Бьянка Питцорно

Удивительное путешествие Полисены Пороселло

BIANCA PITZORNO

Polissena del Porcello

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

Книга опубликована при финансовой поддержке Министерства иностранных дел Итальянской Республики

© 1993 Arnoldo Mondadori Editore S. p. A, Milano

Illustrations Copyright © 1991 by Quentin Blake

This edition is published by arrangement with AP Watt Limitted and The Van Lear Agency

© Тименчик К.М., перевод, 2011

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательский дом «Самокат», 2011

* * *

Часть первая

В Камнелуне

Глава первая

Как это нередко бывает со многими детьми, Полисена Доброттини за свои одиннадцать лет неоднократно воображала себе, что она не родная дочь своих родителей.

Это случалось, например, когда мать в наказание за какое-нибудь непослушание отправляла ее в постель без ужина. Ворочаясь под одеялом, страдая больше от злости, чем от голода (старая Агнесса всегда находила способ засунуть ей кусок пирога под подушку), Полисена копила обиду и размышляла про себя: «Вот умру с голоду. Завтра в постели обнаружат мой труп. Такая бессердечная женщина не может быть моей родной матерью. Она со мной так поступает, потому что на самом деле я ей не дочь, а найденыш, ребенок неведомых родителей, которого пригрели из жалости».

И, засыпая, девочка придумывала каждый раз новую историю, в которой ее настоящие родители были неизменно богатыми и знатными людьми, потерявшими ее по какой-то причине и теперь искавшими ее по городам и весям. Скоро они придут и заберут ее с собой, отомстив за все оскорбления.

На следующее утро, сидя за завтраком вместе с двумя младшими сестрами, Полисена даже не вспоминала о своих фантазиях. Или же считала ночные мысли смешными и инфантильными. Нанесенные оскорбления, в общем, не были такими уж ужасными: лишение сладкого или прогулки в двуколке за особо плохое поведение, пара нагоняев, угроза не сшить ей новое красивое платье к Пасхе, если она будет продолжать небрежно относиться к старому, пачкать его или рвать во время слишком буйных игр, прекрасно зная, что через два года его должна надеть младшая сестренка Ипполита…

Когда гнев остывал, Полисена больше не сомневалась в том, что отец и мать относятся к ней лучше и с большей любовью, чем все остальные родители Камнелуна. Она, к примеру, не припоминала, чтобы на нее хоть раз подняли руку, ну разве что отвесили пару шлепков в раннем детстве. Отец, возвращаясь из путешествий, каждый раз привозил ей и двум ее сестрам подарки, не слишком дорогие, но тщательно подобранные.

Мать не утомляла ее скучными хозяйственными делами, хотя она уже была достаточно взрослой, чтобы помогать и, прежде всего, учиться вести домашнее хозяйство.

Потому что для мамы важнее всего были уроки, которые преподавали двум старшим дочерям полдюжины учителей, в то время как Петрониллу чтению и письму обучала она сама. Полисена и Ипполита брали уроки музыки, пения, танцев, живописи, вышивания и хороших манер, как все девочки из добропорядочных семейств. Полисена уже начала потихоньку изучать арифметику, историю, грамматику, латынь и греческий. Преподаватель греческого растолковал ей ее имя, «Полисена»: так звали одну из многочисленных дочерей царя Приама, и непростительная ошибка произносить его с ударением на втором слоге, как иногда это делали горничные и конюхи. А внизу, в кладовке, прислуга тайком от купца обучала трех сестер управлять повозками, которые тащили мулы, развозя товар по всем уголкам королевства.

Итак, большую часть времени Полисена обожала своих родителей. Она любила мать и гордилась ее ослепительной красотой, знаменитой на всю округу. Любила она и отца, с которым была в гораздо более доверительных отношениях по сравнению с теми, какие царили в других известных ей семьях Камнелуна и окрестностей.

Но это не мешало Полисене при первом же случае – когда, например, папа ругал ее за грубость с Петрониллой или за то, что она выпустила мула из стойла, – снова приниматься фантазировать о том, что ее настоящий отец – не кто иной, как принц, а мать – красавица принцесса, заключенная в башню каким-нибудь отвратительным тираном. Все эти истории Полисена знала по книгам и по рассказам старой Агнессы. Наяву же ей никогда не приходилось встречать ни найденышей, ни принцесс.

Глава вторая

Однажды в воскресенье после обеда, Полисена с сестрами и другими камнелунскими девочками играла на городской площади в «козла», перепрыгивая через мяч, отлетавший от стены. Купец и его жена уехали в двуколке навестить тетю Розу-Алису в ее загородном имении, но три сестры отказались ехать с ними, потому что от старой тетки совершенно невыносимо воняло табаком, а она настаивала, чтобы они целовали ее по приезде и перед отъездом, с ее-то жесткими и колючими усиками!

В последующие месяцы Полисена горько раскаивалась в том, что тогда отказалась ехать. Уж лучше быть тысячу раз пронзенной острыми серыми усами и облитой коричневой теткиной слюной, а также сидеть весь вечер неподвижно на диване, словно мумия, чем сделать такое чудовищное открытие!

Мяч, неуклюже подброшенный Петрониллой, улетел слишком далеко и скрылся за стеной парка, принадлежавшего маркизу. Девочки озадаченно зашептались. Садовник маркиза слыл невыносимым стариком, который наверняка отобрал бы у них мяч и пошел бы жаловаться родителям, настоятелю церкви, капитану гвардии, судье, в общем, всем авторитетным лицам.

Но Полисена, не произнося ни слова, подоткнула юбку нарядного платья, сбросила туфельки с шелковыми ленточками и полезла наверх по глицинии – по ее кривому стволу было удобно карабкаться. Девочка слыла специалистом по лазанию. В поселке не было ни одной стены, ни одного камня, крыши, колокольни, ни одного дерева или стога сена, на которые она не вскарабкалась бы, и это с самого младенчества. Ее мать всегда кричала в панике: «Ты разобьешь себе голову!» Агнесса возносила руки к небесам и взывала ко всем святым. Но обе сестренки смотрели на нее с восхищением. И Полисена, вместо того чтобы стыдиться, была очень горда своим талантом, подходящим больше кошке или обезьяне, нежели девочке из приличной семьи. И вот в тот день, достав мяч, она не смогла удержаться и, вместо того чтобы быстро соскочить со стены, продефилировала по узкой стене, как эквилибрист.

Широко раскрытые от удивления глаза подружек и их испуганные вскрикивания льстили ее самолюбию. Но завистница Серафима, аптекарская дочка, которая Полисену терпеть не могла, взглянула на нее с презрением и произнесла громко и отчетливо:

– Хватит хорохориться, синьорина! Нечего хвастаться своими талантами. Ни одна девочка из хорошей семьи не стала бы демонстрировать всем свои ноги, будто дочка циркача. Впрочем, это и понятно – кто знает, где тебя подобрали монашки прежде чем отдать купцу и его жене.

Полисена остановилась, будто пораженная громом. Одно дело – иногда думать, что ты неродная дочь. Но Серафима публично обвиняла ее в том, что ее нашли неизвестно где…

– Немедленно забери свои слова обратно! – заорала она со стены.

– И не надейся. Все в городе знают, что родители ходили за тобой к Вифлеемским монашкам.

– Врешь! – закричала Ипполита, пнув аптекарскую дочь ногой и ударив ее кулаком по лицу, в то время как Петронилла вонзала зубы в Серафимину ногу, на которую был натянут шелковый чулок.

Но та, громко крича от боли, вывернулась и побежала домой.

– Вот спроси сама у игуменьи! – злобно крикнула она, скрываясь за воротами.

Глава третья

И что теперь? Все девочки глядели на Полисену испытующим взглядом, пока она обувала туфли. Неужели она на самом деле была найденышем, оставленным неизвестно кем на пороге монастыря?

– Пошли домой, – сказала Ипполита, взяв за руку старшую сестру, залившуюся краской стыда.

Пока они шли, в голове Полисены боролись тысячи противоречивых мыслей. Неужели в ее венах не текла та же кровь, что и у Ипполиты и Петрониллы, ведь все говорили, что три дочери купца похожи друг на друга, как три капли воды? А ведь если хорошенько подумать, есть кое-какие различия в их внешности. Первое впечатление производили темные волосы и глаза, которые были у всех трех. Но разве этого достаточно? У Петрониллы нос несколько плоский, как у папы. У Ипполиты – прямой и строгий, как у мамы. А у нее?

– У Полисены вылитый нос бабушки Азаротти, – утверждала Агнесса. Жаль, что этого сходства никто не мог разглядеть, потому что бабушкино лицо было настолько покрыто морщинами, что едва можно было определить, открыты у нее глаза или закрыты. И волосы на лбу у одной только Полисены росли буквой V.

Но все же у Полисены и Ипполиты были так похожи голоса, что даже родители их не могли различить. И еще у Полисены, когда она злилась, на переносице появлялось красное пятно, в точности как у папы.

– Надеюсь, ты не собираешься верить этой завистливой Серафиме? – пыталась утешить сестру Ипполита. – Если правда то, что в городе все об этом знают, почему тебе никто ничего не сказал?

«Из жалости. Чтобы меня не расстраивать», – подумала Полисена. По этой же причине она была уверена, что наверняка никогда бы не узнала правды от родителей. Точнее, от купца и его жены. Надо поскорей привыкнуть называть их именно так. И от Агнессы бы не узнала. Им бы не хватило отваги нанести ей такой удар.

– Послушай, можно тебя попросить об одной вещи? – обратилась она к Ипполите, когда они подходили к дому. – Я подожду вас здесь. А вы с Петрониллой ступайте вперед и, когда увидите Агнессу, скажите ей: «Серафима разносит слух, что Полисену, завернув в пеленки, бросили у порога монашек». Посмотрим, что она ответит.

– Хорошо, – спокойно пообещала Ипполита. Она была уверена, что старая экономка отмахнется от глупых коварных намеков Серафимы и раз и навсегда рассеет сомнения старшей сестры.

При Агнессе родились все три сестры. Она была еще няней их матери и после замужества последовала за ней в новый дом. И если был на свете кто-то, кто мог бы без тени сомнения подтвердить, что Полисена родилась совершенно нормальным образом, то это именно Агнесса.

Агнесса сидела одна на кухне – как всегда по воскресеньям, остальные женщины ушли кто к вечерне, кто в гости к родственникам или на танцы. Старушка экономка молилась по четкам в полумраке возле очага и сторожила дом. Она сразу заметила, что Ипполита чем-то обеспокоена.

– Что случилось, голубушка? Иди, расскажи своей нянюшке.

Ипполита выпалила на одном выдохе:

– Представляешь, Серафима, вредина, ляпнула при всех, что Полисену отдали нашему папе монашки, которые подобрали ее у себя на пороге.

Полисена не осталась ждать за воротами, как обещала, а тихонько пошла вслед за сестрой и теперь стояла прислонившись к стене в прихожей, прямо за кухонной дверью. Сердце билось у нее в груди, как птичка в клетке. Она изо всех сил надеялась, что Агнесса воскликнет: «Какая чушь! Серафима всегда была врунишкой. Я своими руками приняла Полисену, когда она выходила из чрева вашей матери».

Ипполита тоже не сомневалась примерно в таком же ответе. Но старая Агнесса, захваченная врасплох, покраснела, задрожала и пробормотала не своим голосом:

– Серафима… Но ей всего двенадцать лет! Кто ей сказал? Откуда она знает?

Ипполита оторопела. Значит, все было правдой? И как это рассказать теперь Полисене? Если хотя бы мама была дома, с ней можно было бы посоветоваться…

– Смотри! – Петронилла потянула няню за подол юбки и указывала на дверь. Из прихожей доносились сдавленные всхлипывания.

– Полисена! – закричала Ипполита. Послышался резкий металлический звук, будто опрокинулось ведро, потом быстрый и ритмичный шум удаляющихся шагов. – Она все слышала!

– Девочка моя, позволь мне объяснить! – взволнованно проговорила Агнесса, с трудом поднимаясь на ноги.

Ипполита бросилась вдогонку.

– Полисена! Полисена, подожди!

Но в прихожей было пусто.

Агнесса махнула рукой на оставшиеся без присмотра дом и кладовые, отправила слуг на поиски и разослала всадников по всем окрестным деревням. Но Полисены нигде не было.

Глава четвертая

Наступила ночь, но луна ярко освещала дорогу, протянувшуюся длинной белой лентой у подножия горы. Полисена устала. Она шла уже больше трех часов и не знала, когда можно остановиться. Ей было известно только то, что дорога вела к жилищу Вифлеемских монахинь, но так как сама она там ни разу не была, то и рассчитать путь оказалось трудно.

Она устала, ей хотелось пить, ноги болели. Праздничные туфельки с шелковыми ленточками уж точно не самая подходящая обувь для ночного похода. Ей было страшно. Каждая тень казалась разбойником в засаде, каждый шорох травы – полетом привидения, а каждый птичий крик – жалобой души из чистилища.

Но надо было продолжать путь. «Вот спроси сама у игуменьи», – звучали в ушах Полисены слова Серафимы. Хоть она и сказала это со злым умыслом, но, если спокойно рассудить, это был отличный совет.

Полисена больше не доверяла своим родителям, то есть купцу и его жене, пора бы уже привыкнуть именно так их называть. Раз они обманывали ее целых десять лет, то вряд ли расскажут правду теперь – скорее всего, выдумают какую-нибудь историю в оправдание Серафимы. А вдруг они не обманывали… Полисена не решалась оставить этот последний лучик надежды. Может быть, наврала как раз аптекарская дочка. А сама она, видно, неверно истолковала реакцию Агнессы. Ну почему бы ей было не выслушать объяснений экономки? А если ее отец и мать были на самом деле ее отцом и матерью, и ничего не изменилось? Как же узнать правду?

«Вот спроси сама у Игуменьи».

Полисене еще не приходилось бывать в монастыре, но Монахини-Почитательницы Вифлеемских Яслей – это было их полное название – пользовались доброй славой во всей округе – кроткие, трудолюбивые, всегда готовые прийти на помощь в беде, прекрасные поварихи и вышивальщицы. А какие вкусные сладости они умели готовить! Об игуменье же ходили слухи, что была она святой, что за всю жизнь не совершила ни одного греха и не позволила войти в голову ни одной нехорошей мысли, даже коротенькой, как взмах ресницы. Ей было почти сто лет, но мозги у нее работали прекрасно, поэтому многие ходили к ней за советом в трудную минуту. Никто никогда не видел ее лица. Она принимала всех, скрываясь за решеткой, выслушивала молча, а потом произносила несколько слов своим слабым, старческим голосом, но это были всегда нужные слова. Как ей удавалось так хорошо знать людские дела, если сама она ни разу не покидала свой монастырь на склоне горы?

Рассказывали, что она черпала свои советы и вдохновение прямо от ангелов, которые, как известно, невидимо порхают повсюду и осведомлены обо всем.

Полисена не сомневалась, что святая игуменья ее не обманет. Если та подтвердит – а в глубине своего сердца она продолжала надеяться на это, – что она действительно дочь купца и его жены, то она успокоится раз и навсегда. Вернется домой, попросит прощения, а потом подстережет Серафиму на уроке танцев и надает ей столько пощечин, что голова у той завертится вокруг шеи, как юла.

Но если игуменья скажет, что кто-то бросил ее на пороге монастыря, а она потом сама отдала ее семье купца, то Полисена никогда больше не вернется в дом Доброттини, а отправится на поиски своих настоящих родителей.

Мало того, она рассчитывала на то, что игуменья поможет разгадать тайну ее происхождения. Может быть, у нее сохранились вытканные золотом пеленки, медальон с фамильным гербом, корона… Несмотря на смятение от полученного недавно известия, Полисена никогда ни единой секунды не сомневалась, что она не дочь бедняков. Ее настоящие родители исключительно благородного происхождения, а может быть, даже королевского. Только эта уверенность и утешала ее, когда она думала, что больше не увидит свою маму, то есть купеческую жену, самого купца, Ипполиту с Петрониллой, Агнессу и других домочадцев.

Она поднималась по тропе, не переставая плакать, но по обыкновению снова принялась фантазировать. Она представляла, как возвращается в свой городок в серебряном экипаже, запряженном в шестерку белых коней, с грумом, расчищающим дорогу, пажами и свитой офицеров в пышных мундирах с золотыми погонами и плюмажами, с трубами и барабанами. А в экипаже – целая гора подарков для всей семьи купца. Ипполите она бы привезла черного как ночь арабского жеребца, умеющего перепрыгивать через изгородь и плавать в реке. Петронилле – большую заводную самоходную куклу, которая ходит и говорит, как живая… Она сделает вид, что прощает аптекарскую дочку, и подарит той серебряную коробочку, усыпанную драгоценными камнями (фальшивыми, разумеется), а когда Серафима ее откроет, то из нее выпрыгнут гремучие змеи и смертельно ужалят ее.

Эти мысли помогли Полисене преодолеть последний отрезок дороги. И вот впереди показался монастырь: высокие серые стены без окон, похожие на крепость, и в них замкнутые ворота.

Глава пятая

«Откроют мне ночью-то?» – думала Полисена, и в ту же минуту перед ней промелькнула тень, крадущаяся от зарослей деревьев к монастырской ограде. Свет луны был достаточно ярким, чтобы разглядеть человеческую фигуру: юноша примерно девятнадцати лет, по виду крестьянин, прижимал к груди большой темный сверток.

Считая себя незамеченным, паренек подошел к деревянному цилиндру, который был вделан в монастырскую стену возле ворот, и повернул его, открыв нишу.

«Неужели я – свидетель отказа от новорожденного?» – задалась вопросом Полисена, и сердце ее бешено застучало в груди. Наверное, это знак судьбы.

Парень осторожно положил свою поклажу в нишу для передач, потом вновь повернул цилиндр, и его содержимое скрылось внутри толстой стены. Послышался оглушительный визг. Полисена никогда еще не слышала, чтобы так плакал младенец.

Она смерила парня презрительным взглядом, когда тот шел ей навстречу, радуясь, что избавился от своего груза. Ее охватил гнев. Почему он решил отказаться от своего ребенка? Неужели мамаша малыша была заодно? Что с ним будет дальше? Найдет ли он такую любящую семью, как семья купца? Разве не слышит этот папаша-преступник, как плачет новорожденный, как отчаянно кричит?

– Постыдился бы! – строго сказала Полисена, когда крестьянин проходил мимо нее. Тот вздрогнул. В своей эйфории он ее даже не заметил.

– Ну точно! Мне надо постыдиться! – усмехнулся он. – И сам знаю, что хуже поступка не придумаешь. А когда утром отец заметит – вот уж надает мне поленом!

«Видать, он совсем идиот, – подумала Полисена. – Как можно говорить веселым тоном о такой серьезной и трагической вещи?»

– Я пришел ночью, чтобы никто не заметил, – продолжал юноша. – Но игуменья заслужила награду!

– Награду?

– Знаешь, девочка, моя девушка Лидия не хотела больше со мной знаться. В отчаянии я пришел сюда, в монастырь, и игуменья подсказала мне нужные слова, чтобы я снова мог завоевать мою красавицу, мою ласточку, мою майскую розу. Мы помирились, а сегодня утром обручились. Ур-ра! – Он подбросил в воздух шапку и, подпрыгнув, поймал ее.

Полисена смотрела на него, все больше изумляясь.

– Она не хотела с тобой знаться, потому что у тебя был ребенок от другой. А ты, чтобы выпросить у нее прощения, бросил его, бедняжку. Но я тебя видела и теперь расскажу всем, – отрезала она обвинительным тоном.

– Ты что, с ума сошла? О каком ребенке речь?

– Которого ты только что положил в нишу.

Новоиспеченный жених захохотал как сумасшедший.

– Ребенок! Ха-ха-ха! Неужели ты не заметила, что это был поросенок? Молочный поросенок от нашей свиноматки. Я украл его, чтобы сделать подарок игуменье. Ну не мог я отдать его лично в руки! Она бы тогда заставила вернуть его отцу, а так вынуждена принять. Если ей захочется, она вольна тотчас же его зажарить. Он такой нежный! Или может его откармливать на колбасу и сосиски. А сама ты что, с луны свалилась, раз не способна даже отличить писк младенца от поросячьего визга?

Полисена не знала, что ответить. Поспешно попрощавшись, она побежала к воротам монастыря, за которыми все громче слышался визг.

Она постучала, и ворота тут же открылись, за ними стояла ужасно разозленная монахиня, матушка привратница, которая держала в руках вопящего поросенка. Он был розовенький и толстенький и извивался, как бесноватый.

– Что за шуточки! – набросилась на нее монахиня. – Не могла, что ли, подождать до завтра и передать его спокойно матушке кухарке? Теперь он разбудит всех сестер…

– Это не я, – стала защищаться Полисена. Но ей не хотелось выдавать счастливого влюбленного. – По дороге я видела какую-то тень, отбегавшую в заросли. Наверное, благодетель, пожелавший остаться неизвестным.

– И что это тебе в таком случае понадобилось посреди ночи? Ты разве не знаешь, что девочкам твоего возраста опасно разгуливать в одиночку?

– Мне нужно поговорить с игуменьей.

– Так срочно, что не можешь подождать до утра?

– Очень и очень срочно.

– Ну ладно. Тогда пойду позову ее. К счастью, она не спит, а молится в часовне о душах усопших. Иди подожди ее в приемной.

Матушка привратница сунула ей в руки поросенка, подтолкнула в большую пустую комнату и ушла.

Глава шестая

В стене приемной было окошко, забранное частой-частой решеткой. Сбоку виднелся цилиндр – поменьше, чем тот, что снаружи, – на который посетители монахинь клали свои дары: фрукты, яйца, птицу, муку, масло – в благодарность за советы, которые те им давали.

«Надо было, наверное, принести игуменье что-нибудь в подарок», – Полисена почувствовала себя неловко. Не мешало бы немного привести себя в порядок, пригладить смятую юбку, поправить растрепавшиеся волосы… Но она не решалась опустить на пол поросенка, который наконец-то успокоился и энергично сосал ее палец.

Комната была освещена лишь небольшой масляной лампой, подвешенной на вделанный в стену крючок.

Из-за решетки послышался шорох, и немного хриплый голос спросил:

– Что я могу для тебя сделать, девочка?

– Сказать правду, – ответила Полисена.

– Я всегда говорю правду. Все должны говорить правду. Что же ты хочешь узнать?

– Меня зовут Полисена. Мне одиннадцать лет, и вплоть до сегодняшнего дня я считала себя старшей дочерью купца Виери Доброттини. Но сегодня вечером Серафима, аптекарская дочка, сказала, что купец со своей женой ходил забирать меня в монастырь, куда меня подкинули. Это правда?

За решеткой послышался глубокий вздох.

– Правда ли это? – повторила Полисена, сжимая изо всех сил поросенка.

– Это правда, – наконец промолвила игуменья.

У Полисены побежали по коже мурашки, она покрылась холодным потом.

– Кто же меня сюда принес? – едва слышно произнесла она. – Кто мои настоящие родители?

– Вот этого я не знаю, – ответила Игуменья. – Но ты была завернута в какое-то странное одеяло, а рядом с тобой на пороге монастыря лежала шкатулка с кое-какими предметами. Я все сохранила, хотя и надеялась, что они тебе никогда не понадобятся.

– Почему же купец и его жена ничего мне о них не рассказали? – с возмущением спросила Полисена.

– Потому что они сами об этом ничего не знали и не знают. Я им ничего не показывала. Да и зачем? Они с первой же минуты стали считать тебя своей дочерью и полюбили тебя, как дочь. У них не было ни нужды, ни желания искать тебе других родителей.

– Но я могла быть королевской дочерью!

– Или дочерью нищего. Твое счастье, что ты выросла в этой семье. Они любят тебя. Они никогда ни в чем тебе не отказывали…

– И все же я хочу найти своих настоящих родителей.

– Это твое право. Но трудная задача.

– У меня все получится, я уверена.

– Ну хорошо. Подожди минутку, пойду принесу одеяло и шкатулку.

Полисена слышала удаляющиеся шаги старушки. Сердце ее бешено стучало. Еще немного – и она увидит наконец вытканные золотом пеленки, треснувший медальон, королевскую печать… Но к ее возбуждению примешивалась какая-то глухая боль, будто от только что полученного удара, от которого болит не сразу.

Это была мысль о том, что Виери и Джиневра Доброттини теперь уже точно не ее родители, а Ипполита и Петронилла – не сестры… Именно уверенность, а не подозрение, уверенность, ставшая неоспоримой после слов святой игуменьи, поселило в ней чувство одиночества, она теперь совсем одна в этом мире, почти невидимая, несмотря на эйфорию грандиозных надежд.

– Вот они! – сказала игуменья, поворачивая цилиндр. Полисена увидела в нише какую-то темную вязаную тряпку, сложенную в несколько раз, и маленькую кожаную шкатулку с протертыми уголками. Она хотела взять их, но обе руки были заняты поросенком.

Из-за решетки донесся хрипловатый смешок:

– А этого громоздкого зверя ты принесла мне в подарок?

– Да, это вам в подарок, но не от меня. Куда его положить? – Полисене не терпелось поскорее осмотреть свои новые сокровища.

– Поставь его на пол. Он привязался к тебе и не уйдет далеко.

Полисена послушалась, затем жадно схватила шкатулку.

– Подожди, не открывай, – посоветовала игуменья. – Я приказала сестре Зелинде приготовить тебе ночлег в одной из наших келий. Там ты сможешь не спеша все осмотреть, когда останешься наедине с собой. А мне пора назад в часовню, на молитву. Спокойной ночи.

– А как же поросенок? Как вам отдать его? Он же ваш. Давайте я положу его в цилиндр!

