Константин Кропоткин

… и просто богиня

© Кропоткин К. Н., 2015

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015

* * *

Модели счастья

Наташе, Марии Ивановне, Вике, Лене, Анжеле, Инне Владимировне, Вере Петровне, Кате, Саше, Инне, Лаванде, Алле, Свете, Вере, Ларе, Маше, Еве, Лизе, Анне, фрау Штеффенс, маме, Отилии, фрау Шредер, фрау Кнопф, Чико, Марии, Николетте, Луизе, Кьярелле, Елене, Малке, Альбине, Неле, Тане, Анюте, Любе, Марте, Беленькой и Черненькой, Нескажукому, Марьяне, Ксении, Монике, Конни, Зазе, но главным образом, Наташе

Счастливый день. Вместо предисловия

– Я вот что подумал, – объявил я утром, часов в девять. – У нас будут восемь женщин, но они не просто женщины, а восемь моделей. Восемь моделей счастья.

– Почему? – спросил тот, кого назову Колей. Мы с ним вместе праздник задумали. А почему проживаем вместе, не скажу.

– Смотри, – пояснил я, – Ника замужем. Живет за городом с мужем и дочкой. У Зины муж и три любовника. Маша и Даша… ну, они друг с другом счастливы. Марьяна-большая ездит к своему в гости в Ленинград, он у нее парадно-выходной. Марьяна-маленькая гейшей при богаче. Лена одним только творчеством и живет, не знаю, есть ли кто у нашей живописицы. А Аня – она восьмая получается – недавно развелась.

– И это ты называешь счастьем?

– Она мужнины измены столько терпела, если бы продолжала, это было бы горе… – Я задумался. Потом продолжал: – Мне не нравится только, что их восемь. Если расскажу кому-то, что пригласил на Восьмое марта восемь женщин и они предьявили мне восемь моделей счастья, то меня поднимут на смех. Надо избегать прямолинейных ходов. Но я же не виноват, что девятая уехала маму проведать.

– Так ты и не рассказывай.

– А зачем я тогда в магазин ходил, кучу еды накупил? Зачем ты торт печешь? Зачем я накрутил бумажек с поздравлениями разной степени идиотизма? Зачем вино в холодильнике стоит?

Первой пришла Аня – та, которая развелась. Она живет недалеко. Скинула мне на руки черно-белую шубку, пояснив: это «хорь». Прошла к столу и села, погрузившись в солнечный свет, льющийся из окна. Волосы у нее рыжие, а яркое солнце их еще и вызолотило, и персиковый пушок на щеках проявился.

– Тебе к лицу развод, – отметил я. – Наверное, активируются какие-то резервы организма.

– Нет, просто последние полтора года мы жили так плохо, что дальше может быть только лучше, – по обыкновению нараспев произнесла она.

Я ей не поверил: мы пили с ней чай за пару месяцев до того, как она мужа выгнала; Аня цвела и делилась мелочами, которые казались мне верными приметами счастливой семейной жизни. О том, что муж ее крутит роман со своей сотрудницей, Аня еще не знала.

– В браке она была счастлива, а когда развелась, еще и похорошела, – проговорил я, думая в то же время, что хорошо было бы ввернуть эту фразу в какой-нибудь текст про современную любовь.

Вторым номером, минут через десять, то есть где-то около полудня, оказалась Марьяна-большая.

– Мне подарок сделали ночью, – сказала она, выпрастывая свое крупное тело из кашемирового пепельного пальто.

– Здорово, – заключил я. – Впереди еще целый день, а ты уже с подарком.

– Мы расстаемся. – Синие глаза ее сияли, крашеные черным волосы вились кудрями, но лицо было, на мой вкус, бледновато.

– Больше не будешь ездить в Ленинград. – Я вздохнул. – А попозже он тебе не мог сообщить эту прекрасную новость?

– Я знала, что этим закончится. Мы смеялись всю ночь. – Оказывается, и по такому случаю можно радоваться.

Стали пить вино и кофе, икру на черный хлеб намазывать. С сервировкой мы с Колей постарались: длиннющий стол был заставлен фарфоровыми тарелками, кружками кофейными, бокалами для белого вина; в стеклянной вазочке почивала красная икра, обложенная льдом, на круглом блюде курчавился миндальной стружкой бисквитный торт, а в плетеной корзинке румянились булочки и круассаны из ближайшей кондитерской. И еще рыба была, и тарелка с колбасно-мясными ломтиками. И вегетарианские соусы в судках.

– Не думал, что от расставания можно похорошеть. – Эта мысль меня все не покидала. Аня развелась, Марьяна-большая рассталась. И обе прекрасно выглядели.

– Когда это произошло, друзья сразу отправили меня к психотерапевту, – певучим голосом заговорила Аня. – Мои родители тоже развелись. Мне тогда было двенадцать, а не четыре, как моему сыну сейчас. Отношения с отцом у нас были плохие. И вы знаете, поговорив со специалистом, я села и написала отцу. Всего две строчки, которые должна была написать, наверное, двадцать лет назад. И стало так легко!..

– Мы же все несем из семьи, – с азартом поддержала Марьяна-большая. – Как только перестаешь действовать, как твои родители, значит, проблема решена.

Марьяна-большая всегда все знает, на любой вопрос у нее есть аргументированный обстоятельный ответ: и на вопрос, почему обрела, и на вопрос, почему утратила….

Следующей явилась Зина в ярком бирюзовом кушаке.

– Красивый ремень, – констатировал Коля, который и подарил ей этот аксессуар на ее последний день рождения.

– А то, – сказала Зина и с зычным «Здрасьте!» промаршировала к столу. – Того, – повелела она, – и этого. – И протянула бокал.

Мы с Колей кинулись ухаживать за Зиной. Каждый на свой лад. Коля плеснул вина, а я протянул тарелку со свернутыми в трубочку бумажными полосками.

– Выбирай! – произнес я громко и звучно, Зине в тон.

– Что это? – Она в удивлении округлила свои темные цыганские глаза, обычно полуприкрытые.

– Поздравления. Я пока по заграницам ездил, русский язык забыл совсем. Позаимствовал вот у коллективного разума.

– Из Интернета, что ли?

– Я тоже хочу! – закричала Марьяна-большая.

– И я, – вторила ей Аня.

– Будет, всем все будет, – пообещал я и в подтверждение своих слов потряс блюдом, полным до краев бумажных валиков.

– «Что пожелать тебе Восьмого марта? От жизни каждый хочет своего. А мы желаем тебе в жизни счастья, чтоб понемногу было, но всего!» – раскрутив свою бумажку, громко прочитала Зина.

– Тебе подходит, – заметил Коля.

– Что это ты имеешь в виду? – сказала Зина с ленивой усмешкой (она всегда говорит с ленивой усмешкой, отчего кажется, что ее жизнь – перманентный отдых).

– Торжество разумного компромисса – мой любимый жизненный принцип, – поспешил сказать я, не желая, чтобы разговор перешел на сложные отношения Зины с ее мужем, с которым она развелась, но живет вместе, с ее любовником, с которым у нее интим на работе, а также с отпускным любовником и со свежеиспеченной влюбленностью. – Анечка, а у тебя что? – Я и персиковой гостье предложил блюдо с чужими поздравлениями – основное блюдо, как нечаянно выяснилось.

Аня выбрала самый маленький валик. Может быть, так она свою вежливость обозначает.

– «Пусть же в этот день, Восьмого марта, жаворонок песню вам споет, лучик ласковый пригреет жарко, и цветок любви ваш расцветет», – звонко прочла она, вскинув бровки.

Я громко засмеялся. Точнее, заржал.

– Я б такое ни в жизнь не сочинил. Просто прелесть. Жаворонок любви…

– Цветок любви, – поправила меня Аня, к слову, редактор по профессии.

– А ты бери самую большую записку, – предложил я Марьяне-большой.

– Нет, я возьму, что в руку попадет. – Она отвернула лицо, окунула руку в блюдо и повертела.

Попалась ей чепуха, конечно, – ничего другого я к празднику и не приготовил.

– «Пусть праздник ваш будет красивым, а жизнь веселей и щедрей, цветите всем близким на диво от нежной заботы мужей», – нарочито пискляво прочла Марьяна-большая. И добавила: – Ага, чужих мужей.

Аня прыснула. Познакомились дамы только что, но общий язык явно нашли.

– Хочу жить в Индии, – сказала вдруг Марьяна-большая.

– Тебе бы пошло, – подхватил я. – У меня одна знакомая, она аюрведой занимается, тоже жила в Индии. Ей там слона мыть доверяли.

– Ну, слона мыть я, конечно, не буду, – покачала головой Марьяна-большая.

– Говорят, особая честь.

– У меня другие планы… Нет, у меня уже нет других планов, – поправила она сама себя и рассмеялась, звонко, рассыпчато.

«Вот так они всю ночь и смеялись», – подумал я. А вслух произнес:

– Подожди, он же у тебя ленинградец был, а не индус.

– Зато с чернявой душой…

Коля на празднике больше молчал, но скучно ему не было. Он все время чем-то занимался – разливал вино, бегал с судками, музыку менял.

– «Влюбленная женщина», – объявил он в какой-то момент, прибавив громкости. – Барбра Стрейзанд.

– О! – выдохнула Аня, сделав рот пухлой буковкой.

– Эта песня напоминает мне об одной смешной приятельнице, – заговорил я. – Ее семнадцатилетний мальчик соблазнил. Она очень любила эту песню. Интересно, некоторые песни – как консервы: они сохраняют наши воспоминания. Когда слышу «Вумэн ин лав», я всякий раз вспоминаю, как ездил к ней на дачу давным-давно. А Коля молодец. Однажды с подругой слетал на концерт Стрейзанд в Бостон. На два дня.

– На четыре, – уточнил Коля.

– Это все равно, важно другое – что через весь мир. Здорово! На четыре дня – на другой материк. Обожаю такое лихачество. Сколько я концертов видел? Много. Ну, немного, но достаточно. А вот чтобы ради певицы за тридевять земель лететь – такого не было. На всю жизнь запомнится.

Коля счастливо заулыбался. Как просто делать людей счастливыми в солнечный день под хорошее вино и вкусную еду.

– Я люблю Новую Англию, – сказала Аня. – У меня там двоюродный брат живет.

– Неплохое он выбрал место, – заметила Зина, которая в Америке никогда не бывала. Наша поддельная цыганка чаще в Азию ездит: Бали, Таиланд, Вьетнам….

– Я хочу, чтобы мой сын поучился за границей, – продолжала Аня.

– Недавно брал интервью у одного финансиста, – вступил я. – Он сказал, что молодым специалистам обязательно нужна зарубежная практика. Лет пять – семь. Они могут и остаться, а могут вернуться назад.

– Ага, вернутся они, – хмыкнула Марьяна-большая.

– Вернутся, – сказал я, в данном случае считая свою уверенность уместной, ведь сам же вернулся, хотя и не планировал поначалу, к тому же пузырьки игристого белого уже забегали по всему телу. – Я знаю людей, которые уехали за границу и счастливы. Я знаю людей, которые вернулись и счастливы. А еще больше знаю людей, которые уехали и чувствуют себя в чужом месте.

Да. Был праздник. Всем было хорошо. Свободно. Каждый говорил, что хотел. Ел и пил в свое удовольствие.

– Я всю ночь работала, приехала в три часа, только проснулась – сразу к тебе. У тебя кофе есть? Только крепкий. Одну чашку. Маленькую. Я много кофе не пью, у меня от него в груди шумит. – С этими словами, произнесенными звучным шепотом, вошла Даша. На высоченных каблуках-копытах, как обычно, и в черном, сексуально облегающем свитере.

– Здравствуйте, – сказала хрупкая бледная Маша, входя следом за ней.

– Так и пришла? – расцеловываясь с красоткой Дашей, спросил я. – Не холодно?

– Мы же на машине, – прошептала она с торжеством. Машина у них новая, большая. Они ее по очереди водят. «Теперь у меня все есть», – говорит Даша.

На прочих гостей она не столько посмотрела, сколько осмотрела их. Когда Даша так себя ведет, мне кажется, что я слышу, как звякают металлические доспехи.

– Я мяса не ем, – сказала она.

– Ешь фрукты, – сказал я. И, слыша, как в кухне загудела кофемашина под управлением Коли, прибавил: – А кофе тебе сейчас принесут.

Поздравлений из тарелки не захотели ни Даша, ни Маша.

– Я не верю, – пояснила Даша, а Маша просто промолчала, в этот момент еще больше напоминая насупившегося мальчика.

Разговор стал дробиться, как это бывает в самый разгар застолья. Марьяна-большая интересовалась у Коли его зарплатой. Аня что-то выспрашивала у Зины. Я повел Дашу в спальню, где висят новые фотографии, сделанные в Андалузии: маковые поля, старики рядком на мраморных ступеньках, медово-желтый собор в Кордове….

– Как ты? – полюбопытствовал я. – Все в порядке?

Когда мы разговаривали в прошлый раз – это было еще осенью, – у нее закончилась интрижка с каким-то «лбом». «Лоб» был женат, хотел бросить семью ради Даши, но Даша не захотела; она была им сильно бита, но все равно не захотела. «Мне нужен был член, я его получила. Хватит», – объяснила тогда она.

– Я Машке во всем призналась, – вместо ответа сказала Даша.

«Зря», – подумал я. Скелеты лучше оставлять в гробах. И гробов не трогать – много едкой пыли.

– Я спать не могла. В глаза ей смотреть не могла. Я сломала сама себя. И мне надо было себя восстановить. – В словах Даши было слишком много патетики. Актриса, что с нее взять.

– А теперь все хорошо?

Нет, не хорошо. Маша ездила в командировку в Сочи, там познакомилась с какой-то девицей, теперь переписывается, звонит, болтает с ней часами; девица даже приезжала в Москву.

– И все это на твоих глазах?

Нет, Даша и в глаза ее не видела. Но все знает.

– Я чувствую.

Думаю, она проверяет телефон Маши, обшаривает карманы, заглядывает в ее электронный почтовый ящик.

– И что вы собираетесь делать? – спросил я, но тут в спальню вошла Маша.

– Пойдем, надо ехать, – сказала она, одарив меня подобием улыбки.

Я подумал, что она тоже похорошела. Может, все дело в весеннем солнце? Седьмого было промозгло и мрачно, а восьмого все залило солнце. Окна казались грязнее обычного, а в квартире, к визиту гостей отмытой кудесницей Надей, было заметно каждую трещинку.

– Восьмого марта всегда так, – сказала Марьяна-маленькая, которая к этому времени тоже явилась: засияла, свежая, румяная, крепенькая, как садовый фрукт. Ей досталось сетевое стихотворение, в котором упоминались мужчины, бегущие по улицам с мимозами.

Есть девушки, к которым я сразу проникаюсь симпатией. Да и не я один. На джазовом концерте, куда мы недавно ходили вчетвером, Марьяну-маленькую сопровождал хмурый мужик: он все норовил поцеловать ее голое предплечье, а когда не целовал, то нежно, несмотря на здоровенные лапищи, придерживал. Думаю, это и был тот богач, которому Марьяна-маленькая уже много лет приходится содержанкой. Все официальные праздники она отмечает без него.

О чем бы мы с ней ни заговаривали, я, не умея прятать мыслей, вечно сворачиваю на надежность, уверенность в завтрашнем дне…

– Да, вечно, как на пороховой бочке, – на этот раз ответила она на мои сентенции, а дальше без всякого предисловия сообщила поразительную вещь.

У нее, веселой хохлушки, папа, оказывается, араб. С ним ее мать познакомилась в своем маленьком украинском городе. Араб уехал, оставил юную провинциалку беременной, а отец выгнал ее из дому. Сейчас мать Марьяны-маленькой живет вместе с ней в Москве. Подрабатывает нянькой.

– А в остальном я ее обеспечиваю. – Она качнула черной туфелькой с высоченным каблуком. Подошва у туфельки была ярко-красной и смотрелась необычайно эротично.

Последней пришла Лена, художница. Еще утром она позвонила и, извинившись, сказала, что опоздает на полчаса. «Приходи, когда сможешь», – успокоил я ее.

Смогла она часам к четырем.

– А это Лена, – представил я новую гостью всем, кто ее не знал. – С ней недавно случилось чудо. Она проснулась и поняла, что потеряла голос. Ее лечили-лечили, но никак не вылечивали, а она однажды проснулась, а голос вернулся. Ну, расскажи!

Лена сказала: покрасила волосы в черный цвет, она с двадцати пяти лет полностью седая, как мама умерла, так и поседела, мамы нет уже давно, дочке двенадцать, выросла девочка, в школе учится хорошо, любит фотографировать и учит японский язык…. В общем, до чуда Лена так и не добралась. Коля припомнил похожую историю с одним знакомым американцем: вроде бы вирусное заболевание, которое дало осложнение на голосовые связки.

Лена объективно некрасивая, у нее большая голова и маленькое тело, она напоминает мне Чиполлино. Только с черными кудрями. Но у нее замечательное чувство цвета, она художница и умеет подбирать ткани так, что просто заглядение. На свой женский праздник она пришла к нам в черно-белых летучих лохмотьях, а проволочной жесткости волосы сцепила черно-белой рваной тряпочкой, напоминая, как всегда, о существовании театра и чудесных его возможностях. Сегодня Лена выглядела доброй феей.

Курящих почти не было. Только одна Зина. Она ушла в кухню и сидела там на диванчике с сигаретой и бокалом белого вина.

– Почему он тебе прислал эсэмэску на праздник – он тебя один раз видел, – а мне нет? – говорила Зина (я застал конец ее разговора с Колей). – Я ему сама говорила: «Я тебе не друг, а любовница». А он мне говорил, что я ему именно друг. Друг, блин. Ну, друг.

Я понял, что говорят они об истории полугодовой давности. Перед Рождеством было дело.

– Отпусти его, – сказал я, уже достаточно пьяный, чтобы давать советы. – Не держи, не думай про него. Оставь.

Зина сообщила, что скоро поедет на юг. С другим. А прямо сейчас муж приехать должен.

– Пора уже, – заключила она.

Скоро и персиковая Аня засобиралась.

– С подругой еще встречаюсь, – сказала она, накидывая цветастый платок на голову и вталкивая ноги в красные резиновые сапоги.

– Я б такие тоже носил, – сказал я.

– У меня после развода бесконечный шопинг. Остановиться не могу.

Уходя, Аня сказала, что позовет на хачапури. Добавила:

– Или на концерт. На выбор.

Я сказал, что лучше на хачапури, потому что кавказская кухня мне незнакома.

А Марьяна-большая в тот же вечер прислала сообщение на мобильник.

– «Это был самый счастливый день в моей жизни», – прочел я вслух под шум посудомоечной машины, лежа на диване перед уже убранным, голым совсем столом. – Преувеличивает, как всегда.

– Мы же не знаем, куда она от нас пошла, – сказал Коля, который сидел в кресле и смотрел в свой ноутбук; лицо его было освещено призрачным светом.

– У Ани – развод, у Даши с Машей – драма, Марьяна расходится со своим, другая Марьяна живет как на пороховой бочке, Ленка болеет, Зину любовник бросил. А они все равно счастливы.

– Почему ты так думаешь?

– Иначе почему они все были такие красивые?

– А Ника не пришла. И даже не предупредила. – В голосе Коли мне послышалась обида.

– У нее муж есть, – напомнил я. – За ее женским счастьем – он вне конкуренции.

Произведя подсчеты, я сообразил, что гостий на празднике было не восемь, а семь. Но потом меня осенило.

– Но ведь была же еще и Клара! – воскликнул я. Обожаю прямолинейные ходы – и ничего не могу с собой поделать.

«Клара ушла, но дух ее всегда с нами», – написал я еще в приглашении, посулив гостьям, помимо всего прочего, «красивое хождение туда-сюда, гоголь без моголя и демонстрацию солидарности».

– А еще мы твоей маме звонили, – сказал Коля. – И Марьянину маму поздравляли по телефону.

– Их много было, в общем-то, – подытожил я. – Больше, чем восемь. И не сосчитать.

Если и следующей весной буду жить в Москве, обязательно снова приглашу любимых женщин в гости. И назову праздник так же, как в этот раз: «Завтрак без Клары».

Рита. Слово в слово

Записал, как услышал. Как услышал, так и записал. Мне кажется, слово в слово.

– Я помню, что была жара. Я лежала голая на балконе. У него квартира на последнем этаже, а бортики высокие, меня не видно, а мне видно было только небо, белесое от жары. Я лежала без одежды в шезлонге, который сама вытащила из кладовки. Постелила на него плед с дивана. Ему бы не понравилось, но я была одна.

Я слушала радио. Отыскала такую радиостанцию, чтобы были разговоры, но не про политику. Дремала, слушала, как кого-то привезли, кто-то выиграл, кто-то получил. Радио говорило громко, думаю, звук его раскатывался по всему двору, до самого низа колодца. Но я никого в доме не знала, мне было все равно. Я лежала, поджаривала себя с ног до головы под солнцем июля. Был июль, я была одна. Радио говорило – сулило, рассказывало – и странным образом ободряло.

Я была одна. Я только что ушла от мужа. Собрала чемоданы и ушла. Он бы меня и дальше терпел, Сергей – порядочный человек, а я хоть и порядочная сука, но не до такой степени, чтобы любить одного человека, а жить с другим. Я ушла – и первое, что сделала, это приняла душ, вытащила на балкон шезлонг и легла в чем мать родила.

Это была не моя квартира. Это была квартира Олега – человека, которого я любила, но от Сергея я ушла не из-за него, как не по его вине чувствовала себя в полном одиночестве, – я ушла, потому что оказалась нигде. Я позвонила Олегу и сказала, что мне придется жить у него, хотя мы никогда не говорили о том, что будем делать дальше, и будем ли что-то делать вообще. Он сказал: «Живи, но я приеду только через месяц, сама же знаешь». Я взяла у его уборщицы ключи и с двумя чемоданами вселилась в его большую квартиру в центре Москвы, откуда, если приглядываться, можно увидеть зубцы стен Кремля. Его квартира напоминала аккуратный склад, как всегда бывает с жильем, которое заводят только для ночлега, а не для семьи, и сама я чувствовала себя багажом, который сдали в камеру хранения и забыли. Случайностью – голым фактом: я, балкон, солнце, радио говорит, я одна, и я знаю, что за мной никто не придет.

Я чувствовала себя красивой. У меня длинные ноги, после тридцати я немного округлилась, что мне шло, у меня исчезли впадины под скулами, а руки стали более женственными – их можно уже не прятать. Волосы у меня слабые, тонкие, но я их немного крашу и коротко стригу, мне идет этот тополиный пух. Я набрала тот самый объем себя, когда мне не нужно ничего бояться, не нужно оправдываться, можно не ждать, не требовать, не просить – не быть, иными словами, такой, какой я была. Можно лежать, чувствовать, как накаливается эпидермис, и собираться с духом.

Я ушла от бедного мужа к богатому любовнику, но с одним не рассталась, а другого не повстречала. Сергей занес мои чемоданы, огляделся, сказал: «Сойдет» – и ушел. Когда добрался до дому, отзвонился – мы всегда так делаем, так же было и в этот раз. Олега я любила, а Сергей был моей частью, как рука и нога, я не могла и не собиралась хлопать дверью, судиться с ним из-за барахла, которое мы нажили за годы кочевий по съемным квартирам. Я взяла свои трусы и лифчики, косметику и шампуни – я немного нажила с Сергеем: ни он, ни я на шмотках не заморачиваемся. У меня есть пара милых шляпок и перчаток в тон. Две сумочки, на зиму и на лето. Олег говорит, что я стильная, но он ничего не понимает. Любая женщина заметит, что вещи старые. Я люблю платья колоколом, с бантиками на груди, брючки три четверти, блузки-разлетайки. А теперь еще открываю руки – мне уже не стыдно, прутиков уже нет. Я красивая – я могу даже голой лежать на балконе, и мне не стыдно перед собой; беспристрастное око, которым я неотступно слежу за собой, довольно: я похорошела.

Мне мешает, что Олег богат, что у него квартира с видом на зубчатый Кремль, я устала оправдываться, что полюбила его, а не его возможности, ведь мне даже не понадобилось его разводить, он развелся давно, а замуж за него я выходить не хочу, как не хочу и совсем расходиться с Сергеем. Я потом подумаю, что мне делать с такой комбинацией. Я точно знаю, что Сергей у меня будет, даже если у него – уверена, очень скоро – появится новая подружка, которая оценит его рыжеватую головенку, его виноватую улыбку, сутулость, убежденность, что все, что с ним происходит, это чудесный дар, и что меня ему подарили, а теперь вот взяли обратно, – зачем он принес мне чемоданы, почему отзвонился, когда пришел домой? Он позвонил не на мой мобильный, а в квартиру, где мне предстояло жить дальше. То есть он где-то записал здешний номер и сюда позвонил. Интересно, как сохранил он его в своих «контактах» – «Трахаль Риты»? Или просто по имени – «Рита»?

Они знакомы друг с другом. Я сказала Сергею, что влюбилась и прошу у него прощения, он попросил познакомить его с Олегом, я сказала: «Зачем?» – но свела, мы сидели в полосатом кафе на Новом Арбате. Сергей и Олег были очень вежливы друг с другом, пили пиво и разговаривали, а я совершенно не нервничала. Красное вино потягивала. Мне было приятно видеть их рядом – у меня было спокойно на сердце.

Сергей сказал, что понимает мой выбор. И даже ресницы его, белые, не задрожали. Сергей признал, что я имею право, мне даже показалось, что он за меня обрадовался, хотя у нас с ним была полноценная семейная жизнь, мы вместе жили. Ездили в отпуск, спали друг с другом не только в смысле спанья. Но я сказала, что влюбилась, и он запросто порвал финишную ленточку: мы пробежали с тобой, все здорово, рад.

Олегу Сергей понравился. Он сказал: «Нормальный парень» – и больше ничего. Неужели из-за меня нельзя даже подраться? Если бы они подрались, если бы Сергей раскровянил физиономию и мне, я могла бы уйти, дверью шваркнуть, подать на него в суд, отсудить у него за насилие последние трусы (Олег бы мне помог, я знаю), но один позволил мне уйти, другой позволил мне остаться, и, может быть, именно потому я – тогда, на балконе, – чувствовала: совершенно одна. Самостоятельная величина, нагая Ева, которая объелась запретных яблок познания. Они оба одобрили мой выбор, они его признали. Они дураки, а я – голая…

Он захлопнул рот и полез за сигаретой.

Он актер. Ему захотелось полета. Вот и рассказал.

– И что было потом? – разволновавшись, спросил я.

Он достал сигареты, нашел зажигалку, щелкнул, закурил, пыхнул дымными клубами.

– А скоро приехал Олег, всего через месяц, она поменяла занавески, купила красную вазу и передвинула диван – сделала квартиру немного своей. Он сказал: ему нравится – он уважает чужой выбор, уважил и выбор этой избалованной суки. Но она была недовольна, думала, что он живет с ней из вежливости. «Почему мне кажется, что на моем месте мог быть кто угодно другой? – думала она. – Любая другая, которая – но не я, – тоже слегка навеселе, могла бы подмигнуть ему, сидящему в одиночестве, указать на свободный стул и сказать: „Это ваше место, девушке в бантиках неприлично ужинать в ресторане одной“. Мужики, почему вы не жалеете нас? Почему вы думаете, что мы знаем больше, чем вы? Почему вы позволяете нам решать за вас? Почему вы любите, как вы любите? Берете, что дают, и довольны, или отдаете, и тоже довольны – вы нас из ребра, мы вам яблоко, вам кажется, что нормальный бартер». Надо бы сделать какой-то вывод.

Он замолчал, ему стало скучно. Или выветрилось вино.

– И это все? – Я не люблю недосказанностей. Я хочу знать, зачем мне рассказывают историю, иначе какой мне от нее толк?

– Ну, влюбилась, – немного раздраженно сказал он. – Бросила бедного и вышла замуж за богатого. Или взяла богатого – и зажили втроем. Или убила богатого ради бедного. Или бросила богатого. Не это главное. Главное, что красивая голая баба лежит на балконе. У нее одногоместа-страдания. Все как надо.

– Болтовня. – Я был разочарован, но запомнил и записал.

Слово в слово.

Потом, может быть, роман об этом напишу. Ева по имени Рита выйдет, решит, поймет, найдет, обманется и станет лучше. Все будет хорошо. Будет красиво.

Жила

Была. Любила. Жила.

А умирала тяжело, и если б верил прежде я в бога, то тут мог бы и усомниться в существовании его, ибо умирание этой не очень старой еще, шестидесятидвухлетней женщины – мучительное, пронизанное болью – не было ответом на жизнь, прожитую если не праведно, то правильно, как говорила ей совесть.

Совестлива была. Честна.

Говорю не потому, что предполагаю, а потому, что вытекает вывод этот из всех действий ее, а ведь только по делам и можно судить о человеке.

Люди любят судить по словам, они готовы оттолкнуть за неверное, неловко, сгоряча, впопыхах сказанное слово, и потому дураки, идиоты – не понимают, не желают понять, что слово, делом не подкрепленное, только пустышка, не более чем набор звуков.

Я могу написать тысячи красивых слов, упорядочить их приятным образом, но что расскажут они обо мне? Да ничего, в сущности.

Слова – это только слова. Если нет за ними дела.

А она была человеком деятельным. Она все время работала, никогда не находилась в покое – мыла и стирала, жарила и парила, сажала и копала и опять мыла. В деревне, чтобы вылепить из жизни (сыроватой, жижистой) прок, работать надо много, от зари и дотемна, а другой жизни, кроме деревенской, она и не знала.

Она умерла в поселке недалеко от города – чтобы из степи полезли столбы, хибары и сараи пригорода, надо еще с полчаса ехать на тряском автобусе, глядя в заляпанные его окна. А родилась на пару сотен километров к северо-востоку, недалеко от монгольской границы, в сказочных лесах, тогда, сто семнадцать лет назад, еще не испорченных индустриализацией, еще не изуродованных из-за урана, такого нужного в наступавший атомный век. Там горы до небес, там леса изумрудной зелени, там водопады, там странно тепло, и земля родит все и помногу.

Стремясь жить «справно», без работы она сидеть не могла, да и не умела; если ты из семьи многодетной и нищей, то пути всего два – или плодить нищету, судьбу кляня, или работать.

«Колотиться».

Подростком она попала в дом к «барам». На прииске, в доме управляющего, бегала горничной до самого девичества. Было то самое счастливое ее время. Там-то она – худенькая, быстроглазая, черненькая – научилась и тонкому рукоделью, и сервировке стола, и готовке со сложностями, с выкрутасами.

Там же приобрела она привычку кухарничать в белом фартуке, заправлять волосы на особый строгий манер, под тарелки подкладывать салфетки, самолично расшитые. У нее был вкус к красоте, к приятно устроенному быту, и она готова была потрудиться, чтобы белье хрустело крахмально, чтобы «фиялочки» по салфеткам вились.

Была она барами любима. Те звали ее с собой, когда бежали от красных в Китай, но она не поехала, побоялась.

Бытие ее ее составлял малый, деревенский мир, и она не могла даже вообразить ту дальнюю дорогу, чужие, чуждые края.

Замуж вышла с приданым. От хозяев получила швейную машинку «Зингер», ручную, на деревянной подставке: безумная роскошь – по черному с выгибом телу золотом выписаны завитушки. А если накрыть машинку деревянным чехлом, то получался чемодан, удобство по тем временам неслыханное. Роскошь, одним словом. Служила машинка долго – на ней еще два поколения девушек строчили себе наряды.

Еще дали за невестой одежу кое-какую и посуду с барского стола – от последней уцелела лишь фаянсовая солонка в бело-розово-голубой цветочек. Много позже, когда не было ее на свете уже двадцать, а то и тридцать лет, стояла солонка в буфете. На второй полке, за стеклом, в углу, доцветала она тускло за стаканами гранеными в серебряных подстаканниках, явившимися из других прошлых жизней. Молчала солонка, ничего о себе толком не рассказав – ни где перебывала, ни откуда пришла.

Память вещи в словах о ней, а хозяйка фаянсового цветочка говорить помногу не любила, и только по делам ее можно было догадываться, что могла бы она сказать, если б хотела. О властях, к примеру, не говорила она ничего – ни плохого, ни хорошего; следила строго, чем дети подтираются: не дай бог попадется газета с каким-то толстомордым.

Ее выдали замуж за мужика «справного». Она из нищеты, но и из барского дома, где была горничной. А он вроде как «элита». С братьями держал лавку на золотых приисках, ездил в Маньчжурию за товаром, а прежде служил, в казацком полку был, на царской службе, где-то в Прибалтике, о чем сообщает и по сей день фотография: он, высокий, в шинели до пят, в папахе лохматой набекрень, с полуулыбкой на лице, остроухий, узкоглазый. Под руку его другой казак держит: низенький и круглый, как бочонок, в руке сабля.

Вспоминала ли она Григория тогда, лежа за занавеской, в углу у печи, в доме дочери? Был ли он ей хоть как-то близок?

Мужа она, конечно, не уважить не могла – он мужчина, то есть хозяин, то есть без него дом не дом, а баба – не человек. И грамотен он был, в лавке вел бухгалтерию, а почерк у него был, как у писаря, – с красивыми завитушками, ловкий, залихватский.

Она умела печи класть и мыть золото, говорила с монголами на их языке и могла, при надобности, подстрелить зверя, собрать кедровую шишку или ягоду, а чтение освоить не успела и всю жизнь испытывала уважение к людям грамотным, с образованием – пускай по житейскому счету были они, вроде хорька-зятя, людьми «страмными».

Господь долго не давал ей детей. Взяла в дети двоих – мальчика и девочку, но, не дожив до отрочества, померли они от «глотошной», детской болезни. А после родилась Александра, а следом и Леонид на свет появился.

Родственников было много. С сестрами, которых жизнь по деревням раскидала, только зналась, а жалела единственного брата – ему с женой не повезло. Приезжала с едой, с подарками, с руками, жадными до работы. «Страмотила» сильно (может, полагая в том воспитательный процесс). «Распозить, да говно возить», – лаяла она братушкину жену, «братову», рыхлую, неряшливую бабу, которая только была годна, что рожать, но дом вести не умела, в деревне той, казацкой, в сибирской глуши, жила со всем выводком, как сорная трава. «Родова» помощь ее принимала, а однажды, когда уехала она, послала золовке письмо, чтоб не приезжала больше, злодейка. В лицо попрекнуть не посмела.

Люди слабые только на трепотню и горазды. Младшая сестра ее, дожившая до глубокой старости, еще на склоне лет хихикала гадко, рассказывая, как сеструха старшая к учителю по снегу босиком бегала. В комнате кислый старческий запах, спекшееся личико в платках, тельце иссохшее, в чем только душа держится, а все ж та же хихикающая баба: был, мол, и у сестры грех.

Был у нее учитель.

И дом был ладен, и достаток познала. Когда установилась новая власть – ей было все равно, что красные, что белые: грабили и те, и другие, – лавку у Григория экспроприировали, а его оставили при лавке нанятым приказчиком; но золотишко исправно менялось, торговля шла, и только перед самой войной посадили Григория. Статья была неполитическая, в кагэбэшных архивах его дело затерялось. Был он человеком хорошим, но безвольным – упырям государственным легкая добыча. А помер вскоре после войны – от туберкулеза, от голода. Она слала мужу посылки, а к нему в коробках приходили кирпичи, за что обижался он на жену.

Как жили они друг с другом – неведомо. О горничных годах своих, о счастливом девичестве говорила со светлой улыбкой, а мужа почти не вспоминала. Называла Григорием – и все. «Тятя был добрый», – шепотком говорила о нем Александра, намекая детям заодно, что он был другой, а не как ее мамка, которая вечно требует, заставляет, тянет куда-то, а ей, Александре, не надо. Ей ничего не надо – ни дома, ни детей, которые только следствие, она, Александра, лучше б села на кровать с гитарой и, прислонившись к горе кружевных подушек, спела бы романс приятным своим голосом, к мужу поприжималась, который хоть и сволочь, дурак и подлец, но свой же, родной.

А дети – их четверо – «навязались».

Григорий был человек слабый, беспутный. Александра в него уродилась. Так же, как и Лёнечка, сын.

В войну Лёнечка, дурачок, набавил себе лет и пятнадцатилетним сбежал на фронт – вернулся быстро, почти слепым, а дальше сделался сильно пьющим. Ходил с баяном по домам, его привечали, жалели. Ходил к заключенным девушкам, одна (ее посадили за опоздание на работу) его полюбила, а когда освободилась, взяла с собой. Говорили, что бросит на полдороге инвалида, не довезет до Томска, но довезла. Мать, снаряжая Лёнечку, продала корову. Потом ему сделали операцию, стал он получше видеть, но пить не перестал и умер с похмелья в сорок пять, десятого мая.

Она могла бы прожить тихую, покойную старость, но дочь была «распозить и возить», а дети рожались один за другим. Говорила дочери, чтоб сама выбиралась, но вскоре продала дом, да все что в нем, уехала в поселок пригородный к зятю за занавеску, чтоб мыть, стирать, сажать и копать, выделывать, гладить, шить – выражать любовь свою одним известным ей способом.

Она стала суше. Всегда в хорошем платке поверх черной головы, в переднике белом. Глаза укрупнились в две черные кляксы, смуглая кожа приобрела желтовато-бурый оттенок. Она из тех поварих, которые не едят своих блюд, не пробуют. Радость их в том, чтоб у других все было, чтоб шло как надо.

Была талантлива в своем хозяйствовании, незашорена: первой в деревне завела индюков (жили, жирели хорошо, а потом враз передохли), сажала пряные травы, чтоб разнообразить домашний рацион.

Собак любила – охотники, сторожа, умны по-человечьи, – а к кошкам относилась утилитарно. Она из мягкого кошачьего меха внучкам шубки шила, шапочки, муфты. Откармливала животин да тайком от детей, за огородами, лишала их жизни. Перед убиением отмывала котят, прищепляла на веревку за загривок, чтоб обсохли на солнышке. Один такой котенок повисел-повисел да сорвался, пришел к ней молока просить. Плюнула и с той поры не могла больше кошек убивать, даже ради нужного дела.

Ее, пиковой смуглой масти, считали, конечно, «колдовкой», но о том в глаза вряд ли говорили. Да и привечать людей она не забывала – приваживала. Приходили подруги, выпивали «красненькой», пели хором казацкие песни – как он ходил, как она ждала…

Нашли рак. Лечить его тогда толком не умели. Ставили на пациентах опыты, облучали наобум, и непонятно, что приносило больше мук, недуг или лекарство.

И умерла. Сын был далеко, дочь совсем растерялась, зять-хорек ждал, когда помрет, внуки не понимали, куда девалась их родная «баба» – она ли тот комок черной боли, стонущий у печи за занавеской?

Нет бога, нет, вы уж извините.

Только человек и есть – и получает он то, что получает, и нет в том никакой логики, это мы сами потом, читая, слушая, разглядывая фотографии, наделяем события смыслом, подыскиваем нагим фактам красивый наряд.

Был у нее учитель, бегала к нему. По снегу, ночью, тайком. И эпизод этот, никаких последствий в ее жизни не имевший, не изменивший жизненного хода этой женщины никоим образом, представляется мне важным. Он отмыкает для меня жизнь ее на тот, нужный мне, лад.

Мне важно, что не только была она, но и любила.

Жила. Мария Ивановна.

Рыжая

В мои школьные годы в звании «королева класса» перебывало несколько девочек. В младших классах это была девочка породы «андел»: белокурая, в бантах, которыми ее, пухлую, синеглазую, украшала мать, крикливая парикмахерша с вытравленной перекисью шевелюрой (поговаривали, что дочке своей она тоже волосы осветляет).

Я был к «анделу» равнодушен.

В старших классах самоназваной «королевой» стала девочка, которая смелее других взбивала челку (многоступенчатый витой кок надо лбом был намертво зафиксирован лаком), на форменные фартуки нашивала неимоверной ширины кружева, до неузнаваемости преображала собственное неуродливое лицо плохой косметикой тех времен – ресницы ее простирались до бровей. Родители ее были грустные еврейские инженеры, от поклонников у девочки не было отбоя.

Она меня смешила.

Но первейшей «королевой» для меня стала девочка, которой я дам сейчас победительное имя Виктория; с четвертого по восьмой класс царила оно единовластно.

Она была рыжей, волосы ее курчавились пружинисто на негритянский манер, и потому даже две косы, с которыми она впервые явилась на урок, выглядели по-бунтарски: толстые, будто искусственные, плетения довольно неряшливого. Позднее она волосы укоротила, создав вокруг молочно-белого лица своего огромный шар, как у Анжелы Дэвис, только рыжего цвета. Остригла Вика волосы вряд ли в подражание легендарной в советской школе афро-американке, за что-то там боровшейся, на что-то напоровшейся и нуждавшейся в помощи советских детей. Наверное, ей просто хотелось облегчить себе жизнь – попробуй расчеши эту копну волос. Помню, как страдальчески морщилась она, на перемене с треском продирая расческой свой жесткий рыжий войлок.

Училась Вика хорошо (особенно успевала в точных науках), но могла бы и отличницей быть. Учительницы ее недолюбливали, а дуры, которых среди них было немало, так и вовсе ненавидели: Вике нравилось с учителями спорить, вслед за ней, язвительно щурившей синие глаза, поднимались и ее подружки (у нее была свита из девочек чуть побледней, но тоже неглупых), а далее и весь остальной класс, подцепив бациллу вольнодумства, роптал.

«Дерзкая» она была.

Как бывает у некоторых рыжих, лицо ее казалось сделанным из фарфора. Меня так и подмывает сказать, что ноздри Вики могли гневно трепетать, но, возможно, я додумываю эту живописную деталь.

Девочкой Вика была рослой, и довольно рано она начала носить «взрослую» одежду. Может быть, донашивала вещи матери, аптекарши из аптеки через дорогу от школы. С дочерью у нее было внешне много общего, но то, что у Вики выглядело фарфором, у матери ее, замордованной женщины в линялом форменном халате, имело вид тяжеловатый, как санитарный фаянс.

Не исключаю, впрочем, что «взрослую» одежду девочке покупал ее отчим. У Вики первой в классе появилась светло-коричневая дубленка, а еще она первой стала носить высокие рыжеватые сапоги из мягкой замши на светлой горке из какого-то синтетического материала. Иными словами, бывали дни, когда Вика приходила одетой лучше учительниц.

А среди них, как я уже говорил, водилось много дур.

Девочки смотрели на Вику со смешанными чувствами: тут было и любопытство, и удивление, и обожание, и страх. Не помню, чтобы ее ненавидели. Позднее, уже перед самым выпускным, одна девочка, у которой мать была пьяницей, вдруг преобразилась из сопливой замухрышки в красавицу – у девушек такое бывает, – и в горделивой повадке ее, в манере щуриться я отчетливо видел Вику.

А один мальчик – это было в седьмом классе, – не по годам развитой, бахвалился, что чуть не «завалил» ее вечером в классе, когда они вдвоем мыли там полы (было их дежурство). «Не надо. Пожалуйста», – якобы говорила ему Вика, полулежа на парте. Рассказ его и увлекал, и вызывал отвращение.

Сейчас мне кажется, что отличительной чертой Вики было явственное указание на какое-то «тайное знание». Она казалась нам посвященной в такие сферы, о каких мы и догадываться не можем: Вика знала что-то взрослое, до чего мы, несмышленыши, еще не доросли. Однажды она принесла порнографические открытки – это было в шестом или седьмом классе, – плохие снимки, перефотографированные с других плохих снимков, – в общем, какая-то мешанина серых и черных пятен.

Вика появилась ярко, а исчезла из школы стремительно, буквально в середине учебного года. Училки наши о чем-то шептались, и сплетницы в классе тоже странно фыркали, но сам я только много позднее узнал (от кого?), что ее – предположительно – совратил отчим, скользкий тип, внешность которого я (из брезгливости?) даже вспомнить не могу; мать Вики узнала и чуть не в тот же день выехала с ней куда-то в другое место.

Откуда такие подробности – не знаю. Люди любят сплетничать о «королевах», вот и ко мне прилипло дрянное знание.

В университете со мной училась девочка, которая вместе с рыжей Викой заканчивала школу совсем в другом районе. Она рассказывала о ней как о забитого вида тихой троечнице.

Однажды я и сам увидел Вику в автобусе. Она была в толстых очках, очень бедно, с какой-то подчеркнутой неряшливостью одетая (свалявшаяся синтетическая шуба). Я едва ее узнал, а она меня не заметила.

Близорука Вика была всегда, но в наш класс она приходила без очков, и всегда рядом с ней находился кто-то, кто ей подсказывал, что написано на доске. Я был бы тогда на седьмом небе от счастья, если бы Вика позволила мне шептать ей задания на ухо, сквозь плотную проволоку рыжих волос.

Не знаю, знала ли она, что я, затюканный книжный крючок, был насмерть в нее влюблен. Глядел на Вику не как на королеву даже, а как на богиню – существо нездешнее, неземное. После уроков приходил к ее дому и, присев на колкий штакетник у подъезда, смотрел подолгу на окна – три, на последнем этаже. Ждал, не появится ли в окне ее лицо в огненном ореоле.

Сейчас мне очень важно представить, что Виктория живет хорошую, благополучную жизнь. Правды я все равно никогда не узнаю – не хочу.

Виктория счастлива, недаром ведь «королева». Рыжая.

Лена

У Лены свидание. Завтра.

Подруга позвала в ресторан. У подруги жених, а у жениха – приятель. Подруга шепнула Лене – та затрепетала, как умела. Лицо, обычно похожее на перевернутую бледную каплю, разукрасилось неровными пятнами: красный островок появился даже в самой острой части капли, на подбородке.

Лена волнуется. Говорит скупо и даже резко. Губы собраны в крохотную точку.

Лена вяжет. Что-то большое ярко-зеленое лежит у нее на коленях. Рабочий день в самом разгаре, но Лене не до работы: сидит она в своем образованном из двух столов углу, склонилась над спицами так сильно, что грудь ее, слишком большая для маленького тонкого тела, почти лежит на коленях.

А колени вязанием закрыты. Оно вроде не меняется никак, но это если смотреть на него не отрываясь; а если эдак раз в час, то видно, что растет понемногу: пальцы Лены замысловато передвигают меж длинными спицами толстую нить, которая складывается из двух нитей потоньше, тянущихся из недр ярко-голубой сумки, похожей на разбухший кошель.

Лена сидит, вяжет. Рабочий день в самом разгаре, но ей никто не мешает – я не знаю почему. Сейчас, когда вспоминаю эту сцену, воображаю себе священнодействие. У Лены свидание, она вяжет себе платье, в котором должна войти в новую жизнь.

– А ты жениха-то хоть видела? – спрашиваю я, к священнодействиям равнодушный.

– Да, – отвечает она, но я отчего-то знаю: врет.

Не видела. Подруга – большая белая моль, уверенная в своей красоте, – сказала Лене, что та должна идти. «Моль» любит беспроигрышные варианты. Она всюду таскает за собой Лену, потому что считает ее неконкурентоспособной.

Хотя я бы из них двоих выбрал Лену. Грудь у нее, конечно, непомерно большая, зато шея изящная, высокая, такие лебедиными называют. Лена вяжет платье, в котором завтра пойдет в ресторан, а сейчас на ней нечто с декольте, виден красивый переход от шеи к плечу, величавый и одновременно трогательный, а на шее, ближе к затылку, растут мелкие темные волоски. Шея у Лены балериновая, что бы там про нее ни говорила бледная моль.

Лена склонилась над вязанием. Труд даже не сосредоточенный, а ожесточенный. Мне нравится Лена. У нее и руки красивые – такие руки бывают у женщин на портретах эпохи Возрождения. Но чтобы найти жениха самой, без участия «моли», одних только рук и трогательной длинной шеи, наверное, недостаточно.

– Успеешь? – спрашиваю я.

Только головой слегка качнула.

Лена вяжет платье, это ее первый опыт. Раньше она вязала кофты, и просторные балахоны, и майки с вырезом, и пиджаки.

Вязание Лены любят хвалить. В особенности «моль», которая работает тут же, на этаже, в двух шагах от нашей конторы, в небольшом турбюро. Я слышал, как она восторгалась серым шерстяным френчем от Лены – с букетиком розовых цветочков возле горла-стоечки.

Я бы на месте Лены вязать не стал: проще и верней было бы купить готовую вещь, а время провести с большей пользой – ну что хорошего сидеть крючком день-деньской?

– А кто он? – интересуюсь я.

– Военный, офицер.

– Майор? – говорю наугад.

– Нет еще, но его скоро должны повысить в должности.

Надо же, «моль» уже обо всем поинтересовалась.

– Сколько ему лет?

– Под тридцать.

«А почему еще не женат?» Этот вопрос так и просится с языка, но я его проглатываю. Мало ли почему бывают не женаты будущие майоры?

– Курит?

– Да. Курит. Зато почти не пьет.

Я хочу спросить, красив ли он, но это лишнее. Если Лена идет в ресторан с «молью», то ясно, кому предназначаются красавцы.

Итак, некрасивый будущий майор.

– Квартира своя, – добавляет она, не поднимая головы.

– Наверняка казенная.

– Им сертификаты дают, – говорит она.

Я деталей не выясняю – мне пора уже работать, я-то на свидание не иду.

На следующий день та же картина: Лена крючком, длинные спицы, вязание зеленое на коленях.

– Не готово еще?

– Два раза распускала, не спала всю ночь.

– Брось.

– А в чем идти?

– У тебя что, платьев нет?

– Такого, как надо, нет.

А я и не знаю, какие требуются платья для свиданий с будущими майорами.

– Так вот почему зеленое. Чтобы в тон форме, – подсмеиваюсь я.

– Мне зеленое идет, – говорит Лена, а пальцами совершает все ту же сложную гимнастику.

– Значит, и майоры тебе пойдут, – подбадриваю я ее, прежде чем заняться своими делами.

Вязала она весь день. Успела. Домой убежала раньше времени.

А скоро замуж вышла. Муж может стать генералом. Лена говорит, что у него есть шансы.

Не знаю, правда, помогло ли платье. Страшное оно было, как смертный грех.

«Динь-динь»

А можно было б, наверно, и взволноваться. Глаза у Дини круглые, бархатно-влажные, как у верблюда. Удлиненный лицевой овал. И голова вскинутая.

Диня всегда смотрит снизу вверх. Возможно, дело в росте, который невысок и каблуками никогда не увеличен. А может, в тяжелых волосах, которые тянут голову к спине.

У нее крупные кудри – темно-коричневые со светлыми перекисными концами. Высажены кудри на крупную голову, а голова сидит на короткой шее, и кажется, что не волосы у Дини, а двуцветный темный капюшон; и странно немного, что капюшон соединен не с просторным монашеским балахоном такого же темно-коричневого цвета, а с дырчатой вязаной кофточкой – то желтой, то цвета ржавчины. Диня любит осенние цвета, придуманные вроде не для украшения, а для напоминания о быстротечности времени: цвет прощается со светом, – и не потому ли так жалобно блестят эти круглые глаза?

А голос у Дини тонкий. Из тех высоких ровных голосов, какие на воле будто и не живут: они моментально забираются тебе в черепок и бродят там, как у себя дома, топочут из одного полушария другое, заставляя морщиться. «Динь-динь». «Динь-динь».

Наверное, это сопрано, но считать его хочется сиротским фальцетом: Диня закидывает голову, Диня жалобно смотрит, Диня звенит, добираясь до самой глубины полушарий. Диня напоминает о долге, об обязанностях, о человеческом в человеке, даже если при этом говорит, что из форточки дует, что ходила в домоуправление, что папа болеет, да, болеет папа.

У Дини все время кто-то болеет. Когда видел ее в последний раз, у нее машина заболела. Что-то там с маслом, я уже не помню. Осталось в памяти только это: машина недужит, дышит на ладан, требует ремонта, или ей уже вообще пора на покой – а кто же денег даст на новую? Начальник не любит, никто не любит, а скоро лето, пора ехать куда-то с ребенком. Труды-печали-заботы одним нескончаемым потоком, тянутся, длятся и реют, и под ногами, и над головой; и ты сквозь них – одна, одинокая, желтая, – как сквозь густой плотный туман.

Диней я ее первый стал называть, а за мной так же стали делать и другие на работе, в моей тогдашней конторе, небольшой, частной и немного творческой. Особенно понравилось так ее называть женщинам. «Ах, Диня!» – и лицо делали, какое бывает при зубной боли.

Ее работа тоже была немного творческой: деловые письма требовали определенной ловкости, она старалась, как умела. «И как говорил Гётте, „архитектура – это онемевшая музыка“», – выдала она однажды. Так и написала: Гётте, с двумя «т», – а потом еще обижалась долго. Неярко, ржаво эдак: ну, как же можно не видеть усилий моих, стараний…

Она занималась не своим делом, это было видно невооруженным глазом. Студентка-практикантка обставила Диню одним махом: за пару часов она сделала все, на что Дине требовалась неделя. Сделала и ушла в курилку зубы скалить. «Динь-динь», – звенела вслед нахалке Диня, тонко так, весенней сосулистой капелью.

Была и другая коллега, уже не студентка, но той нужны были деньги здесь и сейчас, а не завтра. Она ходила к шефу, стучала кулаком по столу – и скоро вылетела, и даже с треском. Контора была неспокойная, люди менялись часто, и я тоже ушел, а позднее заглядывал «на чай» только: девочки угощали халвой и приторным вином со смешным названием «Молоко любимой женщины».

Люди менялись, а Диня была – где была. «Я же не зверь!» – примерно так говорил ее начальник, который и мне был начальником, но, к счастью, недолго, потому что он из тех руководителей, которые требуют не столько работы, сколько поклонения, а для поклонов не всяк хребет годен, не всякий.

Диня не то чтобы кланялась. Позвякивала больше. И всегда была под рукой. «Да, я приду, – говорила она, если требовалось выйти, например, в субботу. – Да, конечно». И приходила, занималась своим недотворчеством, писала, как могла, как умела, может, и не идеально, но дело-то делалось, двигалось дело.

Развелась, а никто вроде не удивился. У мужа ее был какой-то свой бизнес, которому он посвящал больше времени, чем Дине.

Был муж, стал отец ребенка. Мальчик в школу пошел, а она стала подробно разводиться – я, наверное, могу вообразить, что говорила она судьям своим однозвучным фальцетом, чем звенела в суде, который мне представляется маленькой комнаткой с зарешеченным окном на один стол и несколько стульев.

Многое не выгадала, но и не прогадала вроде тоже – какой была, такой и осталась. Динь-динь, если в двух словах.

Удивительно! Машину она водит лихо – подрезает, как заправский гонщик. Сидит эдак, откинув свой кудрявый капюшон как можно дальше, посматривает на соседа справа, участвует в разговоре, говорит, как не ценят ее сплошь и рядом, а тело меж тем выполняет водительскую работу, и крайне неглупо, и ловко чрезвычайно: ее машина (кажется, красная) устремляется с одной полосы на другую, поворот, еще один, но тут уже лучше не спешить, незачем, потому что почти приехали… «Пока, спасибо, что подвезла!» – «Динь-динь!»

– Как там Диня? Что-нибудь слышно? – болтал я на днях по телефону с бывшей коллегой.

– А куда ж без нее? Все там же, – сказала она с неприязнью, слышной даже мне, на другом конце Земли.

И знаете, взволновался. Обидно стало за Диню. Она-то все та же: наверняка не очень здорова, у нее наверняка проблемы. У нее всегда проблемы, и обувь у нее всегда на низком каблуке. Смотрит, желтая, снизу вверх: «Динь-динь, динь-динь…»

И ни полюбить толком, и ни пристукнуть.

Иванова

Причину я не сразу понял. Мы едва познакомились, как она навалилась, окружила – я будто даже имя свое назвать не успел. Р-раз – и уже оказался в центре этой несколько душноватой, но приятной, как пуховое одеяло, суеты.

Про нее говорили, что она еврейка, а фамилия у нее была Иванова.

– Я тебе точно говорю, – рассказывала ее коллега, которая нас и познакомила.

Я пришел к подруге на работу, мы собирались пойти пива попить. «Ай-яй-яй!» – покачала головой пожилая женщина, мы с ней возле лифта столкнулись. «Ну-у, Аннвиктна», – умолительно произнесла моя приятельница, и та ей простила.

Потом подруга рассказывала, что Иванова осекла какую-то свою служку, которая меня тоже видела, и я ей яростно не понравился.

– Еще немного, и она порвала б ее на клочки, – веселилась моя приятельница. – Влюбилась на старости лет.

– Дура, – говорил я, отчего-то краснея.

Как-то при встрече Иванова цветисто хвалила мой горчичный свитер, ее даже вытянутые локти не смущали.

– Благородный, как у профессора, – говорила она так безапелляционно, что даже у меня возникли сомнения: а может, и не уродский этот свитер, приобретенный за алтын у китайцев? А может, права Иванова? Ведь ей же много лет, уже за шестьдесят, наверно, или того больше…

Иванова приходилась моей подруге начальницей. Та работала на телевидении, про культуру рассказывала, а начальница пилила ее за излишнюю бойкость. Иванова сожалела о временах, когда один репортаж готовился два дня, а то и три.

– Я рада, что мне скоро уходить, – говорила она, а мне в ее словах упорно мерещился страх. Седая, толстая, одинокая наверняка, а тут еще и пенсия вот-вот грянет. Чем она будет заниматься? Чем?

Она умела занимать пространство, делать его нужным, взбивать из него пользу, большую и маленькую. Как ни кривилась на нее моя приятельница, но и она не могла отрицать, что Иванова – профессионал, знает, что делает; Иванова умна, опытна и компетентна. Старомодна, конечно, но ведь про культуру и не обязательно рассказывать скороговоркой.

– Не на пожаре, – говорила моя подруга, выучиваясь полноводной величественности, с какой на областном телеканале было принято сообщать о выставках, премьерах и гастролях.

Иванова давала мне тепло в обмен на разговоры о пустяках. Когда бывал у подруги на работе, я заглядывал и в кабинет к Ивановой, пустынный, холодный, с окнами в полстены, без штор и без цветов на подоконнике. Иванова мне радовалась, о жизни спрашивала, о работе и житейских планах.

– Уеду скоро, – сказал я однажды неожиданно для себя самого. О том, что хочу уехать в Москву, я никому еще не говорил, а тут – надо же! – само с языка сорвалось.

Я не помню ее реакции: увлекся, из меня посыпались слова – извинительные, какие я еще только готовился сказать собственной матери, желая объяснить неизбежность и необходимость моего бегства отсюда, из небольшого душного города, где, останься я еще немного, начнется у меня душевная гангрена, какую замечал у тех, кто вырос из своего города, но его не покинул, кто, выпив, начинал рассказывать, как в жизни «могло бы быть, если б…», кисло говорить, горкло.

И тогда Иванова позвала меня в гости. К себе домой. Пообедать.

– И кентессу свою не забудь, – заключила она, дав адрес и время назначив.

В субботу – я почему-то точно запомнил день недели.

Мы с подругой пришли днем, в два часа. Подруга волновалась больше меня – у начальницы в гостях она никогда не была и квохтала курицей, когда мы шли от трамвая к пятиэтажному панельному дому, жали на нужную кнопку домофона, поднимались на этаж (третий, кажется).

– Ничего, что мы прямо так идем? – все спрашивала она, а я все не понимал, что в нас так.

Это был странный обед. Мы вошли, сняли обувь в небольшой узкой прихожей. Полы в квартире оказались щербатыми, и подруга, едва сделав шаг, занозила ногу и порвала колготки.

– Ничего. Другие купишь. – Иванова и у себя дома разговаривала с ней как с подчиненной.

Мы уселись на диван, когда-то бежевый, а сейчас вытертый до серости. Телевизор стоял напротив, на столике с раскоряченными ножками. А мы сидели за другим столиком – низким и тоже раскоряченным. Он слегка колыхался, если его задеть, и я побаивался, как бы все, что на нем громоздилась, не рухнуло на пол со звоном и грохотом. Столик был невелик и густо заставлен тарелками. Я помню рыбу в тесте, и салат со свеклой, и яблочный салат, и редьку в белом соусе, и заливное (половинка яйца – желтым глазом – в застывшем мутном бульоне).

– Ешьте, – сказала Иванова, усевшись напротив в кресло, тоже низкое и растопыренное.

Она вспотела, у нее лоснился нос и лоб, а волосы лежали в беспорядке. Чтобы пообедать с нами этим субботним днем, она – было видно – много работала, и в магазин ходила, и встала, скорее всего, рано. Блюда были вкусными, одно лучше другого. Иванова на совесть готовила и, может, даже не один день; тщательно – так же, как она готовила свои репортажи про культуру.

Я старался, как мог, и к жаркому был набит под завязку, но под взглядом Ивановой ел еще и еще, удивляясь, что в меня, тщедушного, может войти так много всего и разом. Я чувствовал себя как в санатории, где за тобой бдит медсестра, считает твои калории – у нее работа такая.

Мы стали пить чай. Были пирожные – пышные, дорогие, – но сил их есть у меня не осталось; меня могло вырвать прямо на стол – и тогда бы он точно скопытился. От стыда за мое неуважение к чужому труду.

Я признался, что мне жарко, Иванова со скрипом открыла форточку. Рамы окна были массивные, толстые, старомодные и нуждались в покраске.

По ногам побежал сквозняк, а мы снова заговорили о духоте маленького города, о том, что нужен свежий воздух, а его не хватает, если работа не очень любимая и ее вечно много.

– У меня сын уехал, – сказала Иванова вдруг без явного повода.

– У вас есть сын? – фальшиво удивилась моя подруга.

– Есть, – ответила ее начальница и вынула из стеклянного шкафа фотографию.

У чернявого мужчины на снимке было треугольное лицо: он напоминал муху.

Уехал в Москву. Там женился на «какой-то женщине». Какая-то женщина работает в библиотеке, а он – где придется.

– Издает философский журнал. – Иванова говорила со страданием в голосе, она будто перестала видеть, глаза ее мутным заволокло; перебирала слова, как четки, молилась этими словами, что ли?..

– Ну, вот, будто сына покормила, – сказала Иванова, когда мы засобирались восвояси.

Сказала, как освободилась.

Вера

Когда я учился в восьмом классе, учительница по биологии сказала, что мне в жизни придется очень трудно.

В своем предмете она разбиралась плохо, да и жизнь собственную устроила как попало, меняя любовников, но не меняя мужей, из-за чего частенько приходила на уроки с опозданием и в темных очках, скрывая синяк под глазом. Мы, старшеклассники, знали про ее непростую личную жизнь: наша классная – сухопарая физичка из несостоявшихся ученых, по прозвищу Вобла, – при упоминании ее имени недовольно поджимала бескровные, обморочные губы, а это означало, что у биологини есть то, с чем у физички туго.

Она была красивой женщиной. Она вся состояла из несоразмерностей: ее ноги были слишком длинными, а выбеленные волосы, казалось, тянула к земле какая-то нечеловеческая тяжесть. Ее грудь была неестественно высокой, а зад будто бы состоял из двух мячей, идеально круглых и упруго подскакивающих при ходьбе, стремительной, со свистом рвущей пространство.

Вообще, эти полушария – наверху спереди и снизу сзади – притягивали внимание даже тех, кому, казалось бы, интересоваться женскими задами и титьками не положено природой, но они смотрели биологине вслед и запоминали, как породистые части ее тела почти разрывают тонкую ткань платья, как правило, короткого, тесного, предназначенного не столько для того, чтобы скрывать запретные ложбинки и выпуклости, а скорее для того, чтобы их подчеркивать, фиксировать на себе постороннее внимание, впечатываться в глазную сетчатку, а оттуда – в память, несмываемым пятном, в моем случае – необязательно светлым, но все же будоражащим.

За непохожесть в пресном учительском сообществе ей дали уважительное прозвище Торпеда. Девочки мотали на ус способы красоты, которыми биологиня от природы владела так искусно, что даже ее темные очки в полутемном классе казались чем-то не менее естественным, чем скелет с проломленным черепом возле учительского стола. В мальчиках закипали гормоны, ведь наличие половой жизни у учителки – по смыслу профессии источника знаний, но не секса – волновало сильно и в самое неподходящее время.

Я помню Сашку, когда тот рассказывал, как Дарвин плавал на корабле по миру. Он стоял у доски, сцепив руки впереди, будто он, голый, срамоту прикрывает. Сашка старался не глядеть Торпеде в низкий вырез платья, но его тянуло туда, как магнитом, он сбивался, мялся с ноги на ногу, от чего выпуклость под брюками становилась еще заметнее. Девочки шушукались, а парни откровенно ржали.

Торпеда меня не любила и, как сейчас понимаю, презирала, распознав во мне не столько будущего самца, сколько заслоняющий свет посторонний объект. Она меня игнорировала, вызывая к доске лишь в крайнем случае, а хорошие отметки выдавая ровно в таком количестве, чтобы не испортить отношений с Воблой, выделявшей меня за книжки, прочитанные сверх программы, и нескладность, такую же безнадежную, как и у нее.

Вобла любила меня за то, что у меня было. Торпеда презирала за то, чего я предложить не мог.

Она смотрела на меня как на инопланетную особь. Объект, с существованием которого остается лишь примириться. Так, как на меня, она не смотрела даже на сутулого, приземистого Голыха с его шишковатым носом, развитыми плечами и кровоподтеками на руках от резиновой ленты, которой его за малейшую провинность била приемная мать. Торпеда жалела его, а я был недостоин даже жалости. Не скажу, чтобы меня это сильно волновало. Ее презрение было трескучим морозцем, который исчезал, едва я оказывался в другом кабинете – например, у восторженной географички, любившей всех мальчиков без разбору, а особенно тех, кто походил на ее единственного сына, уехавшего в другой город и ставшего большим ученым.

