бутылку.

Длинная прямая дорога круто поднимается вверх.

Я смотрю на пустыню. В коричневой дали, нечеткой из-за сумерек и пыли, я вижу верблюдов. Они важно и мерно шагают друг за другом, держась на равном расстоянии, и выглядят точь-в-точь как на памятнике каравану Шелкового пути, который я видел много месяцев назад в Сиане. Дядя Шен говорил, что когда верблюды попадают в песчаную бурю, они ложатся на землю, отворачивают головы от ветра и пережидают. Потом они встают и идут дальше.

Я достаю из кабутце несколько яблок, кексы и бутылки с водой и кладу их в верхний отсек к фотоаппаратам. Потом я вытаскиваю запасной аккумулятор для мобильного телефона, вставляю наушники и прокручиваю плейлист. Я останавливаюсь на «Ratamahatta» группы «Sepultura».

Я смотрю на дорогу. Машины, словно муравьи, тащатся вверх по ней, и она кажется бесконечной.

Я нажимаю поочередно на «Play» и на «Repeat».

Увидеть Синьцзян и идти дальше

Я сижу за столом в грязной забегаловке, пью колу и слушаю, что обо мне говорят. Собственно, речь идет не обо мне, а о моих палочках для еды – они блестят, так как сделаны из металла. Я купил их в супермаркете в Хами. После того, как я почти три года прожил в Китае, до меня вдруг дошло, что использовать одноразовые палочки не очень экологично.

Трое мужчин за соседним столиком этого не знают, они косо поглядывают на меня и обсуждают, почему это я таскаю с собой серебряные палочки. Вот один из них хлопает себя по лбу, потому что его осенила простая и гениальная мысль: наверное, я боюсь, что меня отравят! Если в моей еде окажется яд, то я сразу об этом узнаю, потому что при контакте с едой палочки поменяют цвет!

Похоже, их не занимает вопрос, кому может понадобится меня травить.

За другим столом сидит хозяин заведения со своими друзьями. Перед ними растет батарея пивных бутылок. Его голос гремит на весь зал, он рассказывает, что уже два раза был в Германии, где люди владеют тремя или четырьмя языками и гораздо желтее, чем прочие европейцы.

– О! – говорят остальные, а он довольно посмеивается.

Я не говорю ни слова, я слишком устал для этого. Вчерашний вечерний подъем дался мне тяжелее обычного. Я поделил его на отрезки по тысяче метров, я не шел, а плелся. Я боролся за каждый шаг, кабутце оттягивала мои руки назад. В ушах гремела одна и та же песня, и я не сводил глаз с навигатора, упрямо отсчитывая метр за метром. Пройдя очередную тысячу, я падал на табуретку, прислонялся к кабутце, ел яблоко или кекс и делал глоток воды. Потом я плелся дальше, следующую тысячу метров.

Однажды напротив меня остановился водитель и спросил, не требуется ли мне помощь. Он мог бы захватить меня и мою тележку. Я как будто сквозь туман разглядывал его.

– Нет, – услышал я со стороны свой собственный голос.

Гостиницы в «Красной горе» оказались отвратительными, но я был слишком усталым, чтобы разочаровываться. Я осмотрел все эти дыры, одну ужаснее другой, наконец нашел себе дыру с кроватью и дверью, смахнул пару паутин и раскатал коврик. Чья-то добрая рука протянула мне удлинитель, свет погас.

…Косые лучи утреннего солнца пробираются сквозь тусклое стекло.

Передо мной одна из женщин, которую я видел в той компании. Одежда ей слегка тесновата, на лице угадываются следы былой привлекательности, впрочем, сейчас в нем осталась только жесткость.

– Не слушай его, – говорит она, показывая на начальника и подсаживаясь ко мне, – все знают, что он никогда не был за пределами Синьцзян!

– Эй! – раздается возмущенный крик шефа. Остальные смеются и наливают ему еще один стаканчик.

Я смотрю на часы: почти одиннадцать. Скоро мне пора выходить, и у меня нет никакого желания вступать с ними в разговоры. Женщина же задает мне обычные вопросы. Возраст? В этом году двадцать семь. Профессия? Студент, если угодно. Женат? Нет, но есть подружка. Давно в Китае? Почти три года. И как мне здесь нравится? Хорошо. Зачем отправился в этот поход? Из интереса.

Потом ей еще кое-что приходит в голову. Это любимый вопрос учителя Се, и я уже слышал его от многих людей, молодых и старых, мужчин и женщин, от хозяев отелей и туристов на обочине, от людей из Интернета, от парикмахерш и полицейских.

– Тебе не бывает одиноко?

Обычно я отделываюсь общими словами или банальными фразами. Например, «Терпимо», – говорю я или: «У меня есть телефон, и я всегда могу позвонить кому-нибудь».

Но это неискренний ответ. Я обвожу взглядом забегаловку: молочного цвета окна, через которые проникает свет, на плакат с пальмовым берегом, на гостей, самого шефа с пивом и смеющейся компанией. И говорю то, что говорю всегда:

– Не особо.

Уже много лет я не чувствую одиночества. Что бы я ни делал, я ощущаю, что два человека всегда рядом: мой любимый папа, которого мне так и не довелось узнать.

И мама.

До Шаньшань еще сто километров пути. Ветер стал слабее, небо бледно-голубое, по нему плывут лодочки маленьких облаков. Пустыня такая же, как и всегда: бескрайняя и голая. Я иду по дороге, потом по новому шоссе, которое еще не сдали в эксплуатацию, а потом тащу кабутце по хрустящей гальке.

Я думаю о маме.

О рождественском вечере в лесу после ее смерти. Ночи тогда были такими ужасными, что утром я не помнил ничего, кроме страха.

О том моменте, когда я заметил, что впервые прошел целый день, когда я о ней ни разу не подумал.

О Париже, о моем путешествии домой, об учебе в Мюнхене, о китайском языке, который был там случайным предметом, но стал для меня спасительным якорем.

О Пекине. О смеси из впечатлений и суеты.

Я покупал большие книги, чтобы казаться начитанным. Когда я читал Гомера, я удивлялся, что все герои постоянно горевали, когда с ними что-нибудь случалось. Патрокл умирает, Ахиллес рыдает. Герой сидит на берегу моря, у него не получается плакать, и боги торопятся спуститься с небес и даровать ему слезы. В книге было больше восьмисот страниц, и когда я ее наконец дочитал, то научился плакать.

Я ночую в шинной мастерской посреди пустыни, которая принадлежит двум супружеским парам из центра Китая. Они приехали сюда на заработки из провинции Шэньси. Жизнь стала дороже, дети учатся в университете. Я вспоминаю тетушку Ху в угольных горах провинции Шаньси, думаю об образе Иисуса и о фотографии ее сына, который учится в Пекине. Меня приглашают на ужин, угощают лапшой и капустой. Рычит генератор, из большой пластиковой бочки подается вода. Я задаю вопрос, почему водители приезжают именно к ним, чтобы чинить свои машины. Они смеются: никто не хочет оставаться в пустыне со сломанным колесом. Кроме того, шинные мастера из Шэньси славятся на всю страну.

Они скучают по своей родине. Здесь, в пустыне, так одиноко, и земля нехорошая. Они рассказывают, как более шести раз пытались завести собаку. И каждая собака в конце концов отказывалась есть и умирала.

– Пустыня враждебна, – говорят они.

Когда я подхожу к пригородам Шаньшань, на обочине меня ждет юноша.

– Ты Ноно? – спрашиваю я его, и он неловко кивает. Это Ноно, незнакомец, который шлет мне емэйлы с тех пор, как я побывал в Хами. Мы переписываемся на английском и китайском. Он хотел, чтобы я позволил ему сопровождать себя один день, а я ответил, что мне все равно. Я даже не знал, мужчина это или женщина.

И вот он стоит передо мной: худой парень с рюкзаком, в очках и шляпе, протягивает мне руку. Поскольку я оставил пустыню позади и стою на дороге, пахнущей едой, а сумерки над нами мягко золотят землю, я улыбаюсь ему в ответ и жму его руку.

Его зовут Ву Цзян, он только что закончил учиться в медицинском университете. Он родился в Шэньси, я проходил через его родину. Впрочем, он об этом и сам уже знает. Он рассказывает, что это счастье, что ему удалось попасть в Синьцзян. Я произношу в ответ вежливые слова, не могу же я признаться, что втайне мечтал встретить вместо него на дороге молоденькую девушку.

Хотя, возможно, это и к лучшему.

Мы снимаем комнату в гостинице и идем в закусочную на углу. Там уйгурская семья жарит на гриле нан и бараний шашлык. Я заказываю огромную порцию шашлыка на нас двоих, кусочки огурцов в уксусе и бутылку колы и сажусь на пластиковый стул.

Пахнет жареной рыбой. В свете уличных фонарей кружат мухи, за старым бильярдным столом играют дети. Ву Цзян сидит напротив меня.

– Рассказывай, – говорю я ему.

Он рассказывает о своей учебе и о будущей профессии, о том, что ему, как медицинскому работнику, придется много работать за небольшую зарплату, и о том, что это для него не так уж важно.

Он всегда знал, что хочет стать врачом. И еще он знал, что он хочет увидеть Синьцзян, его бескрайние просторы и дикую природу. Он приехал бы сюда уже давно, но его семья не разрешала ему этого.

– Двадцать четыре года я был послушным и делал все, что от меня ожидали. Когда мои родители сказали, что Синьцзян слишком опасен, я послушался их, – он улыбается, – а потом… потом увидел в Интернете твое видео.

Видео. С первого дня путешествия я делал свои портреты спереди, направив на себя камеру на вытянутых руках. За это время накопилась почти тысяча фотографий, я грубо смонтировал их и выложил в Интернет как черновик.

Итак, это было видео. Я обдумываю, какую бы музыку на него положить, ведь подходящая музыка очень важна.

