Сожители

Опыт кокетливого детектива

Константин Кропоткин

© Константин Кропоткин, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Инструкция

Информация для потребителей

Описание

Микстура со сладковато-горьким привкусом.

Действие

Препарат широкого спектра действия. Аналогичен группе фармакологически индиферрентных препаратов (эликсиры из корня мандрагоры, шкуры саламандры, рога носорога, мумий, философского камня и т. д.).

Показания к применению

Применяется в профилактических и лечебных целях, как тонизирующее и стимулирующее средство. Рекомендуется при умственном перенапряжении, усталости, тревожных состояниях, раздражительности. В период выздоровления после депрессий показан как добавка к духовной пище. Может использоваться как отвлекающее, обезболивающее средство.

Результаты

Способствует выделению эндорфинов, нейтрализует избыток желчи, примиряет с действительностью.

Возможные побочные эффекты

При передозировке возможна сонливость, покраснение слизистой оболочки глаз. При нанесении на свежие душевные раны не исключено повышенное слезоотделение.

Противопоказания

При болезнях, сопровождающихся затруднением переваривающих функций. При повышенной чувствительности к препарату в целом или отдельным его составляющим. При маниакально-депрессивном психозе, вызванном врожденной или приобретенной ксенофобией.

Дозировка

Индивидуальна.

Взаимодействия с другими лекарствами

В России – не изучены.

Предупреждение:

Не рекомендуется малым детям. Подросткам употреблять только под наблюдением взрослых. Не принимать все вышеописанное всерьез, также как и все, что еще будет описано.

– …бывают люди, как водка. Без вкуса, без цвета, а назавтра болит голова. А бывают, как шампанское – игристое, пузырчатое. Веселое такое…

– А голова назавтра все равно болит….

Здрасте!

– Здрасте-приехали.

Марк явился именно в тот момент, когда приближение ко мне было равноценно свиданию с разогнавшимся поездом: может, и горячо, но крайне ненадолго.

Когда звякнул дверной звонок, я, сидя на унитазе, как раз думал о том, что хорошо было бы заснуть и не проснуться – в минуту жизни трудную я всегда думаю о способах ухода в мир иной. В особенности, когда, желая отгородиться от тягот внешнего мира, запираюсь в туалете.

Время для хандры было идеальным. Под дверью никто не скребся. О здоровье моем не спрашивал. Чаю принести не предлагал. В квартире было тихо. Ночь. Только где-то далеко слышалось похрапывание Кирыча, да еще какая-то странная возня – наверное, Вирус забрался в чулан по своей собачьей надобности: не то поиграть с тараканами в салочки, не то нанюхаться химической дряни, именуемой моющими средствами – мало ли что может взбрести в голову престарелым псам.

Повода для хандры как такового не было, что лишь усложняло проблему. Если ты видишь препятствие, то думаешь, как его устранить. А если препятствия нет, то тараканам твоих мыслей только и остается, что бегать по мозговым извилинам, да раздражать – все плохо, ну буквально все, пусть даже, в общем-то, хорошо….

– Ты зачем? – спросил я.

– Блистать.

Лестничная площадка освещалась тускло. В этом призрачном свете Марк выглядел гостем с другого света. Он, впрочем, им и был – не один год шлялся любезный друг неизвестно где, изредка присылая весточки то из Парижа, то из Брюсселя, то Бангкока. «Я с Масей теперь тут», – мог сообщить он на открытке с изображением витиеватого здания, не поясняя, о какой Масе речь, надолго ли он там остановился и на какие, собственно, шиши.

– Ну, проходи, – сказал я, позволяя нежданному гостю вкатить в квартиру объемистый желтый чемодан, – Ты, как я понимаю, с мимолетным дружественным визитом из Лондона в деревню Федякино?

– Зачем мне в деревню? В деревню мне не надо, – сказал Марк, ничуть не смущаясь.

– Как же? А твое имение? А холопов триста штук? А сады тепличные с оранжадами и цитронами? Нет-нет, батенька, поезжайте-ка вы в свое Федякино.

– Я знал, что ты мне обрадуешься, – Марк скинул мне на руки свою курточку, желтую в цвет чемодану, ловко выскочил из высоких коричневых сапог и, сверкая носками всех цветов радуги, прошел в гостиную.

– А у вас тут миленько, – он включил свет, – Шкафик, полочки. Телевизор, вон, какой большой.

Невинная, в общем-то, реплика, стала причиной малого апокалипсиса: вначале раздалось что-то вроде чихания, напоминающее о неисправной канализации, затем рокот, который тут же сменился визгом и скулежом – это Вирус в считанные мгновения перебрал все эмоциональные регистры. Надумав наказать нежданного ночного гостя, наш кудлатый пес серо-черной молнией выскочил в комнату, но на полпути кусаться передумал, сменив гнев на милость, которую тут же вытеснил восторг прямо-таки щенячий.

– Помнит гусик мой лохматый, помнит, – схватив пса в охапку, целовал Марк своими сахарными устами негигиеничные, зловонные, должно быть, собачьи уста.

– Я тебя сейчас! – а это была вторая серия отдельно взятого апокалипсиса.

На пороге спальни стоял Кирыч в полном боевом облачении: в просторных клетчатых трусах, в синей пижамной куртке, застегнутой наперекосяк и с бейсбольной битой в здоровенной ручище.

– Ай, – сказал Марк, выпустив из рук Вируса.

– Ай, – сказал Кирыч, роняя бейсбольную биту.

Что-то похожее издал и Вирус, вдруг оставшись без человеческой любви.

– Ну, надо ж, – сказал Кирыч, облапив Марка.

Светлый стриженый пух на голове Марка проникновенно затрясся, также проникновенно задрожал и темный ежик на голове Кирыча. Человек, с которым я живу, наверное, уже полжизни, тискал человека, о существовании которого я постарался забыть.

– Каковы цели вашего визита? – спросил я Марка чуть позднее, когда объятия и вопли остались позади, когда мы прошли на кухню и уселись за стол, когда уж и чай был заварен, и на тарелке появились наспех сляпанные бутерброды, – Как Европы? Стоят? Я читал, у Эйфелевой башни нога вот-вот подломится, хотят заменить на протез.

– Это ты где читал? В своем листке? – спросил Марк, прежде чем с аппетитом вгрызться в бутерброд с колбасой, сыром и огурцом.

– Милый, – сладко произнес я, – В листках я уже давно не работаю.

– Илья у нас теперь редактор, – сказал Кирыч.

– Главный?

– Не совсем, – уклонился я от ответа, – А ты? – я едва не спросил «какого лешего».

– Вот, приехал. Возьмете?

– Возьмем, – сказал Кирыч, а я получил пинок под столом.

– Да, – подтвердил я, – нам тут как раз конюхи нужны. Лошади брыкливые стали, совсем от рук отбились. У тебя с лошадьми как? Разбираешься?

– Ну, это смотря какие лошади, – оскалился Марк.

Да, зубы у Марка были белоснежны, руки ухоженны, фигурка стройна, одежка сложносочиненно пестра. «И это в возрасте под сорок, просто чудеса консервации», – подумал я, невольно втягивая живот.

То, что живот у меня точно есть, я выяснил буквально сегодня – в зеркало посмотрел, прежде чем усесться на унитаз и начать страдать невыносимой тяжестью бытия.

– Комната свободна, – сказал Кирыч, – Места хватит. Живи.

– Вообще-то, это наш кабинет, – сказал я.

– Ну, в большой комнате тоже есть стол, – сказал Кирыч, – Интернет беспроводной. Так что разойдемся.

Вирус заскулил, сообщая, что не прочь делить свой диван с полночным гостем.

– Я даже мусор обещаю выбрасывать, – сказал Марк, сговорчивости нашей ничуть не удивившись. Консервации, очевидно, подвергаются не только внешность, но и свойства характера: старый друг, с которым мы с Кирычем жили коммуной в конце прошлого столетия, всегда был убежден, что мир создан только ради его собственного удовольствия. Он и в Европу-то десять лет назад уехал только потому, что ему перестало хватать московских впечатлений. Сбежал, иными словами, бросил.

– Ну, с возвращением, – перегнувшись через стол, Кирыч похлопал Марка по плечику.

– Я могу даже приготовить гуакамоле, – счастливо трепыхаясь от постукиваний бывшего боксера, сообщил Марк, – Очень вкусно и сытно.

– Только об одном прошу, – сказал я, без удовольствия глядя на эти нежности, – Никакого гомосексуализма.

– Гуакамоле – не гомосексуализм, – Марк захихикал. Знаки приязни всегда действовали на него бодряще, – Он – соус.

– Один черт, – сказал я, – Если хочешь здесь жить, имей ввиду: никаких незваных гостей, никаких пьянок-гулянок ночи напролет, никаких сомнительных друзей, грохота и разнузданных оргий. Понятно тебе?

– Ты будто меня не знаешь, – сказал Марк.

– Я тебя знаю и именно поэтому вынужден подчеркнуть: никакого гомосексуализма. С нас хватит.

– Конечно-конечно, – Марк ехидно прищурился, – Уж книгу про геев я точно писать не собираюсь.

Стрела попала в цель. Не желая вспоминать о своей брошюрке о трех веселых геях, написанной сто лет тому назад, я истошно покраснел – наверняка в тон волосам: в отличие от Марка, у меня выцветанию не поддается только то, с чем я с удовольствием бы расстался. «Рыжий-рыжий-конопатый, убил дедушку лопатой», – этот стишок будет преследовать меня до гробовой доски.

– Илья у нас теперь редактор аналитического отдела. Серьезный человек, – сказал Кирыч не то в шутку, не то всерьез.

– Молчи уж, банкир недорезанный, – буркнул я.

– Правда? – воскликнул Марк, – У тебя целый банк есть?

– Я возглавляю одно из подразделений.

– Здорово! Слушайте! У меня идея! А давайте устроим финансовый кризис!

– Предлагаешь сжечь все твои миллионы? – поинтересовался я.

– Устроим вечеринку под названием «Кризис». Нарядимся как-нибудь повеселей, назовем гостей и будем праздновать пир во время чумы.

– Ага, ты будешь мамзель Инфляция, а Кирыч – господин Форс-Мажор, – подхватил я.

– А ты кто будешь? – спросил Марк.

– А я возьму плетку и займусь огосударствлением.

– Ну-у, – разочарованно протянул Марк, – Садо-мазо я не люблю. Эти кожаные штаны такие смешные. Хотя, – он посмотрел на Кирыча, – Ему вот пойдет. Киря, гляжу, похудел, подтянулся. Ты теперь спортом занимаешься?

– И еще диета, – польщенно улыбнулся он.

– Ох, уж эта диета, – вздохнул я.

– Ну, не всем же быть такими, как ты, – сказал Марк, – Если тебе важна душа, то это не значит, что другим нельзя следить за собой.

Я вдруг почувствовал себя, увешанным складками, псом-шарпеем – редким уродом.

– А вот мальчик наш ничуть не изменился, – Марк поглядел на Вируса, – Все такой же холосенький.

Пес забил хвостом по полу, заскулил, затопотал. Кирыч плыл в улыбке. Меня чуть не затошнило от этой благости: еще немного и бамбук на подоконнике, который Кирыч называет экибаной, зацветет орхидеями. Нет, ну, ей-богу, дурной вкус.

– Повторяю, никакого гомосекуализма в этом доме больше не будет, – отчеканил я, – Нет! – и, давая понять, что разговор окончен, ушел к себе в комнату. От злости я даже забыл, что совсем недавно планировал заснуть, чтобы никогда больше не просыпаться.

Сказать, что было негде упасть яблоку, значило бы – ничего не сказать

Гера примостился на подоконнике, тесня цветы – и это бы полбеды. Сеня и Ваня, атлеты-неразлучники, сидели на подлокотниках шаткого дизайнерского креслица – и с этим тоже можно было бы примириться. Портняжка Андрей, отороченный каким-то новым сомнительным субъектом, оккупировал пространство возле дивана, который, в свою очередь, был занят господами мне совершенно неизвестными, в количестве пяти штук – и вот это раздражало меня больше всего.

– Ты хоть сам-то их знаешь? – спросил я, выловив Марка где-то на полпути между кухней и туалетом.

– Рыжик, это же мои лучшие друзья! Бэстфрэндс.

– А поконкретней?

– Один…, – Марк наморщил лоб, – …юрист, кажется, другой… архитектор, наверное, или фэшн.

– А с миской?

– Которая?

– На голове. Вместо шляпы.

Марк хихикнул.

– Модельер.

– Посуду моделирует?

– Одежду. Или дома. Не знаю, – Марк сдался.

– Скажи, а где были твои фрэндс, когда ты два года назад без гроша сидел в Ницце? Почему это мы, а не они должны были платить за твою гостиницу?

– Но они же друзья, – настойчиво повторил Марк.

– А мы, значит, остолопы, – сообразил я, – Спасибо за разъяснение.

Люди стали прибывать буквально на второй день после внезапного вселения Марка.

– Привет! – сказал первый молодой человек, красавец лет двадцати пяти, позвонив примерно около полудня. В одной руке он держал букет роз, а в другой коробку с тортом.

– Начинается, – сказал я Кирычу.

Они – друзья, а мы – остолопы. Стало это ясно уже часам к трем того же воскресного дня, когда волна все прибывающих «фрэндс» оказалась так велика, что разлилась по всей квартире, и даже в спальне (нашей с Кирычем, собственной спальне, от которой я даже Вируса сумел отвадить) канарейками на жердочке разместились странные господа. Они пили вино, взявшееся неизвестно откуда, ели то, что мы успели на ходу сообразить и относились к нам, хозяевам квартиры, как к обслуге – вежливо и абсолютно без всякого интереса.

– Давно я не чувствовал себя мебелью, – бурчал я на кухне, раскладывая по тарелочкам оливки, насаживая на зубочистки сыр и виноград, нарезая хлеб, намазывая импровизированные паштеты (включая эту зеленую дрянь под названием «гуакамоле») – гости были нежданными, но приходили почему-то непременно с едой и питьем.

– Прежде, чем звать своих друзей в наш дом, мог и у нас спросить, – начал я, когда сумел поймать Марка снова, но тут опять зазвенел дверной звонок, и я, вконец обессилев, прислонился к стене.

Я хотел тишины и покоя, я хотел скуки и включенного телевизора, я хотел упреков Кирыча, что я забыл положить белье в сушилку, я хотел… – да, мало ли чего я хотел в свой выходной день? И именно поэтому я категорически не хотел видеть, как чужие люди загаживают квартиру, которую я с таким тщанием, с такой любовью обживал.

Это мое частное пространство! Мой дом! Моя личная крепость!

– Курить только на кухне! В цветы окурков не класть! – закричал я, – Громко не разговаривать! У нас нервные соседи!

Как по заказу послышался глухой стук – старушка сверху дубасила по трубе центрального отопления, призывала, очевидно, к тишине.

– Нормально, – сказал Кирыч, увидев мою кислую физиономию.

– Ничего себе нормально. А если Розочку инфаркт хватит? Ты готов взять грех на душу? Эта старая коммунистка на ладан дышит.

– Она еще всех нас переживет.

– А Семочка-попик уже третий час в туалете исповедуется.

– Кому? Унитазу?

– С какой поры наш унитаз говорит басом?

– И пускай.

– А мне куда прикажешь?

– Если хочешь, я окно могу открыть, – миролюбиво предложил Кирыч, – Первый этаж, деревья, никто не увидит.

– Ага. На кусты, самолично высаженные Розочкой. Эдак, она точно скончается. Нет, это просто немыслимо! Чтобы я в своем доме не мог по-человечески сходить в туалет, – я стукнул в дверь, которая, на удивление тут же подалась, а из образовавшейся щели потянулся дым, а следом потянулись и люди – и раз, и два, и три…, – Этого нам еще не хватало!

– Какой ты забавный, – блаженно произнес Семочка, священник в отставке, и не думая вставать. Он был окутан клубами дыма, ему было на унитазе хорошо.

– На месте твоего начальника я бы не стал тебя выгонять, – сказал я.

– Почему? – Семочка попытался изобразить что-то вроде смешка.

– Нет хуже Магдалины, чем та, которая когда-то хотела стать Марией.

Пришла беда, отворяй ворота….

– И вот пришла я! – очередным гостем, порядковый номер которого я уже не берусь называть, оказалась Зинка, королева дискотек, гостья из далекого прошлого, из тех времен, когда у меня еще была бурная ночная жизнь.

Не скажу, чтобы я забыл о существовании Зинки – она часто напоминала о своем существовании, появляясь то на страницах журналов, то курлыкая по радио, то заполняя немалою собой телеэкран.

– Сегодня праздник у девчат, сего-одня дагестанцы! – промурлыкала она со своей двухметровой высоты, расцеловавшись с Марком, а меня снисходительно потрепав по плечу.

– Кирыч, скажи, у тебя тоже такое чувство? – спросил я, отступив на кухню, где было чуть потише.

– Какое? – не отвлекаясь от хозяйственной суеты, спросил он.

– Мне кажется, что все это уже было, и кто-то надумал снова проиграть заезженную пластинку. Тебе не кажется?

– Нет, не кажется.

– А зря! У нас в туалете смолят марихуану, в спальне только что не трахаются, в гостиной дым коромыслом, соседка уже наверняка валяется с инфарктом. А ему ничего не кажется. Ты не боишься, что удалые транcвеститки захотят навестить тебя еще и на работе?

– Весело же, чего ты? – сказал Кирыч, – Вспомни, когда мы в последний раз гостей принимали.

– На твой день рождения.

– И сколько человек пришло?

– Двое. Сеня и Ваня, – признал я, неохотно вспоминая тот краткосрочный развод, случившийся прямо на наших глазах, – Все у нас не как у людей. У нас даже собака лает только тогда, когда ей хочется. Нет бы дом охранять. Цапнула бы пару-тройку сладких юношей, а остальные бы сами разбежались. Где Вирус, кстати?

– Не знаю. Свинтил куда-то.

Если с возвращением Марка все страхи так дружно сбываются, то я бы не удивился, узнав, что к Вирусу вернулось его неукротимое либидо – чехвостит, небось, невинную болонку….

Меж тем, Марк, прибывший в Москву «блистать», был вынужден отступить в тень. Зинка пришла не первой, но званием примадонны делиться не спешила.

– Дорогуша, если хочешь иметь успех в жизни, то нужно запомнить всего три позы, – громко втолковывала златокудрая Зинка красавцу юноше, – Поза «чайник», – одну руку она подняла, а другой подбоченилась, – Это чтобы привлечь к себе внимание. Вторая поза – «ваза», – она воздела к потолку обе руки, – Она нужна, когда поклонники не могут отвести от тебя глаз. И, наконец, третья поза – «амфора», – Зинка уперла обе руки в бока, – Она называется «не для тебя цвету». Это чтобы знали свое место.

Грохнул смех. Снова загудели трубы – соседка Розочка была более чем жива.

– …это было, когда я еще в Париже жил, – в другом конце комнаты говорил Марк, продолжая, должно быть, одну из своих заграничных историй.

– В Париже они жили, – громким шепотом произнес Андрей-портняжка, обращаясь к своему потасканному спутнику, – Мало ли, где мы жили.

– Ну, он же не виноват, что там жил, – сказал Кирыч.

– Вот именно, – сказал я довольно резко, – Ты же, Андрюша, в свой родной Новодрищенск ездишь, а мы и не завидуем.

Портняжка сложил рот в куриную гузку.

Я могу сколько угодно ругать своих сожителей, но если кто-то посторонний позволяет себе то же самое, то я тут же превращаюсь в зверя. Лаять ближних последними словами – это моя прерогатива и расставаться с ней я не собирался.

– А что ты в Париже делал? – спросил кто-то еще.

– Как сказать, – Марк замешкался, – это сложно….

– Он работал шпионом, контракт закончился, – сказал я, – Только никому ни слова. Государственная тайна.

В комнате одобрительно загудели.

– Ерунда какая, – сказал Андрей с отчетливой завистью.

– Ничего себе, ерунда, – сказал я, – Операция «Маруся» провалилась. Это ж такое дело! Государственное! Скоро парижскую блондинку будет снимать русский «Плейбой», – и удалился, в надежде, что нелепый пухляк перестанет задавать глупые вопросы.

Мало ли почему люди живут то там, то здесь? Хотят – и живут.

Я не стану рассказывать про свое тяжкое пробуждение на следующий день. Я не стану даже думать о том, хороша ли была спонтанная вечеринка. Она просто была, и покончим на этом, баста. Преимущество возраста в том и состоит, что ты можешь позволить себе забывчивость

Нас разбудил дверной звонок, следом за которым затрезвонили сразу все мобильники, какие только были в доме.

– Ты посмотри, – выглянув в окно спальни, сказал Кирыч.

Кусты в палисаднике, любовно высаженные соседкой Розочкой, были сильно повреждены. Там собралась толпа: кто-то держал наготове фотоаппарат с увесистым объективом, у кого-то была в руке видеокамера, а кто-то просто нетерпеливо подпрыгивал на задах. Увидев меня, люди навострили технику – суетливая фауна доламывала хилую городскую флору.

– Жили себе, тихо-мирно, – отскочив вглубь комнаты, сказал я, – И вот опять…, как в двадцать пять.

– Гуакамоле-гуакамоле! – раздавался из душа проникновенный голос Марка, еще не ведавшего своего счастья.

Кирыч задернул шторы.

Перезвон все не стихал.

– Здрасте-приехали….

Стульчак Мадонны

Как и положено орнаментальной натуре, Марк поначалу обрадовался. А как же?! Родина оказала прием, достойный личности такого калибра. Не успел заезжий гость сообщить о своей исключительности – и тех звезд он видал, и там подглядывал – как в дверь забарабанили, телефон затрезвонил, а в окна заскреблись с требованием «прокомментировать полученные сведения».

– Мне выйти в белом или в бежевом, вы как думаете? – спросил Марк, узнав о столпотворении у нашего порога.

– Ну, если ты хочешь по-настоящему осчастливить своих поклонников, выйди в голом, – сказал я, – Это как раз то, чего от тебя ждут.

Вначале сильно обрадовавшись, затем Марк также сильно приуныл. Если уж и есть у меня жизненное предназначение, то в том оно, вероятно, и состоит, чтобы возвращать лазоревых птенчиков на грешную землю: приходится объяснять, что здесь вам не заграница с ее свободами и правами; Россия – это безальтернативная родина, пусть и прожившая 20 лет без социализма, но так и не сумевшая толком набраться ума.

– Ты про гомофобию когда-нибудь слышал? – спросил я.

– При чем тут это? – сказал Марк, сделав упор на последнем слове, – Что, у меня на лбу написано?

Я посмотрел на Кирыча, Кирыч посмотрел на меня. Мы дружно запыхтели, пытаясь сдержать смех.

– Ну, чего вы? И вы туда же? Даже вы?!

– Прости, «это» у тебя как в мраморе высечено, – сказал я.

– Правда? – Марк глянул на Кирыча своим фирменным взглядом, который в годы бурной московской молодости пригождался ему при общении с контролерами, вахтерами и милиционерами. Марк называл эту гримасу «олененок», а я – «чудище пучеглазое».

Кирыч в ответ только руками развел.

– Никуда я не пойду, – сказал Марк, – Я боюсь.

– С другой стороны, – сказал я, – Если ты выйдешь в голом, то поклонники, ослепленные твоей неземной красотой, возможно, забудут о цели своего визита. Надеюсь, у тебя проколоты соски?

– Нет!

– Что же, и даже бусинки в пупке нет?

Следующим номером Марусиного балагана была беспросветная тоска. Выражалась она молча, но выдавала себя погромче иных слов. «Меня никто не любит!» – транслировал Марк волну невыносимой силы.

– Не грусти, – сказал я, погладив его по тощему хребту, – Тебя так сильно готовы полюбить, что если ты выйдешь в голом…, – под хмурым взглядом Кирыча я был вынужден замолчать.

– Не понимаю, как вы живете в такой атмосфере? – закричал Марк, – Того не скажи, этого не сделай. Вы, наверное, на улице даже за руку друг друга взять боитесь.

– Милый, – сказал я ласково, – мы с Кирычем уже давно взяли себе за правило совокупляться прямо на станции метро. В просветительских целях. А вокруг нас полицейский кордон поет «люли-люли-стояла». Прямо посередине зала. Приходи – увидишь. Каждую третью пятницу месяца, а также в дни всех важных футбольных матчей и армейских праздников.

– Освенцим какой-то, – Марк страдал.

Дело близилось к обеду, а мы, укрывшись за тяжелыми шторами от назойливых глаз, все никак не могли принять решение. Кирычу пришлось отпроситься с работы, сославшись на «дела личного порядка», я тоже отменил все встречи. Марк… – ну, его мобильник трещал, не переставая, и нам не оставалось ничего другого, как телефон отключить.

– Ой, господи, ну, поболтают, да успокоятся. Подумаешь, – очень скоро, исчерпав весь свой небольшой запас беспросветной тоски, сказал Марк, – Собака лает, ветер носит.

– Да, кстати, а Вирусу пора бы на свежий воздух, – сказал Кирыч, – Не наделал бы бед.

Наш пес и впрямь уж как-то слишком нервно озирался.

– Друзья, вы правда не понимаете, в какую историю мы вляпались? – спросил я.

– Вроде, еще никто не умер, – сказал Марк.

– Пока нет. Но это временно, – сказал я, – Сейчас нет прошлого, понимаете? Все, что попадает в интернет, сохраняется там навсегда. Любая оплошность фиксируется, любая глупость становится неотменимой. Интернет – это вечное, абсолютное «сейчас». Всякий человек, который в данный момент, вот буквально сейчас, на каком-нибудь сайте размещает свою фотографию, должен учитывать, что его морда может быть многократно скопирована, растиражирована, изгваздана: смазливое личико может украсить собой порносайт, или анкету какого-нибудь маньяка. Соообщая о себе всему миру, надо понимать, что мир может распорядиться тобой по своему собственному разумению….

Не спрашивайте меня, почему я вдруг впал в этот бессмысленный пафос. Наверное, сказались переживания последних дней.

– Какое мне дело до каких-то непонятных человеков? – сказал Марк, – Я что ли виноват, что какие-то человеки такие дураки?

– А вот появишься ты сейчас в образе шпионки Хари-маты с пупком в соске, и этот образ будет связан с тобой всю твою жизнь. Еще неизвестно, как твоя жизнь повернется, а у журналистов всегда будет наготове нелепая история – стоит им только забить пару слов в каком-нибудь «Гугле».

– И пожалуйста, мне нечего скрывать, – повел Марк плечиком.

– Тебе нечего, а нам есть чего. Мы не хотим, чтобы все узнали, чем мы занимаемся в метро в дни футбольных матчей. В России нужно триста раз подумать, прежде, чем выставлять на всеобщее оборзение свою фотку с павлиньим пером в заднице.

– У меня нет фотки с пером, – сказал Марк.

– Ну, чтобы тебе не было скучно, человечество придумало фотошоп. Хочешь перо – будет перо. Не хочешь пера – все равно будет. Надо только, чтобы журналисты были в тебе заинтересованы. А они, вон, – я кивнул в сторону зашторенного окна, – уже ждут.

– А чего им от меня надо? Что я им, Мадонна? Я даже не танцую.

– Зато как поешь?! Кто вчера кому попало хвастался своей райской заграничной жизнью? Кто рассказывал, что и в Лос-Анджелесе бывал, и в Лондоне в разные веселые дома вхож? Вот теперь получай. Сожитель хренов.

– А что я поделаю, если и бывал, и вхож? Я же не виноват. Звезды, между прочим, тоже люди.

– И у них тоже есть крышки от унитазов, которые можно загнать за большие деньги потому только, что к ним прикасались знаменитые зады. Вот ты и есть такая крышка. Стульчак Мадонны.

– Ай! Ты что же делаешь?! – Кирыч сорвался в коридор, где Вирус вовсю корячился на ботинке. Моем ботинке, разумеется: с Кирычем наш пес дружит, Марка – лижет, а на мне просто отводит душу.

– Ну, что же?! Давайте собираться?! – язвительности у меня только прибавилось, – Сейчас нарядимся в перья и блестки и пойдем на фотосессию. Маруся, у тебя не завалялось платья из змеиной кожи?

– Не завалялось!

– У тебя нет костюма, который почеркнул бы твой богатый внутренний мир? В чем же ты в свет пойдешь, бедненький?

– Ай-яй-яй, – в коридоре Кирыч отчитывал Вируса, – Как же тебе не стыдно? Что же ты так? – Вирус глядел в сторону, изображая стыд, – Ты бы хоть знак подал вначале, что терпеть не можешь. Что же ты втихомолку-то?

– Научи его журналистов облаивать. Не все же им малина, – крикнул я.

– Ну, ты у нас тоже, в некотором роде из той же оперы, – сказал Кирыч, – Журналист.

– Только в некотором. У меня журналистика скучная, несенсационная. Прокачиваю руду, отфильтровываю бред….

Я призадумался.

– Знаете, а ведь у меня есть идея….

Было свежо, ветренно. Все-таки холодная весна на дворе, а я полдня провел в душной квартире

– Господа! – откашлявшись, объявил я с крыльца, – Мне понятен ваш профессиональный интерес. В качестве пресс-секретаря интересующей вас персоны прошу указать, какое СМИ вы представляете. Затем с каждым из вас мы поговорим по отдельности, – я отдал листок бумаги и ручку в ближайшие руки, – Благодарю за понимание!

Вскоре список был составлен. Изучив его, я определил очередность, решив начать с самого бульварного и самого популярного сайта, затем перейти к информационным агентствам, а далее – к редакциям помельче и поплоше.

– Ты все запомнил? – спросил я Марка, декоративно наряженного и в небрежной позе расположившегося в нашем кривом кресле в гостиной.

Марк кивнул.

Я попросил Кирыча не выдавать себя ни единым писком (он в обнимку с Вирусом засел в спальне) и призвал первого репортера.

– Когда мы с Жаном сидели в Марэ, – проникновенно говорил Марк, – Жан – это Жан-Поль, а Марэ, ну, вы понимаете….

– Не понимаю, – вякала дотошная, натренированная на сенсации тощая дева, колкостью своей рифмуясь с острыми листьями пальмы, что доживала свой век у окна.

– Ну, Готье, – лениво раздражался Марк, – Ну, квартал такой, в Париже, рядом с «Помпиду».

– А кто это? Помпиду?…

– К-какие тайны? У меня нет н-ник-каких т-тайн, – почему-то заикаясь, говорил Марк другому визитеру, – Если я вам расскажу все свои т-тайны, вы сейчас умрете от ужаса. У меня т-такая жизнь. З-знаете, я ж-живу у самого Мертвого моря. Вы были у М-м-мертвого моря? В-вам сколько лет?

– Двадцать пять, – говорил румяный юноша.

– Вы еще мальчик, вы не ведали жизни! Мальчик! Если вы хотите вкусить красоты, езжайте в наш к-кибуц. Там такие девочки! Самый сок, а не девочки. Вот прям все бросайте и езжайте! Немедленно!

– Йа, вообще-то, не настроен говорить на такие темы, – строго и зычно говорил Марк гостю под двузначным номером, – Анбилывыбал, я просто не уполномочен. У меня просто связаны хэндс. Вы понимаете, космос, ракетные технологии, вот э филинг….

Марк ласково улыбался, Марк клокотал, Марк дружески похлопывал по плечу – он легко менял маски, временами вынуждая неметь даже меня.

Я раздумывал, где виновата рюмка коньяку, а где талант виноват, и, не имея сил отделить одно от другого, попросту выпроваживал одного гостя и принимал другого.

– Только умоляю вас, – шепотом повторял я каждому визитеру по отдельности, проникновенно заглядывая в глаза…, – Мы же друг друга понимаем, правда?

Процеживая и прореживая ряды, я с удивлением обнаружил, что среди профессиональных любителей сенсаций нашлось много молодых барышень воздушного вида. Они таращили глазки, говорили тихими сладкими голосами…. Представителей мужского репортерского племени можно было поделить на два сорта: вертлявые напомаженные юноши, у которых все впереди, и неряшливые дяденьки с испитыми лицами, у которых все давно в прошлом.

«Какая же редкость – единство формы и содержания», – думал я, понемногу начиная понимать, что же привело в наш дом всех этих людей.

Скучно живем. Серо.

А вечер был тих. И даже утих ветер. В гостиной без звука моргал телевизор. Кирыч лежал на диване, листая журнал со сложным финансовым названием. В ногах у него лежал Вирус, покусывая себя за хвост. На ковре, сплетя ноги корзинкой, сидел Марк и делал что-то вроде йоги. Я скрючился в кресле перед компьютером – искал в интернете достойное завершение бурного дня.

– А как вам это?! «В объятиях дизайнера Тома Форда он служил на благо Отечеству». Каково?!

– Мне не нравится Том Форд, мне нравится другой. Он в кино английским аристократом работает, – в перемежку с глубокими вдохами и выдохами произнес Марк, – У него темные волосы, глаза красивые, а из волос на лоб локон падает. Горджес. Вери файн.

Я пощелкал по клавиатуре, подыскивая в интернете другой «эксклюзив»:

– «Он не знал о судьбе Белки и Стрелки, но Система уподобила его бедным животным, которые отдали свою жизнь во имя…».

– Ничего не понимаю, – Кирыч пошевелился на своем диване, – Зачем это все?

– Что? – спросил я.

– Зачем нужен был весь этот балаган?

– Эх-ты, а еще серьезный человек, – я захлопнул крышку компьютера, – Как ты думаешь, что будет, если положить в бочку меда ложку говна? – спросил я.

– Не знаю, – сказал Кирыч.

– Будет целая бочка говна.

– Ну, и что? – прервав свои дыхательные упражнения, Марк с интересом уставился на меня.

– А то, – воскликнул я, – что теперь сам черт ногу сломит, пытаясь разобраться, зачем некий Курчатов Марк, друг звезд и недоделанный шпиён, явился в российскую столицу одной далеко не прекрасной весенней ночью.

– А дальше что? – спросил Кирыч.

– Ничего. Завтра будет другой день, и другие горячие новости. Информация о визите противоречивой особы за неясностью будет отправлена в утиль.

– Думаешь? – с сомнением произнес Кирыч.

– Как это? – недовольно произнес Марк.

– Людям нужна не правда, а яркий фантик. Мы живем в эпоху подделок. Выигрывает тот, кто врет красивей.

– Не уверен, – сказал Кирыч, привыкший говорить только правду, а в крайнем случае молчать.

– А что если они правду узнают? – спросил Марк.

Я отмахнулся.

– Боюсь, твоя правда так скучна, что никому не интересна. Людям нужен праздник – да так, чтоб на разрыв аорты. Чтобы тобой стреляли из пушки, и вместе с твоими кишками на голову публики валился дождь из конфетти. Чтобы руки твои прибивали гвоздями, а ты благим матом орал «Пять минут! Пять минут!». Чтобы…. Подожди, – я прервал полет мысли, – Какую правду? – я уставился на Марка.

– Ну, такую. Правдивую.

Кирыч присел на диване. Вирус заворчал.

– Ну-ка, ну-ка, – не оставал я, – расскажите-ка нам, дорогой шпиен, что вы делаете в свободное от шпионажа время?

– Я?

– Ты?

– Ну….

– Не юли.

– Работаю.

– Кем? – спросил Кирыч.

– Или чем? – добавил я.

– Это трудно объяснить.

Настроение мое вмиг испортилось – одно дело придумывать человеку помоечную биографию, другое дело понимать, что он на самом деле угодил черт знает куда. В голове замелькали какие-то сложные, колюще-слизистые образы.

Почему всегда сбываются не мечты, а страхи?

– Мне в общем-то, и делать ничего особенного не надо, – произнес Марк со вздохом, – Я – блогер.

Я расхохотался.

– «Стульчак Мадонны» – это случайно не твой никнейм? Видел где-то в интернете….

Бал-бес

Да. Вначале я расхохотался. В голос, изо всех сил.

Когда встречаешься с чудом, то, наверное, самое естественное – не принимать его на веру.

– Марусь! Как ты можешь работать блогером, если двух слов связать по-человечески не можешь?

– С тобой же я как-то разговариваю.

– Вот именно, что разговариваешь, а там писать надо, понимаешь? Писать! Да еще хорошо, красиво, быстро…. А ты слово «пылесос» пишешь с пятью ошибками.

– А я не интересуюсь пылесосами.

«Вау» – издал Вирус неопределенный звук.

– Может, ты дашь рассказать? – поддержал пса Кирыч.

Им не терпелось узнать, как можно зарабатывать на жизнь, всего лишь оставаясь собой.

«Мне надо быть собой», – вкратце сформулировал Марк суть своего занятия, к которому он и не стремился, оно нашло его само и теперь позволяет кушать то, что хочется, пить столько, сколько влезет, и покупать все, что попадется на глаза.

– В общем, ты у нас теперь «блогер», – попытался я отмотать ленту назать, сделав вид, что припадка гомерического смеха не было, как не было и нервных пятен, которые украсили беломраморное личико нашего заграничного друга, – И что же ты пишешь?

– Я не совсем пишу. Я же иностранный блогер, а иностранцы читают мало, они в основном картинки рассматривают. Мне, кстати, специалист один говорил, что мальчики читают меньше девочек, а девочки соответственно….

– …читают больше мальчиков, – завершил за него я, – А ты не читаешь вовсе, и уму непостижмо, как ты получил среднее школьное образование.

– Илья! – прикрикнул Кирыч.

И Вирус гавкнул.

– Я умею презентовать, – сказал Марк, – У меня есть к этому талант.

«Талантом я бы это не назвал. Скорее, клеймом», – подумал я, но мысль свою предпочел не высказывать. Эдак, «мегауспешный блогер» обидится, зарыдает и убежит, напрочь лишив нас чуда.

А чуда, увы, хотелось.

Так хотелось, что уж и не до смеха.

Чем старше становишься, чем отчетливей понимаешь, что чудес не бывает. Чем больше сожалеешь, что ожидание чуда тщетно, тем острей чувствуешь этот сердечный укол – а вдруг я не прав, а вдруг чудеса бывают?…

Бывают?

– Не всякий умеет из ничего делать конфетку, из будней – праздник, – продолжал Марк, все также сидя на полу в гостиной. Он утопал в сером ворсе ковра и покачиваниями своими, всем телом, с вознесенными кверху руками, напоминал тонущего, которому требуется спасательный круг.

– За тобой я прежде замечал алхимию другого рода, – сказал я, – Ты, скорей, горошек умело превращал в… удобрения.

– Это ты так думал, это вы так думали, а там…, – он показал в угол с дохлой пальмой, – мне знают цену.

– Ничего мы такого не думали, – сказал Кирыч.

– Да, ничего, – махнул рукой Марк, – Я и сам не думал-не гадал. Мне сначала слово понравилось. В Вене было дело….

Итак, дело было в Вене.

Говорил Марк долго и красочно, хотя можно бы и в двух словах. Пару-тройку лет тому назад, в конце мая, занесло его за каким-то бесом в австрийскую столицу. В том, что виноват был именно бес, у меня нет никаких сомнений, потому что вначале знакомец пригласил Марка к себе пожить на пару дней и даже позвал на какой-то «чумовой бал», но когда дошло дело до самого праздника, проходившего, ни много ни мало, в городской ратуше, Марк вдруг обнаружил, что знакомца рядом нет, где живет неизвестно, телефон его отключен, а билет на поезд обменять нет никакой возможности.

Исчез мелкий бес с чужим кошельком, как будто и не существовал.

– Хорошо, хоть я все карточки в другом месте прячу, – со вздохом добавил Марк.

Праздник был и правда чумовой. В старинных декорациях, меж гобеленов, в трепетном свечном сиянии ходили ряженые: и ведьмы, и черти, и колдуны, и инопланетяне, и просто люди с голыми задами – все они заплатили немалые деньги в фонд борьбы со СПИДом, а в обмен могли поплясать, показать себя, да попить спиртных напитков в компании знаменитостей.

– Одна голливудская актриса была. Она сексбомба – трусов не носит, занимается благотворительностью. Видел еще самую настоящую супермодель. Худая, как палка. У нее был непередаваемый цвет лица. Натурально зеленого цвета. Представляете?! Будто она всю жизнь авокады ела и мохитами запивала. Хорробал!

Документы, упрятанные неизвестно куда, у Марка уцелели, но вот на самом празднике ему пришлось почему-то довольствоваться малым: только и смог себе позволить, что чашку эспрессо в каком-то баре на бальных задворках.

– …и вот, упал я на диван. А рядом тетка рыжая. Ничего такая, только зубы желтые торчат, и старая еще. Лет шестьдесят. Она на диване с травести-артисткой разговаривала. Тоже очень красивая. У нее вот такие губы, – он поводил ладонью перед лицом, рисуя круги.

А далее, очутившись рядом с губасто-зубастой богемой, Марк стал ее подслушивать.

– …а она, которая рыжая, смотрит на меня и говорит: «Что ты плачешь, хани?»

– А ты плакал? – уточнил Кирыч.

– А ты как думаешь? Думаешь из Парижа близко до этой чертовой Вены? Я же думал, хорошо будет. А она говорит, не волнуйся «хани», все будет «окей». Они там всем подряд говорят «хани-мани-айлавью». Они меня в ВИП-зону позвали, где все забесплатно. На мне были сандалии на платформе, массивные такие, желтые, каждый с мою голову. Красные волосы вот так, – Марк провел рукой себе по затылку, – хохлом. Бриджи яичного цвета. Рубашка в талию пурпуровая. Она на меня смотрит и бьет по спине рукой: «гуд лук». А сама в лохмотьях – розовых и темно-синих. Так и началось, – он посмотрел на нас.

Искать логику в рассказах Марка также бессмысленно, как спрашивать у соседки Розочки, зачем ей коммунизм….

– Что? – спросил Кирыч.

– Я завел себе страницу в интернете, как она сказала. Сначала одну фотку выставил, потом другую. Вот и все.

– Все разве? – уточнил я.

– А что за фотки? – спросил Кирыч.

Из сумки, которую лучше бы называть сумочкой, Марк извлек свой айпад в кокетливом салатовом чехле. Усевшись на диван, он и там постучал по экрану пальчиком, и здесь поводил – и вот перед нашими глазами замелькали картинки.

– Вот это Париж, – Марк вытянул на поверхность экрана нужный снимок. Там красовался юноша в бирюзовых портках, отвисших так, будто он в туалете штаны предпочитает не снимать, – А это Монако, – на экране возникла старушка в лиловой шляпке, – А это, – он перелистал, – на границе с Камбоджей деревня, – на нас уставились смуглокожие люди в ярком пестром рванье, – А помните, я из Нью-Йорка вам фотки присылал?

– Как не помнить, – сказал я, – Эта тетка будет преследовать меня в кошмарах до гробовой доски, а когда я умру она явится за мной с косой. Русой.

– Это была сама Аманда! – торжественно произнес Марк, – Она бывшая мужчина, а теперь звезда.

– Короче говоря, ты за людьми подглядываешь, – сказал я.

– Папарацци, – сказал Кирыч.

– Одни красиво открывают двери, другие – открывают двери красоты, – произнес Марк явно чужую фразу, – Представляете, та рыжая женщина была сама Вивьен. Я ее и не узнал сразу. Я же и мечтать не мог, что когда-нибудь буду с ней общаться, а она ссылку на меня в интернете дала. Зубы у нее только странные.

– Составила протекцию зубастая старуха. Поработала волшебницей, – подытожил я, все также не имея ни малейшего понятия, о ком он толкует.

– Да, она, можно сказать, моя крестная мама.

– И что? На этом можно зарабатывать? – спросил Кирыч, – Продакт-плейсмент или что?

Я скривился.

– Впаривать скрытую рекламу? Нет, я такое не люблю. Это нечестно.

– Ты же кино смотришь, хотя там разные фирмы упоминаются, – возразил Марк.

– Так то ж кино, а не твои чудики в драных портках.

– Никто не заставляет людей смотреть, а они смотрят.

– То есть сами виноваты, – закончил я мысль, – В общем, пылесосами ты не интересуешься, потому что сам пылесосом работаешь – всасываешь все, что плохо лежит.

– Не надо быть таким старомодным, – Марк надулся, – Это как-то… старомодно.

– И сколько же у тебя клиентов? – спросил Кирыч.

– Читателей? Ну, шестьдесят примерно.

Вирус у наших ног фыркнул. Фыркнул и я.

– Если бы у тебя был один читатель и звали его «Абрамович фон Вексельберг» тогда я бы мог поверить, что благодаря ему ты можешь ни в чем себе не отказывать. А шестьдесят – это уже как-то не комильфо.

– Мне, конечно, еще есть к чему стремиться, – горячо заверил Марк, – Я бы хотел тысяч сто.

– Ты сказал «тысяч»? – я не поверил своим ушам.

– С четырьмя нулями цифра? – уточнил Кирыч.

– Ага.

– У тебя шестьдесят тысяч читателей?

– Или пятьдесят девять. Я точно не знаю. Цифра меняется все время.

Я попытался представить себе эдакую толпу: 59 тысяч – наверное, как целый город Когалым. Или как целая страна Гренландия.

– Целый гренландский Когалым от мала до велика, включая дряхлых стариков и младенцев, – подумал я вслух, – И что же, все эти 59 тысяч любуются на твои художества?

– Еще и комментируют, – подтвердил он.

– Кирыч! – сказал я, – Почему мы с тобой ведем такую неправильную жизнь? Почему нам не платят бабло за то, что мы – это «мы».

– Осом, – сказал Марк, – Вивьен все время говорила «осом».

– И что?

– А ничего. Красиво. Воздушно.

– Ага, – сказал я и отправился по свои делам. Масло на хлеб намазывать, насколько помню.

– Ага, – сказал и Кирыч, тоже отправляясь восвояси: его ждали рубахи, которые предстояло рассортировать, чтобы вышедшие из моды отдать бедным.

Ясно было, как день, что Марк не врет. Он привирает, как всегда выстраивая грезу из подручного материала. Зубастая старуха, возможно, ему и встречалась, но модельершей не была. Или была модельершей, но на вертлявого русского и смотреть не пожелала. Или пил он не кофе, а чай, и не на балу, а на скамейке в парке.

Марк привирает, – и все у него хороши, прекрасны, удивительны, все у него лапочки и мурзики, котики и зайчики, мимими и траляля, манифик и вери прэтти. Какое-то странно устроенное зрение – видит только то, что хочет, а поскольку хочет Марк только хорошее, то и замечать способен лишь жизнь в розовом свете. Глупость, разумеется, но….

– Нет, все это слишком прекрасно, чтобы быть правдой, – сказал я на следующее утро за завтраком, когда мы с Кирычем встали, а Марк только собирался ложиться.

– Я знал, что ты не поверишь, – Марк закатил покрасневшие от недосыпа глаза, – А еще мне говорили, что у моего таланта даже есть название. Только я его забыл.

– Шизофрения? – предложил я самый подходящий, на мой взгляд, вариант.

– Нет.

– А как тебе «синдром Аспергера»?

– Ну, красиво.

– У людей, страдающих «аспергером» возникают трудности с социализацией, – добавил я, – Например, они не чувствуют границ дозволенного и могут резким неосторожным словом оскорбить человека.

– Это, скорей, тебе подходит, – сказал Кирыч, вставая из-за стола. Ему было пора на работу.

– А спорим, Марусь, что это слово ты точно без ошибок не напишешь?! – сказал я, вставая тоже.

– Какое слово?

– Красивое: «бал-бес»…, – сказал я, отправляясь вслед за Кирычем в свою обыкновенную будничную жизнь.

Я знал, что Марк не обидится. В курсе он, что я имею виду:

«С-ч-а-с-т-л-и-в-ч-и-к».

Красивое слово, что уж тут скажешь.

Awesome.

Часть первая.

Сиротские песни

Чтобы осознать степень хорошего, у тебя должно случиться что-то плохое. Наверное, это можно считать воспитательной мерой судьбы, указующей, что надо не вредничать, а жрать, что дают, не забывая рассыпаться в благодарностях.

Если бы я сейчас, как и в прежние годы, работал журналистом-фрилансером, то к ломоте в костях, головной боли, насморку и температуре добавлялись бы и душевные муки: на что жить? чем платить за свет, газ и телефон? неужто за государственный счет даже не похоронят?

Но мне в свое время, слава богу, хватило ума найти постоянную работу – с трудовой книжкой, пенсионными выплатами и правом на больничный. Так что однажды утром, обнаружив, что двигаться могу едва-едва, я всего лишь позвонил в редакцию, просипел «умираю-не ждите» и с чистой совестью провалился в забытье.

Уплыл в странные, балалаечные какие-то эмпиреи.

Я очнулся так, как, наверное, из яйца вылупляются птенцы – больно, липко, светло до рези. Уши бурил пронзительный звук, норовя прорвать барабанные перепонки

– Сироточка я бедная, на уголку стою, – истошно выводил мужской тенорок, – косматая-зловредная, я песенку пою: «Когда же ты, мой миленький, возьмешь меня к себе, косматую-зловредную, сироточку пребедную, бе-бе, бе-бе, бе…».

– …бейбе, гив ми ту найт, коз май филинг итс э соу райт, иф ю дэнс бай зе мунлайт…, – звучный женский голос вытеснил нервный козлетон, принадлежавший наверняка моему сожителю.

А кому еще придет в голову петь средь бела дня сиротские песни?

– Марк! – я хотел крикнуть громко, но сил хватило только на сип, – Сделай радио потише!

Но женщина упорно пела, затем дробно рассмеялась, затем начала говорить. Со стоном я сполз с кровати и, придерживая пижамные штаны за ослабшую резинку, поплелся на кухню.

– Марк, я болею, нельзя ли потише? – заготовленную реплику я произнес, скорей, по инерции.

За столом друг напротив друга сидели Марк и… моя коллега по работе. Бухгалтерша Мария, женщина необъятных размеров и непонятного возраста, известная своим хамским нравом и питающая ко мне необъяснимую слабость, пила чай с булками, трясла иссиня-черными кудряшками, колыхалась телесами, с трудом упрятанными в черную с позолотой трикотажную майку.

– А это Манечка, – радостно сообщил Марк.

– Какими судьбами? – без удовольствия глянул я в круглое сытое лицо.

– Сам же говорил, что умираешь, – сказала толстуха, – Я позвонила, чтобы справиться, а тут….

– Представляешь, – перебил ее Марк, – а у нас в доме нет ничего. Ну, практически совсем ничего нет. А я не знаю, какие лекарства в аптеке спрашивать. Анкроябль. Они у вас по-другому, наверное, называются. Я ей говорю, вы не поможете….

– У нас в ванной комнате, – перебил я, – целый шкафчик всякой медицины. Глаза разуй.

– Так мне же для профилактики надо. А там только от болезней.

– Если хочешь, могу плюнуть тебе в чашку своей ядовитой слюны. Может, укрепит твой иммунитет, – о том, что лекарства нужны и мне, Марк, конечно, не задумался, – Мария, как я понимаю, вы пришли полюбоваться на мое хладное тело. А венки где? А бархатные подушечки с моими орденами и медалями?

Крупное тело пошло волной, золотистый узор на майке запрыгал, заиграл, задразнился.

– Так вот ты какой, – смеясь, толстуха показала все свои мелкие белые зубки.

– Слушайте, Мария! – я разозлился, – Прекратите мне тыкать. Мы с вами на брудершафт не пили.

– А что? Можно и выпить, – она и не подумала обижаться, – Я на работе все равно отпросилась.

– Ага, – сказал я, – сейчас и выпьем, и споем.

– А ты знал, что Манечка – настоящая певица? Ду ю ноу, хани? – спросил Марк с жаром.

– Вообще-то, я музучилище закончила, а экономическое у меня второе, – толстуха потупилась.

– Вот так и бывает в жизни, – сказал я, усаживаясь на последнюю свободную табуретку, – Сегодня финансам романсы поем, а завтра уже на большой сцене.

– А ты спой ему, спой! – потребовал Марк.

– Не надо, – попросил я, – У меня и так голова трещит.

– А она тебе лирическую песню споет. Успокоительную.

– Ты, я смотрю, уже и с репертуаром ознакомиться успел.

– Наш пострел – везде поспел, – сказала толстуха.

– Уже ваш? Ну-ну….

Она подняла с пола свой пестрый объемистый куль, служивший ей ридикюлем, и выудила из него небольшой бумажный сверток.

– На!

– Что это?

– Снадобья. Там все расписано: как готовить и по сколько принимать. Завтра проснешься, как новенький.

– А еще Манечка владеет колдовством, – сообщил Марк.

– Ой, ну, что ты ерунду говоришь?! – опять сверкнув зубками, сказала она.

– Вы ему верьте, Мария, у него дар, – сказал я, не умеряя мрачности, – Несметные тысячи иностранных почитателей подтвердят. Дядя блогер, чаю свежего не заваришь?

Марк вскочил, засуетился.

– Лучше зеленого. В левом шкафчике, в железной банке с цветочками. Цветочки желтые, чай на вид черный, – прикрыв глаза, начал инструктировать я, но далее был вынужден умолкнуть.

Я изумленно вытаращился.

Это было не радио.

Пела толстуха.

– Ты узор из белых линий

Между делом покрываешь,

На пути между мартини

Ненадолго застревая.

Сложив руки на мощной груди, она мелодично мурлыкала, а черные глаза ее, обычно цепкие, внимательные, будто вовнутрь провернулись.

Выбивая сон из мозга,

Торопливо тянешь строчку,

Ты вдыхаешь пыль, как воздух,

Значит, надо ставить точку.

Она хорошо пела. Точно. Сочно, Ласково. И прорезывалась, где следовало, приятная хрипотца.

Точкой-мушкой, как печаткой,

Я скреплю конвертик белый.

Напишу тебе: «Приятно.

Мне. С тобою. Милый. Было».

– Марвелос! – прокричал Марк, едва замерла последняя нота, – Рыжик, почему ты раньше не рассказывал, что у тебя бывают такие чудесные коллеги?!

– Как тебя зовут? «Рыжик»? – она посмотрела на меня.

Я потянул пижамные штаны за вялую резинку.

– Для вас, Мария, меня зовут «Ильей». Можно без отчества.

– Он такой строгий у нас, – Марк хихикнул, – И пальцем не тронь.

– За то в конторе и кличку заслужил «Черт рыжий», – сообщила она.

Жаль, чая под рукой не было. Нашлось бы, чем поперхнуться.

– Вообрази! – жарко пел Марк, – Я Кирюше говорю, как же ты с ним живешь? А он мне только руками разводит. Манечка, ну, представь!

– А кто у нас «Кирюша»? – заинтересованно спросила толстуха.

– Кирюша – друг Вируса, – сказал я, – Марк, позови-ка зверя. Пусть осчастливит гостью. Юбку обслюнявит, укусит за ляжку, – поднявшись не без труда, я поплелся в спальню.

– А чай-то как же? – закричал мне вслед Марк.

– Это, дорогой, тебе. Для повышения иммунитета.

Чтоб тебе подавиться.

Сняло и правда, как рукой. На следующее утро открыл глаза, а голова – ясная, чистая. Слабость только и тихий перезвон. На тумбочке меня ждал стакан апельсинового сока и пара бутербродов – это явно Кирыч. А еще кусок картонки со смеющейся рожицей – и тут ясно, чьей руки.

Снова запел, задребезжал мобильник. «Работа» – значилось уныло на экране.

– Привет! – донесся бодрый женский голос.

– Привет!

– Это я.

– Что-то случилось, Мария?

– В конторе? Нет, все, как всегда. Как ты? Живой?

– Да, спасибо, легче стало.

– Я еще принесу, если хочешь.

– Не надо.

– Смотри.

– Ага.

– Слушай. Дай телефон.

– Чей?

– Твоего друга.

– Зачем?

– Я его познакомить с одним человеком обещала, а телефон взять забыла.

– А что за человек?

– Николаша. Мы с ним квартиру вместе снимаем. Он мне песни пишет.

– Сожитель, короче.

– Не в этом смысле. Мы живем вместе. В этом смысле у меня приходящий слесарь есть.

– Это не тот наркоман, про которого песня-мартини?

– Нет. Другой. У него творческая специальность.

– А принцесса наша, значит, отвечает всем его запросам, – затвор, контролирующий поток слов, вдруг сорвался, – К чему так мелочиться, Мария?! Приводите сразу весь наркологический диспансер. Не забудьте и психов прихватить парочку. Желательно, с белой горячкой. Можно и в кожно-венерологическом пошукать – а вдруг и там найдется Марусеньке милой идеальный муж. Прекрасно, Мария, просто прекрасно.

– Друзья зовут меня «Манечкой», – ничуть не утратив самообладания, сказала она, – Телефон-то дашь?

– Нет, Мария, не дам. Спасибо за травки и нежданный концерт, но все равно не дам. Если вам хочется поработать свахой, ищите себе другого напарника. Оревуар, – я отключил телефон.

С каким тщанием я выстраивал эту высокую, эту глухую стену между домом и работой – о личном на службе говорил скупо и только общими фразами. С каким усердием я трудился над своим имиджем – был с сотрудниками неизменно вежлив и дипломатичен. Я старался, я очень старался быть «приличным человеком», таким, «как все», временами не без гадливости воображая себя мягким морским слизняком, который обкладывается камушками – возводит свой персональный кособокий домик.

Но вот явилась пучеглазая рыба по имени Марк, шутки ради завиляла разноцветным тельцем – и убежище, в котором я прятал свою нежную частную жизнь, стало осыпаться, рушиться, грозя самыми разнообразными последствиями.

Почему в жизни всегда так? Почему хорошее случается для того только, чтобы хватило сил осознать меру плохого?

Я рухнул в спасительный сон.

Жертвы красоты

Режим дня нашего сожителя я понял быстро.

Нет у Марка никакого режима. Встает, когда хочет, спать ложится, как в голову взбредет, питается, если приспичит. Однажды утром он бурно радовался, что супермаркеты в Москве работают круглосуточно. Мы как раз на работу уходили, а он только вернулся.

– … в Европе магазины в лучшем случае до десяти, – токовал Марк, поводя красными от недосыпа очами, – Шреклих-щит. Вечно прибежишь за пять минут до закрытия, а там очередь. А теперь я прямо в три часа ночи могу купить колбасу, сыр и булочки.

– А продавщица-то как рада, – сказал я, – В три часа ночи богема булочек требует.

– Ночью нужно спать. Сбивать биоритмы – вредно для здоровья, – сказал Кирыч.

– …А еще видел в центре парикмахерскую. Ночь, а там люди сидят и стригутся. Соу мач фан!…

– А что ты делал возле парикмахерской глубокой ночью? – спросил я.

– Мы гуляли.

– С кем это вы гуляли?

– Ванечка был. Еще Коля, Сережа, Мася, Аркашка Колыванычев, Натали была тоже. Ланна….

– И все это ночью, посреди рабочей недели. Чем интересно занимаются твои друзья? Такие же, как и ты, вольные блогеры? – я не удержался от издевки. Меня ждали скучные редакционные будни.

– Покушали сначала. Пошли на какое-то мероприятие. Не помню, как называется. Инсталляцию показывали. В бар пошли. А дальше в в клуб, на скач. Мася чуть не купила себе словарь иностранных слов.

– Ночью? Словарь? – уточнил Кирыч.

– Она его все равно не купила, – сказал Марк.

– Маси какие-то, праздники, словари…, – я посмотрел на Кирыча.

– Мася – очень содержательный человек. Она – красавица. Мы с ней еще в Монако познакомились. Могу познакомить. Она как раз на конкурс звала. Красоту будут показывать. Сказала, что у нее есть приглашения.

– У красавиц обычно любовники бывают для таких случаев, – сказал я.

– Ей нельзя любовника, – сказал Марк, – У нее же муж.

– Великолепно, – сказал я, – Шляться по ночной Москве со словарями наперевес ей муж позволяет, а любовника нельзя. Ночь без сна, конечно, лучше пересыпа.

– Ну, Мася же со мной была. Суржик же понимает.

– Как? – Кирыч улыбнулся, – Суржик?

– Мася и Суржик, – попробовал я имена на вкус, – Не знал, что в Монако есть зоопарк есть.

– А что?! Давайте! – воскликнул Марк, вдруг загоревшись, – Пойдем на конкурс?! Весело будет, ага!

– С Масей вместо Суржика? Нет, – сказал Кирыч.

– Ну, понимать же надо. Суржик не может пойти, ему некогда. Он деньги зарабатывает. А Мася позвала меня. Велела брать, кого хочу. Одной на красной дорожке неприлично.

– Нет, спасибо, без меня, – сказал Кирыч еще более твердо, давая понять, решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Он не тщеславен, что сильно экономит ему время.

Я пал сразу – едва загрузившись в белую машину с прохладными бежевыми внутренностями. Как увидел, так сразу и пал – бесстыдно, безбожно, благолепно

Девушка, сидевшая на заднем сидении машины, прямо за спиной твердокаменного водителя, была божественно хороша. Она была хороша с ног до головы. Белая, но не блеклой белизной беленой стенки, а белостью яркой, сочной, разнообразной – кожа у нее имела цвет молока, глаза – прозрачно-бледной речной голубизны, а длинные волосы переливались яркостью полуденного солнца, белым светом, тянущимся к бесконечности. Она была наглухо закрыта в снежно-белое, удивительным образом напоминая не сугроб, а снегурочку, вырезанную из сугроба гениальным мастером.

Я пал, как наверное, и тысячи других падали, впечатленные гармонией настолько совершенной, что казалась она сюрреальной.

И то, что Мася была дурой, впечатления не портило.

Всю дорогу до концертного зала, пока мы ехали мимо новостроек, полей и лесов, она рассказывала о чаепитии с подружками – долго рассказывала, в подробностях, так и не сумев объяснить, зачем нам нужно знать этот случай из ее жизни.

– Во главу переднего плана я поставила…, – говорила она, а я понял, у кого Марк позаимствовал этот странный птичий говор. Собирая слова наугад, Мася составляла их в затейливое ожерелье.

Ни изумрудный жилет Марка, ни его змеиной раскраски шейный платок светских репортеров не заинтересовали. Когда мы прибыли, было пусто на обрубке затертого красного ковра, который вел к облицованному светлым деревом зданию, похожему на порезанное дольками яблоко. Пустовало и фойе, а в зале, за закрытыми дверями дорогого темного дерева глухо погромыхивала музыка.

Девушка, похожая на горошину, провела нас по лестнице наверх и усадила на один из балконов. Велела пить шампанское и «наслаждаться праздником».

В небольшом, карманном на вид помещении давали конкурс красоты.

На сцене девушки в одинаковых купальниках, напоминающие дельфинов на журавлиных ножках, показывали себя на сцене с разных сторон, одинаково скалились и трясли длинными волосами разных цветов.

Зал был полон и люди были полны: дамы были полнились красотой; мужчины – то мускулами, то жиром, то всем вместе.

– А самые красивые, как обычно, сидят в зале, – сказал я, оглядевшись.

– А прежде там стояли, – сказала Мася, указав на сцену.

– И вы тоже? – спросил я.

– Нет, конечно, – она отвела от белого лица белую прядь волос, – Меня Суржик с помойки взял. Я официанткой работала и немножко танцевала за деньги.

Вот так взяла и все о себе выложила. Разве ж не дура?

– Но я не спала, – добавила она, – Хотя предлагали. Раз или два даже.

Уж и не два, мысленно возразил я.

А дальше запели, запрыгали мальчики насекомой наружности. Что-то про любовь запели. Про то, как бросила, нажравшись коктейлей. Девушки снова принялись маршировать по сцене – на этот раз в платьях. У одной грудь была так сильно стиснута нарядом «всемирно известного кутюрье», что богатая живая плоть, буквально ходила ходуном, напоминая о кастрюле с выкипающим молоком.

– Она и победит, – сказал я.

– Почему? – спросил Марк.

– Грудастых мужчины любят, а их в жюри большинство.

– Победит та, у которой денег больше, – сказала Мася.

– И зачем тогда огород городить? – спросил я, – Перевели бы деньги по интернету, а корону миллионерше по почте прислали.

– Это же шоу, – сказал Марк, – Маст гоу он.

– Ну, – сказал я, – если маст….

Самой небедной, судя по голосованию, была самая бледная. Достойной короны жюри сочло блондинку в нежно-голубом.

После фанфар, поклонов и благодарностей, обильно звучавших со сцены, мы спустились вниз, в фойе, где стали пить коктейли и прохаживаться туда-сюда, косясь на людей, отвечавших нам взаимностью.

Мася плыла, я плелся, Марк подпрыгивал – все вели себя, сообразно темпераменту.

– А это конкурсантка прошлого года, – остановившись рядом с нами, заговорила маленькая черненькая женщина, обращаясь к одутловатому хлыщу в бархатном пиджаке. Она подталкивала к нему длинную худую брюнетку со зло поджатым маленьким ртом.

– И как вам в Монако? – обратился я к Масе, потягивая из треугольного бокала чего-то очень крепкого, сладкого и густого.

– Что там делать, в этом Монако? – сказала Мася, прикладываясь к стакану с яблочным соком, – Как московский спальный район, только возле моря.

– Вы там часто бываете?

– Бываю, ага. В прошлый раз там в музее разрезанную овцу показывали. Мы ее купить хотели, да в цене не сошлись. Хотя я даже рада. Ну что это за украшение? Кишки овечьи за стеклом. Я бы ночей не спала. А Суржик говорит, что вивисекция.

– Инвестиция, – поправил Марк, который тоже был в Монако и теперь я догадываюсь, кто его вояж финансировал.

– А чучело человека купить не хотите? И такие есть выставки – я вспомнил недавно прочитанную статью.

– Не зна-аю, – задумчиво протянула она.

Марк захихикал.

– Мась, мы же видели с тобой! В Берлине! Помнишь, там мертвяки чай пьют, в спорт играют.

– Ой, не напоминай! – белое лицо ее ненадолго исказила гримаса.

– А какая вам разница? – спросил я, – Что там мертвое тело, что там?

– Человека на витрину нельзя, – сказала Мася с видом прямо-таки богомольным, – Это святое.

А дур на витрину выставлять, конечно, благое дело, подумал я, наблюдая краем глаза, как бархатный франт лениво цедит что-то юной брюнетке в приклееную улыбку.

– Святое – не святое, а сама себе титьки вставила, – сказал Марк.

– Но это же для красоты, – сказала Мася, ничуть не смутившись.

– А на вид и не скажешь, что подделка, – сказал я, глянув на два упругих мячика под белой тканью дорогого платья.

– Да, я вся с ног до головы переделанная. Не до конца еще, но почти. Боюсь, как бы не переборщить. Сергей Владимирович рекомендует очень, только всегда говорит, что от него слышать хотят, потому что бабла хочет. А я же не хочу, как Варвара Петровна, которая спать не может, потому что не закрываются глаза.

– О, дивный, новый мир! – только и смог воскликнуть я.

Франт уводил брюнетку, миниатюрная сводня, тем временем, устраивала судьбу другой своей воспитанницы.

На обратном пути Марк и его волшебница обсуждали что-то до крайности фейное. Я молчал. Молчал и шофер, похожий не то на аристократа, не то на дворецкого.

Немой, наверное, чтоб коммерческих тайн не разглашал, подумал я.

– Пока-пока, увидимся, – сказала Мася напоследок, когда машина домчала нас до дома. Она поцеловала меня в щеку душистым поцелуем и, тронув за плечо своего немтыря, велела ехать.

В другой жизни я бы точно в нее влюбился. Такая дура, что просто глаз не оторвать.

– Ну, и как? – спросил Кирыч, стоя в пижаме в коридоре, где мы, толкаясь, избавлялись от обуви.

– Ой, так весело было! – прощебетал Марк, – Анбилывыбал.

– Стыдно сказать, но было смешно, – сказал я.

– Почему стыдно? – спросил Кирыч.

– Девочки-конкурсантки, конечно, дебилки. Но посмотрел я на этих мужиков, которые, отвестив пуза, в зале сидели. Сидят. Гогочут. Ржут. А над чем ржут?! Над кем ржут?!

– Он напился, не обращай внимания! – сказал Марк.

– Девочки-дурочки хотят корону, хотят, чтобы все сказали «ах». Наивная детская мечта. Очень трогательная, в общем-то. Многие хотят быть принцессами. Даже Марк, вон, поперся на красную дорожку. Блистать.

– Ну, красиво же было! – проблеял тот, – Весело.

– Было смешно, – повторил я, – А смеяться над мечтой стыдно.

– Ты слишком много думаешь. Не надо тебе слишком много думать, – сказал Кирыч и утопал досматривать свои сны.

– Шреклих-щит, – с обидой произнес Марк, уходя к себе, – Взял и все испортил.

– А ты как думал, дорогуша? Красота требует жертв! – кинул я ему вслед, так и не сумев сказать главного.

Нельзя смеяться над мечтой. Это все равно, что детей бить.

Нельзя.

Жарко-холодно

Уж пора было обедать, а липкая сажа все летела мне на голову. Надо мной, стоя под потолком на шаткой стремянке, спрятавшись в потолочной дырке по пояс, мужик в грязной спецовке пытался вернуть в наш офис прохладу.

Он налаживал кондиционер, и у него, судя по жалобному лязгу, не получалось.

Я со вздохом посмотрел в окно.

В моей конторе я устроился возле окна. Мне нравится сидеть у окна, смотреть на людей, проходящих внизу, а еще на дома, с моей верхотуры похожие на детские кубики, а еще на небо – то клокастое, то безмятежно синее, то налитое свинцом – небо разное, но всегда полезное в офисной жизни, зацикленной на скучных делах, на вынужденных заботах – на ленивых айтишниках, на юных практикантках цокающих пород, на многочисленных ломовых лошадях, замордованных и вечно раздраженных, которые день за днем волокут на себе это унылое бремя редакционных забот, которые в предмете («экспертные мнения по всякому поводу») не соображают «ни-фи-га», но умело делают вид, что знают – все, всех и обо всем.

Я, вот, числюсь экспертом по биржевым сделкам, хотя ни образования подходящего не имею, ни особой склонности к предмету. Когда я нанимался на работу, а было это не вчера, то накануне собеседования просто усадил Кирыча на диван, велел на пальцах показать, как и почему что-то одно идет на повышение, а что-то другое имеет «нисходящую тенденцию», записал пару названий и сложных слов – и авантюра удалась, меня приняли.

У меня появилась солидная работа.

Любви к биржевым спекулянтам так и не прорезалось, а вот угадывать тренды я более-менее научился. У нас общие источники информации: маклеры, как и я, читают бульварную прессу – а там и страхи, и ожидания выложены буквально на тарелочке, понятно даже таким профанам, как я.

Авторитет мой понемногу растет, а сам я главным своим достижением считаю то лишь, что однажды при переезде с места на место исхитрился занять стол у окна: никто не видит, чем я занимаюсь, а я могу при желании, отключиться от офисной тоски – я могу видеть только то, что хочу, а не то, что «надо».

Еще бы только не жарило.

Числясь экспертным, издание мое в вопросах здоровой рабочей атмосферы абсолютно не компетентно.

– Сашулик!

Из своего бухгалтерского отсека, отделенного от остальных матовой стеклянной стеной, к людям вышла Манечка.

– Советую тебе поторопиться! – прокричала она, обращаясь к заляпанному заду ремонтника.

Сегодня розовенькая, как поросенок, в своих брючках и курточке, Манечка прошествовала через весь зал и, встав перед моим столом, стала разглядывать грязный мужской зад вблизи.

– Сашулик, если не поторопишься, то я могу и раздеться, – крикнула она, – Тебе наверняка не понравится.

Ответ монтера был невнятен и гулок – он был, скорее, зол, а по редакции заплескался смех.

Вблизи Манечка выглядела сегодня еще интересней. Вся в розовом, лицом она была, скорей, буро-малиновая. Часть ее широкого лица украшал синяк, замазанный едва-едва.

– Что с тобой? Опять влюбленный слесарь перестарался? – спросил я.

– Если бы, – она посмотрела на меня так, словно только заметив.

Мы не разговаривали с ней с того самого нежданного визита в мой дом. Я избегал ее, она тоже на разговоры не набивалась.

– Сашулик, я, конечно, понимаю, что ты только и ждешь, что я устрою стриптиз, – продолжила толстуха свое представление, – только предупреждаю, если в койке ты такой же мастеровитый, как и на работе, то ждет тебя страшная месть.

– Задушишь в объятиях что ли? – крикнул кто-то, радуясь незапланированному театру.

