Владимир Филиппов, Михаил Елисеев

Русь против европейского ига. От Александра Невского до Ивана Грозного

© Филиппов В., Елисеев М., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Орден меченосцев

Начало XIII века было временем сильнейшего религиозного подъема во всей Европе. Началась эпоха крестовых походов. Да что там эпоха, наступила целая эра. Крестовые походы продолжались, продолжались и продолжались. Конца им не было видно. Война за веру была в самом разгаре. Она стала модной, а профессия «крестоносец» – в определенной степени престижной и довольно популярной.

С появлением такого явления, как крестовые походы, Европа вздохнула с облегчением, ибо сумела таким образом избавить себя от очень большого числа забияк, задир, бретеров, буянов, дебоширов, а порой и просто титулованных разбойников. Теперь их энергия была направлена не против своих соплеменников и единоверцев, она нашла полезное и нужное применение. Все эти неблагонадежные и вносящие смуту «опасные элементы» стали борцами за веру. Священный крест, если и не изменил их, то направил в нужное для церкви и всей светской Европы русло. Из преступников и авантюристов они превратились в истинных борцов за веру. Отстаивавших ее мечом и копьем на переднем крае борьбы религий. Церковь получила в руки добровольную могучую армию, за которую не надо было платить и не нужно было нести расходы на ее содержание. А приложить попавшие им в руки силы церковным прелатам было куда. Противников христианства находилось все больше, и оказывались они в разных частях света. Риму не нужно было прилагать большого труда, чтобы таковых найти. Вскоре новый враг истинной веры проявился совсем недалече, не в Святой земле, а в Европе, где жили те, кто исповедовал христианство.

В начале апреля 1147 года римский папа Евгений III был в гостях у своего учителя Бернарда, аббата монастыря в Клерво. Там Бернард Клервоский убедил Евгения III развернуть вектор крестовых походов с юга на восток, обратив их против язычников Европы. Эту идею римский папа воплотил в булле под названием «Divini dispensatione», что переводится в первом приближении как «Божественное распространение». Сей знаковый документ понтифик и подписал в Труа 11 апреля 1147 года. Идея этой буллы была на редкость проста. Ее главный лозунг выражался совсем незатейливо или, скажем так, без особых изысков: «крещение или смерть» (фр. La mort ou le bapte`me, нем. Tod oder Taufe), «уничтожить или обратить в христианство». Выражено кратко, но емко. Чтобы далеко не ходить, а сразу начать сеять разумное, доброе и вечное у себя под боком, то начать решили с вендов.

То есть, европейцы-язычники должны или склониться перед папой, или умереть. Иного не дано. Ну а Христово воинство, не щадящее ни сил, ни жизней для этого святого дела, должно было заодно поправить и свои финансовые дела. Вера верой, но большинство крестоносцев были очень и очень практичны, особенно если это касалось немцев.

Каким образом рыцари Христа будут выполнять свою почетную миссию, не особо кого волновало, однако и предугадать образ их действий никакого труда не составляло. Ничего нового крестоносцы не привнесли и не изобрели.

Недолго думая, обуреваемый религиозным пылом папа Евгений III одним росчерком пера приравнял поход в Прибалтику к походам в Святую землю. Теперь, чтобы служить идеям христианской веры, не обязательно нужно было отправляться за тридевять земель. Особенно тем же немцам. В желающих стать крестоносцем и нести свет новой веры язычникам на Восток нехватки не имелось. Это не Палестина, здесь все гораздо ближе, климат привычнее, дорога короче.

Надо было ковать железо, пока оно горячо.

В этом же самом 1147 году крестовый поход против полабско-прибалтийских славян или, проще говоря, ободритов и лютичей, был предпринят немецкими феодалами. Крестоносцев возглавили саксонский герцог Генрих Лев и бранденбургский маркграф Альбрехт Медведь. Понятно, что главной ударной силой в нем выступали германцы.

Рыцари, пылая религиозным пылом и пользуясь ситуацией, пытались вытеснить лютичей и бодричей с их земель.

Силы, брошенные на это мероприятие, были велики, результат неоднозначен.

Есть все основания назвать эту акцию первым конфликтом между славянами и крестоносцами. Пока еще это были славяне, не проживающие на русских землях, но начало было положено. Немцы уже тогда были практичны. Пока французы и англичане проливали кровь на далекой Святой земле, отстаивая Гроб Господень, германцы решили, что синица в руках лучше журавля в небе. А потому не грех прибрать к рукам земли прибалтийских язычников, пока ими не заинтересовались воины Христовы из других католических королевств. Может, они и более бедны, чем Палестина и Левант, но в перспективе обладание ими куда более выигрышно! К тому же, в случае необходимости, из Германии в любой момент может подойти помощь, что немаловажно, а на Ближнем Востоке такая возможность изначально исключалась. Что в итоге и привело латинские королевства Святой земли к краху.

Опять же, перспектива. А она была заманчива. После освоения захваченных территорий появлялась возможность занести крест Священной Римской империи и дальше, на русские земли. Чего уж останавливаться. А русские земли, они бескрайние, их границы необозримы. От одной только мысли, от одной только перспективы о таком масштабе деятельности перехватывает дух. А мечты, они на то и мечты, в них все возможно. Аппетит приходит во время еды. И мало ли как оно повернется…

От таких мыслей кружились и более крепкие головы, чем те, что носили на своих плечах крестоносцы.

Но пока это были только планы. Однако в совсем скором будущем, когда Русь и орден станут практически соседями, они начинают сталкиваться все чаще, и мирное сосуществование двух систем станет невозможным. На радужные перспективы изначально не рассчитывал никто.

Не вызывает сомнений, что главной заботой папы было нести свет Христовой церкви во все закоулки мира. И пока в этих закоулках еще была тень, папа никак не мог успокоиться. Работа такая! Однако неоспоримым является и тот факт, что каждый христианский правитель, неважно, церковный он или светский, каждое государство и каждый народ блюли в первую очередь свои интересы, далеко не всегда совпадающие по каким-то вопросам, а иногда даже противоречащие политике Святого престола.

Но вернемся непосредственно к нашей теме. В этот период рыцарские ордена появляются и растут, пусть и не как грибы, но все же в достаточном количестве. Тамплиеры, госпитальеры, тевтонцы, меченосцы… Сейчас нас больше всего интересуют последние. Ибо они первые и вступили в конфликт и контакт с Русью.

Орден меченосцев – немецкий духовно-рыцарский католический орден был основан в самом начале XIII века. Официальную дату основания ордена меченосцев до сих пор узнать не удалось.

Считается, что это произошло в 1202 году по инициативе деятельного бременского каноника Альберта фон Буксгевдена, ставшего первым рижским епископом.

Немецкий священник Генрих Латвийский, который был не только современником, но и учеником епископа Альберта, писал в своей «Хронике Ливонии»: «В год господень 1198 достопочтенный Альберт, каноник бременский, был посвящен в епископы. В следующее за посвящением лето он отправился в Готландию и там набрал до пятисот человек для крестового похода в Ливонию. Во второй год епископства Альберт, вместе с графом Конрадом Дортмундским, Гербертом Ибургским и многими пилигримами, пошел в Ливонию, имея с собой 23 корабля. Зная злобу ливов и видя, что без помощи пилигримов он ничего не добьется с этими людьми, епископ послал в Рим брата Теодориха из Торейды за грамотой на крестовый поход».

Зная злобу ливов, изначально нужны пилигримы, рослые, отважные и физически мощные, чтобы лучше донести до них слово Господа. Чтобы дошло оно до язычников. Беда была в том, что пилигримы не были организованы, а вот если организовать их в одну спайку, то и получится орден.

У епископа Альберта была светлая голова, он всегда мыслил на несколько шагов вперед.

Первые шаги по созданию ордена были предприняты помощником Альберта монахом-цистерцианцем Дитрихом Трейденским в 1202 г., причем сам епископ в это время отсутствовал, отбыв в Германию для организации очередного набора крестовых воителей из числа добровольцев. Генрих Латвийский пишет, что в этом же 1202 году «брат Теодорих (т. е. Дитрих) учредил братство рыцарей Христовых, которому господин папа Иннокентий дал устав храмовников (тамплиеров) и знак для ношения на одежде – меч и крест, велев быть в подчинении своему епископу». Понятно, что сам «брат Теодорих» учредить новый орден не мог, ему по статусу не положено заниматься подобной самодеятельностью. Вряд ли мог это сделать и епископ.

Пока Альберт лично нес Святое писание в народные массы, Дитрих по его поручению отправился в Рим, где, в частности, должен был получить согласие папы на создание нового ордена. Такой момент запротоколирован под 1203 годом от рождества Христова. Судя по всему, Дитрих исправно выполнил данное ему поручение и возвратился домой с папским разрешением, каковое и положило начало существованию «братства воинства Христова». Однако есть небольшая странность, потому что булла, которой Иннокентий III официально учредил орден меченосцев, до сих пор неизвестна. Обычно папа возвещал о создании нового ордена специальным посланием. Так было с тамплиерами, иоаннитами и тевтонцами. Почему здесь все пошло иначе, непонятно.

Чтобы как-то объяснить сложившуюся ситуацию, некоторые современные историки утверждают, что такая булла появилась в 1202 г., однако к тому времени Дитрих Трейденский еще не получал указаний от своего непосредственного патрона, а значит, и не встречался с папой!

Тем не менее в булле от 12 октября 1204 г. папа Иннокентий III упоминает о новом ордене, признавая тем самым факт его существования. И хотя в этой булле не говорится о папской санкции на его создание, есть мнение, что именно с этого момента можно считать орден меченосцев официально учрежденным. Существуют и другие предположения на этот счет. С.А. Аннинский, комментатор «Ливонской хроники», считал, что действительное утверждение ордена состоялось в 1210 г. и информация об этом содержится в булле от 20 октября, утверждающей раздел Ливонии. Но только вряд ли это является возможным.

Не верится, чтобы папа утвердил орден лишь через шесть лет после того, как впервые сам и упомянул о нем. Это уже перебор.

Ответ на вопрос об истинном времени основания ордена меченосцев, возможно, следует искать еще в одной странности, отличающей это военно-монашеское братство от других. Меченосцы были единственными, кто не подчинялся непосредственно папе, они подчинялись напрямую рижскому епископу. Это привело позже к довольно серьезным противоречиям между орденом с одной стороны и рижскими епископами (позднее архиепископами) с другой.

Скорее всего, именно по этой причине Иннокентий III и не утверждал «Братство воинства Христова» отдельной буллой. Ведь все известные до этого буллы, возвещавшие об образовании рыцарских организаций: тамплиеров, иоаннитов (госпитальеров), тевтонцев, касались только орденов, подчинявшихся непосредственно папе, а этот орден подчинялся местному иерарху – непосредственно епископу Альберту.

А раз так, то и привилегиями, которыми наделялись официальные ордена тамплиеров, госпитальеров, тевтонцев, данный «местечковый» орден не обладал. Раз подчиняется непосредственно епископу, пусть он сам их и привилегирует на особых основаниях.

Эту теорию подтверждает тот факт, что слияние меченосцев с тевтонцами было оформлено и запротоколировано, как положено, отдельной папской буллой от 13 мая 1237 г.

Скорее всего, папа, дав неофициальное разрешение, ибо это было в его силе и ни к чему не обязывало, а также могло принести соответствующие дивиденды, просто решил подождать. Понаблюдать со стороны за развитием детища, столь активно развиваемого епископом во славу церкви. Если все будет удачно, то официально все можно будет оформить и позже, а если нет, то значит, такова божья воля. Хотя как ни крути, а орден меченосцев и так подчинен церкви.

Поэтому и мы остановимся на дате 1202 г. и после этого пойдем дальше.

Что же касается Альберта, с которым мы встретимся еще не раз, то его карьера стремительно шла в гору. Уже в 1207 году, совсем еще недавно простой бременский каноник, а ныне рижский епископ, Альберт становится князем Священной Римской империи, принеся присягу императору Филиппу Швабскому. Благодаря упорному труду на благо церкви и активной жизненной позиции в деле просвещения язычников светом истинной веры, а также созданию «своего ордена», он теперь очень, очень и очень важная фигура.

Не случайно римский папа Иннокентий III вскоре сделал рижского епископа независимым от императора Филиппа, подчинив его напрямую себе.

Следующий римский папа присвоил Альберту сан архиепископа, что значительно повысило его политическое влияние и расширило возможности.

Однако вернемся к меченосцам. Путаница с ними, как вы, наверное, уже поняли, началась с самого момента основания ордена, поэтому удивляться, что и в других вопросах, связанных с этим воинственным братством, она происходит постоянно, не приходится.

Орден меченосцев также частенько отождествляют с Ливонским орденом, а кто-то описывает их вообще как один и тот же орден. Это тот вопрос, в котором путаница наблюдается довольно часто. Однако давайте сразу же оговоримся, что это две совершенно разные организации, поскольку одна из них пришла на смену другой.

Как мы уже говорили, 20 октября 1210 года епископ Альберт вместе со вторым и последним магистром ордена меченосцев Волквином получают от папы Иннокентия III привилегию на раздел Ливонии и Семигалии, а также новое разрешение на отпущение грехов, что можно рассматривать как руководство к действию. Именно в этой булле происходит настоящее утверждение или, если хотите, признание ордена папой.

Официальное название ордена меченосцев – «Братья Христова воинства» (латинское название Fratres militiж Christi de Livonia). У германцев оно звучало так: Schwertbruderorden – орден братьев меча. Также они были известны как Рыцари Христовы, Братья Меча и Охранники Христа Ливонии.

Как говорится, названий много, выбирай на вкус, суть, однако, при этом оставалась неизменна. Это и было главным.

Изображение красного креста с расширяющимися концами, под которым вертикально располагался такой же красный меч, на белых плащах и гербе братьев-рыцарей дало нарицательное название всему воинственному братству – орден меченосцев.

Знак меча должен был не только отличать меченосцев от рыцарей тамплиеров, госпитальеров и прочих, но и показывать, что они не подчинены последним. То есть самостийны. Хотя их устав был основан именно на уставе рыцарей Храма Соломона, а если говорить прямо, то тщательно переписан один в один.

Зачем было придумывать что-то новое, когда уже было хорошо изученное и проверенное старое, которое можно было только аккуратненько подредактировать и подогнать под свои цели и местные условия. Незачем больше мудрить, изобретая колесо.

В силу того, что официально орден папой не утверждался, то соответственно, ни в одной из булл нам не удастся найти и описания орденского знака, утвержденного «сверху» для ношения на плаще. О том, что Иннокентий III дал меченосцам «знак для ношения на одежде – меч и крест», мы знаем только со слов Генриха Латвийского, но даже у него отсутствуют указания на то, какого цвета эти знаки должны быть. Решения о присвоении папой тамплиерам, госпитальерам, а также тевтонцам характерных знаков с точным указанием цветовой гаммы всем известны.

Как видим, с меченосцами опять все не слава богу, даже с фирменным знаком и то проблема. Видимо, и его, как и устав ордена, а также и цвета выбирал сам епископ Альберт. Дальше все просто и понятно. Самый известный, процветающий и популярный на тот момент был орден тамплиеров, у рыцарей которого на белых плащах красовался красный крест. И чего тогда епископу голову ломать, занимаясь дизайнерскими изысканиями? Он не имиджмейкер. У него и других забот хватает, поэтому надо просто взять лучшее и чуток подправить. Это намного быстрее и проще.

Но даже если принять во внимание все эти факты, то мы все равно столкнемся с некоторыми вопросами и загадками.

Вернемся к официальному знаку. Немецкие и французские историки приписывали ему совершенно произвольные формы. Например, в виде двух перекрещенных красных мечей остриями вниз или с добавлением вверху золотой цепочки, связывающей рукояти мечей.

Современные художники иногда изображают вместо креста золотые шестиконечные звезды или два скрещенных меча.

Существует около семи основных композиций, которые различные авторы «помещали» на белых плащах меченосцев. Эти композиции отличались как самими знаками, так и их цветовым исполнением, не говоря уже о взаимном расположении самих знаков.

Наиболее достоверное известие об официальном «знаке» меченосцев (кем бы он ни был утвержден) относится лишь к 20-м годам XIII в. Так что знак этот, да и то изображенный лишь на орденской печати, появился спустя почти 20 лет после создания ордена и просуществовал менее половины срока, отмеренного историей меченосцам.

Может быть, поэтому историки, не имея четкого представления о знаке ордена меченосцев, который должен быть помещен на их плащах, и «выводили» его логическим путем из неофициального названия ордена. Напомним, а кому-то, может, и сообщим, что прижизненных изображений рыцарей этого ордена не сохранилось, фото– и киноматериалы отсутствуют, картины и рисунки современников до нас не дошли – мало того, отсутствуют даже надгробные плиты и настенные фрески, на которых можно было бы видеть униформу меченосцев. А ведь именно по таким изображениям и судят о внешнем виде и геральдике рыцарей практически всех орденов, будь то тамплиеры или тевтонцы…

К тому же, термины «меченосцы» и «орден меченосцев» полностью отсутствуют в «Ливонской хронике», хотя завершается она событиями 1227 года.

Однако западные исследователи используют только термин «меченосцы», практически выбросив из обихода его «официальное» название – «Братство воинства Христова». Может быть, так оно проще, конкретней и точнее? Для упрощения мы пойдем по их стопам и тоже будем именовать этот орден упрощенно – меченосцы.

В чем же еще однозначно сходятся все исследователи, так это на цвете плаща, который носили «Братья воинства Христова». Он был девственно-бел.

Под плащом меченосцы носили узкий и длинный белый кафтан с красным крестом на груди и без нашитого меча.

Штатное расписание или структура ордена была такова.

Орден меченосцев состоял из: духовенства – «братьев-священников», воинов – «братьев-рыцарей», а также их оруженосцев и ремесленников, то есть «служащих-братьев».

Ливонский рыцарь и рыцарь Ордена меченосцев

Братья-рыцари были главной военной силой ордена.

Вступающий в орден давал по уставу четыре обета – обет безусловного послушания орденскому начальству, обет целомудрия, обет бедности и обет посвящения всей своей жизни «борьбе с неверными и язычниками».

Из всех этих обетов меченосцы старательно, с наибольшим удовольствием и желанием выполняли только последний.

Орденские братья были обязаны ежедневно присутствовать на богослужениях, имели общие стол и жилище в орденских замках. Одевались они в простую черную или коричневую одежду из грубой ткани, были обязаны коротко стричься и носить короткую бороду.

После того как вступающий в орден воин произносил клятву и приносил все четыре обета, его торжественно принимали в братство. На него возлагали рыцарский плащ, перепоясывали рыцарским мечом и вручали полное вооружение. Все, необходимое для жизни, члены братства получали от ордена.

Рыцари имели меч, пику, булаву и щит. Доспехи каждый рыцарь заказывал себе сам. Оружие было прочным, но без изысков и украшений – обет бедности не давал возможности развернуть свою фантазию даже здесь. Зато оно было очень высокого качества, а ведь именно в этом состоит его главное достоинство.

Каждый рыцарь получал от ордена три лошади и оруженосца. Остальные члены ордена имели одну лошадь и все необходимое для жизни.

Несмотря на принимаемые обеты, члены ордена после завоевания языческих земель и ограбления местного населения все же обогащались лично, деля захваченную добычу между собой.

Братьями-священниками могли стать только давшие орденские обеты лица духовного, пусть даже и не дворянского звания. Братья-священники всегда ходили в походы вместе с братьями-рыцарями – ни один орденский брат не мог исповедаться и получить отпущение грехов ни у кого другого, кроме как у орденского брата-священника.

Желающих вступить в орден было не так уж и мало, но отбор был достаточно строг. Орденскими братьями могли стать только лица дворянского рода, клятвенно удостоверявшие до приема в братство, что они дворяне или рыцари, а также когда, где и как они или их предки получили эти звания. Будущие воины-монахи должны были быть рождены в законном браке, неженаты, не принадлежать ни к какому другому ордену, не заражены никакими болезнями и никому ничего не обещать до вступления в орден.

Сам орден никого не возводил в звание рыцаря.

Братья-служащие (стрелки, арбалетчики, кузнецы, повара, слуги) были только простого сословия, перед вступлением в орден они обязаны были удостоверить, что никому не принадлежали в качестве раба, и давали клятвы и обеты точно такие же, как и рыцари.

В то же время, вступив в орден, рыцари лишались многих житейских радостей. Ведь им запрещались любые развлечения, включая охоту и рыбалку. Шахматы и те были под запретом – игра азартная. Мало ли кто, сильно увлекшись, завезет противнику ферзем в глаз. Или доской шахматной с досады по голове огреет. Силы у рыцарей немерено, нрав не обуздать даже дисциплиной железной, а шахматы, они сами по себе увесистые, доски игральные – тяжелые. Дополнительные потери личного состава в мирное время никому не нужны. Так что коротать время и развивать интеллект оставалось только за молитвой.

Понятно, что неудовольствий, в том числе и по этому поводу, могло у строптивых рыцарей накопиться немало. Но отцы-основатели и тут вышли из положения с честью.

После вечерней молитвы никто из братьев не имел права вплоть до заутрени произнести хоть одно слово без крайней на то необходимости. Ущемление человеческих прав и достоинства, конечно, но в меру. А ведь если вдуматься, то и разумность можно некую в этом увидеть. Чем тише после команды «отбой» в казарме, тем лучше выспится личный состав.

Но это все еще были только цветочки. Самые жестокие обеты рыцарь принимал на себя в области целомудрия. Общение с прекрасным полом было исключено из повседневной жизни «Братьев воинства Христова» напрочь. Ни один из них не имел права не только спать с дамой, но и даже смотреть на ее лицо. Чтобы соблазна не было.

Однако все это лишь требования, написанные на бумаге, или, иначе говоря, свод писаных и неписаных правил, надлежащих к исполнению. На деле же далеко не все члены ордена были такими агнцами и аскетами или хотели ими стать. Среди братьев находилось немало авантюристов, отчаянных драчунов, искателей приключений и просто охотников за наживой, несмотря на данный обет бедности. Может быть, именно поэтому ни один сундук в Рижском замке не должен был иметь замка, чтобы легко можно было проверить, как рыцарь соблюдает его. Даже в этой малой части к божьим дворянам доверия не было, все было подчинено тотальному контролю. Ибо основатели ордена и сами прекрасно понимали, из кого состоит его боевое ядро и зачем эти «товарищи» здесь. Ведь по-настоящему идейных людей даже в те времена было не так и много.

От самого своего основания орден «Братства воинства Христова» имел репутацию недисциплинированного и имел тенденцию игнорировать свое подчинение Рижским епископам. Это была буйная и своевольная братия. И частенько даже самая строгая воинская дисциплина не могла обуздать страстей, которыми были обуреваемы некоторые из меченосцев. Возможно, это было потому, что лучшие из немецких рыцарей записывались в Тевтонский орден. Сюда, к меченосцам, попадали по остаточному принципу.

Особенно, если учесть, что большинство из тех, кто оказался в рядах меченосцев, «рок и жестокая судьба» вынуждали искать свой путь вне дома. Звание же орденского рыцаря было в те поры наиболее почетно. Первым делом для тех, кто не имел своей земли и никаких перспектив получить долю в наследстве.

Дело в том, что западное земельное право, чтобы не дробить дворянские поместья на мелкие клочки, ввело понятие майората. Это значит, что замок и поместье в семье наследовал старший сын. Остальным ничего не перепадало. Они могли рассчитывать только на свой меч, силу, удачу или, на худой конец, смекалку. Чаще всего оказывалось так, что единственное, чем большинство из них хорошо владело, был могучий удар меча по голове вероятного противника. Война была их ремеслом, смыслом их жизни.

Чтобы быть объективными и дополнить образ рыцаря-меченосца, так сказать, немного расцветить его, добавим сюда еще хорошие манеры, которыми обладало большинство из них. Правда, некоторые это умело скрывали. Сеять, пахать, собирать урожай, а также доить коров, пасти гусей или заниматься каким бы то ни было иным ремеслом они не только не умели, но и не желали в силу своего статуса.

«Негоже лилиям прясть». Так примерно рассуждали дворяне рыцарского сословия. Даже самые бедные.

Поэтому такой «младший сын» чаще всего был рад возможности стать членом военно-рыцарского ордена, пускай даже на самых тяжелых условиях. Тут и крыша над головой, и пища, и одежда, и служба, и возможность прославиться, а при хорошем раскладе даже разбогатеть, несмотря на обет. И при всем при этом делая богоугодное дело, чувствуя себя частью чего-то необходимого, важного и героического.

Но если поначалу рыцарь и готов был соблюдать клятвы, то немного потерпев, понаблюдав за местными нравами и обычаями, а также сослуживцами, он начинал сомневаться в целесообразности ограничений. А стоит ли? А нужно ли? В самом ли деле это так необходимо?

И постепенно начинал давать себе поблажки, считая, что довольно главного – службы во имя Господа.

Хотя несомненно, что были и такие, что вступали в орден с самыми чистыми и светлыми намерениями. Но их меньше.

Ленными властителями ордена меченосцев были епископы, дававшие ему земли во владение на правах епископского вассала. Епископ принимал присягу в верности и послушании от орденского магистра, а сам орден подлежал епископскому суду и находился в его духовной и светской юрисдикции.

Во главе этой воинствующей организации стоял Великий магистр, который командовал войском. Он выбирался пожизненно из числа влиятельных рыцарей. Положение магистра выделялось тем, что ему полагались четыре лошади и оруженосец, который обязательно был знатного происхождения. Для ведения орденских дел магистр был наделен неограниченной властью, лишь только в некоторых случаях подчиняясь Совету общего собрания-капитула братьев-рыцарей. Основным местом жительства магистра был Рижский замок, но во время смуты он переезжал в Цесис (Венден).

При магистре находился духовный капеллан, который исполнял обязанности секретаря и хранил печать ордена.

Высокое положение занимали казначей и драпир, ведавший орденским вооружением и снаряжением.

Помощником магистра был Великий комтур ордена (Кулдигский комтур), у которого было право в чрезвычайных ситуациях замещать своего непосредственного начальника. Ландмаршал исполнял функции главнокомандующего всеми вооруженными силами ордена, его главной резиденцией был Сигулдский замок.

Кроме них в ордене были два «провинциальных магистра», или «провинциальных комтура, которые жили соответственно в Цесисе и Сигулде. Комтур (на латинском языке – commendator, на немецком – Komtur, Kommentur) был управляющим округом (комтурией). Он жил в центральном замке комтурии и подчинялся только магистру ордена. В его обязанности входило руководство рыцарями и войском вассалов во время боевых действий, выполнять указы магистра, заботиться об укреплении и обороне замков на территории комтурии.

В провинциальных замках и окружавших их территориях суд и управление сосредотачивались в руках командоров, или фогтов. Фогт – на латинском языке – advocatus, на немецком – vogt, voit. В его обязанности входило управление орденскими хозяйственными имениями. Он также был судья, полицейский, финансист и военный начальник на своей территории. Первоначально значился по должности ниже комтура, но постепенно эта разница исчезла, комтуры и фогты стали равноправными властителями на своих территориях.

Управлением и судом в завоеванных землях Эстонии и Латвии ведали провинциальные орденские магистры-командоры, фогты и попечители замков. Все рыцари, жившие в одном орденском замке, составляли конвент во главе с попечителем. Частные и генеральные собрания братьев конвента назывались капитулами.

Первоначально орден получал 1/3 завоеванных территорий, а епископ 2/3.

Однако меченосцы полагали, что с увеличением числа людей (в первую очередь орденской братии) надлежит также приумножаться их имуществу и собственности, поэтому треть свою они требовали у епископа исправно и неотступно изо дня в день. По мнению Ф. Беннингховена, до 1210 года в ордене было всего 10 братьев-рыцарей, а в период его расцвета количество их доходило всего лишь до 110–120 человек.

По договоренности 1207 года, 2/3 захваченных земель оставалось под властью ордена, остальная часть передавалась епископам Рижскому, Эзельскому, Дерптскому и Курляндскому. Так сказать – за кровь и риск.

К 1207 г. немцы считали подчиненными своей власти земли ливов в низовьях Гауи, и при этом орден развивался и расширялся довольно неплохими темпами. Может, поэтому в том же году между епископом-основателем и меченосцами возникли ожесточенные раздоры из-за полученных территорий. Появилась трещина в отношениях, возникло взаимное отчуждение. Этого не скрывают и хроники. Меченосцы, почуяв силу, хотели избавиться от любой опеки, в том числе и от того, кто сделал все для основания их ордена. Но поскольку епископ уже сделал свое дело, теперь он был рыцарям в тягость.

Главный орденский оплот – Рига далеко не всегда была каменной. Ее основатель епископ Альберт жил еще в деревянном городе. Из дерева было построено все: дома первых купцов и ремесленников, даже первая церковь святого Петра и та была деревянной. Единственное в Риге каменное здание принадлежало защитникам города. Это был замок рыцарей ордена меченосцев. И это было самое плохо отапливаемое здание во всей Риге. Зимой его стены буквально веяли холодом, создавая братьям воинства Христа дополнительные неудобства. Прогреть замок зимой до комфортной температуры не представлялось возможным. Так что наслаждаться уютом и покоем воинам-монахам была не судьба. Можно было только смириться и, как и подобает воинам Христа, терпеть.

Однако кроме замка меченосцам принадлежало в Риге и другое недвижимое имущество, причем было его совсем немало. Как и остальные городские домовладельцы, рыцари платили с него налоги.

Первым магистром ордена был Винно фон Рорбах (1202–1209), вторым и последним – Волквин фон Винтерштайн (1209–1236). За всю историю существования «Братства воинства Христова» их оказалось совсем немного.

Причем первый магистр, рыцарь Винно фон Рорбах, пал отнюдь не от руки язычника, а как раз наоборот.

Странная вышла история.

Брат-рыцарь Викберт де Зост, улучив момент, когда магистр был практически один и без охраны, под каким-то благовидным предлогом заманил его в свою келью. Возможно, пообещал открыть какую-нибудь страшную тайну, не предназначенную для посторонних ушей, а может, еще чего наплел, но доверчивость и любопытство вышли магистру боком. Потому что брат-рыцарь огромной секирой, с которой до этого не расставался ни днем, ни ночью, умелым, хорошо поставленным ударом отсек Рорбаху голову. Мастеру хватило для этого одного удара. Вторым он хладнокровно прикончил орденского священника Иоанна, который тоже проявил нездоровый интерес: решив составить магистру компанию, увязался вслед.

Любопытство и кошку сгубило.

Что послужило поводом для этого, доподлинно неизвестно, но зато это дает возможность понять, какие люди служили в ордене, какие среди них царили нравы и кто нес свет истинной веры прибалтийским народам.

Одно несомненно – оружием они владели отлично!

Эта кровавая история сподвигла штабс-капитана А. А. Бестужева-Марлинского, популярного в начале 20-х годов XIX века писателя, на создание рассказа «Замок Венден». Причем хотелось бы отметить, что сам по себе орден очень интересовал будущего декабриста, и прибалтийским крестоносцам он посвятил четыре рассказа: «Замок Венден», «Замок Нейгаузен», «Ревельский турнир», «Кровь за кровь» («Замок Эйзен»).

Итак, история убийства Рорбаха в интерпретации Александра Бестужева. Вот уж у кого красок не убавить. Правда, убийца магистра назван у писателя Вигбертом фон Серратом, но сути дела это не меняет. Чтобы не пересказывать, лучше привести отрывок из книги, благо он не так велик:

«– Мщение и смерть магистру! – прогремел Серрат, стаскивая его с постели. – Смерть, достойная жизни! Напрасно блуждаешь ты взорами окрест – помощь далека от тебя, как от меня состраданье. Отчего ж трепещешь ты, подлый обидчик, воин среди поселян, бесстрашный с своим капелланом? Для чего пресмыкаешься, гордец, перед врагом презренным? Меня не смягчат твои просьбы, не поколеблют угрозы, – ты не вымолишь прощения! Да и стоит ли его тот, кто дважды лишил меня чести, а детей моих – доброго имени. Пусть я умру на плахе убийцею; зато щит мой не задернется бесчестным флером на турнирах и мой сын, не краснея за трусость отца, поднимет наличник для получения награды. Ты презрел вызов мой, не хотел честно преломить копья с обиженным, – узнай же, как платит за обиды Серрат!

С сим словом ринулся он на магистра; но отчаяние зажгло в нем мужество, и ужасный вопль огласил своды.

Смело схватил он грозящее лезвие и сдавил Серрата мощными руками.

Цепенея от ярости, грудь на груди смертельного врага, рыцари душат друг друга. Месть воспламеняет Вигберта, страх смерти сугубит силы магистра, – они крутятся, скользят и падают оба! Идут, идут спасители – оружие гремит, крики их раздаются по коридорам; с треском упали двери, воины магистра с мечами и факелами ворвались в комнату… но уже поздно!

Кровь Рорбаха оросила помост – преступление свершилось!

Не стало магистра, но власть его осталась, и самосудный убийца, растерзанный муками, погиб на колесе».

(А. А. Бестужев-Марлинский, «Замок Венден», 1821)

В «Ливонской хронике» причины трагедии, да и сама она описываются иначе:

«Был в то время в числе братьев-рыцарей некто Вигберт. Его сердце более склонно было к любви мира сего, чем к монашеской дисциплине, и среди братьев он сеял много раздоров. Чуждаясь общения святой жизни и презирая рыцарство Христово, он пришел к священнику в Идумее и сказал, что хочет подождать там прибытия епископа и готов всецело епископу повиноваться. Братья же рыцари – Бертольд из Вендена с некоторыми другими братьями и слугами преследовали его, как беглеца, взяли в Идумее, отвели в Венден и бросили в тюрьму. Когда тот услышал о прибытии епископа, он стал просить освободить его и позволить вернуться в Ригу, обещая повиноваться епископу и братьям. Братья обрадовались и, надеясь, что после вражды и неприятностей вновь, как блудного сына, обретут своего брата, с честью отпустили его в Ригу и восстановили в общественных правах. Он, однако, лишь недолго оставался в среде братьев, подобно Иуде или волку среди овец, едва скрывая лживость своего раскаяния и выжидая удобного дня, чтобы насытить злобу своего сердца. И случилось так: в один праздничный день, когда прочие братья с другими людьми пошли в монастырь, он между тем, пригласив к себе магистра рыцарей и священника их Иоанна, под предлогом сообщения им своей тайны, наверху в своем доме нанес вдруг секирой, которую по обыкновению всегда носил с собой, удар в голову магистру и тут же вместе с ним обезглавил и умертвил священника. Об этом стало известно другим братьям; они настигли его в капелле, куда он бежал из дома, схватили и, осудив гражданским судом, по заслугам предали жестокой смерти».

Говорят, что его колесовали, но точные данные от нас укрыты временем.

Волквин фон Винтерштайн продержался в должности намного дольше своего предшественника, однако и его судьба сложилась довольно печально. Но об этом позже.

Первоочередной целью ордена было привести в католическую веру прибалтийские народы, которые поклонялись своим надежным старым богам, а заодно расширить территории и сферы влияния. Под благовидным предлогом, как это часто бывает, скрывались хищнические намерения. Активный захват прибалтийских земель немцами начался со второй половины XII века.

За время своего существования ордену удалось одержать ряд значимых побед над язычниками. Сопротивление эстов было сломлено. На захваченных территориях меченосцы строили свои замки и крепости, зубами вгрызаясь в захваченные земли. Именно замки рыцарей стали их оплотом в завоеванной стране, а заодно и центром административного деления – кастелатуры.

Не на пару дней пришли германцы – на века!

Вот эти самые земли, как владение ордена, и объединились под названием Ливония.

Частенько меченосцы, которые не сильно разбирались в религиозной составляющей, нападали и на территорию своих православных соседей, превратив их в опасных противников. Русские города Кукейнос и Герсик были захвачены. Затем братья-рыцари совершили рейд и в Новгородскую землю.

Жизнь воинов-монахов была суровой. Походы следовали один за другим, Братья меча должны были постоянно бороться с язычниками. Зимой ли, летом ли, меченосцы мчались из боя в бой, не давая своим верным коням отдохнуть, а мечам просохнуть от пролитой крови. Работы вокруг было столько, что работали день и ночь, не покладая рук. Трудились в две смены, а порой и без выходных. Постоянное кровопролитие было неотъемлемой частью их жизни. Ливонские хроники пестрят рассказами о многочисленных битвах и походах.

Вторгаясь в землю эстов, крестоносцы жгли селения, убивали всех подряд, грабили и лишь потом занимались делами религиозными, проповедуя язычникам о вере Христовой.

Автор «Ливонской хроники» Генрих Латвийский писал об одном из таких орденских походов: «Мы разделили свое войско по всем дорогам, деревням и областям и стали все сжигать и опустошать. Мужского пола всех убили, женщин и детей брали в плен, угоняли много скота и коней. И возвратилось войско с большой добычей, ведя с собой бесчисленное множество быков и овец».

Боевым кличем крестоносцев было: «Бери, грабь, убивай!»

Лучшего боевого клича для воина Христа, несущего свет истинной веры непросвещенным язычникам, было не придумать.

Постепенно расширяя свои владения и сферы влияния, рыцари не могли не столкнуться с русскими князьями.

Расстояние между землями потенциальных противников стремительно сокращалось, теперь от прямого конфликта им было уже не уйти. Но если русские об этом еще не подозревали, то рыцарей ордена такая перспектива не пугала и не смущала. Они рвались в бой. А какой враг перед крестоносцами окажется и какую веру он будет исповедовать, это уже не важно. Хоть бы и христианскую. Всегда можно найти десять отличий, из которых хоть одно да даст повод к вторжению. Даст возможность разгуляться духу германскому да раззудиться плечу молодецкому. Может, именно поэтому орден меченосцев легко наживал себе врагов и даже умудрялся превращать в них тех, кого деятельный служитель церкви – архиепископ Альберт уже смог зачислить в список своих друзей.

Владимир Псковский (Забытый святой)

Владимир Мстиславич (до 1178—после 1226) – князь Псковский (1208–1212, 1215–1222). Сын Мстислава Ростиславича Храброго.

Вот и все. Короткая, сухая справка из биографии, которую можно найти практически в любой энциклопедии. Ни больше ни меньше. Даже самые толстые и умные энциклопедии частенько бывают скупы на интересующую нас информацию, даже в тех случаях, когда дело касается ярких личностей или, если сказать по-другому, настоящих героев. Хотя, если признаться, сведений об этом удивительном человеке действительно не так уж и много, большая часть из них безвозвратно утеряна. Вся информация лишь отдельными эпизодами, отдельными строками разбросана по разрозненным летописным свиткам, и мало кто пытался ее объединить и проанализировать.

А зря.

Псковский князь был личностью интересной и незаурядной. Это умелый и отважный воин, отчаянный храбрец. Он был одним из первых русских князей, кто лицом к лицу столкнулся с орденом меченосцев и крестоносным движением в целом, а узнав воинов Христовых поближе, сделался их смертельным и заклятым врагом. Псковский князь стал тем человеком, которого псы-рыцари боялись как огня. Самой большой бедой этого мужественного и неординарного человека было то, что он оказался в своей семье младшим из братьев. А среди старших числился не кто-нибудь, а сам недоброй памяти Мстислав Удатный, известный смутьян, баламут и крамольник, ливший русскую кровь как водицу. Раньше в любом клане был один лидер – старший по возрасту и должности, по-иному было просто невозможно. На этом держался порядок. Многим так и приходилось жить всю жизнь в тени своих старших братьев и родственников. У Владимира была бы похожая судьба, но он сумел ее изменить. Правда, спустя годы, а то, возможно, и целые столетия, историки, не пытаясь разобраться, что к чему, стали приписывать большинство его деяний Мстиславу Удатному.

Вот кому-кому, а Мстиславу славы, внимания и почитания от историков досталось в избытке. Вот кто приковывал пристальное внимание потомков к своей персоне. Вот кто являлся лучшим имидж-мейкером своего времени. Краснобай и баламут, как назвал бы его один гениальный поэт. А ведь сам Мстислав без своего младшего брата был не так уж и опасен, можно даже сказать – безобиден. Все свои лучшие подвиги, почти все свои «героические победы» он одержал именно тогда, когда его брат Владимир был у него под рукой. Или рядом с ним. А если быть точнее, то руководил сражением, а затем лично вел в бой дружину.

Если Мстислав был рупором, притом довольно активным, охотно пускающимся в различные авантюры, при этом, чаще всего, даже не продумав их последствия, то Владимир был человек иного склада. Он хоть и младший в семье, зато самый боевой, человек дела.

Все «гениальное», что сумел сделать «лучший полководец эпохи» Мстислав Мстиславович, когда действовал самостоятельно и без своего брата, явилось миру в битве на Калке. Вот там Удатный князь смог в полной мере проявить свой полководческий дар и воинское умение. Итог подобной «гениальности», думаем, напоминать никому не нужно. Он всем известен.

О таланте Мстислава можно смело заметить одно. Положить в одном бою такое огромное количество умелых, опытных, можно сказать, элитных бойцов, обладая к тому же огромным численным перевесом над врагом, на Руси не удавалось практически никому. Но этот момент мы уже достаточно подробно разбирали в одной из своих предыдущих книг и возвращаться к нему больше не будем; кому интересно, найдут и прочитают. В остальном вы сможете убедиться по ходу нашего повествования. Ибо мы как раз входим в зону прямых действий Владимира, князя Псковского.

Давайте познакомимся с ним поближе.

Первое упоминание Владимира Псковского в летописях относится к 1180 году, когда, умирая, отец князя Мстислав Храбрый (он же, как вы уже, наверное, сообразили, отец и Мстислава Удатного) поручил молодого княжича своему верному воеводе Борису Захарычу. Вот что доносит до нас древний текст: «Се приказываю детя свое Володимера Борисови Захарьичю и с сим даю брату Рюрикови и Давыдови с волостью на руце, а что обо мне Бог промыслит. И тако приказав дети свои братье своей, умер». Видимо, Владимир к этому моменту был еще весьма мал и несамостоятелен. Именно поэтому верховодит в это время опытный воевода, имя наставника постоянно упоминается рядом с именем малолетнего князя как напоминание о том, на ком же все-таки лежит бремя истинной власти. В крещении сын Мстислава, возможно, имел имя Флор или Лавр, но и об этом с точностью мы судить не можем, ибо в истории он так и остался известен под именем Владимира. Князья хоть и крестились, но в обиходе и летописании использовались иные, более привычные имена.

С раннего детства князь готовится к жизни воина, а не кабинетного деятеля. Ибо что еще остается младшему сыну – только меч да седло. Совсем скоро Владимир получает боевое крещение, участвуя со своей дружиной, которой будет командовать Борис Захарыч, в битве с превосходящими силами Игоря Святославича и половцев. Сражаться князь будет на стороне своего дяди Рюрика, а вот его противником будет тот самый легендарный Новгород-Северский князь, герой «Слова о полку Игореве». Раньше Игорь сам с половцами рубился в степи, а теперь с ними на Русь пришел. Такие вот бывают коллизии.

Затем свое ратное мастерство Владимир оттачивает в пограничной борьбе со степняками. Гонял их, как Красная Армия басмачей по Туркестану, защищая и охраняя покой и мирный сон гражданского населения.

Следующее упоминание о князе относится уже к 1208 году. С этого момента он все чаще попадает в поле зрения летописцев.

В 1208 г. Владимир Мстиславич занимает торопецкий стол, видимо, сменив на этом посту старшего брата, а затем становится князем Псковским. Случилось это при следующих обстоятельствах. Изгнанные Всеволодом Большое Гнездо из Новгорода противники «Суздальской партии» бежали в Псков и стали агитировать горожан выбрать себе собственного князя в противовес «охочим до власти» владимирцам. Активные наущения не прошли даром, и Владимир был приглашен на княжение в Псков.

Так судьба надолго связала князя и город.

С первых же дней правления он проявляет себя умелым воином, заставив врагов уважать и бояться нового псковского князя. А это как раз то, что нужно городу, стоящему на границе Руси. Разбойные литовские племена– это не русские князья, с ними не договоришься; всегда готовые к нападению, они признают только силу. Цель пока литовцы преследуют вполне банальную – грабеж и этим очень напоминают половцев, с которыми Владимир был уже хорошо знаком.

Доспехи русского дружинника. XIII–XIV век. Фото М. Елисеева

В 1208 году Владимир Мстиславич участвовал в отражении литовского набега на Новгород. Как гласит летопись: «Новгородьци угонивъше Литву в Ходыницих, избиша с князьмь Володимиромь и с посадникомь Твердиславомь». То есть литовцы были наголову разбиты, а командовал операцией именно Псковский князь. И в дальнейшем Владимир командовал псковичами и новгородцами в сражениях против литовцев, а затем по поручению старшего брата Мстислава Удатного защищал Великие Луки. С того времени и этот город считал его своим князем, но и Псков при этом Владимир за собой сохранил. Что же касается Торопца, то его передали для княжения третьему брату Давыду Мстиславичу.

Крепко обосновавшись в Пскове, князь теперь обратил внимание на своих «соседей»-меченосцев, ведущих в Прибалтике не менее активный образ жизни. Главное, что у русских и немцев был практически один и тот же противник. И те и другие отчаянно сражались с племенами ливов, которые периодически досаждали своим соседям разбойничьими набегами.

Что же касается контактов Владимира Мстиславича с меченосцами, то они были достаточно тесны и многогранны.

Псковский князь прекрасно владел ситуацией, и все изменения, что происходили в Прибалтике с приходом туда крестоносцев, он не мог не замечать. Печатью тупости он помечен не был. Видел, как растет агрессивность воинства Христова, усиливается их напор и натиск на Восток. Никакого антагонизма он к рыцарям пока испытывать не мог, поскольку крестоносцы занимались своим, привычным и понятным любому князю делом. Правда, они пытались не просто подчинить себе местные племена, а в отличие от русских хотели навязать им и свою религию. То есть сделать то, на что русские князья никакого акцента не делали. В религиозные вопросы своих данников и противников наши предки вообще не вмешивались. Платите исправно и вовремя, а кому вы там молитесь, кому дары и жертвы приносите, это уже ваше личное дело. Нас не волнует. Для нас главное – шкурки в полном объеме собрать.

У немцев всегда был иной подход к делу. Он не мог не вызывать уважение. Тем более что епископ Альберт со всем своим истинно немецким старанием старался избегать конфликта с русскими князьями и Русью в целом. Да и для остальных крестоносцев работы было поле непаханое. На данный момент русские и меченосцы, можно сказать, являлись братьями по оружию, потому что и с той и с другой стороны были практически одни и те же рыцари. Вражды между ними не было, в прямых стыках они друг с другом не встречались, кровь взаимно еще не проливали. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Владимир Псковский решил найти себе в их лице союзника, так необходимого ему на тот момент.

Возможно, что в данной ситуации это был лучший выбор. По своей популярности, темпам развития и перспективам орден мог стать могучей силой. А Владимиру и его брату Мстиславу союзник был нужен не против кого-нибудь, а против самого Всеволода Большое Гнездо и его клана. Найти на Руси надежного партнера для такого опасного и неоднозначного союза было непросто. Далеко не каждый князь готов был выступить против Всеволода Великого и его сыновей. А союзник, или еще лучше, друг, ох как был нужен.

Совсем недавно, а именно в 1209 году старший брат Владимира Мстислав Удатный имел неосторожность совершить непростительную глупость, вступив в прямую борьбу с самым могущественным князем на Руси – Всеволодом Большое Гнездо, чей авторитет был непререкаем. По наущению ли главного противника Всеволода, его тезки Черниговского князя Всеволода Чермного (Рыжего), он совершил сие действие, или по своему скудоумию, это уже не так и важно. Важно другое: Мстислав, долго прозябавший в безвестности и бедности, решил выйти на тропу войны.

Возможно, почуяв слабость в позициях владимирского князя, он решил испытать его на прочность и атаковать позиции суздальцев в Новгороде. Выглядело это так: «Зимою нежданно напал Мстислав на Торжок, схватил дворян Святослава Всеволодовича и новоторжского посадника, державшегося суздальской стороны, заковал, отправил в Новгород…» (Костомаров). Оттуда смутьян выдвинулся на Новгород, как представитель и заступник вечных новгородских вольностей и законов. Вступив в город при поддержке местной партии «противников суздальского диктата», Удатный взял в заложники малолетнего сына Всеволода Святослава, находившегося в Господине Великом Новгороде на номинальном княжении. Мальчишке на тот момент едва исполнилось 13 лет.

Такой наглости Всеволод никому не прощал. И хоть он был занят на тот момент делами в Рязани, но, узнав о том, что случилось, немедленно развернул полки, и те бодро промаршировали к новгородским пределам. Проучить торопецкого выскочку суздальский властелин решил силами трех своих сыновей: Константина, Юрия и Ярослава. Заодно скрепив этим походом их не только братскую, но и боевую дружбу.

Все быстро вернулось на круги своя. Как бы Мстислав ни пыжился, как бы громко ни пыхтел и ни распылялся словесно, как щеки ни надувал, пугая оппонентов, но юного княжича ему пришлось немедленно отпустить, а самому с той же прытью, с какой приехал, ретироваться в свои владения. Ярослав и Юрий жаждали крови, но осторожный и неохочий до драки Константин, внявший просьбам новгородцев, как старший в этом триумвирате, решил спустить дело на тормозах, то есть мирно и полюбовно. Раз уж новгородцы одумались, раскаялись и с баламутом расстались. Однако теперь Мстислава Торопецкого заметили, и те же новгородцы постоянно имели его в виду как достойный противовес любой враждебной им силе. Противовес, который можно использовать по своему усмотрению, даже в пику клану владимирских князей.

Однако вернемся к сложившейся на данный момент ситуации и поиску союзника, так необходимого Мстиславичам. Казалось бы, конфликт исчерпан. Но и Мстислав, и его младший брат Владимир понимали, что одним нагоняем тут дело может и не обойтись. Верить в то, что все худшее уже позади и за деяние другой награды не будет, было бы очень наивно. Тем более что единственный союзник, который мог им в тот момент оказать реальную помощь, – Всеволод Чермный, тоже резво замирился с могучим и ужасным хозяином Залесских земель. Коварный, беспринципный Рыжий князь, подмявший под себя половину Южной Руси, и тот пошел на попятную, что делал крайне редко. Чермный был не глупый человек и знал, когда надо остановиться. Несколько напоминаний ему не требовалось. Убедившись в бесперспективности борьбы, он предпочел породниться.

Черниговский князь забыл старую вражду, что вполне соответствовало его интересам на данный момент. А раз так, то Чермный с легким сердцем мог утопить свою ненависть в ближайшем колодце и крышку гвоздем приколотить. Уже в следующем 1210 году он заключил долгосрочный мир с владимирским князем Всеволодом Большое Гнездо, скрепив дружественный союз свадьбой. Рыжий выдал свою дочь Агафью замуж за сына Всеволода Юрия (1211). А в качестве приданого он добровольно и без всякого нажима возвращает суздальцам захваченный ранее Переяслав Южный со всеми прилежащими территориями. И клянется блюсти интересы владимирского родственника в этом регионе. Куда уж здесь соваться Мстиславу Удатному, у которого за спиной никого!

Но вернемся к Владимиру и посмотрим, чем же он все это время занимался. Как мы увидим, псковский князь был человеком деятельным и сложа руки не сидел. Это было вообще время деятельных князей. Вот Владимир и развил бурную деятельность на западной границе своих владений, вступив в тесный контакт с крестоносцами.

Чтобы понять, почему двух таких разных людей, как Владимир Мстиславович Псковский и Альберт Рижский, неудержимо влекло к установлению союза и причем как можно в кратчайшие сроки, необходимо сделать небольшое отступление.

Начнем с псковского князя.

Того, что произошло в Новгороде, мы только-только коснулись. Владимир, как младший брат, не мог не участвовать в этой авантюре. Старший практически всегда держал его при себе для решения именно практических вопросов. То есть для тех случаев, где одним лишь словоблудием не обойдешься. А теперь, когда предприятие потерпело жуткое фиаско, союзники нужны были как никогда.

Итак, на Руси противовеса владимирским князьям на тот момент было не найти. А вот в Ливонии начинал понемногу завоевывать себе репутацию новый рыцарский орден. Имя «крестоносец» во всей Европе звучало гордо, можно сказать, гремело. Совсем недавно епископ Альберт вернулся из Германии в сопровождении большого числа пилигримов, желающих распространять свет христианской веры в дремучей Прибалтике, меняя к лучшему жизнь закоренелых язычников. «Среди них были: Рудольф из Иерихо, Вольтер из Гамерслевэ и множество других знатных людей, рыцарей, клириков и всякого народа; все они, не побоявшись опасностей морского плавания, прибыли в Ливонию» (Ливонская хроника). И такой поток добровольцев должен был только нарастать.

Еще раз напомним, что сами по себе ни Рижское архиепископство, ни орден меченосцев врагами Руси, а Пскову и Новгороду в частности, на данный момент еще не являлись. Конфликт только набирал силу. Крестоносцы лишь недавно, да и то краем, потревожили псковские земли. Но то, что Рига должна была стать плацдармом для всего североевропейского рыцарства и купеческой Ганзы в продвижении на Восток, не могло не быть угрозой для Руси. Со временем крестоносцы должны были превратиться в страшную силу. Владимир это разглядел уже тогда и сделал первый шаг навстречу.

Для начала он попытался наладить прочные мирные отношения с орденом путем заключения династического брака. Этот путь был не раз опробован. Просто, проверено, надежно. Таким образом, дружба Владимира с меченосцами получила документальное подтверждение и официальную основу. К чему это приведет, не мог еще предсказать никто.

Епископ Альберт как личность производил приятное впечатление. Сам по себе он вообще был неплохой человек. Умеренный, деятельный, выдержанный и главное, не фанатичный, трезво оценивающий обстановку. Он умел много работать и заводить себе друзей. А дружба с псковским князем для епископа была просто подарком. Так что союз, скрепленный личной приязнью, был сейчас выгоден обоим. И что с того, что один немец, а другой – русский князь. Мстислав Удатный все время ориентировался на Запад. Всеволод Большое Гнездо при нужде обвенчал своего сына Ярослава с дочерью половецкого хана Кончака, чем обрел себе сильного, беспринципного, но верного союзника. Опять же обезопасив от степных хищников границы своих земель. Вот и призадумаешься, кому с кем дружить и кому с кем родниться. Псковскому князю Владимиру многие современные историки именно эту дружбу ставят в вину, забывая при этом, что никакой вражды у русских ни с крестоносцами, ни с немцами доселе не водилось. И за это объявлять его чуть ли не предателем по меньшей мере глупо.

Каким именно был этот брак?

Историки расходятся в версиях. По сведениям Генриха Латвийского, нашедшим отражение у С. М. Соловьева, дочь Владимира была замужем за Дитрихом (братом самого рижского епископа Альберта). По версии Л. Войтовича, Владимир был сам женат на дочери упомянутого Дитриха Буксгевдена. Достоверные источники, где упомянут брак обеих (как «дочери Дитриха», так и «дочери Владимира»), – пока не известны. Скорее всего, здесь можно положиться на мнение Генриха Латвийского. Он должен был знать, о чем пишет. Во-вторых, жена князя Владимира больше известна как Агриппина Ржевская. У нее имелись свои владения. Вряд ли немку русские летописи стали бы именовать таким титулом.

Дальше все развивалось так, как и положено было по логике сюжета. Изгнав Мстислава Удатного из Новгорода, Всеволод Большое Гнездо и не думал останавливаться на достигнутом успехе. Особенно теперь, когда можно было подмять под себя и своенравный Псков. Он хоть и не Новгород, но тоже может быть полезен. Вот здесь сторонниками суздальской партии и был грамотно разыгран козырь о тайной и крепкой дружбе Владимира с немцами. Возможно потенциальными врагами, которые причиняли все больше и больше неудобств интересам Руси и постепенно становились явной угрозой для ее северных границ. В таких городах, как Псков и Новгород, для изгнания князя порой было достаточно и более глупого и беспочвенного обвинения. Главное было не в нем, а в том, чья партия в городе на данный момент сильнее. В этот раз Всеволод победил. Ему было недосуг разбираться в личных качествах псковского князя. Достаточно того, что он принадлежал к иному, враждебному ему клану.

Так Владимир остался без княжества, зато с новыми родственниками. Его место занял Всеволод Борисович. Новгородская IV летопись в рассказе об этом событии именует Владимира князем Торопецким, так сказать, по предыдущему месту работы;: «Изгнаша Псковици от себе князя Володимеря Торопьскаго». Кстати, дальше в тексте идет интересное дополнение. Как только литва узнала, что князь Владимир покинул Псков, то есть был изгнан, как тут же она совершила на город дерзкое нападение и многих людей побила. Это нельзя рассматривать как случайность, скорее это и есть закономерность. Литовцы быстро сообразили, что бояться больше некого. А вот некоторые «особо ученые головы» даже пытаются приписать организацию этого нападения самому Владимиру Мстиславичу. Видимо, в качестве мести. Может, по себе они судят русских князей, для которых само понятие чести было отнюдь не пустым словом.

А что же рижский епископ? Что нужно было ему?

Епископ Альберт умел разбираться в людях, и такой союзник, как Владимир, ему сейчас был просто необходим. А что – умелый в бою и к тому же неплохой политик. Особенно если учесть то, что княжил он на тот момент во Пскове. В отличие от своих несколько туповатых друзей-противников из самого ордена, которым лишь бы мечом во славу Господа махать, епископ был более прозорлив и дальновиден. Он видел, что конфликт с Русью вот-вот грянет. Пришла пора стелить соломку.

Первый, с кем конфликт уже был готов разгореться, – князь Владимир Полоцкий. А крестоносцам и такой противник сейчас не по зубам. Хорошо, что Полоцкий князь отличался нерешительностью, мнительностью и мягкотелостью. Это играло на руку крестоносцам.

Дальше – больше. В 1209 году немцы покусились на земли Южной Эстонии, а затем впервые вторглись на территории, подконтрольные Пскову и Новгороду.

Альберту до зарезу нужен был союзник из числа русских князей. Это и люди, и сила, и авторитет. То, что Владимир являлся лишь младшим братом в семье, Альберта не останавливало. Он предпочитал отдавать дань личным качествам русского князя. У него самого в ордене таких «младших братьев» было пруд пруди.

К тому же, 20 октября 1210 года епископ Альберт вместе с магистром Волквином получают от папы Иннокентия III долгожданную привилегию на раздел Ливонии и Семигалии, а также новое разрешение на полное отпущение грехов. Это серьезный успех.

Именно через эту буллу происходит действительное утверждение ордена папой. Это говорило не только о том, что понтифик оценил в полной мере деятельность рижского епископа, но и о том, что теперь крестоносцы должны были взяться за Прибалтику всерьез. Количество вооруженных паломников, прибывавших в Ригу, свидетельствовало в пользу того, что это время наступит в самом обозримом будущем. А значит, менялась политика, проводимая епископом и крестоносцами.

Таким образом, интересы Рижского епископа Альберта и бывшего Псковского князя Владимира сошлись.

А что еще Владимиру было делать? Пскова он лишился. Пока был жив и в силе Всеволод Большое Гнездо, никакой Мстислав, будь он хоть трижды Удатный, помочь ему был не в силе. Не принял князя и Полоцк, а потому пришлось отправляться в родственный орден. Туда, где его поначалу приняли с распростертыми объятьями. Обогрели, приютили. Дали в управление и на прокорм небольшую область в Латвии. Здесь в его честь назван город Валмиера. Чуть позже, за неоценимые услуги и в качестве благодарности орден добавляет в управление Владимиру Мстиславичу Идумейскую землю с назначением на должность фогта. Земли, полученные Владимиром, были расположены между Ригой и Венденом и населены были главным образом латгалами и ливами. Вот таким образом Альберт пытался прочно привязать к себе нового родственника. Ценил. Дорожил.

За какие же заслуги Владимир Мстиславович был удостоен столь шикарной премии?

Как человек, имеющий определенный вес, как человек, облеченный определенным титулом, Владимир участвовал в переговорах ордена меченосцев с русским князем Владимиром Полоцким, находясь в свите рижского епископа Альберта. Переговоры были непростыми, а если сказать более точно, то очень напряженными. Причин для взаимной неприязни у обеих сторон накопилось уже немало, к тому же одной из них были разногласия по религиозным вопросам.

Именно во время этих переговоров и прозвучала знаменитая фраза о том, что русские короли предпочитают лишь собирать дань с покоренных народов, а не крестить их. Это была прямая претензия, прямой укор, а также повод к столкновению на будущее.

Встреча произошла на нейтральной территории в Герцике. Благодаря дипломатическому искусству Владимиру удалось добиться предотвращения кровопролития между немцами и полочанами. Язык у него был подвешен не многим хуже, чем у старшего брата. Да и даром убеждения он обладал не меньшим. В результате такого общения был достигнут мир между орденом и Полоцком и даже заключен антилитовский союз. Для крестоносцев это был большой успех. Епископ получил в сферу своего влияния всю Ливонию без всякой дани, отдаваемой до этого в Полоцк, и был взамен обременен лишь обязательством помогать Владимиру Полоцкому против Литвы. И признать право свободного плавания русских купцов по всей Двине. Но обязательство – это всего лишь слово. А слово, тем более свое, при случае крестоносцы могли трактовать так, как им удобно. Это было понятно всем. Полоцк потерял больше, чем приобрел, точнее, уступил сам. А это уже выглядело признаком слабости, неуверенности в собственных силах. Это, пожалуй, был первый серьезный успех крестоносцев, и тем весомее он был, что достался без всяческого кровопролития. Именно после этих самых переговоров влияние полоцкого княжества в Ливонии начало резко падать.

Однако не всем в ордене такое поощрение русского изгоя пришлось по вкусу. Завистников везде достаточно. Да и немцам он все же не родной. Все, что хотели, они от него получили. Буквально в следующем году новый епископ Рацебургский Филипп начинает конфликтовать с псковским князем и копать под него яму.

Князь едет на Русь, но затем зимой 1214 г. вновь возвращается в Идумею со своим семейством. Однако епископ Рацебурга хочет полностью дискредитировать противника. Войдя в альянс с другим идумейским священником, Альдебрандтом, и воспользовавшись отъездом епископа Альберта, они выступили с обвинением князя в корыстолюбии и мздоимстве. Владимир не стерпел, не такой он был человек, и в ответ на это угрожал обоим, указывая на их собственное богатство и роскошь. Вряд ли доводы и претензии католических прелатов были справедливы. Священникам еще повезло, что горячий русский князь не успел привести свои угрозы в действие. Для него привычнее было доводить дело до конца.

У каждого может быть свой взгляд, но вся жизнь князя говорит о том, что никаким предателем он не был. Да и сам Альберт, повторимся, умел разбираться в людях и знал, кого можно жаловать, тем более так щедро. Поэтому и «атаковали» бывшего Псковского князя только в отсутствие Рижского епископа. Понимали, что делали. Знали, что при нем такие фортели не пройдут.

Однако из-за этого столкновения князь Владимир окончательно возвращается на Русь. Гордость не позволила ему утереться и жить спокойно дальше. Так орден вместо полезного союзника приобрел опасного и инициативного, а главное, сильного и умного врага.

К тому моменту, когда Владимир вновь и окончательно вернулся домой, смерть Всеволода Большое Гнездо вновь изменила расстановку сил на Руси. Воспользовавшись удобным случаем, Мстислав Удатный тут же образовался в Новгороде и укрепился там на более продолжительный срок. Молодым владимирским князьям пока было не по силам решение такой проблемы. В итоге они решили вопрос точно так же, как до этого такие вопросы решал их отец. Всеволодовичи связались с набиравшим силу Мстиславом узами родства. Старшие братья уже были женаты, и поэтому «такая честь» выпала на долю недавно овдовевшего Ярослава. Насколько он сам стремился к такому браку, нам неизвестно. Ни о каких чувствах здесь речи еще не шло. Одна сплошная политика. Чувства пришли позже. Но это уже совершенно другая история.

А раз Мстиславичи утвердились в Новгородских владениях, то и во Пскове сторонники суздальской партии ушли в тень. Псков вновь призвал на княжение своего бывшего проверенного князя Владимира.

Дальше вновь была война. В этот раз война гражданская. Война за влияние над Новгородом. На тот момент для старшего в клане, Мстислава Удатного, и это был довольно жирный кусок, за который он готов был ухватиться и драться. Разрешился этот конфликт битвой на Липице, одной из самых больших междоусобных битв в истории Древней Руси. Целиком разбирать историю этого кровопролития мы не будем, ибо нашей темы она не касаема, хотя и довольно значима для отечественной истории в целом.

Вкратце коснемся участия в нем Псковского князя.

Все это как специально происходит как раз в 1215 году. Вернувшись домой, Владимир буквально тут же включается в борьбу с суздальскими князьями. Братья выступают против братьев, семья против семьи. Монтекки против Капулетти. Может, задержись Владимир в Ливонии, Мстислав бы не рискнул ввязаться в такую авантюру.

Любой пытливый читатель, потратив немного своего времени, может обнаружить интересную закономерность. Как только братья выступают в поход вместе – так удача. Как только Мстислав Удатный берется за что-то один – так провал.

Начнем рассказ об этом противостоянии с эпизода, позже ставшего местной легендой.

В 1216 году младший брат Юрия и Ярослава Святослав Всеволодович с войском двинулся к Ржеву. И хотя численность его полков довольно сильно преувеличена, но войском изрядным он все же обладал, потому и двинулся на мятежный город. У Владимира Псковского было под рукой всего 500 человек бойцов, и, несмотря на это, он отважно двинулся на выручку осажденного Ржева и освободил город от осады. В руках смелого и умелого полководца 500 умелых ратников, прошедших огонь и воду, готовых на все ради своего командира, совсем не мало. Когда твоему противнику плевать на все: на численный перевес, на непогоду, на смерть, в конце концов тут призадумаешься. Святослав бежал, не дождавшись псковских полков. Позже этот героический, или даже безумный, рейд историки стали приписывать старшему брату Владимира, Мстиславу свет Удатному. Вот так и росла слава этого мозгодуя. Как на дрожжах.

Хотя именно после этого события в летописях именовали этот город не иначе как «Ржева Володимирова». А о Мстиславе никаких упоминаний не сохранилось. Позже из этого предания выросла другая легенда, о защитнике Ржева князе Владимире Псковском: «Каждый раз, когда враги подходили к крепостным стенам, на крутом волжском берегу на белом коне возникал безмолвный воин-князь Владимир. И каждый раз по взмаху его руки враги бежали от города. Каждую ночь князь дозором обходил свой город, и каждый вечер горожане у стены ставили новую пару сапог. Множество новых сапог износил князь, но однажды поленились горожане или забыли поставить новые княжеские сапоги… С той поры осерчал князь на своих подданных и покинул город».

И хоть город он покинул, однако в памяти людской остался. Княжеские мощи в XVII – первой половине XVIII в. почивали под спудом в Успенском соборе Ржева, а над ними была устроена деревянная резная позолоченная гробница. На ней находилась икона с изображением Владимира и Агриппины, а также сень с иконостасом, возведенная в 1716 году.

Не умаляя мужества и доблести настоящего русского богатыря, попытаемся расшифровать эту легенду. Цель сего геройского рейда объясняется вполне просто – в городе, видимо, находилась жена Владимира, Агриппина Ржевская. Это нисколько не умаляет отвагу князя, просто раскрывает мотив такого отчаянного поступка. Другой мог бы и не пойти на такой риск. Но Владимир Псковский, мужественный рыцарь, без страха и упрека, всю свою жизнь нагонявший ужас на врагов, будь то половцы или литвины, нежной и трогательной любовью любил свою жену Агриппину. Этот рейд был для него делом чести, и даже старший брат вряд ли смог бы обуздать порыв младшего. Возможно, именно из-за этого случая на иконах Владимир и Агриппина очень часто изображаются вместе.

Скорее всего, Псковский князь даже не думал разбить Святослава, а просто пытался защитить свое. Возможно, хотел прорваться в крепость, которую обороняла сотня умелых бойцов, и посмотреть, что у Святослава при таком раскладе может получиться. Только вот, по стечению обстоятельств, Святослав был вынужден уклониться от боя. Ситуация изменилась, и он со всеми своими людьми срочно потребовался старшим братьям. Пути их не пересеклись, никакого боя не случилось. А жителям города недосуг было разбирать нюансы, что, да почему, они просто по достоинству оценили поступок своего защитника.

Поэтому и город иначе как «Ржева Володимирова» уже не называли, отдавая дань смелому воителю.

О том, как относились князья к младшему брату Удатного, видно из того, что происходило в канун Липецкой битвы. Все историки в голос повторяют одну и ту же фразу из летописей, только в разных вариациях, так, видимо, и не вникнув в ее истинный смысл. Не поняв, не оценив. Фраза эта звучит так – «Ждали Владимира Псковского».

В. Н.Татищев сей факт ожидания тоже подтвердил.

А почему, собственно, ждали именно его?

Наверное, для того, чтобы Псковский князь свою дружину верную, в боях испытанную, на помощь привел?

Конечно, но только это не все, ведь примерно половина дружины Владимира была уже здесь, поджидала своего князя. Понятно, что лишних бойцов не бывает, однако ждали его не только поэтому. Именно Владимир Мстиславич был той самой личностью, от которой и зависело дальнейшее принятие решения. Недаром, как только он появился, князья собирались на военный совет.

Приехал теневой лидер. Решения и сомнения остальных уже созрели. Теперь ждут, что скажет он! Ситуация создалась критическая, а от тех, кто находился на совете, решительных действий ожидать не приходилось. Удатный вступает в открытую борьбу только при явном численном преимуществе, Константин Ростовский всегда осторожничает и не любит вооруженных столкновений, а Смоленский князь предпочитает оставлять решение другим, точнее Мстиславу. Мнение остальных имеет мало веса.

Именно прибытия Владимира и ждет коалиция, состоящая из Мстислава Удатного, Константина Ростовского, Смоленского князя и новгородцев. Казалось бы, вся армия в сборе, а предводителям надо просто собраться на совет с целью обсуждения дальнейших действий. А затем расставляй полки и в бой, а нет, так иди и договаривайся. Но не судьба. Медлит коалиция, медлит Мстислав. Мнется отчего-то, как пионерка на дискотеке.

Прибытие задорного и талантливого Владимира Мстиславича обрадовало и ободрило присутствующих, а главное, расставило все на свои места. Вот такой человек сейчас коалиции и был нужен, точнее, просто необходим.

Хотя можно сказать и так, что именно его стараниями была достигнута победа в этой нелегкой битве.

В битве на реке Липице было далеко не все так просто и однозначно, как любят рисовать некоторые историки. Сражение было упорным, чаша весов клонилась то в одну, то в другую сторону. Младшие братья Константина стояли против него стойко, а там, где сражался Ярослав, суздальцы даже продвинулись вперед. Исход битвы как раз и решил слаженный удар во фланг владимирским полкам дружины Владимира Псковского, в рядах которой сражались и ростовские богатыри. Именно ему было доверено вести их в бой.

Это было специальное элитное подразделение, которое нужно было использовать с умом и только на участке прорыва. А где лучше всего прорываться? Там, где самый агрессивный и умелый командир.

Полностью разгромив противника на своем фланге и выйдя в тыл суздальским войскам, псковские дружинники посеяли в рядах своего врага хаос и заложили основы победы. Паника, которую посеяли псковичи, усиленные ростовскими богатырями, передалась в центр и вовлекла в сумятицу и бегство боевые порядки владимирцев. Ярослав стоял до конца, а затем в спешке покинул поле боя, последним из своих братьев. С трудом вырвавшись из окружения и бросая все лишнее, он бежал, чтобы не попасть в плен к своему взбалмошному тестю.

Принеся старшему брату победу, а Константину Ростовскому – великокняжеский стол, Владимир вновь удалился в свой Псков. Там за его отсутствие накопилось работы непочатый край.

Вплоть до лета 1216 года, пока князь не мог отвлечься от событий на Руси, в Эстонии резко обострилась ситуация и возникла реальная угроза его вотчине – Пскову.

Крестоносцы, а если быть точнее, рыцарь Бертольд Венденский, выбрали наиболее удачный момент для начала новой войны в Прибалтике. Только теперь это уже была борьба русских и крестоносцев за одни и те же области влияния. Владимир понимал, что за любыми, даже самыми льстивыми, но при этом лицемерными заверениями в дружбе ордена скрывалось открытое объявление войны, которая должна была вот-вот вспыхнуть. Эсты, ливы, чудь, немцы, все они в ближайшее время познают силу псковского рыцаря, все смогут ощутить на себе тяжесть его длани, проверить остроту его меча. Только кто-то раньше, а кто-то позже. Чтобы укоротить отважного князя, эсты обращались даже за помощью к немцам, но безуспешно.

Осенью 1216 года Владимир с большим псковским войском совершил свой первый поход на Эстонию. Генрих Латвийский отмечает, что для эстов он оказался настолько же бедственным, насколько для псковичей прибыльным. После него эсты долго не могли оправиться.

6 января 1217 года, видимо в отместку за причиненный ущерб, крестоносцы, поддержанные эстами, открыто напали на Новгородскую землю, разорив селения по реке Шелони. Напали они именно тогда, когда на Руси праздновали Крещение, и русские люди более всего были заняты приготовлениями к большому церковному торжеству. А также пирами и «попойками», как добавил от себя Генрих Латвийский.

Вот тебе и рыцари Христа! Вот тебе и борцы за веру!

Понятно, что русские были не готовы к вторжению и что бед Христово воинство наделало немалых. Ответный удар по зарвавшимся братьям-рыцарям был просто необходим. На границе только так, и никак иначе. На удар надо отвечать решительным и быстрым ударом. На границе признают только силу.

Однако зря немцы растревожили псковского медведя. Орден сам накликал беду на свою голову. Особенно сейчас, когда Владимир и так сосредоточил все свое внимание на трех вещах: мщении, Прибалтике и ордене.

Хотя, если смотреть с формальной точки зрения, Псков крестоносцы не тронули, видимо, не решились соваться на каменные стены и башни.

Главным противником князя Владимира выступает немецкий рыцарь Бертольд фон Венден, занимающий в ордене меченосцев высокую должность «провинциального магистра», или комтура. Бертольд был фигурой одиозной, можно сказать, брутальной. Черта он не боялся, а богу служил настолько усердно, что прибалтийские язычники дрожали при одном лишь упоминании имени этого воинствующего монаха. Боялись его больше, чем любой нечисти.

Чтобы понять, насколько опасен был такой противник, необходимо приглядеться к нему внимательнее.

Происхождение этого знаменитого рыцаря неизвестно, он так и зовется в хрониках – Бертольд Венденский. Скорее всего, это был тоже младший сын одного из знатных германских феодалов, решивший поднять меч во славу Христа и таким способом решить свои проблемы. Жизненный путь Бертольдом был выбран правильно, поскольку его карьера в ордене меченосцев стремительно двигалась в гору. Если по должности на тот момент он и был «всего лишь» комтуром Вендена, то Генрих Латвийский величает этого человека, ни много ни мало, как «магистром венденских братьев». Это само по себе говорит об авторитете рыцаря и том положении, которое он занимал в Вендене. Именно Венден чаще всего становился резиденцией магистров ордена (вспомним Вино фон Рорбаха), а раз в году в нем собирался высший орденский капитул.

Авторитет венденского комтура был настолько непререкаем, что частенько Бертольд действовал совершенно самостоятельно, на свой страх и риск, как полноправный властитель края. Был ли он назначен на эту должность магистром ордена Волквином или избран на нее местными братьями, остается неизвестным. Да не так это и важно.

Имя Бертольда из Вендена вошло в историю Ливонии как имя энергичного и хищного завоевателя, который фактически проводил в жизнь политику христианизации Прибалтики. Характер у него был железный, мышцы стальные, рука крепкая, а хватка звериная. Он не боялся ничего. Деятельная натура Бертольда жаждала подвигов и приключений. Комтур был честолюбив не в меру, не знал никаких границ, верил исключительно в себя и не видел перед собой преград. Управлять им было практически невозможно. Кипучая и неутомимая деятельность рыцаря приносила впечатляющие результаты. Не мир, но меч принес монах Бертольд в эти северные края. Имя его гремело в Прибалтике так, что даже стало нарицательным.

Например укрепленная орденская мельница возле Риги носила название Бертольдовой, а крепость вендов, в которой он поначалу жил, в русских источниках называлась Пертуевой, то есть тоже Бертольдовой.

С 1207 года воин-монах активно занимался крещением местного населения в христианскую веру, а заодно усердно расширял территории, принадлежавшие ордену.

После раздела земель ливов в 1207 году рыцари-меченосцы сделали следующий шаг к освоению новых территорий и появились в деревянном замке вендов. По-видимому, это случилось уже в начале 1208 года. Прибывших Христовых воинов возглавлял все тот же брат Бертольд. Не успев даже как следует обустроиться на новом месте и едва начав строительство своего каменного замка, Бертольд сразу начал действовать в ином направлении.

Он развернул массовую агитацию среди латгалов, призывая их в поход на Унгавнию (юго-восток Эстонии), чем способствовал междоусобице между латгалами и эстонцами. Он заставил латгалов припомнить все прошлые обиды, причиненные им соседями-эстами, воззвал к их поруганной чести и тут же распорядился послать гонцов к жителям Унгавнии, чтобы требовать удовлетворения за эти обиды.

В современном латышском языке вся Эстония называется Igaunija по названию соседней области. Главным центром Унгавнии был укрепленный замок Оденпя (Медвежья Голова).

Бертольду было глубоко наплевать на справедливость, а заодно и ущемленное чувство гордости маленького народа, ему нужен лишь повод к войне. Его вела лишь одна цель – расширить владения ордена меченосцев за счет эстонских земель. А значит – война до победного конца. К тому же, он действует по известному и не раз проверенному принципу: разделяй и властвуй. Тут есть кого разделить и над кем властвовать. К тому же, особенно сейчас Бертольду нужны союзники. Ибо его силы пока невелики. Самый верный ход для Бертольда – «дружить против» эстов, поддерживая походы латгалов.

Именно с появлением Бертольда Венденского обычная вялотекущая вражда между соседями переходит в практически непрекращающуюся войну.

Как и было задумано, переговоры латгалов с эстами не дали никаких результатов. Стороны разошлись, недовольные друг другом, выкрикивая оскорбления и воинственно потрясая копьями. Этого и добивался «большой брат», уже разработавший на этот случай четкую программу действий. Кстати, сам Бертольд Венденский выступил на этой встрече в качестве арбитра, так сказать, третейского судьи.

Наконец Бертольду удается осуществить свою идею. Вскоре латгалы вторглись в область Сакалу и опустошили ее, убив при этом много людей. В этой вылазке Бертольд со своими бойцами не участвовал, выступая лишь вдохновителем и организатором. Летописец подчеркивает, что возвратившись из похода в Беверину и «найдя там Бертольда, брата-рыцаря, а также своего собственного священника с некоторыми рыцарями и балистариями епископа, принесли им дары со всего, что захватили». Часть добычи, безусловно, принадлежит «монаху», как организатору или «наводчику».

Постепенно, Бертольду удается завести себе верных друзей среди местного населения. Из тех, что приняли христианскую веру, а теперь под его знаменем сражаются против общих врагов. Это ливы под командованием Каупо и отряд отважного вождя лэттов Русиня. Русинь прямо называет Бертольда своим другом, а сын Каупо при крещении получил имя Бертольд. Братство, скрепленное кровью. Что может быть лучше? Особенно если это кровь врагов. Русинь и Каупо, две легендарные личности, чьи подвиги нашли отражение во множестве старинных легенд и преданий, сразу признали в Бертольде вожака и были ему верны до самой смерти.

Отряд меченосцев, которым командует сам комтур Вендена, по-прежнему невелик. Однако каждый из его людей настоящий воин. Других и самому Бертольду здесь не нужно. Жизнь на границе с враждебными народами была суровой. Суровы были и меченосцы, жившие в Вендене. Постоянное кровопролитье было неотъемлемой частью их жизни. Здесь и сейчас они были намного меньше монахами, чем воинами. Именно такие люди нужны были их предводителю. Отважные, верные, преданные, жестокие, умелые, не знающие усталости, не ведающие жалости к язычникам.

А какими им еще быть, здесь пограничье, здесь иные законы, по ним и живут «монахи», «работающие» на переднем крае и постоянно рискующие своей шкурой. Как в прямом, так и в переносном смысле. Вот как Генрих Латвийский описывает судьбы воинов, проигравших в одной из таких приграничных схваток: «Эсты же преследовали бежавших направо и налево пеших тевтонов, ливов и лэттов, захватили около ста из них, одних убили, других отвели к Имере и замучили в жестоких пытках. В числе последних было четырнадцать человек, из которых одни были зажарены живыми, других обнажили, сняв одежду, сделали им мечом на спине знак креста и удавили, причислив этим, мы надеемся, к сообществу мучеников на небе».

Тут уже не до нюансов и сантиментов. Слабые в таких условиях не выживают. Сильные часто звереют. Рыцарей-монахов, особенно из Вендена, слабыми не считал никто.

Война с эстами разгорелась не на шутку. Вот так в описании Генриха Латвийского выглядит ответ меченосцев непокорным эстам. «Поднялись Каупо, Бертольд из Вендена со своими и слуги епископа и пошли в ближнюю область Саккалу и сожгли все деревни, куда могли добраться, и перебили всех мужчин; женщин увели в плен и вернулись в Ливонию». И так без конца и края.

Бертольд не дремлет, со своими союзниками латгалами он организует в земли эстов один поход за другим.

Схема действий проста: Бертольд, Каупо и Русинь со своими отрядами вторгаются в южную Эстонию, осаждают замки эстов, что могут – грабят, а остальное сжигают и разоряют.

Для Бертольда меч – это власть, меч – это сила, меч – это закон. Разрушение – это его страсть. Красный крест, который он гордо носит на своем плаще, как будто нарисован кровью его жертв.

Военные действия в Эстонии, ведомые столь воинственным «монахом», разозлили даже епископа Альберта, хотя его трудно заподозрить в чрезмерном миролюбии к упорствующим в своих заблуждениях язычникам. Конфликт между епископом и орденом, который он же создал, разгорается. Самостоятельность действий меченосцев его напрягает, Альберт не может не видеть всей этой рыцарской самодеятельности. У него свои планы, своя политика и своя география. В 1209 году епископ считал преждевременным нападение на эстов. Тем более что речь шла уже не о столкновении с вассалами ослабевавшего Полоцкого князя, а с умелыми ратниками из Новгорода и Пскова. Земли эстов входили в орбиту влияния этих городов, а потому столкновение интересов было неизбежным.

Но комтур Вендена не желал считаться даже с этим. Он был одержим одной страстью – к походам. Хотя Бертольд был монахом, но в нем преобладал рыцарский дух. Возможно, он видел себя уже новым Боэмундом и считал завоеванные земли потенциально своими, а себя местным царьком. Рассматривая его достижения, с трудом верится, что все его деяния были именно во славу Господа.

В том же 1209 году магистром ордена становится Волквин, тоже не отличавшийся миролюбием, и как следствие, конфликт с Рижским епископом только усугубляется. Агрессивные же действия Бертольда только на руку новому магистру. Однако в хрониках невозможно найти и малейшего намека на то, что Бертольд действует не сам, а по приказу своего начальства. Даже после заключения епископом мира с эстами Бертольд не вложил свой меч в ножны, игнорируя приказы руководства. Хронист пишет: «Бертольд же венденский и Руссин со своими лэттами не приняли мира и приготовились к битве. В 1209 году Он со своими вендами собрал союзных латгалов и пошел по земле эстов». Опять кровь, пожары и большая добыча.

Так было каждый год, а иногда и по два раза за сезон. Постепенно слава Бертольда растет, и теперь он опасен для епископа Альберта даже больше, чем сам магистр. Ибо все большее число пилигримов, из людей Рижского епископа, желают поискать воинской славы и хорошей добычи под знаменем Бертольда. А ведь это те самые крестоносцы, которых сагитировал на это путешествие и лично привез в Ригу сам епископ Альберт. Они не станут братьями-монахами, они приехали в Ливонию лишь на определенный срок. Их цель получить полное отпущение грехов и заработать на дальнейшую безбедную жизнь. Получив и то и другое, эти люди вернутся восвояси. Они больше напоминают контрактников. Да и пополнять дружину Венденского комтура не являлось целью Рижского епископа. Дело у них с Бертольдом, в целом, одно, а вот пути и методы разные.

В 1210 году Бертольд снова собрал войско. В этот раз рыцари епископа, готовые проявить чрезмерное усердие на ниве добычи трофеев, пошли с ним. Воинственный комтур затеял новый поход, который обещал быть не только славным, но и выгодным. Рижский епископ, осознав, что уже меченосцев не остановить, решил присоединиться к захвату новых земель в Ливонии. Так люди епископа официально выходят в поход, организованный Бертольдом.

Хронист вещает об этом так: «После этого Бертольд собрал войско, а с ним пошли слуги епископа, Сиффрид и Александр, и многие другие, ливы и лэтты. Придя к замку Оденпэ в Унгавнию, они нашли там мало народу. Жители, по своей малочисленности, со страху впустили Бертольда в замок, говоря о мире, а в это время слуги епископа с некоторыми ливами, не зная, что Бертольда мирно приняли в замке, ворвались туда с другой стороны, а вслед за ними и все войско. Заняв верхушку горы и захватив главное укрепление, они овладели замком, перебили мужчин, женщин взяли в плен и захватили большую добычу; некоторым же удалось спастись бегством. Там стояли несколько дней, разделили между собой захваченное, замок подожгли и возвратились в Ливонию».

К этому моменту венденские меченосцы уже обзавелись своим новым каменным замком.

В 1215-м лэтты, при активном участии Бертольда Венденского, еще восемь раз ходили в походы на Унгавнию или юго-восток Эстонии, превратив ее в безлюдную пустыню.

В 1216 году Бертольд, убеждаясь в своей безнаказанности, переходит все дозволенные границы. Он до того уверен в своих силах, что пленяет русских, которые пришли в латгальское княжество Толову (Талаву) собирать дань. И отпускает их только после прибытия послов от новгородского князя. Это уже своевольство. За это можно и поплатиться. Но русские пока терпят, их основные интересы сейчас лежат в иной географической плоскости. Чем, собственно, и пользуется брат Бертольд. Последним достойным его противником был литовский князь Довгерд (Даугеруте). В «Хронике Ливонии» Генрих упоминает его как «одного из наиболее могущественных литовцев». В 1213 г. Довгерд ездил в Великий Новгород, вероятно, с целью заключить союз против немцев в Ливонии. Но на обратном пути схвачен немцами и погиб в заключении. Свой жизненный путь он закончил не где-нибудь, а именно в замке комтура Бертольда. Вряд ли такое совпадение является простой случайностью. От «венденского магистра» мало кому удавалось уйти живым. Обуянный злобою, он может учинить такое, что иному и в голову не взбредет. У него были свои моральные принципы во всем, что касалось любимого дела – войны за Веру. Нет человека, нет проблемы. А слово, данное язычнику, он вообще всерьез не воспринимал, будь тот хоть князь, хоть старейшина.