– Знаешь, что я подумал, когда я впервые это увидел? Я подумал: если иностранец может идти пешком через Синьцзян, то почему же я не могу поехать туда хотя бы на поезде?

Я догадываюсь, что он скажет дальше. Он дождался окончания университета и начал писать мне емэйлы, а потом купил билет до Синьцзян, не сказав об этом своей семье. Он надел шляпу, нацепил рюкзак, отправился на вокзал и позвонил домой только из поезда.

– Я хотел сделать две вещи, – говорит он, – увидеть Синьцзян и пройти один день вместе с тобой.

– Завтра у тебя будет такая возможность. Нам предстоит пройти тридцать километров до города.

Он сияет. Вечером мы еще долго беседуем и постепенно переходим к теме подружек. Моя путешествует с родителями по Европе и уже несколько дней не дает о себе знать, его только что дала ему отбой.

Там вообще была сложная история, и все было против них: они жили далеко друг от друга, семьи не одобряли их отношений, у них не было ни денег, ни времени, чтобы быть вместе, а в конце концов вмешался еще и конкурент.

Несколько дней назад Ву Цзян повидался с нею в Сиане, а потом он сел на поезд и уехал в Синьцзян.

– Может, тебе нужно ее забыть? – говорю я и чувствую, как ужасно это звучит. Он кивает и умолкает.

Наутро я просыпаюсь и вижу, как он сидит на постели и пишет что-то в дневник. Я радуюсь ему так же, как когда-то радовался Чжу Хаи.

– Идем? – спрашиваю я.

Мы упаковываем вещи в кабутце, сверху я крепко привязываю рюкзак Ву Цзяна, так же, как учитель Се когда-то привязал мой. Потом мы прощаемся с хозяйкой отеля и с уйгурской семьей в забегаловке. Мы идем в утреннем воздухе Синьцзяна навстречу оазису Шаньшань.

Пламя

Песок. Как же я рад, что иду по нему исключительно ради развлечения. Мои ступни погружаются в него, и с каждым шагом вверх я чуть-чуть сползаю вниз. Я чувствую, как под моими пальцами проминается земля. Она не такая теплая, как тогда, в Поющих дюнах Дуньхуана. Правда, тогда был август, а сейчас-то уже октябрь…

Когда я поднимаюсь на гребень дюны, мой лоб лоснится от пота. Я расстилаю куртку на земле и кладу на нее камеры и штатив. Как же все-таки удачно, что кабутце осталась в гостинице.

Передо мной лежат желтые затвердевшие волны. Это кумтаг, слово из тюркских языков, которое означает «песчаные горы». Это верно, потому что я вижу вокруг действительно горы из песка, которые тянутся на такие огромные расстояния, что становится страшно.

Позади остался оазис Шаньшань. Я хорошо его вижу. Я вижу его деревья, постройки, площадь в центре, вокруг которой стоят самые высокие дома, как будто люди, собравшиеся мирно побеседовать. Его населяют по большей части уйгуры, и, как многие другие оазисы, он живет за счет сельского хозяйства и туризма. Здесь выращивают фрукты и хлопок, а еще здесь есть песчаная пустыня, в которую туристы отваживаются приезжать лишь на полноприводных машинах.

Я рад, что мне не придется пересекать это песчаное море. Мне нужны улицы, грунтовые дороги, тропинки, а главное, люди. Дядя Шен написал мне. Его выписали из больницы в Урумчи, предполагают аллергическую реакцию.

Ву Цзян вернулся домой в Шэньси. Мы прошли вместе тридцать километров, ели фасоль из банки, а потом дыню, которую получили в подарок от старого крестьянина. По дороге мы болтали и шутили, а когда добрались до Шаньшаня, то я проводил его на такси до вокзала.

Я сижу на дюне несколько минут, а потом беру свои вещи и решаю зайти в пустыню поглубже. Мой навигатор со мной. Я иду по дюнам вверх и вниз, ощущаю то холод, то тепло песка под ногами, и вдруг, взглянув на город, спрятанный под куполом тумана, ясно вижу то, что искал.

Место, с которого не видно ничего лишнего, – лишь пустыня и небо над ней.

Когда я покидаю Шаньшань, идет дождь. Кабутце давно уже не катилась так легко, как сейчас: я отдавал ее в мастерскую для капитального ремонта. Я чувствую себя отдохнувшим. Два дня я ничего не делал, только ел и гулял по городу. Я позвонил Джули, она вернулась в Мюнхен и очень занята, потом мы сможем поговорить подольше.

Вечером я прихожу в небольшой, но очень многолюдный городок. Здесь есть рынок, на котором прорва товаров, и продавцы орут на всю улицу. Я и кабутце протискиваемся сквозь толчею, привлекая такие же взгляды, как и везде на своем пути. Не важно, где я иду – в горах Шаньси или по плоской Гоби, через городок с одним-единственным рынком или по большому городу, – одни смеются, другие показывают на меня пальцем, третьи шепчутся, четвертые недоверчиво косятся. Я же дружелюбно улыбаюсь всем и спрашиваю, как пройти к гостинице.

Я захожу в указанное строение, где пожилая дама вежливо объясняет, что, хотя у нее есть свободные комнаты, она не может меня приютить по причине, которую я едва ли смогу понять. Я спрашиваю ее, не могла бы она для меня сделать исключение, и тогда дама после колебаний протягивает мне свечу и ключ. Я нахожу свой номер, открываю дверь, несколько раз безрезультатно жму на выключатель и сажусь на кровать.

Заходит парень с зажигалкой. Он зажигает мою свечу и извиняется за неудобства, из его слов я наконец-то узнаю, что случилось: во всем городе нет электричества, так как проводятся технические работы.

Свеча горит.

На обесточенный город опускается синяя ночь, люди собираются в свете фар, в комнату пробирается запах шашлыка. Я лежу на кровати и пишу эсэмэс Джули, описывая романтичность ситуации.

Потом я засыпаю.

К счастью, для приготовления уйгурских нанов электричество ни к чему. На следующее утро я останавливаюсь на обочине и наблюдаю, как молодой человек крутит в воздухе лепешку из теста, пока она не становится тонкой и круглой. Потом он прижимает ее к стене глиняной печи изнутри, ждет несколько секунд и достает обратно. Получается золотой дымящийся нан. Это мой. Я удерживаю его двумя руками, а во рту распускается букет из вкуса теста, печи и целой страны.

День так же нежен, как мякоть нана. На улице тепло, и мои ноги идут сами собой. Они несут меня вниз по проселочной дороге, мимо маленьких уйгурских деревушек, в которых я вижу мечети и коробки домов, состоящие из решетчатых стен и крыши. Юноша, говорящий по-китайски, объясняет мне, что в них сушат изюм.

Я замечаю еще кое-что, от чего уйгуры еще больше начинают нравиться мне: почти в каждом доме есть крытая веранда. Крыша чаще всего сделана из деревянных балок, с них свисает виноград, а под ней, в сладкой тени, стоит кровать.

Чем дальше я ухожу от города, тем меньше становятся деревни и тише звуки. Вот и последняя деревня осталась у меня за спиной. И вот уже я тащу кабутце по дороге через поле.

И вот передо мной они: Пылающие горы. Это не настоящие горы, а красные голые холмы. Складки и линии на них имеют такую резкую форму, что, кажется, будто они горят. Пылающие горы знаменательны тем, что большинство китайцев романтизируют их. Они упоминаются в старинной легенде «Путешествие на Запад», повествующей о монахе, который тысяча триста лет назад отправился в Индию, чтобы найти там буддистские сутры. Речь идет не об историческом персонаже Сюаньцзан, который действительно проходил здесь, а о легендарном герое, в которого он впоследствии превратился. В романе времен династии Мин он попадал в различные приключения в сопровождении духов-помощников. Пылающие горы описывались там как место, в котором стояла такая сильная жара, что через них нельзя было пройти. И тогда его помощник, царь обезьян Сунь Укун, своим магическим веером охлаждал их.

Я вступаю на грунтовую дорогу. Она проходит вдоль ущелья через все горы. Склоны ущелья крутые и голые, а где-то глубоко внизу заметен тоненький ручеек, на берегу которого виднеется зеленая растительность. Она кажется крохотной и нежной, как начало всякой жизни.

Искусство

В конце ущелья, на высоком его склоне расположена деревня. Я подхожу к ней и вижу забор, а рядом билетную будку. Мне навстречу выходит молодая женщина, на голове у нее фуражка, на шее висит связка ключей. Вся она кажется необычайно подвижной. Она радушно говорит:

– Добро пожаловать в ущелье Туюй!

Она рассказывает мне, что за деревней находятся пещеры со старинной буддийской настенной живописью. Но сейчас их нельзя посмотреть, потому что они сильно повреждены и там ведутся реставрационные работы.

Когда я разочарованно поворачиваю назад, она останавливает меня: не только пещеры, но и сама деревня достойна посещения! Видел ли я когда-нибудь исконное уйгурское поселение? Я стою перед билетной будкой и оградой и вспоминаю маленькие деревушки на своем пути. Разве их нельзя назвать «исконными»?

Билет в деревню стоит пятьдесят юаней. Экскурсовод показывает мне дом с большой деревянной верандой, где я могу провести ночь. Еще одна зеленая купюра в пятьдесят юаней покидает мой карман. Я оставляю свой багаж, и мы отправляемся гулять по деревне. Она крошечная. Дома из глины, дома из камня, внутренние дворики. Экскурсовод показывает мне кабель, протянутый между домами.

– Раньше здесь не было электричества, – говорит она, – деревня была практически отрезана от внешнего мира.

– А как люди добывали себе пропитание?

– Земледелием, виноградниками, кроме того, вели натуральный обмен с соседними деревнями.

В центре стоит мечеть, которая кажется слишком большой для такой скромной деревни.

– Это было первое, на что потратили местные жители деньги, полученные от туризма, – говорит экскурсовод и значительно кивает, – здесь живут очень религиозные люди.