Да, Торпеда меня презирала. Тогда я еще был несведущ в природе такой тонкой эмоции, как презрение, и мне казалось, что права вечно похмельная литераторша, называвшая Торпеду потаскухой.

Слово это применительно к ней звучало как комплимент, потому что у нее имелось то, чего не было ни у сушеной Воблы, ни у краснорожей литераторши. Окажись на своем тогдашнем месте сейчас, я сравнил бы ее с вечной женственностью, которую невозможно хотеть, но которой надо поклоняться за исключительный набор свойств, составленный из не ведающей удержу плоти, сильных ног, тяжелых выбеленных прядей, особой полуулыбки, словно что-то обещающей.

Сейчас я назвал бы Торпеду вечной женственностью, а тогда – за скудостью жизненного словаря – считал ее потаскухой, подразумевая именно то, что слово и означает.

Я недоумевал и восхищался тем, как просто и без всяких видимых усилий она превращала в пылающий столб даже Сашку с его победительной жизненной силой.

Да, именно так. Сашка со своей несвоевременной эрекцией оказался лакмусовой бумажкой, выявившей особость Торпеды, для меня непонятную, непостижимую, а значит, вечную, раз уж мне не суждено разгадать тайны «потаскухи». И потому, наверное, слова, оброненные Торпедой в мой адрес тогда, в конце восьмого класса – хотел я того или нет, – накрепко впечатались в память.

– Трудно тебе придется в жизни, – сказала она, оглашая итоги года.

Она произнесла это без эмоций. Слова, произнесенные походя, никакими эмоциями не окрашенные, показались мне не мнением, а фактом, непреложным, как Дарвин из учебника или скелет в классе с дыркой в черепе.

Тогда я оказался в списке только пятым, а Сашка – этот вечный победитель – обошел меня на несколько голов, оказавшись по биологии вторым сразу после Венцовой, недосягаемо умной и неинтересной даже Голыху, любившему задирать девочкам платья и, как он говорил, «мацать».

Понимая, что сравняться с Сашкой мне опять не удалось, я думал, что никто не видит моей зависти, замешанной на приязни, страхе, соперничестве и поклонении. Но Торпеда, не умеющая правильно распределить мужей и любовников, знающая о биологии ненамного больше нас, восьмиклассников, угадала и сказала то, что сказала, по равнодушному презрению вряд ли даже желая мне плохого.

Тот учебный год закончился. Торпеда стала вести биологию в другом классе, во вторую смену, и исчезла из поля зрения, напоминая о себе лишь поджатыми губами Воблы, с неодобрением слушавшей от литераторши, что же опять наделала «эта потаскуха». От нее осталось только прозвище: Торпеда, без нее самой оказавшееся совершенно неинтересным и потому слинявшее из моей оставшейся школьной жизни почти без остатка.

Я опять увидел ее лет через пять лет после школы. Она стояла на автобусной остановке под пронизывающим февральским ветром, в старой синтетической шубе, постукивая друг о друга ногами, оказавшимися костлявыми, с крупными буграми коленей, в тонких не по сезону колготках. Она была густо накрашена, отчего выглядела старше своего возраста. Под глазами у Торпеды лежали черные тени, и я устрашился к ней подходить, не желая ставить ее в неловкое положение – ведь я знал ее другой. К тому же ей все равно не было до меня никакого дела. А значит, и мне до нее.

Потом одноклассница рассказала, что Торпеду хотел убить муж. Он сел в тюрьму, а она живет теперь с любовником, моложе себя, и он мучает ее изменами. Из школы Торпеда ушла куда-то. Поменяла квартиру на дом с палисадником.

– Старухой стала, – отчего-то этому обстоятельству радуясь, произнесла приговор моя одноклассница.

Не скажу, чтобы меня история Торпеды сильно огорчила. Все-таки она была и осталась для меня посторонним человеком. Памятным пятном, ярким, но уже не будоражащим.

Вообще, в моей жизни от Торпеды осталось совсем немного. Главным образом – взгляд над учительским столом и равнодушный голос, утверждающий, что мне в жизни придется трудно. С той поры прошло уже столько лет, что мои дети могли бы у нее учиться, если бы они у меня были, а я все еще вспоминаю тихую, непререкаемую убежденность Торпеды, и каждый раз, когда мне бывает плохо – а такое бывает, – я думаю: может, она была права, эта вечная женственность в вечно тесном платье?

А звали ее Вера.

Дева с зубками

– Ему семнадцать, меня посадят, ты как думаешь? – спросила она, приблизив лицо.

У нее круглые глаза, нос довольно крупный, и близко к нему верхняя губа посажена, приоткрывает крупные белые зубы – бруски рафинадного сахара.

Дева С Зубками. Или просто Дева.

Выражение лица у нее немного беличье, правда, орешки она не столько грызет, сколько перебирает – без разбору, что уж попадется. Теперь вот семнадцатилетний любовник.

Сидевший рядом с ней крепыш вид имел довольно зрелый. Стриженый и вальяжный. Цветные шорты, а к ним коричневые туфли с длинными носами, на восточный манер. Ясно, конечно, было, что Дева его старше, но эта разница была и не уродлива, и не смешна. Увидишь таких вместе, не захочется спрашивать о взрослом сыне у моложавой мамы. Их, честно говоря, вообще ни о чем не хотелось спрашивать: ну, сидят двое рядком – значит, так надо.

А она была моложава. Длинное, почти идеально ровное тело без признаков талии. Тонкие ноги с крупными коленками – бугров этих Дева не замечала, любила носить короткие юбки и в привлекательности своей многих сумела убедить. «Яркая баба», – говорили про нее иные мужчины, своими ушами слышал. Особенно ее любили милиционеры и режиссеры – об этом она мне сама сказала, легкомысленно эдак, оправляя на сто рядов перекрашенный пегий пух.

Таких знакомых, как я, у нее наверняка было пруд пруди, но «на дачу» она позвала именно меня. Поехали на электричке ближе к обеду в будний день: кроме нас троих, никого не было во всем вагоне, а говорила она все равно полушепотом. Глаза круглые, словно в удивлении.

– Греховодница, – сказал я шутливо. – Как же тебя угораздило с малолетними?

– А вот так, – отозвалась она с неожиданным задором. – Сам из Интернета стукнулся. – Дева рассказывала, скаля сахарные зубки, а крепыш молчал, не возражая.

Не врет, значит: пришел, увидел, покорил…

Дева редко врала. Хотя могла кидаться словами, будто не очень понимая их смысл. Ляпала первое, что в голову придет. Это или редкая глупость, или какое-то особенно умное легкомыслие: глядя на нее, трудно было поверить, что она способна на что-то предосудительное. До Девы я называл ее Стрекозой.

Говорила, что едем на дачу, а это оказался кусок земли в пяти минутах ходьбы от станции: узкая полоса, стиснутая между высокой насыпью шоссе и бетонным забором. На одном конце пара чахлых грядок, а на другом – дырявый навес. Пыль столбом, и солнце жарит. В железной бочке плесневелая вода.

Змейкой выскользнула из одежды, оставшись в пестром купальнике; тюрбаном замотала на голове яркий платок.

– Ну, – строго посмотрела на кавалера, – ухаживай же за дамой!

Крепыш зашуршал пластиковыми пакетами, выудил что-то вроде скатерти из плотной материи, расстелил ее на земле, на самой плоской грядке, где еще ничего не выросло. Стал выкладывать какие-то судки, пластиковые стаканы, тарелочки – неужто и готовил сам?

Дева готовить не умеет. Питается полуфабрикатами. Однажды у нее на кухне мы пельмени сожгли – слушали ее любимую музыку, оравшую из ее любимого музыкального центра, ради которого она взяла кредит на год. На Деву в милицию жаловались соседи, а ей хоть бы хны.

А сейчас прилегла на скатерть, чуть на бочок, рыбой на блюде.

Раздеваться вслед за ней я не захотел: нелепо как-то сидеть в пыли в купальных плавках. И крепыш обнажаться не стал – только расстегнул пару пуговиц у льняной рубашки.

– С огнем играешь, – сказал я. – Вот придет его мать да выдерет тебе все волосья.

– А у меня еще остались? – Она сделала любимое свое движение, будто оправляя длинную-предлинную гриву; тюрбан величаво качнулся.

Полежав немного, Дева села – приняла другую картинную позу: скрестила ноги, а лицо к солнцу подняла. Под прямыми солнечными лучами она казалась белее и старше. Руки незагорелые, а ближе к плечу как из сырого теста сделаны. Нет, некрасивая.

Пили, конечно, вино. Открывал его, конечно, крепыш. У него, кстати, ловко получилось: зажав между ног бутылку, он сильно рванул штопор, пробка подалась с легким хлопком.

– Маленьким нельзя, – категорично сказала Дева, плеснув ему в стаканчик воды из пластиковой бутылки.

Вот, значит, как. Спать с маленькими можно, а пить с ними нельзя.

Совсем скоро принялась бегать. Прижав локти к телу, она перебегала от грядки к грядке, повизгивала, а крепыш брызгал на нее из бочки грязной водой.

Прекрасное было на десерт. Мы снова уселись на скатерть, водку стали пить, закусывать салатами (покупными, как выяснилось). Она включила плеер, в котором уже был диск, пощелкала кнопкой, нашла нужную песню:

– Вот! Слышишь? Ты послушай!

Верхняя губа ее поднялась, обнажая десны. Дева запела гулко, сильно в нос, пытаясь имитировать английский. Иностранных языков Дева не знает – получалась тарабарщина, но она, как всегда, не замечая, пела громко, сильно.

«Woman in love», «Влюбленная женщина» – так называлась песня. Я специально запомнил.

В долг

Домой почти бежал – боялся забыть. Еще в метро злился, что нет с собой ни ручки, ни листка – затверживал ее речь в уме, но, конечно, всего не запомнил. Истории целиком, готовые, являются редко; обычно они понемногу составляются из кусков, фрагментов, деталей; чтобы разглядеть сюжет в случайных впечатлениях, необходимо расстояние, так из кучи цветных точек на большом плакате картинка складывается, только если отодвинуться на метр-другой. Тоже чудо, в общем-то, но другое, не обдающее жаром.

А тут обдало. И даже ошпарило.

Она рассказала:

– …пришла. Он не встал, не улыбнулся. Мазнул взглядом и дальше в газетку. Присела. Заерзала. Мне было неловко. Я хотела посмотреть с ним «Красотку», ее по третьему каналу показывали. Представляла себе, как мы лежим вместе на его большой кровати и смотрим старое кино. У меня от этой сцены разливалась нежность.

Он сказал, чтобы принесла ему пива из холодильника. Поискала, но холодильник не нашла. Он заворчал. Встал, пошел в кухню, дернул дверку где-то понизу, там оказался маленький холодильник, как в гостиницах. Ничего внутри не было, кроме пива. Одну бутылку мне дал, сам взял. Вернулся в кресло – к газеточке.

У него в комнате дорогие лампы, ненавязчивые, тонкие, благородные. Музыка играла. Какая-то певица пела итальянские арии – весело пела. И тоже благородно.

Он сказал, что сейчас освободится, только дочитает про курорт в Америке. Я сидела с пивом на диване. Мне казалось, что пришла наниматься на работу и жду, когда вызовут.

Он читал. Головой качал музыке в такт. Я попивала пиво. Спросил, читала ли я большую статью про его работу. Ответила честно: «Нет, не читала, но мне и не интересно». Он взглядом мазнул. Второй раз за последнее множество минут. Объяснилась: «Ты раньше мне говорил, что я должна быть знакома с тобой, а не с твоими рабочими функциями, вот я и вычеркнула твои функции из списка моих интересов».

Дочитал. Сказал, что в кровать пойдем. По пути спросила про фильм. Согласился. Нежность у меня не разлилась, хотя по идее уже должна бы.

Телевизор у него старый. Стоит в спальне прямо на полу. Он говорит, что смотрит только новости. Покрутил у телевизора колесико, нашел нужную программу. Снял рубашку, оставшись в одних домашних штанах. Лег на кровать. Я присела рядом.

Он смотрел телевизор, а сам меня по спине лениво гладил, будто кошку. Я вспомнила, что ему хочется иметь собаку. Он говорил об этом в прошлый раз: мы тогда завтракали в кафе, он рассказывал про свою жизнь. Был вкусный кофе с молоком, за окном цвело. Я чувствовала внутри себя такой писк – хотелось сразу и плакать, и смеяться, – так подходило одно к другому. Все спрашивала себя тогда: «Мне счастье в долг дали или подарили?»

Попросила еще пива. Он сказал, чтобы сама взяла. Идя в кухню, в зеркало поглядела: элегантный свет мне не к лицу – желтая, сморщенная какая-то.

Принесла пива. Себе и ему. Сняла обувь. Стянула свитерок. Он все глядел в телевизор. Я тоже хотела, но не могла сосредоточиться, что-то мешало. Я не понимала что: может, обстановка, или то, что телевизор маленький, или то, что мы полуголые.

Лежит, чешет мне спинку и наблюдает через скважину за чужим миром. У него на лице ничего не отображалось, и мне было дико, странно думать, что он писал мне любовные письма.

Он сказал: «Ты – телевизионная жертва, этот ящик – единственное, что тебе надо». С ленцой сказал, глядя в телевизор. Мне, наверное, надо было мяукнуть что-нибудь, но я промолчала, потому что поняла очень важную вещь.

Встала. Сказала, что с ним было очень приятно, но надо уходить. Быстро оделась. В щеку его чмокнула на прощание. Он же не виноват, что счастье было в долг.

К метро шла темной улицей, чтобы никто не видел. Выла. Идиотка.

Светлые омуты

– Ты слушай, – усаживая меня рядом, сказала она. – Я не знаю, как это назвать. Нормальным точно не назовешь. – Что «это», было пока непонятно, смотрела она строго и даже немного траурно. Хотя, может, это платье виновато. Подруга любит черное. – Это тянется две недели. Каждую минуту жду. Все мысли вокруг него пляшут танцы. Каждую минуту.

– Какие танцы? – спросил я, чувствуя, что должен спросить.

– У него глаза синие. А рта почти нет. Как у актера Брюса Виллиса. Губы такие. И как он ими целуется?!

– А он не целуется, – произнес я полуутвердительно.

– Еще чего! Он умеет, еще как. У него глаза прозрачные, как вода. Я в них тону. Я буквально тону в них. Как в омуте. Бывают светлые омуты?

Что мне было ответить?

– Бывают, наверное, раз ты говоришь.

– Я в них умираю. В точности умираю. Когда буду умирать, то примерно так.

– Как? – Я заинтересовался. Сам вот не знаю, как буду умирать.

– Буквально бухаюсь. – Строгость сбежала с ее лица, она улыбнулась. Лукаво, вроде. – Я буду говорить, а ты, если тебе будет стыдно, говори «дерево».

– Мне не будет стыдно. Это же твоя история.

– Я сама не знаю, что я говорю. Я не знаю, как себя вести. Не понимаю. Я не знаю, что он обо мне думает. Я ему всегда первая звоню. Он говорит, что рад меня слышать, а я не знаю, он правда рад или только хочет сделать мне приятное.

– Если бы он не был рад, то ему, наверное, наплевать было бы, приятно тебе или нет.

– Он – очень воспитанный человек. А сам вот такого роста. – Она приставила ладонь к своему плечу.

– Карманный мужчина.

– А я не чувствую. Когда лежим рядом в постели, он мне кажется выше. Скажи «дерево», мне стыдно.

– Дерево… А чего стыдиться? Ты – большая девочка, взрослая, можешь лежать с кем хочешь.

– Я не чувствую себя взрослой в последнее время. Все крутится вокруг какой-то ерунды. Он говорит, что много работает, а я ему не верю. Мне кажется, он не хочет, чтобы я к нему лезла.

– С чего ты взяла?

– Смотри. Он сказал, что ему пора в спортзал. Мы лежали, разговаривали. Это в воскресенье было, днем. А ему в спортзал. Я пошла в туалет, а он стал одеваться. Он рассказывал мне про свою мать. Она – страшная сука. Бывают же такие прирожденные суки… – Подруга прищурилась, у нее вышло и хищно, и зло. Прибавила: – У него есть старший брат. Он его старше на семь лет. А мать как бульдог.

– А отец?

– Его, можно сказать, нет. Чиновник чего-то там. Он с ним поссорился. Его отец – настоящий трус. Вякнет из-за угла и убежит. Когда ему было девятнадцать, они круто поговорили.

– Если он тебе такие вещи рассказывает, то это, наверное, что-то значит. Я бы не стал выкладывать посторонним свои семейные тайны.

– А вот не знаю! – сказала она с неожиданным торжеством в голосе. – Иногда такое ляпнешь, потом самой страшно.

– Ну, не пьяный же он был.

– Я его слушаю, а сама думаю. Спроси меня, про что я думаю. Спроси!

– Дерево!

– Я думаю, еще час-другой, и все кончится. Я думаю только о том, что все вот-вот кончится. Он меня по спине гладит, целует грудь, шею, приятно, а я думаю только о том, что все скоро кончится.

– Дерево! Дерево!

– Ну, час, ну, два. И все. Ушел, внизу машина заревела, и я за ней. Орала, как недорезанная свинья.

– Ты влюблена.

– Не-ет, – протянула она. – Это что-то другое.

А что другое? Что?

Сидит, волнуется. Платье черное, а лицо розовое, заштукатуренное плотно. Ресницы подробно прокрашены, каждая в отдельности. Глаза синие, распахнутые, пустые на вид. Но влюблена, влюблена.

– У него живот. Ростиком невысокий и животик подвисает.

– Некрасивый?

– Э, нет! – Она поводила указательным пальцем перед моим носом. – Не скажи. Есть в нем что-то этакое.

– Глаза, – напомнил я.

Цокнула языком:

– Все вместе, наверное. И глаза, и попка, и руки нежные.

– Дерево! Дерево!

– Я не знаю, счастлива я или нет. Это что-то другое. Колет где-то и тянет. – Она подложила ладонь под грудь и слегка ее колыхнула. – Все время не хватает чего-то.

– Пустота, которую надо заполнить. Как будто обвалилась земля… – Я вдруг увлекся. Затянула подруга в свои чувства.

– Ага, – ответила она гортанно.

Влюблена, влюблена, пусть хоть что мне говорит.

– У него нос с горбинкой. А на кончике такое плоское место. – Она провела пальцем себе по носу.

– Дерево! Дерево!

Она выглядела куском сливочного масла, и траурная одежда ей в этом не мешала. Она буквально таяла, плыла – и не могу сказать, что я чувствовал себя на своем месте. Почему всегда неловко слушать о чужих чувствах?

– Я чувствую, как падаю. И жарко, и холодно. Так бывает? – Она не издевалась, она спрашивала, но ответ мой ей не требовался. Она вообще не ко мне обращалась. Кто-то где-то ждал ее с ответами, целым букетом, но она не знала где и потому спрашивала всех подряд, кого угодно.

– А ты не боишься, что я про тебя другим расскажу?

– Не боюсь, ты не бойся, – ответила легко и быстро, будто ждала этого вопроса.

Вот и получай теперь.

Нетопыристая девушка

Я не знаю, зачем в нее всматривался. Может, тайну искал. Во всяком же есть тайна, надо только разглядеть.

Она походила на нетопыря: ушастая, мелкая и насупленная. А цвет кожи у нее был такой, какой в следующий раз я видел только много лет спустя, у манекенщиц на венском балу. Бледный, слегка зеленоватый.

Мы были втроем с нетопыристой девушкой: я, она и ее друг, который приходился мне знакомым. Он был моим дальним знакомым, но связи этой шапочной оказалось достаточно, чтобы я, проходя по набережной тем жарким июльским вечером, отозвался на его окрик. Увидев меня, он, невысокий, белый, квадратный, встал в позе «сдаюсь», подняв кверху руки-лопаты. И расцвел – сердечно эдак, как умеют только мужчины породы «ваня». Я тоже уселся под гриб уличной пивнушки.

К его радости прилагалось не только пиво, но и мелкая рыбешка в пластиковой тарелочке, и закат багровый, величавый, конечно, как и все багровые закаты.

Ваня рассказывал мне о своих планах, которые были величавей заката. Он собрался открыть свою фирму, ремонтировать телевизоры, радиоприемники и прочую такую технику. Странно было воображать, как он своими толстыми пальцами расковыривает хрупкие электроприборные внутренности.

– А стартовый капитал какой? – полюбопытствовал я.

– Да чего там надо-то?! – отвечал Ваня, счастливо жмурясь.

Ну, да, какие могут быть расчеты при таких-то планах… «Все будет, все» – читалось на его круглом лице, наполовину заросшем русой щетиной.

– Да? Да? – все приговаривал он, обнимая девушку, хлопая ее по плечу, прижимая к себе довольно крепко.

Ваня рисовался, бахвалился – и вел себя с ней совершенно по-хозяйски, как бывает, когда главные интимности, скрепляющие союз, не только проговорены, но и прожиты – не полностью, но достаточно, чтобы прилюдно мять спутницу и хлопать ее по плечу, не боясь вызвать у нее недовольство.

Хрупкая девушка терялась в его тени, но не без остатка – иначе откуда бы я узнал, что она с Ваней согласна, собирается за Ваню замуж, хотя знакомы они всего пару недель. Соглашалась и трясла светлыми волосами средней длины, заправленными за островатые оттопыренные уши. Она, как я теперь думаю, участвовала в разговоре или даже им дирижировала – молча, почти незаметно, как это умеют только очень умные женщины. Хотя не исключаю, что мне хочется считать ее умной потому лишь, что Ваня выглядел настоящим «ваней», а кому-то же надо рулить их житейской лодкой.

Она была бледная, с тускло-русыми волосами. На поэтессу похожая. На поэтессу-учительницу, живущую школой, а тайком – и стихами; все знают, что она пишет стихи, подсмеиваются, но потихоньку: пускай уж ей будет чем жить при такой-то нетопыристой внешности.

Ваня болтал, я соответствовал, девушка тоже как-то участвовала, потом надвинулась ночь, и наступила пора ехать.

– Я плачу́, – вальяжно сказал Ваня, взмахнув рукой-лопатой.

В такси он уселся на переднее кресло, рядом с водителем, а мы с его невестой, непонятно на кого похожей, устроились сзади. Помню, было очень темно, и барабанную дробь помню: речь Вани становилась все более отрывистой. Я тоже старался, как мог. Говорил что-то про путешествия и про певицу Земфиру, которую увидел вживую двумя днями раньше. Я очень гордился встречей с певицей Земфирой, тем, что перекинулся с ней, такой талантливой, парой слов – и вот под пиво вылезло самодовольство, как из воды – пена….

Она сама взяла меня за руку. Пальцы у нее были тонкие и маленькие, а ладонь холодная и влажноватая. Я заговорил с подчеркнутым воодушевлением, как кроссовик, который соскочил на склон оврага и, тщетно пытаясь не упасть, лихорадочно семенит ногами. Что делать с рукой чужой невесты, я не знал – так и сидел, болтал лихорадочно, отбивал Ванину словесную дробь и ничего не предпринимал, пока за окном пролетала темнота.

Мы приехали. Высвободив руку, я вышел. Ваня сказал «пока» и больше со мной никогда не разговаривал.

Раздружились мы с Ваней. Я знаю почему.

По мере сил

– А ноги у нее – как бутылки… – говорила особа, которую я считал подругой Маши.

Она ею и была, но тогда, в семнадцать – двадцать, я не знал еще, что дружбы бывают разные, хотя называются все они одним и тем же словом.

Подруга, зовут которую, например, Женя, любила тему «Маша». Обсасывала все до мелочей, как любители вяленой рыбы, смакуя, обсасывают каждое ребрышко. Наслаждение на ее строгом козьем лице не прописывалось, но к тому времени я был в курсе, что уж оно-то, наслаждение, бывает разным.

Женя рассказывала однажды, как они гуляли с Машей, как та всю дорогу долдонила про оладьи.

– …как пожарила, как на тарелку положила, как сметанкой сдобрила. Будто мне это интересно, – поджимая губы, говорила сухая и длинная Женя о маленькой и фигуристой Маше.

Я признавал Женину правоту: мне кажется смешным даже думать об уже съеденном, не то чтобы об этом еще и говорить. Но картина запомнилась: две девушки, каждая по своему интересная, идут по аллее, увлеченно беседуют, проходящие мимо парни воображают себе какие-то кружевные девичьи секреты, а те – и высокая в пиджачке, и маленькая в кофточке – рецепты оладьев обсуждают. Комедия – милая, малая.

Дружба их возникла из необходимости. На первом курсе, в первое утро первого дня, впервые оказавшись в лекционном зале, они зацепились друг за друга: других знакомых лиц поблизости не оказалось. Они жили в одном квартале, но близко знакомы не были, потому что ходили в разные школы.

Так и срослось. К тому же квартал их был престижным, раньше в тех сталинских домах-тортах селились советские функционеры, а позднее их новые богачи стали занимать.

Социальный вес у девушек был одинаковый, а цели – разные. Каким видела свое будущее длинная Женя, я понял позднее, а маленькая Маша никогда не скрывала, что собирается удачно выйти замуж. Она восхищалась Скарлетт О’Харой из «Унесенных ветром», Маша хотела быть такой же хорошенькой нахалкой, но, в отличие от американки, у нее ноги были бутылками, да и в фигуре полноватость присутствовала, сколько Маша ни изнуряла себя диетами.

– У нее даже месячные прекратились, – выдавала Женя Машины секреты, – организм вернулся в детское состояние.

– А может… – Я подмигнул, мол, причины могут быть и другими.

– Нет, исключено, – заявила Женя так уверенно, словно вся интимная Машина жизнь проходит на ее раскрытой ладони (узкой лапке с длинными-предлинными ногтями).

Женя хорошо училась. Она получала хорошие оценки, но спрашивать ее преподаватели не любили, а во время докладов Жени в аудитории стоял легкий шумок, как пар над тарелкой супа: над партами что-то клубилось, пока Женя строгим ясным голосом вычитывала из своих манускриптов верные слова, уложенные в правильные фразы.

А Маша могла бы прекрасно учиться – в жизни своей не встречал человека, который так легко писал бы сочинения. Первокурсникам задавали тему и объем, мы писали, набивали руку во имя учеников (для абсолютного большинства – гипотетических). Маша – если ей случалось угодить на эту факультативную пытку – покидала аудиторию первой, под взглядами удивленными, а то и неприязненными. Легко, почти бегом, проходила через аудиторию, оставляла свои листы на преподавательском столе и исчезала за дверью.

С чего затем начнется оглашение результатов, можно было легко догадаться: прежде чем зачитать оценки, кураторша будет долго пузыриться восторгом, как хорошо пишет одна из студенток, как прекрасно сумела она раскрыть тему и выдержать при этом объем (неисчислимое, как мне тогда представлялось, количество страниц). Кураторша даже зачитывала отрывки вслух – от них у меня остался в памяти образ: длинная узорчатая тесьма, какими украшают скатерти.

Самое смешное, Маша эти похвалы редко слышала: факультативы она прогуливала так же охотно, как и лекции рассеянных преподавателей. Маша была ленива, к занятиям не готовилась и рвение не изображала: вуз был провинциальный, факультет – филологический, в школе работать Маша не собиралась, а диплом ей нужен был ради диплома – если уж она школу с золотой медалью закончила, то почему бы не завершить образование университетской корочкой?

Как-то Женя рассказала про их с Машей спор. Маша заявила, что заставит сокурсника, слюнявого Кешку, написать за нее работу.

– Это как же? – спрашивал я.

– Своими чарами, – отвечала Женя.

– И как? Заставила?

– А ты не видишь, что он за ней хвостом ходит?

Мне казалось, что Кешка не столько ходит за Машей, сколько ее сторонится – так жертва высматривает капкан, желая его обойти. Но свое мнение я оставил при себе. Дружба Жени с Машей меня все больше веселила: я считал ее родом игры, в которой никто не участвует в полную силу. То, что у иных напоминает шлифовку и подгонку неподатливых плоскостей, у этих девушек выглядело слиянием пластичных стихий, которые, покружившись в плотном вихре, могут легко разойтись, вроде и не страдая совершенно от отсутствия друг друга.

Появляться вместе они перестали курсе на третьем – особа, которую я надумал называть Женей, вышла замуж за человека с перспективами. Явилась как-то на лекцию с массивным кольцом на пальце и в новом костюме – из тонкого сукна, но веселого персикового цвета. «Уезжаю», – сказала она и, как всегда верная слову, совсем скоро перевелась на заочное, последовала за мужем куда-то на север. «Он у нее завскладом, а она детей воспитывает», – морща носик, рассказывала мне Маша много позднее, сама трижды замужняя, и всякий раз удачно.

Они и по сей день друг друга не забывают. Дружат по мере сил.

Рита. «Сраный» Сингапур

…вот и накаркал.

Трое. Как заказывал. Пусть так и зовутся:

Рита,

Олег, ее нынешний,

Сергей, ее бывший.

– Сергей хочет переезжать, я считаю, что хорошо. Там возможностей больше, в провинции, у него квалификация. Квартиру хоть снимет хорошую или даже купит, если зацепится. – Женщина, которую я именую Ритой, была взвинчена, и это чувствовалось даже по телефону.

– Далеко уезжает? – спросил я.

– Два часа на самолете. Не очень далеко. Что это? Всего два часа. Это же не двенадцать часов, как я, до Сингапура.

– Ты была в Сингапуре?

– Олегу работу предлагают. Должен привлекать русский капитал. В Европу сейчас никто не верит. Все туда.

– Переезжаете?

– Заманчиво.

Я подумал, что на ней сейчас белоснежная вязаная кофточка. Подумал, что под выбеленной крученой рябью прячется атласное плечо. Шелковисто-кофейное, должно быть. Рита должна была загореть, раз она ездила куда-то далеко на юго-восток. Она сейчас необычайно хороша.

– Я слышал, в Сингапуре очень чисто. Красиво. Футуристично. Город-призрак, вроде Лас-Вегаса, только на воде, а не в пустыне.

– Очень далеко. – Рита ничего не выражает полутонами. Она, как художники-экспрессионисты, мажет густо и широко. Или вообще не мажет.

– Есть же скайп, имейл, телефон, в конце концов…

Мне была по душе мысль, что Рита, так внезапно похорошевшая Рита, перешедшая в гражданское замужество за своего Олега, уедет в красивый футуристичный Сингапур, о котором я точно знаю только то, что это остров, что он на экваторе и там небоскребы повсюду.

– Я схватилась сначала. Он говорит: вот, типа, предлагают. Мимоходом так. Я говорю: а давай! а поехали! Надо что-то менять! А сейчас думаю… – Она помолчала, должно быть наморщив в задумчивости свой крупноватый нос. Добавила: – Далеко же.

– И ты уезжаешь, и Сергей уезжает. Все хорошо складывается. Будто бы судьба накликала, – сказал я, а потом подумал.

«Накликала судьба».

Сергей – ее бывший. Она с ним тоже жила в гражданском браке. Жила довольно долго и довольно счастливо, пока не встретила Олега. Чего тут думать? Я б на ее месте не задумываясь собрал вещи и уехал из постылой грязной Москвы.

– Если не сейчас, то когда? – продолжал я. – Когда штифты во рту, шарниры в бедрах?

– Сергей будет снимать квартиру с кем-то. Не то коллега, не то друг, не то все сразу. Вместе будут жить. Вроде коммуналки.

И снова я напомнил себе, что Сергей – ее бывший, они даже расписаны не были. Просто вместе жили, а теперь разошлись – такое сплошь и рядом. Она любит Олега, точно знаю, иначе бы с ним не жила. Рита не живет с теми, кого не любит: строптивая. А с Олегом она еще и похорошела необычайно – в голенастой длинной Рите вдруг проявилась порода. Когда видел ее в последний раз, в баре, на последнем этаже высотки, она напомнила мне норовистую кобылицу. Она хорошо будет смотреться в Сингапуре, городе будущего. Вся такая устремленная куда-то на высоких каблуках. И даже крупный нос ей идет.

– Хорошо, если будут вдвоем, – сказал я. – Для начала легче. Обживутся, осмотрятся.

– Я знаю, что значит, если только мужики в доме. Окурки в пепельнице, ботинки на кровати, вонь. А если мебель с собой повезет? У него хорошая мебель, мы вместе покупали: стол, шкаф зеркальный… Жалко. Столько денег заплатили. Испортит же все.

Это не твой муж, чуть было не напомнил ей я. Он тебе уже даже не сожитель. Посторонний человек, если уж смотреть правде в глаза.

Но не напомнил.

Рите не все равно, с кем и как в новом городе будет жить ее бывший не-муж. А ему, Сергею, интересно, как она будет жить в «бананово-лимонном» Сингапуре? Он хотя бы спрашивал, как ей живется?

Неизвестно.

– В провинции девочки попроще, – сказала она, – найдет себе кого-нибудь.

– Найдет, конечно, – кивнул я. – Девочек по статистике больше, чем мальчиков.

Сергей не красавец, но ему чуть за тридцать, он еще не совсем тюфяк, хоть и норовит стать пародией на свою профессию (он компьютерщик, и толковейший – за то, поди, и зовут на золотые провинициальные пажити). Сергей немного лыс, немного рыхл, немного аутичен, заговаривает внезапно и словами почти сплошь незнакомыми. Я б на месте Риты давно его бросил, а она все ждала чего-то.

Ждала – и дождалась, Олега. А тот повезет ее в Сингапур.

– Знаешь, не уверена. Он же теленок. Кто позовет, к тому и тянется.

Не твое дело, хотел я было ляпнуть, но и тут прикусил язык.

Рита рассказывала, как ходила зачем-то в свой бывший дом, а там повстречала «клопиху».

– Клопиха, натуральная. Захожу в кухню – сидит. Темненькая, раздутенькая, будто кровушки напилась. Глазки цепкие. И курит, как курва.

Я не понял, как это «курить, как курва», запомнил только, что «клопиха» работает стилисткой, хочет открыть свой салон.

– Стала мне объяснять, что и как она там откроет, как будто мне интересно. Как будто экзамен мне сдает. Да пусть она хоть дерьмо в общественном туалете убирает. Мне-то что?

Но дослушала, произнесла какие-то любезности и ушла.

Ушла и стилистка. Ей Сергей не понравился. Не сложилось у них.

– Потаскуха, – фыркала Рита, как ошпаренная кошка. – Стилистка.

У Сергея случались и другие женщины, и все они, на взгляд Риты, были недостаточно для него хороши. Если бы плохо знал Риту, я подумал бы, что она хочет усидеть на двух стульях – держит Сергея как запасной аэродром. Если с Олегом не выгорит, то вернется. Он вот уедет в Сингапур, за большими деньгами, а она вернется к бывшему немужу, к мебели, которую вместе с ним покупала… Но тюфяк же! Он ей не подходит! Она как ушла к Олегу, так моментально похорошела. Просто чудо. Разве могут женщины похорошеть, если ушли от любви?

– Ты не хочешь, чтобы Сергей уезжал, – предположил я.

– Для него лучше, – сказала Рита, – хоть какие-то перспективы. Там, в провинции, не хватает специалистов, а платят хорошо, по-московски даже. И мне тоже полезно. А то я к нему прийти боюсь – увижу грязь эту, вонь… А зачем? Бесполезно же. Господи, пускай он поскорей найдет себе хорошую девочку. Хозяйственную, добрую. Его же так просто…

Господи, взмолился я следом, что нужно этим бабам? Чего им не хватает? Вот эта, еще молодая, еще красивая. Желанная. Зовут ее на край света – я вспомнил, – в один из самых удобных (или дорогих?) городов планеты. Будет там королевой. А она?

– Пусть живет, как хочет. Тебе-то что? – выпалил я. – Живи для себя. Твоя же жизнь, другой не будет.

Она заговорила так, будто давно этих слов ждала:

– А как я могу, если ему плохо? Как я могу, если у него дома грязь и потаскухи?

– Ты поругалась с Олегом?

– Нет-нет, у нас все хорошо. Даже слишком хорошо. У нас каждый день медовый месяц. Мы не ругаемся никогда, нет нужды. Не из-за чего. Не в этом дело.

– Так в чем же?

– Мне стыдно. Получается, я проживаю его счастье. Будто чужой пирог ем.

– Неправда! – Я возмутился.

– Правда, правда.

И думаете, поехала она в этот «сраный», как сама сказала, Сингапур?

Лола

Она была очень красивой. Умной. Любила называть себя сукой и этим гордилась.

Она не явилась, а ворвалась.

Я учился на последнем курсе университета, тайно строил наполеоновские планы, слыл циником, а мой успех среди тех, на кого мне хотелось произвести впечатление, был нулевым. Я не был красив, чтобы меня хотели как тело, но был еще слишком боязлив, чтобы презентовать себя как человека.

Да, я был циником и имел планы. А она просто была.

Приятель позвал меня в ресторан.

– Все свои, – сказал он, чем только подчеркнул нелепость своего приглашения. Уж с ним-то мы не были друг другу «своими». Он – напомаженный мажор с деньгами, а я имел в своем гардеробе всего две пары штанов и три рубашки, ни одна из которых не была модной.

В те годы в стране царил дефицит, шмотье стоило астрономических денег, а я по утрам перед занятиями мыл полы в конторе у матери. Заработанного хватало на обеды в студенческой столовой и кое-какие развлечения.

Одеваться «по-модному» я не умел и потому считал за лучшее оставаться самим собой – нищим циником с планами.

– А я – Лола, – сказала она. Это было вечером. Часов в девять.

Мы сидели бок о бок, и я проклинал себя за то, что согласился прийти в этот ресторан, большой, красно-серый и грохочущий, как пустая консервная банка.

Я чувствовал, что от меня начинает вонять козлом. Я ужасно потел, когда волновался, и пот мой, как мне тогда казалось, окутывал своим тяжелым запахом буквально все вокруг: люди чувствуют его, им гадко быть со мной рядом, но они вежливые и потому говорят нужные слова и практически не выдают, что им противно мое соседство.

Чем яснее мне становилось, что я потею, тем явственнее я ощущал, как по спине и под мышками пролегают влажные дорожки. В такие минуты мне казалось, что от меня смердит за версту.

Сидя возле девушки, которая назвалась Лолой, я пахнул, как стадо козлов, и ничего не мог с этим поделать.

Она много говорила, встряхивала черной гривой. У нее были змеиные тонкие губы и высокие скулы. Глаз ее не помню, из чего следует, что их у Лолы было слишком много. Она именовала себя сукой, и была права. Лола умела смотреть так, что сквозь глаза ее, кажется, виднелось донышко души, которую я представлял себе в виде черной бархатной коробочки с красным атласным нутром (в таких еще прячут драгоценные кольца).

Лола смотрела на меня, лишь когда я пытался участвовать в общем разговоре, который перескакивал с предмета на предмет, был весел, трескуч и мог бы показаться мне забавным, если бы не соседство черноволосой девушки, у которой, кроме волос, имелись еще и небольшая острая грудь, и длинные бледные пальцы с обломанными ногтями, и привычка завершать свою речь странным движением: казалось, она скручивает и тянет из воздуха веревку.

Она была сукой, эта Лола, и мне было совершенно непонятно, что я делаю рядом с ней, в своих синих шерстяных брюках, обтрепавшихся понизу, в своей байковой рубашке в ковбойскую клеточку, в своем потном запахе, который совершенно не совпадал с терпким запахом ее тела. Ее духи благоухали мускусом, а я смердел козлом.

Разница между нами была так велика, что я и теперь не понимаю, как отыскал в себе силы, чтобы участвовать в беседе, что-то заказывать, пить, молоть чушь, смеяться в ответ на смех Лолы и даже ловить на себе недоуменный взгляд того приятеля, имя которого в этой истории не нужно и не важно. Он был проходным персонажем в истории с Лолой – самом странном интермеццо моей жизни.

– Лола – теперь мое любимое имя, – сказал я, когда было уже далеко не девять вечера.

Вот и все. Больше ничего преодолевать не пришлось – Лола ведь была не только красивой, но и умной.

Какая она была…

Герцогиня-вредина

Он был слесарь, а она – герцогиня-вредина. «Я не ем такую колбасу, она жирная», – орала Светка, кудельками желтыми трясла, и, за неимением другой колбасы, ее отец покорно выковыривал из колбасных кругляшей пятачки жира, носом шишковатым клевал. Любовь, конечно. С первого взгляда.

Говорят, отцовская любовь – приобретенная; не зря, мол, младенцы так часто похожи на отцов: мужчина должен распознать в новорожденном свое чадо, чтобы преисполниться чадолюбия. Так вот, отцовское чувство Светкиного отца было врожденным. Материнское чрево вытолкнуло Светку будто прямиком в его руки-лопаты. Пришел срок – и выпросталась вредина крикливым красноватым комком. А он, слесарь какого-то там разряда, не раздумывая, зачадил своей любовью.

В молодости он служил на корабле. Был даже в Японии, откуда привез красивые веера и, говорят, коллекцию неприличных открыток. К жене его, парикмахерше, я особенно не присматривался. Белокуростью и красноватой кожей герцогиня-вредина была в нее.

Мы с ними соседствовали. Когда они переехали в наш дом, в двушку на третьем, мне шел пятый или шестой год. Светка была еще крикливым кульком, а скоро не только орала без всякого повода, но и топотала не по делу. «Уйди! – кричала она на весь двор. – Уйди!» И притопывала толстенькими ножками, держась рукой за коляску, которую придерживал отец. Отец стоял рядом с дочерью, положив руку ей на темечко, а она требовала, чтобы он ушел. Потому, вероятно, что чего-то не дал, не понял, не успел.

Герцогиня-вредина, точнее не скажешь.

Однажды Светка объелась шоколада, и ее тошнило прямо на улице, в кустах возле подъезда. Отец придерживал свою любовь за розовое оборчатое платьице, а та тряслась над кустами, извергая из себя лишнее. На слесаря было страшно смотреть – словно дочь выблевывала не шоколад, а его собственную кровь.

Отец Светкин не стеснялся своей любви. Для него, невысокого кряжистого мужчины, любить вслух было чем таким же естественным, как день, как ночь, как деревья в парке или на поляне зеленая трава. «Светочка», – говорил он, не выговаривая толком первую «с», и получалась «веточка» – образ, который не подходил Светке совершенно.

Она была девочкой-тумбочкой, которая немногим позднее оформилась в аккуратный комодик. Ходила Светка словно нехотя и глаза прикрывала в деланой скуке.

Она была герцогиней-врединой, и свита у нее была. У Светки – свита.

Бабки во дворе говорили о слесаре с жалостью, как об убогом слегка. Шептались и об его парикмахерше, сучке, которая вечерами приезжает на чужих машинах. Удивительно все-таки, как много усваивают дети – копни, и такое откроется… Я был немногим старше Светки, но знал, что ее родители познакомились на Дальнем Востоке. Парикмахерша жила и работала в военном городке, а будущий слесарь, в ту пору моряк, возил в городскую химчистку ее грязное тряпье. Откуда я это узнал? Не помню, не ведаю.

Мне кажется, он ходил в школу на все родительские собрания. Не исключаю, что он и одежду дочери покупал – воланистую кипень, которая делала Светку еще более грузной. Я не помню Светку с матерью – той словно и не существовало, как не бывает при герцогинях поварих, портних и горничных. Они есть, конечно, но вне сиятельной близости.

Как-то отец-слесарь сокрушался, что Светка плохо учится. Учителей не винил, удивлялся скорее, что так несправедливо может складываться жизнь.

– Да бить надо, бить, – сказал я. – И будут учиться.

Мне тогда всех хотелось бить – вероятно, потому, что в школе за тщедушность поколачивали меня, и насилие представлялось мне единственно возможным ответом на любую несправедливость.

– Своих детей заведи, их и бей, – ответил он с неожиданной резкостью.

Бритва, вылезшая так внезапно, запомнилась, а с ней запомнился и весь этот диалог, произошедший на бетонной лесенке у подъезда.

А еще я помню фотографию. Черно-белый зернистый снимок: мужчина держит на руках матерчатый сверток, лицо мужчины повернуто вбок, голова чуть склонена. Он смотрит в темный верх свертка, теряющийся в тени между рукой его и телом. Он молод, но уже лыс, у него круглый остров на голове, профиль резкий. У него большой нос, который потом станет пористой шишкой, широкие брови, которые залохматятся, как у партийного генсека. А у клетчатой рубашки – короткий рукав, а на руках – узловатые вены. Отец держит спеленутого младенца, баюкает его и одновременно вглядывается, желая высмотреть что-то или просто запоминая лицо ребенка во всех мельчайших подробностях.

Любовь с первого взгляда, не иначе.

Недавно я приехал в родной город. На пару дней. В автобусе напротив меня уселась женщина – молодая, красная, похожая на плохую подделку дорогой куклы.

Она мне заулыбалась, и я не знал, как реагировать.

– Не узнал? – спросила она.

– Не узнал.

– Я – Света. Мы в одном доме жили.

– Ах, Света… – Прежняя беленькая девочка угадывалась в ней с трудом. – Как отец? – Про слесаря я вспомнил первым делом.

– Он умер от сердечного приступа, – ответила она, все так же по-доброму улыбаясь.

– Да?

– У него два инфаркта было.

– Очень жаль. Как ты? Замуж, наверное, вышла. Дети, семья… – Я заторопился, как бывает всегда, если не знаю, что делать с неожиданной вестью.

– У меня сын уже школу заканчивает. Будет, как папа.

– Твой папа?

– Он весь в него. – Лицо Светки еще больше разъехалось, поширело.

Светка гордилась сыном.

Еще бы не гордиться, если он такой, как папа.

Набор

Набор был небольшой. Как шесть спичечных коробков, составленных в два ряда, и толщиной примерно с коробок.

Ну, или с палец.

У набора имелась крышка, сделанная, наверное, из спрессованных красных блесток. Пурпурно-красного и переливчатого цвета, как нравится китайцам.

Это был китайский набор. Его привезли из Китая, где и сделали: заварили каких-то красок, смешали с чем-то, похожим на вазелин, – так и получилась субстанция разных цветов. И светло-зеленого, и синего, и почти белого, и фиолетового. Всех тонов я не помню – помню только вазелиновый жирный блеск.

Это был первый такой набор, который она купила. Кроме разноцветных квадратиков, там была кисточка (или даже две, потому что собранные в пучок волосинки венчали оба кончика тонкой, чуть больше спички, палочки).

Она купила набор в «комиссионке». Еще одно слово, которого больше нет, а им она называла место, которого тоже уже нет, который Ленка, дочь, старшая из двоих ее детей, называла «комок», то есть «коммерческий магазин». То есть дело было в те времена, когда достояние Страны Советов еще только начинали раздирать на части, но до этого не было дела ни ей, ни ее дочери, веселой веснушчатой Ленке, которая училась в последнем классе школы, мечтала танцевать всю жизнь напролет, не зная еще, что поступит она в медучилище, а после будет работать в больнице, а далее пойдет в госпиталь – в армию, – будет там служить, и будет делать это хорошо, чего не скажешь про ее младшего братца, который в армию не пошел и на момент истории с набором о временах столь отдаленных не думал вовсе.

Они его не интересовали.

В детстве мир меньше в реальном смысле, но больше в метафизическом. Ты знаешь, что время еще есть, и чувствуешь огромное пространство вокруг, а еще странную сдавленность. Скоро, думаешь какой-то отдаленной тонкой мыслью, «оковы тяжкие падут, темницы рухнут и сво-бо-да…».

А у нее был набор, а на набор засматривалась Ленка. Та тоже хотела, как мать, вставать по утрам и после душа, без юбки, в одних колготках, но уже в отглаженной светлой блузке, садиться за кухонный стол, раскрывать красную переливчатую коробочку и, заглядывая в крохотное зеркальце на внутренней стороне крышки, малевать над глазами сложные узоры.

Она любила синевато-бежевые.

Раскрасив веки и немного под глазами, она закрывала набор, заталкивала коробочку в картонную упаковку, уже обтрепавшуюся по углам и краям, относила в свою спальню и там клала в верхний ящик письменного стола, за которым много лет спустя будет сидеть и делать уроки сын Ленки, Лева, прищуренный веснушчатый мальчик-отличник.

Она уходила на работу – «быть инженером». Остальные отправлялись в школу – «получать образование». Ленке в школе не нравилось, она любила танцевать, а не учиться. (И зачем она послушалась мать? Почему пошла в медучилище, а не в «культурку»? Ну, и что с того, что «денег не будет»? У нее и сейчас их совсем немного, хотя она в армии и на хорошем счету.)

Ленка была тоненькая, веснушчатая, с каштановыми волосами и походкой несколько великоватой для ее роста. Она на пару сантиметров выше своей матери, а мать – метр пятьдесять пять. Они маленькие обе. И потому обе приговорены к каблукам. Только на них Ленка долго не умела ходить, шагала слишком широко и норовила наступить на пятку, из-за чего получались не «цыпочки», а «бум-бум-бум».

– Ты как сваи забиваешь, – говорила ей мать, не уча ничему, а только констатируя.

Набор Ленку интересовал. Так же ее могли бы интересовать и материны туфли. Только у матери был тридцать пятый, а у Ленки – тридцать седьмой, так что высоченные шпильки, на которых ходила мать, дочери не годились.

– И слава богу… – тайком говорила та, зная, что дочь запросто обдерет с каблуков всю нежную кожицу, а где купить новые такие? Негде. Тогда их было купить негде, да и не на что. Нужно было жить как-то. Мыли полы попеременно. С утра приходилось «быть инженером» и «получать образование», а вечерами сообща полы мыть в учреждении: пока одни примерялись к советской собственности, другие ее мыли и тех, кто рвал чего-то (открывал «комки» или их «рэкетировал» – и такое было слово), не очень понимали. Смотрели не без испуга на «рвачей», словно те и были виной тому, что заводы встают, а в школе задолженность по зарплате, учительницы яйцами по воскресеньям на рынке торгуют. А в Сотниково мужик из окна выбросился, с шестого этажа, потому что фабрику его закрыли. У него семья. Как кормить? Чем? Выпил, свел счеты, а жена его поволокла семью – одна. На рынок, а куда ж еще. Все на рынок – и она туда же, хоть и тоже «была инженером»…

Она берегла свой набор. Она о нем почти не говорила. Его и не было будто, он так мало присутствовал в разговорах, что и забылся бы без следа, сгинул, как исчезает множество других важных в жизни мелочей (или тех, которые представляются важными). Но однажды, ближе к вечеру, Ленка собралась на «скачки»: у них в школе был праздник, с мальчиками (в первую очередь с Сашей, за которого она замуж не вышла, а вышла за другого Сашу, позже, с хитрецой в глазах), она взяла тайком этот набор, стала малевать глаза, выбирая цвета поярче, но непривычная рука дрогнула, набор упал на пол, смешались краски, как оказалось, только блестевшие вазелиновым блеском, а на самом деле сухие и хрупкие. Цветные квадратики превратились в серо-бурый порошок. Не странно разве, что цветные краски, соединившись, превращаются в бурую массу? И крышка треснула, и вывалились металлические гнезда, в которые были втиснуты красители. Одно всего неловкое движение, а набора нет, почти и нечего втискивать в картонную упаковку, «обремкавшуюся» по краям – одни ошметки.

Она рыдала так, как, наверное, рыдают на похоронах. Отчаянно. Длинным «у». У меня мурашки по коже, когда вспоминаю: она сидит в своей комнате – не кричит, не ругает, не упрекает. Просто сидит на кровати, в полосатом костюме. Сидит ко мне полубоком, я вижу согнутую спину в полоску. Смотрит на красную треснувшую поверху коробочку. И плачет. «У-у-у…» Долго-долго. Страшно.

Страшно, когда плачут из-за такой ерунды. Особенно страшно, если обычно никогда не плачут.

Она никогда не плакала. У нее сильная воля, жесткий характер. Она одна, детей двое, полы мыть, «быть инженером»; «цок-цок-цок» по наледи высокими каблуками; упадет, не упадет, спорит с женой глумливый сосед, глядя на нее из окна кухни. Она волочет в детсад младшего, он уже большой, но ходит медленно, а ей надо спешить; она хватает его на руки, бежит в детсад, а потом на работу – «быть»; и дальше, и дальше…

Мы сидели на кухне. Я и Ленка. Сидели за столом, покрытом клеенкой – помню зеленый фон и блеклые розы на нем, – смотрели друг на друга и не знали, что делать.

Страшно было.

Месяца через три у нее появился новый набор. Ленка купила на первую свою зарплату. После школы она устроилась санитаркой в больницу. Каким он был, не помню – было уже и неважно. Другие времена – иные крылья.

А скоро – хотя мне, наверное, кажется, что скоро, – она почти перестала краситься. Только чуть-чуть, по каким-то особым случаям, когда без косметики совсем никак. И туфли уже предпочитает не на каблуке, а на платформе.

– Сошла с дистанции, – говорит она. Я слышу в ее словах облегчение. Новую свободу, что ли?

Мама.

Она

Мы не были врагами. Во всяком случае, в обычном смысле этого слова. Я не припомню случая, чтобы мы поссорились, наговорили друг другу неприятных слов. Помню только, что отчетливо понимал разницу между ней и собой, и не стремился приближаться, заранее зная, что ничего хорошего это не принесет. Откуда знал – понятия не имею.

А любовался охотно.

Она – моя коллега – была красива. Она наверняка красива и сейчас, пятнадцать лет спустя, потому что у нее красота умная, возникающая не от случайного сложения генов, а из знания собственных достоинств и умения их подчеркивать.

Как-то шел по бульвару, а она шествовала по противоположной его стороне. Была весна, сирень цвела. Она – высокая, изящная – шла в легком розовом платке, плотно обтягивающем голову. И, может, от контраста с тяжким запахом сирени она показалась мне какой-то особенно воздушной. Эфирной женщиной, на которую приятно смотреть издалека.

У нее протекала своя жизнь, которая вольно и невольно переплеталась с моей служебной жизнью, да и в частностях мы то и дело сходились: город был маленький, мы были коллегами, а еще ходили в одни и те же заведения, у нас было много общих знакомых. Я знал ее мужа, правда, так и не понял, чем он занимается. Он был приземист, черен и вечно прищурен. Он вряд ли имел большие деньги, но был вполне обеспечен и, как я теперь думаю, гордился своей красавицей женой, на которую на улице оглядывался народ.

Она была мазком чистого цвета в серо-буро-малиновости провинциальной жизни. Если бы ей выпало родиться в большом городе, то она вполне могла бы стать популярной музой – поэты посвящали бы ей стихи, ее снимали бы фотографы, а художники рисовали бы с нее портреты. Но она была женой черного недорослика, которому во хмелю нравилось привязываться ко мне с дурацкими вопросами: «А с кем ты? Ну, скажи, с кем?» – и глаза еще больше прищуривал, словно зная какую-то страшную мою тайну.

Тайны особой не было, а вот его агрессивная навязчивость мне кое-что объясняла. Муж и жена – одна сатана. Сейчас я бы запросто возмутился, а тогда – нет, не до него было, не до глупых вопросов, все время требовалось куда-то бежать, что-то делать, а потому все второстепенное становилось даже третьестепенным, – да и как не бежать, если живешь в затхлом городе, где, остановившись, замерев, можно только завыть от ужаса.

Я все время был занят и был уверен, что это единственно правильный способ жизни; мне было непонятно, как можно работать от звонка до звонка, всегда помнить о перерывах на обед, а уходить сразу после шести, не задерживаясь ни на минуту, как предпочитала красавица коллега.

В конторе, где я был приписан сочинять рекламные тексты, она занималась какими-то бумагами. Ее всегда нужно было искать, упрашивать – совершать лишние действия, от которых было так неловко, что лучше уж обойтись. Она была красива, но холодна. Я не мог представить ее плачущей, в красных пятнах, с текущим носом, – вот сейчас написал, и сделалось как-то нехорошо. Эфирная женщина – какие уж тут сопли.

Писал я тогда хуже, чем сейчас: любил длинные предложения с «дабы» и «сие». Страдал тяжеловесным кокетством, почему-то особенно распространенным в провинциальной прессе.

– Совершает танцы, – со смехом прочла она вслух слова из одной моей поделки. – Разве так говорят? – И уставилась на меня, ничего не выдавая глазами.

Я стал вспоминать Гумилева, точнее, одну пародию на него, но застряла мысль, что написал ерунду. Права злорадная красавица.

А в другой раз была в конторе пьянка: водка из пластиковых стаканчиков, салаты из забегаловки с первого этажа, много шуму. Я не люблю такие праздники. Они какие-то непрожеванные, недоделанные: нечто растрепанное, что стремится быть сразу всем – и трапезой, и балом, и борделем, – а в памяти остается грязной кляксой. Некрасивой, нелепой. Серо-буро-малиновой.

Она сидела за столом, пила что-то лимонадное. На ней был умеренно приталенный костюмчик. Светлая стрижка под мальчика, открывающая выпуклый лоб. Пила она мелкими глотками, улыбалась всем, а на щеках у нее проявлялись ямочки. Я удивлялся, что обстановка ее не коробит, что ей удобно рядом с визгливой коллегой, похожей на баклажан: у той были темные крашеные волосы. И гоготание засаленного шофера ее не смущало. И множество других деталей, на фоне которых она выглядела ненужным, чужеродным объектом.

Такой я ее запомнил. И теперь кажется, что это была наша последняя встреча. Совсем скоро она уволилась. Куда-то уехала со своим полубогатым недоросликом.

На той пьянке мы с ней разговорились. После водки меня потянуло на откровенность:

– Ты меня не любишь, и я тебя не люблю. Давай же не любить друг друга на расстоянии.

Она отшатнулась. Я будто по лицу ее ударил.

– Легко живешь, – сказала она с отчетливым упреком.

– А зачем жить трудно? – удивился я. – Зачем?

Кто кого

Был день. Из-за сквозняка по большому залу почты летали серые бланки – словно осень репетировали. Очередь была недлинная – всего-то четыре человека, – но выглядела каменной. Люди стояли недвижимы – и седая неряшливая старуха у основания, и парень в зеленой куртке, и лысый мужик в черном пальто. Последним я томился.

А за стеклянной стенкой жизнь звенела: из окошечка, вырезанного по низу стеклянной перегородки, на деревянную стойку брякались слова.

– …я не имею права принимать в таком виде. Куда я вам возьму? Заворачивайте. Идите и заворачивайте в третью. – У женщины за стеклом тряслись вытравленные добела кудри, подрагивали щеки, рыхлые, слегка обвислые, хотя ей было едва ли за тридцать. По каким-то смутным, трудно формулируемым приметам было ясно, что переживает она свой самый цвет, а дальше будет только хуже.

Лет ей было немного, но, если разглядывать ее лицо по деталям, можно было подумать, что она прожила большую и трудную жизнь: пористая нечистая кожа в странных провалинах, мешки под глазами, и шея желтоватая, дрябловатая, а волосы, до середины белые, у основания неестественно чернели.

Румянец странный: местами ярко-красный, местами розовый, а то и с мелкими лиловыми островками. На лице будто побывал веселенький ситчик, потом ткань убрали, а самые яркие цветы остались, расплывшись до неясных пятен – неясных и разнообразных.

Женщина на почте не выглядела нездоровой. Она такой родилась – и это тоже было почему-то очевидно.

Старуха у окошечка виновато согнулась. Кроме заискивающей улыбки, на ней были пыльные боты, серая кофта с вытянутыми полами. Она совала в окошечко сумку, явно пустую, а почтовая тетка отчетливо давала понять, что принимать не будет: не положено, надо заворачивать, идите возвращайтесь, а лучше не возвращайтесь, сдохните там все разом, с сумками своими, кулями и баулами… «Не имею права», – снова и снова повторяла приемщица, но старуха не понимала, или притворялась непонимающей и все совала черный куль в окошечко.

– Надо отправить, сыну надо отправить, – говорила она, улыбаясь довольно жалко.

Но отошла наконец. Место у окошечка занял парень в зеленой куртке.

– В ящик не входят. Дырка маленькая, – весело отчитался он, просовывая в окошко пачку писем. – Примите!

– А что вы сделали? – сказала тетка, глянув на письма мельком. – Забирайте! – Бросила пачку, и от хлопка по стойке, как по команде, улыбка у парня исчезла.

– Вы каждый день письма принимаете, неужели нельзя просто принять? Неужели так сложно? В чем дело, я не понимаю! – Голос у него сделался таким же резким, звякающим, как и у его собеседницы. Будто медяки в ведро бросают.

– Вы зачем марки наклеили? Нельзя марки наклеивать одна на одну. Я не могу принять на себя ответственность. Я сейчас проштемпелюю, а на меня шишки посыпятся.

– Вы же сами сказали. Вы сами сказали, чтобы наклеил. Как мне догадываться, что тут у вас правильно, а что нет? – отвечал он еще резче.

Пробурчала.

– Что?! Что вы сказали?! – заревел парень, клонясь, готовясь будто влезть вовнутрь ее почтового царства. – Я тут уже битый час стою! Как мне догадываться про ваши марки!

Надо же, как сильно могут меняться люди всего лишь за пару секунд. Был милый молодой человек, а тут прямо фашист с гранатой.

Про лицу тетки пробежало что-то живое, неконвейерное, не из того секретного завода, где изготавливают таких женщин, а потом распределяют их по почтам, вахтам, магазинам, за серые заляпанные стекла, за окошечки.

– Идите, я сказала, – произнесла она голосом, в котором мне послышалось удовлетворение. – Идите. Не надо тут мне догадываться.

Взяла письма, стала их штамповать – бойко, с силой, будто вколачивая гвозди. Она, наверное, была хорошей работницей, ей, может, грамоты давали.

Конечно, если помыслить здраво, то ясно, что и в школу она ходила, и бантиками белыми трясла, и кушала мороженое где-то в кино, на последнем ряду, – глядела на экранную любовь, а рядом, может, живая любовь пыхала. И замужем, конечно, и дети – скорее всего, двое, мальчик и девочка. Все, как у людей, заведенным порядком, но попробуй поверь в это, глядя на нее, пятнистую, в почтовых декорациях, через грязное стекло, сквозь которое, наверное, что угодно будет выглядеть безнадежным – серо-буро-малиновой мутью, без тепла и с одним только оплывшим телом.

А у соседнего окна поднялся новый шум. Старуха, которая только что приседала и тряслась, теперь выла нечленораздельно, и гул разбегался по залу, взлетая к высоким его потолкам, когда-то украшенным лепниной.

– Следующий! – выкрикнула наша тетка, подняв пустые глаза. – Подходите!

Мужчина впереди меня шагнул, склонился к окошку, хотел шепнуть, наверное, но получилось, что рявкнул:

– Ты мне только одно скажи: кто тебя такую…? – Матерное слово он произнес с нажимом на первую острую гласную.

Поглядел и удалился со своей неотправленной посылкой. А та, за окошечком, завизжала.

Чудо

Она была чудо как хороша. Округлые персиковые щеки, покрытые белесым пушком. Ярко-синие, распахнутые в наиве глаза. Русые волосы и высокий лоб с одной едва приметной поперечной морщинкой. Нежелание нравиться, а к нему – настоящая увлеченность, искренняя, как неразведанный источник в глухом лесу, который извергает эфемерную чистоту потому, что иначе не может.

Чудо.

– Мы любим. Сильно. Свежо. По-настоящему, – врывалась та, что называлась Ренатой, вычурно изломанная, с густо опушенными глазами, заломленными руками и привычкой держать нос высоко, а говорить в полупрофиль, деловито постукивая носком туфельки. – Мы шли. Мимо. Просто в магазин. Или не помню куда. На почту. Посылка пришла из-за границы. И вдруг земля ушла у нас из-под ног. Было что-то такое, что невозможно повторить. Понимаете, нас закружила буря подлинных чувств. По-настоящему.

Рената говорила, как испорченный кран, который то выдавливает из себя по капле, то прорывается потоком, шипя и шпаря. Приятель Сашка смотрел на нее как завороженный, но это меня не удивляло. Я был слишком занят, чтобы отвлекаться на его удивление.

– Рената, – шепнула Верка и, подтверждая, что это не шутки, утвердительно кивнула головой.

Сильно кивнула.

«Рената, – подумал я. – Сколько ж вас развелось…» И ответно кивнул, сделав вид, что верю.

Верю Верке.

Мы стояли в толкотне, где из конца в конец и обратно ходили посторонние люди, они совались то с одной, то с другой стороны, и я даже представил себя камнем, случайно попавшим в сети вместе с рыбным косяком. К тому же воздух был синевато-свинцовым, тяжким, как глубоководное марево, каким его показывают по телевизору, и, за вычетом гудения проезжающих машин, все было именно так, чтобы считать себя камнем, а ее – чудом.

– Мы буквально по-настоящему купались в эмоциях. Испытывали. Это просто невероятно, понимаете? – говорила Рената.

И Сашка кивал. И Верка. Кивал и я, не желая, чтобы мое разглядывание было замечено, и уже начиная немного бояться, что меня неверно поймут.

Говорят, красавицы любят дружить с дурами – потому, мол, что от дурости красота становится ярче. Ее делается будто даже больше. Заключенная в дурость, как в парник, красота в ней быстрей вызревает. Она вынуждена полниться одной собой, растворяться в себе и, конечно, необычайно набирает в способности слепить глаза даже в стылый городской полдень на шумной улице, в сизом от выхлопных газов воздухе. В дурном окружении.

Чудо. Во всяком случае, мне очень хотелось так считать.

– Даже неловко от своих переживаний, – говорила Рената, – щекотно как-то, вот будто мы в ванне, а вокруг нас волны из шампуня.

Верка смотрела на нее во все глаза, и было заметно, что она отзывается на каждое ее слово.