– Не надо, оставь себе. Пусть это будет моим подарком. Тебе предстоит долгий путь, так что деньги будут очень кстати. Продашь его на первой же ферме, что попадется на пути. Удачи тебе.

– Большое вам спасибо, – сказала Полисена, которая не забыла о хороших манерах. Но ее никто не услышал, так как старая игуменья уже ушла.

Глава седьмая

Оказавшись одна в маленькой монашеской келье, Полисена бросилась открывать шкатулку. Сестра Зелинда оставила чашку молока, немного хлеба и огарок свечи, от которой исходил слабый дрожащий свет. Она поставила все это в углубление в стене, потому что единственной мебелью в келье была узкая и жесткая койка, едва прикрытая драным одеялом. На эту койку Полисена положила свое сокровище, в то время как поросенок бродил по комнате, обнюхивая все углы и постоянно возвращаясь к девочке, чтобы потереться о ее ноги.

Уже держа ее в руках, Полисена заметила, что шкатулка была почти невесомая, но когда открыла, то при колеблющемся свете ей поначалу показалось, что она пуста. Потом на дне шкатулки увидела несколько предметов, осторожно вытащила их и разложила в ряд на одеяле.

Они совсем не были похожи на то, что она ожидала там найти; никаких кружевных пеленок, никаких медальонов и драгоценностей и даже свитков с тайнописью. Единственным, что могло иметь отдаленное отношение к родовым знакам, о которых Полисена читала в книгах, была коралловая подвеска в виде рыбки, скудно отделанная серебром. На первый взгляд она казалась обыкновенным талисманом в форме рожка, но приглядевшись получше, Полисена поняла, что это именно рыбка. Голова, плавники, хвост были тщательно вырезаны на куске красивого блестящего коралла ярко-красного цвета. Но сколько ни приближала его Полисена к пламени свечи, сколько ни напрягала зрение, ей не удалось обнаружить на нем ни даты, ни какой-нибудь надписи, вообще ни одной буквы или знака, по которым можно было бы определить место, время или имя человека.

Кроме того, в шкатулке лежал кусочек черного, затвердевшего от грязи полотна с разодранными краями и сероватым пятном с одной стороны. И, наконец, там был красный шелковый чулок. Мужской чулок, длиной до колена, из тех, что носят франты. Но почему красный? Полисена еще ни разу не видела, чтобы кто-то носил чулки такого цвета, не видела она таких и среди товаров своего отца, то есть бывшего отца, купца Доброттини.

Девочка неуверенно развернула одеяло из серой шерсти, но оно оказалось скорее узким и очень длинным поясом, связанным на спицах из нитей светлых и темных оттенков. Кому пришло в голову завернуть новорожденного в такие грубые пеленки, ведь это негигиенично, они такие колючие для его нежной кожи!

Полисена ничего не понимала. Если кто-то положил ее на порог монастыря, оставив вместе с ней эти предметы, то с какой-то определенной целью. Но с какой?

Она стояла на коленях возле кровати, положив локти на одеяло, и рассматривала содержимое шкатулки больше часа, как будто сила и продолжительность взгляда могли заставить предметы открыть ей свою тайну.

У нее слипались глаза от усталости, ей хотелось есть, так как во рту не было маковой росинки с самого раннего утра. Но взяв в руки чашку с молоком, она почувствовала приступ тошноты. «Я слишком нервничаю», – подумала она. Поманив жестом поросенка, девочка поставила чашку на пол и накрошила в нее хлеба. Поросенок поел с большим аппетитом, негромко похрюкивая от удовольствия. Не успел он до конца вылизать чашку, как фитиль у свечи треснул, и, вспыхнув на прощание, пламя погасло.

Вздохнув, Полисена на ощупь собрала подвеску, полотно, чулок, шерстяной пояс и положила все в шкатулку. Потом, прямо в одежде (видела бы ее Агнесса!), растянулась на койке и, казалось бы, должна была мгновенно уснуть от усталости.

Но сон все никак не шел. Тысяча беспорядочных мыслей, тысяча вопросов проносилась у нее в голове, как тучи, которые слетаются на небе перед грозой. Вот, например, как ее зовут на самом деле? Полисеной звали бабушку Азаротти, и, разумеется, удочеряя малышку, купеческая жена окрестила ее так же в честь своей матери. Но раньше-то те, «другие», настоящие родители, как они ее называли? И как потеряли ее?

Полисена отказывалась верить в то, что ее бросили по своей воле. Наверное, ее выкрали из колыбели и унесли тайком. Но куда? Почему? И сколько ей было дней или месяцев, когда ее разлучили с семьей?

Она помнила, что научилась ходить, уже когда жила в доме Доброттини, потому что не только Агнесса и ма… и синьора Джиневра, но и соседки часто вспоминали смешные эпизоды того времени, когда она делала первые шаги, и как за ней гнался индюк, которого она дернула за хвост.

И потом, она задавалась вопросом: почему двое молодоженов, которые могли иметь своих собственных детей – о чем свидетельствует рождение Ипполиты и Петрониллы – отправились в монастырь на поиски найденыша?

Полисена лежала в темноте с открытыми глазами и в мыслях возвращалась к тысячам эпизодов из своей жизни в камнелунском доме. Ссоры и игры с сестрами, уроки музыки, прогулки пешком и в двуколке, сбор винограда, крестный ход в Страстную неделю вместе с Петрониллой, одетой ангелом и подвешенной на канате к древку флага… Вроде бы незначительные эпизоды, но они, казалось, терялись в каком-то сказочном тумане…

Потом она стала воскрешать в памяти картинки, известные ей только по книгам и рассказам перед сном: окруженный башнями замок, пустующий трон, королева, одетая в траур, пустая колыбель, орошенная слезами…

Посреди ночи ей вдруг стало так холодно, несмотря на июль, что она встала с постели, взяла поросенка и крепко-крепко прижала его к себе под тонким одеялом.

Два или три раза в голове вспыхнул соблазн: «Завтра утром вернусь в Камнелун, домой. Выброшу шкатулку в реку и сделаю вид, будто ничего не произошло».

Полисена не сомневалась, что ее примут с распростертыми объятиями. Не сомневалась, что ее ищут, а Петронилла плачет и зовет, повторяя имя сестры. Если она вернется, то все будут счастливы.

Но для нее не было дороги назад. Ей непременно нужно узнать, чья же она дочь и кто ее настоящие родители.

Часть вторая

Труппа Жиральди и звери-циркачи

Глава первая

В шесть часов утра сестра Зелинда пришла будить Полисену. С собой она принесла еще одну чашку дымящегося молока, два больших куска хлеба и свернутую в узел большую салфетку.

– Вот немного припасов для твоего путешествия. Это от игуменьи.

Полисена поблагодарила, покрошила, как в предыдущий вечер, один кусок хлеба в молоко и отдала похлебку поросенку, который тут же погрузил в нее свой розовый пятачок. Другой кусок она собиралась съесть сама, но поняла, что еда все еще вызывает у нее тошноту. Поэтому положила его в сверток вместе с остальными припасами. Хотя девочка и осознавала, что неразумно отправляться в путь на голодный желудок, одна только мысль о еде вызывала тошноту.

«Это пройдет», – утешила она себя, надеясь на облегчение от свежего утреннего воздуха.

Все же, несмотря на то, что она всю ночь провела в раздумьях и молитвах всем ангелам и святым о вдохновении, Полисена понятия не имела, с чего начинать свои поиски. Ни диковинное одеяло, ни предметы из шкатулки не наводили ее на какие-нибудь мысли.

«Ну, по дороге что-нибудь да придет в голову», – решила она. Не сидеть же в монастыре в ожидании чуда! Да еще рискуя, что Ипполита вспомнит последнюю фразу Серафимы, и вся семья Доброттини придет сюда, чтобы отвести ее домой.

Поэтому она взяла узелок с провизией и повязала его за спиной. Засунула под мышку с одной стороны поросенка, с другой – шкатулку и вышла из кельи. Попрощавшись с матушкой привратницей, которая открыла ей ворота, гремя ключами, она отправилась в сторону леса. Почему именно леса? Да только потому, что он был в стороне, противоположной городу и купеческому дому.

Девочка всего несколько минут шла среди деревьев, как вдруг услышала звон бубна – ритмичные звуки, под которые так и хотелось пуститься в пляс. Поросенок забеспокоился, попытался высвободиться и сойти на землю, но Полисена крепко держала его: боялась, что он потеряется. Ей стало любопытно, и она направилась к поляне, с которой доносилась музыка. На всякий случай решила не показываться и остановилась за ореховым деревом, вытягивая шею, чтобы получше видеть.

Но то, что предстало ее взору, рассеяло все опасения.

– Лукреция! – закричала она. – Лукреция Жиральди! – И, позабыв об осторожности, вышла из своего убежища.

Ее появление выглядело более чем странно, потому что девочка со светлыми волосами, которая играла на бубне, аккомпанируя танцующему молодому медведю, окруженная другими животными, не издававшими ни звука, замерла на месте с поднятым бубном и посмотрела на Полисену с раскрытым ртом, будто бы не она со своими друзьями представляла необычное зрелище, а Полисена.

– Это вы? – пролепетала светловолосая девочка с почтительным поклоном после минутного молчания. – Вы старшая сестра госпожи Ипполиты? Дочь мессира Доброттини, да благословит его Бог…

– Не стоит теперь называть меня госпожой, – ответила Полисена, – потому что мессир Доброттини мне не отец. Может быть, скоро я узнаю о своем королевском происхождении, и тогда ты будешь называть меня «Ваше Высочество». Но пока я всего лишь найденыш.

Услышав эти слова, девочка со светлыми волосами еще шире раскрыла рот.

– Найденыш?!

Полисена вкратце разъяснила ей ситуацию.

– И теперь не знаю, чья же я дочь, – закончила она. – Вот и отправилась в путь, чтобы выяснить.

– И в какую сторону вы… в какую сторону ты идешь? – спросила девочка, подстраивая свою речь под новый социальный статус Полисены. – Может, нам по пути?

В это мгновение пес-сенбернар залаял, привлекая внимание.

– Да, ты прав, бедняга Рамиро. Пора обедать, – воскликнула Лукреция. – Но у меня ничего нет для тебя. Если бы вы, собаки, были вегетарианцами, то довольствовались бы листьями и ягодами, как медведь и обезьяны. И если бы старик тренировал тебя для охоты, ты был бы в состоянии поймать себе дикую мышь. Но ты привык питаться хлебной похлебкой и жареным мясом, а у нас этого не будет аж до следующего представления.

От этих слов пес покорно повесил уши. Полисена, оглядевшись вокруг, заметила, что в маленькой бродячей компании кое-кого не достает.

– А где же старик Жиральди? – спросила она.

– Он умер на прошлой неделе, – ответила Лукреция равнодушно. – По пьянке заключил пари и свалился с колокольни. Разбил себе голову, а священник из Мостолуга великодушно позволил похоронить его на своем кладбище. Добрый служитель церкви даже нашел какую-то вдову, которая согласилась взять меня к себе домой посудомойкой. Но что сталось бы тогда со зверями?

– Ты что, собираешься давать представления в одиночку?! – недоверчиво спросила Полисена.

– Я не одна. Нас шестеро: пес, медведь, гусыня, мартышка, шимпанзе и я. Труппа Жиральди со своими зверями-циркачами в полном составе!

– Как же вы теперь будете, без старика-то?

– Уф-ф! В последнее время этот пьяница больше не участвовал в представлениях. Он только и делал, что собирал деньги и пропивал их в кабаке. Нам будет намного лучше без него.

Полисену потрясло это безразличие, даже бесчувственность, ведь девочка почти с радостью говорила о смерти дедушки. Такая маленькая – а столько цинизма!

С другой стороны, конечно, старик Жиральди часто избивал ее, оскорблял и морил голодом, так же как и зверей. Об этом знали все в графстве Камнелун, но никто не осмеливался вмешиваться, потому что, во-первых, многие считали, что девочка заслуживала этих наказаний, во-вторых, потому что старик был вспыльчив, приходил в ярость даже при посторонних и грозился натравить собаку с медведем на всякого, кто посмеет сунуть свой нос в дела, которые он называл «семейными».

Только перед купцом Доброттини он немного робел и принимал от него упреки за свое отношение к Лукреции. Все думали, что девочка была его внучкой, но это не так.

– Теперь он умер и не сможет больше пугать меня приютом, так что я могу говорить правду, – окончила маленькая бродяжка свой рассказ.

Она не была найденышем, а всего лишь сиротой, дочерью очень бедных батраков из Болотиса. Они умерли во время эпидемии чумы, опустошившей всю деревню. Одна лишь Лукреция выжила, и старик Жиральди, который раз в год давал представление в тех краях, нашел ее как раз вовремя, иначе она бы умерла с голоду, и взял ее с собой. Это произошло много лет назад. Сейчас Лукреции было примерно девять лет – «как госпоже Ипполите», и ей пришлось обучиться цирковому искусству, чтобы зарабатывать на жизнь. Она исполняла комические номера со зверями, гадала по ладони и умела много других вещей, от которых три сестры Доброттини и другие дети из Камнелуна приходили в восторг, когда труппа Жиральди выступала в их городе.

Глава вторая

Сколько себя помнила Полисена, каждый год старик с девочкой приезжали в Камнелун накануне Пасхи и оставались там дней десять, давая представления каждый вечер на городской площади.

Они спали под портиком церкви, но если было еще холодно, то Виери Доброттини приглашал их на ночлег к себе в кладовые, где хранились товары и повозки, – она находилась на нижнем этаже дома, – и посылал им каждый вечер горячую похлебку и хлеб. Старая Агнесса всякий раз, готовя для них поднос, ворчала:

– Наш хозяин слишком доверчив! Оставить их одних посреди всего барахла! И даже не закрыть снаружи на ключ! А если исчезнет пара мешков с мукой или тюков с шелком?

Она не принимала возражений остальной прислуги, которая, как и хозяева, верила в порядочность циркачей. Хотя бы потому, что если власти прознают об их воровстве, то не позволят больше давать представления на городских площадях.

На это Агнесса мрачно возражала:

– Ага, в одно прекрасное утро власти найдут всех нас в своих постелях с перерезанным горлом!

Дело в том, что ей не нравились бродяги. Не нравились люди с развязной речью. А главное, ей не нравилось, что обе младшие девочки постоянно норовили убежать из-под ее бдительного ока и спуститься в кладовую, чтобы погладить необычных зверей, хотя все они были приручены и беспрекословно слушались хозяина и его маленькую помощницу.

– Это не исключает того, что у них полно вшей и блох! – ворчала Агнесса и вечером долго расчесывала волосы Ипполиты и Петрониллы густым гребешком, смоченным в горячем уксусе, и выкуривала ненавистных букашек из их одежды какими-то травами.

Одна только Полисена не наведывалась в кладовую – в отличие от сестер, она целыми днями была на уроках, и поэтому ей не довелось подружиться с Лукрецией и ее зверями. Но она восхищалась ею на площади и возвращалась снова и снова посмотреть представление, завидуя ловкости и уверенности, с которыми светловолосая девушка демонстрировала самые сложные и рискованные трюки.

Теперь-то она поняла, что Серафима имела в виду именно Лукрецию, когда сказала: «Ни одна девочка их хорошей семьи не стала бы демонстрировать всем свои ноги, будто дочка циркача».

Когда она это сказала? Только вчера? Полисене казалось, что прошла целая вечность.

В это время Лукреция с любопытством разглядывала поросенка.

– Он что-нибудь умеет делать?

– Что он должен уметь? Ест, спит, визжит и весит, как булыжник! – хмыкнула Полисена, которой надоело таскать его на руках.

– И ходить не умеет?

– Умеет. Но я боюсь, что он сбежит.

– Глупости! Дрессированный зверь не может сбежать!

– Но он-то не дрессированный.

– А чего ты тогда везде носишь его, как ребеночка?

– Мне его вчера подарила игуменья из Вифлеемского монастыря. Она сказала продать его первому же фермеру, что попадется на пути.

– Продай его мне. Это как раз то, что я искала для сатирического номера в салоне. Будет совсем нетрудно научить его роли. Свиньи – очень умные животные, ведь ты знаешь об этом?

Полисена кивнула с довольным видом, как будто это ее заслуга.

– Дай-ка мне его, – попросила Лукреция, протягивая руки. Полисена отдала с облегчением.

– Друзья! – воскликнула маленькая бродяжка, показывая поросенка своим зверям. – Познакомьтесь с новым коллегой. Смотрите не обижайте его. Будьте ему хорошим примером.

Звери глядели на нее внимательно, прямо в глаза, и ждали продолжения.

– Ланселот, отдаю его под твою опеку! – громко сказала Лукреция и запустила поросенка прямо в руки шимпанзе, который выскочил вперед и подхватил его, как мяч. Мартышка закрыла глаза одной рукой и разочарованно пискнула.

– Казильда, золотце мое, будь разумнее! – ласково произнесла хозяйка. – Нельзя же нянчить поросенка, который в два раза толще тебя. Подойди-ка, поцелуй меня!

Обезьянка запрыгнула к ней на шею и стала всячески ласкаться, а Ланселот с важным видом положил поросенка перед псом, медведем и гусыней, чтобы они со всеми удобствами могли его обнюхать.

– Видела? – обратилась Лукреция к Полисене. – Он уже полноправный член нашей компании!

– Сколько же ты мне за него дашь? – спросила Полисена, которая, как истинная купеческая дочь (точнее, бывшая дочь), не позабыла о деловой стороне вопроса.

Девочка рассмеялась.

– У меня нет ни гроша. Все потратила на гроб старику. Я лучше дам тебе… тридцать флоринов, но только через десять выступлений!

– Что же, мне так долго ждать? Я сейчас же должна отправляться в путь, – запротестовала Полисена.

– Ну и что? Это ничего не меняет. Я же сказала, что нам по пути.

– И какую тебе сторону? – подозрительно спросила Полисена.

– А тебе?

Полисене очень не хотелось сознаваться, что она понятия не имела, по какой дороге идти. Поэтому она неясно махнула рукой в сторону горы.

– А там, наверное, холодно, – заметила Лукреция. – Твое элегантное шелковое платье не очень-то подходит. У тебя нет ничего потеплее? А то простуду подхватишь.

«Ишь ты, соплячка, даже до моего уха не доросла, а уже советы дает!» – с раздражением подумала Полисена. Но все же открыла шкатулку, вытащила оттуда полосатое одеяло и накинула его на плечи.

– Что у тебя там? – поинтересовалась Лукреция и подошла поближе, как любопытная сорока. Полисена отступила, прикрывая свое сокровище, но шкатулка выпала у нее из рук, и все содержимое вывалилось на траву.

– Ой! Смотри-ка! – изумленно воскликнула Лукреция. – У меня есть точно такая же коралловая рыбка!

Она судорожным движением сняла с шеи кожаную цепочку, на которой было несколько подвесок, среди которых – маленькая красная рыбка, такая же, как та, что выпала из шкатулки.

Глава третья

Полисена сильно побледнела. Сердце билось у нее в груди, как барабан.

– Откуда это у тебя? – едва слышно прошептала она. В голове мгновенно выстроились догадки. А вдруг маленькой циркачке дали эту подвеску родители? Тогда они сестры? А она, Полисена, никакая не королевская дочь, а дочь, точнее, сирота, родившаяся у двух бедняков из Болотиса, которые умерли от чумы много лет назад…

– Откуда это у тебя? – повторила она, заранее боясь ответа.

– Мне подарил его рыбак из Урагаля, в прошлом году, – ответила девочка. – Он приходил на представление вместе со своими детьми и, когда Казильда ходила по кругу со шляпой, бросил туда рыбку. Видно, денег у него с собой не было, – она погладила кулон кончиками пальцев. – Старик не имел ничего против, он даже сказал, что это очень дорогая вещь, произведение искусства, и что продав ее можно выручить кругленькую сумму. Но я хотела оставить ее себе, мне она так понравилась. Я спрятала ее в отверстии в стене, а деду сказала, что мартышка стащила, пока я на нее глазела, и швырнула в море, чтобы досадить мне. Старик пришел в ярость. Избил меня палкой, высек розгами и морил голодом три дня. Я, конечно, кричала, но в душе была рада. Ведь если так подумать, это не слишком высокая плата за то, чтобы получить что хотела и надуть деда. Мне только жаль бедняжку Казильду, ведь ей тоже досталась хорошая порция розог. Я попросила у нее прощения и поцеловала ее много-много раз в утешение. И объяснила, что рыбка мне слишком уж понравилась. Знаю, что она простила меня. И вот – рыбка у меня, смотри, какая прелесть!

«Дорогая вещь… произведение искусства…» – мысли Полисены неслись с бешеной скоростью.

– А рыбак не сказал, где он ее взял? Кто ему дал?

– Нет, – ответила Лукреция. – Но я уверена, что, кто бы это ни был, это тот же мастер, который сделал и твою рыбку.

– Откуда ты знаешь?

Девочка взяла оба кулончика и положила их рядом на ладони. – Смотри! Во-первых, тип и цвет коралла. Они же одинаковые. Я бы сказала, что они с одного рифа. И потом, взгляни на узор, на то, как тонко вырезаны плавники, изгиб хвоста. Глаза выколоты одним и тем же шилом, а эти две чешуйки на голове – как будто подпись мастера.

Среди многочисленных товаров Виери Доброттини привозил из разных частей света также драгоценности, изделия из слоновой кости, камеи, печати из полудрагоценных камней, и Полисена научилась различать их и ценить искусную обработку.

– А ведь ты права. Это одна и та же рука, – согласилась она, удивленная тем, с каким знанием дела говорила маленькая акробатка.

Но ей было непонятно, почему рыбак отдал такую редкую и дорогостоящую вещь циркачам-оборванцам.

Во всяком случае, теперь ей было ясно, откуда начинать путешествие.

– Ты говоришь, этот рыбак живет в Урагале. А не подскажешь, как туда идти?

– А что подсказывать – я пойду с тобой. Сколько раз тебе повторять, что теперь мы будем путешествовать вместе?

В конце концов, Лукреция призналась, что до того как она встретила Полисену, сама не могла решить, в какую сторону держать путь. Похоронив старого хозяина, она укрылась на этой уютной поляне, где уже останавливалась много раз с Жиральди: ей надо было поразмыслить в спокойной обстановке, как жить дальше.

Нет, она не боялась бродить по свету в одиночку, со своими зверями. Какой разбойник осмелится тронуть пальцем компанию, в которой был огромный пес вроде Рамиро и даже медведь? Да и округу она знала как свои пять пальцев: дороги и тропинки, поля, песчаные пляжи и скалистые отроги, холмы и равнины, одинокие фермерские участки, деревни и города. Она исходила ее вдоль и поперек за долгие годы, проведенные со стариком. Знала она и всех ее жителей, каждого в лицо, и все знали ее.

Но именно это и затрудняло Лукреции выбор места для своих представлений. Могло случиться так, что у какого-нибудь начинающего благодетеля теперь, когда надо бояться гнева старика, начнется приступ сострадания к бедной сиротинушке, у которой нет никого на свете, и он решит сунуть нос в ее дела, да еще отнимет зверей и закроет ее в каком-нибудь приюте для бедняков.

Появление Полисены и ее рассказ подсказали маленькой акробатке решение, которое могло оказаться правильным для обеих.

Лукреция понимала, что не вышла ростом для своего возраста и выглядела хрупкой и болезненной, несмотря на то, что акробатические упражнения сделали ее тело сильным и мускулистым. В обычной жизни она казалась слабой и беззащитной, нуждающейся в покровительстве взрослого. Даже такого грубого и жестокого, как Жиральди!

Поэтому ей нужно было путешествовать в чьей-нибудь компании. Полисена оказалась рослой для своих лет, ей можно было дать все четырнадцать. В любом случае, их уже двое. Лукреция рассуждала так: люди, увидев, что она не одна, с чистой совестью оставят ее в покое, как при жизни старика.

– Для меня не имеет значения, в какую сторону идти, – сказала она в заключение. – Наши представления везде пользуются успехом. Отправимся вместе и будем выбирать путь, по которому поведут нас поиски твоих родителей. Я помогу тебе их найти. Я всех знаю, и всем известно, какая я болтушка. Так что мне легче будет задавать вопросы, я-то, в отличие от тебя, не вызову подозрений.

Глава четвертая

Лукреция приблизилась к Полисене и смерила взглядом с ног до головы.

– Разумеется, тебе надо будет сделать вид, что ты тоже артистка. Так что мне придется научить тебя чему-нибудь простенькому, – она засмеялась. – Теперь у меня двое учеников – ты и поросенок. Интересно, кто окажется способней?

– Не надо меня ничему учить, – обиженно запротестовала Полисена. – Я умею танцевать и петь, и на скрипке играю. Могу удержать равновесие на заборе. Могу влезть на что угодно…

– Правда? Ну-ка, покажи… – начала было Лукреция. – Хотя подожди… Давай сперва переоденься. Не прыгать же тебе в этом шелковом платьишке, в рюшах и кружавчиках!

– Но у меня нет другого!

– Ничего. Труппа Жиральди располагает большущим гардеробом.

Лукреция подвела Полисену к тележке, которую во время переходов тянул Рамиро. Раньше на этой тележке возили молоко. Она была на двух колесах и с оглоблями. Жиральди раскрасил ее в разные цвета, а к сбруе пришил связку колокольчиков с серебристым звоном.

Тележка не была предназначена для перевозки людей, а возила лишь маленькую обезьянку и гусыню, когда те выбивались из сил, и еще большую плетеную корзину с театральным оборудованием труппы. Там хранились костюмы, парики, музыкальные инструменты, огненный обруч, ходули, канат и куча разных мелочей, а еще две миски и жестяные кружки, из которых ели хозяин цирка и его маленькая помощница.

Вид этой убогой утвари вогнал Полисену в краску.