Кто-то назовет это смелостью на грани безрассудства, мы же определим поведение зарвавшегося комтура несколько иначе: Бертольд перестал контролировать поляну. Или, как говорили классики: «Остапа несло». Веря в свою непобедимость и неуязвимость, считая, что равных ему по силе и сноровке хищников в данном регионе нет, брат-меченосец буквально оборзел от вседозволенности. Возможно, что такая откровенная дерзость его поступка объясняется тем, что новые земли, захваченные в Эстонии, отойдут в этот раз именно ордену. А епископ останется лишь с чувством собственного достоинства и гордости за хорошо выполненное богоугодное дело. Поэтому магистр венденских братьев даже не заморачивается на то, что вторгается в сферу интересов Новгорода и Пскова. Он не учел, с кем ему предстоит иметь дело. Русь – это не Эстония, а Владимир Псковский далеко не Владимир Полоцкий.

На ливонском порубежье в последнее время активно обсуждались ходившие тревожные слухи. О том, что на границе неспокойно. О том, что отряды немцев все чаще и чаще вторгаются в псковские земли. Налетают как вихрь на мирные русские поселения, поджигают избы, уводят с собой скот, а людей гонят в полон. Остается после них лишь черный пепел.

Загудел над русскими городами вечевой колокол, заплакали в алтарях святыни. Наполнился воздух скорбным женским воем. Те, кто видел немецких рыцарей воочию и при этом умудрился остаться в живых, рассказывали жуткие вещи. Что меченосцы имели донельзя устрашающий вид, что каждый рыцарь был с ног до головы закован в железную броню, и лишь железный шлем, наглухо закрывающий лицо, имел узкую прорезь для глаз и рта. Это настоящие чудовища!

Все боялись, что это только начало, что германцы непременно двинутся дальше, на Псков, а то и на сам Господин Великий Новгород. Нужно было срочно предпринимать ответные меры.

Итак, нападение на Северо-Западные земли Руси во время Крещенских праздников было крестоносцами и их союзниками совершено. Ответ на это вероломство последовал незамедлительно. Князь Владимир поднял против рыцарей не только ополчения Пскова и Новгорода, но и многие племена эстов. Эсты не были едины, часть выступила за крестоносцев, часть осталась верна русским, и противники это умело использовали. Псковский князь действовал молниеносно и застал врагов врасплох, ибо такого скорого ответа немцы не ждали. По сведениям, которые сообщает нам Генрих Латвийский, объединенное русско-эстонское войско, вышедшее в поход против братьев-рыцарей, насчитывает около 20 000 человек. Уже в феврале началась осада немецкого гарнизона и их союзников – унгавнцев в замке Оденпе. Почему Генрих дает несколько преувеличенные данные о численности русского войска, вы поймете буквально немного погодя.

Хотелось бы отметить еще один нюанс, возможно выпавший из поля вашего зрения, но который нельзя просто так обойти. Нюанс этот выглядит так. В поход на нового и очень опасного врага выходит объединенная новгородско-псковская рать. Это совсем не новость, такое было не раз и не два, будет продолжаться и в дальнейшем. Но…

Все это, огромное, по меркам Генриха Латвийского, войско ведет в бой именно Псковский князь…

А вот это уже редкость. Нужно много приложить усилий и труда, чтобы найти еще подобные примеры. Практически всегда войском руководит Новгородский князь. Опять же, в этот момент Господином Великим Новгородом правит не кто иной, как гроза всех гроз и ужас всех ужасов Мстислав, мать его за ногу, Удатный. Вот кому, казалось бы, и идти в поход. Крестоносцы от одного только имени его должны, теряя портки, бежать без оглядки обратно до Риги, забить изнутри ворота длинными железными гвоздями и, забившись по кельям, тихо молиться в надежде, что пронесет. В прямом и переносном смысле. Однако нет.

У Мстислава, как всегда, более глобальные задачи. Мысленно он уже борется за обладание влиянием на Южной Руси, а все беды и заботы новгородцев для него лишняя докука. Не до мелочей ему. Пусть вечевики теперь сами со своими проблемами разбираются. Хотя что сейчас может быть важнее. Ответ на все эти загадки, нюансы, или еще как назовите, до воя прост. Мстислав никуда не лезет, а новгородцы спокойно подчиняются и идут в бой, возглавляемые лишь посадником, что само по себе странно, всего лишь по одной причине. И причина эта – князь Владимир Псковский. Все знали, кто их в бой поведет, а потому сомнений в победе у людей не возникло. Зато Мстиславу можно было в таком случае и на печке спокойно без нерва полежать, погреться, помечтать о будущей воинской славе. Так что пока один грезил новыми прожектами и строил планы, другой воевал, защищая Родину от врага.

Историк С. М. Соловьев, подводя итог жизни Удатного Торопецкого князя, делает такой вывод. «Мстислав умер в 1228 году: князь знаменитый подвигами славными, но бесполезными, показавший ясно несостоятельность старой, Южной, Руси, неспособность ее к дальнейшему государственному развитию».

Вот такая вот получилась эпитафия.

Выше говорилось, что Владимир Мстиславич отреагировал на агрессию крестоносцев, как всегда: быстро, решительно и жестко. Псковский князь зрил в корень проблемы. Он видел, откуда идет все зло. Видел, куда надо ударить, да так, чтобы разом решить проблему. Оденпе являлось ключевой точкой в контроле над эстонскими территориями. Еще не раз именно из-за этой небольшой крепости, которую русские называли Медвежья Голова, сойдутся на поле боя русские полки и крестоносцы. Еще много возле нее прольется крови. Не случайно, что первое столкновение в открытом бою братьев-рыцарей с русскими ратниками произошло именно здесь.

Сейчас князь Владимир Псковский был одним из лучших ратоборцев на Руси, и мало кто мог с ним сравниться в искусстве воинском.

Его противник Бертольд Венденский был одним из наиболее опасных, жестоких и кровожадных хищников, когда-либо обитавших в этом регионе. А красный крест на рыцарском плаще мог только укрыть до времени свирепое обличье, укоротить же мощную натуру Венденского комтура никакому плащу, никакому символу было не дано. Суть противников была изначально разной. Один был патриотом, другой агрессивным оккупантом. Один защищал свою страну, другой хотел ее поработить. Время неумолимо влекло их к очной встрече. Компромисс между ними был невозможен, такие люди между собой договориться априори не могли.

Так у небольшой крепости Медвежья Голова, в будущем Оденпе, сошлись два человека, имена которых при жизни были овеяны славой, а после смерти окутаны легендой. Оба практически всегда побеждали на поле брани, и не было пока ни силы, способной их сломить, ни равных противников, способных их обезоружить. Время пришло, и они встретились. Кто-то должен был уступить. Возможно, и Псковский князь и Венденский комтур давно жаждали встречи лицом к лицу. Каждый желал воинской славы, каждый хотел победы над достойным врагом. Судьба Прибалтики должна была решиться в их очном противостоянии.

В этот раз первым свой ход сделал Псковский князь. Русские волной накатились на эстонские земли, все сжигая и разоряя на своем пути. Подойдя к Медвежьей Голове, они побросали трупы убитых местных жителей в реку и таким образом лишили защитников замка возможности брать себе воду. Обложив гору, на которой стояла крепость, часть ратников разошлась по окрестностям, подвергнув их беспощадному разгрому. А оставшееся воинство ринулось на приступ орденской твердыни. Но меченосцы и союзные им эсты стояли насмерть, мужественно отражая штурм. В итоге русские прекратили бессмысленные атаки, решив взять город блокадой. Последовала 17-дневная осада, потом вновь был штурм, вновь не завершившийся захватом замка. Оденпе взять было совсем не просто, а русские в осаде никогда не были сильны. Однако Владимир крепко взял орден за горло, и рыцари просто обязаны были выручить осажденный гарнизон. Ведь ситуация сложилась критическая и долго продержаться крепость не могла, несмотря на все панегирики в адрес защитников Латвийского Генриха. Это логически вытекает из тех действий, которые предприняли крестоносцы.

Забыв все старые обиды и махнув рукой на разногласия, епископ и орден, объединив усилия, бросили все свои силы на выручку соплеменников. К Оденпе был направлен 3000-ный отряд, включавший чуть ли не все наличные силы, которыми располагали крестоносцы. В его состав входили светские пилигримы, рыцари-меченосцы, люди епископа, а также ополчения ливов и латгалов. Общее руководство осуществлял лично магистр ордена меченосцев Волквин, с которым прибыли такие видные рыцари, как Бертольд Венденский и Теодорих, брат епископа Альберта. Посмотрите на состав участников. Оцените. На этот раз в бой брошены были все силы! Все лучшие силы!

Не хватало для полноты картины маслом лишь одной персоны – Мстислава Удатного – Удалого. Но тому печь была милее.

Обычно русские летописцы игнорируют события, происходящие на периферии. Частенько лишь обозначая явление, а иногда и вовсе пропуская за ненадобностью. В этот раз о сражении упомянули все. Ибо попытка деблокировать Оденпе закончилась для ордена полнейшим разгромом. В бою погибли многие крестоносцы, включая знаменитого Бертольда Венденского. Русская летопись, давая отчет об этом бое, говорит, что новгородцы убили двух немецких воевод, а одного взяли в плен. Кроме того, отняли у рыцарей и пригнали домой конский табун в 700 голов! Такая цифра не могла остаться незамеченной. Кони по тем временам ценились, пожалуй, больше, чем сейчас ценятся машины.

Откуда взялось такое количество коней? Ведь не все воины-крестоносцы были конными.

Генрих Латвийский очень красочно описал один из моментов возвращения крестоносцев из набега: они шли «гоня с собой коней и массу скота, ведя женщин, детей, девушек. С большой добычей возвратились они в Ливонию, благословляя Господа за это возмездие, посланное на язычников». А такое возмездие, как вы поняли, насылалось не раз и не два. Братья-рыцари, включая тех, кто обитал в Оденпе, исправно занимались стяжательством во славу Господа и увеличивали не только благосостояние ордена, но и свое собственное. Русские же все нажитое таким непосильным трудом просто отобрали. Так сказать, экспроприация экспроприаторов.

Взятый же в плен воевода был не кто иной, как Теодорих, брат епископа Альберта. Вот каким был этот разгром!

Да, информации действительно немного. Но давайте представим, что старые ветхие свитки с легким сухим треском и покряхтыванием медленно и аккуратно разворачиваются, древние буквицы оживают и в свете оплывших свечей тихо доверяют нам свои тайны. Так перед нашим взором предстает картина боя такой, как она могла бы и быть. Ибо ничего иного нам узнать уже не удастся.

Итак.

Рыцари в белых плащах с нарисованными на них кроваво-красными крестами являли собой действительно устрашающее зрелище. Молодцевато сидевшие на откормленных конях, неразговорчивые и суровые, готовые в любую секунду устремиться в бой, они с нетерпением ожидали сигнала к битве, всем своим видом выражая желание ринуться вперед. Давить, сметать и рубить во славу Христа. Их резвые кони звонко ржали и били копытом, истомившись в ожидании сигнала, после которого они во всю прыть понесут своих смертоносных всадников на вражеские ряды.

Для этой мрачной конницы пришло время наступать и побеждать. Стирать противника в порошок. Сокрушать и ломать его.

В глазах воинов не было ни страха, ни сомнений. Каждый из них силен в бою. Они уже чуяли русскую кровь.

Магистр Волквин, объезжая ряды своих бойцов, обратился к ним с речью.

– Держать покоренные народы нужно в таком страхе и ужасе, чтобы они повиновались одному вашему взгляду, чтобы одного слова было достаточно. Еще одно усилие, и мы станем повелителями новых богатых земель, раздвинув своим мечом германские пределы. Пусть ваши враги дрожат, мы идем на выручку нашим братьям.

Он медленно вынул из ножен свой меч и указал им в сторону врага.

– Там, впереди, вас ждет слава! Сметем нашего врага во славу Христа! Вперед!

Едва магистр закончил речь, как несколько раз отчетливо прозвучал дребезжащий призыв немецких воинских труб. Рыцари разом опустили свои длинные копья, на чьих отточенных до зеркального блеска остриях заиграло солнце. Крестоносное воинство двинулось вперед, к победе или смерти.

Меченосцы ударили на русских.

Бешеная схватка сразу закипела. В отчаянной сече немцы смешались с не знающими страха русскими воинами. Всадники, лишившиеся в первой же атаке копий, тут же обнажили мечи. Теперь, когда первый натиск не дал ожидаемого результата – а именно на него всегда рассчитывали европейские рыцари, приходилось отчаянно рубиться уже за свою жизнь. С таким противником рыцарям Христа дела иметь еще не доводилось. Лязг оружия, возгласы сражающихся и звуки труб слились в единый ужасающий шум, заглушая стоны раненых. Получившие тяжелые раны, зажимая руками льющуюся кровь, пытались, пока есть силы, выбраться из этой толпы. Битва шла с переменным успехом. Противники были достойны друг друга. Поле боя окутало густое облако снежной пыли. С обеих сторон воины совершали славные подвиги, доказывая свою храбрость, отвагу, а также умение владеть оружием.

Владимир, с трудом прокладывавший себе дорогу вперед, направил коня к тому месту, где рубился рыцарь Бертольд. Другой противник ему теперь был не нужен. С ним рядом дрались его конные дружинники, они обступили князя, прикрывая своими червлеными щитами. Гридни отважно шли в самую гущу боя, поражая своими страшными тяжелыми мечами отчаянно бившихся немцев.

Одним ударом Владимир отсек голову зазевавшегося эста, некстати попавшего ему под руку, и тут же следующим ударом поразил какого-то светского пилигрима, возжелавшего славы и преградившего ему путь.

Бертольд Венденский был, как всегда, в гуще сражения. Это и была его жизнь. Могучей рукой комтур рубил и сек всех, попадавшихся ему на пути, подавая своим людям пример мужества и отчаянной храбрости.

Побуждаемые взаимной враждой, прекрасно понимая, что гибель одного из них будет равносильна победе другого, предводители все время искали встречи. Но снежная пелена, а также сумятица и беспорядок в начале боя были таковы, что все их старания ни к чему не приводили.

Теперь, когда Владимир увидел героя крестоносцев Бертольда, он хлестнул своего гнедого коня и бросился в середину вражеского построения. Князь скакал, пригнувшись к холке своего коня и опустив руку с мечом вниз, давая ей возможность отдохнуть и копя силу для удара. Рыцарь-меченосец с Владимиром, наконец, сошлись лицом к лицу. Вокруг дерзкого комтура вновь разгоралась бешеная схватка. Вся ярость смертельной вражды выплеснулась здесь, во многом на этом пятачке решался исход всей битвы.

Владимир налетел на рыцаря, как ястреб, нанеся несколько крепких ударов мечом, больше полагаясь на силу и напор. Немец скрежетал зубами и безбожно ругался, уходя от ударов, прикрывался щитом и заставлял пятиться своего коня, приседая на круп.

Бертольд терпеливо ждал, ища момент, чтобы нанести ответный удар, но так и не успел его дождаться. Углядев секундное замешательство противника, Владимир со страшной силой хватил его по голове. Меч, как кувалда, обрушился на гребень шлема, соскользнул по нему и разрубил ключицу Бертольду. Комтур ордена меченосцев закачался в седле и, потеряв равновесие, скатился на землю, к тому же запутавшись ногой в стремени. Конь, шарахнувшись в сторону, протащил за собой рыцаря пару-тройку метров и затих возле своего хозяина.

Владимир задержался близ упавшего рыцаря только для того, чтобы убедиться в том, что тот уже больше никогда, не поднимется…

Венденские братья уже спешили на помощь своему лидеру. Но опоздали. Псковские дружинники опередили их, оттеснив в сторону, выдавливая к краю поля.

Это был конец. Видевшие гибель Бертольда потеряли последнюю уверенность в успешном исходе битвы, которая и так была практически решена. К этому моменту блестящие доспехи рыцарей покрылись вмятинами, трещинами и кровью. Все это было результатом ударов русских мечей и секир. Вид крестоносного воинства утратил все свое воинское великолепие и пышность, теперь он мог внушать только сострадание и жалость. Многие немецкие воины отчаянно дрались и мужественно пали в бою. Многие бежали без оглядки.

По полю, усеянному трупами людей, лошадей и обломками оружия, на крепкой, как и сам всадник, лошади вороной масти, к Псковскому князю подъехал утомленный схваткой Новгородский посадник. Он заразительно засмеялся и, отирая со лба пот рукавицей, уважительно сказал: «Ну и силен ты, князь. С таким матерым зверюгой в одиночку справился. Уложил ты его, упокоил навеки своим мечом, своей крепкой рукой. Вот он, сволочь, валяется. Угомонил ты его навсегда. Вот когда ему крест на плаще больше всего пригодился».

Генрих Латвийский пишет об этой битве так: «И пали тут некоторые из братьев-рыцарей, храбрые люди, Константин, Бертольд и Илия, и кое-кто из дружины епископа, прочие же все благополучно вошли в замок». Как видим, одним Бертольдом крестоносцы не отделались. Хотя русские летописи, уточняя, добавляют, что немцы бежали с поля боя в город, где и укрылись за высокими стенами. Судя по тому, что происходило дальше, летописцам стоит в этом вопросе доверять.

Немцы подверглись под Оденпе жесточайшему разгрому. Как вы помните, русским удалось захватить добычу в 700 лошадей и к тому же заключить с немцами мир, по которому те должны были оставить город. Теперь он становился русским форпостом в Эстонии с гордым именем Медвежья Голова.

Это было первое столкновение в открытом бою русских полков с братьями-рыцарями, и многим тогда казалось, что последнее. Войска крестоносцев были уничтожены, и в случае нападения на нее Рига была абсолютно беззащитна. Нужно было только сделать следующий шаг. Исследователи считают, что поражение, понесенное крестоносцами от Владимира Псковского, поставило под вопрос не только будущее Риги, но и существование всего проекта в целом. Генрих Латвийский, подводя итог этой неутешительной для немцев встречи, так говорит об этом: «Впечатление было настолько серьезно, что в этот момент епископ Альберт, вероятно, готов был вовсе отказаться от эстонских завоеваний». Вот для того, чтобы объяснить столь сокрушительное поражение крестоносцев, латвийский хронист и увеличивает цифру русского войска до 20 000 человек.

Однако новгородцы вкупе со псковичами не смогли грамотно распорядиться победой Владимира Псковского над крестоносцами у Оденпе. Упустили момент, когда католики были слабы, не стали развивать намеченный успех и добивать неприятеля. А зря. Пока Рига была практически беззащитна. Пока орден не собрался вновь с силами, не передохнул, не перевел дух, не восстановился от разгрома, его нужно было добивать. Уничтожать. Навсегда. Чтобы даже следа от крестоносцев не осталось в северных землях. Чтобы только развалины замков да могилы напоминали об их кровавом пребывании в этих самых местах. И думаем, что сам Псковский князь именно это бы и сделал, зная его цельную натуру, а также то, что в воинском деле он был смыслен и умел. Объяснять ему, что оставлять смертельно раненного врага в покое, было не нужно. Что же ему тогда помешало? Возникает резонный вопрос.

Возможно, ответ прозвучит странно, но – демократия.

Демократия. В худшем ее проявлении. Ибо это была та сила, которая много еще бед принесет северу Руси, да и всей Руси в целом. Как только князь приводил свое войско к победе, как тут же вече брало власть в свои руки. А что это значило? А то, что тактические и стратегические аспекты сразу отходили на второй план. Теперь на переднем плане стояли личные интересы Господина Великого Новгорода и его сподвижника и соседа Пскова. А это в первую очередь купечество. Избавились от вражеской заразы, это хорошо, а дальше кровь лить за всю землю русскую – это уже излишество. Прибытку сейчас это не принесет, а что дальше может случиться, то нам неведомо, а коль случится, то тогда и думать будем. Память у Новгорода и Пскова всегда была короткой, а слова «благодарность» в этих городах долгое время не ведали вообще. Частенько бывало так, что только что одержавший героическую победу князь, рисковавший своей жизнью и избавивший псковичей да новгородцев от врага, буквально через небольшой промежуток времени подвергался обструкции и изгонялся из города. Такие вещи происходили не раз и не два. В этом вы еще сможете убедиться. А сколько раз личные интересы новгородцев перевешивали общерусские интересы, даже не сосчитаешь. Новгородцы с легкостью давали слово и с такой же легкостью находили десять причин, чтобы его не держать. Единственное место, где их слово было свято, – это торговля, поскольку слово то было купеческое. Но там иначе нельзя. Один раз обманешь, больше дела с тобой иметь не будут. Там, с другой стороны торгового договора, такой же купец, и мыслит он так же. Может, почему и был порой мил городу Новгороду такой князь, как Мстислав, потому что своим краснобайством он от новгородцев не отставал, а то и опережал. Разглагольствовал легко, красиво, играючи, на слова не скупился. Обещания давал тоже с легкостью. Не исполнял их чаще всего. Ну, дак что ж, вечевики и сами такие. А другой князь, который покрепче да пообстоятельнее будет, как Ярослав или его сын Александр, тот быстро гайки закрутит, и не пикнешь. Такой князь демократической столице Руси нужен не был. У них своя жизнь, своя правда, своя политика. Так вышло и в этот раз. Добивать врага новгородцы не захотели и князя не пустили.

Мало того, пообещав эстам оказать поддержку в их борьбе с теми же немцами, новгородцы, точнее княживший на тот момент в городе князь Святослав, ее так и не оказали. Хотя, скорее всего, обвинять в этом нужно не самого Святослава, а Мстислава Удатного, княжившего до него. Видимо, это именно он давал сладкие обещание эстам, а потом покинул Новгород ради борьбы за Галич и про все обещания забыл, теперь ему было уже не до Прибалтики. Этот болтун уже мысленно боролся за власть в Южной Руси, а приехавший на его место Святослав был просто не в силах из-за недостатка времени сдержать слово, данное предшественником.

Пообещать, заверить, а потом испариться – все это очень в духе Мстислава Удатного, постоянно обуреваемого грандиозными проектами!

Этой передышке епископу Альберту вполне хватило. Отойдя от страшного удара, обрушившегося на него, и видя, что русские мешкают, он развил бурную деятельность. Для сохранения своего детища он был готов призвать на помощь кого угодно, и его усилия были вознаграждены. Крестоносцы в Прибалтике при полном попустительстве русских вновь обросли мясом. Теперь новгородцам и псковичам нужно было начинать все с начала, но сейчас это было даже сложнее, ибо крестоносцы стали учеными и выводы из своих прежних ошибок сделали.

В итоге в битве около замка Вильянди эсты, принужденные сражаться за свою независимость одни, были полностью разгромлены. Все славные ратные труды Владимира Псковского были перечеркнуты. После этой битвы эсты вынуждены были признать немецкое подданство, а область Саккала оказалась в сфере постоянной зависимости от Риги и стала опорной базой для дальнейшего покорения Эстонии.

Владимир Мстиславич Псковский, еще несколько лет оставаясь на своем боевом посту, был постоянной головной болью для крестоносцев. Победить его в открытом бою у них не было ни надежды, ни достаточных сил. Князь же с регулярностью громил немцев и их союзников в Прибалтике, напоминая, кто же здесь настоящий хозяин.

В 1218 году Владимиру Псковскому вновь пришлось браться за меч, чтобы немного остудить пыл напирающих крестоносцев, а также освежить память ливонцам и латгалам. Но время было упущено. Так просто рыцарей было уже не остановить.

В 1219 году князь Владимир Мстиславич и его сын Ярослав с псковскими и новгородскими полками отправились в очередной карательный поход и две недели осаждали твердыню Вендена, но вынуждены были уйти под Псков, подвергшийся в это время набегу литовцев.

В 1220 году на Псков напали латгалы из Кукейноса во главе с рыцарями, в ответ Владимир разорил земли латгалов.

1222 год: вновь поход на Венден 12-тысячного войска князя Владимира Псковского, Святослава Всеволодовича и новгородского князя Всеволода Юрьевича.

1223 год: Ярослав Всеволодич и Владимир Мстиславич пошли на Ревель с 20 000 воинов. После этого Владимир Мстиславич покинул Псков и ушел в Торопец к брату Давиду. Произошел, видимо, раздел Торопецкой вотчины Мстиславичей, в ходе которого Владимир получил ее восточную часть с Ржевом, а его брат Давид – западную с центром в Торопце.

В том же 1223 году происходит важное и трагическое для всей Руси событие, которое на первый взгляд не связано с темой нашей книги, но на самом деле оно оказало серьезное влияние и на расстановку сил на Северо-Западе Руси. И трагедия эта – битва на реке Калке. Катастрофа, вновь организованная пустобрехом Мстиславом Удатным. Хорошо еще, что ни псковских, ни владимиро-суздальских полков под его началом не оказалось. Князья Северо-Восточной Руси не клюнули на эту авантюру, замышленную и исполненную бестолковым и самонадеянным Мстиславом, благодаря чему сохранили силы.

Однако число князей, погибших на Калке, было огромно, а из воинов вернулся домой лишь каждый десятый. А что это значит? Значит, начинался передел земли и власти. И в нем могли поучаствовать не только русские князья, но и наши ближайшие соседи. А крестоносцы на данный момент такими соседями и были. Так что не думайте, что итоги битвы на Калке не отразились на ситуации в северных и западных княжествах. Например, Михаил Черниговский, получив весть о разгроме и потерях соо-течественников, почти сразу же покинул Великий Новгород. Правда, перед этим убедился, что монголы дальше на Русь не идут. Ему сейчас было куда важнее сохранение своей вотчины, а не проблемы вечевиков. Так Новгород остался без князя, а без князя новгородцы жить не умели, да и опасно это было по тем смутным временам. Если что, кто поведет в бой полки новгородские? Что же касается Владимира, то он и здесь стал заложником действий своего бестолкового старшего брата.

Приблизительно в этот же период (пересменки князей в Новгороде) в Ригу прибыли послы от Смоленска, Полоцка и некоторых других, более мелких княжеств с просьбой о мире. После битвы на Калке большинству из них передышка была просто необходима, ведь именно здесь правящей была династия Ростиславичей, многие представители которой полегли во время побоища в южных степях. Как следствие, их позиции в регионе сильно пошатнулись. Теперь князья могли опасаться вторжения и от крестоносцев, учитывая, сколь выгодно сложились для немцев обстоятельства.

Аналогичные посольства в Ригу отправились чуть позже из Пскова и Новгорода.

В этих городах тоже произошла смена правителей, и вряд ли это пошло им на пользу. Во Пскове победила партия, ориентированная на союз с германцами. Видимо, поэтому псковичи изгнали из города князя Владимира. С этого момента он появляется в летописях уже под именем Владимира Ряжского (Ржевского), хозяина владений своей супруги.

Политика дело такое, а в городах, подобных Новгороду и Пскову, на вечную признательность и благодарность нечего было рассчитывать вообще. Псков вступил к этому времени в конфликт с грозным и могущественным князем Ярославом Всеволодовичем, с которым Владимир Мстиславич не раз ходил в совместные походы и против литвы и против крестоносцев. Искать поддержки против него можно было только у немцев, по-прежнему имеющих в Прибалтике и вес и силу. Да и сам Владимир к этому моменту был уже не молод.

Псков, видимо, решил найти себе сильного и надежного союзника на западе. С 1224 года Псков все больше склонялся к укреплению мирных и дружеских отношений с Ригой, а крестоносцы нашли первый из русских городов, потенциально готовый войти в католическую веру. Вот такие случаются чудеса! Но пока на княжении во Пскове сидел сам Владимир, ни о каких мирных переговорах и договорах с немцами речи идти вообще не могло. Он бы и сам на это не пошел, и другим не дал. Князь органически не терпел братьев-рыцарей. В итоге псковичи сделали выбор не в его пользу. Их интересовал новый альянс на западе.

Бывшие враги на недолгий срок становятся союзниками. На недолгий, потому как уже появился другой князь, ненавидящий немцев столь же люто и не менее славный и умелый, чем Владимир. Князь, с которым в будущем будет считаться сам Батый. Князь, с которым Владимир Псковский пойдет в свой последний поход. Имя его Ярослав Всеволодович. Но к нему мы вернемся чуть позже.

Однако не одни немцы почувствовали слабость новгородцев. Как только Михаил Черниговский уехал, город, оставшийся без князя, получил первый удар.

Литва совершила набег на новгородскую землю. Войско, которым они напали, было отнюдь не мало. Видно, что литовцы готовились и знали, куда и когда надо бить.

По свидетельству Татищева, «Лета 6733 (1225) Литва, собрався в семи тысячах, пришли на области новогородскую и торопецкую… и много зла сотвориша Новугороду… купцов побрали и многие волости пожгли». Собственно, за этим разбойники и шли. В этот раз они так сильно размахнулись, что под удар попал Торжок, а также были задеты княжества Смоленское и Полоцкое, подписавшие с крестоносцами мир и бывшие в данный момент достаточно уязвимыми.

И что после этого? Кто может выступить реальным щитом от такой угрозы, от такого беспредела? У кого хватит силы вступиться за честь Русской земли? Кто в отличие от балабола Мстислава Удатного сумеет не только на словах, но и на деле продемонстрировать свою удаль и мощь перед «западными партнерами»?

Вы удивитесь, но герои все те же. Они менее заметны, но куда более эффективны. Обратимся к летописям. Что они говорят?

Переславль-Залесский. Родина Александра Невского. Фото М. Елисеева

А говорят летописи, что князь Ярослав Всеволодович «услыша о том сжалился» и, немедленно выступив с войском из Переславля-Залесского, пошел в погоню за литовцами.

Понятно, что Ярослав действует не только от бескорыстия, ибо литовцы уже угрожают как его волости, так и Владимирскому княжеству. Но это нисколько не умаляет ни его поступка, ни его доблести.

Вместе с князем Ярославом в свой последний поход выступил воинственный Владимир Мстиславич Ржевский (Псковский) с сыном, а также торопецкий князь Давид. Он с торопчанами «вышел позади литвы», отрезая ей, таким образом, путь к отступлению.

Князья послали за новгородцами, чтобы и те поучаствовали в общем деле. Однако новгородцы хоть и выступили в поход, но быстренько возвратились назад, к коалиции князей не примыкая и в баталию не вступая, излишнего воинского пыла и патриотизма не проявляя. Возможно, уверовав, что опасность, угрожающая непосредственно им, миновала, решили кровь свою зазря не проливать. Может быть, господа новгородцы посчитали, что литовцы и так угнаны довольно далеко и их интересы больше не затрагиваются, а может, не решились выступить в поход без князя. Гадать не будем. Но в этом весь Новгород.

Князей же потеря союзника не остановила, они решили примерно наказать агрессоров. Их дружины догнали беглецов близ Усвята и на Ловати близ Русы учинили врагу жестокий бой. Как пишет Татищев: «Литвы побили до 2000 и полон весь возвратили, а протчие разбежались».

Или как глаголет летопись: «Ярослав победи литву и много их изби, а князя их изыма, а полон весь отнял». Победа была полной! Даже литовские предводители и те были захвачены в плен. Правда, у русских тоже не обошлось без потерь. В кровавой сече погиб князь Давид Торопецкий (с этого момента Торопец официально перешел во владения Ярослава), а Ярослав потерял в сражении своего меченосца Василия.

Вот что значит истинные ратоборцы.

Говорят, что Владимир скончался вскоре после этой сечи.

Память Пскова оказалась короткой, а Ржев увековечил имя своего героя. Известно, что княжеские мощи Владимира и Агриппины в XVII – первой половине XVIII века почивали под спудом в Успенском соборе в Ржеве, а над ними была устроена деревянная резная позолоченная гробница и сень с иконостасом. В начале XX века по супругам в Ржеве служились панихиды, а архиепископ Димитрий включил их имена в «Алфавитный указатель местночтимых святых Тверского края». В современных церковных календарях, изданных Московской патриархией, день памяти святых, как и в древности, установлен по старому стилю 15, а по новому 28 июля. 28 июля принято считать днем памяти не только святого Владимира Киевского, но и святых Владимира и Агриппины Ржевских.

Как видим, княжеская чета издревле почиталась в Ржеве и была погребена в соборном храме города. Над их могилами, расположенными рядом, до 1745 года сохранялась гробница. Сейчас здесь обелиск Победы. Это, пожалуй, и все, что осталось в память о русском богатыре, не жалевшем жизни своей для защиты русских северо-западных рубежей. О первом князе, остановившем крестовый поход на Русь.

Жизнь и смерть князя Вячко (Битва за Прибалтику)

С 1222 года в борьбу с крестоносцами вступает Ярослав Всеволодович. Перенимая, таким образом, эстафету у Владимира Псковского.

Еще раз напомним. К этому моменту все плоды победы Псковского князя над орденом под Оденпе были утрачены практически полностью. Епископ Альберт с пользой использовал время, данное ему русскими, и меченосцы восстали из пепла. Набрали силу, окрепли в мышцах и даже стали проявлять привычную для них агрессию. Старый противник вновь был в седле. Правда, теперь он был уже умнее, а значит, опаснее. Приходилось начинать все по новой. Таким образом, борьба русских и крестоносцев в Прибалтике вышла на новый виток.

К этому времени крестоносцы, поддержанные некоторыми местными племенами, стали уже довольно часто и безнаказанно вторгаться в те русские области, которые до этого никогда не входили в зону конфликта. Зная, что у новгородцев всегда численное превосходство и они постоянно побеждают в открытом противостоянии, рыцари стали избегать прямых столкновений, нанося короткие и частые удары в глубь территории противника, разоряя земли и терроризируя местных жителей.

Примечательно, что таким набегам подверглись только территории, зависящие от Новгорода. Псков, который по-прежнему защищало имя Владимира Мстиславича, и его владения никакому ущербу не подверглись. С Псковским князем не хотели связываться, его боялись как огня! Личная неприязнь князя Владимира к немцам была всем хорошо известна, и она была тем дополнительным фактором, из-за которого крестоносцы старались не будить этого зверя! Атаковать Новгород, где была постоянная чехарда с князьями, на данный момент было куда безопаснее.

Такие вылазки братьев-рыцарей и их союзников должны были встревожить новгородцев не на шутку. Особенно учитывая то, что разорению подвергались уже не только исконно новгородские земли, но и стратегически важные области, расположенные вдоль торговых путей. А это сулило еще и немалые убытки! Видя, что в Новгороде нет твердой руки, которая может дать им по шее, меченосцы обнаглели вовсе!

Но немецкой наглости не выдержали не только новгородцы, коренным жителям Прибалтики тоже пришлось несладко. Положение Эстонии заметно ухудшилось, поскольку крестоносцы усилили натиск на ее земли. Ситуация сложилась острая и неприятная. Она требовала немедленного разрешения, и для этого требовался энергичный и решительный человек.

В январе 1223 года в Эстонии вспыхнуло восстание и стремительно охватило большую часть страны. «По всей Эстонии и Эзелю прошел тогда призыв на бой с датчанами и тевтонами, и самое имя христианства было изгнано из всех тех областей. Русских же и из Новгорода и из Пскова эсты призвали себе на помощь, закрепили мир с ними и разместили – некоторых в Дорпате, некоторых в Вилиендэ, а других в других замках, чтобы сражаться против тевтонов, латинян и вообще христиан; разделили с ними коней, деньги, все имущество братьев-рыцарей и купцов и все, что захватили, а замки свои весьма сильно укрепили» (Хроника Генриха Латвийского).

Это очень интересное сообщение, поскольку оно проливает свет на взаимоотношения между русскими и эстами в тот судьбоносный период. Новгород и Псков пока в открытый конфликт с крестоносцами не вступают, но зато и не препятствуют добровольцам наниматься к эстам на службу. По большому счету, русские ратники становятся военными специалистами при эстонских отрядах, поскольку именно они могут противостоять на равных братьям-рыцарям. Восстание набирало обороты, власть католиков в Прибалтике зашаталась. «Уже все жители северной Ливонии торжественно отреклись от Христианства, вымыли свои домы, как будто бы оскверненные его обрядами, разрушили церкви и велели сказать Рижскому Епископу, что они возвратились к древней Вере отцев и не оставят ее, пока живы» (Н.Карамзин).

Пассивная позиция Новгорода и Пскова в конфликте между эстами и крестоносцами вынуждала эстонскую знать искать помощь на стороне. И тогда старейшины земли Саккалы и отправили делегацию с дарами и деньгами на Русь. Они хотели попросить помощи у русских князей против католиков. И послали они делегацию не к кому-нибудь, а к князю Юрию Всеволодовичу Владимирскому.

Это и понятно. Какими бы жестокими ни рисовались русские, с ними было все более просто и предсказуемо. Они не лезли в вопросы веры, не крестили насильно и не претендовали на земли, их пока интересовала лишь дань, и лучше регулярная. Те же, что шли с Запада, хотели захватить владения эстов и удобно на них обжиться, подчинить своей воле и заставить уверовать во Христа местных аборигенов.

Политика братьев Юрия и Ярослава всегда была едина и вела к усилению Владимиро-Суздальского княжества.

Внутренний раздор между Всеволодовичами, который спровоцировал Мстислав Удатный, лишь на время приостановил расширение внешних границ Владимиро-Суздальской земли. Липица была уже давно забыта, и как только Юрий единовластно и окончательно укрепился на владимирском великокняжеском столе, а все конфликты и недоразумения были исчерпаны, вновь наступила пора активной политики владимирского князя по отношению к своим соседям.

А Новгород и Прибалтика однозначно входили в эту сферу.

М. Бредис и Е. Тянина обращают внимание на следующую деталь. Эсты, призывая русских, делили с ними «все что захватили». Такой обычай в Средние века существовал в отношении сеньора или того, кому предлагались вассальные отношения. Эсты готовы были стать вассалами Новгорода, поскольку это было лучше, чем оказаться под фанатичными и педантичными немцами.

Миссия эстонских старейшин удалась. Князь Юрий Всеволодович согласился помочь и летом 1223 года отправил в Прибалтику объединенное суздальско-новгородско-псковское войско во главе с Ярославом Всеволодовичем, численностью около 20 000 воинов. Немецкие хроники обозначают ту же цифру. Возможно, она и была несколько преувеличена обеими сторонами, но ясно одно – армия была совсем не маленькая. В этом походе участвовали и 600 литовских бойцов, которые после окончания его еще целый месяц оставались во Пскове.

Юрий Всеволодович был одним из первых, кто оценил всю серьезность надвигающейся с Запада угрозы и решил исправить ситуацию. Для него поход в Прибалтику был намного важнее непонятных и ничего полезного не сулящих разборок на Калке с монголами.

«Лета 6730 (1222) князь Ярослав Новогородский, собрав войска, пошел с новогородцы и псковичи в Ливонию на немец к Колываню (Ревель) за то, что немцы не велели ливонцам дань в Новград платить и сборщиков новогородских выгнали» (В. Татищев).

Повод был найден.

Первым пунктом по маршруту следования Ярослава был Юрьев, которым сейчас владели эсты. Они встретили русских как освободителей, поднесли князю «большие дары», передали пленных рыцарей и захваченное оружие. После прихода Ярослава Юрьев (Дорпат, Дерпт) вновь перешел к русским, в нем и замке Вилиенд (Феллин) были поставлены княжеские гарнизоны. Не задерживаясь надолго в покоренных землях и развивая свой успех, Ярослав немедленно повел войска на Ригу, призывая по пути под свои стяги местных жителей. Уже тогда князь понимал, что именно Рига является главным опорным пунктом крестоносцев, который необходимо ликвидировать в первую очередь. Надо уничтожить змеиное гнездо. Тогда уйдет и угроза.

Этот поход мог в корне изменить ситуацию в Прибалтике! Только, к сожалению, не все зависит от желания одного князя, даже если оно и очень верно.

Вот что пишет Карамзин: «Князь Новогородский хотел идти к Риге; но убежденный Послами Эзельскими, обратился к Эстонии, чтобы освободить сию землю от ига Датчан». Однако когда отказываешься от заранее обдуманного плана и вместо четких действий начинаются метания, добра не жди.

Дело в том, что на границе с Ливонией Ярослав был остановлен посольством с острова Эзель, жители которого были традиционными союзниками новгородцев. Они просили князя изменить свои планы и атаковать не Ригу, а Ревель, который был оплотом датской власти в регионе. Именно этот город мешал им жить спокойно, а не Рига, которая находилась у черта на куличках. Послы мотивировали свою просьбу тем, что взятие Ревеля может привести к полному изгнанию датчан из Прибалтики, а значит, и устранению одной из главных сторон существующего конфликта. У жителей Эзеля были с датчанами свои счеты.

Отмахнуться от такой просьбы Ярославу не удалось, вполне возможно, что и новгородцы поддержали просьбу жителей Эзеля.

Однако пока русские войска стояли на ливонской границе, а Ярослав Всеволодович размышлял о своих планах на будущее, взвешивая все за и против, его настигла горестная весть. В Саккале произошли события, заставившие его действовать молниеносно. Эсты были не едины, и вот благодаря предательству местных жителей пала крепость Вилиенд (Феллин), в которой стоял русский гарнизон.

Битва за этот замок послужила прологом к осаде Юрьева. Сражение продолжалось 15 дней и по своему накалу превзошло все предыдущие столкновения. Крестоносцы подкатили под стены баллисты и начали обстреливать укрепления Вилиенда, но внезапно сами оказались под мощнейшим обстрелом, который вели защитники. Дело в том, что в замке находилось множество метательных машин, брошенных здесь рыцарями, которыми русские и эсты воспользовались. Завязалась яростная перестрелка, братья-рыцари лупили из баллист по стенам и башням замка, надеясь пробить пролом, а защитники отвечали точными выстрелами, превращая в труху осадную технику крестоносцев. Дело у воинов Христовых застопорилось, и тогда они ринулись на приступ.

Лютое сражение бушевало по всему периметру замковых укреплений Вилиенда, «божьи дворяне» сумели поджечь городские стены, но защитники стояли насмерть и не пустили меченосцев в крепость.

Все закончилось быстро и неожиданно. От небывалой жары и большой скученности людей в замке стал свирепствовать мор, защитники ослабли и в итоге были вынуждены сдаться. Трудно сказать, как это все произошло, вполне возможно, что инициаторами сдачи были эсты, поскольку с ними крестоносцы обошлись не в пример гуманнее, чем с русскими. Местных жителей крестили, а помогавших им ратников казнили без суда и следствия, поскольку именно в русских братья-рыцари видели теперь своих главных врагов. «Что касается русских, бывших в замке, пришедших на помощь вероотступникам, то их после взятия замка всех повесили перед замком на страх другим русским» (Хроника Генриха Латвийского).

Поэтому можно понять бешенство Ярослава, когда он узнал об этом. Ведь такая казнь считалась позорной для воина. Воин мог и должен был умереть с мечом в руке. Крестоносцы это прекрасно знали. Тем более что так они поступили только в отношении русских участников обороны. Казнили только их!

Это было оскорбление, это был открытый вызов. В этом случае рыцари креста поступили совершенно не по-рыцарски.

Возможно, что крестоносцы сделали это специально, чтобы, насколько это было возможно, отвести угрозу от Риги и Ревеля. Для этого и нужна была такая жестокая расправа над русскими дружинниками. Еще одним, дополнительным мотивом для такой жестокой расправы могло послужить то, что крестоносцы отнеслись к русским воинам не как к христианам, а как к язычникам. Которые были для них не просто врагами, а врагами по вере.

И есть большая вероятность того, что сделали это братья-рыцари в союзе с местными жителями.

Предав русских в Вилиенде (Феллине) и сохранив тем самым свои жизни, эсты растоптали все плоды едва не достигнутой стратегической победы над крестоносцами. Они изменили своему самому сильному и надежному союзнику.

Ярослав был в гневе! Этого он простить и спустить не мог. Новгородский князь клялся самым жестоким образом отмстить за такое злодейство, а в устах Ярослава такие обещания никогда не звучали пустой угрозой. Тем, на кого выльется ярость неистового князя, можно было только посочувствовать.

Выбор направления для нового удара теперь напрашивался сам собой, и Ярослав этот удар нанес. Новгородский князь повернул полки на север и прошелся по землям предателей огнем и мечом. Правда, рыцарей он там застать не успел. Сделав свое дело, они своевременно исчезли, не дожидаясь прихода мстителей, оставив на произвол судьбы своих эстонских союзников. Так что вся ярость русского войска пришлась на жителей Феллина и его окрестностей, которые так ничего от своего предательства и не выиграли, попав из огня да в полымя.

После учиненного погрома князь вместе с отрядами верных ему эстов пошел на Ревель и взял город в осаду, которая продолжалась четыре недели. Вновь проявилась старая болезнь русского воинства – неумение осаждать города. Датчане мужественно и искусно держали оборону и нанесли русским такие потери, что те были вынуждены отступить. Все действия Ярослава вполне соответствовали принятой в то время тактике ведения войны. Обычно, если в первые несколько дней осады город не сдавался, то его чаще всего просто обходили стороной или брали «измором». Первые приступы на датскую твердыню никакого значимого результата не дали, а понесенные потери не соответствовали достигнутому результату. Орешек был слишком крепок.

Генрих Латвийский так прокомментировал эти события и действия Ярослава: «Четыре недели бился с датчанами, но не мог ни одолеть их, ни взять их замок, потому что в замке было много балистариев, убивавших немало русских и эстов. Поэтому, в конце концов, король суздальский в смущении возвратился со всем своим войском в Руссию. А было то большое, сильное войско, и пыталось оно взять датский замок тевтонским способом, но не хватило сил. Разорив и разграбив всю область кругом, они вернулись в свою землю»

Как отметил Н. М. Карамзин: «Князь снял осаду и возвратился в Новгород, хотя без славы, однако ж с пленниками и добычей». В итоге и на Ригу не пошли, и Ревель не взяли. Как говорится, за двумя зайцами…

Жаль, конечно, что Ревель оказался не взят, однако никакой трагедии не случилось. Да, захватив его, русские выключали бы из борьбы за Прибалтику датчан и получили выход к морю. Однако надо признать, что датчане были не так опасны русским, как немцы. Выполнив изначальный план и выкурив крестоносцев из Риги, русские получали не просто выход к морю, не просто уничтожали базу наиболее опасного из своих врагов на севере, но самое главное, получали практически полный контроль над прибалтийскими землями. Ярослав это понимал, новгородцам все виделось иначе. Это еще один пример того, как новгородская демократия в очередной раз дала возможность врагам Руси отдышаться, отряхнуться, передохнуть, перевести дух и с новыми силами вернуться в борьбу. Вновь будет лить враг русскую кровь, в том числе и новгородскую, вновь будет чинить препоны в торговле и атаковать русские земли. Но новгородцам наука все не впрок. Они по-прежнему живут сегодняшним днем и насущными проблемами. Быть прозорливыми всем вместе сложно, о чем-то договориться, выбрать какую-то стратегию новгородцы готовы лишь на настоящий момент. Они просто никогда не заглядывают в будущее. Повиноваться князю они готовы лишь тогда, когда угроза берет своими крепкими пальцами за горло и перекрывает понемногу дыхательные пути. Сейчас все было не так. Поход сложился все одно успешно. Не взяли Ревель и не взяли. Бывает. Не сложилось. Не судьба. Будет надобность, придем еще раз. Так что это не повод для огорчения.

Пока русские войска стояли под городом, мобильные отряды Ярослава совершали свои карающие рейды по всей Эстонии, собирая добычу и уничтожая не успевших укрыться крестоносцев. Тех, кого не убивали, захватывали в плен.

Разорив страну дотла, русские были вынуждены ее покинуть, поскольку возникал вопрос снабжения огромной армии. Ярослав ушел в Новгород, отягощенный большой добычей, в числе которой было «множество золота, серебра и иных товаров». Также князь вел с собой большой полон. Все это значительно поднимало его статус как в глазах воинов, так и окружающих псковичей да новгородцев. Они видели, что молодой князь добычлив, смел и везуч. Что само по себе немало.

Однако успех этого похода исчисляется не только добытыми материальными ценностями.

В этот раз покоренные Ярославом в Эстонии земли приобрели новый статус. Приобретенные территории определялись в качестве отдельного держания удельного князя, который становился вассалом князя Новгородского. Этим действием Ярослав продолжал борьбу с орденом и дальше. Бывший князь Кукейноса Вячко официально был назначен верховным правителем новгородских владений в Эстонии. Он становился не просто наместником Юрьева, а получил в управление все добровольно желавшие принять вассалитет русских эстонские области. Подати, собранные им, шли в распоряжение князя Ярослава.

Личная дружина князя Вячко насчитывала около двухсот отборных воинов. Для поставленных ему задач такого количества бойцов вполне хватало.

Скорее всего, идея посылки в Юрьев князя Вячко с русской дружиной принадлежит именно Ярославу. По его задумке, Юрьев становился столицей вновь создаваемого княжества. Лучшей кандидатуры, чем он, было не подобрать. Во-первых – это был человек преданный, отважный до безрассудства, воинственный и деятельный.

Во-вторых, он ненавидел немцев личной ненавистью за то, что они изгнали его из Кукейноса, где Вячко княжил долгие годы. Он остался без вотчины и стал изгоем. Опаснее врага для немцев придумать было трудно. Ни на какой компромисс князь с крестоносцами бы не пошел.

Итак. Бывший князь Кукейноса Вячеслав Борисович, он же Вячко. Кем был этот человек, которому Новгородский князь Ярослав Всеволодович безоглядно доверил такое сложное, мало кому по плечу выполнимое задание? Ярослав неплохо разбирался в людях. Знал, что любого, первого попавшегося на таком ответственном посту не оставишь. Не сдюжит. Да и дело загубит. Ведь здесь даже не граница. Здесь уже тыл врага. И выстоять в предстоящей борьбе сможет только тот, кто сам нагонит страху на окружающих и не пойдет ни на какой сговор с врагом. Вячко лучше всех соответствовал всем этим требованиям.

Что же это за князь такой, и каким образом он оказался на службе у Ярослава Всеволодовича? И почему недоверчивый князь Ярослав доверил ему такие большие полномочия? Всеволодович жаловал не часто, но если жаловал, то знал кого. Если дружил, то знал с кем.

Итак.

Князь Вячеслав Борисович, или, как его называли, – Вячко. По одной версии, происходил он из полоцких князей, однако О. М. Рапов, вслед за Татищевым, считал его происхождение от смоленской ветви Рюриковичей. Более точных указаний нет, но для нас это, в итоге, окажется не так уж и важно. Княжил он в городе Кукейносе, что находился на правом берегу Западной Двины, там, где в нее впадает речка Кокна.

По одной из версий, название города русское – Куконос – по имени этой самой речки и значит «мыс Кокны». Другое толкование основывается на дословном переводе с латышского – место сноски, свозки дерева, дров. Это толкование не находится в неизбежном противоречии с приведенным выше, так как здесь, возможно, имеется случай смысловой адаптации имени, заимствуемого из чужого языка (хотя возможен и обратный вариант).

Кукейнос входил в сферу влияния Полоцкого княжества, а «король Вячко», как называли его немцы, был вассалом князя Владимира Полоцкого. «Королевство» его было маленьким и ничем не примечательным, а ресурсами обладало ничтожными. Слишком уж много на Руси было к тому моменту и таких князей, и таких «королевств». На многое Вячко не претендовал, ему было важно свое удержать. Ни в какие авантюры не лез, исправно собирал дани и оброки с подвластных земель, творил суд и расправу над подданными, а когда случался набег, рубился в порубежных схватках с литовцами. Как и положено в приграничье. Словом, жил так, как и десятки других мелких князей того времени, ничем из их массы не выделялся и даже не подозревал о том, что скоро этой спокойной и размеренной жизни придет конец. А его имя навсегда войдет в историю.

Жизнь Вячко начала меняться в 1201 году, когда в устье Западной Двины высадились немецкие крестоносцы во главе с епископом Альбертом Буксгевденом и основали город Ригу, которая стала их плацдармом для завоевания Прибалтики. Тогда Вячко этому явлению большого значения не придал, мало ли кого там занесло на дикие берега Двины! Да что там Вячко, полоцкие князья не обратили никакого внимания на пришельцев, и подобная политическая близорукость вышла боком не только им, но и всей Руси в целом. Однако, когда к 1205 году его собственные владения стали граничить с землями крестоносцев, Вячко встревожился. Отмахнуться от проблемы было уже нельзя, хочешь, не хочешь, а с соседями надо устанавливать контакты. И только от тебя зависело, какие они будут – дружеские или…

Сам князь Вячко противостоять этой напасти с Запада никак не мог, даже если бы сильно захотел. Не тот у него был масштаб, не те силы, не то влияние. Но в Полоцке многозначительно отмалчивались. А значит, князь Кукейноса был предоставлен сам себе, и все вопросы ему приходилось решать самостоятельно, исходя из складывающейся обстановки.

Судя по всему, никакого негатива молодой князь к крестоносцам не испытывал. Скорее даже совсем наоборот. Его рассуждения практически полностью повторяют логику действий Псковского князя Владимира. Ведь его новые соседи – это не дикие литовцы или ятвяги, это крестоносцы, рыцари. Все хорошо, все модно. И если удастся найти с ними общий язык или, что совсем хорошо, стать союзниками, так это только на пользу пойдет и ему, и его маленькому «государству». Молодой Вячко попытался оказаться прозорливее своего полоцкого сюзерена и не начинать взаимоотношения с соседями с конфликта. Для которого, впрочем, пока и повода не было.

Обеспокоенный тем, что «латинские пилигримы» поселились всего в трех милях от него, он принимает смелое решение – прояснить ситуацию в личной встрече с епископом, для чего спускается на корабле вниз по реке. Чтобы нанести этот визит по собственному желанию, без приглашения, ему приходится предварительно выслать в Ригу гонца. Из этой записи следует, что Вячко вступает в контакт с епископом не первый раз, и «дипломатический этикет» в отношениях между Ригой и королем Вячко из Кукейноса (как его величает Генрих) уже согласован. Встреча имела типично протокольный характер.

«Когда король Вячко из Кукейноса услышал, что пришли таким большим отрядом латинские пилигримы и поселились по соседству всего в трех милях от него, он, добыв через гонца пропуск от епископа, отправился к нему на корабле вниз по реке. После рукопожатий и взаимных приветствий он тут же заключил с тевтонами прочный мир, который, впрочем, недолго продолжался. По заключении мира, простившись со всеми, он радостно возвратился к себе» (Хроника Генриха Латвийского).

На первый взгляд, русский князь в своих действиях был совершенно прав, поскольку все шло как нельзя лучше. Можно даже сказать, ему было чем гордиться. Проявив активность, дружелюбие и маленькую толику хитрости, Вячко разом умерил аппетиты братьев-рыцарей насчет своего движимого и недвижимого имущества. Скрепил договор рукопожатием, а большего для настоящего рыцаря было и не нужно. Вдобавок князь нашел себе сильного союзника от все больше и больше донимавших его владения литовцев. Это было тем более актуально, что влияние в этих землях Полоцка слабело день ото дня. Если так пойдет дальше, то недалек тот день, когда Кукейнос со всех сторон будет окружен врагами и без могущественного союзника будет просто раздавлен, несмотря на всю решимость князя и мужество его небольшой дружины. Теперь же можно было спать спокойно.

А угроза со стороны литвы была действительно нешуточная, поэтому можно понять, почему князь «радостно возвратился к себе».

Дело в том, что то, что Вячко увидел на землях, подвластных католикам, произвело на него очень сильное впечатление. Немцы защищали подвластные им племена ливов, и на корню пресекали все попытки как литовцев, так и эстов совершать грабительские набеги на земли своих подданных. Ответные карательные акции следовали молниеносно, грабителей крестоносцы не миловали, и в итоге местное население стало смотреть на рыцарей как на своих защитников. На первый взгляд такая ситуация выглядит парадоксальной, но дело в том, что у нас как-то принято недооценивать опасность со стороны Литвы, особенно на фоне действий меченосцев. А ведь по большому счету хрен редьки не слаще. Просто немцы были более цивилизованные, чем дикие литовские язычники. Правда, и цели у тех и других были совершенно разные. Но тогда никто и предположить не мог, что именно литовцы станут самым страшным бедствием для Руси, а не крестоносцы Прибалтики. И что произойдет это очень скоро.

Так что основания для радости такому союзу и такому союзнику у Вячко, так же как и у Владимира Псковскго, изначально действительно были. На словах у немцев все было красиво и гладко. Но столкнувшись с ними на деле, оба князя резко изменили свое мнение о рыцарях Христовых. И это не случайность. Те, кто не успели этого сделать и слепо доверились братьям-меченосцам, погибли намного раньше, успев лишь осознать свои ошибки, но не что-либо изменить.

«Когда король Кукейноса Вячко услышал о прибытии епископа и пилигримов, он вместе со своими людьми вышел им навстречу и по прибытии в Ригу был принят всеми с почетом. Проведя в самой дружественной обстановке в доме епископа много дней, он наконец попросил епископа помочь ему против нападений литовцев, предлагая за это половину своей земли и своего замка. Это было принято, епископ почтил короля многими дарами, обещал ему помощь людьми и оружием, и король с радостью вернулся домой» (Хроника Генриха Латвийского).

Вопрос о причинах такого щедрого дара «в полцарства» до сих пор остается без ответа. С одной стороны, живя на порубежье, князь Кукейноса видел, как усиливается натиск литвы на границы его земель. С другой стороны, вполне возможно, что ни о каких договоренностях по поводу «полцарства» у Вячко с орденом не имелось. Князь был не настолько слаб, глуп или дик, чтобы отдавать за свою защиту, пусть даже отважным рыцарям Христа, свои земли. Кто бы из русских князей еще так поступил? Варианты придется в памяти поискать! Генрих Латвийский, как фанатичный поклонник ордена, выдумывает свою версию происходящего, притом выдумывает не мудрствуя лукаво, ибо проверять никто не будет. Однако больше эта версия не прозвучала нигде, ибо никто о ней из русских летописцев ничего не слышал. А если бы такое было возможно, то те, кто услышал, не пропустили бы такую удивительную для Руси-матушки новость. Так что не надо слепо доверять всем немецким выдумкам. Тем более, что Генриха Латвийского мы уже ловили за этим делом не раз. Да и сами подумайте, что за глупость такая, что за блажь могла прийти живущему в приграничье русскому князю в голову! Не раз и не два рубившегося с литовцами за каждую пядь своей земли! Что его могло так испугать, чтобы он отказался от половины своих земель за защиту, которая могла в данном случае выйти ему боком?

Однако правитель соседнего с Кукейносом княжества Герсики, Всеволод, который раньше тоже был вассалом Полоцкого князя, с 1209 года является уже вассалом Рижского епископа. Как говорится, информация к размышлению.

Опять же. В отличие от других событий хроники, описывая свое видение данного конфликта между князем Вячко и немцами, Генрих Латвийский умело уходит от его предыстории, что опять-таки для него нехарактерно. Делает вид, что это не так уж важно. Может быть, он просто не знает, а может, придумать ничего достойного в этот раз не сумел. Зато резко берет быка за рога, возлагая изначально всю вину на русского князя.

Вообще Генрих Латвийский большой фантазер. Доверять ему безоглядно не стоит. Горазд, одним словом, на выдумку Генрих. Что примечательно, русских он не жалует. Да и вообще не жалует врагов веры католической. Одной из его лучших выдумок является басня о литовском князе Даугерде. Мы о ней уже упоминали. Так вот, пожалуй, только сам Генрих Латвийский может всерьез верить в то, что могущественный литовский князь, лютый враг крестоносцев и коварно захваченный ими в плен, пребывая в темнице Венденского замка, видимо, от огорчения или желания досадить хозяевам, наложил на себя руки. А большой добряк Бертольд Венденский здесь вообще ни при чем. Он радушный хозяин. Подумаешь, напал на Даугертиса из засады, заточил в клетку. Так это все от широты души, да и клетка была со всеми удобствами. Ведь все, кто знает Бертольда, сразу поймут, что все произошедшее с литовцем чистой воды случайность.

Но кто такой Бертольд Венденский, мы уже хорошо знаем. Такого зверя еще поискать. И все его действия просчитаны изначально, в них нет места случайностям. Вот на такие сказки Генрих Латвийский и является большим умельцем. А рыцарь Даниил, из-за которого разгорится дальнейший сыр-бор, от Бертольда мало чем отличался. Пример перед глазами, стремления те же самые, да и честолюбия не меньше. Но вернемся к «Ливонским Хроникам», к этому в высшей мере занимательному чтению.

Давайте внимательно послушаем, что расскажет нам Генрих Латвийский, только периодически будем комментировать его откровения, иначе впечатление о происшедшем может сложиться довольно предвзятое. Событие это имеет место между рождественским нападением литовцев на Турайду (24 декабря 1207 года) и Пасхой (6 апреля 1208 года).

«В это время возник раздор между королем Кукейноса и рыцарем Даниилом из Леневардена. Этот король причинял много неприятностей людям Даниила и, несмотря на неоднократные увещевания, не переставал их беспокоить» (Генрих Латвийский).

В самом начале этой истории уже заложена странность. Вячко – человек слова. Он уже, по словам Латвийского Генриха, добровольно пожертвовал ордену половину своих земель. Чего же еще немцам надо? Если он по какой-либо причине стал постоянно тревожить соседей-рыцарей, значит, причина для этого была. Вот что сообщает о ней пресловутый Генрих: «Этот король (Вячко) причинял много неприятностей людям Даниила и, несмотря на неоднократные увещевания, не переставал их беспокоить».

Хронист изначально выставляет русского князя провокатором и склочником, хотя это лишь его личное мнение. Но есть во всем этом один нюанс. Дело в том, что это могли быть обычные приграничные конфликты, которые всегда происходят на порубежье. Кто-то рыбу ловил там, где нельзя, кто-то охотился в неположенном месте, а кто-то у соседа скот увел. Одним словом, бытовуха. Но князь Кукейноса на такие мелочи внимания не обращал, рассчитывая на союзные отношения с Рижским епископом.

А епископ Альберт, видимо в курсе дела. Но на Вячко он не давит, не хочет обижать нового союзника, а рыцаря Даниила лишь немного журит за несдержанность и непослушание. Служитель церкви просто устраняется от разборок. А возможно понимает, что на рыцаря Даниила, как и на Бертольда Венденского, он сейчас ни повлиять, ни надавить не сможет. Толку не будет никакого. Дальше действия Даниила сильно напоминают действия того же Бертольда.

«Однажды ночью слуги Даниила поднялись вместе с ним самим и быстро двинулись к замку короля. Придя на рассвете, они нашли спящими людей в замке, а стражу на валу мало бдительной. Взойдя неожиданно на вал, они захватили главное укрепление; отступавших в замок русских, как христиан, не решились убивать, но угрозив им мечами, одних обратили в бегство, других взяли в плен и связали. В том числе захватили и связали самого короля, а все имущество, бывшее в замке, снесли в одно место и тщательно охраняли. Позвали господина своего Даниила, бывшего поблизости, и он, желая выслушать совет епископа об этом деле, сообщил обо всем рижанам».

Ничего глаз не режет во всей этой белиберде?

Пограничный князь был застигнут в своем замке спящим и беспомощным. Это отчего вдруг? Это первый вопрос. А второй напрашивается следом. И когда? Ответ. Перед Пасхой. Христианской Пасхой. То есть крестоносцы напали на русских практически в один из самых светлых христианских праздников. Религиозный праздник, именно той самой религии, которую они и несли в языческие народы. Кстати, это, как вы, наверное, уже успели заметить, не первый и не последний подобный факт, достаточно просто вспомнить, как когда-то весело отпраздновали Крещение во Пскове и окрестных землях. Крестоносцы частенько выбирали для нападения на русских дни, когда начинался большой церковный праздник. Что хотели сказать этим рыцари Христа?

Что же касается князя Вячко, то и ему было не след расслабляться. Но и такое бывает. Он, видимо, посчитал, что общий христианский праздник и слово, данное ему епископом Альбертом, уберегут его от беды. Русские князья, если кому-либо давали слово, то старались его держать и зря им не бросались. Крестоносцы же могли дать язычникам любое слово и затем обмануть. Создается такое впечатление, что и русских, как потенциальных врагов, а к тому же и не католиков, немцы изначально приравняли к язычникам. Поэтому со словами и обещаниями, данными своим восточным соседям, обращались очень и очень вольно. Может, именно поэтому у русских князей, таких, как Владимир Псковский, Ярослав Всеволодович, Александр Невский, да и тот же Вячко, появилась непреходящая ненависть именно к рыцарям-крестоносцам. А ведь эти люди были славой земли Русской, ее честью, щитом и опорой, как бы ни пытались очернить их деяния задним числом. У нас немало людей, которые почему-то предпочитают верить в самое плохое, заниматься самоунижением и посыпать голову пеплом. Особенно если речь идет о той информации, которую сообщают «западные партнеры». Но нельзя же верить в откровенную чушь, пускай и написанную много веков назад.

Хотите иную версию развития событий, отличную от версии Генриха? Пожалуйста. Она тоже мало подкреплена фактами. Но и версия Генриха ими не подтверждена вообще. Мы же постараемся логически обосновать то, что произошло, а затем проанализируем и дальнейшее развитие событий.

В Кукейносе все готовились к светлому празднику Пасхи. Как комментирует это Генрих – начались попойки. Пущай злословит, что с немца взять! Каждый празднует, как умеет, а русские славны не одними попойками. Народ гулял и радовался. А князю можно было вздохнуть полной грудью и расслабиться. Еще бы! Вячко было чем гордиться. Договор с соседями, гарантирующий мир, помощь и безопасность, подписан. Можно и отдохнуть от дел державных. Гульнуть. Себя порадовать. Ведь погулять и князю охота, а то все дела да заботы, будни трудовые. И в баньку сходить, и меда отведать хмельного, и за девками приударить. Отдыхать так отдыхать, когда еще такая оказия выпадет.

Одного не учел удалой князь.

Того, что враг прикинется другом, напялив на себя овечью шкуру. Рыцарь Даниил выждал. Терпеливо. Упорно. Если все получится, то причину для столь откровенной провокации всегда можно будет найти, победителей не судят. А если не повезет, то, зная Вячко, журить будет некого. Ни рыцаря Даниила, ни его людей.

«…однажды ночью слуги Даниила поднялись вместе с ним самим и быстро двинулись к замку короля. Придя на рассвете, они нашли спящими людей в замке, а стражу на валу мало бдительной. Взойдя неожиданно на вал, они захватили главное укрепление; отступавших в замок русских, как христиан, не решились убивать, но угрозив им мечами, одних обратили в бегство, других взяли в плен и связали. В том числе захватили и связали самого короля, а все имущество, бывшее в замке, снесли в одно место и тщательно охраняли. Позвали господина своего Даниила, бывшего поблизости, и он, желая выслушать совет епископа об этом деле, сообщил обо всем рижанам».

Нападение было просчитано и подготовлено добросовестно, момент был выбран удачно. То, что слуги совершали по собственной инициативе столь дерзкий набег, а их господин, который именовался рыцарем, стоял в стороне и ждал развязки, является откровенным бредом. Это все сказки для слабоумных.

Напали внезапно, на рассвете.

22 июня 1941 года в разрезе минимализма.

И что мы в итоге имеем? А имеем мы в итоге открытое оскорбление чести и достоинства главы соседнего государства.

Это был прямой повод к войне с Полоцким княжеством.

Вполне вероятно, что рыцарь Даниил горел желанием прикончить русского князя прямо на месте, но он просто не знал, как посмотрит на это самоуправство епископ – а вызывать его неудовольствие крестоносцу очень не хотелось. Самоуправство самоуправством, а умертвить русского князя, который лично договорился с самим Альбертом, было бы откровенным перебором. Тут самому можно нарваться на неприятность. Однако промурыжить Вячко в камере Даниил не преминул. Чтобы умнее и сговорчивее стал. Урок, надо сказать, не пошел русскому князю впрок.

Что же сказал по поводу содеянного злодеяния Рижский епископ? «Епископ вместе со всеми своими людьми был очень огорчен и не одобрил сделанного, велел вернуть короля в его замок и возвратить ему все имущество, затем, пригласив короля к себе, с почетом принял его, подарил ему коней и много драгоценной одежды…»

В данный момент уже пришла пора радоваться епископу, поскольку дубоголовый рыцарь Даниил чуть было не порушил всю его коварную и многоходовую комбинацию. Ведь прикармливая и приручая Вячко, Альберт держал в уме свое. В его планах было привести в это небольшое княжество под благовидным предлогом католических монахов и начать проповедование истинной веры. С помощью своего нового русского вассала и союзника епископ планировал резко увеличить количество папских миссионеров в русских землях, со всеми вытекающими из этого последствиями. И если все удачно пойдет, то можно будет заняться утверждением католичества на территории собственно Полоцкого княжества.

Потому и рассыпался епископ перед русским князем в любезностях, потому и одаривал сверх меры и, усадив с собой за стол, «самым ласковым образом угощал его и всех его людей и, усыпив всякую вражду между ним и Даниилом, с радостью отпустил его домой». Можно, конечно, предположить, что если бы Вячко действительно отдал епископу половину своих земель, то и Даниил никогда бы на него не напал, потому что стал бы князь рыцарям свой человек. Но дело в том, что усобицы между феодалами в то время были делом обыденным, и тот, кто с утра считался своим, к вечеру уже мог стать лютым врагом. Явление для Европы самое заурядное, она просто пылала от феодальных войн, а Прибалтика не была исключением. Магистр Рорбах от своего же и получил секирой по голове.

Ну да ладно, дальше еще интереснее. Епископ, покончив с пирушками, «поспешил выполнить свое давнее обещание и отправил вместе с князем 20 человек – рыцарей и воинов, умеющих обращаться с метательными машинами, для усиления гарнизона, а также каменщиков, которые должны были начать перестраивать укрепления Кукейноса. Мало того, он оплатил все связанные с этим расходы, а также снабдил своих людей продовольствием и всем необходимым. И после этого засобирался в Германию, поскольку у многих крестоносцев уже закончился их обет, и они собирались вернуться по домам, а епископу, соответственно, требовалось пополнять Христово воинство новыми пилигримами».

Как все вовремя. Скорее всего, это было не выполнение обещания и не усиление гарнизона. Просто таким образом немцы потихоньку обустраивались в Кукейносе. 20 человек рыцарей и воинов – это совсем не мало, ибо с ними должна была пойти прислуга, оруженосцы, и таким образом количество людей, отправленных с князем Вячко, вполне могло приблизиться к сотне человек. Возникает закономерный вопрос – от кого так поспешно потребовалось укреплять замок? Уж не от рыцаря ли Даниила? Да нет, ему епископского внушения хватило, затих мерзавец. Остается один вариант – от литвы.

Кукейнос город приграничный, стоит на самом рубеже Полоцкой земли, а рать с литвой теперь идет практически непрестанно. Помощи от сюзерена нет никакой. Потому Вячко и договаривался изначально с немцами, чтобы иметь крепкого союзника против диких язычников.

А дальше получилось как в пословице – палец в рот не клади, руку откусят. Так и немцы, которые стали вести себя в Кукейносе как дома. И в этом нет ничего удивительного, ибо они и впрямь считали, что обустраивают свой собственный новоприобретенный дом.

Между тем князю еще в темнице сырой стало ясно, как глубоко он заблуждался. Он был о крестоносцах совсем иного мнения. Но это были лишь иллюзии. Жизнь быстро расставила все по своим местам. Теперь Вячко находился практически на положении заложника в собственном городе. Городе, который он защищал, который берег и в конце концов проворонил так бездарно.

И совсем в другом свете предстал перед Вячко его договор с Рижским епископом и то, зачем в Кукейносе появились крестоносцы, а также он ясно осознал все последствия своего неразумного шага. Но был еще один момент, который сыграл ключевую роль, – Даниил, который, по княжескому разумению, был не более чем пес на поводке у епископа. И этот пес смертельно оскорбил природного русского князя и не понес за это никакой кары. По мнению Вячко, Альберт должен был или жестоко покарать наглеца сам, либо выдать его с головой в Кукейнос, а не заниматься ерундой в виде попыток примирения двух врагов. Такие оскорбления смываются кровью. Выходило, что и епископ показал свое двуличие, а это уже был перебор. Ни Даниила, ни Альберта князь Кукейноса прощать не собирался. План, который созрел в его голове, был достаточно прост, и Вячко решил его воплотить в жизнь.

* * *

Плохо, очень еще плохо крестоносцы знали русских князей. Это не Европа, на Руси ценности другие. Времени на принятие решения было у князя Кукейноса намного больше, чем на его исполнение. Но тут уж пан или пропал. Правда, даже пан, только в смысле, что отомстил. Видимо, Вячко трезво осознавал, что княжество он прошляпил и вернуть его не удастся никаким образом. Но пусть будет хотя бы месть. Русские немцам не сдаются! Пусть знают крестообразные, что их ждет в дальнейшем, если их дороги еще раз пересекутся. Вячко был не политик, он был воин, из тех, что умирают только с мечом в руке, и он бросил крестоносцам открытый вызов. Княжеские гридни, преданные ему до последней капли крови, только и ждали знака от своего вожака, чтобы расправиться с обнаглевшими вконец крыжаками.

Улучив момент, когда крестоносцы успокоились и перестали ждать подвоха, князь нанес врагу смертельный и показательный удар. Для начала перебили всех, кто находился за стенами замка, потом взялись за остальных. Те, что долбили во рву камень, моментально были искрошены дружинниками в капусту, даже не успев схватиться за мечи, которые были беспечно свалены на краю рва. Другие, успев вооружиться, не успели облачиться в доспехи, а потому не смогли устоять против закованных в броню и поднаторевших в пограничных стычках гридней. Единственное, что им удалось, дать время удрать троим своим товарищам. Трупы убитых немцев пустили по течению реки, пусть латиняне их в Риге вылавливают.

На этом Вячко не успокоился. Он не собирался терять инициативу, и тут же в Полоцк полетел гонец, зовущий князя Владимира в поход на Ригу, поскольку там нет ни епископа, ни войск. Об этом Вячко раздобыл информацию, еще будучи в плену. Он был твердо уверен, что Альберт отбыл в Германию и в Риге нет достаточного количества войск. Поскольку одни пилигримы уже отплыли домой, а другие еще не прибыли, то князь хотел с помощью своего сюзерена распотрошить крестоносное гнездо в тот момент, когда оно было беззащитным.

Полоцкий князь Владимир давно ждал такого подходящего момента, и уговаривать его было не нужно. Он велел объявить о сборе полков по всему княжеству, а сам стал спешно готовить дружину. Но тут роковую роль сыграла случайность. Сильные ветра задержали отплытие Альберта, и он узнал о случившемся в Кукейносе раньше, чем сменилась погода.

Вот теперь посмотрите на действия Рижского епископа, когда он и вправду кого-то хочет наказать. Альберт, не мешкая, собирает значительные силы крестоносцев, ибо знает, с кем предстоит иметь дело, и выступает в поход. Мстить за земляков и единоверцев. Большинство пилигримов, не успевших отплыть в Германию, сразу откликнулись на его призыв. А это ни много ни мало, а 300 бойцов. К тому же, для такого похода епископ навербовал наемников. Все рыцари и их отряды, рассеянные по Ливонии, спешно возвращались в Ригу. Там же к этой армии присоединились отряды ливов со своими старейшинами. И только тогда епископ Альберт счел, что этих сил будет вполне достаточно, чтобы проучить всего лишь одного русского князя. Поход на Кукейнос начался.

Вячко не мог не знать, что так и случится. Поэтому и надеялся на отъезд епископа и превентивный удар. Не сложилось. Оборонять город против таких сил было сейчас бесполезно, нужно было уходить. В такой резко изменившейся ситуации он не мог надеяться на вооруженную помощь Полоцкого князя. Владимир Полоцкий был крайне нерешителен в этих вопросах, поэтому вскоре и проиграл Прибалтику. До Ярослава или Владимира Псковского от Кукейноса было далеко.

Трезво оценив свои силы, Вячко ушел. Но отдавать свой город, свою крепость врагу он не собирался. Он приказал сжечь Кукейнос. На душе было погано и тягостно от такого распоряжения, но иного выхода не оставалось. Свою дружину Вячко увел с собой на Русь. А куда было идти? Там тоже много князей мается без работы, без хозяйства.

Пламя, которое взвилось над городом, быстро поглотило его без остатка. На пепелище по приказанию Рижского епископа был выстроен замок Кокенгузен. Ну а что касается Вячко, то он на целых 15 лет исчезает со страниц как русских летописей, так и европейских хроник. О том, где и когда он появился, вы уже прочитали в самом начале этой главы.

Ярослав Всеволодович умел ценить людей. Умел, как и его старший брат Юрий, приближать наиболее талантливых подчиненных к себе. С Вячко характер у него был схожий. Горячий, вспыльчивый, боевой. К тому же бывший князь Кукейноса хорошо ориентировался в местной обстановке и ненавидел немцев. Такие два достоинства стоят многого. С другой стороны, Вячко был из тех, кто умел быть предан своему покровителю до конца и в то же время умел действовать самостоятельно. Такие качества тоже нельзя не оценить. Правда, когда и в какое время Ярослав его приблизил к себе, осталось неизвестным.

Итак, сделав экскурс в историю, вернемся назад. Повзрослевший и заматеревший князь Вячко теперь является князем русской крепости Юрьев, которая стратегически важно расположена в сердце эстонских земель. Теперь он здесь и царь, и бог, а также постоянный кошмар для крестоносцев. И подчинен он, как вассал, только Ярославу, ему одному лично. К сожалению, это и погубит отважного русского воина. Но обо всем по порядку.

Ярослав, разогнав по углам крестоносцев, обустраивает свои земли, расширяет границы Руси, вплотную приближаясь к своему каверзному западному соседу. Знал Ярослав, кто ему для такого дела лучше всех сгодится. До этого русские в Прибалтике лишь отбивались, пытаясь сохранить контроль над территориями своего влияния. Теперь они перешли в атаку, а князь Вячко не привык сидеть без дела. Это был беспокойный сосед, для немцев он был опаснее датчан, шведов и литовцев, вместе взятых. В силу личной и давней ненависти к братьям-рыцарям, он опустошал все подконтрольные им волости, пытаясь все дальше распространить свою власть и расширить свои владения. Он платил злостью за злость, а ненавистью за ненависть. Расплачивался полноценной монетой, не скупясь и не торгуясь. Теперь Вячко создавал крестоносцам нешуточную конкуренцию в захвате эстонских территорий.

Здесь, на северо-западе, воин был нужен больше, чем администратор. А отважный и свирепый Вячко и был таким. Ему был неведом страх, а в его сердце пылал неугасимый огонь мести, не давая Вячко забыть старые обиды и унижения. Он развивает бурную деятельность. Обладая самым неприступным замком во всей Эстонии и оттуда совершая набеги на католических соседей, он был немцам как кость в горле! Как гвоздь в спинке стула. Его имя наводило ужас на крестоносцев. Это был русский Бертольд Венденский! А чего ожидать от такого аналога, крестоносцам было известно лучше, чем кому бы то ни было. Такого не напугаешь, не укоротишь. Намордник ему не наденешь, на поводок не посадишь. Подкупить не подкупишь, а лесть уже не пройдет. Его силы и воинское умение, помноженные на злость, пугали братьев-рыцарей.

Таким образом, Вячко стал для меченосцев основным противником, с которым надо было раз и навсегда покончить. А для этого все средства были хороши. Рыцари несколько раз осаждали Юрьев, но безуспешно.

Образование Ярославом нового княжества говорило об одном – мы вступаем в борьбу за прибалтийские территории, и одной данью здесь уже никто не ограничится. Юрьев был только первым шагом в этом направлении. Опять же Вячко был человеком Ярослава, то есть представителем суздальских князей, и это было большим плюсом. Они потихоньку охватывали Новгород со всех сторон.

Вроде бы все хорошо. Все спокойно, все довольны. Тем удивительнее читать в I Новгородской летописи следующую запись, датируемую 1223 годом: «Поиде князь Ярослав с княгынею и съ детми Переяслалю; новгородци же кланяхутся ему: «не ходи, княже»; онъ же поиде по своеи воли. Новгородьци же послаша къ Гюргю по сын, и дасть им опять сынъ свои Всеволод».

О том же самом говорит и Н. М. Карамзин: «Народ охотно повиновался Ярославу: но сей Князь – не известно для чего – сам не захотел остаться в Новегороде, и Георгий прислал на его место юного сына своего, Всеволода».

Странно? И новгородцы уговаривают, и повиноваться согласны, а Ярослав не слушает. Даже непривычно, обычно дело обстоит как раз наоборот. Должна же быть на то хоть какая-то причина.

Чтобы понять, как и почему произошло, надо соотнести это событие с другими, которые произошли в ту же пору на Руси. Так как оно явилось лишь их прямым следствием.

Сейчас вы все поймете. А мы вынуждены еще раз напомнить. 1223 год – год битвы на Калке. После полного разгрома русского войска и гибели множества князей естественно, что на Руси начинается передел земель. И старшему брату, Владимирскому князю Юрию Всеволодовичу нужен под рукой один из самых боевитых и умелых ратоборцев, оставшихся в живых на Русской земле. Чтобы и своего не лишиться, и кое-что плохо лежащее под себя подтянуть. Интересы своевольного и своенравного Новгорода отходят для Великого князя на второй план. Не хочешь подчиняться, решай свои проблемы сам, Господин Великий Новгород!

Новгородцам же сейчас как никогда был нужен смелый и воинственный князь, способный решать серьезные военные задачи и наводить страх на соседей, ибо обстановка на их границах складывалась крайне неприятная. Именно поэтому они вновь, настойчиво зажав гордость в кулаке, обращаются с просьбой к Ярославу Всеволодовичу вернуться княжить в покинутом им Новгороде.

Но это ничего не дало. Ярослав с семьей покинул город. Его призывали иные свершения, и он, видимо, еще не знал, вернется в Новгород или нет.

В итоге на Новгородский стол сел Михаил Черниговский. Он биться-ратиться не любил. Зато поскандалить, побузить, погрозить это всегда, это сколько угодно. А вот воевать, да еще серьезно и лично дружины в бой водить, это уж увольте. У Михаила своих врагов всегда было предостаточно, ему еще не хватало чужими недругами обзаводиться.

Во время княжения Ярослава новгородские послы в Ригу прибыть не могли по определению. При Михаиле это стало вполне возможно и для него вполне разумно.

Он не любил войны. Михаил Всеволодович и в последующие годы старался поддерживать плотные контакты с Западной Европой, чем радикально отличался от Ярослава, который чаще всего вступал с европейцами в конфликт. За все время своего правления в Новгороде Михаил лишь раз пообещал горожанам выйти в поход на ворогов, да и то слова своего не сдержал. Он осознавал временность своего пребывания в своевольном городе и старался сделать как можно более комфортным все свое недолгое пребывание в нем.

Михаил все и как всегда делал для себя, исходя из своих нужд. Крестоносцы это очень быстро оценили.

Что же произошло за это время на северо-западе, пока черниговский князь просиживал штаны в Новгороде?

А там произошла катастрофа! Или, по крайней мере, вот-вот могла произойти!

В 1224 году ливонскими рыцарями был вновь взят самый укрепленный и неприступный город Эстонии Юрьев-Дерпт-Тарту. Новое княжество, с таким трудом созданное Ярославом как противовес влиянию крестоносцев, было просто уничтожено.

Осада и штурм Юрьева до сих пор считаются одной из героических и трагических страниц борьбы Руси с крестоносцами.

С того самого момента, как в Новгороде сел Михаил Черниговский, Вячко остался с крестоносцами один на один, без тыла, без надежды на помощь и в явном численном меньшинстве. Теперь мужественный воин мог рассчитывать только на себя и своих людей. Для братьев-рыцарей он как был костью в горле, так ей и остался. Немцы понемногу, но очень настойчиво напирали, сужая владения русского князя до минимума. Коварный и безжалостный противник продолжал плести свою паутину. Закономерным итогом стало то, что 15 августа 1224 года под стенами Юрьева появились отряды крестоносцев.

Для начала они предложили Вячко добровольно удалиться со своими приближенными и дружиной обратно на Русь. Проявляя угодливую любезность, немецкий посол долго и нудно рассуждал об обоюдной пользе заключения мира. На самом деле это был прикрытый для видимости красивыми словами и подслащенный ультиматум. Хотели задавить авторитетом, но не вышло. Последовал категоричный и, в общем, ожидаемый отказ, после чего огромное немецкое войско вплотную подступило к стенам Юрьева. Время упустить они не могли, а лучшей ситуации могло и не представиться. Ненавистный притон, где, по словам их хрониста, собраны были все злодеи, изменники и убийцы, все враги церкви католической под начальством того князя, который исстари был корнем многочисленных зол для Ливонии, а потому и должен был быть уничтожен в кратчайшие сроки.

И немцы бросили на штурм Юрьева все наличные силы, включая пришлых крестоносцев, привлекли даже горожан и купцов, а также крещеных ливов и леттов. Это лучше всяких слов говорит о том, с какой серьезностью они подошли к данному мероприятию и как оценивали будущего противника.

Майдель Л. Штурм Юрьева в 1224 году

Поле вокруг города покрылось шатрами, запестрело флажками, забряцало оружием, ветер донес до стен резкие звуки боевых труб, и началась осада замка.

Сам город, стоящий на горе, был прекрасно укреплен и имел гарнизон, состоящий в основном из профессиональных и к тому же отчаянно смелых воинов.

Этот замок был крепче всех, вместе взятых, замков Эстонии. Овладеть им было задачей архисложной. Крестоносцы это осознавали и для взятия города применяли все возможные им способы: от подкопа (над которым день и ночь трудилась половина войска, одни копали, другие относили землю) и до прямого штурма с применением осадной башни, выстроенной из огромных деревьев. Днем немцы забрасывали в город горшки с горящей смолой, а по ночам в ход шло психологическое давление – меченосцы, поднимая невозможный шум, не давали отдыхать Юрьевскому гарнизону.

Немцы несколько раз шли на приступ замка, но без какого-либо видимого успеха, поскольку русские и эсты, находящиеся в осажденном городе, тоже не сидели сложа руки. Защитники активно огрызались в ответ, регулярно совершая вылазки и сражаясь с крестоносцами на подступах к Юрьеву. Причем именно рыцари несли в этих боях тяжелый урон, а Вячко с воинами возвращались в город с честью и славой.

У князя в дружине было достаточно искусных лучников. Быстро, умело и без излишней суеты, хорошо знающие свое дело бойцы в нужный момент как горох рассыпались по гребню стены и, укрываясь за зубцами, дружно натягивали свои луки. Тихо свистнувшие на прощание стрелы отправлялись на поиски своих жертв. И чаще всего они их без труда находили. Подобный поворот событий быстро отрезвлял даже самые горячие головы среди рыцарей. После чего вновь наступал период затишья.