Сама она относится к народу хуэй. Это большое преимущество, объясняет она, так как в культурном плане она стоит между ханьцами и уйгурами и понимает как тех, так и других. Я вспоминаю, как Якуб ругал двуличных представителей хуэй. Я спрашиваю ее, соблюдает ли она рамадан, и она говорит, что ее работодатель не очень положительно относится к тому, что она целыми днями ничего не ест: «Это вредно для здоровья». Она приводит меня к месту, возвышающемуся над деревней, и показывает на дом с деревянной верандой.

– Семья, у которой ты остановишься, первая пошла навстречу прогрессу, – говорит она, значительно поднимая брови, – и сейчас это самые богатые люди в деревне.

Я смотрю на ущелье, на мечеть, на крошечные домишки рядом с ней и на Пылающие горы на горизонте. Куры кудахчут, кто-то что-то пилит, воздух наполнен тихим дыханием деревенской жизни. Я не единственный гость здесь. Когда я сажусь на веранде за низенький столик, ко мне приходит молодой человек. У него мягкие черты лица и высокий голос, он представляется мне как Лиу Венкиан, студент художественной академии в Сиане.

Он пришел сюда, чтобы писать эту деревню. Он с пониманием относится к моему путешествию и говорит:

– Хорошо, когда можно посвятить такому занятию свое время.

Хозяйка приносит нам лапшу и чай, мы сидим на ковре при свете лампочки, вокруг нас лежит спящая деревня.

– Я завидую тебе, – говорю я Лиу Венкиану, и он удивленно поднимает на меня глаза.

– Почему же?

– Ты можешь изображать вещи так, как ты хочешь. Например, с электрическими проводами или без них.

Он смеется.

– Для моих картин это не так важно. Я пишу настроение.

Он всегда мечтал стать художником, но его семья была бедной. В четырнадцать лет он бросил школу и начал искать работу, вкалывал на стройках и фабриках, везде, где мог заработать денег. В свободное время он писал и пробовал поступить в художественные институты, и ему повезло: его приняли в художественную академию в Сиане. С тех пор он ездит по стране в поисках мотивов.

Он интересуется, бывал ли я когда-нибудь ограблен. Я качаю головой, и он улыбается: с ним это часто случалось. Наверное, потому, что он выглядит таким молодым и безобидным. Впрочем, теперь он научился защищаться.

– Сколько же тебе лет, маленький Лиу?

– Тридцать один.

Я чуть не подавился. На вид ему можно дать чуть за двадцать.

– Ты женат?

– Нет.

Мы замолкаем и едим свою лапшу. Потом он снова начинает рассказывать. Проблема в том, что его не одобрили родители подружки. Она риелтор и хорошо зарабатывает, а он то немногое, что зарабатывает, тратит на краски и холсты и постоянно разъезжает по стране.

– Но она знает, что я никогда не уезжаю надолго и всегда возвращаюсь к ней, – говорит он.

Наутро, когда я прощаюсь с пожилой супружеской парой – хозяевами дома с верандой, мой друг художник уже стоит перед мольбертом. Я встаю рядом. Его картина выполнена в широком формате, на ней много цветов и мало деталей. Он изобразил деревню такой, какой я ее увидел. С ее тихими звуками, похожими на музыку. Я думаю о мечети, построенной местными жителями. Скоро они купят себе цифровые камеры и ноутбуки, такие же, как у меня.

– Деревня меняется, – говорю я.

Лиу Венкиан рассеянно кивает:

– Все меняется.

Среди руин

В городе руин Гаочан играют уйгурские дети. У некоторых из них волосы такие светлые, что они выглядят настоящими блондинами. Они смеются, глядя на меня, а я смеюсь в ответ. Когда они узнают, что я не понимаю уйгурский, зато знаю китайский, звучит выражение «А Ган» – Форрест Гамп. Давненько я его не слышал.

Солнце жарит.

Я оставляю поклажу на кассе и вхожу на четырехугольную территорию руин. Они коричневые и хрупкие, большинство из них похожи не на остатки зданий, а, скорее, на бесформенную кучу глины. Я хожу по жаре и с трудом могу себе представить, что когда-то здесь находилась столица империи.

Во время своего путешествия в Индию монах Сюаньцзан пробыл здесь длительное время, тогда Гаочан был одним из самых крупных и оживленных перевалочных пунктов на Шелковом пути. Много веков спустя монголы разрушили его до основания, и никто не счел нужным отстраивать его заново.

Я ищу тень, но ее тут нет. Я слоняюсь по давящему, пыльному прямоугольнику, который когда-то был городом. Потом я направляюсь к его центру. Там стоит несколько высоких зданий, одно из которых похоже на буддийскую ступу. В нем проделано много ниш, где раньше стояли статуи или картины, в некоторых еще можно разобрать следы.

Старый бородатый уйгур сидит на земле и играет на флейте. Он выглядит усталым.

Жара. Я слушаю мелодию и смотрю на пустые ниши.

Появляется группа туристов – это первые посетители, которых я здесь вижу. С ними пришел экскурсовод. Я стою неподалеку и слушаю, как он читает туристам лекции об истории Гаочана. Я спрашиваю, что случилось с артефактами, занимавшими ниши. Кто это сделал? Культурная революция или же европейские археологи начала двадцатого века?

Экскурсовод качает головой. По большей части это сделало местное население. Некоторые мусульмане считали своим долгом уничтожить статуи и картины, другие приходили в город руин для того, чтобы раздобыть для себя строительный материал или просто сложить свои вещи в старых домах. Мне в голову приходит мысль.

– А что случилось с буддистскими пещерами в ущелье Туюй – они тоже были уничтожены населением?

Он кивает.

Туристы уходят, флейта смолкает, а я подхожу к киоску с сувенирами. Это длинный матерчатый навес среди руин, под которым стоят столы с платками, подвесками и украшениями. За товарами, на стульях и табуретках сидят продавцы. Заметив меня, они начинают звать и махать руками.

Я должен что-то купить, но меня прельщает лишь тень под их матерчатым навесом. Для меня там есть только эта тень, руины, солнце и тень. Я несусь мимо их удивленных лиц и встаю под крышу палатки. Только теперь я могу с облегчением вздохнуть.

Первым опомнился толстый мужчина в головном уборе китайцев хуэй. Он смеется, глядя на меня, и подставляет табуретку:

– Радуйся, что ты не оказался здесь летом. Тогда жара стоит просто невыносимая!

– О, – говорю я, с трудом отбиваясь от двух женщин, которые все-таки пытаются продать мне цветные платки. Я привык в таких ситуациях ссылаться на то, что я путешествую пешком, и ничего не могу брать лишнего, даже если хочу. Это лучше, чем вступать с людьми в словесную перепалку.

– Пешком?! – В их глазах читается недоверие.

Толстяк остается спокойным.

– Каждому мужчине нужно иногда пройти через что-то, – говорит он, и, как мне кажется, это лучшее объяснение моей затее, какое мне довелось услышать.

Я провожу еще много времени под тентом и беседую с продавцами. Среди них есть и ханьцы, и хуэйи уйгуры, и все они дружно недовольны политикой центральной власти в Пекине.

Речь идет об Олимпийских играх.

– Нас уверяли, что в этом году у нас будет туристический бум, – говорит толстяк, – и мы, конечно, подготовились к этому, закупили побольше сувениров.

– А теперь никто не приходит сюда! – возмущенно восклицает его жена.

Я вспоминаю, как мне трудно было в августе продлить визу. Все верно: иностранцы не приезжают, по всей видимости, потому, что Китай не хочет выдавать им визы. А сами китайцы не приезжают, потому что из-за усиленной политики безопасности, проводимой правительством, стало трудно перемещаться по стране. Мы сидим под матерчатой крышей, пьем чай из термосов и едим изюм. Мы говорим до тех пор, пока солнце не опускается, и его лучи перестают быть такими горячими. Теперь они лишь мягко греют.

Появляется еще одна группа туристов. Наверное, их привез сюда автобус. Они в кепках, на животах у них болтаются блестящие фотоаппараты, они равнодушно поглядывают по сторонам.

– Корейцы, – замечает толстяк, и остальные кивают.

Корейцы проходят мимо нас к площади, на которой стоит ступа. Я слушаю, как старый уйгур играет на флейте. Это длится пару минут: посмотрев все, туристы возвращаются. У них по-прежнему отсутствующие взгляды, они как будто не видят нас.

Мы подпрыгиваем и кричим, машем руками и показываем им платки и украшения. Безрезультатно. Лишь две девушки отделяются от группы и делают пару шагов к нам, но остальные свистят им, чтобы они возвращались. Мы зовем еще несколько раз, но туристы уходят. Флейта замолкает, снова воцаряется тишина.

– Они ведут себя так, как будто мы продаем фальшивки или мусор, – ругается женщина, крутя в руке платок, – а ведь мы достаем все это в округе, и при этом еще платим деньги за место, чтобы сидеть здесь.

– Это глупые корейцы, – говорю я, и стараюсь не думать о том, как часто я сам отмахивался от торговцев сувенирами, всячески демонстрируя им, что они мешают мне.

Я останавливаюсь на ночлег у Бурхана, одного из уйгуров из сувенирного киоска. В деревне около разрушенного города нет гостиницы, и он вызвался приютить меня. Флейтист идет с нами. Мы проходим через высокие ворота во внутренний двор, где под крышей из винограда стоит кровать. Нам навстречу выбегает маленький мальчик, сын Бурхана, и он говорит по-китайски лучше, чем его отец.

Мы заходим в комнату, снимаем ботинки и садимся на ковер. Бурхан выдвигает низенький столик, его сын приносит чай, в котором лежат крупные куски леденцов. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз мне довелось пить такой чай, и вспоминаю: в большой мечети в Париже.