– Мы их переживаем, как первобытный человек со своим оружием, который добывал для своей подруги хищных животных. Или там, где темная пещера, у горячего костра, и грязные черные женщины шьют шкуры для тепла… – Рената разбрызгивала в воздухе слова, а сама поглядывала на носы своих двухцветных туфель, наверняка дорогих. Носы ее бежевых туфель будто побывали в горячем шоколаде. Казалось, что они улыбались.

Хохотали до колик, время от времени выбивая нервную дробь.

– Мы будто стоим в особом месте. Не на земле даже, и не на небе. – Рената взбивала воздух, показывая полупрофиль то мне, то Сашке.

Производя впечатление.

Рената не обращала на Верку ни малейшего внимания, словно та и не существовала вовсе или, в лучшем случае, была просто камнем, который бьется рядом, в общей сети, как чужеродный объект. Он тяготит ее, пока Рената говорит о любви.

Красавица и дура.

Сашка понятливо кивал, а она наклоняла голову, открывая длинную шейку, а крупноватый ворот ее свитера съезжал набок, открывая тайную ложбинку, к которой хотелось приложиться губами. Она была нежной, хоть о том и не подозревала, прячась порой за подергивание остренькими плечиками, за шажки назад, которые она производила, по ее убеждению, совсем незаметно. Она была нарочита в своей ненарочитости. И за это ее тоже хотелось расцеловать.

Именно так.

Чудо.

– Нам пора. Мы идем кушать полезный суп, – наконец сказала Рената, а я подумал, что «мы» – это одна Рената со всеми ее глазами, руками, полупрофилем, со всей кучей деталей, которые не говорили, а кричали.

Но Верка не замечала. Она трепыхалась рядом, хотела жить жизнью Ренаты и, возможно, именно поэтому сумела заслужить куда меньше ее внимания, чем мы.

И я, и Сашка были знакомы с Ренатой только несколько минут, но нам зачем-то пришлось узнать о ее любви, о незнакомом человеке, который возил ее на машине за город, на ипподром, а там она каталась на племенной кобыле, а еще держала в руках собаку, похожую на крысу-мутанта. Мы слушали. А Верка ловила слова с губ Ренаты, как собаки хватают крошки с хозяйской руки. Торопливо глотая, а еще спеша лизнуть руку.

Благодаря.

– Она хотя бы сама верит в то, что говорит? – сказал я, а сам все смотрел в спину Верке, семенившей вслед за дурой-подругой.

Я неохотно расставался с чудом. Проявившись так внезапно, оно, кажется, было способно поставить все с ног на голову или наоборот, но о силе своей вроде бы и не подозревало.

Верка. Чудесная красавица и дура, кажется, тоже.

Дурочка.

Даша с Машей

Я все понял про них довольно поздно, зато разом. Новое знание явилось, как нежданный гость: звяк, а вот и мы. Маша и Даша.

– Вы прямо как сестры, – говорил я, не особенно раздумывая, насколько слова мои близки к истине.

Вначале была Даша: и нос вполне античный, и крупный подбородок, и грудь небольшая, но тоже торчком, и плоский, почти впалый живот под ней, и бедра несколько крупноватые, но литые, уместные в этом небольшом теле – аппетитном, да, именно так и надо его называть.

У Даши творческая профессия, а я писал про творческие профессии в местную газету. Мы с ней подружились. Я любил глядеть, как несет она себя людям на своих высоченных каблуках, мелко переступает, выдвигая бедра и так, и эдак. Я называл ее обувь «копытами». Она, довольная, смеялась сильно и громко.

Даша была актрисой, профессию получала в местном училище, но преподносить со сцены могла только саму себя – яркую, сильную, тугую. Я помню ее дипломный моноспектакль: она играла роковую женщину, застывала живописно, как артистка немого кино, выгибаясь на одном стуле, на другом, и длинные темные волосы змеились вдоль белого лица. Ее хвалили, но на первые роли все же никто не позвал. Город был мал, все театры были полны своими комиссаржевскими.

– Привет! Вот понюхай, – сказала она, ткнувшись в меня своей гривой. Мы встретились на улице, она только что выбралась из машины. – Пахнет?

– Чем?

– Табаком. Все курят, сколько раз говорила, купите же кондиционер, дышать невозможно. Какой я вам администратор, я пепельница…

С ней была девушка. Худая, бледная, в чем-то официальном, без всякой косметики. А может, мне так показалось из-за яркости Даши, которая в ту пору не скупилась на цыганистые узоры на лице.

Назвалась девушка Машей, сухо кивнула и прошла мимо.

Пепельницей Даша пробыла недолго. «Нет ее, уволилась. Уехала. В Москву, кажись», – сообщил бармен в другой раз, когда я оказался в том заведении, по тогдашней клубной моде больше похожем на замусоренный самолетный ангар.

Уехал и я.

А перед моим отъездом (и как узнала?) мне позвонила Маша.

– Это я, – сказала она, не представившись. – Дашке посылку передать надо.

Мы где-то встретились, у Маши была большая темная машина – блестящая, похожая на ртутную каплю.

– Не бойся, не тяжелая, – сказала она, вручая мне куль, улыбаясь, как и прежде, вяло, губами почти бескровными. Косметикой Маша по-прежнему пренебрегала, да и одета была в спортивный костюм с лампасами. Мы, наверное, встретились вечером, она вышла из дому, в чем была.

Дашу я узнал не сразу. Она стояла, где договаривались, у колонны в метро, кажется, на «Пушкинской». У нее был потерянный вид, она оглядывала людей, одного за другим, а сама выглядела как-то для себя несвойственно – по-сиротски. В пальто бордовом какого-то особенно нелепого покроя. Наверное, сама Даша чувствовала себя в нем нелепо, и это чувство легко передавалось другим. Она казалась несчастливой, но говорить ей об этом я, конечно, не стал. Я дал ей свой новый телефон, мы договорились созваниваться, а потом возникла пауза длиной, наверное, с год.

Когда мы увиделись снова, Дашу было не узнать. Прежняя коза-дереза вернулась, но уже в обновленном виде. Каблуки сделались еще выше, каштановая грива удлинилась, усложнилась еще на несколько полутонов.

– Машка приехала, – сообщила она мимоходом.

– Погостить?

– Нет, жить остается.

– А как же работа?

– Да какая там работа! – махнула рукой Даша. – Смех на курьей палочке.

Работа у Маши была неплохая, насколько я знаю. Небольшой начальник чего-то там коммерческого.

– Она на неделю приехала. Осмотрелась, да и осталась. Правильно, я считаю.

Тут бы и звякнуть моему внутреннему звоночку, но мысль Даши мне была ближе: действительно, если уж где и следует делать карьеру, то только в Москве, городе неограниченных возможностей, которому никакой другой в подметки не годится.

Встречаться мы стали немного чаще и всякий раз вроде бы искренне друг другу радовались. Для Даши нашлась творческая работа где-то на окраине города. В Даше стало меньше вычурной цыганистости: она не приутихла, но как-то очень грамотно смягчилась, контрасты лишились резкости, а из усложнившихся полутонов – от краски ли, от новых ли жизненных обстоятельств – взгляд ее стал мягче, нежнее, что ли. Эта Даша не стала бы выгибаться на стульях, изображая провинциальную фам фаталь.

Тогда же я и с Машей познакомился поближе. Пиво с ней пили; обсуждали ее карьерный рост в компании, куда она поступила чуть не на следующий день после переезда; говорили об общих знакомых, которых, оказывается, имелось достаточно.

Даша права оказалась. Этот город и Маше пошел на пользу. Она сделалась строже, отутюженней. Всякий раз, глядя на нее, я вспоминал изысканное старинное слово «гарсоньерка», которое, по правде говоря, означает не человека, а холостяцкое жилье, но звучание его подходило графичному облику новоиспеченной москвички.

В тот раз мы были вчетвером. Маша с Дашей, я, а еще знакомая девушка, которой лень давать имя: она примечательна только одним своим глупым испугом.

Мы сходили в кино, потом – выпить кофе. За столом я много говорил, как всегда бывает со мной после хорошего фильма. Раскладывал по полочкам свои впечатления. Даша на правах дипломированной артистки тоже вставляла что-то дельное. Не отставала и безымянная девица. Но вот пришло время. Маша посмотрела на Дашу: чуть дрогнул стриженый белый хохолок, – и та спешно засобиралась. Они пошли к машине, а мы с той, безымянной, к метро отправились.

– У них любовь, – сказал я.

Моя спутница округлила глаза:

– Ты хочешь сказать, что они?..

– Они молчат по-другому…

Она перебила:

– Я даже слово это выговорить не могу, а ты… Нельзя так про людей говорить. За спиной.

– А что в любви плохого?

Молчание любящих иное, оно естественное, оно прикрывает, как пленкой, и долгие задушевные разговоры, и понимание между людьми, которое из этих разговоров возникло.

Но она не стала слушать. Испугалась, затряслась, как будто любовь бывает стыдной.

Не бывает.

Одна

Из всех жен Владимира Петровича я знаком с двумя – второй и третьей. Первую знаю только по фотографиям. Эта изящная смуглянка с коротко остриженными волосами была его первой, еще студенческой любовью и матерью его первого ребенка.

– Вовка-пароход делает деньги и детей, – поведала мне Инна, родная сестра Владимира Петровича, которая приходится мне приятельницей. Для нее, едкой остроумицы, он Вовка-пароход, для других – шеф, начальник, директор, полубог, не меньше.

Я помню, мы заходили к нему на работу: нужно было ему что-то отдать. Пришлось подождать немного: начальства на месте не было. В офисе царило рабочее оживление, но вдруг воздух тревожно загудел, а потом разом стихли все звуки – и мерно застучало что-то вроде метронома. Владимир Петрович, издавая каблуками своих ботинок упругий стук, шел меж столов, осматривал территорию – кивал направо и налево, горделивый, седой как лунь, с гусарской выправкой, а сам чем-то похожий на племенного жеребца.

– Слушай, а ты-то его не боишься? – шепнул я Инне, заробев от этой тревоги, так внятно прописавшейся в служебных помещениях.

– Я Вовку в трусах видела, – ответила она.

По возрасту Инна годится «Вовке» в дочери. Ему скоро шестьдесят, а ей чуть за сорок. Но отношение у Инны к брату скорее покровительственное.

– Пролетарий, но сердечный, – говорит она, умудряясь всего в двух словах дважды погрешить против истины.

Владимира Петровича, любителя костюмов стального цвета и щегольских остроносых ботинок, можно в худшем случае принять за мещанина во дворянстве, но никак не за пролетария. К тому же его зацикленность на собственной персоне настолько естественна, что в праве его на эгоизм не хочется даже сомневаться.

Его актуальная жена сидит дома, с бывшей женой он ездит в гости к общим детям. Он бы и самой первой – той, смуглянке, – наверняка нашел бы применение. Но контакта с ней нет. Она живет в другом городе, замужем, просит не беспокоить.

– Сердечный, ну конечно, – усмехаюсь я. – В груди у него что угодно: пламенный мотор, кожаный мешок для перекачивания крови, – но никак не средоточие сердечности.

– Ты его не знаешь, – возражает Инна.

– И не стремлюсь, – говорю я, но в этом месте немного лукавлю.

Мне не очень интересен успешный бизнесмен Владимир Петрович, но к брату Вовке, мужу Владимиру и любовнику, скажем, Володеньке я бы присмотрелся. Я никогда не видел, чтобы он открыто интересовался женщинами. Какая часть женского тела для него особенно притягательна – ни для кого не секрет, но на моих глазах не было такого, чтобы он открыто с кем-то флиртовал. Матери его детей (а следовательно, и любовницы) возникают, будто грибы после дождя: внезапно, разом, да еще и с готовенькими ребятишками.

Со второй его женой, Марией, я познакомился вынужденно. Инна получила от нее оскорбительное письмо: Мария обвиняла семью мужа, что та сотворила такого «выродка», который не стесняется заводить любовниц при живых женах.

Случилась кошмарная свара, я был единственным свидетелем. Две женщины кричали друг на друга – так я без нужды узнал, что Инна в юном возрасте путалась с каким-то «стариком», а Мария принялась наставлять мужу рога чуть не на следующий день после свадьбы. Сцена некрасивая вдвойне, если учесть, что Инна – переводчица немецкой классики, а Мария – директор школы.

Примирение оказалось таким же неожиданным, как и ссора. После развода, сделавшего ее не бедней, а только свободней, Мария снова звала бывшую золовку на кофе. И мне временами доставалось.

– У тебя любовник есть? – спросила ее как-то Инна.

– Я обслужена, – невозмутимо ответила Мария.

– Надеюсь, не машинным способом?

– Мануальным.

Я сидел красный как рак, а «девушкам» было хоть бы хны.

Мария – женщина злая, высокомерная, но лучшего собеседника для вечера с белым вином и сырными канапе трудно представить. Она выставляет напоказ все свои ровные белые зубы, много жестикулирует, изрекая гадость за гадостью.

– Дочь моя за чурку не пойдет, не для того я ее до восьмого класса ремнем била, чтобы она в гарем пошла… – И все с такой энергией, с таким огненным обаянием, что и возражать-то ей не хочется.

Кроме битой дочери, у которой роман с нефтяным кавказским магнатом, есть у Марии и небитый сын. Его Мария боготворит. Понять это можно по тому, что она рассказывает о своем финансисте с усилием: плохое о нем говорить не может, а хорошее в принципе не может сорваться с ее уст.

Другая жена Владимира Петровича – под номером три и с мягким именем Саша – похожа на рыбу. Юркую плотву – прохладную гибкую живность. К ней я бы в гости на кофе не пошел, хоть сколько меня Инна ни уговаривай.

Саша любит нацеплять маску страдания: углы губ опущены, глаза собраны в булавочки. Эту деланую муку я называю кисло-молочной, но раздражает меня не столько маска (сама по себе забавная), сколько необходимость участвовать в дурацком спектакле.

– Я мать-одиночка с двумя детьми, – любит повторять Саша, смотрит требовательно.

Не врет, в общем-то. Саша Владимиру Петровичу – гражданская жена. Но кредитка его в полном ее распоряжении, живет она в его доме (обставленном Марией), работает в его же компании, возможно, в паре кабинетов от того стола, на котором они, по слухам, зачали свою старшую девочку.

У них две девочки, хорошенькие как куклы, жаль только неулыбчивы – в мать.

Теперь Саша звонит родственникам своего гражданского мужа и рассказывает, что он страшный эгоист и самодур, что надоел, она устала.

Инне ее не жаль. Ей вообще не жаль жен брата: она называет их «злодейками». Всех скопом.

– Его же легко осчастливить, – говорит она, удивляясь, что кто-то не может понять вещей столь очевидных.

– И как же?

– Полное брюхо, пустые яйца.

Кстати, готовить Саша не умеет, и воображать в постели ее холодное тело не очень приятно – не понимаю, зачем брат Инны стал с ней жить. Может быть, она с глазу на глаз другая – живая, теплая, счастливая…

– Он хоть бы стерилизовался, что ли. С такой плодовитостью да в его-то годы… – сокрушалась как-то Инна.

И тут она права настолько же, насколько и не права. Брат ее, в общем-то, выглядит на все свои «без пяти минут шестьдесят», но это ухоженные «без пяти минут», тренированные, излучающие силу, и теоретически можно понять тех женщин, которые спешат завести детей от молодцеватого патриарха.

По неуточненным данным, их у него шестеро. Три дочери, три сына. Третьего сына он не видел: некая женщина хотела ребенка, Владимир Петрович не возражал, а потом та исчезла и некоторое время спустя открыткой поздравила его с мальчиком.

– В мыльной опере новая серия, – объявила на днях Инна. – Вовка новую бабу обрюхатил.

– На работе?

– А где ж еще?

– Она, конечно, худенькая, маленькая, темные волосы, красивая задница, что немаловажно, – разыгравшись вслед за Инной, стал перечислять я.

– Только не говори, что это ты ее подослал. – Она засмеялась.

– Само собой, у меня ж других дел нет, – рассмеялся и я.

Не говорить же, что жен у ее брата много, а женщина – всегда одна. Изящная смуглянка с короткой стрижкой.

Она была прекрасна

Она была, конечно, прекрасна. Кричала:

– Ты меня слышишь? Алло! Ты меня слышишь? Я не буду брать отпуск в октябре. Возьму в декабре четыре дня, ты меня слышишь? Алло! – И так бесконечно, легко перекрывая могучим голосом вагонный лязг.

Я сидел напротив; смотрел, как мерцает за ее спиной живая темнота, считал остановки; боялся, что лопну.

Герань, а не женщина.

От «Пушкинской» до «Тушинской» езды минут пятнадцать, а поздним вечером и того быстрей: поезд метро несется стрелой, гремит; остановки короче; никто не заходит, люди только покидают вагоны – как поле боя, поспешно, не оглядываясь.

А ей хоть бы что.

Она, большая, сидела, закинув ногу на ногу, подолом красной юбки мела пол. Юбка у нее в мелкую складочку, а по нижнему краю серебряные человечки танец пляшут, силятся будто что-то сообщить, но тщетно: их пляски выглядят кривлянием.

На вид пассажирке под пятьдесят, но это толстые «под пятьдесят»: морщин нет, кожа на лице натянута, как мембрана на барабане. Руки пухлые, в младенческих перетяжках. Короткая стрижка. Волосы нечистые, с маслянистым блеском, ведь вечер уже, целый день позади. Но веселости своей волосы не утеряли: они у женщины винного цвета с синеватым отливом, словно в бордо кто-то чернил накапал.

– Алло! – надрывалась она на весь вагон, лоснясь белым лицом. – Я не хочу отдыхать летом, у меня летом много работы, ты меня слышишь? Алло! – А зубы мелкие, неровные, клыкастые, как у азиатского чудища из книжки.

Кричала она, наверное, не один переезд. Едва оказавшись в вагоне, я почувствовал напряжение, разлитое в воздухе. Так бывает перед грозой: чувствуешь, что еще немного, и воздух сгустится до невыносимой плотности и рванет так, что мало не покажется. А народу было немного: бледный старик, мужчина с газетой, еще чинная серольняная семейная пара, в дальнем конце дама с лошадиным лицом.

– Да, что ж это такое?! – Крикунья отняла телефон от уха, поглядела на него, и снова: – Алло! Ты все поняла, что я тебе сказала? Пометь там у себя. Алло!

– Никакого воспитания у людей, – глядя в сторону, пробормотал старик с одутловатым лицом. Он был болезненно бледен, похож на алкоголика.

Другой мужчина, тот, что с газетой, поднял лысоватую голову и с готовностью ею покачал: мол, всячески поддерживаю. Он и на меня посмотрел, приглашая к согласию. Я движений лишних старался не делать: еще немного, и посыплется из меня хохот.

Волосы у женщины бордовые, а одеяние – близкое к оранжевому. Многослойная блуза с воланами, оборками. Декольте неровными выступами, будто высыхающее море.

А лицо – как у завклубом, вечной затейницы, сделавшей досуг работой. Герань, ну, точно герань.

Она покачала ногой, туфля свалилась, открыв широкую ступню, похожую на лапоть. Я покосился с осторожностью: ногтей, изъеденных грибком, или рваного капрона, наверное, не пережил бы.

Обувь, кстати, забавная. Серебряные лодочки с тупым носком и с крошечным желтым бантиком. Туфли принцессы с детского утренника, опухшие от непростой жизни.

Покричала, успокоилась ненадолго, сложила руки, прикрывая мобильник, как фиговый листок, а заодно выказала еще одну странность. Она сидела, не поднимая глаз. Взгляд ее все время блуждал где-то понизу: по ногам, по полу, а в основном был сосредоточен на телефоне, серой коробочке позавчерашней модели.

Вагон тряхнуло, и женщину следом. Как по сигналу, она снова принялась терзать телефон.

– Алло! – закричала, едва приложив мобильник к уху. – Ты меня слышишь? Ужинайте без меня. Я не хочу ужинать. Алло!

– Этого еще только не хватало, – сказал бледный алкоголик.

– …уже поужинали? Да, я не хочу. Алло! Ты меня слышишь?

– Бывают же больные, – сказала одна половина серо-льняной пары, обращаясь к другой половине.

Другая половина, мужская, пожала плечами.

Подростков в вагоне не было: уж они-то наверняка принялись бы смеяться. Шушукались бы и ржали бы крикунье прямо лицо: у молодости много бонусов, и один из них – право смеяться, когда вздумается.

Поезд ревел, женщина надрывалась: да, ужинать не хочет, и даже чаю пить не будет, потому что у Соньки попила, пускай ее не ждут, хотя почти приехала…

– Хамка тупорылая, – тихо прокомментировал бледный алкоголик.

Я боролся со смехом, думал: если расскажу про голосистую герань, то ведь не поверит никто; самые правдивые истории в пересказе выглядят самыми бредовыми – словно действие, перенесенное на бумагу, оказывается чересчур выпуклым для этого двухмерного пространства; оно топорщится, лезет наружу, словно кошка из ящика.

А домашние животные – я снова переключился на тетку – у нее есть. Наверняка собака – лохматая, нечесаная, оставляющая всюду белесые клочья шерсти. Да, у женщины по красному подолу юбки ее человечки немые танцы пляшут, а собака лежит рядом, зевает лениво.

– Я не буду есть котлеты. Ты слышишь меня?! Алло! Я не люблю котлеты, они жирные. Оставь мне рису и овощей.

– Еще и это, – сказал бледный алкоголик.

Тот, что с газетой, резко встал, швырнул газету на сиденье и, ни на кого не глядя, прошел в другой конец вагона.

Дама с лошадиным лицом, стоявшая в дальнем конце, зашаталась: приложила руки к животу и стала делать мелкие поклоны. Затрясло и меня. Я склонил голову к коленям, лицо руками закрыл: не было больше сил, кончились в единый миг. К тому же, подумал я, если человек глух и слеп, то, в общем-то, не обязательно особенно сдерживаться. Он играет свою комедию, воздвигнув меж собой и зрителем невидимую стену, и в то же время позволяет и тебе токовать, как вздумается.

Двери вагона снова разъехались. Остановка.

– Погодите! – вскричала толстуха, указывая на выход. – Остановите!

Старичок алкоголик вскочил, подставил ногу, чтобы двери раньше времени не захлопнулись.

Она поднялась и, сильно заваливаясь на сторону – с ногами что-то неладное или с бедром, – выбралась наружу.

Ушла – и вокруг опустело. Словно те несколько человек, которые еще оставались в вагоне, не значили ничего, не имели никакого веса. Пустяк. Мелочь, недостойная внимания.

Как толкнуло, я достал свой мобильник. Показывая перечеркнутую антенну, дисплей информировал, что связи с внешним миром нет. Глухо.

Выходит, для людей цвела. Прекрасная невыносимо.

Ртуть Тортилы

Болтали о «косметичках». Я сказал, что им по должности положено разбираться в демократии, потому что демократия – это подвижное равновесие, которое нужно все время выравнивать, и кому, как не косметологу, знать об опасности крайностей.

– …и слишком сухая кожа нехороша, и слишком жирная, – говорил я, – а идеальное ее увлажнение – это и есть искусство демократии.

Приятель рассмеялся:

– Они прыщи давят, им не до демократии.

Упрекнул в зауми, я чего-то устыдился, стал вспоминать, как однажды ходил к «косметичке», точнее, к маникюрше, первый и последний раз. Хотелось испытать на себе, каково это – быть человеком с профессионально обработанными ногтями. Рассказывая об этом дурацком случае, вспомнил человека с ногтями крайне неухоженными.

Не знаю почему, по какому туманному наитию, возникла эта женщина, с которой развело уже давным-давно. Может быть, ее можно посчитать за воплощение демократии, когда у всех равные права – на душевные волнения, например.

– …была такая, – рассказывал я. – Тортила. Я знал ее постольку-поскольку. Она походила на рептилию. Жалобные глаза концами книзу. Да еще злющая, как тысяча гадюк. Мне не по душе было с ней встречаться, но приходилось иногда. Она давала мне заказы на статьи и заговаривала иногда на внерабочие темы. Старая, злая, надоедливая, да еще и грязноватая. Она из тех, кто путает неряшливость с альтернативностью: пестрые кривые хламиды, стоптанные каблуки туфель, толстые узловатые руки. Никакого лака, а кончики пальцев даже пожелтевшие от беспрестанного курения. Она постоянно курила, сигарету буквально не вынимала изо рта. «Жанна, – говорил я (она просила называть ее Жанной), – а спите вы тоже с сигаретой?» – «Нет пока. Но когда-нибудь точно сгорю в постели», – отвечала она, словно я именно на эту опасность ей и намекал. Для полноты картины ей не хватало только крупной бородавки на каком-нибудь видном месте, на кончике носа, например, или на лбу, по самому центру…

Как-то мы сидели в кафе. Она у стены, я лицом к ней. За моей спиной что-то происходило, я же слушал Жанну, разглядывал картинки на винно-красной стене. Больше разглядывал, чем слушал. С делами покончили быстро, и Жанна принялась сетовать на жизнь. У нее плохой сон, странные боли, которые непременно доведут ее до могилы. У нее болит запястье, давным-давно ломанное. Ей велят носить фиксирующую повязку, но она не хочет. Жанна жаловалась, возила крупным, слегка оплывшим ртом, сосала свою непременную сигарету, и нос-уточка вздергивался слегка. А я разглядывал портреты тонконогих балерин из позапрошлой жизни. Возражать Жанне не хотелось, и не только потому, что от нее зависел мой заработок. Думал: неизвестно, в какую унылую серость выродится моя собственная жизнь, вот буду так же, оттопырив мизинец с длинным искривленным ногтем, курить, ронять пепел с сигареты и разбрасывать вокруг себя пепелообразную словесную труху. Я сидел с Жанной, мысленно скручивал на будущее узелки, не желая себе такой старости, но ее и не исключая.

А скоро началось.

Она переменилась не разом, а будто волна пошла: поднялась вдруг живая жидкость до уровня моих глаз. Жанна по-прежнему говорила, но сама стала как-то вытягиваться, утоньшаться. Руки, совершавшие прежде небрежные взмахи, замедлились, изгибаться стали по-особенному. Хотя я, может, присочиняю, пытаясь определить суть этих неожиданных перемен: Жанна стала преображаться, и чем больше я пытаюсь описать эту метаморфозу, тем менее убедительной она получается, уходя в детали, как вода в песок.

– А ты здесь? – сказала она, глядя поверх моего плеча.

К нам подошел старик, похожий не то на бомжа, не то на поэта – в пиджаке, с замызганным платочком на синей морщинистой шее.

– Я здесь, – подтвердил он без особого энтузиазма. И прибавил: – Живу здесь недалеко. Переехали. Уже два года.

– Что ж ты не сказал-то? Позвонил бы!

– Позвоню, ага. – Он бросал слова, как шелуху от семечек сплевывал. Было очевидно, что случайная встреча с Жанной его не обрадовала.

А Жанна заходила ходуном. Живая жидкость поднялась в ней зримо, заблестела, переменила ее совершенно. Но то, что мне показалось удивительным преображением, поэту-бомжу виделось, должно быть, чем-то надоедливым и даже никчемным.

– Позвони мне, если будет время, – проговорила Жанна.

– Позвоню, – пообещал старик, вежливо оскалившись, показывая не столько желтоватые зубы, сколько вопиющий их недостаток. Вероятно, он был когда-то мужчина видный из себя, но время то так давно миновало, что от былой импозантности остались только самые нелепые следы, как платочек его водевильный.

Когда он ретировался, я даже не стал оглядываться – был увлечен трепыхавшейся Жанной. Ее живая ртуть (пусть уж так называется это душевное вещество) мерцала, переливалась как-то – не могла остановиться.

– Жили мы… – сказала Жанна что-то не совсем определенное. Жила ли она с этим стариком, когда тот был молод? Была ли она с ним жива, а потом сделалась унылой старухой?

С того времени я не перестал звать ее Тортилой, но слушал уже куда с большим вниманием.

– Меня завораживает способность любить. Такое не каждому дается, – пояснил я приятелю. – Есть люди-поленья, которые к чувствам не способны. Они рождаются готовыми железобетонными блоками. А есть люди-чувства, и никогда не знаешь, кто и где…

– …в какой Тортиле, – насмешничая, закончил он за меня. Сам, кстати, немолодой, а временами не по возрасту влюбленный.

Соседка

Я вспомнил о ней в ресторане. Мы сидели с новым знакомым, он рассказывал о своих подопечных.

– …Знаешь, какие они письма пишут? – кипуче говорил он. – Мужчины так не пишут, у них все проще и скучней. А женщины… У них такие истории, мама дорогая….

Я с трудом мог представить, что моя бывшая соседка тоже может пылко писать, но возможности такой все же не исключил. Мало ли…

Соседка была белая и бледная. Лет сорока. Казалось, что она все время стесняется, спрятаться хочет, но не получается, и потому эти мелкие шажки, то в сторону, то немного назад, когда встречаешься с ней на лестничной площадке, и голос шелестящий, сконфуженный немного, и юбки шерстяные во все времена года, клетчато-бежевые.

Немного испуганная, но для соседства чрезвычайно удобная. Стены между квартирами были не слишком толстыми. Слева или стучали, или ругались, над головой вечно цокали каблуки и текла вода, а справа даже телевизора слышно не было.

О себе соседка напоминала редко и однообразно. Временами сквозь стену просачивался тихий стон. Я не сразу понял, что это песня. А для того, чтобы распознать ее, мне понадобилось как-то проснуться среди ночи. «…Есть город золотой с прозрачными воротами и яркою звездой». Я был уверен, что играет не компакт-диск, а виниловая пластинка. Крутится она на старом проигрывателе, а проигрыватель стоит в нише старомодной стенки – там, где должен бы находиться телевизор. Ночь, соседка слушает любимую песню, думает о чем-то трепетном… С этим и заснул опять, а позднее уже безошибочно угадывал, когда за стеной разливается лирика: то поздним вечером, то ночью, а то и утром рано-рано.

Песня была всегда одна и та же: город золотой… яркая звезда… травы да цветы. Наверное, какое-то важное переживание увязалось у соседки с этой мелодией, и она стала ее жизненным лейтмотивом – однообразным, может быть, но не раздражающим.

Однажды на лестнице громко заматерились: грузчики тянули массивный предмет, замотанный в полупрозрачный пластик.

– Джакузи, – пояснила мне соседка, улыбаясь довольно жалко, вжимаясь в стену. Она могла бы и слиться со стеной, если бы не клетчатая юбка неизменная.

Потом за стеной справа долго грохотали. Слышались шорохи, лязганье, мужские голоса. Соседки слышно не было, и проще всего было представлять ее в платяном шкафу: затворилась тетя среди тряпья, сидит в темноте, пережидает, когда установят уже чудо-агрегат да оставят в покое и ее, и города – золотые, лирические.

– Зачем ей джакузи? – рассказывая приятелям о нелепой тетке, смеялся я. – Что ж, и свечки зажжет? И в воду лепестков розовых накидает? Погрузится, вся такая зовущая…

Взгляд мой тогда не был пристальным. И жалостливым тоже не был. Молодость жестока, ради красного словца и соседки-чумички не пожалеет.

Что какая-то личная жизнь у нее была, можно было догадаться по коврику у двери. Если соседка дома находилась, то этот кусок зеленой мохнатой ткани располагался ровно, как по линейке. А в отсутствие хозяйки он начинал озорничать – съезжал в сторону, заворачивался, показывая черную прорезиненную изнанку, или вовсе исчезал, обнаруживаясь в углу возле лифта в качестве подстилки для бомжей.

Как-то коврик кособенило сутками напролет: он и утром валялся как попало, и вечером тоже никак не вспоминал о благопристойности, да и следующим утром совершал те же буйства. Из этого следовало, что соседка в отъезде. В отпуске или вроде того.

– Дома не ночует, – гадко ухмыляясь, сообщила старуха снизу, которая всегда все знала.

– Рад за нее, – сказал я довольно равнодушно, но разбуженное любопытство принялось если не пыхать, то тлеть.

Удивительно было думать, что у бледной тени может появиться любовник. Я не знаю, как занимаются любовью тени, наверное, что-то клавесинно-дребезжащее: «город золотой – ясною звездой».

А однажды раз увидел ее со спутником. Это был довольно грузный мужчина среднего возраста, тоже бледный, одутловатый слегка, в очках с толстой оправой и такой же, как и она, сконфуженный.

– Они в дурдоме познакомились, – сообщила все та же сплетница.

Сказала со своей обычной безапелляционностью, но я отчего-то поверил. То, каким бывает секс у теней, я представить не мог, но был способен вообразить их встречу в каких-нибудь безжизненных, пахнущих хлоркой декорациях, с разговором шелестящим, вполголоса.

С того времени здороваться с соседкой я стал участливей, а еще чаще обходил за версту – чтоб не задеть неосторожным словом. Воображал себе шаткий шкаф-витрину, который рухнет, развалится, если к нему внезапно приблизиться.

А потом уехал за границу, где у меня своя личная жизнь образовалась. Я едва ли вспомнил бы о бывшей соседке, если бы не тот вечер и не рассказ знакомого психиатра о его безумных пациентах.

– Они не сумасшедшие, – возражал я, – у них причуды.

– А тебе-то откуда знать? – вопрошал он с наглостью дипломированного специалиста.

Действительно, откуда?

Соседями мы пробыли с ней пару лет и, не считая приветствий, за все это время едва ли парой слов перекинулись. Не возникало потребности в общении. Но если бы сейчас она жила через стенку, то я, повстречав ее как-нибудь на лестничной площадке, обязательно спросил бы:

– Вы счастливы?

И постарался бы расслышать «да». Не скажу почему.

Зайчик

У смерти эхо длинней, чем у рождения.

Умер мой дед. Жизнь его не оборвалась, а затухла. И думать о нем мне в общем-то нечего: я его плохо знал. Но эхо от жизни, которая жила еще несколько часов назад, понеслось, и я никак не могу от него отделаться.

Я думаю о тех, кто умер.

Главным образом о матери моего друга, которая умерла полтора года назад. Она устала жить (бывает такое и в благополучной Германии) и поздней осенью заснула.

– Это чудо, что она прожила так долго, – говорил на похоронах один из братьев моего друга, врач-терапевт.

– У нее было самое лучшее медицинское обслуживание в стране, – возражал я.

Врачей в семье моего друга очень много, врачом был и его отец, а потому расстроенный организм его матери исследовали дотошно, кормили ее таблетками, потчевали светотерапией, бодрящими инъекциями, и она – вчерашняя курильщица, не знакомая со спортом, – жила, сохраняя здравый ум, прекрасную память.

Я узнал ее старой женщиной. Когда мы познакомились, мне было двадцать шесть, ей – семьдесят четыре. Она была сухой, тщательно напудренной. С крупным носом, в точности как у моего друга и большинства его братьев и сестер. Она носила некрасивую, но удобную обувь и безупречную прическу: жесткие светлые волосы были уложены аккуратными локонами.

Она подарила мне полотенца. Синие с золотой каймой. Шли рождественские праздники, всем полагались подарки, перепало и мне. Потом я понял, что этим она хотела сказать: «Не бойся. Здесь все свои».

– У зайчика развито чувство справедливости, – пояснял позднее мой друг, с легкой руки которого все в его семье звали мать зайчиком.

– Мама, зайчик… – говорил он, когда она умерла.

Мы спешно приехали, стояли в ее спальне, я разглядывал планки паркета – темные, крупные, а у друга моего тряслась нижняя губа. Он выглядел обиженным ребенком. «Мама, зайчик», – повторял он, а я думал: вот не ожидал, совсем не ожидал, что так резанет меня эта смерть. Оказалось, что старушка, с которой я и говорил-то всего-ничего, занимала в моей жизни достаточно места, чтобы почувствовать дыру, когда ее не стало. «Мама, зайчик».

Походка у нее была утиная, и ягодицы плоские. Анатомии своей она не скрывала и не раз указывала мне, что друг мой, сын ее, унаследовал и то и другое.

Я могу пересчитать по пальцам, сколько раз мы с ней говорили: вначале не могли толком, а когда привыкли друг к другу, то все время что-то мешало.

Однажды она рассказала о служанке из Западной Украины, которая учила их, изнеженных немецких девочек, сушить сухари. Им потом пригодилось. А в другой раз вспоминала, как отказалась возвращаться в Берлин после каникул. Шел сорок пятый, зима. Она осталась у родителей, и правильно сделала. Ее университетские подруги о конце войны говорить не любили. Страшное было время.

А в последний раз она сказала, что жить надо до семидесяти двух лет. Потом лучше умирать. Эта странная цифра меня испугала. Почему не семьдесят или, например, восемьдесят?

Она была чуткой женщиной. Потом уже я узнал, что мой друг по ее совету принялся подсовывать мне какие-то травки. Он говорил, что полезно для здоровья. Это было через полгода после того, как я переехал в новые мои заграничные обстоятельства, как раз в то время, когда чувствовал себя изломанной куклой, пребывая в таком крайнем состоянии, когда сказать ничего не можешь, ждешь, когда все пройдет, как-то разрешится, но не проходит, все чужое – даже запахи.

Она заметила первой. Велела давать мне успокоительные травки, а когда мы бывали у нее в гостях, охотно соглашалась на мои предложения о помощи. Однажды я целый час мыл окно в ее гостиной, а позже узнал, что у нее есть поломойка, которая делает это в тысячу раз лучше меня. Но она восхищалась и показывала детям: какой молодец этот мальчик. Мне было крайне неловко, но это все же лучше, чем непроницаемая серость, когда ты утром открываешь глаза и отчетливо понимаешь, что лучше бы не просыпаться.

Когда я зажил и зашагал самостоятельно, она отвлеклась на кого-то другого. В большом разношерстном семействе все время появлялся кто-то новый – подруги, приятели, друзья, жены, мужья, знакомые, соседи, – кому требовалась помощь.

Когда мы в последний раз уезжали из ее краснокирпичного большого дома, она казалась полной сил. Вышла нас провожать и, стоя на крыльце в чем-то нежно-голубом, махала нашей машине.

– Не знал, что она значит для меня так много. Не знал, – все никак не мог успокоиться я на ее похоронах.

А друг мой, ее сын, все повторял:

– Мама, зайчик.

Девочка, блондинка, одноклассница

– …но хорошенькая – глаз не отвести. – Бабушка Левы была не столько возмущена, сколько взбудоражена.

Внук вляпался в историю. И все из-за Вики – девочки, блондинки, одноклассницы.

– Он влюблен, может? – предположил я.

– Дурень он просто, а она – нахалка.

Девочке Вике – десять, но все про нее уже ясно: она вертит людьми, как хочет, а если этого не происходит – готова на что угодно, лишь бы все шло любезным ей порядком.

На классных фотографиях у Вики вид отличницы: аккуратненько, бочком, сидит в своем строгом коричневом платье, ладошки положены одна на другую. Голова гладкая, волосы заплетены не то в косу, не то в бублики. По совести говоря, не знаю, как выглядят настоящие отличницы, но, взглянув однажды на фотографию этой девочки, я сообразил, что она – особой породы, отличница, вероятно.

Но учится Вика плохо. Совсем почти не учится. Девочка вертится на уроках, отвечает невпопад, говорит буквально что попало, а если учительница, глядя на это благообразие – белокурое, синеглазое, ангельское, – все же не соглашается, то она может и слезами залиться и выбежать из класса.

– Наверное, у нее хорошие актерские способности, – снова предположил я в ответ на бурные возражения Левиной бабушки, которая приходится мне матерью.

– Да и артистка она погорелая, – сказала та, готовая по чему-то признавать лишь внешнюю привлекательность девочки, из-за которой внук ее совершает некрасивые поступки.

А мне интересно слушать про Вику, дорисовывая то, что осталось без внимания бабушки Левы. У нас с его бабушкой разные цели: я додумываю чужую жизнь, а она образованием внука озабочена.

В этот день, еще с утра, после первого урока, Вика покор мила Леву шоколадкой. Ей вместо завтрака мать дала.

– На, – бросила та впопыхах, как всегда, не успевая. – И учись хорошо!

– На, – сказала Вика Леве совсем по-матерински, будто тоже собираясь когда-нибудь стать архитектором нарасхват. Но предупредила: – Горькая только.

Лева съел свою долю, а расплачиваться пришлось сразу после уроков.

Сначала она завыла. Уроки прошли скучно, всего-то по английскому трояк. И вот, едва пришло время идти домой, взялась Вика за мобильник.

– Пап-па! – с выражением заголосила она. – Он меня стукнул, пап-па!..

Отец велел утереть сопли и пойти к классному руководителю, пускай приструнит хулигана Степку.

– Пойдем со мной, скажешь, что он меня ударил. Будешь свидетелем, – потребовала Вика от Левы.

Тот проблеял слабо. Степа и правда стукнул Вику, можно бы и подтвердить. Но было это на прошлой неделе, чувствовал мальчик-сладкоежка, что предлагает ему блондинистый ангел дело не совсем правое.

Вика – хорошенькая врунья – вырастет в красавицу, пройдет совсем немного лет, и она вытянется, как полагается, и округлится, где надо, кожа ее станет еще белей, глаже, появится в ней во всей тонкая изысканность, унаследованная от матери. Вруньей-авантюристкой Вика, конечно, останется. Только называться это будет иначе – лукавством, например.

Пошли. Со своего первого этажа на второй, где учительская.

– Он на лестнице застрял, и ни туда ни сюда, – рассказывала мне бабушка. – Но ведь утянула, паршивка.

Поплелся мальчик Лева вслед за лукавой Викой к классной, что-то там пробубнил. Степана вызвали, отругали сильно, грозили нажаловаться родителям.

Вика торжествовала: не впустую время прошло. А Леве стыдно, пришел домой, повинился бабушке.

– Авантюристка страшная, – сказала мне та по телефону, волнуясь изо всех сил.

– Надо же, десять лет, а уже готовый человек, – удивился я вслух.

Истории о Вике я слушаю по телефону довольно часто, и всякий раз звучит один и тот же рефрен: хорошенькая она, но авантюристка страшная.

– Вруша она, – снова стала кипятиться бабушка. – Вруша и нахалка.

Театр одной Отилии

Будь она актрисой, играть бы ей служанку главной героини – озорную субретку.

Ей далеко за сорок. Зовут Отилия, и это имя ей очень походит. Она маленькая, пухленькая, ручки, кажется, вечно сжаты в кулачки. У Отилии высокие брови-ниточки, рисованные темно-синим, светло-ореховые глаза и носшишечка.

Волосы у нее длинные. Плотные каштановые кудри покоятся на покатых плечах, что шею Отилии не удлиняет, но она и не особенно стремится, видимо, куда больше заботясь длиной ног, которые от природы у нее коротенькие и толстенькие. Каблуки у Отилии всегда высоки, и я каждый раз радуюсь, что шпилькам она предпочитает устойчивую платформу (хоть и кажется, что она не обувь носит, а миниатюрные модели бронетранспортеров).

Я с удовольствием ее разглядываю, а она делает вид, что мной не интересуется. Блюдет субординацию – мудро, я считаю.

На родине в Румынии она работала медсестрой за гроши, а здесь, в Германии, – уборщица за хорошие деньги. «Я получаю чуть больше моей уборщицы» – этим моим словам охотно смеются, хотя в них мала доля шутки.

Вот уже больше года Отилия моет полы в моей квартире. Я сваливаю на нее и другую нелюбимую домашнюю работу, а Отилия и рада вроде бы.

Например, она обожает гладить рубашки – может стоять с утюгом часами. Когда гладить ей уже нечего, надо непременно восхититься, оглядев рубашечные ряды в шкафу.

– Да, да, – самодовольно кивает она. – Да, да.

Отилия досталась мне по наследству. Приятель уехал в Лондон. «Хочешь, к тебе будет ходить? – сказал он, когда мы его вещи паковали. – Она не ворует». «А жаль», – подумал я, а вслух подивился, что все это барахло, так дружно опоздавшее на вынос, он, скупердяй, повезет за казенный счет в другую страну.

Отилия появляется у меня раз в неделю, и главное ее достоинство – умение быть незаметной. Я всегда дома, тюкаю себе чего-то на компьютере, носом клюю, музыку слушаю, разговариваю сам с собой или по телефону. Я живу свою жизнь и порой забываю, что в моем доме – небольшой конурке о двух комнатах без балкона – находятся посторонние. Есть люди, которые занимают пространство, а есть такие, которые умеют его расширять. После трудов Отилии квартира кажется шире и богаче, и если я решусь досказать свою полусказочную историю про чудесных женщин, которые творят из быта колдовство, то обязательно и Отилии подыщу теплое местечко. Она будет у меня третьестепенной героиней.

Отилия – пришлая, но мне не мешает, потому что занимается своим делом, а вопросом беспокоит, только когда очень надо.

– Платить, я платить, – охала она недавно.

Разбила вазу. Мыла да об раковину кокнула.

Бровки-ниточки подрагивали, но в ореховых глазах искрилась хитреца, и в этом деланом своем испуге она была очень обаятельна.

Я опять сыграл в поддавки, сказал, что вазе грош цена, а она еще немного посодрогалась, явно любуясь собой и этой своей способностью к содроганиям. Сыграла представление одной Отилии.

В работницах по дому Отилия не первый год, как ее занесло в Германию, мне не совсем понятно, но она вроде бы довольна своей жизнью, хоть жалуется иногда на астрономическую немецкую квартплату, которая в три раза больше румынского месячного жалованья ее мужа-мясника.

Недавно они развелись, но, когда она, вернувшись из отпуска, мне об этом рассказывала, признаков трагедии в лице ее заметно не было: все тот же булавочный прищур, бровки дугами.

– Любить, любить, – сказала она и руками повертела, будто перекидывая мяч.

Наверное, фиктивный развод, по бумажной надобности, досочинил я.

Мы говорим на немецком, но трудно назвать общением это сложное чередование вздохов и случайных будто бы слов. Временами ее понимательные способности совсем сходят на нет – иссякают внезапно, если я, например, прошу ее помыть холодильник или шкаф с банками разобрать.

– Пожалуйста, не понимать, – говорит она. – Bitte, verstehen nicht. – Она гримасничает, изображая муку недотыкомки, а я мучаюсь вместе с ней.

Прежде отступал, но мне сказали, что это неверный подход к домашнему персоналу, и теперь я стараюсь быть настойчивым: когда не получается словами, перехожу на жесты, Отилия неохотно соглашается, к ней возвращаются понимательные способности, притушивая ненадолго искорки в глазах. Не все ж Отилии театр.

Она, может, и не хитрит, а только такой кажется. Я, например, выгляжу хитрей, чем есть на самом деле. «А он хиитрый», – протянула как-то пожилая женщина, с чьей дочерью мы давным-давно играли во влюбленность. Я был, к счастью, незавидный жених, подруга предпочла другого. «К лучшему», – наверняка выдохнула тогда ее мать, а спустя лет десять все глазами в мою сторону искрила. «А он хи-итрый…»

Детей у Отилии немало. Не то трое, не то четверо – никак не могу запомнить. Сын вроде бы есть, инженер. Дочери. И все, кажется, взрослые. Однажды она приходила с молодой женщиной – смуглой, похожей на цыганку. Та посверкивала глазами, льстиво улыбалась. Не понравилась. То, что у матери выглядит комедией положений, у ее дочери было похоже на начало длинной и сложной драмы, в конце которой весь табор отчаливает в небо.

А другая ее дочь, должно быть, выдающаяся красавица.

– Италия. Моя большая. Модель. Учится. Много работать надо. Дорого, – говорила Отилия, а в глазах ее при этом проявился горделивый блеск, а бровки еще выше вознеслись, и повела она круглым плечиком, которое для таких действий не особенно предназначено, и оттого выглядело движение и смешным, и трогательным. Будто ожила фарфоровая кошка.

А на днях вошла и засияла. Пальто на ней было золотое, в шуршащих завитушках, воланах и волнах, которые я с удовольствием назвал бы фижмами, если бы не знал, что это такое.

– Шить, много шить. Сама. Красиво, – сообщила она.

Я признал, что лепота и роскошь, а она одарила меня милостивой улыбкой.

Сиятельный облик не потускнел, даже когда она пальто сняла и облачилась в рабочую униформу: халат и тапочки.

Отилия играла в свой поломойский театр, а я думал: вот она, немолодая мать моделей и инженеров, живет одна в чужом городе, в стране, язык которой знает только понаслышке; моет полы у чужих людей, хотя могла бы жить дома и счастливо шить себе золоченые фижмы. Быть ведущей артисткой собственного театра – примадонной, а не служанкой, как бы ни была она похожа на субретку.

Но говорить ей об этом, конечно, не собирался.

Ее японское счастье

Начальница моего друга – японка, и чем дольше на нее смотрю, тем отчетливее понимаю: в другой жизни я бы отправился в какую-нибудь Осаку да вывез бы себе оттуда японскую подругу жизни.

Идеальная жена.

На работе, в немецком банке, нет такой закорючки, которую бы она упустила. Ошибка для нее равносильна катастрофе. Друг рассказывал, как мелкий, незначительный огрех вверг ее в такое состояние, что она была готова от стыда из окна сигануть – прямо с тринадцатого этажа.

Коллеги уважают ее за профессионализм, но регулярно на нее злятся: она никогда не опаздывает и уходит тоже по часам; ее высокоточный японский механизм слишком настойчиво напоминает, что на работу приходят работать, а не болтать в курилке, кофе пить, сплетничать, праздновать дни рождения… «Машина», – шепчут про нее, похожую, впрочем, больше на торшер, изящную напольную лампу, тонкую, с кривыми ножками и несколько великоватой для такой хрупкости головой.

Начальница моего друга работает не покладая рук, зарабатывает неимоверные деньги, не забывая и дом в порядке содержать, и регулярно готовить полезные рыбно-рисовые блюда. «У меня нет свободного времени», – говорит она, не то жалуясь, не то робко гордясь.

Сама себе она предоставлена по часу в день. Не больше и не меньше – столько длится ее бег трусцой, в любую погоду, ранним утром.

Менять в своей жизни она ничего не хочет, служит мужу-чиновнику, у которого по чиновничьему порядку день рабочий невелик, хорошо нормирован, со службы он возвращается рано, звонит жене, требует, чтоб домой шла.

Она идет, готовит, убирает, и все это будто бы с осознанием, что так должно быть – в этом будто и состоит ее японское счастье.

– Не человек, а пчела, – восхищается мой друг, да и я вместе с ним, хотя воображаю себе не столько пчелу, сколько серую мышь, которая неутомимо зерна в нору таскает, хоть ты сто раз ей объясняй, что незачем, что мышья доля не для людей придумана. Она все шуршит, хлопочет, мечется серой тенью. И одежды-то у нее блеклых тонов, словно уже купленные застиранными.

Она экономна и с мужем в свои сорок уже выплатила кредит за дом и капитальный ремонт сделала. Дом ее похож на сарай, он пуст, потому что у японцев с мебелью дружбы нет, а супруг ленив, чтобы набивать двухэтажные апартаменты европейским плюшевым уютом. На кухне голая лампочка.

– Люстру купила, а повесить некогда, – сказала она, словно у нее мужа нет.

В Японии, в своей деревне где-то под Осакой, она бывает раз в год. Эти три недели осенью – еще один повод поработать; родители старые, а с ними еще и сын-инвалид. Сад-огород и многочасовые приготовления рыбных блюд…

Кстати, недовольство она выразила только по одному поводу: рыба в европах плоха, свежа недостаточно, а та, которая свежа, стоит слишком много и не вписывается в экономный японский уклад.

В суши-рестораны она ходит редко, и всегда по субботам, до двух часов, когда все блюда продаются за полцены. Я не могу представить ее сорящей деньгами, танцующей, хохочущей во весь голос.

Пьет только чай. Спиртное ей противопоказано. От алкоголя, даже от бокала шампанского, у нее краснеют белки глаз, она начинает заикаться, дергаться – жалко смотреть.

– Мой муж не ходит по магазинам, – сообщила она на каком-то торжестве.

– Почему? – спросил я.

– Не любит.

Я засмеялся:

– Мало ли кто чего не любит. Я вот дураков не люблю, а приходится мириться.

Потупилась.

Чувства юмора у нее нет, а может, не позволяет себе японская женщина смеяться. Там как-то все по-другому тикает (по-пчелиному? по-мышьи?), и, глядя на ее готовность служить, не возникает и смущения: кажется, что если отобрать эти хлопоты, то ничего не останется человеку, выйдет из жизни воздух.

Странно это и вызывает порой садистские импульсы: хочется нагрузить пчеломышь побольше, чтоб посмотреть, а не проглянет ли наконец-то что-то понятное, живое – не пчеломышье усердие, а гнев, возмущение, обида. Чтоб по-настоящему. Так ведь не проглянет. Только быстрее забегает серой тенью, прилежной и безропотной.

Идеальная жена – японка. Во всяком случае, для мужчины, которому баб запрягать не стыдно.

– И деньги, и дом, и кухня, – дивился мой друг буквально недавно, когда мы вдвоем по лесу гуляли.

– А в постели как? – полюбопытствовал я.

Глянул, словно я ему инцест предложил.

– А поговорить?

И тут он не нашелся что ответить.

Оперетта

И еще одна. И ведь давно уже не дева. Говорит: «Лучше бы я его не видела. Он испортил мою жизнь». Почему? Отвечает: «Испортил, и все». Упрямится. Хочет выглядеть злой, наглой, но вода-то течет. Похоже на стыдливый ручей в грязном февральском сугробе. Снег рыхлый, ноздреватый, но вода не знает еще, куда ей бежать. Не знает, капает понемногу.

– Он, как орех, понимаешь? Как орех.

– Почему не апельсин? – веселюсь я.

– Я стучу, дурак, а оттуда непонятно что.

– Кто ж дурак-то?

– Ты, конечно.

– А может, он? Твой друг сердечный? Он не старый хоть?

– Хамло трамвайное.

– Ты что-то заплутала, дева. Давай-ка определись: или орех, или хамло. – Мне легко лавировать меж кусками ее наглости, наверное, помогает мысль, что я всегда могу бросить трубку. – Что за человек-то?

– Он? Я сейчас могу только матерно.

– Не надо. Не опубликуют.

– Фигня вопрос. – Надо же, и не переспросила, куда я могу присунуть ее пьяные речи.

Она была пьяна. Она всегда звонит мне пьяной. Трезвой не вспоминает, и не уверен, что смогу с ней разговаривать, если услышу ее не во хмелю – ведь другой строй речи, темы другие и больше несвободы. В студенчестве у нас с ней было что-то вроде романа, но друзьями мы расстались еще до того, как достаточно друг друга узнали. С того времени ей нравится рассказывать мне о своих любовниках.

– И что мне с твоим горем делать? – говорю. – С собой, что ли, носить?

– Было бы горе, – фыркает она. И дальше: – Об одном жалею, зачем я его встретила. Женатая же баба.

– А я думал замужняя.

– Фигня. Я женатая, а муж у меня замужний.

Мне до этого гендера дела никакого нет, но я послушно слушаю. Подруга пьяна, и если я сейчас положу трубку, то она все равно позвонит еще раз. А если отключу телефон, как однажды было, то будет целый век обижаться, спрашивать, что же она сделала не так, – мука еще большая, чем слушать переливы эти и бормотания.

У нее драма. У нее есть кто-то. И это при живом муже.

– Так кто ж у тебя там орех?

– Не поняла тебя.

– Ты повстречала кого-то. Он тебе все испортил.

– Почему нам нельзя просто встречаться-общаться? – Голос тягучий, тяжкий. – У него, как у телевизора, черно-белое мышление. Или вместе, или раздельно. Не иначе.

– У телевизора нет никакого мышления. Телевизор – это всего-лишь телевизор.

Она тянет свое, мне не очень ее жаль, трудно жалеть назойливо-пьяных, тем более с другой стороны земного шара, через километры проводов. А еще у меня – поздний вечер, а у нее – глубокая ночь.

– Ложись уже спать, – предлагаю я. – У вас скоро утро уже. – Шорох, который слышу, мне не нравится, приходится делать еще одно усилие. – Так при чем здесь твоя оперетта?

– Мы получаем удовольствие, это он мне говорит. Я ему сама говорила, а он повторил, он мстит мне, играет, как кошка с нитками. Издевательски говорит, что дешевая оперетта. Он не хочет просто встречаться-общаться, понимаешь?

– А ты хочешь, и при живом муже.

– Хочу.

– Нельзя иметь все сразу.

– А почему не попробовать?

Супруга ее я не знаю, она вышла замуж уже после моего отъезда из родного города. На свадьбу не звала, и слава богу. Не люблю свадеб, это какая-то особенно изощренная пытка: все делают что-то им совсем не свойственное, а при этом еще и радость изображать должны.

– Было же хорошо так без него. Ну, не очень, может быть, хорошо, зато тихо.

– А ты его взяла и повстречала.

– Ох, он был такой… – Голос стал тише, но странным образом набрал в глубине, мне это слышно сквозь все тысячи километров. – Стоит в футболке. Лиловой, цвета фуксии. Пьет что-то черное. Я спрашиваю: «Молодой человек, это у вас кола?» Глотнула, а во рту жжет. Подлец. Он смеется надо мной. Смеется. Уже тогда надо было ухо востро держать. Сунул бабе виски с колой, говорит, что приличный напиток, а разве ж так поступают? Ну, скажи мне, какая оперетта?

– А у него жена есть?

– Да, есть какая-то маня, мне до нее как-то фиолетово…

– Лилово, ага, цвета фуксии. Ты, как всегда, только о себе думаешь.

– Ты меня еще Гитлером назови, цуцик фашистский. А что делать мне с ним? Я не могу его из головы выбросить. Что ж мне, ампутацию мозга делать?

– У тебя любовь и вообще великое чувство, – говорю я самым издевательским из своих голосов. Мужа ее я не видел никогда, но даже мысли о нем, тихом рогоносце, достаточно, чтобы захотеть наговорить ей неприятных слов. – Поиграете да разойдетесь, подожди только.

– Мы уже два года не можем, раз в неделю – это как закон.

– А где встречаетесь? У него?

– Не твое дело.

– Слушай, не пойму, кто кому звонит? – Я начинаю сердиться уже на полном серьезе. Она хоть и пьяна, но надо же и совесть иметь.

– Не могу его забыть, чем больше хочу, тем меньше получается. Сегодня вышла из машины, встала – смотрю вверх, на высотки. Он сзади подошел, обнял, прижал крепко. «Давай уедем. – Он так говорит. – Зачем нам эта дешевая оперетта?» А куда я поеду? У меня дела, квартира.

– Муж, – напоминаю я, – дети.

У нее двое. Две девочки, которых я тоже никогда не видел. В наших разговорах они почти никогда не всплывают и потому присутствуют только бледными тенями. Любовница существует от матери отдельно, две эти женщины – наверняка разные – как-то уживаются бок о бок, в одном теле. Я уверен почему-то, что она хорошая мать, ну, может быть, жесткая иногда.

А как любовница невыносима.

– …поздно уезжать. Время ушло. – Голос ее прояснился. Протрезвела, будто душ приняла.

Хотя мне спросонья и показаться могло. У нее-то скоро рассвет, а у меня вечер до ночи сгустился.

– Спать пора. Давай-ка.

– Давай. Буду. – И трубку бросила.

И «здрасьте» не сказала, и без «до свидания» обошлась.

Верить

Томас не вошел, а влетел – особенность поразительная для такого крупного человека. Сейчас приятель весит килограммов, наверное, сто пятьдесят – во всяком случае, гораздо больше, чем в прошлую нашу встречу, после которой он сильно худел (наслышан – чудеса, да и только), сильно страдал (ушла его архитекторша), много лечился (врачи, таблетки, терапия – сочувствующие взгляды коллег; приступы обжорства – последнее, впрочем, додумываю; и без того склонный к полноте, он раздулся в дирижабль).

– Какие туфли! – восхитился я. На нем были мокасины из ярко-красной чешуйчатой кожи, с золотыми пряжками. – Как у кардинала.

– Из Милана, – сказал Томас, вытирая со лба пот. Ко мне на последний высоко взбираться, лифта нет, лестница витая, а он невозможно толст и тяжел; на рубашке – на груди и спине – проступили темные треугольники пота. – Купил три года назад.

Года три назад мы и виделись в прошлый раз. Летом на рынке вино пили. Синяя рубашка поло с вышитым желтым всадником, огромного размера джинсы, беспощадно обтягивающие круп, – тогда все было примерно, как сейчас, только с ним еще была его архитекторша, белая, прищуренная, злая; она все время фыркала на Томаса, мешала разговаривать. У них была любовь.

А сейчас у Томаса другая – из-за нее и ко мне пришел.

Илина – румынка, по-немецки – кое-как, Томас хотел узнать, где я учил язык, на какие ходил курсы и почем. Он торгует страховками и в «почем» отлично разбирается.

– Индивидуальные, но за тысячу, – докладывал Томас, когда мы уже ели (он – салат зеленый, а я – и салат, и плов, и дыню: я не романтик, а похудеть мне надо бы только самую малость). – Момент, говорю, – он выставил ладонь, будто что-то пригибая, – вернись на землю, дорогая.

Курсы немецкого, которые Томас нашел, непомерно дороги, а ему неопределенный срок двоих кормить, ему надо найти недорогой и эффективный вариант, чтобы его Илина заговорила с ним на одном языке.

– Лучше в группе заниматься, – сказал я, вспоминая давние уже обстоятельства своей учебы, – с такими же, как она. Ей же нужны будут социальные контакты. Не с тобой же одним разговаривать.

– Илина если здесь по улице пройдет, – Томас щелкнул пальцами, витой стул под ним, подобранный мной на помойке, все скрипел, – сразу пятерых с собой может взять. Сексапильная телка, надо честно сказать. Я в центре давно не был, не знаю же, а там дорогу ремонтируют. Опоздал, Илины нет. Звоню, объясняю, айм соу сорри, кэн ай. У нее английский тоже так себе. Заскочил в машину, примчался.

– Ну, да, сексапильная же телка.

Он посмотрел на меня с преувеличенным упреком, а стул под ним так и стонал надсадно. (Я боялся, что развалится, как случилось на рынке, в самый разгар винопития, после чего Томас сел на диету, от которой, как видно, был только вред… О чем только не думаешь, разговаривая и умудряясь одновременно внимательно слушать, а я слушал очень внимательно: мне симпатичен этот одышливый толстяк.)

– Сначала у нас ничего не было, – сказал он, – это правильно, считаю.

– Но потом-то было.

– Да! – гаркнул он. – Всеми соками обменялись.

Томас – романтик, ему не до подробностей. А мне наоборот, только они и интересны, в них суть, мне кажется. Я не романтик, у меня колкий лед в глазу.

– А разговаривали как? – спросил я.

– Слава богу, есть гугль-переводчик. Всю ночь сидели, писали, то я, то она. – Томас потер глаза (слезы? пот со лба набежал?). – Ее поработили. Этот негодяй, полунемец-полурумын, вызвал ее и запер. – Он назвал улицу, которую я тут же забыл. – Я говорю ей: дай адрес, имя, я заявлю в полицию. А Илина говорит: ты не знаешь, что будет, не надо. Пишет мне, пишет, а сама плачет. – Голос у него него пресекся. Он снова принялся за салат.

– Вот же козел.

Я знаю одну русскую женщину, которую немецкий изверг на цепи держал. Сложная история.

С Илиной (правильно пишу ее имя?) Томас познакомился по Интернету. Он и сайт назвал, только название его тут же выветрилось, потому что лишняя мелочь. Он как-то с Илиной встретился, и не раз даже; затем она уеха ла назад, в свою румынскую пампу, где-то рядом с молдавской границей. Томас начал читать про Румынию все подряд, и теперь даты буквально отскакивают у него от зубов (а салаты мои ест вяло, будто повинность выполняет). Томас знает теперь, что городок Илины построили евреи, а там, где евреи, экономика цветет, что и было: дома, говорит, красивые выросли, бульвары; а дальше, уже во времена Второй мировой, румыны евреев отстреливать начали – и увял цвет, остались только архитектурные памятники.

– Как они живут! Ты не представляешь! – опустошив наконец тарелку, воскликнул он.

– Не волнуйся, отлично представляю. Там – как у меня в Сибири, только теплей.

– Да ты знаешь, как Илина живет?! Она с подругой живет! Вся квартира – как вот эта комната: и спальня, и гостиная, и кухонная ниша, и туалет. Все! А дороги!.. – Он ухватился за пухлые щеки, сдавил их слегка. – Яма на яме. Привез ей парфюм. Недешевый, само собой, а у нее туфли из… – Томас назвал фирму.

– Разбитые? – Я подумал, что если у человека есть вкус, то не важно, какой фирмы его туфли. У Томаса вкуса нет совсем (да и сложно иметь вкус, когда любая одежда по швам трещит).

– В пассаж пришли. Там эти русские везде… извини. В мехах и бриллиантах.

– Извиняю. И в губах еще, да.

– Говорю: купи себе новые туфли, – отдаю кошелек и ухожу. Она, конечно, самые дешевые купила. А ее подруга – я ей тоже по мелочи привез – подарила мне сервиз. Не знаю, дорогой или нет, не важно – важен жест. Сто пятьдесят евро за перегруз заплатил. Дешевым же летел. Мог бы оставить сервиз, а забрать позже. А эта дура на регистрации…

– А чем Илина занимается? – перебил его я. – Образование у нее есть? – Образование для меня кое о чем говорит. Хотя, конечно, кого только университеты не воспитывают…

– Она ветврач! У нее средний балл «девять и один», это почти как наша «единица»!

– Умная, – сказал я не без облегчения.

Хотя если умная, почему запереть себя позволила? Да и была ли тюрьма? Как встречалась она с Томасом, если под замком у зверя-полукровки сидела?