Такой вялотекущий бой, прерываемый редкими вспышками активности, шел уже много дней, и конца ему не предвиделось.

Не сумев ничего добиться силой, немцы в моменты передышки, с упрямством, достойным лучшего применения, слали к Вячко парламентеров – как духовных особ, так и рыцарей, продолжая наращивать давление на князя и эстонских старейшин. Раз за разом обещая доблестному русскому воителю «свободный» проход на Родину. Правда, только после сдачи города. Однако все было тщетно. А утрата инициативы всегда губительна для нападающей стороны – это одно из основных положений военной теории.

Вячко проявлял недюжинное упорство. Он все еще надеялся, что новгородцы придут к нему на помощь, и упрямо отказывался покинуть замок. К тому же он был наслышан о том, что крестоносцы делают с попавшими в плен русскими воинами. Проверять на себе истинность этой информации у него не было ни малейшего желания. Уж лучше погибнуть славной смертью, как и положено воину, с мечом в руке.

Немцы не могли затягивать осаду до бесконечности, опасаясь подхода новгородских полков. Дошло до того, что при первых же слухах о приближении русского войска крестоносцы тут же отошли от замка, дав защитникам передышку, и в ожидании врага построились в боевые порядки на соседнем поле. В этих построениях они так и простояли до тех самых пор, пока не осознали, что слух оказался ложным.

После такого казуса рыцари осознали, что медлить больше нельзя и Юрьев надо брать любой ценой. И то, что не удалось сделать за долгое время силой, удалось сделать при помощи подлости. Видимо, Вячко привык, что во время осады крестоносцы действуют прямолинейно и туповато, поэтому и попался. Подвоха не ждал. Не пошел впрок урок, преподанный рыцарем Даниилом и епископом Альбертом.

Завязав переговоры с некоторыми из эстонских старейшин, немцы уговорили их повлиять на князя, чтобы тот заключил с крестоносцами перемирие. Ни к чему лить кровь христианскую. Вячко долго совещался с воеводами и боярами, а затем дал добро и заключил с врагом перемирие на 14 дней. На этот срок прекращались все боевые действия, а армия крестоносцев отходила от Юрьева.

В чем же была причина того, что неукротимый князь решил пойти на уступку меченосцам? По итогам этой довольно длительной осады сложилась странная ситуация. Патовая. Сами немцы уже устали от этой осады. От невзгод и неудач, от страха за то, что новгородцы могут в любой момент ударить в спину, и тогда они окажутся в клещах. Все их численное преимущество сводилось пока к нулю. Рыцарям казалось, что Вячко, несмотря на все их усилия, бодр и полон сил, а его люди так же крепко стоят на стенах. Уговоры не помогали, сила не действовала. Нужно было что-то предпринимать. Тратить впустую силы было бессмысленно. Крестоносцам нужна была передышка. Но раз она нужна была им, то наверняка она необходима и русскому князю. Запасы еды в осажденном городе должны уже подходить к концу. Да и каков бы многожилен ни был этот русский, но наверняка и его запас сил не беспределен. Две недели срок большой. Наверняка за это время, если не придет помощь, князь оценит всю гибельность и бесперспективность своей ситуации и терпеливость немцев и уйдет. Не проливая больше крови. Одна беда в этом случае. Вячко уйдет живым! Значит, у него еще будет шанс вернуться и продолжать губить крестоносцев. Но тут ничего не попишешь. Уж лучше так.

Вячко был доверчив и, как всякий честный воин, немного наивен. Однако не так прост. Видимо, он располагал данными, что новгородцы наконец-то разрешили все свои неразрешимые противоречия и выходят в поход. Значит, скоро они придут ему на помощь. Он тоже устал, и отдых был ему необходим. Сделав вид, что идет на уступки крестоносцам и обещает поразмыслить над их предложениями о сдаче крепости, Вячко хотел выиграть так нужное ему время и сохранить при этом жизни своих бойцов.

Все бы было ничего. Только не нужно было слепо доверять слову рыцарей с крестами на плащах и пламенной молитвой в сердце. Вячко ведь на себе уже испытал прочность их обещаний. Не стоило наступать второй раз на одни и те же грабли. Проведя переговоры, он успокоился, положившись на данное ему рыцарями слово, и бдительность свою звериную, много раз в бою спасавшую ему жизнь, потерял.

А ведь разведка меченосцев не дремала. Слухи, сплетни и любая информация собирались исправно. Узнав, что новгородцы уже вот-вот выступят в поход, они поняли, что Вячко обвел их вокруг пальца. Что теперь они оказались в заведомо проигрышной ситуации, став заложниками своих же собственных обещаний. Что теперь делать? Если сдержать свое слово, то лучший вариант – отступить от стен Юрьева и уйти восвояси. Но тогда все жертвы окажутся впустую. Нет, немцы были для этого слишком прагматичны. В таких случаях плевать на честь. Да и кто они такие, эти русские? Кто такой этот Вячко, чтобы слово свое перед ним держать? Он для них и есть главный злодей! Практически тот же самый язычник! А раз так, то, извините, берем свои слова обратно.

Вячко, правда, об этих выводах предупредить не удосужились. Время поджимало.

Дальше все было в лучших традициях воинов Христовых.

На третий день перемирия, темной и ветреной ночью, когда свинцовые тучи закрывают собой небеса, крестоносное воинство подошло к городу. Расчет на то, что стража на валу ослабит бдительность и не будет столь внимательна, как обычно, оказался точен, и небольшой группе лазутчиков удалось проникнуть в Юрьев. Выждав момент, когда сильный ветер дул в сторону центра города, они подожгли несколько домов. Мощные порывы ветра раздули пламя, и оно стало азартно пожирать окрестные строения. Тяжелый рассвет полыхнул огнем. Не ожидавшие подвоха дозорные оставили посты, бросившись тушить дома и раскатывать их по бревнышку, чтобы остановить бушующую огненную стихию. Но едва они покинули стены, как крестоносцы бросились в атаку по всему периметру городских стен и, смяв немногих стражников, перевалили через городские укрепления. Юрьев пал.

Организованного сопротивления уже не было, лишь княжеская дружина билась стойко, дав настоящее сражение меченосцам на городской площади. Когда Вячко увидел, что приближается вооруженный отряд крестоносцев, у него обмерло сердце. Исправлять ситуацию было поздно, это было поражение. Теперь единственное, что можно было сделать, – это подороже продать свои жизни.

Выбрасывая из себя горячий воздух вместе с короткими резкими командами, он разбрасывал параллельно заковыристые матюги. Рыцари-меченосцы в белых плащах с красными крестами на груди уже атаковали гридней, не давая им времени ни развернуться, ни перестроится. Тяжелые обоюдоострые мечи, боевые топоры, окованные железом палицы, булавы с острыми металлическими шипами – «моргенштерны» уже начали свою кровавую разрушительную работу.

В первую же минуту боя русские были смяты под натиском закованных в броню крестоносцев, многие полегли на месте, не успев дать достойного отпора.

Русские дружинники и в такой критической ситуации не перестали сражаться. Знали, что пощады не будет никому! Они знали, что только в бою их ждет бессмертие. В последней страшной сече они сшиблись с превосходящими их числом крестоносцами. После короткой, но яростной рубки большая часть русских витязей навсегда остались лежать на этой небольшой площади.

Последние оставшиеся в живых защитники города во главе с князем Вячко укрылись в цитадели и держались там дольше всех. Русский волк наконец-то попался в расставленную ему ловушку. Выпускать из нее своего злейшего врага меченосцы не собирались. Все защитники цитадели погибли, погиб и отважный князь Вячко.

* * *

В русских летописях об осаде Юрьева говорится коротко и невнятно: «Того же лета убиша князя Вячка Немьци в Гюргеве, а город взяша» (I Новгородская летопись). Это выдержка из летописания Господина Великого Новгорода. И все! А ведь новгородцы были непосредственными участниками этой легендарной эпопеи. Что и было засвидетельствовано Татищевым: «С ним же были бояре новгородские, и псковские храбро ему помогали». И что же они так скупы оказались на слова? Почему более подробно не рассказали о гибели отважного князя и потере стратегически важной крепости? Да просто потому, что гордиться было нечем. А о своем, по большому счету, предательстве упоминать, конечно, не хочется.

О битве за Юрьев мы берем информацию из двух основных источников – «Ливонской хроники» Генриха Латвийского и «Российской истории» В. Н. Татищева. И если западный хронист верен себе и главным образом прославляет своих единоверцев, причем временами рассказывая откровенные несуразности, то у Татищева иной подход к делу. Он куда более краток, но и при этом более точен, ему незачем соблюдать политкорректность. Что примечательно, оба источника настолько хорошо дополняют друг друга, что мы можем составить довольно подробное представление об этих судьбоносных событиях. Заострим внимание на наиболее важных из них.

Генрих Латвийский конкретно обозначает те силы, которые противопоставил крестоносцам русский князь, а заодно дает представление и об укреплениях Юрьева: «Да и на самом деле замок этот был крепче всех замков Эстонии… Сверх того, у короля было там множество его русских лучников, строились там еще и патерэллы, по примеру эзельцев, и прочие военные орудия». Как видим, шансы успешно выдержать осаду у Вячко были неплохие, особенно если учитывать вероятную помощь из Новгорода.

Это и следует из той тактики активной обороны, которую выбрал храбрый князь: «Но князь Вячек Борисович, поскольку был мудрый и в воинстве храбрый, мужественно град оборонял и, часто исходя из града, многий вред немцем чиня, с честию возвращался» (В. Н. Татищев). Будь Вячко не уверен в своих силах, то и сидел бы в Юрьеве как мышь, не смея выйти за городские ворота. Но нет, выходит в поле и бьет западную сволочь!

Все это значительно отличается от того описания осады, которое дает нам Генрих. Оно и понятно! Для него главное – увековечить подвиги земляков и единоверцев, а все остальное второстепенно. К примеру, о том, что Юрьев был захвачен обманом, певец рыцарской доблести не говорит ни слова, эту информацию мы опять-таки берем у Татищева: «Немцы, видя, что силою городу не могли ничего сделать, а людей на приступах уже много потеряли, учинили коварство…» Генрих в отличие от Татищева сильно пристрастен, поэтому в хронике возникает масса нестыковок, на которые иногда просто не обращают внимания, хоть они и бросаются в глаза. К примеру, рассказывая о падении Юрьева, Генрих говорит о том, что организованный в этот день крестоносцами приступ провалился и рыцари потерпели серьезную неудачу. А затем вдруг оказывается, что воинство Христово каким-то загадочным образом прорвалось в город. Одним из характерных примеров его творчества является эпизод с мостом, который был перекинут через ров и вел к городским воротам. То, что сей мост не был уничтожен русскими, вполне понятно, поскольку, как мы помним, вылазки они делали с завидной регулярностью. К тому же, это был самый удобный путь, если вдруг Вячко поймет безнадежность ситуации и надумает со своим отрядом прорываться из города. Но вот как описывает немецкий хронист ключевой, по его авторитетному мнению, эпизод штурма города: «Между тем другие (крестоносцы) нанесли дров и подожгли мост, а русские все сбежались к воротам для отпора». И пока княжеская дружина топталась перед городскими воротами в ожидании врага, рыцари смели со стен оставшихся без поддержки эстов и прорвались в Юрьев.

По большому счету, то, что выше понаписал Генрих, является редкостной глупостью. Прежде всего, обратим внимание вот на что – зачем рыцарям поджигать мост, по которому они могут прорваться в город? Обычно все как раз наоборот: заваливают ров, чтобы подтащить к воротам таран. А здесь и заваливать ничего не надо! И другой вопрос – зачем Вячко стягивать к этим самым воротам дружину? Ведь если мост горит, то немцы по нему к воротам чисто физически не смогут подойти! Ответа может быть только два – либо князь внезапно тронулся умом и не соображал, что делает, либо Генрих сознательно вводит своих читателей в заблуждение. На наш взгляд, второй вариант более логичен. Потому что, если исходить из того, что Вячко с дружиной решил пробиваться из города и стянул гридней к воротам для прорыва, а немцы, чтобы не допустить этого, подожгли пресловутый мост, то все становится на свои места. И нет никаких нестыковок и нелепостей.

Ведь если город уже был почти взят, то немцам нужно было сделать все, чтобы не выпустить загнанного волка из ловушки!

Теперь о том, как погиб храбрый князь.

Мянни О. Князь Вячко и сын литовского старейшины Меэлис

Дело в том, что его судьба была решена задолго до взятия города, о чем недвусмысленно написал Генрих Латвийский: «Надо взять этот замок приступом, с бою и отомстить злодеям на страх другим. Ведь во всех замках, доныне взятых ливонским войском, осажденные всегда получали жизнь и свободу: оттого другие и вовсе перестали бояться. Так теперь мы всякого, кто из наших первый взберется на вал и вступит в замок, превознесем великими почестями, дадим ему лучших коней и лучшего пленника из взятых в замке, за исключением короля, которого вознесем надо всеми, повесив на самом высоком дереве». К такому заявлению комментарии не нужны.

Поэтому, рассказывая о том, что произошло в городе, Генрих скромно и не вдаваясь в подробности, указал, что «перебили всего, вместе с королем, около двухсот человек».

У Татищева мы встречаем гораздо более подробную информацию. «А немцы, вооружась, учинили приступ и, скоро войдя во град, взяли князя Вячка и бояр, которые слезно их просили, чтоб как пленных не губили. Но они, несмотря нина что, словно беззаконные рабы диавола, а не Божии, князя и бояр побили». Картина проясняется, поскольку мы видим, что князь попал в плен и был казнен. Где и каким образом – неизвестно.

Но есть еще одна версия гибели Вячко. Она изложена в книге монахини Таисии «Русские святые». В главе «Священномученик Исидор Пресвитер и иже с ним 72 мученика Юрьевских» приводится такая информация: «В начале XIII в. город Юрьев, воздвигнутый вел. князем Ярославом Мудрым на реке Омовже, на запад от Пскова, был взят немецкими рыцарями-меченосцами. Князь же юрьевский, Вячко, видя гибель своего города, бросился с конем с городских стен прямо в пламень, объявший город, – и погиб. С тех пор Юрьев стал называться по-немецки – Дерптом». Каждый может выбрать ту версию гибели героя, какая ему больше нравится, но мы все-таки склоняемся к последней.

Теперь о новгородцах. Иногда просто удивляешься на наших либералов, которые в дело и не в дело поют хвалу боярской республике, судорожно сглатывая при этом слезы умиления. Вот ведь молодцы, сколько веков свободу свою отстаивали, не гнулись перед князьями злобными! Только вот парадокс ситуации заключается в том, что ни одно княжество не нанесло единству Руси такого урона, как Новгородская земля. Можно с уверенностью утверждать, что если бы в момент натиска крестоносцев на Прибалтику в Новгороде была не боярская республика, а централизованное княжество с четкой вертикалью власти, немцы бы никогда не закрепились на этих землях. Им бы просто не дали это сделать. А так…

В этот раз все получилось так же, как и обычно.

Вместо того, чтобы собрать войска и спешить на помощь осажденному Юрьеву, новгородцы занимались любимым делом, предавались прениям: «Но поскольку у новгородцев с князем было несогласие и между собою распри великие, немогли о помощи Юрьеву согласиться и оказать, как того требовалось» (В. Н. Татищев). Кровь льется, русских зажимают и обижают. Стратегически важная точка в Прибалтике готова перейти в руки врага, а у новгородцев – несогласие и распри великие. А то, что им же это вскорости может самим выйти боком, это в расчет не берется. Словесные баталии куда важнее. Не было в данный момент в городе человека, который крепкой рукой дал бы смутьянам по шапке и заставил думать не о своих шкурных интересах, а об интересах Русской земли. Когда же свободные люди вволю наскандалились и потешились, они все-таки сподобились собрать войско и выступить в поход. Но было уже поздно. Генрих Латвийский четко отмечает, что «новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город». А дальше все опять пошло по накатанной: «Когда же пришло сие известие в Новгород, учинило всенародную печаль, и было споров множество, один другого обвинял» (В. Н. Татищев). Теперь на повестке дня в Новгороде встал другой важный вопрос: кто виноват? А ведь его тоже быстро не решишь. И вновь недовольство друг другом и распря великая. Каждый в соседа пальцем тычет, мол, все из-за тебя, раздолбая! Каждый слово пообиднее выдумывает, чтобы проняло оппонента, чтобы задело. Только все это лишь пустое празднословие и жалкая попытка оправдаться, хотя бы перед собой.

А изменить было уже ничего нельзя, Юрьев пал, и у крестоносцев появился отличный плацдарм для дальнейшего наступления на восток.

Это был тяжелый удар по русским позициям в регионе.

А отпор врагу дать было пока некому. Михаил был не настолько воинственен, чтобы лично вести войска в бой, да еще за территорию, принадлежащую ему на птичьих правах. А княжич Всеволод, номинально посаженный на Новгородский стол после Михаила, был сильно мал. Ситуация продолжала ухудшаться.

В Юрьеве, прозванном теперь крестоносцами Дерптом, было образовано Дерптское епископство. Эсты были полностью разгромлены, а русские практически вытеснены из Эстонии.

Подавление эстонского восстания немцами и взятие ими Юрьева в 1224 году завершали немецкое завоевание Прибалтики и явились крупнейшим поражением Новгородской республики. Граница, установленная по миру 1224 года, проходила теперь по Чудскому озеру и реке Нарове, всего в 30 километрах от Пскова. Юрьевская катастрофа превратила немецкий рыцарский орден в непосредственного и очень опасного соседа для исконных новгородских и псковских земель.

Это уже было совсем не весело. Документы тех лет не оставляют сомнений в усиленном нажиме держав-агрессоров на Русь. Политика шантажа и раскола оказывала влияние и на боярских правителей Новгорода и Пскова, готовых ставить свои торговые интересы выше общерусских политических целей. То, что не могли сделать силой, крестоносцы решали хитростью, и это приносило свои плоды. Одной из жертв этой борьбы, как мы и говорили, стал Владимир Псковский, вытесненный из собственного города в Ряжск (Ржев). Тот же Псков, как никакой другой город, должен был теперь считаться с орденом, мало того – находить с ним компромисс.

Однако на одну лишь хитрость немцы не рассчитывали никогда, всегда предпочитая ей силу. Хитрость – это лишь временная мера, и в большинстве случаев пользуются ею при осознании собственной слабости. Особенность владений крестоносцев Ливонии заключалась в том, что туда был постоянный и пока неиссякаемый приток сил из Европы. В Святой земле с этим порой возникали серьезные трудности. Поэтому любое ослабление позиций рыцарей в Прибалтике было временным. Сюда ехали не только мирные пилигримы, которых было немало, но чаще всего хорошо вооруженные и хорошо обученные искатели приключений, среди которых было достаточно незаурядных воинов, всегда готовых к войне.

Ярославу, как и Владимиру Псковскому, не дали добить немцев, и они довольно быстро нашли возможность восстановиться. Епископ Альберт был талантливый организатор и умелый администратор, да к тому же еще и очень неплохой политик. Он прилагал массу усилий, чтобы упрочить положение своего детища.

Между тем, борьба с крестоносцами требовала от русских все больших сил.

Пришла пора принимать кардинальные меры.

Лучшим кандидатом для решительных мер был решительный Ярослав.

Михаил очень быстро понял, что к чему, и сообразил, что нужно либо воевать с орденом, либо расставаться с Новгородом по доброй воле, пока не попросили прочь по-плохому. Он смело выбрал второе.

Это решение черниговского князя было на руку всем, в том числе и владимирскому князю Юрию – пришла пора возвращать новгородскую вольницу под свое крыло и останавливать стремительно развивающуюся агрессию братьев-рыцарей.

Ярослав вернулся как нельзя вовремя.

Быстро рассудив, что к чему, новгородцы в очередной раз «послали звать Ярослава в Новград на княжение, обесчав ему преждние его убытки заплатить, и целовали ему крест, что его не изгонять и досады не чинить. Он же вину их, что прежде ему учинили обиду и что на литву в помочь ему войска не послали, отпустил и поехал в Новград, а новогородцы встретили его и приняли с честию великой» (Татищев).

А.Пресняков подчеркивал: «Крепнет связь Владимирского великого княжения с Новгородом в энергичной деятельности князя Ярослава Всеволодовича».

Именно Ярослав Всеволодович выступает во главе новгородской внешней политики, олицетворяя ее собой. Он выступает организатором активной обороны против немецкого и шведского давления. Один только перечень мероприятий, проведенных Ярославом по борьбе с теми же меченосцами, характеризует его как выдающегося руководителя внешней политики на северо-западе Руси.

Почти сразу же после появления Ярослава в Новгороде княжеская дружина отбила набег еми (тавастов) на новгородские земли в Финляндии.

Дав укорот этому врагу, воинственный князь стал готовиться к делу великому и небывалому. Зимой 1226 года он замыслил грандиозное военное предприятие – большой поход в южную часть Финляндии. «Тое же зимы Ярослав, сын Всеволож, ходи из Новгорода за море на Емь, где же ни един от князь Рускых не возможе бывати, и всю землю их плени» (Лаврентьевская летопись).

Князь триумфально вернулся. То, что в Новгороде, пусть и на время, появилась крепкая княжеская власть, немцы вскоре ощутили на своей шкуре.

* * *

Немногие русские князья удостоились памятников. Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Александр Невский, Дмитрий Донской… В этой славной компании оказался и наш герой, Вячеслав Борисович. В эстонском городе Тарту (Юрьев, Дерпт) в честь 950-летия со дня основания был установлен памятник русскому князю Вячко и эстонскому старейшине Меэлису. Его создателем является скульптор Олав Мянни, а бронзовые фигуры героев стоят напротив дома № 2 по улице Oru. Несмотря на все политические неурядицы, памятник достоял до наших дней, правда, в 2008 году местные вандалы у князя отпилили меч. Наверное, для того, чтобы не раздражать «западных партнеров», которых Вячко этим мечом шинковал, как капусту. У своего земляка Меэлиса лук со стрелами отпилить постеснялись.

Треснутый лед реки Омовжи (Разгром меченосцев)

Итак, Ярослав не просто вернулся. Он начал действовать. А когда Ярослав действовал, то и результат появлялся – незамедлительно. Против его напора и активности мало кому удавалось устоять.

Псков князь подмял под себя решительно и быстро. Довольно с него уже было псковского своеволия, от которого Руси одни неприятности шли. Горожане единодушно присягнули на верность лично князю Ярославу.

Здесь он пошел на интересный компромисс, отправив в Псков самого младшего из сыновей Мстислава Удатного – Юрия, который представлял клан, ранее правивший в этих местах. Судя по всему, новый псковский князь был практически ровесником Ярослава.

Больше о нем ничего не известно.

Вернуть Псков в сферу своего влияния немцам можно было лишь одним путем. Крестоносцам нужен был там свой ставленник. И такой кандидат у них был припасен, только пока за ненадобностью не задействованный. И вот пришло время достать и его из нафталина.

И был это не кто иной, как Ярослав Владимирович – сын легендарного Псковского князя. Правда, характером он пошел не в тятеньку. Хлипковат был княжич против своего папаши, но определенные виды на будущее имел.

Ярослав считал Псков своей вотчиной по праву наследования и не терял надежды ее вернуть, пусть и с помощью немцев. Орден пригрел сына своего заклятого врага до времени у себя на груди. Для них это было ценное приобретение. Пятая колонна нужна всем и всегда. А тут ее и создавать не пришлось.

Для крестоносцев он оставался последним кандидатом, на которого можно было сделать ставку, правда кандидатом довольно надежным, на чьих амбициях можно было и сыграть.

В 1233 году князь Ярослав Владимирович с боярами-изгнанниками при помощи крестоносцев захватили Изборск, который находился к юго-западу от Пскова. В Пскове сразу же забили тревогу, ибо Изборск был его передовым форпостом.

Древний Изборск. Он первым встречал крестоносцев на северо-западной границе. Фото А. Караева

Возможно, Ярослав Владимирович всерьез рассчитывал на то, что псковичи с радостью воспримут этот его рейд. Но не тут-то было.

Псковичи уже получили князя из рук Ярослава Всеволодовича и ничего больше менять не собирались. Теперь им надо было доказать их новому правителю свою безоговорочную верность. Поэтому они даже не стали дожидаться новгородских полков, а решили исправить ситуацию сами. (По другим источникам, они действовали совместно с переславской дружиной, что кажется более верным)

Так что Изборск перешел в руки меченосцев ненадолго. Псковский отряд с переславскими гриднями быстро отбили город и взяли в плен князя-изгоя Ярослава Владимировича.

Сеча была жестокой, ибо враги не щадили друг друга и пощады от противника не ждали. Немцам не приходилось рассчитывать на то, что кому-либо из них дадут уйти.

Здесь погиб знатный немецкий рыцарь с русским именем Даниил, который, видимо, и должен был обосноваться на этом форпосте. Этот факт отметили даже летописи. Возможно, это была месть за гибель князя Вячко, ведь именно Даниил и был первопричиной всех бед русского князя. Время шло, а характер у рыцаря не поменялся, он вновь ввязался в очередную авантюру, но не повезло. В этот раз его щадить не стали. Вот и верьте медоточивому Генриху, кто кому больше досаждал, а также всем наветам хрониста на Вячко.

К Даниилу лучше всего подходит известная русская пословица: «Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить».

Ярослав Владимирович был отправлен в оковах и под стражей в Переславль-Залесский, из которого, правда, вскоре бежал к немцам.

Интересную трактовку этих же событий передает С. Соловьев: «В 1233 г. эти изгнанники – Ярослав и новгородцы вместе с немцами ворвались нечаянно в русские владения и захватили Изборск, но псковичи отняли назад у них этот город».

Видимо, в картах не разобрались!

«В том же году немцы опять показались в новгородских владениях (видимо, опять нечаянно); князя Ярослава не было в то время в Новгороде; но скоро он пришел с сильными полками переславскими, чтоб отомстить немцам за обиды» (С. М. Соловьев). Понятно, что вооруженный конфликт уже разгорелся и немцы, потерпев первое поражение, просто так утереться не захотели. Бог с ним, с Ярославом Владимировичем, а вот за Даниила следовало отомстить. Но опять не случилось. Однако этими своими жалкими попытками они только играли на руку Ярославу Всеволодовичу. Зря они ярили новгородского зверя. Теперь ему не надо было уговаривать ни новгородцев, ни псковичей в необходимости похода на орден.

«Время было удобное действовать против немцев: Новгород и Псков в соединении под одним князем, а между тем Ливония лишилась своего великого Альберта, умершего в 1229 году» (С. М. Соловьев).

Меч над головой ордена был уже занесен. Но внезапно случилось событие, которое отвлекло деятельного Ярослава и от немцев, и от похода.

«Присутствие Ярослава Всеволодовича было нужно для Новогородцев; но пораженный внезапною кончиною старшего сына, он уехал в Переяславль. Юный Феодор, цветущий красотою, готовился к счастливому браку; невеста приехала; Князья и Вельможи были созваны и вместо ожидаемого мира, вместо общего веселия положили жениха во гроб. Народ изъявил искреннее участие в скорби нежного отца; а Князь, едва осушив слезы, извлек меч для защиты Новогородцев и привел к ним свои полки многочисленные». Такими словами описывает эту трагедию Карамзин. Что с княжичем случилось, что стало причиной его смерти, остается только гадать, поскольку летописи молчат. Но факт остается фактом.

Нежданно-негаданно Ярослав потерял старшего сына, с которым наверняка связывал определенные планы и надежды.

Если другого человека такое горе могло и сломать, то Ярослава оно только подхлестнуло. Ему просто необходим был противник, на котором можно было выместить всю накопившуюся горечь и нерастраченную злость. Ярость бурлила в князе, ища выхода, и немцы были лучшими кандидатами из тех, на ком можно было отвести душу, да еще и с пользой для дела.

Ярослав, собрав войско, вышел в поход.

С Новгородским князем мы разобрались. А что же происходило в стане его заклятого врага, ордена меченосцев?

Как мы уже видели, все, от магистра до братьев-рыцарей, не горели желанием подчиняться кому-либо вообще, однако авторитет Альберта был так велик, что им приходилось с ним считаться или хотя бы делать вид и соблюдать приличие. Однако при всякой возможности они пытались подчеркнуть свою независимость. Так сказать, пытались служить Господу без посредников, напрямую. Епископу Альберту с трудом удавалось держать под контролем свое детище. Не зря меченосцев и по сей день считают самым недисциплинированным орденом из всех. Чуть позже Еренфрид фон Неуенбург (независимый представитель тевтонцев) представил поведение рыцарей Меча вовсе не в привлекательном свете, описал их людьми упрямыми и крамольными, не любящими подчиняться правилам своего ордена, ищущими прежде всего личной корысти, а не общего блага.

Смерть епископа Альберта только усугубила давно наметившийся конфликт и стала решающим фактором в развитии дальнейших событий.

Магистр ордена меченосцев Волквин, которому зависимость от Альберта давно была в тягость, тут же решил воспользоваться благоприятным моментом, чтобы освободить орден из-под власти следующего епископа, которым был назначен Николай из Магдебурга.

Если Альберта он вынужден был терпеть, то Николай вовсе не был для него авторитетом. Скорее нахлебником, явившимся на все готовое.

Мало того, на освободившееся место появился еще один претендент – Альберт Зуербеер из Кельна. Подчиняться новому духовному лидеру, который даже в отдаленной степени не был воином, магистру вовсе не хотелось.

Он считал, что для ордена меченосцев будет намного выгоднее попасть под крыло более известного и процветающего в те времена Тевтонского ордена, то есть соединиться с ним. Братьям-рыцарям уже давно требовался могущественный покровитель. Если орден меченосцев, постоянно проливая кровь и теряя бойцов, еле-еле сводил концы с концами, то Тевтонский богател и развивался. Магистр рассчитывал, что тевтонские рыцари с радостью предоставят ему людей и средства, необходимые для защиты Ливонии, а их дисциплина укрепит дух буйной монашеской братии. Вот тогда никакой епископ больше не будет лезть в их дела.

Однако речь шла не о простом подчинении, кроме просьбы, были еще и условия. Меченосцы требовали такой автономии в возможном объединенном ордене, что реформирование их монастырей было бы невозможным.

Магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальц тактично отклонил столь лестное, на первый взгляд, предложение Волквина.

Причин доискиваться не будем, чтобы не уходить в дебри взаимоотношений между организациями и отвлекаться от основной линии, тем более что часть этих проблем лежит на поверхности.

Андриолли М.Э. Тевтонские рыцари

Правда, саму идею, показавшуюся им конструктивной, тевтонцы взяли на заметку. Виды Тевтонского ордена распространялись и на Прибалтику, а Братство меченосцев имело больший опыт существования и выживания в этом краю, ведь они оказались там раньше на два с половиной десятка лет, чем тевтонские рыцари.

Приблизительно в это же самое время орден рассорился и с папским наместником.

В Ливонии вместо усердного служения Христу шла борьба за власть, и скандал следовал за скандалом.

Таким образом, орден меченосцев на данный момент был предоставлен сам себе и располагал лишь собственными силами, которых вовсе не было достаточно для отпора начинающим проявлять все большую агрессивность русским.

Этим и был готов воспользоваться Ярослав Всеволодович. Он понимал, что мимолетные набеги не могут обеспечить победу над немцами. Поэтому стремился вернуть и удержать в русских руках Юрьев как важнейшую крепость, дававшую доступ в центр Эстонии.

В лице Ярослава немцы столкнулись с крупным политическим деятелем и полководцем.

Пусть он был не первым из русских князей, поднявших против крестоносцев тяжелый меч войны, но зато самый последовательный в своих действиях.

Именно он представлял для ордена меченосцев наибольшую угрозу.

Властитель Новгорода по какой-то неизвестной нам причине невзлюбил крестоносцев изначально. Пожалуй, только его старинный недруг Михаил Черниговский мог вызвать большую ненависть, чем они.

Ярослав снова вдел ногу в стремя. Верный конь вновь понес своего седока навстречу осадам и сражениям, схваткам и штурмам, почестям, победам, лести, славе, проклятиям, падениям и взлетам. Все это Ярослав испытал на себе, как никто другой.

«Лета 6742 (1234). Князь Ярослав Всеволодович, совокупря войски новогородски и псковские, ходил на немец к Юрьеву, и, не дошед города, стали».

Так Татищев описывает начало нового похода на крестоносцев.

Ярослав славно подготовился к этому походу. Он пришел в Новгород из Переславля со своею старой дружиной и «низовскими полками», которые и собирался укрепить новгородской вольницей. Кроме новгородцев в походе участвовали и ладожане, и псковичи. Сила получилась довольно внушительной.

Это был также первый поход, куда с отцом отправился княжич Александр, в будущем прозванный Невским. В юношескую душу западают такие вещи, может быть, именно поэтому всю свою жизнь Александр Ярославич люто ненавидел Запад, под которым мы подразумеваем немцев. Ведь оба ордена, против которых предстояло сражаться Александру, состояли в большей степени из представителей этого народа. А может, само слово «крестоносец» вызывало у юного князя приступ агрессии.

Но все это в будущем. Сейчас он вместе с отцом выступает против первого из орденов, с которым ему суждено сразиться, – «Братьев Христова воинства».

От границы Ярослав проследовал прямиком к сердцу Эстонии Юрьеву, или Дерпту, чьи стены еще помнили мужество и отвагу вассала Ярослава князя Вячко. Хотя выбор цели был обусловлен не только чувством мести и карой рыцарям за содеянное. Ярослав шел на правах законного владельца возвращать добытые им ранее волости обратно под свое крыло.

Вот что было актом возмездия.

Однако, не подходя вплотную к хорошо укрепленному городу, он внезапно остановил свои полки и стал сильно нервировать крестоносцев.

Набравшийся опыта в прошлых войнах, Новгородский князь решил перехитрить немцев.

Ярослав никогда не был мастером осадного дела, а возможности укрепленного Юрьева знал как никто. Поэтому, не полагаясь на прямой штурм города, князь распустил часть ополчения «воевать зажития» и собирать военную добычу, оставив при себе свою дружину в полной боевой готовности.

Новгородцы гуляли от души, разоряя вражескую волость, собирая причитающуюся за все эти годы дань. Это они умели хорошо. Сейчас их главной задачей было «погулять» так, чтобы раздразнить крестоносцев, мало того, нужно было создать видимость того, что Ярослав распустил для грабежа все войско и единое управление если не упущено, то, по крайней мере, нарушено. Такая задача новгородцами и псковичами была выполнена с успехом. Братья-меченосцы в порошок стирали зубы от ярости, видя, что творили русские на землях, которые они уже привыкли считать своими. Сердце кровью обливалось. Один сплошной убыток, да и авторитет терялся на глазах.

Ярослав же жаждал нанести как можно больше вреда надменным и алчным немцам.

Именно к этому времени немецкие источники относят гибель в пожаре цистерцианского монастыря Фалькенау, расположенного недалеко от Дерпта.

Пострадал не только монастырь.

Русские сжигали деревни, убивали всех, кто оказывал сопротивление. Лили кровь. Безжалостно. Как и всегда бывает на войне.

Князю нужно было добиться поставленной цели любым способом.

Долго меченосцы не высидели за стенами. Чего, собственно, Ярослав и добивался.

С намеренного попустительства Новгородского князя или благодаря своей везучести и изворотливости немецкие гонцы метались по горящей территории и носили сообщения из Оденпе в Дерпт. Лазейки были. Благодаря этим удачно налаженным каналам связи отряды крестоносцев, усиленные местным ополчением, решили объединиться и ударить на увлекшихся захватом добычи русских. Они надеялись на внезапность атаки, на то, что отряды Ярослава не успеют соединиться в один кулак.

Рыцарям не сиделось за стенами замков и крепостей, они рвались в бой. Желания драться было через край, а вот точной информации о противнике не было. Но братьев-рыцарей это не остановило.

Видимо, посчитав, что и этого будет достаточно, немецкие меченосцы из Юрьева и Оденпе, усиленные ополчением из горожан и купцов, выступили объединенной ратью против новгородского войска.

Немцы прекрасно вооружены и достаточно храбры. Это были закаленные в многочисленных сражениях бойцы. Они рассчитывали, что под ударами немецкого оружия без оглядки побегут русские полки и дружины.

Главную силу западного войска составляли рыцари – всадники, закованные в тяжелые металлические доспехи.

Среди крестоносцев были не только братья ордена, но и немало пилигримов, шедших на Восток за добычей и отпущением прежних грехов. Грабеж – их родная стихия.

Большинство из них были отчаянные головы, а если выразиться точнее, бесшабашные головорезы, немало дел натворившие у себя в Германии. Таким в особенности не терпелось попытать счастья с оружием в руках.

Их тянуло в бой, опасность не пугала, а манила, точнее они ее плохо себе представляли.

О дисциплине и спаянности можно было и не говорить.

Здесь, «на своем» берегу реки Омовжи (современная река Эмайыги в Эстонии), войско крестоносцев решило атаковать русский передовой полк, возможно принимая его за основу войска Ярослава.

«Немцы, собрався у Юриева и Медвежьей Головы, напали на передовую стражу Ярослава, и бились с оными, гнався за ними до полков» (В. Н. Татищев).

Что было дальше, мы себе можем только представлять.

Потерявшие от времени цвет надписи старинных свитков вновь оживают. Они приобретают цвет, форму. И перед глазами встает картина давным-давно ушедших времен.

Пусть даже это всего лишь фантазия.

Войско крестоносцев спешило навстречу русским, чтобы своим ударом упредить их дальнейшее продвижение и прекратить творившиеся на их землях бесчинства.

Весна в Прибалтике была готова вступить в свои права, снег неумолимо проседал под лучами теплого весеннего солнца. Сугробы усели, но стали плотнее и кряжистее.

Темные ели, густо стоящие по берегам реки, сбросили свой зимний наряд.

Однако зима не хотела уходить. Она боролась как могла. Партизанила. Ночами крепила лед на реках, обдувая своим морозным дыханием окрестности, сковывая настом сугробы. Работала не покладая рук.

По-зимнему пронизывающий ветер не давал воинам расслабиться по ночам. Но с восходом солнца зима, ворча и стеная, уходила, предоставляя весне полную власть над миром. Весне всегда было тяжело в Прибалтике. Эта непрекращающаяся борьба скоро даст о себе знать и сыграет немаловажную роль в намечающемся противостоянии, но это случится чуть позже.

Пока же многочисленный конный отряд рыцарей, несущих на своих плащах и в сердцах знак креста, и сопровождающей его пехоты подступил к реке. Флажки копейщиков вяло колышутся на легком ветру.

Ведет отряд всадник в шлеме, который благодаря рогам напоминает бычью голову. Уверенная посадка, золотые шпоры, все движения выдают человека, привыкшего повелевать. Видно – предводитель.

Чуть поодаль, немного поотстав, едут оруженосцы в круглых железных шлемах, из-под которых видна кольчужная сетка, прикрывающая шею.

Впереди колонны скачут на покрытых белыми попонами, сытых и мощных конях тяжеловооруженные рыцари. Их тяжелые шлемы наглухо закрывают все лицо, только узкие, как бойницы, прорези для глаз выдают в них людей. На их щитах красуются тщательно выписанные замысловатые гербы, а на белоснежных плащах нашиты большие красные кресты.

Там, недалеко от берега Омовжи их ждал передовой русский полк, готовый к бою, но не настолько внушительный, чтобы вселить неуверенность в крестоносцев.

Теперь, когда враг находится на расстоянии прямой видимости, ухищрения уже не нужны. Вся надежда у братьев-рыцарей на крепость руки и твердость характера.

Господь вновь подвергает испытанию их мужество и веру. Несмотря на тревогу, зреющую в его душе, предводитель искренне верил в несокрушимую мощь рыцарства, которой русским нечего противопоставить. Да и не только им, просто нет еще на земле такой силы.

Вождь делает рукой в железной перчатке какой-то знак. В ответ на него разом начинают грохотать барабаны, а боевые рога заводят свои резкие призывные песни.

Железные всадники, прикрываясь щитами, на которых разнообразие разноцветных гербов соперничает с алыми большими крестами, готовятся к атаке. Копья с прикрепленными к ним флажками уже опущены и нацелены на врага. Кони развернуты в сторону неприятеля.

Путь только один – вперед!

Взвился орденский стяг.

Воины тронули поводья.

Мощный, хищный, опасный, но такой неповоротливый зверь, почуяв близкую добычу, двинулся вперед, медленно и неуклонно пытаясь разогнаться для единственного, но смертельного удара.

Что же может видеть сейчас рыцарь в свои узкие прорези для глаз, так похожие на бойницы?

Немного.

И без того ограниченному взгляду всадника сейчас предстает лишь только длинный ряд червленых щитов по ту сторону поля. Только враги сейчас в периферии зрения рыцаря. Но ему и этого сейчас достаточно.

Крестоносцы направляют своих коней прямо на боевые порядки русских.

Смять, растоптать, уничтожить. Все силы вложены в этот единственный удар. Уже не один враг испытал на себе силу этой смертоносной конской лавы.

Братья ордена в белых плащах с нашитыми поверх красными крестами надвигались сплоченными рядами. Их руки ощущали привычную тяжесть боевых копий.

На острие атаки располагались наиболее умелые бойцы в шлемах, украшенных рогами, звериными мордами и диковинными птицами. Они мчались, выставив перед собой прочно упертые в опоры копья. Остальные воины прикрывают им фланги и спину.

Вслед за братьями-рыцарями, пытаясь не отставать, по проложенному в снегу пути гуртом бегут пешие ратники, прикрываясь небольшими треугольными щитами. В руках они сжимают боевые топоры, оружие, которым лучше всего владеют.

Над белым снегом, что лежит на берегах Омовжи, развеваются белые плащи меченосцев

Выстроенные строгим клином рыцари приближались медленно и упорно. Кони мощной грудью бороздят слежавшийся снег, идут тяжело, проваливаясь в этот глубокий снежный покров по самые стремена. Хорошо разогнаться не получится.

Однако пятна флажков приближались неумолимо.

Русский передовой полк готов встретить стремительно накатывающуюся лавину.

Пешие ратники, одетые в толстые кожаные доспехи, опустив вниз щиты, стоят, опираясь на копья. Суровые воины молча вглядываются вдаль, ежась от сырого, с ночи застоявшегося холода, который еще не развеялся.

Теперь, когда враг попал в поле их зрения, воины оживились.

Злые ратники, голодные до драки, ощетинились копьями в направлении врага. Червленые щиты, цвета густой красной крови, подняты, на лица опущены маски – личины, заменяющие русским воинам забрала.

Теперь одни железные люди встали против других, и расстояние, разделяющее их, с каждой минутой становилось все меньше.

В рядах русских войск заиграли свирели и застучали бубны.

Вперед выступили лучники. Залп. Звонкие хлопки тетивы по кожаным рукавицам.

С тонким свистом летят стрелы.

Некоторые достигли своей цели. Заржали первые раненые кони, шарахнулись, пугая остальных, сбили строй.

А стрелы продолжали петь свои тихие протяжные песни. Одна из них пробила кольчугу рыцаря, который, захрипев, завалился набок, мешая другим всадникам, сбивая их с заданного ритма. Кто-то падает, пронзенный насквозь брошенным умелой рукой копьем. Первая кровь на снегу.

Лучники продолжили сыпать стрелами, не отходя и не укрываясь до поры до времени за спинами товарищей.

Из-за этих жертв скорость удара практически снижается до нуля. И до русских рядов докатывается уже не железная лавина, а волна, способная за счет своей силы и агрессии сбить с ног, опрокинуть, потеснить. Но на то, чтобы рассечь боевые порядки, сил уже нет. Только продавить.

Острие клина затупилось и расплющилось, а немецкий строй затоптался на месте. Задние ряды нажимали на передние.

Однако матерые хищники с красными крестами на щитах уже почуяли добычу.

Наваливаясь всей своей массой на заслон, железные всадники заслонили собой небо.

Теперь они крепко завязли в русских построениях. Теперь все решает умение и мужество.

Бой шел тесный и вязкий.

Шум битвы и лязг оружия становились все громче и громче.

Кровь уже расплескалась по снегу клевером.

Русский полк дрался сплоченно, каждый воин вовремя прикрывал плечо соседа. Если кто и падал, пронзенный рыцарским копьем, то место его тут же занимал боец второго ряда.

Солнце, которое совсем недавно одним только глазом выглядывало из-за деревьев, теперь, усевшись на их макушки, висело прямо над сражающимися, с интересом наблюдая за исходом битвы. Жар любопытства, который оно источает, постепенно истончает речной лед, что в итоге и окажется гибельным для одной из сторон.

Но за битвой наблюдает не только любопытное солнце.

За елями, чуть в глубине леса, на опушке притаилась княжеская дружина. Еловый собор надежно укрывал ее до времени от постороннего взгляда. Она здесь уже давно. Еще с самого утра. Темного и промозглого. Когда одни холодные ветра гуляют в темном перелесье.

Они относят прочь клубы пара от дыхания людей и лошадей. Тусклый отблеск оружия в полумраке леса, и сотни воинов, ждущих сигнала.

Но сейчас солнце уже проникло сквозь еловую толщу. Теперь оно веселилось, грело землю, наблюдая, как княжеские дружинники седлают коней.

Отборная конная дружина Ярослава в длинных шерстяных плащах, накинутых поверх пластинчатых доспехов, была собрана, как и положено, у княжеского стяга.

Ожидание длилось. Затягивалось. Утомляло.

– Ворог идет! – выдохнул запыхавшийся гридень, подбежавший к князю, и махнул рукой, указывая в сторону берега.

Этого известия ждали. Ярослав уже давно изнывал от нетерпения, из-под руки вглядываясь в слепящее пространство, ожидая оттуда появления врага, как будто мог что-то увидеть за деревьями.

Ярослав был уже не молод, но полон сил. Крепок. На этот момент он вступил в пору своего расцвета. Это был уже далеко не зеленый юнец, а взрослый опытный муж, побывавший в различных переделках, участник множества сражений, полководец, овеянный дымом многочисленных побед. Правда, несмотря на это, он по-прежнему оставался все таким же горячим, вспыльчивым и нетерпеливым.

Ожиданье давалось ему с трудом.

В плаще алом, как кровь, накинутом на плечи, и в блестящем доспехе он нервно прохаживается взад-вперед по поляне, беспокойно теребя рукоятку своего меча.

Под ногами его крякает снег, крошатся ледышки.

Но вот сигнал получен. Ждали часа, ждали мига. И он пришел.

Терпенья жила лопнула.

Теперь все сомненья, все тревоги в сторону. Пришла пора действия.

Ярославу подвели коня. Князь сел в седло. Надел боевой шлем. Натянул поводья.

Теперь он восседал на коне, окруженный десятком дружинников.

Плащи сброшены. Статные всадники в блестящих кольчугах и таких же сверкающих на солнце шлемах весело переглядывались между собой. Им любой бой был в радость. Любая драка в удовольствие. Им умирать почетно от стрел и вражеских клинков и уносить с собой в могилу двух-трех врагов. Для них смерть в бою всегда в чести.

Их крупные кони, прядая ушами, в нетерпении перебирали ногами, готовые уже сейчас нести своих седоков навстречу опасности. Видимо, им передалось возбуждение людей.

Князь, гарцуя на вороном коне, поднял его на дыбы, грозя сломать себе шею. Аж нога потеряла стремя.

Восстановив равновесие в седле, он обратился к своим воинам с короткой речью.

– Настал час битвы!

– Не посрамим Родины нашей!

– Покажем врагу, как сражаются русские воины!

Ярослав первым пришпорил коня и помчался туда, где его ждала битва. Он чувствовал свирепое возбуждение.

Отряд пустился вскачь, взметая клубы снежной пыли.

– Впереееед! – мощным эхом над зимней рекой разносится боевой клич русов.

От этого резкого крика птицы посрывались с деревьев.

Стремительно вылетевшая из леса на рысях дружина ударила во фланг ничего не подозревающих крестоносцев.

Княжеский стяг гордо реял на ветру.

Это был тот момент, когда пешие полки под давлением рыцарей уже проминались, пятились, начинали отходить.

Быстрым и решительным ударом Ярослав изменил положение.

Стервенеющие от предстоящей схватки, переславцы налетели на замешкавшегося врага, круша и сминая его.

Плохо видящие в свои узкие прорези шлемов, крестоносцы не сразу углядели внезапно возникшую опасность. В рядах противника наступило замешательство. Но крестоносцы продолжали сопротивляться. Выбор у них ограничен.

Ожесточенный бой закипает с новой силой или, точнее, силой обречения, несмотря на то, что в ближнем бою новгородцы и низовцы уже утомили противника. Все вокруг дышит слепой яростью. Теперь каждый за себя, и один Бог за всех.

Трещат и ломаются копья, щиты разлетаются, разбитые в щепы. Лязг стали, рев сотен глоток, крики и стоны раненых– все смешалось в невообразимом шуме, который стоит на реке. Порой из этого кровавого месива выползал окровавленный воин с красным крестом на плаще, чтобы ухватить глоток свежего весеннего воздуха, да так и оставался лежать на берегу реки, широко раскинув руки.

Ярослав, прикрываясь щитом, яростно рубится в первых рядах. Ни на шаг не отступая, подавая гридням пример. Страшно лицо новгородского князя. Своим мечом он разил направо и налево. Сейчас он был просто воин.

По привычке, князь и сейчас дает короткие злые команды, но слова тонут в общем крике, лязге и грохоте железа. Их могут слышать только те, кто дерется с ним плечом к плечу. Да и дружина сейчас не нуждалась в приказах. Опытные бойцы сами знают, что и как делать. Их тяжелые мечи яростно гнут железо доспехов крестового воинства.

Сейчас Ярослав хоть и не видел всей картины боя в целом, но отслеживал ее чутьем опытного воина, по реву битвы и скученности бойцов отмечая общий ход происходящих событий. Руководства сражением из своих рук не выпускал. Смерть кружила вокруг князя, принимая различные облики.

Вот, подняв тяжелый обоюдоострый меч над головой, здоровенный немецкий рыцарь преградил дорогу новгородскому князю. Из-под шлема закрывающего все лицо целиком и оставляющего только вырез для удивительно блеклых синих глаз, глухо звучат изрыгаемые по-немецки проклятия, так неугодные Богу и такие неуместные в устах воина Христа.

Ни уклониться, ни обойти немца не представлялось возможным. И дружинники не успели прикрыть князя от опасного противника.

Неприятно полоснуло по коже морозом.

Хрипло выкрикнув боевой клич ордена – «Бей», рыцарь атакует князя. Для крестоносца это ценный трофей. Он энергично работает мечом. Удары сыплются один за другим. Брат-меченосец умело владеет оружием, это отличный, испытанный боец. Продолжая извергать проклятия, не умолкая ни на минуту, он азартно наседает, растрачивая силы.

Ярослав вынужден обороняться, прикрываясь щитом, чтобы сбить этот яростный порыв.

Нервы обнажились. Сердце, грохочущее, словно в пустой бочке, бешено частит. Пот заливает глаза. Он жадно глотает воздух. Лицо было покрыто мелкими капельками пота.

Выдержать!

Сдержав первый натиск рыцаря, Ярослав переходит в атаку сам. Громкий лязг стали сопровождает каждое столкновение мечей. Князь рубится неистово, видя перед глазами только алый крест. На удар отвечает ударом. Не уступая.

Один из таких ударов достиг цели, пришелся крестоносцу прямо в темя, шлем защитил, но не спас. В глазах Христова воина помутилось, меч выпал из руки. Кулем он свалился с боевого коня на снег. Там и остался лежать, даже не пытаясь подняться.

Теперь есть время перевести дух.

Битва идет уже несколько часов. Но перелом наступил. Он виден даже невооруженным глазом. Яростный натиск рыцарей ослабевает. Силы их с каждой минутой убывают.

Подняв над головой свой меч, князь вступает в схватку с новым противником.

– Скачи к Александру! – орет Ярослав рубившемуся рядом гридню, выбрасывая из себя горячий воздух. – Пусть гонит крыжаков к центру реки, там лед тоньше, он не выдержит!

Русские стали теснить крестоносцев. Постепенно они выдавливали их на середину реки. Туда, где под горячим весенним солнцем лед истончился и не был уже так надежен, как утром и вдоль берега.

Немцы бились люто, но сила ломила силу. Затравленно озираясь, крестоносцы отступают, пятятся туда, где их поджидает еще неведомая опасность.

А русские продолжали давить.

Постепенно паника охватила Христово воинство. Оставалось только спасать свои жизни. Уносили ноги из кровавой сечи рыцари, нещадно понукая коней. Следом бежали пехотинцы, побросав щиты и боевые топоры.

Тех, кто пытался утечь, дружинники, догнав, нещадно секли мечом. Рубили в капусту. Пронзали копьями корчившихся на снегу раненых.

Те из братьев-рыцарей, кто уже не мог сражаться, покорно опускались на колени, кладя перед собою меч и снимая шлем, надеясь на милость победителя. Но и из них милость досталась не всем. Русские давно жаждали мести и теперь упивались ею.

Для рыцарей-меченосцев это была трагедия. Разгром был окончательным.

Дорога к спасению для немцев была только по льду реки. Но яркое весеннее солнце уже сделало свою работу. Под тяжестью бегущей людской массы лед стал трескаться. А рыцарские кони своими копытами только ускоряли этот процесс.

И вот раздался резкий треск, по льду, как по разбитому стеклу, пробежали в разные стороны тонкие трещины, и поверх них хлынула черная вода.

Кони уже не могли остановиться. Вылетая на залитый водой лед, они как безумные крушили его своими тяжелыми подковами и только больше ломали его.

В какой-то момент они раздробили ледяную корку так, что в образовавшуюся полынью стали опрокидываться и кони и люди.

Треск льда, хриплые крики о помощи и шумный плеск воды стали теперь доминирующими звуками.

Барахтаясь из последних сил, крестоносцы пытались цепляться окоченевшими руками за обломки льдин, но и это их не спасало. Мышцы вязало, в тело впивалось множество мелких иголок, мешая бороться за жизнь. Попавшим в воду холод тут же пережимал своими цепкими пальцами горло, перекрывая дыхание так, что не было ни возможности, ни сил даже кричать. После короткой борьбы закованные в тяжелые доспехи рыцари камнем шли на дно.

А может быть, это русалки, соскучившиеся за зиму по добыче, с невероятной скоростью утаскивали к себе попавших к ним в руки служителей Христа.

Многие из меченосцев нашли в этот день свой конец под темной водой.

Лед продолжал ломаться. Огромная прорубь все росла. Русские продолжали гнать немцев в образовавшийся капкан, и теперь у крестоносцев был выбор только между смертью в бою и в воде. Некоторые из рыцарей, видя невозможность дальнейшего отхода, останавливались на краю этой огромной полыньи и снова бросались в бой, предпочитая смерть с мечом в руке. Русские никого не щадили.

Не сумев отказаться от мести, Ярослав был настойчив и неумолим. Истребить как можно больше орденских братьев, сократить их поголовье, вот в чем была его цель.

В этот день милость не коснулась его сердца.

Утомленный битвой Новгородский князь, весь в крови чужой и своей, пропахший дымом костров и конским потом, хищно оскалившись, огляделся вокруг.

Кругом бездыханные тела противников. Воины, несущие крест, надорвались под своей тяжкой ношей. Многие погибли от русских мечей, иных поразили стрелы. Разве что одинокий конь без ездока с оборванным стременем осторожно пробирался по полю битвы, ища своего хозяина.

Многие романтически настроенные юноши, младшие сыновья из знатных семей и алчущие славы и подвига, так и остались лежать на берегах чужой реки, словно подстреленные хищные звери. Только вороны чернели на подтаявшем, истоптанном снегу, деловито ковыляя среди убитых и выискивая себе пищу. И обиженно каркая, отлетали в сторону, если им вдруг мешали насладиться богатой трапезой.

Под вечер, когда все улеглось, на лед реки Омовжи осторожно въехал всадник в красном корзне, которого сопровождали несколько гридней. С непокрытой головой, в изодранной кольчуге, держа правую руку на ненужном более мече.

Недалеко от разверзшейся черной, как вороново крыло, полыньи, он остановился, но спешиваться не стал. Украдкой перекрестился и некоторое время смотрел в молчании на гладкую поверхность темной воды, как будто искал в ней что-то, потом показал одному из окружавших его гридней на какой-то предмет, смутно видневшийся в глубине. Возможно, то был мерно колышущийся плащ утонувшего крестоносца. А может, что-то иное почудилось всаднику в зеркальном отражении вод Омовжи.

Может, он увидел там свою судьбу? Впрочем, что толку гадать. Не более, чем предаваться интригующим, но бессмысленным размышлениям.

Новгородская I летопись так рассказывает о сражении на Омовже: «Немци же из града высушася, а инии из Медвеже Головы на сторожи, и бишася с ними и до полку. И поможе бог князю Ярославу с новгородьци и биша я и до рекы, и ту паде лучьших Немьць неколико; и яко быша на рече на Омовыжи Немьци, и ту обломишася истопе их много, а ини язвьни вбегоша в Гюргев, а друзии в Медвежю Голову; и много попустошиша земле их и обилие потратиша». Вот финал битвы.

Сколько бойцов здесь полегло? Кто считал? В. Н. Татищев отметил, что «много же немцев и чуди побито и пленено».

Растаскали волки да вороны по лесам немецкие кости, рыбы объели на глубине.

Это было страшное поражение. Крестоносцы были подавлены неудачей.

Те из немцев, кто чудом избежал смерти, были «большею частью ранены, ушли в городы и заперлися».

Что же касается русских, то их потери были очень малы: «и взвратишася новгородци сдрави вси, а низовьчь неколико паде» (Новгородская I летопись). Вот оно, ратное мастерство князя Ярослава!

Тогда «князь Ярослав, распустя войски в загоны, всюду области их пленил, жег и разорял». Теперь он был полноправный победитель, и не было силы, способной противостоять ему здесь и сейчас. «Немцы, видя такую над собою беду беспомощную, прислали знатных людей просить о мире».

«И поклонишася немьци князю, Ярослав же взял с ними мир по всей правде своей». Магистр ордена Фольквин фон Винтерштеттен лично был вынужден униженно просить о заключении мира с Ярославом Всеволодовичем на его условиях, который соблюдался в течение трех лет.

«Немцы, видя такую над собою беду беспомощную, прислали знатных людей просить о мире. И Ярослав, рассудив, учинил с ними перемирье на три года и, взяв дары многие, возвратился» (В.Н.Татищев).

Вполне возможно, что помимо даров, Ярослав вытребовал с немцев дань с Юрьева для себя и для всех своих преемников. Именно ту самую знаменитую дань, которая впоследствии послужила поводом Иоанну IV Грозному начать Ливонскую войну. Роберт Виппер в своей работе, посвященной Ивану Грозному, приводит такие слова Алексея Адашева послам Ливонского ордена: «Удивительно, как это вы не хотите знать, что ваши предки пришли в Ливонию из-за моря, вторгнулись в отчину великих князей русских, за что много крови проливалось; не желая видеть разлития крови христианской, предки государевы позволили немцам жить в занятой вами стране, но с тем условием, чтобы они платили великим князьям; они обещание свое нарушили, дани не платили, так теперь должны заплатить все недоимки».

Вдумайтесь. Не крестоносцам платят дань. Нет. Отнюдь. Сам гордый, заносчивый орден теперь вынужден платить дань русскому князю. Склонить голову, пойти на поклон. Лишь бы их не трогали. Хотя бы пока. Пока не отойдут от такой оплеухи, пока вновь не наберутся сил. Пока не найдут нового союзника. Либо пока в Новгороде вновь не поменяется князь. Тогда можно будет попробовать вновь. А сейчас стисни зубы и плати, чтобы, не дай бог, не разозлить этого и без того свирепого русского князя.

Поражение на Омовже заставило орден меченосцев изменить направление походов и обратить внимание на Литву, где крестоносцы также потерпят поражение.

Успешный поход Ярослава на Юрьев стал одной из главных причин, которая заставила магистра Волквина с еще большим усердием возобновить свои труды по соединению ордена меченосцев с Тевтонским орденом. Но был во всем этом еще один момент. Дело в том, что конечной цели своего похода – возвращения Юрьева под свою державную руку, Ярослав так и не достиг. Даже штурма Дерпта не последовало.

Возникает закономерный вопрос – почему? Вполне вероятно, что не всех рыцарей удалось уничтожить в битве, часть их вполне могла укрыться за городскими стенами. А это уже совсем иной расклад. С другой стороны, могли опять забузить новгородцы, ибо немецким добром они разжились весьма основательно, а после этого лезть на неприступные городские стены всякая охота пропала. Пришли, пожгли да пограбили, а затем ушли в Новгород, в лучших традициях свободных людей. Могло быть и так. В итоге, не изменилось практически ничего, за исключением выплаты немцами дани.

Однако на этом активные военные действия не закончились.

В том же 1234 году Литва напала на Руссу. Литовцы явились перед городскими воротами внезапно и захватили посад до самого торга. Город оказался практически в их руках. Но они не смогли воспользоваться плодами своего внезапного нападения. Жители и местный гарнизон, вооружившись, ударили на литву и выгнали ее из посада, продолжив бой в чистом поле. «И тут побили несколько литвы, а рушан убито только 4 человека, в том числе храброго попа Петрила» (В. Н. Татищев). Литовцы отступили.

Весть об этом нападении скоро пришла и в Новгород, к Ярославу Всеволодовичу. Князь, узнавши об этом, нимало не медля, собрав всех, кто был под рукой, двинулся на разбойничье племя. Литовцы же спокойно плыли в насадах по реке Ловати и ничего дурного не подозревали.

У Муравьина Ярославу пришлось отпустить пехоту назад, потому что для нее недоставало хлеба, и продолжать путь с конной дружиной, чтобы не терять набранного темпа.

Всадники мчались, понукая коней. Торопились, спешили. Нагруженная награбленным скарбом литовская банда не должна была уйти безнаказанно. И не ушла!

Князь догнал литву в Торопецком княжестве.

Тут и произошел бой, в котором Ярослав покрошил в капусту незваных гостей. Была отбита вся добыча, а также захвачено три сотни коней.

Все, что было награблено непосильным трудом, вновь вернулось хозяевам.

Видимо, литовская рать не ожидала так скоро столкнуться с боевой дружиной Ярослава и новгородцами. Эта внезапность вкупе с ратным мастерством и решила исход дела. Побежденные бежали в леса, бросив все, что мешало им быстрее бежать: мечи, щиты и иное оружие. Правда, уйти удалось не всем, многих Ярославовы дружинники порубили. Видимо, оторваться сразу не удалось, а новгородцы, войдя в раж, преследовали убегающих, пока хватало сил. Чтобы знали накрепко – ходить на Русь стало опасно.

Про них так и сказано – «а инии ту костью падоша».

Потери русских были минимальны. «Новогородцов убито 10 мужей, Федор Яневич, сын тысяцкого, да щитник Гаврила Некутин, с другими» (В. Н. Татищев).

Ярослав записал на свой счет еще одну уверенную победу. Его имя в Новгородской земле звучало все чаще и все громче. Мало кто сейчас мог сравниться по воинскому умению с этим князем. Мало кто мог похвастаться такой отважной и проверенной в боях дружиной. А после битвы на Эмайге с крестоносцами мало нашлось бы желающих проверить свое воинское счастье во встрече на поле боя с Ярославом, князем Новгородским, защитником Земли Русской. Жаль одно. Ярослав Всеволодович, правитель, который первым смог объединить под своей рукой Северо-Восточную и Южную Русь, воитель, которого боялись крестоносцы и которого опасался сам Батый, до сих пор остается самым недооцененным русским князем.

Как Даниил Галицкий победил тамплиеров

С кем только не довелось русским людям повоевать на Западе – шли на Русь суровые меченосцы и напыщенные тевтоны, лезли наглые ляхи и хитрые литовцы, пробовали на прочность воинственные шведы, наскакивали ятвяги, а венгерские короли спали и видели, как бы отхватить кусок послаще от Галицко-Волынских земель. Все это было в порядке вещей и никого не удивляло. Привыкли. Экзотикой повеяло тогда, когда пришлось русскому воинству оборонять рубежи своей земли от рыцарей-тамплиеров, появление которых в Восточной Европе выглядит на первый взгляд довольно странным. Вроде бы и не положено им было в этих краях находиться. Сфера интересов храмовников была далеко на Востоке и отнюдь не европейском, а Ближнем. Однако и рыцарский орден Храма Соломона не преминул сделать попытку поживиться за счет Руси. Не они первые, не они последние. Запад всегда рассматривал земли на Востоке только с точки зрения удовлетворения своих потребностей. И не более.

Но вернемся к тамплиерам. К описываемому нами времени в противостоянии Креста и Полумесяца четко обозначилась близкая победа мусульман. Крестоносное движение медленно шло на спад, и соответственно началась агония латинских королевств. Неудача V Крестового похода (1217–1221), когда армия христиан потерпела поражение в Египте, а также невнятные договоренности германского императора Фридриха II с султаном Алькамилом во время VI Крестового похода (1228–1229) не способствовали установлению стабильности в регионе. Сокрушительный разгром крестоносцев во время VII Крестового похода (1248–1254) в Египте, когда в плену оказался французский король Людовик Святой, наглядно продемонстрировал всему миру бессилие Запада против Востока. А начиная с 1262 года египетский султан Бейбарс начал мощное наступление на государства крестоносцев в Сирии и Палестине, которое триумфально продолжили его преемники, Калаун и Малик-аль-Ашраф. Ситуация осложнялась тем, что ближневосточные государства крестоносцев постоянно грызлись между собой, и о том, чтобы выступить против общего врага единым фронтом, речи быть не могло.

По большому счету, уже после провала V Крестового похода тамплиеры должны были задуматься о том, что им делать в случае потери своих владений в Святой земле. Ведь смысл существования ордена был в том, чтобы вести борьбу с неверными, а как ее вести, если рыцарей Храма выбьют с Ближнего Востока? К тому же, как это ни парадоксально прозвучит, в отличие от тевтонцев, которые практически создали в Европе собственное государство, не подчиненное никому из светских правителей, храмовники не могли похвастаться подобным успехом. Как ни поверни, а они зависели от воли тех королей, на чьих землях располагались владения ордена Храма Соломона. А зависимость, она всегда зависимость, в какую форму ее ни облеки. Поэтому можно не сомневаться, что наиболее дальновидные руководители ордена стали задумываться над вопросом дальнейшего существования организации. Опыт рыцарей ордена Девы Марии Тевтонской мог оказаться для них полезным подспорьем.

Последний оплот христиан на Ближнем Востоке, крепость Сен-Жан д’Акр (Акра, Акко) пала под ударами мусульман 18 мая 1291 года, а столкновение тамплиеров с Русью произошло в марте 1237 года. Времени на создание тамплиерами организации, которая не зависела бы от милости европейских монархов, а сама по себе была бы самостоятельной силой, было предостаточно. Пример тевтонцев перед глазами, и больших сложностей не предвиделось. Особенно учитывая тот вес и популярность, которую имел орден тамплиеров в Европе. Нужно было лишь переориентироваться, изменить вектор приложения сил. Как военная организация тамплиеры были очень сильны, недаром именно они имели славу самых грозных воинов-христиан в Святой земле.

Только пока они героически сражались на Востоке, овеянные легендами и славой, их тевтонские собратья, действуя рачительно и по-хозяйски, подмяли под себя Пруссию. А вхождение в их состав изрядно потрепанного Ордена меченосцев привело к укреплению позиций ордена Девы Марии в Прибалтике. Соответственно в сферу их интересов попадала Северо-Западная Русь, где самыми лакомыми кусками были Псков и Новгород. И для совершения ратного религиозного подвига немцам не нужно было отправляться за тридевять земель. Все было под рукой: и подвиг и язычники. Тамплиерам здесь уже не было места. Однако его необходимо было найти. И они его нашли. В один прекрасный день они появились при дворе князя Конрада Мазовецкого.

Что же привело Бедных Рыцарей Христа и Храма Соломона в Мазовецкую землю? Исходя из дальнейшего хода событий, можно утверждать, что причина была та же, что когда-то привела к мазовецкому князю и тевтонцев. Жадность. Понятно, что не она одна. Но это были уже не те бескорыстные тамплиеры, оберегающие покой мирных паломников в Святой земле. Времена изменились, изменился и орден. Это была гигантская организация, накопившая много богатств, имеющая колоссальный военный, финансовый и политический ресурс. Единственное, чего она не имела, так это земли, которую с полным правом можно было бы считать своей. И если у их германских братьев по вере получилось нагреть руки за счет Пруссии и Прибалтики, то почему бы то же самое не проделать тамплиерам за счет Юго-Западной Руси? Ситуация в регионе внушала рыцарям надежду на успех, но самое главное, что у них здесь появился неожиданный союзник – орден Добринских (Добжинских) братьев, известный также под названием Ордена братьев-рыцарей Христовых. Как видите, давая наименования своим орденам, крестоносцы не блистали фантазией. Если называть эти организации их полными и правильными названиями, то простому современному читателю совсем не сложно будет запутаться. Немудрено, что уставы практически всех остальных орденов тупо заимствованы у тамплиеров. Переписаны почти один в один.

В отличие от тевтонцев и меченосцев, тамплиеров и госпитальеров, этот рыцарский орден не был особо известен широким массам. Никаких деяний, достойных упоминания, за ним не числилось. Возможно, что он так бы и сгинул в безвестности, если бы не сунулся на Русскую землю в надежде отхватить себе часть ее территории, побольше да побогаче. С тем он и вошел в историю. Сам орден был создан в 1228 году все тем же Конрадом Мазовецким для того, чтобы составить противовес Тевтонскому ордену, который набирал все большую мощь. Правда, первые четырнадцать «братьев-рыцарей» Добринского ордена перешли в него из разбредавшегося по аналогичным организациям ордена меченосцев и носившего, как вы помните, сходное официальное название Воинства Христова в Ливонии. Назначенный первым магистром Добринского ордена брат Бруно, также был в прошлом рыцарем-меченосцем. Видимо, поэтому он и получил эту должность. Личный опыт – большое дело.

В пику немцам создание нового рыцарского братства поддержали польские прелаты, а его главной воинской силой стали польские шляхтичи. Поскольку резиденция новоиспеченного ордена находилась в городе Добрине, соответственным стало и название. Что же касается устава, то добринские рыцари просто заимствовали устав тамплиеров, который в свое время заимствовали тевтонцы и меченосцы. Эмблема – стоящий вертикально красный меч над шестиконечной красной звездой на белом поле – чем-то напоминала эмблему меченосцев, но этим сходство и заканчивалось. Потому что, в отличие от своих немецких собратьев, рыцари нового ордена не располагали ни соответствующими ресурсами, ни высоким боевым потенциалом. Соответственно, Добринским братьям потребовался могущественный покровитель. Вот тут-то и появились тамплиеры.

На роль покровителей нового ордена рыцари Храма Соломона подходили идеально. Искать дружбы тевтонцев было глупо, поскольку Добринский орден и создавался ему в пику. Тут, несмотря на единство целей, был возможен конфликт интересов. Дружба, она дружбой, а денежки, они врозь. А вот храмовники… Такой авторитетный союзник польской шляхте был интересен.

Признав верховенство тамплиеров, Добринские братья могли надеяться на получение определенного доступа к громадным финансовым и военным ресурсам тамплиеров. При определенном раскладе появлялась надежда использовать их в своих целях. Такое положение дел устраивало всех, даже князя Мазовецкого, который в лице рыцарей Храма Соломона получал мощнейший противовес против Ордена Девы Марии, чьи амбиции и сила уже внушали опасение.

Поэтому есть большая вероятность того, что Конрад Мазовецкий принял активное участие во время переговоров между тамплиерами и Добринскими рыцарями. Вследствие чего появилась дарственная грамота, которой великодушный и добрый князь отдал Добринскому ордену земли у Западного Буга и город Дрогичин, принадлежащий русскому князю Даниилу Волынскому. Датировалась она мартом 1237 г. Воистину щедро отдать то, что тебе не принадлежит.

Но в эти тонкости уже никто не вникал. «На Русь!» – закричали тамплиеры и выхватили из ножен мечи. «На Русь!» – подхватили добринские рыцари, хватаясь за копья и секиры. Поход начался, а на русской земле никто и не подозревал, что город Дрогичин, пусть и на бумаге, но уже принадлежит крестоносцам.

* * *

Пришла беда – отворяй ворота, говорили на Руси, когда невзгоды и напасти следуют одна за другой. Пожалуй, лучше других смысл этой поговорки понимал князь Даниил Романович Волынский (впоследствии Галицкий). Судьба с малолетства не баловала Даниила, ибо, потеряв в младости отца, а с ним и огромную Галицко-Волынскую державу, он долгое время мыкался изгоем по королевским и княжеским дворам западных соседей. Со временем ему удалось вернуть себе Волынское княжество, но за Галич пришлось биться долго и люто. Когда на Галицкий стол уселся тесть Даниила, шебутной и безответственный Мстислав Удатный, то казалось, что все проблемы будут решены, поскольку по закону после смерти этого вечно сеющего смуту и неразбериху князя именно Волынский князь Даниил должен был наследовать княжество. Но не тут-то было! Как Удатный всю жизнь чудил, внося во все и вся разброд и шатание, так и перед смертью не изменил себе и своим причудам, ввергнув Юго-Западную Русь в пучину междоусобиц.

Вместо того, чтобы взять и отдать Галич любимому зятю, он ни с того ни с сего, подарил его венгерскому королевичу. Так сказать, хлопнул дверью перед отходом в мир иной. Что подтолкнуло Мстислава к такому странному поступку? Сказать трудно. В голову к совсем сбрендившему на старости лет Удатному князю не заглянешь. Ответы ушли с ним. Характерно одно. Мстислав никогда в жизни не задумывался о последствиях своих деяний. Всю жизнь он гонялся за воинской славой, пытаясь служить идеалом доблести и рыцарства для других, однако так и не понял своей бестолковой головой, в чем же состоит главная забота настоящего русского богатыря, настоящего русского князя. Патриота! Русь от врага защищать! Все, за что бы этот безответственный человек ни брался, обязательно выходило Руси боком. Все его деяния заканчивались междоусобицей и кровью. Русской кровью! И ни разу это его ничему не научило. Так получилось и в этот раз. Юго-Западная Русь вновь погрузилась в крамолу и смуту. С кем только после смерти тестя Даниил не бился за Галицкое княжество, против кого только не обнажал свой клинок!

И с венграми и с ляхами, и с мятежными боярами. Под конец сцепился с черниговским князем Михаилом Всеволодовичем, у которого были свои виды на этот богатый город. Война шла с переменным успехом, то один претендент одолевал, то другой, но пока князья выясняли отношения, в страну периодически вторгались то польские, то венгерские интервенты. Каждый хотел поживиться за счет Руси! Что же касается северных границ, то они постоянно подвергались набегам ятвягов, живших в междуречье Немана и Нарева. Князь Даниил чувствовал себя как на раскаленной сковородке, только вертеться успевал во все стороны, отражая вражеские атаки.

И вот тут появились еще и тамплиеры!

* * *

О том, что же произошло под Дрогичином, мы узнаем из Галицко-Волынской летописи: «Данилови рекешу: «Не лепо есть держати нашее отчины крижевникомь Тепличемь, рекомымь Соломоничемь». И поидоста на не в силе тяжьце. Приаста град месяца марта, старейшину их Бруна яша, и вои изоимаша и возвратися Володимер». В переводе звучит так: «С наступлением весны решили пойти на ятвягов, и пришли к Берестью, но реки наводнились, и они не смогли пойти на ятвягов. Даниил сказал: «Нехорошо, что нашу отчизну держат крестоносцы-тамплиеры, по прозванию Соломоничи». И пошли на них с большим войском. Захватили город в марте месяце, и магистра их Бруна взяли в плен, и воинов забрали, и возвратились во Владимир».

Как видим, информации немного, но некоторые выводы сделать можно. Во-первых, весной 1237 года Дрогичин был уже захвачен крестоносцами. Правда, на этот счет существуют прямо противоположные мнения. В. Пашуто отмечает, что поход на Дрогичин состоялся в 1237 году, а Н. Котляр называет март 1238 года. При этом он исходит из того, что Даниил с братом целый год готовились к этому походу, затем запустили дезинформацию о том, что идут на ятвягов, а сами неожиданно ударили по братьям-рыцарям и одержали победу.

На наш взгляд, данная версия выглядит искусственной и натянутой. Дело в том, что Даниил, как и многие русские князья, знал одну непреложную истину – если на твою землю приходят крестоносцы, то их надо немедленно выбить оттуда, иначе будет поздно. Не дай бог, они укрепятся, понастроят замков и крепостей, приведут с собой колонистов и пожалуют землю светским пилигримам. Все! Выбить их оттуда будет невозможно, а если это и получится, то только большой кровью, поскольку они зубами вцепятся в свои новые владения. Поэтому не могли братья Романовичи целый год копить силы, ведь тем же самым занимались и крестоносцы. Время работало на тамплиеров и Добринских братьев.

На наш взгляд, события развивались следующим образом. Даниил и Василько весной 1237 года выступили в поход на ятвягов, а случившийся разлив рек остановил движение волынской рати. Скорее всего, именно в этот момент Даниил мог получить известие о том, что крестоносцы заняли Дрогичин. Возможно, что город был захвачен внезапно, поскольку никаких сведений о том, что была осада или кровопролитный приступ, в летописи нет. И произошло это сразу после того, как дарственная грамота на русские земли оказалась у храмовников и Добринских братьев, ведь в противном случае Волынский князь мог узнать о необыкновенной щедрости своего мазовецкого коллеги и принять соответствующие меры. Например, поставить в Дрогичине мощный гарнизон.

Но этого не произошло, и город был взят крестоносцами. Однозначно, главную ударную силу нападавших составляли Добринские братья, а самих тамплиеров было немного. Это могли быть представители Верховного капитула Ордена Храма Соломона с телохранителями, но именно они и играли руководящую роль в развернувшихся событиях. Магистр Добринского ордена Бруно должен был утвердиться на захваченной земле, вцепиться в нее всем, чем можно было вцепиться, и дожидаться помощи, которую из Восточной Европы должны были привести его покровители. А тамплиерам это было сделать не сложно, если исходить из того, какой контингент они выставили на битву при Легнице.

Неоспоримо, Лигница была чуть позже. Она состоялась 9 апреля 1241 года. Но…

Из письма магистра ордена тамплиеров во Франции Понса д'Альбона к королю этой страны Людовику IX, написанного в 1242 году, можно сделать кое-какие выводы. А именно? В этом письме Понс д'Альбон приводит потери рыцарей Ордена Храма Соломона в битве при Легнице, когда монголы наголову разгромили войска князя Генриха Благочестивого. «Доводим до сведения Вашего Величества, что татары разорили и опустошили землю, принадлежавшую Генриху, герцогу Полонии, а его самого, вместе со многими баронами, и шестерых из наших братьев, трех рыцарей, двух служителей и пятьсот наших людей умертвили; а трое из наших братьев, которых мы хорошо знаем, спаслись». Для средневековой Европы такое количество бойцов считалось очень крупным отрядом. А если есть крупный отряд, то значит, он должен где-то базироваться. Письмо дает ясно понять, что к этому моменту тамплиеры уже осваивались в Восточной Европе, не из Франции же явились они на битву с монголами. Были у них и силы, были планы и намерения.

Превратив Дрогичин в свой надежный оплот, тамплиеры могли бы начать планомерное наступление на земли Юго-Западной Руси. Вот тогда у Романовичей загорелась бы земля под ногами.

Ярким примером того, как крестоносцы умели решать подобные задачи, служит судьба Юрьева, который захватчики переименовали в Дерпт. На несколько столетий этот город окажется сущим проклятием для Пскова и Новгорода, и лишь Иван Грозный сумеет сделать то, что не сумели ни Ярослав Всеволодович, ни последующие поколения русских князей. Но произойдет это лишь в 1558 году. То же самое могло произойти и в Дрогичине, но благодаря Даниилу и его брату здесь крестоносцы получили от ворот поворот. Мгновенно оценив обстановку, Волынский князь принял единственно верное решение.

Он мог только предполагать, что захватившие город братья-рыцари еще не разобрались, что к чему, и вряд ли ждут беды со стороны. Когда же разведка доложила, что неприятель действительно ничего плохого не подозревает, и можно сказать, даже дух не перевел после своего успеха, князь понял, что судьба предоставила ему шанс одним ударом решить дело в свою пользу. Что и было сделано.

Русские предпочитали брать города «измором», не особенно утруждая себя осадой и не теряя понапрасну людей. В данном случае времени на это не было, поскольку к осажденным в любой момент могла подойти помощь в лице князя Мазовецкого. А значит, Даниил подобной роскоши, как «измор», себе позволить не мог. Он решил действовать так же, как действовали до этого крестоносцы, – напасть на город внезапно и взять его «изгоном». Что и было блестяще проделано.

Судя по всему, рыцари совершенно не ожидали атаки и не сумели организовать серьезного сопротивления. Об этом говорит значительное число пленных и тот факт, что незадачливый магистр Добринского ордена был взят живьем – «старейшину их Бруна яша». Русские дружины практически без потерь вернули город и, можно сказать, одним этим ударом прихлопнули все перспективы зарождающегося ордена. Подстрелили на взлете. Настучали по рукам. Так тамплиеры лишились своего филиала в Восточной Европе.

Теперь ненадолго перейдем в область предположений. А раз уж перешли, можем смело предположить, что в числе этого большого числа пленных в руки к русским угодили не только Добринские братья, но и сами рыцари Храма. От них и могли узнать князья всю подоплеку событий, которые привели к захвату Дрогичина крестоносцами. Что впоследствии и было зафиксировано летописцем.

Правда, существует иной взгляд на проблему, который озвучил Н. Котляр. Он почему-то упорно не хочет признавать участия тамплиеров в событиях под Дрогичином, хотя про это конкретно прописано в летописи. «Вероятно, галицкий ученый книжник назвал добжиньцев «тамплиерами», потому что в основу их устава был положен устав «бедных рыцарей Христа и Соломонова храма», так же, как и устав Ордена меченосцев».

Не нужно додумывать за книжника. Не нужно пытаться истолковать его мысль иначе, чем он ее обозначил. Он что знал, что ведал, то и перенес с особым тщанием на бумагу. Вывел это так прилежно, чтобы у современников вопросов не возникло. А уставов рыцарских он был небольшой знаток, смеем вас уверить. Ибо то была не его забота, не его отрасль. Кого обозначил князь Даниил, того летописец в бумагу и внес. Властелину Волыни лучше знать, с кем рать имели. И записал книжник услышанное слово в слово, с особым тщанием, ибо удивительным был сей факт даже для него. А изложил бы неправильно, его тут же в этот самый пергамент носом и ткнули. Почто неверно сказанное князем отобразил? При желании могли бы и батогов дать. Так что не надо домысливать за летописца, который добросовестно сделал свою работу.

Теперь подведем итог. Первый блин получился комом, подтверждая известную русскую пословицу. Сварганить второй, проделав работу над ошибками, тамплиерам не удалось. Времени не хватило, ибо своей буллой от 19 апреля 1239 года Папа Римский Григорий IX объединил Добринский (Добжинский) орден все же с Тевтонским орденом. На чем независимость Добринских братьев и закончилась. Провокатор Конрад Мазовецкий тоже получил по заслугам, поскольку Волынский князь натравил на него литовцев – «В том же году Даниил привел на Кондрата литовцев Миндовга и Изяслава Новгородского» (Галицко-Волынская летопись).

Тамплиеров на Руси и вблизи ее границ больше никто никогда не видел.

В похвалу князю Даниилу можно отметить, что ему удалось сделать на Юго-Западной Руси то, что не смогли Суздальские князья на Руси Северо-Западной. Дрогичин не повторил судьбу Дерпта, у него была своя собственная судьба. Путь крестоносцам на Русскую Землю с Юго-Запада был закрыт.

Святой Александр против воинства Девы Марии

Много времени прошло с великой победы Ярослава Всеволодовича на реке Эмайге. Много чего случилось с той самой славной поры. За это время произошли события, которые круто изменили судьбу Руси, изменили ее безвозвратно и не в лучшую сторону. Зимой 1237/38 года по Рязанской и Владимиро-Суздальской земле в сумасшедшем кавалерийском рейде пронеслись несметные орды Батыя. Они сметали все на своем пути. Под копытами степной конницы исчезли Рязань и Коломна, Москва и Суздаль, а стольный град Владимир был полностью разрушен. Такие княжества, как Переяславское и Черниговское, перестали существовать как политические образования и канули в Лету. Под монгольскими саблями пали дружины рязанские и пронские, владимирские и ростовские, ярославские и углицкие…

Боевой потенциал страны был подорван, и требовалось время, чтобы его возродить.

Русь была разорена и понесла большие людские потери. Казалось, бери ее сейчас голыми руками. Но нет. В отличие от Руси Южной, Северо-Восточная Русь выстояла. Новый Великий князь Владимирский сделал, казалось бы, невозможное. Он не просто поднял из руин Владимиро-Суздальскую землю, но и еще присоединил к ней ряд земель, включая древний Киев. Ярослав сделал то, что со времен Юрия Долгорукого не удавалось никому. Он стал первым князем, практически объединившим в своих руках Северную и Южную Русь.

Мало того, несмотря на произошедшую трагедию и тотальный разгром, Владимиро-Суздальская Русь, где правил князь Ярослав, сохранила политическую независимость от Орды. Даже символической дани не платил князь Ярослав хану, потому как не считал ни его своим повелителем, ни себя побежденным и зависимым. Русь потеряла в этой скоротечной войне много крови, но не потеряла чести. Не встала на колени, как многие государства, по которым катком прошли монгольские орды. Историки не учитывают, что хан Батый, потеряв в этом рейде огромное количество бойцов, а также оценив мужество и ратное мастерство наших воинов, предпочел больше не вторгаться в Залесские земли. К тому же зная о славе, силе и характере Ярослава, хитрый монгол решил с ним не связываться. Предпочел договориться с грозным русским князем и сделать его своим союзником. Потому что на тот момент и самому могущественному хану Батыю нужен был сильный и уверенный в себе партнер. Лучшего кандидата, чем Ярослав Всеволодович Владимирский, было в ту пору не сыскать, поскольку именно он обладал в тот момент тем, чего не было у других русских князей, – реальной боевой силой. Практически вся дружина Ярослава уцелела в годы нашествия, пусть даже некоторые гридни и погибли при обороне родовой вотчины князя – Переславля-Залесского. Ее воинский потенциал был весьма значительным, и трезво оценив это обстоятельство, хан не сунулся больше на Русь со своими потрепанными в боях туменами.