– На лицо сяду, – сказала Манечка,

– В тюрьму за убийство хочешь? – крикнул кто-то.

– Я там уже была, за домогательство в особо крупных размерах, – она снова посмотрела на меня, – Слушай-ка. Пойдем-пожрем! Чего тут в душегубке сидеть, – и, не дожидаясь ответа, двинулась к двери, – Сашулик! – крикнула она напоследок, – И чтобы к моему возвращению все было в боевой готовности. Ты меня понял?

– Скажи-ка, а что это я тебя ни в «Макаках» никогда не видала, ни даже в «Станции»? – в столовую мы не пошли, купили воды и бутербродов в супермаркете по соседству и разместились с кульками на скамейке прямо на улице, возле чахлого фонтана.

– Очень надо, – с набитым ртом произнес я, – Не хожу я в такие места.

– Ага, а как называются знаешь.

– Мало ли, что я знаю? Я, вон, с утра про катакомбы пишу – ты думаешь, я там был?

– Что за катакомбы?

– Сталинский бункер в ресторан переделали, оказался выгодный бизнес. Народу лом.

– А зря ты там не был. Тебе бы понравилось.

– Не там ли ты звезданулась? – я постучал себя по щеке, напоминая про синяк.

– Ты разве не слышал? В «Горжетке» человека грохнули.

– Да? – только и смог произнести я.

– Ага, прямо на танцплощадке. Зарезали, говорят. Крик-шум, прибежали охранники, «бобики» понаехали. Меня с другими вместе и замели. Паспорт я с собой не ношу – административное нарушение. Ору и матерюсь – оскорбление людей при исполнении. Дерусь, если меня без моего согласия лапают – а это хулиганство. А уж если из сумки вдруг мобильник исчезает, так я запросто и убить могу, – она вытерла заляпанные в майонезе пальцы об оберточную бумагу и, показывая степень ярости, обеими руками взлохматила свои черные кудряшки.

– Задержали, да еще и ограбили, – подытожил я, – Печальная история.

– Ничего не печальная. Старик все равно бы насильственно помер, с огнем играл, а меня отпустили скоро.

– Прямо так? Взяли и отпустили?

– Ну, не прямо, – она чуть приблизила ко мне лицо, показывая свой подбитый глаз, – Я еще поскандалила, конечно, а дальше позвонила Ашоту и пообещала, что буду ему чаровницей.

– Как же ты звонила, если телефон украли?

– А он нашелся. Чудесным образом – в сумке, в кармашке, которым я отродясь не пользуюсь. Я и давай звонить поскорей, пока мне новую конфискацию не придумали. Знаешь, Ашота?

– Нет, не знаю.

– У него папаша – настоящий князь. С Кавказа. Бывает же такое, да?

– Да, бывает, – сказал я, ни капли не интересуясь. Какое мне дело до неподдельных князей?

Я покончил с едой быстро, пора было возвращаться, но бросать толстуху было неловко, а она не торопилась, жевала вяло, без охоты.

– Вот же ужас, – сказала она, смяв, наконец, в комок оберточную бумагу, – Раньше хоть за дуру могла сойти. А теперь только на криворылую алкоголичку тяну.

– Ничего страшного. Через день-другой пройдет.

– А мне завтра надо. Ты зря в «Горжетку» не ходишь. Хорошее местечко.

– Хорошее, конечно. То убьют кого, то ограбят. Что ни день, то аттракцион.

– Ай, прямо целка-невидимка, – Манечка издала смешок, розовый наряд ее пошел тяжелой волной, – Никуда она не ходит, себя блюдет. Иногда только, как прижмет, совершенно случайно, в три часа ночи является в непотребном месте. Шла, понимаешь, интеллигенция за полным собранием сочинений Левонида Левонова фон Шапокляк, да заблудилась, – она поглядела на меня, синяк ее задорно посверкивал, – Пугливый вы народ. Сидите по своим клетушкам, – все мечтаете о вечной любви.

– Кто это мечтает?

– Вы, кто ж еще, – она шумно и коротко вздохнула, – Не люблю несчастливых. А счастливых люблю. Ты со своим давно вместе?

– Это что, допрос?

– Я тут тебе про убийства рассказываю, а ты не хочешь сообщить даже, когда ты начал совать в своего бойфренда свой грязный двадцатипятисантиметровый член. Какая дикая несправедливость!

– А я тебя просил рассказывать?

– А я, типа, хочу сделать из тебя друга.

– Зачем? – я удивился, – Какая тебе от меня выгода?

– Балда ты, балда. Тебе работу менять надо. У тебя уже профессиональная деформация личности начинается.

– А ты что же на сцену не идешь? Ты же «певица», – последнее слово я особенно подчеркнул, – Образование получала.

– Просвистела я свое образование. Раньше надо было думать. Сейчас для дебютанток уже старая, а в самодеятельность мне мой гонор не позволяет.

– Понятно. А могла бы залы собирать.

– А тебе твои катакомбы не мешают?

– Да нет, вроде.

– Ага, а в школе твоей любимой сказкой был «Премудрый пескарь» Салтыкова-Щедрина.

– Какие начитанные пошли бухгалтерши! – рассмеялся я.

– Какие рассчетливые пошли писаки! – рассмеялась в ответ она.

Мы покидали мусор в ближайшую корзину, вдохнули напоследок воздуха – не такого мучительного, как в офисе, и вернулись в служебную хмурь.

А там нас ждал сюрприз – по офису дули ледяные ветры. Сотрудники авторитетного издания спешно утеплялись в пиджаки и кофты

– Из огня, да полымя, – я поежился, застряв у двери.

– На тебя не угодишь, – сказала Манечка, – жарко – тебе плохо, холодно – тоже непорядок. Говорю ж, «премудрый пескарь».

– А у тебя все всегда окей, – тоже с издевкой сказал я, – В кутузку уволокли – прекрасно, по морде дали – замечательно. А какая ты будешь счастливая, когда тебе за убийство Пироговны дадут пожизненное, – я прикусил язык.

– А-ах! – Манечка вскрикнула, только что в ладоши не захлопав, – Слушай-ка, а не ты ли потыкал старичка ножичком тринадцать раз?

– Нет. Не я. А ты не тыкала?

– Нет. Я как раз занята была. Николашке-сожителю один тип приглянулся. А когда всех мести начали, пропал куда-то. Николя – в слезы. Я решила, что загребли ухажера, полезла выручать – ну, и довыручалась… Видишь, полморды набекрень.

– Пройдет, говорю же, – сказал я участливо. Нехорошо ведь, когда людей по мордам бьют.

Нехорошо.

– В общем, встречаемся завтра в семь, – сказала она вдруг, -Княгиню будем глядеть.

– Кошку что ли? – я оторопел.

– Сашулик! Где ты, Сашулик, вонючка моя немытая! – загремела она на весь офис, – Обдай же тетю теплом души своей! Согрей же поскорей! Тетя уже синеть начала, как на витрине камбала! Как тете жить в атмосфере бездуховного гомосексуализма?! Как?!

Мне снова стало жарко.

Прекрасная жизнь

– А-ах.

Видом толстухи я был впечатлен, но куда больше я впечатлился ее словами. Как и было уговорено, мы с Манечкой встретились у подъезда ее дома.

– Короче, объясняю задачу, – сказала она, пока мы ждали такси, – Однажды я пошла в ресторан есть рыбу. Рыба была хреновая, лучше бы я утку взяла. Зато недалеко сидел хорошенький красавчик и делал тете глазки.

– А тетя – это ты?

– Ну, не девушка, да. Поделал глазки, на выпивон пригласил – и вот закружилось. Теперь он водит тетю в кино, ужинает в дорогих ресторанах и выгуливает по набережным, тетя млеет, тете нравится.

– Такой же красивый, как Сашулик? – поддел я, напоминая.

– И это еще полбеды, – не повела она и ухом, – Он еще богатый. Мог бы и не работать, да хочет доказать своему папаше, что тоже чего-то стоит. Понимаешь?

– Хороший парень.

– Внимание – вопрос! Что делать такому, как он, с такой, как я?

– Ты это у меня спрашиваешь?

– А мне непонятно. А теперь второй «вниманиевопрос». Спала ли тетя с дядей?

– Не спала, – довольно уверенно ответил я.

– Именно. Кавалер кружит даму, ужинает, а сорвать цвет любви не спешит, ему подавай платонические отношения. И как это понимать?

– Романтик, наверное.

– А вот на лице у тебя написано совсем другое.

– Что у меня там написано?

– Я б себе на лице такое же написала. И третий «вниманиевопрос». Что имеет в виду наш платонический кавалер, когда вдруг зовет свою жирную свинью на ужин с родителями?

– Так сама у него и спроси.

– А что делает тетя, которая не хочет выглядеть дурой в этом пошлом пасьянсе?

– Что она делает? – я был сбит с толку.

– Она берет с собой дворюдного брата, как представителя семьи и живую опору слабой, хрупкой девушке.

– Чего?!

– Ты будешь мой родственник. Тебя дома оставить не с кем. Ну, или что-то типа того. Я хочу, чтобы ты на него посмотрел, – Манечка поглядела на меня в упор, – Мне нужно знать твое мнение. Его зовут Ашот. Он – красавец.

– Я понял.

– Настоящий принц.

– И что?

Я не знаю, почему согласился. За синяк ее что ли пожалел? Она его, кстати, умело законопатила. Зато все остальное….

А-ах!

Откуда-то издалека пела иностранная певица. На неизвестном языке она гортанно повествовала о высоких чувствах и неподдельных страданиях. Мука была в ее голосе. Высокая, как небо, мука

Огромный овальный стол был покрыт тяжелой белой скатертью, похожей на стеганое покрывало. Узор на скатерти в точности повторял орнамент белых тарелок – тонких, почти прозрачных, которые, вроде, из последних сил удерживали свое содержимое.

Мы ели суп. Это был очень изысканный суп – густой, почти как пюре, в котором плавали морщинистые грибные кусочки.

– Это не мухоморы случайно? – вылавливая ложкой темную загогулину, спросила Манечка.

– Трюфели, – обронила хозяйка дома, красивая худая женщина с высокой черной прической и прозрачными глазами, особой сдвинутостью узкого личика напоминающая лань.

– Очень вкусно, – сказал я.

– Объедение, – признала и Манечка, с хлюпаньем заглотав, – Дорогие-поди. Почем нынче грибы на фондовом рынке?

Женщина-лань вопросительно посмотрела на грузного лысого мужчину, тоже сидевшего за столом. Бывший жгучий брюнет с густыми черными бровями, головы своей блестящей не поднял – он был супом занят. Хлебал громко, с чувством.

– Если вам интересно, я могу поинтересоваться у нашего повара, – нежно и нервно произнесла женщина-лань.

– Не надо, мама, – сказал последний участник этого ужина, в просторном, обильно позолоченном зале.

Трапезничали впятером. Ашот пригласил Манечку. Манечка притащила меня. А еще были мама и папа презрительного красавчика.

Ашот был в папу темен, в маму зеленоглаз. Он взял у родителей лучшее и непонятно было, зачем ему сдалась жирная Манечка.

Мне тоже было непонятно.

По правде говоря, хозяева гулкого дома, расположенного близ небезызвестного шоссе, выглядели здесь простовато – они стеснялись будто золоченых ручек у белых дверей и витой темной мебели вдоль бескрайних светлых стен, тяготились они, вроде, и тяжелыми пурпурными портьерами, что массивно обрамяли высокие окна. На светлоглазой женщине-лани было монашеское черное платье, а лысый грузный мужчина в бровях был ряжен в охламонистый свитер цвета пыли. Ашот в своем тусклом твиде тоже не особенно бросался в глаза.

Про себя я молчу – не было на мне ничего достойного упоминания. Так что Манечка была единственной, кто в пышности наряда не уступал роскоши зала.

К своим мелким черным кудряшкам она приделала чернильного цвета волосяной ком, из тех, которые в прежние времена любили кассирши в продуктовых магазинах. Грудь и плечи она втиснула в жесткую декольтированную парчу яичного цвета, которая при каждом движении похрустывала, готовая будто пойти по швам.

– Вообще, мне нравится называться «Манечкой», – сказала она, хлюпая супом дальше, – Не потому, что «Мария», конечно, а потому, что страдаю маникальным синдромом.

Тихо охнула женщина-лань, еще ниже склонился бровастый лысый князь над своим супом.

– Но вы не волнуйтесь, – все разливалась Манечка, – это временное имя – не думаю, что оно подойдет в новых моих обстоятельствах.

Она поглядела на женщину-лань, ожидая от нее уточняющего вопроса. Но та, глядя впереди себя, все прилежно подносила ко рту ложку, после каждого глотка аккуратно обтирая бескровные губы накрахмаленной белой салфеткой.

– У меня будет очень особое имя. Я буду Трианоновая тетя.

– Интересно, – сказал Ашот. Он, как и его отец, упорно глядел в тарелку.

– Какой у тебя богатый вокабуляр, – сказал я, изо всех сил стараясь не злиться.

– А как ты думал, братик. Когда Ашот возьмет меня в жены, я должна буду иметь статус и вид. Закручу себе колоколенку этажа примерно на два. Лосины яркие надену.

– Черное стройнит, – сказала женщина-лань.

– Я ж не в трауре. Зачем мне черное? Лосины у меня будут цвета бордо, а кофточку пошью желтую в цветах зеленовых. Можно бы и шляпу с лентой, как у одной патологической сексологини. Жалко, что нельзя иметь сразу все – и шляпу, и башню. Это уже точно будет патология.

Ненадолго воцарилась тишина. Как раз и певица, поющая неизвестно где, приумолкла. Мне поазалось, что можно расслышать, как на изысканные поверхности изысканного дома садятся невидимые пылинки, взвихренные бойкой гостьей.

– Недавно я была на вернисаже, – вымолвила наконец хозяйка дома.

– Какой вернисаж? – поспешил ей на помощь я.

– Тематически экспозиция была сгруппирована по….

– Я тоже была на вернисаже, – перебила нас Манечка, – Два раза. В третьем и седьмом классе.

– Мастера живописи, – сказала женщина-лань, – Скульптуры, картины…

– Правильно, – покивала Манечка, – У меня один приятель, он – фондовый магнат, купил себе завалящего китайца. На пять копеек китаец, а картина и не картина вовсе, а так себе, каляка-маляка. Рожа чья-то. Недавно позвонил ему дядечка, который картину продал. Назад рожу просил. За большие деньги, представляете?! Китаец-то в моду вошел. Его теперь в галереях Токио и Парижа за большие деньги берут.

– Вы разбираетесь в искусствах? – спросила хозяйка дома.

– Не-а, – протянула толстуха весело, – Некогда мне, я веду бурную ночную жизнь. Прожигаю молодость и красоту. Вы читали про убийство в клубе? Я там тоже была.

– Как ужасно, – сказала женщина-лань.

– Ерунда. Завалящий был старикашка. Противный. Его «Пироговной» звали. Илюша подтвердит. Есть подозрения, что кровная месть. Ашотик, котик мой, скажи, где ты был в прошлую пятницу вечером?

– Дома.

– А свидетели есть? – не отставала толстуха, – Для алиби обязательно нужны свидетели. Лучше не родственники, а те, кому покрывать тебя резону нет.

– Какая грамотная девочка, – вмешался хозяин дома. Лысый мужчина говорил, не поднимая глаз от опустевшей тарелки, не дрожали даже густые черные брови, отчего казалось, что вещает его полированное темя, – Много знает девочка. Молодец-девочка.

– Ага, точно, – ничуть не смутившись, сказала Манечка, – Странно, что меня еще не вызвали в главные давательницы показаний. Вот сколько раз сидела в кутузке – за пьянство там или за наркоманию, а свидетелем не была еще ни разу. Обидно даже, будто мои слова не имеют никакого веса.

– Шла бы ты, а? – сказал князь, – Девочка.

– Вы, князь, очень вовремя со своим замечанием, – запросто согласилась Манечка, – Я как раз спросить хотела, где тут у вас уборная?

Неверной рукой хозяйка дома указала на одну из бело-золотых дверей.

– Туда? Все время прямо? – уточнила Манечка.

– И никуда не сворачивай, – посоветовал князь, – Далеко иди, девочка.

– Илюша, ты не проводишь бедную родственницу?

Я испуганно замер.

– Проводи сестру, проводи, – сказал лысый князь, блеснув в мою сторону черным глазом, – А мы пока по-семейному поговорим. Проводи, а? – он положил на стол свою крупную руку в жестких черных волосах. Лицо его лани-жены скукожилось, сделавшись похожим на козье.

– Илюш, и сумку сеструхину не забудь, – уходя к двери, сказала Манечка, – Будем пудрить носик высококачественными химикатами.

Обтянутый сверху-донизу шоколадно-коричневой тканью, коридор напоминал нору, и был украшен портретами: как живая, сидела в прямоугольниках портретов, вся небольшая семья – князь, не лысый еще, а с облаком черных волос, княгиня-красавица, в темном кружеве, сынок их – он и маленький пухлый светлоглазый барчук на лошадке-пони, он и подросток, с вытянутой длинной шейкой сидящий в высоком кресле, он и светлоглазый юноша в свитере для гольфа, глядящий прищуренно и упрямо.

Очутившись в ванной, – большой, уделанной зеленым мрамором комнате, – Манечка огляделась.

– А тут миленько. Почти, как в «Горжетке». Только бурятки со шваброй не хватает, – встав у большого зеркала возле раковины с позолоченным краником, Манечка легонько похлопала кончиками пальцев особенно розовое место под глазом, где прятался синяк, – А я в свои сто семнадцать неплохо сохранилась.

Я постарался придать своему лицу выражение крайней укоризны.

– Зачем ты меня в это втянула? – глядя на нее в зеркало, спросил я, – Ты со своим мужиком без меня не могла разобраться?

И она посмотрела на меня в зеркало. Глаза ее блестели ярким, чернильно-черным.

– Ты как думаешь, он тоже – из ваших?

– В каком смысле?

– Ну, что такому парню делать со мной? – она не сводила с меня глаз, – Скажи, что?! Ясно же, что ему нужна алиби-жена, баба, которая будет покрывать его делишки.

– А я-то при чем?

– Ты приметливый.

– С чего ты взяла?

– Я знаю. Не спорь. Ты не знаешь, что я знаю. Скажи, зачем ему такая, как я? – лицо ее, в общем-то, было похоже на маску. И шиш волосяной впечатления не портил. Кукла. А глаза живые, жгучие.

Я покачал головой.

– Твой суп, сама и жри.

– Вот видишь, – ничего не прописалось на лице толстухи, но я был уверен, что что-то рухнуло, – Какого черта я у него на поводу пошла? Какое-то наваждение. Знаю же, не моего поля ягода, а все равно мыслишка ерзает – а вдруг не права? Вот же он – принц…. Ага, принц….

Рванулась дверь – в ванную влетел Ашот.

– Наконец-то, – проговорила Манечка своим прежним легкомысленным голосом, – Я тут чуть с горя не лопнула, пока тебя ждала, чтобы обсудить наш свадебный торт, – наклонившись через раковину к зеркалу, она принялась постукивать по лицу пальцами, – Представь, у меня морщины собираются даже в тех местах, где ни за что не подумаешь. Четырнадцать штук накопилось.

С клекотом почти птичьим Ашот зашагал из одного конца громадной ванной в другой и обратно.

– Ты еще руки заломи, – посоветовала она, – так красивее.

– К чему ты устроила этот балаган? – взвыл он, – Мама таблетки пьет, папа….

– Тише, малыш, тише, – Манечка осклабилась, – Все идет по плану.

По какому плану? – подумал я.

Манечка взялась за свою сумку:

– Где-то тут у меня порошочек был….

Побелев, с урчанием совсем животным Ашот вырвал у нее сумку и одним сильным движением вывалил на мраморную крышку умывальника разновеликое дамское барахло.

– Мог бы и попросить, я б сама дала, – сказала Манечка без всякой обиды, – Почему тебя княгиня-мать манерам не научила? Хочешь? – из кучи женских мелочей она выудила прозрачный пакетик с сыпучим белым веществом внутри.

– Что это?! – вскричал Ашот, и повалился черный локон на смуглый лоб, и глаза зеленые заблистали.

– Это дисахарид, состоящий из фруктозы и глюкозы, – сказала толстуха.

– И давно ты на этом сидишь? – спросил Ашот.

– Ну, я не сижу, а стою, вообще-то.

– Давно? – бирюзовые очи его только что молниями не засвистали.

– Как от титьки оторвалась мамкиной, так и приучилась.

– Почему ты раньше мне не сказала?

– А потому что не твое дело, – она всем телом повернулась к нему и, оперевшись о крышку умывальника своим большим парчовым задом, сложила руки на хрусткой желтой груди.

– Хватит. Я пошел домой, – сказал я.

– Погоди. Совсем немного осталось, – бросила мне Манечка, – Ашотик, котик, такси ты мое, зеленоглазое: дисахарид, состоящий из фруктозы и глюкозы, попадая в кишечник, гидролизуется альфа-глюкозидазой тонкой кишки на моносахариды, которые затем всасываются в кровь. Усек?

– Это… какой-то новый наркотик? – с запинкой произнес Ашот.

– Почему ж новый? Напротив, очень старый. Ты и сам его с удовольствием жрешь. Я видела.

– Я – не наркоман!

– Сахар это, дурачок. Сахар, истолченый в пудру.

– Тогда зачем ты тогда…, – он не договорил. И снова повисла надо лбом витая черная прядь.

– Потому что иначе неприлично. Жирная, страшная, да еще непорочная. Что ж люди подумают – ни любви у нее, ни удовольствия.

– Дура ты, – сказал я, – Пойдем. Представление закончено.

– Пойдем.

Мне показалось, что в голосе ее звякнула грусть?

Ашот не стал протестовать. И провожать не стал. Только скулы жестче сделались. Как же ты красив, стервец….

Мы споро пересекли коридор с портретами, – к входной двери.

– Кня-азь! Княги-иня! – крикнула Манечка в конец коридора, где-что-то глухо бухало, – Мы уходим! Провожать не надо! Спаси-ибо вам за сына!

– Слушай, да! – донесся до нас сиплый мужской рык.

– Ая-яй-яй! – перекрыл его женский визг, который, в свою очередь, растворился в грохоте бьющейся посуды.

Хороший был фарфор, – подумал я.

Блеснув металлическими ручками, тяжелая деревянная дверь за нами медленно затворилась, все звуки разом стихли – и звон, и вой, и стоны иностранной певицы, ставшие каким-то уж окончательно гортанными.

– Был мальчик – и нет мальчика….

Такси, к счастью, ждали недолго. В фешенебельных выселках этот сервис организован очень хорошо – не успеешь номер набрать, как машина тут как тут. Мы спешно загрузились и рванули к городу.

Разместившись на заднем сидении, рядом со мной, Манечка первым делом взялась за прическу, утратившую всякие очертания и, как-то там поколдовав руками, освободила голову от волосяного кома.

– Надо же, всего-то пара лишних грамм, а я будто горшки на башке таскала.

– Слушай, зачем ты себя уродуешь? – высказал я давно вертевшийся на языке вопрос, – Зачем ты пытаешься быть хуже, чем ты есть? Ты ж и так не Дездемона.

– Ага, – подхватила она тоном самым беспечным, – Я некрасивая и никогда красивой не стану. У меня нет ни детей, ни семьи. Мне уже даже не тридцать, а я живу в съемной квартире со стареющим педиком. Работу не люблю, талант просрала, – она говорила, а за головой ее, в окне, невидимо текла темень дороги, – Могу сообщить также, что родители мои были алкоголиками. Самыми настоящими, когда дома нет ничего, а пахнет только мочой и тараканами. Хочется быть беленькой чистенькой девочкой, а у тебя вши, и настоящие беленькие чистенькие девочки обходят тебя стороной. И что дальше? – она посмотрела на меня, – А вот что. В десять лет ты умеешь красть еду из магазина, а в двенадцать про тебя говорят, что ты проститутка – а как же, у дочки алкашей по другому и быть не может. И так вот потихонечку добирается до тебя простая мыслишка: будь ты хоть самой хорошей девочкой на свете, не отмыться тебе во веки веков. Ты сколько угодно можешь мыться, хоть до крови, но так и останешься грязнухой. Ты – воняешь, девочка, – она улыбнулась, – А, вот, хрен вам всем. Я – сама себе хозяйка. Я сама решаю, какой мне быть, как жить и каким макаром быть счастливой. Я живу, как хочу, а те, кому не нравится, пусть идут в жопу.

– Извини, я…, – мой голос пресекся.

Волосяной ком лежал на коленях ее парчового платья, в полутьме ком был похож на огромного паука, которого она держала крепко, воткнув в черноту его пальцы.

– Наверное, вот еще что сказать надо. Как-то ночью я прочла книгу. Не знаю, как она ко мне попала. Тоненькая такая, завалящая. Забыл кто-то из гостей, а я польстилась на веселенькое название. И я поняла одну хорошую вещь.

– Что ты поняла?

– Все фигня. Есть же люди, которым куда как хуже, чем мне, а они ничего – живут, вон, веселятся. И все у них по-человечески. Я подумала: расслабься, тетя, жизнь прекрасна! Живи!

– Что за книга?

– Твоя. Тоненькая такая. С пятками.

Жар бросился мне в лицо.

– Это не я.

– Не ври. Я тебя нагуглила. Ты это. А псевдоним дурацкий. Тоже мне, нашелся анархист, – Манечка воткнула в уши наушники и, отвернувшись к окну, всю оставшуюся дорогу делала вид, что слушает музыку.

А-ах….

Сердца полные штаны

Есть друзья, которые и не друзья вовсе, а черт-знает-что. Не потому что неблизки или далеки слишком, а потому что ни рыба, ни мясо, и именно неопределенностью своего человеческого вещества мешают они понять: кто мне этот человек? друг? приятель? механическая кукла, умеющая произносить «муа-муа»?

– Ну, что за человек? Ни одного дельного слова, одни только сопли по сахару, – плевался я.

Мы шли к Андрюшке, который тоже поместился в этой межеумочной категории.

– Он тебе что, теорему Пуанкаре решить должен? – ответил Кирыч раздражением на раздражение.

– Я был бы рад, если бы он хотя бы перестал нести чушь.

– Какой ты высокомерный можешь быть, – поджал губки Марк.

Андрюшка-портняжка пригласил в гости. У него был повод. «21, 178, 72, 17 и 5», – сказал он, приглашая. Говорил он это по телефону, лица его я не видел, но уверен, что пухлые щеки его тряслись, а глаза лучились.

Было у повода и имя – я узнал его влет, едва увидев непроницаемое лицо, хитренькие глазки, тельце вполне симпатичное, а в особенности эту намыленность в повадках, которая не говорила – нет, она вопила.

– Ясно, – сказал я, отступая.

– А мне нравится, когда у людей любовь, – заявил Марк, как будто я был против.

А любви не было. Любви на празднике, сколь импровизированном, столь и многолюдном, было ноль, как ни жался трепетный белый пухляк Андрюшка к умереннной красивости тельцу, как ни громок был Андрюшка в своих планах, сообщая всем подряд, как они будут жить, что купят и где проведут конец дней своих….

Дружок его (а назову-ка я его Аркашей) вежливо улыбался, выхаживал павой по квартире Андрюшки, переоборудованной в ателье, поглядывал на манекены с натянутыми на них разноцветными платьями, прикидывал, сколько все это барахло может стоить и сколько денег может он вытрясти из немолодого жалкого толстяка, желающего любви, готового любить всякого, кто ему себя предложит….

В отличие от Андрюши Аркаша был молод и не очень потрепан. Марк отметил темные глаза-маслины и модную прическу-хохолком. Кирыч ограничился репликой «ничего так». А Сеня и Ваня, гибкие атлеты, только и знали, что воздыхать, как одобряют они выбор портняжки, как рады они за его внезапно устроившуюся судьбу. Андрюшка розовел, в глупом своем счастье напоминая умытую цирковую свинью.

Смотреть на него было невыносимо.

– Он – проститутка, – у меня хватило такта не проорать, а прошипеть это вечно восторженным Сене и Ване, когда мы уселись рядком на липком кожаном диване.

– Ну, и что такого? – пропели слаженно Сеня и Ваня, – Я в институте тоже так подрабатывал. Жрать захочешь, еще не на то пойдешь, – сказал кто-то из них, румяных (кажется, тот, который зубной врач).

– А вы видели? Видели его глаза, – со свистом прошептад Марк, – Андрюша просто светится.

– Ага, как лампочка, – сказал я.

А Сеня с Ваней не забыли громко вздохнуть.

Я же подумал, что Сеня с Ваней все время квасят друг другу морды. Без драк, как я понимаю, невозможно счастье в их семейной жизни.

Их румяная семейная жизнь напоминает итальянскую оперу – им постоянно нужно докручивать свои раздоры до максимума, затем они дерутся, затем плачут вместе, объясняются в любви, а дальше опять живут в унисон, опять ссорятся – и так без конца, удивительно, что никто не умер, никто не сел….

Конечно, уговаривал я себя, все счастливы по-разному, и какое мне, собственно, дело до того, по какому поводу Андрюшка сооружает свои воздушные замки? Был период, когда его каждый божий день насиловали – то красавец-сокурсник нападет, то брутальный слесарь.

– Где они познакомились? – спросил Кирыч.

Сеня с Ваней переглянулись. Марк воздел глаза к потолку. Я опять подумал про то, что только что сказал.

Он проститутка – тут нет никаких сомнений.

– А я знаю одного человека, он себе мужа по каталогу нашел, – сказал Марк, будто прочитав мои мысли, – Они теперь едут на остров Мартиника. У них медовый месяц – песок, хижина, океан лазурный, тре бьен….

Я поморщился.

– Мне не нравится слово «муж». Если есть «муж», то значит у него должна быть «жена».

– А как надо по-твоему? – спросил Кирыч.

– А вы как друг друга зовете? – спросил я неразлучников.

– По-всякому, – сказали они, неважно кто из неразлучной пары, – Зая. Мася. Дуся. Колобашка. Пупыринка.

– Хоть не упыринка и то хорошо, – я не удержался от вздоха.

– А какая разница? Главное, что есть любовь, – сказал Марк.

Меж тем Андрюшка, уже порядочно захмелевший, и в свадебное путешествие съездил, а теперь вовсю строил их большой роскошный загородный дом. Аркаша, стоя с пухляком рядом, помалкивал, – он тонко улыбался.

– Счастья полные штаны, – сказал я, надумав окончательно, что не понимаю и не собираюсь понимать, как можно любить человека, который готов упрощать всю твою сложность до хруста денежных купюр, до жратвы повкусней, до спанья помягче и одежды помодней.

Спорить с Сеней и Ваней, румяными неразлучниками было бессмысленно, а Марку с Кирычем я мог свою позицию и без лишних ушей прояснить.

Лаять я начал, едва мы вышли на улицу.

– Ненавижу проституток.

– Чем они-то тебе не угодили? – спросил Кирыч, едва поспевая за моим быстрым нервным шагом, – Такой же бизнес, как и любой другой.

– А в Голландии, – подхватил Марк, – целый квартал есть. Весь в красных фонарях, хотя я там ни одного фонаря не видел, но так говорят. Я сам видел, они сидят, девушки, и предлагают себя, как ботинки, на витрине.

– Это опасно! – взвыл я, – Неужели вы не видите, что это опасно?!

– Любишь ты тень на плетень наводить, – сказал Кирыч.

– А мой знакомый, – куковал Марк далее, – его «Оливье» зовут, как салат, он в Булонском лесу с румынской женщиной познакомился. Страшная такая румынка. Позвала Оливье в кусты, чтобы совсем уж близко пообщаться, а сама цену называет. А он говорит: «Кто кому платить будет?». Я чуть со смеху не умер, когда он мне рассказывал.

– Обычный гешефт. Если есть спрос, будет и предложение, – поддержал Кирыч.

– Да, конечно, – сказал я, – Только торговать надо честно. Продавец предлагает свое тело, клиент это тело покупает.

– Скорее, берет в аренду, – поправил меня Кирыч.

– Неважно. Главное, чтобы обе стороны понимали, что это сделка, а не любовь. А у Андрюшки что?

– Что? – сказал один.

– И что? – сказал другой.

– А у Андрея всякий раз одна и та же песня. То один его любит до невозможности, то другой. И где они все? Были и сплыли, а у жирдяя сердце в клочья.

– Бедный, мне так его всегда жалко, – сказал Марк, как всегда в драматичных случаях тяготея к лицемерию.

– Ненавижу проституток, – повторил я.

– А я считаю, что у них очень вредная работа, – сказал Марк.

– Да-да, – сказал я, – и все не от хорошей жизни, и обстоятельства сплошь непреодолимые. У проституток всегда непреодолимые обстоятельства. Вагоны разгружать королевна не пошла, а пошла туда, куда неопреодолимые обстоятельства потянули, – я сплюнул, – Говно они – а не люди.

– И что ты предлагаешь? – сказал Кирыч.

– Ничего я не предлагаю. Я не знаю, что тут предлагать. Хочет жить с этим – пускай живет.

– Вот именно, – сказал Марк, – А то потом Андрюша говорить будет, что мы разрушили ему счастье. Он и так считает, что Илья на него порчу наводит.

– Кто? Я?

– Он говорит, что у тебя недобрый глаз.

– Ну, знаете ли….

Ничего себе! Один заводит себе кого попало, а другие виноваты – порчу, видите ли, наводят….

А вечером следующего дня, на кухне Марк сообщил торжественное:

– Андрюша говорит, что его лавер имеет хорошую работу. Это не просто там какая-то джоб. У него свое агентство. Он ивенты устраивает.

– Да, что ты? – сказал я, прихлебывая чай, – У него разве нет уже своей концертной фирмы по привозу суперзвезд? Разве ж Майкл Джексон ему уже не лучший друг?

– Джексон умер уже, – сказал Марк.

– Тем лучше. Не подаст в суд за диффамацию.

– Слушай-ка, а почему ты так уверен, что он проститутка? – сказал вдруг Кирыч.

– У меня глаза есть.

– А у меня уши, – он не отставал, – Вы знакомы?

– Да, – сказал я, скорей, автоматически, – Нет, – я почувствовал, как падаю и скольжу, как тянет меня, черт знает, куда, – Да, мы знакомы, – я положил на тарелку свою печенюшку, – Мы знакомы, да-да-да….

И покатился – вниз, ниже, ниже.

Все глупости мира начинаются именно так – легко и непринужденно. Почему бы и нет, думаешь ты, улыбнувшись в ответ на каком-то глупом корпоративе. Забавно, думаешь ты, разглядывая незнакомца более детально. Да, наплевать, – и примерно с этого момента перестаешь думать вовсе: соглашаешься на то, сам предлагаешь это, уводишь человека из воющего полумрака, ловишь машину, едешь, разговаривая о пустяках, попадаешь в какую-то панельную глушь, дверь скрипит, в подъезде пахнет псиной, комната узкая, как пенал, на полу возле смятой нечистой постели пепельница полная окурков, знай ты о ней раньше, побрезговал бы, но чувствуешь, что поздно. Он называет цену уже потом, взявшись за сигарету, голый, натянув покрывало на грудь, у него бледная грудь, а стенка, к которой он прислонился сальной головой, украшена мелкими выцветшими розочками, по зеленому розовыми; от вида старых обоев становится окончательно тошно, отдаешь деньги, стараясь чтобы пальцы ваши не соприкоснулись, фиксируя в уме этот кадр: две руки и пара мятых купюр посередине. Уходишь и решительно заталкиваешь эту сцену далеко-далеко – в тот чулан, где хранится ненужное барахло.

– Глупо, да. По пьяни, – подытожил я свой рассказ, исполненный в жанре небольшой заметки, из тех, что помещают в газетах где-нибудь сбоку страницы – пара слов, только самое главное.

– Ой, у меня столько раз было, это просто кошмар, – сказал Марк, не чувствуя себя лишним, не стесняясь ничуть, – один раз просыпаюсь, а он говорит «Почему у тебя живот голый?». Я говорю «Чтобы ты видел, что я не шахидка с бомбой», а он как закричит, как будто нельзя спать с голым животом.

– Не волнуйся, с презервативом, – сказал я под плескучую марусину речь, из всех сил сдерживая желание отвести глаза, не смотреть в черноту зрачков Кирыча, которая, казалось, расширяется, чернеет еще больше.

– Я не волнуюсь, – он только плечами пожал и замолчал, как поступает всегда, если смертельно обижен.

Все годы нашего сосуществования мне говорят, как мне повезло с Кирычем, а Кирычу – как ему не повезло со мной. Я – неряшлив, а он – аккуратен, я – ленив, а он – живое воплощение трудолюбия, он – силен, а я себе все здоровье прокурил, он думает о будущем, а у меня все лучшее в прошлом…. Кирыч не делится со мной тем, о чем ему, поблескивая в мою сторону глазами, говорят наши приятели, а я, и без того все прекрасно зная, не вслушиваюсь.

Взгляд снаружи и взгляд изнутри – это два совершенно разных взгляда. Не стану же я рассказывать всем подряд, как тяжко бывает вдвоем, когда один молчит, напоминая робота, а другой делает вид, что ничего не замечает, старается жить, как жил всегда, о чем-то спрашивает и, не получив ответа, сам же отвечает.

Хоть сколько ты живи с этим человеком, стоит случиться чему-то плохому, как он моментально обносит себя глухой стеной, лишая всякой возможности объясниться – как будто не было ни понимания, ни близости, ничего.

Как будто люди не имеют права ошибаться.

– …я вообще, считаю, что это ужасные предрассудки, – чесал языком Марк, запивая свою ахинею чаем, заедая ее печеньем, – Ну, какая разница, что было раньше, я себя раньше вспоминаю, это же такой коматоз. Шреклих-щит. У меня однажды были волосы цвета баклажана, а это все равно, что лоу-баджет. Мама обещала, что мне волосы подожжет ночью, ей перед соседями стыдно. Но надо же как-то дальше жить, кто сейчас без греха. Ларс рассказывал, что у него был друг, который со своим другом в туалете общественном познакомился. Он был санитар, домой шел после работы, а тот был шофер-дальнобойщик. И что вы думаете? Они поженились и дом построили. Они – шведы. В Швеции живут. В Копенгагене.

– Ларс – это который себе в Голландии эвтаназию сделал? – спросил я, скорее, автоматически, все еще бултыхаясь в своих раздумьях.

– Да, он болел очень. Воз вери илл.

– Ага, помню, – сказал я, на Марка не глядя, – Выбрал самый легкий путь – выпил яду и адье, мон дье.

– Ничего себе легкий, – сказал Марк, – Ты там не был, в клинике, а я был. Надо всегда только сэйф, кругом такая безграмотность. Мне еще Ларс говорил, что любой может быть больным, неважно, как выглядит. Человек может быть прямо как образец здорового образа жизни, а сам. В Бангкоке был, помню, один такой англичанин, он умер уже, так он, знаешь….

Кирыч молчал. И у кого после этого тяжелый характер? У кого?

Масин жанр

Уверен, что у каждого в жизни – свой жанр. Он как обувь, которая тоже у каждого своя. Марк носит обувь вызывающе-ярких пород и гогочет над убогими иностранными ситкомами. Кирыча увлекает обстоятельная документалистика, а ноги его втиснуты в туфли классически офисные. Манечка, новоиспеченная подруга, проживает однозначно в мюзикле – и сама поет в самое неподходящее время, и о Бродвее грезит, да и гулять предпочитает в виде сценично эксцентричном – то на копытцах с красными бархатными бантами, то в сапогах-башнях.

Какой жанр прописан Масе, я понял не сразу, а вот ножками ее залюбовался, едва открыв дверь.

– Вы меня узнаете? – стоя в подъезде, сказала белокурая красавица, пока я разглядывал ее сапожки из бежевой замши-сеточки.

– Как же вас не узнать?! – воскликнул я, вспоминая не без удовольствия, как сидел рядом с ней в прохладном богатстве ее машины, как боязливо косился на невозможную, немыслимую прелесть этой эксклюзивной снегурочки, – Вы проходите, – сказал я, а закрывая дверь, добавил, – Только Марка дома нет, он ушел.

– Жа-алко как, – протянула она, легонько дрогнув, – А я ему звоню-звоню, а он все не отвечает и не отвечает. А мне так надо. Важно так.

– Подождите, если хотите, придет же он когда-нибудь, – ответил я на желание, довольно отчетливо прописавшееся на точеном личике.

Параллельно я подумал, что в гостиной у нас распялена сушилка, а на сушилке висит белье, включая нижнее.

– Мне сюда? – она указала в сторону кухни.

– Да, конечно, – сказал я, радуясь, что как раз на кухне-то у нас все в порядке. Блестит кухонка новеньким металлом, переливается, отмытая трудолюбивым Кирычем до блеска, и все там стоит на своих местах.

Кирыча, к слову, дома не было, и как скоро он вернется, мне было неведомо – с того времени, как у нас началась Холодная война, он перестал оповещать меня о своих перемещениях. Марк изо всех сил оповещал, а Кирыч просто уходил, не производя лишнего шума.

Не было в доме никого. Даже пса увели. Если уж и есть толк от приезда Марка, то проблема прогулок с собакой решилась сама собой. У Марка вся жизнь – прогулка.

– Вам налить чаю? Я как раз заварил. Или, может, кофе?

– Не знаю…, – усевшись в своем светлом платье на одну из табуреток, она выглядела чуждой в кухонном блеске.

– А воды? Не из-под крана, конечно, – поспешил добавить я, – Из бутылки. Мы тут целый ящик минеральной воды купили.

– Бутылки, – сказала Мася.

И слезы брызнули у нее из глаз. Большие яркие слезы. Иные красавицы даже плакать умеют так, что рот открываешь от изумления.

Итак, у нас в квартире номер два в доме на улице Разуваевской была Холодная война. И, поскольку она была Холодная, кроме адреса рассказывать о ней ровным счетом нечего – противоборствующие стороны не воевали друг с другом в обычном бряцающем смысле, а старательно друг друга обходили. Я на разговоры не нарывался. Кирыч, верный себе, бесед не провоцировал. А Марк, держа нейтралитет, делал вид, что ничего не случилось. Отсутствовать, правда, стал подольше. Впрочем, не исключаю, что это мне, тщательно подсчитывающему каждую минуту вражды, только казалось, что тянется марусино отсутствие бесконечно.

А тут еще и нежданная гостья заплакала.

Ее глаза, увлажнившись, набрали в глубине. Они мерцали драгоценными камнями, и было в этом что-то не совсем человеческое, ведь если человек выжимает из себя влагу, то он должен бы тускнеть и жухнуть, у него должен бы набухать краснотой нос, а по щекам – бежать лихорадочные красные пятна. Но Мася, без стеснения рыдавшая на чужой кухне, была невыразимо хороша даже в слезах.

Она была хороша даже в самой малой своей малости. Ее длинные белые волосы не висели унылыми прядями, как в минуты уныния бывает у простых смертных. Нет, они тянулись непроницаемой завесой, и только изредка подрагивали в ответ на глубокие вздохи.

Растерявшись, я не знал что делать. Я никогда не знаю, что делать, когда плачут – любое действие представляется глупостью. Еще меньше я знал, как утешать волшебных красоток, сошедших с глянцевого плаката, любым своим действием напоминающих свою отдельность от этого вздорного мира, и, странным образом, вызывающих чувство, что у них – «там» – все разруливается само собой, не нужно бежать за водой, или судорожно искать платок, или лезть с успокоительными объятиями.

Такие особы всегда имеют кого-то, кому они могут выплакать свое горе, да, и знают ли они, что такое настоящее горе?

Знают?

– Возьмите же себя в руки, – произнес я деревянным голосом.

– Ты не понимаешь, – проговорила красавица, – Ты ничего не понимаешь….

– Вы мне объясните хотя бы, что понимать-то надо, – сказал я, сделав еще одну бесконечно длинную, вежливую паузу.

– Он разве мусорщик? – она наконец-то подняла на меня глаза, – Нет, он же не мусорщик, да?

– Кто? – заморгал я, ослепленный не то драгоценных глаз красотой, не то нелепостью вопроса.

– Нет, – сама ответила она, – Он не мусорщик.

– А кто?

– Он – богач.

– Хорошая профессия. Наверное, – неуверенно сказал я, не имея ни малейшего представления ни о чем говорю, ни о ком.

– А сам по помойкам роется, – и снова по белоснежным щекам потянулись слезы. Говорить они Масе не мешали, да и у меня – наверное, по редакторской привычке – хватило умения, отсеяв второстепенные «охи-ахи», вычленить главное, узнать причину слез этой блистательной идиотки.

Такая была история.

Поехали Мася и ее богатый муж в город из своего загорода по каким-то делам. У него была деловая встреча, а Мася должна была стать украшением стола. «Как жареная газель», мелькнула в моей голове смешная мысль, но тут же была спешно отправлена подальше, – не до смеха ведь, когда воют волшебные женщины. На полпути мужу Маси что-то потребовалось в магазине (название я разобрать не смог, слово было иностранное). Вышли, а у входа в магазин, в мусорной корзине – сверху – лежала пустая пивная бутылка. И вот, не боясь измарать дорогой костюм за много тысяч денег, взял Масин супруг эту бутылочку, да и поглубже в мусорную корзину зарылся в надежде на другую стеклотару, подлежащую сдаче.

– А я стою там, и не знаю, что делать, не знаю. Меня поразил будто ясный гром! – с завываниями рассказывала она. И капля за каплей – каждая скульптурной лепки – сбегали по белому лицу красавицы.

– Знаете, дорогая, – дослушав и подумав, вынес я свой вердикт, – Мне ваш муж нравится. Очень рачительный человек. Хозяйственный. Не может видеть, как на улице валяются деньги.

Еще я подумал: наверное, потому-то он и стал богатым – не стеснялся кланяться за каждой копейкой; курочка по зернышку клюет….

– Помоечник, – сказала Мася, – Он получается помоечник, если он бутылки собирает. А он не помоечник.

– Санитар городских джунглей, – предложил я, на мой взгляд, вариант менее обидный, – Вроде лесного муравья.

– А если он – помоечник, то я получаюсь помоечная женщина.

И снова слезы.

У кого суп жидок, у кого жемчуг мелок, подумал я, почему-то и не думая раздражаться. Некоторым выпадает такое счастье – что бы они ни делали, все у них получается уместно и хорошо, любая глупость. И даже имя собачье впору.

Мася.

– Есть хотите? – решился я на отвлекающий маневр, в какой-то момент утомившись.

– Да, – сказала она, утихнув также внезапно, – Очень хочу, потому что бежала долго, когда я ушла и ехала еще, а у меня еще только тысяча рублей на обратное такси….

Война войной, а голодная блокада никому не грозила.

Мы с Масей поели жареной утки с рисом из ресторана по соседству.

Со времени моей размолвки с Кирычем домашний уклад стал расползаться, как дрянное, битое молью одеяло. Каждый жил на свой манер и несогласованность действий порождала ненужные траты – разве пошел бы я после работы к поддельным китайцам, если б знал, что меня дома борщ ждет?

Затем мы стали пить чай, заваренный из смеси, взятой с полки наугад. Чай был неизвестного сорта и сильно пах сеном. Или это Мася занесла к нам на кухню ветренную свежесть?

– А мы поссорились, – сказал я.

– С Мариком? – спросила она, – Разве с ним можно поссориться?

– С ним нельзя, – я помедлил, – С моим….

Кто он мне? «Зая»? «Дуся»? «Упыреныш»?

– А я никогда не ссорюсь, – сказала Мася, – Ухожу и адрес оставляю. Чтобы знал, как меня найти, когда уже не хочет кричать.

– Я бы рад уйти, а куда? Зачем? – слова полились сами собой, – Ну, уйду, ну, вернусь, к чему этот цирк? Поговорить же надо, выяснить.

– Нет, надо, конечно, уходить, – возразила она, – Это очень важно, когда уходишь. Чтобы понял, как грустно ему без тебя и одиноко. Место же пустое, он смотрит на это место, а оно пустое.

– Смотрит на человека и видит пустое место, ага, – произнес я с чувством. – Сколько же можно молчать? Как можно быть таким жестоким? Как будто он сам никогда глупостей не совершал. Как будто право на ошибку – не святое человеческое право. Как будто права такого – на ошибку, на глупость, на идиотизм – нет вовсе. Как будто жить вместе – это тюрьма, клетка, а не добровольный союз двух сердец, – говорил я выспренно. Не то чай душистый виноват, не то освежающая близость великолепной идиотки….

И вскинулись ресницы, и вернулась ясность. И вроде бы даже день за окном расцвел без всякого зазрения совести.

– Ты не говори мне, пожалуйста, про свои тайны, – сказала она, – Я могу их дальше сказать и будет нехорошо. Я Суржику тоже всегда говорю, чтобы не говорил, чтобы я не знала, – Я не могу хранить тайн. У меня от них живот болит.

– Прямо вот так, – сказал я, не без оторопи.

– Крутит, будто я что-то ужасное скушала. Ни о чем думать не могу, кроме как об этой тайне. А если я много думаю, то у меня все сразу написано на лице, – лицо ее при этом ничего не выражало, как было гладким, так и осталось, – Алиска однажды поделилась, что у нее бородавка на ноге была. Вот здесь, – она указала на носок своей щегольской бежевой обувки, – Она ее лазером свела, и теперь совсем красивая у нее нога, а я вот не могу теперь видеть красоты из-за ее тайны. Мне кажется, что бородавка так и осталась, где была. Она только цвет потеряла, а на самом деле стоит на видном месте, даже через туфлю видно. Ужасно, правда?

– Правда, – сказал я. А что мне еще оставалось?

– Я тогда не могу восхищаться, а как без этого, правда?

И тут я признал ее правоту, чувствуя себя верным пуделем при мальвине.

– У тебя твой друг очень сложный человек, – сказала Мася, – Мне нравятся такие мужчины.

– А твой чем хуже?

– Он тоже хороший, да.

– Свободный. Живет своей правдой. Вот бутылки сдал, купит тебе леденцов.

– Ага, – подтвердила она, – Купит, конечно. Он все покупает, что я хочу, а я уже не хочу ничего.

В слезах Мася была хороша, но без них выглядела просто божественно. Лучше плачущей феи – только фея счастливая.

Мелодично зазвякало. Она достала из сумки металлический брусок, оказавшийся телефоном.

– А вот и она. Алиска, – пояснила Мася, взглянув на светящийся экран, а далее певуче, – А-алло! Да, я в гостях сижу. Покушала и сижу. С человеком одним, – она поглядела на меня, – Да, мы разговариваем. Какой ужас. Пока.

– Бородавчатая подруга?

– Говорит, что нее друзья тоже говорили-говорили, и доразговаривались до сифилиса. А сифилис – это страшная болезнь, – она опять посмотрела на экран телефона, – Мы тоже говорим, вот, говорим, а он все не идет.

– Застрял где-то, – сказал я, подумав о Марке.

Мася вздохнула.

– А нельзя. Если человека любишь, тогда надо приходить и тарарам устраивать. А где тарарам? Нету, – она повздыхала еще немного и, поцеловав на меня прощание в щеку, ушла, только каблучки весело щелкнули, – Помоечная, ну, и ладно, – сказала она.

Закрыв дверь, я подумал, что Мася живет в театре абсурда. Признаюсь, я обожаю такие пьесы.

Сам, правда, проживаю в драме. А про обувь вообще молчу….

Тэкс

Драться начали позже, а предшествующие драке события я запомнил, как в замедленной съемке.

– Тэк-с, – скрипуче произнес невысокий коренастый человек в спортивной куртке с цветами, из раскрытого ворота которой выглядывала белая рубашка. Сделав странный нырок коротко стриженой головой, он отодвинул меня в сторону и вошел в дом, – Тэк-с…, – лицо его было слегка вытянутым, как у собаки-ищейки.

День выдался богатым на гостей, подумал я, отчего-то ничуть не удивившись. Сначала явилась фея по имени «Мася», теперь, вот, какой-то дядя угрожающе-собачьей наружности с инспекцией нарисовался. А далее, возникла следом мысль, он вынет из кармана складную бейсбольную биту и одним ударом завершит драму под названием «Моя жизнь». Только бил бы посильней, чтобы мне не мучаться инвалидом, как та идиотка в незабудковой песенке. Лучше бы по башке – хрясь, и раскололась бы она, как спелая дыня, и дозрело бы сознание до вкушения райских эмпирей.

В загробную жизнь я не верю, как не верю и в бога.

С той поры, как я признался себе в этом окончательно, жить мне стало проще: не на кого свалить вину за свои неудачи, а все мои победы – это мое собственное достижение, а не зов судьбы, не просветление, не посторонний промысел.

Я сам себе и бог, и венчик, и черт, и кочерга.

Одна беда – ритуальная часть у безбожия оставляет желать лучшего. Является, вот, чужой человек, с угрожающим «тэк-с» начинает обход твоего дома, а ты, следуя за ним, как хвост за собакой, ожидая удара неукротимой биты, даже не в состоянии должным образом оформить окончание своего – между прочим, во всякой мелочи неповторимого – бытия. Не знаешь ты, что говорить ни в расписанную цветами спортивную куртку, ни себе в майку – прямиком во взмокший от ужаса пупок.

Так я тяжеловесно думал, а незнакомец, тем временем, дернув носом, и впрямь, как собака на ветру, уверенно двинулся в кухню, где стол был еще не убран от предыдущих гостей: стояли там пара тарелок, пластиковый судок с утиными костями, и кружки с отстатками чая, и керамическая пепельница-свинья, полная окурков – моих, от обычных сигарет, и тоненьких обрубков со следами помады – это Мася постаралась, божественная дева, что явилась непонятно зачем и исчезла, как по велению этого… божьего промысла.

– Тэк-с, – сказал чужак, указывая на окурки, – чьи дела?

– Мои, – проблеял я.

– А за вранье ответишь, – он сделал еще один нырок головой и я скорей догадался, нежели почувствовал, что получил сильный удар поддых.

Но это была еще не драка.

Я не умею драться. Никогда не умел. Наверное, это что-то вроде дальтонизма. Одни не различают цветов, а другие не в состоянии ударить, как бы ни принуждала жизнь, сколько бы крови ни пришлось выплюнуть. Бывало, конечно, такое, что в отчаянии набрасываешься, вяло и жалко закидываешь руку, которую верней называть ручонкой, но получается не удар, а шлепок, оскорбление, а не достойный отпор, и вот не проходит и пары секунд, а ты уж валяешься на полу и безучастно смотришь, как пляшут вокруг тебя чьи-то ноги – они подскакивают, совершая движения, но ударов ты не чувствуешь, ты их еще не различаешь, наблюдая только замедленное кино.

Получив тычок от «Тэкса», я согнулся пополам, а затем рухнул на колени и стукнулся лбом об пол – наверное, также, как это делает отставной поп Семочка, в одеянии монаха собирающий у метро деньги себе на дозу.

Далее «Тэкс» должен бы тоже заплясать вокруг меня свой футбольный танец, как это много раз делали и до него. Но он только стоял, давая рассмотреть свои черные туфли – необычного фасона, на вид мягкие, как тапочки, но сохраняющие форму; без всяких украшений, но выглядящие богато декорированными. Странные туфли – они больше скрывали, чем описывали. Те, прежние исполнители спортивных танцев, носили что-нибудь совсем очевидное – армейские ботинки, замурзанные кроссовки, малобюджетную курносую красу из дурной кожи.

– Эй, – сказал он, – Ну… ты думай че базаришь….

Говорливостью особенной гость не отличался, да и агрессия его, как видно, имела пределы. Во всяком случае, биты в руках его не появилось (хотя зачем ему бита, если у него кулаки, как булавы?).

– Вы пришли, конечно, для того, чтобы со мной про Моцарта поговорить, – вставая, прокряхтел я. За язык меня никто не тянул, да и последствия могли бы быть плачевны, но себя не переделаешь. Если все плохо, то я всегда чувствую в себе неуемное желание хорошенько посмеяться.

Наверное, это неуемная страсть к виктимности. Храбрость загнанного в угол зайца.

Я подошел к раковине и, включив воду, поплескал себе на лицо. Гость, меж тем, прошелся по нашей блестящей кухне, криво отражаясь в полированном металле, подвигал чайник за носик, пароварку по пластиковой крышке постучал, пересчитал веселую мелочевку на выступе стальной вытяжки.

– А в холодильнике пиво, – сказал я, поняв почему-то, что незнакомец не убивать пришел, и не грабить.

– Не люблю, – сказал он и указал мне на мою же табуретку, мол, присаживайтесь, милчеловек, чувствуйте себя, как дома, в своем собственном доме, – Чё у вас? – сказал он, а сам оседлал другую табуретку, сцепив под ней свои щегольские туфли.

– А может это у вас что-то? – присев, вежливо спросил я. Брюхо еще не заболело, но вот-вот должно бы.

– Тэкс, – снова завел он свою грозную песню.

– Слушайте, вы уж определитесь, – выговорил я, подумав «наплевать», – Вы либо деретесь и я кричу «караул-убивают», или мы нормально разговариваем и расходимся.

Моя прямолинейность «Тэкса» не то чтобы обескуражила, она его как-то встряхнула. Сделав фирменный нырок своей собачьей мордой, он внимательно посмотрел на меня. Глаза жестокие, хищные.

– Не к тебе таскается. А к кому?

– К нам никто не таскается. К нам приходят в гости.

– Не один живешь?

– Трое нас. Почти четверо, – добавил я, вспомнив про Вируса.

– Типа, общага. И чё? К кому тогда ходит?

– Слушайте. Вы точно адресом не ошиблись? Вот у нас через стенку генеральша сумасшедшая живет. Наверху старушка – она в своем уме даже слишком. Напротив нее пара хипстеров, мальчик и девочка, проживают. Еще выше….

– Тэкс. Дет-ка, – по слогам произнес он, – Я ни-ког-да не ошибаюсь.

– А я ошибаюсь. Только и делаю, что ошибаюсь, – я подумал, что дверь-то мог бы и не открывать, – Ох, как я ошибаюсь, вы и представить себе не можете, – зачем-то полезла в голову и прочая чепуха, которая в данном случае была вообще ни к чему. Ну, не рассказывать же мне драчливому визитеру, что пребываю я в глубоком семейном кризисе.

Он двинул пальцем пепельницу с окурками.

– Ага, курить вредно, – сказал я, – А вы не курите?

Он качнул головой.

– А я курю, о чем иногда страшно жалею. С другой стороны и звать меня не «Лиза». У меня была одна знакомая Лиза – она была вечно бедная, – куда поскакали мои мысли? видимо, удар поддых что-то там в голове освобождает, утрясывает что-то и вот самые разные мысли спешат занять осводившееся пространство.

– Чё за кукла?

– Она не кукла. Она – вечная девушка в кружевах.

– Старуха что ли?

– Кто?

– Эта, – собачье рыло опять ненадолго отъехало в сторону.

– Лиза? Она вечно молодая. Сказать точнее – вечнозеленая. Наверное, что-то с пищеварительным трактом. Плохо пищу усваивает.

Не спрашивайте меня, к чему я вспомнил гротескную пожилую трансвеститку, которая даже на работу, в районную библиотеку, ходит в юбке и жакете. «Деточка, – говорила она когда-то, давным-давно, – Пиджак – это у мальчиков, а у девочек жакет», – и повела мощным плечом.

– Тэк-с, – сказал он, – Трое, короче, вас тут. Баба эта, старая, она мимо. Ты тоже – левый. Третий кто? Ну….

– «Чё», – договорил за него я, – Вы интересуетесь, с кем я проживаю? Уверяю, это очень хорошие, интеллигентные люди с богатым кругозором.

– А за гон знаешь чё…, – он сделал нырок головой.

– Я в том смысле, что мне трудно сообщить о них, что-то определенное. Если человека хорошо знаешь, то трудно с чего-то начать. Ну, живут. «Чё».

– Лет сколько?

– Мы все примерно ровесники.

– И в общаге… Нищеёбы. Тэкс.

– Знаете, – эх, была ни была! – Если вы еще раз скажете «тэк-с», я дам вам чайником по башке. И «ничё» мне за это не будет.

– Не нравится? – он оскалился.

– Ага, как гвоздем по стеклу.

– О-кей, легитимно, – и слова-то какие знает? Он посмотрел в окно, в потустороннюю зелень, помолчал, – Один, такой мужик, да? – снова уставившись на меня, задумчиво проговорил он, – Спортсмен типа, да?

– Ну, вообще, мы теперь все на спорт ходим.

Он хмыкнул.

– Спортсмен, а не сопля, я говорю.

– Хорошо-хорошо, – я поднял обе руки в «сдаюсь», – Есть и такой. Бывший боксер.

– Давно к нему ходит?

– Да, никто к нему не ходит, если ходят, то только к нам ко всем.

– Вы чё, хором что-ли ебетесь?!

Не знаю, какая сила меня подняла, не помню, как схватил я первое, что стояло на подоконнике, как шваркнул, как замелькало все, словно в детском калейдоскопе, как заполнило кухню до самого потолка сопение, хрип, вопли, а там вплелись и рычание, лай, и вой – а когда предметы вновь распались, каждый сам по себе, то оказалось, что нас уже не двое. И даже не трое.

Сейчас посчитаю.

Я на полу с чайником в руке. Раз.

«Тэкс» – оскаленный и распяленный – тоже на полу, возле опрокинутой табуретки. Два.

Кирыч – красный и большой – нависая над гостем, прижав руками к полу его плечи. Три.

Марк – румяный – приложив руки к щекам, открыв рот, изображая картину «Крик». Там чучелко на мосту стоит и без звука воет. Четыре.

Вирус – взъерошенный – вцепившись в штанину чужака, уперевшись всеми лапами об пол в желании выдрать кусок материи побольше. Пять.

Итого – нас было пятеро. Я запомнил эту картину в мельчайших подробностях.

Если кино сначала крутится медленно, то потом, наверстывая упущенное, начинает мелькать необычайно быстро, а далее снова застревает, но уже только для того, чтобы вернуться к своему обычному ритму. И не быстрому, и не медленному.

Человеческому.

Была драка. Была – но такая короткая, что будто бы и не было ее вовсе.

Надеюсь, я никого не разочаровал?

Вчетвером мы сидели вокруг стола, а возле ноги наиболее красиво оформленной, принадлежавшей, разумеется, Марку, сидел Вирус и хмуро поглядывал на лоскут, свисающий языком на штанине незнакомца.

Стыда Вирус, конечно, не испытывал. Он просто ноге не доверял, что вполне объяснимо. Собаки – не люди, они непривычны к столь стремительной смене ориентиров. Только что был враг, которого надо загрызть насмерть, и вот уже он сделался другом, которого кусать нельзя ни в коем случае, даже рыкать непозволительно. Но Вирус все равно порыкивал – не доверял он ноге, как бы там, наверху ни ворковали, ни затейничали….

А наверху сначала выпили водки.

Ненадолго составившись, многофигурная композиция, распалась, расплелась, выпуталась – последовало примирительное «ну, чё», и встречное «а ты чего», а далее было и весомое «поговорим спокойно», и взволнованное «он неопасный – фу!». Очень быстро из побоища образовалось застолье – стали пить, есть огурцы и капусту, разговаривать.

Беседы беседовали Кирыч и «Тэкс». Марк опасливо повякивал, Вирус порыкивал. Я больше думал, чем говорил. По идее, надо было бы вызвать полицию, сдать драчливого гостя, да и дело с концом. Но Кирыч предпочитал разбираться с визитерами самостоятельно: садись – поговорим. При всех плюсах этого метода был у него один серьезный минус. Поговорив по душам, гости норовили вернуться снова. Так было и с наркошей Семочкой, и с соседом-генералом, и….

– …иду, думаю, если увижу свою ляльку, располосую всех нахер, – повествовал «Тэкс», – а этот рожи корчит, – он мотнул в мою сторону своей вытянутой волчьей мордой.

– За базаром следи, – сказал Кирыч с неподвижным лицом, какое бывает у него, когда он готов ко всему.

«Тэкс» закинул в себя очередную стопку водки, крякнул и занюхал жар хлебом:

– Хороша-а. Давно водяры не пил. Все больше по вискарю. А моя – она только коктейли сладкие, – он показал острые белые зубы, – Чё ей надо? Чё не хватает? Дом есть, бабла хоть жопой ешь. Повара ей купил, эту, горничную, с Филиппин. А она это…, – он наморщил лоб, вспоминая, – «Пичалька» Прихожу, дома нет. Умотала, только адрес оставила. Чё хотела? Ну, бутылки? Ну, чё за херь?….

– Ах!

Вот и встало все на свои места.

– Так это вы «Суржик»? – воскликнул я.

– Ну, я, че. Такая фамилия.

– То есть она получается «Мася Суржик»? – я прыснул.

Марк собрал губы в точку, боясь не последовать моему примеру.

Вирус под столом заворчал.

– А шансон лялька не поет? С таким именем только на сцену, – едва сдерживая смех, я затрясся.

У гостя заиграли желваки.

Драться я не умею, но зато как умею наступать на больные мозоли….

Адская тема

– Мы куда сегодня пойдем?! – крикнул Марк из своей комнаты.

– К черту тебя устроит? – крикнул я в ответ из ванной, где поливал Вируса водой – пес нагулялся так, что был вымазан в грязи буквально до самых кончиков вислых ушей.

– Если у черта весело, давай к черту! Мне нравится. Тре манифик.

– В аду всегда весело, тебе ли, старому грешнику, не знать? – я кричал первое, что приходило в голову, занятый двумя делами одновременно: надо было и не облиться, и удержать под струей воды пса, к водным процедурам не особенно расположенного.

– А тема какая?! – Марк не отставал.

– Адская, какая ж еще. Да, куда ж ты прешь, черт кудлатый! – поняв нашу перекличку, как сигнал к действию, Вирус рванул на волю. Во все стороны полетели клочья мыльной пены; кафель в ванной, а затем и паркет в комнатах усеяли мокрые следы. Пес скрылся в чулане и, если вспомнить предыдущие омовения, наверняка выйдет оттуда, только когда проголодается.

– Да, провались ты, – в сердцах произнес я, умыл руки и пошел на кухню, где Кирыч занимался своим любимым делом, – Что у нас сегодня на ужин? – спросил я, оправляя на широкой спине вислые оборки старого синего фартука.

– «Чили кон карне».

В кастрюле потихоньку булькала пахучая коричнево-красная бурда.

– А почему не «Коктейль Молотова»?

Я ничего не имею против мексиканской кухни, но вариант, который предпочитает Кирыч, стилистически нечист – в фасолево-мясное варево он сыплет жгучие азиатские пряности. А что это за еда, если не чувствуешь ее вкуса?

– Будет и коктейль, если хочешь, – сказал Кирыч, – Марика попроси, пускай сообразит нам свой, этот, оранжевый….

– Он – солнечный, – раздался за нашими спинам звонкий голос, – Коктейль «Апероль-шприц» состоит из одной части итальянского ликера «Апероль», одной части белого сухого, лучше немецкого, и одной части минералки.

– А вода, конечно, должна быть швейцарская, потому что…, – начал я, но, обернувшись, обомлел.

Не человек передо мной стоял, а фейерверк. Наряд, в котором Марк появился на нашей строгой, отделанной сталью, кухне, переливался всеми цветами радуги.

– Мусью, – я поклонился в пол, – Мы всего лишь отведаем блюдо мексиканских ковбоев. Не планируется даже родео. К чему такие сложности?

– Думаешь, овердресс? – Марк оглядел свою пеструю тесную рубаху, свои расклешенные желтые штаны, свое белое жабо, мохнатость которого у горла стягивал черный галстук-бабочка – А другого ничего у меня нет. Если тема адская, то у меня был раньше плащ черный, с алой изнанкой, рожки были, а еще штука такая, чтобы в рот вставлять.

– Вставная челюсть? Тренируешь навыки? К старости готовишься? – спросил я.

– Чтобы зубы были кусачие, как клыки у вампиров. Только я их забыл где-то, очень жаль, – он поднял одну руку к потолку, а другую отставил в сторону и завихлялся, аккомпанируя сам себе тонким писком, – Йе! Йе! Йе!

Полированные металлические поверхности кухни задрожали, отражая причудливый танец.

Думаю, Марк из тех мужчин, которые в старости пляшут в маечках, блестя отполированным временем пупком. И театральными сборчатыми шторами колышутся складки их кожи.

– Ваше желание сплясать нам румбу, конечно, похвально, – все в том же церемонном тоне продолжил я, – но не соблаговолите ли объяснить, чем мы заслужили такое счастье?

Марк замер.

– Сегодня ж суббота.

– А завтра воскресенье, а после – понедельник. И что с того?

– Сегодня вечер субботы. Ну!

– Ну, – повторил вслед за ним Кирыч.

– Ну, лихорадка же?! – Марк опять затрясся и завизжал «йе-йе-йе».

Послышался громкий топот – и вот к придурку в цветастом присоединился другой придурок – мокрый, в пенных клочьях. Не выдержал кудлатый. Теперь уже два придурка исполняли развязную версию «калинки-малинки» – скакали и прыгали….

– Мадамка и ее собачка сошли с ума, – перекрикивая вопли, сообщил я, – Если бы их придумал Чехов, то в следующей главе мадамка лила б тихие гордые слезы, а ее верная псина слизывала соль со щек.

– Он танцевать хочет, – перевел с дурацкого на русский Кирыч. Сам он не оставлял без внимания свое пахучее варево – в кастрюле уж вовсю пыхало, – Не запрещается.

– А вот сейчас он «Коктейль Молотова» попробует и, ох, как запляшет! – сказал я, – Всем чертям будет тошно.

– Что правда тематическая пати? – Марк прекратил свой краковяк, – Точно тема адская? Да? Правда?

– Ты у Кирыча спроси. Он у нас знатный мастер по поджариванию на сковородках, – сказал я, потому что надо было что-то сказать, а сказать мне было нечего, не понял я, при чем тут рога, копыта и прочий фейерверк.

Адски сложная оказалась тема.

А вскоре мы ехали в такси через всю потемневшую Москву и препирались под любезный сердцу водителя узбекский рок-н-ролл.

– Поздно, – шипел я Марку, сидевшему рядом со мной на заднем сидении, – Ты понимаешь, нам туда уже слишком поздно.

– Всего-то полпервого, – Марк посмотрел на экран своего айфона, – Детское время. В Москве в клубах раньше двух народ все равно не собирается. Это еще что. На Ибице самое страшное часа в четыре начинается. Ты уже дохлый, как вареная колбаса, а у них самый карнавал. О`мбрэ! Кар-рамба! Хей мамбо, мамбо италиано, хей мамбо…, – он заелозил по искусственной желтой коже сиденья, вытертой местами до черноты.

– Не знаю, как тебе, но нам с Кирычем уже слишком поздно, – сказал я, – Опоздали мы на этот праздник жизни. Какие клубы в наши годы? Нам уж лет двадцать, как не семнадцать! Над нами же смеяться будут, – клянусь, только из чистого милосердия я не сказал, что та же судьба постигнет и принцессу, выряженую во все цвета радуги. Пупок Марка время, может, еще и не отполировало, но юношеская свежесть его уж точно давно позади.

– Шайсэгаль, – ответил Марк своей любимой тарабарщиной, – Киря атлетично выглядит, а тебя мы в черное одели, никто не заметит, что ты немножечко не в форме.

Тут и кончилось мое милосердие:

– В твоей форме тебе только в Ташкенте место, можешь служить ходячим напоминанием узбекским сюзане.

– Ой, Да-ашгенд, гарасива горад, отчен гарасива, – подал голос веселый азиат за рулем.

– Видишь! – сказал я Марку, – Тебе туда. Зачем тебе эти клубы? Тем более, такие.

– А Зиночка сказала, что в «Станции» очень хорошо, – возразил Марк, – Все новое, недавно открыли. Несколько танцзалов, бары, темная комната, караоке. Ты любишь караоке, Киря?

– Можно, да, – пошевелился он, сидя рядом с водителем.

– Да, Зинка везде царица, – все ныл я и ныл, – Она и на смертном одре будет самым красивым трупом Земли. А мы то при чем? Наши танцы уже давно в прошлом. Явились, старые пердуны, стыдно же. Стыдно!

– Ну, скажи хотя бы ты ему, – Марк тронул за плечо Кирыча, – Мы хотим погулять, повеселиться фанни. В конце-концов, дэнс-дэнс – это тоже хороший спорт и физкультура. Скажи ему! Скажи! Ну!

– Да. Спорт. Движение полезно, – признал Кирыч.