Побыв на цепи год или два, моя знакомая русская сбежала от своего немецкого изверга, вышла замуж, потом еще, и всякий раз – так она рассказывала – злые мужчины били ее, горемыку. Сейчас любовник бьет, и мне ее не жаль. А милая девица одна, москвичка, спрашивала меня как-то про один голландский город: хороший ли, стоит ли ехать? Ее замуж голландец позвал. «Ты его любишь?» – спросил я. «Да, я смогу по всей Европе без визы ездить», – ответила она.

Нет им числа.

Как люблю я этих сучек всех возрастов и национальностей, этих торговок патентованным счастьем, эквилибристок елея, змей-заклинательниц, профессиональных идиоток, гениев алгебраических гармоний, щупательниц недр, изымательниц активов – всех цветов и сортов. Как люблю я их, неутомимых искательниц слабины, душек этих, пушистых и мяконьких, с глазами-блюдцами, поющих нескончаемую свою песнь – как жила и страдала, как неодолимые силы ввергли, как обрекли…. И слезы по щекам, и трясутся нервно метафорические сиротские бантики.

Я люблю их, я ими любуюсь, я могу себе это позволить, у меня лед в глазах, им нечего у меня брать – даже пример.

– Нужно быть осторожным, – осторожно начал я.

Незадолго до того, как злющая архитекторша его бросила, Томас рассказывал, какую шикарную они сыграют свадьбу.

Томас понял меня с полуслова:

– И что? Что я теряю?! Только время!

И время, и чувства, и деньги, а главное, надежду.

А если не будет надежды у этого нелепого немца, то он опять жрать начнет, как свинья, или завалится в клинику с неврозом, или, еще хуже, будет ходить, полный таблеточного счастья, будет пугать людей своей эйфорией – мне рассказывали про Томаса, мне было жаль его очень.

– Не получится – уедет, – сказал он. – Теперь я думаю только позитивно. И пока все идет только в плюс. – Он открыл папку, там были копии документов на румынском. Сертификаты чего-то ветеринарного.

– Хорошая бумага, – сказал я. Копии были цветные, а бумага плотная, глянцевая, почти как пластик.

– Если уж делать, то как следует, – сказал он, перекладывая листы. Один из них был распечаткой фотографии – наверное, из Интернета.

– Это она?

– Да, смотри какая.

– …

Она была головокружительно хороша.

И что после этого? Верить?

Фрау Шредер – фрау Кнопф

Деревня немецкая, небольшая, обустроенная скучно: двухэтажные домики блеклых тонов – розовые, желтые, голубые – поставлены рядами, без всяких палисадников впереди, как будто детские кубики. Ряды глухие, без просвета, а за ними жизнь кипит.

Вот две старушки. Живут по соседству. Фрау Шредер – Фрау Кнопф. У них «холодная война».

У одной, фрау Шредер, я часто останавливаюсь: ее сын приходится мне приятелем, и если мы шумной толпой едем на машине к Северному морю, то есть возможность переночевать в этом желтеньком доме – сделать по пути остановку.

О другой, фрау Кнопф, я слышу всякий раз, когда бываю в доме фрау Шредер, а потому и вспоминаю старушек всегда парно.

Фрау Шредер – фрау Кнопф.

Фрау Шредер – высокая, худая, подтянутая, кудри залакированы волосок к волоску, на кашемировой нежно-розовой груди тусклый черный камень в серебряной оправе; была бы воплощенной леди, если б не некрасивая растоптанная обувь, в какой удобно отекшим ногам.

Фрау Кнопф – круглая, седенькая, глаза светлые, выпуклые, будто в два круглых аквариума воды налили, и рыбки там, по одной в каждом, живые и мелкие; была бы русской, носила б цветастый платок по плечам, но она немка, и на ней что-то вроде вязаной кацавейки.

Сухощавая фрау Шредер ходит не спеша, хозяйство ведет с толком: дети, которые приезжают к ней в гости (то все трое разом, то поодиночке), завтракают не позднее десяти. Правило соблюдается неукоснительно. Однажды я проспал, и наутро внизу, в столовой, меня ждало бескрайнее поле белой скатерти с сиротливо ютящимся на краю утренним ассортиментом: чашка с блюдцем, тарелка, нож, ложечка, салфетка, термос с кофе, тарелка с колбасой и сыром, баночка варенья, яйцо в стаканчике, укрытое самодельной вязаной шапочкой. Мне стало стыдно, с той поры я старался не опаздывать, как бы сладко ни спалось мне в деревенской тиши.

А в два часа обед. Готовить его фрау Шредер принимается почти сразу после завтрака – под шум посудомоечной машины, которая, к слову, появилась у нее первой из всех жителей этой деревни. Фрау Шредер знает цену прогрессу. Ее родители были обедневшими врачами, она училась в большом городе, а в деревне очутилась, выскочив замуж за своего дантиста. Тот умер лет двадцать назад, с той поры она живет вдовой. Ее сын рассказал мне, что mama (всегда mama, и никогда чопорное mutter) могла бы пойти в политику: ей предлагали место в каком-то местном совете, но по делам ей пришлось бы часто разъезжать, пренебрегая материнскими обязанностями, и она отказалась.

На обед бывают то мясо с зеленью, то рыба с фасолью, то еще какая-то очень сытная и очень старомодная еда, предназначенная для вкушения, а не заталкивания в себя на ходу. Готовит фрау Шредер не суетясь, и меня поначалу удивляло, как она, ветхая, в общем-то, старушка, прекрасно все успевает: к двум часам тарелки на столе сияют, старое разнокалиберное серебро подмаргивает в такт, в металлическом соуснике томится какая-то аппетитная жидкость, стоят и блюдо с мясом, и большая глубокая тарелка с салатом, и еще одна – то с картошкой, то с какими-то стручками; если день рыбный, то приготовлена еще и отдельная тарелка, куда следует класть хребты и кости. Подглядывая за фрау Шредер, я научился встряхивать салфетку и аккуратно раскладывать ее на коленях, есть рыбу специальным рыбным ножом (оказалось очень удобно) и сигнализировать вилкой и ножом, сложенными на тарелке вместе, о том, что с трапезой покончено.

После обеда фрау Шредер удаляется в комнатку, смежную с гостиной, и, накрывшись белой шалью, почивает на диване. Диван этот мне очень нравится, он достался фрау Шредер от тетки. Та была старой девой в Берлине, а когда умерла, отписала имущество любимой племяннице.

– Она замуж не вышла, – рассказывала фрау Шредер, – у нее груди были, как бутылки. Очень стеснялась. Стала журналисткой.

В кабинетике рядом с цветастым диваном стоит упитанный комодик, который отличает симпатичная особенность: скважины для ключей обрамлены в перламутровые оконца. Эти продуманные детали говорят, что изготовлен комодик давно, любовно и приобретен за большие деньги.

Судя по фотографиям в круглых рамочках на стенах, сама фрау Шредер в молодости была хороша собой. Не красавица – профиль жестковат, и нос крупен, с хищно прорезанными ноздрями, а рта и нет почти, один только намек на губы, – но зато прекрасная кожа и густые светлые волосы.

Когда я впервые оказался у фрау Шредер в гостях, обстановка меня поразила: все казалось роскошным, солидным, буржуазным очень. Потом, правда, выяснил, что солидность и дороговизна скопились только в двух комнатах – гостиной и кабинетике по соседству. В остальном дом обставлен скорее просто – функционально весьма. В гостевой комнате на втором этаже, которую обычно выделяют мне, – полки, сбитые чуть не вручную, а платяной шкаф своей простотой напоминает советскую фанерную мебель.

– Она все потратила на детей, – объяснил ее сын, средний из троих, который приходится мне приятелем.

Подремав часок-другой, фрау Шредер встает и, втиснув отекшие ступни в комнатные туфли, шаркает на кухню. Там она заваривает кофе, выкладывает на тарелочку самодельные коржики. Молоко непременно наливает в специальный металлический молочник с едва приметным носиком. Чашки фарфоровые, тонкие, пить из них страшно – кажется, что жидкость запросто просочится сквозь просвечивающие стенки. Или, не дай бог, кокнешь, едва тронув. Фарфор венгерский, приобретенный давным-давно, но почти целый – одна только чашка склеена. Остальные – их пять вроде – целы-целехоньки.

– Трое детей было, и ничего не разбилось, – удивлялся я.

– Мы из кружек пили, – пояснил мой приятель. К фарфору, по его словам, допускали только совершеннолетних.

А далее наступает вечер. Сумерки неспешно сгущаются, в гостиной зажигается торшер с желтым абажуром. Фрау Шредер, нацепив очки в толстой оправе, сидит в своем высоком кожаном кресле, вяжет крючком, читает газету, смотрит телевизор, упрятанный в нишу шкафа-стенки. Когда темнота за окном становится непроглядной, а по углам вспыхивает еще и пара желтых настольных ламп, на столике, украшенном кружевной белой салфеткой, появляются бокалы с вином, вкусная мелочь – конфеты, печенье, кубики сыра. Собираются все обитатели дома – дети, дети детей, мужья, жены, их друзья. Иногда, на Пасху или Рождество, бывает даже тесновато, и мне трудно представить, как выглядит эта комната в другое время, когда фрау Шредер совсем одна (а такое бывает чаще, все дети давно разлетелись кто куда: врач, финансист, врач).

Здесь много говорят о политике, фрау Шредер в разговорах участвует редко, но всегда по делу: ум ее ясен, а глаза, чаще полузакрытые (она сидит, откинув голову, касаясь кудрявым затылком темно-коричневой кожи кресла), не дремлют.

– Интересы большинства людей не простираются дальше ближайшего фонарного столба, – говорит она без всякого осуждения.

Сама она интересуется мировой политикой. Убеждения свои называет христианско-демократическими. Прежде я не знал, что есть такая немецкая партия, мне это сочетание понравилось, потому что – так я решил – христианство, промытое демократичностью, дает человечность. Узнав, что я из Сибири, фрау Шредер вспомнила, как летала с мужем в Японию и видела в окно иллюминатора бескрайние сибирские леса.

Фамилия у нее, как у бывшего немецкого канцлера.

– Нет-нет, – заверяет она, – мы не состоим в родстве. – Но предположение ей лестно, легкий румянец проступает.

Впрочем, может быть, это от вина. А к полуночи она поднимается, и кто-то из детей непременно бросается ей помогать.

– Mama! – кричит этот кто-то.

Поддерживаемая под локоток, она шаркает к себе наверх, в спальню с отделанными темным деревом панелями, высокой кроватью и стопкой толстенных книг на прикроватной тумбочке. Читает немного, а вскоре выключает свет.

Слов получилось много, а про соседку, фрау Кнопф, говорить, в общем-то, и нечего, из-за чего эти женщины еще больше напоминают мне сообщающиеся сосуды.

В паре шагов от желтого дома фрау Шредер стоит дом грязно-розовый. Некогда он был ярко-розовым, но с той поры много воды утекло. На стенах потеки, черепица на крыше, от природы красноватая, безнадежно черна. Здесь-то и живет фрау Кнопф.

Ее мне трудно понять: она говорит на специфическом немецком диалекте. К тому же у нее вставная челюсть. «Плохо сделанная», – толкает меня сейчас в руку фрау Шредер, а вернее, отчетливое воспоминание о ней. Вот сидит сухая строгая старуха в своем высоком кресле, крупные руки, усыпанные ржаными пятнышками, сцеплены, крутит большими пальцами, говорит тихо, размеренно, аккуратно, будто мелкие гвоздики вколачивает.

– Хорошего дантиста она себе позволить может, но не хочет, – говорит она о фрау Кнопф, с которой соседствует с незапамятных времен, и с тех же самых времен у них что-то вроде конфронтации. Ум у фрау Шредер ясный, речь чиста, и мне непонятно, зачем мудрой старухе война с полубезумной соседкой, ее старьем и суетливой колготней.

За каким-то из обедов фрау Шредер рассказала историю, от которой у меня пропал аппетит: невозможно ведь есть и смеяться одновременно.

Однажды рано утром фрау Шредер пошла в туалет, ручку дернула, а дверь не открывается, и за дверью тихое шебуршанье. Испугаться не успела: дверь подалась, а за ней…

– …Хильда! Я спрашиваю: «Что ты здесь делаешь?» – без улыбки рассказывала фрау Шредер. А ответом ей было нечто про испорченную канализацию и страшные боли в животе. – Она воду экономит. Скупердяйка.

Я загоготал: было смешно представлять бабульку – седенькую, белоглазую, – которая тайком пробирается в чужой дом, чтобы воспользоваться туалетом. Раннее утро, сквозь туманную дымку яблони в саду понемногу прорисовываются, а меж ними к заветной дверце крадется старушка в кацавейке…

Список претензий к фрау Кнопф у фрау Шредер велик, но, на мой взгляд, некритичен. Ссорятся из-за малины, которая растет у одной (фрау Кнопф), а к другой (фрау Шредер) тянет свои ягоды сквозь сетку-ограду.

– Всего лишь кружку нарвала, а она в тот же день все ветки обстригла, – сетует фрау Шредер, припоминая и то, как видела соседку у себя в саду. Та яблоки собирала.

У фрау Кнопф живут две блудливые козы – блеют в загончике в конце сада. Однажды умные твари пробрались в соседский сад, ободрали все яблони. Фрау Шредер хотела даже в суд подавать, но потом что-то передумала.

Кроме облезло-розового домика, у фрау Кнопф есть еще большой земельный участок, а на нем еще один домик, тоже облезлый, но размером поменьше. Она его сдает внаем и полученные деньги относит в банк.

– Можете пользоваться моим гаражом, – прокурлыкала она мне как-то, поймав на улице, отбуксировав в свои владения, проведя вокруг домика.

Внутренность его я рассматривать категорически отказался, уверенный, что внутри там так же, как и в главном доме, где мне довелось-таки побывать раньше, не сумев однажды увернуться от цепких маленьких пальчиков.

В комнатках собственного дома у фрау Кнопф все уделано кружевами; там пахнет старыми духами, пылью – наверное, так и пахнет остановившееся время. В кухне, рискуя свалиться с этажерки, стоит громоздкий телевизор. Когда-то он был цветным, но испортился и теперь показывает только черно-белую картинку.

– Я радио слушаю, – рассказывала фрау Кнопф, улыбаясь. Ее любимая радиопрограмма – выцветшее дребезжанье и вкрадчивые разговоры. Была бы русской, слушала бы радио «Старые песни».

– Извините, я плохо говорю по-немецки. Зер шлехт, – повторял я снова и снова, глядясь в бледную, выцветшую глазную синеву с двумя черненькими живыми рыбками.

Но она только сворачивала рот таким образом, что по краям его возникали морщинки-скобочки. Вранье мое фрау Кнопф не убеждало: она говорила и дальше, головой качала вверх-вниз, совершая мелкие движения острым, фарфоровым на вид подбородком.

Фрау Шредер говорит, что у фрау Кнопф двое детей. Сын и дочь. Мужа уж давно нет, умер, а дети не приезжают – ни один, ни вторая. Сын просил у матери беспроцентный кредит – дом хотел построить. Отказала. С дочерью еще сложней.

– Она лесбиянка, – сказала фрау Шредер, – у нее есть подруга.

В прошлый раз я шел в булочную – за хлебом к завтраку.

– Ах! – послышался возглас. Фрау Кнопф.

Узнала ли, неведомо, но за руку взяла, загугнила, показала и на небо, и на дорогу. И себя по груди постучала. Шиш на затылке растрепался. Глаза белесые – безумные, да, совсем безумные.

Говорила если не час, то достаточно долго, чтобы меня заждались в доме у фрау Шредер, где уж и кофе остыл, и яйца в крохотных стаканчиках. Пришлось извиняться: был у фрау Кнопф… у нее что-то случилось, наверное, я не понял что…

– Дома́ заработала, а разговаривать не с кем, – заключила фрау Шредер. Вбила гвоздик. К ее чести, без всякого торжества. Говорю же, настоящая леди.

Я подумал: одна из них и не знает, что у нее с соседкой война.

И еще: если соседка умрет, то другой будет очень-очень грустно.

Фрау Кнопф – фрау Шредер. Фрау Шредер – фрау Кнопф.

Лучезарный пример

…всего-то ничего: гусиного паштета ломтик, сыр пяти сортов, но тоже на зубок, яиц десяток – особого сорта, с двумя желтками. Ну, и колбасы к свежему огурцу.

– Совсем чуть-чуть купил, а ста евро как не бывало, – сказал мой друг, когда мы с рынка к метро шли. – Мне стыдно, – он сделал виноватую мину, – Санни за неделю столько не зарабатывает, сколько мы потратили за десять минут.

– В Бангкоке и жизнь дешевле, – сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

У друга появилась новая мера. Одна Санни.

Санни – зазывала в рыбном ресторане. У нас с ней общие знакомые. Когда мы с другом были в Бангкоке, они-то и предложили заглянуть в это заведение очень средней руки с аквариумами у входа, пластиковыми столами и пухлым меню, где помимо надписей на двух языках, тайском и английском, и фотографии блюд наклеены.

Санни – смуглая бирманка лет тридцати пяти с ярко раскрашенным лицом: у нее нарумяненные щеки, зеленые тени вокруг темных глаз, пудреные подбородок и лоб, от чего природная смуглота еще заметней. Она зара зительно смеется, а зубы у Санни безупречно-белые, яркие.

– Два раза в день чищу, – сообщила она на довольно приличном английском, когда мы побывали у нее в первый раз, а друг восхитился ее зубовным блеском.

У Санни талант к языкам. Помимо родного бирманского, она говорит на тайском, китайском, английском. Может объяснить тонкости ресторанной кухни индусам, малайцам и русским. «Krevetka sta gramm», – сказала она, когда узнала, откуда я родом.

Уже в первый к ней визит (а всего их было четыре) друг мой принялся ее целовать. Будь он русским, а не немцем, наверняка называл бы ее душечкой – такой уютный у бирманки облик. Она мягкая, веселая и открытая, кажется, всем ветрам.

Во второй наш визит она рассказала, как бежала из Бирмы, из родной деревни, расположенной близ тайской границы. А прощаясь, мы уже знали, что сыну ее четырнадцать, она не видела его восемь лет, потому что в Таиланде работает нелегально, границу пересекать опасно, а у родственников нет денег. Санни – не единственный, но главный источник дохода семьи. Половину заработка она отсылает домой, где с хлеба на воду перебиваются еще и три ее сестры. Как самая старшая, она обязана поддерживать родственников. Жаловаться ей запрещается, но Санни вроде и не умеет унывать. Она улыбается охотно и не выглядит униженной нищетой.

– Ага, у меня комната с подругой, – весело подтвердила она. – Здесь недалеко. Десять минут ходьбы.

– А в комнате что? – поинтересовался я.

– Матрас. Я там только сплю.

– А муж есть? – спросил мой друг.

– Друг был. Только друг, – сказала она, сложив указательные пальцы крест-накрест.

Он тоже бирманец, тоже на черных работах, но без царя в голове. Проигрывал и свои, и ее деньги, так что, когда тайские полицейские его поймали и выдворили, Санни даже рада была.

– Теперь у меня нет секса, – сияя, сообщила она.

А на родине ее считают потаскухой («Если дома по улице пойду, на меня пальцем показывать будут»). Санни родила в семнадцать. Друг бросил, когда была на третьем месяце.

– Я тогда не знала, что у женщины бывает оргазм. Я ничего не знала… Ну-ка, покажи, – вспоминала она свидание со своим «первым». – А почему ты белым писаешь? – Она покатилась со смеху.

– Сексуальное воспитание, как в Советском Союзе, – сказал я.

– Да, наша страна дружила с Советским Союзом, – кивнула Санни. И вполголоса добавила: – У нас советская атомная бомба есть.

Я был готов в ладоши захлопать: какая лучезарная тетя.

– Прямо вот так? К тебе в ресторан пришли и про бомбу рассказали? – улыбался мой друг, к тому времени окончательно влюбившийся в эту веселую толстушку в тесной майке, раскрашенную во все цвета радуги.

И ручки ей целовал, и денег совал, и печалился несказанно житейской несправедливости: вот работает человек шесть дней в неделю, а заработал только на матрас.

Теперь вспоминает ее то и дело. Через друзей деньги посылает. Хочет от нее детей.

– Санни – пример жертвы дикой капиталистической эксплуатации, – говорит он.

– Блестящий пример, – соглашаюсь я, – лучезарный.

Красная палатка

Негритянка. Самая настоящая. Черная до баклажанной синевы. Зовут Луиза. Мы с ней в соседних домах живем. Мы бы и дальше издали друг другу улыбались, но однажды я увидел ее на костылях и спросил, что случилось.

– Машина сбила, – ответила она.

Она довольно красива, если подойти к ней ближе. Крупные черты лица – и пухлые губы, и глаза с толстыми веками, и высокий выпуклый лоб – исполнены африканским боженькой со всем возможным старанием. Что до небрежности, она оказывается делом рук человеческих. Вот волосы странным дыбом. От природы они у Луизы, вероятно, сильно вьющиеся, но она их распрямляет, отчего на голове получается ком неживой черной пакли.

Машина ударила ее не сильно, но для серьезного вывиха хватило. Прописали два месяца ходить на подпорках.

– И кто виноват? – спросил я.

– Не знаю, – сказала она, заметно смутившись, паклевидный ком нырнул немного вниз, вместе с головой, которая отозвалась на движение длинной шеи.

Смущение у Луизы всегда проявляется отчетливо. От природы худая, она при ходьбе сильно сутулится. У Луизы большая грудь, и она этого стесняется. Ходит, загнувшись, странно вывернув руки – тщетно пытаясь скрыть свое богатство.

Негритянка цвета баклажана и цвета предпочитает родственные – черные, темно-синие. У нее есть черная куртка из жатой синтетики, в ней Луиза особенно похожа на головешку. Черный, кстати говоря, слишком честный цвет – он не скрадывает недостатков, наоборот, их выпячивает: толстые в черном выглядят безнадежно толстыми, худые – тощими до костлявости. А у Луизы вот грудь усталыми торбами лежит.

Водитель, который на нее наехал, сказал, что проглядел пешехода: асфальт черный, пешеход тоже, слились, не сразу и разглядишь. Ему поверили.

– Вы бы улыбались почаще, – посоветовал я, – ваши зубы за километр видно.

И снова странный нырок головой.

Компенсацию за вывих Луизе не дали, а она, как я думаю, не слишком настаивала. Глядя на нее, я представляю себе века рабовладения. Луизу легко вообразить прилежной служанкой где-то в Луизиане, из тех тихонь-смиренниц, на которых покрикивали белокожие ирландские барышни.

Родители ее с Ямайки, но эмигрировали в Лондон. Луиза училась на дизайнера в Манчестере. Однажды съездила на Майорку отдохнуть, там познакомилась с виноторговцем и вышла за него замуж, переехала в Германию.

– Было две свадьбы. По-нашему, и по-вашему, – рассказывала она.

Каковы различия между двуми церемониями, я не уяснил, охотно поддавшись на игривый импульс: вообразил, как сидит Луиза в цветастом наряде африканской невесты, а рядом с ней ее хрупкий светлокожий кабальеро в набедренной повязке; вокруг них ходят женщины в высоких тюрбанах, кричат гортанными голосами, а пламя костра освещает их лица.

Ее муж – мелкий, подвижный. Молодцеватость этого черноволосого мужчины средних лет подчеркивается темными костюмами из лоснящейся ткани. Я почему-то уверен, что он мечтает о большом кабриолете – и непременно его купит, когда дела его пойдут в гору. Он перепродает вина, представляет интересы какой-то иностранной фирмы.

– Интересно, какие у вас будут дети? – вслух подумал я однажды.

Смутилась. Прочь не побежала, но очень хотела. Ну, ей-богу, нельзя быть такой застенчивой. Интересно, а как она с мужем разговаривает? Вместе я их, конечно, видел, но друг к другу они не обращались, просто шествовали: он – чуть впереди, быстрыми шагами, она, сутулая, за ним, немного семеня.

Месяц или два назад увидел ее в красном плаще – просторной такой палатке. Голова черная, ноги тоже, а посередине одеяние, похожее на факел. Резкий контраст.

– Теперь вас не проглядеть! – крикнул ей со своей стороны улицы.

Блеснула зубами и дальше заторопилась – пылающей головешкой.

Диплом дизайнера Луизе за границей не пригодился, а преподавать английский ей предложили чуть ли не на второй день после переезда. Хорошо британцам: страна уже давно не империя, а былое могущество людей до сих пор кормит.

Английский у Луизы ясный, отчетливый, что даже странно: будто негритянку озвучивает какая-то герцогиня. Кроме родного английского, она говорит на немецком и немного на испанском. «Поко-поко»[1], – показала она уровень своего испанского, собрав пальцы в щепоть.

К разговору с ней надо приноровиться. Если задавать ей на немецком четкие вопросы, то она обязательно на них отвечает, а если ограничиться банальным «Как дела?», то и ответ ее будет таким же расплывчатым. И как она учительницей работает? Наверное, стоит, за стол спрятавшись, и бубнит сухую науку.

Соседка жаловалась на Луизу, что та неряха. По ее внешнему виду я такого сказать не могу, а дома у нее никогда не бывал. Да и не стремлюсь, в общем-то. С болезненной застенчивостью трудно иметь дело: что бы ты ни сказал, все равно чувствуешь, как осыпается вокруг колкая стеклянная крошка.

Сегодня узнал, что Луиза ребенка родила. Мальчика. Вот и прояснилась ее красная палатка. Стеснялась она, как всегда.

Очаровательная хромоножка

Самые занятные люди все-таки водятся в небольших городах. Конечно, если судить здраво, в столицах оригиналов куда больше, но их трудно разглядеть в деталях: вокруг много пестроты, быстро отвлекаешься, – и потому остается в памяти не человек, а его бледное подобие.

Во Франции, близ швейцарской границы, в небольшом городке душ эдак на тысячу, общался с очаровательной особой. Мой французский приятель называет ее мама, а я назову ее Клер.

Клер когда-то жила рядом с моим приятелем. В соседнем подъезде. Ему было двенадцать, когда родители разошлись, мать поступила работать на завод, совершать какие-то однообразные операции, которые, по ее же словам, она и во сне не прекращала делать. А он оказался у Клер. Вначале она кормила его сладостями, потом стала делать с ним уроки, а старшеклассником он получил по ее протекции свою первую работу – в летние месяцы был воспитателем в интернате. Клер и денег ему одолжила, когда пришло время поступать в университет.

Помощь ее была неоценимой. Я бы не стал называть мамой женщину, которая сначала была только соседкой, но и приятеля вполне понимаю: его родная мать – женщина пугающе худая, с пустым, будто выжженным лицом – то шепчет, то срывается на крик. Легко вообразить, как он, быстрый умный мальчик, возвращаясь из школы, заходил не домой, а к соседке, в ее веселую пеструю квартирку. «Моя мама», – говорит он сейчас. Иногда, впрочем, добавляет: «Вторая мама».

Клер – подвижная, хрупкая хромоножка. В детстве у нее обнаружили полиомиелит, долго лечили в швейцарском санатории.

– Тогда я говорила по-немецки, но все забыла, – сообщила она, потчуя нас луковой запеканкой собственного приготовления.

Было уже за полночь, но Клер спать не ложилась – ждала гостей. То есть нас. Мы приехали позже запланированного времени: по пути застряли в пробке.

Стрекоча, как швейная машинка, Клер то и дело выбегала из-за стола – за сырным десертом, за мороженым в вазочках, за водой или вином. Шажки быстрые, и от того не сразу заметно, что она заваливается набок. Больше похоже на неточную порывистость.

Она говорила по-французски, а приятель переводил, но, поскольку слова лились непрерывным потоком, осталось впечатление, что разговор был прямым, без всяких посредников.

Почти сорок лет Клер работает секретаршей на большом заводе, который находится в городке по соседству. Ей нравится ее работа.

– Я в центре внимания, – сказала она, оправляя асимметричную черную челку с ярко-синими кончиками.

– Ты была в парикмахерской? – поняв намек, спросил ее «сын».

– Давно, неделю назад.

– Прическа тебе к лицу. Правда? – Он обернулся к нам и незаметно для Клер подмигнул.

Мы дружно поддакнули. Когда подъезжали к ее дому, приятель попросил нас не скупиться на комплименты. «Мама это любит».

– Мне пятьдесят шесть, но выгляжу на пятьдесят четыре, – сказала Клер и снова унеслась за едой.

Она никогда не была замужем, но вот уже лет двадцать у нее есть друг. С ним даже соседи здороваются. Правда, в последние недели он перестал приезжать: его жена звонила, говорила, что убьет.

– Итальянка из Палермо, – со смехом заметила Клер.

Они уже давно не любовники, только друзья. Он навещает Клер, они ужинают вместе, играют в карты, смотрят телевизор. На стене в гостиной висит картина: бордовые кляксы, похожие на лохмы шерсти, на красном фоне. Друг подарил ей эту картину недавно. Она дорогая. Во всяком случае, так он сказал Клер.

– Я люблю шопинг, – сообщила она под десерт и показала черную вазу, на которой хитрым образом разместились розы из белого металла.

За вазой были продемонстрированы другие безделушки. У нее их много: по всему дому на комодах и полках стоят статуэтки, вазочки, чаши неясного назначения. Они пестрые по-детски. В ее доме много лилового, салатового, розового. Когда оказываешься у Клер в гостях, поначалу рябит в глазах, но потом привыкаешь.

Клер рассказала, что, когда уйдет на пенсию, она все распродаст и переселится на юг Франции.

– Там много мужчин высокого класса, – пояснила она, – мужчин «порше-кайен».

Это была очаровательная хромоножка. Физический недостаток был даже не изъяном, а скорее особостью, которая, может, и составляла отчетливое, будто углем вычерченное очарование Клер. В России я был знаком с одной хромоножкой. Она родилась кривой, а вслед за телом искривился и характер: какое-то время я был даже уверен, что самые цепные женщины – это женщины хромоногие.

А Клер такой не была. Слушая ее, я почему-то легко представлял, как сидит она днем где-то в Венеции, в самой открыточной части города, за столиком уличного кафе: жеманная, ломаная; поправляет яркий платок, который все время съезжает с узких плеч; близоруко щурится; картавит; пьет вино, почему-то непременно розовое.

Я вспомнил рассказ своего приятеля о том, как Клер приехала к нему в гости, в чужую страну, и на улице обращалась к прохожим по-французски. «Но ведь я говорю по-французски, почему же им тоже не говорить по-французски?» Она не желала верить, что слов ее не понимают, и, вполне возможно, добивалась своего. У Клер живая мимика и доходчивая жестикуляция, она, наверно, и без слов способна объяснить многое – весело эдак, шипуче…

Мы ушли спать, а приятель остался. Он проболтал с Клер чуть не до зари и потом, когда мы отправились дальше, рассказал, что у нее появился воздыхатель. Двадцативосьмилетний слесарь шлет Клер на мобильник любовные записочки. В последний раз он написал: «Целую тебя с головы до ног».

Кьярелла

– Кьярелла, – мелодичным голосом произнесла толстуха в тесном зеленом жилете, – легко запомнить. Так же называется минеральная вода. Она вкуснее, чем «Сан-Пелегрино».

Вода с женским именем продается в лавке на другом конце небольшой, мощенной булыжником площади, а в этом ресторане в розовом саду, что от озера Лугано на расстоянии вытянутой ноги, предлагают пить нечто не дешевле «Сан-Пелегрино».

Напротив – выстеленные зеленым бархатом горы, внизу – темная водная гладь, по которой скользят легкие лодочки, и в этой ирреальной красоте Кьярелла в своих треска ющихся по швам одеждах выглядит чуть ли не единственным живым объектом. На толстуху можно просто смотреть, тогда как красотой вокруг все время приходится восхищаться.

Заговорила первой, хоть и не по должности. Вести к столу, круглому, возле самой воды, должен был Марио, главный среди официантов, похожий на грустного слоненка. Но в тот вечер он чувствовал недомогание, и Кьярелла взялась ему помогать. «На каком угодно: итальянский, французский, английский, немецкий…» – сообщила она, улыбаясь несколько самодовольно. Да, лучше немецкий. На нем и общались.

Она выглядит медлительной, но на деле расторопней, например, Массимо, мелкого юноши в очках, который много суетится и вечно не поспевает. За все три дня Кьярелла ничего не разбила, не пролила, не забыла, хотя со стороны казалось, что она едва передвигает свои столбообразные ноги.

Как и в отношении большинства некрасиво потолстевших – кусками плоти в неожиданных местах, – трудно сказать, сколько ей лет. Лицо у Кьяреллы гладкое. Нос большой, а на переносице жировик нарос, из-за чего она выглядит вечно насупленной. Темно-русые волосы утянуты в косу так туго, что боязно, как бы не лопнула кожа на лбу и висках. Со спины Кьярелла особенно нехороша: огромный зад в черной, слегка лоснящейся юбке; форменный изумрудно-зеленый жилет, для такого большого тела не предназначенный (швы расходятся); коса крысиным хвостом.

– Один клиент спросил: «А где чайный пакетик?» Правда-правда, не шучу, – доверительно проговорила Кьярелла, поднося чашку лимонной воды, в которой следует ополаскивать пальцы после лангустов.

Усмехнулась не зло, а недоуменно: мол, как же можно не знать, что в этой воде руки полощут.

– У нас хорошая рыба, по-настоящему пожаренная, – сказала Кьярелла в другой вечер.

– Рыбу можно понарошку поджарить? – удивился я.

Оказывается, в каком-то очень знаменитом французском ресторане, где-то в районе Лазурного Берега, гостям приносят рыбу со следами гриля, а на самом деле ее в духовке запекали – так быстрей.

– И это единственный ресторан в Европе, где платят только наличными. Мне знакомый официант рассказывал, он летом работает в этом ресторане. А зимой в Санкт-Морице, как и я.

– В Санкт-Морице, на горнолыжном курорте? – поинтересовался я.

Да, летом она работает в Италии, в ресторане при старинной гостинице, а зимой отправляется в швейцарские золотовалютные горы.

– С моим-то заболеванием, – добавляет Кьярелла.

У нее диабет, но это пока не очень страшный диабет: уколы еще не нужны, таблетки тоже. Весной ей сделали операцию, плановую для диабетиков. А осенью Кьярелла на месяц собирается в Россию.

Она уже давно туда собирается, но теперь ждать уже нельзя:

– В Санкт-Морице спросом пользуются молодые, а если я буду знать еще и русский, то у меня больше возможностей найти работу в моем возрасте. Где лучше учат, в Москве или Санкт-Петербурге?

– Я бы поехал в Санкт-Петербург… Разве можно выучить русский за месяц?

– Я так выучила немецкий.

– Не верю.

Она клятвенно заверила, что именно так и было. Я шумно восхитился: ее четырехнедельный немецкий звучит немногим хуже моего восьмилетнего.

– Какой номер? – спросила она в третий вечер, принимая заказ. – Второй этаж? Надо же, недалеко от моей комнаты.

– У вас хороший номер?

– Да, хороший. Удобный.

– Посмотреть можно?

Вопрос вызвал у нее замешательство. Наверное, нельзя. Я поспешно попросил винную карту, притворившись, что не могу что-то вспомнить.

А на завтрак была не только еда, но и красота. Фуршетные столы украшали желтые круглые дыньки, преображенные в замысловатые, хищные на вид цветы.

Автор красоты сам проявился.

– Это не китайская техника, – сказала Кьярелла, поясняя какую-то специфичность дынной красоты.

Да, и в Таиланде толстуха тоже была – училась вырезать узоры из фруктов и мыла. Теперь иногда сидит в магазинчиках, где торгуют дорогим мылом, на глазах у покупателей вырезает цветы и драконов. Всем выгода. Для одних бесплатное шоу, для других – заработок в межсезонье.

– Сама вырезала? – притворно изумился я, желая сделать приятное толстухе. – Прямо здесь? Сегодня?

– Вчера, у себя в комнате.

– У тебя вид на озеро? – Я вообразил, как сидит она у окна, вид из которого напоминает картину заурядного художника: горы, озеро и лодочки на нем, – сидит, поглядывает на шкатулочную красоту и, вдохновляясь пейзажем, отделяет от дыни лишнее.

– Нет, у меня же комната для персонала, – ответила Кьярелла, сдувая грезу.

Окна гостиницы, что выходят на дорогу, мелкие, подслеповатые. В тех комнатах едва ли светло, вряд ли удобно: улочка узенькая, но шумная, до стены напротив рукой достать. Туда и приходит толстуха, набегавшись за день.

Некрасивая, небогатая, нездоровая – а несчастливой не выглядит. Красотой природы, что ли, напиталась?

– Spasibo, – сказал я на прощание.

Она ответила по-итальянски. Улыбнулась, но скорее машинально – ее ждали новые гости: пожилая пара британцев топталась у входа в розовый сад. «Кьярелла… Легко запомнить…» Как минеральная вода.

А еще пианистка…

Познакомились мы лет восемь назад и с того времени ни разу не поссорились. Мне как-то сразу стало ясно, что слушать нужно не слова, а смысл, причем это очень глубоко упрятанный смысл, далекий от словесной шелухи, которой она усеивала себя, как блестками.

Она – философ. А еще пианистка.

Что первично, не знаю. Не то игра на рояле вывела ее к философствованиям о музыке. Не то из мелодии чужой мысли вызрела страсть к музицированию. Тогда еще, в музее, где она подрабатывала экскурсоводом, я заметил, что руки у нее большие, узловатые.

Говорила она сложно, увязывая одно с другим бесконечные предложения, словно разноцветные камешки на нитку нанизывала. Ожерелье получалось причудливое, на любителя: посетители художественного музея позевывали украдкой, но покорно слушали о том, какой именно краской написана одна картина и о какой традиции свидетельствует другая. Меня вербальная эта чрезмерность немного утомила, но, когда мы чуть позднее столкнулись нос к носу в музейном кафе, я не удержался от восклицания.

– Я – философ, – сказала она почти сразу.

Ее реплика ничего особенно не объясняла, но я и не стремился узнать всей правды, ведь удобнее всего знакомиться с той частью человека, которую он сам готов предложить.

Философ. А еще – пианистка.

Никогда не видел, как она играла: мы встречались, чтобы разговаривать – то по делу, то по пустякам.

– Ах, это ты?! – кривовато улыбалась она бескровными губами, и острый нос ее тоже смотрел немного в сторону. – Ну, проходи. – И выводила в просторную комнату с балконом, усаживала на бархатом обтянутый табурет между засыхающими цветами на невысоких столиках.

Кофе мы всегда пили из мелких чашек. Держа чашечку, она отставляла мизинец.

– Они идиоты, понимаешь. Они все – идиоты… – О чем бы ни заходил разговор, она всегда сворачивала на нерадивых учеников, которых учила играть на фортепьяно.

Я не возражал. Знал, что если буду возражать, то слов будет больше, а смысла в них убавится. К тому же с этой резкостью легко согласиться, если, например, знать, что совсем недавно она истово билась за место в консерватории для одного из своих «идиотов».

– Мы все – идиоты, в той или иной степени, – говорил я, если было настроение. Но чаще помалкивал.

Она обо всем говорила со знанием дела. Однажды поспорила с биржевым маклером. «Я занималась акциями» – вот и все, что я запомнил из ее напористой, эмоциональной речи перед оторопевшим человеком в черном костюме. Она устроила у себя что-то вроде салона, ходила по комнате в кожаных брюках и шелковой блузке (как всегда, странно комбинируя материалы). С одними гостями она говорила об акциях, с другими – о православии в Греции, мне для статьи о военной выставке рекомендовала почитать Ницше.

После одной встречи в парке мне полюбилось сравнивать ее с гончей. Она шла по дорожке, втискивая в щебенку квадратные каблуки, за ней почти бежал ее хрупкий спутник, чрезвычайно похожий на левретку. Сравнение с крошечной собачкой просилось само собой, и, полноты картины ради, я надумал: пианистка-то, должно быть, гончая. Сошлись концы, сложился образ, и всякий раз, глядя на нее, я искал похожести с этой ветреной собачьей породой. Вот сахару из сахарницы взяла эдаким странным движением – легким и неловким одновременно. Вот повернула лицо, в профиль кажущееся гораздо больше, чем анфас. Вот надела очки в темной оправе, неуместные на длинной ее переносице (разве гончие носят очки?).

Более-менее счастливой я видел ее всего раз. У пианистки-философа случился роман с мусульманином. Она называла его арапом. Убей бог, не помню ее слов. Помню блестящие глаза и странную плавность в движениях. Странно было видеть, как поджарая гончая пытается выдать себя за персидскую кошку.

Скоро она рассказала, что понимания у них не было: арап позволил себе нечто возмутительное. По заведенному порядку, уточнять я не стал.

Потом встретил пианистку снова. Я был с приятелем, она была с кавалером-левреткой. Выглядела как обычно: что-то ковровое на плечах, что-то лакированное на ногах, то и другое родственное по тону и разнородное по фактуре.

Рассказала, что недавно похоронила мать. Где-то далеко, у нее на родине, в небольшом городе среднерусской полосы. Я впервые заметил, что она сильно окает. Но скоро мы снова съехали на проблемы, далекие от ее матери, тихо умершей в какой-то привилегированной богадельне.

– Идиоты! – кричала пианистка. Округлые «о» исчезли, отвалились. Речь ее снова выправилась и заблестела. – Все идиоты, они ничего не понимают.

«Я устала. Я заслуживаю лучшего. Пожалейте меня» – крик ее можно было и так понять, но место было неподходящее, да и время тоже. На паркете в свете хрустальных люстр мы не говорим того же, что и в кухне с глазу на глаз. Всему свое место, как бы эклектично ни соединялись материалы.

– Ну, и уходили бы, – сказал мой приятель, который пианистку совсем не знал. – Шли бы туда, где лучше.

С той поры мы не виделись. Хоть и не поссорились ни разу.

«Царица»

Внимание она привлекла сразу, потому что в средствах не стеснялась. Громко вещала, а сама выписывала восьмерки между диванчиков и кресел, где, уставившись в мониторы своих портативных компьютеров, сидели люди. «Ха-ха, прямо тянутся туда, как на веревке», – отчетливо говорила по-русски эта небольшая женщина лет шестидесяти, похожая на боевой катер, совершающий рейд.

В гостиничном лобби Интернет был даровым, и постояльцы приходили сюда со своими ноутбуками.

– В такую погоду. Сидеть. В холоде. Здесь. Ха-ха, – говорила женщина-катер, обращаясь к кому-то другому, следовавшему за ней по пятам. – Ха-ха.

Я ждал, когда мне выдадут ключ от номера, и, пока портье возился за стойкой, оглядывался по сторонам. Я тоже приметил старика в белой рубашке, который придвинул лицо к монитору близко-преблизко, собираясь будто забраться целиком в его прохладные глубины. Но «ха-ха» звучало резко, вызывающе, соглашаться с ним не хотелось и уж тем более – следовать указанию отправляться наружу, где «целительный воздух» и «несусветная прелесть». В двух шагах находилось Мертвое море, а гостиница располагалась в саду. Был апрель, вокруг отеля-кибуца все наперегонки цвело: особенно хороши были кусты бугенвиллеи – белые цветы с широкой красной каймой, усаженные на голые сучья…

Через час я увидел женщину-катер снова; это было в ресторане. Я постарался рассмотреть ее повнимательней. Ярко одета: пышная бордовая блуза, на плечи накинут тонкий бежевый свитер. Прическу – светлое волнистое каре – венчали темные очки модели «сова». Темя ее разглядывало потолок сквозь черные стекла, а женщина рыскала меж фуршетных столов, клевала повсюду понемногу и комментировала громко, отчетливо.

– Жирно, очень жирно, – говорила она, но все равно шлепала в свою тарелку и одну ложку чего-то съестного, и другую.

Тарелка полнилась, женщина говорила громко, на нее косились. Она не делала ничего предосудительного, но вызывала отчетливое желание сказать: «Хватит, сядьте уже, успокойтесь» – во всяком случае, у меня.

Промолчал, конечно: мало ли этих нелепых старух, скучно им, вот и лезут на глаза, заняться им нечем. Съел свой ужин и отправился в южную курортную ночь.

А следующее утро запомнилось ссорой.

– Он назвал меня нацисткой, это неслыханно! – говорила по-немецки загорелая женщина средних лет. В ее голосе слышались и растерянность, и ужас. – Меня! Я сама еврейка!

В бетонном шатре-купальне, откуда она только что вышла, невоспитанный молодой человек хлопнул женщину по плечу газетой и велел отправляться из Израиля вон – туда, куда ей следует. Не то в концлагерь, не то в Германию, на неисторическую родину.

– Он русский, конечно, – на ломаном немецком заявила женщина-катер, вынырнув откуда-то из-за плеча.

– С чего вы взяли? – ввязался я неожиданно для себя самого. – Wieso?[2]

– Только русские так себя ведут, – ответила она, не глядя на меня.

– А вы разве не русская? – удивился я.

– Нет, – резко ответила она. – Nein.

– Но вы же из России.

– Нет, – повторила она, все так же на меня не глядя, – nein. – Потом обратилась к загорелой немке, которая все еще растерянно кудахтала рядом: – У меня для тебя газета. Вот, почитай. – Ткнула листок и, закинув на плечо объемистую сумку, наконец-то посмотрела на меня.

– У всех, кто вырос в Советском Союзе, одинаковое прошлое, – сказал я по-русски. – Национальность тут не имеет значения. Мы все хомо совьетикус.

– Вы слишком молоды, чтобы делать такие выводы, – отчеканила она на своем плохом немецком и унеслась.

Я не стал оглядываться, озабоченный колотьем в собственных ушах: горячность чужой женщины оказалась заразительна.

– Вы с ней знакомы? – спросил я у немки.

Да, они знакомы. Встречаются в этой гостинице каждый год. Здесь, в образцовом кибуце близ Мертвого моря, уже целый клуб образовался: ежегодно съезжаются пенсионеры. Знают друг друга постольку-поскольку, но раскланиваются, ведут светские беседы.

– Мила тут известна как цветастая собака, – сообщила немка.

Я рассмеялся чересчур громко, и пришлось объяснить, что значит по-русски «milaja». Тоже мне, милашка.

Через час-другой я встретил женщину-катер снова. Она сидела на скамейке под деревом; при ней, как всегда, находился некто неизменно невзрачный. Уходя вниз, к морю, чувствуя спиной ее неприязненный взгляд, я жалел уже, что выбрал эту гостиницу, а не другую, более анонимную, где нет необходимости вписываться в чужие беседы и где, таки вписавшись, не чувствуешь это колотье в спине. «На пару дней всего, переживу», – уговаривал я себя.

На следующий день утром разговорился с пожилой немкой не определимого точно возраста, которая, прикрыв голову широкополой панамой, плескалась в самой мелкой части гостиничного бассейна.

Да, и она тоже здесь не первый раз.

– Приехала из одной немецкой дыры, – ровным голосом, на одной ноте говорила она, блаженно улыбаясь солнцу, – вы все равно названия не знаете.

Ей здесь хорошо. Она с мужем. Своя компания. Но и люди тут тоже приятные.

– Ну, не такие уж и приятные, – не сдержался я и рассказал о том утреннем случае.

– Не Мила, а Малка, – поправила немка. – Распространенное в Израиле имя. Означает «Царица». Не обращайте на нее внимания.

– А кто она?

– Не знаю. Кажется, бедная пенсионерка из Берлина.

– И живет в четырехзвездочном отеле? – с сомнением произнес я. – Может, она жена русского магната?

– Ах, не придумывайте, – усмехнулась пожилая женщина, а дальше стала вспоминать свое недавнее путешествие в Оренбург, где мужа ее скрутила милиция и долго допрашивала лишь за то, что он нечаянно сфотографировал здание ФСБ…

За завтраком, уже перед самым отъездом, я специально выглядывал Малку. И когда за моей спиной по каменному полу затюкали каблуки, сразу догадался, кому они принадлежат.

Собираясь на выход, к машине, я заглянул в тот дальний угол, куда убегали каблучки, за фикус, где пара столов и столько же мелких окон, похожих на щели.

Мне хотелось узнать напоследок, с кем завтракают доморощенные царицы.

Она была одна. Вычерпывала из пластиковой баночки йогурт. Стол выглядел много больше ее. Она казалась потерянной за этим большим круглым столом, каким бы величественным ни хотело быть ее соломенное каре, как бы высокомерно ни таращились на светлой макушке очки модели «сова».

Хотя я, может быть, опять придумываю.

Снегурочки

– …когда-нибудь я его возненавижу, – говорит она с неподвижным белым лицом.

Ева похожа на Снегурочку, и даже тонкий нос не портит впечатления. Снегурочки ведь разные бывают. Наверное, есть и такие, с длинной переносицей, которая делит узкое лицо на две одинаковые половины.

– Ненависть – канцерогенная эмоция, – говорю я. – Нельзя. Будешь и сама травиться, и других травить.

Она растянула в улыбке рот (кстати, крупный, его можно было б и сочным назвать, если бы не бледные губы).

– У меня такое всегда. Вначале сильно люблю, потом так же сильно ненавижу.

– У всех так, – говорю я уверенно, потому что знаю. Мне есть что сказать по этому поводу, но у нас с Евой не те отношения, чтобы прямо так, сидя днем в кафе, ковыряясь в мороженом (яблочном, ведь она – Ева), обнажать перед ней свое нутро.

Ева может запросто говорить о своей личной жизни вслух, а я не могу.

– Вы встречаетесь? – интересуюсь я.

– Мы встречаемся, – отвечает она.

– А зачем вы встречаетесь, если ты собралась его ненавидеть?

– Не собралась, я знаю, что так будет.

– Ну, не встречайтесь тогда. Зачем кипятить несвежее молоко? Знаешь же, что свернется.

Ева передернулась.

– Холодное, – говорит она, ткнув длинной ложкой шарик мороженого, – зубы сводит… Он очень вежливый человек. И это проблема.

Я чуть не подавился. Вот так и бывает: встречаешь в кафе полузнакомую востроносую снегурочку, а она, походя, снимает с твоих губ твои же слова, как с кипящего молока пенки.

– Когда на тебя набрасывается насильник, – Ева слегка подается ко мне через стол, – ты знаешь, что делать: каблуком по яйцам, пальцы в глаза. Орать, кусаться. Кричать «Пожар!». Если сволочной человек – тоже просто. А что с вежливым делать? С порядочным, вежливым, милым? Я его точно когда-нибудь…

– …возненавижу, – подхватываю я. И у самого внутри дрогнуло. Не обвалилось, а дрогнуло. Накликал себе визави. – Ты чувствуешь себя как шарик для пинг-понга.

– Не поняла…

– Ты скачешь перед ним туда-сюда, но пределы вашего поля определены, и если ты вылетаешь, значит, и из игры выбываешь. Так ведь?

– В некотором роде, – говорит она, а потом, наверное специально, выковыривает из самого центра мороженого шарика – где холоднее. Чтобы снова вздрогнуть. – Это жестоко с его стороны. Какая-то хитрая, изощренная жестокость. И ни туда ни сюда. Сказал бы, что у нас ничего невозможно. Что все. Аут.

«Пошла к черту, тупица!» – такую чуть было не предложил я реплику, но отношения у нас с Евой не настолько близкие, смешные резкости едва ли приемлемы.

– Внес бы ясность, дурачок небритый, – сказала Ева, немного потеплев.

Внутри меня съехало что-то, и еще одна деталь сошлась – история моя, персональная, становилась все менее уникальной, на глазах таяла она в общую на всех розовую слизь. Есть, оказывается, и другие истории, которые похожи на мою, личную. Сидит такая Снегурочка на плетеном диванчике в своей большой и светлой кухне, смотрит на него, заросшего, наверное, щетиной. Может быть, чай с ним пьет или кофе или вино попивает. Руки ее заняты чем-то, неважно чем, она смотрит на него, ждет от него чего-то, они разговаривают; он вежлив, и она тоже; они сосуществуют по правилам, как приличные, друг от друга на расстоянии вытянутой руки. У них, наверное, секс, у них, наверное, какие-то приятные совместные дела, они встречаются, расходятся, снова встречаются; не видит он, не хочет видеть, как белеет она лицом, как превращается молодая тонкая женщина в однотонную снегурочку; не видит он, не хочет видеть, что она смотрит на него, а видит большую глухую высокую стену; она царапает ее, невидимую, из-под ногтей кровь хлещет; пальцы незримы, преграда воображаемая, а кровь хлещет-хлещет-хлещет; кровь не видна, а лицо бледнеет, как от большой кровопотери…

– Ты не болеешь? – спрашиваю я.

– Нет, я здорова. Я вообще свое тело чувствовать перестала. Будто под наркозом. Ничего не болит, ну, совершенно, – говорит Ева, доедая мороженое.

Шарики в моей вазочке растаяли и стеклись в лужицу, и отчетливей сделался душистый яблочный вкус. Я опустошил вазочку, просто приставив ее ко рту. В жидком виде мне мороженое нравится больше. Оно не обжигает, и зубы от него не болят.

– Это жестокость, конечно, – говорит Ева, продолжая свою какую-то важную мысль, которую она беспрестанно думает. – Но он ни при чем. Он же не может поставить себя на мое место. Он и представить себе не может, каково мне…

– Знаю, – говорю я, – он по другим законам живет. Он не плывет, а ходит по земле. А ты плывешь. Ты хочешь, чтобы вас вместе несло, а он идет рядом по берегу. Мне знакомо такое состояние. Вы рядом, а не вместе.

Ева с удивлением смотрит на меня, словно только сейчас разглядев во мне способность к каким-то чувствам. Влюбленные – особенно несчастливо влюбленные – эгоистичны. Они холодны, в некотором смысле.

Снегурочки.

– Когда-нибудь я его возненавижу, – ровным голосом повторяет Ева.

– Наверное. – Мне нечего добавить.

Мы рассчитываемся и выходим на свет.

Рита. Мнимая

Про нее, скорее мнимую, я бы, наверное, написал такую историю.

Рита (да, все та же Рита) не увидела Ревекку, хотя стояла в двух всего от нее шагах. Рита пила свою странную смесь – «шампанское на клубнике», – а взбудоражена, почти оглушена была, конечно, не от близости незнакомой женщины и не от щекочущего ноздри сладковатого напитка.

Рита была влюблена, а прочее никакой роли не играло.

Их знакомству с Олегом был всего день. Точнее, сутки. Только вчера вечером пришла Рита в ресторан, одна, заказала себе полное меню (и выбирать не пришлось – прошлась только пальчиком по «советам шеф-повара», витиевато прописанным на шершавой желтовато-бежевой бумаге), с аппетитом поела, поглядывая на всех сразу и никого совершенно не выделяя; потом подошло время кофе, она его выпила и увидела наконец за другим столом Олега. Она назвала себя, предложила ему пересесть к ней, потому что «одинокой неприлично», а у него, незнакомого, «приличный вид».

Бывает так, что события складываются естественно и верно, будто меч вошел в ножны. Он и вошел: было хорошо той ночью, все получилось, как она и думала, – вернее, она и не думала ничего, а каким-то чутьем заранее поняла, что сложится и вложится, потому что пришло время. Дождавшись, когда Олег заснет, Рита вызвала такси, спустилась вниз с его верхнего этажа, уехала домой, к Сергею, который еще сидел перед компьютером, и на лицо его падал призрачный свет (работал? играл? возбуждался на порнуху?). Она легла спать, а следующим непоздним вечером пришла на праздник в городской парк, куда позвал ее новый любовник.

Рита была уже влюблена. Так быстро все бывает в жизни.

Она там тоже была. Его бывшая. Ревекка.

Рита не знала еще о ее существовании, да и на летний концерт пришла не для того, чтобы глазеть по сторонам. Вспоминая, она чувствовала только шипучее изумление: надо же, влюбилась.

Как показали потом фотографии, Ревекку было легко не заметить. Небольшое тело на полпути от груши к яблоку; удлиненный нос с особенным завитком на конце, придающим лицу выражение отчетливо овечье; пушистые темные волосы. На ее месте Рита поменьше увлекалась бы рюшами и оттенками лилового: она избрала бы простую, но ясную асимметрию. Волосы, пожалуй, обрезала бы и чуть-чуть осветлила. И выделила бы плотную, насыщенную густоту черных, близко посаженных глаз из блестящей непрозрачной эмали.

Как жалела Рита, что не заметила Ревекку в толпе! Ничто и ничто, никак, никоим образом не сказало ей, что сошлись они – две женщины – в первый и единственный раз, и было это у края моста: Ревекка покидала его, сходила к земле, а Рита двигалась в противоположном направлении, готовилась ступить на узкую шаткую поверхность над водой внизу, мутной и длинной. Они разошлись, даже не коснувшись друг друга плечами. Хотя, возможно, Ревекка прочла что-то в лице Олега – что-то, что могло бы сообщить ей, что прищуренная худая баба в искристо-синем, которую Олег осторожно держал под руку, не просто очередная шалава, забравшаяся к нему в постель. Ревекка прожила с Олегом десять лет и должна была уметь понимать по его поведению больше, чем Рита, которая к полутонам и умолчаниям его приспособлена еще не была.

Риту заботило тогда только собственное чувство, и детали не могли играть важной роли. Она смертельно влюбилась. Ой, мамочки.

Покинув Ревекку и перебравшись в холостяцкое свое жилье, Олег не выбросил и не спрятал фотографии своей бывшей женщины. Он не из тех, кто клянет своих бывших, кто сжигает их фотографии, а с ними и мосты (и не из тех он, кто пытается понять, почему не сжигает и не клянет). У них с Ревеккой – по его словам – такая была история. Ревекка несколько лет была частью его жизни, но им пришлось расстаться. Она сказала, что больше его не любит. Олег, поразмыслив, и за собой признал то же самое. Разошлись. Каждый зажил сам по себе. Что-то происходило в жизни Ревекки, а Олега однажды летом, когда поздним вечером он проголодался, зашел к итальянцам, сел на невысокий диван, но, выпив воды (он был за рулем), еды так и не дождался… его окликнула Рита. Дальнейшее известно.

В том углу летнего парка, где бренчали цыганщину, в закуте, отгороженном для «вип-гостей» грубо обструганными досками, людей толклось много. А Ревекка была, скорее всего, прилично одета, прилично себя вела – она имела невыразительно приличную внешность, так что с толпой слилась запросто, – и, конечно, зря кляла себя Рита, что была такой слеподырой курицей и не удосужилась, греховодница, даже глаза пошире раскрыть, увидеть важное, а не слушать шипучее и колкое – тщетное – внутри себя море.

А потом они ушли – опять к нему – пить, смеяться, трахаться. Он тогда ни слова не сказал Рите о встрече со своей бывшей, да и не должен был.

У кого их, бывших, нет?

Только бывшие и делают нас настоящими.

Как-то днем, через недели две после той встречи, для Риты мнимой, Олег позвонил ей и сказал, что Ревекки больше нет. Пришла домой – и прихватило. Сердце. Ревекка умерла на руках у соседки. Постучалась, пожаловалась, та даже не успела вызвать «скорую».

Рита не расслышала в голосе Олега ничего, кроме легкой грусти, и сама к смерти незнакомой женщины, о которой знала к тому времени совсем немного, отнеслась так, как воспринимают заметку в газете: да, люди, увы, внезапно смертны.

– Соболезную, – сказала Рита. А вскоре переехала к Олегу – так сложились обстоятельства.

Дом был холостяцкий, и к лучшему: Рита, почему-то брезгуя, не хотела бы жить в квартире, обставленной чужой женщиной. Но Ревекка, эта приличная еврейская женщина с овечьим лицом, все-таки влезла в жизнь Риты. Она не настаивала на своем присутствии, но, проявляясь пунктиром, вечно была. «Я здесь», – напоминала бывшая то через фотографию, то через безделушку, подаренную Олегу по неясному поводу, то через обшарпанную деревянную раму, которую он с ней вместе покупал на блошином рынке.

«Я была, когда тебя не было, – сообщала Ревекка. – И я буду, даже если меня уже нет».

Олег мало говорил о своей жизни с Ревеккой. Он вообще неразговорчив, считает почему-то, что многое следует по умолчанию. Рите оставалось лишь догадываться, как он жил с Ревеккой и почему женщина с внешностью овцы попросила его вон. Повод был, наверное, но Рита, не зная, должно быть, чего-то, повода просто не видела: она только чувствовала неявную тяжесть в глубокой глуби темной воды, которую мне, рассказчику, хочется именовать еще и бесконечно длинной.

Ревекка умерла – и спросить было некого.

Ревекка беспокоила Риту. И не только потому, что полезно знать, от каких женщин уходят любимые мужчины, – сам Олег оставался для Риты не совсем понятен. Она не исключала даже, что он страшен может быть и когда-нибудь она сама, узнав какую-то отвратительную тайну, захочет уйти от него. Ведь попросила же Ревекка его вон, хотела дожить с ним до старости, но взяла и выставила вместе с вещами.

В их последнюю встречу, в парке, Ревекка сказала Олегу, что надеялась на их «воссоединение». Она была приличной женщиной и, говоря так, наверняка не шутила, не кокетничала. Олег – не такой уж эгоист, и ему должно было сделаться грустно, что их с Ревеккой общая история подошла к концу. Ведь грустно, когда люди расстаются, – так ведь? Грустно. Мостик над темной водой уже не принадлежал этой женщине с горделивым именем и скучноватой внешностью.

Почему она не родила от него? Если бы у них были дети, Олег не ушел бы от нее никогда. Он не позволил бы детям расти без отца, как вырос сам, – это единственное, о чем он говорит с видимой мукой, а что до остального, Олег облачается в любимый теплый, лишенный жесткости и углов кокон.

– Она была бесплодна? – приставала к нему Рита.

Нет, не была. Ему, во всяком случае, неизвестно. Ревекка говорила ему, что не хочет детей, что дети разлучают, а не единят, и все чушь, что долдонят нам из поколения в поколение. Дети – это экономический резон, чтобы было на кого опереться в старости, в чем Ревекка необходимости не видела (и в результате оказалась права).

В сущности, Ревекка была склочной бабой. На закате их с Олегом совместной жизни она очень часто его мучила. Он мог приехать из дальней утомительной командировки, а она, сидя за столом, перебирая, например, почтовые марки, могла даже не обернуться, буркнув только: «А, ты…» Она могла в гостях весь вечер простоять с унылым лицом, не говоря ни слова, провоцируя неловкости, ожидая будто, что Олег взорвется и скажет ей что-то обидное, злое.

Она ждала.

Врачи сказали, что она переусердствовала. Ревекка была склонна к полноте, стала заниматься спортом и умерла. Рита решила, что Ревекка решила похудеть. Если бы Ревекка думала о своем здоровье, а не только о внешности, то, записавшись на фитнес, и курить бы бросила, но вместо этого смолила одну за другой. Говорят, курение отбивает аппетит, и Ревекка не могла этого не знать. В общем-то, она убила себя сама: за здоровьем не следила, стала бегать до одури – и умерла.

Она была склочной бабой, но ранней смерти не заслужила. Никто не заслуживает ранней смерти, а Ревекка – так думала Рита, оставаясь одна в большой пустынной квартире, когда Олег уезжал в очередную командировку, – могла почувстовать полную безысходность в глухом, как бункер, одиночестве. Олег не виноват, что занят. Не виноват он, что молчит, – но и она ведь тоже не виновата! Если бы у Риты не было своих интересных занятий, если бы ходила она на работу, как на каторгу, то могла бы не только ворчать при его появлении. Она закатывала бы ему истерики, обвиняла без нужды, несправедливо или даже подло.

– Лучше бы ты прическу себе новую сделала, – корила Рита мертвую Ревекку за эту серьезность, за эту приличную овечью правильность, которая хороша, как полиэтиленовый пакет: если надолго, то уже не гигиенично, а душно, тошно, мертво. Нельзя быть слишком серьезной, нельзя.

Чтобы мост не рухнул, он должен быть пластичен, части его должны двигаться – и только так он, чутко дрожа, удержится над длинной темной водой.

Ревекка занималась скучным офисным трудом, а в детстве хорошо играла на рояле и даже мечтала о профессиональной карьере пианистки, но, ловя на уроке физкультуры баскетбольный мяч, сломала палец. В юности профессионально занималась бальными танцами, но и с танцевальной мечтой пришлось расстаться, потому что случилась какая-то беда со спиной. Олег рассказывал об этом Рите, припоминая не без труда. Этим внезапно оборванным нитям, этим не успевшим расцвесть цветам он не придавал значения. В детстве он мечтал стать биологом, но не стал, и в том, по его разумению, не было ничего плохого.

А что было бы с ними, с Олегом и Ритой, если б она не разговаривала с ним, а только ждала? Что было бы, если б не выспрашивала она, что думает он, о чем мечтает, хочет чего, чего боится. Что было бы, если б ждала она от их отношений только танца – если б ждала, а не требовала? Как скоро озлобилась бы, осатанела, возненавидев его вечную, ко всем случаям подходящую склонность делать вид, что все в порядке, прекрасно все? Что было бы, если б не умела Рита смеяться над собой, над ним, над их любовью – безусловно, неверной, и верной тоже, вне всякого сомнения, раз уж нет единого на всех закона любви. Что было бы, если б видела она всю нелепость бытия, каким бывает оно даже в самые нежные его моменты, и не могла бы усмехнуться, позволяя себе не принимать все слишком всерьез?

Что было бы, если б хотела только танец, только бал, а не цирк, не драму, не комедию – как получится?

Ревекка была слишком серьезной.