Флейтист не знает китайского, он улыбается и курит, в то время как Бурхан морщит лоб и рассказывает о своей неудаче. Его бизнес развалился. В том году у него работали девушки, которые позировали в национальной уйгурской одежде для туристов и приносили много денег. Теперь туристов почти не осталось, а девушки ушли. У него остался только флейтист и лавочка, но прибыли не хватает.

На ужин меня угощают хлебом в теплом молоке, обжаренными овощами и курицей. Отец Бурхана собственноручно зарубил ее, когда узнал о моем визите.

– Мой отец – ахун нашей деревни, – говорит Бурхан с гордостью.

Ахун – это что-то вроде имама. Я вежливо благодарю его, но он отмахивается.

– Мы же уйгуры.

Он говорит, что отец им недоволен. Как ахун, он самый уважаемый человек в деревне, и ему не нравится, что его сын зарабатывает деньги аморальными вещами.

– Аморальными? – спрашиваю я.

Бурхан понижает голос.

– Ну, эта затея с девушками в костюмах. Это ведь недостойная работа. Или у вас по-другому к этому относятся?

– В Германии это не было бы проблемой, – говорю я.

Он смотрит на меня растерянно и недоверчиво, потом замечает, что здесь это проблема.

Еда великолепна. Курица нежная, хлеб в молоке греет изнутри. Мы с флейтистом едим аккуратно и внимательно, а Бурхан недовольно ковыряется палочками в своей миске.

– Я бы поехал в глубь страны, например, в Ланьчжоу. У моего кузена там ресторан, я мог бы зарабатывать у него хорошие деньги.

Он вздыхает:

– Но моя мать и знать ничего об этом не хотела. Мол, слишком опасно.

– Опасно?

– Да, в центре страны в больших городах люди мешаются в одну большую кучу, и каждый думает только о своей выгоде. Это совсем не похоже на то, как мы живем здесь, в деревне.

– И что ты собираешься делать?

– Что мне делать? Мой отец хочет, чтобы я вел жизнь крестьянина, так же, как он сам.

Он смотрит на меня с несчастным выражением лица. Когда приходит время ложиться спать, флейтист прощается с нами величественным жестом, а Бурхан показывает мне, где выключатель и туалет. Я раскатываю свой туристский коврик на большом ковре и ложусь на него. Пол твердый. В начале путешествия мне трудно было так засыпать, но я постепенно привык. Кстати, ходьба приносит мне гораздо меньше боли.

Я жду, когда наступит тишина и звоню Джули. Она деловито осведомляется:

– Ты в гостинице?

Она хочет поговорить со мной через веб-камеру. Нет, отвечаю я, я в гостях у одного уйгура в деревне.

– Тогда поговорим потом, – по-прежнему деловито предлагает она. И отключается.

Объятие

Я пришел в Турфан. Город расположен ниже уровня моря, и летом это самое жаркое место во всем Китае. Я попрощался с Бурханом, потрепал по волосам его сынишку и вышел из уйгурской деревни на север.

Вскоре на горизонте снова показались Пылающие горы, и я подошел к цветной инсталляции, посвященной «Путешествию на Восток». На ней установлен огромный термометр. Я встретил группу туристов из Гонконга, которые от души смеялись над этой безвкусицей. Они спросили меня, почему я путешествую пешком, и я ответил, что просто хочу что-то такое пережить.

В сумерках я пришел в Турфан, снял комнату в большой гостинице и упал на кровать. Я отправил Джули эсэмэс. Она ответила: «Поговорим утром». Утро наступило. Я выспался, повозился с блогом и разобрал фотографии. Сейчас чуть больше четырех, на экране высвечивается ее имя: «Джули».

Я делаю двойной щелчок по картинке рядом с ее именем, появляется черное окошко, идут гудки. Щелчок, картинка медленно открывается, и вот я вижу ее. Она сидит в своей комнате в Мюнхене, на столе перед ней стоит стакан чая, она смотрит в камеру. Она прекрасна.

– Эй, – так и говорю я, – ты выглядишь прекрасно.

Она улыбается и смотрит в сторону, потом спрашивает:

– У тебя хорошая гостиница? Ты хорошо поел? Как там твои ноги?

Я отвечаю, что все в порядке. Я только должен идти быстрее, если не хочу к зиме оказаться в трудных областях. Может быть, я смогу где-нибудь перезимовать и выучить русский. Может быть, вместе с ней, когда у нее будут каникулы?

А в ответ – тишина. Я спрашиваю:

– А как у тебя дела?

Тишина.

– Ляйке, – наконец произносит она. Обычно она не называет меня этим именем. – Я хочу расстаться с тобой.

Я не испугался и не пришел в ужас. Я спрашиваю:

– Почему на этот раз?

Она говорит, что раньше мечтала, что я буду с ней. Она даже надеялась, что где-нибудь поднимется восстание, и я прекращу идти. Но она поняла, что для меня что угодно важнее, чем она.

Я спрашиваю, а как же лето в Чэнду? А Хайнань? А как же мой визит в Мюнхен?

Тишина. Она говорит по-немецки:

– Все это прошло. Я отдалилась от тебя.

И вот нам уже больше нечего сказать друг другу. Она молчит, я навожу мышку на «Завершить разговор» и нажимаю на кнопку.

Я знаю, что окошко закроется только тогда, когда я отпущу кнопку. Я смотрю на Джули, она отворачивается, я отпускаю кнопку. Окошко закрывается.

Пустой экран. Она ушла.

Я ложусь на кровать и смотрю в потолок. Пару секунд нет ничего, кроме белой комнаты и мягкого белья. Потом до меня доходит. Сначала медленно, по капле, потом как поток, пробивший себе дорогу, и, наконец, осознание накрывает меня с головой, как океан.

Джули на самом деле ушла.

Когда я наплакался вдоволь, я звоню отцу. Он говорит:

– Вот черт.

Но я не должен забывать есть и пить, говорит он. И еще. Он бы хотел сейчас меня обнять.

Мне нужен воздух. Я выбегаю из двери, несусь по коридору, вниз по лестнице, мимо регистратора, к выходу. И вот я стою на свободе и оглядываюсь. Я вижу высокого уйгура – сторожа парковки, он носит усы и униформу. Я подхожу к нему, раскидываю руки, он удивленно смотрит на меня, а я обнимаю его и проливаю слезы на его мундир. Он похлопывает меня по плечу и бормочет что-то на уйгурском. Это похоже на голубиное воркование.

Я иду дальше, вниз по улице, до углового ресторанчика, в котором вчера ужинал. Хозяева родом из Сычуань, провинции, в которой родилась Джули. Они спрашивают, все ли со мной в порядке. Я сдерживаю слезы и, не выбирая, заказываю два блюда, чтобы взять их с собой в полиэтиленовом пакете. Потом я возвращаюсь в гостиницу.

Я захожу в холл, прохожу мимо стойки администрации, ставлю ногу на первую ступеньку. Потом разворачиваюсь и иду обратно к администрации.

– Есть ли здесь кроме меня еще иностранцы? – спрашиваю я.

Администратор смотрит на меня в замешательстве.

– Я бы хотел познакомиться с иностранцами, – говорю я и стараюсь придать голосу как можно более обыденную интонацию.

Она кивает. На пятом этаже живут двое мужчин из Голландии, они единственные иностранцы. Она говорит это со странной интонацией, но я не углубляюсь в расспросы. Я бегу к лестнице.

Коридор в гостинице долгий и темный. Я стою перед коричневой дверью с полиэтиленовым пакетом, полным еды, и глубоко дышу. Голландцы, думаю я. Большие, спокойные люди. Я стучусь, дверь открывается, появляется широкая черная борода. Я вижу кафтан. Белый головной убор. На меня смотрят два сверкающих черных глаза.

– Извините, – говорю я на английском, – я искал гостей из Голландии.

Он кричит что-то в комнату позади себя, и появляется вторая борода. Она выглядит менее пугающе.

– Мы из Голландии, – говорит большая борода, – что тебе нужно?

– Мне очень жаль, я думал, вы голландцы.

– Мы и есть голландцы, – его глаза начинают поблескивать.

– Но откуда же вы родом?

– Из Афганистана. Что тебе нужно от нас?

Я стою со своим полиэтиленовым пакетом в коридоре и раздумываю, может стоит просто уйти отсюда. Но потом я все-таки говорю:

– Мне нужно, чтобы меня кто-то обнял.

Обе пары глаз над бородами стали круглыми от удивления. Они смотрят на меня, пока я пытаюсь им объяснить, что со мной произошло. Что я хотел идти домой из Пекина. Что она ушла. Что я все разрушил. Слезы капают на ковер, пакет с едой шуршит у меня в руках. Оба смотрят на меня.

– Объятие? – спрашивает наконец большая борода. – Хорошо. С кем из нас?

Луна

20 октября 2008.

Турфан, город-оазис на западе Китая

Я выхожу из города и иду на северо-восток, мимо меня мелькают дома, лица и машины. Я вижу все очень расплывчато, как будто смотрю на жизнь из окошка несущегося поезда.

На пропускном пункте, отделяющим Турфан от пустыни, меня останавливают. Передо мною стоят двое полицейских – у одного большая связка ключей на поясе, другой носит сигнальный жилет. Оба кричат на меня:

– Ты не пройдешь здесь!

Спустя вечность они все-таки пропускают меня, и в кармане у меня лежит записка с номером телефона. Они вошли в мое положение, и если у меня возникнут трудности, то я должен позвонить им. Через двенадцать километров будет заправка, я должен дойти до нее.

Я ковыляю вперед в коричневом тумане, вокруг меня летает пыль и мелкие камушки, я почти ничего не вижу вдали. Время от времени проносятся машины, все они едут навстречу мне, никто не едет в моем направлении.

Ветер бушует. Когда он налетает на меня спереди, то я не могу идти, если он бьет с боку, то с такой силой, что мне приходится упираться в кабутце, чтобы она не опрокинулась. Когда я равняюсь с заправкой, уже наступают сумерки. На заправке дежурят три парня, они без лишних вопросов предоставляют мне комнату с кроватью.