– Спелись, – сказал я, – Вы собираетесь сестер Зайцевых в караоке петь? Дуэтом?

Но тут узбекский рок-н-ролл стал совсем уж громовым, да и водитель подпевать начал.

– Лиздия жалтайи нады гарадам гуражадса, – с упоением пел веселый азиат, едва ли подозревая, что ему выпало быть привратником ада….

Трудно понять, кто был первым: не то мы камнем канули на адское дно, не то само дно к нам устремилось – нас быстро пропустили, стремительно обыскали на предмет бомб и алкогольных бутылок – и вот мы уж стояли в огромном зале, стены которого перемигивались красными огнями, на отдалении за барной стойкой суетились официанты, по стойке, высясь над народом, ходил телячьей наружности юноша в красных боксерских трусах, а под самым потолком, на возвышении за ди-джейским пультом торчала голова в наушниках, – а музыка грохотала, она велела подпрыгивать.

– Я же говорил, что мы рано, – произнес Марк, охорашиваясь и озираясь, – Нет почти никого.

– Ага, лучше бы мы твой шприц пили, – сказал я, параллельно пытаясь вспомнить, когда же в последний раз ходил в московский клуб. Лет пять тому назад, а то и все семь.

– Если бы мы и дальше пили, я бы точно никуда не поехал, – сказал Кирыч.

– Диван-кровать-старость-кладбище, – сказал Марк, – Рыжик так говорит, как будто сам давным-давно мертвый. А в Европе, между прочим, самые классные вечеринки – для тех, кому за тридцать. Там и музыка не так сильно бумкает, и познакомиться можно, и люди веселые, а не такие надменные королевы.

– А ты у нас не королева, – сказал я.

– Я – это я! – воздел он руки кверху, к потолку, который был так высок, что совсем не угадывался, и рукава цветастой рубашки его затрепетали огнями.

– Иди ты к черту, – сказал я и пустился во все тяжкие.

Я мешал водку с колой, вспоминая молодость, я пил джин с тоником в память о давнем путешествии, я пил простое сладкое вино, надумав отдать должное и подзабытым семейным церемониям в доме у матери. Вскоре меня пузырики веселья стали меня буквально распирать, я помчался плясать и долго-долго топотал ногами и тряс головой, радуясь буквально всему – и тому, что один голый танцор в клетке под потолком такой негритянский, и тому, что другой танцор в другой клетке под потолком, такой голый, и задастому стриптизеру в красных боксерских трусах на барной стойке, с которым договаривался о цене курдюк в пиджаке и галстуке. Я радовался здоровякам, похожим на куриные окорочка, и юношам, похожим на цыплят, и трансвеститкам в высоких париках, которые с нервными оскалами ходили по залу, раздавая всем подряд что-то рекламное. Я радовался даже благому мату, перебивавшему музыку всякий раз, когда распахивалась дверь в зал караоке.

Я был, конечно, вместе с Кирычем, и Марк, должно быть, где-то рядом был, но, решив ухнуть в прошлое, я не мог обращать внимание на детали, я спешил заглотить куском этот шумный, чадный, потный мир, как глотают кусками, едва прожевывая, экзотическую еду – не факт, что надо, но раз уж взялся, то чего медлить?

В одно из своих возвращений к бару я видел мальчика с лицом старичка. В другой раз – человека-пыль, человека-тлен. Одетый в серое, он дергал кадыком, желая будто сплясать им сложный танец, а старый, чуть заметный шрам на щеке его бликовал, желая будто исполнить танец-саблю. А еще я слышал скрипучий мужской голос, который говорил: «Ты меня любишь? Скажи, что ты меня любишь? Скажи! Любишь! Тебе что, жалко?».

– А ты чего не попрыгаешь, лихорадка моя золотая! – со всей дури жахнул я по знакомой расписной спинке, оказавшись у бара в двунадесятый раз.

Спинка дрогнула, стала разворачиваться, как это бывает у надувных матрасов – она разошлась вширь, оказавшись в итоге не спинкой, а здоровенной спинищей – пусть и в точности того радужного коленкора, который избрал Марк для покорения ночной столицы. В одном, видать, бутике отоварились.

Обладатель цветастого богатства имел также широкую физиономию, светлые локоны, румянец, белые зубы крупным частоколом. Лет двадцати пяти. Или меньше – у здоровяков трудно точно определить возраст.

– Ой, – сказал я, ничуть не смутившись, – Обознался, простите. Вы, наверное, в цирке работаете.

– Почему в цирке?

Голос у юноши был тонкий-тонкий, как у куклы-марионетки. Лучше бы он не раскладывался, этот диван-матрас, остался бы мелким – сохранил бы единство формы и содержания.

– Вы такой гибкий, – пояснил я и, стесняясь дурных мыслей, пригласил его на один дринк.

Мы дринкнули не раз, приглашая друг друга по очереди. В тот момент я любил весь мир, он был мне симпатичен, а потому я любил и гуттаперчевого парня, работавшего не в цирке, а на электростанции. Он сказал, что обычно «сюда» не ходит, но сегодня так получилось, пришлось идти «сюда», мне было смешно смотреть, как он смущается, как будто сам я всего лишь час-другой назад не трясся, как кролик, боясь, что меня не поймут, не примут.

– Да, никому ты тут не нужен, не парься, – говорил я, – хочешь приходи, хочешь нет, твое же дело. Я тоже шел и думал, какой я толстый, старый и дряблый. Я думал на меня мальчики смотреть не будут, засмеют меня мальчики, а мальчикам наплевать. Представь, как здорово, им нет до меня никакого дела, они сами по себе, я для них не существую. Я могу делать, что хочу, и целого мира…, – слово «мало» я выговорить не успел. Цветастый парень дернулся, развернулся как-то особенно мощно, я успел подумать, что он сейчас врежет мне непонятно за что.

– Да, пошел ты, – лишь сказал он и смешался с толпой.

Я захохотал: бывают же люди-трансформеры – спина самораскладывающаяся, голос кукольный, – хоть сейчас на витрину «Детского мира».

– Пойдем, – примерно тогда же я почувствовал крепкий захват на предплечье.

– Кирюша! Любимый! Дорогой! – обернувшись, радостно закричал я, – Тут такие метаморфозы тела, а мне даже рассказать некому. Где ты был, морда?

– Пел.

– Сестер Зайцевых?

– Земфиру. Пойдем.

– Уже пора? Так рано?

– Полпятого скоро, там Марик ждет. Трясется, пошли.

– И пускай трясется. Он всегда трясется, что ж и потрястись человеку нельзя?

– Плачет он, пойдем.

Марк поник и расписные одежки пожухли. Он ничего не сказал, когда мы получали в гардеробе наши вещи. Он не проронил ни слова, когда мы ловили машину, он хранил молчание и всю дорогу до дома.

Марк молчал, а слезы безостановочно лились из его глаз.

Я думаю, он правильно молчал. Кирыч был мрачен, подозревая, видимо, что-то совсем плохое.

– Ты где его нашел? – шепотом спросил я Кирыча, когда мы подходили к подъезду нашего дома.

– В туалете.

– В приличном хоть виде?

– Не хуже твоего.

– Ну, слава богу!

– Да, что слава богу?! – закричал Марк на весь утопающий во тьме двор, – Что слава богу?! Ничего не слава! Ужас это, вот что!

– Ну-ну, – догнал его Кирыч, и попытался обнять, – не кричи так, все будет хорошо.

– Все было хорошо, а теперь уже не будет никогда, – Марк остановился и завыл. Он был светлым пятном в этой тьме. Он был смутным светлым пятном и, глядя на него, я почему-то подумал о белой полотняной сумке из своего школьного детства, которую можно было заляпать, всего лишь за нее взявшись.

– Он же сам, ты подумай, сам ко мне навязался, я не просил его совсем.

– Где навязался? Кто навязался? – спросил я.

– Там, в клубе, не скажу где. Взял за руку и буквально потащил. Вначале облапил всего, да потащил. А как на свет вышли, он поглядел – «так» – и ушел.

– И все, что ли? – сказал Кирыч, ожидавший, как минимум, мордобоя.

– Нет, не все, – Марк завыл, закричал, заухал, а как перешел на иканье, попытался продолжить, – Он… сказал…, что я… старый…. Он думал…, что мне… двадцать лет….

– Он это наощупь думал, – соображая, уточнил я.

– А мне… не двадцать. Да,… не двадцать…. И ушел…. А я стою там…. Один…. Люди толкаются…. Ходят…. А он же сам хотел…. Я не хотел, а он хотел. Же сви мала-аде! Комплетемон мала-аде! – Марк снова зарыдал.

В ответ послышался вой – того сорта вой, который я называю «кромешным», а слушаю с чувствами, именуемыми в переводных романах «смешаными» – щекотно до жути, до жути смешно.

– Вирус проснулся, – сказал я.

– Ну, не двадцать и что с того, – похлопал по спине Кирыч трясущегося, как болонка, друга, – Пойдем уже баиньки, ты весь двор перебудил.

– Ну, да, не двадцать, зато сколько огня, – сказал я, давая себе обещание, что непременно проясню того господинчика.

Я устрою ему райскую жизнь.

Нельзя так с людьми. Нельзя. Не по-людски так. Не по-человечески.

Секретная кнопка

Когда веселый человек перестает улыбаться, то кажется, что обрушились небеса.

– И что ты предлагаешь? – спросил я Кирыча еще одним поздним вечером, мучаясь в постели бессоницей.

– Я ничего не предлагаю, – ответил он сонно.

– Если Марк еще неделю будет ходить бледной копией самого себя, я точно выясню, где у него кнопка «удалить».

– Время лечит. Обидели человека, не видишь?

– Он украл у меня шоу! В нашем трио роль унылого Пьеро принадлежит мне.

– А ты что предлагаешь?

– Если б знал, думаешь, я бы тебя спрашивал?

– Ну, спроси кого-нибудь еще.

– Кого, например? Мнимого бога?

– Да, хоть Таню, она же специалист.

– Она по отъему денег специалист. Наша психологиня свой диплом в метро купила. Таких специалистов по пятаку за пучок…, – говорил я уже под тихое посапывание, а вскоре и сам заснул, посчитав, видимо, что решение найдено.

Напрасно.

– У меня был такой кейс, – сказала Татьяна по телефону на следующий день, – Модус лабильности стоило бы уточнить, но тут, думаю, случай неклинический, – а далее сообщила ровно то, что я и сам знал.

Марк, которого дискотечный хам записал в сексуально непривлекательные старики, должен теперь наполучать достаточно похвал, чтобы осознать преимущества своего нынешнего возраста.

– Если я начну осыпать его комплиментами, он еще больше обидится, – сказал я Кирычу вечером другого дня, снова мучаясь бессоницей.

– Почему? – находясь на грани сна и яви, успел спросить он.

– Если я вдруг, ни с того, ни с сего начну его хвалить, он решит, что я над ним издеваюсь.

– Я бы тоже так решил, – сказал Кирыч и отчалил к морфею.

Мне бы такую нервную систему.

– Надо сводить Марка в «Сюси-пуси», – этот разговор с Кирычем проходил наутро, за завтраком.

Кирыч, намазывая клюквенное варенье на низкокалорийный сыр, сделал брови птичкой.

– Как ты думаешь, какие Марусе нравятся парни? – ответил я вопросом на невысказанный вопрос.

– Какие-то, наверное, нравятся.

– Все его бывшие вообще друг на друга не похожи. Один был аполлон-невысоклик. Другой на теленка был похож. Сережа… ну, помнишь таракана? Француз… его Марк и сам с дворовой псиной сравнивал. Все разные, – я задумался.

– Не такие уж и разные, – возразил Кирыч, примериваясь к вислому сырному боку бутерброда, – Они все жалость вызывали. Одного прямо с вокзала приволок. У спортсмена…

– У Геракла, – уточнил я.

– У того бройлера мозгов кот наплакал. Двух слов связать не мог. А с французом и без всяких слов все было ясно.

– Да, уж там было чистое милосердие с последующим отъездом за рубеж, – признал я, вспомнив причудливую историю знакомства Марка с унылым иностранцем, жаждавшем большой славянской любви.

– Я думаю, у Марка все начинается с жалости. Он должен пожалеть человека, а там уже все идет, как по маслу, – резюмировал Кирыч и, заливая стол вареньем, оттяпал кусок бутерброда.

– Жалость….

В то же утро, едва появившись в редакции, я отправился в отгороженный матовым стеклом закуток.

– Пойдем-покурим, – предложил я Манечке, как раз рассказывавшей коллегам-экономисткам что-то похабно-девичье.

– Пойдем, – легко откликнулась она, – Чего хотел? – спросила без экивоков, когда мы оказались на лестничной площадке.

– Сожитель твой еще вакантен? – я не стал юлить.

– В смысле?

– Флердоранж еще не помят?

– Э-э.

– Какой он? Расскажи? Не могу ж я отдавать друга кому попало.

Манечка сделала пару задумчивых затяжек.

– Был бы Николаша бабой, звали бы его «грымзой», а он мужик, поэтому просто «порядочный». Ему уж за тридцать, а он все порядочный.

– Фигура есть?

– Какая-то имеется. Жопка яблочком, ничего так. А в остальном телосложение обычное. Лицо тоже ничего. Глаза там, нос. Башка бритая.

– Понятно, – сказал я, – Лысину прячет. Умный хоть?

– Образованный. Еще голос красивый.

– Хорошо поет?

– Не, – потрясла толстуха кудряшками, – Это я хорошо пою, а он только в душе.

– Слушай, а ты б сама за такого пошла?

Она повертела пальцем у виска:

– Что я, дура, за такого идти? Я с ним лучше жить буду, – если нас кто-нибудь подслушивал, то решил бы, что разговаривают двое умалишенных.

– Жаль, – сказал я, сожаления уже не скрывая, – Надо чтоб с недостатками.

– Ну, извини, – она развела руками, сигарета прочертила в воздухе дымную кривую, – горба у него нет. Живет своим трудом.

– Чем живет?

– Ни с чем. Секса у него нет, зато песни такие пишет, я слезами заливаюсь.

– Может, хоть сирота?

– Родители, вроде, нормальные. Только он с ними не общается, – Манечка выпустила клуб дыма.

– Прокляли?

– У них непонимание.

– Прокляли, – я был удовлетворен, – Годится. Приводи.

Кафе было хоть и милое, плюшевое, но пустое – кроме нас и не нашлось никого на эти пироги и торты, что переливались всеми цветами на ярко-освещенной витрине.

– Это – Кирилл, – указав, сказал я, – Меня зовут Илья, а этот скучный тип, который с краю притулился – его Марком звать, но можно и «Марусей».

– Марусей? – переспросил Николай. Лысая башка его выглядела яйцом, что и понятно. Лысый, а лицо к тому же презрительно длинное.

– Да, – подтвердил я, – Вас, слышал, зовут «Николаша», а у него прекрасное французское имя «Марусья», – я старался говорить позадорней.

– Уи, месье, – вяло признал Марк.

– Парле ву франсе? – поглядел на него Николай.

– Уи, – повторил Марк и сложил пальцы в щепоть, будто собираясь посыпать соли.

Николай ответил курлыканьем, которое можно было бы счесть и французским, но я в этом языке не силен – полиглот мог смело нести в моем присутствии любую чушь.

Марк тоже закурлыкал. Вернее, заурчал.

Реплика Николаши ему не понравилась – не исключаю, что Марку не понравился и сам Николаша. Впрочем, могло быть и так, что он Марку понравился очень и, нацепив сейчас на личико маску герцогини в изгнании, он всего лишь набивает себе цену.

– Хватит! Мы в России находимся, и попрошу не выражаться, – сказала Манечка.

– Да, уж, – игриво поддержал я, – Тут вам не лингвистический симпозиум. Мань, спой-ка нам что-нибудь на китайском.

– А просто попить чаю мы не можем? – спросил Кирыч.

Николаша рот поджал. Скуксился и Марк.

Я понял.

Марк и Николаша были готовы к битве на косметичках.

Сколько раз я наблюдал такие сцены? Сколько раз?! Сколько раз люди неглупые, неплохие, небезобразные по какой-то прихоти судьбы вдруг начинали говорить друг другу гадости вместо того, чтобы искренне друг другом интересоваться?! Сколько раз приходилось смотреть на них, поворачивающихся к миру самой дрянной стороной своей души? Сколько раз сам я был именно таким – омерзительным типом, готовым разорвать этот мир на клочки, совершенно не интересуясь, а стоит ли оно того?

Надо ли?

Вот и сейчас, в атмосфере приятной и плюшевой, в интерьерах старомодной гостиной зашипели друг на друга эти двое, каждый по-своему хорош. Один как раз кстати был совсем лыс, другой так светел, что казался практически безволосым, и в ярком свете, лившемся из окна, они сияли, как два самостоятельных светила.

Они оба были злы, как тысяча гадюк, и трудно было видеть в них что-то человеческое.

– Здравствуйте, я вас слушаю, вы хотите что-нибудь заказать, рекомендую вам тарт дня, морковный с тыквенным кремом, – очутившись рядом, протараторила прехорошенькая глазастая официантка, перетянутая светлым фартучком в песочные часы, ртом своим похожая на белку, а темной прической-горшком – на француженку.

– Мне, пожалуйста, чаю с жасмином, – протянул Николаша.

– А мне кофе простого – сказал Кирыч, – «Американо» или как он там у вас….

– Есть также маффины с черникой классические. Для тех, кто хочет подкрепиться наш кондитер создал…, – дергая коротковатой верхней губой, не отступала от плана московская белка, она же парижская амели.

– Да, давайте, – перебил ее Кирыч.

– Вам тарт дня? – девушка вопросительно выкатила глаза, – В нашем ассортименте также имеются восхитительные чизкейки с абрикосовым фламбе.

– Мне дня, – сказал Кирыч, – Его.

– А мне чаю черного чаю с молоком, – поспешил вступить я, пока старательная девочка не затарахтела снова.

– Бизешку хочу, – сказала затем Манечка, – Я видела там, – она указала на витрину, – Розовенькую. И воды газированной. И рюмку любого сладкого ликеру. Вы платите за девушку? – она оглядела нас.

Кивнули вразнобой.

– Тогда самого дорогого сладкого ликеру, – сказала она.

– Экономистка, – фыркнул я.

Заплатить за Манечку мне было не жаль, но комедия, которую она – не самая рядовая финансистка не самой рядовой конторы – делала из своей предполагаемой бедности, мне временами надоедала.

Она хотела быть богемной теткой, но ею не была.

– Мы не продаем алкоголь, – подумав, сказала амели, позволяя своему глазастому и зубастому личику изобразить тень недовольства.

– Тогда просто воды, – недовольно сказала Манечка.

– Могу предложить «эвьон».

– Ну, точно лингвистический конгресс, – посмотрел в сторону я.

– А из-под крана воды нет? – спросила Манечка.

– Качество «эвьон» проверено временем, – оттарабанила амели, приподняв губку, показывая зубки.

Манечка только рукой белке-француженке махнула – «валяйте».

– А у вас нет кофе без кофеина? – наступила очередь Марка.

– В ассортименте нашего кафе, который наследует уюту французского бистро, мы можем предложить несколько сортов кофе, которые…, – чушь, которую твердила девочка-белка, закостенев в своем фартучке, слушать было непросто. Но Марк послушно кивал, а к «кофе-декоффеинато» заказал еще «эплпай» из меню.

– Только без взбитых сливок, – добавил он, – Я сливки не ем.

– В нашем кафе мы поддерживаем лоу-кост…, – завела амели свою шарманку. Проговорив слова, смысла практически не имеющие, она затем повторила названия напитков и блюд и после нашего молчаливого одобрения утопотала.

– Кофе без кофеина, пирог без сливок, – произнес Николаша будто бы задумчиво, – Вы, наверное, и пиво безалкогольное предпочитаете, – он покосился на Марка.

– Я пиво вообще не пью, – сказал тот.

– Молодец, значит, не станешь, как я, буйной алкоголичкой, – сказала Манечка, улыбнувшись довольно кисло. Перспектива выпить воды, а не ликеру, ее не очень вдохновляла.

– А вы тоже буйный, когда пьяный? – поинтересовался у Марка Николаша.

– Он буйный, когда трезвый, – встрял я, – А пьяный он добрый.

– Я всегда добрый, – сказал Марк.

– М-да? – Николаша иронически улыбнулся, – Разве?

– Слушайте! – громко сказала Манечка, – А вы в курсе, что я могла стать настоящей княгиней?

– Да, все уж в курсе, – сказал Николаша и поглядел в сторону амели, вздрогнувшей за стойкой, – Только какая из тебя аристократка, – усмехнулся.

– Аристократы разные бывают, – возразил Николаше Марк, – Я однажды гостил у одного немецкого барона, так он на вид настоящий крестьянин. И не подумаешь, что барон. Шреклих-щит.

– Шреклих-что? – уточнил Николаша.

– Он сапоги резиновые не снимает целый день. У него замок и поместье с лошадями, он туда экскурсии пускает, на то и живет.

– В сапогах по замку, – прикинула вслух Манечка, – Это мило. Познакомь-ка. Давно я с баронами не спала.

– Он занят уже, – сказал Марк, – У него есть друг.

– Друга не «Марусей» зовут? – осведомился Николаша.

Марк смерил его взглядом, враждебности уже не скрывая.

– Вильфрид – очень хороший человек, добрый. Он меня на лошадях ездить учил.

– Шенкелям учил? – сказал Николаша, – Галопу?

– Он мне смирную лошадь дал, старенькую. А молодые бывают очень злые. К ним лучше сзади не подходить, как дадут по лбу копытом, и все, можно даже скорую не вызывать. Шреклих…, – свою любимую присказку Марк не договорил.

– Озлобленные и молодые. Какое-то кощунство природы, – сказал я.

Доморощенная белка-амели принесла нам всего, чего заказали.

– Красивые часы, – сказала она Марку, распределяя еду и питье.

– Простой пластик, – радостно произнес Марк, вытянув руку с белым браслетом. Ему всегда нравилось, когда его хвалили.

– И это жасминовый чай? – сказал Николаша, посмотрев в свою кружку.

– Да, это ваш заказ, – от лысого клиента она предпочла отклониться, рискуя сломаться в тонкой талии.

Марк помахал ладонью, приманивая к себе пар из чашки.

– Пахнет жасмином, – сказал он.

Официантка с благодарнстью ему улыбнулась, а ушла быстро, опасаясь, видать, как бы вредный лысый клиент не наговорил ей еще чего-нибудь.

Манечка с хрустом вгрызлась в свою «бизешку».

– Они всем так говорят, – сказал Николаша, – Официантов тренируют замечать у клиентов детали и хвалить. У кого часы, у кого очки или сумочку.

И что с того, подумал я, кому-то хуже? Лучше фальшивые комплименты, чем неподдельная злость.

– Обман, кругом обман, – легкомысленно произнес Марк, – Какой кошмар, никому верить нельзя. Ни-ко-му. Вы тоже работаете в ресторане?

Николаша глянул на него с недоумением.

– Или в кафе. Вы такой умный. Все знаете, – Марк не сводил с него намеренно пустых, бессмсыленных глаз.

– Я – переводчик.

– Да? А по лицу и не скажешь.

– Внешность обманчива, – сказал Кирыч, глядя в окно. Ему не нравилась эта сцена. Мне она тоже была не по душе.

А кому бы понравилось, если люди норовят наговорить друг другу дряни?

– Да, уж, Кирилл, еще как обманчива, – признала Манечка, – Вот кто про тебя скажет, что ты ему, – она посмотрела на меня, – муж?

– Чего? – я привычно возмутился, – А он мне кто? Жена, что ли?

– Тоже муж. Вы же оба мужского пола, – сказала Манечка.

– А вы какого пола, простите? – спросил Марка Николаша.

– Знаете, что! – я почти выкрикнул, – Вы разве не в курсе, что мухи счастья не слетаются на уксус.

– Мухи и на говно слетаются, – парировал Николаша, готовый покусать и меня.

Амели за стойкой глядела на нас с беспокойством.

Битва на косметичках норовила перерасти в настоящее побоище. Если этот лысый хлыщ скажет еще что-нибудь, я точно зафитилю в него кружкой.

– Брейк, – Манечка расставила руки, как рефери на боксерском ринге, – Мальчики, вы мне надоели даже больше, чем моя жирная жопа. Так взяла бы и пристукнула вас мухобойкой.

А потом взяла и запела.

Говорю же, Манечка живет в мюзикле – она срывается на пение то и дело, в неожиданных местах. Неудивительно, что при такой бездне обаяния толстухе не досталось мужа – он бы давно со стыда сгорел.

Она запела свою любимую драматичную историю:

– Я была в незабудковом маленьком дрессике,

Излучала наив за бонтонным столом.

Мой амант показал свои новые презики,

Я сказала «конфуз», я пошла напролом.

Я метнула в него свой коктейль переливчатый,

Измарав ему фейс и заляпав сюртук.

«Ах, шарман», – произнес хахаль мой неулыбчиво

И ударил в кадык. Как остер был каблук!

Вспоминать не люблю, как летела я с лестницы,

Как шершав был бетон и кошмарно битье.

Неподвижна, сижу в незабудковом креслице.

Скрип колес украшает мое бытие.

Хохотали дружно – и даже белка-амели, раскрыв рот буковкой «Ö», захлопала.

Манечка сохранила серьезность, показывая глубину трагедии неведомой идиотки. На том и разошлись, как-то разом передумав загрязнять злостью атмосферу.

– Извини, – шепнула мне толстуха, уводя своего злыдня-сожителя.

– И ты извини, – шепнул я, оттесняя своего.

– Кирыч, как ты думаешь, почему люди так любят серпентарии? – спросил я по пути домой.

– Не знаю, – сказал Кирыч и тоже спросил, – Они разве любят?

– И что они хорошего в этих серпентариях нашли? – вопрошал я, ответа не требуя.

– Он первый начал, – сказал Марк, натренированный на мою злость.

– Вы оба первые начали, – сказал Кирыч.

– Оба хуже, – согласился я.

Я был о Марусе лучшего мнения – эта мысль не отпускала меня до глубокой ночи.

– Ему не жалость нужна, – сказал я Кирычу, укладываясь спать.

– А что ему по-твоему нужно?

– Адреналин. Надо было ему накидать в постель канцелярских кнопок, и все вернулось бы на круги своя.

– …скрипколесукрашаетмоебитие, – выводил за стеной пронзительный фальцет.

Красиво

Мы повстречались в метро, и не будь это правдой, начало нашего разговора я бы, наверное, перенес в другие, не такие воющие декорации – куда-нибудь подальше от начищенного до желтизны носа пограничной собаки, вмурованной в стену, подальше от толпы, скрежета, странного запаха, какой бывает только в московском метро – не знаю из чего он состоит, но вызывает у меня воспоминание об утренней предпохмельной гулкости, когда ты идешь, нет, скорей, вяло плетешься домой из клуба, а навстречу тебе люди – на работу спешат. У них дела, у тебя – мучительное безделье….

Я целый абзац описываю обстановку, наверное, для того, чтобы извиниться за прямолинейность. Письменные рассказы страшатся прямоты, герой падает к ногам героини где-нибудь на шестисотой странице, когда тебе, читателю, уже осторчертели и он, напомаженный и гордый, и она, расфуфыренная и тоже гордая.

Жизнь – реальная, обычная, рядовая – к прямолинейности упорно стремится, она сглаживает то, что мешает – люди идут к остановке и через газон, если так ближе и удобней. И, вот, непоздним вечером я ехал в метро, возвращался с работы. На станции, где суеверия ради металлической собаке полируют нос, у меня была пересадка.

Рядом на перроне оказался человек, у которого нос рос прямо изо лба – бывают такие редкие античные профили. А еще у него были крупные губы и тяжелый подбородок.

На шее у молодого мужчины красовался синий шейный платок, а ворот голубой рубашки перемигивался с платком, а из-под рукавов чернильного бархатного пиджака торчали манжеты, воротнику в унисон, а мягкие вельветовые брюки его были цвета стали, а ботинки были замшевые, сформованные будто из двух кучек пепла.

Все в этом красавчике было выверенно – он знал толк в полутонах. Он был продуман с ног до головы (волосы черные, зализанные, волной, и прядка выбилась и вилась ото лба к носу), и от того выглядел выдуманным, сюрреальным в этих живых и воющих декорациях московского метро.

Денди в метро не ездят, подумал я, а далее вздрогнул.

Ашот. Князь кавказский.

Мое с ним знакомство было кратким, но бурным. Случилось это относительно недавно, но тут же вывалилось из головы – очень уж бредовые выдались обстоятельства.

– Ох! – вот и он, повернувшись к приближающемуся поезду, распахнул свои светлые с зеленью глаза.

Он увидел меня, я увидел его, мы были слишком близко друг к другу, чтобы сделать вид, что друг друга не заметили, и слишком вежливы, чтобы не обменяться приветственными кивками.

– Сто лет, сто зим, – сказал я.

– Да, и кто бы мог подумать, – сказал он, – В двенадцатимиллионном городе.

Толкаясь, мы протиснулись в вагон.

– Вы ездите на метро? – спросил я, в давке стараясь не уткнуться носом ему в шейный платок.

– Да. Самый удобный для Москвы транспорт. Всегда знаешь где во сколько окажешься.

Ага, если по морде за красоту не прилетит, подумал я.

– Деловая встреча?

– В некотором роде, – ответил он.

– А я домой.

– Далеко? – он, видимо, думает, что я живу там, где кончается асфальт.

– Да, теперь мне только по прямой.

– Хорошо.

– Неплохо.

– Жарко.

– Да. Жарко. Это погодные каприоли сведут меня с ума. С утра не знаешь, что тебя ждет вечером – то жара, то дождь, то град. Не удивлюсь, если сейчас у нас над головами бушует торнадо. В такое время из Москвы лучше уезжать.

– Сейчас на Санторини хорошо.

Интересно, все ли кавказские князья выглядят такими презрительными, неважно, о чем бы они ни говорили?

– Вы были на Санторини?

– Очень хвалят.

– А нас на дачу зовут. У приятелей забавная дача где-то в Подмосковье. Будем моркоуку с грядки жрать, валяться на лугах.

– Романтично, – сказал он.

– Ага, трэ романтик – как говорит Маруся.

Он вздернул соболиную бровь (да, соболиная, не виноват я, что именно на соболя, на драгоценного зверя и похожи брови этого красавчика).

– Маша?

Я не сразу сообразил, что ввиду он имеет другую особу на букву «М».

Впрочем, при всей внешней непохожести толстой брюнетки и стройного блондинчика, жизненные программы их чрезвычайно близки – веселиться так, чтоб всем чертям было тошно.

– Я про другую Марусю. Ее Марком зовут, потому что это мужчина.

Он скривился.

– Мне не нравится, когда мужчины называют себя женскими именами.

– А мне не нравится, что нас соседка залила, а в клубе старикашку убили, а приятель влюбился в проститутку и играет с огнем. Мне много чего не нравится, – говорил я Ашоту прямо в шейный платок, – а я вот еду сейчас с вами в метро и ничего….

– А у Машеньки…, – он поправился, – у Маши как дела?

– А что с ней сделается? Живет себе, цветет. В Турцию собирается. Пахлаву будет кушать.

– Одна?

– У нее поди-пойми.

«Хочу побыть немного «наташей», – коротко описала она свои планы, но говорить об этом Ашоту я почему-то не захотел.

На следующей станции вагон поднатужился и сплюнул. Внутри стало посвободней.

– А у вас какие виды на отпуск? – спросил я, мысленно договорив: Мальдивы? Бали? Чертовыкулички?

– Пока никаких, – он смотрел на свое отражение в лиловой черноте окна. Хорош, да, очень хорош. Но как же надменен – так бы в табло и стукнул, подумал я, не очень-то, впрочем, и страдая от комплекса неполноценности.

Каждому свое.

Мы еще немного проехали, потряслись в такт. Поезд начал притормаживать на очередной остановке, это была не моя остановка, но соседство красавчика мне было тягостно,

– Мне пора. Счастливо! – я затолкался к выходу.

– Подождите! – вдруг с надрывом выкрикнул Ашот и рванулся вслед за мной, – Я должен вас спросить!

Этого мне еще только не хватало…

– Сядьте. Прошу. Сюда. Очень прошу, – телеграфно попросил он.

Мы присели на скамейку. Я – лицом к перрону, где поезда и люди, он рядом со мной, на самый край скамьи, глядя на меня.

– Валяйте, – сказал я, – Но только по делу, – я постучал себя по руке, где в прежние времена у всех были часы.

Он шумно выдохнул и произнес.

– Вы не могли бы спросить у Машеньки….

– Что мне у нее спросить? – начал было я, но тут же сам себя оборвал, – Нет. Сами спросите, – получилось резковато, я покосился на него и попытался смягчить, – Это я вам как специалист советую – информацию лучше получать из первых рук. Вам надо, вы и спрашивайте.

– Вы ученый?

– Журналист. Точнее, редактор.

Он дернул бровью (такой, ну, вы ж понимаете).

– То есть вы редактируете информацию. Вы ее не получаете.

– И поэтому знаю толк в искажениях, – сказал я, – Короче, надо вам – сами и говорите, – и не перекладывайте с больной головы на здоровую, добавил про себя.

– У нас нет никаких дел, в том и дело, что дел нет никаких, – он заговорил бурно, быстро, сбивчиво, и локоны, опадая, завились по блестящему лбу, – Она не подходит к телефону, не отвечает на мои письма. Я просил ее, умолял, даже угрожал.

– Это вы зря. С ней надо по любви.

– Но что мне делать? В конце-концов у меня тоже есть гордость. Я понимаю, что очень виноват перед ней, но….

– Кто виноват? Вы? – я прыснул, – Не смешите мои тапки! Это вы устроили балаган в доме у ваших родителей? Это вы несли всякую чушь, чуть старика-князя до кондрашки не довели?!

– Это я виноват, – упрямо повторил он, – Я не подготовил ее должным образом, я не стал ей опорой нужную минуту. Она испытывала душевный дискомфорт. Мой отец – очень тяжелый человек. Скажите, она говорит что-нибудь обо мне? Хоть что-нибудь? Скажите! Вы же ее брат, вы должны знать.

– Никакой я ей не брат. Манечка – клиническая врунья. Она меня тогда для поддержки прихватила. Боялась очень. И вообще…

– Что – «вообще»? – голос его дрогнул. Он уловил кое-что, о чем говорить я не хотел, но и скрыть, видимо, не получалось.

Нет-нет-нет. Я не стану ему рассказывать. Я не хочу. Нет-нет-нет!

– Я вас сейчас кое о чем спрошу, но вы только не смейтесь. Хорошо?

– Хорошо.

– И не обижайтесь тоже. Договорились?

– Договорились, – он снова нацепил холодность, но я уже знал, что за фасадом каменным волнуется, плещет, бьется душевная жижица.

– Вы же сейчас за мной пошли не ради меня. Точно?

– Я вас не понимаю.

– Ну, не потому что…, ну, как бы это получше сказать, – я сделал рукой жест, будто обмахиваюсь веером. Я не знал, как на пальцах показывают мужеложцев. Сам им был, а как показывают – не имел ни малейшего представления. У Марка бы лучше получилось.

Лицо Ашота потемнело.

– Я вас просил не сердиться. Я не в том смысле, что я вам интересен, может быть вам какая-то информация нужна про это дело. Хотя, конечно, зачем вам моя информация, вы в интернете все прочитать можете, – я чувствовал, как лицо мое постепенно затягивает отвратительный розовый лишай.

Краснею я всегда пятнами.

Он воздел руки к потолку.

– Что же мне теперь? Ходить, как горилла? Надеть эти жуткие сандалии с носками? Майку с лямками? Что мне сделать, чтобы доказать ей, что я – мужчина?!

– Пива бутылку в одну руку, и дамскую сумочку в другую. Теперь мужественность такая, – сказал я, вспомнив вялотекущие потоки парочек на Арбате.

– Разве ж моя вина в том, что я не могу так? Мне претит.

Ему претит. Экий неженка.

– Можно и еще проще, – сказал я, – Трахнули бы девушку, сделали бы ей апофиёз.

Он вскочил, распугивая проходящих мимо.

– Я не хочу трахаться?! – закричал он, рванув себя за ворот, выпрастывая шею из дурацкого платка, – Я хочу любви, нежности, слияния душ и тел. Как я могу предложить женщине, которую люблю, просто потрахаться? Как?

Молча, чуть было не сказал я.

– Я в отчаянии, – он снова сел на скамейку и закрыл руками лицо, на безымянном пальце его задорно мигнул перстень, – Я просто в отчании.

Уходя, завыл поезд.

– Ни с кем мне не было так хорошо, так свободно, как с ней, – отняв руки от лица, сказал он, – Она была для меня как глоток свежего воздуха. Вы не понимаете! – Ашот поднял ко мне лицо.

– Исусе Христе, – я не удержался от вздоха, – И любовь ваша была так сильна, что вы боялись оскорбить ее лишним прикосновением.

Он смотрел и смотрел, ничего не говоря, переливаясь только душевным своим существом. Перламутром сделались его светлые глаза, подернулись сложного цвета пеленой. У меня мурашки побежали по коже, и если не любовь, то что это?

Что?

– Слушайте, вы в каком веке родились? – сказал я, – Так сейчас любить уже не модно. Не носят так любовь. И вообще.

– Но я же люблю. Я же человек. Живой человек из плоти и крови! Вот же я! – он развел руки.

Ашот был очень искусственный в своей любви, он выглядел подделкой, выговаривая свои чувства вот так, да еще нарядившись таким образом. Он казался актером погорелого театра. Но мало ли что кому-то могло показаться? Себя-то он со стороны не видит.

– Бедный вы, бедный, – сказал я, – А к вам, наверное, с юных лет мужчинки клеятся.

– Не знаю. Меня это не интересует.

– Да-да, вы живете в своей прекрасной башне из слоновой кости, и нет вам дела до остальных.

Он застыл.

Замер и я, чувствуя себя, как на похоронах – гроб можно бы свезти и прямиком в могилу, землей закидать, да и дело с концом, но нет же, и в церкви панихида, и оркестр траурный по дороге, и бесконечные выспренные речи – как хорош был мертвец, как мил и светел….

– Можно я домой пойду? – сказал я.

Он пожал плечами.

– Я не знаю, чем могу быть вам полезен. Извините.

На меня он больше не смотрел и – славатехосподи! – за руку брать больше не пытался. Он глядел впереди себя, он ничего не видел, он говорил, как во сне.

– Но мы же встретились. В большом городе. Это же не может быть случайностью. В тот миг, когда я подумал о ней. Об искристом смехе ее волос.

Смех волос – это он так кудряшки Манечкины обозвал.

– Может, она последний в моей жизни шанс, может, только с нею я смогу быть счастлив…, – Ашот сделал глубокий вдох, – Прошу вас. Молю. Скажите ей. Если она хочет видеть меня, если в сердце ее еще есть для меня место…, – его голос перекрыл вой поезда.

– Думаете, сработает? – сидя на кухне и нервно попивая чай, спросил я.

Телефон я благоразумно выключил, чтоб не звонила и воплями «тыгдескотинаятебякоторыйчасжду» не портила толстуха торжественность момента. Я посмотрел на часы на стене. Было как раз то самое время. В этот самый час – там, где-то в центре….

– Как-то очень уж просто, – наморщил нос Марк.

– А ты что думаешь? – я посмотрел на Кирыча.

– Не знаю. Я же не специалист, – он пил чай, никаких эмоций не выказывая.

– И я не специалист. В этом деле не бывает специалистов, потому что влюбленый – это не профессия. Это невроз. А неврозы надо лечить.

– И для этого ты хочешь, чтобы он пошел и опозорился, – сказал Марк.

– С какой поры любовь – это позор? – я с грохотом отодвинул от себя чашку, расплескивая по столу чай, – Что позорного в любви? Вы совсем с ума посходили. Совать друг в друга можно, а любить нельзя. А почему? Почему человек не может просто любить, просто страдать?!

– Я не хочу страдать, – сказал Марк. Кирыч, поглядев на него, приложил к губам палец.

Я пыхал и плевался огнем, я был накачан жгучими эмоциями до самого верху.

– Мы позерствуем вечно, чего-то наигрываем, изображаем и думаем, что все живут также, будто по минному полю ходят – только этой дорожкой идти надо, и никакой другой, иначе разорвет в клочья. Да, и пускай разорвет! Боже! – я вскочил; хорошо хоть у меня хватило вкуса не воздеть руки к потолку, – Для того мы, в конце-концов, и живем, чтоб разрывало нас, корежило!

– А сам над ним смеялся. Обзывал, – сказал Марк, – Говорил, что он – кукла….

– Кто-то таким родился, а кого-то жизнь довела, – я зло посмотрел на Марка.

– А почему возле метро? Лучше бы у памятника какого-нибудь, – сказал Кирыч, вспомнив, видимо, нашу с ним давнюю встречу на бульваре.

– Так надо, – сказал я, – Он вышел из подземелья. К свету.

Кирыч кивнул.

– Ага, красиво.

– Красивый, – эхом подхватил Марк, воображая, должно быть, что это он, а не Манечка стоит сейчас возле метро; это к нему, а не к ней, распахнув руки, как крылья, бежит красавец-мужчина – спешит, чтобы сказать слова любви, прямые, честные….

Приди-любимый-обними

– Я так сильно его хотела, что когда получила, даже не обрадовалась, – сказала Манечка.

Мы стояли в душном почтовом отделении и, покрываясь потом, ждали, когда подойдет наша очередь отдать посылку.

– В каком смысле ты его получила? – я знал, что она знала, что я знаю, но все же вопросы задавал, зная и то, что в любовных историях важны не столько сами истории, сколько лирические волны, которые разбегаются от них во все стороны.

От меня, к тому же, многого и не требовалось – я должен был задавать простые вопросы и быть готовым к тому, что ответы будут неслыханно сложны, многословны, узористы. Манечка – большая мастерица плести замысловатые косички, собирая воедино буквально все, что под руку попадет – так талантливые ювелиры способны собрать ожерелье из черепков, бусинок и дохлых мушек, а выглядеть оно будет, словно преисполненное природного, нерукотворного благородства.

Да, Манечка могла скрутить вместе самые разные мысли. Вот, и сейчас, готовясь к акции «на выход», собираясь отдать посылку, упрятанную пока в ее объемистую торбу, она раздумывала вслух над действием совершенно противоположным.

Толстуха заполучила своего кавказского князя.

– …не ты ли совсем недавно сказала Ашоту, чтобы он шел вон? – сказал я.

Манечка фыркнула.

– Ни черта ты не понимаешь в женской душе. Если девушка очень активно мужчину выгоняет, то в переводе на мужской это означает – приди-любимый-обними, – она подтолкнула ногой свою раздутую торбу.

Наша очередь медленно, но приближалась.

– Уже, поди, и вещи в княжеский дом переправляешь, – я посмотрел на сумку, – Княгиня-мать, надеюсь, пообещала тебе свою брильянтовую диадему на свадебку? А кабриолет на рождение внука князь-отец посулил? – спина высокой женщины в деловом костюме, стоявшей впереди нас, затряслась, чем меня только раззадорила.

За что я люблю Москву, так это за возможность устроить цирк в любом месте. Вернее, цирк тебя сам настигнет – хочешь ты того или нет.

– Ты лучше спроси, как у нас с ним все случилось, не видишь девушка сгорает от нетерпения, – сказала Манечка.

И не только девушка, подумал я, вон, и тетушки мощной наружности уже активно подслушивают.

– Только учти, – сказала Манечка, – я материться буду, как сапожник. Без мата неинтересно.

– Уж как-нибудь переживу, – пообещал я.

– Так вот, – начала она с азартом, – Когда ты, сволочь, меня возле метро бросил….

– Я тебе эсэмэс прислал, что не успеваю….

– Неважно. Когда ты меня бросил, я стояла там, как дура, совершенно недолго. Смотрю – ба! – идет он, Ашотик ненаглядный, такой-сякой-немазанный. Очами блестит – приглашает погулять. Я говорю, «а чего? ну пойдем». И пошли – сначала по магазинам. Жара-духота, а я все пру, думаю, а хер тебе, раз пришел, так получай.

– Не хер, а хуй, – поправил я, – Ты материться обещала.

– Не хуй, а похуй, – сказала Манечка, – А потом мы зашли в кафе воды попить. Я ему говорю, я же не прошу предать родину, я хочу только туфли. Обычные туфли. С ремешками, блядь, говорю. Почему во всем городе ни один хуй не продает туфли для девушки полной красоты и полуденной зрелости? – пустилась в росказни Манечка, а я попытался представить себе эту картину.

В общем, было, наверное, так.

Одним жарким днем в кафе зашел писаный красавец Ашот, влюбленный в эксцентричную тетку, как голодная кошка в чашку сметаны. А с ним была означенная тетка, которой еще только предстояло отведать своей сметаны. Пока она только фырчала и выпускала когти по поводу и без.

– Тебе кофе или чаю? – спросил Ашот, усевшись с Манечкой за стол, который был поближе к окну-витрине.

– Мне туфли. Нормальные туфли. И еще сладкого ликеру с водой. Воды исландского айсберга, пожалуйста. Ну, что ты смотришь? Ну, скажи! Чего ты пялишься? Думаешь, я не вижу, как ты смотришь?

– А как я смотрю? – сказал Ашот. Реакцию князя на это хамство я восстановить не в силах – откуда мне знать, как ведут себя южные аристократы, когда девушки их мечты ругаются матом.

– Ты спал с женщинами? – спросила Манечка, получив от официанта боксерской внешности свой ликер в рюмочке и стакан воды (скорей всего, из-под крана).

– Да, конечно, – сказал Ашот.

– Ничего не конечно, – сказала Манечка, закинув в себя алкоголь, затем подождав немного, чтобы тепло добралось до нужного места, – Давай, я догадаюсь. Она была большая и белая. Да? Какая она была?

– Не знаю… ну… у нее были груди, – помедлив, сообщил Ашот.

– И жопа, да?

– Была, да.

– Огромная жопа. Такая огромная, что ты не мог ее обхватить двумя руками.

– Почему?

– Потому что тебе было года три, а баба была твоей гувернанткой. По кличке, например, мамзель Жевупри. У меня очень большая жопа?

– У тебя красивая жопа. Выходи за меня замуж.

– Зачем? – спросила она, едва успев спрятать изумление.

– Нас судьба свела. Как в сказке.

А судьбу «Ильей» звали, мысленно загордился я, слушая манечкину болтовню.

– И что ты будешь со мной делать? – спросила Манечка.

– Жить. Любить. Не знаю.

Манечка-то, может, и повалилась мысленно, но боевой стойки не утратила.

– Ага, будешь кормить, как корову на убой. Чтоб жопа была, как Джомолунгма. А я – хочу тебе сообщить – мучное теперь не ем. Эй! – Манечка обратилась к официанту, стоявшему в углу зала, – Этот красавчик хочет меня выебать!

– Погоди, – вмешался я в рассказ Манечки, – А в кафе точно больше никого не было?

– Ну, в зале нас трое было, а кто там на задах пасется, понятия не имею, – эта деталь толстухе была неинтересна, она спешила перейти к главному, – Я крикнула мордовороту, а ответа ноль – хоть с той стороны, хоть с этой. Удивительно, как быстро меняются времена. Раньше если в общественном месте слово «писька» скажешь, тебе руки тут же заломят и поволокут в участок твой моральный облик изучать. А теперь хоть на мате разговаривай – ноль внимания. Ужас. «Блядь», – говорю, а дальше опять про туфли.

Затем Манечка описала и фасон желаемой обуви, и цвет, и из каких материалов она должна состоять.

– Блядь, – кричала она на все пустынное кафе, – ну, где в этом городе купить нормальные туфли? Чтоб не для цирка, а для жизни…. Молодой человек, да, вы, с ушами-варениками, – это она к официанту опять обратилась, – Вы не знаете, нет ли здесь по соседству магазина с туфлями для романтичных тургеневских девушек?

Нет, такой информацией служка боксерского вида не располагал – махнул сломаными ушами отрицательно. И чего она к нему привязалась?

– Ашотик, дарлинг, – взглянула Манечка на своего князя, – Мне кажется, он хочет выебать.

– Я его понимаю, – сказал Ашот.

– Все хотят выебать, – сказала Манечка, – Вначале выебать, а потом наебать.

– Выходи за меня, – сказал Ашот, – Я – хорошая партия, поверь.

– И чем же ты такая хорошая?

– Не знаю. Деньги есть, работа. Будущее.

– А будущее, конечно, светлое.

– Да, наверное.

– Не пойду.

– Почему? – в этом месте, как мне кажется, безупречный лик Ашота дрогнул, поползла трещинами красивая картина.

– У тебя рожа красивая.

– Это плохо?

– Еще как. Души не видать…. Знаешь, чего он хочет? – она показала на официанта-немтыря, – Ты посмотри на него, Ашот?! Ты знаешь, чего он хочет?

– Купить тебе туфли? – а в этом месте Ашот сказал едко. Трудно же примириться с таким категоричным «нет».

– Он хочет ёбнуть мне по ебалу и всунуть тебе. Прямо тут, в подсобке, под вывеской «Осторожно, керогаз».

– Я не хочу, чтобы он мне совал. Я же не скотина.

– А я, значит, скотина, – сказала Манечка, – В меня, блядь, суют и ничего. Местами даже счастлива, – она перегнулась к князю через стол, – Скажи, но только честно. Ты хотел бы ощутить нечто большое, сильное?

– Не знаю. Что?

– Ну, вроде машины. Типа роллс-ройс. Нет, лучше танк с длинным дулом.

– У меня нет танка, извини, – Ашот развел руками.

– Иди-ка ты.

– Куда?

– К нему. У него вот такое дуло, – Манечка развела руки, – Посмотри, какая у него рожа. Он уродлив. Ты наверняка любишь уродливых мужчин. У них вся душа налицо. Шрамы, складки, морщины. Ты идешь за ним, он сует тебе в подсобке, на каких-то вонючих баках, а потом просит денег. Ты ему даешь и уходишь, обещая, что никогда в жизни сюда не вернешься, ты цепляешь смазливого красавчика, от которого не грех залететь, а потом всю жизнь служить ему алиби-женой. Ты слушаешь его хуйню, прешься с ним по магазинам, за какими-то туфлями, которые нахуй никому не нужны, а в голове тикает «он-он-он». Ты тиранишь бедного пидорка, который боится, что ему всунут, хочет и боится, а ты хочешь, чтобы тебе всунул этот урод, где угодно, в подсобке, на улице, в грязи. А ему насрать, кому совать, у него вся душа на лице. Он живет так, одной наличностью, кто платит, тому и сует. Как это называется?

В этот момент, слушая Манечкин бред, Ашот все больше напоминал куклу, словно у рук, ног и головы понемногу, одна за другой рвались невидимые шелковые нити.

– И как это называется? – эхом спросил он, поникший.

– Может, любовь?

Если бы я выдумывал эту историю, то Ашот бы встал, одарил бы Манечку поцелуем, и этот поцелуй был бы прощальным, затем отправил бы красавца к официанту, а далее – их двоих – куда-то в глубину кафе, где, возможно, действительно имеется вывеска «Осторожно, керогаз». А Манечка бы крикнула им вслед «Я согласна», и, понимая, что теперь-то на нее уже точно никто не смотрит, сдувалась бы, превращаясь… – нет, не в куклу с оборванными нитями, а, скорее, в надувной матрас, из которого выкачали воздух.

Моя история была бы грустной, но, наверное, преисполненной правдоподобия: если красавец не спит со своей подружкой, то он вполне годен на то, чтобы спать со случайными мордоворотами – такое в жизни бывает сплошь и рядом. Но толстухе, оравшей о своем романтическом свидании на все почтовое отделение, до жизненной правды не было абсолютно никакого дела – она пересказывала свою личную историю, которая была, пусть даже со стороны могло показаться, что ее не было.

– А он, ты представь, не обиделся – я гоню пургу, на ходу сочиняю, раз пошла такая маза, а ему хоть бы хны. Он встал и сделал такой жест, – Манечка приложила ладонь к своей щеке, – Нежно так погладил. Сказал, что надо идти. Что он согласен и без брака, если я считаю нужной. Вот.

– Не верю, – сказал я.

– А я и не прошу тебя верить, я прошу тебя заливаться слезами счастья и говорить «Маняша, какая же ты молодец».

– Маняша, какая же ты молодец, – сказал я, – что рассказываешь мне эту хуйню.

– Не матерись. Тебе не идет. Ты не умеешь.

– Ну, не хуйню – абракадабру. Так не бывает.

– Бывает, – высокая женщина, стоявшая в очереди впереди нас, обернулась и оказалось, что это не женщина. Вернее, женщина, но не в обычном смысле, верней, все у нее по-женски, но… – да, провались она, эта треклятая политкорректность.

Впереди нас на почте, в очереди стояла трансвеститка Лизавета, которая, в отличие от большинства трансвеститов, не только желала наряжаться в женскую одежду – она стремилась облачиться и в женское тело, то есть по медицинскому счету была не трансвеститкой, а этой… трансгендершей. Хотеть-то она хотела, и, не исключаю, уже наведалась к пластическим хирургам, которые что надо ей отрезали, а что надо пришили, но, вот, низкий голос у нее никуда не делся, и запястья остались крупны, да и вообще, чем больше Лиза хотела казаться леди, тем меньше на нее походила.

Бедная.

– Сто лет, сто зим, – сказал я, – буквально на днях вас вспоминал.

– Надеюсь, в хорошем смысле? – бедная Лиза улыбнулась красным ртом едва-едва, но лицо ее натянулось, и я подумал, что толстый, слегка подтекший в духоте, грим начнет сейчас отваливаться от нее кусками – отпадет и крупный нос, и тонкие дуги высоких ресниц, и щеки с высокими скулами, словно сделанные из целлулоида. Если фигурой Лиза напоминала ряженого молотобойца, то лицом – некачественную копию красивой куклы.

– Да, про вас можно только хорошее, – сказал я.

– Я вам не верю, – сказала Лиза и поджала губы на учительский манер.

– Круговорот неверия в природе. Вы не верите мне, я не верю ей, – я глянул на Манечку, – А она тоже кое-кому не верит, хоть и нагло мне врет.

– Сукин ты сын, – ничуть не обидевшись, сказала Манечка, – Я тут тебе душу рву на британский флаг, а ты.

– Все мужчины таковы, – сказала Лиза, – Ты, нагая, кричишь им, чтобы они уходили, а они берут и уходят. Они слышат слова, а не смысл. Что с них, мужчин, взять?

– Лизавета работает в библиотеке, – пояснил я Манечке.

– Ах, – махнула рукой Лиза, – Разве это можно назвать работой?

– Платят там мало, да, слышала, – сказала Манечка.

– Это аутодафе, а не работа, – сказала Лиза, бедная.

Ну, лучше чем в Чечне по людям пулять, подумал я.

Умная Лиза прочла что-то на моем лице, а может, мне показалось, что она предупредительно качнула головой – не болтай, мол, лишнего. Я и не собирался.

– Не хотите зайти ко мне на кофе? – сказала вдруг она.

Очень неожиданно. В гости Лиза меня к себе никогда не приглашала, а тут, надо же, расщедрилась.

– Поговорим по нашему, по-женски, – добавила она.

Выходит, звала Лизавета не меня, а Манечку; мне же в этом кофепитии предстояло быть необязательным довеском.

– Всю жизнь мечтал….

Тут подошла ее очередь, Лиза толкнула в окошечко свою бандероль.

– А почему отправитель другой? – поглядев на надпись, сказал приемщик. Рыхлый, с нездорово сероватым лицом.

Лиза выложила на стойку паспорт.

Приемщик защелкал плотными страницами паспорта, а далее завизжал уж совсем визгливо.

– Что вы мне чужие документы суете! Со своими надо приходить! Не буду я у вас ничего принимать! Ходят тут, время занимают! В правилах же русским языком написано, что….

– Помолчи-ка, мать, – сказала Лиза, вмиг перестав быть бедной. Голос, как я уже сообщал, у нее был густой. У таких голосов очень хорошо получается источать опасность.

В гостях у Лизы

– И где ты таких находишь? – спросила Манечка, обнимая свою сумку-баул, все еще вспухлую – посылку она так и не отправила. Мы вдвоем вошли в заплеванный лифт, чтобы отправиться на первый этаж с этого, третьего.

– Там же, где и остальных, – сказал я под лязг кабины, тронувшейся с места.

– А на вид такой приличный человек. И не скажешь прямо.

Мы только что ушли от Лизы – подрались, поговорили, выпили винца, а прежде кофию, а прежде заявились в ее панельную однушку, что в двух шагах от почты, а еще ранее с гоготаньем выскочили из почтового отделения, где…. Если разматывать историю от конца к началу, то начнется она с запаха мочи и тусклого света в лифте, а завершится немой мхатовской сценой.

А если от начала к концу….

Итак, в почтовом отделении в двух шагах от собственного дома трансвеститка Лиза, в своем странном жакетике напоминающая не то переевшую чиновницу, не то опухшую от забот директрису школы, строго смотрела сквозь заляпанное стекло на приемщика корреспонденций, как и большинство его коллег, кажется, уже рожденного с землистым цветом лица и бельмами в качестве глаз.

– Помолчи-ка, мать! – повелела она ему своим густым голосом, умудрившись передать в двух словах нечто такое, что, наверное, заслуживает пересказа в формате советского учебника «Гражданская оборона». В особенности в главе «Как действовать, если рванула атомная бомба».

Лиза смотрела на служащего почты и ждала. Она ничего не делала, всего-то выложила на деревянную стойку свою крупную руку, украшенную длинными розовыми ногтями. Деталь сугубо женская лишь подчеркивала, что не рука у Лизы, в общем-то, а лопата. А если эти крепкие пальчики соберутся воедино, то кулак образуется такой, что, пожалуй, может и не войти в дыру в стекле, в которую она только что протолкнула свою бандероль, а затем – по истеричному требованию почтаря – и документ отправителя.

Она предъявила ему свой документ. Ну, и что с того, что мужчина, прописанный в паспорте, явился отдавать бандероль в наряде леди? Законом, вроде, не запрещено….

– Ка-ак же, – протянул рыхлый почтовик, пелены в глазах, впрочем, не разжижая, – та-ам же написано, – и тут же сник под строгим взглядом клиентки. Сдался – посылку принял, взвесил, записал где надо, положил на стойку квитанцию, а когда Лиза взяла бумажку, цокнув ногтями по дереву стойки, дернулся словно от электрического тока – и повалился набок.

– Плеха-а! Чи-ла-авеку пле-еха! – взвыл за нашими спинами высокий старушечий голос.

Бабки знают, когда кричать. Они даже если не видят ничего, то все равно знают.

– Брык – и нет никого, – произнесла Манечка, наблюдавшая за этой сценой из-за могучей спины Лизаветы.

– Пойдемте кофе пить? – как ни в чем ни бывало спросила транвеститка. Я восхитился: вот только что она была «неустрашимая Лизавета», а тут уже снова сделалась «Лизой бедной», вечной девушкой в кружевах (и аппликация на груди жакета оказалась всего лишь лирическим цветочком, вырезанным из газеты; милой пародией на бутоньерку).

Чудеса.

Согласно помотав головой, Манечка устремилась к выходу.

– А посылка-то как же?! – спросил я, следуя за ней.

– А кому ее отдавать? Этому? – сказала Манечка, – Он же сделался, как без чувств.

Еще как сделался. Коллеги служку уж обступили, собирались дуть на него, лить воду. Судя по стонам, он был без сомнения жив, но в каком-то смысле, никогда и не жил. Видели б вы эту тухлятину в глазах.

А квартира у Лизы была однокомнатная. Налево, куда я по ошибке толкнулся сначала – через длинный коридор мимо туалета – была кухня: небольшая, в обычном кухонном роде – со шкафчиками еще советского облезлого коленкора, со столиком покрытым цветастой выцветшей клеенкой, с холодильником и телевизором на нем. Непростота этой кухни состояла только в том, что стены ее были густо залеплены фотооткрытками – хорошенькие девушки сидели, стояли, прикрывались зонтиками, развевали свои пышные юбки, поджимали губы и круглили глаза в надуманном испуге, целовали лохматых собачек, тискали гладких кошечек….

– Это мой алтарь. Я собираю пинапгерл, – сообщила за моей спиной Лиза, вроде бы поясняя, но ничего по сложности своей натуры не пояснила, а только еще больше запутала.

Единственное, что я могу сказать наверняка – трансвеститка Лизавета любит фигуристых девушек: с грудями-яблочками, осиной талией, аппетитным задом и ножками, изящные контуры которых завершаются крошечными ступнями на котурнах.

Если выводить из этих картинок Лизин идеал, то получится, что она опоздала родиться лет на 60.

Другой очевидный вывод – идеал был для нее действительно идеален – так далек, что и не дотянуться. У девушек с картинок не было ни громоздких плеч Лизы, ни ее больших рук, ни массивных ног, ни крупных черт лица. Волосы – да, прическа ее была чем-то похожа, гладкий светлый куколь, как у картинной девицы – той, в четвертом ряду слева, в остреньких старинных очках, которая, жмуря ротик-вишенку, тыкала указкой в разлинованную школьную доску.

– Красиво, – сказала Манечка, объективно отстоявшая от рисованных красоток примерно на том же расстоянии, что и Лиза: Манечка была толстая, Манечка была бесформенная, одежда Манечку не облегала, она на ней пузырилась, да и овечьей покорности не было в глазах Манечки ни следа.

В общем, одна была очень земной женщиной, другая была женщиной эфемерной, и обе они были неидеальны, если брать рисованных дев за образец.

– А теперь пройдемте в гостиную, – церемонно произнесла Лиза, и вывела нас в комнату, которая оказалась также и спальней.

В углу стояла тахта, покрытая леопардовым пледом. На стенах кроме открыток висели на веревочках носатые куколки-марионетки в платьицах-фижмах. Еще здесь был большой темный шкаф, из приоткрытой двери которого торчала одежда. Была здесь и неумытая хрустальная пепельница на тумбочке. Было и кресло, своими деревянными резными подлокотниками похожее на трон. На письменном столе возле окна стоял громоздкий горбатый компьютер из позапрошлой эпохи, на столе была куча каких-то вырезок, картинок, компакт-дисков, флэшек, книг, ручек, карандашей.

– Это ваш брат? – спросила Манечка, выцепив самую странную деталь захламленно-цветочного интерьера.

На стене, среди картинок и кукол, был готов затеряться фотоснимок бритого парня в военной форме, увешанного блестючими цацками, как елка. Нос человека на небольшой продолговатой фотографии был узнаваем, да и глаза, если приглядеться, – тоже, не говоря уже о подбородке, массивном, из тех, которые наш приятель Андрюшка именует «бычливыми», не забывая при этом томно жмуриться.

– Человек из прошлого, – не глядя, бросила Лиза. Пока мы осматривались, она устроила на двух табуретках кофейный ландшафт. Расставила три разномастные чашки с блюдцами, выставила сахарницу с розовым цветком на белом пузе, жестянку с кофейным порошком, чайник с кипятком, молочный пакет, металлическую корзинку – а в корзинку она поместила пластиковый лоток с печеньем, прямо так, только отогнув у лотка прозрачную крышку, – Поговорим? – сказала она, усевшись на табуретку, и выжидательно посмотрела на нас с Манечкой, разместившихся на на леопардовом покрывале тахты.

– Давайте поговорим, – выдавил я.

Такие вопросы всегда ставят меня в тупик. Они не задают ни вектора разговора, ни его тона, и поди-пойми, что хочет слышать от тебя собеседник, чем интересуется.

Однажды, давным-давно, одна художественно озабоченная женщина спросила мое мнение о современном искусстве, и с испугу я заговорил о «дегуманизирующем характере порнографии, с нацистской одержимостью редуцирующей человека до бренной плоти»; дама осталась недовольна и даже пошла красными пятнами, напомнив антоновское яблочко – на том и разошлись.

Но тут мы были в гостях, к тому же Лиза была поумней той ученой идиотки, к тому же она была бедной – мысль, что транссухи живут недолго, однажды застряв, приходила мне в голову всякий раз, когда я встречал их отчаянную женственности; я говорил себе, что не имею права смеяться над ними, я обязан – обязан – уважать их выбор, хотя бы по той же причине, по которой не бью детей и не пинаю собак.

Это их жизнь, их выбор, их святое право. Пусть.

– Миленько вы тут устроились, – сказала Манечка, не то умело притворяясь, не то и правда не кривя душой, – У меня дома вечно такой срач, что приходится гостей звать.

– Чтоб прибрались? – торопливо подхватил я этот легкомысленный тон.

– Стыд перед чужими людьми – это единственное, из-за чего я еще не превратилась в чушку, – пояснила Манечка, взявшись за банку с кофейным порошком. Она вскрыла ее, насыпала себе в чашку порошку, залила его водой из чайника. Над чашкой поднялся пар, потянуло если не уютом, то чем-то на него похожим.

– Ко мне ходит помощница по хозяйству, – сказала Лиза, заливая воду в свою чашку.

– У нее тут немного работы, – сказал я, – Квартира не очень большая.

– Дарима еще гладит, готовит немножко, иногда моет окна. Всегда что-нибудь находит.

– Какое интересное имя, – сказал я, – татарское?

– Она из Сибири.

– А что готовит? – спросила Манечка, – Пельмени, наверное.

– Разное. Сайки, лазаньи, а еще милое блюдо под названием… я все время забываю его название… «силуэты». Это как манты, только не совсем манты. А к вам кто ходит?

– Никто, – сказал я.

– Могу порекомендовать, – наклонив голову немного по птичьи, вильнув белым куколем волос, сказала Лиза, – Берет немного, работает хорошо, не ворует. Ей как раз деньги нужны. Дарима ждет ребенка.

Только беременной Даримы в нашем цирке-шапито не хватало, подумал я, и, вдруг заскучав, отпросился в туалет.

Я был только гарниром в этом доме. Лизе захотелось поговорить с Манечкой. Они друг другу понравились, хотя общего не имели ничего. Они не были даже противоположностями, чтобы притягиваться.

Туалет был оклеен обоями под дерево, а возле унитаза лежала высокая стопка журналов по дизайну. На титульной странице самого верхнего журнала быд изображен золотой нос, растущий прямо из белой стены.

– Вы влюблены? – донесся до меня голос Лизы; двери в доме явно были фанерными, а стены – картонными.

– Не знаю, – сказала Манечка.

– Если вы влюблены, то вы знаете, а если нет….

– С одной стороны он мне нравится, но с другой…, – Манечка помолчала, – Ну, переспала – а теперь и понять не могу. Все так сложно.

– В любви нет ничего сложного.

– А вы любили?

– Да.

– А он что?

Лиза ответила не сразу.

– Нет, он меня не любил…. Сначала. А дальше было поздно. Я спасла ему жизнь, так получилось, вытащила из одной… заварушки. Спасла ему жизнь и убила свою любовь.

– Разве так можно? – уверен, что в этот момент Манечка обескураженно захлопала глазами.

– Когда он сделал мне признание, я слышала в его словах только благодарность, а это не самая плодородная почва для сильных чувств. Я ему не поверила.

– Эх, – Манечка крякнула, – я б сейчас винца хряпнула, люблю такие истории под вино слушать.

– Вина нет, но если наш кавалер сходит…. Магазин тут недалеко. Где он кстати? Не умер на толчке-то?

– Кавалер! – завопила Манечка, – Бухла ледям купишь?

Пора было выбираться. Спустив для вида воду, я вышел из туалета, а минут через пять-семь стоял в магазинчике на первом этаже Лизиного дома и покупал неведомое мне «шато», надеясь, что оно будет по-девичьи сладким.

Сухое. Вино оказалось сухое, но Манечка не особенно злилась – за время моего отсутствия он узнала о Лизе нечто такое, что ее окончательно покорило.

В биографии Лизы по моим прикидкам было много покоряющих моментов: и в Чечне служила, и в дурдоме наблюдалась, и работала охранницей в парке культуры, и дралась с хулиганами, а в одного из них влюбилась…. Я знаю ее историю – я видел ее в форме десантника на встрече десантников, а вскоре в наряде сумасшедшей феи в гейском клубе, а память на лица у меня хорошая, а еще у нас нашлись общие знакомые, а еще в моем распоряжении была неплохая редакционная база данных, а еще у меня был веселый шеф, которому втемяшилось найти чеченскую трансуху и поведать о ней миру, а мне хватило глупости сказать, что я ее знаю, а затем достало ума, чтобы заявить, что уплыла сенсационная рыбка в неведомом направлении – не мое это дело превращать адскую жизнь в ад еще больший, а что такое, как не ад на земле, жизнь нелепой Лизы Бедной в этом злом огромном городе? И пусть хоть что там рассказывает трансвеститка о блаженстве библиотечной тиши, где прячется она и восполняет пробелы образования.

Лиза выставила два бокала (плохо помытых, но я постарался не приглядываться). Сама от вина отказалась.

– Мне нельзя, могу соскочить, – пояснила она без лишних подробностей.

– Отлично. Мне больше достанется, – сказала Манечка, – не страшно будет по подворотням одной ходить.

– Боитесь?

– Ага.

– Это ты-то? – сказал я, – Да, ты как заорешь, от тебя любой хулиган сломя голову побежит.

– Так то хулиган, – возразила Манечка.

– Слышали про убийство в клубе? – неожиданно спросила Лиза.

– Еще бы, – сказала Манечка, – Я там даже была. Вот же ужас.

– Да, я видела…, – сказала Лиза и добавила, – по телевизору.

– Тебя и по телевизору показывали? – спросил я толстуху, – В криминальной хронике?

– Если хотите, – перебила меня Лиза, – я могу показать пару приемов самообороны. Это очень просто.

– Хочу! – сказала Манечка и решительно опустошила бокал.

Я тоже выпил, а затем Лиза пару раз пошвыряла меня на цветастые циновки, вынуждая укоризненно покачиваться на стенах кукол-марионеток, пыльных и грустных.

Манечка пила, хлопала в ладоши, ахала, а затем, внимая советам, норовила ткнуть мне растопыренными пальцами то в глаз, то в ноздри, а то и заехать пяткой в пах. Я планировал себе роль гарнира в этой девичьей трапезе, а превратился в мальчика для битья.

Вот и устраивай после этого толстухам сексуальную жизнь, пыхтя, с тоской думал я.

Через невыносимое множество минут барышни устали, а бутылка опустела – и мы распрощались (Манечка сердечно, а я, скорее, сдержанно).

– Приходите, – сказала бедная Лиза. Грим ее слегка подтек. Как ни просты были приемы по выколачиванию из меня пыли, кое-какие усилия потребовались и бывшей десантнице.

– Всенепременно, – сказал я, мысленно вздохнув: господи, как же тяжело быть терпимым и всепонимающим, когда тебя по полу валяют. Как же!….

– Классная баба, – сказала Манечка, бодро зашагав к проезжей части, где мы планировали поймать такси.

– «Баба», – иронически подхватил я.

– Корчит из себя такую леди, но видно, что наш человек. Я про ее мужика не очень поверила, думаю, она лесбиянка.

Я усмехнулся.

– Но если ко мне не пристает, то все в порядке, – добавила Манечка, – Как она почтальона-то? Эх!

– Нет, – сказал я, – С такой особой – как на пороховой бочке. Если человек однажды перешел границу, дорожка-то ему известна.

– Ты о чем?

– Ни о чем.

– Выкладывай, не то знаешь…, – она остановилась и приняла стойку, которой ее только что научила Лиза.

Подумав недолго, я выложил. Но не потому что побоялся получить пальцами в ноздри.

И потому, что не хочу выдавать историю Лизы всем подряд, повторять свой рассказ я сейчас не стану, обойдусь ключевыми словами: армия, Чечня, дурка, библиотека….

– Жалко мне ее, – дослушав, сказала Манечка.

– А мне нет, – сказал я.

– Почему?

– Лиза заслуживает не жалости, а уважения. Она – хозяйка своей судьбы.

– И что?

– А то. Люди живут, как попало, как-то учатся, как-то женятся-выходят замуж, поступают работать туда, где ближе и удобней, стареют, помирают, едва ли соображая, что просрали единственное, что им дано.

– Что им дано?

– Жизнь.

– А ты не просрал?

– Еще нет. Но уже на полпути.

Манечка посмотрела на меня – свет от уличного фонаря падал ей на лицо, обрамленное темными завитками волос, он открывал ее лицо на странный призрачный манер. На привидение была похожа сейчас толстуха.