Она молча и сильно требовала от Олега, чтобы он любил ее так, как любят в любовных романах, которые так любят женщины овечьей выделки, – а он, человек полутеней и полутонов, не понимал, чего хочет от него его женщина. Она умерла, он разок-другой всплакнул. Пересчитать бы, сколько слезинок стоил каждый год их общей жизни? Думая об этом, Рита ловила себя на мазохистском удовольствии: Олег жил с женщиной, был, наверное, счастлив, и он легко так отправил ее в архив, не гадая о причинах, не сожалея о следствиях. И ее, Риты, уход, он встретит с той же грустью. Была – и сплыла. Умрет она, Рита, а он заживет дальше, снова кого-то встретит, кем-то увлечется, у кого-то пойдет на поводу. Рита была уже взрослой девочкой, она понимала, что после чьей бы то ни было смерти жизнь не заканчивает свое коловращение. Мост рухнул, но вода-то течет. Но Рита точно знала, что если Олег умрет, то и она совсем скоро загнется – от тоски, в муках, в сердечной немочи. Но она же дура, она же уродка, эта Рита. У нее душа в язвах. Какой с нее спрос?..

Такую написал бы историю.

Туда

Одна моя знакомая, она лысая, потеряла брата. Его, недавно разведенного, нашли на полу собственной квартиры с пластиковым пакетом на голове. Задохнулся. Квалифицировали как самоубийство, но не исключили, что трагическая неосторожность. Он умер без штанов. Вполне возможно, пытался обострить ощущения от оргазма кратковременной асфиксией. Есть, говорят, и такой способ очутиться на седьмом небе.

Номер седьмой не вышел, получился смертельный. К брату моя знакомая не ходила, вещи из съемной квартиры ее муж вывозил. «Ненавижу твоего бога» – такую надпись он прочел в спальне.

– Нацарапали прямо на обоях, – с явным огорчением шепнул мне он.

Моя знакомая, как я уже отметил, лысая. Совсем. Прежде у нее были пышные ржаные волосы до плеч, но случилась какая-то сложная болезнь, волосы выпали полностью, включая брови и ресницы. И улыбчивая красотка превратилась в барышню из научно-фантастического фильма. О ней, прежней, я могу судить только по фотографиям. Даже несмотря на собственную приметливость на лица, я не смог узнать, что за девица стоит на фото и, подняв руку, будто только что откинула тугую светлую прядь, хохочет во весь белозубый рот.

– Это ты?

– Это я.

Я познакомился с ней, когда голова ее напоминала бильярдный шар, когда она жила с тремя кастрированными котами в доме, окруженном садом, когда в качестве медсестры опекала неизлечимо больных, а я по журналистской надобности собирал материал о хосписах. Ничего принципиального она мне в интервью не сказала – мямлила что-то невнятное о работе, которая отдельно от дома, – но удивить тогда все-таки смогла: лысая молодая женщина не прятала своей безволосой маковки ни под париками, ни под шапочками, но и не делала из этого шоу. Она производила – тогда – впечатление человека, который и в новых обстоятельствах сумел зажить с душевным комфортом. У нее, правда, была одна не особо приятная привычка: она повторяла за собеседником концы фраз, причем с улыбкой, что, учитывая нулевое количество косметики на лице, напоминало язвительную усмешку.

Моя лысая знакомая рассказывала, как она буквально играючи получила водительские права. Все благодаря тому, что она много времени посвящала виртуальному автовождению – у нее даже специальный руль для тренажера имеется. Рассказывала о своем саде, требующем постоянного ухода. О кошках, конечно, тоже. Они у нее в доме повсюду – не только живые, но и деревянные, картонные, фаянсовые, рисованные.

– Красивые картинки, – сказал я однажды, когда, уходя от нее, увидел в прихожей три открытки в общей раме: Лондон, Париж и что-то знойное, вроде Рио-де-Жанейро. Открытки были сделаны явно недавно, но так умело состарены, что казалось, будто смотришь на них из будущего.

– Картинки… – усмехнулась она и толкнула раму своим коротким белым пальцем. – Пятно на стене спрятала.

Рама качнулась; я ушел, запомнив зачем-то это замечание, в котором мне послышалась самоирония.

В последнюю встречу она учила меня играть в настольный теннис у себя в саду. Дело было летом. Ее муж запекал сосиски на гриле в углу сада, а мы метались по обе стороны облезлого теннисного стола. Она показывала, как держать ракетку, чтобы нужным образом отбить шарик, но у меня ничего не получалось. Я смущался и от того делал еще больше ошибок.

– Бесполезно, – сказал я в итоге, на что она искривила губы, бледные, как мне теперь вспоминается.

Мы принялись есть сосиски, общаться. Ее муж говорил много, но главным образом о машинах, в которых я совсем не разбираюсь. Поэтому толком ничего не помню, кроме того что в придачу к своему джипу он купил кабриолет. Дантисты могут позволить себе и дом с садом, и жену, работающую на полставки, и кучу кошек, и кучу машин – наверняка так думал я, поддакивая мужчине, который тоже был лыс, но лишился волос естественным образом: темная шерсть курчавилась на висках, а кожа покрылась загаром. Он выглядел негативом своей жены, которую, наверное, любил – не бросил же он ее, лысую, ради какой-то другой. А может, он просто порядочный человек. А может, он знал ее душу, о которой я мог только догадываться, но так и не догадался.

– Почему бы тебе не пойти к психотерапевту? – спросил я безволосую знакомую на каком-то витке нашего садового разговора.

– Я знаю, что он мне скажет, – ответила она так, будто ждала этого предложения и уже хорошенько его обдумала.

– Ну и что?! Он же не говорить будет, а тебя слушать.

– Слушать… – повторила она по обыкновению.

– Поговорила бы, покричала, поплакала. Я бы пошел.

– Вот и иди. – Она встала и скрылась в доме.

Чуть позднее муж отправился за ней, а вскоре вернулся с известием: у супруги срочные дела, да и ему тоже пора…

Ушел и я. Точнее, удалился: знакомство оборвалось. Ни она не настаивала, ни я. На ее месте (не удивлюсь, если ты меня читаешь) я бы сходил к психотерапевту. Мы думаем, что мы умные. Может, мы даже таковыми и являемся, но всего знать мы не можем, нам даже самих себя до конца не изведать. Когда моя жизнь пошла трещинами, я стал у всех спрашивать совета. Я тоже полагал себя умным, но почему-то уверен был, что спрашивать совета надо, даже если знаешь, что тебе ответят. Потому что нежданно может треснуть где-то еще, в месте, вполне вероятно, самом непредсказуемом, и гной выйдет, и заживет рана. И не надо будет неразборчиво бурчать, зачем пошла ты смотреть за умирающими, почему бросила работу в детской клинике и пошла – туда…

Скажи!

Вначале заработал денег. А как запахло жареным, уехал. Не в Лондон, как «главный», и не в Вену, куда слились служки от Алексея на пару пинков повыше. И даже не в Малагу, поближе к теплу.

Выбрал Мадрид. Точнее, его пригород Эль-Эскориаль, провинциально-старинный, претендующий на звание самостоятельного города, – но обмануть Алексея было сложно, он влет сообразил, куда стремится этот городок с выложенными камнем улочками, из-за горы будто вставшими на дыбы. Купил квартиру с окнами на скверик из узловатых платанов, хотя маклерша, почуяв жирного карася, впаривала жилье побольше – дом или хотя бы полдома.

Балкона в квартире не было. Там, где он должен быть, устроили продолжение гостиной, и она торчала над улицей издевательским языком. В этот эркер с высокими, от пола, окнами он поставил кресло-качалку и пальму, чтобы сидеть и, покуривая в условно-тропической тени, смотреть на народ внизу, на узловатые бледные платаны, на небо, оказавшееся ближе, чем в Москве, на суету деревянной двери по другую сторону скверика: там была булочная, принадлежавшая двум братьям-близнецам, похожим на одышливых жаб, и дверь все время открывалась и закрывалась.

Площадь у квартиры была небольшая, квадратов сто. Но на двух этажах. Внизу – по одну сторону – кухня и столовая, обе похожие на пенал. На другой стороне – гостиная с эркером-щелью и лесенкой, ведущей к спальне под крышей, кабинету и детской. В комнате для девочки места хватало только для узкой кровати, шкафа и небольшого книжного стеллажа. Вся квартира выглядела какой-то сдавленной, но в детской это чувствовалось особенно.

Когда я появился у него со своим чемоданом – чужой, в общем-то, человек, мы виделись в Москве пару раз у его старшего брата, а перед моей поездкой в Испанию списались по Интернету, – он повел себя так, словно мы давно и хорошо знакомы. Я передал ему пухлый пакет от брата, от себя вручил конфетно-шоколадную мелочь. Брат Алексея сказал, что он сладкоежка.

Исполняя ритуал, Алексей пожалел, что я всего только на пару ночей, затем извинился, что может предложить только тесную комнатку: кровать только там помещается, кроме нее есть супружеская, двуспальная, а гостиный диван неудобный… Мне было неловко, я – каюсь, каюсь – заподозрил даже какие-то намерения, которые при наших прежних встречах не угадывались, да и из облика его, тупым топором вытесанного, никак не следовали.

Комнату он мне выделил дочкину. Девочка – черноглазая и темноволосая, судя по фотографии у телевизора в гостиной, – жила у матери, у бывшей жены Алексея, из-за которой он предпочел Малаге мадридский город-сателлит, морскому бризу – близость неба и вид на булочную с суетливой дверью.

Рассказывать стал сам, я не просил. Мы сели на кожаный диван (почему одиноким мужчинам нравится кожаная мебель?), Алексей разлил по бокалам красное вино, чокнулись за встречу, музыка задребезжала. Заработал денег, вовремя смылся, а в Малаге, еще проживая в гостинице, оторвавшись от мучительных осмотров бетонных каких-то уродин, претендующих на звание дома, записался на курсы испанского.

«Ана». Звалась она Ана. С одной буквой «н» посередине, как это принято у испанцев. Она давала уроки испанского иностранцам, и он был ее учеником. Собирались, конечно, в казенном помещении, девушка раздавала карточки, долдонила что-то – тут мне и спрашивать было не надо: во всем мире иностранцев учат разговаривать именно так. Алексею было легче, чем остальным: он помнил шесть месяцев на Кубе, куда ездил на практику еще студентом, да и перед бегством из Москвы, спохватившись, полистал какие-то книжки. Мог сказать больше, чем просто Hola[3].

– Наверное, настоящая испанка, – предположил я, чувствуя себя обязанным что-то спросить, а он, худой, чернявый и с лицом, как в полузабытьи, только пожал плечами.

Она могла быть и блондинкой, одернул себя я, с круглым рязанским лицом – мало ли какие чудеса преподносят нам генные игры. Девочка лет пяти с прижатой к щеке ладошкой, которая наблюдала за нами с фотографии, могла быть чернявой в отца, а мать ее могла быть толстощекой блондинкой – как знать.

Алексей как-то познакомился с Аной, они как-то сблизились, нашли общий язык. Она сказала, что уезжает в Эль-Эскориаль, к родителям. Малага перестала его интересовать, он поехал в Мадрид, а оттуда перебрался в его сателлит. В общем, оказался в квартире-щели с видом на сквер и на булочную.

Работать по большому счету ему не требовалось, но через год или два он уже руководил своим малым предприятием. Алексей стал заниматься обновляющимися энергиями – или как там называются эти аппараты, вылавливающие энергию из солнца, ветра и воды… Есть люди, которые умеют притягивать дела, а с ними и деньги. Он, наверное, и в Антарктиде нашел бы себе занятие – поставлял бы пингвинам рыбу или пингвинов – путешественникам.

Разошлись на сон, а утром, в узкой столовой с непомерно большим столом темного дерева, Алексей попотчевал меня своим любимым испанским блюдом: ломоть подсушенного в тостере хлеба он натер чесноком, потом полил оливковым маслом, а сверху положил пару долек помидора.

– Любимое блюдо испанцев – это оливковое масло, политое оливковым маслом, – говорил он. Лицо его выглядело ровно таким же невыспавшимся, как и накануне вечером. Не мятым, но припухшим, с носом чуть меньшим, чем у его брата, но тоже крупным (видимо, фирменный знак семейства).

Он взял выходной. Не ради меня, конечно, – кто я ему? – ради дочки. Ему предстояло забрать ее из школы в четыре часа дня.

– Мне на диван переезжать? – заволновался я.

Не надо. Встреча продлится всего час-два. Он заберет дочь из школы, поиграет с ней, и ее уведут.

«Уведут», – отметил я слово, странное в данном случае.

Времени до встречи было достаточно, и он был готов со мной покататься – показать квартал в Мадриде, который мне наверняка понравится, и свою любимую кондитерскую.

Машина у него оказалась грязноватая. Создавать уют, обустраивать пространство Алексей не умел. Дома – черный кожаный диван и лысые белые стены, в машине – какие-то пластиковые кули, куски рваного картона на заднем сиденьи. Пока я обсыпался сахарной пудрой на втором этаже его любимой кондитерской, Алексей, попивая «свой» кофе (с молоком, и пять ложек сахара), жаловался на испанцев, которые не сдерживают своего слова, не говорят всей правды – и попробуй-ка вести с ними дела.

В Прадо, национальный музей, он идти со мной не захотел, подвез только к заветным ступенькам, а сам отправился назад, в свой брусчатый Эль-Эскориаль, – «купить чего-нибудь, и в школу».

Вернулся я поздно – увлекся пышной красотой мадридского центра, зримо, выпукло, многообразно отвечающего на вопрос, во что перевоплотилась разграбленная испанцами Америка. Профукали конкистадоры богатства заокеанских народов – так думал я, – проиграли, пропели, проплясали. Наверное, здорово приезжать сюда эдак раз в год – и об этом думал, гуляя широкими проспектами и кривыми переулками, – пошляться, портвешок попить, заглянуть в глаза худощавым красавцам Эль-Греко, которые нет-нет да и возникали на улицах, поискать в толпе смешных пучеглазых девочек Веласкеса. Жить здесь – а такую мысль я примеряю во всяком новом месте – я бы, пожалуй, не стал, даже если бы у меня было столько же денег, как у Алексея. Праздничный город, но чужой.

– Живой? – только и сказал Алексей, когда я вошел.

– Почти, – ответил я, жалея, что не догадался купить вина: хотелось выпить, а просить у Алексея я бы не стал. Кто я ему? Никто. Чужой человек. Я знал о нем больше, чем того заслуживал, и в той свободе, с какой он мне рассказывал о себе, было еще одно свидетельство, что приятельствовать мы не станем.

– Развелись, – продолжил он вчерашнюю песню под красное вино, которое таки возникло на столе, и просить не пришлось. Ана сама захотела, говорила, что не любит его, не видит с ним будущего. – У нее все было, чего ей надо?

Требование развода было для него громом средь ясного неба. Жили-были, он ходил на работу, она сидела дома с ребенком, по выходным ездили в Мадрид, или в кино, или к ее родственникам, жившим все в том же Эль-Эскориале, или к друзьям – опять ее, жившим все там же. Жили-были, а потом развелись: Ана собрала вещи и ушла – вначале к родителям, а затем в отдельную квартиру.

– Они не понимают слова «нет». Пять раз спросила, хочу или нет, – жаловался Алексей на мать своей бывшей жены (как зовут бывших тещ?), которая все хотела угостить его паэльей. – Так достала, что я ее чуть не послал.

– Другое отношение к словам, – предположил я, – сам же говорил, что они любят обещать. Не различают, наверное, где отказ, а где ожидание, что тебе понастойчивей предложат. Вот и уговаривают.

– Что я, красна девица, чтобы меня уговаривать?

– Не девица.

Я заговорил о погоде и о новых планах. Бильбао посмотрю в другой раз, а сейчас поеду на юг, где наверняка тепло:

– Сяду на поезд и поеду.

– Машину лучше возьми.

– У меня прав нет.

В его взгляде мне почудилось презрение: разве можно жить без машины? как ты вообще живешь без машины? живешь ли?

– Так почему вы развелись? – Мне захотелось поставить точку в этой банальной истории.

– Не сошлись.

– Ругались?

– Ну, она-то кричала. Эти испанцы всегда кричат. Хорошо им – кричат, плохо – тем более.

– А ты чего ж не кричал?

– А чего воздух зазря сотрясать?

Ага, мысленно кивнул я, а теперь плачешься чужому васе.

На следующий день я уехал. Едва закрыл дверь подъезда и с грохотом покатил чемодан по булыжникам в сторону железнодорожной станции, как забылись Алексей и его жизнь, показавшаяся мне такой же сдавленной, как и его квартира.

Поездка в Испанию планировалась на двоих, но случились служебные обстоятельства, я поехал один – и не пожалел, научившись в Кордове, прямо на площади у церкви, бывшей когда-то мечетью, танцевать фламенко. Черная, похожая на жука испанка, плясавшая вечером на уличном, полусемейного формата, празднике, показала мне, как переставлять ноги и как крутить рукой: срываешь плод, надкусываешь его и выбрасываешь – и рука, совершив дугу, взлетает снова, за новым фруктом – яблоком, конечно, плодом запретного знания.

До Малаги я тоже добирался поездом – дорого, прав был Алексей, но зато я посмотрел, как высыхает страна ближе к югу, все больше напоминая черствый хлеб, и это в начале мая.

По всей Европе шли дожди, а в Москве, как прилежно докладывала по утрам телефонная трубка, даже снег шел. Меня же провяливало солнце, не теплое уже, злое, жалящее: всего раз я позавтракал на гостиничной террасе, а лицо почернело в головешку, обнаружив и намечающуюся, еще слабым мелком прочерченную сеточку морщин, – глядя на себя по утрам в гостиничное зеркало, я мог предположить, каким буду стариком. Если, конечно, буду.

Десять дней показались вечностью – не потому, что было скучно, а потому, что много всего произошло; я отключился от внешнего мира напрочь, и, когда вновь оказался в Эль-Эскориале, возникло чувство, что это город из сна, виденный, но как-то смутно.

В последний вечер Алексей предложил пойти на уличный праздник. Какое-то национальное меньшинство шумно праздновало какой-то свой праздник, для чего возвело в центре Эль-Эскориаля два больших шатра.

– Приглашаю.

Он хотел выписать себе индульгенцию, кормить меня тем, чем он хочет. На пластиковом столе в пластиковых тарелочках появились пирог с грибной начинкой, копченые рыбешки, жареная морская мелочь. Вино – белое, кислое, в гофрированных стаканчиках.

Нравится ли, не спрашивал и похвалы не ждал: чувствовались повадки человека, привыкшего раздавать приказы.

– Сколько на тебя народу пашет? – перекрикивая толпу, поинтересовался я.

Оказалось, что около трех десятков.

Пока я отсутствовал, в гостях у него побывали родители, московские учителя. Счастливая учительская семья, как мне еще брат Алексея рассказывал: отец – физик, мать – учительница начальных классов. Уже на пенсии, но дают частные уроки на дому. Не ради денег, а из любви к предмету. Съездили на день в Мадрид, а еще по лесу погуляли, встретились с Соней (так дочку Алексея зовут). Привезли ребенку русские сказки, переведенные на испанский. Разговаривали больше жестами, хотя «Соня все понимает». А еще больше играли.

– К ней домой ходили? Или у тебя?

– Нет, в парке у школы, как всегда.

На снимках в его телефоне, которые Алексей показал мне, пожилая женщина – круглолицая, с короткой седой стрижкой и ярким румянцем – была с девочкой одна. Сидя с ней на скамейке, листала книжку или с неподдельной радостью хлопала в ладоши, глядя, как девочка качается на разноцветных брусьях.

– А где твой отец? – спросил я, думая, что он-то наверняка худой, костистый и похож на невыспавшегося Дон Кихота.

– В туалет ушел. – Алексей усмехнулся. – Он снова курить начал, тайком. Мать все знает, но молчит.

– Делает вид, что ничего не замечает, – подхватил я мысль, чувствуя уже приближение другой мысли, претендующей на открытие в этом сложном семейном многоугольнике.

Я подумал, что его родители, скорее всего, из тех супругов, которые, оказавшись в ресторане, часами могут сидеть друг напротив друга и почти не разговаривать. Раньше я считал это молчание тревожным – сигналом того, что люди живут вместе по нужде: ну, дети, ну, дом, ну, прошлого больше, чем будущего… Сейчас у меня такой уверенности уже нет: молчат ведь еще и потому, что понимают друг друга без слов, не спрашивает же селезенка у печени, как той живется, – она все и так чувствует.

Ты избалован счастьем родителей, вот что мне захотелось сказать Алексею, ты считаешь такое счастье единственно возможным; ты, может быть, даже не догадываешься, что счастий бывает много, нет единого на всех счастья; селезенка может быть селезнем, а печень – печкой, и один будет крякать, а другая пыхать, что тоже – как знать? – своеобразное счастье.

– Мучительно, наверное, общаться с внучкой, как в тюрьме, – сказал я, мысленно добавив, что внучка – единственная, старший-то сын живет холостяком и с родителями общается мало.

– Еще бы.

– А помириться нельзя?

– Сейчас уже нет.

– Не понимаю. Что-то не так. – Вино развязало мне язык. – Вот так взяла, однажды собрала вещички и ушла. А ты ни сном ни духом. Так не бывает.

– Еще и не так бывает.

Тому, что случилось далее под сводами огромного шатра, заполненного говорливым народом, объяснения не имею – я не знаю, зачем Алексей стал мне об этом рассказывать. Может, вино виновато. А может, его никто раньше не спрашивал. Или просто накопилось, а я оказался рядом – в общем, сидя за столом из грязного белого пластика, попивая дрянное вино и пожевывая странную еду, я узнал то, что, наверное, для моих ушей не предназначалось.

Ана не только от него ушла. Она пошла в полицию и сказала, что подозревает своего русского мужа в совращении дочери. Последовали унизительные экспертизы, собеседования с психологами. Терзали его, выспрашивали дочь. Все подозрения были признаны безосновательными, но встречаться с Соней он теперь может только под наблюдением социального работника, пока суд, «самый медлительный в мире суд», не вынесет соответствующее решение.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем ей этот поклеп? – История не укладывалась у меня в голове: из пылкой кармен, какой я вообразил Ану, получалась клиническая идиотка – ну, если, конечно, нанятые психологи в своих выводах не ошиблись. – Она дура?

Если и дура, то не без коммерческой сметки. Ана претендует на часть его фирмы, так что им предстоит еще один суд, а только за право встречаться с дочерью он уже заплатил адвокатам пятнадцать тысяч евро. Алексей собирается теперь идти до конца, он хочет отсудить у матери ребенка, воспитывать Соню самостоятельно.

Я подумал: он проиграет – суды всегда на стороне матерей, даже если те клинические идиотки. Сначала девочка будет жалеть мать, позднее станет в ней сомневаться – и вот тогда-то может случиться ее новое знакомство с отцом. Оно может произойти и позже, если забор, выстроенный матерью, будет глухим и крепким.

– Она ведет себя так, будто это я хотел развода, – говорил Алексей, – как будто это я ее бросил. Она же сама захотела!

А ты ее не остановил, подумал я. «Хочешь – уходи», – сказал на чужом тебе языке, не поведя даже бровью, как это среди настоящих мужиков принято.

– Я пойду до конца, – продолжал он, не ожесточенно, а как-то задумчиво, будто комментируя невидимое мне кино.

– Но ты же ее любил, – сказал я. И тут же, уловив странный блеск в его глазах, поправился: – Ты же любил ее?

– Я же с ней жил, – сказал Алексей, как будто это что-то значит.

А что ж ты не говорил Ане, что живешь с ней не просто так? Почему не говорил ей каждый день, при любой возможности, что живешь с ней, потому что любишь, что она нужна тебе, чтобы цветистая ее испанская порода рацветала, чтобы она хорошела от твоих слов, набиралась самодовольства, была уверена, что ты с ней, что ты – ее, что вы навсегда вместе, – и вы были бы вместе… В тот момент, в кружении этих мыслей, я был уверен, что Ана и Алексей наверняка были бы вместе, если б она поняла природу его молчания, а он помнил бы о силе слов.

Говорить, что все бабы суки-потаскухи, я не захотел. Алексей стих, не без смущения мы стали обсуждать ботинки, которые у нас с ним оказались одной фирмы, только мне они обошлись дороже, а у него дискаунтер в паре минут езды на машине.

Мы доели еду, допили вино и, почти ничего друг другу не говоря, дошли до дома. Я подумал, что было, наверное, так: муж много работал, приходил поздно – такие, как Алексей, всегда много работают, они не могут жить без дела; вначале она подозревала его в измене, принюхивалась, обыскивала карманы, потом стала грозить разводом, всякий раз закручивая все сильней; в конце концов ушла, но, не сумев уязвить так, как ей бы хотелось, ударила по самому больному, превратив во врага отца своего ребенка.

Она добилась своего. Зачем она своего добилась? Кто от этого выиграл? Дура, как ни крути.

– Может, тебе уехать? Что тебя здесь так уж особенно держит?

– Здесь моя дочь, – сказал он.

Я улетел на другой день. Алексей подвез меня до аэропорта и, хлопнув на прощание по плечу, попросил передавать привет «братцу». Небо над аэропортом было ясным, близким, казалось, рукой дотянуться можно.

Я позвонил, едва сдав багаж, ступая налегке по длинному, ярко освещенному коридору:

– Ты любишь меня? Скажи. Скажи мне, как ты меня любишь, за что ты меня любишь. Я хочу слушать твою любовь. Мне надо знать, почему ты меня любишь, я не хочу ждать и догадываться. Я не хочу бояться, что ты не любишь меня, что я придумываю себе твою любовь, а потом могу придумать и ненависть, а она, даже придуманная, бьет по-настоящему… Сейчас мне очень нужно. Скажи! – потребовал я и стал слушать, чувствуя, как по спине бегут мурашки…

Печалька

Права у меня не было никакого. Но и выбор был небогат. Либо смотреть в ее немытую макушку, из-за длинных темных волос кажущуюся лысоватой, или на дисплей ее же телефона. Меня с чемоданом вжало в поручень, а за поручнем, внизу, сидела девочка-девушка. Скрючившись в ломкую кучку, она читала записки на дисплее своего телефона, перебирала их одну за другой. Телефон был розовый, и если б я ее выдумывал, то счел бы эту деталь излишней.

Записки ее были не для меня предназначены, можно бы и отвернуться или хотя бы закрыть глаза, но глупо же стоять с закрытыми глазами в поезде метро. Ты едешь, а глаза твои закрыты. Глупо. Глупее даже, чем розовый телефон у девушки-девочки.

В общем, я читал. Как толкало особенно сильно, так и утыкался глазами в дисплей, и буквы складывались в слова. «Голова болит». Потом: «Я не люблю когда мне так пишут. Я начинаю ржать». «Печалька:)», – таким оказалось еще одно послание. Записок было много, девочка долго на них смотрела, хотя состояли они из пары слов и пары закорючек. У нее была в телефоне специальная папка, подписанная «Сашок». И возможно, она только его эсэмэски и сохраняла. Все, что подруги писали или родители, удаляла, а записки Сашка берегла. «Печалька», – ответил он ей по неизвестному мне поводу. И улыбку изобразить не забыл.

:)

Я попытался не смеяться. Как только мне хочется над кем-то похохотать, я пробую, если успеваю до этой неудержимой щекотки вспомнить: а сам-то как? а у меня? а не крива ли рожа?

Что я пишу?

«Прилетел», – пишу.

«Добрался, все ОК», – пишу.

«Солнце светит», – пишу. Или, как сегодня, например: «Дождь:(».

Я пишу «До встречи», «Скучаю», «Скоро буду» и «Я тебя тоже». Много чего пишу, в общем-то, всякую глупость, которая иногда – много позднее – оказывается и не глупостью вовсе. Помню ли я свои статьи на злобу дня? Не помню. Прошла «злоба», истлела и статья. А разговор с хромоножкой во Франции записал и очень им дорожу. И тетку ту на Мертвом море хорошо помню – ох, и злющая она была. И ловкую фразу помню, которая выскочила сама собой и была будто бы и не обо мне.

«Она думала, что он ее не любит, а оказалось, что это у него любовь такая», – записал я, не зная еще, что походя заглянул в будущее свое, как в карман.

Подошла моя остановка. Оказалась и ее остановкой. Девочка встала, из девочки-кучки став девочкой-веточкой: обычный девочковый сюрприз. Она пошла впереди меня. Обычная девочка. Джинсы, пухлый стеганый жилет, длинные темные волосы.

Я подумал, что у нее сейчас одухотворенное лицо. Должно быть. А как иначе?

Смутные девы

…одна другой краше.

Первой была женщина-мумия, сидевшая в кафе на самом краю Садового кольца, серо-зеленая, с ввалившимися черными глазами, выпяченными губами и крутыми скулами – яркий пример нецелевых трат семейного бюджета, – и я не стал думать, сколько тяжелых металлов потребила вместе с пиццей жуткая кукла, пока ждал зеленого света светофора, переходил дорогу, спускался в подземный переход и из него выходил – к высотке МИДа, тоже жуткой в своем желании быть красивой, – а там, на ветру, увидел вторую.

Вторая, юная, была в белых шортиках, похожих на купальные, в белой рубашке, похожей на мужскую, завязанной на пупке узлом, в красных туфлях на высоченном каблуке, в руке держала красный айпод, и к ушам ее, скрытым каштановыми кудрями, тянулись красные провода. Объективно говоря (учитывая, например, истерический раскрас лица), она походила на проститутку, но шаг ее на здоровенных копытах был зыбок, круглое личико было молодо, а выражение его – отчаянным. «И наплевать, я самая красивая, как из журнала», – читалось на нем, из чего следовало, что второй кожей проституционный наряд, может, и не станет, шанс на то, что поумнеет забавная барышня, еще есть.

А третьей, разглядывать которую я начал с крутой, низко посаженной задницы, уже ничего не поможет. Не будет в ней – затем обернувшейся ко мне лицом, строго на меня взглянувшей – ни бездонной тоски прооперированной мумии, ни отчаяния неумело прихорашивающейся молодости.

– Вы куда? – сказала молодая женщина, не пуская меня в подъезд дома, где я сейчас проживаю. – В какую квартиру? Я вас не видела!

Костюмчик блескуче-синий, а сама напоминает спелый фрукт: румяная, круглая вся, наверное, даже красивая, если бы не жестяной взгляд и голос активистки-общественницы, какие прежде шли в комсомол, а теперь зовутся менеджерами и бизнес-леди. Сейчас яблоко, потом будет грушей. Ядовитой. Думаю, от рождения.

– Вот и познакомились, – сказал ей я.

* * *

Услада для глаз – эти московские богачки. Вчера на аукционе (благотворительном, фотографическом) особы неясных лет скупали фотографии, кружочками с номерами трясли, вызывая оживление в толпе. Когда ушел последний лот, они аплодировали вроде бы не организаторам аукциона, придуманного для помощи детям с пороком сердца, а покупательницам, приобретавшим необязательную красоту в манере и впрямь обаятельной.

Было на аукционе много разного народу. Сутулые высокохудожественные личности в твидовых пиджаках и длинных шарфиках; лощеные господа в клетчатых костюмах; старушки с аристократическими фамилиями; женщины неизвестного рода занятий и социального статуса (вахтерши? профессорши?); девушки в лаковых лаптях (если ножки толстые, то бескаблучная тупоносая обувь иначе не выглядит). И они – условно говоря, московские богачки, «смутные девы», яркие, немного изломанные.

Когда торговать еще не начали, а только потчевали шампанским, сбивались они в группки или демонстративно друг друга обходили, косясь и позируя. Вначале рассматривал брючную брюнетку, черноглазую, в каждой мелочи выверенную. Потом блондинку, не столь тщательно одетую, но вызвавшую в небольшом зале наибольший ропот: она принялась показывать свой номер на картонке почти сразу после начала торгов, а к концу их, минут эдак через двадцать, стала владелицей трех или четырех фотографий Парижа (интересных, на мой дилетанский вкус, ракурсами, а вот ценности не слишком отчетливой). Брюнетка, косясь на блондинку, тоже поднимала свой номерок, на что-то претендуя, но купила ли что, я, признаюсь, не уловил: мне было просто интересно следить за этим действом, где желания, жажды и вражды явлены настолько отчетливо – как на серебряном блюде выложены. И круглолицая подружка блондинки, явно смущаясь, тянула руку с картонкой; и другая подружка, постарше, с губами в неснимаемом поцелуе, тоже интересовалась искусствами, попинывая коленками сумочку из кожи лилового страуса.

– Шампанского им, шампанского! – громко и несколько жестко выкрикнул один клетчатый господин, в аукционе участия не принимавший, стоявший позади стульев.

От напитков девы отказались. Моих ожиданий тоже не оправдали. Я все гадал, кому же из них достанется дивная фотография, которую, будь у меня свободные тысячи, наверное, купил бы: в увесистой раме из золоченой фольги лицо девочки не то из 1920-х, не то стилизованной под то желтовато-белое время, глядящей в упор, строго, немного пугающе: лицо раскрашено, и бусы есть, а ведь еще ребенок…

Фотографию кто-то другой приобрел, а смутных москвичек больше парижская уличная жизнь интересовала: эйфелевы башни, голуби, тротуары…

* * *

И вот она. За столиком в маленьком кафе.

Черно-белая, как кино, – в кокетливом коротком сарафанчике с крылышками, в белой, подвижного шелка блузке; темные арапские кудряшки скульптурными вдоль нежного лица завитками; и ножки длинные, голенастые, как у девочки-эльфа.

На ногах каблуки – куда ж без каблуков юной москвичке? Она сидит с подружкой, болотистых очертаний девочкой, кушает блин с завернутой в него семгой, аккуратно отпиливая ножичком по кусочку. Говорит тихонько, только и слышно, что тихий плеск, – а я и не хочу ее слушать, чтобы не натыкаться на возможные – и вероятные даже – словечки матерные, без которых уж немыслимы тонкие московские девы.

Она плещет и кушает, длинный черный каблук закинутой на ногу ноги мерно покачивается; я поглядываю на него и – только мельком – выше, стесняюсь отчего-то пристально глядеть на девочку, лолиту без гумберта, не видя, а скорей подозревая в ней недооформившиеся, смазанные в акварель черты лица.

Она стиснула губками длинную сигаретку, щелкнула зажигалкой, помечая сей факт перекидыванием ног.

Засмердела. И так целых три раза. Фея, блин.

Материальная девушка

Девушка она не просто хозяйственная. Зина – материальная.

У нее есть муж, с которым она вместе воспитывает ребенка. У нее есть мужчина, который, увлекая время от времени в подсобку, скрашивает скучные офисные часы. У нее есть человек, который возит ее в отпуск. А с недавних пор появился у моей приятельницы объект романтической страсти: она влюблена, они пишут друг другу полные страсти письма.

– Сколько ей лет? Скажи, сколько ей лет, этой жирной жопе? – певучим голосом говорила Зина, показывая фотографии дебелой блодинки в тесном розовом бикини на каком-то сайте в Интернете.

Блондинка приходится женой ее романтической страсти, у них детей трое.

– Она на восемь лет меня младше, ей еще тридцати нет, и такая жопа! – продолжала приятельница.

Муж блондинки на три года младше Зины, что отчасти объясняет подловатое ее желание выставить на смех тетку-рогоносицу.

В свои сорок Зина на сорок и выглядит, что, в общем-то, можно назвать поблажкой природы: обычно чернявые, цыганистые женщины кажутся старше своих лет. Красивой я бы ее не назвал. Фигура тоже так себе, приземиста и полновата. Одежду она предпочитает демонстративно удобную.

Романтический мужчина выглядит ее ровесником или даже старше: он шкафообразен, мордат, а с лица его, если судить по фотографиям, никогда не исчезает гримаса «ща-как-врежу».

Зина – мое новейшее московское обретение. Уезжал я, можно сказать, вчерашним студентом, девушки мне были близки, скорее, фейные, которые о вещном и вещественном, может, и думали, но редко вслух. За десять лет моей заграничной жизни многое изменилось. Например, «девушками» в России стали звать всех, кто не старухи: став синонимом фертильности, это обозначение не указывает ни на предполагаемое целомудрие, ни на семейный статус, тоже гипотетический. Так что, называя сорокалетнюю Зину материальной девушкой, я против истины не грешу.

За эти десять лет и сам я повзрослел, поняв, например, ценность дорогого белья, удобной кровати и специального ножа для стейка, а также преимущества сидения в парижском кафе над беготней по луврам и плюсы высказанных желаний и недостатки воплощений, молчаливо ожидаемых. И все же материализм, с которым Зина подходит к жизни, не может не поражать меня.

Дело, конечно, не в многообразии мужчин, которые существуют в ее жизни, как товары в магазинной корзине – бок о бок, каждый по конкретной надобности. И даже не в логистике дело, хотя нельзя не восхититься той ловкости, с какой Зина монтирует одного мужчину с другим в пределах одной-единственной жизни.

Все, что Зина делает, это не только правильно, а вроде как единственно возможно. Не зная мук совести, не умея терзаться сомнениями, она живет свою жизнь вызывающе безальтернативно. Мой любимый вопрос – «Что бы было бы, если?..» – в ее жизни не только не существует, он даже не подразумевается.

Рассказывая о романтике, в которую она угодила во время командировки в один южный город, Зина не трепещет. Даже в описании чувств она деловита, немного резка:

– Он понял, я поняла, мы поняли… Привела к себе в номер…

Вернулась в Москву, сейчас планирует новую встречу. Скорей всего, уже через три недели. Опять приедет в его город, снимет номер в гостинице. На одной из фотографий, которые Зина мне показала, они сняты вместе: он серьезно глядит в даль, а она на него смотрит – тоже строго, без всякой улыбки. Как на производственном собрании.

В каком-то смысле Зина права, конечно: мы как-то живем, как-то действуем, но богатство возможностей – условно, потому что назад не вернешься, а сделанного не воротишь. Что сделано, то сделано.

– Замуж за него пошла бы? – поинтересовался я.

Оставила без ответа.

Зина, в некотором смысле, моногамна: она никогда не смешивает супружество со служебным романом, а курортный пересып – с романтической страстью. Горошек у нее всегда отдельно от говна, а в супе не плавают мухи. Распределив мужчин по ранжиру, она, как и полагается хорошей хозяйке, никогда не станет хвататься за банку с сахаром, если ей нужен перец, не перепутает пакетик дрожжей с кульком мускатной крошки – у нее, кстати, и еда всегда отменна. Вкусно, сытно и тоже очень по делу. В отличие от барышень из моей юности, Зина не будет предлагать гостям кулинарных изысков – и потому супы у нее гарантированно наваристы, мясо хорошо прожарено, а блины – только из магазина, потому что «и вкусней, и дешевле».

– Какие мужчины тебе нравятся? – спросил я как-то Зину.

– Всякие, – сказала она.

Ее муж похож на мышонка. Любовник-коллега больше на сантехника смахивает. У «курортного», как я понял, осанисто-седовласый облик. А романтизму выпало иметь вид «ща-как-врежу». Этой мужской каруселью Зина будто компенсирует безвариантность своей судьбы. Если прожить несколько жизней параллельно невозможно, то почему бы не прошить их пунктирами: вот, скажем, нитка белая – это семья; бежевая – это служебный романчик; синим назовем отпуского господина; а небесно-голубым будет иногородний мордоворот.

С отцом своего ребенка Зина разведена. Живут вместе, но выгодней, чтобы он был прописан у своей мамы. Отпускного кавалера, спутника по Багамам, Канарам и Мальдивам, Зина видит исключительно на Багамах, Канарах и Мальдивах – они даже летят порознь, а встречаются уже в гостиничном номере или отдельно стоящем бунгало. Любовника на работе она планирует отменить: надоел – навязчив очень.

– Работать мешает, – говорит она, экономист высшей категории.

Романтику вычитать из жизни не собирается. Может, сделает ее более курортной, потеснив немного отпускного друга. Вот съездит в другой город, на мужа дебелой блондинки вдосталь налюбуется, а там, глядишь, и решит, на что годен…

Сейчас поймал себя на мысли, что в рассказах Зины о ее мужчинах мужские желания отсутвуют напрочь. Она только четко дает понять, что мужчины появились в ее жизни потому, что такова была ее воля.

Возможно, мужчин привлекает в Зине то, что симпатично и мне: она всегда играет по-честному. Fair play, как я выучил в своей заграничной жизни. Она не создает того, очень частого в общении с русскими женщинами чувства, что тебе предлагают ежиху под видом орхидеи, яблоко в обертке из груши, кощееву смерть в утином пуху. Зина не ломает комедию, она веско существует, материализуя свои желания без кокетства, жеманничанья, закатывания глаз и разговоров «о высоком»: вот суп, вот хорошего мяса кусок, хочешь блинов? дуй в магазин, а я пока за рукоделье примусь, где у меня там моток голубых ниток?..

– Знаешь, – сказал я ей как-то в минуту краткосрочной блажи, – большая квартира сама по себе счастью в личной жизни не способствует.

– Ну, конечно, куда лучше жить в однушке с мамой за шкафом, – парировала она, посмотрев на меня так, что морок рассеялся моментально.

Зина умеет отрезвлять. Материальная, что уж там…

Устала

История состоит из разных линий, и расплелась она так же – как косичка.

Сначала приятель сказал, что едет домой.

– С родными повидаться? – спросил я.

Нет, едет он улаживать какие-то бумажные дела. Жить будет у знакомой, к матери не пойдет.

– Она все время просит денег. А где я их возьму столько? – сказал он.

Мать его работала на автомобильном заводе. На конвейере. За три десятилетия доштамповалась до звона в ушах. Бросила. Пошла на курсы массажисток. Работала педикюршей. Снова ушла. Муж бросил ее давно, когда дети – двое, мальчик и девочка, – были совсем маленькими. Не помогал. Перед пенсией принялась молодиться. И без того худая, села на диету. Продала машину, выпросила у сына денег на новую, подороже. Стала ходить в клубы («таскаться», говорит про мать сын). Появились подружки на десяток-другой лет моложе. Я видел ее однажды: высохшая, с тревожными глазами и раздутыми суставами на сожженных солярием руках. Приятель говорит, что мать иногда звонит по ночам, спать мешает, спрашивает, любит ли он ее. Просит денег. Нужен новый телефон. Нужно ехать на море. Она плохо себя чувствует. Может быть, тяжело больна.

– И ты даешь?

– А у самой даже молока в холодильнике нет.

– А сестра с ней как?

– Никак. Они не общаются.

– Почему?

– Она замуж за мусульманина выходит. – Он скроил презрительную гримасу.

Сестра его живет от матери в паре улиц. Ее я тоже однажды видел, когда был с приятелем в его родном городе. Круглолицая белая булочка с лицом немного заспанным. Он, приятель, – сухой черный живчик, а она – тихая, с медлительными зрачками. У матери его квартира похожа на казарму: спартанская обстановка с голыми стенами и серым затертым пледом, уложенным на диване аккуратным квадратом. У сестры – назову ее Соней – типично девичий кавардак, когда все ярко, чисто, но в беспорядке: на полу одежда валяется, пестрые флакончики стоят в неожиданных местах. И еще игрушки. У Сони есть дочка. Она тоже растет без отца. Соня выскочила замуж сразу после школы, а когда появилась дочка, муж, такой же юный, как и она, испарился. Уехал на заработки, и с той поры ни слуху от него, ни духу его. Она работала парикмахершей. Закончила курсы, работу нашла в том же доме, где снимала квартиру: три комнаты на первом этаже переделаны в парикмахерский салон.

Вспомнив сонный лик Сони, я решил, что она – легкая жертва. Приехал мусульманский экзот, очами черными повел, обнял крепко, прижал к мохнатой груди – и нет уж никого на белом свете: ни матери на соседней улице, ни брата за тысячу верст от нее. Забылась Соня, нырнула в сон, зажмурила глаза.

– А дочка как же?

– Она ее в другую школу перевела. В их, специальную.

– Только не говори мне, что Соня еще и хиджаб носит!

– Ага, совсем с ума сошла.

Еще его сестра бросила работу, ибо «неприлично». Теперь сидит дома. Девочка лица пока не прячет – не пришел срок. Но скоро у них там какой-то праздник, наступит и ее черед скрываться от прямых солнечных лучей.

– А с матерью почему не общается? – Мне непонятны были эти сплетения житейской косички. – Мать-то при чем? Тоже не позволяет ихний шариат?

Но приятель только махнул рукой: мол, не в курсе. Ушел он из дома рано. Сразу после школы. Учился в другом городе. Переехал. Работал. Потом еще раз переехал. У него много дел.

Я подумал, что у Сони это ненадолго. Представить пухлощекую беляночку в черном платке, запертую в четырех стенах, – нет, долго такой номер не проходит.

– Главное, чтоб не залетела, – сказал я.

– Не заболела бы.

Каким-то образом приятель мой узнал, что зять-мусульманин контрацептивов не признает, а куда он совал свой мусульманский член, одному богу известно – не важно какому.

История грустная. Я ее отодвинул, но не забыл. Однажды видел на улице свиноподобного мужика с длиннющей бородой и в спортивном костюме, который вел за руку женщину, наглухо замотанную в тряпки. Его я видел, а о женщине мог только догадываться: она была похожа на пышно декорированную колонну, и только по руке, за которую ее держал мужчина, можно было догадаться, что под волнами темных тканей находится человек.

«Вот и она себя так же», – подумал я про Соню, почему-то уверенный, что в колонну себя закутала европейская, а не арабская женщина.

Любовь любовью, а свобода как же? А право быть собой?

Тут бы и поставить точку, положить странную бабью судьбу в архив, в надежде, что когда-нибудь пригодится мятая белая булочка, эта ее непротивная цветастая неряшливость, домашняя милота, застывающая, если дочка кричит уж очень громко и чего-то опять хочет.

Но с приятелем мы все приятельствуем. Время от времени он зовет меня попить вина. Вчера было скучно, и как раз кстати телефон пискнул о входящем сообщении: «Не шмякнуть ли нам?» Шмякнуть, ответил я, написав: «OK:)».

И вот, в итальянском ресторане, в переменчивом свете поедая микроскопическую лазанью и попивая вино средней паршивости, я дорасплел косичку этих сплетенных друг с другом жизней.

Соня оборвала с семьей всякие контакты, потому что ее мать – разведенка, а брат… ну, его вообще камнями побивать надо.

– Сам понимаешь за что, – сказал он, ухмыльнувшись зло.

– И именно поэтому я не собираюсь ездить в мусульманские страны, – машинально возмутился я. – Какого лешего поддерживать своими деньгами страну, которая желает моей смерти?!

– А в Ватикане был, – поддел меня он так же автоматически.

– Был. Каюсь… Больше не повторится, – пообещал я, в очередной раз понимая, что эти ограничения – глупость, что есть ислам и ислам, что радикальные верующие имеются в любой религии и что их меньшинство, но из-за своего радикализма они бросаются в глаза, и по ним мы судим обо всех остальных.

Однажды я поссорился с турчанкой, которая с восторгом рассказывала о красоте Стамбула, исключительной непохожести этого города на весь остальной арабский мир, а я сказал ей, что обойдусь без сказочных красот бывшей Византии. Понимаю, что моя позиция слаба, она не выдерживает никакой критики, но меня злит – именно злит! – знание, что кто-то готов смотреть на солнце через занавеску, потому что кому-то третьему этого захотелось. Этот третий наступил на чужую свободу, он наплевал на нее и еще считает себя правым. Вера его якобы правая. Господи, какая чушь!..

Я восклицал, а приятель, раскочегаривась вином, описывал безумие сестры все подробней. Особенно громко он жалел, что «эта психопатка» лишила его племянницы, хотя у него с девочкой были такие хорошие отношения, он ей подарки дорогие дарил.

– Она сошла с ума! – сказал он, а следующей фразой вынудил меня замолчать. Засунуть свое мнение куда подальше.

Его сестра – белая булочка, которую я назвал здесь Соней, – вначале стала мусульманкой и зажила по законам ислама, и только потом нашла себе подходящего мужчину.

– Я устала, – так объяснила она брату свое решение.

Устала.

Довела

Похожая на лошадь, она и в прошлой жизни, наверное, ею была.

– К вам с этим? – Я сунул в щель между стеклом и стойкой свой билет и паспорт.

Немолодая женщина в деревянной будке, встроенной в угол раздевалки, отвлеклась от книжки. Лошадь. Точно лошадь.

– А кроме паспорта, ничего нет?

– Нет, ничего нет.

– Не могу принять. Паспорта не принимаем.

– Там же написано, что нужен документ с фотографией. Любой. Про паспорта ничего не написано. – В холле, этажом выше, я долго изучал стенд, где были изложены путаные правила посещения бассейна.

– Не могу. Женщина нажаловалась. Нельзя отдавать паспорта, мы же можем списать все данные и их использовать. Скандал подняла настоящий.

– Вы же не будете списывать.

Она утянула паспорт в свою будку, вложила в него мой билет и, определив на одну из полочек, шлепнула по стойке номерком. На тусклом белом пластике значилось: «21».

Бассейн старый, построен в советские времена: дорогие и красивые породы камня потресканы, залатаны как попало, я пожалел, что не взял с собой шлепанцы. Емкости для одежды смешные, раритетные – металлические, грязно-желтые, облезлые, с окошечками и ручками под ними; прокручивая ручки, следует вписывать в окошечки нужные цифры и буквы – шифр, как в камере хранения на вокзале.

Разделся, поместил тряпье в свой двадцать первый отсек, покрутил колесики, закрыл – и тут же открывать пришлось: шапочку плавательную забыл, привычки нет плавать в шапочках. В последний раз она мне понадобилась, наверное, в третьем классе школы, то есть много лет назад. Последние три-четыре года, которые хожу в бассейн более-менее регулярно, шапочку плавательную надевать от меня никто не требовал. Но это было в иностранном, немецком бассейне – может, у них там какие-то особенные очистные установки, которым волосы не помеха.

А это советский бассейн. Вернее, постсоветский: полы в умывальне выложены гранитом красивой красновато-серой фактуры, а душевые кабинки облицованы голубенькой плиткой, демонстративно функциональной, бедной, приобретенной явно от нужды, а не красоты ради. Правда, контраст этот я разглядывал, когда уже сердце вовсю колотилось, а желание плавать, и прежде не очень отчетливое, испарилось без следа.

– Я свой шкафчик не могу открыть. Не поможете? – обратился я к лошадиной женщине.

– Вы что, читать не умете? – поднимаясь, закричала она. Показывая аутентично крупные желтые зубы, она гудела, а не гикала. – Читать надо, как пользоваться.

Она выскочила из своей будки, хлопнула по стене – по бумажке, где было мелко прописано что-то официальное.

– Читайте! Вот! – Хорошо хоть не лягнула.

– Может, все-таки откроете? Или мне так и стоять? – Был я уже в трусах, на шее очки плавательные болтались. – Может, дверь заело, открыть не могу.

– Я вам сказала… – Она заявила, что никто ничего не желает знать, что не понимают, и так далее. Позвенела ключами, протопотала к нужному месту, вскрыла мой двадцать первый номер и с торжеством произнесла: – Вот. Все работает.

– Но у меня-то не открывалось.

– А у меня почему открывается? – Она покрутила ручки, с грохотом дверь закрыла. Затем покрутила колесики на внешней стороне и дверцу открыла. – Все работает! – прогрохотала она, но никого не удивила, мужчины справа и слева занимались каждый своим делом: одевались, раздевались, терли себя полотенцами, рылись в сумках и пластиковых кульках. – Работает все. Видите.

Я произвел те же действия, но дверь не поддавалась.

– На кнопку нажимать надо! Смотреть надо!

– Я платил шестьсот рублей за вход, чтобы вы на меня кричали? Прелестно. – Я засмеялся, как делаю всегда, когда чувствую, как к горлу подступает душная гневливая волна.

И вот: плитка в душевой показалась уродливой, не сумел восхититься и инженерной мысли: чтобы полилась вода, там нужно нажимать на резиновую вздутость, вмонтированную в пол. Ни температура воды, ни интенсивность потока не регулируются – отсутствие выбора вполне советское. Такое же безальтернативное, как и злыдни вахтерши. Буквально недавно разговаривал с одним иностранцем о советизме, спрашивал у него, умного, когда же обновится кровь, когда уродство это сделается прошлым окончательно. «Советский Союз продержался семьдесят лет…» – сказал он. «То есть еще три поколения надо», – сделал я не очень утешительный вывод, стараясь не думать, где приобретенный советизм, а где свойства национального характера, предпочитающего орать, а не разговаривать. Если не понять, то лучше уж и не думать, но лезла уже в голову одна одутловатая блондинка, которая рыкала на входе в бассейне немецком и при ближайшем рассмотрении оказалась русской женщиной по имени Natalia, а по фамилии – насколько помню табличку на ее пышной груди – Semjonowa.

Шапочка пригодилась: вода в постсоветском бассейне была даже горяча, но тянулись дорожки прямо под открытым небом, и в этот холодный октябрьский день уши прикрыть оказалось все-таки не лишним. Плавал истово, вымывая ненужную злость. Пловцы друг другу не мешали, перемещаясь наподобие машин на автобане – со скоростью примерно одинаковой и на одном друг от друга расстоянии. Удивило отсутствие молодежи. Были узловатые старики, чемоданистые мужчины, женщины кустодиевских пород – а молодых ни одного, хотя Москва, если судить по центральным улицам, город молодых людей; молодежи здесь необычайно много, особенно в сравнении с Западной Европой, скорее бодрящейся, нежели бодрой.

Уходил умиротворенным. Женщина-лошадь даже повеселила напоследок: стоя меж рядов кабинок, она рассказывала что-то мужчине средних лет (сутулому, с обмотанными полотенцем чреслами) с жестикуляцией прямо-таки артистической – делала магнетизерские пассы вкруг его белого живота, будто ощупывая у полукружия невидимый слой. Неужто кокетничала?

Какой бы ни была обстановка, вода всегда настраивает меня на нужный лад – и мысли приходят в голову забавные. Подумал о том, что вместо одного билета в бассейн можно было бы купить, наверное, четыре бутылки водки. И не потребовалось бы ни справки о здоровье, свидетельствующей о том лишь, что владелец ее платежеспособен, ни шлепанцев, едва ли надежно защищающих от грибка, ни прочих причиндалов, которые требуют и денег, и времени, ни преодоления элементарного нежелания снова нос к носу сталкиваться с теми, с кем, как говорила моя сибирская прабабушка, срать в одном поле не сядешь. (Интересно, стала ответвляться мысль: а пошла бы моя прабабушка в вахтерши? Нет, вряд ли. Она печи класть умела, золото мыть, шила шубы – заскучала бы с книжкой-то: читала прабабка плохо, больше радио слушала.) И в том, что вода в Москве стоит много дороже водки, мне увиделся глубокий смысл. Что-то вроде послания государственной важности, которое транслируется во всякой бытовой мелочи. Нет, правда, узнать бы, случайно ли вахтерша так похожа на лошадь? Где тут следы прошлых жизней, а где, как говорится, «жизнь довела»?

«На этой неделе чувства будут нередко доминировать в вашем образе жизни»

Урок преподнесла случайно, походя, не заметив. Так бывает.

Ты идешь вечером, почти ночью, переулками, куда-то в кафе, туда, где посветлей. Выпить вина хочешь. И поесть, в конце концов. Надо же поесть когда-нибудь. Лицо желтовато-зеленое, взгляд жгучий, в два угля, знаешь, и не потому, что жжет веки. Снова видишь себя со стороны: короткое пальто-пиджак, тоже зеленое, подпрыгивающая походка, за спиной болтается конец затейливого длинного шарфа.

Ты.

Бежишь: гадко все, грязно, все так плохо, что только бежать, – а куда бежать? Куда? Ты должен заслужить, ты должен доказать, ты должен убедить, ты должен заставить, и никогда (слышишь?), никогда никто не будет любить тебя, потому что ты просто есть; чем старше ты, тем больше ты должен заслужить-доказать-убедить, а даром – никогда (слышишь?), никогда.

Скрипит бесконечный снег, и это в конце марта. А слова – точно никому не скажешь: такие они четкие, так крепко сцепляются друг с другом, как звенья металлической кольчуги, ровные гладкие полукружия. Ты живешь богаче, а чувствуешь себя бедней; ты нигде, ты никто; ты – сам кузнец своего несчастья; ты таскаешь себя, как свой шарф, тяжелый и неудобный, странный; он – твой, он только твоя проблема, никто не должен тебе ничего, никто не обязан тебе ничем, хочешь получить – попробуй отними, не можешь – жри то, что досталось. Будь доволен, нытик, лентяй, свинья, тряпка. Склочная неблагодарная тварь. Чего ты хочешь? Чем недоволен? Работай – и будь, не можешь – заткнись. Когда же ты наконец сдохнешь?..

Из переулка в улицу, кругом, а там на проспект, где кафе и рестораны.

– Мы в нецивилизованной, сука, стране живем, – пьяно втолковывает приятелям мужчина-боров, выходя навстречу из стеклянной двери.

Кафе открыто. Оно до часа работает – успеешь. Только вина бокал и немного еды. Что-нибудь попроще. Ты садишься у стены, в голову кондиционер дует, в зале-вагоне еще сидят. Большое окно в свете уличных фонарей жирно поблескивает, видны разводы. Дрянное кафе, вино будет плохим, а еда – хоть бы не отравиться. Заказываешь что-то у смертельно усталой азиатки, смотришь на людей, которые тоже захотели поесть в глухой час.

Вошла пара. Молодые люди. Он смутно-серый, лицо детское, тусклые вихры, свитер, куртка. Вальяжно-вялый. Ведет красавицу. Трудно сказать, кто кого первым заметил. Не исключено, что, провернув глаза вовнутрь, ты уставился на нее, ее не видя, и только потом почувствовал взгляд. Красивая, молодая. Чуть старше двадцати, в длинном вязаном колпаке из черной шерсти. В светлом пальто – все мешковатое. Как-то особенно жаль, когда на красавицах одежда случайная и больше похожа на маскировку. Она посмотрела и больше уж не замечала – знала, что смотрит тоскливый субьект. Знала.

Бросила пальто на спинку стула, стянула вязаный колпак. Волосы длинные, темно-русые: густые облачные кольца, одна прядь надо лбом встала торчком, как пружина. Красавица. Лицо тонкое, длинное, как у актрисы немого кино. Темные глаза – в неярком свете они тоже жгут.

Они почти не разговаривают. Откинувшись, опираясь затылком на стену, спутник ее смотрит на бармена за стойкой, но мальчик в светлой рубашке занят: он наливает вино в слишком узкий для красного бокал; это твой бокал, его тебе сейчас принесут. А она сидит прямо, смотрит прямо перед собой, поставив локти на стол, касаясь пальцами лица. Тонкая, но не худая, не костлявая. Улыбка ослепительная, и она это знает. Выражение лица меняется быстро, как будто вспыхивают лампочки: улыбка, взгляд, улыбка, взгляд. Она смотрит на него, а он на нее почти не смотрит. Они почти не говорят друг с другом. Везде одно и то же. У всех все одинаково. Имитация жизни, притворство любви, демонстрация соучастия: смотрят, но не видят, слушают, но не слышат, провернуты вовнутрь, закрыты, заделаны – заточены.

Если со мной молчат, я умираю по частям, начинается душевная гангрена, отпадают куски чего-то, что было нужно, но несчастливо умерло. Я не могу молчать, я знаю за собой этот грех, я ухожу, когда знаю, что могу наговорить лишнего. Я ухожу, а слова проговариваю про себя или записываю – мои мантры. Говорю, а кому? Нужно кому-нибудь, но надо подохнуть, чтоб было срочно нужно. Никуда не помещаюсь, ничего не имею, живу нигде – в воздухе, как в зале ожидания.

А вино, конечно, плохое, дрянное вино, от него будет болеть голова. Сейчас звенит, потом болеть будет. И рис так себе, и курьи куски в нем жестковаты. Все, как ты заказывал. Разводы на окне сально блестят, все не очень чисто, но пестро.

Грязненько. Московское кафе в полночь.

Мальчик красавицы похож на одного немецкого актера, которого почему-то считают красивым: он беленький, с толстым носом, глаза чуть навыкате, сутулый несколько. А у этого еще и бурый свитер в оленях и глупая манера цедить слова. Он не смотрит на девушку, когда говорит, и ее это не удивляет, не обижает, не злит. Может быть, и не ему она улыбается. Она же красива и сознает это. У нее горделивая посадка головы, прекрасная осанка, она не вялая, в отличие от ее спутника.

К ним подходит все та же желтолицая официантка, приносит еду в пакете. Они расплачиваются и одеваются. Все у них получается слаженно, как у военных.

Они синхронно одеваются. Они вместе – понимаешь ты, а то, что выглядят они отдельными величинами, – так мало ли что там кажется?

Только кажется.

Мелькают, поднимаясь по лестнице, светлые, тяжелые для девичьих ног ботинки. Он все такой же черно-смазанный, неинтересный. Но они вместе.

Приносят счет – бумажку на блюдечке. Рядом с бумажкой, свернутая кульком печенюшка. В кульке записка: «На этой неделе чувства будут нередко доминировать в вашем образе жизни».

Пора уходить. Со столов уже убирают солонки и пепельницы.

Ты встаешь и уходишь. Мириться. Запомни урок.

Рита. Леди

А знаете, все идет к тому, что любовную повесть о Рите и ее мужчинах я таки доведу до ума. Вот еще одна глава.

Еще вечером Варя позвонила Рите, спросила, дома ли Олег, и, узнав, что уезжает опять, сказала:

– Тогда я в полдевятого Лялечку приведу.

Ляля – спаниелиха, черно-белая, немолодая уже, семь лет, а все девочка.

Леди.

Олег не любит собак – от них шерсть; Рите собаки были не знакомы, они, как и дети, были далеки для нее, как чужие.

– Заберу вечером, поздно, или завтра утром, – сказала Варя, явившись, как и обещала, перед работой.

– Лучше вечером, – попросила подругу Рита, ежась в утренней прохладе у подъезда в одном халате.

Варя позвонила, когда Рита, уже голая, хотела под душ. Накинув халат, Рита спустилась вниз, взяла собаку за поводок, а еще большую спортивную сумку, в которой было старое синее одеяльце, коричневые кругляши собачьего корма в прозрачном пластиковом кульке, перетянутом красной резинкой для волос, и зачем-то бумажные салфетки, белые.

– А салфетки зачем? – спросила Рита.

– Не знаю, по дороге захватила. – Длинная ухватистая Варя выглядела свежей, умытой, радостной, и черный, похоронного вида плащ только подчеркивал исходивший от нее особенный яблочный свет.

Сегодня после работы у нее встреча. К ней придет любовник. На глазах у Ляли она с ним трахаться не может.

– Еды не мало? – Рита с сомнением поглядела на пакет с сухим кормом.

– Она жирная стала. Ей худеть надо. Мало двигается, – ответила Варя. – Погуляй с ней в обед. И вечером еще, часов в семь.

– Долго гулять?

– Тебе тоже полезно. Лучшее средство от депрессии. Двигаться надо. – Согнув руки, Варя подвигала локтями, как на бегу.

Она решила, что у Риты депрессия, – вывела это из того лишь обстоятельства, что Рита целыми днями сидит дома: она дома и работает, и отдыхает, в люди выходит только по неотложной нужде. Для коммуникабельной Вари такая участь была бы невыносима. Она не может представить себе, что Рита довольна своей жизнью, – а Рита довольна.

Ляля заскулила, но Варя и бровью не повела.

– И не вздумай ее подкармливать, – добавила она. – Знаешь, какая она попрошайка?! – И ушла своим обычным упругим шагом, который тоже показался Рите радостным.

– Пойдем?..

Ляля подняла на Риту глаза, круглые, печальные невыносимо, как всегда бывает у спаниелей, что знала даже Рита, которая и не собачница вовсе.

– Она вечером тебя заберет.

Мотая длинными ушами, Ляля зашаркала в подъезд и там, щелкая когтями по полу, поднялась по лестнице в квартиру. Оставшись без поводка, она прошлась по комнатам, потыкалась носом по углам. И поскуливала все, косясь на Риту, так и застывшую полуодетой, в халате, решавшую, надо ли запирать дверь в ванную, прежде чем становиться под душ.

На кухне Рита налила в миску воды. В другую миску насыпала сухого, несъедобного на вид корма.

Одеяльце она положила недалеко от обеденного стола, за которым ей предстояло провести еще один очень длинный день. У нее была работа.

– А в обед мы с тобой погуляем, – пообещала Рита Ляле.

На одеяльце Ляля не легла. Все оглядывалась по сторонам, никак не могла она успокоиться. Не выла, не лаяла, а только вздыхала иногда, как ребенок после долгих слез, – должно быть, ожидала, что беспутная хозяйка передумает и заберет ее из незнакомого дома.

Но примирилась – была спаниелиха и умна, и опытна.

Варя, у которой разнообразная сексуальная жизнь, часто сдает свою Лялечку в чужие руки. Рите собака досталась, потому что какая-то другая приятельница Вари гуляла с Лялей мало и давала ей сладкое, что собакам категорически противопоказано. «Не подкармливай», – вспомнила Рита требование подруги.

Она и не собиралась. Дома у нее было пусто. Ничего, что могло бы навредить пожилым деликатным собакам.

Включив компьютер, под гул заработавшего машинного сердца, Рита стала думать о своей вчерашней ошибке. Она неправильно перевела. Написала «застрадать», устав переводить leiden как «терзаться» или «мучиться». Просторечное слово – застрадать – выскочило само собой и гвоздем вштырилось в гладкий, отуюженный текст.

Она была переводчицей, чего немного стеснялась. Несерьезность, как ей казалось, этого занятия усугублялась непредсказуемостью заработков: ей могли заплатить хорошо за какой-то пустяк, а за труд, который стоил много крови, не отдавать деньги месяцами, и Рите приходилось писать дурацкие претензии, содрогаясь, мучаясь – leidend – от необходимости напоминать хорошим, в сущности, людям об обязательствах, прописанных в контракте.

Олег уехал рано, вернется только через неделю. Рита привыкла к его отлучкам. Они ее не волновали. Она научилась даже засыпать снова, когда он, собираясь уж слишком рано, нечаянно будил ее своей возней. Она говорила ему что-нибудь, но сама дремала и, едва закрывалась дверь, опять возвращалась в свое ватное беспамятство, а потом, пробудившись, не помнила, был ли на самом деле прощальный поцелуй или он ей только приснился.