– Я не могу есть, – подавленным голосом сказала она. – Со вчерашнего дня кусок в горло не лезет. Может быть, ты… – и она поставила на землю перед Лукрецией сверток с провизией, которой ее снабдили в монастыре.

Развернув его, девочки обнаружили яйца, сыр, связку колбасы, несколько луковиц, яблоки, орехи, большой каравай хлеба и дюжину сладких рисовых пирожных с имбирем и засахаренными фруктами, завернутых в прозрачную папиросную бумагу, – коронное блюдо Вифлеемских монахинь.

Сестра Зелинда приготовила все с расчетом, что провизии хватит на неделю.

При виде всего этого добра загорелое лицо Лукреции буквально побелело. Рот наполнился слюной, а желудок жалобно сжался. Но она не забывала, что собиралась быть лучшим директором труппы, чем старик Жиральди.

Поэтому она позвала пса и отломила ему половину каравая, кусок колбасы и немного сыра.

– А вы уже ели! – строго обратилась она к остальным зверям, выстроившимся вокруг нее. Но все-таки, не выдержав их умоляющих взглядов, дала по яблоку медведю и обеим обезьянам. Потом расколола пару орехов для гусыни.

Полисена с беспокойством наблюдала, как провизия исчезает в мгновение ока. Слава богу, что поросенок не был голоден, а то эта сумасшедшая может сунуть ему драгоценное пирожное.

Наконец Лукреция уселась на камень и стала есть. Съела все, что было разложено на салфетке, до последней крошки. Потом с довольным видом похлопала себя по животу.

«Да уж, сразу видно, что ты – самая обыкновенная деревенская сирота, а не найденыш благородного происхождения в поисках своих знатных родителей!» – подумала при этом Полисена, но из уважения к бедняжке Лукреции, которая, конечно, не была виновата в своем скромном происхождении, прикусила язык и ничего не сказала.

Глава пятая

Насытившись, Лукреция встала и хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание зверей.

– Извини, но нам пора работать, – объяснила она Полисене. – Состоится представление или не состоится, в любом случае нужно заниматься хотя бы пару часов в день, а то потеряем навыки.

Полисена много раз видела выступления Труппы Жиральди, и ей были знакомы особые таланты каждого «артиста». Но она и представить себе не могла, сколько стараний надо было приложить, чтобы эти акробатические трюки, прыжки через голову, кувырки казались публике простыми и спонтанными, легкими, свободными.

С помощью двух обезьянок Лукреция натянула над лужайкой канат, примерно в трех метрах от земли, и привязала его края к двум крепким деревьям. Все артисты, кроме пса, шагали по канату, удерживая равновесие. Медведь и шимпанзе шагали с трудом, делая вид, что постоянно спотыкаются, и махали совершенно ненужным малюсеньким зонтиком из белого кружева.

Но потом Ланселот остановился на канате и стал трясти бубном. Медведь Дмитрий начал неистово отплясывать казачка, при этом ни разу не пошатнувшись и не выпустив каната из задних лап. Не довольствуясь этим, красноречивыми жестами попросил шимпанзе принести ему одноколесный велосипед. Взгромоздившись на него, он принялся быстро-быстро крутить педалями, скользя по канату взад-вперед, как будто это была широкая беговая дорожка.

Потом подошла очередь гусыни. Лукреция подбросила ее вверх, и та опустилась на канат, словно птица в полете. Покачиваясь на перепончатых лапках, она шла вприпрыжку и шумно хлопала крыльями. Потом согнулась, схватила канат клювом и полетела вниз, покачиваясь, как выстиранная рубашка на веревке.

Обезьянка Казильда выступала в паре с Лукрецией. Они тоже ходили взад-вперед по канату, но на руках. Лукреция скрещивала в воздухе ноги, как ножницы. Казильда приветствовала публику задними ногами и виляла хвостом, украшенным розовым бантиком.

После этого Лукреция начала делать обороты вокруг каната, держась одной рукой, и мартышка последовала ее примеру. Она резко останавливалась на ходу и рывком усаживалась верхом на канате, качаясь, как на качелях. Потом бросалась назад и лишь в последний момент скрещивала ноги, захватывая канат, и повисала вниз головой. Раз – и она снова взобралась на канат, подскакивая вверх, как пружина, перепрыгнула через голову и с невероятным равновесием приземлилась на тончайший канат.

Полисена уставилась на нее с открытым ртом. Даже без симпатичного костюма, который маленькая бродяжка надевала на время представлений, она была легкая, как бабочка или райская птичка… Она казалась невесомой и почти красивой, несмотря на драное трико, измазанное личико и всклокоченные волосы.

Заступаясь перед Агнессой за «эту мелкую сопливую обезьяну», как та ее называла, Ипполита всегда говорила, что ее подружка Лукреция – красавица. «Редкой красоты, – утверждала она. – У нее светлые волосы и черные глаза». Но остальные домочадцы не были согласны с Ипполитой, хотя никто не отрицал, что в костюме из блестящего шелка, украшенном двумя кружевными крылышками на спине, юная циркачка просто завораживала публику.

Пес Рамиро, в отличие от остальных зверей, не был акробатом. Куда ему, с таким-то весом, да и двигался он тяжело и медленно. Зато умел читать, писать и считать.

Конечно же, говорить он не мог, так что свои способности к чтению демонстрировал, исполняя все приказания, написанные кем-нибудь из зрителей печатными буквами на дощечке. Зритель выбирался наугад. Пес писал под диктовку, составляя слова из разноцветных деревянных табличек, на которых были написаны буквы алфавита. А считал он так: Лукреция громко спрашивала – «Рамиро, сколько будет семью восемь?» – или заставляла его разделить сто восемнадцать на двенадцать.

Зрители тоже могли задавать ему вопросы наподобие этих. Пес задумчиво склонял голову, а потом начинал лаять: «Гав, гав, гав!» – пока не прогавкает нужную цифру. И ведь ни разу не ошибся.

А еще он умел изображать разные эмоции, строя ужасно смешные гримасы.

Шимпанзе Ланселот умел играть на скрипке, на гармошке и на флейте. Умел он и вязать на спицах всеми четырьмя лапами. Делал двойное сальто-мортале. По очереди с медведем поддерживал за специальную ручку огненный обруч, поднимая его выше или опуская по надобности, а все остальные смело через него прыгали, кувыркаясь в воздухе, в том числе и гусыня Аполлония.

С первого же дня Лукреция решила научить этому трюку и поросенка.

– Надо бы ему дать какое-нибудь имя, – обратилась она к Полисене. – Какое тебе больше нравится?

Девочка подумала немного. Она считала себя уже взрослой для таких игр. В семье Доброттини только Петронилла обращалась со зверями, как с игрушками.

– Он же становится актером, так что ему нужен псевдоним, – настаивала Лукреция.

Тогда Полисена подумала еще немного и вспомнила героя одного из романов, который любила ее мать. То есть синьора Джиневра Доброттини.

– Белоцветик! – сказала она.

– Отлично, – одобрила Лукреция. – Слушай, мы же с тобой теперь компаньонки, так что не надо мне его продавать. Тебе, конечно, не помешают деньги. Но ведь друзей продавать нельзя.

– А на что же я буду покупать еду? – спросила Полисена, вспоминая, с какой целью игуменья подарила ей поросенка.

– На то, что заработаешь вместе со своим другом. Когда в труппе появляется новый артист, то директор обязан позаботиться обо всем необходимом. Ты что, думаешь, что я еще не доросла до директора?

– Да нет. Просто я думаю, что никогда не сумею делать то же, что и вы. Мне не по силам ваши трюки…

– Но ты же сказала, что умеешь лазить, играть на чем-то, танцевать, петь… Можно составить дуэт!

– Лукреция… Боюсь, что тебе невыгодно брать меня с собой! – наконец смущенно произнесла Полисена. – Да, я умею все это делать. Я всегда говорю правду. Но я боюсь выступать перед другими. Я стесняюсь…

– А нам некуда спешить, – успокоила ее Лукреция. – Для начала хватит того, что будет выступать поросенок. Он заработает и твою долю. А ты пока можешь прислуживать мне во время представлений. Приносить нужные предметы, следить за костюмами…

– Еще я неплохо рисую! – воскликнула Полисена с облегчением. – Могу нарисовать разноцветную афишу, и мы повесим ее на площади, чтобы все знали – труппа Жиральди готова к представлению.

– Вот это здорово! Видишь, я не зря приняла тебя на работу! – рассмеялась Лукреция.

Наступили сумерки. Артистам едва хватило времени, чтобы до наступления темноты отрепетировать сценку в салоне.

Это была ужасно смешная пантомима. Иными словами, пьеса без слов. Комический эффект должны были производить прежде всего костюмы актеров. Дмитрий изображал богатого генерала, который нетерпеливо ожидал у себя в салоне двух внучек, чтобы решить, какой из них оставить наследство. Нотариус, в роли которого выступала Аполлония, уже стоял у стола в боевой готовности со свитком бумаги для завещания.

И вот приходят внучки: Рамиро, завернутый в шаль и со строгим вдовьим чепчиком на голове, и Ланселот, который выглядел просто обворожительно в платье с декольте и длинным шлейфом, с жемчужным ожерельем и в парике из черных локонов.

У кандидаток в наследницы было по сыночку, на которых обе они шикали, чтобы те подлизывались к дядюшке генералу. Но Казильда, наряженная в платье для новорожденных, украшенное рюшами, опрокинула чайник прямо на голову старику, потом стала колотить его ложкой, на его ласки отвечала неприличными звуками и наконец сдернула со стола скатерть, и вся посуда с грохотом упала на землю. Глядя на все эти подвиги, мамаша-Ланселот сначала попыталась остановить ее, потом в отчаянии вознесла руки к небесам и бессильно повалилась в обморок на кресло.

В это время вдова-Рамиро ликовала, думая, что теперь-то наследство достанется ей. Но как только дядюшка генерал взял на руки новорожденного Белоцветика и показал ему белую люльку из мягкой ткани, малыш написал тому прямо на расшитый лентами мундир, вырвался у него из рук и начал бегать под ногами, а генерал споткнулся и упал так неудачно, что заработал себе перелом ноги. Бедная мать в муках стыда закрыла морду лапой.

В финале разъяренный генерал прогнал вон внучек вместе с правнуками и объявил наследницей служанку Лукрецию, которая в чепчике и фартуке, не произнося ни слова, во время всей сценки только и делала, что трудилась в поте лица, провожая гостей, подавая чай, подметая осколки, очищая генеральский мундир и забинтовывая ему поломанную ногу.

– Сама видишь, ничего особенного, – прокомментировала Лукреция после репетиции. – Но народ смеется, когда видит зверей в человеческих нарядах. Ему нравится, что мы наказываем жадность дамочек, высмеиваем тщеславие генерала, а бедная послушная служанка получает награду и становится богатой синьорой. Мы не ставим ее каждый вечер, чтобы не портить костюмы. И, разумеется, когда среди публики сидит какой-нибудь генерал или знатная синьора, а то еще обидятся. Мы держим ее про запас – для тех, кто страдает от неурожая или какой-нибудь беды. Жиральди говорил – как раз в такие моменты народу больше всего охота посмеяться. И он был прав.

Старик научил Лукрецию разбираться в психологии публики, а еще множеству трюков и секретов мастерства. Он также научил ее читать, писать и считать. Лукреция все схватывала на лету, так что иногда в деревнях, через которые они проходили, фермеры звали ее проверять счета, просили написать письмо сыну-солдату или признание в любви девушке.

– Старик всегда говорил – если я когда-нибудь останусь без гроша, то смогу подрабатывать писарем.

Полисена не переставала удивляться. До сих пор она думала, что только в богатом доме, с образованными учителями и множеством книг, с матерью, которая постоянно стоит над душой и проверяет, как ты выучила урок, – только так можно обучиться грамоте. И если поразмыслить, то старик Жиральди не был таким уж жестоким, раз научил воспитанницу стольким вещам.

– Он делал это только ради собственной выгоды, – отрезала Лукреция. – И еще потому, что ему было скучно во время долгих зимних простоев. И вообще, он меня слишком часто бил, чтобы быть ему признательной…

Часть третья

В Урагале

Глава первая

До Урагаля дошли за шесть дней. По пути все было в точности так, как предсказывала Лукреция: где бы ни останавливалась труппа Жиральди, повсюду местные жители принимали ее с распростертыми объятиями, а представления пользовались умопомрачительным успехом. В первый же вечер Казильда обошла зрителей по кругу и принесла шапку, доверху наполненную монетами, и Полисена, к которой вернулся прежний аппетит, перестала беспокоиться о завтрашнем дне.

Нарядное шелковое платье было уложено в плетеную корзину.

– Оно как раз по размеру Ланселоту, – заметила Лукреция. – Надо придумать какую-нибудь сценку, где его можно использовать. Все умрут со смеху.

Она порылась в корзине среди костюмов и достала для Полисены деревенское платье, шляпку и платок, подходящие по цвету, а на первые заработанные деньги купила ей пару деревянных башмаков. Теперь никто не узнал бы в этой темноволосой сельской девчушке благовоспитанную старшую дочь мессира Доброттини.

Белоцветик участвовал во всех представлениях наравне с остальными зверями и с каждым днем становился все ловчее. Во время переездов он вместе со всеми радостно трусил по дорожной пыли и, только когда сильно уставал, просился на руки.

Днем Полисена держала свою шкатулку в корзине, стоявшей на телеге. Но каждую ночь перед сном она брала ее, открывала и задумчиво разглядывала предметы, которые в ней хранились. Удастся ли когда-нибудь с их помощью узнать, кем были ее родители?

Она никак не могла выкинуть из головы тех – «ненастоящих» – родителей, все семейство Доброттини, хотя и решила позабыть о них раз и навсегда. Наоборот, на закате она особенно тосковала по прекрасной Джиневре, которую десять лет называла мамой, по Ипполите с Петрониллой, с которыми делила уроки и игрушки, радости и печали, детские болезни и шалости, поцелуи, укусы и сны: они спали в обнимку на огромной кровати. Скучала по купцу, по Агнессе, по дому и его комнатам, по родительской кровати с колоннами, по кухне, по большому камину, по кладовым, наполненным товарами. Она чувствовала ностальгию по Камнелуну и его дорогам, по площади с фонтаном, по паркам и по городским жителям.

Чтобы не плакать, она старалась думать о другом. «Это же не моя семья. Не мой родной город и не мои земляки. Я оказалась среди них по ошибке. Была для них чужой, как кукушонок в гнезде у щегла». И, конечно, она не могла избежать мыслей о том, как восприняли дома ее побег. Интересно, Агнесса и девочки рассказали, почему она ушла? Кто-нибудь отправился ее искать? А Серафиму – кто-нибудь отругал ее?

Интересно – утром за завтраком, видя ее пустое место за столом, Петронилла плачет или нет? А мам… купеческая жена, наверное, уже пожалела, что ругала и наказывала ее за всякие пустяки…

С одной стороны, Полисене хотелось, чтобы все немножко попереживали из-за ее побега. Если они хотя бы капельку любят ее, то должны горы свернуть, только бы ее найти.

С другой стороны, она боялась, что за ней гонятся, что кто-нибудь узнает ее и выдаст. Она хотела, чтобы родные ее искали и плакали по ней. Но не желала их видеть и возвращаться в их дом. Никогда в жизни.

Когда на горизонте показался Урагаль, Лукреция издалека указала ей на дом рыбака. Постройка стояла немного на отшибе и представляла собой ветхую полуразвалюху с крышей из сухих водорослей. Небольшой огород отделяла от пляжа низкая изгородь, сложенная из камней. Было видно, как у дверей то и дело мелькали разновозрастные дети – они то входили, то выходили.

– Какие у тебя планы? – спросила Лукреция. – Если хочешь, иди поговори с рыбаком, а я тебя здесь подожду.

– Может, ты все-таки пойдешь со мной?

– Вот будет нашествие – в чужой дом со сворой зверей! А здесь их оставить я не могу. Пойдем-ка сперва на постоялый двор. Я знаю одного порядочного слугу – он и присмотрит за ними, сколько будет нужно.

Перед тем как проводить подругу, Лукреция, которая путешествовала в старой мальчишеской тунике, тоже надела сельское платье. Теперь они выглядели как обыкновенные девочки, к тому же Полисена завернула свою шкатулку в шаль, и она казалась обычным узелком.

Они подошли к дому рыбака, но не успели открыть калитку, как их окружила стайка шумных ребятишек. Они были грязные, оборванные, босые и нечесаные.

– А где ваш отец? – спросила Лукреция, узнав своих прошлогодних зрителей.

– А он на дне морском, – ответил самый младший. У Полисены замерло сердце.

Глава вторая

Неужели он утонул? Кто же теперь откроет ей тайну рождения? Неужели она прошла весь этот путь напрасно?

– Должен вернуться до наступления темноты, – тут же рассеял ее сомнения второй карапуз. – Он ушел в открытое море на своей лодке, поискать кораллов.

– Он ныряет и опускается на глубину, – уточнил третий малец, – все глубже и глубже, потому что там самые красивые кораллы.

– А я думала, что он ловит рыбу, – недоверчиво проговорила Полисена.

– Рыбу, устриц, жемчуг, останки кораблей… все, что есть в море, – перечислил четвертый мальчик, вероятно, самый старший из выводка.

– Мы подождем, пока он вернется, – спокойно сказала Лукреция, усаживаясь на изгородь.

Дети узнали бесстрашную акробатку, от которой в прошлом году были в полном восторге, и, окружив ее, забросали вопросами про зверей.

– Большого пса зовут Рамиро, – терпеливо отвечала она. – Маленькую обезьянку зовут Казильда, а большую – Ланселот. Гусыню, что делает сальто-мортале, – Аполлония. Она также несет в день по яйцу. А если вы завтра придете на представление, вас ждет сюрприз. У меня теперь есть новый зверь – медведь, он танцует, ездит на велосипеде и ходит по канату с зонтиком. Его зовут Дмитрий, он вам наверняка понравится.

Полисена молчала, плотно сжав губы, и беспокойно поглядывала на море.

Пока они так разговаривали, подул ветер. Сначала он слегка развевал светлые кудряшки Лукреции и спутанные волосы ребятишек. Потом задул сильнее.

Вдруг море пошло пенистыми волнами. Небо налилось свинцом.

– Что-то папа долго не возвращается, – озабоченно сказал один из старших мальчиков.

Загрохотали двери и окна дома. Ветви деревьев со скрипом рассекали воздух. Волны с шумом разбивались о скалы. Теперь все дети, вместе с гостями, беспокойно всматривались в море.

И вот вдалеке, на гребне волны, забелел маленький парус.

– Папа! – закричал самый младший карапуз. Но остальные тревожно молчали.

Парус поднимался вместе с пеной, потом исчезал в пасти огромной волны. Появлялся и снова пропадал – казалось, что он вот-вот перевернется. Один из мальчиков заплакал.

– Что вы тут делаете? Почему никто окна не закрыл? Что, не слышите, как грохочут? – послышался вдруг резкий женский голос прямо за спиной у подружек. – Все домой. Быстро! А вы, пигалицы, что делаете на нашей изгороди? Убирайтесь откуда пришли!

Это была жена рыбака и мать его детей, она только что возвратилась с поля с корзинкой, наполненной овощами и зеленью.

– Мы бы хотели поговорить с вашим мужем, – вежливо ответила Лукреция.

– А, с этим! Кто знает, когда он со своим кораллом явится!

– Смотри, мама! – закричал старший из мальчиков, потянув ее за платок и показывая в сторону моря. Теперь показались четкие очертания лодки, а в лодке – маленькая человеческая фигура, отчаянно боровшаяся с парусом.

– И как ему не надоест выдумывать всякие глупости, ну что за бесшабашность, – с досадой сказала женщина, поворачиваясь лицом к детям. – Будто у меня нет больше забот, со всеми-то вами.

Она снова закричала пронзительным голосом:

– Кому сказала, марш домой, что, по розгам соскучились?

Дети немедленно исполнили приказание. Мать заперла дверь на засов и не очень вежливо обратилась к Лукреции:

– Что это тебе понадобилось от моего мужа? Деньги? Что, задолжал твоему хозяину? Передай от меня старому скупердяю, что у нас слишком много ртов, чтобы позволить себе еще долги уплачивать.

Лукреция ни за что бы не призналась, что Жиральди умер и она теперь работает в одиночку.

– Мы только хотели кое-что узнать, – спокойно ответила она.

– Ишь ты! Не очень-то подходящий момент выбрали, надо сказать, – фыркнула женщина, махнув рукой в сторону моря.

Лодка уже приближалась к берегу, но волны подгоняли ее не к песчаной полосе, а к скалам.

«Он же разобьется о камни», – со страхом подумала Полисена. Но в самый последний момент, нечеловеческим усилием, рыбаку удалось направить парус так, что маленькая лодочка поплыла как раз в сторону песчаного берега.

– Вот и наш герой вернулся, – злобно прокомментировала женщина.

Огромная волна подняла лодку и швырнула ее на берег, она опрокинулась, мачта сломалась. Рыбак лежал на спине, весь в водорослях, промокший до нитки, раскинув руки, и казалось, что он без сознания.

Лукреция и Полисена бросились к нему на помощь, за ними не спеша последовала его жена.

Полисена вытерла носовым платком залитое соленой водой лицо. Лукреция осторожно прощупывала его ноги и руки – нет ли переломов.

– Голова… голова болит… сильный удар… мачта сломалась и… – едва слышно проговорил мужчина. Потом он немного пришел в себя, взгляд прояснился. Он внимательно посмотрел на Полисену, которая поддерживала его, обняв рукой за шею. – Ты кто? – спросил.

Вместо ответа девочка поднесла к его глазам коралловую рыбку.

– Десять лет назад кто-то положил ее ко мне в пеленки. В необычные пеленки из грубой шерсти…

– Это я положил… я отнес тебя в монастырь, – медленно произнес рыбак, будто с трудом подбирая слова.

– Кто сделал эту рыбку? Кто вам ее дал? – торопливо продолжала Полисена, видя, как его взгляд снова мутнел. – Кто мой отец? – закричала она нетерпеливо и встряхнула его, ни о чем больше не думая.

– Я… – произнес рыбак на одном дыхании.

– Вы?!

– Никто не давал мне этой рыбки, – продолжил рыбак, едва дыша. – Это я ее сделал, для тебя. Чтобы узнать тебя, когда… – Тут он закрыл глаза, голова его упала, и Полисена почувствовала, что мокрое ледяное тело потяжелело у нее под рукой и стало как камень.

У нее тоже было чувство, что кто-то вылил на нее ушат ледяной воды. Ведь ее поиски заканчивались, так и не начавшись! Теперь она тоже сирота, как Лукреция, дочь рыбака, а он так беден, что не может даже башмаков детям купить.

Полисена зарыдала от отчаяния. Но тут грубая рука толкнула ее в спину:

– Прекращай ныть! Ишь ты какая нежная, ну прямо барышня. Куда ты суешь свой нос? Какие дела могут быть у тебя с моим мужем?

У Полисены кровь застыла в жилах. Мало того, что нищий рыбак был ее отцом, так ведь и эта бесчувственная мегера была ее матерью, эти оборвыши – ее братьями, а грязная лачуга была ее домом.

– Да прекрати ты! Поднимайся! Убирайся-ка к себе домой вместе со своей подружкой, а то суете везде свой нос! – снова напала на подруг женщина, которая, судя по всему, не слышала, что прошептал ее муж перед смертью, и ни о чем не подозревала.

«Надо уносить ноги, – быстро подумала Полисена. – Мать или не мать, а я тут с ней не останусь».

Не успела она хорошенько продумать свою мысль, как Лукреция подняла голову от груди рыбака и закричала:

– Он жив! Сердце еще бьется. Надо скорей отнести его в дом. Позовите врача.

Глава третья

Время шло, но рыбак все не приходил в себя. Он лежал на своем убогом ложе, бледный, с закрытыми глазами, как будто спал, но ничто не могло разбудить его. Ни лекарства, что принес доктор, ни горячий ром, который жена пыталась влить ему в рот, с силой разжав зубы, ни резкий запах соли или уксуса, поднесенных к носу старшим сыном, ни шумные игры малышей, ни заботливые прикосновения Полисены.

Когда она обнаружила, что отец еще жив, то не смогла уйти от него. Ей жалко было оставлять его, такого слабого, больного и беззащитного, в когтях этой самолюбивой мегеры, которая, увы, была ее матерью. Женщина совершенно не обрадовалась, узнав, что муж спасен. Ее, скорее, раздражало, что теперь придется ухаживать за тяжелобольным. «Делать мне больше нечего, как сидеть у его постели и подтирать сопли!» – со злобой говорила она.

Поэтому, когда девочка вызвалась за ним ухаживать, женщина не стала ее прогонять, а позволила разместиться в углу грязной и темной комнаты, в которой жила вся семья.

– Вот уж не пойму, на что тебе это, – добавила она. – Но если очень хочется, то пожалуйста!

Разумеется, Полисена взяла к себе и поросенка – Белоцветик так к ней привязался, что для него было немыслимым расставание. Жена рыбака делала вид, что его не замечает, но малыши наслаждались его компанией и играли с ним целыми днями, визжа и ругаясь друг с другом, как маленькие дикари.

Глядя на своих новых братьев и сестер, Полисена, конечно, сравнивала их с той, кого она много лет считала своей младшей сестренкой. Петронилле – а она была такой же непоседой – не разрешали играть в слишком подвижные игры, бросаться на землю или выходить из дома без сопровождения взрослых. С ней постоянно был кто-то, кто заботился о том, чтобы она не ушиблась, чтобы была тепло одета, чтобы не говорила нехороших слов… Она была похожа на львенка, которого выгуливали на поводке. Но при этом получала шлепок только в самых крайних случаях, а вообще все относились к ней ласково, целовали ее и терпеливо отвечали на вопросы.

