Георг Борн

Невеста каторжника, или Тайны Бастилии

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. ВЕСТЬ ИЗ ЗАГРОБНОГО МИРА

Герцог Бофор вошел в беседку в своем великолепном парке, опустился в кресло и расслабился. Это был худощавый очень некрасивый человек с бледным продолговатым лицом и рыжими вьющимися волосами. Легким жестом он предложил сесть напротив себя господину с военной выправкой. Господин этот был не кто иной, как генерал Миренон, комендант Бастилии.

На круглом мраморном столике, разделявшем собеседников, стояли золотые кубки и хрустальные бокалы с вином. У входа в беседку в почтительных позах замерли ливрейные лакеи, с трепетом ожидая приказаний своего грозного господина.

Солнце последними лучами позолотило верхушки столетних деревьев, а внизу, у подножия деревьев и вокруг живописно разбросанных по парку беседок и гротов, уже сгущались сумерки.

Сегодня герцог Бофор устроил пышный праздник. В аллеях его роскошного парка непринужденно беседовали и прогуливались представители высшего общества. Красавицы и их знатные кавалеры проводили время в приятном общении друг с другом.

– И его величество, благочестивейший король Людовик, осчастливил бы мой праздник своим посещением, если бы печальные мысли о безвременной кончине прекрасной Марии все еще не расстраивали его так сильно… – заметил герцог Бофор коменданту Бастилии. – Ах, как горячо он ее любил!.. Вы ведь знаете, конечно, он даже пожаловал ей герцогскую мантию… Но, право, пора бы позаботиться о новых развлечениях, а то мы превратим наш веселый королевский двор в суровый и скучный монастырь… Послушайте, генерал, нет ли у вас хорошенькой племянницы или кузины, которая могла бы понравиться королю?

– Увы, герцог, у меня нет ни племянницы, ни кузины… – ответил комендант Бастилии. – Но я позволю себе обратить ваше внимание на мое предложение – оно относится к затронутому вами вопросу. Да и с кем же еще говорить о подобных вещах, если, разумеется, хочешь добиться успеха, как не с вами, – человеком, состоящим в кровном родстве с его величеством. Если говорить о влиянии на короля, то во всем королевстве нет второго человека, равного в этом герцогу Бофору.

Герцог, слушая генерала, испытывал сладостное ощущение собственного могущества и самодовольно усмехался.

– Во всяком случае, наш долг состоит в том, чтобы развлечь короля, – заявил он. – До сих пор все попытки заменить покойную фаворитку короля оставались тщетными. Ему не нравилась ни одна из придворных дам. Даже красавица герцогиня де ля Рош не смогла обратить на себя его внимание… Но вы, генерал, собирались сделать мне какое‑то предложение…

– Видите ли, герцог, я совершенно случайно встретил молодую женщину поразительной, редкой красоты. Впрочем, красавица чарует гораздо больше своим рассчитанным кокетством, выразительными глазами и грацией, чем классически прекрасными чертами лица.

– Девушка из народа? Это ново, это оригинально, генерал! Ваша мысль мне нравится. Попробуем развлечь короля красавицей–мещанкой…

– Извините, герцог, но я говорю не о девушке из народа, а о замужней женщине.

– Ну, это безразлично… Девушка она или замужняя женщина – все равно. Была бы она достаточно прелестной, остроумной и обаятельной, чтобы заинтересовать короля…

– В этом отношении, по–моему, успех обеспечен.

– Надо попробовать. Покажем ее королю… Но где же вы нашли эту прелестницу, генерал?

– Недавно ростовщик Норман д'Этиоль пригласил меня на охоту… Его жена, мадам д'Этиоль, и есть та самая звезда, о которой я вам рассказываю, герцог.

– Недурная благодарность за приглашение на охоту, генерал! – усмехнулся герцог Бофор. – Мне это нравится. А вам, оказывается, опасно показывать своих жен!… Похоже, вы охотитесь за особенной дичью…

– По моим сведениям, госпожа д'Этиоль, урожденная Жанетта Пуассон, дочь обедневшего мясника. Мать некогда продала ее богатому ростовщику, и она же теперь обратила мое внимание на свою дочь, будто бы случайно заметив, что ее дочь и для короля была бы лакомым кусочком…

– Право, генерал, давайте покажем королю красавиц–мещанок и предоставим ему возможность сделать свой выбор.

– Не назначить ли для этого всесословный бал в ратуше?.. Не объявляя, конечно, о его истинной цели?..

– Не бал, а маскарад, чтобы было поменьше этикета и побольше свободы. Маскарад в ратуше состоится на будущей неделе. Госпожа д'Этиоль будет в числе приглашенных… Но вы, генерал, еще не рассказали мне о греке.

– Абу Коронос, к моему крайнему огорчению, все так же упорствует и не хочет делать никаких признаний.

– В таком случае пусть эта упрямая греческая собака высохнет до костей в своей тюремной клетке… – злобно прошипел герцог. – Пусть от него останется лишь скелет! – По лицу герцога пробежала судорога, а в мрачно сверкнувших глазах отразилась такая страшная, такая безграничная ненависть, что даже генерал Миренон, комендант Бастилии, не смог выдержать этого зловещего, пронизывающего насквозь взгляда.

– Ну, смерти‑то ему не избежать… – пробормотал генерал.

– Но перед смертью он во что бы то ни стало должен во всем сознаться! – с яростью воскликнул герцог. – Он не имеет права унести свою тайну в могилу!..

Пока они так беседовали, солнце скрылось за горизонтом, оставив на западе широкую красную полосу закатной зари.

В беседку вошел лакей. На его лице явно отражалось беспокойство.

– Что случилось? – недовольно спросил герцог.

Лакей подошел ближе и сказал вполголоса:

– Какой‑то незнакомец стоит под окнами той комнаты, где… – Слуга запнулся. Он, вероятно, не знал, можно ли говорить дальше.

– Где живет госпожа де Каванак? – быстро спросил герцог.

– Да, – ответил слуга. – Госпожа говорит с незнакомцем.

– Немедленно схватить его! – приказал герцог. – Если же он вздумает защищаться, наколите его на шпаги!

В то время как герцог Бофор разговаривал с комендантом Бастилии, в одном из окон старинного герцогского дворца показалась женская фигура. Окно это выходило не в ярко освещенный, праздничный парк, а в маленький глухой переулок, примыкавший к боковому флигелю дворца.

Женщина с трудом открыла рамы, взглянула вниз. До земли было довольно далеко – вряд ли здесь можно было спрыгнуть без опасности разбиться насмерть или покалечиться.

Ровный бледно–желтый отсвет заката упал на подавленную тяжким горем женщину. Глаза ее, блестевшие от слез, были обращены к небу. Темные локоны в беспорядке рассыпались по округлым плечам. Сильная бледность покрывала ее прекрасное лицо. Несколько мгновений она стояла молча, потом, тяжело вздохнув, прошептала:

– О, как мучительна жизнь, как тяжела неизвестность…

Женщина тоскливо смотрела на грязную стену напротив, на край черепичной крыши, на закатное небо над крышей.

«Ты – пленница, Серафи де Каванак, – горько размышляла она. – И тебе не дано даже знать, жив ли еще твой сын… Где ты, Марсель, мой милый сын? Если бы ты был жив и если бы смог найти меня, тогда моя жизнь не была бы бесцельной… Но никто не приходит мне на помощь, некому освободить меня из этого ужасного плена, устроенного моим родным братом… Анатоль Бофор, брат мой, убей меня. Но убей сразу же – одним ударом. Только не предавай медленным и страшным мучениям…»

Но тут она отвлеклась от печальных мыслей. Ей показалось, что в конце переулка мелькнула чья‑то тень. Она решила, что это или слуга, или шпион, посланный ее братом. Она давно знала, что за каждым ее шагом неусыпно наблюдали шпионы герцога.

Человек быстро приближался. Госпожа де Каванак смогла убедиться, что незнакомец вовсе не принадлежит к числу герцогских слуг. Он смело и открыто, а не крадучись, шел в ее сторону. Судя по одежде, это был королевский мушкетер. Черная шляпа с широкими полями и развевавшимся пером, голубой шелковый короткий плащ, рейтузы и блестящие кожаные ботфорты составляли костюм незнакомца.

Внимательно оглядевшись вокруг, он, должно быть, заметил стоявшую у окна женщину. По крайней мере, он остановился и с минуту пристально смотрел на нее. Затем подошел почти вплотную к стене под окном дворца.

– Серафи де Бофор, если это действительно вы, подайте мне какой‑нибудь знак, – негромко сказал мушкетер.

Женщина у окна заметно вздрогнула и перегнулась через подоконник, чтобы получше рассмотреть стоявшего внизу незнакомца.

– Да, я – Серафи де Бофор, – взволнованно отозвалась она. – Но кто же вы?

– Вы не знаете ни меня, ни моего имени, хотя прежде я видел вас довольно часто. Но одного моего слова будет достаточно, чтобы внушить вам доверие ко мне. Это слово – Марсель.

– О, Боже! Вы знаете Марселя?! – воскликнула госпожа де Каванак. – Говорите, говорите же, что с ним случилось в ту ужасную ночь? Погиб ли он, или остался жив?

– Нет, он не умер, он жив.

– Правда? О, Боже!.. Но где же он?

– Я – его посланец. Посланец мнимоумершего… Я точно так же, как и он, в течение нескольких недель разыскивал вас по всему Парижу. Но все наши поиски до сих пор были безуспешны. Вы не оставили нам никаких следов. И вот, наконец, помог счастливый случай…

– Марсель вернулся!.. Но могу ли я верить вашим словам? – спросила госпожа де Каванак, дрожа от радостного волнения.

– Вы очень скоро убедитесь в правдивости моих слов. Скажите, может ли ваш сын Марсель навестить вас здесь?

– Ни в коем случае! Ведь я здесь в плену. Я и сейчас дрожу от мысли, что вас, друга моего сына, могут здесь увидеть и услышать… Но если мой Марсель еще жив, то и у меня оживают надежды на освобождение… Теперь и я, возможно, скоро буду свободна…

– Но кто же держит вас в плену? Чей это дворец?

В этот миг послышались встревоженные голоса. Не успела госпожа де Каванак предостеречь незнакомца, как под окном появились четыре или пять человек с оружием в руках. С угрожающими криками слуги герцога бросились к незнакомцу.

От неожиданности мушкетер сперва немного растерялся, но потом быстро прислонился спиной к стене и принял оборонительную позу, говорившую о готовности защищаться до последнего.

– Ради всех святых, бегите! – в смертельном страхе закричала Серафи. – Иначе вы погибли!

– Мы с Марселем спасем вас, не отчаивайтесь! – отозвался мушкетер.

– Что вы делаете здесь, под окнами? – довольно грубо спросил слуга, доложивший герцогу о мушкетере.

– А тебе‑то какое дело, бездельник? – откликнулся мушкетер, кладя руку на эфес шпаги.

– Следуйте за нами во дворец! Мы получили приказ задержать вас, – объявил слуга. – Если вы не исполните наше требование добровольно, мы заставим вас подчиниться.

– Стоять! Не подходите ко мне ближе!.. Я не люблю шутить с людьми вашего сорта!

Несмотря на угрожающие позы и жесты слуг, их страх перед мушкетером был слишком очевиден – ни один из них не решался первым напасть на него.

– Тащите его во дворец!.. Не церемоньтесь!.. Если не хочет добровольно, схватите его!.. – перекрикивали они друг друга, опасливо приближаясь и грозя мушкетеру кулаками и старыми шпагами, словно их собственные крики могли прибавить им храбрости.

Однако едва лишь чья‑то рука коснулась камзола незнакомца, как он молниеносным движением выхватил из ножен шпагу. Двое герцогских слуг мгновенно отскочили назад.

Но вот кому‑то из слуг удалось ударить мушкетера по голове и помять его нарядную шляпу. Это разозлило его больше всего.

Правда, ему одному приходилось иметь дело с четырьмя противниками, но неравенство не испугало его. Он занял такое удобное положение, что получил возможность следить сразу за всеми противниками. Искусно парируя удары, он постепенно теснил их к главному входу дворца.

Вот двое слуг поплатились за свою смелость: один получил глубокую рану в руку, другой – крепкий удар в лицо. Двое других продолжали защищаться, не переставая в то же время громко кричать, надеясь, очевидно, своим криком привлечь на подмогу других герцогских слуг.

Наконец мушкетеру удалось загнать их в портал главного входа. В мгновение ока он захлопнул за ними дверь, весело махнул рукой госпоже де Каванак, со страхом следившей за схваткой, и исчез в темном переулке, держась в тени высоких стен.

– Не бойтесь ничего! Час вашего освобождения близок! – успел крикнуть он, прежде чем исчезнуть.

А в это время из расцвеченного огнями парка доносились чарующие звуки музыки. По тенистым аллеям беззаботно прогуливались знатные гости гостеприимного и радушного хозяина, владетельного герцога де Бофора.

II. ПРОКЛЯТИЕ НЕЗАКОННОРОЖДЕННОГО

Трактир под вывеской «Голубой щит» на набережной Сены в Париже, посещала, главным образом, армейская молодежь. Сквозь открытые окна большого зала со сводчатым потолком доносились голоса, стук кружек и игральных костей. Услужливый хозяин едва успевал выполнять многочисленные заказы своих шумных гостей.

За одним из столиков разместилась компания лейб–гвардейцев. Они то и дело наполняли кружки и громко разговаривали. Столик напротив был занят почтенными горожанами. Дальше трое военных увлеченно играли в кости.

Поблизости от лейб–гвардейцев за отдельным столиком расположился очень скромно одетый молодой человек. Перед ним тоже стояла кружка с вином, но к вину молодой человек почти не притрагивался. Мысли его были, должно быть, далеко от этого шумного зала. Молодое мужественное лицо его выражало озабоченность. На красивом высоком лбу его то и дело проступали морщинки. Взгляд был хмур и сосредоточен. Густые и пышные темно–русые волосы выглядели как шапка на его голове, а борода и усы только начинали пробиваться. На молодом человеке были коричневый, без всяких украшений, камзол, короткий темный плащ, шпага на левом боку, панталоны, доходившие до колен, белые чулки и крепкие башмаки на низком каблуке. На столе лежала широкополая шляпа.

Между тем лейб–гвардейцы, сыновья богатых землевладельцев юга, среди прочих тостов провозгласили:

– Да здравствует герцог Бофор, двоюродный брат короля!

Как только незнакомец услышал этот тост, он поднялся со своего места, взял кружку и шляпу и демонстративно направился к самому дальнему от лейб–гвардейцев столику.

Один из гвардейцев заметил поступок незнакомца, тотчас встал, подошел к нему и предложил:

– Выпьем за здоровье герцога Бофора – друга нашего благочестивого короля!

– Пейте за здоровье кого угодно! Мне‑то что за дело? – ответил незнакомец громко и раздраженно.

В тот же миг к гвардейцу как бы случайно подошел хозяин заведения, чокнулся с ним и движением глаз попросил оставить незнакомца в покое. А тот уселся у выбранного им столика и, не обращая больше внимания на лейб–гвардейцев, стал пристально смотреть в окно, словно поджидая кого‑то.

Хозяин кабачка подошел к столу лейб–гвардейцев и, незаметно указав на незнакомца, тихо спросил их:

– Разве вы не знаете этого молодого человека?

– Нет, а кто он? – спросил один из гвардейцев.

– Да ведь это Марсель, сын сестры герцога Бофора, красавицы Серафи, которая пропала без вести… Что же касается отца Марселя, то, откровенно говоря, затрудняюсь сказать, кто он.

Слова трактирщика произвели впечатление на подвыпивших лейб–гвардейцев. Они с интересом начали расспрашивать:

– Сын сестры герцога? Ну, сходства немного!.. Почему же он одет так просто и скромно?

– Я вам сейчас расскажу. Это целая история… – ответил словоохотливый трактирщик.

– Ну, рассказывай, старик… Ведь, откровенно говоря, мы вовсе не сторонники Бофора, – один за другим заговорили лейб–гвардейцы, всего лишь минуту назад осушавшие кружки за здоровье герцога.

– Всех подробностей этой таинственной истории не знает никто, – начал хозяин кабачка. – Скорей всего, красавица Серафи Бофор кем‑то чересчур увлеклась и в чаду любви перешла известные границы. По крайней мере, штаб–офицер Вильмон, гофмейстер покойного старика–герцога, прежде частенько бывавший у меня, как‑то однажды проговорился об этом. Но избранник сердца Серафи Бофор, как это нередко случается, обманул и бросил ее. Герцог Анатоль Бофор, ее старший брат, в порыве злости, чтобы как‑то загладить ее грех, выдал ее замуж за слепого старика Каванака. Старик вскоре умер, и тотчас после его смерти исчезла Серафи. С тех пор никто и ничего не слышал о ней. Вполне возможно, герцог выгнал ее вон из дома, а быть может, случилось что‑нибудь и похуже…

– Со стороны герцога это очень некрасиво и вовсе не по–братски, – заметил кто‑то из лейб–гвардейцев.

– В то время, когда происходила эта история, – прежним негромким голосом продолжал хозяин, – герцог Бофор жил в своем Сорбонском дворце. Затем некоторое время – в Версале. Но после того как он выгнал молодого графа Марселя, он купил себе новый дворец в Париже и перебрался сюда на постоянное жительство. В Версале же он теперь появляется лишь тогда, когда ему необходимо быть подле короля.

– А мы‑то еще предлагали этому славному Марселю выпить за здоровье герцога Бофора! – воскликнул один из гвардейцев. – Теперь я совершенно ничего не имею против того, что он, услышав наш тост, перебрался в самый отдаленный угол.

– С тех пор Марсель уехал на чужбину и даже не пожелал носить фамилию Бофор, – продолжал трактирщик. – Многие уже думали, что он умер. Как вдруг совсем недавно он снова появился в наших краях и поселился у меня в комнатах наверху. Он приказывает называть себя Марселем Сорбоном и принимает у себя только одного мушкетера – своего старого знакомого. Они оба, судя по всему, тратят свое время на какие‑то таинственные разведки… До сих пор я не смог выяснить, что именно стараются они разузнать… Глядите!.. А вот и мушкетер…

Лейб–гвардейцы с ног до головы осмотрели мушкетера, который на ходу слегка кивнул хозяину, приветливо раскланявшемуся с ним, и быстро прошел к столику, где сидел Марсель.

– Смотрите, в каком беспорядке его костюм… А на лбу и на щеках – кровь… – наперебой заговорили лейб–гвардейцы.

Действительно, из‑под шляпы мушкетера текла кровь. Он вытирал ее, но она опять стекала ему на лицо.

Марсель, едва увидев приятеля–мушкетера, поспешно вскочил из‑за стола.

– Что случилось, Виктор? Ты ранен?

Молодой мушкетер, опираясь на столик, тяжело опустился на скамью. Он был очень бледен.

– Пустяки, – ответил он Марселю. – С четырьмя болванами я справился, но на рыночной площади к ним присоединились, не разобравшись в чем дело, еще пятеро. Впрочем, они долго будут помнить меня… Жаль только, что эта стычка отняла у меня столько времени, что я опоздал на встречу с тобой.

– Один против девяти! Это ужасно! Тебе необходимо отдохнуть, мой бедный друг… Из твоей раны идет кровь, – озабоченно добавил Марсель.

– Вздор! Все эти царапины заживут сами по себе. Дай мне только глоток вина. – Виктор жадно прильнул к кружке с вином. – Да, жарковато мне пришлось за последний час… – проговорил он, отставляя пустую кружку.

– На чьей стороне остался перевес? – поинтересовался Марсель.

– Когда четверо из них были ранены, они все разбежались, – ответил мушкетер. – Но все это пустяки… Есть гораздо более важная новость. Я нашел твою мать.

– Нашел? Где же она, Виктор? Не томи, Бога ради. Говори скорей!

– Тише, тише, не волнуйся так! – ответил Виктор. – Она во дворце твоего дяди герцога Анатоля Бофора.

Марсель вздрогнул.

– Кто сказал тебе об этом? – спросил он глухим голосом.

– Я сам видел ее… Там я ее и нашел… Судя по всему, герцог держит твою мать в заточении.

Рассказ Виктора поразил Марселя. Предчувствие давно подсказывало ему возможность такого поворота событий, но Марсель отгонял его от себя. И вот выходит, что мать действительно во власти герцога. Вероятно, Анатоль Бофор надеется, что все о ней забудут, и она умрет в заточении.

В голове Марселя вдруг возникло ужасное подозрение… Какую цель преследует герцог Бофор, так безжалостно унижая свою единственную сестру?..

Да ведь с ее смертью он становится полноправным владельцем наследственных сокровищ Бофоров. Жадность и скаредность – отличительные свойства Анатоля Бофора – побуждают его желать смерти сестры…

Словно судорога пробежала по телу Марселя при этой мысли.

– Мне все‑таки удалось повидаться и переговорить с твоей матерью, – продолжал Виктор. – Она страшно тоскует по тебе и живет лишь надеждой на то, что явишься ты и освободишь ее.

– Вот уж никак не думал, что моя мать может находиться во дворце Бофора, – заявил Марсель с мрачным видом.

– Когда я увидел ее возле открытого окна, я не знал еще, кому принадлежит этот дворец. Лишь когда на меня напали герцогские слуги, я по их ливреям понял, чей это дворец. На нашу драку сбежался народ, и из разговоров я узнал, что у герцога в парке заканчивается пышный праздник и вместе со своими гостями сегодня же ночью собирается ехать в Версаль.

– Значит, и мою несчастную мать повезут в Версаль? – глухим голосом проговорил Марсель.

– А вот этого я не знаю.

– Но я должен знать! – воскликнул Марсель. – Я должен как можно больше узнать о матери… Какой‑то внутренний голос шепчет мне, что замышляется преступление. Если только мое предчувствие сбудется, клянусь тебе, вся моя жизнь будет посвящена одной только мести человеку, который презрительно называл меня незаконнорожденным и который проклинал мою мать… О, моя бедная мать! Никогда бы не подумал, что герцог до сих пор преследует ее… Я чувствую, что мне, пока не поздно, необходимо как можно скорей переговорить с нею, – сказал Марсель, поднимаясь из‑за стола.

– И что ты хочешь сделать? – спросил Виктор.

– Я хочу пойти ко дворцу, добиться свидания с матерью и прояснить все неясности в этом деле. Так как ты ослабел от потери крови, то оставайся здесь, перевяжи свою рану… Я пойду один.

– Одного я тебя не пущу, – решительно возразил мушкетер. – Я уже совершенно оправился. Рана моя, как я вижу, не опасна, и я пойду с тобой.

– Ну, если ты этого непременно хочешь, то идем – и поскорей!

Виктор тоже поднялся с места. Оба друга быстро направились к выходу из трактира.

Темная, безлунная ночь опустилась на опустевшие, безмолвные улицы Парижа. Мрак, царивший на улицах, проник и в душу Марселя. Он молча шагал рядом с Виктором и думал о том, какая несчастная судьба постигла его мать с тех пор, как он расстался с ней… Он ясно сознавал, что на нем лежит священная обязанность сына освободить мать из рук того, кто, будучи братом матери, внушал ей лишь страх.

Наконец приятели дошли до той улицы, куда выходил боковой флигель дворца герцога Бофора. Окно, в котором Виктор видел мать Марселя, было закрыто. Гости разъехались, герцог, похоже, покинул дворец и отправился в Версаль, а прислуга успела погасить в парке все огни.

Марсель и Виктор уверенно вошли в парадные двери дворца. Их еще не успели запереть на ночь, да, к счастью, и из прислуги никого не было видно. Тускло освещенная лестница, обитая красным сукном, вела из вестибюля в боковой флигель, где, по расчету приятелей, и должна была находиться мать Марселя.

В коридоре наверху мерцала одна–единственная свеча, слабо освещая коридор со множеством дверей по обеим сторонам. Марсель пошел по коридору, громко окликая мать по имени. Из‑за одной двери вдруг донесся взволнованный женский голос:

– Марсель! Сын мой!

Марсель бросился к двери и начал, пытаясь высадить, бить в нее своим сильным плечом. Дверь поддалась, засов был сорван, и несчастная женщина с криком радости кинулась в объятия любимого сына.

– Матушка! Меньше всего ожидал я найти тебя здесь, в этом дворце! – воскликнул Марсель. – Как ты попала сюда?

Вместо ответа госпожа де Каванак закрыла лицо руками.

– Правда ли, что герцог Анатоль Бофор силой заставил тебя переселиться сюда? – продолжал расспрашивать Марсель.

– Он сказал мне, что ты умер. Он заманил меня сюда своими лживыми обещаниями, как в ловушку, – с отчаянием проговорила Серафи де Каванак.

– И ты поверила ему? – с укоризной в голосе спросил Марсель.

– Этот изверг силой запер меня. Он держит меня здесь, как в тюрьме. Он приставил ко мне шпионов…

– Неужели его не тронули твои мольбы?

– О нет! Он остался совершенно равнодушен к моему горю. Он мне больше не брат. Я боюсь его. Я дрожу перед ним, как перед злейшим своим врагом.

– Итак, Виктор, все мои предчувствия полностью оправдались, – сказал Марсель мушкетеру. – Герцог Бофор не только жаждет моей смерти, но и решил держать в заточении мою мать, с которой связан кровными узами.

– О, Марсель, сынок! Я бесконечно счастлива, что ты жив, что я увидела тебя! Теперь я и умереть могу спокойно.

– Меня мучит еще один вопрос, моя дорогая мама. Где теперь Адриенна, дочь нашего доброго старого Вильмона?

– Адриенна тоже здесь, в этом дворце. Только она и помогла мне и выжить, и дождаться тебя. Она ободряла меня, поддерживала во мне надежду на свидание с тобой.

– Выходит, само Небо ниспослало ее тебе в утешение, сделало ее твоим ангелом–хранителем.

– О, Марсель, как это ужасно – быть пленницей родного брата!

– Пусть же будет проклят и этот пышный дворец, и его надменный владелец! – воскликнул Марсель. – Пусть будет проклят тот, кто разорвал все родственные связи и втоптал их в грязь! Теперь окончательно попрано все, что связывало нас с ним. Мое сердце полно лишь ненависти и жажды мести. Нет у меня к нему иных чувств.

В это время в коридоре послышались торопливые шаги и возбужденные голоса. Судя по всему, это были слуги, узнавшие, что во дворец проникли непрошеные гости, один из которых все тот же мушкетер. Из их выкриков можно было понять лишь одно: они всячески уговаривали друг друга не трусить и ни за что не отдавать госпожу де Каванак, ибо ее бегство стоило бы каждому из них головы.

И прежде чем Серафи де Каванак успела встать между сыном и вооруженными слугами брата, они набросились на приятелей. Завязалась отчаянная драка.

Одному из слуг удалось так сильно ударить Марселя по голове кочергой, что тот пошатнулся и упал навзничь. Несчастная мать бросилась к нему, чтобы закрыть сына своим телом. Но слуги схватили ее и потащили в соседнюю комнату.

Возле неподвижно лежавшего Марселя остался лишь мушкетер. Самый беглый осмотр убедил его в том, что рана, нанесенная его другу, была довольно опасной. Надо было как можно скорей унести его из дворца. Осторожно подняв раненого, Виктор понес его к выходу из дворца. Его никто не преследовал.

Серафи де Каванак в обмороке лежала на полу в соседней комнате, окруженная стерегущими ее слугами.

III. НЕИЗВЕСТНЫЙ В ЧЕРНОЙ МАСКЕ НА ПРИДВОРНОМ БАЛУ

В громадных залах парижской ратуши был назначен необычный – всесословный – маскарад. Даже его величество король обещал осчастливить этот грандиозный праздник своим посещением.

Пестрая толпа масок наводнила залы ратуши, утопавшие в море огней. Стены этих залов были украшены громадными картинами и зеркалами. Богато расшитые городские и королевские знамена свисали с хоров, где расположился многочисленный оркестр. Маскарад открылся под чудесные звуки музыки, лившейся точно с небес.

Драгоценные камни, переливаясь всеми цветами радуги, украшали шляпы, головы, шеи, руки и роскошные туалеты дам, соперничали своим блеском с многочисленными люстрами и канделябрами.

Люди в масках, прогуливавшиеся по залам, представляли собой пеструю, живописную картину. Тут цыган лавировал в толпе, стараясь пробраться к прелестной баядерке. Там рыцарь, закованный в средневековые латы, настойчиво преследовал смуглую турчанку. Дальше два маленьких эльфа, казалось, узнали пирата, поражавшего своим воинственным видом. А здесь, в сторонке, развеселый шут, в своем вульгарно пестром костюме, любовно заглядывал в глаза монашенке, уводя ее подальше от шумной, галдящей толпы. Следом за ними шествовал Фауст со своим непременным спутником Мефистофелем. Оба нашептывали страстные признания очаровательной испанке.

Но вот появился Людовик XV со свитой.

По желанию короля требуемые этикетом шумные овации были отменены. Его величество никого не хотел стеснять, но требовал, чтобы и его не стесняли. Одет он был в свое обыкновенное королевское платье, а короткая черная полумаска оставляла его лицо почти открытым, так что узнать короля не представляло никакого труда.

Тотчас после прибытия в ратушу короля, в главном зале маскарадный испанец в дорогом плаще и остроконечной шляпе подобострастно раскланялся с человеком в роскошном домино ярко–красного цвета. Черная полумаска и шляпа с пером, из‑под которой выглядывали рыжие волосы, дополняли костюм домино.

– Это вы, комендант? – тихо спросил человек в маске, одетый в красное домино. – Хорошо, что я вас так быстро нашел.

– Простите, герцог, но я считал своей прямой обязанностью как можно скорее отыскать вас, – почтительно ответил испанец. – Всего лишь несколько дней назад мы задумали этот маскарад, и вот вы уже осуществили нашу затею. Я просто поражаюсь этому новому доказательству вашего могущества…

– Ваш план очень понравился мне. Герцог Ришелье тоже одобрил его. Следовательно, не было никаких препятствий для его осуществления, – негромко ответил герцог Бофор. – Король скучает. И на нас, его приближенных, лежит священная обязанность позаботиться о новых развлечениях для его величества… Однако какое множество прелестных мещаночек!.. Госпожа д'Этиоль приглашена вместе со своим мужем. Надеюсь, вы уже видели их, генерал?

– Вон там, возле колонны, стоит господин д'Этиоль. Он в костюме богатого паши и в этот момент старается приблизиться к королю. Его костюм стоит целое состояние. Но костюм его супруги еще дороже. Впрочем, он так сильно нажился на откупах, что может позволить себе такую роскошь. К тому же он любит щегольнуть своим богатством.

– Но где же сама госпожа д'Этиоль? – нетерпеливо спросил герцог.

– А вот смотрите – итальянка в коротком светлом платье, расшитом золотом и серебром. Это очаровательное создание только что остановилось и с удивлением разглядывает незнакомца в черной маске, который, словно статуя, замер у колонны возле входа в соседний зал… Вы видите, герцог, этого человека в маске возле черной мраморной колонны?

– Да, теперь я вижу и человека в черной маске, и итальянку. Она в маленькой розовой полумаске… Пойдемте к ней, – сказал герцог и вместе с генералом направился к черной колонне у дверей в соседний зал.

– Теперь‑то вы сможете как следует рассмотреть госпожу д'Этиоль, – шепнул генерал.

Она была необычайно стройна и великолепно сложена. Итальянский головной убор, спускавшийся на плечи, словно вышитая вуаль, лишь отчасти прикрывал ее вьющиеся светлые волосы. Сквозь тонкую кисею ее лифа просвечивали руки, шея и плечи. Все было так прекрасно и так искусно декольтировано, что нельзя было не преклониться перед этой чарующей прелестью. Легкая юбочка, затейливо затканная золотом и серебром, позволяла любоваться не только узкими носками ее туфелек из розового атласа, но и открывала золотые пряжки, выгодно оттенявшие изящный подъем ее красивых ножек.

Впрочем, герцог никак не мог сосредоточить свое внимание на прелестной госпоже д'Этиоль… Глаза его невольно задерживались на таинственном незнакомце в черной маске, все так же неподвижно стоявшем у колонны. Весь костюм его был черным – черная маска, черное трико, черный плащ и черные башмаки. Некой загадкой веяло от этой неподвижной черной фигуры.

Тем не менее герцог и генерал как следует рассмотрели госпожу д'Этиоль.

– Среди всех масок на сегодняшнем маскараде нет женщины прекраснее нашей итальянки, – решительно заключил комендант Бастилии.

– Выбор мы предоставим королю, – отозвался герцог Бофор, проходя мимо колонны, где стоял неизвестный в черной маске. – Постарайтесь, генерал, чем‑нибудь занять внимание ростовщика д'Этиоля, а я попытаюсь обратить внимание короля на прекрасную итальянку. Если только госпожа д'Этиоль действительно так умна, как вы говорили, то, без сомнения, король будет очарован ею. Ей надо лишь воспользоваться удобной минутой…

После этих слов они расстались. Человек в ярко–красном домино направился к королю, а испанец отыскал богато одетого пашу и поздоровался с ним с самой предупредительной любезностью.

Паша был очень польщен вниманием коменданта Бастилии. Ведь всем было известно, каким исключительным влиянием пользовался генерал при дворе благодаря своему положению – исполнителя самых секретных распоряжений…

Ростовщик был чрезвычайно доволен, когда генерал на виду у почтенной публики взял его под руку и прошел с ним в соседний зал. Когда же почтенный генерал сказал д'Этиолю несколько любезностей по поводу его дорогого костюма, то самолюбивый ростовщик окончательно растаял и с большим усердием начал поддерживать разговор о предстоящей королевской охоте.

А его величество Людовик XV в это время, ни о чем не подозревая, прохаживался по залам ратуши с герцогом Ришелье, внуком знаменитого кардинала Ришелье, и с удовольствием поглядывал на хорошеньких мещанок, явившихся на маскарад в костюмах эльфов. В своих воздушных платьицах с крылышками за спиной они выглядели очень мило.

Ришелье обратил внимание короля на красивую маску в охотничьем костюме, плотно облегавшем ее стройные формы. Невозможно было пройти мимо этой прекрасной женской фигуры, не обратив на нее внимания. Это была дочь известного и всеми уважаемого богача. Ее пышные волнистые волосы были усеяны драгоценными камнями, легкое зеленое платье великолепно обрисовывало прелести ее роскошной фигуры, а кокетливо переброшенные через плечо колчан со стрелами и лук дополняли ее костюм.

Герцог Ришелье наметил ее для той же цели, для какой генерал Миренон и герцог Бофор наметили госпожу д'Этиоль.

Король подошел к очаровательной охотнице.

– Прекрасная маска! – проговорил король. – Я завидую тому счастливцу, которого поразит ваша стрела. Хотя раны, полученные от вас, должно быть, смертельны…

Увы, прекрасная охотница либо просто не узнала короля, либо побоялась рокового соблазна, грозившего ей. Возможно, впрочем, что в этот момент она вспомнила о своих стариках–родителях и об их ничем не запятнанных сединах… Так или иначе, но в ответ на любезные слова его величества она бросила короткую неразборчивую фразу и так поспешно скрылась в толпе масок, что король не смог продолжить начатый им разговор.

В этот момент человек в ярко–красном домино очутился рядом с королем.

– Как, герцог! – воскликнул король. – У вас все еще нет дамы?

– На сегодняшнем балу, – с доверительной улыбкой ответил герцог Бофор, подходя вплотную к королю, – есть только одна дама, способная очаровать меня.

– Но у вас не хватает мужества подойти к ней? – спросил король шутливым тоном.

– Ну, мужества хватило бы! – ответил Бофор. – Но я сперва хочу показать ее вашему величеству…

– Как! Предупредительность даже в делах подобного рода? – воскликнул король. – Это мне нравится… Так покажите же мне вашу избранницу, герцог!

Герцог повел короля по залам, и вскоре они повстречали очаровательную итальянку. Роскошь и изящество костюма прелестной маски заставили Людовика XV остановиться.

А красавица, по–видимому, тотчас заметила внимание короля и дала ему время разглядеть себя во всех подробностях. Она двигалась в толпе масок так ловко, так расчетливо, что король и герцог, прежде чем приблизиться к ней, успели рассмотреть ее чуть ли не со всех сторон.

Она держалась просто, уверенно, любезно, как будто уже знала, что именно она – царица бала. Словно не замечая пристального внимания короля, она остановилась рядом с цыганом и попросила его погадать.

Выждав минуту, король подошел к ней.

– Позволь задать тебе один вопрос, прекрасная маска, – сказал он. – Что предсказал тебе цыган?

– Он мне предсказал… Он сказал: если на ближайшей придворной охоте в Венсенне со мной или с моей лошадью не случится несчастья, то мою голову украсит корона, – ответила итальянка с очаровательной и невинной улыбкой.

– В таком случае исполни, пожалуйста, еще одну мою просьбу… – продолжал король. – Сними маску.

– Но ведь еще не было сигнала…

– И все же… Ради меня – сделай исключение… – настаивал Людовик XV.

Красавица–итальянка, казалось, только и ждала этих слов. Интерес короля было достаточно подогрет, теперь оставалось лишь разжечь его любопытство.

Легким движением руки она приподняла полумаску. Лишь на мгновение перед заинтригованным королем мелькнуло прекрасное лицо. В следующую минуту итальянка смешалась с окружавшей их толпой масок, так что королю осталось любоваться ею лишь издали.

Правда, уходя, она уронила тонкий кружевной платочек…

Людовик XV наклонился, поднял его и бросил ей вслед. По залу пронесся шепот: «Платок брошен!» Свидетели этого происшествия вспомнили старинный обычай бросания платка…

Соперницы неотразимой итальянки пришли в отчаяние, осознав свое полное бессилие.

Так госпожа д'Этиоль одержала свою первую победу.

Король обратился к герцогу Бофору, который с нескрываемым удовлетворением наблюдал эту сцену:

– Я должен вполне одобрить ваш выбор, герцог… Кто же эта прелестная итальянка?

– Глубоко сожалею, ваше величество, что не могу немедленно ответить на ваш вопрос, но, с вашего разрешения, я сейчас же велю узнать, кто она.

– Пожалуйста, герцог, – поддержал король намерение Бофора и тотчас обратился к герцогу Ришелье с тем же вопросом. Однако и тот не смог удовлетворить любопытство короля и назвать имя загадочной итальянки.

Между тем герцог Бофор отправился на поиски генерала Миренона, чтобы сообщить ему о блестящем ходе дела и поручить генералу заботу о том, чтобы госпожа д'Этиоль своевременно получила приглашение на ближайшую королевскую охоту. Кроме того, необходимо было за те дни, которые оставались еще до охоты, как следует распалить интерес короля к красавице–итальянке.

Герцог Бофор остановился посреди зала, отыскивая зловеще блестевшими глазами коменданта Бастилии.

В этот момент к нему подошел человек в черной маске и остановил на нем пристальный взгляд.

– Одно слово, Анатоль Бофор… – прозвучал глухой голос.

Оглядев смельчака с ног до головы, герцог с досадой спросил:

– Это еще что за дерзость? Кто вы?

– Я такой же человек в маске, как и вы. Подошел же я к вам с единственным вопросом – жива ли еще ваша сестра?

Лицо герцога передернулось.

– Какое вы, собственно, имеете право задавать мне подобные вопросы? – вспылил он.

– Я знаю, – продолжал незнакомец в маске, – вы стремитесь лишить жизни вашу сестру, несчастную Серафи Бофор, превращенную вами в госпожу де Каванак. Ваша жадность не знает границ, а сестра мешает вам присоединить к своим богатствам часть наследства, принадлежащего ей… Так вот, Анатоль Бофор, час возмездия настал. Освободите Серафи Бофор. Иначе наказания – и сурового – вам не избежать.

Бофор в страхе отшатнулся, но тут же разъярился и принял позу, наподобие той, какую принимает разъяренный тигр, готовящийся к прыжку.

– Долой маску! – прохрипел герцог. – Кто вы?

– Хоть вы и считаете себя недосягаемым, – продолжал неизвестный в маске, – но есть рука и сила, способные покарать вас за ваши грехи и преступления…

– Маску долой! – совершенно не владея собой, вскричал герцог Бофор и в порыве озлобления протянул было руку, чтобы сорвать маску с дерзкого незнакомца.

– Анатоль Бофор, – все так же спокойно предупредил человек в маске. – Не пытайтесь узнать, кто скрывается под этой маской… Количество ваших преступлений растет. Сам король не сможет спасти вас от заслуженного наказания, когда все ваши тайные злодеяния выплывут наружу.

Герцогу почудилось, что он слышит голос строгого и грозного судьи. Он растерялся и некоторое время молчал.

Незнакомец в черной маске, окончив свои напыщенные угрозы, незаметно скрылся в толпе.

Очнувшись, герцог в бессильной злобе сжал кулаки. И если бы кто‑нибудь в этот момент заглянул ему под маску, то содрогнулся бы – искаженное бешеной злобой лицо и налитые кровью глаза герцога способны были привести в ужас любого.

Кто же скрывался под маской? Кто позволил себе бросить в лицо герцогу такие угрозы? Кто был этот незнакомец, возникший перед ним так внезапно и, точно злой дух, смутивший праздничное веселье зловещей речью? Герцог Бофор во что бы то ни стало должен был выяснить это. И надо будет непременно опередить и обезоружить этого человека.

Герцог Бофор имел возможность собрать самые подробные сведения о неизвестном в черной маске. Дьявольская усмешка скользнула по его лицу, когда он увидел коменданта Бастилии, шедшего ему навстречу. Для герцога в этот момент генерал был самым нужным человеком. Черную маску уже можно было считать обезвреженной. Ведь комендант Бастилии всегда был послушным орудием в руках герцога. А сама Бастилия представляла собой могилу, где навсегда исчезали люди, мешавшие великим и сильным мира сего наслаждаться радостями жизни. Заключенные Бастилии были такими же мертвецами, как и жертвы наемных убийц. Только в Бастилии их хоронили заживо. Никакая земная сила не могла освободить несчастного заключенного из этих крепких каменных стен. Едва за человеком со зловещим скрипом закрывались тяжелые ворота этой темницы, как узника навсегда можно было вычеркнуть из списка живых.

– Комендант! – произнес герцог дрожащим голосом, как только генерал Миренон подошел к нему, – Вы видите Черную маску, которая мелькает вон там, в толпе?

– А, это та самая маска, которую мы с вами заметили у мраморной колонны…

– Я прошу вас немедленно арестовать эту маску у выхода из ратуши и отправить в Бастилию. Письменное предписание для ареста и дальнейшие инструкции вы получите завтра… Торопитесь! Человек в черной маске сегодня же должен быть в Бастилии. Сообщите мне о ходе дела, как только отдадите необходимые распоряжения.

Генерал Миренон, всегда беспрекословно подчинялся любимцу короля. И теперь он подобострастно поклонился и отправился исполнять приказание. Бофор, успокоившись после своих распоряжений, стоял посреди зала, скрестив руки на груди, с видом человека, вполне довольного собой.

Спустя несколько минут герцог увидел в толпе спешившего к нему генерала. Черной маски, правда, нигде не было видно.

– Все выходы заняты моими караулами, – доложил генерал. – Черную маску арестуют прямо в дверях и немедленно отвезут в Бастилию.

– Прекрасно, генерал! Ну, а теперь возвратимся к нашей маскарадной забаве, – продолжал Бофор, прогуливаясь по залу вместе с Миреноном. – Король видел госпожу д'Этиоль, разговаривал с ней и очень ею заинтересовался. Думаю, наш выбор весьма удачен. Теперь нам остается исполнить желание короля и устроить второе свидание. Мне кажется, лучше всего это сделать на ближайшей охоте. Госпожа д'Этиоль примет в ней участие, и королю представится случай побыть с нею наедине…

– Что ж, я постараюсь выполнить ваше желание, герцог.

– Ага! Посмотрите, генерал, а вот и новое развлечение… новая попытка развеселить нашего скучающего короля! – воскликнул герцог. – И его величество становится все оживленнее и оживленнее. Я надеюсь, этот вечер произведет, наконец, в настроении короля желанную перемену. И если все устроится так, как мы с вами, господин комендант, предполагали, то я беру на себя заботу о том, чтобы ваши труды и ваша предупредительность достойным образом были вознаграждены.

Действительно, посреди зала два десятка молодых, грациозных, прекрасно сложенных девушек исполняли модный английский танец. Все они были одного роста и в одинаковых костюмах.

Король выразил желание видеть девушек без масок, и его желание тут же было исполнено. Трудно было выбрать лучшую из них – все они были одинаково прекрасны.

И в этот критический момент, как бы желая показать, что она не боится никаких сравнений, снова появилась прелестная итальянка. Король опять заметил ее и вынужден был признать, что она и стройнее, и грациознее, и красивее остальных девиц.

В этот же момент к королю подошел герцог Бофор.

– Итак, герцог, что же вы узнали об этой очаровательной итальянке? – с нетерпением спросил Людовик XV.

– Лишь то, что она не хочет быть узнанной, ваше величество. Вероятно, у нее есть вполне уважительная причина сохранять инкогнито. Впрочем, она обещала быть на ближайшей королевской охоте…

– В таком случае позаботьтесь, чтобы эта охота состоялась как можно скорее, – сказал король. – Таинственность, окружающая эту маску, лишь разжигает мое любопытство…

Именно к такому результату и стремился герцог Бофор, хорошо изучивший характер короля.

– Охота состоится в назначенный вами день, ваше величество, – почтительно ответил герцог.

– Подумайте о том, чтобы на охоте я снова смог встретиться с этой красавицей.

Тем временем незнакомец в черной маске, оставив герцога, скрылся в толпе. Он не подошел больше ни к одной из масок. По–видимому, у него не было здесь знакомых, и он явился сюда исключительно с целью отыскать ярко–красное домино, чтобы в своем мрачном одеянии предстать перед ним как грозный дух неумолимой мести.

Таинственный незнакомец, ни на кого не обращая внимания, вышел из главного зала городской ратуши. Он до такой степени был погружен в свои тяжкие думы, что, казалось, ничего не видел и не слышал.

Покинув зал, он направился не к главному выходу, охраняемому караулом генерала Миренона, а к одному из боковых, мало известных публике выходов. Только благодаря этой счастливой случайности ему удалось благополучно выбраться из заполненного веселыми масками здания и исчезнуть в лабиринте прилегающих к ратуше улиц.

Чуть позже комендант Бастилии подошел к герцогу Бофору.

– Черной маске, кажется, удалось скрыться, несмотря на все принятые мною меры… – огорченно сказал генерал. – Но мои подданные, господин герцог, арестовали неподалеку от ратуши подозрительную личность, которая именует себя Марселем Сорбоном.

– Марсель Сорбон? – встрепенулся герцог, злобно усмехаясь. – Это неплохая замена, генерал! Где же он?

– Караул отправил его в закрытом экипаже в Бастилию, – сообщил комендант.

В это самое время шесть вооруженных караульных солдат силой усадили безоружного Марселя в железную карету. Четверо из солдат поместились вместе с ним, чтобы пресечь малейшую попытку к бегству.

Тяжелая карета, в которую была запряжена пара сильных лошадей, в сопровождении конвоя покатила по улицам ночного Парижа. Она ехала в Бастилию.

IV. БАСТИЛИЯ

Глухой барабанный бой заставил встрепенуться многочисленных часовых, дремавших на постах Бастилии. Зловеще и уныло раскатывалось эхо барабанного боя среди мрачных каменных громад старинной крепости.

С ржавым скрипом опустился подъемный мост, служивший единственным путем сообщения между угрюмой крепостью и внешним миром, со всех сторон отделенным от крепости глубоким рвом и высокой каменной стеной.

Трое вооруженных солдат быстро прошли по слабо освещенной тусклыми фонарями площадке к большим железным воротам, днем и ночью запертым на все замки. Ключ со скрежетом повернулся, ворота заскрипели, и мимо часовых по подъемному мосту проехал тяжелый черный экипаж. Гарнизон Бастилии прекрасно знал этот экипаж. В нем всегда привозили нового узника. В этот раз солдаты вывели из кареты Марселя.

Была глубокая ночь, но и окружавшая Марселя тьма не могла скрыть от него ужасной действительности. Вокруг него высилась мрачная громада Бастилии – рельефно выступали контуры высоких толстых стен, пятиэтажных башен, галереи с нацеленными на город орудиями.

Марсель ясно понял, что погиб – погиб навсегда, безвозвратно. Никакие протесты, никакие доводы не помогут ему, не спасут его. Герцог Бофор оказался сильнее и успел опередить его. Теперь герцог торжествует победу. Ему больше не страшны угрозы Марселя, не страшны проклятия незаконнорожденного. Марселю не уйти из лап злодея. Не уйти никогда…

Пришел дежурный офицер, и караульные передали ему арестанта. До приезда коменданта офицер приказал поместить Марселя с надежной охраной в комнату, расположенную рядом с дежурной.

Длинные мрачные сводчатые коридоры громадного здания производили угнетающее впечатление, а камеры с их толстыми стенами и маленькими окнами, забранными железными решетками, особенно гнетуще действовали на человека.

Марсель начал медленно расхаживать по комнате, тускло освещенной красноватым светом фонаря.

В это время во дворе вновь раздался барабанный бой. И снова во двор крепости въехал экипаж и остановился перед главным входом. Должно быть, это комендант возвратился с маскарада в городской ратуше.

Марсель слышал обрывки разговора – дежурный офицер докладывал коменданту о прибытии нового арестанта.

Генерал Миренон, сняв маскарадный костюм, под которым у него был надет мундир, приказал ввести арестованного в кабинет. А сопровождавшему его офицеру приказал достать из старинного шкафа книгу со списком заключенных.

Трое солдат ввели новичка. Комендант пристально посмотрел на юношу с благородным и красивым лицом.

– Как вас зовут? – спросил он.

Марсель не спешил с ответом. Мрачно поглядывая на коменданта, он, должно быть, колебался…

Между тем офицер уже открыл книгу, собираясь внести в нее имя и фамилию нового узника Бастилии.

– Я спрашиваю, как вас зовут! – сердито повторил генерал.

– Запишите – Марсель Сорбон, – нерешительно промолвил арестант.

– Сколько вам лет и откуда вы родом?

– Мне двадцать четыре. Родился в Париже.

Офицер записал эти данные в книгу.

– Отвести его в пятую башню! – сухо приказал комендант. – Какие камеры там еще не заняты?

– Номер седьмой, – ответил офицер. – Рядом с номером шестым, где помещен грек.

– Прикажите отвести арестанта наверх, – сказал комендант, подтверждая свое распоряжение.

– Можно задать вопрос? – дрожащим голосом спросил Марсель. – За что меня посадили в тюрьму? В чем обвиняют? К какому сроку приговорили?

– Обо всем этом вы узнаете, вероятно, в ближайшие дни, – казенным тоном ответил комендант и жестом приказал конвойным поскорее увести заключенного.

Итак, все формальности были окончены. Марсель Сорбон, как значилось в записи, сего числа ночью был заключен в Бастилию и помещен в пятую башню, в седьмую камеру. Теперь, после выполнения формальностей, он мог сидеть в этом каменном мешке до конца своих дней. Никто не обратит ни малейшего внимания на его протесты и просьбы произвести расследование. Он заживо погребен и окончательно умер для всего внешнего мира.

Солдаты, освещая путь фонарем, повели Марселя по мрачному бесконечному главному коридору с бесчисленным множеством маленьких боковых коридоров. Миновав коридор, они вышли в большой внутренний, такой же неприветливый и мрачный двор, где мерным шагом расхаживали часовые.

Пройдя через двор, солдаты открыли большую тяжелую дверь. Сырой, холодный воздух пахнул на вошедших. Слабый свет фонаря осветил грязные ступени лестницы, почерневшие от времени и нечистот. По этой лестнице и надо было подняться в пятую башню.

Поднявшись на первый этаж, конвойные с Марселем вошли в унылый коридор со сводчатым потолком, от которого влево и вправо отходили боковые коридоры. Из камер слышался глухой звон цепей, доносились тяжелые вздохи заключенных, разбуженных гулкими звуками шагов в пустынных коридорах.

Марсель и конвойные поднимались все выше и выше и наконец достигли галереи, где к ним подошел надзиратель пятой башни. В присутствии конвойных он обыскал нового узника, потом передал его тюремщику – угрюмому, неразговорчивому старику.

– Ступайте за мной, – равнодушно проворчал тюремщик и направился с поднятым фонарем в один из боковых коридоров.

Он привел Марселя к окрашенной в коричневый цвет крепкой двери с номером семь. Старик неторопливо открыл эту дверь и впустил Марселя в маленькую камеру с затхлым воздухом. В длину она была так мала, что в ней едва можно было лечь, вытянувшись во весь рост. Впрочем, один размер камеры был весьма велик – потолок был очень высоко.

Небольшое окно, забранное железной решеткой, служило единственным источником света. У стены виднелась постель, состоявшая лишь из тюфяка и одеяла, а под окном стояли грубо сколоченные, потемневшие от времени стол и скамейка.

Тюремщик принес кружку с водой, вышел и запер дверь.

Марсель остался один в своей мрачной каменной клетке. Толстые непроницаемые стены словно давили на него. Ужасные события ночи, как дикий кошмар, мучили его возбужденный мозг. Марсель думал о своем верном друге Викторе…

Тот наверняка не подозревает о случившемся с Марселем. Да и в будущем вряд ли узнает о злой судьбе, постигшей его лучшего друга… А бедная мать? Она ведь по–прежнему в руках ненавистного злодея, который увеличил свои преступления еще одной неслыханной жестокостью, – страшась мести, Бофор лишил свободы и заживо похоронил его, Марселя, в этой мрачной каменной могиле.

Хотя Марсель и сознавал свое полное бессилие, жажда мести не угасала в нем. Напротив, она все росла и росла. О, если бы ему только удалось вырваться отсюда!.. Болезненная усмешка тронула бледные губы Марселя. Он вспомнил, что узники Бастилии – живые покойники и надеяться им остается только на чудо…

И человек, заживо похоронивший его здесь, – не кто иной, как его родной дядя!

– Нет, он мне больше не родственник! – воскликнул Марсель. – Анатоль Бофор! Ты слышишь меня? С этого дня узы кровного родства порваны навек! Тебе удалось упрятать меня сюда, но время мести настанет!

Погруженный в свои думы, Марсель, как зверь в клетке, метался по камере. А когда из‑за стены до него донесся глухой старческий кашель, Марсель подумал, что его громкие шаги и восклицания, должно быть, разбудили узника в соседней камере.

– Я не хотел нарушать твой покой… – пробормотал Марсель виновато и присел на убогую постель.

Вскоре начало светать. Слабый утренний свет проник в камеру и осветил серые каменные стены.

Неподвижно сидел Марсель на своей койке и все думал, думал… пока усталость окончательно не одолела его. И тогда пришел сон – этот лучший друг всех несчастных и страдающих.

Когда Марсель проснулся, было совсем светло. Угрюмый старик–тюремщик вошел в камеру. Он принес полагавшуюся порцию скудной арестантской еды. Уходя, он так же тщательно, как и ночью, запер за собой дверь.

«Удивляюсь, как это меня еще и в кандалы не заковали, – сказал себе Марсель. – Впрочем, это удовольствие, должно быть, ждет меня впереди, когда герцог Бофор вспомнит обо мне и захочет потешить себя моим унижением… Для этой цели в стену, должно быть, и вмуровано это кольцо…» И только теперь перед Марселем во всей своей полноте предстал ужас его положения.

С мучительной медлительностью тянулись час за часом. С каждым часом росло отчаяние Марселя. Он в ярости сжимал кулаки и колотил в каменную стену.

Некоторое время спустя из‑за стены до него вновь донесся глухой кашель, а потом и голос. Марсель жадно прислушался.

– Послушай, сосед! – сказал голос с очень заметным иностранным акцентом. – Тебя зовет такой же арестант, как и ты. Ответь, слышишь ли ты меня?

Марсель недоумевал, каким образом голос соседа может дойти до него сквозь толстую каменную стену. Но голос, тем не менее, каким‑то образом доходил. И Марсель, поверивши в его реальность, громко отозвался:

– Да, я слышу твой голос!

– Можешь ли ты разобрать каждое слово так же отчетливо, как я сейчас слышу твои слова?

– Да, я слышу тебя довольно отчетливо! – воскликнул Марсель, прижавшись лбом к стене, из‑за которой доносились слова соседа. – Но объясни мне, пожалуйста, как это происходит?

– Эту загадку я объясню тебе потом… А теперь скажи‑ка мне – кто ты? Ночью я слышал, как ты выкрикивал имя Анатоля Бофора… Ты говорил о герцоге?

– О нем, о нем! – ответил Марсель.

– Так кто же ты и почему упоминал это имя?

– Я проклинал его! Что же касается моего имени, то что тебе в нем? Ведь все равно ты меня не знаешь.

Некоторое время за стеной царило молчание. Но потом последовал новый вопрос:

– Так за что ты проклинал герцога?

Назойливое любопытство неизвестного ему заключенного стало неприятно Марселю, и он, не ответив, молча бросился на свою постель.

Время ползло медленно. Марсель начал понимать, что самое ужасное в Бастилии – это убийственное однообразие. Мысль о том, что всю жизнь придется провести в этой глухой камере, не имея ни малейшей возможности хоть чем‑нибудь заняться, что придется медленно изнывать от убивающей скуки, будто тисками сжала его сердце.

Под вечер он снова услышал громкий и продолжительный кашель в соседней камере. И Марсель усомнился в своем предположении, что там сидит шпион, – такой это был нездоровый кашель. Но с другой стороны, настойчивое любопытство неизвестного узника было, по меньшей мере, странным.

Марсель еще не понимал, каким благодеянием здесь, в Бастилии, является каждое человеческое слово, услышанное после долгих лет томительного одиночества…

Ночью Марселя разбудил непонятный шум. То ли ветер колебал скверно укрепленную железку, глухо царапавшую стену, то ли в толще каменной стены скребли каким‑то инструментом…

Марсель приподнялся на постели. Быть может, это всего лишь крысы возятся в коридоре?..

Нет, теперь, насторожившись и обратившись в слух, он ясно различал, что царапанье слышалось в стене, отделявшей его камеру от любопытного соседа. И Марселю вспомнились слова офицера: «…номер семь – это номер, примыкающий к камере грека».

И еще Марсель заметил, что когда в галерее слышались мерные шаги часового, царапанье стихало и наступала мертвая тишина. Но едва часовой проходил мимо, как звуки железа, скребущего по камню, возобновлялись.

– Ты спишь? – вдруг различил Марсель слова соседа.

– Нет, я слышу тебя, – ответил Марсель.

– Не слышишь ли ты еще чего‑нибудь, кроме моих слов?

– Да, я слышу какой‑то хруст… словно кто‑то скребет каменную стену… Но ты не бойся, я не выдам тебя. Меня ведь это совершенно не касается.

– Я хочу сделать наше общение более удобным, – ответил грек. – Громко разговаривать нам нельзя, так как нас могут подслушать… А между тем у меня есть тайная причина искать сближения с тобой. Я слышал твои первые слова, когда ты вошел в свою камеру… И мне просто необходимо переговорить с тобой. Я пытаюсь проделать отверстие в разделяющей нас стене, чтобы можно было тихо говорить друг с другом. Один небольшой камешек я скоро смогу вынуть.

– Берегись, чтобы тюремщик не узнал…

– А, пусть… Мои дни все равно сочтены… Но на сегодня довольно… Спокойной ночи!

И в соседней камере все стихло.

Незнакомец пробудил в Марселе любопытство. Какая причина заставила этого грека искать сближения? И почему, собственно, дни его сочтены?..

На следующую ночь грек возобновил работу с прежним упорством и осторожностью.

– Не могу ли я помочь тебе? – спросил Марсель.

– Нет. Если отверстие обнаружат, то пусть на одного лишь меня падет кара.

– Вздор! Неужели ты думаешь, что я испугаюсь?.. Только вот у меня нет подходящего инструмента… Да и камни очень велики в том месте, где ты царапаешь стену.

– А твоя постель как раз рядом?

– Да, и она прикроет отверстие.

– Это очень важно для нашего плана. Не кажется ли тебе, что мой голос стал отчетливей? Я вынул один камень.

– Ну… особой перемены я не заметил. Ты взялся за очень трудную работу…

– Что значат недели и месяцы в сравнении с годами полного одиночества! Теперь меня подгоняет надежда увидеть тебя, поговорить с живым человеком.

Марселю очень хотелось помочь греку в его адском труде, но не ногтями же ковырять цемент?

В следующие ночи работа грека стала продвигаться, должно быть, быстрее, так как Марселю казалось, что он слышит голос соседа все ближе и ближе. Да и сам голос становился все более и более отчетливым.

Старый тюремщик наверняка даже не подозревал о намерениях номера шестого. Когда бы он ни вошел в камеру грека, тот, по обыкновению, либо дремал на постели, либо, уставившись в одну точку, тяжело вздыхал и покашливал.

Так проходили день за днем. По ночам оба узника беседовали о дальнейшем ходе работы. А под утро старый грек тщательно собирал осыпавшиеся известь и цемент и выбрасывал весь мусор за окно, а камни вставлял в стену на прежнее место, и прикрывал дыру постелью.

Однажды ночью Марсель, лежавший у самой стены, заметил, что один из камней у него под боком вдруг пошевелился, заскрипел, сдвинулся с места. Марсель с радостью сообщил об этом греку. Теперь за работу взялись оба узника. Грек толкал камень со своей стороны, а Марсель изо всех сил раскачивал его со своей.

Когда забрезжил рассвет, объединенными усилиями узникам удалось вывернуть из стены этот последний камень. Некоторое время они лежали лицом к лицу и жадными глазами глядели друг на друга.

Грек выглядел пожилым человеком, с седой бородой и редкими волосами. Лицо его было изрезано глубокими морщинами.

Теперь сквозь отверстие они как родные братья смогли пожать друг другу руки.

Однако тут же им пришлось прощаться – пора было ставить камни на место и тщательно убирать мусор, – в общем, к приходу тюремщика надо было все привести в обычный вид.

V. БЕГСТВО

Слуги герцога Бофора, приведя в чувство несчастную Серафи де Каванак, перевели ее в самую отдаленную, наиболее изолированную комнату дворца. Окнами комната выходила в глухую часть парка.

Но с тех пор как Серафи узнала, что ее сын Марсель жив, она была полна самых смелых надежд и счастливых грез.

Рана, полученная им в тот злополучный вечер, когда он вместе со своим приятелем Виктором проник во дворец Бофора, чтобы спасти ее, оказалась не опасной. Серафи на другой же день узнала об этом.

К несчастью, с того памятного вечера она потеряла всякую связь с сыном. Напрасно ждала она хоть какой‑нибудь весточки от него. А ведь теперь она жила единственной надеждой, что вот–вот он явится снова и освободит ее от постоянного унижения, с которым она жила в доме жестокого брата.

Однажды вечером ей послышались тихие, словно крадущиеся шаги в коридоре… Серафи насторожилась. Кто мог в этот поздний час так осторожно подходить к ее комнате?.. А вдруг это Марсель, ее любимый сын, идет, чтобы увести ее отсюда?..

Быстрыми шагами подошла она к двери и остановилась, чутко прислушиваясь к приближавшимся шагам.

– Марсель, сын мой, это ты? – спросила Серафи.

В ответ ей послышалось: «Да, это я…»

Тогда она с лихорадочной поспешностью отперла дверь – и тут же в ужасе отпрянула.

Это был не Марсель, а ее брат, герцог Бофор. С язвительной усмешкой он сбросил с себя шляпу и плащ и так посмотрел на сестру, что та задрожала.

– Да, это я, а не твой незаконнорожденный сынок, которого ты с таким нетерпением поджидаешь, – произнес герцог, зловеще ухмыляясь.

Побледневшая Серафи все дальше и дальше отступала от двери, в которой стоял герцог. Своими злыми глазами, растрепанными рыжими волосами и перекошенным ухмылкой лицом он напоминал ей в эту минуту старинное изображение Вельзевула в аду.

Наконец Серафи удалось овладеть собой.

– Это ты… – произнесла она почти беззвучно. – Твои слуги наверняка успели донести тебе, что Марсель жив?

– Позор! Несмываемый позор для всех нас, что он до сих пор все еще жив! – закричал Бофор.

– За что же ты так ненавидишь его? – со слезами в голосе спросила Серафи. – За что ты держишь меня в заточении? Марсель – единственное существо на земле, любящее меня…

– Ты – дура! – яростно прошипел герцог.

– Анатоль, умоляю тебя, освободи меня! Отпусти меня к моему сыну!

– Твоего незаконнорожденного сына ты больше никогда не увидишь, – отчеканивая слова, произнес Бофор.

Серафи со слезами на глазах протянула к нему руки.

– Ужасный человек, что ты сделал с моим сыном?

– Я полагаю, тебе достаточно моего обещания, что ты его больше не увидишь…

– У тебя камень вместо сердца! Ты не ведаешь жалости! Я больше не могу оставаться у тебя. Я боюсь тебя. Умоляю, отпусти меня! Я хочу к моему Марселю, хочу уехать подальше отсюда – как можно дальше от твоей ненависти. Я не так уж много прошу у тебя, Анатоль! Мне нужна лишь свобода. Отпусти меня. Заклинаю тебя памятью наших дорогих родителей. Заклинаю тебя всем, что есть у тебя святого. Именем Святой Девы умоляю тебя…

– Не раздражай меня еще больше твоими глупыми, безрассудными мольбами! – резко оборвал сестру герцог Бофор. – Я уже сказал тебе, что Марселя ты больше не увидишь. Стены Бастилии достаточно крепки…

В безмолвном ужасе смотрела Серафи широко раскрытыми глазами на своего брата, на это чудовище в образе человека. С ее дрожащих губ сорвался крик ужаса:

– Марсель в Бастилии? О, Боже! Он погиб… – Она закрыла лицо руками и зарыдала.

– И зачем только тебе этот выродок? – продолжал издеваться герцог над своей беззащитной жертвой. – Неужели для того, чтобы он постоянно напоминал тебе о твоем былом позоре? Или, быть может, тебе нужен наследник?.. Так знай же, что я – твой единственный наследник. После твоей смерти все твое состояние перейдет ко мне.

– О, я давно знаю, что алчность – главная черта твоего характера. Чтобы овладеть моей частью наследства Бофоров, ты жаждешь моей смерти… И ты – мой брат! Какая жестокая насмешка судьбы!

– Не забывай о том позоре, каким ты покрыла наше славное имя! Ты все еще не знаешь, из‑за чего я держу тебя взаперти в этом отдаленном дворце? Изволь, я прямо скажу тебе причину. Я желаю, чтобы весь мир забыл не только о твоем позоре, но даже о тебе самой.

– Если я действительно согрешила, то отправь меня в монастырь. Там я буду замаливать свои грехи. Богу я всегда готова принести искреннее покаяние во всех моих прегрешениях. Но ты не имеешь ни малейшего права подвергать меня этому ужасному заточению.

Герцог захохотал.

– Я имею право делать решительно все, что только захочу, – высокомерно сказал он. – Понимаешь ли ты это, глупая женщина? И сюда‑то я пришел лишь затем, чтобы приказать тебе раз и навсегда забыть этого Марселя как единственного свидетеля твоего непростительного падения. Через три дня я приду посмотреть, как ты исполняешь мои приказания. И Боже тебя упаси раздражать меня твоим глупым упрямством – оно окончательно погубит тебя и твоего выродка.

После этих слов герцог покинул комнату своей сестры, не забыв тщательно запереть за собой дверь.

Серафи обмерла. Ей казалось, что теперь все потеряно, все погибло.

Но неожиданно для себя самой она вдруг приняла бесповоротное решение. Она отняла руки от своего бледного прекрасного лица. Слезы в ее больших выразительных глазах высохли, а на лице вместо отчаяния и горя появилось выражение решимости и мужества.

Бегство из этого постылого дворца – вот единственный путь к спасению! Эта мысль воодушевила ее до такой степени, что она готова была немедленно привести ее в исполнение. Надо бежать и бежать тотчас же, не теряя ни минуты! Смерть в случае неудачи не страшила ее. Это был бы только желанный конец ее мучениям. Ничто более не привязывало ее к жизни, которая представлялась ей безбрежным океаном невыносимых страданий, тяжких разочарований и безысходного горя.

Если же Господь пошлет удачу и бегство удастся, тогда она пойдет на все – лишь бы спасти Марселя. А потом… потом они оба, свободные, уедут куда‑нибудь далеко и поселятся в какой‑нибудь глуши, в уединении…

Бежать можно было только через окно. Сломать массивную, запертую на ключ дверь ей было не по силам. С этими мыслями она открыла окно. Глубокая ночная тьма окутала и дворец, и окружавший его парк. Все спало вокруг. Серафи посмотрела вниз, прикинула расстояние до земли. Окно было слишком высоко. Выпрыгнуть из него – верная смерть. Что же делать?..

Вдруг глаза ее остановились на небольшом каменном балконе, который находился прямо под ее окном. Если бы только удалось добраться до этого балкона, тогда бы она в нижних этажах дворца сумела отыскать выход…

Однако и до балкона было слишком далеко. Спрыгнуть туда Серафи не решалась.

И вот новая счастливая мысль блеснула в ее голове. Она отрезала от сонетки длинный и очень крепкий шелковый шнур, переплетенный конским волосом, покрепче привязала его за выступ на подоконнике и приступила к исполнению своего плана.

Когда в первое мгновение Серафи ощутила себя висящей на тонком шнуре между небом и землей, у нее закружилась голова. Однако мужество не покинуло ее и в эту опасную минуту. Перебирая руками шнур, а ногами скользя по стене, она продолжала спуск. К счастью, шнур выдержал, не порвался, однако оказался коротковат. Серафи пришлось‑таки прыгнуть на площадку балкона. Но и эта часть ее предприятия окончилась благополучно.

Оказавшись на балконе, госпожа де Каванак поблагодарила Бога за удачное начало своего рискованного дела. Затем она подошла к стеклянным дверям, ведущим с балкона в соседние с ним комнаты. Открыв дверь, она вошла в большой зал, слегка освещенный лунным светом. Пройдя через этот зал и целую анфиладу комнат, беглянка очутилась в коридоре. Прислуга, вероятно, уже спала. Тишина, царившая в этой части дворца, не нарушалась ни единым шорохом.

Ощупывая рукой стены, Серафи де Каванак медленно продвигалась вперед – она искала выход из темного коридора. Наконец она попала в другой, более широкий коридор со множеством окон. Проникавший сюда свет луны дал ей возможность ускорить шаги. Оказавшись на террасе, Серафи бросилась было к широкой и высокой двери, но, увы, дверь оказалась заперта.

С минуту Серафи простояла в задумчивости. Приходилось искать другой выход из дворца. Поспешно покинув галерею, она вскоре наткнулась на лестницу и по ней спустилась в проход, соединявший улицу с парком и двором дворца. Увы, ворота, ведущие на улицу, тоже оказались запертыми. Ее попытки открыть их закончились тем, что от лязга дверных створок проснулись привратники.

Серафи с ужасом услышала приближающиеся шаги и громкие голоса. Она бросилась что было сил по проходу во двор дворца, а затем в парк. И едва она успела укрыться за ближайшими деревьями, как увидела слуг с фонарем. Они осмотрели и ворота, и двор и, удостоверившись, что все в порядке, отправились обратно.

Убедившись, что опасность миновала, беглянка решила поискать выход через парк. И вскоре она нашла садовые ворота и калитку. Но все было заперто. Вероятно, слуги получили строгие указания от герцога, и все выходы и входы либо тщательно охранялись, либо запирались на замок.

Серафи начало овладевать отчаяние – неужели все рухнет?.. Но тут она заметила домик садовника, расположенный в ограде таким образом, что одной своей стороной он выходил на улицу, а другой в парк. Не колеблясь ни минуты, она направилась к домику. И судьба, наконец, улыбнулась ей. Безо всякого труда она открыла дверь в домик. Очутившись внутри, она смело направилась к другой двери, отодвинула засов и очутилась на улице.

А между тем уже начинало светать. Садовник проснулся и увидел, что какая‑то темная фигура выскользнула из его домика на улицу. Он вскочил с кровати и бросился было вслед за ней, но – поздно. Женщина в черном быстро удалялась и через минуту скрылась за поворотом улицы. Пока садовник оделся и добежал до перекрестка, женщины и след простыл.

VI. ЗАКЛЮЧЕННЫЕ В БАСТИЛИИ

Когда тюремный надзиратель на утреннем обходе заглянул в камеры грека и Марселя, то камни к этому времени уложены были на прежнее место, а отверстия в стене прикрыты постелями. Никогда еще за время существования Бастилии не было случая, чтобы кому‑нибудь из узников удалось проделать брешь в ее крепких и толстых каменных стенах. Поседевшему на службе в Бастилии тюремщику и в голову не приходила мысль о такой возможности. Как всегда, он принес узникам положенные порции еды и питья и унес с собой деревянные миски, что стояли в камерах со вчерашнего дня.

Поскольку днем по коридорам беспрестанно расхаживали надзиратели и солдаты, Марсель и грек, не желая рисковать, условились спать днем, а разговаривать по ночам.

Подкрепив силы едой и свежей водой, Марсель прилег отдохнуть. После волнений последней ночи он заснул столь крепко, что проснулся лишь поздно вечером, когда к нему с вечерним обходом пришел надзиратель. Окинув камеру рассеянным взглядом, тюремщик удалился и запер дверь.

Вскоре до заключенных донесся глухой шум, означавший смену часовых. Затем все стихло. Теперь целая ночь была в распоряжении узников.

Грек постучал в стену, Марсель ответил ему таким же стуком, и они, каждый со своей стороны, начали разбирать камни. Спустя несколько минут несчастные старик и юноша уже могли вполголоса беседовать.

Седые волосы и борода, выразительные темные глаза и правильные черты лица придавали греку почтенный и благородный вид. К тому же после нескольких бесед Марсель убедился, что сосед его человек образованный, много путешествовавший и много повидавший на своем веку.

Абу Коронос – так звали грека – объяснил своему юному собеседнику, что вовсе не преступление, а лишь ненависть и злоба одного из сильных мира сего послужили причиной заключения его в Бастилию.

Несмотря на большую разницу в годах, старик и юноша вскоре так привязались друг к другу, что с нетерпением ждали наступления ночи, которая давала им возможность отвести душу в дружеской беседе.

Однажды вечером грек сказал Марселю:

– Знаешь, наша совместная работа закончилась так удачно, что у меня руки чешутся улучшить наш способ общения. Если нам удастся вынуть вот этот камень, мы сможем ходить друг к другу в гости.

– Я согласен с тобой, Абу Коронос, – ответил Марсель. – Гораздо приятнее видеть собеседника, чем разговаривать с ним через дыру. Но проделать целый лаз… Это, наверное, очень опасно…

– Опасно? – удивился грек. – Разве может быть у заключенного в Бастилии чувство опасности? Разве жизнь узников не убита жутким произволом и насилием?..

– Да, ты прав, – согласился Марсель, поразмыслив. – Итак, я согласен. Давай примемся за дело. Я теперь боюсь только того, что нас могут выследить и разлучить.

– Да, разлука была бы большим огорчением и для меня, – отозвался грек. – Мне бы очень хотелось переговорить с тобой о многом. Прежде, чем я умру…

– Ну, зачем эти мрачные мысли? Зачем говорить о смерти?

– Я чувствую, что дни мои сочтены. Теперь мое самое сильное желание заключается в том, чтобы перед смертью кто‑то выслушал мою исповедь.

На следующую же ночь узники приступили к работе. Старый сломанный нож, чудом пронесенный греком в тюрьму, был у них единственным орудием. Они пользовались им попеременно. Пока грек отдыхал, Марсель со свежими силами выскребал цемент между камнями. Отверстие надо было расширить настолько, чтобы Марсель смог на четвереньках протискиваться через него.

После долгих и немалых усилий, с соблюдением многих предосторожностей, существенно замедлявших работу, им наконец удалось расшатать большой камень. Тщательно собрав мусор, они снова уложили камни на место, так как уже светало, и прикрыли дыру, как и прежде, своими постелями.

На следующую ночь камни были разобраны, и Марсель впервые пролез в камеру грека. Абу Коронос встретил его с распростертыми объятиями. Он оказался высоким и худым и в самом деле выглядел очень болезненным и изнуренным. Но в глазах его в тот момент, когда он здоровался с Марселем, было так много добродушия, ласки и сердечной теплоты, что Марсель почувствовал себя совершенно растроганным.

Внешне Абу Коронос походил на старца–отшельника – длинная белая борода и ниспадавшие до плеч седые волосы придавали ему древний вид. Каждое слово его было обдумано и серьезно, каждое движение – спокойно и экономно.

Он немедленно подвел Марселя к окошечку своей камеры – к свету, и стал внимательно разглядывать его.

– Теперь я спокоен, – сказал старик. – Наконец‑то я увидел тебя, сын мой. После бесконечно долгих лет полного одиночества я увидел первого человека. Не считая тюремщиков. Ты и представить себе не можешь, какой для меня подарок судьбы эта возможность встречаться и разговаривать с тобой… Теперь заточение уже не представляет для меня сплошного отчаяния. Каждая из последних ночей моей жизни станет для меня радостной… Ну а ты, сын мой, не откажи мне в моей просьбе… – сказал Абу Коронос, опускаясь на постель рядом с Марселем. – Когда тебя привели сюда и когда ты остался один, ты не раз называл имя герцога Бофора, а потом даже крикнул: «Бойся моей мести!» Однажды я уже спрашивал, за что ты проклинаешь герцога? И вот я снова прошу тебя ответить на этот вопрос, оставленный тогда тобой без ответа.

– Ты все узнаешь, благородный старец, и узнаешь незамедлительно… Для меня возможность рассказать обо всем, что меня мучит, симпатичному мне человеку – награда Божья. Я ненавижу Анатоля Бофора и поклялся отомстить ему, сурово наказать его. Я расскажу тебе, что этот изверг сделал с моей матерью – его родной сестрой. И тогда ты скажешь мне, имею ли я право ненавидеть и проклинать его.

Слова Марселя произвели на грека неожиданное впечатление. Глаза его широко раскрылись, а приветливое выражение лица тотчас сменилось на мрачное и суровое.

– Что с тобой? – встревоженно спросил Марсель.

– Ничего, сын мой. Продолжай свой рассказ. И поверь, я искренне выскажу свое мнение, – взволнованно ответил старик. – Расскажи подробней, какие были отношения между твоей матерью, герцогом Бофором и тобою.

– К сожалению, об этом я могу сказать очень мало… Моя мать – единственная сестра герцога Анатоля Бофора и одновременно с ним является наследницей несметных богатств покойного старика–герцога, их отца. Серафи Бофор в год смерти отца была совсем еще молоденькой девушкой – ей было всего шестнадцать лет. Теперь ей около сорока… Анатоль Бофор, хоть и был не намного старше своей сестры, но уже тогда отличался жадностью и бессердечием. Он не собирался делиться наследством с сестрой. Дворец Бофоров находится поблизости от королевского дворца в Версале… Я знаю лишь то, что именно тогда, в шестнадцать лет, она подарила мне жизнь, а мой дядя, герцог…

В этот миг старый грек сжал руку Марселя и, впившись в него глазами, спросил:

– Повтори… Ты действительно сын сестры герцога Анатоля Бофора? Ты совсем не похож на него…

– Я только знаю, – продолжал Марсель, – что герцог Бофор – мой дядя, что он постоянно называл меня незаконнорожденным, ублюдком и в конце концов выгнал меня и мою мать из родового дворца… Тогда я был настолько мал, что ничего не мог понять. Правда, я совершенно ясно помню, что мать все время плакала и носила траурные платья. Бофор вскоре заставил ее выйти замуж за слепого старика де Каванака… Я рос в уединенном загородном домике. Старик–слуга учил меня фехтованию, верховой езде и гимнастике. Мать учила меня молитвам, чтению и письму. По мере того как я подрастал, во мне все более и более крепло сознание, что мать моя постоянно изнемогает под тяжестью тайного горя. Не мог я не заметить и того, что для дяди я был как бельмо в глазу… Я чувствовал, что стою между братом и сестрой. Позже сознание долга подсказало мне правильный выход. Я решил расстаться с родиной и исчезнуть из негостеприимного дома моего дяди. А чтобы меня не нашли, я сменил имя – назвался Марселем Сорбоном. И уехал. Но едва я покинул Париж, как вскоре убедился, что меня преследуют наемные убийцы…

– Ты говоришь – наемные убийцы? – перебил его грек. – Уже по одному этому я узнаю Анатоля Бофора…

– О да! Мне пришлось убедиться, что герцог Бофор не погнушался нанять убийц для устранения своего племянника. Но и этого ему было мало… А надо сказать, что меня постоянно и мучительно тянуло на родину. В конце концов я не выдержал и вернулся. И что же? Вернувшись, я узнал, что герцог Бофор очень жестоко обошелся с моей матерью. Она оказалась пленницей родного брата. Он окружил ее сторожами и шпионами, караулящими каждое ее движение. Этим он рассчитывал не только изолировать ее от общества, но и настолько расстроить ее здоровье, чтобы она преждевременно умерла…

– Теперь я понимаю тебя, Марсель Бофор, понимаю твою клятву отомстить герцогу. Эта клятва еще больше сблизила меня с тобой. Теперь я и в самом деле люблю тебя, друг мой… Я такая же жертва Анатоля Бофора, как и ты. Можешь не продолжать – я угадаю конец твоего рассказа. Боясь твоей мести, герцог приказал схватить тебя и упрятать в Бастилию. Когда я потребовал у него отчета, он поступил со мною точно так же. И я всеми силами души проклинаю этого изверга…

– И ты, Абу Коронос? – воскликнул удивленный Марсель. – И ты, старик, – жертва Бофора?!

– Друг мой, я не останусь в долгу и тоже открою свое прошлое… Сама судьба свела меня с тобой. В нашей неожиданной встрече я вижу перст Божий, – торжественным тоном проговорил грек. – Но рассвет уже близок… Нам надо расстаться. В следующую ночь я расскажу тебе историю моей полной страданий жизни. А сегодня ты только услышишь от меня фразу, с которой я каждый вечер засыпаю и просыпаюсь утром. Эта же фраза будет последним словом в мой смертный час: «Проклятие и позорная смерть тебе, герцог Анатоль Бофор, гнусный убийца моего ребенка!» Эта фраза может служить тебе, Марсель, достаточной мерой моей жгучей ненависти к Анатолю Бофору. Она ясно говорит и о том злодеянии, которое по отношению ко мне совершил этот выродок… Но нам пора расстаться, юный друг мой. Я горячо благодарю небо, пославшее мне встречу с тобой.

Затем грек крепко обнял Марселя, и они расстались. Марсель прополз в свою камеру, отряхнул одежду, и они поспешно вставили камни на место. Потом они улеглись на свои постели. Марсель еще некоторое время слышал, как сосед что‑то бормотал, – вероятно, молился. Затем все смолкло. Оба узника уснули. И тому и другому снился герцог с его сатанинской ухмылкой.

Несколько часов спустя Марселя разбудил шум шагов и голоса. И шаги и голоса приближались к его камере. Звуки гулко разносились в сводчатой галерее. Несомненно, к камере Марселя подходили несколько человек. Тюремщик заходил к нему в камеру, как и всегда, рано утром, когда Марсель еще спал. О том, что он уже был здесь, говорила обычная порция еды и питья на столе.

Что же могло означать повторное посещение узника да еще в неурочное время?

Марсель не ошибся. Нежданные гости шли к нему. Вот в замке заскрипел ключ. Тяжелая дверь распахнулась. В камере был полумрак. Разглядеть, кто там тихо и настойчиво говорит с тюремщиком, Марселю удалось не сразу… Похоже, что женский голос… Такой знакомый голос…

В камеру вошла высокая женщина в черном платье и черной вуали, закрывавшей лицо. Да, это, без сомнения, его мать! Она пришла к нему! Значит – она свободна?..

Тюремщик остался в коридоре и запер дверь за Серафи де Каванак. Она откинула вуаль. Марсель вновь увидел перед собой бледное и благородное лицо матери. Страдания не прошли для нее бесследно – в ее роскошных волосах появились седые пряди.

– Мой Марсель! Ты в этой ужасной темнице! – воскликнула она. – О, мой несчастный мальчик! – Она со стоном протянула к нему свои прекрасные руки.

– Ради Бога, не беспокойся обо мне, дорогая мама! Ты пришла сюда! Ты свободна! И то, что я знаю это, переполняет меня радостью. Скорее расскажи, как тебе удалось освободиться из рук негодяя?

– Мне удалось спастись бегством, Марсель, – ответила Серафи. – Я хочу уйти в монастырь. Но прежде чем навеки отрешиться от мира, мне хотелось в последний раз повидаться с тобой. Нет такой жертвы, на которую бы я не решилась, чтобы освободить тебя из этой ужасной неволи…

– Ради Бога, не приноси никаких жертв, – сказал Марсель как можно мягче и опустился на колени. – Я и сам, с Божьей помощью, добуду себе свободу и отомщу и за тебя и за себя. Я прошу у тебя только материнского благословения. Я твердо верю, что оно оградит меня от многих бедствий.

Растроганная Серафи опустила прекрасную белую руку на голову стоящего на коленях сына.

Но в это время в коридоре вновь послышались шаги и резкие голоса.

Серафи вздрогнула и оцепенела – она вдруг узнала голос герцога Бофора.

В ту же минуту дверь распахнулась, и в камеру вошли герцог, комендант Бастилии и тюремщик Марселя. В коридоре, возле двери, осталось несколько человек из прислуги Бофора.

– Посмотрите, генерал! – со свойственной ему сатанинской усмешкой провозгласил герцог, указывая на бледную и дрожащую от ужаса Серафи. – Мои предчувствия сбылись! Мы быстро и легко поймали беглянку!

– Простите, герцог, но я ничего не знал о посещении Бастилии госпожой де Каванак, – извиняющимся тоном пробормотал комендант.

– Сама судьба благоприятствовала нам, генерал, – с прежней злобной усмешкой продолжал Бофор, поглядывая холодными глазами то на Серафи, то на Марселя. – Чтобы подобных побегов не повторялось, я вынужден усилить охрану. Пусть это жестоко с моей стороны, но что прикажете делать с помешанной женщиной? Психически больные люди нуждаются в постоянном и строгом надзоре…

– Я не нуждаюсь в твоем надзоре! – с отчаянием воскликнула Серафи.

– Пожалуйста, без трагикомедий! – надменно перебил ее герцог. – Твое место там, где ты жила до сих пор!.. Леон! Пьер! – окликнул он своих слуг. – Проводите госпожу де Каванак до ее экипажа… И еще – это печальное недоразумение должно остаться тайной.

Покорные слуги герцога подошли к Серафи.

На прощание молча кивнув сыну, Серафи со страдальческим выражением лица пошла под конвоем слуг к выходу из камеры.

Марсель обреченно смотрел ей вслед. Теперь они оба погибли, оба вынуждены томиться в неволе: он, Марсель, в угрюмой Бастилии, она – во дворце своего брата.

– Не подвергайте меня вашей немилости, господин герцог, – подобострастно бормотал генерал Миренон, обращаясь к Бофору, который в эту минуту был похож на жестокого инквизитора, удовлетворенного пыткой жертвы. – Никто не доложил мне об этом неуместном посещении…

– Забудем об этом, генерал, – милостивым тоном объявил герцог. – Я уже тем доволен, что нам так быстро удалось восстановить порядок и спокойствие… Однако за этим арестантом прикажите наблюдать внимательней…

– Не прикажете ли, герцог, заковать его в цепи? – услужливо предложил комендант, радуясь, что удалось так благополучно отделаться от неприятного для него происшествия, виной которого, скорей всего, был дежурный офицер. – Вот специально для этой цели в стену вмуровано кольцо. Да и в цепях у нас, конечно, недостатка нет…

– Великолепно! – одобрил мысль коменданта герцог Бофор. – Прикажите заковать его в цепи… – При этом Бофор бросил презрительный взгляд на Марселя, стоявшего перед ним в надменной позе.

Комендант тотчас же послал одного из сторожей за цепями.

Глаза Марселя горели мрачным огнем, руки судорожно сжимались в кулаки. Страшных усилий стоило ему побороть желание броситься на герцога и растерзать его. Прерывающимся от гнева голосом он сказал герцогу:

– Кара небесная за все твои злодеяния рано или поздно обрушится на твою подлую голову!

Бофор сделал вид, что не слышит.

– Быстрее исполняй данное тебе приказание! – потребовал он от сторожа, входившего в камеру с цепями в руках.

Звон цепей и последние слова герцога, сказанные скрипучим громким голосом, были услышаны греком в соседней камере. Припав ухом к щели между камнями, тот попытался понять, что происходит в камере Марселя.

В тот момент, когда сторож с цепями направился к вмурованному в стену железному кольцу, Марсель вдруг вспомнил о дыре и ужаснулся при мысли, что сторож может заметить щели между камнями… Этого никак нельзя было допустить. Марсель шагнул к своей кровати и уселся так, чтобы тюремщик ничего не смог заметить.

Между тем сторож продел цепь одним концом в кольцо на стене, а другой ее конец с широким кольцом надел на запястье заключенного. Цепь была так коротка, что не пускала его дальше постели.

Бофор с явным удовольствием смотрел, как заковывают в цепи его племянника. Затем, удостоверившись, что теперь Марсель не только не сможет покинуть камеру, но даже не в состоянии будет подойти к окну, Бофор со зловещей ухмылкой на лице вышел из камеры.

Марсель неподвижно сидел на своем месте до тех пор, пока тюремщик, пытливо осмотрев его, не вышел из камеры, тщательно заперев за собой дверь. Оставшись один, Марсель поднял левую руку к небу – правая была прикована к стене. Из уст его вырвалось страшное проклятие, предназначенное герцогу Бофору. После этого он без сил упал на постель. Его сдавленные стоны и горькие всхлипывания огласили стены угрюмой камеры.

С болью в сердце прислушивался к ним грек, прижавшийся к холодной каменной стене с другой стороны.

VII. ЖЕРТВА МАТЕРИ

Серафи де Каванак, пошатываясь словно пьяная, спускалась по крутым ступеням лестниц Бастилии. Полная апатия овладела ею. Она двигалась машинально. Одна лишь мысль, будто буравом, сверлила ей мозг: и она и Марсель погибли окончательно. Ее удачное бегство не привело ни к чему. Прежде у нее были хотя бы надежды. Теперь и они разбиты. Ей оставалось лишь умереть. В отчаянии села она в карету, которая тотчас тронулась, направляясь ко дворцу герцога.

Снова запертая на ключ в своей прежней комнате с окнами в парк, Серафи, оставшись одна, закрыла лицо руками и подумала:

«Какой ужасный конец светлых грез, которыми я жила последнее время!.. Как страстно, как бесконечно я любила когда‑то! Какое прекрасное было время!.. А теперь ты, мой милый, мой единственный, ничего не знаешь обо мне. Ты не знаешь даже, жива ли я… Я умерла для тебя с тех пор, как ты покинул меня…»

Тут она услышала, как щелкнул замок. Затем раздался легкий шорох позади нее. Она вздрогнула от неожиданности, обернулась и увидела белокурую девушку, Адриенну. Это был единственный человек во всем громадном дворце, который сочувствовал ей. И сочувствовал искренне.

Со слезами на глазах Адриенна опустилась на колени перед госпожой де Каванак. Серафи тотчас подошла к ней и ласково подала ей руку.

– Встаньте, Адриенна. Я знаю, как близко к сердцу принимаете вы мои несчастья, и очень благодарна вам за это.

– Ах, госпожа Каванак, я вся дрожу от страха за вас…

– Ваш приход ко мне, милое дитя, лучшее доказательство того, что во дворце моего брата все‑таки есть добрая душа, которая искренне предана мне, которая не забыла, что я – дочь герцога Бофора. Только вы одна остались у меня. Остались со мной… Прежде у меня был сын…

– Был? – переспросила Адриенна, испуганно глядя на госпожу де Каванак. – Боже мой! Уж не случилось ли что с Марселем? – На лице девушки на миг отразилась ее любовь к Марселю, которую она тщательно скрывала.

Серафи опустила голову.

– Он – в Бастилии.

Адриенна побледнела как смерть.

– Я знаю, дитя мое, – тихо проговорила Серафи, – что и вы принимаете участие в его судьбе. Только потому я и решилась поведать вам свое материнское горе. И оно тем более ужасно, что я совершенно бессильна помочь Марселю.

– Отчаяние привело меня к вам, – прошептала Адриенна, ближе подходя к госпоже де Каванак. – У нас во дворце затевается нечто ужасное. Пресвятая Матерь Божья! Я опасаюсь за вашу жизнь…

– Моя жизнь всецело в руках моего брата.

– Никто не должен знать, что я была у вас, – продолжала Адриенна. – Они все, все до одного, против вас. Все они как будто забыли, что вы родились в этом дворце. Никто не помнит, что вы ровня герцогу. И менее всех об этом помнит сам герцог… О, Боже!.. Честно говоря, я просто боюсь за вашу жизнь.

– Вы думаете, – спокойно спросила Серафи, – что меня хотят лишить жизни? Я давно уже предвидела возможность такого исхода… Я охотно умерла бы, если бы сын мой находился в безопасности. Я уже не жду от жизни ничего хорошего. Смерть стала бы для меня только избавлением от мучений. Мое единственное желание – еще хоть раз перед смертью увидеть Марселя.

– Я всем сердцем привязана к вам, госпожа де Каванак, но, увы, я бессильна. Я не могу быть надежной охраной для вас…

Серафи крепко пожала девушке руку и с любовью посмотрела на нее.

– Все мы во власти Господа. Без его воли ни один волос не упадет с нашей головы… – заверила Серафи.

– Тише… кто‑то идет… Боже! Судя по походке – это герцог, – прошептала, прислушиваясь, Адриенна.

– Вы его боитесь? Сделайте вид, что приносили мне воду…

Адриенна взяла со стола пустой графин и направилась к двери.

Навстречу ей в комнату вошел герцог Бофор и, выпустив Адриенну, тотчас ключом запер за собой дверь.

Стоя посреди комнаты, Серафи гордо подняла голову, готовая к еще одному сражению с братом.

– Из‑за твоего незаконнорожденного сына, – начал герцог, – составляющего стыд и срам для нашей родовой гордости, ты решилась на новый позор. Ты постыдно бежала из этого дворца, чтобы тайком пробраться в Бастилию…

– Если ты считаешь мой поступок позором, то ведь ты виновник этого позора – ты лишил меня свободы.

– Но твоя бестактность оказала твоему сыночку очень плохую услугу. Благодаря тебе, с сегодняшнего дня он закован в цепи.

– Как? Марсель – в цепях?! – в ужасе вскричала Серафи.

– Должен же я был обезвредить его. Я вовсе не хочу, чтобы этот выродок хвастал своим происхождением – трепал имя славного рода Бофоров, – надменно заявил герцог. – Ты помнишь, я дал тебе три дня на размышление. Эти дни прошли, и я пришел за ответом. Согласна ли ты отказаться… и забыть Марселя? Выбора, впрочем, у тебя нет. Или ты откажешься от него, или он умрет. Ты ведь знаешь, я всегда держу свое слово.

– Остановись! Вспомни Бога! – в исступлении вскричала несчастная мать. – Убей меня, но не требуй отречения от сына. Я знаю, что ты давно жаждешь моей смерти – так убей меня! Но оставь в покое Марселя! Не вынуждай его страдать из‑за меня!

– Оставь эти глупости при себе! – с раздражением ответил герцог. – Ты опять забываешь о своем позорном падении. Никак не хочешь понять, что мое непоколебимое желание снять это постыдное пятно с герба герцогов Бофоров вполне естественно и законно. Итак, откажись от Марселя или он умрет.

– Ах, так? Тогда я прибегну к защите его величества короля! – в порыве отчаяния воскликнула Серафи. – Ты доведешь меня до этого!

– Сумасшедшая! – яростно прошипел герцог. – Этому никогда не бывать!

– Я ни перед чем не остановлюсь, Анатоль! Я буду умолять короля о помощи, просить его поместить меня в монастырь, чтобы избежать преследований со стороны моего родного брата.

– Ты забываешь, что благодаря моей предусмотрительности ты никогда больше не выйдешь из этой комнаты, – злобно усмехнувшись, напомнил герцог.

– Я открою окна и изо всех сил буду звать на помощь! И расскажу людям все! И буду просить, чтоб донесли королю!..

Герцог выхватил кинжал и замахнулся на сестру, но тотчас же справился с собой и лишь прорычал с пеной у рта:

– Эти крики стоили бы тебе жизни!.. Мне давно следовало заключить тебя в настоящую тюрьму! Ты все еще слишком свободна, и мне приходится постоянно опасаться твоих новых безрассудств.

– Так убей меня! Ведь ты уже приготовил кинжал. Доведи до конца твое намерение… – спокойно сказала Серафи, почти вплотную подходя к герцогу. – Кто способен грозить оружием родной сестре, тот способен на все…

Взгляд герцога, блуждавший по комнате, был так страшен, что от него содрогнулся бы любой нормальный человек. Бофор не остановился бы перед убийством, но боялся огласки и нежелательных последствий…

– Что же ты медлишь? – продолжала Серафи. – Убей меня! Ты думаешь, я боюсь смерти? О нет! Как можно любить жизнь, исполненную одних страданий!.. Убей меня, но не мучь Марселя своей ненавистью.

Герцог вложил кинжал в ножны.

– Очень мне нужен Марсель после твоей смерти! Кто он мне?

– Можешь ли ты дать мне клятву, что после моей смерти перестанешь преследовать Марселя?.. Освободишь его?

– Я тебе сказал, что после твоей смерти он перестанет существовать для меня. Поняла?

– Хорошо. Договорились. Ты обещаешь мне свободу Марселя, а я… – глухим голосом произнесла Серафи, и черты ее лица приняли выражение непоколебимой решимости: она готова была пожертвовать собой во имя освобождения сына.

Быстрым движением руки она вынула спрятанный на груди флакон с ядом.

– Что это у тебя? Что ты хочешь сделать? – испугался герцог.

– Собираюсь покончить счеты с жизнью, – холодно и спокойно ответила Серафи.

В этот миг за стеклянной дверью террасы мелькнула и тотчас скрылась белокурая головка Адриенны – она подслушивала.

– Я давно уже ношу этот яд с собой, – отрешенным, словно не своим голосом продолжала Серафи. – Этой дозы вполне хватит для мгновенной смерти…

Она замолчала. От волнения она не в силах была продолжать. Сердце у нее билось так сильно, что она машинально прижала руку к груди.

Герцог не смог скрыть своего удовольствия – оно так и читалось у него на лице.

– Я охотно пожертвую собой, – после минутного молчания заговорила вновь Серафи, – но я должна быть уверена, что своей смертью я куплю свободу и безопасность Марселю.

– Я могу поклясться… – выдавил из себя герцог.

– И тайна его рождения пусть умрет вместе со мной, – борясь со страшным волнением, проговорила Серафи. – И ты получишь мою часть наследства, не запачкав руки моей кровью… Поклянись же еще раз, что никогда не будешь преследовать Марселя.

– Клянусь! – глухо отозвался герцог.

– Итак, решено! – твердым голосом сказала Серафи, переливая яд из флакона в бокал.

В этот момент за стеклянной дверью вновь мелькнула голова Адриенны, и по ее округлившимся глазам можно было судить, что она слышала весь разговор. С колыбели она любила Серафи и теперь никак не могла примириться с мыслью, чтобы мать страстно любимого ею Марселя лишила себя жизни.

– Я предоставил тебе выбор, – сказал герцог, собираясь уходить. – А ты поступай как знаешь…

– Ты уходишь, Анатоль… Больше я тебя никогда не увижу, и ты меня не увидишь. И я даже не проклинаю тебя, – сказала Серафи, поднимая бокал с ядом. – Не забудь только своего обещания, своей клятвы…

Герцог отвернулся и вышел из комнаты.

– Марсель, мой милый Марсель… – одними губами произнесла несчастная. – Я умираю со сладким сознанием, что своей смертью покупаю твое счастье…

С этими словами она поднесла бокал ко рту.

Адриенна тотчас же, дождавшись ухода герцога, проскользнула в комнату и бросилась к Серафи.

– Ради всех святых, остановитесь! Что вы делаете?! – вскричала девушка.

– Поздно… Прощайте, милая… – прошептала Серафи. – Да хранит Небо моего Марселя…

Адриенна поспешно вырвала из ее рук наполовину опорожненный бокал.

– Пресвятая Матерь Божья! – в отчаянии воскликнула она. – Сжалься над нею, помилуй и спаси ее!

Серафи пошатнулась, оперлась руками о стол и медленно опустилась в кресло.

Через минуту смертельная бледность покрыла спокойные черты ее величаво–прекрасного лица.

VIII. ПРИВИДЕНИЕ БАСТИЛИИ

– Марсель! – раздался глухой голос грека за стеной после того, как герцог Бофор и комендант Бастилии покинули камеру Марселя, прикованного к железному кольцу. – Мужайся и не падай духом! Небо посылает тяжкие испытания только тем, кого оно избрало орудием своих предначертаний. Победа и успех в конце концов всегда на стороне тех, кто умеет владеть собой и во всем себе отказывать. Только сильные духом выходят победителями в тяжелой жизненной борьбе.

Слова эти, словно целебный бальзам, глубоко проникали в душу удрученного горем Марселя.

– Тяжелые, бесконечно тяжелые испытания ниспослало тебе Небо, – продолжал грек, – но ты должен все перенести. Сердце твое лишь закалится. Верь, только удары судьбы выковывают по–настоящему сильных людей. Само Небо избрало тебя борцом за правду. Учись же мужественно переносить посланные тебе испытания, и в будущем никакая сила не сломит тебя.

– Да–да, ты прав, – отозвался Марсель. – Я не буду роптать на провидение. Я постараюсь собраться с духом и все перенести…

После вечернего обхода камер тюремщиком грек разобрал камни, закрывавшие лаз.

– Теперь, сын мой, тебе уже нельзя приходить ко мне, значит, наступила моя очередь приходить к тебе в гости.

Несмотря на болезненную слабость, греку все‑таки удалось проползти в камеру к Марселю. Он дружески пожал ему руку и присел рядом с ним на постель.

– Вижу, мои слова немного поддержали тебя – в твоих глазах светятся мужество и сила. Да поможет тебе всемогущий Господь исполнить твое призвание! Мстя герцогу, ты будешь мстить не только за себя, но и за меня… Я продолжу рассказ о моем прошлом, чтобы ты убедился в справедливости моей мести этому человеку…

– Ты прав, Абу Коронос, я теперь спокоен и готов ко всему…

– Я слышал весь разговор – и слова любящей тебя матери, и слова изверга Бофора, и подобострастные слова коменданта. Новое злодеяние свершилось – твоя несчастная мать снова в жестокой неволе, а ты в цепях. Но ты совершенно прав, предупреждая герцога о справедливой мести. Моими старческими руками я благословляю тебя на святое дело мести этому извергу, которого и я считаю моим смертельным врагом. Проклятие и позорная смерть тебе, Бофор, убийца моего ребенка!

Помолчав и немного успокоившись, старик продолжил рассказ о своем прошлом.

– Я родился в Греции, в Фивах. Мой отец был богатым человеком, видным чиновником. Наша фамилия происходит от названия огромного, принадлежавшего нам поместья, которое находилось в окрестностях города Коронос. Отец после смерти оставил мне в наследство ничем не запятнанное имя, громадный сундук, доверху наполненный пиастрами, и поместье, которое оценивалось в десятки миллионов. Образование я получил в Риме и Париже и до такой степени сроднился с этими городами, что меня тянуло к ним больше, чем на родину. К сожалению, заботы об управлении имением не давали возможности покидать родной город. В это время я познакомился с красавицей Горгоной, дочерью известного миллионера Галеноса Абаса. Зная моего отца и уважая его память, он без всяких колебаний согласился благословить наш брак с Горгоной. Ах, то было счастливое, но, увы, слишком непродолжительное время моей горемычной жизни! Через год Горгона родила мне дочь. По ее желанию новорожденную тут же, у ее постели, окрестили и назвали Сиррой… Но вместе с рождением дочери на меня обрушился первый серьезный удар судьбы… Да, сын мой, когда ты узнаешь, наконец, беспрерывный ряд страданий, выпавших на мою долю, ты с удивлением воскликнешь: «Да неужели ты все еще жив, Абу Коронос?»

Старик снова помолчал немного. На этот раз, чтобы перевести дыхание, – слишком продолжительная речь утомила его.

– Горгона умерла от родовой горячки, оставив на мое попечение крошку Сирру как память о нашей слишком короткой брачной жизни. С тех пор я никогда не предлагал своей руки другой женщине. Я твердо верю в загробную жизнь и на том свете, по крайней мере, смогу с чистой совестью предстать перед Горгоной. И уж тогда‑то мы соединимся навеки… После ее смерти всю мою любовь я перенес на малютку Сирру. Под присмотром добрых нянек она росла и развивалась. И с годами превратилась в грациозную прекрасную девушку. Чтобы дать ей наилучшее образование, я решил переселиться в Венецию. Я продал свое поместье и дом в окрестностях Короноса и выручил около восьми миллионов пиастров. На проценты с этих денег я мог великолепно устроиться в Венеции. Капитал я хотел сохранить неприкосновенным, чтобы оставить его в наследство моей красавице Сирре. Мы трогательно простились со стариком Галеносом, отцом Горгоны и дедом моей милой Сирры. На прощанье он горячо благословил свою внучку и единственную наследницу. После чего мы с дочкой и небольшим числом наиболее преданных нам слуг на собственном корабле отчалили из Коринфской гавани. Стоя на палубе и обнимая свою горячо любимую дочь, я искренне радовался – наконец‑то сбывается моя мечта переселиться в Италию!.. Через несколько недель мы причалили в Лидо и оттуда на обыкновенной гондоле отправились в Венецию – эту древнюю владычицу морей. Поселились мы в старинном дворце Морелло. Окна дворца выходили на канал Гранде, и перед нашими глазами открывался великолепный вид. – Старик опять перевел дыхание. – В скромной и тихой Венеции мое богатство считалось громадным и со временем у местных жителей даже вошло в поговорку. Ко мне они относились почтительно и дружелюбно… Сирра вскоре перестала скучать по родине и была очень довольна своими учителями и наставниками. Я старался пока не выводить ее в общество, чтобы не отвлекать от занятий науками. Однако стоило ей в сопровождении дуэньи показаться в своей разукрашенной гондоле, как целая дюжина благородных юношей, сыновей знатных патрициев города, сопровождала гондолу и засыпала ее цветами…

– И тебя не тянуло на родину, Абу Коронос? – спросил Марсель, мысленно рисуя образ красавицы Сирры, утопавшей в цветах.

– Нет, сын мой, я с удовольствием жил в Венеции. Со временем, когда Сирра окончила бы образование, я собирался попутешествовать с ней по всей Италии, побывать в Неаполе и Риме, в Милане и Флоренции. А потом мечтал пожить с нею некоторое время в Париже… Однако Сирре до окончания образования надо было еще года три. И эти три года пробежали очень быстро, и мы уже потихоньку стали готовиться к путешествию в Рим… Но в самый разгар этих сборов как снег на голову нагрянул гонец от Галеноса Абаса с известием, что старик при смерти и хотел бы в последний раз увидеть нас с Сиррой. Я считал и считаю своим долгом исполнять последнее желание уходящих в мир иной. Но чтобы не прерывать учебу на такой длительный срок, я оставил Сирру на попечение верных слуг, учителей и наставниц, а сам поспешил к смертному одру тестя. Переезд в Грецию на этот раз оказался очень длительным и трудным – море постоянно штормило. Когда Господь сподобил меня, наконец, добраться до берегов моей родины, то Галеноса Абаса уже не было в живых. Все свое огромное состояние он завещал Сирре и мне. Благодаря завещанию этого почтенного старца наш капитал увеличился еще на десять миллионов пиастров. Я посетил могилу славного тестя, помолился на ней и поспешил возвратиться в Венецию… – Старик устало вздохнул. – Ну, на сегодняшнюю ночь довольно, сын мой. Рассвет уже близок, да и я устал – мне вредно говорить так много и без остановки…

Старик и вправду выглядел бледным и утомленным. Кашель снова начал душить его. Пожелав Марселю спокойного сна, он отправился через лаз в свою камеру.

На следующую ночь грек все тем же путем снова явился в гости к Марселю и тотчас же стал продолжать рассказ о своей жизни.

– Теперь мне придется рассказывать, сын мой, о непрерывной череде печальных и горьких событий… Когда я после моего путешествия на родину, которое продолжалось ровно месяц, возвратился в Венецию, то застал мою Сирру страшно изменившейся. Из веселого, шаловливо–беззаботного ребенка она превратилась в замкнутую, сосредоточенную, серьезную барышню, любящую, как я догадался, уже не только своего отца… Я в ее сердце отошел на второй план… Мне она предпочитала уже кого‑то другого… Из неохотных и несвязных признаний слуг я узнал, что незадолго до моего приезда Сирра каталась по каналу в гондоле и познакомилась с каким‑то знатным иностранцем, который учтиво заговорил с ней из своей роскошной гондолы. После этой первой встречи, рассказали мне, Сирра почти ежедневно виделась и разговаривала с этим незнакомцем… Конечно, я прежде всего пожелал узнать, кто же такой этот незнакомец. В тот же вечер, сидя на балконе своего дворца, я увидел разукрашенную цветами гондолу Сирры, а рядом с ней великолепную гондолу незнакомца. Я внимательно следил за каждым их жестом и движением. Они же были до того увлечены друг другом, что не замечали ни меня, ни кого‑либо другого… Мой страх за Сирру увеличился еще больше, когда, после ее возвращения с прогулки, я попросил ее прекратить знакомство с иностранцем. В ответ на мою убедительную просьбу она почти дерзко сказала, что мое желание невыполнимо, потому что… потому что она любит герцога.

– Герцога? – воскликнул Марсель. – Я предчувствую нечто ужасное…

– Да, в тот вечер она призналась мне в своей горячей любви к молодому герцогу Анатолю Бофору.

– И он, конечно же, сделал все, чтобы обольстить твою дочь…

– Наберись терпения и слушай дальше… Сирра бросилась мне в ноги и умоляла не мешать ее счастью… Окольными путями я узнал, что Анатоль Бофор действительно сын герцога и что после смерти отца к нему перейдет герцогская мантия. Я обещал Сирре переговорить с ним, и если окажется, что намерения его честные, я не буду препятствовать их счастью. Тогда я еще не знал Бофора. Мне и в голову не приходило, какими коварными сетями он опутал мое бедное дитя… Исполняя обещание, данное Сирре, я отправился в отель, где остановился герцог. Принял он меня как бы с недоумением. И довольно высокомерно сказал, что не имеет чести знать меня. Когда же я вторично назвал себя и объяснил, что я отец Сирры, он еще больше постарался подчеркнуть свое пренебрежение ко мне. И это его высокомерие, и безобразная наружность сразу внушили мне антипатию к нему. Я никак не мог понять, чем прельстил мою дочь такой неприятный человек. Ведь она, моя Сирра, казалось мне, должна ценить и любить в людях все исключительно благородное и прекрасное… Признаюсь, я был даже зол на свою дочь. Но сам же себя успокаивал, говорил себе, что нельзя судить о людях по внешности, нельзя поддаваться первому впечатлению, часто – ошибочному. И вот с целью узнать этого человека получше я заговорил с герцогом о его житье–бытье в Венеции, намереваясь из разговора составить себе представление об истинных его взглядах, привычках и мыслях. И в разговоре он как будто вскользь заметил, что через несколько дней уезжает в Париж, где постоянно живет вместе с отцом… Тогда я прямо спросил его, насколько серьезно смотрит он на свои отношения с моей дочерью. Я откровенно сказал ему, что уже многие почтенные граждане города обратили внимание на их свидания и что знакомство с ним произвело сильное впечатление на мою дочь… И что же? В ответ на мои прямые и сердечные слова герцог Бофор насмешливо бросил мне в лицо: «Что вы хотите этим сказать, милейший папаша? Уж не предполагаете ли вы, что я сделаю простую, никому не известную гречанку герцогиней Бофор? Если ваши предположения таковы, то должен предупредить вас, что вы сильно заблуждаетесь…» От этих надменных, высокомерных слов меня бросило в жар. Но я все‑таки сдержал свой гнев и ограничился требованием не искать больше свиданий с моей дочерью. А придя домой, я категорически запретил Сирре дальнейшие свидания с чужестранцем, хотя и скрыл от нее разговор с герцогом. И, несмотря на ее слезы и мольбы, я оставался непреклонным, и мне казалось, что я как нельзя лучше исполнил свой родительский долг. Я льстил себя надеждой, что со временем мне удастся образумить Сирру, излечить ее от этого пагубного увлечения…

Под тяжестью нахлынувших воспоминаний старик глубоко задумался. Он сгорбился и с минуту сидел и молчал.

Вдруг издалека до их камеры донесся тревожный оклик часового: «Кто здесь?» И вслед за тем по верхней галерее кто‑то торопливо протопал.

Грек насторожился.

– Ничего, – успокоил его Марсель. – Это всего лишь прошел часовой. Мимо, как ты слышал. Продолжай…

– Спустя несколько дней, вечером, я должен был уйти из дома по делам. И совершенно случайно вернулся домой гораздо раньше, чем обещал. В комнате, смежной с балконом, я наткнулся на одну из служанок, и меня удивил ее испуганный вид. Я спросил ее – где Сирра? Она еще больше растерялась и ничего не смогла мне ответить. Страшное подозрение закралось мне в душу. Почти бегом бросился я к комнате дочери, и – о, ужас! – на диване рядом с Сиррой в самой непринужденной позе сидел герцог Бофор. Я опоздал. Моя дочь, моя единственная дочь, судя по некоторому беспорядку в ее одежде, наверняка уже побывала в объятиях этого животного. Не помня себя, я выхватил из ножен шпагу и бросился на негодяя. Но это подобие человека успело схватить Сирру и загородиться ею. Вместо его груди острие моей шпаги пронзило сердце моей бедной дочери…

Старик больше не мог продолжать свой рассказ. Он глухо зарыдал, закрыв лицо руками.

– Проклятие и позорная смерть тебе, Бофор! – с горячностью воскликнул глубоко возмущенный Марсель.

– Проклятие и смерть тебе, Бофор, – подлый убийца моего ребенка! – отозвался старый Абу Коронос дрожащим голосом.

В это время возле двери камеры послышался легкий шорох, как будто кто‑то силился открыть ее. Марсель и грек замерли. Очевидно, кто‑то подслушивал их.

В следующее мгновение ключ в замке повернулся, и дверь медленно распахнулась. На пороге показалась фигура высокой женщины в длинной белой одежде. Едва пробивавшийся сквозь маленькое окошечко свет луны придавал появлению таинственной фигуры еще более фантастический характер.

Оба узника с немым удивлением глядели на чудо, совершившееся на их глазах.

Женщина в белом бесшумно вошла к ним в камеру, а часовой удалился, даже не закрыв за ней дверь.

Наконец Марсель не выдержал и громко произнес:

– Ты кто? Привидение?

Женщина в белом приложила палец к губам, как бы советуя говорить тише.

Старец–грек, замерев, смотрел на таинственную даму округлившимися глазами.

Женщина почти вплотную подошла к заключенным.

– Марсель Сорбон, – шепотом произнесла она. – Не отчаивайся, не падай духом. Час твоего освобождения близок…

– Но кто ты? – тоже невольно перейдя на шепот, потрясенно повторил Марсель.

– Я не могу ответить на этот вопрос. Но знай, что я твоя покровительница. Жди терпеливо. Скоро, скоро окончатся дни твоей незаслуженной пытки. Я знаю, что ты заключен сюда вопреки божеским и человеческим законам.

– Я благодарен тебе за твою доброту! – горячо заговорил Марсель. – И все‑таки… Живой ли ты человек или привидение Бастилии, о котором здесь ходят слухи? И почему ты пришла именно ко мне? Разве мало здесь других невинных страдальцев?

– Я не могу дать ответа на твои вопросы, – снова сказала женщина в белом. – Но верь мне – ты не погибнешь в Бастилии.

– Скажи мне, по крайней мере, что сталось с моей бедной матерью? Знаешь ли ты ее? Где она? – немного осмелев, продолжал вопрошать Марсель.

– О ней не беспокойся. В назначенный час ты увидишь ее.

– А Адриенна, где Адриенна? – с волнением спрашивал Марсель.

– Интонация твоего голоса лучше всяких слов говорит о том, что ты любишь ее. Не сомневайся и в любви Адриенны. Она по–прежнему тебе верна и ждет счастливой минуты, когда ты вырвешься, наконец, отсюда.

– О, благодарю, бесконечно благодарю тебя за эти слова!

– Будь готов в ночь с субботы на воскресенье. После полуночи наступит час твоего освобождения, – по–прежнему почти беззвучно заявила женщина в белом.

– Не будешь ли ты так добра и к этому почтенному старцу, которого ты видишь рядом со мной? – спросил Марсель. – Не дашь ли ты и ему на закате дней вдохнуть воздух свободы?

– Не беспокойся обо мне, сын мой! – запротестовал добрый старик. – Дни мои сочтены, и я с Богом в сердце закончу их здесь.

– В ночь с субботы на воскресенье в Бастилии будет большое торжество, и эта ночь принесет тебе свободу.

– И в эту ночь ты снова придешь ко мне? – спросил Марсель. – О, чем я заслужил твою заботу обо мне?

– Ты молод. Таким, как ты, нельзя бесплодно гибнуть в Бастилии. А кроме того, ты должен отомстить за свою мать.

– Твои слова исполнены благородства! – воскликнул грек. – Да осенит тебя благословение Божье, кто бы ты ни была! Спаси этого юношу, и он отомстит и за себя, и за меня.

Марсель решил приблизиться к незнакомке, чтобы лучше разглядеть ее. Он прянул вперед, но железная цепь со звоном натянулась, и он беспомощно повалился на свое убогое ложе.

Освещенная слабым молочным светом луны, таинственная незнакомка склонилась над Марселем и тихо проговорила:

– Да хранит тебя Небо!

Затем она медленно повернулась и направилась к выходу из камеры.

Марсель широко раскрытыми глазами смотрел ей вслед, чувствуя себя точно во сне.

Абу Коронос сердечно обнял его. Благородное лицо грека, обрамленное белой бородой, озарилось тихой радостью, а в глазах сверкнули слезинки.

– Ты снова увидишь лучезарную свободу, сын мой.

– И ты, Абу Коронос, уйдешь отсюда вместе со мной, – твердо сказал Марсель.

– О нет, сын мой! Я стар и болен. Заветнейшую цель моей жизни я поручил осуществить тебе. Час твоего освобождения будет счастливейшим часом моей жизни. Меня же оставь здесь – ждать приближения смертного часа. В следующую ночь я снова приду к тебе, чтобы досказать историю своей горемычной жизни. Спокойного сна, сын мой!

Женщина в белом, заперев на ключ камеру Марселя, неторопливо шла по мрачным коридорам Бастилии своей бесшумной походкой. Сквозняк шевелил ее вуаль, а белая одежда резко выделялась в царящем здесь мраке.

Старый сторож, поседевший на службе в Бастилии, завидев привидение, благоговейно перекрестился и низко поклонился, когда Женщина в белом поравнялась с ним.

То же делали и многочисленные часовые. Все они беспрепятственно пропускали Женщину в белом, пока она не скрылась из виду за углом последней башни.

IX. В ФАМИЛЬНОМ СКЛЕПЕ

Серафи де Каванак лежала в простом черном гробу посреди той самой комнаты, которая опостылела ей еще при жизни. У ее гроба, безмолвно плача, стояла на коленях Адриенна.

Безотрадна была жизнь несчастной Серафи, печален был ее конец. Ненасытный в своей алчности, герцог Бофор мог, наконец, торжествовать победу. Все желания его исполнились. Сестры больше не существует, сын ее Марсель заживо погребен в Бастилии. Казалось, герцогу нечего больше и желать.

Но нет! И этого ему было мало. С мрачным выражением лица вошел он в комнату покойной. С неудовольствием взглянул на коленопреклоненную Адриенну. Мельком окинул взглядом лежавшую в гробу сестру.

Несколько лакеев, ожидая приказаний грозного господина, молча топтались у открытых дверей.

– Унести этот гроб в склеп! – отрывисто приказал герцог.

– Сжальтесь, ваша светлость, умоляю вас! – воскликнула Адриенна. – Гроб еще нельзя закрывать. Госпожа де Каванак умерла только вчера, а мертвое тело предается, по христианской традиции, погребению только на третий день. Да и умерла ли она?.. Сам доктор как поглядит на лицо покойницы, так с сомнением качает головой…

Пропустив эти слова мимо ушей, герцог повелительным жестом подозвал лакеев и раздраженным тоном повторил:

– В склеп! Сколько раз вам говорить!

Лакеи беспрекословно повиновались и понесли гроб с телом Серафи в фамильный склеп герцогов Бофоров, который находился в подземельях замка. Там вдоль стен и прямо посередине подземных залов мрачно возвышались старые гробницы с останками представителей древнего рода. В глубине виднелась небольшая капелла с алтарем.

Когда гроб с телом Серафи был поставлен перед алтарем, один из слуг зажег две толстые восковые свечи перед иконостасом. Неверный, дрожащий свет слабо озарил только небольшое пространство вокруг алтаря. Остальная часть склепа по–прежнему тонула в глубоком мраке.

Адриенна тоже спустилась в склеп. И когда лакеи, установив гроб на постамент и прислонив к постаменту крышку, поспешили прочь из мрачного подземелья, Адриенна, собрав все свое мужество, осталась одна возле тела дорогой ей женщины.

Свет от восковых свечей падал на лицо усопшей. Смерть еще не успела исказить прекрасные черты бледного лица. На лице этом сохранялось серьезное и одновременно грустное выражение, как будто эта женщина, закрыв глаза, горевала перед незримым Судией о своей загубленной жизни. Чем пристальнее всматривалась девушка в это дорогое ей лицо, тем в ней больше росла и крепла уверенность, что Серафи не умерла…

Неожиданно в склепе послышались чьи‑то шаги. Адриенна испуганно вздрогнула и обернулась.

Каково же было ее изумление, когда в круг света вошел мушкетер Виктор, друг Марселя.

– Матерь Божья! – пролепетала Адриенна. – Как вы здесь оказались?..

– Я готов на все, лишь бы добиться правды, – решительно ответил Виктор, подходя к Адриенне. – Скажите, ради Бога, правда ли, что мать Марселя умерла?

– Сами смотрите… Вот она, Серафи де Каванак… – со слезами в голосе произнесла Адриенна, указав на гроб.

– Значит, это правда… – дрогнувшим голосом вымолвил Виктор.

– Она сама это сделала… Этой дорогой ценой она надеялась купить спасение и свободу своему Марселю, – пояснила Адриенна. – Ведь Марсель в Бастилии. О, скажите, Виктор, неужели нет спасения?

– Сначала мне надо разрешить одну загадку, – ответил мушкетер. – Вот смотрите… Это письмо я получил сегодня утром.

– Как? – воскликнула изумленная Адриенна. – Но ведь это почерк… Да–да, это почерк госпожи де Каванак… Как могло попасть это письмо к вам, если…

– В этом и загадка… Я нашел его сегодня утром в нижнем этаже своей квартиры, в комнате, где окна были открыты всю ночь. Письмо лежало на полу, словно кто‑то подбросил его туда. Я позвал слугу, но он ничего не видел и не слышал.

– Что же здесь написано, Виктор? Я не могу – слезы застилают мне глаза…

– Здесь всего несколько слов. Они касаются и вас и меня. Хотя и относятся к Марселю. Слушайте! «Мушкетер! В ночь с субботы на воскресенье запаситесь лошадьми и ждите возле Бастилии. Возьмите с собой – но так, чтобы никто об этом не знал, – Адриенну Вильмон. Тайну этого письма не открывайте никому. После полуночи Марсель выйдет из Бастилии. Сделайте все, чтобы дать ему возможность бежать».

– И больше ничего?.. – спросила Адриенна, дрожа.

– Решительно ничего. Нет даже подписи.

Адриенна вдруг просветлела лицом.

– Неужели Марсель будет снова свободен?..

– Так вот! Я прошу вас, Адриенна, в назначенную ночь за час до полуночи ждать меня близ дворца. Я заеду за вами.

– Хорошо. Но я совершенно не понимаю, кто бы мог написать это письмо…

– Я сам не пойму… – ответил Виктор задумчиво. – Но, во всяком случае, я решил сделать именно так, как указано в этой записке.

– А вы не боитесь, что дворцовая прислуга опять набросится на вас?

– Ну, этих‑то я не боюсь. Больше всего меня страшит мысль, что письмо было написано раньше, чем госпожа де Каванак скончалась, и что теперь, когда эта благородная женщина ушла из жизни, все это уже невыполнимо…

– Но ведь она сама искала смерти, – возразила Адриенна. – Если бы у нее было намерение или какой‑то план освободить Марселя, то она, наверное, не рассталась бы с жизнью так поспешно…

– Тем не менее страшно и подумать, что смерть Серафи де Каванак может сорвать обещанное в письме бегство Марселя.

– Избави Бог! – воскликнула Адриенна. – Меня так воодушевила мысль о возможности его освобождения… И вдруг – опять такое ужасное разочарование… Виктор, а вы не могли бы повидаться с Марселем?

– Увы, к нему никого не пускают. Ведь вы, наверное, слышали, что несчастные узники Бастилии полностью лишены права общения с внешним миром. Ни одна живая душа, за исключением тюремщика, не имеет права доступа к ним. А в случае с Марселем дело обстоит еще хуже. Комендант Бастилии генерал Миренон – послушный раб изверга Бофора…

– Говорите тише, ради Бога! Нас могут подслушать!

– Ну, о своем презрении к герцогу Бофору и генералу я готов говорить где угодно и во весь голос!

– Подумайте, по крайней мере, о том, что вы – единственный друг Марселя и должны беречь себя хотя бы ради его спасения.

– Как хотелось бы верить, что спасение возможно!

– Тише, во имя всего святого, тише! Сюда, кажется, кто‑то идет…

Действительно, в подземелье кто‑то спускался – слышны были отдаленные звуки шагов по лестнице.

– А вдруг это герцог… – в смертельном страхе прошептала Адриенна. – Спрячьтесь, умоляю вас, спрячьтесь скорее. Если он застанет вас здесь – вы погибли! Ради Марселя, спрячьтесь за эти саркофаги!

Виктор, хоть и без особой охоты, скрылся за старинными гробницами.

В следующую минуту из мрака показались два лакея, которые несли с собой инструменты.

– Что вы собираетесь делать? – взволнованно спросила Адриенна.

– Приказано закрыть гроб и поставить его в склеп вместе с другими гробами.

– Как? – с ужасом воскликнула Адриенна. – Без отпевания? Без благословения?

Слуги молча пожимали плечами.

– Не делайте этого, добрые люди! – взмолилась девушка. – Позвольте мне хотя бы еще одну ночь побыть у ее открытого гроба!

– Светлейший герцог изволил приказать… И мы должны все в точности и беспрекословно исполнить…

В ответ Адриенна лишь горько заплакала.

Лакеи накрыли гроб крышкой и прочно укрепили ее винтами.

– Чтобы вы не обижались на нас, – сказал один из слуг, – мы, пожалуй, оставим гроб на этом же месте еще на одну ночь.

После этих слов оба поспешно покинули склеп.

Мушкетер тотчас подошел к удрученной Адриенне.

– Я никак не могу примириться с мыслью, – шепотом сказала девушка, – что гроб уже заколочен. Мне все кажется, что госпожа де Каванак не умерла, а только уснула…

– Хотя ваше предположение весьма сомнительно, – ответил Виктор, – однако я вполне понимаю вас и глубоко сочувствую вам. А чтобы вас успокоить, я сейчас отвинчу и сниму крышку.

После довольно продолжительных поисков в склепе ему наконец удалось найти кем‑то когда‑то забытый гаечный ключ. С его помощью он быстро отвинтил винты, а затем снял и крышку.

– Я даже не могу себе представить горе и негодование Марселя, – задумчиво произнесла Адриенна, – когда он узнает, что мать погибла из‑за мерзких происков ее родного брата…

– Мы отомстим негодяю герцогу за все пережитые ею страдания! Я клянусь у этого гроба, что моя рука будет верной помощницей Марселю в этом святом деле – до тех пор, пока я сохраню способность владеть ею! – торжественно поклялся мушкетер.

– Я очень боюсь за вас, – в страхе произнесла Адриенна. – Ведь герцог всемогущ. Пока же я буду молить Святую Деву, чтобы Марселю удалось вырваться из Бастилии.

– Будем мужественны. В ночь с субботы на воскресенье все должно решиться, – сказал Виктор. – А пока – до свидания.

– Берегитесь, чтобы вас кто‑нибудь не заметил, – ответила девушка, подавая на прощанье мушкетеру свою маленькую ручку.

Виктор Делаборд вышел из капеллы, прошел через склеп и исчез во мраке.

Адриенна чутко прислушивалась. Но, слава Богу, все было тихо. Стало быть, мушкетера никто не заметил, и ему удалось благополучно скрыться в ночной тьме.

Адриенна снова осталась у гроба одна. Она не чувствовала особого страха, находясь возле тела той, которую привыкла любить и уважать с самого раннего детства.

Оставшись одна, Адриенна стала думать о Марселе. Он был ее первой любовью. Адриенна помнила его еще с тех пор, когда он учился седлать лошадь и брал первые уроки фехтования. Теперь ей предстояла новая встреча с ним. Адриенна знала, что он спрашивал о ней, интересовался, как она живет. Значит, он не забыл ее, даже, может быть, любит ее. Одна мысль об этом наполняла сердце девушки неизъяснимым блаженством.

Затем мысли Адриенны приняли несколько иное направление. Она вспомнила о загадочном письме, полученном Виктором. Если судить по почерку, письмо написано, несомненно, госпожой де Каванак. Не может быть, чтобы она написала его в промежутке между посещением Марселя в тюрьме и своей смертью. Но тогда как объяснить появление этого письма?..

Адриенна чувствовала, что не в силах понять ход событий. Она вообще чувствовала себя едва ли не больной после всех этих сложных интриг. Девушка присела на ступеньку алтаря, у самого гроба. Мало–помалу, незаметно для нее самой, веки ее сомкнулись. Усталость взяла верх. Голова ее склонилась к крышке гроба, и она уснула крепким сном.

X. ПРИДВОРНАЯ ОХОТА

Придворная охота, устроить которую герцог Бофор обещал королю, должна была состояться в старинном Венсеннском парке. Придворные вельможи не случайно выбрали для охоты именно это место. Громадный Венсеннский парк граничил с поместьем богатого фермера д'Этиоля, супруга которого, прелестная Жанетта Пуассон, должна была, по желанию короля, присутствовать на охоте.

Герцог Бофор, генерал Миренон и королевский камердинер Бине прекрасно знали, с каким нетерпением ждет заинтригованный король этой охоты, и, со своей стороны, старались еще больше разжечь в Людовике XV новую страсть.

На охоту в Венсеннском парке был приглашен не только весь двор, но и все аристократическое общество Парижа.

Ростовщик д'Этиоль, получив вместе с супругой приглашение на охоту, очень возгордился выпавшей на его долю честью присутствовать на королевской охоте наравне с представителями самых аристократических фамилий. Что же касается госпожи д'Этиоль, то она хорошо понимала истинную причину этого неожиданного внимания к ее близорукому и тщеславному мужу, но до нужного момента хотела благоразумным молчанием обеспечить себе полную свободу действий.

Генерал Миренон лично заехал в поместье д'Этиоль, чтобы сопроводить супругов к месту охоты. Такое исключительное внимание высокопоставленного генерала окончательно привело в восторг тщеславного ростовщика.

Улучив удобную минуту, генерал сделал комплимент госпоже д'Этиоль и ее очаровательной амазонке.

– Сегодня вы – прелесть! Я – у ваших ног! – льстиво шепнул генерал, почтительно целуя руку молодой женщины, которая, по его мнению, в самом недалеком будущем станет фавориткой короля. – Как я счастлив, что на мою долю выпала честь проводить вас на сегодняшнюю охоту. По большому секрету могу сообщить вам, что его величество сгорает от нетерпения увидеть вас…

– Охотно верю вам, генерал, – лукаво улыбаясь, ответила госпожа д'Этиоль. – А помните ли вы, как на маскараде в городской ратуше ко мне подошел цыган–предсказатель?

– Я так внимательно следил за вами, что, конечно же, не мог не заметить этого…

– Так вот, этот странный цыган предсказал мне, что если на сегодняшней охоте со мной или с моей лошадью не случится какое‑нибудь несчастье, то я буду носить корону. Подумайте только, генерал, какие широкие горизонты, какое огромное поле деятельности развернется передо мной! Не скрою от вас, что не без трепета жду я результатов сегодняшней охоты: ведь меня ждет либо смерть, либо корона…

– Я надеюсь, вы разрешите мне все время быть подле вас, чтобы отвести от вашей прелестной головки малейшую опасность и помочь вам овладеть короной, – с изысканной вежливостью предложил генерал Миренон.

В эту минуту в гостиную вошел сам д'Этиоль и пригласил коменданта Бастилии перед отъездом на охоту отведать вина из своих собственных погребов.

Миренон предложил руку госпоже д'Этиоль, и все трое перешли в столовую. Лакей подал им бокалы, наполненные дорогим, хорошо выдержанным вином.

– Я пью за осуществление ваших прекрасных стремлений! – торжественно произнес генерал, обращаясь к госпоже д'Этиоль.

Между тем пора было отправляться в путь. Госпожа д'Этиоль попросила мужа распорядиться насчет лошадей.

– Не забудь! – крикнула она ему вслед. – Сегодня я еду на белом иноходце. – Затем, воспользовавшись отсутствием мужа, она поинтересовалась у господина Миренона: – Правда ли, генерал, что у нашего милостивого короля сердце… не совсем свободно?

– Если вы имеете в виду, что его величество женат, то, конечно, не свободно.

– Я вовсе не имею в виду брачную жизнь короля, – заявила госпожа д'Этиоль. – Мне говорили, что его величество давно уже подарил свою любовь одной женщине…

– Такого факта я не знаю, – ответил Миренон, пожав плечами.

– Говорят, что его величество до сих пор не в силах забыть предмет своей пылкой юношеской страсти. Говорят, он до сих пор верен этой первой любви. И, дескать, несмотря на всевозможные развлечения, балы и празднества, он не может забыть первую избранницу своего сердца, которую ему так и не суждено было назвать своей…

– Однако вы рассказываете мне новости, которых я никогда не слышал при дворе, – с озадаченным видом признался генерал. – Но все это так интересно, что я прошу вас рассказать мне эту историю подробней.

– К сожалению, я уже разболтала вам все, что знала. Упорно говорят еще о том, что король так никогда и не овладел предметом своей любви.

– Быть может, вы имеете в виду герцогиню де Шато Ру, скончавшуюся несколько лет тому назад?

– Нет–нет, генерал! Она не герцогиня! Еще задолго до герцогини у короля в юности было сильное увлечение, и вот именно ее, эту женщину, предмет своей единственной и искренней любви, он не может забыть до сих пор.

– В таком случае ваша задача состоит в том, чтобы заставить его забыть о той, овладеть которой ему не удалось. Настоящее всегда легко побеждает прошлое.

– О, не говорите так, генерал! На былом зачастую лежит столь сильная печать очарования, что бороться с ним – трудная задача…

– Никакая задача не может быть трудна для вас! – едва успел сказать комендант Бастилии, как в столовую вошел ростовщик и своим появлением прервал их интимный разговор.

– Итак, лошади готовы! Идемте, господа! – с очаровательной любезностью произнесла госпожа д'Этиоль, направляясь к выходу, где их ждали оседланные лошади.

Госпожа д'Этиоль легко, без посторонней помощи, вскочила в седло своей красивой белой лошади. Генерал Миренон и ростовщик, также усевшись на лошадей, поехали слева и справа от прелестной наездницы, а ее берейтор замыкал кавалькаду.

Почти в это же время из Венсеннского дворца выехал и король со своей свитой. Звуки охотничьих рогов далеко разносились по лесу, а охотники, егеря и лесничие занимали исходные позиции.

Король ехал рядом с герцогом Бофором. Сразу позади них следовали графы д'Аржансон и Монрэпуа. Маршал Ришелье поехал в обход.

Короля сопровождал также и Бине, его доверенный камердинер, никогда ни на шаг не отлучавшийся от него. Именно Бине, этот хитрый и пронырливый придворный слуга, был истинным инициатором сближения короля с госпожой д'Этиоль. Это он сговорился с ее матерью, это он обратил внимание коменданта Бастилии на чарующую красоту молодой жены ростовщика.

Король был в прекрасном расположении духа. Должно быть, предстоящее свидание с «итальянкой» в немалой степени было причиной такого настроения.

– Вы, надеюсь, не забыли вашего обещания, кузен? – спросил Людовик XV герцога Бофора. – На сегодняшней охоте должна присутствовать красавица– $1итальянка», очаровавшая нас на балу в городской ратуше…

– Я с большим нетерпением жду ее, ваше величество, – почтительно ответил Бофор.

– Бине говорил мне, что эта дама – госпожа д'Этиоль.

– Ее муж – ростовщик, ваше величество.

– В таком случае мы можем назначить его нашим главным поверенным…

– И пошлем, скажем, в город Лион… – добавил Бофор.

– Совершенно верно, герцог, – согласился король. – Но что это за шум? Взгляните‑ка туда…

В боковой аллее, очевидно, случилось нечто неожиданное. Всадники со всех сторон спешили туда. Там уже собралась целая толпа.

– Что там такое, Бине? – спросил король подъехавшего камердинера.

– Белая лошадь понесла какую‑то даму, ваше величество, – ответил Бине.

Оказалось, что молодая и горячая лошадь госпожи д'Этиоль, испугавшись безобразного выкорчеванного пня, встала на дыбы, едва не сбросив наездницу. Когда же генерал Миренон, д'Этиоль и берейтор попытались схватить испуганное животное под уздцы, лошадь, еще более испугавшись, шарахнулась от них и, не разбирая дороги, галопом понесла наездницу через кусты.

– Конь может сбросить всадницу! – воскликнул король. – Кто эта дама?

– Госпожа д'Этиоль, – растерянно ответил герцог Бофор.

Король и все его окружение замерли на месте, глядя на бешеные прыжки испуганного животного. Жизнь наездницы висела на волоске – это понимали все. Однако все от ужаса словно оцепенели.

Но вот один придворный камер–юнкер, недавно появившийся в свите короля, отважно бросился наперерез взбесившемуся скакуну и ловким движением ухватился за узду и почти повис на ней. Да и госпожа д'Этиоль опомнилась и что было сил натянула поводья. Распаленное животное сделало еще несколько прыжков, однако сильная рука смелого камер–юнкера не выпустила узды и заставила скакуна повиноваться ему.

– Ах, какой молодец! – воскликнул король. – Кто этот храбрый, находчивый юноша?

– Это молодой Шуазель, ваше величество, – без особого восторга ответил Бофор.

Красавица–амазонка с любезной улыбкой поблагодарила молодого человека за услугу. Она, должно быть, уже вполне овладела собой и довольно уверенно держала поводья все еще возбужденной, вздрагивающей лошади.

Подбежавший берейтор хотел снять госпожу д'Этиоль с лошади, но та, судя по ее жесту в сторону короля, пояснила, что по этикету король должен сойти с коня первым.

Догадавшись об этом, король крикнул:

– Господа! Прошу спешиться!

Лошадь его величества придержали, и Людовик XV ступил на траву. То же поспешила сделать и вся свита короля.

Только теперь госпожа д'Этиоль сочла удобным сойти со своей лошади и передать ее берейтору. Легкая бледность покрывала черты ее лица, но это сделало ее красоту еще привлекательней.

Король, герцог Бофор и граф Монрэпуа направились к ней.

– Нас глубоко взволновало зрелище, невольными свидетелями которого нам пришлось оказаться, – объявил король, обращаясь к госпоже д'Этиоль.

– Мне очень досадно, ваше величество, что я послужила невольной причиной этой неприятной заминки в самом начале охоты, – слегка покраснев, ответила госпожа д'Этиоль, поклонившись королю.

– Мне лично этот случай доставил еще одну возможность полюбоваться вами, – продолжал Людовик. – Однако теперь уже не стоит садиться на коней. Гораздо лучше пройтись пешком. В той стороне есть охотничий домик… Там вы могли бы отдохнуть после пережитых вами тревожных минут.

Сказав это, король обернулся к следовавшим за ним придворным и громко произнес:

– На охоту, господа! Мы присоединимся к вам чуть позже…

Вся свита отправилась на охоту. Даже герцог Бофор повернул свою лошадь в гущу леса. С королем и госпожой д'Этиоль остались только королевский камердинер Бине, придворный камер–юнкер Шуазель и два дежурных пажа.

Ростовщик д'Этиоль тоже выразил было желание следовать за женой, однако герцог Бофор, внимательно за ним следивший, остановил его прямо на краю лесных зарослей и заговорил с ним. Честь разговаривать с герцогом на виду у всех была слишком велика, чтобы Норман д'Этиоль мог устоять.

Бофор и Миренон, подметив тщеславие ростовщика, ловко воспользовались его слабой струной – они увлекли его охотиться на оленя, который, по словам лесника, забился в ближайшую чащу.

Между тем охота продолжалась – звучали охотничьи рога, то тут то там раздавались выстрелы, со всех сторон доносился лай собак.

Шуазель, Бине и пажи шли на значительном расстоянии от короля, чтобы не мешать его беседе с очаровательной наездницей.

– Я очень рад снова видеть вас, сударыня, – говорил король. – Благополучно окончившееся приключение обернулось для меня счастьем, так как доставило мне возможность видеть вас рядом и разговаривать с вами безо всяких помех.

– Я до сих пор не могу понять, чем я заслужила милостивое внимание вашего величества, – ответила Жанетта д'Этиоль, в кокетливом смущении наклонив голову.

– Надеюсь, сударыня, – продолжал король, – вы не будете против, если я отниму у вас часок времени, чтобы провести его в вашем милом обществе… Но вы, кажется, ищете глазами вашего супруга? Он у вас ростовщик, не так ли? Я думаю, сударыня, вам следовало бы занимать гораздо более почетное положение в обществе…

Беседуя таким образом, король и Жанетта д'Этиоль вошли в лесную беседку.

Пажи подвинули им кресла и встали снаружи по бокам входной двери. А камер–юнкер Шуазель и камердинер Бине прогуливались поблизости от беседки и любовались лошадьми, которых держали под уздцы королевские конюхи.

Король и Жанетта остались в беседке наедине.

– Я желал бы, сударыня, чаще видеть вас при дворе, – говорил король. – А в данный момент я больше всего хотел бы знать, позволите ли вы мне назвать вас своею…

– Не сердитесь на меня, ваше величество, за мое молчание, – стыдливо опустив дивные глаза, проговорила Жанетта, – но совершенно неожиданное милостивое внимание ко мне вашего величества несказанно смущает меня…

– Я высказываю только свое желание, – не без тревоги в голосе произнес король.

– Я с детства привыкла считать желания вашего величества приказами и очень рада этому. Но не слишком ли просто звучит для того высокого положения, какое ваше величество предназначает мне, мое скромное имя: Жанетта д'Этиоль?

– Вы находите в этом препятствие для представления двору? Ну, это маленькое препятствие легко можно устранить. Чтобы доказать вам мою благосклонность и искреннее расположение, могу сказать вам, что накануне вашего представления двору вам будет пожалован титул маркизы де Помпадур.

Большие чудные глаза Жанетты д'Этиоль заискрились нескрываемой радостью. Она подошла к королю и попыталась было опуститься перед ним на колени, однако король Людовик милостиво поднял ее.

– Бесконечно благодарю вас, ваше величество, за это доказательство вашей ко мне благосклонности, – произнесла она дрогнувшим голосом.

– Я очень рад, маркиза, что эта безделица радует вас, – ответил король. – Однако можно занимать очень видное положение в свете и в то же время жить безотрадной жизнью. Такова, например, моя жизнь. Несмотря на весь блеск и пышность, окружающие меня, я чувствую себя совершенно одиноким. У меня нет ни одного человека, которого я действительно мог бы назвать близким…

Людовик умолк, взгляд его устремился вдаль, на лице появилось выражение бесконечной грусти.

– Я и в юности, – заговорил он вновь, – чувствовал себя очень одиноким. Правда, в ранней юности было короткое время, которое можно считать прекрасным, но, увы, оно прошло и не возвратится больше никогда… Однако, что это я предался грустным размышлениям? – улыбнулся король. – Мои доктора утверждают, что следует избегать мрачных меланхолий, вредных для здоровья… Обращаете ли вы внимание на звуки охотничьих рогов и крики? Охота, судя по всему, приближается сюда. Пойдемте взглянем на охотничьи трофеи.

Неподалеку от беседки была поляна, на которой был сборный пункт охотников. Герцог Бофор, генерал Миренон, маршал Ришелье и большинство придворных уже толпились на поляне. Ростовщик д'Этиоль все еще где‑то гонялся за оленем.

Король и сияющая госпожа д'Этиоль подошли к охотникам. Придворные, жадно ловившие выражение лица короля и его спутницы, тотчас догадались, что на горизонте восходит новая звезда.

Герцог Бофор, согласно церемониалу, должен был доложить королю об убитой дичи и о том, куда загнана самая интересная дичь, оставленная на конец охоты.

Генерал Миренон, пользуясь тем, что король заговорил с герцогом Бофором, улучил минуту и подошел к госпоже д'Этиоль.

Как раз в это время Людовик приказал подать себе лошадь и, обращаясь к генералу Миренону, сказал так громко, чтобы все присутствующие могли слышать:

– Будьте любезны, генерал, проводите госпожу маркизу де Помпадур к ее лошади. Маркиза была так мила, что пообещала мне принять участие в окончании сегодняшней охоты.

Весь двор с почтительным вниманием устремил свои взгляды на новую маркизу.

– Позвольте мне первому, маркиза, принести мои поздравления, – сказал генерал, провожая Жанетту к ее лошади. – Цыган–предсказатель на балу в городской ратуше оказался совершенно прав. Перед вами дорога к величию и блеску. Первый шаг уже сделан. Я уверен, что не пройдет и месяца, как вы будете у цели…

– Не скрою, генерал, что вполне разделяю ваши надежды, – ответила новоиспеченная маркиза. При этих словах ее чудные лучистые глаза загорелись твердой, непреклонной решимостью, которая не знает никаких преград, не отступает ни перед кем и ни перед чем.

Дочь мясника Жанетта Пуассон поставила перед собой цель занять место рядом с его величеством королем Франции.

XI. НАСЛЕДСТВО ГРЕКА

Марсель после посещения его камеры таинственной Женщиной в белом ни на секунду не мог отделаться от мучившего его вопроса – кто скрывался под видом этой дамы?..

Но сколько бы он ни думал об этом, он так и не смог прийти к какому‑нибудь определенному ответу на свой вопрос. Оставалось только присоединиться к распространенному здесь мнению и считать, что это было привидение Бастилии. Здешние часовые и тюремщики в один голос говорили о существовании привидения как о неоспоримом факте.

В ночь с субботы на воскресенье Марселя ждала свобода. Однако он только недоверчиво качал головой. Мрачно глядя на железное кольцо, сжимавшее его руку, и тяжелую цепь, приковывавшую его к стене, Марсель сильно сомневался в возможности побега. Как освободиться от этой цепи? Как вырваться из этих толстых каменных стен, и днем и ночью бдительно охраняемых часовыми?..

В долгие часы тревожных размышлений не раз вставал перед ним образ Адриенны, славной девочки, подруги его детства, превратившейся теперь в настоящую красавицу. Ему казалось, что появление таинственной Женщины в белом имеет какую‑то связь с Адриенной…

Итак, скоро он будет свободен и снова увидит Адриенну. Отныне он считал своим священным долгом, как только окажется на свободе, вырвать мать и Адриенну из разбойничьего гнезда герцога Бофора и увезти их в какое‑нибудь безопасное убежище. Лишь выполнив эту священную задачу, начнет он осуществлять давно задуманную месть. Ни богатство, ни всемогущество Бофора не спасут его…

Бежать Марсель, по словам Женщины в белом, должен в ночь с субботы на воскресенье. А сейчас был только четверг.

Марсель с нетерпением считал каждый час, приближавший его к свободе. Дни тянулись мучительно медленно. Скорее бы наступила очередная ночь да пришел бы к нему в гости старик Абу Коронос, который еще не досказал историю своей жизни…

Наконец явился тюремщик с вечерней поверкой. В галерее сменились часовые. Настала ночная тишина.

Грек вынул камни из стены, с трудом прополз в дыру и присел на койку рядом с Марселем. Старческая слабость одолевала грека все сильней.

– Скажи мне, Бога ради, – спросил Марсель, поздоровавшись с Короносом, – как ты объясняешь появление этой Женщины в белом?

– Я все время думаю об этом, сын мой, – слабым голосом ответил старик. – У тебя, очевидно, есть родные или друзья, которые задались целью во что бы то ни стало освободить тебя… Я от всей души молю всемогущего Господа Бога, чтобы эта попытка удалась. Вот и все, что я тебе могу сказать. Кто скрывается под видом этой дамы, я точно так же, как и ты, не представляю. Несомненно лишь то, что она приходила сюда исключительно ради тебя. И мне кажется, она приходила по чьему‑то поручению… Скажи‑ка, жив ли еще твой отец?

В ответ Марсель задумчиво покачал головой.

– Ах, Абу Коронос, – промолвил он после некоторого колебания. – Я ведь не только не знаю, жив ли он, но я не знаю даже, кто он.

– Как? – изумился старик. – Не знаешь даже имени?..

– Я никогда ни у кого не спрашивал об этом, и никто мне о нем не говорил…

С минуту Абу Коронос молчал, но затем, дотронувшись до руки Марселя, сказал:

– Я понимаю, ты из деликатности не тревожил свою мать расспросами… Но рано или поздно, сын мой, ты все узнаешь.

И снова старик задумался, а потом, как бы очнувшись, заговорил своим слабым, тихим голосом:

– Недолго осталось нам быть вместе. И не потому, что ты, возможно, скоро вырвешься из Бастилии, а потому, что я очень ясно чувствую приближение смерти. Я охотно готов умереть, так как всемилостивейший Господь на закате моих дней исполнил мое последнее желание – ниспослал мне наследника в твоем лице. Ты доведешь до конца святое дело мести герцогу Бофору. Смерть для меня является теперь лишь избавлением от постоянного горя, непрерывных страданий и злой неволи. Ведь с того злосчастного вечера, когда я в Венеции своими собственными руками убил моего единственного ребенка, дальнейшее мое существование стало совершенно безотрадным, лишенным всякого смысла и назначения. Муки и безысходное горе преждевременно состарили меня.

– Я глубоко сочувствую тебе, Абу Коронос, – дрогнувшим голосом проговорил Марсель.

– А герцог? Герцог остался в живых, – саркастически усмехнулся грек. – Бесстыдно и нагло украл честь моей дочери, а потом, жалкий трус, защитил свою мерзкую жизнь ее телом. Когда я, как безумный, бросился к моей Сирре, истекавшей кровью, негодяй воспользовался моментом и постыдно сбежал из моего дома. Всех слуг я тотчас разослал за докторами, а сам, убитый горем, опустился на колени у изголовья умирающей дочери. Но что я мог сделать? Я только с ужасом смотрел, как мое дитя умирает… Перед смертью Сирра простила меня, примирилась со мной. Слишком поздно приехавшие доктора ничего не смогли сделать. Она тихо скончалась у меня на руках. Так я окончательно осиротел. Беспросветное одиночество ждало меня в будущем. К тому же вся дальнейшая жизнь была отравлена сознанием, что я собственными руками убил свою дочь… А что же сделал Бофор? На следующий день Бофор отправился к местным властям и обвинил меня в убийстве родной дочери. Он рассчитывал, что после смерти Сирры ему останется лишь устранить меня с дороги и тогда… тогда все мои богатства перейдут к нему.

– Неужели и в этом случае им руководила лишь алчность? – с сомнением спросил Марсель.

– Тебе кажется это невероятным, сын мой? Слушай дальше, и ты согласишься со мной. Я, в свою очередь, пошел во дворец дожей. Главой Венецианской республики был в то время благородный старец Луиджи Гримани. Когда я, будучи в полном отчаянии, упал к его ногам, чтобы сознаться в своей вине, он тотчас поднял меня, подал мне руку и стал утешать. Однако беседа с дожем не избавила меня от тяжкой необходимости предстать перед венецианскими инквизиторами, перед мрачным Советом Трех. И они сразу же отдали распоряжение заточить меня в темницу.

– Неужели никому и в голову не пришла мысль наказать истинного преступника? – воскликнул Марсель.

– Нет. Бофору удалось доказать, что с точки зрения закона, с юридической, так сказать, стороны, он совершенно прав и вся вина ложится исключительно на меня одного. Но и этого мало! Он осмелился явиться ко мне в тюрьму. Ты, может быть, думаешь, что он пришел покаяться, попросить у меня прощения? Ничего подобного! Он пришел лишь затем, чтобы предложить мне спасение и свободу в обмен на мои десять миллионов пиастров. Он долго доказывал мне, что эти деньги в моем положении все равно не имеют никакой цены, так как мне не избежать смертной казни за детоубийство.

– И у него хватило дерзости и наглости явиться к тебе с подобными предложениями! – в негодовании воскликнул Марсель. – Да, теперь я вполне согласен с тобой – только гнусная алчность руководит этим человеком…

– Верь мне, сын мой, что и по отношению к тебе им руководит все та же алчность. И мать твою он преследует лишь из‑за ее части наследства Бофоров… Но слушай дальше. Я едва владел собой, слушая этого негодяя. Презрение и яростный гнев душили меня. В ответ на его вымогательство я плюнул ему прямо в физиономию. Не добившись от меня миллионов и получив этот плевок, герцог пообещал жестоко отомстить мне. И вот теперь я должен сознаться, что он сдержал свое обещание… А тогда… Тогда я измучился в ожидании следствия. А когда оно наконец началось, то я убедился, что в лице дожа я нашел мудрого защитника. Под его влиянием и судьи начали склоняться к мысли, что я непреднамеренно пролил кровь дочери. И дож, и судьи видели мои нравственные муки. И вот однажды ночью дож объявил мне, что я свободен, но по приговору суда должен в течение трех дней со всем своим имуществом непременно покинуть Венецию… Откровенно говоря, такой приговор глубоко огорчил меня – ведь меня лишали возможности молиться на могиле моей дочери… Выйдя из темницы, я прежде всего отыскал ее могилу. Она была похоронена на одном из маленьких уединенных островов, составляющих территорию Венеции. Горячо помолившись над ее одинокой могилой и сказав ей последнее «прости», я возвратился в город. На следующий день я взял из банкирских домов мои вклады вместе с процентами, обменял все деньги на золото, нанял слуг для предстоявшего мне путешествия, купил десяток мулов и навьючил их моим золотом, зашитым в кожаные мешки. И в срок, предписанный мне судом, навеки покинул Венецию, оставив там самое дорогое мое сокровище – моего ребенка, мою любимую Сирру. Отныне моим единственным желанием было поехать в Париж и непременно отомстить герцогу Бофору.

– И что же? – заинтересованно сказал Марсель.

– Поначалу мое путешествие было вполне благополучным. После нескольких недель пути мы достигли небольшого городка Павий. Здесь один из моих слуг подслушал в трактире разговор обо мне каких‑то подозрительных типов и предупредил, чтобы я не продолжал свой путь. Каким‑то образом, сказал он, многим стало известно, что я везу с собой немалые богатства… Само по себе золото после смерти дочери утратило в моих глазах свою ценность, но оно необходимо было для мести Бофору. Я стал настороженнее относиться к слугам и к различным встречным, однако путешествия решил не прерывать, помня о том, что я хорошо вооружен и при случае сумею постоять за себя… Итак, после суточного отдыха в Павии мы снова пустились в путь. На следующий вечер, миновав город Берегардо, мы расположились на ночлег на берегу реки Тичино. Этой‑то ночью на мой маленький караван и напала шайка разбойников. Как я позже узнал, это были наемные убийцы, посланные Бофором. На сей раз мне, правда, удалось обратить их в бегство. Но, воспользовавшись стычкой с разбойниками, сбежали мои слуги, прихватив с собой кожаный мешок с золотом… Оставшись в одиночестве и вполне понимая опасность такого положения, я немедленно погнал своих мулов к небольшому притоку Тичино, речке Тичинелло, и под покровом ночи один за другим утопил все мешки с золотом в реке. Никто не видел моей лихорадочной работы. Я хорошенько запомнил это место – там как раз стояла могучая пиния. Как ни в чем не бывало, поутру я отправился вместе с мулами в дальнейший путь. На следующую же ночь разбойники вместе с некоторыми моими бывшими слугами вновь напали на меня. Тогда я, оставив им мулов, спасся бегством. Счастливый случай свел меня с отрядом карабинеров, и вместе с ними я без дальнейших приключений продолжил свой путь. Таким образом я сохранил свои сокровища и ускользнул из рук моих преследователей.

– Но ведь ты утопил богатства в реке, а говоришь – сохранил!

– Сейчас я расскажу тебе, сын мой, каким путем я думал возвратить свои миллионы…

– Так они до сих пор лежат на дне реки? – в изумлении спросил Марсель.

– Да, Марсель. Там они и лежат уже много–много лет… Но слушай дальше. Я пересек границу Франции и остановился отдохнуть в маленьком приграничном городке Шамбери, лелея все ту же мысль – как можно скорей добраться до Парижа, предстать перед лицом короля, обличить гнусного обольстителя моей несчастной дочери и потребовать беспристрастного суда над ним. Но в первую же ночь моего пребывания в Шамбери на меня напали слуги герцога и связали по рукам и ногам. Затем явился и сам герцог, требуя от меня признания, куда я спрятал золото. «Гнусный убийца моей дочери! – кричал я ему в ответ. – Никогда не вырвать тебе у меня эти сведения! Близок час моего мщения! Тебя постигнет справедливая кара!» Но он лишь злобно засмеялся в ответ. «Держите крепче собаку–грека! – приказал он своим наемным негодяям. – Он в моем присутствии убил свою дочь. Он бежал из Венеции, но отсюда ему не уйти. В тюрьму его!» Вот так я и попал в тюрьму. – Старик горько покачал головой. – Моя месть никогда уже не настигнет изверга. Он еще раз приходил и предлагал открыть ему место, где спрятано золото, но я ответил ему, что до конца дней моих он не услышит от меня ничего, кроме самых страшных проклятий… Тогда он приказал перевезти меня в Париж. И тут грек–собака, как он меня называл, попал в Бастилию, откуда нет возврата. Долгие годы томился я здесь, в моей душной келье. Мучительно долгие годы ждал я возможности поручить кому‑нибудь святое дело мести… И вот наконец судьба послала мне тебя, сын мой, – такую же жертву алчности проклятого Бофора, как и я. В этом я вижу волю всемогущего провидения. Я горячо благодарю Небо за это первое и единственное доказательство его милости ко мне. Хотя часы моей жизни сочтены, у меня хватило сил передать тебе святое дело мести. Поклянись же, Марсель, что исполнишь завещанное тебе дело… Проклятие и смерть тебе, Бофор, гнусный убийца моего ребенка!

– Клянусь тебе в этом, Абу Коронос! – торжественно провозгласил Марсель, подняв вверх правую руку с гремящей цепью и сложив пальцы для присяги. – Я буду исполнителем твоего завета – мести герцогу Бофору. Эту месть отныне я буду считать своим священным долгом!

– Ты дал мне клятву, и теперь я могу спокойно умереть, – устало произнес Абу Коронос. – В этот полночный час я усыновляю тебя и назначаю моим единственным наследником. Все мои богатства отныне ты должен считать своими. При первой же возможности достань мои сокровища со дна Тичинелло.

– Для святого дела мести, Абу Коронос, мне достаточно моей молодости и силы. Золота же твоего мне и вовсе не надо.

– Обещай мне, Марсель, что ты исполнишь мою просьбу, – добудешь сокровища со дна реки и станешь считать их своими. В борьбе с могущественным герцогом эти деньги помогут тебе так, как ты себе и представить не можешь.

– Ну, если ты настаиваешь, что ж, пусть будет по–твоему.

– Выслушай же еще мои советы и указания. Силы мои угасают так быстро, что мне не протянуть и нескольких дней. Я уже говорил тебе, что в том месте, где я опустил на дно крепкие мешки из звериных шкур, росла пиния. Возможно, она срублена или засохла. На этот случай знай, что место это находится ровно в пяти тысячах шагов от места впадения Тичинелло в Тичино. Там эта маленькая речка делает поворот… Теперь о том, как достать мешки со дна, – я и об этом подумал. Тяжелые мешки годами заносило речным песком. Теперь нелегко будет поднять их.

– Какой же способ ты придумал?

– Речка Тичинелло не широка и не глубока. Ее легко можно отвести в другое русло. Тогда на дне прежнего русла ты и откопаешь из песка и ила твое золото. Не благодари меня, сын мой, за это наследство. Все, чем я владел, теперь твое. Мои желания сводятся лишь к тому, чтобы эти деньги помогли тебе добиться счастья и осуществления всех твоих желаний. Несмотря на то, что один мешок похитили слуги, на дне Тичинелло лежит еще около десяти миллионов пиастров. В твоих руках это будет большая сила. И я горячо благодарю Небо, ниспославшее в твоем лице такого достойного наследника. Теперь я спокойно умру… Прими же мое благословение, сын мой! – совершенно ослабевшим голосом закончил Абу Коронос.

Марсель склонил перед ним голову, и старец торжественно опустил на нее свои дрожащие от слабости руки.

– Теперь, сын мой, настало время прощаться… – растроганно сказал старик, подавая Марселю обе руки.

– Ведь завтра всего еще пятница, – напомнил Марсель.

– Да, пятница… Но я чувствую, что буду не в силах больше прийти к тебе… А ты тоже не можешь прийти ко мне из‑за цепи. Благодарение Богу, я все успел рассказать тебе, все передать. Теперь ты знаешь, почему я повторяю и повторяю слова: «Проклятие и смерть тебе, Бофор, гнусный убийца моего ребенка!»

Затем Марсель и старик распрощались, и грек пробрался в свою келью. А затем оба, каждый со своей стороны, вставили вынутые камни в стену.

XII. ПРАЗДНИК В БАСТИЛИИ

В ночь с субботы на воскресенье в Бастилии был назначен праздник по поводу очередной годовщины коронации Людовика XV. В этот вечер всем военным, не исключая и солдат, несущих караул в Бастилии, от имени короля раздавались вино, деньги и угощения. Денег на каждого из солдат приходилось по одному франку, а вина и еды полагалось вдоволь. Для офицеров в этот вечер устраивался ужин в Луврском дворце в Париже и в Версальском дворце.

Для гарнизона Бастилии, состоявшего из ветеранов и инвалидов, праздник устраивался тут же, в крепости. Инспектор Бастилии по распоряжению коменданта, уехавшего в Версаль, должен был руководить развлечениями низших чинов.

В просторном помещении гауптвахты шел пир горой. В нем принимал участие весь гарнизон за исключением часовых, но и им время от времени подносили чарки с вином, чтобы и они хотя бы отчасти могли участвовать во всеобщем торжестве.

С наступлением ночи оживление пировавших в гауптвахте старых солдат, разгоряченных вином, возросло необычайно. Несвязные песни и тосты то и дело раздавались в тишине темной и теплой ночи, окутавшей землю.

Из боковой калитки дворца герцога Бофора около одиннадцати часов вечера крадучись выскользнула на улицу стройная молодая девушка. Большой темный платок покрывал ее голову и плечи. Оказавшись на улице, она остановилась и начала прислушиваться. Вскоре ей послышался цокот копыт по мостовой. Вслед за этим на углу улицы она различила силуэты двух лошадей и всадника, державшего в поводу свободную лошадь. Остановив лошадей на перекрестке, всадник спрыгнул с седла. На нем были темный плащ и широкополая шляпа. Девушка быстро пошла к нему навстречу.

– Это я, Адриенна, – прошептала она.

– Я узнал вас, – ответил ей Виктор Делаборд. – Нам пора в путь.

– Я вся дрожу от волнения: мне мерещатся какие‑то ужасы, – призналась мушкетеру Адриенна.

– Будем надеяться на благополучный исход… Во всяком случае, наше участие в этом деле ограничивается тем, что мы предоставляем Марселю возможность тотчас бежать, едва он вырвется из крепости.

– О, если бы знать заранее, как это все будет, чтобы не сделать какой‑нибудь непоправимой ошибки, – прошептала Адриенна с тревогой в голосе.

– В Бастилию пойду я, – сказал Виктор.

– А меня вы не берете с собой?

– Что вы! Разве вы не знаете, как тщательно охраняется крепость? Впрочем, быть может, сегодня, в связи с праздником там будут какие‑нибудь послабления… Однако нам нельзя терять ни минуты.

Мушкетер пошел вперед, ведя в поводу лошадей, а Адриенна молча последовала за ним. Скоро они миновали черту города и пошли по широкой улице, ведущей к Бастилии. Здесь все было тихо и пустынно.

Подойдя к крепостному рву, они свернули в сторону от большой дороги и в небольшой рощице привязали своих лошадей.

– Останьтесь здесь, – сказал Виктор дрожавшей от страха и нетерпения Адриенне и пошел к подъемному мосту, отделявшему Бастилию от внешнего мира.

Когда часовой окликнул его, Виктор распахнул плащ, чтобы почтенный ветеран мог видеть мундир мушкетера.

– У тебя, наверное, нет вина? – спросил Виктор.

– Что вы, что вы, господин мушкетер, – с пьяной улыбкой ответил старый солдат, указывая на стоявший у ворот кувшин.

– А я хотел принести тебе еще порцию, – улыбнулся Виктор, кивнув на крепость.

– Разве господин мушкетер хочет пройти туда? – спросил часовой.

– У меня ордер к инспектору. Ведь комендант еще не вернулся из Версаля?

– Никак нет. Еще не приезжал.

– Ну, так открой ворота, солдат.

Часовой великодушно исполнил его желание, и Виктор беспрепятственно попал в большой темный двор, расположенный за внешней стеной.

Чтобы проникнуть внутрь самого здания тюрьмы, надо было пройти мимо гауптвахты, откуда неслись громкие, несвязные выкрики охмелевших охранников. Пройти мимо незамеченным было невозможно. Поэтому Виктор решил подождать во дворе и посмотреть, кто и как освободит узника.

Некоторое время спустя от мрачной каменной постройки отделилась фигура женщины. В появлении женщины во внешнем дворе Бастилии не было ничего необычного – квартиры служащих находились именно здесь. Но когда Виктор внимательно вгляделся, то заметил, что женщина была одета в белое, – белое платье, белый длинный шлейф, белая вуаль с развевающимися по ветру концами.

Конечно, Виктор мог бы поближе подойти к загадочной незнакомке, но, повинуясь внутреннему голосу, он решил не выдавать пока своего присутствия. Спрятавшись за выступом стены, он смотрел на Женщину в белом.

Она шла к зданию тюрьмы так легко и плавно, будто не касалась ногами земли. Вскоре так же бесшумно и плавно скрылась она в здании. Там Женщина в белом прошла по галереям до широкой каменной лестницы, ведущей к башням.

На верхней галерее ночной сторож подсел к часовому, чтобы вместе попировать. Они достали изрядной величины кувшин с вином и два кубка и теперь, за разговорами, осушали их, радуясь, что им пришла в голову счастливая мысль сойтись вместе, а не торчать поодиночке каждому на своем посту.

Едва ночной сторож снова поднял свой кубок, чтобы выпить за здоровье часового, как вдруг ветеран, схватив сторожа за руку, показал глазами на лестницу. Лицо его побледнело, а глаза округлились от ужаса. Сторож обернулся и посмотрел в ту сторону, куда уставился его собутыльник.

На лестнице показалась Женщина в белом.

– Привидение Бастилии… – прошептал сторож.

– Молчи… – тоже шепотом сказал часовой.

Оба сидели, точно окаменевшие.

Женщина в белом медленно поднялась по ступеням, бесшумно прошла по коридору и скрылась за поворотом.

– Ну, теперь мы видели совершенно ясно… – сказал часовой. – Пусть теперь мне кто‑нибудь скажет, что он не верит в привидение Бастилии!..

– Оно постоянно бродит ночью по коридорам, но никогда никому еще не причинило вреда… – тихо ответил сторож.

– А разве кто‑нибудь может сказать, откуда оно выходит и куда девается? – продолжал часовой. – Говорят, что в ночь на четверг Арман тоже видел его в этом коридоре…

– А все же как‑то жутко, когда вдруг увидишь… – сдавленным голосом произнес сторож. – Говорят, что это тень госпожи де Ришмон.

– Госпожи де Ришмон? Да ведь прежде‑то де Ришмон был, кажется, комендантом Бастилии?

– Да, комендант де Ришмон умер скоропостижно.

– Говорят, его отравили… – Часовой пугливо оглянулся по сторонам и продолжал: – Как оказалось впоследствии, его отравила жена, госпожа де Ришмон. Она, по слухам, была в большой дружбе с маркизой де Бранвиль…

– Известной составительницей ядов?

– Да, и бедному коменданту на себе пришлось убедиться в ее искусстве… Дело тогда открылось. Король пришел в ярость и хотел было отдать ее палачу…

– Все это происходило, кажется, при Людовике Четырнадцатом… Но у госпожи де Ришмон были хорошие связи при дворе, и ее наказание ограничилось тем, что ей было приказано постоянно носить на себе веревку. Даже похоронить ее было приказано вместе с веревкой…

– Хотелось бы посмотреть, носит ли она до сих пор эту веревку…

– Ее похоронили на кладбище Бастилии. Но, говорят, и в могиле она не может найти себе покоя, вот и бродит ночами по коридорам… Вот, что значит смертный грех, – наставительно закончил часовой.

– То же самое мне рассказывал старик Рампа, – вспомнил сторож. – Ты, конечно, знаешь этого столетнего инвалида, который из милости живет на казенных харчах. Он знал всю эту историю и даже убийцу…

– Т–с-с–с! Не произноси этого слова! – перебил его часовой.

– Старик Рампа видел госпожу де Ришмон при ее жизни. Говорит, что она была удивительно хороша собой. Жаль только, что у нее не было сердца…

– Когда встречаешься с ней нынче, лучше всего трижды перекреститься, – сказал набожный часовой.

– Ну, теперь‑то она ушла… Нальем‑ка наши кубки, – предложил сторож и доверху наполнил оба кубка.

Во время этого разговора привидение оказалось в коридоре, где были шестая и седьмая камеры. На стене возле фонаря, над старым, потемневшим от времени столом висела черная доска. В эту черную доску рядами были вбиты крючки, на которых под номерами висели ключи от камер.

Женщина в белом сняла оба ключа под номером седьмым. Затем прежним ровным и легким шагом она подошла к двери и почти бесшумно открыла ее. В камеру из коридора проникал слабый свет фонаря. В его свете и появилась перед Марселем Женщина в белом.

Настала решительная минута. Теперь или никогда! Сердце его колотилось часто и громко.

Таинственная дама почти вплотную подошла к нему и протянула ему небольшой ключ.

– Постарайся этим ключом открыть кольцо на твоей руке, – послышался из‑под вуали ее тихий голос.

– О, добрая женщина! – воскликнул Марсель. – Как мне благодарить тебя за твои благодеяния? Чем заслужил я твою неоценимую помощь?

– Не спрашивай ни о чем. Не пытайся ничего узнать обо мне, иначе все погибло. Спеши исполнить мои приказания.

Марсель взял ключ, открыл кольцо на своей руке, сбросил с себя цепь и вернул ключ спасительнице.

– Следуй за мной!

Но едва лишь он сделал несколько шагов, как вдруг внизу раздались громкие голоса. «Комендант! – предупредил сторож часового. – А с ним герцог Бофор!»

Марсель вздрогнул. Все, бегство не удалось! Быть может, заговор раскрыт, и теперь надо лишь взять их на месте преступления…

Звуки голосов и бряцанье шпор слышались ближе и ближе. Комендант Бастилии и ненавистный герцог, по–видимому, очень торопились. Они заехали в Бастилию, возвращаясь из Версаля после королевского ужина.

– Останься здесь и жди меня, – твердо повелела таинственная Женщина в белом.

Марсель вернулся к своей кровати, а Женщина в белом исчезла за дверью, захлопнув ее за собой. В камере воцарился прежний беспросветный мрак. Все надежды рухнули – бегство не удалось. Вместо вожделенной свободы его ждут новые пытки, а быть может, и смерть.

Марсель стоял у своей постели неподвижно, словно громом пораженный. Между тем голоса и шаги раздавались уже в коридоре. Он явственно различал голос Бофора… Вот зазвенели ключи…

Марсель в полном отчаянии, сжимая кулаки, упал на постель и спрятал искаженное горем лицо в ладонях.

XIII. МАРКИЗА ДЕ ПОМПАДУР

В Версальском дворце появилось новое восходящее светило. Это была очаровательная Жанетта Пуассон, или госпожа д'Этиоль, известная, впрочем, отныне всему двору под именем маркизы де Помпадур.

Король всячески старался подчеркнуть свое расположение к обаятельной женщине, отличавшейся к тому же недюжинным умом. Естественно, весь двор тут же начал создавать вокруг новой фаворитки атмосферу лести и всеобщего поклонения. Каждый спешил заслужить расположение всемогущей любимицы короля.

Муж ее, ростовщик д'Этиоль, уже был назначен главным поверенным по делам в Лионе. Огромные доходы от новых служебных привилегий служили как бы вознаграждением за невольную разлуку с супругой… Впрочем, он всегда помнил, что и с ним‑то она сошлась, бросив первого своего мужа, бедного Нарцисса Рамо – не по любви, разумеется, а по расчету…

Богатством ростовщик отнял ее у бедняка Нарцисса. Теперь Людовик той же ценой отнял ее у ростовщика. Сама судьба, казалось, покарала д'Этиоля за похищение очаровательной Жанетты у ее первого мужа. Недолго обладал ростовщик красавицей–женой. Став маркизой, Жанетта безжалостно покинула его.

Дочь мясника Жанетта Пуассон быстро шла к своей цели, намеченной ею еще в ранней юности. Богатство, блеск и роскошь с детства манили к себе ее пылкое воображение. Желание властвовать над другими, повелевать окружающими всегда было свойственно ее честолюбивой натуре. С годами она лишь более определенно очертила свою программу. Случай помог ей, и теперь она жила одной только мыслью – встать во главе государства и видеть всю Францию у своих ног.

Молодой придворный офицер Шуазель д'Амбуаз, который на охоте так самоотверженно остановил взбесившуюся лошадь маркизы, тоже не устоял перед пленительными чарами обаятельной амазонки. Встречи с ней при дворе подогревали его страсть. По службе ему часто приходилось бывать близ обворожительной маркизы де Помпадур, и всякий раз в таких случаях он буквально не в силах был отвести от нее своих очарованных глаз.

Однажды он был назначен к ней на дежурство, и когда она пригласила его к себе, чтобы дать ему кое–какие поручения, он не выдержал и упал перед ней на колени.

Со снисходительной улыбкой глянув на молодого офицера, Жанетта великодушно протянула ему свою хорошенькую ручку, чтобы поднять его.

– Не делайте себя несчастным, Шуазель, – произнесла она добродушным тоном. – А если король увидит и узнает?..

– Но я боготворю вас, маркиза! – страстно прошептал Шуазель. – Один взгляд ваших чудесных глаз для меня дороже всего! За один этот взгляд я готов отдать свою жизнь!

– Вы хотите признаться мне в любви… – с сожалением ответила Жанетта. – Гоните от себя это чувство! Гоните, если только вы действительно хотите сделать блестящую придворную карьеру. Любовь в корне убивает честолюбие. Я вам искренне советую побороть в себе это пагубное чувство…

– Требуйте моей жизни, маркиза! Требуйте от меня всего, чего хотите, но не заставляйте отказываться от моей любви!

– Выслушайте меня спокойно, Шуазель, – участливо продолжала Жанетта. – Ни для кого не секрет, что мы оба явились ко двору с единственной целью – сделать карьеру. Прекрасно! Не будем же отвлекаться в сторону и прежде всего достигнем полного осуществления нашей цели. Вы – бедный молодой офицер, пробивающий себе дорогу в жизни исключительно собственной энергией. Я при дворе – совершенно чужая. Дайте же мне вашу руку, Шуазель, и будем действовать сообща. Будьте добрым другом Жанетты, которая жаждет славы наравне с вами. Не думайте больше о любви, вспомните лучше о вашем честолюбии. Вы мужчина, я женщина, следовательно, мы с вами никогда не встанем друг другу поперек дороги, никогда не будем соперниками. Идя по жизни рука об руку, будучи добрыми друзьями, мы легче достигнем величия и славы… Однако отойдите подальше… Я слышу приближение короля… А мне позвольте позаботиться о том, чтобы вам удалось сделать карьеру быстрее других…

Шуазель гордо выпрямился.

– Мне не нужна ваша помощь, маркиза, – поспешно возразил он. – Я сумею достичь цели своими собственными силами.

В ту же минуту вошли пажи короля и широко распахнули перед его величеством портьеры на входной двери.

Король вошел в комнату и, похоже, был немало удивлен, застав у маркизы Шуазеля.

– Я только что выражала капитану Шуазелю, ваше величество, мою искреннюю признательность за оказанную мне услугу и как наилучшее доказательство моей благодарности предлагала, что возьму на себя заботу о повышении его в следующий чин, – сказала Жанетта. – Но, вообразите, ваше величество, капитан Шуазель уклоняется от моего предложения и желает добиваться повышения собственными силами.

– Подобное желание заслуживает поощрения, маркиза, – ответил король. – И чтобы дать капитану возможность осуществить свои желания, я переведу его в свою свиту с назначением состоять при мне. На днях вы получите мой приказ об этом, капитан.

Король сделал знак рукой, и капитан почтительно раскланялся и вышел из покоев маркизы вместе с пажами короля.

Людовик любезно предложил маркизе руку, и они прошли к софе, стоявшей посреди комнаты.

– Вчера вы не ответили на мой последний вопрос, маркиза, – начал король, опускаясь на софу рядом с Жанеттой. – Когда мы шли по саду, я заметил вашу глубокую задумчивость и спросил, где витают ваши мысли, но, к сожалению, маршал Ришелье своим докладом помешал вам ответить…

– О ком же, кроме вас, могла я думать, ваше величество, идя об руку с вами?

– Вы думали обо мне, маркиза?.. Не говорите ли вы так из простой вежливости? Ради моего успокоения, скажите же, что именно думали вы обо мне?

– Я с величайшим удовольствием исполню желание вашего величества, тем более что мои вчерашние размышления очень живо запечатлелись в моей памяти. Меня смущает лишь опасение вызвать неудовольствие вашего величества…

– Не опасайтесь этого, милая маркиза. Что бы вы обо мне ни думали, я желаю знать правду и только правду.

– Но, быть может, мои мысли покажутся вашему величеству непростительной дерзостью…

– То, что думаете и делаете вы, маркиза, никогда не может быть дерзостью по отношению ко мне.

– И все‑таки… Несмотря на это явное доказательство милости вашего величества ко мне, я предпочла бы умолчать о моих вчерашних размышлениях.

– В таком случае, маркиза, я позволю себе еще настойчивее просить вас быть откровенной.

– Я думала… О, если бы вы, ваше величество, могли себе представить, как нелегко мне сознаться в этом! – произнесла маркиза де Помпадур, смущенно опуская вниз свои прекрасные глаза. – Я думала…

– Говорите, говорите!

– Я старалась угадать, кому принадлежит сердце вашего величества.

– Разве вы этого еще не знаете, маркиза? – с улыбкой спросил Людовик.

– Правда, вчера в саду ваше величество были так милостивы ко мне, что сказали, будто бы вам приятно видеть меня, однако…

– Однако? Почему же вы не договариваете, маркиза?

– Однако я хотела спросить, можете ли вы свободно располагать вашим сердцем, ваше величество?

– Моим сердцем, маркиза? Будто оно вам так необходимо?

– Я призналась в моих сокровеннейших мыслях, лишь повинуясь воле вашего величества.

– Да, вы правы, маркиза, я этого требовал.

Было заметно, что король потерял желание продолжать этот разговор.

– Если я не ошибаюсь, ваше величество, ваше сердце давно уже не свободно… – все же проговорила Жанетта, внимательно наблюдая за тем, какое впечатление на короля произведут ее слова.

– Оставим этот разговор, маркиза, – отозвался Людовик. – Мы касаемся того, что уже давно забыто.

– Того, что давно забыто? – тихо переспросила Жанетта. – Но ведь то, что давно забыто, не может нас более интересовать.

– Милая маркиза, у меня, конечно, нет причины скрывать от вас того, что, если и не забыто, то, во всяком случае, принадлежит очень отдаленному прошлому.

– Ваше доверие, ваше величество, будет для меня лучшим доказательством вашего ко мне расположения.

– Это отдаленное прошлое относится к тому времени, когда я был молодым принцем. Нездоровье заставило меня на некоторое время покинуть Париж, чтобы на лоне природы восстановить свои силы. Тогда‑то в моей жизни и произошло событие, заставляющее меня до сих пор задумываться и вспоминать о прошлом.

– Я догадываюсь, ваше величество, что это была ваша первая любовь…

– Моя первая любовь… – грустно подтвердил король. – Я считаю, что человек, познавший сладость первой любви, – счастливый человек. Неужели вы, маркиза, никогда ее не знали?.. Много лет прошло с тех пор, а для меня это счастливое время по–прежнему остается незабываемым…

– Почему же ваша первая любовь оказалась несчастной, ваше величество?

– В нескольких словах этого не передать, маркиза. Пока могу только сказать, что злая разлука настигла нас в самом разгаре нашей любви…

– И после этой разлуки вы никогда больше не видели ее?

– Нет. Мне говорили, что она умерла, и я боюсь, что она умерла от печали.

– И вы, ваше величество, до сих пор сохранили любовь и нежность?

– Я вспоминаю о ней как о святой, маркиза. Вы улыбаетесь, считая меня неспособным к подобному чувству. Отчасти вы правы. Наша придворная жизнь с ее развлечениями и наслаждениями идет вразрез с моими словами, но тем не менее я говорю вам чистую правду.

– В таком случае покойной можно лишь позавидовать. Ведь ваша любовь к ней – бессмертна, ваше величество.

– О, не говорите так! Это были двое несчастных, души не чаявших друг в друге. Несчастными они были, конечно, не в те дни и недели, которые так быстро промелькнули для них вдали от шумного света. Несчастными они стали с того момента, когда свет вступил в свои права и грубо пробудил молодых мечтателей от их прекрасного сна. Молодой король в глухой уединенной деревушке был просто юношей, полюбившим молодую девушку, которая ответила ему полной взаимностью. В одном лишь он поступил опрометчиво – скрыл от подруги сердца свой высокий сан. И скрыл потому, что хотел быть не королем, а только возлюбленным той прекрасной девушки. Два юных сердца слились в одно, хоть их и разделяла бездонная пропасть. Они отдались друг другу беззаветно, со всем пылом первой взаимной любви.

– Но неужели, ваше величество, эта девушка, которой вы отдали вашу первую, такую прекрасную любовь, никогда и не подозревала, кому она дарила свои ласки? – недоверчиво спросила Жанетта.

– Нет, маркиза, в то прекрасное время она ровно ничего не подозревала. И я не уверен, узнала ли она это позже, после нашей разлуки. Ведь я больше никогда не видел ее…

– И вы тоже, ваше величество, не знали даже имени этой девушки? – спросила Жанетта. – Вот действительно романтическое приключение! – Теперь в ее голосе звучали явная зависть и ревность.

– Имя ее я, конечно, знал, – ответил Людовик, – но оно навсегда скрыто в тайниках моего сердца. Мне не пришлось видеть даже мальчика, которому она подарила жизнь вскоре после моего отъезда. Когда я потребовал привести его ко мне, то мне доложили, что он пропал без вести. Я сердился, негодовал, велел отыскать его, но все мои усилия, увы, были напрасны.

– И это воспоминание до сих пор поддерживает в вас чувство любви к этой девушке? – снова вставила Жанетта.

– С тех пор прошло двадцать четыре года, маркиза, – продолжал король. – И когда я оглядываюсь на это прошлое, то всегда удивляюсь, как быстро промчалось время. Однако каким образом мы с вами дошли до этих печальных воспоминаний?

– Они меня живо интересуют, ваше величество.

– Да, потому что речь идет хоть и о несчастной, но все‑таки любви.

– О любви, никогда не умирающей, не исчезающей даже под бременем времени. И, откровенно говоря, я очень и очень завидую этой девушке.

– Ах, маркиза, давайте лучше жить настоящим… Сегодня вечером я вместе с министрами приду к вам пить чай. Все мы убедились, что нет хозяйки более любезной, остроумной и очаровательной, чем вы, маркиза, – сказал Людовик, поднимаясь с софы. – До свидания, моя дорогая.

Уходя, король склонился перед Жанеттой и почтительно поцеловал ее хорошенькую ручку. Выражение торжества мелькнуло у нее на лице, а в оживленных глазах блеснуло сознание полного удовлетворения. Она чувствовала, что сегодняшний визит короля и их разговор положили начало исполнению ее заветнейшей мечты. С сегодняшнего дня она вступала в давно намеченную роль при дворе. Гордо выпрямившись, она подумала, глядя вслед ушедшему Людовику:

«Ты лишь раз в жизни любил настоящей, искренней любовью и, что бы ты ни говорил, ты любишь эту женщину до сих пор… Но кто же она?.. Я должна это узнать и непременно узнаю. Тебе сказали, что она умерла, а сын ее исчез… Но мне кажется, что так тебе сказали лишь для того, чтобы навеки разлучить с ней и успокоить тебя. Но внутренний голос говорит мне, что живы и она и твой сын… А вдруг ты найдешь ее, снова увидишь, и старая любовь проснется и вытеснит из твоего сердца всех, кто занимает в нем хотя бы второстепенное место?..»

– Нет, этому не бывать! – громко произнесла маркиза, и на лице ее появилось выражение непреклонной решимости.

«Во всяком случае, я должна узнать ее имя, – сказала она себе. – Я должна узнать, жива ли она. О, я выманю у тебя ее имя! Или всеми силами постараюсь выведать у придворных, которые уже и теперь преклоняются предо мной. Знайте же, господа герцоги, графы, министры и советники короля, что я буду властвовать над вами… Я хочу обладать вами, ваше величество, безраздельно. И все, кто попытается встать на моей дороге, должны или уступить – или бесследно исчезнуть».

XIV. СМЕРТЬ ГРЕКА

Абу Коронос, назначив своим наследником Марселя и завещав ему святое дело мести, совершенно успокоился. Он наконец освободился от угнетавшей его тайны. Никогда еще в течение последних томительных лет, проведенных в мрачной Бастилии, не дышалось ему так легко и свободно.

Он проспал несколько часов кряду, и лишь тяжелый кашель да старческое удушье прерывали его сон.

Когда на другой день тюремщик вошел в его камеру со своим обычным утренним обходом, то застал Абу Короноса все еще лежащим на соломе, хотя обычно старик к этому времени успевал уже убрать камеру и привести себя в порядок.

Такое отступление от правил у арестанта, с которым тюремщик свыкся, заставило его более внимательно вглядеться в изможденное лицо заключенного.

– Вы не заболели? – участливо спросил Короноса тюремщик.

– Мне не хуже, чем всегда, друг мой, – слабо покачав головой, ответил грек немощным голосом. – Наоборот, сегодня мне как будто легче дышать.

– Но на вид вы очень плохи, и мне придется доложить об этом начальству.

– Поступайте так, как велит вам ваш служебный долг, но дайте мне спокойно умереть. В течение долгих лет вы дважды в день посещали меня, но за все это время мы не обменялись с вами более чем двумя–тремя словами. Сегодня вы стали разговорчивее, и для меня это верный признак, что конец мой близок. Вы это ясно видите и потому стали общительней. Не вздумайте только приводить ко мне доктора. Смерть – самый лучший врач для меня. Я прошу лишь об одном – дайте мне спокойно умереть. Если же вы хотите сделать одолжение умирающему, то принесите мне распятие и поставьте у моей постели. Я стану молиться, и вид распятого Христа облегчит мне переход в вечную жизнь.

Тюремщик охотно исполнил последнее желание умирающего, принес железное распятие и поставил его у постели больного. Затем он отправился к коменданту и доложил ему, что номер шестой вряд ли доживет до следующего дня.

– Номер шестой? Ах да! Это же старый грек! – вспомнил генерал Миренон и подумал об инструкции, полученной от герцога Бофора. – И что? Он ни в чем не признался перед смертью?

– Никак нет, господин комендант.

– Ага! Позови‑ка сюда священника.

Тюремщик пошел исполнять приказание генерала, и некоторое время спустя в кабинет коменданта явился священник, духовник Бастилии.

– Отец Климент! – обратился к нему генерал. – Мне только что доложили, что один из заключенных, старый грек, скоро переселится к праотцам…

– Да, Абу Коронос болен, и серьезно болен, уже очень давно, – ответил духовник.

– И до сих пор он не исповедовался…

– Исповедоваться‑то он исповедовался, но не проронил ни слова о своем золоте. Лишь только я заведу речь на эту тему, как старик начинает сердиться и с языка его срываются ужасные проклятья в адрес герцога Бофора.

– Быть может, теперь, чувствуя приближение смерти, он станет покладистей? Во всяком случае, отец Климент, на вас лежит тяжелая обязанность во что бы то ни стало добиться чистосердечного признания от умирающего преступника… – внушительно сказал генерал Миренон. – Завтра я буду иметь случай говорить с герцогом Бофором на придворном ужине в Версале и, конечно, очень хотел бы порадовать его известием, что упрямый грек наконец‑то проговорился.

– Разумеется, господин комендант, я приложу все силы, чтобы исполнить ваше желание, – ответил духовник. – Арестант должен указать место, где спрятаны сокровища?

– Только и всего. Но надо суметь добиться этого признания.

– К сожалению, я не питаю надежды на успех.

– В таком случае пойдемте вместе, – решительно сказал генерал и в сопровождении духовника большими шагами вышел из кабинета.

В прихожей они застали тюремщика, ожидавшего приказаний коменданта. Генерал велел ему проводить их в номер шестой.

Абу Коронос по–прежнему неподвижно лежал на своей убогой постели. Когда к нему в камеру вошли комендант, духовник и тюремщик, он устремил на них большие, но будто погасшие глаза.

Генерал Миренон воочию убедился, что тюремщик не солгал и вряд ли арестанту удастся дотянуть до утра.

Отец Климент вплотную подошел к постели заключенного, опустился на колени, благословил Абу Короноса и произнес краткую молитву.

Потом к постели умирающего подошел Миренон.

– Заключенный, – сказал он, – приготовились ли вы доверить нам ваше признание?

Абу Коронос в ответ медленно покачал своей белой головой.

– Не трудитесь напрасно, господин комендант, – послышался его слабый голос. – Вы только зря потратите время на этот допрос. Я ведь прекрасно понимаю, что вы приходите ко мне по поручению герцога Бофора, которого я проклинаю и ненавижу всеми силами души. Не забывайте, кроме того, господин комендант, что интересующие вас богатства принадлежат только мне. Моими они и останутся. Герцог никогда не получит их.

– Не наше это дело – разбираться, кому принадлежат скрытые вами сокровища, – ответил генерал Миренон.

Грек, в лихорадочном волнении приподнялся на своей постели, простер к небу исхудалую, костлявую руку и с жаром выкрикнул:

– Клянусь блаженством загробной жизни, что они принадлежат мне и только мне одному!

– Ваш смертный час близок, – увещевал разгневанного старца комендант. – Проникнитесь же смирением и всепрощением, откройте нам вашу тайну…

– Нет! Нет! И нет! Никогда и ни за что! – твердо и решительно ответил Абу Коронос. – Лучше и не пытайтесь упрашивать меня. Я же сказал, что это совершенно напрасный труд. И ты, благочестивый отец, не уговаривай меня. Я могу лишь проклинать герцога Бофора и никогда и ничего не сделаю ему в угоду. Если ты пришел только затем, чтобы вырвать у меня признание, то лучше уходи. Без тебя мне в мой смертный час будет легче обрести небесный покой и благодать.

– Я не видел более упрямого человека! – в ярости вскричал генерал Миренон. – Придется мне доложить господину герцогу, что…

– Что он никогда, никогда не получит от меня этих сведений, которые ни днем, ни ночью не дают ему покоя, – дрожащим от волнения голосом продолжил мысли генерала Абу Коронос. – А теперь ступайте и передайте герцогу мое последнее проклятье.

– Не смей, несчастный, возвышать свой дерзкий голос против благородного герцога Бофора! Я не потерплю таких речей! Отец Климент, вы можете исполнять ваш долг в отношении умирающего.

И генерал Миренон, в сопровождении тюремного надзирателя, вышел из камеры грека. С Абу Короносом остался только духовник.

– А ведь и правда, лучше всего признаться бы тебе… – добродушным тоном сказал он. – От этого ты все равно ничего не потеряешь, так как смерть твоя уже близка. Чистосердечное признание облегчило бы твои последние минуты…

– Теперь мне уж не надо облегчения, отец Климент. Я так долго переносил самые ужасные муки и лишения, что…

– Но что тебе теперь за польза в твоем богатстве? Ведь умирая, ты с собой его не захватишь…

– Конечно, но я вовсе не хочу, чтобы моего золота касался своими алчными руками ненавистный мне герцог!

– Не все ли тебе равно, кто воспользуется твоими миллионами после твоей смерти? Для тебя это не имеет решительно никакого значения.

– Не хлопочи напрасно, отец Климент. Ты ведь знаешь всю силу моей ненависти к Бофору. Даже под страхом пытки или смертной казни я не доставил бы Бофору удовольствия узнать, где хранятся мои миллионы. Чтобы окончательно тебя успокоить, я не скрою от тебя, что для них уже найден достойный наследник. Вот теперь ты знаешь все, отец Климент. Больше мне не в чем исповедоваться перед тобой. Оставь меня одного. Я и так чувствую себя совершенно разбитым…

Монах помолился о бедной заблудшей душе арестанта и в сумерках причастил его.

На другой день, в субботу поутру, тюремный надзиратель при утреннем обходе застал Абу Короноса еще живым. Только слабость его усилилась до такой степени, что он не смог даже приподняться на своей постели.

Выслушав об этом доклад надзирателя, генерал уехал в Версаль, где в этот день, в годовщину коронации Людовика XV, для всех офицеров был устроен ужин.

Встретив во дворце герцога Бофора, комендант Бастилии доложил ему, что грек Абу Коронос при смерти, но, как и прежде, ни в чем не желает сознаться.

– Он должен сознаться! – гневно воскликнул герцог, и в глазах его сверкнул зловещий огонь, а окаймленное красно–рыжей бородой лицо приняло грозное выражение. – Собака–грек не имеет права умереть прежде, чем сознается, куда запрятал миллионы! После ужина, генерал, я еду с вами в Бастилию.

Для генерала Миренона слова герцога были равносильны приказу. Да и кто посмел бы противоречить всемогущему Бофору? Страх перед ним был слишком велик.

Великолепный фейерверк, устроенный в Версальском парке по окончании ужина, завершил торжественный праздник.

Герцог Бофор и генерал прямо из дворцового зала направились к ожидавшим их каретам. Кареты быстро покатили к Бастилии.

Это был тот самый час в ночь с субботы на воскресенье, когда Адриенна осталась в рощице с лошадьми, а мушкетер Виктор был пропущен во двор Бастилии подвыпившим по случаю праздника часовым.

С замиранием сердца ожидая Марселя и Виктора, Адриенна еще больше задрожала от страха, когда услышала грохот колес быстро несущихся экипажей. Но ее страх перешел в ужас, когда она узнала карету герцога.

Экипажи быстро промчались по подъемному мосту. Часовой, заслышав окрики лакеев и кучеров, незамедлительно отворил большие тяжелые ворота.

Увидев въезжавшие во двор кареты, Виктор сразу же почувствовал, что происходит неладное. Он еще плотнее прижался к выступу скрывавшей его стены. Между тем лакеи уже открывали дверцы карет, а часовой вызвал инспектора и караул. Во двор также выскочило несколько тюремных надзирателей с горящими факелами.

Так в Бастилии веселый вечер с вином и песнями был прерван самым неожиданным образом.

При красноватом свете факелов из карет вышли герцог Бофор и комендант крепости. Виктор увидел и узнал их обоих, и с языка его невольно сорвалось проклятье. Теперь, очевидно, бегство Марселя не удастся… И зачем только в самый неурочный час герцог и генерал явились в крепость? Нет ли здесь измены? Не сообщил ли кто‑нибудь им план бегства Марселя? И они, несмотря на праздник, поспешили сюда, чтобы воспрепятствовать ему…

Но вот герцог в сопровождении коменданта прошел в помещение тюрьмы. Инспектор и несколько тюремных надзирателей последовали за ними. Два факельщика, идя по сторонам, освещали им дорогу.

Поднимаясь по лестнице, генерал Миренон спросил, не умер ли заключенный номер шесть из пятой башни. Ему доложили, что он еще не умер, хотя, должно быть, доживает последние минуты.

– Значит, мы успели вовремя, господин комендант, – обратился герцог Бофор к генералу Миренону. – Прикажите‑ка открыть его камеру.

Приказание было тут же исполнено. Факельщики вошли в камеру Абу Короноса и встали по обеим сторонам двери. Герцог и генерал, а за ними инспектор Бастилии и тюремный надзиратель тоже вошли в камеру.

Абу Коронос полулежал на соломе и мрачно глядел на вошедших. У его изголовья на коленях стоял духовник Бастилии. Грек еще не потерял сознания. Он узнал герцога Бофора и рассмеялся хриплым зловещим смехом.

– Смотрите‑ка, сюда идет трусливый убийца моей девочки! – собрав последние силы, страшным, нечеловеческим голосом выкрикнул Абу Коронос. – Вот он! Проклятье и смерть тебе, Бофор, подлый убийца моего ребенка! – При этом грек ткнул иссохшей рукой в сторону герцога. – Ты пришел полюбоваться смертью одной из твоих жертв? Гляди же, палач моей дочери, гляди, как я умираю! Ведь это тоже дело твоих рук! – И старец распахнул на груди свою рубаху. Факелы осветили тело, до того изможденное, что оно походило на живой скелет.

– Конец, всему конец, – продолжал Абу Коронос.

Но генерал Миренон и тюремный надзиратель помешали греку продолжить свою речь – они силой уложили старика на ложе.

Герцог Анатоль Бофор, скрестив руки на груди, с холодной усмешкой, больше похожей на гримасу, стоял посреди камеры и, злобно сощурив глаза, глядел на свою жертву.

– Собака–грек должен успеть сделать признание… – начал было он.

Но вдруг умирающий снова приподнялся на своей постели, протянул руку к герцогу и захрипел прерывающимся голосом:

– Проклятие и позорная смерть тебе, Бофор, мерзкий убийца моей девочки! – И без сил повалился на солому.

– Он умирает, – подал голос коленопреклоненный монах.

– Он не должен умереть!.. Прежде он должен сознаться! – скрипнув зубами, прорычал герцог.

Генерал принялся трясти умирающего за плечи, а тюремный надзиратель закричал старцу в ухо, называя его по имени.

Умирающий еще раз открыл гаснущие глаза, повел ими вокруг и уставил остекленевший взгляд в герцога. Бледные губы прошептали:

– Сирра, я иду к тебе.

Затем он вздрогнул, захрипел и судорожно вытянулся на постели.

Все было кончено. Смерть избавила Абу Короноса от мучений.

– Собаку–грека следовало подвергнуть пытке, – произнес бесстрастным тоном герцог. – Но – поздно…

Выражение лица Бофора было такое, что все присутствовавшие в камере с ужасом глядели на него. Даже очерствевший сердцем монах, всю жизнь проведший в Бастилии, и тот содрогнулся, взглянув на герцога.

Потом духовник Бастилии стал вслух читать отходную, Эта печальная молитва еще более усилила мрачность происходящего.

Миренон почтительно заговорил с герцогом:

– Все кончено, господин герцог, но я рад, что мне удалось доложить вашей светлости о критическом положении грека. Теперь, по крайней мере, вы сами убедились, что от этого арестанта невозможно было добиться признания.

– Я думаю, что он успел‑таки сделать признание кому‑то другому… – произнес герцог, подозрительно глядя на духовника. – Десять миллионов – лакомый кусочек…

– Заключенный не доверил мне тайны, – серьезно и твердо ответил монах, поднимаясь с колен. – Но он сказал мне, что для своих сокровищ он нашел достойного наследника.

– Назвал ли он имя этого наследника? – быстро спросил герцог.

– Нет, имени он не называл.

Герцог круто повернулся к коменданту, и оба тотчас вышли из камеры. Инспектор, тюремный надзиратель и факельщики пошли вслед за ними. В камере покойного грека остался лишь один духовник. Он еще раз перекрестил труп и тоже покинул камеру. Вскоре и его шаги затихли в отдаленных коридорах. В башне номер пять настала обычная тишина.

Дверь в камеру грека осталась незапертой: ведь теперь там не было арестанта. Там был всего лишь покойник.

Когда в башне все стихло, у постели умершего раздался шорох.

Марсель слышал, что происходит в соседней камере, и теперь, не скованный больше цепью, разобрал камни в стене и прополз в камеру грека. Глаза Марселя до такой степени привыкли к темноте, что он без труда разглядел бездыханный труп почтенного Абу Короноса, лежавший на истертой соломе.

Опустившись на колени, Марсель сказал последнее «прости» своему товарищу по несчастью, а потом долго и горячо молился над трупом того, кто стал для него вторым отцом.

XV. СВИДАНИЕ

Комендант Бастилии проводил герцога Бофора до кареты, ожидавшей его в крепостном дворе, и почтительно поклонился разгневанному неудачей герцогу. Карета быстро и с грохотом проехала по подъемному мосту и исчезла в темноте. Только тогда генерал Миренон направился к своей квартире.

Ветераны, часовые и надзиратели от души радовались, что так неприятно прерванный праздник можно снова продолжить. Часы только что пробили полночь, так что в распоряжении подвыпивших служак оставалась еще добрая половина ночи. Они с удвоенным рвением принялись за выпивку – ведь такой праздник бывает в Бастилии только раз в году.

Едва Марсель поднялся с колен, как дверь камеры бесшумно открылась, и он снова с радостью увидел таинственную Женщину в белом с вуалью на лице. Она манила его за собой, и Марсель покорно пошел за ней следом. С невольным восхищением поглядывал он на прекрасную фигуру Женщины в белом. Сторожей в коридорах не было, лишь снизу доносился глухой шум попойки.

– Пробил час твоего освобождения, – сказала Женщина в белом. – Иди за мной.

Марсель охотно взял бы ее за руку, приподнял бы вуаль с ее лица, чтобы узнать, кто же скрывается под видом привидения, но робость и чувство невольного уважения удерживали его.

Между тем Женщина в белом свернула в совершенно темный коридор, и только ее одежда, белея перед Марселем, указывала ему путь. Они перешли по этому коридору в соседнюю башню, а оттуда попали в открытую сквозную галерею, где тоже не было часового.

Далее привидение повело Марселя по этой галерее до широкой лестницы, предназначенной для служащих Бастилии и соединявшей их квартиры с тюремными помещениями. Внизу горел фонарь, он тускло освещал ступени лестницы и длинный коридор с множеством выходивших в него дверей из комнат ветеранов и тюремных надзирателей.

Спустившись с лестницы, привидение остановилось и указало рукой на одну из этих дверей.

– Отопри эту дверь, – прошептала Женщина в белом. – Здесь спит старый инвалид Рампа. Он совершенно глух и не услышит твоих шагов. На гвозде за дверью висят его мундир и шляпа. Надень эти вещи, и в таком костюме ты сможешь выйти из Бастилии.

– Как мне благодарить тебя, чудное виденье! – в порыве восторга воскликнул Марсель и хотел было поцеловать руку своей благодетельницы, однако она решительно воспротивилась этому.

– Тише! Ты не имеешь права терять ни секунды, – вполголоса сказала она.

В тот момент, когда Марсель открыл дверь в комнату, часы глухо пробили час ночи. В угрюмой комнате с несколькими убогими кроватями для стариков–инвалидов действительно мирно спал один лишь Рампа.

Марсель без труда отыскал его поношенный мундир и шляпу. Быстро сняв с гвоздя эти вещи, Марсель вышел из комнаты и, закрыв за собой дверь, оглянулся. Таинственная Женщина в белом исчезла. Марсель надел на себя мундир, надвинул на глаза шляпу и направился по коридору к гауптвахте, откуда был выход во внешний двор Бастилии.

А Женщина в белом, оставив Марселя, вернулась и тихо вошла в открытую камеру грека.

Решительная минута приближалась. «Только бы попасть во внешний двор», – лихорадочно думал Марсель. Дверь гауптвахты была открыта настежь. В помещении все еще пировали ветераны и надзиратели.

Спокойно и неторопливо он прошел мимо столов и скамеек, где расположились сердечно беседующие и орущие песни служаки, и вышел во двор. Тут, в темноте, он совсем близко различил темную фигуру человека, по–видимому военного. Марсель остановился как вкопанный. Но незнакомец, казалось, тоже пришел в замешательство, увидев человека в надзирательском мундире. Однако в следующую минуту Марсель узнал незнакомца.

– Виктор… – окликнул он шепотом.

– Это ты, Марсель? – удивленно спросил тот и подошел ближе. – Слава Богу! – Приятели крепко обнялись. – Недалеко от крепости нас ждут добрые кони. Мимо привратника иди спокойно. Я с ним уже немного знаком. Да к тому же он изрядно пьян.

Попрощавшись с веселым привратником и пройдя по подъемному мосту, приятели вскоре оказались в рощице, где их поджидала с лошадьми дрожащая от страха и неизвестности Адриенна.

– Милая, дорогая Адриенна! – в восторге воскликнул Марсель, бросаясь к ней. – Наконец‑то я снова вижу тебя! – И он обнял и горячо поцеловал ошеломленную девушку в лоб.

– И я бесконечно рада видеть вас, господин Марсель, – пролепетала она в ответ.

– О, ради Бога, не зови меня так, моя дорогая, – перебил ее Марсель. – Зови меня, как и прежде, Марселем. Или, быть может, ты уже забыла, что мы принадлежим друг другу?

– Ведь я едва смела надеяться, что когда‑нибудь снова увижу вас и что вы не забудете Адриенны Вильмон.

– Мои мысли всегда были с тобой. Разве ты этого не чувствовала, дорогая Адриенна?

Вдруг девушка печально поникла головой.

– Что с тобой, Адриенна? Почему ты отвернулась и слезы блестят в твоих глазах? – с тревогой спросил Марсель. – Ради Бога, говори, почему ты плачешь?

– Ах, это ужасно, – сквозь слезы проговорила девушка. – У меня язык не поворачивается сказать тебе, милый Марсель…

– Говори скорее! Мрачное предчувствие сжимает мое сердце… Моя мать… Где моя мать?..

– Ее больше нет, – ответила Адриенна, рыдая.

– Она умерла?! – вскрикнул Марсель.

– Она умерла, благословляя своего сына, – дрожащим голосом произнесла Адриенна.

– Ты говоришь, она перед смертью благословила меня… – вымолвил наконец Марсель, делая страшные усилия, чтобы не разрыдаться. – Я верю этому… Человеком редкой души была моя мать…

– Она умерла с радостью и по своей воле – лишь бы облегчить жизненный путь своему сыну и освободить его от ненависти и преследований герцога, – пояснила Адриенна. – Ценой своей смерти она хотела купить у герцога свободу тебе, Марсель.

– Бедная моя мама! Она хотела умилостивить Бофора, этого бессердечного палача, который давно добивался ее смерти, чтобы заполучить нашу часть наследства, – потерянно проговорил Марсель и задумчиво опустил голову.

«Но жертва мамы была напрасна, – думал он горько. – Палач не успокоится до тех пор, пока не добьется и моей смерти. Но теперь, герцог Бофор, твой незаконнорожденный племянник страшной местью отомстит тебе за смерть матери! Кроме того, я поклялся Абу Короносу довести до конца и его святое дело мести. Ведь и его ты замучил до смерти. Трепещи же теперь! Начинается борьба не на жизнь, а на смерть!»

В эту минуту из Бастилии донесся барабанный бой. На востоке занималась утренняя заря.

– Что это? Слышишь? – вся задрожав от страха, прошептала Адриенна.

Виктор поспешно подвел лошадей.

– Марсель, поторопись! – сказал он. – Похоже, в Бастилии хватились тебя и объявили тревогу…

– Но куда теперь денешься ты, дорогая Адриенна? – спрашивал Марсель, беря под уздцы свою лошадь. – Ведь во дворце Бофора ты больше не можешь оставаться. Тебе надо подыскать безопасное убежище…

Барабанный бой в крепости раздавался все громче и громче.

– Не беспокойся обо мне, – прошептала Адриенна.

– Марсель, ты преступно медлишь! – твердо сказал Виктор. – Нам пора в дорогу. Иначе все пропало.

– Куда же ты отправишься, Адриенна? Где я найду тебя, когда вернусь в Париж?

– Я буду жить у моей крестной матери, тетушки Жюльетты.

– Это старушка на острове Сены?

– Да, да. Но – бегите, ради Бога! – взмолилась Адриенна.

Наконец Марсель вскочил в седло, послал Адриенне последний поцелуй, и они с мушкетером во весь опор помчались по большой дороге – подальше от ненавистной и мрачной Бастилии.

Адриенна смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.

XVI. ПОХИЩЕНИЕ МЕРТВОГО ТЕЛА

Герцог Бофор приказал слугам осветить склеп, так как перед отъездом в Версаль хотел лично проследить за тем, чтобы гроб с телом Серафи де Каванак был поставлен вместе с другими саркофагами рода Бофоров.

Герцог спустился в склеп. Там с подсвечником в руке стоял его лакей. Герцог подошел к гробу сестры и, обращаясь к слугам, приказал:

– Отнесите этот гроб вон в тот дальний угол. Там, среди древних останков, найдется еще свободное место.

Но едва лакеи начали поднимать гроб, как крышка съехала с места и с грохотом упала на пол, подняв облако пыли. Гроб оказался открытым.

Лакеи остолбенели. Ведь они своими руками наглухо привинчивали крышку прочными железными винтами!

– Что это значит? – в гневе вскричал герцог. – Так вот как вы исполняете мои приказания, канальи!

– Клянемся всеми святыми, ваша светлость, ваше приказание было выполнено в точности, – наперебой уверяли слуги, дрожа от страха.

– В таком случае привинтить крышку снова! – сердито приказал герцог.

Лакеи поспешно подняли крышку, чтобы исполнить приказ разгневанного господина. Но вдруг крышка выпала у них из рук и снова с грохотом упала на каменные плиты могильного склепа. Лакеи в немом ужасе отпрянули от гроба. Челюсти у них отвисли, а глаза округлились.

Гроб был пуст. Покойница исчезла.

В первую минуту даже герцог Бофор оторопел и тупо уставился на опустевший гроб. Но вот он овладел собой и в дикой ярости закричал:

– Труп похищен! Кто из вас, негодяи, унес его отсюда?

– Сжальтесь, ваша светлость, пощадите! – дрожащим голосом пробормотал один из лакеев. – Ведь мы собственными руками укрепляли крышку наглухо. А после того мы ничего не видели и не знаем…

– Лжете, подлые собаки… – скрипя зубами, прошипел герцог. – Вы всегда обманываете меня самым наглым образом! Как вы смеете не знать, что делается здесь, в подземелье?! Я изобью вас всех до полусмерти, если только вы не найдете и не вернете мертвое тело обратно!

В это время в склепе послышались шаги. Герцог обернулся и увидел незнакомца, направлявшегося к нему в сопровождении дворцового слуги.

– Кто вы такой? – раздраженно осведомился герцог у нежданного гостя.

Тот почтительно склонился перед ним.

– Инспектор Бастилии, ваша светлость.

– Что там случилось? – спросил герцог.

– Имею честь доложить вашей светлости, что сегодня ночью в крепости случилось большое несчастье…

– Вы имеете в виду смерть грека? – спросил герцог. – Но ведь я был в Бастилии и уже знаю об этом.

– Никак нет, ваша светлость. Я осмелился побеспокоить вас по приказу генерала Миренона, чтобы доложить вам, что сегодня ночью из Бастилии бежал арестант номер семь, которого зовут Марсель Сорбон.

– Как! Бежал? Незаконнорожденный бежал? Да вы с ума сошли! Разве можно бежать из Бастилии?

– Комендант приказал мне, ваша светлость, немедленно доложить вам об этом прискорбном происшествии. Для своего бегства арестант воспользовался именно этой ночью, когда по случаю торжественного празднования годовщины коронации его величества дисциплина была несколько ослаблена.

– Ублюдок бежал! Все несчастья разом обрушились на мою голову… Но если он бежал, то необходимо немедленно послать за ним погоню и схватить его во что бы то ни стало! Теперь я вижу связь между всем происходящим… Незаконнорожденный бежал… Тело исчезло… Значит, он и похитил его…

– Ваша светлость, господин комендант приказал мне получить от вас инструкцию, что предпринять дальше.

– Ведь я уже сказал – немедленно снарядить погоню и схватить беглеца. Я сейчас же сам приеду в Бастилию. Я должен знать, каким образом незаконнорожденный ухитрился бежать. – Затем герцог обернулся к своим лакеям: – Не сметь здесь ничего трогать. Пусть все остается на своих местах. Быть может, нам и удастся разгадать все…

Слуги испуганно молчали. Чиновник почтительно ждал.

Герцог сделал знак инспектору следовать за собой.

– Бежал… Незаконнорожденный бежал… Это немыслимо… Неслыханная, небывалая вещь… – мрачно бормотал Бофор по дороге к ожидавшей его карете. Жестом он велел инспектору занять место в карете. – В Бастилию! – приказал он кучеру, откидываясь всем телом на мягкие подушки своей великолепной кареты. Едва карета тронулась, герцог спросил: – Неужели до сих пор ничего не сделано для поимки беглеца?.. Когда заметили исчезновение арестанта?

– Побег был обнаружен на рассвете, после окончания празднества, когда надзиратели отправились по камерам с утренним обходом.

– И погоню не послали тотчас?