– Ты хочешь отрезать свою пыпырку? – сказала она. У нее получилось грустно.

– Ага, и тебе пришить, – сказал я.

Она выдохнула.

– Только предупреждаю – титьки я тебе не отдам. Я на них красавчиков ловлю. Возьми лучше жопу – она мне надоела.

Мы опять грохнули. На всю улицу. Когда ситуация странная, то самое лучшее – это над ней посмеяться.

– Не люблю чужих тайн, – сказал я затем. Мне было неловко, что я выложил Манечке сведения, которые, наверное, для нее не предназначены.

– А я и своих не люблю, – Манечка выпростала из своей сумки коробку, – На! Забирай. Хотела анонимно послать, да теперь передумала.

– Это что?

– Тебе.

Внутри оказался заяц из светло-коричневого плюша.

– На память, – сказала Манечка, – Как «спасибо».

– За что?

– Я, конечно, дура, но не до такой же степени, чтобы поверить, что Ашотик вот прямо сам собой взял и передо мной появился. Чудес не бывает. На! – она ткнула пальцем в зайца, – Бери и подавись.

– Нет, я ничего не понимаю! – но зайца взял. Вон, валяется теперь меж диванных подушек.

Назвали «Казимиром». Для «Бедной Лизы» у него слишком мужественный вид. Хотя… если ему платьице надеть, да приклеить ресницы….

Часть вторая.

На букву «М»

Суржик сказал Масе, Мася позвала Марка, Марк пригласил меня, я вспомнил про Манечку, Манечка не могла обойтись без Ашота, а еще и Николаша с Андрюшей прибились – так и образовалась компания.

Собрались не сразу. Когда появились мы с Марком, народу было немного, а из знакомых – только белая Мася в сиреневом платье с ромбами и муж ее, Суржик, похожий на волка даже в костюме с искрой.

– Масенька! – смачно облобызал Марк красотку-снегурочку.

Суржик коротко нам кивнул. Даже руки не подал, отметил я.

Давали модный показ. Помещение было бетонным и большим. Никаких подиумов – только два больших экрана – там девушки и ходили.

– А где, простите, мода? – спросил я.

– Все в Милане происходит, на секретной квартире, а мы свидетели, – озорно прищурившись, сообщила Мася.

– Можно было б и дома посмотреть, – сказал я, – По каналу «Фэшн-Ти-Ви».

– А платьица тоже дома выгуливать? – Мася покачала своими длинными белыми волосами.

– А брючки? – поддержал ее Марк; он был в коротких штанах на завязочках, вельветовом пиджаке и с шейным платком над майкой-алкоголичкой.

Иными словами, созвали людей не моду смотреть, а друг на друга пялиться: девушки, похожие на трепетных антилоп, ходили с мужчинами, похожими на трансформаторные будки (они гудели мобильниками, что сходства лишь добавляло); были еще эксцентричные старушки в тюбетейках и сурьме, городские сумасшедшие, вихрастые юноши в мешковатых штанах, а также много-много людей, которые ничем особенным не отличались – они были ровно такими же, как и я, и, глядя на них, трудно было догадаться, что они интересуются модой. Нет, нет, нет, не за модой пришли они сюда, в центр города – на мероприятие, которое устроили друзья Суржика, бизнесмена со смешной фамилией, и Маси, его феерической идиотки.

Здесь красовались. Как могли. Как умели.

– Вы походите тут пока, – сказала нам Мася, – Поешьте еду. Много вкусной еды дают. Бобслеев я правда еще не пробовала, но все равно вкусно.

– Лобстеров, ты че? – сказал Суржик, прежде чем увести Масю куда-то в толпу.

Точно. Здесь не только красовались, но еще и ели – неожиданно жадно – у столов с закусками было не протолкнуться.

Я приметил толстяка в банном халате с металлической вазочкой на лысой голове. Вытаскивая себя из толпы, в руках – всего-то двух – он с ловкостью официанта удерживал пять бокалов вина и три тарелки с бутербродами. Глядя на него, я вспомнил одного культурного обозревателя, у которого есть только две темы для разговоров – «какое дерьмо производят нынешние творцы» и «фуршет». Думаю, с передвижной вазочкой ему нашлось бы о чем поговорить.

– А он здесь зачем? – спросил я, – Решил выгулять свой кухонный инвентарь?

Марк поглядел на чудака.

– Это же художник, – Марк невнятно произнес его имя, – У него вся жизнь – произведение искусства.

– А у остальных она, конечно, бессмысленная пачкотня, – сказал я, подумав параллельно, что только умение говорить едкости с улыбкой спасает меня от репутации безнадежного брюзги.

Впрочем, в этих кругах у меня вообще не было никакой репутации. «Гражданин Ноль» было мне имя, что, признаться, очень меня радовало. По крайней мере, я мог беззастенчиво хохотать над вазочками в виде мужских шляпок.

К тому времени мы не только поели, попили, покривлялись, но и умудрились накормить Манечку. Едва показавшись, толстуха начала быстро и жадно впихивать в себя веселые тартинки, которые заботливо припас для нее Марк.

– Скоро Ашотик придет, – давясь и кашляя, пояснила она.

– Боишься, что отберет? – насмешливо спросил я.

– Для него я – фея, ты понимаешь?

– А феи не едят и не какают, – сообразил я.

– Какают, но только в абстрактном смысле, – она со свистом начала высасывать из клешни неизвестного мне ракообразного нежное белое мясо. Наверное, это и был тот самый бобслей.

– В каком смысле? – история эта начала меня забавлять.

Она разодрала, выгрызла и облизала все, что было вкусного на ее тарелке, и, отдышавшись, пояснила.

– Мы в кино были. На романтической комедии, само собой, а там героиня весь фильм ест. Она ничего так, не уродина, хоть и зубов много. А Ашотик мне возьми, да скажи, что ему не нравится, как она кушает.

– А ты при чем? Ты что, актриса в зубах?

– Он сказал «кушает». А я не кушаю. Я даже не ем. Я жру, – она покосилась на свои бока.

– Пусть привыкает. Ему ж за тебя еще замуж выходить.

– Ты, пупсик мой, правильно заметил, – пропела она, – В нашем дуэте первую скрипку играю я, однако в некотором очень важном смысле….

Мы замолчали с ней разом, как-то разом заметив, что Марк, стоявший рядом с нами, переменился – заелозил ртом, лицо пошло лихорадочными пятнами.

– Что с тобой? Живот болит? – спросила Манечка.

– Аллергия на морепродукты? – спросил я.

– Это он, – сказал Марк замогильным голосом. И, ни слова более не говоря, пошел к выходу.

Я пошел за ним следом.

– Эй, а я еще вина хотела! – крикнула нам вслед толстуха.

– Сама возьми, – не оглядываясь, крикнул я.

Марк интересовал меня больше манечкиной утробы – я схватил его за рукав.

– Это он. Ну, помнишь, в клубе, который…, – у Марка задрожали щеки.

Я посмотрел в ту сторону, в которую он указал глазами, и… не увидел ровным счетом ничего примечательного.

Вообще ничего.

Если я в этих местах тянул на звание «гражданина Ноль», то человек, доведший Марка до нервного срыва, исчерпывался буквой «М» – он был мужчиной, существом мужского пола, все, точка.

Я думал он будет красив – мимо.

Я думал он будет интересен – и тут мимо.

Человек, подпиравший одну из серых, ему в тон, бетонных стен, был абсолютно неинтересен. Не человек, а голограмма – все на месте, все как у всех, и совершенно не за что зацепиться. Ну, разве что фигура могла быть не безнадежна – под серо-голубым костюмом угадывались уместно выпирающие контуры.

Марк познакомился с ним в темноте ночного клуба – и это многое объясняло.

– И из-за этой тени в штанах ты бился в истерике? – не смог удержаться я от восклицания, – Уж на что твой француз смешной был, но он хотя бы имел красивый зад и глаза с поволокой. А этот?

– Он мне в душу плюнул. Знаешь, как больно?!

– В нашем возрасте мы уже так заплевали друг другу души, что пора бы и привыкнуть, – сказал я, но Марк слушать меня был нерасположен.

Скорбный лик образовался у него, каменный скорбный лик – все обезьяньи гримасы, которыми он любит потчевать окружающий мир, разом отлетели.

– Не вздумай реветь, – сказал я.

– Я и не собираюсь, – сказал Марк и шмыгнул носом.

– Знаешь почему современные мужчины не плачут?

– Почему?

– Боятся, что тушь потечет.

Своей любимой шутке он не улыбнулся, из чего следовал только один вывод.

А дома ни валерьянки, ни водки, с тоской подумал я.

– Смотри-смотри, – мимо нас прошли две девушки земных пород. Та, которая шептала, напоминала подушку. Та, которая слушала, выглядела, как жердь.

– Бля-ать! – восхищаясь, сказала тощая толстой, – Я его в журнале видела.

Во сне ты его видела, в эротическом, подумал я, распознав причину их волнения.

Они залюбовались Ашотом. Явившись в компании Николаши, он как раз вертел головой, выглядывая свою дородную фею. Как же красив ты, стервец, подумал я, глядя на этого молодого мужчину в бордово-клетчатом твиде, как же повезло с тобой Манечке. Мысль, что примирение толстухи и красавца случилось не без моей помощи, мне нравилась. Чувство, что ты можешь менять людские судьбы, вдохновляло что ли….

Влиять на судьбу можно. А если и нельзя, то всегда можно попытаться.

– Не реви, – сказал я Марку, – Я знаю, что делать.

Я вот что подумал.

Я подумал, что где-то наливалось довольством лицо Манечки. Я подумал, что она, может быть, уже увидела своего принца, и ей, конечно, по душе, что на Ашота все смотрят, что он привлекает внимание, а он, между тем, ищет ее одну и никем другим на этом свете не интересуется, вынуждая других – толстых, тонких, разных – гадать, что же объединяет этих двоих, таких непохожих….

– Жди меня здесь, – сказал я несчастному сожителю и, расталкивая людей, поспешил к Ашоту. Мне надо было успеть его перехватить.

– Привет! – бросил я Николаше, змеевидному, как всегда, – Рад тебя видеть, – и немедленно повернулся к Ашоту, – Можно с тобой поговорить? – я поддтолкнул его в уголок потише.

– Да. А в чем дело? – говорил он немного растерянно, отступая, трепыхаясь веселенькой пиджачной клеткой.

Мы встали у окна.

– Нужна твоя помощь, – сказал я.

– Сколько? – он полез во внутренний карман пиджака.

С этими богатеями невозможно разговаривать по-человечески. Все они в купюрах меряют.

– Нет, деньги не нужны. Пожалуйста, будь повежливей с Марком.

– Я всегда вежлив, – дернулся Ашот. Какая цаца.

– А с ним, пожалуйста, будь сегодня особенно вежлив.

– Почему?

– Надо, чтобы по тебе решили, кто он.

– А что по мне можно решить?

– Только не надо рассказывать мне, что ты не знаешь о своей умопомрачительной красоте. Лады? – я взял его за руку.

– Как же вы меня достали с моей красотой! – он вырвал руку, – Чего вы к ней привязались? Я же не виноват, что у меня такие гены?

А еще у тебя папа – плешивый черт, и мать, похожая на козу, подумал я, мысленно не соглашаясь.

– Ашот, у тебя передо мной долг. Помнишь?

– Помню, – он притих.

– А долги надо возвращать. Я много не попрошу. Просто сделай вид, что ты – лучший друг Марка. Пожалуйста. Всего лишь друг. Тебе что, жалко?

Он кивнул, а когда мы подошли к Марку, взял его под руку, зашептал ему что-то, а тот, отвечая на мой требовательный взгляд, приосанился и зазвенел своим самым веселым, самым заразительным смехом.

Манечка, появившись, как всегда, некстати, смотрела Ашота странно, немного испуганно. Мимолетного поцелуя красавчика тщеславной толстухе, конечно, не хватило.

– Не волнуйся, – вполголоса сказал ей я, – Так надо.

– Кому надо?

– Например, мне. Я тебе потом объясню.

– Нет, я хочу немедленно, – она ущипнула меня за бок.

– Ты у меня в долгу, помнишь? – сказал я, прежде охнув, – А долг платежом красен. Позволь мальчикам прогуляться вместе. Всего лишь прогуляться.

– Знаю я вас, гуляк. Вам волю дай, вы к господу-богу в штаны залезете.

– Ах! – послышался вздох.

Это была Мася, где-то потерявшая своего Суржика.

– Это моя коллега. Она зовет себя «Манечка», – сказал я Масе, – А она, – я обратился к Манечке, – называется «Мася».

– М-да, – оглядывая волшебной внешности деву, произнесла Манечка.

– А Манечка – певица, а еще финансист, – сказал я, – Вообразите комбинацию.

– А ты что сейчас делаешь? – спросила Манечка. К ее привычке тыкать всем без исключения, пора бы привыкнуть, но мне всякий раз казалось, что меня тыкают иголкой.

– У меня муж.

– Ах, муж, – сказала Манечка.

– У него фамилия «Суржик», представляешь, – добавил я.

– Ах, Суржик, – сказала Манечка.

Дела, между тем, обстояли даже лучше, чем я мог себе вообразить.

Они выглядели идеальной парой.

Если у Марка жизнь била через край, напоминая временами о цирке, а Ашот вполне годился бы для украшения пышного псевдоклассического склепа, то, оказавшись вместе, они уравновешивали как избыток индивидуальности, так и ее недостаток. В каком-нибудь параллельном мире они могли бы составить отличный дуэт.

На яркую пару смотрели.

Пялился и он, этот серенький тип – он думал, что его никто не замечает, он стоял в углу, как в укрытии, но я не спускал с него глаз, я отлично видел, как этот серый мерзавец думает какую-то свою заманчивую мыслишку и эта мыслишка ему приятна. Бикфордов шнур начал тлеть, подумал я, он скоро вспыхнет, а там и до бомбы недалеко – надо только подождать.

У меня возникло чувство, что разрозненные – случайные будто – нити, начали сходиться, связываться, спутываться в многосложный клубок. Манечка разговорилась с Масей – они удивительно быстро нашли общий язык. Марк кокетничал с Ашотом. Суржик таскался на заметном отдалении в обществе себе подобных – отсутствие его интереса к нам меня тоже очень радовало.

Все отлично себя чувствовали – как умели, так и чувствовали.

– Зуб болит? – спросил я у лысого Николаши, стоявшего, как обычно, с кислым видом.

– Нет.

– А у меня вдохновение, – похвастал я.

– Вот даже как? – Николаша улыбнулся краешком губ.

– Ага, – сказал я, вообразив, что и этот вечный мизантроп в полном порядке, – У меня есть для тебя идея песни. Рассказать?

– Валяй!

– «У парадного крыльца лаконично расходились два лица симметрично».

– Я подумаю, – ему понравилось, что я вспомнил про его поэтические наклонности.

А далее был разговор приятный чуть менее.

– Как дела? – сказал я Андрюшке, ругая в уме небесные сферы, которые в последнее время сталкивают меня с ним неприлично часто.

– Хорошо, – с вызовом произнес портняжка, – Мы помирились.

Если он помирился со своим Аркашей, то почему сейчас один болтается? подумал я.

– Рад за вас.

– У нас современные отношения. Он мне все объяснил. Ревность – это собственничество, а не любовь.

Как ему Аркаша грамотно все объяснил, подумал я.

– У нас открытые отношения….

А ведь всего неделя прошла с того дня, как он выл из-за измены в дачных кустах, подумал я.

С людьми типа Андрюшки я могу только думать. Говорить мне с ними не то, чтобы не о чем, но как-то бесполезно, что ни скажешь – все неверно.

– А он ничего, – вдруг сказал он.

– Кто?

– Ты с него глаз не сводишь, – глаза портняжки заблестели, – А чего? Классный мужик. Сразу в глаза не бросается, но кто знает, тот понимает – и костюмчик у него, не Петя строчил, и телефончик не пальцем деланный. Ничего так. Его даже шрам на щеке не портит.

– Какой шрам?

– Лазером сгладили, но все равно заметно.

– А у тебя-то глаз – алмаз, – сказал я, – Все видишь, все знаешь. Слушай, зачем тебе корсеты шить? Шел бы в полицию ловить жуликов и воров! Подтянутых таких, мускулистых жуликов-воров-насильников-маньяков….

Я сыпал наугад слова, а сам уже прокручивал в уме эту сцену: жирный сплетник звонит Кирычу по какой-нибудь чепуховой надобности и поздравляет его с «открытостью» наших отношений. «Он его глазами ел», – будет врать этот свинтус. Так бы его и убил….

– А лицо знакомое, – сказал Андрюшка, – только вспомнить не могу.

– Видишь, как все чудесно, складывается, – сказал я, – У него костюмчик, у тебя открытые отношения. Вы просто созданы друг для друга, – и поспешил удалиться.

А потом было слово на букву «М».

Иногда, чтобы спектакль удался, не нужны репетиции. В правильных декорациях правильные люди делают только то, что нужно. Им не надо играть, им надо вести себя ровно так, как они ведут себя всегда, отзываться на те импульсы, которые волнуют их больше всего – жить-быть, не более и не менее.

– Салют, – под занавес вечеринки сказал Марк, столкнувшись с кем нужно и как раз кстати без всякого сопровождения.

Это произошло случайно – во всяком случае, так показалось мне, наблюдавшему за ними на некотором отдалении.

– Это ты? – спросил Марк.

Тот удивленно прищурился,

– Я. Как… дела?

– Хорошо, а твои как? Ты меня узнаешь?

– Узнаю.

– Вандерфул! – с воодушевлением воскликнул Марк, – И я тебя узнаю. Ты же меня в гости хотел позвать, помнишь? Мы с тобой хотели мейклав! Либе-либе, аморе-аморе….

Тот подобрался, напружинился. Разговор принимал интересный для него оборот.

– Да, вроде.

– А еще хочешь? Ну, аморе?

– Спрашиваешь, – осклабился он.

– Тре манифик! А я, вот, уже не могу. Занят – ну, ты же понимаешь. Дела-дела, шреклих-щит, – Марк помахал рукой Ашоту, тот ответил коротким взмахом и указал на дверь – мол, пора уходить, – Пока! Удачи тебе! – сказал Марк, – И помни, – а далее произнес длинную фразу по-французски.

– Что это за «Комеди франсез»? – догнав его у двери, спросил я.

– Я сказал, что мудрость приходит со старостью, но иногда старость является одна.

– А по-русски нельзя было?

– Было бы не так красиво.

– Эстет.

– Уи, месье, – самодовольно ответил Марк, и я понял, что тучи над его белобрысой головой рассеялись окончательно.

Месть не подают холодной, подумал я, нас неправильно информируют. Месть подают хорошо приготовленной.

Я загадал, что того серого человека, оставшегося стоять столбом меж бетонных стен, и зовут как-нибудь на букву «м». Миша-мудак, например.

Две темы

Темы было две.

Одна тянулась жирной линией – и все время мешала.

Другая мелькала нечастым пунктиром. Она то и должна была меня встревожить. Таков ведь закон жизни: главные новости приходят без пометки «срочно», а второстепенные все время лезут на глаза.

– Хочешь узнать, как с ума сходят? – спросила меня с утра Манечка. Она явилась в мой редакторский угол из своего бухгалтерского с бумажкой в пухлой руке.

– Нет, спасибо, – сказал я, ожидая подробного отчета, как у нее сильно болела голова после дарового вина на том фуршете. Голова болела и у меня, так что в отчете не было особой нужды, – У меня самого мозги набекрень, – я уставился компьютеру в монитор, защелкал мышкой, просматривая ленту с новостями: там «пиратов» в парламент выбрали, тут политхулиганы зазудели «нах-нах»; в телевизоре подрались олигарх с олигархом, а где-то труп нашли со множественными ножевыми; спортсмены разделись во имя спорта, девушки прошлись во имя президента; кому-то грозит тюрьма, кому-то сулят свободу, врут, привирают, опять врут; индексы пляшут, и никто не знает, почему; а кошка угодила в стиральную машину и выжила, а пудель спас хозяйку на пожаре, и тоже не погиб….

Манечка не уходила. Настырная.

– Читай! – она шлепнула перед мной листок.

– Что это?

– Диагноз, – она пододвинула листок-распечатку, – Читай-читай!

– Я тебе кто? Врач?

– Ты мне друг или портянка?

Мы и знакомы-то всего—ничего, подумал я, но благоразумно промолчал. От толстухи Манечки всякого можно ожидать. Может и матом начать крыть, или рыдать коровьими слезами или – не дай бог! – петь начнет. Если кто-то способен сойти с ума, то Манечке такая участь не грозит – эта баба родилась не в своем уме. И как она свои балансы составляет? Как сводит кредиты с дебетами?

– А он мне друг, – с нажимом произнесла Манечка, – Читай! У меня волосы на голове зашевелились. Это диагноз. Это я тебе говорю!

Я взялся за листок.

«…Мы здесь потому, что боженька потрудился. На целую планету, на весь мир настрогал он самых разных людей, и белых, и черных, и желтых, и красных, но все они другие, не такие, как мы с тобой. Они – другие, а мы – созданы друг для друга.

Трудно бывает понять, кто создан друг для друга, а кто нет. Говорят, что нет идеально подходящих людей. Что надо воспитывать себе идеал, и себя воспитывать. Только так, мол, две части одного целого сумеют идеально друг с другом совпадать, словно люди – это не люди, а чурки, которые надо еще обтесать. А я не верю. Мне кажется…, нет, я уверен на сто, на двести процентов, что люди могут просто сложиться вместе без всяких дополнительных усилий. Потому только, что друг для друга предназначены. Просто не всякому такая опция дается, люди тасуются, как карты, путаются, а надо бы считать себя шахматной фигурой, которая знает свое место, цель свою и значимость. А мы будем с тобой счастливы целую вечность, если не умрем в один день.

Мы не знакомы и нам еще есть, чем заняться. Причем, каждый из нас находится в своем любимом месте. Тебе, конечно, хорошо зимой. В лесу. На тебе мохнатая шапка. Куртка серая с синей полосой. А я будто бы в городе. Сижу в кафе. Народу полно, а я уже выпил свой кофе с молоком и гляжу в окно, как мимо люди снуют. На меня официантка пялится, хочет прогнать. А мне все равно, что она там думает. Я знаю, что уходить мне нельзя прямо сейчас. Нужно подождать. Поймать момент. Я жду тебя, а ты в лесу. Мы вот-вот встретимся. Ведь дело не в том, какое место, а в том, что мы должны быть вместе. Мы предназначены друг для друга, а география ни при чем. И вот, ты идешь себе по снегу в своей серо-синей куртке, хрустишь по снежку. Тебе весело, потому что совсем скоро ты встретишься со мной. Ты чувствуешь приближение судьбы и сердце твое трепещет.

Тебе морозно и весело. Ты идешь по хрусткому белому снегу, – и вот я уже слышу звук твоих шагов. Ты приближаешься, сейчас мы встретимся. Я торопливо расплачиваюсь и спешу на волю. К людям. К тебе…».

– И что это за произведение искусства? – эпитет «бредовое» я опустил.

– Дневник, – сказала Манечка, – У Николаши в компьютере нашла. Он там делится своими сокровенными переживаниями.

Я вспыхнул.

– Слушай-ка, ты о неприкосновенности личного пространства что-нибудь слыхала?

– А ты слыхал, как он в комнате своей воет? А я – его лучшая подруга, а, значит, обязана.

– Что ты обязана? Украсть, что тебе не предназначено и тыкать в нос всем, кому на него наплевать? Какие симпатичные у тебя представления о дружбе! – если бы кто-то, меня не спросив, сунул нос в мои вещи, то я бы устроил…, нет, не истерику, и не бурю. Я бы даже матом ругаться не стал – обошелся бы одним единственным словом – «вычеркиваю».

Из своей жизни «вычеркиваю».

А она даже не покраснела.

– Надо его найти, – решительно сказала Манечка.

– Кого?

– Того человека, про которого он пишет. Николаша – человек стеснительный так и просидит, прождет любовь всей своей жизни, пока член вставать не перестанет.

– И ты решила позаботиться о его члене, – саркастично заметил я, – От меня-то что ты хочешь? Объявление написать? «Ищу-целую»?

– У тебя башка хорошо работает. Вон какие книги пишешь.

Если Манечка краснеть не умеет, то я могу пойти пятнами в единый миг. Так бы ее и пристукнул. Историю с книжкой – написанной от отчаяния и изданной кое-как – я вспоминать не хотел. Мне было стыдно за нее, пусть даже стыдиться было в общем-то нечего – ну, у кого не бывает грехов молодости?

– Ну….

Я снова пробежал глазами по листку и, ничего достойного не найдя, был вынужден пожать плечами.

– Ни имени, ни адреса, ни как выглядит. Куртка – единственная примета, да, и ту, наверняка, выдумал твой поэт. С таким же успехом можно выйти на Красную площадь и кричать «ау!».

– А что тебе подсказывает твое чутье?

«Отвяжись» оно мне подсказывает, подумал я.

– У тебя аспирина нет?

– А мне, – продолжила Манечка с неуместной торжественностью, – мне кажется, что он работает в трамвайном депо.

– Ну, здорово. Совет да любовь. Будет свадебка – не забудь уведомить. Пошлю анютиных глазок букет. Причем тут депо-то?

– Так говорит мне мое чутье.

– Какое художественное у тебя чутье. А почему не певец в халате? Врач в вендипансере? Труп в анатомичке? Нефтяник на трубе, в конце-концов? Или моложавый директор филиала номер семь московского Сбербанка?

– Мне Николаша намекнул.

– Ага, а потом ушел выть белугой.

– Ты не представляешь, как он сейчас страдает. Песни пишет одну за другой. Буквально потоком. Любовь, страдания, хуета. Вот, – она вынула из кармана брюк сигаретную пачку, а из нее сложенный вчетверо листок, – Слушай, – и с выражением прочла, – У парадного крыльца, Символично Мы прощались в два лица Иронично. Друг до друга недосуг. Друг без друга Оказались сразу – вдруг Против друга. Говорили без лица, Безразлично В двух минутах до конца. Лаконично. Наливался небосвод Как слезами. Мы кивали сухо под Небесами. Расходились без стыда Многоточий. Расставляли без труда Наши точки: По делам и по сердцам, По привычкам. За минуту до конца Лаконично. Уж секунды до конца. Непривычно Расставались два лица – Симметрично. Состояли из воды Капли речи. «Я спешу». «А мне туда». «До… невстречи». Был билет на два лица – Стал безличным. Оборвали по концам. Лаконично, – она посмотрела на меня. Белое лицо ее выглядело, пожалуй, бледней обычного.

Она и правда очень за него волновалась. Способность обаятельная и мне с годами доступная все меньше.

Я не могу волноваться за всех подряд, я не спешу помогать кому попало. А Николаша был мне, в общем-то, неинтересен. Есть такие люди: если одни взбивают из молока своей жизни сливки, то у этих – все кефир. Все лучшее у них уже случилось, у них все – в прошлом. Трава тогда была зеленей, деревья выше, небо голубей, трупы с тридцатью двумя ножевыми благоухали амброзией, мировые войны были романтичны, чума-сума прелестны… – не то, что нынешние времена – унылые, постылые, без войн, без потрясений и серьезных катаклизмов. Тоска.

И все-же поэта-песенника мне почему-то сделалось жаль – вот, и еще один дурак сидит, как взаперти, не знает, что с собой делать, плохо ему, и другим от него плохо, а сделать ничего невозможно – уныние вписано в жесткий диск его личности, он просто такой – и любить такого ни у кого не хватит никаких сил. А ему любить хочется – вон, как пишет-то….

– А еще он пьет, – словно прочитав мои мысли, сказала Манечка, – Пока еще в меру, но я то знаю. У меня папаша с мамашей тоже с рюмашки за ужином начинали, – она вздохнула, – Что делать?

– Не знаю, – честно ответил я, – Твоего соседа-сожителя невозможно осчастливить. Он всегда найдет повод, чтобы порыдать. Может быть, тоска – и есть его счастье.

– Нет, слушай, – она рассержилась, – Что ж мне теперь и замуж никогда не выйти? А если помрет? Нажрется и подохнет под забором? Я же потом буду несчастная до гробовой доски.

– Американцы таблетки бодрящие пьют. Отгоняют прозаком житейскую прозу. Я могу спросить, если надо. У меня есть знакомые врачи.

– Эти твои знакомые, – вдруг посуровев, сказала Манечка, – Попросила твоего кутюрье платье ушить, и что?

– Какое платье? Свадебное?

– Коктейльное. Звоню твоему дизайнеру херову, звоню, а он, скотина, к трубе не подходит.

– Нет у меня никаких знакомых дизайнеров.

– Как это? А этот? Розовенький такой, – движение рукой толстуха совершила неопределенное, но мне отчего-то стало ясно, про кого она толкует.

Андрюшка-портняжка.

– Ну, во-первых, он мне не друг.

– Тебя послушать, так тебе никто не друг, все враги.

– Ага, слышал уже. А живу в бомбоубежище, – отмахнулся я, – Андрей, в общем-то, человек обязательный. Наверное, занят. Работы много. Или голова болит. У тебя аспирина нет?

– Так и не обещал бы, если болит! Тепеть не могу людей, которые не выполняют обещаний.

Ох, мысленно вздохнул я, не поздоровится тому человеку, которого Манечка назначит быть главной любовью Николаши. Она ж его на веревке приволочет, не отбрыкается….

– Ну, хочешь, я позвоню Андрею, если тебе так уж срочно, – экран компьютера, устав от бездействия, мигнул и потемнел, – Все, давай, арриведерчи! – пора было возвращаться к работе, читать, как украли и потрясли, убили и осыпали наградами….

И ведь не встревожился. Не дрогнул, не взвизгнул, и мурашки по коже не побежали.

Только сильно болела голова.

Тридцать два

…и ведь не соврал же, не ошибся.

Откуда пришло ко мне это знание?

Как догадался я, что лежит он, нелепый портняжка, на полу – раскидисто эдак, как на бегу, откинув руку, с согнутой ногой, с опущенным книзу подбородком, словно желая рассмотреть что-то на носке своего, расшитого узорами домашнего тапочка.

Ноги пухляка обуты в восточные остроносые тапочки, а одна штанина у льняных темно-коричневых брюк задралась, показывая полосатый носок и крупную белую лодыжку без единой волосины. Он лежит в позе задумчивого бегуна. Он смотрит на витой орнамент своих туфель и выглядит при этом странно-заинтересованным.

А сам мертвый-мертвый-мертвый.

Рубашка на нем фиолетово-лиловая, пестрая, цветочные гирлянды ведут затейливый друг с другом разговор, и можно запросто проглядеть, что меж фуксиями затесались цветы другой, лишней здесь породы, больше похожие на увядшие маки.

Тридцать две штуки – насчитала полиция.

Портняжка выглядел живым и заинтересованным, а сам был мертвый-мертвый-мертвый.

Вот ведь, как бывает в этом мире. Иной смотрится мертвяком, серым призраком, но исправно коптит небо, а пыхающий здоровьем толстяк уж прекратил свой век, осталась только нелепо выложенная оболочка, тело, которое нашли быстро и вывезли чуть не в единый миг.

Опустела мастерская, которая была Андрюшке и будуаром, и гостиной, и кухней. Здесь было сосредоточено его бытие, здесь же оно и иссякло. Один мак распялился на груди, а под маком было сердце, куда пришелся первый ножевой удар, справа налево; удивленно вздохнул Андрюшка – и отлетел в долю секунды, не чувствуя далее ничего. Где-то зацветали один за другим кровавые цветы, а портняжка уж устремился туда, где никаких тягот, а только чистота и свет.

Оно, может быть, и не совсем так было. Может быть, все было по-другому, а точна только цифра – тридцать два. Но эта картина отчетливо возникла у меня перед глазами, и я уже не мог от нее избавиться. Ясный фотографический снимок – как будто я сам его и сделал, спрятавшись где-то наверху, под потолком квартиры-ателье – например, за висюльками богатой хрустальной люстры. Я ясно увидел и странное выражение лица Андрюшки, и его восточные туфли, и узор на них, и, конечно, расцветшую маками рубашку….

Возникнув из кусков и обрывков, из маловнятных, в сущности, воплей, картина эта превратилась в неотменимый факт моей биографии.

Марк захлебывался в словах, а я, держа возле уха трубку, видел эту картину – детальный снимок. Так лежал он, скоропостижно мертвый; дверь приоткрылась, в ателье сунула нос любопытная соседка, пожелавшая узнать, почему не заперто, глянула, обмерла – и бросилась звонить куда следует.

Я ведь как раз хотел позвонить Андрею, я хотел спросить у него «какого черта?» и – бывает же такое! – ради этого и взял свой телефон. Я начал искать в адресной книжке аппарата номер портняжки, но трубка вдруг задрожала, запищала, задрыгалась. «Marusja», – сообщил экран.

– У-би-ли, – завыл и завсхлипывал Марк, – Человека у-би-ли….

Ему позвонили Сеня с Ваней и доложили обо всем, а им сказал Тема, у которого есть Володя, а тот, как человек при исполнении, чуть ли не сам выезжал на место, выспрашивая трясущуюся соседку, с кем жил труп, что делал….

Да, подтвердил Марк, Вова все знает точно. Нет, он не ошибается. Уже и в блогах вовсю пишут – убили – у-би-ли – Марк опять заквохтал курицей.

Я нажал красную кнопку, выключил телефон. Как во сне встал, подошел к окну – и долго смотрел на людей и машины, сновавшие внизу.

Что-то сжалось внутри. Странным образом скукожилось, подогнулось, и мне нужно было время, чтобы чуть-чуть расправиться, снова вернуть себе возможность ходить, говорить, действовать.

День был хороший, теплый, солнечный. Был летний день, я не говорил, что уже вовсю полыхало лето? Через дорогу по пешеходному переходу неловко бежала девушка в шароварах и белой маечке, было видно, что бегает она редко, и ей неудобно бежать в этих раскидистых пестрых штанах.

Я пошел в туалет. Я захотел умыть лицо, посмотреться в зеркало, убедиться, что я здесь, я не брежу, мне не надо взывать «проснись», не сон, нет, не сон.

На негнущихся ногах шагая сквозь конторский гул, я услышал резкий окрик. В своем бухгалерском углу с кем-то ссорилась Манечка.

Платье, подумал я, она хотела перешить у мертвеца платье.

Мне показалось, что это очень смешно. Толстуха ругала портняжку, а его уже и не было на белом свете. С таким же успехом она могла ругать Гомера с Шекспиром, мертвых в той же степени, что и Андрей, потому что не бывает у мертвости разных степеней, ты просто мертвый, как и миллионы до тебя – тебя просто нет.

Я зашел в ее закут. С ней был один только Финикеев, наш местный гуру, журналист с регалиями, которых ему вечно было мало, и неизменным портфелем, с которым он, должно быть, и во сне не расстается.

Манечка была не одна, но мне было все равно.

– Не будет тебе платья, – сказал я, – Его убили. Андрюшку.

– Ох, – сказала Манечка и замерла, – Как же?…

– Вот так. Взяли и убили, – сказал я, – Прошлой ночью.

– Кого убили? – сказал Финикеев, пригнувшись ко мне с высоты своего немалого роста.

– Человека, – сказал я, – Зарезали. Дома. Прошлой ночью.

– По пьяни что ли? – как любопытны бывают люди, в особенности, если они журналисты.

– Тридцать два удара, – сказал я, – Зачем?

Финикеев поправил очки-хамелеоны.

– Это на Ивантеевской что ли?

– Да, он там живет. Жил, вернее.

– Да, знаю я! – Финикеев выпрямился, хлопнул себя портфелем по костистой ляжке, – Там пидорка замочили. Ну, и чего? Одним больше, одним меньше. Их чуть не каждую неделю….

– Какой же ты, Финикеев, можешь быть гандон, – сказала Манечка, – Зарплату у меня последним будешь получать, это я тебе говорю.

– Че-его? – очки съехали, он вытаращился на толстуху.

– А люблю я тебя. Ты даже не знаешь как. А теперь пошел вон, пока дыроколом не ебанула.

Я наблюдал за этим как бы со стороны. Я и себя видел как бы со стороны. Длинный нелепый Финикеев, с портфелем в тощей руке убегающий куда-то за матовую стенку, Манечка, воинственно упершая руки в крутые бока, и я, в чем-то бесформенно буром, сложивший ладони в странную фигуру – не то молясь, не то проверяя суставы на прочность.

– У-би-ли, – по слогам повторил я, – Все. Конец.

Я понимал, что конец пришел и моим тайнам. Я понимал, что теперь вся контора будет знать, что я – друг того убитого «пидорка», я понимал, что рассказал лишним людям лишнее о себе, я понимал, что может опять повториться история десятилетней давности, когда милые коллеги устроили мне психотеррор.

Я все это понимал, но меня это абсолютно не пугало.

Я понял, я наконец-то понял, что ничего уже не боюсь – я, правда, не боюсь – мне не на словах, а по-настоящему глубоко наплевать, что про меня думают посторонние люди.

Они мне чужие, мне нет до чужих дела. А им не должно быть никакого дела до меня.

Десять лет назад я поступил, как трус – уволился, скрылся, утек. Я забился в нору и стал заново отстраивать свою жизнь, возводить глухие стены между собой и миром, между личным и общим, между ними и нами, между «я» и «они». Я слинял, я признал свое поражение, я согласился с тем, что они имеют право жить свободно, хорошо, открыто, а у меня – у таких, как я – прав нет.

Сейчас я был уверен, что могу держать удар.

И если бы Финикеев не сбежал, я бы первым ебанул его дыроколом.

Вечер был еще ранний, но открыл мне Кирыч.

– Уже отработал? – спросил я.

Кирыч приложил палец к губам.

– Тише. Марк спит. Не буди.

Мы спрятались на кухне.

– А когда человека поминать можно? – спросил я, сев за стол.

– Выпить хочешь? Давай выпьем, – Кирыч достал из шкафа рюмки, а из морозильной камеры – бутылку водки.

– Сегодня купил?

– Да. И огурцов соленых, и черного хлеба.

Я подумал, что Кирыч лучше меня знаком со смертью. У него умерла мать, зять-алкаш от цирроза помер. Он знает больше, чем я, а я на похоронах был всего два раза – давным-давно умер мой пожилой начальник, а еще раньше, еще в университете, однокурсница погибла в автокатастрофе.

Все мои родственники живы-здоровы, все мои близкие – тоже.

Я посмотрел на Кирыча, на его лицо, на волосы, на щетину его, я подумал, что с возрастом он стал только красивей, у него слегка опали щеки, лицо его сделалось строже, одухотворенней, он стал чем-то похож на монаха, хотя сидел передо мной в старой белой футболке. Если бы Кирыч сейчас заговорил о спасении души человеческой, то я бы, наверное, не удивился.

Мы выпили. Удобно поминать людей водкой – даже в слезах не выглядишь слюнтяем.

Все у меня живы, подумал я, чувствуя, как бежит по кишкам водочный жар, и сам я жив, у меня еще есть время.

А у Андрюшки его уже нет.

– Будь же ты хотя бы там, где ты сейчас, счастлив, будь, пожалуйста, – сказал я,

– Мало ему жить выпало, – сказал Кирыч, у него тоже заблестели глаза, – Беда….

– Жил, вот, человек. Работал, мечтал о чем-то, вечно строил какие-то планы, а к чему? Что от него осталось?

– Память осталась, – сказал Кирыч и захрустел огурцом.

– Стыд остался, – сказал я, – Сколько раз я его ругал, помнишь? Сколько раз за глаза про него сплетничал? Свиньей цирковой обзывал. Грех на мне, большой грех.

– Ты же не со зла.

– Нет, не со зла. Но так-то вот, походя, все зло и творится. Там позубоскалили, тут похихикали, там не помогли, а тут отвернулись. Конечно, он же взрослый человек, сам знает, как жить, с кем жить, кого любить.

– А ты матери когда в последний раз звонил? – вдруг спросил Кирыч.

– Я ей деньги перевел. На прошлой неделе.

– А звонил когда?

– Отвяжись.

– Вот, видишь.

Вошел Марк, в руке он держал свой айфон, свет от экрана нервно освещал его вспухшее от слез лицо. За Марком следовал Вирус, прежде, должно быть, верным стражем охранявший его покой и сон.

– Ужас, – Марк протянул Кирычу свой аппарат.

Тот взглянул на экран и покачал головой.

– Да, – сказал Кирыч.

– Ужас, – повторил Марк и сунул айфон мне.

Там было много лиц. Много разных лиц. Кто-то смотрел в сторону, кто-то в упор, людская толпа на заднем плане, а на переднем – Марк с кривой гримасой, я угрюмо глядящий куда-то мимо, веселая Манечка в черном и белокурая Мася, лысоватый Николаша с закрытыми глазами, невозмутимый кавказец Ашот и – он, Андрюшка – с обычной своей приклеенной улыбкой, круглый, чуть-чуть раскрасневшийся, в лилово-фиолетовой рубашке.

– Ты представляешь? – посмотрел на меня Марк зареванными глазами, – Тут он еще живой и не знает, что ему совсем немножко осталось. Стоит… весь такой красивый…, – Марк всхлипнул.

Вирус заворчал.

– А он не знает еще ничего, ничего совсем не знает….

Я явственно увидел две рельсы, пеструю гальку между ними, и человека на ней. Он, пухляк в в лиловом, стоит с бокалом шампанского на железнодорожном полотне, а за спиной его огромный поезд, который несется на всех парах, он готов раздавить его, такого веселого, к чертям собачьим.

– А часы тикают, – сказал Кирыч.

– Ужасный ужас, – Марк вздохнул по-детски прерывисто, – Террибле.

– Тикают, – признал и я, – Слушайте, а почему Вирус не воет, как собака Баскервилей? Самый же повод.

Пес посмотрел на меня и отвернулся – дурак, мол, тут настоящая трагедия, а ты все со своими шуточками.

Раз-два-все

Живет человек долго, а прощаются с ним чуть ли не в считанные мгновения. Раз-два-три – и нет человека, и люди с постными лицами говорят высокопарную чушь, и глухо стукается о землю гроб, и комки земли барабанят по крышке гроба: жил-умер, раз-два-все. И матерятся похмельные могильщики, зарывая яму, и народ потихоньку тянется к машинам, чтобы ехать и есть поминальную еду.

– Глупость какая-то, – пробормотал я, прибившись к толпе, что обступила свежую яму на краю кладбища.

Идти на похороны Андрея я не хотел и своей обязанности в том не чувствовал. Кто я ему? Так, один из знакомых, которых у него и без меня было пол-Москвы. Но Кирыч твердо сказал «воздадим должное». «Простимся», – подтянул Марк. И мы поехали – куда-то за город, по пыли, по грязи. По лесу, затем через поле, пока не оказались на вытертой до лысины большой поляне, откуда еще надо было идти пешком.

Я не знаю, как правильно прощаться с умершими. Я бы хотел, чтобы на моих похоронах стояла торжественная тишина. Чтобы шумели далекие деревья, и чтобы казалось, что слышно, как колышется трава – тихий звук, похожий на шепот.

Но еще не стукнулся о землю гроб, как пошли выступающие – вещали о кротком нраве Андрея, о трудолюбии его, о доброте, бескорыстии, чуткости – о красоте божественной не вещали, слава богу, так далеко во вранье никого не заносило. Привирали по чуть-чуть. С лицами, будто обожравшимися кислых щей.

И нет никакой торжественности, строгости никакой – бесконечно глупо, бессмысленно пошло, нет, пусть меня, когда придет срок, в крематории сожгут, а пепел мой над полем развеют.

– Кирыч, давай завещание составим, – сказал я вполголоса.

После гибели Андрея я часто думал о смерти – не в обычном для себя абстрактном роде, а вполне конкретно. Что будет, когда меня не будет?

– Так я уже, – также тихо сказал Кирыч.

– И давно?

– Давно.

– И что ты там написал?

– А ты как думаешь?

– Тогда мне надо тоже самое написать, – быстро решил я.

А слова все неслись над полем – глупые, бессмысленные, сконфуженные какие-то слова. Андрей прожил целую жизнь, он был хорошим человеком, а с ним обходились так, что, вылавливая обрывки фраз, которые прибивал к нам ветер, я чувствовал что-то вроде зубной боли.

Если жизнь глупа, то смерть, ей-богу, еще глупее.

– Ой, с этими завещаниями переживания одни, хоробал, – просвистел нам Марк, стоя рядом, – Мы когда с Ларсом к нотариусу ходили, было так нехорошо. Я прямо увидел, что Ларс уже наполовину мертвый, а он был живой еще.

– Был живой, стал мертвый, – сказал я, скорей автоматически. На кладбище каждый думает о своих покойниках, даже если виновник траура – вот он, в гробу.

– Ларс только через год умер, – сказал Марк, – хотя и знал, что болеет. Но надо же надеяться на лучшее.

– На что надеяться? – спросил я, – Что будешь жить долго и сгоришь вместе с планетой Земля?

– Что все будет хорошо.

– Оно и будет – сказал Кирыч, вновь растревожив ненадолго свою благообразную мину. Его пошлость кладбищенских речей не тяготила.

– Да, – сказал я, – Поговорят и в твою честь красивые слова. Про Андрюшку уже, вон, сколько всего наговорили.

Странно.

В эти дни я много думал о смерти, но ни разу не подумал о том, кто же все-таки убил несчастливого портняжку.

Ни разу.

Отговорили. Потянулись прочь меж травы, по подсохшей после дождя дорожке.

Марк все долдонил.

– А меня будут за границей хоронить. Там красивые кладбища, просторные. Деревьев много. Лежишь, как на курорте.

Интересно, как он представляет себе свою загробную жизнь? Неужели он ее себе представляет?

– Откуда тебе знать, где тебя прихватит? – сказал я, – Вон, Андрей на Канарские острова ехать хотел, и где он теперь?

Место, где выпало лежать останкам Андрюшки, и правда было тесновато. Хоть вокруг было бескрайнее поле, кладбище почему-то отгородили забором, а могилы располагались рядком, тесно, буквально впритык друг к другу, и камни могильные покосились, а некоторые оградки разъехались на составные части, напоминая о тленности всего, а не только всего живого.

– Есть же друзья, – сказал Марк, – Они должны мою волю исполнить. Я, вот, вам говорю – есть место, возле Гронингена, его Ларс купил. Если со мной что-то случится….

– Что за Ларс такой? – спросил Кирыч, – Ларс то, Ларс се. Ты часто про него и говоришь.

– Я не только про него.

– Так-так, – подхватил я, – И за ручку ты его держал, когда он умер, и завещание вы вместе составляли, а теперь еще и трупик твой ему в пару будет упокоен.

– Он тебе кто? – спросил Кирыч и добавил, – Был.

– Он мне друг… был, – сказал Марк, – Ты, Рыжик, конечно, не поверишь, у тебя черствая душа, а я ему был опора и утешение в самые горькие дни, – он посмотрел на меня, глаза его блестели влагой, – Знаешь, как за смертельно больными тяжело ухаживать? Им больно все время, а надо и белье постельное менять, и трусики, и кормить. А ночью засни попробуй, если он стонет все время за стенкой, как ветер в трубе.

– И это говоришь мне ты? – я не поверил своим ушам.

– А кто еще?

– Кирыч, ты помнишь того парня, который даже мусор выбрасывать отказывался, потому что брезговал, помнишь?

– И не страшно тебе было? – спросил Кирыч.

– А что делать-то? – Марк развел руками, – Не бросать же. Жалко….

Я почувствовал что-то вроде восхищения, Марк выдержал жизненный экзамен – не сбежал, не бросил, справился, вынес. А смогу ли я? Я посмотрел на Кирыча. Сейчас мы с ним здоровы, вполне крепки, а как будет дальше? Что будет с нами дальше? Как?

Толпа, тянувшаяся к машинам, была довольно внушительной, но знакомых было не проглядеть. На поляне у своего белого внедорожника стояли Сеня с Ваней. Они даже в трауре умудрились выглядеть веселыми попугаями.

– Вы были на отпевании? – строго спросил один из неразлучников, – Мы вас не видели в храме.

А у вас поди и нательные кресты с кулак величиной, подумал я неприязненно. Снимаете ли в свальном—то грехе?

– Мы опоздали, – сказал Кирыч.

– А служба была такая…, – другой из неразлучников, показывая невыразимую красоту церковного действа, прижал руки к широкой груди.

– Мы наряжались долго, – сказал я и кивнул в сторону Марка, на его чернильный пиджачок, серую рубашку и узкий черный галстук. Опоздали мы не из-за него, а из-за меня, но не буду же я рассказывать всем подряд, что перед самым выездом маялся в туалете животом.

У меня от смертей несварение.

– Вы ничего не потеряли, – сказал низкий голос за моей спиной.

Я едва удержался от вскрика.

Лиза была ярким цветком в этой буро-серой человеческой массе – и как я мог прежде ее не заметить? Видимо, имея опыт чеченской войны, она умела прятаться, появляясь только в нужный момент.

На ней была пурпурная шляпка-пилотка, приделанная к неизменному куколю из белых волос, на пилотке была черная вуаль, торчавшая дыбом. Красный пиджак переливался на мощной груди трансвеститки сложным узором из каменьев, блесток, ракушек и даже – ай! – обрывков газет.

Лиза была ослепительна сегодня – и впечатления не портили даже большие костлявые колени под коротковатой прямой юбкой.

Немолодая гротескная транвеститка Лиза была похожа на увеличенную куклу, которая висит у нее дома на веревочках: пурпур, блестки, нос тяжелый, а над носом лохмы черной вуали. И в сумочке у нее наверняка волшебная палочка. Фаллоимитатор, мысленно хмыкнул я.

Почему, глядя на бывших мужчин, я все время сваливаюсь в похабщину?

– Вот, привозят в церковь дорогого тебе человека, – сказала она, покивав всем присутствующим, а на Кирыче – я заметил – задержавшись чуть подольше; думаю, я знаю, за кого давным-давно она дралась в Парке культуры, – У тебя утрата. Ты вся на нервах. Ты ожидаешь какого-то печального таинства, а вместо него ругаются бабки. Командуют: сюда, левее, отойдите, что на проходе встала, цветы кладешь не так, убери иконку. Выходит поп, кадилом машет, говорит казенные слова. Дышать нечем, а на душе ничего, кроме отвращения.

– Вайвэй. Шреклих-щит, – сочувственно пискнул Марк.

– Мрак, – признал и Кирыч.

– Рождаться нужно в католичестве, а умирать в протестантстве, – сказала Лиза.

– А если неверующий, так и не рождаться? – спросил я.

– Разве у нас есть выбор? – спросила Лиза, мне почудилась в ее словах горечь.

– Мы и смерть не выбираем, – сказал Кирыч.

– А мы двери меняем, – сообщили Сеня с Ваней, – Будет бронированная. На трех замках, с большим засовом.

– Ну, здорово, – сказал я, – У меня приятель тоже такую установил. Чуть не задохся, когда был пожар.

– Что я тебе говорил? – сказал Сеня Ване или Ваня Сене, в общем, один другому, – У нас второй этаж, выпрыгнем, – сказал второй.

– А мы ничего не меняем, – сказал Марк.

– От всех напастей не убережешься, – сказал Кирыч, – Чему быть, тому не миновать.

– А мы считаем, что нельзя провоцировать, – сказали Сеня с Ваней, – Он же у нас был в гостях. Мало ли….

– Кто у вас был? – спросил Кирыч.

– Этот…, друг покойного…, – слово «любовник» благонравные попугаи произнести не могли. Неудивительно, что они дерутся – надо же выколачивать друг из друга это ханжество.

Да, Аркаша был любовником Андрюши. Андрюша погиб, а Аркаша смылся, из чего дуэт «Сеня-Ваня» сделал вывод, что любовник и виноват. Следствие наверняка и не началось толком, а попугаи уже вынесли свой приговор.

– Нелогично, – покачал головой Кирыч, – Зачем ему было убивать? Из квартиры ничего не пропало, про их отношения все друзья знали.

– Как же?! Он же вращается в таких кругах. От него всего можно ожидать! – вскрикнули наперегонки Сеня с Ваней, – Он якшается с такими людьми!

– В ваших кругах он тоже вращался, – напомнил я.

– А убежал почему тогда? Если бы он не был виноват, то зачем ему прятаться? Почему, а?

– Я б на его месте тоже сбежал, – сказал Кирыч, – А то вы не знаете, как у нас правоохранительные органы работают. Схватят первого попавшегося, да и навесят ему всех собак.

– А заступаться за педика никто не будет. Скажут, туда извращенцу и дорога, – добавил я.

– Ой, да, – драматично просвистел Марк, – Как будто нет конституции по правам человека.

– Нам Володя посоветовал поменять замки, – сказали Сеня с Ваней, понизив голос, – Он тоже здесь находится.

– Прямо здесь? – я повертел головой, разыскивая, – Где?

– Он на работе сейчас, – сказали неразлучники, – Ему нельзя.

– Боба же орган правопорядка, – напомнил мне Марк.

– Сам себя он, положим, менеджером называл, – напомнил и я.

– Они там все менеджеры. Ты машины их видел? – сказал Кирыч.

– А я не думаю, что Андрея убил его бойфренд, – сказала Лиза, – Мой опыт показывает, что опасней всего случайные знакомства.

– А кто тогда? – спросили Сеня с Ваней, – Кто? – они глядели на трансвеститку не без презрительности. Два упитанных, мускулистых попугая – уж они-то со своими гениталиями не расстанутся под страхом смерти.

– Луи Лепле, продюсера Эдит Пиаф, застрелил полузнакомый матрос, – сообщила Лиза, – А Пазолини машиной задавили. На пляже было, под Римом. Четыре юных отморозка. То же самое с немецким модельером Мосхаммером. Его случайный вокзальный проститут задушил телефонным шнуром.

– Типичный случай, да, – сказал я, отгоняя страшное воспоминание: года два тому назад коллега погиб – его званый гость цветочным горшком забил.

– А вы были знакомы с Андреем? – спросил Марк.

– Да, была, – Лиза взяла себя за полу пиджачка и чуть-чуть ее отогнула, – Его работа.

– А, – понял Марк, – Он вам шил.

– Почему? Почему безумно талантливые люди имеют дурную привычку и умирать безумно? – произнесла Лиза с тенью стона, – Господи! Как же устала я по похоронам ходить. У наших девочек – вообще настоящий мор. Одна от сердца, другая от воспаления легких. А хоронят всё у черта на рогах. Все деньги только на такси и трачу.

– Берегите себя, пожалуйста, – сказал я, – Будьте осторожны.

– Ну, меня голыми руками не возьмешь, – сказала Лиза.

– А спьяну? – сказал я.

– Я не пью.

– А по глупости?

– Я похожа на дуру? – сказала Лиза.

Скорее, на святую-сумасшедшую, мысленно добавил я.

Мы, видимо, очень громко разговаривали – на нас стали коситься.

– Нам пора, – сказал я, обращаясь сразу ко всем.

– Поехали, – сказал Кирыч.

– Просто так возьмем и уедем? – сказал Марк.

– А как еще? – спросил Кирыч.

– Надо же выразить близким-родным свои соболезнования, сказать, что мы разделяем ихнее горе. Итсоутэрибл, майхартизброукен….

– Не думаю, что, разделив их горе, мы его не преумножим, – сказала Лиза.

– Нет, я так не могу, – сказал Марк и решительно направился к группе людей в сторонке. У них – у мужчины средних лет, у двух детей-подростков, а в особенности у маленькой пожилой женщины – было широкое андрюшино лицо. Только у женщины оно было совсем неподвижное, похожее на гипсовую маску.

– Поедем к нам, – предложил я сразу всем, – помянем по-своему, – я осекся, не договорив.

– Ты! – резким, острым каким-то голосом закричала мать Андрея, – Ты! – она вцепилась Марку в волосы, – Ты!…

Мне показалось, что я слышу, как волосы с корнем выдираются из головы – жуткий треск, похожий на звук рвущейся материи.

Дальнейшее произошло так быстро, что я мог только считать кадры.

Раз. Какие-то люди в черном, навалившись на женщину с двух сторон, расцепляют ее задеревенелые пальцы.

Два. Их, двоих, – Марка и мать Андрея, – растаскивают в разные стороны.

Три. Марк поворачивает к нам лицо, глаза его широко раскрыты, трепещет на голове взлохмаченный пух. Люди – и среди них Володя – вталкивают Марка на заднее сидение большой машины.

И все. Только, удаляясь, трясется на колдобинах черный автомобильный зад.

– Это он, – громко задышал кто-то.

– Он….

– Убийца….

Мафия

Все, что мы читаем, где-то откладывается. А если мы читаем много, ну, как я, например, то из крупы этих слов в голове может завариться невообразимая каша.

Когда Марка затолкали в черную машину и повезли неизвестно куда, я вспомнил кошмары («…а бешеный майор в Царицыно, – зашептал гадкий голос в моей голове, – открыл стрельбу в магазине»), я вспомнил зверства («…а в Питере парня убили, потому что он якобы телефон украл»), коррупцию («…а московская майорша взятки миллионами брала»), скотство («…а как там пьяный полковник, который на работе прямо в коридоре ссал?».). Я даже Ахматову вспомнил и ее «Реквием» – о том, как она стояла в очереди в тюрьму, и «…как из-под век выглядывает страх, как клинописи жесткие страницы страдание выводит на щеках…».

Мы в те же детские сады ходили, получали примерно одинаковое образование, писали похожие сочинения про «образ лишнего человека в русской литературе», но, вот, один уже при исполнении, а другой исполняет роль бессловесного статиста.

Одни сидят, другие охраняют – по-другому у нас не делятся. Об этом я не только читал. Однажды – веселый, хмельной – шел домой. После праздника. Меня довезли до самого дома, нужно было пройти только несколько метров, я уже увидел ступеньки, черный зев подъезда, но рядом с подъездом стояла машина, увезли, бросили на матрас, наручниками к спинке кровати приковали, да еще и сунули в рот кляп, потому что задавал слишком много лишних вопросов, а у них работа тяжелая – план по ханурикам выполнять надо. «Зачем нужны вытрезвители?» – ответ на этот вопрос я не знаю и сейчас, пятнадцать лет спустя.

Мне временами не совсем понятно, зачем вообще нужна полиция, хотя ответ, вроде бы, очевиден. Даже если полиция – такая – то, наверное, это лучше, чем совсем никакой.

Первой ожила Лиза.

– Замели, – сказала трансвеститка.

Кирыч бросился к своей машине, я припустил следом.

Мы не поехали, а рванули: сначала по проселочной дороге, где нагнать похитителей было просто, а затем по дороге хорошей, но переполненной, где они – специально? – стали уходить от нас, отрываться.

Не люблю погони. У меня от них живот болит, даже если я смотрю их в кино.

– Это же правоохранительные органы, да? – я не столько спросил, сколько проблеял.

– А кто еще? Ты Володю видел? – сквозь зубы произнес Кирыч, он тянул шею, выглядывая впереди в потоке машин нужную, большую, черную, – он вытащил из переднего кармана брюк телефон и бросил мне на колени, – Найди в адресной книжке «эс-вэ». Две буквы. «Эс» и «вэ». Понял?

– Кто это?

– Знакомый. Нашел?

– Нашел, – попыхтев немного, сказал я.

– Звони.

– Что сказать?

– Я сам все скажу. Ты трубку возле уха подержи, у меня руки заняты….

Мы то нагоняли их, то отставали, словно привязанные друг к другу эластичной лентой.

– Алло, Сергей Владимирович? Это вас…. Да-да. Тут такое дело, родственник к вам попал. Только что. Подошли ребята. Взяли. Сейчас везут куда-то. Я за ними еду, ага, хочу понять. Надо бы проверить, пацаны ошиблись, я считаю…. Да, с кем не бывает. У нас тоже, бывает, ошибаются, вы ж помните…, – он сделал паузу, показавшуюся мне многозначительной, – Да, понимаю, не ошибается тот, кто ничего не делает….

Это был совсем другой человек. Голос у него был уверенный и властный. Он не заискивал перед этим загадочным «Эс-Вэ», он говорил с ним как с равным и даже немного покровительственно. Он тянул слова, как тянут их начальники, чуть на собеседника наседая.

– …«Курчатов» его фамилия. Только что. Машина, на которой везут, имеет номер…, – он продиктовал ряд цифр, – Да, звоните, если что…. Само собой, – Кирыч дернул подбородком, показывая мне, что надо нажать на кнопку «отбой».

Пару раз рискованно вильнув, Кирыч пристроил машину в самый зад к похитителям. Стекла у машины тоже были темные, ничего не разглядеть. «Бьют же, наверняка бьют», – я чуть не взвыл, ясно представив как дюжие законники колошматят нашего придурковатого птенчика – не то сказал, поглядел не так, «…опять поминальный приблизился час, я вижу, я слышу, я чувствую вас…».

– Теперь ты, – сказал Кирыч.

– Что?

– Звони.

– Кому? – я растерялся, – Куда?

Он чертыхнулся.

– Кто из нас журналист, в конце-концов, я или ты?

– Я – редактор.

– Давай. Пробивай свои каналы – говори.

– Что говорить?

Кирыч чертыхнулся. Если б не необходимость держать руль, он съездил бы мне по лицу – так я подумал.

– У тебя задержали родственника. Важного человека. Тебе срочно нужна помощь.

– Кому мне звонить? Мне некому звонить. Я тебе кто? Шпион на плэнере? Олигарх при губастой жене?

– Слушай, – он навалился на руль и заговорил с видимым усилием, – А если мне вот так руки скрутят и увезут черт знает куда? Ты что, так и будешь сидеть?

– Ну, я пойду, буду добиваться справедливости. Есть же правила!

– Правила! – Кирыч как харкнул, – Ты что не понимаешь? Здесь правило одно – свои люди. Везде нужны свои люди. Иначе, вон, даже похоронят, черт знает где. Давай, думай.

Я подумал. Нет.

Я еще подумал. Тоже нет.

А дальше задребезжал телефон.

– Я тебе рассказать хочу! Поделиться! – заверещала из трубки Манечка, – Ходила сегодня в депо. Ты представляешь, в трамвайное!

– И что?

– Я нашла его.

– Кого нашла?

– Да, я ж рассказывала. Помнишь?! Ну, Николаша. Ну, депо…. Дневник Николаши, любовь всей жизни. Он же….

– Ах, да, помню. Любовь до гроба, – в голове моей щелкнуло, – Слушай, а помнишь ты в обезъяннике сидела? Тебя еще тепленькую из клуба увезли….

– Да, где я только не сидела, – гоготнула толстуха, – А уж где лежала, страшно даже подумать. Сама удивляюсь, что лицо мое еще сияет светом невинности.

– Я с похорон, вообще-то еду. Скажи, кто тебя из тюрьмы вытащил! Он кто-то очень важный был.

– Это не у меня. У принца моего.

– Звони принцу! – закричал я, – Немедленно!

– Ты в тюрьме? – она, вроде, и не удивилась.

– Принцессу нашу, Марусю, задержали. Прямо на кладбище скрутили. Наверное, решили, что он Андрея убил.

– А он не убивал?

– Ну, извини, тогда и я убивал. Мы с ним с праздника вместе ушли, а ночью он спал сном младенца.

– А ты тоже не убивал? – Манечка все веселилась.

– Я на толстяках не специализируюсь, – рявкнул, – Звони, проси, скажи, что этот самый Марк, который….

– Помню-помню, который чуть не отбил у меня моего золотого петушка, – буркнула Манечка.

– Так не отбил же. А ему сейчас, может, почки отбивают. Давай, записывай, – и снова фамилия-имя, и снова номер машины, – Это очень важно. Ты должна помочь. Все, пока, – я начал искать другой телефонный номер в своем мобильнике, – Был у меня еще один знакомый, – пояснил я Кирычу, – Может он чего подскажет.

– Вот видишь, – произнес Кирыч, глядя на дорогу, – Можешь, если хочешь….

– У меня есть выбор? – огрызнулся я.

Мы въехали в город – замелькали разноцветные свечки новых домов. Движение сгустилось, появились тротуары, люди на них, а далее остановки автобусов, и, наконец, станции метро.

Возле одной из больших красных «М» его и высадили.

Машина притормозила, распахнулась дверь – и выпорхнул на волю наш птенчик, взмахнув полами пиджачка,

Машина рванула дальше.

– О, горджес! – воскликнул Марк, когда притормозили и мы, – А я как раз думал, как ехать. У меня денег ни одной копейки. Я же не думал, что меня арестовывать будут….

– Садись. В неположенном месте стою, – поторопил его Кирыч.

Тронулись мы резко, а заговорили не сразу. Кирыч рулил. Я смотрел на дорогу впереди себя. Думал. Прикидывал.

– И представляете! – устав, видимо, ждать наших расспросов, заговорил Марк, – Они даже не спросили, почему у меня регистрации нет.

– Погоди-погоди, – упреждающе поднял я руку, – Я сам догадаюсь. Тебя отпустили, потому что ты иностранец. Так?

– Какой же я иностранец, если у меня паспорт русский.

– А у тебя разве не двойное гражданство? – спросил Кирыч.

– Оно у меня одинокое. Там выбирать надо – или брать другой паспорт или с со старым жить. Я решил, что лучше со старым, потому что если я стану ихним гражданином, то мне можно будет только выбирать на выборах, а мне все равно, я политикой не интересуюсь. А русский паспорт мне нужней, пока тут мама, и вообще как это я буду ездить на родину по визе. Странно же… На родину и по визе. Хоробал, – Марк хихикнул, – Представляете. Они подумали….

– Знаем мы, что они подумали, – перебил я, – А почему отпустили так быстро?

– Ну, сначала они не хотели совсем. Сказали, чтобы сидел и не рыпался.

– Кто сказал? Володя?

– Нет, Боба молчал все время. Делал вид, что меня не знает.

– Говнюк, – сплюнул я.

– Боба же на работе.

– Говнюк при исполнении. Это еще хуже.

– Он ничего плохого не делал, – возразил Марк, – Он только один раз по телефону разговаривал.

Мы с Кирычем переглянулись.

– И что? – поторопил я.

– А ничего. Ну, поговорил и поговорил. Они там все время с кем-то разговаривали. Вначале у Бобы телефон зазвенел. Потом другой. Такой… с животом. Говорил что-то про маршрут. Какой маршрут, непонятно.

– Может, ориентировка? – спросил Кирыч.

– Да! – воскликнул Марк, – Она, точно. А дальше еще раз позвонили. Но тут я вообще ничего не понял. Однополчане, Вторчермез какой-то. Цирк во-о-бще.

А я чуть не пискнул, поняв вдруг.

Лиза. Подняла знакомых отставная десантница.

– А уже когда позвонили тому, который за рулем сидел, так и вообще, стало смешно. У него аж затылок весь красный стал, я за ним как раз сидел и все видел. Руль как крутанет, – мы чуть на тротуар не заехали. А потом еще матом ругался. Шреклих-щит.

– На тебя кричал? – спросил я.

– Нет-нет. Он вообще ругался. А со мной все очень вежливо было, культурно, как в кино. Я там им еще фотки показал, луки свои, и как дома.

– Что за фотки? – спросил Кирыч.

– Разные, на айфоне. С показа сначала. И потом еще – я там песика нашего снимал, в костюме балерины, ну, чтобы весело было. Обновлять же надо блог. А тут собака в образе русской балерины. Почти умирающий лебедь.

– И вот дюжие мальчики загляделись на собачьего лебедя и у них пробудилась любовь к балету…, – недоверчиво прокомментировал я.

– Ну, как же! – Марк просунул голову между нами, – У меня же алиби. На фотографиях же число стоит, когда снято.

– Ну? – спросил Кирыч.

И я подтянул:

– Ну?

– Мерде! – весело выругался Марк, – Вы как будто кино никогда не видели! Если я был дома, то как я мог Андрюшу убивать? Я же раздвоением личности не страдаю, правда? И вообще, может, у него был стокер-псих, который его преследовал, а я не стокер, у меня времени нет, чтобы Андрюшу преследовать.

– И не били? Не мучали? Не издевались? – недоверчиво спросил я.

– Неа, – покачал Марк встрепанной башкой, – Только «мафией голубой» на прощание назвали. Боба сидит, красный, как рак, в окно смотрит, я чуть живот со смеху не надорвал.

– Боится, – сказал Кирыч.

– Ага, думает, что я репутацию ему испорчу, очень мне надо. Мне все равно – лишь бы в тюрьме не сидеть. «Мафия», так «мафия», хоть зеленая, мне-то что?

– «Коза ностра», – усмехнулся Кирыч, – почему прописку себе не сделаешь?

– Не знаю. Если ее делать, то получается, что я тут навсегда живу, а я не знаю, живу или нет. С одной стороны живу, но я же могу всегда уехать, и не здесь жить, а там, где-нибудь….

«Стокер» – меня зацепило странное слово.

Как «Дракула», что ли? Брэм Стокер? Который про вампиров?

Кто?

…пока бежишь, мчишься куда-то, не успеваешь разглядывать детали, тебе нужна только цель, а все остальное хоть и важно, но я разберусь с этим потом, не сейчас, а когда будет время, чтобы сесть и подумать.

И сели.

Вначале доехали, вылезли, ахнули, пригласили, вошли, захлопотали – и сели, наконец.

И мысленно посадили.

Погоня с треволнениями меня сильно утомила. За рулем я не был, но к дому подъехал таким, какими бывают, наверное, только дальнобойщики после многодневной езды без продыха – я был выжат, как лимон.

А там нас люди ждали. Сеня и Ваня, сидя на скамейке у подъезда, что-то бурно обсуждали.

Не зная, должно быть, что на них смотрят, они не выглядели неразлучниками: один вдруг подрос и расширился, другой усох как-то; один выговаривал что-то другому, грозил ему будто, если судить по лицу – и можно было бы даже сообразить, кто в их доме хозяин. Но Кирыч нажал на тормоз, мы выбрались из машины, – и встречал нас уже знакомый двухголовый монолит. Сеня-Ваня. Без всякого зазора.

– А мы думали, что тебя в тюрьму посадили, – вставая, сказали они и синхронно повели мощными плечами, – Тебя так внезапно увезли, что мы сразу поняли, что дело неладно, – они подняли бумажные пакеты, которые тоже тут были.

– Ага, а меня не посадили, – весело ответил Марк, – У меня ориентация не та.

– Ориентировка, – сказал Кирыч.

Мы прошли в дом. Вирус при виде гостей заволновался – ткнулся поочередно носом во все незнакомые штаны. Чихнул и разочарованно отступил. Не вызывали попугаи у него никаких теплых чувств.

– А где вы Лизу потеряли? – спросил я, стаскивая ботинки, а параллельно соображая, что у нас имеется в холодильнике, и не сбегать ли в магазин.

– Кого? Ах, эта?… – Сеня и Ваня изобразили презрительные скобки – концы губ поехали вниз, из чего следовало, что трансвеститки в роскошных поминальных нарядах в их табели о рангах занимают положение столь незавидное, что не стоят даже упоминания.

В лучшем случае, презрительных скобок.

– Ушла, – сказал один, – Или уехала, – предположил другой, – Давайте помянем, – они протянули пакеты.

А там была еда. Пока мы переживали приключения, Сеня и Ваня с пользой проводили время.

И сели, наконец. Заговорили про то, кого следует посадить.

Были огурцы соленые; помидоры кислые; капуста квашеная; курицы было четыре, жареных, в промасленной бумаге; минеральная вода была; кока-кола; апельсиновый сок из пакета.

Сидя у стола, Вирус брезгливо пофыркивал. Казенные курицы его не привлекали.

Мы сидели на кухне. Могли бы и в гостиную выйти, накрыть на большом столе (не все ж там всякому барахлу валяться), но предпочли кухню – уютней как-то, спокойней.

– Тема со своим Володей дерется, вы как думаете? – спросил я после какой-то рюмки водки, когда на тарелках валялись только обглоданные курьи кости.

– Спорят, конечно, если у них серьезно все, – сказали Сеня с Ваней. Свой домашний мордобой они называют «спорами».

– Вот бы хорошо, если б до крови, – сказал я.

– Какой ты кровожадный, – сказал Кирыч.

– Да, и я надеюсь, что Тема сильнее Володи. Должен же кто-то набить ему рожу.

– А я против насилия в семье, – сказал Марк, – Это разжигает в доме атмосферу, – попугаи благонравно молчали.