А жена рыбака всегда была груба и резка со своими детьми, отгоняла их пинками, когда те мешались под ногами, осыпала руганью, колотила по любой мелочи, да так, что Полисена никак не решалась открыть, кем она ей приходится, и спросить, почему же ее бросили, а всех остальных – нет.

Все ее существо сопротивлялось мысли о том, чтобы называть «мамой» эту злючку, и она предпочла отложить объяснение до того момента, как очнется рыбак.

А пока она изображала из себя постороннюю добрую крестьянку, призванную быть сестрой милосердия.

Лукреция оказалась с ней заодно.

– Я не покину Урагаль до тех пор, пока ты не поговоришь со своим отцом и не выяснишь всего, – пообещала она, и для ее подруги это было большим утешением.

Лукреция вместе со своими зверями устроилась на городском постоялом дворе и каждый вечер давала представления на площади. Зрители приходили даже с окраин и из близлежащих деревень. Это был урожайный год, и крестьянам было что потратить. Не нужно было бояться, что самые верные зрители заскучают, так как Лукреция каждый вечер меняла номера со зверями, и сама никогда не повторяла дважды, разве что по заказу публики, ни своих акробатических выступлений, ни песенок.

По утрам она навещала Полисену в лачуге на берегу моря. Помогала ей мыть больного, менять ему белье и повязки на голове, куда его ударила мачта.

Женщины в это время обычно не было дома. У нее имелось место на рынке, где раньше она продавала рыбу, пойманную мужем, а теперь – травы, грибы и улиток: их собирали за городом старшие дети.

В первый же день Полисена заметила, что ее братьев и сестер можно было поделить на две возрастные группы.

Троим было от девяти до тринадцати лет – это Пелагий, Бернард и Теофил. Затем шла младшая группа – две пятилетние близняшки, Бертилла и Бландина, которые по очереди смотрели за восьмимесячным младенцем, а также трое мальчишек четырех, трех и двух лет, оборванных и чумазых, которые постоянно визжали и копались в земле, как поросята.

Все они панически боялись своей матери, которая относилась к ним хуже, чем когда-то старый Жиральди относился к Лукреции. Больше всего боялись близняшки – заслышав издалека голос матери, они тотчас где-нибудь прятались.

Полисена не раз задавалась вопросом: женщина воспользовалась болезнью мужа, или же рыбак всегда терпел издевательства над детьми? А вдруг и сам он, когда выздоровеет – если выздоровеет, окажется еще строже и грубее, чем его жена?

Из всех братьев Полисене больше всех понравился Бернард, второй по старшинству, – он был самым веселым и больше всех любил отца. Один Бернард был признателен незнакомой девочке за заботу и внимательное отношение к рыбаку. Когда она начинала клевать носом от недосыпания, он говорил: «Иди поспи. Я посижу вместо тебя», или: «Ты такая бледная. Нельзя сидеть постоянно взаперти. Сходи на пляж, подыши воздухом!»

Однажды, когда больному вроде бы стало чуть лучше, Бернард уговорил Полисену пойти вместе с ним и показал ей небольшой шалаш, сделанный из ветвей прямо у задней стены дома.

– Вот здесь папа обрабатывает кораллы. Он делает такие красивые вещи! Лучше всего у него получаются рыбки, они кажутся живыми. Иди сюда, я тебе покажу.

Она увидела верстак со всеми инструментами, небольшую корзину с кусочками необработанного коралла и две скамеечки.

– Он и меня начал учить, до своей болезни, – сказал мальчик. – Хотел, чтобы мы, трое старших, как можно быстрее обучились ремеслу и смогли уехать подальше от мачехи и не зависеть от нее.

Полисена посмотрела на него с изумлением:

– Разве она вам не мать?

– Нет. Это вторая папина жена. Наша мать умерла семь лет назад. Потом появилась эта ведьма, околдовала отца своими нежностями, сладкими улыбочками и притворной заботой о нас, сиротах, и вышла за него замуж.

В первое мгновение Полисену поразила эта новость. Потом ее мозг заработал с огромной скоростью. Эта женщина появилась в жизни рыбака шесть лет назад, а она в то время уже давно жила в доме Доброттини. У нее не было в этом сомнений, так как она прекрасно помнила, как родилась Петронилла и как живот ее матери – нет, синьоры Доброттини – за несколько месяцев до этого надулся, и их с Ипполитой часто звали, чтобы прижаться к нему щекой и послушать, как пинается новый ребеночек, невидимый в своем темном гнездышке.

Она постаралась отогнать эти приятные эпизоды из жизни камнелунского дома, от которых у нее вставал комок в горле, и снова стала считать года, чтобы убедиться, что и она, как Бернард, Теофил и Пелагий, была дочерью первой жены рыбака.

Эта мысль принесла Полисене огромное облегчение. Было бы ужасно ненавидеть собственную мать, но недолюбливать жестокую мачеху – совсем другое дело. Ее лицо засветилось такой радостью, что Бернард изумленно спросил:

– Что с тобой?

И она, забыв об осторожности, крепко обняла его и сообщила:

– Я твоя сестра.

И рассказала ему обо всем: о предметах из шкатулки, о рыбке и о том, как Лукреция сопровождала ее до самого Урагаля, чтобы выяснить происхождение этой драгоценной подвески.

Глава четвертая

Бернард выслушал ее с недоверием. Потом очень внимательно осмотрел рыбку, которую Полисена теперь носила на шее:

– Да, это точно сделал мой отец. Но не могу понять, почему он тебя бросил. Он всегда любил нас, детей. Зачем ему это было нужно? – Он хлопнул себя ладонью по лбу. – Постой, ты можешь быть его дочерью, но не дочерью моей матери, его законной жены. Предположим, папа мог встречаться с другой женщиной, родилась ты, а чтобы не расстраивать маму и защититься от злых языков, они решили отдать тебя…

Да. Такое возможно. Другая женщина… Кто это мог быть? Почему же она не оставила себе девочку? Наверное, не могла?

Полисена тут же начала фантазировать. Может, это русалка, обитающая в морских глубинах, где маленький человеческий детеныш просто утонул бы? Ну нет уж. Такое бывает только в сказках. А может, это какая-нибудь знатная особа из Урагаля, которая была замужем за мерзким уродливым стариком, сгоравшим от ревности?

Теперь просто необходимо, чтобы рыбак пришел в себя и рассказал всю правду.

– А может быть, в твоей шкатулке есть еще что-нибудь, что нам поможет? – подсказал Бернард.

Полисена сходила за шкатулкой, которую прятала под матрасом у больного, – у нее в переполненной комнате не было даже собственного уголка.

Положила его на верстак рядом с кораллами, открыла…

– А что это за черная ткань? – тут же спросил Бернард, и в глазах у него появилось оживление.

– Не знаю. Я даже не знаю, ткань это или кожа. Потрогай-ка: жесткая и гладкая, как пергамент.

Бернард взял ее в руки, поднес к лицу, понюхал.

– Смола, – сказал он. – Сосновая смола и воск, чтобы не промокала.

– Тут какие-то белые пятна, похоже на рисунок, – заметила Полисена.

Бернард кивнул. Потом приложил палец к губам и взял сестру за руку. Они вернулись в дом. К счастью, кроме больного, все еще без сознания, и спящего в колыбели младенца, никого не было: все разошлись по своим делам.

Бернард приблизился к братишке и с крайней осторожностью, чтобы не разбудить, приподнял его. На дне колыбели лежала служившая простынкой выцветшая тряпка.

– Вынь ее оттуда! – сказал Бернард, придерживая ребенка руками. Полисена послушалась, и из-под куска материи показалось что-то черное, жесткое, очень похожее на кусок из шкатулки.

– Сколько я себя помню, мачеха всегда его использовала, чтобы не протекал матрас в колыбели. А до нее его использовала моя мать. Он всегда был у нас в доме. Давай, не смотри на него как зачарованная. Лучше вытащи его и положи на место простыню, а то карапуз проснется.

Полисена вытащила черную ткань. Этот кусок был намного больше размером, чем у нее, и на нем тоже были белые пятна, которые, казалось, составляли какой-то рисунок.

Они положили на место ребенка – он продолжал спать – и вернулись со своим трофеем в маленькую мастерскую.

Бернард освободил место на верстаке, расстелил на нем большой кусок ткани, разгладил его рукой и приложил к нему второй отрезок. Попробовал с разных сторон: они полностью сходились.

– Лик смерти! – испуганно воскликнула Полисена.

– Это череп, – поправил ее брат, – череп и две скрещенные кости, белые на черном фоне. Флаг пиратского корабля!

Но это новое открытие, вместо того чтобы сдернуть завесу с тайны, опустило ее еще ниже. Что делал зловещий флаг в доме мирного рыбака? И почему его сделали непромокаемым, разве нельзя было положить в колыбель какое-нибудь другое полотно? И зачем отцу надо было отрывать от него кусок и класть его в пеленки новорожденной дочки, которую он собирался бросить на произвол судьбы? Уж конечно, не с той же целью, с которой его постелили в колыбель. Кусок из шкатулки был слишком мал, его бы не хватило даже на половину детского тюфячка. Зачем же тогда? Неужели по рыбке, в случае чего, ее нельзя было узнать?

Брат и сестра были настолько заняты рассуждениями о новом открытии, что не услышали решительных шагов, под которыми захрустел сначала песок, потом ветки у порога. Оплеуха, от которой затрещала голова и загорелись уши, застала Бернарда врасплох.

– Смотри-ка! – послышался раздраженный голос мачехи. – Из-за вас сопляк записает весь матрас. Но я-то заставлю вас вытирать его языком. А ну говорите, почему вытащили из люльки вощеное полотно?

Она снова замахнулась на Бернарда, но Полисена бросилась на защиту брата и встала между ним и мачехой.

– Это я! – сказала она. – Он ни при чем. И вообще, Вы, синьора, не имеете права так его бить. Я расскажу все нашему отцу, когда он придет в себя!

– Нашему отцу? Что ты такое несешь? Чей это он «наш»?

Полисена так разозлилась, что забыла обо всякой осторожности. С вызывающим видом она рассказала о монашках, шкатулке, коралловой рыбке, о том, что отец узнал ее перед тем как потерять сознание. Она думала, что теперь ей с большим правом удастся защитить Бернарда, заботиться о больном и оставаться в доме до его выздоровления.

Но результатом ее длинной речи был увесистый подзатыльник, и не столько от боли, сколько от неожиданности ей стало трудно дышать: ведь ее никогда еще не били взрослые.

– Значит, на меня свалилась еще одна падчерица! – глумилась над ней женщина. – Так вот почему ты пожаловала к нам без приглашения! И что ты надеялась найти, глупая, – свою долю наследства? Я тебе дам наследство, соплячка, – ты же теперь член семьи!

Она схватила Полисену за волосы и с силой встряхнула ее. Сдавив ей руку, впиваясь в нее ногтями, пинком отшвырнула к стене. Взяла за ножки скамейку и угрожающе замахнулась на девочку.

– А ну, кто здесь командует?

– Вы, – в ужасе промолвила Полисена.

– Я – это кто?

Бернард, который, не в силах был ничего предпринять, тер ушибленную щеку, одними губами подсказал ей нужное слово.

– Вы… мама.

– Вот-вот. Умница. Если не хочешь попробовать вкуса плети, старайся быть послушной дочкой.

Глава пятая

Судя по всему, мачеха поверила рассказу Полисены. Она, однако, не проявляла ни малейшего интереса ни к тому, при каких обстоятельствах от нее отказались, ни к пиратскому флагу, который неизвестно как попал в детскую колыбель.

– То, что произошло в этом сарае до моего прихода, меня не касается, – заявила она, не скрывая презрения к прежней хозяйке дома. А касалось ее, мол, то, что вся эта подозрительная история не принесла никакой пользы, кроме как новый рот, который нужно прокормить, чем она и попрекала без конца Полисену.

И это было неправдой, потому что Лукреция по-прежнему отдавала подруге по два-три флорина, заработанных представлениями, и их с избытком хватало не только на пропитание Полисены, но и на лекарства больному, а также на хлеб и молоко для малышей и для поросенка.

Но мачеха делала вид, что этого не замечает, и продолжала твердить, что Полисена – дармоедка и пора бы ей наконец чем-нибудь заняться, чтобы зарабатывать на жизнь.

Узнав, что девочка не чужая, а член семьи, мачеха тут же решила: то же самое относится и к поросенку. Она долго раздумывала, не зарезать ли его сразу для жаркого.

– Никогда не доводилось поесть такого нежного мяска, – говорила она, и у нее изо рта текли слюнки. – Его, конечно, на всех не хватит. Надо положить в кастрюлю побольше картошки, тогда старшие смогут макать ее в соус.

Полисена с тревогой прислушивалась к этим рассуждениям, надеясь, что у Бернарда хватит мужества помочь ей защитить бедняжку Белоцветика.

Потом, к счастью, мачеха решила все-таки откормить поросенка на ветчину и прогнала его во двор, посадив в такую тесную клетку, что тот не мог даже пошевельнуться. Клетка была маленькой, узкой и грязной, прямо по пословице: «Чистая хрюшка не наест брюшка».

Несмотря на все свои претензии, мачеха была очень даже довольна, что ее новая служанка сильнее и способнее бедных близняшек. Теперь Полисена не могла оставаться весь день у отцовского изголовья. Она тоже ходила в лес и поле за грибами, горьким луком и дикими травами. Ей приходилось копаться палкой в песке в поисках моллюсков, которых мачеха затем продавала на урагальском постоялом дворе. Бедняжка должна была подметать пол, готовить еду и смотреть за тремя младшими детьми. Хотя она старалась изо всех сил, по вечерам мачеха всегда ругала ее за какую-нибудь оплошность или находила любой другой предлог, чтобы ее поколотить. Она била девочку щеткой и скалкой, метлой и веслом, плетью и кочергой.

Полисена была в отчаянии. По утрам, когда ее навещала Лукреция, она рыдала у той на плече.

– Теперь она хочет, чтобы я ходила по домам в деревне и клянчила помои для поросенка. Но он не любит эту гадость, а мне стыдно!

– Не волнуйся, – сказала Лукреция. – Вместо тебя пойду я. Буду просить кожуру от фруктов и овощей и скажу, что это для моих зверей. Мне-то дадут с удовольствием. У меня уже целая куча золотых, я их спрятала в чулке под матрасом. Но все думают, что я бедная голодная сиротка.

– Мне ни за что не вернуть тебе твоих флоринов, – хныкала Полисена. – Когда мы отправлялись в путь, я была уверена, что я принцесса, а сейчас… – И она в отчаянии разводила руками, указывая на убогое убранство лачуги.

– Считай, что это долгосрочный кредит, – успокоила ее Лукреция, которой не хотелось изображать из себя благодетельницу и унижать Полисену. – Когда твой отец выздоровеет и расскажет все, чего ты еще не знаешь, то ты распрощаешься с ним, и мы уедем вместе. Уверена, из тебя выйдет прекрасная актриса, будешь грести деньги лопатой.

– Но дочь должна оставаться с родителями! – возмутилась Полисена.

Лукреция рассмеялась:

– До сих пор им и без тебя было неплохо. И вполне смогут так жить и дальше!

– Какая же ты бессердечная!

Полисене удавалось все это терпеть только потому, что рыбак начал показывать слабые признаки улучшения. Теперь он мог ворочаться в постели, вздыхал, глотал куски твердой пищи, шевелил руками и ногами. Наверняка скоро придет в сознание.

Однажды мачеха совершила нечто ужасное.

Вот уже несколько дней Полисена замечала, что та с необычайным вниманием рассматривала ее по утрам, когда она причесывалась. У всех детей, в том числе и близняшек, волосы были короткими и спутанными, потому что они не имели привычки время от времени их мыть и хотя бы раз в день расчесывать.

Полисена же могла похвастаться двумя роскошными темными косами до пояса: они были такими густыми, что еще несколько месяцев тому назад, чтобы расчесать их, ей приходилось прибегать к помощи Агнессы.

Теперь же она пыталась справиться сама, потому что любила порядок и гордилась красивой прической.

И мачеха, в отличие от своих детей, старательно заботилась о своей внешности. Ее не волновало, что дети бегают босиком, что они все в грязи и лохмотьях. Она всегда одевалась очень даже прилично и никогда не выходила из дому без шляпки и перчаток. Дома проводила по несколько часов перед зеркалом, делая себе прически из редких шерстистых волос какого-то неопределенного мышиного цвета. Оба уха у нее были проколоты, но она носила только одну серьгу, очень странную. На самом деле это оказалась большая золотая английская булавка, а в нее был вставлен маленький изумруд.

Полисена, которая, как вам уже известно, благодаря купцу знала толк как в драгоценностях, так и в булавках, удивилась вдвойне. Ей показался странным не только способ употребления булавки, но прежде всего то, что такое нехитрое приспособление для закалывания детских пеленок было сделано из высокопробного золота и украшено чистейшим, сверкающим драгоценным камнем.

– Она принадлежала моей матери, – объяснил однажды Бернард, поймав любопытный взгляд сестры. – Эта ведьма, когда приехала к нам, заграбастала все: ее туфли, шелковый шарфик, свадебное платье, гребень из слоновой кости, золотую булавку! Ей не хватило моего отца! Она захотела все, что было у моей матери. Все без исключения!

И теперь, судя по всему, она захотела волосы Полисены, чтобы сделать себе искусственные косы.

– С такими длинными волосами ты выглядишь неопрятно, – как-то утром заявила мачеха. – Еще тут вшей не хватало!

– Если даже и заведутся, я знаю, как от них избавиться, – ответила Полисена, вспомнив Агнессины примочки из уксуса и керосина.

Но мачеха не терпела возражений и в ответ дала ей сильную пощечину. Потом схватила косы, крепко сжала их в руке и приказала:

– Бландина, принеси ножницы.

Девочка тут же повиновалась, боясь тоже получить пощечину.

Тогда мачеха принялась рассуждать вслух:

– Отрезать прямо так или лучше прядями? Если срежу под корень, будет длиннее. Но так замучаешься расчесывать и заплетать!.. Пара сантиметров ничего не изменит, косы и без того достаточно длинные.

Полисена дрожала, но застыла и не смела сопротивляться. Она надеялась, что кто-нибудь придет ей на помощь, что неожиданно войдет Лукреция или хотя бы Бернард.

Но никто не вошел, и косы упали одна за другой из-под лезвия ножниц жертвой мачехиной любви к собственной внешности.

Глава шестая

В ту ночь Полисена не могла заснуть от обиды. Без конца проводила рукой по волосам, нащупывала несколько оставшихся беспорядочных прядей и глотала горькие слезы негодования.

Она тихонько всхлипывала, стараясь не разбудить детей, и вдруг услышала глубокий вздох со стороны ложа больного. Она тут же встала и подошла к нему, прикрывая рукой пламя свечи. Ее радости не было конца: рыбак открыл глаза! Взгляд был внимательным и ясным.

– Папочка, – прошептала она. – Папочка, наконец-то ты здоров!

Она бросилась на колени и начала целовать ему руки. Он смотрел на нее ошарашенно.

– Здесь так душно, – с трудом произнес он. – У меня в голове все смешалось. Воздуха бы!

– Ты сможешь встать, если я поддержу тебя? Сможешь ходить? – спросила Полисена.

– Ноги-то у меня в порядке… А вот голова не совсем. Ты кто, мальчик? Теофил? Пелагий? Бернард? Я плохо вижу, свет такой слабый.

– Нет. Это же я, – ответила Полисена, которую развеселило это недоразумение. – Мачеха отрезала мне косы, и теперь я похожа на мальчишку.

Рыбак тяжело дышал, полузакрыв глаза.

– Какая красивая ночь, – сказала Полисена. – Давай пройдемся по пляжу? Я так рада, что ты наконец проснулся. Пойду позову Бернарда.

Ребята с крайней осторожностью усадили больного на постели и растерли ему ступни.

– Дыши глубже. У тебя кружится голова? Подожди-ка, – они подняли его на ноги. – Облокотись сюда, вот так. Обхвати меня рукой за шею.

– А другой рукой – за мою.

Шаг за шагом они вышли на улицу, никого не разбудив. Рыбак вдохнул свежий морской воздух. Полная луна разливала по пляжу серебристый свет.

Рыбак снова посмотрел на Полисену.

– Ты ведь не Пелагий и не Теофил. Кто же ты, мальчик?

– Папа, это же Полисена! – воскликнул Бернард. – Наша сестра. Та, что приехала в ураганную ночь. Все это время она не отходила от тебя ни на минуту. Это благодаря ей ты еще жив.

– О какой сестре ты говоришь? – недоумевал рыбак, протирая глаза.

– Папа, это я, Полисена, твоя дочь, которую ты оставил на пороге монастыря, помнишь? Ну, с коралловой рыбкой.

– Помогите мне присесть, – вздохнул рыбак. Дети подвели его к изгороди.

– Девочка, – он взял руки Полисены в свои, – я не твой отец. Кто тебе сказал эту ложь?

– Ты сам мне сказал! – закричала потрясенная Полисена. – В тот день, когда был ураган. А потом ты потерял сознание. Помнишь?

Рыбак покачал головой и застонал:

– Мне все еще больно. Удар был слишком сильным. Наверное, я уже бредил.

– Да нет же! Ты был в полном сознании. Я показала тебе коралловую рыбку, а ты…

– Вот теперь вспомнил. Ты спросила у меня, кто ее сделал.

– … и кто мой отец. А ты ответил: «Я».

Рыбак грустно улыбнулся:

– Девочка, второго вопроса я не расслышал. Мой ответ относился к первому вопросу. Это правда, рыбку тебе сделал я, своими собственными руками. Даже если бы я расслышал вторую часть вопроса, то не смог бы ответить тебе ничего, кроме «не знаю».

– Но это ты отнес меня в монастырь?

– Да. Я не хотел, но моя жена – первая жена – уговаривала меня не отнимать хлеб у собственных детей ради найденыша. А мы так бедствовали!

– Найденыш?! Где же ты нашел ее? – вмешался Бернард.

– Сбегай-ка домой и принеси мне стакан воды, – попросил рыбак. – Я вам все расскажу. Но это длинная история.

Полисена заплакала от нового потрясения. Но к отчаянию и разочарованию понемногу добавлялось какое-то чувство облегчения. Да, у нее больше не было отца. Но она теперь не обязана оставаться в этом мрачном грязном доме и терпеть побои мачехи. Ей было жаль оставлять Бернарда и остальных ребят. «Когда я разыщу моих настоящих родителей и мое королевство, то приглашу их в придворные», – снова размечталась она.

Бернард как раз вернулся. Рыбак отпил глоток воды и начал свой рассказ:

– С тех пор минуло десять лет, но я все помню, будто это произошло вчера. Шел первый день штиля после бури, сотрясавшей море больше недели. Ветер стих, ярко светило солнце, и не было больше нужды держать лодку на суше. Поэтому я отправился за рыбой в открытое море, дальше, чем обычно. В полдень я находился недалеко от Скалы Баклана и вдруг вижу – прямо ко мне по воде, подгоняемые приливом, плывут сколоченные доски, судя по всему, от палубы корабля. Я тут же сообразил, что где-то произошло кораблекрушение, потому что вслед за досками приплыли два вскрытых бочонка, обломок штурвала, обрывки паруса, которые все еще держались на кусках мачты, и сапог – странно, что он не пошел ко дну. Все это были убогие останки, которые не стоило подбирать. И вдруг мое внимание привлек какой-то странный предмет: вначале он казался ящиком или большой деревянной коробкой, к которой с двух сторон были привязаны пробковые поплавки, чтобы не утонула. Меня разобрало любопытство, и я подождал, пока море поднесет ее поближе к лодке, зацепил крюком и поднял. Я думал, что в ней продукты, напитки или какие-нибудь драгоценности. Можете представить мое удивление, когда я увидел внутри девочку примерно годовалого возраста – что это была девочка, обнаружила потом моя жена, – завернутую в какое-то странное полосатое одеяло из шерсти, а от воды ее защищало темное полотно, пропитанное воском и смолой. Она не спала, но и не плакала. Наоборот, смотрела вокруг спокойно, словно наслаждаясь хорошей погодой.

– Это была я, – прошептала Полисена.

– Это была ты. Разумеется, я собрал сети и немедленно повернул домой. Нельзя сказать, что жена, увидев тебя, запрыгала от радости. У нас было уже трое детей, самому маленькому полгода, и куча долгов в придачу. Надо сказать к ее чести, что несмотря на это она приложила тебя к груди, как только ты заплакала. Ты сосала с такой жадностью, будто голодала много дней, а жена сказала: «Видишь? Ясное дело, мы не можем ее оставить. Мне не хватит молока на нее и на нашего ребенка». А на козу не было денег, и тем более на кормилицу. Вот мы и решили отнести тебя монашкам.

Глава седьмая

– И вам не пришло в голову разузнать, кто я такая? Кто отдал меня на волю морской стихии, положив в эту странную плавучую люльку? – спросила Полисена.

– Мы спрашивали и тут, в Урагале, и у морского министра в столице. Ни у кого не было сомнений, что останки принадлежали пиратскому кораблю. Не пропало ни одного судна из записанных в портовые перечни и ни одного иностранного купеческого корабля, направлявшегося в наши порты. Да и позже никто не явился искать его или расспрашивать об оставшихся в живых. И потом, ведь было это непромокаемое полотно, отрезанное от флага с черепом и костями…

Но все это еще больше затрудняло поиск твоих родителей. Как правило, на борт пиратских кораблей не берут младенцев, разве что украденных для продажи в рабство. Это драгоценный товар, но не настолько, чтобы спасать его в первую очередь во время кораблекрушения. Тот, кто тебя отдал во власть моря, девочка, должен был очень любить тебя, потому что рисковал своей жизнью и – кто знает? – может быть, потерял ее. Не оставил тебя на произвол судьбы, спасая собственную шкуру, а потратил драгоценное время – один Бог знает, как оно драгоценно во время бури, – чтобы пропитать воском и смолой флаг, защитить от воды дно ящика, привязать пробковые поплавки и одеть тебя в эти диковинные одежды.