– Как только побег был обнаружен, ваша светлость, приступили к самому тщательному обыску всех внутренних помещений в крепости. Увы, обыск совершенно ничего не дал. Тогда снарядили погоню. Но в то время, когда я уезжал из Бастилии, никаких донесений от отрядов, посланных в погоню, еще не поступало.

– Незаконнорожденный должен быть пойман! – возопил герцог. – Его надо задержать любой ценой! Пусть даже мне самому пришлось бы ехать на его поиски!

«Смерть и ад! Неужели этот щенок перехитрил меня? – размышлял он дорогой. – Бежал, а потом прокрался в склеп и утащил труп своей матери… Но как он мог пробраться в мой дворец? Неужели нашелся какой‑то негодяй из моих слуг, который пропустил его? О, я добьюсь правды!..»

Между тем карета с грохотом прокатила по подъемному мосту. Часовой, узнав герцогский герб, поспешил открыть крепостные ворота.

В большом дворе Бастилии наблюдалось необычайное оживление. Весь караул стоял под ружьем. Отдельные группы солдат уходили в разных направлениях. Другие группы уже возвращались. Сам комендант отдавал команды. Но, завидев карету герцога, он поспешил ей навстречу.

Лакей откинул подножку, и из кареты вышел герцог в сопровождении инспектора.

Генерал Миренон был в полном отчаянии. Этой ночью умер грек, не выдав герцогу тайны. И в эту же ночь из Бастилии – небывалое дело! – бежал арестант, арестованный по личному распоряжению всемогущего герцога.

– Я безутешен, ваша светлость, – с видом побитой собаки проговорил генерал.

– Не в этом дело! – резко оборвал его герцог. – Прежде всего необходимо установить, как мог арестант бежать.

– Я уже приказал провести самое подробное расследование, ваша светлость. И уже удалось сделать два весьма важных открытия. Во–первых, сегодня утром старик–инвалид Рампа обнаружил пропажу своего мундира и шляпы. Во–вторых, бежавший арестант выломал под своей кроватью камни из стены и через дыру пробрался в соседнюю камеру.

– В камеру грека?

– Точно так, ваша светлость.

Герцог Бофор в бешенстве топнул ногой.

– А камера, где лежало бездыханное тело, – продолжал генерал – была не заперта. И этим обстоятельством воспользовался арестант.

– Затем он пробрался в казарму к инвалиду Рампа, оделся в его форменное платье и в костюме надзирателя беспрепятственно вышел из Бастилии, – дополнил герцог доклад коменданта. – Итак, арестант бежал. Не удалось ли вам, генерал, по крайней мере, напасть на след беглеца?

– Я приложил все усилия к тому, чтобы сделать это, но, увы, до сих пор не получил ни одного утешительного донесения от разосланных по всем направлениям отрядов.

– Но ведь заключенный был прикован к стене, – вспомнил герцог. – Каким же образом ему удалось освободиться от цепи?

– Вот этот‑то факт и для меня, ваша светлость, является непостижимой загадкой…

– Быть может, цепь разорвана или наручники распилены? – допрашивал герцог, направляясь вместе с комендантом в камеру номер семь.

– В том‑то и дело, ваша светлость, что ничего подобного. И цепь и наручники совершенно целы.

Но вот герцог и комендант вошли в камеру беглеца. Действительно, цепь с наручниками висела на стене. Постель была отодвинута и дыра в стене ясно видна – камни вынуты и аккуратно сложены в стороне.

– И такого пролома до сих пор никто не замечал? – язвительно спросил герцог. – Ведь в такой толстой стене брешь в одну ночь не сделаешь. Значит, бежавший давно уже имел сообщение со своим соседом–греком…

– Постели прикрывали дыру, ваша светлость. Но, несмотря на это, я, конечно, строго накажу надзирателей и уволю их со службы.

– Разве это поможет делу, генерал? – с едкой насмешкой осведомился герцог. – Бегство незаконнорожденного может иметь самые серьезные последствия. И понять и оценить их могу только я один. Ведь беглец общался с этой греческой собакой… Теперь я понимаю торжество грека. Понимаю значение его слов – что он нашел достойного наследника…

– И все‑таки самая необъяснимая загадка – как арестант освободился от оков, – произнес Миренон.

– А для меня это обстоятельство имеет лишь второстепенное значение, генерал. Важнее всего то, что он имел возможность общаться с греком. Понимаете? С греком! А как он освободился от цепей? Да разве это важно? Просто–напросто нашелся какой‑нибудь продажный надзиратель и принес заключенному ключ от наручников. Но общение беглеца с греком – вот стержень всего происшедшего…

В эту минуту инспектор Бастилии ввел в камеру одного из инвалидов, возвратившегося из города, куда он, с разрешения начальства, отлучался для свидания с сыном. Старик, прежде служивший у Бофора, хотел дать показания.

– По дороге в город я кое‑что случайно увидел… – начал служака. – И вот теперь, узнав о побеге, я хочу изложить свои подозрения…

– Говори, говори скорее, Форе, что же подозрительное ты видел? – нетерпеливо сказал комендант.

– Из крепости я вышел довольно поздно, так как в честь годовщины коронации его величества надо было опорожнить пару стаканчиков с добрыми сослуживцами. Было уже около одиннадцати вечера, когда я направился в город. И недалеко от крепости я встретил какого‑то военного с двумя лошадьми в поводу и молодую девушку, которая шла рядом.

– Не узнал ли ты этого военного? – спросил генерал Миренон.

– Это был мушкетер, господин комендант. Я прошел бы мимо, но девушка показалась мне до того знакомой, что я заинтересовался и решил последить за ними. Мушкетер пошел в Бастилию, а девушка осталась с лошадьми на опушке ближней рощи. Я подошел к ней и убедился, что это была Адриенна Вильмон.

– Не дочь ли нашего покойного гофмейстера Вильмона? – спросил герцог.

– Так точно, ваша светлость.

– Это очень важные известия, – вымолвил герцог, подавая старому инвалиду золотую монету. – Теперь многое стало яснее. Адриенна Вильмон и мушкетер помогли арестанту бежать и затем бежали вместе с ним. Я думаю, генерал, что мне будет гораздо легче настигнуть беглеца, чем вам. – И герцог Бофор вышел из камеры и направился к своей карете.

Возвратившись во дворец, он сразу убедился в справедливости своих подозрений. Адриенна Вильмон прошлой ночью покинула дворец и больше не возвращалась.

Таким образом, последние сомнения исчезли – Марсель и мушкетер при помощи Адриенны похитили и увезли с собой тело Серафи де Каванак.

Но больше всего герцога взволновало открытие, что собака–грек успел сделать Марселя своим наследником.

Герцог тотчас принял все возможные меры для поиска беглеца.

XVII. ТАИНСТВЕННЫЙ ОБЛИЧИТЕЛЬ

В великолепных садах Версаля был устроен блестящий праздник. Придворные дамы и кавалеры и весь дипломатический корпус заполнили террасы и беседки волшебных садов, залитых морем света. Сказочной красоты фонтаны и бассейны переливались всеми цветами радуги и довершали очарование дивной картины. А в центре этой картины сияла своей красотой и могуществом маркиза де Помпадур. Придворные дамы и кавалеры раболепно ловили каждое ее слово, улыбку, малейшее движение. Даже послы иностранных повелителей искали ее внимания.

Маркиза отличалась не только красотой и умением одеваться. Она была не только куклой, но и остроумной собеседницей. Король до того увлекся прелестной маркизой, что не мог провести без нее ни одного вечера. Людовика влекло к ней ее очаровательное остроумие, умение всегда быть интересной. Несмотря на интимные отношения между ними, соединяла их не столько пылкая страсть, сколько удовольствие, которое король получал от общения с этой женщиной.

Маркиза де Помпадур с дамами из своей свиты прошла в ту часть сада, которая называлась «Звезды» и располагалась между аллеями «Флоры» и «Маленького мостика».

Не успела маркиза опуститься в кресло, как одна из придворных дам обратила внимание на подходившего к ним капитана Шуазеля. Придворные дамы отошли подальше от маркизы, так как Шуазель мог иметь секретное поручение от короля.

– Король и не подозревает, что избрал послом своего соперника, – проговорила маркиза, приветливо улыбаясь и любезно отвечая на поклон молодого офицера. – Ведь теперь вы состоите непосредственно при особе его величества. Стало быть, первый шаг сделан – вы поднялись на первую ступень той крутой лестницы, которую называют блестящей придворной карьерой.

– Я надеюсь, маркиза, что вскоре мне представится случай отличиться не только на паркете дворцовых залов, но и на поле брани, – ответил Шуазель.

– Вы искали меня?

– Да, по повелению его величества.

– Король и не подозревает, что я здесь. Я покинула шумную толпу, чтобы немного насладиться этим чудным вечером. Вы, вероятно, не без труда разыскали меня, капитан.

– Вообразите, маркиза, я прямиком направился именно сюда.

– И вы склонны придавать этой случайности особое значение? – с улыбкой произнесла маркиза. – А я объясняю это очень просто. Третьего дня вечером вы видели меня здесь и догадались, что я вообще люблю бывать в «Звездах»… А где же его величество?

– У бассейна Аполлона.

– Один?

– С ним граф д'Аржансон и министр финансов д'Орри.

– Министр финансов? – насмешливо переспросила маркиза. – Бедняга! Вот кому приходится тяжелее всех при дворе. Ах, если бы ему удалось изобрести способ фабричного производства золота!.. Мне кажется, что едва бедняга д'Орри завидит военного министра с новыми и новыми требованиями по финансированию армии, его пробирает дрожь… Однако шутки в сторону, – сказала маркиза, и лицо ее посерьезнело. – У меня к вам есть секретное и очень важное поручение. Только вам я могу доверить его, зная, как безгранично вы преданы мне. В благодарность за исполнение моей просьбы обещаю никогда не забывать, чем я вам обязана. Впрочем, зачем я говорю вам об этом? Вы ведь и слушать не хотите о протекции. Вы – будущий генерал только благодаря своим собственным заслугам. Итак, слушайте. Я хочу, чтобы вы воспользовались своей близостью к королю и выведали одну тайну, касающуюся самого короля. Речь идет о романтическом приключении, случившемся с ним много лет тому назад…

– Я всегда готов всем сердцем служить вам, маркиза, – поспешил вставить молодой капитан, обрадованный доверием очаровательной и всемогущей маркизы.

– Вы теперь постоянно вблизи короля. Так что старайтесь внимательней наблюдать за всем происходящим вокруг, и тогда, быть может, вам удастся выведать интересующую меня тайну… Много лет назад король страстно любил одну молодую девушку. Эта любовь, на мой взгляд, сохранилась до сих пор. Было много причин, в силу которых королю пришлось расстаться с этой девушкой. А позже ему сказали, что она умерла. Правду ли сказали королю или обманули его – этого я не могу узнать до сих пор. Не удалось мне даже узнать имя этой девушки. Как ни коротка была любовь короля, но она не осталась без последствий. У них родился сын, который, как говорят, пропал без вести.

– А как зовут мальчика? – спросил Шуазель.

– Увы, я не знаю и этого, – ответила маркиза. – Конечно, я даю вам слишком скудные сведения, но все‑таки, может быть, вам удастся что‑нибудь разузнать. Сыну теперь должно быть около двадцати четырех лет, а матери около сорока, если только она жива. Мне очень, очень надо узнать их имена, живы ли они и где находятся.

– Я приложу все силы, чтобы исполнить ваше желание, маркиза, – серьезно сказал Шуазель.

– Наверное, вам кажется, что это всего лишь каприз с моей стороны? Пусть так, – продолжала маркиза. – Но раз я задалась целью разгадать эту тайну, я не остановлюсь ни перед какими препятствиями. Таков мой характер. Препятствия только увеличивают мою настойчивость и желание достигнуть цели, даже если бы пришлось все поставить на карту.

– Эта особенность вашего характера достойна подражания, – сказал капитан Шуазель.

Маркиза дала понять молодому человеку, что разговор окончен, и обратилась к придворным дамам:

– Пойдемте в аллеи, где больше гостей. Капитан Шуазель проводит нас к его величеству.

Пока маркиза беседовала с капитаном Шуазелем в «Звездах», король ждал его возвращения у бассейна Аполлона, разговаривая со своими министрами д'Орри и д'Аржансоном. К ним подошел граф Монрэпуа и, вступив в разговор, сказал между прочим, что он видел, как маркиза де Помпадур с несколькими придворными дамами прошла в «Звезды». Король вскоре покинул своих собеседников и тоже направился в «Звезды».

Но не успел король повернуть из главной аллеи в аллею «Весны», окаймленную с обеих сторон сплошными рядами зеленой изгороди, как из боковой аллеи наперерез удивленному королю вышел мрачного вида человек. Решив избежать встречи с незнакомцем, который, словно для контраста с нарядными гостями, облачился в черные цвета и надел черную шляпу с черным же пером, Людовик свернул в сторону.

Однако незнакомец тоже изменил направление, явно желая встречи с королем. Тогда Людовик ускорил шаг, давая понять этому человеку, что он желает без помех пройти мимо.

Однако и этот маневр не подействовал на мрачного незнакомца, он приблизился к королю и сказал:

– Ваше величество, я прошу вас выслушать меня.

– Проситель? – спросил король. – Должен вам заметить, что здесь не место и не время для обращения с просьбами.

– Я не проситель, ваше величество, а обличитель.

Только теперь король разглядел на лице незнакомца черную маску и вспомнил, что однажды уже видел эту загадочную маску на балу в городской ратуше… Это воспоминание неприятно подействовало на короля – ему пришла в голову мысль о возможности покушения. Но он отогнал ее от себя и решил выслушать таинственного обличителя.

– Ваше величество, прежде всего хочу сказать, что я прекрасно понимаю всю дерзость моих обличений, знаю и то, чем рискую, обращаясь к вашему величеству в такой необычной форме. Но я должен найти дорогу к сердцу вашего величества…

– Кого же вы хотите обличить, таинственная маска? – спросил король.

– Герцога Анатоля Бофора, ваше величество, – ответил этот человек.

Людовик с нескрываемым удивлением посмотрел на незнакомца.

– Герцога Бофора? – переспросил он.

– Да, ваше величество, – решительным голосом подтвердил Черная маска.

– Обычно на анонимные обвинения никто не обращает внимания… – заметил Людовик.

– И все‑таки, ваше величество, выслушайте меня. Мои обличения правдивы от начала до конца. Лишь сознание своей правоты внушило мне мужество, чтобы побеспокоить ваше величество в такой неурочный час.

– Вы поступили бы гораздо благороднее, действуя открыто…

– К сожалению, я лишен возможности поступать таким образом… Но клянусь всем святым и дорогим мне, что буду говорить только правду!

– В таком случае говорите! – согласился король.

– Герцог Бофор уморил в Бастилии благородного старца, родом грека. Он большую часть жизни продержал Абу Короноса в заточении, чтобы вырвать у несчастного признание, где тот скрыл свои богатства. Герцог Бофор был виновником безвременной кончины юной Сирры, дочери этого грека. Дикая алчность руководила действиями герцога в том и другом случае. Впрочем, эти преступления занимают лишь второстепенное место в моих обличениях. Главное преступление, совершенное герцогом, касается его сестры, несчастной Серафи де Бофор.

Король с тревогой взглянул на таинственного незнакомца.

– Герцог заставил родную сестру выйти замуж за старого слепого Каванака – лишь бы она перестала носить фамилию Бофор.

– Мне, помнится, кто‑то говорил, что Серафи Бофор давным–давно умерла…

– Вам солгали, ваше величество. Как я уже говорил, бесконечные угрозы и исполненные слепой ненависти дикие выходки герцога в конце концов сломили ее сильную волю, и она отдала свою руку постылому старику, слепцу Каванаку.

– Несчастная! – с нескрываемой горечью прошептал король.

– Родной брат, герцог, обращался с нею, как с закоренелой преступницей, – продолжал Черная маска. – После смерти Каванака он запер ее в своем дворце и держал там в самом строгом заточении. Тяжкая неволя и бесконечные унижения окончательно надломили силы страдалицы. Не так давно Серафи Бофор переселилась в лучший мир. Да, она умерла, ваше величество, но умерла добровольно, видя в смерти единственное избавление от мучений и нравственных пыток. Герцог обращался с родной сестрой, как с падшей женщиной, неисправимой преступницей…

– Ваше обвинение слишком ужасно, чтобы ему поверить, – взволнованно произнес Людовик.

– И тем не менее я клянусь всеми святыми, ваше величество, что говорю одну только правду. Единственный человек мог бы защитить многострадальную Серафи и ее сына. Этот человек – вы, ваше величество. Увы, теперь уже слишком поздно…

Король, вероятно, до глубины души был потрясен услышанным. Лицо его омрачилось.

– Тяжкая вина герцога Бофора несомненна, – продолжал незнакомец. – И если он осмелится отрицать ее, то это будет лишь новой дерзостью, увеличивающей степень заслуженного им наказания. Высокое общественное положение спасает герцога от суда, но если в вашем королевстве, ваше величество, существует еще справедливость, вы должны доказать, что и герцогская мантия не избавляет преступника от заслуженного им наказания.

После продолжительной паузы король тихо спросил:

– А сын несчастной Серафи… Говорят, он тоже умер.

– Нет, ваше величество, и на этот раз вам солгали. Сын ее жив.

В эту минуту в конце аллеи «Весны» показалась маркиза де Помпадур в сопровождении придворных дам и капитана Шуазеля.

– Где же теперь сын Серафи? – спросил Людовик.

Однако незнакомец, заслышав голоса и увидев толпу, тотчас скрылся в зеленой чаще, и король остался без ответа на свой вопрос.

В глубокой задумчивости пошел Людовик навстречу маркизе. Обличения таинственного незнакомца произвели на него гораздо более сильное и удручающее впечатление, чем мог предполагать незнакомец. И весь этот вечер король не мог отделаться от гнетущих раздумий.

XVIII. НАПАДЕНИЕ

Марсель и Виктор верхом на конях быстро миновали городские ворота. В открытом поле Марсель снял с себя мундир крепостного служаки и переоделся в запасной костюм мушкетера. Затем приятели отыскали в предместье уединенную гостиницу и заняли в ней отдельную комнату, чтобы подкрепить силы едой и питьем и хорошенько отдохнуть.

В этой гостинице они прожили несколько дней, так как обоим надо было перед дальней дорогой покончить с некоторыми мелкими делами. Затем, купив черные плащи и широкополые шляпы, они отправились по большой дороге на юг.

Из разговоров со встречными они вскоре узнали, что на некотором расстоянии впереди них двигается небольшой вооруженный отряд. По описаниям друзья без труда догадались, что это сам герцог Бофор с несколькими хорошо вооруженными слугами пустился за ними в погоню.

– Герцог наверняка гонится за мной, – сказал Марсель. – Уж очень не хочет он выпускать меня из своих рук…

– Ну, это не должно нас смущать, – бодро ответил Виктор. – А вот объясни‑ка мне, почему мы выбрали именно это направление?

– Мне надо в Италию, а это ближайшая дорога туда.

Виктор усмехнулся.

– Ты что, надеешься в Италии найти наиболее безопасное убежище?

– Не об убежище речь, Виктор, – ответил Марсель. – В Италию я направляюсь по очень важному делу. Там, у слияния рек Тичино и Тичинелло, я должен отыскать огромное наследство, оставленное мне благородным старцем, моим соседом по Бастилии. Он подробно описал мне место, где скрыл свое золото от ненасытной алчности Бофора. Он же завещал мне довести святое дело мести этому извергу до конца. Он взял с меня слово отыскать сокровища и употребить их на наше общее дело.

– Теперь мне все ясно, – отозвался Виктор. – Ты хочешь эти деньги превратить в орудие мести герцогу. Но в таком случае нам предстоит довольно продолжительное путешествие…

– Не очень. Ведь нам надо добраться только до Верхней Италии и пересечь границу. Достигнув реки Тичино, мы будем у цели нашего путешествия.

– Как же ты получишь это наследство?

– О, это будет нелегкой задачей! Золото еще предстоит достать с речного дна.

– Как? Золото лежит под водой?

– Абу Коронос подсказал мне остроумный способ достать сокровище…

– Я с готовностью приму участие в твоем мероприятии, но, откровенно говоря, сомневаюсь, что нам удастся отыскать под водой этот ящик или мешок…

– Но зато какая награда ждет нас, Виктор, в случае успеха! Сокровища эти так велики, что дадут нам подлинное могущество в борьбе с герцогом.

– Я охотно верю в силу этих сокровищ, но вот как их добыть?..

– Почтенный Абу Коронос советовал отвести воду речушки по боковой канаве.

Так, обсуждая планы будущей работы, друзья быстро продвигались вперед и в конце концов достигли итальянской границы, ни разу не наткнувшись ни на герцога, ни на его слуг. Останавливались они крайне редко и то лишь ради того, чтобы дать отдохнуть лошадям. Только в Милане они устроили дневку, а потом снова пустились в путь с удвоенной скоростью. Вскоре они достигли Павии и остановились в одной из гостиниц на окраине.

В гостинице друзья узнали, что незадолго до них тут останавливался какой‑то знатный иностранец с несколькими вооруженными слугами…

Это неожиданное открытие навело приятелей на мысль, что герцог Бофор каким‑то образом прознал о том, что грек оставил своим наследником Марселя. А узнав это, герцог наверняка направился к Тичино в расчете задержать Марселя и одновременно вызнать, где спрятано золото Абу Короноса. Следовательно, надо было соблюдать предельную осторожность, чтобы не дать герцогу захватить себя врасплох.

На следующий вечер друзья покинули гостиницу и направились к маленькому городку Берегардо. Здесь они переправились через Тичино и, держась берега, прибыли к небольшому притоку ее, Тичинелло.

Осмотрев местность, они убедились в возможности отвести воду маленькой речки и таким образом отыскать в ее прежнем русле кожаные мешки с золотом.

– Конечно, нам придется нанять рабочих… Но, чтобы отвести воду, канал придется прорыть совсем небольшой, – с жаром уверял Марсель.

Он отмерил пять тысяч шагов от места впадения притока в речку, отыскал одинокую пинию, о которой говорил покойный Абу Коронос, замерил глубину Тичинелло. К счастью, речушка была мелководна – быстрое течение постоянно наносило песок, который целыми пластами оседал на дне…

Пока Марсель проводил исследования реки, Виктор как часовой обозревал окрестности. Вдруг он явственно различил цокот копыт и человеческие голоса. Судя по всему, к ним приближался отряд всадников.

– Похоже, что за нами погоня! Слышишь? – крикнул мушкетер, подбегая к берегу.

– На той стороне ивовые кусты! – отозвался Марсель. – Укроемся там!

Но едва приятели, преодолев речушку вброд, приблизились к кустам, как на берегу, около пинии, показались пятеро всадников. Заметив беглецов, они стали стрелять по ним. Пули просвистели над головами друзей, одна из них сбила шляпу с головы мушкетера.

– Проклятие! – проворчал Марсель сквозь зубы. – Обидней всего, что у нас нет огнестрельного оружия…

– Но зато у нас есть наши шпаги, – возразил Виктор. – Не дать им возможности перезарядить ружья! Быстрее напасть на них! Вперед!

И приятели отважно повернули назад, к всадникам, четверо из которых спешились, чтобы перезарядить ружья, а пятый отводил лошадей в сторону.

– Эй! – крикнул им Виктор, размахивая шпагой. – Готовьтесь‑ка к расплате за вашу дерзость!..

И оба друга, не дав налетчикам перезарядить ружья, напали на них. Прекрасно владея шпагами, друзья скоро начали теснить слуг герцога, несмотря на то, что к негодяям присоединился пятый, привязавший лошадей к дереву, и численное превосходство налетчиков возросло.

Лязг оружия и громкие крики сражавшихся далеко разносились по берегу Тичинелло. Яростный натиск приятелей, их мастерство как фехтовальщиков быстро сделали свое дело. Трое из пяти налетчиков были ранены. Вскоре все пятеро бросились в паническое бегство.

Марсель и Виктор, не теряя ни минуты, отыскали в камышах своих лошадей и поскакали в городок Берегардо. Обоим было совершенно ясно, что работы на Тичинелло можно будет начать только после того, как герцог Бофор откажется от преследования.

– Не думаю, чтобы Бофор скоро отказался от своей затеи, – говорил Виктор по дороге. – Скорее всего, он постарается организовать наблюдение за нами, чтобы выследить место наших поисков…

– Лучше всего было бы внушить ему уверенность, что мы отреклись от наших планов и покинули эти места… – предложил Марсель.

– Это верно, – согласился Виктор. – Но я думаю, что он сегодня же направит ловить нас разъезд итальянских солдат.

– Ты предполагаешь, что как только проученные нами лакеи доложат герцогу о нас с тобой, он обратится за помощью к карабинерам города Павии?

– Ничего невозможного в этом нет, – проворчал мушкетер. – Со стороны герцога это был бы коварный ход. Ведь если нас начнут преследовать карабинеры, то нам остается лишь одно из двух – или бежать во Францию, или отдаться в руки солдат.

Марсель молчал в мрачном раздумье. На востоке занималась заря. Дорога, по которой они ехали, стала подниматься на пригорок. Когда приятели достигли вершины, утренние лучи солнца осветили расстилавшийся внизу утопающий в зелени город Павию. Мушкетер пристально всматривался в большую дорогу, змеившуюся по склонам холма.

– Посмотри‑ка сюда, Марсель, – сказал он, указывая на предместье Павии. – Видишь ли ты это облачко пыли? Различаешь ли сверкающие на солнце латы и оружие? Даю голову на отсечение, что это военный разъезд, высланный против нас герцогом Бофором. Вполне возможно, что от имени французского короля он потребует нашего ареста.

– Если этим солдатам удастся нас задержать, – проговорил Марсель, мрачно глядя на клубящуюся пыль, – то я снова окажусь в руках Бофора. И тогда я погиб навеки.

– В таком случае – в путь! – решительно воскликнул Виктор. – Пусть солдаты ищут нас, но мы не доставим герцогу удовольствия торжествовать над нами победу. Вон дорога, ведущая в обход Павии. Бодрее, Марсель! Наши добрые кони выручат нас и на этот раз.

Друзья пришпорили лошадей.

Марселя очень огорчала невозможность немедленно приступить к поискам на речке Тичинелло, но делать было нечего.

Оба всадника во весь опор помчались в сторону Милана.

XIX. КОРОЛЬ И ПРИВИДЕНИЕ БАСТИЛИИ

Король очень долго оставался под впечатлением встречи на версальском празднике с загадочной Черной маской. Необыкновенная серьезность и сосредоточенность Людовика, забросившего развлечения и увеселения, искавшего уединения и в глубоком раздумье прохаживавшегося по своему кабинету, невольно бросались в глаза. Король по вечерам перестал показываться даже в роскошном салоне маркизы де Помпадур, где собирался небольшой кружок избранных придворных.

В эти дни король несколько раз спрашивал герцога Бофора, но все розыски герцога в Париже не привели ни к чему. Королю доложили, что герцог уехал из города, но куда – неизвестно. Это обстоятельство еще увеличило тревогу его величества.

Герцог Ришелье, родственник знаменитого кардинала и обер–камергер при дворе Людовика, желая узнать, что так сильно печалит короля, обратился за содействием к Бине, камердинеру Людовика, пользовавшемуся большим доверием у короля.

Хитрый и умный камердинер, завивая парик короля, умел выпытывать у его величества такие сведения, говорить о которых не решился бы никто другой. Недаром же Бине искренне считал, что он имеет при дворе гораздо больше значения, чем все министры и камергеры вместе взятые.

Впрочем, на этот раз оказалось, что влияние Бине все‑таки имеет известные пределы. Все попытки вызвать короля на откровенность остались безрезультатными. Людовик хранил упорное молчание о том, что занимало его все последние дни. Бине убедился лишь в том, что не маркиза де Помпадур была причиной замкнутости короля.

Однако Бине был слишком хитер, чтобы не понять, что тут замешана какая‑то старая любовная история. Она произошла, вероятно, еще в то отдаленное время, когда Бине не имел чести служить при дворе короля.

Наконец король выразил желание побеседовать с глазу на глаз с маршалом Ришелье. Бине поспешил передать желание его величества маршалу, который пользовался большим доверием Людовика.

Не прошло и нескольких минут, как Ришелье уже входил в кабинет его величества. Король поднялся со своего кресла ему навстречу.

– Я очень рад видеть вас, маршал, – начал король. – Мне хотелось бы побеседовать с вами по очень интересующему меня вопросу…

– Я всегда готов к услугам вашего величества, – с глубоким поклоном ответил придворный.

– Это сугубо личное дело, и я надеюсь, что вы поможете мне… Но прежде всего я прошу вас никогда и никому не передавать нашего разговора.

– Я считаю своим священным долгом в точности исполнять желания вашего величества, – ответил Ришелье.

– Я должен возвратиться к очень отдаленному прошлому. Быть может, вы еще помните, маршал, что в моей ранней юности я, чтобы оправиться от болезни, вынужден был жить в окрестностях Парижа, во дворце Бофоров – Сорбоне… Там я познакомился с одной прелестной девушкой. Она была всего на год моложе меня. Ее имя ничего вам не скажет. Вы, конечно, уже догадываетесь, что я был с нею в довольно интимных отношениях. Говоря откровенно, это было самое лучшее время моей жизни. Оно мне дорого и памятно и поныне…

– Я живо помню это время, ваше величество, – ведь именно я отыскал вас тогда…

– Да, да! Совершенно верно, маршал, вы приехали ко мне с докладом о славных победах нашей доблестной армии. Но вы не видели той девушки, которая заставила меня забыть решительно все… Увы, мне не суждено было связать свою судьбу с этой дивной красавицей. Злая воля вскоре разлучила нас, и с тех пор я никогда больше не видел моей милой… Когда позже я справлялся о ней, мне говорили, что она умерла. И вот недавно я узнал, что меня нагло обманывали. Она была жива все это время и умерла буквально на днях. Увы, теперь уже поздно, и беде ничем не поможешь… Но я узнал, что ребенок, родившийся у нее вскоре после моего отъезда, еще жив. И об этом мне тоже не говорили, уверяя, что он не то пропал без вести, не то умер. Я содрогаюсь от ужаса, как подумаю, что жизнь его наверняка полна страданий и лишений…

– Вы думаете, ваше величество, что он не подозревает, кому обязан своим появлением на свет?

– Полагаю, он ничего об этом не знает. В противном случае он так или иначе дал бы знать о своем существовании. Теперь мое самое горячее желание состоит в том, чтобы отыскать его, протянуть ему руку помощи и тем самым хотя бы отчасти загладить свою вину перед ним и его матерью.

– Это поистине королевское великодушие, ваше величество, – сказал маршал Ришелье. – Я очень надеюсь, что еще не поздно осуществить на деле рыцарское желание вашего величества.

– Я думаю так же! Сейчас ему всего лишь двадцать четыре года, и вся жизнь у него впереди.

– Во что бы то ни стало мы постараемся отыскать его, ваше величество.

– Будем надеяться, маршал, что это нам удастся. Хотя задача нелегкая – утверждают, что он пропал без вести…

– Но главное в том, что он жив. Следовательно, есть возможность…

– Я именно с этой целью и обратился к вам – отыскать его след…

– Вашим доверием ко мне вы, ваше величество, оказываете мне величайшую милость, и я постараюсь быть достойным ее.

– Благодарю вас, маршал. К сожалению, кроме сказанного мной, я не могу сообщить решительно никаких данных, которые послужили бы отправным пунктом для ваших розысков.

– И вам, ваше величество, неизвестно даже его имя?

– Я только могу предполагать, что мальчику из‑за сословных предрассудков не дали фамилию его матери. И еще… То чудное, незабвенное время, о котором мы только что говорили, я провел в живописном дворце Сорбоне. Быть может, мальчик носит эту фамилию?.. Увы, это единственный факт, который я могу вам сообщить.

– Всего вероятнее, ваше величество, что в целях безопасности этого невинного ребенка постарались упрятать подальше… – в глубоком раздумье произнес маршал Ришелье. – Я нисколько не удивился бы, если бы оказалось, что он заточен в Бастилии.

– В Бастилии, маршал? – с тревогой в голосе произнес король. – Да, это возможно…

– Итак, ваше величество, надо завтра же начать розыски именно с Бастилии, – твердо сказал Ришелье.

– Будь по–вашему, маршал. В крепости должны быть списки заключенных. С их помощью можно будет без труда узнать не только имена узников, но и происхождение каждого из них. Завтра я вместе с вами поеду в Бастилию.

На следующий вечер карета с королевскими гербами подкатила к Бастилии. Часовой, вовремя разглядев королевский герб, тотчас распахнул большие крепостные ворота и вызвал караул. Весть о посещении Бастилии королем быстрее молнии разнеслась по крепости. Караул встал под ружье. Инспектор опрометью бросился к коменданту с докладом о приезде короля.

Генерал Миренон, крайне изумленный этим небывалым в истории Бастилии посещением короля, поспешил к нему навстречу, в душе все же сомневаясь – возможно ли такое?

Но вот экипаж промчался по двору и остановился у подъезда. Придворный лакей соскочил с козел и открыл дверцу, почтительно сняв свою треуголку. Из кареты вышел Людовик в сопровождении маршала Ришелье. Сомнений быть не могло – король посетил Бастилию. Неслыханный, небывалый в истории Бастилии случай!

Комендант подошел к королю с рапортом. Окончив его, генерал Миренон позволил себе почтительно добавить:

– Какое счастье для меня, ваше величество! Сегодняшний день должен быть записан золотыми буквами в летописях Бастилии. Я счастлив приветствовать ваше величество!

Людовик любезно поздоровался с комендантом и другими чинами Бастилии и попросил генерала Миренона проводить его в помещение крепости.

Беспокойство, овладевшее генералом, возросло еще более. У него вдруг мелькнула мысль, что король проведал о побеге… Но комендант постарался держать себя в руках и предупредительно проводил короля в свой служебный кабинет.

– Господин комендант, меня привела в крепость, – заговорил король, – необходимость навести одну важную для меня справку. А кроме того, я хочу посмотреть Бастилию, так как до сих пор видел ее только снаружи, и то мельком, во время проездов.

– Я делаю все возможное, ваше величество, – заверил комендант, – чтобы прекрасным уходом облегчить участь заключенных. Не прикажете ли, ваше величество, показать вам несколько камер в башнях?

– Прежде всего, будьте любезны показать мне полный список всех находящихся в Бастилии лиц, – приказал король.

– Чиновников и инвалидов, ваше величество?

– Нет, заключенных, – ответил Людовик.

– Список заключенных, ваше величество? Но в настоящее время…

– Дайте мне список, комендант! – с раздражением в голосе повторил Людовик.

Генералу Миренону ничего не оставалось делать, как повиноваться, и он достал из шкафа большую старую книгу.

– Вот этот список, ваше величество!

– Читайте имена и фамилии заключенных, маршал! – обратился король к Ришелье.

Маршал развернул на столе книгу и начал читать:

– «Граф Вильен, Николь Тросине, шевалье де Турин…»

Король сосредоточенно прислушивался к каждому имени.

– «Маркиз Северен, Абу Коронос, Марсель Сорбон…»

– Сорбон? – вдруг переспросил король, прерывая маршала. – Сорбон?..

Генерал Миренон побледнел. Овладевшее им мрачное предчувствие начинало сбываться.

– Марсель Сорбон, совершенно верно, ваше величество! – еще раз повторил маршал.

– Этого заключенного я должен видеть! – решительно заявил король. – Мне надо задать ему несколько вопросов. Прикажите, комендант, привести его сюда.

– К моему величайшему огорчению, я лишен возможности исполнить приказание вашего величества, – с глубоким поклоном, в полном замешательстве, ответил генерал, стараясь оттянуть время и скрыть свое смущение.

– Вы не можете исполнить мое приказание? – резко спросил разгневанный король. – Почему? Я желаю сейчас же видеть заключенного!

– Вот это‑то, к сожалению, и невозможно… – бормотал растерявшийся комендант.

– Причина? – коротко и гневно спросил Людовик.

– М–м… заключенный этот умер, – вдруг нашелся Миренон.

– Умер? – переспросил ошеломленный король. – Марсель Сорбон умер?

– К сожалению, это так, ваше величество! – ответил уже оправившийся от смущения генерал.

– Как долго он был заточен в Бастилии? – после некоторого раздумья спросил король.

– Он пробыл у нас очень недолго, ваше величество, – не моргнув глазом, ответил генерал. – Содержался в камере номер семь.

Король снова погрузился в размышления.

– Читать список дальше, ваше величество? – спросил Ришелье.

Людовик отрицательно покачал головой.

– Не надо, – сказал он. – Сорбон. Марсель Сорбон… Это он, маршал. Простой случайностью это быть не может. Сорбон – ведь это тот самый живописный маленький дворец, о котором я вам вчера говорил, маршал…

Генерал Миренон не понимал, о чем речь, но был несказанно рад уже и тому, что так удачно отделался от грозившей ему опасности.

Между тем король опять обратился к нему:

– Я желал бы осмотреть камеру номер семь, комендант. Проводите меня туда.

– Я опасаюсь, ваше величество, что вас затруднит подниматься так высоко, особенно при наступившей темноте… – попробовал возразить комендант, испугавшись, что проделанная между камерами дыра еще не замурована.

– Все это вздор, – ответил король. – Прикажите взять факелы и покажите нам дорогу. Ступайте, комендант, мы с маршалом последуем за вами.

Миренон понял, что на этот раз не помогут никакие отговорки, и приказал подать себе канделябр, чтобы лично освещать путь королю.

В коридоре их ждали инспектор Бастилии и два сторожа с ярко пылающими факелами.

– В пятую башню! – приказал им генерал Миренон

Дрожащий, неверный свет факелов озарял погруженные в глубокий мрак угрюмые коридоры и лестницы Бастилии. Часовые при приближении короля становились на караул.

Комендант по пути улучил минуту и спросил инспектора, заделана ли дыра. Получив утвердительный ответ, генерал, заметно успокоенный, открыл королю дверь камеры номер семь.

Король движением руки приказал коменданту войти первым в пустынную мрачную камеру. Затем и Людовик с маршалом Ришелье вошли в камеру Марселя. Сторожа с факелами в руках встали по обеим сторонам двери. Инспектор остался в коридоре.

– Так вот где томился заключенный Марсель Сорбон? – спросил король, беспокойно озираясь в тесной каменной келье.

– Так точно, ваше величество, – ответил комендант.

– И на этой постели он умер?

– Прямо отсюда труп его снесли на крепостное кладбище, – продолжал лгать генерал.

Король несколько минут молча и печально глядел на убогую постель. Здесь, в этой ужасной обстановке, жил и умер его сын, кровь от крови его, плоть от плоти его. Эта мысль потрясла Людовика.

Никто из присутствующих не решался нарушить торжественного молчания короля, хотя никто, кроме Ришелье, и не подозревал истинного значения всего происходящего.

Вдруг король очнулся от глубокой задумчивости. Не говоря ни слова, он круто повернулся и вышел в коридор. Маршал, генерал и сторожа двинулись было за ним, но в этот самый момент в коридоре рядом с королем появилась женщина в белом платье с длинным белым шлейфом и белой вуалью.

Изумленный Людовик остановился.

– Кто это? – спросил он инспектора Бастилии.

– Это привидение Бастилии, ваше величество, – ответил инспектор.

– Привидение Бастилии? – недоверчиво спросил король. – Это еще что такое?

Генерал Миренон снова оказался в невообразимом затруднении. Едва он начать лепетать наспех придуманное объяснение, как Людовик прервал его.

– Я вижу, что вы и этого не знаете, – сказал король. – Инспектор, говорите вы.

– Собственно говоря, никто не может сказать ничего определенного по поводу этого привидения, ваше величество, – старался выпутаться из неловкого положения старик–инспектор. – Говорят, что это мятущаяся душа покойной супруги бывшего коменданта Бастилии генерала Ришмона…

– Суеверие! Вздор! – воскликнул король, пристально глядя на медленно скользившую по коридору снежно–белую женскую фигуру. – Эту загадочную таинственность необходимо разоблачить. Приведите‑ка привидение ко мне!

– Увы, оно уже исчезает, ваше величество, – пробормотал старик–инспектор.

И он был прав. Привидение повернуло в башенную галерею и исчезло в ночной темноте.

– И вы, комендант, никогда не старались узнать, что это за привидение? – спросил король.

– До сих пор я считал его лишь игрой воображения стариков–инвалидов, ваше величество, и никогда не верил в возможность его действительного существования, – признался комендант.

– Теперь вы, наконец, удостоверились в этом собственными глазами. Я желаю знать истинное объяснение этого загадочного явления. Прикажите сейчас же запереть все выходы из Бастилии. Поставьте дополнительных часовых. Затем велите обыскать решительно всю крепость, и тогда, надеюсь, сам собою выяснится вопрос, кто скрывается под личиной таинственного привидения Бастилии.

Комендант и инспектор поспешили исполнить приказание короля. Не прошло и нескольких минут, как все ворота и калитки в каменных стенах, окружавших Бастилию, были наглухо закрыты и возле них выставлены часовые.

XX. АДРИЕННА

На островке Жавель, расположенном посреди Сены, жила старая тетушка Адриенны. Одинокая старушка охотно приютила в своем маленьком домике Адриенну, выслушав ее бесхитростный рассказ о том, что после смерти госпожи де Каванак ей нельзя было больше оставаться во дворце герцога Бофора.

– Мое милое дитя, – сказала старушка, – у меня найдется для тебя уголок. Живи здесь и ни о чем не беспокойся.

Адриенна рассказала доброй тетушке и о возвращении Марселя, и о новых домогательствах герцога Бофора, и о смерти несчастной Серафи де Каванак.

– Остается только порадоваться, – сказала, крестясь, старушка, – что эта несчастная, настрадавшаяся женщина хотя бы ценой смерти избавилась, наконец, от мучений. И ты, моя милая Адриенна, поступила совершенно правильно, убежав от герцога. Никто не может истолковать твой побег в дурную сторону. Я на твоем месте поступила бы точно так же.

– Теперь герцог Бофор начал преследовать единственного сына несчастной госпожи де Каванак, бежавшего на днях из Бастилии, – продолжала Адриенна. – Боюсь, как бы он не вздумал преследовать и меня. Я чувствую перед ним какой‑то необъяснимый, инстинктивный страх. Мне он представляется воплощением дьявола.

– Я всегда удивлялась, – ответила старушка, – как это твой покойный отец умел с ним уживаться. Ведь весь Париж знает, какой ужасный человек герцог Бофор.

Адриенна чувствовала себя в полной безопасности на маленьком уединенном островке. Она много думала о Марселе и горячо молилась, чтобы Господь Бог помог ему благополучно бежать и поскорее отыскать какое‑нибудь безопасное место, куда он мог бы увезти ее. Теперь она больше не сомневалась в том, что ее любовь взаимна.

Так прошло несколько дней. Однажды тетушка Адриенны уехала в город за покупками, и молодая девушка осталась одна.

И вот на Сене показалась богато украшенная лодка. В носовой ее части, налегая на весла, сидели четыре гребца, а на корме, на мягкой, обитой бархатом скамье, под тентом восседал герцог Анатоль Бофор. Два рослых лакея в ливреях стояли у него за спиной.

– Ты говорил, что тетушка Адриенны Вильмон живет на каком‑то маленьком островке? – спросил герцог у одного из лакеев.

– Так точно, ваша светлость, на островке Жавель.

– Причалить к острову Жавель, – приказал герцог гребцам.

Злая ухмылка мелькнула на лице герцога. Воображение рисовало ему Адриенну Вильмон, с трепетом стоящую перед ним. Она должна во всем признаться, сообщить ему необходимые сведения. Он заставит ее говорить! Ведь она была пособницей ненавистного ему, герцогу, незаконнорожденного. А теперь, когда он узнал, что проклятый Марсель виделся и говорил с греком, ненависть к нему разгорелась еще больше.

«Чего доброго, – со злобной усмешкой подумал герцог, – девка еще и влюблена в этого ублюдка. Дорого же ей придется заплатить за эту любовь!..»

Между тем лодка герцога причалила к островку у пристани, где качались на волнах несколько бедных лодок местных жителей.

Тут на пороге своего домика, словно по воле злого рока, показалась Адриенна. Взгляд ее сразу же упал на великолепную лодку, и ей невольно пришла в голову мысль, что герцог прислал своих людей, чтобы схватить ее. Словно загипнотизированная, стояла она на пороге и широко раскрытыми глазами смотрела на лодку. Что делать? Куда спрятаться?

Вдруг под тентом она разглядела самого герцога. Он поднялся на ноги и, по–видимому, тоже заметил ее. Это была ужасная минута. Адриенна задрожала всем телом.

Гребцы уже спустили трап. Герцог повелительным жестом указал на маленький домик, на пороге которого стояла Адриенна…

Наконец Адриенна очнулась и, прошептав: «Святая Дева, спаси меня!» – опрометью бросилась бежать к задней двери. Во дворе она увидела соседа, садовника Клода, мужчину атлетического сложения, который с удивлением поглядывал на богато разукрашенную лодку.

– Кто это, интересно, приехал? – спросил он выбежавшую из дома Адриенну.

– Это герцог Бофор! – дрожа от страха, ответила девушка. – Он послал своих слуг, чтобы схватить меня и силой заставить вернуться в его дворец.

Садовнику стало от души жаль перепуганную девушку.

– Вы боитесь его?

– О, если бы я могла где‑нибудь спрятаться!..

– Так пойдемте ко мне, – решительно сказал Клод. – Ручаюсь, у меня они не тронут вас. Идите в мой дом. В крайней комнате есть кровать с пологом, спрячьтесь за пологом, а об остальном не беспокойтесь.

– О, как мне благодарить вас, господин Клод! – пролепетала Адриенна и проскользнула в небольшой домик садовника.

Лакеи герцога направились к Клоду, но он сделал вид, что не замечает их, и спокойно подрезал ветки у себя в саду. Вдруг он вспомнил, что не запер дверь дома, и на глазах у лакеев прошел к дверям и стал запирать их на ключ.

– Эй, что ты делаешь? – грубо окликнул садовника один из слуг.

– Разве не видите? – невозмутимо ответил Клод. – Запираю дверь моего дома.

– У тебя спряталась молодая девушка…

– Возможно. Но вам‑то что за дело?

– Нельзя ли повежливей? Не то мы сумеем внушить почтение к себе!

Высокий и сильный садовник окинул насмешливым взглядом тщедушных слуг и спрятал ключ в карман.

– Ты разве не видишь, чья на нас ливрея, нахал? – рявкнул один из лакеев.

– Да какое мне дело, чья на вас ливрея? – хладнокровно ответил садовник. – И вообще, я не понимаю, чего вы от меня хотите? Я вас не знаю. Делить мне с вами нечего. Ну, так и убирайтесь подобру–поздорову.

– Ты слышишь? Этот бездельник вздумал угрожать нам! – сказал один лакей другому.

– Как бы ему не пришлось худо от этих угроз. Либо открывай двери добровольно, либо мы взломаем их!

– Лучше убирайтесь вон, а то, шутки в сторону, я познакомлю вас со своими кулаками…

Если бы не геркулесовское сложение садовника, слуги наверняка ворвались бы в дом. Но широкие плечи и могучая грудь хозяина внушали им невольный страх, и они, попридержав до времени свою злость, поспешили на пристань за подкреплением.

Адриенна в смертельном страхе стояла в темной комнате за пологом. Когда же голоса во дворе стихли, она решилась выглянуть в окно и посмотреть, в чем дело.

К ней тотчас же подошел Клод.

– Не бойтесь, – сказал он. – Задешево я не отдам вас в их лапы. Но теперь я советовал бы вам незаметно перейти в ваш дом и спрятаться там получше.

Адриенна так и сделала – быстро и незаметно перебежала в свой дом. Клод же, как ни в чем не бывало, вновь принялся за свою работу в саду.

Но вот к нему подступили и лакеи и лодочники.

– Эй, послушай! – кричали они. – Если ты сам не откроешь двери дома, то мы взломаем их.

– Ну, зачем же ломать двери? – ответил Клод, опираясь на лопату. – Они и так открыты.

Слуги бросились в дом, проклиная Клода, осмелившегося водить их за нос, а лодочники вернулись на берег.

– Герои… – буркнул Клод, с насмешкой глядя вслед лакеям. – Сейчас я сыграю с вами еще одну шутку…

Лакеи как угорелые метались по комнатам, но, разумеется, никого не нашли.

– Негодяй успел спрятать девушку куда‑то в другое место… – высказал предположение один из «сыщиков».

– Гляди! – закричал другой, высовываясь в окно. – Гляди на этого проклятого садовника! Он собирается запирать на ключ сарай. Готов держать пари, что красотка там!

Лакеи выбежали из дома, бросились к сараю и, не дав Клоду запереть дверь, нырнули в полумрак сарая. Тогда Клод с усмешкой на лице захлопнул дверь и задвинул засов.

– Теперь можете искать сколько угодно… – проворчал он.

– Проклятье! – послышались приглушенные голоса из сарая. – Этот негодяй запер нас здесь!.. Открывай сейчас же или ты жестоко поплатишься за свою дерзость!

Клод, словно эти крики и проклятия к нему и не относились, вернулся к своим кустам и грядкам и продолжал работать как ни в чем не бывало.

Слуги бесновались в сарае как сумасшедшие. Садовник только посмеивался про себя.

– Отвори, каналья, бездельник! – кричали они и изо всех сил трясли дверь, но прочный засов не поддавался.

– Дайте нам с Адриенной выиграть время, – усмехался в бороду Клод. – Будьте терпеливы, ведь надо же дать бедняжке возможность получше спрятаться.

– Если тебе дорога жизнь, – ревели лакеи, – открывай сию же минуту свой вонючий хлев!

– Надоело слушать, – пробормотал Клод.

Заперев на ключ свой домик, он ленивой походкой отправился на противоположный край островка, где паслись его козы.

Между тем герцог, потеряв надежду дождаться слуг с плененной Адриенной, опять послал гребцов узнать, почему случилась задержка.

Подойдя к домам, гребцы услышали крики и громкую возню в сарае садовника и поспешили на выручку незадачливым сыщикам.

– Где эта проклятая собака? – кричали лакеи, вырвавшись наконец на свежий воздух. – Он дорого поплатится за свои проделки! Вот бездельник! Он преспокойно пасет своих коз! Ну, сейчас придут солдаты! Они тебя проучат!..

Лакеи послали гребцов за караулом, а сами бросились опять в домик тетушки. Обыскав все комнаты, они наконец выломали дверь в темный чулан и с торжествующими криками обнаружили спрятавшуюся там Адриенну. Схватили ее и потащили к выходу.

– Сжальтесь надо мной, добрые люди! – просила Адриенна. – Позвольте мне остаться здесь!

– Что ты говоришь! – услышала она в ответ. – Не можем же мы ослушаться светлейшего герцога!

Бофор встретил Адриенну злобной усмешкой.

– Что ты сопротивляешься и дрожишь? Чего боишься? – зловещим тоном спросил он. – Я заберу тебя во дворец. Мне надо кое‑что узнать у тебя… Куда девалось тело госпожи де Каванак, например…

Похолодев от страха, Адриенна широко открытыми глазами смотрела на герцога. Тело Серафи?.. Да почем она знает, куда могло деться ее тело?..

– Ты должна сказать, кто и куда унес его, – продолжал герцог. – И горе тебе, если станешь запираться!..

– Смилуйтесь, ваша светлость! – дрожащим голосом проговорила Адриенна, опускаясь на колени перед Бофором. – Я ничего не знаю, кроме того, что тело покойной госпожи лежит в гробу в подземном склепе вашего дворца.

– Его там нет! Оно украдено! – вскричал герцог, уставив уничтожающий взгляд на девушку. – И ты наверняка знаешь, где теперь тело!

В это время гребцы привезли на остров солдат. Герцог приказал гребцам гнать лодку обратно к дворцу, а солдатам взять садовника под стражу и хорошенько проучить его.

Адриенна, бледная как мел, сидя в лодке, тихо молилась.

XXI. ГЕРЦОГ И НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЙ

У гостиницы «Голубой щит» в Париже остановились два всадника. Хозяин тотчас выскочил к ним навстречу. В одном из гостей он узнал мушкетера, а в другом того молодого человека, который совсем недавно жил у него в мезонине. Когда хозяин начал низко кланяться и рассыпаться в любезностях, мушкетер прервал его:

– Вот что, дружище, вы нас вовсе не знаете. Понятно? Вовсе не знаете, а особенно – этого господина.

– Понял, благородный господин, понял! – заверил хозяин с комичной готовностью. – Боже сохрани! Откуда же я могу знать этого господина? Ведь я вижу его в первый раз.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Виктор, спрыгивая с лошади. – Итак, мы снова в Париже, – сказал он, обращаясь к Марселю, тоже успевшему спешиться.

– Быстро же мы мчались с тобой, Виктор, – откликнулся Марсель, задумчиво глядя вслед хозяину, уводившему взмыленных коней в конюшню за домом. – Прямо‑таки бешеная гонка. Но, ты знаешь, мне надоело это бегство, – продолжал Марсель, усаживаясь рядом с другом за один из столиков, стоявших перед домом. – Я твердо решил положить конец этим преследованиям!

– Принеси‑ка нам, приятель, по кубку вина! Да смотри – самого лучшего! – крикнул Виктор хозяину, возвращавшемуся из конюшни.

Хозяин поспешил исполнить требование гостей.

– Ваша милость снова будет жить у меня? – тихо спросил хозяин у Марселя.

– На этот раз нет, – ответил Марсель.

– Он остановится у меня, – сказал Виктор. – А где я живу, вы ведь знаете.

– Тут, напротив. Знаю, благородный господин! – ответил хозяин, уходя по своим делам.

– Твои намерения меня очень беспокоят… – сказал Виктор.

– Должен же я, наконец, свести счеты с герцогом и восстановить свои права. Не могу же я всю жизнь бегать от герцога! В Италии он натравил на нас солдат, не дал возможности приняться за поиски на Тичинелло… Нет, друг мой! Хватит охотиться за Марселем Сорбоном, как за какой‑нибудь дичью!

– Но ведь ты бежал из Бастилии… – напомнил Виктор.

– Подумаешь, какое преступление! Разве я не был заточен туда без всякой вины? Почему я должен позволять обращаться со мной, как с закоренелым преступником? Виновен он, а не я. Почему же страдать должен я? Уж не потому ли, что он пользуется доверием короля?.. Я не допущу, чтобы этот проклятый Бофор помешал мне исполнить последнюю волю несчастного Абу Короноса! Неужели я позволю алчному герцогу похитить миллионы, завещанные мне на святое дело мести? Нет, нет, Виктор, вести подобный образ жизни я больше не желаю. Я должен положить конец козням Бофора!..

– Герцог всесилен, Марсель, – напомнил приятелю Виктор. – А кто силен, тот и прав. Пора, мой друг, привыкнуть к этой мысли.

– Ну, это мы еще увидим! – запальчиво возразил Марсель. – Неужели совсем исчезли в нашем королевстве правда и справедливость? Неужели пороки, разврат и бесправие пользуются покровительством закона? Я ни на шаг не отступлю от моей цели, из‑за которой я и возвратился в Париж. Должен же я до конца понять, почему герцог Бофор совершенно безнаказанно совершает преступление за преступлением? Я решил любой ценой повидать короля и прямо в глаза сказать его величеству, что герцог не только до смерти замучил несчастного Абу Короноса, но и убил его юную дочь, убил свою родную сестру Серафи Бофор, а ее сына Марселя беспощадно преследует. Я верю, твердо верю, что справедливость и правда в конце концов восторжествуют. Я открою глаза королю, и он увидит, кого он в лице герцога Бофора удостоил высокого доверия.

– От всего сердца желаю тебе успеха в этом предприятии, – с сомнением, но вполне искренне сказал Виктор. – Чокнемся и осушим наши кубки за осуществление твоих смелых планов. Ты прав: это единственно верный путь. Но путь весьма опасный. Я верю, что король, выслушав тебя, признает твою правду и возьмет под свою защиту, но вот как добиться аудиенции у короля? Ведь у Бофора, слышал я, во всех королевских покоях есть свои люди…

– И все‑таки я добьюсь аудиенции!

– Да поможет тебе Бог!

Друзья чокнулись и залпом осушили кубки за успех смелых планов Марселя.

Ночь окутала своим темным покрывалом землю. Измученные длительным путешествием, друзья направились на квартиру Виктора.

Лакей мушкетера удивился и обрадовался неожиданному возвращению своего господина. Марселю тотчас приготовили постель в спальне мушкетера, и оба приятеля крепко заснули.

На другой день утром Виктор отправился доложить о своем возвращении начальству, а Марсель пошел на Сену и в маленьком челноке переправился на остров Жавель.

Он хорошо помнил маленький уютный домик, в котором жила тетушка Адриенны. Открыв входную дверь, он застал почтенную старушку на кухне. Она, судя по всему, была очень удивлена неожиданным визитом стройного молодого человека, в котором не узнала своего прежнего любимца Марселя.

– Неужели вы совсем забыли меня, милая тетушка? – с укоризной спросил Марсель.

– Ах, пресвятая дева Мария! – радостно воскликнула старушка, подходя ближе. – Я только теперь узнала вас, господин Сорбон! Какой же вы стали большой да красивый!

– А ведь я пришел к вам справиться об Адриенне, тетушка.

– Адриенна? Ах ты, Господи! – воскликнула хозяйка, всплеснув руками, и залилась слезами…

– Бог мой! Что еще случилось?

– Ах, если бы я знала, в чем дело! Беда в том, что я и сама не знаю, куда девалась Адриенна.

– Так ее нет у вас?

– Да, здесь ее больше нет, и я ума не приложу, что могло с ней случиться.

– Но ведь вы все время были с ней. Как же вы не знаете, куда она исчезла?

– Ах! Я все время была с ней. Я так ее любила, так радовалась, глядя не нее. Какое чистое у нее сердце, как трогательно, с каким восхищением говорила она о вас, господин Марсель! Но дней пять тому назад мне понадобилось побывать в городе. Почти все жители нашего островка тогда уехали в город за покупками. На острове остались только Адриенна и садовник Клод. Все мы, кто ездил в город, возвратились домой вечером. И тут, вообразите, господин Марсель, такое несчастье – мы нигде не смогли найти Адриенну.

– И с того дня она больше не возвращалась?

– С того самого дня никто ее больше не видел. Наверное, с ней случилось какое‑нибудь несчастье, и больше она никогда не вернется. Наверное, она погибла…

– В таком случае вы нашли бы ее труп, – сказал Марсель с мрачным видом.

– Да ведь она могла и утонуть – здесь кругом вода.

– Вы сказали, что на острове оставался еще садовник. Неужели и он ничего не знает?..

– Вот это‑то и непонятно, господин Марсель! Ведь наш Клод тоже исчез в тот же день. И точно так же никто не имеет о нем положительно никаких сведений.

– Да, это и в самом деле странно…

– Если бы Клод не был таким честным и порядочным человеком, я могла бы даже подумать, что он‑то и похитил мою милую Адриенну, но… – Старушка вдруг оборвала свою речь и в полном недоумении указала рукой на дверь, через которую видна была тропинка от пристани к домам.

– Бог мой! Да ведь это наш садовник Клод… Вот он идет! Бледный, волосы растрепаны, одежда измята…

Старушка поспешила навстречу медленно приближавшемуся садовнику. Марсель тоже вышел из дома.

– Святая Дева! Уж не с того ли света вы возвращаетесь? – воскликнула старушка. – Где это вы так долго пропадали?

– Меня держали под замком в кордегардии, – мрачно ответил Клод.

– Под арестом? Но за что же?

– Да из‑за лакеев этого проклятого герцога…

Марсель вздрогнул. Слова садовника сразу открыли ему глаза на то, что здесь могло произойти.

– Герцога? – переспросила старушка. – Герцога Бофора?

– Да, он приезжал к нам на остров в своей лодке.

– А Адриенна? – спросила старушка.

– За ней‑то и приходили слуги герцога.

– Милосердный Боже! Значит, они ее и похитили? – в ужасе спросила старушка.

– Я хотел было им помешать, но не получилось… Лакеи в конце концов увели ее с собой, а меня солдаты потащили в кордегардию и держали там как арестанта на хлебе и воде.

– Так Адриенну Вильмон увезли с острова слуги герцога? – вмешался в разговор Марсель.

– Да. В лодке.

– Бедное мое дитя! – снова запричитала старушка. – Кто бы мог подумать! Она так боялась герцога, сбежала от него, и вот она опять в его руках!

На лице Марселя появилось выражение твердой решимости – теперь он знал, что следует делать.

– Прощайте, тетушка, – сказал он старушке. И, повернувшись к Клоду, добавил: – А вас от всей души благодарю за помощь бедной одинокой девушке.

– Куда же вы, господин Марсель, – с тревогой в голосе спросила старушка.

– Во дворец герцога Бофора. Я должен повидаться с Адриенной и увезти ее из этого разбойничьего гнезда, – решительно ответил Марсель.

– Не делайте этого, господин Марсель! – взмолилась старушка. – Ведь вам несдобровать…

– Будь что будет, но мое решение неизменно. К тому же я должен поклониться праху моей несчастной матери, помолиться у ее гроба.

– Берегитесь герцога! Будьте осторожны! А в случае удачи привезите ко мне мою милую Адриенну.

– Это‑то вряд ли, тетушка, – ответил Марсель. – Шпионы герцога опять найдут ее здесь.

Марсель поспешно направился к своей лодке, переплыл на противоположный берег, а потом, мрачный и сосредоточенный, быстро зашагал ко дворцу герцога.

Зная во дворце все входы и выходы, он прошел в здание через боковые ворота и беспрепятственно проскользнул в коридор, а затем на лестницу, ведущую в подземный склеп.

За несколько минут до прихода Марселя герцог Бофор тоже спустился в склеп и приказал привести туда Адриенну. Слуги бросились исполнять приказание своего господина и привели сжавшуюся от страха девушку.

Герцог ждал ее у алтаря, освещенного слабым, дрожащим светом восковых свечей.

– Откройте гроб! – приказал Бофор. – Смотри сюда! – велел он Адриенне.

Слуги подняли крышку на гробе Серафи. Адриенна дико вскрикнула, увидев, что гроб пуст.

– Святая Дева! – прошептала она. – Что же это значит?

– Уж не хочешь ли ты разыграть здесь комедию? – презрительно фыркнул герцог. – Я приказал позвать тебя сюда, чтобы ты призналась, кто похитил тело госпожи де Каванак. Без лишних слов! И не хитри, не лукавь! Куда девалось тело?

– Я этого не знаю, ваша светлость, – ответила бледная и растерянная Адриенна.

– Не серди меня, девчонка. Я знаю, что ты заодно с незаконнорожденным! – прорычал герцог. – Ты помогла ему бежать! Признавайся, кто украл тело из склепа!

– Я этого не знаю, – твердо повторила Адриенна.

– Так ты еще смеешь запираться?! Вы тайком сговорились с незаконнорожденным. Но я разлучу тебя с ним. Ты останешься здесь до тех пор, пока не сознаешься…

В эту минуту из темной глубины склепа послышались твердые шаги.

– Остановись, Бофор! – раздался требовательный голос Марселя. – Чаша твоих преступлений переполнилась!

Увидев Марселя, Адриенна и обрадовалась, и испугалась за него. И тотчас бросилась ему навстречу.

– Незаконнорожденный! – воскликнул герцог, тоже узнав Марселя.

– О, Боже! – пролепетала Адриенна. – Мы оба погибли!

– Это хорошо, что ты сам отдаешься мне в руки! – продолжал герцог саркастическим тоном. – Ну‑ка скажи, куда вы спрятали тело?

– Тело исчезло? – в ужасе спросил Марсель.

– Схватить незаконнорожденного! – приказал герцог.

Слуги бросились к Марселю и Адриенне, но Марсель Сорбон успел выхватить из ножен шпагу – лезвие блеснуло в свете восковых свечей.

– Не подходить! – твердо сказал он, развернув плечи.

Слуги остановились.

– Жалкие трусы! Как вам не стыдно! – закричал герцог. – Приведите сюда собак и натравите на него!

– Не бери лишнего греха на свою черную душу! – громко сказал Марсель. – Не оскверняй священных останков твоих предков! Остановись! Ты замучил до смерти мою мать! Проклиная тебя, умер Абу Коронос! Ты – их убийца!

– Смерть незаконнорожденному! – завопил герцог в бешенстве.

Ободренные им слуги опять бросились на Марселя, потрясая оружием. Загораживая Адриенну собой, Марсель искусно оборонялся, отражая удары наседавших на него слуг герцога.

– Схватить его! Взять живым! Обезоружить его! – кричал герцог.

Обороняясь и отступая в темные глубины склепа, Марсель и Адриенна увлекали нападающих слуг в такой мрак, где едва можно было различить лица. А возле каменной лестницы царил уже такой мрак, что слуги тыкали своими шпагами наугад и чаще попадали в стены, нежели в прекрасно фехтующего Марселя.

– Не выпускайте его, болваны!.. – кричал в темноту герцог из‑за спин своих слуг.

Почувствовав под ногами ступени лестницы, Марсель с такой яростью набросился на слуг герцога, что те отступили обратно. Тогда он, увлекая за собой Адриенну, что было духу помчался вверх по лестнице. Но опомнившиеся слуги последовали за ними.

– Запереть ворота! Выпустить собак! – подстегивал их приказами герцог.

Однако Марселю и Адриенне удалось пересечь дворцовый двор и через полуоткрытые ворота выскользнуть на улицу. Пробежав еще сотню метров и завернув за угол, Марсель и Адриенна сбавили шаг и перевели дух. Здесь им уже то и дело встречались прохожие. Слуги герцога вряд ли решились бы на глазах у людей напасть на беглецов с оружием в руках.

– Кажется, мы спасены… – пролепетала запыхавшаяся Адриенна. – Только надолго ли? Герцог не оставит нас в покое, мой милый Марсель.

– Успокойся, Адриенна, – отозвался Марсель, вытирая вспотевший лоб. – Покуда я жив, ни один волос не упадет с твоей головы.

XXII. ЖЕНЩИНА В БЕЛОМ

Король во что бы то ни стало хотел раскрыть тайну привидения Бастилии. Любопытство Людовика было до крайности возбуждено таинственной Женщиной в белом.

Комендант и инспектор Бастилии ушли исполнять приказы короля. С Людовиком остались только маршал Ришелье и два факельщика.

Король медленно шел по длинному коридору. Хоть он и называл глупцами всех, кто верит в привидения, обстановка в крепости в этот ночной час вызывала некий суеверный страх и у него. И мрачные галереи башен, и длинные полутемные коридоры, и массивные каменные стены, за которыми время от времени слышались тяжелые вздохи узников, и красноватый свет факелов, придававший окружающему еще более таинственный характер, – все это невольно навевало особое настроение.

Сделав необходимые распоряжения, генерал Миренон поспешно возвратился к королю.

– Через четверть часа все объяснится, ваше величество, – сказал он. – Осмелюсь просить ваше величество пожаловать ко мне на квартиру?

– Благодарю вас, господин комендант, я останусь там, где появилось привидение, – ответил король. – Я желаю, чтобы вы лично руководили обыском в крепости. Я твердо решил добиться истины.

Коменданту ничего не оставалось, как поклониться и отправиться выполнять приказ короля.

Людовик вглядывался в глубь темной башенной галереи.

– Здесь и в самом деле благоприятное место для игры воображения… – сказал он маршалу Ришелье. Потом спросил факельщиков: – А часто здесь видят привидение?

– Так точно, ваше величество. Караульные говорят, что частенько замечают его, – ответил один из факельщиков.

– И люди его боятся? – продолжал расспрашивать король.

– Его сторонятся, ваше величество.

– Почему же не окликнули его до сих пор?

– Часовой Мальтрон недавно окликнул его и хотел задержать, но никак не мог. Говорит, что привидение повелительно махнуло рукой, и часовому Мальтрону поневоле пришлось пропустить его.

– А другие часовые? Неужели никто не осмелился задержать эту женщину?

– Никак нет, ваше величество. Привидение никого не обижает, поэтому никто и не трогает его. Оно только ходит по башенным галереям, показывается то там то сям, но оно вполне добродушно…

– Позвать ко мне часового Мальтрона! – приказал король.

Один из факельщиков поспешно бросился выполнять пожелание его величества. Вскоре Мальтрон остановился перед королем и отдал честь.

– Вы часовой Мальтрон? – спросил король.

– Точно так, ваше величество, я инвалид Мальтрон, – ответил старый солдат.

– Я хочу знать ваше мнение о привидении…

– О привидении Бастилии, ваше величество? Все, что о нем говорят, сущая правда!

– Что же вы знаете?

– Это тень госпожи де Ришмон… – Мальтрон украдкой оглянулся вокруг. – Она, по слухам, отравила своего мужа. И это правдоподобно, потому что она не находит покоя в могиле…

– Разве на кладбище Бастилии есть могила госпожи де Ришмон? – спросил король.

– Точно так, ваше величество. Господин де Ришмон был когда‑то комендантом Бастилии.

– Ты однажды окликнул привидение… Услышало оно твой оклик?

– Точно так, ваше величество. У привидения хороший слух! Оно обернулось ко мне и подало знак рукой…

– И ты посторонился?

– Я не мог не посторониться, ваше величество!

– Почему же ты не мог?..

– Сам не знаю, ваше величество… словно какая‑то неведомая сила заставила меня посторониться…

– Ты испугался привидения?

– Испугался, ваше величество?.. Старый солдат не знает страха, ваше величество! И Мальтрон не знаком со страхом, ваше величество. Мальтрон взял в плен два десятка англичан в битве при Фонтенуа.

– А теперь пропустил Женщину в белом?

– Она повелела мне, ваше величество… Я не мог поступить иначе.

– Не говорила ли она с тобой?

– Нет, ваше величество, она взмахом руки приказала освободить ей дорогу в башенную галерею.

– И ты не крикнул, не спросил, кто она?

– Спрашивать напрасно, ваше величество. Она не ответит, ведь она – привидение.

– И часто ты ее видел?

– Да, ваше величество. Она всегда носит длинное белое, слегка шуршащее платье с белым шлейфом и белую вуаль.

– Ты никогда не думал, что неплохо бы добиться правды насчет привидения?

– Правды, ваше величество? Да ведь мы видим привидение, знаем, кто оно…

Король отпустил инвалида Мальтрона, решив, что от старого служаки больше ничего не добьешься.

Затем наверху появился комендант Бастилии.

– До сих пор, ваше величество, на нижних этажах не удалось найти и следа загадочного явления, – доложил генерал Миренон.

– Все ли помещения обысканы, господин комендант? – спросил король.

– Большая часть, ваше величество.

– Продолжайте тщательные розыски, господин комендант! – приказал король.

Когда Миренон удалился, король в раздумье начал прохаживаться по коридору. Вдруг он обратился к маршалу Ришелье.

– Арестант, носивший имя Марселя Сорбона, – сказал Людовик, – по всей вероятности, покоится на кладбище Бастилии. Передайте коменданту от моего имени, что по окончании обыска я желаю посетить кладбище и взглянуть на могилу Марселя.

И опять король продолжал расхаживать по коридору, размышляя об арестанте Марселе, нашедшем смерть в этих стенах.

Когда затихли шаги маршала Ришелье внизу на лестнице, король остановился у башенной галереи, где был непроглядный мрак и где разгуливали сквозняки.

Но что это? Неужели ему показалось? Вроде бы мелькнул белый силуэт… Вот приближается белая фигура…

Король был один. Факельщики остались там, где их поставили, – в конце коридора. Таинственная Женщина в белом быстро приближалась. При этом она оглядывалась так, будто ее преследовали. Увидев и узнав короля, женщина в белом остановилась.

– Кто бы ты ни была, отвечай мне, – сказал король сурово. – Кто ты такая?

– Защитите меня! – прозвучал глухой, тихий голос из‑под вуали. – Отмените эти розыски по всей крепости!

– Стой! – приказал король. – Ты должна мне все объяснить. Кто ты такая?

– Сжальтесь! Не удерживайте меня! – тихо попросило привидение.

Между тем караульные уже приближались с обыском, поднимались по лестнице на галерею.

– Ну, говори, кто ты! – воскликнул король.

– Умоляю вас, ваше величество, именем вашего сына, заключенного Марселя Сорбона, и его матери – прекратите преследование!

Король был ошеломлен. Привидению Бастилии известна его, Людовика, тайна?.. Оно знает о его сыне?..

– Заклинаю вас вашей давней любовью к мадемуазель де Бофор, ваше величество! Отмените решение искать и преследовать меня… – После этих слов привидение плавно и бесшумно скользнуло мимо пораженного короля, который будто окаменел.

Между тем в башенной галерее, откуда пришло привидение, уже громко топали сапогами караульные.

Король смотрел вслед Женщине в белом, быстро убегавшей и от него, и от караула. Вот она мелькнула в конце коридора еще раз и исчезла – спустилась по дальней лестнице вниз.

Караул быстро приближался к королю.

– Она пошла туда! Быстрее, и вы ее догоните! – кричали факельщики, перебивая друг друга.

– Остановитесь! – приказал король. – Я не желаю больше отыскивать и преследовать привидение Бастилии!

Изумленные солдаты остановились.

– Приказываю немедленно прекратить обыск крепости, – объявил Людовик. – Передайте мой приказ всем служащим и солдатам.

Старые служаки, которые во время обыска все время испытывали суеверный страх, с удовольствием подчинились приказу короля.

В эту минуту в отдаленной части Бастилии раздался выстрел. Вскоре появился маршал Ришелье. Король немедленно спросил у него:

– Что там случилось? Кто стрелял?

– Несчастье, ваше величество, – ответил бледный и взволнованный Ришелье. – Через минуту после того, как я передал коменданту, что вы желаете посетить на кладбище Бастилии могилу Марселя Сорбона, комендант застрелился.

– Застрелился? – испуганно спросил Людовик.

– Генерал истекает кровью.

– Пойдемте, господин маршал, – сказал король. – Я хочу поскорее уехать отсюда…

Факельщики освещали дорогу перед королем вплоть до его кареты, ждавшей во дворе Бастилии. Карета быстро покатила со двора, прогрохотала по подъемному мосту и понеслась прочь. Мост был тут же поднят, и крепость вновь отгородилась от внешнего мира.

Посреди коридора, возле своей квартиры, лежал генерал Миренон. Пистолет после выстрела выпал из его руки. Голова генерала была изуродована выстрелом.

Никто из служащих не мог объяснить причины этого внезапного самоубийства. И только старый инспектор Бастилии, горестно качая головой, проговорил:

– Пойди король на кладбище, и тут же выяснилась бы ложь коменданта о смерти узника по имени Марсель Сорбон. Коменданту грозила немилость короля… А тут еще эта история с привидением… Всего этого было достаточно…

Комендант уже перестал дышать. Сторожа отнесли его начинавшее холодеть тело в спальню и положили на кровать. Врач, приглашенный семьей покойного, обследовав тело генерала, констатировал смерть.

XXIII. ЛЮБОВЬ КОРОЛЯ

В приемной Версальского дворца, возле королевского кабинета, молодой капитан Шуазель оживленно беседовал с дежурными офицерами.

Вдруг из кабинета короля раздался звонок. Шуазель поспешил на зов его величества.

– Послан ли курьер к герцогу Бофору в Париж? – спросил Людовик.

– Курьер должен с минуты на минуту возвратиться, ваше величество.

– Как только герцог появится, немедленно пригласите его ко мне, – приказал король.

Шуазель поклонился и вышел из кабинета.

Король сидел в кресле, украшенном золотыми коронами. Он был в глубокой задумчивости.

«Она страдала… – думал он. – Она все искупила своим терпением… Не суждено мне было увидеть тебя снова, Серафи!.. Теперь я верю, что ты еще была жива, когда мне сказали, что ты умерла. Меня обманули, чтобы не дать нам с тобой увидеться. Но теперь я хочу знать всю правду. Я как сейчас вижу тебя перед собой, вижу такой, какой встретил в Сорбонском лесу… О, как прекрасны были часы, проведенные с тобой!.. Увы, они прошли, как короткий сон. И за это ты страдала? Неужели это правда? Неужели брат твой был с тобой так жесток?.. Он должен мне ответить, что случилось с Серафи и ее сыном. Оба умерли?.. Неужели герцог и теперь солжет мне?.. А вдруг Серафи жива?.. Нет, страдания ее уже закончились… Жив ли наш сын, Марсель Сорбон?.. Ришелье доложил мне, будто комендант потому лишил себя жизни, что с Марселем Сорбоном случилось что‑то такое… Сейчас я расспрошу герцога. Все факты против него. Будет ли он в состоянии оправдаться?..»

В кабинет вошел Шуазель.

– Во дворец только что прибыл герцог де Бофор, ваше величество, – доложил он.

– Просите герцога сюда! – с явным нетерпением распорядился король.

Капитан тут же откинул портьеру и пропустил герцога в кабинет. А сам остался между портьерой и дверью и таким образом мог слышать весь разговор.

– Подойдите ближе, герцог, – велел король, не без тревоги глядя на герцога Бофора. – Мне необходимо переговорить с вами. – И Людовик указал рукой на свободное кресло.

– За мной прискакал курьер, ваше величество, – с усмешкой заговорил Бофор, – и я подумал, что не иначе как важное происшествие заставило вас, ваше величество, прибегнуть к столь чрезвычайной мере.

– Я хочу задать вам один вопрос и надеюсь получить ответ – добросовестный и правдивый.

– Это мой долг, ваше величество, – ответил герцог, пронизывая Людовика острым испытующим взглядом. – Но меня тревожит, что с некоторых пор исчезло ваше хорошее расположение духа, ваше величество…

– Вы угадали, Анатоль, мне очень тяжело, – признался король. – И скажу откровенно, меня печалят воспоминания о Серафи…

Герцог дерзко захохотал.

– Это старое, давно оконченное дело, ваше величество! Кто же вспоминает проказы юности?

– Не смейте называть мое чувство проказами юности, Анатоль! Клянусь короной, я не потерплю таких выражений! – резко проговорил король. – Это время для меня священно, и не дерзайте осквернять его своим хохотом!

– Это было так давно, ваше величество, что, как говорится, вряд ли вообще было, – ответил герцог.

– Для меня воспоминание об этом времени – единственное сокровище моей жизни. Немногие недели, проведенные мной в Сорбонском дворце вашего отца, были самыми прекрасными днями моей жизни, и я никогда их не забуду! Много воды утекло с тех пор, но ничто не может изгладить из моего сердца воспоминаний, герцог. Впрочем, довольно об этом. Я не имел намерения нагонять на вас тоску. Ведь вы, я знаю, не обладаете особой чувствительностью…

Герцога покоробили эти слова, но он все‑таки сдержался и даже заставил себя улыбнуться.

– Я приказал послать за вами, – продолжал король, – чтобы предложить вам один вопрос, который меня очень мучит. И вы и другие уверяли меня, что Серафи де Бофор умерла… А ведь это была ложь. В то время она была еще жива.

– Это заблуждение, ваше величество. Серафи де Бофор уже давно покинула всех нас, – заявил герцог, не моргнув глазом.

– Мне доложили, что она скончалась лишь недавно.

– Кто доложил, ваше величество? – спросил Бофор, и в голосе его проскользнула тревога.

– Тот же человек, который сообщил мне, как жестоко страдала Серафи от вашего деспотизма…

– Ваше величество, все это ложь! – вскричал герцог.

– Он же сообщил мне, что вы преследуете сына Серафи.

Лицо герцога на миг исказилось от злобы. У него мелькнула мысль, что Марсель успел доложить обо всем королю.

– Должен ли я оправдываться, ваше величество?

– Я хочу только знать, правда ли, что сын Серафи носит имя Марселя Сорбона. И правда ли, что он умер в Бастилии? Серафи нет в живых, я это знаю… Но жив ли ее сын?

– Он жив, ваше величество, – ответил герцог, уже знавший о самоубийстве генерала Миренона. Он считал, что тут лучше уж сказать правду.

Капитан Шуазель, стоя за портьерой, не пропустил мимо ушей ни слова из этого разговора. И хотя в шесть часов вечера другой камер–юнкер пришел сменить Шуазеля, того, что он успел услышать, было достаточно, чтобы тотчас отправиться с новостями во флигель маркизы де Помпадур.

Маркиза в обществе нескольких придворных дам ждала короля в небольшом круглом салоне, где обычно собирался интимный кружок придворных. Камеристка шепотом доложила маркизе о приходе капитана. Жанетта тотчас поднялась с дивана и отправилась в комнату, где ждал ее Шуазель.

С чарующей улыбкой обратилась маркиза к молодому офицеру, который, будучи в нее влюблен, стал самым послушным и преданным ее рабом.

– Что нового, мой молодой друг? – спросила она. – Вы исполнили мое желание? Если да, то и ваши надежды скоро осуществятся. Вы поменяете место в приемной короля на поле брани!

– Я узнал интересующие вас имена, маркиза.

– Это мой каприз, Шуазель. В сущности, какое мне дело, кого любил король прежде? – с улыбкой сказала Жанетта. – Но сколь достоверны ваши сведения?

– Маркиза, я слышал их из уст самого короля.

– Ну и как имя девушки, которую в юности любил король?

– Серафи де Бофор.

– Бофор? – переспросила маркиза. – Не родственница ли герцога?

– Его родная сестра!

– Итак, тайна раскрыта! – произнесла маркиза не без самодовольства.

– Серафи де Бофор умерла, – продолжал Шуазель. – Но сын ее жив.

– Сын короля? – прошептала Жанетта.

– И король очень хочет повидаться с ним.

– Герцог поспешит доставить королю такую радость?

– А вот в этом я сильно сомневаюсь! – ответил Шуазель. – У меня создалось впечатление, что герцог ненавидит своего племянника.

– Понимаю… При дворе могли бы узнать тайну его происхождения…

– По–моему, герцог сумеет отстранить сына Серафи от двора…

– Но король знает, что сын Серафи жив?

– Герцог уверяет, что молодой человек пропал без вести…

– Как зовут племянника Бофора?

– Его зовут Марсель Сорбон, маркиза.

– Марсель Сорбон, – повторила маркиза, стараясь запомнить это имя.

– Между герцогом, с одной стороны, и Серафи и ее сыном, с другой стороны, творится что‑то неладное. По крайней мере, герцог всеми силами старается помешать свиданию короля с Марселем.

– В таком случае мы с вами, Шуазель, доставим королю это удовольствие… – задумчиво произнесла маркиза. – Хотите оказать мне еще одну услугу, прежде чем в чине полковника отправитесь в армию командовать полком? – спросила хитрая маркиза у молодого офицера. – Как командир полка вы при первой же встрече с неприятелем обретете лавры победителя, которые принесут вам и могущество, и блеск, и славу… Только одну услугу, Шуазель!

– Приказывайте, маркиза!

– Отыщите Марселя Сорбона и привезите ко мне, не выдавая ему ни тайны его происхождения, ни цели моего свидания с ним. У меня есть свой план, Шуазель! И никому не передавайте нашего разговора.

Маркиза очень любезно рассталась с преданным ей офицером и с улыбкой возвратилась к своим дамам.

Вскоре пришел король со своими приближенными. Тотчас в салон подали чай в маленьких китайских чашечках.

Маркиза владела особым даром рассказывать различные пикантные истории, происходившие при дворе. Этим она всегда привлекала внимание окружающих. Разговаривая и улыбаясь, маркиза незаметно следила за королем, радуясь в душе, что скоро у нее в руках окажется еще одно оружие, которое поможет ей властвовать над Людовиком…

После полуночи, возвратясь в свои покои, король застал в своей приемной капитана Шуазеля.

– Идите за мной! – приказал король, проходя мимо капитана.

Оба вошли в кабинет короля.

– Я дам вам секретное поручение, капитан, – обратился Людовик к камер–юнкеру. – Вы молоды, ловки. И я не сомневаюсь, что вы исполните мое поручение без особого труда.

Шуазель почтительно поклонился.

– Мне необходимо узнать местонахождение одного юноши, недавно бежавшего из Бастилии, – продолжал король. – Имя этого юноши – Марсель Сорбон.

Шуазель был крайне изумлен. Король давал ему поручение, уже возложенное на него, Шуазеля, маркизой де Помпадур.

– Отыщите молодого Марселя Сорбона и доложите мне немедленно, как только найдете его, – добавил король и милостиво отпустил камер–юнкера прежде, чем молодой офицер смог сообразить, на что решиться в таком затруднительном положении и как приступить к исполнению этого двойного поручения…

XXIV. АРЕСТ

– Как следует заботьтесь об этой девушке, хозяйка, – говорил Марсель жене трактирщика, торговавшего под вывеской «Голубой щит». – Адриенна моя невеста… И берегите ее хорошенько!

– Вам, сударь, нечего беспокоиться, – ответила словоохотливая хозяйка. – У меня вашей невесте будет хорошо! Уж я позабочусь, чтобы ваша милость остались довольны!

– Да уж как не позаботиться, – добавил хозяин. – Ведь благородный господин так хорошо платит! Кажется, вы всегда были довольны нами и комнатой наверху?.. Теперь, правда, вы остановились не у нас…

– Да, я живу у моего приятеля, мушкетера. А комнату наверху я оставил для своей невесты, – ответил Марсель.

– Пойдемте со мной наверх, сударыня, – позвала хозяйка трактира. – Я вас провожу в комнату… Она вам должна понравиться…

Адриенна чувствовала себя слегка оглушенной после всего пережитого во дворце. Она никак не могла сосредоточиться на происходящем, поскольку все еще была во власти недавнего страха. Адриенна знала повадки герцога. Храброму Марселю удалось лишь на некоторое время избавить от опасности себя и ее. Изверг Бофор не успокоится до тех пор, пока снова не отыщет их.

Словоохотливая хозяйка взяла Адриенну за руку, чтобы отвести наверх, в отведенную ей комнату.

– Здесь никто ее не увидит, – заверил хозяин Марселя.

– Прощай, Адриенна! – крикнул Марсель ей вслед. – Да хранит тебя Небо, пока меня не будет рядом с тобой! Завтра я отправляюсь в Версаль…

– Не делай этого, Марсель! – стала умолять его Адриенна, снова возвращаясь к нему. – Умоляю тебя, не делай этого!

– Не бойся, дорогая Адриенна! Я обязательно вернусь к тебе, и тогда никакие силы не разлучат нас. Надейся на Бога, и мою силу и правоту.

– Правда далеко не всегда одерживает верх, Марсель. Ты затеваешь слишком опасную игру. Ты можешь погибнуть из‑за безрассудной смелости. Можно бежать в Англию…

– Этого, Адриенна, я сделать не могу. Ты знаешь далеко не все. Я должен остаться здесь, должен начать борьбу. У меня нет выбора. Он или я – только так. Это борьба не на жизнь, а на смерть. Но я принимаю ее без страха.

– Ты проиграешь и погибнешь! Вспомни свою мать… Даже она не вынесла борьбы…

– Вот я и отомщу за нее, Адриенна. На мне, кроме того, лежит еще священная обязанность отомстить за грека и его дочь. Молись за меня, Адриенна! Прощай! Мы увидимся!

– Я буду молиться за тебя, – пообещала рыдающая Адриенна, горячо обнимая любимого. – Я буду ждать тебя со страхом и надеждой.

Марсель прижал девушку к груди.

– Берегите мое сокровище, – сказал он хозяйке, прежде чем уйти. – Я скоро вернусь и заберу ее у вас.

– Можете быть совершенно спокойны, сударь! – горячо заверила его хозяйка, получившая золотую монету.

Марсель вышел на улицу к ожидавшему его Виктору, и приятели направились в лавку готового платья. Здесь Марсель выбрал себе бархатный камзол, подобрал шляпу, плащ, короткие панталоны до колен и прочие предметы, необходимые для появления во дворце короля.

На следующий день друзья поехали в Версаль. Мушкетер хотел проводить Марселя до самого дворца – мрачное предчувствие не давало ему покоя. Виктору казалось, что несчастье нависло над головой его друга.

– Герцог Бофор вчера вечером тоже отправился в Версаль, – сказал мушкетер.

– Ты точно это знаешь, Виктор? – спросил Марсель.

– Я узнал это от поручика Тревиля. Бьюсь об заклад, что Бофор предугадывает твое появление в Версале.

– Тем лучше, – сказал Марсель. – В таком случае меньше хлопот его величеству, чтобы призвать герцога к ответу.

Виктор ничего не сказал, а только мрачно смотрел вперед.

– Ты боишься за меня, друг мой? – прервал молчание Марсель. – Адриенна тоже всячески старалась отговорить меня.

– Я отлично вижу ту опасность, которая грозит тебе. Да и аудиенцию не так‑то легко получить. Но еще большая опасность ждет тебя после того, как тебе удастся сообщить королю обвинения против такого могущественного вельможи, как герцог. Ненависть придворных обрушится на тебя, как только ты выйдешь из покоев короля. Не пренебрегай моим предостережением, Марсель! Я знаю могущество придворных, знаю, что они не гнушаются никакими средствами, чтобы убрать со своего пути всякого, кто восстает против них. Я помню судьбу благородного и открыто действовавшего графа Риссака, командира мушкетеров, любимца короля. Он осмелился обвинить нескольких вельмож и раскрыть королю их интриги. Чем это кончилось? Риссака нашли убитым за Монмартрским монастырем. А что же король, спросишь ты? По его приказу было начато следствие. В результате королю доложили, что командир мушкетеров граф Риссак покончил с собой из‑за своих многочисленных долгов.

– Но его предательски убили?

– Разумеется, друг мой! Его убили бандиты, нанятые обвиненными им вельможами.

– Какая гнусность! – в негодовании воскликнул Марсель.

– Пусть случай с капитаном Риссаком послужит тебе уроком, – проворчал Виктор.

– Я ведь желаю получить от короля только право свободного жительства в Париже, – ответил Марсель. – Я буду добиваться только одного – чтобы король защитил меня от преследований Бофора.

– Все это хорошо на словах, друг мой, – возразил Виктор. – На твоей стороне могут быть все права, а ты тем не менее проиграешь дело…

– Право всегда остается правом! – с воодушевлением воскликнул Марсель. – Я хочу беспрепятственно жить в Париже и не хочу, чтобы меня преследовали без всяких оснований!

Через несколько часов друзья прибыли в Версаль и подъехали к королевскому дворцу.

– Ну что ж, попытай свое счастье, раз уж не хочешь слушать предостережений, – сказал мушкетер. – А я останусь здесь и подожду твоего возвращения. Дай Бог, чтобы я дождался тебя. Желаю успеха!

Марсель и Виктор остановились у дворца и спрыгнули с лошадей. Марсель на прощание подал другу руку и, уверенный в правоте своего дела, бесстрашно отправился во дворец. Войдя в большой зал со множеством дверей, Марсель обратился к одному из камердинеров с просьбой проводить его в приемную к дежурному камергеру. В ответ слуга надулся, как павлин, и принялся допрашивать Марселя.

Когда Марсель назвал себя, камердинер посмотрел на молодого человека так странно и подозрительно, что насторожил бы каждого, находившегося на месте Марселя. Тем не менее камердинер провел Марселя в приемную, где ждали просители. Затем камердинер ушел докладывать дежурному камергеру. Возвратился он в приемную с каким‑то придворным, которому указал на Марселя. Придворный окинул Марселя Сорбона быстрым пристальным взглядом и тотчас же вышел.

Камердинер остался подле Марселя, как будто взялся караулить его.

Надо сказать, что приходивший в приемную придворный был не кто иной, как шевалье де Бельфон, – человек, всецело преданный герцогу Бофору. Он получил приказ от герцога наблюдать за приемной короля до тех пор, пока там не появится проситель по имени Марсель Сорбон.

Шевалье де Бельфон немедленно отправился во дворец герцога, который стоял неподалеку от королевского дворца. Там шевалье тотчас был принят.

– Ваша светлость, интересующий вас проситель явился, – сообщил шевалье с глубоким поклоном.

– Марсель Сорбон? – живо спросил герцог.

– Так он себя назвал, ваша светлость.

– Ого! Этот наглый нищий осмелился пробраться в покои его величества! – воскликнул Бофор. – Я был уверен, что зверь попадется в ловушку! Клянусь своей герцогской мантией, теперь он от меня не уйдет!..

– Проситель ждет внизу, в первой приемной, ваша светлость… – напомнил шевалье.

– Отлично, шевалье, отлично! Он оттуда не улизнет?

– За ним наблюдает камердинер Гаспар. Он все знает. И человек он надежный.

– Хорошо, шевалье, хорошо! – усмехнулся Бофор. – Вот это славная добыча! Вы знаете, кто сегодня во дворце стоит на карауле?

– Поручик Карро, ваша светлость.

– Возвращайтесь во дворец и пришлите ко мне поручика Карро. Он в карауле, но я беру на себя ответственность за его отлучку из дворца.

Шевалье де Бельфон низко поклонился.

– Спешу исполнить приказание вашей светлости.

– И позаботьтесь, чтобы этот наглый проситель не улизнул из приемной! – крикнул герцог вслед де Бельфону.

Когда шевалье ушел, Бофор хрипло засмеялся сквозь зубы, а рыжебородое лицо его исказила дьявольская гримаса. Он полулежал в своем кресле и был похож на палача, нарядившегося в бархатную мантию герцога.

«Я был уверен, что ты попадешься в эту ловушку! – зловеще размышлял герцог. – Ты справился с моими трусливыми слугами в склепе, потому что умеешь владеть шпагой. На этот раз ты от меня не уйдешь… Простак! Глупец! Сам пришел отдаться в мои руки! Ты надеешься на свою правоту… Но я заставлю тебя почувствовать могущество того, кому ты вздумал противиться! Из Бастилии тебе каким‑то непонятным образом удалось бежать… Но такое не повторится. На этот раз мы постараемся, чтобы ты не смог бежать… Чтобы за чашкой чая я при случае смог бы сообщить королю, – мол, ваше величество, известный вам Марсель Сорбон умер…»

Камердинер доложил о прибытии поручика Карро из дворцового караула. Надменным жестом герцог приказал впустить его. Тот немедленно появился на пороге и почтительно склонился перед всемогущим герцогом.

– Поручик Карро, сейчас я дам вам поручение – очень важное поручение! – обратился Бофор к молодому офицеру. – Точным и решительным исполнением этого поручения вы можете обратить на себя внимание нашего всемилостивейшего короля и получить патент на чин капитана.

– О, это блестящая возможность, ваша светлость! И ею я буду обязан только милости светлейшего герцога! – вежливо ответил поручик Карро.

– Дело несложное. Требуется только решимость, поручик, – продолжал герцог. – В первой приемной королевского дворца находится проситель по имени Марсель Сорбон – запомните это имя.

– Марсель Сорбон, – повторил Карро.

– Вам его укажут шевалье де Бельфон и камердинер Гаспар. Этого просителя подозревают в покушении на жизнь короля, и вы должны немедленно арестовать его! Но во избежание всякой огласки и замешательства пригласите его следовать за собой и отведите в отдельную комнату. Там, предварительно окружив своими людьми, арестуйте его. Имейте в виду, что он малый решительный и всегда носит при себе оружие. Вам придется действовать быстро… И этим вы докажете, что заслуживаете патент на капитанский чин.

– Я в точности исполню приказ, ваша светлость, – заверил поручик, поклонился и направился к выходу.

– Еще одно слово, поручик! – окликнул его герцог. – Не знаете ли вы, когда отправляют очередную партию каторжников в Тулон?

– На днях, ваша светлость. В военной тюрьме находятся двенадцать или тринадцать арестантов, приговоренных к галерам.

– Значит, на днях… А не знаете ли вы, кто поведет партию и будет смотреть за арестантами?

– Капрал Тургонель, ваша светлость.

– Тургонель? Что это за человек?

– Он постоянно конвоирует каторжников и превратился в настоящего палача, – ответил Карро, брезгливо морщась.

Такой ответ доставил герцогу удовольствие.

– Настоящий палач! – повторил он чуть ли не с восхищением. – Отлично, капитан Карро! Пришлите капрала Тургонеля ко мне и отправьте того, кого вы арестуете, в военную тюрьму – под надзор капрала Тургонеля. Все ли вы точно поняли?

– Все понял, ваша светлость.

– Чем скорее исполните приказание, тем быстрее получите патент, – прибавил герцог.

Карро поклонился и вышел. Герцог снова остался один в своем кабинете.

Наступил вечер. Слуга внес канделябр с зажженными свечами.

«Настоящий палач! – повторял себе герцог после ухода лакея. – Дело подходящее! Этот капрал Тургонель возбуждает мое любопытство… Он конвоирует каторжников в Тулон… Дни и часы твоей жизни сочтены, незаконнорожденный! Узнаешь ты у меня!.. Еще ничей язык не дерзал безнаказанно грозить герцогу Бофору! Ты раскаешься в своих словах!»

Лакей доложил о приходе капрала Тургонеля. Герцог приказал ввести его. Капрал вошел и остановился у порога, вытянувшись по–военному в струнку.

Бофор внимательно посмотрел на капрала. Это был солдат атлетического сложения с воинственным выражением на бородатом лице. У него была большая голова и длинные руки с огромными кулаками. Он, не моргая, смотрел на герцога.

– Подойдите ближе, капрал, – велел Бофор.

Тургонель почти строевым шагом приблизился к герцогу.

– Светлейший герцог приказал мне явиться, – произнес он густым басом.

Бофор любовался мускулистой, богатырской фигурой Тургонеля.

– Вы конвоируете партии каторжников в Тулон?

– Так точно, ваша светлость.

– Вы по–прежнему все еще капрал, Тургонель?

– К моему прискорбию, ваша светлость.

– Вас, должно быть, пропустили в списках. Вы могли бы носить мундир поручика, Тургонель. Я вас не забуду.

Тургонель упал перед герцогом на колени.

– Светлейший герцог осчастливил бы меня! – пробасил он. – Другого желания я не имею!

– Когда отправляется следующая партия арестантов, Тургонель?

– Завтра, светлейший герцог.

– Сегодня вечером к вам привезут еще одного арестанта. Сейчас поручик Карро везет его в военную тюрьму. Этот арестант – опасный преступник. Зовут его Марсель Сорбон. Поручаю его вашему особому вниманию, Тургонель. Охраняйте его так, чтобы он ни под каким видом не бежал!

– У меня никто не убежит, светлейший герцог. Еще ни разу от меня не убежал ни один каторжник!

– А лучше пристрелите его, – продолжал герцог. – Он – опасный молодчик. Он может учинить бунт среди каторжников, лишь бы ускользнуть…

– Ну, со мной никто не посмеет вести такую игру, ваша светлость. При малейшем признаке неповиновения или упрямства я велю бить их, собак, плетьми, пока они не перестанут шевелиться!

– Так и надо, капрал! – с удовольствием воскликнул герцог.

– Какие там заботы о каторжнике, ваша светлость? Умер он в дороге – тем лучше!

– Запомните Марселя Сорбона! – сказал герцог. – Он отправлен на галеры до самой смерти – чтобы лишить его возможности вредить другим. Если он умрет в дороге, Тургонель, так это ваше дело… И если вы доложите об этом здесь, у меня, вас будет ждать награда.

– Если светлейший герцог будет помнить Тургонеля, который уже пять лет состоит в армии капралом, то все будет в порядке, – ответил Тургонель, опустившись перед герцогом на колени. – А Тургонель такой малый, что из благодарности готов на все, светлейший герцог!..

– Я не забуду вас, Тургонель. Во всяком случае, мне напомнит о вас донесение об арестанте Марселе Сорбоне. Ступайте, капрал, и позаботьтесь, чтобы завтра непременно состоялась отправка каторжников.

Тургонель поднялся с колен, перед выходом еще раз низко поклонился герцогу и вышел из кабинета, запоминая полученные инструкции.

Марсель сидел в первой приемной королевского дворца. Он терпеливо ждал аудиенции у его величества. Прошло около часа, и Марсель обратился, наконец, к камердинеру Гаспару, стоявшему у дверей.

– Сколько мне еще ждать?

– Подождите еще несколько минут, – ответил камердинер.

Наступил вечер.

Внезапно в приемную вошел офицер и огляделся. Марсель видел, как он обратился к камердинеру Гаспару и как тот указал ему на Марселя. Наконец‑то, подумал он, этот офицер отведет его в кабинет короля…

Действительно, офицер подошел прямо к нему.

– Как ваше имя? – спросил он сухо.

– Марсель Сорбон.

– Следуйте за мной, – велел офицер.

Не подозревая об опасности, Марсель пошел за ним.

Они прошли по длинному дворцовому коридору и вошли в караульную комнату. Здесь по знаку офицера на Марселя набросились солдаты, обезоружили и связали его.

– Это засада, не достойная вас! – с презрением крикнул Марсель офицеру. – Негодяй! Грязный подручный герцога Бофора!

– Молчите, если вам дорога жизнь! – огрызнулся Карро.

– Я не боюсь смерти! Но я чувствую отвращение к наемным убийцам! – гордо ответил Марсель. – Я не могу противостоять насилию с вашей стороны… Тогда пусть падет на вашу голову расплата за все, что случится дальше!

– В военную тюрьму его! – приказал Карро солдатам.

Караул вывел Марселя во двор и через большие ворота на улицу, где сгущался вечерний сумрак.

Строго охраняемая каменная военная тюрьма находилась на окраине города. Туда и отвели солдаты Марселя Сорбона.

XXV. ГОРЕ НЕВЕСТЫ

Мушкетер Виктор Делаборд долго ждал у версальской гостиницы возвращения своего друга. Наступил вечер, а Марсель все еще не появлялся. Виктор стал склоняться к мысли, что опасения его были не напрасны и что Марсель не возвратится из дворца никогда. Его, должно быть, арестовали, и до короля он так и не добрался. Не исключено, что Марсель уже в тюрьме, во власти герцога Бофора.

Виктор Делаборд стоял и думал, что же теперь ему делать. На возвращение Марселя у него не осталось никакой надежды. Наконец мушкетер пошел бродить вокруг дворца и как бы между прочим спросил у одного из часовых, кто сегодня командует караулом. Имя поручика Карро ничего не говорило Виктору – такого офицера он не знал.

Тогда мушкетер постарался разведать, не было ли во дворце ареста. С трудом, после долгих хождений, ему удалось‑таки узнать, что караул увел из дворца какого‑то арестанта. Хотя подробностей узнать не удалось, но и этого для Виктора было вполне достаточно, чтобы убедиться, что арестован именно Марсель.

Куда повел его дворцовый караул? Этот вопрос больше других занимал мушкетера. Ему было ясно, что при аресте старались не возбуждать лишнего шума, потому и увели с черного хода… Но вот куда? В Бастилию?.. Это казалось Виктору вероятней всего.

Глубокой ночью отправился он на своем коне обратно в Париж, ведя в поводу лошадь Марселя.

Уже светало, когда Виктор вернулся домой. Передав слуге лошадей, он пешком отправился к Бастилии. Там по подъемному мосту прохаживался часовой.

– На одно слово, дружище! – окликнул Виктор старого служаку.

По давно заведенному обычаю на мушкетеров смотрели как на офицеров, поэтому часовой с готовностью отозвался на приглашение к разговору.

– Скажи‑ка мне, – обратился к нему Виктор, – ты ведь стоишь тут с часу ночи, не правда ли?

– Да, господин мушкетер, с часу ночи.

– Не привезли ли в крепость за это время кого‑нибудь?

Часовой с минуту подумал.

– Нет, господин мушкетер, никого не привозили.

– И до часу также не привозили?

– Нет, господин мушкетер, я был в караульной комнате и должен был знать, если бы привезли кого‑нибудь.

Итак, в Бастилии Марселя не было. Но куда же его дели? Без сомнения, ему нашли местечко еще краше Бастилии.

Вернувшись в город, Виктор, вспомнив об Адриенне, решительно направился к гостинице «Голубой щит».

Адриенна в беспокойстве и страхе сидела в своей крошечной комнате возле окна, обвитого виноградными лозами. Разлука с милым Марселем и мысль, что, быть может, она никогда больше его не увидит, вызывали у нее новые и новые слезы. С заплаканными глазами, одетая во все черное – в знак траура по умершей Серафи, – сидела девушка у окна, когда в дверь постучали. Адриенна в испуге вскочила и сказала: «Войдите!»

Дверь отворилась, и вошел Виктор Делаборд. Серьезное, озабоченное выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

– Вы пришли без Марселя? – спросила Адриенна, бледнея.

– Выслушайте меня спокойно, Адриенна. Надо действовать очень обдуманно. Малейшая опрометчивость может все испортить, – ответил мушкетер.

– Святая Дева! Что же случилось?

– Случилось то, чего я опасался, – ответил Виктор. – К сожалению, Марсель не обращал внимания на мои предостережения…

– И опять попал в руки герцога! – догадалась Адриенна. – Скажите, Виктор, он погиб?

– Что случилось с ним в Версальском дворце, я не знаю. Но Марсель до часу ночи не вернулся оттуда. Мне удалось узнать, что вечером во дворце кого‑то арестовали…

– Его! Его! Это Марселя арестовали! У меня было предчувствие…

– Я тоже боюсь, что арестован именно он.

Адриенна спрятала лицо в свой белый платок.

– Значит, все пропало… – прошептала она.

– Будем уповать на Бога, – сказал мушкетер.

– Я знаю, что герцог не успокоится до тех пор, пока не увидит перед собой труп Марселя. Я‑то его знаю, этого бесчеловечного изверга!.. А Марсель был так неосторожен.

– Если бы Марселя каким‑то образом умертвили, я бы услышал об этом во дворце. Нет, он, конечно, жив, но… Я боюсь другого, не менее ужасного…

– Чего вы боитесь, Виктор? – спросила она, обращая на него беспокойный взгляд своих больших глаз.

– Это только предположение… – ответил он. – Мне и самому еще не хочется верить в эту догадку…

– Предполагайте самое ужасное, Виктор, верьте самому невероятному, и вы будете к истине ближе всего! – воскликнула Адриенна. – Мне ли вам говорить, что Бофор – дьявол в человечьем обличье. Когда он кого‑нибудь возненавидит, то ни перед чем не остановится. Вспомните, что вынесла несчастная мать Марселя! У меня сердце разрывалось при виде ее мучений. Изверг, загнавший свою сестру в могилу, сумеет придумать самое ужасное, чтобы только устранить ненавистного племянника…

– В таком случае мое опасение может быть небезосновательным, – с мрачным видом сказал Виктор. – Я случайно узнал, что сегодня или завтра в Тулон отправляют партию арестантов.

– В Тулон? На галеры? – спросила Адриенна с дрожью в голосе.

– Повторяю, что наверняка я этого не знаю. Мне только пришло в голову, что раз отправляется партия каторжников…

– Каторжник! Марсель на галерах! – разрыдалась Адриенна.

– Тише, тише, успокойтесь, – уговаривал Виктор. – Нам некогда падать духом, надо действовать, надо решаться на что‑нибудь. Прежде всего надо попробовать удостовериться, имеет ли моя догадка какое‑нибудь основание или нет. В соответствии с этим мы и будем действовать дальше. Пока я жив и пока вы будете помогать мне, Марсель не пропадет.

Адриенна тотчас же горячо поддержала его.

– Да, да, Виктор, вы правы, напомнив мне о моем долге. Пока мы с вами живы, у Марселя на свете есть два человека, готовые с радостью пожертвовать всем, чтобы его спасти. Я постараюсь быть мужественной, Виктор, и обещаю, что больше вы не увидите меня в таком отчаянии. В самом деле, надо действовать, а не плакать!

– Вот так‑то лучше, моя милая! Вы вполне достойны быть невестой Марселя. Ну а теперь я ухожу, чтобы разузнать, не находится ли он среди арестантов, отправляемых в Тулон. Едва я соберу сведения, я тотчас вернусь и расскажу вам обо всем. Только не унывайте. Еще не все потеряно.

И мушкетер ушел.

Адриенна снова осталась одна в своей комнатке и погрузилась в глубокую задумчивость. Что же будет? Неужели Марсель действительно попал в число каторжников?.. Она знала, что арестантов, ссылаемых на галеры, всегда проводят под конвоем через Париж. Надо непременно увидеть этих несчастных и удостовериться…

Любопытная хозяйка гостиницы пришла наверх, приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

– Я вижу, у вас тут нет ни господина мушкетера, ни юноши. Вы одни… Я принесла вам поесть… Но что же вы ничего не кушаете? – заметила она, увидев нетронутый обед. – Так нельзя! И глаза у вас опять красные от слез!..

– Оставьте, пожалуйста, меня, – прервала ее Адриенна.

– Но ведь вы совсем зачахнете! – продолжала хозяйка заботливо.

В эту минуту на пороге показался толстяк–хозяин, и вид у него был напуганный.

– Они вас ищут! – приглушенным тоном сказал он Адриенне. – Уходите через заднюю дверь…

– О ком ты говоришь? – спросила хозяйка. – Кто ищет ее?

– Слуги герцога Бофора! Вон они крадутся к дому, – ответил хозяин. – Скорее всего, они заметили давеча господина мушкетера и догадались, что напали на след…

– Святая Дева… – прошептала Адриенна.

– Они вас ищут, это верно, – заметила и хозяйка. – Но если вас найдут здесь, то и нам несдобровать.

– Нельзя терять ни минуты! – обратился к Адриенне хозяин. – Я сейчас пойду к ним навстречу, стану угощать их вином и задержу их немного. А вы уходите с черного хода.

– Да, вы не можете здесь оставаться, – подтвердила хозяйка.

Хозяин поспешно вышел из комнаты.

– В вашем распоряжении несколько минут, даже, может быть, четверть часа, чтобы скрыться. Я не пожалею вина и постараюсь подольше задержать их, – добавил он, спускаясь по лестнице.

– Ради всех святых, скорее! – торопила Адриенну хозяйка. – Подумайте, что будет, если вас найдут герцогские слуги!

– Вы правы! – согласилась Адриенна. – Вы не должны подвергаться опасности из‑за меня…

И они с хозяйкой тоже поспешили вниз по лестнице.

– Я выпущу вас через заднюю дверь. Она выходит во двор, примыкающий к Сене. Из двора вы по берегу выйдете на пустырь, а там – куда глаза глядят… А мы задержим слуг, пока вы не уйдете подальше…

Адриенна хорошо понимала, что эти люди, которым Марсель так щедро заплатил за ее пребывание у них, при первой же опасности изо всех сил стараются отделаться от нее. Она была всеми покинута, одинока. Куда бежать ей от преследователей?

Между тем слуги герцога с одобрительными возгласами принялись за вино, предложенное им хозяином. Угостившись хорошенько, они намеревались продолжать поиски Адриенны, полагая, что она находится где‑нибудь поблизости, так как именно в этих местах постоянно появлялся мушкетер.

Хозяйка выпустила девушку через маленькую дверь и поспешила к своему мужу, старавшемуся развлечь герцогских слуг.

Когда сыщики увидели хозяйку, то обратились к ней с вопросом, не под ее ли покровительство отдана молодая девушка, которую они разыскивают.

– Сохрани Боже, господа! – воскликнула хозяйка. – Ни о какой девушке я ничего не знаю.

– Знаете вы или нет, а она должна быть где‑то поблизости…

– Да, у меня уже была подобная история, – со смехом проговорил хозяин. – Тогда два мушкетера искали одну девушку… И смешно же все это было!

– Рассказывай и наливай! У нас еще хватает времени! – в один голос заявили герцогские слуги, сгрудившись вокруг стола, где, лукаво усмехаясь, стоял хозяин с кувшином в руках.

– Презабавная история, господа, – продолжал он. – Мушкетеры искали девушку, а она, действительно, была у меня в доме. Но так как у них в горле очень пересохло, то вино соблазнило их больше, чем девушка. Я налил им полные кружки, и они стали пить. Но пока они пили, девушка убежала от них через заднюю дверь и таким образом ускользнула из их рук…

Слуги озадаченно переглянулись.

– Не заговариваешь ли ты нам зубы? – спросил один из слуг, подозрительно оглядывая дом.

– Обыщите дом, если не доверяете мне! – возопил хозяин с видом оскорбленного достоинства.

– А что это там, на реке? – вдруг воскликнул один из слуг, показывая на Сену.

– Какая‑то девушка переправляется на другой берег… – заметил второй.

– Да ведь это она! Которую мы ищем! Разве не узнаете? – всполошился третий.

Слуги вскочили и выбежали с криками:

– Ловите ее!.. Не выпускайте!.. Надо взять другую лодку и догнать!..

Хозяин посмеивался им вслед.

– И про выпивку совсем забыли! – развел он руками. – Кружки недопитыми оставили! – И он весело рассмеялся.

Герцогские слуги метались по берегу, тщетно искали лодку, потом побежали к ближайшему мосту. А лодка, в которой сидела Адриенна, уже миновала середину реки.

XXVI. ПО ДОРОГЕ НА ГАЛЕРЫ

Когда солдаты дворцового караула привели Марселя в военную тюрьму, капрала Тургонеля там еще не было. Солдаты сдали арестованного тюремной страже. На всю тюрьму была только одна свеча у дверей, и поэтому не удивительно, что солдаты, стоявшие на карауле, не могли рассмотреть нового арестанта и запомнить его в лицо.

Тяжелая тюремная дверь захлопнулась. Дворцовый караул удалился. Солдаты тюремной стражи показали Марселю свободную постель в темном углу и тоже ушли.

В длинной узкой камере было довольно темно. Каторжники сидели и лежали на мешках, набитых соломой. Марсель покорился своей участи, не роптал, не возмущался, не проклинал свою судьбу и не жаловался. Он молча прошел в темный угол, опустился на жалкую постель и глубоко задумался о своей судьбе.

Некоторое время спустя большая желтая дверь вновь отворилась, и на пороге появилась атлетическая фигура капрала. Вслед за ним вошли три солдата, выделенные для усиления ночного караула. Сам Тургонель, похоже, не совсем твердо держался на ногах. Солдаты перемигивались – начальник опять хватил лишку.

– Где новый арестант Марсель?.. – Тургонель забыл его фамилию и пробормотал что‑то похожее на «Сорбон».

– Он там, господин капрал, – ответили солдаты, указывая в тот угол, где сидел Марсель.

Но у Тургонеля, вероятно, не было охоты заниматься новичком.

– Завтра в пять часов трогаемся, – сказал он. – Приготовьтесь!

Тургонель вышел из камеры, и вскоре в ней настала глубокая тишина. Каторжники поспешили лечь спать – они слышали слова капрала и знали, что завтра отправятся в далекий путь.

Марсель понуро сидел на своем мешке с соломой. Страшная участь ждала его. Вместе с другими каторжниками он должен идти в Тулон. Вместе с ними, прикованный цепями к веслам, должен выполнять тяжелую галерную работу. Там будут напрасны все жалобы и стоны. Герцог избрал хорошее средство, чтобы устранить ненавистного ему незаконнорожденного, сделать его навеки безвредным.

Марсель содрогнулся при одной мысли о грядущем. Спать он не мог – перед ним стоял образ тоскующей Адриенны.

Время тянулось медленно. Наконец через узкие окна в высоком потолке забрезжил серый рассвет.

С рассветом в тюрьму явился чиновник со списком каторжников, отправляемых на галеры. Тургонеля еще не было.

Чиновник начал медленно читать имена каторжников, объявляя каждому срок заключения в каторжной тюрьме. Марселя он назвал третьим и произнес приговор: «Пожизненно».

Услышав свое имя, Марсель поднялся с места и вышел вперед, как это делали остальные его товарищи по несчастью. Однако, услышав ужасный приговор, он попытался возразить, попросил произвести расследование своего дела. Но солдаты прикладами оттолкнули его от чиновника, и на середину камеры шагнул следующий по списку каторжник.

Но вот дверь снова отворилась, и в камеру вошли Тургонель и еще несколько чиновников. Чтение имен продолжалось своим порядком.

– Марсель Парон, – произнес громким голосом чиновник, выкликавший каторжников.

Вперед выступил каторжник, внешне слегка похожий на Марселя. Тургонель подошел к нему и внимательно осмотрел его.

– Пожизненно, – прибавил чиновник.

– А–а, так это ты… – пробормотал Тургонель.

Между тем рассвело. Тургонель как начальник партии принял от чиновника список и акты четырнадцати каторжников. С важным видом он просмотрел бумаги, делая вид, будто еще раз перечитывает их. Однако присутствующие знали, что читать он не умеет и таким образом лишь старается скрыть свою безграмотность.

После просмотра бумаг Тургонель своим зычным голосом объявил каторжникам правила, которые они должны будут соблюдать в дороге. В этих правилах, между прочим, значилось, что всякая попытка к бегству, всякое сопротивление наказывается смертью. А свирепая внешность Тургонеля как бы говорила, что он, не моргнув глазом, исполнит это предписание.

– Свяжите их парами! – приказал он солдатам.

Всех каторжников связали веревками так, что правая рука одного была привязана к левой руке другого. Так, попарно, они вышли из здания тюрьмы и построились на тюремном дворе в колонну.

Тургонель и солдаты вскочили на лошадей. Капрал поехал впереди. Два солдата следовали по бокам, а два замыкали колонну.

К полудню отряд достиг Парижа. Но повели каторжников по окраинам города, вдоль старых крепостных валов.

На одной из улиц предместья каторжники увидели толпу любопытных. Взгляд Марселя скользнул по толпе, и Марсель вздрогнул – под деревом стояли Адриенна и Виктор Делаборд. Взгляды их встретились, Адриенна узнала его, пошатнулась, но Виктор и какая‑то женщина поддержали девушку.

Теперь Виктор и Адриенна знали судьбу Марселя.

Сердце Марселя болезненно сжалось. Горе Адриенны передалось и ему. И ни прощального поклона, ни слова, ни какого‑либо знака не посмел подать им Марсель.

В небольшой деревушке за городом был сделан привал. Каторжникам принесли еду, и они, сильно проголодавшиеся в дороге, с жадностью набросились на нее.

Тургонель непрестанно потягивал вино в сторонке от солдат и каторжников. Когда же обед закончился, он с вызывающим видом подошел к каторжникам, осмотрел их пьяным злобным взглядом и приказал трогаться в дальнейший путь.

Марсель Парон, должно быть, пользовался особым вниманием капрала – тот постоянно наблюдал за ним. Тургонель явно путал его с Марселем Сорбоном и ждал удобного случая, чтобы исполнить пожелание герцога.

После двадцати часов безостановочного пути колонна прибыла в город Фонтенбло. Каторжники страшно устали, однако никто не смел сказать об этом. А капрал и солдаты не чувствовали усталости потому, что все время ехали верхом. К счастью, Тургонель приказал сделать в Фонтенбло привал.

На окраине города был трактир, а при трактире сарай. В него‑то и поместили каторжников. Утомленные люди как были связаны парами, так и повалились на солому. Многие заснули, даже не дотронувшись до пищи.

Охранники расположились возле сарая и ужинали с большим аппетитом. Тургонель же ушел в трактир, потребовал там вина и опустошал кружку за кружкой.

Каторжник Парон, знавший, должно быть, права каторжников, не хотел оставаться привязанным на ночь к своему товарищу.

– Эй вы, снимите веревку с моих рук! – потребовал он у солдат. – Разве вы не знаете, что на ночь нас надо развязывать?

Однако солдаты, не обращая внимания на его слова, продолжали ужинать. Тогда Парон поднялся на ноги и, двинув кулаком в бок своего товарища, не желавшего следовать за ним, потащил его за собой к солдатам.

– Вы что, не слышите? – закричал он. – Вы обязаны на ночь снять с нас веревки!

– Сегодня никого не будем развязывать, – ответил ему один из солдат. – Капрал приказал ни с кого не снимать веревок.

– Капрал? Что за капрал? – продолжал скандалить Парон, пришедший в ярость. – Что мне капрал? Я не хочу спать связанным и имею право требовать, чтобы меня развязали.

– Веди себя спокойно! – приказал ему один из солдат. – Не забывай, что ты каторжник и любая попытка к сопротивлению наказывается…

– Я требую того, чего имею право требовать! Позовите капрала! Он подтвердит, что я имею право требовать, чтобы меня развязали на ночь!

Солдаты посовещались между собой, и один из них пошел в трактир, где сидел Тургонель. Лицо его было уже багровым от чрезмерных возлияний.

– Что тебе? – недовольным тоном прорычал капрал.

– Я пришел доложить, господин капрал, что один из каторжников требует, чтобы с него на ночь сняли веревки, – ответил солдат.

– Как он смеет чего‑то требовать, пес поганый? – заревел Тургонель. – Каторжник ничего не смеет требовать, он останется связанным – и баста! Иди!

– Он требует, чтобы я позвал вас, господин капрал, и утверждает, что имеет право требовать.

– Тысяча чертей! – взорвался Тургонель. – Как он смеет, каналья!..

– Я обязан был доложить, господин капрал…

– Конечно, ты обязан был доложить… Идем. Я покажу этой собаке, что значит нарушать порядок… – ворчал Тургонель, выходя вместе с солдатом из трактира.

Большое количество вина, выпитого Тургонелем, привело его в сильное возбуждение. Подойдя к сараю, он толкнул ногой дверь и сразу же увидел стоявшего посреди сарая Парона.

– А–а, так это ты! – сказал он, вспомнив пожелание герцога Бофора. – Так–так… И чего же ты хочешь?

– Я имею право требовать, господин капрал, чтобы меня развязали на ночь, – ответил Парон.

– А я приказал, чтобы сегодня веревок ни с кого не снимали, – сказал Тургонель.

– Это против правил! – настаивал Парон. – Снимите с меня веревку!

– Сейчас ты, непокорный пес, получишь! – в бешенстве заорал капрал. – Заколите шпагами этого смутьяна! Это будет хорошим уроком для других!

Солдаты набросились на упрямого каторжника, и через несколько секунд он, обливаясь кровью, повалился на солому.

– Теперь он свободен! Теперь его требование выполнено! – со злобной усмешкой пробасил Тургонель, когда веревка была снята с руки истекавшего кровью каторжника. – Эй вы! – Капрал повернулся к остальным каторжникам, с ужасом глядевшим на тело товарища, которое билось в предсмертных судорогах. – Запомните, такая же участь ждет каждого, кто осмелится перечить начальству!

Несчастный Парон судорожно бился на окровавленной соломе в последних предсмертных конвульсиях. Над ним возвышалась туша торжествующего Тургонеля. Он был рад, что так быстро представился удобный случай исполнить желание герцога Бофора и таким образом заслужить его награду.

– Поезжай в город и скажи в карауле, что здесь казнен один из каторжников, – приказал он солдату, а сам, как ни в чем не бывало, пошел обратно в трактир допивать свое вино.

Вскоре солдат доложил Тургонелю о прибытии капрала из городского караула вместе с патрулем.

Тургонель встал из‑за стола и тяжелой походкой вышел во двор.

– Где каторжник? – спросил капрал из Фонтенбло.

– Вот он, – ответил солдат, открывая дверь сарая.

– Отнесите тело в помещение городского караула, – сказал Тургонель капралу. – И пошлите донесение в Версаль, что каторжник – а его имя я вам скажу – казнен в Фонтенбло.

Солдаты вынесли тело из сарая и положили его на носилки. Негодование так исказило лицо покойного, что его совершенно нельзя было узнать.

– Несите его в караульню, – приказал капрал. – И положите в погребе, так как сперва надо послать донесение в Версаль.

Солдаты подняли на плечи носилки с телом и понесли на городскую гауптвахту. Капрал же пошел вместе с Тургонелем в трактир, и там оба заказали по кружке вина.

– А теперь скажи, – обратился капрал к Тургонелю, – как зовут этого каторжника? Я ведь должен указать его имя при составлении донесения.

– Конечно, капрал, конечно! – согласился Тургонель и, вытащив из кармана список каторжников, положил его перед собой на стол и стал протирать глаза, словно, не мог разобрать мелкие буквы. – Прочитай‑ка мне, пожалуйста, подряд все фамилии, – попросил он капрала, – а я скажу имя казненного. При свете свечи я что‑то плоховато вижу.

Капрал взял список и стал читать имена каторжников. Когда он произнес: «Марсель Сорбон», – Тургонель коснулся его руки.

– Довольно! Вот этот, – сказал он.

– Значит, Марсель Сорбон, – повторил капрал, записывая имя. – Убит за сопротивление патрулю в пути следования на галеры.

– Совершенно верно, капрал! – подтвердил Тургонель. – И прибавьте еще – убит по приказу Тургонеля.

Капрал записал и это, а Тургонель опять сунул список в карман.

С формальной стороны инцидент был исчерпан. Капрал из Фонтенбло допил свое вино, попрощался и ушел.

Тургонель, просидев допоздна в трактире и до отвала напившись вина, тоже пошел отдыхать.

«Хе–хе, – самодовольно посмеивался он про себя. – Светлейший герцог скажет: «Ну и молодец, этот Тургонель! Надежный парень! Не успели каторжники дойти до Фонтенбло, а уж он постарался, чтобы этот Марсель не то Сорбон, не то Парбон, – этот проклятый каторжник замолк навеки». Светлейший герцог теперь позаботится, чтобы я, наконец, получил заслуженный мундир поручика. Хе–хе, надо уметь вовремя услужить и показать свою преданность высокопоставленным особам!..»

Вполне довольный собой, Тургонель с громким храпом проспал до середины дня. А когда встал, то увидел, что солдаты уже выводят каторжников во двор. Теперь их осталось тринадцать человек. И Тургонель повел свою колонну дальше. Каторжникам и конвою предстоял долгий путь.

Когда они достигли Тулона, то некоторые из каторжников едва переставляли ноги. Марсель, правда, благодаря своей молодости и сильной натуре, дошел до Тулона довольно бодрым.

Колонна направилась в расположенную вблизи города галерную тюрьму, которая со всех сторон была обнесена высокими и толстыми стенами. Массивные ворота со скрипом распахнулись перед каторжниками, караул тюрьмы встал под ружье, и глухой барабанный бой известил о новом пополнении.

Тургонель въехал во двор тюрьмы и пропустил мимо себя колонну измученных каторжников. Затем тяжелые ворота захлопнулись, и каторжников отгородила от внешнего мира высокая и крепкая стена.

XXVII. КОРОЛЬ И НИЩАЯ

– И вам все еще не удалось, маршал, напасть на след пропавшего без вести юноши? – спросил король маршала Ришелье, выходя с ним из Версальского дворца в сад.

– К сожалению, ваше величество, все мои попытки были напрасны, – ответил Ришелье. – Все, что я узнал, сводится к тому, что во время его бегства из крепости ему помогал один из мушкетеров.

– Мушкетер? Значит, надо созвать весь полк и навести справки.

– Я так и сделал, но среди собравшихся мушкетеров не было того, кто помогал заключенному бежать из Бастилии.

– Молодые офицеры, вероятно, боятся ответственности, маршал, и предпочли промолчать. Надо было посулить какую‑нибудь награду…

– Не думаю, ваше величество, чтобы подобное средство можно было применить к этому полку, – ответил Ришелье. – У меня ведь племянник служит в мушкетерах. И я знаю, что среди них нет ни одного, способного скрывать истину из боязни наказания. Нет, ваше величество, очевидно, по другой причине мне не удалось найти приятеля этого молодого человека. Большая часть мушкетеров находится в отпуске, и друг нашего юноши, я уверен, в их числе.

– А герцог Бофор?.. – спросил Людовик.

– Герцог должен с минуты на минуту явиться сюда, ваше величество, так как я сообщил ему, что вы желаете его видеть, – ответил маршал Ришелье, неторопливо шагая рядом с королем между фонтанами, которые окутывали сверкающие на солнце, переливающиеся радугами брызги.

В это время из боковой аллеи вышел капитан Шуазель и быстрыми шагами направился навстречу королю.

– Вы спешите с докладом ко мне, капитан? – обратился Людовик к офицеру, состоявшему при нем для поручений и услуг.

– Точно так, ваше величество! – ответил Шуазель.

– Ваше донесение?

– Найденный мной след ведет к герцогу Бофору, ваше величество, – ответил Шуазель. – Герцог может сообщить, где находится Марсель Сорбон.

– А вот и герцог! Отлично! – воскликнул король и обратился к приближавшемуся Бофору, который, судя по всему, слышал последние слова: – Герцог, мне доложили, что вы должны знать, где находится интересующий меня…

– Юноша? – спросил Бофор, окидывая испытующим взглядом капитана Шуазеля.

– Его имя Марсель Сорбон, – напомнил король.

– Дайте мне припомнить, ваше величество… – слегка побледнев, ответил герцог. – А–а, знаю!

– Вы знаете, где Марсель Сорбон?

– Он оставил Париж, ваше величество, – ответил Бофор, наблюдая, какое впечатление произведут его слова на короля. – И мне… Мне не удалось остановить его. Я с несколькими слугами отправился за ним в погоню, но вскоре окончательно потерял его след.

– Вы не нашли его? – снова спросил король в раздумье.

– Все мои поиски были напрасны, ваше величество.

– Но Марсель жив, и вы тоже, герцог, знаете, что он жив. И я не хочу, чтобы вы впредь преследовали его, – сказал король. – Для этого я и позвал вас сюда. Теперь вам известна моя воля. Я не могу понять, из‑за чего вы так ненавидите этого юношу. И еще. Я желаю во что бы то ни стало отыскать его.

Король пошел дальше с Ришелье и Бофором. Шуазель с минуту постоял, глядя им вслед, а затем быстрым шагом направился во дворец.

– Ваше величество, у меня к вам большая просьба, – говорил между тем герцог. – Позвольте мне взять отпуск на несколько недель.

– Как? Разве вы не пользуетесь полной свободой, герцог? – спросил Людовик.

– Позвольте мне, ваше величество, на несколько недель покинуть двор, Версаль, Париж.

– Вы хотите искать Марселя?

– Нет… Я хочу употребить это время на свои личные дела, – ответил Бофор. – Мне предстоит путешествие, которое потребует много трудов и времени.

– Что же это за путешествие, кузен? Вы разбудили мое любопытство.

– Дело в том, ваше величество, что мне надо добыть значительные богатства, много лет тому назад потерянные или, лучше сказать, спрятанные от грабителей на итальянской земле. Я тогда перевозил только что полученное мной наследство. Но на берегу одной реки, близ города Павии, на меня напала шайка итальянцев в масках, должно быть разбойников… И мне ничего не оставалось делать, как бросить все мое богатство в воду. К счастью, оно было уложено в крепкие сундуки.

– Однако вы хорошо припрятали свое богатство, герцог, – заметил король. – Но, похоже, вы так же хорошо спрятали его и от самого себя… Вряд ли вы теперь найдете свои сундуки.

– И тем не менее я хочу попробовать. И прежде всего прошу у вас, ваше величество, письменный документ, утверждающий за мной право искать свои богатства и добыть их из реки, где они так долго лежали.

– Действительно, дело стоящее… – согласился король. – А велики ли капиталы?

– Они далеко превосходят все, что у меня есть сейчас.

– А вы не преувеличиваете, герцог?

– Клянусь вам, ваше величество, что не преувеличиваю!

– В таком случае не жалейте труда! А охранную грамоту вы получите. Я ручаюсь своей королевской властью, что никто не помешает вам в работе. Но мне интересно знать, как вы собираетесь извлекать сундуки со дна речки?

– Я нашел человека, который сделал замечательное открытие, – ответил Бофор. – Он недавно приехал из Мексики, где занимался добычей жемчуга. Родом он испанец, зовут его Жан Сегундо.

– И этого испанца вы хотите взять с собой, кузен?

– Он как раз пригодится для моего дела, ваше величество. Он много лет участвовал в добыче жемчуга на побережье Мексики, но применяемый там способ казался ему устаревшим. Обычно водолазы спускаются в глубину на канате, который обматывается вокруг пояса. А чтобы погружение шло быстрее, к ногам привязывают тяжелый камень.

– Но как они дышат под водой? – спросил король.

– Водолазы затыкают ноздри и уши ватой, чтобы в них не проникала вода. А к руке прикрепляют смазанную маслом губку. Содержащийся в губке воздух они вдыхают в себя. Но, конечно, хватает его ненадолго. Когда воздух кончается, они отвязывают камень, дергают за канат, и находящиеся в лодке товарищи вытягивают их на поверхность.

– И что же придумал ваш испанец?

– Жан Сегундо утверждает, – продолжал герцог, – что если вместо каната взять длинную трубку и вставить ее в рот, то водолаз может дышать через трубку. И, следовательно, гораздо дольше оставаться на глубине. Далее он говорит, что трико из резины совершенно защитило бы водолаза от воды. Теперь испанец занят изготовлением шлема, к которому бы крепилась дыхательная трубка, а перед глазами водолаза в шлеме будут плотно вставлены стекла.

– Клянусь честью, это остроумная мысль! – одобрил король. – Я начинаю верить, герцог, что с помощью водолазов вам удастся найти ваши сокровища.

– Я вполне уверен, ваше величество, что найду их, – ответил герцог, – потому что с трубкой и в водолазном костюме Жан Сегундо сможет провести под водой довольно много времени.

– Костюм этот уже готов?

– Нет еще, ваше величество, но на днях, по его словам, будет готова трубка длиной в сто локтей.

– А почему он не применил своего изобретения в Америке?

– Ему не хватало средств, да и никто не верил в его предприятие.

– Я хотел бы знать, герцог, каков будет результат вашей попытки… Когда вы отправляетесь в путь? – спросил король, поворачивая в ту часть сада, где для маркизы де Помпадур был построен небольшой дворец, известный под названием Трианон.

– Я отбываю на днях, ваше величество, – ответил Бофор.

В конце аллеи, куда свернул король, на камне сидела женщина. Она была крайне утомлена или больна. Лицо у нее было измученное, худое и бледное. Она сидела, сгорбившись и опустив плечи. Ее можно было принять за нищую. Старый темный плащ, покрывавший ее истощенную фигуру, от ветхости стал почти прозрачен. Темные волнистые волосы выглядывали из‑под рваного платка.

Женщине, должно быть, не хотелось показывать своего лица, так как она постоянно склоняла голову, однако тонкие и благородные черты лица, позволяли догадываться, что женщина видела на своем веку лучшие дни. Судя по ее лицу, можно было и теперь еще сказать, что когда‑то оно отличалось красотой и добротой, хотя горе и тяжелые удары судьбы избороздили его морщинами. По–видимому, она проделала далекий путь и, измученная и утомленная, присела отдохнуть.

Заметив короля и его свиту, женщина вздрогнула и хотела уйти, но было уже поздно – король заметил ее и остановился. Он во все глаза смотрел на нищую. Ее бледное, полное неизъяснимой грусти лицо живо напомнило ему ту, которую он любил больше всего в жизни и не мог забыть.

Странный, необъяснимый случай!

Бофор тоже заметил присевшую на камень женщину… И лицо его мгновенно омрачилось, и сам он невольно отпрянул назад. «Что это? – подумал он с легким ужасом. – Уж не привидение ли? Не Серафи ли вернулась с того света?»

Между тем король подал стоявшему за ним камергеру свой кошелек и указал на нищую. Взглянув на нее еще раз, он, подавленный воспоминаниями, продолжил свой путь.

Камергер подошел к нищей и подал ей кошелек с золотыми монетами.

– Мимо вас прошел его величество король Людовик, – сказал он. – Возьмите…

– Мне не надо подаяния, – прошептала женщина дрожащим голосом.

– Как? Вы не хотите взять такой богатый подарок? – в изумлении спросил камергер.

– Верните эти деньги королю. Я не нуждаюсь в них!

Этого камергер никак не ожидал. Он отошел от бедной женщины и, качая головой, последовал за королем, который не видел этой сцены.

XXVIII. СТОРОННИКИ МАРКИЗЫ

После встречи с королем капитан Шуазель тотчас отправился в покои маркизы де Помпадур. В приемной Шуазель встретил пажа Леона, хорошенького подростка лет пятнадцати из старинного гасконского рода. Леон ревновал Шуазеля. Он хотел быть поверенным своей повелительницы, а потому с затаенной ревностью смотрел на капитана, которому постоянно оказывали предпочтение.

– Доложи обо мне маркизе! – обратился к нему капитан.

Паж, в изящном камзоле из светло–голубого бархата, в белых панталонах и башмаках с пряжками, выпрямился и вздернул голову.

– Я не понимаю, господин капитан, – сказал он дрожащим от гнева голосом, – почему это вы называете меня на «ты»!

Шуазель удивленно посмотрел на него и улыбнулся.

– Потому что ты паж, – ответил он. – Вот когда станешь камер–юнкером или офицером, тебя тоже будут называть на «вы».

– Но ведь и вы, господин капитан, были пажом! – воскликнул Леон.

– Конечно, мой маленький гасконец, – с улыбкой произнес Шуазель. – И я тоже вынужден был терпеливо сносить, когда придворные говорили мне «ты». Если же ты думаешь, что скорее сделаешь карьеру, если тебе будут говорить «вы», то будь по–твоему. Мой любезный господин паж Леон, немедленно доложите обо мне вашей повелительнице маркизе де Помпадур.

Своим ироническим обращением Шуазель еще больше настроил Леона против себя. Однако паж повиновался и с вызывающим видом направился к маркизе. А через минуту он уже отворил дверь, приглашая тем самым Шуазеля войти.

Шуазель прошел в салон маркизы, ожидавшей его с нескрываемым нетерпением.

– Узнали вы что‑нибудь? – обратилась Жанетта к Шуазелю.

– Так точно, маркиза! У меня очень важные новости, но я чуть было не потерял их по дороге…

– Леон! Проследи в приемной, чтобы никто нам не мешал, – приказала маркиза пажу, и тот вынужден был удалиться.

Оставшись с Шуазелем наедине, маркиза вопросительно взглянула на него.

– У вас есть важные новости, и вы чуть было не потеряли их? – переспросила она. – Как же так? Разве можно потерять то, что знаешь?

– Я мог бы выдать тайну его величеству, – с улыбкой ответил Шуазель.

– Понимаю. Идя сюда, вы встретили короля, а он стал вас расспрашивать. И вы должны были отвечать.

– Конечно, но только на прямые вопросы, маркиза.

– А главную новость вы приберегли для меня? Вы надежный союзник, Шуазель! – сказала маркиза шутливо. – Так что же вы узнали?

– Марсель Сорбон найден, маркиза.

– А вы не ошибаетесь, капитан?

– Я ручаюсь за достоверность сведений.

– Вы так уверенно говорите, как будто он уже здесь, во дворце…

– Марсель Сорбон был во дворце, маркиза.

– Он был здесь? Так близко от короля?

– Да, он был в приемной его величества.

– И король знает об этом?

– Нет, маркиза.

– Марсель хотел видеть короля?

– Без сомнения.

– Он знает о своем происхождении?

– Ничего не могу сказать на этот счет.

– Зачем же он был в приемной?

– Мне сказали, что он хотел поговорить с королем.

– Неужели он не знает тайну своего происхождения…

– Мне кажется, маркиза, что Марсель знал только свою мать.

– Почему вы так думаете?

– Да ведь он ждал аудиенции у его величества, чтобы просить защиты от своего родного дяди, брата его покойной матери!

– Он был так близко! – проговорила маркиза с упреком.

– К сожалению, мы этого не знали.

– Когда он был в приемной?

– Третьего дня вечером.

– И король его принял?

– Если бы у герцога Бофора не было в приемной своих глаз и ушей, то весьма вероятно, что его величество удостоил бы этого просителя аудиенции.

– Вы полагаете, что герцог предугадал намерение своего племянника?

– Поручик Карро говорил мне, что герцогу было очень важно устранить Марселя Сорбона. В результате Карро с сегодняшнего дня уже капитан.

– Что вам говорил Карро?

– Он рассказал мне, не подозревая, как сильно я этим интересуюсь, что герцог велел ему арестовать просителя.

– В приемной короля?

– Герцог не обращает внимания на такие мелочи, маркиза.

– Но это так рискованно! Королю уже могли доложить просьбу юноши.

– И это не остановило бы герцога!

– И Карро арестовал Марселя?

– Он застал его в приемной и предложил ему идти за собой, а арестовал уже в караульной комнате, где сопротивление было безнадежным. Карро отлично справился с делом. И вот – он уже капитан.

– Ну, вас‑то он не обгонит. На днях вы направляетесь в действующую армию, и я надеюсь увидеть вас командиром полка. Но я еще не обо всем спросила. Карро арестовал Марселя. И что же он с ним сделал?

– Отправил его в военную тюрьму.

– В военную? К каторжникам? – воскликнула удивленная маркиза.

– Да, по приказу герцога Бофора.

– Этот Бофор – настоящий дьявол, – заметила маркиза. – Подобные поступки могут стоить ему положения при дворе. Я легко могла бы уничтожить его, но… но не следует наживать себе врагов, если нет серьезной причины вести войну. Итак, Марсель Сорбон и теперь все еще находится в военной тюрьме – среди каторжников?

– Вчера утром в Тулон отправлена партия каторжников, маркиза.

– А Марсель Сорбон?

– Без сомнения, и он в этой партии.

В эту минуту раздвинулась портьера, и в комнату вбежал Леон.

– Его величество король! – доложил он торопливо, бросая насмешливый взгляд на Шуазеля.

– Идите, капитан, – сказала маркиза, указывая на боковую дверь, – здесь вам никто не встретится.

Тут в комнату вошли королевские пажи.

На пороге появился Людовик. Маркиза радостно встретила его. Король поцеловал ей руку и подвел к креслу. Оба сели.

– Моя дорогая маркиза, – начал король, – я только что из Трианона и пришел, чтобы положить этот новый дворец к вашим ногам.

– Как? Новый дворец готов?

– И я прошу рассматривать его как вашу собственность, – добавил Людовик.

– Ах, как я рада! – воскликнула маркиза с притворным удивлением и восторгом – ей давным–давно было известно, что король выстроил для нее дворец, истратив на это несколько миллионов.

– Я знал, что эта мелочь доставит вам удовольствие, – сказал король, самодовольно улыбаясь. – И теперь ваше дело – обставить комнаты по своему вкусу.

– Я надеюсь, что стены его комнат будут часто видеть ваше величество, – ответила маркиза. – Но я, в свою очередь, хочу доказать вам свою благодарность, ваше величество.

– Вас никогда не застанешь врасплох, маркиза.

– Я хочу вас удивить, ваше величество…

– И приятно?

– Я никогда бы не осмелилась сообщить вам что‑нибудь неприятное, – проговорила маркиза с уверенной улыбкой, – и думаю, что в данном случае могу исполнить одно из самых горячих ваших желаний.

– Вы меня заинтриговали.

– Пожалуйста, ваше величество, не сочтите это нескромностью с моей стороны или желанием вторгаться в ваши тайны…

– Говорите же, маркиза!

– Недавно я узнала, ваше величество, что вы разыскиваете одного юношу по имени Марсель Сорбон.

– Вы узнали об этом? – с удивлением спросил король.

– Как только я узнала о вашем желании, ваше величество, я тотчас приложила все усилия, чтобы отыскать молодого человека.

– Это еще одно доказательство вашей нежной заботы и внимания ко мне, – сказал растроганный король. – Теперь я припоминаю, что однажды в разговоре я упоминал об этом юноше… Неужели вам удалось найти его?

– Да, ваше величество.

– Это действительно приятная новость, моя дорогая маркиза, и я вам за нее несказанно благодарен, – проговорил король, вставая. – Но где же Марсель Сорбон?

– На днях надеюсь доставить его вам, ваше величество, – ответила маркиза. – А пока пусть это будет моей тайной.

– Вы не можете себе представить, как я буду вам благодарен! Мне никак не удается найти его. Пожалуйста, маркиза, постарайтесь поскорее отыскать его. И чем скорее, тем лучше.

– Я обещаю вам, ваше величество, что вы скоро увидите Марселя, – сказала маркиза, провожая короля до дверей.

После ухода короля она, как бы продолжая мысленно разговаривать с ним, подумала: «Не заблуждайтесь, Людовик, будто я хочу отыскать этого парня из‑за того, что меня трогает ваша юношеская любовь! Я ведь тоже любила, Людовик… Но, соблазнившись богатством и блеском, я отказалась от счастья и любви. Вы, конечно, посмеялись бы надо мной, если бы я рассказала вам об этом. Лучше промолчать… Но не надейтесь, что я позволю какому‑то воспоминанию о вашей юношеской любви вытеснить меня из вашего сердца. Я разыщу Марселя, но воспользуюсь им лишь для того, чтобы упрочить свое положение…»

Внезапно в салон стремительно вбежал паж Леон и бросился маркизе в ноги, страстно прижимая к губам край ее платья.

– Леон, что это значит? – с легким испугом спросила маркиза. – И почему ты плачешь?

– О, это ужасно, маркиза! – воскликнул Леон, не в силах сдержать слезы. – Я лишу себя жизни! Я хочу умереть!

– Да в чем же дело, Леон? – спросила с улыбкой маркиза, подавая пажу руку и поднимая его с колен. – Что случилось? Что тебя так сильно расстроило?

– Я больше не могу переносить эти унижения!

– Унижения? Какие унижения, Леон?

– Капитан Шуазель говорит мне «ты»!

Маркиза громко расхохоталась. Выражение лица и слова пажа так рассмешили ее, что она долго не могла успокоиться.

Леон сквозь слезы изумленно смотрел на нее.

– Так он говорит тебе «ты»! – сквозь смех вымолвила наконец маркиза. – А что еще?

– Он – ваш поверенный, маркиза!

– И это тебя так волнует? Ну какой же ты смешной мальчик! Впрочем, что же это я? Ведь ты уже не мальчик – юноша! – поправила себя маркиза с комичной серьезностью.

– Да, юноша! А капитан все еще говорит мне «ты»! Я ненавижу этого капитана!

– Успокойся, Леон, мы его удалим от двора.

– Правда? О, как вы добры, госпожа маркиза! И тогда я буду исполнять ваши секретные поручения?

– Разве ты так уж сильно этого хочешь?

– Да, госпожа маркиза!

– А хватит ли у тебя умения и пронырливости, Леон?

– Для госпожи маркизы я все сумею сделать!

– Так ты станешь моим маленьким шпионом?

– Я буду кем угодно, если вы прикажете!

– И ты постараешься затмить своим рвением капитана?

– О, если б мне это удалось, маркиза!

– Ну, хорошо, Леон. Я испытаю тебя. Умеешь ли ты переодеваться, чтобы тебя никто не мог узнать?

– Да, госпожа маркиза! Я надену плащ, надвину на глаза шляпу, и меня никто на свете не узнает!

– Попробуй‑ка, дружок.

Маркизу забавлял этот подросток, глядевший на нее с таким неподдельным восторгом.

Леон побежал исполнять желание своей госпожи, а она задумчиво смотрела ему вслед. При двух преданных подручных ей легче будет достигнуть своих целей, размышляла она. Во всяком случае, она могла теперь заменить им Шуазеля, собравшегося в армию. Может быть, этот пылкий, страстный мальчик будет даже посмелее Шуазеля, уже убедившегося, что от маркизы не добьешься даже поцелуя.

Несколько минут спустя портьера входной двери снова зашевелилась, и в комнату вошел паж. На нем был длинный черный плащ, на голове треуголка, закрывавшая половину лица. В таком наряде, действительно, никто бы не узнал придворного пажа.

– Хорошо, очень хорошо! – одобрила маркиза.

– Дайте мне поручение, госпожа маркиза!

– Хорошо ли ты ездишь верхом, Леон?

– Я могу лететь как птица!

– Ты не затрудняешь себя в сравнениях, – улыбнулась Жанетта. – Возьми из королевских конюшен любую лошадь, вели ее оседлать и скачи на юг. Вчера утром из военной тюрьмы выступил в Тулон отряд каторжников. Ты должен догнать этот отряд.

– Будет сделано, госпожа маркиза!

– Среди каторжников должен быть некто Марсель Сорбон, – продолжала маркиза. – Так вот, ты потребуй его у начальника партии и сейчас же привези сюда. Запомни имя, Леон!

– Марсель Сорбон. Я не забуду, госпожа маркиза. А если начальник партии не захочет выдать мне каторжника?

Маркиза подошла к письменному столу и написала несколько слов на листке, снабженном подписью короля.

– Возьми это, Леон, – сказала она, подавая бумагу пажу. – Этого довольно. Привези ко мне каторжника, но будь осторожен – смотри, чтобы об этом больше никто не знал.

Леон опустился на одно колено, поцеловал край шелкового платья маркизы и стремительно вышел из комнаты.

XXIX. У ТИЧИНЕЛЛО

Герцог поместил испанца Жана Сегундо в своем дворце в Париже и отвел водолазу для его работы отдельный зал.

Этот испанец был искателем приключений. Он был среднего роста, плотный и сильно загорелый. Длинные черные волосы, остроконечная бородка и темные, бегающие, неприятные глаза не внушали особого доверия к нему. Но он очень гордился своим изобретением и постоянно хвастался перед слугами и своим помощником, что правительство должно купить его изобретение за несколько миллионов. Потому что, дескать, с помощью этого устройства можно добыть с морского дна все погребенные там сокровища.

Наконец герцогу доложили, что костюм, сделанный из резины по указаниям и чертежам Сегундо, готов и водолаз может приступить к выполнению своей задачи. Бофор приказал немедленно собираться в путь.

Экспедиция, снаряженная для поиска сокровищ Абу Короноса, состояла из двух карет и многочисленного конвоя. В одном из экипажей поместился Сегундо со своим аппаратом, а в другом – всесильный герцог Анатоль Бофор.

Путешествие началось и продолжалось вполне благополучно. Достигнув города Павии, герцог представил местным властям королевскую охранную грамоту. Власти города Павии позволили герцогу беспрепятственно искать свои богатства в реках Тичино и Тичинелло. Ему даже дали дополнительный конвой из конных карабинеров – для охраны от нападения разбойников.

Когда Марсель и Виктор в свое время пытались определить место захоронения золота, то герцогские слуги следили за ними и потому приблизительно знали, в каком месте реки следует искать сокровища.

Вблизи Тичинелло поставили несколько палаток и устроили лагерь на берегу. Вечером, перед началом работ, герцог приказал позвать испанца к себе в палатку.

– Иди‑ка сюда, испанец, – сказал герцог. – Мне нужна ясность в условиях нашей сделки. Завтра рано утром начнутся твои подводные поиски…

– И смею надеяться, светлейший герцог, что моя работа увенчается успехом, – прибавил Жан Сегундо.

– Если тебе удастся отыскать сундуки с золотом, то я не поскуплюсь на оплату, – продолжал герцог. – Но ты должен их найти, поскольку они все еще лежат на дне реки. Я заплачу тебе тысячу франков за каждый сундук. Тысячу франков! Ты можешь нажить богатство, испанец, потому что сундуков на дне множество!

– Это щедрая плата, светлейший герцог, и я ею доволен! Но как же аппарат?

– Ты знаешь, что аппарат стоит очень дорого и принадлежит мне, – ответил герцог. – Но я подарю его тебе, если ты сумеешь отыскать все сундуки.

– Благодарю, светлейший герцог! – воскликнул Сегундо.

– Поблагодаришь по окончании работ, испанец, – отозвался герцог и отпустил водолаза.

Алчность не давала герцогу спать. В мыслях он уже видел перед собой груды золота и запускал в них свои руки.

«Вот упрямая собака, этот грек! – думал он. – Ты предпочел умереть, но только бы не сказать, куда запрятал сокровища. Но какую пользу принесло тебе твое молчание, старый дурак? Я ведь все равно узнал, где лежат твои богатства, и наверняка найду их. Хотелось бы мне, чтобы ты был еще жив и стал свидетелем того, как я стану доставать твое золото со дна. Ты хотел передать свои деньги незаконнорожденному. Ты доверил ему свою тайну. И что из этого вышло? Завтра твое золото перейдет в мои руки, а незаконнорожденный либо в Тулоне начнет свою работу каторжником на галерах, либо он – уже на том свете…»

Между тем начинало светать. Слуги, подойдя к палатке герцога, нашли его уже на ногах.

Начинался ясный, солнечный день. Герцог хотел присутствовать во время работ и явился на берег Тичинелло в тот момент, когда Жан Сегундо надевал водолазный костюм.

Слуги указали то место на реке, где они прежде видели Марселя и мушкетера. Они сели в лодку, налегли на весла и быстро оказались на середине реки. Здесь Жан Сегундо привязал к ногам камень и прыгнул в воду.

Как уже говорилось ранее, речка Тичинелло неглубока, но течение ее быстро. Испанец опустился на дно и принялся его обследовать. Он медленно прошел речку поперек, потом стал ходить вдоль по руслу, затем – опять поперек. Пробыв под водой более часа, водолаз велел поднять себя в лодку. Там он поспешно снял с себя резиновый костюм, чтобы отдышаться, и залпом выпил стакан приготовленного для него крепкого вина.

– Ну? Что ты нашел, испанец? – нетерпеливо спросил его герцог.

– Песок… Ничего, кроме песка и камней, ваша светлость… – ответил Сегундо.

– Так ищи снова! – воскликнул герцог.

Отдохнув несколько часов, водолаз опять опустился на дно. Однако и эта попытка оказалась напрасной.

На следующее утро Жан Сегундо повторил свое подводное путешествие.

– Если ты, испанец, и сегодня не найдешь сундуков, – сказал ему герцог, – то я волен буду думать, что ты хочешь оставить их на дне, чтобы впоследствии воспользоваться кладом.

– Нет, светлейший герцог! Клянусь всеми святыми, нет! Если я что‑нибудь и найду, то не скрою от вас! – ответил испанец с испугом.

И он еще раз ушел под воду, чтобы обследовать дно ниже по течению.

Однако в душе герцога уже зародилось недоверие к испанцу. «Ты сильно ошибаешься в расчетах, – со злой усмешкой думал он. – Если ты сегодня скажешь, что не нашел золото, то я перестану сомневаться, что ты решил присвоить его. И тогда ты так и останешься на дне вместе с золотом. Отдавать клад тебе живому я не намерен! Никто, кроме меня, не получит этих сокровищ!»

А Жан Сегундо и не подозревал, какое дьявольское решение созрело в голове Бофора.

Пробыв под водой более часа, испанец подал знак поднять себя в лодку и возвратился со слугами на берег.

– Ничего нельзя отыскать, светлейший герцог, – доложил он. – Пропало мое вознаграждение. Сокровища, вероятно, давно уже извлечены из реки – там нет ни малейших следов золота.

Герцог исподлобья мрачно смотрел на испанца.

– Так ты остаешься при своем мнении? – спросил он сквозь зубы.

– Я сделал все, ваша светлость, чтобы найти что‑нибудь, – ответил Жан Сегундо. – И даже сдвинул с места несколько больших камней, величиной чуть не с меня самого.

– Камни величиной с тебя? Так на это у тебя не хватило бы сил! – раздраженно заметил герцог. – Теперь я вижу, что ты меня дурачишь в большом и малом!

– Боже сохрани, ваша светлость! – воскликнул водолаз. – Под водой и самый большой камень можно сдвинуть с места одной рукой.

Герцог опять не поверил, и участь испанца была решена.

– После полудня ты опустишься на дно еще раз, – холодно сказал герцог. – В последний раз!

– Я исполню все приказания светлейшего герцога! – ответил Сегундо.

В назначенный час герцог сел в лодку, где его ожидали водолаз и два лакея. Лодка отчалила от берега и выплыла на середину реки. Герцог смотрел, как Жан Сегундо снаряжался, чтобы опуститься на дно. Потом он сурово спросил водолаза:

– Неужели ты не отыскал никакого следа, испанец?

– Я ничего не нашел, ваша светлость, – ответил тот и через минуту был уже под водой.

Герцог подождал, когда испанец подал знак, чтобы его вытащили в лодку. Тогда Бофор взял нож и перерезал сперва дыхательную трубку, а потом и канат.

– Пусть этот обманщик остается под водой, – сказал герцог онемевшим от ужаса слугам. – Гребите к берегу!

На следующий день герцог приказал ощупывать дно реки длинными баграми. Он лично руководил этими работами. Слуги, ворочая ил тяжелыми баграми, выбивались из сил, пот лил с них градом, однако герцог вновь и вновь заставлял их бороздить дно реки.

XXX. ТРУП КАТОРЖНИКА

Партия каторжников под командой Тургонеля остановилась на ночлег в городке Монтаржи, лежащем на большой дороге Париж – Тулон.

В тот же вечер к городским воротам прискакал всадник на взмыленном коне и начал расспрашивать всех встречных, не прибыла ли в городок партия каторжников. Всадник был в широком черном плаще и треуголке.

Городской страж указал всаднику на стоявшую за городом возле большой дороги гостиницу, которая, по его словам, всегда служила местом остановки партий каторжников.

Переодетый придворный паж Леон поскакал дальше и через четверть часа подъехал к загородной гостинице.

– Любезный, скажите‑ка мне, здесь ли еще капрал Тургонель с каторжниками? – спросил он у хозяина гостиницы.

– Они еще здесь, – ответил хозяин. – Каторжники лежат в сарае на соломе, а капрал вон – возвращается из города.

Леон спрыгнул с лошади, привязал ее к железному кольцу, а сам пошел навстречу капралу.

– Капрал Тургонель? – спросил паж.

– Откуда вы меня знаете? – удивился капрал. – Кто вы такой? Я вас не знаю.

– Сейчас узнаете, капрал! – ответил Леон, – Мне необходимо с вами переговорить.

– Говорить? Со мной? – все больше удивлялся капрал, который был, как всегда, немного под хмельком.

– Пойдемте‑ка вот на эту скамейку, – требовательным голосом сказал Леон.

Тургонель последовал за ним, бормоча под нос невнятные слова.

Когда оба уселись на скамью, Леон достал королевский приказ и подал его капралу!

– Читайте! – велел он.

Леону было легче сказать это, нежели Тургонелю исполнить. Однако капралу не хотелось показать, что он неграмотный, и он взял бумагу в руки и начал шевелить губами.

– Вы держите приказ вверх ногами, капрал, – заметил Леон и хотел было помочь пьяному служаке взять лист как следует.

– Для меня здесь не хватает света, глаза мои становятся плохи… – признался Тургонель. – Что же это за бумага?

– Это приказ из кабинета его величества, – ответил Леон.

– Как? Высочайший приказ? – переспросил мгновенно протрезвевший Тургонель. – А–а, понимаю, понимаю! Вероятно, о моем повышении в чине?

– О вашем повышении? – спросил Леон с недоумением.

– По ходатайству светлейшего герцога Бофора… Каторжник уже умер… Вот я и подумал, что вы привезли мне приказ о повышении…

– О повышении здесь нет и речи…

– Читайте вслух, юноша, – попросил капрал. – У вас глаза помоложе…

Леон прочел приказ, и на лице Тургонеля отразилось крайнее изумление. А когда Леон указал на подпись короля, Тургонель и вовсе остолбенел и тупо вытаращил глаза.

– Марсель Сорбон? – переспросил он упавшим голосом.

– Таково имя каторжника. И я послан требовать его от вас именем короля, – ответил паж.

– Но как же тогда господин герцог Бофор?

– Нам до господина герцога нет никакого дела, капрал, – перебил Леон совершенно растерявшегося старого служаку. – Необходимо немедленно исполнить королевский приказ.

– Если бы это было возможно, господин паж! – тяжело вздохнул Тургонель.

– Как прикажете вас понимать? – требовательным тоном спросил Леон.

– Да дело в том, что этого каторжника уже нет в живых.

– Марсель Сорбон умер? – спросил изумленный Леон.

– Умер? Да… Господин герцог этого желал. Каторжник этот провинился… И его следовало покарать, согласно нашим правилам.

Теперь уже Леон остолбенело уставился на собеседника.

– Знаете ли вы, что вы натворили, капрал? – спросил он.

– Конечно, господин паж. Я исполнил свой долг.

– Так вот, за это дело вы вместо повышения можете получить петлю или пулю! – возмущенным тоном сказал Леон.

Тургонель оторопело моргал своими красноватыми глазками.

– Да–да, капрал, петлю или пулю! – повторил Леон.

– Я только исполнил свой долг, господин паж, – бормотал Тургонель.

– Где же теперь Марсель Сорбон?

– Остался в Фонтенбло.

– Мертвый? Или, быть может, раненый?

– Мертвый, господин паж.

С минуту Леон думал, что же ему предпринять. Наконец он решил, что обязан доставить маркизе каторжника живым или мертвым.

– Когда умер каторжник? – спросил он.

– Вчера вечером, господин юнкер.

– Где я его найду?

– В караульной, в Фонтенбло.

Не говоря ни слова, Леон оставил капрала сидеть на скамье, вскочил на своего коня и погнал его обратно в Фонтенбло.

В город он прискакал под утро и тотчас предъявил королевский приказ дежурному офицеру. Тот повел пажа показывать труп. Лицо покойного было обезображено так, что его и узнать‑то было невозможно.

– Сегодня собрались его хоронить, – сказал офицер.

– Я должен взять его с собой в Версаль, – отрезал Леон. – Прикажите набальзамировать тело. А я постараюсь нанять экипаж.

Через несколько часов Леон уже был в пути. В карете он вез тело мнимого Марселя Сорбона.

К вечеру он уже был в Версале и велел кучеру править ко дворцу Трианон. Здесь Леон велел внести тело в зал, смежный с полуоткрытым павильоном. Леон приставил к телу нескольких слуг, приказав никого в зал не впускать. Сам же поспешил во дворец и тотчас отправился в покои маркизы.

Маркиза очень удивилась, увидев пажа.

– Как, Леон, ты уже успел вернуться? – спросила она. – Исполнил ли ты мое поручение?

Паж опустился на колени.

– Да, исполнил, госпожа маркиза.

– Привез ли ты Марселя Сорбона?

– Да, госпожа маркиза, я привез его труп.

– Марсель Сорбон умер? – округлила глаза маркиза.

– Его закололи по дороге на каторгу за неповиновение.

– Ах, это опечалит короля! А где тело юноши?

– Оно в зале павильона в Трианоне, госпожа маркиза.

Несколько минут прошло в молчании. Наконец маркиза подала свою руку пажу и подняла его с колен.

– Что ж, ты исполнил мое поручение, и я должна тебя наградить, – сказала она. – Отправляйся в покои короля и доложи его величеству, что я прошу его пожаловать в Трианон сегодня вечером. Поторопись, Леон!

Паж вышел из салона маркизы и направился к флигелю короля.

В сопровождении одной из своих придворных дам маркиза де Помпадур тотчас же отправилась в Трианон. А вскоре туда же прибыл и король.

– Позвольте поблагодарить вас, ваше величество, за исполнение моей просьбы, – сказала маркиза, подавая королю руку.

– Ваше приглашение показалось мне таинственным, маркиза. Не сомневаюсь, что вы хотите сообщить мне нечто секретное, – ответил Людовик.

– Вы угадали, ваше величество. Помните, несколько дней тому назад я дала вам обещание?..

– По поводу Марселя Сорбона?

– Я обещала вам, ваше величество, представить этого без вести пропавшего юношу…

– Теперь вы хотите исполнить ваше обещание?

– Я дала несколько легкомысленное обещание, ваше величество… Я искренне желала доставить вам радость свидания с Марселем Сорбоном…

– Договаривайте, дорогая маркиза… – поторопил ее король. – Вы его нашли… И все же в ваших глазах печаль? Значит, Марсель Сорбон…

– Он умер, ваше величество.

Это известие сильно поразило короля.

– Значит, все‑таки умер… – тихо произнес он. – Мне об этом докладывали, но я не поверил: доклады были противоречивы… Все‑таки умер. И мне не дано увидеть его в живых, не дано вознаградить его за то, что перенесла из‑за меня его мать!..

– Желаете ли, ваше величество, взглянуть на усопшего?

– Тело покойного Марселя у вас?

– В соседнем зале, ваше величество.

Король не любил смотреть на покойников, не любил всего того, что напоминало бы о бренности жизни, о непрочности всего земного. Но на этот раз он превозмог свою слабость.

– Пойдемте, маркиза, – сказал он. – Но пусть возле покойного никого, кроме нас, не будет.

Маркиза пошла вперед и приказала пажу Леону и придворной даме выйти из зала. Прислуга тоже удалилась.

Только после этого маркиза распахнула дверь перед королем. Людовик вошел в зал и увидел на возвышении тело покойного. Вокруг него горели восковые свечи.

– Вот где нашли вы, наконец, несчастного Марселя, ваше величество, – печально сказала маркиза.

Король с минуту смотрел на тело, затем отвернулся и вытер слезы. Наступило тягостное, глубокое молчание.

– Это печальное свидание, дорогая маркиза, – произнес наконец король, – но я вам благодарен и за него. По крайней мере, теперь я спокоен. Иначе меня непрерывно бы мучила мысль, что Марсель, бездомный и несчастный, скитается по белу свету… Теперь я знаю, где он… Пусть позаботятся прилично похоронить останки Марселя.

Затем Людовик подошел ближе к телу и некоторое время молча стоял над ним. При этом он мысленно говорил:

«Оба умерли – и ты, Серафи, и твой сын. Не суждено мне было воздать ему добром за твои страдания. Этого благодеяния я лишен! И тебя мне не довелось увидеть! Все прошло как сон. Годы улетели – осталось только одно воспоминание…»

Во дворец король и маркиза де Помпадур возвратились поздно ночью. При покойнике остались паж Леон и несколько лакеев.

На следующий день останки усопшего были преданы земле.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. НА КАТОРГЕ

Сдав по месту назначения каторжников и получив квитанцию об их передаче, капрал Тургонель со своей командой немедленно тронулся в обратный путь, в Париж.

Один из тюремных офицеров в присутствии коменданта прочитал перед строем новой партии каторжников правила поведения в их тюрьме.

Согласно этим правилам, за мелкие проступки грозило наказание двадцатью пятью ударами плетью, за неповиновение и сопротивление начальству – наказание клеткой. Каждая попытка к бегству наказывалась двумястами пятьюдесятью ударами плетью, а повторная попытка бежать и нанесение оскорблений офицерам и надсмотрщикам влекли за собой смертную казнь.

После прочтения правил надсмотрщики отвели новых каторжников в тюремную кузницу, где на плечо каждого было наложено клеймо, а на запястье надето железное кольцо.

Затем надсмотрщики раздали новичкам номера. После смерти каторжников или же в связи с окончанием срока наказания оставались свободные номера. Таким образом, Марселю достался номер пятьдесят семь, поскольку прежний его владелец умер и в номере больше не нуждался.

Наступил вечер, и вблизи тюремного плаца печально загудел колокол. Далеко неслись его унылые звуки, проникая в самые отдаленные закоулки тюрьмы и возвещая окончание тяжелого трудового дня.

Каторжники длинными колоннами, под присмотром охранников, возвращались в тюремные камеры.

Один из охранников, человек с непропорционально большой головой по имени Рошель, выкрикнул номер Марселя и подозвал его к себе.

– Я сейчас познакомлю тебя с твоим товарищем, – сказал Рошель с суровым выражением лица. – Тебе, право, достался хороший товарищ…

Марсель сразу же почувствовал отвращение к этому охраннику – ему показалось, что тот смотрит на него с оскорбительной усмешкой.

– Номер пятьдесят восемь! – крикнул Рошель. – Где этот меднокожий ягуар?

Из толпы каторжников выдвинулся обнаженный по пояс, высокий и сильный креол.

– Вот тебе новый товарищ по цепи, – сказал ему охранник. – Смотри‑ка, вы будто созданы друг для друга…

Широкоплечий креол с кожей медного цвета внимательно посмотрел на Марселя, подошел к нему, кивнул черноволосой головой и протянул большую коричневую руку.

– Диего приветствует тебя, – сказал он.

– Марсель благодарит тебя за твое приветствие, – ответил Марсель Сорбон, пожимая протянутую руку креола Диего.

Надсмотрщик Рошель с усмешкой смотрел на новых товарищей.

– Берегись меднокожего ягуара, – сказал он Марселю. – Когда на него находят бешенство и жажда крови, он не спрашивает, по какому месту ударить лапой. В городе Марселе он напал на капитана корабля, задушил его и разорвал на куски. За это он теперь пожизненный каторжник на галерах. Ну, а работать он может за троих… Если только захочет.

Марсель пристальнее взглянул на своего товарища и вынужден был признать, что в облике креола и в самом деле было что‑то от дикого зверя. Мускулы, кожа медного оттенка, лицо, обрамленное черными курчавыми волосами…

Слушая охранника, Диего с усмешкой смотрел своими большими черными глазами то на него, то на Марселя.

Охранник Рошель впустил в камеру всех поднадзорных – их у него было около шестидесяти человек – пересчитал и запер дверь на ключ.

Креол подвел Марселя к койкам с номерами пятьдесят семь и пятьдесят восемь, между которыми торчал старый грязно–коричневый столб.

– Рошель – дьявол! – прошептал Диего и указал Марселю на его место. – Диего желает тебе лучшей участи по сравнению с беднягой Гумбертом, который спал до тебя на этой койке. Гумберт был моим товарищем по цепи… Потом я расскажу тебе, что с ним случилось…

Креол замолчал, потому что вошел Рошель и направился к ним.

– Ложись на койку, меднокожий ягуар! – скомандовал надзиратель.

Диего повиновался, точно тигр цирковому укротителю. Он молча плюхнулся на свою постель. Марсель последовал его примеру. Надзиратель взял цепь, продел ее сперва сквозь кольцо на столбе, потом сквозь кольца на руках обоих каторжников и запер цепь на ключ. Медленно двигаясь вдоль коек, он повторял эту операцию возле каждой пары каторжников.

При таких мерах предосторожности о попытке к побегу здесь, конечно, не могло быть и речи.

В помещении, где спало так много каторжников, воздух был спертый, несмотря на открытые зарешеченные форточки. Бряцанье цепей стихло. Рошель, окончив дело, ушел на свою койку. Мало–помалу уставшие каторжники начали засыпать, а некоторые уже храпели.

Диего, высунув из‑за столба курчавую голову, тихо спросил Марселя:

– Ты спишь?

– Нет, Диего, – ответил Марсель. – Но ведь разговаривать запрещено.

– Диего только хочет предостеречь тебя от Рошеля, – прошептал креол. – Ты мой новый товарищ по цепи, и я хочу научить тебя, как себя вести.

– Но это же нарушение правил, Диего!

– Рошель наверняка уже спит и ничего не слышит, – продолжал креол. – Берегись его, он – кровопийца. Твой предшественник Гумберт был хороший человек. Офицер его любил, а вот Рошель возненавидел. Гумберт не вынес мучений, которым подвергал его Рошель. Надзиратель зажимал ему пальцы в тиски…

– Здесь и такие пытки в ходу? – удивился Марсель.

– Пытают жестоко, – шептал Диего. – Гумберта пытали каждую неделю. Тогда он пожаловался офицеру. Тот сказал, что это не по закону. Назначили следствие и посадили Рошеля на трое суток под арест. Но потом, увы, он возвратился сюда и очень хитро подставил Гумберта. Донес, что Гумберт, мол, пытался бежать через окно камеры, для чего привязал к оконной раме веревку. И Гумберта посадили в клетку. А это тяжелое наказание – никто не выдерживает там более двух недель. А у Гумберта было слабое здоровье, и он умер через неделю.

– Умер в клетке и без всякой вины? – поразился Марсель.

– Рошель поклялся свести его в могилу, и вот Гумберт погиб. Не помогли ему ни офицер, ни инспектор, ни комендант. Рошель твердил, что каторжник пытался бежать, и Гумберта упекли в клетку…

– Ага, это опять разговаривает проклятый креольский пес! – раздался вдруг сердитый голос надзирателя.

Рошель поднялся со своей кровати и подошел к кроватям Диего и Марселя.

– Номер пятьдесят восьмой, встать! – крикнул надзиратель.

Диего вынужден был подняться на ноги. Марсель тоже встал с постели.

– Ты разговаривал в ночную пору! – заорал Рошель.

– Он говорил не один, – сказал Марсель. – Я ему ответил.

– Проклятый каторжник! Молчать, когда тебя не спрашивают! – рявкнул Рошель. – Я узнал голос номера пятьдесят восьмого. Но берегись и номер пятьдесят семь! Чтобы в другой раз я тебя не слышал, не то наступит и твоя очередь… Ну, а креолу завтра утром двадцать пять ударов плетью за ночной разговор.

В ответ Диего, почему‑то улыбнулся.

– Ты еще скалишь зубы, собака! – взъярился Рошель и с такой силой ударил креола по лицу, что тот отшатнулся и схватился за нос, из которого полилась кровь. Однако в ответ он не проронил ни слова. Марсель только заметил, как напряглись мускулы креола. Парень, казалось, собрал все свои силы, чтобы сдержать ярость…

– Завтра ты станешь помягче, – пообещал надзиратель. – Двадцать пять ударов плетью не одного уже усмирили. Или ты хочешь, чтобы тебя постигла участь твоего прежнего товарища по цепи?.. Берегись, меднокожий ягуар! Я тебя не боюсь, хоть и знаю, что ты напал на капитана корабля и разорвал его на куски, прежде чем он успел выстрелить в тебя.

– Капитан во все время плавания обращался со мной так же, как ты, – ответил Диего глухим, дрожащим голосом. – Он морил меня голодом, приказывал сечь плетью, топтал меня ногами и привязывал к верхушке мачты…

– Замолчи, дикий пес! Я выбью из тебя твое зверство! – перебил его Рошель. – Ложись сейчас же! А если не станешь слушаться, я застрелю тебя, как бешеную собаку!

Марсель, полуобняв товарища за плечи, потянул его к кровати. Диего повиновался, дрожа всем телом. Оба легли на свои тощие тюфяки, а Рошель с ругательствами вернулся на свою койку.

Каторжники боялись Рошеля. Кто испытал двадцать пять ударов плетью, тот как огня боялся навлечь на себя эту кару еще раз. Только очень крепкие каторжники переносили это наказание полностью. Слабые и после десяти ударов отдавали Богу душу.

И тем не менее при известных обстоятельствах в тулонской тюрьме каторжников приговаривали и к двумстам пятидесяти ударам плетью. После двадцати пяти ударов несчастных относили в камеру и лечили. А когда они выздоравливали, им опять давали двадцать пять ударов и опять лечили… И так до тех пор, пока приговоренные не получали все назначенные им удары.

Утром, с первыми звуками колокола, каторжников, как обычно, повели на работу. На большом плацу, перед комендантским домом, надзиратель Рошель остановил свой отряд и велел всем встать в круг, в центре которого находилась колода для наказания плетью. В круг вошел тюремный палач, здоровенный мужчина, бывший каторжник, освобожденный от каторжных работ за свое палаческое дело.

Два надзирателя схватили креола Диего, повалили его на колоду и крепко привязали. Палач взмахнул плетью и начал свою изуверскую работу.

Плеть палача состояла из нескольких узких ремней, прикрепленных к деревянной, отполированной ладонями рукояти. На концах некоторых ремней были укреплены маленькие оловянные пули, на других завязаны узелки. Ремни рассекали кожу на спине провинившегося каторжника, и уже после нескольких ударов из ран брызгала алая кровь. А вскоре спина вообще представляла собою сплошное кровавое месиво.

Мало кто выдерживал все двадцать пять ударов, да и то после этого на человека он не походил, скорее – на живой кровавый кусок мяса.

Надзиратели стояли поодаль и с жадным любопытством наблюдали за работой палача.

С первыми ударами спина смуглого креола покрылась рубцами вишневого цвета. С каждым новым ударом число этих рубцов увеличивалось. После пятого удара показалась кровь, а потом Марсель не выдержал и отвернулся.

Диего стиснул зубы, и из его уст не вырвалось ни одной жалобы, ни одного крика или просьбы о помиловании. После дюжины ударов креол потерял сознание.

Надзиратель Рошель стоял неподалеку и хладнокровно считал удары. Похоже, он находил удовольствие в страданиях меднокожего ягуара. Он давно уже намеревался свести креола в могилу. Этот человек внушал ему страх своей необыкновенной силой и открыто выказываемой ненавистью при воспоминании о Гумберте. Рошель надеялся, что истязание превратит креола в покорного и боязливого каторжника.

Другие надсмотрщики внимательно наблюдали за пыткой. По опыту они уже знали, когда, во избежание смерти каторжника под плетью, надо остановить экзекуцию.

Они уже видели, что человек, которого сейчас истязали у них на глазах, может вынести много ударов и не так легко погибнет, хотя палач исполняет свою работу вполне добросовестно.

После пятнадцатого удара тело креола дернулось, и голова поникла на грудь. Тогда палачу приказали сделать небольшую передышку. А когда Диего снова пришел в себя, экзекуцию продолжили – креол принадлежал к сильным натурам, способным вынести двадцать пять ударов.

Когда счет окончился, Диего не мог подняться на ноги, не мог пошевелиться. Казалось, что он мертв. Однако надсмотрщики знали, что это не так. Они велели отнести креола в камеру и, когда остановится кровь, смазать его спину маслом.

II. НЕВЕСТА КАТОРЖНИКА

– Далеко еще? – спрашивала мушкетера Адриенна, изнемогавшая от зноя. Оба сидели в открытой деревянной повозке, а впереди сутулился на козлах крестьянин, поминутно погонявший свою жалкую клячу.

– Не падай духом, Адриенна! Тулон уже перед нами, – откликнулся неунывающий Виктор Делаборд, сопровождавший Адриенну в ее трудном и продолжительном путешествии.

– Да, это Тулон, – подтвердил крестьянин и указал на раскинувшийся перед ними внизу, на берегу моря, город.

Утомленная дальней дорогой лошаденка окончательно остановилась, покорно снося удары кнута.

– Да мы скорей дойдем до города пешком, – сказала Адриенна и слезла с жесткой доски. Езда в тряской, громыхающей повозке до того измучила ее, что она, казалось, вообще предпочла бы идти пешком.

Мушкетер тоже спрыгнул с повозки и пошел вслед за девушкой по дороге, ведущей к городским воротам.

– Не догнали мы каторжников, – проговорила Адриенна, вздыхая. – Теперь они уже в тюрьме, и мы не увидим Марселя, не поговорим с ним…

– Предоставьте заботу об этом мне, – ответил Виктор. – Какой‑нибудь случай поможет нам…

– Я верю вам, Виктор, – сказала Адриенна. – И надеюсь, что вы употребите все средства и как‑нибудь дадите Марселю знать, что мы здесь.

– Ради всего святого, не говорите так громко! – взмолился мушкетер. – Ни одна душа не должна знать, зачем мы прибыли сюда. Чем осторожнее мы примемся за дело, тем больше шансов на успех.

– Да, вы правы, Виктор. Я это обязательно учту, – пообещала Адриенна.

В это время они подошли к городским воротам.

– Вы устали, – сказал Виктор. – Вон, я вижу, гостиница. Там вы сможете отдохнуть. Она для нас подходит еще и потому, что находится на въезде в город, и здесь на нас меньше обратят внимания. Мы снимем две отдельные комнаты, устроимся, а затем сообща обсудим план наших действий.

– Сперва мы должны попытаться найти капрала Тургонеля, – напомнила Адриенна.

– Пока вы будете отдыхать, я пойду в город – искать капрала, хотя от беседы с этим типом не жду особой пользы. Говорят, он грубый и жестокосердный человек.

У входа в гостиницу их встретил хозяин. Он отвесил низкий поклон мушкетеру и повел гостей наверх, где указал Адриенне небольшую комнатку с окном, выходившим на широкую дорогу. Для Виктора подходящей комнаты наверху не нашлось, и он разместился в довольно сносном номере внизу.

Слегка перекусив и почистив дорожное платье, Виктор отправился в город, чтобы попытаться отыскать хоть какой‑нибудь след Марселя.

Адриенне же хозяйка принесла завтрак, и девушка в первый раз за последние дни плотно поела. Отдохнув после завтрака, она почувствовала, как силы мало–помалу возвращаются к ней.

Подойдя к окну, чтобы посмотреть на дорогу, Адриенна увидела у подъезда гостиницы солдат и почему‑то сразу подумала, что это конвойные. По всему было видно, что они собираются в обратный путь – укладывают вещи, выводят из конюшни лошадей.

Адриенна тотчас же вышла из своей комнаты, торопливо спустилась по лестнице в небольшой зал и возле буфета увидела здоровенного, дородного капрала, который только что почал бутылку вина.

– Не вы ли капрал Тургонель? – спросила Адриенна, подходя к нему.

– Ну что ты скажешь! Неужели эта красотка меня знает? – воскликнул капрал с самодовольной усмешкой.

– Вы начальник партии каторжников из Версаля?

– Да–да, моя красавица, это я! – подтвердил он с некоторой гордостью и протянул к ней руку. – А ты – премиленькая, клянусь честью!

– Я следую за вами из самого Парижа! – призналась ему Адриенна. – И наконец‑то нашла вас.

– Так–так… И что же тебе от меня надо, моя маленькая голубка?

– Примите к сердцу мою просьбу, капрал. Среди ваших каторжников находится один, осужденный на это ужасное наказание совершенно безвинно…

– Ну, ваши любовники никогда ни в чем не повинны, это уж известно, – смеясь, перебил ее Тургонель.

– В моем случае – дело совсем иного рода, – сердито сказала Адриенна. – Тот, кого я ищу, действительно не виноват.

– Безвинных на галеры не осуждают, дитя мое, – ответил уже серьезно Тургонель.

Адриенна смягчила тон.

– Он жертва ненависти, интриги, и я надеюсь с вашей помощью хотя бы раз поговорить с ним.

– Но кто же этот каторжник? – спросил Тургонель.

– Его зовут Марсель Сорбон. Он племянник герцога Бофора.

– Племянник герцога? – с удивлением спросил Тургонель. – Так, так… Вероятно, у герцога была причина сослать и…

– Герцог Бофор ненавидит своего племянника! Марсель страдает безвинно!

– Да он уж отстрадал, дитя мое… – вздохнул капрал. – Марсель Сорбон умер!

Адриенна ошеломленно посмотрела на Тургонеля.

– Умер? – одними губами переспросила она.

– Да, его больше нет в живых, – подтвердил капрал.

Такого жестокого удара бедная Адриенна не вынесла и как сноп повалилась на пол.

– Ого! Что с тобой? – удивился Тургонель. – Не будь дурочкой! Так убиваться из‑за каторжника! Глупости! Такая хорошенькая девушка хоть завтра найдет другого…

Тургонель наклонился и хотел было поднять лежавшую в обмороке Адриенну. Но она уже пришла в сознание и оттолкнула руки капрала.

– Как вы смеете! – возмутилась она.

– Ты мне все больше и больше нравишься, девочка! – с широкой улыбкой произнес капрал и опять протянул к Адриенне руки.

Но тут в гостиницу вошел Виктор. Он появился как раз вовремя и увидел, что Тургонель с раскрасневшимся лицом и масляными глазками пытается обнять Адриенну.

– Эй, капрал, что это вы делаете? – строго спросил мушкетер.

Тургонель обернулся и смущенно потупился.

– Я пошутил, господин мушкетер, – пробормотал он. – Эта маленькая дурочка ищет одного каторжника, а его и в живых‑то уж нет.

– Как? Марсель Сорбон умер? – пораженно спросил Виктор.

Адриенна бросилась к нему.

– Я не могу в это поверить! – воскликнула она. – Это было бы слишком ужасно!

– Он умер, – повторил Тургонель. – И если вы приехали от имени герцога, господин мушкетер, то отвезите ему известие, что каторжник Марсель Сорбон находится в царстве мертвых.

– Так он умер в дороге? – спросил Виктор.

Адриенна со страхом смотрела то на него, то на Тургонеля.

– Да, в дороге, господин мушкетер. Он выказал мне сопротивление, и я, по долгу службы, вынужден был убить его.

– Какой изверг! – прошептала Адриенна.

Лицо Виктора омрачилось.

– Вас, капрал, могут привлечь к строгой ответственности, если ваши слова подтвердятся. Но вы пьяны, а пьяный человек не сознает, что говорит.

– Это оскорбление, господин мушкетер! – вскричал рассвирепевший Тургонель. – Я и сам скоро получу офицерский чин! Я не пьян и прошу вас взять свои слова обратно.

– Не делайте из себя посмешище! – с презрением сказал Виктор.

– Вот увидите – я скоро буду офицером! – не унимался Тургонель.

– Когда‑то еще будете… А пока исполняйте свой долг, капрал Тургонель, или я прикажу арестовать вас вашим же конвойным, так как вы пьяны и не повинуетесь старшему по чину! – сурово промолвил Виктор.

– Мы еще встретимся… – проворчал Тургонель.

Пыхтя от злости, он вышел из гостиницы и громко велел своим людям садиться на коней.

– Конечно, следовало бы хорошенько проучить этого мерзавца… – сказал Виктор. – Но я не хочу поднимать шума.

– Я страшно боюсь за Марселя! – призналась Адриенна. – А что если и в самом деле он убил его по дороге?

– Прежде всего мы и должны проверить, правду ли говорит этот бурдюк с вином, – ответил мушкетер. – Вполне вероятно, что герцог дал ему указание не щадить Марселя…

– Вот этого‑то я и боюсь, – откликнулась Адриенна. – А этот капрал как раз подходящая фигура для исполнения приказа герцога.

– Каторжники сданы в тюрьму вчера. Значит, сегодня их наверняка вывели на работу, – стал размышлять Виктор вслух. – А с холма на другой стороне города видна часть территории тюрьмы… Не исключено, что мы увидим каторжников за работой и разглядим среди них Марселя…

– Так и надо сделать! – согласилась Адриенна. – Пойдемте, Виктор. До наступления сумерек еще целый час. Я должна знать истину, какой бы она ни была…

Виктор и Адриенна тотчас отправились через город на другую его окраину и вскоре вышли на дорогу, ведущую на холм. За этим холмом и располагалась тюрьма. Она примыкала к гавани, которая раскинулась внизу огромным полукругом и была занята кораблями.

Адриенна с Виктором поднялись на вершину холма, заросшую оливковыми деревьями и кустарниками. Отсюда обширная, окруженная со всех сторон могучими стенами тюрьма была видна как на ладони. То здесь, то там видны были группы каторжников. До боли в глазах всматривалась Адриенна в их лица и искала Марселя. Она все еще верила, что он жив.

Вдруг Виктор указал ей вниз, на один из бассейнов, где производились работы.

– Вот он! – радостно воскликнул мушкетер. – Должен быть он! Хотя лица я не разглядел, но фигура и движения… Да, это Марсель!

Адриенна посмотрела в указанном направлении и тоже узнала Марселя. Не говоря ни слова, она опустилась на колени, воздела руки к небу, и слезы радости побежали по ее прелестным щекам.

III. ПЕРЧАТКА МАРКИЗЫ

Небольшой дворец, находившийся в Гранд–Трианоне, был построен еще Людовиком XIV для госпожи де Ментенон. Теперь же, по приказу Людовика XV, дворец реставрировали и расширили. Парк с его великолепными деревьями был украшен новыми дорожками, беседками, павильонами и стал излюбленным местом пребывания маркизы де Помпадур, которая часто по вечерам в узком кругу избранных друзей принимала здесь короля.

Приближалась осень, и по желанию Людовика во дворце и парке Трианон был устроен праздник. Весь двор был приглашен на это торжество.

Маркизе де Помпадур все больше и больше нравилась роль некоронованной королевы. Ее тщеславие возросло необычайно. Она постепенно прибрала к рукам короля, и он спокойно смотрел, как маркиза, не спрашивая его, повелевала министрами и постепенно захватывала бразды правления страной. Король искал все новых и новых развлечений и в душе даже радовался, что ему не надо заботиться о государственных делах. А маркиза была настолько же умна, насколько и ловка – она никогда не давала королю возможности ощутить ее влияние на него.

В парке и на террасе дворца Трианон, освещенных бесчисленными свечами, собралось многочисленное нарядное общество. И всякий старался получить доступ ко всемогущей маркизе, напомнить ей о себе и восхититься ее блеском и могуществом. Все знали, что фактически это она управляет государством, что король подчиняется ей во всем. И потому каждый теперь старался присоединиться к толпе счастливцев, озаренных сиянием этой блистательной звезды.

Маркиза не могла скрыть легкой усмешки, замечая в залах дворца, на террасе и в магически иллюминованном парке министров, вельмож, послов, генералов и высокопоставленных дам из древнейших дворянских родов. Как поспешно стекались они сюда со всех сторон, как торопились на праздник маркизы!

Стоя на террасе, маркиза разговаривала с графиней д'Альмирон. Но вот она заметила поднимавшегося по ступеням Шуазеля. Он явно искал глазами ее. Маркиза сказала несколько любезных слов графине и отошла. Шуазель тотчас воспользовался этим, чтобы завязать разговор с маркизой.

– Вы подошли, полковник Шуазель, чтобы проститься со мной, не так ли? – спросила она с пленительной улыбкой.

– Так точно, я пришел проститься, маркиза.

– Да, я уже знаю, что его величество оказал вам милость перед вашим отъездом в действующую армию, – с прежней улыбкой продолжала маркиза.

– И я знаю, что этим я обязан маркизе… – прибавил полковник Шуазель с глубоким поклоном.

– Рано или поздно вам представится случай отплатить мне, полковник… – сказала маркиза. – Вы, вероятно, еще помните наш разговор… Я уверена, что вам предстоит великое будущее… Итак, к делу, полковник! Дерзайте! Я буду ждать вашего возвращения и надеюсь, что наши мечты скоро осуществятся.

– Ваши слова будут сопровождать меня всюду, маркиза. Я отправляюсь на поле брани с надеждой найти дорогу к славе и возвышению и далеко пройти по ней! – ответил Шуазель.

– Ваше честолюбие поведет вас прямо к солнцу! – засмеялась маркиза. – Вы хотите взлететь, подобно орлу, Шуазель. И я искренне желаю вам счастья и успеха. Но не забывайте – чем выше поднялся человек, тем ужаснее для него опасность падения.

– Это если у него на высоте закружится голова, – прибавил Шуазель. – Но за себя я не боюсь! Я отказался от любви с тех пор, как вы внушили мне, что человек, решивший возвыситься, должен во имя славы и почестей пожертвовать даже любовью. Любовь, говорили вы, есть только препятствие на пути к возвышению.

– Поверьте, я от души радуюсь, что способствовала достижению ваших целей, полковник! Я уверена, что вы, с вашей волей, с вашим мужеством и умом, далеко пойдете. А когда возвратитесь ко двору, мне доставит удовольствие приветствовать в вас союзника, который вместе со мной начинал свою карьеру.

В это время король, проходя по парку со своей свитой, вдруг увидел на площадке перед террасой герцога Бофора, с которым не виделся со времени его путешествия в Италию на поиски сокровищ.

Бофор возвратился в Версаль только накануне праздника и потому не получил приглашения на него. Однако он нашел уместным явиться сюда и без приглашения. Ведь сам король в доверительных разговорах называл его, Бофора, двоюродным братом, и герцог знал, что при дворе нет больше никого, равного ему по влиянию на короля. В своей кичливости герцог называл себя правой рукой короля. Даже министры и другие государственные мужи относились к герцогу с подобострастием.

– Добро пожаловать, кузен! – воскликнул король, протягивая герцогу руку. – Когда вы прибыли?

– Вчера, ваше величество, точнее, сегодня утром, в четыре часа, – ответил герцог Бофор. – Это было продолжительное и трудное путешествие.

– Рад, что вы опять здесь, кузен!

– Я прибыл сюда не по приглашению маркизы де Помпадур… – со значением произнес герцог.

– Вы для меня всегда приятный гость, герцог, а потому и желанный гость маркизы, – возразил король.

Герцог почтительно поклонился.

– Я часто вспоминаю о вашей затее с водолазом, кузен. Вы вернулись из Италии. Так что же, нашли вы там ваши сокровища? – с живым любопытством спросил Людовик.

– Полная неудача, ваше величество… – глухим голосом неохотно ответил Бофор.

– Так вы не нашли вашего золота?

– Нет, ваше величество.

– Я должен признаться, герцог, что вообще сомневался в успехе вашего предприятия, – сказал король. – С вашей стороны это был слишком поспешный шаг. Доверить реке, да еще в чужой стране, такие сокровища! Причем – золотые монеты! Наверняка вода за столь длительное время разрушила сундуки и частью рассеяла, а частью истерла эти монеты… Итак, вы не нашли своего золота… А что же ваш водолаз?

– Все было напрасно, ваше величество. Много дней я провел на берегу реки, жертвовал всем, чтобы добыть золото, но – увы…

– Стало быть, ваши богатства потеряны навсегда?

– Я опасаюсь, что они попали в чужие руки. Кто‑нибудь случайно узнал о том, что они находятся на дне реки, и достал их. Я вполне уверен в этом, так как ни один фут речного дна не остался неисследованным. Но все средства, которые я использовал, не дали никакого результата.

– Но кто же мог узнать о ваших сокровищах? – с сомнением в голосе спросил король.

– О них мог узнать Марсель Сорбон.

– Марсель Сорбон? – переспросил король, подходя с герцогом к террасе. – Так вы еще не знаете всего случившегося, герцог…

Бофор пытливо глянул на короля.

– Я повторяю, ваше величество, что только ранним утром прибыл в Версаль, – напомнил герцог.

– Марселя Сорбона больше нет в живых… – произнес король подавленно.

Выражение глубокого удовлетворения появилось на мгновение на лице герцога.

– Он умер? – безразличным тоном спросил Бофор.

– Я так и не увидел Марселя живым, герцог, – печальным голосом продолжал Людовик. – Мое заветное желание оказалось неисполненным. Мне было дано увидеть его лишь мертвым…

– Я уже давно, ваше величество, хотел уберечь вас от этого тягостного воспоминания, – отважился сказать Бофор. – Я называл Марселя мертвым и тогда, когда он был еще жив, – чтобы только вы забыли о нем.

– Это было несправедливо, кузен! – воскликнул король. – Да, все это прошло, все миновало… И у меня ничего не осталось от того отдаленного времени, кроме воспоминаний…

«Итак, капрал Тургонель сдержал свое слово! Марсель мертв!» – Герцог Бофор несказанно обрадовался этому известию. Оно внушало ему уверенность, что он больше не увидит ненавистного ему незаконнорожденного. Да и король навсегда успокоен и умиротворен, так как знает, что его сын переселился в мир иной…

Тем временем Людовик и Бофор поднялись по ступенькам террасы. На верхней площадке их встретила маркиза, которая только что отпустила Шуазеля.

Бофор все еще смотрел на маркизу де Помпадур как на свою ставленницу. Он еще не знал, как маркиза быстро и ловко воспользовалась его отсутствием при дворе для укрепления своего могущества. Он все еще думал, что она оказывает на короля гораздо меньше влияния, чем он сам, и считал себя вправе не оказывать ей внимания, на которое может рассчитывать дама высшего света.

Когда Людовик окончил разговор с маркизой и обратился к стоявшей вблизи графине де Марзан, маркиза случайно или намеренно уронила свою перчатку – в тот момент, когда герцог Бофор стоял рядом с ней. Герцог заметил перчатку, но не поднял ее.

Лицо маркизы вспыхнуло, когда она убедилась, что герцог отказал ей в обыкновенном внимании. Его пренебрежение показалось ей тем чувствительнее, что такое отношение к ней заметили многие придворные.

Министр Орри и граф д'Аржансон тут же бросились поднимать перчатку, однако их опередил паж маркизы. Быстрым и ловким движением он подхватил перчатку и подал ее маркизе.

Маркиза непринужденно рассмеялась и бросила несколько шутливых слов благодарности всем трем кавалерам.

Бофор же, не обращая никакого внимания на случившееся, продолжал стоять возле короля и надменно поглядывать вокруг.

Вскоре король отбыл к себе во дворец. Вслед за ним покинула празднество и маркиза.

Оказавшись у себя, где некому было наблюдать за нею, она дала выход своим чувствам. Ее изящные ручки ломали и рвали красивый дорогой веер, Ее глаза гневно сверкали, а лицо исказила непримиримая ненависть.

«Ты дал мне почувствовать, что я ниже тебя по происхождению, герцог Бофор! – думала она, задыхаясь от гнева. – Но тебе придется узнать, что я не напрасно добилась могущества! Ты думаешь, что без тебя я не смогла бы достигнуть такого положения? Тщеславный глупец! Ты был только средством в самом начале. О, ты еще вспомнишь о перчатке маркизы Помпадур! Тебе придется ее поднять в другой раз, и это унижение будет сильнее и постыднее того, которому ты подверг меня сегодня!.. Женщина, Бофор, никогда не забывает подобного оскорбления. Она ненавидит того, кто напоминает ей о ее ахиллесовой пяте. Ты бросил мне вызов, не зная, какой силой я располагаю теперь… Я ненавижу и презираю тебя!.. Маркиза Помпадур уже не бедная Жанетта Пуассон, не жена ростовщика д'Этиоля, а королева – пойми это, суетный глупец! Да, она королева, хоть и не носит короны и не обвенчана с королем. Но ты увидишь, Бофор, что и корона королевы Франции будет принадлежать мне!..»

IV. МЕДНОКОЖИЙ ЯГУАР

В одиночный камере, куда охранники приволокли креола Диего, он постепенно пришел в себя, а потом день за днем боролся с последствиями страшного наказания.

Когда раны, нанесенные плетью, еще не зажили как следует, надзиратель Рошель счел креола вполне пригодным к работе. Диего не протестовал, не отказывался, хотя по правилам, при таких‑то ранах, его следовало освободить от работы.

Когда Марсель, работавший вместе с группой каторжников возле одного из бассейнов, увидел надсмотрщика, ведущего к ним осунувшегося, похудевшего креола, то невольно посочувствовал бедолаге. Как он под палящим солнцем будет ворочать эти тяжеленные камни?..

– Ты, наверное, собирался еще с недельку прохлаждаться, меднокожая собака, – насмехался Рошель над Диего, подводя его к месту работы. – Как бы не так! Рошель покажет тебе, где раки зимуют. И горе тебе, если я увижу твое нерадение! Еще раз отведаешь плетей!..

Диего смолчал и на этот раз, но во взгляде его мелькнула такая дикая ненависть, что Марсель, уловивший этот взгляд, был поражен.

Диего впрягся в работу наравне с другими. Он не жаловался, не стонал, не давал Рошелю повода для придирок. По ночам Диего ворочался и скрипел зубами – незажившие раны не давали ему уснуть.

На следующий день, как только началась работа, надзиратель Рошель подозвал креола к огромному камню.

– В одиночку ему не утащить такой камень, – заметил один из работавших поблизости каторжников.

– Ничего, утащит! – отрезал Рошель. – Берись, креол, ты должен его унести.

Диего не возразил, хоть и понимал, что Рошель издевается над ним. Он схватил камень и попытался оторвать его от земли. От неимоверных усилий у него на лбу, на шее и на руках вздулись жилы. Но поднять камень ему все‑таки не удалось.

– Погоди, я помогу тебе, меднокожий ягуар! – сказал Рошель и яростно ударил креола бамбуковой тростью по голове и по спине.

Диего вынес и это, не произнеся ни звука. Только стиснул зубы.

– Ты притворяешься, ленивая собака! – завопил Рошель.

Но тут креолу помогли двое других каторжников, и общими усилиями камень был передвинут.

Когда Марсель, стоя рядом с креолом на краю бассейна, заметил, что на свежую кровавую рану товарища сел большой москит, он зачерпнул ладонями воду и плеснул на раны, охладив их и отпугнув насекомое.

Креол был благодарен Марселю. Он знал теперь, что нашелся хоть один человек, постаравшийся уменьшить его страдания.

Марсель снова нагнулся, чтобы зачерпнуть воды. Однако надзиратель Рошель подскочил к нему и с такой силой ударил по голове тростью, что Марсель пошатнулся и чуть было не рухнул в воду.

Как только Диего увидел это, он, подобно дикому зверю, прыгнул на мучителя и схватил его за горло. Свалив надзирателя на землю, креол с рычанием кусал своего врага, вонзал свои белые зубы в лицо и в шею. Кровь потекла из рваных ран на горячий песок.

Заключенные замерли на своих местах, онемев от ужаса. Надсмотрщик пытался защищаться, пытался кричать, звать на помощь, но голос его ослаб и сорвался от ударов железных кулаков креола. Похоже было, что он не желал выпустить надзирателя, не изуродовав его до последней степени.

Никто из каторжников не осмелился подойти к креолу, и только Марсель, немного придя в себя от удара бамбуковой палкой, поспешил к Диего и попытался оторвать его от жертвы.

– Ради всех святых, Диего, что ты делаешь! – кричал Марсель.

Как только креол почувствовал, что ему пытаются мешать, он повернулся, чтобы броситься на того, кто его удерживает. Но, узнав Марселя, опомнился.

– Что ты сделал? Ведь они убьют тебя… – говорил ему Марсель.

– За что он ударил тебя? – ответил Диего. – Только за то, что ты омыл мои раны! За это он и поплатился.

Марселю кое‑как удалось оттащить креола от судорожно извивавшегося на земле Рошеля. Но в это время сбежались другие надсмотрщики, заметившие, что на участке Рошеля происходит что‑то необычное.

– Черт возьми, что здесь произошло? – кричали надсмотрщики.

– Креол почти растерзал Рошеля, – ответили каторжники.

– А вы, негодяи, стояли и смотрели? – кричали надзиратели. – Цепи сюда! Надо заковать бешеную собаку в цепи! Он убил Рошеля!

Диего в ответ только осклабился.

Разъяренные надзиратели в минуту связали его и заволокли в одну из клеток. Некоторые из надзирателей поспешили оказать помощь Рошелю, до того израненному зубами и кулаками креола, что пришедший врач усомнился в его выздоровлении.

После того, как Рошелю перевязали раны, чтобы остановить кровь, его на носилках отнесли в тюремный лазарет.

Для производства следствия пришел офицер. Он погнал каторжников с участка Рошеля в комендантское здание, где царил переполох в связи с происшедшим. Уже и комендант был извещен. Он ожидал каторжников в одной из нижних комнат, где обычно производилось дознание.

Марсель спокойно и правдиво рассказал, что произошло. Сказал и о поводе, который подал Рошель креолу, подробно описал, с чего началась драка.

Закованного в цепи Диего тоже привели для допроса.

– Разве ты не знаешь, несчастный, что уже при твоем прежнем кровавом преступлении ты едва избежал топора палача? – спросил его генерал Миренон, комендант тюрьмы, младший брат генерала, служившего в крепости Бастилия.

– Диего знает это, господин комендант! – ответил креол.

– И все‑таки ты повторил свое преступление!

– Диего ничего не сделал бы, господин комендант, все перенес бы без ропота, но надсмотрщик Рошель – дьявол! – загорячился креол, и его глаза снова сверкнули яростью. – Он велел бить меня плетью! Он побил меня бамбуковой тростью, когда из моих ран еще сочилась кровь! – Диего повернулся к коменданту и офицерам спиной и показал раны, которые, конечно же, произвели впечатление. – Я все снес без ропота, без сопротивления. Но когда надзиратель Рошель побил моего товарища за то, что он освежил водой мои раны… Тогда, господин комендант, кровь ударила мне в голову. Подобного издевательства я не мог вынести. Я не помнил себя…

– Ты лучше сделал бы, если бы дал мне показания о надзирателе Рошеле, – сказал генерал Миренон.

Креол ухмыльнулся и испустил какой‑то особенный гортанный звук.

– Показания? – спросил он. – Мой бывший товарищ по цепи Гумберт давал показания на Рошеля, и что же? Бедняга Гумберт погиб за свои показания. Но Диего, по крайней мере, хоть отомстил дьяволу Рошелю за все его злодеяния. Теперь Диего может спокойно умереть!

– Ты, стало быть, сам знаешь, что ждет тебя, номер пятьдесят восьмой? – спросил комендант после короткого молчания. При этом генерал смотрел на креола, не выказывавшего ни малейшего раскаяния. Наоборот, на лице креола было заметно удовлетворение. – Над тобой будет произведен суд, – продолжал комендант, – а пока ты должен будешь посидеть в клетке. Хотя из твоих слов я вижу, что надзиратель Рошель был не вполне прав, раздражая и мучая тебя. Тем не менее проступок твой тяжел – ты поднял руку на надзирателя, ты изранил его, и за это тебе предстоит смерть от руки палача.

– Диего умрет охотно, господин комендант! Что такое смерть на эшафоте по сравнению с двадцатью пятью ударами кнута! – воскликнул креол, и его слова произвели на генерала Миренона и офицеров сильное впечатление. А между тем креол продолжал говорить о себе в третьем лице: – После казни Диего попадет на Небо, где нет злых людей, мучителей, где нет каторги. Там Диего будет смирен, как ягненок. Здесь же Диего не получал ничего, кроме ругани, пинков, ударов кнута. Но если бы я сказал, что Диего не встретил ни одного человека, который был бы к нему добр, то я солгал бы. – С этими словами он подошел, волоча за собой гремящие цепи, к Марселю и протянул ему свою закованную руку. – Диего нашел доброго человека! Ты, Марсель, омыл раны меднокожему ягуару… Этого я не забуду и в свой смертный час!

Марсель пожал руку креола.

– Это был простой человеческий долг, – сказал он.

– Человеческий долг! – воскликнул креол. – Прекрасные слова! Человеческий долг! Так почему же надсмотрщик Рошель не исполнял человеческого долга? Или Диего не человек? Он что – получеловек?..

– Над тобой должно быть учинено правосудие, номер пятьдесят восьмой, – обратился генерал Миренон к креолу. – Справедливое правосудие. И если у нас и бывают здесь случаи несправедливости со стороны нижних чинов, то я глубоко сожалею об этом и решительно заявляю, что это против моей воли и не соответствует задачам нашего исправительного заведения.

И действительно, младший Миренон был полной противоположностью старшему брату. Он был добрым, справедливым и честным человеком.

Затем охранники получили приказ отвести Диего в клетку, где он должен был ожидать следствия и приговора.

Когда же каторжники длинной вереницей потянулись из комендантского здания, чтобы возвратиться к прерванной работе под присмотром нового надзирателя, генерал Миренон обратился к офицерам:

– Не подлежит никакому сомнению, господа, – сказал он, – что надзиратель Рошель своими излишне жестокими действиями вызвал поступок креола Диего, и я привлек бы его к ответственности и подверг наказанию, если бы он не получил столь тяжелого и ужасного урока. Но я пользуюсь этим случаем, чтобы просить вас не только не поручать надзирателям строгих расправ, но и предостеречь их от насилия. На вас лежит обязанность, господа, смотреть за тем, чтобы за преступниками следили строго, но чтобы их не возмущали и не мучили напрасно.

На следующий день состоялось заседание суда под председательством коменданта, где, кроме офицеров, присутствовали, согласно уставу, и два надзирателя.

Суд присудил Диего к смерти от руки палача. Даже гуманный комендант не смог смягчить сурового приговора. Закон неумолимо требовал именно таких приговоров за каждое нападение на служащих каторжной тюрьмы.

V. МУШКЕТЕР

У больших ворот каторжной тюрьмы была маленькая калитка, предназначенная для свободного прохода тюремных офицеров. Виктор Делаборд в своей полной мушкетерской форме подошел к этой калитке и постучал. На его стук вышел солдат.

– Проведите меня к дежурному офицеру, – обратился к нему Виктор.

Солдат молча ввел его в небольшую, убого обставленную комнату дежурного офицера.

Увидев мушкетера, учтиво поклонившегося ему, офицер поднялся из‑за столика.

– Я хочу обратиться к вам с просьбой, – сказал Виктор, назвав свое имя. – Я приехал из Парижа в Тулон, чтобы получить аудиенцию у господина коменданта.

– Я не сомневаюсь, господин мушкетер, что ваша просьба будет исполнена, – ответил офицер. – Будьте добры следовать за мной.

Выйдя из караульной комнаты, они направились к комендантскому зданию. По дороге Виктор выказал живой интерес к устройству тюрьмы, а офицер охотно объяснял ему расположение отдельных частей тюрьмы и назначение зданий.

– Нам приходится нести здесь тяжелую службу, – говорил офицер. – Мало приятного иметь дело с преступниками, надзирать за дисциплиной, руководить каторжными работами…

– Вот видите, пребывание здесь даже для вас тягостно, – ответил ему Виктор, – а уж что говорить о заключенных…

– Но они не заслужили ничего лучшего. И в большинстве своем смирились со своей участью, – возразил офицер. – Попытки бежать случаются исключительно редко. А совершившие тяжкие преступления даже довольны, что им заменили смертную казнь пребыванием здесь.

– Разве нет исключений? Разве среди каторжников нет невиновно осужденных?

– Согласен с вами. И это самые несчастные люди.

Офицер показал мушкетеру камеры и спальные залы. Затем повел Виктора к бассейну, где работала большая часть каторжников. Виктор во все глаза смотрел на заключенных, отыскивая Марселя. Наконец он увидел друга. На нем была желтая арестантская одежда.

Офицер принялся рассказывать об устройстве и назначении бассейна, выходившего в гавань и отделенного от нее тщательно охраняемыми и крепкими шлюзовыми воротами.

В это время Марсель поднял голову и в свою очередь увидел мушкетера рядом с офицером караула. Он тотчас узнал своего друга и встрепенулся. Как Виктор проник сюда?.. Но проник он, конечно же, затем, чтобы подать ему, Марселю, хоть какой‑нибудь луч надежды, чтобы дать ему понять, что он не забыт.

Сердце у Марселя радостно колотилось, но выдать своего состояния он не мог и продолжал работу. Мысли его теперь крутились вокруг Виктора. Хотел ли мушкетер только показаться здесь или у него есть какой‑то другой план?

Марсель тихо вздохнул. Он знал, что невозможно найти выход из этого накрепко запертого, днем и ночью охраняемого дворца.

Между тем караульный офицер повел Виктора к клеткам. Охранник открыл железные двери одного из этих страшных помещений. Клетка имела в ширину и длину едва десять футов и состояла из решеток, так что осужденный, куда бы он ни лег, ни встал или ни облокотился, всюду чувствовал жесткие прутья этих железных решеток.

После того как мушкетер довольно основательно осмотрел всю каторжную тюрьму, офицер повел его к комендантскому зданию. О нем доложили генералу Миренону, и тот незамедлительно принял его в своем рабочем кабинете.

– Каким образом вы попали в Тулон и оказались у нас, господин мушкетер? – спросил комендант. И, не дожидаясь ответа, с живым интересом задал следующий вопрос: – Какие новости в Париже и Версале?.. Увы, к нам редко доходят достоверные известия из столицы. Мы вынуждены жить в этом захолустье… Но уезжать отсюда я не собираюсь. Я здесь обжился, и хотя обязанность быть руководителем колонии заблудших и несчастных – тяжела, но до известной степени она также и благородна. Я, например, нахожу удовлетворение в добросовестном исполнении своего долга в отношении этих несчастных…

– Это большое счастье для ваших подопечных, господин комендант, – ответил Виктор. – Но я знаю здесь одного несчастного, без вины осужденного…

– Без вины? – удивленно спросил Миренон. – Это, может быть, вы, господин мушкетер, верите в невиновность этого преступника, но доказана ли она?

– Да, господин комендант, этот несчастный – жертва ненависти.

– Как его зовут?

– Марсель Сорбон.

Комендант заглянул в списки заключенных.

– Номер пятьдесят семь, – произнес он. – Пожизненно.

– Но я просил этой аудиенции, господин комендант, не для того, чтобы просить об облегчении участи этого человека, – продолжал Виктор, – и не для того, чтобы доказывать невиновность его, а чтобы выхлопотать ему свидание с невестой, последовавшей за ним из Парижа. Марсель Сорбон не обычный заключенный, господин комендант, и тем ужаснее его пребывание на каторге…

– По положению такие свидания не разрешаются, господин мушкетер. Заключенные должны быть совершенно изолированы от внешнего мира. Делать исключения не годится. Это оскорбило бы чувство справедливости в других каторжниках. Следовательно, я не могу делать исключения. Несмотря на это, можно разрешить свидание девушке, не побоявшейся дальнего пути, чтобы проститься с преступником. Заключенные, ведущие себя хорошо, получают, позволение употребить свободный вечерний час после работы на прогулку в стенах крепости. И вот если невеста каторжника найдет возможность увидеться с ним во время такой прогулки…

Этого пока было вполне достаточно. Комендант дал понять Виктору, что свидание возможно. Мушкетер горячо поблагодарил генерала Миренона и раскланялся.

Но прежде чем возвратиться в гостиницу, где его с нетерпением ждала Адриенна, Виктор еще раз обошел вокруг тюрьмы. И в одной из крепостных стен он обнаружил высокие и широкие решетчатые ворота, предназначенные, видимо, для проезда повозок. У этих‑то решетчатых ворот Адриенна и могла увидеть прогуливающегося Марселя и поговорить с ним.

И только теперь мушкетер, довольный своим открытием, поспешил в гостиницу.

Приближался вечер – время прогулки примерных каторжников.

Как только Адриенна услышала о возможности увидеть Марселя, она стала умолять Виктора немедленно проводить ее к решетчатым воротам. Виктору ничего не оставалось делать, как сопровождать девушку к крепости. Там только что закончился рабочий день, каторжники поужинали, и несколько человек прогуливались на плацу, пользуясь своим свободным часом.

Вдруг один из них повернул к воротам, за которыми стояли Виктор и Адриенна.

– Это Марсель, – прошептала девушка.

– Да, это он, – подтвердил мушкетер.

Марсель не верил своим глазам – не сновидение ли это? Не галлюцинация ли? Адриенна стояла за решеткой ворот и кивала ему головой. Рядом с ней стоял и улыбался Виктор.

– Боже! – воскликнул Марсель. – Адриенна! Виктор!

– Посмотри, нет ли кого поблизости, – тихо посоветовал мушкетер.

Марсель просунул обе руки сквозь решетку.

– Вы – здесь! Мне до сих пор не верится…

– Чтобы тебя увидеть! Чтобы попытаться освободить! – говорила Адриенна сдавленным от слез голосом.

– А я вот – в одежде каторжника… – горько проговорил Марсель. – Но я перенесу и это унижение. Я верю, что дни мучений когда‑нибудь кончатся, и час расплаты пробьет!

– Осторожнее, Марсель! Никто не должен видеть нас, – предупредил Виктор.

– Поблизости никого нет, но вот беда – кончается свободный час, – ответил Марсель.

– Главное, что мое заветное желание исполнилось, – сказала Адриенна сквозь слезы. – Я тебя нашла, я тебя вновь увидела…

– У меня только одна просьба, радость моя, – сказал Марсель. – Будь мне верна. Сознание этого придаст мне силы, поставит меня выше всех страданий и мучений, даст новую надежду.

– Я твоя, вечно твоя, мой Марсель! Мы будем стараться освободить тебя!

– Я не вижу никакой возможности вырваться из этой ужасной тюрьмы, – печально ответил Марсель, протягивая руки невесте и своему другу.

– Мы попытаемся освободить тебя, – заверил его Виктор.

– Я с радостью отдам жизнь, чтобы только освободить тебя! – воскликнула Адриенна.