Я интересуюсь, что будет с погодой. Они повторяют то же самое, что я и сам знаю: буря может длиться несколько дней, а может закончиться через пару часов.

Я иду в свою комнату, закрываю дверь, раскатываю на кровати циновку и кладу сверху свой туристский коврик. Я жму на выключатель. Становится темно. Снаружи раздается рев. Некоторое время я продолжаю стоять. Потом я становлюсь на колени на свой коврик, складываю руки и говорю:

– Пожалуйста, пусть погода улучшится.

Я повторяю это снова и снова, потом засыпаю.

Проснувшись, я вижу за окном голубое небо. Я упаковываю кабутце и выхожу на улицу. Здесь снаружи ветер все еще сильный, но в сравнении со вчерашним он почти дружелюбен.

Я получаю эсэмэс от Чжу Хаи. Он забронировал мне билет на самолет из Урумчи в Мюнхен на 26 октября. У меня еще пять дней. Он пишет: «Надеюсь, ты успеешь». Я отвечаю: «Я должен».

Я тащу кабутце по лунному ландшафту. Вся Гоби покрыта темной галькой. Нет ни растений, ни зверей, ни людей. Ветер воет. Время от времени мимо проезжает машина. Когда мы пересекаемся на шоссе, мне кажется, будто две космические капсулы пролетают мимо друг друга.

Время от времени я сворачиваюсь на корточках в безветренной тени мостов. Я не забочусь о том, чтобы вытирать слезы.

Когда блеклые полоски облаков окрашиваются в красноватый оттенок, а горизонт темнеет за моей спиной, я подхожу к дому отдыха Сяоцаоху («Море низкой травы»). Я не вижу моря, да и травы почти не видно, зато здесь есть гостиница. Правда, очень пыльная. Хозяйка дает мне относительно чистую комнату и извиняется: вчерашняя буря выбила несколько окон. Сила ветра достигала двенадцати. Она смотрит на меня, ожидая какой-то реакции.

Я сказал, что не имею ни малейшего понятия, это много или мало.

– В том году сила ветра однажды достигла здесь тринадцати, – поясняет она, – перевернулся пассажирский поезд, и несколько человек погибли.

Дорога через горы Тянь-Шань ведет на север через длинное ущелье, слева и справа возвышаются скалы, все вокруг пыльное и серое. Беки звонит мне и удивляется, почему я все еще иду, мне следовало бы мог все бросить и сразу отправиться к Джули, вместо того чтобы продолжать страдать. Я говорю:

– Мне нужно дойти до Урумчи, иначе не получится.

– Почему?

– Я не знаю.

– Ты приедешь домой?

Я говорю, что вряд ли. Тогда еще кое-что приходит ей в голову:

– А что ты будешь делать со своей бородой и волосами, когда поедешь к ней? Отстрижешь?

Я не могу об этом думать. Ноги несут меня вперед, навигатор указывает мне путь. Я пересекаю пыльные мосты, протискиваюсь мимо грузовиков, вижу сверкающий ручеек. Иногда я достаю одну из камер и фотографирую. Например, какой-нибудь мост или улицу, горы или небо над ними.

Я стараюсь регулярно питаться, как советовал мой отец. Это не всегда мне удается. Я грызу яблоко, перекусываю парой кексов, иногда ем немного риса. По вечерам, если мне удается найти в деревне комнату, я коротаю время до ночи за мытьем ног, стиркой носков, просмотром навигатора и сортировкой фотографий. Они кажутся мне чужими. На экране мелькают какие-то ландшафты, на которых почти никогда не видно людей. Некоторые фотографии я стираю, другие публикую в блоге. Я не знаю, что мне о них сказать.

«Я в самом деле проходил здесь?» – единственное, что мне приходит в голову.

Я звоню учителю Се. Он предостерегал меня потерять Джули. Он должен знать, как мне помочь. Я не сразу до него дозваниваюсь.

– Маленький шельма, – мягко отвечает он, – ты должен сам понять, что для тебя самое главное. Все остальное придет само.

Я захожу в осень. С другой стороны Тянь-Шаня Гоби прощается со мной и переходит в желтоватый ландшафт. Я вижу траву, беспомощно смотрящуюся в небо, жухлые листья. Время от времени мелькают остаточные пятна пустыни.

Я прохожу мимо озера и останавливаюсь на его берегу. Гладь воды притихла перед величием гор, солнце отражается в ней тысячами осколков.

Мне звонит Чжу Хаи. Его голос звучит как всегда глубоко и успокаивающе. Он смеется и говорит:

– Маленький Ляй, судьба есть судьба. То, что тебе нужно, ты получишь. А если судьба не приготовила для тебя что-то, не стоит из-за этого грустить. Приезжай в Урумчи, мы с дядей Шеном ждем тебя!

Пора

Когда я добираюсь до Урумчи, я не застаю здесь Чжу Хаи, меня ждет только дядя Шен. Я жду его у входа в гостиницу на юге города, он едет навстречу на своем велосипеде. Увидев меня, он удивляется:

– Парень, что у тебя за вид?

Я выдавливаю из себя кривую улыбку. За последние дни я сильно вымотался. Вчера я проснулся на заднем дворе, где время как будто остановилось. Повсюду пыль, красные кирпичи и плакаты с пропагандой. Я попрощался с хозяевами, и тетя, которой я выплакал свою беду, дала мне напутствие: «Время все поставит на свои места».

Когда я вышел от них, небо было голубым и ясным. Я шел мимо мельничных полей и березовых рощ, время от времени на горизонте мелькали горы. Потом я подошел к долине, где воздух показался мне мутным и душным, и я понял: город уже недалеко.

Вокруг вдруг стало много машин. Дорога расширилась, появились мосты. Я увидел под собой канал, железнодорожные пути и трехполосное шоссе. Я прочитал большую вывеску, на которой было написано:

«СТРОИТЕЛЬСТВО ГАРМОНИЧНОГО ТЯНЬ-ШАНЯ».

Я перешел городскую границу, мой путь лежал через длинную аллею, на которую деревья уже уронили свою листву. Их ветви были почти голыми, а оранжевые и желтые листья красовались на земле.

Напротив меня стоит дядя Шен. Он пришел, чтобы показать мне дорогу в северную часть города, туда, где находится аэропорт и его дом. Он спрашивает:

– Ты завтракал?

Я качаю головой, он отводит меня в закусочную и ставит передо мной тарелку с равиоли. Некоторое время он наблюдает, как я равнодушно ковыряюсь в ней палочками, потом он говорит:

– Знаешь, что я прочитал? На каждого человека приходится более двухсот тысяч потенциальных партнеров.

Я ничего не отвечаю.

– Двести тысяч, научно доказано! – Он показывает на мои равиоли. – Ешь!

В этот день я прохожу одиннадцать целых девять десятых километров по городу, а дядя Шен едет рядом со мной на велосипеде и разговаривает. Он разглагольствует о теории «двухсот тысяч идеальных партнеров», расписывает мне предстоящее прекрасное свидание с моей семьей, если я решусь поехать домой. А еще он рассказывает мне, что особенного в городе Урумчи: в мире нет второго такого большого города, который так же далеко находился бы от моря.

Временами я слушаю его невнимательно. Я смотрю на уличное движение, на дома, на листья деревьев. Небо проясняется и становится голубым. Этот осенний день так похож на тот, в который я покинул Пекин почти год назад.

Как будто я хожу по кругу. Я вижу пожилую супружескую пару, идущую с покупками, и отворачиваюсь. Я не хочу, чтобы дядя Шен видел, как я плачу.

Ближе к вечеру мы снова стоим около гостиницы, которую выбрал для меня дядя Шен. Он лично знаком с хозяином.

Он помогает мне разгрузить кабутце. В ней остается совсем немного вещей: лыжные палки, канистра для воды, миска для мытья ног, ремень, которым я привязывал рюкзак, инструменты и обе табуретки. Мои припасы почти закончились.

Дядя Шен спрашивает:

– Хочешь посмотреть, где она будет тебя дожидаться?

Я качаю головой, он увозит мою кабутце, а я остаюсь с остатком вещей один в номере. К ужину он возвращается. Я говорю ему, что не голоден, но он не желает и слышать об этом. Мы устраиваемся в уйгурском ресторане, нам приносят рис с бараниной и изюмом.

Он хочет посмотреть на фотографию Джули. Я кладу на стол свое портмоне, там внутри хранится наша фотография, мы сделали ее в Мюнхене, в кабинке экспресс-фото, во время моего последнего визита к ней. Она черно-белая, мы оба выглядим нелепо на ней. Когда я смотрю на фотографию, у меня сжимается что-то в животе.

– Она не такая уж и распрекрасная! – утверждает дядя Шен и преувеличенно громко смеется. – Ты таких найдешь сколько хочешь вокруг! Посмотри на ее нос, она совсем не красавица.

– Дядя Шен, спасибо тебе. Я знаю, для чего ты все это говоришь, – отвечаю я.

Вечером дядя Шен провожает меня до гостиницы. Позже я выхожу на улицу и отправляю Джули эсэмэс, в которой пишу, что скоро приеду в Мюнхен. Она отвечает, что нет никакой разницы, приеду я или нет.

Я стою в маленьком переулке. Уже темно, некоторые окна светятся, другие запотели, кто-то жарит баранину на углях, повсюду снуют люди: небольшими компаниями, парочками или поодиночке. А я стою среди них.

Звонит дядя Шен. Он спрашивает, где я нахожусь, и приказывает мне вернуться в гостиницу. Несколько минут спустя он появляется перед моей дверью. Рядом с ним маленькая собачка.

– Это собака моей жены, – объявляет он и пускает ее в мою комнату. Собака похожа на истеричную коричневую колбасу. Я сижу на кровати, собака извивается на полу и пытается совокупиться с моей ногой. Дядя Шен сидит в кресле и довольно смотрит на нас.