– Как же она была одета? – опередил любопытство Полисены Бернард.

– Твоя мать, конечно, раздела ее, чтобы обтереть и отыскать какой-нибудь отличительный знак. Одежда на малышке была более чем странной для новорожденной. То, что я сперва принял за одеяло, на самом деле оказалось длинным полосатым шарфом, какие носят моряки…

– Точно! Я и не подумала, а ведь это именно так! – удивленно сказала Полисена.

– Но самым странным оказалось то, – продолжал рыбак, – что на тебе не было рубашки или обыкновенных пеленок. Ты по самое горло была затянута в красный шелковый чулок. Мужской чулок, по размеру подходивший на толстую и длинную ногу. Да ведь ты его видела, его сохранили в шкатулке.

– Мне бы и в голову не пришло, что это моя одежда… – призналась Полисена. – А что еще на мне было?

– Ничего. Ни медальона, ни вышитого чепчика, а на теле не было никаких особых примет, родимых пятен, татуировок, шрамов… У тебя были очень красивые кудряшки, черные и густые, и целых девять зубов.

Я хотел оставить тебя себе и уже успел к тебе привязаться. Но моя жена закатила ужасный скандал. Она сказала, что если я не отнесу тебя в монастырь, то она пустит тебя обратно в море вместе с твоим странным суденышком. И если ты утонешь как котенок, то уж точно не станет по тебе плакать. Что ее долг – заботиться о своих детях, а не о чужих младенцах. Как я смел ее ослушаться?

Но я не мог лишать тебя возможности узнать правду о своем прошлом. Оторвав кусок от пиратского флага, я сложил его в старую шкатулку, которую когда-то нашел в песке. Другой кусок решил оставить себе, чтобы показать, когда ты вернешься. Но моя жена хранила его так тщательно, что я его просто не нашел.

Бернард засмеялся, вспомнив о том, для чего его мать, а потом и мачеха употребляли половину флага, а ведь он видал деньки и получше, и даже Полисена не удержалась от улыбки.

– Больше положить в шкатулку было нечего, – продолжал рыбак, – кроме одного необычного украшения.

– Но в шкатулке не было никакого украшения! – возразила Полисена.

– Правильно, не было. В конце концов я его не положил, – признался рыбак со вздохом. – Шарф, в который ты была завернута, был заколот своеобразной английской булавкой, золотой, с изумрудом…

– Мачехиной серьгой!

– Да, именно ею. Жена утверждала, что булавка слишком красива и дорога для детских пеленок и пропадет зря. Она хотела оставить ее себе. А когда я попытался возмутиться, то начала рыдать и колотить кулаками по столу, пригрозила уйти от меня, заныла, что с тех пор, как за меня вышла, не видела в жизни ничего хорошего… Мне пришлось уступить, и я оставил булавку. Она закалывала ею платок по праздникам, а теперь ее унаследовала моя вторая жена: эта носит ее как серьгу.

Чтобы возместить тебе украденное – а это было самой настоящей кражей, – я положил в шкатулку одну из моих коралловых рыбок. По этой рыбке ты могла бы найти меня, если когда-нибудь захочешь вернуться.

Я одел тебя, завернул в шарф и попросил у соседей лошадь, чтобы отвезти тебя к монахиням. Вифлеемский монастырь был не близко, но и не очень далеко, а я всегда думал о твоем возвращении. Приехав туда, я подождал темноты, положил тебя на порог вместе со шкатулкой и вернулся домой. Это все.

Тем временем голова Полисены снова начала усердно соображать: «Значит, я приплыла по морю. Одетая в шелк, с золотой булавкой и изумрудом. Отданная во власть волнам кем-то любящим и желающим моего спасения. Интересно… Может, я дочь королевы пиратов?»

Она не знала точно, бывают ли у пиратов королевы, но идея ей понравилась.

«Или дочь невероятно богатого корсара, элегантного, благородного, с воротничком и манжетами из французского кружева, хозяина морей…»

– Что ты будешь теперь делать? – с беспокойством спросил Бернард, прерывая ее фантазии.

– Пора снова отправляться в дорогу. Немедленно. Я и так потеряла слишком много времени здесь, в Урагале. Но сперва мне надо забрать свою золотую булавку. И поросенка тоже!

Часть четвертая

У Туманной скалы

Глава первая

Лукреция крепко спала на соломенной подстилке в конюшне урагальского постоялого двора, окруженная своими животными.

В тот вечер представление увенчалось необыкновенным успехом, и все без исключения артисты труппы под шум аплодисментов и звон монет должны были несколько раз выступить на бис. Когда наконец зрители раскошелились в последний раз и смирились с тем, что пора домой, маленькая бродяжка и звери-циркачи валились с ног и лап от усталости. И вот теперь они наслаждались заслуженным отдыхом, прижавшись друг к другу, и каждому снился свой сон.

Гусыне Аполлонии снилось, что она плещется в целом болоте из червяков, улиток и головастиков, которые сами плыли ей в клюв. Дмитрию снились черничные плантации и золотистый пчелиный рой, который вел его за собой к навесу, а с него, как гроздья винограда, свешивались медовые соты.

Обезьянка Казильда видела во сне кокосовый орех. Она разбивала его о рожицу мальчика, который мучал ее все время представления, дергая за хвост. Рамиро во сне впивался в жирное бедро хозяина постоялого двора и вытягивал из него большую вкусную кость.

Лукреции же снилось, что она идет одна-одинешенька вдоль ночной дороги, босиком, с большим и тяжелым мешком за плечами. Но во сне она была счастлива, потому что мешок был наполнен золотыми монетами, на которые она собиралась купить большую крытую повозку из дерева, нечто вроде дома на колесах, запряженного в четверку лошадей. И вот из-за поворота, опираясь на палку, навстречу идет какой-то человек, замотанный по самые глаза в длинный плащ.

Внезапно сон окрасился в цвета страха. Незнакомец еще не показал своего лица из-под плаща, а Лукреция уже знала, что это старый Жиральди: он искал ее, чтобы отобрать сокровище, накопленное ею в одиночку тяжелым трудом. Человек угрожающе поднял палку.

– Ты мне ничего не сделаешь. Ты что, забыл, что умер? – сказала девочка. Но он, казалось, ее не слышал и опустил палку.

БАХ! БАХ! БАХ! БАХ!

Сначала проснулись животные, прислушались. Пес Рамиро зарычал на дверь. Медведь Дмитрий в одно мгновение поднялся на задние лапы, с его весом это было неожиданной ловкостью, и закрыл грудью Лукрецию. Гусыня принялась громко хлопать крыльями, вытягивая шею и широко раскрывая клюв.

Но Лукреция так устала, что, несмотря на весь этот шум-гам, никак не могла проснуться.

– Зря ты машешь своей палкой. Ты умер. Ты ничего мне не сделаешь, ничего! Прекрати!

БАХ! БАХ! БАХ! БАХ!

– Ну же! Ты мне откроешь или нет? Это я! Открой!

Огромным усилием воли Лукреция встряхнула головой, отгоняя сон. Вскочив на ноги, она на цыпочках пошла посмотреть в дверной глазок.

Дверь продолжала сотрясаться от ударов. При свете луны Лукреция разглядела мальчика. С одной стороны он держал под мышкой шкатулку, с другой – поросенка, а ногами в деревянных башмаках дубасил по створке. БАХ! БАХ! БАХ!

– Ты кто? Что с моей подругой? – встревожилась Лукреция.

– Какая еще подруга? Что ты рот раскрыла? Дай мне войти, – нетерпеливо ответил мальчик почему-то голосом Полисены.

– Что ты сделала со своими волосами? Почему оделась мальчишкой? – спросила Лукреция, как только ее подруга вошла внутрь. Теперь звери снова успокоились. Ланселот сразу же прибрал к рукам поросенка и начал его обнимать и покрывать поцелуями.

Полисена взгромоздилась на солому и рассказала о своих последних приключениях и о том, как Бернард ходил на цыпочках за булавкой, которую очень осторожно вынул из уха спящей мачехи.

– Это рыбак предложил нам поменяться одеждой. У меня же теперь короткие волосы, и нас нетрудно перепутать друг с другом. Мачеха проснется и не сразу заметит, что я сбежала. В окно она увидит Бернарда – он будет в моем платье расхаживать по берегу в поисках моллюсков – и не будет бить тревогу по крайней мере до обеда.

– А тебе идет мальчишеская одежда, – заметила Лукреция. – Будет даже лучше, если ты пойдешь дальше вот так. Но нам надо поскорее уйти из Урагаля, ведь правда?

Полисена содрогнулась от страха.

– Когда эта ведьма поймет, что я не просто сбежала, но и унесла с собой булавку и поросенка, то придет в ярость.

– А бедному Бернарду достанется твоя порция розг, – добавила Лукреция. – Видно, он очень тебя любит, раз проявил такую смелость.

– Когда я разыщу своих родителей, то сделаю его министром, – без тени смущения парировала Полисена. – Но теперь нам надо спешить!

В мгновение ока подруги погрузили багаж в разукрашенную тележку. Перед уходом Лукреция положила на подоконник два флорина для хозяина постоялого двора.

– И пусть никто не говорит, что я сбежала, как воришка, не заплатив за ночлег.

Они отправились в путь еще до рассвета. Шли молча, погруженные каждая в свои мысли. Полисена все думала, как же разузнать о пиратском корабле? Раз произошло кораблекрушение и все моряки утонули, то, может быть, и секрет ее происхождения покоится на дне морском.

Дойдя до развилки, Лукреция не раздумывая выбрала дорогу, которая шла вдоль берега.

– Куда мы идем? – поинтересовалась Полисена. До этого момента она беспокоилась только о том, чтобы как можно быстрее уйти подальше от Урагаля и от мачехи.

– К Туманной Скале, – ответила подруга. – Там стоит старая заброшенная крепость, она уже давно служит приютом или чем-то вроде пансиона для пожилых и изувеченных пиратов, которые больше не выходят в море. Я много раз там была вместе со стариком. Они знают меня и безумно любят зверей, особенно Казильду и Аполлонию. Думаю, что они единственные во всей округе, у кого можно расспросить о пропавшем без вести пиратском судне… – Лукреция вздохнула и почесала голову. – Но они все ужасно дряхлые и временами не в себе. Надеюсь, что там хотя бы у кого-нибудь осталось немного памяти, чтобы нам помочь.

Крепость у Туманной Скалы стояла на высоком мысе, остро выступающем над морем. Они дошли до нее за два дня пути, к вечеру.

У первого попавшегося по дороге ручья Полисена уговорила Лукрецию остановиться, чтобы отмыться от грязи, накопленной в доме рыбака.

Одной из вещей, которые больше всего мучили ее в эти печальные дни, было отсутствие воскресного купания, для которого в доме Доброттини старушка Агнесса наполняла для девочек (в том числе и старших) большой деревянный ушат перед маленьким камином. Даже летом, чтобы не простудились на сквозняке. Мам… синьора Джиневра часто приходила и следила за этой церемонией, помогая греть над огнем полотенца. Она поднимала Петрониллу, с которой стекала вода, и заворачивала ее в шершавое полотно, потом сильно-сильно растирала и щекотала. Ипполита, несмотря на то, что уже переросла подобные игры, каждый раз брызгалась до потолка и смеялась в ответ на замечания Агнессы, а в камине потрескивал огонь. У нее была такая мягкая и золотистая кожа, что она напоминала сладкую булочку, только что вынутую из печи.

А бедные близняшки рыбака были покрыты струпьями, синяками, укусами насекомых…

Но хватит! Полисене нет больше нужды вспоминать об этом. Ни о первой семье, ни о второй. Она их никогда не увидит. А когда наконец найдет свой настоящий дом, то каждый вечер будет принимать ванну в серебряном тазу.

Глава вторая

Старые пираты страшно обрадовались труппе Жиральди. Их было тринадцать, и они так сильно страдали от скуки, ссор и постоянной ругани внутри крепости, что пришли в восторг от идеи немного поразвлечься и посмотреть представление. Правда, девять из них были слишком глухи, чтобы наслаждаться музыкой и песнями. А одиннадцать оказались почти слепы и не в состоянии оценить танцев, акробатических упражнений и фокусов. Им с трудом удавалось разглядеть свет и яркие цвета костюмов.

Но это, по мнению Лукреции, не повод для того, чтобы выступать кое-как или повторять прошлогодние номера. Она приготовила со своими зверями новые номера, которые пользовались необычайным успехом в Урагале. Мартышка Казильда дала небольшой концерт, играя одновременно на скрипке и на фортепиано лапами, а на бубне – хвостом. Гусыня прошлась по канату, потом сделала двойное сальто-мортале и залезла в шляпу-цилиндр, из которой тут же вышла обратно в образе поросенка. Разумеется, ее подменили Белоцветиком, который потом срывал аплодисменты за знаменитую сценку в салоне.

Что касается Лукреции, то она с распущенными волосами прыгнула через горящий обруч, который держал медведь Дмитрий. Потом его взял Ланселот, а Дмитрий прыгал и приземлялся с другой стороны верхом на пса Рамиро, скакавшего галопом вокруг арены, выгибая спину и вставая на дыбы, стараясь сбросить с себя медведя, как на родео.

Пираты хохотали, хлопали в ладоши и орали как сумасшедшие:

– Бис! Бис! Бис!

Потом, хотя и были нищими, растерявшими свое имущество в кораблекрушении или потратившими его на выкуп за свободу, побывав в плену у какого-нибудь вражеского корабля и будучи проданными в рабство, – они наполнили золотыми монетками шапку, которую несла по кругу Казильда.

Растроганная Лукреция обняла всех по очереди, несмотря на то что от них невыносимо воняло табаком, чья-то борода была похуже проволоки, а у кого-то изо рта текли слюни.

Наступило время ужина, и дежурный по кухне принес огромное блюдо жареной рыбы.

– Это вам, молодежь! – объяснил он и поставил блюдо перед Лукрецией и Полисеной. Для своих товарищей он приготовил большую кастрюлю манной каши на молоке, потому что все они были беззубыми.

Зверям предоставили выбор, и медведь Дмитрий, разумеется, набил брюхо рыбой, а Белоцветик уплетал манную кашу прямо как поросенок.

Когда повар убрал со стола и наступил момент беседы, Лукреция сказала:

– Вы, наверное, удивились, что я пришла одна, без старого Жиральди.

– Почему это без старого Жиральди? А это кто? – спросил пират Номер Один, указывая на Полисену, которая не принимала участия в представлении, но стояла наготове в своем мальчишеском одеянии, чтобы менять костюмы между номерами.

Лукреция покатилась со смеху.

– Ну вы даете! Спутать ее с моим хозяином! Да ей всего одиннадцать лет! Да, в следующий раз придется принести вам дюжину очков…

– Если все дело в них, то у нас есть одна пара, – проворчал обиженно Номер Десять. – Только одна. Мы пользуемся ими по очереди.

– Ну, тогда сходите за ними, потому что мне надо вам кое-что показать.

Номер Тринадцать, хромая, вышел и вернулся с драгоценным чехольчиком.

Пока он ходил за ним, Лукреция рассказала остальным все о кончине хозяина и о тайне появления на свет Полисены.

– Может, кто-нибудь из вас знает, что это был за корабль?..

– Мы уже много лет не при деле. И потом, ненавидим сплетни, – недовольно проворчал Номер Пять.

– Мы тут наверху отрезаны от мира. Что мы можем знать о кораблекрушениях, девочка… – добавил Номер Девять.

Полисена уже начала терять терпение. Ей было невдомек, зачем Лукреция притащила ее в это логово глухих и кривых болванов, которые не могли отличить старого циркача от молодой и красивой дочери куп… (нет, больше не купца!) красивой дочери неизвестно кого. И если кто поможет ей узнать, чья она дочь, то уж не эти старые сморчки…

– Пожалуйста, посмотрите на содержимое шкатулки, – вежливо настаивала Лукреция. – Начнем с Номера Один. А вы дайте ему очки!

Номер Один приблизился к шкатулке, водрузил очки на нос, глянул… и заорал:

– Подлогнус! Как пить дать, это его судно, «Кровопийца»!

Тут все пираты столпились возле него, толкая друг друга локтями и срывая с него очки. «Подлогнус», – шептали они, словно боясь произносить вслух это имя.

– Становитесь в очередь! Ждите каждый своей очереди! – закричала Лукреция таким же тоном, какой использовала для непослушных зверей.

Полисена в смятении крепко сжимала поросенка. Подлогнус! Не имя, а проклятье… А корабль? «Кровопийца»! Она от всей души желала, чтобы Номер Один ошибся.

Но и остальные двенадцать пиратов, которые выстроились в очередь перед шкатулкой и передавали друг другу очки, подтвердили:

– Мы ничего не знаем об остальных предметах. Но этот красный чулок точно с «Кровопийцы».

– Кстати, он утонул как раз десять лет назад, – задумчиво добавил Номер Два, – то есть когда рыбак подобрал эту барышню среди останков корабля.

– Номер Тринадцать, так как ты моложе всех, расскажи нам все, что знаешь об этом судне и его капитане, – приказала Лукреция. Она привлекла Полисену к себе и сжала ее руку. – Ничто и никто не может быть хуже, чем жена рыбака, – шепнула она.

Полисена не была в этом так уж уверена и, как мы увидим позже, не ошибалась.

Глава третья

Коварство и свирепость пирата по имени Подлогнус были известны в кругу его собратьев почти так же, как и его любовь к моде.

Он всегда заказывал себе одежду у одного лондонского портного и нападал на голландские судна только затем, чтобы заполучить фламандское кружево для своих манжеток и воротничков. У него имелись шелковые плащи с меховой подкладкой и целая коллекция из двадцати семи париков, которые под угрозой смертной казни должен был содержать в порядке и хорошенько припудривать лакей-француз. На теле он не выносил никакого другого белья, кроме тончайшего батистового. Но его главной страстью были чулки, непременно шелковые и кроваво-красного цвета.

Сейчас даже самый невежественный и неопытный юнга знает, что красные чулки в море приносят несчастье и что их надо избегать, как чумы. Но Подлогнус издевательски хохотал:

– Конечно, приносят несчастье – моим врагам!

Поэтому он был единственным на всех морях, кто носил чулки такого цвета.

Встретить «Кровопийцу» было на самом деле самым ужасным несчастьем, какое могло произойти не только с обычными кораблями, но и с пиратскими. Подлогнус не делал никаких различий и не щадил своих собратьев. Для него любое судно было жертвой, которую нужно обобрать, сжечь, утопить. Любой моряк из чужого экипажа считался врагом, которого положено обворовать, избить, содрать с него шкуру, повесить, утопить в мешке, наполненном камнями.

Да и со своими моряками он был невероятно жесток. Но им было ни к чему бунтовать, потому что Подлогнус, вооруженный жуткой плетью, называемой «Девятихвостым котом», умел поставить всех на место, а его кара была страшной. Разумеется, на свете не нашлось никого, кто любил бы его. Все его ненавидели, боялись и не желали ему ничего, кроме смерти. Но он этим гордился. А как же дружба, симпатия, любовь? «Тьфу! Все это нужно только моллюскам!» – обычно говорил он. Единственное чувство, которое ему нравилось внушать, – ужас. Поэтому в последние годы своей карьеры он был известен также под прозвищем «Ужас морей в красных чулках».

– Он был женат? У него были дети? – наконец спросила Лукреция, прерывая рассказ Номера Тринадцать.

– Да что ты! У него – и дети? Он бы зажарил их и сожрал на полдник, если бы у него были сопляки! – прокомментировал Номер Шесть.

«А ведь тот, кто доверил меня морю, должен был очень меня любить, – подумала Полисена, в растерянности от услышанного. – Он одел меня в красный шелковый чулок и завернул в шарф, чтобы я не простудилась. И закрепил его драгоценной булавкой. А также сделал непромокаемым дно ящика, пропитал воском флаг… Этот человек не может быть таким жестоким! Где же он сейчас? Обрадуется он мне или нет?»

– Куда же он делся, когда «Кровопийца» утонул? – как раз спросила Лукреция.

– О, это поучительная история, которая говорит, что нельзя испытывать судьбу, – сказал Номер Восемь. – В конце-то концов, красные чулки и вправду принесли ему несчастье.

Полисена вся трепетала в ожидании завершения рассказа.

– Итак, когда Подлогнус понял, что идет ко дну, – продолжил Номер Тринадцать, – ему было совершенно наплевать на экипаж. Он не дождался, пока все его люди окажутся в шлюпках. Точнее, в единственной шлюпке: шторм унес или разломал все остальные. В эту единственную шлюпку вскочил он сам, вместе со всей провизией и водой, которую ему удалось захватить с собой, и с юнгой, чтоб было кому грести, – самому не хотелось надрываться. Шлюпка была достаточно большой, она могла вместить всех остальных моряков. Но Подлогнус ни с кем не пожелал ее делить. Ударом шпаги обрубил швартовы, потом застрелил тех, кто пытался догнать его вплавь. Все погибли в этом кораблекрушении, а судно камнем пошло ко дну.

– Но ведь Подлогнус с юнгой спаслись… – вмешалась Лукреция.

– Кто знает, что произошло с бедным юнгой. Подлогнус был один в шлюпке, когда его вытащили из воды. Провизия закончилась, поэтому можно предположить, что он съел мальчика. Или столкнул его в воду, чтобы не делить с ним воду и снедь. На допросе он хвастался и первым, и вторым преступлением, но так как он был великим лжецом, то судьба паренька навсегда осталась тайной. Да и какая разница – погибнуть в брюхе у какой-нибудь рыбы или в брюхе у этой человекообразной акулы…

Полисену передернуло от ужаса. И ей придется называть отцом такое чудовище! Людоеда! Но может быть, ей с ее дочерней любовью удастся направить его на путь истинный? Хотя бы немножко. Капельку… А потом они поплывут на поиски пропавших сокровищ с «Кровопийцы»…

– Тринадцатый, ты упомянул о каком-то допросе, – перебила его Лукреция. – Кто его допрашивал?

– Судья. Его спасло военное судно, и адмирал был просто вне себя от радости – еще бы, он поймал самого Ужаса морей в красных чулках. И знаете, на Подлогнусе был только один чулок. Другая нога была голой. Это тоже тайна, которую никто никогда не раскроет…

– Боюсь, что мы как раз сейчас ее раскрываем, – сказала Лукреция и достала из шкатулки красный шелковый чулок, которым потрясла перед носом у тринадцати пиратов. – Он служил платьем для Полисены.

Пираты сокрушенно покачали головами.

– Кто бы мог предположить, – пробормотал Номер Два, – что такой злодей позаботится о новорожденной!

– А что было после того, как его схватили? – осторожно поинтересовалась Полисена, впервые подав голос.

– Его посадили в тюрьму, и начался процесс. На его совести были тысячи убийств, пыток, краж, измен и прочих неслыханных злодеяний. Разграбленные и подожженные города, разрушенные крепости, потопленные корабли – и все это только из жажды обогатиться. Ну и просто ради удовольствия, которое он испытывал при виде чужих страданий, из-за беспричинной злобы, жестокости, не преследовавшей никакой цели. Он ничего не отрицал. Наоборот, хвалился и добавлял такие жуткие подробности, о которых никто кроме него не мог знать и которые просто не укладывались в голове. Он попытался сбежать, перерезав горло трем охранникам, но его снова поймали. В конце концов прозвучал единодушный приговор: виселица, причем в тот же день – боялись, как бы не придумал какое-нибудь новое преступление. Тело висело у всех на виду десять дней, чтобы родные жертв чудовища могли вдоволь проклинать его, а затем сожгли его и развеяли пепел по ветру.

– И теперь нет даже могилы, над которой я могу помолиться, – всхлипнула Полисена, бледная, как пастила. Лукреция молча пожала ей руку: теперь обе они равны, обе сироты.

Глава четвертая

В ту ночь Полисене приснился сон: она попала в плен на какой-то корабль, ее крепко привязали к главной мачте. Она была еще со своими длинными волосами и одета в праздничное платье, в котором убежала из Камнелуна.

На капитанском мостике, рассматривая море в подзорную трубу и ругаясь, широкими шагами расхаживал пират в кроваво-красных чулках. Из его уст вылетала такая ужасная брань, какую Полисене никогда еще не доводилось слышать.

И вот на горизонте показалась лодка, похожая на лодку рыбака. Но в ней сидел купец, мессир Виери Доброттини, и усердно греб веслами. Лодка быстро приближалась, и Полисена ужаснулась тому, что могло ждать пассажира лодки на борту судна. Она пыталась окликнуть его, чтобы повернул обратно, но крик застрял у нее в горле.

Лодка подплыла к борту корабля, и купец полез по веревочной лестнице. Пират со злостью швырнул подзорную трубу на палубу и пнул ее ногой, так что она отлетела далеко в сторону. Потом вынул из ножен шпагу и угрожающе замахнулся на купца, который как раз перелезал через борт. Мессир Виери Доброттини выглядел спокойным и улыбался, не подозревая о нависшей над ним опасности.

– Папа! – наконец удалось выкрикнуть Полисене. – Папа, беги! Он убьет тебя!

– Папа?! Что за чепуху ты несешь? – злобно зарычал пират и, обернувшись, посмотрел на нее с изумлением. – Я твой папа, лгунишка. А за эту ложь ты отведаешь Девятихвостого кота.

В левой руке у него возникла кошмарная плеть, которая просвистела в воздухе своими девятью свинцовыми шариками с крючками.