– Ну, должно же хоть что-то у них разжигаться, – сказал я Марку, – Дружил с тобой, ел-пил-гулял, а как помочь, так морду в сторону.

– Боба был на работе, ему нельзя было, – сказал Марк.

– Работа – одно, дом – другое, – поддержал Кирыч.

– То-то, я смотрю, ты всяким «эс-ве» звонишь, как прижмет, – напомнил я.

– Вы бы видели, какой Боба был красный, когда мы сидели, не глядел на меня вообще, – вспоминая, Марк опять захихикал.

– Стеснялся, – сказал Кирыч.

– Вот! – я торествующе поднял палец, – Он стеснялся. Как по дачам таскаться, как барахтаться со всеми подряд, – я поглядел на неразлучников, а им было хоть бы хны, – так можно, а тут его, видите ли, стеснение одолело. Эта жизненная позиция не кажется мне правильной.

– Какая есть, – сказал Кирыч, – обошлось и ладно. Хватит об этом.

Дело было на кухне. Нам полагался задушевный разговор.

– А он хотел в отпуск поехать, – вздохнул Марк, – Андрей так хотел поехать к морю. Он не видел моря, а так хотел…..

– А мы решили полететь в Новую Зеландию, – сказали Сеня с Ваней, – Там погода, как в Европе. И ландшафты тоже.

– Зачем лететь так далеко, чтобы получить копию того, что под боком? – спросил я.

– Мы первым классом полетим, – Сеня с Ваней были упоены, – А помнишь, мы в Эдинбург летали?! Помнишь? – спросил один у другого, – Икра, – сказал второй, – Стюардесса нам целую банку принесла. И бутылку шампанского.

– Не знаю, как у вас, а мой, привыкший к нищете, организм, ни принял бы столько роскоши, – я тяпнул еще рюмашку, загрыз помидорной кислятиной.

Кухня была. Еда была. Водка была. И повод был. Страшный повод. А разговор был трескуч, он был ни о чем. Почему мы там много, так часто говорим ни о чем? К чему это сотрясение воздуха?

– Вы как думаете, кто убийца? – спросил я.

Затихли.

На меня посмотрели так, словно это я нанес бедному Андрюшке тридцать два ножевых. Неудобный был вопрос, он никому здесь не нравился. Вирус и тот носом задергал.

– Это вообще-то всех вас касается, – сказал я.

– С чего бы?! Мы ничего не делали! – запротестовали неразлучники.

– А неважно, – сказал я, – Мы все были с ним знакомы, а значит все, – я обвел присутствующих глазами, – абсолютно все автоматически попадаем под подозрение.

– Наша совесть чиста! Это возмутительно, как ты можешь такое говорить! – все негодовали попугаи.

«Хочешь я укушу их за ляжки?» – взгляд Вируса, сидевшего возле моей ноги, можно было понять и так. Он глядел на меня с надеждой.

– Тише, – попросил Кирыч, – Надо подумать.

– Да, о чем здесь думать? О чем думать здесь? Здесь не о чем думать!

– А что если они Марка не просто так отпустили, – сказал я.

– А зачем они меня не отпустили просто так? – переспросил Марк не совсем внятно.

– А что, если они установили за тобой слежку, чтобы ты привел их прямо в логово извращенцев. Ты проверил одежду, у тебя нет с собой жучков?

Марк испугано охлопал себя.

– Нет… кажется….

– А вот, – с чувством продолжил я, – Придут сейчас, да всю компашку и повяжут. У них там под много дел нераскрытых – сразу все можно и повесить.

– Киря! – Марк жалобно вытаращил глаза, – Ну, чего он ерунду какую-то говорит?

Кирыч только руки развел.

– А что такого особенного в моем сценарии? – спросил я со всей возможной непринужденностью, – Мы – очень удобные преступники. Ведем развратую жизнь, которая несовместима с обликом истинного патриота своей родины.

– А мы ее разве ведем? – спросил Кирыч.

– Да, зачем мы ее ведем? – спросил Марк.

– Ну, в газетах же пишут, – сказал я, – Им там виднее.

– А знаете, – заговорили Сеня с Ваней, – Мы подумали и решили, что это она и сделала. Или он, Короче, «оно. «Леди-ин-ред». Нам Володя рассказал, – голоса их превратились в свист, – Транссуха у них по документам проходит. Состоит на учете. Там с ней все ясно.

– А прежде вам с проститутом все было ясно, – напомнил я, – Вы же буквально сегодня утверждали, что это он – убийца. Зачем бедной Лизе убивать Андрея?

– А ты вспомни, как транссуха про его наследство говорила?! У нее такие были глаза! Вспомни! У нее там в каждом глазе было по доллару.

– Да, что у Андрея было брать-то? Тряпки? – спросил Кирыч, – Кому они нужны?

– А Лиза говорила, что он – талант, – сказал Марк.

– Вот-вот! – затоковали Сеня с Ваней, – Вы когда уехали, она стала звонить кому-то. Говорила еще про музейные ценности, что надо их экспертам показать. Мы своими ушами слышали.

Я подумал, что, наверное, не стану сейчас говорить, что Лиза и в дурке была, и вмазать может любому по первое число.

– Вот именно, – гулили неразлучники, – Не пойми кто, не баба, не мужик, а чучело.

Или все-таки сказать? засомневался я, глядя в лоснящиеся сытые лица, в глазенки-пуговицы, на эти волосики, рубашечки, колечки….

Им тоже нужна удобная жертва. Им тоже нужен изгой, чтобы повесить на него всех собак.

Почему людям вечно нужен кто-то крайний? Паршивая овца, козел отпущения….

– Какая-то сказка про репку, – сказал я, – Бабка бьет внучку, внучка бьет жучку. Что-то вы, ребятки, усиленно стрелки переводите, – я постучал пальцем по столу, – не в пушку ли у вас рыльце? Ну-ка, говорите, где вы были в ту роковую ночь?

Умолкли. Если бы я смотрел кино про убийство портняжки, то в этом месте непременно вообразил бы, что они-то и кокнули бедного несчастного человека – очень уж ненадежный был у Сени с Ваней вид.

– Дома мы были! Дома! – закричали они затем, – Все подтвердят! У нас есть доказательства! Мы смотрели телевизор! Фильм мы смотрели! Передачу! Про Новую Зеландию!

Вирус зафырчал, переводя взгляд с одного хозяина на другого: «давайте я их за ляжку укушу, давайте!» – молил он. Курица из магазина его не взволновала, а вот тушки крикливых гостей он явно готов был отведать.

– Оба дома были? – строго спросил я.

– Конечно! А что ты думаешь? – они возмутились так, словно и впрямь сиамские близнецы, а разделить их может лишь хирургический скальпель.

– А ссадина почему? – вдруг подыграл мне Кирыч.

Один из неразлучников нервно стал натягивать манжет рубашки на ладонь, словно и впрямь скрывая что-то в районе запястья.

– А-га! – изобразил я радость, словно и не знал никогда об их кухонных сеансах бокса.

Они бьют друг друга – они так любят.

На Вируса я не смотрел, я только чувствовал возле ноги тепло его тела, но был уверен, что он скалит сейчас зубы в предвкушении желанного «фас».

– А теперь ты давай, – я обратился к Марку.

– А что я-то? Что опять я? – проговорил тот удивленно.

– Тут по сценарию пора бы появиться хорошему полицейскому, – пояснил я, – Ну?…

– Да? Правда? – сказал он, подумал, а затем резко встал, с грохотом отодвинув табуретку, – Дети мои! – он почему-то загундосил, – Покайтеся! Снисхождение вам будет! Очиститя души ваши!

– Смотри, – сказал Кирыч, – поосторожней, Семена не накаркай.

– Нам только попов-расстриг на поминках не хватало, – мой пыл вдруг угас.

А тут и позвонили. Вирус с лаем бросился к двери.

– Хорошо быть девочкой в норковом манто, можно и не девочкой, но уже не то, – под радостный собачий лай проговорила Манечка, показываясь на пороге кухни, – К вам можно?

– Ага, у нас как раз поминки, – сказал я.

– А у нас скоро свадьба, – сказала Манечка, и не подумав напускать на себя траурный вид, – У вас тут астролог Павсекакий недалеко живет, ходила к нему за прогнозом.

– Ай! Где это? – спросили Сеня с Ваней.

– Завод какой-то, – сказала она, усаживаясь на табуретку, – Хлебный что ли. Проходная с синей крышей. Эта сволочь сама ко мне идти не хочет, пришлось ехать.

– И что говорит? – спросил Кирыч.

– В целом Павсекакий считает, что звезды расположились, как надо. Судьба. И не исключено, что именно в том месте, про какое я думаю.

– Ага, в причинном, – сказал я.

Кирыч предложил гостье последний куриный кусок, водки, соку. Поставив локти на стол, подперев обеими руками подбородок, Манечка задумалась.

– А мартини нет? – спросила она затем.

– Нет, – сказал я.

– Извини, – сказал Кирыч.

– Жаль, – вздохнув, Манечка вгрызлась в куриный бок, а заодно и заговорила, – Я в депо еще была.

– А что там? – спросил Кирыч.

– Она Николаше, сожителю своему, в трамвайном депо судьбу искала, – пояснил я.

– Ох! Как же я ее искала, – проговорила Манечка, – Эту чертову судьбу….

И рассказала. Прежде, правда, отмахнувшись от глупости. Сеня с Ваней спросили, гадает ли ее астролог на преступников. Нет, хрустя тонкими птичьими костями, сообщила Манечка, Павсекакий не гадает, зато я, вот, й-эх….

Снусмумрик и мармозетка

Мы все сидели.

Сидели мы за крайне замусоренным столом, где меж тарелок с костями стояли стаканы то с водкой, то водой, то с соком, а то и со всем вместе. А Манечка сияла.

Рассказывая о своем походе, она источала ту особенную энергию, какую я встречал, наверное, только у старушек-уборщиц в больших театрах – они оттирают паркеты муз и находят в том удовольствие; они тоже, в некотором роде, служат музам, потому что если жизелька грохнется на пути к сцене и сломает себе ногу, то и спектакля не будет.

Манечка ходила в трамайное депо, там она Николаше любовь всей его жизни искала. Он (унылый, в отличие от меня безнадежно) ранее поведал толстухе, что, мол, был в клубе какой-то вагоновожатый (или водитель трамвая?), который свел его с ума. Только он нужен ему на его ложе – дал понять этот – и ведь неглупый! – переводчик с иностранных языков. Манечка восприняла его слова, как приказ (как «фас», сунулась мне в голову мысль – рядом опять засипел Вирус): она и депо нашла, не пожалела и времени, чтобы туда наведаться, а всякий стыд утратила; у меня запылали уши только от одной мысли, как я прусь непонятно куда и выкладываю неизвестно кому такую, вот, милую историю: у меня тут голубок-знакомый, он, стало быть, купец, а у вас, я слыхала, товар есть, как звать, не знаю….

– …Холодно только было, – говорила Манечка, – Но и прекрасно тоже.

Да, что скрывать? Она сияла, как фея. Только палочки волшебной у нее не было.

А не сунуть ли ей в руку куриную кость?

– Заявляюсь, такая, и заявляю. «Алёле!», – Манечка заплясала свой комический балет.

– Алёле! – завопила Манечка, которую я внимательно слушал и вслед за которой рисовал эту странную картину.

В трамвайном депо было холодно.

Если в одно огромное неотапливаемое помещение поместить много железяк, то воздух в нем будет ледяным даже летом. Такой, может, как на Оймяконе, где находится полюс мирового холода. Как там люди живут, остальным представить себе трудно, но ведь живут же. Вот и в этом стылом пространстве, со стеклами во всю стену и остовами локомотивов длинными рядами, люди тоже где-то были.

– Я говорю «алёле», а мне никто не отзывается. Одни железки везде. Хорошо, что я туфельки на шпильке не надела, а то бы точно гробанулась где-нибудь между рельсами.

С какой поры ты носишь шпильки? мысленно спросил я, но декорации уже выстроились в моем воображении, ненужные детали были мне не нужны.

– Но ты была половчей, чем себе казалось, и ты куда-то там дошла, – поторопил я толстуху.

– Ага. Иду, такая, кочерыжка мерзлая, сопли из носа, и думаю про варежки. И это посреди лета! Иду, злюсь – говорю себе, что никогда больше не буду трамваями ездить. Как на них ездить, если в рабочий день ни одной холеры? Никого нет. Не работают, а потом мы удивляемся, почему трамваи под откос идут, как в партизанскую войну.

– Но ты дошла, – поторопил ее и Кирыч, которому эти антраша тоже, видимо, мешали.

– А внутри там было что-то вроде коробушки. Беленький такой павильон. Туда и заявилась. И говорю….

– Алёле! – прыснули Сеня и Ваня, которым явно понравился этот клич.

– Вхожу. Теснота – только стол с компьютером и стула два.

– И больше совсем никого? – спросил Марк.

– Сидит один. Ферт бледный. Глядит в компьютер так, будто у него живот болит. Волосики сквозняк шевелит.

– И тут он видит тебя, – подхватил я, – И не верит своим глазам. Ему даже прижмуриться пришлось, чтобы осознать явление Манечки народу.

– А я спрашиваю. «Это у вас здесь отдел кадров?». А он мне такой: «Что вы хотели, женщина?». А я ему: «А почему это вас, мужчина, сослали так далеко? Я думала, вы в центральном офисе сидите, а вы в такой кукараче, что можно шею сломать». Он обиделся и говорит: «Где кадры, там и отдел». «И где это ваши кадры шляются?» – спрашиваю. А он: «Вы по какому вопросу?» – и галстучек свой, молью битый, поправляет, – Манечка фыркнула, – «Животрепещущему», – говорю. Смотрю ему в глаза – так -проникновенно и спрашиваю: «У вас жена есть? А дети?». Нет у него ни жены, ни детей. «Ну, мать-то у вас хотя бы имеется? Родил же вас кто-то, такого роскошного мужчину!» – спрашиваю. Слава богу, жива его старушка, и даже здорова. И тут я ему вываливаю: «А вот, вы представьте себе, что ростила вас мама, ростила, тянула родительскую лямку в одиночестве. Бросил ее ваш папашка на произвол судьбы. Рубля в черный день не прислал. Ужас, правда?» – и смотрю на него в упор, как я умею, не мигая, мне в налоговой такой взгляд помогает. И вообразите! – она посмотрела на нас, на всех.

– Что?

– Что?!

– Что?!!

– Согласился ферт – ужас, говорит, кошмар, несправедливость жизни. И вскинулась я тогда и ка-ак завою: «Вот! – кричу изо всех сил, – Какой же возмутительный факт жизни, всюду царит мужской шовинизм! Всунул мужик бабе, да слинял. А деточки не знают его, плачут по всем краям страны огромной, хотят папочку, зовут его, а он, гаденыш, подарков не дорит, знать не хочет, ни стыда, ни совести». Реву, слезы бегут, сама себе верю.

Ваня с Сеней замерли, глядя на толстуху – прониклись. Да, и Кирыч тоже слушал не без любопытства.

– А дальше – раз! – и говорю ему: «У вас фамилия как?». «Голенищев». «Скажите, говорю, Голенищев, разве правильно, что женщинам такие страданиия, а мужикам небо в алмазах? За что?», говорю. И молчу. Только выразительно на него смотрю.

– Мне кажется, правильно, – прокомментировал я, – Тут нужна драматичная пауза.

Манечка залпом выпила остатки своего апельсинового сока с водкой.

– А дальше? – спросил Кирыч, которому было не до драматургии.

– Он выгнал тебя взашей! – предложил я. Балет мне виделся комический, и пируэты я мысленно рисовал соответствующие.

– За что? За что? – запротестовали Сеня с Ваней, – Она же всю правду сказала!

– А он мне говорит: «Автомат». Я думаю, причем тут автомат? Какой автомат? Машинного доения? А он говорит такой: «Ко мне отец приходил. Мне четыре года было, подарил автомат, а я не люблю автоматы».

– Совсем, как я, – пискнул Марк, – У меня человечки были. Я звал их «челдобречками».

– Да, а любил Голенищев кукол, – я заржал, – Достал из жакетика кургузого гребень черепаховый и предложил расчесать тебе пышные твои власа, да спеть хором.

– И поэтому, – продолжила толстуха, меня игнорируя, – это я ему так говорю «И поэтому! Вы должны войти в положение моей подруги. Она ребенка ждет. Ее Верой звать. А друг, паршивец, бросил ее на произвол судьбы. Как это называется? По-английски это называется „плейбой“, а по-нашему „кобель“. Кобель, каких свет не видывал. И теперь моя задача, как у лучшей ее подруги, отыскать его, поганца, чтобы ребеночка признал и платил алименты».

И снова замолчала. По всем правилам сценического искусства.

– Да, надо же совесть иметь, – сказали Сеня с Ваней, – Сунул, вынул и пошел. Это безответственно по отношению к ребенку.

Марк молчал, хотя должен бы тоже воодушевленно вскрикивать. Отец его неизвестен, мать ему рассказывала про летчика, погибшего в небесах – врала, я думаю. Но Марк молчал – только в глазах его мне привиделся странный блеск.

– И тут, – продолжила Манечка, – такое произошло, что я прямо удивилась. Он встает такой плечи расправляет – только косточки хрустя. И говорит: «Да, нельзя подобное оставлять без возмездия!». Фу-ты-ну-ты. Был сморчок-сморчком, а тут….

– Проняла, – удовлетворенно произнес Кирыч.

– Я ему говорю: «Предоставьте мне вашу картотеку. Он работает у вас», – и смотрю опять, в упор, как в налоговой. Он сел, по клаве своей забарабанил, что-то у него там в компьютере вылезло. Спросил фамилию. А я говорю, что подлец-то, может, чужим именем назвался, раз уж такой гад. «Давайте, – говорю, -всех сразу. Только с фотографиями, чтоб можно было различить». Потом поблагодарила, конечно, и пошла. Уже к выходу иду, но вы ж меня знаете, я просто так, не могу, надо какой-нибудь фортель выкинуть.

– Арабеск, – поправил я,

Я видел, как наяву: жирная Манечка в тюлевой балетной юбочке и на пуантах, а партнер ее облезлый в белых лосинах и в грязных светлых тапочках. У них прощальная сцена.

– Уже за дверь взялась, поворачиваюсь к нему и говорю так, одухотворенно: «Спасибо вам, Голенищев! Вы – настоящий мужчина. И совесть у вас есть, и честь! Ради такого дела пошли даже на должностное преступление», – и ушла. Он подскочил, стал дверь дергать, да только не в ту сторону. А меня уж поминай, как звали. Мне даже жарко стало, хотя там, ну, точно, как на полюсе крайнего севера….

– А можно я закурю? – я посмотрел на Кирыча. Обычно я делаю это в квартире тайком, или выхожу на улицу (благо, первый), но сейчас ни один из обычных вариантов не подходил, а курить очень хотелось.

– Можно, – сказал Кирыч, но только проформы ради. Манечка уже залезла в сумку, стоявшую на полу, извлекла пачку сигарет (тонких, особенно тонких в пухлых ее пальцах). Она-то прет, куда хочет, и делает, что хочет.

И закурили. Остальные – некурящие – старательно в сторону задышали.

– Ни дать, ни взять балет «Снусмумрик и мармозетка», – подытожил я, выловив из сизого дыма подходящие слова.

– Ага, годится, – признала Манечка.

Сеня с Ваней захихикали. Кирыч помалкивал, Марк тоже – сожители хорошо знакомы с моим словарным багажом.

Мужчины-тихони похожи на снусмумриков – они закругленные, потертые и немного детские. У них лица постаревших ангелов и яйцевидная белая голова; они любят головные уборы и цветные ботинки-лапти; говорят тихо; и юмор у них тихий, а яд – редкий, но высокой концентрации – они терпеть не могут вертлявых мармозеток, к числу которых, например, относится Марк.

Николаша, ради которого так убивалась толстуха, из рода снусмумриков, и потому, наверное, я и собеседника Манечки воображал примерно таким же выцветшим ангелочком. Да, и другой, безвестный вагоновожатый, который якобы назначен Николаше судьбой, представлялся мне потасканным светлоголовым носителем лаптей.

– Бывает же, и не подумаешь, – дружно подумали вслух Сеня с Ваней.

– Он красивый, ты как думаешь? – спросил Марк.

– Говорю же, сморчок-сморчком, – сказала Манечка.

– Я не про этого, – сказал Марк, – я про другого.

– А вот мы сейчас и посмотрим, – на сей раз баул, тщетно притворяющийся дамской сумочкой, она подняла весь целиком, и поставив себе на колени, выгребла из него кипу бумаг, – Вот они, мои миленькие, все, с именами и фотографиями.

– Грабанула, – сказал Кирыч.

– Мне в твоей истории только одно неясно, – сказал я, – А зачем ты потом к звездочету поперлась?

– А кто мне про судьбу расскажет? Ты что ли? Слушайте, мальчики, Николаша тут как раз песню мне подходящую сочинил, про «ваниль в апреле»….

– В апреле и споешь, – торопливо попросил я, – Пожалей соседку. Она хоть и бодренькая для своих лет, но….

– Это ты зря так сказал, – перебила меня Манечка и, как всегда, поступила по-своему.

И Вирус завыл.

Что?

Наверное, я уже проснулся с этим вопросом. Может быть, этот вопрос меня и разбудил. Поплелся в ванную, встал перед запотевшим зеркалом и, думая про «что», под шум воды начал чистить зубы.

– Встал уже? – спросил я, обращаясь к душевой занавеске. Она у нас нежно-голубая.

– Угу, – с фырканьем ответила лазурь голосом Кирыча, – Давно.

– А чего так рано?

– Не спится.

– Мне тоже.

Вчера на импровизированных поминках мы перебрали, я долго не мог заснуть, бурлил-кипел, толкуя об оперетте, в которую некоторые умудряются превратить свою жизнь.

Манечка украла из отдела кадров трамвайного депо бумажки с портретами – кто-то из вагоновожатых должен был стать сожителю ее, Николаше – любовью всей его жизни.

– Кто-то из них, – убежденно сказала вчера толстуха.

– Почему ты так уверена? – спросил Кирыч.

– Так подсказывает мне мое сердце.

– А оно не подсказывает тебе его имя-фамилию-отчество? – спросил я.

– Это ж не мне надо, а Николаше, – напомнила она. Если б дело касалось ее самой, то сердце толстухи, конечно, и номер банковского счета знало.

– Хи-хи, – сказали Сеня с Ваней, – Хи-хи.

У них любовь давным-давно, так давно, что они похожи на сиамских близнецов. Но когда другие стремятся к тому же, то ответ у них один: «хи-хи».

Счастливые эгоистичны. Им наплевать на остальных. А мне не наплевать? спросил себя я, сплевывая в раковину белую мятную пену, вспоминая далее обстоятельства вчерашнего вечера.

– Может быть, этот? – предложил Марк вчера, перебрав пару листков-формуляров с биографическими данными и плохо пропечатанной фотографией в углу.

На фото был изображен молодой человек с круглым лицом и носом-пимпочкой.

– Тю, что за Ванька! – сказала Манечка.

– Любовь зла, – сказал я.

– Очень милое лицо, – сказал Марк, – Очень простое. Вери смарт.

– Ага, а Николаша-то, прям, такой смарт, уж до чего вери, – я ухмыльнулся.

– Вот поэтому ему нужны простые люди. Противоположности притягиваются, – сказал Марк.

– Это ты ему так мстишь? – спросил я, напоминая ту некрасивую сцену в кафе.

– Я говорю правду!

– Скорее, уж этот, – Кирыч показал на другого, сумрачного и волосатого.

– С бородой? – спросил Марк, – как у дед-мороза?

– Ужасно, – признали неразлучники его правоту, – Не на что смотреть. Хи-хи.

– Мне тоже не нравится, – сказала Манечка, – Похож на того турка, с которым я в отпуске любовь крутила. Он звал меня «Наташа», а я его «Али-баба». Хороший был мужик, только подлец редкий.

– Почему? – спросил Марк.

– Да, лежали мы у бассейна, негой маялись, а мимо американка прошкандыбала. Красавица бывшая. Мизинчиком морщинистым шевельнула – и слинял мой Али за новой бабой. На золотые кольца польстился.

– А что если этот? – пододвинул Кирыч другой листок, – Ничего так.

– По себе судишь? – обронила толстуха.

С фотографии на мир с тоской глядел прыщавый юноша с длинной рыжей челкой. У меня заполыхали уши.

– Энивей, мы будто на кофейной гуще гадаем, – сказал Марк, – Найди то, не знаю что.

– Я Николашу знаю, как облупленного – и уверяю вас, никто из этих, – она сгребла бумаги в кучу, – Ему не подходит. Стопроцентно.

– И что ты предлагаешь? – спросил Кирыч.

Она достала из своего баула мобильник и, потыкав по кнопкам, приложила к уху.

– Алло. Вы меня слышите? Это я, та самая корова, которая собирается посадить вас в тюрьму за должностное преступление.

Сеня с Ваней прыснули. Кирыч покачал головой.

– Как вы помните, мы встречаемся с вами на следующие выходные. Так вот, я передумала – мы с вами встречаемся уже завтра. Да, прямо в первой половине дня, потому что она у меня не занята. Нет, мне не надо вас на полдня. Разговор у меня с вами будет короткий, – трудно было понять, грозит она так или разлекается, – В общем, да. Вы приносите мне…, – она муркнула, – …розовый букет, себя и прочие ценные причиндалы.

Марк захихикал. Сеня с Ваней последовали его примеру. Кирыч смотрел на толстуху с интересом. А мне – если уж по совести говорить – было абсолютно наплевать.

Мой главный вопрос – что? – заботил меня больше. С ним я потом заснул, с ним и проснулся. С ним и зубы почистил, с ним же и на работу пошел. Прилипчивый вопрос. Неотвязный.

Что?

В конторе я Манечку, конечно, не встретил. Она – ну, конечно! – сказала шефу, что ей срочно к гинекологу. Жаль, что у мужчин нет такого же удобного специалиста, которым можно закрыться, как щитом, и ни один начальник ничего сказать не сможет. А то, вот, позвонишь иной раз, сообщишь, что горло болит, а тебя в ответ спросят: «сушняк, что ли?», и крестик в твое личное дело поставят, чтоб при случае и припомнить, а надо будет, так и наподдать пинком под зад.

И все-таки – что?

В интернете ответ на свой вопрос я не нашел. Даже блоги не помогли. Удивился только, как много их – этих блогов про моду. В одном месте обсуждали резиновых утят с логотипами какой-то знаменитой фирмы, в другом выясняли, как кожа сочетается с шифоном при такой-то роже, в третьем трындели, что какая-то русская супермодель бросила какого-то лорда, потому что он бедный.

Я снова позвонил Лизе. Вообще, я звонил ей все утро, но она к трубке не подходила, и поэтому ответить на главный мой вопрос не могла.

– Что? – говорила трансвеститка вежливо, но мне почему-то понятно стало, что ввиду имеет «чего хотел?», причем в самой грубой форме.

– Привет, это я.

– Да, и что дальше?

– А вы… ты куда вчера ушла? – я залепетал, чувствуя, как на другом конце сгущаются тучи.

– Решила прогуляться по кладбищу. Поискать, не там ли потеряла кошелек. И пошла. Хорошо так. Птички поют на разные голоса.

– Ну, молодец.

– Блядь, да я осталась там одна, без копейки денег. Мобильник и тот сдох, сел аккумулятор.

– И как ты тогда?

– Как всегда. Попался дальнобойщик сердобольный.

Я с облегчением выдохнул.

– Вот видишь, все обошлось.

– Да. Всего-то пара выбитых зубов.

– Боже.

– Ничего, мужик еще накатает себе на вставные челюсти.

– Извини, – мне было крайне неловко, – но ты же понимаешь, мы заняты были, сама же понимаешь.

– Я понимаю, что когда умру, то за окном будет такой же дождь, – харкнув, она отключилась.

Да, кстати, как раз шел дождь.

В обед я побежал в кафе. Этот вопрос жег меня, он не давал мне покоя. Я решил поговорить с Антоном. Он – модный эксперт, к тому же живет от моей работы недалеко.

В кафе Антон пил зеленый чай, я ел лапшу с сыром, мы обсуждали, мог ли Андрей, покойный портняжка, быть тем самым большим талантом, о котором печалилась Лиза.

В том и состоял мой главный на сегодня вопрос. С ним я проснулся, с ним и дальше зажил.

Что на самом деле делал Андрей?

Накануне Лиза говорила, что покойник имел исключительный дар, и это соображение меня заинтересовало. Сам я ничего, кроме наивной дурости и трудолюбия, в нем прежде не видел, и теперь – если Лиза права – не хотел повторять своей ошибки.

Тяжело, оказывается, понимать, что талант умер, а ты в его биографии отличился только тем, что иногда над ним измывался.

Сидя в кресле в кафе, Антон смотрел то в окно, забрызганное дождем, то на свои отполированные ногти, подстриженные странным, угловатым образом; еще он пощипывал себя за бородку; еще он трогал за шелковый красный шарф, потоком крови разлитом по плечам.

Он говорил вежливое, но отчетливое «нет».

– Но у него были идеи, были эскизы, – все настаивал я.

– А коллекции у него были? – спросил Антон таким тоном, что отвечать, в общем-то, не было нужды.

Нет коллекции, а значит, нет и модельера – в шуршащем мире моды, где Антон служил экспертом, все было только так.

– Вы понимаете, – мы были на «вы», хотя встречались не раз и говорили о всяком, – Платье только тогда становится платьем, когда его носят, – в слово «платье» Антон вкладывал какой-то особый смысл, мне непонятный, – Платье требует наполненности.

– Тела, – добавил я, подумав некстати, во что превратил Андрюшку неведомый изувер.

Ворвался и превратил.

– Может быть, он был талантлив в иной сфере? Может быть, ваша подруга имела ввиду нечто другое, а не дизайн одежды? – это не столько вопрос был, сколько утверждение. Если портной при жизни не успел внятно выразить свое «я», то быть ему и после смерти лишь подмастерьем.

– Он корсеты шил, – вспомнил я, – У него балеринки обшивались.

– Ну, – развел Антон холеные руки, – В этом жанре сложно сказать что-то свое. Балетные костюмы – это главным образом историческая реконструкция.

Антон допил свой чай, попросил официантку принести счет, и мы разошлись каждый по своим делам. У Антона была съемка на телевидении, а мне надо было опять бежать за экспертными сведениями про финансы, о глупостях спрашивать, их распространять.

Вопрос «что?» оставался открытым.

А вечером я пошел в спортзал. Лето – не самое лучшее время для спорта, где даже при отличных кондиционерах всегда попахивает грязными носками. Но, тягая железяки, отлично думается. А это было именно то, что надо.

Я хотел подумать.

Неподалеку, лежа на коврике на полу, уже вовсю совершал гимнастические упражнения Марк. И Кирыч тоже здесь был – он тянул за ручки агрегат, напоминающий присевшего на корточки робота.

– У вас, у финансистов, язык собачий, – сказал я, – Даже хуже, чем язык моды. «Точка бездоходности». Что за бред?!

– Какая точка? Где? – Марк захихикал.

– Ну, понимаешь, это когда…, – начал Кирыч.

– Знаю, – перебил его я, – Когда в ноль.

– По-английски еще хуже, – сказал Кирыч, – Брейкивенпойнт.

– А по-русски нельзя? – спросил я, – Звучит некрасиво.

– Как есть, так и звучит.

– А надо, чтобы было красиво, – и я, поддаваясь внезапному порыву, рассказал о своей встрече с Антоном, – о том, что он отказал Андрюшке в таланте.

– А ты хочешь, чтобы у него был талант, – сказал Кирыч.

– Это не я хочу, а есть указания.

– Да, Лиза же говорила, – напомнил Кирычу Марк.

– Андрей умер, – сказал Кирыч, словно что-то объясняя, – Его уже нет.

– А мы то живы, – возразил я, – Почему бы нам не закончить его историю.

– Каким образом?

– Киря, – весело протянул Марк, – Он, наверное, предлагает, чтобы мы шитьем занялись.

– Ага, где я и где мода, – сказал Кирыч и запыхтел на своем агрегате.

– Но можно же узнать – сказал я, – Порыскать в архивах, справки навести.

– А зачем? – спросил Марк, – Варум? Визо?

– Не знаю, – я понятия не имел, что меня так заботит, я не имел ни малейшего представления, что тревожит меня в образе покойного, почему я вдруг просыпаюсь с этой мыслью, иду куда-то, что-то делаю, а вопрос этот следует за мной неотступно – я хочу знать, нет ли шанса у погибшего Андрюшки, нет ли у него того самого дара, о котором так выспренно толковала Лиза….

В том и дело: я хотел, чтобы история Андрея завершилась красиво, а не истерзанным телом на полу его квартиры.

Я хотел, чтобы у него хотя бы после смерти был такой шанс.

Может быть, я и сам мечтаю о таком шансе, когда меня не будет. Меня не будет, а память обо мне будет жить. Как? Каким образом?

Когда мы пришли в раздевалку, зазвонил телефон.

– Илия, – Антон общался ко мне не только на «вы», но еще и на библейский манер, – я навел справки о вашем покойном друге. Это весьма любопытная история….

Ску-учно!

Так скучно, что лучше бы и не знать. Ску-учно – и так тысяча пятьсот раз.

– Восемьдесят процентов американских девочек сидят на диете, – прочитал Марк со своего айфона, – Представляешь? Вандефул!

– Зачем они сидят? – вяло спросил я, – Какой вандерфул их посадил?

– Чтобы хорошо выглядеть. Здоровой быть. Жить долго.

– Ты хочешь сказать, что здоровые красавицы не умирают никогда, – подытожил я.

Марк сидел на диване с аппаратом в руке, а я подрыгивал ногами, валяясь в кресле перед беззвучно моргающим телевизором. У нас был рядовой вечер.

Вечер был без Кирыча – тот спать ушел. Выпил пива, как всегда бывает у него после спорта, и ушел. А мы остались. Болтать и подрыгивать.

На ковре перед телевизором еще и Вирус почивал. Была и псу убогая идиллия.

– Умирают, конечно, – сказал Марк, – Мерилин Монро же умерла.

– Очень щедро с ее стороны. Если б не умерла, то одним мифом было б меньше. Она бы еще раз пять вышла замуж и развелась, сыграла б в сотне плохих фильмов, побила бы очередного любовника гитарой-укулеле, сама получила пару фонарей, съездила б на Багамы, переспала с парой-тройкой президентов и боксеров, обрюзгла бы, остриглась, поболела, задружила с гомиками, занялась благотворительностью, накаталась бы вдоволь в кресле-каталке.

– Разве плохо?

– Для нее хорошо, для нас – не очень.

– Почему это? – спросил Марк, который не всегда поспевает за моими мыслями.

И Вирус в унисон любимому из хозяев гавкнул. Поставил мне, нелюбимому, на вид: негоже, мол, языком-то зазря трепать.

А мне хотелось. Еще, как минимум, тысячу двести раз.

– Чтобы стать мифом, надо вовремя умереть, – сказал я, – Лучше рано, на взлете славы. Или можно, как Модильяни – вначале умереть, а потом прославиться.

– Он художник? – уточнил Марк.

– Да, уж, не кукольник, – сказал я и не сумел сдержать вздоха.

Вообще-то, я был разочарован. Скучно открывать скучные тайны. Лучше бы их не открывать. Лучше б умирали они вместе с владельцами, а мы могли бы воображать себе что-то прекрасное.

Глупости, от которых веселее жить. Ногами дрыгать.

Антон сказал, что у покойного Андрюшки была «любопытная история».

Было что-то очень правильное в том, что записной московский модник и моды знаток позвонил мне, когда я был в раздевалке. Меж дребезгливых кабинок, в декорациях умеренной красы, в окружении мужчин статей весьма скромных я разговаривал с человеком, для которого одежда, внешность – look – были не функцией, а смыслом. «А в петлице у него сейчас пурпурная бутоньерка», – подумал я, глядя на здоровенный леопардовый зад полуголого юноши, который, согнувшись, копался в своем пластиковом кульке.

Юноша-туша хрустел пластиком, а, вот, тайны, которые поведал мне Антон, не хрустели.

И в этом было что-то неправильное.

– Некое дарование было, – сообщил Антон, – его изделия пользовались спросом. Более того, в этой сфере у него было определенное реноме.

– У них там еще и сфера есть? – спросил я.

– Вы разве не были в Манеже? – Антон сообщил, что совсем недавно прошла международная выставка; там кого только не было, и что только не показывали, – Много русских, конечно, но также японцы, немцы, американцы….

В принципе, тайное увлечение Андрюшки отвечало всем статям тайны: оно представляло погибшего портняжку новым образом, более того – у него было «реноме». Но не было в том ни яркой сочности, ни особой выпуклости, ни нового объема. По голосу Антона можно было понять, что ему эта история «любопытна», а мне, вот, почему-то вспомнилась соседка: полоумная генеральша Томочка, будучи бывшей парикмахершей, и на голове имеет выжженое пух-перо.

Скучное следствие явной причины. Самое грустное открытие в жизни состоит в том, что люди упорно оправдывают наши ожидания.

Тайна, которую я благодаря Антону для себя открыл, была нехитра. Покойный Андрей был кукольником. Он малевал самодельным куклам лица, наряжал их, причесывал.

Всего-то.

Хорошо хоть, что заодно я узнал, откуда у трансвеститки Лизы эти чудные марионетки на стенах. Понятно стало и то, кого так сильно напоминала мне сама Лиза в своих эксцентричных нарядах – бывшая десантница, а ныне сотрудница задрипанной библиотеки, выглядела гротескной куклой увеличенной до человеческих размеров.

Всего-то. Кого этим сейчас удивишь?

– Лучше бы он был наркобароном, – в сердцах сказал я Антону.

– Как знать, – ответил тот, – Может, и был, – на этом расстались.

Я начал одеваться. Записного модника я слушал голышом, сидя на полотенце и глядя, главным образом, себе в исчезающий пупок.

– Чего в блогах еще бесполезного пишут? – спросил я Марка.

Унылая идиллия все не кончалась. Спать ложиться было рано.

– А что конкретно тебя интересует? – он все поглаживал свой айфон, – Много всего. Не могу же я так….

– Ну, например, я согласен на рассказ про чудо: про то, как отвалилась холстина с намалеванным очагом, а там обнаружился театр. Или хотя бы кукла с золотым ключиком.

Марк вздохнул.

– Надо Масе позвонить.

– А что с ней?

– Знаешь, как она куколок любит.

– Куколка любит куколок. Логично. И что?

– Ей интересно будет. Ты же сам говоришь, что Андрей какие-то фигурки ценные производил.

– Он творил, а не производил, не плюй творцу в его мертвую душу.

– Кто это плюет? Это ты плюешь.

– Я не плюю.

– Плюешь, я знаю, у тебя же по лицу все видно… Слушай…, – он отложил аппарат, – А у тебя так было, что внезапно видишь человека и понимаешь, что он создан для тебя, и тебя несет на крыльях огромное прекрасное чувство. Было?

– Не знаю, – соврал я.

– А ты все видишь и все понимаешь, – Марк поднял глаза к потолку, потянулся сладко, – Щекотно только как-то. Хорошо – так.

Я мог бы сказать что-нибудь едкое – сколько раз я видел Марка в подобном состоянии? Но задрынькал мой телефон.

– …Это я, помнишь меня? Я?! – произнес голос неявно знакомый – Мы у Андрея виделись, помнишь? Мы с Андреем…, – он сделал паузу. Я узнал его. У меня, оказывается, даже номер его сохранился. Я взял когда-то у чужака телефонный номер, я дал ему свой, я мог бы и забыть о том случае, но след остался – и вылезло из электронных глубин нежеланное чудо.

«Аркаша» – я, вроде, так надумал его называть.

– Да, я понял. Постараюсь, – дослушав, я отключил телефон, – Это дружок, – сказал я Марку, который все плыл в своем сладком тумане, – Покойника дружок. Андрея. Его взяли где-то на вокзале. Обвиняют в убийстве, а он не виноват. Так он говорит, по-крайней мере.

– Террибле, – Марк встрепенулся, – А почему он тебе звонит?

– Понятия не имею.

Я должен был подумать.

В доме хозяин

Мы сидели втроем. Утром, за столом, завтракали, разговаривали.

Говорил, в основном, я – пожаловался, что спал плохо, что было у меня все время какое-то странное колотье, и одеяло тяжелое было, и надо бы купить новое, а форточку открыть забыли.

– А еще ты храпишь, – сказал я Кирычу, хлебая свой кофе, большую чашку крепкого кофе с молоком.

Я пил кофе, а Кирыч и Марк завтракали. Я по утрам не могу есть. Тем более, после бессонных ночей, тем более, если причиной их, в общем-то, – не жара, не храп и не собственное нездоровье. У меня колотилось сердце – я думал о том, что мне делать.

– …я не виноват, я ничего не знаю, – подвывая, говорил Аркаша вчера по телефону.

У него алиби – так он сказал. Он не мог убить портяжку, потому что в ту ночь был совсем в другом месте, с другим совсем человеком, но дозвониться до того человека он не может, телефон его не отвечает, и я должен – почему?!!! – пойти по указанному адресу к какому-то незнакомцу, попросить его дать в полиции показания: сообщить законникам начистоту, что, мол, убийцей Аркаша быть не мог; белое его тело было в полном моем владении, пока другое тело, на другом конце Москвы, злодеи ножом истыкали тридцать два раза.

Я сказал Аркаше, что понял, что постараюсь. Помогу. Очень глупо с моей стороны.

– Очень глупо, я знаю, – сказал я наутро, выкладывая историю Кирычу прямо в его любимый бутерброд (опять хлеб, опять сыр, а сверху варенье).

– Не лезь, – сказал он, – Я тебе приказываю.

У меня потемнело в глазах.

– Он приказывает. Конечно, это же я недавно говорил, что надо ломиться во все двери, спасать человека. Или у меня были галлюцинации?

– Как же? – сказал Марк, – Я же – голубая мафия, вот меня и отпустили (вкушал он мюсли с кефиром – месиво, которое выглядит так, будто его уже съели).

– Семья – другое дело, – сказал Кирыч.

– Странные вы люди, – сказал я, – Вы уверены, что есть мы – все такие в непорочно-белом, и есть помоечники, которым и тюрьмы не жалко – пусть подыхают, не для них права писаны. А мы, между прочим, все одним миром мазаны, в одной лодке сидим, и я не хочу, чтобы меня также забрали ни за что.

– Тебя не заберут, – уверенно сказал Кирыч.

– А если тебя заберут? Какому «эс-вэ» звонить? – кстати вспомнил я.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – сказала беспечно новоиспеченная «голубая мафия».

– Не суй нос, куда не надо, – сказал мне Кирыч, – Тебя это не касается, – и принялся доедать свой отвратный бутерброд.

– Как вы можете? – тут я уже искренне возмутился, – Человек меня о помощи попросил.

– Ну, попросил. И что? – сказал Кирыч.

– Ты никому никогда не помогаешь. Ты даже милостыню не подаешь, я своими глазами видел, – сказал Марк голосом ябеды.

– Я нищим не верю.

– А проститутке веришь, – сказал Кирыч,

– Не в этом дело!

– А в чем? – спросил один.

– В чем? – подхватил другой.

Я подумал, что мне трудно объяснить. Все, что просилось с языка, было словно взято из какой-то чужой, незнакомой мне жизни – о солидарности, о долге, взаимовыручке.

– Какое тебе дело до него? – сказал Кирыч, – До этого…, – он произнес с брезгливостью, которая меня не испугала даже, а словно обожгла. Он говорил о дураке Аркаше, бывшем друге дурака Андрюши так, словно, тот был не мусором даже, а какой-то отвратительной жабой, которую и прихлопнуть не жаль.

– Да, не в нем же суть!

– А в чем? – снова спросил один.

– В чем? – спросил другой.

– А вот не уверен я, смогу спокойно спать, если буду знать, что бросил человека на произвол судьбы. Он попросил меня о помощи, а я его бросил.

– Да, кого он только не просил, – сказал Марк.

– Да? – я посмотрел на сожителя.

– Я так думаю, – сказал Марк, на мой взгляд, чересчур поспешно.

– Ты не будешь лезть в это дело, – медленно и веско произнес Кирыч, – И точка. Это не твое дело.

– Да, не мое. Мне нет до него дела, мне абсолютно до него никакого нет дела, – рассмеялся я, – Пусть он хоть в канаве подохнет, не всплакну. Но пусть это будет его собственный выбор. Пусть выйдет сначала и ам решит.

– Да какого лешего! – зарычал Кирыч, – Чего ты тут устроил? – и мы уже стояли друг напротив друга и друг друга будто бы не узнавали.

Так и начинается бытовой бокс, успел подумать я.

– Мальчики-мальчики! – завопил Марк, протискиваясь между нами, – Не ссорьтесь, мальчики!

– Иди-ка ты, – постояв, он развернулся и вышел из кухни.

– Ну, ты тоже странный какой человек, – переводя дух, сказал Марк, – У тебя же с ним было. С этим. Преступником. Ты разбиваешь Кире сердце.

– Еще кто кому разбивает, – буркнул я.

Кирыч может пройти мимо чужой беды?

Вот, просто так – пройти мимо, и ничего даже не сделать?

Я – да! – я могу, я себя знаю, я закрываю глаза до последнего, я – страшный эгоист и трус.

А он?

Кирыч, который помогает всем, который умеет правильно и честно организовать свой мир. Он-то, хороший, он – настоящий хозяин жизни, человек на своем месте….

И снова этот рефрен, который повторяется в последнее время надоедливо часто: «нет-нет-нет».

На летучку я опоздал (и как людям удается забывать на работе о личном? у меня так все из рук валится). Так что разговаривать с шефом пришлось с глазу на глаз. А точнее, лицом к лицу. Причем, снизу вверх, и понятно, конечно, кто был снизу, как бы лицо верхнее ни пыталось разыгрывать равенство.

– Что у нас еще? – улыбаясь вполне по-отечески, спросил меня Сергей Петрович. Прежде он отклонил и технократический тренд в правительствах экономически слабых стран Евросоюза, и историю с ажиотажем вокруг «нового люкса», и внезапный дауншифтинг одного швейцарского банкира.

Он был, конечно, прав.

На месте Сергея Петровича Конева, умудренного сединой главреда экспертного журнала, я б себя давно с работы выгнал. Мне есть что сказать о кино и драматическом театре, для меня не пустые слова ни «нарратив», ни «школа переживания». Я вполне могу разобраться в мыльных пузырях латиноамериканской писательской школы. У меня даже на оперу и балет имеется свое мнение, пусть в нем я не совсем уверен. Но о мире финансов мне от себя сказать практически нечего, и поэтому, который год трудясь «экспертом», я занимаюсь только тем, что складываю воедино условные авторитетные оценки – набиваю пустоту чужими иголками, мысленно зевая, скучая мысленно, а то и – как сегодня – пребывая в каком-то остервенелом отупении.

Мнение мое о топах и випах экономического мира укладывается в два слова: напыщенное жулье. Но высказать это мнение я мог только один раз, и искать себе новое место работы – хоть в задрипанный отдел культуры за пять копеек, хоть в пиар, по сути своей подлый, хоть ассистентом в глянец, пошлый очевидно. Можно бы и во фрилансеры опять, мелькнула соблазнительная мысль.

А кредиты?

У всех сговоров с совестью одна сурдинка – надо расплачиваться по долгам.

– А как вам, Илья, история с Бойлом? – спросил Сергей Петрович.

– Интересная история, – сказал я после недолгой заминки. Все знать невозможно, про Бойла мне потом «гугл» расскажет.

– За нее и возьмитесь, – он только что по плечу меня не похлопал, – Я полагаю, вам есть что сказать по этому поводу.

– В каком… ракурсе, – попытался я осторожно прощупать почву.

– В нашем, – сказал он коротко, давая понять, что мне пора.

Я вышел из кабинета, а минут через пять-десять в голове моей зазвякало битое стекло. Этот Бойл, канадец, как сообщил мне интернет, много лет слыл скучным типом, нефтяной компанией руководил, но случилось с ним что-то вроде кризиса среднего возраста (под полтинник дяде) – влюбился, накатал книжку о своей неземной любви, о честности, и вот теперь вся Канада дружно ему зарукоплескала – мистер Бойл пошел наперекор всем табу, завел себе юношу, красавца и модель. «Хочу жить по правде, по лжи жить не хочу», – объявил буржуазный нефтяник толерантному обществу.

И что прикажете с этим делать мне?

Обращаться в пресс-службу «Газпрома»?

Какой это «наш» ракурс в этой истории?

День не задался, он был полон ерунды. Неудобный был день. Неудачный.

– Глупость какая-то, – говорил я примерно через час по другому поводу, стоя в курилке с Манечкой.

– Кирилла тоже можно понять, – сказала толстуха, пыхтя, как и я, сигаретой, – Передачи тебе в тюрьму носить не хочет.

Как бы мне не пришлось носить передачи Кирычу, подумал я, но говорить об этом, конечно, не стал.

– Никто не имеет права указывать, как мне жить, – сказал я, словно сам не плясал под начальственную дуду, – Только я могу решать, что мне делать со своей жизнью. Только я и никто другой.

– Боец, – Манечка весело хрюкнула.

– А как твое рандеву? – поняв, что сочувствия не найду, я решил сменить тему, – С этим… Голенищевым.

– Да, какое рандеву. Поговорили и все.

– И все? – а я-то ожидал продолжения балета «Манечка ищет любовника сожителю Николаше».

– А что? Я должна была кинуться ему на шею? Я тебе кто? – наступил ее черед кипяться.

– Понял-понял, – примирительно сказал я.

– Да. И вообще, ты когда к этому херу пойдешь?

– К которому?

– Тому. Который в центре. Где белые люди живут.

– Не знаю, – сказал я, имея ввиду «никогда».

– Давай завтра. У меня как раз вечер свободный.

– А ты-то здесь при чем?

– Здрасте. Я тоже хочу знать, как там на Остоженке живут.

Люди думают о нас лучше, чем мы есть, и потому нам приходится быть таковыми.

Нет-нет-нет.

Я сидел за кухонным столом и пил красное вино.

Я напивался этим вечером.

Напротив, в точности, как сегодня утром, сидел Кирыч. Он уже снял костюм, напялил футболку, когда-то лиловую. Ел вчерашнее жаркое.

Я смотрел, как он, мужчина средних лет, крепкой комплекции, чуть навалившись большим телом на стол, накалывает вилкой мясо, ест картошку, хлебает жижицу томатного соуса.

Никогда мы с Кирычем не обсуждали, кто у нас главный. Почему-то не было нужды. Обязанности распределились сами собой, каждый брался за то, что получалось у него лучше – и потому варил он, а посуду мыл я; окнами ведал он, а за полы отвечал я. Я менял постельное белье, а он складывал его в стиральную машину; я выносил мусор, а он покупал пластиковые пакеты для мусорной корзины. Мебелью мы обзаводились сообща; едой и одеждой – как получится, и сейчас уже никто не скажет наверняка, что кому принадлежит. Был, конечно, и денежный вопрос, но и он разрулился сам собой. Ясно же, что мне с моей профессией никогда не заработать столько, сколько ему, финансисту. Я платил, когда мог, а когда не мог, говорил, что не могу.

– Вкусно? – спросил я.

– Да, – не поднимая головы, ответил Кирыч.

– Твое блюдо.

– Мое.

– А я только посуду мыл.

– И что?

– Видишь. Я в этом доме на подхвате.

Разговоров, кто в доме главный, мы никогда не вели, так что каждый мог считать себя хозяином положения. До недавнего времени.

Взять бы и вылить ему на маковку красного винца, подумал я, и потекла бы грязная водица по темечку; у нас была бы первая в нашей совместной жизни драка, разве не прелесть? разве не чудо? Все дерутся, все спорят, Сеня с Ваней даже руки-ноги друг другу иногда ломают, а иные, вон, и на тот свет отправляются и – как знать? – может быть, тоже после страстной схватки.

Кирыч поел. Заварил себе чаю. Он по будням вина не пьет. У него режим. У него все по уму.

А я пил свое красное, думал о том, о сем. Винный алкоголь если не утешает, то хотя бы подергивает все вокруг эдакой приятной веселенькой сеточкой – оглоушивает на приятный манер.

Кирыч снова уселся напротив и, погрев о чашку с чаем ладони, заговорил.

– Когда мне лет двадцать было, на последнем или предпоследнем курсе у меня была подруга.

– Была, ты рассказывал.

– Ее мать овчарок разводила. Один щенок был слабый, и она взяла его домой, чтобы не сдох. Дорогой же щенок, породистый. И вот, мы сидим у моей, тогдашней, в ее комнате, смеемся, а к нам щенок забегает. Я взял его на руки. А он тяжеленный – откормили. Он вырываться начал, а я его выпустил.

– И что? – помолчав для приличия, поторопил его я.

– Так, у меня же дома всегда кошки были, а собак не было. Я мечтал о собаке, но куда в нашу двушку с собакой? Сестра еще с мужем, а тут еще собака. Короче, я выпустил щенка. Не поставил на пол, а выронил просто, как кошку. Щенок упал и визжать начал. Все переполошились. Вызвали ветеринара. Дорогой же щенок, породистый. А я ушел. Взял и ушел просто.

– А что со щенком?

– Не знаю, мы никогда про это не говорили. Она не рассказывала, и я не спрашивал. Видишь? – он посмотрел на меня.

– Что?

– Пора забыть уже, а я до сих помню. Струсил же.

– Ты же не ветеринар. Со всяким бывает. Ну, уронил.

– А я взял и сбежал. Сделал вид, что все окей….

…а потом вы расстались, подумал я, были у вас и другие недоговоренности, куда более важные; и не удивлюсь я, если сейчас она ненавидит своего бывшего однокурсника Кирилла, который… ну, сволочь, ну, подлец…, ну, извращенец….

– Ты прав, – сказал Кирыч, – Не для других же делаем, для себя. Чтобы спать спокойно. Короче, поступай, как знаешь. Я за тебя, – он взялся за свой чай.

– Только на Остоженку я тебя не возьму, – категорично заявил я, – Это моя собака. Мой щенок.

Неполное превращение

– …«Гардин» – его фамилия «Гардин», – втолковывал я Манечке, выпав с ней в липкую жару.

Мы выбрались из метро и шли прочь от Садового кольца.

– Ага, – она оглядывалась по сторонам, – Сто лет здесь не была. Надо же, будто совсем другая улица.

– Попроси Ашота – будет твоей. Пусть купит вам князь квартирку-пентхаус, – над нашими головами величаво, в медлительных волнах вечерней духоты колыхалась огромная голубая вывеска, сулившая квартиры – одну другой краше.

Ну, и дороже тоже. На днях западные статистики объявили, что эта улица – самая дорогая на планете.

– Ага, – сказала Манечка, – А лучше сразу дом. Ты в спортзал ходишь еще?

– Хожу.

– Возьми меня.

– Решила стать красивой?

Она не ответила – и правильно. Умница-девочка, подумал я, мне твои проблемы не нужны, у меня и своих навалом; зачем мне знать, что комплексуешь ты перед своим красавцем; досталась тебе редкая жар-птица – и красив он, и умен, и богат; и не знаешь, что теперь делать с эдакой роскошью, думаешь, что не заслужила, что уродина – не понимаешь, дура, что сама ты – редкой породы человек, свободна, чиста, по хорошему чиста, не зашорена; в мире так много всего зажатого, неправильно-неестественно-неверно закрученного, что увидишь, вот, свободную, как ветер, толстуху и на руках носить готов.

Потому что живая.

– Я не знаю точно, почему мы идем, – начал я, – Но по идее и ежу понятно, что нас пошлют к чертями собачьим, – договорил я.

– А я не еж, мне непонятно, – сказала Манечка, и дальше бодро маршируя по улице, которая хоть и считалась самой дорогой на планете, но по количеству буераков могла бы тоже претендовать на чемпионство. Получается, измеряли западные статистики не цену, а глупость – то есть неразумность вложений.

– Какая жара. Просто умираю, – она оттянула от груди свой черный льняной сарафан, темные кудряшки ее прилипли к белому лбу.

Сегодня утра прошел дождь, в обед наступила жара, а к вечеру духота образовалась; я тоже взмок.

Хотя это, может, и от волнения было.

Мы шли к любовнику человека, подозреваемого в убийстве, и собирались упросить любовника предоставить человеку алиби.

– Как к церкви-то пройти, – на нас налетела молодая женщина в кружевах, – Куда идти-то?

Молодая-то, молодая, но жизнь ее уже порядком прокоптила – волосы у нее были желтые, а зубы коричневые.

– Не знаю, – сказал я.

– А вы куда идете? – не отставала она (а кружева у нее были бежевые, как прокуренные, а юбочка была кружевам в тон, а босоножки – на высоченных каблуках – с красными каменьями на ремнях возле грязных пальцев).

– Вам что надо, женщина? – спросила Манечка, повысив голос до режущего слух визга.

– Мне в церковь, – сказала та. Глаза распахнула еще шире. Синие – я специально посмотрел. С поволокой. Глаза речной синевы были словно пленкой покрыты, как пачка творога в супермаркете.

– Вы не туда, женщина, идете, – сообщила Манечка этим своим противным голосом, – Вам через дорогу надо и в переулок, – она махнула в нужном направлении, – Вон, туда, женщина. Идите.

– Там не пускают. Закрыто все. Икону привезли. Чудотворную, – она не произнесла даже, а просвистела – столько пыла и жара скопилось в странно дергающемся, кружевном теле. Странные пошли нынче божьи невесты.

– Вам все равно не туда, – сбавила Манечка тон, – дорогу перейдите, дальше во второй проулок, там будет ограда. С другой стороны обойдите, женщина. В ограде дверца, постучите, скажите, что от Егорыча.

– Господь хранит тебя! – она с воем помахала рукой, прошивая воздух двумя большими стежками крест-накрест – и кинулась на дорогу.

Взвыли шины машин, но господь спас божью дщерь – и понеслась она на своих каблучищах по противоположной стороне улицы, и сиганула в указанный Манечкой переулок.

– А кто такой Егорыч? – спросил я. Мы пошли дальше.

– Понятия не имею.

– Слушай, нехорошо над блаженными издеваться.

– Если человек хочет чуда, то непременно его получит.

– А если не получит, значит, не хочет?

– Не этот?

Я сверился с листком – маршрут я специально на компьютере распечатал.

– Вроде, он.

Дом был большой, раздутый, с полукруглыми ярусами балконов и витыми решетками. Новодел, но с явными поклонами началу прошлого века – понятно было, что эти новенькие цветочные орнаменты на штукатурке произросли из прекрасного русского модерна. Убогие правнуки красавца прадеда.

Напоминал мне дом-куча и какое-то другое соооружение, только я вспомнить не мог, какое.

– Да, он, – уже тверже сказал я.

Судя по адресу, который прохрипел мне в трубку Аркаша, здесь и жил тот товарищ, с которым он, гаденыш, наставлял рога покойному Андрюше. Сейчас Аркаша расплачивается за дурость предварительным заключением – могут ему и срок впаять. Хотя…, – меня почему-то испугала эта мысль – обитатель вспученного дома, может, спас проституту жизнь. Ведь трупа могло быть и два. Вот ворвались же чужие люди к Андрюшке и будь там и Аркаша, то и он мог бы уйти вслед за портняжкой – и кружились бы они сейчас сообща в сладко-пряном гейском раю.

Я, кстати, считаю, что гейский рай должен существовать: бедным мужеложцам столько при жизни терпеть приходится, что уже по закону соообщающихся сосудов должно бы воспоследовать им за страдания вознаграждение. И живет сейчас Андрюшка где-то в другом мире – там исполняются все его неисполненные желания, одно за другим.

Как бы мне заставить себя поверить в эту чушь? Где чудо?

– Как, говоришь, фамилия гражданина? – спросила Манечка, рассматривая инициалы на табличке из золотистого металла на стене возле входной двери, – Шторин?

– Гардин.

– Значит на букву «гэ», – перебрав пальчиками кнопки на табличке, она нажала самую верхнюю, – Он тут один всего, голубчик. Другие, то «жэ», то «пэ». «Йот» даже есть.

– Кто? – произнес из невидимого динамика мужской голос.

– Ну, говори, – прошипела Манечка, подтолкивая меня.

– Мы от вашего знакомого, – произнес я севшим голосом.

– Кто это?

– Он был у вас неделю назад. Ночевал, – я поднатужился, подыскивая аргумент повесомей, – 178, 72, 17 и 5! – выпалил я, вспомнив, как аттестовал любовника покойник Андрюшка.

Манечка вытаращилась.

– К камере подойдите, – потребовал голос.

Мы повертелись, но ничего, напоминающего камеру, не увидели.

Дверь загудела, сигнализируя, что замок открыт.

– Последний этаж, – скрипнув, голос отключился.

– Суровый дядя, – сказала Манечка.

Мы прошли через полутемный вестибюль, сели в лифт, обшитый деревом и отделанный желтым металлом.

– Швейцара в ливрее не хватает, – сказал я, когда лифт тронулся.

– И пальмы в нечеловеческий рост, – добавила Манечка, – Только почему-то зеркала нигде нет. Негде девушке губки накрасить.

– Ты замуж выходить пришла? – я издал нервный смешок.

– Я буду производить впечатление.

Двери лифта разошлись, а на пушистом ковре лестничной площадки нас уже ждали.

На Манечку мужчина даже не посмотрел, хотя вышла толстуха первой и, задрав свою клокастую черную голову, изобразила самую лучезарную из своих улыбок.

Цепкие светлые глаза этого худощавого мужчины в серо-голубом уставились на меня. Взгляд его был неподвижен, как у машины – что хотел он вычитать из моего внешнего вида? Что можно понять по рубашке в клеточку с закатанными рукавами, по синим джинсам, по шлепанцам и сумке с серым войлочным верхом?

– Это вы? – узнав, не сумел сдержать я изумленного вздоха.

– Тесен мир, – ловко подхватила Манечка.

Мы прошли в квартиру, за дверь светлого дерева (единственную на этаже). Гардин щелкнул за нашими спинами засовом – в этом лязганьи мне послышалось что-то зловещее. В просторном квадратном фойе все двери были закрыты – наверное, специально, чтобы нежданные гости не увидели лишнего. Темный кафель пола, массивные темные тумбочки по стенам, стены в вишневых узорчатых обоях, абстрактная крупноформатная мазня в золотых рамах, водопады искрящегося хрусталя под потолком – здесь царил шик 1990-х, кич, на фоне которого любой человек выглядит молью, не говоря уже о Гардине, типаже бледно-сером, похожем на хрусткого мотыля.

Как же зовут его? Неужели и правда «Миша»?

– Что вы хотели? – спросил он. Мой возглас он оставил без внимания.

Я взял себя в руки.

– Наш общий знакомый попросил передать вам свою просьбу. У него проблемы. Он сейчас в полиции. Утверждают, что он совершил…, – мне понадобилось еще раз взять воздух, чтобы произнести следующее слово, – …преступление. Но он не мог его совершить, потому что в тот момент был с вами. То есть, у вас, – глаза его ничего не выражали. Я добавил, – Он так говорит. Просил вам передать.

– Это все?

– Он может сказать в полиции, что в ту ночь был у вас, поэтому в ваших интересах….

– Все? – повторил он, не меняясь в лице. Почему все тайные богатеи похожи на шпионов?

– Нет, не все, – вышла вперед Манечка, – Если вы не поможете человеку, то ему грозит страшное наказание – тюрьма, или даже электрический стул.

– Мы не в Америке, – сказал он. Гардин. Его фамилия – Гардин.

– Вот именно, – Манечка несла дальше, – О какой законности в в нашей стране можно говорить?

– Даже если улик не найдут, его все равно могут засудить, чтобы закрыть дело, – подтянул я, – Жалко человека.

Вдвоем уговаривать и впрямь было проще. Как бы я один выкладывал ему все это? Тогда, когда я увидел его впервые, он показался мне вялым, бесхребетным каким-то, но тут, в нарочитой пошлой роскоши, я бы, пожалуй, не решился устраивать ему гадости – он сам-то хоть и худ, и ростом невелик, но в родных декорациях выглядел опасным. Может и мотыль, но поди ж пойми, какое он на самом деле чудовище – вон, как желваки-то заиграли.

Он казался опасным человеком, которого не стоит злить зазря.

– Я не знаю, о ком вы говорите, – сказал он.

– А зачем тогда впустили, если не знаете? – спросила Манечка, – Не сходится.

– Это все? – даже не взглянув, сказал он.

– Да, – сказал я, понимая, что миссия моя закончена.

– Вам же ничего не будет, – наседала Манечка, – Скажите, что человек был у вас, вы всю ночь в нарды на раздевание играли. А консьерж пусть подтвердит. Или камера наблюдения – есть же она у вас.

Он (Гардин, его фамилия Гардин, почему я все время хочу называть его местоимением?) подошел к двери.

Вот и славно, мелькнула в голове успокоительная мысль. Долг свой я выполнил – все остальное на совести мотыля со жвалами.

– А вы не нефтяник, случайно? – спросил я неожиданно для себя самого.

– Нет, – сказал он, гремя засовом, на меня не глядя.

– Жаль. Я – журналист. Собираю информацию о богатых нефтяниках. Хотя сойдут и газовики. Мне нужен кто-нибудь, кто на трубе сидит.

Он не ответил. Открыл дверь и указал на выход.

– Убирайтесь.

– Слушайте, а зачем вы нас тогда впускали? – спросила Манечка.

Он посмотрел на меня. Глаза светлые, не выражают ничего.

– А ты как думаешь? – он усмехнулся.

У меня по коже побежали мурашки.

– Что же, и даже тортиком не накормите? – влезла Манечка, которой и сам черт не помеха.

– В другой раз, – сказал он.

Дверь грохнула, мы остались одни на лестничной клетке.

– Шторин, – сказала Манечка. Прозвучало, как ругательство.

– Ничего, в другой раз замуж выйдешь, – сказал я, выдыхая.

– Да, я б уж давно вышла. Не знаю только за которого из обоих. Один мусик, другой гусик….

В молчании, не говоря друг другу ни слова, мы спустились на лифте вниз и вышли на улицу. И только когда нас снова обняла влажная духота летнего вечера, Манечка хлопнула себя по бокам.

– А ты шантажист! – захохотала она.

– Почему? – я и правда не понял.

– Я что ли угрожала? Ты ж сам говорил, если не будет Шторин паинькой, то расскажешь про него в прессе.

– Никому я не угрожал! – я возмутился, – Я информацию собираю для статьи. Мистер Бойл. Не слышала про такого? Он – канадец, нефтяник по профессии, себе любовника завел, у него теперь семейное счастье. Мне информанты нужны. Можно анонимно. Откуда мне знать, как с этим делом в России. Я ж с нефтяниками не сплю.

– А что ты Марка не спросил? – сказала она.

– А он, значит, спит, – сказал я.

– Ну, – промурлыкала Манечка, – Он же со всеми на короткой ноге. Спроси у него про его шотландца.

Я вздохнул. Мы пошли назад к метро, обгоняя лениво текущие потоки машин.

– Может, тачку поймаем? – предложил я, Мысль о специфической вони московской подземки была невыносима.

– Чтобы в пробке застрять? Ты забыл?! Сегодня чудотворную икону дают.

На другой стороне дороги я увидел знакомое кружево и белокурый кок.

Не нашла тетка дороги к чуду.

– Пойдем побыстрей! – сказал я.

– И внесли! – кричала прокопченая богомолка. Прежде тряслась, как в лихорадке, а теперь просто колыхалась, как трава, или дерево в бурю, – И спела я величание. И как стало радостно. Как благодатно душе моей….

Мы согласно прибавили шагу. Богомолка все пела, – кричала, как пела: чудо, она узрила чудо….

В моем кармане затряслось, задребезжало – мобильник у меня уж который год, а дергаюсь я всегда так, будто звонят мне в карман впервые.

– Сколько ты хочешь? – без «здрасте» произнес мужской голос. В испуге я нажал на кнопку «отбой».

Термитник, подумал я. Дом Гардина на самой богатой улице планеты напоминал мне термитник – вздутое сооружение, в котором живут термиты, блеклые слепые муравьи – «насекомые с неполным превращением», как мне тем же вечером сообщил интернет.

Мегерыч

– Утонула! – Марк хрюкал уже, а не смеялся, – Она утонула! – он согнулся пополам, хорошо хоть айфон не выронил – было бы жаль дорогую штучку, которая сопровождает сожителя круглые сутки, дарит ему развлечения по первому зову.

Вот и сейчас принесла что-то крайне веселое – про утопленницу.

Это был эпилог. Но вначале я устроил Марку допрос.

Я спросил его про шотландца. Манечка сказала, что у Марка появился какой-то шотландец и, признаюсь, меня задела та легкость, с которой она мне об этом сообщила – вскользь, как о факте общеизвестном, нет, мол, в том ничего особенного – появился у эксцентричной Маруси шотландец, дружат теперь мальчики, как дружат мильёны других мальчиков, совет им, да любовь.

Я сделал вид, что в курсе, но на ус намотал.

Меня задело, да, меня задело. Я живу с Марком бок о бок, под одной крышей и, наверное, должен бы первым узнать, что обустройство личной жизни у сожителя зашло так далеко, что в курсе даже веселые толстухи.

Почему она, а не я? Или хотя бы не Мася – эта феерическая кукла, с которой Марк вечно таскается по вернисажам и дефиле? Где видел он толстуху? Как с ней переговорил? Шел по улице, глядь – тетка знакомая – и давай выкладывать ей в декольте свою любовную историю? Так что ли?

Сама по себе меня новость не удивила – Марк долго таскался по заграницам, он усвоил иностранный способ жизни и, возможно, уже неспособен влюбляться в русских – они для него уже чересчур далеки. Он из другого теперь мира, не из нашего. Десять лет назад променяв Москву на Париж, он изменил свою судьбу, а с нею должно быть, переменилось что-то в устройстве его личности, что мешает ему завести личную жизнь с каким-нибудь выпускником школы номер семь имени Павлика Морозова. Марк оторвался от нашей российской жизни и, даже вернувшись в Москву (надолго ли?), в каком-то смысле остался на своей добровольной родине – где-то там, в Европе, языки которой он так запросто смешивает в цветистую кучу: халли-халло-сенькью-жевупри….

Итак, у него шотландец появился.

А у меня появился кошмар.

– И что за шотландец? – голос мой звучал по-учительски, но я ничего не мог с собой поделать.

– Шотландец? Какой шотландец? – вытаращился Марк. Аж свой айфон отложил в приступе притворного удивления.

– Манечка сказала, что вся Москва знает про тебя и твоего шотландца. Все знают, а я не знаю.

– Ну…, – Марк покраснел. Надо же, он еще сохранил способность краснеть, – Ну…, – произнес он, – такой человек.

– И что же? У вас любовь?

Теперь он побагровел. Да, понял я, у них нечто большее, чем обыкновенный пересып. У них какие-то чувства и, надо полагать, взаимные – проигрышные варианты едва ли в обыкновении Марка; он готов любить только взаимно. Счастливый человек – с врожденной тягой к гармонии.

– Не тот ли это шотландец, к которому ты по весне с Кирычем ходил?

– Когда? Куда? – переспросил Марк, – Ну, да. Наверное. Я уже не помню.

И правильно, в общем-то, делает, что не помнит: с той вечеринки он пришел не в самом лучшем расположении духа. На шотландский праздник Марк напялил шотландский килт, в котором успеха не имел – его освистали.

– И что теперь? – спросил я.

– Ничего, – сказал он.

Рассказывать он был не в настроении. Или я был слишком настойчив, чересчур агрессивен в своем любопытстве – в конце-концов, я должен бы уважать чужое личное пространство. Если у Марка появилась своя постоянная личная жизнь, то это же хорошо – полезно для психики.

– А почему ты тогда дома ночуешь? – спросил я.

– Так получается, – если я говорил, как злобная училка, то ему хорошо удавался образ ученика-недотепы.

– Он что – замужем?

– Как тебе сказать….

Я застонал:

– Только не говори мне, что он женат, у него детей куча и шотландская мегера у плиты…

– Нет-нет! – заверил Марк.

– А в чем тогда дело? Жилплощадь? К нам приводи. Мы уж не дети, – а кто-то отлично исполняет роль «мегерыча», мелькнуло в моей голове в порядке самокритики.

Марк вздохнул.

Что-то было не так в этой истории, что-то не склеивалось, не сходилось….