– Вы еще не знаете всех здешних строгостей… – сказал грустным голосом Марсель.

– Главное – не отчаивайся, – продолжал Виктор. – Я уверен, что нашими объединенными усилиями мы наверняка сможем что‑то сделать.

– Нас стерегут и день, и ночь, – ответил Марсель. – Днем попытка к бегству совершенно невозможна. Ну а ночью тоже принимается столько мер для пресечения малейшей попытки к бегству, что было бы верхом сумасбродства решиться на нее.

– Но выход все‑таки должен быть!

– Нас на ночь заковывают в цепи, Адриенна.

– А перепилить цепь нельзя? – спросил Виктор.

– Этим ничего не добьешься, мой друг. Спальная камера заперта и охраняется.

– Но, перепилив цепь, можно выпрыгнуть в окно.

– Даже если и удастся вырваться из камеры, то не вырвешься с территории тюрьмы.

– Мы перепилим вот эти прутья, – прошептала Адриенна.

– У тебя доброе сердце. – Марсель улыбнулся Адриенне. – Но зачем же ты будешь подвергать себя опасности?

– О нас не заботься, думай только о себе! – снова шепотом сказала Адриенна.

– Если бы тебе удалось выбраться из спальной камеры, – размышлял Виктор вслух, – то у ворот мы бы помогли тебе освободиться.

– Не забывай, друг мой, о том, что если даже мне и удастся выбраться из тюрьмы, так ведь сразу же хватятся, ударят тревогу, гавань закроют, всю страну поставят на ноги в погоне за сбежавшим каторжником!.. Нет, бежать отсюда невозможно! Да и вас я вовлеку в преступление…

– Я теперь понимаю, почему ты колеблешься, Марсель, – тихо сказала Адриенна. – Ты прежде всего боишься за нас. Но что мне жизнь без тебя?..

– И обо мне тоже не думай, – присоединился к словам Адриенны мушкетер. – Я приехал сюда, чтобы освободить тебя. Я не боюсь за свою жизнь! Храброму все удается, Марсель. Вспомни, раньше ты сам не раз повторял эти слова.

– Он не хочет принять нашей жертвы, – обратилась Адриенна к Виктору. – Нет, Марсель! Если ты останешься здесь на всю жизнь, то я увяну от тоски и страданий. Я умру, если не увижу тебя свободным!

Глаза Марселя заблестели.

– Я хочу бежать, поймите. Даже если бы мне пришлось поплатиться за это жизнью. Но я не могу подвергать опасности вас. Не могу!

– Назначь нам день для переговоров с тобой, – предложил мушкетер.

– Когда я увидел тебя с караульным офицером, Виктор, то я сразу подумал о побеге. Теперь же я вижу здесь и Адриенну, и оба вы настроены исключительно на мой побег. Хорошо. Пусть будет по–вашему! Я попробую сбежать!

– Хвала небу! – прошептала Адриенна.

– В следующее воскресенье я начну готовиться. После полуночи ждите меня здесь. Но вы должны найти надежное убежище. Такое, чтобы мы не были пойманы сразу же после побега. И уехать мы не можем никуда – нас поймают в дороге.

– Об этом я позабочусь, – заверил Виктор.

В эту минуту вдали ударил колокол.

– Мы должны расстаться… Свободный час окончился, – сказал Марсель, пожимая руки Адриенне и мушкетеру. – Итак, в ночь с воскресенья на понедельник…

– Мы будем на месте, – шепнула Адриенна Марселю.

Темнело. Шаги Марселя затихли вдали. В каторжной тюрьме наступила ночная тишина.

VI. ЧУДЕСНАЯ ПОМОЩЬ

Креол Диего переносил свои мучения с железным самообладанием. Скованный цепями по рукам и ногам, он лежал в ужасной клетке, где воздух был удушливо горяч и пропитан зловонием. Эти клетки никогда не чистились. В них было полно крыс. Крысы обнаглели до такой степени, что если Диего тотчас не съедал свой хлеб, они с диким писком бросались на него. Он с трудом отбивал нападение этих злых и бесстрашных тварей. Только воду в кувшине крысы не трогали. Но эта вода была такая теплая, часто даже испорченная и зловонная, что креол сильней страдал от жажды, чем от голода.

Кто был наказан клеткой, тот не смел ничего требовать. С ним обращались так, будто хотели медленно замучить до смерти. Ни один узник не выдерживал заточение в клетке больше нескольких недель. А некоторые умирали по прошествии десяти–двенадцати дней.

Креол мог вынести это мучение дольше других. Но ему приходилось страдать еще и потому, что охранник клетки был особенно жесток с преступником, позволившим себе напасть на надзирателя.

– Этот меднокожий ягуар все еще жив! – с досадой воскликнул охранник, войдя на пятое утро в клетку и видя перед собой лежавшего креола.

– Дай мне веревку, охранник, и сними с меня цепь на четверть часа, – просил креол сквозь зубы.

– Дурак я, что ли? – ответил охранник. – Разве не ты растерзал надзирателя?.. Терпи, креол! Мне даже интересно, как долго ты протянешь.

– Разве ты не принес смертный приговор? – спросил Диего. – Он должен быть уже утвержден… Почему не приходит палач Лоренцо?

– Прежде ты должен раскаяться и смириться, ягуар.

– Скажи им, если они хотят видеть, как меня будет казнить палач, то пусть поспешат, или я и без палача умру здесь. Я перекусил бы себе вены, если бы мне так крепко не заковали руки и ноги. Но они не должны терять времени, если хотят увидеть Диего на эшафоте.

– Погоди, дойдет дело и до эшафота, – пообещал охранник.

– Принеси мне свежей воды, – попросил Диего.

– У тебя в кувшине еще есть вода.

Креол напряг все свои силы и опрокинул кувшин с вонючей водой.

– Ах ты, мерзкий пес! – рассвирепел охранник. – Теперь ты вообще не получишь воды!

– Знаешь, что я сделал бы, будь я свободен? – спросил креол.

– Уж ты бы выместил на нас свою ярость, бестия! – предположил охранник.

– Сперва я до конца удушил бы Рошеля, а потом – тебя!

Охранник злобно рассмеялся над бессильной яростью креола.

– Слава Богу, что есть цепи и клетки для таких, как ты, – сказал охранник и ударил креола ногой.

Этот пинок охранника неожиданно придал креолу дополнительную силу, и он вскочил на ноги, несмотря на тяжелые цепи и крайнее изнурение. Его мускулы задрожали, а кулаки побелели – так он их стиснул.

Охранник трусливо поспешил выскочить из клетки и поскорее запер железную дверь.

– Тебя только в клетке и держать, дикая бестия, – сказал он перед тем, как уйти.

В ответ Диего только заскрипел зубами.

Вечером охранник, немного приоткрыв дверь, просунул в клетку порцию хлеба, положенную каждому узнику.

Диего мгновенно набросился на хлеб, видя, как засверкали вокруг голодные крысиные глаза.

– Я сам голодаю не меньше вашего, – разговаривал с крысами Диего. – Отыщите себе что‑нибудь во дворе. Вы в гораздо лучшем положении, чем я. Вы свободны, вы можете пить воду, когда захочется… Охранник! Дай мне воды! – закричал он. – Кувшин пустой! Дай мне воды! Я умираю от жажды!..

Заснуть Диего не мог. Горло пересохло. Тело его представляло собой сплошную рану. Ночные часы тянулись для него с мучительной медлительностью.

Наконец в клетку проник слабый луч света. Скоро охранник должен принести утренний суп.

Диего считал минуты. Но вот дверь отворилась, охранник втолкнул чашку с супом в клетку и быстро закрыл дверь. Диего с большим трудом поднялся, схватил чашку с супом и с жадностью набросился на еду. Однако жажды суп не утолил. Весь день Диего мучила жажда. С наступлением вечера креолу показалось, что он слышит знакомый голос.

– Диего! – слышалось ему. – Ты еще жив?

Креола охватила радость.

– Я узнаю тебя по голосу! – откликнулся он. – Ты мой товарищ по цепи, Марсель!

– Бедный Диего, ты, вероятно, ужасно страдаешь? – участливо спросил Марсель, который воспользовался своим свободным часом, чтобы поговорить с креолом, пока поблизости нет часовых.

– Жажда, – ответил Диего, – страшная жажда!

– Я не могу подать тебе свежей воды, Диего. Но ведь охранник обязан приносить воду…

– Он хочет уморить меня, не давая мне свежей воды.

– Я донесу об этом по начальству. Это против правил!

– Не делай этого, Марсель, не навлекай на себя беды! Надсмотрщики доносов не прощают.

– Неужели ты думаешь, что я боюсь их? Нет! Я доложу коменданту…

– Ты жалеешь меня! Ты первый человек, который добр к Диего! За это я люблю тебя! Но я не могу доказать тебе моей любви и благодарности… Я не увижу больше света солнца и свободы! О, если б я уже умер! Я так жду этого часа, Марсель, – он будет для меня спасением!.. Иди! Ты не должен разговаривать с узником клетки. Если тебя увидит мой охранник, тебя накажут.

– Ты должен получить воду, Диего! – сказал, расставаясь с креолом, Марсель. – Я позабочусь об этом.

Но едва он отошел от клетки, как в кустарнике возле бассейна заметил женскую фигуру и вздрогнул. Это снова была таинственная Женщина в белом – как в Бастилии! То же белое длинное платье. Та же величественная осанка. То же развевающееся покрывало на лице. Но каким образом она попала сюда?

В эту минуту раздался удар колокола, извещавший о том, что свободный час окончился и всем каторжникам надлежит возвратиться в спальную камеру.

Марсель хотел подойти к Женщине в белом, но она махнула ему рукой, и он, еще раз взглянув на нее, поспешил к флигелю, где была спальная камера. Там он сказал надсмотрщику, что ему надо пройти к коменданту.

– Ого! К коменданту? – насторожился надзиратель, окидывая Марселя подозрительным взглядом. – А что тебе надо от коменданта?

– Мне надо передать ему донесение, – ответил Марсель.

– Разве ты не знаешь, номер пятьдесят семь, что донесение сперва передается мне? – с недовольством сказал надзиратель. – Ты должен соблюдать прохождение всех инстанций по закону! Я доложу дежурному офицеру, а уж он доведет донесение до сведения коменданта.

– А в это время бедный Диего может умереть от жажды, – сказал Марсель.

– Диего? Ты говоришь о проклятом креоле? – воскликнул надзиратель. – Он умрет от жажды? Значит, ты хочешь донести на охранника клеток? А откуда ты знаешь, что креол умирает от жажды? Ты что, был у него?

– Я требую, в соответствии с правилами, чтобы вы сейчас же доложили дежурному офицеру, что каторжник Диего близок к смерти от жажды – у него нет воды! Охранник оставляет его без воды! Об этом должен узнать комендант!

– Так, значит, ты даже требуешь, каторжник? – спросил надзиратель угрожающим тоном.

– Здесь против воли коменданта у заключенного отнимают даже воду! Креол Диего на грани смерти, а потому я требую…

– О чем хочет донести каторжник? – спросил дежурный офицер, проходивший мимо и потому услышавший последние слова Марселя.

Теперь надзиратель уже не мог проигнорировать заявление Марселя. Ненавидяще глянув на него, он вынужден был доложить суть его просьбы.

– Каторжника не смеют оставлять без воды! – сказал офицер. – Я доложу об этом коменданту и удостоверюсь, справедлива ли твоя жалоба.

– Что ж, на этот раз ты добился своего, номер пятьдесят седьмой, – сквозь зубы сказал надзиратель Марселю. – Но теперь берегись… Сию же минуту отправляйся в спальную камеру!

Марсель повиновался.

– Ты еще меня запомнишь! – пообещал надзиратель ему вслед. – У тебя пройдет охота жаловаться на охранников!

А в это самое время Диего сидел в клетке и, под впечатлением от встречи с Марселем, улыбался.

«Вот нашелся добрый человек! – говорил он сам себе. – Стало быть, есть еще добрые люди на свете. Диего всегда думал и говорил, что их нет, а все‑таки одного нашел…»

Но тут вдруг Диего встрепенулся. Ему показалось, что он слышит плеск воды в бассейне. Он заглянул в отверстие в полу клетки и внизу, над водой, увидел какую‑то фигуру под покрывалом. От удивления Диего широко открыл глаза.

– Дай мне кружку, я подам тебе воды, – послышался голос из‑под покрывала.

– Ты хочешь дать мне воды? – переспросил изумленный креол. – Но кто ты?

– Не спрашивай! Скорее дай мне кружку, – отозвался голос.

Диего схватил кружку и просунул ее сквозь железные прутья.

– Возьми хлеб…

И белая женская рука протянула кусок хлеба, а потом взяла у него из рук кружку. Диего разглядел, что женщина под покрывалом стояла в лодке и теперь нагнулась, чтобы зачерпнуть воду.

С жадностью схватил он из ее рук кружку и припал к воде пересохшими, потрескавшимися губами.

– Не пей слишком много, – послышался предостерегающий голос. – Это может стоить тебе жизни!

– Смерть? – спросил креол, отнимая от губ пустую кружку. – Это было бы хорошо. Смерть прекрасна! Но я не напился, зачерпни мне еще…

– Прежде поешь немного хлеба, – настаивала таинственная женщина под покрывалом.

– Хорошо, я поем. Теперь хлеб покажется мне вкусным, – согласился Диего.

Спустя минуту Женщина в белом снова подала ему кружку с водой.

– Если ты хочешь бежать, то я тебе помогу в эту ночь, – произнесла таинственная женщина.

– Бежать? Нет! – ответил креол. – Диего не уйти далеко! Диего хочет умереть!

В это мгновение Женщина в белом скрылась, а с другой стороны послышались чьи‑то приближающиеся голоса.

– Отворите клетку, надсмотрщик! – сказал кто‑то строгим голосом.

И тотчас в клетку Диего вошел дежурный офицер вместе с охранником, державшим фонарь.

Креол в недоумении смотрел на вошедших.

– Посветите сюда! – приказал офицер охраннику, указав на кружку каторжника.

Охранник был бледен, как полотно – у него могли быть большие неприятности, если бы у каторжника не оказалось воды.

Офицер заглянул в кружку.

– Глупости, – пробормотал он. – Кружка полна воды.

Офицер остался доволен охранником, а к узнику он и обращаться не стал. Сам же Диего продолжал неподвижно лежать на полу, будто это его не касается.

– Идите, – сказал офицер охраннику и вслед за ним оставил клетку.

Спустя несколько минут охранник опять появился в клетке.

– Ты жаловался на меня, креол? – спросил он.

Вместо ответа Диего только скривил губы.

– Откуда ты взял воду? – допрашивал охранник.

Диего в ответ ухмыльнулся.

– Здесь никого больше не могло быть. Я никому не давал ключа… Как же ты достал воду, креол?

Диего снова усмехнулся.

Охранник повторил вопрос, но Диего молчал.

Так и не добившись ответа, озадаченный и даже испуганный надзиратель поспешил убраться из клетки.

«С каким удовольствием я проломил бы тебе череп! – подумал Диего, глядя вслед охраннику. – Я отплатил бы тебе за твое намерение уморить меня жаждой. Он удивляется, откуда я взял воду!… Жаль, что Марсель сообщил… Теперь его будут преследовать, а я не смогу его защитить…»

На следующий день к клетке креола Диего подошел комендант в сопровождении нескольких офицеров и приказал вывести заключенного наружу. Высокий и сильный тюремный палач освободил Диего от цепей и вывел из клетки.

– Я знаю, зачем вы пришли, – сказал Диего. – Делайте же это скорей. Лучше сегодня, чем завтра.

– За покушение на убийство надсмотрщика Рошеля ты приговорен к смерти от руки палача, каторжник номер пятьдесят восемь, – обратился к нему комендант. – Завтра утром приговор будет приведен в исполнение на плацу тюрьмы. Нет ли у тебя какого‑нибудь, желания, кроме того, чтобы к тебе пришел исповедник?

– Да, господин комендант, у Диего есть желание! – ответил креол, и его черные глаза сверкнули.

– Говори!

– Я хотел бы, чтобы надзиратель Рошель умер и не мог бы больше мучить каторжников.

– Это нехорошее желание! Надсмотрщик Рошель жив и уже выздоравливает, – ответил комендант. – Нет ли у тебя другого желания?

– Я хотел бы перед смертью поговорить с моим товарищем по заключению, Марселем, и попрощаться с ним.

– Это желание будет исполнено, – пообещал комендант. – Подумай теперь и о себе, каторжник. Раскайся в том, что ты сделал, чтобы встретить смерть, примирившись с Небом.

Палач Лоренцо осмотрел шею креола. Затем Диего, довольного тем, что смерть близка, снова водворили в клетку. А комендант, покачивая головой, возвратился к себе в кабинет.

VII. ОХРАННИК РОШЕЛЬ

Состояние здоровья надзирателя Рошеля, благодаря стараниям тюремного врача, довольно быстро улучшалось. Раны, нанесенные разъяренным креолом, заживали. И в тот день, когда Диего был объявлен смертный приговор, Рошель в первый раз вышел из лазарета.

Рошель немало перестрадал и считал ответственным за свои страдания не только креола, но и каторжника номер пятьдесят семь, из‑за которого креол напал на него.

Как только Рошель с повязкой на шее, вышел из лазарета, он встретил надзирателя Ламберта, заведовавшего во время болезни Рошеля его отделением.

– Ты воскрес из мертвых, Рошель! – сказал Ламберт, здороваясь с товарищем. – Это же чудо, что ты не умер под лапами дикого ягуара.

– Я думаю, что от смерти меня спасло желание видеть казнь проклятого креола, – сказал Рошель.

– Завтра утром эта казнь состоится, – ответил Ламберт. – Только что объявлен приговор.

– Для меня будет наслаждением видеть, как умирает эта кровожадная собака, – выдавил из себя Рошель.

– И для дружка креола я тоже кое‑что придумал… – подмигнул Рошелю Ламберт.

– Ты имеешь в виду номер пятьдесят семь? – живо заинтересовался Рошель.

– Конечно, его. Они же сцеплены между собой, как репьи. Дай им волю, так нам всем пришлось бы туго. Ведь он вчера разговаривал с креолом и донес на охранника клеток…

– Кто? Номер пятьдесят семь?

– Правда, из этого ничего не вышло, но он все‑таки пожаловался офицеру, что охранник не давал креолу воды.

Рошеля так и затрясло от гнева.

– Что за лукавая собака! – проворчал он. – Я уж давно к нему присматриваюсь… Это такой же негодяй, как и креол! Но ведь если он разговаривал с креолом, это подлежит наказанию…

– А как ты это докажешь? Он действует хитро, осторожно, – ответил Ламберт. – Его никто не видел.

– И потому он не поплатился?

– До сих пор нет.

– Поставь меня опять на это отделение, Ламберт. Уж я постараюсь этому мошеннику, другу креола, отсчитать двадцать пять плетей! – говорил Рошель, наливаясь злостью против Марселя.

– Но он считается хорошим номером у коменданта и офицеров и имеет право на свободный час. Он ведет себя так, как будто может позволить себе больше других…

– Ну, я выбью у него из головы эту блажь, Ламберт! – заверил Рошель, расставаясь с товарищем.

Между тем дневная жара уже значительно спала, вечерние тени легли на землю. Работы в гавани окончились.

Ламберт отправился на тюремный плац, а Рошель медленно шел по дороге к бассейнам. Он хотел взглянуть, насколько продвинулись работы за время его отсутствия. Он был уверен, что без него каторжники ничего не делали.

По пути Рошель случайно взглянул на железные клетки и подумал о том, что в одной из них находится креол. А еще он подумал о том, что как раз наступил свободный час для каторжников, имевших позволение на прогулку без стражи. А что если номер пятьдесят семь снова навестит своего товарища по цепи?

Недолго думая, Рошель укрылся в кустах и стал наблюдать за клетками.

Прошло немало времени, но Рошель терпеливо сидел в своей засаде. И вот его широкий рот искривился в злорадной усмешке – он рассчитал верно. От тюремного плаца прямо к железным клеткам подходил номер пятьдесят семь. Надзиратель хорошо знал этого каторжника по имени Марсель. И вот он, этот каторжник, совершенно спокойно идет на нарушение правил!

А тут еще с тюремного плаца послышался звон колокола, возвещавшего конец свободного часа.

Что же это такое получается! Рошель глазам своим не верил. Это же неслыханная дерзость! Каторжник не спешит в спальную камеру, не обращает никакого внимания на колокол, а преспокойно идет к клеткам!

Рошель торжествовал. Теперь этого Марселя постигнет двойное тяжкое наказание! Теперь‑то он всецело во власти Рошеля. Надзиратель мысленно уже видел Марселя умирающим под плетью палача Лоренцо.

Между тем Марсель подошел к двери клетки, где томился креол Диего.

Тогда Рошель выскочил из засады и стремительно направился к клеткам. Кровь его так и кипела.

Марсель увидел надзирателя, но это не вызвало в нем никакого беспокойства.

– На этот раз я поймал тебя, номер пятьдесят семь! – радостно завопил Рошель. – Теперь ничто не избавит тебя от заслуженного наказания! Ты вступил с осужденным в запрещенные сношения! Ты пропустил окончание свободного часа! А ну пошел – в штрафную камеру! Ты воображаешь, что можешь позволить себе больше, чем другие! Но я сломлю тебя вместе с твоим гонором! Я не умер, как ты того желал! Я жив, чтобы мучить тебя, истязать…

– Остановитесь, надсмотрщик Рошель! – сказал Марсель спокойно и серьезно. – Мучить меня вы не имеете никакого права!

– Никакого права, непокорный пес? Не имею права? Это мы посмотрим! – в бешенстве рычал Рошель.

Марсель презрительно взглянул на Рошеля.

– И поносить меня такими словами вы тоже не имеете права, надсмотрщик!

– Ты думаешь, я не имею права наказать тебя? Ну, погоди, я тебе покажу! – И надсмотрщик хотел было схватить Марселя.

– Не прикасайтесь ко мне! – сказал Марсель голосом, дрожащим от гнева. – Я вас предупреждаю!

– Ты осмеливаешься грозить мне! – закричал Рошель в неукротимом бешенстве.

Между тем к ним подошел охранник железных клеток, однако Рошель находился в таком состоянии, что не заметил товарища.

– Вы заблуждаетесь, надсмотрщик! – ответил Марсель, с величайшим усилием сдерживая гнев. – Я имею право находиться здесь! Идите своей дорогой.

– Прочь отсюда! – заорал Рошель и снова хотел схватить Марселя. – Отправляйся в комендантский дом, бунтовщик!

Тут охранник вмешался в спор и стал успокаивать Рошеля.

– Помоги мне арестовать этого негодяя, а то он опять ускользнет от наказания! – кричал Рошель, не слушая товарища. – На этот раз я поймал молодца на месте преступления! Я нашел его у дверей железных клеток! Под арест его!

– Да выслушай же, Рошель, и успокойся! – говорил охранник. – Этот каторжник получил позволение пройти к заключенному, чтобы проститься с ним.

Рошель широко раскрыл глаза.

– Позволение? В уме ли ты? – вскричал он. – Позволение теперь, после свободного часа?

– Прежде всего успокойся! – ответил охранник. – На этот раз к каторжнику никак нельзя придраться – он прав. Я только что получил приказ дежурного офицера допустить его в камеру креола. Сам комендант дал ему разрешение проститься с осужденным, его товарищем по цепи.

– Каторжник прав? – не верил своим ушам Рошель. – Проклятье!

– Я вам дам совет, надсмотрщик, – сказал Марсель. – Не давайте воли…

– Совет? Ты мне дашь совет? – перебил его Рошель.

– Не давайте воли вашей ненависти, когда справедливость не на вашей стороне, – продолжал Марсель глухим голосом, выдававшим, какое негодование кипело у него в душе. – Иначе вы можете поплатиться за это! Мне казалось, что вы получили хороший урок… Если вы еще раз посмеете грозить мне или несправедливо мучить, или хотя бы только поносить – берегитесь!

– Ого! Уж не хочешь ли ты последовать примеру креола, а?

– Такого поступка, надсмотрщик, я себе не позволю, потому что сам же и пострадаю. Ведь вы только этого и добиваетесь. До такого поступка вы хотите довести каждого, кого ненавидите, чтобы затем вернее погубить его. Но со мной у вас это не выйдет. Я обойдусь с вами иначе, чем бедняга креол…

– Ну, вспомнишь ты эти слова, номер пятьдесят семь! – задыхаясь от ярости, ответил Рошель. – Вот только выпишусь из лазарета, и ты опять будешь в моей власти. Тогда – горе тебе!

– В вашей власти? Слава Богу, в вашей власти я не нахожусь, так как у нас есть комендант. И если я добросовестно работаю, исполняю все свои обязанности, то я вне вашей власти.

– Я найду случай доказать тебе мою власть, упрямый пес!

– Не смейте оскорблять меня такими словами! – твердым голосом заявил Марсель. – Я не потерплю этого. Вы лишитесь места, если будете оскорблять заключенных. В каждом таком случае я буду жаловаться коменданту. И вы будете наказаны.

– Вот как! Ты хочешь стать доносчиком, тюремным шпионом! И этим выслужиться!

– Я только хочу прекратить превышение вами власти, – сказал Марсель и отвернулся от взбешенного надзирателя, так как охранник уже отпер клетку и можно было войти к креолу.

– Хорошо, хорошо, так и будем знать, – шипел вслед Марселю надзиратель Рошель. – Каторжник хочет доносить на нас за то, что мы не называем заключенных милостивыми королями…

– Ну, ты‑то выбьешь из него эту дурь, Рошель, – заметил охранник клеток.

– Ты меня знаешь! – ухмыльнулся Рошель. – Я именно такого каторжника и поджидал, чтобы наконец определить, кто здесь настоящая власть. Я завтра же выпишусь из лазарета! Охота прибрать к рукам эту сволочь. Это придаст мне здоровья…

Охранник с усмешкой поддержал товарища.

– С этими головорезами только так и надо. Поубавь строгости – и все пропало!

– Держи наготове клетку… – все с той же злобной ухмылкой продолжал Рошель. – Скоро я доставлю тебе пополнение…

– Их надо гнуть в бараний рог, – добавил охранник клеток. – Ты совершенно прав, Рошель.

Рошель возвращался в лазарет взбешенным до предела. Каторжник осмелился дерзить ему, надзирателю Рошелю!

«Я не успокоюсь до тех пор, – думал Рошель в гневе, – пока не увижу тебя в руках палача Лоренцо».

VIII. КАЗНЬ

Когда Марсель вошел в клетку, истощенный креол Диего с трудом привстал ему навстречу.

– Хорошо, что ты пришел, – сказал он, протягивая Марселю руку, отягощенную кандалами. – Это для меня большое утешение. С тобой мне хотелось проститься… Теперь я умру спокойно. Знаешь, смерть для меня – только желанное освобождение.

– Я понимаю тебя, Диего, – отозвался Марсель. – Здесь ужасно…

– Диего желает смерти не только из‑за здешних условий, – продолжал креол, качая головой. – Какую радость имел Диего в своей жизни? Да никакой! Белые люди топтали и попирали его ногами, мучили и били плетью, привязывали его к мачте и секли. И только одного человека, который был с ним добр, нашел Диего. Этот человек – ты, Марсель!

– Я хотел бы что‑нибудь сделать для тебя…

– Ничего уже не надо… Диего рад близости последнего часа… Диего родился на Кубе, далеко–далеко отсюда. Диего не знал ни матери, ни отца. Он вырос как дикий тростник. Вся жизнь прошла в работе на плантации богатого господина… А года три назад господин плантатор подарил Диего капитану Брианкуру. Диего взяли на корабль и заставили прислуживать. Капитан Брианкур был таким же дьяволом, как надзиратель Рошель. Когда Диего заболел, капитан поднимал его с постели плеткой, пинал его, привязывал к мачте. Диего все переносил, но вот здесь… – Диего ударил кулаком себя в грудь, – здесь у него кипело. Наконец в порту Марселя, когда капитан опять принялся бить меня плетью и пинать, я бросился на него и растерзал… Так я попал сюда. Сперва я думал о побеге. А тут как раз умер караульный офицер, и его похоронили вон там, на другой стороне тюрьмы, на кладбище. Но до его погребения мне удалось снять с него мундир, чтобы воспользоваться им при бегстве. Я закопал мундир в землю, но неглубоко, потому что там сыро, и я боялся, что мундир заплесневеет. Мундир и до сих пор лежит там, в сухом песке…

– Тише! Не говори так громко! Охранник может нас подслушать! – предостерег креола Марсель.

– Тебе мундир этот может пригодиться… – тихо продолжал Диего.

– Никто не знает, что ты его спрятал?

– Никто. Ты найдешь его возле рощи, под каменной скамьей. Там же спрятан и пистолет покойного офицера… Но – тс–с… Сюда кто‑то идет…

Дверь приоткрылась, и в камеру вошел тюремный духовник, чтобы помолиться с несчастным и выслушать его предсмертную исповедь.

– Я просил тебя прийти, Марсель, чтобы проститься с тобой, – продолжал Диего, пока священник ставил на пол небольшой фонарь. – Я ненавижу и презираю людей, а тебя люблю…

– Ты грешишь, сын мой, – заметил священник. – Откажись от ненависти и презрения!

– А если люди ничего не сделали мне, кроме зла, почтенный отец? – ответил Диего.

– Ты должен любить своих врагов и прощать им, сын мой, – назидательно сказал священник.

– Мне пора идти в спальную камеру, Диего, – сказал Марсель. – Ты знаешь, что я вынужден избегать всего, что может дать надсмотрщику карты в руки.

– Да, я знаю. Иди! Прошу тебя! – согласился креол.

– Мы больше не увидимся, Диего, – с горечью сказал Марсель. – Прощай навеки!

– Для брата моего, Марселя, жизнь будет еще прекрасна! – воскликнул креол. – Жизнь тебе еще улыбнется! Диего тоже будет там счастливее, чем здесь… Берегись Рошеля! Рошель – дьявол! Диего хотел всех избавить от него, но…

Марсель с чувством пожал руку креола.

– Прощай! – сказал Диего. – Последняя мысль Диего будет о добром Марселе. А теперь ступай…

Креол обнял своего товарища, и они расстались.

Священник принес в клетку скамейку, уселся на нее и усадил рядом Диего. Потом он выслушал исповедь осужденного. Диего без утайки рассказал все, что было с ним в жизни. Потом оба они молились, пока не перевалило далеко за полночь.

– Я хотел бы еще попытаться спасти твою жизнь, сын мой, так как ты совершенно предан воле Божьей, – задумчиво сказал священник, которому стало жаль несчастного креола.

– Нет, благочестивый отец! Я хочу умереть. Ничего не надо. Только останься со мной еще немного.

– Но ты же можешь еще совершить в жизни какое‑нибудь доброе дело и загладить им прошлое, сын мой!

– Здесь, в тюрьме, это невозможно. Здесь я все равно человек погибший. Здесь меня ждут сплошные страдания и преследования. А там я буду свободен и избавлюсь от всего, что гнетет меня. Нет, почтенный и благочестивый отец, молись со мной до утра, дай мне послушать твои добрые слова. Более у меня нет никаких желаний! Я охотно умру!

Духовник остался с Диего до рассвета и рассказывал ему о небесном блаженстве и милосердии Божьем.

А на рассвете раздался глухой барабанный бой.

– Приближается последняя минута, сын мой, – сказал духовник и подал креолу святое причастие.

Зловещий барабанный бой гулко разносился в утреннем воздухе. Дверь в клетку распахнулась. Вошли солдаты. Затем вошли офицеры и надзиратели, а за ними появился палач со своими помощниками. Все они увидели, что Диего ведет себя мужественно и готов идти на смерть.

Один из офицеров еще раз прочитал приговор и передал креола палачу. Лоренцо подошел к Диего и подал ему руку.

– Теперь ты принадлежишь мне, – громким голосом сказал он. – Я обязан исполнить приговор, и ты не должен стать моим врагом.

– Диего приветствует тебя, – ответил осужденный и пожал протянутую руку. – Диего не боится смерти. Он не чувствует ненависти к тебе. Он умирает охотно. Только хорошо исполни свое дело, Лоренцо.

– Одним ударом. Обещаю тебе!

– Тогда ты будешь моим другом, – отозвался креол.

Когда он выходил из клетки, издали донесся похоронный звон церковных колоколов – вперемежку со зловещим барабанным боем.

Солдаты окружили осужденного со всех сторон. Позади креола шагал палач с помощниками. Этот мрачный кортеж двигался по направлению к тюремному плацу. Здесь уже была приготовлена плаха с кожаными ремнями, врытая в песок. Вокруг неподвижными рядами стояли каторжники, которых заставили быть свидетелями казни. Надзиратели стояли каждый возле своего отделения. Комендант наблюдал за исполнением приговора из окна своего кабинета. Явился на казнь и радостно возбужденный Рошель.

Барабанный бой умолк. Конвой окружил лобное место, куда привели креола. Затем Диего в сопровождении духовника подошел к плахе, возле которой уже занял свое место палач. Один из помощников подал ему большой топор. Первые лучи восходящего солнца сверкнули на его лезвии.

Духовник в последний раз обратился к креолу.

– Пора прощаться, сын мой, – сказал он. – Настала минута искупления твоего преступного прошлого. Твое раскаяние и твои молитвы приготовили тебя к загробной жизни. Встань на колени и соверши свою последнюю молитву.

Диего немедленно повиновался. Духовник преклонил колени рядом с ним и громким голосом стал читать отходную.

Палач, его помощники, офицеры, надсмотрщики и каторжники – все обнажили головы.

Рошель протолкался сквозь строй солдат, чтобы получше разглядеть все подробности казни. Но он также хотел увидеть и каторжника номер пятьдесят семь, товарища креола по цепи. Рошель искал глазами и не находил Марселя. Где же он?.. Надо бы выяснить… Но Рошель не мог заняться поисками номера пятьдесят седьмого, так как тогда он лишил бы себя зрелища, доставлявшего столько удовольствия его бесчеловечной душе.

Между тем креол поднялся на ноги, обнял духовника и обернулся к каторжникам.

– Прощай, Марсель! – выкрикнул он. И тихо сказал палачу: – Лоренцо, я в твоей власти.

Помощники палача хотели было схватить осужденного, но креол оттолкнул их.

– Не прикасайтесь ко мне! – крикнул он. – Я сам положу голову на плаху! Отойдите!

Помощники отступили. Диего подошел к плахе, крепко обхватил широкую колоду руками и только после этого позволил помощникам палача привязать себя ремнями.

Палач Лоренцо левой рукой схватил Диего за волосы. Топор он держал в правой руке.

Топор сверкнул…

Через мгновение палач уже держал в руке окровавленную голову казненного, подняв ее высоко над собой, – чтобы все видели, как безукоризненно он сделал свое дело.

IX. НОЧНОЕ ВИДЕНИЕ

Палач Лоренцо и его помощники положили труп креола в гроб из черных досок. Крышку приколотили гвоздями, гроб поставили на повозку и повезли на тюремное кладбище.

Когда похоронная повозка остановилась на кладбище и помощники палача принесли гроб к свежевырытой могиле, к ним подошел Марсель. Обнажив голову, он тихо шептал молитву, прощаясь с Диего.

Ни сам палач Лоренцо, ни его помощники не обращали внимания на молившегося каторжника, торопливо засыпая могилу землей.

В это время к кладбищу подбежал запыхавшийся надзиратель Рошель.

– Ламберт! – закричал Рошель. – Ламберт, скорее сюда! Я его поймал! Он здесь, на кладбище!

Услышав эти крики, Марсель обернулся и увидел надсмотрщика Рошеля. Он понял, что настала минута, чреватая для него невообразимыми последствиями…

– Бунтовщик стоит над могилой казненного! – кричал Рошель, подбегая к Марселю.

Однако Марсель не тронулся с места и смело смотрел на надзирателя.

– Скажи‑ка, пятьдесят седьмой, где ты был во время казни, когда там обязаны быть все заключенные? – злобно щурясь, начал допрос Рошель. – Ты ведь не был на тюремном плацу!

– Не был, – спокойно ответил Марсель.

– А почему, каторжник? – так и подскочил надзиратель.

– Я не желал быть свидетелем кровавой казни, чувствуя глубокое сострадание к бедному креолу.

– Ты не исполнил приказ коменданта! Ты не был на казни потому, что считаешь несправедливым приговор проклятому креолу!

– Не поносите, по крайней мере, усопшего, надсмотрщик! – с презрением откликнулся Марсель.

– На этот раз тебе придется поплатиться за твое упрямство, каторжник! Посидишь ты у меня в одиночной камере!

– Вы не мой надсмотрщик, вы больны и освобождены от службы. Оставьте меня в покое со своими приказаниями, – сдержанно заявил Марсель. – Вот когда вы снова вступите в должность, тогда…

– Ага! – вскричал Рошель, разъяренный до крайности. – Таким образом ты рассчитываешь отделаться от наказания!.. Вздор, бунтовщик! Ламберт, иди сюда! Вот каторжник номер пятьдесят семь. Он не позволяет мне арестовать его. Он вообразил, что знает законы, и говорит, что я не на службе, а в отпуске. Докажи ему, что на этот раз он дорого заплатит за свое упрямство!

– Марш в штрафную камеру! – с угрозой закричал Ламберт, помахивая плетью.

Марсель знал, что за неповиновение он наверняка получит двадцать пять ударов плетью, как это случилось с Диего, поэтому беспрекословно подчинился распоряжению Ламберта.

– То‑то, – сказал Ламберт. – У нас есть средства для обуздания таких молодцов. Не поможет штрафная камера, получишь двадцать пять ударов плетью. А если и это не поможет – окажешься в клетке.

– Скоро он опять попадет ко мне в руки, – говорил Рошель, шагая рядом с Ламбертом позади Марселя. – Я убежден, что он строит планы о побеге… Но я не стану спать ночами, я буду постоянно караулить с заряженным ружьем, но не позволю ему чего‑то в этом роде.

Штрафная одиночная камера находилась под лазаретом, в конце большого ветхого здания. В сравнении с клеткой эту одиночную камеру можно было назвать сносной. Надзор за штрафной камерой был поручен лазаретному служителю. Флигель, где находилась одиночная камера, имел отдельный выход, который постоянно оставался открытым.

Через эти двери надзиратели ввели каторжника номер пятьдесят семь в здание лазарета, а затем в камеру.

С горькими думами вошел сюда Марсель. В ночь с воскресенья на понедельник Адриенна и Виктор придут к решетчатым воротам, чтобы помочь ему бежать. Появилась даже некоторая надежда на успех, так как можно было воспользоваться мундиром, зарытым креолом. И вот теперь все эти надежды рушились…

– Здесь ты и обдумай свое положение – не выгоднее ли смириться? – сказал Марселю Ламберт.

– Не расточай напрасных слов перед этим каторжником, – подбивал Рошель. – Он понимает только удары плетью. Но у меня с ним разговор будет короткий. При малейшем неповиновении или попытке бежать я застрелю проклятого на месте, как бешеную собаку!

– А ты, как я погляжу, сдержишь свое обещание, – заключил Ламберт, посмеиваясь и запирая за собой дверь.

Марсель остался один в убогой полутемной камере. Он слышал, как затихали шаги удаляющихся надзирателей. И тут в его памяти всплыло воспоминание, оживившее его надежду на побег. В тот вечер, когда он разговаривал с Диего и потом пожаловался на надзирателя, он видел таинственную Женщину в белом, некогда вызволившую его из Бастилии.

Каким образом она появилась здесь? Марсель не находил объяснения. Он было подумал, что это Адриенна… Но в таком случае она предупредила бы его. Нет, Адриенна не могла стать этаким привидением. Кто же эта загадочная благодетельница?..

В размышлениях о Женщине в белом Марсель провел весь день. Наступил вечер субботы. Через сутки настанет час, условленный для бегства.

В это время к Марселю в камеру пришел лазаретный служитель и с любопытством стал разглядывать нового жильца штрафной камеры.

– Что вы такого натворили, что так разгневали надзирателя Рошеля? – спросил наконец служитель. – Не будьте глупцом. Вам же будет хуже. Будьте с ним поласковее и смиритесь. Его прямо‑таки трясет, лишь только речь заходит о вас. Он решил караулить вас у лазаретного здания с заряженным ружьем. Лучше бы вы не враждовали с ним…

– Вы, может быть, и правы, – ответил Марсель, – но как сделать, чтобы Рошель не преследовал меня своей ненавистью?..

Во дворе стемнело, и в штрафной камере воцарился полный мрак.

Подкрепившись скудной пищей, Марсель прилег на кровать. Он думал об Адриенне и Викторе, о следующей ночи, о возможности побега. Он должен бежать отсюда! Ему нужна свобода, чтобы начать борьбу против герцога, и начать иначе, чем он делал это до сих пор!..

Незаметно Марсель уснул. И во сне он увидел себя в каком‑то фантастическом наряде. Его окружали, ожидая приказаний, слуги, вооруженные с головы до ног. Рядом с ним стояла Адриенна, разодетая, как королева, и влюбленно улыбалась ему. В ее прекрасных волосах сверкали бриллианты, а у ног лежали цветущие розы. Но вдруг она вскрикнула и указала на эти розы – они превратились в алые пятна крови. Марсель взял ее на руки и понес через комнату в королевские покои. Король Людовик обрадовался, улыбнулся, протянул к ним руки и заключил их обоих в свои объятия…

В этот момент раздался шум, и Марсель проснулся. Он повернулся на кровати и стал прислушиваться. И услышал грохот выстрела. Потом донеслись громкие голоса, и одним из них был голос надсмотрщика Рошеля. Потом прогремел еще один выстрел.

Что там происходило? Кто в кого стрелял? Марсель терялся в догадках.

Между тем Рошель с наступлением сумерек засел в засаду с заряженным ружьем, чтобы пресечь всякую попытку номера пятьдесят семь к побегу.

Ночь была не очень темна. Около полуночи на небе поднялся большой диск луны и залил всю тюрьму своим бледным светом. Издали до Рошеля доносился звук шагов патруля. Каждый час патруль под командованием офицера обходил все отделения тюрьмы. Затаившись, Рошель видел из своей засады фигуры офицера и солдат.

Вдруг Рошелю послышался какой‑то шорох за живой изгородью около лазаретного здания. Рошель встрепенулся – он теперь не сводил глаз с этой изгороди. И он увидел…

Подобно привидению, между кустами медленно и плавно двигалась, почти не касаясь земли, Женщина в белом. Ее длинные одежды напоминали собой похоронный саван.

Рошель привстал в засаде. Он не верил в привидения и тотчас решил, что кто‑то нарочно обрядился таким образом, чтобы пройти мимо часовых и проникнуть к каторжнику Марселю.

Рошель взвел курок и поднял свое ружье.

– Кто идет? – окликнул он Женщину в белом.

Ответа не последовало. Фигура в белом безмолвно продвигалась вдоль стены.

– Отвечай или буду стрелять! – крикнул Рошель, выступая из кустов.

Но и это предупреждение осталось без ответа.

В то мгновение, когда Женщина в белом поворачивала за угол здания, Рошель прицелился и выстрелил из своего старого тяжелого ружья.

Этот выстрел встревожил стражу. Караульные сбегались со всех сторон.

Выглянув из‑за угла здания, Рошель убедился, что Женщина в белом осталась невредимой.

– Сюда! – закричал солдатам Рошель. – Сюда!

– Что это за привидение? – спрашивали караульные.

– Я окликал ее! – ответил Рошель. – Она не отвечала! Тогда я выстрелил в нее!

Капрал, начальник караула, прицелился. Опять грянул выстрел. Однако Женщина в белом была неуязвима. Она исчезла за деревьями и кустами.

– Догнать ее! – скомандовал капрал.

Но солдаты не испытывали особой охоты гоняться за привидениями. Для виду они вроде бы и побежали вслед за женщиной в белом, но особого рвения не проявили.

Обыскав тенистые заросли, Рошель и капрал тоже не нашли никаких следов привидения.

X. В БУРНУЮ НОЧЬ

Утром, когда комендант тюрьмы генерал Миренон завтракал в своем рабочем кабинете, слуга доложил ему о приходе надсмотрщика Рошеля.

Комендант тюрьмы понимал различие между каторжниками. Мысленно он отделял закоренелых преступников от осужденных на галеры за политические и им подобные проступки. В своих многочисленных подчиненных он очень ценил рвение на службе, однако грубость в отношении к каторжникам была ему противна.

Надсмотрщик Рошель, хоть и был ревностным служакой, в глазах коменданта не пользовался особой симпатией. Генерал Миренон не раз убеждался, что Рошель мог преследовать каторжника, которого почему‑либо невзлюбил. Так креол Диего, считал комендант, стал жертвой именно такой ненависти Рошеля.

Рошель вошел в кабинет. Его мясистое лицо раскраснелось, на шее и подбородке еще был наложен пластырь, покрывавший глубокие раны, нанесенные меднокожим ягуаром.

Рошель вытянулся в струнку перед сидевшим за письменным столом комендантом.

– Подойдите ближе, – приказал Миренон. – В чем дело?

– Нечто весьма необычайное, господин комендант! – с готовностью ответил Рошель.

– Доложил ты об этом дежурному офицеру?

– Так точно, господин комендант!

– Так что же случилось?

– Я находился ночью близ лазарета, господин комендант.

– Ночью? – спросил генерал.

– Я караулил, господин комендант!

– Разве ты был на дежурстве?

– Имею честь всепокорнейше доложить господину коменданту – я дежурил по собственной охоте.

– Что это значит? – спросил Миренон, строго глядя на надзирателя.

– Каторжник номер пятьдесят семь за неповиновение сидит в штрафной камере лазарета, господин комендант!

– Это я знаю!

– Так вот, опасаясь побега этого каторжника, я ночью засел со своим ружьем в саду…

– Кто тебе поручил это, надсмотрщик?

Тут Рошель немного струхнул, так как комендант говорил очень строго.

– Осмелюсь всепокорнейше доложить господину коменданту, что я сторожил только по своей охоте, – пробормотал Рошель.

– Оставь‑ка ты это своеволие, надсмотрщик! – сказал генерал Миренон, посуровев еще больше. – Когда я найду нужным, то сам позабочусь выставить часовых.

– Я не хотел возбудить недовольство господина коменданта. Я думал, что поступаю правильно. Есть доказательства, господин комендант, что номер пятьдесят седьмой замышляет побег!

– Доказательства? Какие же?

– Осмелюсь нижайше донести господину коменданту, что я не напрасно сторожил прошлой ночью, – подобострастно ответил Рошель.

– Возможно… Но все‑таки это не твое дело! Расскажи о своих наблюдениях, и я сам приму необходимые меры предосторожности.

– Ночью вблизи лазарета, со стороны сада, появилась женщина, господин комендант!

– Женщина! И ты ее арестовал?

– Нет, она скрылась! Я ее окликал, я в нее стрелял, потом в нее стрелял капрал, но тут произошло нечто сверхъестественное, господин комендант… Ночное видение исчезло.

– Об этом привидении говорится в рапорте капрала, – задумчиво произнес генерал Миренон. – Мне кажется, что вы поступили бы лучше, если бы схватили это привидение. Но, похоже, вы все испугались его.

– С позволения господина коменданта осмелюсь доложить, что я из людей того сорта, которые не ведают страха. И уж менее всего я могу испугаться привидений, – хвастливым тоном заявил Рошель.

– Почему же вы не задержали эту женщину?

– Осмелюсь всепокорнейше доложить господину коменданту, что привидение удалялось слишком быстро и потому мы предпочли стрелять!

– И при лунном освещении вы не попали в цель? Какие искусные стрелки!.. Что еще хотите донести, надсмотрщик?

– Эта женщина, без сомнения, намеревалась проникнуть к каторжнику номер пятьдесят семь и, вероятно…

– Без предположений, надсмотрщик! – прервал Рошеля комендант. – Мне нужны только факты!

– Следует опасаться побега, господин комендант!

– Хорошо, хорошо, надсмотрщик. К ночи будут приняты меры…

– Но смею почтительнейше напомнить господин комендант, что ночное привидение…

– На ваше заявление будет обращено внимание, – оборвал Рошеля комендант, теряя терпение и в то же время уступая назойливости ревностного служаки. – Не заставляйте меня думать, что вы из личной ненависти увлекаетесь жалобами и подозрениями, которые делают жизнь каторжников невыносимой. Я не отвергаю строгости в отношениях с преступниками, напротив, суровость с ними уместна, но злоба приводит только к таким происшествиям, следы которых до сих пор видны на вашей шее…

Рошель хотел было возразить.

– Идите, надсмотрщик! – приказал комендант сурово.

Рошель повернулся и вышел. Он привык к военной дисциплине и знал, что генерал Миренон требовал безусловного повиновения.

«Этот человек мне удивительно противен! – невольно сказал себе комендант после ухода Рошеля. – Боюсь, что он портит и других надсмотрщиков. Я все более убеждаюсь, что его бдительность направлена лишь на тех каторжников, которых он ненавидит. За ним нужен особый контроль…»

Тем не менее генерал Миренон отдал тайный приказ, чтобы в ночь с воскресенья на понедельник караул был удвоен.

Воскресный вечер быстро опускался на землю. Мрачные свинцовые тучи со всех сторон обложили небосклон. В воздухе пахло надвигавшейся грозой.

Адриенна и мушкетер вышли из гостиницы на окраине города. Хозяин гостиницы стоял на пороге и смотрел на небо.

– Вы куда‑то хотите идти, господин мушкетер? – обеспокоенно спросил он. – Не советую. Ночью будет большая гроза.

Виктор ответил, что до наступления грозы они вполне успеют совершить прогулку.

– Погода благоприятствует нам, – шепнул Виктор своей спутнице. – Скоро начнется буря. Она поможет нашему делу…

– Я вся в сомнении… У меня какое‑то нехорошее предчувствие… – со вздохом призналась Адриенна.

– Не сомневайтесь! Я знаю, где следует искать Марселя. Лошади у меня наготове. Вы поедете в почтовом дилижансе… Слышите, как бушует морской прибой? Как будто пушечные выстрелы доносятся из гавани. А вот и первый раскат грома. Если бегство будет замечено и последует выстрел из пушки, его не отличат от ударов грома.

В это время они дошли до решетчатых тюремных ворот. Буря уже вовсю хлестала дождем и ветром – и по ним, и по крепостным стенам, и по земле. Молнии то и дело прорезали черное ночное небо.

– За работу… – шепотом произнес Виктор и, вынув из кармана плаща пилку, принялся перепиливать железную полосу, запирающую решетки ворот.

Время близилось к полуночи, когда буря несколько поутихла, но дождь по–прежнему лил потоками. Вскоре и он стал затихать. Тучи на небе поредели, и сквозь них начал пробиваться лунный свет.

– Готово! – прошептал наконец мушкетер.

Запирающая полоса поддалась. Одна из половинок ворот приоткрылась. Теперь Виктор мог беспрепятственно войти в тюрьму, а Марсель так же беспрепятственно выйти из нее.

Оставив Адриенну за воротами, мушкетер направился вдоль крепостной стены, где была тень и где росли кусты. Держась все время в тени, он надеялся как можно незаметнее подойти к зданию лазарета. Но едва он успел скрыться в кустах, как услышал чьи‑то шаги. Шел патруль.

Сидя на корточках и не шевелясь, Виктор подождал, пока сонные солдаты во главе с капралом не протопали мимо. Тогда он, полусогнувшись, двинулся дальше и вскоре был уже около лазарета. Дверь лазарета была открыта.

Виктор вошел в тамбур и прислушался. Все было тихо. Не теряя ни минуты, мушкетер направился по длинному тускло освещенному коридору, где, по сведениям, полученным от знакомого караульного офицера, находилась одиночная камера.

Он неслышно шел по коридору и наконец добрался до двери. Здесь, в самом конце коридора, было совсем темно – свет фонаря, горевшего у входа, сюда не доходил.

Мушкетер руками ощупал дверь и мысленно поблагодарил лазаретного служителя, который оставил ключ в замке. Виктор медленно повернул ключ и приоткрыл дверь.

– Марсель! – позвал он шепотом.

– Кто это? Виктор? Ты пришел? Пробрался даже сюда? – Марсель выступил из кромешной темноты камеры и обнял друга. – А где Адриенна?

– Она там, у решетчатых ворот, – ответил мушкетер. – Скорее, скорее!.. Минута очень благоприятная!.. Патруль только что прошел мимо ворот. У нас до следующего патруля есть немного времени.

– Благодарение Богу… – прошептал Марсель, и поспешил за мушкетером в коридор.

– Здесь все тихо и спокойно, – шепотом говорил Виктор, стремительно шагая по коридору.

Выйдя из лазарета, они, не мешкая ни минуты, нырнули в тенистый кустарник. Пока все шло удачно.

– Иди к воротам, Виктор, – тихо сказал Марсель. – А я поверну к каменной скамейке, достану мундир и оружие, зарытые там креолом, и сниму арестантскую одежду.

– Хорошо. Мы будем ждать тебя у решетчатых ворот, – ответил мушкетер. – Лошади наготове.

И друзья расстались. Виктор поспешил к воротам, а Марсель повернул к каменной скамейке. Отыскав ее, он опустился на колени, руками разгреб песок и нащупал сперва мундир, потом пистолет. К несчастью, луна вышла из облаков и осветила Марселя. И тотчас неподалеку раздался, как удар грома, голос надзирателя Рошеля.

– Стража, сюда! – кричал этот вездесущий ревностный служака. – Сюда! Я вижу каторжника!

Крепко прижав к груди мундир и пистолет, Марсель бросился прочь от каменной скамейки в кусты, надеясь под их прикрытием добраться до решетчатых ворот.

– Скорей! Он побежал туда! – надрывался Рошель.

Трое солдат с офицером подбежали на крик надзирателя.

– Вон он, вон! – указывал Рошель.

– Стреляйте! – приказал офицер.

Загремели выстрелы, и беглец упал между кустами.

– Попался! – торжествующе завопил Рошель, вместе с солдатами и офицером подбегая к распростертому на земле Марселю.

– Взять его! – приказал офицер. – Он не убит, а, видимо, только ранен.

Надзиратель поднял мундир и пистолет, валявшиеся рядом с беглецом.

– Я не ошибся, это он! – вскричал Рошель. – Это каторжник номер пятьдесят семь из штрафной камеры!

Офицер удивленно качал головой.

– Где же он мог взять эти вещи? – недоумевал он.

– На допросе он все расскажет… – потирал руки Рошель.

Солдаты приподняли каторжника.

– Ранено плечо и задета голова, он истекает кровью, – заметил офицер, осматривая раненого. – Молодцы! Хорошо стреляли! Несите его в лазарет, надо как можно скорее перевязать раны!

– Не говорил ли я, что он попытается бежать! – не унимался в своем ликовании Рошель.

– Теперь у него пропадет охота бегать, – отозвался офицер и пошел за солдатами в лазарет, чтобы передать раненого врачу.

Рошель, гордясь собой, понес мундир и пистолет в комендантский дом.

Комендант только собрался отправиться на покой, когда надсмотрщик доложил ему о попытке каторжника бежать.

Генерал Миренон в сопровождении нескольких солдат, капрала и надсмотрщика тотчас отправился на место происшествия. К этому времени было обнаружено, что запор решетчатых ворот подпилен, и стало ясно, что беглец воспользовался посторонней помощью.

По распоряжению коменданта к воротам были поставлены часовые. Сам же комендант пошел в палату к раненому каторжнику.

Лазаретный хирург только что вынул пулю из плеча Марселя, который был без сознания. Допрос пришлось отложить до утра.

XI. МЕРТВЫЙ КАТОРЖНИК

Раны, полученные Марселем при неудавшейся попытке к бегству, были тяжелы, но не опасны для жизни. Утром лазаретный врач доложил коменданту, что каторжнику придется пробыть в лазарете несколько недель. После хирургической операции Марсель пришел в сознание. И поскольку он не метался, не жаловался на страдания, у врачей создалось впечатление, что он перенесет болезнь легко и скоро поправится.

Марсель лежал в палате, где, кроме него, находился еще один больной каторжник, похожий на Марселя лицом. Этот молодой человек, номер восемьдесят третий, по словам врачей, был обречен. У него была какая‑то неизлечимая болезнь, и он находился в полном беспамятстве.

Утром в палату явился дежурный офицер в сопровождении писаря и принялся допрашивать Марселя.

– У вас были помощники, номер пятьдесят семь, – сказал офицер. – Назвав имена сообщников, вы смягчите предстоящее вам наказание.

Марсель отрицательно покачал головой.

– Нет, господин поручик, этого я не сделаю. Вы сами стали бы меня презирать, вы сами в душе назвали бы меня подлецом, если бы я выдал имена этих самоотверженных людей. Я не назову их даже под пыткой. Я готов понести наказание и не дрожу перед ним.

– Вам не миновать пытки, каторжник, – предупредил офицер. – Вы должны будете дать откровенные показания.

– Признаться во всем, что касается меня лично, я готов, господин поручик. Но назвать имена друзей… К этому меня не может принудить никто в мире. Измене я предпочитаю смерть.

– Вы должны сознаться, каторжник, как вы вышли из лазарета.

– Мне открыли дверь, и я вышел на чистый воздух. Креол Диего перед смертью сказал мне, что спрятал офицерский мундир и пистолет под каменной скамейкой. Когда я вышел из лазарета, то поспешил к указанному месту, чтобы достать необходимые мне вещи. Я их там и нашел.

– Вы вполне откровенно ответили на часть моих вопросов. Теперь вам остается сказать, кто перепилил запор решетчатых ворот…

– Этого я не могу сказать, господин поручик.

– Вы подвергаете себя большим опасностям, каторжник…

– Я перенесу наказание без ропота, – ответил Марсель.

Офицер спросил у раненого имя и при этом обнаружил, что в список вкралась ошибка. Около имени Марселя Сорбона стоял черный крест, тогда как каторжник был жив. Этот крест следовало поставить около имени каторжника Марселя Парона, убитого в пути на каторгу за неповиновение капралу Тургонелю.

Офицер доложил о результатах допроса коменданту, который на следующий день сам отправился к раненому каторжнику.

Генерал Миренон не раз замечал, что каторжник номер пятьдесят семь в нравственном отношении стоит выше многих других каторжников.

– Около вашего имени в списках не сказано, в чем вы провинились, каторжник, – начал свой разговор с Марселем комендант Миренон. – Однако там стоит примечание, что вы осуждены на пожизненную каторгу на галерах.

– Я здесь без всякой вины, господин комендант, – со вздохом ответил Марсель.

– Марсель Сорбон, будьте откровенны, расскажите мне, что привело вас сюда и кто хотел облегчить вам бегство отсюда, – спросил генерал Миренон.

– Не сердитесь, господин комендант, но на вторую часть вашего вопроса я отвечать не буду. Что же касается вины… Моя вина состоит в том, что я незаконнорожденный, мешающий своему высокопоставленному дяде…

– Чей же вы сын, Марсель Сорбон?

– Я знал только свою мать, господин комендант. Эта благородная женщина была родной сестрой герцога Бофора.

– Так вы племянник всемогущего герцога? И он не мог вас защитить, спасти от каторги?

– Я жертва герцога Анатоля Бофора, господин комендант. Герцог ненавидит меня! И потому незаконнорожденный должен погибнуть, исчезнуть с лица земли… Или хотя бы пожизненно пойти на галеры.

– Но это ужасно! – вырвалось у коменданта. – Правду ли вы говорите, несчастный?

– Призываю Божью Матерь в свидетельницы! – ответил Марсель. – Моя единственная вина в том, что я жив, что меня родила Серафи де Бофор, что я хотел открыть королю злодейские намерения герцога. В приемной короля меня арестовали люди герцога, посадили в военную тюрьму, а потом отправили с партией каторжников сюда. И моя попытка бежать имела целью свободу, воспользовавшись которой, я бы отомстил за себя этому ненавистному мне человеку.

– Я весьма сожалею, Марсель Сорбон! Ваш безрассудный шаг обернется для вас самыми печальными последствиями… – сказал генерал Миренон. – По закону вас постигнет тяжелая кара, как только вы выздоровеете. У вас за пределами тюрьмы есть друзья, которые хотели бы освободить вас, но они вам только вредят. Назовите мне их, Марсель Сорбон!

– Требуйте от меня, чего хотите, господин комендант, но только не этого! Я уверен, что вы сами назвали бы меня негодяем, если бы я выдал своих друзей.

– Я вам сочувствую и понимаю ваше положение, Марсель Сорбон. Но мое сочувствие не должно мешать исполнению моего долга. Вы – племянник герцога Бофора, ваша мать – сестра герцога. Вероятно, она отвергнута им. Должно быть, это она старается под маской привидения как‑то помочь вам. Мне об этом доносили…

– Моя мать, благородная и великодушная Серафи де Каванак, прожив жизнь, исполненную мучений, скончалась, господин комендант.

– В таком случае кто‑то другой способствовал вашему бегству…

– Не настаивайте, господин комендант! Я никого не выдам. Вы теперь знаете мою историю, хотя я рассказал ее вам всего в нескольких словах. Я отдаю себе отчет в том, что как сторона слабейшая я должен погибнуть в неравной борьбе. Но, повторяю, ни вины, ни преступления за мной нет.

– Я вам верю, Марсель Сорбон, однако, к моему сожалению, это нисколько не может изменить вашего положения в тюрьме, это ничего не изменит и в вашем наказании, в тяжелой участи, постигшей вас. Не в моей власти освободить вас.

– Мне это известно, господин комендант.

– Но мне искренне жаль вас, Марсель Сорбон! И я хотел бы попытаться выхлопотать для вас помилование…

– Ни за что, господин комендант! Такая попытка принесет вам одни несчастья, а я не хочу множить число несчастных. Предоставьте меня моей участи. Для этой тюрьмы вы добрый и справедливый руководитель. Без вас каторжники были бы отданы на произвол чиновников. Не делайте для меня ничего! Это и мне не принесет пользы, и вас может погубить. Кто помогает и оказывает расположение мне, тот становится врагом герцога Бофора. А что это значит, ясно показывает участь моей несчастной матери и моя собственная…

Генерал Миренон, так долго просидевший у постели раненого каторжника, наконец поднялся со стула и собрался уходить.

– Вы первый каторжник, которого я считаю поистине благородным человеком, – признался он. – И я только сожалею о том, что не в моей власти спасти вас от незаслуженной кары, выпавшей на вашу долю. Я больше не настаиваю на выдаче вами сообщников. Я уверен, что вы перенесете положенное вам по закону наказание без страха.

– Обещаю вам это, господин комендант. И благодарю вас за сочувствие, – ответил Марсель, тронутый последними словами коменданта.

Генерал Миренон ушел.

Следствием этого разговора было то, что врач стал обращать на раненого больше внимания, прописал ему даже освежающие напитки. Это было все, что комендант мог сделать для Марселя. В делах служебных он не мог руководствоваться ни словами преступника, ни своими собственными чувствами.

Тяжелобольной каторжник номер восемьдесят три умер на следующий день.

В первую минуту Марсель позавидовал мертвецу – тот избавился от всех земных страданий. Но потом Марсель вспомнил об Адриенне. Она всеми силами старается освободить его, она привязана к нему всем сердцем. То же можно сказать о друге Викторе. Стало быть, есть на свете два существа, которым он, Марсель, нужен.

Марсель благодарил Небо за то, что Виктор и Адриенна благополучно скрылись от преследователей в ту ужасную ночь.

Между тем лазаретный врач подтвердил смерть преступника, и труп номера восемьдесят третьего был отнесен в комнату для покойников, где всегда было наготове несколько гробов.

Когда покойник, одетый в старое арестантское платье, был положен в простой узкий гроб, служитель зажег маленький фонарь, который должен был гореть до тех пор, пока труп не увезут на кладбище.

Теперь Марсель остался один в верхней палате. Он не разговаривал ни с лазаретным сторожем, ни с врачом, который ежедневно приходил к нему. В их глазах он выглядел таким безучастным ко всему, будто совершенно отказался от жизни.

Правда, раны его стали заживать и не причиняли теперь особенной боли. Ночью Марсель заснул, хотя сон его из‑за горячки был болезненным и беспокойным. Марсель бредил во сне, метался на постели, на щеках у него выступили красные пятна.

Когда в коридорах лазарета все затихло, и в комнате Марселя было слышно только его неровное дыхание, дверь тихо отворилась и в слабо освещенную палату вошла женщина, одетая во все белое. Она приблизилась к Марселю и дотронулась до его руки.

Марсель открыл глаза и с изумлением посмотрел на нее. Покрывало мешало разглядеть ее лицо, рука же ее была нежная и белая.

– Это ты… Ты явилась мне опять… – тихо произнес он, все еще сомневаясь, не сон ли это.

– Если твои раны позволяют тебе, Марсель Сорбон, то встань и следуй за мной, – прозвучал из‑под покрывала глухой голос.

– Ты хочешь увести меня из тюрьмы?

– Увести тебя невозможно, но я укажу тебе способ…

– Кто ты? Скажи мне только, кто ты? – воскликнул Марсель.

– Ни слова больше, а то ты выдашь себя, Марсель Сорбон. Молчи, если тебе дорога твоя жизнь. Следуй за мной.

И Женщина в белом двинулась к выходу из палаты.

Марсель поднялся, накинул арестантскую одежду и пошел вслед за Женщиной в белом, перед которой двери, казалось, отворялись сами.

Женщина в белом направилась в комнату для покойников. Она сделала знак Марселю, чтобы он следовал за ней. Затем она вошла в темную, неприветливую комнату, где стоял гроб недавно умершего преступника, и подошла к нему.

– Есть только один способ, один путь к твоему освобождению, Марсель Сорбон, – произнесла она тихим голосом. – Завтра, как только наступит ночь, труп этот вынесут из тюрьмы и отвезут в город к одному ученому. Он купил его для того, чтобы производить над ним свои анатомические наблюдения. Его работники придут за покойником. Дом ученого находится недалеко от пристани. Над домом возвышается башня для наблюдения за небесными светилами. Там гроб поставят в комнате, предназначенной для вскрытия трупов. Запомни хорошенько все, что я говорю. Завтра вечером, как только сторож уйдет от тебя, приходи сюда, вынь покойника из гроба, а сам ложись в него. Работники отнесут тебя вместо покойника в дом ученого, а оттуда ты сможешь бежать.

– Не во сне ли я, не в бреду ли? – прошептал Марсель. – Неужели все, что я вижу и слышу, происходит на самом деле?..

– Я привела тебя сюда, чтобы завтра ты мог найти эту комнату и увидел бы покойника, которому ты не причинишь никакого вреда, подменив его собой…

Марсель кивнул.

– Да, да, ты права, это единственный путь…

– Но только будь осторожен, Марсель Сорбон! Если ты примешься за дело осмотрительно, то завтра в это время ты уже будешь свободен.

– Благодарю тебя за то, что ты указала мне этот способ!

– Пойдем. Возвращайся в свою комнату, ложись в постель, успокойся и постарайся уснуть, чтобы собраться с силами к следующей ночи. Прощай, я тебя оставляю. Помни мои советы.

– Когда же я увижу тебя опять, великодушное создание? Ты являешься мне уже второй раз как ангел–хранитель…

– Ты увидишь меня тогда, когда будешь нуждаться во мне, Марсель Сорбон, когда ты будешь в опасности. Прощай! Да поможет тебе Небо выздороветь и бежать!

С этими словами таинственное привидение вышло из комнаты.

Марсель смотрел ему вслед до тех пор, пока оно совсем не скрылось из виду. Тогда он вышел из покойницкой, поднялся по лестнице и проскользнул в свою палату, не будучи никем замеченным. Здесь он разделся и лег в постель. Сон его на этот раз был крепким, без кошмарных сновидений.

XII. ТАИНСТВЕННОЕ ПИСЬМО

Адриенна очень неохотно послушалась мушкетера и отошла от решетчатых ворот, когда караульные начали стрелять по Марселю и стало ясно, что бегство его сорвалось.

– Мы должны бежать отсюда! – убеждал ее Виктор. – Вступать в неравный бой – это сумасшествие, потому что сюда сейчас сбежится вся тюремная стража.

– Марселя убьют! В него стреляют! – говорила Адриенна в смертельном страхе, уступая требованиям Виктора.

– Будем надеяться на лучшее, Адриенна! – ответил мушкетер. – Но если бросимся ему на помощь, мы погибнем вместе с ним, не оказав ему ни малейшей помощи. Мы во что бы то ни стало должны остаться на свободе, чтобы потом помочь ему бежать отсюда. Мы ведь единственные друзья Марселя, на которых он может рассчитывать.

Вернувшись в гостиницу, Адриенна не находила себе покоя. Со слезами на глазах опустилась она на колени и начала молиться. Горе и отчаяние совершенно овладели несчастной.

Виктор, переодевшись в сухое платье, снова отправился в тюрьму, чтобы хоть что‑нибудь разузнать о Марселе.

Для Адриенны это были ужасные, мучительные часы неизвестности. С трепетом ждала она мушкетера с известием о Марселе.

Солнце было уже высоко в небе, когда вернулся Виктор. Увы, ему ничего не удалось разузнать о Марселе.

В следующие дни Адриенна и Виктор делали все возможное, чтобы узнать, жив ли Марсель, но все было напрасно.

Однажды, возвратясь вечером домой, Адриенна нашла на столе у себя в комнате письмо, адресованное ей. Распечатав конверт, она прочитала строки, написанные чьей‑то дрожащей рукой:

«С наступлением ночи отправляйтесь к гавани. Там находится дом ученого итальянца Альмаго. Вы узнаете этот дом по башне. Имейте наготове лодку и ожидайте там дальнейших событий».

Подписи на письме не было.

Прочитав записку, Адриенна задумалась. Они с Виктором должны иметь наготове лодку… Нет сомнения, что у Марселя есть еще один друг, который не смеет себя назвать и не смеет показываться. Но друг знает, что она, Адриенна, на все готова, чтобы спасти своего возлюбленного. Наверное, этот друг придумал новый способ устроить Марселю побег и только из осторожности не упоминает о нем в письме.

Адриенна поспешно спустилась вниз к мушкетеру и подала ему письмо.

– Читайте! – сказала она. – Внутренний голос подсказывает мне, что Марсель жив, и это письмо говорит о его возможном спасении.

– Если, конечно, это не недоразумение, не ловушка и не ошибка в адресе, – задумчиво произнес Виктор, прочитав письмо. – Подумайте, Адриенна, как Марсель может добраться до этого дома ученого итальянца?

– Этого я не знаю, – ответила Адриенна. – Я только чувствую, что письмо касается Марселя… Настает вечер, и нам надо идти. Достанем лодку и будем ожидать вблизи этого дома с башней.

– Мне понятно ваше нетерпение, но дайте мне высказать свои опасения. Я боюсь, что нам готовится ловушка.

– Ловушка?.. Не думаю! – возразила Адриенна.

– Вы слишком доверчивы! Скажите, кто написал это письмо?

– На нем нет подписи. Почерк мне тоже незнаком. Я не знаю, кто его написал. У Марселя, должно быть, есть тайный друг…

– Кто бы это мог быть, Адриенна? Я никого не знаю.

– Если вы, Виктор, не хотите следовать советам письма, то я отправлюсь одна. И немедленно!

– Подождите хотя бы, пока стемнеет. А я тем временем попытаюсь узнать у хозяина, кто принес письмо.

Адриенна согласилась подождать и отправилась в свою комнату, чтобы дождаться наступления ночи. Когда стемнело, она взяла накидку и спустилась вниз. На выходе из гостиницы ее поджидал мушкетер. Через минуту они уже шагали по направлению к пристани.

– Я нисколько не верю, чтобы хозяин не знал, кто принес письмо в вашу комнату! – сказал Виктор.

– Очень может быть, что не знает: он не все время находится внизу, – возразила Адриенна.

– И все‑таки он показался мне подозрительным, – продолжал Виктор. – Не сам ли он положил письмо к вам на стол?

– Этот человек – неграмотный.

– Нам надо быть с ним очень осторожными… Как я уже говорил, все мои попытки узнать что‑нибудь о Марселе были тщетны. Мне показалось, что солдатам строго–настрого запрещено говорить о случившемся кому бы то ни было. Один караульный только и сказал, что ищут сообщников беглеца.

– В таком случае оставьте меня одну вблизи дома, а сами ждите в лодке, которую вы должны добыть во что бы то ни стало, – рассудительно сказала Адриенна. – Я буду ждать около дома, а вы – на воде.

Оказавшись в гавани, они так и сделали.

Мушкетер отправился к рыбакам за лодкой, а Адриенна поспешила к большому дому итальянца.

А в это самое время надзиратель Рошель пришел в гостиницу на окраине города. Хозяин гостиницы встретил его у входа.

– Я уже сказал вам вчера, что эти двое замышляют что‑то. Сегодня я могу только подтвердить свое подозрение.

– Вы говорите о мушкетере и девушке? Этот мушкетер отирался около часовых… Все в порядке! Где они теперь? – спросил надзиратель Рошель, потирая руки от удовольствия.

– Они ушли. Они явно что‑то замышляют… В ночь с воскресенья на понедельник их тоже не было дома…

– Это самое верное доказательство! – воскликнул Рошель. – Я уже говорил вам, что эти двое стараются освободить важного преступника. Я же, со своей стороны, хочу воспрепятствовать этому. Понимаете?

– Так арестуйте их без разговоров, надзиратель!

– Легко сказать… С мушкетером надо быть очень осторожным, – сказал Рошель. – Мушкетер все равно что офицер. Я могу арестовать его и эту девушку, только застав их на месте преступления.

– Сегодня утром девушка получила письмо… Я сам не знаю, как оно попало к ней в комнату. Так вот, в этом письме был приказ явиться в одно место…

– Приказ явиться в одно место? – вскричал Рошель. – Вы это точно знаете?

– Я слышал, как мушкетер читал письмо.

– Куда же надо им явиться?

– Там был приказ явиться сегодня ночью к дому итальянца Альмаго.

– Этого алхимика и астронома?

– Он, должно быть, сообщит им что‑нибудь или даст указания… Кроме того, им приказано держать наготове лодку.

– Лодку?

– Так я понял, господин надзиратель.

– И теперь они ушли?

– Когда стемнело, они отправились в город.

– Я должен проследить за ними! Я должен знать, что они там замышляют! Вы тоже не будете в убытке, если дело выгорит…

– Берегитесь мушкетера, господин надзиратель! Это решительный человек. И не говорите, что я сообщил вам все это, слышите? А то я больше не буду иметь с вами дел.

– Что вы говорите! – заносчиво произнес Рошель. – Я и без вас обратил на них внимание. Уж не думаете ли вы, что это большая заслуга с вашей стороны? Вы только исполняете свой долг – больше ничего. А если бы вы промолчали, то и вас как сообщника забрали бы. Вы ведь знаете, что значит быть обвиненным в содействии побегу преступника? За это полагается тяжкое наказание!

– Вы обещали мне награду, надзиратель!

– Вы ее и получите. Но сперва мы должны их схватить! – сказал Рошель. – Исполняйте свой долг, помогите мне уличить и поймать их.

Не теряя времени, Рошель направился в сторону гавани. На нем были камзол и старая шляпа, и потому в нем нельзя было узнать тюремного надзирателя. Он скорее походил на южанина–ремесленника.

Дойдя до знакомой ему улицы, он пошел вдоль берега моря, пристально вглядываясь в полосу прибоя. Уже настала ночь, поэтому в гавани было так же темно, как в городе, только на мачтах некоторых кораблей горели фонари да маяк ярко освещал воду там, где река впадала в море.

Но вот взошла луна и залила все вокруг своим таинственным светом. И тут Рошель на некотором расстоянии от берега заметил лодку и в ней человека, который неторопливо работал веслом. По широкой шляпе с развевающимся пером Рошель узнал в нем мушкетера. Тот не подплывал к самому берегу, а медленно плыл вдоль него.

Уверившись в том, что наблюдать за мушкетером будет нетрудно, Рошель направился к домам, чтобы отыскать девушку. Он хорошо знал дом ученого итальянца – старого астронома и алхимика. Теперь этот дом был залит светом луны, а стеклянный купол над башней блестел, как серебряный.

Рошель повернул за угол и в тени ближайшего дома увидел девушку, которая прислонилась к стене и не сводила глаз с подъезда дома Альмаго.

«Это она! – удовлетворенно подумал Рошель. – Стоит и ждет… Что значит это письмо?.. Хочет ли итальянец подать ей какой‑нибудь знак?.. Чего ждут здесь эти двое?..»

Рошель обогнул дом итальянца и из‑за угла стал следить за девушкой.

Адриенна, конечно же, не подозревала, что человек, прошедший мимо нее в такой поздний час, не кто иной, как надсмотрщик тюрьмы, и потому не обратила на него ни малейшего внимания. Она все так же пристально смотрела на подъезд дома. А в гавани, она знала, ждал в лодке Виктор.

Чего ждали они оба? Что означало таинственное письмо? Адриенна была не согласна с Виктором, что это ловушка, но и объяснить значение этого приглашения она также не могла.

Надзиратель Рошель был доволен тем, что с его пункта наблюдения видны и гавань, и улица, где стояла Адриенна.

А они и не подозревали, что рядом спрятался надсмотрщик.

Рошелю же очень хотелось разнюхать что‑нибудь, чтобы донести коменданту и тем самым обрести утраченную милость начальника, доказав ему свое усердие в службе. Если бы надзирателю Рошелю удалось сделать какое‑нибудь важное открытие, то он наверняка мог бы рассчитывать на расположение генерала Миренона.

XIII. ПОДМЕНА ПОКОЙНИКА

В продолжение дня горячка почти совсем оставила Марселя.

Осмотрев его раны, врач сказал, что ранение головы уже не опасно, а рана на плече, которая была глубже, тоже не представляет серьезной опасности. Однако горячка и сильные боли так истомили Марселя, что он имел вид тяжелобольного, пролежавшего на больничной койке не один месяц. Поэтому врач заметил сторожу, что больной прежде всего нуждается в покое. Затем он ушел, чтобы навестить прочих больных, лежавших в других палатах.

Марсель чувствовал себя совершенно здоровым. Он с нетерпением ждал ночи. Его теперь занимала только мысль о побеге, план которого преподнесло ему чудесное привидение. План этот казался Марселю превосходным. Вот только привести бы его в исполнение…

Когда стемнело, пришел сторож и зажег огарок свечи. Он принес прописанные доктором лекарства, еду и освежающий напиток. Затем сторож ушел. Этот лазаретный сторож дежурил в соседней палате, где лежало несколько тяжело и опасно больных каторжников.

Марсель был слишком возбужден и не мог ничего есть, только выпил освежающий напиток и стал ждать, когда в коридоре все стихнет.

Наконец настала ночь.

Марсель поднялся с постели, накинул на себя арестантскую одежду, подошел к двери и осторожно отворил ее. В освещенном коридоре было тихо и пустынно. Марсель оставил дверь открытой, а сам осторожно пошел по коридору. Только бы никто его не заметил!..

Через минуту он был уже возле лестницы. Сердце стучало так сильно, что было трудно дышать. Марсель стал спускаться по лестнице. Внизу, в покойницкой, горела маленькая висячая масляная лампа.

Марсель подошел к покойнику, лежавшему в гробу. Он попробовал поднять труп, но тот был довольно тяжелым, а из‑за раны левая рука у Марселя совсем ослабела. Он понял, что не сможет отнести покойника наверх и положить в свою постель.

Возле стены стояло несколько запасных гробов. Марсель снял с одного из них крышку, положил туда покойника, а потом накрыл гроб крышкой. Ничто не выдавало, что в гробу лежит труп.

Вдруг Марсель вспомнил, что, намереваясь отнести покойника в свою постель, оставил дверь палаты незапертой. Ее надо было запереть, только тогда можно надеяться, что сторож до утра не заглянет в палату.

Трудно было решиться на то, чтобы еще раз пройти по опасным коридорам, однако Марсель решился. Неслышно прошел он к лестнице, поднялся по ней, подошел к палате и осторожно прикрыл дверь.

Теперь все было сделано, и он мог вернуться в покойницкую.

В то время, когда он шел по коридору, до него донеслись голоса – донеслись снизу, от входа в лазарет. Похоже, несколько человек разговаривали с часовым. Вслед за тем они начали стучаться в дверь.

Марсель догадался, что это пришли работники от ученого итальянца, чтобы забрать покойника.

В то самое время, когда Марсель сходил с лестницы, привратник тоже услышал стук в дверь. Марсель ясно расслышал, как наверху отворилась дверь и как сторож спустился по другой лестнице, отпер входную дверь и впустил людей, которые передали ему записку от своего господина Альмаго и попросили выдать им покойника.

– Вы ведь не впервые приходите за покойником, – сказал сторож, – знаете, где находится покойницкая. Идите и забирайте, а я подожду вас здесь.

– Прежде тут входные двери не запирали… – заметил один из работников.

– Теперь у нас гораздо строже, – ответил сторож. – В последнее время были кое–какие случаи… Поэтому здесь и часовой, и двери на замке.

Работники, топая сапогами, прошли в покойницкую и нашли там нужного им покойника.

Это был Марсель, неподвижно лежавший в гробу.

– Вот господин будет доволен! – воскликнул один из работников. – Покойник выглядит так, будто спит.

Они деловито закрыли гроб крышкой и перевязали его веревкой.

Марсель испытал жуткую минуту, когда почувствовал, как его подняли и понесли.

– А он не тяжелый, – переговаривались между собой работники. – Мы бы и вдвоем управились.

Затем Марсель почувствовал, что его несут вниз по лестнице к выходу, и услышал голос сторожа.

– Ну, все в порядке? Нашли своего покойника? – спросил сторож.

Работники ответили утвердительно и вышли из лазарета.

Потом его несли через двор к крепостным воротам, которые по приказу дежурного офицера были тотчас отворены.

Опасный план, похоже, удался.

С шумом закрылись за Марселем и его носильщиками большие и тяжелые ворота тюрьмы. Перед воротами стояла повозка, в которую был запряжен мул. На нее поставили гроб и накрыли его старым одеялом. Повозка тронулась с места. Работники шли рядом и разговаривали о пустяках.

Медленно двигаясь вперед, шаг за шагом, мул дотащил повозку до углового дома ученого итальянца Альмаго. Сам ученый был в это время наверху, в своей обсерватории, чтобы в эту прекрасную лунную ночь наблюдать за луной и звездным небом и производить астрономические расчеты.

Работники отворили ворота и въехали с покойником во двор. Один из них снова запер ворота на ключ, а другие зажгли фонарь. Потом все трое подняли гроб и при свете фонаря понесли его в дом, в большой зал. Там они поставили гроб на белый мраморный стол. Они развязали гроб, сняли с него крышку и оставили Марселя одного в просторной пустой комнате.

– Берите фонарь и пойдем, – сказал старший работник. – Завтра синьор будет вскрывать покойника, тогда мы его разденем и положим прямо на стол.

Работники забрали фонарь и вышли, прикрыв за собой дверь.

Марсель подождал, пока стихнут их шаги и голоса, вылез из тесного гроба и вздохнул с облегчением.

Вдруг в соседней комнате послышались чьи‑то шаги. Марсель не успел что‑либо предпринять, как дверь отворилась, и на пороге показалась внушительная, облаченная в черный бархатный плащ фигура ученого итальянца Альмаго. В правой руке он держал подсвечник с горящей свечой, свет которой падал на благородное, окаймленное седой бородой лицо ученого мужа.

Узнав от работников, что покойник доставлен в анатомический кабинет, Альмаго решил взглянуть на него. Но, отворив двери и осветив зал, он увидел такое, что заставило его вздрогнуть.

Покойник, покинув гроб, стоял перед ним.

Однако умный старик сейчас же сообразил, в чем дело.

– Вас приняли за покойника, а вы живы! – раздался его звучный голос.

– Не выдавайте меня, благородный человек! – обратился Марсель к ученому старцу. – Не зовите стражу! Я не преступник! Я был безвинно заключен в тюрьму и наконец нашел выход из нее.

– С нами крестная сила! – воскликнул старик. – Да вы ведь страшно рисковали! – Ученый, похоже, не знал, что ему делать. Подобного случая с ним еще не происходило.

– Клянусь всеми святыми! Клянусь памятью моей матери! – взволнованно сказал Марсель. – Вы не совершите никакого преступления, если допустите мое бегство, благородный старец! Клянусь вам моим спасением, что невинно заключен в тюрьме. Не выдавайте меня, это будет моя верная смерть. Марсель Сорбон будет вам вечно благодарен, если вы не воспрепятствуете его бегству!

– Я не стану вам препятствовать, сын мой, – сказал Альмаго серьезным тоном. – Ваша клятва священна. Я верю вашим словам и не намерен мешать бегству. Но и сообщником быть не хочу. Я просто сделаю вид, что ничего не знаю…

– Благодарю вас за ваше великодушие! Вы спасли меня!

– Не называйте себя спасенным, друг мой. Рука злого рока еще может настигнуть вас. С моей стороны вам ничто не угрожает, но не будьте так уверены в счастливом исходе бегства. Человек может торжествовать, лишь достигнув своей цели, но не ранее. Когда же мы находимся на пути к ней, то на каждом шагу наше предприятие может быть разрушено всесильной судьбой. Но не думайте, сын мой, что если бегство будет раскрыто, то я содействовал этому. Нет, я не сделаю ничего, что могло бы помешать вам.

Величественный старец взял свечу и вышел из комнаты. При этом он не запер за собой дверь, а только притворил ее, чтобы Марсель мог беспрепятственно выйти из дома.

Казалось, само Небо пока покровительствовало Марселю.

Но, покинув дом старого астролога, надо было еще как‑то выбраться за город. Идти по улицам в арестантском платье он не мог, да и ворота города будут заперты. Только по морю, только в лодке – единственный путь к спасению. Может быть, он спрячется в хижине какого‑нибудь рыбака. Оттуда известит Виктора и Адриенну, чтобы они достали ему одежду. Удалась же первая и самая трудная часть плана, почему бы не удаться и остальному?..

Где теперь Виктор и Адриенна? Этот вопрос больше всего занимал Марселя. Если бы успеть попасть к ним до рассвета! Утром в лазарете его хватятся, и тогда начнутся поиски, погоня… Ученый старец правильно говорил. Если ему, Марселю, в ближайшие часы не удастся найти убежище, он пропал.

«Вперед! Смелым Бог помогает!» – сказал себе Марсель и ощупью направился к двери. Отворил ее и вышел в совершенно темный коридор.

В большом доме было тихо. Марсель наугад шел по коридору, пока не наткнулся на запертую дверь. Тут он совсем было упал духом из‑за нового препятствия, но вдруг рука его нащупала ключ. Приободрившись, он повернул ключ, и дверь тихо отворилась. Свежий ветер пахнул на него с моря.

Марсель ступил на освещенную луной, пустую и тихую улицу. Он был свободен, совершенно свободен!

XIV. МАРКИЗА И ГЕРЦОГ

– Вы, кажется, очень расстроены, моя дорогая маркиза, – сказал король Людовик маркизе де Помпадур, сидя с ней в зале дворца, где проходили тайные заседания государственного совета.

Маркиза обернулась к своей свите и сделала знак, повелевая выйти в соседнюю комнату.

Король угадал. Жанетта Пуассон, жена бедного музыканта Нарцисса Рамо, затем супруга богатого ростовщика д'Этиоля, а теперь возлюбленная короля, была очень расстроена. Глаза ее беспокойно бегали, на щеках выступил лихорадочный румянец, губы были крепко сжаты.

– Я решила покинуть ваш двор, ваше величество, – произнесла она глухим голосом.

Король испугался.

– Покинуть двор? – переспросил он. – Но почему, дорогая маркиза?

– Я не намерена больше переносить унижения, тем более что они касаются и вас, ваше величество, поскольку вы называете меня подругой…

– Опять эти жалобы, маркиза?..

– Да, к сожалению, опять, ваше величество.

– Оставьте эти мелочи, друг мой! Разве я недостаточно вознаграждаю вас за все?

– Что значат вознаграждения, если один из ваших приближенных позволяет себе унижать меня?

– Вы истолковываете в дурную сторону все поступки герцога Бофора, маркиза.

– В дурную сторону? – спросила маркиза, и слезы выступили у нее на глазах. – Это вы называете истолковывать в дурную сторону? – Маркиза порывисто прижала кружевной платочек к глазам.

– Как! Маркиза, слезы? – воскликнул взволнованно король.

– Уже прошло, уже прошло!.. Просто минутная слабость… – ответила маркиза, гордо выпрямляясь. – Я вправе требовать вашей защиты, ваше величество. Герцог осмеливается оскорблять меня! Я слышала, что он говорил обо мне своим приближенным, и если мне еще раз придется услышать что‑нибудь подобное, то я, не думая о последствиях, велю страже арестовать герцога!

– Ну, маркиза, зачем такие крутые меры?

Маркиза оскорбленно вскинула голову.

– Я больше не намерена переносить дерзости герцога, ваше величество!

– Да не обращайте на них внимания, дорогая маркиза!

– Это означает, что вы не хотите защитить меня от герцога, ваше величество?

– Я желаю, чтобы прекратилась вражда, которая приносит одни только неприятности…

– Тогда я оставляю двор. Я не хочу стоять на дороге у герцога!

– Маркиза, подумайте о том, что вы собираетесь сделать… Этот необдуманный шаг…

– Вы должны одобрить мое решение, ваше величество, если вы действительно меня так любите, как говорите.

– Требуйте от меня чего хотите, маркиза.

– В таком случае удалите герцога, ваше величество.

– Вот этого‑то я и не могу сделать, дорогая маркиза. Сменяйте министров, назначайте других по собственному выбору – все это я предоставляю вам…

– И только герцогу вы покровительствуете, только ему! А какая у вас на то причина, ваше величество? – спросила маркиза, пристально глядя на Людовика.

– Бофор – первый чиновник в государстве, маркиза…

– Но важнее всего то, что он брат незабвенной Серафи, – сказала маркиза с едва заметной усмешкой. – Только не забывайте, ваше величество, что этот брат мучил, терзал, а может быть, и лишил жизни любимую вами женщину!

– Остановитесь, маркиза!

– А вы уважаете и любите этого герцога только за то, что он брат прекрасной Серафи! Но я смотрю иначе на этого человека, ваше величество. И так как я не хочу терпеть от него неприятности, то остается лишь одно средство успокоить меня – это изгнать его. Выбирайте – он или я!

– Ну, прошу вас, маркиза, не обращайте внимания на вражду герцога, и она сама собой прекратится. Я все отдаю в ваши руки, друг мой. Я не могу без вас жить, а вы, чтобы мучить меня, выдумываете угрозы…

– Другими словами, ваше величество, вы не имеете мужества противостоять этому человеку? Так вот каково положение дел! По крайней мере, эта беседа показала мне, какое влияние и какую силу имеет этот человек… Вы не любите его, я знаю, следовательно, вас привязывает к нему привычка.

– Называйте наши отношения с ним, как хотите, маркиза, но я не намерен изменять их.

– И его жестокость и деспотизм не могут поколебать вашей привязанности… Этот герцог, должно быть, и в самом деле умеет держать в руках людей. А вы знаете, что он заключил в тюрьму несчастного Марселя и старался лишить его жизни?

– Это только предположения, одни предположения! Я не могу приписать герцогу таких поступков.

– А если он все‑таки сделал все это?

– Это было бы ужасно!

– К сожалению, и мать и сын умерли. Герцог позаботился о своей безопасности – их смерть избавила его от двух самых главных свидетелей его изуверства, и теперь никто не может доказать его виновность. Но мне никто не запретит верить в то, что герцог, называющийся вашим двоюродным братом, мучил и лишил жизни свою сестру, которую вы когда‑то так любили. Мне никто не запретит утверждать, что этот самый герцог преследовал Марселя, вашего сына, повелев убить его в дороге.

– Это тяжкое обвинение, маркиза! Ваше воображение рисует такие ужасы…

– К сожалению, у меня нет под рукой доказательств, но я уверена, что они у меня будут.

– Не ищите доказательств, маркиза, я не хочу этого.

– Ох уж этот герцог Бофор! – с иронией в голосе воскликнула маркиза. – Если бы он был женщиной, то я бы начала ревновать и позавидовала бы его влиянию. Но поскольку он мужчина, постольку мое единственное желание – изгнать его. Но… Нет, ваше величество, вы правы, это недостойно меня. Я буду ждать до тех пор, пока вы сами не изгоните его. И тогда я вам скажу: я удовлетворена, ваше величество! Только вам следовало раньше послушать моего совета.

– Это ваше решение, дорогая маркиза, успокаивает меня. Оно совершенно достойно вас, – с облегчением сказал Людовик. – Сегодня, как и всегда, я предоставляю вам право председательствовать на заседании Совета министров, а сам с маршалом Ришелье отправляюсь на прогулку.

Людовик поцеловал руку маркизе, и она, улыбаясь, проводила его до дверей.

Как только король вышел от маркизы, в другую дверь к ней вошел аббат Берни, пожилой человек с продолговатым серьезным и гладко выбритым лицом. Аббат занимал при дворе видное место, – имея высокое духовное звание, он одновременно был министром и главным советником короля.

Аббат поклонился маркизе и подошел к ней ближе.

– Вы были правы, господин аббат, – сказала маркиза. – Все так и случилось, как вы сказали.

Берни вопросительно взглянул на маркизу.

– Разве вы забыли наш вчерашний разговор? – с улыбкой спросила маркиза. – Я могу вам напомнить – мы говорили о герцоге…

– О герцоге Бофоре! Да, да, я припоминаю, маркиза. Я откровенно сказал вам, что герцог вполне уверен в расположении короля. Действительно, маркиза, я бы посоветовал вам быть уступчивее с герцогом… – Берни незаметно наблюдал за впечатлением, которое производят его слова.

– Уступить? – воскликнула маркиза, гордо выпрямляясь. – Вы шутите, господин аббат. Вы же сами передали мне дерзкие слова герцога обо мне. Мужчина, который таким образом оскорбляет женщину, никогда не будет ею прощен. Да! Я сделаю вид, что все забыла, и даже буду ласково обходиться с ним, но только для того, чтобы вернее погубить его. Ведь он осмелился говорить генералу Миренону, брату покойного коменданта Бастилии, и начальнику Версальского войска, что я своим положением при дворе обязана ему, герцогу Бофору… Клянусь всеми святыми, господин аббат, что герцог поплатится за это!

Берни очень понравились эти слова – он был одним из немногих недругов герцога при дворе.

– Я опасаюсь, что король будет противиться свержению герцога, маркиза, – сказал он задумчиво. – Да и не один король…

– Что вы хотите этим сказать?

– У герцога много приверженцев при дворе…

– Приверженцев? Его только боятся, и больше ничего.

– Этого вполне достаточно, чтобы разрушить ваши планы. Если человек окружен друзьями своего врага, то он легко сделается их жертвой.

– Предоставьте мне позаботиться, чтобы этого не случилось! – сказала маркиза с такой самоуверенностью и гордостью, будто ее враги уже лежали у ее ног.

– Вспомните графа Монрэпуа, маркиза, этого влиятельного министра, – он приверженец герцога. Вспомните министра финансов Орри, того, который при всяком удобном случае чинит вам разные препятствия, – он тоже орудие герцога. Вспомните, наконец, Амело, министра иностранных дел, – и он принадлежит к партии герцога.

– Все это я давно заметила, господин аббат. Но можете ли вы все это доказать?

– Я головой ручаюсь, что все вышеназванные господа служат герцогу, что они от него зависят, что у них бывают тайные встречи во дворце и что они образуют партию, которая сумеет помешать любому в исполнении его планов…

– В таком случае этих министров надо удалить и заменить другими…

– Это было бы самым чувствительным ударом по герцогу, – сказал аббат.

– Вы полагаете? – спросила маркиза.

– Такая мера значительно уменьшила бы силы герцога…

– Это удовлетворило бы меня некоторым образом. Сейчас будет заседание Совета министров. Министры уже в желтом зале…

– Только короля еще нет.

– Его и не будет.

– И сегодня не будет?

– Может быть, он никогда больше не будет присутствовать на заседании – он мне поручил председательствовать.

Аббат Берни поклонился маркизе с едва заметной улыбкой, которая выражала и удивление, и удовлетворение.

– Так вы – регентша? – спросил он.

Маркиза подошла к большому письменному столу, возле которого стояло кресло короля. На некотором расстоянии от стола полукругом были расставлены кресла для министров. На столе возвышались затейливый письменный прибор и колокольчик.

Маркиза взяла своими тонкими пальчиками колокольчик и позвонила. Тотчас на пороге появился паж Леон.

– Отворите дверь в зал! – приказала ему маркиза.

Паж подошел к двери, которая вела в желтый зал, и открыл ее.

Аббат Берни отошел к министерским креслам, а маркиза заняла кресло короля, из чего было ясно, что она будет председательствовать и говорить от имени Людовика.

Тем временем министры входили в зал.

Рядом с Монрэпуа шел герцог Бофор. Увидев маркизу в кресле короля, герцог на минуту остановился – столь неприятно ему было это видеть.

Когда все министры и советники были в сборе, маркиза открыла заседание.

– Его величество поручил мне председательствовать сегодня на заседании Совета министров, – начала маркиза с той ледяной надменностью, с которой всегда держала себя в подобные минуты. – Я открываю заседание и прошу делать доклады и заявления.

Министр иностранных дел Амело подошел к столу, положил на краешек стола свои бумаги и, как бы рассеянно перебирая их, сделал весьма незначительные заявления. Когда же маркиза, хорошо знакомая с государственными делами, задала ему несколько существенных вопросов, Амело безразличным и холодным тоном заявил, что еще не обдумывал эти вопросы.

– Господин министр, – сказала маркиза строго, – вашей обязанностью было сделать это раньше. Вы же говорили о мелочах, а о главном умолчали. Мне докладывали, что ваши поместья в Нанте нуждаются в постоянном вашем присутствии. Вряд ли в будущем у вас найдется время для ведения государственных дел, так как вы должны будете всецело отдать себя вашим личным делам. Посвятите себя управлению вашими поместьями. Мы надеемся, что этим отстранением от поста министра исполняем одно из ваших самых заветных желаний.

Амело побледнел. Этот удар был для него и неожиданным, и тяжелым.

Герцог Бофор скрестил на груди руки и с ненавистью посмотрел на маркизу, но она не обратила на это никакого внимания.

– Господин маркиз фон Бриенн! – сказала маркиза.

Маркиз выступил вперед.

– Вы примете портфель господина графа Амело.

Амело хотел что‑то сказать в свою защиту, но не смог. Вдобавок маркизе надо было сменить еще несколько министров, и она не могла долго заниматься одним.

– Граф д'Орри, – обратилась она к министру финансов. – Вот у меня в руках новые требования маршала д'Эстре для армии. Постарайтесь, чтобы обозначенная здесь сумма была перечислена в течение трех дней.

Орри был так поражен, что несколько минут не мог произнести ни слова. Маркиза смотрела на него вопросительно и ждала.

– Насколько мне известно, – забормотал наконец министр финансов, – государственная казна теперь не в том положении, чтобы удовлетворять столь большие требования да еще в столь короткое время…

– Вам надо проявить изобретательность в поисках новых источников средств, господин министр финансов, – холодно заметила маркиза.

– Источники, которые находятся в моем распоряжении, истощены, и я не смею этого скрыть, маркиза!

– Ни военный министр д'Аржансон, ни маршал д'Эстре не поверят вашим оправданиям, – сказала маркиза. – Армия должна получить эту сумму.

В ответ граф д'Орри пожал плечами, – мол, не представляю, где я возьму такие средства. Маркиза только этого и ждала.

– В таком случае нам ничего не остается делать, как предоставить другому отыскать эти источники финансирования, – сказала маркиза.

Придворные остолбенели. Такого они даже от маркизы не ожидали – второй министр был смещен!

– Я с удовольствием уступаю эту ответственную должность моему преемнику, – пробормотал Орри, побледнев как полотно.

– Господин Машо д'Аронвиль… – обратилась маркиза к одному из членов государственного совета.

Тот выступил вперед и поклонился ей.

– Вашей задачей как преемника графа д'Орри будет удовлетворение требований маршала д'Эстре.

Герцог Бофор понял теперь, что маркиза намерена удалить всех министров, принадлежавших к его партии.

Монрэпуа чувствовал, что настала и его очередь. Взгляд маркизы, обращенный на него, не предвещал ничего доброго. Поэтому Монрэпуа сам приблизился к столу.

– Я пришел сегодня сюда с покорнейшей просьбой…

– Говорите, господин министр, – приказала маркиза.

– Состояние моего здоровья принуждает меня на некоторое время удалиться от государственных дел, маркиза. И я прошу вас доложить королю мою просьбу и освободить меня от занимаемой мною должности.

– Этого совершенно не надо! Я принимаю вашу отставку. Господин Рулье займет ваше место. Его нет здесь… Господин аббат Берни будет столь любезен и сообщит ему о новом назначении.

– Это похоже на государственный переворот! – громким голосом сказал герцог Бофор, не будучи в состоянии скрывать свою злобу и ненависть. – И все это делается в отсутствие короля…

Все слышали эти вызывающие слова, и в зале воцарилась мертвая тишина.

Маркиза встала со своего кресла. По ее глазам было видно, что она намерена вступить в бой.

– Переворот, о котором вы говорите, совершается по моему желанию, господин герцог, – сказала маркиза де Помпадур дрожащим от гнева голосом. – Если бы вы, господин герцог, были министром, я и вам дала бы отставку.

Длинное лицо герцога, обрамленное рыжими волосами, побелело – маркиза подвергла его такому унижению в присутствии всех сановников, какое до сих пор никто не мог и вообразить.

Взгляды всех присутствующих были обращены на них двоих.

Маркиза отвернулась от герцога, гордо поклонилась сановникам и со своей свитой вышла из зала заседаний, оставив министров и советников в неловком положении.

«Этим ты подписала себе приговор! – злобно подумал герцог Бофор. – Ты слишком высоко вознеслась – тем больнее ты почувствуешь падение! Та же рука, которая подняла тебя из ничтожества, Жанетта Пуассон, снова превратит тебя в ничтожество. Ты осмелилась задеть меня… Твоя дерзость погубит тебя, клянусь! Двоим нам тесно при дворе. Один из нас должен пасть…»

XV. В ТУЛОНСКОЙ ГАВАНИ

Когда надзиратель Рошель увидел из своего наблюдательного пункта повозку, которую тащил мул, он решил, что это везут очередного умершего в лазарете преступника. И тут у Рошеля мелькнула мысль, что Марсель воспользовался этим случаем для нового побега и что поэтому сообщники поджидают его здесь.

Конечно, Рошель не мог догадаться, что Марсель занял место покойника. Он думал, что каторжник, скорее всего, воспользовался присутствием посторонних в лазарете и постарался выйти из крепости. Поэтому Рошель покинул свое убежище с намерением вернуться в крепость, чтобы там навести справки и, в случае исчезновения каторжника номер пятьдесят семь, привести сюда, на берег, стражу. В одиночку Рошель боялся вступить в схватку с каторжником и мушкетером, ибо был изрядным трусом.

Рошель побежал в крепость. Привратник, узнав в нем надзирателя, пропустил его и даже согласился на его просьбу оставить ворота на полчаса незапертыми, чтобы в случае, если страже понадобится выйти, не было никаких задержек.

В то время как Рошель бежал в крепость, Адриенна стояла в тени дома и ждала.

В это же время Виктор, увидев из своей лодки повозку, подъехавшую к дому ученого итальянца, подумал, что Марселю как‑нибудь удалось с этой повозкой выбраться из тюрьмы, и потому мушкетер на всякий случай направил лодку к каменным ступеням пристани, привязал ее там и поднялся к дому Альмаго.

Вдруг он услышал сдавленный вскрик Адриенны и невольно приостановился. В следующую же минуту он увидел Марселя, выходившего из дома итальянца в арестантском платье.

Виктор опасливо оглянулся, но все было спокойно. Улицы тихи и безлюдны. Никто не видел встречи влюбленных.

– Скорей, скорей! – торопила Адриенна, беря Марселя за руку, чтобы отвести его на пристань. – Ты ранен? Твоя рука перевязана…

– Пустяки, Адриенна, рана уже заживает, – ответил Марсель. – Главное – я свободен и вижу тебя!

– Виктор ожидает нас там, в гавани, недалеко от пристани.

– Так вы знали?..

– Нас известили анонимным письмом. Мы пришли сюда, совершенно не зная – зачем.

– Странно… – пробормотал Марсель.

– Загадочное письмо… Кто его написал и принес к нам в гостиницу, я не знаю… А вот идет наш друг Виктор. Он машет нам рукой, торопит. И он прав. Мы не можем терять ни минуты…

– Куда же мы направимся? – спросил Марсель, подходя с Адриенной к мушкетеру.

Друзья растроганно пожали друг другу руки.

– Благодарение Небу, что мы здесь, чтобы бежать вместе с тобой, – сказал Виктор шепотом. – Как ты попал в дом итальянца?

Марсель кратко рассказал историю своего побега.

– Внизу, около лестницы, нас ожидает лодка. Мы должны как можно скорее оставить гавань! Только по морю мы можем спастись. И надо обязательно достать тебе другую одежду… Ты, я вижу, ранен…

– Уже не болит, Виктор, – ответил Марсель на ходу. – У нас еще есть время до утра, чтобы уплыть как можно дальше…

– Теперь только полночь! – заметила Адриенна.

– Вот лодка, – сказал мушкетер и начал спускаться по ступенькам к воде.

Марсель и Адриенна последовали за ним. Луна все так же ярко светила, так что и на воде, и в окрестностях можно было все отчетливо различить.

– Дай‑ка и мне одно весло, – сказал Марсель своему другу, который отвязал и оттолкнул лодку от пристани. – Здоровой рукой я вполне могу грести.

В это время из крепости донесся раскат пушечного выстрела.

– Что это такое? – проворчал мушкетер.

– Святая Дева! – прошептала Адриенна, сложив руки.

– Мой побег обнаружился, – глухим голосом произнес Марсель.

– Вперед! У нас еще есть шанс! – сказал мушкетер, налегая на весло.

Лодка стремительно разрезала воду.

Опустившись на колени, Адриенна молилась. Марсель, по мере возможности помогая Виктору грести, тревожно посматривал на берег.

– Мне кажется, мы не сможем выйти из гавани. Выход из бухты запирают… – произнес он упавшим голосом.

Действительно, в это время с шумом поднимали длинную цепь, перегораживающую бухту. Эта цепь обычно лежала глубоко на дне. Когда же надо было перегородить вход в гавань, то цепь быстро поднимали особыми механизмами, установленными на берегу бухты. Таким образом загораживали какому‑нибудь судну выход или вход в гавань Тулона.

– Я вот что предлагаю, – сказал мушкетер, опуская весло. – Попробуем пробиться в сторону предместья, туда, где наша гостиница, Адриенна. Может быть, там мы найдем какое‑нибудь средство бежать из города.

– Да, туда! Туда! – воскликнула Адриенна.

– Похоже, ничего у нас не выйдет, – мрачным голосом произнес Марсель. – Я уже вижу лодку пограничной стражи.

– О, Господи, они приближаются… – прошептала Адриенна.

– Если мы успеем добраться до противоположного берега, то выиграем. А потому – только вперед! – отозвался Виктор, изо всех сил работая веслом.

Увы, стража неумолимо настигала беглецов.

До прихода в крепость надзирателя Рошеля бегство Марселя там еще не было замечено. Рошель немедленно побежал в лазарет и до тех пор барабанил в дверь, пока лазаретный сторож не открыл ему.

– На месте ли каторжник номер пятьдесят семь? – спросил надзиратель, унимая дыхание.

– А где ж ему быть? – с досадой ответил сторож. – Он же в горячке.

– Когда вы были в его палате? – принялся расспрашивать Рошель.

– Поздно вечером.

Рошель решительно приказал:

– А ну, пойдем глянем. Я подозреваю, что он бежал.

– Но каким образом он мог уйти? – ворчливо возражал сторож. – Вокруг все заперто, и стоит часовой?

– Он мог уйти с работниками, которые приходили от итальянца за покойником, – настаивал Рошель.

– Глупости! Я сам стоял возле двери и видел…

– А я вам говорю, что не все в порядке! Что‑то случилось… Пойдем и посмотрим, на месте ли каторжник.

Сторож нехотя поплелся за ретивым надзирателем в палату Марселя. Но, отворив дверь и увидев пустую постель, он остолбенел.

– Вот видишь – он бежал! – закричал Рошель.

– Это дьявольское наваждение, – прошептал побледневший сторож.

– В погоню, в погоню! Он бежал! – вопил Рошель, выбегая из палаты.

– Тут дело нечисто! Это дьявольское наваждение… – бормотал сторож, пока не обнаружил в покойницкой труп, спрятанный в запасном гробу. Вот тут‑то ему стало все ясно, и он бросился вслед за надзирателем Рошелем, который спешил в дом коменданта.

– Пятьдесят седьмой бежал! Бежал с помощью какого‑то мушкетера, – ответил Рошель на вопросы офицеров. – Он бежал по морю. В гавани для него была приготовлена лодка. Если бы я не следил за ним, то на этот раз побег бы ему удался.

Рошель самодовольно усмехался. Он знал, что беглецам теперь не уйти. Забили тревогу. Стража взялась за оружие. Ворота тюрьмы отворились. Рошель присоединился к солдатам, направлявшимся к гавани.

Вся береговая охрана была уже поднята на ноги. Солдаты и полицейские рассаживались по лодкам. Рошель тоже сел в лодку, которая первой отчалила от пристани, и указал гребцам то место, где он видел мушкетера.

– Да вон они, вон они! – кричал Рошель, заметив невдалеке лодку с тремя силуэтами людей.

Так началась погоня за лодкой, в которой находились Марсель, Адриенна и изо всех сил работавший веслом мушкетер.

Рошель суетился больше всех. Он то и дело подгонял гребцов.

– Они уходят! Они хотят причалить у рыбачьего предместья! – кричал он. – Если мы не наляжем на весла, нам их не догнать.

Офицер стражи, сидевший в другой лодке, тоже подгонял своих гребцов.

Марсель проклинал свою слабость, – будучи не в состоянии действовать левой рукой, он не мог как следует грести и помогать Виктору. Адриенна, видя, что береговая охрана догоняет их, тоже схватила весло, чтобы хоть немного ускорить ход лодки.

И все‑таки когда они наконец приблизились к пустынному берегу, охрана почти догнала их.

– Остановитесь! Сдавайтесь! – раздался громкий голос офицера. – В противном случае мы вынуждены открыть огонь.

Солдаты защелкали курками.

В это время лодка беглецов ткнулась в берег. Но о побеге уже не могло быть и речи.

– Не стреляйте! – скомандовал офицер солдатам. – Мы их возьмем живыми.

– Защищай Адриенну, – сказал Марсель Виктору, выскочив на берег.

Лодки береговой охраны тоже причалили, и из них стали выпрыгивать солдаты и полицейские.

– Сдавайтесь! – снова закричал офицер.

– Пощадите хоть девушку, – обратился Марсель к офицеру.

Виктор, когда к нему подступили солдаты, обнажил шпагу.

Тогда к нему подошел офицер.

– Я должен вас арестовать, – сказал он. – Не доводите до того, чтобы вас взяли силой. С вашей стороны будет благоразумнее, если вы добровольно последуете за мной в лодку.

Виктор последовал за офицером.

Между тем солдаты бросились на Марселя, связали его и потащили к лодкам. Надзиратель Рошель уселся подле Марселя, следя за каждым поворотом его головы.

– Заберите и меня! – просила Адриенна, направляясь вслед за Марселем, однако солдаты оттолкнули ее.

– Что нам делать с девчонкой? – говорили они. – Каторжник и его сообщник у нас в руках – этого довольно.

Адриенна, вскрикнув, упала на самой линии прибоя и лишилась чувств.

Лодки отчалили и направились в сторону тюрьмы.

В крепости все были в сильном возбуждении.

Генерал Миренон, узнав о случившемся, немедленно потребовал к допросу лазаретного сторожа. На этом допросе выяснилось, каким образом каторжнику удалось бежать и почему никто из служащих не виноват в случившемся.

Допрос еще не был окончен, когда возвратилась стража и привела не только бежавшего Марселя, но и мушкетера Виктора Делаборда.

Комендант крепости был очень серьезен и мрачен. Он без лишних слов велел заключить Марселя в клетку, а мушкетера арестовать. При этом генерал приказал дежурному офицеру обращаться с Виктором как с офицером, отправленным на гауптвахту.

Затем комендант распорядился сделать сигнальный выстрел из пушки, который должен был возвестить всему городу, что опасность миновала, и преступник пойман.

Так окончилась эта беспокойная ночь в Тулонской тюрьме.

Надзиратель Рошель торжествовал – преступник был посажен в клетку.

XVI. ГЕНЕРАЛ ШУАЗЕЛЬ

Происшествие в государственном совете разом убедило всех, даже скептиков, в том, что маркиза де Помпадур намерена сама управлять государством, что она сумела склонить короля к тому, что он постепенно передал ей все бразды правления.

А король с удовольствием избавился от докучливых дел. К тому же с некоторого времени он всецело находился под влиянием маркизы, любое желание которой было для него законом.

Однажды маркиза устроила у себя вечер, на который собрались все ее придворные друзья. Тут обсуждались разные государственные дела и в то же время часто звучал веселый смех, слышались остроты, шутки, рассказывались анекдоты.

Король тоже присутствовал на этом вечере. Во дворе выла буря. Зима была в самом разгаре, и тем приятнее и уютнее было во дворце Трианон.

Рядом с маркизой сидела графиня де Марзан, дама, очень уважаемая королем. Напротив ее – госпожа Л'Опиталь и маркиза Беренкур. Новый министр Рулье рассказывал о враждебных действиях англичан.

Вдруг пажи открыли дверь и впустили военного министра графа д'Аржансона, вслед за которым вошел вернувшийся из действующей армии Шуазель.

– А вот пришел новый генерал, – сказал король, здороваясь с д'Аржансоном и его спутником.

Маркиза де Помпадур улыбнулась.

– Подойдите ближе, генерал Шуазель, – обратилась она к молодому военному, – и расскажите о ваших успехах на театре военных действий…

– Вы показали себя как очень толковый и храбрый офицер, – сказал король.

Шуазель приблизился к королю и маркизе.

– Маршал д'Эстре поручил мне, ваше величество, явиться сюда за дозволением носить то высокое звание, которого меня удостоили, – обратился он к королю дрожащим от радости и гордости голосом.

– Маршал д'Эстре поступил совершенно согласно с моим желанием, – ответил король. – Хорошие офицеры должны поощряться за храбрость и военное искусство. Я надеюсь, генерал, что вы и впредь будете так же усердны в ратных делах.

При этом король протянул счастливому Шуазелю руку, а тот опустился на одно колено и поднес руку короля к губам.

– А теперь расскажите о ваших подвигах, господин генерал, – попросила маркиза де Помпадур. – Вы командовали полком, не так ли?

– Неприятель захватил возвышенность и там занял твердую позицию, – начал рассказывать Шуазель. – Англичане превосходили численностью войска маршала д'Эстре, и наша атака была отбита. Мы вынуждены были довольствоваться только наблюдением за неприятелем, пока не подоспела помощь. Англичане чувствовали себя в безопасности. Место расположения их было тем удобнее, что они могли свободно поддерживать связь с городом Маастрихтом – в нескольких милях от возвышенности.

– А где же был наш маршал д'Эстре? – спросил король.

– Только за милю от возвышенности, чтобы все время следить за неприятелем, – продолжал Шуазель. – И вот в одну темную ночь я решил, с позволения маршала, совершить нападение…

– Со своим отрядом? – спросила маркиза.

– Только со своим отрядом, который состоял из надежных людей, так что на храбрость и верность их я мог положиться, маркиза.

– С одним только отрядом? – спросил король. – Это было рискованно.

– Темная ночь благоприятствовала моему плану. Я выступил со своими всадниками около двух часов ночи. Полчаса спустя мы скрытно, с тыла, подошли к возвышенности, и я скомандовал – в атаку! Сбив часовых, мы на полном скаку ворвались в самый центр расположения англичан. Наше нападение было столь неожиданным и стремительным, что сонные англичане, полуодетые, не успевшие взяться за оружие, в беспорядке бежали из своих палаток. Смятение в их лагере было неописуемое, и мы нанесли им значительный урон в живой силе. Правда, англичане скоро сообразили, что имеют дело только с одним кавалерийским отрядом, и их офицеры принялись организовывать сопротивление. Превосходство их в численности было так велико, что когда они восстановили боевые порядки и настало утро, наш отряд оказался в серьезной опасности. Но тут, согласно нашему плану, маршал д'Эстре двинул на возвышенность пехоту, которая подоспела ночью, и англичане были обращены в бегство. Мне удалось захватить три пушки и более сотни человек пленными.

Король высказал свою признательность за одержанную победу, и молодой генерал некоторое время был предметом всеобщего внимания.

Маркиза де Помпадур убедилась, что Шуазель последовал ее совету променять любовь на честолюбие.

Когда Шуазель прощался с королем и маркизой, чтобы этой же ночью вернуться в действующую армию, маркиза сказала:

– Продолжайте идти по намеченному пути, генерал! Вперед, только вперед!

Возвратившись в карете в королевский дворец, Людовик встретил в приемной своего кабинета герцога Бофора, который с мрачным видом прохаживался по комнате.

– Почему вы здесь, герцог? – спросил удивленный король. – Что‑то вас редко видно, как будто вы избегаете нашего общества… Почему, например, вы никогда не бываете во дворце Трианон?

Злая усмешка скользнула по лицу герцога.

– Я надеюсь, ваше величество, мне не поставят в вину то, что я не бываю там, где меня недолюбливают?

– К чему эта неприязнь, герцог? К чему эта вражда, которая все более и более разгорается? – с досадой в голосе спросил король.

– Я – Бофор, ваше величество! – произнес герцог с непомерной гордостью.

– Если вас чем‑нибудь обидели, кузен, то беду можно поправить…

– Позвольте заявить вам, ваше величество, что я всячески избегаю встречи с маркизой де Помпадур.

– А я этого не желаю, герцог! Я ведь не отказываюсь от общения с вами.

– Только тогда я снова буду с радостью приходить в эти покои, когда буду уверен, что не встречу здесь маркизу и что Бофор не будет здесь оскорблен!

– То есть вы хотите совершенно удалиться от двора?

– Ну нет, ваше величество! На празднествах и на государственных советах, на которых я обязан быть, ваше величество, я буду присутствовать. Но там, где маркиза считает себя госпожой, там не может присутствовать Бофор!

– Я больше не желаю слышать ничего подобного, герцог! – заявил король. – Я желаю, чтобы вы жили в мире. К чему эта вражда?.. Ну, вот теперь вы знаете мою волю. Спокойной ночи, герцог.

И Людовик направился в свою спальню. Таким образом, он дал понять герцогу, что всякая его попытка свергнуть маркизу будет напрасной. Это было похоже на поражение.

Из покоев короля герцог уходил еще более взвинченным и настроенным против маркизы.

По дороге он встретил камер–юнкера виконта де Марильяка, который был его, герцога, протеже и потому был ему предан. Молодой виконт с бледным лицом, небольшой черной бородкой и глубоко сидящими проницательными глазами учтиво поклонился герцогу, и тот на минуту замешкался.

– Я сгораю от желания доказать вам, ваше сиятельство, свою преданность, – сказал камер–юнкер.

Герцогу эти слова понравились.

– Приходите завтра вечером в мой дворец, виконт, – сказал герцог. – Мне надо поговорить с вами.

– Я не замедлю явиться, ваше сиятельство! – обещал камер–юнкер де Марильяк вслед уходящему герцогу.

На другой день вечером камер–юнкер явился во дворец Бофора и тотчас же был принят.

Герцог сидел в своем большом кресле за столом, на котором стояли серебряный графин и бокалы. Он, должно быть, выпил много вина, так как лицо его пылало.

– Подойдите, виконт, – сказал герцог. – Я просил вас прийти ко мне… Вы, кажется, обожаете маркизу де Помпадур?..

– Я? Обожаю? – переспросил Марильяк в крайнем изумлении.

Герцог громко и желчно рассмеялся.

– Но уж любить‑то вы, конечно, любите ее? – опять спросил герцог.

– Так же горячо, как ваше сиятельство… – пошутил камер–юнкер.

Такой ответ еще больше развеселил герцога.

– Отлично, виконт! – воскликнул он. – Теперь я знаю ваши чувства. Но – шутки в сторону. Скажите, за что вы не любите эту даму?

– Я ненавижу ее, ваше сиятельство. У меня есть две причины ненавидеть маркизу. Во–первых, я ненавижу ее за то, что она задирает нос перед вашим сиятельством. Во–вторых, я ненавижу ее за то, что она причиняет страдания королеве.

– Это благородно с вашей стороны, виконт, – одобрил молодого человека герцог Бофор.

– Королева плачет. Ведь маркиза, собственно, заняла ее место. Честное слово, если бы удалось свергнуть маркизу, это было бы доброе христианское дело.

– Не разглашайте этого, виконт, ибо это может стоить вам головы. Но вы мне нравитесь, черт возьми, определенно нравитесь. Вы мне можете пригодиться… И вы преданы мне?

– Настолько же, насколько ненавижу маркизу.

– Вам не следует говорить об этом где попало, виконт. Вообще, надо поменьше говорить, а побольше действовать – вот это будет вернее.

– Приму к сведению ваш совет, ваше сиятельство. Я умею ценить такие советы. Ради того, чтобы избавить двор от маркизы, я, клянусь, сделал бы что угодно.

– Один вопрос, камер–юнкер, – прервал герцог виконта. – На какой день назначено празднество при дворе?

– Бал–маскарад, ваше сиятельство? Его приказано устроить на следующей неделе.

– Я буду на нем. Я хочу видеть, сумеет ли виконт подтвердить свои слова.

Камер–юнкер вопросительно посмотрел на герцога.

– Знаете ли, виконт, что такой бал–маскарад представляет самый удобный случай для исполнения любых секретных планов? – продолжал герцог с дьявольской усмешкой. – Суматоха, маскарадная сутолока такого бала как нельзя более способствуют планам мести…

– Я начинаю понимать, ваше сиятельство…

– Предположим, графиня Верноа вас ненавидит. Я говорю – предположим, поскольку я знаю, что она вас любит. Открывается бал–маскарад, вы находитесь в зале, вы в хорошем настроении, не подозреваете ничего дурного. Но вот к вам приближается маска, – ну хотя бы прекрасная Верноа, – с фруктами, с бокалом лимонада, с мороженым, с печеньем и предлагает вам. Вы берете, вы пробуете фрукты или пьете лимонад и в следующую ночь превращаетесь в труп, так как угощение было отравлено. И никто не дознается, кто же именно дал вам яд. Никто!

– Маскарад… Я понимаю… – ответил камер–юнкер, внимательно слушавший герцога.

– Для исполнения подобных планов нет более благоприятного случая, виконт, – недобро усмехнулся герцог.

– Хорошо, ваше сиятельство. Виконт де Марильяк примет это к сведению.

– А я погляжу, насколько вы ловки и отважны, виконт. Вы ведь родственник отставленного министра Монрэпуа, не так ли? – спросил герцог.

– Я племянник министра, которого сместила маркиза. И клянусь вам, ваше сиятельство, что если бы у меня не было уже двух причин ненавидеть маркизу, то эта третья сама по себе достаточна, чтобы взбесить меня.

– Подумайте о бале, виконт. А теперь идите, чтобы кто‑нибудь не увидел вас у меня. И вообще, будьте осторожны. Кто хочет быть кротом и роет яму для другого, тот должен быть осторожен, – он должен рыть глубже и не показываться на поверхности земли, а то его может увидеть кошка, и тогда он сам попадет в вырытую яму.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, за совет и за предостережение. Крот не покажется на поверхности… – пообещал Марильяк, прежде чем уйти.

Герцог с усмешкой смотрел ему вслед.

«Такого человека мне только и надо было, – сказал он себе. – Этот приготовит маркизе отличный лимонад и приправит его своей ненавистью… Успеха тебе, виконт! Ты получишь хорошую награду, если твой план удастся…»

XVII. ПРИГОВОР

В то время как солдаты запирали Марселя в клетку, в которой провел свои последние дни креол Диего, дежурный офицер провел Виктора Делаборда в маленькую комнату, где мушкетер должен был ожидать дальнейших указаний коменданта.

Когда Виктор остался один, он еще раз перебрал в уме все происшествия минувшей ночи и содрогнулся от мысли – что же теперь ждет Марселя?.. Он отчетливо понимал, что все пропало, и эта мысль не давала ему покоя. Сон никак не шел к нему. Наконец, с наступлением утра, он встал и подошел к окну. Что‑то принесет наступающий день ему и его несчастному другу?

Спустя час явился один из писарей коменданта и принес мушкетеру завтрак, объявив при этом, что за ним придут, чтобы отвести к коменданту. Виктор проголодался и с аппетитом съел завтрак, состоявший из супа, белого хлеба и маленькой порции вина.

Вскоре пришел офицер и попросил мушкетера следовать за ним в кабинет коменданта. Кроме коменданта, там были писарь и офицер.

– Подойдите ближе, господин мушкетер, – суровым тоном сказал генерал Миренон. – Скажите ваше имя, место рождения, род занятий… Вы ведь друг каторжника Марселя Сорбона?

– Быть другом каторжника, в обычном понимании этого слова, нелестно, господин генерал, – ответил Виктор. – Но данный случай – исключение. Каторжник Марсель Сорбон невиновен. Он – сын благородной женщины. Он – жертва незаслуженной ненависти. Марсель Сорбон, которого я имею честь называть своим другом, не сделал ничего преступного.

– Не наше дело решать это, господин мушкетер, – прервал Виктора комендант. – Я хочу только узнать от вас, помогали ли вы преступнику бежать в прошлую ночь и поддерживали ли его в прежних попытках?

– Да, господин генерал, я вместе с Адриенной Вильмон, невестой каторжника, поставил себе задачей спасти его.

– И при этом вы знали, какое преступление совершаете, господин мушкетер? – строго спросил комендант.

– Моя совесть оправдывает меня.

– Но закон не оправдывает вас, – возразил комендант, который хотя и говорил строгим тоном, но сожалел не только о судьбе Марселя, но и о Викторе, который, ни минуты не колеблясь, признался, что с радостью пожертвовал бы своей свободой и карьерой ради невинно осужденного друга.

– Закон не оправдывает… Хорошо, господин генерал, я готов понести наказание, – сказал мушкетер. – Но то, что я сделал, не может меня обесчестить, не может унизить в ваших глазах, и это меня утешает. Я исполнил священный долг дружбы. Если я преступил закон государственный, то я все же не преступил человеческого закона. Я и впредь не оставлю моего друга без помощи.

– Ваш поступок не останется без последствий, господин мушкетер, – со вздохом сказал комендант. – Я должен отправить вас в Париж. Господин лейтенант д'Азимон проводит вас туда и передаст парижскому коменданту.

При этом генерал указал на офицера, присутствовавшего на допросе. Виктор поклонился офицеру.

– Я рассчитываю на вашу честность, господин мушкетер, и надеюсь, что вы не будете пытаться убежать от господина лейтенанта, не употребите во зло то снисхождение, которое я вам оказываю, принимая во внимание ваше военное звание.

– Нет, этого я никогда не сделаю, господин генерал.

– В таком случае я не ошибся в вас.

– Только у меня к вам просьба, господин генерал.

– Говорите откровенно, господин мушкетер. Если это будет зависеть от меня, ваша просьба будет исполнена.

– Та бедная девушка, которая вместе со мной старалась освободить Марселя Сорбона, теперь совершенно одинока. Она осталась без всякой помощи. Позвольте мне господин генерал, отыскать Адриенну Вильмон и как‑то поддержать ее.

– Этого разрешить я не могу, как мне ни жаль. Не могу дать вам свободу вне крепости. Я могу поверить, что вы вернетесь, но есть правила, которым я должен подчиняться. Иначе мне поставят в вину, что я позволяю вам свидание с вашей соучастницей.

– Я вас понимаю и отказываюсь от своей просьбы. Мне было бы очень неприятно, если бы я заставил вас опасаться, что я употребляю во зло ваше великодушие. Для себя же мне не о чем просить. Думаю, что бесполезно просить вас и за узника. Марсель Сорбон в ваших руках, в вашей власти. Он предоставлен вашему состраданию, и вы не отдадите несчастного в руки грубых надзирателей.

– Каторжник будет предан суду и будет судим по законам страны, господин мушкетер.

– Клетка, ужасная клетка… – тяжело вздохнул Виктор.

– Закон предписывает ее, и на этот раз я уже не смею поступать с ним снисходительно. За каждую попытку бежать пойманному беглецу угрожает клетка. Когда каторжник номер пятьдесят семь бежал в первый раз, его раны позволили мне отправить его в лазарет, а не в клетку. Но он злоупотребил этим снисхождением, воспользовался им для нового побега. И на этот раз его ничто не может спасти от клетки.

Виктор молчал. Он понимал и чувствовал, что комендант не мог поступить иначе. Если бы он сделал исключение, то на него легко могли донести и он был бы привлечен к ответственности.

– Марсель, Марсель, бедный Марсель… – тихим голосом печально произнес Виктор.

– Вы сделали больше, чем вам предписывает долг дружбы, господин мушкетер, – сказал комендант, передавая сопроводительное письмо лейтенанту д'Азимону. – Отправляйтесь в Париж. Желаю вам, чтобы вас не так строго судили за ваш поступок.

Генерал Миренон подал мушкетеру руку.

– Благодарю вас за ваше великодушие, господин генерал, – сказал Виктор, пожимая поданную руку. И повернувшись к офицеру, он сказал: – Я ваш арестант, господин лейтенант д'Азимон.

Виктор и офицер вышли от коменданта, а затем и из крепости. Они отправились в город и сели в почтовый дилижанс, который отправлялся в Париж.

С тяжелым сердцем оставлял Виктор своего друга. Правда, у него была надежда на великодушие генерала Миренона. Но Виктор преувеличивал власть коменданта. Генерал Миренон был служака, который ни на йоту не отступал от закона. А закон присуждал преступника, бежавшего вторично, к смертной казни, если это подтверждалось большинством судей.

Таким образом, участь Марселя была не в руках коменданта. Все офицеры и надзиратели были настроены против Марселя, а это не предвещало ничего хорошего.

Марсель покорился своей участи. Он не сказал ни слова надзирателям, которые вели его, связанного, в клетку и потом ударами кулаков втолкнули туда. Дверь клетки замкнули, и он оказался там, где недавно прощался с Диего. Но думал Марсель не о себе, он думал об Адриенне, о Викторе, который был схвачен вместе с ним и теперь должен был пострадать из‑за него.

Все рухнуло! Последняя надежда была уничтожена.

«Так было угодно Небу, – думал Марсель. – Пусть теперь делают со мной что хотят… Только бы Адриенна не лишилась покровительства! Только бы она не пришла в отчаяние!.. Святая Дева, сжалься над Адриенной!.. Герцог Бофор победил, достиг своего. Теперь‑то незаконнорожденный исчезнет навсегда».

Клетка представляла собой каморку такой величины, что заключенный не мог даже лечь как следует. В клетке не было ни одеяла, ни свежей соломы – в углу валялась лишь охапка сгнившей и сырой. Решетки давили узника, какое бы он ни принял положение, – лежал ли он, сидел ли, стоял ли.

Единственное снисхождение, которое сделал для него комендант, заключалось в том, что на Марселя не надели цепей, и он мог свободно двигать руками и ногами. Зато часовых поставили и возле дверей, и возле окна, которое выходило на реку.

Надежда на спасение совершенно покинула Марселя. Рана на плече после перипетий прошлой ночи разболелась не на шутку. Осмотревший ее доктор прописал примочки. Чтобы каторжник не совсем обессилел, ему, по приказанию коменданта, давали неплохую пищу и немного вина с водой.

Когда же рана стала заживать и можно было не опасаться за его жизнь, над Марселем произвели судебное следствие. Правда, самого его к допросу не потребовали. Все происшедшее было и так слишком ясно.

Группа судей состояла из коменданта, двух офицеров, двух надзирателей и двух капралов. Заседание проходило в большом зале комендантского здания.

Сначала генерал Миренон прочитал изложенное писарем обвинение и весь ход дела, затем напомнил присутствующим, какая на них лежит обязанность и ответственность. Он просил судить по совести и убеждению и не забывать, что дело касается человеческой жизни.

Хотя этим своим вступлением комендант и старался растрогать судей, но тем не менее он сознавал, что не в состоянии ничего сделать для Марселя, тем более что на суде с правом голоса присутствовал люто ненавидящий Марселя надзиратель Рошель.

Заседание суда окончилось быстро. Все судьи были единого мнения, все шесть голосов были поданы за смертный приговор. Комендант ничего не мог сделать. Приговор был составлен и подписан.

Марселя Сорбона приговорили к смерти, и эта весть с быстротой молнии распространилась не только по крепости, но и по всему городу.

XVIII. АДРИЕННА И КОМЕНДАНТ

Вернемся к бедной Адриенне, которая упала в обморок на берегу, когда солдаты увели Марселя и мушкетера и посадили их в лодки береговой охраны.

Несколько рыбаков из предместья и их жены видели, как уводили Марселя и мушкетера. Когда лодки береговой охраны удалились, рыбаки подошли ближе и нашли бесчувственную девушку. Эти люди сжалились над несчастной и отнесли ее в ближайшую хижину, где ее приняла к себе бедная вдова рыбака.

Спустя некоторое время Адриенна пришла в себя и узнала, где находится. Она со слезами на глазах рассказала хозяйке о случившемся, говорила, что Марсель невиновен, что теперь у нее не осталось ни одного человека, который помог бы ей.

Этот простосердечный рассказ Адриенны растрогал рыбачку, и она, не зная даже, что у Адриенны были деньги и что она могла заплатить за свое содержание, предложила поселиться у нее.

– Оставайтесь у меня сколько хотите. Может быть, еще выяснится, что бедный каторжник невинно страдает в крепости.

– Нет, – ответила Адриенна. – Я уже потеряла всякую надежду на спасение Марселя. Но я должна остаться здесь, поблизости от него. Да и куда мне деваться? А тут я хотя бы узнаю, что с ним будет. Предчувствие чего‑то ужасного тяготит меня. Я боюсь – и сама не знаю чего. И этот страх не дает мне покоя.

– Плохо приходится каторжникам, которые пытаются бежать, – сказала пожилая рыбачка. – Благодарите Бога, что солдаты не застрелили его на месте.

– Вы знаете здешние порядки. Скажите, что ожидает каторжников, которые пытались бежать из тюрьмы?

– Они строго наказываются, очень строго, – ответила рыбачка. – Их сажают в клетку, а там – крысы, там – жутко. Немногие это выдерживают…

Адриенна, плача, закрыла лицо дрожащими руками.

– А вы говорите – этот каторжник бежал уже второй раз, – продолжала рыбачка. – Ну, тогда ему будет еще хуже…

– Еще хуже? Разве может быть еще хуже?

– Может. Смерть от руки палача.

Адриенна похолодела и некоторое время смотрела на старую хозяйку остановившимися глазами. И все‑таки в глубине души она не допускала мысли о таком исходе дела. Неужели Небо допустит, чтобы добро было побеждено злом?

На следующее утро Адриенна немного оправилась от потрясений минувших суток и пожелала сходить в крепость, чтобы узнать о судьбе Марселя и мушкетера.

Однако сердобольная вдова все‑таки уговорила ее выждать некоторое время.

– Сейчас там еще обозлены на вашего Марселя… Не забывайте, что вы‑то любите его, но для других он – человек посторонний. Они не верят, что он без вины попал в крепость. Теперь там озлобление еще очень велико, так что подождите несколько дней. А потом смело идите к коменданту. Он, говорят, неплохой, справедливый человек. И если вы ему все расскажете, как мне, то он хотя бы посочувствует. А от него многое зависит…

Эти слова старой рыбачки несколько ободрили измученную Адриенну.

– Да, вы правы, он должен меня выслушать, – сказала она, – должен посочувствовать…

– Я пойду с вами и покажу, куда входить, где доложить о себе. Только не отчаивайтесь. Вы вот ничего не едите, не пьете – этим вы не принесете пользы ни вашему Марселю ни себе. Ему еще понадобится ваша помощь, а для этого вы должны поддерживать ваши силы.

– Верно, – согласилась Адриенна. – Я должна беречь себя для него.

– А там – кто его знает… – задумчиво продолжала старая рыбачка. – Нам, женщинам, добрым словом и просьбами удается добиться того, чего никогда бы не смог достичь мужчина своей силой…

– Ваши слова ободряют меня, – призналась Адриенна. – Я попробую растрогать коменданта… Святая Дева, помоги мне в этом!

Прошло несколько томительных для Адриенны дней. Наконец настал день, в который вдова рыбака обещала пойти с Адриенной в крепость.

Небо было покрыто тучами. Холодный ветер дул с моря. Сердце у Адриенны сжималось от страха, от предчувствия какого‑то несчастья, хотя старушка всеми силами старалась ободрить ее.

– Не теряйте мужества, – убеждала она Адриенну, – и надейтесь на Бога.

Путь к тюремной крепости был долог. Наконец они подошли к воротам крепости и объявили дежурному офицеру, что пришли к коменданту крепости по важному делу. Офицер приказал солдату проводить женщин в дом коменданта.

Какие только чувства не разрывали грудь Адриенны, когда она проходила по двору крепости! Где же эта клетка, в которой томится сейчас Марсель? Что он испытывает, сидя в этой ужасной клетке? Какая участь ждет его?

– Успокойтесь, – шептала ей на ухо старушка по дороге к дому коменданта. – Успокойтесь! Здесь много таких, которые вполне заслужили свое наказание. Всякие люди бывают на свете. Много и таких, которых нельзя оставлять на свободе. А здесь они, глядишь, и исправятся…

Адриенна вошла в дом, а вдова осталась во дворе ждать ее возвращения.

Солдат проводил девушку в кабинет коменданта, передал ее в приемной лакею, который, спросив имя, пошел доложить о ней. В скором времени слуга вернулся и попросил Адриенну следовать за ним.

Когда Адриенна, бледная, худая, одетая во все черное, вошла к коменданту, тот встал из‑за стола.

– Госпожа Вильмон? – спросил он.

Адриенна поклонилась.

– Подойдите ближе и присядьте, госпожа Вильмон, – сказал комендант. – Позвольте задать вам один вопрос… Не был ли ваш отец офицером?

– Да, господин комендант.

– Капитан Цезарь Вильмон?

– Так звали моего отца, господин комендант. Но мой отец давно умер.

– Давно умер? Так–так. Мы вместе с вашим отцом были в офицерском корпусе полка Конде. Он был моим другом, хорошим товарищем…Человеком честным, с открытым характером.

– Таким он и был, – ответила Адриенна.

– Потом он вышел в отставку – я это помню, – продолжал генерал Миренон свои приятные воспоминания.

– Потом мой отец был управляющим во дворце герцога Бофора, господин комендант.

Генерал Миренон внимательно посмотрел на Адриенну – он начал понимать, в чем дело.

– Вы в трауре, мадемуазель? – спросил он.

– Да, я ношу траур по сестре герцога, великодушной госпоже Каванак, которая, освободившись от страданий, покинула этот мир.

– Освободившись от страданий? – спросил генерал.

– Герцог мучил свою сестру до самой ее смерти.

– У этой сестры был сын?

– Марсель Сорбон, – ответила Адриенна.

Лицо генерала омрачилось. Не злость, не досада выразилась на нем, а печаль.

– Жестокий герцог мучил и Марселя Сорбона. Это по его приказу Марсель попал сюда, в крепость, – добавила Адриенна задрожавшим голосом.

– Так это вы та мужественная девушка, воодушевленная любовью, о которой мне рассказывал мушкетер? Теперь я все понимаю… Но тем больнее мне, что я не могу спасти каторжника номер пятьдесят семь, имя которого Марсель Сорбон. Я очень сожалею, госпожа Вильмон, но не в моей власти отменить приговор…

– Приговор? – воскликнула Адриенна испуганно. – Какой приговор?

– Так вы еще не знаете?.. Я думал, что вы…

– Сжальтесь, господин комендант, что за приговор? – снова спросила Адриенна, дрожа от страха и глядя на коменданта так, точно от его слов зависела ее собственная жизнь.

– Приговор гласит – смерть от руки палача, – с трудом выговорил комендант.

Адриенна вздрогнула, сдавленный крик боли вырвался из ее груди, и она закрыла лицо платком.

– Весть, которую я вам должен был сообщить, ужасна, сударыня, я понимаю это, – сказал генерал Миренон как можно более теплым голосом. – Она тем ужаснее, что сын госпожи Каванак – жертва семейной вражды. Но не в моей власти отменять приговоры суда.

Адриенна поднялась. Ее лицо было смертельно бледным, но в глазах засветилась отчаянная решимость.

– Еще одна просьба, единственная просьба! – сказала она сдавленным голосом. – Смилуйтесь, господин комендант, ради моего покойного отца, сжальтесь надо мной, ответьте только на один вопрос… Вы говорите, что не в вашей власти отменять приговоры… Но есть ли такая власть, есть ли на земле человек, который может отменить приговор?

– Только его величество король может сделать это, госпожа Вильмон.

Луч надежды засветился в душе Адриенны.

– Когда должен быть исполнен приговор над Марселем?

– Через три дня, – ответил комендант.

– Через три дня! – в отчаянии повторила Адриенна. – За три дня я едва ли доберусь до Парижа. Если ехать в почтовом дилижансе, потребуется четыре дня чтобы доехать до Парижа, и четыре – на обратный путь. Всего восемь дней… Дайте мне и осужденному восемь дней, господин комендант, я умоляю вас!

– Вы хотите, мадемуазель…

– Поехать в Версаль. К королю!.. Надежда на спасение не угасла во мне.

– Вы это серьезно говорите?

– Я привезу помилование! – воскликнула Адриенна.

Генерал Миренон был восхищен решительностью и мужеством Адриенны.

– И вы думаете, вам удастся проникнуть к его величеству?

– Это должно мне удастся, господин комендант. Я должна спасти Марселя во что бы то ни стало!

– Трудное предприятие, госпожа Вильмон. Вы еще не знаете всех препятствий, которые вам предстоит преодолеть…

– Я должна их превозмочь.

– От души желаю, чтобы ваши надежды сбылись, – сказал генерал Миренон, который про себя считал, что намерение Адриенны – несбыточная мечта.

– Сжальтесь, господин комендант, отсрочьте казнь на восемь дней, – еще раз попросила Адриенна.

– Сегодня у нас шестнадцатое ноября, – сказал генерал Миренон. – Казнь в любом случае должна быть совершена не позднее двадцать восьмого. Итак, двадцать седьмое – последний срок, до которого можно отложить казнь. У вас, таким образом, десять дней… Это все, что я могу для вас сделать.

– Благодарю вас за это снисхождение и за вашу доброту, господин комендант! – воскликнула Адриенна.

– Помните, если вы не вернетесь до двадцать седьмого ноября, то я не смогу больше откладывать казнь. Утром двадцать восьмого Марсель Сорбон будет казнен.

– Я вернусь к тому времени, – заверила Адриенна, прощаясь с комендантом, который еще раз пожелал ей успеха.

«Благородная девушка, – с сочувствием подумал комендант, когда Адриенна ушла. – Но я очень сомневаюсь, что надежды ее оправдаются. Нелегкая у нее задача…»

Возле дома коменданта Адриенна нашла старую рыбачку, и они отправились в обратный путь.

– Ну, добились вы чего‑нибудь? – спрашивала старушка, которая увидела, что Адриенна приободрилась.

На обратном пути Адриенна вкратце пересказала ей разговор с комендантом.

– И теперь вы хотите ехать? – спросила вдова.

– Сегодня же! Через несколько часов отходит почтовый дилижанс. Денег, которые у меня есть, должно хватить на дорогу. Сомнений не может быть. Теперь все зависит от меня. Марсель будет спасен, если я вовремя вернусь с королевским указом.

Старушка с удивлением смотрела на девушку – такой решимости она от нее не ожидала…

– Вы хотите… прямо к королю?.. – спросила она.

– Прощайте, – сказала Адриенна. – Благодарю вас!

XIX. БАЛ–МАСКАРАД

Бальные залы Версаля пестрели масками, роскошными туалетами, светом, музыкой. Всюду, куда ни бросишь взгляд, бархат, шелк, атлас, платья, затканные золотом и серебром, драгоценные камни. Дамы и кавалеры употребили все силы, чтобы быть неузнанными, – у всех были маски из черного, голубого или желтого атласа, отороченные внизу широкой черной каймой, закрывавшей рот и подбородок.

Подле стройной дамы в древнегреческой тунике важно вышагивал амур, прелестный мальчик в трико с луком и стрелами. Рядом с чернобородым цыганом расхаживали два эльфа с крылышками. Вокруг экзотической турчанки увивались два средневековых рыцаря в латах. Еще дальше виднелось несколько очаровательных вакханок, за которыми ухаживал старый знахарь. Он предлагал им свои любовные зелья и разные средства для сохранения красоты.

По распоряжению маркизы де Помпадур по залам сновало множество шутов, которые забавляли гостей шутками и остротами.

Появление пажей и придворных предшествовало прибытию на бал маркизы де Помпадур. Окруженная придворными дамами, она появилась, как королева. На ней было платье из светло–голубого атласа, богато отделанное таким же бархатом. Плечи и бархатная кайма унизаны были жемчугом, волосы напудрены, лицо закрыто маленькой маской из голубого бархата.

Вслед за маркизой появился король в черном домино.

Приближаясь к маркизе, чтобы поздороваться с ней, он надел черную маску, вспомнив желание маркизы – все должны быть в масках. Король исполнил ее желание, хотя масок не любил. И воспользовался первым удобным случаем, чтобы уйти из бальной залы и снять маску.

Под руку с прекрасной девицей де ля Марин он вышел в Оружейный зал и завел с ней легкую беседу. Де ля Марин была в пленительном костюме морской девы, ее короткое воздушное платье было убрано морской травой.

В то время как маркиза де Помпадур, узнав в темно–зеленом домино нового министра Рулье, разговорилась с ним, графиня Марзан и госпожа де Л'Опиталь завязали разговор с придворными дамами маркизы.

В эту минуту при входе в зал испанский гранд обратился к камер–юнкеру, который стоял, прислонившись к колонне, и был без маски – он в любую минуту мог понадобиться королю.

– Виконт де Марильяк, – сказал испанец негромко.

Камер–юнкер вздрогнул, глянув на испанского гранда, скрестившего на груди руки. По рыжим волосам камер–юнкер тотчас узнал герцога Бофора.

– Ваше сиятельство…

– Вы помните, виконт, наш разговор?.. Куда вы сейчас должны пойти?..

– К буфету, ваше сиятельство. Король как раз приказал подать мороженое. Лакеи должны сейчас разносить… – бледнея, ответил Марильяк.

– Постарайтесь, виконт, чтобы не перепутать блюдце короля с блюдцем маркизы…

– Боже сохрани! – отшатнулся от герцога камер–юнкер.

– Идите, виконт, и будьте осторожны.

Камер–юнкер, в состоянии лихорадочного возбуждения, ушел.

«Мне кажется, что его намерение ослепляет его…» – подумал герцог и направился в Мраморный зал. Здесь к нему подошел крестоносец.

– С твоего позволения, маска, твою руку! – обратился крестоносец к испанскому гранду.

Бофор внимательно всмотрелся в крестоносца и медленно подал ему руку.

Крестоносец написал на ладони герцога букву «Б».

– Я тоже узнал вас, господин Машо д'Аронвиль, – сказал герцог.

– Вы – и так близко от маркизы? – удивился крестоносец.

– Отсюда удобнее наблюдать, – ответил Бофор. – Я только что стоял и думал о том, как долго еще маркиза будет маркизой.

– Как прикажете понимать ваши слова, герцог?

– Как понимать? Да точно так же, как если бы я сказал: как долго этот министр еще будет министром?

– Разве с маркизой опять был припадок? – спросил Машо.

– Об этом я ничего не знаю, – ответил герцог.

– Долго же вам придется ждать падения маркизы, герцог.

– Все возможно. Но как долго вы думаете быть министром?

Этот повторенный намек герцога неприятно подействовал на крестоносца.

– Скажите лучше – пока того желает маркиза, – злорадно усмехнулся Бофор. – К чему вы скрываете это от меня? Теперь новые порядки при дворе. Я благодарю Небо, что я не министр.

Крестоносец смутился.

– Если бы я был герцогом, – сказал он, – я бы тоже не обременял себя должностью министра.

– Будьте похитрее, господин министр, – сказал герцог. – Если не хочешь быть свергнутым, надо господствовать. Кто сумеет взять власть над маркизой, тот будет господином.

– Нелегкая задача, герцог.

– Вы прекрасный человек, господин Машо, и сложены, как Аполлон. Я не верю, чтобы вы не могли влюбить в себя женщину, когда этого захотите. Или вы действительно верите, что маркиза любит короля?

Крестоносец покачал головой.

– Маркиза влюблена, хотя и не в короля…

– Вы это наверняка знаете? – спросил герцог.

– Совершенно определенно, герцог.

– В кого же влюблена маркиза, мой друг?

– Я не знаю имени этого человека, но если вас это интересует, могу узнать.

– Узнайте – и не откладывая.

– Только в том случае, если маркиза д'Эстрад здесь.

– Граф д'Аржансон здесь. Значит, и влюбленная в него маркиза д'Эстрад здесь.

– Пойдемте искать. Вон там стоит рыцарь – это граф. А та крестьянка, с которой он разговаривает, без сомнения, маркиза.

– Пойдемте. Так вы уверены, что маркиза д'Эстрад знает?

– Маркиза д'Эстрад присутствовала при одной странной сцене, – ответил Машо.

– О какой сцене вы говорите, друг мой? – спросил герцог, ведя за собою крестоносца.

– Собственно, это не сцена, а, скорее, случай, – поправил себя министр. – Но пусть вам об этом расскажет вечно веселая маркиза, герцог.

Оба вернулись в главный зал и пошли навстречу черному рыцарю и крестьянке, которые о чем‑то оживленно разговаривали.

Граф д'Аржансон и его прелестная спутница любезно раскланялись с обеими масками.

– Мы только что говорили с герцогом, когда увидели вас, госпожа маркиза, – обратился Машо к маркизе, – об этом странном случае, которому вы были свидетельницей… Я имею в виду ту сцену, которая так взволновала маркизу де Помпадур.

– Я слышал, что вы присутствовали при этом происшествии, госпожа маркиза, – сказал Бофор. – Будьте так любезны, расскажите нам о нем.

– Мне кажется, что рассказ об этом случае, переходя от него к другим подобным, разрастается до целого события, – ответила маркиза д'Эстрад. – Я мало что могу рассказать.

– Так доверьте нам это малое. Оно все‑таки имеет цену, поскольку рассказывается очевидцем, – проговорил герцог.

Маркиза не заставила и дальше упрашивать себя.

– Несколько недель тому назад маркиза де Помпадур поехала в Париж, чтобы посмотреть свой портрет, который пишет художник Андриан. Ее сопровождали только одна из придворных дам и я. Большое окно мастерской художника выходило на бульвар. Портрет стоял возле этого окна. Когда мы рассматривали портрет, маркиза де Помпадур случайно выглянула в окно и побледнела. Потом она протянула руку, и какое‑то имя сорвалось с ее губ.

– Какое же это имя? – спросил Бофор.

– Мне послышалось слово «Нарцисс». Я тоже посмотрела в окно, но увидела только множество людей, спешащих по своим делам. Маркиза же была очень взволнована – это я заметила. Но вскоре она овладела собой, и мы все трое покинули мастерскую художника. Вот все, что я знаю.

– Нарцисс… – повторил герцог в раздумье. – У госпожи маркизы есть прошлое… Надо порыться в нем. Во всяком случае, мы вам очень признательны за рассказ.

– На меня рассказ произвел такое впечатление, будто маркиза де Помпадур увидела человека, который был с нею в близких отношениях, – сказал Машо.

Однако Бофор не хотел больше говорить на эту тему и повернул разговор с графом и маркизой д'Эстрад на другой предмет.

А в это время маркиза де Помпадур изъявила желание съесть мороженое, так как в зале стало душно. Камер–юнкер принес ей на подносе блюдечко с мороженым. Когда маркиза взяла блюдечко и золотую ложечку, камер–юнкер удалился.

Паж Леон, как всегда, был возле своей повелительницы.

Маркиза попробовала мороженое, но после первой же ложечки оно показалось ей противным.

– Невкусное мороженое, – сказала она пажу. – Оно слишком сладкое.

– Может быть, принести другое? – спросил паж, забирая у нее блюдечко.

Но маркиза больше не пожелала мороженого.

– Мороженое невкусное, – сказал паж лакею и повару, которых эти слова очень удивили, так как все хвалили мороженое, и даже сам король с удовольствием отведал его.

Когда Леон вернулся к маркизе, она была необычайно бледна. Вдруг у нее закружилась голова. Паж принес кресло. Маркиза потребовала своих дам, и их позвали.

– Мне стало дурно, – сказала маркиза, – я хочу удалиться.

В своих комнатах она пожаловалась на сильную головную боль и сейчас же ушла в спальню. Придворные дамы тут же послали за докторами.

Виконт де Марильяк отыскал герцога Бофора.

– Госпоже маркизе, кажется, стало дурно… – доложил он так, чтобы слышали д'Аржансон, Машо и маркиза д'Эстрад.

С быстротой молнии по залам разнеслась весть, что маркиза де Помпадур внезапно заболела и была едва в силах выйти из зала. Эта весть возбудила различные мнения, надежды и опасения при дворе.

XX. В ВЕРСАЛЬ

Туманным холодным вечером, в среду, Адриенна отправилась в дорогу. Спутники по почтовому дилижансу кутались в пледы и мирно дремали. Адриенна же была слишком взволнована. В воскресенье она надеялась быть в Париже и всю дорогу обдумывала предстоящие хлопоты, представляла свою аудиенцию у короля – как и что она будет говорить.

Наконец настало воскресенье.

К вечеру почтовый дилижанс въехал в Париж и остановился у почтового двора. После такой дальней дороги Адриенна чувствовала себя разбитой, но тотчас отправилась к своей тетушке, которая жила на острове посреди Сены. Старушка была немало удивлена, увидев Адриенну, а когда девушка сказала, что она только что возвратилась из Тулона, тетушка всплеснула руками.

– Ты приехала из Тулона? Но ведь это так далеко отсюда! Святая Дева! Такое путешествие! – восклицала добрая старушка. – Сейчас же ложись в постель, у тебя глаза слипаются. Когда выспишься, обо всем расскажешь.

Адриенна давно уже не спала в чистой, опрятной постели и, охваченная приятными ощущениями, быстро заснула. Однако волнения были так велики, что во сне она вскрикивала и металась.

«Что сталось с девочкой… – думала старушка. – И к королю надумала идти… Господи, чем это все кончится?»

На следующее утро Адриенна проснулась рано. Она с помощью тетушки умылась и оделась как можно лучше. Пока старушка помогала ей одеваться, Адриенна рассказала обо всем, что с ней произошло.

– Да ты настоящий чертенок! – удивленно рассмеялась тетушка. – В твои лета я бы ни за что не решилась идти к самому королю.

– Но скажите сами, тетя, – возражала ей Адриенна, – разве не священная моя обязанность спасти бедного Марселя?

– Это так. Тут ты права. Но берегись, чтобы герцог не узнал о твоем намерении. Не показывайся ему на глаза, не то – все пропало, а ты – погибла. Я помню, как поступили с бедным садовником…

– Не бойтесь за меня, тетя, – ответила Адриенна. – Я верю, что достигну своей цели. Надо спасти жизнь Марселя.

– Какое несчастье, что ты так привязалась к нему! – сокрушалась старушка.

– Почему же несчастье, тетя? – удивленно спросила Адриенна.

– Он тебе доставляет только заботы и горе.

– Разве можно на это жаловаться? Разве можно из‑за этого оставлять того, кого любишь, тетя? Разве не священная наша обязанность помогать тому, кто невинно страдает?

– Я говорю только, что это несчастье, что ты его полюбила.

– Если бы я теперь оставила Марселя, он был бы совершенно одинок на свете. Его благородная мать умерла, друг Виктор арестован и привезен сюда, в Париж, и я не знаю, что с ним сделали. Я – единственная надежда Марселя, а вы советуете мне оставить…

– Я говорю только, что было бы лучше, если бы ты совсем не знала его, Адриенна.

– Это Божья воля, тетя. И я счастлива, что могу жить для Марселя. Я люблю его.

– Если бы я только могла поверить, что тебе удастся этот поход к королю…

– Тетя, мне пора, я должна идти во дворец.

– Ах ты моя красавица! – говорила старушка, со всех сторон оглядывая Адриенну. – Во всем Париже не найдется девушки краше тебя. А потому именно и остерегайся. Во дворце происходит всякое…

– Не беспокойся, тетя, меня защитит моя любовь, – ответила Адриенна с таким воодушевлением, что старая женщина только покачала головой.

Адриенна попрощалась с тетушкой, пообещала, что до отхода почтового дилижанса в Тулон еще зайдет к ней, села в лодку и переплыла на другой берег реки. По дороге в Версаль она встретила пустую придворную карету, дала кучеру денег, и тот согласился довезти ее до королевского дворца.

В двенадцать часов дня Адриенна была уже в королевском дворце. Сердце у нее готово было выпрыгнуть из груди, когда она вышла из кареты. «Мужайся, Адриенна! – говорила она себе. – Ты ведь пришла, чтобы спасти Марселя».

Но как попасть к королю?

Она вошла через отворенную дверь подъезда в большой двор дворца и огляделась. У входа во дворец стояла стража. Через двор проходил камердинер, вид которого внушил ей доверие.

Быстро и решительно подошла она к нему и поклонилась.

– Я хочу к королю, – сказала она.

– К королю? – переспросил он, с улыбкой взглянув на нее. – Да, вы для этого довольно красивы, но все‑таки пропустить вас нельзя.

– Я должна видеть короля по очень важному делу, – продолжала Адриенна.

– Какое же это дело? – спросил камердинер.

– Просьба о помиловании.

– Это совершенно не касается короля. С этим вы должны обратиться к министру Рулье.

– К министру? А где я могу его видеть?

– Здесь, во дворце.

– Могу ли я пройти к нему сейчас?

– Почему же нет? Пойдемте, я вас провожу.

– Вы думаете, что министр может отменить смертный приговор? – спросила Адриенна, направляясь вслед за камердинером во флигель дворца.

– Конечно, это в его власти. Только просите убедительней и поплачьте немного, тогда все устроится, – сказал добродушный старик и вошел с Адриенной в длинный коридор, в конце которого виднелась дверь.

Камердинер пошептался о чем‑то со слугой министра и сказал Адриенне:

– Идите с Богом!

Настала критическая минута.

Слуга министра внимательно осмотрел Адриенну и пропустил ее в приемную.

– Обождите минутку, я пойду доложу о вас, – сказал он и, спросив ее имя, ушел.

Адриенне пришлось довольно долго ждать в приемной.

Наконец отворилась дверь в соседнюю большую комнату. В двери показался лакей и сделал знак Адриенне.

Она вошла в кабинет министра.

Рулье стоял около стола, заваленного географическими картами и деловыми бумагами, и держал в руках какой‑то документ.

Когда Адриенна вошла, он посмотрел на нее. Он сразу заметил, что просительница крайне взволнована.

– Что вы хотите? – осведомился министр холодным деловым тоном.

– Ах, ваше сиятельство, я повергаю к вашим стопам свою просьбу – убедительную просьбу, – ответила Адриенна дрожащим голосом. При этом глаза ее наполнились слезами.

– В чем же состоит ваша просьба? – спросил Рулье.

– Спасите несчастного от смерти, ваше сиятельство! – воскликнула Адриенна, опускаясь на колени и протягивая к министру руки. – Не откажите в помиловании невинному страдальцу.

– За кого вы просите? – спросил Рулье.

– За Марселя Сорбона, который невинно страдает на каторге, – ответила Адриенна.

Министр взял со стола только что полученную бумагу и принялся просматривать ее.

– Преступник, за которого вы просите, приговорен к смертной казни за то, что два раза пытался бежать, не так ли?

– Да, ваше сиятельство.

– Я только что получил от коменданта крепости отчет по этому делу, – сказал Рулье.

– Сжальтесь, ваше сиятельство, будьте милостивы! – попросила Адриенна. – Спасите жизнь несчастному!

– У этого преступника хорошая защитница, – сказал Рулье и подал Адриенне руку, чтобы поднять ее. – Встаньте.

– Оставьте меня у ваших ног, пока составите указ о помиловании, – сказала Адриенна. – Вы спасете жизнь несчастному и невинному человеку.

– Комендант тоже намекает в своем отчете, что считает этого преступника достойным помилования… Но отмена казни придет слишком поздно. Он, без сомнения, уже казнен…

– Нет, ваше сиятельство, я уговорила коменданта отложить казнь до последней субботы.

– Вы уговорили коменданта? Как это понимать? Разве вы из Тулона?

– Да, я только что приехала из Тулона. И готова опять поехать туда и лично отвезти бумагу об отмене казни, если Небо сжалится надо мной и моя просьба будет исполнена.

– Это большая жертва, – сказал министр.

– У меня нет другого желания, другой цели, кроме исполнения этой священной обязанности.

Рулье задумался.

– Так и быть, – сказал он. – Человек, у которого такая заступница, не может быть недостойным помилования.

– О, благодарю вас, от всего сердца благодарю! – воскликнула Адриенна со слезами на глазах. – Вы сделали доброе дело.

– Я опасаюсь только одного – чтобы вы не опоздали с приказом об отмене казни, – продолжал Рулье, подходя к столу, где и написал приказ об отмене казни на листе с заглавием: «Именем короля…» А внизу этого документа стояла подпись короля.

– Я не опоздаю, – уверяла Адриенна, – я сегодня же поеду обратно в Тулон.

– Вот бумага об отмене казни, – обратился министр к стоявшей на коленях Адриенне. – Вы, которой преступник обязан жизнью, сами передадите ему этот приказ.

Он поднял Адриенну с колен, передал ей письмо и сказал, что оно может служить ей пропуском.

– Счастливого пути! – с улыбкой сказал на прощание министр Рулье.

Когда лакей выпустил ее в приемную, Адриенна вся дрожала от радости, ноги у нее подгибались. Здесь она немного передохнула.

Важный документ, спасающий Марселя от смерти, был у нее в руках. Теперь надо было, не теряя ни минуты, вернуться в Тулон.

Слуга, наблюдавший за ней, улыбался.

– Вы видите перед собой счастливицу, – сказала ему Адриенна. – Благодарение Небу! Теперь все может благополучно окончиться.

Она торопливо прошла длинный коридор и вскоре оказалась на улице. Во дворе было холодно, однако Адриенна этого не чувствовала. Прижимая драгоценный указ к груди, она шла и шла по направлению к городу, а потом – по улицам Парижа.

Очутившись на берегу Сены, она села в маленькую лодочку и переплыла на остров. Выскочив на берег, Адриенна подняла над головой письмо, а потом бросилась обнимать и целовать встречавшую ее тетушку.

– Марсель помилован! – ликовала она. – Прощайте! Я должна торопиться на почтовый двор. Дилижанс уходит через несколько часов.

– Но прежде поешь и выпей чего‑нибудь, дитя мое. Возьми денег на дорогу.

– Денег мне не надо. Это подписанное самим королем письмо дает мне право бесплатного проезда. И есть я не хочу – мне просто не до еды. Молитесь, тетя, чтобы мне повезло.

Старушка все‑таки успела сунуть в карман Адриенны несколько монет, проводила ее на берег и поцеловала на прощанье. Адриенна поспешила на почтовый двор, который находился в самом центре города.

Когда Адриенна показала кондуктору конверт, ей сейчас же дали бесплатный билет до Тулона, и вскоре почтовый дилижанс отбыл из Парижа.

XXI. ДЕЗЕРТИР

Лейтенант д'Азимон и мушкетер Виктор Делаборд несколькими днями раньше Адриенны прибыли в Париж.

Во время этого долгого путешествия они имели время познакомиться короче. Виктор рассказал офицеру историю Марселя, которая определенно оправдывала поступок мушкетера. К концу пути они так подружились, что по приезде в Париж им было нелегко расстаться.

– Несмотря ни на что, вы должны исполнить свой долг, д'Азимон, – сказал мушкетер, когда они выходили из гостиницы, в которой провели ночь. – Сдадите меня капитану и возвращайтесь в Тулон. Если же вы хотите сделать мне одолжение, то последите за тем, чтобы Марселю Сорбону не слишком приходилось страдать от произвола надзирателей.

– Это я обязательно сделаю, милый Делаборд. Но я опасаюсь, что приеду слишком поздно, – ответил офицер. – Я вам уже говорил, что, по–моему, Марселя приговорят к смерти. Строгие правила устава требуют этого.

Виктор помрачнел – эта мысль мучила его.

К тому же по приезде в Париж они узнали, что недавно капитан мушкетеров был сменен. Прежний добродушный капитан перевелся в другую часть, а на его место заступил надменный граф Лимож, из придворных, которого Виктор тоже знал.

Обоим офицерам пришлось довольно долго ждать, пока граф Лимож соизволил их принять. Лейтенант д'Азимон в устной форме изложил суть дела, и хотя он всеми силами старался смягчить свой доклад, граф нахмурился.

– Этот случай весьма нехорош, господин мушкетер. Можете вы что‑нибудь сказать в свое оправдание?

– Только одно, граф, что этот мой поступок был вызван дружбой и что господин капитан на словах дал мне отпуск на неопределенное время.

– Я дал вам отпуск? – удивился граф.

– Ваш предшественник, – уточнил Виктор.

– Мало того, что вам грозит опасность быть признанным дезертиром, так вас еще ожидает тяжелое наказание за участие в побеге преступника. Я вынужден передать ваше дело главнокомандующему в Версаль… А вы, господин лейтенант, исполнили свой долг, передав мне мушкетера, и теперь можете вернуться в Тулон.

С этими словами капитан мушкетеров выдал лейтенанту свидетельство о своевременной сдаче арестанта, и д'Азимон ушел.

Граф Лимож не сказал Виктору ни одного доброго слова. Между тем в его власти было лично решить дело, не донося главнокомандующему. Но этот человек не интересовался мушкетерами, не любил их, а Виктор, видя такое отношение, не стал унижаться до просьб. Он спокойно и гордо ждал решения своей судьбы.

Капитан Лимож велел позвать одного из мушкетеров. Явился новичок, незнакомый Виктору.

– Вы должны отвести арестованного мушкетера Делаборда во дворец и с бумагой, которую я напишу, сдать его главнокомандующему, – сказал граф Лимож этому новичку.

Затем он сел за письменный стол и написал отчет, в котором были упомянуты все проступки Виктора.

– Вы отвечаете головой, если этот дезертир убежит, – сказал граф новичку, передавая ему бумагу.

– С вашего позволения, господин капитан, я не дезертир, – сказал Виктор дрожащим от обиды голосом.

– Вы должны доказать, что вам действительно был дан такой невероятный отпуск, – ответил граф надменно. – А до тех пор вы дезертир, так как в заметках моего предшественника ничего не сказано о вашем отпуске.

Виктор без лишних слов повернулся и вышел из кабинета.

Мушкетер последовал за ним, чтобы отвезти его в Версаль. Им дали лошадей, и они поехали верхом.

– Вам плохо будет, товарищ, – сочувствующим тоном сказал мушкетер по дороге. – Генерал Лимож, друг умершего коменданта Бастилии, человек неумолимый.

– Он приятель Бофора – и этим все сказано, – твердо ответил Виктор.

– Нехорошо сделал капитан, что велел отвезти вас к главнокомандующему, – добавил мушкетер. – Не сердитесь на меня. Я это делаю скрепя сердце.

– Вы исполняете свой долг, я это знаю, товарищ. Я совершенно спокойно ожидаю следствия. Они не смеют поступать со мной как с дезертиром. На то существует прежний капитан, который может подтвердить, что дал мне продолжительный отпуск.

– Вы должны были взять письменное разрешение, – заметил мушкетер. – А теперь вам будет трудно доказать… Прежний капитан, говорят, был лучше этого.

– А куда он переведен?

– В Орлеан. Но я думаю, что он у Бофора был не на хорошем счету.

– За что его перевели?

– Говорят, что у него была затеяна дуэль с графом д'Орри, другом герцога Бофора. Но до дуэли дело не дошло, так как капитана немедленно сменили.

– Вот оно что, – проворчал Виктор. – Плохая новость…

Приехав в Версаль, оба мушкетера отправились в комендантскую. Они доложили о себе адъютанту генерала, и тот повел их к главнокомандующему.

Главнокомандующий Монтарен своей осанкой и надменным обращением очень походил на покойного коменданта Бастилии. Он только что выслушал отчет приехавшего из Парижа офицера и стоял в строгой задумчивости подле стола, заваленного бумагами, когда адъютант и оба мушкетера вошли в большой кабинет.

Адъютант доложил о мушкетерах и передал письмо графа Лиможа. Генерал прочел письмо и поднял голову.

– Так который из вас дезертир? – спросил он мрачным тоном.

Оба мушкетера стояли и молчали.

– Пусть дезертир выйдет вперед! – приказал Монтарен.

Виктор не пошевелился.

– Что это значит? – вскричал Монтарен. – Который из вас конвойный?

Новичок выступил вперед.

Монтарен сердито посмотрел на Виктора.

– Почему вы не повиновались? – спросил он грозным тоном. – Я же приказал дезертиру выступить вперед.

– Это обвинение несправедливо, господин генерал. Я не дезертир, – ответил Виктор. – Я поехал в Тулон с разрешения господина капитана.

– Вам, без сомнения, уже известно, что прежний капитан мушкетеров умер после дуэли вчера утром в Орлеане, – сказал Монтарен. – Есть у вас доказательства, что вам был дан отпуск?

Виктор остолбенел при этом известии: смерть прежнего капитана отнимала у него всякую возможность оправдаться.

– Нет у вас доказательств, – продолжал генерал. – А кроме того, что вы на долгое время оставили свой полк, вы еще принимали участие в побеге преступника.

– Этого я не отрицаю. Но это не было бесчестным делом, господин генерал, – сказал Виктор с достоинством.

– По–вашему, это честно – помогать преступнику бежать из заключения?.. Ну, любезный, это ваше убеждение вполне характеризует вас…

– Необходимо знать суть дела, господин генерал, – осмелился возразить Виктор.

Монтарен вспылил:

– Вы не имеете права возражать, мушкетер!

Виктор вспыхнул.

– Я думаю, что я имею право оправдываться.

– Так оправдывайтесь, если можете, но только побыстрее. Мне время дорого.

– Каторжник Марсель Сорбон, которому я помогал бежать, – не преступник. Он невиновен. Он жертва ненависти. Герцог Бофор велел его, сына своей сестры, сослать на каторгу…

– Это глупости! – прервал его генерал, как бы испугавшись и оттого еще больше свирепея. – Я случайно узнал, что человека, о котором вы говорите, нет в живых. И вы пытаетесь оправдаться мертвым человеком. Но довольно об этом! Я не желаю слушать об этом. Конвойный! – обратился генерал к новичку. – Отвезите этого арестанта обратно в Париж и сдайте в Бастилию. Господин комендант крепости получит необходимые распоряжения…

В Бастилию? Виктор Делаборд содрогнулся. Стало быть, его хотят заставить замолчать навеки? Такого ужасного приговора он не ожидал. Несомненно, генерала побудило к столь жестокому решению то, что он, Виктор, упомянул Марселя и герцога. Ведь Монтарен – сторонник герцога.

– Можете идти! – скомандовал разгневанный генерал.

Виктор и конвойный вышли из кабинета.

– Вы поступили глупо, – сказал конвойный, спускаясь вместе с Виктором по лестнице. – Вы рассердили главнокомандующего…

– Сказав правду, – ответил Виктор. – Я и впредь буду говорить только правду, хотя бы это стоило мне жизни.

– Это достойно похвалы, но в некоторых случаях не совсем умно, – возразил новичок.

– Что ж, ваше счастье, если вы следуете этому правилу. Я же не могу поступать иначе.

– Вот это‑то и погубило вас, товарищ.

– В Бастилию? Честное слово, это хуже смерти, – признался Виктор.

– Если бы я мог отпустить вас!

– Это не спасло бы меня, а вас погубило бы. Нет, я такого не допущу.

Оба мушкетера сели на коней и отправились обратно в Париж.

– Не надо ли вам сделать какие‑нибудь распоряжения? – спросил Виктора новичок.

– Нет, товарищ. Моим единственным желанием в последнее время было освободить друга, так как он невинно страдает на каторге. Теперь это стало невозможным.

К вечеру оба всадника подъехали к Бастилии. Когда они проезжали по подъемному мосту, часовые отдали им честь.

Мушкетеры въехали во двор крепости, где Виктор уже бывал однажды, освобождая Марселя. И вот теперь его самого привезли арестантом в эту мрачную крепость.

Какой‑то инвалид подошел и принял у них лошадей. Затем к ним вышел инспектор, полагая, что они привезли какие‑либо приказания.

– Отведите нас к господину коменданту, – обратился к нему конвойный.

Инспектор с величайшей предупредительностью исполнил их просьбу. Он принес свечу, так как было уже совсем темно, и попросил обоих следовать за ним. Они прошли под сводами знакомого нам мрачного коридора и поднялись по лестнице, ведущей в квартиру коменданта. В приемной их встретил лакей.

– Не уходите, инспектор, – сказал Виктор, – вам придется сейчас отвести меня в камеру.

Инспектор принял это за шутку.

– Здешние апартаменты пришлись бы не по вкусу господину мушкетеру, – засмеялся он.

– А я ведь не шучу, господин инспектор, – ответил Виктор. – Сейчас вы узнаете, что я ваш арестант.

У инспектора округлились глаза.

– Святой Бенедикт! – вскричал он. – Разве такое возможно?

В это время лакей отворил дверь в кабинет нового коменданта Бастилии и пропустил туда обоих мушкетеров.

Преемником покойного Миренона был маркиз Андре, человек лет пятидесяти, седовласый, с хорошо сохранившимся лицом, с нежными и красивыми руками. Одет он был в дорогой камзол, прекрасной ткани рубашку с богатым жабо. Он был в длинном желтом жилете, согласно требованиям моды. На ногах его были белые шелковые чулки, башмаки с пряжками. Маркиз держался так прямо, будто проглотил аршин. Восковая кукла не могла бы держаться прямее. Ни одна черта его лица не дрогнула. В каждом движении, в каждом слове коменданта проглядывал придворный лоск.

Оба мушкетера по–военному отдали честь.

Маркиз ответил им движением правой руки, полуприкрытой кружевной манжетой.

– Я получил приказ, господин комендант, сдать вам мушкетера Виктора Делаборда, – сказал конвойный.

– Приказ? От кого? – спросил маркиз.

– От господина генерала Монтарена. Дальнейшие распоряжения последуют, господин комендант.

– Итак, этот мушкетер – узник Бастилии?

– Так точно, – ответил Виктор.

– Так–так. Узник, то есть арестант.

Маркиз подошел к письменному столу и позвонил.

– Позвать инспектора! – обратился он к вошедшему слуге.

Вслед за тем в кабинет вошел инспектор и отдал честь.

– Этого мушкетера надо отвести в камеру, господин инспектор.

– Слушаюсь, господин комендант.

– В какую камеру вы его отведете?

– В камеру номер девять башни номер семь, – ответил инспектор.

– Камера номер девять, башня номер семь, – повторил маркиз и проставил номера в списке. Потом спросил Виктора, как его зовут, и тоже записал.

Конвойный был отпущен.

Маркиз отвернулся к окну.

Церемония приема в Бастилию на том и закончилась, она была легка и коротка в сравнении с тем долгим временем, которое предстояло пробыть здесь заключенному.

– Я следую за вами, – сказал Виктор инспектору и вышел с ним из кабинета коменданта.

– Но, ради всех святых, господин мушкетер, как это получилось? – спросил не перестававший удивляться инспектор, когда они вышли во двор.

– Ах, любезный друг, – ответил Виктор, стараясь казаться веселым, – разве вы не знаете, как бывает на свете? Коршун, съедая воробья, говорит ему: «Я это делаю потому, что ты мал, а я велик».

– Гм, это означает, что у вас есть могущественный враг?

– Собственно говоря, я только помогал другому человеку, у которого как раз и есть могущественный и знатный враг. Однако и этого, как видите, оказалось вполне достаточным, чтобы угодить в Бастилию.

– Жаль, очень жаль… – пробормотал инспектор и повел мушкетера в седьмую башню, а там – в девятую камеру. – По крайней мере, вы ни в чем не будете нуждаться, господин мушкетер. В этой камере хорошая постель. Ну а о пище и питье я позабочусь. Спокойной ночи, господин мушкетер.

XXII. ЛЕЙТЕНАНТ И НАДЗИРАТЕЛЬ

Надзиратель Рошель был удовлетворен – Марсель Сорбон наконец‑то приговорен к смертной казни. Теперь Рошелю надо было позаботиться только о том, чтобы узник клетки не смог убежать до казни.

Но вот настал день исполнения приговора, но, к удивлению Рошеля, приготовлений к смертной казни никаких не делалось.

– Черт знает что! – высказал он свое нетерпение палачу Лоренцо. – Почему ты медлишь на этот раз?

– Почему я медлю, Рошель? Да потому что не получил приказа, – ответил Лоренцо.

– Но ведь этот проклятый каторжник приговорен! – воскликнул Рошель.

Лоренцо в ответ пожал широкими плечами.

– У каторжника, наверное, есть хорошие заступники, – высказал он предположение.

– Заступники? Кто бы это мог быть?.. Мушкетер отвезен в Париж. Лейтенант д'Азимон вчера возвратился домой. А больше, кажется, и нет никого…

– Я знаю только то, Рошель, что вчера вечером лейтенант д'Азимон был в клетке у каторжника и принес ему одеяло, теплый камзол, так как было очень холодно, и бутылку вина.

Рошель так и подпрыгнул на месте.

– Лейтенант д'Азимон? – переспросил он.

Лоренцо утвердительно кивнул головой.

– Я сам его видел.

– Что это значит? Что это с лейтенантом?..

– Вот потому‑то я и говорю, что у осужденного наверняка есть хорошие заступники, – повторил Лоренцо и ушел.

Рошель в глубокой задумчивости остался стоять на месте.

«Заступники?.. – раздосадованно думал он. – Лейтенант д'Азимон… Казнь откладывается… Черт знает что! Приговор есть – ведь это же не шутка. Он должен быть исполнен. Не иначе тут сам комендант замешан… Отменить смертную казнь он не может – на это у него нет власти. Но почему же тянут с казнью?..» И Рошель поспешил к клетке Марселя, чтобы удостовериться, что часовые стоят на месте.

Марсель тоже был удивлен оказанным ему снисхождением. Внимание к нему офицера говорило о том, что его, Марселя, не хотят мучить всеми муками клетки. Лейтенант д'Азимон от имени коменданта принес теплые вещи и поспешил из клетки, не снизойдя до разговоров с осужденным.

Может быть, это было сделано только для того, чтобы спасти его, Марселя, от преждевременной смерти? Холод и лишения вполне могли умертвить его раньше казни. Да, его ожидала смерть – Марсель это знал, хотя приговор еще не был ему объявлен.

Кроме мыслей о смерти, его мучила тревога за судьбу Виктора и Адриенны, которые из‑за него попали в руки преследователей. Все попытки узнать от надзирателя клетки что‑нибудь о них были тщетны. Тот не ответил на его вопросы.

Марсель подстелил под себя одеяло, чтобы железные прутья не впивались в тело, и, натянув камзол, попробовал заснуть. Вино существенно подкрепило его угасающие силы, успокоило, и Марсель впервые за несколько дней крепко заснул.

Когда поутру пришел надзиратель и принес воду и хлеб, он нашел каторжника не таким вялым, как обычно.

Марсель съел хлеб, чтобы он не достался крысам, вылил оставшееся вино в воду и с жадностью выпил ее. О возможности спасения он уже не думал. Двери и окна клетки охранялись часовыми день и ночь, так что даже таинственное привидение, наверное, не смогло бы проникнуть к нему сюда.

На обед надзиратель принес тарелку горячего супа. Это еще более утвердило Марселя в мысли, что его силы поддерживают по причине предстоящей казни. Но когда и этим вечером лейтенант д'Азимон принес вино и еще одно одеяло, Марсель удивился.

– Как мне кажется, господин лейтенант, вы мне желаете добра, – сказал Марсель. – Благодарю вас за все, что вы мне делаете хорошего. «Что значит благодарность каторжника?» – скажете вы. Но, господин лейтенант, не все каторжники виновны…

– Я знаю, что вы этим хотите сказать, и сожалею о вас и вашей судьбе, – ответил лейтенант д'Азимон, который, видимо, приехал верхом, потому что за клеткой слышалось конское ржание, а у него в руках был хлыст. – Не благодарите меня за эту малость, которую я вам сделал для облегчения ваших мучений. Я делаю это охотно.

– Ваши добрые слова, господин лейтенант, – сказал Марсель растроганно, – придают мне смелости задать вам один вопрос… Я до сих пор не знаю ничего об участи моего дорогого друга мушкетера и той девушки, которая столь мужественно принимала участие в моем побеге. Если вы знаете хоть что‑нибудь об этих людях, то, сделайте милость, скажите мне, что с ними сталось?

– Мушкетер Виктор Делаборд отвезен мною в Париж, и я надеюсь, что там его будут судить не слишком строго, – ответил д'Азимон. – А та удивительная девушка, как я слышал, тоже поехала в Париж, чтобы выхлопотать вам помилование…

– По этому поступку я узнаю мою верную Адриенну, – растроганно проговорил Марсель. – Она все еще не теряет надежды спасти меня. Она борется за меня, не страшась никаких трудностей и преград.

– Она выпросила у коменданта отсрочку вашей казни. Может быть, ей удастся выхлопотать и отмену ее. Так что вы можете гордиться своими друзьями, Марсель Сорбон.

– Да, вы правы. Я горжусь такой дружбой и любовью. Они вознаграждают меня за те удары судьбы, которые меня преследуют. И если я даже не буду спасен, если помилование не удастся выхлопотать, то в смерти меня будет утешать сознание, что Бог послал мне двух друзей, которые были способны на самопожертвование.

– Я очень немного могу сделать для облегчения вашей судьбы, Марсель. Узнав от вашего друга историю вашей жизни, я стараюсь хоть что‑то сделать, чтобы вы не чувствовали себя совсем покинутым, как те преступники, которые того заслуживают. Возьмите это одеяло. По ночам бывает очень холодно. Возьмите это вино, чтобы сделать воду годной к употреблению. Если у вас есть какая‑то просьба – скажите. По мере возможности я исполню ее.

– Одно только желание, господин лейтенант. Чтобы ваше участие не принесло вам вреда.

– Все, что я делаю, я делаю с согласия коменданта.

– Так и этот благородный человек знает причину моего заточения? Мне он, наверное, не поверил, но когда Виктор Делаборд подтвердил мои слова, что я невинно осужден на каторгу, тогда комендант должен был поверить. Если он ничего не может сделать для моего спасения, то, надеюсь, он хотя бы не поставит каторжника Сорбона в один рад с истинными преступниками. Судьба не дает мне отомстить за мать, за грека Короноса и за себя могущественному Бофору, который безнаказанно совершает одно преступление за другим. Он побеждает, господин д'Азимон, он избегает заслуженного наказания, потому что в его руках власть и сила. Но одно вы должны знать, в одном я вам могу поклясться в этот час. Если я останусь в живых и когда‑нибудь выйду на свободу, тогда у меня будет только одна цель в жизни – разоблачить герцога Бофора и тем самым сбросить порок с высоты его величия.

– Желаю вам, Марсель, чтобы ваше правое дело удалось. Я вижу, что ваша ужасная судьба не лишила вас мужества. Опасность над вашей головой велика, но… – Лейтенант д'Азимон вдруг замолчал.

Марсель посмотрел на отворявшуюся дверь и помрачнел. Офицер тоже обернулся – в дверях стоял ухмыляющийся надзиратель Рошель.

– Это прекрасно, честное слово! Офицер обделывает делишки с каторжником!

Не успел ретивый надзиратель прогнусавить эти слова, как получил сильный удар хлыстом, который был в руках у лейтенанта.

Рошель отшатнулся, перепугался, хотел бежать из клетки, но д'Азимон еще дважды успел хлестнуть его по лицу и по голове.

– Вот вам награда за ваше шпионство и за ваши подлые слова, надзиратель, – напористо сказал лейтенант. – Убирайтесь прочь! А то еще раз попробуете моего хлыста!

Рошель согнулся и закрыл лицо руками. Ему показалось, что из глаз его сыплются искры.

– Берегитесь меня, надзиратель! – добавил д'Азимон, садясь на лошадь, которую держал под уздцы солдат. – Осмельтесь только еще раз появиться передо мной с такими словами! Я давно заметил, что вы злой человек и пользуетесь каждым удобным случаем, чтобы излить свою желчь. Надзиратель должен быть строгим, но не злым. Запомните полученный сегодня урок!

И лейтенант д'Азимон уехал.

Сторож запер замок на двери клетки и молча удалился. Только Рошель и часовой остались возле клетки.

– Получил? – со смехом спросил часовой. – Лейтенанта д'Азимона не следует трогать.

Рошель выпрямился. На лице его вздулись красные рубцы. Слезы боли и злобы текли у него из глаз. Скрипя зубами и сжимая кулаки, он бросился бежать к дому коменданта.

– Ты поплатишься за это… – шептал он на бегу. – Я тебе этого не прощу!

Через минуту он вбежал, почти ворвался в кабинет коменданта.

Генерал Миренон, сидевший за письменным столом, посмотрел на надзирателя с удивлением.

– Что с вами опять случилось? – спросил он.

Рошель задыхался и с минуту не мог произнести ни одного внятного слова.

– Успокойтесь, надзиратель, – сказал комендант. – Отчего у вас лицо в полосах?

– От хлыста господина лейтенанта. Это неслыханно, господин комендант! Надо мной учинили насилие. Господин лейтенант д'Азимон…

– Расскажите все по порядку, – потребовал комендант.

Рошель подробно рассказал о случившемся.

– В таком случае берегитесь повторения, – сказал комендант. – Вы не должны забывать, что вы – надзиратель и не смеете делать никаких замечаний вашему начальнику. А тем более шпионить за ним и критиковать его. Впредь обращайтесь ко мне, прежде чем решаться на такие безрассудные поступки. Доносите мне и предоставьте мне самому решать.

– Ваше приказание, господин комендант, будет исполнено. А теперь я прошу вашей защиты. Прошу наказать лейтенанта.

– Господин лейтенант д'Азимон принес преступнику одеяло и вино с моего позволения.

Глаза Рошеля едва не вылезли из орбит.

– Преступнику? В клетку? – пробормотал он едва внятно. – Но ведь преступник осужден на смертную казнь, господин комендант! Кажется, он не должен ничего получать…

– Это не ваше дело. Вы принимали участие в решении его судьбы. Приговор утвержден. Но преступник воспользовался своим правом назначить день казни. Ступайте! И впредь действуйте обдуманней и не лезьте не в свои дела.

Рошель вышел от коменданта.

«Что ж, пусть будет так, – злобно размышлял он, выходя на тюремный плац. – Право на назначение дня казни – это верно. Но горе тебе, если ты вздумаешь не исполнить приговора! Есть суды повыше тебя… Мне кажется, что здесь что‑то… Может быть, преступник богат? Уж не подкупил ли он вас?.. – Хитрая ухмылка появилась на обезображенном красными полосами лице надзирателя. – Я всего лишь надзиратель. Но надзиратель Рошель будет следить за каждым вашим шагом. Если приговор не будет исполнен, вы будете иметь дело со мной. Побои дорого вам обойдутся…»

XXIII. ТАЙНА МАРКИЗЫ ДЕ ПОМПАДУР

Состояние здоровья маркизы, которая на балу съела только одну ложечку мороженого, стало улучшаться в ту же ночь. Помогло лекарство, которое прописал ей домашний врач. Этот припадок доктор посчитал повторением того, что случился с ней по возвращении из Парижа, когда она ездила в мастерскую художника. Тот припадок доктора объяснили слабостью сердца.

После той поездки в Париж маркиза заметно изменилась. Она стала задумчивой, предпочитала одиночество. Приближенные уверяли, что на маркизу находят приступы меланхолии. Они нередко видели ее в слезах.

Странная игра судьбы! Маркиза достигла всего, чего хотела, и вот в тишине проливает слезы. Она, которая могла удовлетворить малейшее свое желание, могла облагодетельствовать или свергнуть, – она чувствовала горе, даже плакала.

Но что означала эта перемена? Что могло мучить маркизу, которая властвовала теперь и над королем, и над всем государством?

Маркизу д'Эстрад осаждали расспросами. Ведь в маркизе де Помпадур заметили перемену с тех пор, как она была с маркизой д'Эстрад в мастерской художника Андриана. Как раз после этой поездки с ней случился припадок, во время которого она чуть не задохнулась от слез.

Какая‑то тайна окружала эту всемогущую женщину.

Придворные дамы объяснили этот припадок по–своему. Они утверждали, что живописец Андриан изобразил маркизу слишком старой, и вот, мол, мысль, что она стареет, произвела на нее такое гнетущее действие.

Герцог Бофор был при дворе единственным, кто иначе смотрел на это дело и доискивался истинной причины. Ведь маркиза д'Эстрад высказала при нем предположение, что маркиза де Помпадур увидела кого‑то на бульваре, самой многолюдной улице Парижа, и это так сильно подействовало на маркизу, что у нее сделался припадок.

План виконта Марильяка не удался. Отравленное мороженое, которое он поднес маркизе, оказалось невкусным. Хотя на другой день маскарада маркиза и выглядела утомленной, опасность явно не угрожала ее жизни. А о повторной попытке нельзя было и думать, потому что это могло возбудить подозрение.

Герцог твердо решил свергнуть ненавистную ему маркизу, осмелившуюся захватить всю власть в свои руки да еще унизить его, герцога Бофора. А он был такой человек, который не успокоится, пока не столкнет с дороги или пока не отправит на тот свет неугодную ему личность.

Так что же такое увидела маркиза из окна мастерской живописца? Этот вопрос сильно занимал герцога. Он чувствовал, что разоблачение тайны дало бы ему возможность отомстить маркизе. Интуиция подсказывала ему, что увиденное как‑то связано с ее прошлым. И герцог начал копаться в прошлом маркизы. Он припомнил то, что слышал некогда от покойного коменданта Бастилии. Тот говорил ему, что Жанетта Пуассон была дочерью обедневшего мясника. Она была замужем за человеком, от которого ее увез богатый ростовщик д'Этиоль. Ростовщика она не могла видеть на парижском бульваре, а если бы и увидела, то это не произвело бы на нее столь потрясающего впечатления, ибо она, конечно же, не любила его. Мать тоже не могла расстроить маркизу столь сильно, потому что маркиза давно уже распорядилась, чтобы госпожа Пуассон ни в чем не нуждалась.

Таким образом, оставался ее первый муж. Когда‑то комендант Бастилии называл имя этого первого мужа, однако герцог его не запомнил.

Скорее всего, маркиза увидела этого брошенного ею ради богатства человека. Скорее всего, ее мучили упреки совести, раскаяние. Тут‑то герцогу и виделся ключ к разгадке.

Надо было узнать имя этого человека. И герцог поручил виконту Марильяку произвести разведку. Камер–юнкер попробовал выведать кое‑что у одного из пажей маркизы и спустя некоторое время явился во дворец герцога.

– Ну, что вам удалось узнать, виконт? – спросил герцог с нетерпением.

– Первый шаг сделан, ваше сиятельство, – ответил Марильяк. – Я решил, что больше всего можно узнать у старой матери маркизы. Эта женщина знакома с камердинером Бине, и паж посоветовал мне обратиться именно к Бине.

– К Бине? Вы правы, виконт.

– Так вот, Бине сказал мне, что госпожа Пуассон живет в поместье под Парижем, около Сен–Дени.

– Разве сам Бине не мог сообщить кое–какие подробности из прошлого маркизы?

– Бине хитер, ваше сиятельство. Он остерегается говорить на эту тему. Нет сомнения, что он все знает, но не проговаривается.

– В таком случае мы отыщем госпожу Пуассон и у нее узнаем все, что нам надо, – сказал герцог.

– Если вы прикажете, ваше сиятельство, то я завтра же отправлюсь…

– Да, отыщите мать маркизы, но не давайте ей понять, с какой целью вы приехали к ней, – сказал Бофор.

– Так я и сделаю, ваше сиятельство, – ответил виконт Марильяк.

Этот камер–юнкер и в самом деле оказался наиболее подходящим человеком для исполнения тайных планов герцога.

На следующий же день он в придворной карете отправился в имение госпожи Пуассон. Марильяку не составило никаких трудов войти к ней в дом, сказав, что, проезжая мимо, он не мог отказать себе в удовольствии познакомиться с матерью такой знаменитой женщины.

Госпожа Пуассон, в высшей степени грубая, примитивная по своим понятиям и обращению женщина, была немало польщена визитом камер–юнкера и пригласила его на обед.

Марильяк принял приглашение с благодарностью. Он всеми силами старался понравиться старухе, которая, с тех пор как дочь оказалась при дворе, строила из себя знатную даму. Она думала, что достичь этого можно, одеваясь в дорогие шелка и унизывая свои короткие пальцы дорогими кольцами и перстнями.

– Да, любезный господин виконт, – со снисхождением высокопоставленной особы говорила хозяйка, вводя гостя в столовую, где служанка накрывала стол, – кто назначен для престола, тот не останется в хижине. Кому предназначена корона, тот получит ее, даже если бы он родился в лохмотьях.

– Вы некоторым образом правы, госпожа Пуассон, – ответил Марильяк, едва удерживаясь от смеха.

– Знаете ли, еще при жизни моего покойного мужа я ему постоянно говорила: «Вот посмотришь, из нашей Жанетты еще получится нечто великое». Я вас уверяю – это было видно в ней еще ребенком! – воскликнула старуха, садясь за стол.

Камер–юнкер последовал ее примеру.

– Мой муж часто покачивал головой, глядя на этого ребенка, – продолжала старуха. – Жанетта умела и старой лентой украсить себя, как принцессу. Она всегда изящно одевалась и держала себя красиво. Она верховодила всеми соседскими ребятишками. Она уже тогда играла с ними в королеву.

– Может быть, это было предчувствие, госпожа Пуассон?

– Конечно. Да я и сама верила, что она этого достигнет… Я очень рада видеть вас у себя. Я люблю поговорить о своей дочери. Но идти к ней я не хочу… Не думайте, что у меня для этого нет приличной одежды или что я стесняюсь придворных дам и кавалеров, – я никого и ничего не стесняюсь. Нет–нет, я не хочу идти к ней только потому, что неохотно покидаю свое тихое убежище… Ну а еще… Понимаете, господин виконт, такой высокопоставленной даме наверняка неприятно вспоминать о своем прошлом… Кушайте, кушайте, господин виконт. Вот, пожалуйста, суп с мясом и трюфелями.

Марильяк улыбнулся.

– Я удивляюсь вашему умению готовить, – сказал он вежливо.

Мать маркизы оживилась.

– О, я всегда имею такой стол. Люблю пожить хорошо, господин виконт. Сейчас подадут овощи с лососиной, затем жареную говядину – я с удовольствием съедаю кусок мяса, а потом подадут куропаток или другую дичь. Только не думайте, что я сама все готовлю. Нет, я держу повара. Он каждый вечер приносит мне три списка кушаний, и я выбираю из них по своему вкусу. А как же иначе? Ведь я имею дочь, которая в государстве занимает первое место после короля.

Марильяк утвердительно кивнул головой.

– Я вам так скажу, – продолжала словоохотливая старуха. – К чему‑нибудь да должен привязаться человек. Я не знаю, к чему привязаны вы, моя же страсть – это хороший стол.

– Вы живете здесь очень уютно, госпожа Пуассон, – заметил камер–юнкер, находя кушанья и вино превосходными.

Мать маркизы самодовольно усмехнулась.

– Между нами будет сказано, я именно этого и желала. Сама способствовала этому. Мой муж был бедный бесхарактерный человек, он не умел устроить свою жизнь. А я всегда говорила: кто хочет пить вино, тот старается добыть его. Тот же, кто довольствуется водой, тот не получит ничего больше. Мужу я не могла втолковать это, а вот дочь меня понимала.

– Ваши слова заключают в себе неоспоримую истину, – глубокомысленно произнес Марильяк и тем самым окончательно завоевал доверие госпожи Пуассон.

– Принеси‑ка господину виконту ананасов в сахаре, – крикнула она прислужнице и обратилась к Марильяку. – Этими плодами я угощаю только тех людей, которые мне нравятся. Ананасы превосходны! Их вырастил мой садовник, они гораздо лучше версальских. Мои гораздо крупнее и сочнее.

Камер–юнкер попробовал ананасы, которые принесла прислужница.

– Смею заверить, милостивая государыня, они прекрасны, – сказал он.

Похвала ананасам, а еще больше слова «милостивая государыня» приятно подействовали на госпожу Пуассон. Она протянула ему через стол свою толстую, мясистую руку и долго пожимала и встряхивала тонкую белую руку камер–юнкера.

– Вы мне нравитесь. Сразу понятно, что вы человек высшего круга, и я рада видеть вас у себя.

– Честь оказана, в первую очередь, мне, – сказал Марильяк, довольный тем, что нашел слабую сторону этой женщины. – Честное слово, я никогда не ел таких ананасов – это превосходное лакомство.

– Лакомство? Удивительно меткое название, милый мой виконт. Даже у маркизы, моей дочери, нет таких плодов. Знаете, моя дочь ест и пьет очень немного. Когда она еще была госпожой д'Этиоль, то очень мало употребляла пищи, хотя у нее всего было вдоволь – д'Этиоль был очень богат. С тех пор, как дочь вышла за него, мы ни в чем не знали нужды.

Заметив, что госпожа Пуассон начала откровенничать, Марильяк решил, что настала давно ожидаемая минута.

– Не знали ни нужды, ни заботы? – спросил он.

– Да–да! Зачем же мне скрывать? Откуда прежде было взяться достатку? Ведь мой муж был простаком. В нем совсем не было деловитости, а доход от торговли мясом был так мал, что мы не могли избавиться от нужды. Это была нищета, и сколько раз я говорила мужу: «Пуассон, ты осел, а не деловой человек!» Да, милый мой виконт, именно такие слова я говорила ему каждый день. Сама‑то я была энергична. Теперь он меня не слышит больше… Вечная ему память, но все ж таки не годился он мне в мужья.

– И все‑таки вы до конца остались ему верны?

– Да, осталась. В конце концов дела у нас поправились… Но позвольте рассказать все по порядку. Жили мы в нужде и заботе, а потом еще появилось новое затруднение… Наша дочь Жанетта незаметно росла. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, она была уже вполне развита… Войдите теперь в мое положение, виконт. В то время повадился ходить к нам один бедный музыкант… Он приходил в нашу лавку покупать мясо и каждый раз оставался на час–другой и играл на своей скрипке. Играл он хорошо – этого отрицать нельзя, но пользы эта музыка ему не приносила. Что за польза от игры на скрипке? Только и заработаешь, что на кусок хлеба да на кусок мяса… Он играл на танцах у старого Форкиама на улице Сен–Дени. Этот Форкиам был страшный скряга. Он платил работавшим у него людям так, что они едва могли прокормиться. У него был сад и в нем площадка для танцев. В этом‑то саду и играл молодой Рамо.

– Молодой Рамо? – переспросил камер–юнкер.

– Да, так звали молодого скрипача. Нарцисс Рамо. Я ничего худого не видела в том, что он, когда отправлялся на службу, заходил к нам каждый день. Не могла же я предположить, что моя единственная дочь Жанетта влюбится в этого голодного музыканта. Я и теперь еще думаю, что он приворожил ее своей игрой. Она же была еще глупенькая, – ну, девчонка. Что она могла знать о богатстве и бедности? Музыкант играл для нас, а она слушала. Играл он превосходно – так говорили все. Он наверняка своей игрой мог зарабатывать хорошо, но этот Форкиам…

– Это в высшей степени занимательная история. Прошу вас, продолжайте, госпожа Пуассон.

– Каков конец этой песни? Как вы, наверное, уже догадались, господин виконт, Жанетта полюбила этого музыканта и в один прекрасный день убежала с ним. Они с этим горемыкой сняли комнату, и она отдала ему руку.

– То есть они обвенчались? – спросил Марильяк.

Мать маркизы горестно кивнула.

– Да, обвенчались… Я, конечно, пришла в ярость. А кто был против меня в этой истории? Конечно, мой муженек. Мой ветреный Пуассон. Ну а я всеми силами старалась настроить Жанетту против музыканта. И скоро мои старания принесли свои плоды. Жанетта стала выражать недовольство тем, что у нее мало нарядов. А она страсть как любила наряды. Музыкант же приносил едва двадцать франков в месяц, хе–хе! Вот нужда‑то, скорее всего, и потушила эту любовь. Тут появился богач д'Этиоль… И однажды мне удалось выманить дочку из убогого жилища в то время, когда музыкант играл у Форкиама. Д'Этиоль посадил ее в свою богатую карету и увез. Тем и кончилась связь ее с этим бедным и голодным скрипачом.

– Отважный поступок с вашей стороны, – похвалил Марильяк. – В высшей степени похвальная решимость.

– А что мне оставалось делать, любезный виконт? Неужели я должна была оставить Жанетту у этого Нарцисса Рамо, оставить в нищете, которую я сама когда‑то испытала и научилась ненавидеть? Нет, тут во что бы то ни стало надо было вмешаться. Жанетта была слишком хороша для того, чтобы голодать вместе с бедным музыкантом. Он был хороший человек – против этого я ничего не имею. И музыкант был хороший, знал свое дело. Но нищета, любезный виконт…

– Стало быть, Нарцисс Рамо, возвратясь домой, не нашел там своей жены? – спросил Марильяк. – Комната была пуста?

– Мне жаль было его. Он ходил точно помешанный… – продолжала мать маркизы Помпадур. – Я как теперь вижу… Он прибежал к нам в глухую полночь… Я думала, он сошел с ума. Он уже не смог опомниться от этого удара. Он перестал ходить в сад Форкиама на заработки… Вообще изменился не в лучшую сторону…

– Где же он теперь? – спросил Марильяк.

– Кто его знает? – ответила госпожа Пуассон, пожимая плечами. – Наверное, совсем опустился. Недавно я слышала, что у него нет даже своего угла.

– Где же он теперь играет?

– Я думаю, что у него нет даже и скрипки. Он больше совсем не играет.

– Но тогда чем он живет?

– А много ли ему надо? Иногда встречает знакомых, которые ему помогают.

– Разве он совсем опустился?

– Совсем, так говорили мне. Но кто же виноват? Это зависит лично от него… Не угодно ли еще кусочек жаркого, любезный виконт?

Марильяк поблагодарил.

– Скажите, разве Нарцисс Рамо никогда не спрашивал, не искал?..

– Жанетту? – подхватила хозяйка. – Он не знает, куда она делась. Я никогда ему об этом не сообщала. Зачем? Его дело было раз и навсегда проиграно. Какая кому польза была бы в том, чтобы он устроил ей сцену? Нет, все было кончено. И не права ли была я? Разве я не хорошо все устроила? Ведь Жанетта не была рождена для бедного скрипача. Я ведь говорила: кому назначена корона, тот получит ее, живи он хоть в жалкой хижине, как моя Жанетта.

– Еще один вопрос, госпожа Пуассон. Тяжело ли было вашей дочери расстаться с Нарциссом?

– Без сомнения. Она была по уши влюблена в беднягу музыканта. И если бы я не вмешалась в это дело, то она бы еще долго, наверное, терпела нужду.

– Ваше своевременное энергичное вмешательство изменило ход дела. Позвольте вас поздравить с этим, – сказал камер–юнкер, вставая и благодаря мать маркизы Помпадур за отличный прием. – Я должен отправиться в путь, чтобы еще до наступления ночи приехать в Версаль. Это были для меня в высшей степени приятные часы.

– Я тоже провела их очень приятно, любезный виконт. Навестите же меня еще при случае, – ответила, сияя от удовольствия, госпожа Пуассон.

Она проводила гостя до подъезда, где камер–юнкера ожидала придворная карета.

Поздно вечером Марильяк уже был в Версале и тотчас же пошел к герцогу Бофору, чтобы передать ему свой разговор с госпожой Пуассон.

– Отлично, виконт! Итак, первого любовника маркизы звали Нарцисс Рамо, – сказал герцог, когда Марильяк окончил свой рассказ. – Я не ошибся, когда предположил, что напал на настоящий след. Теперь только остается найти этого опустившегося музыканта. Нет сомнений, что он в Париже. И бьюсь об заклад, что именно его‑то и видела маркиза из окна, которое выходит на бульвар…

XXIV. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Когда Адриенна возвращалась в Тулон, она была совершенно одна в дилижансе. Сначала все шло вполне благополучно, и Адриенна была уже уверена, что своевременно доставит указ о помиловании. Документ она спрятала у себя на груди и тщательно оберегала.

По мере приближения к Тулону волнение все более охватывало Адриенну. Благо кондуктор был с нею очень любезен, зная о том, что она везет королевский указ. Он всячески развлекал ее разговорами.

Во вторник вечером почтовый дилижанс достиг городка Краван, расположенного на берегу реки Йонны, и здесь внезапно остановился. Отворив дверцы дилижанса, Адриенна увидела кондуктора, который разговаривал с пожилым человеком в форме моряка. А вблизи шумела разлившаяся река.

– Мост снесен разливом, – сказал кондуктор, заметив Адриенну. – Сообщение с тем берегом прервано.

– Как! Мы не сможем продолжить путь? – испуганным голосом спросила Адриенна.

– Я именно об этом и толкую с перевозчиком. Он говорит, что по причине наступающей темноты нет никакой возможности переправиться на тот берег. Он берется переправить нас только завтра утром, но эта переправа займет, по меньшей мере, пять или шесть часов. Так что мы будем в состоянии продолжать наш путь по ту сторону реки не раньше завтрашнего обеда.

– Но в таком случае я опоздаю! – воскликнула Адриенна.

– Нет никакой возможности доставить вас на ту сторону раньше, – сказал ей перевозчик.

Адриенна отчаянным жестом прижала руки к груди.

– Да поймите же, я не могу, я не смею так долго ждать. От того, прибуду ли я в Тулон в субботу, зависит жизнь человека. А если я здесь прожду ночь и еще полдня, то я опоздаю.

– Эта дама везет королевский указ, – пояснил кондуктор перевозчику.

Старый моряк задумался.

Впереди шумела река, ее пенистые волны с шумом ударялись о берег и словно угрожали затопить все окрестности.

– Мне нельзя дожидаться здесь, – повторила Адриенна. – Я должна ехать дальше.

– Как же вы хотите ехать дальше? – урезонивал ее кондуктор. – Подождем до завтра. Переправившись, мы поедем быстрее и наверстаем упущенное время.

– Мне необходимо ехать сейчас же. Я не могу ждать до завтра! – сказала Адриенна и обратилась к перевозчику: – А вы могли бы доставить меня одну на тот берег?

– Вас? Без этого тяжелого экипажа? Да. Только это будет стоить десять франков.

– Я вам охотно заплачу их. Только перевезите!

– Может быть, я еще вас догоню, – сказал кондуктор. – Переправившись завтра, я буду спешить изо всех сил, чтобы догнать вас.

– Конечно, если вы меня догоните, я охотно поеду с вами дальше, – ответила Адриенна.

Перевозчик позвал одного из товарищей, и они приготовили для переправы большую и крепкую лодку.

К тому времени уже совершенно стемнело.

– Садитесь, – сказал перевозчик Адриенне.

Адриенна попрощалась с кондуктором, который был опечален тем, что красивая молодая дама не едет больше с ним.

Адриенна села в лодку, которая тут же отчалила.

Течение разлившейся реки было таким сильным, что оба перевозчика работали веслами изо всей силы, чтобы лодку не снесло. Волны бушевали и то и дело грозили потопить судно. Но перевозчики были людьми опытными и упорно гнали лодку к берегу.

Наконец, после двух часов опасного плавания, они пристали к твердой земле. Тут стоял, ожидая лодку, мужчина, как оказалось, знакомый обоим перевозчикам.

– Если хотите ехать дальше, то обратитесь к этому человеку, – сказал ей старший перевозчик, привязывая лодку к наклонившемуся над водой дереву. – У него есть экипаж и сильный конь. Он часто отправляется в дальний путь.

Поддерживаемая перевозчиками, Адриенна сошла на берег.

Мужчина стоял неподалеку, сунув руки в карманы брюк. На голове у него была старая шляпа с широкими полями, не позволявшими рассмотреть его лицо. На земле у его ног стоял фонарь.

Когда Адриенна вынула деньги, которые, благодаря щедрой помощи старой тетушки, возросли до весьма порядочной суммы, незнакомец встрепенулся и стал внимательно осматривать путешественницу.

– Нигде ничего нельзя заработать… – проворчал он.

– Можно, Пьер, – сказал старший перевозчик. – Эта дама желает сейчас же продолжить свой путь, а у тебя ведь есть экипаж…

– Известно, что у меня есть экипаж, и я могу сейчас же ехать, – ворчливо ответил Пьер. – Куда ваш путь лежит?

– В Тулон, – ответила Адриенна.

– Это можно устроить, и вы не будете жаловаться на промедление, – сказал Пьер, поднимая фонарь с земли. – Ночь во дворе… Вы сейчас же хотите ехать?

– Как можно скорее, – ответила Адриенна, радуясь, что нашелся способ продолжать путешествие.

Возница Пьер между тем вплотную подошел к ней. Она разглядела человека с черной бородой и неприятными темными глазами, – человека, который не внушал доверия… Но что было делать?

– В цене мы сойдемся… – проговорил Пьер. – Пойдемте со мной. Через час отправимся в путь.

Адриенна попрощалась с перевозчиками и пошла за Пьером. Было так темно, что без фонаря они вряд ли нашли бы дорогу.

– Скверная ночь, – пробормотал Пьер, подходя вместе с Адриенной к маленькой усадьбе, которая находилась в стороне от большой дороги и состояла из бедной хижины и покосившейся конюшни. – Мрачная ночь. Едва можно найти дорогу…

– Вы, наверное, хорошо ее знаете, – откликнулась Адриенна. – Нам только бы выбраться на большую дорогу, а там уж нельзя заблудиться.

– Вот здесь я живу, – сказал Пьер. – Войдите в комнату и подождите. Я должен запрячь лошадь. Пока то да се, вы вполне можете и поспать часок.

– Нет–нет! – воскликнула Адриенна. – Я не могу терять время. Я должна немедленно ехать. Мне необходимо в пятницу быть в Тулоне.

– Вы и поспеете к тому времени, – сказал Пьер. – Но вам все‑таки надо обождать, пока я запрягу. – И он отворил дверь хижины.

– Кто это еще тут шастает? – спросил из темноты грубый женский голос.

– Это я, Пьер, с чужой барышней, которая хочет ехать дальше, – ответил Пьер и затем обратился к Адриенне: – Входите! Во дворе холодно и ветрено…

Убогое жилище еще снаружи произвело на Адриенну неприятное впечатление. Нехорошее предчувствие сжало ей сердце.

Когда она вслед за Пьером вошла в хижину, в дверях соседней комнаты показалась рослая и полная женщина. Поверх рубахи у нее была надета только красная шерстяная юбка. Ее черные волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Видно было, что она только что встала с постели. Полусонными глазами она рассматривала незнакомку.

Адриенна уже пожалела, что последовала за Пьером. Не попала ли она к недобрым людям?

– Входите, входите, – сказал Пьер и первым вошел в комнату, в которую вернулась и женщина. – Обождите здесь четверть часа, пока я запрягу… Эй, Марго, зажги‑ка свечу! Фонарь нужен мне самому.

Когда загорелась свеча, Адриенна осмотрела комнату. Это была самая настоящая трущоба. Из мебели имелось только два плетеных стула, стол и грязная кровать. Окна были затянуты паутиной. Кроме дверей, выходящих в коридор, виднелась еще одна дверь, которая вела в чулан.

Адриенна сознавала, что она находится во власти этих угрюмых людей. Ей показалось, что они замышляют против нее что‑то недоброе. Напрасно она пыталась успокоить себя тем, что нельзя бояться людей только потому, что они живут в бедности. Эта мысль не рассеяла ее опасений.

Пьер, который пошел было запрягать лошадь, вдруг задержался и сказал:

– Марго, пойди посвети мне…

– Неужели ты поедешь в такую ночь? – спросила хозяйка. – Это же немыслимо! Незнакомая дама вполне может обождать у нас до утра…

Тогда Адриенна еще раз заявила, что хочет продолжать путь незамедлительно.

Взяв фонарь, оба оставили хижину и, выходя, плотно притворили за собой дверь. Адриенна осталась одна в мрачной комнате, слабо освещенной мерцавшим огарком свечи.

Она невольно прислушивалась. Чувство тревоги все возрастало. Она подумала, что в чулане должно быть окно, и открыла дверь в чулан. Окно там действительно имелось, но находилось высоко, так что заглянуть во двор было невозможно. Однако через это окно без стекол до нее, хоть и обрывочно, долетали голоса разговаривавших во дворе Пьера и его жены.

Марго советовала мужу повезти ее, Адриенну, по ложному пути и отнять деньги. Пьер же, напротив, говорил, чтобы жена поехала с экипажем, а он вымажет себе лицо сажей, нападет по дороге на них и ограбит Адриенну.

Адриенна перепугалась до смерти. Бежать из этого дома! Бежать во что бы то ни стало!

Пьер и Марго тем временем занялись передвижением повозки. Адриенна вернулась в комнату, и взгляд ее упал на окно.

Пьер и Марго все еще возились с повозкой и лошадью. Адриенна подошла к окну, растворила его, встала на подоконник и спрыгнула на землю.

Но куда идти? Где искать защиты? Вокруг – непроглядная тьма, а она не знает ни дороги, ни местности.

Идти на берег к перевозчикам? Но не заодно ли они с Пьером и Марго? Кроме того, они наверняка уплыли назад, чтобы утром на большом пароме переправить почтовый дилижанс. Спрятаться тут, на берегу, и ожидать дилижанса? Но ведь Пьер и Марго, как только хватятся ее, тотчас же станут ее искать.