В это время купец легким прыжком приземлился на доски капитанского мостика.

– Не смей прикасаться к моей дочери, – спокойно и уверенно сказал он. Но пират бросился на него, рыча от бешенства.

– Это не ваша дочь, а моя. Моя, и я вправе делать с ней что мне заблагорассудится, хоть шкуру с нее содрать.

Купец вынул шпагу из ножен, и они начали сражаться, с громкими воплями перескакивая с одного конца мостика на другой. Слышался лязг стали, из-под лезвий сыпались искры.

Не было никаких сомнений, что победа будет на стороне пирата. Из раненого плеча купца брызнул фонтан крови. Полисена издала крик ужаса и… проснулась.

Уже рассвело, и Лукреция собирала в дорогу зверей. Оставаться дольше у Туманной Скалы бессмысленно.

Девочки попрощались с тринадцатью пиратами и поблагодарили их.

– Возвращайтесь поскорее! – кричали те, махая из окон платочками.

Труппа отправилась в путь. Спустившись с горы, они оказались у развилки, и Лукреция пошла по дороге, ведущей в город. Полисена последовала за ней, послушная, как ягненок, не произнося не слова и не задавая вопросов. Рассказ Номера Тринадцать так ее потряс, что она еще несколько дней шла как в забытьи, словно на чужих ногах. Спотыкалась о дорожные камни, принималась смотреть в облака и часто отставала от остальных. И все это время не удостоила несчастного Белоцветика даже взглядом. Если бы не Ланселот, бедный поросенок непременно заболел бы от голода и печали.

Лукреция не знала, как утешить подругу. Она осознавала, что удар был слишком сильным, и относилась к ее чувствам с пониманием.

В первое же утро Полисена взяла шкатулку и швырнула ее вместе со всем содержимым на камни у подножия крепости. Но Лукреция подала знак Казильде, и та тайком собрала и принесла все обратно. Спрятала в корзину на телеге, на самое дно, под костюмы и декорации.

На шестой день, когда они проходили по дороге, вдоль которой тянулись виноградники и фруктовые сады, Полисена вдруг остановилась и поднесла руку ко лбу.

– Ну ладно, придется принять все как есть, – сказала она. – Моим отцом был Подлогнус. Но он ведь не родил меня сам. Лукреция, как же я раньше не додумалась! Моя мать! Надо непременно разузнать, кто моя мать.

Лукреция вздохнула:

– Должна тебе сообщить, что монеты из чулка уже на исходе. Сначала придется дать пару представлений, а уже потом продолжать поиски. Знаешь, что я скажу? Тебе пора выступать перед зрителями. Сегодня надо придумать какой-нибудь новый трюк, в котором и ты примешь участие.

Только она закончила говорить, как из ворот виноградника вышли два молодых крестьянина. Тот, что был повыше и покрепче, при виде труппы радостно воскликнул:

– Лукреция Жиральди! Вот это небесный дар! А где же твой дедушка, детка?

– Он умер. Теперь я директор труппы. И вообще, знаете что, с этого момента мы будем называться «Труппа Рамузио».

– Почему? – ошеломленно спросила Полисена.

– А это моя фамилия!

– Правильно, детка, – кивнул крестьянин. – В последнее время старик только и делал, что пропивал в кабаке все деньги, заработанные тобой и животными. Без него-то уж точно представления будут лучше. Я приглашаю вас на неделю. Будете выступать на моем гумне.

– Ты что, нашел горшок с кладом? – рассмеялась Лукреция.

– Нет. Я женюсь и собираюсь хорошенько это отпраздновать, – тут юноша заметил Полисену. – Я смотрю, у тебя новый компаньон?

Полисена хотела было сказать: «Я девочка», но Лукреция ее опередила:

– Будьте знакомы, это Людвиг, мой дальний родственник.

– Молодчина, парень! – одобрил крестьянин. – Твоей маленькой кузине лучше не путешествовать в одиночку. Надеюсь, из тебя выйдет такой же умелый акробат, как она.

– Нет, Людвиг поет и играет, – уточнила Лукреция.

– Вот и славно! А мои гости потанцуют под его музыку.

Глава пятая

Труппа в полном составе последовала за крестьянином на ферму, которая была в получасе ходьбы. Полисена приятно удивилась тому, что от давней постройки из серого камня, окруженной старыми яблонями, веяло спокойствием и радостью.

Гости увидели конюшню, где находились коровы и лошади-тяжеловозы. Был также пруд, к которому тут же побежала поплескаться Аполлония, а за нею и Белоцветик – он с блаженным видом принялся кувыркаться в грязи на берегу. С одной стороны за изгородью виднелся небольшой садик, весь заросший осенними цветами.

– Это гордость моей матери! – объяснил юноша. – Я ей больше не позволяю работать в поле, и теперь она все свое время посвящает георгинам и левкоям.

В этот момент мать находилась как раз на кухне, где вместе с остальными деревенскими женщинами пекла сладости для свадебного пиршества. У них было прекрасное настроение, они месили тесто и пели песни. Потом пробовали сладкую выпечку и довольно улыбались.

Полисена тут же вспомнила кухню в Камнелуне и Агнессу, которая вместе с молодыми служанками пекла хлеб и разрешала Петронилле играть с кусочками теста. А ей и Ипполите поручали очищать орехи и сушеные фрукты для пряников… Интересно, они и сейчас так делают, без нее?

Увидев Лукрецию, хозяйка засветилась радостью.

– Как хорошо, что вы здесь! Именно вас и не хватало для превосходного праздника! А кто этот паренек? Твой кузен? Добро пожаловать! Да вы, небось, устали, идите сюда, я провожу вас в вашу комнату.

Звери уже устроились в конюшне, а девочки с наслаждением залезли под чистые простыни, пахнущие лавандой. В бродячей жизни редко выпадает такое счастье.

В мягкой постели тут же захотелось спать, но перед сном Лукреция рассказала Полисене все, что знала о хозяевах дома. Она была с ними хорошо знакома, так как уже не раз здесь останавливалась.

– Они так щедры с путешественниками потому, что и сами когда-то были очень бедными. У них не было ни дома, ни земли, а мать-вдова батрачила у других крестьян. Когда мальчику – его звали Пакувий – исполнилось двенадцать лет, он решил отправиться на поиски счастья. Попросил соседей приглядывать за его матерью и ушел, босой и без гроша в кармане. Все были уверены, что он никогда не вернется, а мать целыми днями плакала.

Но спустя три года Пакувий вернулся. Он подрос на целую пядь, а с собой принес столько денег, что их хватило на покупку вот этой фермы, виноградника, где мы его встретили, и пшеничного поля на холме. Он никому не рассказал, откуда взял деньги. Но никто не сомневался, что заработал он их честно, потому что добрый и искренний Пакувий не может даже мухи обидеть. Сейчас он самый преуспевающий фермер в округе, но, как видишь, никогда не забывает о своем прошлом.

На следующий день Пакувий решил познакомить девочек со своей невестой, которая жила в соседней деревне. Они поехали в двуколке. Светило солнце, играя яркими осенними красками. Распевали птицы на ветвях, пчелы жужжали, перелетая с цветка на цветок, спелые яблоки краснели среди листьев, а сочный крупный виноград так и просился в рот. Полисена исподлобья посматривала на молодого фермера, который пел и щелкал кнутом в ритм конного шага, и находила его все более симпатичным. Если бы ей не нужно было идти дальше, она бы охотно осталась здесь, с ним и его матерью, в сером каменном доме.

Прибыли в деревню. Девушка оказалась простой и любезной. Жених и невеста были будто созданы друг для друга – оба смуглые и темноволосые, с румянцем на щеках и глазами, искрящимися от радости, оба остроумные, подвижные, всегда готовые разразиться смехом. Они с Лукрецией обсудили, какие песни петь в церкви, а для пиршества предоставили ей полную свободу выбора – чтобы народ мог танцевать. Потом все пополдничали в саду девушки, за каменным столом под тенистой кроной липы.

Все было настолько хорошо и безмятежно, настолько спокойно и беззаботно, что у Полисены, когда она вспоминала рассказ пиратов, жену рыбака и ехидное высказывание Серафимы, было ощущение, что она пробудилась от кошмарного сна.

Перед тем как отпустить гостей обратно, невеста пожелала пригласить Лукрецию в свою комнату и показать приданое и свадебный наряд.

– Кто знает, девочка, может быть, и ты когда-нибудь сможешь оставить бродячую жизнь, выйти замуж за хорошего парня и пустить с ним где-нибудь корни! – сказала она и ласково погладила ее по щеке. Лукреция совсем не собиралась добровольно запираться в клетке, но ей казалось невежливым говорить об этом девушке, которая так рьяно к этому стремилась. Она ограничилась улыбкой и сделала вид, что с большим интересом рассматривает белое платье, разложенное на кровати, и все, что к нему прилагалось: миртовый венец, перчатки, пояс, шелковые чулки и белые туфли на каблуках с большими атласными бантами.

– А если будет холодно… Смотри, что мне подарила мама Пакувия! Она сделала это своими руками. Чудесно, правда? – невеста развернула перед окном белую шаль из пушистой шерсти, связанную на спицах, – мягкую и легкую, как кружево. Лукреция, взглянув на нее, почувствовала себя как-то странно, будто бы что-то вспыхнуло в памяти на одну только секунду, а потом исчезло. Но она была уверена, что никогда в жизни не видела такой шали.

– Я просила будущую свекровь научить меня этому узору, но она не захотела. Говорит, что это ее секрет, – улыбнулась девушка. – А ты умеешь вязать, Лукреция? Да что я говорю, конечно нет, бедная сиротка! У кого тебе учиться?

И только на обратном пути, проехав половину дороги, Лукреция поняла, что именно так поразило ее в шали. Несмотря на то, что нить была совсем другой – белой и тончайшей, в отличие от той, темной, грубой и толстой, – узор на шали в точности повторял узор матросского шарфа, найденного в шкатулке Полисены.

Глава шестая

За всю свою жизнь Лукреция ни разу не взяла в руки спиц и совершенно не разбиралась в вязании. Но она никак не могла забыть слов невесты: «Мать Пакувия не захотела учить меня. Это секретный узор, известный только ей одной…»

Если это правда, то шарф, в который была завернута Полисена во время шторма, тоже был делом рук бедной вдовы. Но какая связь между пожилой крестьянкой и модным пиратом в шелковых чулках?

Как только девочки остались в конюшне одни, чтобы почистить и покормить зверей, Лукреция рассказала Полисене о своем странном открытии. Подруга побледнела, ее глаза наполнились слезами.

– Ты говоришь, узор совпадает? А ты точно разбираешься в этом? Почему я должна тебе верить?

– Ты права. Я могла ошибиться. Но не надо верить мне на слово. Достаточно сравнить шаль с шарфом.

Полисена разразилась рыданиями:

– Мы не можем ничего сравнить! Разве не помнишь, я выбросила шкатулку у Туманной Скалы! Ну зачем я это сделала?

– В следующий раз будешь знать, что надо сначала думать, а потом делать, – спокойно заметила Лукреция. Подруга зарыдала еще сильнее. – Но разумный директор труппы, – продолжила маленькая бродяжка, – не позволяет своим артистам совершать такие вопиющие глупости. – Она подошла к расписной телеге, открыла корзину, покопалась в ней и достала шкатулку. – Скажи спасибо Казильде.

Полисена запрыгала от радости.

И тут же вернулась к своим фантазиям. Наверное, пират тайно женился на матери Пакувия… Хотя, как она ни старалась, ей было трудно представить себе нечто подобное. И потом, крестьянка была слишком пожилая. Может, это ее бабушка? Интересно, у Пакувия была сестра, о которой никто не знал? Видно, она уже умерла… А может быть, она жива, а Подлогнус бросил ее в какой-нибудь пещере на необитаемом острове?

Девочка вытащила из шкатулки шарф, набросила его на плечи и выбежала на улицу, не обращая внимания на подругу, орущую вслед:

– Да подожди ты! Надо быть осторожной, надо придумать план действий!

Но Полисена ее не слушала.

На пороге дома она столкнулась с Пакувием.

– Мне срочно нужно поговорить с твоей матерью, – запыхавшись, проговорила она.

– Ого, какая спешка! Что, пожар в житнице? – рассмеялся юноша и взял ее за плечи. Но потом сказал совершенно серьезно: – Людвиг! Откуда у тебя этот шарф? Кто тебе дал его?

Застигнутая врасплох, Полисена, которая с ним совсем не собиралась откровенничать, пробормотала первое, что пришло в голову:

– Я нашла его на побережье. На камнях у Туманной Скалы.

– На камнях? – повторил Пакувий сдавленным голосом. – Значит, все было напрасно. Колыбель пошла ко дну. Моя бедная малышка утонула… – И он тихо заплакал, без стонов и всхлипываний, так, как это обычно делают мужчины, стыдящиеся своих чувств. Полисена стояла как вкопанная. Может, ей послышалось? Моя бедная малышка? Моя?

Пакувий протянул руку и осторожно коснулся шарфа.

– Да, это он. Я узнал его. Садись, Людвиг, и не думай, что я сошел с ума. Эта вязаная полоска возвратила меня далеко в прошлое, и я снова пережил чувства, которые, как я думал, никогда не вернутся.

В это время как раз подошла Лукреция.

– Садитесь, ребята, – настоял Пакувий. – Я хочу рассказать вам одну давнюю-давнюю историю… Не помню точно, сколько лет назад это было…

– Десять, – подсказала Полисена, к которой вернулся дар речи.

– Точно, десять. Эй, мальчик, откуда ты знаешь?

Полисена не успела ответить, потому что Лукреция толкнула ее локтем, как бы говоря: «Осторожно! Пусть он сам раскроет карты».

– Этот шарф, – продолжил Пакувий, – я узнал бы среди тысячи. Моя мать связала его и повязала мне на шею, благословляя на дальнюю дорогу. У нее, бедной, больше ничего и не было… Я берег его все годы моих приключений и никогда с ним не расставался… До тех пор, пока корабль, на котором я находился, не пошел ко дну, а моя бедная малышка… Я сделал все, чтобы спасти ее. Но видите, мне это не удалось.

При этих словах Полисена не выдержала. Она бросилась к нему на шею и закричала:

– Я не утонула, папочка! Я здесь, с тобой! Это я, твоя дочь, живая и здоровая. Наконец-то я нашла тебя!

Глава седьмая

Молодой фермер высвободился из объятий и удивленно воскликнул:

– Людвиг, ты что, с ума сошел? Что ты несешь? Как ты можешь быть моей дочкой, парень?

– Ах, мои волосы… – пробормотала Полисена, касаясь головы, а Лукреция умирала со смеху. Но смех застыл у нее на губах, когда Пакувий закончил фразу:

– И вообще, у меня никогда не было никаких дочерей. Не понимаю, о чем ты.

– Но кораблекрушение… шарф, шелковый чулок, плавучая колыбель, флаг, булавка, шкатулка… – упрямо твердила Полисена.

– Какая еще шкатулка? Не было там никакой шкатулки, – запротестовал юноша. Но вдруг остановился. – Проклятье! Откуда тебе известны все эти подробности, мальчик? Красный шелковый чулок… Кто тебе рассказал? Какое-нибудь привидение? Все моряки «Кровопийцы» утонули во время шторма.

– Выслушай-ка Людвига и не перебивай его на каждом слове, – сказала Лукреция, положив ему руку на плечо. – А для начала знай, что ее зовут не Людвигом, а Полисеной. Она девочка. Это я ее заставила переодеться, чтобы было проще путешествовать.

– И неправда, что я нашла шарф на камнях, – добавила Полисена. – Я была в него завернута, а к нему приколота булавка с изумрудом в тот день, когда рыбак подобрал меня на море среди останков корабля. Это было десять лет назад у Урагальского побережья.

– Ну и ну! Неужели ты…

– Да, это я, твоя дочь! Папочка! – снова закричала Полисена, бросаясь к нему на шею.

На этот раз Пакувий не стал сопротивляться. Он засмеялся и сказал:

– Стало быть, ты та, которую я называл доченькой. Но это не значит, что я твой отец. И вообще, мне тогда было всего лишь тринадцать лет.

– Что-то я не понимаю… – пробормотала Полисена.

– Теперь ваша очередь выслушать меня и не перебивать, – ответил Пакувий. – Так вот, на том корабле я был последним колесом в телеге, то есть юнгой. В мои обязанности входило драить палубу, коридоры и каюты, чистить медную посуду и картошку. А когда капитан отрубил руки своему личному лакею за то, что тот поставил утюгом желтое пятно на рубашке, то я стал ответственным за белье чудовища. Во всем этом было мало приятного, но мне не удалось найти другой работы, когда я ушел из дома, а возвращаться к матери с пустыми руками не хотелось. Сколько же всего я пережил! Вы даже представить себе не можете, каким злодеем был тот пират.

– Я ведь не его дочь, правда? – с надеждой в голосе вмешалась Полисена.

– Его дочь?! Да какая женщина согласилась бы иметь ребенка от этого монстра? И даже если бы это случилось, Подлогнус вряд ли стал бы держать у себя ребенка. Он бы не раздумывая избавился от него на рынке рабов. Именно это он и собирался сделать с тобой. Да, тут есть от чего содрогнуться. Тебя ждало страшное будущее. Через неделю «Кровопийца» должен был встать на якорь у города Альзанур, где по субботам проходит эта мерзкая купля-продажа. К счастью, нас настиг страшный ураган…

Сразу же стало ясно – «Кровопийце» ураган не по силам. Я знал, что капитан ни за что не возьмет тебя в единственную спасательную шлюпку, что у нас оставалась. Еще бы, соплячка, которая визжит и дрыгает ногами! Скорее всего, он собирался выбросить тебя в воду и утопить, как котенка. Поэтому я, воспользовавшись паникой, просмолил ящик из-под фруктов и провощил корабельный флаг. Хотел как можно лучше укрыть тебя от холода. Я не очень-то разбирался в младенцах, хотя и нянчился с тобой на борту. Это я, последнее колесо в телеге, должен был мыть тебе попку и кормить овсянкой. Остальные не желали к тебе даже прикасаться. Говорили, что ребенок на борту приносит несчастье. И, в общем, не ошиблись. Все они утонули, бедняги!

А я к тебе привязался. Ты была еще меньше и беззащитнее меня, поэтому хотелось тебе помочь. Другие матросы презирали меня за это и насмехались: «Девчонка! Где твоя кукла? Где твой пупсик? Смотри в оба, а то мы зажарим его на вертеле! Небось он будет понежнее молочного поросенка!» Знаешь, я опасался, что они говорят это на полном серьезе, поэтому никогда не оставлял тебя одну и чувствовал себя за тебя в ответе. Вот почему, увидев шарф, я назвал тебя «моей малышкой».

Полисена вздохнула. В общем, уже то хорошо, что она не пиратская дочь.

– Но вернемся к шторму, – продолжал бывший юнга. – Тебе спасло жизнь не что иное, как красный чулок, в который я тебя затянул. Я украл его из капитанской каюты и даже не заметил, что это была последняя пара чистых чулок в тумбочке. Я надеялся, что он не только согреет тебя, но и помешает резким движениям, которые могли опрокинуть колыбель. Потом туго замотал тебя в шарф и заколол его булавкой с изумрудом. Я успел опустить тебя в воду за полчаса до того, как судно скрылось под водой.

В это время капитан решил спасать свою шкуру и спустился переодеться в каюту: он наряжался всякий раз, как покидал борт корабля, неважно для какого дела. По привычке выкинув в иллюминатор грязные чулки, он пошел за новыми, но обнаружил только один. Нетрудно было найти виновника, ведь только у меня были ключи от каюты. Разъяренный Подлогнус пинками затолкал меня в шлюпку.

– Будешь грести, несчастный! – визжал он. – А как только покажется земля, привяжу тебе на шею якорь и брошу в море.

Мы успели отплыть как раз вовремя, чуть было не захваченные водоворотом, когда «Кровопийца» после финального толчка скрылся под водой. Я греб изо всех сил, а пират лежал, посматривая на меня, и грыз себе орешки. С собой он увез неимоверное количество пищи, сундук с париками, серебряные приборы и свой персональный ночной горшок из тончайшего фарфора.

Меня же он выбрал из всех не для того, чтобы спасти мне жизнь, а чтобы продлить страдания, в отместку за свою голую ногу.

Мы скитались по морю девять дней, во время которых Подлогнус не позволил мне даже прикоснуться к воде и пище. «Когда выбьешься из сил, я брошу тебя на съедение рыбам», – ухмылялся он. По ночам, чтобы я не мог есть и пить, он ложился на мешки с провизией, а бочонок с водой служил ему подушкой. Но он так крепко спал, что мне все равно удавалось стянуть у него немного пищи и воды, чтобы не умереть с голоду.

Во время моих ночных рейдов я также обнаружил, что кожаный мешочек, висевший у пирата на шее, был полон драгоценных камней, и потихоньку грыз веревку, не перегрызая до конца, а ожидая подходящего момента, чтобы его сорвать.

На девятый день нас окружила стая дельфинов, которые грациозно выпрыгивали из воды, приглашая нас поиграть. Но все красивое и доброе действовало пирату на нервы. Разозлившись, он зарядил пистолет и направил его для начала на серебристого дельфиненка с добрыми глазами. Он совершенно не мог вынести его вида. В мгновение ока я вытащил весло из уключины и, используя его как дубинку, опустил на запястье Подлогнуса. Пистолет выпал, а пират с бешеными воплями бросился на меня. Вместо того чтобы отойти, я подождал его, вытянув вперед ногу, и когда он напал на меня, поставил ему подножку. Он вверх тормашками отлетел в шлюпку.

Время подгоняло, я протянул руку, схватил кожаный мешок, что висел на шее у злодея, рванул на себя… и, к счастью, веревка оборвалась. Я немедленно нырнул в воду. На горизонте не было видно никакой земли, но я знал, что обо мне позаботятся дельфины, не дадут утонуть.

Так и случилось. Они подплыли под меня и держали меня на плаву, так что я быстро отдалялся от выстрелов пирата, а он, истратив все снаряды, разъяренно кидался в меня серебряными ложками, а потом, когда закончились и они, запустил ночной горшок. Правда, не попал.

Еще до наступления ночи дельфины отнесли меня к берегу, живого и здорового, промокшего как губка, но с драгоценным мешочком в руке.

С меня хватило приключений. Я продал камни и сколотил неплохое состояние, на которое, вернувшись домой, купил поля и ферму. Не знаю, что сталось с пиратом. Небось, он все еще в море, вылавливает свои вилки и ночной горшок.

Глава восьмая

– Нет. Пират умер. Его повесили. А пепел развеяли по ветру, – взяла слово Лукреция.

– Бедный! – сочувственно вздохнул Пакувий.

– Он другого и не заслужил, – сухо произнесла Полисена, которая теперь охотно могла говорить о Подлогнусе все что думает: он ведь ей не отец.

– Пакувий, твоя история очень интересная, у нас от нее просто захватило дух, – не унималась Лукреция. – Но ты не рассказал о главном: раз Полисена не твоя дочь и не пиратская, то кто ее родители? Как она попала на борт «Кровопийцы»?

– Разве я не рассказал? Простите меня. Я еще не оправился от того, что пережил в шлюпке. Вы не можете себе представить…

– Еще как можем, – сухо перебила его Лукреция. – Так чья же дочь Полисена?

– Увы, этого я не знаю. Ее выкрали из гостиницы в Маломире во время набега на сушу. Она была одна в доме и лежала в деревянной колыбели возле очага. То есть, не совсем одна. Ее сторожил пес. Но Подлогнус выстрелил в него из своих пистолетов.

– Ты хочешь сказать, что в гостинице никого не было?

– Никого, а двери тщательно заперты. Но достаточно было одного меткого удара дубинкой, как все замки слетели. Внутри было пусто. Наверное, все ушли на какой-нибудь религиозный праздник поблизости: и хозяева с прислугой, и постояльцы. Вот-вот они должны были вернуться. В камине на вертеле жарилась четверть теленка, а на кухонном столе в ожидании печки стоял сырой пирог. Обжора боцман проглотил его в два приема, а потом у него три дня живот болел. Он был таким жадным, что…

– Пожалуйста, не отвлекайся! – умоляла Лукреция. – Расскажи все по порядку, с самого начала.

– И не опускай не одной детали, которая касается меня, – попросила Полисена.

– Ладно, но сперва принесите мне стакан воды. Ну и денек! И как раз накануне свадьбы. Будто возвратился на десять лет назад. Знаете, я об этом ни с кем не говорил, даже с матерью, ничегошеньки не рассказывал о годах, проведенных с пиратами. Вы первые узнали о том, откуда мое состояние. Не можете себе представить…

– Да можем, можем! Ты лучше дальше рассказывай!

– Это был первый набег на сушу, в котором я принимал участие с тех пор, как нанялся юнгой. Не могу сказать, что мне нравилось вести себя как вор и убийца… Когда пираты с «Кровопийцы» шли на абордаж, я обычно прятался на камбузе, в каком-нибудь пустом бочонке.

Но в тот раз Подлогнус заставил меня пойти с ними, чтобы было кому нести награбленное. У него имелся отличный аргумент, который меня убедил: ласки Девятихвостого кота. И не забывайте, что мне было всего тринадцать лет…

Наше судно подплыло к берегу и бросило якорь поздней ночью в бухте, вдали от ветров и любопытных глаз. Мы молча пробирались по густым зарослям и дошли до гостиницы как раз к полудню. Из трубы дома поднимался дымок.

– Ты можешь точно сказать, где находится эта гостиница? Как она называется? – перебила его Лукреция.

– Подожди… Там была какая-то надпись и нарисованная птица… Вспомнил! «Зеленая сова», вот как называлась гостиница. «Зеленая сова» стояла примерно на расстоянии мили от берега, напротив Островка Дикобразов, как раз у дороги, что ведет из Маломира в Лугаль.