Приняв душ (Ляля – собака деликатная, леди – не стала толкать незапертую дверь), Рита оделась поприличней: штаны из серо-зеленого полотна, кривая в нужных местах шоколадная кофта; она даже взъерошила свой желтый пух, преобразив его в подобие прически, и мазнула по лицу кисточкой там и сям.

Рита пообещала погулять с Лялей и лишь бы как выходить не хотела.

«Застрадать»… Сев за компьютер, Рита первым делом выковыряла это дурацкое слово. Муха, подумала она, муха, а не изюм в булке, как ложно показалось ей вчера.

Совершив несколько кругов по квартире, пошуршав, пофыркав, Ляля вернулась в кухню-столовую, подошла к Рите и с тихим вздохом легла рядом – не на свое одеяло, а на пол, близко-близко, рискуя угодить мохнатыми лапами под колесики офисного стула. Поняла, должно быть, что не скоро явится ее хозяйка.

Ляля приготовилась ждать.

– Молодец, девочка, – сказала Рита, знающая толк в ожидании.

Варя была права: собака к лучшему. Если ненадолго.

Они вышли не в двенадцать, как просила Варя, а только полвторого, когда Рита почувствовала адский голод, подумала, что надо что-то купить, и… боже! Собака…

– Прости-прости, – испуганно заговорила Рита, – я забыла, время так быстро бежит. Прости!

Ляля немедленно вскочила, засучила лапами, выбивая когтями по полу разнобойную дробь. И уши ходуном заходили: они смешные у спаниелей, как букли на висках у русских дворянок прошлых столетий.

На улице им улыбались старушки. Мужчина в бежевом свитере и с лицом-луковицей, проходя, внимательно посмотрел на Риту, пытаясь будто узнать в ней стародавнюю знакомую.

Принюхиваясь сосредоточенно, громко сопя в каких-то особенно интересных для нее местах, Ляля рысила рядом с Ритой уверенно, будто делала это много раз. Она смирилась с существованием Риты и была в этом смысле умней ее: Рита опасалась, что какой-нибудь проходящий мимо специалист по собакам спросит ее о чем-нибудь и разоблачит в ней самозванку. Чужая Ляля, не ее.

Иногда Ляля останавливалась, задирала лапу, совсем как кобель, несмотря на то что дама. «Леди», – говорила про нее Варя, мысленно, должно быть, добавляя: «Сука» – слово, которое подходило ей самой.

Они гуляли минут сорок, а то и целый час. Если сначала Рита еще мерзла, жалея, что надела только легкую курточку, то скоро разошлась, разогрелась. Они с Лялей вычертили сообща большой многоугольник по кварталу, уйдя от дома в одну сторону, а вернувшись с другой. Газонов и дерев в округе оказалось маловато, и Рита заметила это только сейчас, сделавшись ненадолго владелицей Ляли.

Рите страшно захотелось супу. Она давно не варила суп, потому что для себя одной скучно, а Олег вечерами не ест: он печется о фигуре. И уезжает все время, а если в выходные дома, то они вечно куда-то идут; он всегда на людях, а ему все мало и мало.

Рита пошла в магазин, купила мяса на кости, а когда вернулась, Ляля встретила ее визгом и скулежом. Спаниелиха приседала и прыгала, встречая чужую, в сущности, тетку, которая всего-то с разок с ней погуляла.

Собакам нужно быть с кем-то вместе, они не могут жить одни, подумала Рита, не позволяя себе радоваться собачьему восторгу и одновременно чувствуя себя ледяной куклой.

А суп удался. Просто бульон, из хорошего мяса, с луком, солью и перцем. Из хорошего все запросто получается.

– Вкусно? – спрашивала Рита, скармливая Ляле куски вареного мяса.

Жадно заглатывая, Ляля глядела на нее, по обыкновению, грустно. Глаза круглые и красноватые по краю.

В оставшееся время дня Ляля иногда подходила к ней, клала ей на колени морду, вздыхала, напоминая о себе. Рита гладила ее по гладкой на темени черной шерсти, чувствуя резкий, свербящий собачий запах. А вечером они погуляли еще раз.

Во второй раз Ляля бежала уже не так ровно. Иногда она резко тянула Риту куда-то в сторону, учуяв что-то на газоне или в кустах.

Она что-то про Риту поняла и вела себя с ней как хозяйка.

Леди.

Когда вечером раздался телефонный звонок, Ляля резко вскочила, залаяла громко, даже отчаянно. Она забегала по комнате, требовательно глядя на Риту, которая все сидела за столом и выстукивала свои малозначительные глупости.

Вниз, к выходу, она Риту буквально тащила – натянула с силой поводок, скребла по ступенькам когтями, рвалась, рычала, скулила: скорей-скорей – и с облегчением, с упреком, с жалобой-визгом зарыдала на весь двор, когда дверь открылась и смогла она наконец вывалиться в ноги своей хозяйке.

Как ребенок после длинного-длинного дня в детском саду.

– Я ее ненадолго оставила дома. Купить надо было что-нибудь. Дома же шаром покати, – отчитывалась Рита под лихорадочные подскоки Ляли. – С ней идти побоялась. Вдруг отвяжет кто-нибудь? Или сорвется сама и убежит.

– Из тебя бы получилась гипертревожная мать, – отвечала Варя, не глядя даже на свою обезумевшую спаниелиху, а только подставляя руку для слюнявых поцелуев.

– А из тебя какая получилась? – Рита обиделась.

– Какая есть. Она хорошо какала?

– Откуда я знаю? Ну, да. Наверное… Она кашляет, – вспомнила Рита. Как от простуды.

– Как она кашляет? Вот так? – Варя издала пару звуков, как будто прочищая горло.

– Вроде бы.

– Так. Или сердце, или глисты. У спаниелей сердце слабое. Таблетками попою.

– От сердца? – Рита не поверила.

– Если не поможет, к врачу сходим. – Варя говорила уверенно – Варю ничем не испугать. – Не подкармливала? Точно?

– Нет. Почти.

– Морда, – удовлетворенно произнесла Варя. – Не курицу хоть? Там кости полые, нельзя, подавиться может.

– Из супа мясо.

– Выпросила. – Она погладила собаку по голове, и у той ходуном заходила лохматая, утиных очертаний гузка. – А я даже краситься не стала. Мужик пришел, а я в чем была. – Уже стемнело, и потому, должно быть, Рита не видела в Варе того душистого яблочного света, с каким та уходила от нее утром.

Рита подумала про ком, который внезапно лопнул у нее в горле сегодня под душем: едва включив воду, она зарыдала, жалея отчего-то чужую собаку, чувствуя себя виноватой, что хозяйка ее бросила, хотя и на день всего. Иногда с Ритой случалось нечто вроде душевного вывиха: она плакала совершенно без причин. Олег уехал ненадолго, не в нем вовсе дело и уж, конечно, не в этой Ляле-Лялечке, которую Рита пообещала как-нибудь взять на день и еще раз, когда Варе приспичит привести домой любовника.

А в чем же тогда?

– Если бы она злая была, агрессивная, то еще ничего. А она послушная, и глаза такие, что сердце рвется, – говорила Рита, оправдываясь зачем-то перед Варей, словно плакала из-за нее или как-то ее осуждала.

Рите не хотелось слушать про свидание. Варя не настаивала.

Такая

В баре на Новом Арбате – на двадцать первом этаже новой высотки, напоминающей вывернутую наизнанку ванную комнату, – диапазон красоты невелик. Ни одного лица просто милого. Сидят, покручиваются на высоких стульях девушки привлекательные, очень привлекательные, красивые, красивые необычайно (с той особой четкостью черт, которая придает лицу выражение несколько сюрреалистичное).

Они потягивают разноцветные напитки из бокалов разнообразных форм, улыбаются барменам, захлебывающимся в служебной эйфории, поглядывают на проходящих мимо: взгляды скользящие, широкого спектра – от распахнутой робости мимо дружелюбия к презрительности с перерывом на горделивую надменность. Смотрят они на мужчин, точнее, к ним присматриваются – их в полутьме бара почти не разглядеть, а те, кого отчетливо видно, как, например, похожего на кузнечика юнца в ретро пиджачке, девушек не очень интересуют, – взгляды скользят, регистрируют, не задержавшись, и мимо, и дальше. Вон стоит толстяк белолицый в песочного тона вельвете, ирландец или американец ирландских кровей, громко говорит по-английски, нет, все-таки американец, во рту его неотчетливая каша. Вон идет стайка итальянцев, покачивают носами-рубильниками; один из итальянцев, не худой черный стручок, а другой, тот, что постарше, с кудрями длинными с проседью, оглядывает девушек, одну за другой, шатко сидящих за длинной, ярко освещенной барной стойкой, по-разному, каждая на свой лад, оживленных. Для его спутницы, тоже немолодой – она вся в изысканных переливах коричневого золота, – блестючей барной стойки не существует, итальянка с прямой спиной удаляется в сторону гардероба, сквозь длинный полутемный коридор с редкими пятнами света на стенах. Навстречу ей – и, стало быть, прямиком на меня – движется белокурая стриженая женщина в черном; она укутана в ткань с головы до ног, и наряд ее не платье вовсе, а что-то вроде асимметричного комбинезона, упаковывающего ее тело без зазоров – от белой шеи (немолода, нет, немолода, хоть и ухожена) до щиколоток. «Как же ты, бедная, в туалет ходишь?» – возникает у меня озорная мысль. Я стою у стойки бара, пью красное, конечно, красное итальянское; мое любимое немецкое, белое немецкое здесь, так думаю, наверняка плохое. У белого легкий дух, едва уловимое тонкое послевкусие; его не должны любить в этом баре на двадцать первом небе Москвы, на высоте, которая никого не волнует; головокружительный вид за окном будто и не существует вовсе, девушки поглядывают на мужчин, женщины игнорируют девушек, мельтешат бармены, музыка грохочет, вьется древесный дымок от кальянов откуда-то из углов (там столы, а за ними смутные мужчины), вкрадывается сигаретный дым, пахнет духами и косметикой, пахнет алчностью; я чувствую агрессию, толстым слоем размазанную по всему пространству – от освещенного бара до окон-витрин, вдоль стен и по разноуровневым потолкам со светильниками в виде крупноформатной рыбьей чешуи. Кто-то ищет, кто-то нашел, кто-то будто и не ищет ничего. Возле девушки, которая выше всех даже сидя, стоит юноша мальчишеских статей, он отлично одет, он интересуется девушкой, и, как мне видно с моего места, делает это умно, обаятельно. Но если темноволосая красотка встанет, то он окажется ей по грудь, и что делать ему с такой красотой, интересно ли ей его миниатюрное обаяние? А в лифте с двадцать первого на первый, пока за одной из стен, стеклянной, город сворачивается в бутон, высокая девушка в серебре разговаривает с немолодым крепышом. Он в лихорадочных пятнах, глаза его полузакрыты, он вяло отвечает на какие-то малозначимые вопросы, он едва заинтересован в своей спутнице (или такова игра? будет ли у них последнее танго в Москве?). Прислонившись одним плечом к гладкой стене лифта, девушка (она, конечно, длинноволосая, они тут все длинноволосые, похожие на текучих русалок) с интересом несколько показным смотрит на своего спутника, а он смотрит перед собой, на неясное свое отражение на противоположной стене. Двери лифта разьезжаются, мы выходим наружу: там холодно, в Москве осень, а на дворе ночь. Русалка берет крепыша под руку, а он (ноги короткие, непородистый плоский зад) идет, как шел, не подставив локоть, руки вдоль тела (не игра, нет, не будет у них танго).

Если бы я был такой девушкой, то возненавидел бы всех мужиков, которым нужна именно такая.

Ах, какая!..

Когда Зазочка на сцене, тогда ясно: все взгляды – только на нее, все песни – только про Зазочку.

У Зазочки роскошные волосы – роскошные (произносить следует с носовым призвуком). Они могут быть у нее и черные как смоль, и огненной рыжины, но чаще всего Зазочка – ослепительная платиновая блондинка, что выгодно подчеркивает и ее белую как снег кожу, и маки румянцев на скулах; и даже круглота лица, несколько чрезмерная в последние годы, как-то скрадывается за счет белокурого сияния, которым обрамлена ее голова: парик у нее чаще всего пышный, скульптурными витыми потоками, которые вызывают ассоциации не то античные, не то серпентологические.

Волосы Зазочки укрывают мощные плечи, кои инкрустированы то блестками, то узорами из каменьев «Сваровски», то сложным шитьем, которое она приобретала сама где-то на шумных базарах Юго-Восточной Азии или Ближнего Востока. Она часто бывает в тех краях – если не по собственному почину, так в командировку, вместе с московскими закупщицами парчи и муслина. Мало кому подвластно искусство торга со льстивыми туземцами, а для Зазочки с ее веселым дипломатическим гением нет ничего невозможного.

Грудь у Зазочки по сравнению с плечами скромная, обыкновенная даже. Был в ее жизни период, когда носила она огромные, в два силиконовых ведра, как сама говорит, сисяндры, но теперь решается на этот тяжкий труд только изредка, по каким-то особым случаям, благо бюст пристяжной, можно всегда отправить его в отпуск.

Есть у Зазочки и талия, куда ж без нее. Зазочка втискивает себя в корсеты, она ловко конструирует силуэт «песочные часы», оставляя себе возможность не только дышать в этих забористо украшенных панцирях, но еще и говорить – а без слов ей нельзя. Зазочка – артистка разговорного жанра.

У Зазочки круглое, большое лицо, и если она на сцене, то некоторые части его демонстрируют некоторую чрезмерность: ресницы в изгибе дотягиваются до бровей, глаза разливаются в два озера, а нос у нее прямой стрелкой, а губы изогнуты живописным, капризным, немного татарским луком, раскрашенным актуальному парику в унисон.

Зазочка может и сажей уста покрыть, если того требует образ. Однажды изображала она комичную старую деву: у нее был короткий парик в лохмах и катышках, очки с толстыми стеклами, выгибавшими ее глаза-озера в полукружия, платье короткое креп-жоржетовое и серовато-рыжее лицо. Зазочка подробно выла над портретом (там, как в итоге выяснилось, изображался мужской член), а уходя со сцены, еще и сломала толстый каблук своих старомодных туфель: зал рыдал от счастья, и вряд только потому, что он был пьян, как это бывает в ночных заведениях в час или два ночи.

Заза – сценический псевдоним, но и когда освобождается от грима – артистка на имя это откликается, хоть и рассуждает о своем персонаже в третьем лице: Заза пошла, Заза поехала, подумала Заза.

Роскошная особа, вынуждающая клубные залы выть и улюлюкать, никогда она не уходит без следа, даже если грим стерт, платье, пропахшее трудовым потом, утрамбовано в сумку, а на лице только природная бледность. Зазочка проступает, как морозный узор на окне, – словами, фразочками, поворотами головы или особым взглядом, который, за вычетом ресниц, не производит уже впечатления столь по-коровьи комичного. У героини этой нет внятной биографии, но она легко достраивается: прибыла в Москву из провинции, где училась какому-то там мастерству, грезила, может быть, о комиссаржевских и ермоловских ролях, но – «жрать-то надо» – пошла по малым столичным сценам. И закрутилось, и повелось…

Бурлеск, этот пряный жанр, дается Зазочке исключительно хорошо. Она вульгарна и резка, ей по силам вытянуть из декольте кролика, а из расшитой павлинами задницы – бесконечно длинную и цветную гирлянду. Жаль, нет столь сложных номеров у Зазочки, бурлеск ее – в словах, в нарочитой грубости, в странных смешениях гогота и визга.

– За-за, у-ля-ля, пою за три рубля, – басит она со сцены на мотив популярной песни.

А теперь – прочел недавно – Зазочка записала целую пластинку, что логично, в общем-то. Пение должно было стать новым ее коньком, как часто бывает с хорошими артистами разговорного жанра: сначала они много и весело говорят, накручивая обороты, пританцовывая по самому краю, а потом и заголосить можно. Невсерьез, но весело. Опять же, если фонограмма, то, немо открывая рот, есть возможность передохнуть немного: тяжко ей небось приходится в корсете в задымленном, пропитанном алкогольными парами зале.

А голос у Зазочки зычный, мощный, поставленный самой природой, ей бы в кинокомедиях бригадирш играть или партийных функционерок, но в кино берут пока только на роль самой себя – туда, где нужно выйти и гаркнуть какую-нибудь уморительную пошлость в ее же репертуаре.

– А вот я сейчас как сяду тебе на лицо, чтобы ты от моей любви задохнулся, – обещала она раз чрезмерно назойливому поклоннику, и то, что в других коралловых устах звучало бы дрянно, у Зазочки, озорно валяющей блестки в грязи, было редкостным, хоть и грубоватым комплиментом. И смущенно утирал нос краснорожий поклонник, и толпа, пьяная не меньше, радостно улю люкала.

Зазочка – знаменитость ночной Москвы, где свои радости.

– Как ты? Все ли у тебя в порядке? – звонил я пару лет назад из своих заграниц, наткнувшись в Интернете на еще одно, второе в ряду, сообщение о смерти. Еще одна Зазочкина товарка умерла в возрасте чуть за сорок (а кого ж молодят эти ночные смены?).

Нет, заверила Зазочка, о здоровье печется, таблеток тайских для похудения уже не глотает, перетянула себе желудок специальным хирургическим путем, скоро будет стройной, как в те стародавние времена, когда мы познакомились.

И пить уже не пьет.

Умница.

Зазочка – умница, но не только потому я за нее волнуюсь.

И не за то люблю, что все свои костюмы, купечески пышные, барочно убористые, цветастые, как мириады клумб, шьет Зазочка сама, сама и эскизы придумывает, восхищая не только коллег.

Мне по душе мысль, что, когда придет ей время уйти со сцены (придет же оно когда-то, не с клюкой же ей скабрезничать?), Зазочка может запросто открыть ателье и весело, как и всегда у нее, обшивать профессиональных певиц, танцоров и говорунов. Не грозит ей нищета и низость, что, увы, часто получают представители этой профессии в качестве пенсиона. Гнусный мир, жалко мне блестючих ночных баобабочек. Где Герочка, тонкая веточка с изысканным лицом? Нет ее, умерла – умерла, не лечившись, гуляя по краю. А Сильва где? И ее нет – прихватило сердце.

Кроме мощных плеч, кроме лица в протуберанцах, кроме портновского таланта и дара площадной комедиантки, есть у Зазочки сердце, которое напоказ не выставляет (да и кого интересует оно в чадной клубной атмосфере?).

Кто на похоронах у подруг отстоял, когда срок пришел? Кто дает деньги разным убогим? Кто раздает без счета провонявшие потом феерические костюмы «самой Зазы»? Доброе у Зазочки сердце, и – вот, ей богу, – заслужила она себе и здоровье, и любовь, и счастье – и все прочее, что вписывают в поздравительные открытки, что замылилось, как и клубный конферанс, но имеет все-таки смысл: умеет же Зазочка быть ни на кого не похожей в этих убогих обстоятельствах, может же она быть женщиной в самом вопиющем смысле этого слова – оспепительным скопищем колких веселящих молний…

Ей, ненаглядной клюковке ночной Москвы, я (шепотом, в сторону) желаю еще мирной личной жизни, на которую пока времени у нее нет, – когда ей дружить, переживать конфетно-букетное счастье, если работает ночами, а днем обшивает шоу-бизнес? А еще у Зазочки гастроли, а еще, вот, и пение благим матом. Я загадываю, что, пожалев себя однажды и найдя человека, который искренне полюбит редкостную ее человечность, очутится Зазочка – пусть ненадолго – в каком-нибудь садово-фруктовом раю, будет пить там чай из блюдца, сидя у самовара; и чтоб вился уютный дымок, и чтоб яблони душисто пахли и трава переливалась шелковисто, искусственно немного, – куда ж в данном случае без чрезмерности…

– Береги себя, – прошу я Зазочку время от времени, не имея ни сил, ни возможностей изменить в ее жизни то, что мне кажется неправильным.

Говорит, что старается. Но я не верю.

Уже заметно, что я неохотно, со скрипом говорю «она»? Уже видно, что роскошной Зазочке, богине клубной Москвы, не совсем подходит это местоимение?

Сосредоточив в себе, наверное, все византийское великолепие русской женщины (и лжецы, и слепцы те, кто почитает ее «бабой»), Зазочка просто не помещается в трехбуквенное слово.

Да и формально Зазочка – мужчина. Владик, актер. Но какая разница?

Главное – ах, какая!..

Бутон

Она, разумеется, бутон.

Я все берег ее для какого-то особого случая, для большой формы, для многословной истории; там она была бы, конечно, второстепенным персонажем, зато заметным.

Она – бутон – могла бы быть знакомой главной героини (я хотел бы написать роман о молодой женщине, странно-счастливой женщине, которой вечно чего-то не хватает). Она бы ей звонила, требовала бы встречи своим намеренно писклявым голоском. Они бы встречались в кафе пастельных тонов, пили бы напитки обстановке в тон, женщина-бутон жаловалась бы другой женщине, главной, на своего мужа, который скотина и сатрап («А ты посчитай, сколько раз я с тобой спала», – говорила бы эта женщина, вспоминая какой-то новый их с мужем скандал). Личная жизнь у бутона сложная, она вышла замуж за бывшего медбрата из Сибири, у нее это уже четвертый брак, он же самый долгий.

Сначала женщина-бутон вышла замуж за сокурсника по университету, чтобы не пугать родственников желанием с юношами спать. Потом она вышла замуж за немца, чтобы уехать на нем за границу, далее вышла замуж за другого немца, который, в отличие от предыдущего, не сажал ее на цепь в квартире, не бил, не мучал. Другой немец пожалел ее, убогую, взял в жены, она получила возможность навсегда поселиться в Германии, в большом немецком городе, и с той поры считает себя вправе рассуждать о геях.

«Я вас очень хорошо понимаю», – говорит она, убирая со лба тусклую светлую прядь (она – линялая блондинка; для ее образа, ради зримости, подобрать бы цветок желто-коричнево-бежевого вида, не способный в самую буйную его пору поражать воображение, между тем пастельной блеклостью пленяющий; не пион, не герань и даже не астра – могла бы быть фиалкой, бело-розовой беспородной фиалкой, если б я не цеплялся так за слово «бутон»; она – бутон, тусклое обещание какого-то цветения, вечное ожидание, только так).

Ее четвертый брак – теперь говорю о бутоне уже без всяких сослагательностей – оказался самым долгим. Как и сама она когда-то, ее муж, медбрат по первому роду занятий, выехал на ней за границу, получил право жить и работать там, завел себе бизнес – принялся переправлять металлолом из России в Китай, и все это почему-то через немецкий портовый город. Темного, желтовато-коричневого колера, как это часто бывает у сибиряков, он похож на бочонок, какового прозвища, безусловно, он бы и заслуживал (зову же я его благоверную бутоном), если бы не был так криклив, нахрапист, странно-неоснователен. Он любит показывать свои цацки – у него то часы новые, то машина, то дом с гаражом, садом и дизайном, напоминающим мебельный магазин. Он суетлив, демонстрирует по делу и без дела атрибуты своей сказочной жизни, и чем чаще их демонстрирует, тем больше похож на шулера: если и бочонок, то пустой внутри.

Он попрекает жену высшим образованием, бездельем и бесхозяйственностью; она тычет в нос ему его необразованностью и отсутствием вкуса. Вкуса у него и правда нет: в их доме я впервые увидел настольные лампы из позолоченных автоматов Калашникова и облицованный сталью рояль.

«Я его из говна вытащила», – говорила она, опять выпростав меня из обыкновенности моих будней; я не хотел с ней спорить, только зафиксировал факт, с какой легкостью она произносит слово «говно». Услышав его от кого другого, я бы не удивился, но бутон так выглядит… У нее маленький подбородок, крошечный ротик, щечки, глядя объективно, великоваты, но вместе с подбородком и прямоугольным лобиком они образуют наружность совершенно картинную: личико у нее – не лицо, а личико.

Говорит она – специально или нет, не знаю – в самом верхнем регистре обыкновенного своего голоса, не очень убедительно попадая в детский тон. И туфли любит с бантиками, и ходит в них, подволакивая ноги, как ходила бы надевшая мамины туфли девочка, не отрывая каблуков от земли – как на лыжах.

У бутона с мужем сложные отношения: он ей изменяет, она ему тоже, и не понять, кто из них начал первым; она говорит, что он – быдло и полено с глазами. Я не знаю, точно ли в нем дело, ее слова меня не убеждают, а другой правды я не узнаю. Муж бутона (а пусть он будет бочонок, пусть – пустой грохочущий бочонок) от меня шарахается. Однажды встретил его на улице в том большом немецком городе, где я тоже изредка живу. Он стоял у витрины со своими детьми, девочкой и мальчиком, еще с ними была нянька-азиатка неясных лет; они упоенно рассматривали стоящие в витрине предметы – вещи были залиты ярким светом и оттого, должно быть, в памяти моей не остались. Он громко что-то рассказывал, из него исходил странный гулкий звук, словно по дну бочонка погромыхивают большие тяжелые предметы (образ схвачен, теперь и подходящие сравнения сами лезут). Безъязыкая нянька с непроницамым азиатским лицом держала за руку пухлого младшего (он смешной, веселый; по легенде, и говорить начал сначала не то по-тайски, не то по-вьетнамски), а рука старшей дочери, вечно-хмурой и тоненькой, пряталась в руке гулкого отца семейства. Понять его слов я не успел: он заметил меня и буквально шарахнулся, потом пробормотал мне «здрасьте» и торопливо ушел, уводя свою толпу; я смотрел ему в клетчатый зад, слишком клетчатый для такого зада.

Он думает, что я на стороне его жены, а я ни на чьей стороне – они мне в равной степени интересны и неинтересны; у них причудливая жизнь, она ни в какие ворота.

«Я не могу поехать в Россию, – сказала мне женщина-бутон под очередное казенное бланманже (обстановка в кафе напоминала дровяной сарай). – Он посадит меня в сумасшедший дом. Занесет денюжку куда надо, и все».

Она бы сама хотела его посадить: он спит с девицами со своей малой родины, которые не так образованны, как она; он спит с юными алчными сибирячками и плохо это скрывает (сын играл его мобильником, а там фотографии; он спросил у мамы, что это за тети и почему они голые, а дальше был скандал: она притворилась, что честь ее оскорблена).

Она тоже спит с кем-то, но фотографий не хранит – только зачем-то рассказывает о любовниках посторонним, мне, например, хотя я ей даже не друг. Не знаю, по какому я у нее разряду – случайная, выбранная наугад ваза, где бутону полагается ждать цветения? Книга, меж страниц которой она спрессуется в тень себя самой, двухмерное подобие себя, составленное из переплетения разновеликих охристо-золотистых нитей?

Они постоянно на грани развода: он спит с кем-то, она – тоже; он зарабатывает большие деньги, она боится попасть в дурдом; он сорит деньгами, она думает, что он дает ей слишком мало; у него много денег, но она живет «как нищенка». («Какие-то несколько тысяч», – говорит мне она, не чувствуя – всем дипломам вопреки, – что выглядит шаржем.)

Я не жалею ее, сначала жалел, а теперь не жалею.

Десять лет назад, когда мы познакомились на каком-то русском балу (одном из тех балов, которые отчаянно не хотят быть советской вечеринкой и напоминают торжественную панихиду), она позвала меня в гости, поила чаем (из пакетиков, заваренным абы как), показывала большой телевизор, который я не преминул упомянуть в своей статье, и ставшей поводом для визита. Я собирал истории межнациональных браков, и история бутона оказалась самой драматичной: муж-изверг (первый из ее немцев) из дому не выпускал, держал на цепи в кухне, драл в хвост и в гриву, она страдала, но умудрилась закончить местный вуз, затем сбежала от злодея, тяжко работала в аэропорту, раскладывая еду по коробкам, там познакомилась со вторым немецким мужем, он пожалел ее и взял в жены ровно на тот срок, чтобы она получила вид на жительство, а далее был последний брак – и сидит она теперь со мной рядом на большом кожаном диване, перед нами телевизор во всю стену, потому что русский металлолом пользуется у китайцев огромным спросом. Этот телевизор я и ввернул в статью, тогда мне было лестно находиться в таком доме, чувствовать близость к ненатуральной такой жизни, прислуживать, выстраивая мелодраматичную, с ее слов сложенную историю: много страдала, а теперь ее жизнь удалась (как закончила вуз, если на цепи сидела?).

Она подтасовывала, привирала – все мы привираем, всем нам хочется втиснуться в готовую, не нами отлитую форму, – а рубим ли висящие по краям хвосты, от силы желания зависит. Запомнил, что муж ее, второй, который изверг с цепью, из школы сбежал, попал в иностранный легион, где из лоботряса сделали параноика: его, семнадцатилетнего, заставляли рубить головы курам, такие были тренировки. Ужасная деталь – а больше я ничего о нем не запомнил (презрительная интонация его бывшей жены не в счет).

Встречались мы с ней только изредка; она сама настаивала (могла и пригрозить или пищала в телефон укоризненно: «Что я тебе такого сделала?»). Звала на какие-то праздники (дни рождения?), которые стоили много, проходили в каких-то замороченных антуражах (то в музее, то в замке, то на ферме у крестьян) и были смертельно скучны до той самой поры, пока я не догадался самостоятельно подыскивать себе аттракционы, не принимать эту натужную серьезность всерьез, веселиться и, почувствовав, как подступает к горлу скука или тошнота, уходить – не прощаясь и не чувствуя себя обязанным. Однажды я приметил друга ее мужа, который пришел с женой, а норовил положить руку на зад совершенно посторонней девушки; в другой раз бочонок-муж взгромоздился пьяным на трактор, и я спорил с другим гостем, грохнется тот или нет; еще через время бочонок и бутон громко ссорились и крыли друг друга матом (он был жалок, она была омерзительна, – ох уже эти ненакрашеные бледные губки, источающие зловоние!). А завершил я свои походы после самого чудного дня рождения в моей жизни (рассказывая о нем, так всем и объявляю: «Самый лучший праздник»): гости пришли, а еды в шикарном доме не оказалось. «Возьмите что-нибудь», – вяло, с гримасой страдания на треугольном лице сказала она, ковыляя на каблучищах. Гости сбегали за едой в магазин, раскурили в чужом саду мангал, кое-как приготовили мясо, выпили вина, тайком меж собой на хозяев пошипели… Я хохотал, поняв уже точно, что не могу ни говорить про нее ничего хорошего, ни думать о ней хорошо: бутон она, как есть бутон, не более и не менее.

Общаться нам с той поры стало совсем легко: она звала – я отказывался, она предлагала – я не принимал всерьез. Однажды ей захотелось издавать со мной журнал, в другой раз – написать книгу, в третий раз я сам должен был написать про нее, в четвертый – написать про ее мужа, какой он подлец и сволочь. Я говорил «рад бы, но некогда», и «надо подумать», и «нет времени» без угрызений совести, восхищаясь ее уверенностью, что номер «помогите деточке» прокатит (она единственный ребенок у чадолюбивых родителей, и это единственный случай в моей жизни, когда я готов придать этому факту значение). Я говорю ей «нет» на удобном мне языке, при этом понимаю, что она расслышит только то, что ей удобней будет расслышать.

Муж-бочонок ее не бьет, хотя должен бы. Ее бьет любовник – он немолодой и опытный. Дает то, что просят. Она сама рассказала. Думала, что жалуется, а на самом деле рассказала. Мне кажется, она мазохистка. Всей своей жизнью, всем своим бледно-бежевым существом просит она кирпича.

Бутон. Не нашлось для нее романа. Обойдется.

Там-сям

Я уверен, что где-то там, непонятно где, есть мир больших сюжетов, жизней больших, которые на много-много порядков крупнее, величественнее всех нас, а мы, мелкие, отделенные почти наглухо, улавливаем только волны от них, громадин, кривым, далеким эхом.

То там. То сям.

Не уроки жизней, а так – необязательные знания.

Например, я знаю историю одной девочки, которая сейчас уже тетенька, замужем, имеет дочь, хорошо работает и профессионально интересуется прекрасным. В старших классах она была влюблена в свою учительницу, которая, в свою очередь, была влюблена в Марину Цветаеву, которая любила Софью Парнок, о которой я не могу сказать ничего, кроме того, что ее недолго любила сама Марина Цветаева. Цепочка взаимосвязей делает тут петлю, и, скорбной красоты ради, можно напомнить, что в петле и закончила свой век гениальная поэтесса, составлявшая стихи из отголосков какого-то другого большого сюжета, мне отсюда невидного.

Девочка, которая стала тетенькой, любила свою учительницу, а та вспыхнула к ней самой настоящей страстью. Она была острая, худая, как игла, имела большие черные глаза с отчетливой внутри мукой; она была нервная, возвышенная, и настроение у нее менялось по несколько раз за час. На уроках ее почвы и судьбы мешались друг с другом, летели лебеди, тянули голуби обиду с блюдца, и падали два башмачка в пыли по магазинам, и пели флейты труб – и даже завуч, к русской поэзии начала двадцатого века равнодушная, когда приходила к ней с проверками, не могла ничего сказать, только волновалась вслед за молодым учительским кадром, наравне с учениками питалась горячечной женской страстью.

Учительница была из «придурошных», и девочка, настроенная на прекрасное, не могла не оценить это, а учительница стала преподавать ей еще и факультативно; вне уроков – так думаю, а бывшая девочка молчит как рыба – у них была и какая-то вполне физическая связь, но дорисовывать тут ничего не стану, незачем.

И знать не знаю, победила ль, побеждена ль.

Потом обе они вышли замуж (учительшин муж, литератор, возможно, покорил ее блестящим знанием творчества Марины Цветаевой); у бывшей ученицы дочь, а бывшая учительница, переехавшая в другой город и занявшаяся наукой, детей не родила, у нее не получилось.

У девочки и молодой женщины была связь, затем она расплелась, как концы плохо связанной веревки. Встречаясь позднее, после школы, они были непритворно друг другу рады, об ушедшей страсти не заговаривали. Хотя – тут я уверен – обе всякий раз имели ее в виду, чувствовали тень жара, даль тепла – и той, которая старше, было, наверно, неловко, стыдно, чуть сладостно, а та, которая младше, думала о своем влечении как о приключении, обогатившем на краску-другую ее эмоциональную палитру.

Девочка, ставшая тетенькой, умна, она знает в красках толк. Она, кстати, хорошо рисует.

Бывшая учительница стала еще тоньше. У нее нашли литературную болезнь – чахотку, сиречь туберкулез, она лечилась и вылечилась. Коллеги ее уважают, хоть и считают «немного тю-тю», а муж – белый рыхлый тюфяк с подслеповатыми глазами – любит ее тихой уверенной любовью, и вместе они получат все, чего заслуживают, потому что так хочу я, додумывающий им будущее, чувствующий, как угасает, разваливается на атомы призрак большого сюжета, и у меня хватает сил лишь на то, чтобы уловить его за хвост.

Совершенно другая девочка, из другого совершенно города (тут, пожалуй, скажу, что и из другой страны), которая сама пишет хорошие стихи, рассказала мне об учительнице, в которую была влюблена, которой в школе еще призналась в своей любви (сколько таких девочек, таких учительниц, таких сюжетов, малых, прорисованных едва-едва?). После многих, многих лет к ней – уже не школьнице, а молодой женщине с горючим трагическим комом в груди – приехала погостить дочка учительницы, точная копия своей матери; она поселилась у нее на пару дней, а однажды утром села напротив, в кухне, и бывшая школьница залюбовалась школьницей нынешней… Вот и все, в этом открытом финале мне видится и покой, и свет, пусть и лишенные всякой внятной досказанности.

Растворяющийся в белесой дали большой сюжет.

То там, то сям.

Прэтти фит

Девочки, вы меня простите, но некоторые ваши тайны не могу держать в себе. Не потому, что вас опорочить хочу, – напротив, благодаря вам мне очевидно становится, что дороги к счастью разнообразны: нет единого на всех пути, а иные так и вопреки счастливы, просто потому, что захотели.

Вот, значит, история. Почти все правда.

Одной молодой женщине срочно требовались деньги. Она купила новое пальто в красно-бурую клетку, а к нему лохматый берет, перчатки, облегающие руку, как вторая кожа, сумку-баул с большой пряжкой и сапоги из резины, разрисованные маками. Попутное обошлось даже дороже основного, поэтому платить за квартиру оказалось нечем, и хозяин мог в любой момент попросить их с мужем вон: за таким жильем (с отремонтированной ванной, солнцем в спальню и большой кухней) очередь враз выстроится, только свистни!

С мужем у них были современные отношения, и поэтому за квартиру платила она, а он мог исчезнуть из дома и отсутствовать несколько дней. Раз, проснувшись одна в своей спальне, похожей на сырную дольку, она, не вылезая из постели, раскрыла ноутбук, стала читать записи виртуальных друзей и наткнулась на объявление. «Девочки, кому нужна подработка?» – писала одна френдесса, ни имя, ни фотография которой нашей героине ни о чем не говорили.

Она нажала на ссылку и вышла на лысую, ничем не украшенную страницу, где размещался один только текст по-английски – очень простой текст, для понимания хватило даже ее школьных знаний. Некое агентство искало красивые ноги. Оно обращалось к моделям, актрисам и просто молодым женщинам с pretty feet. 500–800 долларов в неделю за footsessions… Вы остаетесь одетыми… Стопроцентная легальность…

Она подумала, что, дожив до двадцати семи лет, даже не знает, красивые ли у нее ноги. Ухоженные – да, с педикюром – да, с пальчиками ровными и шелковистыми пяточками. Все это у нее было, но считать ли набор этот красивым, она не имела понятия.

Интернет ей тоже не помог. Один американский режиссер в интервью спел женским ногам целый гимн, а в пример привел ступни одной известной актрисы, имеющей сорок четвертый размер.

У нее был тридцать шестой.

Она поискала в Сети еще и нашла рассказ про изуродованные ноги аристократок в средневековом Китае: девочкам в детстве ломали кости стоп и туго их обертывали, в результате они превращались в стручки, на которых юные женщины не могли самостоятельно добраться даже до сортира, и требовались служанки, чтобы поддерживать их с обеих сторон.

Что до собственного тела, ее, в принципе, все устраивало: и светлые волосы, густые и длинные, и маленькая грудь двумя теннисными мячиками, и тонкая талия, и уютная попка. Прежде, оценивая себя, она и не взглядывала на свои ступни, пусть и не забывая украшать пальчики педикюром.

Красивы ли они? Хороши ли?

Она заполнила анкету в конце объявления (имя, телефон), прикрепила к нему фото с пляжа и нажала кнопку «Послать».

Ей требовались деньги, но главным было все-таки то, что она ничего не знала про свои ноги.

Ей позвонили в тот же день. На ломаном русском женщина сообщила, что кандидатура ее теоретически подходит, нужно только сделать фото ее «фит».

– Что сделать? – не без испуга спросила наша героиня.

– Фи-ит… – напомнила звонящая строчку из объявления и рассказала, в каких ракурсах следует сфотографироваться. Особенно важно было показать, что у нее нет плоскостопия, поскольку клиент очень ценит изящный прогиб женских «фит», что, собственно, и делает их «прэтти».

Незнакомка назвалась Джессикой, и это нашу героиню почему-то успокоило. Хорошенько вымыв ноги, намазав их кремом, она сделала несколько фотографий с помощью телефона и отправила снимки куда попросили.

Через два дня, непоздним вечером понедельника, она уже сидела в просторной комнате, напоминающей аквариум, и смотрела, как внизу, по каналу, течет серая вода, а над водой плывут темные тучки (был пасмурный день).

Джессика сказала, чтобы, придя в офисное здание (оно походило на несколько аквариумов, сложным порядком составленных друг на друга), она представилась вахтеру, а он знает, куда ее отвести.

Так она и сделала, с деловитого вида юношей в сине-золотой униформе поднявшись в лифте на последний этаж, где дверь оказалась только одна. За дверью располагался большой стеклянный стол, рядом с ним стоял стеклянный же столик с кофейными чашками, сахарницей, термосом из темно-коричневого пластика и конфетами в открытой коробке, а возле огромного окна во всю стену находились два кресла, в одно из которых она и села, закинув ногу на ногу (заодно спросила себя, сделала ли это движение по привычке или хочет показать товар лицом).

На встречу она надела деловой бежевый костюм с юбкой выше колена: об официальном дресс-коде ее попросила Джессика, особо подчеркнув, чтобы ни чулок, ни колготок на ней не было.

В комнату (нет, скорее все-таки в зал) вошел мужчина средних лет в синем костюме. Лысоватый, несколько потертый блондин с оттопыренными ушами. Он улыбнулся кончиками блеклых губ, предложил кофе.

– С молоком? – наливая из термоса, спросил он.

– Нет, спасибо.

– Сахар?

– Нет, спасибо, – повторила она, принимая из его рук блюдце с чашкой дымящегося напитка, и переменила положение ног (снова не сумев понять, с умыслом или без).

– Пейте, – сказал он.

Потом, поддернув брюки, встал на колени и согнулся перед ней, как в молитве.

Он снял с нее туфли, достал из внутреннего кармана пиджака тюбик с какой-то мазью. Ей же представилась возможность рассмотреть сложный цвет его огибавших озерцо белой лысины на манер пляжа волос: они были совсем светлые у корня, затем, не спеша, темнели, а на концах, истончаясь, золотисто поблескивали.

Выдавливая из тюбика потихоньку, он принялся втирать ей в ногу нечто прохладное: в пальцы, в один за другим, начиная с большого, далее круговыми движениями по верху стопы, потом к косточке на внешней стороне, словно прорисовывая ее заново, круговые касания пятки и легкие постукивания по подошве (а она не знала даже, как правильно называются части ее собственных ног!) – и снова к пальцам, потягивая их из стороны в сторону, словно проверяя, правильно ли, хорошо ли сидят жемчужинки на своих местах.

Другую ногу ожидало то же самое. Весь маршрут он проделал также губами, не позволяя себе ничего, о чем не было уговорено: он даже не смотрел на нее, только показывал трогательный безволосый островок на светлой голове.

Потом и язык его вступил в дело, и немножко зубы.

Кофе она не расплескала, но допить не смогла, в итоге поставила чашку непорожнюю на пол рядом с креслом.

Оргазмом свои ощущения она бы не назвала: вначале было щекотно, затем по вверх по телу побежала теплая волна, следом другая, третья, растворяясь где-то в корнях волос, мелкими крупинками рассыпаясь по ушным раковинам.

В какой-то момент, словно по звонку, он замер и, резко выпрямившись, поднялся с колен, не забыв аккуратно одернуть брюки. Footsession наступил конец.

Красивые ли у нее ноги, он не сказал. Поблагодарил только и вежливо улыбнулся (лишь дрогнули кончики губ; плохие зубы?). Она надела туфли, встала, приспустила ближе к коленям слегка задравшуюся юбку, тряхнула волосами и с несколько растерянным «прощайте» двинулась к выходу.

По дороге домой она сильно боялась упасть.

Можно было сделать вывод, что на главный вопрос она ответ получила, ведь мужчина улыбнулся, и значит, ему понравилось. Но все равно, принимая перед сном душ, она снова и снова спрашивала себя, насколько же «прэтти» ее «фит».

Через неделю Джессика позвонила ей опять, и она опять поехала по известному адресу. Прошлый раз она обратила внимание, что ноги лопоухого человека обуты в туфли слишком узкие: остроносые, они были настолько тесны, что под мягкой кожей можно было различить похожие на обрубки пальцы.

Нужды в столь странном приработке она больше не имела – за квартиру заплатила, новых крупных покупок не планировала, – но воспоминание было приятным, теперь она знала, что значит слово «нега».

Ноги ее словно зажили самостоятельной жизнью. Они были вместе с ней, исправно исполняли свои обязанности, между тем героиня наша стала замечать, что иногда ступни приобретают красноватый оттенок – на них словно накидывают мелкую сеть; они могут немного увеличиваться в объеме или, напротив, чуть-чуть сузиться, проявляя по бокам тонкие синеватые жилки. А иногда, отдохнув, выспавшись, и сама она не могла налюбоваться на свои ножки, две аккуратные египетские лодочки, готовые плыть по реке жизни и жизнью ничуть не испорченные.

Она стала покупать новые, все более дорогие кремы, постоянно наведываться к умелой педикюрше-калмычке. Со временем она с закрытыми глазами могла воспроизвести каждый изгиб своих ног, включая невидимые арфы плюсны и крошечные палочки фаланг. Но на вопрос, красивы ли они, ответить не могла.

Они встречались еще и еще. Деньги – в точности по прейскуранту – исправно падали на ее счет. А однажды муж вернулся после очередного многодневного отсутствия и никого дома не обнаружил. Опустела сырная спаленка.

Исчезла и интернет-страница с объявлением «GirlsWithPrettyFeetNeeded (Age 18–30)».

Они, думаю, счастливы. Прежде чем исчезнуть из своей квартиры, да и из этой истории тоже, героиня узнала, что не бывает ступней красивых и некрасивых. В мире ног нет усредненных, единых для всех критериев. Там все, в отличие, например, от мира лиц, крайне индивидуально. По крайней мере, в этом мы абсолютно свободны.

– По крайней мере… – сказал героине новый ее герой, как-то по особенному эту фразу подчеркнув.

Детей у них, скорее всего, не будет. Хотя кто знает…

Полузолушка

В каком-то смысле мы родственники. Не кровные, но по надобности семейной нам иногда приходится делить жилплощадь в Германии. Так случилось. Не заказывали ни я, ни она. Мела – испанка, и еще года три назад, едва с ней познакомившись, я подумал, что могу пополнить ее портретом мою женскую галерею.

Познакомились мы еще три года назад, но впечатления, достойные рассказа, все никак не набирались, что странно.

Мела хороша собой.

Тяжелая масса волос цвета горького шоколада, черные-пречерные глаза, смуглая кожа, чуть удлиненное лицо (оно могло бы считаться и правильным, если бы не легкая горбинка на переносице). В старости она будет похожа на сказочную ведьму, но до этого, конечно, еще очень далеко. Сейчас ей пятьдесят, но у природы она выторговала лет десять, а то и больше: Мела выглядит молодо, она худая, порывистая, лицо гладкое, без морщин, лишь с едва заметными признаками увядания (самую малость).

Она бросается в глаза. И делать это умеет. У нее есть вкус, есть понимание, как следует распорядиться тем или иным живописным пятном. Она носит асимметричные пончо, короткие яркие курточки, высокие сапоги из хорошей кожи, удлиняющие и без того длинные ноги. Каблуки ей без надобности, потому что она высока, метр восемьдесят или даже чуть выше. Она знает свои достоинства и умеет их подчеркивать, а недостатков, которые она хотела бы скрыть, я у нее не вижу.

Мела выторговала себе молодость: всю свою нынешнюю жизнь (а о прошлой я почти ничего не знаю) она занимается в основном уходом за собой, по несколько раз в неделю мажет лицо грязью (это такая оздоровительная маска). Флаконов и баночек у нее так много, что ее полка в ванной напоминает лабораторию.

Питается Мела с осторожным разнообразием: каждый день обязательные овощи и фрукты. На упаковках еды, которые она покупает, непременно значится: «bio», то есть нечто экологичное, сулящее пользу. «Яблочный сок – хорошо, очищает печень. А кофе – не очень хорошо, утруждает почки», – говорит она и по утрам выпивает только чашечку кофе, добавив много теплого молока. Мучного позволяет себе мало. Недавно купил пирожных, себе и ей, принес, но она отщипнула только чуть-чуть, а дальше лишь смотрела, мне показалось, с сожалением.

Мне кажется, к своему организму она относится как к высокоточному механизму: Мела все время выверяет, все ли с ним в порядке, нужно ли что-то подправить. Думаю, она бы вколола себе и ботокс для гладкости, но денег на эту блажь у Мелы нет, а взять неоткуда.

До последнего времени Мела работала косметичкой в Мадриде, но там она едва не угробила себя: лазерные процедуры клиентам она делала без нужной защиты, никто не предупредил, а сама не знала – и началось что-то похожее на аллергию, странная сыпь появилась, прочие неприятные симптомы, о каких могу лишь догадываться. Мела уволилась; следовало бы потребовать компенсацию за ущерб, но для этого нужно обращаться в суд, и я сомневаюсь, что она пошла так далеко.

Мела действует, только если скажут. А если не скажут?

Мела работы не имеет, учит немецкий язык – в Германию сейчас уезжает много испанцев. В Испании работы нет, а в Германии – завались. Только нужен язык, нужна квалификация, а у Мелы нет ни того, ни другого. И она учит язык, но, имея за плечами лишь школу, продвигается с большим трудом. Вернувшись с уроков (а дело в Германии), она садится за стол или на диван, перебирает бумажки, шепчет что-то, темные волосы отгораживают лицо с двух сторон глухими стенами: учит.

Я стараюсь не мешать – сижу в другой комнате за компьютером и выстукиваю свою чепуху. Не стремлюсь и помогать особенно: английский ее плох, немецкий пока тоже, на испанском я не говорю, а попытки разговаривать с ней, мешая жесты и знакомые слова, меня не очень удовлетворили.

Она холодна.

Имеющая вид столь очевидно южный, Мела кажется мне очень холодной. Если чего-то не понимает, она не переспрашивает. Сама вопросов не задает. Интересуется ровно в той мере, в какой принято интересоваться людьми случайными, пришлыми. И о себе почти ничего не рассказывает. Только терпеливое ожидание выражает удлиненное горбоносое лицо, в котором еще читаю: «Когда же это кончится?»

Ни одной умной мысли она не изрекла – по крайней мере, я не слышал. Как не слышал и высказанной мысли глупой.

Теперь я играю с ней в ту же игру – вежливо говорю о погоде, спрашиваю, трудно ли было в школе (да, трудно, но о’кей), спрашиваю, не купить ли ей чего в супермаркете (нет, не купить, конечно).

Еще у нее есть манера, которую я замечал и у других женщин. Не поняв что-то (слушая ли вообще?), она смеется – издает монотонное, условно-мелодичное «гха-гха-гха», давая понять, что услышала, что признала, что согласна: знак, который обозначает лишь ее присутствие.

Она холодна.

У нее взрослая дочь. Сейчас живет в Латинской Америке, там есть работа, там ее друг. Отец дочь не воспитывал – рано свинтил. «Он богатый, но ему важней новый „порше“», – однажды аттестовала Мела своего бывшего. С ним она не виделась давно, а в воспитании дочери участвовали родители.

Мне кажется, только они и участвовали. С дочерью Мела ходит в клубы. На фотографиях мать и дочка выглядят как подружки.

У Мелы большая семья – несколько сестер, брат, – крикливый испанский клан. Я видел их однажды, мы вместе провели пару дней у моря. Тогда я заметил, что так же, как Мела, холодна лишь одна из ее сестер: она красивее, у нее совсем правильное лицо, а в остальном они очень похожи. Обе они ходили по пляжу – красивые, стройные, длинноногие, с развевающимися волосами, – на них смотрели, и им нравилось быть в центре внимания. Еще они, медлительно поводя удлиненными телами, играли друг с другом в местное подобие бадминтона: в этой игре мячи отбивают ракетками, целиком сделанными из дерева. Глядя на них, холодноватых южанок, я думал про старшие классы, про то, что они в своей школе, наверное, почитались королевами. Друг с другом красавицы сестры почти не разговаривали, общались междометиями и даже глядели в основном по сторонам, по обыкновению, ничего на лицах не выражая. В их действиях было что-то от ритуала: красивым женщинам следует ходить вдоль кромки моря, убирая с лица длинные пряди, следует устремляться вдаль, иногда издавая смех, желающий походить на серебро.

Вечные девушки, красавицы без срока годности – оттиск глянца.

Не знаю, насколько осознанно это позерство. Красивые люди иногда кажутся позерами, потому что любое движение их соразмерно и выглядит немного искусственным.

Мела любит ритуалы. Она не ленится их исполнять. Раз или два в неделю она бегает. Это занимает у нее минут тридцать от силы, и столько же уходит на подготовку к бегу: когда она выходит на улицу, волосы у нее собраны в красивый шиш; штаны на ней специальные, обтягивающие; курточка яркая, видно издалека; в ушах музыка; а лицо вроде подкрашено именно так, чтобы выглядеть как человек, который занимается спортом.

Мела производит впечатление – меня не отпускает это ощущение.

Когда ждет своего мужчину с работы (он в мой рассказ не помещается, но через него мы состоим в сродстве), она наряжается, завивает волосы, укладывает их красивым образом.

Но и когда он в отъезде (например, в командировке), Мела может совершить какие-то манипуляции с лицом и с телом (я не присматриваюсь), тщательно одеться, а затем сесть на диван и сидеть неподвижно час или два, глядя прямо перед собой, как на вокзале.

Не ведьма, не принцесса, а скорей полузолушка.

Чего ждет?

Моники «эспри»

– Как ты собираешься привлекать мужчин? У тебя же совсем нет обаяния – «эспри», – сказала Моника дочери, высокой хмурой красавице старшекласснице.

Та ответила только подобием улыбки, как отвечает на многое, что изрекает ее многословная мать.

Когда Моника сообщает: «Мы поговорили», обычно это означает бурный, нескончаемый поток ее слов, которому не обязательны даже такие скупые камушки собеседствующей стороны, как «да», «может…», «э…». Временами столь же словоохотливый, однажды я сумел ее переговорить, но в тот вечер Моника смертельно устала: она с мужем и дочерью двенадцать часов проехала в машине, преодолев сотни километров с крайнего немецкого севера на север итальянский.

В горах было дело.

С Моникой и ее семьей я раз в год езжу в горы: однажды были австрийские Альпы (избушка возле нарядного коровника, сухой скрипучий снег), в другой раз – Альпы итальянские (красноватые горы, напоминающие халву, детвора повсюду, на лыжах, без шапки).

Проживая бок о бок с этой семьей примерно неделю, я имею возможность вдоволь насмотреться на безостановочно разбрызгивающую слова Монику, на ее молчаливого мужа Вильфрида, на их дочь – блондинку-отличницу Юлию, изъясняющуюся как учительница. Юлия почти не улыбается, из-за чего в свои семнадцать выглядит не девушкой, а ребенком: подчеркнутая трезвость ее суждений производит впечатление скорее трогательное.

На мой взгляд, в сосредоточенности и состоит «эспри» этой юницы, мечтающей быть то инженером, то летчиком, то кардиохирургом.

В отличие от матери, Юлия не хочет быть ни «рокерской невестой», ни певицей, ни политиком.

Ни «рокерской невестой», ни певицей, ни политиком Моника не стала, хотя в юности с мужем объехала на мотоциклах всю Новую Зеландию, хотя поет в самодеятельном ансамбле, хотя ее звали переехать из маленького городка, где она служит по социальному ведомству, в город большой, где освободилось перспективное место в регио нальном правительстве. Юлия не противоречит матери – она просто удалась в отца, молчаливого интеллектуала со страдальческим (болеет) выражением лица. В семейных спорах, которые вспыхивают по любому поводу, дочь-блондинка и седой отец составляют почти бессловесную оппозицию импульсивной Монике. Спором в классическом смысле эти сцены назвать нельзя: отец и дочь цедят по чайной ложке, а Моника выговаривает множество самых разных слов – и все получается беззлобно и смешно.

Две светлые тени против рыжей.

Ее взлохмаченная грива всегда была рыжей, а недавно она приобрела морковный оттенок: Моника закрашивает седину. Она много гримасничает и, оттого что зубы ее немного выступают вперед, производит впечатление забавной обезъянки, вечно занятой, суетливой, которую нельзя воспринимать до конца всерьез.

К тому же сама себя она обожает всерьез не принимать. «И я, конечно, облажалась, все стояли и смеялись», – большинство ее частных историй завершается именно так. Рассказывая, ей нравится выставлять себя недотепой, и в этом нет жажды утешения: это тот сценарий, который почему-то должен реабилитировать ее в собственных глазах. Если верить Монике, то у нее что-то получается не потому, что хороша, а вопреки тому, что она «такая».

В горах, пока мы с Юлией катаемся на лыжах, она гуляет с мужем по окрестностям, а вечером, встречаясь с нами на кухне, на разные лады повторяет, как много они прошли, как сильно она что-то напутала и как бурно они поругались. «И тогда я кинула в него сковородку», – добавляет она, используя дежурную эту заменительную формулу для обозначания домашнего чепухового конфликта, происходящего, скорей всего, в ее собственной голове.

«Эспри» она конструирует из вечного соглашательства и веселой подвижности. Она живая от природы, но временами кажется, что ее кто-то подстегивает, кто-то говорит ей в ухо, чуть скрытое комковатой рыжиной (у нее лохматая имитация каре): «Вперед, ты должна!» – и Моника, встрепенувшись, снова производит огромное количество действий: дом, семья, кружок один, кружок другой, новый проект на работе, курсы повышения квалификации, планы на отпуск (муж болеет, надо побаловать).

Она никогда не говорит «нет». Она, даже не дослушав, выпаливает: «Здорово, конечно», а затем только наращивает вокруг осторожные «а может быть», «а что, если…».

Однажды еду в нашем горнолыжном домике взялся готовить я (был мой день рождения). «Да, конечно», – отступила Моника от плиты, присела на диван, взялась за книжку, но усидеть, конечно, она не смогла и вскоре уже стояла рядом, мешая мне почистить картошку (а затем посыпать розмарином, сбрызнуть маслом, поставить в духовку), предлагая помощь, надоедая, по правде говоря. Моника иногда забывает, что иностранцам трудно бывает сосредоточенно заниматься сразу двумя непростыми делами – готовить на чужой кухне и пытаться следовать за тонкой нитью рассказа на неродном языке, затрагивающего самые разные темы: будущее Юлии / путешествие по Шотландии / горестная история коллеги, которая развелась / счастливая история безработного, которому Моника нашла занятие / пруд в их саду, который надо вырыть заново / козы, которых она бы снова завела, но времени нет / нет же совсем времени / «годы не те».

Я не овладел искусством ее мужа слушать не все, а только главное. А может быть, не распознал еще, что у нее должно быть главным, ведь мы только друзья.

В общем, в итоге мясо с картофелем, салат капустно-морковный и морс готовила она, а я только пыжился.

Как многие болтливые люди, Моника не дает увидеть свою суть, давая лишь понять, что говорит скорее сама с собой, глядя куда-то внутрь себя, улавливая только сильные отзвуки внешнего мира, какие-то особенно четкие сигналы, – и, согласная всегда говорить «да», имитируя полнокровный разговор, она может сыпать банальностями, например тем газетно-публицистическим сухим набором, какой принято выказывать успешным немецким женщинам ее возраста.

Она отзывается на знакомые слова, а не на новые смыслы. Самые удачные ее формулировки мне кажутся заученными.

– Говори сейчас, – любит она повторять своему супругу-молчуну, – когда я умру, ты будешь жалеть, что мог сказать, но не сказал.

Он не протестует, но и книжной учености следовать не старается, оставаясь ровно таким, какой есть, – суховатым, молчаливым, начитанным.

Как не разгадал я толком тайны Моники, так неведомо мне и то, как они с мужем познакомились, почему стали семейной парой. Ни он, ни она о знакомстве своем никогда не говорили. Моника утверждала только, что отчаянно влюбилась, но, глядя на исполнительного Вильфрида, мне трудно согласиться, что он способен стать причиной любовного отчаяния. Сюжет напрашивается менее драматический.

Он тоже романтик, но по-мужски: Вильфрид любит объезжать свои мотоциклы (у него их несколько), готов ездить часами – чтобы ветер в лицо. Молча.

«Привлекать мужчин», – сказала она.

Как и большинство немок в районе пятидесяти, всей своей жизнью Моника старается транслировать исконное, неотчуждаемое право женщины на равноправие: она много работает, она состоялась как специалист. Смысл, заключенный в глаголе «привлекать», был совсем из другого сценария – женщины-цветка, приманивающего своим ароматом, «эспри», сосредоточенных мужчин-шмелей.

Ее мать была домохозяйкой: она растила двоих детей, подрабатывать бралась только в кратковременные моменты безденежья. Умерла, по немецким меркам, рано – в шестьдесят с небольшим.

Отец Моники, немного карикатурный дед с тросточкой, приходит к ней по воскресеньям из своего домика, расположенного неподалеку; они говорят на фризском языке – гортанно звучащей смеси немецкого и голландского. Он болен (рак), но держится. Их ссоры давно в прошлом: он нуждается в дочери, дочь считает себя обязанной помогать ему, оба знают это и ведут себя с виртуозной дипломатичностью: если бы я не знал прежних сложностей Моники, то, участвуя в чаепитиях в саду их дома, вообразил бы гармоничное соединение поколений: дед + дочь + внучка.

Внучка с дедом дружна. А Монике отец мешал. Она рассказывала, что он не давал ей денег на образование; по его планам, окончив школу, ей следовало выучиться чему-нибудь женски-необязательному, выйти замуж, родить детей – желательно побольше, – уйти на полставки, построить с мужем красивый дом, вести хозяйство, состариться так же, как его жена, и его родители, и их предки, жившие в этих же, плоских, как тарелка, местах недалеко от Северного моря.

Ее несогласие было бурным, но непоследовательным: Моника пошла на необязательные курсы и рано вышла замуж, но потом стала заочно учиться в университете, а дочку родила, когда им с мужем точно стало ясно, что в большой город они не переедут, потому что в этом, маленьком, инженеру проще найти хорошую работу, а она – его жена.

Все та же логика: сначала «да» – потом эрозионное «а может быть…», или «а что, если…».

Дочь Моники уверена в себе больше матери, она очень хорошо учится и главную трудность в жизни видит только в том, что все предметы даются чересчур легко: ей непонятно, чем следует заниматься во взрослой жизни. Она легко разгрызает математические задачки, с чувством играет на виолончели, неплохо поет (в отличие от матери, голос у нее не только громкий, но и окрашенный интересно). Упрекнуть Юлию могу лишь в том, что она немного искусственна, у нее несколько заученный, затверженный образ мыслей – нет живости ума, небанальности, которая у талантливых детей проявляется сама собой, а у взрослых становится результатом долгой умственной работы. Дочь инженера…

Прошлой осенью я снова гостил у Моники (ее вечно много, поэтому мне кажется, что я приезжаю не к ее семье – молчаливой, акварельно исчезающей, – а именно к ней). Юлия была непривычно весела: она много и невпопад смеялась, одета была с шиком обезумевшей гувернантки, неумело накрашена – слишком густо и тёмно для натуральной блондинки с нежной белой кожей. Я вспомнил тот разговор об «эспри», пожелал мысленно, чтобы девочка нашла свой тон, свою краску, свой голос, не пытаясь неумело копировать мать, которая, в свою очередь, не очень-то изящно выращивает в себе невротически-веселое «эспри».

Моника все время куда-то бежит, она словно сдает экзамен, – это свойство, обычное, например, у жен нуворишей, чувствовать в ней очень странно.

Я не понимаю причины ее суеты. Моника за все берется, все стремится довести до конца – хочет быть и специалистом, и матерью, и женой, и хозяйкой, и благотворителем, и певицей – однако, не умея останавливаться, однажды она уже лечилась в клинике от нервного истощения. Она не хочет останавливаться, и это, наверное, правильно; единственное, чего боюсь, это чтобы не померла, зарапортовавшись, не заболела бы.

Жалко. Она мне не чужая.

– Скоро брошу Москву и перееду в Берлин. Тебе будет у кого пожить в столице твоей родины, – говорю я Монике.

Она смеется, торопливо благодарит, слушая – понимаю это даже в ходе телефонного разговора – только себя, с собой одной ведя какой-то не совсем понятный мне спор.

Недавно Моника была концерте, где пела под настоящий саксофон и, конечно, облажалась, хотя ее все хвалили.

– Им по двадцать, а мне пятьдесят. Уму непостижимо!

Думая, что понял ее, я рассказал историю Ингрид Нолль, немецкой домохозяйки, которая вначале вырастила детей, а затем только, в пятьдесят пять лет, взялась за исполнение своей мечты: она начала писать детективы, и теперь книги ее переводят на иностранные языки, включая русский.

Меня Моника не услышала: считая, что должна восхититься писательницей, она бурно это сделала; я же не стал делиться с ней своей мантрой, которая помогает мне не свалиться в уныние: начинать сначала никогда не поздно, пока живешь – живи, действуй, будь…

Прошлой, необычно погожей осенью мы с Моникой весь день катались на велосипедах по Восточной Фризии, от деревушки к деревушке, вдоль моря, велосипедными дорожками, мимо глупых овец, выхаживающих по зеленым дамбам в своих свалявшихся желтых шубах. Моника сноровисто крутила педали, подробно излагала историю этого края на почти крайнем немецком Севере, где живет ее род уже давным-давно: там еврейское кладбище (остались только покосившиеся довоенные надгробия, в войну всех вывезли и поубивали), там церковь, которая «пляшет» (подвижный грунт, сильно ниже уровня моря), а выросла она на хуторе (тоже недалеко), а в школу пошла… Она была оживлена, но без всякого старания – излучала несуетливую уверенность, ровный насыщенный оптимизм, чего я прежде в ней не замечал и даже не думал, что она на такое может быть способна. Я боялся сверзиться с велосипеда (и пару раз опасно вильнул), но все же поглядывал на плосковатое, в чем-то обезьянье личико, на рыжие лохмы с заплутавшим в них солнцем, и думал, что в другом месте – если б она уехала, как хотела, если бы давно отдалилась от родного дома – вряд ли была бы Моника счастлива в такой же степени. Или несчастлива в той же, минимальной, в общем-то, мере.

Ничего ей, конечно, не сказал. Она бы меня не услышала. У Моники вечный спор с самой собой.