Не исключено, впрочем, что, пообщавшись с этим отвратительным Гардиным, серым гадом с Остоженки, во мне тоже развилась подозрительность.

Богач из раздутого дома, к которому я ходил просить за проститута Аркашу, заподозрил, что я его шантажирую. Он позвонил мне и стал интересоваться ценой.

– Сколько ты хочешь? – спросил он, и я в испуге нажал на красную кнопку.

– Сколько? – он проявился опять, когда мы с Манечкой ехали в метро, номер почему-то был другой, не тот, который я внес в «черный список» – Смотри, с огнем играешь, – и я опять отключил телефон.

Я не давал Гардину своего номера. Он нашел его сам, в кратчайшие сроки – мы с Манечкой всего-то спустились вниз на лифте, вышли на улицу и сделали пару шагов…. Подозрение, что Гардин как-то связан со спецслужбами, только усилилось. Внешне он был похож на ночного мотыля, а повадки его указывали на шпионскую выучку.

Только шпионам кажется не то, что они видят. Шпионам и параноикам.

– Красивый? – я все продолжал свой допрос. Марк интересовал меня больше Гардина.

– Очень, – сказал Марк и сорвался наконец, – Идеал, он просто идеал, я не верю своим глазам. Соу горджес! Как встречаемся, я просто не чувствую под собой ног, готов буквально под каждым кустом.

– Избавь меня от подробностей, – я поморщился, – это кстати в России подсудное дело. Пропаганда и все такое.

– Мы гуляем просто.

– Но уже «мы».

– Ну, ты же сам говоришь! – он замолчал, стал гладить свой айфон, выискивая себе новое развлечение.

Да, я был раздражен. А может быть, я просто боялся.

Что имел ввиду этот серый мотыль Гардин, этот обитатель фешенебельного термитника в центре Москвы? Что хотел сказать он своим колким «а ты как думаешь?», этим своим нежданным «ты», холодной своей усмешкой и внятным желанием сообщить мне что-то важное, намекнуть на что-то….

Он пристально смотрел на меня, а по спине моей бежали мурашки. Как на допросе, ей-богу….

А еще он сказал, что я играю с огнем.

Я узнал его. И я не понимал, зачем он объявился в этой истории.

Неужели не кокетливый детектив? Неужели триллер?

Я назвал его «Миша-мудак» и не удивлюсь, что зовут Гардина действительно «Михаилом» – какие-то знания попадают к нам в голову прямиком, минуя промежуточные носители – ты просто знаешь. Механизм примерно такой же, как у влюбленных, которые точно знают, что человек этот – вот, как у Марка с его шотландцем – слеплен по индивидуальному заказу. И Николаша, сожитель Манечки, в своем дневнике писал о чем-то похожем….

Да, наверное, зовут Гардина Мишей, он – мудак: весной в клубе он наговорил гадостей Марку, а позднее, летом, под моим руководством Марк устроил ему выволочку – все получили по заслугам, и можно бы сдать этот случай в архив («пассе», – как говорит, Марк, обезображенный иностранными языками), но хрусткий серый Гардин появился опять, и что это, как не судьба-злодейка?

– Что ему от меня надо? – спросил я. Марк ушел к себе в комнату, а я пришел к Кирычу, лежавшему на кровати с журналом.

– Не обращай внимания, – сказал Кирыч.

– Как не обращать, если он сказал, что я с огнем играю?

– Мало ли кто что сказал? Сказал и забыл.

– Откуда у него мой телефон?

– Сейчас все можно узнать. Интернет-то на что?

– А зачем ему узнавать, если ради красного словца?

– Ерунда все. Ездишь же ты на метро.

– Ну, езжу и что?

– А там бомбы взрывают.

– Что же мне теперь, пешком ходить?

– И я про то же.

Мое смятение Кирыча не смутило. Мои страхи он никогда не принимает всерьез, что к лучшему – иначе мы давно свели бы друг друга с ума.

Кирыч книг не читает, он читает только деловую прессу, так что возможные сценарии развития событий у него, наверное, поскромней моих. А мне вот уже чудились ужасы – что-то хлещущее, булькающее, хрустящее, рыкающее – свистящее что-то, как и голос этого Гардина, человека не бесхребетного, как мне сначала показалось. Он жестокий и жесткий – хрусткий он, со жвалами – и сейчас, должно быть, готовится к броску. Так я себе надумал, ложась спать, а далее снова мучаясь бессоницей….

«…я не живу, нет, я не живу, я все время иду по тонкому льду; я жду, ожидаю, что в любой момент подломится подо мной основа, я рухну, меня охватит ледяное равнодушное нечто. Это знание преследует меня, не знаю, как называется оно на языке специалистов (депрессия? маниакальный психоз? дурость натурале?); даже когда все хорошо, и прежде всего, когда все хорошо, я борюсь с сильным страхом, который, как тень, преследует меня всю мою жизнь – я ожидаю, что случится нечто, какая-то сила сдвинет набок расписную красивую декорацию и откроет черноту, в которой я немедленно утону, она будет везде, а не только нескончаемым зудом на задворках моих мыслей; я счастлив, а целом и общем я неподдельно счастлив, у меня есть мой дом, мой любимый человек, нестыдная работа; учитывая, где я родился, как вырос и чему меня учили, я не должен был иметь ни такого дома, ни такого человека, ни счастья такого – простого, обыкновенного, как у всех и именно этим на все счастья непохожего – и это значит, что счастье мое может быть иллюзией, в любой момент развалиться может она – и ничего мне уже не останется…».

Шутка с утопленницей, которую подсунул Марку его айфон и правда была смешной – ну, если объективно, вычитая мое смятение.

– Она утонула, – прочитал с экрана Марк, прежде чем захрюкать и уйти спать, – Хотя по гороскопу была «рыбой», бревном в постели и говном по жизни.

А если Гардин возмет и меня утопит? – глубокой ночью надумал я. Уйду на работу, а потом меня найдут с пакетом на башке, вздутого, синего на берегу Москвы-реки. Страшно, страшно….

Нет, ну, в конце-концов, я ведь не бедная Лиза!

Салон имени Трупской

– Убил, – сказал Марк, а я еще раз шаркнул ногой по кафельному полу, растирая то, что осталось от муравья.

Было утро, позднее утро, я на работу не пошел «ибо болею» (да пошли-ка вы все, думал я, отпрашиваясь по телефону). Мы с Марком, вдвоем, сидели за кухонным столом. Ели-пили опять. Как ни вспомню – одно и то же – мы на кухне, что-то едим, пьем, как-то разговариваем.

Видимо, это из-за ремонта, который был начат с кухни, и кухней и завершился – остальная часть квартиры служит напоминанием о теории хаоса: никогда особенно заботясь о порядке, мы устроили условное его подобие – здесь и малобюджетный шик конца 1990-х, и вещи подороже и лучше, приобретенные позже, но без особого плана – а еще какие-то фигурки, вазочки, картинки, книжки, листочки, папочки. Хаос, иными словами, условно упорядоченный беспорядок – везде, за исключением новенькой кухни.

Понятно, что теперь чаще всего мы сидим именно там – на острове порядка в беспорядочном море. Едим, пьем, разговариваем.

– Убийца, – сказал Марк, ничуть меня, впрочем, не упрекая. Ты, мол, «убийца муравьев», а я чай зеленый пью, а у кружки смешной узор – коровки танцуют вальс, розовыми титьками трутся; а есть и другие приметы у этого утра, ни хорошие, ни плохие, никакие, потому что нет нужды всему давать этическую оценку, удобней и верней принимать жизнь такой, какая она есть.

А в это утро – бессоница, вялость – я на другой способ и не был способен.

– Он просто под руку попал, – сказал я.

– Под ногу, – уточнил Марк, – И ты его убил. Это очень плохой симптом. Ты свою агрессию выражаешь.

– А ты хочешь, чтобы я волосы на себе рвал? Чтобы рыдал в голос по муравью, который залез в чужой дом? Конечно, у меня ж других проблем нет, кроме как по муравьям убиваться….

Марк задумался. Вспомнил, наверное, про шотландские клеточки своего милого друга….

– А знаешь, – вдруг воодушевившись, заявил он, – Сходи к стайлисту.

– Куда? – подозрительно спросил я.

– Тебе надо голову в порядок привести. Сходи к Жене в салон, он – стайлист, берет недорого, работает хорошо. Он все классно сделает, а позвоню, – Марк вынул айфон и стал гладить его по экрану, – Такой будешь красивый, что просто ужас.

– Ага. Салон имени Трупской.

В эти дни любой мой разговор вел к мертвечине.

А располагался салон на бульваре в центре. Вокруг больших кресел из голубой кожи, перед зеркалами, висящими на крашеных серебрянкой стенах, сложные парикмахерские танцы плясали причудливые существа, – белые, розовые, фиолетовые.

Женя был хрупким вечным юношей в сине-желтом трико – с массивным ртом и локонами, будто охваченными переливчатым пламенем.

Когда я подошел к нему, посланный квелой юницей-администраторшей в стрекозиных очках, то сначала мне показалось, что цирковых статей «стайлист» стоит перед сугробом: клиентка его сидела, укутанная в подобие простыни; голова ее была на треть изукрашена кусками фольги – держа в руке фаянсовую плошку, Женя мазал волосы чем-то голубым.

– Ко мне? – капризно спросил он, мазнув взглядом, – Посидите, – и указал кисточкой в угол, где на куске черного мохнатого ковра стояла пара лазоревых диванчиков и низенький стеклянный столик с кучей журналов, – Лера! – крикнул он юнице-стрекозе, – Налей человеку кофе! Вы пьете кофе?

– Э-э-э, – давно меня не брали в оборот так безаплелляционно, – Да.

– Лера! «Американо» человеку. С молоком и сахаром!

– Без сахара.

Женя оглядел меня с ног до головы.

– Налей ему чаю, Лера!

– Ничего не надо, – сказал я, отступая.

– Нет, ты посмотри, – он хлопнул клентку кисточкой по голове, – Обиделся.

– Нет-нет, – заверил я, – Но….

Но тут сугроб провернулся, показал лицо, а лицо было знакомым – круглым лицом потолстевшей мыши.

– Таня, – только и смог сказать я.

– Привет. Лучше сюда садись, – она предложила мне табуретку у стены рядом с зеркалом.

– Да, хорошо, можете занять, – разрешил Женя, прежде произведя ртом сложную гимнастику из тех, какие делают перед концертами трубачи.

– Как дела? – усевшись, спросил я.

– Никак, – сказала Таня, – Работа, дом, спанье, жранье.

– У меня знакомая была, – встрял Женя, хлопот своих парикмахерских не оставляя, – Она сходила к врачу. Проверилась на кровь. Ей сказали, что кушать. Представляешь, – он посмотрел на Таню в зеркало, – за две недели скинула двадцать кило. Ну?!

– Ужас, – сказала Таня.

– Ге-ро-и-ня, – протянул Женя.

– Твоя знакомая теперь вся в морщинах, а на животе шторка, как в театре.

– А она для здоровья. Ты представь! Двадцать килограммов. Это же целый чемодан!

Я усмехнулся, вообразив себе тетку с привязанным к животу чемоданом.

– А я был на Миконосе, – без всякой связи сообщил Женя далее, – Боже, какие там горы! Какая красота! Дома белые, вода синяя….

– Греки жаркие, – добавила Таня, – И почем твой кровяной тест?

– Дешевка. Десяточка всего. Пустяки.

– Ясно. Зато у меня морщин нет, – сказала Таня, – Кожа гладкая, как жопа ребенка. А у тебя как? – она для меня даже улыбку на лице нарисовала. Какая щедрость.

– Жопа в порядке, – сказал я, – Только приключений на нее многовато в последнее время.

– Весело живешь? – спросила Таня.

– Ага. У меня теперь каждый день балаган.

– Беспокоят?

Я пожал плечами.

– Мне тоже звонил один, – Женя попытался перехватить инициативу, – Я ним на дороге познакомился. Хотел меня оштрафовать, – он улыбнулся. Плотоядно, как мне показалось.

– Ты и машину водишь? – удивленно спросила Таня.

– А как в Москве без машины? Лера! – завопил он, – Какая у меня машина?

Юница не ответила, только тонкие ручки в стороны развела.

– У меня хорошая машина, – сказал он.

– А ты тоже водишь? – спросила меня Таня.

– Нет.

– Хочешь, чтобы Кирилл вечно тебя развозил?

Ну, все, оседлала любимую лошадь: Таня уверена, что я использую Кирыча, что я его не достоин, и может быть его даже совратил. В общем, из-за меня он – невосполнимая утрата для бабьего племени.

– Метро есть, – сказал я, – Такси.

– Ага, – сказала она.

Меня Таня не любила. Я отвечал Тане взаимностью.

В ней нет ни трогательной восторженности, ни красоты феерической, ни завораживающей эксцентричности – ничего в ней нет, что я так люблю в женщинах и чем готов любоваться всегда. «Я пришла в этот мир, потому что имею право», – всем своим видом говорит полутораметровая хомячиха, она же троекратная мать, она же чья-то любовница, она бизнесменша, она же удручающе земной человек, твердо стоящий на ногах и этой своей стойкостью исчерпывающийся.

Тем смешней, что деньги она зарабатывает психологическими консультациями. Воздушными замками торгует.

– На похоронах были? – спросила Таня, голова ее хлопотами Жени, все больше напоминала фантастического ежа.

– Были, – я кивнул.

– И как?

– Как обычно. Веселились, пили шампанское, танцевали на столе.

– Ясно. Сочувствую.

– Мне не надо сочувствовать. У меня все в порядке.

– А выглядишь плохо.

– Да, не шестнадцать.

– А выглядишь плохо, – с нажимом произнесла она.

– Умер кто-то, что ли? – спросил Женя.

– Убили, – коротко ответил я.

– Ондрэ? – господи, какой же гнусавый у «стайлиста» голос, – Который портной?

– Да, его звали «Андрей», – сказал я.

– А я с его тетей родном знаком, представляете?! – радостно произнес Женя, – Лера! Как ту клиентку звали? С фифоном! Не помнишь?

Лера снова развела ручками, дрогнул свет в стрекозиных очках.

– Они там за квартиру сейчас спорят, – сообщил Женя, – Недвижимость, да еще и в Москве.

– Да, это миллионы, – признала Таня.

Интересно, подумал я, почему-то мне не пришла в голову эта простейшая мысль? Портняжку могли грохнуть из-за квартиры; элементарная алчность – жадные головожопинские родственники, а тут никчемный Андрюшка, педик без детей….

– Не знаю, – сказал я, – Глупо как-то умирать из-за квадратных метров.

– Случается сплошь и рядом, – сказала Таня, – Плохо спишь?

– Не каждый день людей убивают, – я сдался.

– Как специалист, могу тебе сказать, что причины бессоницы могут лежать гораздо глубже. Думаю, тебе нужно поработать над своим прошлым.

– А что с ним? Прошлое – на то и прошлое, чтобы оставаться в прошлом.

– Тебе стоит вручить себя профессионалам. Ты уже по ночам встаешь, сомнамбулизм у тебя. Ты знаешь, чем он бывает вызван?

– Вот как?

– Именно.

– Марк? – спросил я только для проформы.

Все встало на свои места. «Тебе нужно привести в порядок голову», – сказал мне сожитель, а сам, должно быть, подумал, что есть же подружка Таня, которая хотела голову у «стайлиста» покрасить. Вах, подумал авантюрист, можно им организовать «случайную встречу».

– Предатель, – сказал я.

– Марка беспокоит твое состояние. Меня бы оно тоже беспокоило, если б ты ко мне по ночам приходил.

– Ой! – отчетливо произнес Женя, замерев с кисточкой на пару секунд. «О-эй», – получилось у него.

– Ты меня… в сумасшедшие записать решила? – я улыбнулся, – Подзаработать хочешь?

– Тебе нужна психологическая поддержка.

– Чья? Твоя? – я все улыбался. Улыбка застыла у меня на губах и я ничего не мог с ней поделать, – Мне не нужна поддержка человека, которому я не верю. Какой ты специалист? Ты уже много лет занимаешься тем, что обманываешь людей. Ты берешь на себя право судить людей, а кто ты такая?

– Вот вырастишь троих детей….

– Знаешь, Танюша, – перебил ее я, – из-за таких, как ты, очень легко стать женофобом. Вы все время закрываетесь детьми, как щитом. Обманула – а чем детей кормить, объегорила – а как же Егорка без новой игрушки. Сподличала – а как же институт ребенку.

– Вот, вырастишь троих детей, – без выражения повторила Таня, – и знаешь, каким психологом станешь.

– Не выращу, не стану.

– Я тебе себя не предлагаю. Мы – друзья, а нужна нейтральная инстанция.

– Да, – сказал я, – Да. Сейчас всем нужна нейтральная инстанция. Это очень современно. Все хотят жить в вакууме, пить дистиллированную воду, есть обезжиренную еду, а появись живой микроб – надо немедленно рассмотреть ее в микроскоп. Очень современно. Все должно быть точно по правилам. Дошли до того, что даже рожать нейтральной инстанции доверяют.

– Как это? – спросила Таня.

– Покупаешь у женщины яйцеклетку и помещаешь ее, оплодотворенную в чужую женщину.

– Черт знает что, – ответила Таня. Скорее ответила, чем подумала. Еще одно доказательство, что бабы в ней больше, чем специалиста.

– Я тоже против, – влез Женя, – Это противоестественно, – сполохи пламени на его голове затрепетали.

– Слушайте, Евгений, – сказал я, – Вы мне чаю обещали. Лера! Почему вы клиенту чаю не варите? Скучно клиенту! Полетайте хоть, для разнообразия, – я привстал с табуретки, – А вот тебе, Таня, мое мнение, – проговорил в пахнущее химией ухо, – Каждый пусть живет, как он хочет. И ты займись своей жизнью. Только ей ты имеешь право распоряжаться. Только ей и ничьей другой, ты меня поняла?

– Да, у тебя все признаки…, – отстранилась она.

– Маникально-депрессивного психоза? – я выпрямился. Мне надоел этот театр, – Депрессии? Агорафобии осложненной женоненавистничеством? Татьяна, у тебя же такая бурная жизнь, ты людей обманываешь, ты детей растишь, у тебя внук есть, у тебя куча забот. Дом-то построила уже? Нет? Что же ты со мной время теряешь? Беги, Таня, строй свой дом. Свой, Таня, понимаешь? Свой собственный.

– Илья, я тебе серьезно говорю. У меня есть очень хороший аналитик. Очень.

Разошлись, не попрощавшись. И только Лера, квелая юница в стрекозиных очках, прошелестела испуганное «до свидания».

Я уже шел по бульвару – быстро, зло, – как тренькнул мобильник, оповещая об эсэмэс.

В записке был ряд цифр, имя и слово «надо». Я усмехнулся: удароустойчивый Таня человек.

Она права. Надо. Эдак, я сожителей не только перепугаю – я ж и за нож возьмусь в приступе нервического лунатизма. Устрою из дома салон имени Трупской.

Уедем?

…одних допрашивают, других допросили, третьи вот-вот попадутся. Так и живем.

Я сам, в общем-то, тоже был хорош. Когда Марк вякнул про иностранных гостей, я даже обрадовался – решил, что он представит нам своего претендента на его руку и сердце. Того самого, в шотландскую клеточку. А что? думал я, Эдинбург – тоже хороший город….

И вот!

Кирыч был смущен, Марк хлопал глазами, я тихо злился и только Вирус внятно порыкивал в сторону незнакомца.

Я испытывал сильное желание сказать «фас» – тогда я бы всплеснул руками «ай, какая незадача!»; принес бы укушенному зеленки, извазюкал бы его от души, предложил бы оплатить врача, надеясь, что американский зад славно истерзают уколами от заразы, которая, слышал, в превеликом множестве таится в собачьей пасти.

Так я думал, а сам вежливо цедил. На столике возле дивана в окружении полупустых чайных чашек помаргивал зеленым диктофон, обозначая, что все, что сейчас произносится, может быть обращено против нас.

Кирыч был смущен. Не каждый день его частную жизнь пытались вписать в «глобальный контекст».

Марк дружил с какими-то иностранцами из экспатов, они попросили его рассказать про тот «страшный случай» американской прессе, Марк не отказал, и в итоге мы все страдали от его дурости.

Некоему Джону захотелось узнать наш «стейтмент» по столь животрепещущему вопросу, как дискриминация.

Под взглядом пытливо прищуренных синих глазок этого здоровенного рыжего человека в зеленом вельвете, я чувствовал себя не на своем месте – он задавал вопросы, на которые я не мог ответить толком, Кирыч тоже мямлил что-то не очень определенное, и лишь Марк трепал языком, как помело.

– …когда меня схватили, я даже не испугался вовсе. Подумал только, что шреклих-щит. И что душно в машине еще.

– Тебе объяснили причину задержания? – спросил Джон.

– Нет, сказали, что потом скажут.

– А по закону….

– По закону надо ходить к метро не через газон, а по дорожке, – встрял я, – А знаете, как все ходят?

– Как вы ходят? – сбился гость с хорошего русского на русский воляпюк.

– Ходят, как короче, – сказал я.

– И что такого? – сказал Марк, которому не терпелось во всех подробностях рассказать о своих нечеловеческих страданиях.

– Пирога еще не хотите? – изобразил Кирыч радушного хозяина.

Джон хотел. А еще Джон хотел чаю, нет, пожалуйста, визаут милк, с сахаром, плыз. И солененького он тоже хотел.

– А каковы ваши политические взгляды? – продолжил он, обращаясь непонятно к кому.

– Жидомасонские, – буркнул я.

– Нормальные взгляды, – сказал Кирыч, краснея от чего-то, – Как у всех.

– А вы любите выборы? Я слышал, что русские не любят выборы, потому что их, – Джон сделал усилие, чтобы выговорить это слово, – фаль-си-фи-цируют.

– Ну…, – Кирыч попытался выдавить из себя что-то, приличествующее моменту.

В последний раз на избирательном участке он был, наверное, когда выбирали самого пьяного из новейших царей.

– А зачем нам выборы? – сказал я, – Нам главное, чтоб айфон поновей и член потолще. Такая у нас, русских фаготов, гражданская позиция. Правда, Марусь?

– А вы-то, Джон, наверное, на все выборы ходите, – сказал Марк, пропустив мою дерзость мимо ушей, – Любите, да?

Да, подтвердил американ, любит-ходит, почитает своим долгом, потому что живет он в свободной стране, где не фальсифицируют, а жульничают по-честному.

– А я не помню, когда ходил. Никогда, наверное, – сказал Марк и, видимо, чтобы сделать гостю приятное, добавил, – Хоробал энивей.

– Как же вы в этом случае решаете свои проблемы? – спросил «Джон», – Как живете? («живьотье» – получилось у него).

– Да, живем как-то, – с физиономией довольно смущенной Кирыч почесал затылок.

– И еще собачка с нами живет, – добавил Марк.

Вирус рыкнул, Джон опасливо покосился.

– Она добрая, – сказал Марк, – Вери смарт, не волнуйтесь, у нее есть душа, соул, реали фанни. А вы верите в соул? Ду ю билыв?

Да, Джон и в «соул» верит, и в добрые намерения «билыв», и в мир во всем мире – нужно только не забывать напоминать миру, что ты на это право имеешь – так он сказал.

– Вы участвуете в правозащитном движении? – таким был следующий вопрос допроса.

– Вы хотите сказать, что нам пора по митингам начать таскаться? – спросил я, – Устроить себе на жопу борьбу за идеалы?

Кирыч покачал головой, рекомендуя мне попридержать язык. Но американец все равно едва ли меня понял – не так уж и хорош его русский, а я говорил быстро, не в силах уже сдерживать свой напор: что нужно этому чужаку? Он кто?

– Вам, конечно, хочется узнать, были ли мы жертвами этой вашей дискриминации? Нет, не были.

– Как это? – вякнул Марк, – А помнишь тебя однажды с работы выгнали? А еще харрасмент был, ну?

– Может быть, – сказал я, – Может быть, для американцев мы – жертвы, и вообще непонятно, как живем, но ведь живем же? Здесь все жертвы, всех бьют, никто никогда не может чувствовать себя в безопасности и все ходят не по тротуарам, а по газонам – как удобней, так и ходят. И любят, кстати, также – как хотят.

– Понимаю, – сказал Джон.

– Да, ничего вы не понимаете, – сказал я, мысленно вопя, – ничего. Мы живем своим умом. Мы своим домом живем. Мы защищаем свой дом от всякой мерзости. Мой дом – крепость, понимаете?

– Йес, оф кос, – сказал Джон.

– А вы явились тут к нам со своими моралями.

– Тише, – сказал Кирыч, – Тише.

– Вы хотите, чтобы мы превратились в мальчиков для битья? – я все подкручивал горелку своей ледяной ярости, – А кормить нас кто будет? Вы? На что нам жить, если мы будем по демонстрациям таскаться?

Американского журналиста моя тирада не очень взволновала, тертый калач.

– Вы не думаете об эмиграции? – спросил он, – Вальить?

Кирыч неопределенно качнул головой. Я рассмеялся.

– Вы, Джон, зовете нас в гости? Или уж сразу жить, Джон? А что? – я посмотрел на Кирыча, – Мы готовы. Квартирку сдадим, собаку на живодерню и вперед – за счастьем, к дяде Джону.

Вирус недовольно зарычал. Он хоть и старый, но на живодерню не планировал.

Тут и сбежал иностранец – напишет, наверное, какие несознательные эти русские фагготс. Человеческие укусы кстати даже опасней собачьих – мне Валера-ветеринар говорил.

– О! Джонни! – закрыв дверь, спел легкомысленный Марк.

У него вся жизнь, как парад. Зачем ему чужие демонстрации?

А вскоре – в кафе, напоминающем дровяной сарай – вопросы задавал я. Вернее, пытался. Все рифмовалось, одно с другим – и непонятно почему.

Увильнуть от редакционного задания мне не удалось. И после моей придуманной болезни не забыл главред Сергей Петрович Конев о своем задании – его все также интересовала непростая гейская жизнь на непростом начальственном посту. Где-то в Канаде важный деятель по фамилии Бойл надумал жить по правде, лавера своего общественности представил, и надо было выяснить, возможен ли такой сюжет в российских декорациях.

Мне было ясно, что невозможен, мне было даже слишком ясно, и потому писать на эту тему я не хотел абсолютно.

– Эбсолютли! – заверил меня Марк, когда я опять заныл, что не знаю, что мне делать, а он в ответ бровки домиком сделал, обозначая, что я – недотепа, и погладил свой айфон, набрал кого-то, что-то спросил («мурачка, – пропел он, – страшно даже сказать…»), затем перезвонил еще раз («…ай-ай, мы уже давно не виделись, а ты, гадкая, даже не сообщаешь мне совсем, будто чужой человек»), и еще («…а помнишь?»), и еще («…а он хороший? а откуда? да, ты что?! анбилывибал!») – и вот так выкристаллизовался номер, по которому звонить уже следовало мне.

– Почему? – спросил я, взяв листок с цифрами.

– Ну, не я же буду у него интервью брать, – Марк хихикнул.

– С такими талантами тебе надо в газету «Жизнь» идти. Возьмут с руками и ногами за кучу денег. А ты уверен, что он даст?

И вот тут прозвучало его «эбсолютли», и желтый пух на голове затрепыхался. Странный он. Иногда может быть дурак дураком – вон, американец этот чего стоит, а иногда….

Кафе с нарочитыми претензиями на деревенскую простоту находилось в тихом переулке. Глядя из окна, трудно было поверить, что в двух шагах от нас гудит вечно переполненная магистраль. Народу было немного – юноши-девочки, дедушки-девушки. У стены, прямо под портретом петуха, клюющего золотое яйцо, оживленно беседовали две девицы в серых костюмах.

– Здравствуйте! – подойдя к условленному столу, сказал я.

Мужчина этот напоминал «ваньку-встаньку» – целлулоидную игрушку, большую и блестящую: немолод, но моложав; скорей, ухожен, нежели красив; отутюжен, но не желает быть скучным – над льняным голубым пиджаком торчал ворот розовой рубашки.

Прищурен – и это было в нем главное.

Я заказал кофе – точно такого же, как и у моего собеседника (я всегда говорю «мне того же», когда не знаю, чего хочу). Достал диктофон.

– Лучше без, – он ухмыльнулся, побежали трещинки по гладкому лицу.

– А мне надо с…, – сказал я, – чтобы не наврать в мелочах. Текст перед публикацией я вам предоставлю, не беспокойтесь.

– А куда ты денешься.

Так-так, тренькнул в голове моей звоночек.

На факультете журналистики нам рассказывали, как важно быть «в теме». Последующие годы доказали как раз обратное – чем меньше ты знаешь, принимаясь за задание, тем лучше – ты ни на чьей стороне, ты никому не подыгрываешь, ты равнодушен и в этом качестве тебе проще играть третью инстанцию. Быть «профессиональным».

– И что ты хочешь знать? – он чуть придвинул ко мне свое целлулоидное лицо; глазки узкие, почти азиатские, чуть притянутые к вискам.

– А как вы к истории с Бойлом относитесь? – спросил я и напомнил в двух словах, о чем речь, – Как вы ее оцениваете?

– Никак. Мужик – идиот.

А ты, конечно, самый умный, неприязненно подумал я.

– А вы бы как поступили на его месте?

– А я на своем месте, – он откинулся и сложил руки на розовой груди, – Так вот ты какой теперь?

Вопрос «какой?», вертевшийся на языке, я задвинул подальше. Также, как и вопрос «Какого?». В конце-концов, мужичок этот был мне больше нужен, чем я ему. Другого мелкопоместного царька, готового говорить «про это», в моем распоряжении не было.

– Давайте тогда начнем, – я нажал у диктофона на кнопку, – Вы женаты?

Он молча покачал головой.

– Вы были женаты?

– А ты не знаешь?

– Нет, не знаю. Вы хорошо прячетесь.

– Но ты-то должен знать, – он сделал из щелок своих удивленные кружочки.

Непрофессионален, да, непрофессионален, молча признал я.

– Хорошо, – сказал я, – Вы были женаты. Потом развелись. А друг у вас сейчас есть?

Он снова покачал головой. Разговор не клеился.

– Вы передумали? – спросил я, – Не хотите рассказывать?

– Мы поговорим, – он резко встал, звякнула чашка на грубом деревенском столе, – Тебе позвонят, – положил на стол купюру, показав до блеска отполированный ноготь и, уходя уже, бросил через плечо, – Привет Кириллу Андреевичу.

Вышел стремительно, а за ним сорвались те молодые женщины, прежде оживленно болтавшие за соседним столом.

Я смотрел кофейной чашке в оседающую пену. При чем тут Кирыч?

И вообще, кто кого выспрашивал? Допрашивал кто?

– Кто? – переспрашивая, прокричал я в трубку. В метро в отличие от кафе было шумно.

– Семен это, – снова представился он.

– Сеня! Как Ваня?

– Вещи собирает. Мы уезжаем. Тимофей звонил, – в отрыве от Вани Сеня говорил на себя не похоже, отрывисто, как большой взрослый мужчина. Не мяукал совсем.

– Какой Тимофей?

– Владимира друг. Ну, Володи.

– И что? – я напрягся.

– Сняли обвинения с проститута. Его выпускают. За недостатком смягчающих обстоятельств.

– То есть были смягчающие? – с логикой у Сени все-таки туго.

– Короче, он на свободе. Считают, что он Андрея не убивал. Имейте ввиду, – Сеня говорил телеграфно.

– Спасибо, будем, – сказал я, все же не очень понимая причины этой суровости. Злится он на меня, что ли? С кокетливыми мужчинами вообще туго: не так взглянешь – плохо, не то скажешь – катастрофа, а если сделаешь что-нибудь не то и не так – начинается балаган: вычеркиваю, уйди, противный, из моей жизни. Сам такой, самого эта подозрительность тяготит и всеми силами стараюсь позитивно думать и жить. «Вам никто не желает зла, люди лучше, чем вам кажется», – говорила мне одна моя новая знакомая; моими словами практически говорила, неожиданно вызывая бурные, неостановимые потоки слез – сколько ж горечи во мне скопилось, сколько яда….

– Нечисто там дело, – сказал Сеня далее, – На месте преступления нашли какие-то….

– Улики – откуда-то издалека подсказал ему Ваня.

– Нам всем надо быть поосторожней. Владимир говорит. От него всего можно ожидать.

– От кого? От Владимира? Вы от него что ль бежите? – я совсем запутался.

– Мы на Украину, – сказал Сеня, словно это что-то объясняло.

Какие могут быть дела у зуботехника и безработного на Украине?

– Надо говорить «в Украину». Не то хохлы убьют за верность нормам русского языка, – сказал я.

– В общем, я все передал. Пока.

Поплыли гудки. А тут и мой поезд подошел. Вот так, думал я под размеренный гул, записываешься к психоаналитикам, деньги платишь, надеешься излечиться от болезненной подозрительности, воешь белугой перед посторонней теткой – а один к тебе домой мерзких иностранцев приводит, другой делает какие-то странные намеки, а третий звонит и откровенно нагоняет страху.

Дураки, ей-богу, подумал я, пытаясь отмахнуться от тревог. Ненужных, неуместных, отягчающих….

– …я не понимаю, что происходит; ворочается вокруг какая-то мутная масса, – говорил я по телефону немногим позднее, поднимаясь из-под земли на эскалаторе, боясь произнести вслух страшное слово «страшно».

Страшно, боже мой, как же страшно!

– А давай тоже уедем! Ну, давай, куда-нибудь!

– Давай….

Часть третья.

Тюк-тюк

Отпуск тем и хорош, что позволяет отодвинуть прошлое. Смотришь в него, как в телевизор – что-то мается там, но тебя касается постольку-поскольку.

Тюк-тюк.

Был, помню, человек, портняжка Андрюшка. Погиб он – убили. Бывает и такое в этом подлом злом мире. И друг у него был, Аркаша; его вначала задержали по обвинению в нанесении множественных ножевых ранений, но потом выпустили – не то справедливо, не то зазря – как знать….

Тюк-тюк.

И был еще Гардин такой, человек-мотыль, который верткому Аркаше был случайным любовником. Может быть, Гардин и принял меры – постарался, чтобы выпустили Аркашу. А еще Гардин мне звонил, делал странные намеки – тюк-тюк – грозил смутно, не желая, видать, чтобы посторонние узнали, каких аркаш водит этот чинуша – а он важный государственный чиновник – в свои хоромы на Остоженке. Кстати, другой богач, про которого я писать статью собирался, на сей счет не грузится – живет, как хочет, и за карьеру свою не трясется – он (Сигизмунд он или Казимир?) уже так высоко, что ничего ему не грозит. Бывают такие люди, – я завистливо вздохнул, – которые на горячее молоко не дуют, обжечься не боятся и, как ни странно, не обжигаются.

А еще? Что еще?…

Тюк-тюк.

Мы с Кирычем ехали на электричке из аэропорта – возвращались домой после двухнедельного отсутствия; под перестук колес я ритмично, лениво – сыто, эдак, равнодушно – перебирал в уме события последних месяцев; я будто просматривал краткое содержание предыдущих серий, увлекательных, в общем, и будто бы не про меня.

Прошла всего пара недель, а казалось, что целая вечность миновала.

Давным-давно (действительно, пусть будет давным-давно) я предложил Кирычу уехать. «Куда-нибудь», – взмолился я, вдруг устав от всего. Кирыч предложил Испанию – там тепло и весело. Мы улетели в Барселону, машину взяли (кабриолет, а как иначе?), и долго-долго, шпаря черепа, ехали вдоль моря – с севера на юг, вплоть до Малаги.

Бесконечные дуги желтых пляжей с рядами зонтиков-грибов, скалистые перешейки, клочья и ковры зелени то там, то сям, сильный плотный ветер… Резкая смена декораций помогла мне почти без усилий избавиться от всего того, что не смогла изгнать московская специалистка. Лекарство было проще, и немногим дороже психоаналитических сеансов – просто ветер, просто воздух, просто еда и вино, просто путешествие наугад, от первой попавшейся гостиницы в другую, тоже случайную….

Тюк-тюк.

А если бы этого не случилось, – все также лениво-размеренно думал я, – то мог бы что-нибудь сделать. С собой ли, с другими….

Тюк-тюк.

Из аэропорта ехали мы с Кирычем в город медленно, пару раз электричка стояла на каких-то полустанках, и мысли мои сменялись с той же неторопливой ритмичностью. И ведь не с убийства же началось, все началось гораздо раньше – вдумал я бестревожно, – Жили мы с Кирычем, были, были-жили, никого не трогали, поквакивали в своем тихом илистом болотце, как вдруг ветер налетел, принес нам тревоги новые, печали….

Марк.

– Знаешь, – сказал я Кирычу, – мне кажется, что опасность зовут на букву «М».

– Ты про метро? – в самолете мы долго с ним обсуждали, брать такси или лучше обойтись общественным транспортом.

– И про метро тоже. Но вообще, не только про него.

Я помолчал, в надежде, что Кирыч разволнуется, пошевелит как-нибудь немалым своим телом, но он остался сидеть, как сидел, даже журнал, найденный тут же, в тряском вагоне, из лап своих не выронил.

– Смотри, – сказал я затем, – Гардина, который мне по телефону угрожал, зовут «Михаилом». Так? – я загнул указательный палец.

– Ты его «мудаком» звал, а не «Михаилом».

– Потом еще «Мася» эта, красотка-блондинка, подружка Марка.

– А с ней что? Хорошая девушка.

– Она-то хорошая. А муж ее меня чуть не убил. Ты вспомни – ворвался, сцену ревности утроил, волк тамбовский. Вспомни!

– Ну, не она же ворвалась.

– А Мася была причиной, – я загнул еще один палец, – Но главная причина знаешь кто?

– Не знаю.

– С кем ты живешь? Вспомни?! С кем квартиру делишь? – «ленивец» мысленно выругался я.

– Ну, с тобой, с Мариком.

– Вот, все с него и началось. С Маруси, лахудры иноземной. Не приехал бы, ничего бы и не случилось.

– А что случилось-то? Как жили, так и живем.

Как же можно не видеть очевидного?!

– А если б не Марк, то мы бы никогда не узнали, что у блондинок с собачьими именами бывают ревнивые мужья.

Кирыч смешливо хрюкнул. Я продолжал.

– Не будь его, я б и с коллегой своей, Манечкой толком не познакомился, а если б не она, не было б и кучи малых катастроф. Один ужин у князя чего стоит. Ха! – я с торжеством загнул еще один палец, – Манечку кстати тоже на букву «М» зовут.

– Брось ты эту конспирологию, – Кирыч поглядел в окно, где приметы большого города проявлялись все отчетливей, прежде были леса и поляны, затем стройки и помойки, а теперь уж поплыли дома ввысь и дороги вразлет, – Так ведь из Москвы уезжать придется.

– А Москва – с торжеством заявил я, – это один из самых опасных городов на планете.

– Такой же, как Монреаль?

– А я не был в Монреале – не могу судить. А про Москву могу. Есть кстати еще слово «мердер». То есть «убийца», с английского, – пальцев на руке не хватило, я потряс перед Кирычем кулаком.

– И что теперь делать предлагаешь? Вычеркнуть букву из алфавита?

– Надо просто знать, вот и все, – нагородив всякой всячины, да к ней приглядевшись, я тут же в своей теории усомнился.

Глупость любит рядиться в замысловатые одежки.

– А как же буква «Фи»? – ухмыльнулся Кирыч, – Ты помнишь букву «фи»?

– Для «Фи» опасность представляю я.

Все-таки я хорошо отдохнул. Кроме брезгливости фамилия коллеги не вызывала у меня никаких эмоций.

Слава отпуску! Прошлое видишь – как старый милый сериал, и не более того. Вообще-то, отпуск летом мне не полагался. Заявление вовремя я не подал, благословенные летние месяцы коллеги поделили без моего участия. Так что, когда я заявился с вопросом «а могу ли…», они только вытаращили глаза.

По утвержденному плану Волкову – то есть мне – полагалось самое волчье время – ноябрь-месяц.

В другой день, в другой раз я б на это обстоятельство внимания не обратил, но тогда показалось, что на меня ополчился буквально весь мир – состояние для меня не новое, приступы панического ужаса случаются со мной примерно раз в десять лет: кажется, что сдвигаются вокруг стены – задавить, сплющить норовят – и ничего невозможно поделать….

Я вернулся на свое место у окна, начал тюкать по клавишам, пытаясь работать и не задохнуться – мне не хватало воздуха. Свежего чистого воздуха. Я почувствовал как грязно все вокруг, как серо – нехорошо, подло, вредно для организма.

– Пойдем покурим, – предложил мне кто-то.

– Больше не курю, – ответил я, и, вначале произнеся, потом лишь сообразил, что именно так мне следует поступить. Если вокруг меня столько грязи, зачем себя наполнять ею еще и себя?

Хватит!

– В спортзал ходишь, – вякнул из своего угла Финикеев, – Курить бросил. Стринги-то носишь уже, – он издал что-то вроде «хе-хе».

Не сразу я понял, что имеет ввиду сальный коллега, а поняв, ничего не ответил, только дальше – наверное, немного побойчей – заколотил по клавишам. Смотреть на Финикеева не было нужды – я отчетливо видел, как блестит его нос, похожий на рыло, как бликуют дымчатые очки, изготовленные, наверное, в прошлом веке, как висит серо-коричневым мешком одежда на его бесконечно длинном костлявом теле.

Финикеев – человек-копоть. Тюк-тюк.

Как интересно устроена человеческая психика: я прилежно составлял вопросы для интервью, сверялся с интернет-источниками, кое-что даже с английского перевел, но, как только Финикеев взялся за свой разбухший портфель (а с ним он никогда не расстается), тут же принял боевую стойку – словно все это время не спускал с него глаз.

Он встал и вышел. Вышел и я.

Он направился не к выходу, а в туалет – в конце коридора, что задачу мне только облегчало (понимал ли я свою задачу, когда следовал за ним, когда глядел ему в тощий согбенный хребет?)

В туалете, пока он сидел в одной из кабинок, я мыл руки. Я их очень честно мыл – умывал, если точнее.

Я выключил воду, едва Финикеев вышел.

– Все получилось? – спросил я, оборачиваясь.

Финикеев не ответил, только попытался пройти мимо.

– А ручки помыть не хочешь? Полезно руки в чистоте держать, тебя мама не учила?

Глядя на Финикеева вблизи, я подумал, что нос у него, торчащий из-под безглазых дымчатых очков, действительно смахивает на аккуратное рыльце. Две черные дыры глядели на мир в упор, придавая лицу Финикеева выражение отчетливо свинское.

Я загородил ему дверь, встряхнул ладонями, избавляясь от влаги. Так делают перед операцией врачи.

– А знаешь, что такое модель «рубильник»?

– Нет, – он шагнул в одну сторону, пытаясь обойти, – А что? – шаг в другую и тоже безуспешно.

– Рубильник – это вздернутый носик, увеличенный во много раз.

Он попытался меня оттолкнуть, но я был сильней – я оттеснил его к стене, положил ему на шею обе руки (от неожиданности Финикеев осел, мне даже тянуться не пришлось) и, чувствуя, как забился птицей под ладонью его острый кадык, стал слегка на него нажимать.

Я был аккуратен с Финикеевым. Я был с ним почти нежен. Я лишь чуть-чуть примял ему горло, да постучал облезлым его затылком о замызганный туалетный кафель; я лишь ласково сообщил Финикееву, каким образом распоряжусь его задницей, если он не научится хорошим манерам. Тюк-тюк – мягко вдалбливал я, глядя ему в чуть отъехавшие очки-хамелеоны, – тюк-тюк.

Финикеев выронил портфель – нутро портфеля раззявилось, и наружу вывалилось всякое барахло, главным образом бумажное, пестрое…. Среди всего прочего там были и журналы, похожие на рекламу котлет и окорочков..

Я разжал руки, с брезгливостью осознав, что за пятна украшают потертую крышку финикеевского портфеля.

– А дома-то нельзя этим заниматься? Непременно на работе надо?

Ни слова не говоря, Финикеев ринулся вон.

Улетучилась и моя злость. Я совершенно успокоился – я даже нашел в себе силы побросать замурзанное барахло назад в портфель и поставить его рядом с мусорным ведром.

Некоторые понимают вежливость, как слабость, а грубость – как руководство к действию. Покинув туалет, Финикеев отправился в отдел кадров и, в точности следуя моим рекомендациям, сообщил, что готов с Волковым на обмен: он, Финикеев, пойдет в отпуск осенью, а Волков пусть хоть сейчас отправляется. «Ему голову лечить надо», – добавил от себя любезный коллега.

Два дня спустя мы с Кирычем любовались на памятник Колумбу в портовом городе Барселона.

Полезно иметь врагов: если знаешь, как с ними обращаться, то они могут быть заботливей родной мамы….

– …а знаешь, если бы я писал детектив, то убийцей сделал бы себя самого, – сказал я. Мы с Кирычем пересели из электрички в такси, и теперь оно с натугой везло нас домой сквозь чадные городские пробки.

– Почему? Потому что меньше всего похож?

– Потому что все сходится. У меня был нервный стресс. Если развить эту мысль, то я мог бы в припадке лунатизма отправиться к Андрюшке и жахнуть его чем-нибудь тяжеленьким по башке.

Говорили мы вполголоса, хотя могли бы и орать – таксист упоенно слушал по радио что-то дребезгливо-воющее.

– Маловероятно, – покачал головой Кирыч.

– Все детективные романы строятся на малых вероятностях, – настаивал я, – иначе читатель сразу докумекает, кто кого пришил и ему будет скучно. А почему ты считаешь, что я на убийцу не похож? Откуда ты знаешь, как выглядят убийцы?

– Знаю. В армии видел. У нас один парень был настоящий садист. Любил котят топить, крысам животы вскрывал, – он передернуся.

– В любом человеке есть зверь, просто у кого-то он видней.

Но Кирыч снова покачал головой. Ему не хотелось, должно быть, думать, что он делит кров с убийцей, пускай и маловероятным. Сам в себя я тоже верил мало – какой из меня романист? что вижу, то и пою….

Так мы добрались до дому, и под настороженным взглядом таксиста (не глух, но глуп оказался парень) затащили в подъезд свои чемоданы – благо, этаж первый, преодолеть нужно было только пару ступенек крыльца.

Дверь я открыл своим ключом.

Звонить я не стал специально – ни по телефону, ни во входную дверь. Я хотел знать, как Марк – опасность на букву «М» – жил в наше отсутствие. Я не ждал, конечно, что дом превратится в бедлам, но до конца сожителю тоже не доверял, зная, в какие причудливые истории он может вляпаться просто по дурости.

Мне хотелось знать меру его дурости. В конце-концов, еще недавно я был на грани нервного срыва, и сейчас мне нужно четко понимать, с кем я имею дело. Обошлись, в общем, без стука.

В прихожей стоял незнакомец. Голый. В одних трусах.

– И как вас звать? – спросил я и на всякий случай добавил, – Вотс ё нейм?

По идее, Кирыч на правах самого сильного должен был молча засучить рукава.

Рухнул!

– …Г-голенищев, – представился незнакомец после запинки, со страху готовый повалиться на колени.

Фамилия была мне, вроде, знакома, но я не знал почему. Человека этого я точно никогда не видел.

Из одежды на этом тощем мужчине были только просторные трусы в бело-синюю полосочку. Майка-алкоголичка (а я был уверен, что именно она, а не футболка, например) потерялась где-то на полдороги.

– Да? – сказал Кирыч. Он посмотрел на распахнутую дверь в комнату Марка, на разобранную постель внутри и, поняв главное, взялся за чемодан, – Ну, ладно, приятно познакомиться, – он пошел в спальню.

Не вор это был, не грабитель.

– Хола! – скидывая обувь, сказал я с той же непринужденностью, – что по-испански значит «привет». Мы ж из Испании только что приехали.

– Хэллоу! – сказал Голенищев нерешительно.

В ванной комнате шумела вода, из чего следовало, что второй участник свидания совершает омовения. Странно только, что не поет. Обычно Марк поет под душем. Наверное, сейчас у него поет душа, подумал я, критически оглядывая нежданного гостя.

Вид мужчина имел помятый, потрепанный. Средних лет. Худ, синевато-бел, ножки тонкие, как спички, на впалой груди темные кустики волос.

Среди претендентов на марусину любовь никогда не было писаных красавцев, но тут наш сожитель перещеголял сам себя. Мужчина в трусах был откровенно жалок.

– У вас какой этап? – спросил я.

– В смысле?

– Еще «до» или уже сразу «после»?

– Не понимаю вас.

– Меня «Илья» зовут, в просторечии «черт рыжий». А того амбала, Кириллом. Вы чай уже пили? – я пошел на кухню.

Там было накрыто на двоих: на столе стояла какая-то кондитерская мелочь в пластиковой упаковке, бутылка, два бокала для шампанского с остатками на самом дне….

– Так, – я взял бутылку и посмотрел на свет, – Значит, «после», – бутылка была почти пуста.

Голенищев замялся в прихожей.

– А что? – подумал я вслух, – Романтический обед ничуть не хуже романтического ужина. Только курите вы зря.

– Я не курю, – зачем-то соврал Голенищев, словно не стояла на столе еще и пепельница, полная розовых окурков.

– Бросьте. Сам бросил курить и всем советую. Вы бы видели, как выглядят легкие курильщика – как асфальт на проезжей части, – я опрокинул содержимое пепельницы в мусорное ведро (на удивление не полное, да еще и со специальным полиэтиленовым мешком внутри).

Судя по количеству сигарет, разговор у них был не очень долгий. Две штуки, каждая горит минут пять, плюс немного времени на чай-кофе-потанцуем. Получалось, что в койку влюбленные угодили довольно быстро, минут через пятнадцать-двадцать. Не смогли сдержать пламя страсти.

И где Марк находит таких типов? Даже трусов себе приличных купить не может, а сигареты курит тонкие, длинные, бабьи.

Я все-таки выступаю за стилическую ясность. Если ты здоровый крепкий мужик модели «обезьяна», то можешь быть грубоват, волосат и одет, как попало. Если ты – вечный юноша породы «фея», то вполне уместно носить маечки до пупка, штанишки в обтяг, голос иметь визгливый, душу – нервную. Но если плечики тебе выдала природа утлые, то им ни к чему пузико-арбузик; если грудь у тебя впалая – то клокастую растительность лучше изъять, и курение бросить.

Иначе некрасиво. Не тот коленкор.

Я заглянул в посудомоечную машину, ожидая увидеть там плесень, но – надо же! – и она оказалась пуста и чиста.

– Кирыч! – крикнул я, – Ты есть будешь?

Ответил, что будет. По возне судя, Кирыч вовсю распаковывал чемодан.

– А вы есть будете, Голенищев?

– Нет-нет, что вы, – сказал он, отступая, – Нам пора уже… наверное.

– Нет, почему же. Вы можете не торопиться, – я включил чайник, полез в шкаф за посудой, – Мы – современные люди и не имеем ничего против и, к тому же не можете же вы уйти, не попрощавшись. Нехорошо. Пришли в гости, шампанское принесли. И так просто сбежите? Так ведь можно и сердце разбить человеку. Не жалко вам человечьего сердца?

– Ну, да, – Голенищев сделал робкий шажок вперед.

– Только вы бы оделись что-ли, – не стерпел я.

– Ах, ты, ёб-вашу мать! – выругался он, и отскочил вглубь прихожей.

– А вот маму нашу прошу оставить в покое, – я начал накрывать на стол.

– Ну…, – я закрыл дверь в прихожую, чтоб Марка не смущать.

– Вот ветчина, – сказал Кирыч.

– Прямиком из Испании, – усаживаясь на табуретку, добавил я, – Еще вчера была ногой и висела над прилавком.

– Есть еще «тортийя», – продолжил представление Кирыч.

– Она в просторечии «омлет с картошкой». Тоже свежий импорт. Вчера вечером на рынке гурманском брали.

– Спасибо, благодарен, – сказал Голенищев, сидя на самом краешке стула.

В одетом виде он нравился мне больше. Глядя на таких мужчин, приходится вспоминать об эстетической функции одежды. Пиджак (вполне приличный), рубашка (немного жеваная), галстук (на диво, в тон).

– А шампанского, извините, нет, – произнес я, глядя, как Кирыч разливает по чашкам чай.

– С молоком? – спросил его Кирыч.

– Да, ничего…. С молоком, ага.

– А я б шмякнул. За встречу, за знакомство, – сказал я.

Голенищев виновато улыбнулся. Ни в облике его, ни в поведении ничто не отвечало на мой главный вопрос: где его, такого, добыл Марк? На улице? В метро? В клубе? Где?

– И какие погоды царили в Москве в наше отсутствие? – спросил я гостя. О чем с ним еще говорить?

– Э… ну… да… царили. Они.

– Слышали, что в Москве было резкое похолодание, – сказал Кирыч, укладывая на хлеб заморское мясо, – Сильные ливни, дожди.

– Да, было такое, ага, – согласно задергал подбородком Голенищев.

– А зонтик у вас есть? – спросил я, – Да вы пейте чай-то, что ж вы не пьете? Тортийю будете?

– Есть, ага. Ну, это…, – он с мукой посмотрел на дверь, надеясь, должно быть, что амант, наконец-то, покончит с мытьем, придет и спасет его. Ха! Он не знает еще, что Марк может часами репетировать в ванной вселенский потоп.

Я нарезал испанский омлет, раскидал куски по тарелкам.

– В общем, дело ваше обстояло так, – сказал я, готовясь приняться за еду, – Шел дождь. Сильный ливень. На автобусной остановке стояли двое. Вы, а рядом жалкий птенчик – трясся, бедняжка, без всякого зонта. Как настоящий рыцарь, подошли вы к нему, зонт над ним вознесли. «Благодарю», – сказал бедняжка, затрепетав ресницами. «Не за что», – сказали вы, придвигаясь поближе, потому что дождь сильный, зонтик маленький, да и вообще, вдвоем-то лучше, чем одному. Да? – я посмотрел на Голенищева, ковырявшегося в омлете не без растерянности, – Так ведь?

– Вдвоем лучше, – признал он, – Конечно.

– «…и синий дождь бил наугад – по окнам, в двери. И я смеялась невпопад, глазам не веря…», – с выражением произнес я.

Голенищев посмотрел удивленно. С чувством юмора у него было туго.

– Вы не бойтесь. Я не поэт. Я романы пишу. С продолжением.

– Э-э-э…. Как это?

– Не «как», а «чем», – сказал я, – Ручками.

– Вы книги пишете, да? – и снова робко так, трогательно.

– Ничего он не пишет, ешьте, – сказал Кирыч.

Я покачал вилкой.

– Почему же. Пишу.

– Что? Правда? Книги? – сказать по правде, восхищенный Голенищев нравился мне больше, чем Голенищев растерянный. И вряд ли дело в том только, что у одежды есть еще и эстетическая функция.

Кирыч произнес что-то вроде «тья», реагируя на полет моей фантазии в обычном своем духе.

– А называется как? – спросил Голенищев.

– А хрен его знает. «Любовь и ненависть дона Мёрдера». Или «Маруся отравилась».

– Может лучше «Каждой дырке по бублику»? – сказал Кирыч.

– А что? Хорошая идея! Назову-ка я свою нетленку «Все норки попадают в рай». Мне как раз сон снился.

– К-какой? – спросил Голенищев.

– Мне снился сон, будто я – норка. Драгоценный зверь. И вот, я будто бы умер и попадаю в рай….

– Куда ты попадаешь? – весело прищурился Кирыч. У нас ним только что завершился отпуск – и это было видно даже лучше, чем загар. Он отдохнул, я отдохнул – у нас снова появились силы на придурь.

– А бог мне и говорит, – далее я загудел, – За праведную твою жизнь, говорит, назначаю тебе последнее желание. Покрутил я своим гладким телом и говорю, – я запищал, – боженька-душенька, сшей мне, пожалуйста, шубу из кожи богатых женщин.

Кирыч расхохотался. Дребезгнул и Голенищев.

– А что? Я за справедливость. Бог – не Тимошка, видит немножко. Про то и роман будет. Про судьбы приличных людей. Кокетливый практически детектив.

– Р-романист, – прорычал, смеясь, Кирыч.

– Ну, мне нравится… этот… красный… замысел вашей линии, – сказал Голенищев.

– Линия, положим, будет голубая, – глубокомысленно произнес я, понимая, наконец, что в этом задохлике нашел наш павлинистый Марк.

Голенищев был непосредственный – реагировал живо, дурацких спектаклей, в отличие от меня, не разыгрывал. Естественный, забавный….

А дальше мир рухнул. Он просто рухнул. Вы представляете?

Мне хотелось рычать. Мне хотелось ругаться. Мне хотелось залиться горючими слезами и хотя бы этой субстанцией скрепить куски мира, который распадался буквально на глазах.

Есть в жизни несколько законов, которые я считаю незыблемыми. Они аксиоматичны, эти законы. Например, в жизни каждый получает ровно столько, сколько заслуживает. Например, не надо делать другим то, что ты не хотел бы, чтобы сделали тебе. Например, нельзя завидовать, чтобы не случилось эрозии души.

Этих «например» не очень много, но для приличной жизни вполне достаточно. Мое главное «например» – нельзя предавать любовь. Если дали тебе любовь, принесли свою душу на тарелочке, то нельзя превращать эту посуду ни в плевательницу, ни в ночной горшок.

Нельзя, немыслимо, невозможно.

Все, что нам нужно – это любовь; все то прекрасное, что существует в жизни – только от любви. Любовь – это вьюн, который пробивается сквозь корку опыта. Он, вьюн – возникший непонятно как, возносящийся неведомо куда – высоко – и делает нас настоящими людьми.

Любовь – единственное, ради чего стоит жить. Только любовь оправдывает наше существование.

И потому предавать любовь – нельзя. Такой закон.

Но этот закон, как выясняется, законом не является. Он пустое место даже для тех, кого сложно упрекнуть в корысти и злобе, в ненависти и подлости.

Рухнул мир. Рухнул.

Дверь на кухню отворилась без скрипа – я в пылу мечтаний не сразу и заметил, как она отворилась – просто что-то большое заняло место рядом. Я посмотрел – и вместо веселого белого хохолка увидел россыпь мелких черных кудряшек.

Манечка. Моя коллега Манечка. Та самая Манечка, женщина-катастрофа.

Вы представляете?

У бабы – немолодой, некрасивой, не сильно богатой – появляется любовник.

Любовник.

С большой прекрасной буквы. Который любит ее наотмашь, на разрыв души, который красив, как бог, богат, как крез, умен, как неподдельный выпускник Кембриджа. Но главное – влюблен. Он хочет ее – немолодую, некрасивую, не сильно богатую – замуж. Он мечтает прожить с ней всю жизнь. Стать мужем ей, дуре, а не любовником, какой бы большой ни была его передняя буква.

Нет, не забыть мне никогда, как сидел он рядом со мной в метро, как говорил о своей любви к Манечке, этой странной толстухе, любительнице пения в неподходящее время, орания, где попало, скандалов по любому поводу. Он полюбил ее, а она в ответ что?

А что она?

Дура. Взяла и наставила принцу рога. И, словно желая уязвить побольней, нашла такого, который уступает по всем статьям – облезлого сморчка, главное достоинство которого – непосредственность.

Я был так ошарашен, что забыл подумать, что, собственно, толстуха делает в моей квартире?

Как? Как ты могла?! – спросил я глазами толстуху.

Не сейчас – также глазами ответила мне она.

– М-да, – только и смог вымолвить Кирыч, ошарашенный не менее моего.

– Кирыч, дорогой, – сказал я, – Может, у нас хотя бы водка есть?

Вспомнил. Вспомнил

Интересно бывает: произносят люди слова, и, слушая их, можно даже вообразить, что брызжет, искрится и переливается самое веселое веселье.

Ан-нет.

На словах веселятся, а одновременно темной водой – невысказанным – течет себе большая река.

– Ты уже сказала нашему гостю о своем недуге? – спросил я Манечку, чувствуя себя в нашей блестящей кухне, как в морге.

Голенищев закашлялся. Задергался блестящий нос.

– О котором? – спросила Манечка. Она запихивала в себя сочные, как солнце, куски омлета.

– Что ты нимфоманка-девственница.

– Это как же? – озадачился Кирыч.

– Нет еще, не сказала, – ответила толстуха, не поведя и бровью.

– Вы ее извините, – я обратился к Голенищеву, – Манечка – девица очень скромная, даром, что жрет, как паровоз.

– А еще я гудю, – с набитым ртом подтвердила та.

– Она гудит, да. Она так гудит, что хоть святых выноси. Особенно если трахается. А трахается она часто, потому что нимфоманка.

– Ну, я вообще-то, и на нимфу согласна.

– Нет, уж, прости. Ты – нимфоманка-девственница, – я попивал свой чай, говорил меланхолично, почти мечтательно, и голос был глубок, как всегда у меня бывает, когда находит, наваливается на меня вдохновение, – Спишь с первым встречным-поперечным, а душа у тебя чистая. Нежная у нее душа, вы понимаете? – я посмотрел на недотепу, которого толстуха назначила любовником. Любовником с простой, прописной буквы.

Голенищев заелозил на своей табуретке.

– Нельзя ей туда, в душу плевать, – продолжил я, – потому что при всем своем блядском поведении, душа ее – настоящий цветок. Если б до революции жила, то звалась бы ее душа «розаном», а по нынешним временам, – я сделал ленивую паузу, – пусть будет орхидея.

– Ага, я – очень феноменальная женщина, – сказала Манечка, – Странно даже, что еще никто не пожертвовал мне миллион долларов.

– Лучше евро, – сказал Кирыч.

– Да, ей, по совести говоря, и миллиона рублей достаточно, – сказал я.

– Слушай-ка, Голенищев, – сказала Манечка, – Ты бы пожертвовал мне миллион?

– У меня нет миллиона….

– Манечка, – взвыл я, – Ты посмотри на этого фрайера?! У него нет даже миллиона. Какой-то кошмар. А вы представьте, что у вас есть миллион, господин Голенищев. Вы бы пожертвовали его такой феромономенальной женщине, как Маня?

– Не знаю, – неуверенно прознес Голенищев и торопливо добавил, – Я не в том смысле, что вы…, что ты….

– Молодец, – сказала толстуха, – Хоть не врешь. Если бы у меня был миллион, хрен я бы его кому отдала. Даже такому классному ебарю, как ты.

Голенищев порозовел:

– Не деньгах счастье.

– Ты точно не миллионер? – спросила Манечка.

– Ну, да, – неуверенно ответил он.

– Тогда не болтай чепухи. Вот, будет у тебя много денег, тогда и станешь говорить, что не в них счастье.

– Да, дорогая нимфоманка-девственница, вы совершенно правы, – сказал я, – Только бывают же и чудеса. У меня есть подруга одна. У нее есть лавер. Точнее, был. Красивый, просто страсть.

Не надо, – посмотрела на меня Манечка.

«Не начинай», – говорила мне она без слов.

– Ну, хорошо, – сдался я, – У меня есть один друг, а у него есть любовник. Я из мужеложцев, если вы, господин Голенищев, еще не догадались. И он, кстати, тоже, – я указал на Кирыча.

Кирыч страдальчески закряхтел. Такие ремарки были не в его вкусе.

– Так вот, у любовника моего друга просто скопище достоинств, аж глядеть на него страшно.

– Вот именно, – сказала Манечка.

– Казалось бы, идеальный парень. Просто хоть прямиком в грошовый роман с мужскими пятками на обложке. И что вы думаете?

– Мы ничего не думаем, нам пора уже, – Манечка расправилась с испанским омлетом, встала, вытерла руки о свой черно-синий сарафан. Вскочил и Голенищев.

– А мой друг, он скотина, если кто еще не догадался, – настойчиво втолковывал я, тоже вставая, – вместо того, чтобы схватиться за принца, зажить с ним в счастьи и любви, коктейли жрать, пока цирроз печени не наступит – вместо всего этого, он, блядина, взял его и бросил.

– Не понимаю вас, – вежливо сказал Голенищев, отступая.

– Всякое бывает. Может быть, они просто друзья были, а ты не понял, – Манечка пошла к двери.

– А ведь такой красивый парень-то, – не отставал я, – умный, добрый, честный.

– Каждому свое, – Манечка почти рявкнула, – Кому одно, а кому другое.

В прихожей они споро натянули обувь.

– Жаль, не напились до свинячьего визга, – сказал я.

– Ничего, – сказала Манечка, – в другой раз как-нибудь. Голенищев, скажи, у вас в депо праздников не намечается? У меня платье есть. С титьками. Выгулять хочу.

– Будет праздник, – сказал он неожиданно твердо, – Если надо – будет.

– Ты ж моя умница, – пропела Манечка, – А-ах! Какая умница! – так и ушли.

– Ах, в депо! – уже закрыв дверь, запоздало воскликнул я.

Сошлись, наконец, в этой лав-стори крючки и петельки.

Завалящего Голенищева, человека-снусмумрика, феерическая толстуха подцепила в депо. Пошла искать приятелю любовника, там и подцепила. В отделе кадров, если я не ошибаюсь….

Там и закадрила. Дописывать историю я стал уже в уме.

«…Взяв под руку, она вела его дворами и подворотнями. У травы на газонах был нерешительный вид – местами она блестела отмытыми локонами, а местами – пожухла до грязноватой сухости.

– Ты любишь футбол? – спросила она, глядя себе под ноги, украшенные черными, как ночь, туфельками.

– Ну, да.

– Нет, ты мне точно скажи, ты его любишь, или нет.

– Вообще, не очень.

– Я так и знала! – она отдалилась и картинно всплеснула руками, – Я так и знала! А на футбол, конечно ходишь, ведь так?

– Да, случается.

– Конечно, у футболистов такие попки аппетитные, и ножки крепенькие, просто загляденье, правда? – и снова этот испытующий взгляд.

– Вы…, ты… в каком смысле?

– А в том, что у меня такая шыгзаль, – она прибавила шаг.

– Что?

– Я – шыкса с непростой шыгзалью. Баба с судьбой, если говорить по-человечески. Если в толпе, огромной-преогромной, есть хоть один неподходящий мужчина, то он непременно уцепится мне за юбку. Или за трусы – всякое бывает, – она шла себе мимо газона, глядела под ноги и рассказывала обыкновенным своим насмешливым тоном, – Вот представь себе толпу высококачественных самцов, один краше другого, жеребцов из порнофильмов один другого элитней. А среди них затесался один такой, который мне категорически не годится. И вот кто, думаешь, однажды окажется в манечкиной койке? Кто?

– Вы к чему это? – он окончпопробовал улыбнуться, но улыбка получилась как приклеенная.

– Я к тому, что не быть нам с тобой счастливой семейной парой, милый мой птенчик, – она щелкнула его по сальному носу, – Не заведем мы с тобой деточек штук семнадцать и домика с клумбой у нас не будет.

Она говорила так, будто уже все у них обговорено было, и спланировано, будто знают он друг друга давным-давно, а тут вдруг все идет прахом, да так, что ей – не жаль ничуть.

– Почему? – спросил Голенищев, а в глаза его просочился испуг.

– Потому что ты футбол любишь.

– Нет, – сказал он, – Да…

– Вернее, ты его любишь, но не в том смысле, в котором меня бы устроило. Ты ножки спортивные разглядываешь, а потом приходишь в свою холостяцкую квартирку и мастурбируешь, как умалишенный. Ведь так?

– Да…, – он стал надуваться, ну, прямо на глазах, – Нет! – выпалил он, покраснев до синевы.

– Да? – сказала она, – А почему ты не осыпаешь мой путь цветами? Почему на валяешься у меня в ногах? Почему не позовешь в гости на жареную утку? На салат «оливье»? На диван продавленный, прикрытый ветошью? Почему?

Ярости его, конечно, хватило ненадолго, он сдулся до немочной бледности. Шагал себе, да растерянно моргал. Жалко он выглядел. Чудесная эта женщина говорила много и красочно, а у него в отделе кадров были приняты другие разговоры.

– Я могла бы прийти к тебе на диван. В юбке короткой и белой шифоновой блузке, чтобы все груди на виду. Чистотой бы пришла и воплощенной невинностью, которая не знает еще термоядерной силы своего соблазна. Я могла бы заливаться краской смущения, млеть, а ты бы вокруг меня хлопотал, корячась, как черт на сковородке, чтоб эрекция была не видна.

– Приходите.

– Куда?

– Я приглашаю вас к себе в гости, – сказал он торжественно.

– А ты один живешь?

– Да, – сказал он, – Нет.

Застонала.

– А-ах! Только не говори мне, что ты живешь с мамой.

– Нет, – сказал он, – Да….

Нерешительной в тот день выглядела не только трава. Бывает…», – примерно так я про них и напишу.

Напишу?

– Умеешь ты, вот так, – Кирыч соединил ладони, будто что-то лепя. Почему ты так с людьми себя ведешь? – ему не по душе была моя игривость.

– А что делать, если говорить не о чем? О чем тут говорить? О том, что я больше на порог эту бабу не пущу? О чем? – я продолжил осматривать окрестности.

В квартире царил девический кавардак – было чисто (я специально провел пальцем по полкам), но беспорядочно – одежда на стульях, чашка с орешками на ковре возле дивана, салат из проводов на столе в гостиной. Но чисто, но вымыто и даже блескуче (в шкафу-витрине засияли бокалы).

– Странно все, – высказал мою мысль Кирыч.

– Очень странно.

В нашей спальне, встав каждый у своего чемодана, мы начали рассортировывать грязное белье.

– Скажи, Кирыч, – тряпью я выбрасывал на пол: рубахи, штаны, белье белое, белье цветное, – Ты не воруешь? В аферах не участвуешь? В махинациях каких-нибудь?

– Почему ты спрашиваешь? – Кирыч последовал моему примеру.

– Мне будет очень трудно быть счастливым, если я буду знать, что ты, например, вор, – сказал я через некоторое время.

– Нет, я – не вор, – также через паузу ответил он.

– Точно? – я посмотрел на него. Не люблю разочароваться в людях. Когда я в них разочаровываюсь, то мне кажется, что от меня отрывают куски мяса, и брызгает, плещет в разные стороны теплая кровь.

– А почему ты спрашиваешь? С чего вдруг?

– А помнишь, ты кого-то просил, чтобы он помог Марка из полиции выпустить? Как звать-то его? Имя забыл.

– И не надо тебе его помнить.

– Вот видишь? А я хочу, чтобы все было просто и ясно.

Просто и ясно, без обиняков и тайн, без обмана, без недомолвок – я только так хочу жить, только так….

– Я всегда действую согласно должностным инструкциям, – сказал Кирыч.

Я выдохнул.

– Ну, слава богу.

– А могли бы стать миллионерами.

– И что потом? Плавать в реке с утюгом на шее? Выть на родину в Лондоне? И вот еще. Ты не знаешь одного такого перца. У меня с ним встреча была…, – я произнес его имя (как бы здесь-то его назвать? Сигизмундом? Казимиром?).

Как просто – жить просто. Рассказав об одном страхе, другим я поделился уже запросто. Искренность – это не когда ты раскрываешь двери. Искренность – это когда дверей попросту нет.

– Конечно, знаю, – сказал Кирыч, – Это ж Веры Петровны муж.

Я ахнул.

– Мужичок с ноготком….

Вспомнил-вспомнил.

И в этот момент – почему жизнь моя напоминает ситком? – послышался звук открываемой двери. Осторожный, шаткий такой звук.

Нет, не Марк. И уж точно не Вирус.

Даримка-тыковка

Люди бывают не только пустыми и полными. В исключительных случаях, они оказываются и тем, и другим. А тут был тот самый – исключительный – случай.

У нее была большая голова с торчащей на самой маковке фигушкой странно завязанной желтой косынки. У нее были ручки-веточки, ножки-палочки, тельце стебельком, в самом центре которого, горошиной-переростком, торчал живот.

Девочка, похожая на чипполино, была беременна. Вне всякого сомнения овощ был азиатского происхождения – круглое белое лицо украшали глаза-щелки, а из-под косынки выбивались жесткие черные волосы.

– Вы у нас живете? – спросил я, чуть не выронив из руки пустой чемодан.

Мысль, что Марк в наше отсутствие стал сдавать квартиру по часам, посетила меня с опозданием.

– Не, – сказала она, показав ключ с брелком из темно-синего стекла, по которому я безошибочно узнал связку, висевшую обычно на гвоздике в чулане.