Таким образом, Ярослав отсрочил «монгольское иго» еще на двадцать лет. Пока он был жив, пока был жив Батый, монгольские набеги не тревожили Русь, и наши предки не платили дань захватчику. Чего не скажешь о княжествах Руси Южной. Для них пора самостийности закончилась.

Итак, Ярослав был единоличным правителем большей части Руси, за исключением юго-западных земель. Он сразу же дал понять всем соседям, что, несмотря на потери, Русь сильна, Русь грозна и любому агрессору может заехать по сопатке. Первыми почувствовали это беспечные и жадные литовцы, желающие попировать на чужом горе. Собрав огромное по своим меркам войско, они напали на земли, принадлежащие Смоленскому княжеству. Пограбили вволю, но радоваться пришлось недолго. Дружина Ярослава быстро отрезвила наглых соседей, вдоволь напоив кровью. После таких уроков соседи на время притихли.

Почти все. За исключением «западных партнеров» братьев Тевтонского ордена, в Ливонии пребывающих.

На севере у Руси и Новгорода сменился противник. Теперь там был не Орден меченосцев, не раз битый русскими, а новый орден, еще не имевший дела с Ярославом и его воинством, а потому излишне самоуверенный. В литературе его часто называют Ливонским орденом. Но это будет позднее, не в XIII веке. В данный момент нет никакого Ливонского ордена, есть просто филиал Тевтонского ордена в Прибалтике. Папа Римский называет этих рыцарей как «братьев Тевтонского ордена, в Ливонии пребывающих», а потому и мы иногда будем их называть ливонскими рыцарями.

Казалось бы, те же самые немцы. Но те же, да не совсем те. После того как остатки некогда грозных меченосцев влились в Орден Святой Девы Марии Тевтонской, братья-рыцари стали с жадным прищуром посматривать на земли Северо-Западной Руси. И если раньше их интересы не простирались дальше Польши и Литвы, то теперь их манила Русь. Возможно, они думали, что Ярославу сейчас не до Новгорода, что у него и так слишком много дел и забот, на которые у князя сил и внимания не хватает. Верили в силу немецкого меча и тевтонскую доблесть. Мало еще они были ученые, и свои возможности явно переоценили.

Крестоносцы нагло поперли на русские земли, пытаясь отгрызть от них свой кусок. Они задействовали все резервы. Даже создали пятую колонну и нашли город, в котором многие были готовы с радостью принять западные ценности. Город, который должен был стать их базой в дальнейшем продвижении на Восток. Много чего спланировали и подготовили тевтоны совместно с Дерптским епископом. Не учли они только мужества и ратного умения русских богатырей, а также того, что и помимо Ярослава было кому Русь защитить. Да, сам Великий князь был занят иными заботами, но у него был сын, явно пошедший в отца характером. Звали сына Александр, а прозвище его к тому времени было Невский. Александр не уступал отцу ни в мужестве, ни в жажде драки, ни в воинском умении. Ярославич уже бил на Эмайге крестоносное воинство вместе с отцом. Видел рыцарей побежденными и молящими о пощаде, а потому и не боялся новой встречи с ними. Александр искал битвы сам. Тевтоны пока не осознавали, с кем им предстоит встретиться и что отсутствие самого Ярослава отнюдь не облегчит им жизнь.

Правда, осознание придет чуть позже.

Наступление, которое предприняли войска крестоносцев на северо-западные границы Русской земли, началось еще осенью 1240 года. Момент, на первый взгляд, был выбран как нельзя более удачно, потому что практически одновременно началось нашествие монголов на Южную Русь. 18 октября 1239 года после кровопролитной битвы на валах и в окрестностях города пал Чернигов, и мощнейшее княжество фактически перестало существовать. В сентябре – ноябре 1240 года развернулось грандиозное сражение за Киев. Крестоносцы рассчитывали, что второго мощного удара Русь не выдержит.

Тевтоны не считали себя слабее монголов и потому были уверены в успехе. К тому же речь шла не о покорении всей Руси, а лишь об аннексии ее северных территорий. Скорее всего русские просто стерпят и утрутся, чтобы избежать новой кровавой бойни. К тому же в Новгороде, против которого и был направлен главный удар, не было князя. Вскоре после битвы на Неве молодой и горячий Александр Ярославич в очередной раз крепко разругался с правящей верхушкой Господина Великого и, плюнув на все, уехал в свою вотчину Переславль-Залесский. Там у отца дело всегда найдется. Да и своевольных новгородцев, отвыкших от батюшкиной железной руки, не грех было в очередной раз проучить. Скорее всего, немцы и рассчитывали на то, что в отсутствие князя у Новгорода не будет единого руководства, а начнется, как обычно, разброд, что не способствует боеспособности ни войска, ни города. К тому же была большая вероятность того, что обиженный Александр и его отец не придут по первому зову своих капризных соплеменников. В этом случае задача упрощалась в разы, и крестоносцам предстояло иметь дело только с новгородской ратью. А она одна, по авторитетному мнению братьев-рыцарей, без князя с дружиной не представляла особой опасности.

Тевтоны пыжились от гордости и чувства собственной непобедимости. Монах Рубрук писал о них так: «За Руссией, к северу, находится Пруссия, которую недавно покорили всю братья Тевтонского ордена, и, разумеется, они легко покорили бы Руссию, если бы принялись за это». Оно и понятно. Братья Ордена Девы Марии Тевтонской должны были вернуть престиж воинам Христа на Востоке, который подрастеряли меченосцы. Но Рубрук рыцарям явно льстил, переоценивая и их силы, и их шансы. Но не будем ему за это пенять, он монах католический, ему по штату положено воинствующих единоверцев прославлять.

В этом месте хочется сделать небольшое отступление. О битве на Чудском озере написано столько томов как художественной, так и научной литературы, что если сложить их все вместе, то они затмят солнце, скроют под собой горы Кавказа и превысят Джомолунгму.

Казалось бы, что еще нового можно сказать о событии, о котором все сказано-пересказано? В принципе ничего, и скорее всего, так оно и есть. Поэтому мы не будем утомлять читателя подробностями, известными с детства. Обозначим сразу иное. Здесь мы будем пользоваться только русскими и немецкими хрониками, а также «Историей Российской» В. Н.Татищева.

Пройдемся вновь по первоисточникам. Их совсем немного – это Новгородская I летопись, «Житие Александра Невского», «Ливонская рифмованная хроника» и работа Татищева. Все остальное отбросим, а спорные вопросы отложим на потом. Сосредоточимся на Ледовом побоище, ибо в противостоянии Руси и крестоносцев оно действительно является одним из ключевых.

Теперь продолжим.

Немцы открыли сезон войны. Первым городом на их пути стал Изборск. Взяв его штурмом, крестоносцы не пощадили никого. Видимо, это было сделано для того, чтобы преподать русским жестокий, а потому необходимый урок. Те, кто будет сопротивляться, падут под острыми немецкими клинками все до единого. Такой подход к делу крестоносцы практиковали не впервой, для них это было в порядке вещей.

Кстати, надо сказать, что немцы вышли в поход не одни. С ними вместе выступил и наш старый знакомый, недостойный сын своего отца Ярослав Владимирович, бывший псковский князь. Это был его уже не первый поход на Русь. Вот ругают Ярослава Всеволодовича, князя Великого Владимирского, за жестокосердие, а ведь зря. Вот тот же самый Ярослав Владимирович, князь-изгой, князь-предатель, уже был у него в руках, так нет, отделался Иуда малой кровью и вышел на волю. А надо было бы придавить его в темнице княжеским слугам, чтобы больше не лил родную кровь и не водил на Русь псов-рыцарей. Мерзавец, он мерзавец и есть. Сотворил бы Великий князь над изменником то же, что славный рыцарь Бертольд совершил над литовским князем Даугерутисом.

Но нет! Не замарал русский князь своей чести. Не поднял Всеволодович руку на сына Владимира Псковского, не пролил кровь Рюриковича. И теперь их дороги вновь пересеклись. Правда, сам Ярослав Владимирович себя к предателям никаким образом не причислял. Боролся за свои права и свое возможное право наследования. А уж какими методами, это второй вопрос. Как мог. У каждого свой путь, даже если он неправый и кровавый. Видимо, другие князья это тоже принимали в расчет и относились к нему не как к изменнику Родины. Это покажут и дальнейшие события.

Наличие в их рядах подобного персонажа было для крестоносцев большим плюсом. Во Пскове, да и в Новгороде еще сохранялись сторонники князя-изгоя, или, если быть точнее, противники суздальского режима. Только прятались да таились они последнее время по углам. Боязно им было поднять голову и распускать языки. Князь Ярослав Всеволодович нагнал на них страху, ибо разговор у него был короткий, а руки длинные. Поэтому и сидели тихо все эти прозападные элементы. Оно так спокойнее будет, можно и подождать, глядишь, все и переменится. Вот на них, на эту пятую колонну и был у немцев расчет, а Ярослав Владимирович должен был вдохновить этих людей на борьбу. У него для этого был железный повод, ибо князь предпринимал новую попытку возвращения псковского престола, которое он заслужил по праву наследства. В «Ливонской рифмованной хронике» князь Ярослав назван Герпольтом.

Правда, немцы просчитались. Сторонников у князя-изгоя в русской земле оказалось не так много, а псковичи вообще решили встретить с оружием в руках Ярослава и сопровождающих его немцев. Новгородская I летопись так и указывает, что «выидоша пльсковичи вси». «Ливонская рифмованная хроника» продолжает описание войска псковского: «многие были в блестящей броне; их шлемы сияли, как стекло. С ними было много стрелков». Вот такая хорошо вооруженная и довольно многочисленная рать выдвинулась к Изборску, чтобы выбить оттуда рыцарей.

Однако самоуверенность псковичей подвела. Не было с ними теперь ни Владимира Псковского, которого немцы боялись как огня, не было и Ярослава Всеволодовича, от имени которого немцев бил нервный озноб, а мурашки величиной с кулак бегали по спине. Также молодого, но задорного Ярославича по имени Александр у них под рукой не оказалось. Псковичи даже новгородцев дожидаться не стали, а сами пошли немцев колотить, без боязни, но и без грамотного расчета. Как пишет ливонский хронист: «Там люди очень крутого нрава… Они не медлили. Они собрались в поход».

За что и поплатились. Крутой нрав не спас.

В бой их повел воевода Гаврила Гориславич. Смелости и отваги ему было не занимать, зато предусмотрительностью и осторожностью воевода, судя по всему, не обладал.

Это был его последний бой.

Конной дружины, равной княжеской, псковичи не имели. Больше дрались пешими. Поэтому, скорее всего, столкновения в открытом бою с тяжелой рыцарской конницей, главной ударной силой тевтонов, они просто не выдержали. Да и никто в те времена не мог остановить удар бронированной кавалерии. Тяжелый немецкий клин бил в центр построений, рассекая его на части. Если такая атака удавалась, то добить противника дальше было лишь делом техники. И в бою под Изборском немцы не продемонстрировали ничего нового, да и зачем им это надо было, если проверенная тактика себя оправдывает. Разгром состоялся. Потери русских в этот день были страшными, а итоги сражения – печальными. Никакое мужество не спасло псковские полки от поражения.

Согласно «Ливонской рифмованной хронике», пало 800 бойцов, а I Псковская летопись называет цифру в 600 воинов вместе с командующим. С грустью напишет об этих кровавых событиях летописец: «Ту же убиша Гаврила Горислалича воеводу; а пльсковичь гоняче, много побиша, а инех руками изъимаша» (Новгородская I летопись). Видя смерть предводителя и бесполезность дальнейшего сопротивления, псковичи побежали. Вот здесь они и понесли такие огромные потери, потому как наступило раздолье для рыцарской конницы. А крестоносцы умели развивать успех и милостью к побежденным врагам не отличались никогда.

После победы псы-рыцари сразу же выступили на Псков, ибо оборонять его уже было практически некому. То, что псковские ратники не стали отсиживаться за стенами, а вступили в открытое противостояние, для немцев было просто подарком.

Раненные и покалеченные в схватке бойцы едва успели укрыться в городе и захлопнуть за собой ворота, как буквально следом, наступая им на пятки, к Пскову подошли крестоносцы. Попытка захвата города с ходу не удалась, и потому братья-рыцари взяли его в тесное кольцо осады. Окрестности Пскова подверглись тотальному грабежу. Церкви были сожжены, ибо крестоносцы не щадили православных святынь. Крест на соборах и церквях не мог защитить от людей с крестами на плащах. Такая вот ирония.

Неделю крестоносное воинство безрезультатно стояло под стенами города. Пока оно лишь планомерно и педантично, как всегда делают немцы, продолжало опустошать окрестности. Вскоре весь посад был выжжен дотла. За это время псковичи могли убедиться в серьезности намерений врага, а также в том, что помощи ждать неоткуда. Новгородцы не придут. Ярослав Всеволодович не успеет. И тогда жители Пскова решили вступить с немцами в переговоры. Может быть, и зря. Ибо когда ситуация становится критической, практически всегда найдется предатель, готовый под самым что ни на есть благовидным предлогом сдаться, чтобы спасти свою жизнь, поправить свое материальное положение, а заодно и пойти на сговор с оккупантами, лишь бы отомстить собственным врагам. Так случилось и в этот раз. Такой человек нашелся. Летопись называет его: «Твердило Иванковичь с инеми».

То есть он был не один, имелись и сподвижники. Противники Ярослава Всеволодовича вновь подняли голову. Они явно не сражались с немцами в поле, а потому все были живы и здоровы. Теперь они решили не просто перейти на сторону врага, но и подарить ему свой родной город. Предатели открыли ворота и впустили в Псков братьев-рыцарей. Возможно, они рассчитывали, что князем немцы поставят известного им Ярослава Владимировича, но не тут-то было. Вместо русского князя-изгоя во Пскове оказался немецкий гарнизон. Оправдать себя можно чем угодно, для предательства же достаточно одного шага, дальше уже обстоятельства поведут тебя сами по кривой дорожке. Как гласит Ливонская хроника, князь Ярослав «по своей доброй воле оставил замки и хорошие земли в руках братьев-тевтонцев, чтобы ими управлял магистр». И здесь ничего нового крестоносцы не изобрели. Все это было в том же Кукейносе с князем Вячко. Немцам только дай ноготок, так они всю руку оттяпают. А тут такой куш. Зачем его отдавать изгою? Правда, в летописях указано, что Твердило Иванкович «сам поча владети Пльсковомь с Немци», но это не есть так. Немцы уже считали эти земли своим владением и отдавать их никому не собирались, а вот бургомистр, какой-никакой, нужен был из местных и к тому же верный. И лучше, если повязанный кровью с захватчиками.

Но не все псковичи остались жить под немцами, многие с семьями бежали в Новгород. Захватчики, видимо, им не особо препятствовали. Местные жители им были не особо нужны, ведь Псков и окрестности можно было заселить немецкими колонистами, сделав главной базой для дальнейшего продвижения на Русь. Да и жути беглецы должны были нагнать в Новгороде, посеять там смуту и панику. А с запуганным да трусоватым драться всегда легче.

Захват Пскова явился таким успехом ордена, какого отродясь у немцев в Прибалтике и на Севере Руси не имелось. Это уже не Оденпе и даже не Юрьев. Это исконно Русская земля. Не просто плацдарм для похода на Восток, а смертельная угроза для того же Новгорода. Прямая дорога на Русь.

То, что первой целью немцев стал Псков, не было случайностью. Этот город давно заигрывал с крестоносцами. То договаривался о вечной дружбе, нежно мурлыкая, то призывал в союзники против суздальских князей, обещая принять католичество, то посылал свои войска в совместные походы с меченосцами. При том, что эти совместные предприятия заканчивались не всегда удачно. В 1237 году псковичи послали военную помощь в количестве двухсот воинов Ордену меченосцев в походе против Литвы. Поход закончился трагично, в том числе и для псковичей. Однако память о «дружбе» сохранилась. А память у немцев крепкая, и выводы они делать умеют.

Просчитали, подготовились и пошли туда, где их ждали. Туда, где ждут! Туда, где есть пятая колонна. Так что совершенно неправы те, кто хочет подать это нападение как местную разборку Ярослава Владимировича и его ливонской семьи за права наследства. Отнюдь. Поэтому изгою город и не достался. Он был более доверчив, чем отец, поэтому и использовали его крестоносцы дольше. Ярослав был необходим немцам как символ. Ничего возвращать ему братья-рыцари не собирались. Они вообще редко чем делились.

К тому же захват Пскова бил по кошельку Новгорода, и бил достаточно крепко. Захватив соседнюю территорию, немцы полностью блокировали Новгороду всю западную торговлю. И договориться с ними по-хорошему возможностей не представлялось. Новгородским купцам приходилось лишь туже завязывать пояса и с кряхтеньем подсчитывать убытки. Ведь со временем большинство из них могло вообще разориться. Основа их торговли, а соответственно и прибытка лежала не на российских просторах. Экономика, а не патриотизм, вынудила новгородцев вновь обратиться к Ярославу Всеволодовичу. Самостийность, она тоже хороша, но до определенного предела. И если выбирать, то лучше пусть Владимирский князь с сыновьями, чем немцы, которые просто со свету сживут. И состоишь ты в Ганзейском союзе или нет, их вообще не волнует. А уж о свободе под заморскими фогтами да бургомистрами можно и не мечтать. Там вообще придется псалмы на латыни учить и на органе музицировать. Новгородцам лучше других было видно, как орден обживается и осваивается на захваченных территориях. Какой-никакой, а сосед. И вот теперь он стал теснить новгородцев на их собственных территориях.

Крестоносцы захватывают Тёсово и грабят новгородские волости

Первой ласточкой стала постройка крепости Копорье. Крепость в Копорье была заложена еще в 1237 году, но впервые упоминается в новгородских летописях под 1240 годом, когда немецкие рыцари построили в Копорском погосте деревянную крепость. Территория, которую отхватили при этом крестоносцы, была огромной – войска ордена захватили Тёсово и прошлись вдоль реки Луга, вплоть до Сабельского погоста. Новгородская I летопись рассказывает об этом так: «Тесов взяша, и за 30 верст до Новагорода ганяшася, гость биюче; а семо Лугу и до Сабля». Отряды Христовых воинов до того обнаглели, что стали появляться в непосредственной близости от самого Новгорода. Мало того, дававшие обет бедности рыцари буквально в 30 верстах от Новгорода стали потрошить купеческие обозы. Видимо, таким образом они решили прививать свои обеты новгородцам.

Да вот только обет бедности новгородские купцы не готовы были принять ни при каких условиях, хотя к этому все и шло. С каждым днем убытки, которые нес Господин Великий Новгород, становились все больше, а купеческие кошельки все тоньше. Немцы шлялись почти под стенами города, жгли и грабили села да погосты, угоняли коней, скот, а население уводили в плен. Торговля и благосостояние новгородцев рушились на глазах. В. Татищев дополняет рассказ об этом ужасе таким сообщением: «А на иных градах и дань возложили». Все это говорит о том, что немцы начали осваиваться, а новгородцы продолжали гордо терпеть, ибо дать отпор сил не имелось. Без суздальских князей это было сделать невмоготу.

Да и в бой кому их было вести? И без княжьих гридней, закаленных в боях и походах, тоже худо придется. Еще немного такого вот гордого упрямства, и договариваться господам новгородцам с Ярославом Всеволодовичем будет уже поздно. Придется крестоносцам пятки лизать. А пята у немцев жесткая. Половину новгородцев захватчики перебьют сразу, а другую половину в полон угонят, и глазом моргнуть не успеешь. Пришла пора новгородской старшине в очередной раз в ножки князю Ярославу бухаться.

Но для новгородцев это дело привычное! Прости, князь-батюшка, не серчай! Оплошали! Виноваты. Признаем да каемся. С такими вот лозунгами и призывами двинулось новгородское посольство во Владимир Суздальский просить защиты от новой католической напасти. «Тогда же сдумавше новгородци, послаша владыку с мужи опять по Олександра» (Новгородская I летопись). Сам владыка Спиридон едет на поклон к Ярославу. Оно и понятно, теперь судьба Господина Великого Новгорода напрямую зависела от того, как скоро в нем появится князь Александр с ратью.

Новгород и так слишком долго терпел убытки и разорение, пожиная плоды своего своеволия, и только через два года, когда терпелка иссякла, вечевики обратились за помощью. Дорого далась им гордость! Про Псков и говорить нечего, он, может, и без особой радости, но жил под немцем. Псковичи могли лишь глухо роптать, вспоминая о былых вольностях. Правда, этот жестокий урок пошел городу впрок; с тех пор Псков с латинянами, да и иными иноземцами не заигрывал. Нахлебался. По самые ноздри. А красивый и трагичный призыв из известного фильма: «Мертвый Псков зовет тебя, Ярославич» – это лишь прекрасная, хоть и довольно патетичная задумка сценариста.

Великий князь Ярослав хоть и был уже не так молод, но был по-прежнему горяч и активен. Однако, несмотря на всю новгородскую неблагодарность, о которой можно хоть песни слагать, хоть книги писать и которой он наелся даже больше других, он принял новгородцев радушно. Князь, как никто, умел, когда нужно, прибрать свою гордость и резкость, приберечь для случая. Для него, как и для большинства Великих русских князей, на первом месте стояли интересы Руси. А Новгород был ее неотъемлемой частью. Да и как вы помните, крестоносцев князь люто не любил. Один вид креста на плаще вызывал у него раздражение. Однако идти на поводу у новгородских просителей князь не хотел, да и не должен был. То, что слишком легко дается, то не ценится, а Ярославу это было доподлинно известно.

Поэтому он поступил как опытный политик и мудрый правитель. Немного покуражившись над незадачливым посольством, князь быстро сбил с новгородцев спесь, указав им на их истинное место. Но с другой стороны, и долго мурыжить не стал. Объявил, не сильно томя неведением, что даст им старшего сына. Да и второго в помощь пошлет, а с ним и низовские полки. Так что для защиты рубежей Руси в такой тяжелый для страны момент Ярослав сделал более чем достаточно. Время было тревожное, монгольские тумены рыскали по степи, и ослаблять южные границы Суздальской земли было опасно. Но Ярослав сознательно пошел на этот риск. Теперь очередь была за Александром.

Пока стороны договаривались, немцы продолжали бесчинствовать. Вместе с рыцарями шли воины из подчиненных им племен ливов и чуди, которые тоже были не прочь поживиться за счет оробевших новгородцев. «И поимаща по Луге вси кони и скот, и нелзе бяше орати по селом и нечимь» (Новгородская I летопись). Допрыгались! После таких эскапад крестоносцев Господину Великому грозил голод. Страх воцарился в гордом и заносчивом городе. Страх голодной смерти. Страх иноземной оккупации. А у страха – глаза велики! Окрестные крестьяне разбегаются куда глаза глядят, спасая жизни свои и добро, нажитое непосильным трудом. Зарево от пылающих сел и погостов уже видно в Новгороде. Пахать стало не на ком и некому. Земля пустеет. А ведь впереди весна. Если землю не занять, не запахать, не засеять – это все. Крах. Гибель. Никакой торговлей такую пробоину в бюджете не закроешь. Такое уже было, когда вернувшийся в город Ярослав спасал жителей от голода и, проявляя чудеса изворотливости, лично договаривался с заморскими торговцами, закупая продовольствие за границей. Но у новгородцев всегда была плохая память. Прошло не так уж много времени, и город вновь оказался на грани катастрофы.

В 1241 году Александр возвращается в Новгород и сразу же начинает действовать. А действует так, как батюшка учил: решительно и незамедлительно. Он тут же показывает, кто здесь истинный хозяин и кого надлежит слушаться и бояться. Ярославич железной рукой пресекает всякую смуту и крамолу. Начинает с разгрома пятой колонны и для наглядности приказывает повесить «многиа крамолники». Знает уже, как привести в чувство новгородцев.

Наведя порядок в своем тылу, Александр не медлит и не предается философским размышлениям. Сопли размазывать некогда, надо действовать, пока немцы не поняли, что к чему. Не задерживаясь в городе, со всеми наличными силами Невский выступил на Копорье, стремясь как можно быстрее войти в соприкосновение с врагом. Крестоносцы не были готовы к такому повороту событий, они уже привыкли к безнаказанности и попустительству. Небольшому гарнизону деревянного замка оказалось не по силам длительное сопротивление русским полкам. На приступ шли не крестьяне, а матерые, побывавшие в десятках боев бойцы, хорошо обученные и отлично экипированные. С ними и братьям рыцарям не всегда было по силам сладить, а напугать дружинников и лешаку не дано. Гридни не побегут и врагов не пожалеют.

Крепость была взята скорым приступом. Иного не ожидалось. Часть гарнизона перебили во время штурма; тех же, кому посчастливилось попасть в плен, сохранив жизни, отвели в Новгород для показа и поднятия настроения местной публике. Чтобы горожане видели и не сумлевались. Пришел Александр Ярославич, начались победы. Не так страшен враг, когда на него своя управа есть. Копорье князь велел сровнять с землей, после чего с триумфом вернулся в Новгород.

Однако не со всеми милостиво обошелся Невский. Кое-кому и урок надо было преподать на будущее. Поэтому вожан и чудь, а также местных жителей, которые сражались на стороне немцев и были схвачены с оружием в руках, князь велел казнить. Чтоб неповадно было. По некоторым данным, во время взятия города русскими было убито семьдесят воинов ордена, в том числе «братьев-рыцарей» и «братьев-сариантов», оставленных там для охраны. Скорее всего, под этими данными подразумевались общие потери немцев, включая и их союзников. В том числе и казненных.

Немцы откровенно проспали приход Александра в Новгород. Пока они хлопали ушами и читали псалмы, скорый на действие Ярославич ринулся к Пскову, возвращать утраченные русские земли. Сделать ему это удалось без особой сложности. «Там оставили двух братьев-рыцарей, которым поручили охранять землю, и небольшой отряд немцев. Это обернулось позже им во вред: их господство длилось недолго» (Ливонская рифмованная хроника). Этих самых двух братьев-рыцарей, по одним источникам, Александр изгнал, по другим – взял в плен, а по третьим – казнил. Как говорится, выбирайте на вкус. Хотя насчет казни вряд ли. Александр, как и его отец, ненавидел и орден и немцев, но казнь рыцаря в глазах и того и другого была перебором. Темница – это совсем иное. Кстати, о темнице. Вспомним о судьбе еще одного сидельца.

Псковский князь Ярослав Владимирович, пришедший вместе с немцами, участия в этих событиях уже не принимал, поскольку чуть раньше между ним и его ливонскими родственниками произошел разрыв отношений. Причиной послужила трагедия в семье Ярослава. Его старший сын, повздорив со своей мачехой, второй женой Ярослава, которая была псковитянкой, взял и убил ее. Некоторые историки полагают, будто она ожидала ребенка, а старший сын опасался, что отец передаст свои права на псковские земли новому наследнику. Что само по себе удивительно.

Порвав с ливонцами, Ярослав замирился с новгородским князем Александром. В последний раз он упоминается в летописях в 1245 году как предводитель отряда из Торжка, отражавший нападение литовцев на южные земли Новгорода.

Странную жизнь прожил Ярослав Владимирович. Несчастливую. Несколько раз он вместе с врагами Руси или такими же изгоями, как и он сам, вторгался в русские земли, чинил разор и ковал крамолу, выгодную иноземным соседям. Долго сидел в темнице грозного Ярослава Всеволодовича, своего тезки, как какой-нибудь тать. А жизнь закончил, защищая русские границы от врага. Может, горе сломило? Может, совесть взыграла? Нам не узнать!

Но вернемся к событиям у Пскова.

Александр никогда не прощал врагу ошибок, тем более таких явных. А ведь Псков был крепостью неприступной. Тем же немцам удалось его взять лишь с помощью измены да побив предварительно много бойцов в открытом противостоянии. Александр умудрился вернуть город практически без потерь. Излишняя самонадеянность крестоносцев вышла им же самим боком. Что и зафиксировала Новгородская I летопись: «Поиде князь Олександр с новгородци и с братомь Андреемь и с низовци на Чюдьскую землю на Немци и зая вси пути и до Пльскова; и изгони князь Пльсковъ, пленил немцев и чудь, и сковав, заточил в Новгород, а сам пошел на чудь». Низовцы – это владимиро-суздальская рать князя Ярослава, а под «изгони князь Псков» летописец подразумевает, что Александр, нагрянув нежданно, взял город с ходу, «изгоном».

Воскресенская и I Софийская летописи, а также ряд других, четко и однозначно утверждают, что перед походом на оккупированный немцами Псков по приказу Александра были перекрыты все ведущие в город дороги. Очевидно, что русские дружинники, внезапно ворвавшиеся в городские ворота, устроили среди гарнизона бойню, что и нашло отражение в I Псковской летописи: «Александр князь изби немцев в Плескове и град Плесков избави от безбожных иноплеменник». А чего их было жалеть «безбожных иноплеменников»? Этот ворог был сейчас опаснее монголов. Кочевники пришли и ушли, а эти, если приходили, то оставались навсегда, вгрызаясь в захваченную землю стенами замков и крепостей. Хану Батыю было все равно, в кого ты веришь, хоть в лампочку Ильича, свои религиозные убеждения он не навязывал никому. А эти выворачивали души наизнанку, неся порабощенным народам свет истинной веры. Судьба Пруссии тому яркий пример.

Что же касается самой операции по уничтожению немецкого гарнизона, то она была изящно спланирована и блестяще проведена молодым князем. Псков мягко упал в руки Ярославича, как падает по осени перезрелый плод. Атака была внезапной. Город захватили с налета, пока немцы сладко дремали в своих постелях. Большую помощь при взятии Пскова оказали сами горожане, которые уже нахлебались немецкого господства досыта. Победа была безоговорочной. Белое полотнище ордена с нарисованным во всю ширину черным крестом было сброшено с башни, а закованные в кандалы немцы уныло побрели в Новгород.

А между тем именно захват Пскова мог стать ключевым моментом в противостоянии Руси и Запада. «Если бы Псков был тогда убережен, то это приносило бы сейчас пользу христианству до самого конца света. Это – неудача». Автор Ливонской рифмованной хроники, указав на причину, по которой братья-рыцари потерпели поражение, горько сетовал: «Кто покорил хорошие земли и их плохо занял военной силой, тот заплачет, когда он будет иметь убыток, когда он, очень вероятно, потерпит неудачу».

Заняв Псков, Александр Ярославич церемониться с предателями, изменниками, а также прозападно настроенными элементами не стал. Нравоучения не читал. Обошелся сурово, но справедливо. Ибо кто что заслужил, то и должен получать в итоге. Не стало в городе пятой колонны.

Обустраиваться и пьянствовать, почивая на лаврах, или предаваться иным каким удовольствиям князь Александр во Пскове не стал. Пока немцы не оправились от шока и не были готовы к серьезной схватке, нужно было пользоваться моментом. Князь сам пошел в земли ордена и, перейдя границу, вторгся на территории, принадлежащие крестоносцам. Несомненно, что в этом у него был и свой интерес, ибо еще по старинным договоренностям с Новгородом, территории, захваченные князем в Прибалтике, принадлежали самому Александру, как раньше принадлежали его отцу. Об этом мы уже писали. Пришла пора возвратить и эти земли, обильно политые кровью русских воинов.

Вступив на территорию врага, Александр разоряет ее безжалостно. «И как были на земле (чуди) – пустил полк весь в зажития». Чтобы разозлить противника, а также нанести ему как можно больший экономический урон в кратчайший срок, князь по примеру батюшки распустил полки в «зажития», то есть разрешил им грабить вражескую территорию и обогащаться лично. «И поиде на землю Немецьскую, хотя мьстити кровь крестияньскую» – так сообщает об этом I Софийская летопись. Здесь подход летописца необычен. Он как бы отделяет немцев и их союзников от христиан. Хотя не будем делать далеко идущих выводов. Скорее всего это просто такой речевой оборот автора. Ясно одно. Своими действиями Александр вернул войну на ту территорию, откуда она и пришла, и туда, где ее совсем не ждали. Огонь и меч обрушились на земли ордена, запылали ливонские деревни и села. Теперь уже на землях крестоносцев бушевало пламя войны, и сотни беженцев укрывались от нее за каменными стенами рыцарских замков и Дерпта. Даже высунуть нос за ворота было опасно.

Такая тактика принесла новгородскому князю стратегическую выгоду и немалый доход. «А землю их повоева и пожже, и полона много взя, а иных иссече» – так свидетельствует об этом рейде Пискаревский летописец. Самым лучшим для немцев в данный момент было бы просто отсидеться за крепостными стенами. Потому что штурмовать каждую прибалтийскую крепость, где гарнизон готов к обороне, было бы изрядным трудом, связанным с большой кровью. Разоряя дотла земли крестоносцев, Александр рассчитывал выманить врага на оперативный простор, и этот его расчет полностью оправдался.

Вот что поведала нам «Ливонская рифмованная хроника»: «Братья-рыцари, быстро вооружившись, оказали им (русским) сопротивление; но их (рыцарей) было немного». Стало быть, тем, кто рискнул скрестить с русскими гриднями мечи в чистом поле, дали по зубам и опять укрылись за крепостными стенами. Теперь главным действующим лицом становится епископ славного города Дерпта, некогда носившего название Юрьев. «В Дерпте узнали, что пришел князь Александр с войском в землю братьев-рыцарей, чиня грабежи и пожары. Епископ не оставил это без внимания, быстро велел мужам епископства поспешить в войско братьев-рыцарей для борьбы против русских. Что он приказал, то и произошло. Они после этого долго не медлили, они присоединились к силам братьев-рыцарей. Они привели слишком мало народа, войско братьев было также слишком маленьким. Однако они пришли к единому мнению атаковать русских».

Хроника хорошо передает атмосферу поспешного сбора сил крестоносцев. Суета и спешка.

Как всегда, в тех местах хроники, где речь вскоре пойдет о поражении земляков, Генрих Ливонский постепенно подготавливает читателя. Вот и здесь он уже изначально начал включать «сиротинушку». Но не стоит так уж прибедняться, когда речь идет о силах ордена, принимавших участие в Ледовом побоище. К тому же, не стоит забывать, что немцы всегда были немцами. Трезвая и скупая расчетливость, взвешенная оценка своих и вражеских сил изначально были отличительными чертами их характера, как, собственно, и остается до сих пор. Нужно потрудиться, чтобы найти примеры, когда немцы вообще участвовали в военных столкновениях без надежды на успех. Раз псы-рыцари вышли навстречу Александру и его войску, то они были твердо уверены, что смогут его остановить, а при удачном стечении обстоятельств и разгромить противника.

Если бы соотношение сил было шесть к одному, крестоносцы бы не спешили и не суетились. Хоть тевтоны сами пока не сражались против русских, но о силе их войск имели определенное представление. Это такие же рыцари, как и они сами, у которых выучка и вооружение ничуть не хуже, чем у крестоносцев. Про Эмайгу, небось, все слышали. Второго такого кошмара братьям-рыцарям пережить не хотелось. Так что никакого шестикратного перевеса у русских не имелось, а у немцев, несмотря на спешку в сборе войск, сил было вполне достаточно. Именно поэтому крестоносцы первыми и атаковали русские войска. При любом другом раскладе расчетливые германцы отсиделись бы в крепостях. Такое уже не раз бывало. Излишним героизмом тевтоны не страдали, разве что излишней самоуверенностью. Атака противника в лоб не была истерикой со стороны Христова воинства, не была последним шансом обреченных. Это было естественное поведение рыцарей в той стратегической ситуации, которая к этому времени сложилась в Ливонии.

Автор «Жития Александра Невского» отмечает, что настроение у немцев было приподнятое, они так и рвались в бой, желая как можно скорее встретиться со своими врагами лицом к лицу: «Они же, гордии, совокупишася и реша: «Пойдем, победим великого князя Александра и имем его рукама». В этом даже чувствуется какое-то шапкозакидательское настроение. Тревоги, самопожертвования и отчаяния в настрое рыцарей не видать. Еще раз повторимся. Они не были безумны и расклад сил могли себе представить. Но они рвались в бой. Почуяв угрозу, рыцари не готовились к обороне, а активно стекались под белые знамена с черным крестом из своих замков и крепостей, приводя с собой оруженосцев и ратников. Подняли на бой племена чуди. Вскоре прибыл и вспомогательный отряд тевтонцев. В итоге, посчитав, что сил для отражения агрессии русских у него достаточно, епископ Герман сгоряча решил вывести свои войска из города и войти в тесный контакт с вконец обнаглевшим противником.

Александр же пока полностью повторял тактику отца, которую тот применил перед битвой на Эмайге. Зачем изобретать что-то, когда уже все давно придумано и работает. Александр умело перенимал опыт своего грозного батюшки. У новгородского князя был талант к ратному делу. Его задачей было выманить врага в открытое поле, и с ней он успешно справился.

Теперь, когда расстояние между противниками быстро таяло, имеет смысл прикинуть количество бойцов с каждой стороны, а заодно и их шансы на успех.

Вот одно из мнений. «Дать решительный отпор «тевтоны» были не в состоянии. Общая численность орденских войск составляла не более тысячи двухсот человек. Отряд же, направленный ими против Александра, едва ли насчитывал более пятисот человек, включая вспомогательные войска дерптского епископа Германа фон Буксгевдена и датских «королевских мужей», присоединившихся к ливонским «тевтонам» согласно «Ливонской рифмованной хронике». Специально не подписываем, оставляем, как собирательное, ибо оно такое не одно, вариаций много.

Есть вторая сторона, которую представляет В. Каргалов. По его утверждению, количество немецкого воинства составляет «десять – двенадцать тысяч» человек.

И то и другое утверждение вряд ли близки к истине. Средневековые авторы, особенно на Западе, частенько увеличивали число участников битв до десятков, а то и до сотен тысяч, особенно когда речь шла о сражениях, имевших в их глазах большое значение. Этим они надеялись прибавить своим рассказам и трагичности и эпичности. Особенно когда брались за перо много лет спустя.

Примерно в том же ключе мыслили и составители русских летописей, особенно более поздних. Как только потомки Александра Невского прочно утвердились во главе Руси, его фигура стала приобретать в их глазах все большее значение, а деяниям князя стал придаваться воистину эпический размах. В этом была своя логика.

Поэтому мы будем делать выводы, учитывая все эти нюансы. Для подсчета, пусть даже самого приблизительного, мы обратимся к арифметике. А чтобы иметь представление, кого и как считать, определим штатное расписание немецкого войска или, говоря проще, зададимся вопросом – из кого оно состояло.

Кроме орденских частей, сюда вошли: ополчение горожан Дерпта, немецкие колонисты, а также отряды местных племен, в данном случае чуди. Об этом мы уже писали. Просто еще раз уточним, что войско состояло не из одних только братьев-рыцарей и крестоносцев. Оно, по своей сути, было не только интернациональным, но и довольно разношерстным по составу. Что неудивительно, поскольку собиралось это воинство в жуткой спешке. Однако это нисколько не умаляет его силы и боевой мощи. Любая армия, идущая на битву, состоит не только из одного ударного кулака; без вспомогательных войск ее шансы на победу упадут ниже плинтуса.

В этот раз братья-рыцари, вышедшие в поход против русских полков, были уже не из Братства воинов Христа. Их статус, а заодно и униформа с момента последнего поражения изменились. И не случайно. Как вы помните, остатки меченосцев влились в Тевтонский орден. И хотя они носили все тот же крест, нашитый на все таком же белом плаще, но теперь этот крест был уже черного цвета и был нарисован на левой стороне груди. Точно такой же крест нашивался на белый кафтан спереди. Вооружение осталось прежним, и все так же надежно и без всяких украшений. Обет бедности не был упразднен. Именно рыцари ордена представляли собой главную опасность и были главной ударной силой. В отличие от простых пилигримов, светских крестоносцев и колонистов они с одинаковым успехом могли сражаться как в пешем, так и в конном строю и при этом соблюдали железную дисциплину. Вот что отличало их от своих собратьев по оружию. Дисциплина и организованность всегда были их ключом к успеху. Но не нужно забывать, что ударной силой были в ордене не одни лишь рыцари. Все то, о чем мы говорили, с таким же успехом относится ко всем его членам. Так называемые «полубратья» и сержанты тоже могли успешно сражаться как в пешем, так и в конном строю. Если они и уступали братьям-рыцарям, то только в защитном вооружении, а не в умении владеть оружием и воинской выучке. Опыта сражений у них было не меньше. Эти бойцы являлись точно такими же профессионалами военного дела, прошедшими огонь и воду. Настоящие псы войны, которые этой войной жили и ею же кормились. Они прошли горнила множества боев, приняли участие в бесконечном количестве стычек и при этом выжили. Это само по себе является отличной характеристикой для любого воина.

«Полубратья» в своей массе были выходцами из незнатных семей, но, как и рыцари, они приносили аналогичные орденские обеты целомудрия, послушания и нестяжания. Их вооружение и снаряжение было более разнообразным, чем то, которое было у братьев-рыцарей, поскольку вооружались они в орденских арсеналах, где попадалось даже трофейное оружие. Существенные различия были и в форме одежды – она была серого цвета, а черный крест на ней и на щитах был в форме буквы Т (так называемый крест святого Антония).

В бою «полубратья» могли командовать отрядами ополченцев, а также исполнять обязанности младших командиров. Это говорит о том, что их боевая подготовка была очень высокой. Что же касается сержантов, то это были наемные воины-профессионалы простого звания, чье вооружение и снаряжение было гораздо легче, чем у служащих братьев и рыцарей. Кольчужная рубаха с короткими рукавами, шлем без забрала, небольшой треугольный щит, меч, кинжал и копье – все это делало их более мобильными в бою, способными к быстрым перемещениям по полю сражения. Как и у «полубратьев», одежда у сержантов была серого цвета с черным крестом, имеющим трехлучевые концы.

Добавим, что за каждым рыцарем следовали оруженосцы, один из которых должен был везти за своим господином щит и копье, а другой вести боевого коня – их снаряжение было еще более легким, чем у сержантов.

Что касается орденской пехоты, то была и она. В те времена без пехоты не происходило практически ни одно сражение. Как бы ни пытались нам представить это некоторые историки.

В орденской пехоте сражались как «полубратья», так и сержанты, но основную ее массу составляли немецкие колонисты, вооруженные и снаряженные кто чем мог. Заслуженную славу приобрели и отряды орденских арбалетчиков, которые прекрасно зарекомендовали себя как при обороне замков и крепостей, так и в полевых сражениях. Стоит учитывать, что меткость стрельбы из арбалета была гораздо выше, чем из лука. Что касается местных племен, то им было предоставлено место вспомогательных войск. Вооружены они были луками, дротиками, короткими мечами и топорами, то есть всем, что необходимо было в короткой рукопашной схватке.

Если вам кажется, что мы забыли светских крестоносцев – пилигримов, так нет. Они практически все представляли собой конное войско, только менее дисциплинированное, но отнюдь не менее воинственное.

Так что не стоит зацикливаться только на количестве рыцарей-тевтонцев и сбрасывать со счетов остальных воинов ордена, ибо это только уводит в сторону наши представления о том, что произойдет дальше.

Софийская I летопись XV в. так описывает идущую в бой немецкую армаду: «Магистр вышел против них (русских) со всеми епископами своими, и со множеством народа их и властей их, что ни есть на этой стороне, и с подмогой королевской» (датской).

Исходя из этого, численность отрядов, которые смогли выставить и орден, и епископ Герман, можно оценить приблизительно в 4000–4500 бойцов, считая союзную чудь. А эти местные племена могли оперативно собрать и выставить около трети от всей численности немецкого войска.

Чтобы подвести итог, нам придется немного повториться. Еще раз хотим обратить ваше внимание на то, что немцы знали театр военных действий и к тому же представляли, пусть и приблизительно, сколько войск ведет с собой князь Александр. Зная, что у русских двукратный численный перевес, немцы никогда не отважились бы атаковать княжеское войско. Для того чтобы сражаться в открытом бою, надо иметь за собой силу, не рассчитывая на агрессивность и мобильность племен чуди. У крестоносцев всегда был в первую очередь расчет на себя. К тому же, забегая немного вперед, скажем, что потери, которые понесло немецкое войско, вполне подтверждают эту версию. Новгородская I летопись так подводит итог сражения: «пало чуди без числа, а немец 400, а иных 50 руками взяли и привели в Новгород».

Чуди пало без числа! Ее и считать никто не считал, это не три десятка, и даже не пять. А сколько убежало, скрылось, унесло ноги, спасая жизнь? С немцами проще. Новгородцы считали их совокупно, не разбирая: брат-рыцарь это или полубрат, а то, может, и светский пилигрим какой валяется. Для них это было не столь существенно. Опять же, не всех, кто был на поле боя, перебили. Многие ушли. Части братьев и всем рыцарям епископа Юрьевского удалось вовремя отвернуть от русского строя и спастись. Это не окружение и не засада без возможности отхода. Так что даже при таком избиении, устроенном русскими немцам, невосполнимые потери могли составить лишь четвертую-пятую часть участников битвы со стороны крестоносцев. Но ведь были еще и раненые. Их тоже не всех добивали. К тому же сам автор Рифмованной хроники явно считает потери в Ледовом побоище довольно большими и слезно оплакивает павших соотечественников.

Вот и считайте сами. Те, кто хочет свести это сражение к мелкой пограничной стычке или конной сшибке, просто не в ладах со здравым смыслом. К конной сшибке мы еще вернемся. Хотя одно то, что сторонники этой версии посадили на коней даже чудь, само по себе вызывает недоумение.

Теперь, чтобы подтвердить свое предположение, перейдем к численности русской стороны. Начнем с того, что войско Александра просто физически не могло быть маленьким и уж тем более состоять из одной лишь кавалерии. Из чего мы исходим? Из целей и задач, поставленных перед князем, предыдущего опыта и состава войска. Начнем с опыта.

Если вы помните по предыдущим главам, то русские полки уже не раз ходили в походы на крестоносцев, где ареной их борьбы становилась именно Прибалтика. Все тот же Генрих Латвийский, подсчитывая и примеряя на глаз силы Владимира Псковского, а затем и грозного Ярослава Всеволодовича, оценивал их в 12 и 20 тысяч человек соответственно. Пусть он и несколько завышал цифры, нагоняя жути, но не в разы. Так, чтобы драматизм ситуации усилить. Неужели вы думаете, что молодой Александр, выйдя в поход, а не в короткий набег, взял собой лишь полторы-две тыщи воинов? А ведь задачи у него стояли не менее важные, чем стояли перед отцом. И как вы помните, Александр был прилежный ученик. Отважный, но не до безрассудства, смелый, но расчетливый. Это во-первых. Во-вторых. Одной конной дружиной было совсем не обойтись. Конной могла быть его дружина, дружина брата Андрея, которую послал в помощь отец, и часть новгородского войска. Но лишь часть, новгородцы издревле предпочитали драться пеше. Коней не жаловали. А с ними в поход вышло и псковское ополчение. Оно тоже не при конях, на то и ополчение. К тому же Ярослав послал на крестоносцев низовские полки. А это изначально пешцы. Лаврентьевская летопись, сохранившая остатки владимиро-суздальского летописания, подтверждает, что князь Андрей Ярославич был специально прислан с великокняжеским войском в Новгород на помощь брату: «Великий князь Ярослав послал сына своего Андрея в Новгород Великий в помощь Александру против немцев; и победили их на Псковом на озере, и полон многий пленили; и возвратился Андрей к отцу своему с честью» (Лаврентьевская летопись).

Да и вообще в те года без пехоты и ратников ни одно стоящее сражение обойтись не могло. Теперь опять же считайте. Действительно, до двадцати тысяч Александру было войска не собрать. Ярославу приходилось сейчас контролировать практически всю Русь, собранную к тому моменту под его рукой. А те же монголы союзники ненадежные. Зашатайся, проиграй, покажи слабость, и они тебе же первому в спину и ударят. В схватке с ними Русь потеряла не одну тысячу славных и умелых бойцов. Запас еще был, но он был не безграничен.

Напомним, дружины Ярослава, а также его сыновей Александра и Андрея в сраженьях с монголами не участвовали, потому и не понесли никаких потерь. За исключением тех гридней, которые погибли при обороне Переславля-Залесского. На ратном мастерстве воинов это никак не сказалось, они наводили ужас на Литву, на черниговских князей, да на тех же крестоносцев. Умения и опыта было в избытке. К тому же, если с немцами шла чудь, то с русскими шли карелы и ижора, не менее охочие до драки. Кстати, тоже без коней. В свое время они присягнули на верность лично Ярославу и теперь твердо держали слово. Это тоже была сила, и сбрасывать ее со счетов нельзя. Карелы ничуть не уступали той же самой чуди, да и били их меньше. Так что считать войско Александра малолюдным не стоит. Понятно, что точного количественного списка: поротно и повзводно – не сохранилось, но вряд ли оно насчитывало в своих рядах меньше 5–6 тысяч человек. Вот, например, отрывок из Старшей Ливонской Рифмованной хроники: «Тогда выступил князь Александр и с ним многие другие русские из Суздаля. Они имели бесчисленное количество луков, очень много красивейших доспехов. Их знамена были богаты, их шлемы излучали свет. Так направились они в землю братьев-рыцарей, сильные войском». Кстати, если войско крестоносцев было чуть больше 4000 человек, то Генрих Латвийский выходит к своей любимой цифре, оценивая войско Александра аж за 20 000 человек. То есть даже больше, чем приводил его отец. Но у Генриха своя цель. Ему необходимо оправдать разгром крестоносцев. Для этого ему нужно просто призвать в очередной раз на помощь свою фантазию, которой у него в избытке.

При штурме Копорья, Изборска и Пскова русские потерь почти не понесли. Ибо тот же Псков взяли изгоном. Нести тяжелые потери было просто негде. Александр берег своих людей и правильно рассчитывал все свои воинские операции.

Для него главное было успеть до распутицы. Нужно было действовать решительно. Что он и сделал.

Теперь, когда с силами сторон мы определились, вернемся к нашему противостоянию. Александр продолжал действовать по шаблонам батюшки. Его отряды, а скорее всего новгородская и псковская вольницы, гуляли так, что немцы разозлились не на шутку и вышли навстречу защищать свое добро и земли. Дальше история опять повторилась. Как и в случае с Ярославом, сначала крыжаки натолкнулись на передовой отряд. Бойцы Александра не просто наносили финансовый урон врагу, они выполняли функции сторожевых отрядов.

Впереди в дозоре находились новгородские бояре. «Домаш Твердиславич и Кербет были в разведке, и подстерегли их немцы и чудь у моста, и бились тут; и убили тут Домаша, брата посадника, мужа честного, и иных с ним убили, а иных в плен взяли, и иные к князю прибежали в полк» (Новгородская I летопись старшего извода).

Домаш Твердиславич фигура не мелкая, и не случайно оказался во главе сторожевого отряда. Он сын новгородского посадника Твердислава. Ему можно смело доверить вести новгородцев в бой. У него есть сила, смелость и власть. Когда отряд попал в засаду, воевода пал в бою, не отступив.

Первый раунд противостояния, как и прошлый раз, остался за крестоносцами. Это должно было поднять их боевой дух и спровоцировать на дальнейшие активные действия. От уцелевших дозорных Александр узнает направление, откуда движутся немцы и сколько верст им осталось до русского лагеря. Дальнейшие действия князя показывают, что русские хоть и рассыпались по вражеской территории, хоть и зорили от души епископские и орденские земли, хоть и куролесили по окрестным селениям, но по первому сигналу все их отряды быстро собрались под княжеским стягом.

Спешно собрав полки в кулак, Александр повел их на восток прямо по льду Чудского озера, «вспятися на озеро», по выражению летописца, желая как можно скорее достигнуть русского берега. После первой неудачи, возможно планируемой, князь решил отступить, да так, чтобы оставить за собой место выбора для боя. За ним, как привязанные, потянулись и крестоносцы. «Князь же отступил на озеро, немцы же и чудь пошли за ними», – сообщает новгородский летописец.

Скорее всего, этот отход был заранее подготовлен. Александр знал, где ему лучше принять бой. Инициатива была в его руках, хотя крестоносцам могло казаться, что все наоборот. Уж больно славным вышло начало кампании! Спесивые рыцари в очередной раз попались на одну и ту же приманку. Они не учли, что ими играют, их ведут туда, куда надо русским. Тевтоны явно недооценили противника. Какие тактические ухищрения, какие маневры, когда можно опрокинуть русских одним ударом и взять нахрапом. По немецким понятиям, все решал лишь могучий удар да бесшабашная храбрость. Даже тогда, когда войско новгородского князя отступило по льду Чудского озера к крутому русскому берегу, предоставив врагу открытое «поле» для атаки, рыцари не почувствовали неладного.

К сожалению, точного места, где произошла эта известнейшая битва, указать не может никто. Многочисленные экспедиции, научные изыскания, старания добровольцев и краеведов ни к чему не привели, точное место битвы до сих пор не известно. С уверенностью можно утверждать лишь одно, что произошла она между Псковским и Чудским озерами, в районе озера Теплого. Более точно ответить не смогли бы сейчас и Ньютоны с Ломоносовыми. Летопись дает лишь такую привязку к местности: «поставиша полк на Чюдьскомь озере, на Узмени, у Воронея камен». Определения точнее нет. Ну и мы в эти изыскания углубляться не будем. Перейдем непосредственно к самому сражению.

Чтобы больше на нее не отвлекаться, разберем теорию о конной сшибке на льду Чудского озера без всякого участия пехоты. Кто может подсказать ответ на этот вопрос? Да, пожалуй, что сами немцы. Посмотрите на их тактическое построение перед боем. Все летописи говорят о том, как рыцарская конница выстроилась: клином, вепрем, кабаньей головой или попросту свиньей. Русские источники единогласны: «и наехаша на полкъ Немци и Чюдь и прошибошася свиньею сквозе полк» (Новгородская I летопись). Да с этим, собственно, вообще никто и не спорит. Для чего нужно было именно такое построение? Для каких целей оно было эффективно? А оно было эффективно в первую очередь лишь для одного дела, для решения одной задачи. Проломить и разрезать на две части пехотные построения врага. Если бы на конницу шла в атаку другая конница, то для тех и других построение развернутым строем было бы куда удобнее. Суть конной сшибки и состоит в том, что ничего проламывать не нужно. Всадники выбирают себе противника и идут на него в атаку. Все! Остальное решает личное умение и мужество.

Само конное сражение той эпохи подразумевает множество рыцарских поединков один на один. Смысл его в том, чтобы в бой одновременно вступило как можно больше воинов, а при построении клином такое просто физически невозможно. Как это сделать, если войско идет клином? И в каком тогда строю наступали русские гридни? Неужели на Чудском озере клин клином перешибали?

Поэтому бредни про конное сражение отбросим. Немцы ясно видели – против них стоит ощетинившаяся копьями пехота. Поэтому и выбрали такое тактическое построение. Идея «свиньи» до воя проста, а потому и эффективна. Крепко сплоченные, организованные и дисциплинированные крестоносцы, на полном скаку врезаются в центр русских или любых других пеших построений. Первые ряды необходимо было прорвать, смять, разметать и уничтожить. Рыцари как нож сквозь масло должны пройти головной полк и выйдя с обратной стороны, окружить разбитую на части пехоту.

Лучше построения для такого дела не придумаешь. Тут бей да колоти, и победа будет близка. Возможно, так было и с псковичами. Они наверняка доложили в подробностях о своей битве с крыжаками.

Атака клином происходит только в том случае, когда против тебя стоит сплоченный строй пехоты, который не может податься ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад. Может только стоять, умирать и драться, принимая удар на себя. Конница, что идет на нее такая «кабанья голова», разошлась, разбежалась, развернулась и ударила в тыл, или по флангам, ибо «свинья» не сможет легко перестроиться, чтобы отреагировать на такие тактические действия врага. И лобовая атака в этом случае не поможет. Нет смысла идти русской коннице в лоб на немецкую свинью, чтобы остановить такой удар. Тем более что у русских такое построение использовалось нечасто. Так что идти на поводу у немцев и вступать с ними в кавалерийскую сшибку смысла не было, это только людей гробить. При таком руководстве можно остаться в первые же минуты боя совсем без конницы, а именно она была главной ударной силой Невского. Александр был не из тех, кто жизнями своих гридней разбрасывается. Слава хороша, но победа лучше! Новгородский князь знал, что и как будут делать немцы, и в итоге упредил их. Поэтому клин, поэтому пехота.

План немцев на этот бой выглядит просто и проверенно. Клин, или «вепрь», должен был разбить боевой порядок русских, а затем каждую из частей добить порознь. Русские летописи и Рифмованная хроника описывают битву примерно одинаково. Ливонское войско, построившись «кабаньей головой», врезалось в ряды русских воинов и рассекло войско Александра на две части. Как мы помним, именно на это и была рассчитана подобная тактика.

Судя по всему, и князь Александр не мудрствовал, а, учитывая все варианты развития событий, построил свои полки классическим порядком и выдвинул вперед конных лучников, чтобы встретить рыцарскую конницу подальше от главного строя и немного остудить ее бег. За лучниками встал пеший новгородский полк, а на флангах, стояли низовские полки. Рядом, лишь на некотором расстоянии от пехоты, стояли конные дружины Александра и Андрея Ярославичей. Князь лично видел и помнил, как его отец действовал на Эмайге, как бьются рыцари, а потому использовал эти знания для достижения победы. Понимая, что главное будет зависеть от того, выдержит ли пехота удар клина крестоносцев, он хотел дождаться, когда немецкий строй увязнет в русских боевых порядках, и лишь тогда ударить врагу по флангам и в тыл. Полки были расставлены, ратники к бою готовы, и осталось лишь одно – дождаться появления врага.

В Новгородской I летописи говорится просто: на восходе солнца в субботу немцы и чудь атаковали русских «на Чудском озере на Узмени у Вороньего камня».

На рассвете 5 апреля 1242 года, в субботу, к новгородскому князю примчались дозорные и доложили о движении немецкого войска по льду озера на восток. Русские полки к этому времени уже развернуты и расставлены. Развеваются знамена. Молодой князь уже находится там.

Александр Ярославич терпеливо выжидал, когда враг нападет. В том, что он нападет, не было никаких сомнений. Оборонительный бой немцам в данной ситуации был ни к чему.

Скоро на горизонте появилось облако снежной пыли. Рыжее солнце смотрело сквозь тучу снега, поднявшуюся от их копыт. Уже слышно было лязганье доспеха тяжелой конницы. Замерзшее озеро лежало чуть в стороне от их маршрута. Конь Александра поднял голову и тихонько втянул в себя воздух, а затем навострил уши. Скоро и Ярославич смог рассмотреть длинную колонну рыцарей, окутанную снежной пылью.

Немцы приближались. Впереди боевых порядков двигался клин тяжелой кавалерии, острие которого составляли закованные в доспехи тевтонские рыцари. За ними плотным конным строем двигались «полубратья», сержанты, оруженосцы и датские рыцари, следом светские пилигримы, а вдали чернели большие массы пехоты. Арьергарда не выставляли, поскольку враг мог ждать только впереди.

Враждующие стороны уже видели друг друга в лицо. Скрываться было незачем, да и скрывать было нечего. Противники ждали схватки. Пора было приступать к делу. Победа над отрядом Домаша внушила крестоносцам чувство собственного превосходства. Немцы практически с марша, произведя лишь небольшие перестроения, атаковали русский строй. Построившись в наводящий ужас на противников клин, тевтонская конница пошла в атаку. Светские пилигримы, не приученные воевать в плотном строю, шли следом за орденской кавалерией. Рыцари опустили копья.

По мере приближения к русским позициям крестоносцы пришпорили лошадей; тяжелая кавалерия, набирая нужное для нее ускорение, перешла на галоп. Для хорошего первого удара братьям-рыцарям необходим был разбег, и казалось, что Александр допустил трагическую оплошность, дав закованной в железо коннице такую возможность. Вся эта грохочущая громада катилась прямо на княжеские полки. Набравшую ход грозную лавину никому еще не удавалось остановить. Следом за ней перешла на бег и пехота. От слитного топота тысячи ног и копыт земля гудела. Ничто не могло противостоять такой силе. Для крестоносцев начиналась настоящая война: ты встречаешься с врагом лицом к лицу и повергаешь его наземь! Сейчас они сметут этих русских!

Однако Александр был не так прост. Он учел, что продвигаться вперед и развивать свое смертоносное ускорение всадникам придется по нетронутой снежной целине, что уже само по себе замедлит ее ход. Коням нужно будет не просто нести в бой всадников, но и прокладывать себе дорогу. Весенний снег, на озере слежавшийся, плотный, хрусткий, часто покрыт сверху ледяной коркой. Все это неприятно ни для людей, ни для коней.

Второй сюрприз, который подготовил новгородский князь, тоже не замедлил сказаться.

Лучники. Конные лучники.

Именно им предстояло первыми вступить в бой. Кто бы что ни говорил, а с русскими лучниками могли встать вровень лишь монгольские нукеры. И не нужно верить ерунде, что в русских дружинах была проблема со стрелками. Наоборот. Испокон веку любая княжеская дружина имела набор отлично подготовленных стрелков. При надобности умевших держать в воздухе по три стрелы. Не зря ливонская хроника делает упор на лучниках, для них это было тактически необычно. Может, даже ново. Вот что она пишет: «Русские имели много стрелков, которые мужественно приняли первый натиск (находясь) перед дружиной князя».

Здесь есть нюанс, который в очередной раз позволяет усомниться в словах ливонского хрониста. Русские лучники были конными. Им незачем было принимать на себя первый удар. Лучники – это еще не конный строй тяжелой дружинной конницы. Хоть они могут и умеют рубиться не хуже любого ратника. Но в данный момент это было не нужно. Их задачей было постараться задержать немецкое наступление и по возможности расстроить ряды боевого построения – даже один упавший конь мог вызвать неразбериху в рядах братьев-рыцарей, нарушить равномерность движения. В рукопашной схватке немцы своим клином смели бы русских всадников как пушинку, даже не приметив. Против плотного строя конным стрелкам было не выстоять, да и не их эта задача.

Свое дело лучники знали крепко. Стрелу за стрелой выпускали они в приближающиеся вражеские порядки. Мощный залп обрушился на рыцарей Христа. И дальше русские продолжали стрельбу, не снижая темпа. Они пускали стрелы так быстро, как только успевали доставать из колчанов. Стрелы все летели и летели, и не было никакой возможности у немцев пустить в ход копья. Лучники стреляли не только по людям, но и по коням. У крестоносцев уже появились первые потери, а до русских рядов они еще и не добрались. К тому же, хорошего разбега не получилось. Теперь приходилось рассчитывать не на мощь первого таранного удара железного клина, а на силу и умение бойцов, находящихся в его голове. Кони рыцарей хоть и бежали споро, но на то, чтобы разметать и опрокинуть с ходу пешие ряды новгородцев, рассчитывать было уже нельзя. Только продавливать, только прорубаться, только давить.

«Видно было, как отряд братьев-рыцарей одолел стрелков». Это Генрих вновь поет песню славы и доблести крестоносцам. Скорее всего, одолевать никого не пришлось. Конные стрелки, выполнив свою задачу, совершили необходимый маневр, заблаговременно отойдя с пути теряющей свою скорость «свиньи». Теперь они были нужны в другом месте. Начало битвы Александр выиграл, обойдясь почти без потерь. При этом нужно учитывать, что немецкие арбалетчики тоже не сидели сложа руки. Они уже должны были отрабатывать свой хлеб. Но… Главная цель новгородского князя была достигнута. Слаженного и мощного удара у немецкой конницы не вышло. Оговоримся, такого удара, какого крестоносцы хотели, на какой рассчитывали. Места, чтобы разогнаться вновь, у них уже не имелось, и перед ними замаячили шеренги пехотинцев, ощетинившихся лесом копий. Рыцари пришпорили коней и погнали их прямо на врага. Атака, пусть и не так лихо, как хотелось, но все же катилась вперед.

А что у русской пехоты? Для нее наступал самый важный момент! Момент первого столкновения с врагом. Момент, от которого для бойцов передового полка зависит очень и очень многое. Практически жизнь и смерть от этого зависят. Тут главное не дрогнуть, не побежать, а выстоять. Мысли, они в голове бегают разные, часто нехорошие, когда на тебя, именно на тебя, размеренным галопом надвигаются закованные в железо бойцы. Когда здоровенные рыцарские кони, в страшно размалеванных балахонах, из-под которых видны только глаза да зубы, разбрызгивая хлопья пены изо рта, надвигаются на тебя горой. Не разбирая дороги, готовые затоптать. Тут волосы дыбом и штаны мокрые! Тут сразу вспоминается, что ты у себя один. Пересыхает в глотке, а рука немеет от тяжести щита.

Что остается пехотинцу, ратнику, стоящему в первом ряду, когда на него разметом скачет закованная в броню тевтонская конница? А ведь крестоносцы скакали прямо на них, прямо в лоб, опустив копья и выцеливая свою жертву. И каждому стоящему в этом ряду кажется, что этой целью, этой мишенью станет именно он. Что это вражеское копье уже направлено в его грудь, и приближается оно стремительно и неотвратимо. Что остается пехотинцу? Только крепче держать щит и молиться, покрываясь испариной. Некоторых даже трясет от страха, но они хорошо понимают: если строй будет прорван, спастись им не удастся. Между тем немцы приближались. Ветер развевал орденские знамена и штандарты, ревели боевые рога тевтонцев, а от сотен черных крестов рябило в глазах.

Первые ряды русских взяли копья наперевес. Воины приготовились к страшному удару, собрались, перенесли вес тела на переднюю ногу. Уперлись покрепче, подняли повыше щиты. Перехватили поудобнее копья. Ратники прекрасно понимали, что после столкновения с орденской кавалерией многие из них так и останутся лежать на залитом кровью снегу. Но от этого уже не уйти. Житие гласит, что «у князя Александра было много храбрых воинов, сильных и стойких», и они не побежали. Не дрогнули. Пересилили страх. Стояли плечом к плечу, чувствуя общее единение. Отвага поднялась со дна людских сердец и заполнила их. Новгородцы бесстрашно приняли удар на себя. Да, они его не выдержали, да, отступили, но не поддались панике, не побежали. «…и прошиблись свиньей сквозь полк, и была тут сеча велика немцам и чуди… и не было видно льда, покрылось все кровью», так пишет Новгородская I летопись. Они дрались. Дрались стойко, как умеет драться русская дружина. Клин врубился в боевые порядки пехоты, разнося все к чертям, но потеря темпа атаки сказалась. Он застрял! Битва началась совсем не так, как было в планах братьев-рыцарей.

«И была сеча жестокая, и стоял треск от ломающихся копий и звон от ударов мечей, и казалось, что двинулось замерзшее озеро, и не было видно льда, ибо покрылось оно кровью». Ей вторит Ливонская хроника: «Там был слышен звон мечей, и видно было, как рассекались шлемы. С обеих сторон убитые падали на траву». План крестоносцев разбился о тактический талант Александра и мужество русских полков. Они завязли в русских построениях. Блицкрига в очередной раз не получилось. Вляпались рыцари, как мухи в мед. Завязли по самые крылья. Пилигримы и люди епископа тоже теснили русскую пехоту, помогая орденским братьям, но это уже было не то. Инициатива была потеряна. Началась простая рукопашная.

В такой схватке, в той каше, которая заварилась, удача была на стороне русских бойцов. Да, большой полк дрогнул, попятился и, теряя людей, начал медленно отступать, но не бежать. Лихие в отчаянной драке новгородцы ударами тяжелых боевых топоров остановили закованных в доспехи всадников и совершенно расстроили их ряды. Самые ловкие и безрассудные подныривали прямо под немецких лошадей и засапожными ножами вспарывали им брюхо. Кони с железным лязгом валились на лед, брыкаясь и увлекая вместе с собой сидевших на них всадников. Русские ратники, мгновенно оказывающиеся рядом, тут же добивали поверженных рыцарей, не давая им подняться на ноги. Однако упорные тевтоны, спаянные железной дисциплиной и хорошо организованные, могли и умели сражаться в строю. Они упрямо продвигали свой, теперь уже несколько сплющенный клин вперед. Казалось, вот-вот дрогнут новгородцы, и разгром становился лишь вопросом времени.

Но крестоносцы слишком увлеклись битвой и совершенно забыли о своих флангах – и, как оказалось, зря. Русские полки правой и левой руки тоже не стояли без дела, а зажали оставшихся рыцарей и кнехтов с двух сторон, зашли им в тыл. Ливонская хроника нагнетает панику: «Те, которые находились в войске братьев-рыцарей, были окружены. Русские имели такую рать, что каждого немца атаковало, пожалуй, шестьдесят человек».

У страха глаза велики!

Александр со своей дружиной и его брат Андрей со своей зажали Христово воинство в тиски. Окружили! Начищенные до блеска шлемы и панцири русских воинов сверкали на солнце, богато расшитые знамена князей Ярославичей гордо реяли на ветру. Может, от этого небесного света у немцев рябило в глазах. Рыцари епископа Дерптского и пилигримы не удержали строя, не удержали фланги. Вот к чему привела тактика братьев-рыцарей! Теперь уже им нужно было выбираться из этого, практически ими же самими созданного котла. Тут уже им небо могло показаться с овчинку, а все прибывающие и прибывающие русские рати неисчислимыми. Поскольку именно теперь в бой вступили лучшие русские силы. Именно в дружинах Александра и Андрея были наиболее обученные и проверенные бойцы. Русские давили, немцы отбивались, как могли, да и деваться им, собственно, было уже некуда.

Согласно «Рифмованной хронике» дальнейшие события развивались следующим образом: «Те, кто был в войске братьев, оказались в окружении… братья упорно сражались, все же их одолели». Дальше, закономерный итог: «…и немцы тут пали, а чудь дала плечи (бежала)». Но бежала не только чудь. Некоторым повезло больше. Все та же «Рифмованная хроника» рисует дальнейшую хронологию боя в таком виде. «Часть дерптцев вышла из боя, это было их спасением, они вынужденно отступили» (Ливонская хроника). Как это понять – вышли? Если по приказу, то это тактическое отступление, если без оного, то это трусливое бегство. На наш взгляд, из текста следует, что, скорее всего, люди епископа и светские рыцари просто удрали, чтобы не попасть в кольцо. Недаром Генрих отметил, что сделали они это вынужденно. Русские летописи трактуют эту же ситуацию несколько иначе. «Александр же рубил их, гоня, как по воздуху, и некуда было им скрыться» (Житие) «… и гоня били их на семи верстах по льду до Суболичьского берега, и пало чуди без числа, а немец четыреста, а иных пятьдесят руками взяли и привели в Новгород» (Новгородская I летопись).

Семирадский Г. Александр Невский принимает папских легатов

Победа была сокрушительной. Единственное, что позволяет себе ливонский хронист, так это приписать больше потерь «королю Александру»: «Князь Александр был рад, что он одержал победу. Он возвратился в свои земли. Однако эта победа ему стоила многих храбрых мужей, которым больше никогда не ходить в поход». Однако это лишь мнение Ливонского рифмоплета.

Потери русских в Ледовом побоище, в отличие от Невской битвы, нам неизвестны. Вполне возможно, что они были невелики, хотя могло быть и наоборот. Немцы побед дешево не продавали никогда, а без потерь побед не бывает. Зато своей цели Александр добился.

Наибольшие споры среди историков вызывает вопрос – тонули или не тонули псы-рыцари в Чудском озере?

Вот что нам сообщают об этом событии летописи: «А инии на озере истопша, бе бо уже весна» (Никоновская летопись), «И мнози их истопши на озере» (Тверская летопись), «А иных вода потопи» (I Софийская летопись). Есть и другие письменные источники, передающие эту же информацию. Но, на наш взгляд, вполне достаточно и этого. Кто-то может сказать, что это говорят только более поздние летописные своды, а летописи, современные событию, о нем умалчивают. Но это не совсем так, ибо информация встречается не в одной и не двух летописях, и притом в тех из них, которые друг с другом не особо пересекаются. Однозначно, что все это было не так масштабно, как у Ярослава на Эмайге, и совсем не так впечатляюще, как в знаменитом фильме, но утонуть во время бегства некоторые крестоносцы вполне могли. Александр не просто разбил псов-рыцарей, он умело отрезал им все пути отступления, кроме одного – по весеннему тающему льду. В надежде спасти свои жизни враги ринулись на северо-запад. Русские сознательно отсекали врага от родного берега, гоня по льду. Потому что по прямой расстояние будет явно не так велико. А гнали немцев и их союзников, ни много ни мало, а целых семь верст. Гнали туда, где лед был наиболее истончен. А те бежали в панике, без оглядки, лишь бы спастись, не разбирали дороги, кто-то мог и в полынью угодить, а кто-то и на подтаявшем льду оказаться. Тонули немцы не потому что у них доспех тяжелее, чем у русских дружинников, а потому, что драпали, не разбирая дороги. Русские знали, что делают, и видели, что происходит, у них было время обойти опасные места. Крестоносцам приходилось рисковать. И там и там их ждала смерть. От русских мечей – наверняка. А лед мог и выдержать.

Битва на Чудском озере нанесла сокрушительный удар немецкому наступлению на Псков и Новгород. Недооценивать победу русского оружия нельзя. Потери, которые понесли и орден, и войска епископа Германа, были очень серьезными. Теперь мечты о покорении Северо-Западных земель Руси можно было оставить. Натиск с Запада был остановлен. Новое столкновение русских с крестоносцами на поле боя произойдет спустя два десятка лет, и по своим масштабам оно значительно превзойдет битву на Чудском озере. Но об этом в одной из следующих глав.

Заметки на манжетах

До этого момента мы практически обходились без полемики с другими современными или совсем не современными историками. Но Ледовое побоище – это та тема, разбирая которую от этого никуда не уйдешь. Слишком много накопилось мифов, легенд, предположений, да и вообще откровенных нелепиц, старательно проводимых некоторыми исследователями в жизнь. Все не охватишь, все не опровергнешь. Да оно, наверное, и не нужно. Мы просто пробежимся по наиболее часто встречающимся несуразностям. Скорее всего, данный раздел не получится цельным, ведь мифоразработчиков бросает из одной крайности в другую, из огня да в полымя. Поэтому мы сделаем этот обзор в виде отдельных заметок.

Начнем с важнейшего. То есть поговорим о кино. Ибо вождь мирового пролетариата товарищ Ленин так и сказал: «…Из всех искусств для нас важнейшим является кино». Точнее, ее чаще всего цитируют именно в таком виде. Для наглядности и убедительности.

Полностью эта фраза звучала в первоисточнике несколько иначе: «Пока народ безграмотен, из всех искусств важнейшими для нас являются кино и цирк».

Но сейчас нас интересует именно кино как таковое.

Итак, 25 ноября 1938 года на советские экраны вышел фильм С. Эйзенштейна «Александр Невский». Ходят слухи, что товарищ Сталин лично отдал распоряжение режиссеру о съемке этого масштабного проекта. Если Иосиф Виссарионович Сталин, делая заказ на нужное кино, и мог еще предположить, какая судьба ожидает фильм, то режиссер Сергей Эйзенштейн вряд ли. Его задачей было кино снимать, а не о будущем отснятых фильмов думать. Тем более не о своем месте в истории советского, а затем и российского государства. Режиссера куда больше волновала художественная ценность конечного продукта.

На тот момент такой патриотический фильм был просто необходим. Конфликт с фашистской Германией близился и вот-вот мог перерасти в вооруженное противостояние. Сюжет фильма был выбран не случайно. Борьба русских с немецкими рыцарями – что могло быть актуальнее. Именно Германия являлась на тот момент нашим главным потенциальным противником. Это понимали все. От маршала до простого пехотинца или, если хотите, кавалериста. Гражданская война в Испании, в которой участвовали как наши, так и немецкие добровольцы, была уже позади. Первый вооруженный конфликт, пусть и на чужой земле, состоялся. О том, что рано или поздно случится новый, не надо было и гадать. Особенно вождям партии, неусыпно трудившимся в Кремле. Нужно было подготовить советский народ к войне с немцами, воодушевить его на примере героических предков.

Часто пишут о скудности финансирования и жестком лимите времени, отведенном на эту работу. По поводу сроков можно сказать одно – тогда вся страна, включая кинематографистов, работала в таком режиме. А вот что касается финансирования, это вопрос иной.

Если прикинуть по масштабу съемок, количеству привлеченной массовки и задействованным персонам, то получится бюджет крутого американского блокбастера. Судите сами. Во-первых, музыку к фильму написал знаменитый композитор Сергей Прокофьев. Во-вторых, Эйзенштейн собрал первоклассный актерский состав. Кроме величайшей звезды советского экрана Николая Черкасова, исполнившего главную роль – князя Александра, режиссер привлек к съемкам и других замечательных актеров: Николая Охлопкова и Андрея Абрикосова. Они исполнили роли соратников князя – Василия Буслаева и Гаврилы Алексича. Сергей Блинников сыграл предателя Твердилу, а на роль Магистра ордена режиссер пригласил выдающегося актера Московского Художественного театра Владимира Ершова. Состав был звездный, поэтому и образы получились яркими. Просто тогда гонорар актерам платили не тот, что сейчас.

В-третьих, главным военным консультантом фильма был комбриг К. Г. Калмыков, а помогал ему в подготовке кавалерийской бригады к съемкам полковник Лев Михайлович Доватор, будущий легендарный генерал и Герой Советского Союза. Практически все конные сцены были сняты с участием солдат и офицеров Красной Армии. А это тоже бюджет, который на сегодняшний день может позволить себе редкий фильм. Сейчас все заменяет компьютер. Но это не всегда к лучшему. Не зря те, у кого есть возможность пригласить в массовку людей, отдают предпочтение им, а не компьютерной графике. Именно среди кавалеристов Калмыкова и Доватора нашли дублера для Николая Черкасова в сцене рыцарского поединка с главой ордена. Им стал его тезка, старший лейтенант Николай Иванович Бучилев. Хотя бытует мнение, что Черкасова заменил сам легендарный генерал, прекрасный наездник Лев Доватор.

19 декабря 1941 года генерал Доватор погибнет в бою под Москвой, ведя в атаку своих кавалеристов против 252-й пехотной дивизии вермахта. Это случится через 2 дня после того, как его подчиненным покажут фильм «Александр Невский».

Но вернемся к расходам на производство кинокартины. Теперь уже более мелким, но не менее показательным. Специально для фильма была изготовлена точная копия средневекового портативного органа. На нем одетый в черные одежды католический монах играет во время битвы. К тому же один из начальных эпизодов фильма – сцена рыбной ловли на Плещеевом озере – снимался на родине Александра Невского, рядом с селом Городище под Переславлем-Залесским. Так сказать, для пущей убедительности. Вот вам и бюджет, вот вам и подход. Не говоря уже про самого режиссера. А ведь это тоже величина!

Изначально Сергей Эйзенштейн задумывал более масштабное полотно, которое должно было охватить и некоторые другие факты из биографии Александра Ярославича. По задумке режиссера, после победы над немецкими рыцарями Александр Невский отправлялся в Золотую Орду, чтобы заключить с ханом договор об уменьшении размера дани, а на обратном пути погибал, отведав воды из отравленного источника. В финальных эпизодах было показано войско московского княжества, ведомое Дмитрием Донским в бой на Куликовом поле. В сражении с Мамаем князь Дмитрий завершал начатое его великим предком освобождение Руси от иноземных захватчиков. Однако все лишнее, кроме сражения с тевтонами, из фильма убрали, оставив лишь события, произошедшие в течение одного года и непосредственно касающиеся самого события, названного Ледовым побоищем.

Николай Черкасов в роли Александра Невского

Дальше с фильмом происходили если не довольно странные, то можно сказать, забавные вещи.

Началось все с того, что кинокартина была выпущена на экраны с плохо записанной звуковой дорожкой. И это шло не от отсутствия профессионализма. Просто случилось так, что товарищ Сталин захотел лично увидеть этот фильм до того, как он выйдет на экраны кинотеатров. Чтобы скорее показать его вождю, в кинофильм была вставлена черновая версия звука, которую еще предстояло переозвучить набело. Иосиф Виссарионович остался доволен просмотром киноленты и утвердил ее именно в таком виде. Эйзенштейн не рискнул что-либо изменять в фильме, успешно прошедшем столь высокую цензуру.

Дальше фильм вышел в народ и имел огромный успех. Только «Чапаев» мог сравниться кассовыми сборами с «Александром Невским». Сергей Эйзенштейн получил Сталинскую премию и степень доктора искусствоведения без защиты диссертации.

Однако спустя несколько месяцев после выхода ленты на экраны политическая ситуация в стране изменилась. В августе 1939 года между Германией и Советским Союзом был подписан договор о ненападении (пакт Молотова – Риббентропа). После этого все фильмы, в которых немцы изображались негативно, в том числе и «Александр Невский», были изъяты из проката по соображениям политкорректности в отношении Германии. Вернулась картина на экраны в 1941 году, уже после начала Великой Отечественной войны. В силу своей актуальности она стала пользоваться еще более оглушительным успехом. В 1942 году, в год семисотлетия Ледового побоища, был даже выпущен плакат со словами И. В. Сталина: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков». На плакате был изображен Новгородский князь, громящий псов-рыцарей.

После исполнения этой роли судьба тесно связала Николая Черкасова с обликом князя Александра. И не только изображением на плакате. На учрежденном в 1942 году советском ордене Александра Невского был изображен портрет Николая Черкасова в образе князя из фильма. Когда Николай Черкасов умер, то даже похоронен он был на территории Александро-Невской лавры. Такое отождествление актера со своим персонажем не может не удивлять. Но и это еще не все. Ибо не только сам князь Невский стал прочно ассоциироваться с Черкасовым, но и фильм намертво врос в историю. Пустил корни. Даже учебники истории того времени просто переписывали его сюжет.

С этого момента и началось.

Нет практически ни одной работы, ни одной статьи о Ледовом побоище, где не упомянули бы этот великолепный фильм. Кто-то основывается на его материале для воссоздания картины давно ушедшей эпохи, кто-то упрекает фильм в исторической недостоверности, повышая за его счет свой авторитет и занимаясь в прямом смысле блохоискательством.

Разберем наиболее показательные примеры. Вот что поведает нам по данному вопросу В. Акунов: «В действительности Ледовое побоище происходило совсем не так, как описано в привычных нам учебниках (и уж тем более не так, как оно показано в фильме рижского оккультиста Сергея Эйзенштейна «Александр Невский»)». Или другое глубокомысленное умозаключение: «Не было у них в те времена и тяжелых ведрообразных шлемов-топхельмов, на которые творчески настроенные костюмеры фильма «Александр Невский» так ловко прикрепили рога и прочие поздние, парадно-турнирные, мешающие в реальном бою высокие навершия. Даже белые плащи с черными крестами воины Немецкого ордена в большинстве своем не носили: это было церемониальное облачение рыцарей-«братьев». Это мы уже цитируем другого автора, но все на ту же тему.

Читая эти отрывки, невольно возникает вопрос: А зачем? Зачем подводить ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ фильм под планку исторической реальности? У художественного фильма совсем иные, художественные задачи. Да и много ли вы найдете фильмов, равных «Александру Невскому» по своей художественной ценности? Не так и много. Хватит пальцев на двух руках, чтобы их перечесть. И все они сняты в советский период. То, что снимают в наши дни, даже обсуждать не хочется. Так вот. Сергей Эйзенштейн в своем фильме передал главное. Он удивительным образом умудрился совместить момент текущий и момент исторический. Режиссер вложил в уста князя Александра фразу, которая объяснила не только всю политику Руси по отношению к Западу, но и то, что хотел донести до советского народа великий вождь и учитель товарищ Сталин – «Не пущу псов на Русскую землю!». Вторая фраза несла не меньшую смысловую нагрузку и в годы войны подводила итог не только борьбе наших предков с псами-рыцарями, но и борьбы народов Советского Союза с немецко-фашистскими оккупантами: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет!» Хотите, назовите это лозунгом, хотите, слоганом. Это не так уж и важно. Главное то, что эта фраза осталась понятной и запоминающейся на долгие, долгие годы. До сих пор она довольно часто применима, пусть уже и не к немцам, пусть и не к крестоносцам. Вот это – искусство. И цель картины была достигнута.

Сергей Эйзенштейн был гениальным режиссером, поставившим гениальный фильм на все времена. А занимался он оккультными науками или нет, это вопрос, к делу не относящийся. Учить по фильму историю не нужно, по нему можно с ней лишь познакомиться в общих чертах. Главное заключается в том, что после просмотра «Александра Невского» зритель начинает гордиться Отечественной историей. А были рога у крестоносцев или не были, это не для широкой публики, это специалисту. Тому, кто весь рыцарский доспех детально разберет по болтикам и скучную монографию, которую читают лишь единицы, напишет. Это его задача заниматься рогами и копытами, если вдруг окажется такая необходимость.

Подойдем к вопросу с другой стороны. Если столь же въедливо разбирать не менее гениальный фильм польского режиссера Александра Форда «Крестоносцы», то ошибок и неточностей в нем можно найти никак не меньше, однако сама картина не становится от этого менее замечательной. А ведь этот фильм здорово искажает политическую реальность того времени. Главными героями Грюнвальдской битвы показаны поляки и их трусливый и подлый король Ягайло, а не литовцы во главе с храбрым князем Витовтом. Там мы не увидим даже намека на то, как доблестно бились хоругви Смоленская, Мстиславская и Стародубовская, которые в популярной литературе именуются «смоленскими полками». Спрашивается, а какое нам тогда дело до того, победит польское «лыцарство» тевтонцев или нет?

Но нет, мы больше сопереживаем ляхам, которые всегда являлись нашими злейшими врагами. Потому что это кино. Хорошее кино, которое всегда привлекает людей к истории, заставляет их интересоваться этой наукой. А чтобы разобраться, кто на самом деле был прав, а кто нет, нужно уже заглянуть в пыльные тома летописных сводов или других письменных источников. Вот тогда и выводы, которые затем будут сделаны, смогут удивить. Эйзенштейн же никогда не претендовал ни на звание историка, ни на истину в последней инстанции, он просто снимал хорошее кино. Поэтому, господа исследователи, оставьте уже фильм про Александра Невского в покое и пишите свои работы без привлечения кинематографа.

Вот так, по мнению С. Эйзенштейна, выглядела оккупация Пскова крестоносцами

Правда, иногда людям, причисляющим себя к науке, приходят в голову такие странные теории, что лучше бы они остановились на кино и не искали пытливо истины глубже.

Одной из новомодных теорий последнего времени есть та, что русским удалось разбить крестоносцев лишь при помощи монгольских туменов, присланных на помощь Александру самим Батыем. Ни в одной русской летописи, ни в одной западной хронике слова об этом нет, так откуда же такой странный вывод? Из чего он следует? Пример пытливости ума некоторых неугомонных исследователей просто потрясает!!!