Так и не придя к определенному решению, Адриенна побежала прочь от хижины. Она надеялась выйти на большую дорогу. Однако прибежала она не куда‑нибудь, а опять на берег реки, к тому самому месту, где ее недавно высадили перевозчики.

Досадуя на себя, что заблудилась, она услышала приближающиеся голоса Пьера и Марго.

– Мы должны ее найти, – говорила Марго. – Она не может уйти далеко.

– Мерзавка! Она еще, верно, у нас из кровати вытащила деньги, – вторил жене Пьер.

Адриенна что было сил пустилась по какой‑то широкой дороге прочь от берега. И вскоре голоса преследователей стали глуше. Но силы покинули Адриенну, и она остановилась, чтобы перевести дух. Она уже была довольно далеко от воды и от хижины и надеялась спокойно продолжать свой путь.

Но вдруг она услышала за собой шаги. Обернулась и, несмотря на темноту, заметила, что кто‑то подходит к ней.

Да это же Марго, женщина из хижины!

Адриенна вскрикнула и снова пустилась бежать.

– Стой! – закричала Марго. – Иначе догоню и убью! Ты украла у нас деньги из постели!

Ноги Адриенны от страха подкашивались, и Марго быстро настигла ее.

– Помилуйте! – взмолилась Адриенна.

Однако Марго с силой ударила ее по голове толстой палкой, и Адриенна беззвучно повалилась на землю.

– Воровка! Обманщица! – кричала Марго. – Где ты, Пьер?! Я догнала ее! Иди сюда!

Прибежал Пьер с фонарем в руке.

– Где она?

– Вот она лежит, – ответила жена, становясь на колени возле распростертой на земле Адриенны.

– Ты убила ее! – воскликнул Пьер в испуге.

– Что за беда! – ответила Марго, шаря по карманам Адриенны. – Если она мертвая, то ничего про нас не расскажет… Вот деньги… – продолжала Марго, приподнимая полный кошелек с монетами.

Пьер тут же вырвал у нее кошелек. Марго продолжала искать и нашла на груди Адриенны пакет, в котором был запечатан указ о помиловании. Марго забрала и пакет в надежде, что и в нем есть что‑нибудь ценное.

– Но нельзя же оставлять ее здесь, – проговорил Пьер.

– Не хлопочи так много, – отрезала Марго.

– Здесь столбовая дорога, и ее скоро увидит народ…

– А нам что за дело? Оставим ее здесь.

Пьер все же оттащил Адриенну в кусты. Потом вернулся, взял фонарь и последовал за женой, которая спешила спрятать награбленное.

Как только Пьер догнал ее, он взял у нее конверт.

– Это королевский указ, – сказал он. – Если его найдут у нас, то мы пропали.

– Значит, нам он не годится, – сказала Марго. – Выброси его куда подальше.

Пьер выкинул пакет в траву на обочине дороги, а ветер подхватил бумагу и понес в темноту.

– Вот и все, – сказала Марго. – И никто ничего нам не сделает. Эта дамочка обокрала нас, а мы только вернули свои деньги. Так что не трусь, как заяц. Что нам за дело до письма? Деньги у нас – и это главное.

И оба направились в свою хижину.

XXV. НАРЦИСС РАМО

Через несколько дней после разговора камер–юнкера Марильяка с матерью маркизы де Помпадур камер–юнкер снова отправился в Париж. Повернув на широкую и длинную улицу Святого Мартина, Марильяк вскоре отыскал дом Форкиама, у которого проходили публичные вечера с танцами.

Форкиам, высокий худощавый мужчина с седой бородой и острым носом, походил на человека, который всю свою жизнь жил впроголодь. Он был холост, и когда его спрашивали, почему не женится, он обычно отвечал: жена стоит очень дорого, а дети – еще более дорогая забава. И ради кого же он подвергал себя всякого рода лишениям? Для кого копил деньги?

Когда ему говорили, что после смерти его богатство наверняка достанется каким‑нибудь дальним родственникам, он безразлично махал рукой – он, как и все скряги, находил удовольствие в самом процессе накопления денег, и это с избытком вознаграждало его за все лишения.

Форкиам встретил незнакомого знатного господина с поклоном, а тот велел подать себе вина. Однако пить вино Марильяк не стал. Он заплатил за вино, только чтобы задобрить хозяина и заставить того разговориться. Заметив, что гость не пьет поданного вина, Форкиам стал еще услужливее, прикинув, что вино можно продать вторично.

– Любезный господин Форкиам, – сказал виконт, который умел быть весьма учтивым, – я желал бы спросить вас кое о чем. Речь идет о человеке, которому я хочу протянуть руку помощи.

– Вы хотите помочь деньгами? – спросил Форкиам. – Позвольте вам напомнить, что помощь часто попадает к недостойным людям.

– Некоторым образом вы правы, любезный Форкиам, но помогать все же надо. Я слышал, что у вас прежде играл на танцах некто Нарцисс Рамо, бедный скрипач, который всю свою жизнь не мог себе заработать на сытный обед.

– Нарцисс Рамо? – переспросил хозяин. – Вы, ваша милость, не ошиблись. Был такой, но это было давно. Этот музыкант больше у меня не играет. Он стал неблагонадежен.

– Так–так, а не знаете ли вы случаем, где теперь этот Нарцисс? Где играет? Где живет?

Хозяин задумался.

– Гм, я бы охотно услужил вашей милости, – сказал он, – но я положительно ничего не знаю об этом человеке. Говорят, он в последнее время совершенно спился… Но погодите, вот идет старый флейтист Лаван – может быть, он знает что‑нибудь о Рамо… Лаван! – позвал хозяин.

Старый флейтист, человек в поношенном сюртуке и старой шляпе, услышав Форкиама, подошел к столу.

– Вы ведь, Лаван, еще помните скрипача, игравшего у меня?

– Вы говорите о Нарциссе Рамо? – спросил флейтист, и лицо его сперва просияло от восхищения. – Да, это был скрипач! – Но потом флейтист помрачнел. – Теперь он совершенно опустился.

– Где же он играет?

– Да он и не играет.

– То есть – как?

Скрипку заложил и не выкупил. Жаль его… – вздохнул Лаван. – У меня каждый раз болит сердце, когда я вижу его на бульваре.

– Он часто бывает на бульваре? – спросил камер–юнкер.

– Он там обитает. Поговорит то с одним, то с другим, отпускает остроты вслед прохожим. Или гуляет себе просто так, без всякой цели. Видеть, как он постепенно опускается, тяжело, плакать хочется.

– Знаете, где он живет? – спросил камер–юнкер.

– В маленьком домике около де ля Билье. Если вы чем‑нибудь поможете ему, то Бог вознаградит вас. Из него вышел бы великий музыкант…

– Вот, ваша милость, вы и получили желаемые сведения, – обратился Форкиам к виконту, который уже надевал шляпу. – С таким талантом каши не сваришь. Они большей частью не приспособлены к жизни… Жаль становится денег, которые этот Рамо получал у меня.

Флейтист с изумлением посмотрел на хозяина. Глаза его так и говорили: «Не шутите ли вы, господин Форкиам? Двенадцать франков в неделю – этого вполне достаточно, чтобы с женой и детьми умереть с голоду».

Но виконт не обратил внимания на выразительный взгляд флейтиста, равно как и на последние слова Форкиама. Слегка поклонившись обоим, он вышел. Оказавшись на улице, он прошел через городские ворота и достиг предместья Сен–Мартен, состоявшего из одноэтажных домиков, огородов и пустырей. Миновав предместье, виконт подошел к бывшему крепостному валу де ля Билье и в стороне от дороги увидел убогий домик, за которым виднелся огород с работавшими там людьми.

Улица здесь была не мощеная и довольно грязная. Невдалеке от дома, возле сарая, в котором жили козы, стоял мужчина. Марильяк спросил его, не живет ли в этом доме музыкант Нарцисс Рамо.

– Да, господин музыкант живет в подвале этого дома, – с усмешкой ответил мужчина. – Но дома его нет. Да вы его здесь редко когда застанете…

Это было досадно – путь был проделан немалый, наступал вечер, заметно темнело.

Мужчина посмотрел на небо.

– Вообще‑то, в такие холодные вечера он обычно приходит домой, поскольку одежда, которую он носит, плохо защищает его от холода. Но когда на улице тепло, он частенько прогуливает целые ночи.

– Что, он пьяница или игрок?

Мужчина отрицательно покачал головой.

– Нет, такие грехи за ним не водятся. Я полагаю, что у него голова не в порядке. Он шатается без дела. Но не пьет, не играет и не ухаживает за женщинами. Я думаю, что он за всю свою жизнь не обнял ни одной девушки. Это редкий человек, он не хочет ни работать, ни зарабатывать деньги. Он довольствуется самым малым. Например, тем, что может иногда сходить в театр.

– Но ведь и театр стоит денег, – заметил виконт.

– Я полагаю, что у него есть родственник, который дарит ему билеты. Да вот он и сам тащится…

– Вон тот человек в сером пальто и в старой шляпе? – спросил виконт. – Да он выглядит пятидесятилетним стариком!

– Нет, он далеко не так стар. Ему, пожалуй, тридцать с небольшим. Но он всегда так бледен – это, должно быть, от неправильного образа жизни…

Проговорив это, собеседник виконта принялся за прерванную работу.

Марильяк тем временем всматривался в приближающегося мужчину, который, как казалось, был погружен в глубокое раздумье. Шляпа у него съехала набекрень. Вся его фигура выдавала опустившегося человека, в котором, тем не менее, оставалось что‑то такое, чем он отличался от подобного рода людей. Хотя одежда его была бедна, изношена и совершенно не годилась для зимнего сезона, по его походке видно было, что чувство собственного достоинства утрачено им не совсем. Нарцисс не был красив, к тому же на лице его лежал отпечаток горя.

Знал ли он, первый муж маркизы де Помпадур, что его бывшая жена теперь управляет страной?

Марильяк поздоровался с ним.

– Вы музыкант Нарцисс Рамо? – спросил виконт.

Тот остановился и с немалым удивлением посмотрел на виконта.

– Разве вы меня знаете? – спросил он. – Я вас не знаю. Вот если бы я был знаменитым, как я это однажды видел во сне, то я не удивился бы, но теперь…

– Я ищу вас, Нарцисс Рамо.

– Играть для танцев? У меня нет никакой охоты.

– Разве вам не нужны деньги? – спросил Марильяк.

– Деньги? Мне? – Нарцисс отрицательно покачал головой. – С тех пор как я остался один, мне ничего не надо. Знаете ли, я даже потерял всякую охоту зарабатывать.

– Это плохо, – сказал виконт. – С деньгами вы могли бы приятно обустроить свою жизнь.

– Приятно обустроить жизнь? Вы думаете, что я могу жить, как другие богачи? Ездить в Булонский лес, пить вино… Вы ведь это называете приятной жизнью? Но я не дорожу этим. Я когда‑то жил неплохо – это было давно. Но тогда я знал, для кого жил. Тогда… – Тут он запнулся и замолчал.

– Разве у вас нет ни жены, ни детей?

– Нет. Когда‑то я имел прекрасную молодую жену – это было хорошее время, но оно давно миновало. В то время я играл охотно, и деньги, заработанные трудом, приносил домой, чтобы купить для Жанетты вуаль, новый платок или новые ботинки. И что за счастье было для меня, когда я видел ее в нарядном новом платье!

– Отчего же этого нет у вас сейчас? Разве Жанетта умерла?

– Да, да, господин, она умерла. Она не существует больше.

– Я ждал другого ответа, – сказал виконт.

Нарцисс внимательнее посмотрел на знатного господина.

– Это я уверяю себя, что она умерла. Я ее так любил! – продолжал он глухим голосом. – Она убежала. Должно быть, она не могла вынести жизни с бедным музыкантом… А может быть, ее одурачил какой‑нибудь богатый и знатный господин… Так или иначе, возвратясь домой однажды ночью, я не нашел ее. Я звал ее, искал, пошел к ее родителям, расспрашивал о ней – все было напрасно. Она не возвращалась… А я так сильно ее любил.

– А есть у вас желание увидеть ее?

– Увидеть ее? Теперь?

– Разве вы не знаете, куда она делась?

– Нет. Я так и не отыскал ее. Я был тогда…

Тут он внезапно умолк и провел рукой по лицу, как бы желая отогнать от себя воспоминания.

– Не следует навязывать свои чувства и мысли. Народ не понимает их, он смеется над ними. Слушали вы оперу Россини? Вот музыка!

– Музыку‑то вы по–прежнему любите? – спросил виконт.

– Буду любить, пока не потеряю память.

– Есть ли у вас самое насущное желание, Нарцисс?

– Да, господин, у меня есть одно желание, но его трудно исполнить.

– Скажите, друг мой.

– У меня была скрипка, которую я продал мелочному торговцу в предместье. Скрипка была хорошая, подарок моего состоятельного дядюшки.

– А кто ваш дядя?

– Рамо, директор театра оперы. Может быть, вы его знаете. Скрипку я продал за двадцать франков, это десятая часть ее истинной стоимости.

– И скрипка все еще у торговца?

– Да, я недавно видел ее у него на витрине.

– Вы желаете получить ее обратно? Это будет сделано.

– Вы хотите подарить мне ее?

– Не я, а другой, богатый человек, который желает вам добра.

– Нет, даром я не возьму от него ничего.

– Вы по–своему горды. Ну, если не хотите принять подарок, то не согласитесь ли заработать денег на выкуп вашей скрипки?

– Да, сударь, если это возможно.

– Случай вам представится.

– Да, но… Работать много я не смогу.

– Трудностей не будет никаких. Вы только должны будете оказать небольшую услугу…

– А что за услуга?

– Так, малость… Но зато вы сможете выкупить скрипку и получите еще столько денег, что будете в состоянии исполнить каждое ваше желание.

– Удивительно! Неужели я еще в состоянии заработать столько денег?

– Не сомневайтесь в этом, друг мой.

– Вы похожи на придворного, – сказал Нарцисс. – Как же вы попали из Версаля в предместье и прямо ко мне? Я знаю, что в Версале расточают много денег. А в народе большая нужда. В народе говорят, что любовница короля тратит огромные суммы – как же ее зовут?..

– Маркиза де Помпадур, вы хотели сказать?

– Вот–вот. Если бы она старалась, чтобы деньги, разбрасываемые ею, отчасти доставались нищим… Но этого нет. И народ не любит маркизу де Помпадур. Но изменить ничего нельзя. Бедность растет наравне с расточительностью. Откуда‑то должны изыматься деньги, которыми сорят знатные господа. Учтите, господин придворный, из денег, отнятых у бедняков, я бы не хотел иметь ни одного су.

– Это у вас порыв честности! – рассмеялся виконт.

– А вы думаете, что бедный человек не может иметь своего взгляда на жизнь? – спросил Нарцисс. – Он не может быть честным?

– Деньги, которые я вам обещал, не будут в противоречии с вашими взглядами на жизнь и с вашей честностью.

– Так какую услугу вы от меня хотите?

– Вы должны будете отдать кое‑что в Версале…

– Кое‑что отдать? Что же именно?

– Я вам на днях принесу, мой друг.

– Кому же это должно быть отдано?

– Маркизе де Помпадур.

– Маркизе? Той, которую не любит народ?

– Вы не должны принимать это так близко к сердцу, – сказал виконт.

– Действительно, какое мне до этого дело? – пробормотал Нарцисс.

– На днях я навещу вас, мой друг.

– Услуга нетрудная. Кроме того, что я получу вознаграждение, я еще увижу маркизу, о которой все говорят? Что ж, это интересно. – Тут он осмотрел свой сюртук, панталоны, не особенно чистые чулки и стоптанные башмаки. – И все‑таки я не знаю… – начал было он.

– Достаточно ли вы элегантно одеты для Версаля? – рассмеялся виконт. – Вы как раз и должны показать, насколько бедствует народ по причине чрезмерной расточительности маркизы.

– Так, теперь я вас вполне понял. Это я сделаю с удовольствием! – воскликнул Нарцисс.

– Подробности я вам сообщу в следующую нашу встречу, – пообещал камер–юнкер. – Спокойной ночи. Дни вашей нужды скоро окончатся, и вы заживете беззаботной жизнью, господин Рамо.

XXVI. КОМЕНДАНТ

Дни, назначенные генералом Миреноном для получения помилования, подходили к концу, а невеста Марселя еще не явилась. Однако комендант Миренон не мог игнорировать предписание.

Надзиратель Рошель придирчиво наблюдал за поведением коменданта, однако ни сам комендант, ни лейтенант д'Азимон не были настолько мстительными, чтобы прогнать негодяя со службы и тем самым лишить его возможности зарабатывать себе на хлеб. Они просто не обращали на Рошеля внимания, и напрасно…

Между тем наступила пятница, последний день отсрочки. В субботу должна была совершиться казнь Марселя Сорбона. Генерал Миренон не мог дольше тянуть с исполнением приговора, хотя ему и жаль было молодого человека. Даже лейтенант д'Азимон, который очень сочувствовал осужденному, был того мнения, что комендант подвергает себя опасности, отсрочивая казнь.

– Итак, мы вынуждены, несмотря на наши чувства, – сказал комендант д'Азимону в пятницу вечером, – приступить к этому кровавому делу. Господин лейтенант, позовите палача Лоренцо.

– Лоренцо находится во дворе и ждет приказаний, – ответил лейтенант. – Мне кажется, этому человеку доставляет удовольствие приводить в исполнение смертные приговоры… К тому же все эти люди боятся надзирателя Рошеля…

– Надзиратель ненавидит преступника, и на этот раз его ненависть должна быть удовлетворена, – заметил генерал Миренон. – Но мне кажется, что этот надзиратель своей злобой заставляет преступников выходить из повиновения. Этого нельзя допускать. Я обещаю, что как только Марсель Сорбон будет казнен, надзиратель Рошель в тот же час будет уволен.

– Злобный тип, – согласился д'Азимон. – Если он здесь останется, он нам еще такого натворит…

– Возьмите бумагу с приговором, господин лейтенант, и следуйте за мной в клетку, – сказал комендант. – Мы должны объявить преступнику, что завтра утром он будет казнен.

Офицер взял документы.

Отсрочка, предоставленная Марселю, заканчивалась. Адриенна к назначенному часу из Парижа не возвратилась.

Палача Лоренцо позвали к коменданту.

– Завтра утром приговор должен быть приведен в исполнение, – сказал палачу генерал Миренон. – Проводите нас к осужденному… Ночью должны быть сделаны все приготовления для казни.

– Слушаюсь, господин комендант, – ответил Лоренцо.

– Господин лейтенант д'Азимон назначается начальником караула, который будет наблюдать за исполнением приговора, – продолжал генерал Миренон.

– А в тюрьме уже поговаривали, что преступника не будут казнить… – ухмыльнулся палач.

Комендант Миренон выпрямился.

– Кто осмелился распускать подобные слухи? – строго спросил он. – Разве люди не знают, что мы все здесь делаем по закону?

– Казнь была отложена, господин комендант, потому и пошли слухи, – ответил Лоренцо.

– Отсрочка имела свои основания, палач. Чтобы вы впредь знали, как отвечать на такие слухи, я вам назову причину отсрочки. Преступник подал прошение о помиловании, и потому мы обязаны были, насколько было возможно, отложить казнь, чтобы дождаться решения. Отведенное время прошло. Помилования не поступило, и завтра утром вы должны исполнить свой долг… Следуйте за мной.

Комендант вышел из кабинета. Лейтенант д'Азимон с приговором в руках последовал за ним. Лоренцо, к которому присоединился еще один капрал, вышли вслед за ними из кабинета.

Возле клетки часовой отдал коменданту честь, а надзиратель клетки отворил дверь.

Заслышав шум шагов и скрежет отпираемого замка, Марсель поднялся на ноги. Генерал Миренон подошел к нему вместе с лейтенантом. Остальные остались за дверью.

– Я пришел, чтобы огласить ваш приговор, преступник, – сказал комендант. – Я надеялся, что вас помилуют, но помилование не пришло. Господин лейтенант д'Азимон, прочитайте приговор!

Офицер развернул пергамент и громким голосом прочел:

«Именем короля и в силу предоставленной нам его величеством власти, признали мы, по тщательному расследованию, преступника Марселя Сорбона виновным в двукратном побеге и решили, что он с наступлением следующего дня должен быть выведен из клетки на площадь тюрьмы и там обезглавлен рукой палача в присутствии всех преступников – в назидание им.

Комендант каторжной тюрьмы.

Тулон».

Марсель без содрогания выслушал свой смертный приговор. С отчаянным мужеством человека, который ожидал самого худшего, покорился он своей участи. Все пропало. Смерть была неизбежна.

– Вы слышали ваш приговор? – спросил комендант. – Если у вас есть какое‑нибудь желание или просьба, то сообщите мне.

– После такого приговора мне нечего больше желать, не о чем просить, господин комендант, – с трудом произнес Марсель. – Моя судьба решена. Я покоряюсь и спокойно иду на смерть.

– Я сожалею о вашей участи, Марсель Сорбон, – сказал комендант. – Вы тот человек, который сможет мужественно перенести и это последнее испытание… Господин лейтенант д'Азимон, пригласите духовника! – Затем генерал обратился к палачу Лоренцо: – Я передаю вам осужденного, – сказал он.

И комендант поспешно ушел из клетки – он был очень расстроен.

Войдя в клетку, Лоренцо протянул руку Марселю.

– Теперь ты принадлежишь мне, – сказал он. – Ты не должен обвинять меня в том, что я совершу над тобой казнь. Я должен повиноваться.

– Я это знаю. Пожалуйста, давайте без всяких предисловий, – ответил Марсель. – Руки я вам не подам – мне это противно. Подождите завтрашнего дня и тогда исполняйте ваш долг. Больше ничего общего мы не имеем.

Лоренцо был озадачен – никто из осужденных с такой гордостью еще не обходился с ним. Потоптавшись с минуту, он вышел из клетки.

С Марселем остался только лейтенант д'Азимон.

– Я еще надеюсь, Марсель, что ваша невеста приедет ночью, – сказал он.

– Я больше не надеюсь. Я ко всему приготовился. Благодарю вас за сострадание. Немногие часы до утра пройдут и… В неравной битве всегда погибает слабый, господин лейтенант. Это не новость. Герцог добился своего. Небо отомстит ему за это!

– Я не сомневаюсь, что ваша невеста, хотя, может быть, и слишком поздно, но все же возвратится сюда, – сказал д'Азимон. – Ей, должно быть, не удалось получить помилования, и она ужасно страдает от этого. Не хотите ли вы передать ей что‑нибудь?..

– Передайте ей мой последний поклон, мои последние слова любви, – ответил Марсель. – Только мысль об Адриенне заставляет меня сожалеть о жизни. Пусть Небо утешит ее…

Офицер подал руку осужденному, и Марсель горячо пожал ее. Так попрощались эти два человека.

Когда д'Азимон вышел, в клетку вошел надзиратель и принес осужденному свежей воды и в последний раз поесть. Вслед за надзирателем появился духовник, чтобы помолиться с осужденным. Он принес с собой скамейку и опустился на нее рядом с Марселем. К своему удивлению, он нашел в осужденном благородного, верующего, приготовившегося к смерти каторжника, который на последней исповеди сообщил, что он с чистой совестью идет на смерть. Священник предложил осужденному провести вместе эту последнюю ночь и, запалив свечу, начал вслух читать молитвы.

А в это время палач Лоренцо приготовлял все необходимое для казни. Вместе со своими помощниками он привез на повозке, запряженной мулами, эшафот. Когда повозка остановилась на плацу тюрьмы, пробило одиннадцать часов.

Несмотря на поздний час, окна в кабинете коменданта были освещены, генерал еще не спал, – может быть, он ожидал Адриенну? Надежда на ее возвращение еще была.

Палач Лоренцо и его помощники сняли с повозки тяжелый эшафот, начали копать яму, чтобы его установить. Полночь застала их за этой работой.

Прошла смена караула. Небо покрылось тучами, луна не пробивалась сквозь них, и вокруг стало совершенно темно.

Вдруг работник, только что окончивший укреплять эшафот, выпрямился и застыл на месте.

– Святой Амвросий… – прошептал он.

– Что с тобой? – проворчал Лоренцо, все еще утаптывавший землю вокруг эшафота.

Помощник палача, онемевший от страха, молча указал ему на дорогу, ведущую к плацу.

Белая фигура в длинном платье шла по ней. На голове Женщины в белом было темное покрывало, концами которого играл ночной ветер. Палач мрачно посмотрел на привидение, которое, увидев эшафот и работавших возле него людей, на мгновение остановилось, однако потом направилось к дому коменданта. Помощник палача перекрестился и стал читать молитву.

– Что это такое? – пробасил палач. – Что за фигура? – Он хотел было направиться вслед за привидением.

– Не делай этого, – прошептал помощник.

– Ты что, боишься? Пошли вместе. Мы должны узнать, что это за явление. – Лоренцо был настроен решительно. – Помнишь, надзиратель Рошель тоже рассказывал о привидении?

Помощник нехотя пошел рядом с Лоренцо.

В тот момент, когда привидение заметило погоню, оно поспешило к дому коменданта и исчезло в подъезде.

Оба солдата, стоявшие на часах у дома коменданта, не осмелились помешать ему пройти.

– Попалось! Попалось! – торжествовал Лоренцо. – Теперь оно не сможет от нас уйти. Дом‑то имеет только один выход. Оно попалось в ловушку. Оно в наших руках. Не выпускайте его обратно. А я позову господина коменданта.

С этими словами палач ринулся в темный подъезд. Там он увидел, что привидение из плохо освещенного коридора прошло в кабинет, дверь которого была приоткрыта.

– Вон оно, в кабинете! – кричал Лоренцо, указывая своим спутникам на дверь кабинета, которую привидение затворило за собой. – Теперь оно поймано!

Помощник палача и часовые остались внизу, а Лоренцо поспешил наверх, к квартире коменданта.

– Разбуди генерала! – сказал он лакею. – Привидение в комендантском доме, внизу, в кабинете. Оно не может уйти.

– Генерал еще не ложился, – ответил слуга.

Услышав громкий разговор, комендант выглянул в дверь.

– Оно поймано! Оно в наших руках! – гудел Лоренцо. – Оно внизу в кабинете.

– Вы говорите о том загадочном привидении, которое уже однажды посещало нас? – спросил комендант.

– Точно так, господин генерал, – ответил Лоренцо. – Теперь оно попалось! Оно само забежало в ловушку. Оно в кабинете. Стража охраняет выход.

Комендант прихватил с собой фонарь и пошел вслед за Лоренцо вниз.

– Туда оно вошло и заперло за собой дверь, – продолжал Лоренцо, берясь за ручку двери кабинета.

Дверь отворилась. В большом кабинете царила темнота.

– Оставайтесь здесь, – приказал комендант своему слуге и горевшему нетерпением Лоренцо, а сам вошел в темный кабинет и затворил за собою дверь.

Это было неожиданное разочарование для Лоренцо, но приказ есть приказ, и они со слугой остались за дверью. Им казалось, что в кабинете происходил какой‑то разговор.

Потом комендант, все еще держа фонарь в руке, вышел из кабинета. Ожидавшие за дверью с любопытством смотрели на него.

– Идите по своим местам, – сухо приказал комендант. Обоим его подчиненным показалось, что он глубоко потрясен. – Я хочу, чтобы привидение больше не преследовали, оставили его в покое. И если оно выйдет из дома, то не мешали бы ему идти своей дорогой.

Все подчиненные, в том числе и часовые, приняли желание коменданта к исполнению, а сам комендант в глубокой задумчивости возвратился наверх, в свои покои.

XXVII. УКАЗ О ПОМИЛОВАНИИ

Когда Адриенна очнулась от обморока, вокруг нее царила глубокая ночь. Девушка чувствовала сильную боль в голове. Несмотря на это, она отчетливо помнила все случившееся. Она ощупала карман и поняла, что грабители забрали все деньги. Но главное – она жива, она сможет продолжить свой путь и спасти Марселя.

Адриенна собрала все силы и поднялась на ноги. Она должна идти вперед. Холодный ночной ветер освежил ей голову. Адриенна вышла на большую дорогу и в полной тьме пошла по ней. Однако, пройдя значительное расстояние, она обнаружила, что пакета с указом о помиловании, который она хранила у себя на груди, тоже нет. Он пропал.

Ужас охватил Адриенну. Что теперь будет?.. Что ей делать?.. Бумага исчезла! Бумагу украли!

Но где теперь эти кошмарные Пьер и Марго?.. Пойти назад и поискать их хижину?.. И что в такой темноте она может найти?..

И все‑таки она вернулась, побежала обратно по направлению к реке. Необходимо было отыскать хижину.

Когда же настанет утро, кончится эта страшная ночь!

Наконец она вышла на берег реки. Придерживаясь направления, которое хорошо запомнила, Адриенна в считанные минуты отыскала хижину. В мрачном этом строении не было никаких признаков жизни. Наверняка Пьер и Марго, припрятав украденные деньги, улеглись преспокойно спать.

Адриенна набралась мужества и постучала в окно. Но Пьер и Марго спали крепким сном праведников, и разбудить их было не так‑то легко.

Адриенна стала стучать громче. Наконец проснулась Марго. Она подошла к окну, выглянула и в испуге отпрянула.

– Это та девица! – сказала она мужу.

Он что‑то пробормотал со сна.

– Отоприте! Сжальтесь! Я должна вам кое‑что сказать! – взмолилась Адриенна.

Тогда Пьер подошел окну и открыл его.

– Чего ты еще хочешь?! – закричал он. – Как ты осмелилась еще раз прийти сюда?!

– Я ведь не требую своих денег обратно, – ответила Адриенна. – Я хочу только…

– Твоих денег? – вскричал Пьер. – Уходи лучше подобру–поздорову, не то я задержу тебя и представлю судье!

– Меня – судье? – поразилась девушка.

– Разве не ты украла наши сбережения, когда мы оставили тебя в комнате? – сказал Пьер. – Как отплатила ты за наше доверие?!

– Оставь ее, – сказала Марго из сумрака комнаты.

Однако Пьер с перепугу никак не мог остановиться.

– Разве не ты выскочила через окно с деньгами? Не ты пыталась скрыться от нас? Не станешь же ты запираться в этом?

Адриенна не знала, что и отвечать на такие чудовищные обвинения.

– Хорошо еще, что моя жена догнала тебя, – продолжал самозабвенно врать Пьер, – и нам удалось отобрать у тебя наши деньги. И после всего этого ты еще осмелилась явиться сюда опять и требовать их!

– Да поймите же, я не за деньгами пришла – Бог с ними, – ответила Адриенна. – Я пришла за письмом, которое вы вытащили у меня из платья. Сжальтесь надо мной и отдайте письмо!

– Мы ничего не знаем про письмо! – крикнула из темноты Марго. – Ты, наверное, потеряла его, когда убегала. Иди и ищи, а мы ничего не знаем.

– Если это письмо у вас, – попыталась еще раз разжалобить грабителей Адриенна, – то, пожалуйста…

– Иди ты к черту! У нас нет никакого письма! – прорычал Пьер, и окно захлопнулось.

Адриенна стояла в отчаянии и не знала, что еще можно сделать. Указ о помиловании пропал.

«Неужели я действительно потеряла его? – подумала она. – А может быть, Пьер и Марго бросили его на дороге как ненужную бумажонку?»

Медленно пошла она прочь от хижины, внимательно глядя себе под ноги и по сторонам. Выйдя на проезжую дорогу, девушка направилась по ней и опять, насколько позволяла темнота, смотрела по сторонам. Так проискала она целый час, но письмо не находилось. Ужас сжал сердце Адриенны.

Между тем начало светать.

Адриенна сложила руки и подняла глаза к небу – она просила Матерь Божью услышать ее молитву.

Вскоре она дошла до того места, где вчера грабительница Марго догнала ее и ударила палкой по голове. Вполне возможно, что именно здесь письмо было вытащено, а потом брошено вон там, под теми голыми кустами.

Адриенна осмотрела и кусты, и траву поблизости, но пакета нигде не было. Уже совсем рассвело, а Адриенна все кружила и кружила по большой дороге и ее обочинам.

Вдруг со стороны реки она услышала шум, оглянулась и увидела почтовый дилижанс. Но что ей в том? Зачем ехать, если у нее нет указа о помиловании Марселя?!

А дилижанс приближался. Как горько теперь раскаивалась Адриенна, что не подождала в дилижансе до утра на том берегу. Она стояла на обочине дороги, ломая в отчаянии руки, – надежда оставила ее.

Вдруг ей показалось, что кондуктор, сидевший под навесом дилижанса, машет ей. И в руке у него что‑то белое.

– Вы кое‑что потеряли! – расслышала она его голос. – Вот оно, ваше письмо с помилованием!

Адриенна радостно всплеснула руками.

– Довольно далеко от дороги я увидел какую‑то бумагу, – рассказывал кондуктор, когда экипаж остановился. – Я пошел посмотреть, что это такое. И вот – нашел ваш пакет.

– Слава Богу! – воскликнула Адриенна со слезами на глазах. – Не знаю, как и благодарить вас.

– А вы только сюда и добрались? – удивленно спросил кондуктор. – В таком случае вам лучше было остаться…

Адриенна, сияя от счастья, взяла пакет из рук этого славного человека.

– Садитесь, – между тем говорил кондуктор. – Мы поедем как можно быстрее и таким образом наверстаем хоть час потерянного времени. Ну а если и не приедем в Тулон так скоро, как рассчитывали в начале, то все равно более удобное средство передвижения вам вряд ли удастся найти.

Адриенна должна была с ним согласиться. Она заняла свое прежнее место.

– Прошу вас, погоняйте лошадей! – обратилась она к кондуктору и кучеру. – Жизнь человека зависит от того, приеду ли я в пятницу вечером в Тулон.

В ответ оба пообещали сделать все от них зависящее.

XXVIII. СТО ТЫСЯЧ ФРАНКОВ

Паж Леон доложил своей могущественной госпоже маркизе де Помпадур, что в приемной ожидает директор парижского оперного театра Рамо, вызванный во дворец по ее требованию.

– Проводите его ко мне, – сказала она пажу.

Леон пропустил в кабинет маркизы мужчину средних лет, по наружности которого можно было сразу же догадаться, что для этой аудиенции он одевался особенно тщательно. Директор театра имел неприятные черты лица, а его беспокойный, ускользающий взгляд свидетельствовал о том, что он не принадлежит к прямым, откровенным натурам.

Господин Рамо низко поклонился маркизе, сидевшей за письменным столом. Она окинула его испытующим взглядом, точно хотела узнать, подозревает ли он, зачем она велела его позвать.

– Вы директор оперного театра Рамо? – спросила она.

– Ваш покорнейший слуга, госпожа маркиза, – ответил он.

– Есть ли у вас дети, господин Рамо?

– Нет, госпожа маркиза, детей у меня нет.

– Ну а родственники?

– Только один племянник, сын моего покойного брата.

– Как зовут его и чем он занимается?

– Он музыкант, госпожа маркиза, а зовут его Нарцисс Рамо. Бедняга совершенно опустился. Не желает ничем заниматься… Это несчастный человек.

– Где живет Нарцисс Рамо?

– Я не знаю… Смею ли я оскорблять слух маркизы рассказом о моем племяннике?.. – пробормотал Рамо в замешательстве.

– Не скрывайте от меня ничего, господин Рамо, – потребовала маркиза.

– У него, маркиза, нет определенного места жительства. Зимой он обитает в предместье, в подвале старого дома. Летом больше бывает на бульваре или в заведениях, где играет музыка и собирается не особенно приличная публика. Усевшись в уголке, он, случается, там и поспит…

– Отчего вы не возьмете его к себе? Почему совершенно не заботитесь о нем?

– Он сам этого не хочет. Он ни с кем не может ужиться, госпожа маркиза. Он – пропащий человек.

– Вам бы этого не следовало говорить. Вы ведь его дядя. Нельзя так отзываться о людях, особенно о своем родственнике.

– Я не могу взять его к себе, госпожа маркиза, он не имеет никакой охоты зарабатывать себе на жизнь… Это невозможно! Он только осрамит меня.

– Я понимаю, господин Рамо, вы считаете вашего племянника неприятной обузой, потому что он беден… На самом же деле он далеко не бедняк. Мне передали сто тысяч франков, чтобы вручить их музыканту Нарциссу Рамо. Человек, передавший деньги, просил не называть его имени… Я думаю, что это какое‑нибудь наследство или что‑нибудь подобное…

– Сто тысяч франков? Наследство? – воскликнул, то бледнея, то краснея, господин Рамо. – И для Нарцисса! Для Нарцисса Рамо!?

– Не для вас, – с улыбкой уточнила маркиза, – а именно для вашего племянника.

– Но я никогда ничего не слышал о родственниках, после которых могло бы быть наследство… Разве что старик Манильмонтан, дядя покойной матери Нарцисса, был состоятельным человеком… Но сто тысяч франков!..

– Эта сумма лежит у меня на столе, и потому какие могут быть сомнения? – сказала маркиза.

– И я должен…

– Вас, господин Рамо, я прошу отыскать вашего племянника и вручить ему эту сумму. Вы сделаете это?

– К вашим услугам. Как же не исполнить этого? Бедный Нарцисс ведь так нуждается в деньгах. Я сделаю для него все, что могу. Он сбился с пути, но он не дурной человек. Уж я лучше возьму его к себе…

Маркиза не могла удержаться от смеха.

– Вижу, господин Рамо, что вы переменили ваше мнение… – сказала она. – Постарайтесь, чтобы Нарцисс не нуждался ни в чем и развлекался, посещая оперу.

– Конечно же, он не будет нуждаться ни в чем. Такие деньги обеспечат его на всю жизнь…

– Передайте их ему, – сказала маркиза, беря со стола пачки банкнот и передавая задрожавшему от волнения Рамо. – А теперь поспешите к тому, кому назначена эта сумма.

– Смеет ли он прийти и поблагодарить вас, маркиза? – спросил Рамо, низко кланяясь.

– Тот, кто дал эту сумму, не назвал себя, следовательно, и благодарить некого.

И маркиза отпустила директора оперного театра, ошеломленного таким неожиданным счастьем. Дела у этого господина шли не лучше, чем у племянника, и деньги имели для него огромную притягательную силу.

Он поспешил из Версаля в Париж, чтобы, отыскав Нарцисса, вручить ему часть этих денег. Остальное же он решил оставить себе. Господин Рамо оправдывал это решение тем, что большие деньги не принесут ветреному молодому человеку никакой пользы.

В то самое время, когда в покоях маркизы, которая хотела этой суммой успокоить свою совесть, происходил ее разговор с господином Рамо, виконт Марильяк отправился во дворец герцога Бофора.

Герцог принял своего доверенного в столовой, где отдыхал в кресле после роскошного обеда.

– Входите, виконт, – сказал герцог, – и садитесь подле меня. Ну, принесли вы какие‑нибудь сведения о нищем музыканте? Нашли его?

– Да, ваше сиятельство, нашел. И думаю, что теперь мы держим в руках могущественную маркизу. Он и есть ее первый муж, который так низко опустился и разорился по милости Жанетты Пуассон.

– Которую вы ненавидите так же, как и я, – подхватил герцог, немного разгоряченный выпитым вином.

– Да, ваше сиятельство, вы угадали мои чувства, и я не буду скрывать этого. Если бы мне удалось свергнуть и уничтожить маркизу, то моя жизнь не пропала бы даром. Я ее глубоко ненавижу. С улыбкой смотрел бы я на ее гибель, и ни один мускул не дрогнул бы на моем лице.

– Так и следует, виконт. Чокнемся за погибель маркизы! – воскликнул герцог.

И камер–юнкер Марильяк удостоился чести выпить с герцогом Бофором.

– Все, что стояло поперек моей дороги, устранено, – продолжал герцог, осушив бокал. – Осталась только эта женщина. Но и она должна уступить. Она осмелилась сопротивляться мне, раздражать меня, а король не хочет ее устранить. Хорошо, мы сами сделаем это.

– Позвольте мне позаботиться… – сказал виконт с нехорошей ухмылкой. – Иначе я не успокоюсь. Знаю, что это опасно, но не боюсь. Если этот оборванец явится ко двору, и маркиза увидит его, то спазмы в сердце могут повториться… Ну а если король узнает об этом, то, я думаю, маркиза будет низложена.

– Устройте так, чтобы этот первый муж явился к ней в то время, когда она окружена приближенными. Этот оборванный музыкант должен передать ей письмо бедных и голодающих. И надо так устроить, чтобы он даже и не подозревал, к кому его ведут. Это будет трогательная сцена свидания!.. Нарцисс неожиданно вновь увидит неверную жену, некогда бежавшую от него… Я думаю, что даже короля растрогает эта сцена… Этим скандалом маркиза будет уничтожена. Она вряд ли оправится после такого удара, – продолжал герцог. – Если уж один вид этого несчастного произвел на нее такое впечатление, если в ней проснулись совесть и раскаяние, то неожиданное появление этого человека во дворце произведет на нее тем большее впечатление… Ее надо удалить. Ее надо свергнуть. И вернуть в то же ничтожество, в котором она находилась до своего появления при дворе. Поспешите, виконт, обратно к Нарциссу и вручите ему письмо, которое он должен отдать маркизе. И позаботьтесь о том, чтобы швейцар не задержал его. Приведите его ко мне – я хочу посмотреть на человека, который был первым мужем маркизы, хе–хе! Это мне интересно… Надо сознаться, что Жанетта Пуассон совершила слишком быстрое восхождение, превратившись из жены странствующего музыканта в повелительницу Франции…

– Теперь она думает о том, как бы стать королевой, – добавил Марильяк.

Герцог язвительно рассмеялся.

– Что вы говорите! – воскликнул он. – Стать королевой? Разве вы забыли, виконт, что королева жива?

– Королева жива, но разве она королева? Вы же сами назвали маркизу повелительницей Франции. Именно она здесь госпожа, именно она хочет, чтобы все признавали ее власть. Я наверняка знаю, что она задалась целью обвенчаться с королем.

– Кто вам рассказал эту сказку, виконт? – с удивлением спросил Бофор.

– Хотя мои слова и кажутся сказкой, но они имеют под собой основание, господин герцог.

– Этот слух уже однажды дошел до меня, но я не придал ему значения…

– Представьте себе, маркиза тайком послала в Рим своего человека – выхлопотать у папы разрешение вступить в брак с королем. И это не сплетня, господин герцог, это факт. Если посланец возвратится с разрешением папы, – а в этом нет сомнения, – то маркиза вступит с королем в брак «с левой руки» и тогда достигнет своей цели. А затем она постарается изгнать королеву и герцога.

– Никогда! – вскричал герцог Бофор, порывисто вставая со своего кресла. – Даю вам слово, что она умрет прежде, чем это случится. Идите, виконт. Спешите! Покойный генерал Миренон и я сделали большую ошибку, сблизив короля с этой госпожой д'Этиоль. Она должна быть свергнута во что бы то ни стало. Наверняка найдется другая женщина, которая сумеет завладеть вниманием короля и в то же время исполнять все мои требования. Я и так слишком долго терплю эту маркизу. Она уже великолепно воспользовалась этой проволочкой. Но еще не поздно.

– Не исключено, что уже завтра наступит развязка, господин герцог, – сказал Марильяк, прощаясь.

Затем он отправился обратно во дворец короля и там, запершись в комнатах, отведенных камер–юнкеру, измененным почерком принялся сочинять письмо. В нем он писал о нуждах народа и обвинял в них маркизу де Помпадур. Окончив этот нелегкий труд, виконт запечатал письмо в конверт, который Нарцисс Рамо должен был передать маркизе.

Покончив с письмом, виконт подошел к окну и увидел, как во двор въезжает карета. В богато позолоченной карете сидела маркиза, укутанная в дорогую шубу. Она возвращалась с прогулки.

Часовые у подъезда дворца отдали честь, камердинер бросился отворять дверцу кареты.

«Твои дни сочтены… – подумал Марильяк, обращаясь к маркизе, и ненависть отразилась на его лице. – Сегодня ты еще при дворе, сегодня ты наслаждаешься зрелищем всеобщего преклонения. Но завтра ты, может быть, уже будешь померкшей звездой. Я уничтожу тебя самым страшным орудием – твоим собственным преступлением. Я уничтожу тебя посредством того человека, которого ты некогда обманула и покинула… Итак, Нарцисс, человек в лохмотьях, ты призван сыграть важную роль, о которой даже не подозреваешь».

XXIX. ПОМИЛОВАНИЕ

Почтовый дилижанс, в котором сидела Адриенна, продолжал свой путь в Тулон. Страх и надежда переполняли сердце девушки. Она была поглощена одной мыслью, одним намерением – спасти от верной смерти своего возлюбленного, несчастного Марселя. Указ о помиловании был в ее руках.

Так как все деньги у нее похитили, ей пришлось по дороге продать свое кольцо, и теперь она опять имела достаточно денег, чтобы удовлетворить свои скромные потребности в пище.

Она дала кучеру и кондуктору несколько монет и попросила их ехать быстрее. И те старались, погоняли лошадей как могли. Дилижанс быстро катил вперед, чтобы наверстать потерянное на переправе время.

И тем не менее в пятницу он был все еще далеко от Тулона.

Страх и беспокойство Адриенны росли с каждым часом – она знала, что завтра рано утром должна совершиться казнь.

– Умоляю вас, поспешите! – просила она кондуктора. – Вы ведь хорошо знаете дорогу. Так скажите мне откровенно, когда, по вашим расчетам, мы прибудем в Тулон.

– Ночью мы будем в городе, – успокаивал ее кондуктор.

Но вечером пришлось сделать еще одну остановку, чтобы накормить измученных лошадей.

Здесь Адриенна узнала от местных жителей, что до Тулона остается еще десять миль.

– Пресвятая матерь Божья! – вскричала она. – Все пропало! Я слишком поздно приеду туда.

Но что было делать? Если она побежит по дороге, если она наймет другую повозку, то все равно не раньше дилижанса достигнет Тулона.

– С утренней зарей обязательно будем на месте, – обещал кондуктор несчастной спутнице и вслед кучеру ехать как можно скорее.

Между тем наступила ночь.

Адриенна сидела в дилижансе, плотно закутавшись в теплую шаль. Она не могла сомкнуть глаз. Сердце ее колотилось от нетерпения и страха. Она думала о Марселе – что он сейчас чувствует, о чем думает?.. А что если она все‑таки опоздает?..

Слезы опять хлынули из ее глаз.

Час проходил за часом. Ночь была настолько темная, что ничего не было видно вокруг. Адриенна сложила руки и стала молиться. Она просила Бога о помощи. Зачем жизнь ей самой, если она не сможет спасти Марселя?.. Зачем тогда ей жить на этом свете?..

Начало светать, а дилижанс все еще не достиг Тулона. На восходе солнца казнь должна будет совершиться. Оставался всего лишь час.

– Сейчас мы будем на месте, – сказал ей кондуктор.

– Сжальтесь надо мной, поезжайте скорее! – умоляла Адриенна дрожащим голосом.

Кучер вовсю нахлестывал усталых лошадей.

– Вон там расположен Тулон, – сказал кондуктор, показывая рукой вперед и влево.

Адриенна выглянула в окно и увидела невдалеке колокольни городских храмов. За ними виднелось море, окутанное предрассветной мглой. Вдали, из‑за горизонта, уже показался краешек солнца, возвещая о наступлении утра.

Как только дилижанс приблизился к городской стене, Адриенна попросила остановиться. Она хотела прямо отсюда побежать в тюрьму каторжников.

Она попрощалась с мужчинами, пожелавшими ей успеха, и побежала по ближайшей тропинке в гавань. Едва Адриенна подбежала к стенам крепости, как до ее слуха донесся глухой барабанный бой. Она тотчас же поняла, что это означает, и, собравшись с последними силами, помчалась к большим воротам крепости. Изо всех сил она принялась стучать в ворота.

– Отворите! Отворите! – кричала она. – Ради небесного милосердия, отворите!

Надзор за воротами на время казни был поручен лейтенанту д'Азимону. Он немедленно приказал открыть ворота. Адриенна бросилась ему навстречу. Высоко над головой она держала указ о помиловании.

– Так это вы? – воскликнул он. – Вы все‑таки приехали? Боюсь, что слишком поздно…

Но Адриенна уже бежала к главной площади тюрьмы. Унылый звон колокола разносился по тюрьме.

Незадолго до этого стража привела осужденного на площадь. Марсель был передан палачу и его помощникам. Он опустился на колени перед плахой, к которой его должны были привязать ремнями. В эту‑то минуту все участвовавшие в казни услышали страшный крик, перекрывший заунывные звуки колокола.

– Подождите!

Все обернулись и увидели Адриенну, бежавшую к месту казни и размахивавшую письмом.

– Подождите! Вот помилование!

Офицер, распоряжавшийся казнью, приказал палачу и его помощникам остановиться, пока не выяснено, в чем дело.

Комендант крепости, стоявший у окна своего кабинета и наблюдавший за приготовлениями к казни, тоже увидел Адриенну, размахивавшую пакетом.

– Вот, вот, смотрите, – задыхаясь, говорила Адриенна офицеру, – это указ короля.

Марсель не верил своим глазам – неужели это Адриенна? Не снится ли ему все это?..

А вот и комендант Миренон появился возле эшафота. Адриенна бросилась к нему и подала письмо. Потом Адриенна поспешила к Марселю, который уже поднялся на ноги. Адриенна обвила руками шею Марселя, и оба залились слезами.

А в это время комендант вскрыл пакет и прочитал короткий, но вполне определенный текст королевского указа.

– Преступник помилован! – громким голосом сказал генерал Миренон. – По высочайшему повелению смертная казнь отменена.

Когда Марсель выпустил Адриенну из своих рук для того, чтобы стража увела его с места казни, силы оставили ее, и она опустилась на землю в глубоком обмороке.

Комендант тут же дал указание отнести Адриенну в комендантский дом, где ей был оказан заботливый уход.

В то время как все присутствовавшие на казни изумлялись неожиданному обороту дела, надзиратель Рошель заходился от злобы. Ненавистный ему каторжник все‑таки остался жив! И виноват в этом лейтенант д'Азимон. Он поторопился впустить в тюремные ворота девчонку. И Рошель поклялся, что жестоко отомстит лейтенанту и за удары хлыста, полученные недавно, и за эту поспешность.

Адриенну принесли в одну из комнат комендантского дома и уложили в постель. Когда она пришла в себя, то увидела подле себя кухарку коменданта, которая ухаживала за ней. Волнение и страхи, превышающие ее силы, окончились для Адриенны целыми потоками слез, которые в конце концов облегчили ее сердце.

Генерал Миренон между тем позволил помилованному преступнику, прежде чем Адриенна оставит тюрьму, увидеться и поговорить с ней в комендантском доме.

Надзиратель ввел Марселя в комнату, где уже находилась Адриенна.

– Верное и благородное сердце! – воскликнул Марсель и протянул руки к своей возлюбленной. – Я представляю, что тебе пришлось вынести…

– Я благодарю Бога за то, что поспела вовремя, – ответила Адриенна со слезами на глазах. – Но теперь все хорошо. Ты жив! Ты спасен! Это главное.

– Не забывай, что я спасен, чтобы опять стать каторжником.

– Не падай духом! Ты невиновен. Ты жертва безжалостного изверга, которого когда‑нибудь да покарает Бог, – ответила Адриенна. – О, если бы я могла облегчить твою тяжелую участь! Если бы я могла избавить тебя от мучений!..

– Ты и так страдаешь из‑за меня, моя милая. И Виктор Делаборд попал в немилость, и на него смотрят как на дезертира…

– Я не хотела огорчать тебя… Но он – в Бастилии.

Пораженный этой новостью, Марсель закрыл лицо руками.

– В Бастилии… И только из‑за меня!

– Я верю, что когда‑нибудь и он будет на свободе, – твердо сказала Адриенна.

– Будем надеяться. Но Бастилия – это такое место… Кто туда попадает, тот навсегда исчезает, и его вычеркивают из списка живых.

– Я теперь осталась одна, без Виктора, но утешься, я тебя не покину. Это может случиться только тогда, когда смерть разлучит нас. Я остаюсь твоей и жду часа твоей свободы. Я рядом с тобой.

– Невыносимо думать, что я должен томиться здесь, на каторге, а проклятый убийца и мучитель моей матери свободен, его уважают и почитают. Эта несправедливость убивает меня. И у меня по–прежнему единственное желание – наказать, уничтожить Бофора… Но теперь не время для этих мыслей. Я опять вижу тебя, я могу говорить с тобой, могу благодарить тебя за твою самоотверженную любовь, а потому в этот час я хочу быть веселым.

– Мой бедный, милый Марсель! Кто мог прежде подумать, что тебя принудят проводить жизнь в этом ужасном месте? У меня теперь единственная цель, единственное стремление – видеть тебя свободным.

– Свободным? – повторил Марсель с горькой усмешкой. – Да, Адриенна, я тоже хотел бы этого. Но оставь несбыточные надежды. Я не думаю больше о том, что выйду живым из этой ужасной тюрьмы.

– Пресвятая матерь Божья услышит мои молитвы, – сказала Адриенна. – Но остерегайся надзирателя Рошеля… – предупредила вдруг она тихим голосом, чтобы надзиратель, бывший в комнате, где происходило их свидание, не слышал ее слов. – Этот Рошель – сущий дьявол в человеческом облике. Не задирай его, умоляю. Его час тоже пробьет, поверь мне. Он не избежит справедливого наказания за свои преступления.

– Скоро я прощусь с тобой и не увижу тебя больше, милая моя Адриенна…

– Мои мысли всегда о тебе.

– Еще раз благодарю за твою любовь и верность, которую ты сохранила для галерного каторжника, – сказал Марсель и поцеловал Адриенну. – Если есть еще справедливость на земле, то я доживу до того времени, когда ты будешь вознаграждена за все. Насколько легче переносить заточение, когда знаешь, что на свете есть душа, любящая тебя.

– Главное, не отчаивайся, не падай духом, Марсель! Через этот мрак рука Божья выведет тебя к свету.

И после этих слов они расстались. Надзиратель отвел Марселя в камеру к другим каторжникам. Адриенна же, поблагодарив коменданта Миренона за его доброе сердце, покинула тюрьму.

XXX. УБИЙЦА ЛЕЙТЕНАНТА

– Ну, что, Лоренцо, – подстроился к палачу надзиратель Рошель, когда палач уносил с площади плаху и другие принадлежности казни. – Сколько труда твоего пропало даром!

– Да, вышло скверно, – пробормотал в ответ Лоренцо. – Черт бы побрал эту женщину с письмом!..

– Трудно поверить, что это был настоящий указ о помиловании… – с намеком сказал Рошель. – Это была кукольная комедия, уверяю тебя. Или ты думаешь, что эта девка проклятого каторжника и в самом деле могла побывать в Версале? Не позволяй себя дурачить, Лоренцо.

– Разве у нее в руках не был указ короля?! – удивленно воскликнул палач.

– Клочок бумаги – вот и все. Это наверняка подлог. И наверняка замешан проклятый д'Азимон…

– Ты смотри, Рошель, чтобы кто‑нибудь не услышал этих слов. Ты можешь поплатиться местом, а то и головой… – предупредил надзирателя Лоренцо.

– Я повторю это, где хочешь. А ты слишком труслив, чтобы говорить то, что думаешь.

– Это не всегда кстати.

– Проклятая собака д'Азимон участвует в этой игре. И коменданта он тоже расположил в свою пользу. А как со мной недавно поступили!.. Но я сторожу, я наблюдаю… Они должны остерегаться меня. Такой комендант может когда‑нибудь впасть в немилость и полететь с места…

– Ты когда‑нибудь нарвешься, Рошель… – сказал Лоренцо, покачав головой.

– Разве ты не видишь рубцы у меня на лице? Они не сойдут так скоро, – продолжал Рошель злобным голосом. – Ты ведь знаешь, кто мне эти рубцы сделал? Конечно, знаешь. Так вот этого я не прощу проклятой собаке д'Азимону. И того, что он помогал спасти каторжника, я ему не прощу…

Палач Лоренцо не хотел дальше слушать Рошеля и поспешил скрыться в своем домике.

А надзиратель Рошель пошел своей дорогой.

«Я бы хотел встретить тебя одного, – думал он о лейтенанте д'Азимоне. – И тогда берегись… Только один из нас уйдет оттуда, другой останется…»

Рошель отправился в спальные камеры к другим надзирателям и от них услышал, что каторжник Марсель переведен из его, Рошеля, отделения, в другое отделение и таким образом полностью убран из‑под его власти.

– Какой же номер у него теперь? – спросил Рошель своих приятелей.

– Номер сорок три, ночью он связан цепью с рыбаком, – ответили ему.

– Жером Берно – его товарищ?.. Смотрите за ними хорошенько! – предупредил Рошель своих приятелей. – Им обоим нельзя доверять… А кто же теперь у них надзирателем?

– Это отделение теперь у Доминика.

– Ну, Доминик как раз для таких молодцов! – с досадой воскликнул Рошель. – Доминик – это же само добродушие. И опять тут чувствуется рука д'Азимона…

В это самое время лейтенант д'Азимон доложил о себе в доме коменданта, и его сейчас же позвали к генералу Миренону.

– Девушка ушла из тюрьмы? – спросил комендант.

– Да, она попрощалась.

– Переведен ли Марсель Сорбон в другое отделение?

– Все исполнено по вашему приказу, – ответил д'Азимон.

– Я хотел дать вам еще одно поручение, господин лейтенант, – продолжал генерал Миренон. – Хорошенько понаблюдайте за Рошелем. С некоторых пор, как мне кажется, этот надзиратель стал человеконенавистником. Я ему больше не доверяю. В случае еще хотя бы одного насилия я намерен уволить его.

– Жалко его… Этот Рошель прежде был строг, даже иногда суров, но в службе исправен. Если его уволить, господин комендант, тогда он пропадет совершенно. Чем он будет жить?

– Вы жалеете даже своего врага! – рассмеялся генерал Миренон. – Я должен признаться, что хотел уволить его именно ради вас.

– Ради меня, господин комендант?

– Я думаю, что этот человек ненавидит вас больше, чем каторжника, за которого вы заступились.

– Да, это вполне возможно.

– Вот потому при случае я хочу удалить его. Мне кажется, что он замыслил против вас недоброе. Достоверно я об этом ничего не знаю, но мне так кажется. Во всяком случае, я хотел бы избавиться от человека, от которого не жду ничего хорошего.

– Гораздо лучше было бы его как‑то исправить.

– Я предоставляю вам возможность сделать такую попытку, если ваша доброта принуждает вас к этому, господин лейтенант, – сказал генерал. – Но сомневаюсь, что эта доброта будет вознаграждена. Однако препятствовать вам не хочу. Если вы надеетесь перевоспитать Рошеля, то сделайте эту попытку. Но все же остерегайтесь. Я заметил недавно, с каким выражением лица он смотрит вам вслед. Это выражение лютой ненависти.

– Он научится обуздывать свою ненависть, господин комендант, – заверил офицер.

В один из следующих вечеров лейтенант д'Азимон отправился осматривать работы, произведенные за день в некоторых отдаленных точках тюремной территории. При осмотре он попутно обдумывал, как наилучшим образом распределить каторжников и надзирателей, чтобы дела продвигались успешней.

Рано стемнело. Холодный ветер подул с моря. Каторжников только что развели по камерам. Тихо и пустынно было вокруг.

Лейтенант подошел к стене одного из отдаленных бассейнов, чтобы посмотреть, как далеко здесь продвинулась работа каменщиков. Но вдруг ему послышались чьи‑то шаги. Он обернулся, однако никого поблизости не увидел и решил, что ему показалось.

Изучив состояние работ на этом бассейне, д'Азимон повернул к дороге. И там, где дорога проходила через небольшую рощицу, лейтенант увидел притаившегося возле дерева человека. Наступившая темнота не позволяла офицеру различить, кто именно там стоит. Тогда он свернул с дороги и сделал несколько шагов к черному силуэту.

– Кто здесь?

В ответ он услышал зловещий, скрипучий смех.

– Да кто это? Отвечай! – крикнул д'Азимон и схватился за шпагу.

– Я не считаю нужным давать вам ответ, – прозвучал вызывающе грубый голос.

– А, теперь я вас узнал. Вы – надзиратель Рошель, – сказал лейтенант. – Зачем же вы грубите мне? Не забывайте, кто вы. И знайте, что вопрос о вашей отставке почти решен.

– Меня отправят в отставку?

– Если этого пока не сделано, надзиратель, то только благодаря моей доброте, только потому, что я не хочу делать вас несчастным и нищим.

– Нет, господин лейтенант, вы‑то наверняка хотели бы меня уволить, да только не от вас это зависит!

– Надзиратель Рошель, не испытывайте моего терпения. Перемените тон!

– Вы‑то хотели бы меня прогнать, да попробуйте только!

– Я вижу, Рошель, что вы сами этого хотите, тогда следуйте за мной в дом коменданта. И вы будете немедленно уволены. Ибо таким тоном надзирателю недопустимо разговаривать с офицером.

В ту же минуту Рошель с рычанием бросился на офицера, взмахнув кинжалом.

Нападение было столь неожиданным, что д'Азимон не успел даже выхватить шпагу, а успел только выставить перед собой руки для обороны.

– В своем ли вы уме?! – воскликнул лейтенант. – Что вы делаете? Сейчас же бросьте оружие!..

– Ну, уж не–ет! На этот раз вы не уйдете живым! – хрипел Рошель. Он отлично понимал, что пропадет, если д'Азимон уйдет живым. А если его труп найдут в этом глухом месте, то припишут убийство какому‑нибудь каторжнику.

Они боролись в темноте, офицер и надзиратель, и оба не хотели упасть, уступить. Д'Азимон сделал одну отчаянную попытку вытащить из ножен свою шпагу, но в ту же минуту Рошель ранил его кинжалом.

– Вы хотите убить меня, Рошель? – спросил лейтенант сдавленным голосом.

– Да, я хочу этого! – выдохнул Рошель и снова занес кинжал.

– Вы с ума сошли! – крикнул д'Азимон и ударил надзирателя кулаком в лицо.

В то же мгновение надзиратель вонзил кинжал глубоко в грудь офицера.

– Помогите! – еще смог крикнуть лейтенант, но тут же зашатался и упал. Кровь хлынула из раны.

Когда Рошель нагнулся к хрипевшему уже офицеру, чтобы вытащить застрявший кинжал, он услышал быстрые приближающиеся шаги.

– Что здесь происходит? Кто звал на помощь?

Рошель глянул в сторону подошедшего человека и тотчас узнал в нем каторжника Марселя. Дьявольская мысль промелькнула в голове надзирателя. А не погубить ли одним ударом обоих ненавистных ему людей?…

– Я умираю… – прохрипел д'Азимон.

Марсель наклонился над ним.

– Вот он, убийца, вот он! – заорал благим матом Рошель и, наскочив на Марселя, схватил его.

Марсель оторопел от такого оборота дела.

– Стража! Сюда! – орал Рошель. – Здесь произошло убийство. Каторжник напал на офицера и убил его!

– Дьявол! – вскричал Марсель. – Кто убийца? Ты или я?

– На этот раз ты не отвертишься! – продолжал кричать Рошель. – Сюда, часовые! Он меня душит!

Патруль, услышав крики, уже спешил к роковому месту.

– Сюда! Схватите его! – не переставая, кричал Рошель. – Я нашел его рядом с убитым. Он и меня хочет заколоть!

– Да это же лейтенант д'Азимон! Он, кажется, мертв! – кричали подбежавшие солдаты.

Один, следуя призывам надзирателя, схватил Марселя, другие суетились вокруг офицера, в груди которого торчал кинжал.

– Я не убийца, – говорил Марсель солдатам. – Это надзиратель…

Но солдаты, не слушая уверений каторжника, отвели его в караульную, а убитого Рошель распорядился унести в лазарет.

– Я опоздал на одну минуту, – говорил Рошель врачам, которые вынули, наконец, кинжал из раны, признав ее смертельной.

Однако при этом врачи заявили, что лейтенант еще жив. Это сильно обеспокоило надзирателя, и он никак не хотел уходить из палаты.

Наконец усилиями врачей удалось привести раненого в сознание. Врачи знали, что это возвращение к жизни может продолжаться считанные минуты. Поэтому необходимо было записать показания умирающего.

В это время Марсель рассказывал коменданту и офицерам суть происшествия и уверял, что не он, а надзиратель Рошель совершил преступление. Генералу Миренону тотчас вспомнился недавний разговор с лейтенантом о Рошеле. Д'Азимон не послушался предостережения.

Когда Марсель рассказал все, что знал, комендант обратился к офицерам и изложил свою точку зрения на происшествие.

В эту минуту в кабинет вошел один из докторов с донесением, что обреченный на смерть лейтенант пришел в сознание. Комендант тотчас же приказал схватить надзирателя Рошеля и привести его к лейтенанту д'Азимону. А сам вместе с Марселем и офицерами поспешил в лазарет, чтобы немедленно занести в протокол показания раненого.

Д'Азимону оставалось жить несколько минут.

Когда к нему подвели надзирателя Рошеля и каторжника Марселя и спросили об убийце, то он молча указал на Рошеля.

– Было темно! – начал упираться Рошель. – Господин лейтенант спутал меня с каторжником. Бредит он, бредит!

– Довольно! – прервал комендант надзирателя в его негодовании. – И без показаний лейтенанта все ясно.

Священник принес умирающему святые дары, при нем д'Азимон еще раз повторил свои показания. Через несколько минут он умер, успев только проститься с комендантом и с офицерами.

Генерал Миренон подошел к Марселю и объявил ему, что он свободен от подозрений. Вслед за тем генерал приказал взять Рошеля под стражу, как виновного в убийстве, и посадить в надежное место.

XXXI. НЕЧАЯННОЕ ЗНАКОМСТВО

Ночью неожиданно лязгнул отодвигаемый засов, дверь со скрипом приотворилась, и надзиратели втолкнули в камеру нового узника. Марсель оторопело глядел на него, не в силах до конца стряхнуть с себя сонное оцепенение.

Это был крепкий, мускулистый человек средних лет с открытым лицом, внушавшим симпатию и доверие с первого взгляда. Он протянул Марселю руку и назвал себя:

– Жером Берно, рыбак, корабельщик. – И добавил, должно быть, желая внести полную ясность: – Обвинен в убийстве собственного брата. Приговорен к десяти годам каторги.

Пришлось представиться и Марселю.

Оба прониклись симпатией друг к другу с первых же минут знакомства. Она невольно усилилась после того, как их начали сковывать по ночам одной цепью. Они стали в полном смысле слова товарищами по несчастью. А такое товарищество становится крепче самой проникновенной дружбы.

Среди тягостей каторжной тюрьмы им изредка выпадали минуты, когда удавалось поговорить по душам, поделиться друг с другом самым сокровенным.

Первые дни Жером был беспокоен. Казалось, что‑то тяготит его, какая‑то тайная дума гложет. Он, видимо, не решался открыть ее Марселю.

Но после того, как Марсель исповедался перед ним, и Жером узнал, что его товарищ по несчастью – невинная жертва, его словно прорвало.

– Нет, грех на мне, грех великий, но Небо и моя совесть оправдывают меня. Да, я посягнул на жизнь брата. Я убил его вот этими руками. – И он потряс перед Марселем крепко сжатыми кулаками. – Но если бы ты узнал, что побудило меня к этому… О, тогда бы ты сказал: «Жером, я оправдываю тебя, ты жертва жестокой судьбы, ужасного стечения обстоятельств».

На ночь смотритель Доминик приковал их к одному столбу. Этот Доминик был сердобольней других надсмотрщиков и по мере возможности старался облегчить участь каторжников. Утром он сопровождал их к месту работ, в каменоломни, и даже время от времени разрешал перевести дух на камнях.

Отсюда открывался прекрасный вид на окрестности Тулона, на гавань, на сверкающую ширь моря, на рыбачий поселок, чьи убогие хижины лепились у самого берега.

– Вон там, за мысом – мой дом. Крыша его похожа на коричневый башмак, – вздохнул Жером. – Небось моя женушка, моя Фернанда, льет сейчас по мне слезы.

– Неужели твой дом доступен взгляду? – удивился Марсель. – В таком случае ты счастливчик, Жером. Я могу только позавидовать тебе.

– Нечего сказать – счастливчик, – горько усмехнулся Жером. – Знать, что в какой‑нибудь миле–другой отсюда томится моя Фернанда, моя верная женушка, которую я любил, люблю и буду любить до гроба, и я не могу унять ее страдания – это истинная мука.

– Ах, если бы я мог хоть краем глаза взглянуть на хижину, где напрасно ждет меня моя любимая Адриенна, наверно я был бы счастлив, – покачал головой Марсель. – Ведь и мы страстно любили друг друга.

– В таком случае я исповедуюсь перед тобой. И ты узнаешь, как я угодил на каторгу, отчего поднял руку на брата моего Пьера… Так слушай же.

Жером снова взглянул в сторону родного очага, и, словно бы вдохновившись, продолжил:

– Мы с братом Пьером с юных лет рыбачили вместе, нанимались матросами на корабли, плававшие в большие портовые города Италии и Испании. В ту пору мы жили всей семьей в той самой хижине, о которой я тебе говорил и которая видна отсюда… Но однажды случилось несчастье – рыбачий баркас отца не вернулся после шторма. Вместе с отцом погиб и его напарник – отец моей Фернанды. Мы оба, должен тебе признаться, были тайно влюблены в нее, но каждый хранил свою тайну про себя. А Фернанда отдала свое сердце мне и потому отвергала домогательства брата. Он настойчиво преследовал ее тайно от меня, она же ничего мне не говорила об этом, считая, что, узнай я – и ссора неизбежна. В конце концов Пьер узнал о том предпочтении, которое оказывала мне девушка, да и скрыть наши отношения было трудно. Но он старался не показывать виду. Мы по–прежнему рыбачили вместе, но меня мало–помалу начала настораживать перемена в Пьере. Он становился все угрюмей, все молчаливей, и если ему приходилось отвечать мне, то он лишь скупо цедил слова. Наконец наступил день, когда я назвал Фернанду своей женой, и она переступила порог нашего дома. Мы с ней заняли одну половину дома. Другая же принадлежала Пьеру… Брат не явился на свадебную церемонию. Он отправился в трактир и пропьянствовал там целую ночь, а домой вернулся лишь под утро. Я же в своем упоении счастьем ничего не замечал и ничего не понимал. Я был слеп и глух… Пришло время в очередной раз отправляться на лов. Тут я заметил, что Пьер уже успел приложиться к бутылке. Не оставлял он этого занятия и тогда, когда мы забрасывали сеть. Я стал упрекать его, и тут словно бы прозрел, заметив огонек ненависти в глазах брата. Когда же я наклонился над бортом, желая высвободить запутавшийся поплавок, он словно бы ненароком толкнул меня, и я рухнул в море. Мне удалось ухватиться за борт и взобраться в лодку без его помощи. Я все еще приписывал случившееся его опьянению…

– Так ты думаешь, что он хотел утопить тебя? – осторожно спросил Марсель.

– Тогда я был еще не до конца уверен в этом, – ответил Жером. – Но дальнейшие события показали, что, он страстно желал моей смерти. Он продолжал пьянствовать, и тогда мне пришлось договориться с соседом, который бы его заменил – промысел можно было вести только вдвоем… Возвратился я тогда поздно. И пройдя на свою половину, заметил, что, вопреки обыкновению, Фернанда еще не ложилась. Она была бледна и, как видно, чем‑то сильно испугана. Я стал допытываться. И тогда она, плача, призналась, что Пьер преследует ее, что она боится оставаться с ним во время моего отсутствия. Мне все еще не верилось. Я стал успокаивать ее, – мол, все‑таки родной брат, он не посмеет посягнуть на невестку, просто он был под хмельком и потому позволил себе вольности… Ладно! На следующий день я снова вышел в море со своим новым напарником. Дело у нас шло неважно, сеть каждый раз была пуста, и мы провозились допоздна. И все это время меня не оставляло какое‑то смутное беспокойство. Внутренний голос шептал мне, что я должен как можно быстрей возвратиться, что моей Фернанде грозит опасность. Наконец я не выдержал и стал грести к берегу. «Что ты задумал? – обеспокоился мой напарник. – Мы бы успели еще раза два забросить сеть». Но я не ответил, все сильней налегая на весла. Когда лодка ткнулась носом в песок, я бросил весла, торопливо сказав товарищу, чтобы он позаботился об остальном. А сам почти побежал к дому. Песок заглушал мои шаги. Я приник к освещенному окошку… И то, что предстало моим глазам, заставило меня задрожать. Кровь бросилась мне в голову – Пьер схватил в охапку бледную задыхающуюся Фернанду и тащил ее к постели… Я уже не владел собой, я был невменяем. И плохо помнил, что произошло потом… Одно скажу. Когда я пришел в себя, мой брат уже не дышал. Я задушил его… Бедная Фернанда… Она лишилась чувств. И когда я понял наконец, что произошло, то тоже едва не потерял сознание. Я рухнул на стул и так в полном отупении просидел с четверть часа… Наконец я встал, поднял Фернанду – она все еще не пришла в себя – и отнес ее на постель… Что было делать? Я старался, как мог, привести в сознание жену. В конце концов мне это удалось. Увидев, что произошло, она страшно вскрикнула и снова впала в беспамятство.

При воспоминании о той ночи Жером побледнел, грудь его высоко вздымалась, он словно бы заново переживал происшедшую трагедию.

– Да, пришлось мне отправиться к нашему кюре, разбудить его и во всем признаться. Он пришел в ужас, велел мне без промедления погрузить тело брата на повозку, отвезти его в префектуру и отдаться в руки властей. Так я и сделал. В полиции я чистосердечно рассказал, как было дело. Мой рассказ занесли в протокол. Я его безропотно подписал… Земляки ходатайствовали за меня – никто из них не считал меня убийцей. Наоборот, все считали, что я поступил как мужчина, защищающий свою честь… Так я оказался здесь. Десять лет каторжных работ! Нет, Марсель, я этого не вынесу. Десять лет без Фернанды, которая мне дороже жизни!

– Ничего не поделаешь, Жером, – развел руками Марсель. – Ты и вправду вел себя как подобает мужчине. Ты не убийца, нет. Но правосудие слепо. Не зря богиню Фемиду изображают с завязанными глазами. Ты убил, – значит, должен понести наказание.

– Нет, я не смогу с этим смириться, – упрямо тряс головой Жером.

– Сколько ты уже отсидел?

– Всего год, – уныло ответил Жером.

– А виделся ли ты хоть раз со своей Фернандой?

– Да, мне однажды дали свидание. И я мог наконец увидеть свою дочь, которая родилась уже без меня – кроху Аннету. Дочь, которая вырастет, не зная отца!

– Мне кажется, что ты задумал побег, – осторожно заметил Марсель.

– Тебе я могу признаться, – вполголоса произнес Жером. – Да, я решил бежать отсюда во что бы то ни стало.

– Это огромный риск. В случае неудачи тебя закуют в цепи и бросят в подземелье. А может, и повесят в назидание другим. К тому же, что станется с Фернандой и с дочерью? Ты подумал об этом?

– Я обо всем подумал. И посвятил в свой замысел Фернанду. Она одобрила. Если хочешь – присоединяйся ко мне.

Марсель покачал головой.

– Должен тебя разочаровать, дружище. Побег отсюда невозможен. Я знаю это – испытал на своей шкуре, хоть у меня и были помощники. Да, испытал на своей шкуре и, по счастью, остался жив. Подумай не только о себе, но и о жене и дочке…

– Я все взвесил, дорогой Марсель. И решение мое твердо. Ничто не сможет изменить его. Уже составлен план бегства… Ты верный друг и не предашь меня…

– Можешь ли ты сомневаться? – с жаром произнес Марсель.

– Так вот слушай. Если бежать, то только с моря. Мы договорились, Фернанда приготовит лодку и все остальное и укроет ее в малом заливе. Когда все будет готово, она даст мне знак…

– Какой же? – торопливо спросил Марсель.

– Она подожжет нашу хижину. Пламя пожара отвлечет внимание стражников, а всеобщий переполох, который наверняка поднимется и здесь, позволит мне незаметно скатиться с берега через кустарник. Благодарение Богу, мы с тобой скованы только по ночам. А днем, когда нас гонят на работы, тюремщики снимают цепи, и этим надо воспользоваться.

– И куда же ты собираешься направиться?

– Мне известен пустынный берег в сотне миль отсюда. Туда мы и станем держать путь. Там соорудим себе хижину. Я буду промышлять рыболовством, Фернанда разобьет огород… Главное – мы будем свободны, а значит и счастливы… Но я вижу ты задумался, Марсель.

Марсель понурил голову.

– Да, дорогой друг, жизнь каторжника ужасна, и ты знаешь это. Поневоле захочешь испытать судьбу снова.

– Так в чем же дело? – просиял Жером. – Соглашайся! Лучше смерть, чем каторга.

– Вот тебе моя рука! – И Марсель с чувством пожал руку Жерома.

Это крепкое рукопожатие скрепило их союз. Затем оба машинально оглянулись. В каменном карьере, кроме них, никого не было. Стражники топтались у выхода из него.

XXXII. КРИК О ПОМОЩИ

Мы помним, при каких обстоятельствах Адриенна покинула тюрьму. Ей удалось добиться отмены смертного приговора, который уже был вынесен Марселю. Трудно представить себе, каких поистине героических усилий это потребовало от нее, как отчаянно, как беспримерно мужественно боролась она за его жизнь.

Совершенно разбитая, обессиленная, почти что неспособная радоваться, побрела она прочь от тюрьмы, не разбирая дороги. И вдруг остановилась как вкопанная. В нише высилась статуя Богоматери, у ног которой горела лампада. Адриенна упала на колени и стала истово благодарить Заступницу. Стало быть, ее молитвы достигли Девы Марии, она услышала ее призывы о милосердии, о справедливости.

Марсель, ее Марсель был безвинно осужден. И кто знает, когда наконец будет положен предел их мучениям, когда они смогут воссоединиться и зажить счастливо и беспечно?

Поднявшись с колен, Адриенна побрела дальше. Горькие мысли не оставляли ее. Она знала того, чья ненависть преследовала их, кто был виновником их несчастий. Герцог Бофор, да, он – их жестокий ненавистник и преследователь. И пока он будет жив, их мучениям не наступит конец. Слишком велика его власть, неукротима злоба.

Адриенна не видела никакого просвета в той мрачной ночи, которая окружала ее и Марселя. Герцог не оставит их в покое – несмотря ни на что. Казалось бы, он удовлетворил свою мстительность – Марсель схвачен, присужден к каторжным работам. Но, похоже, этого ему мало. Он требовал казни невинного человека. И хоть ей пока что удалось добиться помилования, герцог не оставит своих попыток.

Силы почти что оставили Адриенну. Ее движения были машинальны. Куда она держит путь? Кто приютит ее в Тулоне, в этом чужом городе, – ее, оставшуюся без средств, невесту каторжника?

Она миновала гавань. Здесь, почти впритык один к другому, теснились парусники. Поодаль была стоянка кораблей королевского флота. Их паруса были спущены, на мачтах гордо реяли флаги с белыми королевскими лилиями. До ее слуха доносились гортанные выкрики матросов, слова команды. Матросы толпились и на берегу. Некоторые из них, завидев Адриенну, решили было позаигрывать с ней. Но строгая красота девушки, ее печальный и неприступный вид невольно заставляли их прикусить язык.

Все это заставило Адриенну ускорить шаг. Вскоре она достигла рыбачьей деревни. Здесь шел оживленный торг. Горожане торопились закупить свежий улов, а рыбаки, в свою очередь, поскорей продать добычу.

На деревянных мостках, к которым причалили лодки, толпились рыбаки с корзинами. В них, блестя чешуей, билась рыба. Горожане ждали на берегу. Там, на каменных плитах, рыбаки выкладывали свой товар.

Среда них выделялась молодая статная рыбачка, от которой мужчины не могли оторвать глаз. Повязанная красным платком, для защиты от солнца, в коротком пестрядинном платье, открывавшем ее стройные босые ноги, она была очень живописна. Она доставала из корзины крупную макрель и выкладывала ее, еще вяло шевелившуюся, на нагретый камень. Возле нее уже толпились покупатели – преимущественно женщины. Все были заняты торгом.

Между тем в лодке, которую только что покинула рыбачка, оставалась ее дочка, дитя, которому вряд ли исполнилось немногим больше года. Она ползала по дну лодки, потом взобралась на бак и перевесилась за борт. Ребенок не понимал опасности и не умел хорошо управлять своими движениями. Миг – и девочка оказалась за бортом.

Мать, поглощенная торгом, ничего не заметила. Но Адриенна, всплеснув руками, кинулась на мостки и мгновенно очутилась в лодке.

Дитя, обезумев от страха, безмолвно барахталось в воде, то появляясь на поверхности, то исчезая. Платьишко ее намокло и уже тянуло девочку ко дну.

Адриенна сорвала кольцо с крюка, за который была причалена лодка, и, оттолкнувшись, попыталась приблизиться к девочке, отдалившейся от места своего падения. Движения девочки становились все слабей, казалось, еще мгновение, и она скроется под водой.

И в эту самую минуту Адриенне удалось схватить девочку за ворот платья. Напрягшись, она подтянула ее к борту и с трудом втащила в лодку. Силы окончательно покинули ее в эту минуту. Волнения этого дня, ужас при виде тонувшего ребенка, усилия, которые пришлось потратить для его спасения, – все это было последней каплей, переполнившей чашу. Адриенна лишилась чувств.

В это время обезумевшая мать тоже была уже в лодке. Увидев, что ее дитя спасено, но наглоталось воды, она схватила его в объятия и принялась трясти. Девочка быстро пришла в себя и разразилась безудержным плачем.

Плач этот вернул Адриенне сознание. Она открыла глаза и пробормотала:

– Благодарение Господу, я успела спасти дитя.

Рыбачка оставила ребенка и кинулась к спасительнице. Она обняла ее, орошая слезами благодарности. Их слезы смешались. Обе молодые женщины в это мгновение чувствовали одно и то же. Обе стали родными друг другу.

– За кого я должна молить Святую Деву? Как тебя зовут? – воскликнула рыбачка.

– Адриенна Вильмон, – ответила девушка и протянула рыбачке руку.

– Адриенна, позволь же еще раз расцеловать тебя! – И рыбачка снова принялась покрывать лицо и руки девушки поцелуями. – Ты спасла мою единственную отраду, мое утешение, мою Аннету… А я Фернанда Берно, я живу в двух шагах отсюда.

Узнав, что Адриенне негде преклонить голову, Фернанда воскликнула:

– Ты будешь жить у меня!

Когда они выбрались на берег, взволнованные женщины окружили их кольцом. На Адриенну смотрели как на героиню. Кое‑кто принялся укорять Фернанду: такое малое дитя нельзя было оставлять без присмотра. Мать оправдывалась: Аннета‑де не раз оставалась одна в лодке и не доставала до бортов.

– А где твой муж? – спросила Адриенна, когда они выбрались из окружения. – Отчего он не рыбачит с тобой?

Фернанда молчала. Она шла, прижимая к себе девочку, которая затихла на ее плече. Адриенна повторила вопрос.

– Мой муж там… – И рыбачка неопределенно махнула рукой в сторону берега.

– Где это – там? – не поняла Адриенна.

– На каторге, – глухо вымолвила Фернанда.

Адриенна остановилась, глядя расширенными глазами на свою новую подругу.

– Повтори же, повтори, – требовательно произнесла она. – Неужели я не ослышалась? Неужели ты сказала, что твой муж на каторге?

– Да! – с вызовом воскликнула Фернанда. – И если тебе стыдно идти рядом с женой каторжника, а тем более делить с ней кров, я тебя не держу…

Вместо ответа Адриенна кинулась к своей новой подруге и прижала ее к груди.

– У нас одна судьба! – воскликнула она. – Да, Господь свел нас для того, чтобы мы делили ее вместе. И мой нареченный там же. Там же, где и твой муж.

– Отныне мы с тобой не разлучимся, моя Адриенна, моя сестричка, – пробормотала Фернанда сквозь слезы. – Общее несчастье, общая судьба сроднили нас…

Хижина Фернанды стояла несколько особняком от других убогих жилищ рыбацкого поселка. Бедность выглядывала изо всех углов. Но земляной пол был чисто подметен, стол покрывала белоснежная скатерть, постель была аккуратно прибрана.

Адриенна, несшая весла, поставила их к стене, где стояли две пары точно таких же. Затем они накормили и уложили маленькую Аннету, которая мгновенно заснула. И только после этого сами принялись за трапезу.

Еще никогда уха и хлеб не казались Адриенне настолько вкусными.

У них была общая тема для разговора. И они не могли наговориться. Обе были открыты друг для друга. У обеих не было и не могло быть тайн при столь общей судьбе. И Фернанда, выждав некоторое время, рассказала ей про план побега, который они выносили с Жеромом, ее мужем.

– Если бы каким‑то способом удалось известить о нем твоего Марселя… Если бы Марсель сблизился с Жеромом… Тогда, как ты понимаешь, мы могли бы совершить побег вместе, – закончила она.

– Да, но как это сделать? – уныло произнесла Адриенна. – Возможны ли какие‑либо сношения с тюремным замком?

Обе молчали. Каждая размышляла о своем.

Фернанда думала о том, что побег вчетвером может быть более удачен, а совместная жизнь более легка, и теперь предстоит позаботиться только о том, чтобы привлечь к осуществлению их плана Марселя.

– Можно подкупить одного из стражников, и он сумеет передать записку Жерому, – наконец произнесла она. – В ней будет только четыре слова: «Твоего друга зовут Марсель».

– А ты знаешь такого, которому можно было бы довериться? – спросила Адриенна с сомнением.

– Знаю. Он присутствовал при нашем свидании. Правда, это было давно… Как видно, я ему приглянулась – он не сводил с меня глаз. Если дать ему пару франков да состроить глазки, он на все пойдет, – уверенно объявила Фернанда. – А потом, в записке ведь не будет ничего предосудительного. Можно еще добавить что‑нибудь про дочку… Что она здорова и целует папочку. А Жером поймет – он у меня понятливый. Он непременно отыщет твоего Марселя и посвятит его в наш план.

– Господи! – вздохнула Адриенна. – Неужели мы сможем, наконец, быть счастливы, сможем любить друг друга…

Она замечталась, а вслед за ней и Фернанда. Они высадятся на безлюдном берегу, вдали от всякого жилья, построят там себе две хижины…

– А из чего? – недоуменно спросила Адриенна.

– Чудачка! – рассмеялась Фернанда. – Да ведь море может нас не только прокормить, но и обеспечить всем необходимым. Мы наверняка найдем там лес, доски – обломки кораблекрушений, выброшенные волнами на берег, разную утварь. Верно, ты никогда не жила на морском берегу и не знаешь, насколько оно щедро, наше море.

– Но оно и грозно, – не преминула заметить Адриенна. – Разве ты не боишься его гнева?

– Боюсь, – откровенно призналась Фернанда. – Боюсь, потому что не раз испытывала его гнев на себе. Но если разумно выбрать место для хижины, так, чтобы она была защищена скалами от бурного прибоя, от штормовых ветров, то можно чувствовать себя в относительной безопасности. Скажу тебе вот что. Мой Жером ладит с морем, и он всегда защитит нас. А твой Марсель?

– Марсель сильный и смелый. Думаю, они с Жеромом охранят нас от всех бед. Если, разумеется, нам удастся осуществить план, – осторожно добавила она.

– Вдвоем с тобой мы куда лучше сумеем подготовиться, – сказала Фернанда. – Придется, правда, ненадолго отложить побег, до тех пор, пока Жером не даст нам знать, что они с Марселем спелись…

– Да, придется обождать, – Адриенна ощущала воодушевление. План побега казался ей вполне осуществимым.

«Видно, Небо услышало мои молитвы и послало мне Фернанду, – думала она. – А как иначе можно объяснить такое совпадение судеб? Видно, Святая Дева благословляет наше дело и желает ему успеха. Это единственное объяснение всему тому, что случилось. Небо подало нам знак». С этой уверенностью Адриенна и заснула. И сон ее впервые за много дней был крепок и спокоен.

Отныне они жили как две родные сестры, спаянные не только родством, но и единой целью. По вечерам, когда Фернанда возвращалась со своей рыбачьей страды, усталая, но довольная, переполненная впечатлениями, которые всегда сопутствуют рыбакам, обе, наскоро поужинав и уложив девочку в колыбель, начинали предаваться мечтам. Они рисовали друг другу свое будущее убежище, свой необитаемый остров, где будут царить труд и любовь. Ведь с ними будут их возлюбленные – настоящие мужчины, рыцари, крепкие и умелые, любящие и любимые. И ничто не сможет омрачить их счастья. Оно будет безоблачным…

Фернанда была прирожденной рыбачкой. Она с такой ловкостью управлялась с веслами, рулем и парусом, что ей мог позавидовать любой мужчина. Сильная и гибкая, ловкая в обращении со снастью, она приводила Адриенну в восхищение, лишний раз убеждая, что с ней на море не пропадешь, что удача их предприятия, представлявшегося поначалу рискованным, несомненна. Ее Жером был к тому же опытным моряком. Он хаживал в дальние плавания, и море было для него родной стихией.

Фернанда сообщила ей, что заведет лодку с припасами в закрытую бухточку, о которой знал Жером, и туда мужчины направят свой стремительный и отчаянный бег. А потом села на весла и повезла ее туда.

Место и в самом деле было потаенное и хорошо скрытое от взглядов. Оставалось лишь одно – ждать наступления удачного времени, равно как и сигнала Жерома о том, что узники готовы к бегству.

А что такое – удачное время? Что могло способствовать побегу каторжников?

Фернанда бросила коротко:

– Темная ночь и непогода. Вой ветра и плеск волн. Только тогда я подпалю хижину со всех сторон. Ветер раздует пламя, оно перекинется на другие постройки. Поднимется переполох. А нам только того и надо! – И, увидев недоуменный и тревожный взгляд Адриенны, добавила: – Мне никого и ничего не жаль. Я жажду свободы и рвусь к ней!

XXXIII. МАРКИЗА И ПАЖ

Маркиза де Помпадур, обуреваемая честолюбивыми планами, вся во власти своего могущества, и думать забыла о Нарциссе Рамо. Ей было достаточно сознания, что она позаботилась о нем, что будущее его обеспечено.

Король! Один король отныне владел всеми ее помыслами. Все было пущено в ход для того, чтобы узы, связывавшие ее с монархом, были нерасторжимы. Она была не только неистовой любовницей, дьявольски изобретательной в своей страсти, не только неутомимой искусительницей, заставлявшей короля терять от нее голову, но и разумной советчицей, мыслями которой ее повелитель не мог пренебречь.

Любовница? Фаворитка? Да! Но не только. Ее место не только в алькове, но и на троне. Утвердиться в роли королевы – вот цель, которую она преследовала со всей страстью своей необузданной и незаурядной натуры.

Врагов она не боялась, хотя у нее их было предостаточно.

Герцогу было дано понять, что его сила и могущество имеют пределы, за которые ему не рекомендуется и даже опасно выходить. Герцог был опасен, очень опасен. Он возглавлял шеренгу ее врагов. Он ждал лишь случая, чтобы она оплошала, допустила ошибку. Но она только презрительно улыбалась – ей были ведомы все хитросплетения его интриг.

Однако самоуверенность, пусть даже самой обольстительной и прекрасной женщины, опасна. Маркиза и не подозревала, что Бофор и Марильяк пустились на розыски Нарцисса, узнав о той роли, которую он некогда сыграл в ее жизни, чтобы нанести ей неожиданный и неотвратимый удар.

В один из дней, когда маркиза только что окончила прием королевских министров, не пренебрегавших, подобно своему повелителю, ее советами (они, к слову, были действительно разумны), в дверь приемного зала осторожно заглянул ее паж Леон. Вид у него был явно озабоченный и даже взволнованный.

Маркиза любила своего пажа так, как любят и ценят дорогую игрушку. Ей льстило его обожание, его безусловная преданность, а последнее качество в покоях королевского дворца ценилось особенно высоко.

Она сделала знак, позволивший ему войти. Леон стремительно подошел к ней и упал на колени.

– Ты взволнован, мой паж? Что стряслось?

– О, моя повелительница, моя госпожа… – голос Леона дрожал. – Случилось несчастье. Не со мной, нет. С Розой Гранд.

Маркиза недоуменно вскинула брови.

– Кто такая эта Роза Гранд? Мне незнакомо это имя.

– Это моя кузина. Соблаговолите вспомнить. Однажды вы принимали ее здесь и даже удостоили чести взять из ее рук букет.

– Вспоминаю, вспоминаю. Да, твоя кузина очень хороша собой. Так что же с ней стряслось?

– У моей кузины роман с одним мушкетером короля… Но его люто невзлюбил герцог Бофор. Он приказал заточить беднягу в Бастилию…

– Понимаю, понимаю… – протянула маркиза. – Так ты хочешь, чтобы я помогла вызволить любовника твоей миленькой кузины из крепости, не так ли?

– О, моя госпожа, зная вашу доброту и снисходительность, осмеливаюсь просить вас об этом…

– Непременно на коленях, – усмехнулась маркиза. – Вот тебе моя рука, целуй ее, но не слишком ретиво. Да передай от моего имени капитану мушкетеров, чтобы он посетил меня. Как зовут молодого человека, о котором ты хлопочешь?

– Виктор Делаборд, моя госпожа.

– Хорошо, я запомню. Поднимись же с колен. Можешь идти.

Паж прикоснулся губами к подолу платья маркизы и мгновенно исчез. Глаза его сверкали от радости. Он очень любил свою кузину Розу, пребывавшую все последние дни в великом горе. Ее Виктор был брошен в каземат и находился под строгим надзором. Несмотря на все усилия, ей так и не удалось передать ему весточку, ободрить его. Она верила, что Леон сумеет воспользоваться расположением всесильной маркизы де Помпадур, и по ее слову возлюбленный будет освобожден.

Паж маркизы вскоре отыскал в одной из приемных королевского дворца капитана мушкетеров. Его звали граф Лимож. Этот граф был из стана противников маркизы. Он находился в лагере герцога, полагая, что рано или поздно герцог одержит победу в поединке с маркизой. Но, разумеется, приглашение всемогущей фаворитки прозвучало для него приказом. Он не посмел ослушаться и тотчас пошел вслед за пажом.

Маркиза повернула голову к вошедшему и холодно произнесла:

– Прошу присесть, граф. Я должна посоветоваться с вами. Мне стало известно, что комендант Бастилии плохо справляется со своими обязанностями. Тем более что их у него слишком много. Да и вдобавок они достаточно ответственны. Это обстоятельство и побудило меня дать совет его величеству заменить его более исполнительным и энергичным офицером на должности коменданта этого замка. Что вы думаете по этому поводу?

Граф Лимож с некоторым удивлением взглянул на маркизу. Неужели ей все известно? Неужели ей доложили, что генерал находится в герцогской партии? Это было явным предостережением и ему, капитану королевских мушкетеров.

– Вы знаете, маркиза, воля его величества священна для всех его подданных, – уклончиво ответил он.

– Для себя я решила этот вопрос, граф. Должность коменданта должны занять вы. Мне кажется, что вы достойно справитесь с нею.

Граф Лимож поклонился, готовясь уйти. Но маркиза задержала его.

– Знакомо ли вам такое имя – Виктор Делаборд?

Граф наморщил лоб, делая вид, что вспоминает. Еще бы! Этот повеса был ему отлично знаком. Он волочился за маленькой Розой, которая приглянулась герцогу. И тот приказал бросить его в Бастилию…

– Должен признаться, маркиза, что я слышал это имя, – наконец выдавил он. – Да, слышал.

– Это ваш мушкетер, капитан, – нетерпеливо произнесла маркиза. – И если вы малость поднатужитесь, то тотчас вспомните его.

– Вспомнил. Теперь вспомнил, маркиза.

– Так вот, капитан, я хочу видеть его у себя. И не позже, чем через час. Надеюсь, вы устроите мне это свидание.

«Экая дьявольщина. Что ей надо от этого Делаборда?» – подумал граф, а вслух сказал:

– Обязан вам доложить, сударыня, что мушкетер Виктор Делаборд в настоящее время находится под арестом в Бастилии.

– Позвольте, как это? – притворно удивилась маркиза. – В чем он провинился?

– Он без позволения покинул полк и надолго отлучился из Версаля.

– Я желаю знать подробности, – капризно произнесла маркиза.

– Увы, маркиза, – развел руками граф. – Я сам не особенно посвящен в них. Знаю только, что он каким‑то образом оказался в Тулоне, откуда его препроводили к нам. Что‑то он там натворил…

– О, Господи! – вздохнула маркиза. – Позвольте мне самой разобраться во всем этом. А потому тотчас же пошлите за ним курьера. Я сейчас напишу записку нынешнему коменданту, чтобы он отпустил этого Делаборда.

Маркиза взяла листок бумаги и написала:

«Маркизу Сен–Андре, коменданту. По прочтении этих строк выдайте мушкетера Виктора Делаборда, находящегося на вашем попечении, подателю этой записки».

– Итак, капитан, а теперь еще и комендант замка, я надеюсь, что вы не промедлите с исполнением моей скромной просьбы.

Граф Лимож поклонился и пробормотал слова благодарности – его наградили тепленьким местечком, а это, по–видимому, потребует от него каких‑то ответных услуг. Что ж, он готов услужить и маркизе, особенно в том случае, если она одержит верх над герцогом и его партией. Сказать по правде, он недооценивал силу и влияние этой хрупкой женщины, полагая, что все женщины одинаковы и одна сменяет другую в постели короля.

Маркиза проводила его взглядом. На ее чувственных губах играла презрительная улыбка.

«Этим стервятникам надо время от времени бросать подачку, – подумала она. – Иначе они могут вовсе отбиться от рук. Вдобавок мне удалось убить сразу двух зайцев – генерал получит предметный урок и поймет, что противиться моим желаниям опасно, а капитан мушкетеров отныне станет мне угождать, помня, чье место он занял и почему это случилось».

Маркиза дернула сонетку и велела явившемуся пажу:

– Как только граф Лимож приведет сюда любовника твоей кузины, доложи мне. Я хочу расспросить этого мушкетера, понял?

– Мой долг повиноваться вам, моя госпожа, – склонил голову паж.

День маркизы был заполнен до предела. Уже смеркалось, когда она вышла из‑за обеденного стола в сопровождении посла Британского королевства и нунция святейшего папы.

Оставшись одна, она снова нетерпеливо позвонила.

– Ну, что? Где твой мушкетер?

– Он ждет, моя госпожа. Его сопровождает граф Лимож.

– Граф мне вовсе не нужен. А Виктор Делаборд пусть войдет.

Паж вернулся в приемную.

– Маркиза просила передать вам, граф, что вы свободны и можете заняться своими прямыми обязанностями, – объявил он. – А вас, кавалер, велено препроводить к ней. Надеюсь, вы будете вести себя достойно. Своей свободой вы обязаны этой великой женщине.

– О, Леон, можешь не беспокоиться, – заверил его мушкетер. – У меня достаточно опыта обращения со знатными дамами.

– Будь откровенен с маркизой и чистосердечно расскажи ей, как все было, – наставлял его паж Леон. – Обязательно опустись на одно колено, как это подобает, когда отвечаешь любимице короля.

Виктор Делаборд в точности последовал советам пажа. Войдя, он тотчас опустился на колено.

– Встаньте и подойдите ближе, – приказала маркиза. – Я хочу расспросить вас, кавалер. Что вы делали в Бастилии?

– Отбывал наказание, мадам.

– Мне доложили, что вы дезертировали из полка. Что побудило вас сделать это? Вам тягостна служба?

– Отнюдь нет, мадам. Я душой и телом мушкетер его величества короля.

– Так в чем же дело? Что заставило вас пренебречь воинским долгом?

– У меня были на то серьезные причины, мадам, – без робости ответил мушкетер. – Это не было дезертирством. Прежнему капитану мушкетеров все было известно, и он не препятствовал моим отлучкам. На этот раз у меня просто не было письменного увольнения, за что я и поплатился.

– Мне сказали, что вас велел арестовать и препроводить в Бастилию герцог Бофор. Правда ли это? И что вы с ним не поделили? Насколько мне известно, он не имеет отношения к мушкетерам.

– Вы совершенно правы, мадам. Но у герцога были на то особые причины… Вы позволите мне быть откровенным?

– Приказываю вам! Говорите все как есть.

– В этой истории замешана женщина…

– Моя кузина, – подхватил паж, стоявший возле кресла своей госпожи. – На которую герцог имел виды…

– Но не только и не столько, – поспешил продолжить мушкетер. – Более всего герцог негодовал на меня за то, что я попытался освободить одного человека, приговоренного к каторге по его приказу. Герцог добивался вынесения ему смертного приговора…

– О ком вы говорите?

– Я говорю о родном племяннике герцога, сыне его сестры, притом единственной, – о Марселе Сорбоне. Несчастный Марсель! Ему удалось избежать позорной смерти, но он влачит свои дни на каторге.

– Позвольте! – воскликнула маркиза. – Этого не может быть! Мне доложили, что Марсель Сорбон умер…

– Как?! – в свою очередь вскричал мушкетер, и лицо его изобразило отчаяние. – Неужели Марсель был действительно казнен за попытку к бегству?!

– Тело его, как мне сказали, было предано земле где‑то здесь по дороге в Тулон.

– Боже мой, так неужели же его казнили?! Безо всякой вины, лишь только потому, что герцог возненавидел его. Какой ужас!

– Это, увы, несомненно, – отозвалась маркиза, и на лицо ее набежала тень печали. – Вот и Леон знает об этом. Что ты скажешь, мой паж?

– С одной стороны, слух о смерти Марселя распространился в Версале, с другой же, моя госпожа, говорили, что он избежал казни.

По виду мушкетера можно было судить, что он совершенно обескуражен услышанным. Он переводил взгляд то на маркизу, то на Леона и наконец сказал:

– Но позвольте, ведь я не так давно виделся с Марселем, моим верным другом. Мне удалось даже поговорить с ним. Это было в Тулоне, в тамошнем тюремном замке. Сказать по правде, его попытка бежать не обошлась без моего участия…

Пришел черед удивляться маркизе.

– Так вы уверены, что Марсель Сорбон, незаконный сын Серафи Бофор, жив и пребывает в Тулоне?.. Что ты думаешь об этом, мой паж? – обратилась она к Леону.

– Мне сказали, что Марселя по дороге в Тулон собственноручно предал смерти некто Тургонель, – пожал плечами Леон.

– Этот человек действительно возглавлял команду стражников, которая везла каторжников в Тулон, – отозвался мушкетер. – Но казнен‑то был кто‑то другой, а не Марсель. Могу поклясться на Евангелии, мадам, что я виделся с ним совсем недавно. Тут произошла какая‑то путаница. Этот Тургонель вечно пьян и подписывает бумаги не глядя.

– Я должна во всем этом разобраться сама, – объявила маркиза вставая. – Вот что, кавалер. Поручаю вам добыть достоверные сведения о судьбе Марселя Сорбона. Вы отправитесь в Тулон и все разведаете самым тщательным образом. Притом не предавая дело огласке. Письменный приказ будет ждать вас в королевской канцелярии. Но никому ни звука об этой вашей миссии, поняли? Это секрет для всех, кроме нас с вами.

– Я умею молчать, мадам. Особенно если приказ исходит из ваших уст.

– Как только вы получите достоверные сведения о судьбе Марселя, немедленно скачите в Версаль и докладывайте мне.

– Я все исполню в точности, мадам, можете не сомневаться. Отныне я ваш вернейший слуга. Но позвольте мне спросить вас, – если Марсель жив, можно ли надеяться на его освобождение? Не воспрепятствует ли этому герцог Бофор, чья ненависть преследует Марселя с отроческих лет?

– Это будет ясно, коль скоро нам станет известно о судьбе Марселя. Так что действуйте. Не медля садитесь на коня и скачите в Тулон. Я жду вашего донесения.

– Я не стану медлить, мадам. Я счастлив получить от вас такое поручение.

XXXIV. НОЧНАЯ ТРЕВОГА

Средиземное море, обычно такое приветливое и расположенное к мореходам и рыбакам, бороздящим его воды, этой зимой, казалось, переменило свой нрав. Тучи затянули небо. То и дело сыпался холодный дождь.

Бурной и неприветливой выдалась и эта ночь. Море у берегов Тулона волновалось. Прибой с пушечным грохотом бил о берег. Волны вздымались все выше и выше. С их гребней срывалась белая пена.

Почти никто в такую непогоду не рисковал выйти в море. Рыбаки заякорили свои суденышки, подтянули их как можно выше на берег. Большие парусники, пришвартовавшиеся в гавани, мотало из стороны в сторону как игрушечные. Ветер завывал в снастях, норовил унести шлюпки, сорвать с палуб все, что там находилось.

На берегу было безлюдно. В такую погоду никто не решался высунуть наружу нос. Еле теплились огоньки в окнах да перед воротами тюремной крепости Баньо горел фонарь.

Все гадали, зажжет ли маячный смотритель свой огонь, удастся ли ему подняться на башню. Но смотритель, бывалый матрос, понимавший, сколь важен в такую пору свет маяка, презрев опасность, исполнил свой долг.

И вот яркий огонь зажегся на башне. Он, казалось, вот–вот погаснет под порывами бурного ветра. Но смотритель оберегал его, и маячный огонь разгорался все сильнее, показывая заблудившимся кораблям дорогу в гавань.

Около восьми вечера Фернанда и Адриенна покинули хижину. Пригибаясь под порывами ветра, они стали разводить костер под самыми стенами их жилища. Ветер долго не давал им сделать это. Он свирепо набрасывался на пламя, срывал его и уносил в море звездочками искр.

Они все таскали хворост и щепки, пока у стены не образовалась огромная куча горючего материала. В этой куче наконец затлел огонек. Потом во все стороны побежали языки пламени. Они сливались, становились все жарче, и вот уже огромный костер пылал на берегу, словно отражение маяка, словно сигнал для тех, кто не успел причалить к берегу.

– Дорогая моя Фернанда, неужели мы отважимся пуститься в плавание в такую непогоду? – опасливо спросила Адриенна.

– Не бойся, наша лодка выдерживала и не такое. А мой Жером не раз пускался в плавание в такую погоду. С ним я ничего не опасаюсь.

– Ты уверена, что они видят наш костер?

– Еще бы! Другого такого нет на берегу. А скоро пламя охватит и хижину. – Лицо Фернанды дышало решимостью. Она была прекрасна в эти минуты. – Только бы им удалось ускользнуть от стражников, только бы их не заметили.

– Глянь‑ка! Сюда идут двое мужчин, – испуганно шепнула Адриенна.

– Это свои, рыбаки. Они нас не выдадут, а если надо будет, и прикроют.

– Это ты, Фернанда, развела огонь? – поинтересовался один из них, подходя.

– Я, Николя.

– Зачем? Разве кто‑нибудь остался в море?

– У меня другая нужда, Николя.

– Да будет с вами Святая Дева, – пробормотал рыбак. – Коли так, то желаю тебе удачи. Не нужна ли тебе наша помощь?

– Спасибо, друг. Если понадобится, я кликну вас. Тебя и Пьера.

– Будь осторожна, Фернанда. Вот–вот займется хижина…

– Пусть горит, – тряхнула головой Фернанда. – Новую построим.

– Ну что ж, да поможет вам Господь.

– Они догадались, что мы задумали, – шепнула Фернанда, когда оба рыбака скрылись за поворотом. – Это надежные люди, они не подведут. Лишь бы Жерому и твоему Марселю удалось бежать.

Пламя уже лизало глинобитную стену хижины. Фернанда забеспокоилась.

– Надо хорошенько закутать нашу малютку да вынести ее – в хижине становится опасно.

– Надеюсь, она не проснется, – сказала Адриенна.

– Нет, моя девочка спит крепко.

– Глянь‑ка, ветер погасил маячный фонарь, – пробормотала Адриенна.

– Но наш костер ему погасить не под силу, – отозвалась Фернанда.

– Я так сожалею, что не могу ничем тебе помочь, – сокрушалась Адриенна. – По крайней мере, доверь мне девочку. Ты можешь быть спокойна за нее.

– О, большего от тебя и не требуется. Ты доставишь нам с Жеромом большое облегчение. У нас в лодке заготовлено три пары весел, парус, не считая всего остального. Нам с Жеромом придется потрудиться, да и твой Марсель наляжет на весла, если понадобится.

– А как же мы без маячного огня? Не потеряем ли мы ориентир?

Фернанда усмехнулась.

– Моему Жерому не нужны никакие ориентиры. Он задаст правильное направление, вот увидишь.

– В полной темноте? – усомнилась Адриенна. – Ведь на небе не видно ни одной звездочки.

– О, можешь не сомневаться, он в море, как у себя дома, – все может найти… Сначала нас встретит встречный ветер, а как только мы выйдем за пределы акватории его сменит попутный. И мы понесемся как на крыльях.

– А долго нам еще ждать? – не унималась Адриенна.

– Должно быть, они уже готовы, а может, вот–вот появятся. Давай будем собираться.

– Ты хотела подвалить горящие сучья к самой стенке, чтобы запалить хижину.

– Ты знаешь, я передумала, – поспешно ответила Фернанда и перекрестилась. – Грех поджигать собственный кров, где ты родила и вскормила дитя, где ты любила и была любима. Грех! Пресвятая Дева накажет. Наш костер и так далеко виден.

Они вошли в дом и стали выносить вещи, приготовленные для плавания. Фернанда складывала их на дно большой лодки, а лучше сказать – баркаса, наполовину вытащенного на берег. Его еще предстояло столкнуть в воду, что было делом нелегким.

Адриенна старательно укутала спящую Аннету. Дитя даже не пошевелилось – так глубок и спокоен был его сон.

Уложив ребенка на одеяла и накрыв полой брезентового плаща, они принялись сталкивать баркас в воду, предварительно подбросив в костер две охапки сучьев и уже ненужную деревянную утварь. Притихнувшее было пламя занялось с новой силой. Это был единственный огонь во всей округе, его нельзя было миновать, этот единственный ориентир.

Волны мгновенно подхватили баркас и потащили его от берега. Фернанда умело орудовала веслами, Адриенна устроилась на кормовом баке, у руля, возле спящей Аннеты.

Неожиданно Адриенна заметила на берегу какую‑то фигуру, отчаянно махавшую руками. Она была отчетливо видна в отсветах пылавшего костра.

Адриенна остолбенела. Кто это мог быть? Человек явно подавал им не то призывный, не то предостерегающий сигнал.

В первое мгновение она не могла произнести ни слова. Но наконец опомнилась и закричала:

– Фернанда, Фернанда! Нам подают сигнал. Оглянись же!

Фернанда оглянулась и перестала грести.

– Боже мой, что бы это значило? – пробормотала она и перекрестилась. – Кто это? Я не могу различить его отсюда.

– Правь же к берегу. Он что‑то кричит.

Человек уже стоял у самой кромки воды, и, сложив рупором руки, надрывался в крике.

Фернанда налегла на весла, баркас повернулся, волна подхватила и понесла его к берегу.

Это была странная фигура. Вся в белом, она как бы парила над землей. Невесомая одежда окутывала ее. Казалось, она была неподвластна ветру.

Кто это? Женщина? Мужчина? Чем ближе подвигался баркас к берегу, тем большее волнение и даже суеверный страх закрадывался в души двух женщин.

То было, несомненно, привидение, дух моря. Добрый дух?

Наконец до них донесся возглас:

– Вас ожидает смертельная опасность. Запрещаю вам выходить в море. Узники, которых вы ждете, не могут сегодня бежать. Вы слышите – они не могут бежать!

Фернанда сложила весла, ее сотрясала нервная дрожь. Адриенна торопливо произнесла слова молитвы. Баркас качался на волнах и, казалось, не двигался.

Неожиданно проснулась Аннета и залилась плачем. Адриенна принялась успокаивать дитя, сунула ей в рот соску.

Чем ближе подвигался баркас к берегу, тем призрачней становилась белая фигура. Как видно, она убедилась, что предостережение понято, и женщины в лодке вняли ему.

Наконец волна в последний раз подняла баркас и мягко бросила его на песок. Дама в белом одеянии исчезла. Костер медленно догорал.

Фернанда истово крестилась.

– Владычица наша, Святая Дева, благодарю тебя, ты спасла нас от смерти! – воскликнула она, падая на колени и простирая к небу натруженные руки.

Вслед за ней выбралась и Адриенна с девочкой на руках, бормоча слова молитвы.

Да, это было, несомненно, предостережение Богоматери. Это она явилась им в образе духа моря.

– Какое счастье, что я поостереглась подпалить нашу хижину! – восклицала Фернанда. – Знаешь, словно кто‑то шепнул мне в последний момент: остановись, не поджигай, это твой кров, он еще послужит тебе. Это был голос Святой Девы. И я остановилась. Хотя и обещала Жерому, что подпалю наш дом.

Они отнесли в хижину ребенка, снова погрузившегося в сон. Потом, пользуясь помощью прибоя, постарались вытащить лодку как можно дальше на берег и надежно заякорили ее.

И все это время их не оставляла тревожная мысль – что‑то помешало узникам бежать. Что‑то случилось там, в тюремном замке Баньо, в этом мрачном узилище, высившемся над бухтой, подобно огромной скале.

XXXV. СМЕРТЬ РОШЕЛЯ

В своем последнем предсмертном признании лейтенант д'Азимон, как мы помним, сказал, что его убийцей был вовсе не Марсель, а жестокий и мстительный Рошель. Вдобавок в процессе следствия выяснилось, что орудие убийства – кинжал – принадлежал прежде одному каторжнику, а от него перешел к Рошелю. Марсель же был вовсе безоружен.

Рошель был схвачен и брошен в карцер. Всеобщее возмущение, охватившее не только тюремщиков, но и каторжников, не предвещало ничего хорошего. Рошеля могли просто растерзать. Тем более что он упорствовал в своих показаниях и вовсе не думал раскаиваться.

– Попробуйте доказать, что это я убил лейтенанта! – выкрикивал он. – Он оговорил меня в смертельном бреду. Разве не могло быть такого? А кинжал… Кто укажет, что он был у меня в руках?!

Рошель продолжал неистовствовать и в последующие дни. Он то запирался, то кричал в порыве откровенности:

– Я должен был отомстить этому лейтенанту! Я ненавидел его. Собаке – собачья смерть! Что вы все хотите от меня? Я плюю на вас. Этот ненавистный лейтенант мертв, и я теперь удовлетворен…

Но на допросе в присутствии коменданта он опять принялся все отрицать.

– Отстаньте, наконец, от меня. Я ничего не знаю и ничего не скажу. Даже под пыткой, если хотите знать. Не боюсь я ничего.

Тюремщики кипели от негодования, но не могли остановить этот поток злобных излияний. Даже обычно выдержанный Миренон насилу сдерживался. С этим Рошелем, как видно, дошедшим до остервенения, ничего нельзя было поделать. Миренон был убежден, что и пытка ни к чему не приведет.

Впрочем, в признании Рошеля, строго говоря, не было нужды. Преступление было настолько очевидным, что оставалось только вынести формальный приговор.

В тот день, когда Фернанда и Адриенна готовились к побегу, в Баньо заседал суд. Рошеля судили офицеры и тюремные надзиратели. Они единодушно приговорили его к смертной казни.

Когда надзиратель принес ему обед, Рошель выкрикнул ему в лицо:

– Ну, что? Осмелились эти тюремные крысы произнести свой приговор?! Я ничего не боюсь и ничего доброго от них не жду. Будь что будет.

– Тебя повесят – завтра утром, – объявил надзиратель. – Молись, чтобы Господь отпустил тебе твои грехи.

– Как же, стану я молиться! Грехов на мне больше, чем блох, и сам Бог Саваоф мне их не отпустит. Я сделал то, что сделал, и вполне удовлетворен.

Когда тюремщик ушел, тщательно заперев дверь, Рошель засмеялся ему вслед.

«Эти наивные люди думают, что я приготовил шею для их намыленной веревки, – сказал он себе. – Черта с два! Не дождутся и напрасно построят виселицу… Похоже, непогода готова разгуляться. Самое время для побега».

Он подошел к окну и отворил его. Оно не было зарешечено, должно быть, потому, что располагалось слишком высоко над землей. Тот, кто рискнул бы спрыгнуть вниз, непременно переломал бы себе руки и ноги. К тому же внизу дежурили стражники, и беглец даже в случае удачи обязательно попал бы к ним прямо в руки.

– На всякий случай я приготовлю себе веревку, – бормотал он, разрезая осколком стекла на полосы одеяло. – Веревка должна получиться крепкая. Она меня выдержит.

Он дождался наступления темноты и прихода надзирателя с последним ужином. Стоило тюремщику выйти, как Рошель бросился к окну и растворил его. Ветер выл и стонал, заглушая все остальные звуки. С моря доносилась пушечная канонада – это бесновался прибой. Дождь то утихал, то принимался лить снова.

– Самое подходящее времечко, – буркнул Рошель.

Он привязал конец импровизированной веревки к ножке кровати, осторожно выглянул наружу и, уверившись, что кромешная тьма надежно укроет его от глаз стражников, стал осторожно спускаться вниз, лихорадочно вцепившись в веревку.

Бесновавшийся ветер норовил прежде времени сбросить его на землю, но Рошель благополучно спустился вниз. Ему здесь все было хорошо знакомо, и он тотчас выбрал верное направление.

Уверенный в том, что он спасен, Рошель кинулся прочь.

Но он не знал, что побег его обнаружен. Надзиратель, в очередной раз явившийся в камеру смертника, осветил ее фонарем и увидел веревку, привязанную к ножке кровати.

Тотчас была поднята тревога. Часовые и офицеры, предупрежденные о побеге, бросились во все стороны, ища беглеца. Комендант приказал оцепить замок. Все были уверены, что Рошель будет пойман.

Но непогода препятствовала усилиям караулов. Зажженные фонари гасли под порывами ветра, становившимися все яростней, дождь лил как из ведра. Солдаты и офицеры сбились с ног в поисках беглеца. Все одинаково ненавидели его, все жаждали мести – лейтенант д'Азимон был всеобщим любимцем.

Казалось, Рошелю не удастся улизнуть, несмотря на непогоду и кромешную тьму, способствовавшую побегу. Патрули были всюду, все были подняты на ноги. Люди обшарили все закоулки, куда бы мог скрыться убийца лейтенанта. Но поиски оставались тщетными. И после полуночи их пришлось прекратить. Все были уверены, что Рошеля уже нет в Баньо. Решено было дождаться утра, и тогда разослать по окрестностям конные и пешие патрули.

Если бы у надзирателей были сторожевые собаки, они живо обнаружили бы Рошеля. Но в свое время комендант – предшественник нынешнего – приказал избавиться от них. Он посчитал, что слишком велик расход на собачий корм.

Между тем Рошель нашел себе убежище за дровяной поленницей. Но затем, посчитав его ненадежным, решил укрыться так, чтобы кто‑нибудь из солдат ненароком не наткнулся на него. Тем более что некоторые из них пробегали так близко, что до него доносилось их учащенное дыхание.

Взгляд его упал на ветвистое дерево, раскинувшее свою густую крону невдалеке от поленницы. Не долго думая, Рошель перебежал к нему и стал с обезьяньей ловкостью, которую никто не мог бы в нем предположить, взбираться на вершину.

Вот это было убежище так убежище! Он мог спокойно поплевывать сверху на своих преследователей. Правда, ветер свирепствовал по–прежнему, он угрожающе раскачивал дерево, оно скрипело и стонало, как живое, но Рошель надежно устроился среди толстых сучьев.

Между тем один из патрулей с зажженным фонарем приблизился к только что покинутой им поленнице и обошел ее со всех сторон. Но никому из солдат не пришло в голову, что тот, кого они безуспешно ищут, сидит над ними и даже втихомолку посмеивается над их усердием.

Наконец патруль удалился, кляня беглеца на чем свет стоит.

Миновал час, другой, третий. Время шло к рассвету. Рошель понял, что если он не найдет убежища понадежней, то его непременно обнаружат и схватят, ибо нечего и думать выбраться за пределы крепостных стен.

Но где укрыться? Был только один человек, на которого он мог бы с некоторым основанием положиться, – палач Лоренцо.

Палач жил в жалкой хижине невдалеке от того места, где притаился убийца лейтенанта. И Рошель, по трезвому размышлению, решил перебраться к нему. Выждав, когда его преследователи немного угомонились, он осторожно слез с дерева, подкрался к хижине и постучал в окошко.

– Кого это несет в такую пору? – послышался изнутри пьяный окрик, и Лоренцо отворил окошко. Но увидев перед собой Рошеля, он инстинктивно подался назад.

– Приюти меня, друг, – шепотом попросил убийца. – У тебя они не станут меня искать. А потом я найду способ удрать – когда все успокоится.

– Ты что, спятил? – воскликнул палач. – Могу, конечно, но разве только для того, чтобы потом повесить тебя. Вот тебе мой совет – убирайся подобру–поздорову, не то я сейчас выйду да и сам схвачу тебя.

Делать нечего. Рошель неслышно исчез в темноте. Он снова прокрался к поленнице. Положение казалось безвыходным. На востоке уже занялась заря. Утром его непременно найдут, и тогда ему не миновать виселицы.

«Нет, я им не дамся, – подумал он. – Уж лучше самому наложить на себя руки, чем качаться на виселице. Да еще по милости мерзавца Лоренцо. Он станет ухмыляться и отпускать свои дурацкие шуточки. Для него повесить человека, даже приятеля, каким он меня считал, раз плюнуть. Веревка, которую я сплел, чтобы бежать, сослужит мне последнюю службу».

Наутро патрули снова стали обшаривать все углы и закоулки Баньо.

И вдруг один из солдат воскликнул:

– Я вижу его! Он спрятался на дереве!

Он вскинул ружье, прицелился и нажал курок. Осечка!

– Пусть он слезет. Слезай, Рошель! Все равно тебе не уцелеть! – закричал другой патрульный.

Но бывший надзиратель не отзывался. И тогда солдаты, разозлясь, выпустили в него несколько пуль.

Ломая ветви, тело убийцы рухнуло на землю.

– Э, да он повесился! – воскликнул сержант, подойдя к лежавшему. – Зря мы только палили.

– Собаке – собачья смерть, – отозвался его сосед.

XXXVI. ПОВЕРЕННЫЙ ГЕРЦОГА

– Я знаю, Бертран, что вы мне преданы, – говорил виконт де Марильяк своему старому слуге. – Более того, я совершенно уверен в этом. Вы говорите, что пришли с важными вестями. Ну что ж, выкладывайте, старина. Вы хорошо делаете, что не поддаетесь обольщениям фаворитки короля. Ведь она – несчастье для страны и двора. Она думает, что все и вся ей повинуются.

Камердинер остолбенел. Он машинально оглянулся – не слышал ли кто столь кощунственные речи. Наконец он обрел дар речи и промямлил:

– Не так громко, господин виконт. Ваши вольные речи не доведут до добра. Здесь, в замке, и у стен есть уши. Неровен час, кто‑нибудь услужливо донесет маркизе, и тогда мы пропали. Она, что бы вы ни говорили, все еще всесильна, и наш повелитель по–прежнему готов исполнить любое ее желание.

– Э, здесь нас никто не подслушает, – презрительно отмахнулся виконт. – Можете говорить совершенно спокойно и откровенно.

– Вы изволили выразиться, что маркиза де Помпадур, дескать, лишь воображает о своем могуществе… Нет, сударь, она и в самом деле могущественна, клянусь своими сединами. Не далее как вчера вечером, когда его величество пребывал в покоях маркизы, я своими ушами слышал, что его величество король одобрил все решения мадам.

– Это‑то вы и собирались мне сообщить, Бертран?

– Нет, сударь, не только это. Но и это вам следует иметь в виду.

– Что ж еще?

– Есть кое‑что посущественней. Паж Леон, любимец маркизы, выхлопотал у нее свободу для мушкетера, который угодил в Бастилию по приказу герцога Бофора.

– Вот оно что… Я помню эту историю с мушкетером. Его зовут Виктор Делаборд.

– Да, сударь, речь идет именно о нем. Граф Лимож, можно сказать, собственноручно доставил его в покои маркизы. Она изволила его принять…

– Гм, это очень странно, – заметил виконт. – Продолжайте же, Бертран. Все, что вы сообщаете, весьма любопытно.

– То, что этот мушкетер имел секретный разговор с маркизой, подтвердил также ее паж.

– О, это весьма предусмотрительный ход, – оживился виконт. – Вероятно, сам герцог принимал участие в этой интриге.

– Весьма возможно. Но продолжаю. Во время этой беседы с мушкетером присутствовал только паж Леон. Придворные дамы были отпущены.

– Меня это не удивляет, Бертран, – заметил виконт. – Ведь этого мушкетера засадил в Бастилию герцог Бофор. А он – злейший враг маркизы.

– Главное, однако, впереди. Как мне удалось узнать, разговор у маркизы с мушкетером шел о племяннике герцога – Марселе Сорбоне, сыне его родной сестры.

– Знаю, знаю, – нетерпеливо перебил виконт. – Что же дальше?

– Маркиза и все остальные были убеждены, что этот Марсель убит. Но мушкетер заверил маркизу, что он жив–здоров. Она проявила живейший интерес к его судьбе.

– К судьбе этого Марселя Сорбона? Это интересно. Что же дальше?

– Мушкетер объявил, что означенный Марсель находится в Баньо, в Тулоне, что он заточен туда по приказу герцога, который, якобы, имеет основания ненавидеть своего родного племянника.

– И что же?

– Тогда маркиза приказала мушкетеру скакать в Тулон, разыскать этого Марселя Сорбона и, убедившись, что он пребывает в добром здравии, немедленно доложить ей. Приказ об этом за ее подписью был ему вручен в канцелярии. Но от денег, отпущенных ему, он почему‑то отказался.

– Я слышал, что он состоятельный человек. И когда же он отправился в Тулон?

– Как видно, вчера же.

– А других секретных приказаний маркиза ему не давала?

– Насколько мне известно – нет. Только убедиться, жив ли племянник герцога. Похоже, маркизе очень важно знать это.

– Прекрасно, Бертран, прекрасно. Я очень доволен вами. И для того, чтобы вы лишний раз убедились в моем расположении и в том, что ваши услуги будут всегда щедро вознаграждаться, возьмите этот кошелек. В нем двадцать золотых.

– О, виконт! Ваша щедрость превосходит все мыслимые пределы, – просиял доносчик и, схватив руку своего благодетеля, облобызал ее. Только жадность побудила его изменить своей благодетельнице и госпоже. Партия герцога могла быть довольна – у нее появились глаза и уши в покоях маркизы. А это стоило любых денег.

Оставшись один, виконт де Марильяк довольно потер руки и, накинув старый плащ, надвинув на лицо капюшон, тотчас отправился во дворец герцога де Бофора.

Герцог был у себя и немедленно принял виконта.

– Я в нетерпении, Марильяк! Нашли вы, наконец, любовника маркизы? Вы понимаете, о ком я веду речь? – И герцог в ожидании ответа впился глазами в виконта.

– Увы, ваша светлость, я должен огорчить вас. Ни в одном из трактиров Нарцисс пока что не обнаружен. Но зато у меня есть для вас не менее интересное сообщение.

– Что же? Что может быть интересней и важней поиска любовника маркизы?

– Оно, увы, должно вас огорчить. Этот Тургонель, на которого вы возложили секретную миссию и которого вдобавок вы приказали произвести в лейтенанты, подвел вас, обманул.

Герцог переменился в лице.

– О чем вы говорите, виконт?

– Тургонель донес вам, что незаконнорожденный Марсель Сорбон мертв, не так ли? А он жив–живехонек. И не его закололи по дороге в Баньо, как было уговорено, а другого каторжника.

– О, тысяча чертей! – выругался герцог. Лицо его потемнело. – Неужели он посмел столь нагло обмануть меня?!

– Увы, ваша светлость. Марсель Сорбон, как я сказал, находится в Баньо. Более того. Маркиза приказала освободить того мушкетера, которого вы велели заточить в Бастилию, и послала его проведать Марселя. Сейчас он скачет в Тулон с этим секретным поручением.

Герцог помрачнел.

– Итак, маркиза объявила мне открытую войну, – произнес он наконец. – Что ж, я принимаю вызов. Ничтожная Жанетта Пуассон против герцога де Бофора. Жалкая выскочка, завоевавшая свое положение в постели монарха, против представителя древнейшего рода Франции.

– Бертран уверял, что подслушал, как мушкетер клялся, что Марсель жив. Она снабдила его всеми бумагами…

– Вот что, виконт. Нам нельзя медлить. Скачите немедля в Тулон. Вы должны опередить этого мушкетера, установить истину и тотчас сообщить мне. Признаться, я не очень‑то верю в утверждения этого мушкетера. Он мог ошибиться…

– Он не мог ошибиться, – довольно невежливо перебил его виконт. – Этот Делаборд – закадычный друг вашего пле… этого незаконнорожденного, – поспешно поправился виконт. Он знал, что герцог не желает, чтобы Марселя Сорбона именовали его племянником.

– Так это или нет, но ваша задача – опередить мушкетера. Ублюдок ни в коем случае не должен достаться маркизе, слышите вы?

– Боюсь, ваша светлость, что мне не удастся опередить мушкетера.

– Вам должно это удаться, – с нажимом произнес герцог. – Более того, если этот Делаборд станет вам помехой, отправьте его на тот свет без колебаний. Шпага ли, пистолет ли послужат для этого – неважно. В любом случае Марсель Сорбон не должен достаться маркизе. Лучше всего, если он вообще перестанет существовать, ибо как предмет вожделений маркизы может нанести нам непоправимый вред. Вы поняли, меня, виконт?

– Вполне понял, ваша светлость.

– Всецело полагаюсь на вашу преданность и на вашу распорядительность. С этой минуты вы мой особый посланец, наделенный особыми полномочиями. Отправляйтесь же!

Спустя несколько часов экипаж, запряженный четверкой лошадей, катил в Тулон. Виконт де Марильяк отправился исполнять особую миссию герцога Бофора.

XXXVII. КАТАСТРОФА

В узком каменном мешке, наполненном вонючими испарениями, Жером и Марсель нетерпеливо ожидали наступления ночи. Спать удавалось с трудом – они были скованы попарно, как было принято в каторжной тюрьме.

В эту ночь решено было совершить побег. Жерому удалось известить об этом Фернанду. Все приметы предвещали непогоду – с утра задул северный ветер, небо заволокло густыми тучами, море бушевало почти так же, как в ночь их несостоявшегося побега.

Нечего и говорить, что Марсель, узнав о плане Жерома, с радостью присоединился к нему. И не только потому, что они были скованы одной цепью. Оба были одной породы – отважных и свободолюбивых людей, оба ненавидели несправедливость, жертвой которой стали.

– Слышишь, как храпит Доминик. Аж сюда доносится, будто наш надзиратель не за стеной, а совсем рядом, – прислушался Марсель.

– Вот и славно! – усмехнулся Жером. – Стало быть, он нам не помешает. Хоть он и добрый малый, но служба обязывает.

– Пока что нам надо попытаться освободить ноги от кандалов, – заметил Марсель.

– Ну, знаешь, если сделать усилие, то можно избавиться. Ведь они довольно свободно болтаются на ногах. Получим ссадины, но – ничего не поделаешь.

– Да, придется, – вздохнул Марсель. – Их, видно, заказывали по мерке ног свободных упитанных людей…

– На наше счастье, – подхватил Жером. – Лишь бы только Фернанда вовремя зажгла костер да поддерживала его все то время, которое нам понадобится для бегства.

– Судя по тому, что ты о ней рассказывал, она не подведет.

– Да, она у меня молодец, – согласился Жером.

– Нам бы только выбраться наружу из этого каменного мешка, а уж там мы будем в безопасности…

– Ты так уверенно говоришь об этом, словно знаешь какое‑то средство, – удивился Жером.

– Я и в самом деле знаю его, но только пока что говорить о нем преждевременно.

Наступила ночь. Она была, на их счастье, шумной – на разные голоса завывал ветер, грохотал прибой, трещали обламываемые ветром сучья. Темнота была кромешной – нигде ни огонька.

Гремя цепью, они спустились с нар и приникли к маленькому окошку.

– Фернанда подала сигнал! – торжествующе воскликнул Жером. – Только ее костер и пылает. Гляди, гляди, Марсель – этот огонь зовет нас на свободу. Мне кажется, я вижу Фернанду, которая подбрасывает в костер все новые сучья, чтобы он сигналил нам ярче. Она призывает нас сбросить кандалы и выбираться на волю… Пройдет не менее часа, а то и более, пока нам удастся достигнуть условленного места.

– Как бы какой‑нибудь надзиратель не обратил внимание на горящий костер, – опасливо заметил Марсель. – Ведь даже маячный огонь погас.

– Э, да все они дрыхнут без задних ног! – отмахнулся Жером. – В такую погоду никто не отважится бежать. Доминик как‑то сказал, что в последнее время побегов не было, потому что среди каторжников распространился слух, будто все беглецы либо погибали, либо их ловили. А потом, должен тебе сказать, мы, рыбаки, нередко разводим костры на берегу, чтобы дать знать товарищам, заблудившимся в море. Так что и на этот часовые не обратят внимания.

– Давай вознесем молитву святому Николаю, чтобы он устроил все в нашу пользу, – предложил Марсель.

– Согласен!

Они торопливо начали произносить слова молитвы, обратив свои взгляды к небу, которое заменял для них закопченный каменный потолок.

– Ну, теперь за дело! – скомандовал Жером. – Надо освободить ноги.

Марселю эта операция далась без особого труда. Он унаследовал от родителей тонкие аристократические щиколотки, а потому отделался лишь небольшими ссадинами.

Жерому пришлось трудней. Как ни помогал ему Марсель, ни помощь, ни усилия не оберегли его ноги от ран. Кожа была содрана почти до костей, кровь струилась обильным потоком. Но Жером не вскрикнул, не застонал.

– Боже мой, бедняга, как же ты побежишь? – сокрушался Марсель.

– Э, пустяки! Со мной и не такое бывало. Сейчас вот замотаю обрывком простыни…

Он замотал ноги, и, прихрамывая, подошел к нарам. Под соломенным матрацем хранилась припасенная заранее веревочная лестница.

Вытащив ее, он подошел к окну и распахнул его. Холодный ветер ворвался в камеру. Снизу доносились размеренные шаги часового, ступавшего по каменным плитам.

– Слышишь? – шепотом предупредил Марсель. – Надо подождать, пока он зайдет за угол.

– Он все равно ни черта не услышит. Да и не увидит. Слышишь, как завывает ветер. А ночь темна – хоть глаз выколи.

Жером прикрепил лестницу к железной полосе, перегораживавшей раму.

– Как нарочно сделали, – усмехнулся он. – Она выдержит и дюжину таких, как мы. – Жером говорил это о железной полосе. Впрочем, веревочная лестница тоже была прочно сплетена.

Жером начал спускаться первым. Он выждал момент, когда шаги часового стихли, и быстро оказался на земле. Следом за ним благополучно спустился Марсель. Ветер неистово гнал по небу рваные тучи. Время от времени выглядывала луна, освещая все вокруг мертвенным светом. В одно из таких мгновений беглецы оказались в ее сиянии. Они было замерли, а потом Марсель увлек товарища за угол.

Луна спряталась снова, и они смогли без помех продолжать свой путь. Но Жером сильно хромал. Он с трудом поспевал за Марселем.

– Лишь бы нам добраться до гавани, – пробормотал Жером. – Там мы сможем найти лодку, и тогда дело пойдет быстрей.

Марсель понимал – им надо спешить. Тем более что часы на башне тюремного замка громко пробили час ночи. Он знал – в это время патрули выходят на обход Баньо.

Между тем Жером шел все медленней, и патруль вот–вот мог наткнуться на них.

– Нам бы только добраться до бассейнов, – прохрипел Жером. – Там мы могли бы взять лодку… Лодку… Тогда мы без помех сможем доплыть до гавани, а оттуда в бухту, где нас будет дожидаться Фернанда…

– Путь к бассейнам преграждают железные ворота, – напомнил Марсель. – А возле них постоянно дежурят часовые.

– Мы прикончим их, – пробормотал Жером, с трудом шевеля губами.

– Бог с тобой! – Марсель понял, что Жером теряет представление о реальности. – Они же вооружены ружьями, а у нас с тобой – только руки. Давай руку, я нашел выход.

И Марсель увлек Жерома к полуразрушенной караульне, давно служившей складом для всякого хлама. Туда обычно никто не заглядывал. Патрулю не придет в голову искать там кого‑либо.

Это было сделано как раз вовремя. Вдали послышались шаги патруля.

Беглецы укрылись в караульне и притаились там. До них доносились голоса. Солдаты перебрасывались шутками. Им, вероятно, было не по себе этой непогожей ночью.

Патруль прошел совсем рядом, так что было слышно дыхание солдат. Но им, разумеется, не пришло в голову заглянуть в караульню – Марсель рассчитал верно.

Если бы они только знали, что им могла грозить куда большая опасность.

Надзиратель Доминик, чей храп, казалось, будет длиться всю ночь, проснулся. И решил заглянуть в их камеру сквозь глазок и удостовериться, что узники на месте. Но сон не отпускал его, и ему спросонья показалось, что Жером и Марсель лежат на нарах. Однако это был всего лишь соломенный матрац, поставленный на ребро.

– Ладно, пусть их спят, – пробурчал он и снова улегся на свое место…

– Знаешь, что, – шепнул Марсель, когда опасность миновала. – Здесь свалены старые поношенные солдатские мундиры. Нам бы с тобой лучше скинуть арестантскую робу да облачиться в них.

Так и сделали.

– Издали нас могут принять за патрульных, – добавил Марсель.

– Тебе в голову пришла прекрасная мысль, – грустно сказал Жером. – Но мне‑то все трудней и трудней идти. Как ты хочешь, а нам надо пробраться к бассейнам. Сейчас я не ходок, а гребец.

Бассейнами назывались пристанища для тулонского флота, выкопанные каторжниками. Непогода между тем не унималась, волны свободно перекатывались через мол, с грохотом разбиваясь на мелкие брызги. Часовых нигде не было видно. Они попрятались, как могли, здраво рассудив, что начальству не придет в голову проверять их служебное рвение.

Когда беглецы подошли к первому бассейну, то увидели, что все мелкие суда – лодки, шлюпки и баркасы – были сорваны штормом с причалов, и волны гоняли их по своей прихоти. Крупные суда, галеры и паромы, мотались на толстых канатах у причальной стенки, но ими нельзя было воспользоваться.

Что же делать? Невеселые мысли одолевали наших друзей. Они мрачно глядели на массивную каменную стену, огораживавшую бассейны и разделявшую их. Там, где они сообщались друг с другом, было устроено нечто вроде шлюза, перегороженного железной решеткой, Обычно там расхаживали часовые, но сейчас их будто выдуло оттуда. И не мудрено. Не укройся они сами, штормовой ветер сдул бы их в море как пушинку.

– Нам остается одно – обойти бассейны, чтобы достигнуть гавани, – уныло произнес Жером. – А уж там близко и Фернанда с баркасом.

– Это опасно, – возразил Марсель. – Часовые наверняка укрылись где‑то внизу. Они нас тотчас заметят. И тогда мы пропали.

– Мы пропадем, если будем топтаться тут, – хмуро сказал Жером. – Скажу тебе, что я готов задушить вот этими руками часового, который вздумает преградить мне путь.

– Хорошо, если он будет там один. А если их двое, и у них ружья?

– Я сейчас готов сразиться хоть с дюжиной!.. Еще усилие, и мы соединимся с Фернандой, – прорычал Жером. – А ты? Тебя ждет твоя Адриенна. Тысяча дьяволов! Вперед же!

И он, еще сильнее прихрамывая, почти припадая на правую ногу, направился в обход. Несмотря на усиливавшуюся боль, Жером не терял ни мужества, ни самообладания. Казалось, отчаяние удесятерило его силы.

Им пришлось взбираться на стену и почти ползти по ней, преодолевая свирепые порывы ветра.

Наконец начался спуск. В одном месте им пришлось спрыгнуть вниз с высоты трех футов.

Бедняга Жером! Он со стоном повалился на землю. У него уже не было сил подняться – ноги отказывались служить ему.

– Я помогу тебе встать! – Марсель обхватил его за плечи.

– Нет, – простонал Жером. – Дай мне перевести дух. Адская боль в ногах…

Марсель стоял возле него, переминаясь с ноги на ногу. Оба промокли до нитки. Жером скрежетал зубами. Наконец он сделал попытку встать.

– Дай мне руку, – глухо сказал он. – Я встану.

– Обопрись на мое плечо.

С трудом передвигая ноги, они наконец достигли гавани.

– Еще немного, и мы встретим твою жену! – Теперь уже Марсель пытался подбодрить Жерома.

– Я вижу ее! – вдруг воскликнул Жером. Сквозь мглистую пелену его орлиные глаза увидели одинокий баркас, боровшийся с волнами. Им управляла статная женская фигура.

– Фернанда! – истошным голосом завопил Жером. – Эй, Фернанда! Мы здесь! – и он отчаянно замахал руками.

Отважная рыбачка откликнулась на зов. Она налегла на весла. Но прошло не меньше четверти часа, прежде чем ей удалось подогнать суденышко к причальной стенке.

Жером свалился в баркас, словно куль. За ним последовал Марсель. Рыбак и рыбачка прильнули друг к другу. Фернанда всхлипнула. Все‑таки она была женщина, несмотря на всю свою отвагу.

– А где Адриенна? – спросил Марсель, когда супруги сели на весла.

– Она осталась в хижине, – отозвалась Фернанда. – Мы заберем ее на обратном пути. Она ждет нас…

– Пресвятая Матерь Божья! – воскликнул Жером. – Я благодарю тебя! Ты помогла мне обнять мою Фернанду, и я наконец прижму к груди мое дитя!

Казалось, он забыл обо всем – об израненных ногах, о смертельной опасности, которой только что подвергались беглецы, о бурном море, бросавшем баркас, как скорлупку. Он весь так и светился радостью.

Жером с силой налег на весла. Фернанда не отставала от него. Но то, что удалось ей благодаря попутной волне, теперь не поддавалось двум парам весел.

– Что ж, поднимем парус! – воскликнула Фернанда.

Жером сделал было предостерегающий жест, но его жена уже подскочила к мачте, к которой был подвязан парус, и ловким движением распустила его. Послышался сильный хлопок, похожий на выстрел из ружья, парус мгновенно расправился, ветер надул его, выгнул…

Порыв был так мгновенен и силен, что положил легкое суденышко на бок, словно перышко. Набежавшая волна накрыла его. Никто из находившихся в нем не успел даже вскрикнуть.

Через минуту на поверхности бушующего моря показался киль баркаса, колыхавшийся, словно спина кита. Он стал игрушкой волн.

XXXVIII. ОБМАНЩИК РАМО

Был погожий солнечный день, когда маркиза де Помпадур приказала заложить экипаж. Она вознамерилась отправиться в Лувр. О посещении маркизы там были заранее оповещены. Ее приняли как настоящую королеву и отвели самые богатые апартаменты.

В отличие от обычных выездов ее сопровождали только двое – верный паж Леон и придворная дама графиня Марзан. Однако в Лувре маркизу окружила целая свита – камер–фрейлины, камергеры, пажи. Все они суетились вокруг нее, изо всех сил стараясь угодить фаворитке его величества. Она же воспринимала всю эту суету как само собой разумеющееся.

Визит в Лувр был предпринят с умыслом. Маркиза хотела увидеть короля и в очередной раз обвиться вкруг него, подобно лиане. Ее очень беспокоило усиливавшееся влияние герцога Бофора. Герцог был опасным врагом, и ей следовало нейтрализовать его усилия. Ведь ее король, Людовик XV, был постоянно подвержен колебаниям. Ее честолюбие и властолюбие не могли допустить чьего бы то ни было влияния на его величество. Она должна была постоянно чувствовать, что безраздельно царит в его сердце.

Это было тем более важно, что маркиза не любила короля. Ее сердце было пусто. Любовь посетила его всего только раз, а теперь в нем господствовал один только расчет. Она не любила никого. В лучшем случае она испытывала привязанность, а обычно – просто нужду в том или ином человеке из ее окружения.

В прошлом – это было немало лет назад – она пожертвовала своей любовью в угоду честолюбию. Да, честолюбие и властолюбие ее были сполна удовлетворены. Она купалась в расточительных удовольствиях, но все это были суета и грусть. Скука постепенно завладевали ею. Не было ни счастья, ни настоящей радости. Все быстро приелось. И теперь она заботилась лишь о том, чтобы не потерять своего влияния на короля.

Ей и графине Марзан отвели роскошные апартаменты. Дворецкий в сопровождении вереницы слуг доставил подносы с лакомствами и лучшими винами. Но ничто не прельщало ее – все было для нее привычно. И она почти не притронулась ни к одному из блюд.

Маркизу продолжала волновать судьба Марселя Сорбона. Она приказала вызвать конвойного лейтенанта Тургонеля, чтобы лично расспросить его, что сталось с Марселем в его команде.

Паж Леон по своей привычке слегка приоткрыл дверь и вкрадчивым голосом доложил:

– Моя госпожа, лейтенант Тургонель осмеливается просить вас принять его.

– Пусть войдет, – оживилась маркиза. Ей не терпелось взглянуть на этого субъекта, о котором ходили самые ужасные слухи. Говорили, что он испытывает наслаждение при виде мучений своей жертвы, что это кровожадное чудовище, которому ничего не стоит убить человека.

Маркиза содрогалась при одной мысли, что сейчас увидит убийцу и палача. Но она была женщина и была любопытна, как все женщины. Кроме того, она была озабочена судьбой Марселя Сорбона. Как‑никак, а он был сыном короля, пусть и незаконным. В нем текла королевская кровь. Этого было достаточно, чтобы заботливо опекать его.

На всякий случай маркиза приказала графине оставить ее. Этот Тургонель мог сказать нечто такое, что не должно было коснуться ничьих ушей, а графиня была болтлива.

Только после этого Леон впустил конвойного лейтенанта.

Маркиза с интересом рассматривала вошедшего. Это был атлетически сложенный верзила, удостоенный лейтенантского чина, видимо, только за силу и свирепость. Его обросшее бородой красное лицо не выражало ничего, кроме подобострастия. Войдя, он низко поклонился и встал у двери, почти касаясь притолоки головой.

– Итак, вы конвойный лейтенант Тургонель, не так ли? – обратилась к нему маркиза.

– К вашим услугам, госпожа, – с поклоном ответил Тургонель.

– Подойдите‑ка поближе, мне надо расспросить вас кое о чем.

Но лейтенант словно окаменел. И тогда Леон с силой подтолкнул его в спину, так что верзила невольно подался вперед и замер как вкопанный посередине зала.

– Вы сопровождаете преступников в Тулон?

– К вашим услугам, госпожа, – ответил Тургонель, как заведенный.

– Вас попросили прибыть сюда, имея при себе списки…

– Так что я захватил их, госпожа, как было приказано.

Он достал из обшлага камзола сложенный вчетверо лист бумаги и протянул маркизе. Леон принял его и поднес своей госпоже, предварительно развернув.

Маркиза пробежала бумагу глазами.

– Я что‑то не вижу имени того, кого ищу. В этом транспорте умер или был убит один каторжник. Не припомните ли его имени?

– К вашим услугам, госпожа, – пробурчал Тургонель. – Только я что‑то не припоминаю его имени.

– Не звали ли его Марсель Сорбон? – подсказала маркиза.

– Именно так его звали, – с облегчением выдохнул Тургонель. – Он был казнен за непослушание и упрямство. Мне пришлось расправиться с ним, госпожа.

Маркиза бросила на него взгляд, полный презрения и укора. Если бы этот тупой убийца знал, о ком говорил…

– Вы убеждены, что это был именно Марсель Сорбон? – наконец спросила маркиза.

– Так означено в списке, который я получил, – утробным голосом ответил конвойный.

Маркиза махнула рукой, как бы говоря, что не доверяет свидетельству Тургонеля. Она снова углубилась в список и наконец воскликнула:

– Да тут упомянуты два Марселя! Один Сорбон, а другой Парон. Какой же из двух был убит?

Этот вопрос застал лейтенанта врасплох. Он неуклюже переминался с ноги на ногу, не зная, что ответить.

– Что же вы молчите? – нетерпеливо потребовала маркиза. – Говорите же, я жду!

– Похоже, это был Марсель Сорбон, – пробормотал наконец верзила.

– Он что, в самом деле оказывал вам сопротивление? – осведомилась маркиза. – А не получали ли вы приказа герцога Бофора? – осенило ее подозрение.

– Я был удостоен внимания его светлости! – с готовностью рявкнул Тургонель.

– Так–так… А приказ о вашем производстве в лейтенанты подписал тоже герцог?

– Так точно! – отчеканил ничего не подозревающий Тургонель. – По милости его светлости я и получил этот чин.

Все стало ясно. Герцог поручил этому тупому верзиле прикончить заключенного по имени Марсель Сорбон, герцог был благодетелем конвойного, и тот поспешил исполнить его поручение.

– Можете идти! – надменно махнула рукой маркиза. – Леон, выведи его.

Итак, этот тупой верзила в точности исполнил волю герцога и стал его послушным орудием. Послушным и нерассуждающим. Откуда было этому Тургонелю знать, что его жертва – сын короля и родной сестры того же герцога, племянник де Бофора. Он получил свои тридцать сребреников – свою награду и лейтенантский чин.

Но убийца не Тургонель – убийца герцог. Это его очередное преступление, убийство в ряду прочих убийств.

«Бойся, герцог, – мысленно говорила маркиза. – Мне известны все твои преступления. И рано или поздно я выведу тебя на чистую воду. Наш король, если честно признаться, опасается тебя и твоих возможных козней. Но он наверняка разгневается, если узнает, что ты поручил убить его сына… Я сорву с тебя твой герцогский плащ, обагренный кровью, и тогда ты предстанешь перед всеми в своем истинном виде. И все увидят, что ты не более как изверг, скрывавшийся под маской герцога. Твое время миновало, Анатоль Бофор. Ты должен быть устранен с моего пути!»

Приняв такое решение, маркиза позвала пажа и графиню Марзан.

– Мы возвращаемся в Версаль, – объявила она.

Большую позолоченную карету маркизы подали к подъезду. В сопровождении пышной свиты она спустилась вниз. Лакей в богатой ливрее резво вскочил на запятки, а Леон встал на подножку, готовый в любой момент откликнуться на приказ своей госпожи.

Экипаж покатил по бульварам, где в этот час было много праздных господ и гуляющего люда. Услышав стук кареты, все поворачивали головы, с любопытством разглядывая ее и отпуская свои замечания.

Группа повес окружила скамейку, где сидел оборванный и голодный Нарцисс Рамо, знававший лучшие дни и в ту пору общавшийся со многими из них. У них только что завязался спор о новомодной опере, и они обратились к Нарциссу, восклицая:

– Вот сидит знаток оперы, он и разрешит наш спор!

Он старался не обращать внимания на их насмешки, как вдруг его глаза уперлись в карету, медленно приближавшуюся к ним. Он вскочил и возбужденно показал на нее.

– Знаете, кто развалился в этом раззолоченном экипаже!? – выкрикнул Рамо. И не ожидая ответа, с горечью воскликнул: – Это любовница короля, маркиза Помпадур, которая утопает в роскоши. Она презирает нас всех, и вас в том числе.

– И тебя, Нарцисс? – с улыбкой спросил один из повес.

Рамо утвердительно кивнул.

– Я ненавижу ее, это несчастье Франции, – продолжал он.

– Смотрите на него! – вразнобой вскричали господа, снимая шляпы, когда экипаж приблизился. – Этот Рамо ненавидит могущественную и прекрасную маркизу.

– И не подумаю ей поклониться. – И Нарцисс демонстративно отвернулся. – Я не хочу ее видеть. Больше того – я проклинаю ее.

Экипаж маркизы попал в затор, и поэтому возничий вынужден был пустить лошадей шагом.

Маркиза рассеянно смотрела по сторонам, как вдруг ее взгляд упал на скамью, где сидел Рамо.

– Боже мой, кого я вижу! – прошептала она. – Бедный Нарцисс! Он в лохмотьях, он нищ и несчастен.

Голова ее откинулась на подушки, и она неожиданно лишилась чувств.

– О, Господи! – испугалась графиня Марзан, сидевшая напротив. В растерянности она окликнула пажа Леона. – Госпожа в обмороке! Надо срочно возвратиться в Лувр!

Между тем раззолоченную карету окружили зеваки, стремившиеся насладиться редким зрелищем – лицезрением любовницы короля, прекрасной и могущественной маркизы Помпадур.

Вознице с трудом удалось пробиться сквозь толпу и повернуть карету. Экипаж покатил обратно.

Как только они приехали в Лувр, маркизу отнесли в покои. Поднялась паника. Вызвали докторов.

– Как видно, маркизу что‑то очень сильно взволновало… – заметил придворный лекарь. – Не знаете – что? – обратился он к графине.

Та пожала плечами. Она ничего не заметила и ответила в этом же смысле. Разве что маркиза что‑то прошептала…

Он выслушал ее сквозь одежду, так как опасались расстегнуть тугой корсет, пощупал пульс и, покачав головой, заметил:

– Очень слабое сердце. Маркизе надо решительно избегать каких‑либо волнений. Они могут ее убить.

Ночь прошла благополучно. Доктора бодрствовали у изголовья больной. Дыхание ее стало ровным, сон спокойным. Видно было, что всякая опасность миновала.

Наутро маркиза проснулась в добром здравии. Она почти не помнила, что с ней было. Но потом, словно яркая вспышка осветила ее мозг, она сжала кулаки и в отчаянии подумала:

«Я все поняла! Его дядюшка, музыкант, растратил деньги, которые я ему передала для бедного Нарцисса. Он их растранжирил и оставил беднягу Нарцисса без гроша. Негодяй! Он понял, что останется безнаказанным – я не решусь разгласить, что он обокрал своего племянника. О несчастный Нарцисс! Он вынужден ходить в лохмотьях. Он бедствует!» – И она залилась слезами.

Окружение маркизы снова обеспокоилось – с их повелительницей случился истерический припадок. Он продолжался несколько часов, и никто не мог объяснить причину. Такое было тем более удивительно, что обычно маркиза пребывала в ровном расположении духа. Она была холодна и рассудочна, и мало что могло вывести ее из себя.

Наконец маркиза успокоилась и уже к вечеру обрела свою обычную невозмутимость и ясность духа. Она пожелала непременно возвратиться в Версаль. Доктора не решились возражать, зная, что маркиза не терпит противоречий. И снова раззолоченный экипаж с теми же пассажирами отправился в путь.

Вернувшись в свою резиденцию, маркиза велела тотчас же вызвать к себе министра Маньоля, этого мрачного и решительного человека, который старался, тем не менее, угождать фаворитке.

– Господин де Аронвиль, – обратилась она к нему с видимым волнением. – У меня к вам настоятельная просьба. Вы вашей властью должны подвергнуть наказанию одного бесчестного обманщика.

– Кто же это, сударыня? – с учтивостью спросил Маньоль де Аронвиль. – Кто посмел разгневать любимицу короля и его подданных?!

– Это придворный музыкант Филипп Рамо. Пусть он посидит в долговой тюрьме. И не спрашивайте меня, за что. Можете мне поверить – он заслужил это наказание.

– Будет исполнено, сударыня, – поклонился министр. – Ваша просьба – закон для всех нас.

Мушкетер Виктор Делаборд, снабженный бумагами маркизы Помпадур, пришпоривал своего коня. Он очень торопился. Его радовала и подгоняла мысль, что он несет свободу своему другу Марселю Сорбону.

Путь был неблизкий.

И вот к вечеру одного непогожего дня он достиг небольшого местечка Ла–Боссе. От Тулона его отделяли всего семь миль.

Мушкетер решил заночевать на постоялом дворе. Конь утомился, его следовало поставить в стойло и как следует накормить, прежде чем отправиться дальше в путь. Да и сам мушкетер хотел дать себе отдых после долгой скачки. Не мешало бы выпить доброго вина и как следует поужинать. С этой мыслью он позвал слугу, чтобы отдать ему соответствующее приказание, а затем отправился к содержателю постоялого двора, чтобы заказать себе хороший ужин.

В это время во двор въехал экипаж, запряженный четверней. И возле него уже суетились и сам хозяин, и набежавшие слуги.

«Должно быть, какая‑то знатная персона, – подумал мушкетер. – Ишь, как его встречают. Нет, чтобы оказать мне такие же почести – ведь я все‑таки мушкетер его величества короля».

Махнув рукой, он уселся за стол в ожидании ужина. Пока он сидел, нетерпеливо постукивая пальцами по столу, дверь отворилась, и в сопровождении содержателя вошли хозяин экипажа, его оруженосец и лакей.

Делаборд взглянул на вошедшего, и ему показалось, что он его где‑то видел. Он стал мучительно вспоминать – где. Несомненно, это было в Версале. Этот господин был из числа придворных и обычно был облачен в черный плащ. Хозяин почтительно обращался к нему, называя его виконтом. Виконт, виконт… Виктор вспомнил. Виконт де Марильяк.

А виконт, посланец герцога, без труда узнал мушкетера. Он помнил наставления своего покровителя – во что бы то ни стало опередить курьера маркизы, ни в коем случае не дать ему освободить незаконнорожденного Марселя Сорбона. И если будет надо, сразиться с ним и убить его.

«Слава Богу, я догнал‑таки этого мушкетера, – самодовольно подумал виконт. – Теперь надо изловчиться и приехать в Тулон первым».

Сказать по правде, виконту не хотелось поединка с этим мушкетером. Он понимал, что дуэль может закончиться не в его пользу. А потому он решил не задерживаться здесь и сразу после ужина отправиться дальше, несмотря на поздний час. Он чувствовал, что близок к успеху, а потому не должен показывать вида, что его интересует персона мушкетера.

Подозвав своего слугу, он шепотом отдал ему какое‑то приказание. Тот поклонился и немедля вышел. А Виктор Делаборд, осушив бутылку доброго вина, отправился в отведенную ему комнату.

«Виконт де Марильяк, – размышлял он, собираясь лечь в постель. – Какая срочность привела его сюда? Несомненно, тут что‑то есть. Ах да, он в заговоре с герцогом, он из его партии, – вдруг осенило его. – И очутился здесь, выполняя поручение своего могущественного патрона. И этот виконт наверняка тоже стремится попасть в Тулон…»

Виктор ощутил беспокойство. Он почувствовал, что виконт стремится прежде него попасть в Баньо. А не связано ли это с Марселем?

Так и есть. Он услышал, как экипаж виконта прогрохотал по каменным плитам двора.

«Все понятно, господин виконт, – подумал Виктор, поспешно вставая и натягивая одежду. – Но мой конь быстрей вашего экипажа».

Он торопливо спустился вниз, разбудил спавшего привратника.

– Неужели господин желает уехать в столь позднюю пору? – спросил тот, протирая глаза.

– Да–да, – перебил его Виктор. – Я отправляюсь немедленно. Ступайте на конюшню и приведите мне моего коня. Вот вам за услугу! – И мушкетер сунул ему пятифранковую монету.

– О, благодарю вас, господин, – расплылся в улыбке привратник. – Сейчас я выведу вам вашего коня. Он накормлен отборным овсом.

Виктор нетерпеливо топтался на месте, когда из конюшни стремительно выбежал привратник.

– О, господин, ужасное несчастье! – воскликнул он.

– Что такое? – удивился мушкетер.

– Ваш конь… Я обязан разбудить хозяина!

– Да в чем дело? – воскликнул Виктор, теряя терпение.

– Вашему коню кто‑то подрезал жилы! – выпалил привратник.

– Не может быть! – Кровь отхлынула от лица мушкетера. Не веря своим ушам, он бросился на конюшню.

Бедное животное встретило его жалобным ржанием. Конь беспомощно лежал на соломе.

– О, злодеи! – вскричал мушкетер. Он сразу понял – это сделано по велению виконта кем‑то из его слуг.

Между тем привратник разбудил хозяина.

– Кто это мог сделать?! – Хозяин трясся от негодования. Пятно падало на его заведение.

– Я тут ни при чем, – оправдывался привратник.

– Оставьте его! Я знаю, кто это сделал… – мрачно произнес мушкетер. – Но клянусь всеми святыми, пока я жив, он не останется безнаказанным!

– Бедное животное, – сокрушался хозяин. – Попробуем наложить повязки, чтобы заживить раны.

– Это само собой. Но пока достаньте мне другого коня. Притом – срочно! – потребовал Виктор. – Я щедро заплачу за него.

Хозяин развел руками.

– Где я достану вам коня да еще в эту пору? Во всем нашем городке я не знаю никого, кто бы продал стоящего коня. Вам придется обождать до утра, может быть, тогда…

– Нет, я не могу ждать. Ни в коем случае! – воскликнул Виктор. – Надо достать коня во что бы то ни стало. Извольте подумать, как и где. Тем более что происшествие случилось в вашем заведении.

– Увы, господин, ничем не можем вам помочь.

Мушкетер был в бешенстве.

– Вот что. Присмотрите за моим конем, и если вам удастся, то вылечите его, а если нет, пристрелите бедное животное. Вижу, что вы не можете мне помочь, я сделаю это сам.

Он поспешно зашагал по дороге, ведущей в Тулон, возбужденно размышляя:

«Ты заплатишь мне за это, проклятый виконт! Я дам тебе почувствовать, как остра моя шпага и как метки мои пистолеты. Я настигну тебя, где бы ты ни был – в Тулоне так в Тулоне, в Баньо так в Баньо. Герцог Бофор еще пожалеет о том, что лишился одного из своих сторонников».

Пока мушкетер придумывал проклятия, карета виконта быстро катила по дороге и к утру достигла Тулона.

Виконт с чистым сердцем мог доложить своему патрону, что ему удалось опередить посланца маркизы и даже похвастать своей находчивостью. Осталось теперь исполнить остальное.

Незаконнорожденный был жив, его заточили в Баньо. Дело, следовательно, состояло в том, чтобы отыскать коменданта каторжной тюрьмы и потребовать именем герцога Бофора выдачи каторжника по имени Марсель Сорбон. Остальное не представлялось трудным – пистолетная пуля в затылок решит наконец проблему, так осложнявшую жизнь герцога.

Прямо из гостиницы виконт велел везти себя в Баньо. Дежурный сержант, услышав, кто перед ним, отворил железные ворота, и экипаж въехал во двор. Комендант тотчас принял виконта, узнав, по чьему поручению он приехал.

– В вашей тюрьме находится некий Марсель Сорбон, – без обиняков начал виконт. – Вначале был пущен слух, что он, дескать, казнен в дороге за попытку к бегству или еще за какое‑то преступление. Но потом выяснилось, что он жив и доставлен к вам.

– Увы, виконт, должен вас огорчить, – вздохнул комендант. – Как раз в минувшую ночь упомянутый вами Марсель Сорбон вместе со своим товарищем совершил побег. Как удалось установить, оба бежали в лодке. На море свирепствовал шторм, лодка перевернулась, и все, кто в ней был, погибли. Утром маячный смотритель обнаружил труп одного из беглецов, некоего Жерома Берно, прибитый к берегу. Остальные пока не обнаружены.

Виконт был ничуть не огорчен этим обстоятельством, что и постарался выразить коменданту. Марсель Сорбон на сей раз действительно мертв – в этом не оставалось никаких сомнений. И он со спокойным сердцем мог доложить об этом герцогу.

– Я очень сожалею, виконт, что так случилось, можете передать мои сожаления и его светлости.

– Марсель Сорбон сам наказал себя, – поспешил заверить его виконт. – И сам виновен в своей гибели. Никто не может обвинить вас, генерал.

Генерал Миренон покачал головой.

– Но мне было бы куда приятнее, если бы мы могли предотвратить подобное происшествие, равно как и побеги.

Они распрощались вполне дружески, и виконт с легким сердцем отправился в гостиницу.

Спустя час к железным воротам каторжной тюрьмы подъехал мушкетер. Он предъявил королевский указ и его немедленно проводили к коменданту. Они были знакомы прежде, и комендант угадал причину появления Делаборда.

– Вы приехали повидать своего друга? – участливо спросил он.

– Не только повидать, генерал. Вот королевский указ, предписывающий освободить его. Ведь он ни в чем не виновен. Мадам де Помпадур лично заинтересована в его судьбе.

– Вы явились слишком поздно, – глухо произнес комендант.

– Слишком поздно? Так, значит, виконт успел опередить меня?

– Нет, сударь, вас, как и его, опередила смерть.

И комендант рассказал мушкетеру все то, что не так давно рассказывал виконту Марильяку. На Викторе не было лица. Вся эта история казалась ему совершенно неправдоподобной.

– Если бы вы приехали сюда всего на один день раньше, судьба Марселя Сорбона была бы совершенно иной, – закончил комендант.

Виктор вышел от него, опустив голову. Сначала он решил было отправиться в гостиницу, отыскать там виконта Марильяка и поквитаться с ним. Но по зрелому размышлению решил сначала побывать в рыбачьем поселке. Быть может, ему удастся напасть на след Адриенны.

Виктор спустился в гавань. Там он увидел рыбака, садившегося в свою лодку.

– Эй, любезный, не в рыбачий ли поселок ты собираешься плыть?

– К вашим услугам, господин мушкетер, – ответил рыбак неохотно.

– Я заплачу, – подбодрил его Виктор.

– О, премного благодарен, – осклабился рыбак. – А кто вам там понадобился, если не секрет?

– Не секрет. Жером Берно.

Лицо рыбака потемнело.

– Его уже нет в живых, царство ему небесное. Он утонул во время шторма. А вы что – из тех сыщиков, что понаехали утром?

– Вовсе нет. Я друг того каторжника, с кем Жером бежал. И если он тоже утонул, то, по крайней мере, где‑то здесь должна быть его невеста, приехавшая из Парижа.

– Так это совсем другое дело, – обрадовался рыбак. Видно было, что он испытал облегчение. – Так вы в самом деле друг товарища Жерома? – на всякий случай переспросил он.

– Клянусь всеми святыми! – торжественно объявил Виктор.

– Клятве мушкетера можно верить, как своей собственной. Так вот что я вам могу сказать. Кажется, ваш друг спасся – как и его подруга.

– Благодарение Господу! – воскликнул мушкетер.

– Я сам‑то их не видел, – поторопился сказать рыбак. – Это утверждает другой наш житель, Квинтин. Рано утром он видел двоих, мужчину и женщину. Их следы вели от хижины Жерома…

В это время рыбак подгреб к мосткам и сказал:

– Вот хижина несчастного Жерома и его Фернанды, да упокоятся их души на небесах, равно как и ангельская душа их дочери Аннеты… А кому удалось избегнуть смерти, тот избегнет и ареста. Стражники считают, что все погибли, – философски закончил рыбак.

– Я хочу заглянуть в хижину, высади меня здесь, – попросил Виктор.

– Я охотно провожу вас, – откликнулся рыбак. – Почитаю за честь помочь доблестному мушкетеру.

Дверь хижины была распахнута настежь. Возле нее виднелось множество следов, а сбоку – огромное кострище.

– Фернанда запалила костер, чтобы просигналить беглецам, что она ждет их и все готово, – пояснил рыбак. – Отчаянная была женщина, прямо черт в юбке. Ничего не боялась, а с лодкой и со снастью управлялась не хуже любого из нас. А уж любили они с Жеромом друг друга, – ну как молодожены. Ворковали как голубки. Господь непременно поместит их в раю, – убежденно добавил рыбак. – Чистые души. Гляди, море‑то принесло Жерома с девочкой, а Фернанду‑то отдавать не хочет. Понравилась, видно…

– А те следы, которые вели от хижины?.. – поинтересовался мушкетер. – Быть может, их можно найти в дюнах?

– И я так думаю, – согласился рыбак. – Здесь‑то их стражники затоптали. А если отойти подальше, можно на них наткнуться.

Они побрели вдоль берега, глядя по сторонам. Хижина стояла на краю рыбацкого поселка, дальше начинались дюны, куда забредали лишь ребятишки. Песок был испещрен следами, похожими на косые крестики.

Вдруг рыбак обрадованно воскликнул:

– Вот же, вот они шли! Глядите‑ка, мушкетер.

Действительно, в дюны вели два следа, явственно читаемые, – мужской и женский. Они пролегли рядом.

Оба пошли по следу. Но за дюнами начиналась каменистая почва, и следы постепенно потерялись.

Беспокойные мысли роились в голове Виктора. Куда же они направились? Были ли это Марсель и Адриенна?

Так ничего и не обнаружив, теряясь в догадках, мушкетер вернулся в Тулон. Он был полон желания поквитаться с виконтом. Этот хлыщ не должен был избегнуть возмездия. Более всего Виктора занимала мысль – сам ли он подрезал жилы коню или поручил исполнить эту подлость своему лакею.

«Если это дело рук самого виконта, – решил мушкетер, – то он недостоин даже вызова на дуэль. Я отделаю негодяя хлыстом!»

XXXIX. РУКА ПРОВИДЕНИЯ

Вернемся же еще раз к той трагической минуте, когда штормовой порыв ветра опрокинул баркас и волны на мгновение поглотили суденышко.

Вскоре на поверхности бушующего моря показался киль баркаса, похожий на спину морского животного. Вот и люди вынырнули, успели ухватиться за киль. Но набежавшая волна снова увлекла их в пучину. Слишком скользким от наросших водорослей было дно суденышка – руки, цеплявшиеся за киль, соскальзывали с него.

Жером, Фернанда и Марсель отчаянно боролись за жизнь. Но стихия, казалось, решила непременно погубить их.

Первым, как ни странно, сдался Жером. Он изо всех сил прижал к груди уже мертвое дитя и вместе с ним пошел на дно. Фернанде несколько раз удавалось схватиться за борт. Броском она пыталась достичь киля. Но каждый раз налетавшая волна отрывала ее и увлекала прочь от лодки.

Марсель оказался более удачливым. В одно из мгновений он очутился наверху и распластался на брюхе лодки, раскинув руки и до боли в пальцах вцепившись в скользкое дерево. Он с ужасом наблюдал за тщетными попытками Фернанды спастись и был в отчаянии от невозможности прийти ей на помощь. Вскоре она исчезла, и он оказался один. Волны несли опрокинутый баркас все дальше и дальше, в сторону рыбачьей деревушки.

Там, на берегу возле хижины, стояла Адриенна. Она до рези в глазах вглядывалась в бушующее море. Но темная ревущая мгла была непроницаема.

Фернанда велела ей ждать в хижине, сказав, что они причалят и заберут ее и кое‑что из припасов. Адриенна должна была приготовить горячей еды, и она долго хлопотала возле очага, где кипел горшок с ухой и скворчала сковорода с жареной рыбой.

Еда давно была готова, а никого не было. Ветер выл и стонал на разные голоса, дрова в очаге быстро прогорали, и Адриенна все подкладывала и подкладывала сучья, пока их запас не иссяк.

Тогда она решила выйти наружу. Беспокойство все сильнее охватывало ее. На всем пространстве побережья не было признаков жизни, не светилось ни одного огонька. Только костер возле хижины продолжал гореть, медленно угасая.

Помня наставления Фернанды, Адриенна подошла к куче хвороста, заготовленной с запасом, на что у женщин ушло два дня, и стала подбрасывать сучья в костер. Он снова ожил, пламя взметнулось вверх, раздуваемое ветром. Во все стороны полетели снопы искр, словно фейерверк.

Адриенна набрала охапку веток и вернулась в хижину – очаг успел прогореть. Адриенна принялась истово молиться.

– Святая Дева, Матерь Божья, охрани их, дай мне возможность увидеть всех в добром здравии и обнять моего дорогого Марселя. Услышь меня, Непорочная, утоли мои печали!

Ответом был удар грома, от которого содрогнулись стены хижины. Адриенна вздрогнула и осенила себя крестом.

Время шло, и Адриенна не могла найти себе места от охватившего ее волнения. Закутавшись в плащ, она вышла наружу. Бешеный ветер тотчас налетел на нее, норовя сбить с ног. Адриенну стала бить нервная дрожь. Она поняла – дольше ждать нечего, они погибли. Погибли все до одного. И ее Марсель тоже.

Наконец на востоке забрезжила полоска зари. Шторм стал утихать. В костре догорали последние головни. Адриенна до боли в глазах вглядывалась в бушующую даль. Иной раз белые гребешки волн казались ей суденышком, и в сердце вспыхивала надежда. Но она так же быстро умирала.

«Они погибли, – окончательно решила Адриенна и залилась слезами. – Они погибли, и мне остается оплакать их… Но стоит ли после этого жить?»

В душе ее долго теплилась надежда, но она угасала, угасала и вот – умерла. Умерла… Рыдания сотрясали ее.

Но вот сквозь слезы, застилавшие глаза, она увидела какой‑то предмет, гонимый волнами к берегу. Сначала ей показалось, что это дельфин или кит. Но это не было живым существом – оно двигалось по прихоти волн.

Вся дрожа, Адриенна замерла на месте и не спускала глаз с двигавшегося к берегу предмета. Теперь уже можно было понять, что это днище перевернутой лодки, на которое налип бурый ком то ли оторванных бурей водорослей, то ли глины.

Адриенна стала подходить ближе к линии прибоя, желая рассмотреть странный предмет получше. Да, это было опрокинутое суденышко. Но что это распростерлось на днище? Боже, неужели это человек, жертва кораблекрушения? По–видимому, он мертв. Да и возможно ли было уцелеть в этой круговерти, в этом бесновании стихии?!

Адриенна не сводила глаз с приближающейся лодки. Ей стало страшно. Скоро ее прибьет к берегу, эту опрокинутую лодку вместе с мертвецом. Что она сможет сделать?

А вдруг это кто‑нибудь из тех, кого она ждала всю ночь, – пронзила ее страшная мысль. Надо звать кого‑то на помощь. Она вся затрепетала от ужаса перед тем, что ей предстояло.

И вдруг… Нет, ей это померещилось… Адриенна увидела, что человек на опрокинутой лодке пошевелился. Да, по–видимому, он жив. И надо срочно оказать ему помощь. Как видно, он не сможет самостоятельно двигаться. Хорошо, что в доме есть горячая пища. Она сможет накормить и напоить этого человека.

Не Жером ли это? Она никогда не видела его, но человек, плывший на опрокинутом суденышке, был, несомненно, мужчина. Нет, это не Жером. На нем солдатский мундир – теперь она уже хорошо различала это.

Адриенна кинулась в хижину. Очаг почти угас, и она подбросила в него сучьев, чтобы пища для спасшегося была горячей. Когда она снова выбежала наружу, человек уже брел к дому, шатаясь. С него ручьями текла вода.

– Господи! Всемилостивый Боже! – Адриенна не верила своим глазам. Это был Марсель. Ее Марсель!

Она подбежала к нему, смеясь и плача от радости. Но Марсель не мог разлепить рта. Он брел как в бреду, ничего не различая перед собой. Она отвела его в дом и принялась стягивать с него солдатский мундир. Адриенна уже ничему не удивлялась. Она хотела только одного – поскорей привести Марселя в чувство, накормить его и уйти вместе с ним подальше от этих мест. Она понимала, что вскоре сюда явятся солдаты, схватят беглеца и снова бросят его в тюрьму. И уж тогда ему точно не жить.

Марсель наконец пришел в себя. Он обнял Адриенну, и плечи его затряслись. Она стала торопливо подносить к его рту ложку с горячей похлебкой.

– Ешь, любимый, ешь скорей. Нам надо уходить. Я хотела бы только переодеть тебя.

– Нет, пока не надо, – пробормотал он. – Этот мундир для отвода глаз.

Он глотал ложку за ложкой, и силы возвращались к нему. Его глаза то и дело с любовью останавливались на Адриенне. Наконец он встал и обнял ее.

– Идем, любимая.

– Да, идем. Уже утро…

Они удалялись все дальше и дальше от рыбачьей деревушки. Марсель оглянулся в последний раз. Солнце выглянуло из‑за горизонта. Волны улеглись, ветер утих. Берег был завален какими‑то обломками, камнями, выброшенными морем.

В глазах Марселя стояли слезы. Он проговорил:

– Господь помог мне спастись. Но мои друзья погибли. Они так хотели счастья и свободы, так мечтали о том, чтобы поселиться вместе вдали от людской суеты и злобы. Они хотели мира и любви. Увы, они получили их не на этом свете. Но я верю, что Господь даровал им там, где вечная жизнь, то, о чем они так страстно мечтали.

И он поклонился в сторону моря и осенил себя крестным знамением. Вслед за ним поклонилась и Адриенна, молитвенно сложив руки.

Они шли долго, пока не достигли небольшого городка, название которого было им незнакомо. По счастью у Адриенны были припасены деньги. Первым делом они отправились в лавку старьевщика. Там Марсель скинул с себя солдатский мундир и переоделся в довольно приличный сюртук и нанковые штаны.

Старьевщик остался доволен. Ему было щедро заплачено за приобретенную одежду, а в презент он получил мундир, который мог выгодно продать.

Обрядившись таким образом, Адриенна и Марсель завернули в корчму. Наконец они могли без помех вкусно поесть.

– Милая Адриенна, а ведь ты слишком легко одета, – спохватился Марсель. – Кажется, у того торговца платьем была и женская одежда, ты не помнишь?

– Кажется, была, – подтвердила Адриенна. – Вообще‑то нам надо поберечь деньги, но ты прав – наступила холодная пора и мне надо иметь нечто утепленное. Ты у нас имеешь вполне респектабельный вид. Уверена, никто не признает в тебе каторжника, беглого. В этой одежде и этой шляпе ты похож на преуспевающего адвоката.

Они вернулись в лавку и купили Адриенне теплое пальто и головной платок. Попутно они выяснили, есть ли поблизости город, откуда отходят дилижансы на Париж.

– О, господа, всего в пяти милях отсюда Ла–Сен. Там расположена станция дилижансов. Кроме того, это портовый город, и вы могли бы сесть на корабль, отплывающий в Гавр, а еще лучше – в Марсель. Он ближе.

– Неужели это так просто? – обрадовалась Адриенна.

И они отправились в указанном направлении.

Виктору Делаборду не пришлось долго разыскивать виконта. Разумеется, он остановился в гостинице.

Справившись у содержателя гостиницы, мушкетер поднялся и постучал в указанную дверь. На стук выглянул слуга. Он тотчас узнал мушкетера и понял цель его прихода.

– Мне нужен виконт, – без обиняков объявил Виктор.

– Это невозможно. Мой хозяин отдыхает.

– Как! Среди бела дня? Рассказывай мне сказки! – грозно воскликнул мушкетер. – Во всяком случае, передай своему хозяину, что у меня есть к нему важный разговор и что я приду завтра утром.

– Хозяин слишком занят. И завтра утром его здесь не будет, – пробурчал слуга, понимая, чем может обернуться дело.

– Он не смеет уехать прежде, чем я заплачу ему долг. Если же он вздумает удрать, то я догоню его, и он получит свое сполна.

– Мой господин – придворный, – надменно произнес слуга. – И он выше всяких угроз. Вы не смеете, сударь, грозить придворному.

– Вот сейчас ты узнаешь, смею я или нет, – и с этими словами мушкетер щелкнул хлыстом.

– Кажется, вы угрожаете мне? – На всякий случай слуга отступил на шаг. – Придется позвать здешнего мэра, чтобы он укротил буяна.

Виктор смерил его презрительным взглядом и, ни слова не говоря, размахнулся и хлестнул слугу хлыстом.

Тот вскрикнул и побежал по коридору, взывая о помощи. Тотчас сбежалась прислуга, явился и содержатель гостиницы.

– Что случилось, сударь? – осведомился он.

– О, можете не беспокоиться, я проучил нахала, осмелившегося нагрубить мушкетеру короля. – Махнув рукой, он отправился к себе.

Его гостиница находилась в другой части города. Он предполагал задержаться здесь еще на день. Кроме счетов с виконтом, он решил во что бы то ни стало отыскать Марселя. Он был совершенно убежден, что тот спасся и теперь скитается где‑то в окрестностях Тулона вместе с Адриенной.

Едва он растянулся на постели и задремал, как раздался стук в дверь.

– Войдите, – крикнул он и свесил ноги с постели.

В комнату вошел пожилой господин почтенной наружности в сопровождении двух чиновников. По золотой цепи с медальоном, свисавшей с его шеи, Виктор сразу же понял, что перед ним здешний мэр.

– К вашим услугам, – отрекомендовался мушкетер. – Виктор Делаборд.

Мэр состроил скорбную мину.

– К моему величайшему сожалению, господин мушкетер, я должен вас арестовать. Таков мой долг. Мне это тем более неприятно, что я преклоняюсь перед мушкетерами короля.

– Позвольте, сударь, – пожал плечами Виктор. – Но на каком, собственно, основании?

– Вы оскорбили придворного – виконта де Марильяка.

– Вас ввели в заблуждение, сударь, – спокойно ответил Виктор. – Виконта я и в глаза не видал. Слугу же его я ударил, верно, ибо он надерзил мне.

– Но вы угрожали побить виконта, – слабо возразил мэр. – Именно поэтому я должен подвергнуть вас аресту.

– Не трудитесь, господин мэр. Я лицо неприкосновенное. Меня не может арестовать даже королевская стража.

Мэр глядел на него, выпучив глаза. Наконец он произнес:

– Как это понимать?

– Очень просто. Я – личный посланец маркизы де Помпадур, а потому поставлен выше вашего виконта.

– Это меняет положение, – промямлил мэр с поклоном. – Но в таком случае я, однако, очень надеюсь, что у вас есть все необходимые дорожные бумаги, подтверждающие вашу высокую миссию.

– Ваши сомнения мне понятны, господин мэр, – улыбнулся Виктор. – Ведь вы находитесь меж молотом и наковальней. Потому я и не обижаюсь. Разумеется, у меня есть соответствующие бумаги, и я готов предъявить их вам.

– Могу признаться, – произнес мэр, прочитав бумаги и с поклоном возвращая их мушкетеру, – что я весьма удовлетворен, более того – обрадован таким поворотом дела. Но у меня к вам покорнейшая просьба…

– Если она мне по силам, то я готов исполнить ее, – ответил мушкетер.

– Вполне. Не задирайтесь с виконтом…

– О нет, это неисполнимая просьба. Мой счет к виконту таков, что он не может остаться без удовлетворения.

– Я очень огорчен, господин мушкетер. – На мэра было жалко смотреть. Его лицо сморщилось, казалось, он вот–вот готов заплакать. – Обещайте мне, по крайней мере, ничего не предпринимать нынешней ночью.

– Вот это я готов вам обещать, ибо хочу как следует выспаться.

– В таком случае я удовлетворен.

Мэр попятился к двери, а за ним оба чиновника. Виктор проводил их взглядом. И они исчезли.

Виктор был доволен. Трусливый виконт рассчитывал отделаться от него с помощью мэра. Не вышло! Эти придворные шаркуны любят загребать жар чужими руками. Теперь ему предстоит убедиться, что мушкетер короля в равной степени умеет владеть и шпагой, и пистолетом. Он проучит этого вероломного негодяя, как проучил его слугу. Этот виконт дорого заплатит за коня!

Наконец Виктору удалось как следует выспаться. И освеженный, бодрый, исполненный решимости непременно проучить виконта, он направился в гостиницу.

Каково же было его удивление и негодование, когда ему сообщили, что господин де Марильяк уехал еще ночью.

– Ах, чертов трус! – воскликнул мушкетер. – Не воображает ли он, что ему удастся уйти от законного возмездия?!

Он вернулся в свою гостиницу, поспешно оседлал коня, купленного накануне, и пустил его вскачь.

Еще издали он заметил карету виконта, въезжавшую в тот самый городок, где придворный шаркун изувечил его коня. Виктор намеренно придержал своего нового скакуна, дав экипажу де Марильяка завернуть на постоялый двор. И только затем въехал вслед за ним.

Увидев его, виконт изменился в лице. Затем он постарался взять себя в руки и даже заговорил презрительно:

– Вас должны были арестовать, мушкетер.

– Как видите, я свободен и постарался нагнать вас.

– Чего же вы здесь ищете? – Голос виконта невольно дрогнул, и Виктор заметил это.

– Вас, сударь, вас. Я должен отплатить вам за вероломство.

– Какое еще вероломство? Я вас не знаю и знать не хочу!

– Не притворяйтесь. Вы прекрасно знаете, о чем идет речь. Узнаете вы и меня – вас познакомит со мной моя шпага. Или, если угодно, пистолеты.

– Вы, кажется, намерены оскорблять меня, пользуясь тем, что здесь нет стражи, – пробормотал Марильяк. – Придется отложить наши счеты до Парижа.

– О нет, я вовсе не намерен откладывать. Только здесь и сейчас!

Виконт попытался перейти в наступление.

– Кто вы такой, что позволяете себе разговаривать со мной таким образом? Неужели вы полагаете, что я приму вызов какого‑то мушкетера?!

– Этот мушкетер принудит вас к этому. Если вас не устраиваю я как мушкетер, тогда я представляю здесь маркизу де Помпадур. Я ее полномочный посланник.

– Ха! Подумаешь… – Виконт скорчил презрительную мину.

– Ах, так!.. Защищайтесь. Или я проткну вас, как крысу! – воскликнул мушкетер и обнажил шпагу.

– Я не хочу с вами драться, – почти простонал Марильяк. – Вы мне не ровня!

Он обернулся и позвал:

– Рене, Жозеф! На помощь!

Слуга и кучер попытались помочь своему господину. Но они были безоружны, и мушкетер без труда обратил их в бегство.

Виконт вынужден был вынуть шпагу из ножен. Он сделал несколько слабых выпадов, но Виктор легко парировал их. Он решил погонять этого шаркуна по двору, согнать с него несколько потов и затем просто выбить шпагу из его рук.

Между тем кучер вооружился дубинкой и попытался ударить ею мушкетера. Виктор увернулся и в следующий миг его шпага проткнула ухо кучера. Тот закричал и, схватившись за ухо, забежал за угол.

Затем Виктор плашмя ударил шпагой слугу, подобравшего дубину, и выбил ее у него из рук. Слуга, уже имевший дело с мушкетером, тоже поспешно ретировался.

– Защищайтесь же, черт возьми! – обратился он к виконту. – Если вы не презренный трус, то наступайте на меня. Или вы думали, что я оставлю без последствий вашу подлость?

Де Марильяк был бледен как полотно. Он сделал несколько неумелых выпадов, свидетельствовавших только о том, что шпага для него была частью придворного мундира.

– А теперь я нападаю слева! Попробуйте отразить удар! – издевательски выкрикнул Виктор. – Еще, еще! Черт подери, вы, оказывается, не умеете владеть шпагой. Ну, так вот вам наука на всю жизнь!

Мушкетер сделал легкий выпад, и его шпага проткнула щеку виконта.

– С этой отметиной вы будете помнить меня всю жизнь. Да скажите спасибо, что я не отправил вас на тот свет.

Виконт зашатался и схватился за щеку. Кровь обильно лилась из‑под его пальцев.

Виктор повернулся и позвал:

– Эй вы, кто там! Пойдите помогите своему господину. Да позовите лекаря, не то он истечет кровью.

– Кажется, я умираю… – простонал де Марильяк.

– Нет, я подарил вам жизнь. Отныне вы будете осторожней. И памятливей.

С этими словами мушкетер вскочил на коня и выехал на улицу. Он был удовлетворен. Ему удалось проучить этого ничтожного шаркуна. Виктор был убежден, что виконт постарается напакостить ему с помощью своего патрона герцога. Но он понимал и то, что у него есть могущественнейшая защитница – маркиза.

XL. РОКОВАЯ ОШИБКА

Переполох, связанный с бегством двух узников, быстро улегся. Комендант каторжной тюрьмы решил, что все они утонули во время шторма. Тем более что к маяку прибило тело Жерома.

Судьба Марселя и вовсе не беспокоила коменданта. Он как бы уже не считался беглецом. Мушкетер предъявил бумаги, содержавшие приказ об его освобождении. Так что своим бегством он как бы сам обрек себя на смерть. А потому комендант приказал прекратить всякое преследование и поиски. Вдобавок он втайне чувствовал к этому узнику нечто вроде симпатии.

Между тем Марсель и Адриенна, ничего не ведая обо всем этом, благополучно достигли Марселя. Этот большой город и важный порт предоставлял им широкие возможности. Они могли отплыть отсюда в любом направлении. Могли воспользоваться дилижансом, регулярно отправлявшимся отсюда в Париж.

Но сначала они решили прийти в себя после столь опасных и утомительных странствий. Найдя недорогую гостиницу, Адриенна и Марсель обосновались в ней.

Пока Адриенна устраивалась в отведенных им наверху комнатах, Марсель спустился вниз и уселся за столик в ресторанчике в ожидании своей возлюбленной.

Вскоре в зал ввалилась кучка карабинеров. Они внимательно осмотрели всех сидящих, и Марсель невольно содрогнулся. Не его ли продолжают разыскивать, не снарядили ли из Баньо преследователей? Но карабинеры в конце концов уселись за стол и потребовали вина.

Марселю было не по себе. Он все еще чувствовал за собой погоню. А потому, чтобы быть неузнанным, он на всякий случай нахлобучил на лоб шляпу, натянул плащ и собрался ретироваться.

Только теперь он обратил на себя внимание карабинеров. Они стали толкать друг друга, не сводя с него глаз, и следили за ним до тех пор, пока он не покинул зал.

Едва он поднялся к себе, как в дверь тотчас постучали, и, не ожидая приглашения, к нему ворвались карабинеры.

Марсель похолодел.

«Ну, все, – подумал он. – Они обнаружили меня, и я пропал. Сейчас они повезут меня обратно в Баньо».

– Сдавайтесь! – воскликнул сержант. – Мы узнали вас. Вы – Пабло Варраба!

У Марселя отлегло от сердца. Боже мой, они обознались. Они приняли его за какого‑то испанца.

– Пабло Варраба? – усмехнулся он. – Но вы принимаете меня за другого. Я француз, а не испанец.

– Пограничный испанец, – настаивали карабинеры. – Вспомните‑ка Рубимона.

– Повторяю, вы ошиблись. Я никакой не Пабло. Я не знаю, кто такой Рубимон…

– Неужели вы ничего не знаете об убийстве герцога Рубимона? – усмехнулся сержант. – О нем только и было разговоров после того, как он был вероломно убит. И вы его убийца. Во всяком случае, один из них. Собирайтесь, вы арестованы!

– Глядите‑ка! – воскликнул один из карабинеров. – Это ведь его шляпа. И его плащ. Да вот и бурые пятна. Это пятна крови. Это кровь герцога!

– Вяжи его, ребята! – приказал сержант.

Солдаты приступили к Марселю, но он поднял руки и произнес:

– Не надо меня вязать. Я последую за вами без сопротивления. В конце концов, истина обнаружится. Я вовсе не тот, за кого вы меня приняли.

– Ну, так следуйте за нами. Ваша одежда выдала вас.

– Но я купил ее у старьевщика.

– Знаем мы эти отговорки. Все преступники утверждают, что они невиновны. Все запираются. Вы – Пабло Варраба, в этом нет сомнений.

Марсель покорно пошел за солдатами. Он не успел предупредить Адриенну, которая спала в другой комнате, но решил, что и не надо ее волновать: ведь недоразумение скоро разъяснится, и он возвратится.

Его привели в городскую тюрьму и без всякого допроса заперли в камере. Это был каменный мешок, почти такой же, как в Баньо, с той только разницей, что вместо нар здесь был большой тюфяк с подшитым к нему одеялом.

Плащ и шляпу у него отобрали как вещественную улику. Его тюремщикам она представлялась чрезвычайно важной.

«Может, и в самом деле я купил вещи с плеча этого самого Пабло, – размышлял Марсель, укладываясь на тюремное ложе. – Но я же ничего общего с ним не имею. Какой я испанец?»

Часы проходили в тягостных размышлениях. Больше всего он волновался за Адриенну. Что подумает она, обнаружив его исчезновение? Как дать ей знать, что он арестован по недоразумению, которое, конечно же, очень скоро разъяснится?

Так ничего и не придумав, он принялся стучать в дверь. На стук явился надзиратель. Он довольно вежливо выслушал его требование устроить ему очную ставку с кем‑нибудь, кто знает испанца Пабло, и, ни слова не говоря, ушел.

Через полчаса он возвратился и предложил Марселю следовать за ним. Он завел его в тюремную канцелярию, где за длинным столом, крытым зеленым сукном, важно восседал какой‑то чиновник с двумя писцами. Вид у них у всех был торжественный.

Марселя подвели к столу, и чиновник спросил:

– Вы хотите сделать добровольное признание, разбойник Пабло Варраба?

– Это недоразумение, – спокойно ответил Марсель. – И я его жертва. Я вовсе не Пабло Варраба.

– В таком случае сообщите нам ваше истинное имя.

– Мне нет надобности называть себя после того, как меня приняли за испанца. Я не испанец, а француз, это во–первых. Во–вторых, мне безо всякой причины нанесено оскорбление, и я требую удовлетворения. Прошу устроить очную ставку с человеком, который видел разыскиваемого вами испанца и в состоянии его опознать.

– Ну, хорошо, – сказал чиновник. – Мы найдем такого человека. А пока ответьте мне на вопрос. Одежда, которая на вас, принадлежит вам?

– Я купил ее у старьевщика в лавке – об этом я сообщил карабинерам.

– Вы можете сообщить имя этого старьевщика?

Марсель пожал плечами:

– Ну, кому же придет в голову спрашивать имя у владельца лавки, где вы делаете покупки?

– Согласен с вами, но тем не менее я принужден задержать вас на то время, пока сюда прибудет герцогиня Рубимон. Она с определенностью ответит на вопрос, тот ли вы Пабло Варраба, которого мы разыскиваем по подозрению в убийстве ее мужа.

– Я же вам сказал, что я не испанец, и не имел чести знать ни герцога, ни герцогиню, ни бывать в их дворце, каковым они, несомненно, владеют…

– Все это выяснится в самом скором времени, – прервал его чиновник. – А пока вам придется потерпеть.

И, несмотря на все протесты, Марселя снова отвели в камеру.

Марсель тревожился за Адриенну. Он живо представил себе ее волнение, когда она обнаружит его таинственное отсутствие. Марсель казнил себя за то, что не оставил ни записки, ни предупреждения. С другой же стороны он опасался обратиться с подобной просьбой к допрашивавшему его чиновнику, дабы ненароком не навредить Адриенне. Он был уверен, что она станет терпеливо ждать его появления, либо какого‑нибудь уведомления.

Молчаливый тюремщик принес ему скудную еду.

Только он успел покончить с ней, как дверь снова отворилась, и в камеру вошел надзиратель в сопровождении сержанта карабинеров и человека в ливрейной одежде.

– Вот тот, которого мы задержали в одежде, принадлежавшей, по всей видимости, Пабло Варрабе, – сказал сержант, указывая на Марселя.

Лакей стал вглядываться в мнимого испанца.

– Убийца герцога был вроде бы похож на этого, – неуверенно произнес он. – Но злодейство это произошло давненько. Вдобавок я не очень хорошо видел убийцу, так что не могу с уверенностью утверждать, что это именно он.

– Еще раз говорю: я не тот, за кого вы меня принимаете, я не испанец. Да и по речи моей это слышно! – в отчаянии воскликнул Марсель.

– Э, милейший, это не доказательство. Этот Пабло – хитрейший тип и к тому же он довольно хорошо говорит по–французски. Он сумел самым ловким образом втереться в доверие к покойному герцогу, а когда выяснилось, что он украл из бюро у своего благодетеля большие деньги, и кража обнаружилась, он убил герцога Рубимона и скрылся.

Как ни старался Марсель убедить тюремщиков, что он не тот, за кого его принимают, красноречие его было напрасно. Оставалось набраться терпения и ждать герцогиню Рубимон.

Между тем бедная Адриенна не могла найти себе места от беспокойства. Она терялась в догадках – что могло случиться. Не напали ли на след Марселя ищейки из Баньо, не происки ли это агентов герцога де Бофора?.. И как ей поступить? Остаться ли в гостинице и терпеливо ждать, либо возвратиться в Тулон? Она чувствовала себя всеми покинутой. Она была одинока и беспомощна. На что решиться?

Герцог де Бофор с понятным нетерпением ожидал возвращения своего посланца виконта де Марильяка. Он возлагал на его миссию большие надежды.

Но Марильяка все не было. А между тем страсти при дворе накалились. Противостояние маркизы и герцога дошло до крайней черты, и все ждали, кто выйдет из него победителем.

Король, однако, делал вид, что ничего не происходит. Ему в равной мере не хотелось терять ни обольстительную маркизу, занявшую в его жизни непомерно много места, ни герцога, чьи сила и могущество могли существенно повлиять на равновесие в государстве. Кроме того, герцог был родным братом Серафи – женщины, оставившей неизгладимый след в его сердце, а потому его величество ни за что не хотел поверить, что герцог мог преследовать свою родную сестру и ее сына.

Однажды поздно вечером во двор Версаля въехал всадник в запыленном плаще и шляпе, надвинутой на глаза. Его конь от бешеной скачки был весь в мыле.

Соскочив с коня и передав его одному из подбежавших слуг, он прямиком отправился на половину маркизы.

Два стражника пытались было остановить его, но он выхватил из ножен шпагу, и она грозно свистнула в воздухе.

– Я проткну всякого, кто помешает мне пройти! – воскликнул он громким голосом. – Прочь с дороги! Я иду к маркизе.

– Но кто вы такой, сударь? – упорствовал один из стражей.

– Это я могу открыть только самой маркизе, – ответил незнакомец.

В это время мимо проходил паж Леон. Он тотчас узнал в незнакомце мушкетера Делаборда и распорядился:

– Пропустите его.

– Я не хотел, чтобы обо мне и моем возвращении стало известно до поры до времени, – пояснил мушкетер. – Пока что мой приезд в интересах дела должен оставаться тайной.

– Очень хорошо, – согласился паж. – Я провожу вас в малую гостиную. Там вам придется подождать. Дело в том, что наша госпожа принимает сейчас у себя его величество короля. Там идет совместное чаепитие.

– Надеюсь, вы доложите обо мне, когда маркиза освободится, – сказал мушкетер, и расположился на канапе. Он чертовски устал и рад был краткому отдыху.

Так называемая малая гостиная служила маркизе для свиданий с особо доверенными лицами. Там она выслушивала своих конфидентов, давала тайные поручения.

Ждать пришлось долго, и мушкетер стал терять терпение. Наконец явился Леон и, понизив голос, сообщил:

– Увы, маркиза все еще занята и велела вам непременно оставаться здесь. Назревают важные события, и вам придется принять в них участие.

– Что же должно случиться? – полюбопытствовал мушкетер. Он тем более не мог удержаться от вопроса, что паж объявил его в числе участников каких‑то важных событий.

– Вам я могу сказать. Предстоит поединок маркизы и герцога. Для этого со стороны герцога призван конвойный лейтенант Тургонель, а с нашей стороны выступите вы. Маркиза просила объявить вам благодарность за то, что вы поспели так вовремя. К сожалению, я не могу разделить ваше одиночество, но предлагаю вам в компанию бутылку доброго бургундского.

– О, я охотно разделю с ней досуг, – обрадовался Виктор.

– Мне приказано быть при госпоже, дабы исполнять ее приказания, – пояснил Леон и ушел.

Через несколько минут явился камердинер. Он внес на подносе бутылку вина и вазочку с печеньем. Поставив все на мраморный столик, он с поклоном удалился.

Виктор Делаборд пил бокал за бокалом, пока не осушил всю бутылку. Вино незамедлительно произвело на гонца маркизы усыпляющее действие. И он заснул прямо в кресле, громко всхрапывая при этом.

Между тем в парадной гостиной заканчивалось королевское чаепитие. Это была довольно торжественная церемония, в которой участвовала многочисленная свита его величества.

В этой свите был и герцог де Бофор. Он торжествовал, предчувствуя свою победу над маркизой. Само его присутствие в этой гостиной неоспоримо свидетельствовало о том, что он пользуется неограниченным доверием короля.

Но и маркиза втайне торжествовала. Она была убеждена, что на этот раз ей удастся взять над герцогом верх и доказать королю, что его приближенный исполнен вероломства и коварства, что ему опасно доверять.

Чаепитие шло за большим овальным столом. В изящных чашках китайского фарфора дымился ароматный напиток. Рядом с герцогом восседал граф д'Аржансон. Тут же находились аббат Берни, министр Маньоль и другие вельможи. Маркиза Помпадур сидела напротив короля.

– Я чрезвычайно рад, дорогая маркиза, что вижу вас в добром здравии, – говорил король. – Мне передавали, что в Лувре у вас случился некий припадок.

– О, ваше величество, неужели вам доносят о таких пустяках? – с улыбкой ответила маркиза. Улыбка эта говорила всем присутствующим, что она что‑то замышляет. – Вам сказали совершенную правду. Но это был всего только небольшой обморок, какие бывают у чувствительных женщин.

– Говорили, что на вас пагубно подействовало нечто увиденное, – продолжал король.

– Совершенно верно, ваше величество. И, разумеется, я не в состоянии ничего скрыть от вас. А потому, если позволите, я открою вам то, что меня столь сильно взволновало и огорчило.

– Позволяю без малейших колебаний, – ответил король. – Вы же знаете, как близко к сердцу я принимаю все ваши огорчения. Кроме того, вы чрезвычайно возбудили мое любопытство.

Герцог Бофор насторожился. Он понял, что сейчас маркиза выложит нечто такое, что будет направлено прямо против него.

Так оно и получилось.

После многозначительной паузы, во время которой маркиза как бы собиралась с мыслями, колеблясь, стоит ли огорчать его величество, она наконец решилась и медленно произнесла с дрожью в голосе:

– Мне бы не хотелось доставлять вашему величеству неприятных минут, но что делать, я сама пережила их и ничего не могу скрыть от моего повелителя… В тот день я получила пренеприятное известие.

– О каком известии вы говорите? – нетерпеливо спросил король.

– Мне его сообщил конвойный лейтенант Тургонель – человек грубый и жестокий…

Маркиза снова выдержала паузу и при этом бросила пронзительный взгляд на герцога Бофора, который невольно вздрогнул. В глазах ее было торжество победительницы.

– Этот самый Тургонель, недавно произведенный в офицерское звание по приказу герцога Бофора, бесчеловечно обращается с преступниками, которых он конвоирует в Баньо. Так вот он сообщил мне нечто такое, что повергло меня в ужас.

Услышав из уст маркизы упоминание имени герцога, король тотчас понял, что вот–вот произойдет столкновение, чего он всегда старался избегать. А потому он поспешно произнес:

– Мы чрезвычайно рады, дражайшая маркиза, что это происшествие лично для вас не повлекло плохих последствий…

И король при этом повернулся к аббату Берни, собираясь, как видно, затеять с ним разговор, который бы увлек общество в сторону от опасной темы.

Но не тут‑то было. Маркиза громким голосом объявила:

– Этот Тургонель убил каторжника Марселя Сорбона, якобы потому, что тот оказал ему сопротивление. А на самом деле это было сделано по приказу герцога Бофора. И за этот жестокий поступок герцог приказал произвести убийцу в лейтенанты… Офицеры не желают якшаться с таким, с позволения сказать, товарищем…

– Как? Не может такого быть! – вспылил король. Он понял, что неприятного столкновения не избежать, и решил стать нелицеприятным судией в глазах придворных. – У вас есть доказательства?

– Разумеется, ваше величество. – Маркиза была невозмутима. Она сделала незаметный знак Леону, который ужом выскользнул из зала. – Его засвидетельствует тот, кто получил приказ убить Марселя Сорбона, тот, кто получил за это награду. Я говорю о конвойном лейтенанте Тургонеле. Сейчас он предстанет пред вами, ваше величество.

Король был чрезвычайно расстроен. Как он ни старался избежать такого столкновения, даже он не мог приказать маркизе замолчать.

Тем временем в зал ввели Тургонеля, красного от смущения. Он согнулся в три погибели и замер возле двери. Куда делись его заносчивость и грубость. Он заметно трусил.

– Лейтенант Тургонель! – обратилась к нему маркиза. – Извольте отвечать по совести перед лицом его величества короля. Получили ли вы приказ убить каторжника Марселя Сорбона и кто вам дал такое поручение? Его величество ждет от вас правдивого показания.

Последние слова, казалось, больше всего подействовали на лейтенанта. Он, запинаясь, произнес:

– Светлейший герцог сказал мне… Что не велика важность убить каторжника и всегда можно объявить, что он наказан за сопротивление…

– И он назвал вам при этом имя Марселя Сорбона, не так ли? – не унималась маркиза. – Говорите только правду, этого требует его величество.

– Не помню, госпожа, – промямлил Тургонель. – Вполне может быть…

– Ну что вы такое говорите! – набросилась на него маркиза. – Неужели за такое короткое время вы потеряли память? Ведь в Лувре вы мне говорили, что герцог отдал вам приказ убить Марселя Сорбона!

Тургонель был красен как рак. Он опустил глаза и переминался с ноги на ногу.

– Этого человека подкупили, – наконец выпалил герцог. – По его виду, да и по его словам…

– Довольно! – воскликнул король. Он был в сильном гневе. Чаепитие, столь благостно протекавшее, завершалось скандалом. Он жаждал мира и тишины. – Марсель Сорбон мертв, увы. Мир праху его. Оставим разговор о мертвых. Я не хочу! – И он топнул ногой, что было признаком величайшего неудовольствия. – Ступайте, я не желаю вас видеть.

Тургонель выскочил за дверь, как пробка из бутылки. Но маркиза не унималась. Она решила идти до конца.

– Марсель Сорбон не умер, ваше величество. Тургонель по своему невежеству казнил не того Марселя. В этом этапе был другой каторжник по имени Марсель – Марсель Парон.

Герцог то краснел, то бледнел. Он решил, что маркиза опередила его, и ей удалось доставить в Версаль Марселя Сорбона. А король оживился – все‑таки Марсель Сорбон был его сыном. Его сыном от Серафи – сестры герцога. И ему хотелось бы увидеть его.

– Марсель Сорбон был под конвоем доставлен в Баньо, – продолжала маркиза.

– И кто же привез вам это известие? – с живостью спросил король.

– Ах, ваше величество, вся эта история похожа на сказку, – решился наконец высказаться герцог.

– Мушкетер Виктор Делаборд, – не обращая внимания на реплику герцога, невозмутимо продолжала маркиза. – Я отправила его курьером в Тулон, и он возвратился сегодня вечером. Если вашему величеству будет угодно, он предстанет перед вами и доложит о результатах своей поездки.

Герцог понял, что он проиграл. Виконт де Марильяк, на которого он делал ставку, остался где‑то позади и не смог исполнить порученную ему миссию чрезвычайной важности.

– Я готов выслушать этого мушкетера, – капризно произнес король. – Меня волнует судьба Марселя Сорбона. Пусть мушкетер предстанет перед нами.

Маркиза снова сделала знак пажу, и он неслышно удалился.

– Наконец‑то вашему величеству станет известна истина, – маркиза улыбнулась одними краями губ. – Ради этого я и напрягала свои усилия, мой король.

– Примите мою благодарность, дорогая маркиза, – благосклонно отозвался король. – Я всегда был сторонником правды.

– Если Марсель Сорбон жив, – с торжеством в голосе произнесла маркиза, – если он не пал жертвой вражды или интриг, то он будет в состоянии предстать перед нами и обвинить тех, кто покушался на его жизнь, кто неустанно преследовал его. Я с вполне понятным нетерпением, как и вы, ваше величество, жду доклад мушкетера Делаборда.

Однако мушкетер почему‑то не появлялся. Проходили минуты, пробежала четверть часа. Маркиза выходила из себя. Куда‑то пропал и паж Леон. Все пребывали в понятном нетерпении.

Наконец дверь отворилась. И вместо ожидаемого мушкетера вошел виконт де Марильяк. Герцог просиял.

– Это ваш курьер, маркиза? – поджал губы король. – Это он явился из Тулона?

– Да, ваше величество, – храбро ответил виконт. – Я только что прибыл из Тулона! – И поклонился, переломившись надвое. Его рана на щеке уже почти затянулась.

Маркиза чувствовала, что проигрывает столь успешно начатую партию. Этот проклятый виконт разрушил все, что, казалось, было выстроено так успешно.

– Кто посылал вас в Тулон? – осведомился король, обращаясь к виконту.

– Его светлость герцог де Бофор. Мне было поручено достоверно узнать, жив ли Марсель Сорбон. Благородного герцога волновала его судьба.

Король повернулся к герцогу и благосклонно кивнул ему, а затем обратился к маркизе:

– Я подозревал, мадам, что до вас дошли ложные слухи.

Маркиза не ответила. Она была бледна как полотно. Такого поражения она не ожидала. Это было чудовищно… И непонятно. Что‑то стряслось с мушкетером и пажом. Но что?

– Сообщение о том, будто бы Марсель Сорбон мертв, – чья‑то грубая и намеренная выдумка, – смело ответил виконт.

– Стало быть, Тургонель ни в чем не виноват, – заключил король.

– Вы видите, ваше величество, – торжествующе вставил герцог, – что Тургонель не получал от меня никакого приказа и все, что вам пришлось здесь выслушать, была чья‑то преднамеренная ложь.

– Я все‑таки настаиваю на своем, – со злостью сказала маркиза. – Было приказано убить Марселя Сорбона, а вместо него был убит Марсель Парон. Давайте все‑таки дождемся того, кто может сообщить нам правдивые сведения о судьбе Марселя Сорбона. А лучше всего, если бы сам Марсель предстал сейчас перед нами и правдиво поведал о том, каковы были его злоключения на этом свете.

– Да–да, – подхватил король. – Пусть его приведут сюда. Этот невинный юноша не должен больше страдать. Пусть он предстанет перед нами.

Виконт де Марильяк потупил очи и принял печальный и даже скорбный вид.

– Увы, ваше величество, – сказал он со вздохом. – Это невозможно.

– Отчего же? Если я так хочу, все должно быть возможно, – капризно протянул король. – Да вы вообще‑то поняли меня? Вы обязаны были привезти его из Тулона. Разве не так, герцог? – И он выжидательно посмотрел на Бофора.

Тому ничего не оставалось, как наклонить голову в знак согласия.

– Именно так, ваше величество. Я только этого и хотел.

– Позвольте всепокорнейше доложить вам, ваше величество, – с той же скорбной миной проговорил виконт. – Прибыв в Баньо, Марсель Сорбон был вместе со всеми каторжниками определен в тюремное помещение. Но…

– Что значит ваше «но»? – поинтересовался король. – Мне оно отнюдь не нравится.

– Но если бы означенный Марсель Сорбон не решился на побег во время шторма, он был бы жив. Но он бежал вместе с другим каторжником. И они погибли… На другое утро море прибило их тела к берегу вместе с лодкой, на которой они собирались бежать.

Людовик XV скорчил грустную мину.

– Стало быть, мне уже не суждено увидеть этого прекрасного юношу, – вздохнул он.

– Не будем пока отчаиваться, ваше величество, – смело произнесла маркиза. – Дождемся других известий. Я почему‑то не теряю надежды.

Марильяк иронически улыбнулся.

– Мадам, неужели вы не доверяете мне? Перед лицом его величества короля я не мог солгать, это было бы не то что прегрешением, но и преступлением. При мне бумаги, подтверждающие гибель Марселя Сорбона. Они подписаны не кем иным, как комендантом Баньо генералом Миреноном. Он весьма сочувственно относился к узнику и желал ему добра. Но… – И виконт развел руками.

Король был огорчен. Он поднялся, собираясь уйти. За ним поднялась вся его многочисленная свита. Они гуськом проследовали за своим повелителем.

Герцог отвесил маркизе издевательский поклон, когда проходил мимо. Она была в бешенстве. Казалось, все было устроено для ее торжества и унижения герцога. И все рухнуло – неведомо по какой причине.

Оставшись одна, маркиза не могла найти себе места. Где паж Леон? Где мушкетер? Что стряслось? Не провалился ли в тартарары весь Версаль, как провалились ее слуги?

Наконец в залу вбежал паж. Он запыхался. Вид у него был такой, словно за ним гнались.

– Что случилось? Где ты пропадал? Где мушкетер? – яростно набросилась на него маркиза.

– О, моя госпожа, – простонал паж, упав на колени. – Я сбился с ног, разыскивая мушкетера. Ведь он оставался в малом зале наедине с бутылкой бургундского. Но когда я явился туда, его и след простыл. Я обежал весь Версаль, опросил всю стражу – все напрасно. Он как сквозь землю провалился.

Маркиза мрачно молчала. Наконец она произнесла:

– Я, кажется, поняла, мой бедный Леон. Они выкрали его, думая таким образом одержать надо мной решительную победу. Но я клянусь, что отыщу его! Если они решились на такое, то, стало быть, придают важное значение его свидетельству. Герцог еще будет жалеть об этом.

Проходили дни, а Марсель все еще продолжал томиться в тюрьме, ожидая решающего опознания. Ему не раз было сказано, что его судьба всецело зависит от вдовы убитого герцога. Она была невольной свидетельницей убийства. Вдобавок она и прежде не раз видела испанца, так что с ее помощью истина будет наконец восстановлена.

Но герцогиня не торопилась. Втайне она нисколько не жалела о том, что стала вдовой. Она не любила своего супруга – довольно невзрачного и бесцветного человека. Не любила, несмотря на то, что он облагодетельствовал ее, сделав из танцовщицы герцогиней.

У нее, выступавшей на сцене под именем Фьоретти, всегда было много поклонников и обожателей. Некоторые – из числа именитых персон – продолжали посещать ее и тогда, когда она переселилась во дворец Рубимон.

И, между прочим, к числу ее поклонников принадлежал сам герцог де Бофор.

Власти тщетно пытались поймать убийцу герцога. Но теперь у них появилась слабая уверенность, что их многомесячная погоня увенчалась‑таки успехом. Они надеялись заслужить благодарность герцогини, а потому и послали за ней особого гонца.

И вот она соизволила покинуть свой дворец и, в сопровождении нескольких слуг, прибыть в Марсель.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I. ГЕРЦОГИНЯ РУБИМОН СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ

Мнимому испанцу приказали облачиться в купленный им плащ и шляпу и в этом наряде предстать перед герцогиней.

Увидев стройного и привлекательного молодого человека, герцогиня удивилась. Он был вовсе не испанцем, не тем злодеем, который убил ее супруга.

– Нет, господа! – Она покачала головой и развела руками. – Хоть вы, вероятно, и торжествовали, думая, что поймали убийцу, это вовсе не Пабло Варраба, хотя, быть может, плащ и шляпа принадлежали ему.