Из слов капитана мне удалось понять, что ее постояльцы – самые богатые путешественники. И что там подавали самую лучшую дичь. Что в комнатах было по ночному горшку для каждого гостя, а на кроватях – вышитые льняные простыни. Одним словом, роскошное место, в котором можно было неплохо поживиться!

Подлогнус разработал очень простой план. Застать врасплох постояльцев, связать их, вынести чемоданы всех гостей, а у хозяев забрать кассу. Потом разграбить все ценности, лошадей и кур. В общем, разгром по полной программе. А если среди постояльцев или прислуги найдутся хорошенькие девушки, то их, по приказу капитана, должны были взять в плен для гарема султана Аргу, который отлично платил за подобный товар.

Но ворвавшись в гостиницу согласно плану, мы обнаружили ее пустой, если не считать, как я уже сказал, маленькой девочки и собаки. Даже в конюшне никого не было. Все уехали верхом неизвестно куда.

Капитан, выругавшись, приказал осмотреть первый этаж, а потом подниматься наверх, где постояльцы, видимо, оставили багаж и деньги. Кассу же хозяева спрятали так ловко, что нам не удалось ее отыскать.

Не успели мы подняться на второй этаж, как, запыхавшись, прибежал помощник капитана, который устроил наблюдательный пункт на высоком дубе: с него были видны все дороги, ведущие в гостиницу. Задыхаясь, он сообщил, что видел войско солдат из столицы, которые как раз приближались. Это не было похоже на военный поход, наверняка они вышли на обычные сборы. Но все равно – их оказалось слишком много, и мы не смогли бы отбиться от солдат.

От злости у пирата пошла пена изо рта, и он подал знак к отступлению. Мы не успели утащить ни простынки. Только боцману удалось захватить и сунуть в мешок шесть или семь куриц из курятника – вот и все наши трофеи. Не считая малышки, разумеется.

– Меня взяли, потому что я была дочерью принца? Чтобы потребовать выкупа? – спросила Полисена.

– Нет. В общей суматохе, на пути к выходу, капитан споткнулся о колыбель, и девочка, то есть ты, начала громко кричать. Пес с лаем бросился на него. «Тысяча чертей, заткните ему глотку!» – заорал Подлогнус, целясь в него пистолетом. Я поспешил поднять тебя и успел как раз вовремя. Пес упал на землю, как подкошенный, в лужу крови. Ты же, испугавшись выстрела, закричала еще громче. Я прикрыл тебе рот рукой. Но монстр уставился на тебя – он явно что-то задумал. «Мы можем продать ее на рынке рабов, – сказал он. – Лучше, чем ничего… Возьмем ее с собой». Вот так ты и попала на борт «Кровопийцы», у меня на руках, потому что никто больше не желал до тебя дотрагиваться, и уж тем более сам капитан.

– Как же я была одета? – спросила Полисена.

– Обыкновенно. Ни кружев, ни лохмотьев. В теплую и чистую одежку. Необычной была только булавка, которой были заколоты пеленки – золотая и с маленьким изумрудом. Да ты ее видела. Это не такая уж ценная вещь, но слишком ценная, чтобы использовать ее для пеленок новорожденного. Я нашел ее, когда менял тебе пеленки в первый раз. Ничего не сказав капитану, я припрятал ее в надежде, что она когда-нибудь тебе пригодится.

Пакувий завершил рассказ, и Полисена, уже в третий раз за этот день, бросилась к нему на шею:

– Хоть ты и не мой отец, ты рисковал ради меня жизнью, – с благодарностью сказала она.

– Кто мог предположить, что ты вырастешь такая большая и такая красивая? – в свою очередь заметил он. – Я не сомневаюсь, что под этими балахоном и штанами прячется девочка, красивая, как роза. Зачем ты отрезала себе волосы?

– Ничего, отрастут, – улыбнулась Полисена, запустив пальцы в спутанные пряди.

Глава девятая

Они решили никому не рассказывать о пиратских приключениях Пакувия и о настоящем имени «Людвига».

– У моей матери начнется бессонница от страха, не пережитого в те годы, – смеялся фермер. – А моя невеста, наверное, не захочет больше общаться с типом, который обогатился, украв мешочек с камнями у бедного дрейфующего пирата.

Полисена рассмеялась. К ней снова вернулось хорошее настроение. Хотя теперь уже из всех предметов, что были в шкатулке, одна только булавка могла как-то помочь раскрыть тайну ее происхождения. Булавка и адрес гостиницы.

Ей нетерпелось отправиться в путь, но Лукреция решила не трогаться с места до завершения свадебных торжеств.

Поэтому они оставались на ферме целую неделю – по уговору, они играли на инструментах во время танцев.

Как только праздник закончился и гости разъехались, Пакувий разложил на столе карту и показал Лукреции, как добраться до Зеленой совы.

– Это неблизкий путь, сама видишь. Вам нужно сначала дойти до Лугаля, а потом шагать еще две мили по направлению к Маломиру.

В своей бродячей жизни со стариком Лукреция ни разу еще не бывала так далеко, поэтому немного волновалась. Ее беспокоило, безопасно ли на тех дорогах и как воспримут ее представления незнакомые люди. По ее расчетам, до Лугаля идти два месяца, а ведь по дороге надо чем-то зарабатывать на жизнь.

– Я хочу вам помочь, – добродушно улыбнулся Пакувий. – Вот вам сумка с золотыми монетами. Их должно хватить на пищу и ночлег в гостиницах или хотя бы где-нибудь под крышей. Скоро зима, обезьяны могут простудиться. Они ведь из жарких стран, заболеют.

– Я знаю, – сказала Лукреция, – и позабочусь о них.

Они попрощались, то и дело заключая друг друга в объятия. Полисена пообещала бывшему юнге, что назначит его главным садовником во дворце, когда будет жить с родителями, и вернет ему все деньги, а его первенцу дарует титул маркиза, даже если это будет девочка. Теперь, когда они опять тронулись в путь, ее воображение снова принялось скакать галопом. Раз гостиница была такой роскошной, а ее пеленки скрепили булавкой с драгоценным камнем… она не могла не быть принцессой. Без сомнений.

Пакувий рассмеялся в ответ:

– Хорошо, но помни: если то, что ты узнаешь, не слишком тебе понравится, то можешь возвратиться на мою ферму когда угодно. Считай, что здесь твой дом. И ты, Лукреция, тоже. А теперь идите, и пусть Господь вас благословит!

Часть пятая

Зеленая сова

Глава первая

Они шли уже десять дней, когда однажды вечером, изучая по карте предстоящую назавтра дорогу, Лукреция заметила:

– Мы как раз будем проходить мимо Болотиса. Я бы хотела посмотреть на отчий дом и могилу моих родителей.

У Полисены не было никакого желания удлинять путь, даже если пришлось бы чуть-чуть свернуть, но она понимала, что поступит слишком эгоистично, если откажет подруге. Ведь Лукреция, с тех пор как они встретились, только и делала что помогала Полисене в поисках и из-за этого изменила многим своим привычкам.

– Пойдем, конечно, я тоже хотела бы посмотреть на твою родину, – покривила душой она.

На следующий день они свернули с главной дороги и пошли вдоль унылых равнин, единственной растительностью которых были пучки низкорослых камышей.

Примерно через час девочки прибыли в Болотис. Село казалось заброшенным. На улицах никого не было; все дома почти развалились, без окон и дверей, с пустыми пыльными комнатами, в которых беспрепятственно плели свои паутины пауки.

Полисена невольно содрогнулась и тут же сравнила все это с оживленными улицами Камнелуна, цветочными садами, виднеющимися из-за стен, плеском подпевающего ласточкам фонтана на площади и двором дома Доброттини, по которому то и дело ездили повозки и сновали слуги, сгружающие мешки с товаром; она вспомнила шумные игры и ссоры сестер с подружками.

Как ни старалась, Лукреция не смогла найти дом своих родителей. Когда Жиральди ее увез, ей было всего два года и она ничего об этом не помнила. Все, что ей было известно о ее семье, рассказал сам старик. Единственным материнским объятием, которое она помнила, было пушистое объятие Бьянки, большушей собаки, матери Рамиро, – она прижималась к ней вместе со щенком зимними ночами.

В этом поселении призраков единственным сохранившимся зданием была церковь.

– Старик всегда говорил, что узнал мое имя из приходских книг, – рассудила Лукреция. – Может быть, они еще там? Войдем внутрь!

Деревянная дверь была закрыта, но когда Полисена толкнула ее, она отворилась, скрипнув петлями.

– Рамиро, Ланселот! Подождите на улице и посмотрите за другими животными. Мы вернемся через несколько минут, – сказала Лукреция.

Они вошли в церковь, перекрестились, торопливо преклонили колени и направились к единственной двери, что виднелась сбоку, – она вела в ризницу. В комнате царил порядок, если не считать толстого слоя пыли, покрывавшей все вокруг: застекленные шкафы, стол, медные подсвечники, черную накидку священника, до сих пор висевшую на вешалке… Но где же книги?

Полисена, которая часто бывала в ризнице камнелунской церкви вместе с ма… вместе с женой купца – они приносили на июньский алтарь лилии из своего сада или воск для свечей, – уверенным шагом направилась к шкафу с церковной утварью. Внутри него, возле аккуратной пыльной стопки стихарей, девочки обнаружили огромную книгу с пожелтевшими пергаментными страницами.

Лукреция осторожно подняла тяжелую книгу, а Полисена протерла уголок стола рукавом курточки.

Они стали аккуратно листать ветхие страницы. Записи священника прерывались в сентябре месяце года Великой Чумы. Полисена была потрясена последними строками, написанными неровным почерком:

«Все умерли. Пришлось позвать могильщиков из Ленагро, чтобы похоронить последних семерых. К счастью, вчера здесь проходил Жиральди и забрал с собой девочку Рамузио. Я все равно не смог бы ей помочь. Вот уже десять дней как я не встаю с постели. Уже все тело покрылось бубонами. У меня жар. Может быть, я и до завтра не доживу. Игумен монастыря Милосердия из Ленагро пообещал похоронить меня через несколько дней. Господи, помилуй мою душу!»

Пролистав семь страниц назад, Лукреция нашла запись, которую искала:

«Сегодня, двенадцатого августа 17…, в этой церкви я окрестил именем Лукреция Мария Элеонора Адалинда первую дочь моих прихожан Эгберта и Терезы Рамузио».

Влажное пятно размыло последние две цифры даты. Но их нетрудно было восстановить, потому что Жиральди, прочитавший эти строки много лет назад, всегда рассказывал Лукреции, что она потеряла родителей в два года.

– Эгберт и Тереза! – пробормотала Полисена. – Ты хотя бы знаешь, как звали твоих родителей. Интересно, какими они были? Неужели ты совсем ничего не помнишь, даже лица своей мамы?

Лукреция поискала что-то под воротом туники и достала кожаный шнурок с уже известными нам подвесками, среди которых особо выделялась своим ярким цветом коралловая рыбка. Она отделила от остальных предметов овальный медальон, который открывался нажимом пальца, и протянула его подруге.

– Вот, смотри!

Полисена взглянула. Медальон оказался простеньким, из позолоченной латуни, весь в царапинах и разводах. Но два портрета внутри были тончайшей работы: миниатюры, искусно выполненные на отполированной слоновой кости. Полисена научилась у па… у купца ценить такие миниатюрные рисунки, а этим вообще не было равных. На них была изображена молодая женщина с серьезным лицом, а рядом – мужчина средних лет с бородой и ироническим взглядом.

– Это мои родители! – с гордостью объяснила Лукреция. – Этот медальон был у меня на шее, когда я уехала со стариком.

«Бедные! – пришло в голову Полисене. – Обычно у крестьян нет денег на такие вещи. Наверное, они истратили все сбережения на портреты. Как будто чувствовали, что у дочери от них ничего больше не останется. И ведь им повезло – они встретили настоящего живописца, который их приукрасил и придал благородства и гордости, – у них-то точно этого не было».

Не оставалось никаких сомнений, что медальон действительно принадлежит Лукреции. Ее сходство с изображенными казалось поразительным. У маленькой бродяжки был взгляд отца и его нос, а также небольшие, немного заостренные уши. От матери же ей достались светлые волосы, брови, рот и подбородок. И еще надменная манера держать голову высоко поднятой – наверное, это от привычки носить на голове кувшин с водой, корзину или вязанку хвороста.

«Интересно, а я на кого похожа?» – с грустью подумала Полисена. Доведется ли ей встретить такое похожее лицо, что не будет никаких сомнений? Будет ли она точно так же отражаться в портрете другого человека?

Девочки положили книгу на место, вышли из церкви и тщательно закрыли за собой двери.

Вместе с животными они пошли к кладбищу, которое находилось поблизости. От площади его отделял деревянный частокол. За десять лет, что село было заброшено, сорняки покрыли дорожки и некоторые могилы. Лукреции, к счастью, попалась на глаза надгробная плита, разъеденная мхом и дождем:

ЗДЕСЬ ЛЕЖАТ

ЭГБЕРТ И ТЕРЕЗА РАМУЗИО,

ЛЮБЯЩИЕ СУПРУГИ,

СОЕДИНЕННЫЕ СМЕРТЬЮ,

КАК БЫЛИ СОЕДИНЕНЫ В ЖИЗНИ

Полисена тем временем освобождала от сорняков соседнюю могилу.

– Смотри-ка, и здесь написано «Рамузио». На вид она старше могилы твоих родителей. Смотри! Еще одна Лукреция… Лукреция Мария Элеонора Адалинда. Тебя окрестили в точности всеми именами твоей бабушки.

– Я даже не знала, что у меня была бабушка, – заметила приятно удивленная Лукреция.

– Какие глупости! У всех есть бабушка! – возмутилась Полисена. – Мало того, целых две. Две бабушки и два дедушки.

И тут же ее посетила неприятная мысль. У всех? Да, у всех, кроме найденышей. Кто не знает имени родителей, как может знать своих бабушек и дедушек?

Глава вторая

Оставив позади Болотис, девочки вернулись на главную дорогу и с животными отправились дальше. Через шесть дней они дошли до последней фермы, на которой Лукреция бывала со стариком, а назавтра их уже ждали совершенно незнакомые места.

Теперь маленькой бродяжке нужно было чаще обращаться к карте и день за днем высчитывать мили, которые еще предстояло пройти. Ведь до наступления ночи нужно было непременно быть вблизи населенного пункта, чтобы не провести ночь под открытым небом в полях. Опасными оказались не только холода, которые уже наступили, но и неприятные встречи на дорогах. Нет, Лукреция не боялась нападения разбойников – не будут же они тратить силы на то, чтобы выкрасть плетеную корзину или тележку. Труппа Рамузио выглядела так убого, что ни у кого не возникло бы желания ее ограбить. Никому же не могло прийти в голову, что в небольшой фляжке на шее у Рамиро не вино, а целое состояние золотых монет, подаренных Пакувием.

Благодаря этим деньгам подругам удалось бы путешествовать без единого представления. Но Лукреция не хотела вызывать подозрений, к тому же зверям нельзя было терять сноровки. Поэтому каждый раз, заходя в какое-нибудь людное место, она вешала на площади нарисованную Полисеной афишу и проходила по улицам вместе с Ланселотом, который играл на барабане и объявлял глубокоуважаемой публике о месте, где будет выступать труппа.

Глубокоуважаемая публика не всегда была такой щедрой и приветливой, как в Урагале. Иногда заработок оказывался ничтожным, однако и он позволял сэкономить хотя бы малую часть денег, подаренных Пакувием. Но дети были в восторге от зверей-циркачей, и слава о труппе Рамузио часто опережала ее. Все карапузы придорожных деревень ожидали приезда Лукреции, Людвига и их чудесных друзей-акробатов.

Да, теперь и «Людвиг» получал свою долю зрительских аплодисментов. Дело в том, что во время путешествия Лукреция постепенно уговорила подругу побороть свою застенчивость, которая ей мешала и из-за которой до сих пор она была только помощницей по костюмам и играла на музыкальных инструментах. Как мы уже видели, умение, в котором Полисене не было равных, – лазание. Поэтому Лукреция придумала для «Людвига» несколько номеров, демонстрирующих этот ее талант.

Одетая в желтое и черное, как паук, Полисена в мгновение ока карабкалась на верхушку мачты с призами, возвышавшуюся на площади после недавнего сельского празднества. У зрителей перехватывало дыхание, а она взбиралась по трехэтажному фасаду городской ратуши, на котором не было почти ни одного выступа, и изящно усаживалась верхом на карниз. Вскоре за ней закрепилась кличка «Людвиг-Паук». Полисена залезала на колокольни и башни, на тросы, свисавшие с крыш, на ветви самых высоких деревьев. Иногда задумывалось, что Ланселот пытается ей подражать, и яркая неуклюжесть обезьяны смотрелась забавно на фоне изящества и легкости «паренька».

Теперь Полисена чувствовала себя полноправным членом труппы Рамузио. Но иногда ей было все-таки неловко. Что сказала бы Серафима, увидев, как она дрыгает ногами на верхушке столба, на глазах у многочисленной публики? И что подумала бы Агнесса – она ведь потратила столько сил, чтобы обучить ее хорошим манерам и скромности, подобающей девочке из хорошей семьи? А что сказала бы ма… жена купца? При этой мысли у Полисены начиналось легкое головокружение, и несколько раз она даже чуть не упала. Но зрители хлопали в ладоши и кричали: «Людвиг! Людвиг!»

Надо было взять себя в руки, чтобы оправдать такую честь.

Закапал дождь, и дорога превратилась в болото. Обезьянам было так трудно идти, что Лукреция разрешила Ланселоту сесть в телегу. Рамиро мучился из-за грязи, покрывавшей его шкуру. Только гусыня и поросенок блаженно валялись в дорожной жиже, и каждый вечер подружкам приходилось часами отмывать их перед ночлегом под крышей.

Компания двигалась медленно, и Полисена начала беспокоиться, что они не успеют дойти до «Зеленой Совы» к Рождеству. Тогда Лукреция приняла решение потратить монеты, подаренные Пакувием, на то, чтобы проделать оставшийся путь в дилижансе.

Не так-то просто было найти кучера, готового взять в экипаж зверей. Большинство думали, что эти необычные пассажиры наполнят дилижанс вшами. (И они ошибались – Лукреция содержала всех в строжайшей чистоте.) Или же боялись, что остальные попутчики не согласятся разделить с ними путь.

Тогда она решила прибегнуть к хитрости. Спрятала гусыню в корзинку и поместила ее вместе со всеми вещами и телегой в багажное отделение. А остальных животных Лукреция нарядила в костюмы салонной сценки.

Попутчики с изумлением посматривали на странную компанию. Им никогда в жизни не доводилось видеть двух таких мохнатых дам и таких необычных младенцев. Но в конце концов все привыкли. Путешественники знают, что в дороге приходится мириться с самыми необычайными встречами, к тому же кучер сказал, что это очень богатое семейство. Богатые, как объяснил он (будто бы это нужно объяснять!) могут позволить себе любую экстравагантность, и никто не имеет права их критиковать.

Вскоре Казильда стала любимицей остальных пассажиров и в особенности пассажирок, которые были просто очарованы ее изящными манерами и платьицем из розовой парчи, в которое она нарядила диковинную новорожденную: оно было необычайно искусно сшито из дорогой ткани и подтверждало в их глазах из ряда вон выходящее богатство своеобразной компании. Платье, конечно, измялось и обтрепалось, на него посадили несколько пятен, но лиф сохранил следы драгоценной вышивки из золотой нити и маленьких жемчужин, которые раньше, должно быть, были и на юбке.

Заинтересовавшись реакцией пассажирок, Полисена тоже рассмотрела его повнимательнее, и будучи дочерью купца (бывшей дочерью!), оценила его и признала, что дамы не преувеличивали. Это платьице должно было стоить целое состояние. И у кого может быть столько денег, чтобы тратить их на новорожденного, – ведь он так быстро растет и за месяц вырастает из одежки?!

– Откуда оно у тебя? – шепотом спросила она у Лукреции.

– Понятия не имею. Оно всегда лежало в сундуке с костюмами. Не удивлюсь, если старик его где-нибудь стянул.

Лукреция была счастлива. Путешествуя в дилижансе, труппа ежедневно преодолевала путь, на который пришлось бы потратить неделю. Все были защищены от холода и ненастья и не волновались, что обезьяны простудятся.

Убаюканная движением кареты, Полисена задремала, и ее воображение поскакало во всю прыть. Несмотря на прежние разочарования, она совершенно не сомневалась, что в «Зеленой Сове» найдет ответ на все свои вопросы.

Она уже мечтала о том, как уговорит родителей удочерить Лукрецию, бедную сироту, у которой всегда будет крыша над головой, теплая постель и обильная еда, а также учителя, которые обучат ее хорошим манерам. Найдя дочь, они от радости не смогут отказать ей, особенно после ее рассказа о том, что без помощи маленькой бродяжки она никогда бы их не отыскала.

Разумеется, Лукреция, которая была младше, должна будет ее слушаться и брать с нее пример. У нее снова появится младшая сестренка. Мысли же о Петронилле и Ипполите причиняли ей такую боль, что она гнала их от себя при первом же появлении.

Полисена проводила рукой по волосам, которые отрастали неровными прядями. Они были уже достаточно длинными, чтобы зачесывать их назад. На первой же остановке она попросила Лукрецию подровнять их ножницами, которыми та стригла зверей.

Компания прибыла в Лугаль через пять дней. Перед тем как выйти из экипажа, Лукреция разузнала дорогу к «Зеленой Сове» – она была на расстоянии полудня пути.

Итак, отдохнув и набравшись сил, все вместе весело двинулись по дороге, не обращая внимания на снег. Обезьяны, тепло укутанные, сидели в телеге под большим зеленым зонтом старика Жиральди. Дмитрий и Рамиро наслаждались белыми хлопьями, которые не попадали под густую шерсть.

Девочки закутались в теплые плащи. Лукреция несла на руках гусыню, а Полисена – поросенка. Чтобы не замерзнуть, они шли быстро, и от их дыхания в воздухе появлялись белые облачка.

Миновав возделанные поля, пастбища, фруктовые сады, они углубились в лес. Но и через него шла широкая мощеная дорога. Каменные вехи указывали, что она ведет к столице.

Незадолго до сумерек подруги увидели гостиницу, которая возвышалась на склоне холма, покрытого редкими голыми деревьями. Из многочисленных труб (наверное, камины были в каждой комнате) в холодный прозрачный воздух поднималась ниточка серого дымка, а за стеклами окон уже сверкали огни, хотя и не было темно.

Глава третья

Лукреция и Полисена подошли к воротам и пересекли длинную аллею, высаженную деревьями. Продолжал сыпать снег. За всю свою бродячую жизнь Лукреции еще не доводилось видеть такой гостиницы. «Зеленая Сова» больше походила на загородный особняк, чем на ферму или почтовую станцию. На фасаде красовалась красивая витая лестница и изящные балконы. Вокруг рос огромный сад, прикрытый легким снежным покрывалом. С одной стороны выстроился лабиринт из подрезанных самшитов. Под большими деревьями, в кустах, просматривались древние колонны и статуи. Над дверями была красочная вывеска:

ЗЕЛЕНАЯ СОВА

ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР ДЛЯ

ВЫСШИХ СОСЛОВИЙ

Из здания доносились хохот, музыка, веселые голоса, гневные окрики ссорящихся, женские визги, собачий лай.

Подруги робко остановились у подножия лестницы.

– Давай-ка сперва заглянем в окно, а потом уже постучим, – предложила Полисена.

Наступила темнота, но комнаты первого этажа были освещены сотнями свечей, поэтому нетрудно было заглянуть внутрь, оставаясь незамеченными.

Первый этаж не был, как в других гостиницах, большой дымящейся комнатой, служившей одновременно кухней и столовой для посетителей, – он состоял из нескольких элегантных салонов, каждый со своим собственным мраморным камином, шелковыми креслами и диванами, персидскими коврами, столами, на которых стоял хрусталь и фарфор, и огромным количеством серебряных канделябров.

Кое-кто из постояльцев, толпящихся в салонах, вкушал пищу серебряными приборами, другие играли в карты или кости, третьи беседовали перед камином. Все были разодеты в пышные наряды, а у дам, несмотря на ноябрьские холода, были открыты плечи и руки. В одном из салонов играли на клавесине и виолончели. Несколько пар кружились в танце. Другие слушали, полуразвалившись на диванах. А прислуга…

Впервые в жизни Лукреция видела таких модных и грациозных и таких старательных горничных! Все были очень молодыми, красивыми лицом и фигурой. Одетые в кокетливые наряды, подчеркивающие тонкую талию, узкие бедра и стройные ноги, они безостановочно сновали среди гостей, ловко удерживая в руках большие подносы, нагруженные стаканами или блюдами с едой, чистыми тарелками, цветочными букетами, платками и веерами для дам, мисками с водой для охотничих собак, сигарами для господ, колодами новых карт, ликерами и засахаренными фруктами.

Как заводные, они то и дело нагибались, чтобы поднять с пола кожуру и пепел из камина, карабкались к канделябрам, вставляя новые свечи, расставляли по местам стулья, разгребали угли, давали нюхать лечебную соль дамам, лишившимся чувств, доставали из-под дивана закатившуюся туда собачью кость.

Они всегда улыбались, даже когда руки были заняты тяжелым грузом, даже когда какой-нибудь лукавый гость подставлял им подножку, и они падали вместе с подносом, полным тарелок. Даже когда один из игроков, в ярости от проигрыша, запускал в них сперва карты, а потом и столик. Даже когда пес от скуки вонзал зубы им в ногу. Даже когда одна остроумная дама опрокинула одной из них за шиворот стакан ледяной воды.