«В старинных русских летописях сохранились сведения, что русским на Чудском озере помогло какое-то «небесное воинство». Летописцы не ошиблись: монгольская гвардия действительно носила название «небесного воинства».

Летописцы действительно не ошиблись, им бы даже в голову не пришло, что кто-то, без царя в голове, вот так запросто сможет трактовать их строки. А ведь для того, чтобы делать такие «открытия», нужно иметь хотя бы какую-то базу знаний. Начнем с того, что только в воображении автора цитируемых строк монгольская гвардия носила название «небесного воинства». С монгольской гвардией все просто. Личная гвардия великих ханов называлась – Кэшиктэн, кешиктен, что в переводе с монгольского звучит как «близкие и верные слуги государя». И все! Учреждена она была самим Чингисханом, и иного названия ей никто не давал. Со временем гвардия приобрела значение элитного подразделения монгольской армии и являлась главной опорой ханской власти. В составе гвардии имелось еще одно элитное подразделение, где служили самые прославленные багатуры – «тысяча храбрых» В битвах этот отряд вводился в бой в критические моменты, а в мирное время составлял личную охрану хана.

Что же касается летописцев, то с ними все донельзя просто. Кто в большей своей части составлял летописные своды? Известно кто, монахи. А главное дело монахов какое? Ну, кроме ведения летописания? Бога всемогущего прославлять! Поэтому в «Житии Александра Невского», написанного именно монахом, и можно встретить такие строки. Звучат они так. «А это слышал я от очевидца, который поведал мне, что видел воинство Божие в воздухе, пришедшее на помощь Александру. И так победил врагов помощью Божьей, и обратились они в бегство, Александр же рубил их, гоня, как по воздуху, и некуда было им скрыться. Здесь прославил Бог Александра пред всеми полками, как Иисуса Навина у Иерихона» (Житие Александра Невского).

Чего тут еще надумывать? Монахи привычно славят Бога, за то, что помог одержать русским воинам славную победу. Приобщают его к ней, можно сказать. А где тут монголы? Их и через пол-литра здесь не разглядишь. Да и на миниатюрах, где нарисованы сцены битвы на льду, они не встречаются…

Или вот еще такие перлы имеют место быть: «Монгольскую конницу он пригласил поучаствовать на завершающем этапе сражения, когда понадобится организовать преследование отступающего противника». Или: «Ливонцы, убедившись в том, что русского князя поддерживают монголы, вряд ли осмелятся начать новую войну».

Такое ощущение, что те, кто сию чушь глаголют, просто Гумилева перечитали. Наполнились его идеями по самую маковку. Где? В каких документах написано про помощь монголов? Или опять таинственные незнакомцы все вымарали из летописей, утаили и спрятали? Тот факт, что во время Неврюевой рати монголы участвовали на стороне Александра против брата Андрея, никто не изничтожил. Не вымарал, не скрыл. Следов не заметал. Так в чем здесь разница? А в том, что не было никаких монголов на льду Чудского озера, нечего даже искать такую информацию. Нет ее в природе. А что есть?

А есть замечательная статья, которая называется «Русские источники о Ледовом побоище», написанная целой группой исследователей, в чьей компетенции сомневаться не приходится. Там все источники по интересующей нас проблеме разобраны подробно, а заодно и расписано, какие из них повторяются, а какие нет. Прочтите, и все сомнения исчезнут. Заодно удивитесь, как на самом деле мало до нас дошло информации об этом значимом событии. Единственное, что в данной статье не разобрано, так это «Ливонская рифмованная хроника». Она, хоть и способствует пониманию произошедшей битвы, но полной картины событий не дает. Поэтому, увы, но многие эпические битвы древности описаны куда более точно и подробно, чем Ледовое побоище. Мы же пользуемся тем, что есть. Остальное догадки. Разница заключается в одном. Одни догадки более точные и основаны на определенной научной базе: логике, географии, психологии, знании общей политической ситуации на тот момент, а также знании источников и сопоставлении их между собой. Другие просто теории, не подтвержденные ничем, кроме собственного таланта и фантазии. А с талантом трудно спорить. Тот же Эйзенштейн это доказал своим фильмом.

Вот еще одно чудесное утверждение.

«На поле боя не было ни толп русских пеших ополченцев, ни заградительного обоза, ни строя пеших кнехтов, – все, включая приведенную немцами чудь, сражались в этой битве на конях» (А. Богданов). Посадить на коней всю чудь само по себе остроумно, мы бы даже сказали, экзотично. Ведь ее бесчисленное количество, как говорят летописи. Вот и получится чудская орда! Страшенная сила!

Даже в таком капитальном труде, как «История конницы», нет ни единого упоминания об этой нечеловеческой силе. Но все, что мы думаем о конной сшибке на льду, уже было написано выше. Просто мимо такого перла невозможно пройти.

Есть еще два фантома, прочно укоренившихся в сознании любителей истории, – это обозы, поставленные Невским позади ополчения, и засадный полк, решивший исход дела.

Начнем с обозов. Были они или нет? В летописи о них ни слова. Никогда до этого русские князья телеги позади полков не ставили. С чего бы вдруг это делать теперь? Если Александр применил такую «хитрую диковину», то летописцы тут же отметили бы это в своих сокровенных сказаниях. Пусть не сразу, но всплыло бы позже, и вот тогда гений Александра стали бы превозносить до небес. Но не всплыло. Так откуда же взялись сии загадочные обозы? Ответ лежит на поверхности. Сергей Эйзенштейн. Он кино снимал. Ему нужны были сильные и нетрадиционные ходы. Только вот по кино историю изучать не надо, нужно просто получать удовольствие от просмотра.

Ледовое побоище. Кадр из фильма «Александр Невский»

Теперь – засадный полк. Действительно, существует версия о некоем русском засадном полку, который в разгар боя ударил по братьям-рыцарям «с тыла… закупорив окончательно щель, пробитую германской свиньей», чем и решил окончательно исход битвы. О нем пишут многие советские историки, в том числе и Е.А Разин в своем трехтомнике по истории военного искусства. В фильме С.М. Эйзенштейна воспроизведена та же самая версия. Разница лишь в том, что у одних это «лучшая дружина Александра», а у другого – это «мужики»: «А ну, мужики, вдарим по немцу!» Однако в летописных сводах нет ни единого упоминания про этот засадный полк. Дружина, поставленная Александром в засаде, всего лишь фантазия, не основанная ни на каких данных источников. Возможно, ее поставили туда по аналогии с действиями «засадного полка» во время Куликовской битвы. Раз князь Дмитрий Донской до подобной хитрости додумался, так отчего бы и Александру Невскому до такой простой вещи своим умом не дойти. Все тот же военный историк Е. А. Разин, пытаясь хоть как-то обосновать такую придумку, пишет: «Судя по летописным миниатюрам, боевой порядок был обращен тылом к обрывистому крутому берегу озера, а лучшая дружина Александра укрылась в засаде за одним из флангов». Действительно, такие миниатюры есть. Это миниатюры из Лаптевского тома Лицевого летописного свода третьей четверти XVI века, изображающие Александра Невского с войском у Вороньего камня. А затем встречу с рыцарями на льду Чудского озера и Ледовое побоище. Однако на их основании судить ни о боевом порядке войск, ни тем более о том, был или не был засадный полк, невозможно. А. В. Арциховский справедливо замечает, что, «средневековые миниатюры являются не столько зарисовками средневековых городов и войск, сколько условными схемами, живущими своей книжной жизнью… Миниатюристы вообще верно следовали тексту, тем не менее, сведения, сообщаемые текстом рукописей, в рисунках иногда существенно дополнены, иногда своеобразно истолкованы». Миниатюры, о которых ведет речь Разин, так же, как и все остальные миниатюры этого периода, выполнены в весьма условной манере. Они, скорее всего, нужны были для того, чтобы проиллюстрировать текст Никоновской летописи о Ледовом побоище. А под миниатюрой написано: «И, укрепився силою крестною, ополчивси пойде на них, наступиша же озеро Чюдское. Бысть же обоих множьство велми. Отець же его великий князь Ярослав Всеволодич прислал бе ему на помочь брата его меншаго князя Андреа со множеством вои своих. Тако бо бяше у великаго…» Эту цитату мы уже приводили, и что следует дальше, вы, возможно, еще помните. Так что, скорее всего, художник пытался в одной миниатюре охватить практически весь процесс, приведший к сражению на Чудском озере. От начала и до конца. Поэтому он старательно вывел в правом верхнем углу князя Ярослава во Владимире, посылающего князя Андрея с дружиной на подмогу князю Александру, а в левом верхнем углу вывел князя Андрея с дружиной. В центре же изобразил то, ради чего все и рисовалось, – встречу русского и немецкого войск на льду Чудского озера. Никакого засадного полка на миниатюре нет и в помине.

Очередной перл выглядит так: «Князь Александр в торжественной обстановке принял у рыцарей мечи. Однако не говорил, как в кино у Эйзенштейна: «будем менять пленных на мыло». Это уже фантазия режиссера. Князь, не оскорбляя их достоинства и чести, тут же вернул мечи. Все остальное трофейное оружие и военное снаряжение было велено собрать в кучу».

Картина, вызывающая неподдельное умиление. Первое, что приходит на ум, так это Петр I, радостно целующий шведов после битвы под Полтавой. Но это Петр, у него постоянно все не как у людей. У Александра Невского все проще, правильнее и куда прозаичнее. О том, что произошло после битвы, нам рассказывает летопись: «…овы изби и овы связавъ босы поведе по леду». В вольной трактовке перевода это выглядит так – одних порубил, а других поймал, связал и босых повел по льду. Такое решение Александра по отношению к пленным крестоносцам отмечено практически всеми летописцами, рассказывающими про эти события. Подобный подход к захваченным в плен рыцарям, видимо, обескуражил даже самих летописцев. Поэтому они сочли необходимым показать всю суровость отношения русского князя к пленным немцам. Если вы не считаете это оскорблением достоинства и чести, тогда это что? Или Невский должен был каждому лично по мордасам надавать? А может, вы думаете, что, приведя пленного врага в Новгород, он его одел, обул, накормил, оружие раздал, расцеловал взасос и прослезился? Дудки. Князю было их легче на мыло обменять. Пользы больше.

Ну и напоследок немного фантазии.

Ведущий историк языческой Руси Лев Рудольфович Прозоров не так давно блеснул яркой, но, как всегда, совершенно не доказанной и неразумной теорией о том, что Куликовскую битву выиграли именно язычники. Особенно отличились два из них: Пересвет и Ослябя. Да и сам князь Дмитрий, по прозванию Донской, именно поэтому под березкой дрался, чтобы обозначить свою причастность к языческим символам. Потому далеко от нее и не отходил. Теория сама по себе несуразная, но определенно впечатляющая. И мы вот хотим подарить Льву Рудольфовичу совершенно бесплатно, то есть безвозмездно, другой, более далекий к нам по времени, но не менее занимательный сюжет. Ему проще и даже доказательнее было сделать тайных язычников из Александра Невского, его дружины и вечно неспокойных новгородцев. Тем более что Новгород, если следовать теории Прозорова, был одним из последних оплотов язычества. Добавив сюда фантазии, какой у Льва Рудольфовича хоть ведром черпай, помножим все на его красноречие, и… Картина получилась бы просто шикарной. Русские язычники под предводительством легендарного Александра сошлись в генеральном сражении с крестоносцами, несущими на Русь свет истинной Веры, и остановили Крестовый поход на Восток. Люди с крестами на плащах пали под мечами дружинников со знаком коловрата на щитах. Это значимая победа в борьбе язычества над христианством. Остановив, таким образом, вал католического нашествия, идущий с Запада, Александр заслужил смерть от рук папских легатов путем отравления. Ибо иными методами христианским служителям было его не одолеть.

На этом разные домыслы и теории оставим, перейдя к делам давно минувших дней, которые четко прописаны в источниках.

Последняя война Александра Невского

Год 1262-й выдался для Русской земли тревожным. Это был предпоследний год жизни Александра Невского и год изгнания из Северо-Восточной Руси ордынских сборщиков дани – баскаков. Причем существует предположение, что сделано это было с ведома и благоволения самого Владимирского князя. Вот что сообщает Устюжская летопись: «И прииде на Устюг грамота от великого князя Александра Ярославича, что тотар побивати». Выгодно было Невскому герою вышибить ордынских сборщиков дани с Руси? Однозначно. Но и жителям городов, где расположились сборщики дани, это тоже шло на пользу. И сельскому населению. Недаром про баскаков написано, что они «пагубу велику творяху людемъ» (Воскресенская летопись). Интересы князя и народа совпадали. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Александр Невский мог и посодействовать удалению из Северо-Восточной Руси сборщиков дани, которые, помимо всего прочего, были глазами и ушами хана. «Избави Богъ отъ лютаго томлениа бесрьменьского люди Ростовскиа земля» – так радостно констатирует сей факт автор Воскресенской летописи.

Но вернемся к международной обстановке. К этому моменту Орда дамокловым мечом нависала над Русью, и хотя больших набегов пока не было, но ежегодная дань, а также участие русских войск в ханских походах довольно негативно сказывались на внутреннем положении Владимиро-Суздальской земли. В довершение всего, именно к этому времени заметно усилился натиск литовцев на западные границы страны. А если сюда прибавить извечные конфликты с орденом и немцами, то картина получается совершенно безрадостная.

Но Александр Ярославич и не думал опускать руки. Он стал последовательно решать одну проблему за другой. В первую очередь великого князя интересовали крестоносцы. Неожиданно их положение в Прибалтике стало шатким, причем произошло это благодаря литовцам. Поэтому вокруг похода против ордена можно было построить интересную комбинацию. Убить одним выстрелом сразу двух зайцев. Дополнительным мотивом к началу данного действа послужила личная и глубокая неприязнь князя к любым западным орденам, какого бы цвета крест они на своих плащах ни носили. Александр Невский задумал поистине грандиозное мероприятие, особенно если учесть количество тех сил, которые он решил задействовать и каких целей намеревался достичь.

Однако обо всем по порядку. На первый план в данной ситуации выходит мощная фигура литовского князя Миндовга, с которым мы еще не раз встретимся. Ближе к середине XIII века этот правитель выделился из общей массы литовских князьков и в ходе внутренней борьбы постепенно смог подчинить себе большую часть литовских земель. Пользуясь трудной военно-политической ситуацией на Руси, литовец подмял под себя Полоцк. Как вы видите, к моменту, о котором идет речь, Миндовг владел большими территориями и обладал значительными людскими ресурсами. Он стал той новой силой в Прибалтике, с которой уже нельзя было не считаться. К тому же в 1251 году литовский правитель крестился и стал таким же «добрым» католиком, как и братья-рыцари. Проблема заключалась в том, что для русских земель Миндовг становился все опаснее. Аппетиты его были велики. К тому же, литовский князь был очень хитер, и следующий его шаг только доказывает это. Чтобы привлечь на свою сторону Тевтонский орден и из постоянного противника сделать своим надежным союзником, Миндовг передает ордену значительные территории непокорной ему Северной Литвы. Точнее Жемайтии, от которой у князя была одна головная боль.

Правда, такой щедрый подарок вскоре вышел тевтонам боком. Бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке, а они об этом забыли. Чтобы воспользоваться этим даром в полной мере, сначала нужно было хорошенько поработать мечом. Навести в Жемайтии порядок. Доделать то, что не доделал Миндовг. Или не смог. Тевтоны ввязались в бесконечный вооруженный конфликт, который растянулся на долгие годы. Со смутными перспективами на успех. За время этого противостояния на сторону жемайтов встали курши и земгалы. Что добавило братьям-рыцарям еще больше проблем. А 13 июля 1260 года произошло непредвиденное – у озера Дурбе конфедерация угнетаемых племен разнесла в пух и прах значительное войско крестоносцев. Включавшее в себя орденское войско, которым руководил сам ливонский магистр Бурхард фон Хорнхаузен. В бою погибло 150 братьев-рыцарей, да и магистр из этой битвы живым не вышел.

Но и это был не конец бедам католиков. На тевтонцев несчастья посыпались как из рога изобилия.

В феврале 1261 года жемайты вновь расколошматили орденское войско. Правда, и сами понесли большие потери.

Итогом стало то, что силы обеих сторон в длительной борьбе иссякали.

Миндовг никак не мог остаться в стороне от этих событий, даже если бы и захотел. Его хитрющий план в отношении Жемайтии, долго приносивший свои плоды, в итоге не сработал. Быть союзником крестоносцев литовцу было уже невыгодно, а становиться их врагом не хотелось. Хотя именно латиняне позволили ему укрепить свою власть над Литвой. Что же касается князя Александра, то для него это был самый удобный момент обезопасить свои границы от Миндовга и разбить его союз с крестоносцами. Сделав при этом литовского князя врагом рыцарей. В данный момент это было несложно, поскольку при дворе Миндовга появились жемайтиские послы с просьбой поддержать их землю в борьбе с крестоносцами. Миндовг нервничал и метался. Ему срочно был необходим сильный союзник, способный оказать помощь в борьбе с тевтонцами, ведь одной восставшей Жемайтии было маловато. Чтобы принять окончательное решение и прозондировать почву, Миндовг шлет послов к Александру с предложением о мире и союзе. Подобное развитие событий представляло для братьев-рыцарей смертельную опасность.

Вот этим обстоятельством Александр и воспользовался в полной мере.

Союз был заключен, а враг определен. Русские и литовские войска стали готовиться к совместному походу.

Однако не задалось.

Скорее всего, Александр Невский в последний момент изменил свои планы. Поход вместе с Миндовгом и захват немецких территорий, включая саму крепость Дерпт, сулил русским лишь одно – еще одну продолжительную и ненужную войну с орденом. Миндовг этим походом решал свои проблемы, ослабляя натиск крестоносцев на Литву, Александр – нет. Он понимал, что в таком случае нужно уничтожать орден полностью, а на это не было ни сил, ни времени. В спину пристально, со своим извечно хитрым прищуром смотрит Орда. Смотрит, словно прицениваясь. И как она себя поведет в дальнейшем, было неизвестно. Тем более что при полном попустительстве князя Александра «россияне» вышибли мозги монгольским баскакам. Да, между Ордой и Каракорумом есть свои разногласия, но такие русских действия не могут не остаться без ответа. У хана Беркая сил намного больше против тех, что может выставить сейчас великий князь Владимирский.

А если не уничтожить ливонцев, а только раздразнить их, вытеснив с обжитых территорий, то орден со временем оклемается и начнет долго и нудно выживать русских с завоеванных земель обратно. Метр за метром, селение за селением будут они возвращать то, что так недавно считали своим. Братья-рыцари будут постоянно искать момент для удара в спину. Ведь надо отдать немцам должное, что-что, а ждать они умели, и то, что нужный им момент представится, можно было даже не сомневаться. И тогда грянула бы война, требующая постоянного присутствия воинских сил и средств на северо-западе. А на два фронта Русь сейчас воевать не могла. К тому же, второго Вячко – отважного и самостоятельного, у Александра под рукой не имелось. На новгородцев и псковичей в такой ситуации надежи нет, для них свои интересы важнее. К тому же они и раньше демонстрировали полное отсутствие внимания к тому, что происходит в Прибалтике, – до тех пор, пока не ущемляются их корыстные интересы. Но за это время и немцы стали умнее. Напролом не лезли. Укреплялись, обустраивались, возводили крепости и форпосты и крестили, крестили, крестили. Переводя в свою веру и крепя этой верой союз с местными племенами.

К этому моменту большинство прибалтийских племен уже твердо стояло за немцев, рассматривая русских как врагов. Это был тот результат, которого новгородцы добились своей бестолковой политикой, где на первое место выходила корысть и нажива. Ведь их, как купцов, больше ничего не интересовало. В итоге уже немцы доминировали в этом регионе.

Какой еще мог быть вариант для Александра Невского? Миндовгу завоеванные территории не отдашь. Это такой союзник, который в любой момент может оказаться врагом. Литовский князь тоже набирал силу. И кто окажется при таком раскладе более опасен, он или крестоносцы, тоже неизвестно. Усиливать Литву за счет немцев, а еще точнее, за свой счет, было невыгодно.

Куда ни кинь, всюду клин. А пощипать орден не просто хочется, это необходимо. Иначе он наберет силу и ударит первым. Что делать в такой непростой ситуации?

Князь Александр принял интересное и неординарное решение. Сам он собирался в Орду. Его целью было замять конфликт с ханом Беркаем, который мог возникнуть из-за убийства баскаков, и к тому же освободить русских ратников от военной службы монголам. Сейчас это были две наиважнейшие задачи. Очередного нашествия Орды Русь не сдюжит, это выйдет ей боком и новой кровавой баней, в которой поляжет много тысяч воинов и без счета мирного населения. Военного конфликта необходимо было пока избежать. Нужно было копить силы, а не растрачивать их впустую. Походы Батыя до сих пор давали о себе знать, после Неврюевой рати страна тоже еще не залечила раны. Все наличные силы, все боеспособные ратники были нужны сейчас на родной земле, ибо охотников поживиться за ее счет только прибавлялось. Враги не дремлют. Сильная Русь не нужна никому, и потому нельзя было дать ей подняться с колен.

Сейчас Александру нужно было любой ценой сохранить и удержать то, что добыли они с отцом. Ответы на все вопросы были в Орде, и решить их мог только сам великий князь. Больше такого авторитета ни у кого не имелось. Чем закончится такой вояж, предугадать было сложно. Риск в этом предприятии был большой, а уклониться было нельзя, иначе Беркай озлится и тогда придет сам, но с войском. Однако, собираясь в дорогу, Александр держал в мыслях и северную границу, и своих лютых врагов, крестоносцев. Пока он едет к хану, Орда не нападет. Вот за это время и нужно больно щелкнуть братьев-рыцарей по лбу. Но так, чтобы было не просто больно и обидно, но еще и боязно за будущее. Чтобы крестоносцы были заняты восстановлением своего хозяйства, а не зарились на чужое. План рисковый, однако Александр любил рисковать.

Но что самое главное, великий князь выставлял перед крестоносцами Миндовга врагом. Ведь литовец открыто проявил себя недоброжелателем ордена, показав, на чьей он теперь стороне, – а это значит, что переметнуться обратно у него никак не получится. Крестоносцы злопамятны. Со временем они ради выгоды забудут и простят это предательство, но не в данное время и не в данном месте.

Это был первый выигрыш Невского от предполагаемой комбинации. Союз с Литвой против ордена или, если хотите, разрушение союза ордена и Литвы. Ведь как вы помните, Литва на данный момент доставляла нашим границам куда больше неприятностей, чем «божьи дворяне». Одним хитрым и вовремя закрепленным союзом Александр вывел литовцев из игры. Обезопасил себя. Миндовг сейчас не рыпнулся бы на Александра ни при каких условиях, а загнал бы обиды внутрь и молча утерся. Русский князь переиграл своего литовского коллегу.

Чтобы Миндовг не успел передумать или переосмыслить свое решение, теперь уже русские послы, пришедшие к его двору, торопили литовского князя собирать войска и выступать на немцев.

Понятно, что сам Александр никуда полки не повел, номинально походом руководил его сын Дмитрий Александрович. Почему номинально, мы увидим чуть позже.

Вторую «политическую победу» князь одержал над своевольными новгородцами и псковичами. Сейчас они ему были нужны в качестве главной ударной силы в будущем походе. В этом случае в ход пошел принцип кота Базилио – на жадину не нужен нож. Ему покажешь медный грош, и делай с ним, что хошь. Александр нашел умелые доводы и заинтересовал в этом мероприятии новгородцев и псковичей экономически. Понятно, что одними интересами земли Русской их на войну не поднять, не заманить, с печей не согнать, и тогда Александр сыграл на их жадности. Или, чтобы это не прозвучало так жестко, на их коммерческой жилке. Что-что, а считать новгородцы умели и любили. Не тратя напрасно словеса на призывы защитить родную землю, он просто объявил поход за «зипунами». Узнав, что княжеские дружины тоже идут с ними, новгородцы и псковичи изъявили большое желание участвовать в таком интересном проекте. Отбоя от желающих не было. Добыча манила их, притягивала к себе и звала. Набивать «седельные сумки окровавленным барахлом» (Л. Р. Прозоров) дело приятное и прибыльное. А на землях, контролируемых орденом, было чем поживиться!

Так Александр поставил себе второй плюсик.

Не ведая ни о чем, Миндовг со своим воинством появился под стенами Вендена в оговоренный срок, но гораздо раньше, чем подошли русские. Князь очень спешил. Но, несмотря на спешку, войско привел немалое. Прождав безрезультатно какое-то время, литовец, ничего не понимая, страшно разозлился на потенциальных союзников и, свернув лагерь, ушел назад в Литву.

Миндовг был совсем не глуп. Он понял, что Александр обвел его вокруг пальца. Возможно, он даже заподозрил, что великий князь Владимирский вообще хотел оставить его с немцами один на один.

Как пишет «Ливонская рифмованная хроника», до Миндовга скоро дошло, что русские с умыслом затянули его в конфликт с орденом, и он очень сетовал на то, что теперь стал врагом магистру. Об этом и говорил правитель Литвы своему племяннику Траняте, который заведовал у него военными делами.

Именно этого Александр и добивался. Маски сброшены, карты раскрыты.

Воевать в одиночку Миндовг не решился. Он понимал, что проявил себя полным дурнем, и это необдуманное выступление против братьев-рыцарей может стоить Литве очень больших неприятностей. Поэтому литовцу оставалось лишь выйти из игры и пристально следить за ситуацией, оставаясь при этом простым зрителем, от которого мало что зависит.

Казалось бы, для крестоносцев худшее миновало. Союз между их врагами распался сам собой, так и не начав действовать. Но не тут-то было!

Теперь у Александра и без Миндовга сил было достаточно. Скорее всего, литовский князь теперь русским только мешал бы.

Поход против крестоносцев начался осенью, информация о нем содержится как в летописях, так и в «Житии Александра Невского». Вот что сообщает автор «Жития»: «А сына своего Дмитрия послал в Западные страны, и все полки свои послал с ним, и близких своих домочадцев, сказав им: «Служите сыну моему, как самому мне, всей жизнью своей». И пошел князь Дмитрий в силе великой, и завоевал землю Немецкую, и взял город Юрьев, и возвратился в Новгород со множеством пленных и с большою добычею».

Псковская III летопись сообщает более конкретную информацию, называя и иных руководителей похода, кроме Дмитрия Александровича: «В лето 6770. Ходиша Ярослав Ярославич и Дмитреи Александрович и Товтивил Полочский, навгородци и псковичи и полочане под Юрьев; единым приступом 3 стены взяша, а Немцы избиша, а сами здоровы приидоша».

Новгородская I летопись старшего извода сообщает нам еще более подробную информацию, называя, кроме полоцкого князя Товтивила, а также брата и сына Александра Невского, еще и его зятя, князя Константина. Причем летописец особо подчеркивает, что Дмитрий Александрович шел на врага «великымь полкомь», а «новгородьского полку бещисла, толко богъ весть». Помимо этого, в летописи указано что «полочанъ и Литвы 500», вроде бы немного, но здесь уже важен сам факт их участия. Войско собралось громадное, даже князь Ярослав во время походов в Прибалтику не располагал такими силами.

Казалось бы, здесь все понятно и вопросов возникнуть не может. Но одна неясность все же возникает. Кто ведет в бой эту рать? По летописям все вроде ясно. Дмитрий Александрович, сын Невского героя. Кому еще такое по силам? Кому еще столь ответственное дело можно доверить? Но есть нюанс. Князю Дмитрию было на тот момент чуть более десяти лет. Да, точная дата его рождения неизвестна, поэтому возможны небольшие разночтения в определении возраста княжича, но лишь небольшие. Так что, скорее всего, командовал этим воинством брат князя Александра, Ярослав. Ему это и по рангу положено. Малолетний же Дмитрий ехал учиться воинскому мастерству и приучаться к ратному делу. К тому же именно он должен был служить парадной вывеской, говоря всем о том, что Александр Невский лично контролирует происходящее. Недаром Дмитрий назван во всех летописях первым среди князей и воевод именно по приоритету родства с великим князем, а не по старшинству.

Теперь поговорим о цели похода.

Памятник Александру Невскому в городе Владимире. Фото М. Елисеева

На первый взгляд выбор цели вызывает удивление. Ибо такое мощное войско атаковало не Ригу, оплот немецкого владычества в Прибалтике, и даже не Ревель, крупный порт на Балтийском море. Простор для маневра был. По большому счету, имело смысл атаковать Феллин и Венден, главные замки Ливонского ландмейстерства, служившие резиденциями магистра. Недаром на последний из них нацеливался Миндовг.

К тому же, в данный момент орден вел затяжную войну в Курляндии и Пруссии и серьезными силами в регионе не располагал. Некого было братьям-рыцарям противопоставить русским ратникам в Эстонии. Казалось, исходя из сложившейся ситуации, нужно было бить по стратегически важным точкам, которые орденское командование оставило без присмотра. Или же по владениям датского короля, там вообще было бы без проблем. Но нет. Русские полки целенаправленно идут к Дерпту.

Странно. Но Александр и тут не прогадал, соединив приятное для новгородцев дело с пользой для Русской земли.

К 1262 году Дерпт был уже не просто маленькой неприступной крепостью, владея которой, можно было контролировать большую часть эстонских территорий. Нет. Это время прошло. Под властью немцев Дерпт изменился. Теперь это был крупный торговый центр, среди жителей которого попадались и русские. Теперь город выступал как посредник в торговых делах между северо-западной Русью и остальной Прибалтикой. Город-воин стал городом-купцом. Поэтому новгородцам лучше, чем кому бы то ни было, было известно о том, что происходит в Дерпте. Какие богатства хранятся в его подвалах. И чем, при удачном стечении обстоятельств, горожане смогут поделиться с русскими. Именно за этим добром новгородцы и псковичи шли на город. То есть главной причиной выбора Дерпта стало богатство его посада. Корысть и зависть влекли новгородцев, а под это дело князь Александр вставлял серьезную шпильку своим извечным врагам на западе. Возможно, это не совсем то, что хотелось бы видеть владимирскому князю в плане наступательной операции в Прибалтике, но даже и такое локальное наступление на довольно долгое время заставит притихнуть крестоносцев. Тем более что в эти края русские давно с оружием не хаживали.

Итак, огромная объединенная русская рать подошла под стены Дерпта, бывшего Юрьева. Сколько лет прошло, сколько славных побед было одержано, сколько крови пролито, а Юрьев по-прежнему оставался в руках крестоносцев. Немцы знали, что рано или поздно, но у русских возникнет желание вернуть себе эту стратегически важную крепость, а потому потрудились на славу ради ее укрепления. Вокруг города немцы выстроили три каменных пояса оборонительных линий, укрепив их множеством башен. Казалось, что город ощетинился ими, как еж, и оттого стал еще неприступнее, злее и опаснее. Однако хоть каменных пояса было целых три, два из них прикрывали собой в первую очередь посад. И лишь третий – замок – защищал резиденцию епископа. Именно поэтому, хоть раньше город был намного меньше и компактнее, он был куда более неприступен. Сейчас стены больше пугали, чем защищали, тем более, что противопоставить такому большому, агрессивному и интернациональному войску ливонцам было практически нечего. Даже с учетом фактора городских укреплений. К тому же русские, нагоняя страху на местных жителей, начали грабить и разорять вражескую территорию задолго до подхода к городу. В Дерпте укрылись тысячи беженцев, они рассчитывали на надежность крепостных стен, за которыми надеялись переждать грозу. Но надежды оказались напрасными.

Магистр ордена не сидел сложа руки. Получив информацию о движении огромного русского войска в глубь страны, к Дерпту, он сразу послал им навстречу братьев-рыцарей и «других героев» (Ливонская рифмованная хроника), что были у него под рукой. Наспех собранный отряд решил встретить русское войско на подступах к Дерпту. Но, видимо, крестоносцы и в этот раз не рассчитали собственные силы либо плохо представляли количество русских полков, выступивших в поход. Когда они увидели их собственными глазами, было уже поздно. Однако рыцарей нельзя упрекнуть в трусости. Невзирая на большой численный перевес со стороны противника, они решили дать русским бой. Возможно, что ливонцы по привычке решили атаковать первыми. Это их и погубило. Русские лучники поработали на славу, а большинство крестоносцев погибло, «прежде чем вступило в бой». «Русские многих успели в тот день сделать несчастными» – так передает нам итоги сражения Ливонская рифмованная хроника. С нашей стороны потерь практически не имелось. Ни русские летописцы, ни немецкие хронисты о них не пишут.

Смахнув со своего пути, как пушинку, отряд ливонских головорезов, русское войско подтянулось к самому городу Дерпту. Конечная цель пути была перед ними. Осталось только протянуть руку и получить то, зачем шли.

Русские князья и воеводы степенно и не торопясь, под взглядами сотен напуганных глаз объехали периметр городских укреплений, выискивая наиболее слабое место. В Дерпте к этому моменту было целых девять довольно крупных религиозных сооружений: соборов, церквей и монастырей, а если добавить сюда еще и епископский замок, то все десять. Это говорит о том, что город стал еще и довольно крупным для Прибалтики религиозным центром. Сейчас для горожан было самое время их использовать по прямому назначению. Ведь укрывшимся за стенами Дерпта только и оставалось, что молиться, дабы беда обошла их стороной, а русские одумались и ушли восвояси. Или хотя бы чтоб мор напал на захватчиков. У дерптских священников не было недостатка в прихожанах в столь грозный час, они трудились не покладая рук, но все их молитвы оказались тщетными.

Тем временем, все для себя уяснив и не испытывая особого трепета перед затаившимся городом, русские командиры чинно расставили полки и начали приступ. Свято уверовав, что на их стороне «честного креста сила и Святой Софии», а немец, особенно крестоносец, изначально не может быть прав против новгородца, русские пошли на приступ городских стен.

Всего один день потребовался воинству, чтобы взять эту разъевшуюся твердыню. Лавина ратников захлестнула первую городскую стену и, с ходу перевалив через нее, растеклась по городу, сметая все со своего пути. Под ударами русских рухнули ворота второй крепостной стены, и судьба Дерпта была решена. О дальнейшей судьбе города новгородский летописец поведал кратко и емко: «…но помощью божиею одинымь приступлениемь взятъ бысть, и люди многы града того овы побиша, а другы изъимаша живы, а инии огнемь пожжени, и жены ихъ и дети».

«Ливонская рифмованная хроника» придает событиям особый колорит, поскольку показывает нам взгляд с другой стороны линии фронта. Она рассказывает об этом событии так: «Дорпат они (русские) захватили и тогда же сожгли город почти дотла. Рядом был замок (епископский): кто в него попал, тот спасся». Из нее же мы узнаем, что епископ, остатки гарнизона и уцелевшие братья-рыцари в спешке укрылись за стенами замка. Последнего оплота крестоносцев в практически взятом приступом Дерпте. Больше укрыться было негде. Если замок падет, то выбор будет невелик. Либо смерть, либо плен. Правда, рыцари оказались в цитадели не первыми. Раньше них там обосновались католические священники, которые ничего не соображали от страха, сея вокруг себя лишь панику. Прелаты церкви, привыкшие «жечь глаголом» людские сердца, оказались не готовы к встрече с суровой действительностью. Да и принять мученическую смерть за веру среди них желающих не нашлось. Для защитников они сразу же превратились в обузу. Судя по всему, автор «Рифмованной хроники» относился к этой братии с презрением, иначе никогда бы не написал столь желчные строки:

Попы испугались смерти очень,

Как это случалось и в старые времена,

И происходит почти повсеместно.

Они призывают стойко стоять,

А сами прочь удирают.

Однако сдача не входила в планы осажденных в замке крестоносцев. Не обращая внимания на нытье и страх служителей культа, воины занялись привычным делом. Теперь, когда первый шок прошел и немцев от русских отделяла стена, которую те с ходу не смогли одолеть, ливонцы наконец сумели наладить оборону. Братья-рыцари с кнехтми разбежались по стенам, прильнули к бойницам и амбразурам, выглядывая врага, а затем открыли по русским массированную стрельбу из луков и арбалетов. Укрываясь за зубцами, они засыпали противника градом стрел, однако русские в ответ выдвинули к замку своих лучников и вступили с ливонцами в перестрелку. Стрельба с обеих сторон была не прицельная и бестолковая. Просто одни пытались сбить навал русских и показать, что здесь то место, где будут сражаться до конца и сюда лучше не лезть. Другие же хотели подавить своим огнем огрызавшихся ливонцев или запугать их до последней крайности. Ведь при удачном стечении обстоятельств удалось бы разграбить и замок епископа! Но атаковали русские ратники уже без прежнего азарта. Им вполне хватало добычи в самом городе, а потому единственной жертвой этой перестрелки стал новгородец Петр Мясникович.

Верещагин В.В. Александр Невский принимает схиму

Однако дело было сделано. Штурмовать сам замок, теряя понапрасну людей, князья и воеводы не хотели. Ибо цель похода была иная, и она была уже достигнута. Пущай рыцари сидят в замке и молятся своему богу, чтобы их минула участь соплеменников. Пускай смотрят, как русские с легкостью и задором уничтожают все плоды их кропотливого труда за столько лет. Пусть это служит им напоминанием, что наши полки могут в любой момент сюда вернуться и проделать все это еще раз.

Пускай видят ливонцы, что может остаться от Дерпта, если новгородцы вновь захотят прийти за добычей. А посмотреть было на что!

Дерпт пылал, ратники и дружинники вытаскивали из огня трофеи и добычу, гнали к городским воротам длинные вереницы пленных. Город был полностью сожжен и разграблен, а русское воинство, «взяша товара бещисла и полона» (Новгородская I летопись старшего извода) медленно поползло на Русь, довольное и богатое.

Цели удержать за собой Дерпт в этот раз не было. Как мы и отмечали, это был лишь простой набег. Можно сказать, с целью наживы. Однако все получилось так, как и задумывал князь Александр. Да, Дерпт остался в руках немцев, однако им теперь надолго отбили охоту соваться в русские пределы. Теперь у ливонцев своих дел был непочатый край. Испытав на себе возможности русского воинства, им нужно было приложить немало сил, чтобы привести все в надлежащий порядок. А заодно и обдумать, как укрепиться еще надежнее. Или, может, католическим правителям Ливонии пришло время подумать, как налаживать с русскими стабильные мирные отношения? Чтобы избежать в будущем таких вот выволочек.

Что же касается магистра ордена, то он с воинством объявился у выжженного дотла Дерпта только тогда, когда все русское воинство вернулось домой. Долго же он канителился, чтобы оказать помощь защитникам! С другой стороны, магистр явно не ожидал, что все так быстро закончится, ибо был уверен в несокрушимости каменных стен города, способных выдержать длительную осаду. А пришел в разгромленный Дерпт он с войсками явно для галочки, желая показать всем, что вот хотел помочь, да не успел. Как язвительно заметил автор «Ливонской хроники»:

Во главе войска пришел он

К Дорпату, собираясь

Русское войско проучить.

Но желание его исполнить не удалось:

Русские были уже в своей стране.

Обратим внимание на тот факт, что в этот раз Александр Невский лично в поход не пошел, а, как товарищ Сталин, предпочел руководить из центра. Собрал войска, назначил командующих – и вперед! Решал исключительно стратегические вопросы, тактические решали другие люди. И у князя все получилось.

Кровь на снегу (Раковорская битва)

Прошло шесть лет. В 1263 году, возвращаясь из Орды, умер Александр Невский и великим князем стал его младший брат Ярослав. Именно в годы его правления и произошло очередное столкновение между Русью и Ливонским орденом, причем было оно гораздо более кровопролитным и масштабным, чем Ледовое побоище и битва на Эмайге, вместе взятые: «Бысть страшно побоище, яко же не видали ни отци, ни деди» (Новгородская I летопись старшего извода).

Рождественский монастырь во Владимире, где был похоронен Александр Невский. Фото М. Елисеева

Речь идет о Раковорской битве.

По большому счету, этого сражения могло и не быть. Между Новгородом и орденом на тот момент не было того антагонизма, который существовал в 1240–1242 годах. Взаимных претензий друг к другу стороны не имели, и ничто не указывало на то, что все закончится большой кровью. Казалось, что после набега на Юрьев времена изменились и начался период мирного сосуществования. Пусть соседи и были не слишком довольны друг другом, но зато кровь лить перестали. Ведь, как известно, – худой мир лучше доброй ссоры. Но новгородцы, чья непоследовательность и разгильдяйство стали воистину легендарными, и здесь не утерпели, поспешив вляпаться в очередную авантюру.

В 1267 году новгородская верхушка вместе со своим князем Юрием Андреевичем решили совершить поход на Литву. Дело сие было богоугодное, а для Русской земли очень и очень нужное, поскольку, за исключением Орды, именно литовская опасность выходила сейчас на передний план. Что и подчеркнул автор «Жития Александра Невского»: «В то же время набрал силу народ литовский и начал грабить владения Александровы». Однозначно, что если бы не страшный Батыев погром, который серьезно подорвал обороноспособность Руси, а также влияние ордынского фактора на политику князей, то литовцам никогда бы не дали усилиться настолько, насколько это у них получилось. Каленым железом выжгли, но загнали бы это разбойничье племя обратно в болота. Как во времена Владимира Мономаха, когда «литва из болота на светъ не выникываху» (в переводе «литовцы из болот своих на свет не показывались»). Так говорится в «Слове о погибели Русской земли». Отстояли бы Полоцк и остальные русские земли, захваченные в дальнейшем супостатами. Не дали образоваться Великому княжеству литовскому, злейшему врагу Руси Московской. Многих бед можно было бы избежать в дальнейшем, если бы русские гридни в самом начале раздавили своими тяжелыми сапогами литовскую угрозу. К сожалению, не вышло. Опоздали. Литва объединялась, набирала силу. Теперь с ней приходилось считаться всерьез, не меньше, чем с братьями-рыцарями. Лев Николаевич Гумилев приготовил для этого явления хитрую формулировку, после которой вроде и объяснять ничего не нужно. Пассионарность. Вот она в это время и накрыла литовские земли. Мы не будем опираться на такие суровые термины, обозначим явление проще. В Литве, наконец, нашлись вожди, сумевшие с помощью силы и хитрости занять лидирующее положение среди остальных и тем самым собрать разрозненные доселе племена в единый кулак. Появилась вертикаль власти, которая стала определять внешнюю политику. Появилось государство. А противники, в том числе и русские соседи, этот момент проглядели, не нанесли упреждающего удара, других дел было по горло. Теперь приходилось опасаться не диких неорганизованных набегов, а целенаправленного захвата собственных территорий. Появился новый враг, более опасный, чем старый. Это до новгородцев наконец-то дошло. А раз дошло, то пришло время остудить пыл тех, кто покушается на их земли и являет угрозу их торговым интересам.

Так вот, казалось бы, собрались новгородцы в поход на Литву. Определили врага, составили план операции, взяли в руки оружие, князь вывел дружину в поле, а те, у кого были, сверили часы.

Что после этого происходит во всех нормальных русских княжествах? Нетрудно догадаться. После этого – держись, враг. Запирайся в крепостях, прячь добро и береги девок. Дальше все решает бой – кто сильнее, умнее и хитрее. У кого дружина покрепче да воеводы ратное дело лучше разумеют. Так что все, казалось бы, хорошо, да что-то было нехорошо.

А в чем могла быть здесь загвоздка? Ни в чем. Просто – это Новгород. А в Новгороде все не как у людей. В Новгороде – демократия. Новгородская I летопись старшего извода так описывает эти события. «Сдумаша новгородци съ княземъ своимъ съ Юрьемъ, хотеша ити на Литву; и яко быша на Дубровне, бысть распря, инеи хотеша на Литву, а инии на Полтескъ, а иныи за Нарову, въспятишася и поидоша за Нарову къ Раковору».

Больше всего это собрание напоминает басню Крылова про лебедя, рака и щуку. «Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет».

Но, увы, Крылова новгородцам читать не доводилось. Да скорее всего, и он бы им не помог. Не прочистил мозги. Ведь такие явления происходили в Господине Великом Новгороде не раз и не два. Это просто еще один пример той новгородской демократии, которой восхищаются либералы. Во всей ее красе!

Итог подобной безответственности был предсказуем. «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону» – так пели про революционного матроса Железняка в Гражданскую войну. Теперь Литва могла вздохнуть спокойно. Вместо столь нужного похода на Литву новгородцы напали на замок Раковор, принадлежавший датчанам, и попытались овладеть им штурмом. Видимо, они очень хотели повторить свой набег за барахлом на Дерпт в 1262 году, правда, в другом месте и в другое время. Но в этот раз не задалось. Потеряв в перестрелке семь человек, русские ушли в Новгород. В очередной раз гора родила мышь. Но новгородская правящая верхушка, словно норовистый конь, закусила удила и помчалась вперед, ничего не замечая на своем пути. Теперь на первый план выступила обида. Она застила глаза и туманила мозг, и без того не сильно крепкий. А раз есть обида, значит, должна быть и месть. Как же иначе.

Даешь Раковор! С таким ревом просыпались обиженные новгородцы по ночам, пугая своих домочадцев. После того, как они захватили и разграбили Юрьев, отпор у Раковора был словно плевок в душу.

Вот тут у нас возникает закономерный вопрос – а на кой ляд этот замок новгородцам вообще потребовался? Это не Дерпт, из которого постоянно исходит угроза северо-западным рубежам Руси, и даже не Ревель, который является богатым торговым городом. По сравнению с ними Раковор (немцы называли его Везенберг) небольшое строение на периферии. Говорить о том, что русские хотели овладеть замком и там закрепиться, не приходится, поскольку в 1262 году они не стали удерживать захваченный Дерпт.

Раковор не был ни портом и ни центром торговли, да и особого стратегического значения не имел. Однако новгородцы с упорством, достойным лучшего применения, идут на него. Дополнительным мотивом, поддерживающим разгорающуюся обиду, могло быть то, что Раковор принадлежал датчанам – находился «в земле короля» (Ливонская рифмованная хроника). А на тот момент именно датские владения находились в Прибалтике в наиболее уязвимом положении, поскольку Дания постепенно теряла интерес к Эстонии, а соответственно и авторитет в этом регионе. Датчане уже не конкурировали с остальными за захват новых прибалтийских территорий. Им бы свои земли удержать. К тому же интересы новгородского купечества могли ущемляться именно датчанами, а отсюда и столь яростное желание насолить конкретно им. Да на помощь своих немецких соседей королевским людям было проблематично рассчитывать.

Дело в том, что к этому времени в Прибалтике творился совершенный бардак, поскольку владения как братьев-рыцарей и датчан, так и архиепископа Рижского и епископа Дерптского были раскиданы по всему региону. Орден имел земли в южной и центральной Ливонии, гранича как с Дерптским епископством, так и землями архиепископа, а датские владения протянулись от реки Наровы вдоль побережья до Рижского залива. И между всеми этими территориями периодически возникали противоречия, которые мешали католикам выступить в Прибалтике единым фронтом.

Все это, очевидно, новгородцы учитывали, а потому и решили нанести удар именно по датчанам, которые были самым слабым звеном в католической цепи, опутывающей Прибалтику. Подготовка к походу развернулась масштабная, в этот раз купцы и бояре не скупились, средства в мероприятие вкладывали изрядные. Но что примечательно: зная о том, что осада городов является слабым местом русского воинства, новгородцы решили этот недостаток исправить и занялись изготовлением осадной техники: «Изыскаша масторы порочоныя, и начаша чинити порокы во 4 владычне дворе» (Новгородская I летопись старшего извода). А вот это уже говорит о том, что настрой у вечевиков был самый серьезный. Жаль только, что вектор приложения сил был выбран неправильно. Хотя, кто его знает, возможно, что в случае успеха под Раковором новгородская рать двинулась бы следом на Ревель, развивая успех. Пока задор не остыл.

Новгородское посольство тем временем посетило великого князя Ярослава, в надежде склонить его к сотрудничеству, и тот обещал послать низовские полки в помощь Господину Великому Новгороду. Свои дружины повели в поход его сыновья, Святослав и Михаил, племянник Дмитрий Александрович, псковский князь Довмонт, ряд более мелких князей. Новгородцев должны были повести в бой тысяцкий Кондрат и посадник Михаил Федорович.

Сила собиралась внушительная.

Между тем размах новгородских приготовлений к войне вызвал беспокойство и у немцев. На берегах Волхова появилась солидная делегация прибалтийских немцев, причем в ее состав входили не только представители ордена, но и люди архиепископа Рижского и епископа Дерптского. «Прислаша Немци послы своя, рижане, вельяжане, юрьевци и из ыных городовъ, с лестью глаголюще: «намъ с вами миръ; перемогаитеся с колыванци и с раковорци, а мы к нимъ не приставаемъ, а крестъ целуемъ» (Новгородская I летопись старшего извода). Смысл речей западных партнеров был вполне ясен – вы не трогаете нас, а мы не лезем в ваши дела с датчанами, как хотите, так и разбирайтесь между собой. Наше дело сторона. Причем летописец особо заострил внимание на том, что немцы были в курсе предстоящих событий, отмежевавшись от датчан самым радикальным образом: «Лазарь Моисеевич водилъ их къ кресту, пискуповъ и божиих дворянъ, яко не помагати имъ колыванцомъ и раковорцемъ».

На наш взгляд, в тот момент посланцы были вполне искренни, поскольку четко обозначили свои приоритеты, не требуя чего-то сверхъестественного. Да и новгородцы не скрывали цели своего похода, указав, что идут именно на датчан. С другой стороны, представители делегации однозначно должны были разведать, нет ли у русских тайного желания заодно покуситься и на земли ордена, а там уже действовать по обстановке. Но, судя по всему, ничего подозрительного обнаружено не было, и послы отбыли восвояси.

В Новгород к тому времени стали прибывать полки и дружины пришедших на помощь князей, и 23 января 1268 года объединенная русская рать выступила в поход на Раковор.

Автор «Ливонской рифмованной хроники» оценил ее численность в 30 000 воинов, но на наш взгляд, это явный перебор. Все дело в том, что стандартная численность русских войск, по мнению немцев, исчислялась обычно в 20 000 бойцов, а здесь, для того чтобы показать масштабность мероприятия, приплюсовали еще десятку.

Едва воинство вступило на вражескую территорию, как разделилось на три колонны и начало планомерное разорение и опустошение вражеских территорий. С одной стороны, русские князья и воеводы действовали по той же самой схеме, что и Александр Невский во время войны с орденом в 1242 году, а с другой стороны, такое можно было позволить только в одном случае – если врага поблизости не было. Прекрасно зная о том, какими силами располагают «колыванцы и раковорцы», новгородцы не ждали для себя никакой беды. А потому грабили беспечно, непринужденно, жгли азартно, добро собирали аккуратно и вдумчиво.

Автор «Ливонской рифмованной хроники» конкретно указывает на то, что «они грабили и жгли», что в принципе сомнений вызвать не может – за тем и шли в земли датского короля. Местное население разбегалось в разные стороны, люди пытались укрыться от внезапно свалившейся на них беды, но все было тщетно. Новгородцы основательно подошли к процессу реквизиции имущества у местных жителей, сказывалась купеческая жилка.

Ярким примером здесь является следующий эпизод.

Колонна, которую вел сын Александра Невского Дмитрий, наткнулась на большую «пещеру непроходну, в неи же бяше много Чюди» (Новгородская I летопись старшего извода).

Переведем: у пещеры второго выхода не имелось, а чуди там набилось, как сельдей в бочке. Дальше новгородцы размышляют методом Винни Пуха: раз есть пчелы, то должен быть и мед. А раз чуди, как народу в автобусе в час пик, то это неспроста, значит, есть и чем поживиться. Сама по себе чудь, даже в виде противника, никоим образом новгородцев не интересовала, а интересовал их конкретно «товар», который беглецы снесли в это убежище. Войти и с ходу все отобрать не удалось. Видимо, те, кто засел в пещере, надежно перекрыли вход, и никаким численным преимуществом их здесь было не взять. Использовать его не удастся. Уйти тоже нельзя, чужого добра жалко. А князь своих гридней ради добычи барахла в атаку бросать не собирался, выжидал. Вот и топтались русские, облизываясь, как кот возле мышиной норы, целых ТРИ ДНЯ! Все остальные планы пошли побоку. Эта чехарда закончилась лишь тогда, когда осадных дел мастер сообразил, как пустить в пещеру воду, и чудь, не желая быть утопленной, бросилась наружу. На выходе местное население приняли на мечи и копья новгородцы и «исекоша ихъ». Так они отомстили за потраченное время и несговорчивость местного населения.

Какое эта пещера имела стратегическое значение, чтобы гробить на нее такую уйму времени, совершенно непонятно, как, впрочем, не поддается логике многое из того, что делали господа новгородцы. Ведь даже Дерпт в 1262 году умудрились взять одним днем, а здесь!

Что примечательно, всю добычу вечевики отдали князю Дмитрию, наверное, за то, что не мешал им поступать по своему разумению и сквозь пальцы смотрел на эпопею с пещерой. Но что-то нам подсказывает, что добыча не оправдала ожиданий новгородцев, потраченного ими времени и сил, вот и решили задобрить князя. Тут лучше поделиться, а то озлится Дмитрий Александрович, развернет свою дружину к дому, и вообще останешься с пустыми руками. И зачем тогда ходили? А так вроде повинились за свои ошибки, задобрили князя, и всем стало хорошо.

Но чем ближе подходили к Раковору, тем большее число князей и воевод бралось за ум, и огромная рать начала стягиваться в единый кулак. К реке Кеголе, которая протекала недалеко от злополучного замка, подошло уже объединенное русское войско. О том, где эта речка протекала в действительности, сказать трудно, хотя большая часть исследователей считает, что это была речушка Кунда, протекающая поблизости от современного Раквере. Хотя есть и другие версии. Но не суть. Дело в том, что, подойдя к переправе, и русские князья, и новгородские посадник с тысяцким буквально обалдели, ибо то зрелище, которое им открылось, могло потрясти любого – «и бе видети якои лесъ: бе бо совокупилася вся земля Немечкая» (Новгородская I летопись старшего извода).

Вот и все. Сказка кончилась, наступила суровая реальность, ибо вся католическая Прибалтика объединилась для отражения вражеского нашествия. Недаром летописец отметил, что войска крестоносцев стояли, как густой лес.

В этом месте возникает соблазн рассказать о коварном заговоре католиков против Руси, о том, что с помощью лживого целования креста немцам удалось заманить русских в ловушку. Что они изначально были заодно с датчанами. Но это будет в корне неверно.

Дело в том, что, перечисляя состав тех сил, которые выставил на битву орден, автор «Ливонской рифмованной хроники» сетует на их немногочисленность.

Из Леаля пришли туда братья,

Но немного их было, как мне известно.

Из Вейсенштейна также немного.

Если хотите знать точно:

Всего числом тридцать четыре,

Говорят, было братьев.

Можно, конечно, сказать о том, что немецкий хронист, как всегда, сетует на малочисленность соотечественников и указывает на огромный численный перевес русских, чтобы подчеркнуть героизм и воинское мастерство братьев-рыцарей. Но опять-таки это будет неверно, поскольку автор «Хроники» неожиданно проговаривается:

Из Феллина там было братьев немного;

Войско магистра в другом месте

С врагом воевало,

Так что мало оказалось тех, кому

С русскими пришлось сражаться.

Давайте просто посмотрим на ситуацию со стратегической точки зрения. Коварные католики Прибалтики решают нанести удар по северо-западным границам Руси и с этой целью заманивают объединенное русское войско в ловушку. Чтобы уничтожить его, а затем начать вторжение на Восток. Возникает закономерный вопрос – а на кой ляд тогда магистру «в другом месте с врагом воевать», если по замыслу все силы католиков должны были быть собраны в один мощный кулак? Никто не отменял принцип Эпаминонда о концентрации всех сил на направлении главного удара, и уж кто-кто, а братья-рыцари это должны были знать. Но нет, спокойно воюют в «другом месте», не обращая внимания на страшную угрозу.

Все встает на свои места, если предположить, что никакого заговора не существовало и немцам было изначально наплевать на датские проблемы. Почему так произошло, можно гадать сколько угодно. Мы же можем предложить две версии развития событий после того, как представители ордена и католических прелатов в Прибалтике поклялись новгородцам не вмешиваться в их конфликт с «людьми короля».

Первая версия подразумевает, что накануне похода датские послы сумели склонить как верхушку ордена, так и епископа с архиепископом к тому, чтобы оказать им помощь. Аргумент мог быть только один, но убойный – сначала из Прибалтики вытурят нас, потом вас. Поэтому могли и уговорить. Вторая версия выглядит так: немцы сами могли увидеть, какая грозная сила вторглась на датские земли. Датчане им были гораздо ближе, как-никак тоже добрые католики, а не схизматики русские. Можно сказать – братья по вере. А новгородцы? Договор с ними о мире – это хорошо. Но это лишь на сегодняшний день. Выгнав датчан с насиженных мест, русские мало того, что становятся новыми соседями ордена по прибалтийской коммуналке, так еще и увеличивают свой вес и авторитет в регионе. Точнее, делают все, чтобы его восстановить. Имея русских соседями – немцам жить в постоянном стрессе. Держать руку на рукояти меча, даже ночью. С датчанами больше ругань на словах. Оружие в ход пускается редко. Опять же, послы, которые ездили в русскую землю, разузнали все, кроме того, какой силой идут русские в поход. А когда узнали – это был неприятный сюрприз. Датчан решили поддержать, даже невзирая на то, что орден уже ввязался в войну совершенно в другом месте и не смог бы выставить все свои войска.

По крайней мере, нам это видится так.

Что же касается князей и воевод, то они были явно удивлены таким поворотом событий, но не растерялись, а быстро перешли реку и стали расставлять полки, дабы дать бой всей «земле Немечкой». Благо не впервой было.

Новгородская I летопись старшего извода сохранила порядок боевого построения русских войск. На левом фланге встало псковское ополчение во главе с князем Довмонтом, а дальше, ближе к центру, дружины Дмитрия Александровича и Святослава Ярославича. В челе русских войск встали новгородцы, а левый фланг русской рати прикрыли князья Михаил Ярославич, Константин и Ярополк. Как видим, ничего новаторского изобретено не было, все было по старинке.

Ну а что же ливонцы, какими тактическими изысками они нас порадовали? Да никакими. Если русская летопись четко указывает, как стояли русские полки, то «Ливонская рифмованная хроника» делает то же самое в отношении немцев. В ней четко указано – датчане стали на правом фланге, а войска Дерптского епископа Александра на левом. В центре – главная ударная сила коалиции, «железный полк» братьев-рыцарей, построенный клином или, как сказал русский летописец, «великой свиньей». Как уже отмечалось, немецкие хронисты постоянно сетовали на то, что рыцарей было немного, а их врагов полным-полно. Но здесь автор «Хроники» делает довольно интересное замечание:

Местных жителей было у братьев немало.

Все они желанье имели

С русским войском сразиться.

Иметь желание сразиться с русским войском местные жители могли только в одном случае – если те допекли их своими грабежами и погромами, в противном случае так бы и сидели по лесам да пещерам. Но нет, пришли под знамена ордена, полные желания изгнать со своей земли незваных пришельцев. Что же касается командования, то войска коалиции возглавил епископ Дерпта Александр. В том, что прелат встал во главе земного воинства, нет ничего удивительного, ибо очень часто бывало, что святые отцы в качестве последнего аргумента против язычников и схизматиков использовали не крестное знамение, а булаву. Дерптский епископ был здесь далеко не первый и, конечно, не последний.

У русских, судя по всему, командовал сын великого князя Святослав, поскольку в Новгородской I летописи старшего извода четко прописано: «и посла Ярославъ в себе место Святъслава с полкы».

Теперь переходим к численности войск. Мы уже отмечали, что та цифра в 30 000 воинов, которых исчисляет автор «Хроники», не более чем плод его воображения. Даже с учетом того, что с русской стороны прибыли «низовские полки», вряд ли численность объединенной рати превышала 15 000 бойцов. Не могло их быть больше. Что же касается войск коалиции, то утверждение хрониста о том, что:

Ведь каждый немец должен был сражаться

Против шестидесяти русских,

Это правда. Знаю я это наверняка, —

выглядит довольно забавным. Это же сколько тогда должно было быть ворогов-католиков? Пара сотен? Поэтому отбросим данное утверждение за ненадобностью, ведь в этом случае русские просто раздавили бы епископское воинство и спокойно пошли дальше. Но нет, бились долго и упорно, понесли страшные потери, а потому можно предположить, что от 10 000 до 12 000 воинов ливонцы могли выставить.

Итак, 18 февраля 1268 года, речка Кегола, окрестности замка Раковор.

…Порыв ветра налетел и развернул стяги наступающих полков. Перейдя через Кеголу, князья и воеводы разворачивали свою рать широким фронтом. Поднимая тучи снежной пыли, мчались на левый фланг переславская и тверская дружины, горяча коней, прошли гридни Довмонта, а за ними, уминая ногами снег, спешило псковское ополчение. Головной полк новгородцев медленно выдвигался вперед, ратники шли плечом к плечу, теснее сжимая ряды, готовясь к отражению вражеской атаки. Во главе полка ехал князь Юрий с дружиной, а тысяцкий Кондрат и посадник Михаил носились вдоль шеренг, требуя от воинства не ломать строй. На правом фланге реяли стяги князей Михаила, Константина и Ярополка, их дружинники готовились скрестить мечи с датскими рыцарями.

Строй русских полков остановился и замер. Слышался нестройный гул тысяч голосов, лязг оружия, ратники вытаптывали снег, чтобы было легче устоять на ногах. Внезапно, перекрывая весь этот шум, донесся рев боевых рогов ливонцев, а затем загудела промерзлая земля от ударов тысяч копыт. Разговоры разом стихли, воины подобрались, крепче сжимая боевые топоры и копья. На русских накатывалась железная волна. Первыми в атаку пошли датчане, за ними повел в бой своих людей епископ Александр, и наконец, не спеша, медленно разбегаясь, тронулся с места клин рыцарской тяжелой конницы. Постепенно увеличивая скорость движения, братья-рыцари пустили коней галопом и помчались на новгородский полк.

Тем временем стоявшие на правом фланге князья повели своих гридней навстречу датским рыцарям, и сотни всадников сшиблись на заснеженном поле. Первая кровь брызнула алым цветом на вытоптанный копытами снег. Изломав в первом столкновении копья, дружинники и рыцари потянули из ножен мечи, схватились за топоры и палицы, а затем лицом к лицу сошлись в рукопашной. Датчане яростно рубились длинными мечами, надеясь мощным напором опрокинуть русских, но гридни, озверев от боя, яростно гвоздили католиков по шлемам палицами и шестоперами, сбрасывали с седел ударами боевых топоров, а затем втаптывали копытами коней в залитый кровью снег. Успех клонился то в одну, то в другую сторону, поскольку то дружины отступали под слаженным датским натиском, то рыцари пятились от атак русских воинов.

На левом фланге Святослав, Дмитрий и Довмонт так дружно и слаженно ударили по войску епископа Александра, что враг дрогнул. Желая выправить положение, прелат лично бросился в бой, потрясая тяжелой палицей. В окружении телохранителей служитель церкви крушил на своем пути все и вся, пока один из княжеских гридней не оглушил его ударом кистеня по шлему, а затем, толкнув щитом, сбросил с коня на землю. Пока епископ, ворочаясь в тяжелых доспехах на снегу, соображал, что к чему, набежавшие псковичи ударами рогатин добили слугу божьего. Широкие, остро заточенные лезвия разодрали кованые кольца панциря и вонзились в бренное тело служителя церкви, отправив его душу на небеса. Воспользовавшись смятением, которое вызвала гибель командующего, русские усилили натиск, сбивая и расстраивая боевые порядки немцев.

В центре же клин тяжелой конницы надвинулся на новгородский полк. Снег запестрел от черных и красных крестов братьев-рыцарей, их шлемы, украшенные звериными мордами и бычьими рогами, внушали страх тем из ратников, кому не доводилось сталкиваться с крестоносцами на поле боя. Хрипло ревели боевые рога рыцарей, заглушая яростный клич тевтонцев. Но новгородцы не дрогнули. В первых рядах построения плечом к плечу стояли купцы, владевшие оружием так же искусно, как и счетами, и лихие ушкуйники, от одного имени которых дрожали соседи Великого Новгорода. Отчаянные кулачные бойцы и бывалые охотники, в одиночку ходившие на медведя. Кузнецы, вооруженные оружием собственной ковки, и бывалые мореходы, сражавшиеся с пиратами на Балтийском море. Они не побежали, а уперев в землю копья и рогатины, приготовились встретить смертоносную атаку.

Страшен был удар «великой свиньи»! Рыцари на полном скаку вломились в строй полка, передние шеренги были разбиты вдребезги, втоптаны в снег конскими копытами и изрублены мечами. Но новгородцы устояли. Немецкий клин приняли в копья и топоры, ливонцев вышибали из седел на землю, их коней валили рогатинами, а самих рыцарей резали на снегу засапожными ножами. Посадник и тысяцкий сумели сплотить своих людей, а князь Юрий бросил в бой дружину.

Казалось, еще немного, и враг побежит. Но не тут-то было!

Немцы умело наращивали натиск, планомерно давили на боевые порядки полка, врубались в образовавшиеся разрывы в рядах, стараясь разбить единый строй новгородцев. То здесь, то там они ломали упорное сопротивление, дробя полк на небольшие отряды, которые затем просто сминали массой людей и коней. Повалился на снег, изрубленный тяжелыми рыцарскими мечами, посадник Михаил Федорович. Сгинул в круговерти рукопашной тысяцкий Кондрат. Разбитая вдребезги дружина Юрия Андреевича видела, как их князь, выбравшись из сечи, хлестнул коня и помчался прочь от места битвы. Новгородский полк был разгромлен, часть ратников обратилась в бегство, часть отступала, отбиваясь из последних сил. Братья-рыцари, видя близкую победу, возрадовались и навалились на остатки полка изо всех сил. Отряд орденских пехотинцев пробился к мосту и перекрыл русским путь к отступлению, провоцируя беглецов ступить на лед Кеголы.

Но рано радовались немцы! Святослав, Дмитрий и Довмонт наконец опрокинули оставшиеся без командования войска Дерптского епископа и погнали их прочь с поля боя. Святослав возглавил погоню, а Дмитрий, быстро оценив обстановку, с переславской дружиной и псковичами атаковал «великую свинью» во фланг. Ливонцы, уже торжествовавшие победу, были ошарашены, стали разворачивать коней и вступили в бой с новым противником.

Воспользовавшись тем, что натиск рыцарей ослаб, вздохнули свободно новгородцы, десятники и сотские остановили беглецов и вновь начали сбивать их в единый строй, формируя новый боевой порядок полка. Немного отдышавшись, они вновь ринулись в битву. Тысячи новгородских ратников бежали по заваленному мертвыми телами полю, сжимая в руках топоры и рогатины, русские шли на крестоносцев мстить за погибших товарищей. Сеча закипела с новой силой.

День тянулся долго, а битве не было видно конца и края. Немцы бились зло и умело, они крепко держали строй, отражая свирепые атаки русских с двух сторон. Между тем, дружинники Михаила Ярославича, Ярополка и Константина разбили на правом фланге датских рыцарей и отряды чуди, но вместо того, чтобы прийти на помощь новгородцам, ринулись преследовать остатки вражеских войск. Поток беглецов устремился к Раковору. Воины короля и чудские ополченцы спешили укрыться за толстыми стенами замка, но суждено это было далеко не всем. Княжеские гридни гнали врагов семь верст, устилая, их телами ведущие к крепости дороги до тех пор, пока не достигли каменных стен Раковора. И только тут, истомленные битвой и долгим преследованием, дружинники придержали коней и повернули назад, туда, где гремел, то усиливаясь, то затихая, шум великой битвы.

Возвращались на поле боя рассеявшие и добившие остатки войск епископа дружинники Святослава, и князь, видя, что его людям предстоит новая схватка, стал быстро строить дружину в боевой порядок. Но возвращение русских заметили и командиры ливонцев, а потому, не желая продолжать битву с превосходящими силами противника, они стали прорываться из наметившегося кольца окружения. Только беда немцев заключалась в том, что их военачальники выбрали неверное направление атаки, и «великая свинья», вместо того чтобы вырваться на оперативный простор, врезалась в новгородский обоз, где и завязла накрепко.

И пока братья-рыцари рубились с обозниками, князья и воеводы стягивали свои растрепанные и рассеянные полки в единый кулак, дабы последним натиском опрокинуть крестоносцев.

Короткий зимний день быстро угасал, кровавое солнце стремительно покатилось за линию горизонта, а вечерние сумерки все плотнее укутывали землю. Часть новгородцев, совершенно обессиленных многочасовым боем, просто отказалась идти в новую атаку, аргументируя тем, что в ночном сражении случиться может всякое, и не факт, что русские выйдут из него победителями. Понимая, что с измученными и израненными бойцами много не навоюешь, князья решили дать воинству отдых, а наутро возобновить битву. Однако, когда первые лучи солнца упали на землю и осветили заваленное тысячами тел поле сражения, выяснилось, что немцев и след простыл. Воспользовавшись предоставленной им передышкой, братья-рыцари сумели выбраться из обоза и, пользуясь темнотой, ушли с места битвы от греха подальше. Вчера им повезло, и они сумели устоять под русским натиском, но не факт, что подобное везение повторится и сегодня. Раковорское побоище закончилось.

Теперь рассмотрим некоторые моменты битвы. Прежде всего возникает закономерный вопрос – кто победил? Если исходить из общей стратегической ситуации, то коалиция добилась несомненного успеха, поскольку штурм Раковора так и не состоялся. Причем дело не только в тяжелых потерях, которые понесла русская рать, но и в том, что, захватив обоз, ливонцы могли уничтожить все осадные орудия. А без них осада замка теряла всякий смысл, и прошлогодний опыт это подтверждал.

С другой стороны, тактическая победа осталась за русскими полками. Были разбиты и практически уничтожены оба фланга крестоносного воинства, погиб командующий объединенной католической армией епископ Александр, но что самое главное, по неписаным законам войны победителем становился тот, за кем оставалось поле боя. А оно осталось за русскими. В Новгородской I летописи старшего извода четко прописано: «Новгородци же сташа на костех 3 дни».

Поэтому конкретно в Раковорской битве победили русские.

Теперь о потерях. В «Ливонской рифмованной хронике» о потерях ливонцев не упоминается вообще, зато о русских автор пишет вдохновенно и с удовольствием: «Много мужей их там полегло», «Были у русских потери большие», «Пять тысяч русских остались лежать на том поле битвы». Но последняя цифра вызывает определенные сомнения, поскольку взять ее автору было неоткуда, ведь немцы и датчане покинули поле боя, а потому и не могли сосчитать павших врагов. Опять же, невольно создается впечатление, что ливонский стихотворец знает только цифры в 5000, 20 000 и 30 000, поскольку при описании боевых действий между русскими и рыцарями только ими и оперирует. Наши на Прибалтику водят рати только такой численности, а под Раковором Дмитрий Переславский ведет в атаку ровно 5000 бойцов, не больше и не меньше.

В этом отношении Новгородская I летопись старшего извода более объективна, она пусть и не приводит четких цифр, зато дает более полное впечатление о произошедшей катастрофе. О бегстве католиков с поля битвы и их дальнейшем истреблении летописец написал красочно и образно: «И гониша их, бьюще, до города, въ три пути, на 7 веръстъ, якоже не мощи коневи ступити трупьемь». Но помимо Новгородской летописи, факт массового избиения крестоносцев зафиксировали и другие летописные своды, в частности Пискаревский летописец говорит об этом так: «А на 7 верстах били немец, яко и коневи не мочи трупием скочити». На наш взгляд, тот факт, что католики понесли страшные потери, сомнению не подлежит.

Теперь о том, сколько пало в сече русских воинов. Тот же Пискаревский летописец отмечает, что «Много и наших избиено бысть». Новгородская I летопись старшего извода тоже не приводит конкретных цифр, отмечая лишь большое число убитых ратников. Что примечательно, летописец отмечает тот факт, что много людей пропало без вести, а затем перечисляет павший на поле боя командный состав новгородского полка: «И ту створися зло велико: убиша посадника Михаила, и Твердислава Чермного, Никифора Радятинича, Твердислава Моисиевича, Михаила Кривцевича, Ивача, Бориса Илдятинича, брата его Лазоря, Ратшю, Василя Воиборзовича, Осипа, Жирослава Дорогомиловича, Поромана Подвоиского, Полюда, и много добрыхъ бояръ, а иныхъ черныхъ людии бещисла; а иныхъ без вести не бысть: тысячьского Кондрата, Ратислава Болдыжевича, Данила Мозотинича, а иныхъ много, богъ и весть, а пльскович такоже и ладожанъ». Как видим, и у русских потери были очень серьезные.

Особо возмущает летописца поведение князя-наместника Юрия, который в разгар сражения бежал с поля боя. Случай достаточно редкий среди русских князей, даже Мстислав Удатный поворотил коня и ударился в бега лишь тогда, когда монголы разгромили его полки и дружину. Поэтому и не удается понять летописцу смысл поступка наместника: «А Юрьи князь вда плечи, или переветъ былъ в немь, то богъ весть». Автор заявляет открытым текстом – я не знаю, почему князь убежал, а предатель он или просто трус, про то Бог ведает.

Теперь о том, почему новгородцы отказались продолжать битву. Можно, конечно, опять свалить все на демократические ценности и либерализм вечевиков, но дело в том, что в этот раз они были абсолютно правы. Ибо именно на новгородский полк пришелся самый страшный удар братьев-рыцарей, который они сдерживали, сколько могли, и благодаря этому невиданному упорству русское войско в конечном счете и одержало победу. Идти усталым и израненным воинам в бой, а тем более ночной, не было никакого смысла, о чем и было заявлено князьям: «Уже есть велми к ночи, еда како смятемся и побиемся сами». Вот в этом случае поведение новгородцев объяснимо и логично.

Теперь о тех последствиях, которые имела эта битва для враждующих сторон. Русское войско повернуло на Русь, где князья с дружинами разошлись по своим городам и волостям. За одним исключением. Псковский князь Довмонт со своими гриднями продолжил поход, огнем и мечом пройдясь по Ливонии: «И прошед горы непроходимаа, и иде на вируяны, и плени землю их и до моря, и повоева Поморье, и паки возвратився, и исполни землю свою множеством полона» (Житие Довмонта Псковского). «А князь Домант поиде в землю непроходимую, иде на вируяны и плени землю их до моря, и Поморие воева, возвратися с победою великою» (Пискаревский летописец). Хотя погром и грабеж области Виронии никак не мог оправдать тех колоссальных усилий, которые приложили новгородцы для организации похода на Раковор. Все жертвы оказались напрасны. Недаром великий князь Ярослав Ярославич, приехав в Господин Великий Новгород, пенял новгородцам за то, что «мужи мои и братья моя и ваша побита; а вы розъратилися с Немци» (Новгородская I летопись старшего извода).

Страшным было и другое. Сами того не желая, господа новгородцы спровоцировали объединение католической Прибалтики перед лицом внешней угрозы с востока. Резко обострится обстановка на псковско-ливонском порубежье, а уже на следующий год орден соберет огромное по своим меркам войско из 18 000 бойцов и всей этой мощью обрушится на Псков. Закономерный итог недальновидной политики.

Житие князя Довмонта

Жил-был в земле литовской князь нальшанский Довмонт. Князь как князь, проводил время свое в пирах и охотах, водил дружину в походы, рубился в приграничных стычках с соседями, словом, вел ту жизнь, которую и положено вести литовскому князю. Был Довмонт язычником и верил в древних богов своего народа, защищая свою землю от несущих свет истинной веры братьев-рыцарей. Единственное, что выделяло Довмонта из всей княжеской братии, так это то, что он и великий литовский князь Миндовг были женаты на родных сестрах. Вот это-то родство и вышло Довмонту боком.

Когда у князя Миндовга умерла его жена Марта, то князь долго был в печали. Однако среди его приближения нашлись «добрые люди», которые напомнили, что у его жены есть родная сестра, во всем на нее похожая, правда, она уже замужем за князем нальшанским Довмонтом. Не исключено, одним из этих советчиков был князь Гердень, который тоже считался князем нальшанским и противником Довмонта. А зная характер своего соседа, привязанность Миндовга к жене, а также сходство сестер, Гердень не мог нанести лучшего удара по конкуренту. Наслушавшись дельных речей, распалившийся от страсти Миндовг послал за сестрой жены: «Это твоя сестра умерла. Приезжай оплакивать сестру свою» (Галицко-Волынская летопись). Учтем, что Миндовгу на тот момент было за шестьдесят лет. Но когда ничего не подозревающая женщина приехала к знатному родственнику, в том проснулась юношеская страсть, и он не нашел ничего умнее, как отнять ее у Довмонта и силой принудить к замужеству. Поступок довольно странный и ничем не объяснимый. Но чувствуя себя полноправным владыкой, считаться ни с кем и ни с чем Миндовг не захотел. То ли действительно думал, что нальшанская княгиня заменит ему умершую жену, то ли просто похоть обуяла старого греховодника. Гадать не будем. Как бы там ни было, а подлость по отношению к Довмонту была совершена.

Можно представить, что почувствовал князь, когда узнал о поступке Миндовга. Вероятно, первой его мыслью было поднять дружину, вскочить на коня и идти добывать крови своего оскорбителя. Но Довмонт очень быстро подавил в себе этот порыв, понимая, насколько его силы ничтожны по сравнению с силами великого князя литовского. Он сделал вид, что проглотил обиду, не поперхнувшись, а сам тем временем стал выжидать подходящего случая и искать себе сильных союзников. Вскоре такой союзник был найден в лице князя Треняты, племянника старого Миндовга. Теперь оставалось только ловить нужный момент.

В 1263 году великий литовский князь отправил свое воинство против князя Романа Брянского. Вместе с княжеским войском пошел в поход и Довмонт с дружиной, но по пути вернулся назад, сославшись на неблагоприятные предзнаменования для себя лично. И что самое главное, подобная глупая отговорка прокатила, и никто не заподозрил подвоха. Богам видней!

Проводив свое воинство в поход, Миндовг не спеша возвращался домой в сопровождении телохранителей и двух сыновей – Рукля и Репекья. Заслышав приближающийся топот копыт по дороге, литовский князь велел остановиться и послал человека узнать, что там происходит. Воин не вернулся, шум все приближался, а затем из-за поворота сверкая мечами, вылетела дружина Довмонта и, врубившись в ряды княжеской стражи, стала сечь ее без милости. Миндовг было опешил от такой неслыханной наглости, но увидев Довмонта, понял все. Нальшанский князь раскидал стоящих у него на пути телохранителей Миндовга и, пробившись к своему обидчику, могучим ударом меча располосовал старого развратника. Так закончил свой жизненный путь великий князь литовский, а вместе с ним были убиты и два его сына.

Еще один сын Миндовга – Войшелк, опасаясь за свою жизнь, бежал в Пинск, где и укрылся до лучших времен. Войшелк – личность необычайно интересная и колоритная даже для той эпохи, богатой на знаковые персоны. Он, в отличие от Миндовга, не отличался коварством, да и с отцом не больно ладил, единственное, в чем они были похожи, оба были не воинственны и не склонны к личному геройству. Бывший суровый язычник, он неожиданно проникся христианскими идеями и принял крещение по православному обряду. Галицко-Волынская летопись говорит об этом так: «Войшелк начал княжить в Новогрудке, был он язычником и начал проливать много крови. Он убивал каждый день трех-четырех человек. А если в какой-то день никого не убьет, очень печалится. Если же убьет кого – тогда веселится. Потом вошел страх Божий в его сердце, и он задумался, желая принять святое крещение. И крестился тут же в Новогрудке, и стал христианином. А затем Войшелк пошел в Галич к князю Даниилу и Васильку, желая принять монашеский постриг. Тогда же Войшелк крестил Юрия Львовича. Потом он пошел в Полонину в монастырь к Григорию, и там постригся в монахи, и был у Григория в монастыре три года, а оттуда пошел в Святую Гору, приняв благословение у Григория… Войшелк не мог дойти до Святой Горы, потому что в тех землях был мятеж великий, и он вернулся снова в Новогрудок, устроил себе монастырь на реке Неман, между Литвой и Новогрудком, и там жил».

Правда, эти страшилки нигде более документального подтверждения не имели. Возможно, их и добавили задним числом для того, чтобы подчеркнуть, как свет истинной веры может переменить к лучшему самого ярого язычника. Видя, что происходит в его княжестве, Войшелк, немного поразмыслив, решил на время оставить религию и вернуться в мир, дабы навести в нем порядок и отомстить за смерть отца.

К этому моменту правителем Литвы стал Тренята. Правда, его правление оказалось не таким уж и долгим. Дело в том, что, придя к власти, новоявленный властелин принялся активно резать своих родственников, желая править единолично. Но не получилось. Слуги Миндовга составили против него заговор, и когда тот нежился в бане, прикончили разомлевшего от власти и жара князя. В этот момент Войшелк и вышел на тропу мести. Теперь, когда главный из противников был убит, сыну Миндовга мало кого нужно было опасаться.

О том, что после смерти своего врага делал Довмонт и взял ли он обратно к себе бывшую жену, мы не знаем, поскольку в летописях и хрониках об этом ничего не говорится. На страницах русских летописей он снова появляется лишь в 1265 году, когда в Литве снова началась кровавая замятня.

Выступивший из Пинска князь Войшелк по праву наследования заявил о своих правах на княжение. «По убиени же отца своего сня с себя ризы чернеческия и на третьее лето обещася богу прияти ризу свою, а устава мнишескаво не остася. И совокупи около себе вой многи и отца своего приятели, и помолився богу, иде на поганую Литву и победи ю, и стоя на земли их все лето, и плени всю землю их» (Пискаревский летописец). Литовцы приняли его с радостью, как законного правителя и сына старого князя. Войшелк утвердился на троне в 1264 году и сразу принялся карать своих недругов: «начал избивать своих врагов, и перебил их бесчисленное множество, а другие разбежались куда глаза глядят» (Галицко-Волынская летопись).

Среди этих беглецов оказался и Довмонт.

В данный момент мы сделаем небольшое отступление. Все, о чем было рассказано выше, было основано на тех сведениях, которые сообщает Галицко-Волынская летопись. На наш взгляд, именно в ней содержится наиболее связный, логичный и подробный рассказ о тех событиях, которые привели к появлению во Пскове нальшанского князя Довмонта. Сведения же остальных источников настолько путаны и туманны, что делать на их основании какие-либо выводы невозможно.

Разберем наглядный пример.

Возьмем «Хроники Быховца» – свод литовских и белорусских летописей, найденных в имении помещика из Волковысского уезда Александра Быховца. В них тоже содержится информация по интересующему нас периоду, но подана она довольно своеобразно. Для того чтобы оценить всю прелесть момента, есть смысл процитировать довольно большой отрывок из этой хроники. Поверьте, это того стоит.

Правда, прежде чем мы это сделаем, уточним, что вместо князя Миндовга в этой летописи действует князь Наримунт.

Итак, отрывок из текста «Хроники Быховца»: «Князь же великий Наримунт взял в жены у помянутого ливонца Фледра дочь его, а брат его Довмонт взял у того же Фледра вторую дочь его. И спустя немало времени разболелась жена князя Довмонта Утянского и умерла.

И князь великий Наримунт, будучи и сам болен, услышав о смерти своей невестки, очень опечалился и послал жену свою к брату своему Довмонту, чтобы выразить свою скорбь. И когда жена Наримунта приехала в Утяны, выражая соболезнование своему деверю князю Довмонту, князь Довмонт, видя невестку свою, очень обрадовался и сказал так: «Мне нужно было искать жену, а тут мне бог дал жену», и взял ее в жены. И вследствие этого начался великий раздор и вражда между братьями, великим князем Наримунтом и князем Довмонтом. Князь великий Наримунт, рассердясь на то, что брат силой взял в жены его жену, сообщил об этом братии своей и князю Гедройцу, и князю Гольшису, и князю Тройдену, и тестю своему Фледру-ливонцу. И собравшись с братиею и со всеми своими людьми, пошел на брата своего князя Довмонта и осадил его в его городе Утянах. И тогда князь Довмонт уразумел, что он не в силах обороняться, он просил своих горожан, чтобы они не сдавали города, пока он не пройдет сквозь войска Наримунта. И сам спустился из города и, пройдя сквозь войска Наримунта, побежал, и пришел к городу Пскову. И мужи псковские, видя его, мужа честного и разумного, взяли его себе государем и назвали его великим князем псковским. А Наримунт, взяв город Утяны и жену свою, княжил в Кернове и в Новогрудке и в Жемайтии, а Довмонт – во Пскове; и оба княжили немалое время.

Псков – щит земли Русской. Фото А. Карева

А паны литовские и жемайтские взяли себе великим князем Тройдена, и правил великий князь Тройден. И князь великий Довмонт, придя из Пскова, взял город Полоцк, и начал княжить во Пскове и в Полоцке, и очень жаль ему было того, что брат его младший Тройден стал княжить в Литве; и начал думать о том, как бы его умертвить. А в то время, когда Тройден правил в Литве, умерли оба его брата, князь Гольшис и князь Гедрис. А из-за вышеописанной неприязни князь великий Довмонт направил шестерых мужей, чтобы они убили брата его Тройдена; и когда он беспечно шел из бани, и те шесть мужей предательски убили его. А сам Довмонт, собрав войско свое псковское и полоцкое, пошел в Литву, намереваясь стать князем литовским и жемайтским. И помянутый монах Лавр, называемый по-литовски Рымонт, а по-русски Василий, жалея о смерти отца своего великого князя Тройдена, оставил монашеский чин, пришел к панам и, собрав все силы литовские, пошел против Довмонта, желая отомстить за кровь своего отца. И ополчился со своими силами, и встретились с Довмонтом под Озером, и сошлись они со своими полками с обеих сторон, и был между ними бой и сеча немалая, с утра и до вечера, и помог бог Лавру, и он все войско дяди своего Довмонта разгромил и самого убил, и город Полоцк взял, и возвратился в столицу отца своего в Кернов».

Как видим, автор смешал здесь в кучу все: и Псков и Полоцк, и конфликт из-за жены (правда, в зеркальном отображении), и убийство в бане, и даже сына-монаха убитого великого князя литовского. А напоследок укокошил Довмонта. Нестыковок масса, причем видны они невооруженным глазом. Но что интересно, эту басню и примерно теми же словами повторяют как «Летопись Археологического общества», так и «Хроника Польская, Литовская, Жмудская и всей Руси».

Для начала разберемся с князем Войшелком и неким монахом княжеского происхождения Лавром, «называемым по-литовски Рымонт, а по-русски Василий». Скажем сразу – Лавр – это миф и не более того, простое повторение сюжета о князе Войшелке. Дело в том, что тот самый монастырь, который основал сын Миндовга «на реке Неман, между Литвой и Новогрудком», назывался Свято-Елисеевский Лавришевский монастырь, а сам Войшелк носил в иночестве имя Лавриш или Лаврин.