– Наконец-то ты снова смеешься, парень, – говорит он, пока собака слюнявит мою руку. На следующее утро он тащит меня завтракать. Он ждет, пока я покончу с едой. Потом он показывает на мою голову и говорит:

– Пора, мальчик.

Я сглатываю. Я знаю, что это должно случиться, но я еще не готов к этому.

– Я не могу, – умоляю я, но уже через три четверти часа лишаюсь шевелюры и бороды. Я сижу в салоне-парикмахерской, несколько человек стоят вокруг меня, они смотрят с интересом, а мастер в это время отстригает машинкой оставшиеся пряди. Из зеркала на меня смотрит загорелое лицо со впалыми глазами. Я сразу чувствую какую-то легкость на голове.

Взглядом я ищу поддержки у дяди Шена, а он удивленно улыбается и говорит:

– Слушай, а ты и правда еще маленький мальчик.

Мне звонит Чжу Хаи. Он приехал на поезде из Шихэцзы и сейчас едет к нам. Увидев меня, он смеется.

– Маленький Ляй! – восклицает он. – Тебе потребовался целый год, чтобы преодолеть короткое расстояние от Пекина досюда, и вот мы наконец снова увиделись, а ты делаешь такое недовольное лицо?

Он тащит меня в торговый центр, чтобы подобрать мне новую одежду. Я покупаю спортивные ботинки, куртку на вате, штаны и рубашку. Я надеваю все это, и смотрюсь в зеркало, и кажусь себе еще более чужим, чем днем, после стрижки.

Это мой последний вечер в Синьцзян. Мы вместе идем в большой ресторан, где подают фондю.

– Фондю такое же, как тогда в Гучэн! – говорит Чжу Хаи, и его глаза блестят. Нас собралось шесть человек, он пригласил еще несколько друзей.

Мы едим и пьем. Дядя Шен хвалит мой аппетит. Я рассказываю, как год назад вышел из Пекина, потому что хотел новых переживаний. Как в начале путешествия я познакомился с Чжу Хаи, а в середине с дядей Шеном, как в конце путешествия я шел через пустыню с учителем Се и с моим братом. Я рассказываю о Джули. О том, что я все сделал неправильно. Что завтра я полечу к ней, чтобы хотя бы еще раз ее увидеть.

Когда я заканчиваю, один из друзей Чжу Хаи встает и поднимает свой бокал. Он уже немного подвыпил.

– Мой немецкий друг Ляйке, – торжественно произносит он, – я рад, что одна из наших китайских девушек сумела пробудить столь искренние чувства в твоей душе. Я желаю, чтобы она услышала тебя и ты остался с ней или вернулся бы и продолжил путешествие, в зависимости от того, что сделает тебя счастливым!

Мы чокаемся бокалами, под нами бурлит фондю, все смотрят на меня. Я не знаю, что я должен сказать, но говорю:

– Спасибо, мой друг.

Мой самолет вылетает в первой половине дня. Мы с Чжу Хаи и дядей Шеном стоим в холле аэропорта Урумчи. Оба приехали сюда на такси провожать меня.

– Ты еще приедешь сюда, парень? – спрашивает дядя Шен.

Я говорю, что не знаю.

– Это хорошо, – одобряет Чжу Хаи, – поезжай туда и посмотри, как все пойдет. Все остальное никуда от тебя не денется.

Я нахожу свое место в самолете и звоню учителю Се. Мне везет, он сразу подходит к телефону.

– Учитель Се, я сижу в самолете, – сообщаю я.

– Ах ты, маленький шельма! – радостно восклицает он.

И на секунду ко мне возвращается чувство, что я иду рядом с ним, а перед нами целая пустыня.

Лотос «Лошадиное копыто»

Zantedeschia aethiopica – так называется цветок, нежный, словно грустная балерина. В магазинах его часто называют калла или калла-лилия, но он не имеет отношения к этим растениям. Это зантедеския. Ее родиной является Южная Африка, она предпочитает теплый и не слишком сухой климат. Сейчас ее выращивают по всему миру, и на китайском она называется матилиан – «Лотос «Лошадиное копыто»».

Однажды, августовским вечером, мы шли с Джули по жарким влажным улицам Чэнду. Я оставил свои фотокамеры в отеле, потому что мы отправлялись ужинать. Я держал ее руку в своей.

Когда мы проходили мимо цветочного магазина, она остановилась и показала на него. Дверь была открыта, и я увидел длинные тонкие шеи, тянувшиеся в неоновом свете, белые головки, чашеобразные и нежные…

– Мои любимые цветы, – сказала Джули. Она знала их немецкое название, но выговаривала его как имя подруги, которая послала тогда ей за меня засоленную рыбу: «Карла».

Я живу в Мюнхене, у родителей Луизы. Они в отъезде, я получил ключ от дома и нахожусь здесь один. Дни похожи один на другой. Я встаю, принимаю душ, выхожу на улицу и гуляю по городу. Когда я прохожу мимо цветочного магазина, я спрашиваю, нет ли у них каллы, белой, если можно. Я отношу ее к Джули и кладу перед дверью. Потом дальше тенью хожу по городу, который я так ненавидел во время учебы.

Через неделю я получаю имэйл от одного из ее соседей. Он говорит, что цветы прекрасны, но я должен знать, что Джули нет дома. Она уехала к подруге.

Я покупаю валерьянку, чтобы снова спать по ночам. Я лежу ночью в пустом чужом доме на кровати и смотрю в потолок. Две недели назад я был еще у Бурхана и растягивался на твердом ковре. Сейчас я в мягкой постели, у стены стоят полки с кучей книг. Я должен бы порадоваться им, ведь за весь год я прочел лишь одну книгу, историю о человеке, живущем на юге Китая, который теряет всю семью и в конце концов находит покой.

Утром пятого ноября я просыпаюсь и вижу на телефоне сообщение от Джули. Она хочет встретиться со мной в кафе на реке Изар через два дня.

Я ликую. Я выхожу из дома и проглатываю большой гамбургер с картошкой фри. Плюс к этому я покупаю мягкое мороженое. Я снова и снова смотрю на это сообщение. Встреча, кафе, Изар.

Мир неуловимо изменился. Ночью президентом Соединенных Штатов выбрали Барака Обаму, все телепередачи, газеты и журналы показывают его фотографию. А он говорит всегда только одно слово: «Change», и выглядит очень оптимистично.

Седьмого ноября, во второй половине дня, я вхожу в кафе и оглядываюсь: деревянная облицовка, спиртные напитки за прилавком, музыка лаунж, атмосфера шика. Я думаю: «О, Джули, почему здесь?» Потом я сажусь за столик. Я пришел более чем на час раньше.

Я просматриваю карту напитков: кофе, соки, кола, вода, алкоголь. Многообещающие названия, содержащие в себе виски, ром, водку и текилу.

Я заказываю апельсиновый сок.

Потом иду в туалет.

Выпиваю свой сок и прошу официанта убрать со стола. Джули не должна видеть, как долго я здесь сижу.

Снова смотрю на карту напитков и расшифровываю, что написано мелким текстом под отдельными напитками. Номер один содержит хинин. В номере два есть консерванты.

Смотрю в окошко, бросаю взгляд на телефон. Размышляю, не сходить ли еще раз в туалет.

Потом приходит она. Она стоит в дверях и оглядывается. Я машу рукой, она подходит ко мне. Она улыбается, и мне кажется, что я сейчас упаду со стула.

Я говорю:

– Ты прекрасно выглядишь!

На самом деле я хочу сказать, что она прекраснее всего на свете. Она в облегающем черном платье, веки у нее немного подкрашены тенями. Я смотрю в ее глаза, и они напоминают мне ночное небо в Гоби, такие же черные и светящиеся.

Она отвечает:

– Ты тоже хорошо выглядишь.

Я делаю вид, как будто изучаю карту напитков. Потом говорю:

– Я думаю, что возьму апельсиновый сок.

Она берет манго. Мы обмениваемся парой вежливых слов.

Потом она говорит, что мы видимся в последний раз.

Я стою потерянный на берегу Изара и плачу.

– Я буду ждать тебя, – сказал я ей, а она ответила:

– Не жди.

Я бегу обратно в кафе. Ее там больше нет. Я звоню на ее мобильный, он выключен.

Улицы Мюнхена кажутся мне серыми. Они все одинаковые. До моего дня рождения осталось два дня, и я не хочу здесь оставаться.

Я возвращаюсь домой, собираю вещи и убираю все за собой. Я пристегиваю камеры, закидываю за плечи рюкзак, бросаю ключи на почтовый ящик и выхожу за дверь. Она защелкивается за мной. Здесь, на севере Альп, куда стекаются туристы, я не выделяюсь из толпы. И все же я предпочитаю идти по закоулкам.

На вокзале я покупаю билет до Айфеля. Там живет мой двоюродный дедушка из Венгрии, мы раньше праздновали у него каждое Рождество. Прошло больше трех лет с тех пор, как я был у него в последний раз. Ранним вечером я приезжаю в Айфель. Моя двоюродная бабушка уже стоит на перроне.

– Кристи, – говорит она, выговаривая «р» так же, как и большинство венгерских родственников в нашей семье, в семье мамы.

– Ты хочешь есть? – спрашивает она.

– Я хочу к маме, – говорю я.

Мама лежит недалеко от дома моего двоюродного дедушки. Мы поднимаемся на холм, проходим через открытые ворота и идем через ряды могил. Под нашими шагами хрустит гравий. Я спрашиваю себя, где я слышал этот звук в последний раз. В гравийном карьере братьев Чжоу? На подъезде к дому, в котором я прятался от пчел?

Мы останавливаемся перед небольшим камнем, за которым растет деревце. Горит лампадка, наверное, ее зажгла моя двоюродная бабушка.

Я молчу несколько минут, потом я показываю на деревце и говорю:

– Оно подросло.