– Убираться пришла. Дарима.

«Так и убирайтесь», – хотелось подхватить мне, но глаза ее испуганно расширились, превратившись в полумесяцы.

– Вас Марк нанял? – деловито спросил Кирыч, понявший, как обычно, больше меня.

– Аха, – выдохнула она немного гортанно, и повторила странное слово, – Дарима.

– О цене договорились?

И снова этот странный выдох, а затем добавление.

– Раз в неделю хожу. Уга-аха.

– Окей, – сказал он, – Приятно познакомиться, Дарима.

Они обменялись рукопожатиями, и я тоже всунул ненадолго свою руку в ледяную узенькую ладошку.

Дарима легко сбросила сандалии, будто державшиеся на ногах на честном слове и босая прошлепала на кухню.

– Не успеешь из дома ноги вынести, как дом уже и не узнать, – прокомментировал я, глядя ей вслед, не без удивления отмечая, что и у беременных бывает талия, – Как думаешь, Кирыч, если б нас в Испании машина задавила, как скоро набежали бы люди за нашим грязным бельем?

– Почему она нас задавить должна?

– Чтоб никому жить не мешать. Дать, так сказать, дорогу молодым, – на кухню возвращаться я не решался, там загремело и забулькало, а затем и мурлыканье вплелось.

– Ху-унтэ-эйхэй хэртэ-эухэй….

Я почувствовал себя героем фильма про оккупацию.

Отдраив кухню, Дарима вторглась в спальню. Я лежал на постели, пытался читать; она вошла без стука, притащив пылесос и ведро с водой. Отжав тряпку, немедленно полезла с ней под кровать, стукаясь головой о плашки каркаса.

Можно ли беременным так корячиться? испуганно спросил я сам себя.

– Хм, Дарима, – присев на постели, спросил я, глядя на торчащие из-под кровати голые пятки, – Вы откуда приехали? Из Узбекистана?

– Не, – послышался приглушенный голос. Судя по звукам, она изгоняла пыль и грязь с ретивостью для прислуги даже неприличной (хотя откуда мне знать, какой у прислуги должна быть ретивость?)

– А откуда вы? Вы кто по…, – отутюжненный еще советским интернационализмом, я так и не научился говорить о национальных особенностях без запинки, – …Из какого вы города?

– Из Селендумы.

– Какой думы, простите?

– Амидарха, сейчас тут, аха.

– То есть, вы иностранка?

– Не… ну-улгэн.

Выспрашивать дальше я не стал, чувствуя, что только мешаю.

– И что нам теперь делать? – я вышел в гостиную, сел рядом с Кирычем на диван, который перебрав корреспонденцию, пришедшую за наше отсутствие (реклама, счета, опять реклама, открытка с полуголым негром, письма, какая-то совсем невнятная труха).

– Что? – нахмурив лоб, он читал одно из писем.

– Зачем нам поломойка?

– Почему нет?

– Чтобы чужая женщина рылась в моем белье?

– У многих есть помощница по хозяйству.

– Если верить «Форбсу», у многих и миллионы есть. Нам-то что?

– Ты хочешь ее выгнать? – говорил, а сам, погруженный в чтение, вряд меня слушал.

– Я хочу дома чувствовать себя дома, а не на постоялом дворе. И даже проходном. У меня такое чувство, что нашу кровать выставили прямо на дорогу, а мимо машины ездят. Того и гляди, задавят. Что-то важное? – скосив глаза, попытался высмотреть, что может быть важней поломойного вопроса.

– Нет, – сказал он и скомкал письмо.

– А если она родит? Ты видел у нее живот?

– И что? – он бросил бумажный шарик на пол, к рекламным листкам.

– А если она прямо тут родит? Давай ей денег дадим, да и….

– Ты человеку милостыню предлагаешь? – строго посмотрел на меня Кирыч, – Хорошая девочка. Пусть работает. Мы можем себе позволить.

– Девочка.

– Хоть будет кому окна помыть, – он поднялся с дивана и стал собирать бумажную кучу воедино, видать, собираясь отправит ее на помойку.

– Я и сам могу помыть.

– Когда ты мыл в последний раз? – взглянул на меня он.

Кирыч был прав. В нашем доме обязанности хоть и были распределены, но исполнялись без фанатизма. Появление Марка в числе сожителей, ситуацию лишь ухудшило – его стремление бесконечно, круглые сутки, удовлетворять свои собственные потребности, было настолько заразительно, что забытые в грязи окна были, наверное, малым злом.

– Какая муха тебя укусила? – спросил я, – Такой серьезный сделался, будто война началась.

Кирыч что-то ответил, но слов его я не услышал – на всю квартиру завыл и зачихал пылесос. Уборка шла полным ходом.

– А у нас проджект, – вместо приветствия сказал Марк, явившись уже вечером, когда блеск в квартире, поначалу слепивший, начал понемногу тускнеть.

– У кого у вас? – спросил я, полулежа на диване с бокалом испанского красного,

Вынужден признать: никогда еще у нас не было так чисто – такого не было даже после ремонта, когда мы с Кирычем трудились вдвоем не покладая рук. Наверное, поломойство – это тоже талант. У нас его нет, а у экзотической девочки Даримы он определенно был.

– У нас с Лизочкой.

– С Лизочкой? И какой?

– Сейчас не скажу, – торжествуя, Марк удалился в свою комнату и выкрикнул оттуда, – А ты котиков любишь?

– Я люблю только котов.

Вирус, как и Марк, пребывавший в отличном настроении, осторожно тявкнул. Если прячете кота, показывайте скорей – намекнул он.

– У Маси есть идея завести котика-лолликэтс, чтобы он отвлекал ее от депрессии, – сказал Марк. Вирус потопал к нему в комнату, надеясь, должно быть, что самый веселый из хозяев в своем кавардаке укрывает миленькую кошку.

Я не стал ерничать, с чего бы бездельнице Масе страдать от депрессии. Преимущество возраста заключается еще и в том, что ты выбираешь кратчайший путь к цели.

– Зачем здесь все эти люди? – крикнул я.

– Ай, – ответил Марк, – уже приезжали? Я просил их не приезжать пока, надо же посоветоваться. Вы какие любите обои, бледно-зеленые или бордо?

– Лучше скажи, чтов твоей постели делала моя жирная коллега?

– А она что, одна была? – Марк удивленно высунул голову.

– Что она там с мужиком своим делала, я, положим, могу догадаться.

– Ага, я так и думал, что ты обидишься.

У Марка талант подбирать чувствам неправильные глаголы. Чем бы я там ни булькал, обидой эта эмоция точно не была.

– Кирыч, – крикнул я, – а ты чего молчишь?

Он не ответил, за кухонными хлопотами ничего, должно быть, не расслышав.

– Ой, это смешная была история совсем, вери фанни, – Марк вышел из своей комнаты и, сложив ручки кренделем, встал в дверном проеме, – На фитнесе иду из раздевалки, такой весь он-вог, на велотренажер. Гляжу! Какие люди!

Вирус, усевшись у его ног, согласно гавкнул, словно и сам видел знакомую кучу жира, скачущую зайцем на беговой дорожке (или на чем там скакала Манечка?)

– Она теперь тоже за фигурой следит. Представляешь? Даже похудела. Я так ей и говорю.

– А ты ее прежде в трико видел, чтобы сравнивать? —я глотнул вина.

– Но я же вижу, – сказал Марк, полагая, видимо, что если он зарабатывает деньги, фотографируя для интернета фриков, то без труда разглядит любой утерянный грамм.

– А зачем ей теперь худеть? Завела себе заморыша – он ее и такой любить будет. Как тот мышонок – ту слониху.

– Страшный, да? – спросил Марк с азартом, на мой взгляд, несколько нездоровым. Пахло сплетней.

– А кто может быть красивым после Ашота?

– Ну, да.

– Чего-то я в этой жизни не понимаю, – сказал я и отпил еще вина, – А какого черта ты нанял беременную чукчу?

– Она – буряточка. Такая национальность.

– Да, по мне хоть марсианка.

– У нее была сложная жизненная ситуация. Даримке-тыковке работа нужна была, а Лиза ей платить не может, у нее денег нет – в библиотеке задерживают опять. Не понимаю, почему ты обижаешься? С Кирей не обижаешься, а со мной обижаешься, правда, Киря?

Ответа снова не последовало. Ужин был важней.

– Ей денюжки нужны, Даримке-тыковке, скоро же ребенок будет, а она одна. Ей музыкант сделал ребенка и уехал. Лиза мне как рассказала, у меня все сердце кровью облилось. Тыковке же надо деньги откладывать на черный день. Дети, знаешь, как дорого? Не могу же я человека бросить на произвол….

– Ты полы мыть не любишь, вот и весь твой произвол.

– Да, пускай ходит! Смотри как хорошо стало! – выкрикнул из кухни Кирыч.

Перевес сил был не мою пользу.

– Зажрались, – сказал я, залпом влив в себя остатки вина.

– Ага, – радостно признал Марк.

В квартире оглушительно пахло свежестью.

– Я знаю, зачем нам Даримка, – объявил я на весь дом, – В конце этой истории она точно родит. Она будет тем ружьем, которое выстрелит. Это я вам обещаю.

– Романист хренов, – выругался Кирыч.

– Аха, – гортанно произнес я, вспоминая Даримку.

«Тыковка» – какое забавное прозвище.

Чем хуже, тем лучше

Выставка-ярмарка звалась «антикварным салоном», но оказалась обыкновенной толкучкой.

– Базар, только припудренный, – сказал я, выхаживая меж комнаток населенных мужчинами пронырливой породы.

– Зато красиво, – сказал Марк, оглядывая старину, на продажу и загляденье выставленную, сложно выгнутую. Мужчины с бегающими глазками караулили древние столы и стулья, шкафы и комоды, картины в тяжелых рамах и витрины, набитые трепетно вспыхивающим стеклом.

– Дорого, – сказал Кирыч.

– Откуда ты знаешь? – сказал я, – Цены же нигде не стоит.

– Ты считаешь, нам это по карману? – Кирыч указал на шкаф, закругленные дверцы которого были мелко расписаны азиатскими лицами, как чешуей. Азиаты смотрели во все стороны, суля что-то недоброе, а сам шкаф, казалось, вот-вот сорвется с места и поплывет, подхваченный невидимой волной – вид у лакированной мебели был блестящий и верткий, как у хищной рыбины.

– Тогда можно взять жирандоль, – сказала Мася, – Вон, ту, с висюльками. У меня если денег на большое с собой нет, то я покупаю что-нибудь маленькое, – снегурочка была еще одним участником нашей процессии.

Приехав в лобастое здание у реки, мы вчетвером шагали через развалы красоты ушедших времен.

Странно все-таки понимать, что и двести, и триста лет назад сидели люди примерно на таких же стульях за приблизительно такими же столами, пили чай, возможно, известного нам сорта из чашек, которые отличаются от наших домашних, в общем-то, лишь тонкокожестью.

– Интересно, куда сгодится наша мебель через сто лет? – подумал я вслух.

– Не знаю, – сказал Кирыч, – Какая разница? Нас же уже не будет.

– А я однажды сел раз на стул, розовый такой, пуфиком, и ноги у него такие, – Марк изобразил руками дуги, показывая их кривизну, – И сидел весь вечер, как прибитый. Стул скрипел очень… неприлично.

– Ну, говорил бы погромче, – сказал я, – Зачем же мучиться?

– Не мог же я все время говорить, без остановки. Это на концерте было. А он вот так делает, – Марк посвистел.

– У всего есть срок годности, – сказал Кирыч.

– Как же? А Ленин? – возразил я, – Времена меняются, а он все лежит.

– Он мумия, – сказал Марк, – А мумия может всю жизнь лежать и ничего ей не будет.

– А у нас спальня очень большая, – зазвенела серебром Мася, – Знаете, как ужасно. Просыпаешься, и не знаешь, день уже или еще ночь.

– Нам сюда, а вам туда, – на очередном повороте сказал Марк, взяв Кирыча под руку, – Пойдем, очень надо. А вы погуляйте, – сказал он.

– Пойдем, – удивленно сказал Кирыч.

– Погуляем, – сказал я, тоже не забыв удивиться.

Марк позвал нас сюда, чтобы «посмотреть на красоту». Но вот уже и дела нашлись. И причем здесь Кирыч, который здесь, как слон в посудной лавке? «Манипулятор чертов», – в который раз выругался я.

– Так вы кровать-то передвинули бы поближе к окну. Зачем же мучиться? – сказал я снегурочке, пытаясь поддержать беседу.

– Нельзя. Все же дизайнер делал.

А живет тоже дизайнер? нодумал я, но спрашивать вслух не стал. Вопрос был бы риторическим, он не требовал бы ответа. На «антикварном салоне» таким, как я, можно лишь восклицать – среди дорогущей красоты ушедших времен вопросы задают другие.

Мы с Масей продолжили наш неспешный ход, заглядываясь то на хрусталь, то на столовое серебро на бархатных подушках, то на портреты дам и господ, пышно одетых, в богатых рамах. Снегурочку больше интересовала мебель.

– Ар-деко? – наугад сказал я. Она уставилась на высокий узкий комод из светлого дерева.

– Разве? – Мася наморщила носик, – А мне надоело ар-деко. Я раньше очень увлекалась, а сейчас даже смотреть не могу, у всех есть ар-деко, у Ланны есть, у Туси, и даже Варвары Петровны, – она отвернулась, – Теперь я думаю, что лучше народный стиль, – там, куда Мася указала, стояли массивные темные лавки, с высокими спинками, по краю которых были вырезаны фигурки людей и животных.

– А у вас бабушки нет, которая бы завещала? – по моему счету, этот антиквариат имел полное право именоваться старьем.

– Нет, бабушки нет. Была раньше, а теперь нет. У меня есть теперь только Суржик, и все. Больше никого нет. Я – одинокая.

– Ну, мало ли бабушек? – сказал я, подумав о старушках, у которых наверняка целый амбар таких вот резных лавок.

– У меня одна была бабушка. Она меня до пяти лет ростила, а дальше папаша ее в дом престарелых сдал, когда заболела. Я тогда себе сказала, что буду богатой, чтобы никто не смел со мной так поступать.

– И стала, – довершил я ее странную речь.

– Ну, почти, да.

– А где ваш отец сейчас?

– Подох, – коротко ответила она, – Шел пьяный и замерз, – она издала легкий вздох, очаровавшись сложно устроенным панно: плотно сколоченные друг с другом, на стене висели двери. Самые рядовые двери: старые, обтрепанные, одни еще покрытые старой краской, другие уже без краски, темнеющие своим шероховатым мясом.

Как у бабушки, подумал я, пытаясь истолковать странный восторг Маси.

В одну из дверей был вмонтирован телевизор. Он показывал, как много всего можно сотворить из древнего хлама: старыми дверями можно облицевать стену, и сколотить из них письменный стол, и обшить ими мягкий плюшевый диван, и….

– Надо Суржику сказать, чтобы тоже посмотрел, – из стопки буклетов, лежащих прямо на полу, Мася взяла самый верхний.

Реклама «новой жизни дверей» была напечатана вкрись, вкось, да еще и нечетко.

«Нафига?» – хотел было риторически воскликнуть я. Не успел.

Он кого-то искал. Он глядел вдаль коридора, и потому столкнулся со мной буквально нос к носу, лишив и себя, и меня возможности просто пройти мимо.

Аркаша.

– А ты что здесь делаешь? – недовольно спросил он.

– Этажерку ищу, – ему в унисон сказал я, – Жирандолей не видел?

Он выглядел примерно также, как и в нашу последнюю встречу: темные глаза, чуб торчком; гладкий стручок тела. Несчастья последних недель (или уж месяцев?) нисколько его не изменили.

– Что, деньги появились? – осклабился он.

– А ты уже не в тюрьме?

– В капезе, хочешь сказать?

– Я в этой терминологии не разбираюсь.

– Хочешь научиться?

– Хочешь научить? Ну, давай, грохни очередного любовника, мне нож подкинь, – лепил я слова наугад, но действие они произвели странное.

– Чё, докопаться хочешь? – сказал он.

Что-то сместилось в его осанке, съехал куда-то центр тяжести, а лицо его странно, болезненно заострилось – вместо стручка передо мной покачивался самый обыкновенный гопник. Не хватало только треников с пузырями на коленках.

– …, – говорил он тарабарщину, ….

В знании уголовного жаргона соревноваться с ним было бессмысленно, по-интеллигентски восклицать, воздевая к потолку ручонки – глупо. Я просто на него смотрел.

Я не верю в людей безоговорочно плохих так же, как убежден и в том, что не бывает людей безусловно хороших. Омерзительный проститут Аркаша, наверное, не в один день и час сделался профессиональным лжецом, и не за раз он разрешил себе пользоваться людьми. Ведь любил же его за что-то покойный Андрюшка? Не за одни же черные, как ночь, глаза. И Гардин, серый мотыль с Остоженки, тоже, наверное, не ради одного только ровного тела зазывал его в свои апартаменты….

Докопаться до причины причин можно было бы. Только зачем?

– …чё тупишь? – говорил он, – До столба что ли….

Сам по себе – я понял – он не опасен. Как ни мал был мой опыт дворовой жизни, и его мне хватило, чтобы увериться, что Аркаша годится только на роль визгливого провокатора (как зовут этих гиен на криминальном жаргоне?). Если и решится ударить, то исподтишка. Такие опасны в толпе. В банде. Убийцей портняжки он быть не мог, у него кишка тонка, зря на Аркашу наговаривали Сеня и Ваня….

– Спросить хочешь? По беспределу побазарить? Давай, пацан, побазарим. Посмотрим, у кого проблемы, – Мася, прежде молчавшая, как чужая, заговорила своим обычным серебряным голоском, и рафинадная гладкость лица ее никуда не делась, но перечить такой деве я бы не решился.

Нет, не снегурочка, а, скорее, ледяная королева.

– …, – говорила она абракадабру, – ….

Аркаша отступил, выставил руки ладонями вперед, как загораживаясь – и быстро слился с толпой.

– Какая ты…, вы…, – восхищенно сказал я.

– Таким надо сразу показывать, кто главный, – сказала она, все с тем же глуповатым видом.

– Откуда вы слова-то такие знаете?

– Ну, у меня же богатая была биография, – сказала она, словно и не видя моего изумления.

– Мася, – серьезно и немного торжественно сказал я, – Суржик! Мася Суржик! Почему вы не поете шансон? У вас же все данные. Вы были бы настоящей суперзвездой в своем роде.

– Да? Правда?

– Уж, поверьте….

А следом прибежал Марк. Он запыхался, глаза его сияли. За ним притопал и Кирыч. Он был красный, как рак.

– Черт знает что такое, – Кирыч начал мне жаловаться без всяких предисловий, – Попросил постоять, окей, постою. Подходит к какому-то старичку косому….

– Мася! – тем временем Марк обратился к красотке, разглядывавшей столик, похожий на упавшего навзнич майского жука, – Все подтвердилось! Вис из анбиливыбыл. Ай дыд нот билывед вен ай херд ит. Кэн ю имеджин?

– Какая прелесть, – сказала та, не отводя взгляда от мебели.

– …стою, – гудел мне Кирыч, – Он на меня показывает. Объясняет что-то. У старика глаза совсем в кучу. Выскакивает из-за своего прилавка, подбегает, руку мне жмет, лепечет….

– …сколько просить будем? – вопрошал Марк у Маси, – Ду ю ноу?

– Опять какие-то тайны, – недовольно произнес я, слушая этот разноязыкий галдеж.

– …в чем дело, спрашиваю, когда пошли назад, – негодовал Кирыч, – А он говорит, что представил меня ви-ай-пи, чтобы….

– Мне же надо было узнать, ценная монетка или нет, – вот и Марк включился в объяснения, – А Киря солидно выглядит. Я и подумал….

– Какая монетка? – спросил я.

– Старая, конечно, мы же где здесь находимся?

– Что за монетка? – спросил Кирыч.

– Ларс дал.

– Покойник тот голландский? – уточнил я.

– Он сказал, чтобы не тратил на всякую ерунду, а на хорошее дело. А теперь у нас проджект. Мася как раз помещение нашла. Есть еще художественная часть, за нее Лиза отвечает. А я нахожу бюджет. Мы так договорились.

– И как же ты деньги находишь? – спросил Кирыч. Мне показалось, что голос его звучал недовольно. Все-таки, роль казначея в нашем трио всегда принадлежала ему. Кирыч – мошна, Марк – в мошне дырка, а я….

– Говорю же, – пустился в объяснения Марк, – Есть у меня монетка. Она старинная. Стоит много денег.

– Сколько? – спросил я.

– За сколько продашь, столько и стоит. Я на экспертизу отдал, теперь подтвердили. Вери экспенсив. Да? – сказал Марк и посмотрел на Масю.

Зачарованная столиком-жуком, снегурочка опять не услышала Марка. Мертвое антикварное совершенство было ей интересней страстей человеческих.

Она может быть опасна, эта Мася Суржик, вдруг подумал я, легко представляя, как вместо мелкой сумочки держит в руке тонкая белая дева большой мясницкий нож.

На высоте

– Ты с вышки когда-нибудь прыгал? – спросила Манечка.

В спортзале, увидев меня на велотренажере, она подошла решительно, будто собираясь тут же свернуть мне шею.

– Где ты здесь видишь «вышку»? – сказал я, чувствуя себя на этом нелепом сооружении, как на троне.

– Я про школу говорю. На физре. В бассейне. Прыгал когда-нибудь?

– Нет, не прыгал.

– И я не смогла, – подбоченясь, завалив набок, свой огромный зад в огромном черном трико, она встала рядом, – Взобралась на верхотуру, стою, вода внизу, далеко. Девочки кричат «давай, ты чего», парни гогочут, а я стою. Это я-то, которая в шестом классе курить начала, которая самой директрисе в глаза дерзила. Представляешь?

– Да, представляю, – сказал я и, уставившись в телевизор под потолком, завертел педали поэнергичней, – Я очень тебе сочувствую, – разговор был окончен.

С гулким «бу-бу-бу» она поплелась в другой конец зала и, посверкивая глазами в мою сторону, тяжко затопотала по беговой дорожке.

В Москве есть, наверное, сотни спортивных клубов. Среди них, я уверен, найдется парочка и в том районе, где проживает моя безмерная коллега. Но вместо того, чтобы пойти сгонять жир в заведение под боком, Манечка записалась в клуб, в который ходим мы. Не самый дешевый, не самый удобный, не самый современный. Его нам Сеня с Ваней рекомендовали. Они ходят сюда давно, здесь и накачали себе эту выпуклую, бескожую на вид красоту. А мы – Кирыч, Марк, а следом и я – доверились чужому опыту.

– Мало того, что на работе от нее бегаю, так она еще и вне работы будет меня доставать, – выругался я.

Мы шли в раздевалку, чтобы потом пойти в сауну, куда вход был только для мужчин и где уж точно не могла затаиться надоедливая тетка.

– А ты не бегай, – предложил Кирыч.

– Да, – сказал Марк, – Кто же знал, что вы рассоритесь.

Я посмотрел на Марка.

– Ты погоди, скоро Манечка приволокет сюда своего лысого Николашку, чтоб ей было кем помыкать.

– Зачем она его приведет? – Марк издал неопределенный звук, каким всегда обозначает вполне определенное неудовольствие, – Террибле.

– У нас уплачено на год вперед, – сказал Кирыч, – Клуб мы менять не будем.

– У меня от него голова болит, – захныкал Марк, – Он как зубная боль, этот….

– Да, будет тебе, – сказал Кирыч, – Не хочешь – не разговаривай. Зал большой, места всем хватит.

– А если это судьба, милый? – поддел я.

В раздевалке мы покидали вещи в свои кабинки, препоясали чресла полотенцами, прошли в сауну, что рядом с душевой. Очутившись в небольшом, пахнущем горячим влажным деревом пространстве, мы уткнулись прямиком в знакомые руки. Вернее, в ноги – там же полки в три ряда.

– Какие люди!

В общем-то, я не был зол на Манечку, я все про нее понял, я сделал выводы: все в порядке, каждый живет, как он хочет, и если кому не нравится, тот может отойти в сторону. Не его дело. Мир большой – всем хватит места.

Я и отошел.

Дело было не мое. Только грабли были все те же. Я записываю человека в друзья, я дружу с ним, дружу, пока не шмякаюсь мордой об стол – и только потом складываются воедино разрозненные факты. Смешная толстуха Манечка, которая именно безбашенностью была мне симпатична, предала человека, который ее любит. Она сделала это в моей квартире. Она привела любовника в мой дом. Она сделала меня соучастником ее предательства. Зачем?

Не мое дело. Не мо-ё….

О, честь и хвала оздоровительным процедурам! Я думал об этом, не злясь на Манечку. Потел на полке в сауне, а монотонный внутренний голос зачитывал незримый протокол….

Пусть живет, как хочет. Это ее, а не моя жизнь. Пусть убирается и моей жизни. Вычеркиваю тебя, подлая дрянь, пошла вон.

– Как баба….

В сауне мы сидели сначала вшестером. Молодой человек с красивым лицом и грушевидным телом сдался первым.

– Такая жопа…, – едва за ним закрылась запотевшая от жара стеклянная дверь, сказал не то Сеня, не то Ваня. Я так и не научился различать неразлучников.

Как и все люди, заботящиеся о своей внешности, Сеня и Ваня шумно пренебрегают всеми, кто не сумел добиться на этом поприще впечатляющих успехов.

Грушевидный юноша по их счету заслуживал только презрения. Нет, я, наверное, не буду думать про то, что они говорят за моей спиной.

– А в Германии все вместе парятся, – сказал Марк, – Все голые. И женщины, и даже мужчины.

– И, – сказал один неразлучник.

– И, – сказал другой.

– И ничего не «и», – возразил им Марк, – Некоторые девочки бывают очень красивые.

«И», – теперь это букву неразлучники выразили молча, и добавили:

– Эти бабы….

Они были женофобами – не самая, кстати, редкая мужская порода. Они не любили женщин шумно, как, наверное, в своих прежних жизнях, сидя на пальме в тропическом оперении, не любили других, не похожих на них птиц.

– Как минимум, две бабы поучаствовали в вашем появлении на свет, – без выражения произнес Кирыч.

– А были еще другие бабы, которые народили тех баб, стараниями которых получились такие красавцы, – сказал я; мы с Кирычем понимаем друг друга с полуслова.

– Ну, не только же…, – сказал кто-то из неразлучников, утирая пот с атлетически выкроенного, хоть и поплывшего малость тела.

– Вы тоже странные, – вступил Марк, – А что вы будете делать, если у вас не мальчики родятся, а девочки?

– Что? – вскричал один, – Ты ж сам говорил, что все проверено! – подтянул другой, а далее они заорали хором, – Ты говорил!

– Я говорил, что у фирмы опыт большой, вот и все, – сказал Марк.

– Мы так не договаривались! – запыхтели Сеня с Ваней.

Какие мальчики? У кого родятся? Надоедливая Манечка в миг вылетела из моей головы.

– Но вы же не бросите своих кровиночек, правда? – с тревогой посмотрел на неразлучников Марк.

– Почему обязательно должны быть девочки?! Должны быть мальчики, а не девочки!!

– Потому что всякое бывает, – сказал Марк, – Вот у меня в Берлине две женщины есть знакомые, они семья, а у них мальчик, и девочка родились, хотя папы, они из Гамбурга, все одинаково делали.

– Извините, что вмешиваюсь, – произнес я, – но может ли кто-нибудь пояснить недоумку, о каких детях речь?

Замолчали Сеня и Ваня. Умолк и Марк – под недовольным взглядом неразлучников дернул подбородком, сообщая «ну, и что», из чего я сделал вывод, что он проболтался.

– Мы же уезжали тут, – сказал затем кто-то из дуэта.

– Да, куда-то в ближнее зарубежье, – припомнил я.

– А они в Испании были, – указывая на нас сказал Марк, – Машину взяли и….

– Не сбивай с толку, – отмахнулся от него Кирыч, – Ну, ездили, и что?

– А я думал, что вы сбежали, чтобы не навлечь на себя подозрения, – сказал я, – Не хотели, чтобы вас в связи с убийством замели, – я не столько произнес, сколько подумал вслух, вспоминая их поспешное исчезновение.

– Ерунда, – сказал один, а другой поддакнул, – Там «висяк». Володя, ну, мент, говорит, что дело в архив сдали. Преступник не найден. Шито-крыто.

– А почему? – спросил я, – А как же закон? Они же там должны пресекать преступность.

– Да, надо же узнать, кто убил, – добавил Марк, – Интересно же. Что там Боба говорит?

– А нам не интересно, – сказали Сеня и Ваня так, словно желая подчеркнуть, что на эволюционной лестнице стоят нас гораздо выше.

У них все по-другому.

– Распоряжение поступило, – пронизив голос, сказал затем один.

– Расследование не имеет смысла, – добавил другой.

– Некрасивая правда оказалась никому не нужна, – резюмировал я, делая усилие, чтобы не дать мыслям втянуться в мутный круговорот: а кому может быть выгодно нераскрытое убийство бедного портняжки? у кого столько возможностей, чтобы «убедить» прокуратуру?

– Но зарубеж вы уехали не потому, – напомнил Кирыч. Жизнь интересовала его больше смерти, – И что?

Сеня и Ваня переглянулись и, со вздохами, потея во всю ширь свою и стать, заявили:

– У нас будут дети….

– От суррогатных матерей, – добавил Марк.

– От каких? – спросил Кирыч.

– Это разве законно? – спросил я.

– Это здесь незаконно, а там законно, – сказали Сеня с Ваней, – Запишемся отцами, да перевезем, и никто нам ничего не скажет.

– А матери кто? – спросил Кирыч.

– Все тебе расскажи, – вмешался Марк, – А может быть это врачебная тайна?

Ага, подумал я, сначала дурень выбалтывает лишнее, а затем натягивает на себя доспехи моралиста. Логика столь же безупречная, что и у клинических женофобов, которые всех женщин делят на маму, которая святая, и остальных блядей.

– У нас все урегулировано, – сказали Сеня и Ваня тоном, не терпящим возражений. Они будут отцами, и точка: «больше не хотим про это говорить».

Ушли. Мы остались потеть втроем.

– Ну, молодцы, – Кирыч в задумчивости стал смахивать рукой с плеч горячий пот, – Не каждый бы на такое пошел.

– А в Европе такое сплошь и рядом, – сказал Марк, – Ничего особенного.

– Нашел с чем сравнивать, – сказал я, – Не понимаю, к чему эти сложности. Почему бы им не завести себе попугая?

Кирыч посмотрел на меня без улыбки: дескать, какие тут могут быть шутки?

– Или хотя бы пару канареек, – попытался я смягчить едкость.

Она окликнула меня в фойе. Сеня с Ваней уже сбежали, не желая дальнейших расспросов, спортзал мы покидали втроем.

– Ай, а ты все еще здесь?! – лживо удивившись, воскликнул Марк при виде Манечки, которая в своей оранжевой хламиде сидела с красным лицом на резном диване возле администраторской стойки.

– Илья, можно с тобой поговорить? – окликнула она, подбирая широкий подол наряда, приглашая сесть рядом, – С глазу на глаз.

– Мы в машине подождем, – сказал Кирыч.

– Да, – вякнул Марк, – Мы подождем.

Она похлопала по дивану – давай, не вредничай. Я присел, поставил на колени рюкзак, желая отгородиться от толстухи.

– Я хочу, чтобы ты все правильно думал, – сказала Манечка, на меня не глядя, – Ты должен меня понять.

– Слушай, найди попа, запишись на исповедь.

– Дурак ты.

А ты сволочь, про себя произнес я.

– Помнишь, я тебя спросила? Про вышку.

– Да. Ты не прыгала.

– Не моя высота. Понимаешь? Не мо-я. Он даже во сне красивый, понимаешь? Иные спят, слюни по подушке пускают – ну, страшные, как я без грима. А у него волосок к волоску: бровки, реснички. И губки сложены прилично, и нос красивый, и подобородок. И даже лежит, как будто позирует. Ну, ненатурально все. Я специально свет посередь ночи включала – а он всегда, представляешь? – она повернулась ко мне, – Он красивый абсолютно всегда! Не человек, а инопланетянин какой-то. Что мне с таким делать? Я его даже бояться немного стала. Это я-то….

Я чуть не выронил из рук рюкзак.

– И поэтому ты решила прибавить ему морщин? – захохотал я, пугая блеклого юношу за стойкой, – Вот, узнает красавчик, что любимая наставляет ему рога, и появится на лбу страдальческая складка. Ура. А если повезет, так и пить начнет, и драться. Может, хулиганы глаз ему подобьют. Или инфаркт случится, сердце-то не железное.

– Да, я влюбилась, дурак, я влюбилась, – с надрывом произнесла толстуха, – Влюбилась. Ашот был мне, как зачет, как галочка в женской биографии. Ну, приятно же, когда тебя такой парень хочет?! Ну, приятно же, ну, скажи?….

– Да, – я притих, – наверное.

– А теперь я влюбилась. Не принц, да, некрасивый он, незавидный. А у меня даже от башки его плешивой сердце разрывается. Я, конечно, вида не показываю, чтоб помыкать не начал, только во мне то все ходуном ходит. Влюбилась, говорю же.

– А как же Ашот?

– Чистоплюй сраный! – она резко встала, взметнулась огнем юбка, – Я все сказала и думай теперь, что хочешь.

Поднялся и я. Администратор завозился, якобы занятый своими бумажками.

Я подумал, что кончается лето. Уже вечер, и, наверное, прохладно.

– Тебя подвезти? У нас в машине есть свободное место.

– Давай, – сказала она.

– А Сеня с Ваней детей рожают, – сказал я, закидывая на плечо рюкзак, – Хотят мальчиков, но, скорей всего, будут две девочки. Две принцессы, – мы пошли к выходу, – Любить их будут и наряжать, как кукол. Я так думаю.

– Да, – сказала Манечка, даже не удивившись способности мужчин к деторождению, – Будут злющие, как гарпии. Мамаши ради своих грудничков весь мир на британский флаг порвать могут.

– Они, строго говоря, будут папаши. Отцы то есть.

– Попомни мое слово. У них там такая переоценка ценностей происходит, мама дорогая….

Федот

Не Сигизмунд и не Казимир.

«Федот». Потому что не тот.

Мне трудно было б его узнать – я видел его всего дважды, и в первый раз – давным-давно, – при обстоятельствах довольно стыдных.

А время сильно его переменило. Он не состарился, а шагнул куда-то в сторону от обычной возрастной шкалы – туда, где количество прожитых лет отпечатывается иным, не рядовым человеческим способом. На первый взгляд Федоту можно было дать не больше сорока, и только потом подкрадывались прочие детали: тонкие мелкие лучики возле узковатых, почти азиатских, глаз, суховатая кожа запястья, жесткая старческая посадка головы, словно у обладателя ее в глотке застрял кривоватый штырь.

– Наташенька! – крикнул он, – Сделайте-ка нам чайку.

Тетка за стеклянной витриной кивнула, а скоро прозвенел звонок, в полуподвальное помещение студенческой столовой повалил забавный люд: вуз был театральный, дети (а на мой взгляд, эти тонкие румяные юноши, эти веселые девушки-матрешки были именно детьми) галдели, толкались – самовыражались, как могли.

Осень, новый учебный год, вспомнил я.

– Вы тут часто бываете? – спросил я Федота.

– Люблю творческую молодежь, – вид у него был ухватистый, и это подкупало.

Наташенька, бабища условно моих средних лет, принесла нам чаю, который обозвала «чаечком», молока, ставшего в ее коралловых устах «молочком», и две «ватрушечки» на блюдце.

– Давайте подождем, когда перемена закончится, – попросил я, – Шумно, диктофон ничего не возьмет.

– А давай не под запись, – он упорно говорил мне «ты», посверкивая глазами-запятыми.

– Чтобы вы потом засудили меня за клевету? – также озорно ответил я, параллельно спрашивая себя, зачем этот благовоспитанный господин ходит в затрапезную студенческую столовку – просто посмотреть или познакомиться?

Я с трудом представлял себе, как Федот преодолевает невидимую стенку, отделяющую молодых от прочих. Стар он, конечно, условно, но для молодежи стары все, кто немолод и неважно, как бы ни были хороши массажные салоны, как бы умелы ни были пластические хирурги, и как бы обильно ни тек на тренировках пот. Скорей всего, любитель творческой молодежи просто смотрит – он любуется, он напитывается молодой энергией, придумывая себе иллюзию, что и сам молодеет от такой близости.

– Вы где-то отдыхали недавно? – спросил я, принимаясь за ватрушку, – Хорошо выглядите.

В ответ он только причмокнул. Стал пить свой чай.

– Я тоже недавно отдыхал. Мы в Испанию ездили, – сказал я, а далее подумал, что лето прошло, что наступает осень и как-то особенно уместно видеть перед собой ухоженное лицо стареющего мужчины. «Люблюяпышноеприродыувяданьевбагрецидалеепотексту».

– В Барселону? – спросил он.

– Не совсем. Сначала туда, а дальше на юг.

– А я только в Барселоне зависаю.

Он «зависает», мысленно сделал я в слове нижнее подчеркивание. Немолодой господин «зависает». И где же он зависает, интересно?

Федот был не только моложав. Он еще и изо всех сил молодился и это было, пожалуй, некрасиво: тяжко и незачем «зависать» в таком возрасте. Из ухоженных «за пятьдесят» не вылепить «за тридцать» – жизнь не скульптор, она, скорее, пресс, утрамбовывающий все подряд во что попало.

Я улыбнулся. Он вопросительно прижмурился.

– Вспомнил тут, – пояснил я, – У меня сосед был. Генерал. Бравый такой вояка. Он, когда уходил на пенсию, снял штаны и выставил задницу из окна своего кабинета.

– Зачем?

– Так он обозначил начало новой жизни….

– И что?

Я решил умолчать, что после крикливого развода с женой Санин встречался с Зинкой, королевой гейских дискотек. Также, как и о том, что вскоре начисто исчез отставной генерал из поля зрения, как корова языком слизала – и даже певунья-трансвеститка ничего внятного о своем аманте сказать не могла. Где он сейчас? Что с ним? Пляшет ли в клубах в тесной маечке? Увешивается ли перстнями и бусиками?

«Зависает»?

– Ничего особенного, – сказал я, – В жизни всегда есть место подвигу.

Опять зазвенел звонок, столовая опустела – остались только мы трое: я, Федот и бабища Наташенька, с невозмутимой миной стоявшая за витриной. Интересно, куда Федот своих охранниц девал? Не ждут ли его две девы у входа в здание наподобие мраморных античных богинь?

– Начнем? – я нажал кнопку диктофона, – Вы счастливы?

Он похлопал рукой по столу:

– Выключи.

Я исполнил приказ.

– Мы про что говорить будем? – спросил он.

– Про то, как вы, будучи геем, умудряетесь еще и карьеру делать.

– Какое бл…, – он не договорил, – счастье….

– Я хочу выяснить, как вы умудряетесь усидеть на двух стульях. Быть у всех на виду и при этом ни в чем себе не отказывать.

– Нет, про счастье не будем, – распорядился он.

– Хорошо, – согласился я, – Не будем.

– А теперь давай. Жми.

Он говорил, а я больше слушал. Я мог бы даже обойтись без уточняющих вопросов: формулировки у Федота были звонкие, литые. Помечая в уме самые сочные фразы, я успевал думать и о совсем другом.

О том, например, что все мы в этом мире – я где-то читал – знакомы друг с другом через шестое рукопожатие. Все мы, в каком-то смысле, друг другу – сожители. Хотим того или нет, мы вынуждены делить общую жилплощадь, приживаться как-то, прилаживаться. Лучше бы по любви, или хотя бы по симпатии. Да, что там? Хватило б иногда и равнодушия – эмоции прекрасной, потому что равной нулю. Сколько крови удалось бы избежать, если б жили люди рядом, бок о бок, хотя бы с холодным носом.

Просто жили, просто не мешали б друг другу жить.

С Федотом были мы знакомы даже слишком – хотя снова столкнулись уже на другом поле, в другом качестве, много лет спустя.

«Мужичок с ноготком».

– …а я не принимаю на работу тех, кого не принимает моя душа, – сказал он, вдруг выломав стройный ряд своей речи диковинным коленцем.

– То есть вы гомофобов не берете, – уточнил я.

– Да, их, – главным для кокетливых мужчин словам на букву «г» он старомодно подбирал эвфемизмы, – Если человек глуп, то обычно во всем.

– То есть если он – открытый гомофоб, то непременно и дурак клинический. А если не дурак, то гниль свою в себе придержит, на всякий случай. Я вас правильно понял?

– Примерно так.

– Интересно, – я подобрался, – а как вы гомофобов распознаете?

– Просто спрашиваю с кем живет.

– О чем вы спрашиваете? – удивленно уточнил я, – О сексуальных предпочтениях кандидата?

– Да, бывает, – замерли глазки-запятые, – Люди должны разделять мою философию жизни.

– И в чем же она заключается?

– Не врать, например. Все прощаю, кроме лжи.

Я задумался.

– Да, – сказал затем, – Хорошая философия. Только если бы мне стали задавать на собеседовании такие вопросы, то я встал бы и ушел.

– А я тебя и не взял бы, – оскалился он белыми зубами.

– Вот, вы – умный человек, – произнес я неожиданно для себя самого, – Если у вас на глазах кого-нибудь обманывают. Ну, в личном смысле. Банальная, в общем, измена. То как правильней поступить? Рассказать ему об обмане или пусть не знает ничего?

– Он твой друг? – внимательно посмотрел на меня Федот.

– Нет. Просто хороший парень.

Он сделал несколько медленных глотков из своей кружки.

– Лучше не дергаться. Сам все узнает, когда придет срок.

– А если не узнает?

– Тем лучше для него, – он опять оскалился, – Если ты намекаешь, зачем я жене признался – так мне кое-кто помог.

Я не захотел уточнять, кто этот «кое-кто», но пятна красные по лицу поползли.

Вот в чем дело.

Давным-давно, лет десять тому назад, нас с Кирычем в гости позвала его начальница (тогда еще не бывшая). У нее был большой дом, а в доме том – оранжерея, а в оранжерее – удобная лавочка, где я, утомившись, хотел спрятаться от толпы, а вместо этого выставил себя на всеобщее оборзение: захмелевший муж начальницы рассказал мне, что проходит по тому же ведомству, что и я, стал водить по моему плечу полированным своим ноготком. Супруга его вышла, чтобы показать гостям тропические дерева, не вовремя вышла; получилось некрасиво.

В нашей семейной хронике муж начальницы получил прозвище «мужичок с ноготком».

А теперь, вот, «Федот».

– И нельзя было промолчать? – спросил я, – Сделать вид….

– Она – мой лучший друг, – сказал Федот, – А с друзьями так не поступают.

– Но еще она женщина.

– Она – умная женщина. Представь, мы женились по любви. С собой-то я уже позже разобрался.

Как все интересно бывает! Вот, живет тот Федот. Женится по любви, дом заводит. Строит совместную жизнь – а тут хрясь! – такая подлянка судьбы.

– И в каких вы сейчас отношениях?

– Говорю же, мы друзья. У нас взрослая дочь.

– А дочь знает?

– Спросит – скажу.

– А она не спрашивает?

Он улыбнулся:

– Она хочет в Англии учиться, а кто ж ей учебу оплачивать будет? Деньги, – великое дело. Есть они – и все окей.

Я выключил диктофон и, понажимав на нужные кнопки, стер без следа, наверное, самый сенсационный диалог в своей журналистской практике.

С меня хватит.

Федот не врал нагло, как иные, не вихлялся, привирая, как некоторые, и, чувствуя странную в чужом человеке откровенность, мне все меньше хотелось о нем рассказывать.

История Федота не годилась для статьи. Его история годилась, например, для повести – о том, что свободным можно быть и в несвободной стране, о том, что свободу не дают и не дарят, не приобретают и не получают по наследству.

– Все окей, – сказал он, подытоживая свою речь, давая понять, что все более, чем просто «окей».

В его словах мне почудилось что-то вроде решимости камикадзе (или азиатские глаза виноваты?): он должен бы понимать, что, выставив из окна кабинета свой голый зад, может рассчитывать на отставку, на право носить бусики не только по выходным….

Но не будет ли мне потом стыдно (а у стыда длинное эхо), когда весть разнесут, приумножат, приврут, изгваздают, как сплошь и рядом случается в наши интернет-времена? Не будет ли многие годы позже преследовать меня этот морок: приличного господина немолодых ухоженных лет со свистом и улюлюканьем вымазывает в дегте и перьях?….

– Знаете, что, – убирая диктофон в сумку, сказал я, – Не буду я про вас ничего писать. Извините.

– То есть как это? – он опешил.

– Вы хотите высказаться. Это видно. Так сделайте это сами. Без посредников. Блог себе заведите. Пройфайл в фейсбуке. Зачем вам посредники? Зачем вам – я?

– Это что ж, я что ль о встрече просил? – он чуть придвинулся к столу, закрывая от меня свет.

Я лишь руками развел.

– Извините. Ничего хорошего из нашего разговора не выйдет.

Чай мы выпили, ватрушки съели. Он молчал и я молчал.

– Слушай-ка, – произнес он медленно, – а если я твоему начальству позвоню….

– Валяйте-звоните. Только прошу, соврите что-нибудь пострашней: что дебоширил, оскорблял, домогался, в конце-концов.

Он рассмеялся на удивление молодо. Загоготал даже – бабища Наташенька посмотрела на него с одобрением.

– Домогался? Зачем?!

– Чтобы уволили, наконец, – сказал я начистоту, – А то знаете, как надоело. Занимаюсь черт знает чем. Сколько можно?

Права толстуха Манечка, бросившая нелюбимого красавца ради бухалтера, скучного и любимого – жить лучше так, как душа велит.

– Богема, – Федот щелкнул ноготком по пустой чашке.

В его голосе я расслышал завистливые нотки.

Что-то изменилось, а что-то осталось прежним. Он называл меня «богемой» и при нашей первой встрече много-много лет тому назад. И только теперь я понял, что он имеет ввиду.

Он хочет быть свободным, а легкость, с которой я могу сорваться с насиженного места, якобы указывает, что я свободней, чем он.

Надо же, умный-умный, а такой дурак. Не понимает Федот, что безответственность это, а не свобода.

Не прав тот Федот: свободу не дают, ее зарабатывают, каждый день и час работая над собой, каждый день и час спрашивая себя, а правильно ли живу, а хорошо ли поступаю….

Федот свою свободу заработал, у него все «окей», а я все время бегу куда-то. Убегаю.

– Ну, давай, – потребовал он, хлопнув ладонью по столу.

– Что?

– Домогайся… – он улыбнулся, делая вид, что пошутил, но глаза его словно покрылись маслом, – Сколько времени потеряли.

Ах, старый ты хрыч – я едва в ладоши не захлопал.

Так и сошелся последний паззл в этой истории. Сюда, к студентам, Федот приходит не только ради «посмотреть», он – из охотников. В вечном поиске, вечно на взводе. И не дает ему покоя давний незакрытый гештальт: тогда, в оранжерее, этот рыжий сукин сын, ничего из себя особенного, посмел оттолкнуть его – Его.

– Да, жаль. Не представился нам такой случай, – произнес я со всей возможной теплотой, – Но если бы случай представился, то тогда конечно….

Я знал: «случая» такого не будет никогда, но Федот запомнит только указание на возможность, на вероятность, на предполагаемую податливость предполагаемой жертвы. Старая история перестанет волновать его, он положит ее в архив.

Мне не жаль было дать ему эту иллюзию – пусть ставит он воображаемый крестик в своей галерее трофеев. Какие же дураки бывают эти альфа-самцы, нет, ну, ей-богу….

Я ушел, а он остался. Скоро должна была закончилась еще одна пара, столовую скоро снова наводнит творческая молодежь.

Думая над всем этим, предъявившим себя так неожиданно и так нелепо, я незаметно для себя спустился переулком к метро, проехал на эскалаторе вниз в подземелье. Как вы думаете, кого я встретил внизу, на краю платформы? Кого я опять там встретил?

Накаркал. Это так называется.

Дежавю

Он казался уже прожитым, этот день. Кто-то словно прокручивал знакомые фрагменты – мне только и оставалось, что подыгрывать в заданных предлагаемых обстоятельствах: одна встреча влечет за собой другую, а та – третью, но чувства новизны нет, все уж отсмотрено, пережито – знакомо.

Все такой же перрон: грязно-серый мрамор стен; вязкий запах московской подземки; поезда, влетающие с шумом и с грохотом уносящиеся в темноту; людское столпотворение – город, большой город, тесный и гулкий, без свежего воздуха, без неба, глянув в которое, был бы шанс поймать спасительную мысль о пространстве без границ, о воле.

Ашот был все также хорош, и даже лучше себя прежнего. Он улыбался сам себе, припоминая, должно быть, что-то приятное, нежное. Красивей богов только боги улыбчивые, они красивы вдвойне, одухотворены потому что.

Влюблены.

Мне стало нехорошо, но увиливать было поздно. Нас опять свело – и снова в подземелье, как было и в тот раз, когда он принудил меня выслушать свой бурный монолог о любви.

Ашот мечтательно улыбался, он вызывал, должно быть, к жизни трепетные свои переживания: касания, может, и взгляды, странности и смешки; контур лица, высвеченного под странным углом, трогательно заломленную во сне руку – все мы дети, когда спим и нет более явного свидетельства любви, как желания смотреть на любимого человека, пока он спит, пока открыт тебе так, как никому и, может быть, как уже никогда потом….

– Здравствуй! – при виде меня лицо Ашота набрякло.

– Давно не виделись. Привет! – сказал я, стараясь выглядеть беспечным.

Так точно. Дежавю.

В дежавю впасть легко: мы ходим одной и той же дорогой на работу, ездим все в том же метро, имеем пару-тройку любимых ресторанов, пару-тройку друзей, у которых также накатана дорога. Вольер, хоть и кажется, что все мы – свободны.

– Едешь? – спросил я, лишь бы что-то спросить.

– Да, встреча, – он смешался.

Не хочет говорить, понял я, чувствуя и облегчение, и странную злость: ведь сам же просил же меня, буквально умолял, чтобы замолвил за него перед Манечкой словечко, а теперь, смотри-ка, снова обрядился в надменного божка.

– А я как раз со встречи иду.

– Домой? – спросил он.

– Нет, на работу. Буду увольняться.

– Да?

Увидев, как правильно и уместно переменилось его лицо, я чуть не взвыл: только не надо меня жалеть, не нужно мне это показное, пустое, никчемное соучастие; в жизни так много шелухи, не преумножай же и ты – такой красивый – этот эмоциональный мусор….

– Да, я очень рад, что увольняюсь.

– Тогда поздравляю, – брови его встали на место, вернув лицу и прежнюю надменность.

– Не с чем поздравлять. Велико ли дело, уволиться?

– А почему именно сейчас?

– Почему бы и нет? Осень, – я помахал руками, изображая крылья, – Летят перелетные птицы.

– Время перемен, – сказал он с легким вздохом, – Да.

– А у тебя как дела?

– У меня? Хорошо, наверное.

– Рад за тебя, – я постарался сказать посердечней. А как еще говорить с рогоносцами, этими счастливцами, нежащимися в неведении, – Ну…, – я хотел притвориться, что влечет меня неодолимая сила, что площадку перепутал, что ехать мне совершенно в другую сторону….

– А почему ты не спрашиваешь меня про Машу? – спросил он.

– Зачем мне про нее спрашивать? Я ее и так каждый день на работе вижу.

– А раньше спрашивал. Ты говорил как у «вас».

– Ну, это когда было, – я замямлил.

– Ты же все знаешь, да?

– Что я знаю? – спросил я, чувствуя, как заполыхали мои уши, как поползли по щекам красные пятна, – Ничего я не знаю, это ваши дела, сами разбирайтесь…, – стыдливо умолк.

Странные эти влюбленные. Думают, что лежат они, курами на парадном блюде, а весь мир на них пялится. А миру все равно. Мир не добр и не жесток – он равнодушен. Плевать ему, что кто-то любит, а кто-то нет.

– Видишь. Так получилось, – Ашот выдохнул шумно.

Я чуть не выругался. Ашоту наставили рога, а он же еще чувствует себя виноватым – не то сказал, не так себя повел, не тем ответил…. Разве можно жить свою жизнь, как грошовый роман? Никогда, дал я себе зарок, никогда в жизни больше не буду участвовать в чужой личной жизни, ни вмешиваться не буду, ни советы давать, ни даже слушать отчеты как они там друг друга любят, как ненавидят, как убивают друг друга почем зря….

– Мне очень жаль, – сказал я.

– И странно так, – глаза Ашота заблестели.

Меня аж затрясло: не будь же ты слюнтяем; ну, эта толстуха разлюбила, полюбит другая, мало ли их, феерических толстух в этом огромном городе-монстре?…

– У тебя так было? – после паузы спросил он.

– Что?

– Как будто к стене прижат, как на расстреле. И страшно, и как-то весело тоже, – он слабо улыбнулся.

Я понял: у него истерика, обыкновенная истерика. У меня однажды было такое – мне было плохо, очень плохо, так плохо, что я хохотал только, кривлялся, как черт в аду. А он улыбается лирически, нежно, влюбленно. У него такой – акварельный – способ страдать.

– Зато все ясно, – сказал я, – Тоже хорошо. Правда лучше, чем ложь. Правда? – я в этом не был уверен, но ничто так не улучшает жизнь, как вовремя произнесенные общие места.

– Все с ног на голову. И то, и пятое, и десятое, – он погладил себя по затылку.

– Считай, что не с ног на голову, а наоборот, с головы на ноги.

– То есть мне ехать?

Точно дежавю.

Вот также – метро, у края платформы – стояли мы, я и он. Он в точности в этом тоне говорил со мной – нарезая меня своими словами на тонкие, пергаментной прозрачности пластики. Он хотел подтверждения, что все верно в его жизни: он встретится с любимой женщиной, он скажет ей, он….

А что потом?

Я понял: и «будь счастлива» он ей скажет, и «отпускаю», и красиво заломит руки, и не вылезет из носа его неуместная сопля, и не будет на лице его бурых пятен, не станет он, зацепившись за какое-то слово, повторять его снова и снова. Приличный, правильный – неестественный вплоть до последнего волоска в своей умеренно длинной черной челке. Полудохлый. Не зря я все время встречаюсь с ним в метро, в этом зеленоватом, призрачном, полумертвом свете.

– Поступай, как знаешь, – сказал я немного резковато.

– А я люблю, – произнес он, – Возьму и скажу: люблю, потому что имею право.

А она любит другого, мысленно возразил я, и имеет столько же прав.

– Слушай, мне пора. Мне еще увольняться сегодня, – я опять помахал руками, как крыльями, – Давай, в другой раз поговорим, хорошо? – я отступил, – Делай, что хочешь, твоя жизнь, тебе решать. М?

Отступил и он – темнеющий на глазах, по правде говоря, сейчас больше похожий на каменного истукана. Я б такого не полюбил. Нет в нем жизни. Права Манечка, жить с таким – не дышать, а ходить будто по музею. Так хорошо, так прелестно, прекрасно так, что хочется блевать.

– Если хочешь, – уже отворачиваясь, сказал я, – дай ей по морде. Она этого заслуживает, и сама это знает.

Он издал неопределенный звук, но узнавать его природу мне не хотелось. Я не ушел, а соскользнул – как соскальзывает капля воды по навощенной поверхности. И это чувство тоже было знакомо. Я чувствовал в теле приятную легкость – я свободен. Точнее – я освобожден. Совсем немного осталось.

Уволен.

Сергей Петрович Конев, главред экспертного журнала, человек вспыльчивый, импульсивный, исполнил мою просьбу немедленно.

– Что ж, – сказал он, – Не держу.

– До конца месяца я доработаю….

– Незачем, – он перевел взгляд с меня на экран своего компьютера, защелкал клавиатурой, – Всего доброго.

Я думал он будет кричать, как уже бывало. Или уговаривать, что тоже вполне в его репертуаре. Ледяного тона, внезапно отчужденного лица я не ожидал.

– Спасибо вам за терпение, – сказал я, мысленно договаривая, что незачем здесь человек, который статейки валяет без искры, а только по служебной необходимости, – До свидания!

Он кивнул, не глядя. Я ушел.

Увольнение – не развод, не разрыв, не расставание. Мы большую часть жизни проводим на работе, но сказать о ней можем куда меньше, чем о часах ночных, часах утренних и вечерних. И вот однажды мы изымаем себя из служебного пространства, а ничего не болит. Во всяком случае, не так, как бывает при расставаниях.

– И куда теперь? – спросил коллега, с которым я просидел рядом несколько лет, но сейчас, описывая эту сцену, ленюсь дать ему даже имя.

– Не знаю пока, – личных вещей у меня почти не было. Нужно было повыкидывать канцелярский хлам, удалить пару личных папок в компьютере и… все.

Все-таки на работе мы – не люди. Мы – ходячий список должностных обязанностей. Люди-функции, служебные и заменяемые. Разбираясь со своим барахлом на бывшем рабочем месте, я подумал, что мое место – у окна, чуть не самое лучшее во всем офисе – будет занято немедленно, я еще и на улицу выйти не успею, как начнутся споры – вон, как они все напряглись, будто спринтеры на старте.

– Финикеев! – окликнул я самого засаленного, – Об одном прошу. Пожалуйста, после мастурбации стульчак вытирать не забывай. Клозет служебный, не один ты им здесь пользуешься. Считай этой моим завещанием.

Теперь я точно мог убираться на все четыре стороны.

Уходя, я все не мог выкинуть из головы эту одну странность -она интересовала меня куда больше, чем испуг Финикеева и реготание бывших коллег. Сергей Петрович Конев, который все эти годы возился со мной, советовал и помогал, закрывал глаза на срывы и хвалил без нужды – он отпустил меня так, словно нанял вчера и случайно.

И такое я будто тоже однажды уже проживал. Когда? Почему?

Для чего?

Часть четвертая.

Отягчающие обстоятельства

Любовь, конечно, но такая, что впору бежать за полицией.

– …считаю, надо выпить за нее, за женщину, за подлинную, тэк-с, королеву, которая… которую…, – стоя с рюмкой водки в чугунной руке, Суржик хотел привлечь всеобщее внимание: мужчина бултыхался в словах, да и мысли его, уже размягченные спиртным, наверняка напоминали кашу, – она такая, что ее, тэк-с, такую…, – он говорил и, не находя должного отклика, все больше становился похож на хищника – странно вытягивалось его лицо.

Человек по фамилии «Суржик» – сегодня в фиолетовых кедах и синем пятнистом пиджаке, перешитом будто из спецовки сварщика, -хотел рассказать о своих чувствах, а лицом сильно напоминал волка.

Мы с приличной поспешностью отошли.

– Они поругались, – объяснил вполголоса Марк, – Суржик Масе самовыражаться не дает, и она теперь ему ребеллирует, – Марк выпучил глаза в сторону блестящей пары, которая шествовала в толпе, но была не способна с нею слиться: снегурочка Мася с лиловой сумочкой в холеной ручке прогуливалась вместе с лощеным кавказцем Ашотом.

Блондинка и брюнет. Выразительные невыразимо.

– Она, короче, теперь шляется с кем попало, – резюмировала толстуха Манечка, скрипнув своим тесным желто-зеленым синтетическим платьем, в котором сильно напоминала обожравшегося питона.

– Ашотик не кто попало, – поправил ее Марк.

– Я лучше знаю, – сказала Манечка, которой, стоит напомнить, знойный кавказец до последнего времени приходился потенциальным мужем.

Он звал толстуху замуж, а она ушла к снусмумрику Голенищеву.

– А что? Весело, – сказал я, предчувствуя аттракцион, – С одной стороны Мася, отороченная кавказской роскошью, с другой стороны пьяный Суржик. Вы «скорую помощь», надеюсь, уже вызвали?

– Нет, – сказал Марк, который был одним из распорядителей этого праздненства, – Только закон и порядок. Не видишь, вон, Боба стоит.

– Не вижу, – сказал я.

Я не хотел его видеть.

– Боба сказал, чтобы мы не беспокоились. Он посмотрит. Так он сказал.

Марк отходчив, он не помнит зла. Я так не умею.

Как ни крути, подлец этот Володя, которого Марк, симпатизируя мордовороту, окрестил «Бобой». У Володи есть Тема, и все мы знаем про их связь, но, «исполняя служебные обязанности», он не сделал ничего, когда Марка едва не обвинили в убийстве. Ну, разве ж не подлец?

– И в этой, тэк-с, женщине, которую я…, в ней… хочу навысказать, что… тэк… с, понять имеет право, потому что тэк-с… в ней я обрел… получил, короче, бл… тэк-с не количественный, но качественный потенциал, который… которая…, – Суржика все несло на глубинах и все трясло на отмелях пьяной любовной реки.

Был потерян он на этом празднике, выглядел жалко, что ему совершенно не шло.

– Слушай, Марусь, ну, не знаю, – сказал я, – Поди хоть предложи Ашоту любовь до гроба, что ли? Отвлеки от этой дуры. А то ведь разметает Суржик его клочки по закоулочкам. Ну?

– Да, в гробу мы его видали, – категорично вступила Манечка. Во взгляде ее, обращенном на блестящую пару, мне почудилось что-то вроде ревности. Толстухе было бы приятней, если бы Ашот оставался безутешен. Чтоб ходил тут, среди людей, один-одинешенек, в мрачном гарольдовом плаще, а не в сопровождении красивой хозяйки веселых сумочек.

– Тэк-с, – донесся снова лязгающий звук, – хочу сказать, что она имеет… тэк-с… имеет….

– Ты хочешь, чтоб тут кровь рекой полилась или что? – вконец разозлившись, прошипел я Марку, – Марш, кому говорю!

Марк издал слабый стон.

Этот праздник не задумывался для свары на почве ревности. В большом белом зале (одном из больших и белых в этом большом и белом, с иголочки, здании), под потолком, у всех на виду, подвешенным на невидимой лесочке, медлительно вращался портрет пухлого Андрюшки в наряде безумного раджи: на голове покойного портняжки красовалась лазоревая чалма, он был облачен в розово-зеленый наряд, вроде сари – и сразу трудно было понять, где заканчивается изображение и начинается рама, сделанная из розового атласа, усыпанная по краю переливчатыми камушками.

В честь трагически покинувего этот мир во имя мира небесного устроили выставку. Давали кукол.

Вокруг портрета портняжки висели они, изготовленные из папье-маше, носатые немного, с вытянутыми грустными лицами, в разных позах – словно бежали по воздуху, словно сидели и что-то думали, словно беседовали друг с другом. Куклы располагались под самым потолком, много выше толпы, из-за чего казалось, что вернисаж двухэтажный: внизу сновали люди, а наверху вдумчиво и печально существовали диковинные существа, словно отделенные от мирской суеты невидимой преградой.

По правде говоря, некоторые из гостей выглядели родственниками андрюшкиных креатур – все та же причудливая сочетаемость тканей и фактур (бумага и шелк, латекс и дерюжка), все та же серьезность на гладких лицах, все та же на полную катушку проживаемая, гротескная эксцентрика.

– У меня совершенно, ну, нет никакого времени, во-обще! – прокричал неподалеку незнакомый толстый человечек в чем-то облезло-рыже-синем. Одной рукой он удерживал возле уха массивный телефон из желтого металла, а другой побалтывал бокал, тонкой своей ножкой продетый меж коротеньких пухлых пальцев, – Как я могу успеть везде, если меня на самом деле рвут на части. Ты же сама знаешь, столько дел, во-обще! Где я? – он смял круглое лицо, – Да мне бы самому понять. Куда-то позвали, говорят, что без меня не начнут. Ну, ты же понимаешь. Вчера, прикинь, мне Федя говорит…, – он отпил из бокала и закричал еще громче, – Дура! Ты не знаешь Федю? Нет, ну, вы посмотрите на нее! Во-обще! – он сунул телефон в карман штанов и, покрутив большой головой, издал серию резких смешков, – Она. Не знает. Федю. Ахвотвыгдеэтоуваснепраздникнастоящийпирдуха! – закричал он далее, внезапно сменив капризный тон на ликующий и, расталкивая людей, ринулся к Масе, – Здра-вствуй, деванька моя! – отодвинув Ашота довольно бесцеремонно, рыже-синий толстяк с тихим журчанием стал ощупывать Масю за талию.

Та не противилась – только в ответ качала головой, трясла занавесом белой прически, колыхалась сиреневой своей сумочкой, ручка которой, к слову, была еще и перевита пестрым шелковым платком.

И, ничуть не заботясь о мере, не казалась она чрезмерной.

– У девочки успех, – прокомментировала Манечка.

– У нее наверняка всегда успех, – сказал я.

– А у него телефон опять отключен за неуплату, – Марк хихикнул.

– А ты откуда знаешь? – спросил я, разглядывая толстого клоуна повнимательней.

– Аркаша сказал. Он знает.

– Еще бы ему не знать, с такой-то профессией, – я вник не сразу, – Погоди. Это который Аркаша? Тот самый?! Ты что ж, и проститута сюда позвал? Какого черта?! – я запыхтел.

– Я понятия не имею, кто его позвал, – сказал Марк, – Он сам пришел, наверное. Кла-авочка! – отвернувшись, Марк тоже полез обниматься, – Как рад я тебя видеть! Итс вандерфул! Ит соу вандерфул ту си ю эген, итс э крейзи пати хир!

– Хрень, – скупо ответствовала она, крепкого сложения бритая женщина в военной униформе.

Клавдия. Камуфляж на ней был прежний, что и пять, и десять лет тому назад, да и ботинки – как обычно, велики, как морда бульдога.

– А Лилька где? – кивнув старой знакомой, спросил я.

На мой вопрос Клавдия отозвалась своим любимым словом и, дружелюбно постучав Марка по плечу, утопала прочь – наверное, искать еду и питье, а точнее, водку и закуску.

– Кто это? – спросила Манечка не без испуга.

– Она в больнице работает, – сказал я, – Исполняет свой гражданский долг.

– А деньги зарабатывает в клубах, – добавил Марк.

– Шваброй что ли машет? Туалетной дамой? – спросила Манечка.

– Реструмы моет наша Дарима, ты не путай, – сказал Марк, – А это Клавдия. Она музыку играет, лайк э ди-джей. «Сандер-Пусси» называется.

– А Зинка сегодня тоже будет? – спросил я. Мужественная женственность Клавы отчего-то вынудила меня вспомнить женственную мужественность королевы дискотек.

– Зиночка клип записывает, – сказал Марк, – У самого Бадудаева, представляешь?

– То есть песни на нашем празднике отменяются, – сказал я, не желая углубляться в дебри музыкального бизнеса.

– Разве? – Манечка взбила кудряшки над вечно потным лбом.

– Надо бы чего-нибудь съесть, – поспешил сказал я, торопясь отдалить момент очередного несанкционированного вокализа.

– Тут где-то Даримка должна быть, – Марк закричал, – Даримка! Тыковка!

Из толпы высунулся живот, обтянутый серым платьем, похожим на форменное, затем крошечная азиатка возникла целиком, с подносом полным бутербродов на высоко поднятой тонкой руке. Наша беременная поломойка ни от какой работы не отказывается – разносить фуршетные финтифлюшки напросилась сама, имея, наверное, в уме, что потом ей пару дней не придется варить себе ужин.

– Мило, – отрекомендовал происходящее Антон, материализовавшись непонятно откуда и ловко подцепив тонким синим пальцем один из бутербродов с блюда.

– Нравится? – спросил я без «здрасте» и ничуть его появлению не удивившись. А где еще быть знатоку мод, как не здесь, где разноцветного тряпья аж до самого потолка.

Антон, тоже обойдясь без приветствий, посмотрел под потолок, где, среди прочих кукол, болталась и его приблизительная копия.

– Весьма.

На языке франта, чурающегося превосходных степеней, это означало, что давешние свои слова он забирает обратно – кукольное дело, которым тайком занимался Андрей, оказалось искусством даже на взгляд эстета Антона.

– Это великолепно, – поправил его Марк, – Манифик! Вандерфул! Горджес! Вери найс! Такая идея!

– Осом, – сказал я, неумело подражая его восторженности.

Ничего принципиально нового в такой идее я не видел, но куклы Андрюшки, разряженные самым прихотливым образом, мне тоже нравились.

Они были достаточно странными, чтобы ради них стоило устроить это собрание. И не было в том ни малейшей снисходительности.

Андрюшка был убит неизвестным убийцей, и факт сей служил, скорее, отягчающим обстоятельством. Куда верней и ближе к букве праздника было бы присутствие автора, нескладного толстяка, с подкупающей детскостью грезящего о нежной грустной красоте – и было жаль, что автора с нами нет, и ничего уже не поделаешь.

Ничего.

– Ты, вот, даже бывших любовников Андрея зовешь, а про мать его подумал? – вдруг вспомнив, спросил я Марка.

– Почему я должен про нее думать? – Марк дернулся, памятуя, видимо, как рвала на похоронах его волосы обезумевшая от горя женщина.

– Она покойному мать, вообще-то, – напомнил я.

– Она ж из деревни. Поди-ка найди ее, – вступилась за Марка Манечка.

– Зато, вон, и Аркашу найти сумели, да и Суржика на замок запереть не смогли, – сказал я, – Вам всем только в российской полиции работать, с «Бобой» сообща. Кого не надо – отпускаете, кого надо – посадить в клетку не догадались.

– Какой ужасный ты можешь быть человек. Просто хорробал, – с обидой сказал Марк, – Суржик Масе – близкий муж, он деньги дает, а Мася активное участие принимала. Без нее фигли-мигли мы это помещение нашли. Не видишь, что ли, на какие жертвы Суржик идет во имя своей любви?! Он Суржик даже бодигардов с собой не взял, чтобы не смущали своим видом. Она попросила, и он не взял, а Суржик всегда с бодигардами ходят. У него их целая армия, я видел.

– Он бодигардов не взял и теперь всем другим срочно нужны бодигарды, – сказал я, глядя на Суржика, напоминавшего теперь не волка уже, а гиену.

– Ему бы пожрать надо, – сказала Манечка, – Или проблеваться.

– Даримка! – вскричал Марк, – Тыковка!

Она выросла, как из-под земли. Золото, а не человек.

Марк пошептал ей что-то, та понятливо кивнула, и спешно уволокла свой поднос в требуемом направлении.

– Одежда без человека – лишь оболочка, – сказал Антон, вынырнув из своих, вне всякого сомнения изысканных раздумий, – Я полагаю, он стал обшивать кукол от безысходности. И дешевле – расход материала невелик, да и моделей искать не надо.

– Андрей людей тоже наряжал, – сказал Марк.

– Если ты про Лизу, то она не в счет, – сказал я, – Она сама, как кукла.

Где-то здесь, по двухярусному залу гуляла и гротескная трансвеститка, муза покойного Андрюшки. Никто не знал об их дружбе; эта странная связь могла бы сойти в могилу вместе с портняжкой, но остались куклы, а Лиза – странная птица – была упорна и даже яростна в своей уверенности, что Андрюшка – гений, что мир обязан о том узнать. Из искры образовалось веселенькое пламя – идеей выставки в большом светлом зале сначала загорелся Марк, затем вспыхнула и Мася, уставшая скучать и имеющая связи.

Так и возник «прожэкт».

Не обошлось и без моего участия, но мой фронт работ был мал, скуден, незначителен: я всего-лишь составил для выставки пресс-релиз, прикнопил его к имейлу и, нажав на «отправить всем», устроил своей адресной книге ковровую бомбардировку.

Привлечь внимание к выставке я не очень рассчитывал – неизвестно ведь, сколько «мертвых душ» скопилось за годы журналистской практики в моем электронном ящике, сколько адресов уже вышли из употребления, а те, кто, может, и пользуется этим каналом связи, наверное, и понятия уже не имеют, что за «Илья Волков», который выспренно рассказывает о неочевидной связи лица и маски, лика и личины. Удивится немного – и, не медля, отправит виртуальное приглашение в электронную мусорную корзину.

Туда и дорога.

Нельзя не признать: у Марка паблисити вышло умней. Он, прирожденный торговец воздухом, просто предложил всем знакомым «культ», не очень трудясь с подробностями. Не помешало и поручительство давешней Вивьен, зубастой британской модельерши, по просьбе Марка сообщившей где-то в иностранных интернет-далях, что «рашн Маккуин» – это «осом».

Awesome.