Чиновники были весьма разочарованы, услышав это из ее уст.

– Нет, господа, – заключила она, – вы продержали в тюрьме невинного человека.

– Благодарю вас, ваша светлость! – воскликнул в порыве благодарности Марсель. – Как вы понимаете, со мной поступили жестоко и несправедливо. Напрасно я старался уверить этих господ, что я вовсе не испанец, они ничего не хотели слушать. Единственной уликой в их глазах стали этот злополучный плащ и эта шляпа, которые куплены в лавке старьевщица. Слава вам, моя освободительница, и позвольте прикоснуться губами к вашей руке.

Герцогиня охотно протянула ему свою изящную маленькую ручку, и Марсель запечатлел на ней проникновенный поцелуй.

Ей очень понравился этот молодой человек, с его изысканными манерами и прекрасной речью. Она была хороша собой, и Марсель, в свою очередь, не сводил с нее глаз.

– Итак, вы свободны, сударь. Считаю, что мой долг – загладить причиненную вам несправедливость.

– Вы уже загладили ее своим появлением здесь, – галантно произнес Марсель. – Мне возвратили свободу, и я вполне удовлетворен.

– И вообще, я не могу понять, как вас могли принять за испанца Пабло Варрабу?! Только люди невежественные не сумели бы отличить француза от испанца! – возмущалась герцогиня. – Да еще, вдобавок к этому, столь долго томить невинного человека в тюрьме.

Чиновники и карабинеры были смущены. Они стали оправдывать свое неуместное рвение желанием поскорей изловить преступника, а более всего, сходством плаща и шляпы, которые, по их уверению, были точь–в-точь как у испанца.

– Ха, плащ и шляпа! Сами вы порядочные шляпы! – усмехнулась герцогиня. – Господин невинно пострадал из‑за вашего неуемного усердия. – Она томно вздохнула. – Придется мне заглаживать вину… Я приглашаю вас остановиться на несколько дней в моем дворце и только потом продолжить путь.

Марсель рассыпался в благодарностях. Разумеется, он с наслаждением принимает приглашение столь высокородной особы. Но он, прежде всего, должен возвратиться в гостиницу по весьма важным обстоятельствам личного характера.

– Но вы известите меня, когда освободитесь? – Герцогиня была настойчива.

– О, непременно! – заверил ее Марсель и чуть не со всех ног бросился в гостиницу.

Увы, Адриенны там не было. Ни содержатель гостиницы, ни его слуги не знали, куда она отправилась.

– Неужели она не оставила записку?

– Мы очень сожалеем, но госпожа долго–долго разыскивала вас, а потом уехала, не поставив нас в известность – куда.

Марсель был расстроен. Это был очередной удар судьбы.

Ему пришлось принять приглашение герцогини.

Дворец Рубимон был живописен и отличался роскошным убранством. Марсель был принят со всеми почестями, словно он, по крайней мере, был особой, приближенной ко двору. К нему были приставлены слуги, ловившие всякое его желание. Застолья сменялись поездками в горы и разного рода увеселениями.

Герцогиня старалась не отпускать Марселя от себя. Вскоре Марсель понял причину этого настойчивого внимания. Он пленил сердце герцогини. И хозяйка дворца ждала от него ответных действий.

Что делать? С одной стороны, Марселю льстило это внимание, эта настойчивость красивой и титулованной женщины. С другой же, он не мог ответить ей взаимностью – его сердце было занято.

Марсель ждал только удобного случая, чтобы объясниться. И вот случай наконец представился.

Герцогиня увлекла его в беседку, стоявшую на краю парка, – как видно, в надежде, что романтическая обстановка пробудит в госте сердечную чувствительность. Но то, что она услышала, стало для нее полной неожиданностью.

– Надеюсь, ваша светлость, что вы, с присущей вам отзывчивостью и щедростью, исполните мою просьбу.

– О, разумеется! – воскликнула герцогиня. – Просите, и я немедленно пойду вам навстречу.

– Дорогая герцогиня… – Марсель был несколько смущен, потому что понимал – его благодетельница сейчас получит чувствительный удар. Ее самолюбие – самолюбие красивой и богатой женщины – будет жестоко уязвлено. – К великому моему сожалению, я должен возвратиться в Париж, – продолжал Марсель. – Я буду вам чрезвычайно признателен, если вы дадите мне экипаж, который довезет меня до станции дилижансов…

– Ну нет! И не подумаю! – Герцогиня опешила. – Я не собираюсь отпустить вас так скоро. Мне приятно ваше присутствие здесь. И вообще, я желаю удержать вас здесь навсегда. Предлагаю вам место управляющего поместьем. Вы не пожалеете, – многозначительно добавила она и бросила на него томный взгляд.

Марсель был в растерянности. Он понял, что угодил в плен и что этот плен может стать бессрочным. Герцогиня не отпустит его добром и превратит его жизнь в сладостное рабство.

– Ваша светлость, – взмолился он. – Но мне, в самом деле, надо срочно отправляться в Париж…

Она не дала ему договорить.

– Что за срочность такая? – воскликнула герцогиня. – Богатая и красивая женщина предлагает вам союз. Неужели вы способны отвергнуть его? Что вас так тянет в Париж? Какая нужда? Доверьтесь мне, и я помогу вам исполнить все ваши желания. У меня в Париже есть высокопоставленные покровители и друзья. Есть они и в Версале. Достаточно одного моего слова, и ваше желание будет исполнено.

– Вы позволили мне довериться вам, – ответил Марсель, понимая, что сейчас нанесет герцогине еще один удар. – Я принужден сделать это. В Париже меня ждет невеста. Когда меня арестовали, она была в Марселе. Там я был насильно разлучен с ней. И теперь единственное мое желание – соединиться с ней. Вы – женщина, и очень хорошо можете понять меня, – добавил он, надеясь пробудить сочувствие.

– Как зовут вашу невесту? – неожиданно спросила герцогиня.

– Адриенна…

– И вы любите ее?

– Верно и непоколебимо.

Герцогиня была разочарована и не скрывала этого.

– Вы сильно огорчили меня, Марсель. Но я не из тех женщин, чьими желаниями можно пренебречь. Я намерена оставить вас здесь – для вашего же блага и для вашей пользы.

– Вы шутите, ваша светлость… Разве я снова угодил в тюрьму? – пробовал он превратить все в шутку.

– Нисколько не шучу, – проговорила герцогиня, насупив брови. – Вы не посмеете уехать отсюда, пока я не отпущу вас. Вы утверждаете, что должны уехать. А я говорю, что вы должны остаться! И поглядим – чья возьмет! – вызывающе закончила она.

Марсель все еще полагал, что герцогиня в конце концов отступится. Но, должно быть, хозяйка дворца решила любым способом соблазнить пленника.

Вечером, когда наконец он был отпущен и уединился в своих покоях, он услышал, как щелкнул замок, запиравший входную дверь. Дело принимало нешуточный оборот.

Но каким бы сладостным ни обещал стать этот плен, какие бы блага и удовольствия он ни сулил, Марсель был верен своей любви. Сердце его принадлежало Адриенне, только Адриенне. И что бы ни случилось, какие бы препятствия перед ним ни воздвигали, он все равно, рано или поздно, заключит Адриенну в свои объятия. По жизни его вели любовь и ненависть. Любовь к Адриенне и ненависть к герцогу Бофору. Марсель верил, что в конце концов в поединке между ним и герцогом победителем выйдет именно он.

Он спустился вниз, желая проверить, в самом ли деле его заперли. Нажав ручку входной двери, Марсель убедился, что она на замке. Был и другой выход – черный. Марсель зажег свечу и направился к нему. Но тот тоже был на замке.

Итак, он в плену. Что ж, герцогиня напрасно думает, что он покорится. Марсель подошел к ближайшему окну и отворил его. В эту самую минуту он услышал стук кареты, подкатившей к подъезду.

Тотчас набежали слуги с фонарями. Дверца кареты распахнулась и из нее, поддерживаемый с двух сторон лакеями, с трудом вышел человек, по–видимому раненый. Появилась герцогиня и радостно приветствовала его.

Приглядевшись, Марсель узнал гостя. Это был виконт де Марильяк, герцогский сторонник. Если виконт невзначай обнаружит его в замке, не миновать беды.

«Надо бежать отсюда нынче же ночью, – подумал Марсель. – Бежать во что бы то ни стало».

Однако во дворце с приездом виконта поднялась суета. Окна были освещены, слуги то и дело пробегали по двору. И ему пришлось очень долго выжидать, пока дворец не погрузился в сон.

В полночь Марсель услышал, как во входной двери повернулся ключ. На лестнице послышались осторожные шаги. Кто‑то шел к нему. Шаги приближались – легкие, уверенные.

Кто бы это мог быть? Марсель замер.

Наконец дверь его спальни неслышно отворилась, и на пороге показалась женская фигура. Герцогиня!

Неверными руками он зажег свечу.

Герцогиня была в роскошном ночном пеньюаре, ее порывистое дыхание говорило о том, что она возбуждена и взволнована. Она бросилась к нему, восклицая:

– Ты останешься! Я не отпущу тебя!

– Ваша светлость, я сказал вам правду. Меня ждет невеста, горячо любимое существо, моя Адриенна.

– Пусть ждет. Ты должен быть моим! – Грудь ее вздымалась. Она схватила его за руку, прижала его ладонь к своей высокой и упругой груди. – Слышишь? Мое сердце вот–вот вырвется наружу. Ты мой! Молю тебя – сжалься надо мной. Останься!

Герцогиня была прекрасна в своем страстном порыве. Волосы цвета воронова крыла рассыпались по плечам, огромные глаза сверкали. Марсель был тронут. Будь кто‑то другой на его месте, он бы наверняка не смог устоять. Но Марсель был непреклонен.

– Дорогая герцогиня, – задушевно сказал он, прижав свободную руку к собственной груди. – Поверьте, меня трогает ваш искренний порыв. Я склоняюсь перед вами. Но я люблю Адриенну и вернусь к ней, несмотря ни на какие преграды.

– Я люблю тебя… – прошептала герцогиня. – Я сделаю тебя счастливым и богатым.

– Я благодарен вам, ваша светлость, от всей души, но сердце мое принадлежит Адриенне.

Однако герцогиня, казалось, не слышала его. Она, как в горячечном бреду, твердила свое:

– Ты должен образумиться. Я предлагаю тебе все, что может сделать человека счастливым. Себя, свой дворец, свои богатства, свое имя. Любое твое желание станет законом для меня.

– Ваша светлость, неужели вы думаете, что я способен совершить гнусное предательство? Что я способен предать свою любовь ради богатства и знатности? Нет, я не таков, вы заблуждаетесь. И если вы способны ценить благородство, верность, чувство истинной любви, то отступитесь…

Но эта женщина совершенно обезумела. Она не хотела ничего слышать и не слышала. Страстная натура, она не привыкла к противодействию своим желаниям с чьей бы то ни было стороны. Она перешла к угрозам.

– Я убью тебя! – воскликнула герцогиня. – Ты не смеешь принадлежать другой и не будешь принадлежать. Я люблю тебя, и ты должен быть моим, слышишь? Завтра в это время я приду к тебе за ответом. Но берегись, если ты скажешь нет. Мой кинжал поразит тебя в то самое сердце, в котором угнездилась другая!

– Я вас не боюсь… – пробормотал он, хотя был ошеломлен этим напором.

– Да! Ты не должен меня бояться. Ты должен меня любить. Любить и только любить! – Казалось, она близка к помешательству. Она задыхалась, и рука ее, по–прежнему сжимавшая его руку, дрожала. – Теперь ты знаешь все, – проговорила герцогиня хрипло. – Выбирай же. Завтра я приду за ответом, и верю, что во дворце Рубимон наконец поселится счастье, равного которому не будет в этом мире. Желаю тебе спокойной ночи.

Рука ее разжалась. Герцогиня повернулась и с горящей свечкой в руке направилась к выходу. Дверь за ней захлопнулась, и Марсель остался один.

Нет, он не колебался, не раздумывал ни минуты. Он стал искать пути к бегству. Он слышал, как шаги герцогини затихли внизу, как повернулся ключ в замке.

«Эта женщина, эта воплощенная страсть – она опасна, – размышлял он. – И ее любовное безумие может и в самом деле плохо кончиться для меня. Нет, бежать, только бежать, бежать немедленно!»

Дворец спал. Марсель еще раз прислушался – царила полная тишина. Лишь где‑то в доме стрекотал сверчок да под ногами поскрипывал пол.

Марсель накинул плащ, нахлобучил шляпу и, осторожно ступая, вышел из комнаты. Он спустился в прихожую. Вынув из кармана короткий кинжал, вставил его в узкую щель возле дверной ручки, рассчитывая таким образом открыть дверь. Дерево затрещало, но замок не поддался.

Марсель удвоил усилия, стараясь между тем не производить шума. Задача была не из легких, но в конце концов он был вознагражден – дверь открылась. Марсель оказался в коридоре, который вел к парадному входу. Впереди его ждала еще одна дверь. Разумеется, она тоже оказалась на замке. Но сколько Марсель ни пытался поддеть язычок замка, ничего не получалось. Он выходил из себя, пытаясь открыть тяжелую резную дверь. Но все усилия были напрасны.

Тогда Марсель вспомнил о выходе в парк и направился к нему, почти неслышно ступая по ковровой дорожке. Он шел в полной темноте с протянутыми вперед руками, пытаясь на ощупь найти дверь. Наконец он нашарил ее. Марсель нашел ручку, нажал на нее. Но дверь не поддалась. Он опять попробовал орудовать кинжалом, но все было напрасно. Тяжело дыша, он стоял перед проклятой дверью в поисках выхода из положения или просто выхода.

Наконец он вспомнил, что однажды садовник герцогини провел его во дворец через подвальный ход, служивший для доставки дров, угля и припасов. Где‑то рядом находились ступени, которые вели в подвал. Осторожно ступая, Марсель двинулся вперед. Он шел, ощупывая ногами пол, пока не обнаружил первую ступеньку. Он начал спускаться. Потом ступеньки кончились, и сквозняк принес свежий воздух. И вот впереди матово проступило полукружие выхода. Он был свободен!

По своему обыкновению герцогиня проснулась поздно. Позвонив, она приказала вошедшему камердинеру справиться о здоровье и самочувствии дорогого гостя.

Спустя несколько минут камердинер возвратился. Вид у него был обескураженный.

– Ваша светлость, осмелюсь доложить. Комната господина Марселя пуста. Дверь настежь… Я опросил слуг – никто его не видел.

– Проклятье! – вскричала герцогиня в страшном гневе. – Седлайте коней, скачите в разные стороны! Его надо найти и вернуть!

Но Марселя и след простыл.

II. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МУШКЕТЕРА

Как мы помним, Виктор Делаборд, осушив бутылку бургундского, задремал прямо в кресле. Он был утомлен беспрерывной скачкой, всеми дорожными перипетиями, а потому выпитое подействовало на него прямо‑таки неотразимо. И сон его был очень крепок и глубок. Засыпая, он помнил, что его непременно разбудит паж Леон, когда придет время предстать перед маркизой, а потому ничего не опасался.

Вдруг дверь малой гостиной осторожно приоткрылась, и на пороге возник виконт де Марильяк. Виконт намеревался доложить герцогу Бофору о своих приключениях, а главное, о том, что незаконнорожденного уже нет в живых. Он вез бумагу, которая подтверждала это. Она была подписана комендантом Баньо генералом Миреноном.

Марильяк не случайно заглянул в малую гостиную. Он искал мушкетера, зная, что тот опередил его. И хотел каким‑нибудь образом обезвредить его, тем более что надеялся на помощь всесильного герцога Бофора.

Проходя мимо малой гостиной, он услышал могучий храп. Марильяк тотчас понял, что зверь, за которым он охотится, здесь. И спит мертвецким сном. Какая удача!

Убедившись, что его противник погружен в сон и для того, чтобы его разбудить, необходимо приложить усилия, виконт попятился из гостиной, вызвал своих слуг и приказал снести спящего прямо в кресле в свою карету.

Дело было сделано.

Виконт приказал отвезти своего обидчика в отдаленный дворец Венсенн, находившийся в двадцати лье от Парижа. Доверенный слуга получил письмо к кастеляну дворца и подробные наставления, как надлежит обойтись с пленником.

Карета в сопровождении срочно вызванных лейб–гвардейцев тронулась, лошади пошли вскачь.

Мушкетер продолжал храпеть как ни в чем не бывало.

В полночь карета с мушкетером достигла дворца. Пришлось долго звонить в колокол, прежде чем был опущен подъемный мост, и кортеж смог въехать внутрь.

Слуга предъявил письмо кастеляну. В записке содержалась просьба заточить мушкетера в одной из башен дворца, хорошо приспособленной для содержания заключенных.

– Вот вам ключ от круглой башни, – промолвил кастелян. – Поместите туда мушкетера и заприте входную решетку.

Виктор Делаборд все еще не просыпался, и его вместе с креслом подняли по узким ступеням и поместили под мрачными сводами.

– Богатырский сон, – заметил слуга, когда все было кончено. – Нам чертовски повезло. Если бы мушкетер проснулся, мы бы ни за что не сладили с ним. Он сущий дьявол, когда фехтует.

– Письмо может удовлетворить меня только частично, – спохватился кастелян. – Нужен приказ за подписью герцога де Бофора.

– Можете не беспокоиться, сударь, – заверил его слуга. – Приказ будет доставлен вам завтра же.

– Конечно, виконт – достаточно знатная персона и пользуется полным доверием герцога, – не унимался кастелян. – Но все же я прошу вас не медлить с приказом, иначе может разразиться большой скандал. Ведь это, как я понимаю, мушкетер короля.

– Совершенно верно, сударь, – ответил слуга и соврал, не моргнув глазом: – Он заточен по личному повелению его величества за неблаговидный поступок.

– Что ж, этот мушкетер так и будет спать в кресле? – удивился кастелян. – Там, в башне, есть достаточно удобное ложе. Положите мушкетера на него, если тот еще не проснулся.

– Совершенно верно, – всполошился слуга виконта. Он вспомнил, что его господин приказал ему вернуть кресло на место.

Они снова поднялись в башню. Сон мушкетера сделался тихим, он больше не храпел. Было видно, что он скоро проснется. Поэтому его с величайшей осторожностью перенесли на постель, торопливо заперли вход и отнесли кресло в карету.

Слуга торжествовал. Он без помех исполнил поручение своего господина и надеялся получить щедрое вознаграждение. Оставалось только доставить кресло обратно в малую гостиную. Слуга надеялся, что все обойдется благополучно.

Тем временем паж Леон метался по всему Версалю в поисках таинственно исчезнувшего мушкетера. Он совсем потерял голову. Это было похоже на волшебство. Уж не сказочный ли Мерлин замешан тут? Ведь мушкетер исчез вместе с креслом.

На всякий случай Леон решил устроить ночное бодрствование в малой гостиной. Он устроил наблюдательный пункт за портьерой и стал выжидать.

Вскоре дверь приоткрылась, и какой‑то человек осторожно внес кресло и поставил его на прежнее место.

– Стой! – воскликнул Леон, вынырнув из‑за портьеры. – Именем маркизы ты арестован!.. Э, да я тебя знаю! Ты служишь у виконта Марильяка.

– Прошу, не поднимай шума, – взмолился слуга. – Сейчас я тебе все объясню.

– Я жду. Но если ты солжешь, то будешь заточен в Бастилию. И твой господин тебя не выручит.

– Мушкетер был пьян, и мы отвезли его в Париж, прямиком в его дом.

Леон недоверчиво посмотрел на него. С какой это стати слуга Марильяка решил позаботиться о мушкетере? И вообще, на каком основании он это сделал?

– Я только исполнял приказ своего господина, – оправдывался слуга, вздымая вверх руки.

– Черт бы тебя побрал с твоим господином! – рассвирепел паж. – Убирайся прочь. Но помни, что истина все равно обнаружится. И тогда и тебе, и твоему господину несдобровать.

«Как бы не так, – мысленно ухмыльнулся слуга, поспешно затворяя дверь малой гостиной. – То‑то будет смеху, когда виконт узнает от меня, как было дело».

Виконт, действительно, изрядно посмеялся, когда узнал, как проходила операция и чем она закончилась. Он похвалил слугу за исполнительность и находчивость и вручил ему кошелек с золотыми.

– Можешь ничего не опасаться, – заверил он слугу. – Но чтобы тебя не вызвали на допрос, ты должен на некоторое время исчезнуть. Езжай в мое имение Аменьи и будь там до тех пор, пока я не дам тебе знать, что ты можешь возвратиться.

В то самое время, когда кресло было водворено на свое место и паж Леон объяснялся со слугой виконта, Виктор Делаборд наконец проснулся в своей камере. Проснулся освеженный, бодрый, готовый действовать.

Но что это? Куда он попал? Округлившимися глазами мушкетер смотрел по сторонам. Слабый свет проникал сквозь узкие бойницы. Он лежал на смятой постели. Возле нее стояли низкий круглый стол и две табуретки.

Он пружинисто вскочил и начал осматриваться.

Что за дьявольщина? Как он оказался в крепостной башне? Вчера, помнится, он был в малой гостиной, его должна была принять маркиза. А потом он должен был предстать перед королем. Как же так? Он заснул во дворце, а проснулся в крепости. Тут не обошлось без вмешательства нечистой силы.

Мушкетер кинулся к выходу и стал изо всех сил колотить в дверь. Казалось, только этого и ждали. Лязгнул засов, дверь отворилась, и перед Виктором возник кастелян.

– Объяснитесь, сударь! – накинулся на него мушкетер. – Куда я попал? Как я здесь оказался?

– Вы во дворце Венсенн. Я его кастелян. Прошу вас, сударь, следовать за мной. Вас ожидает завтрак.

– Но вы не ответили, каким образом я очутился здесь?

– Вас привезли в экипаже.

– Кто?

– Пожалуйте за стол. После завтрака я все вам расскажу.

Кастелян привел его в гостиную, обставленную мебелью из мореного дуба. Две молодые хорошенькие служанки внесли блюда с едой. Его принимали как знатного гостя.

Мушкетер жадно набросился на еду – он успел изрядно проголодаться, и ему было не до расспросов. Но насытившись, Делаборд возобновил свои расспросы.

– Мне кажется, со мной сыграли скверную шутку. Я должен был отдать маркизе де Помпадур отчет о моей поездке в Тулон и ждал приема в малой гостиной…

– Наверное, вы крепко заснули, сударь, – с улыбкой предположил кастелян.

– Да, но меня должен был разбудить паж Леон! – негодующе воскликнул мушкетер. – И вдруг я оказываюсь во дворце Венсенн. Кто же привез меня сюда?

– Вас привезли сюда по распоряжению виконта де Марильяка, который сослался на приказ герцога де Бофора…

Мушкетер в бешенстве вскочил со стула. Лицо его побагровело.

– Так вот кто устроил это! – воскликнул он. – Клянусь, этот чертов виконт дорого заплатит мне! Теперь я не буду столь великодушен. Я насажу его на шпагу, как рябчика на вертел!

– По–видимому, вы очень крепко спали, – уже без улыбки сказал кастелян.

– А приказ? Вы получили приказ герцога?

– Слуга виконта обещал доставить его утром. Но пока он не появлялся.

– И не появится, – мрачно заверил его мушкетер. – Знает, шельма, что его ждет. – И он положил руку на эфес шпаги. – А вы, сударь, помогите мне выбраться отсюда. Я обязан быть в Версале.

– Но приказ… – заикнулся было кастелян.

– Уверяю вас, вы его не дождетесь.

III. ГНЕВ ГЕРЦОГИНИ РУБИМОН

Марсель шел всю ночь. К утру он добрался до небольшого села, где и решил немного передохнуть. Кроме того, ему надо было обзавестись конем, чтобы одолеть дальнюю дорогу.

Поторговавшись, он купил коня у зажиточного арендатора. У него же оказались седло и сбруя. И Марсель, сев на коня, снова пустился в дорогу.

Вечером он въехал в небольшой городок. Решив заночевать здесь, Марсель нашел постоялый двор, спешился и приказал подбежавшему слуге отвести коня в стойло и задать ему корму. А сам обратился к хозяину с просьбой отвести ему комнату для ночлега. Он мечтал выспаться после полной тревог бессонной ночи.

Ужин здесь подавали в общем зале, служившем трактиром для проезжающих и жителей городка. Войдя туда, Марсель застыл на пороге, и сердце его учащенно забилось. «Не может быть, – подумал он. – Неужели это Адриенна?»

За столом спиной к нему сидела она – его Адриенна! Прихотливый случай устроил так, что оба они в одно время оказались в этом трактире.

– Адриенна… – позвал он приглушенным голосом.

Девушка обернулась и с радостным криком бросилась к нему на шею.

– Боже мой, какое счастье! – вскрикнула она. – Мы снова вместе!

Рассказам их не было конца. Еще бы! Оба за эти дни пережили столько, что иным и не снилось.

– Теперь нам надо поскорей добраться до Парижа, – сказал Марсель. – Надо найти там Виктора Делаборда и дать знать маркизе о том, что с нами произошло. Мне известно, что моя судьба весьма заботит ее. Думаю, что она благословит наш брак.

Пока они наперебой делились своими переживаниями и строили планы, в городок въехала кавалькада, в середине которой на горячем вороном коне скакала герцогиня Рубимон.

Когда ей донесли, что комната Марселя пуста, герцогиня приказала снарядить за ним погоню. Не довольствуясь этим, она сама отправилась в дорогу во главе небольшого отряда своих слуг. Герцогиня была полна решимости во что бы то ни стало вернуть Марселя во дворец, и, если надо будет, употребить для этого силу. Она рассуждала, что беглец не мог уйти далеко, а потому ей без особого труда удастся настигнуть его. Так оно и получилось.

Прежде всего, герцогиня решила заглянуть в трактир – пристанище путников. Но для того, чтобы удостовериться, там ли ее вероломный возлюбленный, она сначала осторожно приникла к окну.

Внутри трактир был освещен висящей под потолком масляной лампой, при свете которой можно было хорошо рассмотреть всех посетителей, сидевших за столами.

Так и есть! Беглец был там. Но рядом с ним сидела юная красавица, и они о чем‑то оживленно беседовали.

Кровь бросилась в голову герцогини. Он нашел ее. Это, несомненно, она – разлучница, соперница! Наивный! Он просто не знает, с кем имеет дело. Уж если она, герцогиня Рубимон, чего‑нибудь пожелает, то нет в мире такой силы, которая могла бы воспрепятствовать ей. Еще никто и никогда не вставал поперек ее пути. А тот, которому вздумалось это сделать, был напрочь сметен ею либо дорого платил за свою самонадеянность.

Недолго думая, она подозвала своего дворецкого и, указав на счастливую пару за столом, сказала:

– Этих двоих мы должны захватить и доставить в мой дворец. Надо подумать, как это сделать без лишнего шума.

– Полагаю, ваша светлость, что прежде всего надо их как‑нибудь разъединить. Попросите хозяина под каким‑нибудь предлогом пригласить молодого человека к вам в комнату. А мы тем временем вызовем девицу во двор и заставим ее сесть в карету.

– Прекрасно! Так мы и сделаем, – одобрила герцогиня. – Ступай и предупреди слуг. А я пойду поговорю с хозяином.

Завидев сталь знатную особу, почтившую своим присутствием его заведение, хозяин постоялого двора склонился в поклоне.

– Что будет угодно вашей светлости?

– Вижу, вы меня знаете? – приветливо улыбнулась герцогиня.

– Кто же в округе не знает могущественную и прекрасную герцогиню Рубимон? – рассыпался в комплиментах хозяин. – Я чрезвычайно польщен и счастлив, что могу услужить вашей светлости.

– Прежде всего, мне нужна самая лучшая комната.

– Она ваша.

– Теперь вот что. В трактире за столом сидит пара красивых молодых людей. Пойдите и пригласите молодого человека в мою комнату. А я тем временем поднимусь туда. Скажите ему, что его требуют к себе по чрезвычайно важному делу. Но ни в коем случае не говорите – кто. Не дай вам Бог назвать мое имя. Ни словом, ни взглядом не намекните, что я здесь. Да и слугам своим накажите, чтобы не проговорились.

Хозяин немедленно отправился выполнять поручение знатной гостьи. Он подошел к Марселю и, наклонившись, сказал ему вполголоса:

– Прошу прощения, сударь, но не соблаговолите ли пойти со мной для важного разговора… Сударыня, не извольте беспокоиться, ваш кавалер скоро вернется.

Марсель вышел из‑за стола, велев Адриенне никуда не отлучаться.

– Итак, я слушаю вас, – сказал Марсель, когда они вышли в прихожую.

– Вас просит подняться к ней одна особа, которая имеет сообщить вам нечто очень важное, касающееся устройства ваших дел в Париже.

Марсель несказанно удивился. Он был заинтригован. Какая‑то особа в этом захолустье извещена о его делах в Париже. Он сгорал от любопытства.

– Укажите же мне, где найти эту особу.

– Поднимитесь на второй этаж, – ответил хозяин. – И постучите в первую же дверь справа.

Марсель не стал медлить. Почти бегом он поднялся по лестнице и постучал в указанную дверь. Женский голос пригласил: «Войдите».

Ничего не подозревая, Марсель толкнул дверь. Каково же было его удивление, когда он увидел перед собой герцогиню Рубимон.

– Как! Это вы позвали меня сюда?

– Да. Ты нанес мне нестерпимое оскорбление и должен сполна расплатиться за него. – Тон герцогини не предвещал ничего хорошего. – Как ты посмел бежать от меня? Бежать ночью, как вор. От той, которая полюбила тебя всем сердцем и бросила к твоим ногам не только свою женскую честь, свое достоинство знатной дамы, но и все свое состояние?!

– Простите меня, герцогиня. Взываю к вашему великодушию, – взмолился Марсель. – Я открыл вам свое сердце, исповедался перед вами. Верность должна быть ценима любой женщиной и особенно такой, как ваша светлость. Я верен своей невесте, своей Адриенне. Счастливый случай соединил нас. Позвольте же нам продолжать свой путь.

Но герцогиня была непреклонна.

– Ты открыл мне свое сердце, но и я открыла тебе свое. И не намерена отступаться. Ты должен быть моим и будешь моим!

Страсть ослепила эту женщину. Она шла напролом к своему счастью. Она не желала отступать и уступать. Марсель видел перед собой фурию, готовую ради него на все.

– В таком случае я ухожу, – решительно объявил Марсель. – Внизу меня ожидает Адриенна. Насилие не ведет к любви, но, напротив, порождает ненависть. Неужели вы хотите, чтобы я вас возненавидел?

– Ничего такого не будет, – спокойно произнесла герцогиня. – К тому же я распорядилась – и Адриенны внизу уже нет.

– Не может быть! – воскликнул Марсель. – Неужели вы так жестоки?

– Иди – и ты убедишься. Все равно тебе придется вернуться ко мне, – насмешливо проговорила герцогиня. – Ты убедишься, что я – твоя судьба. Иди.

– Никогда! – вскричал Марсель и как одержимый выскочил из комнаты.

Он бегом спустился в трактир. За столом никого не было.

– Где девушка, которая сидела со мной? – срывающимся голосом спросил он служанку, хлопотавшую за стойкой.

– Ее позвали, и она больше не вернулась, – удивленно ответила та.

Марсель как безумный выбежал во двор.

– Адриенна! – звал он возлюбленную. – Адриенна!

Никто не отзывался.

Снова и снова звал Марсель Адриенну, бегая вокруг дома. Все было бесполезно.

«Адриенна похищена! – озарило его вдруг. – Это дело рук герцогини. Я призову ее к ответу!»

Марсель вихрем взлетел наверх и стал бешено колотить в дверь комнаты, где еще недавно объяснялся с коварной герцогиней.

Неужели она не хочет открывать? Боится? А может быть, за дверью никого нет?

Он бегом спустился вниз и оказался лицом к лицу с хозяином трактира.

– Что с вами, молодой человек? На вас лица нет, – как ни в чем не бывало осведомился он.

– Я ищу герцогиню Рубимон. Где герцогиня? Где моя Адриенна, моя невеста?

– Очень сожалею, но ее светлость несколько минут тому назад покинула наше заведение вместе со своими слугами. Мне показалось, что в свите герцогини была и та, которую вы называете Адриенной. Очевидно, она согласилась погостить во дворце ее светлости.

– О, коварная! – воскликнул Марсель. – Но я сумею отомстить… Пусть поскорее выведут моего коня!

– Неужели вы собираетесь покинуть наше гостеприимное заведение, – притворно огорчился хозяин. Плут отлично понимал, что за драма разыгралась на его глазах. – Обождите лучше до утра. Во дворе ночь, легко сломать себе шею.

Но Марсель отмахнулся. Слуга вывел из конюшни его коня. Он вскочил на него и дал шпоры. Конь взвился и пошел галопом.

IV. СНОВА В БАШНЕ

Кастелян Венсеннского дворца обошелся с мушкетером весьма учтиво и даже пообещал предоставить ему экипаж для возвращения в Париж.

– Однако я не советую вам торопиться с возвращением. Все равно время потеряно и с ним потеряна возможность поквитаться с теми, кто сыграл с вами злую шутку. Я настоятельно рекомендую вам подождать здесь, пока доставят приказ. Его обещал привезти сам виконт Марильяк. У вас есть возможность встретиться с ним лицом к лицу. Для этого вы должны подняться в башню. И как только он приедет, я дам ему ключ, и он окажется с вами один на один. Если же вы исчезнете до получения приказа, то очень сильно подведете меня. Я буду лишен должности.

Кастелян внушал ему симпатию. Это был седовласый мужчина почтенного возраста, должно быть бывавший в переделках – лицо его пересекал шрам от сабельного удара.

Виктору не хотелось подвергать его неприятностям. И он согласился остаться на положении узника.

Между тем его отсутствия хватились. Паж маркизы и ее свита сбились с ног, разыскивая мушкетера.

Но более всего расстроилась возлюбленная Виктора Делаборда, Роза–Клодина Гранд, предвкушавшая встречу с ним после долгой разлуки. Она узнала о загадочном исчезновении своего любовника от кузена Леона. Он сообщил ей о том, что мушкетер стал жертвой заговора, в центре которого был герцог Бофор, что Виктора вероломно похитили и увезли, спрятав неизвестно где. Маркиза приказала справиться в Бастилии, но там его не оказалось.

Наконец каким‑то образом Леону стало известно, что мушкетер находится в Венсенне. Он было собрался отправиться туда, но в это самое время его госпожа предприняла срочную поездку в Лувр, и пажу, как водится, пришлось сопровождать маркизу.

Роза–Клодина отличалась характером решительным и смелым, несмотря на хрупкость и изящество своего сложения. Эти черты характера развил в ней Виктор. Они нежно любили друг друга и мужественно переносили все невзгоды, выпавшие на долю мушкетера.

Узнав о том, что ее возлюбленный находится в Венсенне, и предположив, что он подвергается там дурному обращению, она наняла экипаж и отправилась во дворец.

Но как проникнуть туда?

Случай пришел ей на помощь. У подъемного моста она увидела девушку, судя по всему, одних с ней лет. Та, видимо, дожидалась, когда опустят мост.

Увидев Розу, девушка обратилась к ней:

– Вы тоже во дворец? У вас там кто‑то есть?

Роза открылась ей с той доверчивостью, которая вообще свойственна девушкам ее лет, испытывающим вдобавок удары судьбы в сердечных делах.

Ее новую знакомую звали Ниной. Она оказалась дочерью самого кастеляна. Это была редкая удача. И Роза решила воспользоваться ею.

– Знаете ли вы пажа Леона маркизы де Помпадур? – спросила она Нину.

– О, это превосходный молодой человек, – отозвалась ее новая знакомая.

– Так вот, это мой кузен. И мы озабочены судьбой мушкетера Виктора Делаборда. Он, как нам удалось узнать, находится в вашем дворце.

– Совершенно верно, – подтвердила Нина. – Он хотел было бежать отсюда, но отец убедил его не делать этого, так как своим поступком он причинит ему непоправимый вред. И мушкетер, как благородный человек, остался. Он достоин вашей любви, дорогая Роза, – заключила Нина, в голосе которой послышалась легкая зависть.

– Помогите же мне увидеться с ним, – умоляющим голосом произнесла Роза.

– Увы, это почти невозможно, – вздохнула Нина. – Ключ от башни находится у отца, а он очень строг, когда дело касается службы.

Видя непритворное огорчение Розы, дочь кастеляна на мгновение задумалась. Похоже, она размышляла над тем, как помочь той, к которой она с самого начала испытывала глубокую симпатию. А кроме того, существовал маленький секрет, о котором Роза просто не могла знать. Нина тайно вздыхала по Леону. И ее новая подруга могла поспособствовать их сближению.

– Напишите ему записку, – наконец решилась Нина, – а я найду способ ее передать.

– И не только передать, но и получить для меня ответ.

– Само собой разумеется.

Роза быстро набросала письмо своему возлюбленному. Она писала, что глубоко огорчена невозможностью увидеться с ним, что Леону удалось узнать его местонахождение и он будет освобожден, а те, кто похитил его, понесут наказание.

– Я провожу вас в садик. Придется немного подождать. Но все будет в порядке, – заверила ее Нина.

Она проводила свою новую подругу в сад. Это было живописное место с небольшим водоемом, в котором плавали рыбы и черепахи, с клумбами, в красных розах. Певчие дрозды, облюбовавшие сад, заливались на разные голоса.

Нина усадила девушку на скамью и, пообещав скоро вернуться, исчезла.

Нина знала, что в этот самый час ее отец обычно спит и что ключи от башни, где заперт мушкетер, висят за дверью его спальни. Стараясь ступать неслышно, она подкралась к двери и прислушалась. Так и есть! Из‑за двери доносился громкий храп.

Она знала, что дневной сон отца обычно крепок, а потому смело проникла в спальню. Ставни были закрыты, и дневной свет едва пробивался в комнату. Но и этого ей было достаточно, чтобы увидеть связку ключей, неслышно снять ее и выскользнуть вон.

Нина стрелой поднялась по ступенькам, ведущим в круглую башню, дрожащей рукой отперла входную решетку.

В этот самый миг Виктор пружинисто вскочил со своего ложа. Лязг открываемого замка напомнил ему, что сейчас должен показаться его враг – виконт де Марильяк. Он выхватил шпагу из ножен и встал в позицию.

Каково же было его удивление, когда перед ним возникла хорошенькая девушка. Вид у нее был несколько смущенный.

– Я готовился к поединку, – галантно произнес мушкетер, убирая шпагу. – Но вижу, что мне уготован поединок другого рода. Какая, однако, приятная неожиданность!

– Сударь, прошу простить меня, но время не терпит. Я принесла вам послание. Вы должны как можно быстрей дать ответ, чтобы я отнесла его. Если меня застигнут здесь, мне придется плохо.

– Не беспокойтесь, я не задержу вас, – заверил ее мушкетер и жадно углубился в чтение.

Затем он взял перо и быстро набросал ответ.

«Моя бесценная Роза, мой прекрасный благоуханный цветок! Я счастлив, узнав, что ты озабочена моей судьбой и одновременно несчастлив, потому что не могу обнять тебя. Виконт Марильяк, воспользовавшись моей усталостью после бешеной скачки, погрузившей меня в крепкий сон, приказал своим людям привезти меня сюда. Но я верю, что скоро буду свободен и отомщен. И смогу, наконец, заключить тебя в свои объятия.

Твой Виктор Делаборд».

Нина выхватила у него из рук письмо, и, сказав: «Мужайтесь! Свобода близка», – исчезла за дверью.

Она поспела в самый раз. Отец только что проснулся и потягивался на своем ложе. Увидев дочь, он удивился.

– Что случилось, дитя мое?

– Ничего особенного, папенька. Я только хотела узнать, как тебе спалось? – нашлась Нина.

– Без сновидений, как обычно. Дневной сон, как известно, прекрасно освежает меня, – ответил ничего не подозревающий старик. – Вот я сейчас оденусь, и мы отправимся в трапезную.

Воспользовавшись тем, что отец на минуту отвернулся, Нина повесила ключи на место. И затем торопливо произнесла:

– Ты иди без меня.

– Ты куда‑то спешишь? – удивился кастелян.

– Я должна проводить подружку…

– Новое дело. Кто к тебе пожаловал?

– Ты ее не знаешь. Но не беспокойся, я скоро вернусь.

И чмокнув отца в щеку, Нина побежала к ожидавшей ее Розе.

– Ведь правда я недолго? – воскликнула она, опустившись на скамью и вынимая письмо мушкетера из‑за корсажа. – Мне очень повезло! Отец так ничего и не заметил.

– Какая радость! – Роза захлопала в ладоши, прочитав письмо своего возлюбленного. – Он знает, что мы его не покинем! – И без перехода предложила: – Давай будем говорить друг другу «ты». Ты, дорогая Нина, оказала мне бесценную услугу, и я не останусь у тебя в долгу.

Девушки обнялись. А потом Нина, зардевшись от смущения, призналась своей новой подруге, что неравнодушна к ее кузену.

– Он будет рад услышать это, – промолвила Роза. – Но не только от меня. Лучше всего, если ты скажешь ему это сама. Девушки сами должны завоевывать свое счастье.

– О, милая Роза, я буду рада увидеться с Леоном. Но как это сделать? Боюсь, отец не отпустит меня.

– Неужели ты не можешь придумать какой‑нибудь благовидный предлог? – удивилась Роза. – Так не бывает. Я скажу ему, что ты приедешь в Версаль. Думаю, он будет рад.

Они расстались. Экипаж повез Розу обратно в Париж. А Нина неторопливо направилась в трапезную. Дорогой она обдумывала, под каким предлогом отпроситься у отца. Так ничего особенного и не придумав, она подсела к отцу и вкрадчивым голосом произнесла:

– Дорогой папенька, я прослышала, что старый лесничий Блан отправляется завтра в Версаль. Не позволишь ли ты и мне поехать с ним?

– Что тебе там делать, дитя мое? – поморщился кастелян.

– Там так красиво. Быть может, мне повезет, и я увижу короля на прогулке.

– А Блан? Согласится ли он взять тебя с собой?

– Он давно предлагал мне поехать с ним. Ведь ему каждую неделю приходится ездить туда с докладом и за распоряжениями.

– Ну ладно, езжай, – нехотя согласился старик. – С Бланом я могу тебя отпустить. Он человек надежный.

– Я знала, папенька, что ты согласишься! – И Нина снова обняла отца. – Ты у меня такой добрый и покладистый.

Рано утром повозка лесничего, запряженная сильной лошадью, подкатила ко дворцу. Принаряженная Нина села рядом с Бланом, он щелкнул кнутом, и лошадь легко взяла с места.

Дорога была сравнительно недолгой. Блан назначил час возвращения, и каждый направился своей дорогой.

Сказать по правде, Нину меньше всего интересовали красоты Версаля, его живописные ухоженные сады. Она жаждала встречи с Леоном, а потому прямиком направилась во дворец. Ей удалось благополучно миновать стражников в пышных мундирах – Нине был известен неохраняемый запасной ход. Но в коридорах она заблудилась.

Навстречу ей попался камердинер.

– Что вам угодно, мадемуазель? – довольно нелюбезно проговорил он. – Что вы здесь плутаете?

– Я ищу пажа Леона по важному делу.

– Он поздно возвратился из поездки со своей госпожой, а потому вы вряд ли сможете его увидеть. Скорей всего, он спит.

– Но как же мне его повидать?

Вид у Нины был такой растерянный, а она сама такой хорошенькой, что камердинер сжалился и посоветовал:

– Ступайте прямо и постучите в первую дверь. Там вы найдете дворецкого. А уж он скажет вам, где найти пажа.

Она так и поступила. Дверь отворилась, и какова была ее радость, когда вместо дворецкого она увидела самого Леона. От неожиданности Нина в первое мгновение не могла произнести ни слова. Леон же с улыбкой глядел на нее. Кузина рассказала ему все, и он ждал этого визита.

– Добро пожаловать, Нина. Давненько мы с вами не видались, – нарушил он неловкое молчание. – Рад вас видеть. Да что это мы церемонимся? Ведь вы с Розой подружились и даже перешли на «ты». Подружимся и мы? – сказал он.

Нина зарделась и кивнула, не в силах преодолеть смущение. Она могла только мечтать об этом.

Леон, видя смущение девушки и втайне любуясь ею, провел ее в малую гостиную, где им никто не мог помешать и где так неудачно завершилась эпопея мушкетера Виктора Делаборда.

– Вот отсюда, – заметил Леон, – похитили нашего мушкетера. Он что‑нибудь просил передать?

– Он ждет, когда вы приедете за ним. Он не захотел подводить моего отца и потому остался. И сказал, что не собирается пешком идти в Версаль.

Леон усмехнулся.

– Разумеется, дорога неблизкая. Но никто и не заставит его совершать столь дальнюю пешую прогулку. Скажу вам совершенно доверительно. Завтра сама моя госпожа, маркиза де Помпадур, собирается нанести визит во дворец Венсенн и увезти с собой мушкетера. Для него это будет не только великая честь, но и знак доверия. Тогда и мы с вами… с тобой увидимся снова. Скажу откровенно, мне бы хотелось встречаться с тобой как можно чаще.

Нина стала пунцовой от удовольствия. Она услышала то, что втайне мечтала услышать. Все обернулось так, как она и не могла ожидать. Язык отказывался повиноваться ей, но наконец она все‑таки произнесла, с трудом подбирая слова:

– Это мое самое сокровенное желание… Могла ли я надеяться… что оно так скоро осуществится…

– Все сокровенные желания рано или поздно исполняются, – весело произнес Леон. – Вот и твое исполнилось. А если бы оно было сильней, то и исполнилось бы скорей.

Нине казалось, что у нее за спиной выросли крылья, когда она впорхнула в повозку. Она попросила старого лесничего погонять лошадь. Ей не терпелось сообщить отцу о предстоящем визите маркизы. И хоть Леон сообщил ей эту новость под секретом, она не удержалась и сказала об этом отцу.

– Вот видишь, папенька, я не зря съездила в Версаль! – С этими словами она ворвалась в кабинет отца.

– Что, дитя мое, случилось? Какая польза от твоей поездки? – Кастелян улыбнулся. Он ожидал, что дочь похвастает тем, что увидела какую‑нибудь высокопоставленную особу, может, даже самого короля. Но то, что он услышал, поневоле взволновало его.

– Завтра к нам пожалует сама маркиза! – выпалила Нина.

– Что ты говоришь? Не может быть! Ах, Боже мой, надо все приготовить, чтобы не ударить лицом в грязь. Ах, ах, ах…

И продолжая ахать, кастелян кинулся вон, дабы отдать соответствующие распоряжения, все вычистить, убрать, привести в порядок. Служанке он приказал приготовить свой парадный мундир, а Нине надеть самое красивое платье. Словом, во дворце поднялась суматоха, какая обычно предшествует приезду важной особы.

Наконец под вечер сторож, дежуривший на въездной башне, ударил в колокол. Кастелян в парадном мундире выстроил всю прислугу перед дворцом и бормотал про себя приветственную речь. Нина замерла с букетом роскошных роз.

Карета маркизы подкатила к строю встречающих. Леон и дворецкий помогли ей сойти. Старый кастелян приготовился было держать речь, но маркиза потрепала его по плечу и с покровительственной улыбкой сказала:

– Я все знаю и все слышала, друг мой. Я вами довольна.

Нина от застенчивости не могла произнести ни слова. Она протянула маркизе букет и низко склонилась в поклоне.

– Какая хорошенькая мордашка! – Маркиза взяла Нину за подбородок, притянула к себе и спросила: – Сколько же тебе лет, милочка?

– Семнадцать, – одними губами прошептала Нина.

– Пора выдать тебя замуж. Ты создана для счастья. Ты чья?

– Это моя дочь, милостивая госпожа, – вмешался кастелян.

– Так–так. Я постараюсь найти ей достойного жениха, – бросила маркиза.

Кастелян, очень довольный, поклонился. Его примеру последовала дочь.

– Я собираюсь провести у вас эту ночь, – сообщила маркиза. – Есть ли у вас подготовленные покои?

– Как не быть, милостивая госпожа. Вы окажете нам великую честь. Все готово к вашему приезду.

– Прекрасно! А теперь приведите сюда мушкетера Виктора Делаборда.

– Сию минуту, – пробормотал кастелян. И засеменил ко входу в башню.

Нина его сопровождала.

– Ты, папенька, должен благодарить меня, – выговаривала она, очень довольная. – Если б не я, маркиза нагрянула бы как снег на голову и застала бы тебя врасплох.

– Да–да, доченька, ты оказала мне великую услугу…

– Теперь ты должен почаще отпускать меня в Версаль. Видишь, это послужило нашему благу.

– Ты права, дитя мое, я не буду тебе препятствовать, – кивнул головой кастелян.

Нине этого и надо было.

– А этот мушкетер, как видно, важная птица, – продолжал бормотать кастелян, поднимаясь по ступенькам. – Раз сама маркиза собственной персоной пожаловала за ним.

Он отпер дверь и вошел в круглое помещение башни. Мушкетер пошел ему навстречу. Завидев Нину, он улыбнулся и приложил руку к сердцу.

– Господин мушкетер! – с важным видом произнес кастелян. – Должен вам объявить, что во дворец пожаловала маркиза де Помпадур и требует вас к себе.

– Ага! – торжествующе воскликнул мушкетер. – Дождались! Погодите, не то еще будет.

И не дожидаясь, пока кастелян и Нина последуют за ним, Виктор кинулся вниз по лестнице. Внизу его встретил Леон.

– Маркиза в своих покоях, – сообщил он. – Приказано проводить вас к ней… Ну и задали же вы нам жару! – смеясь, продолжал он. – В самый, можно сказать, ответственный момент хватились, – а вас нет.

– Я уже знаю. Это все проделки герцога и его сторонника виконта Марильяка, – проворчал мушкетер. – Теперь этот шаркун заплатит мне сполна за свою подлость.

Леон пропустил его вперед, последовал за ним и закрыл дверь.

– О, доблестный мушкетер, мой незадачливый курьер! – Маркиза была настроена весьма благодушно. – Мне доставит удовольствие выслушать ваш рассказ, а лучше сказать, ваше оправдание.

Мушкетер поцеловал ей руку. Он был несколько смущен.

– Моя великодушная госпожа, поверьте мне, я не виноват в том, что случилось. После многочасовой скачки я еле держался на ногах и уснул прямо в кресле. Виноват, конечно. Но я был уверен, что Леон разбудит меня, когда придет время отчитаться перед вами.

– Полно, забудем об этом! – нетерпеливо перебила его маркиза. – Итак, вы были в Тулоне. Там же оказался и виконт Марильяк, курьер герцога. Как же случилось, что он смог опередить вас?

– Его слуга подрезал жилы моему коню. Эта гнусность позволила виконту прибыть в Баньо прежде меня. Но он ничего не выиграл, оттого что прибыл туда несколькими часами раньше меня…

И он подробно рассказал маркизе о трагедии беглецов, о гибели всех, кто находился в баркасе, включая ребенка.

– Но виконт не видел того, что видел я, – сказал мушкетер.

Маркиза вопросительно подняла брови.

– Что же вы видели, мой доблестный мушкетер?

– Следы. Они свидетельствовали о том, что кому‑то из беглецов удалось спастись. А так как тела утонувших прибило к берегу, то из этого можно сделать кое–какие выводы.

– Говорите же, говорите!

– Дело в том, госпожа, что тело Марселя не было найдено. И я уверен, что виденные мною следы, которые вели за дюны, принадлежали ему и его невесте. Марсель спасся. Рано или поздно он даст о себе знать. По счастью, ни виконт, ни герцог об этом не ведают. Виконт привез с собой письменный доклад генерала Миренона, в котором тот официально извещает герцога о гибели Марселя.

– То, что вы узнали, необходимо сохранить в строжайшей тайне, – предупредила его маркиза. – Пусть об этом не знает никто, кроме нас, – я имею в виду вашу убежденность, что Марсель Сорбон спасся.

– Само собой разумеется! Я намерен продолжать поиски Марселя. И уверен, рано или поздно он будет представлен вам… Одного только никак не могу понять, – продолжал мушкетер. – Каким образом виконту удалось прибыть в Версаль прежде меня. Ведь я проучил его на поединке. Мог бы его проткнуть насквозь, но ограничился тем, что проколол ему щеку…

– Наше великодушие порой оборачивается против нас же самих, – заметила маркиза. – Теперь вам придется остерегаться виконта. Он вероломен и мстителен.

– Я его не боюсь, – самонадеянно заверил маркизу Виктор.

– Напрасно, – осадила его она. – Он пользуется покровительством герцога и многих других знатных особ. А в его вероломстве и подлости вы могли убедиться на собственном опыте. Я сильно опасаюсь, что он не успокоится и найдет случай навредить вам.

– В следующий раз и я найду способ, – мрачно отозвался мушкетер. – Ему не будет пощады, могу вас заверить.

– Во всяком случае, рекомендую вам оставаться в этом дворце. По–моему, здесь вы будете в большей безопасности, нежели где бы то ни было.

– Но виконту известно, что я тут, – пожал плечами Виктор. – И он наверняка предпримет попытку добраться до меня. Тем более что его доверенный слуга сообщил кастеляну, что приказ о моем задержании за подписью герцога будет доставлен во дворец.

– И все‑таки… – сказала маркиза. – И все‑таки оставайтесь пока здесь, вдалеке от Парижа. Со временем я найду способ переправить вас в безопасное место. Ваши услуги мне еще понадобятся.

– Благодарю вас, всемилостивейшая госпожа. Я готов служить вам до последнего дыхания.

V. ПОХИЩЕНИЕ АДРИЕННЫ

Адриенна не успела ни вскрикнуть, ни позвать, на помощь. Два дюжих лакея схватили ее в охапку, рука третьего зажала ей рот. Все это произошло быстро и незаметно – ночь надежно укрыла похитителей.

Ее внесли в карету и посадили на сиденье. Дверцы захлопнулись. Властный женский голос приказал:

– Не пытайтесь сопротивляться. Звать на помощь бесполезно. Вам не сделают ничего дурного, если вы будете вести себя спокойно.

Карета покатила по дороге.

Адриенна зашептала молитву:

– Святая Дева, всемилостивейшая заступница, помоги и защити, сохрани и помилуй моего Марселя… Сжальтесь надо мной, кто бы вы ни были, – проговорила она наконец. – Кто вы и куда меня везете?

– Еще не время открывать вам карты. Когда мы окажемся на месте, вы все узнаете, – сурово ответила женщина. Ее тон, жесткий и непреклонный, отрезал возможность дальнейших расспросов. Но Адриенна пересилила страх.

– Что вы сделали с Марселем? Какова его участь?

Женщина издала легкий смешок.

– Марселя? Вы и в самом деле боитесь за него?

– Очень, – вырвалось у Адриенны. – Больше, чем за себя!

– Вы любите Марселя? – прямо спросила женщина.

– О да! – воскликнула Адриенна. – Больше жизни!

Женщина промолчала. Казалось, она пребывала в задумчивости. Наконец она промолвила:

– Успокойтесь. С ним все в порядке, ему не причинят вреда.

– Но нас разлучили, разлучили! – простонала Адриенна. – Сжальтесь над нами! Ведь мы любим друг друга. Помогите нам соединиться. Кто бы вы ни были, мы будем вечно молить Бога за вас.

– Ни слова больше! – сердито оборвала ее женщина. – Молчите!

Адриенна замолкла. Она дрожала всем телом и не могла унять эту дрожь. Страх сковывал ее все сильней. Она поняла, что незнакомка не расположена отвечать на ее вопросы до конца их таинственной поездки, что лучше ее не раздражать. Но что с ней будет, как похитители намерены поступить?

В неверном свете занимавшегося рассвета Адриенна наконец могла различить черты незнакомки, сидевшей напротив. Это была статная женщина в богатом платье, с лицом суровым и властным. Да, она была хороша собой. Но это была жестокая красота.

Когда наступил рассвет, карета въехала в ворота дворца. Это был дворец Рубимон. Карета подкатила к подъезду. Лакеи с двух сторон распахнули дверцы. Женщина сказала:

– Мы прибыли. Выходите и ступайте за мной.

Судя по тому, сколько прислуги окружило карету, владелица дворца была очень знатной особой. И Адриенна успокоилась, видя то почтение, которое оказывалось хозяйке, и уже без страха последовала за нею.

К ней то и дело обращались за приказаниями, называя ее «ваша светлость» и «госпожа герцогиня», и она отдавала отрывистые команды: «Подготовьте красную комнату… Завтрак через полчаса… Не тревожьте меня больше…»

– Позовите дуэнью, – распорядилась она под конец.

Женщина средних лет поспешно приблизилась к герцогине.

– Вот, Мари, доверяю твоему попечению эту девушку. Позаботься о том, чтобы она была хорошо устроена в красной комнате и чтобы ее как следует накормили и напоили.

– Не беспокойтесь, госпожа, все будет сделано, – заверила ее служанка.

Как только владелица дворца покинула комнату, в которой оставили Адриенну, бедная девушка засыпала Мари вопросами.

– Не волнуйтесь, милочка, здесь вам будет спокойно, – заверила ее Мари. – Наша госпожа герцогиня Рубимон строга, но справедлива и великодушна.

Как ни допытывалась бедная Адриенна, что означает ее неожиданное похищение, какие могут быть счеты к ней у герцогини Рубимон, служанка только пожимала плечами. Было видно, что она и в самом деле ни о чем таком не осведомлена.

Проведя в мучительных размышлениях несколько часов, Адриенна упала на постель и забылась коротким тревожным сном.

Скрип открываемой двери заставил ее проснуться. На пороге показалась сама герцогиня. На этот раз она была в богато расшитом восточном халате, украшенном каббалистическими знаками.

Адриенна мгновенно вскочила. Слезы брызнули у нее из глаз.

– Что вы собираетесь со мной сделать? Я не причинила вам никакого зла! – восклицала она сквозь слезы.

– Успокойтесь. Я не собираюсь сделать вам ничего плохого…

– Вы уже сделали! – Адриенна не дала ей договорить. – Вы, богатая, высокородная дама, разлучили меня с любимым. За что?

Герцогиня, судя по всему, была смущена. Она некоторое время молчала, а потом призналась:

– Я еще не решила, что делать с вами… с тобой. Во всяком случае, здесь, в моем дворце, тебе не угрожает никакая опасность.

– Но я не мыслю себя без Марселя, – возразила Адриенна. – Что с ним? Неужели вы схватили его, чтобы выдать? Неужели вы готовы подвергнуть его новым страданиям в каторжной тюрьме? Я не могу этому поверить! Ваше происхождение, ваш громкий титул обязывают вас быть великодушной. Мы не можем жить друг без друга. Ради меня Марсель готов претерпеть любые муки, как и я ради него.

– Вот как?! – В глазах герцогини отразилось нечто вроде зависти, смешанной со страданием. – Твой возлюбленный бежал из тюрьмы?

– Да, – ответила простодушная до глупости Адриенна. – Он чудом спасся во время шторма. И провидение явило такое же чудо, соединив нас.

– А каково полное имя Марселя? – продолжала свой допрос герцогиня.

– Марсель Сорбон.

Доверчивость девушки также была бесхитростна до глупости. Она вдруг поверила, что столь знатная дама не может причинить зла ни ей, ни Марселю. И если ей рассказать откровенно обо всех страданиях, которые им пришлось претерпеть, то она станет покровительствовать влюбленным. И Адриенна, не задумываясь о возможных последствиях, поведала герцогине, кто такой Марсель, рассказала, что он внебрачный сын короля Франции, отчего и стал жертвой преследования со стороны родного дяди, герцога де Бофора, рассказала, как он был заточен в тюрьму без какой‑либо вины с его стороны.

Эта повесть о злоключениях Марселя как будто тронула герцогиню. Незаконный сын короля Людовика. Судьба жестоко преследовала его. Судьбу же олицетворял герцог Бофор. Ее с ним связывали отношения почти что дружеские. Но…

– Не волнуйся, девушка, – произнесла герцогиня наконец. – Я не собираюсь выдавать твоего Марселя.

– Но вы поможете нам соединиться? – с надеждой в голосе молвила Адриенна. – Я верю в ваше великодушие. Помогите же нам!

Она упала на колени и протянула руки к герцогине. Но эта мольба, столь красноречивая и искренняя, не тронула ее. Она отодвинулась от Адриенны и жестко произнесла:

– Я не собираюсь отдавать Марселя кому бы то ни было. В том числе и тебе. Ты должна отказаться от него, слышишь?

Адриенна поняла не сразу. Она с недоумением смотрела на герцогиню. Как? Отказаться от Марселя? Почему? И кто из них провинился – она или Марсель? Да и как может она отказаться от Марселя, если они уже стали единым существом? И что вообще значит – отказаться от любви? Мыслимое ли это дело? Адриенна на мгновение опешила – столь неожиданным и диким показалось ей это предложение. Потом она вскочила, и из ее уст полился поток слов:

– Никогда! Слышите вы – никогда я не откажусь от Марселя. Отказаться от него, значит, отказаться и от самой себя. Это просто невозможно. Нас может разлучить только смерть!

– Не воображаешь ли ты, что можешь составить счастье Марселя? – жестко произнесла герцогиня. – Если так, то ты жестоко заблуждаешься, и я должна развеять твое заблуждение. Ему нужна не слабая и смазливая девица вроде тебя, а сильная, могущественная и богатая спутница жизни. Та, которая могла бы вместе с ним противостоять его ненавистнику герцогу Бофору. А что можешь ты? Какую пользу ты можешь принести ему? Можешь ли ты стать ему опорой? Спросила ли ты себя обо всем этом, когда вцепилась в него?

Ошеломленная Адриенна слушала ее, раскрыв рот. Никогда ничего подобного ей не приходило в голову. Она любила, любила, ни о чем не задумываясь, как может любить юное существо, сердце которого чисто и свободно от каких бы то ни было расчетов. Но, быть может, герцогиня действительно права, и Марселю нужна сильная опора в его борьбе с таким могущественным врагом, каким был герцог Бофор?

Видя, что ее слова посеяли в Адриенне сомнение, герцогиня добавила:

– Мне кажется, ты поняла. Марсель не пара тебе, а ты не пара ему. И если ты в самом деле любишь его, то должна отказаться от него во имя блага Марселя. Не заграждай ему пути к славе и истинной свободе.

Герцогиня повернулась и пошла к двери. У порога она обернулась и заявила:

– Советую тебе как следует подумать над тем, что ты услышала от меня. У тебя будет достаточно времени для этого.

Дверь захлопнулась.

Адриенна закрыла лицо руками и окаменела. Она пыталась осмыслить услышанное, но это было выше ее сил. Неудержимый поток слез хлынул из глаз. Она упала на постель в полном изнеможении. Как быть? Хватит ли ей стойкости пережить очередное испытание?

Адриенна поняла наконец, что герцогиня хочет во что бы то ни стало разлучить их, что у нее собственные виды на Марселя и она полна решимости добиться своего. Адриенна не сомневалась, что эта сильная и властная женщина ради достижения своей цели способна на все. И что в поединке с герцогиней она вряд ли выйдет победительницей.

С другой же стороны, она ни за что не откажется от Марселя. Ни за что и никогда! Она достаточно ясно высказала это герцогине. Как и свою готовность претерпеть любые мучения ради Марселя.

И тут Адриенна впервые задала себе вопрос: а что сам‑то Марсель? До этого у нее не возникало никаких сомнений в его верности. Теперь же она задумалась, устоит ли ее любимый перед искушением богатством и знатностью? Останется ли он верен ей, Адриенне, как был верен прежде, во всех испытаниях, которым его подвергала жизнь?

Если устоит, то он, несомненно, устремится на поиски своей Адриенны. И ей остается только с нетерпением ждать своего избавителя. Ждать и надеяться. Рано или поздно Марсель отыщет ее, чтобы освободить из плена. Ведь он наверняка догадался, куда ее увезли.

Он успел рассказать ей, что тоже оказался пленником герцогини. Она выручила его из одной тюрьмы, чтобы потом заточить в другую – в свою. Да, герцогиня преследует единственную цель – непременно разлучить их для того, чтобы овладеть Марселем. Но этого не будет никогда. Никогда!

Слезы Адриенны высохли. Теперь она была полна решимости быть стойкой. И противостоять всем проискам герцогини.

Она поднялась и подошла к окну. За окном таинственно темнели деревья и чудилось какое‑то движение. Вот в разрывах облаков показалась луна, и все, точно по волшебству, преобразилось. Какая‑то ночная птица порхнула перед глазами, затем раздалась заливистая трель.

Новая мысль пришла ей в голову – мысль о побеге. Но стоит ли? Не лучше набраться терпения и ждать?

До нее доносились чьи‑то голоса, конское ржание. Потом все мало–помалу стало затихать – дворец погружался в сон. И скоро тишина ночи объяла все вокруг.

Адриенна стояла неподвижно, облокотившись о подоконник. Она словно бы заново переживала все случившееся. Ни один звук не тревожил тишину.

Но вот до слуха девушки донесся отдаленный конский топот. Адриенна насторожилась и стала прислушиваться. Сердце ее учащенно забилось, надежда вспыхнула с новой силой. Не Марсель ли это скачет, чтобы освободить ее из золоченой клетки?

Стук копыт становился все явственней. Но кто мог спешить во дворец ночной порой? Какая срочная надобность могла заставить всадника пуститься в опасную скачку?

Адриенна высунулась из окна и напрягла зрение и слух.

Вот всадник совсем близко, вот он подъехал к воротам. Вот спешился и ведет коня в поводу. Да, это он, Марсель!

Адриенне захотелось закричать от охватившего ее восторга. Но она только сжала губы. Вытащив платок, она стала размахивать им. Нельзя поднимать шум. Крик может разбудить обитателей дворца – это понимали оба.

Марсель приблизился и, сложив ладони рупором, прошептал:

– Любимая, спускайся ко мне. Все располагает к бегству.

Адриенна отрицательно помотала головой.

– Все двери на замке, – шепотом сообщила она. – А тут слишком высоко.

Увы, Марселю было хорошо известно, что спуститься из верхних окон без лестницы вниз – невозможно. Он сам был пленником верхнего этажа.

– Придется набраться терпения, – сказал Марсель. – Утром я потребую у герцогини, чтобы она освободила тебя. И мы продолжим свой путь в Париж.

Марсель направился к конюшне и стал будить конюха. Наконец тот с недовольным видом отворил ворота, принял от Марселя коня и завел его в стойло. А сам Марсель не стал будить слуг, поднялся на сеновал, улегся, не раздеваясь, на душистую подстилку и почти тотчас же заснул мертвым сном.

Он проснулся с первыми лучами зари. Спустившись вниз и отряхнув одежду, он постучал в комнату дворецкого. Тот еще спал. Марсель постучал еще раз. Наконец дверь приоткрылась и из нее высунулась заспанная голова.

– Ах, это вы? – Дворецкий закончил свой вопрос протяжным зевком. – Что вам угодно?

– Доложите обо мне ее светлости.

– Вы с ума сошли! Герцогиня изволит почивать! – Дворецкий от возмущения даже подпрыгнул. – Наберитесь терпения! Всему свое время.

– Ладно! В таком случае, как только герцогиня проснется, доложите, что я здесь. А пока отведите мне комнату, в которой я мог бы дождаться аудиенции.

Дворецкий, все еще зевая, провел его в одну из комнат нижнего этажа и оставил одного.

Марсель задумался, как поступить дальше. Он понимал, что ни покорные просьбы, ни угрозы не смогут подействовать на герцогиню. Да и мог ли он угрожать столь именитой особе, – он, беглый каторжник, вынужденный скрывать свое имя.

Увы, Марселю не было известно ни то, что приказом маркизы ему была дарована свобода, ни то, наконец, что герцогине открыты и его истинное имя, и его происхождение, и все перипетии его нелегкой жизни.

Он понимал, что ему предстоит бурное объяснение. Ему была хорошо известна властность и непреклонность герцогини. И он ломал голову над тем, как заставить ее уступить, какими доводами сломить ее упорство. На минуту он пожалел было, что не воспользовался ночной порой, чтобы каким‑нибудь способом взломать замки у дверей, ведущих в комнату Адриенны, и освободить ее. Но у него на этот раз не было даже кинжала. Да и вообще не было никакого оружия.

Во дворце мало–помалу закипала жизнь. Слуги засновали по комнатам, занимаясь уборкой, готовясь к выходу своей госпожи.

О том, что она наконец пробудилась, оповестила ее горничная. В постель торопливо пронесли утренний завтрак. Туда же, в спальню, просеменил дворецкий с докладом. Первым делом он сообщил своей госпоже о прибытии Марселя.

Герцогиня довольно усмехнулась.

– Я знала, что в самом скором времени он явится сюда. Слишком велика и лакома приманка. Он не мог ее миновать. – Она хлопнула в ладоши, и на зов явилась камеристка. – Помоги мне одеться. Я хочу сегодня быть особенно обольстительной, – заявила она. – Пусть молодой человек оценит, кого на кого он собирается менять.

Камеристка и горничная вдвоем начали одевать и прихорашивать свою госпожу. Сначала в ход пошли всевозможные кремы и притирания, омолодившие кожу и сделавшие ее упругой. Не обошлось и без благовоний. Легкое и нарядное платье из китайского шелка рельефно обрисовывало стройную фигуру бывшей танцовщицы, выгодно подчеркивая ее прелести.

Герцогиня самодовольно оглядела себя в большом зеркале и осталась удовлетворенной.

– Ну, что вы скажете? – обратилась она к служанкам.

– Королева! Настоящая королева! – воскликнули они в один голос, восхищенно всплеснув руками.

– То‑то же! Пригласите этого молодого человека в гостиную. Я сейчас к нему выйду.

Она вышла к Марселю, шурша шелками. Он вскочил и уставился на нее. Ему показалось, что перед ним возникло сказочное видение, сама царица Семирамида. Он глядел на герцогиню широко раскрыв глаза, словно бы не узнавая ее.

Она тотчас оценила произведенное впечатление и торжествующе произнесла:

– Поздравляю вас, молодой человек. Вы все‑таки явились под мой кров. Я, как вы помните, предсказывала это. Добро пожаловать!

В первое мгновение Марсель не нашелся, что и ответить. Наконец он поборол смущение и сказал:

– Благодарю вас за приглашение, ваша светлость. Но я вынужден был приехать. И вам прекрасно известна причина, которая вынудила меня вернуться туда, где меня насильно удерживали и где сейчас насильно удерживают мою невесту.

– Не думаете ли вы, что я стану удерживать эту ничем не блистающую девицу – ни красотой, ни умом, ни еще какими‑нибудь достоинствами, – произнесла герцогиня насмешливо. – Должна вам сказать, что среди моих служанок немало столь же смазливых.

– Надеюсь на ваше благоразумие. В противном случае мне пришлось бы прибегнуть к помощи властей.

Ироническая улыбка заиграла на губах герцогини. Она подошла к Марселю и положила ему руку на плечо. Рука благоухала, она была изящна и легка.

– Друг мой, ваши речи звучат слишком опрометчиво. Вы, кажется, забыли, что вас разыскивают власти Тулона, забыли, что вы беглец и подлежите аресту и выдаче. А когда вы попадете в руки коменданта Баньо и окажетесь во власти герцога Бофора, вам уже не удастся спастись.

Марсель похолодел. Он ждал чего угодно, но только не разоблачения. Откуда герцогине стала известна его тайна?! Что она собирается предпринять? Ведь отныне он всецело в ее власти.

– Мне, Селестине Рубимон, не представит труда оповестить герцога Бофора о том, какая лакомая дичь попала в мои сети, – продолжала герцогиня все с той же насмешливостью. – Тем более что нас связывают дружеские отношения. Он почтет это за большой подарок. Но я великодушна и предлагаю вам выбор. Выбор между мной и этой жалкой девицей, которую вы называете своей невестой. Вы молоды, предприимчивы, энергичны и красивы, а потому заслуживаете лучшей доли, чем та, на которую вы себя обрекли. Я предлагаю вам союз. С моей помощью вы станете богаты и независимы. И рука герцога вас не достанет. Итак, выбирайте.

– Я люблю Адриенну, – не очень уверенно ответил Марсель. – А потому вынужден отвергнуть ваше предложение, как оно ни лестно. Если бы вам, ваша светлость, удалось вложить мне в грудь другое сердце, свободное от любви, то я, без сомнения, избрал бы вас. Так что, напрасны все попытки разлучить нас.

Герцогиня вспыхнула. Она топнула ногой и прошипела:

– Ваша Адриенна пробудет здесь до той поры, пока вы не образумитесь и не измените своего безрассудного решения.

– Но я уже сказал, что не изменю его даже под страхом смерти! – воскликнул Марсель. Он понял, что ему предстоит жестокий поединок, где сила вовсе не на его стороне.

– Ваша Адриенна только тогда получит свободу, когда вы объявите, что отказываетесь от нее, – стояла на своем герцогиня.

Коса нашла на камень.

– Требую выдать ее мне! – Марсель решил не отступать, хотя понимал всю невыгодность своего положения. Он мог вывести эту властную женщину из себя, и тогда последствия были бы непредсказуемы.

Герцогиня запросто могла осуществить свою угрозу, приказав своим слугам связать его и выдать коменданту Баньо. А может, и самому герцогу Бофору. На сей раз он не уйдет живым из рук герцога – в этом не приходилось сомневаться.

Но он не мог наступить себе на горло, не мог предать свою любовь. Все его естество восставало против этого.

– Ваша преданность похвальна, – изрекла герцогиня вкрадчивым голосом. – Такая женщина, как я, в состоянии ее оценить. Но ведь, строго говоря, это не более чем каприз. Ну что вы нашли в этой девице? В ней нет ни чарующей красоты, ни обаяния. Она не знатна и не богата. Я совершенно уверена, что через некоторое время вас постигнет глубокое разочарование. И вы будете спрашивать себя: ну что я в ней нашел?.. Откажитесь от нее, пока не поздно. Ведь вам предстоит единоборство не с кем‑нибудь, а с самим герцогом Бофором. И в этом единоборстве вам нужна очень сильная союзница. Такая, как я.

– Вы ошибаетесь, герцогиня. Я не нуждаюсь в союзнице для того, чтобы противостоять кому бы то ни было, в том числе и Бофору.

– Что ж, в таком случае вы станете жертвой собственных заблуждений, – с сожалением произнесла герцогиня. – И падете от руки герцога – заверяю вас в этом. Разумеется, ваше мужество похвально, равно как и желание обойтись своими силами в единоборстве с сильным врагом. Мне, впрочем, известны ваши достоинства, и я ценю их по заслугам. В союзе со мной вы достигли бы немыслимых вершин. Но мне кажется, что вы недооцениваете своего врага, его могущества и его коварства. А он способен на все!

– Я это знаю, ваша светлость. И все‑таки я отказываюсь от чьей бы то ни было помощи.

– Боюсь, вам придется пожалеть об этом.

– Никогда!

– Гордый ответ. Неужели же вы откажетесь и от руки, протянутой мною?

– Если из‑за этого мне придется отказаться от моей Адриенны, то вынужден буду отказаться и от вашей руки.

– Хочу еще раз повторить, – раздраженно промолвила герцогиня. – Не будьте таким упрямцем. Положите на чашу весов мои знатность, богатство, могущество, великосветские связи, а на другую чашу – худородную девицу с ее сомнительными прелестями. Не надо и гадать, кто перевесит. Наконец, если я буду на вашей стороне в поединке с Бофором, вы, без всякого сомнения, выиграете его.

– Я полон решимости без посторонней помощи повергнуть его ниц. Уверяю вас, час моего торжества пробьет.

– Что ж, мне остается только повторить то, что я уже сказала прежде, – мстительно проговорила герцогиня. – Адриенна останется во дворце Рубимон. Пленницей либо заложницей, что вам больше по вкусу.

– Не доводите меня до крайности! – воскликнул Марсель. – Верните мне Адриенну.

– Ни за что! Только на тех условиях, которые были предложены. – С этими словами герцогиня повернулась и направилась к двери. На пороге она остановилась и спросила глухим голосам: – Ну что, вы по–прежнему настаиваете на своем? Впрочем, я не тороплю вас с ответом, – поправила она себя. – Обдумайте все, что я сказала. Я даю вам время. Если вы будете мыслить ясно, то примете мое предложение.

Марсель был тверд как скала. Его ответ был неизменен:

– Нет, герцогиня, я никогда не приму ваших условий.

– Вы раскаетесь. В таком случае Адриенны вам не видать.

И, шурша шелками, герцогиня величественно выплыла из гостиной, оставив Марселя в замешательстве.

«Что делать? – думал он. – Как действовать наверняка? Как вызволить Адриенну?»

VI. РУКА БОФОРА

Виконт де Марильяк был приглашен на званый обед. И в назначенный час он появился в салоне, разряженный и надушенный, как дама из великосветского общества.

Стол был сервирован с подобающей пышностью. Лакеи сновали вокруг стола, разнося изысканные блюда. Гурманы, собравшиеся здесь, не ели, а отведывали и вкушали.

Виконт рассеянно глядел по сторонам, отодвигая от себя блюда одно за другим, едва ковырнув их вилкой. Случайно взгляд его заметил за окном нечто, приковавшее внимание. Он встрепенулся.

– Что ты там увидел? – наперебой спрашивали его приятели. – Бьемся об заклад – какую‑нибудь красотку!

– Пардон, господа, но я вынужден ненадолго покинуть вас. Совсем ненадолго.

Он подошел к распорядителю и вполголоса попросил его о чем‑то, указывая глазами на улицу. Там в это время брел человек, смахивавший на бродягу, с испитым, давно не бритым лицом, в потертом сюртуке, в залоснившихся панталонах и стоптанных башмаках. Из‑под его старой шляпы свешивались космы, в которых было уже немало седых нитей. Лицо, изборожденное морщинами, свидетельствовало о жизненных бурях, изрядно потрепавших его владельца. На устах его играла грустно–ироническая усмешка.

Марильяк возвратился на свое место, а распорядитель вышел на улицу.

– Виконт, признайтесь, какую красотку вы успели высмотреть на бульваре? – подтрунивали над ним сотрапезники. А один из них провозгласил: – Не красотку, а сокровище!

– По крайней мере, неограненный алмаз, который в искусных и умелых руках может превратиться в бриллиант чистой воды, – ответил Марильяк ему в тон. – Впрочем, я вовсе не намерен таить от вас это сокровище. Не далее как через несколько минут оно будет представлено вам.

Это сообщение произвело возбуждение среди сидевших за столом. Какой же сюрприз приготовил им виконт де Марильяк? Все знали его как выдумщика, знали, что находчивость виконта весьма ценил герцог Бофор, равно как и его изворотливость и услужливость.

Каково же было всеобщее удивление, когда распорядитель подвел к столу изможденного человека, смахивавшего на бродягу.

Он снял свою мятую грязную шляпу и с растерянностью смотрел на мужскую компанию, разглядывавшую его с удивлением, смешанным с брезгливостью.

– Так это и есть ваш неограненный алмаз? – осведомился один из собутыльников.

Марильяк, не отвечая, обратился к вошедшему:

– Разве вы меня уже не узнаете, Нарцисс? А ведь я беседовал с вами не однажды.

– Кажется, я начинаю вспоминать, сударь, – пробормотал оборванец. – Прошу простить меня, но память, увы, то и дело подводит меня.

– Итак, господа, вот то сокровище, которое я обещал продемонстрировать вам. Его зовут Нарцисс Рамо… Садитесь же, Нарцисс, и приступайте к трапезе! – И Марильяк подвинул бедняге блюдо с жареными перепелами.

– Простите меня, сударь, но я не ем дичи: мне не нравится ее запах.

– Боже мой, какая тонкая чувствительность! – хихикнул виконт. – Вы слышали, господа? Нарцисс Рамо не ест дичи! Что же такое вам по вкусу? Пулярки, индейки?

– Отнюдь нет, – с достоинством ответил оборванец. – Все это могут позволить себе такие господа, как вы, у которых тугая мошна и столь же тугие животы и напудренные мозги, украшенные вашими гербами, и…

– Он потешается над нами! – раздались голоса. – Виконт, избавьте нас от своего сокровища!

– Дайте же ему договорить. Это становится занятным, – неожиданно потребовал один из гостей. – Господин Нарцисс, продолжайте. И вот вам бутылка доброго вина для вдохновения.

– Неужели вы способны облегчить ваши кошельки ради таких, как я? – Нарцисс насмешливо уставился на сотрапезников. – Но мой желудок не приучен к деликатесам, а вино заменяет мне вода из уличного фонтана. В то время как ваш напиток способствует подагре…

– Браво, Нарцисс! Продолжайте в том же духе. Вы нас забавляете. Неограненный алмаз! – раздались возгласы.

– Вы правы, господа, – серьезно ответил Нарцисс. – Если бы меня в свое время огранили, мне бы не было цены. Из меня вышел бы несравненный музыкант, скрипач–виртуоз, да… А теперешняя моя жизнь – что о ней говорить… – И он махнул рукой. – Это грязь, нищета и запустение, горе и страдания. Я вконец опустился. То же ожидает и вас, сытые и самодовольные господа, когда ваш кошелек опустеет, когда слуги разбегутся, когда кредиторы отберут у вас последнее и выгонят вас из дома. Рано или поздно, но вы вспомните мои слова – на земле царствуют страдание, горе и нищета… Но довольно об этом. Были ли вы в опере? На последнем представлении?

Разразился смех. Но виконт с серьезной миной произнес:

– Перед вами, господа, истинный ценитель и знаток музыки, так что смех ваш в данном случае неуместен.

– Виконт прав, – подтвердил Нарцисс. – Если бы не горестные обстоятельства, то я восседал бы сейчас за пюпитром с нотами и играл бы божественную музыку.

– Знаете, господа, о каких горестных обстоятельствах идет речь? – подхватил виконт, обведя глазами сидящих за столом. – Сейчас я вас просвещу. От Нарцисса сбежала жена.

При этих словах Нарцисс смутился и повернулся, чтобы уйти, но виконт удержал его.

– Останьтесь, сударь, ведь вы не знаете, о чем я собираюсь вести речь. Да и, кроме того, у меня есть к вам важный разговор.

– Я могу остаться только с тем условием, что вы не станете вмешиваться в мои личные дела, – с мрачным выражением лица согласился наконец Нарцисс.

– Он прав, – поддержал его один из гостей. – Кому охота бередить старую рану, выслушивая толки о сбежавшей жене!

– Пожалуй, я все‑таки уйду. – Нарцисс направился было к выходу, но виконт снова удержал его.

– Послушайте, Нарцисс, во дворе стоит мой экипаж. Я хочу пригласить вас на прогулку.

– Но у меня нет никакого желания кататься в вашем экипаже. И к тому же я занят…

– И все‑таки позвольте сопроводить вас, – настаивал виконт. – Прощайте, господа, – обратился он к своим сотрапезникам. – Должен вам заметить, что этот Нарцисс куда более важная особа, чем вы можете предположить по его внешнему виду. На днях вы услышите о нем и наверняка будете удивлены. Могу поручиться, чем хотите.

И Марильяк бросился вслед за Нарциссом, торопливо направлявшимся к выходу. Виконт подвел его к своей карете и предупредительно распахнул дверцу.

Его слуга с недоумением глядел на спутника своего господина. Таких субъектов не бывало в окружении виконта. Вдобавок он так обходителен с этим оборванцем. Но ничего не поделаешь. Не подав виду, что он удивлен, слуга взгромоздился на запятки, и карета двинулась вперед.

Спутник виконта полагал, что поездка будет недолгой и, главное, что Марильяк объяснит ее цель. Но виконт молчал, а карета катила и катила. И тогда Нарцисс стал проявлять признаки нетерпения.

– Куда вы меня везете, сударь? И с какою целью? – спросил он.

– Ах, любезнейший, вы можете не беспокоиться. Мы совершаем длительную прогулку. Разве вы испытываете какие‑либо неудобства? – осведомился виконт.

Нарцисс вынужден был признать, что нет, не испытывает.

– Вот видите, – назидательно произнес Марильяк. – Я просто стараюсь доставить вам удовольствие.

На самом деле у него был далеко идущий замысел, который был бы наверняка встречен с одобрением его покровителем герцогом Бофором.

Он приказал кучеру ехать в Версаль, но – не спеша. С таким расчетом, чтобы прибыть туда с наступлением темноты. Он решил доставить в Версаль бывшего мужа всемогущей маркизы, чтобы потом продемонстрировать его во всем «блеске» нищеты. Виконт заранее потирал руки. Это будет непоправимый удар по маркизе и ее сторонникам.

Всю дорогу Марильяк занимал Нарцисса разговорами, усыпляя его внимание. Наконец ему пришлось признаться, что они направляются в Версаль, где очень знатный господин желает не только познакомиться с ним, но и побеседовать о музыкальных формах и стилях, в чем, как он слышал, Нарцисс был великий знаток. И заверил его, что та же карета доставит его обратно в Париж.

Версаль тонул во мраке, когда экипаж остановился у дворца герцога де Бофора. Дверцы кареты распахнулись, и виконт с Нарциссом, настороженно разглядывавшим роскошный фасад, стали подниматься по лестнице, направляясь в покои хозяина дворца.

Герцогская челядь с недоумением разглядывала спутника виконта. Но поскольку им было известно, что Марильяк – доверенное лицо герцога, они не препятствовали странной паре достичь приемной их господина.

Виконт вошел первым, оставив Нарцисса дожидаться.

– Добро пожаловать, виконт, – приветствовал его Бофор. – Сказать по правде, меня несколько удивило ваше появление. Мне было известно, что вы в Париже.

– Я и был в Париже, ваша светлость. Но явиться к вам в столь неурочный час заставило меня необычное обстоятельство. Я привез вам редкую, можно даже сказать, редчайшую птицу. Мне представился счастливый случай изловить ее на Больших Бульварах, и я не преминул доставить ее вам.

Герцог вопросительно взглянул на него. На его лице возникло любопытство.

– Кто же это? Мушкетер? – наконец спросил он.

Марильяк ухмыльнулся.

– Отнюдь нет. Мушкетер упрятан в Венсенне.

– Вы интригуете меня, виконт.

– Вы позволите ввести его?

Герцог нетерпеливо кивнул. Виконт тотчас исчез за дверью и ввел Нарцисса.

Герцог удивленно вскинул брови при виде оборванца. Ничего подобного он не мог ожидать.

– Позвольте, виконт, кто это?

– Господин сам назовет себя.

– Нарцисс Рамо, к вашим услугам.

Герцог чуть ли не подскочил от удивления. Как? Этот бродяга был когда‑то мужем маркизы де Помпадур? Превосходно! Впрочем, почему был? Он им и остался – ведь маркиза не разведена с ним. И он имел на нее бесспорные права. Он мог потребовать у нее разделить с ним супружеское ложе. Он мог потребовать наказать ее за неверность, за осквернение этого ложа. Словом, он как полноправный супруг маркизы мог очень многое.

С тех пор как супруга исчезла из его более чем скромной квартирки, сбежав неизвестно куда и неизвестно с кем, с тех пор как он прекратил поиски, будучи уверен, что они бесполезны, жизнь потеряла для него всякий смысл. Ведь он любил ее, любил преданно и нежно. И Нарцисс стал постепенно опускаться, пока не оказался на самом дне.

«Экая удача, – подумал герцог, все еще продолжая разглядывать неожиданного посетителя. – С помощью этого господина мне удастся прихлопнуть маркизу как муху… Ай да Марильяк! Действительно изловил редкостную птицу».

– Я очень хочу помочь вам, господин Рамо, – наконец произнес герцог. – Можете мне поверить, что это мое желание совершенно искреннее. – И в доказательство герцог прижал руку к сердцу, что должно было убедить Нарцисса, что этот надменный вельможа в самом деле хочет принять участие в его судьбе. – Прошу вас изложить без стеснения все ваши желания и нужды.

– Я люблю музыку, ваша светлость, – пробормотал изумленный таким приемом Нарцисс. – Прежде я любил играть на скрипке. Это было мое призвание…

– Так в чем же дело? – с удивлением проговорил герцог.

– У меня нет скрипки, – потерянно вымолвил Нарцисс. – И нет денег, чтобы ее купить.

– Вы будете иметь самую лучшую скрипку работы любого итальянского мастера, – заверил его герцог. – Считайте, что она уже у вас.

Нарцисс продолжал с изумлением глядеть на герцога. Уж не во сне ли все это ему привиделось. И не добрый ли волшебник этот всемогущий вельможа, о ком он всегда имел смутное представление. И за что ему все эти благодеяния?

– Взамен я попрошу вас о немногом. Расскажите мне откровенно, как вы дошли до жизни такой?

– А я и сам не знаю, – простодушно ответил Нарцисс.

– Разве у вас нет ни жены, ни детей? – продолжал допрос герцог.

– В том‑то и дело, что у меня никого нет. Нет ни одного живого существа, о ком я мог бы заботиться, и нет никого, кто позаботился бы обо мне. А заботиться о себе самом у меня нет ни малейшей охоты.

– Но разве вы никогда прежде не были женаты? – Герцог задал этот вопрос вкрадчивым тоном, полагая, что сейчас разверзнется та бездна, в которую должна угодить маркиза.

Но ничего такого не произошло. Нарцисс вяло сознался:

– Много лет тому назад был женат и я. Но все это как‑то забылось, унесла река времени. Бог с ним. Но отчего вы спрашиваете меня об этом? Ведь вы герцог Бофор, кузен короля, как я понял… С какой стати столь знатной особе интересоваться моим прошлым?

– Послушайте меня, любезнейший, – прежним вкрадчивым тоном продолжал герцог. – Вы получите самую лучшую скрипку, которая только есть в Париже. От вас же я хочу услышать всего лишь некоторые подробности вашей прежней жизни. Итак, куда же девалась ваша жена?

– Сбежала от меня, – уныло ответил Нарцисс. – Сбежала, и все тут. Ей, видно, показалось, что ее ждет жалкое прозябание. Увы, я и в самом деле не мог устроить ей достойную жизнь… Сказать по правде, я не люблю вспоминать об этом.

– И вам неизвестно, где она сейчас?

Нарцисс пожал плечами, как бы говоря, что теперь ему все равно. Потом он признался:

– Первое время я пытался напасть на ее след, но из этого ничего не вышло. И тогда я бросил поиски.

– Неужели вы ее так и не видели с тех пор?

– Никогда.

– А хотели бы вы, Нарцисс… – герцог сделал многозначительную паузу, дабы обострить внимание, – хотели бы вы увидеть ее?

Нарцисс невольно вздрогнул. Он недоумевающе посмотрел на герцога и наконец сказал:

– Но ведь, скорей всего, она умерла. С тех пор, как я утвердился в этой мысли, я стал спать спокойней. Должен признаться, что я нежно любил мою маленькую Жанетту. Сегодня такое признание вызвало бы взрыв смеха. Любил ее преданно, что нынче совсем не в моде. И вот как она меня наградила за это!

– Отчего же вы не женились на другой? Вы могли бы утешиться.

– Нет, это невозможно.

– Но почему же, почему?

– Я не мог бы полюбить другую. Просто не мог бы. После моей Жанетты… Ведь и она меня любила. Да, сударь, я был тогда любим. И мне не могло прийти в голову, что Жанетта может бросить меня.

– А не было ли у нее родных, осуждавших ее поступок?

– Была мать. Мадам Пуассон. Но она жила в каком‑то захолустье и почти не показывалась у нас. Такова была и девичья фамилия моей жены.

– Итак – Жанетта Пуассон, – с каким‑то особым удовольствием подхватил герцог, переглянувшись с виконтом, улыбавшимся во весь рот.

Марильяк чувствовал себя именинником – ведь это он изловил Нарцисса и доставил его сюда. И он чувствовал себя обязанным довести этот спектакль до победного финала. А потому сказал Нарциссу:

– Вы должны оказать его светлости услугу – взамен тех благодеяний, которые он вам оказал и еще окажет.

Нарцисс округлил глаза:

– Какие еще благодеяния? Какая услуга?

– Его светлость подарит вам лучшую скрипку, какая есть в Париже…

– Да–да, – торопливо подхватил герцог. – Я снабжу вас деньгами и теплой одеждой, чтобы вы не нуждались. А услуга… Я попрошу вас о сущем пустяке. Я попрошу вас подать жалобу лично маркизе де Помпадур.

– На что же я должен жаловаться? – деловито осведомился Нарцисс.

– На свое бедственное положение, которое возникло у вас после побега законной жены Жанетты Пуассон.

Рамо почесал в затылке.

– Да меня и не допустят в ее покои, – протянул он. – В народе говорят, что она недоступна…

– А что еще говорят? – торопливо спросил герцог. – Мне бы очень хотелось знать, как народ отзывается о всемогущей маркизе.

– Известно – как. Что она вертит королем, как хочет, что утопает в роскоши, ест на золотых блюдах, грабит казну… Хотел бы я взглянуть на эту женщину.

– Неужели вам не приходилось ее видеть? – удивленно спросил герцог.

– Да нет, как ее увидишь, если она разъезжает в карете шестерней и почти всегда с задернутыми занавесками. Недавно проезжала она по бульвару, так народ запрудил дорогу с криками: «Вот едет королевская маркиза!» И опять мне не удалось ее разглядеть.

– Я вам торжественно обещаю, что не далее как сегодня вы ее увидите, – промолвил герцог, снова переглянувшись с виконтом. И обратившись к нему, сказал: – Виконт, помогите господину Нарциссу составить прошение или жалобу на имя маркизы де Помпадур. Да сочините его как можно жалостливей. Упирайте на то, что у бедняги сбежала жена, и он оказался в бедственном положении. Да не забудьте упомянуть имя сбежавшей жены – марки… фу–ты, чуть не обмолвился – Жанетты Пуассон. Вот вам перья, вот бумага, садитесь прямо за мой стол, чтобы не откладывать дела в долгий ящик.

– Думаю, господин Нарцисс доверит мне сочинение этого прошения? – И виконт взглянул на Нарцисса. Тот утвердительно кивнул.

Виконт стал быстро писать:

«Высокородная маркиза! Взгляните на меня. Я олицетворяю собой образ народа, впавшего в нищету, в то время как вы купаетесь в роскоши и грабите казну. Я явился к вам не только как проситель, но и как судия, как человек, у которого вы отняли любимую жену Жанетту Пуассон. Вся моя жизнь разрушена, я принужден ходить в рубище и просить подаяние.

Бывший музыкант, а ныне нищий

Нарцисс Рамо».

Виконт окончил свое сочинение и прочел его вслух. Герцог одобрительно кивнул.

Нарцисс взял бумагу, задумчиво повертел ее в руках, перечел, шевеля губами, и снова положил на стол. Заметно было, что его одолевают сомнения.

– Сказать по чести, – выдавил он, – мне почему‑то не хочется идти туда. Знаете что, пошлите‑ка с этой бумагой кого‑нибудь другого, а меня, как вы и обещали, отвезите обратно в Париж.

– Это будет совсем не то… Совсем не тот эффект… – торопливо возразил Марильяк. – Нет, Нарцисс, вы просто обязаны подать его маркизе лично. Я вас провожу, а со мной у вас не будет никаких затруднений. Стража нас беспрепятственно пропустит в покои маркизы.

И он, брезгливо поморщившись, подхватил Нарцисса под локоть и повлек его за собой, приговаривая:

– Пусть она увидит, в какую нищету вы впали после бегства своей женушки. Пусть она ощутит запах вашего рубища, вашего немытого тела, пусть…

После их ухода герцог удовлетворенно потер руки. Наступил миг его торжества. Он представлял себе, как будет унижена маркиза при этом неожиданном свидании, как поразит ее вид бывшего мужа, от которого она сбежала, чтобы торговать своей красотой, молодостью и обаянием. Единственное, о чем он жалел больше всего, так это о том, что не может стать свидетелем этой драматической сцены, этого унижения.

После такого скандала маркиза должна пасть. Пасть со своей высоты вниз, в ту грязь, в которую давно пал ее бывший – да, в общем‑то, и все еще настоящий – супруг.

В это время Марильяк с Нарциссом находились на пути в королевский дворец. Виконт на правах придворного провел своего необычного спутника в те комнаты, которые были предоставлены ему. Он решил прежде всего напоить Нарцисса – для храбрости и для того, чтобы у него развязался язык. С этой целью он поднес бедняге несколько бокалов шампанского. Цель была достигнута.

С каждым выпитым бокалом Нарцисс все более смелел. И наконец, исполненный решимости и праведного гнева, выхватил из рук виконта бумагу и воскликнул:

– Вперед! Ведите меня к маркизе. Я ей покажу! Пусть она поглядит на меня! Пусть она вернет мне жену!

Язык у него заплетался, ноги подкашивались. Он уже ничего не различал, идя вслед за виконтом.

Придворные расступались в полном недоумении, но давали им дорогу – у виконта был решительный вид. Он шагал впереди, увлекая за собой Нарцисса.

В покоях маркизы дорогу им преградила обер–гофмейстерина. Позади нее стояли фрейлины, с недоумением и испугом глядевшие на более чем странную пару.

– Пустите меня к маркизе! – завопил Нарцисс. – Я должен ее видеть!

– Он должен ее видеть! – подхватил виконт. – У него важное послание к мадам.

– Отдайте мне письмо, – невозмутимо произнесла обер–гофмейстерина. – Могу вас заверить, что оно будет передано маркизе. Сейчас она занята. Маркиза принимает министров. Кроме того, я не могу пропустить этого человека в таком виде, – обратилась она к виконту. – Вы же знаете наши порядки, виконт. Нищие и оборванцы не допускаются во дворец. Я удивлена, виконт, что вы так легкомысленно нарушаете придворный этикет.

– Да, я оборванец! – воскликнул Нарцисс, ударяя себя кулаком в грудь. – Я олицетворяю собой образ народа, ограбленного и униженного такими паразитами, как вы и ваша маркиза. Пусть она глянет на меня, и тогда, может быть, в ней проснется совесть…

Шум в соседнем зале привлек внимание маркизы. Она прислушалась. Ей почудилось что‑то знакомое в голосе, доносившемся оттуда. Испытывая непонятное беспокойство, маркиза приказала пажу Леону:

– Пойди узнай, в чем там дело, кто скандалит?

Леон отправился туда и почти тотчас же вернулся.

– Там какой‑то человек требует допустить его к вам, моя госпожа. Он утверждает, что у него важное письмо…

– Но я же занята! Возьми у него это письмо и принеси мне… Как он проник во дворец, кто его сопровождает?

– Виконт де Марильяк, моя госпожа.

Маркиза мгновенно почувствовала недоброе, но сдержалась. Она обратилась к министрам, столпившимся вокруг ее кресла:

– Прошу простить меня, господа. Я вынуждена на минуту прервать нашу беседу.

Леон вернулся с письмом и подал его своей госпоже. Увидев подпись, маркиза переменилась в лице.

– Боже мой, что это?! Как посмели его допустить?

Но в это самое мгновение захмелевший и осмелевший Нарцисс, решительно отодвинув гофмейстерину и подоспевших ей на помощь дам, рванулся в полуоткрытую дверь и предстал перед маркизой и министрами.

Маркиза привстала в кресле и, дрожа, глядела на него расширенными от ужаса глазами. Казалось, что она вот–вот потеряет сознание.

Нарцисс, в свою очередь, не отрывал от нее глаз, словно при виде чуда.

– Н–н-нет! Н–н-е может быть… Кто это?! Это ведь т–ты… Ты – моя Жанетта! Я т–тебя н–нашел!..

Все, кто был в этот момент в зале, кто присутствовал при этой душераздирающей сцене, остолбенели от неожиданности. А маркиза машинально протянула к оборванцу руки. Он упал перед ней на колени, всхлипывая и бормоча:

– Я тебя нашел! Нашел, нашел…

Маркиза так же машинально гладила его по голове. А присутствующие терялись в догадках: кто это был – бедный ли родственник, кузен ли, а может, родной брат?

Кровь отхлынула от лица маркизы. По всему видно было, что она испытывает сильнейшее потрясение. Бескровные губы ее шептали:

– Бедный мой, бедный, бед…

Она оборвала себя на полуслове. Голова ее поникла, она обмякла и распростерлась в кресле.

– Доктора! Скорее доктора!

– Маркиза умирает!

– Она умерла!

Крики и суматоха усиливались. К маркизе широкими шагами спешил придворный врач. За ним семенили его помощники со шкатулкой, содержавшей врачебные принадлежности и снадобья.

– Расступитесь, господа! – властно приказал он. – Прошу всех освободить зал.

И тут в ногах у маркизы он заметил человека в лохмотьях. Доктор застыл в недоумении. Сначала он принял его за непонятную кучу тряпья.

– Эт‑то что такое?! – воскликнул он. – Кто пустил сюда этого оборванца?

Обер–гофмейстерина выступила вперед с виноватым видом.

– Он сам ворвался сюда.

– Ну, так позовите стражу! И пусть его выбросят отсюда!

Топоча сапогами, в зал ворвались королевские стражники. Они схватили Нарцисса. Он отчаянно отбивался, крича:

– Я не уйду! Пустите меня. Я нашел свою жену. Свою Жанетту!

Но стражники были неумолимы. Они ухватили Нарцисса за руки и за ноги и выволокли вон.

Все были в недоумении и растерянности. Лишь один виконт саркастически улыбался. Он предвкушал, как станет описывать эту сцену герцогу Бофору.

VII. НА СВОБОДЕ

С той поры, как Адриенне удалось увидеть Марселя под своим окном, она потеряла покой и сон, переходя от надежды к отчаянию. Девушка провела бессонную ночь. Она ждала. Ждала знака, ждала его появления.

Но проходил час за часом. И вот уже розовая полоска зари окрасила горизонт. В парке зазвучали птичьи голоса. Вот из‑за деревьев выглянул край солнца, и день засиял во всей своей красе. Ожил двор – по нему забегали слуги.

Марселя все не было. Адриенне стало ясно, что его не допустили к ней.

В урочный час служанка принесла ей завтрак, но девушка не притронулась к нему. Она продолжала ждать. Все в ней было напряжено – зрение, слух, все чувства. Она надеялась на появление герцогини. Быть может, та, которая заточила ее в этой комнате, что‑нибудь объяснит ей, проговорится.

Но было похоже, что она забыта всеми. Всеми, кроме безмолвной служанки, приносившей ей еду.

Что с Марселем? Не угодил ли и он в западню, устроенную герцогиней для Адриенны? Он был здесь, во дворце, он явился для того, чтобы освободить ее, – это Адриенна понимала. Но будет ли он в состоянии сокрушить все замки? Оставалось набраться терпения. И ждать, ждать, ждать…

Ох как трудно быть терпеливым, когда знаешь, что любимый человек где‑то рядом, но не может проникнуть к тебе. Как трудно быть терпеливым, когда ждешь освобождения!

Адриенна не могла найти себе места. Она ходила из угла в угол, то приникая к окну, то отходя от него к двери и прислушиваясь, не раздаются ли за ней шаги. Но все было тихо.

День мало–помалу угасал. Вот уже стали сгущаться сумерки. И по мере того, как за окном темнело, Адриенна волновалась все сильней. Она понимала, что Марсель может появиться только ночью.

Ее ожидания оправдались. Она услышала, как кто‑то поднимается по лестнице, которая вела к ее двери. Шаги были крадущиеся, осторожные.

Адриенна приникла к двери. Шаги приближались. Вскоре она услышала свое имя, произносимое шепотом:

– Адриенна, отзовись.

– Я здесь, Марсель. Я здесь. Я – твоя Адриенна.

– Слушай меня внимательно. Я не могу проникнуть к тебе. Твоя дверь заперта. При малейшем шуме сбегутся слуги. Нам надо быть осторожными.

– Я ждала тебя всю ночь и весь день, – прошептала Адриенна. – Я буду ждать столько, сколько надо. Я верю, что ты освободишь меня, мой Марсель, мой любимый.

– Да, моя Адриенна. Как только во дворце все уснут, я проникну к тебе. Надеюсь, мне удастся раздобыть ключи. И тогда мы будем свободны.

И Марсель исчез. Адриенна услышала, как под его ногами скрипнула половица в дальнем конце коридора, и все затихло.

И вновь потянулись томительные минуты.

Адриенна прислушивалась к каждому звуку, раздававшемуся за окном и за дверью. До нее глухо доносились голоса обитателей дворца, шаги, стуки, звон посуды.

Постепенно все утихло. За окном воцарилась ночь.

Адриенна стала истово молиться. Она призывала на помощь Пресвятую Деву, заступницу всех влюбленных, их покровительницу и защитницу. Она обращала к ней слова, полные любви и мольбы, веры и надежды.

– Услышь меня, Святая Дева, – шептала она. – Услышь мою молитву и внемли ей. Дай нам с Марселем свободу, помоги нам обрести покой после столь долгих страданий и мук!

Тем временем Марсель осторожно крался по закоулкам дворца. Он тщетно пытался найти тот выход, которым он воспользовался в прошлый раз. Но кругом царила кромешная тьма. И как он ни был осторожен, поминутно натыкался на какие‑то преграды.

Вдруг он остановился и замер. Где‑то вверху послышались голоса. Он узнал голос герцогини. Она спрашивала одну из служанок:

– Ты была у него в комнате?

– Я постучала, ваша светлость. Но так как там было темно, то я решилась и отворила дверь. Комната была пуста.

– Он тут, он где‑то тут бродит! – заговорила герцогиня гневно. – Пойди проверь, заперта ли эта девица и на месте ли она. И тотчас доложи мне. А я прикажу мажордому обыскать весь дворец.

Марсель ждал. Он услышал, как торопливо возвратилась служанка, посланная для того, чтобы удостовериться, на месте ли Адриенна.

– Ну, хорошо, – в голосе герцогини слышалось нетерпение. – А его, его обнаружили?

– Слуги обыскивают дворец, ваша светлость.

Марсель понял – надо забиться в какой‑нибудь угол и затаиться там. Он ощупью добрался до какой‑то лестницы и протиснулся под нее.

Несколько раз мимо него пробегали слуги со свечами. Они, впрочем, не давали себе труда заглянуть во все закоулки, боясь, должно быть, наткнуться на беглеца, что представлялось им опасным.

Наконец суматоха во дворце затихла.

Герцогиня, убедившись, что Адриенна, по крайней мере, продолжает пребывать взаперти, приказала разбудить ключника. Вскоре он предстал перед ней с недоуменным и даже ошеломленным видом – еще ни разу его не будили среди ночи.

– Надеюсь, вы не забыли ключи от входных дверей? – осведомилась его госпожа.

– Как можно, ваша светлость! – Голос у него был хриплый, как у не вполне проснувшегося человека.

– В таком случае возьмите канделябр и давайте осмотрим все наружные двери – в порядке ли замки. Надо убедиться, не оставил ли беглец какого‑либо следа снаружи.

Процессия с герцогиней во главе поочередно обошла все двери и, убедившись, что никто на них не покушался, вышла во двор. Все было тихо.

– Ладно. Все равно он еще вернется, – заключила герцогиня. – Ведь его девица продолжает оставаться у нас под замком… Проводите меня, а потом можете идти спать.

Шаги и хлопанье дверей прекратились, и во дворце наконец воцарилась мертвая тишина.

Марсель выглянул из своего убежища. Он понял, что ему любым способом надо раздобыть связку ключей, висевшую в комнате ближней горничной герцогини, где он не раз бывал.

Медленными шажками он двинулся по коридору, который вел мимо парадной двери. Он шел, ощупывая стены руками. И случайно коснулся замка.

О, радость! Ключник спросонья забыл вынуть один из ключей. И он преспокойно торчал в замке. Вполне возможно, что он подойдет и к двери, за которой находится его Адриенна.

Марсель бесшумно вытащил ключ и стал подниматься наверх. Он помнил, что туда вели двадцать восемь ступеней.

Раз… два… три… Осторожно ставя ноги, он пересчитал все ступени. Вот наконец он ступил на площадку, за которой находилась заветная дверь.

Адриенна, услышав легкий шум, тотчас поняла, что это Марсель. И ей не надо подавать голос. Она приникла к двери и ждала. Сердце Адриенны учащенно билось. Она прислушивалась к каждому шороху за дверью.

Никто не мог двигаться с такой осторожностью, кроме Марселя.

Вот послышался звук вставляемого в замок ключа – Марселю не сразу удалось нащупать замочную скважину. Наконец ключ оказался в замке, осторожно повернулся. Дверь начала медленно открываться. И Адриенна оказалась в объятиях возлюбленного.

Наконец он оторвался от нее и шепнул:

– Нам надо спешить, любимая. К утру мы должны успеть как можно дальше убраться от дворца.

Обратный путь оказался несколько легче. Адриенна шла, держась за край камзола своего возлюбленного. Двадцать восемь ступеней были благополучно преодолены. Оставался еще коридор, ведущий к парадной двери.

Вдруг сверху послышался непонятный шум. Было похоже, что кто‑то над ними готовится сойти вниз и топочет, надевая обувь.

Они замерли, затаили дыхание. Но нет, все снова стихло. Они еще несколько мгновений выжидали, стоя на месте. И убедившись, что никто не собирается преградить им дорогу, снова тронулись к заветной двери. Уже без особого труда Марселю удалось вставить ключ в замочную скважину, и беглецы оказались во дворе.

– Иди за мной… Нам надо добраться до конюшни, – шепнул Марсель.

Несмотря на ночной мрак, можно было различить предметы – загадочно черневшие стволы деревьев, брошенную повозку.

По счастью, дверь конюшни не запиралась. Марсель осторожно отворил ее и вошел внутрь. Из угла, где находилось ложе дежурного конюха, раздавался богатырский храп. Конь Марселя, почуяв приближение хозяина, заржал.

Марсель взял лежавшую в деннике уздечку, осторожно вывел коня и, провожаемый богатырским храпом, оказался во дворе, где его нетерпеливо ждала Адриенна.

Оставалось выйти за ворота. Марсель опасался, что они могут быть заперты. Они и впрямь оказались заперты, но только изнутри и на засов.

И вот последнее препятствие преодолено. Марсель посадил Адриенну на круп и велел ей крепко держаться за него. Отдохнувший и сытый конь стремительно понес их на свободу.

VIII. НЕОЖИДАННАЯ СМЕРТЬ

В то время как придворные медики хлопотали вокруг маркизы, лишившейся чувств, а придворные терялись в догадках по поводу случившегося, в дворцовом дворе разыгралась душераздирающая сцена. Причиной ее был несчастный Нарцисс Рамо.

Избитый и связанный стражниками, он был брошен в углу дворцового двора и тоже потерял сознание. Его участь больше никого не занимала, и начальник дворцовой стражи ожидал утра, чтобы выкинуть его за пределы Версаля с помощью являвшихся по утрам уборщиков.

Около часу пролежал Нарцисс, не приходя в себя. А когда открыл глаза и безуспешно попытался встать на ноги, стал звать на помощь.

Никто к нему не подошел. Он снова позвал:

– Жанетта, где же ты? Помоги мне встать, я хочу пить.

Призывы его были напрасны. Нарцисс пришел в ярость.

– Ты опять сбежала от меня, Жанетта! – возопил он. – Но на этот раз я буду жаловаться его величеству королю.

Дико вращая глазами, Нарцисс катался в углу двора, то и дело призывая свою Жанетту. И вдруг из угла, где он лежал, всеми брошенный, раздался дикий хохот. Хохот сменился завыванием. Потом Нарцисс лихорадочно забормотал:

– Да, да, ты украла скрипку, которую подарил мне герцог. И сбежала с ней к королю. Зачем ему скрипка? Он же не умеет играть на ней. О, вероломная, вероломная.

Нарцисс то стонал, то хохотал, то издавал протяжный вой, похожий на собачий, – бедняга лишился рассудка.

Тем временем врачи, хлопотавшие вокруг маркизы, объявили, что ее жизнь в серьезной опасности и можно ожидать самого худшего.

С помощью своих помощников они осторожно подняли маркизу, и скорбная процессия потянулась в ее покои. Там не подававшую признаков жизни супругу безумного Нарцисса и любовницу короля Людовика XV со всеми предосторожностями уложили в постель.

Возле нее остались дежурить королевский лейб–медик, обер–гофмейстерина и любимая камеристка маркизы. Доктор непрерывно проверял пульс и при этом озабоченно качал головой.

– Что вы можете сказать, доктор? – шепотом спросила камеристка.

– Увы, мадам, пульс еле прощупывается. Вот сердечные капли. Пятнадцать капель этой микстуры надо вливать через каждые полтора часа.

– Нас это не затруднит, – отозвалась камеристка. – Мы будем сменяться всю ночь.

Между тем несчастный Нарцисс продолжал лежать на холодной земле. О нем, должно быть, окончательно забыли. Первое время он бился и кричал, пытаясь освободиться, звал на помощь свою вновь обретенную Жанетту. Но постепенно движения его становились все медленней. Он уже не подавал голос. В лице его гасли последние краски жизни. Внезапно тело его сотрясла конвульсия, из груди вырвался хриплый не то крик, не то стон. И он затих.

Маркиза провела ночь в тяжелом забытьи. Но к утру неотложные меры, предпринятые врачами, оказали свое благотворное действие. И маркиза пришла в себя.

Сознание медленно возвращалось к ней. Она вспомнила наконец события предшествующего вечера и невольно вздрогнула. Ей не пришлось ломать голову над тем, что означал неожиданный визит Нарцисса. Участие виконта Марильяка ясно показывало, что весь этот инцидент был подстроен герцогом Бофором.

«Ну, погоди, мерзавец, – думала она, ломая руки. – Я найду способ отомстить, и месть моя будет жестокой».

Мысль о мести придала ей твердости. Слабым голосом она подозвала обер–гофмейстерину.

– Где Нарцисс? – спросила она. – Я хочу его видеть. – Заметив, что обер–гофмейстерина не поняла, о ком идет речь, она пояснила: – Ну, тот человек, который валялся у меня в ногах и целовал мне руки… Где он? Приведите его сюда.

– Но, мадам, я не могу вам ничего сказать, – развела та руками. – Его увели стражники, так как он вел себя совершенно неприлично и вдобавок был в таком виде, в таком виде… Ну, просто совершенный бродяга…

– Я требую, чтобы его немедленно привели сюда! – Голос маркизы обрел привычные властные нотки.

– Сию минуту, мадам, – засуетилась обер–гофмейстерина, опасаясь разгневать свою госпожу. – Сию минуту я пошлю за ним Леона. Он отыщет его и приведет.

Она выскользнула за дверь и, вернувшись, доложила:

– Леон отправился за ним.

Голова маркизы опустилась на подушки. Она вновь забылась.

Между тем Леон сбился с ног, разыскивая того, кто валялся в ногах у его госпожи. Он поочередно опрашивал придворных и слуг, но никто не мог сказать ему ничего определенного.

Виконт Марильяк, который привел в покои маркизы этого оборванца, куда‑то исчез.

Наконец Леон обратился к начальнику стражи.

– Да вон он лежит, – равнодушно сказал лейтенант и ткнул пальцем в угол двора. – Я жду уборщиков, чтобы они вынесли его.

Леон взглянул в указанном направлении, и ему показалось, что там валяется лишь куча грязного тряпья. Он поспешно направился туда и наклонился над связанным человеком. Прежде всего он освободил его от веревок. Но человек не подавал никаких признаков жизни.

Леон взглянул ему в лицо и невольно отшатнулся. На него уставились остекленевшие глаза, в которых застыло выражение жестокой муки.

Леон опасливо коснулся его лба и тотчас отдернул руку – лоб был холоден как лед.

Человек был мертв.

Надо позвать доктора для освидетельствования, решил паж, и бросился во дворец. Он быстро нашел дежурного лейб–медика, и тот, услышав, в чем дело, без промедления последовал за ним.

Встав на колени перед Нарциссом, он приложил ухо к груди, затем оттянул ему веко и, поднявшись, объявил:

– Поздно. Прошло по крайней мере три часа с той минуты, как он испустил дух. Похоже, его сильно избили – на лице видны синяки… Бедняга, как он здесь очутился?

Леон сообщил доктору все, что было ему известно об этом человеке.

– Моя госпожа требует его к себе. Похоже, между ними существовала, а может, и теперь существует какая‑то связь. Она испытала жесточайшее потрясение, когда увидела его… Могу ли я теперь объявить ей, что он мертв?

– С величайшими предосторожностями, сударь. Иначе припадок может повториться. И последствия его могут быть совершенно непредсказуемы.

Леон вернулся во дворец, ломая голову над тем, как преподнести госпоже эту печальную весть. Он решил, что надо объявить, будто господин по имени Нарцисс после вчерашнего происшествия почувствовал себя чрезвычайно плохо и сейчас не в состоянии передвигаться. И врачи всячески лечат его. И как только он будет в состоянии встать на ноги, что, впрочем, представляется медикам весьма проблематичным – ввиду терзавшей его застарелой болезни сердца, он немедленно будет приведен к маркизе.

Эта версия показалась Леону удачной, и он изложил ее своей госпоже.

Маркиза испытующе посмотрела на пажа.

– Так ли это, Леон? Как только я буду в состоянии ходить, я навещу его. Куда его положили?

– Он лежит в камердинерской, – с готовностью ответил паж.

Камердинерская находилась в противоположном конце дворца, и там еще не ступала нога маркизы. Леон был спокоен – его госпожа никогда не заглянет туда.

– Ты каждый день будешь докладывать мне о его состоянии, слышишь!

– Разумеется, моя госпожа.

– Я знаю, кто устроил весь этот спектакль с несчастным Нарциссом Рамо – таково его имя, – со злостью произнесла маркиза. – Но эта история им даром не пройдет. Я попрошу короля лишить виконта Марильяка звания придворного его величества. А с герцогом… – Она на минуту задумалась, наморщив лоб, а затем закончила: – …с герцогом я найду способ рассчитаться сама. Мало того, что он вогнал в гроб родную сестру, что вознамерился убить родного племянника – побочного сына короля, так теперь покусился на Нарцисса…

– Он целился в вас, моя госпожа, – неожиданно вставил паж.

– Да, но каждый раз его ружье дает осечку. Всевышний отводит его руку, Леон. Это ли не знамение свыше?

В то время, когда маркиза выслушивала сообщение своего пажа, король принимал доклад лейб–медика Маре о состоянии ее здоровья.

– Могу ли я навестить маркизу? – осведомился он после того, как Маре успокоил его, сказав, что здоровье мадам уже не внушает серьезных опасений. И хотя она еще очень слаба, но уже может принимать посетителей, лежа в постели.

Королю, разумеется, тотчас же доложили о происшествии с его фавориткой. Он был сильно обеспокоен, узнав, что маркиза впала в беспамятство и это состояние продолжалось несколько часов.

Мало того, что его величество был привязан к маркизе, как к женщине, доставившей ему немало радостей в альковных забавах, он также чрезвычайно дорожил ею, обнаружив в Жанетте Пуассон истинно государственный ум и здравый смысл, чего были лишены многие, если не все его министры. По существу, она приняла в свои изящные ручки бразды управления государством и делала это чрезвычайно разумно.

Эта хрупкая и изящная женщина с фарфоровым личиком, словно бы сошедшим с пасторалей Франсуа Буше, околдовала не только короля, но и многих вельмож в его окружении. Все признавали ее власть. Все, кроме герцога Бофора и его партии, впрочем, не очень многочисленной.

Король ненавидел государственные дела. Несмотря на свое высокое происхождение, он предпочитал предаваться вполне земным удовольствиям, зная, что за него разумно правит маркиза де Помпадур.

Сейчас он в сопровождении обер–церемонимейстера и нескольких придворных направлялся к ней. В длинной анфиладе дворцовых комнат гулко отдавались их шаги.

В одном из залов короля подкарауливал герцог Бофор со своим сторонником виконтом. Склонившись перед королем, герцог остановил его вопросом:

– Известно ли вам, ваше величество, о происшествии в покоях маркизы?

– Известно, известно, – торопливо ответил король, вовсе не желавший обсуждать эту щекотливую тему с герцогом.

– А известны ли вашему величеству подробности этого происшествия? – не отставал тот.

Не успел король открыть рот, чтобы ответить, что ему вовсе не интересны эти подробности, что он не желает о них слышать, как, нарушая этикет, вмешался виконт Марильяк.

– Вашему величеству, должно быть, неизвестно, что человек, ворвавшийся в покои маркизы, был не кто иной, как ее законный муж, некий Нарцисс Рамо…

– Тише! Ни слова больше об этом! – прервал его король с недовольным видом. – Я не желаю выслушивать россказни об этой прискорбной истории. – Затем король обернулся к придворному интенданту и приказал: – Распорядитесь, чтобы этому человеку выплатили десять тысяч франков отступных, и пусть он больше не показывается во дворце… В конце концов, купите ему ферму как можно дальше от Парижа. Я так хочу!

Герцог не желал, однако, признавать свое поражение и снова начал прерванный монолог:

– Ваше величество, этот Нарцисс Рамо…

Но король неожиданно топнул ногой, что было признаком величайшего неудовольствия, и сердито сказал:

– Я же просил вас, герцог! Ни слова больше об этом. Неужели вы хотите во что бы то ни стало досадить мне?!

– При дворе только и разговоров, что об этом происшествии…

– Дайте мне дорогу! – воскликнул король побагровев. – Идемте, господа! Герцог, как видно, решил вывести меня из себя.

Людовик решительно зашагал вперед. За ним покорно двинулась свита.

Герцог Бофор был взбешен. Он сжал зубы и прошипел:

– Идемте, виконт. Нам здесь нечего делать. С нами обходятся, как с последними лакеями. Нам предпочли кокотку…

Они разошлись в разные стороны – суверен и сюзерен. Лучше сказать, они встали по разные стороны…

Король отправился выражать свое благоволение фаворитке, а герцог – сколачивать оппозицию.

Его величество застал маркизу в постели. Она попыталась встать при его приближении, но он жестом остановил ее.

– Я был чрезвычайно обеспокоен происшествием, случившимся с вами, мадам. Ваше здоровье дорого не только мне, но и всем придворным. – И он сделал широкий жест вокруг себя. Свита согласно наклонила головы, как бы в подтверждение слов короля. – Конечно, есть люди, которые злословят по этому поводу. Но я полон решимости не обращать никакого внимания на их речи.

– О, ваше величество! – воскликнула маркиза, глядя на короля глазами преданной собаки. – Если бы вы знали, каким целебным источником становятся для меня ваши слова. Я чувствую прилив живительных сил. И полна единственным желанием – служить вам, служить всем своим естеством – на благо трона и Франции.

– Прекрасные слова, – одобрил король. – Вы слышали, господа? – обратился он к свите. – Маркиза говорит как истинная патриотка… Я рад, мадам, что вижу вас на пороге полного выздоровления. Я нуждаюсь в вас – прошу помнить об этом. И очень хотел бы оберечь вас от каких‑либо огорчений.

А затем король удалился.

Маркиза была вне себя от радости. Она снова взяла верх над ненавистным герцогом. Ее опасения, что король воспримет инцидент с Нарциссом Рамо, мужем из ее давнего прошлого, но все‑таки мужем, как повод для разрыва, развеялись окончательно. То, чего она инстинктивно боялась все время своего пребывания в Версале, тоже отпало, и теперь уже ясно, что отпало навсегда. Ей больше ничего не угрожает.

Она хлопнула в ладоши.

– Пусть войдет Леон, – сказала она явившейся камер–фрейлине.

Леон не заставил себя ждать.

– Слушаю вас, моя госпожа, – склонился он.

– Что Нарцисс Рамо? – она вопросительно поглядела на пажа.

Леон пребывал в легком замешательстве. Не то чтобы он не был готов к ответу, – все было давным–давно продумано и даже обсуждено с доверенной наперсницей маркизы, графиней Бельфор.

Он знал, как подготовить госпожу к известию о смерти ее уже бывшего мужа. Но ведь она непременно захочет побывать на могиле Нарцисса. Или – того хуже – увидеть его тело. И Бог знает, какие последствия все это повлечет за собой.

Он постарался скорчить печальную мину, что при его подвижном лице было нетрудно, и со вздохом произнес:

– Врачи говорят, что его состояние внушает серьезные опасения. При столь слабом сердце, – а оно было ослаблено выпавшими на его долю невзгодами – они боятся, что он долго не протянет.

– Бедный–бедный Нарцисс…

Маркиза была заметно огорчена этим известием. Она, как видно, испытывала чувство вины, но, разумеется, не собиралась никому признаваться в этом, даже самым доверенным людям, в числе которых был и Леон. – Как жаль, что я не в состоянии навестить его. Мне так хотелось бы этого. Но, быть может, я почувствую себя несколько лучше и тогда смогу это сделать.

– Но вам, моя госпожа, вредны какие‑либо волнения, – напомнил паж. – А ваше чувствительное сердце не вынесло бы столь печальной картины.

– Да, ты прав, – поспешила согласиться маркиза. – Но у каждого из нас есть долг перед своей совестью, и мы обязаны исполнить его – несмотря ни на что.

– Долг перед его величеством королем и перед Францией едва ли не равнозначен долгу перед совестью, – осмелился заметить Леон.

Маркиза поглядела на него с благодарностью. Ее паж великолепно понимал, какие чувства испытывает его госпожа.

– Ну, хорошо. Навести его сегодня же. Твои посещения – все равно что мои. А завтра доложишь, каково его состояние.

Леон назначил кончину Нарцисса на завтра. Эту историю нельзя тянуть долго – так решили они с графиней Бельфор.

Но вот вопрос – где поместить могилу Нарцисса? Он давно уже зарыт на парижском кладбище для бедных и над его могилой возвышается лишь жалкий земляной холмик.

Маркиза может пожелать преклонить перед могилой колена. Но это произойдет не так скоро, и они успеют водрузить над ней крест со скорбной надписью.

Да, надо поскорей упокоить Нарцисса, пока маркиза еще не в состоянии покидать свои покои. Леон и графиня всерьез опасались, что она захочет отдать последний долг усопшему, а это, как мы знаем, было невозможно.

И вот Леон явился к маркизе со скорбной миной – это случилось на следующий день. И представ перед ней, проговорил:

– Моя госпожа. Я принес вам горестную весть. Нарцисс Рамо скончался сегодня поутру – с вашим именем на устах и поминая Господа в своих молитвах… Кюре из соседнего прихода отпустил ему грехи и причастил по всем правилам.

Две слезинки выкатились из глаз маркизы. Она откинулась на подушках и отвернулась, пряча свое лицо. Вероятно, ее посетило слабое чувство вины. Но в ее душе больше всего было чувство облегчения, в чем она не хотела признаться даже самой себе.

Затем это чувство облегчения и освобождения сменилось другим – ожесточением. О, теперь ее враги узнают, на что она способна. Отныне она сметет со своей дороги все и всех, кто вздумает ей препятствовать. Отныне все будет принесено в жертву ее честолюбию. Единственная помеха, которая могла помешать ей утвердить свою власть, исчезла. И теперь она свободна!

– Когда его собираются похоронить? – спросила она глухим голосом, все еще пряча лицо.

– Завтра, моя госпожа. Дело не терпит отлагательства. Обер–гофмейстер сетует, что посторонний человек, да еще мертвец, находится в королевском дворце. Это противоречит принятым правилам. И хотя его величество распорядился выделить этому бедняку в качестве отступных десять тысяч франков и подыскать ему ферму в провинции, узаконив таким образом его пребывание во дворце, теперь это, с его кончиной, не имеет надобности…

– Хорошо, Леон, – сказала маркиза и повернулась. Глаза ее были красными, но уже сухими. – Ты и Мари – проводите его в последний путь. Приготовь венок от моего имени. На ленте пусть напишут: «Нарциссу Рамо от Жанетты Пуассон» – и ничего более.

– Все будет исполнено, моя госпожа. Вы будете незримо присутствовать при церемонии отпевания и погребения – мы исполним вашу волю.

Леон испытал облегчение – комедия окончена. Теперь остается лишь доложить маркизе, что ее воля исполнена в точности. Что весь обряд соблюден и что могила убрана цветами. Что гробовщик обязался в самом скором времени, как только осядет земля, привести могилу в достойное состояние и установить на первое время деревянный крест.

На следующий день, когда Леон с деловым видом докладывал маркизе обо всем, что было придумано им и графиней, его госпожа сказала:

– Крест пусть будет мраморный. Распорядись об этом.

IX. НОЧНОЙ ВИЗИТ

Мушкетер Виктор Делаборд внял совету маркизы. Он остался коротать время в башне Венсеннского дворца. Тем более что старый кастелян после визита маркизы преисполнился к своему «узнику» чрезвычайного почтения.

Он жил в своей башне как у Христа за пазухой. Ему ежедневно доставлялась изысканная еда и непременная бутылка вина из подвалов дворца. Но все хорошо до поры до времени.

Разумеется, в башне он чувствовал себя в полной безопасности. Причем до него дошли слухи о том, что герцог Бофор и виконт Марильяк собираются выкрасть его из дворца, а затем разделаться с ним с помощью солдат гарнизонной службы.

Виктор серьезно отнесся к этому предостережению, зная, что Марильяк ни за что не простит ему перенесенного унижения. Однако однообразие его нынешнего существования ему изрядно осточертело. Он был деятельной натурой и не привык сидеть на одном месте – да еще сложа руки.

– Как вы думаете, любезный, – обратился он однажды к кастеляну, пришедшему навестить его, – мог бы я в один прекрасный день покинуть эту башню? Я уже не в силах смотреть на эти каменные стены и эти узкие бойницы, в которые едва пробивается дневной свет.

– Разве вам здесь так уж плохо? – удивился кастелян. Он, человек почтенных лет, предпочитал жизнь без треволнений и передвижений, а потому редко отлучался из дворца. – К тому же, – продолжал он свою назидательную речь, – мы с вами не вправе нарушать строгий приказ маркизы. А она, как вы помните, наказывала мне оберегать вас, а вам – ни в коем случае не покидать этих стен.

– Да, помню, как же, – уныло отозвался мушкетер. – Но ведь мне от этого не легче.

– Понимаю, сударь, как не понимать, – кастелян был настроен добродушно. – Вы – человек молодой, а стало быть, непоседливый. Но приказ есть приказ. Обе двери, верхняя и нижняя, должны быть постоянно на замке.

– А отчего бы вам как‑нибудь не оставить их незапертыми, забыть повернуть ключи в замках? – с улыбкой заметил мушкетер.

– Дисциплина, сударь, дисциплина – она прежде всего. Я человек подневольный и ни разу, заметьте, ни разу не позволил себе нарушить свой долг.

– А ключи эти разные? – неожиданно полюбопытствовал мушкетер. – Не может ли один ключ подходить к двум замкам?

– Ну что вы, сударь. Ведь этим замкам и ключам не одна сотня лет. А в ту пору брали за обычай ничего не копировать. Да и проще было изготовить разные замки.

– Вот незадача, – вздохнул мушкетер. – И ключи разные.

Он был по–настоящему огорчен. Изо дня в день одно и то же – завтрак, обед, ужин. Одни и те же лица. И разговоры, в общем, одни и те же. Надоело до чертиков! Неужели о нем забыли, там, в Париже? И в Версале. Неужели никому не придет в голову навестить его, развлечь в этом уединении? О чем думает его возлюбленная Роза–Клодина? А паж Леон? Наконец сама могущественная маркиза?

Виктор, разумеется, не знал о драматических событиях в Версале, о болезни маркизы, о смерти Нарцисса Рамо и, наконец, об унижении, испытанном его опасными врагами – герцогом Бофором и виконтом Марильяком.

– И позвольте спросить вас, мой добрый сторож, – обратился мушкетер к кастеляну, – если кому‑нибудь из моих друзей и покровителей вдруг вздумается навестить меня, дадите ли вы ему ключи?

– Смотря кому, сударь.

– Меня собираются навестить очень многие. И среди них есть высокопоставленные особы. Такие, кому вы, смею вас заверить, могли бы смело выдать ключи от башни.

– Ох, сударь, вижу, вы хотите толкнуть меня на нарушение долга, – поморщился старый служака. – А такого я себе ни разу не позволял… Но что делать? Доверие мое к вам столь велико, что я, пожалуй, могу и поразмыслить над вашим предложением. Если бы такое предложил мне кто‑нибудь другой, я бы с негодованием завернул его с порога. Но вы, сударь, мушкетер. Стало быть, человек слова. Рыцарь.

– Благодарю вас за доверие, – церемонно произнес Виктор, поняв, что в конце концов старый кастелян пойдет ему навстречу. Следовало, однако, известить его друзей. И в первую очередь пажа Леона.

Виктор так и не сообщил маркизе о своих соображениях по поводу того, каким образом следовало бы организовать поиски Марселя. А обнаруженные рыбаком следы в дюнах ясно свидетельствовали о том, что Марсель и Адриенна держали путь на юг. И скорей всего, они стремились достичь портового города, либо места, откуда можно было бы достичь Парижа. Таким местом был порт Марсель. Там находилась станция почтовых дилижансов, которые совершали регулярные рейсы между Парижем и этим крупным портовым городом. Все эти соображения наталкивали Виктора на мысль, что его многострадального друга и его подругу следует искать в Марселе или где‑то близ него.

У маркизы были широкие возможности организовать такие поиски. Да и он, Виктор Делаборд, мушкетер его величества короля, охотно бы отправился на поиски Марселя. Конечно, ему следовало дождаться сигнала, что путь свободен. Его должен был, скорей всего, подать паж маркизы – Леон.

Виктор был уверен, что в Версале всерьез озабочены судьбой Марселя, иначе просто не могло быть. И в разрабатываемом там плане поисков едва ли не главное место отводится ему, Виктору Делаборду. Он был испытан и показал свою надежность. К тому же Марсель был его близким другом.

«Рано или поздно, но маркиза непременно пошлет за мной, – размышлял Виктор. – А так как со времени моего заточения в башне прошло довольно‑таки много времени, то день освобождения должен вот–вот наступить».

Подумав так, он немного успокоился и принялся перелистывать принесенные ему книги.

Его заинтересовали похождения славного рыцаря Тибальда и его возлюбленной Жюльетты. Он нашел в них некое сходство с судьбой Марселя и Адриенны. С той только разницей, что Тибальду не приходилось коротать дни в каторжной тюрьме. Все свое время он проводил в рыцарских турнирах и странствиях. Жюльетта покорно следовала за ним, охраняемая двумя верными оруженосцами и двумя слугами своего господина. Время от времени Тибальд объявлял свою Жюльетту прекраснейшей из всех женщин на земле и вызывал на бой тех рыцарей, которые осмеливались в этом усомниться. Разумеется, из каждого поединка он выходил победителем. И слава о Тибальде и его возлюбленной быстро распространилась по городам и местечкам Франции и сопредельных стран. Уже никто не пытался оспаривать утверждение о красоте Жюльетты. И Тибальду ничего не оставалось, как проводить время в бесконечных пирах, которые устраивали графы и бароны в своих замках.

Сочинение было довольно скучным, и мушкетер, широко зевнув, отложил его и снова предался размышлениям. И незаметно погрузился в сон.

Его пробудил звук лязгнувшего засова. Он встрепенулся, приподнялся на постели и ждал. Дверь медленно открывалась. Слабая полоска света все расширялась, и наконец в проеме показалась чья‑то фигура со свечой в руке.

«Уж не Роза ли?» – мелькнула у него в голове слабая надежда.

Это была, судя по всему, женщина. Ее очертания скрывал плащ, ниспадавший почти до пят.

Мушкетер встал и поклонился.

– Кто бы вы ни были, приветствую вас в моем уединении, – церемонно произнес он.

Пришедшая откинула капюшон, скрывавший ее лицо. И Виктор тотчас узнал дочь кастеляна Нину.

– Добро пожаловать, Нина. Рад видеть вас.

Появление Нины всколыхнуло в нем надежды. Мушкетер понял, что она явилась неспроста, что у нее есть для него какое‑то сообщение, несомненно важное.

– Я воспользовалась тем, что отец уснул, и потихоньку вытащила у него ключи, – торопливо проговорила Нина. – Днем во дворец явилась команда солдат во главе с лейтенантом. У всех входов и выходов выставлены посты. Мне удалось подслушать разговор лейтенанта с отцом. Речь шла о вас. Лейтенант сказал, будто бы на дворец готовится нападение с целью выкрасть вас и что поэтому герцог Бофор, которому подчинен мой отец, приказал принять меры предосторожности.

Виктор насторожился. Нападение? Вряд ли. Скорей всего, это выдумка Бофора, а на самом деле он хочет расправиться с ним, чтобы уничтожить опасного свидетеля.

Нина продолжала рассказывать. И его предположение полностью подтвердилось.

– Днем неожиданно приехал виконт Марильяк и прошел прямо к отцу. Я была в соседней комнате и слышала весь разговор – отец забыл притворить дверь. Могу даже предположить, что он сделал это намеренно… Виконт сказал отцу, что герцог Бофор приказал по первому требованию лейтенанта выдать ему ключи от башни и не препятствовать тому, что случится. Отец спросил: а что должно случиться? И тогда виконт ответил, что солдаты должны арестовать мушкетера, а если он окажет сопротивление, то убить… Когда виконт уехал, отец был в расстройстве. Он не знал, как ему поступить, потому что он чувствует к вам искреннее расположение. Потом он решил посоветоваться со мной. Он сказал мне: «Дочь моя, ты знаешь, что я не смею ослушаться приказа герцога, иначе он лишит меня места, и тогда мы с тобой вынуждены будем пойти по миру… Во дворце затевается убийство, и я не хочу способствовать этому. Надо предупредить мушкетера…» Я спросила: «Как можно предупредить его, если ключи от башни в полном твоем распоряжении. Это должен сделать ты сам». – «Я не могу, – ответил он. – Это станет известно герцогу. Кроме того, они расставили посты у всех дверей. Правда, на ночь они их снимают. За исключением наружных… Я открою тебе одну тайну, –тихо сказал отец. – В башне есть потайной люк. Если сдвинуть кровать, то откроется пол, выстланный каменными плитами, такими же, как вся башня. Неискушенный глаз ничего не заметит. На самом же деле одна из плит поднимается. Ее можно узнать по кресту, выцарапанному на ней». – «И что дальше?» – спросила я. Тут отец снова понизил голос. «Вы тихо поднимете эту плиту. Под ней откроется ход. Надо сказать мушкетеру, что он должен осторожно спуститься по лестнице и выйти в подземный коридор. Он проложен под дворцом и заканчивается в парке. Там есть неприметный выход, замаскированный кустарником. Ему надо только отвалить еще одну плиту, и он окажется на свободе. Этот подземный ход был сделан в незапамятные времена – на случай осады. И о нем знаю только я», – сказал отец. И еще он сказал: «Нина, ты меня поняла? Я ничего не знаю. Ты проделаешь все втайне от меня. Запомни только одно – как только мушкетер спустится в подземный ход, ты должна установить плиту обратно, придвинуть кровать, затем запереть обе двери и положить ключи на место. Я в это время буду спать». – «Но, отец, – возразила я, – для всего этого нужен инструмент». Он указал мне на короткий ломик, лежавший у двери. «Возьмешь с собой его, – сказал он. – И две свечи».

Нина вынула из‑под плаща свечи и ломик и протянула их Виктору.

– Но и это еще не все, – продолжала она. – Я успела предупредить Леона. Он был чрезвычайно озабочен. Сам он не сможет встретить вас, но сказал, что отправит верхом двух верных людей. Я рассказала ему, где им надо быть, чтобы вы не разминулись. Там есть верная примета – полуразвалившаяся беседка в нижней части парка. К ней ведет единственная мощеная дорожка. Они отвезут вас к Розе–Клодине. Она предупреждена и будет ждать вас.

– Нина, вы моя спасительница! – Виктор в порыве благодарности сжал руку девушки. – Все так прекрасно устроено. Давайте же не будем медлить и приступим. – Он решительно отодвинул кровать и без труда обнаружил помеченную плиту. Нина светила ему. Каменная крышка легко приподнялась. Она была тоньше остальных плит. Из отверстия пахнуло холодом и сыростью.

– Дайте‑ка свечу, – попросил Виктор.

Нина покорно протянула ему свечу. И мушкетер опустил ее в отверстие. Язычок пламени затрепетал.

– О! Да у этой крышки есть снизу нечто вроде ручки, чтобы без помех закрыть люк изнутри! – воскликнул Виктор. – Что ж, милая моя спасительница, дайте мне ваши руки на прощание. И я отправлюсь.

Он припал губами к ее ручкам, затем спустился вниз и задвинул крышку. Та с глухим стуком встала на место.

Кровать была тяжелой, и Нине пришлось попыхтеть. Но все же она придвинула ее к стене. Затем она внимательно осмотрела все, дабы не оставалось никаких следов бегства, взяла ломик и вышла из комнаты.

Виктор осторожно спускался вниз по узким ступеням, вырубленным в камне. Ход был узкий, рассчитанный на одного человека, и мушкетер то и дело касался плечами каменных стенок.

Наконец он оказался внизу. Здесь проход расширялся. Вскоре он попал в небольшой зал. По бокам его стояли деревянные скамьи. С другой стороны в стену были вмурованы железные кольца, заканчивавшиеся цепями. Виктор обратил внимание на углубление, а лучше сказать – нишу.

«Не ход ли это куда‑нибудь?» – подумал он и, движимый любопытством, посветил внутрь. Заглянул и невольно вздрогнул.

К ржавым цепям были прикованы два скелета, верней, то, что от них осталось. Как видно, здесь был застенок, куда отправлялись жертвы владельцев дворца. Здесь их пытали, здесь они умирали. И их стоны и жалобы не достигали ничьих ушей.

Виктор продолжил путь. Проход то суживался, то расширялся. Там, где он расширялся, были устроены либо ниши, либо камеры. В одной из них Виктор обнаружил два старых заржавленных аркебуза. Дерево прикладов от прикосновения рассыпалось с легким шорохом.

В другой камере, загражденной кирпичной кладкой, так что оставалась лишь узкая щель, на полу лежала груда человеческих костей. Судя по трем черепам, она принадлежала трем узникам. В какое время произошла эта трагедия, кто были несчастные, замурованные в камере, трудно было сказать.

Виктором овладел азарт исследователя. Теперь он обследовал не только ниши и камеры, но и малейшие углубления в стенах. Их было немало. Судя по некоторым предметам, обнаруженным в них, это были запасники. Так, в одной из них лежали кирка, молоток и долото. Все было покрыто толстым слоем пыли.

Другая, судя по всему, служила очагом. Об этом свидетельствовали головешки и котелок, так и оставшийся висеть на массивном железном пруте. Толстый слой копоти на стенах и потолке говорил о том, что этим очагом пользовались достаточно долго.

Да, прежние владельцы дворца пользовались подземельем довольно основательно. Быть может, они отсиживались здесь во время какой‑нибудь осады, либо спускались сюда в минуту опасности?

Скоро он нашел подтверждение этому. Несколько ответвлений говорили о том, что с подземельем сообщались и другие помещения дворца. Он пошел по одному из них. Это был просто подземный ход без каких‑либо ниш и камер. В конце концов Виктор достиг ступеней, вырубленных в камне. Он осторожно поднялся по ним и уперся в каменную плиту, заграждавшую выход. Она также была снабжена подобием ручки, чтобы можно было задвинуть ее изнутри. Виктор попытался осторожно приподнять ее, но она не поддавалась. Он удвоил усилие – тот же результат.

– О, черт возьми! – разозлился он. – Неужели у меня недостанет сил приподнять ее.

Он уперся ногами в ступень и нажал со всей мощью, на которую был способен.

Неожиданно камень под ним обломился, и он покатился вниз, пересчитав боками все ступени. Тогда Виктор медленно встал и, прихрамывая, побрел прочь.

Однако это происшествие не умерило его исследовательского пыла. Он обошел все четыре встретившихся ему ответвления и всюду пытался возобновить попытки приподнять каменную крышку. Но ни одна из его попыток так и не увенчалась успехом.

«Как видно, новые владельцы дворца, а их сменилось немало, не пользовались подземельем, а может, просто не знали о его существовании, – решил он. – Все входы постепенно были загромождены чем‑нибудь».

Он вспомнил о железной кровати в башне, стоявшей над подземным ходом. О его существовании, по словам Нины, дочери кастеляна, знал только он один. Интересно было бы расспросить его, каким образом ему стало известно об этом. Быть может, от кастеляна к кастеляну передавался план подземелья с условием никому его не показывать, хранить в строжайшей тайне. Что такой план непременно должен был существовать, Виктору было ясно.

Увлекшись своими исследованиями, он и думать забыл о том, что в парке его ждут люди, посланные пажом Леоном. И если бы последняя из двух свечей в его руках угрожающе не оплыла, он бы все еще продолжал осматривать подземелье. Но пора было выбираться на поверхность.

Наконец он достиг выхода из туннеля. Пологие ступени вели наверх. Они заканчивались деревянным помостом. Виктор смело ступил на него.

Трах! И нога с треском провалилась. За многие десятилетия дерево успело истлеть. Столб пыли и праха, поднявшийся после этой попытки, заставил Виктора закашляться.

Это было непредвиденное препятствие. Оно осложнило все его дальнейшие действия.

Выход из подземелья закрывался каменной плитой, которую следовало сдвинуть. Виктор был убежден, что для этого требуется немалое усилие – предшествующий опыт убедил его.

Как же быть? Его ногам не на что было опереться. Между тем в его руках оставался маленький огарок. Он вот–вот должен был догореть. И тогда подземелье погрузится во тьму.

Виктор лихорадочно осматривал камни, покрытые трухой, в поисках более или менее надежной опоры для ног. Наконец он заметил нечто вроде уступа у самого заграждения. На нем можно было с трудом поместиться. Но это была единственная возможность. Он осторожно примерился, упершись руками в свод. И, не удержавшись, рухнул на каменную плиту входа всей своей тяжестью. Этого оказалось достаточно. Вместе с ней Виктор вывалился наружу. Послышался треск придавленных кустов, и все стихло.

Мушкетер несколько секунд ошеломленно лежал на замшелой плите. Наконец он поднялся и огляделся. После затхлого воздуха подземелья дышалось легко. Ночная свежесть обдала его. Зыбкие очертания деревьев, обступивших его, были таинственны и тревожны. Ни один звук не нарушал ночную тишину.

Виктор не двигался. Зрение и слух его были напряжены. Он все еще не знал, в каком направлении двигаться.

Но вот вдалеке послышался едва уловимый шум. Он приближался. Под ногами крадущихся людей время от времени потрескивали сухие ветки. Он различил мягкое постукивание копыт.

Это люди Леона, решил Виктор. И смело двинулся в том направлении, откуда слышались звуки. Он шел, не таясь, поминутно натыкаясь на пни, наступая на сухие сучья.

Наконец впереди показались смутные очертания какого‑то строения. Это и была старая полуразрушенная беседка, о которой говорила ему Нина.

Вот и люди, дожидавшиеся его. Они молча стояли, держа в поводу лошадей. Одна из них предназначалась для мушкетера.

– Господин Виктор Делаборд? – вполголоса окликнули его.

– Это я! – радостно отозвался Виктор.

– Вот ваша лошадь.

– Куда мы едем? – спросил Виктор, когда они выехали на дорогу.

– А куда бы вы хотели? – в свою очередь поинтересовался один из его спутников.

– Гм. Разумеется, к моей Розе, к моей возлюбленной.

– Прекрасно! Мы едем к ней.

Мушкетер чувствовал себя так, словно у него начиналась новая жизнь.

X. ОПАСНАЯ ДОРОГА

Мы расстались с Марселем и Адриенной в тот самый момент, когда им удалось успешно бежать из дворца герцогини Рубимон, и верный конь понес их по лесной дороге навстречу свободе. И неизвестности.

Им хотелось удалиться на возможно большее расстояние от дворца. Они понимали, что герцогиня придет в бешенство, когда утром ей будет доложено, что пленники исчезли. И конечно, снарядит за ними погоню, поставив всех на ноги.

Эта властная женщина была, вдобавок ко всему, безумно самолюбива. Она ни за что не могла смириться с тем, что Марсель без колебаний отверг ее домогательства. И то, что Марсель упорствовал в своем отказе принять ее условия, бесило герцогиню больше всего. Как! Ей, герцогине, богатейшей женщине в округе, чьей руки просили многие титулованные женихи, предпочли какую‑то бесцветную девицу. Да кто он такой, чтобы без колебаний отвергнуть ее? Как он смел! Бывший каторжник, неизвестно откуда взявшийся, вызволенный ею из тюрьмы, облагодетельствованный ею, он позволил себе пренебречь ее предложением и просто ее гостеприимством, наконец. Нет, простить ему такое она не могла!

Марсель понимал, что герцогиня пустится во все тяжкие, лишь бы показать ему свое могущество, подчинить его своей воле. Она поднимет на ноги полицию города Марселя, раболепно служившую ей. Стало быть, беглецам надо держаться подальше от этого большого портового города, хоть оттуда и можно было куда легче добраться до Парижа – цели их странствий.

Утро застало их неподалеку от небольшой деревушки. Навстречу им попался крестьянин верхом на муле. Марсель остановил его.

– Эй, почтеннейший, в какой стороне Марсель?

– Вы удаляетесь от него, сударь.

– Очень хорошо! – невольно вырвалось у Марселя.

Крестьянин посмотрел на него с недоумением.

– Так вам разве не в Марсель надо?

– Вовсе нет. А куда ведет эта дорога?

– В Пор–Сен–Луи–дю–Рон.

– Прекрасно! А далеко ли до него?

– Восемнадцать лье, сударь.

– А есть ли в вашей деревне лавка, где можно купить еды?

– Как не быть! Дядюшка Лебрен продаст вам все, что вам понравится.

Дядюшка Лебрен оказался владельцем трактира. Он обрадовался неожиданным посетителям и стал расписывать достоинства своей кухни.

– Не пройдет и получаса, как вы получите к завтраку прекрасно зажаренную пулярку – пальчики оближете, – соблазнял он их.

– Увы, почтенный, мы торопимся.

Марсель купил у него сыр, яйца и прочую снедь. Надо было торопиться. Где‑нибудь в лесу они позволят себе сделать привал, чтобы дать передохнуть коню, покормить его и перекусить самим.

Марсель понял, что городок, куда они держат путь, судя по его названию, расположен в устье Роны. Это представлялось ему необычайно удачным. Рона – большая судоходная река. Если им удастся сесть там на какое‑нибудь судно, то на их пути окажется Лион – большой город, связанный с Парижем почтовыми дилижансами. Это был самый короткий путь в столицу Франции.

– Марсель, я боюсь, – вдруг молвила Адриенна, прижавшись к нему.

– Что случилось, дорогая? – удивился он.

– У меня такое чувство, будто люди герцогини гонятся за нами, – призналась она.

Марсель улыбнулся. Он тоже был в этом уверен.

– У страха глаза велики, – стал успокаивать он любимую. – Если даже герцогиня и снарядила погоню, то она направилась по дороге в Марсель, в этом нет никакого сомнения. Герцогиня наверняка приказала своим слугам скакать в Марсель и от ее имени поднять на ноги тамошнюю полицию.

После этих собственных слов Марсель и сам несколько успокоился. И они продолжали путь.

Конь сильно устал. Ему приходилось нести на себе двух седоков. Как ни изящна была Адриенна, нагрузка на круп была чрезмерна. Конь был весь в мыле, с морды стекала пена.

Когда дорога нырнула в лес, Марсель решил устроить привал.

Спешившись, он бережно снял Адриенну, и, взяв коня под уздцы, углубился в чащу. Она скрыла их от посторонних глаз. Тишина и покой охватили их. Лишь время от времени раздавалась мелодичная трель иволги да монотонно вскрикивала кукушка.

Марсель высыпал в торбу весь овес, захваченный с собой, и подвесил ее коню. Затем расстелил одеяло, служившее седлом Адриенне, разложил на нем всю снедь и они принялись за неторопливую трапезу.

Неожиданно со стороны дороги донесся стук множества копыт. Марсель инстинктивно замер с ломтем сыра, поднесенным ко рту. Замерла и Адриенна. Оба прислушались. Кто это мог быть? Не погоня ли за ними?

– Счастье, что наш конь в наморднике и не может заржать, – прошептал Марсель. – Не то он непременно дал бы о себе знать.

Конский топот затих вдали, а они продолжали настороженно прислушиваться.

– Всадники поскакали к Роне, – заметил Марсель. – Это вполне могли быть слуги герцогини.

Он был озабочен. Если это в самом деле погоня, им придется либо сменить направление, либо искать другую дорогу, либо надолго укрыться в лесу. Следовать к столь желанному Пор–Сен–Луи–дю–Рон они уже не могли.

Он сообщил о своих соображениях Адриенне, и, как ни обидно, но пришлось отсиживаться в лесу. Хуже всего была полная неизвестность. Могло статься, что это вовсе не люди герцогини и можно спокойно ехать к Роне. Но они опасались рисковать.

Бедная Адриенна! Одно упоминание имени герцогини приводило ее в трепет. Пришлось Марселю успокаивать девушку. Он говорил ей, что это вполне могла быть кавалькада какого‑нибудь местного землевладельца либо упряжка почтового курьера или скачка охотников… Да мало ли кто мог проскакать в том же направлении, куда направлялись и они.

В конце концов ему надоело сидеть сложа руки. Он встал, собрал всю поклажу и затолкал в переметную суму.

– Что ты собираешься делать? – испуганно спросила Адриенна.

– Была не была! – решительно тряхнул головой Марсель. – Надо ехать.

– Нет, милый, давай еще обождем, – взмолилась девушка. – Я боюсь. Я буду все время дрожать. Неужели тебе не жаль меня, и ты готов подвергнуть меня такому испытанию?

Марсель покорился. Он снова уселся на траву. Полчаса прошло в молчании. И вдруг со стороны дороги вновь послышался топот копыт. На этот раз всадники скакали в обратном направлении.

– Видишь, – зашептала Адриенна. – Это те же, что направлялись к Роне. Мне запомнилось…

Марсель едва приметно усмехнулся. Его обостренный слух, впрочем, не уловил разницы. Но это вполне могли быть и те же, и совсем другие. Определить на слух количество всадников было почти невозможно.

Он выждал некоторое время, а затем спросил:

– Ну, теперь ты успокоилась?

– Да, дорогой. – Морщинки на лбу Адриенны разгладились. – Теперь мы можем ехать. Я убеждена, что это были слуги герцогини. Не обнаружив нас, они вернулись. Чутье меня еще никогда не обманывало.

Дорога была пустынной. Они ехали и час, и два, и три. Солнце начало склоняться к закату, когда усталый конь внес их в небольшое местечко, носившее пятисложное название – Пор–Сен–Луи–дю–Рон.

– Вот мы и у цели! – объявил Марсель.

– И, как видишь, добрались без помех, – улыбнулась довольная Адриенна.

Постоялый двор располагался почти на самом берегу Роны. Река была главной и самой оживленной дорогой, по которой переправлялось великое множество людей, скота, грузов. Потому и заведение было большим и, судя по всему, преуспевающим.

Наши путники находились в весьма щекотливом положении. Все принимали их за молодую супружескую чету, хотя они все еще были на положении жениха и невесты. Но жених и невеста не могли по канонам путешествовать в одиночестве, без свиты, подобавшей их положению.

Поэтому на вопрос хозяина, какую комнату им отвести, Марсель без колебаний ответил:

– Лучше – побольше. И с двумя кроватями.

Хозяин поднял брови, но ничего не сказал. Вероятно, он подумал, что кто‑то из молодоженов плохо спит в общей постели.

В общем, так оно и было.

Наконец Марсель и Адриенна могли всласть отоспаться. Они рано улеглись и рано встали. День предстоял трудный, полный забот.

Как ни грустно им было, но пришлось продать коня.

Оставив Адриенну наслаждаться покоем, Марсель отправился на пристань. Судов и суденышек, отправлявшихся в Лион, было довольно много. И ему предстояло сделать выбор.

Он остановил свой выбор на двухмачтовом торговом гукере, носившем звучное название «Эсперанса».

Судно только что пришвартовалось к причалу. И то, как оно умело маневрировало среди других, показалось Марселю добрым знаком. Он, этот знак, был и в имени – «Надежда».

Марсель подождал, пока матросы крепили чалки и по сходням прошли люди с поклажей, – должно быть, пассажиры. Затем он поднялся на борт и подошел к капитану.

Это был немногословный бретонец, не выпускавший изо рта пенковой трубки. Он согласился взять пассажиров. Это было обычным делом.

Выяснилось, что «Эсперанса» заходила и в Тулон, и в Марсель, куда следовала из Лиона с грузом шелковых тканей. А теперь возвращается обратно, имея на борту бочки с оливковым маслом и маслинами, а также кое‑что еще, о чем хозяева груза просили не распространяться.

Марсель, разумеется, и не допытывался. Но больше всего его интересовало, что творится в Тулоне. И он осторожно стал расспрашивать капитана.

Попыхивая трубкой между фразами, капитан рассказал, что в этом чертовом Тулоне только и разговору, что о побеге и гибели двух каторжников. И все потому, что один из них, как потом выяснилось, оказался побочным сыном короля. И его посадили в тюрьму по ошибке. А когда пришел приказ об его освобождении, было уже поздно – он утонул…

– Так вы говорите, что был приказ о его освобождении? – стараясь не выказать волнения, переспросил Марсель.

– Да, будто бы комендант тюрьмы генерал Миренон получил его за подписью самой маркизы Помпадур, – важно подтвердил капитан. – Бедняга королевский отпрыск! Если бы он знал, то не бежал бы. И что это за страна такая, где сын короля попадает на каторгу? – философски заметил капитан. – По–моему, такого не может произойти ни в Италии, ни в Испании. Вы согласны? – обратился он к Марселю.

Марсель молча кивнул. Он был взволнован. Однако что меняло это сообщение в его судьбе? Да, он отныне свободен и может не опасаться преследования со стороны властей, может не вздрагивать при виде солдат. Но остался враг куда опасней, нежели генерал Миренон, – герцог Бофор. Он не оставит Марселя в покое, станет преследовать его, пока не погубит.

Маркиза – его щит. Но надежен ли этот щит?

Марсель не успел поговорить об этом с мушкетером Виктором Делабордом. Лучше остальных был осведомлен паж маркизы Леон. Но и с ним Марселю не удалось увидеться.

Так или иначе, но весть, сообщенная ему капитаном «Эсперансы», и в самом деле вселяла некоторую надежду. Теперь оставалось поскорей добраться до Парижа и с помощью маркизы укрыться там, в каком‑нибудь надежном месте, куда не дотянутся руки герцога Бофора и его подручных.

– Сколько длится плавание до Лиона? – осведомился Марсель напоследок, когда вручал капитану аванс.

Капитан пожал плечами.

– Кто знает! – ответил он неопределенно. – Против течения быстро не поплывешь. Как повезет… Иной раз и две недели уходит. Да, сударь, на все Божья милость. Коли пошлет он попутный ветер да погожие дни, куда быстрей управимся…

Продав коня, Марсель купил в лавке торговца старьем приглянувшуюся ему шпагу. Ее эфес был украшен причудливым вензелем, похожим на его собственные инициалы, «М. С.». Клинок был покрыт коричневым налетом ржавчины. Марсель долго трудился, прежде чем шпага приняла пристойный вид.

Отплытие было назначено на следующий день.

Капитан уступил Марселю и Адриенне собственную каюту, добродушно заметив при этом:

– Молодожены везде молодожены – даже на борту корабля. – И увидев, что Марсель собирается возразить, прибавил: – Э, молодой человек, не надо лишних слов. Ведь и я когда‑то был молод. Кроме того, у французов горячая кровь – мне это тоже хорошо известно.

Утром капитан приказал поднять паруса. Гукер, пользуясь попутным ветром, двинулся вверх по Роне.

Река здесь была довольно широка. Она текла между зеленых берегов, умерив течение перед тем, как смешать свои темные воды со светлыми водами Средиземного моря.

Потянулись дни, полные праздности. Марселю не сиделось на месте. Он то пытался помочь матросам, хотя в этом не было нужды, то занимал себя разговорами с капитаном, не отличавшимся, впрочем, словоохотливостью, то просто, привалясь к борту, не отрывал глаз от живописных берегов.

Адриенна старалась не выходить из каюты. Присутствие женщины на корабле издавна почиталось дурным знаком, а если эта женщина была к тому же красавицей, то это могло послужить поводом к неудовольствию, а то и к раздорам в команде.

Адриенна штопала рубашки Марселя, а потом занялась одеждой капитана, давным–давно не чиненной, что привело старого морского волка в непривычное умиление.

Вопреки пессимистическим прогнозам капитана, плавание шло довольно быстро. Уже на третий день гукер достиг Арля. А за Монтелимаром потянулись крутые берега, поросшие лесом. Вид их становился все угрюмей. Эти пустынные места, казалось, служили лишь приютом зверей и птиц. Человек же избегал их.

Рона здесь сузилась, а встречные суда стали попадаться все реже и реже. Часы тянулись за часами, а река оставалась по–прежнему пустынной.

Капитан озабоченно сказал Марселю:

– Сказать по правде, не люблю я здешних мест. Скорей бы миновать их.

– Да, капитан, – согласился Марсель. – Вид их наводит тоску.

– Если бы только тоску, – вздохнул капитан. – Опасные это места. Гнездо разбойников.

Марсель насторожился.

– А что, бывали случаи нападения на суда? – спросил он с тревогой.

– Как не бывать – бывали. Особенно когда поднимались вверх по течению. Оно здесь сильное да быстрое. Видите, ползем, как черепаха, даже при сильном попутном ветре… Словом, надо быть настороже, – закончил он.

– А оружие у вас есть? – поинтересовался Марсель.

– Без него морякам не обойтись. Особенно в Средиземном море. Берберийские корсары то и дело нападают на корабли. И не только на торговые, случается, и на военные бриги.

– Может ли это быть? – усомнился Марсель. – Ведь у них пушки по обоим бортам.

– Вот корсары и охотятся за оружием, – пояснил капитан. – А что пушки? Берберы неслышно подплывают к самому борту на своих легких да юрких суденышках, – поди, достань их пушками. Как обезьяны взбираются на палубу. И начинается резня… Против их кривых ножей ни пистолеты, ни мушкеты не годятся. А орудуют они ими почище любых мясников… Да, сударь, огнестрельное оружие хорошо только в дальнем бою да по правилам. А разбойники, как известно, никаких правил не признают.

После этих слов капитана Марселем начало овладевать беспокойство. Не за себя, нет, – за Адриенну. Он тотчас отправился в каюту и передал ей весь свой разговор с капитаном.

– Ты должна знать, как вести себя при первой же тревоге, – заявил он. – Поскольку разбойники не захватывают корабли, а довольствуются только добычей в их трюмах, ты должна при их появлении немедленно спрятаться в надежное место и переждать там.

– А где это надежное место? – простодушно осведомилась Адриенна. – И где в это время собираешься укрываться ты?

– Надежное место – шкаф для белья. Я же вовсе не собираюсь укрываться – мое место на палубе, среди защитников судна.

– Но я тебя не пущу! – запротестовала Адриенна. – Ты и так беспрерывно подвергаешь себя опасности. Я не хочу потерять тебя снова.

– Нам надо быть готовыми ко всему. До сих пор Господь был милостив ко мне. Но кто знает, как долго он будет меня хранить. Если что‑нибудь случится со мной, капитан возьмет тебя под свое покровительство. Я говорил с ним. Он обещал мне, что с верным человеком отправит тебя в Париж. Там ты поселишься у своей тетушки на острове Жавель, – мне кажется, что это самое надежное убежище.

– Что ты такое говоришь? – возмущенно воскликнула Адриенна. – Неужели ты и в самом деле допускаешь мысль, что мы расстанемся.

– Я же сказал, любимая, что мы должны быть готовы ко всему. Провидение подвергает нас тягчайшим испытаниям. И пути Господни неисповедимы.

В скором времени ветер неожиданно утих, паруса обвисли. Течение стало сносить судно к берегу.

– Делать нечего, встанем на якорь, – распорядился капитан. – Будем ждать ветра.

Выбросили якорь, и гукер развернуло кормой к берегу. Матросы занялись уборкой, штопаньем парусов – благо их пришлось спустить.

Марсель разглядывал близкий берег. Буковый лес полого спускался к воде. Место казалось диким. Но, внимательно вглядевшись, он увидел следы человека – срубленный и обтесанный ствол лежал комлем к воде.

Это приковало его внимание. Да, тут, несомненно, бывали люди. Вон вдалеке черное пятно кострища, да и трава вокруг него примята, если не сказать – вытоптана.

Марсель поделился своими наблюдениями с капитаном. Тот озабоченно покачал головой.

– Не нравится мне это. Тут места пустынные, селения далеко. Обычно мы норовим караваном миновать эти места. Да вот поторопился я…

– А караваном безопасно?

– Конечно. Можно постоять друг за друга… Разбойники норовят напасть на одиночное судно. – Внезапно сквозь слой загара на его лице проступила бледность. – Так и есть, накликал я беду.

Марсель обернулся в ту сторону, куда глядел капитан. Вниз по течению к ним летел весельный баркас. Им управляло десятка два загорелых бородатых людей.

– Всем стоять на местах! – приказал капитан. Он перекрестился. – Положимся на волю Божью. Бывает, обходится без крови.

– Вы решили не оказывать сопротивления? – изумился Марсель.

– Если это молодцы Кут де Яра, сопротивляться бессмысленно, – пробормотал капитан. – Они возьмут с нас контрибуцию, а станем стрелять, перережут всех. Нас горстка, а их вон сколько. – Говоря это, капитан не сводил глаз с приближающегося баркаса. – Так и есть, это он, Кут де Яр. Он стоит на носу, – вполголоса сообщил капитан. – Да, попали мы в переделку.

– Судя по его имени, он дворянин, – заметил Марсель.

– Да, говорят, он владел поместьем да разорился. Богатый сосед отобрал у него все за долги. С той поры он сколотил шайку и стал разбойничать. А имение обидчика своего – спалил…

Тем временем баркас вплотную приблизился к ним. Коренастый бородач, стоявший на носу, окликнул капитана:

– Здорово, хозяин! Что везешь?

– Масло да маслины.

– Ну, принимай гостей.

С этими словами Кут де Яр с обезьяньей ловкостью вскарабкался на борт «Эсперансы». За ним полезли его молодцы.

Они бесцеремонно забегали по палубе, заглядывая во все углы. Несколько человек спустилось в трюм. Они стали выкатывать бочки.

Предводитель разбойников подошел к капитану.

– Придется тебе поделиться, хозяин, – сказал он, хлопнув капитана по плечу. – Много не возьмем – десятка бочек хватит. Прикажи своим матросам – пусть помогут спустить бочки.

Капитан безмолвно повиновался.

Кут де Яр между тем внимательно оглядел Марселя.

– Ты мне нравишься, братец, – наконец решил он. – Похоже, ты умеешь хорошо владеть шпагой, не так ли?

Марсель вынужден был кивнуть. Что ему оставалось?

– Пойдешь с нами. – Он не спрашивал, он утверждал.

– Позвольте мне продолжать путь, – нерешительно произнес Марсель. – Меня ждут важные дела… Меня ждет невеста…

– Подождет! – отрубил Кут де Яр. – Мне нужны такие молодцы, как ты. Зимой я тебя отпущу – слово дворянина.

Марсель переглянулся с капитаном. Они поняли друг друга. Капитан посоветовал:

– Идите, сударь, чего уж там. Добром ведь просят.

– Дельно говоришь, хозяин, – одобрил предводитель. – Как звать‑то тебя, братец?

– Марсель.

– Хорошее имя. Ну, Марсель, ступай, помоги моим молодцам.

Марсель покорно спустился вниз, на разбойничий баркас.

XI. ОТ ОТЧАЯНИЯ К НАДЕЖДЕ

Излишне рассказывать, как встретила Виктора Делаборда его возлюбленная Роза–Клодина. Оба были счастливы, оба не могли наговориться. И только приезд Леона смог разорвать их объятия.

Паж маркизы был деловит и озабочен. В волнении он рассказывал:

– Моя госпожа хочет во что бы то ни стало отыскать Марселя. В ее поединке с герцогом Бофором это была бы серьезная победа. Кроме того, она желает представить Марселя королю. Это подарок, который бы обрадовал его величество. Король уже несколько раз справлялся о Марселе.

– Я убежден, что мой друг жив, – сказал мушкетер. – И мне бы снова хотелось отправиться на поиски Марселя.

– Вот–вот! – обрадовался Леон. – Надо бы только избрать верное направление. Моя госпожа не пожалеет ни денег, ни усилий для успеха этих поисков. Тебе будет вручена охранная грамота короля, чтобы власти на местах оказывали полное содействие этим поискам.

– Я хотел бы только несколько дней побыть вместе с твоей кузиной, Леон, – жалобным тоном произнес мушкетер.

Все рассмеялись, в том числе и он сам.

– Разумеется, если Роза не против, – ироническим тоном поддержал его паж. – Как ты относишься к его просьбе, сестрица? Не надоел ли тебе этот удалец?

– Нет–нет, я совсем не против, – торопливо откликнулась Роза. – Мы ведь так долго были разлучены. Знаешь, Леон, тебе пришлось бы долго ждать, пока он мне надоел бы. Наверное, до конца жизни.

– Так и быть! – великодушно согласился Леон. – Несколько дней у вас будет. А я не собираюсь терять даром время. Быть может, мне удастся что‑нибудь разузнать о Марселе. Или об Адриенне.

– Кажется, я смогу помочь тебе, Леон, – вмешалась Роза. – Мне известно, где живет тетушка Адриенны. Я выберу время и навещу ее. Быть может, она что‑нибудь знает о своей племяннице. Не исключено, что она могла получить от нее весточку.

– Адриенна была вместе с Марселем, – убежденно произнес Виктор. – Я вам уже не раз говорил, что мне довелось увидеть их следы в дюнах. Да и рыбаки утверждали, что они видели красивую девушку, по всем приметам похожую на Адриенну.

– Я беру с тебя слово, сестрица, что ты в самом скором времени навестишь эту тетушку. Где она живет?

– Несколько лет назад она купила небольшой домик на острове Жавель.

– Прекрасно! В этом уединенном месте никому в голову не придет искать Адриенну. Там она будет в полной безопасности.

Да, тетушка Жюли относилась к Адриенне как к родной дочери. Она заменила девушке мать, она заботилась о ней, когда та осиротела. Но в последнее время тетушка Жюли совсем потеряла голову от беспокойства – ее любимая и единственная племянница как сквозь землю провалилась. Вот уже несколько месяцев от нее не было вестей.

Тетушке было известно, что Адриенна последовала за своим женихом. Она хотела быть с ним во времена тяжких испытаний, выпавших на его долю. И как ни тяжело было ее отпускать, тетушка не препятствовала. «Любовь все превозмогает», – повторяла она.

Не последнюю роль в этом ее потворстве желаниям племянницы сыграло и то, что она и к Марселю испытывала материнские чувства. Ей была известна трагическая история его матери. Ей нравилось его благородство, его глубокая порядочность, его преданность Адриенне. Она понимала, что девушке выпал счастливый жребий, что ее избранник создан для любви и счастья.

Адриенне и в самом деле выпал счастливый жребий. Но ее с Марселем путь к счастью был усеян терниями. Испытаний, выпавших на их долю, хватило бы на добрый десяток человек.

Мы оставили Адриенну в тот момент, когда она, забившись в бельевой шкаф, с трепетом прислушивалась к тому, что делалось на судне. Сердце ее сжималось от беспокойства за Марселя. Но она и вообразить не могла, что потеряет его в очередной раз.

Когда переполох на гукере улегся, и Адриенна поняла, что опасность миновала, она осторожно выбралась из своего убежища. И стала ждать прихода Марселя. Однако прошел час, за ним другой, а Марселя все не было.

Помня его наставления, она не решилась покинуть каюту, и, набравшись терпения, продолжала ждать. Волнение ее росло. Она поняла, что случилось непоправимое. Наконец, когда она все‑таки решилась направиться на поиски Марселя, дверь каюты отворилась, и через порог шагнул капитан.

По его озабоченному лицу она тотчас поняла, что он принес горькую весть.

– Увы, милое дитя, – подтвердил капитан ее догадку. – Вашего супруга, к которому я привязался всей душой, увели разбойники.

– Боже мой! – вскрикнула Адриенна и лишилась чувств.

Капитан принялся растирать ей виски, затем побрызгал на нее водой, но девушка долго не приходила в себя.

Наконец она открыла глаза и попыталась приподняться. Капитану были внове женские сантименты, он топтался возле постели, не зная, как утешить ее. И вспомнив наконец слова предводителя разбойников, сказал:

– Этот Кут де Яр дал вашему супругу слово дворянина, что он отпустит его зимой.

Но Адриенна оставалась безутешной. После всех испытаний, выпавших на их долю, после того, как, казалось, они остались позади, а Париж, их пристанище и убежище, был уже близко, снова лишиться любимого…

– Я вас не оставлю, – заверил ее капитан. – Я обещал вашему супругу доставить вас в Париж.

Однако Адриенна сотрясалась от рыданий. И капитан, поняв, что все его утешения бесполезны и надо оставить девушку наедине с ее горем, вышел из каюты.

Адриенна осунулась и побледнела. Она отказывалась от пищи. Капитан был серьезно обеспокоен ее состоянием. Он по нескольку раз в день заходил в каюту, неумело пытаясь утешить ее и убеждая, что все в конце концов устроится, что предводитель разбойников – дворянин и не лишен благородства, что слово свое он непременно сдержит…

Адриенна слушала его с потерянным видом. Казалось, она плохо понимала, о чем идет речь.

Гукер ушел от злополучного места на несколько лье, когда Адриенна словно очнулась от долгого сна. Она воскликнула:

– Я вернусь! Брошусь к ногам предводителя разбойников и умолю его вернуть мне моего Марселя!

Она словно обезумела. Капитан старался урезонить девушку. С одной стороны, ему было жаль ее – он понимал всю меру ее страданий. С другой же – понимал, насколько нелепо ее намерение. Ему даже показалось, будто Адриенна потеряла рассудок.

– Кто знает, где логово этих разбойников… – говорил он ей. – Никто вам, мадемуазель Адриенна, не сможет его указать. Нет, я никуда вас не отпущу. Я в ответе за вас перед вашим супругом. И слово свое я сдержу. Ваш Марсель не таков, чтобы примириться с неволей. В конце концов он найдет способ убежать. Где тогда прикажете вас искать? Ему ведь известно, что в Париже вы будете жить у своей тетушки, не так ли? Стало быть, он прямиком направится к ней. И что тогда?

Этот довод как будто вернул Адриенне здравый смысл. Она притихла и больше никуда не рвалась. Мало–помалу к ней возвращался аппетит, и она стала приходить в себя.

Остаток пути до Лиона прошел без происшествий. В Лионе капитану предстояло сдать груз по месту назначения.

Владелец груза захотел было вычесть из жалования капитана стоимость похищенных бочек, но вся команда вступилась за него.

Гукер встал на прикол. Судовладелец решил выждать лучших времен. Тем более что прошел слух, будто власти отрядили роту солдат для поимки разбойников, наносивших большой урон судоходству на Роне.

Капитан с Адриенной отправились в Париж. Он опекал девушку с трогательной заботливостью. И не успокоился, пока не доставил ее под кров тетушкиного дома.

– Слава Святой Деве! – всплеснула руками тетушка Жюли, когда любимая племянница бросилась ей на шею.

Обе залились слезами, и Адриенна, всхлипывая, стала рассказывать тетушке, что ей пришлось пережить за долгое время их разлуки.

– О, бедное мое дитя, – причитала тетушка, – мне за всю мою долгую жизнь не пришлось столько пережить, сколько выпало на твою долю за эти несколько месяцев. Но теперь я тебя никуда не отпущу. Ты не посмеешь покинуть единственную тетушку, для которой ты стала усладой ее старости… Не правда ли, господин капитан, она должна быть при мне!

Капитан кивнул. Он считал свою миссию выполненной.

– Разумеется, мадам, ваша племянница не должна отлучаться от вас. Я уж говорил ей и готов повторить это при вас – Марсель непременно сбежит от разбойников и придет сюда. И тогда они смогут воссоединиться.

Затем он церемонно откланялся и вышел.

Только тогда тетушка Жюли спохватилась, что не успела как следует поблагодарить капитана за все заботы о ее племяннице. Она кинулась вслед за ним, но было уже поздно – капитан исчез.

– Ты знаешь, душенька, – вспомнила она позже. – Тебя разыскивала девица Роза. Она сказала, что выполняет поручение самой маркизы Помпадур.

– Что понадобилось от меня маркизе? – искренне удивилась Адриенна. Ей стало не по себе. Опасности подстерегали со всех сторон. Никому нельзя было верить. То герцогиня Рубимон затеяла настоящую охоту за ней, а теперь вот всемогущая маркиза Помпадур. – Когда она явится в следующий раз, скажи, что я все еще не появилась, – на всякий случай предупредила Адриенна тетушку.

– Она явилась с добрыми намерениями, дитя мое, – заверила ее тетушка Жюли. – Ее сопровождал видный собой молодой человек в мундире королевского мушкетера.

Только при упоминании мушкетера Адриенна поняла, что ее разыскивали друзья. Ведь этим мушкетером наверняка был Виктор Делаборд, опекавший Марселя все дни его злоключений и пытавшийся вызволить его из лап сторонников герцога Бофора.

Она облегченно вздохнула.

– Да, дорогая тетушка, это и в самом деле друзья. Какое счастье, что они еще есть у нас.

Но у них были не только друзья. Не дремали и враги Марселя, вдохновляемые всесильным герцогом Бофором. И до них дошла весть, что Марселю удалось спастись.

Правда, верный пес герцога виконт Марильяк не очень‑то верил слухам – ведь комендант Баньо снабдил его официальной бумагой, в которой говорилось о гибели беглецов. Но кто знает, не мешало бы и проверить слухи. Тем более что король стал почему‑то усиленно интересоваться судьбой Марселя Сорбона, словно тот и в самом деле был жив.

– Виконт, я предлагаю вам проверить эти слухи, – распорядился герцог. – В случае если они подтвердятся, мы должны принять самые решительные меры для выяснения местонахождения незаконнорожденного. Подозреваю, что он может скрываться где‑то поблизости, в Париже, под крылом ненавистной маркизы.

– Я уже разослал соглядатаев, ваша светлость, – доложил виконт. – Им даны указания и приметы незаконнорожденного и его невесты. Мне известно, что он чрезвычайно привязан к ней. И если он скрывается, то только у нее. Как мне удалось выяснить, у этой девицы есть тетушка, которая воспитала ее. Скорей всего, у тетушки она и квартирует. Ее адрес мне обещали сообщить в самое ближайшее время. И тогда мы непременно пойдем по следу.

– Вы распорядительны, виконт, – в голосе герцога слышалось удовлетворение. – Из сторонника вы становитесь другом.

– О, ваша светлость, эти слова для меня высшая награда, – пробормотал польщенный виконт. – Вы можете быть уверены, что моя преданность вам равнозначна преданности верного друга.

Марильяк удвоил рвение. Но узнав, что из дворца Венсенн самым таинственным образом исчез мушкетер Делаборд, всполошился.

Растерянный кастелян дворца не мог вразумительно объяснить, каким образом из башни, вход в которую преграждали две железные двери и которая охранялась солдатами, исчез мушкетер.

– Не иначе, сударь, это проделки нечистой силы, – мямлил старик. – Ведь все замки и засовы целы, а в амбразуры не пролезет даже кошка.

Ему вторил лейтенант, командовавший отрядом солдат:

– Мои люди бдительно несли дежурство у всех входов и выходов из дворца. Мимо них никто не мог проскользнуть.

Марильяк выходил из себя. Он прекрасно понимал, что мушкетер, вырвавшись на волю, будет искать способ отомстить ему. Этот Виктор Делаборд представлялся ему опасным врагом. Он был храбр, великолепно владел шпагой и пистолетом. А потому будет искать встречи с ним, Марильяком. И теперь уж пощады ему не будет.

Это было упущением со стороны Марильяка, несомненное упущение. И он решил до поры ничего не говорить герцогу об исчезновении мушкетера, тем более столь необъяснимом. В происки нечистой силы виконт поверить не мог. Под нечистой силой он вполне определенно подразумевал маркизу Помпадур. Но как ей удалось выкрасть мушкетера – вот вопрос. Он собирался вплотную заняться исследованием этой загадки, но пока, за отсутствием времени, отложил это дело.

Один из агентов, тем временем, доложил ему, что обнаружил адрес мадам Жюли Бернар. Виконт щедро наградил его и решил лично отправиться по указанному адресу, тем более что дело это представлялось ему тонким, требовавшим известной дипломатичности.

На следующий день Марильяк отправился на остров Жавель. Его сопровождали трое верных слуг – на тот случай, если вдруг по указанному адресу обнаружится их главная дичь – Марсель Сорбон. В этом случае его надлежало немедленно схватить и доставить во дворец герцога Бофора. А уж там его участь будет решена.

Они высадились на острове и направились к домику старушки.

На счастье Адриенны их появление не могло остаться незамеченным. Она предупредила тетушку об опасности, а сама скрылась в каморке, служившей тетушке Жюли чуланом. И с бьющимся сердцем стала прислушиваться к тому, что происходило за стеной.

Тетушка несколько оробела, как робела она пред сильными мира сего, когда увидела виконта в костюме придворного. Робость ее усилилась, когда она услышала, кто перед ней. Но она быстро взяла себя в руки, понимая, что столь неожиданный визит связан с опасностью, угрожающей ее племяннице и что от нее всецело зависит спасти ее.

– Мадам Жюли Бернар, – без обиняков начал виконт. – Мне известно, что ваша племянница испытывает нужду в покровительстве его величества короля. Мне поручено сообщить ей о том, что король, мой повелитель, берет ее и ее жениха Марселя Сорбона, под свою защиту.

– Но, сударь, Адриенны здесь нет, – ответила тетушка Жюли. – И я ничем не могу вам помочь.

Виконт пристально посмотрел на женщину – так пристально, словно желал ее загипнотизировать. А затем медленно произнес:

– Мадам, я вижу, что вы мне не доверяете. Но я вам друг. К тому же мне стало достоверно известно, что Адриенна в Париже.

– Очень сожалею, сударь, но вас ввели в заблуждение. – Тетушка осмелела, вошла в роль и теперь чувствовала себя куда свободней. – Адриенна полтора месяца назад уехала к подруге, с которой воспитывалась с малых лет.

– Адрес! Сообщите мне адрес ее подруги! – Виконт перешел на повелительный тон. – И помните, что это очень важно. Что я, наконец, выступаю как посланец его величества короля.

– Увы, сударь… – Для убедительности тетушка Жюли развела руками. – Она не оставила мне адреса. Мне только известно, что подруга ее живет где‑то в Бретани.

Виконт был взбешен. Ему было ясно, что его водят за нос. И он прибег к угрозе, полагая, что оно должно подействовать наверняка.

– В таком случае, сударыня, я прикажу обыскать дом. Вы вынуждаете меня прибегнуть к этой крайней мере.

Тетушка Жюли замигала, но не сдалась. Она кротко произнесла:

– Что ж, сударь, если вы такой грубиян, то извольте.

Виконт ждал сопротивления, протеста, словом, чего угодно, но только не такой покорности.

«Вероятно, ее в самом деле нет, – подумал он, – если эта старая дура безропотно согласилась на обыск».

– Ну, хорошо, мадам. Из уважения к вашему почтенному возрасту я решил не прибегать к крайним мерам, – после длительной паузы выдавил он. – Я вам верю. Но… – И он предостерегающе поднял палец. – Если ваша племянница появится, вы обязаны немедленно сообщить мне. Немедленно, поняли?

– О, сударь, разумеется. Я не могу не услужить столь высокой особе. – Тетушка почувствовала облегчение. Она поняла, что переиграла хитроумного гостя. – Тем более что вы явились от имени его величества короля. Я почту за честь услужить его величеству… И вам… – торопливо добавила она.

– Прощайте же, мадам. И помните о нашем уговоре.

– Благодарю вас, сударь. Я горжусь оказанной мне честью.

Нет, тетушка Жюли была далеко не проста. И когда непрошеные гости наконец убрались восвояси, Адриенна от восторга чуть не задушила ее в объятиях.

– Какая ты молодец, тетушка! – воскликнула она. – Так обвести вокруг пальца придворного интригана!

Однако этим визитом дело не ограничилось. На следующий день в дверь снова постучали.

Теперь Адриенне не было нужды инструктировать тетушку Жюли. Она справлялась со своими обязанностями бдительного часового самым великолепным образом.

На этот раз пожаловала молодая чета.

– Мы – друзья Адриенны, – с порога объявила девушка.

Это была Роза–Клодина, которую сопровождал верный Виктор Делаборд.

– Я такое не раз слышала, – отрубила тетушка Жюли. – А чем вы можете это доказать?

– Только словом честных людей, – ответила Роза.

– Мне этого более чем достаточно, – проговорила Адриенна, выходя из своего убежища. Она увидела Виктора в щелку и несказанно обрадовалась ему. Вот преданный друг Марселя, который готов броситься в огонь и воду ради его спасения. – Дорогой Виктор! – воскликнула она. – Вы не можете представить, как я рада вас видеть! – Из глаз девушки градом полились слезы.

– Что такое? Что с вами? – Мушкетер и его подруга бросились к Адриенне.

– Если бы вы знали! Если бы вы только знали! – рыдания сотрясали ее плечи. Адриенна долго не могла успокоиться. Наконец она с трудом взяла себя в руки и рассказала о роковом плавании на гукере с таким многообещающим названием – «Эсперанса».

– Что я могу сказать? – Лицо мушкетера выражало угрюмую сосредоточенность. – Если бы мне дали отряд храбрецов, я бы нашел способ обнаружить логово разбойников и расправился бы с ними, как они этого заслуживают… Будем надеяться, что Марсель найдет способ бежать оттуда. Там ведь нет запоров и стражи, как в каторжной тюрьме, и разбойники не заковывают своих пленников в цепи. Бог простер над Марселем свою милостивую длань, – добавил он. – И я уверен, что и на этот раз он выручит Марселя из беды.

– Каждый день я возношу молитвы Святой Деве, – сказала Адриенна, утирая слезы. – Иной раз мне кажется, что она слышит меня…

– И откуда у моей бедной девочки берется столько слез? – вступила в разговор тетушка Жюли. Она была очень довольна, что в ее скромном домике появились наконец истинные друзья племянницы, способные развеять ее грусть. – У бедняжки ни днем ни ночью не просыхают глаза. И напрасно я твержу ей, что она должна беречь свою красоту ради Марселя. Она ведь сохнет на глазах. Увидев ее такой, Марсель, чего доброго, разлюбит мою девочку… Вы бы почаще навещали ее, – обратилась она к Виктору и Розе. – А то она и вовсе изведется в нашем уединении.

– Непременно! – в один голос откликнулись они. – Мы не оставим Адриенну.

XII. ТАЙНА СТАРОГО ГРЕКА

Когда перегрузка бочек с гукера на баркас разбойников была окончена, Марселю завязали глаза, и люди Кут де Яра налегли на весла. Сколько продолжалось их плавание – час, два, три? Марсель потерял представление о времени. Наконец по резкому толчку он понял, что суденышко ткнулось в берег. Чья‑то сильная рука ухватила его за плечо, и грубый голос скомандовал:

– Иди за мной! Да поднимай ноги выше!

Марсель безмолвно повиновался. Под ногами хлюпала вода, затем проседал песок, потом упруго пружинила трава. То они поднимались в гору, то начинался пологий спуск. И все это время невидимый поводырь руководил его движениями, нажимая сильной и цепкой ладонью на плечо и время от времени предупреждая умерить либо, наоборот, прибавить шаг.

Наконец с его глаз сняли повязку, и Марсель смог оглядеться. Они находились на большой поляне, со всех сторон окруженной лесом. По краям ее высилось несколько хижин, а в центре – подобие большого очага, окруженного грубо сколоченными деревянными столами со скамьями. Судя по всему, лагерь разбойников обосновался здесь давно, а место было достаточно укромное: сюда не могли добраться каратели, отряженные королевским наместником на поимку разбойников.

К нему подошел предводитель.

– Иди за мной, Марсель, – приказал он.

Кут де Яр завел его в одну из хижин, показавшуюся Марселю значительно больше остальных.

Когда глаза Марселя привыкли к полумраку, царившему в хижине, он невольно издал крик изумления. Это было сказочное жилище, напомнившее ему пещеру легендарного Аладдина. Роскошные ковры устилали пол и висели на стенах. На многочисленных полках были в беспорядке расставлены золотые и серебряные кубки, чаши, вазы и другая утварь, а на инкрустированном драгоценными камнями столе черного дерева были разложены оправленные в золото кинжалы и шпаги. В центре хижины возвышалась бронзовая статуя какого‑то восточного божка. Его глаза излучали таинственное сияние, – казалось, они были глазами живого существа.

– Каково, а? – самодовольно вопросил Кут де Яр, наслаждаясь эффектом. – Я знал, что ты можешь все это оценить. Скажу откровенно, мне нужен такой парень, как ты. Мои люди грубы, их ремесло – грабить и убивать. Но должен тебя предупредить вот о чем – не вздумай бежать отсюда. Это заколдованное место, его охраняют привидения короля Дагоберта, поселившиеся здесь в незапамятные времена. В округе рыщут стаи волков, составляющие звериную свиту этих привидений. Еще никто из тех, кто пытался бежать, не выходил живым из этих мест. От них оставались только обглоданные кости да черепа. – Он замолчал и пытливо поглядел на Марселя. – Я собираюсь поручить тебе важное дело. Если тебя постигнет удача, мы оба станем сказочно богаты… – Он снова помедлил, словно бы собираясь с мыслями. И наконец заговорил: – Да, мне нужен такой парень, как ты. Потому что только ты, с твоей обходительностью и учтивостью, сможешь расположить к себе моего пленника. Это старый грек родом из Леванта. Я захватил его, когда он направлялся по торговым делам в Геную. При нем было трое слуг. Один из них, пользовавшийся особым доверием своего господина, шепнул мне, что если я освобожу его, он откроет великую тайну старого левантинца. Я обещал не только освободить, но и щедро наградить его. И тогда он сказал, что однажды его господин проговорился. Они‑де направляются в Геную вовсе не по торговым делам, а для того, чтобы снарядить экспедицию на реку Тичино. Там, невдалеке от городка Павии, в потаенном месте зарыты сказочные сокровища – многие тысячи старинных золотых монет, украшения из самоцветных камней. Что все это принадлежало знаменитому корсару, предводителю сарацинского флота ибн Фейсалу–Мауру… Теперь ты понимаешь, для чего я захватил тебя? Ты должен выведать эту тайну. Тебе наверняка удастся завоевать доверие старика. Тем более что он уже очень плох, и я всерьез опасаюсь за его жизнь. Он не должен унести свою тайну в могилу. Попроси его нарисовать план того места, где спрятан клад…

Марсель слушал, стараясь не проронить ни слова из рассказа Кут де Яра. Он тотчас понял, что предводитель разбойников возлагает на него большие надежды и готов облечь его своим доверием, лишь бы выведать у старого грека его тайну. А затем он, разумеется, отправит его на тот свет, дабы не оставалось свидетеля на этом.

– Да, я готов исполнить твое повеление, – после недолгого размышления согласился Марсель. – Но на это требуется время. И полная свобода. Я должен быть облечен полным доверием, иначе я не смогу добиться успеха. Тем более что бежать отсюда все равно невозможно.

«Но я все равно сбегу, – подумал он при этом. – И тайна старого левантинца останется только моей».

– Согласен, – кивнул Кут де Яр. – Я принимаю все твои условия, и ты станешь полным хозяином нашего лагеря, когда мы отправимся на дело… – Он приглашающе махнул Марселю рукой. – А теперь я отведу тебя к нему. Я распорядился – ты будешь жить с ним под одной крышей. Ему сказано, что ты такой же пленник, как и он.

Хижина, в которой помещался старый левантинец, стояла на другом конце поляны. Возле нее расхаживал один из разбойников, исполнявший роль и часового, и слуги.

Кут де Яр толкнул дверь ногой и, нагнувшись, проскользнул внутрь. Вслед за ним вошел и Марсель.

На низкой постели лежал старый человек. Он не повернул головы, когда они вошли. Его окладистая седая борода разметалась по подушке.

Внутренность хижины никак не походила на место заточения. Пол был устлан коврами, возле одной из стен помещалась полка с книгами, а в изголовье постели стоял поставец с серебряной и фарфоровой посудой.

Как видно, Кут де Яр чувствовал себя здесь не очень уверенно. Он потоптался возле постели, а потом окликнул грека довольно деликатно:

– Господин Коронос, я привел тебе весьма благородного компаньона.

Марсель вздрогнул при этом имени.

«Не может быть! – подумал он. – Абу Коронос мертв. Я принял его последний вздох в мрачной камере Бастилии».

– Будь с ним повежливей, – неожиданно произнес предводитель разбойников, – а я пойду. Мне тут больше нечего делать. Надеюсь, вы поладите.

Он повернулся и вышел. Марсель слышал, как Кут де Яр о чем‑то толковал с часовым. Наконец шаги его стихли вдали.

Неожиданно старик резким движением приподнялся на постели и сел.

– Я его ненавижу… – прошипел он. – Я ненавижу этого негодяя! Его надежды напрасны. Он ничего не узнает от меня.

Марсель остолбенел и невольно подался назад.

Да, это был он, Абу Коронос! Тот самый Абу Коронос, которого он оплакал. Абу Коронос, каким‑то чудом воскресший из мертвых!

– Боже мой! Боже мой! – наконец вырвалось у него из груди. – Вы ли это, Абу?

Старик в свою очередь всплеснул руками.

– Марсель! Марсель Сорбон! – Он ошеломленно глядел на юношу. – И ты здесь, сын мой, в этом гнезде разбойников! Теперь я смогу спокойно умереть. Наконец‑то спокойно! Мне не выйти отсюда живым.

– Но позвольте, дорогой Абу… – Марсель обрел наконец дар речи. – Я оплакал вас там, в Бастилии, мне говорили…

– Да, сын мой, я словно бы побывал на том свете и чудом вернулся на этот, чтобы оказаться в лапах негодяя.

– Что же это было? – Марсель был сильно озадачен.

– Это было явление, которое медики называют глубокой летаргией. Так, во всяком случае, мне сказали, когда я наконец пришел в себя. Но думаю, что мне помогла Женщина в белом – или привидение Бастилии. Даже сквозь глубокий сон я чувствовал ее присутствие в камере… Должен тебе сказать, что меня успели обмыть и обрядить в саван. Все было уже приготовлено для того, чтобы предать меня земле. Могильщики Бастилии вывезли меня из крепости на одно из захудалых парижских кладбищ, где есть участок для таких, как я, и на чьих могилах не ставят крестов. Печальную процессию сопровождали мои друзья, верные мне люди. Они подкупили могильщиков, и те предоставили им возможность завершить погребальный обряд. И в тот самый момент я пришел в себя… Но теперь я счастлив, потому что снова

обрел тебя, – окончил он свою повесть. – Мне отсюда уже не выбраться, хоть я и пользуюсь относительной свободой. Но ты… Ты молод и силен. Ты должен совершить побег…

– Предводитель разбойников предупредил меня, что бежать отсюда невозможно…

– Какая чепуха! – прервал его грек. – Слуга, который меня предал, унес отсюда ноги. И я не слышал, чтобы он погиб.

– Кут де Яр говорит, что вся эта округа находится под властью привидений и нечистой силы, повелевающей стаями волков. Что есть только одна тропа, известная ему и его молодцам, по которой можно выбраться отсюда.

– Я бы давно бежал, не будь я стар и немощен, – снова перебил его Коронос. – Эти бредни, которыми он пугает тех, кто, как мы с вами, имел несчастье попасть в его руки, могут произвести впечатление только на невежд. Ты‑то, надеюсь, не попался на эту удочку?

– Вам я могу смело довериться. Я сбегу отсюда при первой же возможности, – откровенно признался Марсель. – Но не очертя голову, а основательно подготовившись. Я не собираюсь стать поживой для волков, а потому должен раздобыть какое‑нибудь оружие.

– Разумно, – одобрил его старец. – Ты не из тех юнцов, которые очертя голову бросаются в неизвестность. Отсюда надо непременно выбраться живым и сообщить властям о местоположении этого разбойничьего гнезда. В их интересах уничтожить его.

– Я постараюсь добиться этого, – заверил его Марсель.

– Жаль, что мне не суждено дожить до этой минуты, – вздохнул Коронос. – Как бы мне хотелось, чтобы исполнилась, наконец, моя мечта о мщении.

– Обещаю вам, что она исполнится, – торжественно объявил Марсель.

Старик приподнялся, и глаза его вспыхнули.

– Я верю тебе, – медленно промолвил он. – И награжу тебя. Она будет поистине царской, эта награда… Но давай оставим этот разговор до следующего раза… Я слишком утомлен…

И он откинулся на подушки.

– Готов служить вам, – поклонился Марсель. – У нас есть время.

На следующий день разбойничья ватага отправилась в очередной набег. Лагерь опустел. Лишь два человека почтенного возраста, как видно исправлявшие обязанности сторожей, лениво бродили между хижинами. Они же поддерживали огонь в очаге и подвешивали над ним котлы с каким‑то варевом.

Один из них прислуживал Короносу. Он принес ему блюдо с дымящимся мясом. И поставив его на стол, обратился к Марселю:

– А вы, сударь? Что бы вы хотели на завтрак?

– Я не стану есть это мясо, – сморщился Коронос. – И вовсе не потому, что я вегетарианец. Просто мой желудок не приемлет плотной пищи. Принесите мне яичницу из двух яиц. – Когда прислужник ушел, он проговорил: – А тебе, Марсель, рекомендую есть побольше мяса. Ибо ты должен набираться сил для грядущего предприятия.

Они уже понимали друг друга и знали, о каком предприятии идет речь.

После завтрака старик некоторое время лежал неподвижно. Грудь его тяжело вздымалась, – должно быть, пища уже не шла ему впрок.

– Принеси мне воды из источника, – попросил он Марселя.

Когда Марсель исполнил его просьбу, он выпростал из‑под покрывала худые ноги, сел, отпил несколько глотков студеной воды из кувшина и произнес:

– Вот теперь я чувствую себя лучше. Стало быть, я в состоянии открыть тебе то, чего тщетно добивается от меня негодяй, именующий себя дворянином и честным разбойником.

Он откашлялся, привалился к спинке и начал:

– Ты помнишь, я говорил тебе кое о чем в Бастилии… Мой отец, уроженец острова Корфу, был удачливым купцом. Все шло хорошо, пока корфиоты не восстали, желая скинуть власть турок. Отец, разумеется, не мог остаться в стороне – он был горячим патриотом и желал, чтобы все эллины воссоединились в могучем государстве, достойном былой славы Греции Перикла и Александра Македонского… Наивные мечты! Восстание было, разумеется, подавлено, наш дом сожжен, сожжены и наши корабли. Нас у отца было пятеро: трое сыновей и две дочери. Семья была вынуждена бежать в Левант, благо один из доброжелателей отца прислал за нами шхуну. Этого человека звали Немзер. Он был несметно богат. И своим богатством всецело обязан отцу. У него были дома в Алеппо, Смирне, Александрии. Ему принадлежал целый флот… Благодаря его покровительству, отец вскоре поправил свои дела. И мы снова зажили в достатке… Однажды отец взял меня с собой в дорогу – к тому времени я, старший в семье, считался продолжателем его дела. Торговый баркас был нагружен пряностями и медной посудой. Мы должны были доставить груз в Геную, где у отца была большая лавка и расторопный приказчик. И вот там‑то, в Генуе, случилось то, что целиком изменило планы отца. Как‑то раз, когда мы с отцом находились в лавке, в нее вошел старый изможденный египтянин. Он был настолько худ, что кожа свисала на нем, словно поношенная одежда. Этот человек протянул руки к отцу и произнес: «Я вижу, ты почтенный человек. Накорми меня и дай мне немного денег, чтобы меня могли достойно предать земле. А в благодарность я сделаю тебя самым богатым человеком в подлунном мире». – «Я не нуждаюсь в твоей благодарности, – ответил отец. – Мне важней всего сделать доброе дело. Так заповедал Господь наш, и так я поступаю всегда». Он накормил этого человека и дал ему денег, и оставил при лавке. И тогда человек этот открыл отцу свою тайну. Он был правой рукой корсара ибн Фейсала–Маура. Несметны были награбленные ими богатства. И вот однажды за ними погнались галеры венецианцев. Все кончилось бы плохо, но им удалось уйти от погони. И тогда было решено зарыть сокровища в потаенном месте… – Старик тяжело перевел дух и продолжал: – Этот человек передал отцу план, начертанный на пергаменте. По его словам там было закопано несколько бочек золотых монет, украшений, слитков. Отец загорелся. Он бросил все свои торговые дела, взял меня с собой, снарядил небольшой караван, и мы отправились в Павию. Там мы наняли большую лодку и поплыли вверх по Тичино – реке своенравной и бурной. Она вытекает из озера Лаго–Маджоре в Швейцарии, а озеро, в свою очередь, питают стремительные альпийские потоки… В одной из деревушек мы остановились, чтобы запастись провизией. От нее до места, указанного на пергаментном свитке, было два часа пути. Велико же было наше недоумение, когда, приплыв на то место, мы обнаружили, что оно покрыто водой… Да, гигантский оползень перегородил старое русло Тичино, и река в поисках выхода прогрызла себе новое. И оно пролегло как раз там, где находился клад… Мы не могли поверить своим глазам. Не один раз сверялись мы с планом, исследовали окрестности снова и снова. Ошибки быть не могло – сокровища погребены под водой. И для того, чтобы их добыть, нужна была добрая сотня землекопов и не один месяц работы… Отец пришел в отчаяние. Вдобавок начинался сезон дождей, Тичино вздулась, нечего было и думать о том, чтобы предпринимать столь обширные работы. «Придется отложить экспедицию до лучших времен», – сказал отец. И мы возвратились в Геную с пустыми руками. Отец передал мне план со словами: «Сын мой, мне не суждено добыть эти сокровища, жизнь моя близится к концу. Ты молод и энергичен, завещаю это дело тебе. Оно требует не только предприимчивости, но и больших денег. Когда ты поймешь, что в состоянии осуществить его, только тогда начинай действовать. Но помни, рядом с тобою должен быть верный человек, достаточно сильный, мужественный и прозорливый, чтобы уберечь тебя от необдуманных действий». – Старик удрученно покачал головой. – Понадобилась почти вся моя жизнь, чтобы я решился начать действовать. Мне казалось, что таким верным человеком был мой доверенный приказчик. Но когда мы угодили в лапы к негодяю по имени Кут де Яр, он предал меня, выдав ему мою тайну, и, думая, что похитил пергамент, бежал отсюда. На самом деле пергамент остался при мне, а он захватил другой манускрипт, на котором был запечатлен план египетской пирамиды с захоронением жены фараона Джосера. Итак, возьми этот план, ибо взгляды мои ныне обращены к престолу Предвечного и нет никакой надежды выбраться отсюда живым. Верю, что тебе удастся бежать и привести в исполнение то, что не удалось ни моему отцу, ни мне. Но помни, рядом должен находиться истинный друг. Только в этом случае тебе будет сопутствовать удача…

Старик откинулся на подушки и закрыл глаза. С последними словами силы покинули его.

Марсель не решился прервать молчание. Он был взволнован и потрясен. А что если ему и в самом деле удастся осуществить то, что не удалось старому греку? Он станет богат, как легендарный Крез. Богат и независим. Они с Адриенной смогут обрести полноту счастья, когда все их желания станут доступны, а сами они недосягаемы не только для герцога Бофора, но и для любого смертного, как бы высоко он ни стоял.

Есть ли у него верный и преданный друг, на которого можно всецело положиться? Разумеется, это мушкетер Виктор Делаборд. Вдвоем они смогут приступить к осуществлению такого сложного дела, как возвращение Тичино в его старое русло…

Да, надо уже сейчас начать подготовку к побегу. Старый грек прав. Кут де Яр намеренно запугивает своих пленников. Не так страшен черт, как его малюют.

И Марсель стал исподволь готовиться – запасать еду, обследовать окрестности, когда ватага разбойников отправлялась на промысел. Сторож, приставленный к нему с Короносом, не препятствовал его отлучкам – так приказал сам Кут де Яр.

В один из своих походов он наткнулся на истлевшие останки человека. Судя по обрывкам одежды, он принадлежал к королевской гвардии. Радом с грудой костей лежали шпага в ножнах, кинжал и пара пистолетов. Пистолеты пришли в совершенную негодность, и Марсель без сожаления оставил их на месте. Зато шпага и кинжал! О, это было для него истинное сокровище. Он надежно припрятал находку вблизи хижины.

Оставалось выяснить, далеко ли Рона от лагеря разбойников. Марсель понимал, что другой путь для бегства для него заказан. Можно до бесконечности блуждать в лесах и на горах и сгинуть, между тем как Рона выведет его прямиком к цели.

Он поделился своими мыслями с почтенным старцем, и тот одобрил его.

– Есть прекрасный ориентир, кроме дневного светила, – напутствовал он Марселя. – Выбрать направление на север тебе помогут наросты мха на стволах деревьев. По ним ты легко определишь стороны света. Однако торопись. Дни становятся короче, дыхание осени все ощутимей. – Затем старик сполз с постели, приподнял край ковра за поставцом и вытащил оттуда сверток. Развернув его, он достал пергаментный свиток и два десятка золотых монет. – Вот все мое богатство. Все, что мне удалось утаить от жадных глаз и цепких рук. Спрячь это туда же, где ты держишь оружие и еду. И не медли. Ты должен бежать отсюда прежде, чем я испущу дух. А мне уже недолго осталось.

В самом деле, с каждым днем старец слабел на глазах у Марселя. Он уже почти ничего не ел и большей частью дремал, привалившись к стене.

Марсель слонялся вокруг хижин, ожидая благоприятного дня. Он не решался беспокоить почтенного Абу Короноса, чувствуя, что тому в тягость любой разговор, что он уже одной ногой ступил в вечность.

И вот однажды, когда лагерь разбойников в очередной раз опустел, старик неожиданно повернулся к нему и ясным голосом промолвил:

– Пора, мой юный друг. Мне было видение: пришел твой день, сын мой. Подойди ко мне, я благословлю тебя, и мое благословение поможет тебе выбраться отсюда на безопасную дорогу.

Марсель подошел к изголовью его постели и опустился на колени. Абу Коронос трижды перекрестил его иссохшей рукой.

– Ступай же, мой мальчик. И да пребудет над тобой благость Всевышнего!

XIII. ДОРОГА К СОКРОВИЩАМ

Без малого месяц странствовал Марсель, прежде чем добрался до Парижа. Изможденный, обросший, худой, он был неузнаваем. И когда он постучался в дверь домика на острове Жавель, ни Адриенна, ни тетушка Жюли не решились впустить бродягу.

– Адриенна, разве ты не узнаешь меня? – голосом, дрожащим от волнения, проговорил Марсель. – Это я… Твой Марсель, снова восставший из мертвых.

Адриенна испустила дикий крик. В нем была радость, к которой примешивались страдание и боль. Распахнув дверь, она одним прыжком бросилась на шею Марселю и повисла на нем, плача и смеясь.

Тетушка Жюли хлопотала вокруг них, то намереваясь немедленно кормить Марселя, то собираясь тотчас же отмывать и отскребать грязь, наросшую на нем во время странствия. У нее все валилось из рук.

Наконец страсти понемногу улеглись, тетушка Жюли наполнила горячей водой бадью, служившую для купания, и с общего согласия было решено, что Марсель прежде всего приведет себя в пристойный вид и станет похож на прежнего Марселя.

После того как закончилась праздничная трапеза, Марсель смог приступить наконец к связному рассказу о своих приключениях. Он решил не упоминать пока о пергаментном свитке, доставшемся ему от старого левантинца, хотя поведал о нем самом и об его участи. Прежде всего, Марсель собирался обсудить это весьма щекотливое дело с Виктором Делабордом, другом, советчиком и участником будущего предприятия. Женщин, хоть и самых близких и любимых, не следовало в него вмешивать и до поры даже упоминать о нем. Ему снова предстояла разлука, быть может долгая, он предвидел и отчаянное сопротивление, и слезы… Нет, он не станет посвящать в свой план Адриенну, как ни тяжело таить столь важное дело от любимого существа. К тому же это станет известно тетушке Жюли, а уж та не преминет сообщить о нем соседкам, каким бы строгим ни было предупреждение о необходимости держать язык за зубами.

Как бы между прочим, он осведомился:

– А что, Виктор в Париже? Он не давал о себе знать?

– Да, он уже не раз справлялся о тебе, – радостно сообщила ему Адриенна. – Он был здесь со своей Розой. Они решили в скором времени пожениться.

Ей очень хотелось добавить, что и им с Марселем следовало бы взять с них пример, но она благоразумно промолчала. Ее Марсель должен решить это сам. Ему принадлежит первое слово. Ей же остается ждать и надеяться.

– Я бы хотел поскорей увидеться с ним…

– Да, но тебе опасно показываться в Париже, – возразила Адриенна, решившая ни за что на свете не отпускать от себя столь счастливо обретенного любимого. – Я найду способ дать ему знать, что ты здесь. Но скорее всего они с Розой и сами явятся сюда безо всякого зова.

Так оно и вышло. Уже на третий день после появления Марселя на острове Жавель, к ним пожаловала влюбленная парочка.

Нечего и описывать всеобщую радость, царившую в этот день в маленьком домике. К ней, правда, примешивалось и опасение, что на остров может снова нагрянуть виконт Марильяк. До сих пор этому соглядатаю не удалось, по счастью, напасть на след мушкетера, с которым он жаждал свести счеты, опираясь на солдат батальона, шефом которого был герцог Бофор.

К исходу дня, когда женщины занялись наконец детальным обсуждением своих проблем, Марсель увлек Виктора в садик и там поведал ему о пергаментном свитке и заключенной в нем тайне.

У мушкетера разгорелись глаза.

– Мы должны немедленно отправиться туда! – воскликнул он, забыв об осторожности. – Хотя клад и покоится на дне реки, но ты не должен забывать, что приказчик этого турка…

– Грека, – поправил его Марсель.

– Ну, грека, – какая, собственно, разница? – тоже осведомлен о сокровищах. Недаром же он сбежал с риском для жизни. И хоть пергамент в твоих руках, но он, видимо, достаточно хорошо изучил его и предпримет поиски сокровищ на свой страх и риск.

– Может, ты и прав, – заметил Марсель. – Но сейчас наступает сезон дождей и нет смысла отправляться туда. Нам придется обождать до весны.

– Как знаешь, – согласился Виктор. – Однако же помни о том, что я тебя предупреждал. Повторяю, этот сбежавший приказчик, судя по твоему рассказу, бывший доверенным лицом этого турка…

– Грека, – снова поправил его Марсель.

– Ну, грека… Словом, он представляет собой серьезного конкурента. Не забудь, что он отправился на заветное место куда раньше нас с тобой…

– Если все‑таки уцелел во время побега, – поправил его Марсель. – Не исключено, что его растерзали волки или заманили в болото привидения, охраняющие те места.

– Э, чепуха, – отмахнулся мушкетер. – Уж если человек владеет такой тайной, то он не упустит своего шанса ни за что на свете. Скажу тебе одно: давай начнем потихоньку готовиться к этому предприятию.

Марсель согласился с ним. Это было разумно. Такая экспедиция, да еще рассчитанная не на один месяц, требовала солидной подготовки. И главное – денег, денег и денег.

Следовало закупить инструмент – лопаты, кирки, – не надеясь на то, что они окажутся у рабочих, которых им предстоит нанять в одном из окрестных селений. По–видимому, придется купить и суденышко, на котором весь этот груз надо будет доставить на тот берег Тичино, где они решат разбить свой лагерь. Да мало ли что им может понадобиться в этом путешествии!

Решили составить подробный список необходимых вещей. Но непременно скрыть в глубокой тайне от близких все их приготовления.

– Стоит Адриенне и Розе узнать, что мы задумали, как они вцепятся в нас мертвой хваткой и не дадут нам и шагу ступить, – заметил Виктор. – Это наша самая главная опасность, – добавил он, смеясь.

Марсель согласился с ним. Существовала, однако, еще одна важная проблема – сообщить ли пажу Леону и, следовательно, через него могущественной маркизе о появлении Марселя в

Париже?

– Я сказал Розе, чтобы она ни словом не обмолвилась об этом своему кузену, – объявил мушкетер.

– Да, пожалуй, ты прав, – после некоторого раздумья согласился Марсель. – Нам надо без лишнего шума отправиться на берег Тичино. А уж после этого, если судьба будет благоприятствовать нам, сообщить о нашем возвращении.

– Главная опасность исходит от Марильяка, – предупредил Виктор. – Этот проныра держит нос по ветру. У него всюду есть свои люди. Они вынюхивают и высматривают все, подобно охотничьим псам.

– Стало быть, надо соблюдать сугубую осторожность, – заметил Марсель. Он‑то успел испытать на себе все превратности судьбы. Большая их часть была порождена беспечностью и неосторожностью, столь свойственным молодости.

Приходилось таиться и от своих. И это было самое трудное.

По счастью, у Марселя и Виктора было в распоряжении по меньшей мере три месяца для того, чтобы исподволь, не привлекая ничьего внимания, собирать и складывать в пустовавшей конюшне у Розы все необходимое для будущей экспедиции.

С наступлением первых весенних дней все было подготовлено. Можно было отправляться. Но оба день за днем откладывали отъезд. И Марсель, и Виктор все подыскивали благовидный предлог, однако он никак не появлялся. Они предвидели, что женщины непременно увяжутся их провожать, а такое никак не входило в их планы.

– Придется войти в сговор с Леоном, – вздохнул Марсель. – Пусть он скажет, что маркиза посылает нас с особо секретным поручением на юг.

– И мы не вправе даже сообщить – куда, – подхватил Виктор. – Но Роза непременно станет допытываться у своего кузена, – уныло закончил он.

– Ну и что? Он не сможет выдать нас просто потому, что сам участвует в заговоре.

– Но самому‑то Леону придется сказать правду.

– Ему‑то? Отчего же не сказать? Мы с ним можем даже войти в долю, – убежденно проговорил Марсель. – Тем более что наши средства порядком истощились.

Идея понравилась мушкетеру. И он взялся привести ее в исполнение.

Как и предполагал Марсель, паж Леон охотно согласился войти в долю и ссудил им почти тысячу скопленных им луидоров – большие деньги. В ответ на удивление Виктора он объяснил, что за все время службы у маркизы не истратил ни сантима – его госпожа и благодетельница пеклась о его расходах так, словно он был несмышленышем.

Все устраивалось как нельзя лучше.