Складывается такое впечатление, что автор «Хроники» знал лишь в общих чертах саму канву событий, связанных со смертью Миндовга, и не более того. А имена героям давал по своему разумению. Да, Довмонт Полоцк захватывал, но как только город разграбил, так сразу же из него и ушел. Он не мог княжить одновременно в Полоцке и Пскове, в Полоцке и без него хватало претендентов на трон. Да, псковский князь не раз воевал с Литвой, но на великокняжеский трон не замахивался, поскольку вряд ли располагал поддержкой внутри страны. Силы самого Довмонта были очень невелики, чтобы ввязываться в подобное предприятие, правда, он мог попытаться подбить на эту авантюру жителей Пскова. Но псковичам не было никакого резона ввязываться в литовские междоусобицы и кровь свою лить, у них ведь еще один сосед был под боком – немец. Поэтому возникает соблазн предположить, что это был не тот человек, который убил Миндовга. Тем более, что Довмонт Псковский не был убит в битве с литовцами, а умер своей смертью. Версию о тезке подтверждают и сообщения русских летописей. Вот что сказано в Лаврентьевской летописи: «В лето 6793. Того же лета воевали Литва Тферьского владыкы волость Олешню; и совкупишеся Тферичи, Москвичи, Волочане, Новоторжьци, Зубчане, Ржевичи, и шедше биша Литву на лесе, в канун Спасову дни; и поможе Бог хрестьяном, великого князя их Домонта убиша, а иных изимаша, а овых избиша, полон весь отъяша, а инии розбежашася».

Обратим внимание на такой момент – здесь Довмонт назван великим князем литовским, а им он никогда не был. Смотрим Воскресенскую летопись: «В лето 6793. Того же лета воеваша Литва Олешну и прочие волости владыки Тверского; и свокупишася на них Тверичи, Москвичи, Волочане, Новоторжци, Дмитровци, Зубчане, Ржевичи и угониша их на лесе, канун Спасову дни, и биша их, а князя их Доманта яша, а Литву многу изнимаша, а иных избиша, а друзии убежаша».

В принципе, все то же самое, разве что Довмонт не великий князь и не убит, а взят в плен. Хотя, по большому счету, одно другому никогда не мешало, могли и прирезать литовского правителя, как большого друга Руси. Для большей надежности приведем свидетельство Пискаревского летописца: «Того же лета воеваша литва Олешну и прочий волости владыки тверскаго. И совокупишася на них тверичи, москвичи, волочане, новоторжцы, дмитровцы, зубчане, ржевичы, и гониша их в лесе, и биша. А князя Доманта яша, и литву многу избиша, а ини убежавше, и полон отьяша, возвратишася восвояся».

В. Н. Татищев относит это событие к 6794 (1286) году, но смысл от этого не меняется: «Совокупились же тверичи, и москвичи, и волочане, и новоторжцы, и дмитровцы, зубчане и ржевичи, и гнались за ними, побили и полон отняли, и князя их Довмонта взяли».

О том же и Н. М. Карамзин: «Набеги Литовцев продолжались, особенно на области Тверскую и Новогородскую. Не только жители Волока, Торжка, Зубцова, Ржева, Твери, но и Москвитяне с Дмитровцами долженствовали вооружиться (в 1285 году) и, соединенными силами поразив толпы сих хищников, убили их Князя, именем Домонта». И подобных свидетельств можно привести еще много, но суть их будет такой же. Казалось бы, что все, наконец, встало на свои места и можно говорить о том, что пока один Довмонт защищал Псков, его земляк и тезка промышлял на Руси, но…

Холмогорская летопись опять переворачивает все с ног на голову: «В лето 6791. Того же лета псковичи воеваша тверскую власть Олешню, и совокупишася на них тверичи и москвичи, и волочане, и дмитровцы, ноугородцы и ржевичи, и угониша их, избиша, а князя Доманта яша, зять бе князю Дмитрею Александровичю». Вот здесь действительно есть над чем призадуматься, ибо Довмонт Псковский действительно был женат на дочери князя Дмитрия, внучке Александра Невского. Приведем свою версию появления подобной записи. Скорее всего, летописец мог и не подозревать о существовании другого Довмонта, для него человеком с таким именем мог быть только Псковский князь и никто другой. Поэтому, делая запись о набеге на Тверскую землю, и столкнувшись со знакомым именем, он в меру своих знаний и расписал произошедшие события. Постарался донести до читателя взгляд на мир со своей колокольни. Могло быть и так, хотя отметим еще раз, что это только наша версия и не более того.

Но довольно разгадывать литовские загадки, обратимся к ратным подвигам Псковского князя.

Большинство русских летописей отмечают факт прибытия беженцев из Литвы во Псков, в одних источниках имя Довмонта упоминается, в других нет, но сам факт того, что именно он привел этих людей, сомнений не вызывает. Примечательно, что появление литовцев во Пскове едва не спровоцировало конфликт с Новгородом. «В лето 6773 (1265). Тогда вбегоша въ Пльсковъ съ 300 Литвы с женами и с детми, и крести я князь Святьславъ с попы пльсковьскыми и съ пльсковичи; а новгородци хотеша ихъ исещи, но не выда ихъ князь Ярославъ и не избьени быша» (Новгородская I летопись старшего извода). Рогожский летописец дополняет эту информацию, говоря, что князь явился во Псков с семью десятками друзей. Точнее, со своей дружиной. Ведь деваться ему было просто некуда. Войшелк открыл сезон охоты на убийцу отца и тех, кого подозревал в подготовке мятежа. Довмонту с Войшелком было не справиться, тем более один на один. Ему как никогда нужно было хорошее укрытие.

Что же касается новгородцев и их праведного возмущения, то здесь все вполне понятно. Сейчас мы это разъясним. Если вы помните, то совсем недавно Миндовг не только крестился, но и стал другом и союзником Александра Ярославича Невского. Пусть русский князь, заключивший договор, умер, но Миндовг по-прежнему считался союзником русских и свои обязательства не нарушал. И тут язычник князь Довмонт, который для новгородцев никто и звать его никак, в порыве мести убивает христианского короля и друга новгородцев Миндовга. После этого он бежит в соседний Псков, где его принимают с почетом. Что это значит? А означает это лишь одно, новую войну. Войшелк, сын Миндовга, и так склонен к союзу с крестоносцами, а тут еще русские сами подают повод для конфликта, укрывая заговорщика и убийцу. При этом псковичи даже не попытались посоветоваться со своим старшим братом Новгородом. Такая их самостоятельность могла выйти всей Руси боком. Что, кстати, и случилось. В декабре 1264 года Литва вышла из антиорденского союза, заключив мирный договор уже с немцами. Это от имени Войшелка сделал все тот же Гердень. Теперь союз можно было вновь назвать антирусским.

Зато позиция князя Ярослава вполне ясна – среди литовцев есть хорошо вооруженные и обученные воины, вот пусть они и сидят на порубежье, охраняют границы Русской земли.

Что же касается Довмонта, то он проявил изрядную мудрость, отказавшись от веры в старых богов, когда, приняв крещение, стал христианином Тимофеем. Таким образом, он становился своим среди православных русских князей.

Под следующим, 1266 годом Новгородская I летопись старшего извода сообщает о том, что «посадиша пльсковичи у себе князя Довмонта Литовьского». Причем произошло это вновь без согласия великого князя Ярослава, а было решено, так сказать, на месте. Великий князь осерчал, но мер пока никаких против своевольцев не принял.

Довмонт же времени даром не терял, он сразу ухватил быка за рога и повел псковичей в поход на Литву. Этим маневром хитрый князь достиг сразу нескольких целей – во-первых, показывал новым подданным свое ратное умение и силу дружины. Во-вторых, он вел воинов на заклятого врага своей новой Родины, наглядно демонстрируя всем, насколько теперь для него важны интересы Пскова и безразлична Литва. В-третьих, давал возможность тем же псковичам обогатиться за счет ворогов. И, в-четвертых, Довмонт просто сводил счеты с теми, кто в немалой степени посодействовал его изгнанию из Литвы. Совмещал полезное с приятным. Однако этим же самым маневром Псковский князь ввязывал Русь вновь в войну с Литвой.

Время для атаки на Полоцк, в котором уже сидели не русские князья, а литовские оккупанты, Довмонт выбрал умело. Гердень за это время сильно поднялся, теперь он княжил в Полоцке. Но Псковскому князю Полоцк был не нужен, его волновала отдельно взятая личность, а не город. Это отмечает и летопись. Довмонт давно хотел рассчитаться за все свои беды, а тут и случай представился. Князь Гердень к этому времени сам ушел в набег, оставив свои земли практически без защиты. За что и поплатился. По свидетельству В. Н. Татищева, Довмонт «попленил всю землю Литовскую, вотчину свою град Полоцк взял, и княгиню Герденеву в плен взял, и детей ее двух княжичей взял». Успех был велик, псковские ратники изрядно поправили свои финансовые дела за счет казны князя Герденя, а пленных было захвачено великое множество. Понимая, что с таким большим обозом он теперь лишается свободы маневра в борьбе с мобильными литовскими отрядами, Довмонт повел свое воинство домой. Казалось бы, месть удалась, но князю нужен был Гердень.

Личная месть висела тяжелым камнем на шее Довмонта, не давая ни покоя, ни чувства полного удовлетворения от проделанной работы. Хотелось все решить здесь и сейчас, пока удача явно благоволит ему. Пока он сам контролирует ситуацию. Пока Гердень в бешенстве, и эта ярость мешает ему трезво оценить и ситуацию, и свои возможности. Он явно торопится. Спешит наказать обидчиков и вернуть потерянное добро, а заодно и семью. Злость застит разум. Значит, его будет нетрудно перехитрить. Ведь спешка хороша лишь при ловле блох. Учитывая все это, Довмонт принимает довольно хитрое, но в то же время и очень рискованное решение.

Перейдя реку Двину, он демонстративно располагается на ее берегу лагерем, делая вид, что дает войскам отдохнуть. В действительности он поджидает Герденя, выставляя себя как приманку. И тот не замедлил явиться, да не один, а вместе с союзными князьями. Всего литовец привел семь сотен воинов, что было подавляющим преимуществом против 300 бойцов Довмонта. Но тут псковский князь и вовсе удивил Герденя, сделав совсем уж необдуманный шаг, – он отвел свое воинство от реки и отправил во Псков весь полон и добычу, приставив к ним для охраны 200 воинов. Пусть лучше идут во Псков с полоном да трофеями и славят там Довмонта, а с недругом он сам разберется. Война с Герденем была личным делом Довмонта, и впутывать в нее своих новых подданных он не хотел. С князем осталась лишь его дружина и немногие добровольцы. Всего 90 ратников против семи сотен. Могло показаться, что Довмонт просто лишился разума. Ведь такими действиями он не только значительно ослаблял свои и так невеликие силы, но и давал возможность противнику спокойно переправиться через реку, лишая себя последней оборонительной преграды. А преодолев разделяющее их препятствие, Гердень сможет полностью использовать свой численный перевес. Тогда Довмонту точно крышка.

Летопись называет имена тех князей, которые пришли на помощь Герденю, – великий князь литовский Поторт, а также Гогорт, Лотбей и Люгайло. Судя по всему, они прибыли только со своими дружинами, призывать под свои знамена ополчение времени не было, иначе их было бы еще больше. Хотя и тех сил, что они привели на берег Двины, было более чем достаточно, чтобы раздавить ратников Довмонта. Поэтому Гердень с союзниками просто упивались своей силой и превосходством. Литовцы были уверены в победе, и вполне вероятно, что эта самоуверенность их и погубила. Беспечность сыграла с ними злую шутку, притупив их бдительность. Литовцы не углядели в странных действиях Довмонта никакого расчета, ничего подозрительного.

Оказалось, что псковский князь сознательно отступил от переправы, создавая у литовцев видимость беспрепятственного продвижения на противоположный берег. Дальше случилась неожиданность. Как свидетельствует Новгородская I летопись старшего извода, воины Довмонта атаковали литовцев в тот момент, когда они переправлялись через Двину: «Литва же начаша бродитися на сю сторону; тогда пльсковичи сняшася с ними». Псковский князь поставил все на этот внезапный удар, включая собственную жизнь и жизни своих воинов. Но смелым и отважным сопутствует удача.

Литовцы от неожиданной наглости Довмонта растерялись, а затем, забыв обо всех своих преимуществах, больше думали о спасении жизней, чем о победе. Разгром был полный, княжеские дружинники и псковские ополченцы рубили врагов как капусту, завалив их телами весь берег. Кто из литовцев успел, тот бросился в реку и поплыл прочь, но лучники Довмонта, растянувшись цепью, расстреливали беглецов. Сотни мертвых тел плыли вниз по реке, волной их прибивало к берегу и островам, где они и оставались лежать на пищу воронам. Погиб князь Поторт и остальные князья, лишь один Гердень удрал с побоища с кучкой телохранителей. Что же касается потерь у Довмонта, то у него погиб всего один человек, псковитянин «Онтон, сын Лочков, брат Смолигов» (Псковская III летопись). Все остальные были живы и здоровы.

Победа была знаковая. Русское воинство вернулось домой с богатой добычей и большим полоном. Довмонт доказал, что он не только талантливый военачальник, но и то, что умеет беречь кровь и жизни своих людей. Псков окончательно признал своего князя.

Что же касается Герденя, то он не ушел от мести Довмонта, потому что по зиме князь вновь повел псковичей и пожелавших принять участие в походе новгородцев на Литву, прикончил своего недруга и, разорив значительные территории, вновь с победой вернулся домой. Причем Новгородская I летопись младшего извода отмечает довольно интересный факт: «и много ихъ повоеваша, и приидоша вси здрави». То есть опять поход очень успешный, а потери минимальные! Воистину не числом воевал князь Довмонт! Теперь уже разбойничьему литовскому племени пришлось трястись за свою шкуру, поскольку неистовый воитель мог обрушить на них свой карающий меч в любое время. На северо-западных границах Русской земли появился грозный защитник.

Но теперь взбеленился великий князь Ярослав. Ему явно пришлось не по душе, что псковичи «не посоветовались с товарищами» и, не согласовав с центром, сами выбрали себе князя. Ярослав Ярославич решил их крепко проучить, собрал полки и пошел на Псков, решив раз и навсегда решить эту проблему. Но история полна парадоксов. Как мы помним, когда беглецы из Литвы вместе с Довмонтом появились во Пскове, то именно новгородцы возжелали их крови, и только вмешательство Ярослава остановило кровопролитие. Теперь же он идет войной на этот самый Псков и на этих самых литовцев, и по логике вещей, новгородцы с радостью должны были присоединиться к его полкам. Только вот когда речь заходит о новгородцах, о логике следует забыть. Трудно сказать, почему они в этот раз поднялись против Ярослава. Скорее всего, дело было совсем не в Довмонте, его личность новгородцев интересовала постольку-поскольку. Просто они в очередной раз получили возможность вставить шпильку верховной власти в лице Ярослава Ярославича и тем самым напомнить ему, что Новгород по-прежнему город вольный и демократический. Пойти поперек центральной власти было у них в крови. По сообщению Н. М. Карамзина они ошарашили великого князя ультимативным заявлением: «Другу ли Святой Софии быть неприятелем Пскова?» Понимая всю бессмысленность похода на Псков, когда в тылу будет враждебный Новгород, Ярослав Ярославич вынужден был смириться и «отсла полкы назадь» (Новгородская I летопись старшего извода). Все вернулось на круги своя, а Довмонт укрепил свои позиции во Пскове.

Между тем новгородцам не пришлось жалеть о том, что они поддержали Довмонта, ибо на следующий год псковский князь плечом к плечу вместе с ними рубился против немцев и датчан под Раковором. Именно псковские ратники вместе с дружиной Дмитрия Переславского спасли от полного уничтожения разгромленный новгородский полк, позволили ему перегруппироваться и пойти в контратаку. Судя по всему, именно отряд Довмонта понес наименьшие потери среди русского воинства, поскольку он оказался единственным из русских князей и воевод, кто продолжил поход в Прибалтику. Остальные полки и дружины понесли страшные потери. «Много и наших избиено бысть. А князь Домант поиде в землю непроходимую, иде на вируяны и плени землю их до моря, и Поморие воева, возвратися с победою великою» (Пискаревский летописец).

Но бессмысленный поход новгородцев на Раковор имел самые печальные последствия, причем в первую очередь для псковичей, поскольку Псков в отличие от Новгорода находится гораздо ближе к орденским землям. Своими неразумными действиями вечевики добились того, что объединили против Руси всю католическую Прибалтику. Сразу же резко ухудшилась обстановка на русско-ливонской границе, отряды крестоносцев стали регулярно нападать на псковские земли, грабить и сжигать деревни и погосты.

Но Довмонт был тоже князь воинственный, он не княжил «лежа на боку» и свой кусок хлеба отрабатывал сполна. Получив известие о том, что крупный отряд ливонцев внезапно напал на порубежные села, разграбил их, а затем стал спешно уходить к границе, князь собрал всех, кто был под рукой, и не став дожидаться, когда соберется остальная дружина, неистовый князь бросился в погоню. Было с ним всего шестьдесят бойцов. Погрузившись на пять насадов, они пошли по реке догонять крестоносцев, которые уходили и по воде и берегом. Знал ли Довмонт, сколько на этот раз ему противостоит врагов? Знал, не мог не знать. Но не испугался. Хотя в этот раз против него сражались не полудикие литовцы, а вооруженные до зубов немцы, которые умели и любили воевать.

800 крестоносцев против 60 дружинников.

23 апреля на реке Мироповне Довмонт настиг врага и разбил наголову. Вполне вероятно, что князю удалось подловить немцев тогда, когда они расположились на отдых и посчитали себя в безопасности.

Довмонт был литовцем, а этот народ мастерски владел искусством засад и внезапных нападений. Воспитанный на воинских традициях своих литовских предков, псковский князь удачно использовал их как против тех же литовцев, так и против братьев-рыцарей. Скорее всего, именно с помощью внезапного нападения и была достигнута победа на Мироповне. Спастись удалось лишь тем из немцев, кто на двух насадах ушел по реке и, высадившись на небольшом островке, занял оборону. Они надеялись, что Довмонт, насытившись кровью и потеряв элемент внезапности, не захочет атаковать в лоб изготовившегося к бою врага и терять понапрасну своих людей. Добыча богатая, полон отбит, чего зря кровь лить. Однако псковский князь был из тех, кто любил доводить начатое дело до конца, а врага Довмонт, привычный с детства к жестоким порубежным схваткам, никогда не жалел. Всегда стремился вырезать полностью. Не давая противнику утечь, добивал без жалости и пощады. И потому, заметив, что островок, на котором крестоносцы приготовились к бою, покрыт густой растительностью, он просто распорядился его поджечь. Вот и все. Запек ливонцев прямо в доспехе. Ни одному не удалось уйти живым.

Псковская III летопись так рассказывает об этом эпизоде: «Боголюбивый же князь Домонтъ, ехав и зажже островъ, и пожже ихъ под травою, а инии побегоша, а власи их зажжени горятъ, а иных иссече, а инии истопоша в воде». Судя по всему, при описании этого эпизода летописец пользовался воспоминаниями одного из участников достопамятного сражения, ибо выдумать такую мелкую деталь, как горящие патлы католиков, вряд ли возможно. Выскакивающие из огня немцы, у которых длинные волосы действительно были охвачены огнем, произвели на русских ратников неизгладимое впечатление. Тех, кто избежал адского пламени, иссекли мечами; тех, кто ушел от мечей, загнали в реку, где все супостаты и утопли.

Но это был лишь первый тревожный звонок, гроза грянула чуть позже. «В лето 6777 (1269). Придоша Немци в силе велице подъ Пльсковъ в неделю Всех святыхъ, и приступиша к городу». Братьев-рыцарей сжигала жажда мести за Раковорское побоище, и, собрав громадное по своим меркам войско, крестоносцы вторглись в русские земли. К этому походу крестоносцы готовились капитально, так же, как и новгородцы к походу на Раковор. И русские и немецкие источники единодушно отмечают невиданное доселе количество войск, которые магистр привел на Русь. «Слышав же местеръ земля Ризскиа мужство Домонтово, ополчився в силе тяжце без бога, и прииде ко Пскову в корабляхъ, и в лодьях, и на конехъ, и с порокы, хотя пленити домъ святыа Троица, а князя Домонта руками яти, а мужъ псковичь мечи иссечи, а иныа люди плесковскыа в работу ввести» (Псковская III летопись).

Удивительное дело, но «Старшая Ливонская рифмованная хроника», которая частенько грешит тем, что занижает силы католиков и преувеличивает их противников, в этот раз дает поистине удивительную информацию. Прочитайте и вдумайтесь:

Магистр из-за невзгод в стране

Однажды лучших мужей созвал,

С которыми он на совете решил

В русские земли войной пойти.

Мужи короля были этому рады.

Так что к походу готовились

По всей стране.

И весь народ с собой позвали.

Леттов, ливов, эстов немало

В этом намерение их поддержало.

Магистр войско братьев с собой привел,

Сколько смог он собрать.

Всего сто восемьдесят их было.

Все люди с радостью встретили их.

Всего же в войске собралось

Восемнадцать тысяч воинов,

На лошадях прискакавших.

Многих коней покрыли попонами,

Как рыцари это обычно делали.

Среди них моряки также были

Тысяч до девяти человек:

Это узнали, когда считать их стали.

Вот это да! В наши дни такое явление называется поголовной мобилизацией, что, судя по всему, и сделал магистр Отто фон Лютенберг, или же, если вам больше нравится, ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии. Как видно из этого отрывка, поднялась действительно ВСЯ Прибалтика. Датчане, немцы, эсты, ливы, летты… Сухопутные войска, морфлот и ВВС.

Поэтому цифра в 18 000 воинов представляется вполне реальной, если учесть, что это были мобилизационные возможности всей Прибалтики. Даже во время своих наивысших успехов против русских в 1240–1241 годах орден не мог вывести на поле боя столько бойцов. А теперь… Так это еще с учетом того, сколько их в прошлом году посекли под Раковором.

Автор «Хроники», конечно, погорячился, когда заявил о том, что все 18 000 воинов были на конях, по крайней мере моряков сажать на коней было бы глупо, им самой природой противопоказано сражаться в конном строю. С другой стороны, хронист специально заостряет внимание читателей на том, что всю эту цифирь он называет не от балды, а основывается на тех подсчетах, которые официальные власти провели перед выступлением войска в поход.

Вот во что вылился новгородский вояж к Раковору! И вся эта грозная сила теперь обрушилась на Псков, который словно щит закрыл собой остальную Русь.

Псков. Довмонтов город. Фото А. Карева

…Князь Довмонт, выпрямившись во весь рост, стоял на крепостной стене и смотрел из-под руки на огромный лагерь крестоносцев, который разлегся перед черным пятном сожженного дотла посада. Он знал, что рано или поздно это произойдет, но не предполагал, что так быстро и что немец придет в такой великой силе. Ведь только год минул после Раковорской битвы! Безжалостное нашествие крестоносцев накрыло собой всю псковскую границу, разделившись на несколько отрядов, передовые части братьев-рыцарей гороховыми зернами рассыпались по всему порубежью. Часть крестоносцев шла водным путем по Чудскому и Псковскому озерам, а затем по реке Великой. Изборск был захвачен и сожжен. Десятки сел и деревень разграблены, а тысячи беженцев поспешили во Псков, чтобы укрыться за его каменными стенами. Едва только Псковский князь узнал о вторжении и том, какими силами враг располагает, как немедленно отправил гонца в Новгород за помощью, а сам стал готовить Псков к обороне. В псковский детинец – Кром спешно свозили продовольствие и оружие, укрепляли ворота, за каждой городской сотней закрепили определенный участок стены. Понимая, что посад с имеющимися в наличии силами псковичам не удержать, и не желая оставлять ливонцам дома для постоя и материала для сооружения осадной техники, Довмонт распорядился сжечь.

Черный дым, поднявшийся над городом, сообщил топчущему Русскую землю Христову воинству, что здесь их уже ждут. И вот уже несколько дней крестоносцы стоят под стенами детинца, собирают осадные сооружения и активно готовятся к штурму.

Это обстоятельство беспокоило и нервировало князя. Если рыцари как следует подготовятся, а затем пойдут слаженно на приступ городских стен, то, пользуясь огромным численным превосходством, они смогут вести атаку непрерывно, не давая ни минуты отдыха русским ратникам. А когда псковичи обессилят от ран и ратных трудов, крестоносцы опрокинут их мощным ударом и войдут в Кром. Тогда все, тогда конец. Правда, была надежда на то, что подоспеет помощь из Великого Новгорода, но Довмонт уже уяснил для себя одну простую вещь – когда дело касалось новгородцев, то ни в чем нельзя быть до конца уверенным. Придут они или нет, про то один Бог ведает, а князю надо было спасать город. И Довмонт нашел решение.

Надо было любой ценой помешать крестоносцам закончить подготовку к штурму, атаковать их тогда, когда они меньше всего будут этого ожидать, спутать «божьим дворянам» все планы и заставить Христово воинство либо отойти от города, либо бездеятельно торчать под его стенами до тех пор, пока не подойдет подмога. И не беда, что врагов в несколько раз больше, чем псковичей, Довмонту не привыкать сражаться малой силой против превосходящего врага. Псковский князь верил в свое ратное умение и удачу, верил в своих гридней и псковских ратников, которые будут не щадя жизни биться за родной город.

Рано на рассвете, когда в небе медленно блекнут звезды, а узкая полоска зари выпросталась над линией горизонта, русская рать собралась у городских ворот. Впереди стояли конные гридни Довмонта, не раз и не два побывавшие в смертельно опасных и кровавых схватках, те, кто когда-то пришел с ним из Литвы, лучшие из лучших, вернейшие из верных. Закованные с ног до головы в тяжелые доспехи, эти железные бойцы ни в чем не уступали своим немецким противникам и, словно изваяния, гордо восседали на своих боевых конях. За конными гриднями Довмонта стояло пешее и конное псковское ополчение. Это были люди, закаленные постоянными войнами на границе как с литовцами, так и с немцами. Последними плотно сбившейся гурьбой стояли крестьяне из окрестных сел и деревень, вооруженные чем попало: топорами, вилами и рогатинами. Они горели желанием посчитаться с заклятым врагом за сожженные дома, вытоптанные поля и разоренную землю. Ждали князя.

Довмонт был в Троицком соборе. Положив свой меч перед алтарем и встав на колени, князь молился о ниспослании победы над латинским воинством, которое с огнем и мечом пришло на Русскую землю. Просил Бога даровать храбрости его ратникам, укрепить их дух в предстоящей лютой сече с католиками. Закончив молитву Довмонт медленно поднялся с колен, а игумен Сергий взял княжеский меч и, опоясав им князя, благословил на битву. Выйдя из собора, Довмонт вскочил на коня и помчался к городским воротам, где русское воинство ожидало своего полководца. Прибыв на место, князь ничего не стал говорить ратникам – все и так было понятно, а просто махнул рукой, чтобы открывали ворота. Тяжелые створки медленно распахнулись, а знаменосец развернул княжеский стяг. Опустив на лицо стальную личину шлема, Довмонт первым скрылся в арочном проеме ворот, а за ним двинулось остальное войско. Было утро 8 июля 1269 года.

Магистр Отто фон Лютенберг мирно подремывал в своем шатре, когда его бесцеремонно растолкал оруженосец и доложил, что русские напали на лагерь. Сон как рукой сняло. Пока ландмейстера облачали в доспехи, в шатер сбегались комтуры и командоры, получали указания начальства и спешили к своим войскам. Грохот и гул сражения неуклонно катился к шатру магистра. Фон Лютенберг торопился, наконец он закончил процесс снаряжения на битву и вышел к ожидавшим его войскам. Взобравшись с помощью оруженосцев на коня, он сердито отмахнулся от протянутого шлема. Сквозь узкие прорези невозможно было быстро оценить обстановку, и в той суматохе и круговерти, что творилась вокруг, приходилось идти на риск.

Обстановка для ливонцев складывалась крайне неудачно. Конный отряд княжеских гридней, поддержанный конницей псковичей, разметал полусонные отряды боевого охранения и, перемалывая все на своем пути, устремился к шатру ландмейстера, который возвышался над остальным лагерем. За всадниками валом валили псковские пешие ратники, прикрываясь большими миндалевидными и круглыми щитами; они буквально втаптывали в землю ливонскую пехоту, которая никак не могла построиться в боевые порядки. Тысячи безоружных людей метались среди шатров и палаток, не слушая приказов командиров и только мешая тем, кто успел вооружиться и спешил встретить с оружием в руках русскую атаку.

Но самым страшным для рыцарей было то, что высыпавшие из городских ворот следом за пешим воинством крестьяне начали жечь и крушить осадную технику крестоносцев, превращая все их труды в дым и пепел. Этого допустить было нельзя, и фон Лютенберг решил лично возглавить атаку на русскую рать. Протяжно ревели боевые рога ливонцев, собирая братьев-рыцарей к шатру магистра, а знаменосцы отчаянно размахивали орденскими штандартами, обозначая место сбора. Сам ландмейстер в бешенстве и нетерпении нервно теребил своего коня; сейчас каждая минута могла стать решающей.

Но и Довмонт не ослеп в битве, он видел, как враг собирает свои силы в кулак для решительной атаки. Нужно было их опередить. Но не получилось. Среди рыцарей креста было достаточно опытных бойцов, прошедших огонь и воду, леса и реки, не раз и не два ливших как свою, так и чужую кровь. Время на то, чтобы собраться под знаменем магистра, им было достаточно. Однако его было недостаточно, чтобы построиться в боевой порядок и на равных противостоять катившейся на них вражеской лавине. Рыцарским коням необходимо взять разгон. Магистр, понимая, что на большее времени уже нет, дал сигнал к атаке и лично повел в бой тех рыцарей, которые успели собраться под его знаменем. Шлем фон Лютенберг так и не надел, голова его была защищена обыкновенным кольчужным капюшоном – койфом.

Так толком и не разогнавшись, рыцари ударили в лоб дружине Довмонта, задержав ее продвижение. Как это и бывает в конной сшибке, общая схватка разбилась на множество мелких поединков, и пошла рубка среди поваленных шатров и втоптанных в землю палаток. Противники били друг друга боевыми топорами и кистенями, палицами и шестоперами, рубили длинными мечами. Победа клонилась то в одну, то в другую сторону, но к орденским братьям подходили подкрепления, и они стали теснить русских. Начал сказываться численный перевес. Довмонт хотел уже было приказать трубить отход, когда заметил рыцаря без шлема, который в окружении оруженосцев отчаянно рубился под орденским штандартом. Поняв, кто перед ним, псковский князь бросился в атаку на ландмейстера.

Телохранители Довмонта ураганом налетели на оруженосцев магистра, прокладывая своему князю дорогу к фон Лютенбергу. Наконец два военачальника оказались лицом к лицу. Магистр уклоняться от личной встречи не стал, а пришпорил коня и схватился на мечах с псковским князем. Довмонт отбил вражеский клинок щитом и, в свою очередь, рубанул наотмашь. Кони крутились на месте и грызли друг друга, роняя клочья пены, словно ненависть всадников передалась и им. Отразив еще один выпад магистра, Довмонт отбросил щит, перехватил меч двумя руками, привстал на стременах и нанес разящий удар. Фон Лютенберг попытался его парировать, но немецкий клинок хрустнул, как гнилой сучок, и тяжелый княжеский меч обрушился на коня ландмейстера, который стал заваливаться на бок. Магистр оказался на земле, придавленный мертвой тушей, а Довмонт свесился с седла и хотел добить врага колющим ударом. Но княжеский конь, испуганный отчаянным криком крестоносцев, шарахнулся в сторону, и вместо того чтобы пригвоздить фон Лютенберга к земле, Довмонт только ранил его в лицо.

Понимая, что большего уже не достичь, псковский князь велел трубить отступление и отходить в Кром, пользуясь возникшей у немцев суматохой и паникой. Вражеская осадная техника была пожжена и разломана, магистр ранен, а немало немцев и королевских людей иссечено русскими ратниками. Довмонт с дружиной прикрывал отступление, но крестоносцы их не преследовали, им теперь было не до русских. В лагере царил жуткий погром, сотни раненых воинов требовали помощи, и по большому счету, братьям-рыцарям нужно было начинать все сначала.

Удача сопутствует храбрым. Новгородская I летопись старшего извода отмечает, что крестоносцы под Псковом «не успеша ничтоже, но большюю рану въсприяша, и стояша 10 днии». О том, что русские вышли из города и успешно атаковали превосходящие силы врага, сообщает Псковская III летопись: «Домонт же въ множеств ярости мужства своего, не дождавъ полковъ новъгородцких, с малою дружиною с мужи съ псковичи выехавъ, божиею силою победи и изби полки ихъ, самого же местера раниша по лицю». Конечно, можно в лучших традициях «новомодных» исследователей глубокой старины заявить о том, что все это летописец сочинил задним числом, что в большинстве летописных сводов сведения об этой битве отсутствуют, а в «Ливонской рифмованной хронике» про эту вылазку вообще нет ни слова. Но о том, как немецкие средневековые сказочники освещают большую часть исторических событий, мы уже говорили. Нельзя подвергать сомнению или осмеянию каждое героическое деяние предков только на том основании, что об этом ничего не написано у враждебной нам стороны. Для того чтобы воссоздать наиболее полную картину происшедших событий, мы и пользуемся источниками как отечественными, так и зарубежными. Они хорошо дополняют друг друга, но каждый летописец или хронист болеет за своих. Идя иным путем, рискуем просто потерять свою историю. Сделать это легко. Только что мы получим взамен? Прозападные байки местного розлива. Но так уж они лучше, вернее и правдивее? Никоим образом. Просто одни умеют ценить свою историю, а другие нет.

Но вернемся в героический Псков. Пока крестоносцы приходили в себя после учиненного псковичами погрома, пришла весть о том, что выступили новгородцы. Пехота плыла на насадах, а конница и дружина князя Юрия Андреевича (того самого, что убежал под Раковором) шла берегом. Двигались быстро, понимая, что дорога каждая минута и промедление смерти подобно. Что же до ливонцев, то, как только они узнали, какие силы против них выступили, то бросили свой лагерь и спешно переправились на другой берег реки Великой. Так им было спокойнее.

Почему же крестоносцы не ушли сразу и насовсем? Ведь такой отход изначально помог бы им избежать столкновения с главными силами русских, поскольку в бой они уже не собирались вступать? Скорее всего, потери, которые понесли ливонцы во время сражения, действительно были очень тяжелые, а раненых было достаточно много. Бросить их было нельзя, в спешке отправлять в Ливонию – тоже. Вот и топоталось Христово воинство под Псковом, ожидая, когда одни окрепнут и встанут на ноги, а другим хоть малость полегчает. Когда же запахло жареным, то от греха подальше ушли рыцари за реку. Однако уверенность в своих силах у крестоносцев была подорвана.

Едва новгородская рать стала станом под стенами города, как князь Юрий послал к ландмейстеру гонца, чтобы обсудить условия перемирия. И фон Лютенберг не поленился, а погрузился со своими оруженосцами в челн и переправился на противоположный берег. По словам автора «Старшей Ливонской рифмованной хроники»:

И мир хороший они заключили,

Русских обрадовавший.

Вполне вероятно, что так оно и было, поскольку в Новгородской I летописи старшего извода говорится о том, что русские «взяша миръ чресъ реку на всеи воли новгородьскои». Правда, пока это было только перемирие. Но тем не менее. Можно представить, как кривилось перевязанное лицо Отто фон Лютенберга, когда он был вынужден скрепить этот договор. Столько усилий, столько вложенных средств, собрана одна из самых крупных армий за всю историю присутствия немцев в Прибалтике – и такой плачевный результат! Было от чего впасть в уныние. Но беды ливонцев только начинались…

В Новгород явился великий князь Ярослав. Дав нагоняй вечевикам за то, что развязали войну с немцами (хотя сам же и оказывал им помощь), князь «посовещался с товарищами», оценил обстановку, а затем послал на Суздальщину своего сына Святослава собирать полки. В воздухе запахло большой войной, и ливонцы не на шутку встревожились. Еще более некомфортно они почувствовали себя, когда Святослав «совкупи всех князии и полку бещисла, и приде в Новъгородъ» (Новгородская I летопись старшего извода). А потом грянул гром: «…и бяше ту баскакъ великъ володимирьскыи, именемь Амраганъ, и хотеша ити къ Колываню» (Новгородская I летопись старшего извода).

Вот тут и ландмейстер ордена, и Рижский архиепископ с Дерптским епископом, и наместник датского короля в Ревеле должны грохнуться на колени и, усердно колотя лбами о каменные плиты пола, разбивая его в крошку, молить Бога о том, чтобы отвел от них эту напасть. Потому что одно дело воевать с русскими и совсем другое – с беспощадной ордынской конницей. А их совместный поход в Прибалтику мог присниться ливонцам разве что в кошмарном сне. Буквально тут же проявилась в Новгороде немецкая делегация, причем летописец не без ехидства отметил, что обратились они с «молбою». А «молба» была такая: «кланяемся на всеи воли вашеи, Норовы всеи отступаемся, а крови не проливаите» (Новгородская I летопись старшего извода). Судя по всему, граница между Новгородской республикой и орденом устанавливалась по реке Нарове и крестоносцы отказывались от дальнейшего проникновения на Восток. Вот и все, война закончилась, так и не начавшись. Но это для новгородцев.

На псковском порубежье все обстояло иначе. Под 1271 годом В. Н. Татищев сообщает следующую информацию: «В тот же год немцы начали снова притеснения творить в волостях Псковских. Князь же Довмонт псковский, придя, повоевал землю их Чудскую и с полоном многим возвратился восвояси». Об этом же говорит и Псковская III летопись, но точную дату не указывает, отмечая только, что произошло это во время княжения Довмонта: «И паки же по временех княжениа его начата поганая латына силу деати на псковичехъ нападениемъ и работою. Боголюбивый же князь Тимофей, не стерпе обидимъ быти, ехавъ с мужи съ псковичи, и плени землю и грады их пожже». Что ж, это было вполне в духе Довмонта – ответить ударом на удар и воевать малой кровью на чужой земле. Он никогда не давал мести остыть, видимо, не любил холодные блюда.

Потом князь надолго исчезает со страниц летописей. Судя по всему, в это время прекратились набеги литовцев и ливонцев на псковские границы, и Довмонт живет той жизнью, какой жили все русские князья, – вершит суд и расправу, ездит на охоту, занимается городским строительством. Именно с его именем связывают строительство второй линии каменных укреплений Пскова – Довмонтова города. Именно так будут называть эти стены в конце XIV века, а в документах XVII века они будут значиться как «Домантова стена». На Руси в это время тоже происходят перемены; в Орде умирает великий князь Ярослав Ярославич, и его преемником становится последний сын Ярослава Всеволодовича Василий Костромской. В 1276 году князь Василий скончался, и великим князем становится тесть Довмонта, Дмитрий Александрович. В 1281 году младший брат Дмитрия, Андрей Городецкий, начинает с ним борьбу за великое княжение. Северо-Восточная Русь погружается в пучину междоусобиц…

Мы не будем подробно разбирать эту тему, а коснемся ее лишь в той степени, в какой принял участие в этом противостоянии Псковский князь. Понятно, что был он на стороне тестя. И когда в 1282 году Дмитрий окажется в беде, Довмонт придет ему на помощь.

С помощью ордынской конницы Андрей изгонит Дмитрия из Залесской Руси, и тот вместе с женой, детьми, двором и дружиной пойдет в новгородскую землю. Дело в том, что в свое время Дмитрий сумел отжать у новгородцев крепость Копорье, окружить ее каменными стенами и поставить там свой гарнизон. И теперь бывший великий князь думал там немного отсидеться, перевести дух, а потом, по словам В. Н. Татищева, «хотел за море бежать». Но не получилось, поскольку на льду озера Ильмень его встретили новгородские полки, значительно превосходившие по численности переславскую дружину. Принимать бой было глупо, и князь пошел на переговоры. В итоге, новгородцы его все-таки не пленили, а пропустили, но взяли в заложники двух дочерей и несколько бояр с семьями, объявив, что отпустят их тогда, когда он выведет из крепости своих ратников и впустит туда новгородцев. Дмитрий ушел.

Но в Копорье оставались его бояре, гридни, слуги и, что самое главное, казна. Ведь пока были деньги, Дмитрий мог бороться за власть. Но судя по всему, княжескими богатствами решили попользоваться новгородцы, выжидая удобный момент, чтобы присвоить Дмитриево добро. В лоб штурмовать Копорье не рисковали, крепость была хорошо укреплена, и можно было выдерживать осаду даже с малым числом людей. Но и от крепости далеко не отходили. Караулили. Сила на их стороне, терпения хватает, теперь бы немного удачи. А возможность ее испытать рано или поздно представится. Это понимал и Довмонт. Все его последующие действия были продиктованы именно осознанием этой опасности. «Тогда ушел изо Пскова зять его князь Довмонт псковский и взял из Копорья всю казну тестя своего, бояр его и слуг его вывел из Копорья и отослал их к тестю своему великому князю Дмитрию Александровичу» (В. Н. Татищев). Получается, что Псковский князь привел с собой столь значительные силы, что новгородцы не сделали даже попытки отбить княжескую казну. Да и самого имени Довмонта, как непобедимого воителя, было вполне достаточно, оно внушало страх не только врагам Руси. Новгородцы не рискнули связываться с неистовым и безжалостным князем.

Старая Ладога – северный форпост Новгородской республики. Фото А. Карева

Но Довмонт на этом не остановился. Молниеносным броском он захватил Ладогу, северный форпост Господина Великого, «в которой были многие люди великого князя Дмитрия Александровича» (В. Н. Татищев). Всех освобожденных он также отправил к тестю. Судя по всему, это были те самые заложники, которых новгородцы взяли у Дмитрия. К тому же, Псковский князь ограбил Ладогу, словно вознаграждая себя этим за нервотрепку и непомерные труды, намеренно провоцируя новгородцев на скандал и разрыв отношений. Это как раз было в характере Довмонта. Но новгородцы лучше других знали повадки и характер князя, а потому вновь стерпели и утерлись, не желая понапрасну дразнить мстительного воина. Подводя итог всей этой истории, скажем: вступая в конфликт, который больше касался его родственников, чем его самого, Довмонт не испугался ни новгородских полков, ни раздора с могущественной боярской республикой, что характеризует его с самой положительной стороны. Немногие в те страшные времена рискнули поступить так, как это сделал он. После этого Довмонт вновь исчезает со страниц летописей, и имя его появляется там лишь в 1299 году. Это был страшный год в истории Пскова, ибо на Русь снова пришли крестоносцы.

В этот раз пришли тайком, как тати в ночи подкрались под городские стены – «изгониша немци изгонною ратью» (Псковская III летопись). Братья-рыцари действовали с особой жестокостью и цинизмом: напав на беззащитные псковские пригороды, они разграбили и сожгли Снетогорский и Мирожский монастыри. Но ливонцы не ограничились банальным грабежом, они учинили жуткую резню среди монахов. От рук благочестивых католиков погибли основатель Снетогорского монастыря Иоасаф и игумен Мирожского монастыря Василий. Латинское воинство явило свое истинное лицо. Постепенно из идейных борцов за веру они вырождались в обыкновенных бандитов.

Крестоносцы деловито грабили посад, заодно уничтожая всех, кто подворачивался им под руку. Для рыцарей с черными крестами на плащах это больше напоминало забаву. Все больше трупов оставалось там, где они проходили. Женщины и дети толпами бежали по направлению к городским воротам, спасаясь от мечей и копий разъяренных Христовых воинов. Ярким пламенем занимались дома, подожженные ливонцами. Своим багровым светом они освещали страшную картину. Пламя, выпущенное на свободу, радостно бушевало, помогая немцам вершить свое черное дело. Кровь и пепел, вот что должно было остаться после них. Огонь пожирал все, до чего мог добраться, он охватывал все большее пространство. Иногда сквозь веселый треск пламени прорывались истеричные крики о помощи, вопли умирающих и тяжелый металлический лязг. Это те из мужчин, кто успел схватить оружие, отчаянно бились на улицах, из последних сил сдерживая вражеский натиск. Но их было слишком мало, и защитники посада гибли один за другим. Залитый кровью своих жителей, Псков погибал в огне.

В этот момент огромный зев городских ворот распахнулся грозным оскалом, и оттуда на рысях вылетела конная дружина отважного Довмонта. Князь уже был стар, но годы не убавили его ратного пыла, не укоротили характер, не сломили осанки. Он, как и в молодые годы, скакал во главе гридней. Считать врагов князю было некогда. Ждать, пока вооружатся и соберутся все псковские ратники, тоже. Город, где он правил долгие годы, умирал, а под мечами крестоносцев гибли женщины и дети. Отсиживаться за стенами было не в характере Довмонта, да и медлить было нельзя. Пусть шансы на победу и невелики, пусть помощи ждать неоткуда, но, тем не менее, князь лично повел своих гридней в атаку и ударил по немцу. Русские воины как волки набросились на незваных гостей. А для волка размер противника не имеет значения. «Божьи дворяне» не ждали такого дерзкого нападения и не приняли никаких мер предосторожности. Совершенно уверовав в свою безнаказанность и убедив себя в полной и безоговорочной победе, они ее упустили.

Никогда не бился так люто Довмонт. Злость и ненависть, две эти подруги неразлучные заменяли ему то, что время и возраст у него начали отбирать, – силу. Плечом к плечу со своим князем бились его верные гридни. Рыцари не сумели и не успели построиться в боевые порядки, и теперь конница русских вминала их в стены домов, втаптывала в брусчатку узких улиц, сметала со своего пути. Откуда взялись эти русские дьяволы? – бешено отбиваясь, бормотали ливонцы.

Теперь рубка шла уже везде. Дрались среди пылающих улиц и на берегу реки, у каменных стен и у городских ворот. Озверевшие от крови и ярости дружинники секли крестоносцев мечами, рубили боевыми топорами, гвоздили палицами и кистенями. Разве что зубами не грызли.

А из ворот уже бежали на помощь дружине псковские ополченцы. Они налетели на растерянных ливонцев и дружным натиском опрокинули орденскую братию. Русские мужики, любители поиграть по хозяйству топоришком, с одного удара раскалывали этим привычным для себя орудием труда немецкие шлемы, рассекали заморские панцири, ломали иноземные клинки. Бывалые охотники, ходившие один на один на медведя, они поднимали братьев-рыцарей на рогатины, выверенными ударами валили крестоносцев вместе с конями на землю. Тех из ливонцев, кто оказывался выбит из седла и беспомощно барахтался на земле в тяжелых панцирях, как свиней, резали засапожными ножами, поражая в щели шлемов и стык между доспехами.

Русские ратники рубились отчаянно, и битва из заваленного мертвыми телами и объятого огнем посада постепенно перемещалась на берег реки Великой. Сражались на отмелях и береговых откосах, некоторые выбегали на лед и продолжали бой прямо на реке. Довмонт приказал оттеснить немцев на середину реки, а там весенний лед под ногами братьев-рыцарей стал трещать и ломаться. Люди и лошади проваливались в глубокие полыньи и камнем шли на дно. А затем внезапно все кончилось – крестоносцы, бросая оружие и щиты, кинулись в разные стороны, не выдержав бешеного накала сражения. Одни побежали вдоль реки, другие драпанули по ненадежному льду и потонули, а третьи постарались уйти через разгромленный посад. Кто не мог убежать, тот побросал оружие и сдался. Остальное католическое воинство просто разбежалось в разные стороны. Было 4 марта 1299 года.

Последствия этого погрома были ужасными: «В зиме изгониша Немци Плесковъ и много зла створиша: посадъ пожьженъ бысть, а по манастыремъ все чернци исекоша» (Новгородская I летопись младшего извода). Отрицать зверства католиков по отношению к служителям православной церкви не имеет смысла. Что же касается факта потопления крестоносцев на реке Великой во время сражения, то эту информацию мы находим у В. Н. Татищева, не доверять которому у нас оснований нет: «И Божию помощию одолели псковичи и побили немцев, а иные утонули». Понятно, что в начале марта река должна была быть покрыта льдом, и потому тонуть рыцари могли только в полыньях, которые появились на реке Великой. Больше им тонуть было просто негде. Опять же, Ледовое побоище произошло 5 апреля, а битва на реке Сить 4 марта. И там и там бились на льду, и там и там потонуло много народу. Так что ничего сверхъестественного в том, что произошло во время битвы за Псков, нет.

Само сражение было масштабным и необычайно жестоким по накалу борьбы: «и бысть сеча зла, яко же николи же не бывала у Пскова» (Псковская III летопись). «И вышел на них Довмонт, князь псковский, и была сеча злая у святого Петра и Павла на берегу, каковой не бывало у Пскова, побили псковичей много» (В. Н. Татищев). Как видим, Василий Никитич особо отметил потери русских, но мы думаем, что здесь речь идет не столько о ратниках, сколько в основном о жителях Пскова, которые погибли во время кровавого разгула на посаде крестоносцев. Причем и ливонцев погибло немало, о чем говорит Новгородская I летопись старшего извода: «Плесковици же съ княземъ Домонтомъ, укрепившеся богомъ и святою богородицею, прогнаша их, давши имъ рану не малу». А пленных Довмонт отправил великому князю Андрею Александровичу.

Именно после этой битвы автор «Сказания о благоверном князе Довмонте и храбрости его» напишет следующие слова: «И прославилось имя князей наших во всех странах, и было имя их грозою во время ратное, и были они князья князьям и воеводы воеводам, и был голос их грозен перед полками, как звенящая труба, и побеждали они, но были непобедимыми, подобно Акриту, в одиночку побеждавшему полки мужеством силы своей. Так и великий князь Александр, и Дмитрий, сын его, со своими боярами, и с новгородцами, и с зятем своим Довмонтом, и с его мужами-псковичами побеждали народы иноверные – немцев, литовцев, чудь и корелу. Не ради ли одного Иезекии был сохранен Иерусалим от разорения Сепахиримом, царем ассирийским? Так и великим князем Александром, и сыном его Дмитрием, и зятем его Довмонтом спасены были Новгород и Псков от нашествия поганых немцев».

От души написано. Но что хотелось бы отметить, так это то, что безымянный автор последовательно отметил тех русских князей, которые, по его мнению, внесли наибольший вклад в отражение агрессии с Запада. Это Александр Невский, Дмитрий Переславский и Довмонт Псковский. Автор считает, что именно с их именами связаны наиболее знаковые победы не только над крестоносцами, но и над литовцами, которые представляют для Руси все большую угрозу. Именно эти князья подчинили Руси чудь и корелу. Каждый из них в меру своих сил продолжал дело предшественника.

Вскоре после своей победы Довмонт заболел и 25 мая скончался – «Преставился князь Довмонт псковский, был воин великий и ревнитель веры христианской» (В. Н. Татищев). Известие Псковской III летописи косвенно указывает на причину смерти легендарного воителя: «Тогда же беаше и моръ золъ на людех». Спустя год после смерти князя умерла и его жена Мария, дочь Дмитрия Переславского. Жители Пскова похоронили своего защитника в храме Святой Троицы и свято чтили его память – еще в начале XX века в соборе хранилась одежда князя и его меч. Этот самый меч вручался в Троицком соборе псковским князьям при возведении на стол, а в наши дни хранится в Псковском историко-художественном и архитектурном музее-заповеднике.

Согласно «Краткому житию святого благоверного князя Довмонта, во святом Крещении Тимофея», во Пскове начинается посмертное почитание князя. «Вскоре после кончины князя началось почитание его как святого заступника перед Богом, молитвенно охраняющего нашу землю от врагов и различных бедствий. Не раз и по смерти защищал Псков святой князь. Так, в 1480 году, когда более ста тысяч немцев осадили город, он явился во сне одному горожанину и сказал: «Возьмите одеяние (покров) гроба моего, обнесите его три раза вокруг города с крестами и не бойтесь». Псковичи исполнили его указание, и немцы отступили от города». А после поражения армии польского короля Стефана Батория под стенами Пскова в 1582 году, Довмонт-Тимофей был причислен к лику святых, и память его празднуется 25 мая.

Рака в Троицком соборе Псковского кремля, где покоятся мощи князя Довмонта. Фото А. Карева

Причудливой была судьба Довмонта. Будучи великим воином, он оказался не нужен своей стране. С детства поклоняясь старым богам и потеряв Родину, литовский беглец уверовал в Иисуса. Идя на бой против рыцарей ордена, князь, подобно своим католическим собратьям, кладет меч у алтаря и затем им опоясывается служителем церкви. Воюет не числом, а умением и старается щадить жизни своих воинов. Бывший ярый язычник, ставший христианским святым. Но в памяти русских людей он остался прежде всего как великий воин, который в трудные годы честно и храбро защищал Русскую землю от идущих с заката ворогов.

Заметки на левом манжете

Любой любознательный читатель, уже заглянувший в оглавление книги, может задать справедливый вопрос: а где же, позвольте вас спросить, битва под Грюнвальдом? Ведь это одно из крупнейших сражений славянских народов с Тевтонским орденом, то есть с крестоносцами, и русские полки принимали в нем немаловажное участие. К тому же оно довольно сильно повлияло на расклад сил в Восточной Европе.

На самом деле, мы не выпустили его из виду и не позабыли о нем, хотя напрямую нашей темы оно и не касается. Обойти совсем стороной мы его не можем, а подвести его итоги и высказать свое мнение по поводу случившегося – вполне. Отдельную главу мы Грюнвальду посвящать не будем, ибо эта битва очень хорошо сочетается с темой, которой мы тоже хотели бы коснуться.

Теперь обо всем по порядку. Это хоть и заметки, но они отнюдь не напоминают бег зайца по полям.

Битва под Грюнвальдом. Считается, что именно здесь был остановлен немецкий натиск на Восток, на острие которого находились рыцари Тевтонского ордена. Этот стереотип прочно закрепился в сознании большинства людей. И хотя русские по отношению к данной битве упоминаются крайне редко, однако победа в ней считается величайшим благом для славянских народов.

Давайте отбросим в сторону надоевшие стереотипы и зададимся вопросом: что принесла Русской земле победа поляков и литвы над тевтонами под этим самым Грюнвальдом? Какие дивиденды получили русские княжества, и в первую очередь Московская Русь, которая и считается прародительницей такого могучего государства, как Россия?

Для начала, оставим в стороне такие эфемерные понятия, как общеславянское братство. Кто-то может на это даже обидеться, сказав, что одного этого уже немало, но мы, работая над книгами по истории Руси, не раз убеждались в том, что для каждого из этих «молочных братьев» своя рубашка ближе к телу. И редко, чтобы благо одного народа устраивало славянство в целом. Поэтому давайте рассмотрим итоги Грюнвальдской битвы не со стороны общеславянского счастья, у которого нет ни границ, ни берегов, ни наций, а с точки зрения государства, из которого постепенно выросла и развилась наша страна. С позиций Руси МОСКОВСКОЙ.

Что конкретно выиграла Московская Русь от победы поляков и Литвы на Грюнвальдском поле? Что, кроме «общеславянского счастья», получили русские княжества? Были ли тевтоны настолько опасны для нас на тот момент, как их рисуют? Если кому-то кажется, что мы повторяемся, – отнюдь. Мы лишь делаем на эти вопросы акцент. Ставим на них ударение.

Начнем с карты. Географической и политической. Общих границ у нас с Тевтонским орденом на тот момент нет. Даже с Ливонским ландмейстерством граничат Псков и Новгород, а не Московское княжество. Это тоже Русь, дружественная, братская, но своевольная. Они зависят от Московской Руси, но до сих пор пытаются сохранить свою свободу и независимость, даже в тех случаях, если это идет вразрез с общерусскими интересами.

Как вы видели, все последние конфликты русских с орденом происходят именно у новгородских и псковских рубежей. Значит, у Московской Руси общих границ ни с тевтонцами, ни с ливонцами не имеется. Соответственно, территориальных претензий друг к другу у сторон быть не может, а именно этот пункт обычно является основой для вооруженных конфликтов. Да, московские рати ходят на помощь Пскову, сражаются с крестоносцами, но это все уже бои местного значения. До того страшного антагонизма, который существовал между русскими и «божьими дворянами» в XIII веке, дело не доходит. Немцы не хотят идти дальше на Восток, поскольку не имеют на это сил и ресурсов. Русские не имеют желания отвоевывать Прибалтику. А как говаривал один известный киноперсонаж: «Хорошо, когда наши желания совпадают с нашими возможностями». Из этого следует, что противостояние принимает локальный характер, а все боевые действия теперь ведутся на псковском и новгородском порубежье. Ситуация радикально отличается от той, которая сложилась между орденом, с одной стороны, и Литвой и Польшей – с другой. Генрик Сенкевич просто гениально, хотя и предвзято описывает эту ситуацию в своем романе «Крестоносцы». Кто читал эту книгу, тот хорошо представляет, о чем идет речь.

Делаем простой и незамысловатый вывод. Тевтонам сейчас не до нас. У них другие приоритеты, другие враги. Сами того не желая, прусские крестоносцы становятся полезны московским князьям, поскольку сдерживают агрессию на восток быстро развивающейся Литвы. Братьям-рыцарям не нужна Москва, а Литва уже подмяла под себя Полоцк, Брянск и Смоленск. Кто для Руси более опасен?

В данный момент главным противником Московской Руси, помимо Орды, становится именно Литва. Начинается борьба за те русские земли, которые захватывались литовскими князьями с середины XIII века, когда после Батыева погрома боевой потенциал Руси был капитально подорван. Противоречия между Москвой и Литвой нарастают как снежный ком, но одновременно резко обостряются отношения между Литвой и крестоносцами. Рано или поздно эти силы должны встретиться в решающей битве.

И вот в 1410 году происходит битва под Грюнвальдом, между войсками Тевтонского ордена, с одной стороны, и объединенными силами Литовского княжества и Польского королевства – с другой.

Грюнвальдская битва. 1410 год

Ключевым моментом сражения стало противостояние так называемых «смоленских полков» (хоругви Смоленская, Мстиславская и Стародубовская) яростным атакам рыцарской конницы. Именно русские приняли на себя в этом сражении самый страшный удар тевтонцев и, отразив его, спасли от развала боевую линию союзного войска. В противном случае братья-рыцари вышли бы полякам в тыл и изрубили в капусту всю задиристую шляхту задолго до того, как бежавшие с поля боя литовцы соизволили бы вернуться. Но тут возникает вопрос: а что вообще делали русские ратники под Грюнвальдом? Ведь им, казалось бы, нечего было делать в этом месте и в данное время. Противостояние с тевтонцами было проблемой Польши и Литвы, но никак не русских людей. Их не нанимали за деньги, как чехов. И все же главный удар тевтонской конницы пришелся именно на них.

Так как же случилось, что на поле битвы появились «смоленские полки» и к тому же оказались на направлении главного удара?

А все просто. К этому времени исконно русский город Смоленск попал под власть литовских князей и входил, как и многие русские города, в состав Великого княжества Литовского. Три русских полка прибыли к месту сражения по приказу своих новых повелителей. Почему именно они оказались на направлении главного удара, угадать тоже не сложно. Кто-то скажет: потому что были храбры и ратному мастерству обучены изрядно. Оно, конечно, так, но не это послужило главной причиной.

Просто литовскому князю Витовту было не жалко своих новых подданных, ибо они были не литовцы, а русские. А полякам и литовцам в первую очередь нужно было сохранить именно свои национальные дружины, а русские – это так, данники. Чем больше их погибнет, тем меньше возможности у них будет попытаться отстоять в ближайшем будущем свою независимость. Или ее просто будет некому отстаивать. А в случае поражения Витовту уже было бы все равно. Точно так же монголы поступали с покоренными племенами, которые вливались в их войско. Тогда скажите, в чем здесь разница между Витовтом и Батыем? Оба поступали одинаково. Только тот же Батый больше ценил храбрецов.

Итог битвы под Грюнвальдом всем известен. Только не всем известно о том, какую роль сыграли эти самые русские полки в грандиозном противостоянии, ведь вся слава досталась полякам и литовцам. Получается, что смоляне и есть те самые безвестные герои за общеславянское счастье. Их жертва, их смелость и отвага сослужили добрую службу как литовцам, так и ляхам.

Давайте предположим, хоть это и неблагодарное дело, что же могло произойти, если бы победили все же тевтонцы. Говорить о том, что в случае торжества ордена началось бы наступление католицизма на Восток, явно некорректно. Хотя бы потому, что после своей победы это наступление повели ляхи при полной поддержке правящей верхушки Литвы. Давление польских и литовских католиков на православие после разгрома ордена на поле боя стало страшным, а вот в случае их поражения под Грюнвальдом союзникам бы было не до навязывания своих ценностей православным русским людям. Поэтому Московская Русь ничего не теряла в случае поражения своих западных соседей, и пугать нас тевтонской угрозой в этом случае неразумно.

Выиграй же крестоносцы, и в этом случае и Польша и Литва намертво увязают в длительной войне с немцами, отстаивая уже свои территории. При таком раскладе ляхам и литовцам стало бы не до вмешательства в дела восточного соседа. Соответственно у московских князей появляется реальный шанс врезать по Литве с тыла и без особых потерь прибрать к рукам то, что литовцы сумели захватить во время монгольского нашествия и последовавшие за ним черные годы. То есть то же Полоцкое и Смоленское княжества, и т. д. и т. п.

Правильно бы это было или нет, красиво или не очень, но это однозначно пошло бы на пользу Руси, и не только Московской. Случись так, Литву зажали бы с двух сторон, и не нашлось бы силы спасти ее от разгрома. Кануло бы в Лету государство Литовское. И не было бы в дальнейшем ни длительной борьбы за Смоленск, ни векового противостояния с Речью Посполитой, ни Ливонской войны, ни Смутного времени.

Вот вам и другой взгляд на общеславянское счастье.

Поэтому вывод может быть только один – для Руси МОСКОВСКОЙ было бы лучше, если бы под Грюнвальдом победили тевтонцы.

Кому-то такое заявление может показаться необычным, кому-то кощунственным, но давайте смотреть на вещи с позиций своей страны, а не абстрактных формаций. Стоит отсечь лишнее, то есть громкие слова, лозунги и бравурные призывы, как все сразу же встает на свои места. И уж если насмерть дерутся два твоих врага, лучше всего желать победы тому, с кем в дальнейшем будет меньше проблем. А таким удобным врагом для русских был Тевтонский орден.

Не мы одни пришли в свое время к такому, парадоксальному на первый взгляд, выводу. Примерно той же позиции придерживается и В. Акунов: «Что же до великой победы объединенного «славянского» войска над «проклятыми крыжаками» под Танненбергом («Грюнвальдом»), то ведь именно после этой «великой победы над общими врагами всего славянства» объединенные «братья-славяне», католики-поляки и литвины стали с удвоенной силой теснить «своих», западнорусских, православных «братьев-славян», и в то же время регулярно ходить огнем и мечом на Москву, пока дело не дошло до лжедмитриев, тушинских воров и Семибоярщины. Такой угрозы Тевтонский орден для Руси не представлял никогда. Наоборот, именно тевтонские рыцари, вывезенные русскими из завоеванной Ливонии, стояли у истоков создания Иваном Грозным с целью укрепления Российского государства первого в нашем Отечестве военно-рыцарского ордена – опричнины! Но об этом мы почему-то забываем, хотя это не секрет».

Такой взгляд имеет свое право на жизнь. Ему не откажешь ни в логике, ни в здравомыслии. Возможно, насчет тевтонов это звучит сослагательно, но зная, сколько за это время крови выпили нам поляки и иже с ними, поневоле согласишься.

Хотя есть один интересный момент в подтверждение этой же самой теории, который нельзя сбрасывать со счетов и обойти вниманием. Потому что он документально подкрепляет предложенную версию.

Наши предки даже лучше нас с вами понимали, кто им друг, кто враг, а кто так. 10 марта 1517 года великий князь Московский Василий III заключил военный союз с магистром Тевтонского ордена Альбрехтом Гогенцоллерном. Как вы думаете, против кого был направлен данный союз?

Именно, против Польши и Литвы. Вот какую информацию сообщает нам по данному вопросу В. Н. Татищев: «Той же зимой в марте великому князю Василию пришел в Москву от высокого магистра прусского Альбрехта немецкого чина его посол, именем Феодорикус Шитборк, бить челом о том, чтоб великий государь Василий жаловал его и берег, и на своего б недруга на короля польского в единстве его с собою учинил, и оборонял бы его от короля. И великий государь Василий того посла магистрова Феодорикуса, почтив, отпустил; да с ним вместе к Альбрехту, магистру прусскому, послал своего человека ближнего Митрия Загряжского, да с ним послал грамоту свою утвержденную, что великой государь Василий, Божиею милостию царь и государь всея Руси, Альбрехта, магистра прусского, пожаловал, в единстве его с собою учинил; да и перед Дмитрием магистр и крест целовал, что ему, великому государю, по той грамоте править и до конца своей жизни».

Висковатов А. В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Шеломы

Та же самая информация содержится в Никоновском летописном своде и других летописях. Видимо, тема о всеобщем «славянском счастье и братстве» не стояла для Василия III во главе угла при выборе союзника. Все было гораздо проще, менее романтично и более прагматично.

В итоге получается, что поступки видных политических деятелей Московской Руси на корню опровергают огромное количество работ современных историков и писателей на тему «общеславянского счастья». Просто московские князья очень хорошо знали цену деньгам и крови, которые придется заплатить за это самое «счастье». Остальное уже домыслы отечественных либералов последующих веков.

Что же касается тевтонцев, то в замке Кенигсберга самый большой зал назывался «Зал Московитов» (Московский зал). Примечателен другой момент – заключая союз с орденом Девы Марии Тевтонской, русские совершенно игнорировали его филиал в Прибалтике – Ливонское ландмейстерство. Ибо с последним у них было лишь перемирие, которое периодически продлевалось. Как говорится, мухи отдельно, котлеты отдельно. Поэтому утверждать, что для Москвы была великим благом победа Витовта и Ягайло под Грюнвальдом, по меньшей мере глупо. Не все было так однозначно.

Противоположную точку зрения можно встретить гораздо чаще. Это нормально. Мнение, которое формировалось десятилетиями, подпитывалось прекрасной художественной литературой и не менее прекрасным кинематографом. Его нелегко опровергнуть быстро и враз. Мифы, особенно удачно созданные, довольно живучи. Возможно, мы бы и не стали развивать эту тему дальше, возможно, вообще обошли бы ее стороной, если бы на этом пути не столкнулись с работами доктора философских наук Андрея Михайловича Буровского. Его изложение проблемы не просто ставит все с ног на голову, оно даже оскорбляет, притом не только своим дремучим и ортодоксальным подходом, но и полнейшим невежеством. Попытки очередного правдоискателя принизить и унизить как русскую историю, так и русский народ, привить своим соотечественникам чувство неполноценности, просто удивляют. Тем более что Буровский делает это с завидной настойчивостью.

Что касается отношений Руси и крестоносцев, то здесь его позиция пряма и несгибаема, как меч тамплиера. Андрей Михайлович уверенно заявляет, что Тевтонский орден был тем самым «фактором, который действовал на поляков, Литву, народы Прибалтики, на Северную Русь, причем действовал с огромной силой и на протяжении по крайней мере четырех столетий». Или: «И из графа Алексея Константиновича Толстого: «Какой могла бы быть Россия, если бы не проклятые монголы!»

Но ведь с тем же успехом (и с таким же пафосом) можно сказать и иное: «А что осталось бы от России, захвати ее проклятые немцы!»

Весь XIII и XIV века страшная опасность висела над всеми русскими землями и землями всех прибалтийских народов» (А. Буровский).

Ох уж этот пафос! К чему исследователь так тонко ведет, вы узнаете уже буквально из следующей же цитаты. А пока хочется заметить, что доктор, хоть и философских наук, поставил свой диагноз изначально неверно. Но если так, то как можно сделать правильные выводы из неправильного посыла? Напомним, что с наибольшей агрессией орден против Северной Руси действовал лишь на протяжении XIII века, а дальше все, выдохся.

Самый реальный шанс для победы «божьи дворяне» и иже с ними имели лишь в 1240–1241 годах. Тогда была возможность подмять под себя Псков и Новгород, но немцы упустили ее, а второго такого шанса им больше не дали. Дальше орден просто действовал на нервы псковичам и новгородцам.

Пугал, дразнил и стращал, но уже больше по привычке. Как зловредный сосед по коммуналке. Без прежнего энтузиазма и задора. И уж тем более без далеко идущих планов. Слишком много раз немец был здесь бит, и все, что мог оттяпать, он уже оттяпал. Ордену нужно было жить и развиваться дальше, а заодно искать иные потенциальные жертвы. А то, что крестоносцы изменили вектор применения сил и навалились своим могучим плечом на ляхов и литву, это уже совсем другая история. К нам и нашей истории не имеющая совершенно никакого отношения. Об этом пусть поляки грустят, не в обиду им будет сказано.

А ведь не удалось вспомнить ни единого случая в истории древней Руси, когда наши братья по славянской крови – поляки приходили к русским на выручку. Зато такие вещи, как смерть Романа Галицкого, предательски убитого ляхами, быстро приходят на ум. Или другой пример из школьной программы. Славный борец за общеславянское счастье литовский князь Ягайло вместо того, чтобы появиться на поле Куликовом и вместе с Московским князем Дмитрием Ивановичем постоять за славянские идеалы, взял да и связался с Мамаем. Даже на помощь темнику выступил. Спасибо Олегу Рязанскому, что шуганул прыткого литовца. Очень показательный пример!

Впрочем, Казимир IV, король Польский и великий князь Литовский, тоже предпочел дружбе с братьями-славянами сотрудничество с ханом Большой Орды Ахматом. Накануне похода ордынцев на Русь в 1480 году, который, завершился стоянием на реке Угре, он заключил с ханом военный союз, направленный против Московского княжества.

И где оно, «братство»? И почему многие считают, что только русские с какого-то перепоя должны о нем помнить и обо всех «братьях» заботиться?

Но мы обещали показать, к чему клонит и в какой диагноз заставляет нас поверить доктор кукольных, простите, философских наук.

Дадим слово ему самому. Ибо кто может сказать лучше. «Западная Русь своей собственной грудью заслонила Московию и княжества Северо-Восточной Руси от опасности быть завоеванной немецкими рыцарями. Ни одно из этих княжеств ни разу не подверглось ни одному нападению тевтонцев! Ни разу не велись военные действия между Рязанским, Тверским или Владимирским княжествами и армиями Ордена меченосцев или Ливонского ордена».

Чтобы было понятно, Московия – это будущее государство Российское, Российская империя, СССР, современная Россия. Мы и есть продолжение этой самой Московии. Но оставим пока это.

Если же перейти из области философии ненадолго в область медицины, то такое заявление Буровского можно сравнить только с диагнозом, который врач может поставить так же уверенно и безапелляционно пациенту-мужчине.

– Батенька, скажу вам с уверенностью одно – вы никогда не рожали!

И ведь не возразишь. А медик доволен своим профессионализмом.

Честно говоря, этот бред даже воспринимать трудно, поскольку представить орденские знамена под стенами Рязани можно разве что после изрядного подпития. Мы уже писали, что у Московии, как ее величает доктор философии, никаких общих границ с орденом не имелось. Рязань же вообще находилась на другом конце Руси. Видимо, потому, что Андрей Михайлович доктор философии, у него нет дома ни карты, ни глобуса, да и вообще с географией он познакомиться не удосужился. Рязань, насколько нам известно, находилась на другом конце русских земель, тех, что всегда граничили со Степью.

И уж если рыцарям Креста непременно захотелось бы, наслушавшись сказаний и преданий о рязанском витязе Евпатии Коловрате, помериться силами с потомками легендарного богатыря, то им нужно было идти сначала по псковским землям, потом через новгородские волости, затем по владениям князя Московского, а уж только тогда…

И как бы Великое княжество Литовское ни пыталось растянуть свою грудь, никакой помехой оно крестоносцам в этом случае стать не могло. Да и сильно оно было лишь в союзе либо с русскими, либо с ляхами и никак иначе. Так чего уж тут юродствовать.

Что же касается владимирских и тверских полков, то они с завидной регулярностью совершали походы в Ливонию и драли неоднократно рыцарей в хвост и в гриву. Причем без помощи всякой литвы и ляхов. Сами справлялись. Это, кстати, доказано всей нашей книгой.

Продолжая витиевато и беспочвенно философствовать, Андрей Михайлович приходит к следующим неординарным выводам: «И нет никакой уверенности, что удар орденской армии могло бы выдержать любое из этих княжеств. Тем более маловероятно, чтобы княжества русского востока, включая и Московское княжество, могли выдержать удар, сравнимый с ударом Великой войны 1409–1411 годов».

Его тревогу можно понять. Но ее легко и развеять. К этому периоду Московское княжество, в слабости которого нас пытается уверить Буровский, уже отразило нашествие Мамая. Надеемся, про Куликово поле рассказывать не нужно, как и перечислять все силы, которые собрал под свои знамена Мамай. А что такое Тевтонский орден в сравнении с Золотой Ордой?

Детские игры на свежем воздухе. Именно поэтому Русь и борется со степняками, выбирая противника себе по статусу.

А тевтоны дожимают Литву и понемногу теснят поляков.

Есть и другой пример. От обратного. Через 19 лет, то есть 12 августа 1399 года, литовский князь Витовт, мобилизовав все вооруженные силы Великого княжества Литовского и подтянув отряды союзных татар, а также столь ненавистных ему тевтонских рыцарей, решился вступить в поединок с ордынцами. Сие столкновение известно в истории как битва на Ворскле. Итог печален. Эмир Едигей и хан Тимур-Кутлуг так навезли зарвавшемуся литовцу, что тот драпал до самого Киева. Только пятки сверкали. «И убежа Витофт в мале дружине, а татарове погнаша по них секуще… Побиша же татарове на том великом побоище много князей литовских и воевод, и бояр великих, и християн много, и литвы, и немец, и ляхов, и иных людей многое множество безчисленное паде тогда, мало остася их» (Пискаревский летописец). А МОСКОВИТЫ все же Орду победили…

Обращает на себя внимание такой факт. Дело в том, что авантюрист Витовт положил такое огромное количество русских людей лишь для удовлетворения своих личных амбиций и не более. Если Дмитрий Донской привел полки на Куликово поле для того, чтобы защитить Русь от нашествия, которое могло по своим масштабам сравниться с Батыевым, то в действиях его литовского коллеги вы не увидите ничего похожего.

Один идет на битву «за други своя», а другой… «Похвалився, глаголаше бо Витофт: «Пойдем и победим царя Темир-Кутлуя, взем царьство его, посадим на нем царя Тахтамыша, а сам сяду на Москве на великом княжении на всей Руской земли». Преже бо того свещашася Витофт с Тахтамышем, глаголя: «Аз тя посажю в Орде на царьстве, а ты мене посади на Москве на великом княжении на всей Руской земли» (Пискаревский летописец).

Вот так.

И ничего, что с помощью ордынцев будет нести счастье соседям-славянам, пусть даже и московитам. Впрочем, именно Витовт был одним из самых беспринципных политиков своего времени, который ради власти жертвовал всем, в том числе и жизнями близких ему людей. Владимир Ильич Ленин очень точно сформулировал определение, под которое и подходил литовский правитель – «политическая проститутка». Лучше всего этот тезис подтверждает отношение Витовта к вере – когда ему было выгодно, он из язычества перешел в католичество.

Политическая ситуация изменилась – и князь уже принимает православие. Вновь замаячили на горизонте политические дивиденды – и Витовт снова добропорядочный католик. Такие метания и у простого человека вызовут недоумение, а что уж говорить о правителе княжества!

Князь Ягайло велел придушить Кейстута, отца Витовта, однако ради достижения собственной власти сын все простил своему кузену и даже сражался с ним плечом к плечу. Несколько раз литовский князь заключал союз с тевтонцами и столько же раз их предавал, когда Ягайло манил его пряником. Одним словом, личность не самая приятная.

Так что все то, о чем нам вещал доктор философских наук, есть лишь философия, а опираться лучше на факты.

Все, что характеризует наших предков как храбрых людей и умелых воинов, для писателя неприемлемо: «Одна из любимейших легенд Московии – что она своей грудью защитила Европу от монголов».

Что заставило усомниться доктора Буровского в этом неопровержимом факте? Видимо, незнание первейших азов истории. Он видимо упустил из виду, какие потери понес Батый после своего первого похода на Северо-Восточную Русь. Не зря он в 1238 году уклонился от встречи с полками Ярослава Всеволодовича.

Не зря 20 лет Владимирская Русь не платила дань монголам. Именно она, Северо-Восточная Русь, которую доктор презрительно именует Московией, приняла всю силу удара на себя. До Европы докатились лишь отголоски удара, лишь его эхо, жалкое подобие. И то, сколько при этом бед нанесли монголы европейцам, сколько страху нагнали!

Пусть представит доктор Буровский, что было бы с ляхами и прочей «большой европейской семьей», если бы тумены Батыя обошли Русь и сразу же ломанулись на «просвещенную» Европу, сминая бульдозером все на своем пути?

Одним махом дошли бы степняки до города Парижу, с большим успехом давая концерты и устраивая фейерверки в посещаемых ими городах. Только пыль столбом стояла бы на европейских дорогах!

Теперь о провалах. «В 1990-е годы стали печатать Льва Гумилева, и выявился еще один провал. Оказывается, Александр Ярославович Невский стал приемным сыном Бату-хана, Батыя русских летописей, близким другом-приятелем многих монгольских князей, своим человеком в Орде». Вот такая, оказывается, есть штуковина. Хорошо, что господин Гумилев достал ее из провала, жаль только, не сказал, кто ее туда положил. Правда, этот вопрос доктора не волнует. Он вообще не любит и, видимо, не умеет общаться с первоисточниками. Вот в чем беда. Именно поэтому Андрей Михайлович допускает ошибки там, где их невозможно допустить. Рассказывая об Александре Невском, он выдает такую реплику: «В 1240 году, в возрасте 16 лет, он разгромил войско скандинавского ярла Биргера». Позвольте, товарищ доктор, но Александру тогда было уже 18 лет. Это и ребенку известно.

Поэтому, обращаясь к писателю, хочется сказать:

Уважаемый, канд. исторических наук, доктор философских наук, профессор КрасГУ, президент Красноярского регионального отделения Международной академии ноосферы, действительный член Академии науковедения (по крайней мере, он сам себя так подписал в послесловии к книге А. А. Бушкова «Россия, которой не было») Андрей Михайлович Буровский! Неужели вы не знаете, что информация о том, что «Александр Ярославович Невский стал приемным сыном Бату-хана», есть просто фантазия Льва Николаевича, ничем не подкрепленная и никем не подтвержденная?

Можете перерыть сотни источников, как отечественных, так и зарубежных, но ничего похожего вы там не найдете. Нет никаких очередных «провалов». Может, только в вашей памяти.

В подтверждение нашего вывода приведем еще один отрывок, касающийся все того же Александра Невского, в исполнении президента Красноярского регионального отделения Международной академии ноосферы: «Вечевая Русь, Русь, умевшая сама управлять собой, свой выбор сделала, ударив в колокола и «побиша» недругов. Александр Невский тоже сделал выбор: вместе с ордынским, собственно татарским войском он активнейшим образом подавлял восстание во всех городах Северо-Восточной Руси. Подавлял с невероятной, просто пугающей жестокостью; дружинники Александра Ярославовича Невского точно так же, как татары, отрезали пальцы, уши и носы, секли кнутом пленных, жгли дома и города.

Именно тогда кончился на Северо-Восточной Руси вечевой строй. И удавил самоуправление и демократию на этой части Руси не кто иной, как великий князь Владимирский Александр Ярославович Невский. Ведь это городские вече принимали решение бороться с татарами, вечевые колокола созывали народ на восстание».

Висковатов А. В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Шеломы

Ноосфера, это, конечно, замечательно, но вряд ли она имеет отношение к отечественной истории. Здесь больше подходит источниковедение. Поэтому для сравнения приведем эту же самую информацию, что поведал нам Буровский, но так, как она прописана в летописях: «В лето 6770 избави бог от лютаго томления бессерменскаго и вложи ярость христьяном в сердце, не можаху убо терпети насилия поганых и созвонивше вече, и выгнаша из градов из Ростова, из Володимеря, из Суздаля, из Ярославля, из Переславля; откупаху и ти безсермени окаянни дани от татар, и от того велику пагубу творяху людем. Работающе люди християнския в резех, и многи душа разведени быша, человеколюбец бог наш милосердием своим избави люди своя от великия беды» (Пискаревский летописец).

Все понятно, разумно и просто! Никто никому ничего не отрезает, кнутом не сечет и ничего не поджигает. Причем такая информация указана не только в одной конкретно взятой летописи, а во многих летописных сводах, просто мы не видим смысла их все цитировать. Ведь при внимательном изучении источников видно, что никакие ордынцы на Русь тогда не пришли. Что же касается Александра Невского, то он в то время занимался подготовкой похода в Прибалтику, а потом и вовсе уехал в Орду.

Это не единственный пример умелого обращения доктора Буровского с первоисточниками.

Правда, иногда его заносит в иные от истории области, и тогда на свет рождаются такие перлы: «Судьба Смоленской земли тогда впрямую зависела от того, останется она в составе Великого княжества Литовского или уйдет под Московию. Стала она частью Московии – и стали смоляне русскими». Следуя его логике, мы можем сделать вывод, что если бы французы каким-то чудом захватили Смоленск, то его жители стали бы французами. А если бы, по прогнозам действительного члена Академии науковедения, тевтонцы захватили все же Рязань, то ее жители стали бы немцами. Странно тогда, почему поляки и финны, долгое время жившие под сенью русской короны, никогда не были и не стали русскими. А по логике доктора, именно так должно бы и быть.

«Московия – Российская империя сложилась и окрепла, потому что Польша в своем глупом высокомерии не сумела сделать русинов равноправным элементом Речи Посполитой» (А.Буровский).

Вот что пытается втолковать неразумным московитам кандидат исторических наук. Русским нужно было давно прогнуться под Польшу с Литвой, и было бы у всех у нас счастье. На такие заявления даже реагировать смешно. Пусть гений философии вспомнит, как жилось под властью Речи Посполитой тем же самым украинцам. Именно поэтому и появились Северин Наливайко, Иван Сулима, Богдан Хмельницкий и прочие их национальные герои. Бессмертная повесть Гоголя «Тарас Бульба» тоже написана не на ровном месте, и сюжет ее не высосан из пальца. Кровь лилась рекою с обеих сторон, гибли люди, полыхали города. Вот что дала славянам эта самая Речь. А нам, московитам, она подарила Великую Смуту, которая едва не завершилась гибелью государства – ведь в Москве уже сидел польский гарнизон. Так что каждый праздник 4 ноября должен горечью отдаваться в сердце доктора философских наук, ведь именно в эти дни русские осаждали ляхов в Кремле.

Вот уж поистине беда. Но беда лишь для Буровского и ему подобных. Московская Русь выдержала и поляков. И это тоже были героические времена.

Подведя идеологическую платформу под свои опусы, знаток ноосферы продолжает нести ахинею в массы: «Уверен, что это заметно, но на всякий случай сознаюсь: книгу я писал откровенно с националистических позиций.

Только я был националистом Руси, а не москалей, и патриотом Руси, а не Московии, вот и все». ВОТ И ВСЕ! ПАТРИОТ! ГЛОБАЛЬНЫЙ!

Хотя вывод из понаписанного выше следует совсем иной.

Если вы, Андрей Михайлович, и являетесь патриотом, то совсем не той страны, в которой живете, ибо отделить Русь от Московии, а Россию от Руси даже на бумаге совершенно невозможно. Это известно любому, даже самому недалекому, историку. Такие изречения чаще всего принадлежат не патриотам, а …

Ну, правильно. Кто-то уже догадался и покрутил пальцем у виска.

Кстати, своих российских читателей Андрей Михайлович именует не иначе, как москали или московиты. Так к ним и обращается. Видимо, давая понять, что они с ним не одной крови. И, видимо, даже не одной нации.

Даже забавно, что, будучи гражданином России, Буровский себя к московитам не причисляет. Ну да ладно. Давайте определим национальную принадлежность патриота и кандидата. Кто же он, этот неутомимый правдоискатель, поднявшийся из глубин мироздания?

«Какая глыба, а? Какой матерый человечище!» – эти слова вождя мирового пролетариата смело можно адресовать и доктору философских наук. Ибо Буровский, как следует из его откровения, не москаль, не московит, не украинец и даже не белорус. Он русский во вселенском диапазоне, борец с «БОЛЬШИМ МОСКОВСКИМ МИФОМ». Вот он кто, вот какова его национальная принадлежность.

А что есть такое этот самый Миф, с которым он ведет продолжительный и неравный бой? Поборник Руси в космическом масштабе ему и определение подобрал: «Большой Московский Миф лежит в основе национального самоопределения русских московитов». То есть нас с вами.

Учитесь излагать, Киса, сказал Остап Ибрагимович Бендер и прищелкнул от восхищения языком.

Хотя и про наших юго-западных соседей он написал не менее вдохновенно и колоритно. Темы данной книги это не касается, но, ради справедливости и равновесия в природе, чтобы не одним московитам жизнь медом не казалась, процитируем откровения всемирного «русского» патриота. Не каждый день такое услышишь, тем более от грамотного человека при разных научных регалиях. Послушайте, почитайте, оно того стоит.

«Оказывается, испокон веку обитало на Украине племя укров. Эти укры строили жилища из костей мамонта, делали украшения из мамонтового бивня задолго до конца Великого оледенения.

Конечно же, все археологические культуры и каменного, и бронзового, и железного веков тоже созданы украми, говорившими все это время на родном украинском языке. Стоит ли говорить, что и Аттила был вовсе не каким-то там гунном? Он был, конечно же, укром, украинским богатырем Богуном Бочилой (по другой версии – Мочилой).

Но загадочные и в высшей степени героические укры остались неизвестны не только современным ученым, но и населению будущей Украины в любом из ранних периодов ее истории».

Радует одно: современному ученому А. М. Буровскому они остались известны. И укры с жилищами из костей мамонта, и могучий богатырь Мочила, низвергнувший в тартар некогда могучий Рим. Печально было бы жить, если бы мы никогда так и не узнали, что Аттила и есть Мочила (по другой версии). Интересно, его так римляне прозвали, или свои подобрали наиболее емкую характеристику?

«Мочила повел укров на Рим» – вчитайтесь в эти строки. Это просто песня какая-то.