Для шумихи, которую вызвала выставка еще до открытия, оставалось лишь зарифмовать это слово с прекрасным русским словом «невесомость». И все. На вернисаже яблоку было негде упасть. Людям нравилось.

Пьяный Суржик не в счет.

– Хорошие гены – сказал Кирыч, явившийся на вернисаж с опозданием, после затянувшегося рабочего дня, – У них могли бы получиться красивые дети, – он тоже приметил Масю и Ашота.

– Ага, два сапога – пара, – с раздражением произнесла Манечка.

– Так уж и пара, – сказал Марк, – Мася – переделка.

– Какой же ты сплетник можешь быть, – изобразил я удивление.

Грудь у Маси была силиконовая и неведомо, как еще потрудились над ней пластические хирурги, но результат получился живой, естественный, нерукотворный, так что я вполне понимал сожаление Кирыча, для которого вся красота этого мира подлежит преумножению.

Особой программы у вернисажа не было. В какой-то момент в микрофон засвистела женщина, втиснутая в лиловое платье. Оглаживая себя по выпуклым бокам, она понесла заумь о сенситивности и ментальности. Иногда эту тягомотину прорывал резкий голос – Суржик все хотел поведать миру о своей любимой женщине.

– Тэк-с…, тэк-с…, – прошивал воздух его срывающийся голос.

– Чует мое сердце, доиграется дева, – сказала Манечка, – Кирилл, сходил бы ты к этому забулдыге, – она указала на Суржика.

– Сказал бы ему, что все чепуха, пусть не берет в голову. Умнее надо любить. Ну, короче, что-нибудь в таком духе. По своему, по-мужски.

– А при чем тут Кирилл? – спросил я.

– Ты что, откажешь женщине? – Манечка все наседала на Кирыча.

И добилась своего. Не женщина, а терьер. Мне только и осталось, что поглядеть Кирычу в широкую спину, мне только и оставалось, что предчувствовать шумный, не слишком бравурный финал.

– Не понимаю, вот зачем? – сказал я.

– Что «зачем»? – спросила Манечка.

– Зачем впутывать в свои дела совершенно посторонних людей? Зачем Масе надо было ссориться с мужем? Зачем ей надо было выволакивать свои семейные проблемы на всеобщее обозрение? Зачем теперь вцепляться в Ашота, который ни ухом, ни рылом? Что за манера?

– У Маси драма семейная, – напомнил мне Марк.

– И в этой драме она, разумеется, главная жертва, – с издевкой поддержал я, – А тебе не приходило в голову, что жертвы и есть настоящие преступники?

– А что? – сказала Манечка, – Может быть.

– Да, такое бывает сплошь и рядом, – сказал я, – Только никто видеть не хочет, потому что не позволяет людям их высокая мораль.

– Отстань ты со своей моралью! Не нужна она мне тут вообще! – лицо Марка собралось в обиженную гримаску, – Ашотик ни при чем совершенно. Мася с ним даже не знакома почти. Шреклих-щит.

– Скучно блондинке, вот и вся у истории мораль, – сказала Манечка, – Мне тоже скучно. Хватит! – и запела.

Она запела на весь зал. О любви, разумеется.

Все

Она запела на весь просторный белый зал, а мы – и я, и Марк – отшатнулись, как-то разом забыв о нашей ссоре. Запела Манечка прямо так: в людском коловращении, ни у кого не спрося.

– Кривлялся заяц на столе

Пасхальным зверем.

На чашке синей в серебре

Две птички пели.

Изумления Манечка не вызвала: броуновское движение толпы замедлилось, люди стали слушать, полагая, видимо, что таков следующий номер программы.

И синий дождь бил наугад:

По окнам, в двери.

А я смеялась невпопад,

Глазам не веря.

Слезой блестела бирюза

На смуглой коже.

Сияли синие глаза

И зубы тоже.

За окном догорало бабье лето, но Манечка угадала настроение верно. У нее вышло как раз по-весеннему: и прелестно, и прохладно, и немного томно, и чуть-чуть невсерьез.

Кокетливо и грустно.

Жаль, платье на Манечке было дрянное – зелено-желтое, тесное, синтетического блеска, не в унисон – и уж вроде куклы поглядывали на нее свысока: «Не могла поизящней нарядиться жирная клуша».

Курился кофе. Я цвела

На самом деле

Вдыхала, верила, ждала.

Ваниль в апреле…,

Допев до конца свою песню – должно быть, одну из тех «трогательных пародий», которые сочиняет для нее сожитель Николаша, – Манечка захлопнула рот и сама как-то схлопнулась: она без всякого поклона осмотрела публику, заколотившую в ладоши не только из вежливости.

– Дор-рогая!… – на толстуху вывалился Голенищев. Он был бесстыдно счастлив в своем вислом сером костюме, – Хорошая! – воскликнул недотепа, потягивая себя за ослабшую веревку полосатого галстука.

– Так, стоп! – Манечка приняла свой обычный командирский вид; люди вокруг спешно загудели, зажили каждый собой, – Гляди на меня! В глаза гляди! Так. Зрачки не расширены. Дыхни! Дыхни, говорю!

Он послушно задышал.

– Не водка, – подергав носом, сказала Манечка.

– Шампанское, – виновато произнес он, – Самую чуточку.

– А счастья столько, будто ведро выдул. Давай!

– Что?

– Говори.

– Что говорить?

– Что я – охуенная певица, по мне Ла-Скала плачет.

– Плачет. Скала.

– И все? – она все смотрела на нелепого любовника.

– Да. Наверное. Не знаю. Я так думаю. Или что?

– Скажи, Голенищев, – Манечка подперла рукой жирный бок – а ты знаешь, почему никто не интересуется, есть ли у настоящих фей личная жизнь.

– Н-нет, – бедный он, бедный, всякий раз, как на вулкане.

– У настоящих фей нет никакой личной жизни – вот почему. Пока я тут творила добрые дела, подумала заодно, что феям личная жизнь не полагается. Им некогда о себе думать. Понятно?

– Д-да.

– И какой, как ты думаешь, выход?

– Н-нет.

– А ну их всех к черту, – она махнула рукой, – Пусть сами разбираются. Говори, скорей, что ты меня любишь, жить без меня не можешь, и мы пойдем.

– Пойдем. Люблю. Не могу. Куда пойдем?

– Эдак жизни никакой не хватит ждать, пока ты растележишься, да назовешь меня своей бархоткой. А мне еще ребенка родить надо. Да, куда ж ты…, – Голенищев мог бы и упасть, если б она не успела подставить ему свое крепкое плечо, – Не возьмешь себя в руки, передумаю за тебя замуж выходить. Понял? – и, скрипя платьем, уволокла снусмумрика прочь, и только счастливое мычание было ей ответом.

– Ох! – пока я наблюдал это странное объяснение в любви, Марк таращился в другую сторону, – Ну, слава богу!

Кирыч возвращался, а от Суржика только спина осталась, да и та, мелькнув, скрылась за дверью. Он ушел в соседний зал, где давали другую выставку, где было пусто, а оттуда, наверное, на выход.

– Обошлось, – Марк проговорил и мое облегчение тоже.

– Ну? – допытывался я.

– Что «ну»? – отвечал Кирыч.

– Что ты ему сказал.

– Что надо, то и сказал.

– И он тебя послушал?

– Понятия не имею.

– А вот он возьмет сейчас пистолет и перестреляет нас всех.

– Не возьмет. Мы договорились.

Отбивая реплики, как волан в бадминтоне, мы с Кирычем добрались до развала с едой.

– Мася, скушай пирожинку, – возле фуршетного стола подпрыгивали неразлучники: Сеня и Ваня. Один молил, а другой дулся.

Надумав завести детей, они стали нежны друг с другом как-то совсем уж непристойно и, будь российская фемида не только жестокой, но и зрячей, то сидеть бы им в тюрьме за пропаганду непристойного образа жизни.

– Мася, хочешь бизешку? – допытывался Сеня-Ваня

– Калорийно, – едва разжимая губы, говорил Ваня-Сеня.

– А чего ты тогда хочешь?

– Воды хочу.

Тот, что подлизывался, потянулся к стоящему на отдалении подносу со стаканами, – и повалился на стол. Сказать точнее – он грохнулся прямо на блюдо с пирожными, которые только что предлагал своему милому другу.

– Ма-ася! Смотри-и! – он встал и, разведя руки, показал грудь белой рубашки, усеянную нашлепками из сладкого крема.

И раз, и два – взметнулись руки. Женщина-снегурочка, весь вечер ходившая по залу прохладной королевой, возникла перед неразлучниками внезапно – и ловко, как кошка лапами, отвесила звонкие пощечины одному из них, – и еще, и еще, и пять, и шесть.

– Мася – мое имя. Мое! Мое! – шипела, словно плавясь, белая снегурочка.

Фух – этим словом можно описать движение, образовавшее вокруг них мертвую зону. На щеках одного из неразлучников зацветали яркие пятна. Я подумал о других цветах – числом тридцать два – которые однажды тоже распустились совершенно неуместно.

Она не выглядела злой, эта Мася. Она была беспощадной – и это вынуждало не дрожать, а столбенеть просто. Резьба сорвалась и хлынуло наружу обжигающее холодом вещество.

Но вот в круг вошел Ашот. Чуть подрагивая лицом, эрзац-кавалер предложил Масе уйти – взяв ее за локоть, он указал куда-то в сторону.

– Он врет, – поглядела на Ашота красавица, – Мася – это я. Это мое имя. Мое! – но позволила себя увести, и люди поспешно образовывали перед ними коридор, глядя на странную пару кто с испугом, кто с любопытством, – Он – врун, – говорила Мася, – Мурло поганое. Он – вор.

Хлопнула дверь. Где-то там, подумал я, должна бы находиться туалетная комната. Сейчас Мася умоется, подправит макияж, а Ашот, взявший на себя роль ее верного спутника, будет покорно ждать у двери, а далее будет сопровождать ее – или в пир, к людям, или в мир – на свежий воздух, туда, где, как я уже сообщал, догорало прозрачное бабье лето.

Камнем повисла тишина.

– Она меня ударила. Больно, – произнес наконец кто-то из пострадавших, не то Сеня, не то Ваня (когда же я научусь их различать?).

– Я давно знала, что она не в себе, – сказала женщина с черным хвостом, выставляя вперел сахарные зубы.

– Это был еще один номер развлекательной программы нашего вечера, – объявил я, стараясь говорить погромче, – И это еще цветочки! Тем, у кого аллергия на ягодки, советуем срочно удалиться!

Фух! – вздох этот, вырвавшийся из многих ртов, можно было понять и как одобрение.

Об аттракционах, запланированных на вернисаже, гостей не предупредили, что отнюдь не означало, что их не должно быть.

А где же хваленая охрана? – хотел спросить я, не желая упустить возможности попинать подлого Володю по его профессиональной гордости. Тут-то я и увидел Лизу – в ее любимом красном наряде, расшитом на груди газетными вырезками.

Трансвеститка стояла, широко расставив ноги в телесного цвета колготках под красной юбкой, голова ее была наклонена, показывая верх светлого, свернутого валиком, парика, а крупные руки бывшей десантницы были сжаты в кулаки, должно быть раня ее саму своими острыми ногтями.

И снова сходились, и расходились вновь. Беседовали. Рядили о том и о сем.

– И этот здесь, – буркнул Марк, мрачнее тучи.

На вернисаж пришел и Николаша, сожитель Манечки, ее верный автор, несчастливый вечно; кислый брюзга – и не потому, что абсолютно лысый.

– А ты хотел бы, чтобы премьера песни прошла без участия автора? – спросил я.

– Ее никто не просил петь. Она сама начала. Террибле, – прозудел Марк, отвернувшись от Николаши. Тот, впрочем, и сам не очень жаждал встречи – только сотворил издалека вялый взмах рукой и слабое подобие улыбки.

– Можно подумать, Манечка когда-нибудь спрашивает разрешения, что ей делать и как жить.

– Я не понимаю, зачем бывают такие люди, – тянул свое Марк, – Айм соу энгри.

– Знаешь, если б я писал роман, – поддел я Марка, – То свел бы вас в счастливую семейную пару. Вы все время цапаетесь, как кошка с собакой, что можно расценивать и как тайную приязнь. Людям понравится.

– А я вот возьму сейчас тебя сфотографирую и в интернет положу – посмотрим, что про тебя люди скажут, – пригрозил в ответ Марк.

– Как здесь забавно, – дунул мне в ухо мужской голос.

Обернувшись, я чуть не зажмурился от неожиданности. Позвали действительно всех.

Тот…

Растянув в улыбке пергаментное лицо, перед нами стоял Федот.

Ладный и складный. Если б я хотел рассказать, как выглядит дьявол, то описал бы его таким: жестковатым, в костюме хорошем с бронзовой искрой, с гладким желтоватым лицом и прищуренным цепким взглядом азиата.

Кирыч кивнул, а Марк, дрогнув светлым хохолком, изобразил что-то вроде книксена.

– Забавно, – взор Федота был обращен не то на кукол над нашими головами, не то на людей за нашими спинами.

– Вам нравится? – спросил я, изо последних сил притворяясь, что ничуть не удивлен, словно не прощались мы с ним тогда, в студенческой столовой, навсегда, словно не разошлись наши пути-дорожки окончательно и бесповоротно.

– Благодарю за приглашение.

– Не за что, – ответил я больше по инерции. Это когда ж я его позвать успел? Не путает ли чего, старый черт?

– Экспозиция сообщает новые модные тренды и тенденции, – затрещал Марк, – Выставочные объекты представляют своего рода фэшн-виктимс, – откуда столько слов у человека, с грехом пополам закончившего школу?

Федот повел бровями в любезном удивлении:

– Автор мне не знаком.

– В том-то и дело! Это необычайно талантливый человек. Поскольку он был дизайнером, то его ошибочно – о, эпик фейл! – записывают в фэшн, хотя какой же это фэшн, вы посмотрите, – Марк воздел руки к потолку, к куклам, поглядывавшим на нас не без грусти, – Вивьен, – он сделал паузу, подчеркивая важность имени, – называет его «рашн-маккуин».

– Наш то есть. Русский, – сказал Федот, удивительным образом не затерявшись в лабиринте марусиной болтовни, – Он сам-то здесь?

– Его уже нет с нами, – Марк скроил печальное личико.

– Ушел что ли?

– Он умер, – пояснил Кирыч.

– Погиб, – добавил я.

– Понятно, – Федот огляделся, – А наследнички добро распродают.

– Эту опцию мы с владельцами коллекции еще не дискутировали, – Марк не расслышал в его словах сарказма, – но не исключаю, что…, – он чуть нагнулся к Федоту и договорил фразу уже вполголоса, – как инвестиционный проект может быть интересно.

Федот понимающе качнул головой.

– Дорого?

Марк закатил глаза.

– Вы должны это видеть, – он тронул Федота за локоть и понизил голос, – Один объект – это что-то невероятное! Анбилывибал!

– Ну, давайте-покажите, – произнес он и, уходя, блеснул в мою сторону глазами-запятыми, – До скорого!

– Да-да, – только и смог ответить я.

Марк увел Федота, а Кирыч, засунув руки в карманы брюк, закачался.

– Пригласил, значит, – сказал он.

– Получается так, – сказал я.

Я был в растеряннности.

– А где ж Вера Петровна? – с издевкой произнес он.

– А что ж ты сам не поинтересовался? – ответил издевкой и я, – Спросил бы, куда он жену дел. Не вышивает ли брошенка крестиком в своей монастырской келейке?

Я не помнил, когда успел позвать на выставку бывшего мужа бывшей начальницы Кирилла; того самого Федота, который давным-давно трепал меня по плечику в бывшей оранжерее своего бывшего дома. Для некоторых прошлого точно не существует, оно – как карусель – вечное настоящее, и всплывают старые обиды, и вспучиваются они дурным сном.

– Слушай, почему ты мне не доверяешь? Ты же знаешь меня тысячу лет.

– Вот именно, что знаю.

– Я тебе давал хоть повод….

– Тебе напомнить?

– Это давно было. Понимаешь? Давно!

– Давай дома поговорим.

– Нет, мы поговорим сейчас. Хватит. Надоело мне оправдываться. Я ничего не совершал.

– Ты думаешь, я не вижу?

– Что ты видишь?

– Тебе вечно чего-то не хватает.

– Зато ты, как я посмотрю, всегда всем доволен.

– Ты думаешь, я не знаю, чего ты в туалете часами сидишь, да? Ты воешь там, сукин ты сын. Дом есть, работа есть. Что тебе надо еще?

– Работы, как раз, уже нет.

– Так найди другую! Что, в Москве работы нет?

– И что мне прикажешь делать?

– Что хочешь.

– А я не знаю, чего хочу. Я, может, хочу взять автомат и расстрелять всех этих врунов, ловкачей, аферистов, маньяков на доверии, весь этот подлый, пошлый мир.

– Принимай, какой уж есть. Рая на земле не бывает.

– Зато знаешь, какой бывает ад!

– Займись, в конце-концов, делом, и перестань трепать нервы себе и мне, – рявкнул Кирыч.

Я хотел сказать, что неизвестно еще, кто кому треплет, я хотел сказать, что он первый начал, я хотел сказать, что не знаю, не имею ни малейшего понятия, почему не чувствую себя счастливым – но мне опять пришлось смотреть ему в спину. Кирыч пошел к столу, за едой, за питьем – за обычным житьем. Если вечеринка – он веселится, если кухня – он готовит, если офис – он работает. Он всегда живет по правилам.

Меня же вечно что-то беспокоит.

Меня вечно кто-то беспокоит.

На меня навалилась Лиза.

– Если ты меня убьешь, тебя посадят, – пискнул я, увидев каменное лицо бывшей десантницы.

Каменным пестрым идолом смотрела на меня Лизавета.

– Жизнь, – сказала она, нависнув надо мной, – это подарок природы.

Возникнув мощно и грозно, убивать меня она все же не собиралась.

– А любовь – это подарок жизни, – продолжила она, каменная леди в красном, впившись красными ногтями в кожу своих же, розовеющих от пытки ладоней, – И негоже разбазаривать дары ее.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Как он смеет? Как вы смеете? Разрушать единство авторского замысла – преступление.

– Кто разрушает? – я постарался говорить посуше, поделовитей. Ярость, заточенную в разукрашенный камень Лизиной оболочки, следовало как-то охладить.

Вместо ответа она выбросила руку в сторону, чуть не со свистом прорезав пространство своим длинным ярким ногтем. Там прыгал светлый марусин хохолок, и неясным образом понял я, что он-то и вызвал негодование могучей библиотекарши.

Марк показывал Федоту «инвестиционный объект».

– И что с ним не так? – изобразил я непонимание.

– Караваджо! – заклекотала Лиза хищной птицей, – Где он? Он весь распотрошен! Вермеер! Что от него осталось? Всего три десятка работ! А сколько других шедевров, рассыпанных в пыли, утраченных для нас навсегда…?

С таким темпераментом ей не в библиотекарши, а в музейные охранницы надо идти, подумал я, по понятным причинам, не собираясь свою мысль высказывать.

– А он! – и снова этот яростный жест в сторону Марка, – Говорит о продаже по частям! В частную коллекцию! Это же вечная могила для художника! Мавзолей! Уйдет, исчезнет – и все. Все! Нам выпала редчайшая возможность! В наши руки, – она выставила ладони, словно желая подхватить что-то падающее с неба, – попало уникальное собрание. Мы обязаны сохранить его таким, каким оно пришло в этот мир, – соединенными, руки бывшего мужчины еще больше напоминали лопаты, – Таков наш долг!

– То есть Андрюшка – наш новый Вермеер? – неуверенно сцепил я одну мысль с другой.

– Надо быть слепцом, чтобы не видеть! – громыхнула Лиза уже всерьез и подняла руки к потолку, а точнее, к грустным куклам, которые, подвешенные на невидимых лесочках, все смотрели на нас сверху, – Это же многофигурная композиция! Пластика! Грехи человечьи, воочию, во плоти. Это же новый Босх, не меньше. Нужно же понимать….

– То есть ты предлагаешь устроить музей имени Андрюши?

– Ценить надо. Любить надо. Любовь – это подарок жизни!

– А поцелуй – подарок любви, – сказал я, не думая, впрочем, лобзаться с трансвеститкой, которая, выговорившись, умолкла, закаменела снова, словно кончился у страшной куклы завод.

Я понял. Ей казалось, что весь мир только и знает, что интересуется творениями покойного портняжки. Ей казалось, что мир обязан думать о покойнике, останки которого гниют сейчас на кладбище. Мир не имеет права забыть его, нелепого гения, мир и не забудет, потому что такова ее – Лизаветы Бедной – убежденность.

Она удивительно наивна, эта Лиза. Я чуть не взвыл от зависти.

Я б и взвыл, но явился тот.

Тот, который….

Тот, который…

Нет, порядок другой был.

Сначала встряла Даримка-тыковка.

Она подобралась к нам как-то особенно кособоко, отчего беременный ее живот казался еще больше – необычайно большим, для такого маленького тела, для таких – кривоватых – ножек и прутиков-ручек. Живот беременной бурятки казался рифмой к луноподобному, азиатскому лицу с арбузными семечками глаз.

Даримка была напугана – от природы желтоватое, лицо ее будто посыпали пеплом.

– Что такое? – Лиза разом позабыла речь свою о ценностях искусств; у нее военный опыт и она знает, конечно, как вести себя в экстремальной ситуации.

– Врача? Рожаешь? – выдохнул мой рот еще до того, как успели сообразить мозги.

А что еще можно подумать по поводу глубоко беременной женщины, ухватившей себя за живот, глядящей испуганно и серо?

Даримка лишь сжала губы в точку и, страдальчески выпучившись (из арбузных семечек делая, скорей, дынные, если б те тоже были черны), помотала головой.

– Ты кого-то видела? – спросила Лиза.

Даримка закивала и, словно боясь, что слова сорвутся с ее губ, закрыла рот ладошкой.

– Ты видела? – Лиза расставила ноги как в боевой стойке. Автомат Калашникова за ее спиной смотрелся бы сейчас в самый раз – и, ей-богу, красный наряд обезумевшей леди не был бы тут помехой.

Ведь воина делает не наряд. Воина делает воин.

– Ты уверена? – спросила Лиза, – Точно? – и, прочитав что-то, в чуть расширившихся глазах испуганной бурятки, заговорила дальше быстро, коротко, по делу.

Еще недавно Лиза казалась обезумевшей от искусств старой девой, но, вот, щелкнули неслышимо невидимые часики – и глуповатая оболочка отпала, проявился совершенно другой человек, и, пожалуй, такой трансвеститка была мне больше по душе. Она была на своем месте. Не какая-нибудь кривобокая богиня мщения, а настоящая боевая амазонка.

Воительница.

– Иди, – скомандовала Лиза, – Спрячься. Там подсобка, помнишь? – Даримка закивала. Лиза посмотрела на меня, – Машина свободная есть?

– Можно Кирычу сказать. Только мы поссорились, – я почти пролаял.

– Другой машины нет?

– Надо Марка спросить.

На лицо Лизы набежала тень: обида была не забыта, вариант с Марком ее не устраивал.

– Иди-иди, – сказала она испуганной бурятке, – Жди там. Ничего не бойся. Поняла?

Та не ушла, а расстаяла, бывает такое и с глубоко беременными.

Лиза посмотрела в пол, на свои ноги в телесного цвета колготках, на красные туфли.

Я чувствовал, как сжимается и пульсирует вокруг нас время, как события набирают ход, как, прописанное неведомо кем, начинает проявляться.

– Он здесь, – сказала Лиза.

– Кто?

– Злоумышленник, – она подняла на меня взгляд.

Тот, который….

***

– Кто?

Лиза лишь покачала головой.

– Это ты детективов в своей библиотеке начиталась?

– Я читаю только классику.

– И, вот, теперь ты решила вычислить Раскольникова, – я был настойчив, – В роли жадной старушки – модельер Андрюшка, так что ли?

– Злоумышленник кто-то из ваших.

– Из которых?

– Следы к вам ведут. Твоя подруга, которая была у меня в гостях…

– Да, – перебил я, – Манечка. И что?

– Она была в клубе, когда убили старика.

– Ты про Пироговну?

– И почерк похож, – Лиза не столько говорила, сколько думала вслух, – Нож, внезапность, сила. Все, как с Андреем.

– Это тебе Достоевский нашептал?

– В тот вечер в клубе работала Дарима. Мыла полы. Она видела твою подругу. Не одну….

– И что? Поделившись планами с поломойкой, Манечка взяла нож и укокошила старика Пироговну? Вы бредите, Лиза!

– Он кто-то из ваших, я чувствую.

Щелчка в голове своей я не расслышал, хотя он должен бы быть.

– Слушай-ка, а не потому ли ты Даримку к нам пристроила? Чтобы шпионила?

Лиза не ответила, и раскрашенное большое лицо ее не выразило ничего.

Я вздохнул.

– Сукин же ты сын.

– Дочь, – поправила она.

– Слушай, – я перешел в наступление, – а почему бы тебе не быть убийцей? Ты, например, больше подходишь.

– А пояснить сможешь? – она заинтересованно посмотрела на меня.

– Да, пожалуйста! Ты была близко знакома с Андреем. Вы даже дружили.

– Да, было такое.

– Ты в Чечне была. У тебя есть соответствующие боевые навыки.

– Ну, допустим. А мотив?

В поисках вдохновения я обвел глазами шумный зал. Да, вокруг все шумели и вечер длился обычным порядком.

– Сама же говоришь, что он был гений, – сказал я, – Позарилась на искусство.

– Зачем резать курицу, которая несет золотые яйца?

– А наследство? А творческое наследие? Пока художник жив, ты только его свита, а нет его – вон как размахнулась, целую выставку забабахала. Прославилась за чужой счет. Утолила амбиции.

– Положим, не без вашей помощи.

– Да, следы к нам ведут. Точнее, к тебе. Это тебе от смерти Андрея – прямая выгода.

– А старик мне тогда зачем?

– Пироговна под руку попал. Сама же знаешь, какой он был мерзкий.

– Да, уж, не ангел.

– И вообще…, – набрав в грудь побольше воздуха, я выпалил, – …ты сидела в дурдоме, и неизвестно еще, какое влияние оказал на тебя лечебный курс.

Так, как смотрела на меня Лиза, наверное, снайперы глядят, прежде чем подстрелить свою жертву. Я распалился.

– Да, я так чувствую. Скажи, почему тебе можно чувствовать, а мне нельзя? Вот я считаю, что ты сама – серийная маньячка, по тебе плачет электрический стул, и для того, чтобы избежать заслуженного наказания, ты наговариваешь на невинных людей.

Лиза усмехнулась.

– Ну, в дурке была не одна я.

– А кто еще?

– А ты разве не знаешь?

«Слезойблестелабирюзанасмуглойкоже», – зайцем скакала в моей голове странная мысль.

Все скоро станет ясно, совсем скоро – посулила Лиза, прежде чем смешаться с толпой. А я ей не поверил.

Не может быть – подумал я, чувствуя не страх, а, скорее, легкий озноб, как бывает, когда смотришь какое-то увлекательное кино. Люди всякие бывают, люди бывают разные – никогда не знаешь наверняка, кто каков, хорош ли, плох.

Еще я подумал о прихотливости человеческих отношений. Встречаешь человека, затем вы расходитесь, вроде бы, навсегда, но ниточка уже завязалась и, возможно, она прочнее некуда. Все как-то связаны друг с другом, – этих нитей, этих мостиков, перекинутых от человека к человеку, много, они не всегда видны, но неизменно существуют, а теперь ….

– Как считаешь? Брать? – возле меня очутился Федот. Он снова был один.

– Что? – спросил я.

– Фэшн-виктимс, или как там твой друг говорит.

– Если нравится, то почему бы и не взять. Только учтите, что в этом случае вы наживете себе врага в виде одной полоумной трансвеститки.

Федот рассмеялся.

– С такими врагами никаких друзей не надо. Кстати, Сергей тебе приветы передает. Желает удачи на жизненном пути.

– Какой Сергей?

– Сергей Конев – он оскалился, морща отбеленный пергамент своего лица, – Мы с ним, оказывается, давно знакомы. В фейсбуке в друзьях.

А-ах!

Я чуть не рассмеялся.

Я понял, как умудрился позвать Федота на вернисаж. Кого только нет в моей виртуальной адресной книге?!

– Мир тесен…, – начал было я, но голос мой заглушил рык прямо-таки звериный.

Тот, который…

Сестрам по серьгам

Разговор, который рыку предшествовал, я могу себе только представить, да и то плохо.

Как бы хорошо Марк ни умел подслушивать, знания его, как правило, остаются вещью в себе – рассказчик из него никудышный.

Было примерно так.

– Если Мася кто-то еще, а не я, то что же будет? – говорила снегурочка, приводя себя перед зеркалом в порядок, промакивая влажной салфеткой лицо, – Что же будет, если у меня украдут даже имя? Что останется у меня своего?

Она жаловалась Ашоту, который на правах дежурного кавалера при словоизлияниях этих присутствовал – благо, раковина с зеркалом была одна и для мужского туалета, и для женского.

– Может быть, вам поехать домой?

– Как же я могу ехать, если Суржик? Я должна показать ему, что равнодушна.

– Вы проверяете отношения?

– Мне нельзя делать больно.

– Он вас ударил?

– Что вы? – Мася распахнула глаза, – У нас дома насилия нет. У Суржика властные полномочия, он там у себя на работе насилием занимается, а дома нет. Плачет только, как маленький, если я его обижаю. Сердце мне рвет. Хотите, я расскажу вам страшную вещь?

Ашот если и ответил, то тихо, невнятно, неразборчиво – я не понимаю, зачем он таскался с Масей по вернисажу на глазах ее ревнивого мужа, а потому, слушая Марка, и реакцию его толком представить не сумел.

– Я – ненормальная. Мне кажется, я тоже могу взять нож и зарезать до крови.

Ашот охнул, это уж наверняка.

– А потом бедному Суржику опять забот полон крот: взятки давать, чтобы меня в тюрьму не сажали, или другие делать действия для правоохранительных органов.

– Пожалуйста, не шутите так, – попросил благовоспитанный красавец.

– Суржик считает, что меня в желтый дом на уколы надо сажать. У него сердце за меня болит. Он говорит, что если он умрет, то со мной случатся страшные вещи. А я говорю ему, какие могут со мной вещи случиться? А он говорит, – Мася развела руки, будто собираясь обниматься, – такие, вот, страшные. Знаете, иногда очень обидно, что я ненормальная. Страшно так обидно, но только вы про это никому, – покончив с обтираниями, она повернулась к Ашоту, – Ладно? Обещаете?

– Обещаю, – сказал Ашот, а Марк, который подглядывал за этой сценой в щель приоткрытой двери, чуть не повалился («Она, – рассказывал Марк, – так глазами сделала, как… ну, как… ну, я не знаю»).

Так вот. Не вопль то был, а рык.

– Вы знаете приемы самообороны? – сказал я в ту сторону, где должен был стоять Федот, но увидел только край его пиджака – он, опытный, спешил покинуть арену боевых действий.

Одни, подобно Федоту, бросились прочь, другие кинулись им навстречу. Сложным образом, недовершенной восьмеркой, меня выхлестнуло в ту часть зала, где куклы под потолком были особенно черны и мрачны.

А может мне лишь так показалось.

Рычал тот, кто и должен бы. Кто должен бы, кого боялись. Суржик, человек-волк.

Ашот смотрел на него, качающегося рычанию в такт. Картинный мужчина смотрел на мужчину-зверя без выражения, даже улыбнуться не потрудился.

Он лишь позой выражал свое отношение.

То, как Ашот сложил на груди руки, то как чуть-чуть откинулся, и даже то, как вывалился на лоб крупный черный локон – все указывало на презрительность. Суржик был для него, как досадная ерунда, грязь, налипшая на подошву его модного ботинка.

А зря. Суржик был и злой, и пьяный. Он хотел выяснить, как посмел надменный красавец выгуливать его любимую Масю. Как мог он посягнуть на его, Суржика, собственность? Кто надоумил этого павлина посягать на его, человека-волка, святые обязанности – защищать свою красавицу, быть ей плечом и опорой? Все это, только в пьяном серо-буром виде, он и пытался высказать – он клекотал, он нарывался на драку: ты… ты… ты….

На них смотрели, но никто не думал их растаскивать. Люди ожидали, как столкнутся они, каждый на свой лад живописный: хищный Суржик и глянцевый Ашот.

Смотрел и Кирыч, в юности профессиональный боксер, и Лиза-десантница смотрела, смотрел и Володя, он же правоохранительный орган. Пялились и какие-то другие люди, по которым нельзя было сказать, что они не в состоянии вступиться, вмешаться, о становить. Есть что-то завораживающее в мужской драке – когда не толпой на одного, а когда на равных, один на один.

Даже черные куклы под потолком – и те, казалось, таращились с интересом, блестели азартом их пуговичные глазки.

Мужчины были готовы сойтись в честном бою, а причина раздора присутствовала чуть поодаль. Взяв обеими руками свою яркую сумочку, Мася смотрела на них безучастно, словно происходящее не имело к ней происходящее никакого отношения.

– Он не может приставать к вашей женщине, – выпростался из людской толпы Марк, – У него другие интересы совсем. Вы не понимаете!

– Уйди, не с тобой говорю, – сказал человек-волк.

– А я с вами говорю, – не отступал Марк.

– Отойди, – попросил Ашот, – Без тебя разберемся.

– Разобрались уже, хватит! – выкрикнул Марк, – Сейчас возьмете и подеретесь, как дураки. Терри-бле!

– Драться? С этим чучелом? – сказал Суржик, – Да, я ему в рыло – его от пола отскребать будут.

– Скажи ему! – крикнул Марк, обращаясь к Масе.

А та – ледяная дева – будто и не услышала просьбу друга. Стояла, смотрела.

– Если вас есть ко мне какие-то вопросы, то задавайте, я вас слушаю, – сказал Ашот.

Суржик замахнулся, но траектория руки его странным образом изогнулась, а следом также странно провернулось и его тело. Суржик взвыл.

– Давайте просто пойдем каждый своей дорогой, – стоя за его спиной, держа его руку в своей руке, сказал Ашот.

– Убью, – дернулся Суржик, – Хоть пальцем ее тронешь, убью.

– Да, что вы к нему привязались! – заверещал Марк, – Ваши намеки, это же хоррор, так же нельзя!

– Брейк, – к дерущимся вышла и Манечка; голос у нее сделался громовой, даром, что певица, – Стоп! Хватит!

Толстуху они послушались, отступили, и были, наверное, готовы разойтись, так и не прояснив для окружающих причину стычки. Но рядом все трепыхался и заламывал руки Марк – он-то все точки над «i» и расставил.

– Он не может интересоваться вашей женщиной, – Марк вскрикивал и трясся, не видя ничего вокруг, комментируя какое-то свое собственное кино, крутившееся у него в голове, – Он не интересуется женщинами. Он мной интересуется. Вы поняли, да?! Отстаньте от него! Что вы пристали!

Когда на свет божий вылезают тайны, когда вспучиваются они, как болотные пузыри, то почему-то вокруг всегда царит тишина. Словно мирозданию угодно, чтобы все без исключения о чужой тайне узнали.

Так было и в этот раз.

– Так, это и есть твой шотландец? – сказал я в гробовой тишине.

Дальше мне показалось, что посыпал хрустальный дождь – перезвоном, в разнобой звенящимми каплями.

– Ой, ну, уморили, ну, уморили же, – рассмеялась Манечка, хлопая себя по ляжкам, по бедрам, по груди, как в бане веником. Ну, комедия, же, ну, умереть, лопнуть же со смеху, ну…. Оне интересуются. Оне, значит, интересуются. А я то дура! Все корю себя, страдаю, стыдно мне – человека хорошего предала. Муки совести у меня. Ты! – резко оборвав свой злой смех, она посмотрела на меня, – Ты мне судилище устроил. А что ж ты теперь их не судишь? – она указала в сторону Ашота и Марка, – За твоей спиной. Нет, за моей! За моей спиной спелись голубки, а я-то….

– Вот и узнала. Лучше поздно, чем никогда, – сказал Ашот. Это была, пожалуй, первая его реплика произнесенная в этот вечер с чувством.

– Что же ты за человек такой. А? – она посмотрела на Марка, – Я думаю, чему это он радуется? Ключ от квартиры – пожалуйста, прикрытие – да, не вопрос. Голенищев! – зычно выкрикнула она, хотя потертый человечишко с ней рядом стоял, – Они нас обманули. Ты представь? Провели, как детей на малине!

– Кто кого обманул – надо еще разобраться, – сказал я.

– Получается, что никто никого, – сказал Кирыч, следивший за событиями также внимательно, как и я.

– Э, я не понял, – сказал Суржик, пьяно моргая.

– Объясняю, – сказала Манечка, – Я крутила любовь с этим хреном с тютелькой, – она наставила палец на Ашота, – А он в то же время играл с тютелькой этого хрена, – она перевела палец на Марка, – А хрен этот устраивал мне свидания с другим. Сводником работал, – тут она и своего Голенищева взглядом одарила.

– Хрень, – откуда-то сзади прокомментировала события Клавдия.

– Так, ты – двустволка, – осклабился Суржик, поглядев на Ашота, – И нашим, и вашим….

Кто-то хихикнул в толпе. И правда, смешной получался театр.

– Да, вы на себя посмотрите! – пронзительно заверещал Марк, – Вы думаете, мы про вас ничего не знаем? А мы знаем давно все!

– И что же вы там все знаете? – волчье у Суржика было лицо, волчье.

– Думаете, уехали за границу, сделали там себе чик-чик, и все шито-крыто? Ха! – выкрикнул Марк.

А тут и Мася зазвенела. Даже для этого зала, с такими высокими потолками, крику было все-таки многовато.

– Дорогой, ты разве не видишь? Этот плохой человек нас оскорбляет. Он не имеет права нас оскорблять! Он – плохой человек! Сделай же что-нибудь! Ты же – мужчина.

И боя не получилось, не вышло и расправы. Едва Суржик, следуя указанию, сделал шаг, как на него с одной стороны навалился Кирыч, с другой – не менее крепкий Володя.

– Не прощу, – хрипел Суржик, когда его потащили к выходу, – Не спущу.

– Неужели никто не хочет защитить мою честь? – оглядывая зал, произнесла Мася, – На ваших глазах оскорбили женщину. Почему вы стоите и смотрите? Вам разве не стыдно?

– Самоделка ты, а не женщина! – харкнул ей в лицо вконец осатаневший Марк.

– Все сама. Опять сама, – вздохнув, Мася щелкнула застежкой сумочки, сунула руку в ее бирюзовое нутро и выудила на свет божий черный пистолетик.

Дулом его она помахала Марку.

– Ты должен принести мне свои глубочайшие извинения.

– Не буду я ничего тебе приносить. Дура ты, а не подруга мне теперь.

– А ты будешь труп.

Одним движением руки – всего одним – Лиза ударила красавицу по запястью. Упав, пистолет с тихим щелканьем прокатился по плашкам паркета.

– Ты совсем что ли с ума сошла? – сказала Мася, – Я же пошутила! Отпусти, – она задергалась в стальных объятиях Лизы.

– Дай сюда! – транвеститка взглядом указала Марку на пол.

Тот осторожно, словно жабу за лапу, поднял оружие и отдал его Лизе.

Крепко прижав к себе Масю, трансвеститка приставила пистолет к ее виску.

Не крик понесся по залу, а подобие стона.

– На слабо решила взять? – спросила Лиза самым зычным из своих голосов, – А ты знаешь, каково это, когда тебя берут на мушку? Нравится тебе? – она встряхнула Масю, – Нравится?

Красотка-снегурочка зримо обмякла и, кажется, если бы не мощный захват Лизы, то так бы и растеклась по полу бесцветной лужицей.

Лиза перевела руку с пистолетом к сумочке, все еще болтавшейся на запястье белокурой идиотки, и нажала на курок.

Мне неведомо, кричал ли кто в тот момент, или охал, или, как я, завороженно наблюдал за этой сценой. Я помню только, что, когда прошло невозможно длинное мгновение, на кончике пистолета заплясал огонек и, лизнув край платка, обмотанного вокруг ручки, начал пожирать шелковую ткань, спеша добраться до пупырчатой кожи эксклюзивного страуса.

– Ай, – вяло произнесла Мася, опуская руку.

Сумочка скатилась на пол и повалилась набок, сиреневая кожа страуса, чернея на глазах, зачадила.

– Моя «Биркин», – только и сказала Мася.

– Была и сплыла, – Лиза быстро затоптала огонь, подняв останки сумочки, всучила их вконец помертвевшей идиотке и, бормоча что-то по-учительски строгое, поволкла Масю к выходу.

Они исчезли – словно корова языком слизала. Не стало больше ни Маси, снегурочки с ледяной душенькой, ни Суржика ее, человека-волка.

Пропали, надеюсь, навсегда.

– Это был заключительный номер нашей развлекательной программы! – взяв себя в руки, объявил я, – Всем спасибо, дамы и господа!

Послышались редкие неуверенные хлопки. Затрепетал людям в такт и нелепый кукольный народец, существовавший под потолком и отдельно с людьми, но и как будто бы с ними, остолопами, вместе.

– Прелестный перформанс. Актеров через агентство заказывали? – ко мне подошел Антон.

– На «Мосфильме», – буркнул я.

– В Голливуде, – хихикнул Марк, уже совершенно успокоившийся.

– Очень мило. Я даже немного поверил. Благодарю, – он протянул мне руку, как для поцелуя, – Надеюсь, это был финал?

– Не знаю. Наверное, – ответил я честно, пожимая мягкие прохладные пальцы.

За подтверждением Антон посмотрел на Кирыча, самого серьезного из нас. Тот лишь пожал плечами.

– Я люблю открытые финалы. Есть над чем подумать, – сказал Антон и с этими словами ушел.

У меня в голове попыхивала, глухо ворочаясь, густая солянка: Лиза с ее бреднями, испуганная Даримка, Федот, у которого свои тараканы, глупая ссора с Кирычем, а тут еще и сложный четырехугольник из Марка и Ашота, Манечки и Голенищева – всего было слишком много, чересчур. Так не бывает.

– Точно говорю, – сказал я, – Даримка вот-вот родит.

– Паникер, – хмыкнул Кирыч.

– Ну, Ры-ыжик! – застонал Марк, – Ну, хва-атит!

Я подумал: а не про нее ли, не про Масю ли, говорила мне Лиза?

– Марк, про какой ты там заграничный «чик-чик» говорил? Что это за «чик-чик» такой?

Хватит и мелочи

И Марк рассказал. А мы послушали. Слушали и куклы, глядя сверху – тянулись к нам их длинные грустные носы, но не пускали кукол лесочки, невидимые струны, за которые они были к потолку подвешены.

Мы и то послушали, и это….

– Вот дела, – ошарашенно вымолвил затем Кирыч.

– А я всегда знала, что с ней что-то не так, – заявила Манечка, – Она слишком нереальная вся, – Голенищев, следовавший за ней тихой тенью, покивал, подтверждая, что реальные женщины могут быть только такими, как его Маня.

Я попытался изобразить нечто вроде улыбки.

Красотка Мася, вечная женственность в белых одеяниях, девушка-фея, снегурочка, вышедшая из сказки – она не родилась женщиной, она ею стала. Как и Лиза. Где они познакомились? Не на том ли тайном заводе, где обычных мужчин превращают в волшебных женщин? Или и впрямь, в какой-нибудь лечебнице, где проверяют их, волшебных, на серьезность намерений?

– Можно я уйду ненадолго? Я сейчас, – наступил мой черед взять тайм-аут. Передохнуть, подумать. Или хотя бы умыть лицо.

Мне показалось, что на лицах кукол была вселенская грусть? Почему мне так показалось?

Я протянул руку к выключателю, он должен был быть где-то сбоку, но, уловив что-то, что-то почувствовав, инстинктивно отшатнулся и – всего-то одним движением – спас себе жизнь.

И мелочи хватит, чтобы выжить.

В зале, который вел к туалету, было темно – и только прорезала черноту тонкая полоса света, падавшая на пол из приоткрытой двери. Тень метнулась ко мне снова – жить! – я отпрыгнул дальше, в черноту зала, в сторону от двери. Что-то посыпалось, застучало по полу мелким дождем.

Я присел – не знаю, почему. Я распластался на полу – и это движение совершил, совершенно не отдавая себе отчета. Наверное, также действовали мои далекие предки – в пирамиде рождений, увенчавшейся мной, они полагались только на инстинкты, и поэтому еще до появления на свет живучих детей их не разорвал медведь, не раздавила телега, и не прикончил нож полночного татя.

Нож, подумал я. У него нож.

Я был с ним один на один.

Один.

Люди были далеко, нас отделяло несколько залов, больших и пустынных, мое «караул-спасите» никто бы не услышал.

Отталкиваясь ногами, я отъехал подальше, вдоль по стене.

– Ах, ты сука! – и в тот самый момент, когда черное пятно бросилось на меня снова, я подтянул ноги к подбородку и что есть силы выбросил их вперед.

С криком протяжным человек грохнулся где-то далеко, по другую сторону от тонкой полосы света, разделявшей темное пространство зала на две половины.

Можно было б вскочить и что есть мочи кинуться к людям, но я медлил.

Он быстр, он явно силен – он наверняка сильнее меня, из стены, куда он ударил чем-то острым (и правда нож?), посыпалась крошка или даже целые куски штукатурки; стучало сердце, и я слышал его стук, и человек, оказавшийся там, по другую сторону тьмы, мог слышать его отчетливое биение, как молот по наковальне.

А потом я услышал и его самого.

Он громко дышал. Кто ты?

Он был там, но ничего не предпринимал. Он был там, но не пытался напасть на меня снова. Он дышал громко, тяжело, а в какой-то момент издал звук, похожий на скрип, завершив его странным бульканьем.

– Кто ты?

Он не ответил.

– Что тебе надо?

И снова тишина. Только тяжелое дыхание.

– Чего ты хочешь?

Сначала был тонкий сип, как будто из шарика понемногу выпускают воздух. Затем донесся и голос.

– Давно за тобой хожу, давно тебя вижу. Я же вижу тебя, насквозь таких вижу. Вы думаете все вам можно, думаете все позволено вам. Живете, как хотите, в разврате, в погани – и ничего вам не будет.

– Что я тебе сделал? – мысли мои крутились по кругу, по кругу крутились и слова.

– От вас только горе, соблазн один, похоть бесстыдная. По грехам своим виноваты вы, по деяниям адским…. Надменные, пятою рабскою поправшие обломки… Вы – жадною толпой стоящие… Вам суд и правда – все молчи… но есть и божий суд… Есть грозный суд…. Он мысли знает и дела…

Уж, не Семен ли? Не поп ли, расстрига, Семен, бросивший своего мнимого бога и пустившийся во все тяжкие?

Не ты ли, падший святоша, одержимый своими мутноглазыми бесами?

– Тогда напрасно вы прибегнете… Оно вам не поможет…

А если Николай?

Не ты ли, обидчивый рифмоплет, мужчина-сумрак, без ясного профиля, чего-то желающий – и как знать?

– …и кровью черною не смоете всего, – голос его оборвался.

В тишине темень стала будто загустевать, подступая все ближе, ближе.

– Уйди! Уйди! – завизжал я, толкаясь ногами, отползая на заднице все дальше, вдоль бесконечной стены, – Что я тебе сделал?! Уйди от меня! Уйди!

– …Вам кажется, что все для вас, – заговорил он еще через невозможно длинное количество бесконечно тянущихся минут, – Что можно себе дозволять все. Вести себя. А не позволено, – он тонко взвыл, как от приступа острой боли, – …подлые, злые. Злые-подлые. Ни во что не верите. Ни долга не знаете. Ни совести, ни чести. Только одно на уме, только одним и сыты, твари, суки. Хотите с огнем сыграть? В ад хотите? В преисподню? Так нате вам, по грехам вашим, надменные, пятою рабскою….

И раз, заскакала зайцем в голове моей страшная мысль, и два. Пироговна, дрянной старик Пироговна. В клубе истыкали ножом его, дурака-горемыку.

И раз, и два, и три.

– …и кровью черной… страшной черной кровью будете харкать вы, захлебываться. Убить вас, всех, стрелять вас, всех, резать, четвертовать, рвать на куски, на шматы, на жилы. Все жилы вы у меня вытянули, все жилы, сил нет никаких нет… слезы высохли, ночи без сна. Не умеете по чести жить, так умрите по совести… надменность… рабскою пятой…, – и опять умолк.

И грянул свет, вынудив меня ненадолго закрыть глаза, как от резкой боли.

Вспыхнул свет, а в унисон ему дохнул громкий вздох.

Я мог бы и раньше догадаться.

– Люди-люди, – заговорил он теперь быстро, сбивчиво, торопясь куда-то, словно свет может лишить его способности говорить, а ему еще так много надо успеть сказать, – За что же вы такие, люди? За что? Злые люди, подлые люди. Нелюди, а не люди, нелюди. Злые, подлые, и смерть не спасет, и в аду кромешном будут корчиться ваши души, в геенне огненной, страшной, будут бесы плясать вам, рожи их, рога их, копыта, будут вам всегда, подлые, злые, нечисть, дрянь, нет вам места на земле, сгинье, уйдите, освободите ж меня, ослобоните, – он произнес совсем тонко, по-детски, силы его были на исходе, он задыхался, – …дайте ж, дайте ж вздохнуть мне, я дышать хочу, я жить хочу – не могу бояться, устал бояться, ждать, нет в вас жалости, совести, чести. Ничего нет… – и затих.

Гардин. Серый человек.

Он лежал на полу, раскинув полы светлого пиджака, как тот мотыль. Было что-то от насекомого и в лице Гардина – иссохшего как-то вдруг, пошедшего нечеловеческими какими-то буграми – или это свет виноват? Яркий электрический свет залил все вокруг одинаково-ровно, равнодушно.

Затих серый мотыль, распластался, а на отдалении от него, поблескивая лезвием, лежал небольшой столовый нож с ручкой из светлого дерева.

Свет вспыхнул не сам собой, конечно – кто-то из вошедших зажег его, прежде услышав дикий наш разговор, прежде поспешив на помощь, призвав остальных.

Вбежав разом, увидев нас, лежащих на полу на отдалении друг от друга, люди застряли, как возле кромки воды, полукругом. Стоял темной глыбою Кирыч. Белела круглым своим лицом Манечка, прикрывая большим телом хрупкого Голенищева. Жались друг к другу разноцветные Сеня с Ваней, а меж их голов торчала светлая головенка Марка – он в испуге вытаращил глаза.

Мелькнула цветастая рубашечка: протолкнувшись вперед, к Гардину подбежал Аркаша, он присел над ним, а ногой, быстрым ловким движением, толкнул нож подальше, в мою сторону.

– Ты жив?! – он склонился над Гардиным, – Что он тебе сделал? – и задрожал его голос, как в истерическом рыдании.

На груди Гардина, на голубой рубашке и чернело большое пятно, похожее на сердце – следы моих ног, не иначе.

– Люди-люди, за что же вы такие злые, люди? Злые люди, подлые, любят вас – а вам мало, все готовы отдать вам, – а вы издеваетесь, смешно вам, гоготно. Вы сами не знаете, чего вы хотите, ничего не жаль вам, никого вам не жаль. Никого…, – он с усилием приподнялся, присел, стряхнув руки Аркаши, как палые листья.

Взгляд его не выражал ничего – только смертельную усталость безнадежно больного человека.

Надеюсь, это был первый и последний раз в моей жизни, когда я разговаривал с маньяком. Боженька, если ты есть, пусть это будет в первый и последний раз.

Увы. Пора. Домой

Нас было пятеро.

В тот момент, когда солнце наконец продралось сквозь вялую осеннюю листву и высветило разводы на окнах, – за стеклом, внутри квартиры, находилось пять живых существ.

Был поздний, очень поздний завтрак, а вернее, последствия его: откушав все положенное, все мы разом отвалились от стола; поесть надумали в гостиной, по-парадному – и, набив животы, отяжелели, никто убирать чашки-плошки не захотел.

Все просто сидели. Кто где. Кто как. Переваривали.

Кирыч, полулежа на диване, включил телевизор и смотрел его без звука – движущиеся картинки всегда его завораживают. Он так отдыхает, набирается сил.

Марк, провернув кресло к окну, подставил тело солнцу, а лицо загородил айфоном, на экране которого тоже что-то мелькало и двигалось.

На стуле возле Марка с прямой спиной сидел Ашот. Кавказский принц с лицом, как обычно, безжизненно красивым листал журнал.

Я, сидя возле Кирыча, в своем углу дивана, положил на колени ноутбук, желая не то записать что-то, не то посмотреть, но – от еды, должно быть, – о цели своей забыл, замер, задумался.

Пятый лежал на ковре и ни на кого не смотрел – он был обижен, и я бы не его месте был бы обижен тоже: на весь день заперли, ничего не сказали, а явились, когда уже и ждать устал, и на луну выть тоже. Вирус служил живым укором и, надо признаться, у него это отлично получалось.

Мы пришли слишком поздно – очень рано мы пришли, под утро, отсмеявшись, наплакавшись, наговорившись, дав всевозможные показания, в них запутавшись, устав до последней крайности – я специально говорю «мы», потому что мне, в мои уже не слишком юные годы, все еще неловко признаваться, что я способен открыто выражать свои чувства.

Мне было простительно. Меня вчера чуть не убили – такое случается не каждый день. А на другой день, когда проснулись, каждый повел себя так, словно ничего особенного не произошло – только говорили чуть тише, шумели поосторожней.

Вчера много кричали, а сегодня наступило время тишины.

Увы.

Нас было пятеро, сидели мы у нас дома, в обстановке знакомой, отделившись от внешнего мира, как смогли. И, находись я в обычном своем состоянии, а не с чугунной головой, то сообщил бы сейчас же о задернутых наглухо шторах, о кислом воздухе страха, который якобы витал, об испуганных разговорах, что же делать дальше.

В моем игривом пересказе этим осенним поздним утром появились бы орды репортеров: они оккупировали бы палисадник перед нашим домом, они звонили бы нам в дверь и обрывали бы телефоны – им всем хотелось бы вывести нас на чистую воду, представить в положении самом невыигрышном этих четырех мужчин (плюс беспородный пес), которые живут не так, не с теми и не там.

Изобразил бы, в общем, смех сквозь слезы, слезы сквозь смех, всего понемногу, как смог, на что бы хватило таланта. Так, как это уже было двумя с лишним сотнями страниц ранее. Я люблю кольцевые композиции.

На самом же деле, ничего не было. Поев, отвалились. И минуты шли, и мы жили, как жили.

– И нигде ничего? – повторил я свой вопрос.

– Не-а, – проглядев картинки в айфоне еще разок, Марк покачал головой, – Только хорошее пишут. «Событие», пишут, еще «нашумевший», а также «маст-си».

– Как ленивы в России папарацци, – сказал я.

– Они везде такие, – сказал Марк, – Приходят, если зовут. А если не зовут, то не приходят.

– Им приглашения что ли присылать надо?

– Ну, можно и приглашения.

– Папарацци? Приглашения? – включился в беседу Кирыч.

– Ну, пробалтываться будто бы случайно, – сказал Марк, – или еще как-нибудь давать понять, что сенсация под носом. Просто так ведь ничего не бывает.

– Марусь, – сказал я, – тебе надо было идти в пиарщики. Много бы денег заработал.

– Нельзя все мерять деньгами, – сказал Ашот, никогда не ведавший нужды.

– Всего не заработаешь, – сказал Кирыч, получающий, наверное, больше нас всех, вместе взятых.

– Тебе надо, сам и иди в свой пиар, – сказал Марк.

– А тебе, конечно, ничего не надо, у тебя же все есть, – произнес я с издевкой.

Вирус поднял голову с ковра и, предчувствуя домашний аттракцион, гавкнул.

– Все не все, но кое-что есть, – сказал Марк.

– Что, например? – спросил я.

– Сам же говорил, – пожал плечами, – живу, как хочу. Вот, я и живу.

– И чего ты теперь хочешь? – я переложил ноутбук с коленей на стол, сдвигая тарелки и чашки, – Хочешь взять, и опять смыться лет, эдак, на десять?

И повисла тишина. Она висела довольно долго, неудобным, душным таким пологом.

Потом завыл Вирус. Подняв морду к потолку, он начал выталкивать из горла длинные, гулкие звуки. Скоро по трубе заколотила неутомимая соседка сверху.

«Увы», о котором я думал все это позднее утро, наконец, прозвучало.

– Только не говори, что ты подслушивал, – сказал Марк, – Это нехорошо. Шейм оф ю.

– Мне напомнить, из какого говна построены в этом доме стены? – сказал я.

– Неужто нельзя соблюсти контенонс? – вступил Ашот, не забыв нацепить брезгливую гримаску. Хренов чистоплюй.

– Не знаю, что такое контенонс, но, думаю, мне и без него хорошо, – сказал я. И только хорошее воспитание помешало мне сказать Вирусу «фас».

– И куда на этот раз? – спросил Кирыч, посмотрев на Марка.

И он тоже думал про «увы».

Марк посмотрел на Ашота и протянул в его сторону руку. Тот покорно руку принял. «Голубки» – чуть не фыркнул я.

– Съездим, проветримся, – сказал Марк.

– Надо, чтобы папа успокоился, – сказал Ашот, – Сумел принять.

– А что у нас с папой? – спросил я.

– Ничего, – сказал Марк, повернувшись в своем кресле к нашему дивану, ко мне и Кирычу, мы сидели с ним теперь рядом и только что не кивали, как китайские болванчики, – Все хорошо. Меня приняли с распростертыми объятиями. Я даже сам удивился. А они приняли. Осом. Тре-тре-манифик.

– И когда же случилась эта встреча? – я чувствовал себя уязвленным.

– Там все скучно было. Пришли, покушали, поговорили, – сказал Марк, без особого пыла имитируя извиняющийся тон.

– Это, может, тебе, заграничной штучке, все скучно, а кому-то…, – я умолк. Я поймал мысль. Эта мысль была яркой, смешной, и такой очевидной, что…, – Ашот, – я посмотрел на красавца, – Надеюсь, ты хотя бы позвонишь Маше.

– Кому?

– Манечке, любови твоей неземной. Ну, бывшей любови, – поправился я.

– А что с ней? – спросил Ашот.

– А как ты думаешь, зачем она устроила твоим родителям цирк? Неужели не догадываешься?

– Нет, – а лицо гладкое, непроницаемое, – …не совсем.

– Конечно, удобней думать, что у вас с Марком все само собой получилось. Потому только, что оба вы такие прекрасные, – сказал я, – Только ведь Манечка могла б и не доводить твоего папу до белого каления.

– Да, папа тогда очень разволновался, – признал Ашот.

– А что же почувствовал папа, когда увидел на пороге своего дома не вульгарную базарную бабу, а вежливого франта, говорящего на всех иностранных языках сразу?

– Да? – сказал Ашот.

– Да, – сказал я, все более уверяясь в своей правоте.

– Шреклих! – вскричал Марк, – Щит!

– Я что-то упустил? – спросил Кирыч, за нашим пинг-понгом не вполне поспевая.

– Ничего ты не упустил, – решительно сказал Марк, – Рыжик опять врет напропалую.

– Сочиняет, – поправил его Кирыч, – Р-романист.

И Вирус рыкнул.

Да. Я сочиняю. Увы.

Увы, пора. Как ни уныло.

Пришли не все, но очень многие. Я буду перечислять их понемногу. Всех разом мне не охватить – кишка тонка. Мне плохо удаются многолюдные сцены, а изображать, что я живу в этих сценах, а не пишу о них, уже надоело.

Я пишу, а эта сцена – прощальная. И в том, что сцена многолюдна, нет, в общем-то, ничего удивительного.

– А почему не Париж? Не Лондон? – допытывался я под перестук чемоданных колес. Мы выгрузились из своих машин и шли по дорожке к аэропорту, – Бонн! Нафига вам сдался этот Бонн? Он теперь даже не столица.

– Я бы поехал в Париж, – кротко ответил Марк, – Я люблю Париж. Только Ашотика укачивает в поездах, а нам тогда еще часов пять ехать. Не могу же я…, – он вздохнул.

– Заботливый, – сказал Кирыч. Огромный чемодан Марка волок он, и можно было б поспорить, кто здесь заботлив по-настоящему.

– Ага, прямо как мать Тереза, – я хотел бы говорить с той же теплотой, что и Кирыч, но издевка все равно прорывалась.

– Если укачивает, то надо пить специальные таблетки, – сказали Сеня с Ваней; они тоже пришли на проводы, – Мы в круизе пили. Все влежку, а мы зажигаем, – захихикали.

– Силу воли надо иметь, – сказала Лиза, как всегда, похожая на горделивый линкор. А что еще ожидать от бывшего мужчины, разгуливающего по аэропортам в сиреневом люрексе?

– Ну, что ты там забыл? Что? – спросил я Марка опять, как спрашивал и вчера, и позавчера, но всякий раз натыкался на ослиное какое-то упрямство, – Кому ты сдался там, в этих заграницах?

– Никому, – признал Марк, в этот раз забыв приставить в конце какую-нибудь абракадабру.

– Гостиницу-то хоть хорошую сняли? – спросил Кирыч.

– Зачем нам гостиница? – спросил Марк.

– Вот видишь? – сказал я Ашоту, который тоже гремел чемоданом. Это был относительно небольшой чемодан, как у человека отправляющегося в отпуск, – Теперь тебя тоже ждет участь заграничного бомжа. Ты этого хотел?

– Разве? – сказал Ашот с обычной своей ленцой.

– Ой, если заранее бронировать, то будет дешевле, – загомонили Сеня с Ваней, – Мы в Бильбао когда приехали, тоже хотели, а нам такие показали цены. Мы тогда пошли и купили шампанского настоящего, в машине выпили и там же спать легли.

– Чтоб я так жила, – сказала Манечка. И она явилась провожать бывшего любовника. Широкая натура, что уж….

– Ни кола, ни двора, – сказал я, – Куда едут? Зачем? Кому вы там нужны?

– Мы друг другу нужны, – сказал Марк. Отхватив самого роскошного красавца в своей жизни, он гордился им так, как в советские времена орденами наверняка не гордились. Весь мир должен был узнать, что у Марка есть Ашот, и весь мир должен был зарыдать от счастья, что у белокурого придурка все так удачно сложилось.

– Ну, взрослые люди. Разберетесь как-нибудь, – миролюбиво произнес Кирыч.

Мы вошли вовнутрь аэропорта, где гремело, звенело и пело на все лады: люди разлетались кто куда, каждый к своей цели.

– Не люблю открытые финалы, – сказал я, когда мы кружком встали в сторонке, ожидая пока Марк и Ашот сдадут багаж любезной деве, торчащей из-за стойки одной лишь белокурой головой, – Ни в жизни не люблю, ни в книжках.

– Открытых финалов не бывает, – сказала Лиза, – Ясно же, чем все закончится рано или поздно….

«Ты еще косу возьми и саван надень», – мысленно огрызнулся я.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Кирыч, поняв слова Лизы на свой оптимистичный лад.

– А я вообще загадала, что вся моя последующая жизнь будет ровной, залитой солнцем дорогой, – сказала Манечка.

– А твой Голенищев отпустит тебя в дальнобойщицы? – поддел я.

Сеня и Ваня захихикали.

– Теперь все так быстро, что просто ужас, – к нам подошел Марк, уже налегке, без чемодана; за ним последовал Ашот. Черт возьми, какая же яркая пара, – Теперь только паспорта показать осталось. И все.

– И залитая солнцем дорога, – повторил я Манечкины слова, – А теперь давайте возьмемся за руки и споем про то, как мы всех любим – всех подряд, без разбору, и даже Масю в белых волосах, и даже волчий суржик ее Суржика.

– А вы знаете, что Мася теперь будет певица? – выдохнул вдруг Марк.

– Она умеет петь? – удивился Кирыч.

– Она будет петь русский шансон, – сказал Марк, словно это что-то объясняло, – У парадного крыльца, лаконично, мы прощались в два лица, симметрично…. Я как услышал, у меня прямо по спине мурашки.

«…Друг до друга недосуг, друг без друга, оказались сразу вдруг…»

– Что, говоришь, Мася будет петь? Про какое там крыльцо? – я посмотрел на толстуху.

– Сказано же, – Манечка отвернулась, – Хорошо будет петь.

– Пусть поет, надо же девочке чем-то заниматься, – сказала Лиза, – У нее депрессия. Причем давно.

– Очень интересно, – сказал я, – А голос у Маси будет какой? Уж, не глубокий ли? Не тот ли, который чуть вибрирует, если берет высоко? – я опять поглядел на толстуху.

– Не твое дело, – отрезала она.

– Так-так, – проговорил я весело, – Значит, одна будет красивая по сцене ходить, а другая, – жирная, – будет за нее петь душевные песенки. Одна депрессию лечить будет, другая ее зарабатывать.

Манечка застонала.

– Слушай, если б тебе предложили столько бабла, посмотрела б я, как ты запел.

– А самой-то на сцену выйти слабо? Не стыдно талантом торговать?

– А титьку дитю ты будешь давать?

– Какому дитю? – спросил Марк.

– Такому.

– Правда? – сказал Кирыч.

Манечка только головой неопределенно качнула, задрожали черные кудряшки.

– Ты ждешь ребеночка? – возликовали Сеня с Ваней, до которых смысл Манечкиных слов докатился в самый последний момент, – Как здорово! Прямо, как мы!

– Вот не знал, что не жизнь живу, а проживаю дешевенький грошовый роман, из тех, которые в метро за копейки, – буркнул я, – Отправляем мы, значит, наших голубков в дальние края, а тайны лопаются одна за другой, как перезрелые орехи. Как чудесно: Марк с Ашотом за рубеж, Сеня с Ваней за дитем, Манечка своего ждет, Лиза, вон, распорядительницей кукольного наследия стала. Осталось мне бестселлер навалять и счастье будет прямо как в кино.

– Так и наваляй, – сказал Кирыч, – Кто тебе мешает?

– Я тоже, уверен, что ты сможешь, – сказал Марк, – Я же мечтал…, – он посмотрел на Ашота, – И вот….

– Нам пора, – сказал тот, – Время.

– Нет, не пора! – решительно сказал я.

Жаль Вируса не взяли, он бы быстро устроил здесь всем интерлюдию к «Собаке Баскервилей».

– Если уж мы все точки над «i» расставить решили, то давайте уж до конца. Марк, – я почти крикнул, – У тебя здесь дом. А там у тебя что? Что у тебя там?! – я указал туда, в проход меж высоких заграждений из непроницаемого стекла, в который налегке утекали люди.

– Ну, например, – Марк слабо улыбнулся, – Квартира там. Жилье то есть.

Манечка застонала.

– Только не надо мне рассказывать про дворец, пожалуйста. Удавлю.

– Нет уж. Хватит нам мертвецов, – сказала Лиза.

– Мне Ларс дал, – сказал Марк, – В наследство. Или как это называется, – снова вздохнул, – Потому и не Париж. Если из Парижа, то будет пять часов, а если с другой стороны – то всего два с половиной.

– Господи, когда ж ты начнешь испытывать меня богатством? – Манечка почти прорыдала.

– Если у Маси все хорошо пойдет, то Суржик тебя никогда не забудет, – сказал Марк, – Он тебе все даст, если ты его бусинку осчастливишь. Реали!

– Эх, ты…, – я решил обидеться, – А сам говорил, что у тебя дома нет.

– Квартира есть, а дома нет, – сказал Марк, – Ты, как будто не понимаешь.

– Да, – признал Кирыч, – это разные вещи.

– В доме нужен уют. Шторы красивые. Со вкусом подобранная мебель, – согласились Сеня с Ваней, знакомые с предметом даже слишком хорошо.

– Дому нужен дом, – сказала Лиза, квартира которой напоминала помойку.

– Я когда получил, вступил в эти… наследные права, то ужас как было там страшно одному. Я даже спать не мог. Жуть просто, одни стены кругом. Я тогда сказал себе, что хочу подумать, и к вам приехал. Вы же свои, а у меня внутри такая истерика, думал, умру, если еще останусь. Итуозсоутерриблайдонтноу…. Закрыл на ключ и приехал. А теперь…, – Марк развел руками – Давайте и вы приезжайте ко мне, я вам все покажу. Только лучше через Бонн или Амстердам. Ближе будет. Приезжайте… к нам.

Ашот слабо улыбнулся, позволив себе чуть больше обычного.

Мы подошли к проходу. Дальше могли идти только пассажиры, а провожающим полагалось остаться. Махать платочками, тянуть шеи, выглядывая, все ли идет как надо, да и вообще просто для того, чтобы хотя бы мысленно сказать последнее «прощай».

– Грустно как, – сказал Марк. Глаза его заблестели.

«А сейчас, – подумал я, – он завоет». За ним завсхлипывают Сеня с Ваней. И Кирыч смахнет слезу, и Манечка будет насупленно глядеть в сторону, а Лиза, которую ничем не проймешь, закаменеет в памятник.

– Ну, не в тюрьму же вас провожаем, – сказал я.

– И не в дурдом, – сказала Манечка, вспомнив, должно быть, про Гардина.

Как он там, этот бедный-несчастный маньяк?

– На свободу, – сказала Лиза.

– Ну…, – Кирыч хлопнул Ашота по плечу, а Марка обнял, прижав ненадолго щеку к щеке, – Пишите-звоните, не забывайте.

– Ага, – Марк поднял глаза к потолку и замахал руками, как веерами, отгоняя слезы, – Нельзя забывать. Я раньше думал, что если уеду, то всем будет только лучше. Вы же понимаете. Я же такой… странный. Ну, – голос его задрожал, он посмотрел на меня, – Ты же сам говорил, что у меня на лбу все написано, – он зашмыгал носом, – А забывать нельзя. Дружить надо. Помогать другу другу. Мы же не чужие. И вообще…. Я маму в гости позвал. Хочу показать, как я тут живу, чтобы она не волновалась. Она сначала у вас побудет, а дальше ко мне.

Если и было у меня что-то похожее на слезы, то тут же высохло.

– Где побудет? Кто побудет?

– Ну, маме же еще визу сделать надо будет, а где ей жить, пока визу делать? – сказал Марк, а слезы блестящими дорожками побежали по его лицу, – И вы тоже приезжайте! Обязательно!

– Да, ты уедь сначала! – сказал я и буквально вытолкнул его из нашей жизни.

Пора.

– …это же как нож в спину, – сипел и скрежетал я, направляясь к машине, – Нет, вы подумайте! Еще только матери марусиной нам не хватало. Здрасте-приехали….

Мы разъезжались по домам.

– Пользу? – дочитав, сказала Манечка, – И это должно принести пользу? Да, это даже не смешно!

– Разве? – я обиделся.

– Ну, местами, – смягчилась она, – Там, где про меня.

– Вот это другое дело….

Зима, 2007 – осень, 2014

Благодарности

Благодарю «бе-эгоиста» из ЖЖурнала, с которым когда-то озорства ради поспорил, что напишу любовный роман.

Благодарю Владимира Кирсанова, который интересом своим помог мне превратить роман в онлайн-сериал.

Благодарю читателей – с вашей помощью я сумел-таки дописать этот текст, который правильней было бы именовать «опытом кокетливого детектива» (только опытом – ввиду несовершенства, увы, неизбежного).

Всем спасибо!

К. К.

Content

Сожители
Опыт кокетливого детектива
Константин Кропоткин

Инструкция

Здрасте!

Стульчак Мадонны

Бал-бес

Часть первая. Сиротские песни

Жертвы красоты

Жарко-холодно

Прекрасная жизнь

Сердца полные штаны

Масин жанр

Тэкс

Адская тема

Секретная кнопка

Красиво

Приди-любимый-обними

В гостях у Лизы

Часть вторая. На букву «М»

Две темы

Тридцать два

Раз-два-все

Мафия

Кто?

Снусмумрик и мармозетка

Что?

Ску-учно!

В доме хозяин

Неполное превращение

Мегерыч

Салон имени Трупской

Уедем?

Часть третья. Тюк-тюк

Рухнул!

Вспомнил. Вспомнил

Даримка-тыковка

Чем хуже, тем лучше

На высоте

Федот

Дежавю

Часть четвертая. Отягчающие обстоятельства

Все

Тот…

Тот, который…

Сестрам по серьгам

Хватит и мелочи

Увы. Пора. Домой

Благодарности