В один прекрасный день Марсель объявил об особой миссии маркизы своей Адриенне, а Виктор – Розе. Оба предупредили, что это великая тайна, ни в коем случае не подлежащая разглашению, что срок их отлучки долог и непредсказуем, что писать оттуда, куда они едут, невозможно, поэтому пусть они не беспокоятся.

Были сетования, были, как водится, и горючие слезы, но в конце концов все кончилось. На набережной Сены их уже ждал баркас, куда заблаговременно погрузили все имущество. И рано утром восьмого мая, никем не провожаемые, они пустились в плавание.

Предстояло подняться вверх по Сене до озерца, соединявшего ее с Марной. А уж затем скатываться вниз по течению Марны, Соны и, наконец, Роны. Той самой Роны, где Марсель потерпел свое крушение.

Он с известным трепетом думал о плавании по Роне. Но когда они достигли Лиона, расположенного у впадения Соны в Рону, тамошние корабельщики сообщили им радостную весть. По жалобам судовладельцев и торговых компаний, становившимся все многочисленней, военный министр снарядил против шайки Кут де Яра большой отряд солдат. И беспрепятственное судоходство по Роне возобновилось.

И все‑таки Марсель с бьющимся сердцем подплывал к тому месту, где был пленен гукер «Эсперанса». Он напряженно вглядывался в лесистый берег, в кручу, покрытую проплешинами осыпей, и его рука инстинктивно сжимала рукоять пистолета.

Но плавание прошло благополучно, без каких‑либо происшествий. И они позволили себе сделать двухдневную остановку в том же Пор–Сен–Луи–дю–Рон, где Марсель с Адриенной поднялись на борт гукера «Эсперанса», не ведая последствий.

Впереди их ждал выход в открытое море и полное тревог и опасностей для такого малого суденышка, каким был их баркас, плавание вдоль берегов Франции и Италии. Впереди у Марселя были порты, названия которых были связаны с тяжкими испытаниями, выпавшими на его долю – Тулон и Марсель. Он ждал свидания с ними с таким же трепетом, с каким смотрел на гористый берег Роны. Нет, это было вовсе не малодушие. Воспоминания всколыхнули в нем горечь безвозвратных потерь. То была, пожалуй, самая тяжкая, самая драматическая пора его молодой жизни.

Дни выдались погожие, море было милостивым к ним, и Марсель с Виктором проводили дни на палубе в разговорах и воспоминаниях.

Непогода застигла их в виду бухты Теуль. Лазурный берег оказался не столь уж благостным. Пришлось отсиживаться в небольшом рыбачьем поселке – их кормщик Франсуа наотрез отказался плыть дальше.

Затем шторм загнал их в городишко Сан–Ремо. Узнав, куда они держат путь, старожилы стали наперебой советовать им расстаться с морем и перебраться в судоходный приток реки По – Танаро.

– Танаро впадает в По, – хрипел семидесятилетний корабельщик Винченцо. – В По впадает и Тичино. Стало быть, вы попадете прямиком туда, куда надо.

Да, похоже, им не стоило добираться до Генуи, как было вначале намечено. Это сулило не только сокращение пути, но и возможность не вступать в объяснения с властями Генуи, ревностно относившимися к любым вторжениям иностранцев на ее земли. Правитель республики – дож – повелел подвергать пристрастным допросам всех тех, кто прибывал в Геную с иными целями, кроме торговых. У них же цель была совсем иная, а потому к ним могли приставить соглядатаев.

Танаро оказалась прихотливой речкой, изобиловавшей вдобавок мелями и перекатами. Иной раз им приходилось выходить на берег и впрягаться в лямки, таща тяжелый баркас за собой. Иной же раз их сил не хватало, и тогда на помощь призывались жители прибрежных селений, которые довольствовались символической платой за услуги.

Наконец светлые струи Танаро смешались с темной водой По. И плавание пошло быстрей. Вскоре они вошли в устье Тичино и бросили якорь в живописном городке Павии, где был дворец местного князя, старинный собор и немало других достопримечательностей.

Жители Павии отнеслись к ним довольно дружелюбно. Но как объяснить им цель столь долгого плавания? Не говорить же, что они явились сюда, чтобы искать клад.

Было решено сказать, что они намерены разведать месторождения глин, годных для изготовления майоликовой посуды, равно и таких, из которых изготавливают минеральные краски.

Глины – вот прекрасный повод не привлекать к себе подозрительного внимания. К тому же им придется нанять землекопов, чтобы вернуть Тичино в прежнее русло, а эти простые люди тоже наверняка станут любопытствовать, с какой целью два француза замыслили столь странное дело. Марселю первому пришло в голову это объяснение, и Виктор признал его чрезвычайно удачным и даже убедительным.

– Знаешь, они должны быть даже благодарны нам, – заключил Виктор. – Потому что мы даем им заработать. Тут ведь все деревушки нищенствуют.

Чем дальше баркас продвигался вверх по течению Тичино, тем безлюдней становились его берега. И вот наконец они приблизились к новому отрезку русла, прорытому рекой. Эти места нетрудно было узнать. Гигантский оползень оставил на местности шрам, который зарастал с большим трудом. Здесь было великое множество сорванных с места, мертвых и поваленных деревьев, сдвинутых участков почвы, затопленной земли.

– Да, это была самая настоящая катастрофа, – подытожил Марсель, пристально вглядываясь в открывавшуюся им картину, пока их судно необычайно медленно плыло все дальше и дальше.

Реке, должно быть, потребовалось огромное усилие для того, чтобы сокрушить неожиданно возникшее препятствие – естественную плотину, запрудившую русло. Стиснутая в высоких берегах, она долго не могла справиться с преградой. Вода поднималась все выше и выше, растекалась все шире и шире, ища слабое место. И наконец найдя его, она принялась прогрызать себе путь все с большей энергией. Вот почему Тичино делал здесь неожиданный поворот.

Старое русло было завалено землей, камнями, деревьями.

– Да, друг мой, тут придется изрядно потрудиться, – со вздохом констатировал Марсель после того, как они закончили обследование местности. – Нам понадобится не меньше сотни человек.

– Думаю, сотни будет мало, – перебил его Виктор. – Тут и полторы сотни, пожалуй, не справятся.

Определив место будущего лагеря, они снова поплыли вверх по течению, где, как им сказали, было расположено довольно большое селение Сан–Пьетро–дель–Руфио. Там они рассчитывали нанять рабочих.

Франсуа, их кормщик, встал на якорь в самом, как им казалось, центре. Немедленно к баркасу сбежалась толпа босоногих ребятишек, галдевших, как огромная стая воробьев. Появление сталь большого судна в этих местах было чрезвычайным событием.

Мальчишки окружили Марселя и Виктора и сопровождали их к жилищу алькальда – главы местной власти.

Алькальда – старосту – звали Лоренцо. Это был весьма представительный итальянец лет пятидесяти, с живыми глазами и спутанной шевелюрой. В его черной бороде обильно проросли седые пряди.

Узнав о цели их прибытия, он выразил откровенную радость.

– Ну, во–первых, Тичино стал на полмили длинней и куда своенравней, – начал рассуждать он. – Во–вторых, тут у нас нет ни одного взрослого мужчины, который не хотел бы заработать. Земля наша никого из нас не сделала богачами. Кормить‑то она кормит, а на большее никак не может расщедриться. Сколько вам людей понадобится, столько мы и предоставим.

Переговоры затянулись. Необходимо было условиться также о поставках провизии для такого множества народа, притом поставках регулярных. Нужны были и два толковых надсмотрщика – бригадира.

Лоренцо морщил лоб, раздумывая, по–видимому, о том, кто сгодился бы на эту должность, потом, призвав двух мальчишек, распорядился:

– Бегите к Луиджи Фальконе и Пьетро Берлуччи да скажите им, что я их срочно требую к себе.

Вскоре оба явились. Бородатые, степенные, они произвели на Марселя и Виктора хорошее впечатление. Хотя, что можно было заключить о них из первого и достаточно беглого знакомства? Приходилось всецело положиться на рекомендацию Лоренцо. Он сказал о них одно – обстоятельные и смышленые. Этого было достаточно.

Вскоре по селению прокатилась весть – два француза собираются копать землю и хотят нанять желающих за хорошую плату. К жилищу Лоренцо, служившему еще и официальной канцелярией, стали быстро стекаться охотники заработать. Скоро их число перевалило за сотню. Когда набралось около ста сорока человек, Марсель решил, что пока людей достаточно. Во главе колонны он с Виктором направился на берег, где стоял их баркас.

Увидев столь большое количество будущих пассажиров, Франсуа отрицательно помотал головой.

– Нет, судари мои, моя посудина не свезет столько народу. А я пока еще дорожу ею и своей головой.

– Ничего не будет, – убеждал его Марсель. – Она только сядет глубоко. Давай попробуем, пока мы у берега.

Один за другим итальянцы поднимались на борт баркаса, который оседал все глубже и глубже. Последние уже опасливо ступали по сходням, но баркас все еще держался на воде, опустившись на каких‑нибудь полтора фута ниже ватерлинии.

– Вот видишь! – торжествовал Марсель. – Идя вниз по течению, мы быстро достигнем места нашего лагеря. А так бы тебе пришлось перевозить две партии рабочих.

Спустя три часа они достигли выбранного места. Землекопы выгрузились с песнями. Вскоре закипела работа – стали рыть землянки и воздвигать временные хижины. Надо было напилить теса, благо поваленных деревьев вокруг было предостаточно, и из него соорудить контору и жилище.

Работа предстояла огромная. Только здесь, на месте, обойдя весь фронт предстоящих работ, и Марсель, и Виктор поняли, что месяца, а, быть может, даже двух им недостанет. И только какая‑нибудь непредвиденная случайность способна ускорить дело. И в равной степени – удлинить его.

Естественная плотина, созданная оползнем, была сложена не только из земли, но и из камня и многочисленных древесных стволов. Прошедшее время уплотнило ее, и земля с трудом поддавалась заступам землекопов.

Первые две недели работа шла медленней, чем хотелось бы двум друзьям. Немало времени ушло на устройство жилищ и другое строительство. Среди жителей селения нашлось немало плотников. Они быстро поставили козлы, напилили брусьев и стали сколачивать деревянный дом. Его проект начертил Марсель, а надзор за строительством был поручен Пьетро, которому наказали не отступать от чертежа и размеров.

Дом поднимался быстро. По мысли Марселя это должно было быть достаточно просторное строение, которое могло служить не только жилищем, но и конторой, складом и даже конюшней, если возникнет надобность в лошадях. А она, судя по всему, могла возникнуть в самом скором времени.

Стихия предоставила в их распоряжение очень много древесины для построек. Но оказалось, что требовалось куда больше. Не было времени ждать, пока откопают те деревья, которые были погребены под оползнем. Так что пришлось заняться заготовкой бревен.

Предусмотрительность Марселя облегчила дело. Когда он составлял список материалов и инструмента, то не прошел мимо ни одной мелочи, за что не раз подвергался насмешкам со стороны Виктора. Но теперь‑то он мог торжествовать. Двуручные пилы, вызывавшие почему‑то особое противодействие мушкетера, пришлись как нельзя кстати, равно как и пилы лучковые, большие долота, скобели и другой плотничный инструмент, который ценился итальянцами буквально на вес золота, так как за ним надо было ехать в Геную, да и там не всегда можно было его купить.

Прошел месяц, близился к концу другой. Перемычка становилась все тоньше. Работа кипела на всех участках земляной массы, заградившей старое русло. Одновременно мало–помалу заваливалось землей новое, и Тичино кипел и бился в своих постепенно сужавшихся берегах.

Марселю пришлось арендовать двенадцать лошадей с повозками для того, чтобы перевозить землю. Но и этого оказалось мало. Надсмотрщик Пьетро пригнал еще восемь упряжек. Только тогда дело пошло на лад.

– Наверное, зря мы согласились отпустить Франсуа, – заметил как‑то Виктор. – Чем ближе к цели, тем очевидней необходимость во многом. В том числе и в нем.

– Но ведь он согласился с одним условием, – как только доставит нас на место, так и отбывает восвояси, – напомнил Марсель. – Мы щедро расплатились с ним.

– Но если нам повезет и мы действительно добудем клад… Подумал ли ты о том, как мы вывезем его отсюда? Ведь там, как говорил тебе старый грек, восемнадцать бочонков золота.

– Лишь бы добраться до них, – беспечно махнул рукой Марсель. – А там будет видно.

И вот наконец последние повозки земли рухнули в узкий поток, который еще недавно был руслом Тичино.

Река бесновалась. Она мало–помалу промывала тонкую перемычку, отделявшую ее от старого русла. Промоины становились все шире, под напором воды земля постепенно обрушивалась в поток.

И вот наконец река с ревом ринулась в старое русло, сметая оставшиеся преграды. Желтая пена клубилась там, где еще недавно суетились рабочие.

Дружный крик восторга вырвался из сотен глоток. Люди, перебравшиеся на высокий берег, наблюдали оттуда за торжеством реки. Тичино струился там, где привык нести свои воды многие века и тысячелетия.

Новое русло медленно обнажалось. Вода еще долго стояла в промоинах, куда река успела нанести много ила и мелких камней. Там еще билась застрявшая рыба. Но обрадованные землекопы быстро выловили ее.

Марсель и Виктор все чаще уединялись, разглядывая пергаментный свиток с нанесенным на нем планом. Выходило, что клад был закопан в почти что правильном кольце, образованном пятью стволами могучих платанов. Там тоже была глубокая промоина.

Проходил день за днем. Вода постепенно испарялась. И однажды взглядам людей, заканчивавших последние работы, предстала ужасная картина – между обнажившихся корней могучей пинии, в их переплетениях, застрял вздувшийся труп человека.

Землекопы расширившимися от ужаса глазами глядели на утопленника. Что он искал там, недоумевали они. А о том, что он намеренно нырял в этом месте, говорила дыхательная трубка, зажатая между зубами.

Марсель и Виктор не могли оторвать взглядов от погибшего ныряльщика. Они одни знали разгадку. Этот человек тоже охотился за кладом, пытаясь вырвать у земли его тайну. Но кто он был? Кто поведал ему о зарытых в землю сокровищах? Не приказчик ли это Абу Короноса, вероломно бежавший от него для того, чтобы завладеть золотом? Или нанятый им ныряльщик, так и не сумевший выбраться из объятий реки?

Марселю и Виктору стало ясно одно – тайной клада владел кто‑то еще. И он мог нагрянуть сюда в любой момент, чтобы возобновить свои попытки найти его. Поэтому надо было торопиться.

Они решили нынешней же ночью начать раскопки. Вдобавок им предстояло рассчитать рабочих, а для этого нужны были деньги, много денег. А их кошель был почти пуст.

Ночь выдалась темная и безлунная. Они долго выжидали. Лагерь никак не мог успокоиться. То в одном месте, то в другом слышались говор, смех, звон стаканов. Кувшины и фляги с красным вином переходили из рук в руки – землекопы праздновали окончание работ.

Но вот наконец все стихло.

Выждав с полчаса и убедившись, что крепкий сон объял весь лагерь, Марсель и Виктор, захватив заступы, фонарь и пару пистолетов, осторожно выбрались из своей конторы. Некоторое время они стояли на пороге, чутко вслушиваясь в звуки ночи. Слышалось только немолчное стрекотание цикад, да редкие вскрики ночной птицы будоражили тишину.

– Пошли, – шепнул Марсель. И они почти ощупью двинулись к тому месту, которое было обозначено как «Пять платанов».

Через каждые десять – двадцать шагов они останавливались и прислушивались. Но ни один посторонний звук не тревожил тишину ночи.

Прежде чем совершить этот ночной поход, они несколько раз как бы невзначай вымеряли его днем, и потому им на этом пути был знаком каждый камень и каждая ветка. И все равно оба соблюдали максимальную осторожность, ибо от этих нескольких сотен шагов зависело все. Зависело их будущее.

Из рассказа старого грека Марсель знал, что золото хранится в бочонках, каждый из которых весит около пяти пудов. Но тащить бочонки ночью представлялось делом нелегким.

Они прошли уже около трети пути, когда Марсель вдруг спохватился:

– Нам придется перегрузить золото в мешки. А их мы не захватили.

– Я вернусь за мешками, – согласился Виктор. – А ты обожди меня здесь.

Он поспешил назад. Марсель слышал, как он споткнулся и упал, чертыхнувшись при этом.

«Как же он неосторожен, – подумал Марсель мимолетно. – Не проснулся бы кто‑нибудь в хижинах».

Он стал прислушиваться, но лагерь по–прежнему был объят сном. Даже цикады притихли. И в этой тишине был слышен каждый шорох.

Наконец Виктор возвратился с мешками, и они продолжили свой путь в напряженном молчании.

Вот и пять платанов. И почерневший труп безвестного ныряльщика, как бы преградивший им дорогу к сокровищам.

Марсель зажег фонарь и стал присматриваться. Ему показалось, что наиболее вероятное место захоронения клада находится возле корней. Почти рядом с трупом, на который оба по–прежнему не могли смотреть без содрогания.

– Начнем? – шепотом произнес Марсель.

– Начнем, – отозвался Виктор.

И оба вонзили заступы в мягкую землю, которая совсем недавно была дном реки и потому легко поддавалась их усилиям. Через четверть часа напряженного труда Марсель смахнул рукавом выступивший пот и сказал:

– Стоп! Мы копаем не там, где надо. Давай отступим на фут.

Виктор согласился. И они принялись орудовать заступами в другом месте. Но и здесь их усилия ни к чему не привели.

– А не заколдован ли клад? – предположил мушкетер. – Могли ведь наложить на него заклятие.

– Осени это место крестом, – насмешливо предложил Марсель. – Нет, друг мой, просто мы с тобой никак не можем напасть на истинное место. Ничто легко не дается, а тем более клад. Давай сделаем еще одну попытку, а эти ямы забросаем землей.

Они так и поступили. И были вознаграждены. Лопата Марселя наткнулась на что‑то твердое. Это не был камень. Судя по звуку, это было дерево.

– Надо обкопать с боков, – лихорадочным шепотом предложил Виктор.

Земля полетела во все стороны. И вскоре показался бочонок, древесина которого потемнела от впитавшейся в него влаги.

Они с трудом вытащили его из земли. Мушкетеру не терпелось поскорей выбить дно. Но Марсель остановил его.

– Не торопись. Нам надо вытащить следующий. Все равно в этот раз мы не сможем унести больше двух мешков.

Они вытащили еще один бочонок, такой же тяжелый, как и первый.

– Ну вот. А теперь вскроем оба и пересыплем их содержимое в мешки.

Виктор мигом вышиб дно у одного из бочонков. И запустил в него руку. При свете фонаря в его руках тускло заблестели золотые монеты.

– Вот оно, наше золото, – торжественно произнес Марсель.

XIV. ШУАЗЕЛЬ

В это время в Версаль возвратился Шуазель. Да, тот самый Шуазель, юный и самонадеянный, который появился при дворе в одно время с маркизой де Помпадур. Тот самый Шуазель, который был полон радужных надежд и желания покорить если не весь мир, то по крайней мере Францию.

За годы своего отсутствия он успел кое–чего достичь. Безвестный юнкер, он успел стать генералом. И разумеется, первым делом попросил аудиенции у маркизы.

Когда ей доложили о нем, она почувствовала нечто вроде волнения. Ведь это он с юной горячностью признался ей в любви. Она не смогла забыть, как Шуазель упал на круп ее коня, обнимая ее ноги и прижимаясь к ним губами.

С той поры прошло много лет. Любовница короля, носившая тогда имя госпожи д'Этиоль, стала всемогущей фавориткой, управлявшей, по существу, всей Францией от имени короля. Ее юный обожатель сражался в рядах французов под предводительством Мориса Саксонского в войне за Австрийское наследство и был отличен за храбрость и полководческий талант.

И вот он снова перед ней. Его лицо дышит мужеством. Это лицо бывалого человека. Он приникает к ее руке горячими губами. Оба взволнованы.

– Я рада видеть вас, генерал. Более того, я счастлива, что сбылись мои предсказания. И вы начали свое восхождение к славе. Помните ли вы мои слова?

– Вы были всюду со мной, прекрасная маркиза! – воскликнул Шуазель и прижал руку к сердцу. – Вы были моей вдохновительницей. С вашим именем на устах я сражался и побеждал.

– В таком случае я вдвойне счастлива. Я помогла разжечь тот огонек, который разгорелся и грозит стать пламенем, не так ли?

– Несомненно. Вы не разочаруетесь во мне, дорогая маркиза, могу вас уверить.

– Есть чувство, которое называют честолюбием. Оно бывает плодотворным, а бывает и разрушительным…

– Мое честолюбие плодотворно, маркиза. Я следую вашему примеру.

– О! Да вы истинный француз и не можете не польстить женщине.

– Такой женщине, как вы, не льстят. Ей просто напоминают о ее достоинствах. Что же касается моего честолюбия… – Шуазель сделал паузу. – Я хотел бы, чтобы оно служило людям и моей Франции. Полагаю, что это благородная цель.

– Я с вами совершенно согласна, генерал Шуазель.

– Но, увы, маркиза. То, что приобретаешь на избранном мною пути, чревато потерями на другом.

– Что вы имеете в виду?

– Удовлетворяя свое честолюбие, я приношу в жертву чувства. Иными словами, разрастается конфликт между разумом и сердцем.

Маркиза покачала головой.

– Мой опыт позволяет мне с полной определенностью высказываться на сей счет, – грустно произнесла она. – Любовь – это короткий сон, сладостный и увлекательный. Но после него наступает горькое пробуждение. А бодрствуем мы большую часть нашей жизни, дорогой друг. Что бы было с нами, если бы мы отдались нашему чувству? Да, да, я говорю о нас с вами. Вы бы остались юнкером, а я бы пребывала в безвестности… Полагаю, вы должны быть мне благодарны, что я оказалась трезвее и не уступила вам. Таким образом, я открыла вам поприще, на котором вы достигнете многого. Да и сама рассталась с иллюзиями и ступила на путь, ведущий к звездам.

– И все‑таки иной раз я чувствую пустоту, – признался Шуазель. – И даже жалею, что отступил тогда, что не настоял на своем, что пожертвовал своей любовью во имя того же честолюбия, которое смутно брезжило впереди.

– Я сильно сомневаюсь, что, добившись своего, вы были бы счастливы тогда. Более того, я точно знаю, что этого бы не произошло. Быть может, другая женщина смогла бы дать вам счастье, но только не я, – признаюсь совершенно откровенно. Я в этом смысле чувствую себя опустошенной, мой друг. Видите, я ничего не скрываю.

Шуазель опустил голову. Женщина, исповедующаяся перед мужчиной, да еще такая, как маркиза де Помпадур, – это ли не знак высочайшего доверия, многообещающий знак? Но все‑таки он испытывал разочарование.

– Только теперь я до конца понял вас, дорогая маркиза. Должен признаться, ваша исповедь огорчила меня. Стало быть, вы никогда меня не любили. И мне не было суждено наслаждаться счастьем, которого я так жаждал.

– Генерал, без сантиментов! – властно приказала маркиза. – Я же помогла вам выбраться на дорогу, которая ведет к славе и к почестям. Это ли не дорога для истинного мужчины, а не для хлюпика, чье прибежище – кринолины жены или любовницы? Побольше мужества, генерал! Вы остаетесь моим другом, доверенным и верным. И чтобы доказать вам это, должна сообщить, что выхлопотала вам аудиенцию у короля. Он примет вас как героя. Но не только. Вас ожидает знак особой милости его величества. Ступайте же.

– Слушаю и повинуюсь. Мой девиз – верность и преданность!

– Это и мой девиз, – ответила маркиза с ласковой улыбкой. – Как ни странно, здесь, при дворе, больше всего недостает этих достоинств. Знаю одно, в вас я не ошиблась и разочарование меня не постигнет.

– Что бы ни случилось, я предан вам до гроба! – взволнованно воскликнул Шуазель. – Я готов испытать ваш гнев и вашу немилость, но все равно это не изменит моей преданности.

С этими словами он опустился на одно колено и поцеловал край платья маркизы, а затем коснулся губами пальцев ее руки.

Маркиза была растрогана. Да, она не ошиблась в нем. Когда они оба почти в одно и то же время появились при дворе, она отличила его от всех прочих. Отныне маркиза станет расчищать ему путь. И карьера Этьенна Франсуа Шуазеля стремительно взлетит вверх. Он будет удостоен графского, а потом и герцогского титула, займет кресло министра иностранных дел, военного и морского министра.

А пока героя войны, боевого генерала удостоил аудиенции король.

– Ваше величество, генерал Шуазель ждет приема, – почтительно доложил дежурный генерал–адъютант.

– Пусть этот храбрец войдет.

Шуазель не без волнения перешагнул порог и замер.

– Подойдите же, генерал, не робейте, – поощрил его король. – Перед вами не неприятель, а повелитель Франции и ваш союзник, – изволил пошутить он.

Людовик с удовольствием оглядел Шуазеля. В его ладной, крепко сбитой фигуре, в волевом лице, обрамленном бакенбардами, чувствовалась некая добротность.

– Ваше величество оказывает мне величайшую милость, – решился наконец вымолвить Шуазель. – Поверьте, я готов служить вам верой и правдой.

– Да, – благосклонно произнес король. – Это мне известно. Я заключил это из вашего поведения на войне. О нем мне доложено. Я ценю таких людей, как вы, генерал. Скажите, были ли вы во время последнего сражения близ дворца Сорбон?

– Я оборонял его от врага, ваше величество. И воспользовался случаем, чтобы расположиться в нем и тем самым сохранить дворец от разорения.

– Бог мой, сколько воспоминаний связано у меня с этим дворцом… – задумчиво протянул король. – В каком состоянии вы его нашли?

– Как я уже доложил, мне удалось не допустить в него неприятеля и уберечь дворец от опустошения. Я нашел его сравнительно исправным. Мне даже показалось, что время и люди не касались его, по крайней мере, полстолетия. Старый комендант дворца оберегает его с ревностью, хвала ему.

– Хвала и вам, генерал. Мысль, что этот старый дворец, столь дорогой мне по воспоминаниям, может быть разорен, была для меня невыносима. Я бы лучше пожертвовал каким‑нибудь городом, лишь бы уцелел дворец Сорбон.

– Ваше величество, мне было известно, что вы дорожите памятью об этом дворце. И я дерзнул повергнуть к вашим стопам некую памятную вещицу, которую я там нашел.

И он протянул королю небольшую шкатулку.

В глазах Людовика загорелось любопытство.

Паж короля хотел было принять шкатулку от Шуазеля, чтобы поднести ее повелителю. Но король опередил его. Он быстрыми шагами подошел к Шуазелю и взял шкатулку из его рук.

На дне шкатулки, обитой пожелтевшим атласом, покоилась сложенная вчетверо бумага. Король взял ее и развернул. Это была записка. Его записка, адресованная Серафи Бофор.

Король невольно вздрогнул. Судя по всему, он не ожидал этого. С видимым волнением он перебирал содержимое шкатулки. Там еще лежало золотое кольцо, которое он собственноручно надел на палец Серафи. И веночек засохших цветов, перевитый белой лентой с обозначенным на ней годом и ее именем и с надписью: «Все прошло – все пропало. Господи, смилуйся надо мной…»

Воспоминания властно нахлынули на Людовика. Он обратился памятью в прошлое, и на некоторое время забыл обо всем – даже о том, что он король, повелитель французов. Это были мгновения любви, и все они олицетворялись этой шкатулкой. Он машинально прижал шкатулку к сердцу, но тотчас опомнился и подал ее пажу.

– Генерал Шуазель, вы доставили мне большую радость… Тем, что отстояли дворец Сорбон, – поспешно добавил он. – Тем, что явили образец мужества и стойкости. Моя благодарность не заставит себя ждать. Поздравляю вас, герцог Шуазель, вы достойный продолжатель славных традиций ваших предков.

Полно, не ослышался ли он? От волнения Шуазель стал бледен как полотно. Король даровал ему титул герцога! Это было неслыханно, неправдоподобно! Язык отказывался повиноваться ему. Наконец он с трудом выдавил:

– Ваше величество… Ваше величество, у меня нет слов для благодарности – слова не могут ее выразить. Вы удостоили меня величайшей милости, какая только может выпасть на долю вашего подданного…

И Шуазель упал на колени.

– Встаньте, герцог Шуазель. Отныне вам не подобает стоять на коленях даже перед королем. – И Людовик протянул ему руку. – Завтра во дворце состоится большой прием. Вы обязаны присутствовать на нем в соответствующем платье. Гофмаршалы позаботятся об этом. А сейчас я отпускаю вас – я хочу остаться один.

Шуазель, по–прежнему ошеломленный, вышел из кабинета. В аванзале толпились придворные. Все уже знали о высочайшей милости – о ней сообщил паж короля. Зависть господствовала в этой толпе, зависть и изумление. Радоваться пока было некому. Шуазель был еще чужаком в этой толпе.

Больше всех злобствовал виконт Марильяк. Прежде всего потому, что он знал, – Шуазель принадлежал к партии маркизы и был ее протеже. Так по его партии – партии герцога Бофора – был нанесен жестокий удар.

Поначалу виконт решил, что это просто слух, что паж ослышался, что милость, оказанная простому генералу, даже отличившемуся, чрезмерно велика. Но когда новость подтвердилась и о ней зашушукались во всех углах, Марильяк испытал укол в самое сердце. Его самолюбие было уязвлено. Этот Шуазель не принадлежал к придворному штату, как он, Марильяк, служивший не один десяток лет. И вдруг – такое непомерное отличие!.. Нет, он все‑таки отказывался верить. И вместе с ним – многие в этой толпе.

– Но паж настаивает! Он своими ушами слышал слова его величества, – сказал полковник де Виль.

– Господа, все это сейчас выяснится, – с важным видом произнес камергер Турильон. И, пробившись сквозь толпу, он обратился к только что вышедшему из королевского кабинета Шуазелю со словами: – Поздравляю вас, герцог Шуазель. Вы теперь и в самом деле герцог?

– Его величество удостоил меня этой высочайшей милости, – ответил Шуазель, красный от испытанного волнения.

Марильяк, просивший Турильона не делать этого, ибо втайне все‑таки не верил в столь стремительное возвышение, окончательно пал духом.

Полковник де Виль, сам того не подозревая, добил виконта. Он как бы между прочим сообщил:

– Паж еще сказал, что генерал Шуазель преподнес королю в подарок шкатулку черного дерева.

– Неслыханно! – взвизгнул Марильяк. – Неужели он осмелился? Подарок королю…

Шуазель вышел наконец к толпе придворных.

– Идет, идет… – загалдели все.

– Да, судя по его лицу, можно предположить, что он удостоен… – пробормотал один из придворных.

Марильяк не выдержал и высунулся вперед:

– Можно вас поздравить, генерал?

Шуазель, потерявший терпение, огрызнулся:

– Спросите у гофмаршала.

Увы, ошеломляющая новость соответствовала истине. И скоро в толпе, в дворцовых переходах не осталось сомневающихся.

– Это ни с чем не сообразно, – шипел Марильяк, пробираясь к выходу. – Это не лезет ни в какие ворота. Выскочка, только что получивший генеральский чин неизвестно за какие заслуги, удостоен высочайшего титула. Можно ли после этого верить в справедливость?

Бледный от злости, переживший это событие как собственное унижение, он сел в карету и велел везти себя во дворец герцога Бофора.

– Бог с вами, виконт, этого не может быть, – махнул рукой герцог. – Вы, наверное, ослышались.

– Увы, нет. Это было сообщено официально, – ответил вконец расстроенный виконт.

– Это черт знает что такое! – воскликнул Бофор. – Король не в своем уме. Он готов раздавать титулы направо и налево.

– В стане сторонников маркизы прибыло, – уныло прибавил виконт. – Ведь этот хлыщ увивался за ней. И, как мне сообщили, она умоляла короля об этой милости.

Никто ничего виконту об этом не сообщал, просто ему хотелось посильней раздосадовать герцога Бофора. Марильяк был вообще скор на выдумку, как все придворные интриганы.

Виконт добился своего. Бофор был взбешен. Он процедил сквозь зубы:

– Ну, я еще потягаюсь с этим новоявленным герцогом, если он вздумает встать нам поперек дороги. Поглядим, кто окажется сильнее.

XV. БЛЕСК ЗОЛОТА

На другой день Марсель и Виктор Делаборд решили, что есть все основания устроить празднество. Но какой праздник без вина и закусок? Они позвали обоих надсмотрщиков:

– Вот что, почтенные, сходите‑ка в Павию да закупите там вдоволь вина и еды. Да не скупитесь – вот вам на расходы.

И Марсель протянул им несколько увесистых золотых монет, при виде которых оба широко раскрыли глаза.

– А когда вы вернетесь, я рассчитаюсь с вами. И тогда можете бражничать вместе со всей братией – сколько душе угодно. А уж после этого вам всем придется искать другой заработок.

Между тем рабочие не сидели сложа руки. Они нарвали зелени и цветов и принялись украшать деревянное строение и площадь перед ним. Это было своеобразное выражение благодарности и признательности друзьям, которые хорошо с ними обходились.

Пьетро и Луиджи вернулись через несколько часов. Они пригнали повозку, нагруженную всевозможной снедью и флягами с вином. Но прежде, чем началось пиршество, Марсель позвал к себе всех работников – числом более ста пятидесяти. Он начал оделять каждого золотыми монетами, причем делал это не скупясь и потому ко всеобщему удовольствию.

Это было более чем щедрое вознаграждение людей за труд, а потому все поспешили налить себе по кружке, чтобы провозгласить тосты за здоровье и благополучие Марселя и Виктора. Оба хозяина, как их все называли, не остались в долгу и в свою очередь выпили за то, чтобы те, кто добросовестно трудился на них, никогда не испытывали нужды.

В общем, все были довольны друг другом. И когда наконец началось пиршество, каждый из присутствующих считал своим долгом непременно подойти к Марселю и Виктору и чокнуться с ними.

– Будьте всегда благополучны, господа! И так же щедры! – то и дело слышалось со всех сторон.

– Мы хотели бы, чтобы вы всегда были нашими подрядчиками!

– Дайте нам еще поработать на вас!

Пир и радостные крики продолжались до наступления темноты. Большинство рабочих упилось и заснуло прямо за столами. Некоторые разбрелись по домам.

Оба надсмотрщика расположились невдалеке от Марселя и Виктора. Они делали вид, будто опьянели вместе со всеми. Но на самом деле чутко прислушивались к разговорам, которые вполголоса вели между собой оба друга. Затем они потихоньку удалились. Отойдя подальше, они стали возбужденно переговариваться.

– Уверяю тебя, я ясно расслышал, о чем они говорили, – вполголоса произнес Луиджи. – Речь шла о кладе грека. Верно, так оно и было.

– Так ты думаешь, что они искали в Тичинелло клад, а вовсе не мертвое тело, как они нас уверяли? – округлив глаза, спросил Пьетро.

– Могу поклясться, что клад, – продолжал Луиджи. – Заметил ли ты, что сегодня утром труп был передвинут? Вот то‑то же! Говорю тебе: они нашли богатейший клад! Иначе откуда у них столько иноземных золотых монет, которыми они расплачивались с нами? Ты видел, как разгорались глаза у торговцев, с которыми мы расплачивались за закуски этими монетами? По–моему, они стоят куда больше, чем нам за них давали.

– Да, пожалуй, ты прав, – задумчиво проговорил Пьетро. – Иначе зачем им было надо прокопать новое русло для Тичинелло. Отвести речку – это ведь не просто так делается… Они потратили прорву денег. Нет, все это неспроста…

– А деньги‑то какие! Таких в наших краях давно не видывали. Один торговец сказал, что это пиастры.

– Да. А помнишь, как Луи однажды рассказывал, что несколько лет назад в Тичинелло приехал какой‑то чужестранец, очень богатый, и тоже нанял рабочих копать землю? Он тоже наверняка искал клад, – озабоченно проговорил Пьетро.

– И вот в последнюю ночь они, должно быть, и вытащили его. А мы с тобой все прохлопали, простаки, – покачал головой Луиджи.

– Вот что. Мы должны все вызнать наверняка и тогда составить план действий, – заключил Пьетро.

– Дождемся, пока уйдут все рабочие, – предложил Луиджи.

– Как бы не так, – прошипел Пьетро. – Стану я дожидаться. Стоит нам помедлить, как они успеют перепрятать клад в надежное место. А там – ищи–свищи. Нет, я стану действовать немедленно.

– А как?

– А вот как! Надо прежде всего выяснить, где он спрятан, этот клад…

– Хорошо, а когда ты выяснишь?

– Тогда и увидишь.

– Ты что – собираешься действовать в одиночку? – удивился Луиджи.

– Могу взять и тебя в компанию, – великодушно согласился Пьетро.

– Похоже, ты опасаешься, что придется по–братски поделиться со мной.

– Молодец, ты меня правильно понял, – ухмыльнулся Пьетро.

– А в чем, собственно, дело? – раскипятился Луиджи. – Мы имеем на этот клад такое же право, как они. Они нашли, и мы тоже можем найти, не правда ли?

– А как же! – одобрил Пьетро.

За разговором они и не заметили, как сумерки сгустились, и землю окутала ночь. До них доносился храп перепившихся рабочих, лай собак, немолчная песня сверчков.

Пьетро поднялся и шепотом позвал:

– Идем‑ка. Сейчас самое время действовать.

– Что ты собираешься делать?

– Надо подкрасться к их конторе да и подслушать, а то и подсмотреть, если удастся, чем они занимаются и что замышляют. Им и в голову не придет, что кто‑то вздумал за ними следить.

– Верно! – одобрил Луиджи. – Они решили, что все перепились либо разбрелись, как тараканы.

И оба, осторожно ступая, направились к деревянному строению, где обитали Марсель и Виктор. Окно было слабо освещено – друзья еще бодрствовали. В боковой стене обнаружилась довольно большая щель. И оба надсмотрщика приникли к ней. Сквозь нее можно было сравнительно хорошо разглядеть, что делается в комнате.

Пьетро как завороженный не отрывал глаз от увиденной картины.

– Ну что? – шепнул Луиджи. – Что ты видишь? Дай и мне, наконец, поглядеть.

Пьетро неохотно уступил место. Его приятель прильнул к щели.

– Ого! – не удержался он. – Вот это богатство! Ах, черт возьми, повезло же этим двоим!

Марсель и Виктор, не подозревая, что за ними кто‑нибудь может наблюдать, раскладывали золотые монеты по кучкам. Эти столбики золотых монет своим тусклым сиянием притягивали взгляды Пьетро и Луиджи, разжигая их алчность.

– Ну, ты видел? Убедился? – спросил Пьетро приятеля. – Все ясно. Здесь нам больше нечего делать…

Оба неслышно оторвались от стены и растворились во тьме.

Теперь и Луиджи охватило возбуждение. Он тяжело дышал и с трудом сдерживал себя, чтобы не начать действовать немедленно.

– Мы имеем на клад такое же право! – бормотал он. – И мы должны сейчас же заполучить его!

– Что ты собираешься делать?

– А вот что – задушить их вот этими руками. – Луиджи сжал кулаки.

– Ты с ума сошел, что ли? У них пистолеты!

– Плевать мне на все! Ворвемся, оглоушим их и задушим!

– Они перестреляют нас, как крыс.

– Не боюсь я ничего! Лучше погибнуть, чем жить в нищете и трястись над каждым грошом.

– Но они же не спят, – Пьетро выходил из терпения. – Ты, должно быть, хочешь провалить все дело. На кой черт я связался с тобой! Надо выждать…

– Ты же видел эти кучи золота, – простонал Луиджи. – Его там так много, что за один раз и не унести…

– Вот в том‑то и дело. Мы должны разработать такой план, чтобы наверняка добыть это богатство, – урезонивал приятеля Пьетро. – Или ты хочешь погибнуть?

– Но они уже наверняка улеглись спать…

– Зато кругом рабочие, которые, быть может, уже проснулись, проспались. И поспешат им на помощь, будь уверен.

– Мы станем действовать без шума, – упорствовал Луиджи, должно быть совершенно обезумевший при виде огромного богатства за деревянной стеной.

– Никуда я тебя не пущу, – решительно сказал Пьетро. – Дождемся рассвета, тогда и станем действовать…

– Тише, – вдруг шепнул Луиджи. – Т–с-с…

Пьетро прикусил язык. Оба стали прислушиваться.

– Что ты? – наконец одними губами вымолвил Пьетро.

– Разве ты ничего не слышал? – отозвался Луиджи. – Кусты зашелестели. По–моему, кто‑то следит за нами.

– Тебе показалось.

– Боюсь, что нас подслушали, – шепнул Луиджи. – Так что волей–неволей надо действовать. Идешь ты со мной?

– Ни за что. Иди один. А я не хочу погибать даже за все клады мира.

– Негодяй! – прошипел Луиджи. – Ты мне изменил…

– Да. Но не тебе, а твоей дурости. Я не желаю идти на верную смерть…

– Говорю тебе, что они уже спят.

– Все равно. Кругом народ. Мы не можем ворваться внутрь без шума. Они наверняка заперли дверь на засов. Ты же видел его. Не собираешься ли ты ломать дверь? – благоразумно заключил Пьетро.

– Все равно не прощу тебе этой измены, – упрямо твердил Луиджи.

– Ну и черт с тобой – не прощай. Золото совершенно ослепило тебя. Ты потерял последние остатки благоразумия. Действовать теперь, значит наверняка погубить и дело, и себя. Но если взяться за него с умом, то сокровище будет наше. И мы добудем его, уверяю тебя… – Пьетро неожиданно замолк на полуслове. – Погляди… Ты видишь? Что это? – Голос Пьетро задрожал.

Луиджи оглянулся и окаменел. В темноте возникла женская фигура. Ее белые одежды, казалось, излучали матовое сияние, складки их едва колебались от ветра.

Луиджи рухнул на колени и принялся лепетать трясущимися губами:

– Пресвятая Матерь Божья, помилуй нас…

Его примеру последовал и Пьетро. Он забормотал слова всех молитв, какие знал. Оба опасались глядеть на белое видение, которое очень медленно наплывало на них.

Когда приятели решились наконец поднять глаза, видение исчезло. Только легкое сияние еще брезжило между деревьями.

Наконец Пьетро осмелился раскрыть рот.

– Что это было?.. Боюсь, это знамение. Быть может, твои безумные речи дошли до небес. И это было предупреждение и предостережение…

– Но мы же говорили шепотом, – возразил Луиджи. Этот довод показался ему неотразимым.

– Дурень ты! – сердито буркнул Пьетро. – Да в небесах известны твои мысли, а не то что слова. Теперь ты убедился, что я был прав, когда отговаривал тебя от безумной затеи? Давай пристроимся где‑нибудь для сна. Утро вечера мудренее. А золото от нас не уплывет, клянусь тебе.

Пьетро выбрал местечко под деревом и улегся. Его примеру последовал и Луиджи. И оба тотчас захрапели.

Обоим приснился один и тот же сон, – будто каждый из них в одиночку завладел кладом, предварительно прикончив своего приятеля…

Когда они проснулись, утро было уже в разгаре. Оба протерли глаза и стали оглядываться. Кое‑кто из рабочих, спавших эту ночь вповалку, уже был на ногах. Они доедали и допивали остатки трапезы, перебрасываясь шутками.

Марсель и Виктор стояли возле дома и отвечали на поклоны рабочих. Некоторые подходили к ним с чарками в руках, но наши друзья отрицательно мотали головой.

– Подождем, пока люди наконец разойдутся, – вполголоса сказал мушкетер. – Но прежде всего следовало бы избавиться от этих двоих. – И он глазами показал на Пьетро и Луиджи. – Они мне решительно не нравятся. Обратил ли ты внимание на их бегающие глаза?

– Да, и мне они внушают опасение, – согласился Марсель. – Однако я надеюсь, что они уйдут вместе с остальными – им здесь уже нечего делать. Во всяком случае, надо за ними последить.

Тем временем Пьетро и Луиджи сделали вид, что собираются уходить. Они присоединились к тем рабочим, которые закончили трапезу.

– Знаешь что, – вполголоса сказал Виктор. – Не станем торопиться. Надо выждать день–другой, а уж потом выкопать оставшуюся часть клада. В таком деле осторожность не повредит. Мне кажется, эти двое что‑то замышляют. Глянь, как они медлят с уходом. Даже если они и уйдут, то недалеко. А потом вернутся и станут следить за нами. Бьюсь об заклад, что они что‑то вынюхали.

– Полностью с тобой согласен, – отозвался Марсель. – И принимаю твой совет. Я нашел сокровища грека и вовсе не собираюсь делиться ими с какими‑то проходимцами.

Мушкетер не спускал глаз с Пьетро и Луиджи. Он все больше убеждался, что подозрения его оправданны. Оба надсмотрщика то и дело поглядывали в их сторону. Но как только замечали, что за ними наблюдают, тотчас отворачивались как ни в чем не бывало.

Рабочие наконец собрались, взяли свои немудреные пожитки и начали расходиться. Они прошагали мимо Виктора и Марселя, снимая шляпы и кланяясь. Некоторые провозглашали:

– Премного благодарны!

– Готовы служить!

Пьетро и Луиджи шли последними. Бегающие глаза явно выдавали их намерения.

– Мы старались, синьоры, не правда ли? – пробурчал на ходу Луиджи. – Если надо, будем стараться и впредь.

– Ариведерчи! – бросил по–итальянски Виктор. – Мы вам напишем! – добавил он насмешливо.

XVI. ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

Был теплый осенний вечер, когда паж Леон вышел на берег Сены. Река рябила солнечными бликами. У причала покачивались лодки.

Леон спустился вниз и окликнул владельца одной из них.

– Эй, приятель, мне надо переправиться на остров.

– Три сантима, и я доставлю вас туда, сударь, – сказал лодочник.

Паж кивнул и, подобрав полы своего дорогого плаща, спрыгнул в лодку. Она закачалась, и Леон едва устоял.

Сена изобиловала островами. Остров Жавель, куда направлялся паж, был одним из них. Здесь обосновались потомки гугенотов. Их небольшие одноэтажные домики утопали в зелени. На острове находили пристанище и те, кто по тем иди иным причинам не желал быть на виду. Всего тут обитало не более полутора десятков человек.

Когда лодка причалила к берегу, сумерки уже сгустились.

– Через час–другой мне надо будет возвратиться, – предупредил Леон лодочника.

– Не беспокойтесь, сударь, я вас заберу.

Леон огляделся и по известным только ему приметам направился к одному из домиков. Ни одной живой души не попалось ему навстречу. Подойдя к палисаднику, он открыл калитку и позвал:

– Кто‑нибудь готов встретить меня?

В окне зажегся огонек свечи и почти тотчас же на пороге появилась девушка со свечой в руке.

– Что вам угодно, сударь? – окликнула она его.

Леон вгляделся. «Кажется, это она, – подумал он. – Уж очень хороша собой. По всем приметам подходит…»

– Мадемуазель Адриенна? – то ли спрашивая, то ли утверждая, произнес он.

– Кто вы такой, сударь? – в свою очередь спросила девушка. В ее голосе слышалась настороженность.

– Я паж Леон, – поспешил представиться он. – Паж маркизы Помпадур.

– Что вам угодно? – в голосе девушки по–прежнему звучало недоверие.

Леон понял причину этого и торопливо заговорил:

– Мадемуазель Адриенна, прошу вас не опасаться меня. Я явился как друг. Ваш друг и друг Марселя. Моя кузина – невеста мушкетера Виктора Делаборда…

Он видел, как Адриенна начинала оттаивать. И чтобы вконец развеять ее опасения, он поспешил добавить:

– Моя госпожа маркиза Помпадур принимает живое участие в судьбе Марселя. Более того, она хочет оградить его от мстительных замыслов герцога Бофора. Но до последнего времени ей не было ничего достоверно известно о том, что с ним стряслось. Моя госпожа хотела бы встретиться с ним. Мушкетер Виктор Делаборд уверил нас, что Марселю удалось спастись. Так ли это?

– Да, сударь, – еле слышно ответила Адриенна. Но в ее голосе слышалась такая печаль, что паж поневоле удивился, уж не стряслось ли с ним еще чего‑нибудь.

– Скажите, мадемуазель Адриенна, не могли бы вы помочь мне? Моя госпожа поручила мне сообщить Марселю, что она готова принять его в любое время. Притом она гарантирует ему полную безопасность и готова предоставить охрану из королевских гвардейцев, если он опасается за свою жизнь.

– Благодарю вас, сударь, за добрые слова, – немного растерянно ответила Адриенна. – Но, к великому моему сожалению, я не могу вам помочь.

– Вижу, вы по–прежнему не доверяете мне, Адриенна, – с горечью проговорил Леон. – Или, быть может, и доверяете, но не до конца. В таком случае могу поклясться всеми святыми, что все, сказанное мною о добрых намерениях маркизы, – святая правда. Верите ли вы мне?

– Да, верю, – ответила Адриенна, и голос ее задрожал. – Но и вы должны поверить тому, что я скажу. Марселя нет в Париже.

– Где же он? – удивленно протянул Леон.

– Я и сама толком не знаю. Он говорил лишь о далеком путешествии, очень важном для нашего будущего.

– Он предпринял его в одиночку?

– Нет, его сопровождает наш общий друг Виктор Делаборд. Но все равно я очень боюсь за него. Прошло уже больше месяца, а от них нет никаких вестей.

– Он не говорил, связано ли это путешествие с риском?

– Нет, ничего не сказал. Наверное, боялся меня огорчить. Но я подозреваю, что его подстерегают опасности. И знаете, по ночам я плачу, – доверительно произнесла Адриенна, и на глазах у нее выступили слезы.

– Поверьте мне, милая Адриенна, – стал успокаивать ее паж. – Если уж Марсель, побывав в стольких переделках, остался жив, если его дважды хоронили, а он цел и невредим, то, стало быть, сам Господь простер над ним свою милостивую длань и оберегает его.

– Я беспрестанно молю Господа и Святую Деву охранять моего Марселя! – И с этими словами Адриенна осенила себя крестом.

– И он внял вашим молитвам, – подхватил Леон. – Но позвольте еще один вопрос. Знаете ли вы герцогиню Рубимон?

– Ох! – простонала Адриенна. – Почему вы спрашиваете о ней, Леон? Я ее боюсь. Это коварная женщина, это злая ведьма. Она хочет во что бы то ни стало разлучить нас, она охотится за моим Марселем. И я подозреваю, что вы спросили о ней неспроста. Не удалось ли ей захватить Марселя? Вам что‑нибудь известно? Ради Бога, только не скрывайте от меня!

– Успокойтесь, Адриенна, Марсель вне опасности. И вот почему: коварная герцогиня в настоящий момент находится в Париже. Есть подозрение, что ее цель – захватить вас и Марселя. Поэтому я и приехал, чтобы предостеречь вас. Хоть вы и уединились на острове, но у нее широкие связи, она дружна с главным врагом Марселя герцогом Бофором, а он располагает множеством соглядатаев. С их помощью она может открыть ваше местонахождение.

– Что же мне делать? – молвила Адриенна, дрожа всем телом.

– Вот вам мой совет, старайтесь без особой нужды не бывать в Париже и реже выходить из дому. Бог даст, она не нападет на ваш след. Во всяком случае, помните – в лице маркизы, моей госпожи, вы и Марсель имеете могущественную покровительницу. В случае серьезной опасности вы можете прибегнуть к ее помощи.

– Спасибо, Леон, – растроганно произнесла Адриенна. Ей стало легче от этих слов. Быть может, маркиза в самом деле оградит их от происков герцогини Рубимон и уж наверняка оборонит от покушений герцога Бофора.

Леон, как истый придворный, приник губами к ручке Адриенны, отвесил ей изысканный поклон и исчез в темноте. Он опасался, что лодочник подведет его, но опасения оказались напрасны и некоторое время спустя он высадился на городской набережной.

Помня совет пажа, Адриенна уединилась в домике и стала терпеливо дожидаться возвращения своей тетушки, у которой нашла прибежище. Сообщение о том, что герцогиня Рубимон в Париже, очень испугало бедную девушку.

«Скорей бы вернулась тетушка, – думала она. – Рядом с ней я чувствовала бы себя куда спокойней… Нет, моей ноги теперь не будет в Париже. Еще чего! Возможно, эта коварная герцогиня раскатывает по парижским улицам в карете и глядит по сторонам в надежде увидеть и схватить моего Марселя. Слава Богу, его нет в Париже, не то я извелась бы. Но он может неожиданно вернуться. И что тогда?..»

Эти мысли не давали ей покоя. Стараясь отвлечься, она принялась за рукоделие, то и дело опасливо прислушиваясь к звукам за окном. На столе горела одинокая свеча, отбрасывая дрожащие блики.

Шум шагов за окном заставил ее насторожиться. «Боже мой, что это такое?» Адриенна задрожала всем телом.

К хижине направлялась целая толпа. Тьма за окном озарилась пляшущим светом факелов. Ужасное предчувствие приближающейся опасности охватило Адриенну. Она тщетно оглядывалась по сторонам, ища, куда бы скрыться. Но поздно! Топот множества шагов слышался уже на мощеной дорожке у самого дома. Вот скрипнула калитка… Идут сюда!

Расширенными от страха глазами Адриенна глядела на дверь. За ней послышался шамкающий голос тетушки:

– Адриенна, дитя мое, где ты? Тебя ищет знатная дама!

«Так и есть! Эта знатная дама, несомненно, герцогиня Рубимон. Паж Леон был прав. Эта коварная женщина воспользовалась помощью своего покровителя герцога Бофора, а его подручные нашли мое убежище. Стало быть, и герцог Бофор знает его. Марселю опасно будет находиться здесь», – с быстротой молнии промелькнуло у Адриенны в голове.

– Ну, где же эта девица? – послышался низкий властный голос герцогини. – Я хочу поговорить с ней.

– Сейчас, сейчас, ваша светлость, – угодливо шамкала тетушка. – Она скромная девушка, сидит небось в комнате за рукоделием… Входите, сделайте милость.

Дверь распахнулась, и герцогиня вошла в комнату. Вслед за ней семенила тетушка. Слуги герцогини, переговариваясь, топтались за дверью, не решаясь войти.

– Вот она где, ваша скромница! – Герцогиня в упор смотрела на Адриенну, словно пытаясь пробуравить ее взглядом. – Вы думали, наверное, что сбежали от меня так далеко, что я вас не найду. Но у меня всюду свои люди, имейте в виду. Уж если я что задумала, то непременно добьюсь своего, помните об этом!

Старая тетушка слушала герцогиню, раскрыв рот. Она ничего не понимала, но инстинктивно почувствовала, что ее племяннице угрожает опасность.

– Ну, мадемуазель Адриенна, отвечай, куда ты спрятала Марселя?

– Ну, что вы, ваша светлость! – испуганно проговорила старуха, забегая вперед. – Где же тут можно кого‑нибудь спрятать? У нас и места такого нет. Уехал он, наш защитник, уехал далеко, вот уж более месяца от него нет вестей…

– Это правда? – обратилась герцогиня к Адриенне.

Девушка стояла выпрямившись, в ее лице не было ни кровинки.

– Да, герцогиня, Марселя, на мое счастье, нет в Париже. Он далеко. И я даже не знаю, где.

– Не может быть, чтобы ты не знала, где твой жених! – грозно возразила герцогиня. – И почему, скажи на милость, ты обращаешься ко мне без должного почтения? Твоя старая тетушка, надеюсь, выучит тебя говорить «ваша светлость»!

– Для меня вы вовсе не ваша светлость. Для меня вы – ваша черность! – смело ответила Адриенна, прислонясь к печурке.

– Что такое?! И ты смеешь мне дерзить? Да знаешь ли ты, наглая девчонка, что я могу приказать моим слугам высечь тебя, запороть плетью! – Герцогиня была в бешенстве. Могла ли она ожидать от Адриенны такого приема? Там, в ее поместье, девушка вела себя тише воды и ниже травы. Она показалась хозяйке дворца жалкой провинциалкой, забитой и робкой. А теперь перед ней стояла, гордо выпрямившись, истинная воительница, готовая постоять за себя.

– Я не боюсь вас, сударыня! И не боюсь ваших угроз! – Адриенна смело глядела на нее. – Вы не у себя во дворце Рубимон, где можете безнаказанно творить насилие. Наша могущественная покровительница маркиза де Помпадур только что обещала нам защиту от ваших посягательств…

Услышав это, герцогиня инстинктивно снизила тон, но тут же спохватилась и издала короткий смешок:

– Ха! Быть может, она посетила тебя своей собственной персоной?

– Вы, к сожалению, разминулись с ее пажом Леоном, который только что был здесь и заверил меня в покровительстве любимицы короля. К слову, он предупредил меня, что вы в Париже и охотитесь за нами – за Марселем и за мной.

Все это время старая тетушка ошеломленно следила за перепалкой. Но тут она не выдержала.

– Адриенна, дитя мое, что ты такое говоришь. Ее светлость может разгневаться… Ваша светлость, не сердитесь на нее. Адриенна сущий ангел, но она очень тяжело переживает разлуку с Марселем, а потому позволяет себе такие речи. Простите ее, Бога ради.

– Так и быть, прощаю, но только ради вас, ради вашей почтенной старости, – пробормотала герцогиня.

Смелость Адриенны обескуражила ее. Она поняла, что за девушкой действительно стоит всемогущая маркиза, раз она позволяет себе такие речи. Конфликт с маркизой Помпадур был опасен.

– Скажи спасибо своей тетушке – эта почтенная женщина спасла тебя от заслуженного наказания. – Герцогиня старалась отступить, сохранив лицо. – Но мне нужен Марсель Сорбон, а вовсе не ты. Раз его нет, то и мне здесь нечего делать… Прощайте, мадам! – И кивнув тетушке, не глядя на Адриенну, герцогиня Рубимон величественно выплыла за дверь. За ней тотчас засеменила тетушка.

Оставшись одна, Адриенна рухнула на постель. Плечи ее затряслись от сдавленных рыданий. Слишком велико было нервное напряжение, слишком тяжел и необычен поединок. Но мысль о том, что она выдержала его, выдержала с честью, не отступила, придала ей новые силы. Она поднялась и подумала: «После всего этого Марсель может гордиться мной. Ведь я смело дала отпор всесильной герцогине Рубимон. Я больше не боюсь ее, как это было прежде, когда я трепетала при одном звуке ее голоса. Боже мой, какое счастье! Счастье не испытывать страха, счастье чувствовать себя сильной и смелой!»

Дверь заскрипела, вошла тетушка. И с порога напустилась на Адриенну.

– Ах, дитя мое, как ты могла быть дерзкой с такой важной особой? Она ведь в самом деле могла тебя наказать – вон сколько с ней слуг. И все они при шпагах.

– Если бы ты знала, тетушка, как эта важная особа поступала со мной и с Марселем, ты бы так не говорила. Она хотела разлучить нас, она хотела отобрать у меня Марселя!++ю+б+ Она – насильница у себя во дворце. Но здесь ее своевольство нельзя терпеть…

– Но она может навлечь на нас беду, – проворчала тетушка.

Адриенна улыбнулась. Теперь она могла улыбаться – страх покинул ее.

– Не бойся ничего, дорогая тетушка. У нас есть могущественная заступница – маркиза Помпадур.

XVII. ПОД ПОКРОВОМ НОЧИ

Площадь перед деревянной конторой двух друзей быстро опустела. Они остались одни. Тичино, отведенный руками рабочих, безмятежно катил воды по новому руслу. А там, где он некогда протекал, на илистом дне все еще покоился труп искателя сокровищ, нашедшего свою смерть в водах реки. Чуя поживу, отовсюду слетались стаи черных птиц. Марселю и Виктору пришлось несколькими выстрелами отогнать их.

День мало–помалу угасал.

– Итак, мы договорились, – заключил Марсель. – Оставшееся золото отроем на следующий день.

– Как ты решил, так оно и будет, – согласился Виктор. И с улыбкой добавил: – Ты ведь у нас хозяин – так называли тебя землекопы.

– Они и к тебе обращались с этим словом, понимая, что мы равны в своих правах и обязанностях.

Они приготовили себе ужин и решили пораньше лечь спать, чтобы с рассветом откопать оставшуюся часть клада и уехать.

– Знаешь что, – предложил Виктор. – По–моему, один из нас должен остаться на часах, пока другой спит. Сдается мне, эти два итальянца что‑то пронюхали. Они мне сильно не понравились, а их бегающие глаза выдавали преступные наклонности.

– А, глупости! – отмахнулся Марсель. – Я уже слышал это от тебя. Они, конечно, мошенники. Но я не думаю, что они догадались, чем мы тут занимаемся.

– Ты забыл, как у них разгорелись глаза при виде мешочка с золотыми монетами. Нет, друг мой, лишняя предосторожность никогда не помешает.

– Оставь ты эти мысли. Их давно и след простыл. Да и местность эта безлюдная, в чем ты успел убедиться. После всех треволнений нам не мешает хорошенько выспаться.

– В этом ты, пожалуй, прав, – нехотя согласился Виктор.

Он последовал примеру Марселя и, наскоро умывшись, забрался под одеяло. Однако смутное беспокойство томило его. А на всякий случай он положил возле своего изголовья два заряженных пистолета. Несмотря на усталость, сон не шел. Внутренний голос говорил ему, что следует быть настороже, что их подстерегает опасность.

Марсель задул свечу, и комната погрузилась во мрак. Лишь окно проступало в темноте светлым прямоугольником. Виктор продолжал лежать, подложив руки под голову. Он слышал сонное сопение своего товарища. Но как ни крепился, сон сморил и его.

В это время в одной из харчевен на окраине Павии Пьетро и Луиджи потягивали вино. Возле них на столе уже стояли две опустошенные бутылки.

Еще днем приятели успели купить верховых лошадей, которые теперь спокойно жевали сено у коновязи возле харчевни. Но все попытки Пьетро и Луиджи обзавестись хоть пистолетами, хоть мушкетом оказались тщетными. Павия была мирным провинциальным городишком, и оружие здесь, должно быть, ни у кого не водилось. Разве у двух почтенного возраста карабинеров – здешних блюстителей порядка. Да и то никто не помнил, чтобы они пускали его в ход.

– Слушай, нам пора отправляться, – вполголоса произнес Луиджи. – Мы должны поспеть туда к полуночи, когда оба француза будут храпеть. Мы застанем их врасплох.

– С голыми‑то руками? – заметил более благоразумный Пьетро. – Нет, дружище, уж лучше обождать до утра. А утром возобновить наши попытки… Надо обзавестись хоть парой шпаг.

– Уверяю тебя, завтра будет поздно. Они выкопают оставшееся золото и смоются.

– Это не так‑то легко сделать. К нашему счастью, у них пока нет ни лошадей, ни повозки. Не потащат же они клад на себе.

– Эти французы не так просты, как ты думаешь. Я слышал их разговор насчет лошадей еще в деревне. Они договорились с хозяином трактира, что тот пригонит им четверку лошадей с фургоном.

– А заметил ли ты, с какой подозрительностью смотрел на нас этот мушкетер? – продолжал свое Пьетро. – Он наверняка стоит на часах, охраняя золото, пока его главный подрядчик спит. Он человек военный, а потому принял все меры предосторожности.

– Мы убьем его! – убежденно проговорил Луиджи.

– Да–да, ты выстрелишь из своей задницы и сразишь его наповал, – насмешливо высказался Пьетро. – У меня есть план. У трактирщика над головой висит мушкет…

– Э, да это какая‑нибудь старинная рухлядь. Он повесил его для красоты…

– А может, и для устрашения, – возразил Пьетро. – Место здесь тихое, разбойники бродят по дорогам. Если наведаются да приставят к груди нож, подавай, мол, всю выручку… На этот случай у него и мушкет под руками – снял со стены и начал палить.

– Что ж, давай попробуем, – согласился Луиджи. – Капитал у нас есть, да такой, каким кого хочешь соблазнишь.

И оба приятеля направились к стойке, за которой восседал трактирщик, щекастый толстяк с седыми закрученными усами.

– Что вам угодно, синьоры? – осведомился он при виде приятелей, которые облокотились о стойку и с жадным любопытством уставились на висевший над его головой мушкет.

– Нам угодно купить ваш мушкет, – бесцеремонно выпалил Луиджи, перекатывая в ладонях две золотые монеты.

– А зачем он вам понадобился? – подозрительно спросил трактирщик.

– Видите вы наших лошадей у коновязи? – вступил находчивый Пьетро. – Мы намерены заняться охотой, а ружья у нас нет.

– Нет–нет, синьоры, этот мушкет не продается, – проговорил хозяин поспешно. – Он мне и самому может понадобиться.

Реплика хозяина окончательно убедила приятелей в том, что ружье на стене пригодно для их целей. Луиджи положил обе монеты на ладонь и поднес их к самому носу хозяина.

– Видели вы это?

Трактирщик с любопытством стал разглядывать монеты.

– Ого! Да это испанские дублоны! – воскликнул он. – Старинные монеты, добротное золото. Вы хотите их продать?

– Нет, обменять, – снова вмешался Пьетро. – На ваш мушкет с порохом и пулями в придачу.

Глаза трактирщика разгорелись. Он понял, что ему предлагается выгодная сделка… Ведь на эти два дублона он сможет купить по меньшей мере два мушкета с припасом, притом новей и лучше. Однако как истый торговец он сделал вид, что колеблется.

– Я должен подумать, – объявил он. – Пойду посоветуюсь с женой.

– Да поскорей возвращайтесь, а то нам некогда! – крикнул ему вдогонку Пьетро. И вполголоса добавил, обращаясь к своему дружку: – Станет он советоваться с женой, как же. Ты видел, какие у него были глаза, когда он разглядывал монеты? То‑то же! Увидишь, он сейчас же вернется и скажет, что согласен.

Так оно и случилось.

– Так и быть, забирайте мушкет, хоть жена и против. Вижу, вы люди почтенные. Как таким не угодить? – Он снял со стены ружье, достал из‑под прилавка рожок с порохом и мешочек со свинцовыми пулями. И с видимым сожалением протянул все это приятелям. – Уносите его скорей, а то как бы я не передумал, – добавил он со смешком.

– Мы тоже можем передумать, – заверил его Пьетро, подчеркнув, что они не так просты и понимают, что хозяин совершил выгодную сделку.

– Бог в помощь, – напутствовал их трактирщик, когда они выходили. – Будете в наших краях, заходите еще вместе с моим дорогим мушкетом.

Приятели отвязали лошадей, взобрались на них и выехали на дорогу, которая змеилась по берегу Тичино. Река дышала влагой. Время от времени слышался плеск – то играла рыба или волны разбивались о перекат.

Лошади шли шагом, и приятели бросили поводья. Погонять животных не было нужды. В кромешной тьме они сами найдут дорогу, но ни за что не прибавят аллюр.

Между тем Виктор Делаборд, ненадолго забывшийся в чутком сне, вздрогнул и привстал на постели. Марсель по–прежнему крепко спал, но мушкетеру больше не спалось. Он начал прислушиваться к доносившимся до него снаружи звукам ночи. Казалось, вся природа погрузилась в глубокую дрему. Тишину нарушал только глухой шум реки, струившейся вдоль берегов, да редкие вскрики ночных птиц.

Беспокойство не покидало мушкетера. Ему казалось, что в эту ночь что‑нибудь непременно должно случиться. А потому он потихоньку поднялся, сунул пистолеты за пояс и вышел на крыльцо. Слух и зрение Виктора были обострены, как это обычно бывает, когда ждешь опасности и не знаешь, с какой стороны она нагрянет. Все это во много крат усиливала окружавшая его непроницаемая тьма.

Вдруг он замер и напряг слух. Ему показалось, что вдалеке слышен конский топот. Потом снова все стихло. На всякий случай он вытащил один из пистолетов из‑за пояса и взвел курок.

Ночь была безветренная, но неожиданно что‑то зашелестело в кустах, окружавших их контору.

«О, черт подери! – напряженно подумал Виктор. – Если это какой‑нибудь зверь, то он должен продолжать свое движение. А если…» Он привалился спиной к косяку и поднял пистолет. Виктор понимал всю тщетность своих приготовлений – небо заволокли тучи, и тьма была кромешная. Он мог стрелять только на звук, иными словами – наудачу.

Но вот в разрывах туч на миг показалась луна, и среди колеблющихся теней… Не показалось ли ему? Две человеческие фигуры, пригнувшись, крались к их убежищу.

Мушкетер весь подобрался. Невольно он сделал несколько шагов навстречу кравшимся людям. Он был убежден – это они, надсмотрщики… Не выкрикнуть ли их имена? Нет, надо подождать. Быть может, ему привиделось, и крадущиеся фигуры не более чем причудливая игра теней. Но если это они… Хорошо, что он вовремя удержался и не крикнул. Стрельба на крик в темноте может стать прицельной. С другой же стороны… Они, эти негодяи, должны знать, что разоблачены, что если они отважатся напасть, то получат отпор. А на следующий день об их нападении будет донесено властям…

В следующее мгновение под чьей‑то ногой треснула сухая ветка. Сомнений не осталось. Они подкрадываются, они готовятся напасть. И у них наверняка есть оружие. Иначе эти негодяи не решились бы. Ведь им хорошо известно, что Виктор и Марсель вооружены…

«Зря я вышел вперед, – мельком подумал Виктор. – Надо было стоять на месте. И следовало разбудить Марселя».

Но возвращаться было поздно – любое движение тотчас выдало бы его. Он продолжал неподвижно стоять на месте, напряженно прислушиваясь, не выдаст ли злодеев какой‑либо звук. И они, как видно, тоже выжидали, кто кого перестоит.

Наконец Виктор потерял терпение. «Была не была! – подумал он. – Выкрикну их имена. Пусть знают хотя бы, что они разоблачены». И, оставаясь на месте, он закричал:

– Пьетро, Луиджи, я вас узнал! По вас плачет виселица!

Это была роковая ошибка. В следующее мгновение прогремел выстрел, и яркая вспышка озарила темноту. Мушкетер рухнул как подкошенный – пуля попала ему в голову.

Однако дружки все еще медлили.

– Давай подождем, – прошептал Пьетро на ухо Луиджи. – Быть может, он притворился. Стоит нам высунуться, как он начнет стрелять…

– Наверняка притворяется, – шепнул Луиджи. – Если бы мы его ранили, он бы стонал.

Злодеям не могло прийти в голову, что мушкетер случайно был сражен ими наповал. Они затаили дыхание и терпеливо ждали. Их враг должен был как‑то обнаружить себя. Но кругом по–прежнему стояла мертвая тишина.

Звук выстрела разбудил Марселя. Он приподнялся и осторожно позвал:

– Виктор! Проснись! Ты слышал?

Но его верный товарищ не отозвался. Марсель повторил свой оклик. И не слыша ответа, решил, что мушкетер крепко спит. Не зажигая свечи, он торопливо подошел к постели Виктора. Она была пуста и холодна.

Предчувствуя неладное, он ощупью нашел шпагу, вытащил ее из ножен и осторожно приоткрыл дверь. Не слыша никакого движения и уже сообразив, что случилось нечто непоправимое, он все же осторожно окликнул:

– Виктор? Отзовись!

Этого было достаточно, чтобы оба негодяя поняли, что выпущенная наугад пуля поразила мушкетера. Он не отозвался, он мертв. Перед ними только один Марсель. И уж вдвоем‑то они наверняка справятся с ним.

– Заряди мушкет, – одними губами выдохнул Луиджи. – Я пойду вперед, он примет меня за Виктора и не станет стрелять. А когда он поймет, что ошибся, мы сблизимся настолько, что тебе удастся прикончить его с одного выстрела.

Пьетро кивнул. Расчет показался ему верным. Он забил пулю в казенник, насыпал пороху на полку. Тем временем Луиджи осторожно двинулся вперед.

Марсель и в самом деле принял его за своего друга.

– Виктор? – воскликнул он, потеряв осторожность. – Ты слышал выстрел?

Не получив ответа, Марсель понял, что случилось недоброе. Темная фигура приблизилась настолько, что он смог различить – это вовсе не Виктор. В то же мгновение он узнал Луиджи.

– Ах, негодяй, я узнал тебя! – С обнаженной шпагой он бросился на врага.

Луиджи присел и метнулся назад. Пьетро шагнул вперед. Цель была от него в пяти шагах – мудрено было промахнуться. Прогремел выстрел.

Марсель зашатался и молча повалился на землю.

– Путь открыт! – торжествующе выкрикнул Луиджи. Ты молодец, Пьетро! Я же говорил, что мы возьмем золото. Видишь, я был прав, а ты осторожничал.

– Прав был я, – отозвался Пьетро. – Без мушкета мы бы пропали.

Они переговаривались, не таясь, в полной уверенности, что их враги мертвы.

– Не времени на разговоры, – пробормотал Пьетро. – Займемся делом.

Дружки беспрепятственно проникли в контору, нашарили на столе свечу и зажгли ее. Им открылись смятые постели, одежда на стульях, какие‑то бумаги.

– А где же золото? – обескуражено проговорил Луиджи.

– Вон на столе кошель! Не видишь, что ли?

Луиджи схватил мешочек и высыпал на стол его содержимое.

– И это все? – разочарованно сказал он.

– Где‑то тут должен быть тайник, – деловито отозвался Пьетро.

Они поочередно обстукали стены, заглянули под кровати. И неожиданно наткнулись на медное кольцо под столом.

– Вот! – радостно воскликнул Пьетро. – Это люк, тут у них подпол.

Общими усилиями приятели сдвинули стол, потянули за кольцо. Крышка поднялась. За ней открылась неглубокая яма.

– Посвети‑ка, – попросил Луиджи, изнемогая от нетерпения. Он лег на живот и свесился вниз. И тотчас торжествующе завопил: – Здесь! Здесь оно! Два мешка! Держи меня крепче, сейчас я их вытащу.

Кряхтя, он с трудом вытянул первый мешок. Ему не терпелось поскорей залезть в него. Трясущимися руками он развязал его и, достав горсть монет, высыпал их прямо на пол.

– Золото! Ты видишь – золото! Я говорил, говорил!

– Ну, говорил, – проворчал Пьетро. – Скорее тащи второй мешок, и давай поскорей отвалим отсюда. Нечего устраивать пляски вокруг золота. Неровен час кто‑нибудь нагрянет. Мы должны убраться отсюда до восхода солнца.

Эти слова, похоже, отрезвили Луиджи. Он снова свесился вниз и вытащил второй мешок.

– Подбери то, что ты рассыпал, – деловито предложил Пьетро. – Чтобы ни одной монеты не осталось…

Луиджи заползал по полу, подбирая монету за монетой.

– Так, – одобрительно произнес Пьетро. – Теперь опусти крышку. И поставим стол на место.

Пока Луиджи ползал по полу, Пьетро успел снова зарядить мушкет. Он поставил свечу на стол и приказал своему дружку:

– Вон в углу… Куда ты смотришь – левей. Там целых три дублона.

Луиджи, не вставая, пополз туда, куда указывал ему Пьетро.

На этот раз Пьетро мог стрелять наверняка, не боясь, что промахнется.

– А–а-х!.. – И Луиджи распластался на полу с размозженной головой.

– Ну вот, дело сделано, – пробормотал Пьетро. – И монеты собраны. Выходит, ты не зря торопился, приятель…

Он взвалил на плечи оба мешка, задул ставшую ненужной свечу и вышел на крыльцо. Сквозь облака время от времени пробивался жемчужный свет луны.

Пьетро шагнул через порог и замер как вкопанный. Мурашки поползли у него по спине. Ему показалось, что мушкетер зашевелился.

– О, тысяча дьяволов! – выругался он. – Неужто он ожил? Но ведь это свидетель…

Он подошел к Виктору, вгляделся и на всякий случай пнул его ногой. «Мертв, – удовлетворенно подумал Пьетро. – Мертвей не бывает. Мне почудилось…» И он продолжил свой путь туда, где были привязаны лошади.

Зайдя за дом, он оглянулся – так обычно делает преступник, боящийся оставить следы своего преступления. Мешки соскользнули с плеча и с мягким стуком упали на землю. Пьетро задрожал и стал истово креститься, бормоча:

– Святой Франциск – помилуй, святая Тереза – обереги!

Высокая светлая фигура плавно скользила перед домом. Казалось, ее ноги не касаются земли.

Вот она наклонилась над телом Виктора Делаборда, и ее руки коснулись его головы легким касанием, словно бы желая пробудить его…

Зубы Пьетро выбивали барабанную дробь. Это было то самое привидение, которое они с Луиджи видели минувшей ночью.

Оно, впрочем, являлось многим – и в Бастилии, и в Тулоне. Там его называли «привидением каторжной тюрьмы». Узники Бастилии уверяли, что это беспокойный дух госпожи Ришмон, вдовы прежнего коменданта крепости, убитого ею…

Пьетро словно врос в землю. Ноги не повиновались ему. Он продолжал машинально бормотать молитвы – все, какие знал. Их было не так уж много.

На мгновение ему показалось, что это не привидение, а женщина из плоти и крови. Вот она подошла к Марселю и заботливо наклонилась над ним. Казалось, она пытается оживить его. Неожиданно ее попытка увенчалась успехом – мертвец шевельнулся…

Тут Пьетро не выдержал. Обретя второе дыхание, он схватил мешки и, не обращая внимания на соскользнувший с плеча мушкет, бросился бежать.

Трясущимися руками он отвязал лошадей, взвалил на одну из них мешки с золотом, забрался в седло другой и пустил их вскачь.

Знал бы он, что над золотом грека тяготеет проклятие, что оно ведет за собой цепь преступлений и смертей, тогда, быть может, отказался бы от мысли завладеть им.

Отказался бы? Нет, власть золота сильнее страха смерти!

XVIII. НОВЫЙ ГЕРЦОГ БРОСАЕТ ВЫЗОВ

Странное дело! Шкатулка, врученная Шуазелем королю, словно бы произвела переворот в душе монарха. Ее содержимое всколыхнуло в нем рой дорогих воспоминаний. Людовик задумчиво перебирал ее содержимое. Цветы для венка нарвал он, и его возлюбленная наградила его таким поцелуем, так благодарно блестели ее глаза. Она вся словно бы светилась, и, глядя на нее, он испытывал неведомую прежде радость. Радость близкую к восторгу.

«О, Серафи, – думал он покаянно. – Я любил тебя до самозабвения. И я же поставил тебя на край гибели. Меня затянул омут наслаждений, голова пошла кругом… Голова шла кругом, да… В моем алькове сменялись женщины, считавшие за счастье и честь отдаться королю… Что делать, я был тогда молодым и легкомысленным, я тратил себя по–королевски. До тех пор, пока не почувствовал опустошения… И тогда я вспомнил о моем сыне. О том, которого ты зачала от меня. В честь нашей весны во дворце Сорбон он был назван Сорбоном… Но когда я вспомнил о нем, было уже поздно. Поздно потому, что ты, не пересилив горя и страданий, которые настигли тебя по моей вине, покинула этот свет. Поздно потому, что Марселя постарались отторгнуть от меня, боясь, что он будет вечно напоминать о тебе, о моей вине перед тобой. Напоминать о нашей любви, которая была твоей и моей весной… Этот пожелтевший листок со следами слез, твоих слез, эти написанные тобой слова «все прошло, все пропало» будут вечно звучать во мне. И я буду всегда испытывать тоску по тем нашим дням, по тебе, Серафи… И буду испытывать угрызения совести из‑за того, что не сумел оберечь нашего сына, не сумел приблизить его к себе, устроить ему достойное будущее… Сейчас, после того как мне вручили шкатулку с реликвиями нашей любви, мною владеет лишь одна мысль – отыскать Марселя Сорбона и, если он жив, принять участие в его судьбе…»

Шорох у дверей заставил Людовика поднять голову. Это был паж.

– Прошу прощения, ваше величество, – склонился он, – но вы повелели явиться герцогу Шуазелю. Он в приемной и ждет аудиенции.

– Да, да, я приму его, – торопливо произнес король. – Пусть войдет.

Шуазель вошел и не слишком умело поклонился. Затем он совершенно по–военному доложил:

– Генерал Шуазель ждет повелений вашего величества.

– Не генерал Шуазель, а герцог Шуазель, – с улыбкой поправил его король. – Привыкайте, мой дорогой, и чувствуйте себя уверенно в этом звании.

– Ваше величество, – чистосердечно ответил Шуазель. – Должен вам признаться, мне это очень трудно дается.

– Понимаю. Вы не из тех придворных шаркунов, которые воспринимают очередное возвышение как нечто должное. Тем лучше! Испытывая к вам расположение, я знаю, что могу положиться на вашу преданность. Верю, что она пребудет во все времена и во всех испытаниях.

– Ваше величество, верность – мой девиз. Я намерен взять его за основу моего герба. Позвольте мне служить вам со всем рвением, на которое способен. Испытайте меня.

– Все впереди, герцог. Но я позвал вас сейчас по другому поводу. Вчера в Трианоне мне довелось мельком услышать ваш разговор с маркизой, при котором присутствовала герцогиня Рубимон. Женщины упомянули в этом разговоре имя Марселя Сорбона. Мне не хотелось расспрашивать вас при них. Скажите, что вам известно о нем?

– Совершенно справедливо, ваше величество, разговор действительно шел о нем. Виконт Марильяк ввел вас в заблуждение. Герцогиня Рубимон уверяет, что Марсель Сорбон жив. Она принимала его в своем дворце, но затем он пренебрег ее гостеприимством и уехал. Герцогиня уверяет еще, что знает местопребывание его невесты…

Король молчал. Все норовили обмануть его, все подсовывали ему ложные сведения. Он повелел герцогу Бофору узнать и доложить о судьбе Марселя. И вот сторонник герцога докладывает, что Марсель погиб, ссылаясь на якобы достоверные сведения, полученные от коменданта Баньо…

– Вы полагаете, герцогиня Рубимон говорила совершенно искренне? – после недолгого молчания спросил король.

– Несомненно, ваше величество. Какой ей смысл лгать?

– Так где же Марсель Сорбон? – воскликнул король. Он был в сильнейшем возбуждении. – Мне надоела эта история! Бофор прилагает все усилия, чтобы скрыть от меня правду. Мне даже показалось, что он по каким‑то причинам пытается погубить бедного юношу, сына родной сестры. Поведение Бофора совершенно непостижимо. Он и его партия мало–помалу теряют вес в моих глазах. Но я прошу вас, герцог Шуазель, ни в коем случае не разглашать то, что вы сейчас услышали от меня, – поспешно добавил король.

– Ваше величество, можете положиться на мою скромность.

– Если Марсель Сорбон жив, я должен видеть его и говорить с ним. Он должен быть представлен ко двору. Я поручаю вам, герцог, заняться этим. В конце концов, мне надоели проволочки в деле Марселя. Разберитесь во всем этом, отыщите бедного юношу и представьте его мне.

– Я приложу все старания, ваше величество. Однако опасаюсь, что герцог Бофор станет воздвигать на моем пути препятствие за препятствием.

– Это мое повеление! – Король стукнул кулаком по столу, что означало высшую степень неудовольствия. – Он не посмеет препятствовать. Иначе…

Король не договорил. Но Шуазель понял, что герцог Бофор может попасть в немилость и лишиться всяческого благоволения. Стало быть, в открытую герцог не станет выражать недовольство. Это означало бы окончательную победу партии маркизы Помпадур, опасаться чего у него были все основания.

– Я отпускаю вас, герцог Шуазель. Верю, что вы приложите все силы, чтобы исполнить мое поручение.

– Не сомневайтесь, ваше величество. Ведь мой девиз – верность. Верность моему королю.

– Прекрасно. Я рад, что в вашем лице получил столь прекрасного верноподданного. А теперь я отпускаю вас. Меня призывает традиционное чаепитие у маркизы. Помнится, и вы приглашены.

– Совершенно верно, ваше величество, – маркиза удостоила меня чести. Так что позвольте вас сопровождать.

– Да, да, герцог, мы вместе отправимся в Трианон. К нам должны присоединиться маршал двора Ришелье и другие лица.

Когда король в сопровождении придворных вошел в малый зал Трианона, там уже собралась небольшая группка придворных. Среди прочих была и герцогиня Рубимон, аббаты Берни и Рулье, министры.

Маркиза дипломатично послала приглашение и герцогу Бофору. В то самое время, когда его карета подкатила к Трианону, король со свитой поднимался по лестнице малого дворца.

Герцогский сторонник виконт Марильяк вполголоса заметил:

– Поглядите, ваша светлость, этот новоиспеченный герцог уже успел подладиться к королю.

– Подумаешь! – фыркнул Бофор. – Уверяю вас, он скоро станет в тягость.

– Между нами говоря, король отличается неразборчивостью, – осмелел Марильяк, оглядываясь на всякий случай по сторонам.

Король со свитой первым переступил порог большой гостиной. Маркиза быстро пошла ему навстречу. Он взял ее под локоть и повел к двум золоченым креслам, стоявшим во главе стола.

Гости, разбившись на группки, как было принято, завели светский разговор.

Маршал двора Ришелье присоединился к кружку Бофора – он был из его партии, полагая, что маркиза рано или поздно лишится королевской благосклонности.

– Я должен вам кое‑что сообщить, – сказал он герцогу. – Но только конфиденциально.

Герцог отошел в сторонку, и Ришелье передал подслушанный им разговор короля с Шуазелем.

– Этот новоиспеченный герцог… – Бофору понравилось словцо, – …путается у меня под ногами. – Герцог презрительно поморщился. – Похоже, он собирается затеять интригу. Но я сумею ее пресечь. С Марселем Сорбоном давно все ясно. Он стал добычей рыб на дне залива – так и было доложено королю.

– Советую вам быть осторожней, Бофор, – заметил Ришелье.

– Вы, кажется, преувеличиваете значение этого Шуазеля. Король ищет опору не там, где следовало бы.

– Но очень может быть, что Шуазелю удастся выполнить поручение короля, и тогда его влияние усилится. И в его лице вы обретете сильного врага.

Виконт не мог устоять на месте. Не выдержав, он бочком подкатился к своему патрону и, поймав обрывок разговора, прошипел:

– Я вне себя, ваша светлость. Этот Шуазель выставляет меня лжецом.

– Не волнуйтесь, Марильяк, мы скоро избавимся от него, – с дьявольской усмешкой процедил Бофор.

Неожиданно он побагровел, увидев, что маркиза весьма любезно беседует с «этим Шуазелем». Более того, маркиза усадила его рядом с собой, среди избранных лиц.

Возле них вертелась и герцогиня Рубимон. Ей явно хотелось завоевать расположение маркизы и таким образом хоть на вершок приблизиться к королю. В конце концов она добилась своего – король почтил ее своим вниманием. И даже пригласил сесть рядом с ним.

Она бросила вызывающий взгляд на Бофора – между ними пробежала черная кошка. И все потому, что оба затеяли охоту на Марселя Сорбона. С той только разницей, что герцог хотел во что бы то ни стало погубить его, а герцогиня, наоборот, заполонить своей любовью.

Король обратил внимание на ее взгляд – слишком красноречив он был – и осведомился:

– Мне кажется, вы что‑то имеете против герцога Бофора, мадам?

– О, ваше величество, если бы только я одна, – ответила герцогиня со свойственным ей кокетством. – По–моему, ко мне присоединится большинство дам вашего двора во главе с нашей дорогой маркизой. Герцог никогда не был любимцем женщин, да и мы никогда не любили его. Сказать по правде, он – прошу простить меня за резкость – мужлан, далекий от галантности в обращении с нами.

Король невольно улыбнулся. Сам он был дамский угодник, и его отношение к женщинам все еще оставалось более чем светским.

– Вам виднее, – согласился он. И продолжал: – Но давайте оставим герцога в покое. Меня сейчас очень занимает один вопрос. И вы, герцогиня, могли бы ответить на него. Как сообщил мне герцог Шуазель, вы в беседе с ним и маркизой утверждали, что совсем недавно принимали у себя во дворце Марселя Сорбона. Между тем герцогский посланник виконт Марильяк уверял меня, что получил достоверные сведения о его гибели. Что вы на это скажете?

– Марильяк, мягко говоря, сильно преувеличил, ваше величество. – Герцогиня радовалась возможности подпустить герцогу шпильку. – На самом деле я совсем недавно принимала у себя Марселя Сорбона. Можете мне поверить, он пребывал в добром здравии. Правда, ему пришлось перенести многие испытания и опасности, но он вышел из них невредимым.

– Ах, любезная герцогиня, – оживился король. – Вы доставили мне большую радость своими словами. Я, признаться, очень озабочен судьбой этого юноши. Был бы вам признателен, если бы вы могли сказать, где он сейчас пребывает.

– К моему великому сожалению, мне это неизвестно, – наклонив голову, ответила герцогиня. – Я сама пытаюсь разыскать его и даже предприняла для этого некоторые шаги.

– Какие же? – поинтересовался король.

– У этого юноши есть невеста….

– Вот как! – хлопнул в ладоши король. – Продолжайте же, герцогиня. Вы доставляете мне истинное удовольствие своим рассказом. Какова же она, эта девушка?

– К сожалению, ваше величество, я нашла ее не вполне соответствующей добродетелям этого молодого человека…

– Вы в этом уверены?

– Боюсь, что да, ваше величество. Марсель Сорбон, на мой взгляд, достоин лучшей участи. Я бы устроила ему лучшую партию…

– Ну, хорошо, мне известно, что еще ни одна женщина не одобрила выбор мужчины, который ей нравится, если, конечно, он выбрал не ее, – лукаво протянул король. – Но при всем при том, ей должно быть известно, где находится ее суженый. Или она ревниво прячет его от взглядов таких прекрасных женщин, как вы, герцогиня?

– О, ваше величество, – расплылась в улыбке герцогиня. – Вы осчастливили меня своим комплиментом. Но должна вас разочаровать, она бы очень хотела спрятать его от меня как можно надежней. Но эта простушка сама не знает, где сейчас находится ее Марсель.

– Как это так? – король был неподдельно удивлен.

– Увы, ваше величество. Я и сама была огорчена. Но, видя вашу озабоченность судьбой этого достойного молодого человека, я приложу все старания, чтобы напасть на его след и представить его вам.

– Буду вам очень обязан, дорогая герцогиня. Вы доставите мне несомненную радость.

В это время по знаку, данному маркизой, слуги принялись расставлять карточные столы, зная расположение короля к карточной игре. Она же стала рассаживать партии. Партнерами короля по его выбору стали герцогиня Рубимон, мадам Л'Опиталь и маршал двора Бельвиль.

Случилось так, что Шуазелю досталось место за столом, где во главе с Бофором восседали Марильяк и Ришелье.

Пропустить такой случай? Ни за что! И Бофор, вскочив с места, как можно громче провозгласил:

– Я играю только с теми, кто мне по душе. С вами, сударь, я не буду составлять партию.

В гостиной мгновенно воцарилась тишина.

Шуазель побледнел. Ему было нанесено публичное оскорбление да еще в присутствии короля. Назревал скандал. Дело шло к вызову на дуэль.

Маркиза поспешно подошла к Шуазелю и тронула его за рукав. И очень своевременно. Шуазель собирался бросить наглецу перчатку.

– Пойдемте, герцог Шуазель! – Ее слова громко прозвучали в наступившей тишине. – Вы будете играть с более достойными партнерами.

Теперь побагровел Бофор – маркиза нанесла ему изящную пощечину, отразить которую он был не в силах. Все гадали, неужели король и на этот раз простит герцогу Бофору столь вызывающее поведение, да еще в салоне маркизы и при столь большом стечении знатных персон?

Но король был несвободен в своих действиях – с Бофором его связывали узы родства. Герцог был его кузеном. А это, увы, значило слишком многое.

XIX. ДОЖ ГЕНУЭЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

В один из дней ко дворцу дожей в Генуе подъехал на взмыленной лошади всадник в форме стража порядка. Он спешился и, взяв коня под уздцы, попросил сбира, дежурившего у входа, привязать его к коновязи. Сам он направился в приемную и вполголоса объявил находившемуся там секретарю, что прибыл с важным донесением.

Секретарь попросил его подождать и отправился докладывать своему господину. Вскоре он вернулся и велел прибывшему следовать за собой.

Кабинет дожа был просторен и богато убран. Кресло правителя республики находилось на возвышении. Пока оно пустовало.

Но вот из боковой двери показался сам дож. Это был высокий благообразный старик с длинной седой бородой. Он был в мантии, украшенной золотой цепью с гербом Генуи. Он уселся в кресло и подал знак сидевшему напротив писцу.

– Говори, Кассио, с чем ты явился, – обратился дож к вошедшему. – А ты записывай его слова.

Кассио был начальником тайной полиции.

– Мои люди облагодетельствовали Геную, ваша милость.

– Каким это образом? – Дож улыбнулся уголками губ. – Не преувеличиваешь ли ты, Кассио?

– Вовсе нет. Я никогда не был склонен к преувеличениям.

– Ну, тогда рассказывай.

– Во главе отряда сбиров я обследовал постоялый двор в Перувии. Дело в том, что до меня дошли слухи, будто туда наведываются французские купцы и скупают у матросов по дешевке разный товар. А это наносит прямой ущерб республике. Но французов там не оказалось. А в трактире бражничал подозрительный тип. Возле него стояли два увесистых мешка. Увидев нас, он вскочил и попытался бежать. Причем так неловко схватил свои мешки, что один из них развязался. И из него посыпались… – Кассио сделал многозначительную паузу и поглядел на дожа.

– Что же ты замолчал? Продолжай, – нетерпеливо сказал дож. – Что могло посыпаться из мешка? Наверное, орехи…

– И еще какие, ваша милость! Не простые, а золотые.

– Перестань шутить, Кассио, – сердито сказал дож. – Я вовсе не склонен выслушивать разные басни из твоих уст.

– Я не шучу, достопочтенный. Из мешка посыпались испанские дублоны – золотой поток. Мешок был наполнен ими, набит. И второй мешок тоже, Кроме дублонов там были пиастры…

– Надеюсь, ты схватил этого человека? – возбужденно произнес дож. От его важной уравновешенности не осталось и следа.

– Разумеется! – самодовольно подтвердил Кассио. – Благодаря моей бдительности казна республики по меньшей мере удвоилась.

– Ты будешь достойно вознагражден, Кассио. А куда ты дел золото?

– Доставил его прокуратору.

– А тот человек? Где он? Его надо допросить.

– Сейчас его приведут.

Через несколько минут появились сбиры и втолкнули Пьетро. Под глазом у него красовался огромный синяк, он с трудом держался на ногах.

Завидев правителя республики, он упал на колени и завопил:

– Ваша милость, явите справедливость! Меня ограбили, ободрали вчистую! Насильники, звери, бессовестные люди!

– Кто ты такой?

Пьетро вытаращил глаза, вопрос показался ему странным.

– Кто я? Пьетро, вот кто. Простой человек…

– Откуда у тебя золото?

– Заработал, ваша милость. Заработал честным трудом.

– Такой, как ты, не может заработать столько золота да еще честным трудом. – Дож уже понял, с кем имеет дело. – Мыслимое ли дело? Два мешка золотых монет. Ты украл их. Говори – где? Признавайся!

– Я честно заработал их, ваша милость, – запричитал Пьетро. – Помогал двум французам запрудить Тичино, отвести его русло…

– Что ты такое городишь? Зачем им понадобилось менять русло реки?

– Откуда я знаю. Меня наняли, вот я и работал. Нас много там копало землю.

– Где это было?

– Возле Павии, ваша милость.

– Хорошо. Я пошлю людей для того, чтобы они проверили, правду ли ты говоришь или лжешь. Если ты действительно работал там, то, так и быть, получишь несколько монет. Но сдается мне, что тут дело нечисто и пахнет преступлением.

Пьетро не ответил. Он наклонил голову, избегая глядеть на дожа.

– Все понятно. Кассио, пусть отведут этого человека в тюрьму и хорошенько караулят его… Снаряди в Павию двух человек. Пусть узнают, не случилось ли там чего.

В это время дверь отворилась и вошел секретарь, держа в руках бумагу с красной сургучной печатью.

– Письмо от судьи из Павии, ваша милость.

– Распечатай и прочитай вслух. Не удивлюсь, если оно имеет отношение к этому молодцу с двумя мешками золота…

Секретарь развернул письмо и стал читать:

«Доношу вашей милости, что на берегу Тичино обнаружены трупы двух человек, а также один тяжело раненный. Последний, придя в чувство, показал, что один из убитых – его товарищ, мушкетер короля Франции по имени Виктор Делаборд, а второй – итальянец по имени Луиджи, нанятый ими для землекопных работ. Этот итальянец со своим приятелем по имени Пьетро замыслил ограбить их под покровом ночи. Означенные итальянцы застигли французов врасплох и поразили их выстрелами из мушкета, который был брошен ими впопыхах. Судя по всему, при дележе награбленного золота Пьетро пристрелил своего приятеля и бежал с места преступления…»

– Все ясно! – подытожил дож. – Этот Пьетро – в наших руках и теперь не уйдет от возмездия за кровь. Я сразу понял, что это отъявленный злодей. Как у него бегали глаза, когда он отвечал на мои вопросы! Ты заметил, Кассио?

– Заметил, ваша милость. Сначала мы допросим этого Пьетро с пристрастием, а потом повесим.

– Да, веревки ему не избежать, – согласился дож. – Надеюсь, что в Павии тамошние лекари поставят этого француза на ноги, и он даст нам показания по этому делу.

И Пьетро оказался в каменном склепе, где с трудом можно было повернуться, – так распорядился Кассио. Его посадили на хлеб и воду, полагая, что это развяжет ему язык.

Пьетро метался, как зверь в клетке. Так прошло несколько дней. Он понял, что преступление его раскрыто, что запираться бесполезно и надежды на пощаду нет. Понял, что его ждет виселица. Несколько дней, что он провел в заточении, он бил себя в грудь, плакал и молился, призывая Мадонну даровать милосердие. Но все было напрасно. О нем, казалось, забыли.

Наконец он решил покаяться. Пьетро стал колотить кулаками в железную дверь. Очень долго никто не отзывался. Наконец окошечко приоткрылось и в него заглянул тюремщик, приносивший ему хлеб и воду.

– Ну, чего тебе? Зачем гремишь?

– Отведи меня к начальнику полиции. Я хочу говорить, хочу чистосердечно признаться.

– Жди. Я доложу ему. И если он захочет тебя выслушать, то сообщит нам.

Только спустя два дня его отвели к Кассио, предварительно сковав кандалами руки и ноги, так что он с трудом мог передвигаться. А уж о побеге нечего было и думать.

Кассио встретил его словами:

– Нам все известно. Ты убил двоих, один из которых был с тобой в паре. Ты решил избавиться от него, чтобы все золото досталось одному тебе. Меня интересуют подробности.

– Я все расскажу, все как было, – пробормотал Пьетро. – Меня подбил на это дело Луиджи. И еще то золото, которым расплачивались с нами французы, стало великим искушением. У них было полно этих золотых монет. Они знали, где закопан клад, и наняли нас, чтобы мы отвели Тичино. Клад каким‑то образом был спрятан на дне. Наверное, он был заколдован – его охранял чей‑то труп. Это обнаружилось, когда река потекла по руслу, которое мы для нее прорыли… Господь наказал меня, – вздохнул Пьетро.

– Не только тебя, висельник, но и тех, кто вознамерился посягнуть на этот клад с помощью колдовства и нечистой силы. Закон карает этих людей на земле, а Господь гневается на них и лишает своего покровительства. Я доложу о твоем покаянии дожу республики. Молись и кайся перед лицом Всевышнего.

Кассио немедленно отправился к дожу с докладом. Старец сказал ему:

– Отправляйся в Павию немедленно и постарайся арестовать француза, который остался в живых. Если его состояние позволяет подвергнуть его допросу у прокуратора, то следует привезти этого человека сюда. Он подлежит аресту как нарушитель закона. Распорядись, чтобы убитого мушкетера похоронили с соблюдением соответствующего обряда и о том, чтобы Париж был извещен о его гибели.

– Я все исполню в точности, – кивнул головой Кассио.

Прибыв на место, он первым делом распорядился о похоронах. Далее выяснилось, что француз, имя которого было уже известно, – его назвал и Пьетро, – Марсель Сорбон, оправившись от раны, оказавшейся сравнительно легкой, отбыл в неизвестном направлении. Местные власти предположили, что он уехал во Францию.

Кассио разослал своих сбиров по всем направлениям, чтобы напасть на его след. Он резонно предположил, что искатель клада не мог далеко уйти, так как был еще не совсем крепок.

Его предположение оправдалось. Марселя настигли в небольшом местечке в пятнадцати милях от Павии. Он успел купить лошадь и повозку, и если бы Кассио еще промедлил, то уже не застал бы его.

Марсель был поглощен прилаживаньем конской упряжи, и не обратил внимания на человека, остановившегося возле него. Кассио тотчас признал в нем француза. Марсель Сорбон еще не вполне оправился от раны. Он был бледен и слаб.

Кассио тронул его за плечо. Марсель обернулся и с удивлением уставился на незнакомца.

– Вы ведь Марсель Сорбон? Я не ошибся? – осведомился Кассио.

– Нет, сударь, вы не ошиблись. Я действительно Марсель Сорбон. Однако я не имею чести быть с вами знакомым.

– Все впереди, – усмехнулся итальянец. – Меня зовут Кассио, я шеф генуэзской тайной полиции.

– Чем обязан такому знакомству? – продолжал удивляться Марсель.

– Ответ на этот вопрос вы получите в Генуе, куда вам придется отправиться вместе со мной.

Марсель оторопел. Он никак не ждал такого оборота.

– Позвольте узнать, в чем я провинился? И кто уполномочил вас арестовать меня?

– Верховный дож Генуэзской республики, – с достоинством ответил Кассио.

– Я готов следовать за вами, потому что не чувствую за собой решительно никакой вины. Наоборот, я потерпевший, меня хотели убить, товарищ мой убит негодяями, напавшими на нас с целью ограбления.

– Вы хотите сказать, что вы жертва, а не преступник?

– Совершенно верно.

– В таком случае вам нечего беспокоиться. Вы будете оправданы. Наш дож справедлив. Генуя чтит законы и права иностранцев.

– Хорошо, я следую за вами. Вот только запрягу коня. Я тоже чту законы страны, в которой нахожусь.

XX. СКОРБНАЯ ВЕСТЬ

Почту маркизы Помпадур обычно разбирал паж Леон. И докладывал ей о том, что в ней содержалось. Так было и на этот раз. Ничего особенно любопытного. Вот только большой пакет с красной сургучной печатью канцелярии верховного дожа Генуи привлек его внимание.

– Генуя? – вслух удивился он. – Что‑то не припомню, чтобы у нас были какие‑то дела с дожем.

– Распечатай и прочти, – распорядилась маркиза.

Леон послушно надломил сургуч, достал плотный лист бумаги и стал читать:

«Да господствует счастье и благополучие в соседнем великом королевстве под властью справедливого короля Людовика XV!

Дож Генуэзской республики с огорчением сообщает, что мушкетер его величества короля Виктор Делаборд пал от рук убийц на берегу реки Тичино близ Павии и был похоронен там же.

Верховный дож свидетельствует свое почтение его величеству, равно и огорчение по поводу сего прискорбного случая, происшедшего во владениях республики…»

– Боже мой! – воскликнула маркиза. – Бедный Виктор! Он был так предан нам!

А Леон был оглушен. Он долго не мог вымолвить ни слова. Что он скажет Розе, своей кузине, как сообщит ей скорбную весть о гибели ее возлюбленного?

Виктор был человеком редкого мужества, и судьба до сих пор обходилась с ним милостиво. Он неизменно выходил победителем из всех стычек, ибо был превосходным фехтовальщиком и метко стрелял из пистолета.

Леон не мог взять в толк, каким образом мушкетер попал в западню? Зная Виктора, его осторожность и предусмотрительность, паж был уверен, что ему подстроили именно западню.

Он смахнул невольно выступившую слезу и заговорил:

– Моя милостивая госпожа, но ведь с Виктором Делабордом был и Марсель Сорбон. Я вам докладывал об этом после посещения невесты Марселя мадемуазель Адриенны.

– Бедная девушка, – вздохнула маркиза. – Будет совершенным чудом, если ее жених выйдет целым и невредимым из этой передряги. Если Марсель Сорбон и на этот раз останется жив, мне станет окончательно ясно, что ему покровительствуют силы небесные… Я прошу тебя отправиться к Адриенне и узнать от нее, нет ли вестей от Марселя. Из письма дожа Генуи ясно, что погиб только мушкетер, о Марселе в нем нет ни слова. Стало быть, он жив… А потом надо будет от моего имени написать дожу письмо с просьбой известить нас о подробностях гибели Виктора Делаборда. У него ведь, кажется, нет семьи…

– Нет, моя госпожа. Но у него есть невеста. Это моя кузина Роза–Клодина.

– Вырази ей мое соболезнование. Мы окажем ей помощь. А теперь отправляйся.

– Повинуюсь, моя госпожа. Но позвольте мне сначала навестить мою кузину.

– Разумеется. И не забудь передать ей, что я сказала.

Через час экипаж доставил Леона в Париж. Роза несказанно удивилась, завидев своего кузена.

– Что случилось, Леон? Что привело тебя ко мне в столь неурочный час?

– Я хочу спросить тебя кое о чем. Когда Виктор уезжал, он сообщил тебе, куда и зачем направляется?

– Нет, Леон. Он сказал лишь, что едет вместе с Марселем, чтобы помочь ему в чрезвычайно важном деле. Еще он прибавил, что речь идет о каком‑то богатстве. Вот и все, что я знаю.

Леон потупился и некоторое время молчал. Роза почувствовала смутное беспокойство.

– Почему ты спрашиваешь о Викторе? Тебе что‑нибудь известно о нем? – с тревогой в голосе спросила она. – Только прошу тебя, пожалуйста, ничего не скрывай, как бы ни тяжела была весть. Я по тебе вижу, что ты что‑то знаешь.

– Увы, дорогая моя Роза, – вздохнул Леон.

– Ну, так говори, говори же! – И девушка стала трясти его за ворот плаща.

– Мы получили известие от дожа Генуи, что Виктор погиб близ города Павии на берегу реки Тичино.

Роза окаменела. Она смотрела на пажа округлившимися глазами, не веря своим ушам.

– Ты сказал – погиб? Я не ослышалась? Виктор – погиб? Но этого не может быть! – воскликнула она в отчаянии. – Виктор не мог погибнуть. Это неправда, неправда!

И Роза разрыдалась. Рыдания перешли в истерический припадок.

Леон не знал, что ему делать. На его счастье дверь распахнулась, и в комнату вошла мать Розы, привлеченная ее рыданиями.

– Боже мой, Леон! Что случилось? Чем ты так огорчил мою Розу?

– Погиб Виктор Делаборд, тетушка.

– Что ты говоришь! – ужаснулась тетушка. – Какая трагедия!

– Принесите нюхательную соль, – сказал Леон. – Бедная Роза в обмороке.

Оставив Розу на попечении ее матери, Леон поспешил на берег Сены. Ему предстояло переправиться на остров Жавель. Дорогой он продолжал ломать голову над причиной гибели мушкетера.

Не замешан ли в этом виконт Марильяк? Он наверняка мечтал отомстить Виктору за то унижение, которое испытал во время поединка. Тогда мушкетер мог бы легко отправить его на тот свет. И все это случилось на глазах у слуг виконта, которым тоже досталось от мушкетера.

Это предположение показалось ему правдоподобным. Но ведь виконт наверняка не знал, куда отправился Виктор. Предположение же о том, что мушкетер каким‑то образом вошел в сношения с Марильяком, показалось ему абсурдным. Ему было известно, что и Марсель никогда не имел ничего общего с виконтом.

Нет, как видно, виконт не повинен в гибели Виктора. Произошла какая‑то дикая случайность. О ней станет известно, когда маркиза получит ответ из Генуи с описанием происшествия, случившегося с Виктором и Марселем.

Леон подъехал к реке. Берег реки был пустынен. Лишь несколько терпеливых рыболовов сидели, сгорбившись на камнях, в ожидании, когда дрогнет поплавок их удочки.

Леон поманил лодочника, присевшего возле одного из них, и, когда тот подошел, попросил перевезти его на остров и через час вернуться за ним.

– Вы меня забыли, молодой господин, – обратился к нему лодочник. – Ведь это я один раз уже перевозил вас на остров. Тогда вы тоже попросили доставить вас обратно.

– Стало быть, мы старые знакомые, – улыбнулся Леон. – Тем лучше! Теперь я уверен, что моя просьба будет в точности исполнена.

– Можете не сомневаться, – заверил его лодочник.

Адриенна была дома. Она боялась выходить куда‑либо, опасаясь козней герцогини Рубимон. Сердце бедной девушки всякий раз сжималось, когда за стенами слышался людской говор и шум шагов множества людей.

Но герцогиня больше не появлялась, и Адриенна решила, что она отправилась к себе, в свой дворец. Поэтому она довольно решительно отозвалась на стук в дверь.

Услышав разрешение, Леон вошел. Адриенна обрадовалась ему: паж маркизы был добрым вестником.

– Милая Адриенна, – обратился к ней Леон, вопросительно глядя на девушку. – Не получали ли вы вестей от Марселя?

– Я очень беспокоюсь… – Две слезинки выкатились из глаз Адриенны при этом вопросе. – Я не знаю, что и подумать. Марсель как сквозь землю провалился.

– В адрес маркизы пришло извещение из Генуи, – продолжал Леон и, увидев, как при этих словах кровь отхлынула от лица Адриенны, замолчал, обдумывая, как преподнести ей весть о гибели мушкетера.

Девушка сама пришла ему на помощь.

– Вы ведь не принесли мне нечто ужасное, связанное с Марселем?

– Нет, Адриенна, речь идет не о Марселе. Тем не менее известие печальное – погиб Виктор Делаборд.

– Ох, Святая Мадонна! – воскликнула Адриенна. – Ведь они все время были вместе.

– Но в сообщении, которое получила маркиза, о Марселе нет ни слова. А так как сообщение носит официальный характер, мне сдается, что Марсель жив. И скоро мы получим известие о его судьбе. Или он сам явится к вам.

– О, Господи, несчастная я! – причитала девушка. – Каждый день я дрожу при мысли, что с Марселем что‑нибудь случилось, каждый день я молю Святую Деву охранять его. А каково бедной Розе! Вы уже известили ее?

– Я оставил ее на попечении матери. Она поклялась, что отомстит за гибель Виктора. Бедняжка считает, что его достала рука виконта Марильяка. Но, трезво обдумав такую версию, я считаю, что виконт, при всей его злобности и изобретательности, при всем том, что он переполнен жаждой мести, не мог стать причиной гибели Виктора. Скорей всего, виной тому несчастное стечение обстоятельств.

Адриенна упала в кресло и закрыла лицо руками.

– Отчего я так несчастна? – стонала она. – Отчего на нашу долю выпал такой ужасный жребий? Вместо того чтобы наслаждаться близостью любимого, чтобы самозабвенно любить друг друга, мы все время разлучены. И на каждом шагу нас подстерегает опасность…

– Успокойтесь, Адриенна. Знаете, что сказала маркиза? Она абсолютно уверена, что Марсель находится под защитой Провидения, что ему покровительствуют силы неба.

– Если бы это было так, ни его, ни меня не подвергали бы столь тяжким испытаниям, – глухо произнесла Адриенна. – Сколько можно терзать любящих?..

– Бедная Адриенна, не вздумайте роптать. Господь милостив, на все его воля. Он испытывает вас, чтобы в конце концов вознаградить. Я твердо верю, что все окончится благополучно и вы соединитесь, чтобы никогда больше не разлучаться.

– Я беспрестанно молюсь об этом, – покорно ответила девушка. – Более ничего мне не остается. Таков, видно, мой жребий. Таков и несчастный жребий моего Марселя. Его преследует неукротимая злобность герцога Бофора и виконта Марильяка.

– Должен вам сказать, что они мало–помалу теряют свое влияние. Король больше не доверяет ни тому ни другому. Особенно после того, как Марильяк ввел его в заблуждение, уверив в гибели Марселя… Партия герцога Бофора ослабляется. Партия маркизы усиливается. Особенно с появлением генерала Шуазеля, пользующегося особым покровительством короля. Недавно ему был пожалован высокий титул герцога. Все идет к лучшему.

– Дай‑то Бог, – вздохнула Адриенна.

– Но главное я приберег напоследок. Его величество король принимает самое сердечное участие в судьбе Марселя Сорбона. Это случилось после того, как герцог Шуазель преподнес ему шкатулку с реликвиями, найденную во дворце Сорбон. В ней содержались свидетельства любовной связи короля и матери Марселя. И его величество приказал во что бы то ни стало разыскать Марселя и представить ему. Он полон желания вознаградить Марселя за все перенесенные им страдания. Вознаградить своего сына от любимой женщины. И награда эта, как я понимаю, будет щедрой.

– Да будет так! – наконец произнесла Адриенна. – И да благословит Бог короля.

XXI. БУНТ НА КОРАБЛЕ

От Кассио Марсель узнал, что убийца Виктора и Луиджи, бывший надсмотрщик Пьетро схвачен и заточен в тюрьму. И что ему не избежать виселицы.

– При нем было два мешка золотых монет, – услужливо сообщил Кассио.

– Этот негодяй ограбил нас. Это мое золото, у меня есть на него все права.

– Если вам удастся доказать это, вы получите его. – Кассио произнес это без особой уверенности. – Впрочем, не могу ничего загадывать. В разбирательстве примут участие прокураторы совета республики и судьи. Как они решат, так и будет. Наш закон строг, но справедлив.

– Я верю в это, – сказал Марсель.

На протяжении остального пути оба молчали. Каждый думал о своем.

Марсель не мог поверить, что все его усилия по добыче завещанного ему клада пошли насмарку и что он снова попал в переплет. «Судьба испытывает меня, – думал он. – Но когда‑нибудь этим испытаниям должен же прийти конец!»

Кассио про себя полагал, что золото станет достоянием казны Генуи и что ему, как добытчику, перепадет по справедливости некоторая его часть. Тем более что кладоискатель – иноземец, вторгшийся без какого‑либо права во владения Генуэзской республики и производивший раскопки на ее территории.

После долгого и утомительного пути они наконец прибыли в Геную. И Марсель под конвоем был доставлен прямиком во дворец дожа.

Кассио ввел его в кабинет и с поклоном доложил:

– Ваша милость, вот тот человек, который уверяет, что ему принадлежит золото, отобранное у известного вам висельника.

Дож усмехнулся в бороду. Его глаза глядели из‑под кустистых бровей на Марселя строго и испытующе.

– Есть ли у тебя основания, незнакомец, утверждать свои права на изъятое у убийцы золото?

– Я постараюсь вам их представить, ваша милость. Но на это потребуется время, – без робости ответил Марсель. Он отчего‑то сразу поверил, что правитель Генуэзской республики обойдется с ним по справедливости. На эту мысль настраивал его благообразный вид старца и то почтение, с которым обращались к нему присутствующие.

– Мы почитаем Францию и ее короля, – продолжал дож. – Убийца твоего товарища, захвативший золото, понесет строгое наказание. Известно ли тебе, что он прикончил своего приятеля, чтобы не делиться с ним награбленным?

– Да, ваша милость.

– Но тебе, как видно, неизвестно, что все сокровища, сокрытые в наших недрах, принадлежат Генуэзской республике.

– Этого я не знал. Но ведь клад, за которым я отправился и который извлек, затратив немало труда и денег, завещан мне. Иначе как бы я мог его найти? Истинный владелец этих сокровищ, спрятавший их до лучших времен, начертал мне подробный план со всеми приметами. Он законно владел этим золотом, получив его в наследство от своего отца, богатого негоцианта, владевшего рудниками в испанских колониях Нового Света и кораблями, которые перевозили оттуда золото и серебро. Вот почему большую часть клада составляют испанские дублоны, хотя есть там и немного других золотых монет – цехинов, дукатов и пиастров.

Дож слушал его внимательно и время от времени кивал головой.

– Вижу, что ты говоришь правду, – наконец заключил он. – В мешках, которые были отобраны у негодяя, ограбившего вас, находятся именно такие монеты. Но скажи, есть ли у тебя завещание или какая‑то другая бумага, которые бы свидетельствовали об этом?

– Да, мой благодетель, умирая, написал завещание. Но я оставил его в Париже, так как не мог предположить, что дело примет такой оборот. Я взял с собой лишь план, который он составил, чтобы я мог без затруднений отыскать клад.

– Он есть при тебе?

– Да, ваша милость. И я готов предъявить его вам.

Марсель сунул пальцы в нагрудный карман своего камзола и вытянул оттуда вчетверо сложенный лист плотной бумаги. К нему тотчас подскочил один из секретарей, взял бумагу и поднес ее дожу, предварительно развернув.

Старец долго разглядывал план, а потом поманил секретаря, и тот вернул бумагу Марселю.

– Так что же, тебе и в самом деле пришлось прокопать новое русло для Тичино? – И дож с интересом взглянул на него.

– Как сказать. Нет, ваша милость, я просто вернул его в прежнее русло. Большой оползень преградил ему дорогу, и Тичино пробил себе новый путь. К сожалению, он пролег по тому месту, где был спрятан клад.

– Все, что ты говоришь, очень правдоподобно. Я склонен поверить тебе. Мы вернем тебе твое золото, но удержим некоторую часть по праву, так как оно находилось в нашей земле.

– Я согласен, ваша милость.

– Перед тем как Кассио доставил тебя к нам, – продолжал дож, – здесь проходило заседание Совета Трех, принимающего все важнейшие решения в Генуэзской республике. Совет постановил снарядить корабль для перевозки преступников, переполнивших наши тюрьмы, на дикий берег Западной Африки. Мы решили поступить так, чтобы не вешать и не расстреливать их. Так как по твоей милости… – дож улыбнулся, – …у нас стало одним негодяем больше, то я хочу поручить тебе принять команду над этим кораблем. Мы предоставим тебе отряд сбиров, вооруженных мушкетами и палашами. На этом же корабле ты возвратишься. Здесь он будет загружен товарами, которые наши купцы должны переправить в Париж. Так что по окончании возложенной на тебя миссии ты сможешь без затруднений возвратиться домой со своим золотом. Надеюсь, ты примешь мое предложение. Как видишь, я вполне доверяю тебе и вполне оценил и мужество и честность твои.

– Что ж, я согласен, ваша милость, – без колебаний ответил Марсель.

– Вот и прекрасно. Кассио проводит тебя в дом Совета, где тебе предоставят комнату и снабдят всем необходимым. А завтра он снова приведет тебя ко мне с тем, чтобы ты получил все предписания, равно и все нужное для такой поездки. Ты будешь представлен капитану корабля и его команде. А также возьмешь команду над отрядом.

– Благодарю вас за доверие, ваша милость.

– Итак, до завтра, – с довольным видом произнес дож.

Назавтра Марсель снова предстал перед дожем. Ему тут же выдали мундир желтой кожи с галунами и гербом Генуи, шляпу с пером и высокие сапоги. Его снабдили также парой пистолетов и кинжалом.

Затем вместе с Кассио он отправился на корабль. Это был большой старый баркас, с давних времен служивший для перевозки каторжников. Его регулярно чинили, подновляли, и потому он все еще был на плаву.

Капитан, старый морской волк, заверил его, что путешествие пройдет без происшествий.

– Если… – И он замялся.

– Что вы имели в виду, говоря «если»? – полюбопытствовал Марсель, понимая, что за этим что‑то скрывается.

– Если ваши сбиры будут бдительно нести службу. А то три года назад во время такого же рейса каторжники взбунтовались и чуть было не подожгли корабль. Нам еле удалось подавить бунт и загнать их обратно в трюм. Пришлось спустить за борт восемь трупов.

– Что ж, я и мои солдаты постараемся держать ухо востро, – пообещал Марсель. И невольно вспомнил случившееся с ним на берегу Тичино. Виктор предупреждал его об опасности. Но он тогда отмахнулся. Наказание за беспечность обернулось страшной трагедией.

Теперь он постарается, чтобы ничего подобного не случилось. Да, он понимает, что в трюме соберется отчаянный народ, которому нечего терять. Весь этот сброд, более многочисленный, чем отряд солдат вместе с командой корабля, непременно сговорится и попытается вырваться на свободу.

Капитан подвел его к надстройке и показал на следы от пуль.

– Все это не дает нам забыть и забыться, – сказал он.

Вскоре появился конвой, который вел скованных попарно каторжников. Их было около трехсот. Среди этих убийц, грабителей и насильников был Пьетро. Он тотчас узнал Марселя, побледнел и вытаращил глаза, словно при виде призрака.

Марсель скрипнул зубами. С каким бы наслаждением он всадил в этого мерзавца пулю. Он мимолетно подумал, что такой случай отомстить за Виктора может ему представиться, скорей всего, на берегу при высадке…

Кассио называл этого мерзавца висельником, как бы подчеркивая, что его ждет веревка. Так оно и было бы.

Но Совет Трех рассудил иначе, и тут ничего нельзя было поделать. Впрочем, и там, на диком африканском берегу, его поджидала смерть от отравленных стрел дикарей либо от диких зверей или тропической лихорадки.

Под началом Марселя было три десятка солдат. Команда насчитывала всего десять матросов. Совсем мало по сравнению с числом каторжников. Но Марсель полагался на своих сбиров, среди которых были ветераны, не раз встречавшиеся лицом к лицу с опасностью, отлично владевшие палашом и мушкетом. Они знали себе цену и при случае постояли бы за себя.

В Генуе ждали погоды, попутного ветра для отплытия.

И вот наконец над Генуэзским заливом засияло солнце. Кучевые облака, словно стаи птиц, плавно потянулись на юг. Баркас поднял паруса и тоже устремился к югу, к выходу из Средиземного моря – знаменитым Геркулесовым столбам.

– Сколько времени может продолжиться плавание? – поинтересовался Марсель у капитана.

– Как повезет, сударь. Океан ведь шутить не любит. Но уж месяц, а то и больше захватим.

Между тем Пьетро в трюме все еще не мог прийти в себя. Не наваждение ли его посетило? Тот, кого он давно считал покойником, оказался на корабле. Да еще в роли офицера, который руководил здесь всеми. «Теперь мне несдобровать, – думал он. – Этот француз непременно меня прикончит. Ему ведь никто не воспрепятствует». Он был скован с другим таким же мерзавцем по имени Джованни. Этот самый Джованни промышлял разбоем и отправил на тот свет по меньшей мере пять человек, о чем, не таясь, он рассказал Пьетро. А Пьетро, в свою очередь, поведал ему свою историю. Рассказал он и о том, что на корабле командует тот, кого он вроде бы собственноручно пристрелил из мушкета.

– Он найдет случай прикончить меня, между тем как в Африке нам может представиться возможность спастись.

– Верно говоришь, – заметил Джованни. – Мы тут, в вонючем трюме, должны объединиться, иначе подохнем, прежде чем нас высадят на берег.

– А я боюсь крыс, – неожиданно признался Пьетро. – Сколько их тут!

– На всех старых кораблях полно крыс, – философски заметил Джованни. – Но что крысы по сравнению с тем, что нас ждет…

– Какой‑нибудь паре надо освободиться от цепей, – сказал Пьетро. – И тогда те, кто освободится, смогут помочь остальным.

– Верно говоришь. А еще, друг, я думаю можно поднять бунт, когда нас будут выводить из трюма за похлебкой. Главное – вырваться из трюма хоть десятку, хоть двум десяткам. Пусть первые падут, зато остальным удастся смести сбиров и завладеть их мушкетами. Тогда начнется потеха!

– Давай поговорим с остальными, – предложил Пьетро с горящими глазами.

И они, гремя цепями, стали переходить от пары к паре. Все были согласны. Кто‑то вспомнил, что восемь лет назад бунт каторжников удался, и они, завладев кораблем, поплыли на какой‑то тропический остров.

– А что, если поджечь солому, на которой мы спим? – предложил старый каторжник с рассеченной губой. – Деревянная обшивка загорится, дым вырвется наружу, мы станем вопить что есть силы, начнется паника… У кого есть огниво?

План был одобрен. Его сочли самым удачным.

– Все равно пропадать! – провозгласил Джованни. – Так дадим им жару! Ну, у кого есть огниво?

Наконец нашлось огниво. Кому‑то следовало освободиться от оков. Стали поочередно пробовать. Двоим в дальнем углу это удалось. На них смотрели как на счастливчиков. Но Пьетро не завидовал им. Он знал, что им суждено первыми упасть под выстрелами.

– Когда начнем? – спросил он и обвел глазами толпу каторжников, ожидая ответа.

– Ночью… ночью… – раздались голоса со всех сторон.

Каторжники так возбудились, что забыли об осторожности. Им казалось, что толстые палубные доски глушат все звуки. Но часовые, стоявшие у трюмных люков, кое‑что расслышали. И когда Марсель, по обыкновению, обходил посты, проверяя, все ли в порядке и нет ли какой опасности, один из них предупредил его:

– Трюмные что‑то затевают, сударь.

Марсель насторожился.

– Откуда ты знаешь?

– Подслушал отрывок разговора. Они говорят о бунте, гремят цепями. Я слышал, как они наперебой выкликали: «У кого есть огниво?»

– Продолжай слушать. Надо предупредить всех – и сбиров и команду. Всем забить пули и приготовить рожки с порохом.

Затем Марсель обошел всех до одного – и сбиров и матросов.

Люди насторожились, прислушиваясь к звукам, глухо доносившимся из трюма. Плеск волн о борта, шум ветра в парусах перебивал их. Один из сбиров лег на палубу и приложил ухо к доскам.

– Молодец! – одобрил Марсель. – Докладывайте мне о том, что услышите.

Капитан посерьезнел, когда Марсель рассказал ему о своих опасениях.

– Если эти негодяи вырвутся на волю, то никто из нас не уцелеет, – сказал он. – Они не остановятся ни перед чем, сожгут баркас и погибнут вместе с ним. Надо держать ухо востро.

Ветер утих, и корабль лег в дрейф.

Все были настороже. Всем была ясна опасность, исходившая из трюма. Прислушивались к каждому звуку, доносившемуся оттуда. Но пока все было тихо.

Марсель беспокойно ходил по палубе. Удастся ли ему вернуться? Ведь он успел так мало! Они с Виктором извлекли всего лишь десятую часть клада, спрятанного греком. То, что ему собираются вернуть в Генуе, послужит его возвращению в Париж и снаряжению новой экспедиции. Теперь‑то он станет держать ухо востро и сделает так, что слухи о его поисках не выйдут за пределы лагеря. Наученный горьким опытом, он наймет в Париже небольшую партию рабочих. Французы не станут якшаться с местным населением – с итальянцами, хотя бы в силу незнания языка. Лагерь будет изолирован. Он загодя купит крепких лошадей и крытый фургон…

Но как ему будет недоставать Виктора! Он был таким верным товарищем, верным и бескорыстным, храбрым и добрым. Где еще найти такого компаньона, который бы не позарился на богатство, который бы стал не только деловым партнером, но и верным другом?

Марсель перебирал в памяти всех своих знакомых и не мог ни на одном остановиться. Когда он возвратится, все встанет на свои места, и ему подвернется надежный человек.

Но там, в Париже, осталась его верная Адриенна. Он беспрестанно думал о ней. Неужели им снова придется разлучиться? А если нет, то согласится ли она разделить с ним все тяготы и лишения кочевой жизни кладоискателя? Адриенна столько раз подвергалась опасности, что у него не хватит сил снова испытывать ее. В Париже она в относительной безопасности, под крылом своей тетушки, которая заботится о ней, как о родной дочери. А что будет в экспедиции?

Эти размышления поглотили его целиком. Марсель почувствовал усталость, вызванную постоянной тревогой.

Он еще раз обошел часовых и проверил все посты и состояние боевой готовности сбиров. Более того, он внимательно осмотрел все тридцать два мушкета, находившихся у них на вооружении. И лишь после этого, приказав тотчас бить в барабаны в случае малейшей тревоги, отправился к себе в каюту. И только успел коснуться головой подушки, как мгновенно заснул.

Сколько он спал? Час, два, три? Когда он проснулся и глянул в узкую щель иллюминатора, снаружи уже сгустилась тьма.

Едва он повернулся на другой бок, собираясь еще вздремнуть, как на палубе забили барабаны. Марсель мгновенно вскочил, сунул за пояс оба пистолета, схватил шпагу и выбежал из каюты.

Баркас шел на всех парусах. Ветер туго надувал их. По палубе метались люди, наталкиваясь друг на друга.

Капитан схватил Марселя за руку и указал на один из люков. Оттуда пробивалась пока еще тоненькая струйка дыма.

– Эти мерзавцы хотят устроить пожар! – выкрикнул он. – Они станут требовать, чтобы их выпустили наружу. Но их так много, что они сметут нас всех.

Марсель не очень уверенно возразил:

– Но ведь они все скованы и ограничены в движениях. Мои люди перестреляют их, как крыс.

– Вы наивный человек, – с горечью заметил капитан. – Сразу видно, что вам не приходилось бывать в подобных передрягах. Неужели вы забыли? Чтобы перезарядить мушкет, требуется более минуты… Вот то‑то же!

– Я велю своим людям приготовить ведра воды. А потом у вас должны быть пожарные насосы. Распорядитесь проверить их. Ведь с их помощью люди смогут качать забортную воду, не так ли?

Капитан безнадежно махнул рукой. Насосы были маломощны, к тому же каторжники, вырвавшись наружу, сметут матросов, качающих воду, вместе с насосами.

Между тем дым становился все гуще и гуще. И вскоре из щелей некоторых люков стали вырываться язычки пламени.

– Качайте воду! Ведра, ведра! Тащите ведра с водой и лейте в щели! – кричал Марсель.

Из трюма доносились отчаянные крики. Сначала беспорядочные, они превратились в сплошной вой. Изнутри делались попытки приподнять люки. Солдаты пресекали их, становясь ногами на тяжелые крышки.

Первоначальная растерянность постепенно уступала место подобию порядка. Люди поняли, что им надо делать и уже обходились без команд.

В некоторых местах от огня стал трескаться палубный настил.

– Лейте воду на палубу! – крикнул Марсель. – Как можно больше воды.

Но огонь в трюме разгорался. И вот уже в нескольких местах он, несмотря на все усилия, вырвался наружу.

– Ох, – выдохнул капитан, – пропащее дело! Хоть бы эти негодяи сгорели заживо.

– Думаю, прежде они задохнутся в дыму, – проговорил Марсель.

– Через минуту я прикажу спустить на воду шлюпки, – пробормотал капитан. – Нам не спасти корабль. Да и не спастись самим.

– Погодите, капитан. Может, нам удастся сбить пламя…

– Сударь, это бесполезно. Вы видите – поднялся ветер, – с безнадежностью отчаяния вымолвил капитан. – Он превратит наш баркас в пылающую жаровню.

Но надежда не оставляла Марселя.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I. ЖЕНЩИНА–ШПИОН

Герцогиня Рубимон приехала в Версаль, надеясь встретиться там с маркизой Помпадур. Быстро миновав анфиладу комнат, ведущую к покоям маркизы, она вошла в картинную галерею, к которой примыкали приемные залы короля. И в то самое мгновение, когда она уже почти прошла галерею, откуда‑то сбоку донесся приглушенный, но хорошо знакомый ей голос. Герцогиня невольно замедлила шаги. «Герцог Бофор! – сказала она себе, напряженно прислушиваясь. – Или я ошибаюсь?»

Невнятно, то тихо, то чуть громче, слышались голоса, доносившиеся из ближайшего приемного зала. Герцогиня, так же напряженно прислушиваясь, подумала: «Один, конечно, Бофор… Но кто же другой? Я должна узнать это!»

Герцогиня, настороженно оглядевшись, быстро шагнула в боковой коридорчик и спряталась в нише, тесно увешанной картинами. Стены были довольно тонкими. Более того, в глубине ниши была небольшая потайная дверь, через которую король мог пройти в галерею. Сейчас дверь была заперта и завешена тяжелой шитой золотом портьерой.

Герцогиня осторожно, но решительно отодвинула парчовую портьеру и приникла к двери. Теперь она совершенно отчетливо могла слышать, что говорилось в соседней комнате.

Да, герцогиня не ошиблась – один из невидимых ей собеседников действительно был герцог Бофор. Но кто же был другой?

Спустя несколько напряженных мгновений, показавшихся ей удивительно длинными, лицо герцогини озарилось торжеством – она узнала второго. И едва удержавшись, чтобы не вскрикнуть, прошептала: «Виконт де Марильяк!» И тут же снова приникла ухом к двери, стараясь не пропустить ни слова.

Герцог Бофор говорил:

– Да–да, виконт, есть такие существа, которых нельзя умертвить никаким способом. Они удивительно живучи. Их можно пытаться заколоть или пристрелить, даже разрезать на куски, но они все равно сумеют вывернуться. Их просто невозможно сжить со света.

Марильяку наконец удалось вставить слово – до сих пор ему это почти не удавалось – и он с недоверчивым сомнением проговорил:

– Неужели, ваше сиятельство, невозможно отыскать средство, чтобы уничтожить такое существо?

«Они говорят о маркизе», – решила герцогиня, продолжая ловить каждый звук.

– До сих пор вам ни разу не повезло в этом, виконт, – раздраженно ответил Бофор. – Так что оставьте меня с вашими новыми планами. Я не хочу ничего о них слышать. Докажите делом. Что значат пустые слова и пустые планы? Да–да, сначала сделайте, а потом скажите мне об этом: «Герцог, наконец‑то мне удалось!» И тогда я отвечу: «Марильяк, вы заслужили высокое звание придворного маршала!»

Герцогиня вдруг засомневалась: «А может быть, они говорят о Шуазеле?»

Марильяк тем временем негромко продолжал:

– Да, ваша правда. Мы уже дважды потерпели неудачу в этом деле, хотя оба раза я был твердо уверен в успехе. И тогда, когда этот Нарцисс передал ей письмо, я тоже не сомневался, что теперь‑то все в порядке. И опять ошибся. И тем не менее мы ведь не можем отказаться от своей цели. – Марильяк умолк и через несколько мгновений уверенно проговорил: – В один из ближайших дней мы услышим новость, которая громом поразит весь королевский двор.

Бофор негромко рассмеялся.

– Что ж, мне нравятся приятные неожиданности, виконт. И вы знаете, что я умею быть благодарным за полученное удовольствие. Когда же случится то, о чем вы говорите, уверяю вас – вы получите маршальский жезл.

Марильяк ответил чуть громче, он явно был взволнован:

– Я имею честь считаться вашим сторонником и очень дорожу этим. И если маркиза возвела своего фаворита в герцогское достоинство, то вы обладаете не меньшей силой, чтобы выполнить ваше обещание мне.

Голоса затихли, – очевидно, герцог Бофор и виконт, окончив разговор, перешли в соседний зал.

Герцогиня Рубимон выпрямилась и опустила портьеру – с нее было достаточно, она слышала все, что хотела услышать, и даже больше.

«Итак, это, несомненно, касается маркизы», – уверенно сказала она себе и направилась к выходу из картинной галереи, чтобы пройти в покои маркизы Помпадур. Та только что закончила свой утренний туалет и вышла в приемный зал, где, помимо герцогини Рубимон, уже ждали несколько министров и придворных дам.

Помпадур вступила в зал с сознанием собственного величия и надменно выслушала подобострастные приветствия как само собой разумеющееся, показав тем самым, что она прекрасно знает себе цену.

Поговорив с министрами о некоторых государственных делах, она рассеянно кивнула и обернулась к дамам. Поздоровавшись легким кивком с герцогиней Рубимон, уселась на услужливо пододвинутый лакеем золоченый стул и проговорила:

– Госпожа Л'Опиталь, кажется, собиралась сообщить нам какую‑то новость.

Дамы насторожились.

– Не знаю, мадам, говорили ли вам уже о недавнем приезде удивительного чужеземца, – начала с улыбкой госпожа Л'Опиталь, – но вот уже несколько дней во всем Париже только и разговоров, что об этом необычном иностранце, утопающем в небывалой восточной роскоши.

– Но кто же он? – с нескрываемым и несколько недовольным любопытством перебила ее маркиза. – И почему при дворе ничего не знают о нем?

Л'Опиталь принялась объяснять:

– Несомненно, он принадлежит к числу тех, кто умеет и любит окружать себя таинственностью. Маркиза д'Эстард думает, – а она весьма опытна в таких делах, – что в Париже появился некто, побывавший в дальних странах и привезший оттуда несметные богатства. Парижане называют его армянином, потому что он одевается весьма странно. Его всегда сопровождает черный арап. Сам же он весьма сдержан и неразговорчив – немногим удалось услышать его.

Маркиза нетерпеливо спросила:

– Но как зовут этого странного чужеземца?

Л'Опиталь смущенно передернула плечами:

– Мне не удалось узнать этого…

И тут вмешалась герцогиня Рубимон:

– Позвольте мне кое‑что добавить к словам мадам Л'Опиталь. Моя гофмейстерина доложила мне вчера о том, что ей удалось кое‑что разузнать об этом миллионере.

– Так, значит, и вы уже слышали о нем? – приветливо улыбаясь, спросила маркиза. – Может быть, вы и видели его?

Герцогиня Рубимон с сожалением покачала головой:

– Нет, еще не видела. Но кое‑что слышала. Он, говорят, не просто иностранец, а настоящий индийский набоб*, владеющий несметными богатствами.

– Маркиза д'Эстард видела его, – с некоторой завистью откликнулась госпожа Л'Опиталь. – И говорит, что хотя он очень смуглый, тем не менее он красивый молодой человек с приятными и выразительными чертами лица.

* Набоб – в XVIII веке во Франции и Англии это человек, разбогатевший в колониях, в том числе в Индии; в данном случае, быстро и неизвестно как разбогатевший, сказочно богатый человек, утопающий в невероятной роскоши (Прим. переводчика).

Маркиза, еще немного послушав, спросила:

– А он женат?

– Этого я не знаю, – ответила герцогиня Рубимон. – А что касается имени, то моя гофмейстерина сказала, что его зовут маркиз Спартиненто.

Мадам Помпадур оживилась:

– Значит, он итальянец!

Герцогиня согласно кивнула:

– Да, его имя несомненно указывает на это. А вот арапа зовут Момбас.

Мадам Л'Опиталь, вернувшись к вопросу маркизы, уверенно заявила:

– Я не думаю, что он женат. Во всяком случае, его пока никто не видел в обществе женщины.

Маркиза усмехнулась.

– Может быть, он женоненавистник? Или просто богатый пресыщенный чудак?

– То, что он баснословно богат, это несомненно, – подтвердила герцогиня Рубимон. – Чего стоит только один его последний поступок?

– Какой? Что за поступок? – наперебой заинтересовались дамы.

Герцогиня Рубимон выпалила:

– Он купил дворец Роган!

– Дворец Роган? – с удивлением переспросила маркиза Помпадур и промолвила: – Действительно, это способен сделать только тот, кто богат как Крез. Должна признаться, что меня весьма заинтересовал этот набоб. Известно ли, откуда он приехал в Париж?

– Одни говорят, что с востока, из Армении, – ответила госпожа Л'Опиталь, – другие утверждают, что после долгих путешествий по всему свету он приехал из Африки.

Одна из дам удивленно приподняла брови:

– Из Африки? От негров?

Госпожа Л'Опиталь покачала головой и продолжала:

– Третьи же говорят, что он долгое время провел в Перу и Чили и нашел там золотые рудники.

– Из Южной Америки, значит, – заключила мадам Помпадур и заметила: – Так или иначе, но он меня весьма заинтересовал. И не могу понять, почему он до сих пор не явился с визитом ко двору? Может быть, у него нет рекомендаций?

– Говорят, он предпочитает одиночество и уединение, – пояснила мадам Л'Опиталь, которая, похоже, больше всех знала о странном незнакомце. – Во всяком случае, он не пытался заводить какие‑либо знакомства. Опять же говорят, что он очень сдержан и нелюдим. Почти меланхолик.

– И тем не менее ему придется отказаться от своего отшельничества и явиться ко двору. Владельцу дворца Роган для этого не надо преодолевать никаких препятствий или запасаться рекомендациями, – решительно заявила маркиза Помпадур и спросила, словно вспомнив: – А что об этом думает неаполитанский посол? Он наверняка должен знать этого странного незнакомца.

– Кавалер Бенутти только что прибыл во дворец, – доложила одна из придворных дам.

– Пусть главный гофмейстер пригласит его к нам, – приказала маркиза.

Спустя несколько минут посол торопливо вошел в зал, и маркиза встретила его с подчеркнутой любезностью.

– Мы надеемся, синьор, – сказала она, приветливо улыбаясь, – услышать от вас разъяснение очень важного и несколько странного дела. Впрочем, часто случается, что вещи, которыми мы интересуемся, оказываются вовсе не интересными и не заслуживающими внимания. Ну, это так, к слову. Мы же хотели спросить вас вот о чем. Не слышали ли вы о появлении в Париже или, может быть, даже видели того таинственного иностранца, который купил дворец Роган?

Посол развел руками:

– Слышать‑то я о нем слышал, конечно, госпожа маркиза, ведь весь Париж говорит о нем. Но видеть не пришлось.

Маркиза спросила:

– Но вы знаете, как его зовут?

Посол утвердительно кивнул:

– Его имя – маркиз Спартиненто.

Маркиза прищурилась и в упор посмотрела на посла:

– Итальянец. И следовательно, вы должны знать о нем побольше нас, не правда ли, синьор?

Но посол сокрушенно покачал головой:

– Я сожалею, что это не так, и я не могу сообщить вам ничего другого, кроме того, что вы, очевидно, уже знаете. И тем более сожалею, что вижу, как все интересуются этим действительно загадочным иностранцем.

Маркиза удивилась:

– Но ведь если он итальянец, то вы должны были слышать его имя.

Посол вежливо возразил:

– Это не совсем так, госпожа маркиза. Хотя он и носит итальянское имя, смею заверить – он не неаполитанец и не является подданным того королевства, которое я представляю при французском дворе. Италия очень велика, и в ней несколько королевств и повелителей. Он может быть подданным любого из них. Так что я весьма сожалею, но ничего больше не могу сообщить вам о таинственном иностранце, возбудившем своим появлением такой интерес. – Кавалер Бенутти развел руками и, оживившись, заключил: – Но если вы пожелаете видеть маркиза Спартиненто при дворе, то вам стоит только намекнуть, и я сочту за честь лично представить его.

– Что ж, сделайте это при первом удобном случае, – проговорила маркиза. Ее слова встретили всеобщее одобрение. Она спросила еще раз, словно пытаясь окончательно убедиться: – Значит, вы ничего больше не можете сообщить нам об этом загадочном чужеземце?

Посол вежливо поклонился и подтвердил:

– Ничего больше, маркиза, кроме того, что я считаю его богатым чудаком, который перенес настолько тяжелые удары судьбы, что это сделало его меланхоликом и внушило, если не ненависть, то неприязнь к людям. Хотя маркиз живет и не в полном одиночестве, он не женат. А из всех слуг к нему допущен довольно близко только один негр, пользующийся почти безграничным доверием своего хозяина.

– Он, очевидно, стережет хозяйские сокровища? – улыбнулась маркиза. – Говорят, они несметны.

– Мне кажется такое предположение верным, – изящно поклонился посол и добавил: – Впрочем, возможно, как это нередко бывает, слухи могут оказаться несколько преувеличенными.

– Вы правы, синьор, – согласилась маркиза Помпадур. – Люди охотно сочиняют весьма достоверные истории, которые на поверку оказываются небылицами.

– Но в этом случае, мне кажется, особенного преувеличения нет, – возразила госпожа Л'Опиталь. – Согласитесь, что этот таинственный чужеземец весьма занимательная особа.

– Что ж, надеюсь, мы в этом сможем убедиться, – проговорила маркиза и оживилась: – Нет, это замечательно! С каждым днем нетерпение и любопытство будут расти. И наконец наступит день, когда все разъяснится.

Госпожа Л'Опиталь засмеялась:

– Ну, я не стану дожидаться и завтра же отправлюсь в Париж, чтобы разузнать какие‑нибудь новые подробности, если, конечно, удастся.

Маркиза одарила ее благосклонной улыбкой и повернулась к послу.

После того как кавалер Бенутти обсудил с маркизой некоторые государственные дела и политические новости, герцогиня Рубимон наконец улучила минутку, чтобы шепнуть маркизе несколько слов.

– Известие? Тайное? – негромко переспросила маркиза и усмехнулась: – О да, интересные известия так и сыплются со всех сторон! Сначала этот таинственный армянин или итальянец, о котором никто толком ничего не знает, а теперь еще одно известие. Кого же оно касается, герцогиня?

– Моей многоуважаемой собеседницы, – быстро проговорила герцогиня. – Вас, госпожа маркиза!

Мадам Помпадур не скрыла удивления:

– Меня?

Герцогиня кивнула и быстро зашептала:

– Да–да, вас. Сегодня я случайно слышала разговор, который касался вас. К сожалению, я не слышала его начала, но и того, что удалось расслышать, вполне достаточно, уверяю вас.

Маркиза казалась заинтересованной:

– И где же происходил этот разговор?

Герцогиня, покосившись по сторонам, тем же быстрым шепотом пояснила:

– В зале рядом с картинной галереей.

Маркиза начала проявлять нетерпение:

– Скажите же мне, в чем дело, герцогиня? Что вас обеспокоило? Вы разжигаете мое любопытство.

Герцогиня понимающе прищурилась и проговорила, подчеркивая каждое слово:

– То, что я хотела бы сообщить вам, скорее просто новое предостережение, а не новость. Я уверена, что вашей жизни угрожает опасность.

Маркиза Помпадур усмехнулась:

– Это в самом деле не новость, герцогиня, вы совершенно правы. – И проницательно спросила: – Вы подслушали разговор этого негодяя Бофора, моего смертельного врага?

– И его сообщника, – добавила герцогиня. – Вернее сказать – его орудия.

– Марильяка? – уверенно проговорила маркиза.

– Да, – сказала герцогиня. – Виконт обещал своему повелителю новость, которая потрясет и двор и всю Францию.

Маркиза презрительно усмехнулась:

– Обещать – одно, а вот выполнить обещание – совсем другое. И Марильяк знает это не хуже Бофора. Но в любом случае ему на безнаказанность рассчитывать глупо.

Но герцогиня не разделяла ее уверенности:

– Госпожа маркиза, этот подлый виконт чувствует себя за спиной своего повелителя как за каменной стеной.

Но Помпадур была непреклонна.

– Если пока нельзя ничего сделать его повелителю, нельзя разрушить эту, как вы говорите, каменную стену, то уж вырвать у него из рук это орудие и вышвырнуть прочь – можно, – проговорила маркиза и, встав, гордо выпрямилась: – Мне надоели интриги и каверзы этого негодяя, который при первой же опасности прячется за спину своего покровителя герцога Бофора. Что ж, у палки два конца. Герцог, кажется, об этом позабыл. Мое терпение истощилось. До сих пор я не обращала внимания на фразы, которые он то и дело подбрасывал мне. Что ж, хватит. Пора и честь знать!..

– Да, да, госпожа маркиза! – восторженно воскликнула герцогиня. – Это в вашей власти!

Маркиза благосклонно кивнула.

– Благодарю вас, дорогая, за предостережение. Уверяю вас, на этот раз оно не останется без последствий. И немедленных!

Маркиза обернулась к пажу Леону, терпеливо стоявшему поодаль, и велела позвать своего тайного секретаря. Когда тот явился, маркиза приказала:

– Пишите. – И принялась диктовать, чеканя каждое слово: – С этой минуты виконт Марильяк лишается своей должности при дворе и навсегда изгоняется прочь!

Тайный секретарь записал все слово в слово, и маркиза, поставив свою подпись, приказала:

– Передайте сейчас же этот указ маршалу Ришелье. И пусть он сделает все необходимые распоряжения.

Секретарь низко поклонился и отправился выполнять приказ, а маркиза приблизилась к герцогине, которая так и сияла от нескрываемого удовлетворения.

– Вы слышали мой ответ на новый заговор, – проговорила маркиза и с пренебрежительной гримаской добавила: – На этот раз их план снова провалится. Но надо, наконец, показать всем, кто здесь повелевает. Клянусь, что я размозжу голову каждому, кто попытается ужалить меня.

Герцогиня в низком реверансе проговорила:

– Благодарю вас, маркиза, за вашу решительность. Теперь я чувствую себя спокойнее. Удар предупрежден, и опасность стала меньше.

Маркиза легко помахала изящной ладошкой:

– И в самом деле, не надо беспокоиться, дорогая герцогиня. Благодаря небу, в наших руках достаточно власти, чтобы удалить от двора подобных людей. Если мы не можем пока свалить герцога, то уж отсечь его правую руку труда не составляет. Что я и сделала. И надеюсь, что теперь мы можем не беспокоиться. Пример не может не подействовать. И вряд ли скоро отыщется другой, кто решится взять на себя роль виконта. А Бофор слишком труслив, чтобы самому исполнять собственные планы.

II. МЕСТЬ ИЗГНАННИКА

Когда секретарь маркизы передал ее указ маршалу Ришелье, тот не поверил собственным глазам, пробежав короткие решительные строки. Потом задумался – что же делать? Как поступить? И тут его осенило – через несколько минут ему надо быть с докладом у короля. И маршал решительно направился в королевские покои, прихватив с собой указ маркизы.

В кабинете короля находился в это время и молодой герцог Шуазель.

Хитрый маршал, неловко вертя в руках свиток указа, пару раз даже уронил его на пол и наконец добился того, чего хотел. Король поинтересовался, что это за бумага.

– Я ее только что получил от секретаря маркизы, – ответил Ришелье. – Дело касается одного из камер–юнкеров.

Король повелительным жестом потребовал указ, и маршал с явным облегчением подал ему уже довольно помятую бумагу.

Людовик XV очень удивился, прочитав короткие строки указа, хотя и постарался не показать вида. Он благоразумно остерегался отменять многие приказы маркизы, опасаясь сцен, и предпочитал соглашаться в большинстве случаев.

Ожидания Ришелье не оправдались – и на этот раз у короля не хватило духу отменить неожиданный и не очень понятный приказ маркизы. Он положил бумагу на столик и завел разговор с Ришелье о событиях при дворе.

Выходя из кабинета короля, Ришелье все еще надеялся, что король отменит этот странный приказ маркизы или просто не даст ему ходу, а бумага останется лежать на столе, и дело забудется само собой. Но маршал недооценивал могущества маркизы Помпадур.

Король давно не решался оставлять без внимания прихоти маркизы, даже если внутренне был не согласен с ней. Он незаметно для себя подпал под ее влияние, и, зная ум и ловкость своей подруги, без особых колебаний передал ей все бразды правления.

Когда Ришелье вышел, а через некоторое время и герцог Шуазель собрался уходить, король взял со стола свиток и протянул его Шуазелю:

– Передайте этот указ виконту Марильяку, герцог.

Так в эту минуту участь Марильяка, который еще и не подозревал о грозившей ему неотвратимой опасности, была решена окончательно.

Ирония судьбы состояла еще и в том, что в это самое мгновение виконт находился совсем неподалеку – в приемной, примыкавшей к королевскому кабинету.

Когда Шуазель показался в дверях, держа в руках свиток, Марильяк уставился на него с привычной полупрезрительной улыбкой. Шуазель направился прямо к нему, и это удивило виконта. Что надо этому герцогу, чего он от него хочет? Марильяк давно и твердо знал, что Шуазель не принадлежит к числу его явных или тайных сторонников.

Шуазель остановился в двух шагах и, протянув Марильяку свиток, негромко проговорил:

– Его величество поручил мне передать вам эту бумагу.

Марильяк поспешно выхватил свиток из рук герцога, даже не пытаясь скрыть охватившей его радости, – он был уверен, что в королевском указе наверняка что‑то приятное.

– Мне, собственно, уже известно содержание этой бумаги, герцог, – с нагловатой ухмылкой проговорил Марильяк. – А вам? И, если вам интересно, позвольте прочитать вам вслух.

С этими словами виконт развернул лист, бросил взгляд на строки и осекся… Что это такое? Что здесь нацарапано? Не бредит ли он? Перед его глазами все поплыло.

Шуазель заметил внезапную перемену, произошедшую с виконтом. Бледность, залившая лицо Марильяка, испугала герцога, и он, опасаясь, что тот вот–вот упадет в обморок, окликнул одного из камердинеров.

– Стул для господина виконта! – приказал он и быстрым шагом вышел из приемной.

Камердинер бросился исполнять приказание, но Марильяк уже опомнился и взял себя в руки.

Дьявольская улыбка пробежала по его искаженному яростью лицу. Он судорожно стискивал в кулаке бумагу, словно это было горло той, чья подпись змеилась под коротким указом, обрекшим его на вечное изгнание.

Камердинер, ничего не понимая, остановился в нескольких шагах, держа стул в вытянутых руках и испуганно глядя на разъяренного виконта.

Наконец Марильяк сорвался с места и бросился вон. Оказавшись в одной из смежных комнат, пустой в этот час, он дико расхохотался, швырнул бумагу на пол и принялся яростно топтать ее ногами.

– Это последний твой каприз, – прошипел он срывающимся голосом.

Бормоча под нос проклятия, Марильяк бросился вон. Он находился в состоянии, близком к помешательству, – слишком уж тяжелый удар был нанесен его самолюбию. Не разбирая дороги, он мчался по дворцовым анфиладам и коридорам, пока наконец не выбежал вон. Тотчас он поспешил к герцогу де Бофору, которого довольно быстро отыскал в Версале, куда тот приехал всего несколько минут назад.

«Страшись меня, Жанетта Пуассон, – яростно думал он на ходу. – Ты, которая осмелилась тронуть меня. Теперь участь твоя решена. Страшись меня! О, с каким удовольствием я убил бы тебя прямо сейчас, но подожди! Твое время все равно кончилось. Я ухожу. Ладно! Я ухожу! Но ты оставишь двор вместе со мной. Ты подписала мое изгнание, я подписываю – твое. Я – Марильяк. Твоя судьба решена! Я твой судия, Жанетта Пуассон, я, осужденный тобой! Ты и не подозреваешь, что часы твои сочтены. Ты и не подозреваешь, что твоя жизнь находится в руках того, кого ты осмелилась изгнать. Решено! Тебе конец. И вся Франция, нет, весь свет будут благодарны мне за это. Ты погибнешь, ты падешь вместе со мной. Только я‑то останусь жив, чтобы посмеяться над твоим гробом!»

Когда Марильяк вбежал в комнату, где герцог отдыхал после дороги, удобно расположившись в глубоком кресле, Бофор уставился на него с нескрываемым удивлением и явным неудовольствием.

– В своем ли вы уме? – рявкнул он. – Вы ворвались сюда, как сумасшедший! Кто вам позволил беспокоить меня? На кого вы похожи? – И наконец, слегка успокоившись, спросил: – Что с вами случилось?

– Карнавальная шутка нашего времени! – выкрикнул виконт, дико расхохотался и, внезапно оборвав смех, надсадным от бешенства голосом пообещал: – Я сведу счеты с Жанеттой Пуассон. Пробил час!

Герцог непонимающе смотрел на него.

– Что все это значит? Успокойтесь же, наконец! – требовательно проговорил он.

– Ловкая шутка, ваше сиятельство, – не слушая, продолжал Марильяк. – Если бы этот Шуазель не сказал мне, передавая бумагу, что это поручил ему король, если бы я не был уверен, что содержание бумаги другое, то я сумел бы отблагодарить его.

Герцог вскипел:

– Какая бумага? Что вы несете?

Марильяк неожиданно спокойно проговорил:

– Указ о моем изгнании.

– О вашем изгнании? – не веря собственным ушам, вскричал Бофор, и лицо его исказилось ужасной гримасой. – Вы изгнаны?! Кем?!

– Кем же другим, ваша светлость, как не Жанеттой Пуассон, дочерью мясника! – ответил Марильяк, снова разражаясь истерическим хохотом.

Герцог откинулся в кресле и почти спокойно проговорил:

– Это невозможно. Это немыслимо. Вы, вне всякого сомнения, ошиблись, виконт!

Марильяк, пытаясь взять себя в руки, – это давалось ему с трудом, – осипшим голосом выкрикнул:

– Она осмелилась это сделать! Больше того, она хотела просто насолить вам, герцог, и поэтому нанесла удар мне.

Бофор на мгновение задумался и решительно бросил:

– Этого не будет. Я говорю вам, Марильяк, что этого не будет!

Виконт пожал плечами, почти спокойно заметив:

– Но это уже произошло, ваша светлость. И думаю, что уже ничего изменить нельзя.

Герцог уперся кулаками в подлокотники кресла, медленно поднялся и, выпрямившись во весь рост, приказал:

– Идемте к королю!

Марильяк напомнил:

– Король сам прислал мне этот указ с Шуазелем.

Бофор упрямо повторил:

– Следуйте за мной! Я хочу собственными ушами услышать от короля подтверждение этого указа.

– Ваше приказание для меня закон, – пожал плечами виконт, – я повинуюсь. И тем не менее думаю, что все напрасно. Но поскольку я хочу любой ценой исполнить задуманное, я все равно должен отправиться во дворец – тем более что сегодня последний вечер моего пребывания при дворе. Я хочу воспользоваться им. И Жанетта Пуассон, сама того не ожидая, покинет двор одновременно со мной. Правда, несколько неожиданным способом. Тут‑то и разнесется обещанная новость, которая потрясет весь двор. – Виконт на мгновение умолк, перевел дух и продолжал с лихорадочным блеском в глазах: – Жанетта Пуассон любит перед тем, как отправиться спать, съесть несколько фруктов. И поэтому в соседней с ее будуаром комнате всегда стоит блюдо с сочными плодами. Сегодня бывший камер–юнкер Марильяк может еще, не вызывая никакого подозрения, спокойно пробраться в ту комнату. Он прибавит на блюдо еще всего парочку прелестных фруктов. Маркиза съест хотя бы один из них, а ночью к ней позовут докторов. Но старания их окажутся, увы, напрасными. И маркиза Помпадур, повелительница Франции, покинет двор, отойдя в мир иной, в то время как я оставлю двор, уйдя обычным путем. И тем же путем когда‑нибудь вернусь. Она же не вернется никогда.

Герцог Бофор внимательно слушал. Ему все больше нравился план его верного помощника и сообщника.

– Делайте как сочтете нужным, – наконец проговорил он. – А пока следуйте за мной во дворец. Что же касается ваших планов, то мне нет до них дела. Пойдемте!

Марильяк повиновался. Когда они с Бофором явились во дворец, там еще не знали об изгнании виконта, но его странное, плохо скрываемое волнение многим показалось непонятным и подозрительным.

Оставив Марильяка в одном из приемных залов, герцог направился в покои короля. Так как он имел право входить к Людовику без доклада, то ему довольно скоро удалось отыскать короля.

Едва поздоровавшись, герцог гневно заговорил:

– Я нахожусь в большом затруднении, ваше величество. И знаю, что вы разделите мое удивление. Дело в том, что госпожа маркиза простерла свою власть уже и над вашей свитой.

Король сразу понял его:

– Вы пришли по поводу Марильяка, герцог?

Бофор угрюмо подтвердил:

– Да, ваше величество. Марильяк, камер–юнкер вашего величества, без всякой причины и повода изгнан из вашей придворной свиты.

– Я знаю. Но, вероятно, у госпожи маркизы был к этому повод, – ответил король. – И я хочу, чтобы это дело считалось законченным. А сейчас присоединяйтесь к нашей игре, герцог.

Бофор понял, что его попытка изменить решение маркизы не удастся – король непреклонен. Но просто так отступать он не хотел и сказал с вызовом:

– Виконт все равно останется в Париже. Я назначу его управителем моих городских дворцов.

Король равнодушно пожал плечами:

– Это ваше дело, герцог. А теперь пойдемте. – И не ожидая, пока Бофор последует за ним, направился в приемный зал, где уже собрался кружок особо приближенных.

Герцог, следуя за Людовиком, мрачно размышлял: «Что ж, если сейчас нельзя отменить повеление маркизы, то все‑таки остается надежда, что рано или поздно король уступит моей настоятельной просьбе».

Между тем Марильяк направился в комнаты, которые он занимал до сих пор. Вынув из наплечной сумки два спелых апельсина, он положил их рядышком на столик у окна. Лакей тем временем зажигал свечи.

Дождавшись, когда слуга окончит свое дело, и повелительным жестом отослав его, Марильяк плотно прикрыл дверь и, поковырявшись ключом в замке, распахнул створку небольшого резного шкафчика и взял с полки крошечный пузырек из шлифованного стекла. Осторожно поставив пузырек на тот же столик, где лежали апельсины, Марильяк тонким лезвием карманного ножа сделал маленький, но глубокий надрез на каждом апельсине. Взболтнув пузырек, он вылил по нескольку капель в каждый надрез. Проделав это, он плотно закупорил пузырек и сунул его в карман. Потом пристально осмотрел апельсины и с удовлетворением убедился, что надрезы совершенно незаметны и никто и подумать не сможет, что плоды отравлены.

«Последняя ночь при дворе, – философски размышлял виконт. – Завтра меня здесь уже не будет. Завтра я буду в Париже. Указ маркизы относится только к Версалю. Что ж, далеко мне не придется ехать. Я останусь поблизости, чтобы спокойно наблюдать за ходом событий… Смерть маркизы произведет большой переполох. А когда появится преемница столь неожиданно почившей Жанетты Пуассон, я вернусь сюда. Она выгнала меня, но я вернусь… А ты не вернешься, красотка Пуассон! Так что пиши, если успеешь, завещание и зови своего духовника, чтобы он отпустил тебе твои грехи и грешки. Часы твои сочтены!»

Самодовольно ухмыляясь, Марильяк еще раз пристально осмотрел свою работу и, бросив взгляд на часы, стоявшие на камине, сказал себе: «Пора, время настало».

Часы пробили десять. Маркиза по–прежнему еще находилась в своей приемной, развлекаясь разговорами в кругу придворных дам.

Марильяк осторожно взял апельсины и вышел из комнаты, которая больше не принадлежала ему. «Ненадолго», – злорадно ухмыльнулся он.

Коридор был пуст. Лакеи находились во флигеле, где все еще веселились гости маркизы.

«Что ж, это весьма удачно, – сказал себе виконт. – Никто не сможет помешать задуманному».

Осторожно ступая по разостланному ковру, он свернул в боковой коридорчик, ведущий в покои маркизы. Здесь тоже не было ни души. Убедившись, что поблизости не видно ни одной из многочисленных горничных маркизы, Марильяк осторожно проскользнул в покои.

Бесшумно двигаясь, он то и дело оглядывался. Опасность могла подстерегать на каждом шагу. В любое мгновение сюда могла войти одна из придворных дам или горничных маркизы. Но счастье ему благоприятствовало. Никто не появился. И ни звука, ни шороха не доносилось из смежных комнат.

Успокоившись и осмелев, Марильяк решительно шагнул через порог в изящно отделанную небольшую комнату, которая примыкала к будуару маркизы. Прямо посередине комнаты стоял красивый малахитовый столик – подарок русской царицы. И, отражаясь в полированной поверхности, на нем стояло – Марильяк удовлетворенно ухмыльнулся – золотое блюдо с фруктами. Рядом, в большой золоченой клетке сидел на жердочке попугай. Вдоль стен в расставленных длинными рядами драгоценных китайских вазах благоухали свежие цветы.

Но стоило Марильяку подойти к столику, как попугай неожиданно поднял крик. Виконт запнулся, свирепо взглянул на птицу, бормоча под нос проклятия и одновременно прислушиваясь, – не идет ли кто? И услышал приближающиеся шаги.

Что делать? Лихорадочно оглядевшись, Марильяк решительно шагнул к окну и спрятался за тяжелой портьерой. И в это мгновение в комнату быстрыми шагами вошла горничная.

Подбежав к клетке, она наклонилась и сердито спросила:

– Что это ты затеял? Ты меня испугал! Я подумала, что с тобой что‑то случилось.

Попугай скрипуче засмеялся и затрещал:

– Иди сюда! Иди сюда! Поцелуй меня, кр–р-расотка!

Горничная расхохоталась и принялась поддразнивать заморскую птицу.

Марильяк стоял как на угольях. С минуты на минуту могла появиться сама маркиза.

Но вот наконец горничной надоело болтать с попугаем, и она быстро вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

Марильяк выскользнул из‑за портьеры, метнулся к малахитовому столику и положил свои апельсины на блюдо так, что любой, кто решил бы попробовать фрукты, неизбежно взял бы один из отравленных.

Столь удачно выполнив задуманное, Марильяк еще раз оглядел блюдо, – нет, никто ничего не заподозрит! – и решительно направился к выходу.

III. СМЕРТЬ ГЕРЦОГИНИ

Чаепитие в приемной короля окончилось, и все перешли к карточным столикам.

Герцогиня Рубимон тоже была не прочь сыграть в карты, но предпочла воспользоваться случаем и рассказать королю о неизвестно откуда появившемся в Париже набобе. Людовик очень заинтересовался этим таинственным чужестранцем, дотошно выпытывая подробности.

Напротив него неподалеку сидел герцог Бофор. Но ничто не говорило о том, что между ним и королем произошла легкая размолвка.

Госпожа Л'Опиталь, игравшая с королем и проигрывавшая довольно крупно, пришла на помощь герцогине Рубимон, которая уже во второй раз пересказывала королю все, что знала о заинтересовавшем его чужеземце.

– Да, да, – проговорила она, сбрасывая карту, – это действительно загадочный человек.

– Тем более странно, – отозвался король, – что мы до сих пор ничего не знаем о нем. – И, повернувшись к стоявшему рядом министру иностранных дел, спросил: – Граф Бриен, неужели и вы ничего не знаете об этом иностранце, который своим появлением взбудоражил весь Париж?

Вежливо поклонившись, министр ответил:

– Я слышал только о несметном богатстве этого чужеземца, ваше величество. Правда, господин аббат де Берни уверен, что мы имеем дело не с простым путешественником, случайно оказавшимся в Париже.

– Если бы это был, скажем, какой‑нибудь князь, приехавший инкогнито, – задумчиво проговорил король, – то мы бы это узнали. Но почему, господин аббат, вы думаете, что этот маркиз – как его… Спартиненто – не простой путешественник?

Аббат де Берни принял очень серьезный вид и веско проговорил:

– Потому что этот иностранец сейчас же по своем приезде посетил церковь Святой Магдалины.

Король пожал плечами.

– Это говорит лишь о том, что он набожный человек.

– Видевшие его люди утверждают, что все его поведение и манера держаться, – продолжал аббат де Берни, – свидетельствуют о том, что ему довелось перенести немало испытаний. Видимо, он не только богатый, но и весьма достойный и мужественный человек.

– Ну что ж, если это так, – сказал король, – то маркиза Спартиненто надо при первом же случае пригласить ко двору.

– Как только прикажете, ваше величество, маркизу будет передано приглашение, – быстро ответил министр Бриен.

Король повернулся к Ришелье.

– Господин маршал, я поручаю вам представить двору этого иностранца в ближайший же праздник.

– В последнее время только и слышно об этом чужеземце, – проговорил молчавший до сих пор Бофор. – Он действительно интересная и загадочная фигура.

Разговор продолжался в том же духе, а маркиза Помпадур тем временем вместе со своими придворными дамами незаметно удалилась. Герцогиня заметила это, и ею овладела тревога. Ее сильно беспокоило поведение Бофора. Он играл невнимательно, то и дело озирался. Мыслями его явно владело что‑то другое.

Незаметно наблюдая за Бофором, герцогиня все больше тревожилась. Неясное предчувствие все сильнее охватывало ее. Надо предостеречь маркизу, решила она, и, сославшись на головную боль, поднялась из‑за карточного стола. Не теряя ни минуты, герцогиня быстро направилась в покои маркизы, где и нашла ее в комнате перед будуаром, стоявшей у малахитового столика.

Когда герцогиня, явно взволнованная, вбежала в комнату, маркиза удивленно посмотрела на нее. Она только собиралась опуститься в кресло у столика, но невольно сделала шаг навстречу столь неожиданно появившейся герцогине.

– Я не простилась с вами, мадам, – проговорила маркиза. – Просто я хотела удалиться незаметно, потому что вдруг почувствовала усталость. И очень хорошо, что вы исправили мою оплошность и явились сюда, чтобы проститься перед отъездом в Париж.

– Я пришла попросить вас… Будьте осторожны в эту ночь, – с нескрываемым беспокойством проговорила герцогиня и повторила: – Прошу вас, маркиза, будьте очень и очень осторожны.

Маркиза с некоторым недоумением спросила:

– Может, вы объясните, что вас так взволновало?

Герцогиня, не раздумывая, ответила:

– Весь вечер я следила за герцогом Бофором. И по выражению его лица поняла, что этой ночью должно что‑то случиться.

Маркиза попыталась ее успокоить:

– Может быть, вам просто показалось?

Но герцогиня продолжала твердить:

– Пожалуйста, будьте осторожны, прошу вас!

– Нас часто обуревают странные предчувствия, – терпеливо проговорила маркиза, тронутая волнением герцогини, – которые впоследствии оказываются напрасными.

– На этот раз – нет, – упрямо повторила герцогиня. – Прошу вас, остерегайтесь! Мое предчувствие – верное. Они жаждут вашей смерти. И, несомненно, этой ночью вам грозит особенная опасность. Я это видела по лицу Бофора – им владеет жажда убийства.

– Признаться, меня тоже кое‑что беспокоит, – задумчиво проговорила маркиза. – Три ночи подряд мне снится одно и то же. Я вижу красивый зеленый сад. На ветвях висят красивые фрукты. Но когда я срываю их, из них начинает течь кровь.

Герцогиня вскрикнула:

– Это скверный знак! Кровь обозначает несчастье. Так что будьте осторожны, маркиза. Ваш сон не случаен.

Маркиза беспечно отмахнулась:

– Пустяки!.. Но что мы стоим? Присядьте. Я люблю немного поболтать, перед тем как отправиться ко сну.

Герцогиня опустилась на стул с другой стороны малахитового столика. Маркиза удобно устроилась в своем кресле.

– Я исполнила свою обязанность, – проговорила герцогиня, – я предостерегла вас.

– Будьте совершенно спокойны, – любезно откликнулась маркиза, – в мою спальню не может проникнуть никто чужой. Дверь на ночь запирается, а моя горничная чутко спит в соседней комнате… Что за глупость думать, будто кто‑то решится попытаться убить меня в собственной спальне! Да, мои враги мечтают погубить меня, но не кинжалом или ядом. Их оружие – интриги. Но тут я, пожалуй, посильнее, – рассмеялась маркиза и предложила: – Отведайте эти прелестные фрукты – они очень освежают перед сном.

Герцогиня попробовала отказаться:

– Меня ожидает внизу карета, и мне надо успеть не очень поздно вернуться в Париж.

Но маркиза отмахнулась:

– Ваши быстрые и прекрасные кони домчат вас вовремя… Не угодно ли отведать винограду?

Селестина де Рубимон сдалась.

– Я бы предпочла апельсин…

Когда она взяла лежавший сверху апельсин, чтобы положить его на небольшое блюдечко из хрусталя, второй апельсин, лежавший рядом, скатился на стол. И герцогиня, подхватив его, тоже положила в свое блюдце. Так случилось, что она поневоле должна была съесть оба апельсина, в то время как маркиза пробовала виноград.

– А о Марселе Сорбоне по–прежнему нет никаких достоверных известий, – задумчиво проговорила мадам Помпадур, обрывая крупные ягоды с виноградной кисти.

– До меня тоже не доходило никаких слухов, – подтвердила Селестина.

– Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мы узнали о гибели мушкетера, – продолжала маркиза, – а о Марселе Сорбоне ни слуху, ни духу. И мой паж Леон ничего не смог узнать у его невесты – она тоже ничего не знает, пребывая в тревоге и отчаянии.

– У этих апельсинов какой‑то странный привкус, – неожиданно проговорила герцогиня.

– Возьмите что‑нибудь другое, – посоветовала маркиза. – Апельсины в это время уже становятся горьковатыми.

– Благодарю вас, но мне больше не хочется, – отказалась герцогиня. Ее охватила странная дрожь. На фрукты ей почему‑то не хотелось даже смотреть.

Маркиза развела руками и продолжала:

– Меня чрезвычайно интересует – жив ли Марсель Сорбон и, если жив, то когда он возвратится сюда? Не было ли у вас разговора с Бофором на этот счет?

Герцогиня кивнула и пояснила:

– Бофор отказывается верить, что Марсель Сорбон жив. Но тем большее разочарование постигнет его, если это так.

– Жестокая и неизбежная война между ними неотвратима, – согласилась маркиза. – И я надеюсь, что победа останется за Марселем Сорбоном. У него ведь есть такая поддержка, которой должен страшиться и сам Бофор. Никто при дворе еще и не подозревает, какие последствия повлечет за собой возвращение Марселя Сорбона, если он жив. Никто и не предполагает, каким могуществом он будет обладать, когда появится здесь. – И, помолчав, уверенно добавила: – Если существует в мире человек, которого Бофору следует опасаться и которому суждено свергнуть дерзкого герцога с высоты его величия, – это Марсель Сорбон.

Герцогиня кивнула, соглашаясь, и поднялась.

– Будем надеяться, госпожа маркиза, что мы скоро увидим его при дворе. Это будет настоящим праздником для нас и несчастьем кое для кого.

Маркиза хлопнула в ладоши и рассмеялась:

– Да, эта надежда окрыляет меня, и нетерпение мое растет час от часу. Но, дорогая, вы уже хотите покинуть меня?

Герцогиня с сожалением проговорила:

– Мне предстоит довольно дальний путь, госпожа маркиза. И когда вы уже будете нежиться в своей пуховой постели, я все еще буду находиться в дороге.

Она поклонилась и, сделав реверанс, ушла.

У главного подъезда ее ожидала карета, запряженная четверкой горячих коней. Селестина сбежала по мраморным ступеням главной лестницы, обитой красным сукном. Лакей, низко поклонившись, распахнул золоченую дверцу кареты. Герцогиня опустилась на упругие подушки обитого бархатом сиденья и откинулась на спинку. Горячие кони рванулись с места в карьер.

Эта женщина, возбуждавшая зависть многих, чья любая прихоть мгновенно исполнялась, женщина, владевшая огромными средствами, она, которой выказывал свое расположение и уважение сам король, чья красота увековечена кистью великого Рубенса, – она в эту минуту и не подозревала, что от смерти ее отделяют считанные мгновения. И скоро для нее наступит та темная, непроглядная ночь, которая ожидает всех. Она не подозревала и не могла подозревать, что перед ней уже бесшумно распахиваются врата вечности, что смерть уже раскрыла ей свои костлявые объятия и вечная тьма готова поглотить ее. Да, для нее скоро наступит та неотвратимая ночь, избегнуть которой не может никто, которая равняет всех, не брезгуя ни богачом, ни нищим, принимая всех в свои объятия. Ночь, для которой нет ни сословий, ни званий и которая наводит ужас на благоденствующих, а страждущим и удрученным несет надежду на освобождение и избавление от всех горестей и печалей.

Герцогиня лежала, откинувшись на подушки. Лакей стоял на запятках. Далеко разносился дробный цокот копыт. Карета стремительно неслась по Парижской дороге.

Перевалило за полночь. Герцогиня вдруг ощутила подступивший к сердцу холод. Ее охватил непреодолимый ужас. Едва шевеля губами, она шептала, словно лошади могли ее услышать: «Скорей… Скорей…» Страх временами отступал, но странное и беспричинное беспокойство не уходило. Дыхание ее стало прерывистым, стесненным. Селестина чувствовала приближение чего‑то страшного и непоправимого.

Но вот наконец колеса кареты застучали по неровным булыжникам мощеных улиц Парижа. Однако, поняв это, герцогиня не ощутила облегчения. Ей становилось все хуже и хуже. Она почти не могла даже стонать, когда карета остановилась наконец у подъезда ее дворца.

Соскочивший с запяток лакей живо отворил дверцу кареты и в страхе отшатнулся.

Герцогиня лежала на подушках сиденья, запрокинув голову и хрипло дыша. Лицо ее залила смертельная бледность, и только легкий слабый стон, прорывавшийся сквозь хриплое дыхание, говорил, что она еще борется за угасающую жизнь.

Лакей в панике бросился во дворец, громко зовя камеристку герцогини и горничных.

Перепуганные женщины бросились к экипажу и тут же разразились отчаянными воплями. Они, помогая друг другу или, лучше сказать, мешая, вынесли Селестину де Рубимон, которая всего несколько часов назад была цветущей и жизнерадостной, а сейчас не подавала признаков жизни, и отнесли ее в роскошную спальню, уложив госпожу на ее ложе.

Расстроенная и охваченная отчаянием прислуга разбежалась по городу в поисках лекарей.

Между тем пробило три часа ночи. Весь Париж был давно погружен в глубокий сон, так что лакеям не скоро удалось разыскать и привести к умирающей герцогине двух докторов.

Увы, они явились слишком поздно!

Камеристка, в отчаянии ломая руки, стояла на коленях у изголовья кровати под богатым балдахином, на которой лежала умирающая. Неверный свет множества восковых свечей отбрасывал по комнате ломаные колеблющиеся тени.

Доктора, опустив руки, молча стояли по обеим сторонам кровати – их искусство было бессильно помочь женщине, еще судорожно цеплявшейся за жизнь.

Утром, когда первые лучи занимавшегося дня пробились из‑за тяжелых расшитых штор, они осветили на белых атласных подушках бездыханное тело. Селестина де Рубимон отошла в мир иной.

Когда в Версаль дошло известие, что с герцогиней что‑то случилось, король и маркиза тотчас послали к ней своих придворных медиков. Но по прибытии во дворец герцогини им не оставалось ничего, кроме как объявить, что Селестина де Рубимон неожиданно скончалась, по всей вероятности, от приступа сильных колик.

Никому при дворе не пришло и не могло прийти в голову, что герцогиня Селестина умерла вместо маркизы Помпадур, отведав предназначенные той отравленные фрукты.

Гордая, богатая, утопавшая в неге и блаженстве герцогиня, бывшая танцовщица, достигшая величия и высочайшего положения, она лежала теперь, холодная и окоченевшая, на шитых золотом и жемчугом подушках. Та, которую маркиза де Помпадур называла «друг мой» и с которой сам король обходился так милостиво, – она теперь навеки закрыла прекрасные глаза. Ее сомкнутые бледные губы стали холодными как лед. Эта пылкая женщина, которая так горячо полюбила Марселя и которая держала в своем дворце Рубимон бедную Адриенну, лежала теперь неподвижно, с печатью смерти на гордом челе.

IV. ТАИНСТВЕННОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

Адриенну страшно огорчило известие о смерти Виктора, которое получила Роза–Клодина, но она решительно отказалась верить, что погиб и ее Марсель, повторяя в ответ на все слова пажа Леона, сопровождавшего бедную невесту мушкетера:

– Не верю, что он умер. Верю, что он жив.

Когда лодка, на которой приехали и уезжали Леон и Роза–Клодина, скрылась с глаз и Адриенна осталась одна на пустынном берегу, на нее нахлынули тревожные мысли, а душу сжали пугающие сомнения.

Где же сейчас Марсель? Ни одной весточки не приходило к ней от него. Шли недели и месяцы, а она до сих пор не получила ничего, что поддержало бы ее надежду – Марсель жив.

Ее печальный взгляд скользил по потемневшей воде. Уже наступили холодные, мрачные, почти зимние сумерки. Она была одинока и покинута. Прежде она делила с Марселем все превратности борьбы с преследовавшими его ударами неласковой судьбы. И это было легче, чем томиться одной в унылой неизвестности.

Виктор Делаборд умер. Погиб верный товарищ Марселя, судьба которого покрыта мраком. И все‑таки Адриенна верила, что Марсель избежал гибели. Внутренний голос повторял ей: «Не унывай! Он жив! Он вернется!» Но тоскливые сомнения вновь охватывали ее, страшные опасения за судьбу Марселя сжимали ей сердце. Отчаяние, с которым она не в силах была бороться, овладевало ее сердцем все чаще.

Роза получила неоспоримые свидетельства, что ее возлюбленный навсегда отнят у нее, и эта страшная правда совершенно изменила ее. Она приняла непоколебимое решение отомстить тому, кого считала виновным в смерти мушкетера, тому, кто преследовал Виктора и Марселя с неумолимой злобной ненавистью.

Не должна ли и она, Адриенна, движимая чувством долга, принять участие в этом справедливом мщении? Не должна ли она присоединиться к Розе? Эти тягостные мысли уходили и снова возвращались. У Адриенны начала болеть голова, застучало в висках.

И тут из распахнутой двери небольшой хижины ее позвал озабоченный женский голос. Адриенна поднялась с валуна, на котором сидела у самой воды, и заторопилась к домику, где ее ждала на пороге старая тетушка.

– Все ожидаешь жениха, дитя мое? – проговорила старушка, когда Адриенна приблизилась. – Дай‑то бог, чтобы твое ожидание не оказалось напрасным.

– Ты думаешь, он не вернется? – печально спросила Адриенна. – А может, даже думаешь, что его уже нет в живых?

Старушка грустно покачала головой.

– Он, наверное, забыл тебя, дитя мое. Вспомни, что он – родной сын знатной дамы, которая была сестрой могущественного герцога. Кто знает, может быть, он уже достиг высоких почестей и богатства, и…

Адриенна перебила старушку:

– И ты думаешь, что если это случилось, он может забыть обо мне? Да?

Старушка робко пояснила:

– Просто я хочу тебя подготовить к этой мысли. Чтобы ты не роптала на Бога, если твой жених все‑таки не возвратится…

Адриенна решительно возразила:

– Напрасно, тетушка. Если Марсель жив, он ни за что меня не оставит!

Но старушка стояла на своем:

– Ты ведь только дочь управляющего герцогским домом, дитя мое. Твой отец – поручик Вильмон, старый заслуженный офицер. Это так. Но он был всего лишь служащим во дворце герцога. А твой жених – родной сын прекрасной Серафи. И хотя он незаконнорожденный, он вполне может достигнуть высоких почестей и положения, недоступного простолюдину. А ты так и останешься дочерью бедного Вильмона.

Адриенна упрямо нахмурилась и, бросив на старушку взгляд исподлобья, горячо проговорила:

– В верности Марселя я никогда и ни в коем случае сомневаться не буду, милая тетушка. Марсель поклялся мне в своей любви. И я ему верю. И даже если случится так, как ты говоришь, и он достигнет высокого положения, все равно он меня ни за что не оставит!

«Как она уверена, бедная девушка», – подумала тетушка, покачивая седой головой.

– И даже будь он сыном самого короля – он меня не бросит! – громко продолжала Адриенна, блестя глазами. – И даже получив все мыслимые и немыслимые почести и богатства, он все равно останется моим!

Старая тетушка слушала, невольно любуясь разгорячившейся девушкой.

Но Адриенна вдруг сникла и еле слышно пробормотала:

– Герцог… Герцог не перестанет строить козни – он ведь поклялся погубить моего Марселя во что бы то ни стало. Он страшный человек, сживший со света собственную сестру – несчастную матушку Марселя – Серафи!

Старушка неожиданно проговорила:

– Но ведь герцог и сам может внезапно умереть.

Адриенна удивленно посмотрела на нее и оживилась.

– Может быть, тогда и наступили бы лучшие времена для моего Марселя. Но пока это случится, герцог совершит много страшного. Боже мой, сколько выстрадала бедная госпожа де Каванак!

Старушка подхватила:

– И даже в гробу она не нашла успокоения! Не ты ли мне говорила, что тело ее исчезло? Герцог распустил слух, что тело матери похитил ее сын…

Адриенна перебила:

– Это неправда, тетушка!

Старушка всплеснула руками:

– Святая Женевьева! Так куда же подевалось тело, дитя мое?

– Ни Марсель, ни его погибший друг мушкетер просто не могли спрятать тело так, чтобы его не нашли, – уверенно пояснила Адриенна.

– Ты сказала – погибший мушкетер? – воскликнула старушка. – Виктор погиб? Помилуй, боже!

Адриенна печально кивнула и тихо проговорила:

– Сюда приезжали паж Леон и невеста Виктора. Они мне и сообщили эту горестную весть. Да, он умер…

Тетушка горестно проговорила:

– Да спасет нас Небо – тебя и меня! Значит, и твоего жениха нет в живых.

– Тетушка, не лишай меня последней надежды! – попросила Адриенна, сжав зубы, чтобы не разрыдаться.

– Они ведь крепко держались друг друга, – продолжала старушка. – И неужели ты думаешь, что, когда погибал мушкетер, его друг равнодушно смотрел на это? Нет, дитя мое, нет! Оставь напрасную надежду увидеть своего Марселя.

Адриенна, сдерживая слезы, сдавленным голосом спросила:

– Но тогда почему в известии о гибели Виктора нет ни слова о Марселе?

Старушка задумалась и наконец предположила:

– Может быть, паж Леон не хотел сразу открыть тебе всю правду, чтобы постепенно подготовить тебя, бедное дитя. Он ведь знает, как ты привязана к бедному Марселю. И, может быть, уже завтра или послезавтра Леон снова приедет, чтобы сообщить тебе печальную весть, что и твой жених погиб, разделив смертное ложе со своим другом Виктором.

Адриенна вскрикнула:

– Я этого не переживу, тетушка!

Старушка тяжело вздохнула. Она всем сердцем сочувствовала горю бедной девушки, но ничем не могла ей помочь в постигшем ее несчастье…

Следующие несколько дней Адриенна провела в лихорадочном ожидании. Адриенна очень ждала Леона, одновременно страшась новой встречи, которая могла бы убить ее надежду. Однако Леон так и не появился.

Как‑то под вечер у Адриенны собралось несколько соседских девушек, живших неподалеку. Они жалели Адриенну, проводившую целые дни в одиночестве, и договорились навестить ее, чтобы как‑то развлечь. Тетушки не было дома.

Они сидели в тесной комнате, где стало темнеть, но свечей пока не зажигали. Девушки оживленно болтали о чем придется, но вдруг что‑то их насторожило, и они боязливо прижались друг к другу, напряженно вглядываясь в темное окно, – снаружи явно кто‑то притаился.

Адриенна оказалась смелее других и решила выйти, чтобы посмотреть, – в самом ли деле кто‑то прячется у хижины или им просто показалось.

Но едва она приблизилась к двери, в то же мгновение снаружи раздался стук. Девушки взвизгнули от страха и, подскочив со своих мест, уставились расширившимися от испуга глазами на дверь.

Стук повторился. В первое мгновение Адриенна растерялась, не зная, на что решиться и что предположить. Ее тетушка, возвращаясь домой, никогда не стучалась. Так кто же это мог быть? Кому и что здесь понадобилось?

Дверь была не заперта, и когда Адриенна наконец решилась распахнуть ее, дверь вдруг отворилась сама. Незнакомец высокого роста, закутанный в длинный черный плащ, в черной маске, скрывавшей половину лица, и широкополой шляпе шагнул через порог.

Это внезапное появление потрясло всех. Девушки, взвизгивая от страха, столпились в дальнем углу. Но Адриенна не сдвинулась с места, словно не испытывала ни малейшего страха. Однако страшное предчувствие вдруг охватило ее – неужели сейчас она узнает о Марселе что‑то ужасное? И этот странный, тщательно замаскированный незнакомец – не черный ли вестник, принесший страшную новость?

Но Адриенна, несмотря на молодость, обладала завидным мужеством и выдержкой – пережитые страдания и тревоги закалили ее. Другие девушки по–прежнему не могли совладать со своим страхом и, дрожа, прижимались друг к другу.

Адриенна стояла совершенно спокойно, пристально глядя на таинственного незнакомца. А тот, сделав еще шаг, остановился и, вынув из складок плаща бумагу, протянул Адриенне.

– От Марселя! Письмо от Марселя! – воскликнула девушка, чуть ли не выхватив протянутую ей бумагу.

Незнакомец молча поклонился.

– От моего Марселя! Он жив! О, Боже, какое счастье! – восторженно повторяла Адриенна, прижимая письмо к сердцу.

Человек в маске, казалось, хотел приблизиться к девушке, но, постояв в раздумье, повернулся и направился к выходу.

– Примите мою благодарность, кто бы вы ни были! – громко сказала вслед ему Адриенна, едва сдерживая радостные слезы. – Вы вернули мне спокойствие и надежду. Благослови вас Бог!

Незнакомец обернулся, еще раз молча поклонился и вышел, закрыв за собой дверь.

Девушки приободрились и оживленно защебетали. Адриенна же, подняв глаза к небу, осыпала письмо горячими поцелуями.

Девушки окружили ее, засыпав вопросами:

– Кто это был?

– Ты узнала его?

– Что за письмо он принес?

Потом одна из них, передернув плечами, проговорила:

– Какой он страшный! Я бы, наверное, умерла, если бы встретила его на улице. На нем была черная маска или мне показалось? Зачем ему маска? Может быть, он злодей, который прячет лицо, чтобы его не узнали?

Адриенна наконец встрепенулась и ответила:

– Нет, это не злодей. Такой человек не может быть злодеем. Он принес мне письмо от моего Марселя!

– От твоего Марселя? Ах, какая у тебя сегодня радость! Как славно иметь такого жениха! – наперебой защебетали девушки. – Но почему ты не прочитаешь, что он тебе пишет? Читай вслух, мы тоже хотим послушать, Адриенна!

Адриенна достала из стенного шкафчика толстую свечу, зажгла ее и, распечатав письмо, медленно и раздельно прочитала:

«Дорогая моя Адриенна! Пусть эти строки послужат тебе доказательством того, что я жив и, помня о тебе, сохраняю в своем сердце верную и преданную привязанность. Не унывай и не огорчайся, что, может быть, не скоро удастся нам увидеться. Ожидай терпеливо. Я обязательно приеду!»

– Ах, этот человек тебя очень любит! – дружно решили девушки, когда Адриенна умолкла, перечитывая письмо уже про себя. – Тебе можно только позавидовать, Адриенна.

Через некоторое время, когда совсем стемнело, девушки, попрощавшись, разошлись по домам. И тут наконец появилась старая тетушка, отсутствовавшая довольно долго по каким‑то своим делам. Она сразу заметила перемену в Адриенне, но не успела ничего спросить, как та радостно вскричала:

– Он жив, милая, добрая тетушка, мой Марсель жив! Он вернется ко мне! Я снова его увижу! Вот его письмо.

Старушка перекрестилась и обрадованно проговорила:

– Слава Святой Деве за это радостное известие! – И, снова перекрестившись, добавила: – И дай Бог, чтобы он возвратился поскорей!

А Адриенна подхватила:

– О, тетушка, теперь я снова надеюсь на лучшее, теперь я терпеливо перенесу все, что мне суждено перенести, лишь бы он вернулся живым и невредимым!

V. ИНОЗЕМНЫЙ НАБОБ

Король ясно выразил желание увидеть при дворе несметно богатого и таинственного чужестранца, который называл себя маркизом Спартиненто. А это означало, что и любопытство придворных скоро будет удовлетворено.

Смерть герцогини де Рубимон прошла почти незамеченной среди новых впечатлений, слухов и предположений, возбужденных рассказами, а вернее россказнями и небылицами о жизни и поступках чужестранца. И через несколько дней никто уже не вспоминал о герцогине – все были заняты маркизом.

Кавалер Бенутти явился к маршалу Ришелье и обстоятельно переговорил с ним о времени и порядке предстоящей аудиенции для маркиза.

На следующий вечер был назначен приём в Малом Трианонском дворце. Там должен был собраться только узкий, интимный кружок наиболее близких к королю особ.

Маркиза де Помпадур вела себя довольно таинственно, пока наконец не собралось все общество и не прибыл сам король.

– Я приготовила вам сегодня, ваше величество, особенный сюрприз, – обратилась она к королю с улыбкой. – Но не только вам, но и всем присутствующим. Надеюсь, мой сюрприз покажется интересным.

– О, маркиза, – не выдержала госпожа д'Эстрад, – вы всегда умеете разжечь любопытство. Вот и сейчас я просто сгораю от нетерпения!

– Что ж, послушаем, – сказал король. – Что за сюрприз?

– Сейчас синьор Бенутти расскажет нам, что случилось вчера в Париже, – пояснила маркиза и кивнула неаполитанскому послу: – Прошу вас, синьор.

Все взгляды с интересом обратились на неаполитанца. Он встал со своего места, любезно улыбаясь, и начал:

– Это страшное и таинственное происшествие… К сожалению, я сам его не в состоянии объяснить. Я просто расскажу о том, что случилось… – Все затаили дыхание, а посол продолжал: – Вчера вечером я был у господина маркиза Спартиненто, о богатстве и роскоши которого сплетничают во всех парижских салонах. Маркиз оказался весьма любезным собеседником. Заметно, что он весьма опытен и объездил чуть ли не весь свет.

Герцог де Бофор, сидевший между королем и маршалом Ришелье, почему‑то насторожился и стал слушать внимательнее.

Впрочем, не менее внимательно ловили каждое слово посла и маршал д'Эстре, герцог Шуазель, граф д'Аржансон и камергер де Турильон. Дамы тоже следили за рассказом посла со все возраставшим интересом. Тот продолжал:

– Маркиз Спартиненто пригласил меня на прогулку верхом, и мы поехали в Венсенн. Маркиз гарцевал на арабской лошади редкой красоты и, когда я выразил свое восхищение, сообщил мне, что он привез с собой в Париж шестерку коней этой благороднейшей породы, чтобы в знак глубочайшего почтения подарить их его величеству королю, если ему будет оказана милость принять этот подарок. Когда уже начало темнеть, мы возвращались из Венсенна. И, уже приближаясь к Бастилии, вдруг увидели страшное видение. Я заметил его первым. На краю крепостного рва стояла женщина в длинном белом платье с лицом, скрытым черной вуалью. Вдруг она покачнулась, словно у нее закружилась голова, и через мгновение рухнула на землю. В эту секунду маркиз тоже заметил падающую незнакомку и, вскрикнув: «Привидение Бастилии!» – натянул повод, чтобы остановить скачущую во весь опор лошадь. Я последовал его примеру. Но когда нам наконец удалось повернуть, чтобы убедиться, что глаза нас не обманули, таинственная особа исчезла самым загадочным образом. Хотя деваться ей было некуда, и оба мы ясно успели увидеть, что она просто упала на землю.

Первым нарушил воцарившееся молчание герцог де Бофор. Он с нескрываемым недоумением и даже подозрением спросил:

– Как могло случиться, что этому неизвестно откуда взявшемуся набобу знакомо явление, которое называют «привидением Бастилии»?

– В самом деле, откуда он мог это знать? – разделил сомнение Бофора маршал Ришелье.

Кавалер Бенутти пожал плечами:

– На это я, конечно, ничего не могу ответить. Проще всего об этом спросить самого маркиза при удобном случае, который, надеюсь, скоро представится.

И в эту минуту из‑за плотно зашторенных окон донесся шум. Он быстро приближался. Послышались громкие возгласы и гул голосов.

Разговор в салоне невольно смолк. Всех охватило странное предчувствие, на многих лицах отразился явный испуг.

Маркиза Помпадур поднялась со своего места. Маршал Ришелье и камергер де Турильон бросились к дверям. Король прислушивался к приближающемуся шуму, потом подошел к окну и, отодвинув штору, распахнул его.

Теперь совершенно ясно были слышны крики, в которых звучало отчаяние, и бешеный топот копыт.

– Это дофин… – прошептала маркиза.

Услышал ли король ее слова или внезапная мысль поразила его, но он мгновенно обернулся и, обведя взглядом молчащих придворных, проговорил:

– Дофин намеревался приехать сюда сегодня вечером, чтобы увидеть иностранного маркиза. Но уже довольно поздно. Почему же его до сих пор нет?

Дамы вздрогнули под взглядом короля. А мужчины просто растерялись, не зная, ни что ответить, ни что предпринять, чтобы рассеять охватившую всех тревогу.

Король не выдержал и крикнул:

– Пошлите кого‑нибудь – пусть узнают, что происходит!

Шуазель и д'Аржансон бросились выполнять повеление короля. В салоне воцарилось напряженное молчание, изредка прерываемое боязливыми вздохами дам.

И тут снова послышались крики. Но теперь в них звучало не отчаяние, а радость. Затем в нестройном шуме прорезался знакомый голос:

– Вы – мой спаситель!

Король встрепенулся и вскричал:

– Это дофин!

– Благодарение богу… – прошептала маркиза.

Но пока никто не мог понять, что все‑таки случилось.

Послышались приближающиеся шаги. Пажи распахнули створки дверей. Дофин Людовик, единственный сын короля, шагнул в салон, любезно поддерживая под локоть какого‑то незнакомца. Следом за ними вошли Шуазель, Ришелье, д'Аржансон и камергер. И последним появился негр – совершенно голый, если не считать набедренной повязки. Войдя, он опустился у двери на колени и скрестил на груди мускулистые руки.

Незнакомец, которого дофин под руку подвел к королю, был одет в дорогой камзол лилового бархата. С плеч его ниспадал белый широкий плащ бедуина. Шляпу он держал в руке слегка на отлете. Это был красивый статный мужчина, почти геркулесовского роста и сложения. Мужественное, загорелое лицо обрамляла аккуратно подстриженная борода. Длинные волосы прядями ниспадали на плечи. И сам он всем своим обликом и манерой держаться походил на рыцаря давно минувших средних веков.

Взгляды присутствующих следили за каждым движением незнакомца, который, стоя рядом с дофином, низко поклонился королю. А дофин, подняв руку, торжественно провозгласил:

– Ваше величество, это мой спаситель маркиз Спартиненто!

Всеобщее удивление возросло до крайних пределов. Так вот он каков, этот чужеземный набоб, о котором столько говорят. И поистине, он достоин тех необычайных слухов и рассказов, что ходят о нем. Дамы восторженно зашушукались, – в самом деле, при дворе давно не появлялся столь интересный и привлекательный гость. А случайность, повлекшая за собой столь непривычное представление королю, еще больше возвысила этого странного маркиза в глазах изумленных придворных.

Дофин продолжал:

– Ваше величество, прошу позволения представить вам господина маркиза Спартиненто.

– Это несколько неожиданно, – промолвил король, – но я не сомневаюсь, что внимание, которое выпало на долю маркиза, вполне им заслужено.

– Позвольте мне рассказать, ваше величество, что произошло в садах, – громко проговорил дофин, обращаясь к королю так, чтобы было слышно всем. – Не окажись там в нужную минуту господина маркиза, меня бы сюда принесли, скорее всего, бездыханным.

Придворные заволновались. По салону пробежал легкий ропот – что же там случилось?

Дамы приготовились слушать, затаив дыхание, но взгляды их неотрывно следили за гостем, которого дофин назвал своим спасителем. Его статная осанка, прекрасное, почти юное и вместе с тем мужественное лицо много повидавшего человека приковывало их внимание. Им уже не казалось странным и удивительным, что у столь молодого человека такое исполненное приключений и тайн прошлое, и само его появление в Париже не могло быть иным.

Король продолжал разглядывать гостя с расположением и нескрываемым любопытством. Дофин приступил к обещанному рассказу:

– По моему приказу в легкую карету запрягли двух недавно приобретенных английских рысаков, которые должны были быстро домчать меня сюда. Правда, мой адъютант предостерегал, что эти лошади недостаточно объезжены и очень норовисты, и настаивал на другой упряжке. Но я не послушался доброго совета и приказал ехать. Поначалу все вроде было в порядке, карета катила легко и быстро. Правда, я почти сразу заметил, что кучер с трудом удерживает вожжи, управляя лошадьми, но не придал этому значения. Но едва экипаж свернул на главную дорогу в Трианон, как вдруг наперерез метнулась испуганная лань. Она исчезла, но в ту же секунду лошади рванулись так, что кучер слетел с козел, выпустив вожжи. И почувствовав неожиданную свободу, никем не управляемые рысаки бешено понеслись по аллее.

– Какой ужас! – пробормотала маркиза Помпадур.

Дофин, сдерживая волнение, продолжал:

– Карету так мотало и подбрасывало, что запятки отломились, и стоящий на них лакей свалился вместе с ними, едва успев завопить от страха. И я остался один в бешено летящем неуправляемом экипаже. И признаться, мысль о гибели не казалась мне невероятной – отвратить ее у меня не было никакой возможности. Достаточно было экипажу зацепиться на полном ходу за одно из придорожных деревьев, как все было бы для меня кончено…

И тут заговорил гость. Звучный голос был хорошо слышен всем:

– Счастливый случай привел меня в аллею Трианона. Я не узнал в полумраке принца, но мгновенно увидел, какая страшная опасность грозит человеку сидящему в экипаже, который несли взбесившиеся лошади. Оказавшиеся неподалеку стражники вместе с сопровождавшими меня лакеями поспешили на помощь, пытаясь остановить экипаж, но лошади только больше разъярялись, несясь сломя голову. И, разметав пытавшихся остановить их людей, повернули в аллею Аполлона. Обезумевшие лошади мчались, не разбирая дороги, по узкой аллее. Еще несколько мгновений, и экипаж разнесет вдребезги от удара о дерево. Я окликнул моего черного слугу, и мы, выскочив на аллею прямо перед несущимся на нас экипажем, встретили обезумевших лошадей ударами шпаг, оказавшимися, к счастью, настолько удачными, что лошади рухнули на всем скаку замертво… Погибли прекрасные животные, но жизнь его королевского высочества была спасена.

Король растроганно проговорил:

– Вы возвратили мне принца, господин маркиз. Благодарю вас за столь мужественный и самоотверженный поступок. Право, вы не могли более эффектным образом заявить о себе и представиться нам.

Король благосклонным, но величественным жестом протянул маркизу руку. Чужестранец, на камзоле которого сверкали крупные бриллианты, преклонил одно колено, и ему было позволено поцеловать руку короля, что считалось редкой милостью.

Король усмехнулся, словно что‑то вспомнив, и распорядился:

– Выдать из моей шкатулки подарок черному слуге господина маркиза.

Негр по–прежнему стоял у входа, словно коленопреклоненная статуя из черного мрамора. А его хозяин тем временем выпрямился, и дофин порывисто обнял своего спасителя.

Все это – и чудесное спасение едва не погибшего принца, и неожиданное появление загадочного иностранца, оказавшегося очень любезным молодым человеком – развеяло атмосферу томительного ожидания, воцарившуюся в салоне несколько минут назад. Дамы оживленно защебетали, обмениваясь впечатлениями.

Все расселись на заботливо пододвинутых слугами стульях. Дофин сел рядом с королем и пригласил маркиза устроиться вблизи.

Совершенно случайно взгляд маркиза Спартиненто встретился с глазами герцога Бофора. Это длилось всего мгновение, но оба невольно вздрогнули, словно между ними проскочил сильный электрический разряд. Что случилось? Какие чувства вдруг испытал герцог? Но маркиз, похоже, ничего не заметил или не придал значения мрачно вспыхнувшему взгляду незнакомого ему Бофора.

Король снова заговорил. С почти нескрываемым интересом он спросил:

– Вы, надо полагать, приехали к нам из прекрасной Италии, господин маркиз?

– Я долго путешествовал, ваше величество, и объездил немало стран, – ответил маркиз и, помолчав, добавил: – Это очень интересно, хотя и сопряжено с немалыми опасностями и всевозможными треволнениями.

Король любезно кивнул и поинтересовался:

– Но теперь вы намерены поселиться во Франции?

Маркиз ответил не задумываясь:

– Если вы, ваше величество, будете так милостивы и позволите, то я действительно намерен оставаться в Париже достаточно долго. Во всяком случае, пока не достигну своей главной цели. Я хочу обличить негодяя и преступника, которому до сих пор удавалось избежать возмездия. Да, это главнейшая цель и задача, которую я должен исполнить во что бы то ни стало.

– Это звучит весьма таинственно, господин маркиз, – проговорил король и заметил с некоторой назидательностью: – Однако наказание виновных следует предоставить правительству.

Маркиз покачал головой и вежливо, но твердо пояснил:

– Этот путь, ваше величество, невозможен. К сожалению, я не в силах объяснить сейчас все особенности и подробности… Скажу лишь, что речь идет о долге, который передан мне другими лицами. И для исполнения этого долга я, не задумываясь, употреблю и все свои силы, и все состояние. Борьба предстоит нелегкая, она уже стоила многих жертв, но рано или поздно будет доведена до конца. И виновный не избегнет справедливого наказания. Сегодня он еще даже не подозревает, что над его головой поднимается меч возмездия.

Герцог Бофор не особенно прислушивался к разговору, он пристально разглядывал странного чужеземца. Черты его лица временами казались ему смутно знакомыми. Он явно кого‑то напоминал, но кого – герцог никак не мог сообразить, как ни ломал голову и ни напрягал память. Сходство было – но с кем?

Дофин, которого отвлекла каким‑то вопросом госпожа Л'Опиталь, не расслышал того, что говорил королю маркиз, и, обернувшись, напомнил маркизу, что тот собирался поделиться своими впечатлениями от далеких путешествий. Маркиз не стал противиться и, мгновение поразмыслив, начал:

– В Аравии я познакомился с шейхом, у которого были огромные табуны прекрасных лошадей. Но он особенно гордился шестеркой коней, которых сам вырастил и объездил. И это действительно были необычайные животные, и меня не удивляло, что он их любит без памяти. Так случилось, что мне пришлось оказать шейху незначительную услугу, но он был так растроган и благодарен, что решил подарить этих удивительных коней мне. Я попробовал отказаться, не желая лишать благородного хозяина его сокровища, но в конце концов вынужден был согласиться, чтобы не нанести своим отказом смертельную обиду.

– А что это была за услуга, господин маркиз? – поинтересовался дофин. – Мне кажется, она не могла быть столь незначительной, как вы говорите, иначе вряд ли шейх вздумал бы вознаграждать вас столь щедро.

Маркиз кивнул и спросил короля:

– Могу ли я, ваше величество, рассказать об одном маленьком приключении?

– Разумеется, – ответил король. – Не сомневаюсь, что мы услышим нечто интересное.

Легко поклонившись, маркиз начал:

– Шейху постоянно угрожал и всеми способами преследовал его родственник, точнее говоря – родной дядя. Могущественный и высокопоставленный, обладавший несметными богатствами, он питал к шейху настолько злобную ненависть, что даже принес ей в жертву собственную сестру – мать шейха.

– Как? – вдруг вскричала маркиза, которая внимательно прислушивалась к рассказу. – Брат убил родную сестру?

– Этому нелегко поверить, – ответил маркиз. – Но тем не менее это так.

Графиня Мируар, сидевшая рядом с маркизой, поджала губы и проговорила:

– Подобное, конечно, может случаться у этих полудиких народов. Но у нас, благодарение богу, подобные вещи невозможны.

– Как знать… – возразил маркиз. – Мы причисляем себя к высокоцивилизованным народам, однако и у нас случается такое, на что бы не решился даже самый злобный дикарь.

Король нетерпеливо проговорил:

– Продолжайте ваш рассказ, господин маркиз.

Гость вернулся к своему повествованию:

– Вся вина сестры была в том, что она дала жизнь своему сыну, будущему шейху. Этого брат не мог ей простить. И погубив сестру, всю свою злобу обратил на племянника. На каждом шагу шейха подстерегали самые страшные и неожиданные опасности. Жизнь его постоянно находилась под смертельной угрозой. И наконец разнесся слух, что он убит. Но шейху удалось спастись и, переждав опасность в тайном укрытии, снова возвратиться. Тогда его дядя, окончательно обезумев от ненависти и злобы, решил лично с верными ему головорезами пробраться во дворец и убить племянника. Совершенно случайно мне открылись эти планы. Я успел предостеречь шейха. Затем приказал моим людям захватить этого самого дядю врасплох и отправить на корабле прочь от тех мест, высадив на отдаленном пустынном берегу.

– И это вы называете незначительной услугой, маркиз? – усмехнулся дофин. – Ведь вы спасли шейху жизнь.

– Это было не так уж трудно, – ответил маркиз и продолжал: – Шестерку чистокровных арабских скакунов я привез во Францию, ваше величество. И уверяю вас, что они достойны быть впряженными в карету великого монарха. Осмелюсь ли я приказать отправить этих лошадей в конюшни моего короля?

– Это будет редкий и поистине драгоценный подарок, – признал король. – Я принимаю его, господин маркиз. Но только при условии, что буду вас часто видеть здесь, при моем дворе. Ваши приключения и рассказы о них меня весьма интересуют.

Маркиз вежливо пообещал исполнить волю короля.

Когда поздно ночью общество начало расходиться из Трианона, маркиз, простившись с королем, дофином, маркизой Помпадур и остальными придворными, не преминул попрощаться и с герцогом Бофором:

– Доброй ночи, господин герцог! – негромко и очень любезно проговорил он.

Рыжий Бофор невольно вздрогнул – в это мгновение ему вдруг почудилось, что этот маркиз удивительно похож на умершего незаконнорожденного.

Неохотно кивнув в ответ, герцог застыл в мрачном раздумье.

«За всем этим скрывается тайна, – сказал он себе наконец. – Что за странный чужестранец? Клянусь всеми святыми, я разгадаю это!»

VI. ИЩЕЙКА ГЕРЦОГА

Прошло совсем немного времени, но по всему Парижу успела разнестись весть о чудесном избавлении дофина от ужасной опасности, угрожавшей его жизни. И эта весть только распалила воображение тех, кто не уставал пересказывать все новые и новые новости и небылицы о загадочном чужестранном набобе.

Вдобавок ко всему дофин отправился в гости к своему спасителю во дворец Роган, где пробыл целый день.

Принц любовался драгоценными камнями и разноцветными раковинами, чеканным оружием и расшитыми тончайшими тканями, а также множеством других экзотических вещей, которые вывез маркиз из своих дальних странствий. А щедрый хозяин настоял, чтобы принц принял в подарок особенно приглянувшиеся ему редкости.

Зеваки, толпившиеся у дворца Роган, пришли в невероятный восторг, когда негр вывел на улицу шестерку великолепных лошадей. В толпе, расступавшейся перед гарцующими лошадьми, сразу заговорили о том, что это подарок, который король согласился принять от маркиза.

Знающие люди говорили, что богатый и загадочный иностранец сделал великолепный подарок и маркизе Помпадур – несколько древних редких сосудов, украшенных крупными драгоценными камнями, и ожерелье из точеных шариков, которые издавали изумительный аромат, поскольку были сделаны из древесины, произраставшего в доисторические времена в Африке дерева, давно исчезнувшего с лица земли.

Все эти поступки удивляли и распаляли воображение, увеличивая таинственный ореол, окружавший имя иноземного маркиза.

Говорили, что в его дворце нет ни одной женщины и только негр Гассан допущен прислуживать своему господину. Несколько белых лакеев и кастелян никогда не входили в покои, где жил их хозяин. Негр был единственным доверенным лицом, и сам носил из кухни гостиницы, расположенной неподалеку, кушанья для своего господина.

Герцог Бофор провел в своем парижском дворце несколько часов, тайно совещаясь с новоиспеченным управляющим – изгнанным из окружения короля виконтом де Марильяком.

По окончании долгой и обстоятельной беседы с герцогом Марильяк вызвал своего доверенного слугу Валентина – еще довольно молодого лукавого парня, отлично подходившего по характеру своему господину.

– Валентин, – сказал Марильяк без долгих предисловий, когда слуга предстал перед ним, – у меня для тебя есть тайное поручение. Я хорошо знаю, как ты хитер и ловок, когда захочешь. А ты так же хорошо знаешь, что я не считаю денег, когда дело идет о вознаграждении за услугу, которая для меня весьма важна.

Глаза Валентина хищно блеснули, и он с готовностью ответил:

– Господину виконту стоит только приказать.

Марильяк пристально посмотрел на него и кивнул:

– Хорошо. Слушай. Ты должен стать ищейкой нашего светлейшего герцога. В Париже с некоторого времени поселился иностранец, о котором много говорят, но о котором никто ничего не знает – ни кто он таков, ни откуда он взялся, ни зачем явился сюда.

Валентин оживился.

– Господин виконт говорит об иностранном набобе?

– Который купил дворец Роган и называет себя маркизом Спартиненто, – подтвердил Марильяк. – Так вот нам надо

узнать, что это за новоявленный Крез. Для этого тебе придется каким‑то образом проникнуть во дворец и все разузнать. Правда, говорят, будто этот маркиз не допускает к себе посторонних людей, но есть средство, которое может нарушить любой самый строгий приказ. И оно поможет тебе достигнуть цели, если ты сумеешь им искусно воспользоваться.

Валентин понимающе усмехнулся.

– Господин виконт говорит о золоте. Да, золото открывает любые запоры и заставляет говорить немых. Но, если к нему не добавить еще хитрости, то можно и промахнуться.

– Так употреби и то и другое, – отрезал Марильяк и вынул плотно набитый кошелек из ящика своего бюро. – Подкупи прислугу и постарайся выведать как можно больше. Нет надобности жалеть золото, надо во что бы то ни стало добиться цели.

– Это нелегкая задача, – озабоченно проговорил Валентин, – но постараться надо.

Марильяк протянул ему кошелек, а Валентин продолжил с той же озабоченностью:

– Премного благодарен вам, сударь. Однако достаточно ли будет этих денег – трудно сказать. Я из любопытства пытался уже кое‑что разузнать, но все мои старания до сих пор оказывались напрасными. Теперь придется прибегнуть к тому способу, который я оставил напоследок. Вот тут‑то и пригодятся денежки. И если только возможно проникнуть в эту тайну, я в нее обязательно проникну.

– Тебе не придется жаловаться на мою скупость, Валентин, – проговорил Марильяк. – Так что и сам не скупись. Помни, дело стоит того.

Слуга ударил себя в грудь и уверенно заявил:

– Господин виконт может на меня положиться. Если существует человек, способный разгадать эту тайну, то это именно я. Ищейка, как вам угодно было назвать меня, сударь. Ищейка принимается за работу.

Марильяк благосклонно кивнул и предупредил:

– На это время ты свободен от всех других своих обязанностей. Однако будь осторожен и держи рот на замке. Если кто‑нибудь заметит, что ты действуешь по моему поручению, все рухнет.

Слуга ухмыльнулся с видом превосходства.

– Господин виконт может быть совершенно спокоен. Валентин не дурак.

Марильяк усмехнулся в свою очередь, но тут же, приняв серьезный вид, продолжал:

– Итак, нам надо узнать – кто, собственно, этот заезжий маркиз. Действительно ли его зовут Спартиненто. И откуда у него такие несметные богатства. Затем нам надо точно узнать, где он побывал, с кем у него здесь завязались отношения и не ездит ли он сам или кто‑нибудь из его прислуги на островок Жавель. Все это тебе следует выведать как можно скорее. Не упускай из виду никакой мелочи. Наблюдай внимательно. И при первой возможности старайся донести мне обо всем. Но так, чтобы никто не заметил.