Моя двоюродная бабушка смотрит на меня, я пытаюсь улыбаться. Это мне не удается. Я опускаюсь на колени.

Мы подходим к дому, мой двоюродный дедушка открывает нам дверь. Он радуется мне.

– Что же за дела ты творишь, Кристи? – спрашивает он, прижимает меня к себе и целует в обе щеки.

Вечером мы долго не ложимся спать. Мы сидим на кухне. На столе стоит хлеб с твердой корочкой, сыр, перец и салями. Вокруг нас летает облачко сладковатого дыма от сигары.

Я рассказываю о своей поездке, о том, как я вышел из Пекина год назад, о больших городах, об угольных землях и ночи, проведенной в снегах, о храмах, пустынях, верблюдах и яках, о песчаных бурях и учителе Се.

Он понравился моему двоюродному дедушке, особенно ему понравилась история о черепе яка.

– Твой учитель полностью прав, – говорит он, – если ты нашел один, то непременно хочется подобрать к нему второй!

Он со вкусом затягивается сигарой. Потом он рассказывает мне о том, как сбежал из Трансильвании больше тридцати лет назад. Как он приехал в Германию, чтобы учиться здесь и выкупить остальных родных. В этой истории много беготни, и я слышу ее впервые.

На следующий день мне звонит отец. Он говорит:

– Завтра у тебя день рождения, ты не хочешь приехать домой?

Я отвечаю, что не могу.

И вот мне исполняется двадцать семь. Дверь открывается, за ней стоит вся моя семья: Беки, Руби, мой отец, его подружка и даже Пак, они приехали из Бад-Нендорфа. С ними приехали мои кузины.

Я получаю пирог и несколько наскоро купленных подарков. Мы сидим за большим столом в столовой, все болтают наперебой, Пак лежит на моей ноге, все это напоминает мне Рождество.

Впрочем, они остаются только до вечера. Когда мы прощаемся, отец говорит мне:

– В машине есть свободное место.

Я качаю головой. Он обнимает меня, и они уходят.

– Что ты намерен делать? – спрашивает меня мой двоюродный дедушка, когда мы остаемся одни.

– Я не знаю, – отвечаю я, и он улыбается:

– Тогда помоги мне завтра с песком.

Моросит дождь, на мне комбинезон, резиновые сапоги и рабочие рукавицы. В руках у меня лопата, рядом стоят два больших пластиковых ведра. Мой дедушка рядом точно в таком же виде, мы оба стоим под мелким дождиком перед большой кучей песка.

– Вот это, – он указывает на песок, – нужно туда, – он указывает в другое место.

Мы насыпаем песок в ведра; когда они наполняются, мы несем их на вытянутых руках в другое место и опрокидываем. Когда песок высыпается из ведер, раздается красивый мягкий звук, остальное – просто тяжелая работа.

Когда мы делаем перерыв, чтобы он мог выкурить сигару, а я сделать глоток воды, куча песка выглядит такой же большой, как и в начале. Руки болят.

Мы продолжаем, дождь усиливается, я зачерпываю лопатой песок, наполняю ведра, отношу их, слышу мягкий звук при вытряхивании, думаю о Джули, о дороге, о правилах путешествия и о том, что сказал учитель Се.

Постепенно куча уменьшается. Мы делаем еще один перерыв, потом снова нагружаем, идем, высыпаем.

Наконец дедушка хлопает меня по плечу. Кучи больше нет, только цвет земли указывает на то, что она здесь когда-то была.

Остаток времени проходит спокойно. Мы живем в ритме, состоящим из еды, бесед и сна. Каждый день я навещаю маму. Я люблю бывать у нее. Она здесь, что бы ни произошло. Я рассказываю ей о своем путешествии, о Джули, о моей надежде, хотя она все это уже знает. Я спрашиваю у нее, как там дела у моего любимого отца, его могила слишком далеко, чтобы ехать туда. Я рассказываю ей, что дал мне с собой учитель Се, когда я в последний раз звонил ему из самолета: он сказал, что я что-то потерял, а что-то нашел.

Однажды я прихожу к ней и говорю, что наконец знаю, что делать.

На следующий день я сижу в поезде, направляющемся в Бад-Нендорф. Сначала я сел на поезд дальнего следования, а потом пересел на электричку, проезжающую мимо деревень, потому что я не хотел, чтобы окрестности слишком быстро проносились мимо окон. Люди входят и выходят. Пенсионеры, школьники, загородные рабочие, домохозяйки. Небо серое. Я хорошо знаю этот его цвет.

Потом я вижу темную стену леса, я знаю, башня, на которой я дожидался Нового года, уже недалеко. Где-то рядом протекает Ауэ. Наш дом уже близко.

Голос объявляет в громкоговоритель остановку в Бад-Нендорфе.

Поезд замедляет ход, шум колес звучит ниже. Потом он останавливается. Кнопка рядом с дверью светится зеленым. Я нажимаю на нее пальцем, дверь открывается.

Бад-Нендорф.

На мне висят камеры, над спиной торчит рюкзак, я выхожу на перрон.

Кроме меня на этой остановке вышли еще несколько человек, они проходят мимо меня. Я останавливаюсь и оглядываюсь. Ничего не изменилось.

Через несколько секунд двери закрываются за мной, поезд с шумом набирает скорость.

Я остаюсь один на перроне. Осенний воздух холодный и сырой.

Я делаю глубокий вдох.

Я достаю телефон. На нем набрана эсэмэс, и я не знаю, кому ее отправить.

Она состоит из двух китайских иероглифов, вместе они означают одно слово: «Спасибо».

Четыре года спустя…

Литературный салон

Мои штаны слишком тесны, и мне жарко.

Я сижу на диване в пекинском книжном магазине и говорю о давно прошедших вещах. «Китай глазами немца», – написано надо мной на доске, рядом с изображением обложки китайского издания. Оно выглядит почти так же, как немецкое, на месте и борода, и напряженный взгляд.

Я больше не могу на это смотреть. Но это и не надо, я просто смотрю на людей.

На встречу со мной пришли несколько пожилых и много молодых людей. Те, кому не досталось места, теснятся за рядами стульев. Похоже, что это помещение не рассчитано на такое количество людей, и я спрашиваю себя, что они все здесь ищут.

Знаком ли я с какой-нибудь звездой, спросили меня в издательстве. На литературную встречу принято приглашать парочку знаменитостей. Но у меня нет таких знакомых, и им пришлось самим позаботиться об этом.

И вот они пришли, эти знаменитости, и сидят теперь на диване рядом со мной. Одному из них в районе сорока лет, он крупный и бородатый. У него больше миллиона подписчиков на Weibo, китайском сервисе микроблогов, его псевдоним там Июэ Саньжэнь, Странник пяти святых вершин. Когда я впервые услышал это имя, перед моими глазами возник образ Хуашань, с ее отвесными склонами, самой западной горы из Пяти Святых Вершин. Я вспоминаю свое соревнование с солдатами. Интересно, что они сейчас делают?

Но толстый человек, сидящий рядом со мной, знаменит не скалолазанием, а своими журнальными колонками. Он невероятно быстро пишет, при этом часто и охотно критикуя власти. Те, кто его знает, в курсе, что он всегда имеет при себе нож. Он либерал, склочник и владелец колбасной фабрики.

Вторая «звезда» сидит с ним рядом. Он чуть меньше ростом и не такой толстый, у него нет бороды и не так много поклонников. Он называет себя Роу Тансенг, Странствующий монах во плоти, но его фанаты ласково называют его Роуроу, «Мясо». Он тоже журналист, но он заработал славу своеобразным способом, предлагая дамам из Интернета присылать ему фотографии своего таза и бедер. Он регулярно выкладывал их в Weibo, но в конце концов его поклонники, число которых увеличивалось, поняли, что все это преследовало лишь рекламные цели. Мясо пишет антиправительственные статьи и является одним из основателей «Songfandang», Партии службы доставки, которая поддерживает членов семей политических заключенных. Кроме того, он очень начитан. Так начитан, что колбасный фабрикант как-то сказал про него, что он самый умный человек из всех, кого он встречал и его собственные знания являются лишь маленькой толикой тех знаний, что есть у Мяса.

Я смотрю на лица вокруг и спрашиваю себя, сколько из них пришло сюда для того, чтобы посмотреть на звезд, а сколько оказались здесь случайно. Может быть, они зашли, чтобы купить какую-нибудь книгу?

В магазине жарко, Мясо толкает речь. Оно говорит слишком далеко от микрофона, большая часть зала слышит лишь тихое бормотание, но мы трое прекрасно его слышим – лектор, играющий роль модератора, Колбасный Фабрикант и я. А еще люди, сидящие в первых рядах. Мясо говорит о Фуко и о демократии. На одном из лиц среди публики я замечаю улыбку. Это журналист из Германии, он приехал сюда недавно и еще не очень хорошо понимает по-китайски. С ним рядом сидит ассистентка, которая переводит ему основные моменты. Потом они что-то шепчут друг другу, прикрывая рот рукой, и, когда он что-то понимает, его улыбка становится еще шире.

Мясо снова и снова говорит об одной дате. Оно не называет ее, но всем понятно, о чем идет речь, потому что четвертое июня было пару дней назад. Когда китайцы говорят о 1989 годе, они называют происшедшее не событиями на площади Тяньаньмэнь, а «лю-сы» – «шесть – четыре». Под этим словом подразумевают четвертый день шестого месяца, в который по демонстрантам был открыт огонь не только на Площади Небесного спокойствия, но и в других частях города. Тогда под гусеницы танков попали велосипедисты, машины и люди, и до многих наконец дошло, что в глазах Партии они были не союзниками, не друзьями, а угрозой.