Белорусам повезло больше. Их спасло незнание доктора, точнее его неосведомленность в некоторых вопросах. Генезис белорусского национализма оказался вне его поля зрения. Он так и вещает: «Но лучше честно сознаться: не знаю я толком ничего о генезисе национализма в Белоруссии! Знаю только, что этот национализм существует, хотя и несравненно более спокойный, чем украинский, лишенный эксцессов и не запятнавший себя погромами – ни еврейскими, ни русскими, ни польскими». Хотя кто его знает, знатока ноосферы, может, и заявит со временем, что успели белорусы спрятать от него всю информацию по интересующему вопросу. Как же в наш век без вымарывателей и фальсификаторов…

Однажды на страницах своего «эпического» труда Андрей Михайлович довольно нелицеприятно отозвался о замечательном русском писателе Валентине Дмитриевиче Иванове, авторе книг «Русь изначальная», «Русь Великая» и «Повести древних лет». Дескать, прочитав их, надо «покрутить палец у виска, засмеяться, впасть в скорбь…». То же самое хочется сделать и после прочтения опусов кандидата исторических наук Буровского, разве только еще руки помыть, после того как подержал его книжицу в цветастой обложке. Ибо нельзя вываливать столько мерзости и гадости на собственный народ. Книги В. Д. Иванова прошли проверку временем, их издавали, издают и будут переиздавать.

Относительно же столь светлого будущего трудов Андрея Михайловича терзают смутные сомнения…

Ну, да ладно. Как говаривал все тот же Остап Ибрагимович Бендер: «Разговор с умным дворником, слабо разбиравшимся в классовой структуре общества, сильно затянулся».

Профессор Преображенский выразил бы отношение к титаническому труду Андрея Михайловича на ниве просвещения российского народа одной фразой – «В печь!»

Больше добавить нечего.

Забытые войны

В XIV веке пресловутый Drang nach Osten – натиск на Восток значительно ослаб. Иссяк. Того мощного напора, который ощущался на северо-западных границах Руси в XIII веке, не стало. Да, на порубежье постоянно вспыхивали конфликты, воины с обеих сторон сходились в яростных схватках, звенели мечи и лилась кровь, но того безжалостного противостояния, которое происходило на протяжении XIII века, уже не было. Дело в том, что Тевтонский орден крепко увяз в войнах с Литвой, а резкое обострение отношений с Польшей тоже не играло на руку братьям-рыцарям. Что же касается ливонского ландмейстера, то он в какой-то степени оказался предоставлен сам себе. Однако, не имея в своем распоряжении достаточных сил и средств, чтобы замахиваться на весь северо-запад Русской земли, он был вынужден ограничить свои аппетиты.

О том, чтобы орден подчинил себе Новгород, речи уже не шло. Вот Псков, это дело другое, город был расположен на самой границе, и теперь именно он стал объектом вожделения немцев. Причем их претензии на этот город были довольно доброжелательно встречены литовскими князьями. Недаром теперь при конфликтах с орденом русским князьям постоянно приходилось учитывать литовский фактор. Смысл того, что в XV веке происходило на русско-ливонской границе, очень точно охарактеризовал Н. М. Карамзин: «Хотя Немцы мыслили присоединить Псков к своим владениям с согласия Витовта и Свидригайла (как то видно из договора, заключенного между ими в 1402 году): но имея более властолюбия, нежели силы, они только грабили, убивали несколько сот человек и чувствовали нужду в мире для выгод торговли». Вот так – грабили и убивали, а на большее были уже не способны.

Висковатов А. В. Русское вооружение с XII до XIII столетия. Шлем с полумаской

Drang nach Osten выдохся.

Основная тяжесть противостояния с братьями-рыцарями ложилась теперь на псковичей, которые, как и в старые времена, обращались за помощью либо к Новгороду, либо к князьям Северо-Восточной Руси. Где со второй половины XIV столетия на ведущую роль выдвинулась Москва. И если раньше посылали полки на ливонцев владимирские князья, то теперь это делали князья московские.

В 1406 году грянул новый вооруженный конфликт между Псковом и Ливонией, инициатором в нем выступили псковичи, и, судя по всему, действовали они с благословения Москвы. В Новгородской I летописи младшего извода об этих событиях содержится следующая информация: «Тои зимы ходиша пьсковици воевати земле Немечкои съ князя великаго наместьником съ княземъ Даниломъ Олександровицемъ». Сунулся бы наместник в эту авантюру без ведома великого князя Василия I? Вряд ли. А так Василий Дмитриевич дал добро, хотя возможно, что и небескорыстно.

Но как бы там ни было, а поход был очень успешен. Хотя и пришлось русским ратникам для этого немало потрудиться. Первый бой немцы дали псковичам на реке Серице, но потерпели полное поражение и отступили в глубь страны. По сообщению «Пискаревского летописца», немцев гнали и убивали 20 верст, причем многие из беглецов угодили в плен. В летописи четко указано, что после этой победы русские воеводы решили идти по проторенной дорожке и атаковать Дерпт. Псковская рать выступила на город, но тут путь ей преградило новое вражеское войско, которое вел ландмейстер Ливонии – «местер риский», как называет его летописец.

О том, как происходило сражение, мы не знаем, в «Пискаревском летописце» лишь отмечено что «и паки бой бысть им велик». Крестоносцы вновь потерпели поражение, а псковичи сумели снова организовать длительное преследование. Но судя по всему, и им победы дались не даром, поскольку на Дерпт русские так и не пошли. А это могло произойти только в одном случае – если потери были слишком велики. Тем не менее «возвратишася псковичи в домы своя с великою победою и со многою корыстью, многих немец ведуще с собою извязавши» (Пискаревский летописец). Главное, что с корыстью возвратились, собственно говоря, ради нее и ходили.

Это настолько окрылило псковичей, что на следующий год они решили повторить свой вояж. Мало того, желая достичь больших успехов, они стали бить челом князю Василию, выпрашивая у него помощи против ордена. Очевидно, слухи об удачном походе в Ливонию уже дошли до великого князя, и он оперативно откликнулся на просьбу псковичей, послав к ним своего брата Константина. По сообщению В. Н. Татищева, последний провел во Пскове целый год и совершил удачный поход на немцев: «Князь Константин Дмитриевич ходил с псковичами на немцев ратью и много воевал земли немецкие, и людей много посек, а иных пленил, и взял град немецкий именем Явизна». Н. М. Карамзин называет город Порх. Судя по всему, как только Константин собрал богатую добычу, интерес к ратным подвигам у него иссяк и он вернулся в Москву. Оказалось, что зря.

Как аукнулось, так и откликнулось. На следующий год ливонцы в великой силе подвалили к Пскову, надеясь свести счеты за прошлогодний набег. Командовал войском сам ландмейстер Конрад Фитингоф.

16 августа он переправил своих рыцарей через реку Великую и стал разбивать лагерь недалеко от города. Горожане не остались лишь пассивными наблюдателями, псковское воинство повалило на крестоносцев через центральные ворота. Бой жесток и скоротечен, но для русских сложился неудачно. Горожане были разбиты наголову, потеряв при этом 809 человек убитыми и среди них посадника и двух знатных бояр. Немцы этим тут же воспользовались и взяли город в тесную и длительную осаду. Псковичи еле-еле сумели отбиться, «быша во мнозе изнеможении, понеже велика сила немецкая прииде на них» (Пискаревский летописец).

В этот раз пронесло. Но, тем не менее, в Москву с просьбой о помощи снова полетел гонец.

По свидетельству Н. М. Карамзина, ландмейстер еще дважды водил войска в псковские земли, причем заодно громил и новгородские волости. Один из таких набегов состоялся 10 октября. Что примечательно, новгородцы отказались выступить с псковичами одним фронтом против общего врага. Они, по свидетельству Карамзина, «злобствуя на Псковитян, отказались и тогда действовать с ними заодно против общих неприятелей».

Дурь несусветная, впрочем, как и многое из того, что делали господа новгородцы. Впрочем, Николай Михайлович довольно верно подметил смысл всего русско-ливонского противостояния в эти годы: «Сии частые войны с Ливониею обыкновенно не имели никаких важных следствий». Причем как для одной, так и для другой стороны.

Все это время противники вредили друг другу как могли, и даже звание посла уже не служило гарантом безопасности. В замке Нейгаузен был убит псковский посол, а жители Пскова в отместку прикончили посла епископа Дерпта. В тот же год в Новгород прибыл в качестве наместника брат московского князя Константин, и при его непосредственном содействии был заключен с орденом мирный договор сроком на десять лет. До поры до времени страсти успокоились.

Причем, как отмечал Н. М. Карамзин, мир русских с немцами буквально взбесил литовского князя Витовта, который стал всячески провоцировать псковичей на вооруженный конфликт с орденом. Но не получилось, русские соблюдали договор, и авантюрист только скрипел зубами от бессилия.

Между тем, примерно к 1435 году относится попытка католиков Прибалтики объединиться и по мере возможности скоординировать свои дальнейшие действия перед лицом внешних угроз. Костяк этого объединения, известного под названием Ливонской конфедерации, которое существовало под эгидой папского престола, составили рыцари филиала Тевтонского ордена в Прибалтике (Ливонский орден), епископство Дерптское и архиепископство Рижское. Т. е. те, кто на протяжении веков нес свет католической веры закоренелым язычникам и русским схизматикам. Помимо вышеперечисленных организаций, в состав конфедерации вошли епископства Курляндское, чьи владения располагались в западной Латвии, и Эзель-Викское, чьи земли находились в западной Эстонии и на острове Эзель. Соглашение между сторонами было подписано 4 декабря 1435 года. Во главе объединения стоял ландмейстер ордена, в распоряжении которого находились все военные силы конфедерации.

Сигизмунд Герберштейн оставил довольно интересное описание этих земель: «Область Ливония тянется вдоль берега моря. Столица ее – Рига, в которой начальствует магистр Тевтонского ордена. Кроме рижского, в этой области есть епископы ревельский и эзельский. В Ливонии множество городов, особенно замечателен город Рига, на реке Двине, неподалеку от ее устья, а также города Ревель и Дерпт… Государь этой области, орденские братья, главные из которых называются командорами, а также вельможи и граждане городов почти все немцы». Тем не менее новое государственное образование было достаточно рыхлым и плохо организованным – противоречия, которые издавна существовали между его составными частями, никуда не делись.

В 1443 году ливонцы вновь заключают мирный договор с Псковом, а против Новгорода развязывают боевые действия. Немцы бьют своих противников по одному, играя на их противоречиях.

Однако первый удар нанесли новгородцы, которые, перейдя реку Нарову, огнем и мечом прошлись по орденским землям «И возвратились со многим богатством восвояси» (В. Н. Татищев).

Ответ не заставил себя долго ждать, и вскоре в новгородские земли вторглось войско братьев-рыцарей во главе с ландмейстером. Немецкие отряды прошли вдоль рек Нева и Ижора, все сжигая и грабя на своем пути. Что же касается главных сил под командованием магистра, то они неожиданно оказались скованы длительными боями под городом Ямом. Выкатив на прямую наводку всю свою артиллерию, крестоносцы в течение пяти дней лупили по городку из пушек, но нужного результата так и не достигли.

Это объяснялось тем, что в крепости оказался князь Василий Юрьевич, представитель «суздальских князей», как сказано у Татищева. Возможно, что именно его присутствие и сыграло решающую роль в неудаче рыцарей: «А самых Немець много паде под городомъ, а инеи язвени отъидоша въ свою землю».

Как видим, невзирая на то, что добыча была захвачена немалая, стратегический результат похода оказался для ландмейстера равен нулю. Для немцев все могло закончиться еще хуже, поскольку новгородцы вновь преисполнились ратного духа и решили идти снова в поход на ливонцев. Однако мероприятие сорвалось, поскольку не только в городе, но и по всей новгородской земле на коней напал мор. Вечевики как быстро собрались в рейд по Прибалтике, так же быстро от него и отказались. Узнав о том, что их соседи намерены идти против немцев, псковичи отправили в Новгород посольство, чтобы разрешить все разногласия и совместно ударить по врагу. Но когда представительная делегация прибыла на берега Волхова и узнала о том, что по всей новгородской волости происходит конский падеж и поход не состоится, она быстренько отбыла восвояси.

Как указано в Новгородской I летописи младшего извода, «и отъехаша безъ миру». Вот уж воистину демократия во всей красе, когда никто ни за что не отвечает, поскольку послы даже не соизволили попробовать решить с соседями спорные вопросы и установить нормальные отношения!

А дальше чудить уже начали немцы. Ландмейстер Хейнрих Финке фон Оверберг словно забыл, какой год стоит на дворе и что эпоха наивысшего духовного подъема и крестовых походов давно миновала. Он задумал ни много ни мало, как поднять против Новгорода всю Северную Европу и сокрушить этот оплот схизматиков. Заключив договор с королем Христофором III Баварским, который стоял во главе Дании, Норвегии и Швеции, которые были объединены унией, Финке окончательно уверился в успехе. Глава ордена даже земли новгородские умудрился заранее поделить по «совести и справедливости» – ливонцам Копорье и Нейшлот, шведам Орехов и Лендскрону. Впрочем, не фон Оверберг первый и не он последний в длинном ряду тех, кто делит шкуру неубитого медведя. Забывая при этом, что медведь зверь опасный – может и лапой врезать, а может и клыками порвать.

А ландмейстер продолжал трубить на всю Европу о необходимости похода против русских схизматиков, убедив даже магистра Тевтонского ордена обратиться к папе римскому с просьбой помочь деньгами в этом богоугодном деле. После этого неугомонный Финке схватился за перо и стал строчить призывы к германскому императору, немецким князьям и рыцарям, призывая их «казнить отступников злочестивых на берегах Волхова» (Н. М. Карамзин). Ландмейстер разошелся не на шутку, поскольку попытался ввести в отношении Новгорода экономические санкции. Письма фон Оверберга шли городам Ганзейского союза, и в них неистовый ревнитель веры требовал купцам запретить торговлю хлебом с боярской республикой.

И ведь многие католики клюнули на призывы неистового Финке, немецкие рыцари потянулись под его знамена, желая нести свет истинной веры диким русским. Корабли ордена вошли в Неву и стали захватывать все идущие по реке суда, включая даже те, которые принадлежали шведским союзникам. Католическое воинство двинулось к Нарве – часть на кораблях из Данцига вдоль побережья, а остальные по суше из Мемеля. Помимо пехоты и конницы, фон Оверберг для штурма русских городов тащил большой артиллерийский парк, понимая, что только с помощью пушек можно сокрушить неприступные новгородские стены.

Казалось, что вернулись легендарные времена князя Ярослава и его сына Александра Невского, когда братья-рыцари шли на Русь с крестом и мечом устанавливать свои порядки. Вот он, долгожданный крестовый поход на Русь, пусть и запоздавший, но от этого не менее опасный. Тень латинского креста вновь пала на северо-западные русские земли. Но…

Все грандиозные приготовления ландмейстера пошли прахом, развеялись дымом. Н. М. Карамзин довольно язвительно прокомментировал последствия столь масштабного мероприятия: «Какие были следствия мер столь важных и грозных? В наших летописях сказано единственно, что Ливонские Рыцари, Король Шведский и Прусский (то есть великий Магистр Немецкого Ордена), в 1448 году имев битву с Новогородцами на берегах Наровы, ушли назад; а Двиняне близ Неноксы разбили Шведов, которые приходили туда морем из Лапландии».

Вот и все. Крепко получив по рогам, «западные партнеры» расползлись по домам зализывать раны и ставить примочки.

Следующий действительно масштабный конфликт с орденом разразился в конце 70-х – начале 80-х годов XV века. И это не было случайностью, поскольку международная обстановка складывалась так, что у братьев-рыцарей появлялся неплохой шанс усилить натиск на северо-западную границу Руси. Дело в том, что именно в этот период резко обострились противоречия между Московским княжеством и Большой ордой, великий князь и его воеводы со дня на день ждали вражеского нашествия.

Правда, был один немаловажный момент, который в корне изменил ситуацию на северо-западе Руси. Дело в том, что начиная с 1478 года Господин Великий Новгород находился в полном подчинении великого князя Ивана III. Боярская республика приказала долго жить, а вечевой колокол увезли в Москву.

Все! Теперь вопрос о том, идти им в поход или не идти, решали не местные демократы, а вышестоящие инстанции. Государь сказал «надо», господа новгородцы ответили «есть!». И не дай бог ослушаться! Время митингов и лозунгов прошло, настала пора браться за ум.

Ливонский ландмейстер Бернардт фон дер Борх внимательно следил за тем, что происходит не только во Пскове и Новгороде, но на Русской земле в целом. А потому он не мог не знать, что в 1472 году хан Большой орды Ахмат предпринял поход против великого князя Ивана III, но потерпел серьезную неудачу. Героическая оборона маленького города Алексина спутала все планы хана, а затем на Оке степняков встретила многочисленная русская рать и отразила все попытки врага перейти водную преграду. Потрепанные ордынцы убрались обратно, а фон дер Борх сделал из случившегося соответствующие выводы. И продолжал наблюдать.

В 1476 году Иван III прекратил уплату дани, и надо думать, что и об этом поступке князя стало известно хитрому ландмейстеру. Он по-прежнему выжидал, напоминая притаившегося в засаде хищника. Ландмейстер Бернардт прекрасно понимал, что один на один против Руси у ордена шансов нет никаких. Навалятся братья-рыцари на Псков – поможет Новгород, а не поможет, то московские полки придут на помощь обязательно. Даже если посеять разлад между псковичами и новгородцами, то вмешательство Москвы сведет на нет все усилия ливонцев. Но если Иван III вступит в вооруженный конфликт с Большой ордой, то ему будет не до помощи русским землям на северо-западе. И вот тогда немцам следует нанести удар. Поэтому фон дер Борх копил силы и ждал удобного момента для нападения. И дождался – русские ударили первыми!

О том, почему это произошло, нам сообщает Независимый церковный летописный свод: «В лето 6986 (1478). Егда же бе князь великый въ Новегороде, прииде весть во Псковъ, яко немцы хотят изгонити Псковъ, и послаша къ великому князю. Князь же великый ослободи охочим людемъ итти на немцы».

Черным по белому – крестоносцы хотят внезапно напасть на Псков. Значит, недаром ели свой хлеб те люди, которым положено было все знать о намерениях врага. И своевременно доложили куда следует. А уж в верхах оценили полученную информацию, проанализировали и сделали соответствующие выводы.

Летописный свод рассказывает о том, что русские повоевали изрядное количество ливонских земель, а затем явился ландмейстер собственной персоной и вступил в бой с противником: «И прииде на них местеръ съ вои и бишася». Для немцев все закончилось поражением и большими потерями, а русские ушли за Нарову, угнав множество пленных.

На первый взгляд все прошло удачно – упреждающий удар нанесен, вторжение сорвано, а враг разбит. Но не все было так просто. Да, ливонцев опередили, но это поражение не заставило их отказаться от похода на Русь. И поэтому фон дер Борх занялся тем, что умел делать лучше всего, – продолжил накапливать силы. Правда, в атмосфере еще большей секретности. Как показали дальнейшие события, времени у него было предостаточно, а выводы из случившегося он сделал правильные. На северо-западных границах Руси вновь собирались грозовые тучи.

Страшно разозлившись на псковичей за этот поход, фон дер Борх распорядился повязать русских купцов в Риге и Дерпте. Ответ себя долго ждать не заставил, поскольку псковичи поступили аналогичным образом с немецкими купцами. Мало того, в январе 1480 года отряд братьев-рыцарей вторгся в псковские земли, захватили Вышегородок, а затем атаковали Гдов. Установив осадную артиллерию, немцы начали бомбардировку городка. Положение спасли московские ратники во главе с воеводой Андреем Ногтем Оболенским, посланные Иваном III из Новгорода на помощь осажденному городу.

Разбив крестоносцев, москвичи объединились с псковским ополчением, опять вторглись в Ливонию и разгромили населенные пункты вдоль реки Омвожи. Овладев одним из замков, русские захватили часть орденской артиллерии и боеприпасов – «поушекъ и жалеи поущичныхъ» (Псковская III летопись). После этого простояли под Дерптом сутки, разграбили окрестности и, посчитав дело сделанным, ушли восвояси. Как и положено, с богатой добычей и множеством пленных.

Но ландмейстер Бернардт не дремал, зорким оком отслеживал ситуацию и, узнав о том, что московский воевода покинул Псков, быстренько повел на Русь братьев-рыцарей. Ливонцы пошли на штурм Изборска, но были отбиты и стали заниматься разорением и грабежом волости. Окружив небольшой городок Кобылий, крестоносцы из пушек проломили стены и, войдя в город, учинили жуткую резню среди мирного населения. По сообщению Псковской III летописи, погибло более 4000 человек, включая женщин и детей. После чего немцы продолжили опустошение псковских земель. Погром приобрел поистине вселенские масштабы, «въ Пскове видети дым и огнь» (Псковская III летопись). К тому же Василий Шуйский, бывший Псковским князем, предпочитал заниматься поборами с горожан и распитием горячительных напитков, а не обороной земли. В итоге князя все-таки выпихнули за городские стены. Понимая, что делать нечего, он с неохотой выступил против немцев.

1 марта после сражения передовых отрядов крестоносцы ушли обратно в Ливонию.

Тучи собрались в кучи, ожидали начала грозы.

Гром грянул в августе 1480 года, когда большое орденское войско вторглось вновь на Русь. Фон дер Борх дождался-таки своего часа. Ситуация для Русской земли сложилась критическая. Дело в том, что в январе этого года против Ивана III восстали его младшие братья Андрей Горяй, князь Углицкий, и Борис Волоцкий. Причина, как всегда, была одна – усиление власти великого князя. Но если бы только этот мятеж…

Хан Ахмат решил, наконец, привести к покорности Московское княжество и привел в движение свои орды. Весь июнь степняки активно действовали вдоль Оки, выискивая подходящие места для переправы, и в Москве со дня на день ожидали вражеского нашествия. Каждый ратник был на счету, какая уж тут помощь Пскову и Новгороду! Все это учел хитрый ландмейстер.

18 августа 1480 года огромная ливонская рать осадила Изборск.

Момент истины настал.

По свидетельству современников, силы, которые привел на Русь фон дер Борх, были действительно колоссальны. Бальтазар Рюссов в «Хронике провинции Ливония» так описал приготовления ландмейстера: «…собрал такую силу народа против русского, какой никогда не собирал ни один магистр ни до него, ни после… Этот магистр был вовлечен в войну с русскими, ополчился против них и собрал 100 тысяч человек войска из заграничных и туземных воинов и крестьян; с этим народом он напал на Россию и выжег предместья Пскова, ничего более не сделав». Как видим, орденское руководство поставило под ружье всех, даже плохо вооруженных и обученных крестьян. А это говорит о том, какое значение придавали немцы данному походу. Псковская III летопись также отмечает небывалые размеры католического воинства: «Приидоша местеръ с Немци съ всею землею к Изборску городу ратью, в велицеи силе съ многим замышлением».

Понятно, что цифирь 100 000 воинов явно преувеличена, но то, что силы со стороны ордена были задействованы колоссальные, сомнений не вызывает.

Однако под Изборском у крестоносцев не задалось. Ожесточенный приступ длился два дня, орденская артиллерия без устали бомбардировала город, а рыцари пытались взобраться на городские стены, одновременно предпринимая попытки поджечь городские ворота. Но Изборск устоял. Понимая, что медлить больше нельзя, ландмейстер велел снять осаду с города и идти на Псков.

Между тем, узнав о движении неприятеля, псковичей охватила паника. Горожане бросились прочь из города, при попытке к бегству был задержан сам князь Шуйский. Русские решили поджечь Завеличье, чтобы не оставлять крестоносцам не только крышу над головой на случай длительной осады, но и значительное количество дерева для изготовления осадной техники, которое можно было получить, раскатав по бревнышку посадские дома. Тем временем на другом берегу реки Великой появились немецкие разъезды, следом валила и остальная армия. Грозный враг по-прежнему внушал ужас жителям Пскова, однако «необозримый стан его за рекою Великою походил на Цыганский: шум и беспорядок господствовали в оном» (Н. М. Карамзин). И, тем не менее, как свидетельствует Н. М. Карамзин, к фон дер Борху посылали посольство, пытаясь решить дело миром. Понятно, что ландмейстер не согласился! Он слишком долго ждал этого часа и теперь был как никогда близок к осуществлению своих планов. Даром, что ли, он поднял против Руси всю Ливонию!

Между тем в обреченном городе за дело взялись церковные иерархи. Из собора вынесли одежду легендарного Довмонта и стали с молитвами да песнопениями обносить вокруг стен.

Удивительно, но ситуацию в городе удалось переломить. Среди горожан возобладали совершенно другие настроения, было решено дать немцу бой. Закипела подготовка к сражению.

Но и ландмейстер Бернардт не сидел сложа руки. Располагая тринадцатью шнеками (парусно-гребное судно), на которых были установлены пушки, он принял решение переправить войска через реку и атаковать Запсковье.

Под грохот орудий немецкий десант высадился на противоположный берег Великой, но дальше не смог продвинуться, поскольку был атакован псковским ополчением. На мелководье закипела отчаянная рукопашная схватка. Противники бились на суше и по колено в воде, русские стремились не только отразить противника, но и захватить шнеки. В итоге крестоносцев опрокинули, прорвались к судам и часть кораблей изрубили топорами. Братья-рыцари, неся потери, быстро грузились на уцелевшие суда и отплывали прочь от негостеприимного берега. Часть ливонцев погибла в бою, часть утонула в реке, а часть угодила в плен.

Успех был незначительный, но имел неожиданные последствия.

Ночью фон дер Борх распорядился сниматься с лагеря и уходить в Ливонию. Трудно объяснить причины подобного поступка, ничего не мешало магистру повторить попытки высадить десант в последующие дни. Вполне возможно, что прав Карамзин, когда указал на то, что именно река помешала крестоносцам прорваться к городу: «Мы тщетно предлагали россиянам битву в поле, – говорит Бернгардт в письме к начальнику Прусского ордена, – река Великая не допустила нас до города». А это могло быть только в одном случае – если русские захватили и пустили на дно значительное количество шнеков. Не на чем стало ландмейстеру войска переправлять. Но с другой стороны, времени в распоряжении Бернгардта была масса, помощи Пскову было ждать неоткуда, и ничего не мешало немцам подготовить новую переправу. Значит, случилось что-то экстраординарное, то, чего фон дер Борх не смог учесть при подготовке вторжения. У нас есть своя версия событий.

В Пскове понимали, насколько шатка их победа, а потому горожане сочли за благо обратиться с просьбой о помощи к мятежным братьям Ивана III. Андрей Углицкий и Борис Волоцкий в это время находились в Великих Луках, где отсиживались от своего грозного брата. Выжидали. Вот тут-то и появились псковские послы с просьбой о помощи. Этот факт зафиксирован в Псковской III летописи. По большому счету, с одной стороны, мятежникам было наплевать на псковские проблемы, но, с другой, они являлись представителями московского княжеского дома и просто обязаны были отреагировать. Их брат Иван не вечен, и случись с ним что – как знать, – и один из них может стать великим князем. А как тогда вести дела с Псковом и Новгородом? Не простят им отступничества в трудные времена.

В итоге Андрей с Борисом решили псковичам помочь. Поэтому вполне возможно, что, узнав о выдвижении к Пскову княжеских дружин, ландмейстер решил не рисковать, а отступить. Кто его знает, как поведет себя его собранное с бору да с сосенки воинство! Ведь, по словам Н. М. Карамзина, рать сия состояла из «большею частию крестьян, худо вооруженных и совсем неспособных к ратным действиям». Да оно бы разлетелось вдребезги при столкновении с отчаянными головорезами великокняжеских братьев. Поэтому фон дер Борх и приказал трубить отступление.

Всего стояние под Псковом продолжалось пять дней. «Магистр, испытав неудачу, распустил войско: сия оплошность дорого стоила бедной земле его», – подвел итог этой войны Николай Михайлович.

Между тем псковичи предложили мятежным князьям совместный поход в Ливонию, так сказать, по горячим следам, и они сначала дали добро.

Андрей с Борисом прибыли во Псков, но то, что произошло дальше, напоминало дурной сон.

Когда горожане предложили князьям вместе с ними идти на Ливонию, то те отказались наотрез. После десяти дней бесполезных препирательств братья покинули город и отправились восвояси, однако то, что произошло на обратном пути, не лезло ни в какие ворота: «Не оучинивше ничего же добра; и почаша по волости грабити» (Псковская III летопись).

Возникает закономерный вопрос – а чем такие защитники лучше тех же самых немцев? Ответ прост – ничем. Чтобы выпроводить этих двух деятелей из Псковской волости, горожане вместе с князем Шуйским дали им 200 рублей, а затем еще пятнадцать. И лишь после этого братья убрались в Новгородские пределы.

Довольно часто можно встретить мнение о том, как жестоко обходился Иван III со своими братьями. В качестве наглядного примера приводят того же Андрея Горяя, который в дальнейшем был арестован по приказу великого князя: «в малое время удушил в темнице тяжелыми веригами своего единоутробного брата Андрея Угличского, человека весьма рассудительного и умного» (А. Курбский). Что ж, князь Андрей действительно был личностью выдающейся, в его правление Углич и все княжество переживали период расцвета, развивалось каменное строительство, были созданы иконописные и книгописные мастерские.

Все это так.

Но именно князь Андрей постоянно выражал недовольство усилением централизованного государства, и именно он спровоцировал опаснейший мятеж в канун нашествия Большой орды. А то, как он вел себя в дружественной псковской земле, жители которой только что отразили ливонское вторжение, вообще выходит за все рамки. Князь был сам себе голова, авторитетов никаких не признавал, а потому и был опасен для государства. Поэтому жизненный путь его завершился вполне предсказуемо. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

Между тем для Ливонии наступил час расплаты. Блестяще решив ордынскую проблему, Иван III обратил, наконец, свой взгляд на северо-запад. В поход отправились не только псковичи да новгородцы, но и великокняжеские рати, численность которых доходила до 20 000 человек. Силы были собраны значительные, недаром Н. М. Карамзин отметил, что их было достаточно «для завоевания всей Ливонии; но умеренный Иоанн не хотел оного, имея в виду иные, существеннейшие приобретения: желал единственно вселить ужас в Немцев и тем надолго успокоить наши северо-западные пределы». По большому счету, великий князь был прав, не желая развязывать длительную войну на Западе, ибо, невзирая на то, что Большая орда была вынуждена отступить, обстановка на южных границах все еще была достаточно тревожной. По большому счету, он решил сделать то, что сделал Александр Невский в 1262 году с Дерптом, только в гораздо более крупных масштабах. Русские войска соединились во Пскове и в феврале 1481 года начали наступление в Прибалтику.

Московскими полками командовали воеводы Иван Булгак и Ярослав Оболенский, псковитян вел В. В. Шуйский, а над новгородцами верховодили В. Ф. Шуйский и боярин Иван Зиновьевич Станищев. Вступив в Ливонию, воинство разделилось на три колонны и разошлось по всей стране, нигде не встречая сопротивления, поскольку, как мы помним, вернувшись из похода на Псков, фон дер Борх все свое воинство распустил по домам. Не знал, очевидно, ландмейстер русскую поговорку – не буди лихо, пока оно тихо. Вот это самое лихо он и разбудил, и теперь оно пришло в его земли.

Иванов С. В. Поход москвитян

Русские целый месяц свирепствовали во владениях ордена, сжигая все, что может гореть, и разрушая то, что можно было разрушить. Нескончаемые вереницы обозов, заваленных награбленным добром, тянулись на восток, а за ними уныло месили снег тысячи пленников – дворян, купцов, крестьян, их жен и детей. Особенно досталось католическим священникам: «Москвитяне ругались над ними, секли их и жгли, как сказано в бумагах Орденских» (Н. М. Карамзин).

Ландмейстер Бернгардт отсиживался в Феллине, надеясь на неприступность каменных стен, но когда узнал, что русские подходят к замку, не выдержал, собрал барахлишко и ударился в бега.

1 марта русское воинство подошло к Феллину и окружило замок, начав устанавливать осадную артиллерию, а князь В. Ф. Шуйский бросился в погоню за фон дер Борхом. Настырный воевода гнал ландмейстера 50 верст, но так и не сумел догнать – Бернгардт бежал так, что только пятки сверкали! Зато Шуйскому достался весь обоз магистра, который князь и привел под Феллин.

А там уже было жарко, русские громили из пушек и осадных пищалей замковые стены, которые рушились под ураганным огнем. Когда же образовался большой пролом и первая линия обороны пала, то укрывшиеся в верхнем замке рыцари решили вступить с противником в переговоры и предложили выкуп. Просили сохранить всем защитникам жизнь и свободу. Феллин, один из главнейших оплотов владычества ордена в Ливонии, пал.

В знак победы псковичи сняли в замке восемь колоколов, которые впоследствии отвезли Ивану III. Что же касается московских воевод, Ярослава Оболенского и Ивана Булгака, то они неплохо нагрели руки на своем милосердии, положив на карман 2000 рублей.

Можно, конечно, их обвинить в том, что могли бы взять и верхний замок, но, с другой стороны, на кой ляд он им нужен, ведь установки закрепляться на захваченных землях у них не было. А так «возвратились со многим полоном и с наживой, и пришли к великому князю все здравы» (В. Н. Татищев).

Так же был захвачен город Тарваст, и вполне вероятно, что не на шутку разгулявшееся воинство было не прочь еще поколобродить, но приближалась распутица, и потому воеводы повели полки по домам. Примечательно, что епископ Дерпта, который располагал достаточно крупным воинским контингентом, не сделал ни малейшей попытки оказать помощь братьям-рыцарям. Так и отсиделся за стенами. Поэтому понятна ирония Н. М. Карамзина, когда он отметил, что «обстоятельства переменились: Орден три века боролся с Новогородцами и Псковитянами, часто несогласными между собою: единовластие давало России такую силу, что бытие Ливонии уже находилось в опасности». Вывод великого историка лишь в очередной раз подчеркивает очевидность ситуации. Как только власть в единых руках, а вся демократия сводится к разговорам на кухне, так сразу немцам и датчанам в Прибалтике приходится туго. Самостийность Новгорода долго выходила боком всей Руси. К этому моменту его военный потенциал стал ниже, чем был даже в XIII–XIV веках, а как мы помним, он и тогда не мог обходиться без посторонней помощи. Теперь же ему приходилось чрезвычайно туго в борьбе с агрессивными соседями. Правда, склочный характер новгородцев так и не изменился. Это было очевидно еще Карамзину, недаром Николай Михайлович отметил, что «Слабая Держава может существовать только союзом с сильными: ослепленный Новгород досаждал всем и не имел друзей».

Без комментариев.

После такого грандиозного погрома, который учинили русские в Ливонии, фон дер Борх был вынужден смириться, и в 1483 году в Нарве было заключено перемирие на 20 лет. На северо-западе Руси воцарилась долгожданная тишина.

Следующая война с Ливонской конфедерацией произошла в последние годы правления Ивана III, в 1501–1503 годах. Однако у этой войны была одна особенность – дело в том, что происходила она в рамках Русско-литовской войны 1500–1503 гг., когда орден выступил союзником Великого княжества Литовского. Один на один против Руси у Ливонии шансов не было. Мы не будем подробно разбирать причины войны Ивана III с литовским князем Александром, иначе можно смело писать новую книгу. Тема слишком сложна и обширна, а поэтому мы постараемся объяснить эту самую причину в двух словах – шла борьба за возвращение русских земель, которые были ранее захвачены литовцами.

Что же касается союза Литвы и Ливонии, то он был вполне закономерен, поскольку и тем и другим внушало страх молодое и быстро растущее Русское государство. Поодиночке справиться со столь грозным врагом они не могли и потому в какой-то момент решили объединить усилия. Саму русско-литовскую кампанию мы разбирать не будем, а рассмотрим лишь военные действия против ливонцев.

Прежде всего, обратим внимание на такой момент – во время этой войны у крестоносцев в кои-то веки появился настоящий лидер. Речь идет о Вальтере фон Плеттенберге (1450 – 28 февраля 1535 гг.), личности неординарной и харизматической. Отличный военачальник, грамотный политик и лично храбрый человек, который прекрасно знал все возможности и потребности ордена. Фон Плеттенберг неплохо разбирался во всех тонкостях ратного дела и стремился воплотить на практике все достижения военно-теоретической мысли того времени.

От автора «Хроники провинции Ливония» Бальтазара Руссова ландмейстер удостоился самой лестной характеристики: «В 1495 г. магистром в Ливонии был объявлен Вальтер ф. Плеттенберг, который был превосходный и разумный муж. Он превосходно вел большие войны…» Понимая, что времена, когда орден был грозой для всех соседей, канули в Лету и что теперь прибалтийским немцам придется самим отстаивать право на существование под давлением сильных соседей, фон Плеттенберг приложил максимум усилий к укреплению обороноспособности Ливонии. Развернув масштабное каменное строительство, он укрепил замки Динамюнде и Венден. А затем на повестке дня встал вопрос о войне с Русью.

Вяснецов В. М. Иван Грозный

Бальтазар Руссов сообщает довольно интересную информацию о том, как было принято решение о войне против русских: «Озабоченные ливонские сословия, после многократных обсуждений, нашли нужным попытать счастья и спасения в открытой войне с беспокойным Русским и соединились союзом с Александром, великим князем литовским». Обратим внимание на то, что война намечалась именно против Ивана III, а не как обычно, против Новгорода и Пскова. Хотя именно на их землях планировали вести боевые действия. С другой стороны, именно с их территорий совершались «походы за зипунами» в земли конфедерации, которые сопровождались «пожарами, грабежами и убийствами не только вокруг Нарвы, как выше сказано, но и в епископстве рижском, в Дерпте и по другим местам на семьдесят миль в окружности» (Хроники провинции Ливония).

Как видим, все происходило по отработанной веками схеме – псковичи и новгородцы громят Прибалтику, а затем приходят крестоносцы и сводят с ними счеты. Или же наоборот.

По традиции, все началось с провокации – 21 апреля 1501 года в Дерпте были схвачены московские, новгородские и псковские купцы, а их товары разграблены. Количество пострадавших торговых гостей достигло 200 человек, что само по себе было событием из ряда вон и говорило только об одном – война началась. Правда, после этого разбоя армия фон Плеттенберга вторглась на Русь лишь в конце августа 1501 года: «Собралась вся земля Ливонская, и пришли на великого князя вотчину на град Псков» (В. Н. Татищев). Как и положено, город-крепость в очередной раз встает на пути врага.

Однако не все развивалось по обычному сценарию. И самым главным отличием было то, что в этот раз планировалось нанести комбинированный удар как силами ордена, так и силами княжества Литовского. План был хорош, но тут вмешался его величество случай. Дело в том, что накануне вторжения неожиданно умер польский король Ян Ольбрахт, брат литовского князя Александра, который становился самым вероятным претендентом на корону Польши. Оставив войска, правитель Литвы отправился на коронацию, чем поставил своих ливонских союзников в очень затруднительное положение: «Александр должен был отправиться в Польшу для получения короны, чрез что ливонцы подверглись большой неприятности, будучи оставлены союзником и слишком слабы одним противиться Московиту» (Хроники провинции Ливония).

Будь на месте ландмейстера Вальтера другой человек, то он плюнул бы на все приготовления и отменил бы вторжение, резонно опасаясь неудачи. Любой, но только не фон Плеттенберг. Бравый вояка решил ничего в плане кампании не менять, а положиться только на себя, свое воинство да помощь Господа Бога. И повел армию на Русь. По свидетельству Руссова, ее численность была невелика, ландмейстер шел с «4000 всадников, порядочным количеством ландскнехтов и крестьян и с несколькими полевыми орудиями». Вряд ли подобная информация может вызвать сомнения, скорее всего она отражает реальное положение дел. Зато когда речь заходит о численности русских войск, цифирь не может не вызвать удивления. Рассказывая о походе фон Плеттенберга, автор «Хроники провинции Ливония» заявляет, что ландмейстер «вскоре встретился с 40000 русских». Удивительное дело! Численное превосходство ровно в десять раз! Как в сказке. Поэтому можно не сомневаться, что данные весьма и весьма завышены. По сообщению Н. М. Карамзина, в битве на реке Серице с русской стороны принял участие новгородский наместник Василий Шуйский и московские воеводы Даниил Александрович Пенко-Ярославский да Иван Борисович Бороздин. Помимо новгородского ополчения, на поле боя вышли псковичи, а также московские и тверские ратники. Сила грозная, но все же не сорокатысячная.

Дело в том, что после апрельских событий для псковичей с определенной ясностью стал понятен один простой факт – война неизбежна. В Москву один за другим помчались гонцы, прося прислать помощь против ливонцев, ибо в Пскове никто не сомневался, что вскоре последует вторжение.

К 1 августа прибыл Даниил Александрович Пенко-Ярославский с ратью и расположился на постой в псковских пригородах. Как видим, Иван III понял, что вооруженный конфликт с Ливонией неизбежен, и отправил войска на север, чтобы оказать помощь Пскову и Новгороду. Поэтому и оказались великокняжеские воеводы в нужное время и в нужном месте. Другое дело, что из этого получилось…

27 августа в десяти верстах от Изборска, на реке Серице произошел встречный бой между русскими полками и войсками Ливонской конфедерации. Судя по всему, ни та, ни другая сторона не ожидали подобного поворота событий и в какой-то мере оказались к битве не готовы. Но русские князья и воеводы сориентировались в ситуации быстрее и первыми атаковали врага. Псковское ополчение под командованием князя И. Горбатого-Шуйского пошло вперед и с ходу опрокинуло передовые отряды ливонцев. Началось избиение и преследование разбитого врага.

Однако дальше все пошло через пень-колоду. Видя разгром своего авангарда, фон Плеттенберг не запаниковал, а велел выдвинуть вперед всю артиллерию и воинов с аркебузами. И когда окрыленные успехом псковичи пошли на главные силы немцев, их просто накрыл пушечный и аркебузный огонь. От первого же залпа передние ряды атакующих повалились на землю, в числе убитых оказался и псковский посадник Иван Теншин. Поле боя медленно заволакивало пороховым дымом, но затем вновь загремели пушки. Аркебузы выкашивали шеренги идущих вперед псковичей. Русские не выдержали слаженного артиллерийского огня и, поддавшись панике, обратились в бегство.

Что же касается московских воевод, то они до поры до времени оставались пассивными зрителями происходящего. Их полки не участвовали в разгроме немецкого авангарда, а затем не поддержали псковичей во время атаки на главные силы фон Плеттенберга. Вместо этого Пенко-Ярославский затеял развертывание войск из походного порядка в боевой, и пока псковичи бились с немцами, остальная рать заканчивала свое перестроение.

Пока одни части расходились по позициям, другие стояли на месте и пассивно выжидали – что будет дальше? И дождались.

Ландмейстер распорядился идти в атаку. Немецкая армия двинулась на московские, тверские и новгородские полки. Ливонские аркебузеры безнаказанно расстреливали русских ратников, ядра чертили кровавые просеки в рядах великокняжеского воинства, десятки людей оказались убиты и ранены. Грохот множества пушек и пищали заглушал команды воевод. Пушечным ядром убило воеводу Бороздина, артиллерийский огонь усилился, и русские ряды заколебались, попятились, а затем дрогнули и рассыпались. Началось повальное бегство. Однако фон Плеттенберг преследование запретил, поскольку понимал, что если его войска рассыплются как горох по окрестностям, отлавливая русских, то это может привести к большим неприятностям. С одной стороны, в Изборске сидел гарнизон, и как знать, не взбредет ли его начальнику в голову сделать в этот момент вылазку. С другой стороны, русские могли опомниться, прекратить бегство и вступить с ливонцами в бой. А как тут уж дело повернется, одному богу известно. Поэтому ландмейстер решил довольствоваться достигнутым результатом.

Сражение на Серице стало позором для русского оружия. Превосходящее по численности русское воинство было бито ливонцами. Выражаясь современным языком, фон Плеттенберг сделал ставку на новые технологии и, грамотно используя всю огневую мощь своей армии, добился впечатляющего результата. В отличие от своих московских коллег он воспользовался предоставленным ему шансом, перехватил инициативу и довел дело до логического конца. Показав себя при этом толковым командующим, который может быстро ориентироваться в окружающей обстановке. О московских воеводах этого не скажешь…

Главным источником о битве на Серице для нас служит Псковская III летопись. Но в Воскресенской летописи содержится довольно интересная информация, которая проливает свет на некоторые обстоятельства сражения: «И встретоша ихъ Немцы многие люди безвестно на Сирице, и потопташа ихъ Немц: не поспели въеводы великого князя въоружится». Как видим, летописец, подводя итоги столь неожиданного и молниеносного разгрома русских войск, употребил довольно необычное слово «потопташа». Получается, что ливонцы буквально втоптали в землю великокняжеское воинство. Хотя потери русских были невелики, поскольку немцы их не преследовали, в той же Воскресенской летописи на это есть четкое указание: «Воеводу Ивана Борисовича Бороздина, убиша исъ пушки и иныхъ немногыхъ людей».

Понятно, что в «Хрониках провинции Ливония» содержится информация совсем иного свойства, когда рассказывается о деяниях фон Плеттенберга: «Он много убил и других обратил в бегство, и гнался за ними около трех миль и отнял у них весь их обоз, а из своих людей понес не особенный урон». Но вот беда, Псковская III летопись приводит информацию, которая косвенно подтверждает данные летописи Воскресенской: «а Немцы не гонилися». Т. е. никакого преследования и в помине не было, а ведь, как известно, в Средние века главные потери разгромленной армии приходились как раз на тот момент, когда охваченные паникой воины спешили покинуть поле сражения. Мало того, ливонцам даже не удалось поживиться трофеями, поскольку «пометали быта своя москыичи и псковичи; а изборяне выскоча имали быто псковское и московское» (Псковская III летопись). Замечательно! Оказывается, все ливонские трофеи собрали жители Изборска, а воины фон Плеттенберга даже помешать им не сумели! Какой уж тут обоз…

О том же говорит и Н. М. Карамзин: «Беглецы кидали свои вещи и самое оружие; но победители не гнались за сею добычею, взятою жителями Изборскими, которые, разделив ее между собою, зажгли предместие, изготовились к битве».

Вряд ли летописцы все это выдумали, такие мелкие факты придумать невозможно. Зато немцы всегда отличались буйной фантазией, когда речь заходила об их успехах и неудачах.

Что же касается вражеских потерь, то и они не были столь незначительны, как пытается представить автор «Хроники». Ведь согласно Псковской III летописи во время отчаянной атаки псковичей на ливонский авангард, враг понес очень серьезные потери: «пскович падоша 20 человек, а Немец и Чюди бес числа». Русский летописец более объективен, чем его ливонский коллега, он не скрывает размеров поражения, но и тень на плетень не наводит. От него мы и узнаем, что именно грамотное использование артиллерии и огнестрельного оружия принесло немцам победу: «Навернули погании на москвич с пушками и пищальми, и бысть туча велика и грозна и страшна от стука пушечного. И потом москвичи побегоша…» (Псковская III летопись).

Однако воспользоваться плодами своей победы в полной мере ландмейстеру так и не удалось. Русское войско было разбито, но не уничтожено. К тому же продолжал держаться Изборск. Значит, нужно было атаковать крепость, а любая осада – это совсем не битва в открытом поле. Тут нужны иные умения. Однако выбора у ливонцев не было.

На следующий день ливонцы подтащили к городским стенам пушки и, открыв ураганный огонь, пошли на приступ. Штурм длился весь день и всю ночь, но жители Изборска бились храбро и заставили немцев отступить. Эта серьезная неудача свела на нет весь смысл победы фон Плеттенберга на Серице. Оставив непокорный город в тылу и потеряв впустую целые сутки, ландмейстер Вальтер повел свою армию на Псков.

После битвы на Серице, по свидетельству Псковской III летописи: «И бысть во Пскове туга и плач». Однако долго лить слезы и предаваться скорби времени не было – враг у ворот! Горожане жили практически на порубежье, их отцы, деды и прадеды грудью защищали Русь от вторжений с Запада, и не одно поколение псковичей покрыло себя ратной славой, сражаясь с крестоносцами. Вот и в этот раз народ поднялся на борьбу с извечным врагом.

Тем временем фон Плеттенберг спешил к бродам через реку Великую, надеясь быстро ее форсировать и подойти к стенам Пскова. Но не успел. В городе была проведена тотальная мобилизация, была собрана «конная рать», и все это войско вышло к реке, перекрыв ливонцам путь через брод. Вероятнее всего, такой поворот событий явился для ландмейстера полной неожиданностью, поскольку он явно рассчитывал на то, что горожане не сумеют мобилизоваться для отпора врагу. Однако командующий ливонской армией жестоко просчитался. Накал развернувшихся боев был невероятным, в Псковской III летописи так и указано: «И бишася с Немцами много на бродах». В итоге город отстояли, а ливонцы были вынуждены отступить. Фон Плеттенберг повел своих людей к Острову-городку.

Создается такое впечатление, что теперь ландмейстер хотел урвать хоть что-то, дабы его знаменательная победа не оказалась совершенно напрасной.

8 сентября Остров был выжжен дотла, а 4000 горожан были либо сожжены, либо утоплены, либо изрублены мечами. Примечательным было в это время поведение русских войск: «А Псковские воеводы и Псковичи толко смотреша» (Псковская I летопись). На наш взгляд, это свидетельствует только об одном – сил отбить немцев от Пскова хватило, а очистить от них занятые территории – нет.

После разгрома городка ливонская армия опять шарахнулась обратно к Изборску и встала лагерем под городом. Судя по всему, у горожан давно чесались руки ударить по ливонцам, и ночью они сделали вылазку. Но враг не спал, и застать немцев врасплох не получилось. По сообщению Псковской I летописи гарнизон Изборска понес большие потери, а 130 человек угодили в плен. Но на этом беды для русских не закончились, поскольку на псковские земли совершили нападение литовцы. Правда, это были не те силы, на которые рассчитывал фон Плеттенберг, да и появились они уже после того, как основное действо закончилось, но тем не менее. Вторжение было неожиданным, и враг едва не достиг успеха: «А Литва мало не взяли Опочки, святый Спас ублюде» (Псковская I летопись).

Тем временем армия ландмейстера захватила Ивангород, выжгла все окрестности, а затем медленно уползла в Ливонию.

Фон Плеттенберг оказался в стратегическом тупике и явно не знал, что делать дальше, к тому же добавилась еще одна причина для отступления – в войсках начался мор. Невзирая на то, что ландмейстер одержал блестящую победу, а его воины захватили богатую добычу, итоги похода были обескураживающие. И в первую очередь это касалось армии. Вот какую информацию донесла до нас «Хроника провинции Ливония»: «Все его воины, по причине истечения кровью, были рассеяны и лежали там и сям на квартирах по бургам, а сам магистр также страдал от большего телесного изнурения, чему каждый весьма печалился». Как говорится, лучше бы сидели дома, целее были.

Нарва и Ивангород

Но не это было самым страшным. Дело в том, что Иван III жутко разгневался, узнав о поражении своих воевод. Ливония бросила ему вызов, и он обязан был на него отреагировать. Государь всея Руси принял ответные меры. Не откладывая дела в долгий ящик, он послал на северо-запад новую рать, которой командовали князья Даниил Васильевич Щеня-Патрикеев и Александр Васильевич Оболенский. О серьезности намерений великого князя говорит тот факт, что в этот раз против Ливонии он послал самых знаменитых своих воевод. Лучших из лучших.

Князь Александр Оболенский, потомок знаменитого князя Михаила Черниговского, казненного Батыем в 1246 году, участвовал в покорении Великого Новгорода, трижды ходил с полками на Казань, громил Литву, штурмовал Серпейск и Опаков.

Даниил Щеня происходил из знатного рода Патрикеевых, некогда выходцев из Литвы. Был членом боярской думы. В 1489 году командовал московской ратью во время похода на город Хлынов и привел вятский край под руку Ивана III. Принимал участие в войне с Литвой в 1487–1494 годах, в 1493 году взял штурмом Вязьму. Командовал московской ратью во время русско-шведской войны 1495–1497 годов, и хоть потерпел неудачу при осаде Выборга, тем не менее сумел прорваться в южную Финляндию и подвергнул ее страшному разгрому.

Звездный час воеводы наступил 14 июля 1500 года, когда в битве на реке Ведрошь он наголову разгромил польско-литовскую армию под командованием гетмана Константина Острожского: «И бысть бой велик и сеча зла» (Вологодско-Пермская летопись). Поражение было сокрушительным, по сведениям все той же летописи, потери гетманской армии были страшные: «А убиеных Литвы и Ляхов болши тридцати тысяч».

Вполне возможно, что данная цифра является преувеличением, тем более что в Новгородской IV летописи содержится несколько иная информация: «А на бою убили болше пяти тысячь человекъ». Мало того, русские устроили самую настоящую охоту за вражеским командным составом, старательно отлавливая заносчивых панов и шляхтичей. Что и было засвидетельствовано источниками: «А воеводу большево литовского князя Констянтина Острожсково поимали, и многих воевод и панов поимали» (Устюжская летопись). Новгородская IV летопись более конкретна: «И всехъ поиманыхъ боле пятисотъ человекъ».

Последствия этого разгрома оказались для Великого княжества Литовского поистине катастрофическими, ибо аукнулись ему потерей практически трети всех территорий. Торопец, Масальск, Брянск, Стародуб, Чернигов, Путивль, Новгород-Северский и многие другие исконно русские города ушли из-под власти литовцев. Можно сказать, вернулись на свою историческую Родину. Русь возвращала себе то, что уже давно пора было вернуть. И немалая заслуга в этом была князя Даниила. А теперь прославленный военачальник был направлен в Ливонию, где его противником на поле боя должен был стать Вальтер фон Плеттенберг.

24 октября 1501 года великокняжеская рать вторглась в Ливонию и огнем и мечом прошлась по вражеским землям: «И начали землю Немецкую воевать, и пленить, и жечь, и сечь» (В. Н. Татищев).

В этот раз, помимо собственно русских войск, в походе участвовали и служилые татары Ивана III, а уж они-то знали толк в грабежах.

Бальтазар Руссов горько сетует по поводу этого нашествия, приводя подробный список сожженных замков и разграбленных областей: «Русский со всеми своими силами второй раз напал на Ливонию и самым жестоким образом опустошил и разорил все епископство дерптское, половину епископства рижского, область мариенбургскую, Триватен, Эрмис, Тарвест, Феллин, Лаис, Оберпален, Вирланд и область Нарву. В то время Русский так хозяйничал в Ливонии, что недосчитывались около 40 000 человек, старых и малых, которые были убиты и уведены в плен». Но с другой стороны – а чего он хотел? Это была месть за вторжение фон Плеттенберга, око за око, зуб за зуб.

К тому же, Щеня и Оболенский, видя, что рыцари предпочитают отсиживаться в своих замках, явно провоцировали ливонцев на генеральное сражение, желая одним ударом покончить с этой войной. В какой-то мере они своей цели добились. Ливонцы решили принять вызов, но проблема была в том, что они просто не имели времени собрать все силы в один кулак. Все тот же Бальтазар Руссов конкретно отметил, что «этот набег русские совершили чрезвычайно быстро, прежде нежели успели сойтись ливонские сословия со своим народом». Странное, конечно, утверждение насчет быстроты, ибо русское воинство больше месяца свирепствовало в Ливонии. Но надо же было как-то оправдать трусость и бездеятельность «божьих дворян». Лучше всего в таких случаях подходят наиболее простые объяснения – не успели, и ладно, спросу никакого. Хотя если вспомнить о том, что фон Плеттенберг после похода на Псков распустил свои измученные болезнью войска, то становится ясным, почему он не дал бой княжеским воеводам, как только они перешли границу. Армия была рассредоточена по всей стране, разбросана по городам и замкам. Единственным, кто сумел мобилизовать свои силы, был епископ Дерпта, недаром в Псковской I летописи, когда речь заходит о битве под Гельмедом, указано конкретно – «сила Немецкая Юрьевская». Поэтому и участие в сражении самого ландмейстера довольно сомнительно, об этом ни русские летописи, ни «Хроника провинции Ливония» не упоминают. Вполне возможно, что он продолжал бороться с тем недугом, который поразил его и всю армию во время похода на Русь. Плеттенберг трусом не был и однозначно возглавил бы свои войска в предстоящем сражении с русскими.

Решающая битва произошла 24 ноября у замка Гельмед, где великокняжеская рать расположилась на ночь лагерем. Атака на русский стан произошла в третьем часу ночи, причем ливонцы решили применить ту самую тактику, которая принесла им успех в битве на Серице – массированное использование полевой артиллерии и воинов, вооруженных аркебузами. В какой-то степени решили действовать по шаблону. Но если предположить, что на Серице русские не были готовы к такому повороту событий, то под Гельмедом ситуация была уже иная. Воеводы Ивана III знали, с чем им придется столкнуться. «И внезапно случись имъ бои велик, на третьемъ часе нощи ноября 24, приидоша немци безвестно с строны, со многую силою, с пушками и пищальми и божьею милостью воеводы великого князя одолеша их, овех побиша, а иных поимаша, а мало их утече» (Софийская II летопись). Очевидно, ливонцы все свои силы вложили в первый, и как им казалось, решительный удар, надеясь с ходу опрокинуть русские полки. Проделать тот же самый маневр, который в свое время принес им победу на Серице. Мало того, атаку повели ночью, когда противник был совершенно не готов к сражению.

Но не получилось. Судя по всему, передовыми русскими частями командовал князь Оболенский, благодаря его мужеству и ратному мастерству русская рать была спасена от разгрома. Именно на его полк и пришелся самый страшный удар врага. Правда, этот тактический успех русским обошелся дорого: «И на первом сотупе убиенъ бысть господинъ благоверный князь Александръ Оболенской» (Псковская I летопись).

Однако, в отличие от той же битвы на Серице, в этой битве русские воеводы действовали слаженно, и Даниил Щеня сумел закрепить то преимущество, которое сумел добыть его погибший товарищ. Русские не только отразили ливонские атаки, но и сами, перейдя в контрнаступление, опрокинули врага. Возможно, что немцы были непривычны к ночному бою, и у них началась путаница, а может, они просто запаниковали после того, как их мощный удар потерпел неудачу, но факт остается фактом – ратники Щени смяли врага и погнали прочь. То, что произошло дальше, больше напоминало беспощадную мясорубку, чем избиение беглецов. Очевидно, впечатленный рассказами очевидцев события, летописец и оставил столь любопытную запись: «И биша поганыхъ Немецъ на 10 верстах, и не оставиша их ни вестоноши, а не саблями светлыми секоша ихъ, но биша ихъ Москвичи и Татарове аки свиней шестоперы» (Псковская I летопись).

Проще говоря, долбили немцев, как свиней на бойне.

Хотя у Бальтазара Руссова свой взгляд на события, и он объявляет о том, что русских постигла «изрядная неудача перед Гельмеде». Только вот ни одного факта, который бы показал эту неудачу, за исключением гибели Александра Оболенского, он не приводит. Правда, именно в «Хронике» мы встречаем упоминание о русских потерях, которые автор определяет в 1500 человек. Что ж, так вполне могло и быть. Для нас же важно другое.

После битвы при Гельмеде защищать Ливонию стало некому.

Не имея тяжелой осадной артиллерии, Даниил Щеня не мог закрепить свой крупный тактический успех стратегически – захватом замков и городов. А потому он решил пойти по проторенной дорожке и подвергнуть вражеские земли такому погрому, чтобы и внуки нынешних его противников помнили. Воевода, словно псов с цепи, спустил на Ливонию татарские сотни, и гнев божий обрушился на католиков. Русская гроза бушевала над Прибалтикой. Ратники доходили до Ревеля, всюду оставляя за собой выжженную землю. И лишь когда грабить и разрушать стало нечего, русское воинство ушло к Ивангороду. Итог кампании очень емко подвел летописец: «А землю Немецкую учиниша пусту» (Воскресенская летопись).

Но как только русские войска разошлись на зимние квартиры, как ливонцы вновь укусили своего врага. Правда, не так сильно, ровно настолько, насколько хватило сил.

«Божьи дворяне» атаковали заставу под Ивангородом, где с небольшим отрядом стоял воевода Лобан Колычев, убив при этом около двадцати ратников вместе с воеводой. На большее немцы оказались неспособны и ушли за Нарову.

Следующая кампания вновь началась активными действиями ливонцев. По большому счету, война с Ливонией была Ивану III совершенно не нужна, отнимая у него только время и войска. Инициатором конфликта однозначно выступал фон Плеттенберг, который, наслушавшись литовских речей, развязал вооруженный конфликт. Но в итоге сам же и оказался крайним.

Лживость правителей Литвы и Польши была, можно сказать, главной чертой их характера. Ландмейстер снова договорился с Александром о совместном походе на Псков, поскольку отдавал себе отчет в том, что один он в поле не воин. Ну а если и воин, то совсем не победитель. А ему хотелось не просто войны, ему нужна была именно победа.

В августе 1502 года фон Плеттенберг вновь повел на Русь 2000 всадников, 1500 пехоты и несколько сотен крестьян при поддержке полевой артиллерии. По сложившейся традиции союзники, наобещав с три короба, свои войска в очередной раз не привели, оставив ливонского главнокомандующего в одиночку разбираться с врагом. Автор «Хроники провинции Ливония» буквально кипит от негодования: «Литовцы же опять не явились, вопреки всем клятвенным обязательствам». Но ландмейстеру Вальтеру было уже не привыкать, ему не впервой быть обманутым союзником, а потому он смело продолжил наступательные операции.

Но действовал опять по шаблону. Как всегда, из года в год, из века в век, первая атака немцев была на Изборск. А вдруг повезет? Но, в который уже раз, не повезло.

Подойдя к городу 2 сентября, фон Плеттенберг попытался захватить город с ходу, но попытка провалилась, и он был вынужден отступить, «не учинив ничего же» (Псковская I летопись). После этой, ставшей для них уже традиционной неудачи ливонцы двинулись на Псков. 6 сентября они были уже на подступах к Завеличью, и псковичи, как и всегда в подобных случаях, поджигают посад. Попытка задержать немцев в Завеличье не удалась, и после упорных боев русские отступают за реку. По приказу фон Плеттенберга артиллерия начинает обстрел Пскова через реку Великую, а пехота и конница идут к броду. На берегу снова разгорелось жаркое сражение, в итоге горожане были сбиты с позиций и ушли за крепостные стены, а ливонцы переправились через реку.

Ландмейстер не стал выжидать, а сразу послал свои войска на приступ. Бой был жестоким и упорным, поскольку немцы «много къ стене лезли» (Псковская I летопись). В итоге штурм был отбит и фон Плеттенберг два дня стоял под городом, приводя свое потрепанное войско в порядок. Но время уже работало против него. Из Новгорода на помощь Пскову выступила великокняжеская рать. Большим полком командовал князь Даниил Щеня, а передовым – новгородский наместник В. В. Шуйский. Псковская I летопись именно их называет главными воеводами. Более подробное расписание полков и их командующих приводит Воскресенская летопись.

Едва фон Плеттенбергу стало известно о том, кто спешит к нему навстречу, как он быстренько поднял свою армию и отвел ее прочь от Пскова, желая избежать столкновения с превосходящими силами русских. Но запоздал. Около озера Смолина государевы воеводы настигли супостата. Понимая, что его прижали к стенке, ландмейстер решил принять бой. Будучи военачальником опытным, ливонский командующий осознавал, что в открытом бою русские его армию просто раздавят. Призвав на помощь весь свой боевой опыт, он решил прибегнуть к военной хитрости. Особенно не мудрствуя, фон Плеттенберг приказал оставить обоз на растерзание врагу.

В Псковской I летописи об этом сказано так: «Немцы кошъ свой поставиша опричь и молвиша: «толке де Русь ударится на кошъ, и мы де выидем изо Псковской земли; а толке же де и на нас, ино туто намъ головы покласти своя». Смысл задумки был таков – оставляем обоз. Как приманку. Пока русские грабят его, мы сумеем от них оторваться и уйдем в Ливонию. В противном случае, примем бой и падем смертью храбрых. Забегая вперед, скажем, что хитрость удалась, однако все прошло совершенно не так, как планировал ландмейстер. Но обо всем по порядку.

Если мы сопоставим сведения русских летописей и «Хроники провинции Ливония», то мы увидим довольно ясную картину сражения. Правда, сказочник Бальтазар не удержался и объявил численность русской рати в 90 000 человек. Мягко говоря, он погорячился. В лучшем случае русские могли превосходить ливонцев раза в три, не более, но и этих сил было вполне достаточно, чтобы расправиться с непрошеными гостями.

События развивались так. Как свидетельствует Воскресенская летопись, некие Данило Нащокин и Лева Харламов сообщили великокняжеским воеводам о том, что ливонцы отступают. После этого русская рать пришла движение и бросилась в погоню за якобы убегающим врагом. При этом боевой порядок рати безбожно нарушился, начался страшный разброд, что и было зафиксировано летописцем: «Люди великого князя многие исъ полковъ погониша, а полки изрушали» (Воскресенская летопись). Мы думаем, что подобная запись в комментариях не нуждается.

Висковатов А. В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Ратник в бахтерце и в шишаке с еловцем

Дальше – больше.

«И Псковичи первое ударишася на кош, и потомъ Москвичи, и начаша межи собя дратися о бытеНемецком, а Чюдь кошевую всю присекоша» (Псковская I летопись). В переводе на современный язык это означает: захватили обоз, перебили обозную прислугу, а затем передрались между собой из-за барахла. Сопоставляя источники дальше, мы можем увидеть довольно интересную вещь – часть русских войск занимается грабежом и выяснением отношений между собой, а другая пошла в наступление на ливонцев. Бардак творился несусветный, никаких боевых порядков не было и в помине, о чем с горечью поведал летописец: «И пришли на Немецкие полкы, а Немци стоят въоружены, и великого князя людей не многых избиша, которые пришли изрывкою, а сами ся отстояли, потому что у великого князя въеводе плъки ся изрушали» (Воскресенская летопись).

Все происходит так, как и должно происходить в подобной ситуации, – русские войска вступают в бой частями, срываясь на обыкновенный навал, а ливонцы развернули боевые порядки и полностью готовы к бою. Никуда не спешат, выжидают, когда противник запутается окончательно. «Так как магистр видел, что ему никуда со своими людьми уйти нельзя, то он ободрился и сначала велел стрелять по русским из орудий, которые в русских хорошо попали; потом он чрезвычайно храбро и смело бросился на неприятеля и силою три раза пробился чрез толпу войск, убил много русских, а остальных с Божиею помощью обратил в бегство» (Хроники провинции Ливония).

То, что сейчас происходит на поле боя, это классика жанра. Заманить атакующего противника на пушки, накрыть его прицельным артиллерийским огнем, а затем контратаковать – что может быть убийственнее!

Русские не смогли выдержать натиска «божьих дворян», заколебались, а потом и вовсе побежали. Псковская I летопись четко отмечает скоротечность сражения: «И Немцы въ то время сступишася на съ Москвичи и со Псковичи, и бысть с Немцы сеча, а не велика». А иначе и быть не могло, поскольку в этой же летописи сохранилась запись о том, как псковское ополчение шло в атаку: «И князь Псковской Иван Горбатой нача заганивати Псковичь, чтоб не ехали розно, а они вси по закустовью». Командующий пытается собрать своих воинов в один кулак, а те через кусты бредут сами по себе, не соблюдая никакого строя. Хороша картинка…

Однако не все было так плохо, поскольку, как свидетельствует Сигизмунд Герберштейн, ландмейстер не смог организовать преследование разбитого противника и сразу довести столь успешно начатое дело до конца. Причина была проста: «…Так как победители были слишком немногочисленны сравнительно с количеством врагов и к тому же обременены слишком тяжелым вооружением».

Подобное решение имело для ливонцев самые печальные последствия, поскольку русские оправились от первого удара и пошли в контратаку: «Московиты, поняв, в чем дело, и собравшись с духом, построились снова и решительно двинулись на пехоту Плеттенберга, которая в количестве около 1500 человек встретила их фалангой, разбили ее» (Сигизмунд Герберштейн). Судя по всему, нанеся поражение вражеской пехоте, русские решили не вступать в бой с главными немецкими силами, а покинуть поле боя.

Но фон Плеттенберг снова не стал их преследовать, не рискнув безоглядно броситься в погоню: «Но так как он со своими людьми был совершенно утомлен, то не мог далее преследовать неприятеля» (Хроники провинции Ливония). Ливонцы еще целый день простояли на поле боя, отдыхая и приводя в порядок свои войска, а затем ушли в Ливонию. Получается, что формально победу одержали «божьи дворяне», поскольку поле битвы осталось за ними.

«Магистр в порядке удалился к границе и навеки уставил торжествовать 13 Сентября, или день Псковской битвы, знаменитой в летописях Ордена, который долгое время гордился подвигами сей войны как славнейшими для своего оружия» (Н. М. Карамзин).

Теперь обратимся к извечному вопросу – о потерях. Автор «Хроники» верен себе и своим принципам освещения данной войны: «В этой битве легло много тысяч русских. Магистр же всадников потерял не много, а только 400 служилых людей с их начальником Матфеем, перновцем, поручика и фенриха (прапорщика). Некто же, по имени Лука Гамерстеде, схватил барабан и с ним лукавым образом перебежал к неприятелю». Ай да Бальтазар, ай да Руссов! Приведя объективные потери ливонцев и сосчитав даже украденный барабан, он моментально меняет подход к делу, как только речь заходит о противнике – «много тысяч русских». И все!

В Псковской I летописи конкретно указано, что бой длился недолго, в Воскресенской летописи четко прописано, что «не многых избиша», а в «Хрониках провинции Ливония» недвусмысленно отмечено, что погони за русскими не было. Так откуда они, многотысячные потери? Это косвенно подтверждает и тот факт, что ландмейстер увел свои войска в Ливонию, а не развернулся и не пошел снова в атаку на Псков или Изборск. Русские были побиты, но не разгромлены. Поэтому и не стал с ними фон Плеттенберг опять связываться.

Теперь подведем итоги. Судя по всему, и до ландмейстера наконец дошло, что с его литовскими союзниками кашу не сваришь. Не потерпев в войне ни одного поражения лично и выиграв две битвы, он с удивлением обнаружил, что все его стратегические успехи равны нулю. Ни Псков, ни Изборск так и не были захвачены. Силы Ливонии были истощены, продолжать войну не имело смысла. Что же касается Ивана III, то ему этот конфликт не был нужен изначально, а потому заключение перемирия между враждующими сторонами стало вполне логичным шагом. В апреле 1503 года было заключено перемирие сроком на шесть лет, которое впоследствии неоднократно продлевалось, вплоть до Ливонской войны Ивана Грозного.

Бальтазар Руссов, который не только рассказал нам немало сказок, но и сообщил массу действительно важных фактов, сделал очень интересное наблюдение по поводу того, почему после битвы у озера Смолина Иван III согласился на мир с Ливонией. «Причиною же того, что Московит так легко заключил мир с ливонцами, было не одно это поражение, но и то, что у него в то время были еще другие враги, и он хотел посетить еще другие земли, именно королевство казанское, княжество смоленское, княжество псковское и еще другие, которые еще в то время не находились в его власти». Как говорится, не в бровь, а в глаз!

Это вооруженное противостояние ровным счетом ничего не дало Ливонской конфедерации. Суть его тонко подметил Николай Михайлович Карамзин: «Началась война, славная для мужества Рыцарей, еще славнейшая для Магистра, но бесполезная для Ордена, бедственная для несчастной Ливонии». Лучше и не скажешь!

Крах Ливонского ордена

К началу 1558 года над Ливонией сгустились тучи. Государь всея Руси Иван IV, больше известный нам как Иван Васильевич Грозный, решил раз и навсегда покончить с господством немцев в Прибалтике и прибрать Ливонию под свою державную руку. Раз и навсегда покончить с орденом и поставить в многовековом противостоянии Руси и «братьев-рыцарей» жирную точку. Основания для таких действий у государя были, и надо признать, достаточно веские. И дело здесь не только в борьбе за выход к Балтийскому морю, как это общепринято считать.

Для завоевателя Казани и Астрахани было очевидно, что орден есть не что иное, как исторический анахронизм, которому уже не место на международной арене. Некому «божьим дворянам» уже нести свет истинной веры. А раз так, то и сам смысл существования крестоносцев теряется.

Как это ни покажется странным, но Ливонская конфедерация стала мешать Русскому государству уже самим фактом своего существования. Серьезной угрозой для Руси она перестала быть уже давно. Теперь, отойдя на второй план в европейской политике, конфедерация выглядела скорее паразитом, жившим за счет других, не развиваясь сама и мешая развиваться Государству Российскому. Держа в кармане вечный кукиш, Ливонская конфедерация паскудничала по мелочам и всячески тормозила своими пакостями развитие как торговых, так и других связей Руси с Европой.

Посмотрим, что представлял собой на данный момент Ливонский орден. Как вы помните, в первой главе мы цитировали отрывок из рассказа А. А. Бестужева-Марлинского «Замок Венден». В этой главе мы приведем отрывок из его повести «Ревельский турнир». В нем Александр Александрович дал поистине блестящую характеристику тому положению дел, которое сложилось в Ливонии к 1538 году. «Орден крестоносцев ливонских недавно потерял тогда главу свою в прусском Ордене, преданном Сигизмунду, и уже дряхлел в грозном одиночестве. Долгий мир с Россиею ржавил меч, страшный для ней в руке Плеттенберга. Рыцари, вдавшись в роскошь, только и знали, что полевать да праздничать, и лишь редкие стычки с новогородскими наездниками и варягами шведскими поддерживали в них дух воинственный. Впрочем, если они не наследовали мужества предков, зато гордость их росла с каждым годом выше и выше. Дух того века разделил самые металлы на благородные и неблагородные; мудрено ли ж, что, уверяя других, рыцари и сами, от чистой души, уверились, что они сделаны по крайней мере из благородной фарфоровой глины. Надо примолвить, что дворянство, образовавшееся тогда из владельцев земель, много тому способствовало. Оно доискивалось слиться с рыцарством, следовательно, возбуждало в оном желание исключительно удержать за собою выгоды, которые, бог знает почему, называло правами, и нравственно унизить новых соперников.

Между тем купцы, вообще класс самый деятельный, честный и полезный изо всех обитателей Ливонии, льстимые легкостию стать дворянами через покупку недвижимостей или подстрекаемые затмить дворян пышностию, кидались в роскошь. Дворяне, чтобы не уступить им и сравниться с рыцарями, истощали недавно приобретенные поместья. Рыцари, в борьбе с ними обоими, закладывали замки, разоряли вконец своих вассалов… и гибельное следствие такого неестественного надмения сословий было неизбежно и недалеко. Раздор царствовал повсюду; слабые подкапывали сильных, а богатые им завидовали. Военно-торговое общество Черноголовых (Schwarzen-Haupter), как градское ополчение Ревеля, пользовалось почти рыцарскими преимуществами, следовательно, было ненавидимо рыцарями. Час перелома близился: Ливония походила на пустыню, – но города и замки ее блистали яркими красками изобилия, как осенний лист перед паденьем. Везде гремели пиры; турниры сзывали всю молодежь, всех красавиц воедино, и Орден шумно отживал свою славу, богатство и самое бытие».

Примерно в том же духе отозвался о Ливонии и Н. М. Карамзин. «Ливония и в лучшее, славнейшее для Ордена время, при самом великом муже Плеттенберге видела невозможность счастливо воевать с Россиею: Орден, лишенный опоры Немецкого, сделался еще слабее, и пятидесятилетний мир, обогатив землю, умножив приятности жизни, роскошь, негу, совершенно отучил Рыцарей от суровой воинской деятельности: они в великолепных замках своих жили единственно для чувственных наслаждений и низких страстей (как уверяют современные Летописцы): пили, веселились, забыв древнее происхождение их братства, вину и цель оного; гнушались не пороками, а скудостию; бесстыдно нарушая святые уставы нравственности, стыдились только уступать друг другу в пышности, не иметь драгоценных одежд, множества слуг, богато убранных коней и прекрасных любовниц. Тунеядство, пиры, охота были главным делом знатных людей в сем, по выражению историка, земном раю, а как жили Орденские, духовные сановники, так и Дворяне светские, и купцы, и мещане в своем избытке; одни земледельцы трудились в поте лица, обременяемые налогами алчного корыстолюбия, но отличались не лучшими нравами, а грубейшими пороками в бессмыслии невежества и в гибельной заразе пьянства».

Раздор и пьянство. Вот и весь сказ.

К тому же, помимо социальных проблем, Ливонию раздирали и религиозные противоречия. Дело в том, что некогда непоколебимый оплот католической веры не обошла стороной Реформация – со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Началось все с Тевтонского ордена. Его последний великий магистр Альбрехт Гогенцоллерн, лично познакомившись с Мартином Лютером, попал под его влияние и, прозрев, активно высказался в поддержку реформации.

28 февраля 1523 года гроссмейстер воззвал к братьям-рыцарям с призывом реформировать орден, поскольку как военная, так и духовная организация, он давно уже не отвечает требованиям времени.

Реформацию начали с главного. Первым же декретом, к полному удовольствию «божьих дворян», обет безбрачия был объявлен анахронизмом, перегибом и отменен за ненадобностью.

8 апреля 1525 года согласно Краковскому договору Тевтонский орден был преобразован в герцогство Прусское. И пусть оно пока находилось в вассальной зависимости от Польши, зато стало наследственным в семье Гогенцоллернов.

На этом реформация не остановилась, шагнула она и в Ливонию. Орден, не поддавшись соблазнам новых течений, так и остался католическим, зато в Риге и Ревеле реформация взяла верх. В 1524 году прихожане, выбравшие новый путь в Царство небесное, разгромили католические церкви и прогнали прочь всех священнослужителей. К 1539 году Рига стала протестантским городом, а в 1554 году в Валмиере была провозглашена свобода веры.

«Введение Лютеранского исповедания, принятого городами, светским Дворянством, даже многими Рыцарями, еще более замешало Ливонию: волнуемый усердием к новой вере, народ мятежничал, опустошал Латинские церкви, монастыри; Властители, отчасти за Веру, отчасти за корысть, восставали друг на друга» (Н. М. Карамзин).

От вопросов духовных перейдем к делам ратным, к укладу воинскому.

Какие войска могла выставить на поле боя конфедерация, если возникнет такая необходимость?

Численностью тягаться с русскими войсками прибалтийским немцам было явно не по силам. Тут даже и пояснений не требуется. Может быть, ливонцы разработали какие-либо новейшие виды вооружения и готовы были его использовать? Ведь мы помним, как фон Плеттенберг сумел грамотно распорядиться своей артиллерией и огнестрельным оружием!

Однако в этот раз у немцев такого преимущества не было.

Русские пушкари-молодцы не только ни в чем не уступали своим ливонским коллегам, но и превосходили их по всем статьям. И артиллерийский парк царского воинства был не хуже, чем у противника. Все это вы увидите в дальнейшем.

Главной военной опорой конфедерации по-прежнему оставался Ливонский орден и «божьи дворяне» в частности. Рыцарская тяжелая конница, как и в старые добрые времена, была главной ударной силой ландмейстера, что и было засвидетельствовано Сигизмундом Герберштейном. «У них исключительно многочисленная и мощная кавалерия, благодаря которой они стойко выдерживали до сих пор неоднократные вражеские вторжения в их земли как польского короля, так и великого князя московского, доблестно от них обороняясь».

Пехота, конечно, была. Ибо без пехоты никуда, но вооружена она была в первую очередь пиками и алебардами, поэтому удивить ничем, кроме собственного умения и мужества, не могла.

Небольшим плюсом было то, что Ливония могла рассчитывать не только на собственные силы, поскольку какая-никакая, но подпитка все же была. Тот же Герберштейн сообщает об этом: «Из немецких княжеств Юлихского, Гельдернского и Мюнстерского ежегодно привозятся в Ливонию новые служители и воины, которые отчасти заступают место умерших, а отчасти заменяют тех, кто отбыл годовую службу и возвращаются на родину».

Однако, несмотря на всю эту подпитку, можно сказать, что Ливонская конфедерация вполне созрела для того, чтобы исчезнуть с политической карты мира как государственное образование. Нужен был просто сильный правитель, который рискнул бы это сделать. И когда такой человек объявился в лице Ивана IV, дни Ливонии были сочтены.

Подводя итог военным и экономическим возможностям Ливонии, Н. М. Карамзин заметил: «Для хранения самой внутренней тишины нанимая воинов в Германии, миролюбивый Орден не думал о способах противиться сильному врагу внешнему; не имея собственной рати, не имел и денег: Магистры, сановники богатели, а казна скудела, изводимая для их удовольствий и пышности; они считали достояние Орденское своим, а свое не Орденским».

Хранение внутренней тишины. Великолепно сформулировано. Вот на чем и нужно было сосредоточить свое внимание Ливонской конфедерации и ни в коем случае не дразнить русского медведя. Однако желание заниматься вредительством, пусть и по мелочам, оказалось сильнее.

Купцы заморские не раз жаловались Ивану IV, что «правительство Рижское, Ревельское, Дерптское запрещает ее купцам ввозить к нам металлы, оружие, доспехи и хочет, чтобы Немцы покупали наше сало и воск в Ливонии» (Н. М. Карамзин).

Ответ Ивана IV был пропорционален его возможностям. «Того же году (1557), Апреля послалъ царь и великий князь околничего князя Дмитрея Семеновича Шастунова и да Петра Петровича Головина да Ивана Выродкова на Иваньгородъ, а велелъ на Нерове ниже Иванягорода на устье на морскомъ городъ поставить для корабленаго пристанища; а положити велелъ заповедь в Новгороде и Пскове и на Иванегороде, чтобъ нихто в Немцы не ездилъ ни с какимъ товаромъ, а приедутъ Немцы в царя и великого князя вотчину и с ними велел государь въ своей земле торговати, опричь заповедново товару, а зацепкы Немцомъ не велел делать никакие» (Никоновская летопись).

Сказано – сделано, и вот в той же летописи и под тем же годом читаем следующую запись: «Того же года, Июля, поставлен городъ от Немець усть-Неровы-реки Розсене у моря для пристанища морьскаго корабленого». Казалось бы, вопрос решен. Ан нет! Ливония, как необъезженный конь, тут же встала на дыбы! Теперь европейских купцов практически силой не пропускали в новый русский порт, заставляя по-прежнему торговать через порты Прибалтики.

Государь осерчал, но виду пока не подал, стерпел.

Хотя и видел, что происки конфедерации заграждают путь в его страну всем иностранцам, а не только купцам.

Н. М. Карамзин приводит интересное свидетельство того, как смотрели на Западе на усиление нашей страны: «Уже Россия так опасна, – писали чиновники Орденские к Императору, – что все Христианские соседственные Государи уклоняют главу пред ее Венценосцем, юным, деятельным, властолюбивым, и молят его о мире. Благоразумно ли будет умножать силы природного врага нашего сообщением ему искусств и снарядов воинских?».

Наиболее ярким примером здесь является дело Ганса Шлитте. Суть его такова.

В 1547 году Иван IV поручил вышеназванному Гансу навербовать в Европе и доставить на Русь группу высококвалифицированных специалистов в различных областях науки и техники. Список потребных ему людей государь составил и вручил своему посланнику. Царь звал на службу: «мастеров и докторов, которые умеют ходить за больными и лечить их, книжных людей, понимающих латинскую и немецкую грамоту, мастеров, умеющих изготовлять броню и панцири, горных мастеров, знающих методы обработки золотой, серебряной, оловянной и свинцовой руды, людей, которые умеют находить в воде жемчуг и драгоценные камни, золотых дел мастеров, ружейного мастера, мастера по возведению каменные и деревянные города, замки и церкви, полевых врачей, умеющих лечить свежие раны и сведущих в лекарствах, людей, умеющих привести воду в замок, и бумажных мастеров».

Задолго до Петра I наши правители начали приглашать к себе иностранных специалистов, не чураясь перенимать от Запада что-либо полезное и нужное, начиная от новых технологий и заканчивая достижениями в области культуры.

Шлитте очень ответственно подошел к вопросу и нанял на русскую службу 123 человека. После этого двумя группами они отправились в Москву. Та, которую возглавлял сам Ганс, должна была сесть в Любеке на корабль и отплыть в Ревель, а другая отправилась по суше, через Пруссию (бывшие владения Тевтонского ордена) и земли Ливонской конфедерации. Казалось, что государево поручение его доверенный человек выполнил блестяще.

Но не тут-то было!

От руководства конфедерации в Любек помчался гонец с просьбой приложить максимум усилий к тому, чтобы Шлитте и его люди не попали на Русь. Магистраты Любека подсуетились, и в итоге сам Ганс оказался в тюрьме, а его люди разбрелись кто куда. У второй группы все сложилось еще печальнее. Всех мастеров и ремесленников задержали в Вендене, где они и провели в заключении пять лет. Затем кого-то отпустили, а остальных заставили трудиться на благо Ордена. О том, насколько серьезно ливонцы отнеслись к попытке царя Ивана пригласить в Москву иностранных мастеров, свидетельствует тот факт, что когда некий мейстер Ганц попробовал самостоятельно пробраться в Россию, то, будучи пойман у границы, был обезглавлен.

Делалось все возможное, чтобы, не дай бог, не допустить усиления Руси, и здесь все меры были хороши. Сильная Россия никогда и никому не была нужна.

Как видим, в мире не меняется ничего.

Но такие «шалости» долго не могли сходить с рук ливонцам. Не нужно было испытывать терпение самодержца и играть на его растрепанных нервах. Особенно учитывая, что Иван Васильевич рассматривал ливонские земли как свою вотчину, которая была неправедно захвачена ворогами в стародавние времена. Вот тут-то и вспомнили в Москве о «Юрьевской дани».

Если хочешь найти повод к войне, то его можно найти всегда.

Что примечательно, эта самая дань была лишь одной из составляющих многочисленных претензий Ивана IV к правительству Ливонии. «Книга степенная царского родословия» их суть излагает так: «Земля Ливонская, въ ней же бяше седмидесят градов, в древняя лета земля та зовома Чюдьцы, идеже великий князь Ярослав Владимиричь и град созда во свое имя Юрьев и многа святыя церкви постави и тамо бяху епископи православные и подлежаху Рустей митрополии. Потом же богомерзцыи Немьци, пришедшее из Замория и вселишася в Чюдьцы и дань даваху Русским государемъ к Великому Нову граду. Егда умножишася и обогатиша и самочинием возгордешася и не токмо дани давти не начаша к Нову граду, но и брань супротивну воздвизаху и пакости многи великому Нову граду и Пськову содеваху, овогда убо побежающе, овогда сами же побежени бываху». В этой скупой казенной бумаге Иван Васильевич все тщательно припомнил ливонцам, начиная аж с основания Ордена меченосцев! Впрочем, сей исторический экскурс послужил своего рода вступлением к претензиям, более близким по времени и куда более серьезным. «И тако пребывающе, не токмо благочестия держателем не покаряхуся, но и на церковь Христову восколебашася ко своему имъ разорению и епископию Юрьевскую от истиннаго благочестия въ Латыньское бископьство претвориша, та же и церкви Божия разориша, потом же и святыя иконы попраша. На правоверныхъ же християнъ, живущих тамо, возбеснешася и гонение веле воздвигоша паче древнихъ злейшихъ иконоборець. И мучителие немилостиви быша имъ».