На словах

Излагать придется в виде рассказа – истории словно привидевшейся, придуманной, потому что во многом интимной.

История эта (она же придуманный рассказ), конечно, о счастье. Об одном из причудливых родов его. Это единственное, что меня интересует по-настоящему.

Счастье.

– Ты меня любишь? – спросил Тема, едва проснувшись.

У него была мятая физиономия, и от него разило. Вчера они перебрали.

– У тебя интересные глаза, – сказала Вера.

Глаза у Темы и правда были необычные – цвета засахарившегося меда. Сам же он красотой не отличался. Пухловатое тело, как у младенца-переростка, круглое лицо с желтоватой кожей злостного курильщика, жесткий черный ежик на голове и темная поросль на костяшках недлинных пальцев с коротко стриженными, туповатыми ногтями.

– Скажи, ты меня любишь?

– Хочешь кофе? – предложила Вера.

А что еще она могла сказать? Ну, да, они познакомились по Интернету, целую неделю трепались по телефону, а вчера нажрались. От того, что было потом, у Веры осталось ощущение курьего копошения и квохтанья.

За завтраком Тема рассказал о своей трагедии. Погибли его жена и шестимесячная дочь.

– Она вышла из машины, а мимо «КамАЗ», – сообщил Тема, намазывая на хлеб плавленый сыр.

Вера увидела женщину в тяжелой шубе с ребенком в руках, на которую несется железная громадина, и ей показалось, что сама она стоит на ледяном страшном ветру. Она услышала даже звук, с каким грузовоз расплющивает тела о бок легковушки, – звук жуткий, скрежещуще-чавкающий.

Тема заверил, что умерли они мгновенно, не успев даже ничего понять.

Еще он сказал, что устраивает корпоративные праздники и ему «хватает на булочку с маслом». Вера вспомнила, что вчера он хвастался замшевыми туфлями-тапочками и все время повторял их заковыристое иностранное название. Наверное, это были какие-то особенные туфли. Но они Тему не красили, потому что нога у него была широкой, как у хоббита, и мягкая замша раздалась по бокам.

Расстались не в обед даже, как хотели, а поздно вечером, прогулявшись по набережной, поев в ресторане. Тема все время вспоминал знаменитых артистов, с которыми на короткой ноге: он то тщательно выговаривал имена и отчества, то съезжал на Ленок, Славок и Анжелик. Больше того, что знаменитости «бухают» и что они «клевые», Тема, в общем-то, не поведал, и потому, может, от той воскресной беседы – неспешной, сквозь головную боль, притупленную аспирином, – Вера запомнила лишь одну колкость. «Этот жидок», – сказал про кого-то Тема. Ему было простительно, ведь и сам он был наполовину еврей, но слово было некрасивым.

Некоторые слова – Вера знала – имеют цвет, и это слово было одним из немногих. Оно было густо-коричневым и воняло канализацией.

Говно, а не слово.

Но Тема этого вроде не замечал, хотя был неглуп и, кажется, образован. «Этот жидок», – запросто говорил он.

Тема уехал к себе, а на следующий день позвонил снова, и весь вечер они трепались о том о сем. «Ну, ты же взрослая девочка», – говорил Тема. Вере в словах его слышалась снисходительность, хотя их разница в возрасте не превышала и двух лет. Ко второму часу разговора у Веры заболело ухо.

Он звонил еще и еще.

Приходил.

Скрашивал.

– Ты меня любишь? – спросил Тема еще одним утром, снова у Веры в гостях. Он всегда сам приезжал, к себе не звал. Тема выглядел капризным ребенком. «Дай конфету! – требовал его взгляд исподлобья. – Ну, дай же!»

– А ты меня любишь? – спросила Вера в свою очередь.

– Люблю, – с готовностью произнес Тема и снова на нее уставился: ну же, давай скажи…

– Вставать пора. – Вера потянулась сладко.

Потом Тема ушел.

Он звонил, не жалея ни времени, ни денег. «Ты можешь говорить?» – начинал он с вопроса и, не дожидаясь ответа, начинал свой монолог. Довольно скоро Вера стала узнавать в его словах свои слова. Тема учил Веру жизни ее же фразами. Это было забавно. Будто кричишь в колодец, а он возвращает звуки искаженной звуковой волной.

Вообще, свою жизнь Тема проживал очень многословно, по многу раз пересказывая ее мельчайшие подробности, из-за чего мелочи разрастались, грозя будто раздавить желтоватого Тему, но он всегда с честью выходил из положения, посрамив всех, кого в таких случаях полагается. Вера слушала с интересом, почти ничего, правда, не успевая запомнить. Темины слова – иногда очень злые, – едва прозвучав, исчезали, как эхо в черноте бездонного колодца.

В тот раз они долго ходили по магазинам: Тема выбирал самые дорогие лавки, тряпки осматривал придирчиво, подолгу примеривая, а когда кульков с покупками стало слишком много, часть их вручил Вере.

Вера послушно несла. И Тема нес.

Тема был чем-то обеспокоен, много ругался. Что-то сильно его тревожило, но Вера не спрашивала, зная уже, что он расскажет лишь тогда, когда сам посчитает нужным – может быть, упрятав главное в вороха лишних слов.

Впрочем, верный себе, Тема мог и не рассказать вообще ничего, лишь наговорив шелухи. Такой человек.

– У брата горе, – сказал Тема, когда они, снова оказавшись у Веры, покушали и выпили вина, – жена погибла. И дочка. Она вышла из своей машины, а мимо «КамАЗ». Такое горе… – Глаза его были широко раскрыты: радужка цвета меда казалась выглаженной – непроницаемая, идеально-ровная, даже без обычного для глаз расходящегося тонкого узора.

Вера встала и пошла мыть посуду. «Разве у тебя нет машины?» – спрашивал ее взгляд Темы.

– Я люблю тебя, – сказала она на следующее утро, едва Тема проснулся; он только-только открыл свои медовые глаза. – Я тебя очень люблю.

– И я тебя люблю, моя зая. Очень-очень, – сюсюкая, произнес Тема.

Они не спеша оделись, болтая о пустяках, выпили кофе, на прощание сердечно обнялись, расцеловались. И, лишь закрыв за Темой дверь, Вера окончательно уверилась, что никогда больше его не увидит.

Никогда-никогда.

И такое счастье тоже бывает.

Пела

В воскресенье вечером пела обладательница пронзительного голоса, меццо-сопрано. Певица выступала в замке Кверчето, средневековом, из серо-бурого камня, на горе в окружении плюшево-желтых холмов.

В длинном помещении, принадлежащем тосканскому маркизу (его так тут по титулу и зовут: Маркиз), стояли покрытые белыми бумажными скатертями столики с бокалами с красным вином на них, в начале вагоноподобной комнаты помещался черный рояль, а за роялем сидел аккомпаниатор: одухотворенно подняв подбородок, он показывал публике белую плешь меж черной, сложенной из двух подков щетины. Он жмурился от наслаждения, извлекая из рояля музыку.

А она пела.

Скуластое лицо ее украшали пятна румян. Глаза были широко раскрыты, и (как мне чудилось на отдалении) трепетали густо намазанные ресницы. Она прикладывала к невысокой груди тонкие руки с алыми ногтями. И рот раскрывала широко-широко, удивительным образом не напоминая человека на приеме у стоматолога.

Она пела, и это трудно было не заметить.

Плечи ее покрывала лазоревая шаль с густой опушкой из бахромчатого золота. Складки длинного черного платья, морщины цветной шали сдвигались понемногу влево и вправо, вниз и вверх, стараясь будто подпеть певице, образовывая невидимый тонкий шлейф, – стараясь, я думаю, смягчить остроту пронзительного всепроникающего меццо, вынуждающего болезненно дрожать барабанные перепонки.

От наслаждения ли жмурился аккомпаниатор?

Певица исполняла итальянское оперное барокко, нанизывала верткий его орнамент на иглы, пронзала музыкой воздух, и, по совести говоря, походила она больше не на оперную диву из Парижа, как посулила афиша, а на модистку, пришивающую бордюр к подолу сложного платья.

Ей – анилиново-яркой – хотелось выглядеть куклой. Она не без изящества отыгрывала свое желание, помогая себе ломкими движениями загорелых рук, покачиваниями головы и высокой белокурой прически. Когда подбиралась к концу оперного сочинения, голос ее нырял на неглубокую глубину, она умолкала резко, словно завод в узком теле иссяк.

Это было заводное меццо-сопрано. И ни единой секунды на концерте я не скучал, потому что певица со всем возможным старанием предлагала не принимать себя всерьез, и, увидев вытаращенные глаза ее, можно было смешливо вытаращиться в ответ или, глядя в широко раскрытый рот, подумать запросто: «А можно ли певицам удалять гланды?»

Мне понравилось. К тому же в антракте снова подавали вино из погребов Маркиза. Игривая вычурность места дополнялась временем суток: плыла южная, густая, как чернила, ночь, и крупные светлые мотыли плясали вокруг развешанных по стенам фонарей (старинных, естественно).

А в понедельник поехали в Вольтерру, чуть подальше от нашего дома. То же тосканское Средневековье, только гора выше, и на вершине ее не замок, где всего тридцать шесть жителей, как в Кверчето, а целый город: там самая старая площадь Италии, там в сводчатых небольших помещениях магазинчики с поделками из матового алебастра, из оливкового дерева, из цветных камушков.

И там тоже пела певица.

Другая.

На клоунессу она не походила – она ею была. Залихватски надетая набекрень шляпа из черного фетра на черных жестких кудрях. Боа из трепещущих лиловых перьев вокруг шеи. Черные стрелки в углах прищуренных черных же глаз, придающие лицу выражение несколько хищное (во всяком случае, отчетливо кошачье). Разбитые ботинки, незашнурованные, декларирующие неуместность своего союза с узким в талии, цветочного силуэта зеленым платьем, чуть блеклом из-за дорожной пыли.

А пела она у стены каменного дома, в ледяной его тени, отсекавшей большой кусок узкой улицы, в этот жаркий день щедро залитой золотом солнца. Певица стояла в полутьме у микрофона, притоптывала башмаками: она пела, а ей подпевал музыкальный какой-то аппарат, тоже, как и она, хлебнувший пыли. Иногда она кивала ему или, понажимав ногами педали, меняла звук – впрочем, то могла быть всего лишь игра на зрителя, суета, служащая напоминанием о трудностях уличного артиста, который себе и жрец, и жнец: а-ля «подайте денежку». Чемоданчик перед ней раззявил свою плетеную пасть: внутри были пластинки, медяки и написанное на итальянском предложение класть медяки и брать пластинки.

Она была изящна. Ее фигура была из тех, глядя на которые жаль, если одеты они как попало, без почтения к точным и тонким линиям груди, талии, бедер.

Она была молода. Или просто так загорела, что изъянов кожи не замечалось, и только цельность свою она предъявляла миру, многолико обступившему ее, но державшемуся на почтительном расстоянии. Люди гуляли по старому городу, следовали туристическим условным рефлексам, рассматривали притиснутые друг к другу темные дома – и замирали, удивленные неуместной для уличного жанра терпкой силой женского голоса.

Она была красива, что было видно и вопреки клоунскому наряду. А прекрасна была – потому что пела. И мне не надо прятать в словах раздражение, или неприязнь, или насмешку, как в случае с пронзительной меццо-женщиной, описанной несколькими абзацами выше.

Она пела. У нее был хрипловатый голос, прокуренный словно и словно землистый, как (здесь должна быть метафора из локальных) тосканское вино, с особой его глубиной, уверенной правильностью, вольготностью вещества, существующего без запретов, без преград, на свободе, стесненного только обстоятельствами естественными, такими, как солнце, влажность воздуха и температурные перепады.

Она была, наверное, не совсем в себе: странно щурилась на свет, и жесты ее грешили неточностями. Она пела и стреляла глазами вслед проходящим: услышали ли? поняли? кинули денежку?

Я кинул. Пластинку взял. Зачем с таким голосом, с внешностью такой стоять на улице, как будто нет сцен лучше и больше?

Мы ушли пить кофе возле городской стены и, когда уже и с коржиками было покончено, увидели ее снова: она прошла мимо, перед собой толкая тачку, в которую было составлено ее музыкальное имущество – усилитель, электрическое пианино, гитара, мандолина, микрофон и проводов черный клубок. Она загребала слегка ногами – а как еще ходить, если ботинки разбиты и не зашнурованы? Она шла куда-то вниз, к желтым холмам, – наверное, в сторону парковки, к машине, может быть. И мне не надо придумывать, что шла она в солнце: вечерело, и впереди постепенно расплеталось солнечное полотно.

Пластинку ее заслушали до дыр. Nefertiti in the kitchen. «Кухонная Нефертити».

Прекрасно и жаль. Жаль – и прекрасно.

Ленгиза

Моя мама очень расстраивается, если я пишу о грустном, ей чудится грустное даже там, где прописывал я, например, отчаянную радость. Как и все матери, она бывает тревожна без нужды, готова утешать, даже если записки свои я пишу, как сейчас, сидя на берегу итальянского горного озера, а не в Сибири, у окна с видом на трамвай, где она меня читает. Не спрашивайте меня, почему я не могу изменить жизнь своей матери к лучшему, – ответ будет длинным, многосоставным, а я хочу написать что-то оптимистичное безусловно. Например, о женщине, которая такая же маленькая, как и моя мать, и с упрямством невыразимым бороздит пространство и время.

Ленгиза.

Хотел дать ей другое имя и даже поискал в Интернете, какие бывают татарские имена (оказалось, душистейшие бывают имена: Айсылу – «красивая, как месяц», Тансылу – «прекрасная, как утренняя заря», а еще Ляйсан, Алия, Калима, Миляуша), но в уме я все равно называю ее Ленгиза и боюсь сбиться, а заодно сбить с толку и читателя – невоображаемого на этот раз, конкретного. Мама, прочти, пусть тебе будет радостно: я сижу на берегу итальянского озера и тешусь иллюзией, что жизнь прекрасна и такой будет всегда, и будет плескаться у ног чистая вода, и будет небо казаться выгнутой в бесконечность синевой, и всегда будут эти нескончамые «и», которые я люблю нанизывать, одно за другим, убеждая (кого?), что бытие текуче, оно безразрывно – и длится, счастливо тянется тихий синий свод.

Ленгиза.

Она терпеть меня не может, а я с удовольствием ее разглядываю.

– Ну, расскажи-расскажи! – требовал я от Ленгизы совсем недавно; мы сидели у художников, в мастерской, среди голых женщин и лошадей, пили шампанское и чай, ели рыночные пирожки с яблоками. – У меня есть две истории, я их все время рассказываю, всем уже надоел, мне нужна какая-нибудь новая. Расскажи, ну?!

Мне было весело, а Ленгиза, по обыкновению не терпя дуэтов, отвечала невнятно: не видела она ничего смешного в том, что к принцессам вхожа и с принцами на короткой ноге.

Ленгиза, крошечная юркая татарка, снова была в Индии, опять возила русских по экзотическим местам, где особы аристократических кровей сдают свои дворцы туристам, холят их, как могут, катают на лошадях, устраивают им оздоровительные процедуры, втюхивают, качая, должно быть, цветными тюрбанами, свои кремы, мази, притирки, а Ленгиза числит себя по этим делам большой специалисткой, и мне неведомо, как она к этому пришла: мы познакомились, когда она уже вовсю зарабатывала лечебными массажами, торговала пахучими мазями, колеся по стране, добираясь до заповедных шаманских краев и нигде не зная отказа.

Она терпеть меня не может и потому в том числе, что меня веселит нынешнее дело ее жизни, я не могу принимать его всерьез, хоть и допускаю, что оно действительно так же волшебно, как, например, индийское кино, к тому же наряды индусов – шальвары и кофточки с блестками – очень впору Ленгизе, сидят на ней так, словно в них и родилась востроглазая татарка и никогда не носила, например, халат поломойки.

А она носила, что вспоминать не любит. Иностранцев в Питере, у которых в начале девяностых мыла полы, она называет своими друзьями, что тоже правда, но вначале она поступила в домработницы, а потом уже стала дружить: иностранцы, немцы в особенности, легко ломают сословные барьеры, они их часто и не видят, чего о Ленгизе не скажешь.

Полов в чужих домах не мыла, дружила только – пусть так. Хоть меня и веселит эта стыдливость.

Ленгиза меня не любит, а я, не желая симметрии, напоминаю себе, что она мать-одиночка, в Питер прибыла из глухой деревни, у нее комната в коммуналке, эгоистичный несамостоятельный сын, у нее путаная профессиональная жизнь (завхоз? поломойка? торговка мазями? массажистка? кто еще? что дальше?) и условное образование – и попробуй-ка выжить с таким багажом в большом городе, а она не живет, а буквально скачет, в зависимости от обстоятельств, отыгрывая любимые сценарии (то «маленькая девочка», то «женщина-ведунья»), которые, в отличие от одеяний индусок, не очень ей впору.

– Я им столько людей привела, деньги на мне сделали, я им и сказала: давайте стригите.

Ленгиза возила русских в Индию, там по магазинам с ними ходила, между делом вытребывая себе мелкие подарки от торговцев, которые правоту ее немедленно признавали, благодарили как могли – то чаем, то отрезами ткани, то самодельными, жаренными в масле пирожками, – или, вот, подровняли задаром ее жесткие, черные волосы, которые она обычно заплетает в косу.

– А что, – хихикнула, рассказывая, Ленгиза, – это же игра.

Она играет, пробует, ни от чего не отказывается, глаза-буравчики выпытывают, что и насколько. И я очень рад, что она, раз закинув удочку, не тиранит меня больше божественным происхождением своих индийских снадобий – и без меня есть много людей, которые могут ей поверить, и, может быть, они более правы.

Ленгиза восхитительно бодра, энергична. В путешествия она берет свою подушку, ежеутренне по часу или два делает зарядку (перекатывается на спине, наклоняется, встает на голову – а ей под пятьдесят).

– А как я буду людей лечить? Кто мне поверит, если больная буду?

А руки (она мне однажды лицо в лечебных целях терла) жесткие, сильные, цепкие.

В гостях у художников, любуясь конями, никакой истории в мою коллекцию Ленгиза не преподнесла – не хотела, да и не могла: то, что мне кажется невыразимо смешным, для нее наполнено иным смыслом.

Ленгиза хотела бы владычицей стать – желание комичное у крошечной юркой женщины, которая будет крошечной юркой старушкой (а жить она будет долго и счастливо). Шла как-то по улице, а ей навстречу мужик бежит, а за ним целая толпа гонится. «Стойте!» – крикнула Ленгиза, упреждающе подняв руку. И послушались они ее веления и кинулись прочь. Ей было бы приятно, если бы, слушая такой рассказ, люди восхищенно ахали, но я не могу. В божественную мощь удалой торговки снадобьями я не верю, я верю только в ее человеческую силу: она живет своим умом, рассчитывает только на себя и, не имея иллюзий, не очень-то правдоподобно их инсценирует. Меня веселит этот контраст, эта трогательная комичность: крошечная татарка в цветастой курточке вздымает ладошку – и амбалы уж позабыли бить вора, бросились наутек. «Он же один, а их много», – обосновала Ленгиза свое вмешательство в чужой самосуд.

А еще она слониху мыла.

– Что ты к ней привязался, – не без раздражения, хихикнув только вежливости ради, выговаривала мне Ленгиза, когда мы сидели у художников.

А мне было смешно. Нет, ну, разве ж не чудо?

Однажды Ленгиза приехала в Индию, поселилась у знакомой королевы, а та в знак особой симпатии разрешила гостье помыть священную слониху. Ленгиза встала рано-рано, пошла куда надо, получила ведро и тряпку и стала тереть священную слоновью шкуру, непокорную, жесткую, а прислуга королевы слониху в узде держала, на всякий случай, чтоб та бед на натворила.

– Но мы с ней, конечно, поняли друг друга, – подытожила Ленгиза.

– А это Ленгиза, – торжественно представляю я теперь ее новым знакомым. – Ей в Индии слонов мыть доверяют. Ну, расскажи же, расскажи!

А она сердится, поджимает свой маленький рот, измазанный ярко-алым, жестко блестят глаза-глазки.

Не любит она меня, терпит только, злится, но терпит: может быть, полезен могу быть, а может, такая у нее привычка – все, что мешает, терпеть и нестись дальше, туда, где игры другие, где есть иные, близкие ей правила.

– Они хотят нас отравить, еще мой папа говорил, – объявила она в последний свой приезд в Москву (из Питера проездом куда-то в Сибирь, где индийские притирки пользуются спросом). Неназванные враждебные силы ведут подрывную работу, травят потихоньку честной народ, добавляют гадости в еду, чтобы люди перемерли, освободив место (кому?).

Доказательств не предъявила, потому что папа врать не может, да и сама она чувствует враждебные силы, устроившие священную войну добру в ее лице, но ее не сломить, она знает, как злу противостоять, а на ее стороне другие, добрые силы – могучие, древние, которые хранятся, например, в сибирских горах; и вот-вот вырвутся эти силы на волю и устроят всем врагам крахтибидох. Глаза ее блистали, а слова вылущивались твердыми камешками: Ленгиза знает правду, потому что она ее знает. Одна, воз большой, необразованная, а все успевает, за все берется – запел я мысленно мантру, чтоб не разозлиться без повода.

Зачем мне злиться на Ленгизу?

В метро – мы ехали вместе вниз на эскалаторе, она на пару ступенек выше, потому что маленькая, – вдруг резко замотала головой, хлеща себя острой черной косой по плечам цветастой ориентальной курточки, и заверещала.

– Что ты! – запротестовала Ленгиза. – У меня же все только начинается! После сорока я расцвела, как цветок! – И вскинула руки к потолку, уплывающему вверх в черноту. И рот, по обыкновению излишне намалеванный алым, упрямо поджала: знает, что говорит, она знает.

Разве ж можно на нее злиться?

И все-таки я ее иначе назову. Она меня не любит, подозревает в чем-то дурном и может обидеться. Пусть уж тогда по другому зовется – Ленгиза, например.

Обещание

– Ты обещал написать, – сказала Зина.

Я сидел у нее в кухне и ел блины с икрой. Вкусно.

– Про что там писать? – сказал я.

– Ты обещал, – повторила подруга, безо всякого, впрочем, нажима.

Обещал, ну.

– Я не помню уже.

– А я тебе опять расскажу.

Расскажет она.

Дочка Зины захотела новую комнату. Условий было два.

Во-первых, комната должна быть веселой.

– И еще двуспальная кровать, – потребовала у матери девочка-веточка, на вид лет четырнадцати.

У ребенка Зины начиналась своя взрослая жизнь, символом которой была назначена двуспальная кровать. Ну, и веселость еще, во-вторых. Что-то пышное, большое, розовое, как я понял, – как у принцесс. Странный, наверное, выбор для неулыбчивой девочки, любящей, по словам матери, русский рэп, это вялое дворовое цыканье. Но, с другой стороны, девочка же не только во дворе растет, у нее есть и личная жизнь, которая протекает и в собственной комнате, которой следовало быть розовой, который (цвет) что-то да символизирует, – наверное, понятно что.

Девочки хотят быть принцессами, даже если цыкают.

Мать просьбе дочери вняла, задумалась, а может, будучи дипломированным финансистом, попросту посчитала.

Дорогой получалась дочкина мечта.

Зина с мужем ее не бедствуют, работа у них есть, кредиты на шее не висят, квартира оплачена, машина нестарая еще, а в год они имеют два заграничных отпуска – на лыжах и на пляж. Средний московский класс, зарабатывающий хорошо, но недостаточно для излишеств, полагающихся вяло цыкающим принцессам.

– И я написала, – напомнила мне Зина историю, которая должна была с ясностью необычайной показать, как предприимчива, как ловка она, эта женщина средних полупышных лет, с медлительно мигающими черными очами, с особой, ленивой несколько интонацией (говорит, что коренная москвичка, но были, вижу, в роду ее настоящие цыгане).

– Взяла и написала, – вторил я.

– Да, сразу всем. – Не сумев-таки выдержать полубезразличный тон, Зина рассмеялась звонким смехом, на всю кухню. И блин в руке моей затрепетал, выказывая свое яркое икряное нутро.

Помимо всего прочего, Зина нравится мне тем, что умеет в виде игры серьезно жить: она приглашает посмеяться вместе с нею, послушать, внять, а если можешь, то и помочь, а она уж в долгу не остается. И нет в ней ни беззащитности демонстративной силы, ни подловатой мощи слабости, выставляемой напоказ.

Зина ладит с этим миром. Она умеет. И помогать ей хочется. Ну, что бы мне, право, не написать? Руки ж не отвалятся…

Пишу. Зина обратилась в несколько телевизионных программ, которые преображают квартиры. Из уродин принцесс делают – есть такой популярный формат.

– И все ответили, – сказал я Зине, еще в кухне сидючи, соображая понемногу, как выстроить эту дурацкую, в сущности, историю.

– Конечно, не все. Но мне и одного хватило.

Зину, ее мужа, дочку, друзей дочки, подругу Зины, детей подруги Зины позвали на собеседование. Расспросили о метраже квартиры, об увлечениях, о планах, обо всем понемногу, пообещали позвонить – и позвонили.

Через месяц или два в квартире у Зины на предпоследнем этаже закипела работа. Повынесли все из девичьей светелки, и прежде всего детскую двухъярусную кровать. Загромоздили гостиную своими стройматериалами, а еще телевизионным оборудованием. На время ремонта дочка уехала жить к бабушке, Зина – к подруге, муж Зины отправился на дачу к друзьям.

Мне неинтересно воображать, как отдирали, конопатили, лепили: наверное, это было ровно так, как бывает, когда отдирают-лепят-конопатят. Принаряженная, Зина приходила наблюдать за превращением комнаты в дочкину мечту. Иногда ее просили помазать кистью перед камерой, изображая участие в процессе. Тем же самым, говоря в микрофон разные глупости, занимались друзья дочки, подруга Зины. Чудо такого телевизионного формата в его простоте, недельный труд ремонтной бригады превращают в рукоделье длиной в сорок минут экранного времени.

– И сделали, – подытоживая ее рассказ, сказал я.

– И показали, – подчеркнула Зина (в ее жизни телевизор играет, наверное, такую же роль, как в моей – «Фейсбук»: он ей и окно, и советчик, и витрина, и черт на блюде).

– Прославилась, – заметил я.

Она улыбнулась, не очень тщательно скрывая довольство:

– Пойдем, посмотришь.

– Пойдем, – покорился я, с блинами я к тому времени управившись.

И пошли.

Посмотрели.

Скажите, пожалуйста, умные люди! Зачем девочки так спешат избавиться от детства? Зачем торопятся залезть на высоченные каблуки? Зачем замазывают свежесть свою краской, напяливают на свои тела, прелестные ожиданием счастья, недооформившиеся еще, слишком узкие, слишком тесные, слишком короткие, чрезмерные во всех отошениях тряпки? Зачем спешат они пополнить женскую орду, фертильность воплощающую? Кто гонит их? Неужели не жаль им двухъярусной детской кровати, где внизу стоит разнообразный игрушечный скарб – и куклы, и мишки, и миниатюрный рояль, и домик с разноцветной дребеденью из китайского пластика?

Комната, которую попросила дочка Зины у телевизионной феи, получилась розовой лишь отчасти.

Там был диван, превращаюшийся в двуспальную кровать. Цвет модный – бурый. Там была занавеска из темных веревочек. Там были: письменный белый стол, кресло белое, пластиковые круги в металлических квадратах-рамах на стене над телевизором, а в кругах этих была светящаяся перламутровая грязь, которую, если поводить по стеклу сцециальной штучкой на магните, можно привести в движение. Еще там были квадраты из светло-розового пластика, которые, подвешенные на стенах, почти таких же бурых, как диван, тоже светились и в сумме своей изображали огромный розовый бутон. И люстра была: усыпанный черными стеклянными висюльками черный же остов.

– Если долго живешь в гостинице, то гостиница поселяется в тебе, – пошутил я, на мой взгляд, очень удачно.

– Им же нужно выполнять свои обязательства перед рекламодателями, – сказала Зина. – Краска должна быть такая-то, обои такие-то. Панели эти.

– И пусть кинут камнем в того, кто скажет, что они не розовые.

– Хотели еще ковролин постелить, но я отстояла, – сообщила Зина немаловажную, по ее мнению, деталь.

– А шкаф где? Я же помню, дизайнерша вам еще шкаф втюхала.

– На балкон переставили.

Оторвите цветок поярче, бросьте его в дорожную пыль, присыпьте грязью – и спешите любоваться, пока не завял. Такую изготовили мечту для взрослеющей девочки.

– Зачем мне про это писать?

– Как это зачем? – Зина в притворном изумлении округлила очи-маслины. – У меня еще гостиная неотремонтированная стоит. Обращусь еще куда.

Говорю ж, Зина умеет жить.

Я бы потребовал дисквалификации телевизионной дизайнерши, превратившей мечту девочки в четырехзвездочный кошмар, а Зина просто шкаф переставила.

Она умеет жить, а я нет.

– Нет, ты посмотри, посмотри, – весело добавила Зина, указывая под потолок.

Люстра эта не только черная, пояснила Зина, она итальянская. Из муранского стекла. Мыть ее Зина боится – стоит несметные тысячи.

– Как повесили, так и висит. Тебе на новоселье подарю. Прямо так в коробку положу и привезу.

– Не надо, – воспротивился я, искренне не желая жить в отрепьях чужой мечты. У меня своя мечта есть, к чему мне чужая?

– А я привезу, – повторила Зина и рассмеялась громко, задорно, как она умеет.

Привезет. Зина обещания всегда выполняет, а я – только когда что-то особенное чувствую, любовь, например, приязнь или сострадание.

Скажите, умные люди, с чем сочетаются водопады черного муранского стекла? Куда их, как, эти муранские, черные, если хочешь, чтобы дома радостно было и светло?

«Тот» день

И снова рассказ. Или новелла. Или синопсис. Простите, я не могу позволить себе рассказывать некоторые истории под видом правды, как бы реальны они ни были.

Именно потому, что они реальны, я чувствую себя обязанным выдать их за вымысел – плод фантазии, а не жизни. Так, мне кажется, честнее.

…не могу про Жеку в прошлом говорить. Звучит, как… ну, я не знаю…

– Давай в настоящем. Так даже лучше.

– Давай. В общем, это было утром.

– Да, утро. Жека встает.

* * *

Утро. Жека встает. Натягивает тонкий застиранный халат – местами он аж просвечивает. Жеке хочется курить, а сигареты непонятно где. Звонит телефон.

– Да!

Одной рукой Жека держит трубку, а другой обшаривает смятую, истерзанную постель. Переворачивает подушки, обтянутые шелком, черным с большими ядовито-желтыми цветами. Встряхивает одеяло, шарит между складками простыни – простыня тоже черная, но все равно видно, что белье несвежее. Наверное, это потому, что Жека убирается кое-как, просто распихивая вещи по углам – без толку и смысла.

Здесь затхло.

– Тебе прямо сейчас? С-с-с… – С зубов рвется злой свист, но раздражение уже отступает: в щели между спинкой кровати и матрасом нашлась сигарета. – Ну, чего у тебя опять?.. – говорит Жека и, бросив трубку на кровать, идет в кухню.

Трубка вслед приглушенно булькает.

В кухне Жека шарит по полкам, оглядывает стол, подоконник, открывает дверцы шкафов. Зажигалки нет.

Включает плитку. Кладет руку на конфорку, проверяя, греет ли. Возвращается в спальню.

* * *

– Неправильно, – сказал Сашка, – у Жеки всего одна комната.

– Да, одна комната, – согласился Калач. – Одна комната, да и та спальня. А почему она одна, ты знаешь?

– Я б ее с голой жопой гулять отправил. Ни копейки бы не получила.

– А детей куда?

– У Жеки? Дети? – Сашка, кажется, и впрямь забыл про детей.

– Да. Двое. Мальчик и девочка.

– Мальчик-девочка, девочка-мальчик.

– Да, а что в этом такого? – Калач разозлился.

– Ничего-ничего, – примирительно сказал Сашка.

Они пили водку и закусывали квашеной капустой, хватая ее с тарелки прямо руками.

– Спальня так спальня, – согласился Сашка. – Пусть так.

* * *

– Пусть так.

Она еще на связи. Жека говорит невнятно, с сигаретой во рту. Пожевывая сигаретный фильтр, кивает несколько раз, а далее:

– На фиг мне обосрались твои проблемы, милочка? – Жека говорит на улыбке, и непонятно, шутка это или оскорбление.

Полоска белых зубов блестит в полумраке.

Жека снова бросает трубку на постель и отправляется в кухню. В раковине горой свалена грязная посуда: две кастрюли, тарелки, чашки, ложки с вилками, все вперемешку. Сверху торчит длинный кухонный нож, к его лезвию присохло что-то темное. Жека берет нож и вытирает его о тюлевую занавеску. Давно уже не белая, занавеска трепещет не то от ветра из раскрытой форточки, не то от плиточного жара.

Нет, жар не плиточный.

Жека наклоняется, пытаясь подкурить, но ничего не получается. Трогает пальцем конфорку. Она еле теплая. Чертыхнувшись, подкручивает регулятор и снова идет в спальню.

Телефонный монолог все не кончается. Можно было бы сказать «заткнись» и бросить трубку, но сегодня не тот день.

Это «тот» день.

Держа трубку на отдалении от уха и стараясь не прислушиваться, Жека смотрит на свет. Пытается сосредоточиться, но мешает голос. Она говорит про деньги, что Мише нужно сейчас срочно и Жеке придется напрячься, она ведь тоже имела терпение.

– Ангельское терпение, – повторяет она, – беспримерное понимание. – Она никогда стеснялась в выражениях, замыливая их до такой блеклости, что Жеке не раз представлялось, как у нее изо рта вываливаются мутные клока.

Не стеснялась и сейчас.

Она била по старым, заскорузлым ранам, едва ли замечая, что не способна вызвать ни боли, ни жалости, ни сочувствия. Она ничего не вызывала. «Тухлая баба», – говорила Верка, жалея Жеку.

Этот сценарий разыгрывался примерно раз или два в месяц. Сегодня Миша, вчера Таня, а однажды у нее был рак. «На лечение», – говорила она.

– Сука, – произносит наконец Жека, – Не тебе, успокойся. Плитка горит. В общем, заходи. Часа эдак… – Жека прикидывает в уме. – Часа через три, не раньше. Я дверь не буду запирать. Бывай.

Отключив трубку, Жека все смотрит на свет.

В спальне штор нет, их заменяют жалюзи – светло-голубые, почти серые.

Сквозь щели поперечных пластин сочится тускло-жемчужное сияние. Свет «того» дня – неяркий, густой, усталый. Утренний свет осени.

Он пробирается, словно стесняясь.

Жека осторожно потягивается. Сегодня боли нет. Ушла и уж наверняка не вернется. Не успеет.

– Вот хрен тебе, старая тварь. – Жека скалится полутьме, будто видит врага.

Такого старого, что уже почти родного.

А в кухне поплыла духота: конфорка докрасна раскалилась. Ободок из остатков пищи на плите обуглился в траурную рамку.

Жека выключает плитку. Наклоняется, придерживая волосы, но одна прядь соскальзывает вниз и с электрическим треском зажигается почти одновременно с сигаретой.

Жека отшатывается. Сигарета в зубах уже дымится.

Первая затяжка. Наслаждение.

Жеке кажется, что этой сигареты пришлось ждать целую вечность. Или даже всю жизнь.

Жека пыхтит дымом, в две руки закручивая в узел волосы – волосы длинные, белые, сухие и торчат, как пакля.

* * *

– Неживые, – прибавил Калач. И, подумав, продолжил: – С открытой шеей Жека чувствует себя неуютно и привычным движением прячет ладонью горло. Будто стесняется шрама.

– Да, я тоже думал, что шрам, – сказал Сашка. – Вечно с тесемкой этой на шее, как с собачьим ошейником…

– Ага, с ней Жека и в мир, и в пир. В темноте голова казалась, как отрубленная.

Сашка поморщился:

– Ну, короче, говорит со своей бывшей, докуривает. А дальше-то что?

– Суп с котом.

– Целая ванна…

Замолчали.

Жеку со вскрытым горлом нашла бывшая жена. Она пришла за деньгами и обнаружила тело.

Говорят, на похоронах она страшно рыдала, а Жека, отчаявшийся трансвестит Жека, лежал умиротворенный и, говорят, будто даже счастливый. Настолько счастливый, насколько могут быть счастливы трупы.

По-крайней мере, так говорят.

– Упокоился, – сказал Калач.

– Да, – сказал Сашка.

Водку они выпили, капуста надоела. Им чего-то недоставало. Пусто было. Может быть, из-за света дохлой лампы, которая неровно и слабо освещала кухню, похожую на холостяцкую, хоть она таковой и не была.

– Как ты думаешь, она еще здесь? – спросил Сашка.

– Кто?

– Ну, она… Душа… Жека.

– Не знаю. Нет, наверное. Зачем ей здесь быть?

– И правда незачем.

Услышанный сегодня от Верки, их все не отпускал рассказ о нелепом Жекином теле – одутловатом, с упругими, будто теннисные мячи, грудями и пенисом совсем крошечным, как у пупса. Тело плавало в ванне, как воздушный шар. Говорят, когда его выволакивали из кровавого бульона, с одним из санитаров случилась истерика.

Смеялся, говорят, до слез…

Матери и…

Она сказала, что хочет от меня ребенка. Сказала во второй раз – отложив вилку, подперев рукой голову, навалившись слегка на стол – и с той же серьезностью, как и в прошлый раз, когда мы ели и пили, из чего я сделал вывод, что она не шутит.

Зачем шутить дважды?

Зачем ей дети от меня, я не знаю; я не стал бы заводить от себя детей, и вряд ли дело в том, что я слишком мало зарабатываю. И не в том, что я не хочу повторить своего отца, бросившего мою мать (заделавшего ребенка по любви к ней, его не любившей, брезговавшей им, и бросившего ее из – странной, наверное, – мести).

К девочке, которая меня младше, которую я знаю всего ничего, у меня есть только симпатия. Она похожа на мою сестру; иногда свет падает так, что я вижу не скрученную в тонкий жесткий прут лимитчитцу-москвичку, а собственную сестру: у девочки такая же длинная, слегка неточная переносица и рот аккуратным кружком. Глаза у моей сестры покрупней, но все равно очень похожи.

Очень.

Только эта девочка читает много, а моя сестра нет. Надо бы спросить у девочки, играет ли она в шашки. Моя сестра хорошо играет в шашки, хотя в математике слаба. Сестре, в жизни совершенно нерасчетливой, каким-то образом видно, что будет, если сделать тот или иной ход.

Я в шашки всегда проигрываю.

Я проигрываю всегда, даже если объективно наоборот. Даже если я люблю и меня любят, даже если я работаю только такую работу, которая мне нравится, если вижу столько мира, сколько хочу, имею ровно такое будущее, какого по собственному – придирчивому, безусловно, – вкусу заслуживаю, даже если неписаная, как закон, анкета «Моя счастливая жизнь» испещрена плюсами в окошках «да», «да», «да». Я проигрываю, потому что меня оттягивает бездна. Я всегда смотрю вверх и все время чувствую, как теряю почву под ногами. Я жду, когда сорвусь и все закончится для меня, не имея никакой возможности для продолжения, и это верно, это уместно, это логично, а почему – не знаю.

Я не хотел бы от себя детей, и меня удивляет, что кто-то хочет по-другому, – и дело не в том, что я, в частности, недостаточно хорош собой (залеченный комплекс неполноценности). Есть много людей, которых собственная внешность не волнует, и они заводят потомство, потому что так получилось, потому что подошел срок, потому что хотели, потому что такова жизнь.

Мне кажется естественным, что мой генетический набор повторится только косвенно, через кузенов, кузин и племянников, через каких-то четвероюродных, которые внешне могут быть сильно на меня похожи, а я буду похож на них, доказывая неоспоримо, что нас вычерпали из одного супового горшка; они, может, будут так же, как я, требовать, чтобы их любили, будут такие же вздорные, эгоистичные; они будут где-нибудь, когда-нибудь, мне наплевать, какими и где они будут.

Она сказала, что хочет детей, что ей скоро тридцать, ей надо, и, возможно, дала также понять, что я – случайный кандидат. Женщины рожают от случайных. Женщины рожают «для себя» – и им важно только, чтобы у спермодонора не было горба, заячьей губы и шизофренических родственников. Они рожают, потому что им нужны дети, и наличие детей бывает для них наслаждением.

– Я хотела бы маленького, – говорила мне одна хорошая женщина, у которой своих четверо, в том числе взрослая дочка-карьеристка, которая замуж не хочет, и дитя без мужа тоже. – Взяла бы его, – мечтательно говорила женщина-мать, обхватив у груди невидимый сверток, а в глазах ее ясно читалось наслаждение.

Она хотела снова побыть матерью, и в этом желании было что-то эротическое. Она хотела слияния с маленькой душой, единения такого тесного, что я, застыдившись, принялся нервно помешивать в чашке чай. Еще она сказала, что собаки заменой детям быть не могут, с собаками тяжелей, чем с детьми: когда они болеют, видна только боль, а сказать они не могут, и смотреть на их страдания нет никаких сил. У нее, в ее большом доме, две собаки, две визгливые тетки, мать-колбаса и дочь-сосиска.

Больше никогда не приближался я так близко к тайне материнства. И моя мать ответа мне дать не может, хотя она рожала дважды, двоих вырастила – и всегда любила (меня сильней, нервозней, чем сестру, как часто любят тех, кого (и с кем) вынуждены оборонять (ся) – таких случайных). Что до ее истории, у моей матери не было выбора, она не думала о том, нужны ли ей дети, они у нее просто так получились, и у нее не было нужды предлагать изломанному хлыщу на десять лет себя старше завести с ним детей просто потому, что она этого хочет.

Для женщин дети и выход, и избавление, и цель, и даже смысл.

– Детей не хватает, – любит повторять одна моя знакомая, родившая расчетливо, от того, кто будет любить ее дитя, о нем заботиться. Все проблемы трудноформулируемого, неявного толка она объясняет отсутствием детей, и, возможно, я захотел бы с ней согласиться, если б она не была так сильно похожа на душную клушу.

Эту центричность мне не понять. Хотя я и удивляюсь, что бывает по-другому.

– Мне надоели эти дети, – совсем недавно, остервенев, говорила приятельница, которую вконец заездила эгоистичная дочь.

Мужчины ее тоже заездили, но меня удивил этот странный намек: будь ее воля, жила бы собой, другими материями бы жила и о детях думала бы только гипотетически, в некоем далеком, абстрактном смысле, примерно так же, как я об Австралии, куда бы хотел, или о Нью-Йорке, куда попаду вероятней, чем в отцовский стан.

Может быть, виноват мой эгоизм, может быть – нежелание испытывать неудобства того или иного рода, хотя не исключаю, что, будь богаче, будь у меня, в мои скоро сорок, пустой дом, я бы думал иначе, мне, возможно, хотелось бы заполнить его детским гамом.

Нет у меня ни того, ни другого, как нет и желания поправить дело, взяться за ум. Не играть в свою жизнь так же плохо, как играю в шашки.

Я не могу завести детей по любви. Могу по симпатии, приязни, воле случая, глупости – не по любви.

На компромиссы я не согласен. Зачинать детей по инструкции мне неинтересно.

– Какие дети? – насмешливо фыркнул я, притворившись, что не увидел всей серьезности этой девочки. Никакие.

Она будто того только и ждала. Мы продолжили есть и пить.

Объект желания

Если уж они так похожи, то пусть и эта зовется Марьяной.

Мы ехали в машине по Москве. Она за рулем, я рядом.

Вернее, не ехали, а в основном стояли, иногда перемещаясь из одного затора в другой, и потому были вынуждены присматриваться к мелочам. Что делать-то, если заперт? Скучно сидеть даже в больших комфортабельных машинах. В них даже скучней, чем в развалюхах советских времен. Не воняет, покачивает приятно – и раздражаться можно только на внешний мир.

– О, запела, – сказала Марьяна, дернув подбородком вверх, отчего копна светлых волос, притиснутая к изголовью кресла, спуталась еще больше.

Радио – самое спокойное из всех возможных – объяви ло новинку. Какая-то итальянская певица записала альбом, и теперь – премьера песни.

– Кто это? – Я не расслышал имя.

– Моя соперница. – Марьяна усмехнулась.

– Ты поешь? – Представить ее поющей мне было сложно.

– Ее Федор очень любит. С десяти лет.

– Ага, возраст такой. Я тоже любил.

– И на магнитофон песни писал? С телевизора?

– Нет, но у нас в классе были фанаты. Так принято. Потом, с возрастом, проходит.

– Ну, не скажи. Не у всех проходит.

– А ты не увлекалась музыкантами? Среди девочек особенно распространено. Девочкам нравятся музыканты, а мальчики играют на гитарах, чтобы нравиться девочкам.

– Были какие-то, – ответила она, – но не до фанатизма. А Федор до сих пор любит, представляешь?

– Он ее музыку любит. Она же певица. Я тоже люблю певиц. Мне, кстати, певицы нравятся больше, чем певцы. У мужчин для пения голос плохо устроен. Хрипят в основном, а не поют.

– Ну, не скажи.

– Мужчины токуют, как тетерева. Гормонами поют, тестостероном.

– А женщины, по-твоему, чем? – Марьяна задергала головой, выталкивая из себя колкие ежики смеха.

– А женщины душой.

– Это значит теперь душа называется. Буду знать.

Машины встали плотно-плотно, справа и слева, впереди и сзади, как на пароме.

– Мы даже на ее концерт ездили, представь себе.

– Куда?

– В Италию, конечно. Куда еще?

Марьяна все про певицу.

– Хорошо поет, – сказал я, послушав. У итальянки был прекрасный голос. Неотполированный, подразбитый, очень сильный и естественно льющийся – так редко бывает.

– В субботу прилетели, а в воскресенье улетели. На сутки фактически.

Я встрепенулся:

– Это Федор-то? Не верю!

– Представляешь?! Сходили на концерт, и все. Даже шопингом некогда было заниматься.

– Вживую хорошо поет? Некоторых невозможно слушать на концертах.

– Ничего так. Хотя старая, конечно.

– Почему же старая?

Голос певицы не был молод, но и стар он тоже не был. Надтреснутый, сильный голос-драма.

– Если ему десять лет было, то ей, наверное, лет двадцать. Она уже взрослая была девушка.

– А по голосу и не скажешь.

– У нее все в прошлом. Только в Италии своей и выступает. Знаешь, сколько на нее билет стоил?

– Сколько?

– Тридцать шесть евро.

– Всего?

– Да, всего тридцать шесть евро.

– Ну, не Мадонна, она же поет, а не трясет голой жопой, – сказал я, соображая. – Кому же сейчас нужен голос? Жопа интересней.

Мне почему-то захотелось защитить итальянскую певицу, о существовании которой я узнал только что. Если голос есть, если душа еще может петь, то почему же все в прошлом? Разве справедливо?

– Красивая?

– На вид? Внешне? – Марьяна подумала. – Итальянка как итальянка. Каштановые волосы, длинные. Худая. Высокая, в джинсах. Ничего не висит, а то знаешь, как у некоторых с возрастом бывает… – Она провела дугу от подбородка до шеи. – Для своих лет ничего так сохранилась.

Женщины не слушают певиц и на них не смотрят, они их сравнивают.

– А ты волосы перекрасила.

– Да, и что?

– А так была бы как итальянка.

– Я хочу быть как я, – проговорила Марьяна с расстановкой. – Мы вообще непохожи. – Она посмотрела в водительское зеркало, которое ее отразить не могло, а показывало дорогу, снова донельзя уплотнившуюся.

– Это вы теперь непохожи, – сказал я, думая о кумирах и о том, что, поклоняясь без меры, можно захотеть найти женщину-напоминание. Любоваться луной, зная, что она отражает солнце.

– Нет, мы непохожи, – заупрямилась она, – во-об-ще.

Марьяну тревожило, что Федор любит какую-то итальянку. Он, скуповатый, поехал даже в Италию на ее концерт. Надо приглядеться к этому Федору: если он так любить может, то должно быть в нем что-то необычное, чего я прежде не замечал. Какая-то страсть, которая наружу не выходит, никак не транслируется. Он только кажется темным телом, а там внутри…

«Один раз пряник, семь раз кнут» – так Федор говорит про свой метод руководства. Он не верит в энтузиазм, увлеченность делом, в искреннее желание людей делать свою работу хорошо. Только кнут, а изредка пряник. Подписались – извольте пахать. И сам, впрочем, пашет как вол.

– А пригласи ее, – сказал я.

– Куда?

– На день рождения. Сделай Федору подарок. Пусть у вас споет. Представляешь, как он обрадуется?!

– Дискотека восьмидесятых, что ли? Как теперь модно? – Глаза блеснули и погасли. – Нет, дорого.

– Сама же говоришь, что у нее лучшие времена позади. Может, и недорого. Свяжись с ее агентом. Или людей попроси, которые занимаются организацией концертов, – настаивал я, мысленно отталкивая эгоистичную мыслишку, что тогда и сам, своими глазами могу посмотреть, в кого же влюблен непроницаемый Федор. И на него смогу посмотреть и понять, за что его Марьяна любит, почему вечно ругает его, вечно чего-то недополучая, чувствуя себя обделенной в какой-то мере. – Пусть скажут певице, что русский бизнесмен с детства увлечен ее творчеством. Пусть она сбавит цену.

Захохотала Марьяна:

– За это набавляют только. Да и вообще, ты в своем уме женщине такое говорить – он любит ее с пеленок.

– А что? Она – богиня, а он – ее поклонник.

А что старая, подумал я, так то даже к лучшему – тебе не конкурент.

– Нет, – сказала Марьяна, – была бы дешевая, не стали бы ее сейчас по русской радиостанции крутить. Там же все куплено.

– Адриано Челентано же крутят.

– Ну, ты сравнил.

– Вот у кого все в прошлом, так это у Челентано.

– Почему?

– Ты знаешь, сколько ему лет?

– Можно подумать, для мужика это проблема. Он же поет.

Можно подумать, это для женщины проблема, если она поет.

Это проблема, но для другой женщины.

– Он мне сейчас всю машину расцарапает! – С соседней полосы нас стали теснить, Марьяна заколотила по кнопке на двери, открывая окно. – Куда ты лезешь? – Она высунула лохматую голову. – Куда? Я сейчас гайцев вызову! Пусть они с тобой разбираются!

Белый боров в черном катафалке, покосившись, снова уставился вперед. Но ход сбавил. Уступил.

Она закрыла окно:

– Купят, блин, себе права на рынке и за руль садятся.

Мне нравится Марьяна. В ней есть страсть, сила.

– Ты правда не поешь?

– Мне еще петь не хватало. Что я еще ему должна? Пошел он в баню!

Не позовет Марьяна итальянку. Она хоть и не соперница, но все равно – объект желания.

– Слушай, – меня осенило, – а ты подари себе на день рождения Челентано!

Может, Федор тоже начнет ревновать?

Надя, дорогая!

Формально номер у нее третий. Первой была румынка Отилия с одним своим театром на немецких квадратных метрах, пополнившая галерею моих портретных «богинек». Затем появилась хорватка, которая была так скучна внешне и так удручающе неразговорчива, что я даже имя ее – звалась она Анкой, как советская пулеметчица, – сейчас вспоминаю не без труда (ах, какие восхительные параллели можно было бы нагородить, если б эта женщина средних лет и известковой наружности оставляла не только кривые полосы по центру комнаты: жаль-жаль-жаль…).

А теперь вот третья. Надя. Моет полы в моей московской квартире. Как в Москву из Германий переехал, так она и моет.

От природы Надя блондинка. Сама мне о том сообщила, когда мы разговорились о цвете ее волос, стриженных горшком: голова ее пыхает светом зрелого баклажана – чернильно-черным, то с синей, а то и с красноватой искрой. Выданное природой Наде не нравится, она противится доступными средствами, и вот баклажановое сияние распространяется по всей квартире (включая, кажется, даже самые отдаленные уголки), едва Надя оказывается в ее пределах, стягивает берет – то шерстяной, то фетровый, но непременно кривой, с крошечным тусклым цветиком у виска.

По возрасту она годится мне в тетушки, но именовать себя требует Надей.

– Я всегда была Надей, не могу я по отчеству, я ж не… как эта… – Махнула рукой, прищурила и без того узенькие глаза в две мелкие щелочки; лицо ее сделалось азиатским, напоминая о столетиях татаро-монгольского ига, оставившего русским не только «башмак» и «сундук», но и другие, более отчетливые приметы своего насильственного присутствия.

Кстати говоря, такие лица – скуластые, круглые, с глазами в прищуре и с желтоватой кожей – можно увидеть и в Германии, особенно в восточной ее части, и вряд ли в случайной похожести дело. Я вообще не верю в случайности, у людей похожих при равных прочих похожи и судьбы, как бы случайно они ни ткались. В Москве живет один человек, который частенько говорит моими словами и страдает теми же неврозами; а один немецкий знакомый собирает фаянсовых кошечек с тем же неистовством, с каким это, по слухам, делал и один питерский писатель. Немец книг не пишет, но я почему-то уверен, что есть и у него тайный дневничок с явными амбициями.

Надя напоминает мне Отилию, и дело не только в маленьком росте («удобном, чтоб полы мыть» – лезет в голову реплика человека из моей немецкой жизни). Круглая москвичка Надя, как и круглая румынка Отилия, тоже не столько ходит, сколько мечется, не столько говорит, сколько тараторит, не столько рассказывает, сколько дает понять. При ближнем рассмотрении отыскиваются, само-собой, и принципиальные различия: если Отилия застегивала свежеотглаженные рубашки от первой до последней пуговицы, вынуждая владельцев чертыхаться по утрам, то Надя, с той же тщательностью, что требуется, отутюжив, застегивает только две верхние пуговицы, показывая не столько свое трудолюбие, которым обладает «по умолчанию», сколько заботу о чужом удобстве. Вообще, удивительно, как много о человеке может сказать деталь. Если деталей много, то образ человека потерять легко, и требуется уже более близкое знакомство, чтобы снова ухватить его суть, которая бросилась в глаза первым делом.

Похожесть двух незнакомых друг с другом женщин, живущих друг от друга в тысячах километрах и говорящих на разных языках, еще и в том, что в поломойки они пошли не от хорошей жизни: за прежнюю работу перестали платить, а у них дети… Отилия уехала в другую страну, откуда который уж год высылает деньги троим уже давно взрослым лоботрясам. Надя ездит из своего пригорода в центр Москвы, что по степени стресса, наверное, сопоставимо с пересечением государственной границы: сначала она едет на электричке, потом на метро, далее еще немного пешком – из хрущевского двухкомнатного рая в чужие хоромы, из магазинов «Пятерочка» – в «Седьмой континент», из жизни «все под рукой» – до цирка «попробуй, дотянись». Первое, что я сделал, познакомившись с Надей, – организовал ей стремянку, но и сейчас стараюсь не думать о том, как она дотягивается до лампы под потолком и что может случиться, если лесенка зашатается. Страха у Нади нет, она добирается всюду: свитера и кофты вдруг укладываются в аккуратные башенки, у цветка на подоконнике исчезают жухлые листья, бельевая корзина пустеет, а стиральная машина начинает ходить ходуном. Буквально вчера переехала коробка с коллекцией моих кепок, стоящая на верхотуре платяного шкафа, и теперь большой красный куб подмигивает не из угла сбоку, а ровно из центра, как повелело Наде ее эстетическое чутье.

Иногда мы ведем разговоры об искусстве. Надя появляется в кухне, куда я во время ее визитов обычно прячусь с компьютером, и с тряпкой в руке делится впечатлениями: обычно это книжка с женщиной-автором, или телепередача с мужчиной-ведущим, или песня, спетая тоже мужчиной (только не спрашивайте меня, как их всех зовут). Иногда предметом разговора становится ее коллекция настенных тарелок – ей их дарят наниматели, то настоящие, то бывшие. «Откуда только не шлют!» – восклицает Надя и мчится за телефоном, в котором упрятаны снимки ее немалого собрания. И, показывая на дисплее потертого телефона стенку, цветочков которой почти не видно из-за разномастных кругов с гербами и башнями, сокрушается: «Жалко, места в квартире мало».

Выслушав речь, скачущую реченькой, я говорю «да-да-да»; Надя, мелко покивав, итожит торжествующим «во-о-от!» и убегает заниматься своими делами. Ясней всего ее музыкальные вкусы: я прячусь в кухне не столько от шума пылесоса или пыханья утюга, сколько от раскатов радио «Шансон».

Наде это бряцанье нравится, и я очень за нее горд. Она своих пристрастий не скрывает, но никому их особенно и не навязывает; я это называю достоинством, а Надя, хоть в таких выражениях никогда не высказывается, неутомимо дает понять, что так оно и есть. Однажды, желая облегчить ей работу, я накупил каких-то тряпок и получил разнос: прищурившись, в веселой такой манере, она рассказала, что в тряпичном вопросе собаку съела и тем, что я накупил, пользоваться не будет ни в коем разе, потому что от такого материала остаются разводы.

– Ох, я уж столько всего перепробовала: и тряпки, какие надо, знаю, и порошки, – заявила она, я подхватил брошенную петельку, спросил, давно ли Надя в поломойном бизнесе, она сказала, что уж двадцать лет, и все с иностранцами.

Первый иностранец, он был голландец («высокий, солидный, потом на молоденькой женился и уехал»), достался ей случайно, а далее уже саму Надю приезжие гости столицы стали друг другу передавать, как эстафетную палочку.

– И англичане были, и голландцы, и французы, и немцы, – расказала мне Надя.

В скудном русском ряду, правда, я у нее не один. Раз в две недели она ходит к какому-то богатею, но удовольствия от работы не имеет.

– Я уж не знаю, что делать. Что ни сделаю, все не так, – посетовала она.

Русский наниматель привередлив, платит только за отработанное, на Рождество подарков не дарит, на премии скупится, а если Надя берет летом две недели отдыха («святое дело, на дачу уезжаю»), то отсутствие ее, в отличие от тех же немцев, не оплачивает.

– Уйду я от него, – сказала она. – Как найду замену, так и уйду.

– Он относится к вам как к прислуге, – предположил я, – а вы просто делаете свою работу, не менее достойную, чем у него.

Надя промолчала, но мысль ей эта явно понравилась. В тот день она перегладила мне еще и все майки, хотя, вот ей-богу, не понимаю, к чему эта пустая трата времени.

У Нади муж. У Нади детей двое. У нее дача, где с семьей она отмечает праздники. Есть машина, на которой они возят в город соленья-варенья. Однажды Надя пришла в сиренево-бирюзовом пальто-разлетайке. «Невестка привезла».

Разговаривать мне с Надей трудновато – имена ее любимых певцов мне ни о чем не говорят, в сортах поломойных тряпок я не разбираюсь, дачный бизнес для меня далек так же, как татаро-монгольское иго, – но смотреть на нее – живое удовольствие. Люблю профессионалов. Отилия больше угождала, чем работала; Анка не столько работала, сколько презирала «барчука в пижаме»; Надя занимается делами, вписываясь в чужой дом ровно в той степени, в какой это нужно.

Номер у Нади третий, но только формально: в моем личном рейтинге поломоек она занимает пьедестал почета – и дело не только в том, что мы с ней говорим на одном языке. В принципе, теперь я понял, почему богатые и за границу ездят с персоналом: они везут с собой свои привычки. Я запросто могу представить ситуацию, когда какой-то иностранец, оттрубив положенное в Москве, уезжает, скажем, в Лондон или Берлин и приглашает Надю в домоправительницы: она из тех, кто сам ищет себе работу, умеет служить без прислуживания, на нее можно положиться. Расслабляться, правда, тоже не стоит. Охотно «давая понять», Надя и сама любит искать шифры в чужих словах. Однажды я рассказал, что прибегали соседи снизу, жаловались на воду с потолка, но у нас, кроме пыли под кухонной раковиной, ничего не обнаружилось. В итоге в тот же день, точнее немедленно, означенное пространство под раковиной было отмыто-оттерто, порошки и всякие нужные в хозяйстве предметы выставлены по ранжиру.

– Зачем? Не надо, – лепетал я, растерянно и даже краснея.

А вчера оторопел.

– Это ваша книга? – Надя вбежала в кухню с моей цветастой брошюркой.

– Нет, – ответил я, не имея желания обсуждать мое творчество.

– У тебя там в кладовке много, я подумала… – сказала она, по обыкновению путаясь в регистрах вежливости. – Так читается легко, а то бывают книги, которые начинаешь читать, и читать невозможно. Я подумала, автограф может…

– Они просто лежат, – ответил я, тут же коря себя за вранье.

Унеслась. А потом ушла, не попрощавшись. Смутилась? Обиделась? Оскорбилась?

Ну, вот издадут моих «богинек» – тогда и подарю. С автографом. Напишу: «Дорогой Надежде!»

Квиты

Эта комичная история произошла со мной, а потому лучше вообразить, что она выдуманная.

Пусть не со мной было дело, а, скажем, с лирическим «я», хоть и похожим на меня этим вытянутым, колким немного лицом, прищуренными темными глазами, взглядом поверх очков в оправе из поддельной черепахи, светлой растительностью на массивной голове, общей расхлябанностью фигуры, в прошлом костлявой, а теперь набравшей некоторый вес.

Не невесомой.

Лирический «я» – далее я без кавычек – должен был забрать из химчистки парадный костюм, купить еды, кинуть пару писем в почтовый ящик, сфотографироваться на американскую визу, попытаться найти красивую и не особо дорогую бабочку (галстук), чтобы подарить человеку, который в эту историю не помещается. Как для меня, безалаберного достаточно, для одного выхода из дома дел было слишком много, я боялся что-нибудь забыть и, конечно, прозевал то, что в списке не значилось, что следовало по умолчанию.

Я забыл ключ.

Я понял это, едва захлопнув дверь, еще стоя на лестничной площадке лицом к двери из белой фанеры, в своем зеленом полупальто, в своем рыжем, бесконечно длинном шарфе, многократно обмотанном вокруг шеи, в своих узких оливковых брюках-дудочках, не скрывающих красных в белую крапинку носок, в своих землисто-коричневых итальянских ботинках.

Я был ярок и глуп, что обычно веселит меня, но в данный момент это испугало, потому что тут же привиделось, как я, такой нелепый, порывистый, длинноносый, с бездонной тоской в очах, скребусь к соседке; и как она, задрожав, похожая на полную воды медицинскую перчатку, впускает меня; и как лезу с ее балкона на свой, а ограда, вся в сухих останках вьюнов, цепляет меня за узкие штаны, за пальто, за шарф; и как оказываюсь на своем балконе, обнаруживаю, что все заперто – и дверь, и окна, – внутрь не попасть, и бесславно, потный, красный, возвращаюсь на соседкин балкон, бормочу извинения в растопыренную женскую бесцветность, удаляюсь со стыдом, в совершенной растерянности, забыв напрочь и о костюме в химчистке (темно-синем, в талию), и об открытках, и о бабочке, и о необходимости купить еду на ближайшие выходные.

Однажды я уже забывал ключ, и облезлый мужичок с уклончивым взглядом, выуженный из телефонной книги, вскрыл дверь за пару секунд, потребовал за труды двести евро и, выписав липовый чек, испарился, – тогда я еще не знал, что жулики водятся и в немецких телефонных книгах, и мое, наверное, счастье, что доверие было обмануто только однажды.

Тогда мне было страшно, а теперь – ну, наконец-то! – сделалось смешно.

Ах, подумал я далее, как весело было б, если б оказался я на лестничной клетке в одних трусах и сапогах (лучше резиновых, не по размеру больших, чтобы хлопали голенища по бледным голым икрам). Но я был одет, обут, и смехотворную незначительность этой истории, случившейся с лирическим героем имени меня, потому описываю так подробно, чтобы читатель проникся ко мне симпатией, чтобы, даже узнав, что и я способен на гадость, не окончательно разочаровался во мне, не предал остракизму.

Не пренебрег – что, в сущности, ерунда, но неприятная.

Я – из отличников, привык быть хорошим.

Я спустился вниз, вышел наружу на булыжную мостовую и, глядя на последний этаж, где в окнах моего жилья отражались облака, позвонил уборщице, у которой имелся запасной ключ.

– Буду ждать вас в ресторане. Он рядом. Называется «Grossenwahn», – сказал я.

Она пообещала прийти как можно скорей.

– Ай, – сказал я уже в ресторане. – Привет!

И подумал: «Это вы?»

Вот не поддельное, а самое настоящее начало моей комичной истории.

Я не сразу узнал ее. Вначале только разглядел знакомость лица и лишь потом – подсев к ней за круглый стол из светлого дерева, под лампу с абажуром из выцветшей, некогда синей ткани, – сообразил, где впервые увидел эту статную молодую женщину с длинными черными локонами, с загорелым (от природы смуглым?) лицом, с чертами лица сюрреально правильными, с тонкой длинной переносицей, с прозрачными глазами-озерами, со ртом чувственным, изогнутым лукавым алым татарским луком.

С глазами бледными и с красным ртом.

– Привет! – ответила она, словно тоже узнавая, пока я привинчивал к исключительной красоте ее и место нашей первой встречи, и время, и обстоятельства.

Она раздвинула в каравай загорелое свое лицо – улыбнулась, из вампа превращаясь в ласковую молочницу.

Она была в черном платье, а длинная шея ее в вырезе-лодочке выглядела горделиво, как мачта.

– Вы тоже здесь? – спросил я. Она кивком подтвердила и без того очевидное. – Ждете? – Стол ее (и уже наш) был еще пуст: только синий стакан с кругляшом аллюминия, бывшей свечкой, выгоревшей до дна.