Валентин спрятал кошелек и пообещал немедленно приступить к делу. Он, не мешкая, отправился в свою комнатенку, снял ливрею и облачился в одежду, которую носил в те времена, когда служил сторожем при винном погребе. Растрепав волосы и повязав голову платком, он осторожно выскользнул из дворца. Теперь никто не признал бы в нем слугу знатного господина.

Довольно быстро добравшись до дворца Роган, он огляделся и стал медленно прохаживаться по противоположной стороне улицы, зорко, но незаметно поглядывая в сторону дворца. И вот его долгое ожидание было вознаграждено. В воротах показалась высокая фигура, облаченная в красную куртку и белые шаровары. На голове его красовалась алая феска с голубой кистью. Валентин незаметно оглядел приближавшегося негра. Это был он, доверенный слуга таинственного маркиза.

С виду довольно молодой, он был безукоризненно сложен. Чувствовалось, что он очень силен. Из‑под фески курчавились короткие волосы, похожие на черную овечью шерсть. Опытный взгляд Валентина отмечал все мелочи, но главное, что порадовало его – довольно простое лицо негра. Оно принадлежало человеку, явно склонному к наслаждениям, пусть даже нехитрым. Глаза с огромными белками, которые шныряли по сторонам, широкие скулы, короткий, вдавленный у переносицы нос с широкими чувственными ноздрями, широкий толстогубый рот. Такова была наружность того, на кого Валентин возлагал надежду в порученном деле.

Убедившись, что поблизости никого нет и на всякий случай прислушавшись, не позовет ли его из дворца господин, негр быстро заторопился к берегу Сены и вскоре скрылся среди деревьев, за которыми, как хорошо знал Валентин, находился трактир «Голубая черепаха».

Немного выждав, Валентин последовал тем же путем и, подойдя к трактиру, увидел, что негр сидит за столом под толстым развесистым деревом и размашистыми жестами заказывает себе кружку вина.

Все складывалось удачно.

Валентин, не мешкая, подошел к кабачку, кивнул хозяину и, взяв поданную кружку вина, уселся за тот же стол неподалеку от негра. Сделав глоток, он заговорил с ним:

– Как вам нравится у нас в Париже?

Негр, уже опорожнивший полкружки, явно повеселел и стал разговорчив.

– Хорошо, хорошо! – не без труда выговорил он, забавно коверкая слова.

Валентин спросил:

– Вы ведь, кажется, слуга богатого иностранца, который живет во дворце Роган?

Негр важно ответил:

– Я – Гассан, а мой господин – маркиз.

– Я вас сразу узнал. Ведь здесь, в Париже, негров немного. Вы, наверное, приехали со своим господином из Африки? – продолжал допытываться Валентин.

Гассан закивал головой.

– Да, я жил там. Маркиз меня купил и взял с собой. Он очень добрый господин.

– Этому я верю. Как же такому богатому господину не быть добрым? – заметил Валентин, придвигаясь поближе к своему черному собеседнику. – Вы ведь его доверенный слуга?

– Да, я верный слуга маркиза, – ответил Гассан. – Нас было трое братьев. Один уехал с заморским купцом в Венецию, другой остался дома, а я поехал с маркизом.

Валентин переспросил:

– Значит, маркиз был в Африке?

Гассан кивнул:

– Он приехал туда на корабле.

– На корабле? – не отставал Валентин. – Откуда?

– Из Генуи, – ответил негр. – А потом опять поехал в Геную на корабле. И взял меня с собой. О, маркиз очень богатый, все его золото и сосчитать невозможно!

– А ты всего–навсего бедный слуга, который должен подбирать крохи с господского стола, – сочувственно проговорил Валентин, подозвал хозяина и указал на опустевшую кружку негра. – Налейте ему еще! – приказал он и бросил на стол золотую монету.

Негр очень удивился такой щедрости, но охотно принял поданную ему кружку.

– Вино – это вкусно, – проговорил он и одобрительно заметил: – И у вас тоже много денег.

Хозяин тем временем по жесту Валентина принес еще одну полную кружку. Чокнувшись с негром, они выпили за здоровье друг друга. Черный слуга с каждым новым глотком становился все словоохотливее. Пользуясь этим, Валентин продолжал расспрашивать его.

– Вашего господина всегда называли маркизом? – осторожно поинтересовался он.

– Прежде он назывался капитаном корабля, – ответил Гассан, усердно прикладываясь к кружке.

– Капитан корабля, вот как! – притворно удивился Валентин. – А как его звали?

Гассан призадумался и отрицательно покачал феской:

– Не помню.

Валентин переменил тему:

– А здесь у маркиза есть близкие люди?

Этого вопроса негр не понял и с недоумением уставился на собеседника.

Валентин повернул иначе:

– Я хотел сказать – нет ли здесь таких людей, к которым маркиз ходит в гости? Не ездил ли он, скажем, на тот островок посреди Сены?

Гассан таинственно подмигнул и кивнул.

– Да. Гассан притаился и видел.

– Что же ты видел?

Гассан снова подмигнул.

– Он ездил туда на лодке.

Это сообщение показалось Валентину очень важным и, надеясь вызнать еще что‑нибудь, он осторожно спросил:

– А бывает у него во дворце кто‑нибудь посторонний? Ты не заметил?

Негр отрицательно покачал головой:

– Только синьор Бенутти. Гассан слышал и запомнил это имя. Потом они уехали вдвоем.

«Так, – заметил про себя Валентин. – Это надо запомнить». И задал новый вопрос:

– Значит, вы говорите, что ваш господин несметно богат. А откуда оно у него?

Гассан важно ответил:

– У маркиза очень много больших тюков, набитых золотом. А откуда оно, я не знаю.

У Валентина загорелись глаза.

– А где он держит эти тюки?

– Они очень хорошо припрятаны. Маркиз никого к золоту не подпускает и держит в надежном месте. Только Гассан все видел и знает, – ответил негр и хвастливо добавил: – У Гассана тоже много денег. Он их получил в подарок от белого короля.

– Так–так, – сказал Валентин. – Значит, вам не надо золота вашего господина, если у вас и своего довольно.

Но Гассан энергично возразил:

– Нет–нет! Гассан хотел бы еще больше. Тогда он мог бы каждый день пить вино. Много вина, ха–ха! О, вино! Оно такое вкусное.

– Угощайтесь. – Валентин придвинул негру очередную кружку и, как бы между делом, поинтересовался: – А что же ваш господин делал в Генуе?

– О, мой господин – великий мореплаватель! – восторженно ответил негр. – Он объездил много морей. И в Генуе его ждали слава и почет. Дож был очень милостив к маркизу и принимал его на открытой площади перед всем народом.

Валентин уточнил:

– Значит, ваш господин родом из Генуи?

Негр покачал головой.

– Тогда откуда же он?

– Гассан не знает, – твердо ответил негр. – Гассан много знает. Но это – нет.

– Хорошо, – согласился Валентин. – А из Генуи вы с вашим господином приехали сюда вместе?

– Маркиз сначала поехал вперед, а потом позвал к себе Гассана. Тогда и приехали большие повозки, нагруженные тяжелыми тюками. Но только здесь Гассан увидел, что в тяжелых тюках было золото.

Рассказ негра, пусть отрывистый и не всегда связный, все больше интересовал Валентина.

– Клянусь честью! – воскликнул он. – Меня очень удивляет, как такой знатный и богатый иностранец сумел добраться до Парижа живым?

– Да ведь никто не знал, что в тюках находилось золото, – снисходительно пояснил негр.

– Если бы я увидел сразу столько золота, – задумчиво проговорил Валентин, – уж не знаю, что бы я сделал…

Негр усмехнулся.

– Золото – это хорошо. Много золота еще лучше. И мне иногда хочется, очень хочется. Но мой господин добрый, очень добрый.

– Присматривайте за ним получше, – посоветовал Валентин. – А через несколько дней снова приходите сюда и расскажите мне, что интересного увидите или заметите. А я тогда угощу вас несколькими кружками вина. А если вы расскажете мне что‑нибудь особенно важное, тогда я не пожалею и золота.

Гассан удивился:

– Как, кроме вина, вы мне хотите еще и денег давать?

Валентин решительно подтвердил:

– Я заплачу за ваше вино и дам, кроме того, золотой, если вы мне подробно и точно расскажете, что ваш господин делает и что у него во дворце происходит.

Хотя негр уже изрядно выпил и довольно беспечно болтал со своим случайным собутыльником, тут в его душу внезапно закралось подозрение, хотя он и постарался не подать виду, равнодушно спросив:

– А зачем вам все это знать? Может быть, вас соблазняет золото маркиза, и вы хотите поступить к нему на службу? На это не надейтесь. Мой господин не принимает во дворец неизвестных ему людей.

– Что вы! Мне просто интересно узнать побольше о таком занятном иностранце. Поэтому я и хотел воспользоваться помощью такого знающего человека как вы. Уверяю вас, другой причины для любопытства у меня нет, – горячо ответил Валентин. – Расплатившись за вино, которое выпил сам и которым угощал негра, он небрежно заметил: – Но вам, пожалуй, не стоило бы рассказывать вашему господину о нашем разговоре.

Негр захохотал:

– Не такой уж я дурак!

– Нет, конечно, – согласился Валентин и добавил: – Он ведь мог бы совершенно напрасно заподозрить нас в чем‑то нехорошем. Хотя на самом деле я просто люблю иногда рассказать приятелям что‑нибудь новенькое. А ведь в Париже сейчас только и разговоров, что о вашем маркизе. Так вот мне и хочется знать побольше о нем.

– Хорошо, я приду, – пообещал негр, удовлетворенный объяснением своего нового знакомого. – Вино очень вкусное! – Он прищелкнул языком. – Через несколько дней я приду, если найду вас здесь.

– Договорились! – И Валентин радостно потряс протянутую ему черную руку.

Когда Гассан, или Момбас, как он себя иногда называл, направился по дороге домой, его весьма заметно покачивало.

«От этого парня может быть толк, – удовлетворенно подумал Валентин. – С виду он хитер, но вино быстро развязывает ему язык… Ну, мне тоже пора. Виконт удивится, узнав, сколько важного сумел я выведать сегодня».

Явившись во дворец, Валентин быстро разыскал Марильяка. Лукаво ухмыляющаяся физиономия лакея заставила виконта сразу догадаться, что слуга явился с целым ворохом новостей.

– Ну? И что же ты разузнал?

– Не очень‑то много, – ответил Валентин. – Но весьма интересное. Однако через несколько дней я буду иметь честь доложить господину виконту обо всем, что делает этот иностранец, чем владеет и откуда он взялся.

– Значит, ты не узнал его истинного имени и откуда он приехал? – разочарованно спросил Марильяк.

Но Валентин, загадочно ухмыляясь, проговорил:

– Все это вы, ваша милость, легко узнаете и угадаете, если я вам скажу, что этот пришлый маркиз ездил на островок на Сене.

– Он был на острове Жавель? – воскликнул Марильяк. – А откуда он приехал?

– Из Генуи, господин виконт, – уверенно ответил Валентин.

«Клянусь всеми святыми! – подумал Марильяк. – Что же это такое? Проклятый мушкетер погиб возле Павии. И этот иностранец приезжает из Генуи. Неужели мертвые встают из гробов?»

– Он привез с собой несметные сокровища, – заметил лакей.

Но Марильяк, не обратив внимания, продолжал напряженно размышлять: «Нет, это невозможно! Это не он! Такого быть не может! Ведь Марсель Сорбон утонул – его нет среди живых. А между тем такое сходство! А рассказ о шейхе, который мне передал герцог… Нет, тут надо докопаться до правды».

– Еще несколько дней, господин виконт, и вы все узнаете, – заверил Валентин. – Я все выведаю. Этот негр–выпивоха выложит мне все.

Марильяк по–прежнему терялся в догадках, говоря себе: «Что за удивительная загадка? Но ведь это совершенно невероятно, чтобы Марсель Сорбон оказался жив. Но, может быть, он оставил наследника или мстителя?» И, поглядев на лакея, виконт решительно проговорил:

– Теперь, Валентин, особенно важно во что бы то ни стало узнать, не связан ли сейчас или, может быть, был связан этот странный чужеземец с человеком по имени Марсель Сорбон.

– У маркиза, ваша милость, прежде было иное имя, – ответил Валентин. – Но негр не может припомнить. Впрочем, это неважно. Я все равно разузнаю… Господин виконт может положиться на своего верного слугу. Еще несколько дней – и тайна будет раскрыта! Ищейка напала на след и теперь с него не собьется.

VII. ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОЙ МАСКЕ

В большой аллее версальских садов, тянувшейся мимо королевской беседки и носившей название Девичьей аллеи, король устроил смотр великолепным арабским лошадям, подаренным ему маркизом Спартиненто. Короля сопровождали дофин, герцог де Бофор и несколько придворных.

Лошади королю очень понравились, дофин был от них в неописуемом восторге, и только один герцог не нашел для них ни слова похвалы.

В последние несколько дней герцог очень изменился – это заметили многие. Он сделался еще молчаливее и упрямее прежнего и раздражался по малейшему поводу, а то и вовсе без причины.

– Поистине королевский подарок! – восторженно повторял дофин. – Никогда в жизни мне не приходилось видеть такой великолепной шестерки.

– Должен признаться, что у меня подобных лошадей еще не бывало, – ответил король.

Окружавшие их придворные наперебой выражали свое восхищение в самых восторженных словах.

Герцог явно досадовал и скучал, слушая безудержные похвалы подарку странного чужеземца. Он воспользовался первым же случаем, чтобы вместе с королем возвратиться в беседку, окруженную высокой стеной густо посаженных кустов. В этой зеленой стене были устроены ниши, в которых стояли кресла и столы, и были отдельные проходы, ведущие в боковые аллеи.

Король и Бофор уселись в кресла в одной из ниш.

Короля сопровождали, держась на некотором расстоянии, несколько камердинеров – на случай, если бы его величеству вздумалось отдать какое‑либо приказание.

– Вы в дурном расположении духа, кузен, – заботливо обратился король к угрюмому герцогу, в душе которого роились планы новых злодейств и назойливые мысли об этом таинственном чужестранце. – Что случилось? Не получили ли вы дурных новостей из ваших поместий?

– То, что причиняет мне досаду, изменить нельзя, – неохотно ответил герцог. – Я, по крайней мере, уже потерял надежду на это. Все, что я предпринимаю и чему покровительствую, неизбежно рушится и исчезает, а то, что мне враждебно, приобретает силу и почет.

– Вы опять принимаетесь за старую песню, герцог? – с неудовольствием проговорил король. – Поговорим о чем‑нибудь другом… Кстати, мне хотелось бы купить у вас маленький дворец Сорбон – тот старый охотничий дворец. Не продадите ли вы его мне, кузен?

Герцог удивленно приподнял брови.

– Дворец Сорбон? А почему бы и нет, ваше величество? Король – хороший покупатель и может заплатить гораздо больше, чем любой другой.

– Я не торгуюсь, герцог. Скажите моему казначею, и он вам выплатит, сколько вы сочтете нужным, – объявил король и продолжал: – Мне хочется сохранить этот дворец во владениях короны. Вскоре я сам посещу Сорбон… А вам, по–моему, этот дворец не очень‑то нравится?

Герцог пожал плечами и неохотно пояснил:

– Он расположен слишком далеко от Парижа, ваше величество.

– Я хоть недолго побуду вдали от шумной жизни при дворе, – пояснил король. – И сопровождать меня будут всего лишь несколько придворных. Сорбон знаком мне с давних пор, как вы знаете, и мне захотелось увидеть его снова. – Людовик помолчал и, обернувшись к герцогу, объявил: – Я покупаю его, кузен, со всем, что там находится, со всем старинным убранством, с картинами и статуями. Я оставлю там всю старую прислугу. Одним словом, я беру себе дворец Сорбон в том виде, в каком он сохранился до сих пор. И вот еще что, герцог. Серафи де Бофор умерла, давно умерла. Где находится саркофаг, в котором покоится тело вашей столь рано скончавшейся сестры?

– Серафи де Каванак, – с нажимом на фамилию сказал герцог, – умерла во дворце Бофоров в Париже. Но стыд и позор грабителю могил! Саркофаг стоит пустой в фамильном склепе. Тело похищено!

Король ужаснулся и, пристально глядя на герцога, с огорчением переспросил:

– Неужели это правда? Кто мог решиться на подобное?

Герцог, сдерживая вспыхнувшую ярость, отрывисто проговорил:

– Беспутный сын покойной. В этом нет никаких сомнений.

Ответ герцога произвел на короля неожиданно обратное действие, вызвав в нем чувство жалости. Сын увез с собой тело матери. Сын, которого его дядя–герцог настолько не любил, что не позволил видеться с матерью даже изредка, решился на такое и – по утверждению герцога – похитил ее тело, чтобы оплакать и проститься.

– Грустно, очень грустно, – негромко проговорил король. – Ужасно… Саркофаг пуст. А вы никогда не узнавали, герцог, куда было увезено тело бедной Серафи?

– Нет, ваше величество, это для меня до сих пор остается тайной, – мрачно ответил де Бофор.

– У меня было намерение перевезти тело несчастной Серафи де Бофор во дворец Сорбон, в специально выстроенную часовню, – продолжал король. – Но этот план теперь, увы, невыполним. Но я не меняю своего намерения купить у вас дворец, герцог. Здесь, неподалеку, вы найдете маршала и объявите ему о нашем уговоре и о приказе распорядиться об оплате из моей шкатулки. Я хочу выполнить хотя бы это намерение, пока и ему что‑нибудь не помешало.

Герцог встал и молча вышел из ниши, чтобы исполнить повеление короля.

Начинало смеркаться. Камердинеры приблизились, чтобы зажечь свечи в лампах, развешанных на ветвях над нишей. Но король не позволил этого сделать и отослал прислугу. Ему хотелось посидеть одному в тишине, чтобы спокойно поразмышлять.

Когда празднества и приемы следуют один за другим, то вынужденный обязательно присутствовать на них человек рано или поздно начинает мечтать хоть о небольшой передышке, хотя бы о нескольких спокойных минутах. Именно это и происходило с королем Франции, который не чурался никаких развлечений и шумных праздников. Но и они порой начинали ему надоедать.

Когда Бофор уже отошел на несколько шагов, король вдруг встрепенулся. Ему послышался шорох в кустах за спиной. Обернувшись, он увидел руку, раздвинувшую ветви зеленой стены беседки.

Резко встав, король спросил:

– Кто здесь?

– Только одно слово, ваше величество, – послышался в ответ звучный голос.

И через мгновение перед удивленным королем выпрямился во весь рост статный незнакомец, одетый в черное. Людовик вопросительно смотрел на него.

– Кто вы такой? – помедлив, спросил король и заметил себе: «Человек в черной маске…»

И в самом деле, лицо незнакомца скрывала маска черного цвета. Уже давно не появлялся перед королем этот ряженый. Прежде он являлся довольно часто. И вот он снова здесь, словно вынырнув из сгущающейся вечерней темноты.

– Герцог де Бофор сказал вам, ваше величество, что тело несчастной Серафи де Бофор похищено Марселем Сорбоном. Ваше величество, это ложь!

Король изумленно спросил:

– Откуда вы это знаете? Вы хотите сказать, что тело Серафи не похищено?

Человек в черной маске почтительно, но твердо сказал:

– Тот, кого обвиняет герцог де Бофор, с печалью преклонил бы колени и помолился у гроба своей матери. Но Марсель Сорбон не нашел тела, ваше величество. Более того, герцог запретил ее сыну, своему племяннику, вход во дворец и в подземелья. Он без устали преследовал Марселя Сорбона, чтобы предать его смерти, настолько он ненавидел сына своей сестры.

Людовик спросил:

– Ну а вы знаете, где находится тело?

Незнакомец в черной маске решительно ответил:

– Я обязательно отыщу его. Скорее всего, оно все еще находится в фамильном склепе Бофоров.

Король поморщился.

– Одни только слухи и предположения. Ничего кроме слухов и предположений.

– Я добуду достоверные сведения, ваше величество. – И таинственный собеседник короля отступил назад и скрылся среди сомкнувшихся ветвей.

К нише кто‑то приближался. Это возвращался герцог. Его сопровождали маршал Ришелье и несколько придворных.

Когда король выходил им навстречу, герцог Бофор заметил мелькнувшую неясную тень и, остановившись, вскрикнул:

– Здесь кто‑то был!

– Кто‑то чужой? – спросил Ришелье.

Бофор зарычал:

– Наверняка этот негодяй в маске снова появился…

Тут к ним приблизился король и спросил:

– Вы заметили что‑нибудь? Здесь только что был человек в черной маске. Он говорил со мной.

Ришелье возмутился:

– Какая неслыханная дерзость! Посметь нарушить покой короля даже здесь!

– Но кто же прячется под маской? – задумчиво спросил Людовик.

– Ну, сейчас мы это узнаем! – в бешенстве заорал Бофор.

– Сделайте это, герцог, – невозмутимо поддержал его король и, обернувшись к придворным, заметил: – А нам пора во дворец.

Герцог де Бофор был охвачен припадком невероятного бешенства, которое овладевало им в подобные минуты. Этот ненавистный незнакомец, который уже не раз осмеливался незваным являться к королю и угрожать герцогу, этот некто, прячущийся под маской, который ведет некую тайную и опасную интригу, – он наконец должен быть схвачен во что бы то ни стало.

И герцог не стал терять времени. Он послал камергера де Турильона предупредить часовых, охранявших все выходы из сада, а сам отправился во дворец и приказал дежурному офицеру дворцовой стражи немедленно оцепить сады и затем тщательно обыскать все закоулки, где могла спрятаться эта проклятая Черная маска.

Вооружившись заряженным пистолетом, Бофор, не мешкая, возвратился в сад, чтобы самому принять участие в поисках неведомого врага.

Все приказы герцога были немедленно исполнены.

Офицер дворцовой стражи прежде всего усилил надзор за всеми выходами. Правда, он не решился сказать герцогу, что от этого может быть мало толку – во многих местах сад не был огорожен. Чтобы уйти, вовсе не надо было выходить через ворота и калитки, у которых стояли часовые.

Тем временем слуги принесли множество пылающих факелов и раздали их солдатам.

Затем офицер разослал отделения солдат осмотреть все аллеи и заросли. Это тоже было, конечно, бесполезно, – в темноте наступившей ночи хорошенько обыскать обширные сады просто невозможно. Но приказ есть приказ, и дежурный офицер сам отправился на поиски во главе одного из отрядов, хорошо понимая, что аллеи еще можно осмотреть, как и некоторые лужайки, но уж непролазные заросли кустов и разбросанные повсюду рощи обыскать хоть с какой‑то надеждой на успех – просто невозможно.

Герцог де Бофор метался по аллеям, держа наготове пистолет, взмахами которого он указывал сопровождавшим его солдатам – ищите там, посмотрите тут. В черной его душе кипели ненависть и страх. В глазах снова вспыхивал демонический огонь, наводивший ужас на видевших его. Все черты его лица дышали злобой и жаждой убийства. Он всегда выглядел настоящим чудовищем, когда им овладевало это сатанинское бешенство.

Бросившись вперед по одной из аллей, он уже в одиночку – солдаты отстали – лихорадочно разводил ветви кустов, заглядывая в непроглядную темноту. Проклятья срывались с его уст.

– Ты не уйдешь от меня, проклятая маска! – рычал герцог, брызжа слюной. – Клянусь тебе, ты не уйдешь! Смерть найдет тебя, и я ей помогу. Как бы ты ни прятался, ты не скроешься от меня!

Но все поиски были напрасны. Герцог метался по аллеям, потрясая пистолетом и изрыгая проклятия, время шло, а незнакомца в черной маске нигде не было.

Герцог, еще не теряя надежды, направился к главному входу, где находился дежурный офицер, руководивший поисками. Если никто из часовых не заметил человека в черной маске, значит, тот пытался пройти здесь и наверняка еще находится где‑то в садах.

Герцог быстрым шагом проходил мимо солдат и факельщиков. Их было так много, что казалось, будто сады ожили и сами деревья перекликаются громкими, встревоженными голосами. Солдаты продирались сквозь заросли, заглядывали в фонтаны и даже на всякий случай ощупывали стоявшие тут и там статуи.

Герцог поравнялся с той нишей, где недавно сидел с королем. Здесь он не собирался искать, уверенный, что тут‑то никого не может быть. Но в то мгновение, когда де Бофор приблизился, из ниши выступил человек в черном.

Герцог едва не споткнулся от неожиданности и прорычал:

– Кого тут носит?

– Разве вы не узнаете меня, Анатоль де Бофор, убийца бедной Серафи? – прозвучало в ответ.

Рыча от бешенства, герцог проревел:

– Кто ты? Долой маску!

Звучный голос гневно прервал его:

– Ах, так вы меня не узнаете?.. Я поклялся насмерть бороться с тобой, чтобы избавить мир от негодяя. Потому что все твои замыслы сеют только проклятия и гибель. Страшись часа мщения и возмездия, потому что он наступит и для тебя. Ты забыл, что ни один человек, как бы высоко он ни вознесся, не может грешить и погружаться в пучину преступлений, надеясь, что его настигнет лишь небесный суд и кара. Справедливость есть не только на небе, но и на земле. И ты не избегнешь возмездия, негодяй!

– Смерть тебе… – прошипел Бофор и в упор выстрелил в незнакомца в черной маске. Громкий выстрел эхом прокатился по гулким аллеям сада, в воздухе резко запахло пороховым дымом и гарью.

Незнакомец отшатнулся и упал. Герцог бросился вперед – он был уверен, что убил неизвестного. Теперь оставалось только сорвать маску, чтобы узнать жгучую тайну.

Но неведомый враг оказался жив и невредим. Он вскочил с земли и протянул герцогу пулю, сплющенную и еще теплую.

– Возьмите, Анатоль де Бофор, – раздался его голос, – и убедитесь, что мера ваших преступлений переполнилась. Вы хотели убить меня, как пытались сделать это с Марселем Сорбоном, но приближается час возмездия. Страшитесь! Час суда близок!

– Стража! – завопил герцог срывающимся от ярости голосом и, отбросив пистолет, выхватил из ножен шпагу. – Стража, сюда!

Его бешеный рык прокатился по аллеям. Солдаты стремглав, не разбирая дороги, бросились на грозный призыв. Со всех сторон примчались факельщики, и через несколько минут вокруг герцога собралась большая растерянно озиравшаяся толпа.

– Схватите его! Он здесь! – заорал герцог.

Понукаемые герцогом, солдаты обшарили каждый кустик. Часовые у выходов никого не заметили. Герцог рычал от бешенства, потрясая шпагой.

Но все было напрасно. Человек в черной маске бесследно исчез, словно растаял в воздухе.

VIII. ВСТРЕЧА С ОТРАВИТЕЛЬНИЦЕЙ

Вечер был темный и ветреный. По опустевшим улицам Парижа поспешным шагом шла девушка, закутанная в темный широкий плащ. Беспрепятственно миновав сторожевую заставу, она направилась к одному из предместий, которые кольцом охватывали город.

Чтобы защититься от бьющих в лицо порывов ветра, девушка низко надвинула капюшон плаща. Впрочем, может, она просто хотела спрятать свое бледное лицо, выражавшее мрачную решимость. Если бы кому‑нибудь удалось заглянуть под надвинутый капюшон, он разглядел бы черты, дышавшие страданием и отчаянием. Черные вьющиеся локоны обрамляли тонкое лицо.

Девушка, пустившаяся в путь в столь неурочный час, была невестой погибшего мушкетера. Некогда блиставшая красотой и счастьем, Роза–Клодина сильно переменилась. Смерть Виктора потрясла ее. Несчастье исказило ее черты, окрасив мрачным отчаянием. Неумолимая смерть похитила у нее все, что составляло ее счастье и светлые радостные надежды. Теперь ей уже не на что было надеяться.

Но жив был еще тот, кто преследовал ее жениха, готовя его страшную гибель. Она всей душой ненавидела этого подлого человека, уготовившего смерть Виктору. И вся ее любовь, потеряв теперь цель, превратилась в ненависть к тому, кто украл ее счастье. И все ее существо желало только одного – отмщения губителю.

Справедливая судьба избрала и назначила эту хрупкую девушку орудием мщения Марильяку за все его подлые преступления.

Виконт, хоть и был отстранен от двора, жил по–прежнему безбедно и безнаказанно. И никому не приходило в голову, что это он погубил несчастную герцогиню де Рубимон, пытаясь отравить маркизу де Помпадур. Об этом ведал только Бог, и мера терпения переполнилась. Провидению было угодно избрать Розу–Клодину, чтобы свершить правый суд и оборвать преступную жизнь виконта.

За городскими воротами, неподалеку от руин древнего монастыря, стояло несколько утопавших в разросшихся садах домишек.

Роза–Клодина по заросшей тропинке обогнула крайний домик и приблизилась к развалинам монастыря, окруженным старыми мрачными деревьями. Должно быть, эти развалины и были целью ее пути.

Вокруг не было ни души, и это объяснялось не только поздним часом – люди избегали этого места, почему‑то пользовавшегося дурной славой. Но какой страх может остановить отчаявшегося человека? Для него страха просто не существует, он не боится даже смерти, ибо несчастье, наложив свою тяжелую руку на душу, делает эту душу безразличной к опасностям.

Что же искала Роза–Клодина у этих неприветливых развалин?

Она приблизилась к стенам, местами давно обрушившимся от времени, и остановилась, оглядываясь в поисках прохода. Ей вспомнилось, что окрестные жители избегали приближаться к монастырю, считая, что здесь нечисто. Говорили, что призраки монахов бродят по развалинам, что оттуда по ночам слышится дьявольский хохот и сквозь проломы окон виден мерцающий свет, словно кто‑то зажигает свечи в монастырских кельях.

Внезапно внимание Розы привлек неожиданный отблеск слабого света. Перебравшись через кусок обвалившейся стены, она увидела у самой земли небольшое светящееся оконце. В сгустившейся темноте оно казалось ярким горящим квадратиком.

Чтобы подойти к нему, Розе пришлось снова перебираться через груды осыпавшихся камней. Когда она уже почти достигла цели, рядом с ней в непроглядной темноте вдруг раздался негромкий хохоток.

Хотя девушка не испытывала никакого страха, пробираясь в кромешной темноте через развалины, этот неожиданный звук заставил ее вздрогнуть. Но через мгновение она взяла себя в руки и громко спросила, вглядываясь в темноту:

– Кто здесь?

Ответа не последовало.

– Кто‑то здесь прячется, – сказала Роза себе и негромко крикнула: – Эй, я тебя все равно найду! Или ты думаешь, что напугал меня?

И тут снова совсем рядом кто‑то захихикал и несвязно забормотал. Девушка не разобрала ни одного слова, но ей удалось разглядеть неясную тень, скорчившуюся почти у самых ее ног. Она мгновенно наклонилась и цепко ухватила эту самую «тень». Ее рука почувствовала грубую ткань.

Роза–Клодина резко спросила:

– Эй, я тебя поймала! Что ты делаешь здесь среди ночи? Пугаешь людей, бездельник?

– Нет, я… Не я… Нет, я… Не я… – забормотал в ответ визгливый голос, и по бессвязным словам Роза поняла, что это какой‑то безумец.

– Кто ты? – настойчиво повторила она. – Я вижу, что ты мальчишка. Но что ты делаешь здесь? Как тебя зовут?

– Я Рауль! Дурачок Рауль! – ответил мальчишка, прятавшийся среди камней, и встал.

Роза–Клодина повторила:

– Что ты здесь делаешь?

Мальчишка что‑то промычал, но потом вдруг довольно связно проговорил:

– Я здесь часто сижу ночью. Слышишь, как воет буря? Славная песня, и я ей подтягиваю.

– Но где же ты живешь, мальчуган? – спросила Роза.

При слабом свете выкатившейся из‑за тучи луны она разглядела, что перед ней парень лет двадцати, на первый взгляд казавшийся гораздо моложе.

Рауль снова бессмысленно расхохотался.

– Где я живу? – повторил он.

– Скажи мне, как ты здесь оказался? – стараясь не рассердить помешанного громким голосом, почти прошептала Роза.

– Хе–хе, как я здесь оказался? – передразнил ее парень.

– Где твой дом? – настойчиво напомнила она.

Рауль хохотнул и махнул рукой.

– Там. Разве вы не знаете? Вон там, внизу, в монастыре.

Роза насторожилась.

– Там живет старуха Гальконда, не правда ли?

Рауль снова захихикал.

– Старуха Гальконда – моя мать.

– Вот как, ты ее сын! – обрадовалась Роза. – Это хорошо. Значит, ты можешь отвести меня к ней или показать, как пройти. Здесь у вас трудно самому отыскать дорогу. Скверное место…

– Прекрасное место! – выкрикнул обиженно парень. – Рауль сидит здесь до полуночи и слушает, как доносится пение.

Роза–Клодина нетерпеливо спросила:

– Где же старуха Гальконда?

– Там, внизу, – ответил Рауль и показал на крошечное освещенное оконце у самой земли.

– Там, внизу, вы живете? – переспросила девушка.

Рауль кивнул и довольно связно пояснил:

– Раньше мы жили в Париже. Там было хорошо. Но потом мою мать посадили в тюрьму. Когда она вышла, у нас не было дома и ничего не было. Тогда мы пошли в старый монастырь. И вот теперь мы здесь.

– И никто вас отсюда не прогоняет? – спросила Роза.

Дурачок посмотрел на нее своими бессмысленными, словно остекленевшими, глазами и снова засмеялся:

– Кто нас прогонит? Здесь нет никого, кроме нас. О, здесь так хорошо! Но моя старая мать почему‑то все время говорит, что мы недолго пробудем в этом старом монастыре. Почему, ты не знаешь?

– Не знаю, – ответила Роза, чем явно огорчила дурачка, и поспешно попросила: – Отведи меня к твоей матери.

Рауль, ни слова не говоря, повернулся и полез через груду камней, за которой оказалась небольшая калитка, закрывавшая вход, пробитый в сохранившейся старой стене. Девушка следовала за ним, стараясь не споткнуться. Упасть на острые обломки камней было легче легкого, так как разглядеть что‑либо дальше вытянутой руки было невозможно.

– Неужели вы и зимой живете в монастыре? – спросила Роза недоверчиво.

Рауль даже не обернулся – он то ли не расслышал ее слов, то ли не понял. Роза же снова спросила – на этот раз о другом:

– А окрестные жители знают, что вы здесь живете?

На этот раз Рауль отозвался:

– Сюда редко приходят. Матушка Гальконда и я всегда одни.

Это было унылое, безрадостное место. В призрачном свете вновь выглянувшей бледной луны Роза увидела, что оказалась то ли во дворе, то ли на небольшой площади, заросшей высокой жесткой травой. Посреди нее торчало старое корявое дерево, а под ним темнел высокий каменный остов полуразрушенного колодца.

Рауль свернул налево и начал спускаться по выщербленным каменным ступеням, которые, казалось, вели в какой‑то погреб. Роза–Клодина, каждый раз нащупывая ногой ступень, осторожно спускалась за своим провожатым.

Вдруг откуда‑то снизу раздался пронзительный голос:

– С кем это ты там разговариваешь, Рауль?

– К нам гости идут! – прокричал в ответ дурачок.

Внизу что‑то скрипнуло, и под сводом каменного коридора, к которому спускались ступени, мелькнул слабый огонек зажженной свечи.

– Осторожней! – крикнула неясная фигура тем же пронзительным голосом. – Здесь нетрудно сломать себе шею!

Через несколько шагов Роза–Клодина разглядела сгорбленную тощую старуху с темным цыганским лицом. Она была одета в красную юбку, грязную потерявшую цвет рубаху и старую кофту, накинутую на плечи. Седые растрепанные волосы неряшливыми космами обрамляли ее лицо. Зоркие, колючие глаза старухи вглядывались в спускавшихся по ступеням. Легкий удивленный смешок показал, что она разглядела неожиданную гостью.

– Вот матушка Гальконда, – пробормотал Рауль и тут же повернул назад, быстро взбежав по ступеням наверх, – туда, где можно слушать вой ветра и подпевать ему, наслаждаясь всей душой.

Старая Гальконда воскликнула:

– Спускайтесь, милая моя, спускайтесь. Только осторожней. Здесь скверные ступени.

Когда Роза наконец шагнула с последней щербатой ступеньки на ровный каменный пол, старуха спросила:

– Вы меня ищете?

– Если вас зовут Гальконда, то да, – ответила Роза и тут же встрепенулась: – Но та ли вы Гальконда, что прежде жила на улице Риволи?

Старуха тихонько рассмеялась, но смех этот показался Розе каким‑то деланным.

– Вы ищете, моя милая, мадам Эвелину де Гальконд, племянницу маркизы Бранвиль? Что ж, вы не ошиблись. Ту, кого вы искали, вы уже нашли.

– Но как вы оказались здесь? – с внезапным сочувствием спросила Роза–Клодина.

– Что ж, это случилось совершенно просто, – ответила старуха, поднося свечу поближе к лицу девушки, должно быть, чтобы получше разглядеть и запомнить черты неожиданной гостьи. – Какой ужасный конец постиг маркизу Бранвиль, мою тетушку, вы, вероятно, знаете?

– Нет, – покачала головой Роза. – Я только слышала, что ее считали великой отравительницей. Это ведь правда?

Старуха ухмыльнулась и сказала:

– Пройдите для начала в комнату и присядьте. А я уж вам все расскажу. Этот дурачок Рауль ушел, так что никто не станет перебивать нас глупыми вопросами. Проходите.

Она повернулась и, пройдя несколько шагов, отворила высокую дверь на скрипучих петлях. Роза шагнула следом за ней и оказалась в низком, но довольно большом помещении с каменными сводами. Выглядело оно довольно мрачно в слабом свете свечи, которую старуха несла в руке. В двух дальних углах этого подземного убежища были навалены бесформенные груды веток и листьев, служивших, как догадалась Роза, постелями его обитателям. Несколько колченогих стульев с высокими спинками и трехногий резной стол составляли все убранство этого жилища. Они стояли у одной из многочисленных массивных колонн, поддерживавших нависающие своды.

Старуха жестом пригласила гостью к столу, поставила на него свечу и пододвинула один из стульев, приглашая присесть. Затем опустилась на стул с другой стороны стола.

Бросив на Розу пристальный взгляд, Гальконда откашлялась и начала:

– Я попробую вам рассказать все, что я знаю о маркизе Бранвиль, моей тетушке. Я ведь сразу догадалась, что вы пришли за порошком, который она мне оставила. Или я ошибаюсь?

Роза, поколебавшись, пояснила:

– Я слышала, что вы продаете надежное средство, с помощью которого можно помочь отправиться в мир иной тому, кто этого заслуживает.

– Это порошок Бранвиль! – воскликнула старуха. – Из‑за этого сладкого порошка я вынуждена была долгое время провести в темнице и потеряла все свое имущество. Да, я стала нищей, но зато искусство составлять такие яды дается не каждому. Вы получите, моя дорогая, заветный порошок маркизы Бранвиль. Я не спрашиваю, зачем и для кого он вам нужен. Но я хочу рассказать вам, что случилось с моей тетушкой маркизой. Это короткая, но весьма поучительная история.

– Расскажите, – согласилась Роза.

– У господина Обре, высокопоставленного чиновника из древнего и богатого дворянского рода, – начала странная старуха, – были две дочери – моя мать, которая вышла замуж за господина Гальконда, благодаря чему появилась на свет я, и Мария–Маргарита, которую против ее желания насильно выдали замуж за маркиза де Бранвиль. Хотя маркиз по родовитости и богатству был равен моей тетушке и вдобавок служил полковником в королевской гвардии, моя тетушка не любила его. Надо сказать, вполне заслуженно. Он был гулякой и развратником, и до собственной жены ему было мало дела. Она же, красивая и неглупая, довольно быстро утешилась – обожателей у нее было множество. Поговаривали, что она знала тайный способ завлекать и обвораживать самых неприступных мужчин. – Старуха помолчала, словно припоминая былое, и продолжила: – В одном из походов маркиз познакомился и завел дружбу с неким капитаном Сен–Круа, ловким и опасным авантюристом, не знавшим, что такое совесть. Моя тетушка, кстати, тоже не была ею обременена, она была вполне под стать этому самому капитану. И не удивительно, что скоро капитан стал ее любовником. Но хотя об этом сплетничал весь Париж, господина маркиза почему‑то не трогало, что его супруга наставляет ему рога. Надо сказать, что она поначалу затеяла эту интрижку именно для того, чтобы пробудить в собственном супруге внимание к себе и ревность. Однако этого не случилось. Убедившись, что ее желанию не суждено осуществиться, мадам Бранвиль развелась с мужем, рассчитывая спасти хотя бы остатки своего приданого.

– И маркиз не противился этому? – спросила Роза.

– Слушайте дальше! – продолжала старуха. – Тогда было безбожное время… Да и теперь оно не лучше… Так вот. Мой дедушка, господин Обре, хотел положить конец этому затянувшемуся скандалу, порочившему его доброе имя. А тогда, как, впрочем, и теперь, использовались тайные приказы, которые выдавал двор и по которым можно было без всякого суда и следствия заключить кого угодно в казематы Бастилии. Вот мой дедушка и добыл такой приказ об аресте Сен–Круа. Но это оказалось роковой ошибкой. Больше того, это оказалось маслом, подлитым в огонь. Потому что маркиза все‑таки любила этого арестованного пройдоху–капитана, и смертельная ненависть к отцу вспыхнула в ее сердце. Никто и не заподозрил, какая страшная перемена произошла в ней и какие это будет иметь последствия. А проклятый Сен–Круа встретил в Бастилии старого знакомого, такого же авантюриста, как он сам. Это был итальянец по имени Францескари, опытный и искусный составитель самых страшных ядов. Францескари передал капитану многие секреты и рецепты и обучил его главным приемам своего страшного ремесла. И надо сказать, что Сен–Круа показал себя превосходным учеником. И вот когда маркиза нашла случай навестить своего любовника в Бастилии, ему стоило лишь намекнуть, как она с радостью согласилась извести собственного отца.

– Дочь согласилась убить собственного отца?! – словно не веря ушам, переспросила Роза.

– Там, где правит ненависть, все остальное отступает на второй план, – снисходительно пояснила племянница отравительницы. – Вскоре господин Обре внезапно скончался в своем имении близ Парижа. Никто, конечно, и заподозрить не мог, что его отравила собственная дочь.

– Ужасно! – вскрикнула Роза.

– Но на этом дело не кончилось, – продолжала старуха. – Марию–Маргариту де Бранвиль обуяла демоническая страсть к отравительству. Она достигла в этом большого искусства, и жертвы одна за другой умирали от рук ее и ее любовника. – Старуха покачала головой. – Сен–Круа больше всего на свете любил деньги. Но у маркизы, кроме моей матери, были еще два брата, которые и должны были наследовать богатства старого Обре. И, конечно, Сен–Круа без колебаний решил избавиться от них. Разумеется, тем самым надежным способом, который они с маркизой многократно опробовали. Не в его привычках было откладывать столь важное дело в долгий ящик. Подкупить одного из слуг оказалось делом несложным, и вскоре оба брата скончались, отведав отравленного паштета. Трупы анатомировали и обнаружили несомненные признаки яда, но никому и в голову не пришло заподозрить в столь страшном преступлении сестрицу погибших и ее любовника. Так продолжалось довольно долго, и оба они твердо уверовали в свою безнаказанность. – Старуха помолчала. Затем продолжила свой рассказ: – Но они заблуждались. Все наконец открылось самым неожиданным образом. Сен–Круа пользовался стеклянной маской, когда перегонял яды, чтобы случайно не вдохнуть пары. Но однажды он неловко повернулся, маска упала, и Сен–Круа, вдохнув ядовитый воздух, упал замертво. Может быть, если бы его вытащили из этой комнаты, он бы выжил. Но никого не было рядом и некому было ему помочь.

– Это возмездие, – пробормотала Роза–Клодина. – Он умер от того яда, которым убивал свои жертвы.

– Явились полицейские чиновники, чтобы описать оставленное им имущество. В лаборатории обнаружили множество химических веществ в колбах и банках. И все бы так и осталось, если бы один из чиновников не обратил внимания на невзрачный деревянный ящичек. В первом его отделении под крышкой лежала записка, в которой Сен–Круа просил нашедшего передать ящичек маркизе де Бранвиль в случае его смерти. Однако чиновник не стал торопиться и, вскрыв потайное отделение, обнаружил запас искусно составленных ядов в крошечных бутылочках и аккуратных коробочках. Это были те самые страшные средства, с помощью которых Сен–Круа и его сообщница извели не только множество людей, но и животных, на которых испытывали вновь составленные яды, проверяя, не останется ли следов, свидетельствующих об отравлении.

– И теперь этой тайной владеете вы? – прошептала Роза.

– Подождите, милочка, мой рассказ близится к концу. И тогда вы сможете мне объяснить, чего вы хотите от меня. – Старуха снова помолчала и, вдруг подмигнув, злорадно ухмыльнулась: – Но в том ящичке, кроме ядов, нашли также письма от маркизы и расписку в получении двух тысяч ливров от того слуги, что помог отравить братьев Обре. Все стало ясно. Маркиза же, узнав о смерти своего сообщника, поспешила в Париж. Каким‑то образом ей стало известно, что полицейские нашли тот ящичек, но она не знала, что им удалось познакомиться с его содержимым. Она попыталась получить в полиции этот ящик, но когда ей его не отдали, а даже поинтересовались, где она намерена остановиться в Париже, маркиза мгновенно все сообразила и, не теряя времени, уехала из Франции. Обосновавшись в городе Люттихе, стала выжидать. А в парижскую полицию явился некий Ла Шоссе, чтобы получить деньги, доверенные им внезапно умершему Сен–Круа. Он даже точно указал, где в жилище покойного должны были храниться деньги. Это обстоятельство не оставило у полиции сомнений, что Ла Шоссе был близко знаком с Сен–Круа. Его тут же арестовали, и он в конце концов признался, что с его помощью маркиза и капитан обменивались письмами. Вскоре же стало известно, что де Бранвиль однажды показала одной из своих знакомых ящичек со склянками, сказав, что в них находится замечательное средство, чтобы мстить врагам.

– Мне тоже нужен яд именно для этой цели! – вырвалось у Розы. – Но маркиза пользовалась им не для мщения, а для убийств.

Старуха пристально взглянула на нее, покачала головой и продолжала:

– А когда этого Ла Шоссе подвергли пытке, он признался, что по поручению Сен–Круа и с помощью полученного от него яда отравил братьев Обре и что маркиза де Бранвиль знала об этом. Ла Шоссе был колесован. Маркизу тоже приговорили к смерти, но это ее не пугало – в Люттихе она чувствовала себя в полной безопасности, и даже не побеспокоилась переменить свое имя. Тогда опытный соглядатай по имени Дегре с восемью надежными помощниками был послан в Люттих. Там он передал городскому совету все изобличающие маркизу документы и просил выдать опасную отравительницу. Советники не пожелали официально вмешиваться в это дело, но пообещали не препятствовать аресту маркизы. Она же, узнав от надежных людей о грозящей опасности, отправилась в монастырь, куда полицейские и не посмели бы сунуться. Но Дегре сумел перехитрить ее. Он переоделся аббатом, отправился в монастырь и при первом же удобном случае представился маркизе, назвавшись вымышленным именем и пояснив, что он остановился передохнуть по дороге в свой приход. Она ничего не заподозрила. Ей даже понравился любезный аббат, рассыпавшийся в комплиментах и чуть ли не на второй день признавшийся ей в любви. Поэтому, когда он предложил ей совершить прогулку в близлежащую рощу, маркиза без колебаний согласилась. Но едва они вышли за монастырские стены, он арестовал ее.

– Тщеславная дура попала в грубую ловушку, – презрительно проговорила Роза–Клодина.

– Но маркиза попыталась спастись, попробовав соблазнить Дегре. Однако ничего не вышло. На границе их встретили судьи, чтобы сразу же допросить. Маркиза попробовала отпираться от всех обвинений, но тут между ее бумагами отыскались листки с рецептами ядов, и Бранвиль была вынуждена признать свой почерк. В этих же бумагах находилась рукопись «Моя исповедь», в которой маркиза подробно описывала собственные преступления. На допросе она объявила, что все это сочинила в припадке безумия и свалила все преступления на Сен–Круа, который рассказывал ей о своих делах и намерениях. Судьи приговорили ее к пытке. Как только она увидела страшные орудия, с помощью которых у нее собирались вырвать признание, мужество покинуло ее, и она тут же созналась в сообщничестве. Вскоре ее казнили на городской площади… Такова печальная история маркизы де Бранвиль, сестры моей матери.

Роза–Клодина поежилась и спросила:

– А почему вы оказались в тюрьме?

Старуха сердито нахмурилась и зло проговорила:

– Меня обвинили в том, что я, будто бы узнав секреты своей тетушки, пользовалась ими. Но доказать они все равно ничего не смогли и вынуждены были выпустить меня.

– Но у вас есть верный, быстродействующий яд? Не правда ли? – с надеждой спросила Роза.

– Вспомните маркизу, – проговорила старуха и спросила: – Для кого вам нужен такой яд?

– Для моего смертельного врага, которого я ненавижу! Он должен умереть. И если он не умрет от вашего яда, то этот кинжал убьет его! – гневно проговорила Роза, вынимая из‑за лифа маленький блестящий клинок.

– Он обманул вашу любовь? Злой человек, злой! Я вас понимаю, – хихикнула Гальконда.

Роза–Клодина вспыхнула:

– Это преступник, десять раз заслуживший смерть! Не спрашивайте его имени, я не могу его назвать.

– Каким же образом вы хотите его отравить? – после небольшой паузы поинтересовалась старуха.

– Пока не знаю. Но умереть он должен во что бы то ни стало. Тогда я и сама охотно пойду на смерть.

– Вы полны мужества и решимости, этого у вас не отнимешь, – покачала всклокоченной головой старая Гальконда и с сожалением добавила: – Вы так прекрасны. Мне жаль вашей молодой жизни.

Роза решительно ответила:

– Я спокойно умру, как только сумею отомстить за себя.

– Что ж, – поразмыслив, проговорила старуха и пристально взглянула на девушку. – Я могу дать вам средство, которое убьет неверного любовника и вас в одно и то же мгновение! Есть очень сильный яд. Намажьте им свои прелестные губки и постарайтесь поцеловать того, кого вы обрекли на смерть. Если вы сумеете это сделать – он обречен. Но вместе с ним умрете и вы!

– Да, да! – обрадовано воскликнула Роза. – Дайте мне этот яд! Отравленный поцелуй принесет ему смерть! Я хочу этого! Дайте мне этот яд, и я заплачу за него чистым золотом.

Гальконда, не отвечая, несколько мгновений вглядывалась в раскрасневшееся от возбуждения лицо девушки, испытывая нечто вроде сожаления. Такая юная, она готова заплатить собственной жизнью, лишь бы лишить жизни другого.

– Поспешите, я должна возвращаться в город, – нетерпеливо напомнила Роза.

Казалось, старуха колеблется. Но потом она медленно встала и вышла в темный коридор. Слышно было, как она роется там, звеня склянками, что‑то ищет и никак не может отыскать. Наконец, когда Роза уже начинала терять терпение, старуха появилась, неся небольшую бутылочку. Подойдя к столу, она придвинула свечу поближе, оглядела запыленную склянку и, подхватив край подола своей рваной юбки, тщательно вытерла бутылочку.

– Вот возьмите, – наконец сказала она, подавая пузырек Розе–Клодине.

Девушка взяла склянку и посмотрела на свет – несколько капель прозрачной бесцветной жидкости едва покрывали донышко.

– Это яд? – спросила Роза.

Старуха закивала:

– Да, моя дорогая. И очень сильный!

Роза засомневалась:

– Но здесь всего несколько капель…

Старуха со снисходительной уверенностью заверила:

– Их вполне достаточно, чтобы отправить в мир иной двух, а то и трех человек.

Роза вздохнула с некоторым облегчением и спросила:

– Сколько я должна вам заплатить?

– Десяти франков вполне достаточно, – осторожно проговорила Гальконда.

Роза вынула золотую двадцатифранковую монету и, протянув ее старухе, проговорила:

– Это вам добавление к моей благодарности.

Вытаращив глаза от удивления, Гальконда едва не икнула и, схватив руку девушки, приникла к ней сухими сморщенными губами.

– Вы ангел! Вы ангел, моя дорогая! – повторяла она, пряча в складках юбки золотую монету. – Я так рада вам помочь! Я ведь вовсе не такая жадная и скаредная, как болтают обо мне люди.

Не слушая бормотание старухи, Роза спрятала таивший смерть пузырек в вырезе лифа. Что ж, теперь у нее есть неотразимое и верное оружие. Подумав об этом, она решительно поднялась.

– Мне пора!

Гальконда взяла свечу и медленно побрела к лестнице. Там она остановилась и, продолжая светить высоко поднятой свечой, следила, как Роза идет вверх по ступеням.

Уже поднявшись почти до середины, Роза–Клодина невольно оглянулась на оставшуюся внизу старуху – племянницу ужасной маркизы де Бранвиль, страшной отравительницы, окончившей жизнь под топором палача. И ее наследницу и последовательницу в страшном ремесле.

Гальконда вдруг встрепенулась и окликнула:

– Подождите, моя милая, я все‑таки провожу вас хотя бы до выхода.

Кряхтя и что‑то бормоча себе под нос, она взобралась по лестнице. Преодолев еще несколько крутых, щербатых ступеней, они вместе переступили порог во двор. Сильный порывистый ветер грозил задуть свечу, и старуха, прикрывая пламя ладонью, крикнула:

– Рауль!

– Оставайтесь здесь, – сказала ей Роза–Клодина. – Ваш сын подождет меня там и выведет из монастыря.

– Рауль! – снова закричала старуха.

Где‑то недалеко посыпались камни, и следом раздался негромкий идиотский смешок.

Старуха пригляделась и сказала:

– Вон он где! Ну что ж, моя дорогая, до свиданья. Все будет хорошо. Доброй ночи!

Роза–Клодина всмотрелась в темноту. Крупные капли дождя упали ей на лицо. Она плотней завернулась в плащ и снова низко надвинула капюшон. Рауль молча топтался рядом.

– Выведи меня на дорогу! – велела она ему, напрягая зрение, чтобы привыкнуть к темноте, казавшейся непроглядной.

Рауль, хихикая и что‑то напевая, перелез через груду камней. Роза, стараясь не оступиться, последовала за ним. Ветер уныло завывал, швыряя дождевые капли. Вокруг было тихо и пусто.

Наконец, добравшись до пролома в монастырской стене, они вышли из развалин. Роза–Клодина сунула в руку Раулю монетку и сказала:

– Возвращайся назад. Дальше я доберусь одна.

Дурачок, посмеиваясь и бормоча, растаял в темноте, а Роза, медленно нащупывая ногами дорогу, побрела к видневшимся вдали редким огонькам Парижа.

Далеко за полночь она добралась до городской заставы. Офицер городской стражи пропустил ее, пожелав доброй ночи.

Роза–Клодина вернулась домой, не напрасно проделав такой далекий и нелегкий путь.

IX. СКЛЕП

Бофор и офицер дворцовой стражи вдвоем возвращались из дальнего конца обширных версальских садов, чтобы доложить королю, что все попытки отыскать и схватить загадочного незнакомца в черной маске оказались напрасными.

Однако король не разгневался, услышав об этом.

– Я не питаю злобы к странному и загадочному незнакомцу, – говорил он Бофору и своим приближенным. – Я не думаю, что у него какие‑то дурные намерения. Он ведь и прежде появлялся передо мной. Я склонен предполагать, что под черной маской скрывается мой знакомый, может быть, даже кто‑нибудь из придворных, который почему‑то не хочет быть узнанным.

Ришелье заметил:

– Признаться, ваше величество, подобная мысль и мне приходила в голову.

Герцог Бофор мрачно озирался, словно надеясь догадаться, кто же этот некто, если он придворный и сейчас, сняв маску, как ни в чем не бывало находится здесь. Наконец он хрипло проговорил:

– Во всяком случае, ваше величество, надо в конце концов добиться объяснения происходящему. Эти таинственные игры становятся мне в тягость!

Король едва заметно усмехнулся.

– Это потому, герцог, что человек в черной маске настойчиво избирает вас предметом своего разговора. И мне тоже кажется, что этот загадочный незнакомец видит и знает больше, чем можно предполагать. Он посвящен в такие тайны, которые известны только немногим. Короче, я хочу, чтобы этого незнакомца в черной маске больше не преследовали и не пытались найти. Если уж ему удалось скрыться, это значит, что ему известны пути и средства, позволяющие это сделать. Так что поиски будут напрасны.

Герцогу, судя по виду, это решение короля явно не понравилось.

– Если я когда‑нибудь столкнусь лицом к лицу с этим человеком в черной маске, ваше величество, то я заставлю его снять ее, – решительно проговорил он. – Очевидно, у него под платьем панцирь. Пуля сплющилась когда я выстрелил в него из пистолета. Однако моя шпага найдет уязвимое место!

– То, что этот человек носит панцирь – справедливая предусмотрительность, герцог, как вы сами в этом убедились. Иначе ваша пуля достигла бы цели. Я повторяю, отныне человеку в черной маске, если он появится, не чинить никаких препятствий. И счастливый случай, возможно, поможет нам узнать, кто скрывается под ней.

– Кто стоит на прямой дороге, ваше величество, тому не нужна другая личина, – вмешался в разговор маршал Ришелье.

– Ну нет, не говорите так, маршал, – строго возразил король. – Иногда маска необходима. Нередки случаи, когда и маской надо воспользоваться, чтобы достичь цели или защитить себя. Короче, нельзя делать точный вывод, если не знаешь всех обстоятельств.

Бофор мрачно спросил:

– Но если эта маска и дальше будет беспокоить вас, ваше величество?

– Она появляется не так уж часто. И нисколько меня не беспокоит, а скорее занимает, – ответил король и решительным жестом показал, что говорить об этом больше не желает.

Герцог же был охвачен приступом неудержимой злобы. Он давно знал, что эта таинственная Черная маска враждебна ему, и сейчас гадал, что же она на сей раз могла сообщить королю такого, что тот предпочитал хранить в тайне.

– К черту! – прорычал герцог, вернувшись к себе во дворец. – Горе негодяю в маске, если он еще раз посмеет встать на моем пути! Тогда уж он не ускользнет от меня, клянусь своим спасением! – в бешенстве воскликнул он.

Погруженный в мрачные мысли, терзаемый беспокойством, Бофор вдруг хлопнул себя по лбу – как же он не заметил раньше этого странного совпадения? Раньше, когда здесь был незаконнорожденный, то и дело появлялся незнакомец в черной маске. Теперь ублюдок исчез, но появился этот таинственный чужестранец–маркиз – и человек в черной маске вновь дает о себе знать. «Бьюсь об заклад, – подумал герцог с уверенностью, – что этот маркиз как‑то связан с проклятым ублюдком и посвящен во все. А этот рассказ о шейхе!.. Да, здесь, возможно, и таится разгадка…»

Герцог ворочался на своем ложе почти до утра, не в силах уснуть. А когда это наконец удалось, сон его длился недолго, и Бофор встал очень рано.

Его по–прежнему больше всего терзала неизвестность, и какой‑то темный ужас шевелился в глубине его черной души. Стоило ему вспомнить о чужестранном маркизе, как перед глазами вставало лицо незаконнорожденного. Герцог редко, да и давно видел его, так что черты Марселя Сорбона в памяти потускнели и расплылись. И тем не менее герцог все увереннее находил что‑то общее в облике маркиза и побочного сына короля.

– Где же Марильяк? – пробормотал Бофор, пытаясь отделаться от обуревавших его мрачных мыслей.

Виконт не заставил себя ждать. Он явился вскоре после того, как герцог вспомнил о нем.

– Какую весть вы принесли, Марильяк? – нетерпеливо воскликнул Бофор. – Выследили этого маркиза? Что вам удалось узнать?

– Если бы я не знал, что незаконнорожденный умер, ваша светлость, то сказал бы, что маркиз не кто иной, как Марсель, – ответил Марильяк.

Герцог мрачно уставился на него:

– Но ведь вы знаете, что Марсель Сорбон умер. Вы же сами донесли мне об этом, Марильяк!

Виконт подтвердил:

– Я донес о том, что сам видел и слышал.

Бофор так же мрачно, едва сдерживая бешенство, спросил:

– И тем не менее вы думаете, что ублюдок каким‑то образом мог избежать смерти?

Марильяк замахал руками, воскликнув:

– Я не верю в это, ваша светлость! Это просто невозможно. Марсель Сорбон умер. Умер! Но на каторге он мог доверить товарищу по заключению все, что должно было умереть вместе с ним. Он мог сделать его наследником, если у него было что наследовать, и поручить мщение. Кто такой этот маркиз, никто толком не знает. Но все указывает на то, что ему известно очень многое. И может быть, даже все. – Марильяк помолчал и осторожно добавил: – Маркиз побывал и на островке.

Герцог оторопел.

– У дочери Вильмона?

Марильяк кивнул.

– У прекрасной Адриенны, возлюбленной незаконнорожденного.

Бофор вздрогнул и севшим голосом пробормотал:

– А что если это он сам, Марильяк? Что если ублюдок все‑таки жив?

Но Марильяк уверенно успокоил его:

– Тогда мы – единственные, ваша светлость, кто пока знает об этом. И, значит, можем принять все необходимые меры.

Но герцог продолжал, охваченный тревогой и злобой:

– Если он был на Тичинелло, клянусь, это он! Скажите мне, Марильяк, где умер мушкетер? Знаете ли вы точно, где он окончил свои дни? Вы мне только сказали, что он умер. Но где?

Марильяк коротко пояснил:

– Близ Павии – так значилось в донесении.

– Значит, при Тичинелло! – Герцог злобно расхохотался. – Именно так. Значит, весьма вероятно, что этот неизвестный набоб, швыряющийся золотом, и есть ублюдок или наследник, или его доверенный. Я хочу знать точно, слышите? Надо непременно выяснить истину!

– Что вы намерены предпринять, ваша светлость? – осторожно спросил виконт.

– Я поеду с вами в Париж, Марильяк, – ответил герцог. – Вы понимаете, что означает, если этот маркиз и есть побочный сын короля? Если он нашел сокровища? Да, это он. Нет никаких сомнений! Что‑то мне настойчиво говорит, что это он… – лихорадочно бормотал Бофор. Марильяк даже поежился, настолько ужасен был вид герцога – рыжие жесткие волосы встали на голове щетиной, борода растрепалась, глаза дико блуждали. – Это он, Марильяк!

Виконт решился возразить:

– Мое слово вам порукой, ваше сиятельство, что это не сам незаконнорожденный. Я это чувствую всем нутром. А через несколько дней мы точно убедимся в этом, узнав истину.

– Через несколько дней! – взорвался герцог. – Через несколько часов вы хотите сказать! – И, вскочив со стула, герцог бросился к выходу.

Марильяк поспешил за ним.

Усевшись в карету виконта, поджидавшую у подъезда дворца, они отправились в Париж. Герцог пребывал в неописуемом волнении, нетерпеливо подгоняя кучера. Мысль о возможности того, что ублюдку удалось остаться в живых и убежать с каторги, приводила его в сатанинскую ярость. Ужас, гнездившийся в глубине его души, не давал покоя, но герцог ни за что не признался бы даже самому себе, что боится мести Марселя, который когда‑то поклялся отплатить ему смертью за смерть матери.

Через несколько часов карета наконец подкатила к городским воротам и, миновав их, помчалась по мощенным булыжником улицам, направляясь к парижскому дворцу герцога.

Там, прячась за выступом стены и опасливо озираясь, притаился мавр Гассан. Он словно кого‑то поджидал.

Как только герцог и Марильяк вошли во дворец, лакей Валентин с таинственным видом приблизился к виконту.

– Я не знаю, ваша милость, что это значит, – прошептал он, – но черный слуга маркиза уже давно чего‑то выжидает в переулке неподалеку.

Марильяк переспросил:

– Мавр маркиза?

Валентин утвердительно кивнул.

– Может быть, он поджидает тебя, – предположил Марильяк, – потому что твое угощение на днях настолько ему понравилось, что захотелось еще?

– Я не решался выходить, чтобы выяснить это, без вашего позволения, – признался Валентин.

– Ну, так иди и спроси, чего хочет этот мавр! – Марильяк нетерпеливо махнул рукой.

Слуга торопливо направился к дверям, а виконт, приблизившись к застывшему в мрачной задумчивости герцогу, проговорил:

– Скоро, вероятно, мы получим наконец объяснение всему, ваша светлость.

Бофор, словно очнувшись, прорычал:

– Я не хочу ничего знать, кроме одного – кто этот незнакомец, кто этот набоб, кто этот маркиз!

Марильяк уверенно откликнулся:

– Мы узнаем это, ваша светлость.

Спустя несколько минут Валентин возвратился. Марильяк нетерпеливо шагнул ему навстречу.

– Ну, нашел ты этого арапа?

Лакей ответил вполголоса:

– Да, ваша милость, да! Но толку от того было мало. Он словно онемел. Мне ничего не удалось выведать у него, как я ни старался.

Марильяк нахмурился и с недоумением спросил:

– Но что же он делает в этом переулке? Следит за дворцом герцога?

Лакей развел руками.

– Не знаю, ваша милость. Он ничего мне не сказал, только ухмылялся и вертел головой. Я хотел заманить его в трактир и подпоить, но он и слушать не стал.

Марильяк, не переставая недоумевать, бросил:

– Так замани его сюда, во дворец.

– Ничего не получится, ваша милость, он не пойдет, – ответил лакей уверенно. – Он не двинется с места, где стоит как статуя вот уже несколько часов. Головой ручаюсь, здесь что‑то не так!

Тем временем герцог, который в мрачном раздумье вышагивал по комнате, не слыша ни слова из разговора Марильяка со слугой, принял какое‑то решение. Он внезапно остановился и повернулся к виконту:

– Проводите меня вниз, Марильяк. Возьмите с собой свечу. Я хочу осмотреть склеп.

Неожиданное и странное намерение нисколько не удивило виконта – у герцога бывали необыкновенные и диковинные причуды. Марильяк давно привык к этому. Кивнув, он велел Валентину подать канделябр с зажженными свечами и, выйдя вместе с герцогом через потайную дверь, стал первым спускаться по узкой каменной лестнице, ведущей в подземелья.

Обдумав разговор с королем, герцог захотел убедиться, по–прежнему ли пуст саркофаг сестры или незаконнорожденный с мушкетером, которых он считал похитителями ее трупа, тайком вернули тело на место.

Марильяк обернулся и знаком велел Валентину, оставшемуся у потайного входа, следовать за ними, полагая, что слуга может неожиданно понадобиться.

Герцог медленно спускался по истертым ступеням. Мрачные мысли теснились в его голове. Возможно ли, чтобы ублюдок сумел остаться в живых, да еще завладеть сокровищами убитого грека? Этот вопрос сверлил его воспаленный ненавистью мозг. Сомнения терзали его. Как черные хищные птицы, набрасывались на него неотвязные подозрения, заставлявшие в который раз мучительно пересматривать доказательства гибели Марселя и вероятность его воскрешения в облике этого загадочного чужестранца. Если побочный сын короля действительно спасся, если его не настигла смерть, тогда страшная опасность нависала над герцогом Бофором.

Если проклятый ублюдок узнал тайну своего рождения и из этого почерпнул решимость и силу, чтобы победить и уничтожить своих врагов, то в таком случае и всемогущий герцог де Бофор, так долго и уверенно сметавший все препятствия и преграды и устоявший даже в опаснейшей борьбе с самой маркизой де Помпадур, оказывался перед лицом страшной и неотвратимой угрозы падения и гибели. Нет, этого ни в коем случае нельзя допустить!

В глубокой задумчивости герцог спускался в склеп. Марильяк следовал за ним, неся в высоко поднятой руке канделябр с зажженными свечами.

– Я уже говорил об этом странном происшествии, – произнес герцог, не оборачиваясь. – О том, что я обнаружил в фамильном склепе пустой саркофаг, в котором должно было покоиться тело Серафи. Теперь я еще раз хочу удостовериться в этом.

Марильяк с сомнением проговорил:

– Я не нахожу этому объяснения, ваша светлость. Каким образом можно похитить труп из склепа?

Герцог мрачно проворчал:

– Гроб был пуст, я вам уже дважды говорил это. И сейчас вы в этом сами убедитесь. Светите лучше! На последних ступенях темно.

Наконец они спустились и остановились под аркой прохода в сводчатое помещение фамильного склепа Бофоров. И тут они недоумевающе переглянулись – обоим показалось, что в дальнем углу склепа пробивается неясный свет. Кому вздумалось бы явиться сюда без ведома самого герцога?

Однако свет – слабый и колеблющийся – был виден в дальнем углу, где располагался небольшой алтарь, на котором зажигали свечи только в дни поминовений.

Герцог осторожно шагнул под арку. Марильяк двинулся за ним. Когда свет канделябра рассеял полумрак склепа, призрачный слабый отблеск в дальнем углу вдруг исчез.

Бофор проворчал:

– В чем дело? Там ведь явно горела свеча. Отчего она вдруг погасла?

Марильяк дотронулся до руки герцога и негромко проговорил:

– Вон там, ваша светлость, вход в боковой коридор. И мне кажется, теперь светится там.

– Кто здесь? – проревел герцог.

Ответом ему было лишь громкое раскатистое эхо.

– Пойдемте, Марильяк! – приказал Бофор. – Надо все осмотреть. Я желаю знать, что здесь происходит. Кто проник сюда? Кто зажег свечу на алтаре? – И герцог решительно бросился вперед.

Марильяк последовал за ним, а Валентин, осторожно озираясь, держался чуть позади.

В низком сводчатом помещении у стен стояли старинные саркофаги из тесаного камня и кованого железа. Оказавшись здесь, все трое без труда разглядели, что на алтаре еще слабо теплятся несколько свечей. А прямо перед алтарем стоит саркофаг несчастной Серафи де Каванак.

Марильяк высоко поднял канделябр, и ярко вспыхнувшие от резкого движения свечи озарили саркофаг, крышка которого была сдвинута, и закутанную в черный плащ высокую мужскую фигуру, стоявшую рядом. Но свечи тут же мигнули, пламя ослабело, и тусклый полумрак вновь выполз из углов.

Бофор, всматриваясь, схватил Марильяка за руку и прорычал:

– Смотрите туда! Стоит ли там живой человек или это привидение?

Марильяк пристально всмотрелся и через мгновение уверенно подтвердил:

– Клянусь всеми святыми, там действительно стоит человек!

Глаза герцога загорелись зловещим огнем. Гневно топнув и резким движением выхватив шпагу, он крикнул:

– Эй, кто вы?!

– Сударь, – глухо прошептал лакей, неслышно приблизившись к виконту сзади. – Это сам таинственный маркиз. Теперь я понимаю, почему мавр притаился там, в переулке. Он поджидает своего господина.

Марильяк остолбенел, услышав слова лакея, и, будто не веря собственным ушам, переспросил:

– Маркиз?

А Бофор, словно обезумев, бросился вперед, вскинув над головой шпагу.

– Смерть и ад! – завопил он, забыв о святости места, где находится. – Смерть и ад! Отвечайте! Кто вы?!

Да, это действительно был сам маркиз Спартиненто. Валентин оказался прав. Свет канделябра выхватил из полумрака гордое и благородное лицо с горящими гневом глазами, рослую и величественную фигуру в знакомом черном плаще. У пояса на кожаной перевязи висела шпага, эфес которой сверкал драгоценными камнями.

– Ваша светлость, это маркиз Спартиненто! – воскликнул Марильяк. – Маркиз Спартиненто собственной персоной!

Герцог с адской усмешкой обратился к маркизу, хладнокровно встретившему его горящий злобой взгляд:

– Эй, если я нахожу вас в склепе моих предков, то вы должны мне ответить за это. И вы ответите мне, клянусь моим спасением! Только одно–единственное лицо имеет основания и повод проникнуть сюда тайным входом. Это ублюдок. И никто больше. Так кто вы? Откройтесь!

– Да, я – незаконнорожденный, – раздался глубокий звучный голос, отдавшийся эхом под низкими сводами. – Да, это я – сын несчастной Серафи!

Воцарилась ужасная тишина, которую разорвал дикий хохот герцога.

– Ублюдок все‑таки жив! – заорал Бофор. – Мое предчувствие оправдалось. Этот чужеземный маркиз – проклятый ублюдок!

– Да, я остался жив, чтобы наказать тебя за все твои преступления, Анатоль Бофор, – раздался спокойный звучный голос Марселя. – И я появился здесь, чтобы отомстить за смерть моей матери и за самого себя! Ты теперь знаешь, что ждет тебя. И только тогда все кончится, когда один из нас победит!

Герцог словно оцепенел – он вдруг замер, сломленный, со шпагой в безвольно опущенной руке. Марильяк осторожно держался сзади, пристально разглядывая Марселя Сорбона, которым оказался таинственный и несметно богатый маркиз.

А тот, презрительно взглянув на герцога, направился к выходу и прошел рядом с Бофором и виконтом, которые даже не шевельнулись, ошеломленные происшедшим. И только когда Марсель шагнул к лестнице, герцог, словно опомнившись, завопил лакею:

– Держи его!

Валентин послушно дернулся, но повелительный жест маркиза словно пригвоздил его к месту. Бофор бессвязно ругался и тряс кулаками над головой, но было уже поздно.

X. ГАССАН

Ярости и злобе герцога не было границ. Возвратившись с Марильяком в свои покои, он наконец дал волю безудержному гневу.

– Это он! – вопил Бофор, брызжа слюной на мебель и Марильяка. – Мои опасения оправдались! А вы… Вы уверяли, что он умер! Вы мне заплатите за ложь собственной жизнью, Марильяк! Вы меня бессовестно обманули. Не вздумайте спорить! Говорите – вы меня обманули, вы солгали мне?

Марильяк, исподтишка утираясь, с нескрываемым недоумением ответил:

– Я по–прежнему ничего не понимаю, ваша светлость!

– Ах, не понимаете! – злобно захохотал Бофор. – Да разве я об этом вас спрашиваю? Только что вы были свидетелем тому, что предстало моим глазам. Что это значит? Вас обманули в Тулоне? Зачем я посылал вас в Тулон? Зачем вы совершили столь далекое и дорогое путешествие? Чтобы привезти мне ложь?

Марильяк попытался оправдаться:

– Каторжник утонул – в этом меня уверяли так, что невозможно было усомниться.

Бофор снова дико захохотал:

– Утонул, чтобы воскреснуть настоящим Крезом – со всеми сокровищами грека! И теперь он собирается мстить мне! Проклятый ублюдок сумел привлечь на свою сторону дофина и попытается привлечь короля. Нет, этому не бывать! Клянусь моим спасением, этого не должно быть! Дерзость его будет наказана! Он осмеливается угрожать мне возмездием и смертью, но, клянусь, смерть настигнет не меня, а его!

Марильяк осторожно вставил:

– Это неслыханно, но он сумел проникнуть во дворец вашей светлости…

– Я и это ему припомню! – орал герцог, метался по комнате и тряс кулаками. – Этот ублюдок разыгрывает роль знатного господина! Он подлый обманщик! Как он посмел присвоить титул маркиза? Как его – Спартиненто?

– С позволения сказать, ваша светлость, – осторожно возразил виконт, – он имеет право на этот титул и имя.

Бофор опешил.

– Что? Кто это сказал? Кто имеет дерзость утверждать это?

Марильяк пояснил:

– Негр маркиза рассказывал моему лакею Валентину, что его господин получил титул и имя за большую услугу, оказанную им Генуе.

Ошеломленный Бофор спросил первое, что пришло в голову:

– Где этот негр?

Марильяк пожал плечами и предположил:

– Вероятно, возвратился со своим господином во дворец Роган. Он поджидал его здесь, прячась в переулке.

Герцог выругался, но тут же умолк, обдумывая неожиданную мысль. И наконец спросил:

– А если подкупить этого мавра?

Марильяк проговорил с некоторым сомнением:

– Насколько я знаю, он предан своему господину, ваша светлость.

– Предан! – насмешливо отозвался Бофор. – Ха! Негр и преданность! Это что‑то новенькое. Предложите этой черной собаке тысячу ливров, и он, говорю вам, сделает все, что вы захотите!

Виконт не стал спорить.

– Что ж, попробовать, пожалуй, можно, ваша светлость…

– Да уж вы постарайтесь, виконт, – с ноткой угрозы сказал Бофор.

Но Марильяк по–прежнему продолжал сомневаться:

– Постараться‑то я постараюсь, но уверенности в успехе у меня нет, ваша светлость. Он очень доволен своим положением у маркиза.

Однако герцог настаивал:

– Если у другого ему покажется лучше, то он с легкостью изменит своему господину. Уж я‑то знаю этих черномазых!

Марильяк, понимая, что Бофора не переспорить, тем не менее, прежде чем согласиться, заметил:

– Такое случается не только среди чернокожих слуг, но и среди белых, ваша светлость. Впрочем, пока мы не придумали другого способа, надо попробовать этот. Но я надеюсь, ваша светлость, вы поможете мне…

– Помогу, помогу, – раздраженно бросил Бофор. – Только не тяните.

На следующий день, когда на Париж уже опускались вечерние сумерки, лакею Валентину, выполнявшему приказ виконта, удалось заманить негра к себе.

– Я не хочу, чтобы меня видели, – говорил Гассан с усмешкой, плутовато подмигивая. – Меня многие знают. А мой господин с твоим господином не такие друзья, как мы с тобой. Люди могут подумать и донести хозяину Гассана, мол, твой верный слуга – изменник!

Валентин успокаивал гостя:

– Никто тебя не увидит – уже совсем темно.

Но негр с комической серьезностью продолжал:

– Надо заботиться о своем добром имени. И незачем ставить на карту собственную честь, если это никакой пользы не приносит. Я – честный негр!

– Да кто в этом сомневается, Гассан? – ответил Валентин, пропуская его вперед себя в незаметную со стороны дверь потайного входа во дворец, где в одной из нижних комнат Бофор и Марильяк поджидали их.

– Я – честный негр, – с удовольствием повторил Гассан. – Я служу моему господину. Господин хорошо платит мне за мою службу. Я – хороший негр!

Валентин кивнул и, сдерживая нетерпение, сказал:

– Нам надо поторопиться, Гассан.

– Куда нам торопиться? – удивленно спросил негр.

– К сиятельному герцогу, моему повелителю, – ответил Валентин и важно спросил: – А знаешь ты, какая разница между твоим господином, который всего–навсего маркиз, и моим господином – герцогом? Я скажу тебе это, Гассан. Представь себе, что твой господин – это древко знамени, оно ведь высокое, не правда ли? А теперь вообрази себе церковную колокольню, самую высокую церковную колокольню. Это мой повелитель. Теперь ты видишь, насколько выше мой господин?

– Что мне за дело до церковной колокольни? Я доволен и древком знамени, – лукаво проговорил негр. – Оно ведь из чистого золота.

– Ну, ладно, ладно, – не стал спорить Валентин. – Пойдем к моему господину, и ты все сам поймешь. Ничего плохого с тобой не случится. Только не вздумай говорить своему господину, что был здесь.

Негр осклабился:

– Что я – дурак?

Валентин повел негра через длинную анфиладу залов, освещенных множеством зажженных канделябров, и привел наконец в дальнюю комнату, где их поджидали герцог с виконтом.

Марильяк стоял посреди комнаты, герцог же сидел чуть поодаль в богатом бархатном кресле, обитом золотыми гвоздиками с узорчатыми шляпками.

Едва переступив порог, негр рухнул на колени и низко склонился, коснувшись лбом расстеленного на полу ковра.

– Как тебя зовут, негр? – высокомерно спросил Марильяк.

– Гассан, о великий господин. Гассан, невольник и слуга синьора маркиза Спартиненто, да будет он здоров и крепок, – ответил негр, оторвав лоб от пола и шныряя хитрыми глазами по сторонам.

– Мой повелитель, сиятельный герцог, ищет черного слугу, – продолжал Марильяк. – Так вот, не хочешь ли ты переменить господина? У нового тебе будет наверняка лучше.

– Переменить господина? – удивленно переспросил Гассан и воскликнул: – Значит, оказаться неблагодарным негодяем. Нет! Я принадлежу моему господину. Я не могу уйти от него. Я принадлежу ему, пока он жив!

Марильяк пристально посмотрел на негра:

– Так ты не хочешь уйти от него? Подумай. Это было бы хорошей переменой в твоей жизни.

Гассан пылко ответил:

– Лучшей переменой было бы, если бы я стал свободным!

Марильяк насторожился и спросил:

– Ты хочешь получить свободу? Но что бы ты стал тогда делать?

– Я бы поехал назад, в Африку, милостивый господин, – ответил Гассан, не задумываясь. – Мне не нравится в Париже. В Париже холодно и мокро! Я хочу назад – в Африку!

Виконт продолжал допытываться:

– Ты тоскуешь по родине, Гассан?

– Гассан тоскует, но Гассан не может уехать, – с горечью ответил негр. – Гассан принадлежит синьору маркизу, дай бог ему долгих лет жизни!

Марильяк сделал вид, что задумался, затем проговорил:

– Я хотел нанять тебя к сиятельному герцогу, Гассан, но теперь, узнав, что ты тоскуешь по родине, оставил это намерение. Что ж, это меня огорчает. Однако, несмотря на то, что мне приходится отказаться от своего намерения, я хочу помочь тебе стать свободным, Гассан. Я хочу помочь тебе обрести свободу!

– О, милостивый господин! – воскликнул Гассан. – Как бы я хотел уехать отсюда!

– Но почему ты не убежишь? – спросил Марильяк.

Негр состроил горестную гримасу:

– Куда бежать бедному Гассану? Его сразу же поймают и посадят в темницу.

– Твой господин не позволит этого, – деланно усомнился виконт.

Гассан замотал головой:

– О, мой синьор маркиз очень добр, но строг! Он просто велит меня повесить.

– Ну что ж… – с лицемерным сочувствием проговорил Марильяк. – Тогда ты должен оставаться невольником маркиза.

– Да, – уныло подтвердил Гассан. – До тех пор, пока маркиз жив.

– Тебе наверняка придется ждать много лет, – усмехнулся виконт и с невинным видом спросил: – А ты не хотел бы, чтобы маркиз вдруг умер?

Гассан уставился на виконта, потом пробормотал:

– Если маркиз умрет, то Гассан сразу станет свободным.

Марильяк уточнил:

– Если маркиз умрет завтра, то уже завтра ты будешь свободен и сможешь отправиться в свою Африку.

На чернокожем лице отразилось смятение – странная смесь надежды, растерянности и страха. Негр, беззвучно шевеля губами, повторил поразившие его слова. А Марильяк продолжал уверенно чеканить:

– Если маркиз завтра умрет, то завтра же ты станешь свободным. Ты получишь от его светлости герцога тысячу франков, чтобы вернуться домой богатым. Герцог щедр, но тысячу франков ты, повторяю, получишь, если станешь свободным завтра. Но если это произойдет послезавтра, то получишь уже девятьсот франков. И так далее – за каждый лишний день на сотню меньше.

– Завтра тысячу? – переспросил Гассан, глаза его лихорадочно блеснули. – Свободу и тысячу франков?

– Да, – подтвердил Марильяк с самым серьезным видом. – Завтра ты получишь тысячу франков.

Негром овладело мучительное раздумье.

– Гм, – бормотал он, морща лоб, – но как это сделать?

– Ну, уж это твоя забота, – проговорил Марильяк и добавил: – А теперь можешь идти. И если ты не дурак, то об этом разговоре болтать не будешь.

Негр поднялся с колен и, шагнув к виконту, наклонился и поцеловал полу его камзола.

– Впрочем, пожалуй, я тебе дам задаток, – проговорил Марильяк и бросил чернокожему небольшой кожаный кошелек, туго набитый золотыми.

Гассан на лету подхватил подарок виконта и обрадованно пообещал:

– Гассан выпьет за здоровье милостивого герцога, но Гассан просит позволения еще спросить доброго господина.

– Спрашивай, – разрешил Марильяк.

Негр сделал шаг вперед и поинтересовался:

– Что сделают со слугой, который сообщит о смерти своего господина?

Марильяк пожал плечами и пояснил:

– Если слуга просто оказался свидетелем, то ему ничего не сделают. Но если он причастен к смерти своего господина, то ему лучше бежать, не теряя ни минуты. Если же он замешкается и будет схвачен, то виселицы ему не миновать.

Слова виконта несколько смутили Гассана. Он бросил оробевший взгляд на стоявшего перед ним Марильяка и спросил:

– Гассан может идти?

Виконт кивнул и с подчеркнутой доброжелательностью проговорил:

– Пусть исполнится твоя мечта. И, получив свободу, ты возвратишься на родину. А тысячу франков ты получишь без всякой задержки.

Негр низко поклонился и бесшумной тенью выскользнул из комнаты.

На улице его поджидал Валентин. Негр приостановился и спросил:

– Пойдешь со мной?

– Куда, Гассан? – спросил Валентин.

– Как – куда? – ответил негр. – В трактир. Я хочу выпить вина, много вина. Оно придает храбрости!

– Что у тебя на уме? – осторожно спросил Валентин.

– Не могу этого сказать, – пробормотал негр, нащупывая в кармане тугой кошелек. – Не могу этого сказать.

Лакей пожал плечами и сказал:

– В трактир так в трактир.

Дело шло к полуночи, когда они уселись за стол в знакомом трактире. Валентин спросил:

– Послушай, а твой господин не рассердится на тебя за долгое отсутствие?

– Не успеет, – мрачно ответил негр, и глаза его зловеще блеснули. – Я и так в Париже слишком задержался.

– Ты хочешь уехать, Гассан? – с деланным равнодушием спросил Валентин.

– Я хочу стать свободным, – важно ответил тот.

Они поднялись из‑за стола далеко за полночь. Валентин направился к герцогскому дворцу, а негр, обуреваемый мрачными мыслями, строя на ходу планы своего освобождения, возвратился во дворец Роган.

В душе Гассана проснулась загнанная в далекий уголок первобытная дикость. Он весь собрался и напрягся, словно перед прыжком.

Дикий зверь, выдрессированный страхом и голодом, подавляет свою кровожадность и тягу к убийству. Но плохо, если эти чувства снова пробуждаются, если животное чует свежую кровь и если его что‑то вдруг подтолкнет к этому. В одно мгновение страх забыт. С неудержимой яростью зверь бросается на своего господина, разрывая его клыками и когтями на части.

XI. ЯДОВИТЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Роза–Клодина, вернувшись от старой Гальконды, едва не падала от усталости. Сказав себе, что надо хорошо отдохнуть и набраться сил, она быстро разделась и забралась под одеяло. Завтра вечером она исполнит свое намерение. Справедливая месть свершится.

Но волнение ее было столь велико, что, ворочаясь с боку на бок, она, несмотря на дикую усталость, не смогла сомкнуть глаз почти до самого утра. И только на рассвете она на полчаса или чуть больше забылась тревожным и беспокойным сном.

Роза проснулась при первых же солнечных лучах, пробившихся сквозь неплотные занавески. Она, не мешкая, поднялась, заглянула в шкафчик, где с вечера спрятала заветную бутылочку с ядом маркизы Бранвиль, и присела к столу. Достав небольшой листок бумаги, она, старательно обмакивая перо в чернильницу, написала круглым изящным почерком несколько строк:

«Виконт! Вас просят прийти сегодня на площадь у церкви Магдалины. Вам хотят сообщить нечто важное. Та, которую вы желали видеть, наконец решилась исполнить ваше требование».

Запечатав письмо, Роза–Клодина выглянула на улицу и, остановив проходившего мимо солдата, сунула ему монету и поручила отнести письмо во дворец герцога де Бофора.

Когда через полчаса слуга на серебряном подносе подал письмо, принесенное каким‑то солдатом, виконт сразу увидел, что написано оно женской рукой. Охваченный любопытством, он сломал печать и пробежал глазами строчки – подписи под ними не было.

«Почерк девушки… – подумал он, теряясь в догадках. – Та, которую вы желали видеть. Мало ли кого я желал видеть! Кто же это? Какая‑нибудь влюбленная девица из простонародья, ищущая чести затеять любовную интрижку со знатным аристократом? Ну что ж, милая птичка, тебе не придется напрасно ждать. Я обязательно приду, чтобы хоть взглянуть на тебя…»

Часы пролетели быстро. Приближался вечер. Марильяк стал собираться на свидание. Он всегда был любителем подобных приключений и не упускал случая, когда тот подворачивался.

Накинув широкий темный плащ и низко надвинув широкополую шляпу, он вышел из бокового подъезда дворца, когда уже начало темнеть, и направился к церкви Магдалины.

Довольно быстро дойдя до назначенного места, он остановился, внимательно оглядывая просторную площадь перед церковью. Девушек здесь было довольно много. Одни торопились по своим делам, другие праздно прогуливались, но ни одна не привлекла его внимания.

Марильяк уже подумал было, что его просто провели или подшутили, когда вдруг заметил темную фигуру, показавшуюся из‑за угла церкви. Марильяк пристально вгляделся. Это была девушка, которая явно кого‑то пришла встретить. Виконт уверенно сказал самому себе, что это наверняка она, девица, написавшая письмо. И, не мешкая, направился к одиноко стоявшей фигуре. Подойдя, он увидел, что черты лица разглядеть не удастся – они скрыты низко опущенной густой вуалью.

Девушка, заметив, что виконт подходит к ней, повернулась и замерла.

Его любопытство нарастало. Ему просто не терпелось узнать, кто эта юная незнакомка, назначившая свидание таким романтическим манером. Остановившись перед ней, Марильяк негромко и настойчиво проговорил:

– Ты так старательно прячешь лицо, что я тебя не узнаю. И все же я уверен, что мы ищем друг друга.

Сердце Розы–Клодины колотилось от волнения так, что она только усилием воли заставила себя не выкрикнуть, а проговорить негромко:

– Пойдемте. Мне надо вам кое‑что сообщить.

Но Марильяк уже узнал ее и с ласковой насмешливостью воскликнул:

– Ну, сначала тебе удалось провести меня, дорогая Роза. Ты удачно подобрала наряд. Но твои походка, рост и, конечно, твой голос – выдали тебя.

– Следуйте за мной, – прошептала Роза.

Виконт продолжал посмеиваться:

– Куда ты увлекаешь меня, прелестная маленькая сирена?

– Сирена влечет тебя… – Роза едва не сказала: «К смерти!» Но, сдержавшись, кротко закончила: – …на Елисейские поля.

– Значит, там у нас и произойдет свидание?.. Наконец твое упрямство уступило место здравому смыслу! – одобрительно рассмеялся виконт. – Я думал, что твое сердце навек отдано мушкетеру. Но ты все‑таки одумалась. И в самом деле, – что для тебя мушкетер, который сегодня здесь, завтра там, а послезавтра еще где‑то?

Роза–Клодина, не обращая внимания на болтовню Марильяка, шла впереди, охваченная единственным чувством – близости роковой минуты мести!

Виконт, который давно уже заглядывался на красавицу Розу и безуспешно пытался приударить за ней, сейчас шел за девушкой, удивляясь и радуясь этой поразительной неожиданности. Что заставило ее, до сих пор совершенно неприступную, вдруг назначить ему свидание? Он‑то слышал из верных уст, что Роза–Клодина Гранд любила того самого мушкетера, которого он велел отправить в Венсенн. Что же произошло? Что за причина? Он терялся в догадках, стараясь не отставать от своей неожиданной спутницы.

Когда они вошли в одну из аллей на Елисейских полях, Роза пошла немного медленнее, искоса поглядывая по сторонам. Наконец, заметив одиноко стоящую скамейку, девушка по узенькой тропке повернула к ней.

«Следуй же за мной, проклятый! – с мстительным возбуждением думала она. – Ты и не подозреваешь, что идешь навстречу неотвратимой смерти. Тебе удастся поцеловать меня. Да, удастся! Потому что я позволю тебе сделать это. Но это будет последний поцелуй в твоей презренной жизни – мой отравленный поцелуй! Ты преследовал меня, ты похитил моего возлюбленного, ты рассчитывал завлечь Розу–Клодину Гранд в свои сети. И сейчас ты думаешь, что это тебе удалось. И ты в душе смеешься над тщеславной глупенькой девушкой. Она решилась назначить тебе свидание, надеясь стать любовницей знатного господина виконта, который бросит ее через несколько недель или месяцев… Но ты смеешься слишком рано. Искусный обманщик, на этот раз обманут ты сам! И Роза смеется над тобой!»

Марильяк, не отставая, следовал за спешившей девушкой, предвкушая то, что, вероятно, ему предстоит. Как любой придворный ловелас, он был уверен, что не найдется на свете такой девушки, которая рано или поздно не поверила бы самым лживым клятвам и обещаниям.

Роза–Клодина наконец остановилась у одинокой скамейки, утопавшей в разросшихся густых кустах. Кругом не было видно ни души. Глубокая тишина подступившей ночи легла на безлюдные аллеи.

Роза–Клодина опустилась на каменное сиденье и откинула вуаль. Глаза ее пылали мрачным огнем, смертельная бледность залила щеки. Но Марильяк ничего не заметил. Присев рядом, он воскликнул:

– Да, это ты прелестная Роза! Я не ошибся. Наконец‑то я вижу тебя так близко, что могу обнять!

Роза–Клодина невольно отшатнулась, когда виконт порывисто схватил ее за руку, но усилием воли удержалась, чтобы не показать, как он ей отвратителен.

– Наконец ты согласилась выслушать меня, – продолжал Марильяк, обняв ее одной рукой за плечи. – Но отчего ты так бледна? Отчего ты дрожишь?

– Это ничего, это от волнения, это пройдет, – прошептала Роза.

Робость ее тона нисколько не удивила виконта, и он рассмеялся:

– Конечно! После первого поцелуя все пройдет.

Роза невообразимым усилием воли пыталась скрыть охватившее ее отвращение, а Марильяк, ничего не замечая, врал напропалую:

– Поверь мне, моя крошка, моя прелестная маленькая сирена! Я люблю тебя. Мое сокровище, я давно уже люблю тебя. Наконец‑то ты станешь моей!..

– Стану вашей? – гневно отшатнулась Роза. – Кто это вам сказал?

– Ты, маленькая обманщица! – засмеялся Марильяк. – Ты хочешь поддразнить меня? Распалить и завлечь? Но разве я и так не горяч и нежен? Я же говорю, что люблю тебя очень давно… Но что же случилось с твоим мушкетером? Ты отвергла его?

– Что случилось с мушкетером? – переспросила Роза с таким мрачным и грозным выражением, что Марильяк ощутил какое‑то беспокойство. – Что случилось с мушкетером? Разве вы не видите?

– На тебе черное платье, мое сокровище. Ты это имела в виду? – догадался Марильяк. – Теперь я вижу. Так, значит, он умер?

– Да, умер. А вы не знали об этом?

– Откуда мне знать? У меня нет знакомых среди мушкетеров, – презрительно усмехнулся Марильяк.

– Но этот был вам знаком, и вы‑то уж знаете, что он был благороднее иного виконта! – гневно вскрикнула Роза.

Она уже не могла сдерживаться и, почувствовав, что не сумеет справиться с собой и тогда план ее рухнет, она отвернулась и незаметно прижала к губам зажатую в руке склянку.

– Ты настоящий маленький чертенок, мое сокровище! – развеселился виконт и обнял Розу, пытаясь повернуть к себе. – Что ты там делаешь?

Роза незаметно уронила склянку.

– Оставьте это, – проговорила она почти спокойно. – Я пришла сюда не для того, чтобы бередить раны напрасными воспоминаниями.

– Ты права, моя прелесть, – охотно согласился виконт. – Оставим мушкетера в покое. Я рад, что мы наконец с тобой вдвоем и никто нам не помешает.

Роза холодно проговорила:

– Я просила вас прийти сюда, чтобы сообщить вам нечто важное, но еще не настало время.

– Ты хочешь сказать, что я недостаточно настойчив в доказательствах своей страсти, моя красотка? Но ты же видишь, как я люблю тебя!

– Как сотни других! – холодно усмехнулась Роза.

Но Марильяк, не слушая, схватил ее за руки:

– Никого я не любил так, как тебя, прелестная Роза! И вот теперь ты хочешь быть моей. Я ведь могу назвать тебя своей, могу держать тебя в объятиях, могу целовать тебя?

– Кто это вам сказал? – с презрительной насмешкой проговорила Роза–Клодина.

– Моя любовь к тебе, мое сокровище! Позволь мне поцеловать тебя, не упрямься!

– Целоваться опасно, – игриво, как показалось виконту, проговорила Роза. – Потом пеняйте на себя. Я вас предупредила!

– Я этой опасности не боюсь! – засмеялся Марильяк. – Ты, должно быть, намекаешь, что тому, кто тебя поцелует хоть раз, захочется целовать тебя без конца, не так ли? Ну, моя прелесть, такая опасность мне нравится. Я не боюсь ее!

И Марильяк привлек девушку к себе. А она, словно спохватившись, попыталась слабо оттолкнуть его. Но это только распалило виконта, уже видевшего себя победителем.

– Ты моя, прелестная Роза! Ты моя! – восклицал Марильяк, сжимая в объятиях тонкий стан. – Один поцелуй! Только один долгий, горячий поцелуй! Позволь же мне хотя бы коснуться твоих прелестных губ!

Сжав девушку в своих объятиях так, что она не могла и пошевелиться, Марильяк впился в ее сжатые губы и не отрывался, пока у обоих не перехватило дыхание.

Итак, Роза–Клодина побеждена, внутренне ликовал он, не подозревая, что обнимает не просто слабую, сдавшуюся под его напором девушку, а мстительницу, приговорившую его к смерти.

Роза позволила еще раз поцеловать себя и, когда он наконец ослабил объятия, оттолкнула его с отвращением и презрением и вскочила. Дикое торжество отразилось на ее пылающем от гнева лице. В это мгновение она выглядела такой страшной, что Марильяк оторопел.

– Все кончено! – промолвила девушка со злорадной улыбкой. – Все кончено. Спасения нет!

– Что это с тобой, девушка? – начиная сердиться, спросил виконт.

Роза–Клодина, не в силах скрыть торжества, коротко бросила:

– Вам пришел конец, виконт! Вы умрете.

Марильяк по–прежнему ничего не понимал:

– Умру? Я? Что значит эта дурацкая шутка?

– Ну нет, виконт Марильяк, это не шутка. Ваши часы сочтены. – Роза пристально посмотрела на него. – И хотя бы за часть ваших подлых преступлений вы расплатитесь собственной смертью!

Тон ее был столь убежденным, что Марильяк испугался. Он вскочил и сдавленно спросил:

– Что случилось? Что ты сделала?

– То, что давно надо было сделать. Я отравила вас! Попробуйте, если успеете, покаяться в грехах… Вы не доживете до следующего утра.

– Ты с ума сошла! – завопил Марильяк.

– Мои губы отравили тебя, любитель невинных поцелуев, – презрительно ответила Роза–Клодина.

– На твоих губах был яд? – поразился виконт.

Роза–Клодина повелительно подняла руку.

– Вам конец, виконт де Марильяк. Это – моя месть за мушкетера Виктора Делаборда и Марселя Сорбона, которых вы неустанно преследовали своей злобной ненавистью, пока не добились гнусной цели. Это наказание за ваши злодеяния!

– Еще не поздно принять противоядие, – пробормотал, озираясь, растерявшийся виконт.

– Трус! – насмешливо и презрительно проговорила девушка. – У тебя даже не хватает мужества принять неизбежную смерть. Отправляйся в ад, там твое место, негодяй!

Марильяк ошеломленно смотрел на нее, а девушка гневно продолжала:

– Гибель других веселит тебя, а вот собственная смерть ужасна, не правда ли? Тебя охватывает страх, и ты ищешь спасения. Не надейся! Клянусь тебе, ты умрешь вместе со мной!

Марильяк бессильно потряс кулаками, прорычал что‑то нечленораздельное и, сорвавшись с места, опрометью бросился прочь.

«Может быть, еще есть спасение…» – успокаивал он себя, обливаясь холодным потом.

Глубокая ночь уже вступила в свои права. Лейб–медик герцога квартировал в Версале. Поэтому Марильяку пришлось спешить к первому попавшемуся, незнакомому лекарю.

Негодяй, дважды пытавшийся хладнокровно и без всяких угрызений совести отравить маркизу Помпадур и нисколько не сожалевший, что губительные апельсины убили герцогиню де Рубимон, трясся в ужасе, охваченный безумным отчаянием, когда к нему приближалась собственная смерть! Он бежал по улице, а в ушах его звучал язвительный смех Розы–Клодины.

– Яд! – глухо вскрикивал он. – Яд! Эта сумасшедшая отравила меня! Яд! О, Боже!..

Наконец на углу улицы Ришелье он наткнулся на аптеку и лихорадочно заколотил в дверь. Разбуженный аптекарь, раздраженно ворча под нос, отворил.

– Спасите меня, ради Бога! – закричал Марильяк, врываясь в аптеку. – Спасите меня, я отравлен!

Старый аптекарь, потревоженный в столь поздний час, когда ему уже снился пятый сон, вгляделся в нежданного посетителя и с невольным опасением подумал, что имеет дело с безумным.

А Марильяк вскричал:

– Не медлите, дайте мне противоядие, иначе я погиб! – И в изнеможении опустился на скамью, стоявшую у стены. –

Я виконт де Марильяк! Я отравлен!

Аптекарь низко поклонился.

– Но ради самого Неба, ваша милость, каким же ядом? – спросил он с ужасом.

– Не знаю… Через отравленный поцелуй… – Марильяк бессильно махнул рукой. – Но вы‑то должны знать, каким ядом это можно сделать!

Старый аптекарь в некоторой растерянности смотрел на виконта. Что‑то здесь казалось ему не так. Но, немного поколебавшись, он все‑таки принес какие‑то лекарства, надеясь, что они могут оказаться полезными, смешал в чашке и подал Марильяку. Тот выпил залпом и, передернувшись, приказал:

– А теперь позаботьтесь о носилках для меня, добрый человек! Ваше усердие будет вознаграждено!

Аптекарь, снова поклонившись, направился в задние комнаты дома, разбудил своих людей и послал за носилками.

Наконец четверо из них явились, и Марильяк с помощью аптекаря улегся на носилки и приказал отнести себя во дворец герцога Бофора. Силы, казалось, оставляли его, смерть заглядывала в глаза.

Аптекарь положил на носилки рядом с ним большую бутыль с целительным напитком, и четверо носильщиков понесли теряющего от страха сознание виконта по темным улицам во дворец герцога.

А Роза–Клодина спокойно и неторопливо встала со скамейки, на которой ей посчастливилось осуществить свою месть, и направилась домой. Торопиться ей было незачем и некуда. Она добилась своей цели, она отомстила. Смерть не пугала ее. Что для нее жизнь без Виктора Делаборда?

«Мы увидимся снова на небе! – мысленно сказала она ему. – Осталось совсем немного ждать. Я иду к тебе, Виктор».

Медленно идя по пустынным ночным улицам, она наконец добралась до своей маленькой изящной квартирки и, не раздеваясь, прилегла на софу, спокойно ожидая прихода смерти.

XII. ТАЙНА ПАЖА

В тот вечер, когда произошла роковая встреча виконта с Розой–Клодиной, с острова Жавель отплыла лодка, в которой рядом с гребцом сидел юноша, завернувшийся в широкий короткий плащ. Стройные ноги, обтянутые белым трико и обутые в изящные башмаки с золочеными пряжками, – были явным признаком, что это был знатный или принадлежавший к королевскому двору юноша.

Когда лодка достигла берега Сены, он, поправив широкополую шляпу с пером, протянул гребцу золотую монету и спрыгнул на прибрежный песок. Вокруг не было ни души. Некому было узнать в сошедшем с лодки юноше пажа Леона. Он облегченно вздохнул. И тут же с удивлением едва не отшатнулся – прямо перед ним, загородив дорогу, выросла высокая темная фигура.

Что‑то пугающее было в этом неожиданном появлении.

Паж в одно мгновение окинул высокую фигуру, завернутую в черный плащ, и заметил, что лицо, затененное широкими полями шляпы, похоже, скрывает маску.

Леон знал, что таинственный незнакомец в черной маске много раз являлся королю в Версале и что в последний раз на него устроили бесплодную облаву в садах. Неужели это тот самый незнакомец? Подумав об этом, паж не испытал страха. Его скорее удивило само это внезапное появление.

– Зачем вы встали у меня на дороге? – спросил он.

Человек в черной маске ответил:

– Одно слово, паж Леон. Всего одно слово.

– Вы – тот самый, кого на днях безуспешно разыскивали в садах Версаля, – уверенно проговорил Леон и добавил: – Сойдите с дороги или я позову стражу!

– Вы меня боитесь, паж Леон? – с едва заметной насмешкой спросил человек в черном.

– Нет, я вас не боюсь, – с некоторой долей высокомерия ответил паж. – Просто мне не о чем и незачем разговаривать с незнакомцами, встреченными случайно.

Но человек в черной маске неожиданно спросил:

– Вы были на острове?

– Да, – смело ответил Леон. – Разве это запрещено? И уж не вами ли?

– У кого вы там были и по чьему поручению? – не обратив внимания на дерзкий тон Леона, резко спросил незнакомец.

– Я ведь не спрашиваю вас о ваших намерениях и поступках! Так по какому праву вы спрашиваете меня? Что я там искал и что делал – это моя тайна. Это все, что я могу ответить на ваш странный вопрос.

– И что же вы узнали там, паж Леон? – невозмутимо продолжал незнакомец.

Леон вскипел:

– И это тоже моя тайна!

Черная маска на мгновение умолк, но следующий вопрос поразил пажа:

– Вы были у Адриенны Вильмон?

– Ах вот как! – в замешательстве воскликнул Леон. – Вы знаете девушку с острова?

Черная маска проговорил твердо и уверенно:

– Вам ничего не надо скрывать от меня, паж. Зачем вы ездили к Адриенне Вильмон?

– Я не могу удовлетворить ваше любопытство. Удовольствуйтесь тем, что я скажу еще раз, – это моя тайна, – решительно ответил Леон. – И не утруждайте себя расспросами. Вы от меня ничего не узнаете.

Паж легким кивком дал понять, что разговор окончен и ему пора идти.

– Еще одно слово, паж, – глухо проговорил Черная маска. – Отправился ли король в свое путешествие?

– Вы, очевидно, посвящены в планы его величества не хуже, чем мы при дворе, – усмехнулся Леон. – Впрочем, ладно. Его величество еще в Версале. А теперь позвольте и мне задать вам один вопрос. После безуспешных поисков тогда, в садах, камергер сказал, что все ваши действия направлены только против герцога де Бофора. Это правда?

– Да, – коротко и глухо прозвучал ответ.

– Что ж, тогда другое дело! – оживился паж. – Значит, вы на стороне моей высокой и могущественной повелительницы…

Таинственный собеседник прервал его:

– Если вы ездили на остров, чтобы отыскать Адриенну Вильмон, паж, то постарайтесь, чтобы цель и результат вашей поездки остались тайной и для герцога.

– Не беспокойтесь, – заверил его юноша. – Ни от меня, ни от моей повелительницы никто ничего не узнает!

Леон еще раз вежливо поклонился и, не теряя времени, направился в Лувр, где в большом дворцовом дворе его ждала лошадь, чтобы отвезти назад, в Версаль.

Среди придворных вот уже несколько дней не говорили ни о чем, кроме внезапной новости – о неожиданном желании короля посетить уединенный лесной дворец, купленный им за огромные деньги у герцога де Бофора. Для всех, кроме маркизы Помпадур и самого герцога, оставалось тайной, что побудило короля посетить этот маленький почти заброшенный дворец.

Придворные кавалеры ломали головы над этой загадкой, дамы же довольно быстро сошлись во мнении, что король, без сомнения, назначил там кому‑то тайное свидание.

Дворец Сорбон был мало кому известен. Знали только, что он находится во владениях Бофора. Но что особенно удивляло придворных, так это то, как король готовился к поездке, – словно он собирался на поклонение к святыням и радовался предстоящему поклонению.

Странным казалось и то, что в поездку, кроме немногочисленных слуг, король намеревался взять с собой только своего верного камердинера Бине. Вся огромная свита должна была остаться в Версале. Король явно хотел, чтобы как можно меньше любопытных глаз следило за ним в поездке.

Маркиза Помпадур, конечно, знала причину этой внезапной поездки и не только не мешала ей осуществиться, но наоборот – всячески поддерживала намерение короля, преследуя при этом собственные цели. Она знала о тяжкой вине Бофора и, поддерживая в короле неожиданно пробудившееся чувство к умершей Серафи и ее сыну, рассчитывала, что мало–помалу и не без ее помощи король узнает все и, убедившись в преступной вине Бофора, возненавидит его.

Пока же король не испытывал никаких подозрений и оказывал брату покойной Серафи всяческое расположение. Герцог Бофор был по–прежнему могущественным и влиятельным вельможей. И маркизе никак не удавалось убрать его из узкого кружка особо избранных и приближенных к королю лиц. В этом она оказывалась бессильной, что еще больше восстанавливало ее против ненавистного герцога.

Бофору удалось настроить короля против ее союзника Шуазеля, но наблюдательная, все замечавшая маркиза сумела, если не предотвратить, то хотя бы отсрочить падение Шуазеля, удалив его от двора, – она отправила его королевским послом в Вену.

Одним словом, незримое соперничество между маркизой и так называемым кузеном короля не прекращалось ни на минуту.

Именно маркизе пришло в голову уговорить короля не брать с собой никого из придворных, и она ловко воспользовалась грустным настроением Людовика, желавшего уединения и тишины. Она сумела доказать ему, что он только в том случае найдет во дворце покой и воспоминания, если в одиночестве посетит дорогие его памяти места. Король растроганно оценил внимание и заботу маркизы и решился последовать ее совету.

По желанию Людовика, во дворце Сорбон, отныне принадлежавшем ему, все было сохранено в прежнем виде. Даже жившая там немногочисленная прислуга, старушка–кастелянша и лесничий были по приказу короля оставлены на своих местах. Сорбон во всех деталях должен был выглядеть так, как в те незабвенные для короля дни.

В последнее время король Людовик XV, живший в свое полное удовольствие, наслаждаясь и развлекаясь иногда без всякой меры, стал все чаще впадать в меланхолию.

Воспоминания о любви к Серафи были для него святы, а времена, когда он ощутил счастье этой любви, были самыми радостными и ошеломляюще прекрасными в его жизни. Волшебные и несбыточные мечты – спутники всякой несчастной любви. А его любовь к Серафи была несчастной. Ни одна из страстей, волновавших его грудь, не оставила в нем таких следов, как эта, потому что за всеми другими страстями следовало полное удовлетворение – до пресыщения.

Роковым образом оборванная любовь к Серафи с годами все чаще представала перед его внутренним взглядом в волшебном ореоле. И сейчас случилось то, что должно было случиться. Им овладело необоримое желание хоть однажды в жизни увидеть Серафи и своего сына.

Маркиза, все еще не имея достоверных сведений о судьбе Марселя, послала своего пажа в Париж, чтобы попытаться разузнать все, что только возможно и как можно точнее о том, что же случилось с сыном короля.

Пока никто не мог с уверенностью сказать – умер ли Марсель вместе со своим другом мушкетером или спасся. Если столь безвременно умершая герцогиня де Рубимон, уверявшая, что Марсель жив, была права, то маркиза могла надеяться выйти наконец победительницей из слишком уж затянувшейся борьбы с герцогом Бофором.

Было уже поздно, когда паж приехал в Версаль, но, едва спрыгнув с лошади, он направился в покои своей повелительницы.

Маркиза только что отпустила придворных дам, с которыми провела вечер, и сейчас у нее оставались несколько горничных, когда паж, войдя, склонился в поклоне.

Маркиза, обмахиваясь веером, проговорила:

– Я заждалась тебя, Леон.

Паж, выпрямившись, коротко пояснил:

– Я прибыл из Парижа, не теряя ни минуты в пути.

Маркиза кивнула.

– Хорошо, хорошо. Но удалось ли тебе узнать что‑нибудь новое или твоя поездка оказалась напрасной?

– Мне надо сообщить вам нечто очень важное, – сказал Леон, преклонив одно колено.

Маркиза жестом велела горничным удалиться и, повернувшись к Леону, сказала:

– Ну, вот теперь мы одни. Никто не помешает. Встань и говори без опасений. Ты был на острове?

– Да, госпожа маркиза.

– Отыскал ли ты Адриенну Вильмон?

– Отыскал и узнал от нее нечто очень важное и тайное, – ответил паж и добавил: – Она доверяет мне безраздельно. Никому другому не удалось бы узнать у нее то, что она рассказала мне. И я поклялся ни при каких обстоятельствах не злоупотребить ее доверием. Она ужасно боится герцога Бофора.

Маркиза понимающе кивнула:

– Это совершенно естественно. Она‑то ведь хорошо знает герцога и лучше всех понимает, как Марсель должен опасаться Бофора.

– Мне удалось добиться ее доверия, – продолжал паж. – И вот что я узнал. Еще недавно Адриенна была почти уверена, что Марсель Сорбон погиб вместе с мушкетером. Но теперь она убеждена, что он жив.

Маркиза пристально посмотрела на него.

– Так, значит, Марсель Сорбон жив, по ее мнению? На чем же основана ее уверенность?

Паж, не скрывая торжества, пояснил:

– Адриенна Вильмон получила от него письмо, госпожа маркиза. И в этом письме он пишет, чтобы она не отчаивалась, но терпеливо ждала и надеялась – он жив и обязательно вернется к ней.

Маркиза нетерпеливо поинтересовалась:

– Но где же он находится?

– Этого, к сожалению, Адриенна мне не сказала, госпожа маркиза, – признался паж. – И я не стал расспрашивать. Мне казалось, что я узнал главное, – Марсель жив, он вернется, и эта весть прислана им самим.

– Хорошо, хорошо, – проговорила маркиза. – Но не говорила ли Адриенна, не виделась ли она с ним после письма?

Леон отрицательно покачал головой.

– Она с ним еще не виделась, госпожа маркиза. Но со дня на день ждет его возвращения.

– А кто принес ей письмо?

– Какой‑то незнакомец.

– Что ж, – заключила маркиза, – то, что мы теперь знаем, весьма важно. Известно главное – Марсель жив. Это прекрасно! И тем не менее необходимо узнать, где он находится. Мне надо увидеться с ним. На то есть очень важные причины.

– Может быть, Адриенна и знает это, – предположил паж, – но мне она ничего больше не сказала и уверяла, что ничего больше не знает.

Но маркиза настойчиво повторила:

– Мне просто необходимо узнать это, Леон… Скажи, не был ли ты в окрестностях дворца Роган?

Паж с некоторым удивлением подтвердил:

– Я проходил там, госпожа маркиза, перед отъездом на остров.

– И, может быть, ты случайно видел маркиза?

– Нет. Маркиза не было во дворце, – уверенно ответил паж. – Я узнал это от пажа его королевского высочества дофина. Паж специально приезжал, чтобы передать маркизу приглашение приехать в Версаль.

– И что же? Он возвратился в Версаль, не выполнив возложенного на него поручения? – спросила госпожа Помпадур, выжидательно глядя на Леона.

Леон отрицательно покачал головой.

– Нет. Он остался во дворце – ждать возвращения маркиза.

– Но куда же исчез его сиятельство? – с некоторым недоумением пробормотала маркиза.

Паж, немного поколебавшись, решился и проговорил:

– Я узнал от одной нищенки, что сидит неподалеку от дворца, кое‑что весьма странное. Рассказывают, что недавно, катаясь верхом, маркиз встретил близ Бастилии даму в длинном белом платье, которая при виде его упала без чувств.

Маркиза вспомнила рассказ итальянского посла и сказала:

– Я тоже слышала об этом.

– Но когда маркиз подъехал, чтобы помочь ей, он никого не нашел. Вероятно, она быстро пришла в себя и скрылась. Что там было на самом деле, никто не знает, но все говорят, что с тех пор эта дама еще не раз показывалась маркизу, и он часто отправляется к Бастилии, чтобы отыскать ее следы.

– И до сих пор ему ничего не удалось узнать?

Паж, понизив голос, проговорил:

– Старая нищенка думает, что это никакая не дама, а привидение Бастилии.

– Неужели эта старая сказка снова кому‑то кажется правдой? – иронически улыбнулась маркиза.

– Привидение Бастилии очень часто показывалось, – пояснил паж. – И многие его видели, говорит нищенка, но никому не удалось узнать, откуда оно появляется и куда исчезает.

Тут маркизе пришла неожиданная мысль, и она рассмеялась.

– Маркиз увидел какую‑то даму, которая просто успела уйти, прежде чем он приблизился. А распаленное воображение простонародья тотчас превратило ее в нечто загадочное и таинственное. Да, люди очень любят такие сказки.

– Сын нищенки служит в инвалидной команде в Бастилии, – продолжал Леон. – И от него она узнала, что в Бастилии, действительно, существует привидение. Правда, его давно не видели. И думают, что теперь оно снова появилось – в образе этой Женщины в белом!

– Об этом я тоже слышала, – сказала маркиза. – Говорят, что это является госпожа Ришмон, вдова бывшего коменданта Бастилии. Но, само собой разумеется, все это глупые сказки.

Леон почтительно поклонился.

– Я пересказал вам, госпожа маркиза, только то, что слышал сам.

Маркиза, взмахнув веером, благосклонно заметила:

– Ты хорошо исполнил поручение, Леон. Завтра я сделаю дальнейшие распоряжения. Теперь я желаю остаться одна.

Леон преклонил колено и, поцеловав протянутую ему руку, вышел. Оставшись одна, маркиза некоторое время простояла в задумчивости. А затем начала медленно прохаживаться по комнате из угла в угол.

«Марсель Сорбон жив! – с надеждой раздумывала она. – Если бы мне удалось его разыскать и привезти во дворец Сорбон. И если бы король там, в тех местах, где он будет мечтать о Серафи, вдруг встретил бы своего исчезнувшего сына, это все перевернуло бы. В союзе с Марселем, который ненавидит обидчика своей матери, победа, несомненно, оказалась бы на нашей стороне, и этот подлый Бофор наконец‑то был бы низвергнут!.. Это обязательно должно получиться! Адриенна Вильмон, без сомнения, знает, где найти Марселя. Так что – вперед! Я сама поговорю с ней и узнаю, где отыскать Марселя, чтобы осчастливить и ее и его, приведя Марселя в объятия венценосного отца!»

XIII. ПОКУШЕНИЕ

В тот вечер, когда негр оказался в апартаментах Бофора, Марсель Сорбон, он же маркиз Спартиненто, возвращался во дворец Роган очень поздно.

Хотя он и приоткрыл свою тайну перед герцогом и его сообщником виконтом, он тем не менее вовсе не был намерен открывать ее всем. Во всяком случае – до поры до времени.

Марсель уверенно двигался к своей цели. После того как ему удалось завладеть сокровищами грека, оставленными ему в наследство, пришлось преодолеть еще множество неожиданных препятствий, перенести суровые лишения и опасности, прежде чем достичь нынешнего положения. Высоким титулом, полученным от Генуэзской республики, он был обязан смелости и силе, и только собственному мужеству обязан он был тем, что так счастливо избежал множества смертельных опасностей.

И теперь настало время вступить в открытый бой с этим ненавистным Бофором, подлым и опасно смертельным врагом.

«Ты или я! – думал Марсель, войдя в свою комнату и сбрасывая плащ и шляпу. – Теперь ты знаешь, кто я. Ты знаешь, кто явился к тебе, чтобы потребовать ответа за все… Ты или я!»

В волнении расхаживая по комнате, Марсель не заметил, что машинально произносит отдельные мысли вслух, как будто его враг находится здесь же.

«Ты или я! – размышлял Марсель. – Только один из нас может выйти победителем из последней смертельной схватки. Я отомщу тебе за мою бедную, погубленную тобой мать! Я поклялся умирающему Абу Короносу отомстить за него и за его ребенка! Не станем говорить о том, что ты причинил мне! За это мы сочтемся в последнюю очередь. Список твоих преступлений слишком велик, но час расплаты близится! Ты забыл, что возмездие неотвратимо не только на небе, но и на земле. Теперь ты вспомнишь об этом и убедишься, что справедливость рано или поздно торжествует. И что бы ты ни делал, падение близко!»

Немного успокоившись, Марсель остановился и оглядел комнату. На столе стояло несколько зажженных свечей, которые, очевидно, предусмотрительно принес верный негр в ожидании хозяина. Однако сам он почему‑то не появился. Это удивило Марселя и, подойдя к двери, он дернул витой шнур звонка.

Вскоре в дверях появился один из лакеев. Марсель снова удивился и спросил:

– А где Гассан?

– Негра нет во дворце, – почтительно ответил лакей. – Мы уже искали его, чтобы послать к вам.

Жестом отпустив лакея, Марсель призадумался.

«Странно! – подумал он, оставшись один в комнате. – Что могло произойти? Неужели этот Бофор или Марильяк попытались его заманить, чтобы побольше выведать обо мне?» Как следует поразмыслив, Марсель решил, что все может оказаться значительно хуже.

Да, Гассан верен ему. То есть – до последнего времени был верен. Куда же он мог запропаститься? Ни друзей, ни знакомых в Париже у него нет. Да он и не посмел бы отлучиться так поздно без спроса. И кому он нужен в этом чужом городе, простодушный негр? Его отсутствие может иметь только одно объяснение. Если он кому‑то и нужен, так только Бофору и Марильяку… И если это так и есть, то дело скверно – эти двое коварных и хитроумных негодяев могут искусно соблазнить и более искушенную душу. Что они могли пообещать тебе, Гассан? К чему они вознамерились склонить тебя? К измене? Марсель опустился в кресло, охваченный сомнениями и нахлынувшими воспоминаниями.

Когда он внезапным ударом подавил бунт каторжников на корабле и спас Генуэзской республике ее судно, он затем без помех привел корабль в нужный порт. И там, в гавани, он увидел отвратительную сцену – дюжина пьяных матросов избивала одного негра. И не вмешайся Марсель, они бы наверняка убили несчастного.

Спасенный от верной смерти Гассан припал к ногам своего спасителя, клянясь в вечной верности и преданности и обливаясь слезами благодарности. Растрогавшись, Марсель поднял и обласкал его, предложив свое покровительство. Так Гассан стал его слугой.

Марсель, наведя также порядок в колонии каторжников и восстановив там спокойствие, отправился обратно в Геную, где его заслуги были оценены куда выше, чем он ожидал.

Дож своей высокой властью пожаловал ему титул маркиза и новое имя – в память того далекого порта, который Марсель сумел сохранить для республики. Отныне Марсель Сорбон по праву именовался маркиз Спартиненто. И всему этому Гассан был свидетелем, являя своему господину такую преданную верность, что прокураторы решили отметить рвение чернокожего слуги и подарили ему толстый кошелек, в котором было столько золотых монет, сколько Гассан не видел за всю свою жизнь. И благодарности его не было предела!

А вскоре Марселю удалось завладеть сокровищами, оставленными ему в наследство благородным греком Абу Короносом. И Гассан видел собственными глазами, что в тугих кожаных мешках чистое золото – Марсель намеренно не таил этого, желая испытать Гассана. И Гассан был честен и верен.

«Неужели ты поддался искушению именно теперь? – подумал Марсель. – Если это так, то мне тебя жаль. Но если ты поддался искушению и связался с теми негодяями, я просто опасаюсь за тебя…»

Марсель покосился на большие золотые часы, негромко тикавшие на каминной палке, – кованые фигурные стрелки показывали полночь.

Поднявшись с кресла, он взял один из подсвечников и направился через большой зал, в котором на стенах горели масляные лампы, в свою спальню. Поставив свечу на ночной столик у изголовья кровати, он задул ее. Света, проникавшего через открытую дверь из соседней комнаты, где горели свечи, было достаточно, чтобы в спальне оставалось светло.

Не мешкая, Марсель быстро разделся и лег.

Портьера на дверях первой комнаты бесшумно шевельнулась и из‑за нее показалась курчавая голова. Негр, поблескивая белками, осторожно оглядел комнату и, убедившись, что маркиз, по всей видимости, уже у себя в спальне, скользнул через порог. Лицо Гассана ужаснуло бы любого, кто мог бы сейчас увидеть его. Злая гримаса сменялась выражением растерянности и нетерпения, странная смесь страха и отчаяния уступала место решимости.

Шагнув в комнату, он пригнулся, замер, прислушиваясь, и быстро сбросил кожаные башмаки, чтобы ступать как можно тише.

Да, маркиз у себя – свидетельством тому была негромкая музыка, доносившаяся из спальни. Там в стену у изголовья был встроен музыкальный ящик. И ложась, маркиз всегда заводил его, чтобы немного развлечься перед сном. Но Гассан не прислушивался к мелодии. У него в голове словно наяву звучал голос Марильяка: «Тысяча золотых… Свобода… Тысяча золотых…» И этот дьявольский голос заглушал не только музыку, он заглушал в дикой душе Гассана все добрые чувства к хозяину, когда‑то спасшему ему жизнь и сделавшему для него столько добра.

Гассан терпеливо ждал, и наконец музыка смолкла. Настала глубокая тишина. Маркиз спал, ничего не подозревая.

Но Гассан продолжал напряженно прислушиваться. В нем проснулся тот кровожадный дикарь, который, не шелохнувшись, выжидает мгновения, чтобы броситься на жертву.

Из спальни по–прежнему не доносилось ни звука. Негр сделал осторожный бесшумный шаг и снова замер. И тут же внезапно вздрогнул – то ли какой‑то шорох, то ли скрип послышался из спальни. И едва он подумал, что ему просто почудилось, как совершенно явственно раздался голос хозяина:

– Гассан!

Маркиз зовет его. Значит, он не уснул. Это было неожиданно и опасно – все могло сорваться.

Из спальни донесся звук шагов, приближавшихся к двери.

Негр сорвался с места, бесшумной черной молнией метнулся через комнату и нырнул за портьеру. Маркиз появился в дверях и, пристально оглядевшись, громко позвал:

– Гассан!

Негр, скорчившись за портьерой, затаил дыхание. Маркиз пробормотал, явно сердясь на самого себя:

– Значит, почудилось… Но почему он до сих пор не появился? Странно…

Вернувшись в спальню, Марсель снова прилег, но уснуть не мог – мысль о том, что Гассан исчез не просто так, не давала ему покоя. И не хотелось верить, что верный слуга решил бежать.

Когда все снова стихло, из‑за портьеры опять осторожно выглянула курчавая голова. Гассан сразу заметил, что маркиз не закрыл дверь, ведущую в спальню.

Постояв минуту неподвижно, словно черная статуя, Гассан бесшумно пересек комнату и, приблизившись к полуоткрытой двери, увидел в широком стенном зеркале, что господин его лежит на широкой софе, отвернувшись лицом к стене. Было похоже, что он крепко спит.

Негр, не колеблясь больше, шагнув через порог, проскользнул в полуотворенную дверь. Кошачьей походкой, двигаясь совершенно неслышно и на ходу вытаскивая из‑за пояса длинный острый кинжал, он приблизился к своей жертве и занес над ней смертоносный клинок.

И в это страшное мгновение маркиз внезапно приподнялся, повернулся и резким движением вырвал кинжал из руки ошеломленного Гассана. Борьба не заняла и нескольких секунд. Кровь брызнула на ковер и кушетку – маркиз поранил руку, отнимая кинжал. А смертельно перепуганный негр рухнул на колени, бормоча непослушными губами:

– Пощадите, синьор… Пощадите…

Марсель отшвырнул кинжал в сторону и со смешанным чувством презрения и жалости взглянул на валявшегося у него в ногах негра, охваченного страхом и раскаянием.

– Твоя жизнь в моих руках, – проговорил он наконец. – Я могу без долгих рассуждений убить тебя и тем самым избавить мир от такой неблагодарной змеи. Но я уверен, что ты не сам замыслил преступление против своего господина и благодетеля. И поэтому я второй раз дарю тебе жизнь. Я знаю, кто склонил тебя к этому черному делу. Но не знаю, что предложили тебе Бофор и его сообщник в награду за преступление.

Негр только что‑то промычал в ответ, обхватив руками голову.

Марсель, теряя терпение, приказал:

– Отвечай! Я приказываю!

Гассан, продолжая мотать головой, пробормотал:

– Свободу и тысячу франков…

– Свободу и тысячу франков! И за эту тысячу франков ты, иуда, не только предал, но и пытался убить своего господина! – Марсель презрительно хмыкнул. – За ничтожную тысячу франков ты хотел убить того, кто спас твою жизнь и, не задумываясь, отпустил бы тебя на волю, если бы ты только сказал, что затосковал по родине. Но я не хочу марать о тебя руки и не стану тебя убивать. Больше того, я не отправлю тебя в тюрьму, хотя ты это, несомненно, заслужил.

– Сжальтесь, синьор! – бормотал Гассан, валяясь в ногах.

Марсель гневно воскликнул:

– Твоя душа черна, как ты сам! Я не хочу больше видеть тебя, мерзавец! Убирайся!

Негр, поняв, что смерть, уже занесшая над ним свой меч, отступила, вскочил и, бормоча несвязные слова благодарности, попятился к двери.

– Подожди! – вдруг приказал Марсель. – Я дам тебе записку к тому, кто тебя нанял для черного дела, и сообщу ему, как ты с этим справился.

Подойдя к письменному столику, Марсель обмакнул кончик пера в кровь, все еще сочившуюся из пораненной руки и на листе бумаги со своей монограммой написал:

«Герцогу Бофору и виконту Марильяку в подтверждение покушения негра Гассана на мою жизнь. Марсель – маркиз Спартиненто».

– Отнеси эту записку герцогу во дворец, – сказал Марсель, бросая ему запечатанное письмо. – Ступай! И никогда больше не показывайся мне на глаза. С этой минуты ты больше для меня не существуешь. Считай, что ты дешево отделался. Поступи ты так с кем‑нибудь другим, то окончил бы свою жизнь на виселице. Бог с тобой, ступай! Ты свободен. Возвращайся в свою Африку!

– Благодарю, синьор, благодарю! – возопил негр, пытаясь поцеловать ему руку, но Марсель с брезгливым презрением оттолкнул его.

– Не подходи ко мне! Убирайся прочь! Я не желаю больше терпеть твое присутствие! – Нетерпеливым жестом Марсель указал на дверь. Он с жалостью смотрел на человека, который не сознавал своей вины, обрадовавшись тому, что так легко получил свободу вместо справедливой кары.

Конечно, Марсель не отпустил бы негра безнаказанно, если бы не был уверен, что тот оказался лишь слепым орудием в руках других.

– Убирайся! – повторил он.

Гассан бросился к двери. Радуясь избавлению и крепко сжимая в руке письмо маркиза, он выбежал из дворца Роган и быстрым шагом направился по темным безлюдным улицам к герцогскому дворцу. Но торопился он напрасно. Стояла глубокая ночь. Парадные двери дворца Бофора были крепко заперты. Однако это нисколько не огорчило негра. Он устроился в одной из наружных стенных ниш и уснул спокойным сном человека, чья совесть ничем не обременена.

Проснувшись, когда солнце поднялось уже довольно высоко, Гассан снова отправился к дворцовому подъезду и сказал сонному стражнику, что ему нужен лакей Валентин. Стражнику было лень идти искать самому, и он пропустил негра во дворец.

Валентин обрадовался, увидев Гассана, но тот ничего не стал рассказывать, а произнес, что у него есть важное сообщение для герцога. И лакей, охваченный любопытством, отправился доложить хозяину.

Когда Гассан вошел в герцогский кабинет и с важным видом вытащил из‑за отворота камзола письмо, Бофор слегка удивился, но, не подав виду, равнодушно спросил:

– Ну? И что ты мне скажешь, негр?

– Я принес прекрасное известие, милостивый господин! Гассан свободен! – воскликнул негр и, опустившись на колени, протянул герцогу письмо.

– Что это такое? – спросил Бофор.

Гассан радостно закивал.

– Расписка, господин!

Герцог, недоумевая, взял протянутую ему бумагу, но, пробежав глазами написанные кровью строки, взбешенно заорал:

– Что это значит? Он жив? Ублюдок жив? Значит, этот маркиз не умер?

Негр в ответ радостно воскликнул:

– Гассан получил свободу! И теперь Гассан хочет получить обещанную награду!

Бофор, охваченный яростью, уставился на этого тупого дикаря и взорвался, как бочка с порохом:

– Негодяй! Убирайся, пока я не затравил тебя собаками! – Голос его сорвался, и он прошипел: – Ублюдок жив и еще осмеливается писать мне… Убирайся вон, подлый раб, или я запру тебя в подземелье и заморю голодом!

Гассан медленно поднялся с колен.

– Значит, Гассан не получит обещанной тысячи? Хорошо, светлейший господин, хорошо! Гассан получил свободу, но не получит вознаграждения… Что ж, Гассан уходит.

И бросив на герцога ненавидящий взгляд, негр повернулся и, не поклонившись, быстро вышел, едва не сбив стоявшего в дверях лакея.

XIV. ДВОРЕЦ СОРБОН

Все при дворе знали, что король испытывает необыкновенную симпатию к неизвестно откуда взявшемуся иностранному Крезу, к маркизу Спартиненто. Было ли причиной то, что маркиз спас жизнь дофину, или что‑то иное – никто не знал. Но все знали, что дофин не уставал напоминать королю о маркизе, и никого не удивляло, что его величество специально посылает адъютанта к маркизу, чтобы пригласить того в Версаль.

В это утро, едва королю доложили, что маркиз Спартиненто ожидает в приемном зале, король велел немедленно впустить его.

Маршал Ришелье и другие придворные, толпившиеся в прихожей, с завистью наблюдали, какое предпочтение оказывается этому чужестранцу. И зависть их усилилась, когда сам дофин повел маркиза в кабинет, и король любезно поднялся ему навстречу.

– У вас перевязана рука, господин маркиз? – с некоторым беспокойством заметил король. – Вы ранены?

Маркиз покачал головой.

– Пустяки, ваше величество. Небольшой порез.

– Мне доложили, – вмешался дофин, – что вы отпустили на свободу вашего верного негра.

Маркиз меланхолично усмехнулся.

– Верность, ваше королевское высочество, давно стала пустым словом. К сожалению, к этому надо привыкать, ибо мало от кого можно ожидать верности.

– Я должен согласиться с вами, господин маркиз, – заметил король. – Люди в большинстве своем испорчены. Очень редко встречаются исключения. Так что мне приходится быть настороже. И при необходимости тщательно подбирать себе нужных спутников. – Король помолчал. – Я хочу предложить вам, маркиз, совершить со мной небольшую прогулку… У меня есть небольшой старинный дворец довольно далеко от Парижа. И я намерен провести там несколько дней или, может быть, даже недель. Я не хочу брать с собой двор – дворец невелик. Более того, я там хочу отдохнуть в тишине и покое, без придворной суеты, которая, признаться, мне изрядно надоела. Я был бы очень рад, если бы вы, маркиз, сопровождали меня в этом небольшом путешествии.

Ришелье и другие свидетели этой беседы остолбенели от удивления – столь явное предпочтение король оказывал чужестранцу, отказывая в нем своим верным придворным. А дофин и не пытался скрыть радости, услышав решение короля.

– Я приглашаю вас, господин маркиз, – продолжал король, – потому что мне приятно ваше присутствие.

Маркиз поклонился и с чувством проговорил:

– Для меня это неожиданная и незаслуженная милость, ваше величество.

Король решительно махнул рукой.

– Хорошо! Мы отправимся завтра же. – И, повернувшись к застывшим в изумленном молчании придворным, приказал: – С нами поедет только мой камердинер Бине.

Утомленный придворной суетой и нескончаемыми развлечениями, король чрезвычайно обрадовался возможности вырваться из привычной обстановки. А то, что с ним отправится маркиз, радовало его еще больше – симпатия к этому человеку казалась необъяснимой ему самому, но это нисколько не смущало его величество. Придворные же пребывали в полном недоумении, ловя каждое слово короля. Он говорил:

– Ваши манеры, маркиз, спокойствие и глубина ума напоминают мне аббата. Во всяком случае, вы производите такое впечатление, и это мне приятно… Итак, мы едем завтра!

Прием у короля был окончен, и маркиз, не мешкая, уехал из Версаля в Париж. Отдав необходимые распоряжения, он велел подготовить карету и на рассвете следующего дня отправился в Версаль, где старый камердинер Бине уже успел все подготовить к отъезду.

Еще раз осматривая упряжь, проверяя, хорошо ли закрываются дверцы, старый Бине ухмылялся себе под нос, – он, пользовавшийся доверием короля, позволял посмеиваться про себя над намерением его величества вдруг посетить заброшенный дворец. Оно казалось ему смешным, потому что уж он‑то, старый доверенный слуга, знал, что побудило короля к этому, и знал историю заброшенного дворца.

По приказу короля отъезд должен был состояться без всяких церемоний. Король уезжал инкогнито – он не хотел, чтобы его торжественно провожали, и еще больше не хотел, чтобы в пути ему устраивали шумные встречи.

Надев широкополую шляпу, Людовик спустился вниз, где у кареты его ожидали только маркиз и Бине. Вскоре карета рванулась с места, и путешествие началось. Но Марсель по–прежнему не знал – куда.

Через некоторое время, когда карета катила уже за городом, король проговорил, откинувшись на подушки:

– Мы едем не на охоту, господин маркиз. И не по каким‑либо политическим делам. Мы едем во дворец Сорбон.

Марсель не сдержал удивления:

– Во дворец Сорбон?

Король усмехнулся.

– Вы, вероятно, думаете, что он все еще принадлежит герцогу Бофору, господин маркиз. Но вы ошибаетесь. Теперь дворец Сорбон – моя собственность.

– И вы решили посетить его? – спросил Марсель, стараясь не выдать своего волнения. Ему предстояло вновь увидеть дворец, в котором он родился и благодаря которому получил свое имя.

– Посетить? Да, конечно, – ответил король. – Впрочем, у меня есть свои причины для этой поездки.

Марсель не стал спрашивать, что за причины, – это было бы невежливо. Король же ничего объяснять не стал, и Марсель с нахлынувшей нежностью, окрашенной горечью, прошептал про себя: «Дворец Сорбон…»

Скоро он окажется там и увидит маленький, столь близкий его сердцу дворец, где он появился на свет, и где его мать и он сам перенесли столько горя и бед, причиненных им злобной ненавистью герцога.

Теперь этот дворец принадлежит короне. И король хочет посетить его. Марсель был уверен, что монарху просто захотелось осмотреть новую покупку.

Удивительное и страшное стечение обстоятельств! Король и не подозревал, что тот, кто сидит сейчас с ним в карете, – не кто иной, как Марсель Сорбон, сын несчастной Серафи!

С нарастающим волнением он ждал минуты, когда на горизонте покажутся знакомые очертания, и он вновь увидит родной дом. Место, где он родился, и в чьих стенах ему вместе с бедной матушкой пришлось перенести столько тяжких испытаний и страданий.

И вот наконец показались знакомые старинные башни, четким силуэтом прорисованные на фоне светлого неба и окруженные подступившими со всех сторон сумрачными лесами. Над гребнем крутой крыши поднимались маленькие башенки с блестящими флюгерами на шпилях.

Карета, мягко шурша колесами, подлетела к кованым решетчатым воротам, и кучер резко натянул вожжи. Ворота были закрыты, и никто не торопился отпирать их. Немногие обитатели дворца и не подозревали, что явился их новый хозяин.

Бине и лакей маркиза, соскочив с запяток, принялись колотить в железные створки ворот. На стук вскоре не спеша явился старый лесничий и не без труда отодвинул засов. Ворота заскрипели, пропуская нежданных гостей.

Когда кареты въехали во двор, старый лесничий узнал в одной из них экипаж короля и вытянулся во фронт, как старый, бывалый солдат.

В дверях флигеля показалась седая голова старой кастелянши. Она очень удивилась и даже испугалась, завидев раззолоченные кареты и решив, что это приехал герцог Бофор. Она молитвенно сложила руки и беззвучно забормотала молитву. О чем молилась эта старушка, жившая во дворце с незапамятных времен и хорошо помнившая все – и как жестокий герцог заставил свою несчастную сестру выйти замуж за господина Каванака, и как преследовал он и собственную сестру, и ее маленького сына? Удивительно ли, что старушка испугалась, решив, что это явился сам герцог.

Но даже убедившись, что это не он, кастелянша не успокоилась. Тревожное выражение оставалось на ее сморщенном лице, когда, отпрянув от двери, она быстро направилась в задние комнаты, в которых прежде никто не жил, – они всегда пустовали.

Однако почему она все‑таки испугалась этого появления нежданных гостей?

Старый лесничий удивленно и растерянно смотрел на короля и его спутника, не зная, что делать. О приезде столь высоких гостей никто их не предупредил. Откуда об этом было знать немногочисленным обитателям дворца, чтобы успеть подготовить достойную встречу?

Это очень тревожило старика–лесничего, и он, низко кланяясь, несвязно и сбивчиво бормотал что‑то, пытаясь объясниться и прося извинения за такую встречу.

Король милостиво помахал рукой:

– Все хорошо, старик! Если бы я желал пышной встречи и церемоний, я бы прислал курьера известить об этом. Так что все в порядке – я не хотел и не хочу шума.

– Но такая честь, такая милость, ваше величество, – сокрушенно бормотал лесничий, – и ни одного букета, ни одной гирлянды цветов…

Король благосклонно помахал рукой:

– Ну–ну… Не сокрушайтесь напрасно. Это пустяки… А где же кастелянша?

Один из переминавшихся в отдалении слуг по знаку лесничего побежал в дом и, отыскав старушку, сообщил ей, что приехал вовсе не герцог, а сам король, и он требует ее к себе.

Это известие не только не успокоило старую кастеляншу, но повергло ее в еще большее отчаяние. Король ведь наверняка пожелает обойти весь дворец, осмотреть все комнаты. Одна эта мысль заставила ее разрыдаться от страха.

И тут на пороге появился король в сопровождении маркиза и державшихся позади слуг.

– Отчего это вы плачете? – сердито спросил король. – По–моему, это не лучший способ встречать гостей.

Старушка в растерянности что‑то пробормотала, но маркиз пришел ей на помощь, заметив, что любая женщина может прослезиться от радости.

Тем не менее король проворчал:

– Вероятно, вы правы. И все‑таки слезы меня раздражают.

Людовик, сопровождаемый лесничим и кастеляншей, испуганно вытиравшей глаза, широким хозяйским шагом вошел в главный зал дворца.

Марсель несколько отстал, взволнованно осматриваясь и радуясь, что ничего не изменилось здесь за минувшие годы и дворец Сорбон выглядит таким же чистым и ухоженным, как и во времена его детства.

Лесничий успел распорядиться, чтобы кареты отвели под навес и вызвали несколько парней и девушек из близлежащей деревушки, чтобы помочь по хозяйству.

И не успел король обойти дворец, как все – и во дворе и в комнатах было приведено в такой порядок, какой обязателен при визите короля.

Но старушка–кастелянша, видя, что все идет благополучно и король явно доволен, все же то и дело украдкой смахивала набегавшую слезу, словно какое‑то тайное горе сжимало ей сердце и не давало успокоиться.

Король решил занять главный флигель, а маркизу, по его просьбе, отвели один из боковых флигелей.

Марсель не решался открыть королю, какие воспоминания вызывает в нем все то, что окружает их здесь. Более того, он опасался, что король заметит нечто трудно объяснимое – маркиз, впервые попавший во дворец Сорбон, без малейшего труда ориентируется в его запутанных коридорах, уголках и закоулках. Однако король не обратил на это внимания, должно быть увлеченный осмотром явно нравившегося ему дворца.

А Марсель, не менее взволнованный возвращением в родной дом, все‑таки был достаточно внимателен, чтобы заметить беспокойство, не отпускавшее старушку–кастеляншу ни на минуту. Теряясь в догадках, он решил, что она пытается что‑то скрыть от посторонних глаз, то и дело тревожно поглядывая в ту сторону, где находилась ее каморка и пустовавшие с давних времен задние комнаты. Когда же она незаметно, как ей показалось, заперла дверь в коридор, ведущий в задние комнаты дворца, Марсель окончательно уверился – здесь что‑то не так.

Но что могло быть в тех комнатах? Что охраняла старушка с таким рвением и беспокойством? Марсель никак не мог этого понять, теряясь в догадках.

Вечерний чай подали в одну из комнат, которые занимал король. Марсель, выслушивая Людовика, почему‑то подумал, что они пьют чай прямо над головой старухи–кастелянши, чья каморка находилась на нижнем этаже.

Уже стемнело, и король, послав камердинера за свечами, поинтересовался, почему маркиз не взял с собой в поездку своего верного негра. Едва Марсель собрался ответить, как вдруг откуда‑то донесся странный стонущий смех.

Оба собеседника замерли, настороженно прислушиваясь. Но смех, резко оборвавшись, больше не повторился.

Король, зябко передернув плечами, спросил:

– Что это было?

Маркиз, хмурясь и недоумевая, ответил:

– Я не нахожу никакого объяснения этому непонятному звуку, ваше величество.

В комнату вошел, неся подсвечник, мрачный и побледневший Бине. Подсвечник в его руке дрожал.

Король обратился к нему:

– Вы слышали этот странный звук? Откуда он раздался?

Бине поклонился.

– Я спрашивал слуг. Никто не смог ничего объяснить, ваше величество.

– Позовите лесничего Бертрама, – приказал король и снова обратился к Марселю: – Да, это весьма странно. Но о чем мы говорили?.. А, о вашем негре. Так почему вы не взяли его в путешествие?

Марсель снова нахмурился и коротко пояснил:

– Я был вынужден выгнать его, ваше величество. Он злоупотреблял моим доверием.

Король удивился:

– Вот как? Что же он сделал?

Марсель с явной неохотой коротко ответил:

– Он попытался убить меня.

– Убить? – вскричал король. – Убить! И как же вы с ним поступили?

Марсель пожал плечами и так же коротко ответил:

– Я отпустил его на волю.

Король недоверчиво посмотрел на него.

– Я не ослышался? Покушавшегося на вашу жизнь раба вы просто выгнали? Весьма оригинальная месть. Я о такой еще не слыхивал!

– Я знал, прогоняя его, что он не собирался этого делать, и никогда бы не сделал, если бы, воспользовавшись его простодушием, негра не подговорили мои весьма хитроумные и опасные враги.

Тут в комнату робко протиснулся лесничий Бертрам и остановился у порога.

– Вы слышали этот странный звук? – спросил король.

– Да, ваше величество, – подтвердил лесничий.

– Что это значит?

– В последнее время я довольно часто его слышу, ваше величество. Как мне кажется, звук доносится из бокового флигеля. Он давно пустует, и некоторые ставни сорваны ветром. Видимо, там в каком‑нибудь закоулке поселилась сова.

– Весьма вероятно, – подумав, согласился король. – Эти птицы часто поселяются в старых дворцах. Но этот крик так неприятен, что мне не хотелось бы его больше слышать. Надо непременно ее прогнать.

Лесничий, пятясь, вышел из комнаты.

Король зевнул.

– Ну что ж, маркиз, пожалуй, пора ложиться спать.

Откланявшись, Марсель направился в отведенные ему покои.

Медленно идя по коридорам дворца и держа перед собой зажженную свечу, он уже свернул в галерею, ведущую в его флигель, как снова раздался неизвестно откуда доносившийся смех. Марсель вздрогнул – это действительно был какой‑то болезненный, рвущийся смех, но никак не крик совы.

Но откуда же он донесся? Марсель напряженно прислушался. Вокруг снова воцарилась мертвая тишина.

Что же все‑таки происходит в этом старинном, почти всеми покинутом дворце? Марсель решительно спустился по лестнице и направился к каморке старушки. Шаги его эхом отлетали от каменных стен и затихали в глубине коридоров.

Остановившись перед почерневшей от старости деревянной дверью, он негромко постучал. Никакого ответа. За дверью не было слышно ни малейшего шороха. Марсель постучал снова, на этот раз громче. Прошло некоторое время, и Марсель уже было собрался грохнуть в дверь кулаком, как в комнате послышались шаркающие шаги и раздался испуганный, дрожащий голос старухи–кастелянши:

– Кто тут ходит в полночь?

Марсель резко проговорил:

– Отворите! Это маркиз.

Заскрипел отодвигаемый засов, дверь медленно отворилась. Марсель решительно толкнул ее и шагнул через порог. Испуганная старушка в ночном стареньком халате боязливо отшатнулась.

– Что означает этот дикий смех? – прямо спросил разозленный Марсель.

– Ах, господин маркиз, – всхлипнула старушка и тут же залилась слезами.

– Доверьтесь мне, – мягко посоветовал Марсель.

– Я не могу… Я не могу сказать… Нет, господин маркиз, – сквозь слезы пробормотала кастелянша.

– Вы должны мне рассказать! – настойчиво проговорил Марсель. – Это просто необходимо.

– Я… Я… О, Матерь Божья, смилуйся надо мной… Это я сама кричала, – через силу выдавила старушка.

Марсель удивленно переспросил:

– Вы?

– Да, господин маркиз, я. У меня был припадок…

Марсель внимательно вгляделся в нее, – что ж, это могло быть правдой.

Удовлетворившись столь неожиданным объяснением, он посоветовал старушке успокоиться и, уже нигде не задерживаясь, направился к себе.

XV. ВАЖНОЕ ОТКРЫТИЕ

В тот же день, когда уехал король, маркиза Помпадур отправилась в Париж и остановилась в Лувре. И тем же вечером паж Леон отправился по ее приказу на остров Жавель к Адриенне с важным поручением.

Едва явившись к девушке, паж сразу, без обиняков объяснил цель своего приезда:

– Адриенна, только не пугайтесь. Я должен отвезти вас к одной знатной даме, которая хотела бы вас кое о чем расспросить.

– Вы всегда были так добры ко мне, Леон… Я не могу и подумать, что вы могли бы замыслить что‑нибудь недоброе, – проговорила Адриенна, но собираться медлила. Было заметно, что она колеблется.

Заметив это, Леон горячо проговорил:

– Ни о чем не беспокойтесь. Все будет хорошо. Так что не станем терять времени – нас ждут.

Девушка кивнула, с некоторым сомнением оглядела свое простое черное платье и смущенно сказала:

– Я так одета…

Леон горячо запротестовал:

– Это не имеет никакого значения, мадемуазель Вильмон! Вашей красоте это нисколько не повредит.

Адриенна вздохнула, накинула на плечи шаль, надела широкополую шляпу и покорно последовала за Леоном к берегу, где покачивалась лодка с молчаливым рыбаком, сидевшим на веслах.

Видя волнение и беспокойство девушки, доверившейся ему, но не понимавшей, куда же все‑таки он хочет отвезти ее, Леон, поколебавшись, шепнул так, чтобы не слышал рыбак:

– Нас ждет маркиза де Помпадур…

Когда лодка вскоре причалила к противоположному берегу, Леон велел рыбаку ждать здесь, никуда не отлучаясь, а сам, подхватив Адриенну под локоть, быстрым шагом повел ее по начинавшейся от берега аллее в Лувр.

Адриенна робко шла за Леоном сквозь анфилады великолепных залов и роскошных комнат. Она казалась себе такой жалкой среди этого великолепия и роскоши, что на глаза ее навернулись слезы. И еще это поношенное черное платье простолюдинки…

Идя словно в тумане, Адриенна не заметила, как они наконец вошли в приемную маркизы. Здесь Леон велел ей подождать и отправился доложить своей повелительнице. Вернувшись через минуту, он поманил девушку.

Сердце Адриенны было готово выскочить из груди, но она вошла вслед за пажом в покои маркизы с таким достоинством, что мадам Помпадур с удивлением и удовольствием посмотрела на прелестную девушку, которая, казалось, не сознавала своей красоты.

Адриенна остановилась у двери и поклонилась.

– Подойдите ко мне, дитя мое, – приветливо проговорила маркиза. – Присядьте вот здесь.

Адриенна молча повиновалась.

– Как вас зовут, дитя мое? – так же приветливо спросила маркиза.

– Адриенна Вильмон. Мой отец был офицером. Он служил гофмейстером во дворце герцога Бофора, – слегка дрогнувшим голосом пояснила Адриенна.

Маркиза уточнила:

– Значит, прежде вы тоже жили во дворце Бофора?

– Да.

Маркиза, пристально посмотрев на нее, прямо спросила:

– Молодой Марсель Сорбон, вероятно, в то время тоже жил во дворце?

Адриенна невольно покраснела и сбивчиво объяснила:

– Нет–нет. Только его мать. Марсель там не жил. А госпожу Каванак заставили остаться во дворце.

Так же пристально вглядываясь в нее, маркиза спросила:

– Кто заставил?

Адриенна вспыхнула и гневно ответила:

– Ее родной брат! Господин герцог де Бофор!

Помолчав, маркиза негромко спросила:

– Она умерла, не правда ли?

– В отчаянии она сама лишила себя жизни, – прошептала Адриенна, сдерживая набежавшие слезы. – Только так она могла вырваться из своего заключения.

Маркиза с грустью сказала:

– И тем самым выполнила жгучее желание герцога избавиться от собственной сестры… Я это знаю. – Она помолчала и продолжила: – Я также знаю, что вы любите Марселя Сорбона. Не стыдитесь этого чувства, дитя мое. Любовь – это такая сила, перед которой ничто не устоит. А теперь, дитя мое, мне надо узнать у вас кое‑что о Марселе Сорбоне.

Адриенна внутренне сжалась:

– По поручению герцога?

Маркиза невольно улыбнулась и добродушно ответила:

– Нет, дитя мое. У меня есть свои причины и планы. И смею уверить вас, что я ничего не имею против Марселя. Напротив, я хочу разыскать его, чтобы вернуть ему те права, которые принадлежат ему, хотя он об этом и не подозревает. – Маркиза помолчала, а затем, чуточку подавшись вперед и глядя в глаза Адриенны, проговорила: – Поэтому вы можете смело доверить мне все, что знаете о Марселе Сорбоне. Что он жив – это я уже знаю. Я знаю также, что он любит вас. И теперь, увидев вас, я его понимаю. Итак, мы знаем, что Марсель счастливо избежал многих неприятностей. Это наверняка было нелегко.

Адриенна встрепенулась:

– Да. Я уже было совсем отчаялась. Но Небо защитило его!

Маркиза кивнула и продолжала:

– Паж Леон сообщил мне, что вы через какого‑то незнакомца получили письмо от Марселя Сорбона. Что же он вам пишет?

– О, всего несколько слов, – откликнулась Адриенна и с затаенной радостью добавила: – Но благодаря этому письму я удостоверилась, что мой Марсель жив и что рано или поздно я его увижу.

Кивнув, маркиза спросила:

– Но после этого вы больше не получали от него известий?

Адриенна печально покачала головой:

– Нет… Но я жду его со дня на день.

– Я понимаю ваше беспокойство, – сочувственно проговорила маркиза и спросила: – Значит, вы не знаете, где он теперь находится?

Девушка отрицательно покачала головой и сказала:

– В письме об этом не было ни слова.

– Очень жаль, – проговорила маркиза, чеканя слова. – Если бы мне удалось узнать, где он, то я тотчас приняла бы самые решительные меры.

– Я боюсь герцога. Он так ненавидит моего Марселя, что способен на все… – прошептала Адриенна.

– Да, – согласилась маркиза. – Я знаю, что он ненавидит и преследует его. Но не беспокойтесь – все это кончится, как только я отыщу Марселя Сорбона.

Адриенна, в очередной раз демонстрируя доверчивость и простодушие, воскликнула:

– О, как мне жаль, что я не знаю, где находится Марсель! Я бы вам обязательно сказала без утайки… Вы так добры к нам!

– Да, действительно жаль, дитя мое, – согласилась маркиза. – Если бы вы знали и сказали мне, это имело бы огромное значение для Марселя.

– О, если бы мы смогли его найти! – с надеждой вымолвила Адриенна.

– Я давно уже его ищу, – с улыбкой сказала маркиза и пояснила: – Потому‑то я и пригласила вас к себе, надеясь узнать у вас что‑нибудь новое.

– Какая жалость! – сокрушенно ответила Адриенна и, встрепенувшись, пообещала: – Но как только я что‑нибудь узнаю или Марсель неожиданно вернется, я тут же любым способом дам вам знать.

– Хорошо, милое дитя, – молвила маркиза. – Завтра я уезжаю из Лувра, и вам придется приехать в Версаль. И лучше всего будет, если вы приедете вместе с Марселем. А сейчас – до свидания, дитя мое. Паж Леон проводит вас домой.

Адриенна опустилась на колени и порывисто поцеловала благосклонно протянутую ей руку. Затем встала, поклонилась и вышла, сопровождаемая Леоном.

Вскоре после их ухода во внутреннем дворе Лувра началась оживленная суета и беготня. Этот шум проник в покои маркизы. Внимательно прислушавшись, маркиза послала камергера узнать, в чем дело.

Камергер довольно быстро вернулся и доложил, что стража только что поймала негра, назвавшегося слугой господина маркиза Спартиненто.

Маркиза удивилась:

– А зачем его надо было ловить?

Камергер пояснил:

– Страже показалось, что он вел себя как‑то подозрительно. Слуги герцога Бофора утверждают, что он зачем‑то вертелся у покоев герцога, словно что‑то высматривал.

– Но почему его не отправили к его господину? – поинтересовалась маркиза.

Камергер развел руками:

– Негр говорит, что у него больше нет господина – маркиз отпустил его на свободу.

– Отпустил на свободу? – удивилась маркиза. – Странно… – И вспомнила: «Впрочем, маркиз почему‑то не взял негра с собой в поездку… Нет, тут что‑то явно кроется». Поразмыслив немного, маркиза решительно велела: – Пусть приведут этого негра сюда.

Камергер выбежал в приемный зал и передал приказ.

Вскоре дежурный офицер стражи подошел к негру, которого охраняли два бдительных солдата, и приказал ему следовать за собой. Гассан покорно пошел за ним, поднимаясь по раззолоченной лестнице в покои маркизы. И войдя наконец в небольшой зал, увидел маркизу и тут же повалился на колени – его острый глаз мгновенно узнал в даме ту, которую он видел в Трианоне у короля.

Маркиза с любопытством разглядывала негра.

– Ты слуга маркиза Спартиненто, не правда ли? – наконец спросила она.

Он, поклонившись, коротко ответил:

– Я – Гассан, свободный негр.

– Значит, ты больше не служишь своему господину? – уточнила маркиза.

– Нет, – с достоинством ответил Гассан. – Мой господин отпустил меня на свободу.

– Это случилось недавно?

– Да, госпожа, и совершенно неожиданно.

Маркиза невольно усмехнулась, но тут же спросила:

– А где он взял тебя к себе на службу?

Гассан ответил не задумываясь:

– В Спартиненто, госпожа.

Маркиза приподняла бровь.

– Где это?

Негр пояснил:

– В Африке. Это генуэзская колония.

– От той местности твой господин и получил название своего титула? – спросила маркиза, откидываясь в кресле и пристально глядя на негра. – Ведь твой господин носит титул маркиза Спартиненто?

Негр не без гордости подтвердил:

– Сам дож пожаловал его этим титулом.

При этих словах маркиза вспомнила сообщение дожа о смерти мушкетера и странные слова маркиза в Трианоне. И тут же многое открылось ей. Пропавший след явственно засветился перед ее мысленным взглядом. Оживившееся лицо маркизы и блеск ее глаз могли бы сказать внимательному наблюдателю, что произошло нечто важное. Но посторонних здесь не было. И даже близких придворных она не пригласила в этот вечер – среди них вполне могли оказаться тайные сторонники Бофора. И герцог через какие‑нибудь полчаса узнал бы обо всем, что произошло в Лувре. Да, действовать следовало чрезвычайно осторожно, потому что от неожиданно сделанного открытия зависело многое, если не все.

Поэтому, не раздумывая, маркиза приказала удалиться всем – и камергеру, и лакеям, безмолвно стоявшим у дверей. Когда же они остались одни, маркиза сделала негру знак приблизиться.

Гассан, не поднимаясь, на коленях подполз к ее креслу.

– Я хочу спросить тебя еще кое о чем, – проговорила маркиза, пристально глядя на негра. – Не знаешь ли ты, как звали твоего господина тогда, когда он еще не получил титул маркиза Спартиненто?

Гассан оживился:

– Знаю, ваша милость. Его звали Марсель.

– Марсель Сорбон? – уточнила маркиза. Дыхание ее от волнения стало прерывистым.

Негр почесал переносицу и не очень уверенно сказал:

– Похоже, что так. Гассан не помнит. Гассан помнит – капитан Марсель.

Но маркиза уже не сомневалась. Ее неясные предположения полностью подтверждались тем, что она услышала от негра.

– Это он! – прошептала она.

Да, теперь она знала точно – этот таинственный маркиз на самом деле сын короля и покойной Серафи! И сейчас он вместе с королем во дворце Сорбон… Но знают ли они о связи, существующей между ними?

Да, это невероятно важное открытие.

Но тут же ее осенила тревожная мысль: точно так, как она узнала об этом от негра, и все другие смогут узнать от него то же самое. Этого допустить нельзя!

Маркиза дернула шнурок звонка. Придворные, теснясь, вошли, вопросительно глядя на свою повелительницу.

– Офицера стражи! – приказала маркиза. Когда через несколько мгновений вбежал дежурный офицер, маркиза сделала ему знак и велела: – Негр утверждает, что он свободный человек. Удостовериться, правда ли это или нет, мы сейчас не можем – маркиза нет в Париже. Поэтому отведите негра в тюрьму Лувра и держите там до возвращения маркиза.

– В тюрьму? – Гассан не поверил своим ушам.

Офицер подтолкнул его.

– Вставай и следуй за мной!

Маркиза долгим взглядом, в котором читалось удовлетворение, проводила понуро шагавшего негра, которого подталкивал в спину офицер стражи. Теперь это важнейшее открытие останется тайной для других. Только она одна сегодня знает: маркиз Спартиненто – сын короля Франции. Этой догадкой маркиза поделилась только с Леоном, попросив его держать пока все в тайне.

Отправляясь в Версаль, сопровождаемая пажом Леоном и многочисленной свитой, маркиза обдумывала, что же делать дальше?

А тем временем дежурный офицер отвел Гассана в тюрьму и, проверив запоры, удалился.

Негр, яростно меряя шагами крошечную темницу, бормотал под нос несвязные проклятия, время от времени вскрикивая:

– Если бы я успел отомстить этому проклятому герцогу! Нет, нет, он не уйдет от меня. Он натравил меня на маркиза, а потом вместо награды выгнал меня. Этого Гассан не забудет! Тебе не придется, как ему, долго ждать расплаты! Гассан скоро будет свободен, и тогда – берегись!

XVI. ПРИЗНАНИЕ СТАРОЙ СЛУЖАНКИ

Король подолгу бродил по окружавшему дворец лесу. Сопровождаемый лесничим и камердинером, он отыскивал те укромные и навсегда запечатлевшиеся в памяти и в сердце места, где некогда он проводил долгие и радостные часы с незабвенной юной Серафи.

Здесь в те далекие годы молодой Людовик встретил прелестную юную девушку. И здесь, вдали от глаз и ушей любопытных соглядатаев, началась пламенная и короткая история их любви.

Теперь король с грустью видел, что деревья стали выше и толще, кусты буйно разрослись, полянки и лужайки, разбросанные в гуще леса, почти исчезли – немало лет пролетело с тех пор, как деревья, и не только деревья, были молоды.

И все‑таки она сохранилась – дерновая скамья у подножия высокого дерева. Здесь он привязал тогда своего коня. Здесь, взявшись за руки с Серафи, они рвали цветы на опушке. А вон на том холме он, обняв Серафи, в первый раз поцеловал ее…

Воспоминания нахлынули на короля, радуя и печаля, – все прошло, все пропало…

Хитрый и всезнающий камердинер посмеивался про себя, понимая причины настроения, владеющего королем. Но, конечно, помалкивал, не подавая виду, – только глупец позволил бы себе смеяться вслух над королевскими глупостями.

Сидя на знакомой скамейке в лесу, Людовик погрузился в воспоминания, словно наяву видя перед собой юную Серафи, которую с тех давних пор ему ни разу больше не довелось встретить.

И если бы кто‑нибудь в эти минуты осмелился незаметно приблизиться, он бы с удивлением услышал, что король негромко разговаривает с кем‑то. Но как бы он, этот случайный свидетель, ни осматривался, он не увидел бы собеседника короля. Потому что Людовик разговаривал с Серафи, которую видел только он сам – каким‑то внутренним зрением.

– Тебя уже нет между нами, милая Серафи… Горе и беды обрушились на тебя, и я не смог защитить тебя, несмотря на всю мою любовь! Мне кажется, что я слышу твой нежный голос… Это была любовь, Серафи! Все, что было после, не заслуживает этого названия, потому что никто на свете не любил меня так, как ты! И временами мне слышится, словно откуда‑то издалека, как тихо–тихо ты спрашиваешь меня о чем‑то, как ты горюешь и плачешь. И имя Марселя еле слышно доносится до моего слуха. Ты спрашиваешь о ребенке, которому подарила жизнь, – и я с горечью должен признаться, что мне не удалось отыскать нашего с тобой сына… Я многое бы отдал за то мгновение, когда, отыскав его, мог бы встать рядом с ним перед твоим портретом и сказать: «Посмотри, моя милая! Я прижимаю к сердцу твоего и моего сына! О, Серафи, если твой дух парит над этими местами, дай мне знак, что ты прощаешь меня!» – Людовик умолк, охваченный смятением. Когда его губы вновь зашевелились, невольный свидетель услышал бы: – Все прошло, все пропало! Мне сказали – Марсель умер. Мне показали его труп… Мне никогда прежде не доводилось видеть моего сына, а этот мертвый выглядел таким чужим, что я едва поверил, что это он. Ни одной чертой он не походил на тебя… И жестокая судьба навсегда лишила меня возможности увидеть его живым и отдать ему мою любовь… О, Серафи, простишь ли ты меня? Если еще существует какая‑то связь между тобой и мной, то дай мне почувствовать, что ты меня простила…

Только к вечеру Людовик очнулся от своих воспоминаний и, окликнув томившихся в отдалении камердинера и лесничего, велел подвести коня. Он доехал до домика лесничего и, спрыгнув с коня, велел подать легкий ужин. Слуги быстро вынесли походный столик и поставили его на лужайке. Король сидел на раскладном стуле, с наслаждением вдыхая прохладный лесной воздух, всегда казавшийся ему целительным.

У помощников лесничего, живших в домике, была белая косуля. Несколько лет назад они подобрали ее совсем маленькой в лесной чаще, взяли к себе и, вырастив, отпустили на волю. Но она никогда не забывала дом, ставший ей родным, и никогда не уходила надолго. И сейчас она подошла к сидевшему на стуле королю и уставилась на него долгим вопросительным взглядом. И Людовику, который не верил в переселение душ, вдруг почудилось, что это Серафи, принявшая облик грациозной косули, и он стал гладить ее, что‑то негромко приговаривая.

А Марсель тем временем, оставшись в одиночестве и никем не сопровождаемый, бродил по залам и коридорам дворца, тоже вспоминая былое.

Король и не подозревал, что испытывал маркиз Спартиненто, а Марсель не знал, что привело короля в этот заброшенный дворец и что испытывал он.

Неужели за то время, что они пробудут во дворце, король так и не узнает в нем своего сына? В таком случае он, скорее всего, не узнает этого никогда, потому что герцог Бофор не остановится ни перед чем, чтобы убить Марселя.

Осторожность и предусмотрительность уберегли его от предательского удара неблагодарного негра, но судьба не может оставаться неизменно благосклонной.

Уже само по себе чудом было то, что Марсель – ублюдок, как презрительно именовал его герцог, – счастливо избежал множества опасностей и остался жив, хотя смерть множество раз грозила ему. Этот Бофор не пренебрегал никаким, даже подлым средством, чтобы избавиться от ненавистного ему ублюдка–племянника, но бог хранил и спасал его.

Теперь же Марсель наконец достиг того положения, которое давало ему надежду на месть. Благодаря собственному мужеству и несметным богатствам, унаследованным от погибшего грека, он был свободен в своих поступках на пути к цели. И Марсель с растущим нетерпением ждал того часа, когда он сможет насмерть схватиться с подлым герцогом, и отомстить за свою несчастную мать, за грека и за самого себя – любой ценой, даже ценой собственной жизни.

Марсель бродил по дворцу, ненадолго заглянув в покои, в которых когда‑то жила его матушка. Потом, когда уже опустились сумерки, а король все еще не возвратился со своей затянувшейся прогулки, Марсель вошел в комнаты, которые были ему знакомы с самого раннего детства, потому что здесь прошли его юные счастливые годы. И вот здесь, присев на старенькую софу и рассеянным взглядом обводя комнату, он вдруг снова услышал тот странный отрывистый хохот, донесшийся откуда‑то с нижнего этажа. И вновь им овладело подозрение или предчувствие, что во дворце Сорбон кроется какая‑то странная и, может быть, важная тайна.

Он напряженно прислушивался, пытаясь понять, почему этот непонятный и необъяснимый звук производит на него столь тягостное впечатление. Но сейчас его больше всего поразило то, что он всего несколько мгновений назад, выглянув в окно, увидел в саду старушку–кастеляншу. И она никак не могла в то же самое время находиться в нижних комнатах дворца, откуда доносились эти странные звуки, временами похожие скорее на стон, чем на смех. Значит, там наверняка кто‑то находился, и старушка всеми силами старалась сохранить это в тайне.

Но почему? И кто скрывался там? И почему этот «кто‑то» так странно кричит и хохочет? Нет, это надо выяснить. И немедленно!

Какой‑то внутренний голос говорил Марселю, что он обязательно должен раскрыть эту тайну. И хотя он и подумать не мог ничего худого о старушке–кастелянше, ее упорство в сокрытии чего‑то тайного, раздражало его.

Так дальше быть не может! С этой мыслью Марсель быстро вышел из комнаты, в спешке не захватив свечи. Впрочем, она бы и не понадобилась – полная луна светила прямо в окна.

В коридорах ему никто не встретился. Подойдя к комнате кастелянши, он толкнул дверь, и та легко распахнулась. Внутри никого не было. В противоположной стене видна была вторая дверь. Но она оказалась запертой. Какой‑то шорох и неясный стон послышались из‑за нее.

Марсель напряженно прислушался, но звук не повторился. И тем не менее надо было обязательно посмотреть, что или кто может скрываться в запертой задней комнате.

Старушка хорошо хранила свою тайну. Но тут Марсель вспомнил, что в задние комнаты можно попасть через небольшой чулан, в котором хранились всякие вещи, которые выбросить было жалко, хотя нужды в них уже не было.

Он вышел в коридор и толкнул дверь чулана – она тоже оказалась незапертой. Однако заветная дверь, которая вела в таинственную заднюю комнату, не поддалась – она была или заперта или наглухо заколочена. И вот из‑за нее значительно явственнее, чем прежде, донеслись глухие стоны и неясное бормотание.

Как же проникнуть в наглухо запертую комнату? Эта мысль стучала в висках Марселя, но ответа он не находил. И тут вдруг в коридор вбежала испуганная старушка–кастелянша и, в отчаянии ломая руки, бросилась к нему. До сих пор она так и не узнала в нем того малыша, которого когда‑то носила на руках. Да и как она могла заподозрить в этом столь приближенном к королю аристократе сына несчастной Серафи?

У Марселя же были свои причины не открывать истины.

– Сжальтесь! Что вы делаете? – в неописуемом страхе воскликнула кастелянша.

Марсель пристально посмотрел на нее и твердо заявил:

– Я хочу проникнуть в эту комнату. Вы мне сказали неправду. Не вы виной этим странным звукам, но вы храните здесь какую‑то опасную тайну.

– Да, – пробормотала слабым голосом старушка. – Да, я поступила нехорошо, солгав вам. Но будьте милостивы, господин маркиз, простите меня.

Ее отчаяние тронуло Марселя, и он мягко спросил:

– Почему же вы не сказали мне правду?

Кастелянша всплеснула руками.

– О, Пресвятая Дева Мария! – Она всхлипнула и продолжала: – Я ведь живу в постоянном страхе…

Марсель сочувственно спросил:

– Но отчего же?

Старушка отчаянно замотала головой.

– Ах, нет–нет… Я не могу вам сказать. Это не моя тайна. И я не смею открыть ее.

Однако Марсель решительно приказал:

– Отоприте дверь!

– Сжальтесь! – запричитала старушка. – Туда нельзя входить. Там лежит тяжелобольная. Ее никак нельзя беспокоить. Умоляю вас, не делайте этого!

Марсель пристально посмотрел на нее.

– Кого вы там прячете? Родственницу?

– Да, родственницу, – ответила старушка, трясясь от непреодолимого страха. – О, не делайте меня несчастной, господин маркиз! Я же во всем призналась!

Марсель успокаивающе проговорил:

– Вам не надо опасаться меня.

Но старушка лихорадочно продолжала:

– Я боялась, что если об этом узнают, то меня уволят и мне придется покинуть дворец. О, Боже, если его величество король узнает об этом, я пропала. Как же мне не бояться, господин маркиз?

Марсель твердо повторил:

– Вам нечего опасаться. Никто не узнает от меня, что вы кого‑то прячете здесь.

– О, это великая милость, господин маркиз, – с благодарностью выдавила сквозь слезы бедная старушка, вздохнув свободней. – Я Бога буду за вас молить…

Марсель подтвердил:

– Не беспокойтесь, я вас не выдам.

– Да–да, я до конца дней своих буду молиться за вас, господин маркиз! – всхлипнула старушка.

– Живите подольше, – усмехнулся Марсель и твердо потребовал: – А теперь я хочу услышать настоящую правду.

Кастелянша, словно ощутив облегчение от того, что больше ей невозможно хранить тайну, заговорила почти спокойно:

– Несколько дней тому назад во дворец пришла бедная больная женщина. Ах, господин маркиз, на нее страшно было смотреть! Казалось, она вот–вот упадет мертвой. Как она дотащилась до дворца, я и представить не могу. Но здесь силы окончательно оставили ее. К счастью, лесничий и его помощники не заметили несчастную. И я привела ее к себе, помогла чем смогла, накормила и уложила в этой комнате. И вскоре стало ясно, какая страшная болезнь мучит ее, – это горячка! – Старушка всхлипнула.

Марсель с подчеркнутым одобрением сказал:

– Значит, это не ваша родственница, но вы ухаживаете за ней. Это очень хорошо и благородно.

– Она мечется в бреду, кричит и стонет, – проговорила старушка и добавила с отчаянием: – И как раз в это время сюда приехал его величество король…

– Но вам незачем скрывать своего доброго поступка и стыдиться его, – уверенно проговорил Марсель.

Но старушка испуганно замахала руками:

– О, прошу вас, господин маркиз, не говорите никому! Вы же обещали!

– То, что я обещал, я исполню в любом случае, – успокоил ее Марсель. – Но почему вы не позвали к больной какого‑нибудь лекаря?

– Лекарь приходил уже дважды, – возразила старушка. – Но он ничем не может помочь. И он сказал мне, что, если она сама не переборет эту страшную болезнь, спасение невозможно. Это надрывает мне сердце, господин маркиз, – пожаловалась старушка и добавила: – Да еще страх, что все вдруг откроется…

– Не тревожьтесь, – заверил ее Марсель. – Я позабочусь, чтобы то, что вы мне доверили, осталось в тайне.

Старушка попыталась порывисто поцеловать ему руку, но он не позволил, сказав:

– Если я смогу быть вам полезным в вашем благородном деле, то буду очень рад.

Кастелянша, снова ощутив приступ отчаяния, вскрикнула:

– Никто не может мне помочь, никто!

Но Марсель, доброжелательно дотронувшись до худенького плеча старушки, проговорил:

– Желаю вам успеха и благополучия. Можете быть уверены, что я больше не стану мешать вам своим любопытством, и постараюсь, чтобы никто не стал этого делать.

– Только бы его величество не узнал об этом! – продолжала тревожиться бедная женщина.

Марсель терпеливо повторил:

– Я позабочусь о том, чтобы вас никто не беспокоил. Будьте спокойны.

После этого Марсель повернулся и направился к выходу. Старушка тщательно заперла все двери и вытерла глаза, чтобы король не заметил, что она плакала и не стал бы интересоваться, в чем дело… Это было бы ужасно!

XVII. КРАСНЫЙ ДЬЯВОЛ

Марильяк, уверенный, что смерть уже стоит у его изголовья, с радостью убедился, что и на этот раз ему удалось ускользнуть.

Созванные к нему со всех концов Парижа лекари дали ему столько разных противоядий, что на следующий день он был уже вне опасности. Более того, не обнаружив в его самочувствии никаких признаков опасной болезни, вызванной ядом, лекари уверили Марильяка, что, скорее всего, он вовсе не был отравлен, и виконт сообразил, что Роза–Клодина просто подшутила над ним.

Чувствуя себя совершенно здоровым, Марильяк еще несколько минут полежал в постели и наконец решил встать. И тут в комнату вбежал камердинер герцога. Быстро поклонившись, он доложил:

– Господин виконт, его светлость требует вас к себе. Господин герцог ужасно разгневан.

Марильяк бросился в покои герцога. Бофор метался по комнате, словно безумный. Едва виконт переступил порог, как герцог дико расхохотался, бешено сверкая глазами, и спросил:

– Марильяк, вы знаете, где сейчас находится этот проклятый маркиз?

Марильяк недоуменно пожал плечами и ответил:

– Полагаю, что в Версале, господин герцог.

Бофор с неожиданным торжеством заорал:

– Вот и не угадали!

Виконт снова пожал плечами и наугад предположил:

– На обратном пути в Геную.

– Я бы пожелал ему доброго пути в ад! – рявкнул Бофор. Глаза его злобно засверкали, рыжие волосы встали дыбом. Он был так страшен, что Марильяк невольно поежился. – Я скажу вам, где он! Он вместе с королем во дворце Сорбон!

Марильяк вздрогнул и переспросил:

– В Сорбоне? С королем? Не может быть!

Герцог вскипел:

– У вас вечно – не может быть! Когда я вам сказал, что этот ублюдок жив, вы ответили: «Не может быть!» Но, как видите, для этого негодяя нет ничего невозможного.

Марильяк, не скрывая тревоги, проговорил:

– Это неожиданное известие, ваша светлость.

– Известие о его смерти мне было бы куда приятней, – прорычал Бофор и мрачно задумался. Опасение, что во дворце Сорбон все может открыться, сводило его с ума. Наконец он прохрипел: – Будь что будет. И может, уже поздно что‑то предпринимать… Но почему вы позволили ублюдку уйти тогда из склепа без помех?

Марильяк с неожиданной уверенностью ответил:

– Он еще появится там.

– Вот как! – дико захохотал Бофор. – Может, вы сбегаете во дворец и позовете его?

Но Марильяк пропустил насмешку мимо ушей и обеспокоенно сказал:

– Он попытается отомстить вашей светлости. Он ведь поклялся сделать это. И вот теперь он пытается стать близким другом и доверенным короля.

– И еще кое–кем! – выкрикнул герцог.

– Мы должны этому помешать. Еще не поздно. Мы должны сделать все, чтобы сорвать его планы.

– Что ж, попытайтесь, – мрачно ответил герцог, успокаиваясь. – Но вы опоздали – все ваше мужество, и ваш хитрый ум сейчас уже бесполезны. Разве вы посмеете показаться на глаза королю? Или вы забыли, что вас изгнали из придворных?

– Нет, не забыл, – Марильяк сверкнул глазами. – Но есть много способов. Можно подослать негра, чтобы он застрелил Марселя Сорбона, когда тот вздумает погулять в окрестностях дворца.

Герцог рявкнул:

– Негр совершенно ненадежен. И я его прогнал без всякого сожаления.

Виконт не сдавался:

– Ну что ж, тогда нам придется подождать возвращения незаконнорожденного. И, в зависимости от обстоятельств, или убить его, или засадить в Бастилию до конца его дней.

– Чего ждать? – отмахнулся герцог. – Я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу ублюдка мертвым. А ваши планы вечно срываются. Я им не доверяю. Поэтому решено – я сам поеду во дворец Сорбон.

Марильяк встрепенулся.

– Возьмите меня с собой, господин герцог!

– Хорошо, – раздраженно кивнул герцог. – А вы возьмите хороший пистолет. Может быть, нам посчастливится, и мы сумеем подкараулить ублюдка. Тогда он точно не уйдет от меня!

Виконт напомнил:

– Но король тоже во дворце.

Герцог высокомерно отрезал:

– Предоставьте мне самому объясняться с королем. Я вам ясно сказал – возьмите хорошее оружие и готовьтесь в дорогу. Через час мы отправимся в Сорбон.

Карета была подана к подъезду дворца, и герцог с виконтом, отдав распоряжение кучеру, покатили через весь Париж к дороге, ведущей во дворец Сорбон.

Путь был неблизким, но уже к вечеру карета въехала в лес, окружавший дворец. Это было в тот день, когда король так долго оставался в лесу наедине со своими воспоминаниями, а маркиз, разговаривая со старушкой–кастеляншей, узнал ее тайну.

Приказав кучеру остановиться в стороне от дворца под прикрытием деревьев, герцог и виконт стали осторожно пробираться сквозь кусты к видневшемуся вдалеке дворцу. Поднимавшаяся над деревьями луна проливала бледный таинственный свет на лес, дворец и окружавший его сад.

Вдруг виконт насторожился, а через мгновение замер и герцог, прислушиваясь. Им явственно слышался шум и стук колес – кто‑то ехал к дворцу по дороге, у обочины которой они притаились.

Виконт шепотом попросил герцога встать за дерево, чтобы проезжающие не заметили их, а сами они могли разглядеть – кто это едет. Луна ясным светом заливала дорогу.

Бофор резко схватил пистолет, протянутый ему Марильяком. Он был готов исполнить то, что давно лелеял, и одним выстрелом раз и навсегда покончить с ненавистным ублюдком. Рыжий дьявол, убивший собственную сестру, бедную дочь несчастного грека, приготовился нанести последний смертельный удар собственному племяннику, скрывавшемуся под именем маркиза Спартиненто.

– Приготовьте и свой пистолет, – шепнул он виконту, – и стреляйте по моему сигналу.

– Стойте! – вдруг глухо вскрикнул Марильяк. – Не стреляйте. Это не он.

Герцог невольно опустил пистолет.

Марильяк оказался прав – это был не Марсель. Мимо них в карете проехал король. Бине, лесничий и его помощники сопровождали карету верхом.

– Где же этот проклятый маркиз? – прошипел герцог в ярости. – Он должен умереть! Клянусь головой, что он еще не возвратился во дворец!

Марильяк настороженно прислушивался, а герцог продолжал бешено бормотать:

– Он обязательно должен проехать мимо нас, Марильяк! Так что вы оставайтесь здесь и будьте настороже. И как только он появится, стреляйте. Но если его нет в лесу, то он наверняка сидит в жасминной беседке – это любимое место его матери. Я проберусь туда. И таким образом он на этот раз не уйдет от нас – один из нас обязательно обнаружит его и убьет. Не опасайтесь ответственности за это, виконт, – я все беру на себя. Вы меня знаете – я держу слово!

Марильяк тихо ответил, продолжая прислушиваться:

– Я тоже, ваша светлость. Если я увижу незаконнорожденного, я без колебаний убью его.

Оставив виконта в засаде, герцог, раздвигая кусты, пробрался в разросшийся парк, окружавший дворец. Здесь он огляделся и, медленно нащупывая дорогу в густой тени деревьев, направился к старому пруду. Неподалеку от него стояла старая жасминная беседка. Некогда это было любимое место Серафи.

Герцог вошел в беседку и присел на знакомую каменную скамью. Минуту спустя он услышал неясный шорох, донесшийся с противоположного берега пруда. Прислушавшись, он убедился, что не ошибся. Кто‑то приближался к пруду.

Бофор, пригибаясь, вышел из беседки и затаился в ее тени. Он все еще не мог определить, кто это, но ему показалось, что приближающаяся фигура одета в белое. Огибая берег вдоль самой воды, она направлялась к беседке. Сообразив это, герцог, почти не прячась, направился навстречу. И когда до фигуры в белом оставалось всего несколько шагов, герцог содрогнулся, холодный пот выступил у него на лбу.

Лицо приближавшейся фигуры в белом было ему знакомо. Он ясно разглядел бледные скорбные черты Серафи.

Что это?! Привидение? Или, может быть, дьявол решил подшутить над ним? Бофор терялся в догадках, вглядываясь в медленно идущую женщину, которая, вдруг завидев герцога, внезапно остановилась, как вкопанная. На бледном лице ее отразился неописуемый ужас. Несколько минут они так и стояли друг против друга, не решаясь двинуться.

Но герцог усилием воли овладел собой и глухо сказал:

– Кто ты? Почему ты бродишь ночью в этом парке?.. Серафи умерла! Кто же ты?

Привидение, не отвечая, медленно сошло с тропинки и направилось к темнеющим деревьям.

Герцог вскинул пистолет и заорал:

– Стой и отвечай! Духов не существует – кто же ты?

Но привидение молча удалялось.

– Клянусь всеми святыми, ты не уйдешь от меня! – прошипел герцог и прицелился.

Грохот выстрела был оглушителен. Эхом прокатившись среди деревьев, он затих в глубине парка.

Герцог бросился вперед, чтобы взглянуть, попал ли он в цель. Однако привидение исчезло, словно растаяло. Герцог дико расхохотался и, надеясь, что все‑таки попал, бросился в чащу посмотреть – не укрылось ли там раненое привидение. Не было никаких следов – призрак исчез.

И тут невдалеке послышался другой выстрел. Герцог решил, что убегающее привидение наткнулось на Марильяка, и виконт тоже выстрелил в него.

Но оставим герцога и посмотрим, что в это время происходило во дворце.

Король, вернувшись с прогулки, сразу же отправился в свои покои. Маркиз тоже оставался у себя в комнатах. Но через некоторое время кто‑то громко постучал к нему в дверь. Он распахнул дверь и изумился – на пороге стояла старая кастелянша. Ее смертельно побледневшее лицо было искажено отчаянием.

– Что случилось? – встревоженно спросил Марсель

Старушка заломила руки и срывающимся голосом вскрикнула:

– Все пропало! О, Святая Дева! Помогите мне, милостивый господин маркиз!

Марсель повторил:

– Что случилось? Что я могу для вас сделать?

Старушка забормотала:

– О, несчастье! Какое несчастье! Бедная больная убежала!

– Убежала? – переспросил Марсель. – Но как это могло случиться? Вы ведь держали ее взаперти!

Кастелянша сбивчиво пояснила:

– В бреду… в припадке… она выбралась в окно! О, Боже, она ушла! Я этого не перенесу!

Марсель решительно схватил шляпу и бросил:

– Ваша больная наверняка не успела уйти далеко. Я вам помогу отыскать ее. Пойдемте, не станем терять времени, если оно у нас есть.

Стараясь не отстать от маркиза, быстрыми шагами спускавшегося по лестнице, старушка с надеждой и отчаянием прошептала ему в спину:

– Вы меня не выдадите?

– Не беспокойтесь, – в который раз заверил ее Марсель. – Я сохраню вашу тайну. Мы разыщем больную и незаметно приведем обратно во дворец.

Когда они наконец вышли во двор, Марсель велел:

– Идите прямо в сад, а я тем временем осмотрю вон ту рощицу.

Старушка повиновалась без слов и быстро засеменила в аллею. Марсель же, настороженно осматриваясь, направился по дороге, уходившей в лес.

И тут вдруг невдалеке раздался выстрел.

Марсель замер в недоумении – кто это вздумал в столь позднее время стрелять? И зачем? Но едва он сделал еще несколько шагов, как в зарослях у дороги громко щелкнул взводимый курок и грохнул второй выстрел.

Марсель зашатался и медленно повалился на траву.

Старушка тоже слышала выстрелы и тоже не могла понять, кто стрелял, предположив, что это могли быть помощники лесничего. И тут она неожиданно увидела беглянку. Кастелянша бросилась к ней и, что‑то нашептывая, повела ее ко дворцу и, дрожа от страха быть увиденной кем‑нибудь, провела больную в ее комнатку и уложила в постель.

Тем временем Марильяк проскользнул как тень сквозь заросли и словно из‑под земли вырос перед герцогом, вздрогнувшим от неожиданности.

– Все кончено! – тихо, но с нескрываемым торжеством, произнес виконт.

– Что кончено? – встревоженно спросил герцог.

Марильяк дерзко хохотнул и пояснил:

– Я нашел ублюдка и убил его!

Но Бофор еще не был готов поверить. Сомнения терзали его.

– Где он?

Марильяк торжествующе сказал:

– Валяется вон там на дороге. Мертвый.

– Наконец‑то! – воскликнул Бофор с дьявольской радостью. – Наконец‑то свершилось! Вы – хороший помощник, Марильяк. Я доволен вами. Ну что ж, нам больше нечего здесь делать. Можно отправляться домой.

Оба сообщника, почти не скрываясь, направились к ожидавшему в укрытии экипажу.

По дороге Бофор все еще не мог успокоиться.

– Ублюдок грозил мне смертью, но он просчитался! Все кончено! Теперь он уже никогда не покинет Сорбон!

Марильяк поддакивал. Оба довольно посмеивались, усаживаясь в карете поудобнее, потом герцог коротко приказал кучеру:

– Домой!

И карета, погромыхивая колесами, покатила в Париж.

Во дворце только лесничий Бертрам смутно расслышал выстрелы. Король и его верный Бине, спавшие в главном флигеле, ничего не слышали.

Встревоженный Бертрам громко позвал своих помощников. Оба парня, уже собравшиеся улечься, прибежали, одеваясь на ходу, и удивленно уставились на лесничего.

Бертрам сердито спросил:

– Вы что – не слыхали выстрелов в парке? Вам медведь на ухо наступил?

– Выстрелы? – в один голос удивились помощники. – Мы ничего не слышали.

Лесничий раздраженно отрезал:

– Зато я слышал! И целых два. Ну‑ка живо! Пойдемте проверим, что там случилось.

– Да кто может здесь стрелять? – удивился один из парней.

– Может, забрели чужие охотники? – предположил другой.

– Мне показалось, что стреляли в парке, – заметил старый лесничий, – поэтому для начала мы отправимся туда.

Когда они, внимательно осматриваясь, вышли в главную аллею, ведущую к пруду, все было тихо. Старушка уже успела увести свою подопечную.

Они продолжили обход, держа на всякий случай ружья наизготовку. Луна светила ярко, все вокруг было ясно видно – нигде ни одной души. Парни уже начали подумывать, что старик Бертрам просто ослышался, но тут одному из них то ли почудился, то ли послышался какой‑то неясный звук, и он прислушался. Потом почти уверенно сказал:

– По–моему, там кто‑то стонет.

Второй парень подтвердил, да и сам Бертрам уже ясно слышал редкие прерывистые стоны, доносившиеся откуда‑то издалека.

– В самом деле, – проговорил он. – Это где‑то вон там, у дороги.

И все трое, не сговариваясь, заторопились в ту сторону, откуда все явственнее доносились стоны.

Когда они, продравшись сквозь густые заросли, выбрались к главной дороге, ведущей во дворец, они сразу заметили, что у обочины кто‑то шевелится. Старый лесничий решительно направился туда. Парни следовали за ним, настороженно озираясь и крепко сжимая ружья.

– Ба! Да это господин маркиз! – воскликнул лесничий. – Святой Доминик, он ранен!

Марсель при звуках голоса, раздавшегося над ним, попытался приподняться, но обессиленно повалился на траву. Из раны в плече струилась кровь.

Старик Бертрам низко склонился над бессильно лежащим Марселем.

– Вы ранены?

Марсель разлепил непослушные губы и, стараясь говорить внятно, пробормотал:

– Хорошо, что вы пришли… Помогите мне… Я хочу вернуться во дворец…

Бертрам растерянно топтался, бормоча:

– Но как это случилось? Что случилось?

Марсель, собравшись с силами, проговорил:

– Не знаю. В меня стреляли. Но я хочу, – вдруг встрепенулся он, – чтобы королю ничего не говорили! Я догадываюсь, в чем дело. Но королю не смейте докладывать. Его нельзя беспокоить по каждому поводу.

– Надо позвать лекаря! – спохватился лесничий.

– Не надо! – возразил Марсель. – Рана не так уж опасна.

Они помогли ему подняться. С их помощью Марсель добрел до своего флигеля и, войдя в комнату, без сил опустился на кровать.

Старый Бертрам осмотрел и перевязал его рану. О лекаре Марсель и слышать не хотел. Бертраму не оставалось ничего другого, как подчиниться, хотя он очень опасался за жизнь маркиза.

XVIII. ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ МАРИЛЬЯКА

Ветер завывал в развалинах старого заброшенного монастыря в Пасси. Рауль, полоумный сын старой Гальконды, сидел на стене и, по обыкновению, вполголоса беседовал с самим собой, время от времени разражаясь хохотом.

Сама же старая племянница маркизы Бранвиль, стоя внизу в своем подвале, что‑то помешивала в котле, кипевшем на огне очага. Она варила ужин для себя и своего сына, поскольку гостей здесь давно не бывало и не ожидалось.

Вдруг раздался стук в дверь. Старуха Гальконда удивленно обернулась.

– Кого это принесло так поздно?

Дверь распахнулась, и через порог шагнула девушка с закрытым темной вуалью лицом.

Старуха сняла котел с огня, поставила на пол и, нагнувшись, выхватила горящую головню.

– Кто это так поздно приходит в гости? – пробормотала она, подняла тлеющую головню и шагнула вперед, пытаясь разглядеть неожиданную гостью.

Девушка порывистым движением подняла вуаль, и старуха удивленно произнесла:

– Как, это вы? Разве вы не умерли?

Побледневшая от гнева Роза–Клодина шагнула навстречу старухе и, еле сдерживаясь, выкрикнула:

– Вы обманули меня! То, что вы мне продали под видом яда маркизы Бранвиль, было совершенно безвредной жидкостью! И она не подействовала, потому что и не могла подействовать!

– Не подействовала? – воскликнула старуха, всплескивая костлявыми руками. – Святая Женевьева! Какое же у вас прекрасное здоровье, если эта жидкость не помогла!

– Вы – обманщица! – резко бросила Роза–Клодина.

– Да, – вдруг согласилась старуха. – Я вас обманула. Но поступи я иначе – я бы совершила грех. Лишить жизни такую прелестную молодую девушку? Нет! Я ведь поняла, что вас мучает несчастная любовь. А это проходит, милая моя. И такая девушка, как вы, обязательно встретит достойного человека и утешится.

Но Роза–Клодина упрямо спросила:

– Я ведь вам заплатила за ваше зелье?

Старуха кивнула:

– Да, вы заплатили.

– А вы меня коварно обманули!

Гальконда развела руками и, пристально глядя на девушку, спокойно проговорила:

– Зато вы остались живы. Разве этого мало? Я, конечно, могла бы дать вам настоящий яд. Он‑то у меня есть. Но я специально дала вам любовное зелье, надеясь, что это вам поможет лучше чего‑либо другого.

Роза–Клодина вспыхнула:

– Вы ошиблись во мне. Я жажду не любви, а мести! А вы сыграли со мною злую шутку и еще хотите, чтобы я вас благодарила за это? Нет! За такой поступок вы заслуживаете, чтобы я прислала сюда полицейских!

Старуха испуганно замахала руками:

– Нет, нет! Вы не сделаете этого!

– Вы помешали мне отомстить!

Гальконда запричитала:

– Вы еще так молоды, и мне стало жаль вас. Неужели за это вы причините мне зло?

Роза–Клодина гневно бросила:

– Я поклялась наказать вас!

– Подождите! – вдруг оживилась старуха. – Кому предназначался яд? Впрочем, неважно. Это не мое дело. Но вы все сделали так, как я сказала? Омочили губы и поцеловали неверного любовника? Ну, так не беспокойтесь! Вы завладели им! Он теперь не сможет жить без вас, вы – его госпожа!

– Что это такое вы говорите? Я не понимаю. Разве я вас об этом просила?

Но старуха не унималась:

– Он не сможет жить без вас! Он ищет вас! И вы сможете сделать с ним все, что захотите!

Роза–Клодина пожала плечами и язвительно заметила:

– Если это ваше любовное зелье столь же действенно, как ваш яд, то результат нетрудно предвидеть!

– Вы легко можете это проверить, – заверила ее старуха. – Разве он вас еще не нашел? Ну, так едва он появится, вы сможете убедиться, что ваша власть над ним безраздельна. И вы еще будете благодарить меня за чудесное зелье, вернувшее вам вашего неверного милого!

– Если бы это случилось, – мрачно сказала Роза–Клодина, – я бы простила вас за обман. Потому что в этом случае я еще могла бы надеяться, что удастся отомстить.

– Попытайтесь, попытайтесь. Вы сможете делать с ним все, что пожелаете!

Роза–Клодина мало–помалу успокоилась, и старуха, рассыпаясь в благодарностях и извинениях, торопливо проводила гостью к выходу.

«Что ж, – сказала себе Роза. – Если в первый раз не удалось отомстить, то уж во второй все будет как надо. Если только старуха не врет…»

С этими мыслями Роза торопливо шагала по дороге в Париж. Добравшись наконец до дома, она обнаружила записку, оставленную пажом Леоном. Он зачем‑то искал ее и, не застав, обещал зайти завтра.

Девушка была так взволнована, что и не пыталась уснуть, ворочаясь в кровати до самого рассвета. Все утро она ожидала Леона, который, как ей казалось, должен сообщить ей нечто важное. Нетерпение ее росло с каждым часом, но паж не появлялся. И Роза–Клодина уже отчаялась его ждать, когда вечером он наконец пришел.

Роза бросилась ему навстречу, едва он переступил порог и, едва поздоровавшись, невпопад спросила:

– Ты в Париже?

Леон усмехнулся.

– Как видишь, – и пояснил: – Я приехал вчера вечером и сразу пошел к тебе. Но не застал. Где ты была?

– Неважно. – Роза отмахнулась. – Так, разные дела.

Леон насторожился.

– Что с тобой, Роза? По лицу твоему видно, что ты задумала что‑то недоброе.

Девушка нахмурилась.

– Не спрашивай об этом. Что у меня в жизни осталось доброго после смерти Виктора?

Леон мрачно нахмурился и с горечью проговорил:

– Я принес еще одну скорбную весть. Я только что был на острове, чтобы сообщить Адриенне, но ее не оказалось дома. В Марселя, друга Виктора, стреляли!

– О, Боже! – воскликнула Роза–Клодина. – Откуда ты знаешь? Марсель тоже убит?

– К счастью, нет. Но он тяжело ранен. – И Леон мрачно добавил: – Я догадываюсь, кто мог это сделать.

– Кто?

Паж жестко проговорил:

– Марильяк. Он верный сообщник и орудие Бофора. Да, это он стрелял в Марселя, я уверен.

Лицо девушки исказила яростная гримаса, и она глухо переспросила:

– Марильяк?

– Именно он!

– Бедная Адриенна… – горько прошептала Роза. – Ей выпала моя судьба. А она так надеялась и верила, что ее Марсель вернется живой и невредимый… – Девушка задумалась и, словно очнувшись, решительно сказала: – Знаешь что, Леон, теперь это обязательно должно случиться, – я отомщу ему и за Адриенну. Клянусь тебе, этот подлый Марильяк умрет. На этот раз ему не избежать смерти!

– Что ты хочешь сделать? – обеспокоенно спросил паж.

Роза–Клодина ответила почти спокойно:

– Ты знаешь, на что я решилась, Леон. И не расспрашивай меня больше.

– Тебе надо успокоиться, Роза, – встревоженно сказал Леон.

– Успокоиться? – переспросила девушка. – Ты знаешь, как я любила Виктора Делаборда? И мне не суждено увидеться с ним больше никогда… Я не могла даже помолиться у праха моего Виктора. И кто всему этому виной? Вспомни, кто злобно и непрестанно преследовал и Марселя и Виктора? Кто, как не этот подлый Марильяк?

Леон покачал головой и заметил:

– Виконт всегда действовал по поручению герцога Бофора.

Роза–Клодина презрительно поморщилась.

– Виконт получал деньги за свои преступления. Это делает его поступки еще гнуснее. Я говорю тебе, Леон, он не должен избежать наказания. Он должен умереть!

Леон слабо возразил:

– Виконт изгнан из круга придворных, ему запрещен доступ к королевскому двору…

Но Роза гневно перебила его:

– Ты думаешь, это для Марильяка имеет какое‑то значение? И разве этого наказания достаточно за все его бесчисленные преступления?

– Я знаю, что ты его ненавидишь, и не спорю, что каждый честный человек не может не презирать такого негодяя… – Паж вздохнул. – Но и герцог Бофор не лучше. И он тоже не достоин ничего, кроме презрения.

– Ты прав! – воскликнула Роза. – Но месть герцогу я оставляю другим. И верю, что возмездие неизбежно настигнет его. Не может быть на земле преступления, которое не было бы рано или поздно наказано. Небо справедливо, Леон, но ему нужны исполнители его воли!

Леон сумрачно взглянул на нее.

– Я вижу, ты решилась, Роза…

Встретив его взгляд, девушка предостерегающе подняла руку.

– Не пытайся отговаривать меня или как‑то изменить мое решение. Это будет напрасной тратой сил. Что должно случиться, то и случится. Предоставь меня моей судьбе. А теперь простимся навсегда. Мы больше не увидимся.

Леон взволнованно запротестовал:

– Что ты говоришь? Ты собираешься умереть? Подумай, каждый, кто решается наложить на себя руки, совершает преступление перед Богом! Люди называют его трусом, лишившим себя жизни в страхе перед испытаниями!

– Трусом? Ну нет! – решительно сказала Роза–Клодина. – Кто так говорит – глупец! Каждое живое существо страшится смерти. И тот, кто добровольно готов расстаться с жизнью, тот имеет достаточно мужества, чтобы отказаться от всех ее прелестей, от всего, чего достиг и еще может достигнуть. Если такова цена того, что он должен совершить, чтобы восторжествовала справедливость и невинные жертвы были отомщены, то трусостью будет не заплатить эту цену!

– Роза, одумайся! – жалобным голосом попросил паж. – Ты совершишь преступление против самой себя. Виктор сказал бы тебе то же самое. Он не принял бы твоей жертвы!

Холодно улыбнувшись, Роза негромко, но твердо проговорила, протягивая Леону руку:

– Ступай, мой друг! И еще одно. Не ищи Адриенну, не передавай ей скорбного известия. Она этого не перенесет. Пусть надеется, что Марсель еще вернется, пока ее бедное сердце не свыкнется с мыслью, что больше она его не увидит. Такова ее судьба, и такова моя судьба. А теперь прощай и помолись за Розу–Клодину!

– Тебя не переубедить, – печально сказал Леон. – Что ж, да благословит тебя Небо!

Оставшись одна, Роза присела на подоконник и невидящим взглядом уставилась в окно. Леон растревожил ее мысли, и только усилием воли она отбрасывала возникшие сомнения. И словно ища поддержки, она негромко и сбивчиво заговорила, обращаясь к Виктору, так, словно видела его наяву:

– Я встречусь с тобой, любимый, там, на небесах, где нет ни страданий, ни гонителей. Там мы соединимся навсегда. Ты смотришь на меня с укоризной… Не сердись, я просто не могу поступить иначе. Неужели я должна позволить, чтобы этот негодяй продолжал совершать свои гнусные преступления? Хотя Леон и уверяет, что не Марильяк или не только Марильяк причина твоей гибели, но я знаю, что он преследовал тебя, строил смертельные ловушки… Он оскорблял меня своими домогательствами. Он пытался отнять у Адриенны ее Марселя…

Роза–Клодина машинально положила руку на лиф – спрятанный там кинжал был на месте. Она осторожно вытащила его и, любуясь тонким блестящим лезвием, проговорила:

– Ты поможешь мне освободиться от этого негодяя. На этот раз он не уйдет!

Сунув кинжал за лиф, она соскочила с подоконника, взяла лежавшую на спинке стула вуаль, тщательно прикрыла лицо и накинула плащ. Потом долгим взглядом обвела свою комнату, словно прощаясь с ней. И, как бы очнувшись, быстро вышла. Зачем затягивать это прощание? Ведь ей надо радоваться. Всего через несколько часов она наконец встретится с Виктором навсегда.

Но непрошеная слезинка скатилась по ее щеке, когда она быстрым шагом вышла на улицу.

Почти миновав церковь, она остановилась, вернулась и вошла в храм. Окропив себя святой водой, она шепотом помолилась о прощении ей того, что она задумала совершить. Помолившись, она ощутила неожиданное спокойствие. Она больше не боялась того, что должно было случиться.

Выйдя из церкви, она быстрым шагом, уже нигде больше не задерживаясь, направилась к герцогскому дворцу.

Приблизившись к ступеням подъезда, она увидела стоявшего там лакея Валентина, и, подойдя к нему, коротко сказала:

– Проводите меня к виконту.

Валентин удивленно посмотрел на нее, потом понимающе ухмыльнулся:

– А вы, вероятно, одно из новых увлечений господина виконта?

Роза–Клодина оборвала его:

– Не ваше дело, кто я! Вы – лакей. И извольте делать то, что вам говорят.

– Скажите, пожалуйста! – язвительно расхохотался Валентин. – Вы думаете, что если я лакей, то и вы можете мне приказывать? Ну уж нет!

– Я требую, чтобы вы немедленно проводили меня к виконту! – резко повторила Роза.

Валентин издевательски подмигнул.

– Попросите учтивее!

– Негодяй! – вскричала Роза. – Даже твоего господина я никогда ни о чем не просила!

– В таком случае вам придется остаться здесь, – нагло ухмыльнулся Валентин.

Но Роза так резко шагнула вперед, что лакей отшатнулся. И Роза, взбежав по ступеням, вошла в прихожую. Здесь никого не было. Роза, не раздумывая, поднялась на второй этаж. И тут тоже ей никто не встретился. Она направилась к двери, ведущей в приемную. И только здесь она обнаружила лакея и велела доложить о себе виконту.

Лакей отказывался, требуя сначала назвать себя, но в эту минуту в приемную вышел виконт и, конечно же, сразу узнал нежданную гостью. Отослав слугу, Марильяк шагнул к Розе со словами:

– Ну, здравствуй, Роза, маленький чертенок, который так перепугал меня недавно! – И он протянул руку, чтобы приподнять ее вуаль.

Роза опередила его и сама откинула вуаль. Ее бледное лицо и выражение неприкрытой ненависти во взгляде заставили виконта попятиться. Но, словно опомнившись, он проговорил с насмешкой:

– Теперь ты меня больше не испугаешь, мое сокровище! Теперь я знаю твои шутки! Ты странная девушка, но твои поцелуи не ядовиты. Так что пойдем ко мне, не станем терять времени!

– Не прикасайтесь ко мне! – отшатнулась она. – Да, мой поцелуй не был ядовит, но не обольщайтесь! Роза колется, если ее трогают!

Марильяк пренебрежительно махнул рукой:

– Мне нравятся твои шутки, сокровище мое! Однако всему свое время. Пойдем!

Он потянулся к ней, пытаясь обнять, и в то же мгновение в руке девушки сверкнул кинжал. Опешив, Марильяк уставился на нее и растерянно пробормотал:

– Это еще что такое?

– Это возмездие за все твои преступления! – выкрикнула Роза гневно. – На этот раз тебе не избежать его! Умри, негодяй!

И не успел Марильяк опомниться, как острый кинжал вонзился ему в грудь по самую рукоятку. Виконт пошатнулся, попытался оттолкнуть Розу, но было уже поздно, она отскочила, высоко подняв окровавленный клинок.

– Помогите! – прохрипел Марильяк. – Это сумасшедшая! Я умираю!

– Да, ты умираешь, злодей, – спокойно проговорила Роза. – Ты умираешь!

Марильяк зашатался, ноги его подкосились, и он рухнул на ковер, обагрив его собственной кровью, хлынувшей из глубокой раны.

В комнату вбежали слуги. Несколько лакеев бросились к своему лежащему господину, пытаясь унять кровь, другие обступили Розу. Но их руки не успели схватить ее. Она резко взмахнула кинжалом и одним движением вонзила его себе прямо в сердце.

«Виктор, я иду!» – успела подумать она, падая на руки перепуганных лакеев, которые быстро сообразили, что здесь произошло.

Наконец‑то нашлась мстительница, заставившая Марильяка расплатиться собственной жизнью за все зло, что он причинил своим неисчислимым жертвам.

Послали за лекарями, доложили о случившемся герцогу, но он не пожелал видеть умирающего и только приказал известить полицию.

Лекари явились довольно быстро. Марильяк еще дышал, но вскоре, несмотря на все старания докторов, испустил дух, не приходя в сознание.

Роза–Клодина поразила себя удачней, чем своего ненавистного врага. Когда явились лекари, она была уже мертва.

Когда же появились полицейские, глазам их открылась ужасная картина. Два трупа лежали на окровавленном ковре, рядом валялся кинжал. Чиновник, пытавшийся выяснить, что здесь произошло, узнал только, что Марильяк пал от руки мстительницы, которая, чтобы избежать ответственности за это, сама смертельно ранила себя тем же кинжалом.

Роза–Клодина добилась своего. Она отомстила за бедного Нарцисса, за герцогиню Рубимон, за тяжело раненного Марселя и, конечно же, за своего дорогого Виктора. Мир избавился от негодяя, бессердечного соучастника и исполнителя преступных замыслов Бофора.

Герцогу пока еще везло, но рано или поздно возмездие должно настигнуть и его.

Тело виконта увезли в его лионское поместье и там похоронили в фамильном склепе.

Розу–Клодину власти поначалу хотели похоронить как преступницу у кладбищенской ограды, но по приказу маркизы Помпадур ей отвели место последнего упокоения рядом с могилами предков на старинном кладбище.

XIX. ПОСЕЩЕНИЕ МАРКИЗЫ

Король пришел в сильное негодование, когда на следующий день, спросив о маркизе Спартиненто, узнал обо всем случившемся. Он велел немедленно послать в Версаль за личным королевским лекарем, а сам отправился к маркизу, осведомился о его самочувствии и попросил рассказать, как все произошло.

Но маркиз ничего не мог подробно рассказать, кроме того, что в него выстрелили из зарослей.

Лесничий, который пытался отыскать злоумышленника или его следы, а может быть и сообщников, ничего не нашел.

Когда, загоняя взмыленных лошадей, примчался вызванный из Версаля лекарь, в нем уже не было особой нужды – старый Бертрам вполне умело перевязал рану маркиза. И лекарь, осмотрев ее, уверил короля, что она не опасна. Во всяком случае, не смертельна.

Это успокоило и обрадовало короля, решившего, что уезжать сейчас из дворца не следует. Во всяком случае, пока маркиз не будет в состоянии перенести долгую дорогу в карете до Парижа.

Спустя несколько дней рана настолько затянулась, что Марсель смог встать с постели и без особого труда проделать путь до покоев короля, чтобы поблагодарить его величество за участие и заботу.

Пробыв у короля недолго, так как Людовик обеспокоенно посоветовал ему не рисковать и еще полежать в постели сколько надо, Марсель на обратном пути встретил старушку–кастеляншу и спросил о больной беглянке.

– О, милостивый господин, – с затаенной радостью сказала старая женщина. – Я нашла ее в парке! О, как печально вспоминать о том вечере – ведь я невольно оказалась причиной того, что случилось с вами. Если бы я не попросила вас помочь в поисках бедняжки, ничего бы не случилось и вы были бы здоровы.

– Не думайте об этом. Все будет хорошо, – успокоил ее Марсель. – Рана заживает… Итак, вы нашли вашу больную. Как она себя чувствует?

Кастелянша с горечью проговорила, покачивая головой:

– Временами ей лучше, но я боюсь, что она уже не сможет оправиться, хотя горячка и прошла.

Марсель с искренним сочувствием посоветовал:

– Не отчаивайтесь. Надо сделать все, чтобы спасти бедняжку. Бог вознаградит вас за это!

На следующий день к подъезду дворца подкатила раззолоченная карета. Король как раз возвращался с прогулки и был приятно удивлен, узнав карету.

Паж Леон соскочил с облучка рядом с кучером и распахнул дверцу. Из кареты показалась маркиза Помпадур.

Людовик не ожидал ее посещения, но этот неожиданный сюрприз, видимо, порадовал его, потому что, спрыгнув с коня, он направился к маркизе и любезно приветствовал нежданную гостью.

– Я позволила себе нарушить ваше уединение, сир, потому что мне вдруг очень захотелось собственными глазами взглянуть на места, столь дорогие вашему сердцу, – проговорила маркиза извиняющимся тоном. – Но не беспокойтесь, ваше величество, я не буду долго обременять вас своим присутствием.

Король беспечно махнул рукой.

– Что вы, маркиза, я рад столь неожиданному свиданию. И ваше любопытство мне понятно – вы ведь знаете историю, связанную с этим дворцом.

Маркиза едва заметно улыбнулась.

– О, я не буду вторгаться в круг ваших воспоминаний, ваше величество, не опасайтесь этого. Я уважаю то чувство, которое сейчас владеет вами. Каждая несчастная любовь имеет невыразимую прелесть. Мы смотрим на нее, как на счастье, которое утратили и никогда не сможем вернуть. Так что я представляю, сколь значительны для вас дни, которые вы проводите здесь. Но позвольте спросить, как чувствует себя господин маркиз?

Король приподнял бровь в некотором удивлении.

– Как, вы уже знаете, что здесь случилось, госпожа маркиза?

– Я узнала это весьма странным образом, – пояснила мадам Помпадур. – У господина маркиза был черный слуга по имени Гассан. И вот этого негра кое–кому удалось подговорить убить его господина.

Король встрепенулся:

– Так это негр стрелял в маркиза?

Помпадур сделала нетерпеливый жест.

– Слушайте дальше, ваше величество. Покушение негра оказалось неудачным. Маркиз избежал смертельной опасности. Однако, вместо того чтобы наказать неверного слугу, он даровал ему свободу. Маркиз догадался, что негр просто оказался слепым орудием в чужих руках. Столь неожиданно получивший вместо наказания свободу, негр раскаялся и с той поры, не смыкая глаз, охраняет своего бывшего господина, следя за действиями его недругов. Он‑то и сообщил мне, что виконт Марильяк и герцог Бофор неожиданно отправились в Сорбон.

Король удивленно переспросил:

– Сюда, в Сорбон? Я не видел герцога. Да еще и с Марильяком? Неужели герцог мог решиться нарушить повеление об изгнании виконта из числа придворных? Что‑то не верится.