Слова Мяса звучат гневно, но в тоже время они не кажутся четкими, его речь похожа на злобное бормотание. За ужином, на котором состоялось наше знакомство, оно рассказало о звонке из «соответствующей инстанции». Они хотели знать, с какой целью оно направлялось в Пекин, и только когда оно обещало им, что едет сюда только для того, чтобы принять участие в литературном вечере, посвященном выходу книги о путешествии, его поездку одобрили. Колбасный Фабрикант рассмеялся и сказал, что с такой проблемой он не сталкивался. Власти в любом случае посылают к нему двух сопровождающих, куда бы он ни пошел. Но в этом есть и свои плюсы. Однажды, например, его остановил дорожный патруль, и лица, следовавшие в машине за ним, быстренько объяснили бедной полиции, что лучше поскорее отпустить этого человека.

Когда микрофон переходит к Колбасному Фабриканту, его речи звучат так же грозно. Его борода ходит туда-сюда, лицо раскраснелось, а на лбу проступает пот – хотя в этом, возможно, виновата жара. Он так громко кричит в микрофон, что каждый присутствующий в комнате понимает намек на «недавний юбилей», раздаются хлопки и гул согласия. Я поднимаю глаза и вижу пожилого мужчину с хитрой улыбкой.

За прошедшие десятилетия Китай прошел длинный путь.

Я ерзаю на своем стуле, пытаясь незаметно справиться с неудобными штанами. За последние годы сидения на месте и писанины они явно стали мне жать. Я кидаю взгляд за окно. За ним виден Пекин, где-то там проходит шоссе, на другом конце которого находится пустыня. Я представляю себе эту четкую линию между голубым и коричневым на горизонте, и мне снова хочется пойти туда и посмотреть, что там, за этой линией.

Большинство лиц в зале молодые. Возникает чувство, что они пришли сюда, потому что ищут что-то. Город кажется им слишком душным, страна слишком тесной. Туристические поездки с группами скучны для них. Как можно искать что-то, если даже не знаешь, что это? Молодой человек в очках и куртке держит руку своей подруги, и это выглядит так, как будто он за нее держится, чтобы не улететь. Раньше в Китае было мало магазинов, торгующих товарами для спорта на открытом воздухе, сейчас вся страна переполнена ими.

Модератор смотрит на меня: я должен что-то сказать. Только вот что? Я говорю о том, какое прекрасное чувство испытываешь, когда проходишь контроль в аэропорту и ждешь посадки. Бо́льшая часть багажа находится в руках других людей, твоим временем так же руководят другие, а ты можешь делать только одно: слоняться по транзитной зоне и потреблять что попало. Нужно вести себя соответствующим образом, но зато тебе хорошо известно: все остальные пассажиры в таком же положении.

Я смотрю на публику и говорю, что иногда мне очень нравится это ощущение.

Полное отсутствие понимания. Некоторые смотрят на меня, словно ожидая, что я сейчас объясню свою шутку. Журналист шушукается со своей ассистенткой, модератор откашливается и передает слово Мясу.

Наступает время задавать вопросы в мой адрес. Поднимаются политические темы с развернутыми ответами, звучат голоса, которые просто хотят что-то высказать. Кто-то говорит «так дальше не пойдет», пожилой человек снова хлопает в ладоши и шепчет что-то. Еще несколько месяцев – и в Китае сменится партийная верхушка, а там, глядишь, и правительство. Напряжение в стране уже очевидно.

Звучат вопросы и о линии горизонта.

Что сложнее: идти или писать? Писать сложнее. Основа у них похожа: шаг за шагом, буква за буквой ты продвигаешься, на самом деле это просто, но когда позади СТО километров или СТО исписанных страниц, ты чувствуешь, что это невообразимо сложно. Но все-таки писать труднее, чем идти, потому что при этом тебя все время преследуют сомнения, и к тому же ты не становишься ни стройным, ни загорелым.

Доволен ли я названием китайского издания книги? Нет. Название «Путешествие по Китаю – глубокое погружение в каждый слой общества и знакомство с Китаем шаг за шагом» не только скучное, оно запутало многих людей здесь. Они решили, что это работа журналиста, который провел подробное исследование Китая. Как будто я написал книгу, чтобы рассказать им что-то про их собственную страну. А на самом деле, это история про одну мечту.

– Вообще-то, – говорю я, осторожно косясь на модератора, – немецкое название не намного лучше. По какой-то причине они напечатали его на английском.

Сдержанный смешок.

А потом звучит неизбежный вопрос: что же сейчас с Маленьким Слоником? Речь идет о Джули, в китайском издании мы использовали ее прозвище Сяосян – Маленький Слоник.

Я боюсь этого вопроса, потому что не знаю, что на него ответить. Модератор язвительно ухмыляется, его глаза полны злорадства по отношению к автору, которого угораздило критиковать название собственной книги. Мясо отсутствующе смотрит в пустоту, Колбасный Фабрикант набирает текст на телефоне, журналист шушукается со своей ассистенткой. Здесь и правда очень жарко. Молодой человек с очками и курткой крепко держится за руку подруги.

А где-то в зале светится пара черных глаз.

Телебашня Пекина. Первый день путешествия. Небо голубое – это хороший знак

Мой первый друг в этом путешествии – Чжу Хаи, тренер по боевым искусствам. Он колесит на велосипеде по округе в поисках будущих чемпионов

Полиция за работой. На постаменте, на котором стоит полицейский, надпись «Zhuyi Anquan» («Следим за безопасностью»)

Туман. Странник и мир вокруг него утопают в белизне

Мост Марко Поло

Гора Гуфенгчан. Длинный южный склон

Семейное путешествие. Отец и двое детей возвращаются из магазина с продуктами

Киоск у подножия горы Хуашань. Улыбчивая дама за прилавком желает мне удачи и советует быть очень осторожным – наверху холодно и скользко

Стирка. Электрическая зубная щетка, которую я всегда беру с собой, бережет десны. Из-за грязной одежды вода стала черной

Похороны. Зять усопшего несет бумажные украшения, используемые на похоронах

Письма. Фотографии и открытки, адресованные людям, которых я встретил в пути, – тете Лю, дедушке Лю, мастеру Яню, плачущим детям

Джули. Она осталась в Германии и ждет меня, но пока между нами тысячи километров пути

Уборка в храме, город Синьцзян. В ногах у конфуцианских учеников

Промышленная зона. Иногда окружающий мир заставляет меня чувствовать себя убитым

Горы Конгтон. Храм на горе, легкое дыхание старого Китая

Пастушка. Меня никто не замечает

Большой Будда в храме. Размер статуи около 24 метров. Суровый взгляд Будды сначала испугал меня

Проход в длинной каменной стене с местами для сидения внутри

Я и дядюшка Шен. Ему 60, он только что вышел на пенсию и хочет немного поездить по миру. На своем велосипеде

Под бодхисаттвами. Я разбил палатку в храме и еще не знаю, что я не могу здесь остаться

Длинный путь. Песчаные отрезки достигают 100 км в длину, мой путь преимущественно лежит через них

Я и учитель Се. С начала 80-х он странствует по Китаю пешком. И любит философию

Счастье. Я безнадежно влюблен в старый локомотив

Лагерь в пустыне. До ближайшего поселения – два дня пути. Изредка по трассе проезжает машина

В снегу. Начало путешествия

У городской стены

Весна. Позади 2000 км пути

С братом Рубеном на экскурсии

С Джули на пляже

С фотографами в пустыне

У парикмахера. Конец путешествия

Дома в Германии. Без бороды

Примечания

1

В греческой мифологии Стариком Моря называется Нерей, и он, напротив, олицетворение спокойного моря, добрый, мудрый и справедливый, ненавидит ложь и дает добрые советы (Гесиод, Теогония, 233–236). В пятом путешествии Синдбада упоминается Шейх Моря, или шайтан, как его называет сама Шахерезада. Вот он ездил на Синдбаде, который в итоге напоил его и убил камнем. – Примеч. ред.

2

В немецком языке используется слово «Kuhfotze», дословно – «коровье влагалище». – Прим. пер.

3

«Куай» – название юаня в разговорном китайском языке. – Прим. пер.

4

Юй Цянь, выдающийся китайский полководец XV века, принимал участие в войне империи Мин с монгольскими завоевателями, руководил обороной Пекина в 1449–1450 гг. Примеч. пер.

5

По-китайски wei (喂) – восклицание, аналог нашего «Алло!». – Прим. пер.

6

Сунь Ятсе́н родился, согласно БСЭ, в деревне Цуйхэн уезда Сяншань, а на Гавайи эмигрировал. – Примеч. ред.

Content

Кристоф Рехаге
Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой

В конце пути

Осень

Начало

Миллионер

Велосипедист

Двое из персиковой рощи

Поломка

«Гу» бывают разные

На истекающих кровью ногах

Компостер

Туман

В бане

Половина населения

Черные

Заблудился

Зима

Ложные стены

Бархатное сиденье для унитаза

Своими руками

Вроде как

Соломинка на вечеринке

Сыновья

Мастер из горы

В берлоге у дедушки Лю

Пластиковое дерево

Загрязненный

Старейшина

На рельсах

Литр с четвертью

Район военных действий

Головокружительный

Четыре красавицы

Бег

Злоба

Гробовщик

Плавание

Идиот

Курица

Весна

Никаках отговорок

Буддисты

Ползать и лежать

Венок из цветов

С боковыми колесиками, но очень быстро

Звуки

Баоцзы

Уложил в постель?

Правильное место

Дурья башка

Землетрясение

Именно эта рыба

У оракула

Дождик

Яки

Политика

Тень возле меня

Лето

Здравствуй, пустыня

Громоотвод

Чужаки

Самый большой дурак под солнцем

Игры

Танцы с кабутце

Пчелиная буря

И это Гоби?

Как надо ловить крыс

Гномик и голубой огурец

Слепой

В «Порше»

Осень

Рябь в глазах

Коллеги

Мотокросс

Через королевство

Моцарт

Увидеть Синьцзян и идти дальше

Пламя

Искусство

Среди руин

Объятие

Луна

Пора

Лотос «Лошадиное копыто»

Четыре года спустя…

Литературный салон

Примечания