– Уже давно жду. – Сказав жалобно, она посмотрела в сторону барной стойки, на кухонную дверь, которая все время то открывалась, то закрывалась – ходила ходуном.

– Много народу, – сказал я. – Но если хотите, я попрошу, чтобы вам побыстрей подали. Я здесь часто бываю. Живу недалеко. Меня знают уже.

– Нет, не надо. – Мое предложение ей понравилось, я и сам ей понравился – у таких женщин два регистра: выключено-холодно, тепло-включено. Шалтай-болтай.

Я узнал ее. Надеюсь, она оказалась достаточно ненаблюдательна, чтоб не суметь распознать, как чужак в зелено-коричневом, с клоунским немного ртом, вздрагивает, вдруг понимая, где виделись, каким образом знакомы.

– Петер! – сказал я громко, поймав взгляд самого лысого из официантов, с головой совсем безволосой, гладкой, маслом будто натертой; он – я знал – заведением владеет, именно благодаря нему все здесь так ловко вертится.

Назвать псевдофранцузский ресторан в центре Франкфурта «Grossenwahn» – «Мания величия» – это было его идеей.

Пожилой, обтянутый темной, словно выдубленной кожей, Петер посмотрел на меня своими бледно-голубыми глазами, опушенными ресницами неизбывной черноты.

– При-иве-ет! Хал-ло! – выдохнул он несколько искусственно, трепыхнувшись просторной клетчатой рубахой на жестком, худом теле, о котором я думаю как об узловатом сучке.

Щелкать пальцами он не стал, кивать коллегам тоже, но еда для красотки прибыла быстро, мое пиво тоже ждать себя не заставило, да и сам Петер присел ненадолго рядом, косясь на молодую женщину не без интереса. Что подумал, понять по его иссушенному лицу было невозможно. Гримаса виноватой радости часто встречается у стариков. В особенности у иностранных.

– А я дверь захлопнул, – сказал я, – без ключа.

Петер смешливо сверкнул глазами:

– И что теперь?

– Можно, я у тебя в кухне переночую?

Засмеялся:

– Давай.

– За ночлег отплачу натурой.

– Это как?

– Посуду помою.

– Это ты-то? – На тощей смуглой шее дернулся кадык. – Посуду?

– Ну, или полы, – сказал я. – Я работал уборщиком. – И засмеялся, давая понять, что шучу.

Петер улыбнулся не без облегчения. Чужие проблемы ему ни к чему. А кому дело-то до чужих? Болтовня все, треп, ерунда. Встретились, спросили, как дела, разошлись, тут же забыв.

И она – смешно – меня не вспомнила.

Петер сообщил, что все его три дочки – страшные дуры: младшая в школе плохие оценки получает, старшая хочет устроить себе затяжные бездельные wanderjahre[4], у средней тоже ветер в голове.

– И кому всё? – Петер развел в стороны длинные обезьяньи ладони. – Кто работать будет? – сказал он, но не всерьез, сморщившись в улыбке, показывая, что и этот вопрос – всего лишь риторика. Образуется как-то, и в этом он, разумеется, прав.

Меня не сильно волновала близость молодой красивой женщины, хотя должна была бы; я был вежлив, испуская ровно столько добросердечия, сколько принято на людях с людьми условно знакомыми, хотя было время, когда я с оторопью спрашивал себя: могут ли красавицы быть такими? Неужели могут?

– Ты теперь редко заходишь, – сказал Петер, вспомнив, должно быть, о роли рачительного ресторатора, заботящегося о stammkunden[5]. Дрогнули его длинные, девочковые совсем ресницы (зачем отцу семейства эта избыточная красота?).

– Я теперь только приезжаю сюда, а живу в основном в Москве.

– О! – издал он громкий округлый звук. – Холодно!

– Грязно, – сказал я. – В Москве очень грязно.

– Kak dela? – проговорила она, улыбнувшись.

– Ты говоришь по-русски? – тоже с улыбкой спросил на немецком, так вернее.

– Мы в школе учили, – ответила она; теперь я заметил сильный славянский акцент, раскатистый, словно во рту камни.

– Ты откуда?

– Я из Софии.

– Здорово, – сказал я.

Пожала плечами.

– Мы только что познакомились, – сказал я, обращаясь к Петеру.

– София – это столица Болгарии? – спросил он.

– Да. – Какие же белые бывают зубы, как будто из снега вылеплены. Да и вся она исключительно хороша. Сдобная, большая, изгибистая.

– Никогда не был в Болгарии, – заметил я.

– И не надо, – сказала она.

– Почему?

– Разруха.

– По сей день разруха?

– Да. – И завились, ожили черные змеи волос.

– Смешно. – Смешок у меня получился хрюкающий; она посмотрела вопросительно. – Завтра в Берлин уезжаю, – пояснил я. – Было бы смешно, если б я завтра ключ забыл. Без чемодана, без всего. Представляете?

– Ха-ха, – произнес Петер, вставая, чувствуя, что хозяйские обязанности его исполнены.

Он вопросительно посмотрел на меня, желая узнать, наверное, нет ли у меня новых пожеланий. У меня их не было, я хотел только выпить пива, подождать, когда придет уборщица. Петер удалился.

– У меня тоже так было, – сказала она. – Пошла в подвал, а сама в халате. Хорошо Драган пришел. Сидела бы как дура.

– Он и сюда придет?

– Не придет.

Я подумал: кого из них, из тех, кто пинал меня ночью на улице, зовут Драган? Самого большого? Того темного увальня? Или юркого, на гиену похожего, который спросил меня, откуда я иду, такой красивый и веселый, спросил и, получив ответ тоже веселый, свистом призвал своих друзей, затем с гоготанием сбивших меня с ног, пинавших не изо всех сил, а просто потому, что хотелось поглумиться, а с ними была красавица барышня, ради которой, может быть, и устроили они этот спектакль, они показали ей, что они – банда, что сильны они, хороши, конкурентоспособны, и, до того как упасть на асфальт, сжавшись в комок, успел я подумать, что и красавицы бывают жестоки – они даже более жестоки, чем исполнители их невысказанной воли, это им показывают свою силу самцы, это они соглашаются видеть, как толпа парней валит случайного прохожего, вина которого в том лишь, что он просто шел мимо.

– Вы меня не помните? – спросил я.

– Нет, не помню. А должна? – Изогнулся алый лук, готовясь будто запустить стрелу.

Мне было весело. Я ей нравился – и это было смешно. Как глупо все-таки: за последние пару лет я набрал пару килограммов, чуть-чуть увеличился в диаметре, а женщины – особенно такие, с глазами-сканерами, – уже приглядываются, а глупые даже кокетничают. Всего-то пара миллиметров – а как будто другой человек.

– Меня многие не узнают, – сказал я. – Недавно был у врача, он не поверил, что это я на страховой карточке. Другое лицо. – Я похлопал себя по щекам. – А вы совсем не изменились.

Она улыбнулась польщенно, ласково.

– Вы были с друзьями. Ваших друзей я не запомнил, а вы – как впечатались.

Это правда. Я всегда запоминаю красивые лица, хоть и не знаю, зачем они мне.

– Я не успел их запомнить. Они меня начали бить. Я как раз хотел поймать такси, рукой помахал, а дальше начали бить. Я только успел подумать, что вы – очень красивая.

Она поела, расплатилась, ушла. Скорее всего, мне – я поднял взгляд от айпада – показалось, что шла она к двери, чуть убыстрив шаг.

Я подумал, что мы квиты, хоть и не думал квитаться. Вообще, кстати, не думал. Тогда – ночью – я не успел испугаться, а мерзавцы были не слишком настойчивы.

Скоро принесли ключи.

Красиво

Она – дочка Тоси Кислицыной, внучка Шурочки Мурашовой – идет медленно-медленно, она ползет по наледи в темпе улитки. Лицо ее страдальчески застыло: закушена верхняя губа, глаза распахнуты и подняты брови, угольно-черные, темнее длинных – до плеч – волос.

Шапки нет. Голова не покрыта. Волосы рассыпаны по плечам синего, легкого не по сезону пальто.

Это скорее плащ, а не пальто: синяя синтетика, в которой холодно даже в этот день, один из тех зимних дней, когда температура, как балерина-ремесленница, скачет около нуля – и взлетая не высоко и падая не низко.

Каблуков ее сапог не видно, их слышно только: она ползет по наледи арбатского переулка под скрежет, как бывает, когда царапают гвоздем по стеклу. Каблуки ее сапог – новых, из черной замши, еще не изуродованных солью, которую рассыпают по улицам таджики-уборщики, – тонки и высоки, они просвечивают будто насквозь, как игла, как тонкий волос.

Она ползет по наледи, с одной стороны ее серая лужа, которая – о, господи! – может взлететь, убегая от колес проезжающей машины, и с ног до головы облить льдистой жижей ее, лишенную возможности бежать; она одета, как одеваются, когда нужно только стоять, а не идти, как одеваются многие юные москвички, девушки-клерки, внучки шурочек и дочки тось, похожие на несмелых шлюшек.

В руке ее стакан в серой картонке, на стакане крышка из белого пластика. Она ползет по наледи со стаканом кофе, купленным только что в американском кафе на Арбате, несет напиток, как драгоценность, в вытянутой руке, боится расплескать его, и ей немного осталось – еще несколько метров по бугристому льду, схватиться за латунную ручку двери, дернуть ее, исхитрившись не упасть, и нырнуть в темень парадного (а каблуки все скребут и скребут, издавая звук уже насекомый, как комар или вредная мошка: шажки ее мельче – она устала).

Когда она поднимется наверх, на какой-то из этажей этого старого доходного дома, ставшего офисом, кофе ее остынет (зима есть зима), но она будет пить его, постукивая по клавишам компьютера, а на следующий день, который будет холоднее или теплее немного, опять купит дрянной напиток и опять понесет, спотыкаясь на иглах-каблуках, не замечая холода в своем пальтеце, видя то же, что через несколько лет будут видеть ее дети – внуки Тоси Кислицыной и правнуки Шурочки Мурашовой.

Смотря любимый мамочкин фильм «Дьявол носит „Прада“» («старье, но ничего так»), ту сцену, где бежит героиня меж небоскребов по тротуару Нью-Йорка со стаканом дымящегося кофе в вытянутой руке, они увидят свою мать, красивую, юную, устремленную, и следа в ней не будет от русских несмелых шлюшек.

Они увидят мечту. Она будет им правдой.

Красиво.

Разве нет?

Вечером, непоздним, в воскресенье, в ресторане полупустом, новом, из тех, в центре, где обслуги больше, чем гостей, где пахнет незаработанными деньгами, где дефилируют русалки с детским лицом, где меню сложней блюд, где всё по-московски в той крайней степени, что скучно даже смеяться, – там в положенное время, около двадцати одного часа, в угол, под одну из ярко освещенных витрин, перед столиком-пюпитром встал человек в черном костюме, похожий на клоуна без краски. Профессионально улыбчивый, он включил музыку, потыкав своему портативному компьютеру в живот (куда-то в районе пупка, сует мне воображение ненужную подробность), взял микрофон и запел.

Человек был наполовину черняв, наполовину сед, объективно хорош собой, но, жмурившийся наподобие кота, приторно-сладок – так, как это водится меж ресторанных артистов, вынужденных нравиться всем. Поглядывая на экран, он пел «мировые хиты» – пел негромко, довольно точно следуя по кочкам и рытвинам оригиналов; разговору не мешал, а кое-кого даже радовал.

С двух сторон, почти одновременно, на паркетный пятачок возле певца выскочили две девчушки, заплясали.

Одна – крупная, темноволосая, глазастая, с лицом красивым, как у куклы, в узком платье из полосатого трикотажа.

Другая – поменьше, светлая до бесцветности, с широко посаженными глазами. На ней было нечто форменное: темный низ, белый верх.

Обеим лет по семь. Или даже меньше. В любом случае, они были ровесницами – только ровесники так разглядывают друг друга: младенцы смотрят на младенцев, старухи – на старух, черненькая девочка не спускала глаз с беленькой – не давала ей спуску.

А той хоть бы что.

Распахнув глаза и ни на кого не глядя, беленькая (Беляночка?) кружилась медлительной юлой, то раскидывая руки, то собирая их под подбородком. Разок, на каком-то очередном протяжном «гудбаймайловгудбай», она наступила ногой себе на ногу (зима, большая обувь), пошатнулась, но не упала, а выпрямилась и продолжила свой неверный круг.

Движения темненькой девочки выглядели танцем в большей степени: делая аккуратные шажки вперед и назад, она попеременно отставляла бока, чуть запоздало, совсем еще по-детски двигала плечами. Она заслуживала сравнения с червячком (полосатое платье), но, приставив к телу руки, двигала ими, как боксер перед поединком, или как поезд, каким его изображают дети в детском саду.

Была то есть и не совсем червячком, хотя, возможно, почти боксером. Или поездом, раз уж втиснулась такая параллель.

Она – а пусть будет Розочка – все время смотрела на Беляночку, которой – не грех и повторить – было хоть бы что. Не выражали ничего глаза ее, посаженные так широко, что казалось: натянута между ними невидимая струна, которая вот-вот лопнет, порвется, – и разбегутся глаза совсем друг от друга далеко.

Она танцевала, как умела, пока певец пел, как хотел.

Розочка смотрела на Беляночку не в упор, а косилась, поглядывала, а заодно простреливала взглядом разные части зала, чуть ожившего с появлением маленьких танцорок. Где-то за моей спиной сидела ее мать, блондинка, незадолго до танцев читавшая галантерейной наружности официанту звучную лекцию об итальянской кухне – о том, что не знает он ничего и пусть не выделывается.

Когда дочка ее заплясала, она уже стихла. Принялась за еду, должно быть. Впрочем, уточнять я не хотел, а вот на пляшущих детей смотрел с удовольствием – они же дети, им все можно.

Беляночка сдернула с пустующего стола две белые полотняные салфетки, прижала концами к вороту белой блузки и запрыгала, косясь на них, проверяя, похожа ли она на мотылька.

Похожа.

Затем одна из салфеток полетела на диван – один из многочисленных ресторанных диванов этого города, где почему-то принято есть, сидя на диванах, утопать в них, рискуя заляпать едой себя и обивку.

Полетела, в общем.

Одна салфетка полетела, а другая очутилась на голове девочки (вуаль? паранджа?): Беляночка подняла сжатые в кулачки руки и завертела ими в танце, наверное, ориентальном. Она не смотрела словно ни на кого, но когда певец – иногда певший, а иногда только открывавший рот под фонограмму – подал ей руку, предлагая изобразить бальное па, за палец его немедленно взялась, послушно провернулась разок-другой и отбежала, – и тут уже салфетка переместилась ей на грудь, став чем-то вроде передника у гимназистки.

И так тоже похожа.

А в палец певца впилась Розочка. Темненькая девочка кружилась уверенней, точней – наверное, ее учили танцам. Она хотела показать свое умение – и, все равно похожая на упитанного полосатого червячка, показала. Розочка поглядывала и на людей, и на беленькую конкурентку, с обращенными внутрь, никого не видящими глазами проживавшую в стороне какую-то свою историю.

У иных детей не поймешь, о чем они думают, во что играют, живут ли, грезят ли наяву?

А минут через пять распался нестройный дуэт. Беляночка убежала к столу, к родителям. Розочка осталась одна и еще долго двигалась соло.

А певец все пел и пел – иногда своим голосом, иногда под фонограмму.

И кто-то станет утверждать, что нет судьбы?

Разве нет?

Из области умолчаний

История короткая, а чувствуется как роман. В тени прячется что-то большое, целое, хотя главных героев только два, она и он. Главным образом, она, я не хочу выдумывать ей имя.

Вообще обойдусь здесь без имен.

Носик у нее остренький, губы тонкие, волосы оранжево-желтые, а кожа красноватая немного, как бывает у природно-рыжих, и от того женщина эта, пятидесяти лет, вполне заслуживает сравнения с лисицей, если бы не глаза, которые разлились в две прозрачные лужицы, придавая чуть удлиненному лицу выражение растерянное, детское.

Она словно не верит своим глазам и потому откидывает – немного нервно – пряди средне-длинных волос крупными кудрями, опускает ягодку подбородка, желая отыскать на земле нечто, менее смущающее взгляд; глядит вниз напряженно, пристально.

Она была бы лисицей, если б – странным образом – не была бы настолько похожа на вязанку хвороста, голых сучьев, не желающих в топку.

– Почему ты не пишешь мне? Почему? – атаковал я ее, когда мы встретились на празднике, на зеленой лужайке, на дне рождения.

С ней была взрослая дочь, тоже остренькая, но блондинка.

– Я волнуюсь, я хочу знать, как у тебя дела, а ты пишешь всего по разу в год, – говорил я, чуть хмельной. – Почему? Почему?

Внимание мое было ей лестно, ей понравилось, что я волнуюсь за нее, и я действительно волнуюсь, по сей день, но это скорей волнение читателя, переживающего за литературного героя, которому отдано сердце. Я хочу знать, что с героем произойдет дальше, я желаю ему счастья, но не уверен, сбудутся ли мои ожидания, а если и сбудутся, то и тогда он не обретет в глазах моих плоть и кровь, он не из тех, кто лишит меня сна, и не тот, кто в состоянии подарить мне полноценный покой; женщина с хворостяным немного, суховато потрескивающим очарованием может повернуть свою судьбу как угодно и, в сущности, ничего не изменит во мне.

Узнав, что с ней сталось, я буду жить дальше по-прежнему – и даже написать о ней не захочу.

Если все хорошо, то писать скучно.

А если плохо, то тем более нельзя писать, потому что мнение мое способно задеть без необходимости, навредить, а какое я имею право совать в чужое горе свой нос?

Никакого.

Но у нее сейчас разлом, она на перепутье, все еще может как-то неожиданно повернуться. Есть конфликт, есть сюжет. Я хочу знать, что будет дальше.

Я налетел на нее в саду, возле аккуратного пруда, обрамленного ярко-зеленой травой, потому что прошлой осенью она прислала мне письмо, явно под копирку сделанное, каким информировала весь свой дружеский круг. В письме – электронном – она написала, что разошлась с мужем, что из дома, где провела много лет, выехала, что ищет работу по своей бухгалтерской специальности, что слать ей бумажные письма надо по такому-то адресу, но лучше все-таки мейлы писать, а не марать бумагу.

«Наши с мужем отношения себя исчерпали», – написала она, упомянув мельком, что дочери, обе, решения ее не поддержали, а младшая, которая выехала из дома в университет буквально за неделю до внезапного разрыва родителей, так и вообще не хочет навещать мать.

К отцу она тоже приезжать не хочет, потому что у нее много дел: «Разбирайтесь сами». А девочка она большая, тяжеловатая, с глазами, как у спаниеля. Она – темная, не похожая ни на рыжую мать, ни на отца-блондина, выцветшего почти до белизны.

Он похож на обезьяну. Белую. Такое лицо.

Как ни сухо было составлено письмо, оно произвело на меня впечатление. До того как младшая дочь выехала в университет, примерно месяцем ранее, была другая лужайка, где я тоже стоял на ярко-зеленой траве и, вяло, без интереса рассматривая отутюженные интерьеры усадьбы, преображенной в ресторан, пил и ел, участвовал в торжестве (это была серебряная свадьба).

Она, блекло-оранжевая, и он, белый и выпученный, в сопровождении двух дочерей, нервной блондинки и грустной брюнетки, праздновали двадцатипятилетие совместной жизни. Они прожили вместе два с половиной десятка лет, но расписались только тогда, когда он стал строить дом, а она, завершив свое экономическое образование, окончательно надумала закинуть диплом (с отличием) на верхнюю полку.

Она захотела стать домохозяйкой. «Это была мечта всей ее жизни», – рассказала мне ее подруга, которую мне не очень хочется вводить в этот рассказ – из боязни, что начнет он без необходимости ветвиться, хотя сюжет предельно прост.

Есть он, и есть она.

Они долго прожили вместе и внезапно развелись.

Прошлым летом, год назад, она отпраздновала с мужем серебряную свадьбу на лоне природы, кивала размеренно, когда он, всей выхухоленностью своей похожий на мелкотравчатого политика, рассуждал вслух, в кругу друзей и близких, какой счастливой была четверть века, прожитая вместе с этой женщиной, и какие чудесные получились у них дети, и как дружно жили они, и как еще проживут, когда дети вылетят из родного гнезда. Стоя, расставив ноги, в клетчатом коричневом пиджаке и в серых полотняных штанах, подобранных как-то особенно не в тон, сцепив руки у ширинки, долго рассуждал он – белый, выпученный, – высчитывая вслух, сколько месяцев счастья было у них, сколько дней.

Он из тех многословных людей, которые не вызывают доверия. Будь он политиком, я не стал бы за него голосовать: слишком много ищет обоснований своей правоты, чересчур много старается, бисерно пишет, мелко, не верю.

Да, и на белую обезьяну похож. Нехорош.

А она играла затем на саксофоне, который освоила не так давно, на курсах. А младшая дочь, та, что грустная брюнетка, тоже расставив крупные ноги, спела с подругой на два голоса. А на широких, грубо сбитых столах в мелких вазочках таращились на все стороны небольшие подсолнухи.

Описывая торжество сейчас, я рискую свалиться в предвзятость, ложно дать понять, что уже тогда заметил признаки скорой катастрофы: совсем немного им осталось, буря, скоро грянет буря…

Фигня.

Ничего я не чувствовал, кроме вежливой скуки, кроме тени стыда, что мне скучно среди этих приличных, хороших людей, очень скучно, и надо набраться терпения, быть вежливым надо.

Это было одно из тех семейных мероприятий, которые сами по себе ни о чем не говорят, указывают лишь на наличие семьи, и не более того. Виновники торжества, арендовавшие на день поддельную усадьбу для своего праздника, были достоверны именно в такой степени, как бывают достоверны любые другие долгосрочные союзы, где видны годы, дисциплина, долг, а нежности вроде и не нужны, они – наверное – в области умолчаний.

Я был уверен, что он изменяет жене. Очень уж старался он быть примерным заботливым мужем. Я воображал себе какую-нибудь молоденькую ассистентку в его конторе. Он руководил собственным инженерным бюро, а заодно потрахивал отзывчивую девицу, знающую свое место, имеющую свои преимущества.

Или уезжал в командировки, а там ходил к шлюхам. Или был неверен каким-то иным, малооригинальным способом, компенсирующим естественную усталость от брака, возникшего так рано: он, как и она, еще учился в университете, когда надумали они жениться.

Про нее я думал только то, что могла бы она и лучше распорядиться своей жизнью, но – надо же! – можно быть счастливой и одной семьей, детьми, домом, ближним кругом, малыми делами, воспитывать детей, устраивать домашние праздники, ходить на родительские собрания в школу, с мужем и детьми ездить в отпуск и не иметь больше ничего.

Недавно приобретенный саксофон не в счет – играла она плохо.

Было тоскливо на том празднике, и – надо же! – не мне одному.

Подруга – та, которую я вынужден упоминать, – сообщила, что она изменила мужу и что это стало причиной разрыва. Она изменила мужу с его подчиненным, с сотрудником его небольшой фирмы, любовник младше ее на десять лет, у него беременная жена, она переспала с ним, а он был глуп и болтлив.

«Позор! Позор!» – слышал я потрескивающее, как на огне хворост, слово, когда они объяснялись друг с другом.

Мужчина с повадками мелкого политика, самодеятельного дипломата, человек, так ценящий приличия, должен был принять решение.

Она изменила так, что у него – выпученного в тот момент наверняка еще больше – не оставалось ничего другого, как указать сотруднику на дверь, а дома поставить вопрос ребром.

Она ушла, ищет работу, скоро развод.

Дети в шоке. «И это ты, наш апостол морали», – говорила ей грустная младшая дочь. Что говорила старшая, вообразить не могу.

Она уехала из дома, но не из города (небольшого), написала мне затем, что сняла квартиру, что неожиданно быстро нашла работу, по специальности, согласно диплому, который краснел до поры до времени где-то наверху, на пыльной полке.

«И любовника завела. Другого. Он ей сосед, – рассказала подруга, – тоже разведен, но ничего серьезного, она его старше».

Она завела любовника, он завел себе новую жену. И двух месяцев не прошло, как он привел в свой дом новую женщину, о которой я ничего не знаю, но не исключаю, что это и есть та юная ассистентка (жизнь любит воспроизводить фантазии).

Мне жаль девочек, дочек, хотя и самую малость, они уже выросли, в состоянии примириться, что родители расстались почти сразу, как исполнили свой родительский долг, вскоре после того, как отпустили детей в самостоятельную жизнь. Они вроде умные девочки и не станут подсчитывать, сколько любви было в союзе их родителей, а сколько долга.

Когда я атаковал ее, такую лисью (и все с тем же испуганным выражением лица, не изменившимся и тогда, когда она стала самостоятельной женщиной и даже немного продвинулась по карьерной лестнице), она пообещала мне писать почаще, но о себе ничего дополнительно не рассказала.

Ей было приятно и странно мое внимание.

Странная. Она ж живет свою жизнь как роман, а я роман даже написать не могу.

На мой главный вопрос она так и не ответила. Я хотел бы знать, намеренно ли она изменила мужу так открыто, был ли умысел в том, чтобы создать ситуацию, при которой он, такой правильный, такой обезьяний, не сможет сделать вид, что у них все хорошо, и ему придется принять решение.

Она не оставила ему выбора.

Сколько же хрусткого хвороста в этой лисьей женщине, какое яркое она способна устроить пламя. Я говорил ей это на чужом дне рождения, другими словами, я просил, чтоб писала мне, я хотел, чтобы знала она, что симпатии мои на ее стороне. В этом романе у нее роль главной положительной героини.

Бросила, ушла, начала снова, потому что хватит.

Хватит.

Девушка рококо

Вот она сидит в кафе, модном. Она сидит в слишком модном кафе, в Москве – в кафе, в котором я тоже бывал, и мне тоже там не понравилось, – это одно из тех блескучих заведений, где подлость хирургически точна, дистиллирована; там блестяще и дорого, вышколено и излишне, лживо той ложью, которая изнанки не предполагает. Только ложь, до мозга костей, до костей мозга, подлость, в общем, надменная московская подлость, составленная из унижений и оскорблений. В кафе том хорошо лакеям и барыням, а кто ни то ни другое – пшелвон, или изволь быть тем или другим…

Она сидит в кафе уже два часа, ждет, когда популярная барынька наговорится, высвободит время для беседы с ней, журналисткой, когда начнет уже выполнять обещанное – отвечать на вопросы, говорить в диктофон. Она ждала барыньку всю ночь на сьемках какой-то программы, но той было некогда, а теперь барынька опять занята, в кафе.

Она ждет.

Она ждет барыньку, а вскоре та уж на нее кричит. Она посмела украсть у барыньки пять минут ее времени, она не возникла с вопросами своими, с диктофоном, когда выдалось у барыньки минутное безделье, когда вспомнила она об уговоре, – и я вижу, как двигаются желваки на тяжелом лице барыньки, как холеная молодая женщина кричит на журналистку, которая посмела, которая… Барыньке не по душе она, барынька требует телефон ее начальника, жалуется на нее самому главному начальнику: «Как ведут себя ваши сотрудники?!»

В модном кафе сотрудники – это она, журналистка, одетая, возможно, как и сегодня, в серую кофту с ушастым Микки Маусом, и она ожидает, что барынька исполнит свою часть уговора, ответив на вопросы. Барыньке не по душе она. А мне, когда воображаю сцену в кафе, не понятно, зачем быть такой дрянью по отношению к тем, кто не может возразить тебе.

Барынька, зачем тебе бить по заведомо слабым? Зачем?

Вот она в клубе, ночном, у нее опять интервью (а на месте ли Микки Маус?). Она пришла за интервью к мудаку, ей надо выполнить редакционное задание, она – «ответственный человек»: если пообещала, значит, надо выполнить. К мудаку подсаживается другой мудак, он толст и стар, он безобразен, у него модный шарфик. «Тебе сколько лет? Двадцать семь? Тебе на помойку пора, ты старая, ты – отбросы», – говорит он ей, я слышу, как он ей это говорит, слушая рассказ ее, я воображаю пронзительные обертоны этого голоса и шарфик, кокетливый, набекрень, на том, что уже мало напоминает шею.

– Конечно, внутри меня все кипит, но я не показываю, я выполняю задание. Я на работе, – говорит она; нас обступают темень и чад.

Темнеет, кстати. Кафе, где мы с ней, заполняется народом, народ дымит, народ чадит, вонь народная дополняет картину, которую рисует она. «Ты себя вообще слышишь?» – говорят герои ее интервью, персонажи ее репортажей, люди, с которыми рядом срать не сел бы, противно.

Я – чистоплюй.

Она – на работе.

– Меня так воспитали родители, – говорит она. Не кричать, наверное, не унижать, стоять на своем.

Вот она с наркоманами, живет с ними. Наркоманы варят «крокодил», веселящий яд, сулящий ад быстрый, уход болезненный. Она с ними, на дне, она на работе. Я не вижу лица ее, я смотрю на обыкновенный житейский ад ее глазами, по ее словам о нем сужу, она ретранслирует жизнь. Не думает над ней вроде, а, суммируя, передает.

Такая жизнь.

Вот она в монастыре, там опять наркоманы, но бывшие. Они бегут из ада, они хотят нормальной жизни, и неделю – целую неделю – она живет с ними их жизнью, в келье, в монастыре, к ним ходит батюшка, она доит корову, и ей нравится сдаивать молоко, а значит – слушая, думаю я, – у нее цепкие сильные пальцы.

Пальцы у нее небольшие, ногти обстрижены коротко: чисто, как у врача, как у хирурга.

– Упасть легко, – говорит она, попивая кофе, и на верхней губе рта-ягодки усики белой пенкой, – подростки попадают в тюрьму за мешок картошки. А куда после тюрьмы? Кто возьмет?

У нее лицо то взрослое, то детское совсем. Иногда тень падает так, что тонкий нос вытягивается немного, придавая лицу выражение хищное, а в глазах, неясного цвета, тени длинные залегают. А когда смотрит она прямо, делается девушкой из эпохи рококо: круглые щечки, подбородок аккуратный, маленький рот; ей бы пудру, румяна, ей бы родинку над губой, черную мушку, знак тайный, ей бы платье широкое, ей бы открыть запястья, расставить бы руки, развести бы их по сторонам кринолина, и парик чтоб, пудренно-белый, пусть шел бы волновыми каскадами бурных колец.

Она могла бы быть девушкой рококо.

Вот она у фонтана, на Кавказе. В центре города, одетая, наверное, так же, как сегодня: на ней джинсы, кофта из трикотажа, по плечам раскиданы спутанно-длинные русо-рыжие волосы. К ней подъезжает машина, ее просят садиться, ее настойчиво просят забраться внутрь, познакомиться, «подписать договор». Ей предлагают стать временной женой большого человека, но она не понимает, что за договор. «Я – журналист, у меня много договоров», – говорит она, и не ясно, страшно ли ей.

Ей страшно? Знает ли она, что такое страх? Трясутся ли у нее поджилки, бежит ли по спине пот, когда спускается она в преисподню, когда так запросто пересекает миры?

Страшно тебе? Страшно, милая девушка рококо?

У нее мама. У нее кошки. Любимые, две.

– Я умею оценивать риски. Я не полезу под огонь. Я ж не дура, – отвечает она, признаваясь и в том, что умеет теперь видеть знаки. Те миры, что отделены от нас тонкими перепонками, они посылают сигналы – о мере силы, степени опасности, градусе теплоты, добродушия, симпатии, веры.

– Какие?

– Я же вижу.

Вот в грузовике она, едет из леса, из черного глухого леса, расположенного невесть где; она не хочет знать, где была, это знание опасно для нее, она и догадываться не хочет. Она в грузовике рядом с трупами, она где-то на Кавказе, в глуши, она была в лагере боевиков, попала туда невесть как и выехала неведомым образом. Она на работе, а рядом мертвые тела людей.

Она говорит, что «трупы», а я говорю себе, что «тела» – меня учили не называть погибших «трупами», били по рукам, и слово это, смрадное слово, вызывает теперь у меня приступ жути. Она на войне, она пишет о войне, и люди войны впускают ее к себе, она ведь тоже, наверное, умеет посылать им знаки: от меня не будет вреда, говорит она всей собой, я с вами, я выслушаю вас, не бойтесь.

Она в грузовике, там пахнет палой листвой, орехами грецкими почему-то, грузовик полон трупов, люди жили недавно, а теперь трупы остались, тела. Одна нога маленькая, она без обуви, в ткани черной дыра, и видна пятка, человечьего тела маленький след. Может быть, женский.

– Нет, мне не страшно, я же внутри, – говорит она, чашка кофе пуста, пена вытерта, в кафе дым столбом, – страшно, когда смотришь на все разом. Снаружи.

Там она на работе.

– Вы пальто уберите, – вклинивается в диалог наш капризный официант. И добавляет наставительно: – У нас гардероб есть.

– Мы третий час сидим, и ничего, – отвечает она, голос жесткий.

Мальчик тушуется.

– Мы пойдем сейчас, – говорю я, ведь не на войне, а когда он уходит, рассказываю, что стараюсь не спорить. Если мне не нравится, то не спорю, я просто не возвращаюсь туда, где не нравится, – зачем спорить?

Я люблю, чтобы меня любили, я не могу держать удар, не хочу его удерживать, я и удара не хочу, и не поехал бы я, например, в тот уральский город брать интервью у знаменитого человека, который, выслушав последний ее вопрос, вдруг взрывается. «Сука! – кричит он, у него нервный тик, и это тоже в кафе. – Убью тебя, сука!» Он выскакивает в центр зала, топочет ногами, его оскорбили, а когда он садится опять, она лишь повторяет вопрос, и я могу представить, как поджимается аккуратный рот журналистки, в нем мало краски, она глушит свой цвет, «воспитали родители», она спрашивает, она видела мертвых, и этот – жлоб – ей не страшен.

Есть знаки силы; есть знаки, когда кишка тонка.

– Журналистика – женщина, – говорю я, – мужчине он дал бы просраться и был бы героем.

Грубость словесная вынуждает ее морщиться. Она чисто говорит, не требуется ей эта отметина винтажная – это грязь, а грязи и так хватает. Нужна дистанция, игра по собственным правилам. Мне кажется, я ее понимаю.

Она часто смотрит прямо в глаза. Лицо детское, нежное, если видеть его прямо и спереди.

– Я такая, как все, в остальном. Люблю хорошо одеваться. Когда мне дарят бриллианты. Люблю дорогие гостиницы.

А дарят?

Я слушаю ее, девушку рококо, и чувствую себя шмелем, который делает крылышками бяк-бяк-бяк. Я мог бы почувствовать себя дерьмом, потому что не поеду, не увижу, не напишу. Мне хватит и того, что я слушаю: «мохнатый шмель на душистый хмель».

Мне больше не надо.

Она должна стать писательницей. И она, слышал, стала. Куда-то ведь надо девать свое страшное знание. Жить с ним нельзя, невозможно. Я не читал еще ее книг, но я верю.

Звать Мариной.

Негритянки Нью-Йорка

Я уехал из Нью-Йорка в Москву, но американское время будет выходить из меня постепенно, так же, как месяц назад не за день и не за два ушло время российское. Так отступает вода – не разом.

В Москве почти ночь, спать не могу, мне нечего делать, и я вспоминаю негритянок.

Я любовался ими в Нью-Йорке все шесть дней.

Я так на них таращился, что, будь это не в богатом Манхэттене, а в Бронксе, бойфренд той негритянки – здоровенный, в спортивной майке и с татуировками на огромном темном бицепсе – мог бы запросто подбить мне глаз, и был бы, наверное, прав.

Чернокожих женщин Нью-Йорка я специально называю негритянками, а не афроамериканками, потому что для восхищенного возгласа не подходит канцелярит, как бы корректен он ни был: он портит эмоцию, как негодно подобранная к платью брошка, он делает ее деланой, глуповатой.

А мое восхищение искренне.

Из всех женщин, которых я встречал на улицах Нью-Йорка, в тамошних ресторанах, магазинах, музеях, кафе, метро, негритянки понравились мне более всего, пусть этот город и не может пожаловаться на недостаток интересных лиц (он может посетовать только на их переизбыток).

Негритянки Нью-Йорка были для меня как инопланетянки. Не оторвать глаз.

Негритянки Нью-Йорка, дочки рабынь, как и праматери их, выхаживают с той степенностью, какая у белых кажется неестественной, комичной.

Негритянки Нью-Йорка (вы слышите, сколько чувства вложено в эти два слова?) выходят, вышагивают – они выступают, как выступают на сцене примадонны, которые знают об исключительности своей, которые будто и не видят публики; публика им будто бы скучна, надоела, постыла; отстаньте, я просто иду, я хороша, и хорошо все, что я делаю, даже если это всего лишь поворот маслянисто бликующего плеча, отставленный над розовой сумочкой черный мизинец – розовый с внутренней стороны, а с внешней увенчанный длинным лаковым ногтем; даже если это всего лишь толстый локон, склеенный из распрямленных до пакли волос, который царапает спину (часто обширную, в крупных ленивых складках).

Негритянки Нью-Йорка часто толсты. Они крутобедры тем более, что полноты своей не стесняются, они носят тесные штаны, они ходят в мини-юбках, они выступают в откровенно-концертном духе, покрытые чем-то атласно струящимся, украшенные золотыми побрякушками и с замысловато выведенными балконами сложной прически.

В магазине на Бродвее, покупая на память футболку, опять застрял: на голове кассирши я насчитал шесть слоев; свои густые волосы юная негритянская пава сложила в тюрбан, прикрепила к ним ряды колечек, украсила колечки букетиками искусственных цветочков и закрепила их так крепко, что чуть перекошенная, на манер пизанской башни, архитектура держалась над губастым лицом вопреки законам притяжения.

– Ваше имя? Фамилия? Телефон? – требовала она, как это принято в американских магазинах, считающих себя обязанными бомбардировать рекламой даже самых случайных клиентов.

Она была юна и надменна, черна и губаста, у нее были белоснежные зубы и белки глаз, она была, наверное, обычной негритянкой Нью-Йорка, каких здесь, поди, миллионы, но мне потребовалось усилие воли, чтобы спросить ее, насколько нэсессари[6] информация обо мне в сувенирной лавке.

Ничто не менялось в ее лице, не проявлялись никакие эмоции. А шею ее, не очень длинную, охватывало толстым обручем украшение цвета золота, и род украшения был, пожалуй, ясней мне, чем его обладательница.

Негритянки-инопланетянки. Рифма простая, глупая, но в моем случае самая точная.

Это было дико красиво. Красиво и дико.

Кто, как не негритянки Нью-Йорка, может позволить себе щедрость настоящего художественного жеста? Кому, как не им, быть вычурными, изукрашенными вопреки хорошему вкусу и здравому смыслу?

Я вижу в негритянках Нью-Йорка силу настоящего художника, свободу, с которой рождается не всякий и которую далеко не каждый способен обрести за всю свою жизнь.

В последний день в Нью-Йорке, когда с небес в щели меж небоскребов хлынул ливень, мне пришлось забежать в магазин тряпья – и я не пожалел, потому что он полнился негритянскими художницами. Одни с медлительной сноровкой раскладывали одежду по прилавкам, другие мели и мыли, третьи были степенными покупательницами. В магазинах Нью-Йорка почему-то всегда очень много черных женщин. Они покупают, или продают, или просто лезут на глаза, изображая деятельность.

Пока лил дождь, я разглядывал пару кассирш.

Юница с оранжевыми губами, закатывая глаза, как в смертельной муке, выговаривала что-то женщине в зеленом, которая, шевеля гребнем, образованным из черных кос ровно посередине бритой головы, отвечала стервозной коллеге в тоне самом дружелюбном; они переговаривались в разных регистрах, высоком и низком, и параллельно постукивали по своим кассовым аппаратам. Одну, судя по табличке на груди, звали Эйприл, другую – Индия. Так и сошлись они – месяц апрель и целая страна.

Молодая тянула сопранисто, шевеля губами морковными.

Та, что постарше, гудела, а прическа ее жила своей, чуть более оживленной жизнью; косицы, сплетенные в гребень, матово поблескивали, как будто чуть шевелясь, как струйки нефти, как черные змеи.

Они могли говорить о чем угодно, мой английский слишком плох, чтобы понимать негритянок Нью-Йорка, слишком быстро произносящих слова. Пластика у них обычно ленивая, а речь быстрая: они мне напоминают круизные лайнеры, которые движутся едва-едва, компенсируя неспешность истошной иллюминацией.

А в один из вечеров сидел в рыбном ресторане на Спринг-стрит рядом с пожилой негритянкой, которая, как по мне, была более вкусным впечатлением, чем калифорнийское белое, крабовый пирог, лососина с жареной картошкой, чизкейк и чашка эспрессо.

Негритянка сидела за соседним столиком, разговаривала с приятельницей ее лет, внешность которой была мне так неинтересна, что и запомнилась лишь чем-то темным на чем-то темном.

Негритянка была не просто хороша, она была блистательна: идеально круглая голова, волосы совсем короткие, курчавые, цвета перца с солью; бронзовая кожа, мерцающая, как отполированная печным жаром сладкая булка; на большом негритянском носу большие очки в угловатой, карамельного цвета оправе; простое платье с геометрией, краденной у Мондриана, и с палитрой Дега: розовый, бежевый, голубой. И жемчужная нитка в неглубоком декольте. И два золотых обруча с белым тиснением на запястье, которое темнее лица. И большая сумка на полу рядом со стулом, тоже лаковая, тоже карамельная. И подвижный розовый рот – большой, негритянский. И скупая пластика больших рук, такая скупая, что браслеты не движутся, они как приклеены. Когда официант принес счет и назвал женщин леди, то в отношении ее это не звучало формальностью.

Негритянская леди с Весенней улицы – все сходится, как и просить не мечтал.

А когда ехал с Манхэттена в Бруклин на метро, в ледяном вагоне, всю дорогу не мог отвести глаз от девушки, которая спала, сидя на сиденье напротив.

Негритянки, разумеется.

Я начал разглядывать ее с ног: в метро часто смотрят в пол, а в американском метро еще и сторонятся друг друга, чтобы, свят-свят, не потеснить чужое личное пространство. Сидят друг от друга на отдалении, смотрят в мобильники, в газеты или, как я, будто бы в пол.

Большие черные ступни девушки украшали ноготки ярко-розового цвета. Такого же цвета – цвета обезумевшего персика – были и узкие ремни ее сандалий, сошедшиеся на широких ногах крест-накрест.

Ноги ее восходили к платью, как черные столбы. Это были основательные столбы, большие, но, странным образом, вовсе не массивные. Не был забыт в этих столбах ни один изгиб, полагающийся красивым женским ногам.

Платье на ней было средней длины, черное, из полупрозрачной ткани на темном чехле, из-за чего негритянка казалась голой. Скорее даже нагой, а не голой. Точнее, черное платье негритянки, каким бы коротким и полупрозрачным оно ни было, лишь намекало на голое тело, а не демонстративно заявляло о своем голом содержимом.

Руки ее, скрытые платьем лишь до локтя, были, конечно, тугими и крупными. А на пальцах выделялись длиннющие ногти ярко-лимонного цвета, которые перемигивались с персиковыми ногтями на пальцах ног – чуть вразнобой, синкопами.

На груди ее, в полумесяце лифа, покоился на толстой цепи черно-золотой леопард. Он словно отдыхал, потому что грудь негритянки была высока достаточно, чтобы удержать на себе металлического зверя размером с крупную мышь.

Лицо ее стремилось к круглоте, оно было похоже на лицо советской фигуристки Ирины Родниной, если бы кожа у той была темней и ярко раскрашена. В овал почти круглого лица негритянки Нью-Йорка были вписаны малиново-румяные скулы, бирюзовые веки, ресницы такие, что в своем сложенном состоянии (девушка все спала) скребли черную кожу где-то под румянцем.

Волосы у нее были длинные. По негритянской моде распрямленные, завитые на концах, они рассыпались по груди, по плечам и ничуть не шевелились, когда вагон поезда потрясывало на ухабах. Да и вся эта негритянка не тряслась, а плавно покачивалась, как покачивается волгоградская Родина-мать, когда в нее дует ветер.

Только волгоградская Родина-мать еще и воет трубно под силой ветра, а юная негритянка в нью-йорском метро спала, испуская только цвет, излучая только покой, который не может поколебать никто и ничто.

Когда поезд остановился на конечной станции, негритянка открыла глаза, сделавшись еще более похожей на советскую фигуристку Роднину, и в упор на меня уставилась, словно желая сказать: «Ну, чего бельма вытаращил? Чего увидел?» Взгляд ее, отороченный дугами ресниц, был глуповат, если уж судить непредвзято. Она могла быть круглой дурой, черной круглой дурой – но как же была хороша!..

Рита. «Идеально»

Помните еще мою Риту, которую я сначала увидел голой на балконе? Хотите знать, как сложилась судьба у этой странной девы? Сейчас узнаете, какое у нее получилось счастье.

Рита старалась вставать вместе с ним, хотя могла бы спать дальше, хотя вчера легла поздно, хотя Олег не обиделся бы, если б не стала она, слегка заваливаясь на каждом шаге, норовя будто подмести пол блеклыми цветами ночной рубашки, плестись в кухню, как на голгофу, к кофеварке, ставить под краник кружку (лучше ту, белую, с мелкими бычками рядами, похожими на дрессированных блох), искать молоко, находить его – обычно в холодильнике, а иногда и на столе, если ночью ей хотелось пить. Рита могла бы не садиться с кружкой кофе за кухонный стол, покрытый бордовой скатертью с едва видимым тиснением по всему полю, не пить кофе, не смотреть перед собой, вяло притворяясь, что видит Олега, что может с ним говорить и хочет. Олег бы не обиделся, если бы Рита и дальше спала, он бы допил свой кефир, которым стал завтракать вместо хлеба с сыром, когда врачи установили у него повышенный холестерин (как пугливы мужчины, особенно отменно здоровые), потом напялил бы свое черное пальто и ушел бы на работу, осторожно прикрыв дверь, – и не сказал бы ничего ни по телефону во время ритуального обеденного разговора («Я обедаю, а ты?»), ни вечером, поздно уже, возвращаясь с очередного делового ужина, с готовой историей о богатом, например, человеке семидесяти лет, у которого двадцатилетняя жена, или о похожей на кочергу шотландке, которая хочет уговорить его перейти в другую фирму, которой она, хедхантер[7], его, Олега, пообещала.

Если бы день их – Олега и Риты – начался порознь, вразнобой, то вечером Олег все так же рассказывал бы ей о том, что произошло в его жизни за последние часы: скупо, выхватывая наугад – следуя правилу. У него для всего есть правила, он не спрашивает себя, нужны они, нет ли, просто следует им, и потому самое трудное – убедить его в существовании какого-то правила, а дальше он просто его исполняет: раз в неделю, по выходным, разговаривает по телефону с матерью; кефир этот; поцелуй перед сном и вопрос «Спим?», не требующий ответа; маленькая круглая щетка в шкафчике в прихожей, которой он, вернувшись с работы, обмахивает несущественную пыль со своих туфель (там, где он ходит, пыли так мало, что щетка ему не очень нужна).

Рита могла бы следовать рисунку своей жизни (она – сова, он – вынужденный жаворонок), но вставала с полной бренчащих осколков сна головой, шла, и цветочки блеклые колыхались над лоснящимся темным паркетом, и кофеварка сипела.

Она хотела начинать свой день вместе с ним, зная точно, что с мелкого разнобоя начинается жизнь порознь. Она будет спать, он – бодрствовать; она будет смотреть в экран своего ноутбука, а он сползет с дивана и, произнеся (опять обычное) «я удаляюсь», уйдет в спальню, со спины напоминая сытого гуся. А ночи ее будут длиннее, а дни его все дальше. С Сергеем у нее так и начиналось, а потом она влюбилась, развелась и долго-долго убеждала себя: все правильно, и хорошо, что не успели завести детей, благоразумно, – хотя она стареет, часы ускоряются, еще немного, и на нее будут смотреть с жалостью, словно у нее кособокая грудь или пятно в пол-лица.

От Сергея Рита хотела детей. Двойню даже (хотя и двойная тяжесть, и двойные риски – все вдвойне). И сейчас, уже бросив его, зная, что он счастлив там, в провинции, с приличной местной дурочкой, она думала, что ей бы нравилось узнавать в маленьких веснушчатых ребятишках Сергея – и эту его манеру подпирать рукой подбородок (все пальцы в кулаке, а мизинец торчит, чуть касаясь кончика носа) и шаткость походки (у него кривоватые ноги).

Хотела, но уже не могла. Ушла, развелась, не жалела.

– А хочешь, подую тебе в ухо? – говорила Олегу Рита, оживая от кофе через минуту-другую.

Или:

– Зачем тебе один нос? Почему?

Или:

– Если тебя тоже брошу, перекрась стены в кабинете. Лучше в красный. Красный – это значит кровь, значит, ты страдаешь.

Олег отвечал то так, то сяк. Для Риты было главное сказать что-то, обозначив границу между сном и явью. А Олег мог улыбнуться, и покраснеть, и остаться сидеть как сидел (надо спросить у него, сволочь ли он, – неужто и тогда просто улыбнется?). Рита спрашивала, чувствуя в себе равнодушие: он – такой болезненно любимый – с утра не вызывал у нее ровно никаких чувств, и собственная бесчувственность ее утешала. Ей было покойно, как бывает, должно быть, покойно мучительно больным людям, измученным болью, которые однажды ранним ватным утром чувствуют только муть пустоты.

Не может же она любить его всегда / круглосуточно?

Не может.

– Как же мне все это надоело, – сказал Олег тем утром, втискивая себя в костюме в свое пальто.

К нему приехали важные гости. Сегодня он снова должен был их развлекать: забрать из гостиничного лобби, возить куда-то, что-то показывать…

– А ты не думаешь, что это единственное, что ты отлично умеешь делать? – прислонившись к стене, спросила она.

– Какая ты умная.

По его улыбке она не смогла ничего прочесть.

– Я тебе надоела? – Она подошла к нему, обняла и прижалась щекой к его щеке.

– Нет, наоборот, – сказал он, послушно замерев.

– А себе я надоела. Но скоро пройдет. Правда?

Он улыбнулся. Неужели все-таки понял?

– И если я уйду, потому что, ты знаешь, всякое бывает… – начала она с обычной своей формулировки, повторяла которую как молитву, и никто – даже несуществующий бог – не знает по-настоящему почему.

– Если ты уйдешь, то мне тогда точно хватит, – перебил ее Олег обыкновенным своим голосом, и эту обыкновенность Рита постаралась запомнить, потому что уже поняла, что, пересказывая, вспоминая, придумает ему и легкую в голосе дрожь, и увлажнившиеся чуть-чуть глаза, хотя говорил он обыкновенно, просто, без всяких затей. – Если ты уйдешь, то мне тогда точно хватит. Больше никого.

– Почему? – спросила она, удивляясь искренне, честно не понимая, почему он, здоровый, молодой, красивый мужик, готов записать ее последней в ряду жен-любовниц (скорее жен, какая ж она ему любовница?). Молодой ведь, красивый…

– У нас же с тобой все идеально, – сказал Олег, не пытаясь убедить, ничего не утверждая, а фиксируя факт, равный вещественности жизни – вот хотя бы той кружке с кофе, в которую по утрам Рита совала нос, будто бы принюхиваясь.

«Идеально». Олег утверждал то, чего Рита не знала, в чем уверена не была.

Они любили друг друга, сомнений быть не могло: Рита любила его любовью болезненной, обожженной, Олег любил ее уверенной властной любовью – и из комбинации этой получался не только пламень, но и много чада, который он, твердокаменный, привычный замечать только самое нужное, игнорировал, от которого она, ошпаренная драная кошка, часто чихала. Они были вместе, они говорили «мы», но Рита – и не только вслух! – проговаривала: «Может быть, не навсегда». Ни в чем уверена не была Рита, на взгляд ее, не были их отношения идеальны, только стремились в том направлении: страстно и опасливо – с ее стороны, невозмутимо, неспешно, уверенно – с его.

– Я не хочу от тебя уходить, – сказала Рита, – только я ничего уже не могу исключать. Однажды я уже обещала вечную любовь, однажды уже обманула. Я больше не хочу никого обманывать.

– Понимаю, – сказал Олег.

Он улыбнулся, блеснули отбеленные зубы, и Рита выругала себя: она всегда уступает, она позволяет ему это самодовольство, хотя он в той же степени должен сомневаться, что у них надолго, что у них навсегда.

Она опять уступила. Он опять не заметил уступки.

Рита не верила ему, она ему не доверяла – и с этим ничего невозможно сделать.

Идеально, ну как же идеально вела она с ним мысленный спор, оставшись одна, в блеклых цветочках. Чего хочет она, эта глупая дура? Что нужно ей, идиотке? Чего не хватает этой встрепанной Маргарите? Вы знаете? Ну, подойдите же к ней, кто-нибудь! Пожалейте, скажите же ей: дурочка, он любит тебя, у вас идеально, я вижу, я знаю, все именно так, как он сказал, – чтобы наконец свалился с души ее камень, чтобы вздохнула, дохнула – и зажила, и в другое утро, готовя себе кофе, с легким сердцем подтрунивала бы над ним, у которого все «идеально», не боясь ничего, просто зная – так же, как он… Идеально.

Такое счастье. Другого не будет.

Есть ли смерть после жизни?

…а день выдался смешливым, певучим и путаным. Так бывает, когда очень сильно чего-то ждешь и уж не можешь терпеть, подпрыгивая, плюхаясь от избытка ожидания. Можно бы вообразить даже, что в свой самый последний день оказалась я в гуще супа, готового закипеть, пойти веселыми бурунами.

Мама пела.

Она долго лежала, не хотела вставать, а голос у нее ото сна был хрипловатый, гулкий такой:

– Давай пожмем друг другу руки, и в дальний путь на долгие года…

Пришла Лара.

– Верка, ты чокнутая, ты точно чокнутая, – говорила она.

– Тише. Она все слышит. Не надо.

– Ага, пускай опыту набирается… Бледная, как смерть. Ела сегодня?

– Ела. Много. Йогурт ела, хлеб. Все самое полезное.

– Врешь. На…

– Что это?

– Мамаши его телефон. По своим каналам пробила.

– Не буду.

– Будешь. А если не будешь, то останешься последней дурой. На что ты жить собираешься?

– А я не буду… Как ты думаешь, есть ли жизнь после смерти?

– А на Марсе жизнь есть? Дура ты. Хочешь, бульончику сварю? Горячего. Скуснага… – пропела Лара.

Мама не ответила, но я-то знала, что она не против. И Лара знала.

Скоро потянуло ароматами, закружилось, точь-в-точь как в том круговороте, с мыслью о котором я сегодня проснулась.

– Ты счастливая, – сказала Лара, когда уже покушали, – не понимаешь ничего. Будто с открытыми глазами спишь. Алло, инопланетянка. Ты меня слышишь? Прием! – Лара засмеялась.

– У аппарата, – засмеялась и мама.

И мне тоже сделалось весело. Захотелось кувыркаться и прыгать, доставая до самой невозможной высоты.

Лара ушла, пошептав что-то про шанс и про влияние, отчего у мамы ёкнуло сердце. Да, я слышала, оно ёкнуло. Мама думает, что я несмышленыш, а мне от того только заметней. Она не таится. Моя мамочка.

– Алло, Марина Васильевна? – заговорила она. – Здравствуйте, Марина Васильевна. Мы с вами заочно знакомы. Я – Вера. Ваш сын, Тимофей, наверное, про меня рассказывал. Вы, как мать своего сына, должны, наверное, знать… – И вдруг замолчала.

Я толкнулась. Мама любила играть со мной в такие игры. Она замирала, будто пряталась от меня, а я должна была ее позвать, чтобы она вынырнула из ниоткуда и покачала: вверх и вниз, вверх и вниз…

– …Да, Марина Васильевна, я вас поняла, и про сына вашего я тоже поняла все, – продолжила мама. – До свиданья, не смею вас больше беспокоить. Не волнуйтесь, Марина Васильевна, вы никогда обо мне не услышите ничего. – Она зазвенела. – Буду нема как рыба.

Тут уж стало окончательно ясно, во что мы играем.

В золотую рыбку. Мама будто бы ловит меня в свои сети, а я увиливаю и брыкаюсь. «Рыбка ты моя золотая», – приговаривает мама, а мне смешно и щекотно. Мы разучили эту игру давным-давно, когда я была очень маленькой и только-только научилась понимать слова.

В тот раз сначала был шум волнами, а потом он стал дробиться и множиться, выскакивая навстречу уже по отдельности, да так отчетливо, что я догадалась, что же там внутри.

Слово.

– Отменяребенок?

Мама поднялась.

– Какие от тебя могут быть дети? – Она засмеялась.

Смех ее был веселый, заразительный, и я тоже охотно забилась с ней в лад – ах-ха-ха, – снова ненадолго окунаясь в этот первобытный гомон, в котором купалась прежде, и память о нем еще не ушла, и желание его не исчезло тоже…

Потом мы слушали новости и то, как за окном поют птички. Мама делала еще что-то очень полезное.

– Ненавижу тебя, – говорила мама, а сама ходила, наклонялась, переваливалась, как большая тяжелая утка.

Она сама себя так называла. «Большая тяжелая утка». Смешная.

– От тебя сор один. Трухлявый ты, и мать твоя трухлявая. Ну, и уходи, – говорила она, – уходи прочь, насовсем. Не нужен ты мне. Ты нам не нужен. Мы справимся. Правда, Манюся?

Еще она говорила, что я – дитя несчастья. Говорила и гладила по животу. И по тому, как она говорила, запомнилось, что несчастье такое – в нем есть немного горечи, сожаления, но в основном оно напоено довольством и успокоением. Оно запомнилось мне сытым – несчастье. А я, значит, его дитя.

– Манюся.

Она снова запела, когда свет вокруг стал редеть:

– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Придет серенький волчок, он укусит за бочок. А-ай! А-ай!

Я повторяла за ней. У меня, конечно, получалось по-своему. Но тоже очень хорошо.

Я заснула, а может, задремала только. Трудно сказать, когда ты спишь, а когда дремлешь. Одно от другого очень плохо иногда отличается, потому что и там и сям возникают разные картинки и слова. «Есть ли смерть после жизни?» – раздумывала я, а сама шевелила пальчиками, будто считая. Они у меня были розовые, мои пальчики. Просвечивали почти насквозь.

Стало тесно.

– Что ж делается, что ж делается, – вынырнув, успела услышать я.

Время стало распадаться на толчки и вспышки, оно уходило, падало куда-то. Мама что-то делала, стремилась, но я замечала это только самым краем, потому что у меня была своя жизнь, а она стала истончаться, редеть.

– Нет, – закричала мама, – не хочу! Я боюсь. Мне страшно.

– Бывает, – отвечал какой-то незнакомец, а я поняла, что маме больно.

Стыдно ей, что она перед мужчиной в таком виде, одна. Ее мысли вдруг открылись мне до последней малости, и странно даже стало, что раньше я этого не понимала, не хотела понять. Долго-долго я жила одной собой. Собой особой. Наслаждалась и не умела замечать. Ведь когда ты счастлива, все вокруг – одно лишь дополнение к твоему особому счастью, ты плаваешь в нем, бултыхаешься, словно в коконе, а выучиваешься понимать остальное только тогда, когда преград нет и защиты тоже нет. Ты одна, совсем одна – обнаженная, нагая, голая со всех сторон. Стыдно. Страшно. Больно.

«Мамочка», – забилась я, а все вокруг заколыхалось и стало сходить на нет. Мельчать и таять, уступая место злому резкому холоду. Он вытягивал меня сквозь тесноту, которая ожила, сходясь там, где еще только что была я. Противясь изо всех сил, я сделала последний отпущенный мне рывок – и выпала.

Был вопль. «Девочка», – напоследок услышала я, оставляя по себе лишь смутную тень, которая незамеченной затерялась в закоулках чужой памяти.

Жизнь до рождения…

Как есть. И это эпилог

Я долго не мог определить природу ее обаяния.

Оно не во внешности. Черты лица у нее скорее неправильные. Фигура стройная, но ничем особо не выдающаяся, волосы кудрявые, темные, но такие негустые, что видно белую кожу. Она немного сутулится при ходьбе, шагает широко, и потому туфли предпочитает на платформе, а не на каблуке. Горделивая козья походка, мелкими такими шажками, ей не свойственна.

Если приглядываться, то легко заключить, что она некрасива, но не случайно я медлил целый абзац, прежде чем высказать это предположение. Мне неприятно говорить, что она некрасива, мне кажется, что я шлепаю ей на лоб (кстати, просторный даже излишне) штамп, а он ставит вроде бы крест на ней – некрасивой, а потому по-женски вроде бы не очень значимой.

Глупости. Неправда. Че-пу-ха.

Она обаятельна, чрезвычайно обаятельна.

Прежде я думал, что обаяние ее в глазах – они у нее большие, удивленные будто. Распахнутые. Она смотрит – и внимает. Кажется, что она усваивает каждое твое слово, показывая в улыбке неровные белые зубы.

Она тороплива, спешит и вечно не поспевает, но умеет слушать: замирает, перестает трепыхаться. Она интересуется тобой, но обаяние ее не совсем в этом.

Ей хочется помочь.

Есть люди, которым приходится помогать: они беспрестанно ноют о сирости своей, убогости – и ты готов уже дать что угодно, лишь бы прекратить эту зубную боль.

Есть люди, которым хочется помочь просто так. Ты желаешь им помочь, повлиять на судьбу не потому, что они нужны, полезны. «На, – спешишь сказать ты, – возьми же, пользуйся, мне приятно думать, что моя помощь кстати; мне хорошо, если хорошо тебе». Ты помогаешь и сам внутренне хорошеешь от этого шага; ты удивляешься себе: надо же, я могу быть бескорыстен – делаю что-то просто так, поддаваясь внутреннему порыву, без оглядки и без всякого расчета. Не все кончено со мной, не потерян я – и не потерялся.

Вот в чем, наверное, дело. Ты прикасаешься к чужой жизни, и тебе становится лучше. Ты будто смотришься в зеркало, которое показывает тебя лучше: говоришь – и слова получаются красивей, точней, глаже. Ты чувствуешь, что все внимание только для тебя – и эти распахнутые глаза, эта улыбка, которой не годится слово «вежливость», эти вопросы, заданные по делу, и выводы вслух, неожиданные даже для тебя самого.

Искренность – вот оно, верное слово. Простое и верное. Обаяние человечности. Красота как она есть.

Мы с ней в Москве вместе жили и прекрасно ладили. Она – моя подруга. Лучшая. Теперь я понимаю почему.

– Привет, мурзилка, – говорю я, когда звоню ей откуда-нибудь с другого конца Земли.

– Привет, а я как раз про тебя думала, – отвечает она, и я чувствую, что она хочет меня слушать.

Слушать и слышать. Красавица.

И платье в горох

…в другой жизни хочу быть танцоркой фламенко – скакать в белом платье в черный горох, выколачивать невысокими каблуками тупоносых туфель гуттаперчевые звуки из дощатого пола, двигать, перебирая, мускулистыми ногами, вспенивая подол, смотреть перед собой жарко, посверкивать черной эмалью глаз, проживать изгибы страсти, ритмично двигая челюстью (тяжеловатой, а еще губы цвета алой крови – как иначе?), пока за спиной квакающе исполняет песню-страдание певец весь в черном, пока гитары музыкантов-сомнамбул накручивают нервный муслин на острия любовной муки – вместе с каблуками щелкают пальцы, а руки идут волной, и спина вырисовывает крутую «с», изворачивается, заставляя и бедра прокручиваться юлой, – и воздух от соприкосновения с раскаленной плотью начинает вроде шипеть и плавиться. И нет ничего, кроме движения, – ни мысли, ни чувства, ничего.

И платье в горох.

Это важно.

Примечания

1

То есть «чуть-чуть». От poco – чуть, мало, немного (исп.).

2

Почему же? (нем.).

3

Привет (исп.).

4

Годы странствий (нем.).

5

Постоянные клиенты (нем.).

6

От necessary – необходимый, нужный (англ.).

7

От headhunter – охотник за головами (англ.), здесь: охотник за профессионалами, человек, переманивающий квалифицированные кадры.

Content

Константин Кропоткин
… и просто богиня

Счастливый день. Вместо предисловия

Рита. Слово в слово

Жила

Рыжая

Лена

«Динь-динь»

Иванова

Вера

Дева с зубками

В долг

Светлые омуты

Нетопыристая девушка

По мере сил

Рита. «Сраный» Сингапур

Лола

Герцогиня-вредина

Набор

Она

Кто кого

Чудо

Даша с Машей

Одна

Она была прекрасна

Ртуть Тортилы

Соседка

Зайчик

Девочка, блондинка, одноклассница

Театр одной Отилии

Ее японское счастье

Оперетта

Верить

Фрау Шредер – фрау Кнопф

Лучезарный пример

Красная палатка

Очаровательная хромоножка

Кьярелла

А еще пианистка…

«Царица»

Снегурочки

Рита. Мнимая

Туда

Скажи!

Печалька

Смутные девы

Материальная девушка

Устала

Довела

«На этой неделе чувства будут нередко доминировать в вашем образе жизни»

Рита. Леди

Такая

Ах, какая!..

Бутон

Там-сям

Прэтти фит

Полузолушка

Моники «эспри»

На словах

Пела

Ленгиза

Обещание

«Тот» день

Матери и…

Объект желания

Надя, дорогая!

Квиты

Красиво

Разве нет?

Из области умолчаний

Девушка рококо

Негритянки Нью-Йорка

Рита. «Идеально»

Есть ли смерть после жизни?

Как есть. И это эпилог

И платье в горох

Примечания