Маркиза возразила:

– Но, ваше величество, герцог взял Марильяка к себе во дворец. Так что я не удивлюсь, если он своевольничает и дальше. Впрочем, я передаю вам только слова негра.

Король нахмурился.

– И когда же герцог и виконт приехали сюда?

– Именно в тот вечер, когда было совершено нападение на маркиза, ваше величество.

Людовик пристально посмотрел на собеседницу.

– Я верно вас понял? Вы усматриваете в этом какую‑то связь?

Маркиза ответила, пожав плечами:

– Негр уверяет, что в маркиза выстрелил Марильяк.

Король нахмурился.

– Тяжкое обвинение, мадам.

– Ваше величество, я только повторяю слова негра, – снова пожала плечами маркиза, – который, кроме того, уверил меня, что сам хотел убить своего господина именно по наущению виконта.

– Значит, у виконта Марильяка есть какие‑то причины столь сильно ненавидеть маркиза… – задумчиво сказал король.

Мадам Помпадур быстро ответила:

– Без сомнения, ваше величество.

– В таком случае мы должны потребовать от Марильяка объяснений, – решительно проговорил король.

Маркиза заметила с явной досадой:

– К сожалению, уже поздно.

– Поздно? – удивленно переспросил король.

– Виконта Марильяка, как мне сообщили, больше нет в живых, – пояснила мадам Помпадур. – Так что расспрашивать некого, ваше величество. Он замолчал навеки.

– Каждое ваше новое известие все больше удивляет меня, мадам, – проговорил король. – Значит, виконт умер. Как это случилось?

– Марильяк пал от руки одной девушки, ваше величество, – ответила маркиза. – Она отомстила ему за все. Виконт заслужил такой конец.

– И тем не менее я сожалею, что мы не можем привлечь его к ответу. – Король посмотрел на маркизу. – Тогда мы точно могли бы знать обстоятельства покушения на моего гостя.

– Вы сомневаетесь, ваше величество, я понимаю, – проговорила маркиза с сочувствием. – Но я думаю, что словам негра можно верить. Он сам чуть было не стал слепым орудием чужой ненависти, и только чудо спасло тогда маркиза от гибели по наущению Марильяка.

Но король упрямо повторил:

– И все‑таки теперь мы не можем точно выяснить все обстоятельства и причины покушения.

Маркиза чуть заметно усмехнулась.

– Наверняка все это хорошо знает герцог Бофор.

Лицо короля омрачилось. Он упорно не желал слышать ничего плохого о брате Серафи.

– Хорошо, я сам поговорю с герцогом при встрече, – сказал он. – А теперь оставим это дело.

Затем король предложил маркизе осмотреть окрестности. Она охотно согласилась. Усевшись в карету маркизы, король велел кучеру трогать.

Марсель в это время вышел погулять в парк. Он направлялся к жасминной беседке, которая будила в нем множество воспоминаний. Он уже подходил к беседке, когда вдруг услышал осторожные крадущиеся шаги и шорох веток. Он резко оглянулся. Из‑за кустов показалась курчавая голова Гассана.

Сердце Марселя гневно застучало. Он был уверен, что это негр стрелял в него и сейчас явился исправить свой промах.

– Негодяй! – яростно гаркнул Марсель. – Ты снова явился! Ты решил, что если у меня нет с собой оружия, то теперь тебе удастся, наконец, убить меня?

Негр отчаянно замахал руками:

– Не я стрелял, господин! Гассан не стрелял! Гассан пришел не для того, чтобы убить вас! Он пришел попросить…

Марсель гневно перебил его:

– Кто однажды поднял оружие с преступной целью, тот решится сделать это и во второй раз! Или ты трусишь, боясь исполнить свое подлое намерение?

Гассан упал на колени.

– Сжальтесь, господин! Не Гассан стрелял! – возопил он. – Гассан пришел, чтобы сказать, кто стрелял! Я был поблизости. Я пришел, чтобы попросить вас снова взять меня к себе. О, Гассан никогда больше не поступит плохо. Гассан очень раскаивается…

Марсель перебил:

– Значит, не ты стрелял в меня?

Гассан отчаянно замотал головой.

– Нет, господин! Это сделал виконт Марильяк. Он был здесь вместе с герцогом.

Марсель проговорил задумчиво:

– Значит, Марильяк стрелял по поручению герцога. Если это так, то я несправедливо обвинил тебя.

– Гассан видел их, – повторил негр и снова сбивчиво залопотал: – В тот раз Гассан позволил одурачить себя… О, Гассан очень раскаивается…

– Ты позволил одурачить себя, и я не могу больше доверять тебе, – сурово проговорил Марсель. – Но я не сержусь, я прощаю тебя, иди – ты свободен.

– О, вы так добры и справедливы! – провозгласил негр. – Вы простили меня! Но Гассан не хочет уходить от вас! Гассан хочет остаться у своего господина… Гассан просит милости…

Марсель заколебался. Негр на коленях подполз к нему и попытался поцеловать полу камзола.

– Встань! – резко приказал Марсель. – Чистосердечно ли твое раскаяние, покажет будущее. Я верю, что тебя одурачили, и потому еще раз испытаю тебя.

Негр прорыдал:

– Гассан будет верно служить своему господину! Гассан всегда будет на страже! Теперь никто больше не одурачит Гассана! Гассан не может жить без своего господина! И Гассан всегда будет рядом с ним как тень!

Марсель укоризненно проговорил:

– Ты так легко отказываешься от свободы… А ты ведь мечтал о ней!

– Да, господин, – простодушно ответил негр. – Но я хочу остаться у вас.

– Хорошо, – проговорил Марсель. – Я сказал, что попробую еще раз испытать твою верность. Но если ты еще раз поднимешь на меня руку, то получишь уже не свободу, а смерть.

– Вы можете убить меня как собаку, если я вздумаю еще раз поднять на вас руку, – взволнованно проговорил Гассан. – Вы можете отрубить эту руку, если она еще раз решится на такое черное дело!

– Хорошо, посмотрим, – сказал Марсель.

Гассан от радости завертелся на месте, как помешанный. Он что‑то бормотал и вскрикивал. Глаза его сверкали. Марсель решил, что радость и волнение черного слуги вполне искренни и, немного подождав, заметил:

– Ну, достаточно, пойдем.

Гассан, подпрыгивая на ходу и бормоча клятвы в верности, поспешно пошел за Марселем.

Тем временем король с маркизой доехали до укромной полянки в гуще леса. Карета по знаку короля остановилась на ее краю. Помогая маркизе сойти, Людовик заметил:

– Не правда ли, прелестное место, мадам?

Маркизе и в самом деле здесь очень понравилось, о чем она не замедлила сообщить в самых любезных и изысканных выражениях.

Когда они медленно пошли по тропинке, огибавшей поляну, маркиза негромко проговорила:

– Ваше величество, здесь действительно прекрасно, и я в самом деле давно хотела полюбоваться этими местами. Но причина моего приезда, тем не менее, в другом.

Король с любопытством посмотрел на нее.

– Дело касается тайны, которая вам столь дорога, – продолжала маркиза. – Только недавно я узнала о ней. И надеялась, что доставлю вам удовольствие, когда решилась так неожиданно нарушить ваше уединение.

Людовик ничего не понял из этих слов и с недоумением уставился на маркизу.

– Не могли бы вы, мадам, пояснить, что вы имеете в виду? Или вы намеренно испытываете мое терпение?

– Я могу вам сообщить, что оно будет вознаграждено, – игриво проговорила маркиза. – И счастлива, что могу это сделать. Я не в состоянии была дожидаться вашего возвращения в Париж.

Король нетерпеливо махнул рукой:

– Хорошо, хорошо, это приятное доказательство вашей привязанности ко мне, мадам. Говорите же!

Но маркиза и не думала торопиться открывать все карты сразу.

– Мы находимся в Сорбоне, ваше величество. И вы, без сомнения, не раз вспоминали о многострадальном юноше, который носит имя этого дворца.

– О ком это вы говорите, маркиза? – настороженно спросил король.

– О Марселе Сорбоне, ваше величество, – живо и с улыбкой ответила маркиза.

Людовик вздрогнул и промолвил со вздохом, словно говорил сам с собой:

– О моем сыне, которого мне так никогда и не довелось прижать к сердцу… О, если бы он был жив!

– Он жив, ваше величество! – с торжеством воскликнула маркиза. – Он не умер!

Король снова вздрогнул и неуверенно переспросил:

– Что вы говорите, маркиза, – он жив?

– Вам показали его труп, ваше величество, но это был подлог. Нас обмануло сходство имен, – пояснила маркиза и горячо добавила: – Марсель Сорбон, к счастью, жив!

Но король продолжал сомневаться:

– Правда ли это, маркиза? Не ошибка ли это?

– Нет, ваше величество, – твердо ответила маркиза. – Это совершенная правда. И мне доставляет истинное счастье сообщить вам, что сын Серафи де Бофор, память о которой вы храните в своем сердце, счастливо избежал всех опасностей, которые подстерегали его. Марсель Сорбон, так много испытавший и переживший, жив!

– Какое неожиданное известие, дорогая маркиза, – сдерживая охватившую его радость, проговорил король. – Но доведите ваше доброе дело до конца и скажите, где же находится сейчас Марсель?

Маркиза открыла было рот, но спохватилась, что еще не время, и ответила:

– Вы его увидите, ваше величество. И очень скоро!

– Маркиза, вы испытываете мое терпение, – с легким недовольством проговорил король и добавил с тревогой: – Но не забывайте, снова может случиться нечто неожиданное, что помешает нашему свиданию.

Но маркиза уверенно сказала:

– Не опасайтесь этого, ваше величество. Врагам больше не удастся разлучить вас.

Король задумался и вдруг спросил:

– Марсель знает, кто его отец?

– Нет, ваше величество, – Маркиза покачала головой. – Он знает только свою несчастную мать, память о которой для него свята.

Людовик с надеждой спросил:

– Он вырос хорошим, благородным человеком?

Маркиза кивнула, проговорив с явным удовлетворением:

– Да, несмотря на все испытания и превратности судьбы, ваше величество.

– Вы мне доставили большую радость, маркиза, – растроганно проговорил король. – Да еще в том самом месте, где Марсель впервые увидел свет. Благодарю вас.

Маркиза, загадочно улыбнувшись, ответила:

– За этой радостью скоро последует другая, еще большая, ваше величество. И я очень рада, что смогу вам ее доставить.

Король хотел спросить о чем‑то, но сдержался. Они сели в карету и отправились обратно во дворец.

XX. ПОРТРЕТ СЕРАФИ

В этот вечер все обитатели дворца Сорбон были в веселом расположении духа. Кастелянша обнаружила, что ее подопечной стало гораздо лучше. Лесничий Бертрам и его помощники, вернувшись домой, обнаружили подарки, присланные Марселем в благодарность за помощь в тот злополучный вечер. Великолепный серебряный рог–пороховница, полученный Бертрамом от маркиза, приводил старика в восторг, а оба его помощника никак не могли налюбоваться на свои новые пистолеты. Гассан же, вновь принятый на службу, просто ликовал от счастья.

Когда сумерки сгустились, Гассан принес в комнату хозяина зажженную свечу и, не получив никаких приказаний, тихо удалился.

Оставшись один, Марсель принялся в раздумье расхаживать из угла в угол. То, что ему рассказал Гассан, убедило его, что Бофор, брат его матери, и его сообщник Марильяк продолжают преследовать его. И то, что ему чудесным образом удалось избежать смерти, Марсель мог объяснить только одним – дух матери охраняет его. Чувство горечи и любви наполнило его сердце при мысли о той женщине, которая, подарив ему жизнь, долгие годы страдала от ненависти собственного брата и угасла в расцвете лет…

Образ матери как живой встал перед его глазами.

Наступала ночь. Во дворце стояла тишина. Король и маркиза вернулись и сидели сейчас за ужином на королевской половине.

Марсель взял со стола свечу, вышел из комнаты и направился в дальний конец коридора, где находились двери в большой зал, стены которого были увешаны портретами всех членов семейства герцогов де Бофор. Шагнув через порог, он оставил двери открытыми. Свеча тускло осветила комнату и висевшие на стенах темные портреты предков. Краски многих из них поблекли от времени. Глубокая тишина царила кругом.

Марсель поднес свечу к портретам родителей герцога и Серафи… Лица их были спокойны и суровы, но как ни вглядывался Марсель в черты деда и бабки, он не мог обнаружить ни малейшего сходства с Анатолем Бофором. Это показалось ему непонятным и странным.

Рядом висел портрет Серафи. Марсель приподнял свечу и замер, как вкопанный. Да, это была она, его бедная страдалица–мать. Это были ее ласковые глаза, устремленные на сына, это были ее ангельские черты. Она смотрела на него, словно желая и не решаясь заговорить.

Марсель поставил подсвечник на пол и опустился рядом с ним на колени. Глубокое раздумье охватило его. Он не слышал и не видел ничего, кроме сияющих глаз матери.

Между тем кто‑то неслышными шагами приблизился к полуоткрытым дверям. Это была маркиза Помпадур. Осторожно заглянув в полуосвещенную комнату, она узнала Марселя и, не желая тревожить его, остановилась у порога. Простояв несколько мгновений, она вдруг резко повернулась, словно ее что‑то осенило, и, стараясь идти бесшумно, заторопилась прочь.

«Да, сейчас самое время исполнить задуманное», – сказала она себе, входя в покои короля.

Людовик откровенно удивился, увидев входящую маркизу. Он поднялся и шагнул ей навстречу.

– Что вас привело сюда, мадам? – спросил он с некоторым недоумением. – Мы ведь только что расстались.

Маркиза, легко поклонившись, деловито пояснила:

– Весьма важное дело, которое я не хотела бы откладывать. Скажите, ваше величество, были ли вы когда‑нибудь в зале, где висят фамильные портреты Бофоров?

Король вопросительно посмотрел на нее:

– Почему вы спрашиваете об этом? Впрочем, да, был. Несколько раз.

– И, конечно, вы видели там, ваше величество, и портрет Серафи де Бофор. Узнали ли вы ее?

– Большой портрет… Да, очень похожа, – неохотно ответил король.

Маркиза пристально посмотрела на него и твердо проговорила:

– А сейчас я прошу вас, ваше величество, последовать за мной в портретный зал.

Удивление короля возросло, и он довольно мрачно заметил:

– Позвольте мне сказать, мадам, что я предпочитаю один смотреть на этот портрет.

Но маркиза настойчиво повторила:

– И тем не менее я очень прошу вас пройти со мной туда.

Король, мгновение подумав, решил, что спорить незачем, и даже если это просто каприз маркизы, то лучше исполнить его.

– Хорошо, пойдемте.

Когда они приблизились к полуоткрытой двери в конце коридора, король увидел, что в комнате горит свет, и в некотором недоумении тихо спросил маркизу:

– Там кто‑то есть?.. Кто?

– Взгляните, ваше величество, кто стоит на коленях перед портретом Серафи, – шепнула маркиза.

Король всмотрелся и замер… Переведя дыхание, он спросил свистящим шепотом:

– Что это значит, мадам?

Марсель услышал легкий шум у себя за спиной и обернулся – в дверях стояли король и маркиза. Марсель вскочил с колен.

Немая сцена, казалось, длилась целую вечность.

Но король довольно быстро пришел в себя и в некотором ошеломлении воскликнул:

– Маркиз? Вы здесь? Так значит… О, Боже!.. Этот таинственный маркиз и есть на самом деле Марсель Сорбон, которого все считали умершим?

– Да, это он, ваше величество, – тихо подтвердила маркиза. – Это он.

Король в глубоком волнении протянул руки Марселю.

Марсель же, казалось, до сих пор не мог найти объяснения неожиданному появлению короля и маркизы, и всему тому, что последовало за этим. Он стоял, словно окаменев.

– Марсель! – взволнованно воскликнул король. – Неужели ты действительно Марсель Сорбон, сын Серафи?

Марсель встрепенулся и, помедлив мгновение, твердо ответил:

– Да, ваше величество!

– Наконец‑то я нашел тебя, мой сын! – вскричал король, заключая в объятия онемевшего от изумления Марселя. Затем король, немного отстранившись, мягко проговорил: – Я вижу, что ты не знаешь, кто твой отец. Так знай же! Это я! Я – твой отец! О, какой счастливый час!..

– Боже мой… – ошеломленно проговорил Марсель. – Вы, ваше величество?..

Король снисходительно и ласково посмотрел на сына, который от потрясения как будто потерял дар речи. Потом, протянув руку к портрету, проговорил:

– Я встретил тебя у портрета твоей матери. Посмотри, ее взгляд устремлен на нас, и небесное спокойствие светится в чертах ее лица.

Не отпуская руки Марселя, король обернулся к маркизе, тихо стоявшей в стороне:

– Благодарю вас, благодарю вас, мой дорогой друг, за эти незабвенные минуты!

Потом, снова повернувшись к Марселю, пояснил:

– Госпожа маркиза сделала все возможное и невозможное, чтобы устроить эту встречу отца с сыном. Я не чаял увидеть тебя в живых… Она знала соединяющую нас тайну и разгадала Марселя Сорбона в маркизе Спартиненто. О, я никогда не забуду этой вашей услуги, мадам!

Маркиза, не вмешиваясь, вслушивалась в довольно несвязный разговор отца с сыном – их волнение было ей понятно.

Наконец король, словно что‑то вспомнив, подвел сына к портрету матери и возложил руки ему на голову. Потрясенный Марсель опустился на колени, принимая родительское благословение под ласковым взглядом матери.

Глубоко потрясенный всем происшедшим, Марсель проводил короля и маркизу до их покоев. Прощаясь и пожелав доброй ночи, он попытался поцеловать королю руку, но тот не позволил и порывисто прижал сына к груди.

Вернувшись к себе, Марсель прямо в одежде бросился на кровать. Буря чувств бушевала у него в груди, и временами ему казалось, что все это ему померещилось. Ворочаясь без сна почти до утра, он перед рассветом наконец уснул в твердой и радостной уверенности, что наконец‑то нашел своего отца, который тоже столько лет искал его…

XXI. ТАЙНА ДВОРЦА

Страх и настороженность старушки–кастелянши свидетельствовали, что она ни за что на свете не согласилась бы выдать свою тайну. И оберегая не только тайну, но и покой несчастной подопечной, она с трогательной заботой пеклась о больной.

В тот вечер, когда случилась описанная нами встреча герцога Бофора с призраком умершей сестры, старушка, окончив дневные дела по дому, с облегчением возвратилась в свою комнатенку.

– Слава Святой Деве! Никто не знает, кто эта больная, – бормотала она, наводя в комнате порядок. – Я сдержу свое слово, я не выдам тайны ни за что!.. Бедная госпожа Каванак! Как она сумела доплестись сюда… Едва ноги переставляла… Все думают, что она давно умерла. Никому и в голову не приходит, что она жива, слава Богу! А она, бедняжка, только тем и дышит, только тем и живет, что надеется спасти сына да снова повидаться с ним… Какие испытания ниспосланы ей, родной дочери покойной герцогини, наследнице знатнейшего рода! Она и не подозревает, что сейчас совсем рядом с ней сам король. И слава Богу, пусть остается в неведении, не то не будет ей никакого покоя… Уж я‑то знаю эту давнюю историю…

Продолжая еще что‑то бормотать себе под нос, старушка подошла к двери в соседнюю комнатку и тихо ее приоткрыла.

Больная лежала на измятой постели. Ее смертельно бледное лицо было искажено давним непроходящим горем и болью, сжигавшими ее изнутри. И все‑таки оно не утратило следов былой красоты – в тонких чертах угадывалась возвышенность чувств и утонченность характера.

Когда кастелянша, осторожно ступая, вошла в комнату, больная с трудом повернула голову на подушке и спросила слабым голосом, в котором звучал страх:

– Где он, Манон? Ты видела его? Он все еще бродит в парке?

Бедная больная потеряла счет времени, и каждый раз, хотя миновало уже несколько дней, задавала один и тот же вопрос, со страхом ожидая ответа.

Старушка, ласково улыбаясь, проговорила в который уже раз, словно маленькому перепуганному ребенку:

– Нет, госпожа Каванак, герцога там нет. Поверьте мне и положитесь на меня. Будьте спокойны, я ведь и прежде служила вам, еще когда была жива покойная герцогиня–мать.

– Я помню, Манон, и верю тебе, – слабым голосом ответила больная. – Но только мне никак нельзя дольше оставаться здесь.

Но старушка, не соглашаясь, ласково уговаривала:

– Ах, госпожа Каванак! Вам нечего и думать о том, чтобы сейчас оставить дворец. Вам сначала надо выздороветь и хоть немного окрепнуть.

– Ты так добра, Манон, – ответила больная. – Но право же, я уже совершенно здорова. И мне пора уходить…

Старушка в отчаянии всплеснула руками:

– Ради всех святых, откажитесь от этой мысли, госпожа! А вдруг герцог узнает, что вы живы? Беда!

Больная слабо, но настойчиво возражала:

– А Марсель! Мне необходимо уберечь Марселя от козней Анатоля.

Старушка не соглашалась:

– Вы слишком слабы и нездоровы. Ради Бога, оставайтесь здесь. Я вас умоляю, госпожа!

– Ты желаешь мне добра, я знаю, – с признательностью прошептала больная, слабо улыбаясь. – Но мне больше нельзя оставаться здесь. Да я и в самом деле чувствую себя лучше. Мне надо отправиться в Париж и повидаться с бедняжкой Адриенной Вильмон.

– Да живой вы туда не доберетесь! – решительно заявила старушка Манон. – Чудо, что и на этот раз вам удалось избежать смерти. Такое может не повториться.

– Если у меня не хватит сил, Адриенна сможет предупредить Марселя.

Манон призадумалась и вдруг спросила:

– А где живет Адриенна?

– На острове Жавель, у своей тетушки. Мне во что бы то ни стало надо повидаться с ней.

Старушка снова призадумалась и решительно проговорила:

– Нет, госпожа Каванак, вам никак нельзя отправляться в Париж. Вы туда просто не доберетесь!

– А здесь я умру от тоски и горя, – обреченно молвила больная.

Манон всплеснула руками:

– Святая Дева, как же быть?

– Я надену густую вуаль, – попыталась успокоить ее больная. – И никто меня не узнает.

– А герцог?

– Правда, я боюсь его, – прошептала больная и с неожиданной силой проговорила: – Но необходимо вовремя предупредить Марселя.

И тут старушке пришла в голову спасительная мысль.

– Знаете, – решительно сказала она. – Я сама съезжу в Париж за Адриенной.

В темных глазах больной мелькнул огонек надежды.

– Ты, Манон? Что ж, пожалуй, так будет лучше. Привези ее сюда, и я все ей расскажу…

Но старушка вдруг заколебалась.

– Но… Но как это сделать? Ума не приложу…

– Поторопись, моя милая, – забеспокоилась больная. – Я должна успеть рассказать Адриенне все, пока еще могу.

Но кастелянша проговорила с тревогой:

– А если вдруг заметят, что меня нет?.. Может подняться переполох.

Больная забеспокоилась еще больше:

– Да, во дворце гости. Кто они, Манон? Скажи мне правду. Герцог здесь?

– Да и как мне оставить вас одну? – уклончиво ответила Манон.

– Я останусь в комнате и никуда не буду выходить, – пообещала больная. – До Парижа не так уж далеко. И если ты поторопишься, то к утру сможешь вернуться. Ты не хочешь сказать мне, что герцог здесь? Но не беспокойся, тут за запертой дверью я в безопасности.

Старушка все еще колебалась.

– Манон, ты опасаешься, что не успеешь вернуться к утру? – спросила больная.

– О нет! Если понадобится – успею! – внезапно решившись, твердо сказала кастелянша.

– Добрая, верная Манон! – растроганно воскликнула больная. – Приведи ко мне Адриенну. Но так, чтобы никто не заметил. И чтобы герцог случайно не узнал об этом.

– Вы обещаете мне держать дверь запертой и никуда не выходить? – строго спросила старушка.

– Обещаю! – заверила больная.

– Ну, тогда я пойду. И Пресвятая Дева Мария да оградит нас! – решительно объявила старушка. И мягко добавила: – Если это может успокоить вас, то я готова на все.

Она набросила старенький, видавший виды плащ, наклонилась к больной и поцеловала ей руку.

– Все будет хорошо. Бог милостив, – сказала она, сдерживая навернувшиеся слезы. – Я уже давно отчаялась увидеть вас среди живых – и вдруг нахожу вас в обмороке поблизости от дворца. Боже, какая это была радость и какой страх! Я сначала было решила, что вы – привидение, так вы были слабы и бледны… Теперь, благодаря Богу, вам полегче, и все же вы исхудали и ослабели так, что больно смотреть на вас. Я никому и словечком не обмолвилась о том, кто у меня скрывается, и теперь у меня только одна забота, чтобы все благополучно обошлось, когда я уеду.

Больная ободряюще улыбнулась:

– Не бойся за меня, Манон.

– Ну, хорошо, – окончательно решилась старушка, – Вон там вы найдете еду и питье, госпожа Каванак, а к утру, если Бог даст, я и сама вернусь.

– Да благословит нас Матерь Божья… – Больная слабо махнула рукой. – Только поторопись. Иной раз мне кажется, что я доживаю последние часы. И надо успеть повидаться и поговорить с Адриенной…

– Помоги нам Бог! – молвила старая Манон, поклонилась и вышла.

Больная, напрягая остаток сил, поднялась и задвинула засов на двери. Потом в изнеможении рухнула на постель и перевела дух. Только мысль о близком свидании с Адриенной поддерживала ее угасавшие силы. Она не могла уснуть, мысленно сопровождая Манон на ее пути в Париж.

Передохнув, госпожа Каванак снова встала, подошла к окошку и, отодвинув занавеску, прислонилась к стене, глядя вдаль. Луна сияла, заливая комнату бледным светом.

С недавних пор дикий горячечный бред перестал мучить ее. Она снова понимала, что делается вокруг. Припадки безумного хохота прошли. Но после горячки осталась такая слабость, что, казалось, достаточно легкого дуновения, чтобы погасить едва тлевшую искорку жизни.

Она вглядывалась в окно, опершись слабыми руками о подоконник, когда ей вдруг почудились чьи‑то шаги внизу во дворе. Она напряженно прислушалась, ловя каждый звук. Страшная тревога охватила ее – неужели герцог, которого она увидела в ту ночь у пруда, все еще во дворце?

Замерев, она напряженно вглядывалась в залитый лунным светом двор. Да, она не ошиблась, на дорожке, ведущей из сада, показалась фигура мужчины. Лунный свет залил его. И она едва слышно вскрикнула. Неужели снова начинается бред, вызывающий в памяти тени прошлого?

Но это была не тень. Это был король. Потрясение от встречи с сыном не давало ему уснуть, и он вышел прогуляться в сад, чтобы подышать ночной прохладой и успокоиться.

Хотя за пролетевшие годы Людовик сильно изменился и постарел, Серафи сразу узнала его. Король подошел ближе. Она отпрянула, испугавшись, что он может заметить притаившуюся за окном тень. И словно застыв от охватившего ее испуга, она неподвижным взглядом уставилась в окно.

Король во дворце! Король совсем рядом!

А может, все это ей чудится? Может, все это ей снится? Она не смела пошевелиться, боясь неосторожным движением разрушить чудесное видение, явившееся из далекого прошлого.

Король медленно прошел мимо, ничего не заметив. Задумчиво глядя прямо перед собой, он и не подозревал, как близко от него та, которая переполняла его мысли. Он и не догадывался, что она не только жива, но и смотрит сейчас на него.

«Людовик! – с горечью мысленно произнесла Серафи. – Людовик! Как нас подло разлучили! Ты меня любил, я знаю… О, Боже, какое время, какое чудесное время было тогда! За нами не подсматривал ни один завистливый глаз. Мы были одни… О, как давно это было… Я думала, что все уже кануло навсегда. А ты вдруг явился перед моим взглядом. Что это, сон? И ты опять исчезнешь. Исчезнешь, как тогда…»

Она наклонилась к окну. Короля не было видно – он уже вошел в дом.

Какая‑то почти неодолимая сила повлекла Серафи к двери. Быстрее бежать в сад, отыскать короля, еще раз повидать его перед смертью, услышать от него обещание любить и защищать их сына. Увы, это невозможно… Она обессиленно уронила руки.

Охваченная страхом и тревогой, она заговорила, глядя в темноту, словно надеялась, что король услышит ее:

– Людовик! Он рядом с тобой, я его видела. Целью моей жизни было находиться рядом с ним, тайно и незаметно, чтобы любовью своей охранять его. Я ездила за ним в Тулон, я была рядом с ним в Тичинелло, я нашла его в Париже маркизом и встретила его в Бастилии. А ты ничего не знаешь, Людовик! Не знаешь даже, жив ли твой сын. И помнишь ли ты его еще? – Она замолчала и провела рукой по лбу. – Я видела тебя мгновение назад… Неужели это был сон? Ты исчез… А впереди долгая томительная ночь в ожидании Манон и Адриенны…

Серафи отворила окно. Свежий ночной воздух овеял ее лицо, и она постепенно успокоилась.

Глубокая тишина стояла вокруг, и только легкий ветерок шевелил сонные ветви, еле слышно перешептываясь с листьями.

Проходил час за часом, но Серафи, по–прежнему стоя у окна, не замечала течения времени. Воспоминания нахлынули на нее. Перед глазами проплывали полузабытые картины. Она видела себя гуляющей в соседнем лесу, видела юношу–незнакомца верхом на коне. Потом следила, как он, спешившись, взял ее под руку. И как, гуляя вместе, они рвали яркие цветы и разговаривали вполголоса…

Легкая улыбка, тень блаженства промелькнула по печальному лицу одинокой затворницы, – тень утраченного счастья, жившего только на дне ее воспоминаний. Но вот Серафи освободилась из розового плена воспоминаний и вздрогнула. Суровая действительность во всей жестокости и неотвратимости вновь встала перед ней, и она невольно вздрогнула.

Начинало светать. Луна опускалась за остроконечные вершины темнеющего леса. Предутренний свет мягко разливался по небу и земле. Над лесом медленно вставало солнце, его лучи позолотили лесные дорожки и деревья, засверкали в глади пруда и окошках дворца. Наступал день, а старушка Манон все еще не возвратилась, хотя давно уже было пора.

Серафи прислушалась. Все вокруг дышало тишиной.

Снова потянулись часы за часами. Наконец она закрыла окошко и опустила занавеску. Усталость пересилила ее. Она прилегла на нетронутую постель и провалилась в глубокий сон.

XXII. АДРИЕННА И МАНОН

Тетушка Адриенны, вернувшись из города, где она торговала цветами, подошла к своей грустной племяннице и ласково погладила ее по щеке.

– Не жди, дитя мое, – проговорила она, не скрывая сочувствия. – Оставь напрасную надежду. Она только еще больше ранит твое бедное сердце…

– Что‑то случилось, тетя? – встрепенулась Адриенна. – Вы что‑нибудь слышали?

– Я просто больше не могу смотреть, как ты мучаешься и томишься в ожидании, – сказала тетушка. – Перестань убиваться и ждать понапрасну. Он не приедет.

– Разве он умер, тетя? Если это случилось, тогда и моя жизнь кончена, – ответила Адриенна. – Без Марселя мне жизнь не в жизнь, радость не в радость.

Тетушка всплеснула руками, с жалостью глядя на девушку, а та настойчиво повторила:

– Вы что‑то слышали о Марселе, тетя? Не молчите, прошу вас!

– Как мне не хочется печалить тебя, бедное дитя, – нерешительно проговорила тетушка, – но слышала я ужасные вести…

Адриенна лихорадочно затеребила ее рукав.

– Говорите, тетушка, говорите! Что за вести?

– Бедная Роза–Клодина, такая славная девушка…

– Что с ней случилось?

Тетушка скорбно вздохнула:

– Ее больше нет в живых, дитя мое. Она отомстила виконту Марильяку, поразив его кинжалом прямо в его черное сердце. И тем же кинжалом покончила с собой. Виконт мертв, но и ее, бедняжки, нет в живых.

Адриенна заметила с горечью и уважением:

– Она решилась на месть любой ценой и исполнила свое намерение. Бог ее не осудит.

– Я разговаривала с Леоном, – немного помедлив, сообщила тетушка с неохотой.

Адриенна встрепенулась.

– Он знает что‑нибудь о Марселе?

Тетушка нерешительно молчала.

– Ну, что, тетушка? – нетерпеливо воскликнула Адриенна.

Та наконец, обреченно махнув рукой, проговорила:

– Паж думает, что у тебя нет почти никакой надежды дождаться Марселя…

– Он… умер? – сорвавшимся голосом спросила Адриенна.

Тетушка скорбно покачала головой:

– Именно так я и поняла…

– Нет, тетя, я этому не верю! – решительно проговорила Адриенна. – Роза тоже сомневалась, что Марсель жив, а он прислал письмо. Паж тоже может ошибаться. Да нет, я знаю, что он ошибается!

– А ты все еще не теряешь надежды? – печально проговорила сердобольная тетушка.

– Да, тетушка, и не потеряю до той поры, пока собственными глазами не увижу мертвого Марселя, если это когда‑нибудь, не дай Бог, случится!

– Награди тебя Бог за твою верность, дитя мое, – растроганно проговорила тетушка и встревоженно добавила: – Но я не смею надеяться. Герцог жесток и неумолим.

– Марсель счастливо избежал множества опасностей, – гордо сказала Адриенна. – И я не верю, что герцог сумел победить его. Я буду ждать до последнего дыхания.

Тетушка вздохнула, решив не передавать племяннице всех подробностей разговора с пажом. «Пусть надеется, – подумала она. – Это даст ей, бедняжке, силы жить».

Адриенна же была уверена, что вот–вот получит весточку от Марселя. Какой‑то внутренний голос словно твердил ей, что это обязательно случится, и скоро. Конечно, она и не предполагала, когда и как это произойдет.

А старушка Манон, давнишняя знакомая Адриенны, тем временем уже пустилась в путь.

Самая короткая дорога в Париж проходила через лес, примыкавший ко дворцу Сорбон. Старушка бесстрашно углубилась в дремучий бор. Свет луны едва пробивался сквозь низко нависающие ветви. Старая женщина с трудом разбирала дорогу, настороженно прислушиваясь к странным звукам ночного леса.

Манон сумела пройти довольно далеко, не встретив никого, и вышла к широкой прогалине, щедро залитой лунным светом.

И тут ей вдруг показалось, что там, на другом конце поляны, прячась в густой тени деревьев, кто‑то стоит. Она невольно запнулась, но приглядевшись и не заметив ничего, продолжила путь. Невольно ускоряя шаг, она успокаивала себя: просто почудилось, кому тут, в лесу, быть в глухую ночь?

Но несколько мгновений спустя она ясно расслышала глухой шум и разговор. Старушка остановилась и несмело окликнула:

– Кто там? Отзовитесь.

Вполне вероятно, это могли быть королевские охотники, отправившиеся в лес настрелять дичи и почему‑то задержавшиеся до поздней ночи. Решив, что так оно и есть, старушка, не раздумывая, направилась к деревьям, обступавшим дорогу, громко окликая охотников по именам.

В ответ раздался грубый насмешливый хохот, и из‑за деревьев выскочило трое мужчин с ружьями. Чтобы не быть узнанными, они вымазали себе лица черным, и теперь решительно направились к старушке, которая сначала смотрела на них с изумлением, а потом обмерла от страха и застыла на месте.

– Да это старуха–кастелянша из дворца! – воскликнул один из незнакомцев грубым голосом.

Второй предупредил:

– Не вздумай орать и звать на помощь! Не то застрелим!

Третий удивленно вертел головой и спрашивал товарищей:

– Интересно, и что может делать эта старая ведьма в лесу да еще глухой ночью?

– Наверняка шпионит, – отозвался первый.

– Ну, так ей не повезло! – захохотал второй.

– Чего вы от меня хотите? – спросила Манон дрожащим голосом. – Разве вы не видите, что я старая слабая женщина? Иду по своим делам… Отпустите меня!

– Ишь, чего захотела! – расхохотались подозрительные незнакомцы в один голос. – Шныряешь по лесу темной ночью, все высматриваешь, чтобы потом донести!

Манон взмолилась:

– Да что я вам сделала? Отпустите меня. Мне надо в Париж.

Снова хохот.

– В Париж? Вот как! Прямо среди ночи?

– Э, да что с ней церемониться, со старой ведьмой? Привяжем ее к дереву – и все тут!

– Отпустите меня, люди добрые! – снова взмолилась Манон. – Что вам за охота разбойничать по ночам? Да вы, наверное, браконьеры, – со страхом догадалась она.

– Ну‑ка, дай ей прикладом! – предложил второй. – Может, пройдет у нее охота молоть языком.

Другие двое крепко ухватили старушку за руки.

– Неужели вы поднимете на меня руку? И не стыдно вам связываться со старухой? – завопила Манон. – Отпустите меня! Мне в самом деле надо в Париж – и как можно скорей!

– Хватит болтать! – оборвал ее один из браконьеров. Он вместе с товарищем подтащил ее к дереву.

– Что это вы хотите делать? – окончательно перепугалась Манон.

– Сейчас увидишь, – грубо ответили ей, подтолкнув к толстому стволу.

– Вы хотите привязать меня к дереву? – поразилась Манон. – Зачем? Мне надо идти!

– Будь довольна, что не спровадили тебя на тот свет. Умолкни, не то поколотим как собаку!

– Сжальтесь над несчастной старухой! – зарыдала Манон.

Но браконьеры, не обращая внимания на слезные мольбы, крепко привязали бедную старушку к стволу дерева толстой веревкой, так что она не могла и пошевельнуться.

– Ах, Святая Дева! – только и могла простонать Манон.

А браконьеры, довольные сделанным, посмеялись над ней и, пригрозив, что пристрелят, если она вздумает кричать и звать на помощь, исчезли в лесу.

Отчаяние и безысходность охватили старую женщину. Веревки, затянутые крепкими узлами, врезались в тело, причиняя нестерпимую боль. Надежды освободиться не было.

В лесу никогда не бывало много людей, а ночью и подавно нечего было рассчитывать на чью‑нибудь случайную помощь. Если кто и наткнется на несчастную старуху, то к тому времени она уже умрет от голода и жажды.

Манон попробовала кричать, надеясь, что браконьеры еще не ушли далеко и, может быть, сжалятся над несчастной и безобидной старухой. Но все было напрасно. Она молилась Святой Деве об избавлении. Горестные мысли терзали ее – что станется с ее бедной подопечной? Что подумают гости дворца, когда хватятся ее? И начнут искать и обнаружат убежище бедной госпожи Каванак? Хотя маркиз частично и посвящен в ее тайну и обещал хранить ее, мало ли что может произойти?

Страх терзал старушку. Часы шли за часами. Приближался рассвет, а она все стояла тут, на полпути к Парижу, без малейшей надежды на спасение.

Когда совсем рассвело, негодяи–браконьеры вернулись удостовериться, не удалось ли пленнице освободиться. Они только расхохотались в ответ на слезные мольбы старухи отпустить ее и, продолжая хохотать, отправились дальше своей дорогой. У каждого с плеча свисало по косуле.

Солнечные лучи пробились сквозь густую листву, запели на ветвях птицы, утро вступило в свои права. А на лесной дороге по–прежнему не было ни души.

Манон время от времени пыталась выбраться из веревок, но они были так крепко затянуты, что каждый раз она в отчаянии могла только разрыдаться. Жажда начала томить ее, болело все тело от врезавшихся пут. Наступал день, близилось время, когда она уже должна была возвращаться из Парижа вместе с Адриенной. А она по–прежнему оставалась здесь, беспомощная и обессилевшая. И если счастливый случай не освободит ее – все будет кончено…

День стал клониться к вечеру, а вокруг по–прежнему было пустынно‚ и на жалобные крики старухи отвечало только слабое эхо.

И вот, когда уже начинало темнеть, на дороге послышался стук колес повозки.

Старушка встрепенулась. Этот грубый скрип показался ей дивной, волшебной музыкой. Она напряженно прислушалась, опасаясь, не почудилось ли ей. Нет, не почудилось!

Из‑за поворота показалась повозка, на которой сидел знакомый крестьянин из деревни. Он вез в Париж продавать птицу. Манон охрипшим голосом окликнула его.

Дремавший крестьянин изумленно оглянулся и увидел привязанную женщину. Он остановил лошадь, соскочил с телеги и, узнав в старухе кастеляншу дворца, тремя ударами рассек стягивающие ее путы.

В нескольких словах бедная обессилевшая старушка рассказала долгожданному избавителю о том, что случилось, и с радостью набросилась на скудную и грубую еду, предложенную сердобольным крестьянином. Потом она с наслаждением напилась холодной воды.

Так ей нежданно повезло не только спастись от неминуемой гибели, но еще и отправиться дальше не пешком, а на повозке.

Манон пристроилась рядом с возчиком, и лошадь весело затрусила вперед – в Париж.

Уже начинало смеркаться, когда повозка подкатила к парижской заставе, потом въехала в город и загрохотала по булыжной мостовой.

На берегу Сены, еще раз поблагодарив крестьянина за помощь, Манон слезла с повозки и, не теряя времени, направилась к перевозу. Там она наняла, не торгуясь, лодочника, который быстро перевез ее на остров Жавель. Выбравшись на берег, старушка попросила перевозчика подождать ее здесь некоторое время, так как она намерена вскоре вернуться обратно. Лодочник обещал, надеясь на щедрость старушки, а она торопливо направилась к маленькому домику, стоявшему неподалеку.

Адриенна сидела у окошка, задумчиво следя за угасающими лучами заходящего солнца. Было еще довольно светло, и поэтому она издали заметила старую женщину, семенившую по тропинке к домику. Но уже через мгновение встрепенулась и вскочила, узнав старушку.

– Манон! – воскликнула она. – Вы ли это?

– Да, милая моя Адриенна, это я, – ответила запыхавшаяся старушка.

Адриенна бросилась к двери, широко распахнула ее, впуская нежданную гостью и крепко обняла ее.

– О, госпожа Манон, – радостно проговорила Адриенна, прижимая старушку к сердцу. – Какая неожиданная радость! Давно, очень давно я ничего не слышала о вас. И вот теперь вы здесь! Боже, как я рада!

– Я ведь живу в Сорбоне, никуда не отлучаясь, – ответила старушка. – Но позволь присесть старой Манон. Я едва стою на ногах.

Адриенна торопливо подставила стул, и гостья, присев, коротко рассказала ей о ночном происшествии в лесу и о том, как ей удалось спастись.

– Царь небесный! – с жалостью воскликнула Адриенна. – Как же вы страдали, бедняжка!

– Больше всего меня мучило то, что я не могла продолжать путь, – сказала старушка и повторила: – Если бы не этот добрый крестьянин, я бы по сию пору стояла там… Ну, впрочем, что было, то было. Я ведь пришла за вами, дорогая Адриенна. Собирайтесь. Я должна отвести вас в Сорбон.

– В Сорбон? Марсель – там? – воскликнула Адриенна, охваченная волнением и тревогой.

Старушка покачала головой.

– Вы все еще не можете забыть Марселя? Но, увы, в Сорбоне его нет. Однако там вас ждет другая приятная неожиданность. Вы удивитесь и порадуетесь.

– Кто же меня ждет в Сорбоне? – удивилась Адриенна.

Но старушка не стала вдаваться в подробности, коротко пояснив:

– Увидите сами. Во дворце есть больная женщина. Она‑то и хочет повидаться с вами.

Адриенна тихо прошептала:

– А я так надеялась, что там Марсель…

– О Марселе я ничего не знаю, – с сожалением проговорила Манон. – Но поверьте старухе, что она не напрасно явилась за вами…

– Конечно, милая Манон, я отправлюсь с вами, – ответила Адриенна. – Хотя не понимаю, кому это понадобилось меня видеть? Но достаточно того, что за мной пришли вы – я знаю вас с детства и верю вам.

Адриенна накинула шаль на плечи, надела широкополую шляпку и, оставив короткую записку тетушке, которая отсутствовала, вышла из дому, поддерживая старушку под локоть. Они молча заторопились к берегу. Адриенна терялась в догадках – кто бы это мог дать такое поручение старой кастелянше?

– Уж не спаслась ли Роза–Клодина? – попыталась она вызвать старушку на разговор, надеясь получить разгадку.

– Роза–Клодина? – переспросила Манон. – Я ее не знаю. Но потерпите несколько часов – и все сами увидите… Ах, если бы я могла порадовать вас вестью, что Марсель во дворце – я была бы счастлива. Но, увы, где он – знает только Бог…

Перевозчик ждал в условленном месте и быстро переправил их на набережную Сены.

– Я до смерти боюсь, – призналась Манон, – как бы в мое отсутствие в Сорбоне не случилось какой беды. Поэтому поторопимся!

И‚ не теряя времени‚ они направились к городской заставе. Миновав ее, они вышли на дорогу, ведущую в неблизкий Сорбон.

Они шли и шли, время от времени присаживаясь у обочины, чтобы передохнуть, и снова пускались в путь. Им оставалось идти еще добрых четыре или даже пять часов, а старушка уже почти совсем изнемогла. Происшедшее прошлой ночью, да и преклонные годы давали себя знать. Она напрягала все свои силы. Но надолго ли их хватит?

Адриенна, поддерживая старушку под локоть, помогала ей идти. Так они наконец добрались до опушки и зашагали по лесной дороге.

– Меня страшит ночная темнота, – призналась Манон, с тревогой следя, как сгущаются сумерки. – Как бы с нами не случилось такого несчастья, как со мной прошлой ночью. Мало ли кто тут бродит под покровом темноты…

Адриенна согласилась:

– Да, нам было бы лучше пуститься в путь на рассвете.

– Нет–нет! – возразила старушка. – У меня и так сердце не на месте. Я оставила больную одну–одинешеньку, без присмотра. Да и сам король во дворце. Я в любую минуту могу понадобиться.

– Король? – переспросила Адриенна.

– Ну да, – пояснила старушка. – Король ведь купил дворец Сорбон у герцога и приехал посмотреть свою покупку в сопровождении какого‑то знатного маркиза.

Адриенна хотела что‑то спросить, но тут до ее слуха донесся какой‑то далекий шум. Шум был позади них на дороге. Девушка прислушалась и проговорила без особой уверенности:

– Кажется‚ едет какая‑то карета. Она вот–вот нагонит нас.

Манон тоже приостановилась.

– В самом деле, похоже, – с надеждой сказала она. – Вот было бы славно! Может, согласятся подвезти нас… Я уж совсем из сил выбилась.

Стук колес стал явственней. И вскоре из‑за поворота выехала крестьянская повозка. Манон тут же узнала в возчике того доброго человека, что помог ей прошлой ночью.

Заметив стоявших у обочины Манон и Адриенну, крестьянин натянул вожжи и остановил лошадь прямо рядом с ними. Вежливо поздоровавшись, он сказал:

– Я распродал весь товар и еду назад. Так что, если хотите, полезайте в повозку, я подвезу вас. Мне ведь все равно придется проехать мимо дворца.

Манон и Адриенна, радостно поблагодарив доброго человека, быстро забрались в повозку, усевшись на мягкое‚ душистое сено. А возчик, гикнув, хлестнул лошадь, и повозка, скрипя колесами, покатила вперед со скоростью, которая обещала, что дорога займет не более часа.

А там и Сорбон!

XXIII. ВОСКРЕСШАЯ

Серафи протомилась целый день в ожидании Манон. Она никак не могла найти объяснения тому, что старушка до сих пор не вернулась. Теряясь в догадках, она все больше и больше беспокоилась. А тут еще во дворце вдруг стало необычно шумно. Серафи решила, что понаехали гости.

Чуточку отодвинув занавеску, она разглядела сначала пажа, а потом и маркизу Помпадур, вышедшую погулять в парке.

Потом, после недолгой прогулки, маркизе подали ее раззолоченную карету. Она поднялась в карету, выглянула в окошко и что‑то проговорила. Кучер взмахнул кнутом. Карета покатила к Парижской дороге.

К вечеру Серафи ощутила, что силы быстро оставляют ее, а беспокойство и тревога все сильнее стискивают и без того исстрадавшееся сердце.

Она тревожилась и о Манон с Адриенной, и еще больше о Марселе, который, как она была уверена, оставался в Париже. Нетерпение ее росло, ожидание становилось мучительным, на ум то и дело приходили мысли о коварном брате, который способен на все, чтобы погубить племянника.

Вечерние сумерки мягко опускались на окрестности, вползая во двор дворца и пробираясь в его окна. Скоро станет совсем темно. Эта мысль заставила Серафи решиться выйти из комнаты, чтобы встретить Манон, если она появится. Она осторожно отодвинула засов и, пройдя на цыпочках через комнатку кастелянши, прокралась по безлюдному темному коридору к выходу из дворца и выскользнула во двор.

Лицо ее закрывала низко опущенная темная вуаль.

Поблизости никого не было видно. Серафи, держась в тени дворцовой стены, пошла к дороге, убегавшей в лес, и прошла по ней несколько шагов, надеясь, что вот–вот навстречу ей появятся Манон и Адриенна. Но надежда ее оказалась напрасной. Однако на свежем воздухе больная почувствовала себя немного лучше и вздохнула свободнее.

Король и Марсель весь этот день провели вместе. Камердинер Бине, подслушивавший под дверью, к своему изумлению, услышал, как король, горячо обнимая маркиза, называл его своим сыном. Это было совершенно невероятно, и Бине порадовался, что оказался первым свидетелем того, о чем при дворе еще даже не подозревали.

Маркиза, собираясь уезжать, приняла у себя короля и Марселя, выразив свою радость, что ей все‑таки удалось возвратить сына в объятия отца. Разумеется, она рассчитывала на бесспорную поддержку Марселя в трудной борьбе с герцогом, однако сочла из осторожности, что карты пока открывать рано – время еще есть.

Уведомив короля и Марселя, что неотложные дела требуют ее присутствия в Версале, она обратилась к молодому человеку со всей любезностью, на которую была способна:

– Надеюсь в самом скором времени увидеть вас в Версале, господин маркиз. Уверяю, что весь двор примет вас с распростертыми объятиями. Хотя я понимаю, что его величеству нелегко так быстро оставить это идиллическое место, я все же надеюсь, что он не станет томить нас ожиданием, оставаясь здесь надолго, и вернется вместе с вами.

– Да, да, маркиза, – рассеянно проговорил король. – Дни, проведенные здесь, незабываемы.

– Но не забывайте и нас, ваше величество, – улыбнулась маркиза. – Мы с нетерпением будем ждать вас и маркиза.

Но король, словно что‑то вдруг вспомнив, твердо сказал:

– Я хочу, мой друг, чтобы при дворе пока ничего не знали о том, что здесь произошло. Я намерен по возвращении дать в Версале большой праздничный прием, на котором все и прояснится.

– Я уже и так счастлив сверх всякой меры, ваше величество, – с благодарностью проговорил Марсель. – Вы и дофин так щедро осыпали меня милостями, да и госпожа маркиза так благосклонна ко мне, что мне просто больше нечего желать.

– Такова моя воля – оказать маркизу высшие почести в присутствии всего двора, – твердо сказал король. – Генуэзский дож подтвердил, что Марсель получил свой высокий титул за собственные заслуги. Это высочайшая честь и награда. И тем не менее моя воля непоколебима. Я хочу на празднике перед лицом всего двора оказать моему сыну достойные его почести. А вам, госпожа маркиза, я обязан до гробовой доски! Вы снова доказали мне, какое благодетельное участие вы принимаете во всех делах, касающихся меня. Если бы не вы – я до сих пор не мог бы и предположить, что, принимая маркиза Спартиненто, на самом деле принимаю собственного сына. Еще раз благодарю вас!

– Помочь вашему свиданию состояться – было для меня великой радостью, – ответила маркиза. – У меня теперь только одно желание – чтобы это стало радостью для всех. Я желаю вам обоим истинного счастья и горячо надеюсь, что долгая череда ударов и превратностей судьбы теперь для господина маркиза окончилась раз и навсегда.

Простившись, маркиза уехала в Версаль, где все уже терялись в догадках, не понимая, по какой причине король мог так долго задержаться в каком‑то маленьком уединенном дворце.

Рана Марселя совсем затянулась и почти не беспокоила. Король радовался этому и подолгу не отпускал Марселя от себя, находя удовольствие в долгих беседах с сыном. Кротость Марселя и одновременно благородное достоинство, мужественные‚ красивые черты лица, высокий рост, гордая поступь, а более всего – твердость убеждений‚ производили на короля огромное впечатление.

Но еще более глубокое впечатление все эти совершенно неожиданные события произвели на самого Марселя.

Как могло прийти ему в голову, кто его отец? Он ведь знал только собственную несчастную мать, сведенную в раннюю могилу кознями и происками ее коварного брата. Мог ли он надеяться, что когда‑нибудь эта тайна откроется ему?

И вот она открылась. Его отец – сам король!

Марсель был так потрясен этим невероятным поворотом своей судьбы, что провел памятную ночь, не сомкнув глаз. А последующие дни, наполненные беседами и прогулками в полном уединении, без назойливых свидетелей и придворных соглядатаев, на тихих аллеях парка и живописных лесных полянках, поселили в душе Марселя ясное и непривычное спокойствие. Временами же он испытывал истинное блаженство.

Из слуг при короле оставался только Бине. Этот любопытный и пронырливый лакей наблюдал за всем исподтишка, подмечая каждую мелочь и не упуская ничего. Он внутренне ликовал от того, что первым узнал ошеломляющую новость и заранее предвкушал, какой фурор произведет она при дворе.

Марсель, часами беседуя с королем, тем не менее ни разу не обмолвился и словечком о своем коварном враге. План отмщения герцогу оставался его тайной. Он не хотел как сын обращаться за помощью ко всесильному отцу. Он хотел сам справиться с этой опаснейшей задачей, добиться цели, которую поставил перед собой, – отомстить подлому врагу за все унижения, оскорбления и преследования. В этом Марсель был тверд и непоколебим.

– Меня привело сюда воспоминание о твоей незабвенной матери, – сказал как‑то Людовик. – Я не хочу сейчас расспрашивать о тех тяжелых испытаниях, которые выпали на твою долю. Я не хочу омрачать эти первые дни нашего долгожданного свидания мрачными воспоминаниями. У нас еще будет время поговорить обо всем. А сейчас расскажи мне, Марсель, только то, что ты знаешь и помнишь о своей матери.

– К сожалению, ваше величество, мой рассказ будет краток, – грустно проговорил Марсель. – Прошлое представляется мне сном. Отчетливо я помню только то, что ребенком играл во дворце, что моя мать часами просиживала в уединенной жасминной беседке и часто плакала.

Король задумчиво промолвил:

– Она плакала… Я понимаю, ей так тяжко было на белом свете без всякой защиты…

– Потом наступили годы, – продолжал Марсель, – которые я провел в монастыре, где меня воспитывали уважаемые, но чужие люди. Мать я редко видел, и только много позже узнал ее настоящее имя. Меня ведь назвали Марсель Сорбон по имени родового дворца… А потом были долгие годы военной службы и такая же долгая разлука с матерью. Но она ждала меня, забывая собственные страдания. И мне только однажды удалось повидать ее. Судьба бросала меня в разные передряги, ваше величество, пока я не оказался здесь, чтобы испытать неожиданное и великое счастье!

– Которое ты заслужил всей своей жизнью, сын мой, – растроганно промолвил король.

А Марсель с некоторой печалью заключил:

– Но дух моей матери всегда был рядом со мной. Воспоминание о ней ни на мгновение не покидало моего сердца.

– Пойдем, посетим то место, Марсель, где она любила сидеть, – предложил король. – Оно дорого и для меня.

По аллее погрузившегося в сумерки сада они не спеша вышли к берегу пруда.

– Завтра мы поедем в Версаль, – проговорил король. – И ты будешь гостем у меня. Разумеется, ты по–прежнему, если захочешь, можешь жить у себя во дворце.

– Дворец Роган и часть сумм, которые я считаю своими, я намерен оставить себе. Всеми остальными богатствами я распоряжусь иначе, получив на это ваше разрешение.

– А кому ты обязан своим состоянием, если, конечно, это не секрет? – поинтересовался король.

– Завещанию одного несчастного грека, – с грустью проговорил Марсель. – Когда несколько лет назад я был брошен в Бастилию, в соседней камере сидел старый грек. Вырвавшись из Бастилии и претерпев разные невзгоды, я попал в лапы разбойников, где, к своему удивлению, встретил старого грека, который вновь подтвердил мои права на клад. Звали его Абу Коронос. Он лишился своей единственной дочери и, ожидая скорой и неминуемой смерти, решил довериться мне. Чтобы уберечь свои сокровища, он спрятал их… Так я стал его наследником.

Король с любопытством спросил:

– Значит, тебе удалось достать этот необычный клад?

– Да, ваше величество, – подтвердил Марсель. – После множества трудов, хлопот и опасностей‚ сокровища старого грека оказались в моих руках.

Послышался легкий шорох. Король обернулся, всмотрелся и неуверенно предположил:

– Кажется, идет твой слуга…

– Да, ваше величество, – сказал Марсель, издалека узнав негра. – Видимо, Гассан хочет мне что‑то сообщить.

– Разве ты снова принял его к себе на службу? – с некоторым удивлением спросил король.

– Он дурно поступил, ваше величество, но раскаялся, и я простил его, – пояснил Марсель. – А сейчас позвольте узнать у Гассана, что ему надо.

Король благосклонно кивнул.

Негр, приблизившись, опустился на колени у края дороги и, поклонившись, застыл в ожидании приказания.

– Говори, Гассан, – велел Марсель. – В чем дело?

– Там, в жасминной беседке, господин, сидит привидение, – дрогнувшим голосом проговорил Гассан и добавил: – Белый дух…

– Что за чепуха! – рассердился Марсель. – Мало ли что тебе почудилось!

Но Гассан упрямо повторил:

– Какая‑то женщина, господин, вся белая…

Марсель внезапно подумал, что утверждение Гассана, неправдоподобное на первый взгляд, может оказаться правдой. Вполне вероятно, что таинственная подопечная старухи–кастелянши снова могла ускользнуть из‑под ее надзора и пробраться в беседку. И если это так, то тайна, которую он обещал хранить, откроется сама собой. Пытаясь избежать этого, Марсель хотел было предложить свернуть в другую аллею, но король, указав рукой на противоположный берег пруда, проговорил:

– Надо посмотреть, кто там в беседке. Если, конечно, твоему негру и в самом деле не просто что‑то почудилось.

Марсель вынужден был подчиниться воле короля.

Луна заливала светом извилистую тропинку, ведущую по берегу к беседке, так густо заросшей кустами жасмина, что вход в нее был почти незаметен.

Вся эта часть сада выглядела очень живописно. В некотором отдалении от берега высились громадные деревья, уносившие свои кроны, казалось, к самому небу. Между гигантскими стволами стоял непроницаемый мрак, который не могло рассеять слабое сияние лунного света, таявшее в густой листве. Старинный пруд, чье волнующееся серебристое зеркало было обсажено по берегу гибкими кустами ивы, колеблющимися под слабыми порывами ветерка, представлял фантастическое зрелище, – невольно чудилось, что вот–вот появятся грациозные русалки.

Король с Марселем приблизились к беседке. Отведя низко нависшую ветку, Марсель пропустил короля вперед.

Гассан, шедший позади, бормотал в страхе, что привидение наверняка еще здесь.

На обросшей мхом каменной скамейке сидела поникшая белая фигура. Усталость сморила ее. Вуаль сползла с лица и покачивалась, зацепившись за веточку. Светлый луч луны падал на незнакомку, почти распростертую на каменной скамье. Лицо у женщины было смертельно бледным, а веки сомкнулись, казалось, навеки.

Король удивленно взглянул в бледное, прекрасное, хотя и искаженное горем лицо – и вздрогнул. Ему показалось, что он в самом деле видит пришельца из мира духов. Это бледное лицо, эти тонкие черты принадлежали той, которую он когда‑то так горячо любил. Погруженная в забытье, перед ним на скамейке полулежала Серафи!

Король судорожно схватил Марселя за руку. В то же мгновение и Марсель увидел погруженную в сон незнакомку и с ужасом узнал в этом привидении собственную мать! И по какому‑то странному капризу памяти он тут же вспомнил белое платье и покрывало привидения Бастилии, всегда являвшегося ему как знак, показываясь в минуту величайшей опасности.

Марсель стоял, словно окаменев, не в силах шевельнуться. Его мать – на своем любимом месте, где она так часто проводила долгие часы! Нет, это не обман чувств, это не привидение! Это действительно его мать, живая, воскресшая из мертвых!

– Боже мой! – вырвалось у короля.

Это негромкое восклицание, казалось, не могло потревожить погруженную в глубокий сон женщину. Но она вдруг пошевелилась, приподняла веки и медленно осмотрелась.

Ей снились Людовик и сын. И сейчас она нисколько не удивилась, увидев их перед собой в призрачном сиянии луны, – сон словно продолжался наяву.

Король и Марсель стояли рядом, не шевелясь, словно опасались спугнуть видение. И только заметив, что Серафи очнулась, Марсель опустился на колени, увлекая за собой короля.

– Ты жива… Это ты… Моя мать… – непослушными от волнения губами прошептал он. – Ты воскресла из мертвых…

– Серафи! – осипшим голосом потрясенно молвил король.

Она медленно выпрямилась. Отблеск небесного сияния лег на ее бледные черты. Ей чудилось, что она перенеслась в те блаженные миры, где исчезает земная скорбь. Она протянула к ним руки и прошептала:

– Да, это я…

– О, Небо, какое чудо! – воскликнул король дрожащим от волнения голосом. Слезы выступили у него на глазах. Невыразимое блаженство наполнило сердце. – Серафи! Я снова встретил тебя! Бог дал мне это чудо, чтобы я мог вымолить у тебя прощение, чтобы сказать тебе, что душа моя изнывает при воспоминании о тебе и о тех счастливых временах. Я снова нашел тебя!

– Людовик! Наконец вы с сыном пришли ко мне! – произнесла она окрепшим голосом. – Вы считали меня мертвой, и Марсель тоже был уверен, что меня нет в живых. Тайну минувших лет вы узнаете… Но не теперь, не в этот час, подаренный нам милосердным Небом… – Она была так слаба, что, пошатнувшись, оперлась на плечо Марселя. – Воскресла из мертвых… – сказала она вполголоса. – Да, воскресла, чтобы случилось то, что случилось, – я вижу вас. Мой сын спасен, он стоит рядом с вами, Людовик, и это вознаграждает меня за все!

– Милая матушка, – с тревогой сказал Марсель. – Ты больна и слаба. Волнение для тебя вредно…

– Радость не убивает, сын мой, она возрождает, – со слабой улыбкой проговорила женщина. – Наконец‑то я собственными глазами вижу, что все начинает становиться на свои места… Людовик, вы нашли своего сына…

– И я буду любить его, Серафи! – пылко воскликнул король и прижал несчастную женщину к груди.

И тут со стороны дворца донесся смутный шум голосов.

Кастелянша Манон с Адриенной, поблагодарив доброго крестьянина, слезли с телеги у самого дворца и, не теряя времени, быстро направились в покои.

И Манон к своему ужасу обнаружила дверь комнаты распахнутой настежь.

– Ее нет! – закричала Манон, в отчаянии сжав руки. – Госпожа Каванак исчезла!

Адриенна с тревожным удивлением посмотрела на нее и переспросила:

– Госпожа Каванак?

Манон вскрикнула:

– Да, это она хотела видеть вас. Она была жива еще, когда я отправилась за вами, хоть и очень больна. А сейчас она исчезла. О, Боже!

Адриенна, вне себя от изумления, не верила своим ушам. Что такое говорит эта бедная старушка?

Но Манон было не до разговоров и объяснений. Она бросилась искать больную, и Адриенна, чуть дыша, последовала за ней, ломая голову – кого они ищут все‑таки? Мать Марселя жива? Можно ли верить в невероятное?

Они пробежали через парк к пруду, а оттуда по тропинке вдоль берега к старой жасминной беседке. И в испуге замерли – в беседке кто‑то был, и не один. Слышался негромкий разговор.

Что случилось? Кто там может быть в столь поздний час?

И тут из беседки‚ под руку с королем и поддерживаемая Марселем‚ медленно вышла Серафи. Яркий свет луны позволял рассмотреть все до мельчайших подробностей.

Манон, охнув, бросилась вперед и упала на колени, всхлипывая и что‑то бормоча от страха. Адриенна же застыла в оцепенении‚ – да, это мать Марселя, несчастная Серафи Каванак! И рядом с ней король, и еще кто‑то, кого она не смогла разглядеть.

Серафи, ласково погладив старушку по склоненной голове, проговорила:

– Не бойся, добрая Манон. Все хорошо. Я чувствую себя счастливой. – И взглянув на девушку, застывшую в нескольких шагах от нее, произнесла: – А вот и Адриенна Вильмон, которая всегда была мне так преданна и верна в самые тяжкие дни.

Марсель бросился вперед, протягивая руки своей невесте.

Адриенна, едва не разрыдавшись от счастья и не в силах вымолвить ни слова, упала ему на грудь.

Король, испытывая радостное волнение, заметил, что Серафи становится хуже, что она едва держится на ногах, поэтому он встревоженно окликнул Манон. И медленно, стараясь не спешить, они провели Серафи, поддерживаемую старушкой и Адриенной, во дворец. Там больную уложили в постель, и король немедленно послал в Версаль гонца за придворным лекарем.

Карета, летевшая во весь опор, привезла доктора к рассвету, и король сам повел его к больной.

Осмотрев женщину, доктор объявил, что ей прежде всего следует избегать всякого волнения. Он предписал полный покой и счел разумным, чтобы Адриенна помогала старушке Манон в уходе за больной. Более того, он решился посоветовать королю и Марселю покинуть дворец, чтобы не тревожить больную.

Король, не споря, последовал его совету, и в ту же ночь они с Марселем, в сопровождении Гассана и камердинера Бине, отправились в Версаль.

Они уезжали, надеясь, что тишина и покой окажут благотворное влияние на самочувствие столь дорогой им обоим женщины.

XXIV. ГЕРЦОГ И ЕГО СЕСТРА

– Как! Его величество уже вернулся? – воскликнул герцог Бофор, входя в приемный зал Версальского дворца.

– Сегодня утром, ваша светлость, – ответил Бине, фамильярно подмигнув. Камердинер короля мог позволить себе достаточно свободы в обращении с самыми знатными вельможами двора. Во всех важных случаях он оказывался то их союзником, то поверенным. Они нуждались в нем, и Бине очень хорошо сознавал преимущества своего положения и возможности влияния. – Да, сегодня утром, – повторил он и добавил: – И совершенно неожиданно.

– Ну, что там у вас на уме, Бине? – небрежным тоном спросил Бофор. – Судя по вашей физиономии, вам не терпится выболтать какую‑то тайну.

Бине ухмыльнулся таинственно и самодовольно.

– Тут с некоторых пор просто чудеса творятся, – проговорил он, понизив голос и осторожно озираясь. – Если бы я не был уверен, что я Бине, то решил бы, что стал другим человеком.

Бофор досадливо дернул плечом и спросил:

– О чем это вы, Бине? Что вы имеете в виду‚ говоря о происшествии в Сорбоне? Маркиз скончался?

Бине замахал руками:

– Боже сохрани, ваша светлость! Он уже вполне здоров. Да, этот господин маркиз и впрямь загадка. О нем можно порассказать много занятного. Тайна на тайне! Я и сам не знаю, до чего в конце концов дойдет дело. Маркиз‑то ведь тоже здесь.

Бофор раздраженно переспросил:

– Где – здесь? В Версале?

– Да, ваша светлость. Он приехал вместе с королем. И негр приехал вместе с ним.

Герцог внезапно побледнел.

– Тут тайна, ваша светлость, – продолжал, ухмыляясь, Бине. – Непроницаемая тайна!

– Не тяните, Бине, – стараясь не выдать охватившего его смятения, почти спокойно проговорил герцог.

Камердинер, тревожно оглядевшись, приложил палец к губам и свистящим шепотом прошелестел:

– Пока это строжайшая тайна, ваша светлость… Господин маркиз – побочный сын его величества!

Бофор судорожно сжал зубы.

– Кто это сказал? – мрачно уставившись на Бине, спросил он. Отныне его дальнейшая судьба висела на волоске.

– Все вышло наружу совершенно случайно, – охотно пояснил камердинер.

– Я спрашиваю, кто распустил этот слух? – настаивал герцог. В голосе его послышался гнев.

Бине опасливо прищурился.

– Не кто иной, как сама госпожа маркиза Помпадур.

– Скажите пожалуйста, что за милый заговор! – усмехнулся герцог. – Маркизе понадобилось новое орудие для укрепления своей власти – и вот она дарит королю сына.

Бине ухмыльнулся и подхватил:

– И как удачно подыскала – богатого и благовоспитанного. Да–да, чего не выдумает госпожа маркиза!

Герцог, внезапно вспомнив что‑то, нахмурился:

– Значит, маркиз Спартиненто жив и здоров?

– Да, – подтвердил Бине. – Рана оказалась легкой и довольно быстро затянулась. – На мгновение запнувшись, он добавил: – А его величество совсем переменился. Думаю, у нас теперь появится новый фаворит, перед которым даже сам дофин спасует. Его величество безумно полюбил нового сына.

– Вот как? – протянул герцог.

– Да, ваша светлость, без всякого сомнения, – уверенно подтвердил Бине. – Господин маркиз ехал с его величеством в одной карете, и я сам видел, как его величество изволил не раз обнимать новообретенного сына.

– Что ж, вы правы, здесь и в самом деле творятся диковинные вещи, – презрительно усмехаясь, проговорил герцог.

– И теперь господин маркиз неотлучно находится при особе короля, – продолжал Бине и вдруг прервал себя: – Извините, приехал из Сорбона собственный лекарь его величества.

– Лекарь короля? – переспросил, словно не понимая, герцог. – Из Сорбона?

– Прошу извинить меня, ваша светлость. Я только на минутку, – торопливо проговорил Бине и направился навстречу доктору, чтобы проводить его в кабинет короля, с нетерпением ожидавшего известий.

«Что все это значит? – мрачно подумал Бофор. – Марсель у короля, а из Сорбона приезжает лекарь. Похоже, там происходит нечто такое, на что не мешало бы обратить внимание… Значит, Марсель у короля. Это, конечно, козни маркизы. Но рано она торжествует, хитроумная интриганка! Еще не конец. Опасность, несомненно, велика, но для хорошего полководца в такую минуту только и начинается настоящее сражение… А вот и Бине. Надо узнать у него, что лекарь короля делал в Сорбоне?»

Бине приблизился к герцогу с комической таинственностью.

– Скажите‑ка, Бине, – поинтересовался Бофор, не повышая голоса, – кто это вдруг захворал в Сорбоне?

– Какая‑то дама, ваша светлость, – ответил Бине. – И если меня не обманули мои уши, на которые я что‑то перестал полагаться, то, кажется, это мать господина маркиза.

– Мать маркиза? Вы с ума сошли! – взревел герцог, схватив Бине за руку.

Тот с изумлением посмотрел на него и, ухмыльнувшись, пожал плечами:

– А может, и кто‑нибудь другой…

– Приберегите свое зубоскальство для иного случая, – отчеканил Бофор. – Сейчас речь идет об очень важных вещах. Говорите – кто эта больная и откуда она взялась во дворце?

Бине слегка струхнул, зная бешеный нрав герцога, и ответил с подчеркнутой серьезностью:

– Все, что касается ее, хранится в глубочайшей тайне. Я только кое‑что слышал краем уха. И откуда она появилась во дворце, я не знаю…

«Клянусь честью, это она», – подумал герцог.

– Я слышал только, что господин маркиз говорил о своей матери, – продолжал Бине. – И почему бы ей не быть в живых, и почему бы его величеству не радоваться этому? Ведь обрадовался же он сыну!

Герцог прервал его:

– Как выглядела эта больная дама?

– Я ее не видел, ваша светлость, – с искренним сожалением ответил Бине. – Повторяю, все это держится в глубокой тайне.

Герцог продолжал допытываться:

– И король с маркизом оставили ее одну?

– Пока она немного поправится, – пояснил Бине. – Так посоветовал лекарь.

Бофор тяжело задумался. Лицо его исказила гримаса, щеку задергал нервный тик. Известие было не только неожиданным, но и ошеломительным. Оно грозило ему смертельной опасностью. Более того, оно могло стать началом конца, касаясь самых щекотливых секретов его жизни.

– Госпожа маркиза, вероятно, не знает, кто появился во дворце после ее отъезда, – немного выждав, насмешливо заметил Бине. – Интересно, что бы она сказала, узнав, что другая дама встала между нею и его величеством? Я думаю, это заставило бы ее несколько изменить свои планы. – Камердинер, многое зная, тем не менее и не подозревал, что мать маркиза и сестра Бофора – одна и та же женщина.

Герцог, казалось, не слышал последних слов Бине. Хаос вопросов, предположений и подозрений роился у него в голове. Еще несколько минут размышлений, и решение созрело. Не представившись королю, герцог уехал из Версаля домой.

При виде его искаженного яростью лица, слуги забегали, как ужаленные. Он же велел немедленно заложить дорожную карету, намереваясь тут же отправиться в Сорбон и лично выяснить, в чем дело.

Бофор напряженно размышлял, но угадать связь разрозненных фактов не удавалось. Его охватывало неукротимое бешенство при мысли, что Марселю все‑таки удалось узнать, кто его отец. Но еще больше его бесила мысль, что Серафи жива.

Только теперь он начинал понимать, почему гроб оказался пустым. И еще то, что совсем недавно у пруда он столкнулся вовсе не с привидением, а с самой сестрой. Приходилось признать, что каким‑то неведомым способом ей удалось тогда спастись, хотя все считали ее умершей. И вот теперь сам король встретился с живой Серафи!

Для герцога не было и тени сомнения в том, что маркиза непременно воспользуется всеми этими обстоятельствами, чтобы растоптать его.

А какой позор его родовому имени! Его родная сестра на равных с этой Помпадур! Его сестра прославится как любовница короля!

Карету подали. Герцог одним прыжком вскочил внутрь и приказал кучеру:

– В Сорбон!

Его план был прост и вполне исполним. Серафи ни в коем случае нельзя оставить в Сорбоне. Ее надо увезти в парижский дворец Бофоров. А когда она исчезнет, то пусть ее ищут, сколько хотят. А за это время можно еще что‑нибудь предпринять.

Герцог, сгорая от нетерпения, то и дело раздраженно торопил кучера…

Адриенна сидела у изголовья больной, готовая исполнить малейшее ее желание.

Серафи, уже немного отдохнувшая, повернула голову на подушке и проговорила тихим, еле слышным голосом:

– Вы снова рядом со мной, милая Адриенна… Вы всегда были верны мне и каждый раз самоотверженно пытались выручить из беды моего сына, даже рискуя собственной жизнью. Я никогда этого не забуду!

Адриенна смущенно улыбнулась и с надеждой сказала:

– Дай только Бог выздороветь вам, госпожа Каванак! Теперь все наконец может устроиться так хорошо, как я уже и не надеялась. Марсель жив и находится у короля. Все превратности судьбы позади.

Серафи прошептала:

– Благодарение Небу! Теперь я могу спокойно умереть.

– Нет–нет, – воскликнула Адриенна. – Вы должны жить ради своего сына! Вы должны увидеть его счастливым и насладиться этим. Вы словно чудом воскресли для нас, и не надо больше говорить о смерти!

– Да, вы правы, Адриенна, – ответила Серафи с легкой‚ счастливой улыбкой. – Видеть сына спасенным – может ли быть блаженство сильнее? – Но улыбка сбежала с ее лица, глаза заволокла тревога. – Увы, еще не все кончено. Опасность грозит по–прежнему. Герцог! Вы ведь все знаете…

Адриенна решительно возразила:

– Герцог теперь не опасен для Марселя.

– Я знаю неистощимость его ненависти, – прошептала Серафи. – Он недавно был здесь и, увидев меня у пруда, попытался застрелить…

Адриенна в ужасе закрыла лицо руками. Потом со страхом спросила:

– Значит, он знает, что вы живы?

– Неожиданно увидев меня, он наверняка обо всем догадался, – сказала с горечью Серафи. – И теперь самому королю будет очень трудно спасти от него Марселя и меня…

– Значит, герцог был здесь, – задумчиво проговорила Адриенна.

– И наверняка появится снова, – тоскливо сказала Серафи. – Того, что случилось, не скроешь. О, Небо, только бы мне знать, что мой сын наконец в безопасности. Ведь вся моя жизнь была непрерывной борьбой с теми, кто с детства ненавидел Марселя.

– Но теперь все изменится… – с робкой надеждой промолвила Адриенна.

– Дай‑то Бог! Анатоль ненавидит и вас – за то, что вы любите Марселя. Он не останавливался ни перед чем, чтобы уничтожить нас. Он мне брат, но только по крови. Рядом с ним я всегда чувствовала только страх, а не любовь. – Серафи глубоко вздохнула и продолжала: – Но Небо покровительствовало моему сыну. Марсель – маркиз Спартиненто. Сам дож наградил его этим высоким титулом за храбрость и благородство…

За окном послышался стук колес. Серафи прислушалась. Доктор обычно приезжал в другое время. А кому‑либо еще ехать сюда незачем, – было строго–настрого запрещено пускать ко дворцу посторонних.

Вдруг за дверью раздалось восклицание, полное ужаса.

Адриенна встревоженно вскочила.

– Что такое? Что случилось?

Старушка Манон, ломая руки, вбежала в комнату.

– Милосердный Боже! – безнадежно простонала она. – Теперь‑то уж все кончено!

– Что случилось, Манон? – Серафи с трудом приподнялась на постели.

– Герцог… – бессильно выдохнула та. – Герцог приехал!

Серафи побледнела как полотно. Адриенна окаменела от ужаса. Но уже через мгновение Адриенна встрепенулась и решительно воскликнула:

– Не пускайте его сюда! Заприте двери, Манон, и скажите лесничему, чтобы преградил герцогу дорогу и немедленно послал в Версаль за помощью!

– Поздно… – безнадежно проговорила Серафи. – Анатоль уже во дворце. Я слышу его шаги.

– Тогда запрем хотя бы эту дверь! – без колебаний откликнулась Адриенна.

Манон, все так же дрожа от страха, поняла, что это единственная возможность попытаться спасти больную, и, выбежав в коридор, заперла дверь снаружи.

Герцог между тем обходил дворец, нигде никого не встречая на своем пути. Лесничего и охотников во дворце не было, а новая прислуга жила в отдельном боковом флигеле с левой стороны дворца.

Бофор, надменно выставив подбородок, толчком распахивал каждую дверь и, заглянув внутрь, двигался дальше. Наконец он подошел к двери кастелянши, привычным толчком попытался открыть, но дверь не поддалась.

Махнув рукой, он уже было направился к лестнице, ведущей на верхний этаж, но услышал за дверью какой‑то шорох.

– Что это? Мыши здесь, что ли? – заорал он. – Где старуха? Куда она запропастилась?

Он заколотил в дверь:

– Открывай, старая дура!

Ответа не было.

Взбешенный герцог позвал слугу, следовавшего за ним в отдалении, и велел выломать дверь.

Но этого не понадобилось. Дверь отворилась сама. На пороге стояла, онемев от ужаса, старушка–кастелянша. Ее так била дрожь, что она не могла вымолвить и слова.

– Почему ты не отворила сразу, старая ведьма? – накинулся на нее рассвирепевший герцог. – Кого ты там прячешь? И почему так трясешься?

Старуха зашевелила губами, пытаясь что‑то сказать, но губы не слушались ее.

А герцог, втолкнув ее в комнату, шагнул следом и, оглядевшись, спросил:

– А кто вон за той дверью?

Старая кастелянша затряслась от ужаса и, рухнув на колени, простонала:

– Сжальтесь, светлейший герцог…

– Отопри дверь! – рявкнул Бофор, но видя, что старушка не двигается с места, кивнул слуге.

Тот подскочил, сорвал с пояса кастелянши связку ключей и, быстро отыскав нужный, отпер дверь.

Герцог отпихнул его и шагнул через порог.

– Так это правда! – воскликнул он в изумлении, невольно отступив на шаг. – Значит, ты жива и только разыгрываешь новую комедию!

– Когда же ты устанешь преследовать меня? – с тоской сказала Серафи. – Еще не наполнилась мера твоей ненависти?

Герцог, бешено сверкнув глазами, расхохотался.

– Да, славная комедия, ничего не скажешь. Но пора ее заканчивать, сестрица. Собирайся!

Старушка Манон бросилась перед ним на колени:

– Сжальтесь, светлейший герцог, умоляю вас! Госпожа Каванак очень больна.

Бофор еле удержался, чтобы не дать пинка коленопреклоненной старухе, и завопил:

– Больна, значит? А гостей принимает, старая ведьма? Не болтай! – и, повернувшись к сестре, распростертой на кровати, грубо приказал: – Вставай! Поедешь со мной!

Серафи приподняла голову и снова бессильно уронила ее на подушку.

– Что еще тебе от меня надо? – слабо вымолвила она. – Мало ты причинил мне горя? Оставь меня…

Герцог решительно шагнул к постели, намереваясь силой поднять больную. При этом он был так ужасен, что Адриенну охватила дрожь. Но видя, что рассвирепевший герцог в самом деле собирается исполнить свое безжалостное намерение и увезти больную силой, Адриенна словно очнулась от оцепенения. Страх исчез. Остались лишь отвращение и отчаянная решимость.

– Прочь! – крикнула девушка, встав между Бофором и его жертвой. – Не забывайте, что перед вами несчастная больная страдалица, которая вам еще и сестра. Неужели вы еще мало поиздевались над ней?

Бофор опешил, но тут же кровь бросилась ему в голову, и он свирепо прорычал:

– Как… ты… девчонка! Как ты смеешь становиться у меня на пути?!

Но Адриенна, не опуская глаз, твердо ответила:

– Я больше не позволю вам причинить вред несчастной госпоже Каванак.

Герцог почти развеселился, глядя на тоненькую девушку, пытавшуюся помешать ему.

– Ты с ума сошла!

Но Адриенна так же твердо и решительно ответила:

– Боже вас упаси хотя бы дотронуться до больной или же принуждать ее ехать с вами.

Герцог, сдерживая ярость, прорычал:

– Ты еще грозишь мне?

– Вы не имеете права врываться сюда, – спокойно сказала Адриенна, с презрением глядя на остолбеневшего от ее слов герцога. – Этот дворец теперь не ваш. И если вы не откажетесь от своих намерений, то я обращусь к помощи короля.

Лицо Бофора побагровело, глаза налились кровью и выпучились. Он с бешенством выхватил из ножен шпагу.

– Прочь с дороги, подлая негодяйка! – завопил он, взмахивая клинком. – Еще одно слово – и ты жизнью поплатишься за свою дерзость!

Серафи между тем лежала в глубоком обмороке, ничего не видя и не слыша.

Манон всплеснула руками:

– Она умирает! О, Святая Дева, бедная госпожа умирает!

Адриенна, раскрасневшись от гнева, бросила:

– Полюбуйтесь на дело ваших рук!

Герцог, словно не слыша, снова взмахнул шпагой и рявкнул:

– Прочь! Прочь с дороги!

Но бесстрашная Адриенна не двинулась с места. Подняв руку, она проговорила:

– Я призываю Господа Бога в свидетели, что вы преступаете все обычаи человеческие и христианские, измываясь над смертельно больной женщиной!

Бофор зашипел от ярости и, бормоча проклятия, схватил девушку за руку, намереваясь отшвырнуть в сторону. Старушка Манон, припав к изголовью больной, громко рыдала.

И тут Адриенна встрепенулась, резко вырвала руку и, оттолкнув схватившего ее герцога, с радостью и надеждой прислушалась – за окном раздавался стук копыт. Он приближался ко дворцу. Кто‑то во весь опор скакал сюда.

Теперь стук копыт услышали все. Кто бы это мог в столь поздний час ехать сюда? Может быть, доктор? Или сам король?

Герцог разразился проклятиями. Он повернулся и бросился к выходу, чтобы взглянуть, кто это явился так некстати и помешал ему выполнить свое намерение.

Серафи лежала без сознания. Старушка громко всхлипывала. Адриенна напряженно прислушивалась, гадая, что несут неожиданные ночные гости – избавление или новую опасность?

XXV. СПАСИТЕЛЬНИЦА

Возвратившись с королем из Сорбона, Марсель отправился осмотреть отведенные ему в Версальском дворце покои. И удивился, не найдя там Гассана. Однако тут же забыл об этом, занятый обуревавшими его мыслями. Действительно, так много неожиданных событий произошло в последние дни, что Марсель все еще никак не мог прийти в себя от радости и удивления.

Он нашел отца, – и это был король! Он нашел мать, которую считал давно ушедшей в мир иной! Эти впечатления были столь сильны, что даже приглушили непрестанно звучавший в его сердце голос мести. Мог ли он даже надеяться, что такое счастье когда‑нибудь придет к нему? Мог ли?..

Тут ход его мыслей был неожиданно прерван. Колыхнулась тяжелая златотканая портьера, и из‑за нее показалась черная курчавая голова Гассана. Увидев своего господина, негр привычно опустился на колени.

– Где ты был, Гассан? – поинтересовался Марсель без особого любопытства.

Но ответ Гассана прозвучал весьма неожиданно.

– Следил за герцогом… Я только что вернулся из его дворца…

Марсель приподнял брови:

– Но что ты делал?

– Я караулил, – коротко ответил негр и пояснил: – Гассан предчувствовал беду. Гассану не сиделось в Версале.

– Но что тебя так встревожило, Гассан? – спросил Марсель, недоумевая.

– Герцог. Герцог тревожил Гассана!

Марсель по–прежнему с недоумением заметил:

– Но ведь герцог, мне кажется, находится здесь, в Версале.

Гассан замотал головой, говоря:

– Герцог был здесь, да. Но, переговорив о чем‑то с камердинером короля, быстро уехал к себе во дворец.

Марсель прищурился:

– Значит, ты следил за ним?

Гассан бесхитростно подтвердил:

– Да, мой господин, следил. Гассан следил и видел, как герцог сел в свою дорожную карету и отправился в Сорбон. Он очень спешил.

У Марселя тревожно сжалось сердце, и он переспросил:

– В Сорбон? Ты не ошибся, Гассан?

Негр решительно замотал головой.

– Нет, господин, не ошибся.

– И когда же это случилось? – спросил Марсель с нарастающей тревогой.

– Час тому назад.

Решение созрело мгновенно. Марсель, не задавая больше никаких вопросов, распорядился:

– Вели сейчас же оседлать двух лошадей – для меня и для себя. Мы едем в Сорбон.

Негр быстро вышел из комнаты.

«Что ж, видимо, развязка близится, – подумал Марсель. – Ты сам напоминаешь мне о моем долге мести. Ты преследуешь своей черной ненавистью мою мать даже сейчас, когда она еле жива. Ты добиваешься ее смерти во что бы то ни стало. Ну что же, жребий брошен! Горе тебе! Чаша твоих мерзостей переполнилась! Твой час пробил!»

Негр поспешно вошел в комнату сказать, что лошади готовы, и с тревогой напомнил:

– Карета герцога ехала очень быстро. Надо очень поспешить, чтобы догнать ее.

Марсель мгновение помедлил и, пристально взглянув на Гассана, сурово промолвил:

– Только еще одно я скажу тебе, Гассан, прежде чем мы пустимся в путь. Если ты по чьему‑то поручению заманиваешь меня в засаду, то ты погибнешь первым. Это я тебе обещаю. Ты дважды обязан мне жизнью. В первый раз, когда я вырвал тебя из рук твоих мучителей, во второй раз, когда я простил тебе попытку убить меня. В третий раз…

– Гассан скорее сам лишит себя жизни, чем предаст своего господина, – сверкнув белками, твердо заявил негр. – Убейте Гассана, как бешеную собаку, если вам только покажется, что он хочет изменить вам!

Марсель снова пристально взглянул на него и молча направился к выходу.

Негр подвел ему лошадь. Марсель вскочил в седло. Гассан тут же уселся на вторую лошадь, и они по кратчайшей дороге во весь опор поскакали в Сорбон. Через несколько часов бешеной скачки они были в Сорбоне.

Томимый зловещим предчувствием, Марсель спрыгнул с лошади и, бросив поводья Гассану, стремительно бросился ко входу во дворец. Негр тоже соскочил с седла и, привязав лошадей к перилам крыльца, последовал за своим господином, который уже взбежал по ступеням.

Марсель почти бежал по коридору к знакомой комнате. Когда он был уже рядом, дверь распахнулась, и появился Бофор. Он замер как вкопанный, сверля Марселя бешеным взглядом, потом сдавленным от ненависти голосом провозгласил:

– А вот и ты, проклятое отродье! – И он взмахнул шпагой. – Значит, я ошибался, полагая, что ты отправился на тот свет! Ну ничего, сейчас мы эту ошибку исправим!

Марсель схватился за шпагу, но герцог не стал ждать, пока он вытащит ее. Марсель через мгновенье наверняка пал бы от страшного удара, направленного ему прямо в сердце, если бы не метнувшийся черной тенью Гассан Он успел перехватить руку герцога и отвести ее.

Взбешенный Бофор, не глядя, вонзил шпагу в Гассана. Она глубоко вошла в бедро Гассана. Негр, вскрикнув, повалился на каменные плиты пола. Марсель же, успевший в эти мгновения выхватить свою шпагу, описал клинком сверкающий круг над головой и крикнул герцогу:

– Защищайся, негодяй!

Герцог с дьявольской ухмылкой выдернул шпагу из тела корчившегося на полу Гассана и ринулся на Марселя.

Клинки, скрестившись, зазвенели.

Тем временем Серафи пришла в себя. Услышав звон шпаг, она собрала последние силы и, поддерживаемая Адриенной и Манон, поднялась с постели.

Марсель, искусными приемами парируя удары герцога, уже прогнал своего разъяренного противника до самого конца коридора. И в это мгновение на пороге комнаты старой кастелянши показалась белая фигура Серафи.

– Остановитесь! – слабо вскрикнула она. – Отпусти его, Марсель! Анатоль все равно не уйдет от своей судьбы!

Марсель повиновался – воля матери была для него священна. Он отвел шпагу в сторону и, герцог, воспользовавшись этим, сделал шаг назад и исчез за поворотом коридора.

Марсель бросился к матери и помог ей вернуться в спальню. Измученная всеми этими странными и страшными происшествиями, она обессиленно опустилась на подушки.

Марсель, оставив больную под присмотром Манон и Адриенны, вернулся в коридор, чтобы узнать, что случилось с Гассаном.

Негр неподвижно вытянулся на каменном полу. Он не мог пошевелиться – при малейшем движении боль в ране становилась нестерпимой. Однако он не стонал и не жаловался.

Перетащить раненого в более удобное место одному человеку оказалось не под силу. Марсель, поняв это, растерянно оглянулся. К счастью, как раз в эту минуту во дворец возвратился лесничий Бертрам с помощниками.

Марсель громко позвал их и велел осторожно перенести раненого в отдельную комнату, перевязать рану и хорошо присматривать за ним. Возвращаться в Версаль было слишком поздно, но Марсель даже и не подумал об этом, решив остаться возле матери еще хотя бы день и ночь, чтобы убедиться, что ей станет лучше.

Посрамленный герцог, очевидно, умчался обратно в Версаль. Так, во всяком случае, решил Марсель.

Когда ночь окончательно вступила в свои права, и больная задремала, ровно и глубоко дыша, Марсель отправился в одну из свободных комнат, расположенную неподалеку. Он хотел на всякий случай остаться поблизости. «Хотя, собственно, с бегством герцога исчезла и опасность», – с некоторой беспечностью подумал он.

Но Адриенна на этот счет не обольщалась. Она слишком хорошо знала безмерную мстительность герцога и не верила, что он мог так легко отказаться от исполнения своего бесчеловечного замысла. Адриенна очень беспокоилась, хоть и старалась не показать вида.

Когда Серафи уснула и Марсель ушел в свою комнату, Адриенна, оставив у изголовья больной старушку Манон, потихоньку вышла из комнаты. Ее мучило предчувствие близкого несчастья. Она осторожно прошла по коридору и вышла в просторный холл. Тут тоже было темно и тихо. Но непреодолимый страх не оставлял Адриенну. Она хотела было вернуться, но какой‑то странный звук привлек ее внимание.

Парадные двери были, по обыкновению, неплотно притворены. Она неслышно прокралась к ним и напряженно прислушалась. Да, слух ее не обманывал – по двору кто‑то шел.

Кто же это может быть? И что он ищет в такую пору у входа во дворец?

Движимая все тем же предчувствием, Адриенна осторожно потянула тяжелую створку парадной двери и выглянула в щелку. По двору шел какой‑то человек, но в темноте Адриенна не могла разглядеть, кто это. И едва она решилась окликнуть его, как слова замерли у нее на губах.

Неизвестный, который приближался к входу, походил на безумного – она расслышала какое‑то бессвязное бормотание, потом вдруг в темноте сверкнул клинок шпаги.

Да это же герцог! И он возвращался, чтобы, пользуясь беспечностью успокоившихся обитателей дворца, убить Марселя и увезти Серафи!

Не раздумывая и мгновения, Адриенна закрыла дверь и задвинула тяжелый засов.

Стук захлопнувшейся двери был негромок, но Бофор расслышал его. Изрыгая проклятия, он направился ко входу, надеясь, что, может быть, дверь просто захлопнуло ветром. Но Адриенна успела на всякий случай задвинуть и второй засов и перешла к боковому окошку, чтобы посмотреть, что станет делать герцог. Она ясно различила его фигуру, поднимавшуюся по ступеням к парадному входу. Потом расслышала глухие проклятья – Бофор изо всей силы дергал неподдающуюся дверь.

Когда ему не удалось проникнуть во дворец этим путем, герцог решительно повернулся и, сбежав по ступеням, пошел вдоль стены. Адриенна понимала, что герцог не отказался от своего замысла и просто ищет способ проникнуть во дворец. И тут она вспомнила, что с другой стороны здания есть небольшая дверь, ведущая в подземелье. И вот оттуда‑то он, видимо, и намеревался пробраться во дворец.

Хорошо зная расположение всех помещений, Адриенна проворно пробежала в боковой коридор и быстро задвинула засов на двери, через которую из подземелья можно было войти во дворец. Герцог наверняка уже внизу и сейчас ищет тот вход, который она только что заперла.

И тут Адриенне пришла мысль, едва не заставившая ее подпрыгнуть от радости. Если ей удастся сделать то, что сейчас пришло ей в голову, то этот коварный изверг попадет в ловушку, из которой нет выхода. А утром Марсель решит, что с ним делать.

Адриенна вернулась в холл, осторожно отодвинула засовы и легкой тенью выскользнула в ночную темноту. Хотя видно было не дальше вытянутой руки, Адриенна знала во дворце все до мелочей, и поэтому уверенно направилась прямо к дверце, ведущей в подземелье. Она не ошиблась – дверца была распахнута. Значит, герцог уже где‑то внизу.

Она, не раздумывая, захлопнула дверь и задвинула засов.

Итак, герцог в западне. Он попался в ловушку. Наутро ему предстояло неслыханное унижение – из ловушки его выпустит, если пожелает, его злейший враг. Его – герцога и недавнего владельца Сорбона!

Адриенна, молитвенно сложив руки, поблагодарила Небо за помощь и покровительство.

Время текло медленно, но девушка была терпелива. И вот с той стороны запертой двери послышался глухой шум – кто‑то с силой колотил в толстые дубовые доски. Это вернулся герцог, не сумев проникнуть во дворец и отсюда. Но теперь он не мог выйти – крепкая дубовая дверь даже не вздрагивала под его бешеными ударами. Вскоре все стихло‚ – Бофор явно отказался от бесплодных попыток выйти тем путем, которым вошел.

«Ну что ж, – с удовлетворением и насмешкой подумала Адриенна. – Тут ему и придется подождать до утра».

Вернувшись во дворец, храбрая и отважная девушка на всякий случай заперла парадную дверь и отправилась в спальню Серафи, которая, как и Марсель, не подозревала о страшной опасности, только что предотвращенной Адриенной.

XXVI. НОЧЬ В ГРОБУ

Марсель спокойно и безмятежно проспал всю ночь. Поутру его разбудил веселый голос Адриенны, постучавшейся в дверь его комнаты. Он, наспех накинув халат, распахнул дверь и пригласил девушку войти.

Она шагнула через порог с таким таинственным и важным видом, что Марсель даже удивился, но спросил:

– Ну как там самочувствие моей бедной матушки после всех вчерашних тревог?

– Она еще спит. Я не стала будить. Сон только укрепит ее силы, – ответила Адриенна. – Но я все же хочу попросить, чтобы ты позаботился о скорейшем приезде сюда его величества.

– Ты опасаешься этого Бофора и хочешь, чтобы король защитил нас от него? – спросил Марсель и усмехнулся: – Не бойся. Скоро его могуществу наступит конец.

Адриенна задумчиво проговорила:

– Я не знаю, как скоро это случится. Но сейчас, по крайней мере, он и в самом деле не может нам ничем навредить. Когда сидишь взаперти, это не так‑то легко сделать, не правда ли?

Марсель изумился:

– Взаперти? Что ты хочешь сказать?

Адриенна весело рассмеялась и коротко рассказала о своих ночных приключениях:

– Когда герцог решил, что все уснули, он попытался пробраться во дворец. К счастью, я заметила его и заперла входную дверь. Тогда он пошел к двери, ведущей в подземелье, чтобы проникнуть во дворец оттуда. И как только он спустился вниз, я заперла за ним дверь, ведущую во дворец‚ и другую, снаружи.

Марсель с восхищением проговорил:

– Ну и ну! Ты ухитрилась поймать в силки такого хитроумного и коварного злодея…

– Да! – с гордостью подтвердила Адриенна. – Теперь он сидит там, и деваться ему некуда!

– Браво, Адриенна! – воскликнул Марсель. – Вот это мне нравится! Молодец!

– А ты не медли, поезжай в Версаль и привези сюда короля. Пусть он сам судит этого проходимца!

Марсель с минуту молчал, потом решительно сказал:

– Суда безбожному Бофору не избежать – рано или поздно. Я в это всегда верил. И все‑таки просить короля приехать сюда я не стану. Он нас рассудит в другой раз.

Адриенна воскликнула:

– Ах, Марсель, не медли! Ведь этот злодей только и ищет способ навредить всем нам.

Но Марсель был непреклонен.

– Еще не наступил час мести. Борьба приближается к концу, и падение герцога неминуемо. Но не сейчас.

– Как, неужели ты хочешь его выпустить? – в отчаянии спросила Адриенна.

– Да! – решительно ответил Марсель. – Потому что ему все равно не избежать своей участи. Я все обдумал. А теперь позови Бертрама с его помощниками – пусть они все станут свидетелями унижения так глупо попавшегося в ловушку Бофора.

Когда лесничий со своими помощниками явился, Марсель с воодушевлением сказал им:

– Ночью в подземелье пробрался неизвестный злоумышленник, чтобы проникнуть во дворец. Однако мадемуазель Вильмон успела закрыть вход из подземелья в жилую часть, а затем сумела запереть и наружную дверь в подземелье. Так что птичка в клетке. Сейчас мы все пойдем и посмотрим, кто это.

– Позвольте, господин маркиз, – с явным сомнением проговорил Бертрам, – если этот злоумышленник знаком с расположением помещений дворца…

– Это очевидно.

– Тогда он нашел выход, – заключил Бертрам.

Марсель и Адриенна изумленно переглянулись и в один голос спросили:

– Как? Ведь все двери заперты снаружи!

Лесничий мрачно пояснил:

– Из подземелья ведет старинный полуобрушившийся подземный ход.

Марсель с удивлением и тревогой посмотрел на Бертрама и пробормотал:

– Впервые узнаю это от вас, Бертрам.

Лесничий пожал плечами и пояснил:

– Да, о нем мало кто помнит. Ход полузасыпан, и им давно никто не пользуется.

– Куда же он ведет? – спросил Марсель.

– Довольно далеко, – ответил лесничий. – Вон там, в чащобе, – он махнул рукой в сторону леса, – есть заброшенная охотничья избушка… Там устроен выход.

– Что ж, наш пленник убежал, это ясно, – повернулся Марсель к ошеломленно притихшей Адриенне. – Но тем не менее мы должны в этом убедиться сами.

По его приказу помощники лесничего принесли два факела. Адриенна просительно шепнула:

– Я тоже пойду…

Марсель согласно кивнул, и все впятером они направились к двери в боковом коридоре. Заскрежетал засов, вспыхнули приготовленные факелы, и лесничий первым ступил на выщербленные каменные ступени, ведущие вниз. Остальные тесной гурьбой следовали за ним.

Спустившись под своды подвала, где хранились старые винные бочки, поломанная мебель и прочий хлам, они огляделись. Герцога нигде не было видно. По знаку лесничего, его помощники обшарили все закоулки, но Бофора и след простыл. Марсель уже не сомневался – герцог ускользнул, воспользовавшись известным ему старинным подземным ходом.

– Ну что ж, – проговорил он, обратившись к Бертраму. – Раз уж мы спустились сюда, надо довести дело до конца и осмотреть весь подземный ход.

Адриенна шла, не отставая от мужчин, хотя идти было нелегко: спертый воздух подземелья затруднял дыхание, осыпавшиеся камни и земля то и дело заставляли спотыкаться. Но подземный ход, основательно и прочно проложенный в незапамятные времена, сохранился довольно хорошо. Низкий сводчатый потолок еще хранил следы штукатурки. Но воздух здесь был такой затхлый, что все невольно стремились поскорей добраться до выхода.

– Да, здесь кто‑то недавно прошел, – сказал лесничий, показывая на четкие отпечатки подошв, видневшиеся на осыпавшейся влажной земле.

Следы встретились им еще несколько раз, и все они вели к далекому выходу. Герцог явно знал, куда шел, в этом не оставалось ни малейших сомнений.

Наконец далеко впереди забрезжило неясное пятно, и вскоре показались каменные ступени, ведущие вверх.

Доски, прикрывавшие лаз из подземного коридора и служившие полом в полуразрушенном охотничьем домике, были отброшены в сторону. Беглец даже не потрудился снова закрыть вход.

Оглядевшись, Марсель махнул рукой:

– Все ясно…

Возвратившись во дворец лесной тропинкой, они увидели карету только что подъехавшего королевского лекаря. Марсель проводил доктора в комнату матери, но входить не стал, чтобы не мешать.

Осмотрев и расспросив больную, лекарь остался очень доволен. Ночной сон явно пошел на пользу, сил у Серафи прибавилось. Конечно, она все еще была слаба, но опасность для жизни миновала.

Когда лекарь уехал, Марсель пришел к матери. Она со слабой улыбкой протянула ему навстречу руки.

– Ты здоров, Марсель? Ты хорошо себя чувствуешь? – проговорила она. – Сядь вот здесь‚ поближе. Надо воспользоваться тем кратким временем, что у меня еще осталось.

– Дай Бог тебе жить долго и счастливо в добром здравии! – воскликнул Марсель, присаживаясь на краешек постели.

А Серафи продолжала:

– Я так рада видеть тебя вместе с Адриенной! Как я вас обоих люблю!

Адриенна, в это мгновение вошедшая в комнату, услышала ее слова и пылко воскликнула:

– Мы вас тоже очень любим!

Серафи благодарно кивнула и сказала сыну:

– Настало время открыть одну тайну. Как случилось, что я умерла для всех. И почему я здесь, а не в могильном склепе Бофоров, куда меня, сочтя мертвой, тайком отнесли.

Марсель с беспокойством сказал:

– Не утомит ли тебя долгий рассказ? Ты еще очень слаба.

Но Серафи возразила с неожиданной твердостью:

– Я чувствую потребность облегчить свое сердце, рассказав тебе все это. Пусть и Адриенна послушает, она ведь была свидетельницей моих страданий.

Адриенна тихо и участливо прошептала:

– О, как я горевала тогда, глядя на вас!

– Знаю, – откликнулась Серафи. – В вас я нашла истинное сокровище, Адриенна. Это было ужасное время. Но сейчас я начну свой рассказ. Как ни горько испить чашу тяжких воспоминаний, я должна это сделать. – Серафи продолжала, немного помедлив: – Дав тебе жизнь, Марсель, я осталась в Сорбоне в полном одиночестве. У меня был только ты. Свет отрекся от меня, родной брат проклял. Но ты был моим утешением и радостью! Долгие годы мы прожили здесь с тобой одни. Ты подрастал, и ближе становился тот роковой час, когда должны были начаться для нас новые несчастья и страдания. Твой дядя, мой родной брат, однажды явился в Сорбон взбешенный, как дикий зверь. Потянулись дни, полные оскорблений и издевательств над нами. И я не в силах была защитить тебя от взрывов его ярости… – Серафи умолкла. Воспоминание о тех тяжких днях обессилило ее. Но усилием воли она собралась и продолжала: – В конце концов он разлучил нас. Темной ночью он увез меня в монастырь, чтобы я навсегда исчезла там. Тебя же он отправил в другой монастырь. И все это было сделано, чтобы разрушить счастье, которое я испытывала в любви к своему любимому сыну… Несколько лет продержали меня взаперти в монастыре. Тревога о тебе не давала мне ни минуты покоя, тем более что я не получала никаких известий о тебе. Наконец мне удалось обмануть моих стражей и бежать. Я бросилась искать тебя, но найти не смогла. Мне только удалось узнать, что ты отправился на войну. Тогда я поняла, как быстротечно время. Ты уже вырос и, наверное, мне уже не суждено увидеть тебя. Все мечты мои рухнули‚ и только слабеющая надежда, что с тобой ничего не случится, поддерживала меня и заставляла жить… – Серафи снова умолкла, снова перевела дыхание.

Марсель и Адриенна, глубоко тронутые ее рассказом, молча ждали продолжения.

– Анатоль, узнав о моем побеге из монастыря, просто обезумел от ярости и грозился застрелить меня, как только отыщет. Он не сделал этого. Он поступил страшнее. Найдя меня, он увез в Париж, в наш фамильный дворец. И здесь он принудил меня отдать руку слепому старику Каванаку, чтобы я перестала носить родовое имя Бофоров. Но это стало лишь новым началом моих страданий. Когда Каванак, исполнивший подлую волю Бофора, отняв мою свободу и имя, умер, это ничего не изменило – я по–прежнему осталась беззащитной узницей в полной власти моего гонителя.

Марсель в волнении прижал руки к лицу. Ненависть с новой силой вспыхнула в его сердце.

– И тут ты появился в Париже. Но я не успела порадоваться вести, что ты жив и здоров, как вдруг узнала, что тебя заключили в казематы Бастилии. Я убежала… А вскоре ищейки Анатоля отыскали меня и снова вернули в мою темницу, а тебя, как он сам злорадно сказал мне, заковали в цепи… Чтобы хоть как‑то облегчить твою участь и смягчить каменное сердце брата, я решилась умереть. А когда он однажды в ярости замахнулся на меня кинжалом, я поняла, что лучше самой покончить с собой, чем ждать, когда он меня рано или поздно убьет. С давних времен у меня был припасен яд, который я всегда носила с собой. И вот, решившись, я вылила отраву из пузырька в бокал и поднесла к губам. И в это мгновение в комнату вбежала Адриенна и вырвала у меня из рук бокал, который я едва успела пригубить. Но я уже потеряла сознание – видимо, нескольких капель яда было достаточно, чтобы лишить человека чувств. Когда я в оцепенении распростерлась на полу, все сочли меня мертвой. Даже моя верная Адриенна не усомнилась в этом.

– Это правда, – сказала девушка. – Лекари тоже подтвердили, что вы умерли. И все же мне не верилось – в гробу вы казались просто крепко спящей. Я несколько часов провела у вашего изголовья, надеясь отыскать в вашем лице признаки жизни, как вдруг явился герцог и приказал слугам отнести гроб в фамильный склеп.

– Да, – проговорила Серафи. – Анатоль наконец достиг своей цели – я лежала в гробу, а мой сын томился в оковах в темнице. Герцог мог быть спокоен… Но я не умерла! Я только лежала в оцепенении и не могла пошевелить даже пальцем, хотя и слышала все, что происходило вокруг. Этих ужаснейших часов моей жизни я никогда не забуду! Еще и теперь при этом воспоминании у меня кровь стынет в жилах. Я слышала, как Анатоль приказал отнести меня в склеп, я слышала, как Адриенна умоляла его отложить погребение на пару дней…

– О, Боже! – тихо простонал Марсель. – Какой ужас!

Серафи продолжала, прерывисто дыша:

– Каждую минуту могли явиться слуги, чтобы привинтить крышку. Тогда бы я быстро задохнулась. И остановить их было невозможно – я не в силах была даже застонать! Яд не убил меня, а словно сковал. Но это состояние было хуже смерти…

Серафи умолкла. Воспоминания были так ужасны, что ей надо было перевести дух и снова собраться с силами, прежде чем продолжить скорбный рассказ.

Адриенна, сидевшая сбоку, незаметно смахнула набежавшие слезы и прикрыла лицо руками, чтобы спрятать пылавшие от гнева щеки.

Помолчав, Серафи продолжала:

– Адриенна оставалась возле меня и в склепе. Она осталась верна мне и после моей смерти… Но вот пришли слуги, закрыли гроб крышкой, – кто опишет мое отчаяние? – и я услышала скрип винтов. Я была похоронена заживо! Все было кончено! Но я не умерла, и хотя пошевелиться по–прежнему не могла, мне показалось, что кровь снова быстро побежала по жилам. Но все уже было поздно… Гроб завинчен наглухо, спасения нет…

– Крышка недолго закрывала гроб, госпожа Каванак, а не то бы вы умерли от удушья, – робко вмешалась Адриенна. – Как только слуги удалились, на помощь пришел мушкетер Делаборд – он спрятался неподалеку по моей просьбе. Я показала ему на гроб, и он, поняв меня с полуслова, сломал винты и сдвинул крышку.

– Я помню это блаженное мгновение, – проговорила Серафи. – Хотя я искала смерти сама, но испытать муки заживо погребенного – выше всяких сил. Я по–прежнему не могла шевельнуться. Но хотя голова моя была словно в тумане, чувство самосохранения начинало просыпаться. И ощущение, которое словно пронзило меня, когда упавшая крышка грохнулась на пол, показало мне, что я уже готова вернуться к жизни. Оцепенение начало отпускать, кровь быстрее заструилась по жилам. Я медленно, с трудом приподняла веки. Мне чудилось, что я просыпаюсь после долгого сна. Я вздохнула, и словно тяжелое бремя свалилось с сердца. Под серыми сводами склепа было светло, на алтаре горели свечи. Я нашла силы приподняться и оглядеться. В склепе оставалась одна Адриенна, она заснула на ступеньке алтаря, прислонившись головой к моему гробу. Я решилась уйти, не тревожа ее. И, осторожно выбравшись из гроба, крадучись пробралась к выходу из подземелья. У меня оставался неисполненный долг – охранять сына от преследований Анатоля.

– Теперь я понимаю, милая матушка, – проговорил Марсель. – Ты приняла облик и роль того таинственного явления, которое суеверные часовые называют привидением Бастилии и которое вывело меня из ее казематов.

Серафи кивнула и слабо улыбнулась, пояснив:

– Я воспользовалась старинным преданием, будто по Бастилии по ночам бродит призрак мадам Ришмон, и пробралась в крепость беспрепятственно… Я же помогала и старому греку…

– Ты так же являлась мне и в Тулонской тюрьме, – напомнил Марсель.

– Да, – подтвердила Серафи. – Я старалась использовать малейшую возможность, чтобы увидеть тебя. Это было огромной радостью для меня – неузнанной пробираться к тебе и чем только возможно облегчать твои страдания… – Она умолкла и, решившись, настойчиво проговорила: – Теперь, Марсель, когда ты знаешь все, возвращайся в Версаль к королю и оставайся рядом с ним. Он любит тебя и сумеет защитить от любой опасности.

Марсель мягко проговорил:

– Мне хотелось бы увезти тебя отсюда, милая матушка. В моем Парижском дворце ты чувствовала бы себя в полной безопасности и покое.

Адриенна горячо поддержала его:

– Соглашайтесь, госпожа Каванак! Это будет просто замечательно!

Но Серафи покачала головой и промолвила с неожиданной твердостью:

– Нет, дети. Оставьте меня здесь, не опасайтесь за меня. Что еще может со мной случиться? За вас я спокойна и теперь с радостью умру.

– Не надо говорить о смерти, матушка, – укоризненно произнес Марсель. – Ты отдохнешь, поправишься и проживешь еще немало счастливых дней. Но мне приятней было бы, если бы ты поселилась в моем дворце, а не оставалась в этом отрезанном от мира Сорбоне.

– С этим дворцом у меня связано столько воспоминаний, что мне хотелось бы остаться здесь навсегда, – задумчиво проговорила Серафи. – Да и чистый лесной воздух для моего здоровья полезнее душного воздуха Парижа.

– Что ж, с этим трудно спорить, – сдался Марсель. – Тут я должен согласиться с тобой. Хотя в Париже у меня тебе было бы удобно и спокойно.

– Нет–нет, мой милый, оставим это, – сказала Серафи. – Да и дорога для меня слишком далека и трудна. Я чувствую, что мне просто не хватит сил.

Марсель понял, что спорить бесполезно, кивнул и, казалось, найдя верное решение, сказал:

– Я отправлюсь в Версаль и попрошу короля отпустить меня на некоторое время. И тут же вернусь в Сорбон, чтобы быть рядом с тобой.

– Ах, сын мой, – растроганно промолвила мать. – Я так долго была в разлуке с тобой, что с радостью готова согласиться, чтобы ты неотлучно был со мной. Но у тебя есть сыновний долг и перед королем, твоим отцом. Поэтому поспеши к нему без сомнений и будь рядом с ним. А добрая Манон и милая Адриенна останутся со мной.

– Они тоже могли бы переехать с тобой, – снова вернулся к своему предложению Марсель. – Король, конечно, позволил бы Манон оставить дворец, чтобы сопровождать тебя. И у меня во дворце все вы были бы в полной безопасности от любых козней Бофора.

– Теперь я больше ничего не боюсь, – повторила Серафи. – Анатоль не посмеет что‑либо предпринять против нас. Да и за тебя я спокойна. Случилось самое важное – твой отец с любовью принял тебя. Поезжай в Версаль, король ведь не знает, что ты здесь.

Марселю не оставалось ничего другого, как покориться и подчиниться воле матери.

Простившись с ней и Адриенной, он приказал Гассану оставаться во дворце, пока его рана не затянется. И вскоре одинокий всадник галопом понесся по Парижской дороге.

XXVII. БЕЗДУШНЫЙ НАСИЛЬНИК

Угрюмо насупясь, герцог молча сидел в кресле, не замечая, что сумерки вползли в комнату. В душе его тоже царили потемки, и мрачные образы непрестанно роились в воображении. Слуги не решались войти в кабинет, чтобы зажечь свечи, зная, что в такие минуты опасно попадаться ему на глаза без зова.

Наконец герцог пошевелился и позвонил.

Вошел проныра Валентин, подобострастно кланяясь. Он зажег свечи и остановился в ожидании приказаний.

– Ты и Паскаль приготовьтесь завтра в дорогу, – заговорил наконец герцог. – Велите заложить карету. Об остальном я распоряжусь потом.

Валентин, отвесив низкий поклон, вышел.

Едва рассвело, а карета, которую велел заложить герцог, уже стояла у подъезда дворца. Паскаль и Валентин ожидали в прихожей, ломая голову, куда это герцог собирается ехать?

И вот наконец раздался звонок из кабинета герцога.

Оба лакея бросились на зов и, согнувшись в поклоне под угрюмым взглядом господина, замерли в ожидании приказаний.

– Я хочу поехать в Сорбон! – резко бросил Бофор. – Вы оба будете меня сопровождать. Когда приедем, карета должна остановиться, не доезжая дворца, в парке. Чтобы ее нельзя было сразу заметить.

Итак, в Сорбон! Теперь лакеи начали смутно догадываться в чем, собственно, дело.

Вскоре герцог решительным шагом сбежал по ступеням и сразу же сел в карету, захлопнув дверцу с занавешенным окном. Лакеи встали на запятки, и карета резко взяла с места, дробно стуча колесами по булыжнику.

День клонился к вечеру, когда карета Бофора, мягко покачиваясь на лесной дороге, въехала в парк Сорбонского дворца и остановилась, как было велено, в тени деревьев. Солнце еще стояло низко над горизонтом, окрашивая в пурпур и кроны деревьев, и купы плывущих по небу облаков.

Вечер был такой чудесный, что Серафи захотелось оставить душную комнату и хоть часок провести в саду на свежем воздухе. Старушка Манон не стала противиться желанию госпожи и, поддерживая под руку, проводила ее в парк.

Бледное лицо женщины оживилось и порозовело, словно на него упал отсвет вечерней зари. Вдыхая благоухание цветов, она с затаенной радостью ощутила, что ей становится лучше, – прогулка заметно укрепляет ее силы. Они неспеша прошли всю аллею до пруда и направились к любимой жасминной беседке.

И тут вдруг Манон настороженно прислушалась. Серафи замедлила шаг и, безотчетно подобравшись, остановилась.

До них донесся совершенно отчетливый стук колес и цокот копыт. Кто‑то приехал во дворец.

«Но кто бы это мог быть? Лекарь? Он уже приезжал утром. Король?.. И может быть, и Марсель с ним?» – Серафи терялась в догадках, надеясь, что ее последнее предположение верно. Но через минуту ее надежде суждено было уступить место ужасу.

Неподалеку, из‑за рощицы, раздались грубые голоса и звуки тяжелых шагов. Они приближались. Старушка Манон вздрогнула. На лице ее отразился неописуемый ужас. Она вскрикнула:

– О, неужели? Боже мой! Это светлейший герцог!

Серафи обмерла.

На аллее появился герцог в сопровождении двух лакеев. Весь его вид – надменный и мрачный – говорил, что на этот раз он не отступит, пока не добьется своего.

Паскаль и Валентин, вопросительно переглянувшись, толкнули друг друга локтями, увидев Серафи. Это была госпожа Каванак, которую они знали в те времена, когда она жила и скончалась в герцогском дворце. Слуги узнали ее с первого взгляда. Она жива! Может ли такое быть?

Их сомнения тут же рассеял герцог. Остановившись в нескольких шагах от неподвижно застывшей женщины, он, не оборачиваясь к следовавшим за ним лакеям, надменно поморщился и приказал:

– Это госпожа Каванак. Отведите ее в карету. А я уж потом распоряжусь, как поступить с ней, – отослать в монастырь или пока оставить во дворце.

Паскаль и Валентин с двух сторон подошли к онемевшей женщине и нерешительно остановились.

Старушка Манон бросилась перед герцогом на колени.

– Сжальтесь, светлейший герцог! – умоляла она. – Госпожа Каванак больна и слаба. Пощадите бедняжку!

– Не трать попусту слова! – рявкнул герцог. – Встань и убирайся прочь!

Раздраженно топнув ногой, он нетерпеливо бросил лакеям:

– Делайте что приказано!

Надежды на пощаду не было. Серафи вдруг почувствовала, что ее охватывает гнев. Она шагнула к верной Манон, заливавшейся слезами, подняла ее и ласково сказала:

– Не умоляй его, добрая Манон, не расточай слов напрасно.

Герцог снова нетерпеливо топнул ногой. А Серафи гневно проговорила, подняв руку к небу:

– Дьявол наградил этого человека каменным сердцем, глухим к мольбам человеческим. Не проси его! Я знаю, что погибла, но не жалуюсь. Что бы ни случилось со мной, мой сын в безопасности. И прошу тебя, Манон, передай ему и Адриенне мое благословение!

Герцог раздраженно взмахнул рукой и, бешено сверкнув глазами, повторил приказание:

– Ну! Отведите госпожу Каванак в карету!

– Прочь! Не смейте дотрагиваться до меня! – брезгливо отмахнулась Серафи, отталкивая руки лакеев. – Я пойду сама!

– Да хранит провидение бедную, несчастную госпожу Каванак, – молилась Манон, задыхаясь от слез. – Да пошлет он кару на голову бездушного насильника!

Слуги, держась по обеим сторонам от Серафи, довели ее до кареты. Герцог следовал за ними, не обращая внимания на рыдания старушки. Усадив пленницу в карету, лакеи вскочили на запятки. Герцог, усевшись напротив сестры, высунулся в дверь и крикнул кучеру:

– Трогай!

Кучер взмахнул кнутом, и лошади пустились с места в карьер. Карета со скоростью ветра помчалась по Парижской дороге.

XXVIII. ОСВОБОДИТЕЛЬ

В Версале придворные, меняющие свои убеждения и пристрастия сообразно с проявлениями королевской милости, теперь держались поближе к маркизу, стараясь не упустить случая засвидетельствовать ему свое почтение и преданность.

Любопытно было наблюдать, как в последние дни сильно изменилось настроение вельмож. Когда возник вопрос, следует ли встать на сторону маркиза, оставив герцога Бофора, считавшегося до сих пор всемогущим, колебались немногие. И партия его сторонников начала понемногу распадаться и переходить на сторону маркиза, надеясь, что это окажется более выгодным выбором.

Марсель же не обращал ни малейшего внимания на происходящее вокруг него. Он сидел у себя в кабинете, размышляя над недавними событиями, когда вошел слуга и доложил, что его желает видеть какая‑то молодая дама. Марсель несколько удивился и велел проводить даму в кабинет.

И тут же через порог шагнула Адриенна, охваченная непреодолимым волнением, едва сдерживая слезы. Маркиз вскочил и бросился ей навстречу.

– Что случилось, Адриенна? – с беспокойством спросил он, обнимая девушку. – Почему ты оказалась в Версале?

– Несчастье, неслыханное несчастье! – срывающимся голосом проговорила Адриенна, пытаясь справиться со слезами. – Герцог…

– Как! – с гневным изумлением воскликнул Марсель. – Опять он? Опять герцог!

Адриенна через силу проговорила:

– Герцог похитил и силой увез госпожу Каванак!

Кровь бросилась в лицо Марселю, и он дрогнувшим от гнева голосом провозгласил:

– Клянусь моим вечным блаженством, это его последняя подлость! Я уже было перестал опасаться его, и он воспользовался этим! Куда он увез мою мать?

– Твой негр должен это знать, – ответила Адриенна.

Марсель удивился:

– Гассан? Разве он уже оправился от раны?

– Нет, – ответила Адриенна. – Но его нельзя было удержать, когда он услышал, что герцог похитил и силой увез госпожу Каванак. Он пустился бежать за каретой, чтобы узнать, куда она направляется.

Марсель угрюмо насупился и мрачно проговорил:

– Итак, этому Бофору удалось исполнить свой гнусный замысел! Что ж, это будет его последним делом. Будь спокойна, Адриенна, я вырву матушку из его грязных рук. Возвращайся в Сорбон или на остров Жавель. И скоро ты обо всем услышишь.

– Милый Марсель, – просительно заглядывая ему в глаза, промолвила Адриенна, – будь осторожен. Ты же знаешь, как опасен герцог!

Но Марсель презрительно махнул рукой:

– Опасен? Был опасен… Не бойся ничего. Развязка наступит очень скоро!

– И все‑таки я боюсь за тебя, – настаивала Адриенна встревоженно. – Будь осторожен.

– Не бойся ничего, – терпеливо повторил Марсель. – Я найду средства заставить его… А сейчас поезжай в Сорбон и успокой бедную Манон. Как она могла защитить мою матушку? Ей ли, слабой старушке, устоять против беспощадного насильника? Так что успокой ее.

Адриенна повернулась к дверям, и тут колыхнулась портьера и из‑за нее показался Гассан. По его покрытому потом, искаженному лицу было видно, что рана причиняет ему сильное страдание, но он старался ступать твердо.

– Гассан! – воскликнул Марсель. – Тебе надо лежать, пока не затянется рана.

– Гассан не может лежать, мой господин, – ответил негр, сдерживая стон. – У Гассана есть очень важное дело.

Марсель с сочувствием посмотрел на него и спросил:

– Ты попытался проследить за каретой герцога?

– Да, – ответил Гассан, с мрачным удовлетворением добавив: – И это мне удалось.

– Значит, ты знаешь, куда герцог увез мою матушку?

Гассан кивнул и твердо сказал:

– Знаю, мой господин. Он увез ее в Париж, в свой дворец. Я сразу же направился сюда, чтобы сообщить вам. Но я не мог идти очень быстро.

Марсель благодарно посмотрел на измученного негра и растроганно сказал:

– Ты сделал доброе дело, Гассан! Я этого не забуду!

– Твои слова – самая большая награда для меня, мой господин, – ответил, кланяясь, Гассан.

– Сможешь ли ты сию же минуту поехать со мной в Париж? – не скрывая тревожной озабоченности, спросил Марсель.

– Хоть на край света, – ответил негр, не задумываясь.

– Итак, в Париж! – решительно проговорил Марсель. – Не станем терять времени.

Он велел заложить свою карету, а сам проводил Адриенну до экипажа, в котором она приехала и, попрощавшись с ней, велел кучеру отвезти девушку обратно в Сорбон. Затем, усевшись с Гассаном в поданную карету, отправился в Париж и, не заезжая к себе, велел ехать прямо к герцогскому дворцу. Марсель понимал, какие опасности могут подстерегать его в логове злейшего врага, но надо было спасти мать, и на этом пути ничто не могло его устрашить.

Когда карета подкатила ко дворцу Бофора, Марсель стремительно взбежал по ступеням к парадному входу. Гассан с трудом двигался, но не отставал от него.

Слуги герцога, дежурившие в холле, раболепно кланяясь, спросили, что доложить их господину. Марсель высокомерно отмахнулся, бросив на ходу, что сам доложит о себе, и, сопровождаемый Гассаном, по крутой лестнице направился во внутренние покои второго этажа. Краем глаза он заметил, как по мере приближения к цели лицо верного негра приобретало все более грозное и свирепое выражение. Гассан жаждал мести.

На верхней площадке лестницы им неожиданно преградил дорогу Валентин. Маркиз, смерив лакея презрительным взглядом, спросил:

– Где твой хозяин?

– Его светлость сегодня не принимают, – уклончиво ответил хитрый Валентин.

– Я спросил тебя не об этом, – высокомерно процедил Марсель и повторил: – Где твой хозяин?

Валентин, заметив, что маркиз выразительно положил руку на эфес шпаги, услужливо поклонился и подобострастно проговорил:

– Его светлость отдыхает в маленьком салоне возле комнаты госпожи Каванак.

– Хорошо, – кивнул Марсель. – Оставайся здесь. Я сам доложу о себе.

– Но мне велено никого не впускать без доклада! – с вызовом проговорил Валентин и решительно шагнул к двери во внутренние покои.

– Прочь с дороги! – крикнул Марсель, теряя терпение, и выхватил шпагу.

Валентин в страхе шарахнулся в сторону. Гассан для острастки погрозил ему громадным черным кулаком. Лакей застыл у стены, не зная, что делать. Марсель стремительным шагом, держа в руке обнаженную шпагу, вошел в кабинет Бофора.

– Дьявол меня разрази! – оторопело вскричал герцог. Лицо его исказила злобная гримаса. – Это еще что такое? Где мои слуги? Трусы, подлые собаки! Где эти проклятые рабы? Как этому ублюдку удалось проникнуть в мои покои?

Марсель прервал его. Он во весь голос заорал:

– Ты совершил новое гнусное преступление, Анатоль Бофор! Ты посмел силой увезти мою мать из Сорбона! Тебе конец! Ты за все ответишь и на земле и на небе!

Не успел Марсель произнести эти слова, как негр, подобно разъяренному тигру, бросился на герцога. И прежде чем Марсель успел помешать этому, Гассан сдавил горло Бофора своими железными руками.

– Это тебе за мою рану, за то, что ты обманул меня… – выкрикивал негр хриплым голосом. – За то, что ты подговаривал меня убить маркиза и напал на его бедную мать. Пришел твой последний час!

И действительно, это непременно случилось бы, если бы не вмешался Марсель.

– Гассан! – крикнул он. – Отпусти его!

Но негр, ничего не слыша, продолжал сжимать горло герцога, чье лицо уже посинело, а глаза вылезли из орбит.

– Гассан! – гневно повысил голос Марсель. – Назад! Не твое и не мое дело свершить последний суд над этим негодяем. Он предстанет перед королем и перед Богом, когда придет час!

– Мой господин! – ответил негр с обидой, по–прежнему не разжимая железной хватки. – Разве я несправедливо поступаю?

Бофор уже и не пытался освободиться, он только сдавленно хрипел.

– Он подлежит законному суду, а не твоей мести, – повторил Марсель. – Отпусти его!

Гассан с явной неохотой разжал свою смертельную хватку и, ворча недовольно под нос, отступил на шаг. Герцог хватал ртом воздух и никак не мог отдышаться, еле держась на ослабевших дрожащих ногах.

Марсель терпеливо подождал, пока Бофор немного придет в себя, и только тогда высокомерно и презрительно проговорил:

– Наши расчеты не уйдут от нас, Анатоль Бофор. Я оставляю тебе жизнь, потому что ты все равно не избежишь заслуженной кары. Страшись! Небо справедливо, и когда тебя потребуют к ответу – горе тебе!

С этими словами Марсель отвернулся, шагнул к двери соседней комнаты и резко распахнул ее. Серафи, стоявшая у окна, обернулась и, увидев сына, с радостным вскриком шагнула ему навстречу.

– Марсель! Ты пришел мне на помощь! – еле сдерживая радостные слезы, проговорила она.

– Матушка, мы сейчас же едем ко мне! – решительно заявил Марсель. – Этому негодяю больше не удастся мучить тебя. Пойдем!

Герцог пришел в себя и стал хриплым голосом звать слуг:

– Сюда, ко мне! Живо! Эй! Сюда!

Но никто не явился. Слуги то ли не расслышали зова, то ли сделали вид, что не слышат, – обнаженная шпага в руке Марселя заставила бы призадуматься и гораздо более смелого человека, чем лакеи.

Марсель, осторожно поддерживая мать под руку, направился к выходу, даже не удостоив взглядом герцога, который в бессильной ярости рычал и хрипел, изрыгая бессвязные проклятия и ругательства.

Гассан же не удержался и на прощанье показал Бофору огромный черный кулак. Герцог задохнулся от бешенства, а негр, довольно ухмыляясь, последовал за своим господином.

Марсель отвез мать к себе во дворец Роган, предложив ей расположиться так, как будет удобно. Велев Гассану не дремать, охраняя покой госпожи, он тут же уехал в Сорбон, чтобы успокоить старушку Манон и привезти в Париж Адриенну. Он решил поселить ее в своем дворце вместе с матерью.

XXIX. ПРАЗДНИК В ВЕРСАЛЕ

По распоряжению маркизы Помпадур было разослано множество приглашений на предстоящий праздник.

В назначенный день гости нескончаемой вереницей хлынули в залы Версальского дворца. В садах была устроена великолепная иллюминация. Все сверкало и светилось. Под сенью деревьев были расставлены стулья и стульчики, на которых могли отдохнуть все, кому хотелось бы подышать свежим воздухом.

В роскошных залах дворца царила праздничная суета. Шелк шлейфов шелестел по зеркальному паркету, драгоценные камни сверкали в свете бесчисленных свечей.

Придворные кавалеры и дамы, министры и послы, генералы и офицеры – все явились в своих парадных нарядах. В их праздничной толпе только и было разговоров, что о маркизе Спартиненто‚ – многие втихомолку поговаривали, что король нашел в нем своего исчезнувшего сына.

Маркиза Помпадур, любезно отвечая на приветствия и комплименты, с напряженным ожиданием следила за ходом празднества. В этот вечер наконец должен был решиться исход ее долгой борьбы с герцогом Бофором.

Поправляя в тщательно уложенных волосах сверкающую бриллиантовую диадему, она мысленно все время возвращалась к крайне занимавшему ее вопросу – явится ли герцог на праздник? Это было чрезвычайно важно, – если он решит явиться, то судьба его будет решена.

Король по–прежнему не желал выслушивать никаких жалоб на герцога и отказывался даже разговаривать об удалении его от двора. Но маркиза была уверена, что Марсель не замедлит исполнить клятву о мести и низвергнуть своего злейшего врага. Более того, она твердо знала, что если это кому‑то и под силу, так только Марселю. Но сейчас ей оставалось одно – ждать.

Маркиз приехал с небольшим опозданием. Все столпившиеся вокруг него придворные и гости раскланивались с ним с тем сдержанным, почти подчеркнутым почтением, которое оказывается человеку, чье истинное положение известно всем, но пока держится в тайне.

Вскоре явился король. Маркиза Помпадур тотчас присоединилась к его свите. Об их выходе было возвещено звуком фанфар.

Гости образовали широкий полукруг и в глубоком поклоне подобострастно приветствовали короля и его спутницу.

Только один не поклонился при ее появлении, только один сделал вид, будто вовсе не замечает ее. Этот один – был герцог Бофор, тоже вошедший вместе со свитой короля.

Холодная улыбка промелькнула на губах маркизы Помпадур, когда взгляд ее скользнул по надменной фигуре герцога. Он еще не знает, что блеск его вскоре потускнеет и исчезнет, потому что стоит он на самом краешке бездонной пропасти – еще один шаг, и он рухнет в эту пропасть.

Под напряженными взглядами столпившихся полукругом придворных король любезно поднял и обнял маркиза, опустившегося перед ним на колено. И теперь каждому, даже не очень искушенному, придворному стало ясно без слов, что тем самым король открыто признал маркиза своим сыном или своим любимейшим фаворитом.

Маркиза, к которой король подвел своего сына, приветливо протянула ему руку и не позволила преклонить колени, тем самым показав, что приветствует в нем члена королевской фамилии.

Взгляды всех придворных дам жадно устремились к статному, еще очень молодому человеку, так высоко вознесенному королем. И, перешептываясь, они соглашались, что при дворе вряд ли сыщется кавалер красивее и привлекательнее этого молодого и очень богатого маркиза.

Король, ко всеобщей зависти, предложил маркизу в этот торжественный день высказать любое желание, пообещав, что оно будет обязательно удовлетворено. Марсель с благодарностью ответил, что в такой счастливый час в душе его молчат все желания и он, если его величество позволит, воспользуется благоволением короля при первом удобном случае.

Король благосклонно согласился и принялся прогуливаться по залу, любезно перебрасываясь словами с придворными, отвечая на приветствия и отпуская довольно двусмысленные комплименты дамам. Герцог Бофор, отойдя в сторону, о чем‑то тихо разговаривал с маркизом д'Ормессоном, единственным из недавних сторонников, кто сохранил ему верность.

А маркиза воспользовалась возможностью поговорить с Марселем. По движению ее руки толпившиеся вокруг придворные отступили так, чтобы оказаться на расстоянии, позволявшем маркизе говорить с Марселем, не опасаясь лишних ушей.

– Ну вот и наступил долгожданный праздник, господин маркиз, – негромко проговорила маркиза Помпадур. – Я надеюсь, что сегодня вечером наступит развязка, и ваш смертельный враг будет наконец сокрушен.

– Я тоже рассчитываю на это, госпожа маркиза! – уверенно ответил Марсель.

Маркиза укоризненно проговорила:

– Его величество дал вам такой удобный случай для исполнения нашего общего желания – вам стоило только сказать. И вы не воспользовались позволением короля!

Марсель учтиво, но твердо пояснил:

– Чтобы рассчитаться с Бофором, я жду не исполнения моего желания, не милости, а акта правосудия!

– Гордец! Даже здесь и в такой час, – улыбнулась маркиза. – Однако я не могу не согласиться со справедливостью ваших суждений. Но заметьте, если падет герцог Бофор, то на его место встанет герцог Сорбон.

Марсель так же твердо ответил:

– Я не тщеславен, не завистлив и не домогаюсь герцогского титула, госпожа маркиза!

– У вас странный характер, – проговорила маркиза с некоторым недоумением и даже легкой досадой. – То, что любого смертного переполнило бы восторгом, оставляет вас холодным и безразличным. Как это объяснить?

– Я достаточно награжден и получил титул, отметивший мои весьма незначительные заслуги, – ответил Марсель спокойно. – Я не стремлюсь к незаслуженным почестям.

– Но вы должны быть вознаграждены за то, что перестрадали, – настаивала маркиза.

– Прошлого не вычеркнуть. Но что было, то прошло. И этого мне довольно, – терпеливо пояснил Марсель. – Моя жизнь и все испытания не пробудили во мне желания домогаться высокого положения. И я не хотел бы в то время, когда народ бедствует, пребывая в нужде, купаться в блеске и роскоши, вызывая зависть и ненависть бедняков.

– Хорошо, – сдалась маркиза и сменила тему. – Но вы только что сказали, что вам остается исполнить еще один долг. Я надеюсь, что вы сумеете это сделать.

Так окончился этот короткий разговор, и маркиз, поклонившись, отступил и смешался с толпой придворных.

Спустя несколько минут он решил выйти из душного зала на свежий воздух в сад, где от множества зажженных свечей и плошек было так светло, что казалось, будто ночь так и не явилась, чтобы сменить день.

Король с частью свиты тоже отправился погулять в саду. И здесь, улучив удобную минуту, к нему подошел Бофор.

Король, неожиданно увидев брата Серафи, заметил, словно продолжая начатый разговор:

– В некоторых случаях, господин герцог, вы или сами получали или приносили мне весьма неточные сведения. И то, и другое – дурно. Я надеюсь, что все это еще разъяснится.

Они медленно шли по главной аллее, приближаясь к зеленой стене густого кустарника в конце ее. Здесь было уже не так светло, зеленоватый полумрак сгущался, словно стекая с ветвей деревьев, обступивших аллею.

– Ваше величество, то, что меня обвиняют, не удивительно, – ответил Бофор. – Но я всегда поступал так, как следовало, и не боюсь ничьих обвинений.

Король уклончиво заметил:

– Я еще не в состоянии вынести окончательное суждение, но надеюсь, что не сочту вас виновным.

– Все, что я делал, ваше величество, безусловно, было необходимо в тех или иных обстоятельствах, – с высокомерной уверенностью заявил герцог и, помедлив мгновение, с еле сдерживаемой злобой добавил: – Хотел бы я знать, кто это осмелился обвинять меня?

– Он здесь! – раздалось совсем рядом.

– Кто? – вздрогнув от неожиданности, спросил король.

Густая завеса листвы раздвинулась. Показалась высокая темная фигура. Лицо незнакомца скрывала черная маска.

– Человек в черной маске… – пробормотал король.

Бофор издал звук, похожий на сдавленное рычание.

Незнакомец твердо заявил:

– Я прошу выслушать, ваше величество, обвинение против герцога Анатоля Бофора!

– Ряженый! – презрительно воскликнул герцог. – Под маской обычно прячутся низость и трусость.

– А ведь герцог, пожалуй, прав, – рассудительно заметил король. – Что ж, я выслушаю вас, любезный. Но выслушаю только в том случае, если вы снимете маску. Обвинителя надо видеть в лицо.

– Я сниму, ваше величество. Как только все скажу.

– Этот ряженый уже не в первый раз имеет наглость заступать вам дорогу, ваше величество! – вмешался Бофор, едва владея собой. – Благоразумней всего было бы отдать его в руки стражи, от которой ему до сих пор удавалось ускользать.

Король, не колеблясь, решительно сказал:

– Так и будет! Обвинитель не избежит наказания, если его слова окажутся клеветой или если он не откроет своего лица. Я, однако же, – продолжал Людовик, – хочу выслушать его, чтобы максимально пролить свет на известное вам дело. Вы можете опровергнуть обвинение. Я буду очень рад, если вам это удастся, герцог. Тогда весь мой гнев обрушится на клеветника.

Слова короля несколько приободрили Бофора. Он уже почти не сомневался, что ему снова удастся избежать опасности, которую он чуял нутром. Уж если ему удавалось столь долго противостоять самым коварным козням и проискам всемогущей маркизы Помпадур, то неужели он уступит какому‑то неизвестному врагу, грозящему нелепыми обвинениями? И Бофор пошел напролом, обратившись к королю:

– Ваше величество! Я сейчас же уведомлю стражу, чтобы она была наготове арестовать этого замаскированного труса. Пусть он убедится, что вовсе небезопасно являться к вашему величеству с клеветническими обвинениями и подозрениями против верных слуг короля.

– На сей раз обойдется без стражи, – насмешливо проговорил таинственный незнакомец. – Герцог Бофор уже достиг своего конца. Правосудие короля вынесет свое суждение, и для Черной маски исчезнет необходимость время от времени являться сюда. Его величество видит Черную маску в последний раз.

– Ваше величество! – обратился Бофор к королю. – Любое обвинение будет дьявольской смесью лжи и клеветы, выдуманной моими врагами, чтобы лишить меня вашего благоволения, которому они завидуют. У этого неизвестного не может быть серьезного обвинения, основанного на неопровержимых фактах, – добавил герцог с уверенным самодовольством.

– Черная маска готов предъявить герцогу Бофору обвинение, на которое он сам напрашивается, и потому прошу выслушать меня, ваше величество! – И голос незнакомца загремел: – Анатоль Бофор не достоин больше оставаться возле священной особы своего короля! Я обвиняю герцога в самых позорных и гнусных преступлениях. Анатоль Бофор всю жизнь неотступно и злобно преследовал свою несчастную сестру, лишил ее свободы и замучил бедную страдалицу до смерти!

– Какое безумное обвинение! Сами факты обличают его во лжи! – воскликнул герцог.

Черная маска, не скрывая презрения, проговорил, чеканя каждое слово:

– Сейчас Анатоль Бофор сообщит, что Серафи Каванак жива. Но подтвердит ли он, что по–прежнему неотступно покушается на ее свободу и жизнь?

Герцог взбешенно прорычал:

– И этот ряженый смеет обвинять меня в подобном преступлении? Я, ваше величество…

– Подождите, герцог, – прервал его король. – Все это не так просто…

Упоминание о преследовании и страданиях Серафи явно произвело на него впечатление. В сердце короля наконец‑то закралась мысль, что Бофор вполне способен на подобные поступки. В самом деле, кому другому надо было прятать Серафи, которую он так долго искал? Должно быть, герцог в своей гордыне не мог согласиться, чтобы его родную сестру молва назвала любовницей короля. Лицо Людовика омрачилось – недоверие к герцогу пустило корни в его сердце, но он хотел выслушать все обвинения до конца, и сурово обратился к незнакомцу:

– Продолжай! Но – берегись! Говори только то, что можешь доказать.

Черная маска вытянул руку и грозно заговорил:

– Ты, Бофор, обольстил дочь грека Абу Короноса и стал причиной ее смерти. Неужели ты станешь отпираться и от этого? У тебя разгорелись глаза на богатства старого грека, и ты заключил его в Бастилию! И выпытывал признание, где спрятано его золото. Ответом тебе было проклятие страдальца, которого ты лишил счастья всей жизни, любимой дочери и свободы, Анатоль Бофор!

Герцог отпрянул. Голос, который и короля заставил вслушиваться напряженнее, и особенно последние слова вызвали в нем неясное подозрение или, скорее, предчувствие, бросившее его в дрожь. Что‑то знакомое слышалось в этом голосе.

Холодный пот выступил на лбу герцога. Ему почудилось, что земля качнулась под ногами. Угроза, нависшая над ним, могла испугать кого угодно. Его привычная жизнь, его могущество могли рухнуть и развеяться в прах, вызвав злорадное торжество врагов. И сейчас в голове герцога бился один вопрос – кто же этот окаянный незнакомец, взявший на себя исполнение предсмертной клятвы проклятого грека?

Черная маска между тем продолжал:

– Но ты виновен не только в смерти Абу Короноса и его дочери. И не только в страданиях несчастной Серафи. Если бы я вздумал перечислять весь ряд твоих бесчисленных злодейств, то я не закончил бы до утра! Но станешь ли ты отрицать, что неотступно преследовал сына несчастной Серафи Марселя Сорбона, обрушив на него все мыслимые и немыслимые несчастья, угрожая смертью, бросив в каземат Бастилии, а потом на каторгу? Будешь ли ты отпираться, что направил в Марселя Сорбона пулю из пистолета твоего подлого сообщника Марильяка?

– Остановись, маска! – воскликнул король. – На земле есть только один человек, который может смело бросить Бофору подобные обвинения. Это тот, кого ты сам только что назвал: только Марсель Сорбон может подтвердить и доказать правоту твоих слов!.. Сними маску!

– Я повинуюсь, ваше величество!

Маска упала на землю.

Король и герцог одновременно издали восклицание. Первый – радостное, второй – похожее на проклятье.

– Да, ваше величество. Это я – сам Марсель Сорбон, маркиз Спартиненто.

Бофор почувствовал, что земля уходит из‑под ног. Черная маска оказался прав, грозно объявив, что герцог уже дошел до конца своего пути, и дальше – только гибель.

Король застыл, охваченный самыми противоречивыми чувствами. Внутренняя борьба явно отражалась на его лице. Королю очень хотелось, если и не оправдать герцога, брата своей возлюбленной Серафи, считая его если и не совсем безвинным, то, по крайней мере, не так уж и виновным. Но обвинения были тяжкие, преступления – несомненные, а обвинителем выступил его собственный сын, перенесший и выстрадавший так много, что король не мог усомниться в правоте его слов. То немногое, что рассказала Серафи, тоже служило подтверждением. Да и маркиза Помпадур не раз прозрачно намекала, что герцог способен на любую подлость.

– Да, ваше величество! Я, Марсель Сорбон, утверждаю, что при особе вашего величества находится недостойный негодяй, который злоупотребляет вашим доверием и благосклонностью. Осудите меня, ваше величество, на любое наказание, если в моем обвинении найдется хоть одно слово неправды!

– Что вы можете возразить против этого, герцог? – с мрачной холодностью обратился король к Бофору. – Оправдайтесь, если можете. И я даю вам слово короля, что не откажу в справедливости. Но я боюсь, что вы не сумеете оправдаться, – вы явно чувствуете свою вину. Это видно по всему. Говорите же!

– Это просто коварная месть, ваше величество, не более, – решительно ответил герцог, ища лазейку. – Господин маркиз перешел на сторону моих врагов и в союзе с маркизой Помпадур нападает на меня.

– Герцог! Приказываю – ни слова больше! – резко оборвал его король. – Маркиз – мой сын и ваш племянник. Он не осмелился бы обвинять вас в столь тяжких преступлениях, не имея на то веских оснований.

Марсель кивнул и твердо проговорил:

– Клянусь богом и людьми, что Анатоль Бофор совершил многочисленные преступления, незначительную часть которых я только что перечислил. И я не заключал союза с маркизой. Я пожелал вступить в бой один и прибегнуть к справедливости короля, а не к заступничеству отца.

– Я до сих пор не переставал сомневаться в возможности подобного. И даже избегал вникать в причины страданий Серафи, доставленные ее родным братом, – с досадой на самого себя проговорил король. – Вы помните, конечно, что, когда маркиза представила мне капрала Тургонеля, я отказался выслушивать его свидетельства. Мне тягостна была сама мысль лишить вас своей милости. Но теперь, когда маркиз Спартиненто обвинил вас в столь тяжких, ужасных преступлениях, я вынужден приговорить вас… Вы изгоняетесь из придворного круга.

Герцог вздрогнул и сжал зубы.

– К тому же, как ни прискорбно, вам не удалось оправдаться или хотя бы как‑то вразумительно объясниться, – продолжал между тем король со вздохом некоторого сожаления. – Поэтому решение мое твердо и окончательно.

Герцог снова вздрогнул. Он стоял, чуть подавшись вперед, словно готовился принять следующий удар.

И этот удар последовал – король под конец своей речи сурово и надменно произнес:

– Я полагаю, Анатоль Бофор, что вы добровольно сложите с себя свой титул. Поскольку я намереваюсь пожаловать его более достойному – в вознаграждение за перенесенные страдания и горе… – Он горько усмехнулся. – Прощания не надо – не станем устраивать сцен. Вы сами заставили меня поступить так.

Король отвернулся и, подав руку маркизу, направился с ним обратно во дворец.

Анатоль Бофор остался один. Он неотрывно следил, как его злейший враг не спеша уходит по аллее под руку с королем.

«Ты поплатишься за это, жалкий ублюдок, – с дикой ненавистью подумал он. – Наши счеты не кончены. Тебе посчастливилось отомстить и низвергнуть меня, но я увлеку тебя за собой. Не радуйся преждевременно‚ – Бофор сражается до последнего вздоха. Ты не уйдешь от расплаты, даже если это будет стоить жизни мне самому!»

Медленно идя по аллее, король никак не мог успокоиться.

Марсель, помолчав, проговорил с признательностью:

– Благодарю вас, ваше величество. Вы воздали должное за страдания моей несчастной матери и за страдания доброго старого Абу Короноса.

– Пусть герцогу и не вздумается показываться мне на глаза, – с отвращением сказал король и, покосившись на сына, спросил: – Так это ты все это время скрывался под Черной маской?

Марсель кивнул и пояснил:

– Я пользовался ею, чтобы привлечь ваше внимание к моим словам, вовсе не подозревая, как близка вам та, за которую я хотел отомстить.

– Да, – задумчиво проговорил король. – Все было бы проще, если бы мы не были уверены, что твоя мать умерла.

– Но она, к счастью, жива. – Марсель коротко вздохнул. – Она являлась мне в Бастилии и, наконец, сумела освободить меня. Она появлялась и в Тулоне, пытаясь спасти меня, несмотря на опасности и препятствия… Так и распространился слух о привидении в Бастилии. Я, пожалуй, как‑нибудь загляну туда и объясню коменданту это заблуждение.

Король оживился:

– Я ведь тоже видел привидение Бастилии и даже говорил с ним‚ – оно заклинало меня помочь кому‑то, будя воспоминания моей молодости… Но оставим, сын мой, эти грустные воспоминания. Герцог теперь лишен власти, и опасности больше нет ни для тебя, ни для твоей матери. А я при первом же удобном случае заеду в твой дворец, чтобы навестить бедную, но наконец‑то отомщенную Серафи.

Король умолк, и остаток пути до дворца они проделали в задумчивом молчании.

Бофор осторожно крался за ничего не подозревавшими собеседниками, прячась в тени деревьев. Он сумел подслушать большую часть беседы.

«Ах, так, значит, ты хочешь заглянуть в Бастилию? – подумал он злорадно, услышав слова Марселя. – Ну что ж, поезжай, и ты убедишься сам, что нельзя безнаказанно погубить Бофора… Я раздавлю тебя!» Глаза герцога горели злобой, лицо искажала гримаса. Ему в голову пришла очень важная мысль, и теперь он лихорадочно обдумывал ее, пробираясь к выходу из сада.

XXX. КОНЧИНА СЕРАФИ

Гассан усердно выполнял поручение своего господина, охраняя покой его матери, поселившейся во дворце Роган. Адриенна не отходила от ее ложа, готовая исполнить малейшее желание больной, чья жизнь наконец‑то протекала в спокойствии и безопасности.

И вот однажды Серафи с какой‑то просветленной грустью промолвила, обращаясь к Адриенне:

– Я чувствую, что твои утомительные заботы обо мне скоро кончатся… – И тихо и кротко добавила: – Мой последний час совсем близок.

Адриенна встрепенулась и с жаром проговорила:

– Не верьте этим предчувствиям! Вам еще рано умирать! Я верю, я знаю, что Небо продлит вашу жизнь на долгие годы!

Но Серафи снова кротко промолвила:

– Пора на покой. Отныне Марсель, слава Богу, имеет могущественного покровителя. И что же может теперь удерживать меня на земле, где я жила только ради борьбы за сына? Борьба окончилась, пора на покой.

Адриенна заплакала.

– Я знаю твою любовь и привязанность, – продолжала Серафи. – И благословляю сына за то, что он избрал тебя спутницей своей жизни. – Она помолчала. Неясная тень тревоги пробежала по ее бледному лицу. Женщина с видимым беспокойством проговорила: – Только иногда, в ночные часы‚ меня охватывает безотчетный страх за Марселя. Я вижу перед собой мрачную тень, которая мечется, подстерегая Марселя, и тогда невыразимый ужас закрадывается мне в сердце…

– Не бойтесь ничего, госпожа Каванак, – успокаивала ее Адриенна. – Марсель счастливо избежал множества смертельных опасностей, и никакие преследования ему больше не страшны.

– Ты ведь знаешь, Адриенна, чьей ненависти я больше всего боюсь, – печально проговорила Серафи. – Пока Анатоль обладает властью, он будет пользоваться ею, чтобы погубить Марселя… Правда, король на стороне нашего сына, но и самому королю нелегко предотвратить козни такого грозного врага.

Но Адриенна стояла на своем:

– Марсель полон мужества и силы!

– Я непрестанно молюсь Богу, чтобы тот уберег его! – Серафи помолчала. – У меня осталось совсем мало желаний. Одно из них – еще раз повидаться с сыном перед смертью… – Она снова умолкла, словно что‑то вспоминая. – И еще одно. Оно зародилось в моей душе еще в те незабвенные времена. В Сорбоне я прожила лучшую пору своей жизни. За прудом в парке, там, где стоит жасминная беседка, в дремучей тени старых дубов‚ – там я хочу найти приют последнего успокоения.

Адриенна горько плакала, едва сумев вымолвить сквозь слезы:

– У меня надрывается сердце, госпожа Каванак, когда вы говорите о смерти.

Серафи откинулась на подушки и, передохнув, с грустной улыбкой посмотрела на плачущую девушку.

– Не надо так огорчаться, милая Адриенна. Всему наступает свой срок. И поэтому, если Марсель захочет со мной повидаться, ему надо поторопиться. Через несколько часов наступит ночь, а завтра – мой последний день…

Эти ее слова еще больше взволновали Адриенну. Она растерялась – что же делать?

Серафи находилась в состоянии, близком к ясновидению, и, по–видимому, сама не сознавала того, что говорила, следуя какому‑то внутреннему голосу.

Взглянув затуманенными от слез глазами на неподвижно лежавшую женщину, Адриенна вдруг инстинктивно поняла, что ее просьбу надо выполнить – и как можно скорей, пока не поздно. И‚ выбежав в прихожую, она послала первого же попавшегося слугу в Версаль за Марселем.

В Версале царила суматоха. Известие об изгнании герцога наделало много шуму. Его противники открыто торжествовали. Партия, которую он возглавлял, окончательно рассеялась.

Марсель, на которого все теперь смотрели, как на восходящее светило королевского двора, не испытывал ни малейшего желания выслушивать льстивые речи и прозрачные намеки соревновавшихся в подобострастии придворных. Уничтожив Бофора, он и не думал занимать его место, так что могущество маркизы Помпадур возросло еще больше.

Слуга, доставивший письмо Адриенны, не смог сразу передать его – в этот вечер маркиз сопровождал короля на прогулке и должен был вернуться не раньше полуночи. Когда же это наконец произошло, и Марсель, войдя во дворец, увидел своего слугу, поднявшего над головой зажатое в руке письмо, он испугался. Поклонившись королю, он торопливо попросил:

– Позвольте, ваше величество, расспросить вон того слугу – с чем он приехал.

Король любезно кивнул, и Марсель выхватил письмо из рук слуги, резко надорвал и, быстро пробежав глазами строчки, сильно побледнел.

Король подошел к нему, вопросительно приподняв брови.

– Какое‑то известие из дворца Роган?

– Да, – коротко ответил Марсель. – Я вынужден, ваше величество, просить позволения немедленно отправиться в Париж.

Король обеспокоенно проговорил:

– Я по твоему лицу вижу, что это письмо тебя сильно расстроило. Что случилось?

– Моя мать призывает меня к себе, – коротко пояснил Марсель. – Она хочет проститься со мной.

В глазах короля мелькнул испуг. Он повторил:

– Проститься? Значит, можно ожидать самого ужасного?

– Судя по этому письму – да, ваше величество.

– Завтра на рассвете я тоже поеду в Париж и провожу тебя до дворца Роган, – проговорил король.

Марсель предпочел бы отправиться немедленно, но воля короля была высказана и оставалось только покориться.

И вот, едва утренние лучи окрасили край неба, камердинер разбудил Марселя‚ – прибыл посыльный от короля. Он сообщил, что его величество уже готов в дорогу.

Не прошло и получаса, как роскошный экипаж, в котором удобно расположились король с маркизом, уже катил по Парижской дороге.

Исполняя приказ короля, кучер то и дело нахлестывал лошадей, и без того летевших во весь опор. Карета неслась со скоростью ветра, но Марселю все равно казалось, что едут они слишком медленно.

Людовик, сорвавший в своей бурной жизни не один цветок, пожертвовавший своим страстям не одну человеческую судьбу, сейчас был глубоко огорчен, понимая, что конец Серафи близок. Откинувшись на подушки сиденья, он вспоминал, прикрыв глаза, прекрасную пору своей молодости, юную Серафи, полюбившую его самоотверженно и страстно, трепетно и бескорыстно. Она любила просто Людовика, а не принца…

Наконец они, миновав парижскую заставу, с шумом подкатили ко дворцу Роган.

– Король приехал с визитом к маркизу, – пронеслось в толпе сбежавшихся ко дворцу зевак. Никто, конечно, не мог и предположить цели, которая привела сюда короля.

Состояние Серафи за прошедшую ночь заметно ухудшилось. Придворные лекари недвусмысленно пожимали плечами и озабоченно морщили лбы, – медицина была бессильна. Силы быстро покидали измученное тело. Было почти очевидно, что больной остается жить не больше нескольких часов.

Время от времени Серафи приоткрывала глаза и слабым голосом спрашивала, не приехал ли Марсель. Нетерпение ее возрастало с каждой минутой. А ночь казалась бесконечной.

Адриенна изо всех сил пыталась успокоить охваченную тревогой госпожу, и когда ей это удавалось хоть на несколько минут, облегченно вздыхала.

Наконец наступило утро. И когда первые лучи солнца пробились в окно спальни, силы и мужество, казалось, возвратились к больной. Она даже пожелала встать. Адриенна попыталась было отговорить ее, но вынуждена была отступить и помочь ей одеться.

И тут раздался стук колес по брусчатой мостовой за окном. Стук затих у главного подъезда.

Всплеснув исхудавшими руками, Серафи воскликнула с радостной уверенностью:

– Это приехал мой сын!

Адриенна выглянула в окно и облегченно подтвердила:

– Да, это Марсель! – И, приглядевшись, испуганно добавила: – Но он не один…

– Король? – спросила Серафи.

– Да, госпожа Каванак, – подтвердила Адриенна, продолжая пристально глядеть в окно. – С Марселем приехал его величество король.

Серафи осталась стоять, сложив руки на груди.

Послышались шаги, приближавшиеся к двери, и вот она распахнулась. Марсель остановился, пропуская короля. Серафи хотела было шагнуть навстречу, но силы оставили ее, и она медленно опустилась в кресло. Это была потрясающая минута.

Адриенна отвернулась, чтобы скрыть хлынувшие слезы. Марсель тоже украдкой вытер глаза.

Король быстрыми шагами подошел к поникшей, словно сломанный цветок, женщине и протянул ей обе руки. Чрезвычайно взволнованный, он в первое мгновение никак не мог найти слов.

– Моя дорогая Серафи! – наконец с нежностью проговорил он. – Вы обязательно выздоровеете! Вы не покинете нас!

– Благодарю вас, ваше величество, что вы нашли время навестить меня, – прошептала она в ответ. – Пора борьбы и горя уже пережита, и душа просит покоя… Но я счастлива в эти последние минуты, зная, что мой сын при вашей особе, ваше величество…

– Я очень люблю нашего сына, – ласково улыбаясь, проговорил король. – Он благородный и мужественный человек, сумевший преодолеть все препятствия и достигший нынешнего, значительного, положения в обществе собственными силами. Он достоин любви и уважения!

– Искренне благодарю вас, ваше величество, за эти прекрасные слова, – растроганно сказала Серафи, устремив на короля взгляд, полный благодарности и затаенной нежности.

Король же, печально нахмурив брови, проговорил голосом, в котором звучало искреннее раскаяние:

– Я причинил вам много горя, Серафи, сам того не ведая. И теперь мне остается только сожалеть об этом…

Людовик сделал знак Марселю, и тот опустился на колени у постели матери. Она, собрав последние силы, возложила руки ему на голову, призывая на него небесное благословение.

– Простите! – прошептала она. – Вспоминайте обо мне… с любовью… Наступит срок, и мы снова встретимся… Там…

Таковы были последние слова этой великой мученицы, бедной Серафи Каванак. Неземной свет окрасил ее бледные черты. Пора страданий и мук миновала. Серафи обрела вечный покой.

Глубокое, торжественное молчание воцарилось в комнате, словно в храме. Король беззвучно молился, подняв глаза к небу. Адриенна и Марсель стояли на коленях у постели. Наконец, пересилив себя, Адриенна поднялась и, поклонившись королю, сообщила ему последнюю волю покойной.

– Это снова подтверждает нам всем, как она дорожила воспоминаниями о прошлом, – с горечью и радостью одновременно проговорил король. – Она хочет упокоиться близ Сорбонского дворца, там, где прошла ее молодость, где она баюкала тебя, Марсель. Я поручаю тебе перевезти тело в Сорбон и немедленно прикажу возвести над местом ее последнего пристанища ажурный купол. И обязательно буду присутствовать на погребении.

Король подошел к ложу, простился с Серафи последним долгим взглядом и, постояв минуту со склоненной головой, вышел из комнаты.

Приехав в Версаль, Людовик заперся у себя в покоях и несколько дней оставался в одиночестве, не принимая никакого участия в придворных делах и заботах.

Между тем во дворце Сорбон уже все было подготовлено для последнего прощания. На стенах и башнях развевались траурные флаги, ворота были обиты черным сукном, дорога усыпана цветами.

И вот наступил тот скорбный час, когда саркофаг с телом Серафи был доставлен во дворец и после панихиды в присутствии короля, парижского архиепископа и многочисленной свиты короля был опущен в склеп.

XXXI. КАРА НЕБЕСНАЯ

Когда Бофор, убежденный, что у него не осталось никакой надежды отвратить постигшую его немилость короля, быстро направлялся к выходу из версальских садов, он встретил неожиданно попавшегося ему навстречу королевского камергера маркиза д'Ормессона – единственного из всех прежних сторонников, оставшегося верным ему.

– Я уезжаю из Версаля, маркиз, – мрачно проговорил Бофор. – Между мною и королем произошла серьезная сцена, и некоторое время я не буду являться ко двору.

Д'Ормессон подобострастно поклонился, заверив:

– Если я каким‑либо образом должен доказать вашей светлости свою преданность, то я готов!

Бофор кивнул, угрюмо бросив:

– Посмотрим. То, что случилось, не может продолжаться долго. Я так просто не сдамся!

Камергер снова поклонился, с готовностью подтвердив:

– Вы во всем можете полагаться на меня, ваша светлость!

– Я принимаю ваше обещание, маркиз, – ответил Бофор. – И вы не пожалеете, что сохранили мне преданность… А сейчас ступайте во дворец. Посторонним незачем видеть нас вместе и знать о нашем разговоре. Если вы мне понадобитесь, я дам знать.

Камергер поклонился герцогу и последовал его совету, а Бофор, больше нигде не задерживаясь, отправился в свои версальские апартаменты, чтобы спокойно и обстоятельно обдумать, как повести дело дальше.

К утру бессонной ночи решение созрело. Последние слова разговора короля с Марселем, подслушанного в аллее, послужили отправной точкой при составлении плана, который вызвал на лице Бофора сатанинскую ухмылку злобного удовлетворения.

Итак, задача была прежней – избавиться от ненавистного врага. Для этого прежде всего надо ослабить его влияние на короля, и затем постепенно подняться на прежнюю высоту.

Он велел послать за маркизом д'Ормессоном. И когда тот явился, Бофор прямо и без обиняков сказал:

– Я напоминаю вам, маркиз, ваше обещание и предоставляю вам возможность оказать мне услугу.

Камергер поклонился и коротко произнес:

– Вам остается только приказать.

– Дело совершенно простое и безопасное, – заверил Бофор. – Я вспомнил, что вы сами вписываете нужные слова в предписания об аресте лиц, которые при таинственных обстоятельствах выходят из кабинета короля.

– Да, это поручено мне, – подтвердил камергер. – Однако в последнее время таких предписаний не делалось.

– Это неважно! – воскликнул Бофор. – Вы ведь по–прежнему имеете право отдать коменданту Бастилии такое распоряжение?

– Разумеется! – подтвердил маркиз и поинтересовался: – Чье имя вы хотели бы вписать?

Бофор внимательно посмотрел на него и уточнил:

– На бланках предписаний стоит подпись короля, и вам остается только вписать то или иное имя?

– Да, это так, ваша светлость.

Герцог помолчал, напряженно размышляя и взвешивая все «за» и «против», и наконец отчетливо проговорил:

– Так впишите вот что. Коменданту предписывается задержать в крепости первого, кто сам в один из ближайших дней явится в Бастилию, не обращая внимания на то, сколь высокое положение он занимает в государстве.

– Не обращая внимания на имя и титул. Я правильно понял, ваша светлость?

Бофор кивнул и предупредил:

– Это предписание надо отправить немедленно. В крайнем случае – завтра, маркиз. А дальнейшее предоставьте мне.

– Ваша светлость! – вдруг с некоторым сомнением проговорил камергер. – Дело несколько необычное. И если все откроется, могут быть неприятности.

Бофор с удивлением взглянул на него и спросил:

– Почему? Потому что король не поручал вам выдать такое предписание? Будьте спокойны, уж об этом я сам позабочусь. Подобное случалось, по крайней мере, сотню раз, когда надо было избавиться от надоевшей персоны без шума. Отдается приказание, человек исчезает, и концы в воду.

Камергер не стал спорить и учтиво поклонился. Герцог благосклонно протянул ему руку и сказал:

– Ну что ж, не станем медлить. Ступайте, маркиз, я рассчитываю на вас.

Д'Ормессон, в отличие от многих, все еще надеялся, что рано или поздно положение герцога восстановится и он приобретет прежнюю почти безраздельную власть. И тогда герцог наверняка сполна уплатит за важные услуги и преданность.

Выпроводив камергера, Бофор тут же отправился в свой дворец. Сатанинская улыбка по–прежнему играла на его лице – хитроумный план близится к завершению. Остается подождать всего несколько дней и – победа!

Тем временем камергер д'Ормессон, вернувшись в королевский дворец, заполнил пробелы в бланке предписания об аресте, следуя указаниям герцога, и отослал его с курьером в Бастилию, нисколько не опасаясь вызвать удивление коменданта, – подобные приказания не были в диковинку, так как эта процедура была в ходу уже при Людовике XIV и в Бастилии постоянно томилось несколько таинственных узников, имена которых даже не заносились в список.

Бастилия. Это старинное сооружение было заложено в 1369 году, а окончено в царствование Карла VI в 1383. Тогда Бастилия имела двойное назначение – завершить ряд парижских укреплений в районе улицы Святого Антония и в то же время удерживать парижскую чернь от попыток поднять восстание.

Странная причуда судьбы – ее строитель оказался в числе первых арестантов. Обвиненный в ереси, он был брошен в казематы, которые сам и построил! Потом здесь целых тринадцать лет провел герцог Немур. Да еще не просто в камере, а в железной клетке.

В шестнадцатом и семнадцатом столетиях Бастилия была усилена новыми бастионами и рвами. По обеим сторонам главного корпуса поднялись четыре огромные полукруглые пятиэтажные башни, соединенные между собой куртиной – крепостной стеной – с пушками. Стены башен были толщиной более десяти футов. В них были устроены арестантские камеры с крохотными окошками–бойницами, забранными толстой решеткой.

Но еще страшнее этих мрачных камер были подземные темницы Бастилии, находившиеся на двадцатифутовой глубине. Сырые, тесные казематы, больше похожие на могилы, они предназначались для жертв, которым суждено было навсегда исчезнуть в их мраке.

Государственной тюрьмой Бастилия стала уже при Людовике XIII, сохранившись в этом качестве до своего разрушения.

Ришелье, для достижения своих целей не стеснявшийся никаких средств, пользовался эшафотами и Бастилией, чтобы утвердить свою власть и посеять в народе спасительный для властей страх. При нем Бастилия была переполнена узниками обоего пола, любого возраста и положения.

Ничего не изменилось и после вступления на престол Людовика XIV. Бастилия продолжала внушать страх и покорное послушание воле короля. А люди, которые осмеливались противиться или просто надоедали, замолкали в ней навсегда.

Конечно, не следует думать, что все узники Бастилии оказались жертвой немилости или личной мести. Заговоры знати, развал нравственности и правосудия, азартные игры, распространившиеся во всех слоях общества, и многое другое – все вместе составляло благоприятную почву для всякого рода преступлений.

Однако в числе многочисленных жертв, проглоченных этим каменным чудовищем, меньше всего было таких, кто был приговорен к вечному заключению и гражданской смерти по справедливому решению суда. Сюда попадали и люди низших сословий – служанки, лакеи и прочие, чья вина состояла лишь в том, что они не повиновались своим господам или слишком много знали.

Подлое средство деспотизма – приказы об аресте («открытый лист») уничтожили личную безопасность всех. Никто не мог быть уверен, что проведет завтрашний день на свободе. С этими «открытыми листами» связаны воспоминания о множестве несчастных, заживо погребенных в сырых подземельях без всякого суда, всего лишь по капризу короля, министра или даже просто любовницы одного из них.

Если королю вдруг вздумается предупредить или наказать преступление, о котором его известили, он без всяких околичностей велит просто написать на листе бумаги: «Повелеваю арестовать такого‑то и заключить в Бастилию, где он должен находиться до особого распоряжения».

«До особого распоряжения» – вот это и было самым ужасным в короткой записке. О брошенном в каземат арестанте в самом скором времени просто забывали, и он был обречен провести в темнице остаток жизни.

Узники делились на две категории. Первая состояла из людей, посаженных для исправления или просто на время – для острастки, или вовсе безвинных, чьи мольбы и оправдания никто не желал слушать. Вторая категория состояла из лиц, действительно виновных в каком‑нибудь преступлении. По воле короля они заключались на неопределенный срок и тоже без судебного приговора.

В первые дни после ареста узники Бастилии, какова бы ни была причина их ареста, почти всегда пользовались некоторыми поблажками. Лишения и ужасы заключения наступали лишь через некоторое время, когда они переходили в категорию обыкновенных арестантов. А до тех пор, за исключением некоторых политических преступников, содержавшихся по специальному приказу в строжайшей изоляции, заключенные могли принимать знакомых, гулять в определенные часы по крепостному двору. Кормили их хорошо – суп, жаркое и вино, а некоторым подавали даже шампанское.

Но если поначалу «открытые листы» применялись лишь к изменникам, отравителям и дуэлянтам, то впоследствии этот список преступлений настолько расширился, что только в правление кардинала Флери было выдано около восьмидесяти тысяч таких «открытых листов».

Придворные вельможи, фавориты, приятели министров, любовницы короля выпрашивали себе бланки приказов с пробелами для имени и даже приторговывали этими страшными документами, ставшими очень удобным и неотразимым орудием личной мести. Всякий, кто не жалел двадцати пяти луидоров, чтобы уничтожить своего врага, мог легко купить такой бланк и вписать нужное имя.

Жестокие отцы, развратные братья, жадные опекуны легко добивались ареста своих виновных или невиновных детей, братьев и других родственников. Так что мрачная темница была переполнена в том числе и безвинными жертвами семейной ненависти и злобы. Хотя по распоряжению министра Бретейля время заключения по таким частным делам и ограничивалось двумя или тремя годами, однако это не могло помешать изворотливому и хитроумному человеку обойти закон, и те, кому надлежало отбыть два–три года, оставались там на десятилетия.

Когда 14 июля 1789 года Бастилия была взята штурмом, в ней нашли огромный архив подлинных документов и записок, проливающих свет на причины заключения в Бастилию многих ее узников.

Так, например, интендант королевских дворцов Варен, избравший для своего сына духовное поприще, отправил его без всяких колебаний в Бастилию, когда юноша задумал посвятить себя другому призванию.

Купец Нисерон позволил себе протестовать против монополии в торговле ворванью, из которой извлекали немалую выгоду весьма высокопоставленные персоны, – и оказался в Бастилии.

Дворянин Алабер приехал в Париж для переговоров о выдаче дочери герцога Орлеанского за герцога Савойского. Король нашел это вмешательство преждевременным и велел заключить посланца в Бастилию.

Многие томились в тюрьме до самой смерти. И истинным счастьем для них было то, что горе и отчаяние сокращало их жизнь или же сумасшествие лишало истинного представления об их ужасном положении.

В регистрах Бастилии обнаружены имена узников, томившихся в ее казематах по двадцать, а то и тридцать лет. А некто Исаак Арме де Ла Мотт приобрел печальную известность тем, что пробыл в Бастилии пятьдесят четыре года!

Число заключенных иногда снижалось до двадцати и даже десяти, иногда же доходило до шестидесяти. А в 1741 году невольных обитателей Бастилии было семьдесят человек.

Людовик XVI первым из королей воспротивился этому злу. При нем количество арестантов уменьшилось настолько, что после штурма Бастилии в ней было обнаружено всего семь узников. Четверо из них – настоящие преступники, сидевшие за подделку векселей. Пятый, некто Тавернье, тридцать лет содержался там по неопределенному обвинению. Шестой – де Витт – сошел с ума, а последний – граф Солаж – был посажен за то, что сгоряча убил крестьянина, и более семи лет напрасно ждал суда и приговора.

Если бы штурм Бастилии состоялся годом раньше, то разрушившие ее могли бы освободить несколько больше невинных жертв деспотизма – тогда там сидело двенадцать дворян из Бретани, оказавшихся в казематах только за то, что осмелились просить об отмене каких‑то несправедливых, на их взгляд, постановлений парижских властей.

Приведем еще несколько интересных исторических подробностей о падении Бастилии.

Король Людовик XVI, уволив министра Неккера, возбудил в народе недовольство. Вокруг Парижа сосредоточили крупные военные силы, чтобы воспрепятствовать нападению на город. Народ, уже и без того раздраженный голодом, начинал собираться в толпы. Впрочем, в Париже и без того было достаточно причин для народного недовольства.

Восстание вспыхнуло 12 июля 1789 года.

Уже на следующий день был составлен план штурма Бастилии, а утром 14 июля под раздававшиеся повсюду крики «На Бастилию!» к ней со всех сторон начали стекаться толпы людей с ружьями, пиками и саблями, накапливаясь вокруг грозной твердыни, мосты которой были подняты, как в военное время.

Тюрио де ла Розьер, член Национального собрания, потребовал от коменданта крепости Делоне убрать пушки. Тот ответил, что орудия всегда стояли на башнях, и у него нет возможности снять их оттуда. Впрочем, он распорядился оттащить их на несколько шагов от амбразур.

Тюрио обнаружил только три пушки, направленные на город и готовые отразить нападение. Гарнизон состоял из ста двадцати человек – треть из них были швейцарцы, а две трети инвалиды.

Во имя отечества Тюрио призвал солдат и их командира не предпринимать враждебных действий, и все они поклялись воспользоваться оружием лишь для самозащиты.

Рассказ возвратившегося Тюрио не успокоил толпу. Она нетерпеливо и гневно требовала сдачи грозной твердыни. Волнение народа нарастало.

И вдруг из толпы вырвалось двое дюжих бунтовщиков с топорами. Разметав караул, они принялись рубить цепи подъемного моста. Это им в конце концов удалось, и под радостные крики мост опустился, а по нему в крепость повалил разъяренный народ.

Неожиданный картечный выстрел из крепости сразил наповал многих, но в то же время лишь заметно усилил озлобление толпы. Штурм продолжался с яростью, нараставшей с каждой минутой.

Городской магистрат не раз посылал депутатов попытаться успокоить толпу и уговорить коменданта сдаться. Но все было напрасно – в разгаре схватки никто и слушать их не хотел.

Комендант Делоне бросился с зажженным факелом в пороховой погреб, чтобы взорвать и Бастилию‚ и себя, но солдаты силой остановили его.

Штурм длился четыре часа. Немало убитых и раненых стоил он нападавшим. Затем к Бастилии прибыла национальная гвардия с пушками. Гарнизон, упав духом, стал требовать, чтобы комендант сдал крепость. Но даже когда над одним из бастионов взвился белый флаг, штурм продолжался еще некоторое время.

И вот наконец, когда вожаки атакующих, видя, что штурм затягивается, пообещали, что гарнизону после сдачи не причинят вреда, крепостные ворота распахнулись. Толпа ринулась в крепость, не слушая увещеваний более благоразумных товарищей и собственных вожаков, пытавшихся спасти коменданта и гарнизон. Делоне и его команда были отняты у них и перебиты по дороге в магистрат.

На следующий день приступили к разрушению крепостных сооружений. Под грохот пушек сотни работников начали дело и довели его до конца – к неописуемой радости всех парижан.

Знаменитые французские патриоты Лалли–Толендаль, Клермон, Тоннер и Лафайет одобрили действия народа. Сам король Людовик XVI – и тот не смог не присоединиться, а точнее – вынужден был присоединиться к общему мнению.

Однако вернемся к нашим героям и к нашему рассказу, который близится уже к концу.

Когда королевский курьер привез коменданту повеление задержать первого, кто явится в Бастилию сам, невзирая на имя и титул, комендант нисколько не удивился этому. Он просто был обязан исполнить приказ – и только.

Комендант тут же поручил инспектору Бастилии и всем чиновникам немедленно донести ему, если кто‑нибудь неожиданно явится в крепость.

В один из следующих дней коменданта навестил его давний приятель, придворный полковник де Виль.

– Знаете потрясающую новость, дорогой маркиз? – с порога спросил он. – Новость, которая с утра до вечера занимает всех при дворе, – и дам, и кавалеров?

– Вы, верно, говорите о новом фаворите, маркизе Спартиненто? – предположил комендант. – Уверяют, будто он находится в особенных отношениях с королем. Правда ли это?

– При дворе обсуждают и это, – подтвердил полковник. – Однако я говорю о другом. Герцог Бофор отлучен от двора!

– Отлучен от двора? – с удивлением и недоверием переспросил комендант.

Де Виль со злорадством подтвердил:

– Впал в немилость, мой друг.

– Значит, мадам Помпадур все‑таки взяла верх?

– А маркиз, без всякого сомнения, намеревается занять место герцога, – продолжал де Виль и снова с ехидством повторил: – Да, этот надутый, высокомерный павлин Бофор наконец‑то рухнул… Кто бы мог подумать!

– Непостижимо! Неслыханно! – согласился комендант.

– Удален от двора, покинут своими сторонниками, лишен титула и теперь в одиночестве сидит в своем парижском дворце!

– Это все равно, что сидеть у моря и ждать погоды, – усмехнулся комендант.

– Не думаю, что он ее дождется, мой друг, – расхохотался полковник. – С ним все кончено. А нам самое время примкнуть к этой восходящей звезде – маркизу Спартиненто!

– Я не замедлю явиться к нему с визитом при первом же удобном случае! – решительно заявил комендант.

Когда полковник наконец уехал, а комендант остался один в своих покоях, он вдруг спохватился, что полученное им приказание, может быть, относилось именно к этому его давнему другу, только что навестившему его.

Он, вероятно, долго бы терялся в догадках, но тут слуга доложил, что на прием явился инспектор.

Комендант махнул рукой и в кабинет торопливо вошел инспектор, с порога доложивший:

– Честь имею донести, господин комендант. Только что в Бастилию прибыл герцог Бофор. Он намеревается о чем‑то осведомиться у вас.

Комендант вздрогнул от неожиданности и тотчас осенившей его догадки.

«Приехал отвергнутый королем Бофор… Наверняка именно о нем шла речь в недавно полученном приказе! Нет сомнения, герцога и надо оставить в гостях. До нового распоряжения».

– Где же он? – осведомился комендант.

Инспектор отрапортовал:

– Его светлость поднимается по главной лестнице.

– Хорошо, – кивнул комендант и приказал: – Велите запереть ворота и отошлите назад карету герцога. Она ему больше не понадобится. Потом быстро подготовьте камеру в башне наверху‚– ту, о которой я вам уже говорил.

Инспектор удивился, но не очень‚ – такие распоряжения для него не были в диковинку, а сейчас все равно вся ответственность ложится на коменданта.

И тут слуга коменданта распахнул дверь, с поклоном пропуская высокого гостя.

Герцог с привычным надменным видом ступил через порог.

– Я приехал к вам, маркиз д'Антен, с одним вопросом, – заносчиво проговорил он. – Исполнено ли полученное вами приказание?

– Сию минуту будет исполнено, господин герцог, – учтиво ответил комендант.

Бофор уточнил:

– Значит, вы получили приказ об аресте?

– Да, и он будет исполнен в точности, – с той же любезностью ответил маркиз д'Антен, сдержав неуместную усмешку.

Но Бофор ничего не заметил и настойчиво осведомился:

– Этот пройдоха, значит, здесь?

Комендант не без удивления переспросил:

– Какой пройдоха, господин герцог?

– Как – какой? Сорбон, называющий себя маркизом Спартиненто! – раздраженно пояснил Бофор.

– Нет еще, господин герцог.

– Ах, так! Значит, вы полагаете, что он скоро придет сюда. Отлично! Приказ должен быть исполнен неукоснительно!

Комендант с легким поклоном подтвердил:

– Повеления его величества исполняются нами со всей точностью, господин герцог.

Бофор, надменно кивнув коменданту, поднялся и вышел из кабинета. Но на выходе из передней, в начале лестницы, уже стояли часовые. Инспектор и дежурный офицер шагнули к герцогу. Он, решив, что они хотят поприветствовать его, высокомерно отмахнулся:

– Мне некогда, господа!

Часовые преградили ему путь, а инспектор с холодной любезностью предложил следовать за ним.

– Что это значит? – прорычал Бофор. – Вы что, с ума сошли? Прочь с дороги!

Услышав донесшийся из прихожей крик, комендант вышел из кабинета с королевским указом в руке и строго проговорил:

– Я должен просить вашу светлость подчиниться требованиям моих чиновников. Их обязанность – арестовать вас.

Герцог, вытаращив глаза, уставился сначала на коменданта, затем на бумагу в его руке.

– Что это значит? – взревел он.

Комендант не без изящества взмахнул зажатой в руке бумагой и любезно пояснил:

– В указе сказано – задержать в Бастилии того, кто в один из этих дней явится сюда по собственной воле.

– И вы решили, – завопил Бофор, – что это относится ко мне?! – И он дико расхохотался.

– Как вы недавно сами изволили заметить, господин герцог, – твердо ответил комендант, – я должен исполнить приказ буквально и неукоснительно. – И он повернулся к инспектору и офицеру: – Проводите господина герцога в отведенную ему комнату в башне.

– Да вы что, все обезумели? – снова взревел Бофор. – Повеление относится не ко мне, а к этому выскочке Сорбону! Это его следует схватить и бросить в тюрьму!

Комендант равнодушно пожал плечами и заметил:

– Увы, мне об этом ничего не известно. Весьма сожалею. И надеюсь, что ваша светлость не заставит меня прибегнуть к грубой силе, чтобы выполнить свой долг.

– Что вы несете? Прибегнуть к силе? Да вы тут все с ума посходили! – продолжал вопить Бофор.

– Успокойтесь, ваша светлость, – сказал комендант. – Я обязан выполнить повеление короля, и я его выполню.

Бофор только теперь начал сознавать, что случилось, и в бешенстве потребовал:

– Подать мне перо и бумагу! Вы поплатитесь за все! Слышите – бумагу и перо!

– В своей комнате вы найдете все, господин герцог, – спокойно ответил комендант.

Бофору ничего не оставалось, как подчиниться. Сопровождаемый стражей, он поднялся по лестнице в башню и вошел в комнату. В то же мгновение снаружи взвизгнул задвинутый засов.

Так, по вине обстоятельств, Бофор неожиданно оказался узником Бастилии. Он попался в ловушку, столь хитроумно расставленную им самим!

Быстро окинув камеру, в которой столь неожиданно оказался, гневным взглядом, Бофор сел за стол в углу и, брызгая пером, написал несколько строк камергеру д'Ормессону, прося его как можно скорее исправить случившееся недоразумение. Отшвырнув перо, Бофор вскочил из‑за стола. Гнев распирал его. План, столь простой, сколь и надежный, рухнул из‑за пустякового стечения обстоятельств! А уж герцогу‑то хорошо было известно, как трудно выбраться из Бастилии, если ты туда попал – даже без вины.

Он кулаком ударил в дверь и приказал явившемуся на стук сторожу немедленно отправить письмо в Версаль камергеру д'Ормессону. Взяв письмо герцога, сторож тут же отправился к коменданту – охране было вменено в обязанность передавать ему любые письма, которые заключенные пытались отправить на волю.

Маркиз д'Антен вскрыл и пробежал глазами коротенькое письмецо. Потом перечитал. И снова не очень‑то понял смысл бессвязной записки, написанной в раздражении и гневе. Но одно было ясно – герцог требует, чтобы камергер добился его немедленного освобождения.

Трудно сказать, как бы поступил многоопытный комендант, но, к несчастью Бофора, маркиз д'Антен уже знал от де Виля о последних событиях при дворе. И поэтому, даже не задумываясь, спокойно положил письмо в ящик конторки, придвинул к себе чернильницу и аккуратно вписал в толстую книгу имя нового заключенного – «Анатоль Бофор».

Через несколько дней к подъемному мосту Бастилии подкатила черная траурная карета с гербом маркиза Спартиненто. Когда коменданту доложили имя неожиданного посетителя, он решил принять могущественного фаворита короля со всеми подобающими изъявлениями уважения и преданности. Сопровождаемый инспектором и дежурным офицером, он отправился встретить высокого гостя прямо у входа.

Марсель тем временем, выйдя из кареты, с особенным чувством рассматривал толстые стены и высокие башни.

И тут появился комендант со своими сопровождающими. Марсель любезно ответил на приветствие и пояснил:

– Я приехал, господин комендант, чтобы еще раз взглянуть на эти стены, в которых я некогда безвинно томился. Его величество позволил мне просить вас показать мне мою камеру. И надеюсь, что среди сторожей и солдат, найдутся такие, которые, быть может, еще помнят меня.

– Я в то время еще не был комендантом, – с заискивающей улыбкой ответил комендант. – Я здесь относительно недавно, господин маркиз.

– Да, комендантом в те времена был генерал Миренон, – подтвердил Марсель и добавил: – Кроме осмотра каземата, у меня есть и другая цель.

– Ваш визит, господин маркиз, для нас высокая честь. Мы рады помочь всем, чем можем, – сказал комендант с поклоном.

Следом за ним не менее подобострастно стали кланяться и сбежавшиеся чиновники. Они столпились чуть поодаль. До них уже дошел слух, что неожиданно приехавший маркиз Спартиненто – побочный сын короля.

– Я хотел бы, господин комендант, – продолжал Марсель, – разъяснить вашим чиновникам и солдатам явление, которое они из суеверия трактуют превратно. Вы, вероятно, об этом слышали, а сторожа и часовые знают, что прежде иногда по ночам в крепости показывался призрак, который даже получил название – «привидение Бастилии». Многие утверждали, что это дух госпожи Ришмон, супруги одного из прежних комендантов крепости.

– Подобные слухи доходили до меня, – с готовностью подтвердил комендант.

– Я имею возможность объяснить это явление, – сказал Марсель. – Материнская любовь побудила одну даму из высшего общества, воспользовавшись суеверием гарнизона, пробраться с помощью этого суеверия к сыну. Она сыграла роль привидения Бастилии, и никто не осмелился преградить ей дорогу.

– Так вот оно, объяснение загадки, столь долго волновавшей всех! – с облегчением проговорил комендант. – Действительно, все ясно и просто. Благодарю вас, господин маркиз, что вашим рассказом вы уничтожили это поверье, которое иным способом трудно было бы выбить из головы суеверных.

– Я же считал своей обязанностью почтить память этой дамы, – проговорил Марсель, – восстановив истину. И заверяю вас, привидение больше не покажется в Бастилии.

Маркиз д'Антен пригласил Марселя к себе и повел его во внутренние покои, ведя себя с ним заискивающе и рассыпаясь в извинениях.

– Мне остается высказать вам еще одно пожелание, господин комендант, – обратился Марсель к столь любезному хозяину. – Мне хотелось бы взглянуть на ту камеру, в которой я был заключен несколько лет назад.

Поднявшись по лестнице и войдя в тюремный коридор, они остановились, и комендант поинтересовался:

– Позвольте спросить, господин маркиз, какую камеру прикажете отпереть?

– Отоприте для начала номер семь, – предложил Марсель.

Сторож, по знаку коменданта, вставил в замочную скважину огромный ключ, и тяжелая дверь со скрипом отворилась.

Здесь все оставалось по–прежнему. Как ни приглядывался Марсель, он не обнаружил никаких изменений. Возле кровати в стене виднелось вмурованное железное кольцо, к которому он по приказу герцога был прикован цепью.

Воспоминания вдруг нахлынули на него. Перед глазами, словно наяву, вставали, сменяя друг друга, картины печального прошлого. На мгновение промелькнула знакомая белая фигура… Тогда, увидев вместе со своим бедным товарищем по несчастью Абу Короносом таинственное явление, он и догадаться не мог, что это его мать приняла облик привидения, чтобы пробраться в Бастилию и попытаться ему помочь.

Простояв несколько минут в глубокой задумчивости, Марсель обратился к коменданту:

– А теперь, если вас не затруднит, прикажите отпереть камеру номер шесть.

Комендант указал сторожу на соседнюю дверь. Тот повиновался и, открыв дверь, пропустил Марселя вперед. Шагнув через порог, Марсель остолбенел от удивления.

Перед ним стоял, бешено сверкая налитыми кровью глазами, герцог Бофор. Это было невероятно!.. Нет! Это был перст судьбы. В той самой камере, в которой некогда томилась жертва герцога, теперь находился сам ее гонитель!

Увидев Марселя, Бофор изменился в лице.

– А, вот и ты, гнусный ублюдок! – взревел он. – Ты пришел наконец! Входи! Здесь твое место!

Что еще кричал, беснуясь, разъяренный Бофор, Марсель уже не слышал. Отступив назад, в коридор, он направился к выходу, а сторожа быстро заперли дверь, сотрясавшуюся под ударами взбешенного узника.

«Да, это правосудие судьбы, Анатоль Бофор, – подумал Марсель философски. – Я нашел тебя в камере бедного грека».

Комендант заботливо поддержал его под руку, показывая, куда идти. Спустившись вниз, Марсель попрощался с комендантом, высказав ему искреннюю благодарность за любезный прием.

XXXII. КОНЧИНА ГАССАНА

Герцог, пришедший в исступление после посещения Марселя, бушевал в камере, пока окончательно не обессилел. Тогда он, словно сноп, повалился на узкую и жесткую постель.

Бесновался герцог напрасно – никто не отозвался на его крики. Сторожа даже не приблизились к двери камеры, чтобы узнать, в чем дело. Зачем? Бофор уже не был всесильным герцогом, он стал обычным арестантом.

Вернувшись к себе во дворец, Марсель нашел Гассана на втором этаже в передней. Негр был мрачен и задумчив. Рана, нанесенная шпагой герцога, воспалилась и болела. Но Гассан не жаловался, хотя временами боль становилась нестерпимой.

Впечатление от посещения Бастилии было столь велико, что Марсель, даже вернувшись во дворец, мысленно все еще находился там – в мрачной и страшной темнице.

Адриенна после похорон Серафи осталась в Сорбоне, чтобы приглядеть за старушкой Манон. А Марселю так хотелось поделиться с кем‑нибудь только что пережитым. И тогда он не утерпел и рассказал своему черному слуге о том, что увидел в Бастилии.

– Герцога Бофора постигла кара небесная, – сказал он. – Король не только лишил его всех титулов и званий, но и велел заключить в Бастилию.

При этих словах негр оживился и переспросил:

– Герцог? В Бастилии?

Марсель подтвердил:

– Да! Только что я видел его запертым в одной из башен Бастилии.

– Э! Справедливое наказание! – оскалился негр, но тут же мрачно добавил: – Но мало! Пока он жив, этот твой смертельный враг, твоя жизнь не может быть в безопасности, мой господин!

– Герцога больше нет, Гассан! Есть только арестант, лишенный по воле короля всех прав, – напомнил Марсель. – Он – в Бастилии.

Негр с сомнением покачал головой и упрямо проговорил:

– Из Бастилии можно выйти. Только из когтей смерти вырваться нельзя.

Больше он не сказал ничего, но приглядись Марсель, он понял бы, что в душе Гассана зреет какое‑то решение. Однако Марсель ушел в свой кабинет, так ничего и не заподозрив.

Боль, раскаленным железом терзавшая ногу негра, доводила Гассана до исступления, хотя он усилием воли скрывал свои мучения. Сейчас, когда Марсель скрылся в кабинете, и негр остался один, он выпрямился и зловещее выражение появилось на его измученном болью лице.

«Нет! – подумал он мстительно. – Нет, я не оставлю тебе жизнь. Даже в темнице. Ты нанес мне смертельную рану. Ты лживыми обещаниями соблазнил меня поднять кинжал на моего благородного господина. Ты – демон в человеческом образе. Сатана!.. И после всего этого я оставлю тебя без единственного достойного тебя наказания? Нет! Смерть от моей руки – вот что ждет тебя! Гассан поклялся отомстить – и Гассан отомстит!»

Мрачные размышления Гассана прервал Марсель. Выглянув из кабинета, он велел распорядиться, чтобы заложили карету, добавив при этом:

– Тебе, Гассан, незачем ехать со мной. Хоть ты и не жалуешься, однако я полагаю, что рана причиняет тебе боль. Ты ходил к лекарю?

– Да, господин! – солгал негр.

– И что же он сказал? – спросил Марсель.

– Что она скоро заживет.

– Ну, хорошо. Но тебе все равно нужен покой, – решил Марсель и распорядился: – Оставайся дома.

Это повеление господина, казалось, обрадовало негра. Он покорно кивнул.

Вскоре Марсель, когда подали карету, отправился в Сорбон, где его с нетерпением ждала Адриенна.

Едва карета отъехала от дворца и, свернув за поворот, скрылась из виду, Гассан тут же спустился вниз, вышел через боковые ворота и, прихрамывая, направился в сторону Бастилии. Идти было трудно. Он чувствовал, что силы его убывают. И жить ему остается, видимо, совсем немного. Нечеловеческим усилием он превозмогал жестокую боль, но жгучее желание мести не давало ему не только остановиться, но даже передохнуть или просто замедлить шаг. До Бастилии было довольно далеко, но Гассан упорно шел и шел, ведомый мыслью о мести.

Наконец впереди показались грозные башни.

Добравшись до крепостного рва, Гассан разрешил себе передохнуть. Он очень устал и начал опасаться, что смерть может настигнуть его у самого порога – в двух шагах от цели.

Наконец, отдышавшись, он проковылял по мосту к главным воротам. Часовой, стоявший у ворот, изумился, увидев перед собой измученного негра.

– Эй! Что тебе надо?

– Пропустите меня, – жалобным тоном попросил негр. – Мне очень надо пройти в крепость.

– Мало ли что тебе надо! – ухмыльнулся часовой. – Зачем ты явился?

– У меня есть дело к герцогу, – пояснил Гассан.

– Ну а мне‑то что до этого? – проворчал солдат.

– Разве вы не знаете герцога Бофора? – с недоумением спросил Гассан.

– Как не знать! – ответил часовой. – Кто же не знает самого герцога Бофора?

– Ну, так он сейчас здесь, в Бастилии, и мне срочно надо повидаться с ним.

– Ладно, это инспектор решит… Иди к нему, – сдался солдат и слегка приотворил створку ворот.

Гассану не надо было повторять дважды – он проворно и ловко протиснулся в образовавшуюся щель и, впервые оказавшись в огромном дворе Бастилии, начал оглядываться, не зная, куда идти дальше.

Но тут к нему подковылял старый инвалид и, спросив, что ему надо, провел к инспектору, который тоже немало удивился, увидев перед собой негра.

– Что такое? В чем дело? – спросил он.

– У меня важное дело, – спокойно пояснил Гассан. – Мне надо повидаться с герцогом.

– С герцогом Бофором?

– Да.

– Что тебе от него надо?

– Если бы я мог рассказать об этом вам, тогда мне незачем было бы просить о встрече с герцогом, – с непонятной усмешкой ответил негр.

– Но я не могу пускать к арестантам всех без разбора.

– Не всех, а только меня, – возразил Гассан, весело подмигнув, и повторил: – Не всех, а только меня!

– Ладно! – неожиданно смягчился инспектор. – Если тебя одного, так и быть, – усмехнувшись, добавил он. И, кивнув стоявшему рядом сторожу, приказал: – Отведи‑ка этого негра в башню к герцогу Бофору.

Гассан взглядом и низким поклоном выразил инспектору благодарность и заковылял следом за сторожем, который повел его вверх по внутренней лестнице.

– Э, да ты еле ползешь! – воскликнул провожатый, увидев, что Гассан то и дело хватается за перила.

– Ноги болят. Дорогой растер до крови, – пояснил негр, кривясь от боли.

Но вот наконец они дошли до коридора, по сторонам которого тянулись двери казематов.

Скрип ключа в замке вывел герцога из задумчивости, в которую он погрузился, когда прошел приступ ярости.

– Оставьте меня внутри на минутку и заприте за мной дверь… – негромко сказал негр сторожу, прежде чем шагнуть через порог.

Тот пожал плечами, но просьбу выполнил.

– Зачем явился сюда этот проклятый негр? – завопил Бофор. – Прочь отсюда!

Гассан захохотал. В эту минуту вид его был ужасен – жажда мести и ненависть исказили его черты.

В первое мгновение герцог едва не испугался, но тут же вскочил, приготовившись к смертельной схватке. Он или догадался, что негр пробрался сюда, чтобы убить его, или сам вдруг почувствовал непреодолимое желание убить чернокожего слугу ненавистного Сорбона.

Оба противника застыли друг против друга, не проронив ни слова. Наконец герцог прервал это тягостное молчание.

– Что тебе здесь надо, черная собака? – прорычал он. – Передай своему господину, что я раздавлю его… Что я задушу его и сотру в порошок! Пусть только…

Герцог не успел договорить – в один прыжок негр оказался рядом с ним. В черной руке сверкнул кинжал, другая рука железной хваткой стиснула Бофору горло. Нападение произошло так внезапно и быстро, что герцог не успел даже отшатнуться.

Гассан с диким воплем вонзил кинжал по самую рукоятку в грудь герцога и с проклятием отшвырнул обмякшее тело на узкую кровать у стены.

– Умри! – проговорил он сквозь зубы. – Мой конец близок, но я еще увижу, как ты испустишь дух!

– Помогите… – прохрипел герцог. – Негр убил меня…

Но на этот зов никто не откликнулся. И Бофор, чувствуя, что жизнь уходит из тела, неожиданно встряхнулся и, собрав слабеющие силы, вскочил и бросился на негра. Страх смерти и отчаяние удвоили его усилия.

Завязалась короткая бешеная схватка. Гассан устоял на ногах благодаря неукротимой ярости, которая владела им.

– Умирать – так умирать вместе… – прохрипел он, нанося новый удар.

– Помогите! – взвыл Бофор. Кровавая пена запузырилась в уголках его губ. Силы оставили его, и он рухнул на постель.

На лице Гассана отразилось радостное удовлетворение. Но тут же приступ боли исказил его черты. Руки перестали слушаться, ноги подкосились, и он мешком осел на пол рядом с кроватью. В последнем усилии он протянул скрюченные пальцы, словно пытаясь вцепиться в бездыханную жертву.

Кошмарная картина представилась взгляду ошеломленного сторожа, когда он явился, чтобы выпустить из камеры чернокожего посетителя.

Тело герцога плавало в крови, а негр валялся подле него, дергаясь в затихающих предсмертных судорогах.

Сторож в ужасе помчался к инспектору, а тот немедленно доложил коменданту о жутком происшествии, случившемся в камере номер шесть. Маркиз д'Антен тотчас приказал вызвать врача, а сам пошел в башню.

Прибывший вскоре доктор только подтвердил смерть обоих. Комендант, не мешкая, составил акт о происшествии. Затем он послал в Версаль донесение о случившемся и велел отнести оба трупа в холодное подземелье.

К вечеру из Версаля прибыл курьер с предписанием похоронить обоих на кладбище Бастилии, избежав при этом всякой огласки. Что и было неукоснительно сделано – без пышности и шума, как испокон веков поступали со всеми умершими в стенах Бастилии.

XXXIII. ИЗ МРАКА К СВЕТУ

Прошел год после кончины несчастной Серафи де Каванак. Сорбонский склеп украсило великолепное мраморное изваяние, изображавшее покойную с умиротворенно склоненной головой.

В этот день старушка Манон и Адриенна хлопотали в нижних комнатах дворца. Предстояло долгожданное радостное торжество – Адриенна шла под венец. Старушка прикалывала фату к ее свадебному венку.

– Какой прекрасный день! – проговорила Манон растроганно, и слезы радости выступили у нее на глазах. – Как все переменилось к лучшему! Мне иногда кажется, что дух покойной госпожи витает над нами.

– Благодарю тебя, добрая Манон! – отозвалась Адриенна, вставая. – Ты права, мне тоже кажется, что благословение покойной страдалицы снизошло на нас.

За окном послышался стук колес подкатившей кареты. Адриенна выглянула, отодвинув занавеску.

Лакей, соскочив с запяток, поспешно распахнул дверцу. Марсель вышел из кареты и направился во дворец. Он нежно поздоровался со своей прекрасной невестой и доброй Манон и благосклонно протянул руку старику Бертраму и его празднично одетым помощникам.

Затем вместе с Адриенной Марсель направился к могиле матери. Преклонив колени, они молча помолились, испрашивая благословение предстоящему бракосочетанию.

Попрощавшись с дорогой сердцу могилой, Марсель подвел свою очаровательную невесту к карете и заботливо усадил ее на мягкое сиденье. Манон, Бертрам и его дюжие помощники уселись во вторую карету.

Одна за другой кареты рванулись с места, вылетев на Парижскую дорогу. Там, в столице, в капелле Лувра, по желанию короля, должно было состояться бракосочетание. Обвенчать новобрачных должен был сам парижский архиепископ.

В капелле, освещенной бесчисленными ярко горящими свечами, собрались придворные кавалеры и дамы. Затем прибыл архиепископ. Он приветствовал короля, который, приехав почти одновременно с Марселем и Адриенной, сам повел их в капеллу.

Архиепископ в присутствии его величества и множества приглашенных соединил руки жениха и невесты, обвенчал их и благословил чету новобрачных. Затем он обратился к собравшимся с речью. Он напомнил о тех испытаниях и превратностях судьбы, которые довелось перенести новобрачным, о любви и верности, которые наконец привели к победе над злом.

– Из мрака к свету! – заключил архиепископ. – Пора горя пережита. Испытания выдержаны. Вам улыбается новая заря. Восходящее солнце рассеет мрачные тени ночи. Мы вместе с вами приветствуем зарождение нового дня. И приветствуем его с верой в душе!

Первым поздравил новобрачных король. Они опустились перед ним на колени, но он приветливо улыбнулся и милостиво поднял их.

– Я от души рад столь благополучному итогу, госпожа маркиза, – сказал он Адриенне. – А так как ваш супруг до сих пор не высказал желания, которое я ему заранее обещал исполнить, то я сам намерен дать вам доказательство моего расположения и внимания – на память об этом прекрасном дне. Прошу вас принять от меня в качестве свадебного подарка дворец Сорбон со всем, что в нем есть и что к нему прилегает.

Адриенна поцеловала протянутую ей руку и искренне поблагодарила короля. Марсель тоже был глубоко тронут таким подарком. Подарок свидетельствовал о том, что король и в самом деле отцовски любил его.

– Я буду время от времени заезжать к вам в Сорбон, госпожа маркиза! – объявил король. – Я люблю и уважаю вас и вашего супруга, и общение с вами доставляет мне истинную радость.

Сказав еще несколько приветливых слов и поблагодарив архиепископа, король покинул капеллу и уехал в Версаль.

После отъезда его величества, молодые приняли поздравления придворных. И только после этого Манон и старик лесничий решились приблизиться к ним и бесхитростно пожелали им счастья и благополучия.

Когда церемония в капелле завершилась, Марсель и Адриенна уехали во дворец Роган, пышно убранный по случаю торжества цветами и гирляндами. Там их ожидали мэр Парижа и члены муниципального совета, любезно приглашенные маркизом в числе других именитых гостей.

Множество гостей расселось за богато накрытыми столами, и пир начался. То один из гостей, то другой громко провозглашали тост за здоровье короля, за благополучие новобрачных.

Наконец Марсель встал и поднял руку, призывая ко вниманию. Веселый застольный шум быстро утих, и Марсель заговорил:

– Я позволил себе, господа, пригласить вас, потому что хотел воспользоваться сегодняшним торжеством, чтобы просить вас об исполнении одного из моих самых заветных желаний. Надеюсь, вы не откажете мне, тем более что и моя супруга присоединяется к моей просьбе… Итак, в свое время из‑за происков врагов мне довелось оказаться узником Бастилии. И там, в казематах, случай свел меня с другим затворником – безвинно заключенным в тюрьму богатым греком. Перед смертью он назначил меня своим наследником. Из его сокровищ я взял ровно столько, сколько было надо, чтобы суметь исполнить последнюю просьбу этого благородного человека – отомстить его гонителю, виновному в смерти его дочери. Эта последняя воля теперь исполнена! И я полагаю, что поступлю справедливо, если попрошу вас употребить оставшиеся сокровища на благую цель. В Париже множество бедных и несчастных, живущих в тяжелой нужде. Мое желание – облегчить участь этих бедняков. И поэтому я передаю вам богатство, доставшееся мне по наследству. Оно составляет около десяти миллионов пиастров. Передаю с тем, чтобы проценты с этого капитала ежегодно справедливо раздавались бедным и нуждающимся.

– Это поистине королевский подарок! – с восторгом воскликнул мэр, заранее прикидывая, сколько золота он теперь ежегодно сможет безнаказанно класть себе в карман. – Позвольте нам, господин маркиз, принести вам искреннюю благодарность от лица всего нашего города!

Марсель жестом остановил его и самоуверенно добавил:

– Я убежден, что благородный Абу Коронос, оставивший мне наследство, точно так же поступил бы на моем месте. И сейчас, зная это, я просто исполняю его невысказанную волю. Мне в полной мере довелось испытать все превратности судьбы, и потому мне приятно сознавать, что эти несметные богатства помогут осушить не одну слезу.

Тюки с золотом Абу Короноса в тот же день были перевезены в подвалы городского казначейства, – еще до того, как окончился свадебный пир.

И вот гости, сытые и довольные, понемногу начали разъезжаться. И вскоре во дворце Роган остались только самые близкие‚ – те, кого сама судьба связала навек.

– Время тяжких забот и испытаний миновало, моя милая Адриенна, – проговорил Марсель, обнимая супругу. – Впереди долгие дни нерушимого счастья и радости в Сорбоне.

– Меня огорчает только одно, – грустно ответила Адриенна. – Твоя добрая и славная матушка не может быть свидетельницей нашего счастья.

– Она смотрит на нас с высоты небесной. Ее дух витает над нами, и теперь он может успокоиться. Все преграды преодолены. Ты – моя, и у нас с тобой прежний девиз:

любовь и верность ведут к победе!

КОНЕЦ

Content

Георг Борн
Невеста каторжника, или Тайны Бастилии

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. ВЕСТЬ ИЗ ЗАГРОБНОГО МИРА

II. ПРОКЛЯТИЕ НЕЗАКОННОРОЖДЕННОГО

III. НЕИЗВЕСТНЫЙ В ЧЕРНОЙ МАСКЕ НА ПРИДВОРНОМ БАЛУ

IV. БАСТИЛИЯ

V. БЕГСТВО

VI. ЗАКЛЮЧЕННЫЕ В БАСТИЛИИ

VII. ЖЕРТВА МАТЕРИ

VIII. ПРИВИДЕНИЕ БАСТИЛИИ

IX. В ФАМИЛЬНОМ СКЛЕПЕ

X. ПРИДВОРНАЯ ОХОТА

XI. НАСЛЕДСТВО ГРЕКА

XII. ПРАЗДНИК В БАСТИЛИИ

XIII. МАРКИЗА ДЕ ПОМПАДУР

XIV. СМЕРТЬ ГРЕКА

XV. СВИДАНИЕ

XVI. ПОХИЩЕНИЕ МЕРТВОГО ТЕЛА

XVII. ТАИНСТВЕННЫЙ ОБЛИЧИТЕЛЬ

XVIII. НАПАДЕНИЕ

XIX. КОРОЛЬ И ПРИВИДЕНИЕ БАСТИЛИИ

XX. АДРИЕННА

XXI. ГЕРЦОГ И НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЙ

XXII. ЖЕНЩИНА В БЕЛОМ

XXIII. ЛЮБОВЬ КОРОЛЯ

XXIV. АРЕСТ

XXV. ГОРЕ НЕВЕСТЫ

XXVI. ПО ДОРОГЕ НА ГАЛЕРЫ

XXVII. КОРОЛЬ И НИЩАЯ

XXVIII. СТОРОННИКИ МАРКИЗЫ

XXIX. У ТИЧИНЕЛЛО

XXX. ТРУП КАТОРЖНИКА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. НА КАТОРГЕ

II. НЕВЕСТА КАТОРЖНИКА

III. ПЕРЧАТКА МАРКИЗЫ

IV. МЕДНОКОЖИЙ ЯГУАР

V. МУШКЕТЕР

VI. ЧУДЕСНАЯ ПОМОЩЬ

VII. ОХРАННИК РОШЕЛЬ

VIII. КАЗНЬ

IX. НОЧНОЕ ВИДЕНИЕ

X. В БУРНУЮ НОЧЬ

XI. МЕРТВЫЙ КАТОРЖНИК

XII. ТАИНСТВЕННОЕ ПИСЬМО

XIII. ПОДМЕНА ПОКОЙНИКА

XIV. МАРКИЗА И ГЕРЦОГ

XV. В ТУЛОНСКОЙ ГАВАНИ

XVI. ГЕНЕРАЛ ШУАЗЕЛЬ

XVII. ПРИГОВОР

XVIII. АДРИЕННА И КОМЕНДАНТ

XIX. БАЛ–МАСКАРАД

XX. В ВЕРСАЛЬ

XXI. ДЕЗЕРТИР

XXII. ЛЕЙТЕНАНТ И НАДЗИРАТЕЛЬ

XXIII. ТАЙНА МАРКИЗЫ ДЕ ПОМПАДУР

XXIV. ВОЗВРАЩЕНИЕ

XXV. НАРЦИСС РАМО

XXVI. КОМЕНДАНТ

XXVII. УКАЗ О ПОМИЛОВАНИИ

XXVIII. СТО ТЫСЯЧ ФРАНКОВ

XXIX. ПОМИЛОВАНИЕ

XXX. УБИЙЦА ЛЕЙТЕНАНТА

XXXI. НЕЧАЯННОЕ ЗНАКОМСТВО

XXXII. КРИК О ПОМОЩИ

XXXIII. МАРКИЗА И ПАЖ

XXXIV. НОЧНАЯ ТРЕВОГА

XXXV. СМЕРТЬ РОШЕЛЯ

XXXVI. ПОВЕРЕННЫЙ ГЕРЦОГА

XXXVII. КАТАСТРОФА

XXXVIII. ОБМАНЩИК РАМО

XXXIX. РУКА ПРОВИДЕНИЯ

XL. РОКОВАЯ ОШИБКА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I. ГЕРЦОГИНЯ РУБИМОН СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ

II. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МУШКЕТЕРА

III. ГНЕВ ГЕРЦОГИНИ РУБИМОН

IV. СНОВА В БАШНЕ

V. ПОХИЩЕНИЕ АДРИЕННЫ

VI. РУКА БОФОРА

VII. НА СВОБОДЕ

VIII. НЕОЖИДАННАЯ СМЕРТЬ

IX. НОЧНОЙ ВИЗИТ

X. ОПАСНАЯ ДОРОГА

XI. ОТ ОТЧАЯНИЯ К НАДЕЖДЕ

XII. ТАЙНА СТАРОГО ГРЕКА

XIII. ДОРОГА К СОКРОВИЩАМ

XIV. ШУАЗЕЛЬ

XV. БЛЕСК ЗОЛОТА

XVI. ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

XVII. ПОД ПОКРОВОМ НОЧИ

XVIII. НОВЫЙ ГЕРЦОГ БРОСАЕТ ВЫЗОВ

XIX. ДОЖ ГЕНУЭЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

XX. СКОРБНАЯ ВЕСТЬ

XXI. БУНТ НА КОРАБЛЕ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I. ЖЕНЩИНА–ШПИОН

II. МЕСТЬ ИЗГНАННИКА

III. СМЕРТЬ ГЕРЦОГИНИ

IV. ТАИНСТВЕННОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

V. ИНОЗЕМНЫЙ НАБОБ

VI. ИЩЕЙКА ГЕРЦОГА

VII. ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОЙ МАСКЕ

VIII. ВСТРЕЧА С ОТРАВИТЕЛЬНИЦЕЙ

IX. СКЛЕП

X. ГАССАН

XI. ЯДОВИТЫЙ ПОЦЕЛУЙ

XII. ТАЙНА ПАЖА

XIII. ПОКУШЕНИЕ

XIV. ДВОРЕЦ СОРБОН

XV. ВАЖНОЕ ОТКРЫТИЕ

XVI. ПРИЗНАНИЕ СТАРОЙ СЛУЖАНКИ

XVII. КРАСНЫЙ ДЬЯВОЛ

XVIII. ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ МАРИЛЬЯКА

XIX. ПОСЕЩЕНИЕ МАРКИЗЫ

XX. ПОРТРЕТ СЕРАФИ

XXI. ТАЙНА ДВОРЦА

XXII. АДРИЕННА И МАНОН

XXIII. ВОСКРЕСШАЯ

XXIV. ГЕРЦОГ И ЕГО СЕСТРА

XXV. СПАСИТЕЛЬНИЦА

XXVI. НОЧЬ В ГРОБУ

XXVII. БЕЗДУШНЫЙ НАСИЛЬНИК

XXVIII. ОСВОБОДИТЕЛЬ

XXIX. ПРАЗДНИК В ВЕРСАЛЕ

XXX. КОНЧИНА СЕРАФИ

XXXI. КАРА НЕБЕСНАЯ

XXXII. КОНЧИНА ГАССАНА

XXXIII. ИЗ МРАКА К СВЕТУ