Это уже конфликт на религиозной почве.

Если же учесть, что Иван IV был человеком глубоко верующим, то факт покушения на церковь Христову приобретал в глазах царя чуть ли не решающее значение. Постоять за православную веру супротив латинского воинства – что могло быть почетнее в глазах русского самодержца.

На ту пору в Дерпте было два православных храма – Георгиевский и святого Николая. Первый для псковичей, второй для новгородцев. Понятно, что католические власти всячески стремились их закрыть.

6 января 1472 года во время праздника Богоявления, на льду реки Омвоже был арестован священник церкви святого Николая Исидор, а вместе с ним все православные прихожане, числом 72 человека. На следующий день, после того, как русские отказались перейти в католичество, всех их, включая женщин и детей, по приказу епископа утопили в проруби. Что же касается Исидора, то его обрядили в иерейские одежды и бросили в Иордань, где он накануне освящал воду. Имущество же казненных православных было разграблено. Тогда это преступление сошло ливонцам с рук, но теперь Иван Васильевич о нем вспомнил. Как и о словах своего отца, Василия III, который однажды заявил ландмейстеру: «я не Папа и не Император, которые не умеют защитить своих храмов» (Н. М. Карамзин).

Перечень обид продолжался: «Потомъ же гордостнии Немьцы и всех жителей Руских истребиша отъ земли Ливонския и домы ихъ и вся Русьская коньца, иже во градехъ Ливонских себе похитиша, так же паки потом и приходящихъ къ нимъ Рускимъ гостем и всякимъ купьцемъ многу тьщету купли их содеваху и имения их лишаху и осрамляху ихъ поноснымъ бесчестиемъ обругаху ихъ».

То, что русских купцов с завидной регулярностью грабили в Ливонии, отрицать было глупо. То, что царь Иван ищет повод для вторжения в Ливонию, тоже было понятно, недаром в адрес немцев прозвучала знаковая фраза: «Аще ли же неисправлени будутъ, то мечемъ своимъ претяше имъ».

Это была уже прямая угроза. Неприкрытая.

Ливонцы пуще огня боялись победителя Казанского и Астраханского ханства, что и засвидетельствовано русскими летописями. Та же «Книга степенная царского родословия» отмечает, что «божьи дворяне» были «страхомъ одержими».

Поэтому, выслушав все претензии в свой адрес, они скоренько снарядили посольство в Москву, «со многимъ молением милости и мира просящее и покаряющеся обетовахуся дань даяти мимошедших летъ и въ предхотящая быти лета и коньцы Руськия по древнему очистити и церкви Божия воздвигнути Рускимъ людемъ невозбранно дерзати». Как видим, немцы смиренно приняли практически все требования Ивана IV. Разрешали русским беспрепятственно возводить в Ливонии православные храмы. Даже соглашались выплатить легендарную «юрьевскую» дань, причем не только давать ее ежегодно в будущем, но и за прошедшие 50 лет, по одной немецкой марке с жителей Дерпта и области. Первая выплата должна была состояться в 1557 году. Мало того, по свидетельству Н. М. Карамзина, магистр клялся не вступать в союз с польским королем! И хотя царю была нужна война, он решил выждать. То ли еще не был к войне готов, то ли не хотел выглядеть агрессором в глазах «международного сообщества» того времени. Ждал, когда ливонцы совершат ошибку. И дождался.

Когда царский посол прибыл в Дерпт, чтобы ратифицировать договор, то ливонцы начали тянуть время, поскольку не желали становиться данниками Ивана IV. В итоге решили грамоту подписать, но при вручении объявить, договорной силы она не имеет, поскольку для этого необходимо согласие германского императора. Но государев человек только ухмыльнулся на немецкие уловки: «Царю моему нет дела до Императора! – сказал Посол. – Дайте мне только бумагу, дадите и серебро» (Н. М. Карамзин). А по прибытии в Москву доложил куда следует о вражьих происках. Что же касается Ивана Васильевича, то он с тех пор прибавил к своему титулу (и так не маленькому) – государь Ливонской земли. Так и писался отныне в грамотах да указах.

Прошло совсем немного времени, и к русскому царю вновь явились послы от магистра Вильгельма фон Фюрстенберга. В этот раз они стали просить об облегчении дани. Но это был уже перебор. Утомили своим словоблудием ливонцы Ивана Васильевича.

«Посольствами, учтивыми словами, льстивыми обещаниями, и навлекли на себя ужасное двадцатипятилетнее бедствие, в коем, среди развалин и могил, пал ветхий Орден как утлое дерево» (Н. М. Карамзин).

Царь их даже слушать не стал, велел вести дело боярам, а сам демонстративно распорядился готовиться к войне.

В январе 1558 года государева рать, где основную массу составляли служилые татары и представители народов Поволжья, вторглась в Ливонию. Царь знал, что делал, когда посылал на врага войско, состоявшее преимущественно из мобильных легковооруженных всадников. Большая война с осадой городов и полевыми сражениями в данный момент была ему не нужна, а вот пройтись по вражеской территории быстрыми отрядами татарской конницы, которые как метлой выметут у ливонцев все их добро, нажитое непосильным трудом, было вполне приемлемо. Нагнать на немцев страху, посеять смятение в их душах перед решающей кампанией, нанести максимально возможный материальный урон врагу – вот чего в данный момент добивался Иван IV. И надо сказать, это ему удалось.

Царское воинство огнем и мечом прошло по Прибалтике, вычищая закрома и амбары зажиточных ливонцев. Города не штурмовали принципиально, зато потрошили и жгли предместья и пригороды, которые жители предусмотрительно покидали, спеша укрыться за городскими стенами. Области и посады Дерпта, Нарвы (русские называли ее Ругодив), Раковора, Алыста, Аксилуса, Нейгаузена, Маринбурга и многих других замков и городов Ливонии были выжжены дотла. Гарнизон Дерпта был разбит наголову во время вылазки. Командующие царевой ратью князь Михаил Глинский и хан Шиг-Алей прошли Ливонию вдоль и поперек, за малым не дойдя до Риги и Ревеля. Потерь практически не было, зато трофеи превысили все мыслимые размеры. Напоследок воеводы отправили к магистру гонца, который и передал тому на словах зловещее предупреждение: «Аще не исправитеся передъ государем, горша сего узрите надъ вами» (Книга степенная царского родословия). Коротко и ясно.

Фон Фюрстенберг все понял и спешно отправил в русскую ставку новое посольство, где соглашался на все условия Москвы. Государь дал добро, и дело пошло на мировую. Но тут магистра подвела Нарва.

Нарушив перемирие, нарвский гарнизон самочинно, никого не предупреждая и ни с кем не советуясь, открыл артиллерийский огонь через реку Нарову по русской крепости Ивангороду. Царь страшно разгневался, повелел русским пушкарям из Ивангорода бомбардировать Нарву, а воеводам нанести удар по Ливонии со стороны Пскова. Русская рать снова вторглась в Ливонию и занялась привычным делом – жечь и разорять вражеские земли. И дело не в том, что наших ратников внезапно обуяла алчность и дух стяжательства, причину подобного поведения царского воинства назвал Н. М. Карамзин: «Россияне, посланные не для завоевания, а единственно для разорения земли».

Терять ливонцам было уже нечего, да и терпение их к этому моменту уже было на нуле, поэтому, собрав значительные силы – пехоту, конницу и артиллерию, они вступили с русскими в бой. Однако воевода Темкин проявил себя молодцом, разнес немцев вдребезги и, согласно летописи, захватил множество пленных и четыре пушки. После этого успеха государева рать повернула обратно.

И фон Фюрстенберг, и дерптский епископ отдавали себе отчет в том, в какой критической ситуации оказались. Вновь были отправлены в Москву послы, чтобы замириться с Иваном IV на его условиях. На время переговоров царь запретил своим воеводам вести боевые действия. Однако под Нарвой вновь произошли события, которые радикально изменили ситуацию. Складывается такое впечатление, что в гарнизоне нарвского замка служили сплошь одни вредители и анархисты, которым было совершенно наплевать на приказы, отданные свыше. Авторитетов для них не существовало. У них было свое видение ситуации. Едва ливонское посольство поспешило в Москву, как они снова начали обстреливать Ивангород.

На справедливую претензию царских воевод, почему снова началась пальба, представители магистрата отвечали, что пальбу ведут люди орденского командора и по его приказу, а они ничего с этим поделать не могут – «мы не можемъ его уняти».

Висковатов А. В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Ратник в бахтерце и в шеломе

«Не можете вы – сумеем мы!» – примерно так могли рассуждать государевы воеводы Григорий Куракин и Иван Бутурлин после бесполезной беседы с властями. И Ивангород ответил Нарве. Да так ответил, что немцам небо показалось с овчинку! Судя по всему, ратники перетащили все пушки на одну стену, поскольку в «Книге степенной царского родословия» прописано четко – «стреляти изо всего наряду». Закончив установку орудий и изготовившись к длительной стрельбе, русские обрушили ураганный артиллерийский огонь на враждебный город. От пушечных залпов сотрясались стены Ивангородской крепости, у людей закладывало уши, но яростная пальба не прекращалась ни на минуту. По Нарве били и каменными ядрами, которые рушили крепостные стены, превращая в кучу хлама постройки, и огненными, от которых в городе занялись пожары. Стреляли так люто и умело, что Нарва начала заниматься огнем, тушить который было просто некому, ибо жителей охватила паника. Слишком уж часто русские ядра сеяли смерть среди горожан. Удальцы-пушкари, скинув от орудийного жара кафтаны и закатав рукава нательных рубах, прицельно лупили по городу, превратив его в кромешный ад. Такого испытания в Нарве не выдержали, вновь послали к воеводам делегацию с мольбой о пощаде.

Оставив в Ивангороде заложников, немцы поспешили в Москву, где били государю челом за город Нарву и всю область, целовали крест на верность Ивану IV и его детям. Примечателен приказ Ивана своим воеводам: «Повеле государь воеводам своимъ берещи ихъ от маистра» (Книга степенная царского родословия). Получается, что царь-батюшка Нарву все же отжал у ордена, и теперь жители города рассматривают фон Фюрстенберга и иже с ним как своих врагов. Только вот беда, в Нарвском замке засел орденский командор с гарнизоном, который мог с успехом контролировать весь город, а значит, победа была не полной. Для решения возникшей проблемы в Ивангород были направлены воеводы Алексей Басманов и Данила Адашев с дополнительными войсками, чтобы в случае необходимости применить силу.

Тем временем, исполняя приказ государя, Бутурлин и Куракин послали ратников за реку Нарову, чтобы те несли дозорную службу и в случае прибытия ливонских войск на помощь Нарве задержали бы их до подхода главных русских сил. И как чувствовали! Враг вскоре был обнаружен. От Ревеля на запад двигалось большое войско, в состав которого входила конница, пехота и артиллерия. Согласно летописи его послал магистр на помощь командующему нарвским гарнизоном Шелленбергу.

Задумка сама по себе, может, была и неплохая, но ничего путного из нее не вышло. Ливонцы, осторожно продвигаясь к намеченной цели, выслали вперед сторожевой отряд из тысячи бойцов, но русские, готовые к такому развитию событий, активно его атаковали и разбили в пух и прах, захватив при этом в плен тридцать три человека.

После этого немцы спешно ретировались.

И тут случилось неожиданное. Уведав о том, что к ним идет подмога, в магистрате Нарвы решили, что теперь им необязательно подчиняться русским, и послали в Ивангород делегатов, которые нагло заявили, что их послы в Москве не имели полномочий передавать город Ивану IV.

К государю немедленно помчался гонец, чтобы поведать о новом вероломстве немцев. Однако события на северо-западе развивались столь стремительно, что второй гонец от Басманова и Адашева прибыл в столицу одновременно с первым и привез весть о взятии Нарвы русским воинством.

Война быстро набирала обороты.

11 мая 1558 года в Нарве вспыхнул большой пожар. Об его истинных причинах судить трудно, поскольку летописец доносит до нас просто удивительную историю. Суть ее в том, что некий немчин стал варить у себя на дому пиво, и тут ему попалась на глаза икона святого Николая-чудотворца. Недолго думая, иноверец схватил секиру и, расщепив икону, бросил в огонь под котлом, для растопки. Сразу же полыхнуло, запылало, и огненный столб охватил сначала дом осквернителя святыни, а затем перекинулся на близлежащие дома. Вскоре уже пылал весь город.

Стоявшие на крепостной стене Ивангорода воеводы Алексей Басманов и Данила Адашев видели все, что творилось за рекой, и понимая, что другого такого удобного момента может и не быть, велели трубить атаку. Немцы все свои клятвы перед царем порушили, и то, что государь, узнав об этом, разгневается и велит Нарву штурмовать, сомнений у воевод не вызывало. Только вот когда еще их гонец до Москвы доскачет, а потом назад вернется! Значит, ждать нечего, лучше ударить прямо сейчас, пока горожане и солдаты гарнизона заняты тушением огня. Промедление в таком деле грозит большими неприятностями атакующей стороне, а более удобного момента может не представиться вообще.

Даешь Нарву! – разнесся разрозненный гул голосов над берегом.

Русские ратники бросились к реке. Нарова была своенравна: глубока и быстра, но царево воинство ей было не остановить. Всадники бросались в реку на конях и при полном вооружении, смело направляясь к противоположному берегу. Пешие воины плыли кто на чем мог: на досках, на бревнах, словом, на всем, что было под рукой. Вместе со своими людьми переправились и воеводы.

А Нарва продолжала пылать, пожар все усиливался, и вскоре огромный огненный столб поднялся над городом. Занятые тушением огня, горожане и воины гарнизона не сразу и заметили, что русские затеяли переправу на их берег, а когда заметили, то было поздно. Государевы люди перемахнули через реку и бросились к городским стенам. Своих бойцов в атаку на Русские ворота повели стрелецкие головы Тимофей да Андрей. Позднее к ним присоединились Адашев с Басмановым. Колыванские ворота штурмовал Иван Бутурлин. Счет шел на минуты, но их-то и не было в распоряжении защитников. Стрельцы Басманова и Адашева в отчаянной рукопашной схватке опрокинули вышедших им навстречу солдат гарнизона и прорвались на улицы Нарвы.

Колыванские ворота ливонцы успели захлопнуть, но в створки сразу же ударил десяток топоров, затем ухнули бревном, и, сбив запоры, русские хлынули в город. Воины разбитого гарнизона бросились спасаться в Верхний замок (летопись называет его Вышегородом) и там заперлись на все возможные засовы и запоры, надеясь отсидеться до прибытия помощи от магистра. Но не тут-то было!

Русский натиск было уже не остановить. Пока одни ратники бились с немцами, а другие ломали ворота, из Ивангорода сумели переправить пушки и вкатить их в Нарву. Мало того, пушкари тащили к замку захваченную орденскую артиллерию и, выкатив ее на боевые позиции, стали обстреливать последний оплот ливонцев. Пока сквозь дым и огонь пушкари били по стенам и башням Верхнего замка, разрушая укрепления и убивая защитников, остальные ратники сооружали лестницы, чтобы пойти на приступ. Яростный обстрел не прекращался ни на минуту, ядра на замок сыпались со всех сторон – и с городских улиц, и из Ивангорода, и даже со стен Нарвы, которые уже были захвачены русскими. И нервы у немцев не выдержали; будучи совершенно деморализованными, они послали к воеводам парламентеров, чтобы начать переговоры о сдаче.

Условия осажденных были приняты. Командор Шелленберг, остатки гарнизона, а также те из немцев, кто не хочет оставаться в городе, могут беспрепятственно его покинуть, оставив все свое имущество победителям. Препон им никто не чинил. Что же касается русских, то они вместе с горожанами занялись тушением пожара, который бушевал с неослабевающей силой.

Число трофеев, захваченных в ходе этой скоротечной операции, было огромным – одних пушек было захвачено 230! И все это случилось, когда в трех милях от Нарвы стояла ливонская армия под командованием Готарда фон Кетлера, командора Феллинского и Зегегафена, командора Ревельского. То есть прямо у них под самым носом. Однако, невзирая на то, что шум и грохот сражения доносились до них, эта парочка даже не соизволила послать к городу разведку, рассуждая, по словам Карамзина, о том, что «крепость, имеющая каменные стены и железные ворота, должна без их помощи отразить неприятеля». Вот и доболтались.

Теперь над городом развевались русские флаги.

Штурм хорошо укрепленного города под боком у неприятельской армии явился блестящей импровизацией русских полководцев.

Но есть во всем этом ряд ключевых моментов, которые хотелось бы поподробнее разобрать. Прежде всего, это относится к пожару, который охватил Нарву. То, что бедствие приняло для горожан поистине эпические масштабы, сомнений не вызывает: «изыде пламень и начать палити вся домы въ Ругодиве. И никто же не може ни мало утолити огненаго сверепьства» (Книга степенная царского родословия). Интересно следующее – почему он возник.

Понятно, что практически во всех источниках приводится рассказ о местном пивоваре и образе Николая Чудотворца, но в «Летописце Русском» содержится информация несколько иного свойства: «Мая в 11 день, в среду, загорелося в Ругодиве и почало горети во многих местех». Об этом же самом свидетельствует и В. Н. Татищев. Понятно, что один пьяный пивовар не смог бы поджечь город сразу во многих местах! Это могло произойти только в одном случае – если кто-то осуществил широкомасштабную диверсию. Недаром в Ивангороде находился тогда Алексей Басманов, это как раз его стиль. Но это лишь предположение и не более того.

С другой стороны, Франц Ниенштедт, рижский бургомистр, в своей «Ливонской летописи» прямо назвал виновника катастрофы: «случился по воле Господней, в доме одного цирюльника, именем Кордта Фолькена, пожар и скоро распространился повсюду, потому что дома и крыши были деревянные». Вот и все. По воле Господней случился пожар, и потому всякие изыскания, по мнению бывшего бургомистра, неуместны. А значит, и причину, по которой обрушилось на головы горожан это стихийное бедствие, вы вольны выбрать сами. Сойдемся в одном: он послужил и сигналом и побудительным мотивом для русской атаки, а также значительно облегчил русским войскам взятие города.

Теперь о том, как происходил штурм города. В Н. Татищев отмечает, что броску русских войск через реку Нарову предшествовали переговоры воевод с членами магистрата Нарвы: «на чем били челом государю, чтобы на том слове стояли и государю добили челом; и их в городпустили». О том же сообщает и «Русский летописец». Лишь после того, как получили от немцев отказ выполнить их законные требования, Адашев и Басманов начали штурм.

Вполне возможно, что именно после этого отказа Басманов и отдал приказ своим людям поджечь город, а остальное было уже делом техники. Ведь Басманов был не тот человек, кто надеялся лишь на волю случая.

Н. М. Карамзин приводит версию совершенно противоположную, у него инициатива атаки принадлежит простым ратникам: «Россияне из-за реки увидели общее смятение в городе и, не слушаясь Воевод своих, устремились туда».

«Книга степенная царского родословия» в какой-то мере объединяет обе версии, правда не упоминает факт переговоров: «Воеводы же царя и великаго князя, иже во Иване граде, и прочии людие видеша велий пожаръ въ Ругодиве и вси скороустремительно поидоша къ Ругодиву за Нерову реку». А «скроустремительно» – это значит моментально и особо не раздумывая.

Да и сам факт того, как проводилась переправа, свидетельствует в пользу того, что все случилось спонтанно и ничего подготовлено не было. По свидетельству «Книги степенной царского родословия», река Нарова «иже бяше вельми глубока и быстра, ея же иногда с нуждею въ кораблецехъ перехождаху великия ради глубины и быстроты». Как видим, водная преграда перед русской ратью достаточно серьезная и на первый взгляд ее просто так не одолеешь. И тем не менее: «Тогда же, Богом подвизаеми, овии на конехъ вооружены, инии же на дщицах и прочие же на простых древесех не мокрено и не вредно преидоша реку, яко ангеломъ носими и приидоша къ Ругодиву» (Книга степенная царского родословия). Перед нами – спонтанно организованная атака, каждый переправляется через реку как может и на чем может. Организованные действия с участием воевод начинаются лишь на противоположном берегу, а до этого – сплошной навал.

Поэтому вполне вероятно, что переговоры с представителями властей Нарвы могли произойти накануне, а сам штурм был проведен спонтанно, когда воеводы решили воспользоваться благоприятными обстоятельствами для атаки.

Франц Ниенштедт также сообщает о том, что причиной внезапного штурма Нарвы стал именно пожар: «Как только московиты в лагере, лежавшем по ту сторону речки, это заметили, то переправились на лодках и плотах, подобно рою пчел, на другую сторону, взобрались на стены и, так как нельзя же было в одно и то же время и пожар тушить, и врага отражать, то жители и убежали в замок, а город предоставили неприятелю».

Как видим, успех был полный; что еще хотелось бы отметить, так это мастерские действия русских пушкарей, которые в буквальном смысле слова разбомбили Верхний замок и заставили гарнизон капитулировать. Примечательно, что весь захваченный полон был впоследствии отпущен по личному указу царя.

Взятие Нарвы стало колоссальным успехом русских войск. Путь к захватам в Ливонии был открыт, поскольку у Ивана IV появилась прекрасная военная база, опираясь на которую можно было развивать наступление в глубь страны. К тому же государь наконец-то получал торговый порт на Балтийском море, откуда мог вести торговлю с Западной Европой. Именно из Нарвы будут выходить в море знаменитые корсары Ивана Грозного, наделавшие большой переполох в регионе. Одновременно новгородский архиепископ Пимен освятил град «отъ Латыньскаго нечестия» и распорядился начать строительство православных храмов. Вместе с ним, для укрепления православной веры, прибыли Юрьевский архимандрит и Софийский протопоп.

Русские пришли в Ливонию надолго, но, к сожалению, не навсегда.

Тем временем в Москве объявилось ливонское посольство и ударило челом государю, умоляя его отменить «юрьевскую дань», «понеже земля их вывоевана и платити нечем» (Книга степенная царского родословия). По большому счету, они были правы, ибо январский погром, который устроили московские воеводы в Прибалтике, не только подорвал экономику страны, но и дал в казну Ивана IV гораздо больше денег, чем ему были должны ливонцы. Но времена изменились, Нарва пала, и момент постараться решить ситуацию мирным путем был для руководства конфедерации упущен. Ибо государь всея Руси заявил: «Пусть Магистр, Архиепископ Рижский, Епископ Дерптский лично ударят мне челом, заплатят дань со всей Ливонии и впредь повинуются мне, как Цари Казанские, Астраханские и другие знаменитые Владетели: или я силою возьму Ливонию» (Н. М. Карамзин). Магистр и епископ Дерпта упустили свой момент, боясь слишком много потерять; теперь же они остались ни с чем. Тот же Бальтазар Руссов не без иронии отметил: «Когда же они охотно дали бы деньги, то московит уже не захотел брать».

Поэтому те 60 000 талеров, которые собрали магистр и епископ Дерпта, были для них как мертвому припарка: «Но время прошло: Государь требовал уже не дани Юрьевской, а подданства всей земли. Началась иная война, и Россияне, снова вступив в Ливонию, не довольствовались ее разорением; они хотели городов и постоянного владычества над нею» (Н. М. Карамзин).

По большому счету, у нас сложилось впечатление, что Грозным царя Ивана прозвали не только и не столько потому, что он боярам головы рубил и измену во вверенном ему государстве изводил, а потому что был он таковым для врагов Руси. Правители соседних земель его просто боялись, поскольку одолеть Русское государство в одиночку у них не было никаких шансов. Потому и набросились затем на него всем скопом, как стая собак на раненого медведя. Типично европейский подход. Заметим, что Иван Грозный не был образцом либерализма и добродетели, были в истории Руси государи намного мягче. Однако это для Руси, и не европейцам царя Ивана судить, ибо по сравнению с теми, кто правил в это время в самой Европе, он был действительно агнец божий. На фоне английского тирана Генриха VIII или Филиппа II Испанского, залившего кровью не только свою страну, но и Нидерланды, Иван Васильевич выглядит настоящим гуманистом. А ведь был Карл XII французский, организатор и вдохновитель резни в Варфоломеевскую ночь. Да и правившая после Генриха VIII Елизавета Английская, при всем своем величии, отнюдь не полевой цветочек. Головы рубила не меньше нашего государя и в борьбе за власть в выборе приемов не стеснялась. Лучшим тому подтверждением может служить судьба шотландской королевы Марии Стюарт.

Но вернемся к нашей теме.

Боевые действия развернулись с новой силой. 25 мая Данила Адашев осадил город Нейшлос (русские называли его Сыренск), который также стоял на реке Нарове. Окружив его со всех сторон и установив на позициях артиллерию, воевода велел выкопать по периметру городских укреплений окопы, в которых и посадил стрельцов с пищалями. После чего начался планомерный обстрел Нейшлоса. Ливонцы ответили с крепостных стен и башен, и артиллерийская дуэль продолжалась вплоть до 6 июня, когда местный командор решился на капитуляцию. Немцы покинули город без оружия, снаряжения и пушечного парка, оставив все это русским. Вскоре в Сыренске была заложена православная церковь святого Иллариона, поскольку именно в день его памяти гарнизон сложил оружие и распахнул перед государевыми людьми ворота.

Чориков Б. Взятие Нарвы войсками Ивана Грозного

Практически одновременно с Нейшлосом были захвачены замки Везенберг – «после Нарвы самый лучший и знатный изо всех, занятых в этот раз» (Хроника провинции Ливония) и Тольсбург. Причем первый из них, учитывая его стратегическое значение, сразу же окружили дополнительными укреплениями. Все эти успехи русских войск вызвали страшную панику среди «божиих дворян», и началось поголовное бегство рыцарей и командоров из ливонских замков и крепостей.

Все это время фон Фюрстенберг и Дерптский епископ Герман стояли с войском у городка Киримпе, не делая никаких попыток как-то повлиять на ситуацию. И пока они там простаивали, в наступление перешла армия под командованием воевод Андрея Курбского, Петра Шуйского и Василия Серебряного.

Цель похода одна – Дерпт.

Началась кампания непросто.

Неожиданно упорное сопротивление гарнизона, оказавшегося на пути государева воинства, который засел в замке Нейгаузен, едва не спутало русским все карты.

Именно оборона Нейгаузена является самой героической страницей в истории противостояния ордена и царских воевод в Ливонскую войну. Небольшой гарнизон из двух сотен воинов и крестьян под руководством командора Укскиля фон Паденорма в течение месяца мужественно отражал атаки многотысячной вражеской рати. Ливонцы метко отстреливались из пушек, отчаянно рубились на стенах и долгое время не пропускали русских ратников в замок. Недаром в «Летописце Русском» отмечен героизм защитников Нейгаузена: «А стояли под ним три недели, и билися немцыдобре жестоко и сидели на смерть». По приказу Шуйского, пушки подтащили под самые оборонительные сооружения замка и пальбой прямой наводкой превратили стены и башни в груды щебня. После этого стрельцы пошли в атаку и прорвали первую линию укреплений. Фон Паденорм велел отступить в верхний замок. Там ливонцы перевели дух, а затем открыли меткую стрельбу из пушек, нанеся осаждающим большие потери: «Из норяду немцы побили многих» (Летописец Русский). Неистовый рыцарь Укскиль был готов продолжать борьбу и дальше, но тут уже взбунтовались его собственные воины.

Не надеясь на помощь извне и понимая, что шансов на успешное завершение осады у них нет, они отказались подчиняться приказам командора. Фон Паденорм вступил с воеводами в переговоры и 30 июня 1558 года покинул Нейгаузен. Из уважения к мужеству защитников им было позволено уйти с оружием и знаменами. Впрочем, по некоторым сведениям, их все же ограбили на дороге.

А что же магистр? А ничего, так и стоял себе у Киримпе с войсками. Ковырял в носу. Но как только получил известие о взятии Нейгаузена, велел городок сжечь, а сам повел армию к Дерпту. И правильно сделал, поскольку Шуйский решил покончить с ливонской армией и развязать себе руки для осады Дерпта: «И поидоша, взыскающе маистра и бископа, и близ их идоша» (Книга степенная царского родословия).

Здесь начались разногласия во вражеском стане. Магистру его собственная судьба была важнее общих интересов. Защищать Дерпт он лично не собирался. В итоге, фон Фюрстенберг бросил епископа Германа на произвол судьбы в Дерпте и спешно пошел к городку Валку, надеясь оторваться от преследования. Но и это ему не удалось. Русские были активнее и быстрее. Ливонский арьергард под командованием Готарда Кетлера был разбит наголову, после чего вся армия во главе с магистром обратилась в паническое бегство по направлению к Вендену. По словам Н. М. Карамзина, немцы драпали «так скоро и в такой жар, что люди и лошади издыхали от усталости». Летописец был еще более лаконичен: «Маистръ же во стремьнины убежа» (Книга степенная царского родословия).

Теперь ничего не мешало князю Шуйскому заняться Дерптом, и 11 июля 1558 года русская армия появилась под стенами города. Многотысячное воинство обложило Дерпт и стало окружать его земляными укреплениями, устанавливая на них тяжелую артиллерию. Перед позициями окопались стрельцы. Грохот русских пушек 14 июля 1558 года возвестил возмущенной Европе о том, что осада Дерпта началась.

Боевые действия во время этого противостояния совершенно по-разному отражены в русских и зарубежных источниках. Что вызывает некоторое удивление. Наши летописцы рассказывают о многочисленных стычках и вылазках между русскими ратниками и воинами гарнизона, в иностранных хрониках такие сведения отсутствуют. В них нет даже намека на что-либо подобное, все сводится к пассивному сидению за стенами и ожиданию помощи от магистра. А уж на обвинения в трусости горожан и гарнизона немецкие хронисты не скупятся.

Висковатов А. В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Ратник в юшме и в мисюрке

Дадим слово Бальтазару Руссову. Рассказав о том, как воевода Шуйский окружил Дерпт войсками, «немецкий Нестор» сообщает следующую информацию: «И хотя он ни разу не выстрелил и не поранил ни одного человека, несмотря на то из большего страха и легкомыслия ему беспрекословно сдали Дерпт 18 июля, после того как он даже недели не стоял под ним». Вот и вся осада! Пришел, напугал горожан до смерти, а те поддались панике и распахнули ворота. Никакого героизма и подвигов как с той, так и с другой стороны.

В русских источниках все выглядит совершенно иначе: «Как пришли воеводы к Юрьеву и наряд из судов выняв и стрелцы у города перед турами закопалися и с города немцов збили. И вылазили немцы на передовой полк, и головы с детми боярскими на них напустили и побили многих, а иных поймали. И иные выласки были и везде их, дал Бог, побивали. А из наряду били шесть день, в стену городовую розбили и в городе из наряду многих людей побили» (Летописец Русский).

Как видим, все с точностью до наоборот.

Обычно немецкие хронисты не упускали ни малейшего шанса, чтобы показать храбрость и ратное мастерство своих соотечественников. По поводу и без повода. С подобным подходом мы сталкивались уже не раз и не два.

В этом случае они с удивительной язвительностью напустились на своих земляков. Видимо, удивительное бездействие магистра и его откровенную трусость нужно было хоть чем-то обосновать и оправдать. А в данном случае это было делом не простым.

Более подробно и правдиво расписал события Франц Ниенштедт. Он достаточно подробно рассказал об осадных работах русских, массированном обстреле города, а также о бегстве дворян из осажденного Дерпта. Так же бывший рижский бургомистр рассказывает о слабости городского гарнизона, который был значительно обескровлен прошлогодним моровым поветрием. Но самым главным фактором, который предопределил сдачу города, по мнению Ниенштедта, стало то, что магистр отказал защитникам в помощи. Когда к фон Фюрстенбергу пришли два крестьянина и принесли послание от Дерптского епископа с просьбой о помощи, то магистр честно заявил: боится встречи с огромным русским войском. Зато пообещал усердно молиться за жителей осажденного города.

Можно понять то состояние, в котором оказались горожане, когда получили такой ответ. Командованию ливонской армии на них было просто наплевать, и никто этого не скрывал. А Шуйский тем временем все теснее сжимал кольцо осады, и русские пушки проломили городские стены во многих местах. Поэтому, когда царские воеводы предложили жителям Дерпта сдаться, обещая им милость государеву, грозя в противном случае перебить всех, даже малых детей, горожане отнеслись к этому со всей серьезностью.

Епископ выпросил у Шуйского два дня перемирия для обсуждения условий сдачи, и воевода дал добро.

Н. М. Карамзин приводит текст документа, согласно которому Дерпт распахнул ворота: «1) Государь дает Епископу монастырь Фалькенау с принадлежащими к оному волостями, дом и сад в Дерпте; 2) под его ведомством будут Духовенство и церкви Латинские с их достоянием; 3) Дворяне, желающие быть подданными России, спокойно владеют своими замками и землями; 4) Немецкие ратники выйдут из города с оружием и с пожитками; 5) в течение двенадцати дней всякий Дерптский житель волен ехать куда хочет; 6) исповедание Аугсбургское остается главным и без всяких перемен; 7) Магистрат Немецкий всем управляет, как было, не лишаясь ни прав, ни доходов своих; 8) купцы свободно и без пошлин торгуют с Германиею и с Россиею; 9) не выводить никого из Дерптской в Московские области; 10) кто захочет переселиться в другую землю, может взять или продать имение; 11) граждане свободны от ратного постоя; 12) все преступления, самые государственные, даже оскорбление Царского величества, судятся чиновниками Магистрата; 13) новые граждане присягают Царю и Магистрату».

Как видим, никаких ущемлений прав местного населения нет и в помине, это просвещенным европейцам вольно вопить о патологической жестокости царя.

После того, как все условия были согласованы, русские войска вступили в Дерпт. Накануне его покинули епископ, который отбыл в свой монастырь, а также солдаты гарнизона и те из жителей, которые не хотели жить под властью царя Ивана. Впрочем, епископ вскоре был вызван в Москву, где и скончался со временем.

Фон Фюрстенберг воспользовался ситуацией и, желая как-то оправдать свою трусость и бездействие во время осады, свалил все на епископа, объявив Германа предателем. Дескать, по его вине и пал Дерпт. Магистр повел себя очень подло, но ничего другого сделать не мог. Нужно было кого-то утопить, чтобы выплыть самому. Это было легче сделать, чем подставить свою голову под русские сабли. У труса свое оружие и свои победы. Как говорится, неважно быть, сумей прослыть.

Что же касается тех горожан, которые покинули город и двинулись в глубь Ливонии, то они были цинично ограблены магистром и его людьми.

Это было резким контрастом с поведением пребывающих в Дерпте русских. Ратникам, находившимся в городе, было под страхом смерти запрещено чинить насилие в отношении местных жителей, а немцам воевода запретил продавать горячительные напитки. От греха подальше.

Бальтазар Руссов оставил описание той громадной добычи, которая досталась победителям: «Но невозможно описать, сколько сокровищ взял московит в этом городе деньгами, серебром и золотом, и всякими драгоценностями и уборами от епископа, каноников, дворян и бюргеров… Вообще московит добыл тогда в Дерпте такое множество различных запасов и товаров, что на них легко было бы дерптцам достигнуть долгого безопасного мира или же вести сильную войну с московитом, чем город и вся земля были бы сохранены невредимыми. Но тогда никто не хотел расставаться с деньгами». Как говорится, скупой платит дважды.

Более чем трехсотлетнее владычество немцев в Дерпте закончилось. Город, который отчаянно защищал князь Вячко в 1224 году, вновь перешел к русским.

Падение Дерпта стало кульминацией кампании 1558 года. После этого русские войска веером рассыпались по Ливонии, захватывая города, крепости и замки. Были покинуты гарнизонами замки Лаисе, Оберпален, Ринген и Кавелехте. Князь Даниил Ростовский захватил Раковор и Порхол. Воевода Никита Приимков не дошел до Ревеля десять верст, повоевал всю область и вернулся назад. Князь Михаил Репнин также повоевал земли Ревеля, а вместе с ними области Пайды (Вейсенштейна) и Феллина. Всего же за период с мая по октябрь 1558 года русскими войсками было занято и захвачено 20 городов и замков. От этой смертельной раны Ливонская конфедерация никогда не оправилась.

Впрочем, жители Ревеля могли избежать всех этих погромов и атак, если бы, подобно дерптским горожанам, сдались на милость Ивана IV. Ведь сразу после занятия Дерпта воевода Петр Шуйский послал в Ревель боярина с предложением признать власть государя всея Руси на условиях, гораздо более выгодных, чем те, на которых сдался Дерпт. Однако последовал высокомерный отказ. В итоге все обернулось для ревельцев несколькими продолжительными осадами, разорением земель и гибелью множества людей. Русские же воеводы отвели свои полки на зимние квартиры.

Тем временем фон Фюрстенберг, оказавшийся никчемным правителем и бездарным военачальником, был вынужден сложить с себя сан магистра и главнокомандующего ливонской армией, передав свои полномочия Готарду Кетлеру. Этот был полон энтузиазма продолжить борьбу и стал спешно собирать силы для решительного контрнаступления.

Год 1558-й, столь славный для русского оружия, подходил к концу, когда ливонская армия, насчитывающая 10 000 бойцов, осадила замок Ринген, находившийся в шести милях от Дерпта. В нем находилось около 90 русских ратников – сорок детей боярских да пять десятков стрельцов под командованием стрелецкого головы Русина Игнатьева. Планы у Кетлера были грандиозные, он однозначно надеялся вернуть Дерпт и не рассчитывал на долгую задержку под стенами замка. Но случилось то, чего он не мог ожидать, – маленький гарнизон замка сражался так отчаянно, что на целых шесть недель задержал армию магистра. «И бишася съ Немцы крепко и изнемогаша» (Летописец Русский). Магистр Готард взял замок в кольцо и окопал рвом, а с наружной стороны окружил свой лагерь телегами, опасаясь удара царских воевод с тыла. Ливонцы каждый день ходили на приступ, обстреливали Ринген из осадных пушек, но толку от этого не было никакого, государевы люди бились отчаянно, а голова Игнатьев умело руководил обороной.

Русские полки несколько раз принимались атаковать немецкий лагерь с тыла, чтобы отогнать противника от крепости. Однако войска эти были не полностью укомплектованы личным составом, и люди в них были очень утомлены. Как сообщает «Русский Летописец»: «С воеводами люди не многие да и те истомны добре».

Скорее всего, именно поэтому ливонцам довольно легко удавалось отражать все атаки, держа противника на расстоянии, делая ставку на массированный огонь из аркебуз и пушек.

Но, несмотря на эти неудачи, казалось, что все обойдется. Враг тоже делал ошибки, принимая необъяснимые решения, казалось бы, ведущие к краху кампании. Дело в том, что, испытывая затруднения с продовольствием, Кетлеру взбрело в голову разделить армию на две части. 4000 воинов он отправил со своим братом Иоганном добывать провиант. Тот, отойдя от лагеря, в свою очередь, распустил по окрестностям людей и тут же угодил под удар отряда князя Михаила Репнина, шедшего на помощь Рингену. Разгром был классический. Во время первого столкновения брат магистра угодил в плен, и вместе с ним эту участь разделили еще 106 человек. Остальных немцев отлавливали по окрестностям. В плен захватили еще 260 человек, а количество убитых ливонцев достигло 3000.

Это был крупный успех, который в итоге обернулся поражением.

Вскоре отряд воеводы Михаила Репнина, посланный на помощь Игнатьеву, был разбит немцами под командованием магистра, который, по емкому выражению Н. М. Карамзина «стоптал дружину Князя Репнина». А через некоторое время пал и Ринген. К этому времени у защитников закончился порох, и противостоять вражеской артиллерии они уже не могли.

Все пленные русские были убиты.

Однако, несмотря на победу, Кетлер не мог удержать замок, так же как и развивать наступление дальше. Героическая оборона Рингена свое дело сделала, к тому же к этому моменту ливонская армия потеряла более трети состава, по свидетельству Н. М. Карамзина, в ней осталось до 6000 воинов. Поэтому магистр повернул обратно, а Ринген вскоре снова был занят русскими. Единственное, на что в итоге сподобились ливонцы, так это совершили ряд набегов на Псковскую волость.

Кризис миновал, хотя и мог иметь для русских очень неприятные последствия. Дело в том, что жители Дерпта вступили в тайные сношения с магистром Готардом и призывали его к себе, обещая сдать город. Однако об этом стало известно русским властям, и в итоге всех немцев, способных носить оружие, просто вывезли из Дерпта и разместили во Пскове. Правда, когда Кетлер ушел в Ливонию, всех их вернули домой.

В общем, у магистра не задалось. Зато для конфедерации активность Кетлера вышла боком. Лучше сидел бы он себе тихонько в Риге и не высовывался. Недаром говорят, не буди лихо, пока оно тихо.

17 января 1559 года русская рать вновь начала вторжение в немецкую Ливонию. На сей раз воеводам было велено пройти по вражеской территории огнем и мечом и всю ее опустошить. О захвате опорных пунктов в данный момент речи не было. Татарская конница царевича Тохтамыша рассыпалась по землям ордена, наводя страх на обывателей. Население в панике покинуло одиннадцать городов, откуда русские вывезли пушки, церковные колокола и множество разного добра. Храбрый рыцарь Фридрих фон Фелькерзам возглавил орденское войско и попытался остановить вторжение, но в битве при Тирзене был наголову разбит князем Василием Серебряным. «И от Чесвина пришли Немецкие люди на Передовой полк и Передовым полком побили их на голову, и воевод немецких, Гедерта и Гануса, побили, а третьево Янатува взяли печатника Арцыбискупова, и всех мызников лутчих взяли живых тритцать четыре человека» (Летописец Русский). По данным Карамзина, потери немцев убитыми составили 400 человек, и по большому счету защищать Ливонию стало некому.

Русские разгулялись вовсю, их полки подошли к Риге и три дня стояли под стенами города, безнаказанно опустошая окрестности. По свидетельству «Летописца Русского», государевы люди «воевали подле моря по обе стороны Риги, да пошли вверх по Двине, по обе стороны Двины». Царевы воины появились в окрестностях Кокенгаузена – русского Кукейноса, где когда-то правил князь Вячко и откуда все начиналось.

Разгром Ливонии был полный, а ее правительство продемонстрировало свою неспособность и нежелание защитить страну. Русское воинство вернулось назад с огромным обозом, набитым трофеями, и практически без потерь. Как доложили воеводы государю, «рать его цела, а Ливония в пепле!» (Н. М. Карамзин). Казалось, еще немного, еще один поход, и с орденом будет покончено навсегда. Однако этого не произошло, поскольку Иван IV неожиданно предоставил врагу перемирие с марта по ноябрь. Как показали дальнейшие события, это было смертельной ошибкой, поэтому мы попробуем разобраться, почему царь Иван поступил именно так, а не иначе.

Дело в том, что, начиная Ливонскую войну, государь всея Руси поступал вразрез со всей своей предшествующей политикой. Прежде приоритетными были дела на востоке. Взятие Казани и покорение Астрахани были звеньями одной цепи, особенно если учитывать, что к концу правления Ивана IV под его руку перешло и Сибирское ханство. Вся логика вещей и ход событий вели к тому, что теперь царь обратит свое внимание на юг и начнет полномасштабную борьбу с Крымским ханством, войну, которая отвечала бы интересам всей страны. Пришла пора раз и навсегда покончить с хищными набегами из Крыма. Для Русского государства это было жизненно важно.

И что самое главное, возможности для этого имелись. Правительством, во главе которого стоял Алексей Адашев, была выработана довольно грамотная стратегия борьбы с крымской напастью. Правда, был еще один немаловажный момент, который нельзя сбрасывать со счетов. Начиная войну с Крымским ханством, которое являлось вассалом Османской империи, царь Иван Васильевич пусть и косвенно, но вступал в борьбу с султаном Сулейманом Великолепным. А это было как раз то, о чем давно мечтал Ватикан. Папа римский спал и видел, как русские полки сражаются с янычарами, недаром его посланцы неоднократно пытались убедить русского царя принять участие в антитурецкой лиге. Можно не сомневаться, что война с Крымом встретила бы полное сочувствие на Западе, и даже если бы ляхи в силу своей зловредности попытались насолить русским, то из Ватикана последовал бы грозный окрик. Турецкая угроза была для Европы кошмарной реальностью.

В случае с Ливонией все было с точностью до наоборот. Усиление русского государства в Балтийском регионе нарушало установившийся там баланс. Разгром Ливонии напрямую затрагивал интересы Литвы, Польши, Дании, Швеции и Ганзейского союза. Понимал ли это Иван IV? Конечно, понимал, не мог не понимать. Тем не менее он бросает столь успешно начатые дела на востоке и оборачивается лицом к западу. Начинается расхождение царя и его ближайшего окружения в вопросах внешней политики.

В начале боевые действия складывались для русских очень успешно. Был реальный шанс уничтожить Ливонию в 1559 году. И вдруг такое нелепое и глупое перемирие, остановившее победоносное шествие царских войск. Причин здесь, на наш взгляд, может быть две. Во-первых, на царя Ивана оказывалось страшное давление со стороны европейских держав. Не говоря уж о Литве и Польше, в дело влезли Швеция с Данией, выступая ходатаями за разгромленный орден. Позднее в дело сунулся даже германский император. Отмахнуться от этого было нельзя. Но была еще одна причина, и на наш взгляд, именно она сыграла решающую роль.

Вот что по этому поводу написал Н. М. Карамзин: «Сим отдохновением Ливония обязана была в самом деле не ходатайству Короля Фридерика, но услугам другого, не исканного ею благоприятеля: Хана Девлет-Гирея. Иоанн долженствовал унять Крымцев, и чтобы не разделять сил, дал на время покой Ордену в удостоверении, что Россия всегда может управиться с сим слабым неприятелем». Вроде все правильно на первый взгляд написал Николай Михайлович, только вот беда, акценты расставил неверно.

Дело в том, что наступающей стороной в этот раз оказался не крымский хан Девлет-Гирей, а царь Иван. Весной 1559 года воевода Данила Адашев, брат правителя, совершил морем набег на Крым и разгромил прибрежные улусы. По большому счету, ввиду большой войны в Ливонии можно было вполне обойтись без этого мероприятия. Но тут уже Алексей Адашев действует вопреки здравому смыслу. Не доведя до победного конца войну на северо-западе, он развязывает боевые действия на юге. С упрямством, достойным лучшего применения, Адашев продолжает свою восточную политику, вопреки сложившемуся положению вещей.

Именно раздор в высших эшелонах власти и привел к этому самому перемирию.

И пока русские полки ходили в Крым и топтались на южных границах, ситуация в Прибалтике изменилась радикально и не в пользу Русского государства.

31 августа 1559 года магистр Готард Кетлер заключил с великим князем литовским Сигизмундом II Августом договор, по которому владения ордена и архиепископа Риги переходили под протекторат Великого княжества Литовского. Понятно, что именно Сигизмунду усиление русских в Прибалтике было как нож в сердце, он прекрасно понимал, к чему приведет их усиление в Балтийском регионе и чем это будет чревато их соседям. По свидетельству С. М. Соловьева, все эти соображения он изложил в письме к английской королеве Елизавете: «Московский государь ежедневно увеличивает свое могущество приобретением предметов, которые привозятся в Нарву: ибо сюда привозятся не только товары, но и оружие, до сих пор ему неизвестное, привозятся не только произведения художеств, но приезжают и сами художники, посредством которых он приобретает средства побеждать всех. Вашему величеству небезызвестны силы этого врага и власть, какою он пользуется над своими подданными. До сих пор мы могли побеждать его только потому, что он был чужд образованности, не знал искусств. Но если нарвская навигация будет продолжаться, то что будет ему неизвестно?» Нарвская навигация была как нож в горле для «западных партнеров». Недаром ревельские купцы не стеснялись в эмоциях, когда писали письмо шведскому королю: «Мы стоим на стенах и со слезами смотрим, как торговые суда идут мимо нашего города к русским в Нарву».

Поэтому Сигизмунд и подсуетился. Взяв Ливонию под защиту, он потребовал от немцев залога в виде пяти замков, в которых его гарнизоны будут стоять до тех пор, пока орден и иже с ним не возвратят ему деньги за военные издержки. Видя, к чему все идет, и опасаясь остаться у разбитого корыта, а если быть точнее, то без земель и средств к существованию, Эзельский епископ продал за 30 000 талеров свои права на остров Эзель брату датского короля принцу Магнусу. Конфедерация стремительно распадалась, а дипломатическое ведомство Ивана IV потерпело тяжелое поражение.

Мало того, ливонцы воспользовались столь длительным сроком спокойствия, который им был предоставлен, и, собравшись с силами, атаковали русских, не дожидаясь окончания перемирия. Магистр Готард размахнулся широко, для такого дела он даже навербовал в Германии наемников, усилив таким образом свое немногочисленное войско. К его армии присоединился со своими людьми и Рижский архиепископ. Понятно, что главной целью был избран многострадальный Дерпт.

Боевые действия начались в октябре месяце. Поначалу ливонцам сопутствовал успех. Русские отряды оказались разбросаны по стране, и Кетлер без особого труда разбил некоторые из них поодиночке. Когда известия об этом дошли до Москвы, то царь распорядился, чтобы воеводы И. Ф. Мстиславский и П. И. Шуйский с полками немедленно выдвинулись к Пскову, а оттуда шли в Ливонию. Но погода выступила на стороне врага, едва русское воинство отправилось в поход, как по самые уши завязло в грязи: «В нужу рать пришла великую, а спешить невозможно» («Летописец Русский»). Тут уже не до спешки. Тетушка грязь так крепко взяла в свои цепкие объятия русские полки, что казалось, что она не хочет с ними расстаться никогда.

А тем временем, не теряя темпа, Кетлер продолжал наступление, громя разрозненные русские отряды. Подойдя к Дерпту (который теперь опять назывался Юрьев), магистр выдвинул вперед артиллерию и начал бомбардировку города. Однако князь Андрей Катырев-Ростовский, бывший в городе воеводой, не растерялся, а грамотно расставив на стенах артиллерию, велел обстреливать немецкие боевые порядки. Пушкари стреляли настолько метко, что ливонская пехота и конница были вынуждены отойти от города на версту. Конные дети боярские и пешие стрельцы постоянно делали вылазки и вступали в бой с немцами. А чтобы в тылу не действовала пятая колонна, то всех местных жителей, которые могли держать оружие, по приказу воеводы от греха подальше заперли в городской ратуше за крепким караулом. Правда, кормили и поили их вдоволь. В итоге, простояв под Юрьевом десять дней, магистр и архиепископ были вынуждены отступить. Катырев-Ростовский послал вдогонку ливонцам детей боярских, которые изрядно пощипали супостатов.

Тем временем Кетлер привел свою армию к замку Лаис, где стоял гарнизон из 400 русских ратников под командованием стрелецкого головы Кошкарова. Понадеявшись на свое превосходство в осадной артиллерии, магистр велел крушить стены и башни Лаиса. Из замка ответили точной стрельбой и уничтожили две вражеские пушки, после чего воодушевленный удачей гарнизон пошел на вылазку: «И тако многихъ Немецъ победиша и живых взяша, и доспехи ихъ и всякое многое орудие воинское поимавъ, во град внидоша» (Книга степенная царского родословия). Русские ратники опрокинули немецкие построения и разогнали врага по округе. Летописец отметил, что магистр и архиепископ отступили от города со многим срамом. Понимая, что он ничего уже больше не добьется, а также видя недовольство среди наемников, Кетлер свернул военные операции и отступил.

Расплата за авантюризм магистра наступила на следующий год. Зимой 1560 года был взят замок Мариенбург и разорены области Вендена и Вольмара. Вновь русские войска дошли до Рижского залива. А по весне уже гарнизон Юрьева ходил походом в Эстонию, причем псковские добровольцы занимались тем, что вылавливали по лесам местное население и гнали его во Псков на продажу.

Древнее и ветхое здание ордена шаталось и рушилось на глазах.

Еще в конце зимы в Ливонию с полками были посланы князь Андрей Курбский и окольничий Данила Адашев. Эти действовали быстро и нагло. Захватив замок Фегефеер и разбив ливонский отряд, воеводы узнали, что в восьми милях от замка Виттенштейн с конницей и пехотой расположился бывший магистр фон Фюрстенберг. Позиция у немцев выгоднейшая, поскольку надежно прикрыта болотом. Но Адашева и Курбского это не смутило, и, отослав все обозы с трофеями в Юрьев, они повели на врага через болото 5000 отборных бойцов. По большому счету, это была авантюра, поскольку русские увязли в грязи капитально и весь день потратили на то, чтобы из нее выбраться. Ударь по ним в данный момент ливонцы – и все закончилось бы, так и не начавшись. Но старик Фюрстенберг был верен себе, стоял на месте, не двигаясь, и спокойно поджидал неприятеля. Между тем русские лишь поздним вечером выбрались из топи и еще какое-то время не двигались, давая отдохнуть своим коням. А в полночь воеводы повели пеших ратников и детей боярских в атаку прямо на немецкий строй. Ночь стояла ясная и лунная, широкое поле простиралось между двумя армиями, но бывший магистр сдуру забыл распорядиться затушить в лагере костры, и теперь русские видели немцев как на ладони.

В течение двух часов над полем боя стояла яростная пальба из пищалей и аркебуз, а затем Курбский ввел в дело резерв и мощной атакой разогнал ливонцев. Побежали все – и фон Фюрстенберг, и его командоры, и рыцарская конница, и наемная пехота. Русские гнали врага шесть верст, до реки, где во время бегства под «божьими дворянами» обломился мост, и многие утонули. Был захвачен весь вражеский обоз и сто семьдесят знатных пленников. По свидетельству Карамзина, Курбский одержал еще шесть или семь побед, причем командуя несколькими сотнями татарских всадников, вновь встретился на поле боя с фон Фюрстенбергом, на этот раз под Феллином. И снова магистр был бит и еле унес ноги.

Летом началось наступление главной русской армии. Основная цель – замок Феллин, резиденция магистра. Рать была собрана поистине громадная – 60 000 всадников и пехотинцев при 40 осадных и 50 полевых орудиях. Иван IV прекрасно понимал, что в любой момент в войну может вступить Великое княжество Литовское, а потому спешил как можно скорее покончить с орденом. Царь-батюшка был страшно зол на Алексея Адашева за то, что тот в свое время склонил его к перемирию с немцами, а потому и отправил его из Москвы в Ливонию. Раз сам заварил эту кашу, то пусть и расхлебывает.

Тем временем «божьи дворяне» тоже не сидели сложа руки, а, собрав все силы, какие только могли, выступили навстречу врагу. Командовал этой армией ландмаршал области Сигулды Филипп фон Белль, под его знамя встала вся орденская знать. Судя по всему, фон Белль был храбрым человеком, но как военачальник талантами не блистал, поскольку не сумел наладить в своем войске службу разведки. Недаром Франц Ниенштедт счел необходимым отметить, что именно донесения разведчиков относительно численности русских войск ввели немецкое командование в заблуждение и ливонцы решились на битву. А будь иначе, возможно, ландмаршал и не стал бы так рисковать.

Русская рать не спеша двигалась берегом вдоль реки Омвожи, перевозя тяжелые ядра по воде на речных судах. По полкам гуляли слухи о том, что фон Фюрстенберг отправляет из Феллина морем всю орденскую казну в Гапсаль, подальше от театра военных действий. Воевода сторожевого полка князь Барбашин не удержался и, решив на всякий случай перекрыть дорогу к морю, повел вперед 12 000 всадников. Быстрая скачка по августовской жаре утомила как людей, так и коней, и лихой воевода распорядился сделать привал в пяти милях от замка Эрмис. Расставив около 500 человек в караулы, князь решил вздремнуть в теньке, а вместе с ним погрузилось в сон и остальное его воинство. Было 2 августа 1560 года.

Немцы появились внезапно. Тридцать ливонских рыцарей, которые были отправлены ландмаршалом в поисках продовольствия, столкнулись с русским сторожевым охранением. Завязалась перестрелка, и часть немцев помчалась в главный лагерь, который находился в 27 км от места событий, за помощью. Как только фон Белль узнал, что враг рядом, он развернул 300 всадников и повел их на врага. Судя по всему, это и был тот самый момент, когда его подвела разведка – ландмаршал не имел понятия о численности вражеского войска, думая, что ему противостоит около пяти сотен кавалеристов. Следом за конницей выступила часть пехоты, остальные остались в лагере.

Фон Белль излишне торопился пустить в ход оружие, продолжая совершать ошибки. Произвести разведку на местности, перед тем как безоглядно кинуться в бой, он не соизволил. Подойдя поближе к русским, Белль с ходу повел в атаку тяжелую конницу, расколотив передовые части Барбашина, которые стали отступать к расположению главных сил.

Висковатов А. В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Ратник в зерцале и в шеломе

Как только воевода узнал о том, что его дозоры ведут перестрелку с ливонцами, он поднял армию по тревоге и построил в боевые порядки. В отличие от своего немецкого оппонента, князь знал численность вражеского отряда, что позволяло ему контролировать ситуацию. Единственное, чего он не ожидал, так это того, что вопреки здравому смыслу ландмаршал атакует армию, которая в несколько раз превосходит его войско по численности. Однако фон Белль был в счете не силен, увлечен и разгорячен первым успехом, а поэтому ринулся на основные силы врага, даже не сомневаясь в своем успехе.

Закованным в доспехи всадникам фон Белля сначала удалось потеснить врага, но затем все было кончено. В центре русские остановили немецкую атаку, а затем, используя численное превосходство, обошли врага с флангов и сомкнулись в тылу. Это был разгром. В плен попал сам ландмаршал, 11 командоров и 120 рыцарей, остальные пали на поле боя. Те ливонские войска, которые оставались в главном лагере, едва только узнали об исходе битвы, запаниковали и разбежались. После битвы при Эрмисе орден, как военная организация, перестал существовать.

Это были последние защитники Ливонии.

После этого поражения единственной надеждой «божьих дворян» остался замок Феллин, считавшийся самой неприступной крепостью ордена. Три одетые в камень линии обороны, окруженные глубокими рвами и прикрытые 450 пушками, говорили сами за себя. За крепкими стенами Феллина укрылось множество знатных господ и сановников ордена, бюргеров и крестьян. Руководил обороной бывший магистр фон Фюрстенберг. Вскоре громадная русская армия подошла к замку и расположилась под ним лагерем. Осада продолжалась четыре недели. И вновь решающую роль в победе сыграла русская артиллерия. Ее стрельба была настолько меткой и массированной, что в предградье остались целыми всего пять домов, остальные были либо разрушены, либо сгорели. После этого лихой атакой русские взяли первую линию укреплений, а из немцев уцелели лишь те, кто успел спастись в Верхнем замке. Запасливый Фюрстенберг свез туда огромное количество продовольствия. Запасов пороха, свинца и прочего оружия хватало настолько, что можно было держать оборону не один месяц. Но все сложилось не так, как планировал старик.

Извечная проблема – наемные солдаты и деньги – снова дала о себе знать. Бравые вояки не получали жалованья уже несколько месяцев, а потому в их рядах и возник ропот, который вскоре перерос в открытый мятеж. Напрасно бывший магистр предлагал им в залог множество золотых и серебряных вещей, которых было в избытке в замковых подвалах. Договорился до того, что он их все перечеканит в монету и раздаст им вдвое против положенного. Но было уже поздно. Наемники вступили в переговоры с воеводами и сдали им замок, выговорив себе безопасный уход. Разграбив все сокровища фон Фюрстенберга, они, довольные и богатые, отправились по домам, так и не пролив крови. Но проведав об этом, воевода Мстиславский велел своим людям изъять у солдат удачи все незаконно нажитое добро, восстановив тем самым некую справедливость. В дальнейшем судьба обошлась с ними еще более сурово, поскольку по прибытии в Ригу их всех по приказу Кетлера повесили за измену.

Что же касается старика Фюрстенберга, то его доставили в Москву, а оттуда вместе со слугами отправили на жительство в город Любим. Его бывший магистр получил в пожизненное кормление. Там он и скончался.

Что же касается ландмаршала фон Белля, то его судьба сложилась иначе. Представ перед Иваном IV, он не придумал ничего умнее, как высказать свое мнение относительно положения дел в Ливонии и того, что представляют собой ее соседи, а русские в частности. Причем сделал это, мягко говоря, в довольно жесткой форме, со всей характерной для старого вояки прямотой. Царь-батюшка и от своих-то князей да бояр подобных речей давненько не слушал. Даже удивился немного, что пленный немчин на него голос повышает. Но дослушал, видимо, только из любопытства. А когда фон Белль высказался, то отправился на эшафот. Как говорится, язык мой враг мой.

Осталось досказать немногое. После падения Феллина началась агония ордена. Длилась она недолго. Андрей Курбский разбил отряд нового ландмаршала, а заодно изгнал из Ливонии литовские отряды, идущие на помощь конфедерации. Вновь была опустошена Эстония, а воевода Мстиславский в сентябре чуть было не захватил Ревель. Дело в том, что горожане сделали вылазку, однако были наголову разбиты и укрылись за стенами. Казалось, все – иди и бери город, но воевода вместо этого занялся осадой замка Пайда (Вейсенштейн). Оборону возглавил молодой рыцарь Каспар фон Ольденбоккен. Гарнизон под его командованием отразил все приступы, и в итоге, бездарно проторчав под стенами замка пять недель, издержав все запасы пороха и продовольствия, Мстиславский вынужден был отступить.

Этой же осенью начались волнения крестьян в Эстонии, которые затем переросли в открытые антидворянские выступления. Не получая никакой защиты от власть имущих, они стали жечь и грабить усадьбы и замки.

Тем временем жители Ревеля приняли решение отложиться от ордена и перейти в подданство шведского короля. Выслав из города польский отряд, который им прислал на помощь Кетлер, они осадили ревельский замок, который защищал командор Каспар фон Ольденбоккен, герой обороны Пайды. Однако в этот раз храброму рыцарю не повезло, и после шести недель отчаянной обороны он был вынужден сдаться, поскольку закончились припасы и начался голод. Это случилось 24 июня 1561 года. После этого шведы отняли у немцев замок Вик и город Пернов, а затем осенью 1562 года после длительной осады была захвачена Пайда.

Видя, что все рушится и спасения уже нет, Готард Кетлер пошел по пути своего тевтонского коллеги Альбрехта Гогенцоллерна. В 1561 году он принимает лютеранство, а 5 марта 1562 года приносит присягу Сигизмунду II Августу. По сообщению Франца Ниенштедта, взамен он был пожалован от польской короны ленным герцогом Курляндии и Семигалии, а остальная Ливония передается польской короне. Как и город Рига, который, однако, был освобожден от присяги императору Священной Римской империи. Вот и все. Ливонская конфедерация распалась. Орден приказал долго жить.

Что же касается Русского государства, то для него война с Ливонией переросла в войну с Литвой и Польшей, а затем еще и Швецией. Она будет продолжаться вплоть до 1583 года. Все это время царь Иван будет раздавать захваченные земли дворянам и служилым людям, стараясь закрепиться в Ливонии навсегда. Недаром Франц Ниенштедт отметит, что государь «наградил многих своих бояр поместьями и людьми в Ливонии, которые прибыли туда тощими, но скоро весьма растолстели». Но из царской затеи ничего не выйдет, потому что Русское государство потерпит в этой войне поражение и потеряет все свои завоевания.

Кто в нем виноват? Ответ лежит на поверхности – Иван IV и более никто. Можно, конечно, валить все на коварство «европейских партнеров» или на козни и измены бояр. На того же Алексея Адашева, который сбил царя с толку, убедив заключить невыгодное перемирие. На бездарность воевод и нежелание народа воевать. На крымского хана, который так и норовит ударить в спину. Только вот беда, именно государь всея Руси стоял во главе страны, и именно он нес персональную ответственность за все, что случилось с державой.

Адашев настаивает на перемирии – прояви твердость и сделай так, как считаешь нужным. Не доверяешь воеводам – сам поведи рать в поход. Враги идут на Русь единым фронтом – стань дипломатом и внеси в их ряды раскол. Не хочешь войны с Крымом – так договорись с Девлет-Гиреем, у ляхов же это получалось! Иван IV был очень умным и проницательным человеком, но иногда, в буквальном смысле, с ним случалось горе от ума. И тогда государя заносило. Так было, когда шведский король Юхан III, не желая войны с Москвой, направил к Ивану посольство, которое должно было подписать мирный договор любой ценой, даже соглашаясь на уступку Ревеля. Однако представительную делегацию просто не пустили в страну! А когда царь спохватился, то было уже поздно, поскольку шведы заключили мир с Данией. Уникальный шанс овладеть Ревелем мирным путем и наладить нормальные отношения с северным соседом был упущен.

Другой шанс завершить войну с престижем для себя и пользой для государства выпал государю в 1566 году, когда в Москву прибыло литовское посольство и предложило заключить мир на условиях status quo. К этому моменту русскими войсками был занят стратегически важный город Полоцк, а практически по всей Прибалтике стояли царские гарнизоны. По условиям предлагаемого договора Сигизмунд II Август оставлял за собой лишь Ригу. Но царя-батюшку понесло. Вынь да положь ему эту Ригу! А ведь замириться стоило хотя бы потому, что после этого можно было заняться обустройством завоеванных земель, дать стране и народу передышку. Ну а захотелось бы повоевать, так воюй со Швецией себе на здоровье, у нее один на один против Русского государства шансов никаких. Война в 1554–1557 годах это наглядно показала.

Но Иван IV не воспользовался удачным моментом. Расплатой стало поражение в Ливонской войне.

Однако для нас главным является другой момент. Ливонское ландмейстерство, которое после того, как его старший брат Тевтонский орден приказал долго жить, и ставшее, по сути дела, Ливонским орденом, было уничтожено. Раз и навсегда. Государство-паразит, смысл существования которого исчез вместе с идеей крестовых походов, перестало существовать. Многовековое противостояние Руси и крестоносцев закончилось.

Начавшись яростным натиском на Восток в XIII веке, это противостояние постепенно скатилось в область приграничных конфликтов, которые иногда взрывались локальными войнами. А закончилось все банально – сильный просто уничтожил слабого, или, если хотите, ослабевшего. Орден долгое время упорно отказывался принимать тот факт, что время его славы и могущества осталось в прошлом. Пыжился, раздувался от чувства собственной значимости, но все это только до тех самых пор, пока серьезный конфликт не назрел и русские не утомились терпеть чванливых рыцарей у себя под боком. Как только власть сосредоточилась в одних руках и русский царь начал серьезно заниматься этой проблемой, орден лопнул как мыльный пузырь, не оставив после себя практически ничего.

Крестоносцы доставили русским серьезные проблемы, но шансов победить в этой борьбе у них не было изначально. Самое большее, на что они были способны, это захватить пару-тройку городов и волостей, но не более того. И то лишь в те времена, когда на Русь обрушился Батыев погром и усилился натиск Литвы. Но даже в эти черные годы князья Северо-Восточной Руси находили ресурсы и возможности, чтобы оказать помощь Новгороду и Пскову, которые находились на переднем крае борьбы с католиками. Когда же Москва сумела объединить под своей властью большую часть русских земель, дни ордена были сочтены.

Германский Drang nach Osten закончился полным крахом.

Заметки на правом манжете, или Вместо послесловия

Одним из ключевых является вопрос, был или не был организован Ватиканом крестовый поход на славянский Восток или, если быть точнее, то на Русь? То, что принято называть Drang nach Osten.

Можно ли считать вооруженные столкновения между православными и католиками частью хорошо продуманного антирусского замысла, претворенного в жизнь папской курией?

Был ли главной целью крестоносцев захват русских земель, или главной причиной военных действий стали разногласия на религиозной почве?

Можно ли совокупность всех этих причин назвать крестовым походом?

Или да, или нет. Середины не дано. Одни считают, что был, другие, что нет. У каждой из групп своя правота, своя аргументация. Как это часто бывает, спор заходит в тупик, ибо никто не слушает аргументы собеседника, подразумевая лишь свою, исключительно свою правоту.

Но, как ни странно, правы и те и другие. Ибо в тех доводах, которые приводит каждая из сторон, есть свой резон. Вопрос только в том, что принимать за истину в последней инстанции.

Чтобы выбрать, какая точка зрения есть правильная, а какая нет, давайте рассмотрим аргументы каждой из сторон, и после этого вы выберете ответ сами.

Начнем от обратного. То есть рассмотрим версию первую. Никакого крестового похода на православный Восток не было, а были лишь пограничные стычки, переходящие в затяжные войны с различными духовно-рыцарскими католическими орденами.

Что говорит в пользу этой точки зрения?

Никаких папских булл, а соответственно, и иных документов об официальном объявлении крестового похода на Русь или хотя бы против Новгорода или Пскова историками не обнаружено. То есть в отличие от крестовых походов в Святую землю, никакого документального подтверждения крестовые походы на Русь не имеют.

К тому же таковое понятие, как Русь, для католического престола звучало бы сильно общо. В отличие от большинства наших современников, любой из верховных священнослужителей Ватикана знал, что никакой единой Руси на тот момент не существовало. Даже деление на Северо-Восточную Русь, Южную и Юго-Западную было довольно условным. Любая из этих Русей состояла еще из целого ряда независимых друг от друга княжеств-государств. Объявить крестовый поход против них всем разом не представлялось возможным, ибо у каждого из князей были свои отношения с государствами Запада. Как и со Святейшим престолом. С другой стороны, на такое грандиозное мероприятие, как завоевание ВСЕЙ Руси, у европейцев бы просто не хватило сил.

Против ВСЕЙ Руси шли только монголы. Вот для них любое из русских княжеств, вне зависимости от местоположения и личности правителя, являлось врагом.

По большому счету, все основные конфликты между православными и крестоносцами свелись к противостоянию Пскова и Новгорода, как представителей русской стороны и духовно-рыцарских орденов. Сначала меченосцев, а затем Тевтонского, в лице Ливонского ландмейстерства. Однако Псков и Новгород – это далеко не вся Русь. А уж если называть вещи своими именами, то это периферия Русской земли, ибо все основные события, касающиеся центральной власти, происходили отнюдь не на берегах рек Волхова и Великой. Вольная Новгородская Республика жила сама по себе. Ибо Господин Великий Новгород, был для остальной Руси тем самым другом, который может быть хуже врага. И уж если господа новгородцы постоянно вносили смуту среди своих соплеменников и единоверцев, то чего уж говорить о крестоносцах, обосновавшихся по соседству и не имеющих даже малой толики славянской крови?

Той же дорогой, что и его старший брат, шел и Псков. Так что какой крестовый поход? Это, можно сказать, порубежные разборки соседей за раздел подведомственных им территорий, за расширение границ влияния, и ничего больше. Борьба за беличьи шкурки.

Дополнительной причиной для столкновений между католиками и православными в Прибалтике послужило различное отношение к язычникам. Особенно на начальном этапе соседства.

Орден и крестоносцы последовательно проводили политику преследования инакомыслящих и гнобили тех, кто исповедовал веру в старых богов. Либо обращали их в христианство. Ведь основной целью Святого престола было нести крест католической веры во все уголки света. И не всегда удавалось образумить неразумных язычников лишь только словом божьим. Попадались такие упрямцы, что нужен был кнут или меч. Именно для этого и были созданы духовно-рыцарские ордена. Западная церковь существовала в постоянной борьбе то с язычеством, то с исламом, и борьба эта часто была жесткой. Воинствующие воины-монахи, этот меч Господа, несли свет истинной веры, как умели. В силу своих способностей.

Однако, несмотря на серьезность и частоту конфликтов между русскими и крестоносцами, они не носили характера религиозной вражды. Как на Ближнем Востоке. Ведь бывало в этой истории даже такое, что русские и немцы выступали единым фронтом против общего врага. Хотя это случалось крайне редко и было скорее исключением из правил.

Например, в 1237-м псковичи послали военную помощь в количестве двухсот ратников ордену меченосцев в походе против Литвы. Кстати, данное мероприятие закончилось весьма плачевно для союзников.

Но это все лишь рассуждения. А что говорят документы? Возможно, они смогут пролить свет и однозначно решить этот вопрос?

Если крестовый поход на Восток имел место быть, то должны остаться документы, на это прямо указывающие. Не мог же папа дать лишь устные распоряжения, не загружая свою канцелярию работой! Все должно быть запротоколировано, тем более такое большое дело, как борьба со схизматиками. Как это уже было с походом в Святую землю.

Историк Б. Н. Флоря в своей работе «У истоков религиозного раскола славянского мира (XIII век)» приходит к такому выводу: «Крестовый поход против Руси не был объявлен, а официальной целью войны было очередное покорение язычников, а не обращение новгородцев в католическую веру, и крупный политический конфликт между Новгородом и его западными соседями в начале 40-х гг. XIII в. не приобрел черт открытого религиозного противостояния».

Академик И.П. Шаскольский в своей работе «Папская курия – главный организатор крестоносной агрессии 1240–1242 гг. против Руси» с огорчением вынужден был заметить, что «в действительности от этого времени не дошло ни одного источника, где открыто говорилось бы о роли папского престола в подготовке походов на Русь 1240–1242 гг. и содержался бы открытый призыв к нападению на русские земли». А раз документов нет, то и вопрос сам по себе должен быть исчерпан.

Но давайте рассмотрим доводы и в пользу того, что крестовый поход на Русь все же был. Не зря ведь братья-рыцари с таким упорством и настойчивостью столько лет лезли на Русские земли!

Да и само по себе дело с объявлением или необъявлением крестового похода именно против Руси обстояло не так просто. Эта история больше похожа на историю с образованием Ордена меченосцев. В ней много странного, непонятного и запутанного. А как вы помните, Орден меченосцев папа тоже признал не сразу, а лишь когда убедился в его жизнеспособности. До этого меченосцы были практически частным предприятием епископа Альберта.

Начнем с простого. Открыто объявить крестовый поход на Русь, где жили такие же христиане, только исповедующие православие, ни один папа не решился. Это само по себе было бы воспринято негативно. Тем более что у Святого престола и так хватало врагов.

С другой стороны, вести борьбу против закоренелых язычников самое прямое дело Ватикана. Но с другой стороны, папа отлично понимал, что если слуги божьи вторгаются в сферу интересов русских князей и новгородской вольницы, то ответ не заставит себя долго ждать. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предугадать такое развитие ситуации. Значит, крестоносцев такой исход дела не смущал и не останавливал. Особенно если учесть, что со временем они только усиливали натиск как на Прибалтику, так и на русские земли. Просто до определенного момента папа выжидал и до поры до времени свое отношение к происходящему никак не проявлял. В смысле официально. Но. Со временем, когда позиции Ордена меченосцев в Прибалтике укрепились, когда рыцари стали силой, с которой необходимо считаться, то и папа начал все более конкретно обозначать свою позицию по данному вопросу.

И тут еще, в самом начале 1227 года, а если быть точнее, то 27 января, папа Гонорий III внезапно потребовал подчинения от «всех королей Руси». Он практически открыто призывает к крестовому походу на русских и на саму Русь. Пусть не она является первоочередной целью захвата, пусть этот призыв еще завуалирован, но Русская земля уже недвусмысленно упоминается в списке ближайших целей и ориентиров для Ватикана. Причем наравне с язычниками. А это само по себе дает повод как для новых набегов, так и для масштабной войны. В это же самое время папская курия энергично поддерживает вторжение в Юго-Западную Русь венгерских и польских феодалов.

На этом понтифики не успокоились, ибо действия, точнее противодействие русских князей, особенно Ярослава Всеволодовича, стало внушать угрозу для их планов.

Поход Ярослава Всеволодовича на племена карелов и ижору, которые князь крестил и которые лично ему присягнули на верность, вызвал жалобу каноника Томаса. Сей католический фанатик развил бурную деятельность в тех краях, и его кляузы снова вызвали недовольство Ватикана. В 1229 году папа Григорий IX призвал главные торговые центры Прибалтики – Линчепинг, Висби, Ригу, Динамюнде и Любек под угрозой отлучения не продавать язычникам и союзным им русским оружие, лошадей, суда, продукты. Как это делалось в отношении мусульман. А отсюда уже недалеко и до прямого призыва к агрессии и объявлению Руси врагом католичества!

В 1232 году папа римский пошел дальше и распорядился, чтобы немецкий орден защитил каноника Томаса от нападений со стороны русских, накаляя и без того сложную обстановку. Кроме того, папство относило и Финляндию, и Карелию к сфере своих интересов, наплевав на их отношения с русскими князьями.

Девятого февраля 1236 года папа римский Григорий IX объявил крестовый поход против литовских язычников – мероприятие грандиозное, поскольку к тем силам, которые уже находились в Прибалтике, прибыли массы пилигримов из Германии.

К этому моменту тевтоны уже были готовы защищать покоренные ими земли от любых посягательств; мало того, они уже были готовы под благовидным предлогом нести свет католической веры дальше – и в Литву, и на Русскую землю.

С одной стороны, крестовый поход объявлен против литовских язычников, не подкопаешься, поскольку слово «Русь» открыто не упоминается нигде, с другой – конечная цель этого мероприятия понятна любому рядовому крестоносцу.

Сохранился еще один интересный документ, свидетельствующий о том, какие грандиозные планы у папской курии были относительно Руси.

Правда, написан он практически через 20 лет после Ледового побоища, но вряд ли цели и задачи, которые ставили по отношению к Русской земле на Западе, сильно изменились за это время. Это послание папы римского Александра IV магистру и братьям Тевтонского ордена, датированное 25 января 1260 года, и из приведенного отрывка сразу станет ясно, кто и чего и от кого хотел. «Как явствует из дел ваших, вы неустанно печетесь о том, чтобы распространить католический обряд как на востоке, так и в Пруссии и Ливонии и в сопредельных с ними землях во славу Божию, и престолу апостольскому угодно воздать вам, чтобы вы осуществляли это со все большим рвением. Посему мы, внимая вашим просьбам, все земли, замки, деревни и города и прочие места в Русции, которые будут пожалованы их владельцами или отойдут по закону, или занятые безбожными татарами, если сможете отнять у них, впрочем, с согласия тех, к кому, как известно, они относятся, отныне по праву признаем собственностью святого Петра и после того, как они примут обряд христианский, объявляем под особой протекцией и защитой апостольского престола во веки веков и жалуем их вам и дому вашему со всеми правами и доходами и десятинами навеки в свободное владение, причем эти земли, замки, деревни или города и местности ни вы и никто иной никогда не должен передавать во власть другого. Но мы желаем, чтобы епископ и прочие служители церкви или клирики вышеупомянутой Русции, навсегда вернувшись к единству веры и повиновению святой римской Церкви, уже не принадлежали бы к греческим схизматикам и не служили бы постыдно их обряду и распустили всех их духовных лиц». Все как всегда – земли отнять и поделить, православных священников разогнать, а народ окрестить в католичество и постепенно приобщить к германским ценностям.

Так что, если принять во внимание все эти документы, а также многочисленные факты вооруженных столкновений русских дружин и братьев-рыцарей в борьбе за территории, в том числе и русские, то можно прийти к выводу, что крестовый поход на Русь все же имел место. И одно только отсутствие прямых официальных документов, указывающих на это, не может служить однозначным и неопровержимым аргументом в этом споре. А тем более закрыть тему. К тому же все эти долгие годы, можно даже сказать столетия, воевали между собой не страны и народы. Русь воевала с духовными, военно-монашескими орденами, а посему и обойтись без религиозной подоплеки здесь не удалось. Особенно если учесть, что крестоносцы расправлялись с русскими воинами, попавшими к ним в плен, как с язычниками. Для этого достаточно вспомнить Феллин или Юрьев. И цель нести католическую веру на Русь никто не отменял. Как вы помните, в свое время именно Псков был выбран стартовой площадкой распространения католицизма. Город, который должен был стать первым оплотом католической веры на Руси. Он, как факел, должен был зажечь свет истинной веры во всех уголках русских земель, а крестоносцы, в меру своих сил и возможностей, должны были этому способствовать.

Так что, собрав воедино все эти улики, которые кто-то назовет косвенными, можно утверждать, что крестовый поход на Русь все же был.

Мы привели вам доводы в защиту двух полярных точек зрения. Какую из них выбрать, решать вам. Каждая имеет право на жизнь.

Подводя итоги, можно сказать, что орденов против Руси выступало много, и методы борьбы у них у всех были одинаковы. Но…

Но ни одному из них так и не удалось захватить хоть кусочек русской земли, раздвинуть свои границы за счет наших. Нет. Русь выстояла в противостоянии с сильнейшим из противников, которые когда-либо появлялись из диких степей – монголами. Сбросив с себя ярмо зависимости от Чингизидов, справилась и с рыцарями, которые несли на своих плащах символ Христа. Пролив много крови и перетерпев много бед, Русь восстановила свое реноме, встав в один ряд с ведущими европейскими державами. Многие страны и государства исчезли с лица земли и растворились в веках, имея перед собой лишь одного из таких грозных противников, Русь же практически уничтожила обоих.

История этого противостояния напоминает нам об одном.

Уничтожить Россию нельзя!

Список литературы

Акунов В. В. Грюнвальд. Разгром Тевтонского ордена. М.: Вече, 2013.

Акунов В. В. История Тевтонского ордена. М.: Вече, 2012.

Акунов В. В. История военно-монашеских орденов Европы. М.: Вече, 2012.

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. СПб. СПбГУ. 2009.

Андреев А. Р. Великий князь Ярослав Всеволодович Переяславский. М.: Русская панорама, 1998.

Бегунов Ю. К. Александр Невский: Жизнь и деяния святого и благоверного великого князя. М.: Молодая гвардия, 2003.

Бестужев-Марлинский А.А. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Худ. лит-ра, 1981.

Богдан А. Тевтонские рыцари. Евразия, 2008.

Бредис М., Тянина Е. Крестовый поход на Русь. М.: Алгоритм, 2007.

Буровский А. М. Россия, которой не было 2. Русская Атлантида. Красноярск: Бнус, М.: Олма-Пресс, 2000.

Бушков А. А. Россия, которой не было: загадки, версии, гипотезы. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

Великая хроника о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. М.: Изд-во МГУ, 1987.

Висковатов А.В. Историческое описание одежды и вооружения российских войск. Комплект 579 иллюстраций. СПб: Военная типография, 1841–1862.

Воинские повести Древней Руси. Л.: Лениздат, 1985.

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. Введение, перевод и комментарии С. А. Аннинского. М.-Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1938.

Герберштейн С. Записки о Московии. М.: МГУ, 1988.

Горский А. А. Русское Средневековье. М.: Астрель, 2010.

Демурже А. Рыцари Христа. Евразия, 2008.

Долгов В., Савинов М. Дружинники Древней Руси. М.: Эксмо: Яуза, 2012.

Елисеев М. Б. Русь меж двух огней. Против Батыя и псов-рыцарей. М.: Эксмо, 2013.

Карамзин Н.М. История Государства Российского. В 3 т. М.: АСТ, 2004.

Казакова Н. Шаскольский И. Русь и Прибалтика (IX–XVII вв.). Л.: Госполитиздат, 1945.

Карпов А.Ю. Великий князь Александр Невский. М. Молодая гвардия, 2010.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Выпуск второй. Копья, Сулицы, Боевые Топоры, Булавы, Кистени. М.-Л. Наука. 1966.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Выпуск первый. Мечи и Сабли IX–XIII вв. М.-Л.: Наука, 1966.

Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Выпуск третий. Доспех, Комплекс Боевых Средств IX–XIII вв. II. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1972.

Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV веках. Л.: Наука, 1976.

Кирпичников А. Н. Снаряжение Всадника и Верхового Коня на Руси IX–XIII вв. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1973.

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М.: Мысль, 1993.

Котляр Н.Ф. Даниил, князь Галицкий. СПб: Алетейя, 2008.

Лимонов Ю. Владимиро-Суздальская Русь. Л.: Наука, 1987.

Лызлов А. Скифская история. М.: Эксмо, 2012.

Матузова В. И., Назарова Е. А. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. – 1270 г. М.: Индрик, 2002.

Монусова Е. История Крестовых походов. М.: АСТ: Астрель, 2010.

Пашуто В. Т. Александр Невский. М.: Молодая гвардия,

Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (XIII век). М. Госполитиздат, 1956.

Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1950.

Пашуто В.Т. Русь. Прибалтика. Папство М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2011.

Повести Древней Руси. Л.: Лениздат, 1983.

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ).

Разин Е. История военного искусства VI–XVI вв. СПб; М.: Полигон: АСТ, 1999.

Рамм Б. Я. Папство и Русь в X–XV веках. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1959.

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М.: Наука, 1982.

Се повести временных лет. (Лаврентьевская летопись). Арзамас: Педагогический институт, 1993.

Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. II. Рига, 1979.

Татищев В. Н. История Российская. В 3 томах. М.: АСТ, 2003.

Тихомиров М. Древнерусские города. СПб: Наука, 2008.

Урбан В. Тевтонский орден. М.: АСТ: Хранитель, 2007.

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси.1200–1304. М: Прогресс, 1989.

Флоря Б. Н. У истоков религиозного раскола славянского мира (XIII век). Алетейя, 2004.

Храбрые русичи: Слово о полку Игореве. Воинские повести. Былины. Исторические песни Древней Руси. М.: Московский рабочий, 1986.

Хрусталев Д. Г. Северные крестоносцы. Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII–XIII вв. СПб: Евразия, 2012.

Чивилихин В. Память. Роман-эссе. М.: Современник, 1982.

Шаскольский И. П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Наука. 1978.

Шаскольский И. П. «Папская курия – главный организатор крестоносной агрессии 1240–1242 гг. против Руси».

Шишов А. В. Александр Невский. М.: Вече, 2006.

Янин В. Л. История и культура Древнерусского города. М.: МГУ 1989.

Янин В. Л. Средневековый Новгород. Очерки археологии и истории. М.: Наука, 2004.

Content

Владимир Филиппов, Михаил Елисеев
Русь против европейского ига. От Александра Невского до Ивана Грозного

Орден меченосцев

Владимир Псковский (Забытый святой)

Жизнь и смерть князя Вячко (Битва за Прибалтику)

Треснутый лед реки Омовжи (Разгром меченосцев)

Как Даниил Галицкий победил тамплиеров

Святой Александр против воинства Девы Марии

Заметки на манжетах

Последняя война Александра Невского

Кровь на снегу (Раковорская битва)

Житие князя Довмонта

Заметки на левом манжете

Забытые войны

Крах Ливонского ордена

Заметки на правом манжете, или Вместо послесловия

Список литературы