Они улыбались всегда, но старались держаться подальше от хозяйки постоялого двора, которая ястребиным взглядом следила за всем, что происходило в салонах.

Лукреция сразу узнала хозяйку в пожилой женщине, одетой в черный шелк, со связкой серебряных ключей на поясе. А Полисена тут же вздохнула с облегчением: «Слишком стара для того, чтобы быть моей матерью».

Высокая, худая, с выпяченной грудью и орлиным носом, седыми волосами, свисавшими двумя буклями над ушами, хозяйка уверенно прохаживалась среди гостей. Одному улыбалась, выслушивала с заинтересованным видом секреты другого, смеясь над остротами и сочувствуя чьей-то головной боли, усердно осведомляясь о пожеланиях гостей и бросая быстрые взгляды в поисках ближайшей горничной, чтобы каждая прихоть гостей была немедленно приведена в исполнение.

Полисене казалось странным, что такое количество дам и джентльменов путешествовали как раз в холодное время года. И конюшни в глубине сада были полны лошадей. Это стало понятно по доносящимся оттуда звукам и облачкам горячего дыхания, от которого запотевали стекла, а также по пустым каретам, стоявшим под навесом.

Насытившись зрелищем салонов, подруги обошли гостиницу вокруг и, заглянув в заднее окошко, обнаружили кухню, где семь человек – повара, их помощники и посудомойки – обливались пóтом у кухонной плиты. Посудомойки были одеты в лохмотья, выглядевшие более чем странно на фоне горничных, которые время от времени заходили поставить на место пустой поднос и забрать полный.

В окнах двух верхних этажей было темно. Но вдруг в одной из комнат блеснул свет, будто кто-то вошел туда с зажженной свечой.

Полисена положила поросенка в тележку, торопливо вскарабкалась, цепляясь за статуи, украшавшие фасад, и за неплотно задернутыми шторами увидела горничную. Взбив перину на кровати и поворошив угли в камине, она бросилась открывать дверь двум крепким слугам, волочащим господина, судя по всему лишившегося чувств. Интересно, он потерял сознание? Или просто пьян? Полисена не поняла, так как слов слуг невозможно было расслышать, и девочка из-за стекла могла видеть лишь движение их губ, как у рыб в аквариуме.

Глава четвертая

Лукреция, чихнув, вернула подругу к действительности. Она спустилась на землю. Все еще шел снег, а теперь в добавку дул пронизывающий северный ветер.

– Давай постучим! Надо укрыть зверей, пока не окоченели.

Им открыла горничная. При виде девочек глаза ее расширились от страха, и она чуть было не захлопнула дверь у них перед носом.

– Здесь не дают милостыни, – тихо сказала она. Было видно, что она боится привлечь внимание хозяйки.

Но Лукреция спокойно проскользнула внутрь.

– Мы не попрошайки. У нас есть деньги, – сказала она. – Нам нужна комната для ночлега, а для зверей – место в конюшне.

Горничная покачала головой.

– Здесь принимают только постояльцев высших сословий, – прошептала она. – Уходите-ка, пока не пришла синьора Кисля.

– Высших сословий? Я – принцесса, путешествую инкогнито, а вон там мой кузен, переодетый маркиз, – заявила Лукреция. – Что касается зверей, то все это заколдованные короли и королевы.

Горничная тихонько рассмеялась, ее смех был не громче дыхания. Но его было достаточно, чтобы привлечь внимание хозяйки, которая как по мановению волшебной палочки возникла в прихожей.

– Что тут происходит? Почему ты впустила эту оборванку? – прошипела синьора Кисля. Маленькая горничная инстинктивно подняла руку, будто защищаясь, и пробормотала:

– Я думала…

Но хозяйка не дала ей договорить.

– Потом я тебе наподдам. А сейчас марш на кухню за жареным фазаном для графа! – приказала она, потом обратилась к Лукреции: – А ты чего ждешь, соплячка? Уходи, или ты не поняла? Вон!

Лукреция не сдвинулась с места.

– Прошу вас, добрая женщина, не смотрите, что мы так жалко выглядим, – весьма любезно возразила она. – Мы артисты. И, без ложной скромности, знаменитые. У нас нет недостатка в деньгах, чтобы оплатить сполна ваше гостеприимство.

В глазах у женщины блеснул жадный огонек. Лукреция была уверена, что, окажись они наедине в безлюдном месте, та не задумавшись напала бы на нее и ограбила. Но в щелочку просматривался темный силуэт медведя, слышалось его ворчание вместе с приглушенным рычанием собаки. Кроме того, какой-нибудь господин или дама могли проходить через прихожую, направляясь к себе в комнаты.

– Ты что, не читала вывески? – злобно накинулась на нее владелица постоялого двора. – Неважно, есть деньги или нет, мы тут циркачей не принимаем! Вон!

– Ну пожалуйста, позвольте нам хотя бы переночевать на чердаке, вместе с прислугой. Только одну ночь. Обещаю, что с рассветом мы уйдем.

– Нет, вы уйдете сейчас же. Или хочешь, чтобы слуги вытолкали вас пинками?

– Умоляю вас! На улице ночь, идет снег. А ближайший город в трех часах ходьбы. Мы не дойдем, замерзнем.

– Мне до этого нет никакого дела. А теперь довольно, ты меня утомила, маленькая зануда. Пошла вон!

Она схватила Лукрецию за плечи, встряхнула ее и подтолкнула к дверям. Но гусыня Аполлония, все это время тихонько просидевшая под полой плаща своей хозяюшки, вытянула наружу шею и хищно засвистела, и не успела синьора Кисля оправиться от изумления, как та клюнула ее в руку. Если вы не знаете, гуси клюют ужасно больно.

Хозяйка издала душераздирающий вопль:

– На помощь! Люди, сюда! Убива-ают!

Гусыня озлобилась еще больше и продолжала свистеть и шумно хлопать крыльями, пытаясь высвободиться и спуститься на землю. На шум сбежался народ из салонов и из кухни. Повар замахнулся на Лукрецию вертелом.

Но один господин, одетый в белый бархат, остановил его жестом руки.

– Кака-а-а-ая краси-и-и-ивая де-е-е-евочка! – воскликнул он, растягивая слова и касаясь пальцем светлого локона, выпавшего из-под шляпки Лукреции. – Како-о-о-ое не-е-е-ежное созда-а-ание! Тако-о-о-ое све-е-еже-е, тако-о-о-ое неви-и-и-и-инное! Ну про-о-осто ма-а-а-айская ро-о-о-озочка! – Потом со скучающим видом обратился к хозяйке: – Можно узнать, почему такая сумато-о-о-о-оха, синьора? Вы что, забы-ы-ы-ыли, что у меня от шу-у-у-ума начинается мигре-е-е-ень?

Синьора Кисля побледнела.

– Она хотела на меня напасть, – стала оправдываться она.

– Какие глу-у-у-упости! Напа-а-а-асть! Такая преле-е-е-стная де-е-е-евочка! Скажи, малы-ы-ы-ышка, как тебя зову-у-у-у-ут?

Лукреции все это жеманство было совсем не по душе. Новый покровитель внушал ей не больше доверия, чем хозяйка.

С другой стороны, она не могла позволить, чтобы Полисена и животные мерзли на улице.

Поэтому поднатужилась изо всех своих актерских сил и начала представление.

– Меня зовут Лукреция Рамузио, – с испуганным видом промямлила она, – а там, на улице, мой кузен Людвиг. Он умирает от холода вместе с нашими зверями-циркачами. Будьте милосердны, впустите нас!

Белый господин строго взглянул на хозяйку:

– Вот цирковая труппа, которая развеет нашу скуку, и вы хотите ее прогнать? Синьора Кисля, неужели вас так мало волнует удовольствие гостей?

– Маркиз… но я… – масляным голосом запела она.

– Эдак вы всех клиентов растеряете, со своими скучными вечерами! Вы прекрасно знаете, что нас привело сюда из Маломира, – резко оборвал ее маркиз. – А сейчас эта прелестная девочка очень устала. Пусть отдохнет вместе со своей труппой. Хочу, чтобы через два часа все они, актеры и звери, были готовы к лучшему представлению, которое дадут в желтом салоне, ясно?

– Как прикажете, синьор маркиз! – заискивающе ответила синьора Кисля. – Что вы там делаете? Давайте-ка входите побыстрее, нечего холод разносить!

Глава пятая

Девочек и зверей проводили в холодную пустую комнату без окон. Синьора Кисля торжественно нарекла ее «салончиком для прислуги».

Никакой мебели в ней не было, если не считать двух длинных лавок вдоль стен, а все освещение состояло из дымящейся керосиновой лампадки с едва трепещущим пламенем.

Маленькая горничная принесла им треснувший поднос с сухарями и кувшином ледяной воды.

– Приятного аппетита! – церемонно пожелала она. – Кушайте и отдыхайте. Через час я вас позову. Наверное, вам понадобится какое-то время, чтобы переодеться в костюмы и подготовиться к выступлению.

Когда она вышла и закрыла за собой дверь, Полисена, которая до сих пор не произнесла ни слова, дала волю чувствам:

– Вот уж надеюсь, что эта Кисля мне не родственница!

– Я тоже надеюсь, – поддержала Лукреция. – Не знала я, что бывают на свете такие мерзкие особы, жестокие со слабыми и трусливые с теми, у кого власть.

– Хорошо, что ты не успела показать ей булавку и рассказать, зачем мы пришли. Сначала надо все хорошенько разведать.

– Правильно! Вижу, что предыдущий опыт кое-чему тебя научил, – одобрила Лукреция. – Например тому, что не обязательно бросаться первому встречному на шею с криком: «Папочка!».

Лукреция раздала сухари животным.

– Все отдала бы за чашку горячего молока! – вздохнула она.

– Видела жареных фазанов? А воздушные пирожные? Кто знает, может быть, после представления постояльцы пригласят нас поужинать.

– Сомневаюсь…

– Почему? Не исключено, что среди них мои родители. Представляешь, как они удивятся, когда узнают, кто я? Как будут счастливы!

Все так устали, что несмотря на холод и голод задремали на лавках.

Когда горничная позвала их на представление, была уже поздняя ночь. В желтом салоне гости продолжали есть и пить, играть в карты, слушать музыку, танцевать и беседовать. Но на их скучающих лицах не было ни тени веселья или оживления. «И чего они не идут спать?» – подумалось Полисене, которая сама засыпала на ходу.

Появление «Лукреции, Людвига и зверей-циркачей» было воспринято с умеренным любопытством. Маркиз, одетый в белое, который перед этим был так заинтересован труппой, занимался обмакиванием печенья в стакан белого вина одной дамы и едва повернул голову, чтобы взглянуть на своих протеже. Дамы зевали, прикрываясь веерами.

Лукреция сразу смекнула, что на такую публику обычные номера и акробатические упражнения не произведут никакого эффекта.

– Здесь нужно что-нибудь покрепче, – шепнула она на ухо Полисене.

Повесив на шею барабан, ударила в него два раза, призывая к вниманию, и объявила:

– Многоуважаемая публика, любезнейшие дамы, благородные господа, уже поздний час, и я не хочу тратить время на предисловия. Представление начинается смертельной схваткой Дмитрия, сына снегов, только-только прибывшего из морозной Сибири, и Ланселота, сына палящего солнца, который вот-вот приехал к нам со знойного экватора.

Она указала на двух зверей, которые в два прыжка оказались в противоположных углах салона и взгромоздились на пышно сервированные столы. Лукреция принялась барабанить:

– Вы готовы, герои? Начинается битва! На старт, внимание, марш!

Ланселот схватил со стола блюдо из зайца в винном соусе и швырнул его через весь зал в Дмитрия. Блюдо летело, как комета, а за ним хвост из соуса, капая и брызгая во все стороны. Но в этот момент медведь запустил макаронную запеканку, которая попала как раз в самую морду шимпанзе.

Зрители лениво захлопали в ладоши. Ланселот бросил торт со сливками. Дмитрий – шоколадный пудинг. Но в этот раз они, видно, неудачно прицелились, потому что один из аппетитных снарядов шлепнулся на кружевной бант молодого барона, как раз собирающего в кучку свой выигрыш в кости, а другой – на диадему какой-то дамы, которая с томным видом слушала музыку, опершись на клавесин. Обе жертвы не успели даже вздохнуть, так быстро все произошло, в то время как все остальные разразились злорадным смехом, громко хлопая в ладоши.

Но у большинства из них смех застыл на губах, потому что и в них попали съедобные снаряды. По залу летали торты и запеканки, жареные цыплята и угри в кисло-сладком соусе, омлеты из спаржи и эскалопы в лимонном соке, яйца вкрутую и фаршированная капуста, шоколадки и миндальные пирожные, закуски и фрукты в сахаре.

Лукреция и Полисена поспешно устроились в двух других углах салона. Казильда взгромоздилась на люстру. Гусыня, хлопая крыльями, уселась на каминную полку.

С этих позиций, делая вид, что они сражаются друг с другом, все они метили в гостей перекрестной пальбой сухими и залитыми соусом, жесткими и рассыпчатыми, сладкими и пряными блюдами – всем тем, что удавалось стащить со столов.

Рамиро тем временем с лаем носился между ног у постояльцев, и те спотыкались; хватал зубами края скатертей и тянул их за собой под звон битого хрусталя и фарфора.

Замешательство гостей длилось совсем недолго; некоторые наконец решили, что это представление, точнее, игра становится очень даже забавным. Остальным для этого понадобилось всего несколько минут, даже тем, кто вначале чувствовал себя оскорбленным и требовал наказания. И вот дамы и господа, вместо того чтобы отбиваться от выстрелов, скакали во всю прыть, чтобы попасть на их траекторию. В платьях и шляпах, с которых стекал майонез, сползали взбитые сливки, татарский соус, сливочный крем, бешамель с грибами и варенье, все перебегали от стола к столу в поисках чего-нибудь, чем покидаться. Помидоры и мушмула размазывались по шелковой обивке. Сливы, оладьи и тортеллини кашей стекали по бархатным шторам. Орехи звонко отскакивали от окон.

Когда на пороге появилась синьора Кисля, испуганная грохотом, то по залу уже летали стаканы с вилками. Гости сражались друг с другом, укрываясь за диванами и креслами. Все орали, как индейцы-дикари, смеялись до хрипа и хлопали в ладоши на каждый бросок, попавший в цель. Вилка, воткнувшаяся гребешком в прическу синьоры Кисли, была встречена восторженным ревом.

– Господа… – в ужасе залепетала хозяйка гостиницы. – Господа, прошу вас… Моя обивка…

Ей надо было кого-нибудь разорвать на части, и она поискала глазами горничную. Почему эти дурочки не сообщили ей сразу о том, что происходит?

Но в салоне и не пахло горничными, впрочем, не было там и артистов труппы Рамузио.

Если бы синьора Кисля додумалась заглянуть под столы, на которых еще лежали скатерти, то она бы всех их увидела: и артистов, и горничных – они по-братски сидели на полу и уплетали за обе щеки остатки «снарядов», которые удалось спасти. Но синьора слишком боялась стеклянных осколков и ножей, поэтому не сделала ни одного шага в их сторону.

Трясясь от гнева, она прикинула в уме, в какую сумму ей обойдется вся эта разруха. «Проклятые циркачи ответят за это. Это они затеяли суматоху. Позову полицию, пусть их арестуют и повесят».

Она вздрогнула, задев грудью новый звонкий снаряд. Это был полный кошель золотых монет, которую в нее швырнул маркиз в белом.

– Это вам за убытки, дорогая синьора. Почаще бы устраивали такие оживленные и оригинальные праздники, как сегодня. Никогда в жизни так не веселился!

– Конечно, как вам будет угодно, глубокоуважаемый маркиз, – поклонилась синьора Кисля, с жадностью ощупывая крючковатыми пальцами кожаный кошель.

– И не вздумайте наказывать артистов, благодаря которым мы так развлекаемся, – добавил господин, видимо, читая ее мысли. – Имейте в виду: они под моим покровительством!

Глава шестая

В эту ночь подружек разделили. Синьора Кисля не могла позорить гостиницу, положив вместе мальчика и девочку, пусть даже одиннадцатилетних. Тем более не из высших сословий.

Поэтому Лукрецию поместили на чердаке, в спальне для посудомоек и горничных, а «Людвиг» устроился с поварами и подмастерьями, которые жили на первом этаже в комнате, примыкающей к кухне.

Звери ночевали в конюшне. Но Лукреция, которая переживала, что обезьяны простудятся, взяла с собой Казильду, спрятав ее под курткой, а с помощью золотой монеты уговорила повара пустить Ланселота в мужскую спальню. Шимпанзе, наряженный в драную курточку, штаны и фартук, вполне мог сойти за одного из слуг: они были один страшнее другого.

Когда два новых гостя, взявшись за руки, переступили порог мужской спальни, произошла невероятная вещь. Дряхлый пес, лежавший возле очага, поднял голову, навострил уши и заскулил; потом тяжело поднялся и неспеша направился к «Людвигу». Это было жалкое зрелище – задние лапы у него были парализованы и волочились по полу.

– Эй, пацан, осторожно! Отодвинься от него! – предупредил со своей постели повар. – Улисс, конечно, не побежит за тобой, сам видишь, в каком он состоянии, но если ты встанешь ему поперек дороги, то он вцепится в тебя и растерзает, не успеешь сказать «аминь»! Это так же верно, как то, что меня зовут Лукуллом!

– Бедняга Улисс ненавидит чужаков, – объяснил слуга помоложе. – Он может разорвать кого угодно. Отойди от него!

Но Полисена, подталкиваемая какой-то невидимой силой, наклонилась и протянула руку, давая ее обнюхать незнакомому псу.

– Вмиг откусит! Дурак, отойди от него!

Но Улисс забил хвостом о землю, вновь радостно заскулил и принялся лизать сперва руку Полисены, а потом подбородок и лицо. Его густо покрытые шерстью бока трепетали. Из пасти тянулась нитка слюны, а спустя несколько мгновений он описался от радости.

– Невиданное дело! Обычно этот дряхлый скелет неисправимый чистюля, хоть это и стоит ему огромных трудов! – удивленно промолвил повар. – Никогда еще не видел, чтобы он так встречал кого-нибудь.

Полисена, тронутая такой лаской, опустилась на колени и позволила псу закинуть лапы себе на плечи и всю облизать. Девочке всегда нравились собаки, с самого младенчества, но в Камнелуне Агнесса не разрешала ни ей, ни сестрам держать в доме собаку или подходить близко к псам, жившим в кладовых. А после своего побега она имела дело только с Рамиро, который никого не любил так, как Лукрецию.

– Бедный Улисс! – воскликнула она, поглаживая его по парализованной спине. – Что с ним произошло? Болезнь? Несчастный случай?

– Несчастный случай… Да, мальчик, если это так можно назвать! – ответил повар. – Таинственный случай. Кто-то выстрелил в него. Он чудом остался жив, мы нашли его в луже крови.

У Полисены екнуло сердце.

– Когда же это случилось? – прошептала она.

– Десять лет тому назад. Мы и сами не знаем, кто в него стрелял. Все ушли тогда на мессу в честь открытия новой церкви за холмом. Когда мы вернулись, двери были выломаны, но грабители не унесли ничего, кроме нескольких кур из курятника. А Улисс без чувств лежал перед кухонным очагом. Какой-то негодяй в него выстрелил! Хозяйка приказала прикончить его, чтоб не мучался и не мешал постояльцам своим воем. Но один из слуг спрятал его в погребе и ухаживал за ним, как мог. Потихоньку бедный зверь выздоровел, но никогда уже не стал таким, как раньше.

– Это правда, похитили только несколько куриц? – засомневалась Полисена. – Невозможно. Неужели все остальное было на месте?

– Абсолютно все, – кивнул повар, потом хлопнул себя по бедру. – Постой-ка! Тогда еще пропала дочка Амалии, грудной ребенок. Хозяйка оставила ее в колыбели у очага.

– Кто это – Амалия? – дрожащим от волнения голосом спросила Полисена.

– Лучше спроси, кто она была… Самая грязная и ленивая из посудомоек, которые когда-либо работали в этой гостинице.

– Почему ты говоришь «была»? Она что, умерла?

– Еще как умерла! Она была так глупа, что как-то набрала ядовитых грибов и тайком сварила, чтобы с нами не делиться. Когда же у нее вспучило живот, призналась, но было уже поздно. Она умерла здесь, на кухне, и мы похоронили ее на церковном кладбище. У нее не было ни гроша, и мы поставили на могиле лишь деревянный крест с ее именем.

Каждое слово ножом врезалось в сердце Полисены. Но она не сдавалась.

– А как же ее муж? – спросила она.

– Какой еще муж?! А, это ты из-за ребенка… Не было у нее никакого мужа. Кисля не позволяет служанкам выходить замуж. Амалия скрыла ото всех рождение внебрачного ребенка и отдала его в город кормилице. После ее смерти Кисля забрала малышку и принесла ее в гостиницу.

– Да уж, невиданная щедрость со стороны хозяйки! – хмыкнул слуга помоложе.

– Это точно. Мы тогда все удивились, увидев у нее на руках сверток. Да и детские визги она вряд ли переносила охотно. Не прошло и трех дней, как разбойники унесли девчонку вместе с курами. В общем, все тогда вздохнули с облегчением. Никто не любил соплячку, кроме бедного Улисса.

Полисена крепко обняла пса и зарылась лицом в густую шерсть, чтобы никто не видел ее слез. Потом молча растянулась на кучке сена, служившего ей постелью, и накрылась одеялом с головой, пытаясь остановить рыдания. Ланселот прижался к ней и, вытянув трубочкой губы, поцеловал в лоб. Но Полисену не трогали утешения обезьяны. Отчаяние разливалось в душе, как темная чернильная клякса. И рядом с ней не было даже Лукреции, на плече у которой можно оплакать смерть матери!

Глава седьмая

А на плече у Лукреции в это время сидела мартышка Казильда, которую посудомойки и горничные приняли с радостью и теперь ласкали и гладили, как куклу или только что родившегося ребенка.

Лукреция крепко прижала ее к себе, плотно завернув в шерстяной платок, – в отличие от мужской спальни, чердак, где жили девушки, был очень холодным и полным сквозняков. Не было ни камина, ни печки, ни маленькой жаровни. Одеяла были тонкими и протертыми до дыр. Посудомойки спали прямо в одежде, горничным же не позволялось мять свои нарядные платья – к тому же они были с открытой шеей и без рукавов и вряд ли могли согреть.

Возле больших мешков с соломой, служивших постелью, в стене было по гвоздю, куда каждой горничной полагалось аккуратно вешать плечики с кокетливым платьем из розового шелка, предварительно разгладив хорошенько и очистив от пятен. А его владелица стучала зубами от холода в тонкой батистовой рубашке.

– А летом стоит ужасная жара, потому что солнце целыми днями печет на черепицу, – рассказала Лукреции посудомойка, разделившая с ней постель.

Несмотря на роскошь и изобилие дома, прислуга питалась сухарями. Остатки трапезы гостей отдавали свиньям, которых синьора Кисля держала недалеко от конюшни.

Для бедных, вечно голодных девушек помогать на кухне, готовить разные вкусности и подавать на стол было настоящим мучением. Горничные, которые в ту ночь спрятались под столами и доели остатки после битвы, до этого дня не знали, какой вкус у сладостей, у куска жареного мяса и даже у свежеиспеченного хлеба.

– Представляешь, – продолжала свой рассказ посудомойка, – десять лет назад одна из нас, несчастная Амалия, как-то вечером была настолько голодна, что наелась грибов, зная, что они ядовитые, и, конечно же, умерла.

– Нас тогда еще здесь не было, потому что хозяйка меняет прислугу раз в три года. Нас берут на работу в пятнадцать лет, а в восемнадцать уже увольняют, – добавила симпатичная горничная с соседнего ложа. – Но нам рассказывали одну очень странную историю. Якобы через два или три дня после смерти Амалии, у которой не было никаких родственников – осталась она одна-одинешенька на всем белом свете, хозяйка уехала в город и вернулась с новорожденной. Она рассказала, что это дочь несчастной девушки и что она заболела из-за небрежности кормилицы. По ее мнению, ей оставалось жить не больше недели.

– Все это было ложью – говорят, малышка была здоровая как вол, – продолжила посудомойка. – И она никак не могла быть дочерью Амалии! Бедняжка за последний год ни на одну минуту не покидала «Зеленой Совы», никакого живота у нее не было, и даже самая близкая подруга ничего об этом не знала. Кроме того, у девочки росли темные волосы и иссиня-черные брови, а Амалия была рыжая и с веснушками.

– Но самое главное, – вмешалась горничная, – что синьора Кисля уж точно не стала бы переживать за судьбу дочери служанки. Во всяком случае, спустя два или три дня девочка пропала таким же таинственным образом, как и появилась. Хозяйка говорила, что ее похитили. Но даже самый последний дурак бы ей не поверил.

Разумеется, Лукреция с большим вниманием слушала рассказ. Выходит, что никому, кроме синьоры Кисли, не известно, откуда взялась Полисена. Надо непременно заставить говорить эту злую женщину, но как это сделать?

Ее мысли прервало громкое чихание Казильды.

– Господи! Ты случайно не простудилась? – тревожно воскликнула Лукреция и пощупала обезьянке нос: он был сухим и теплым. – Да у тебя жар! Девушки, помогите, мне нужно лекарство. Если простуда перейдет в воспаление легких, то Казильда умрет.

– У нас здесь нет никаких лекарств, сама понимаешь, – сказала ее соседка по постели. – Больных здесь не лечат. Их сразу же увольняют.

– Постой, – вспомнила горничная, – я знаю, что хозяйка в своей тумбочке держит какое-то чудодейственное лекарство. Она его использует, когда кто-нибудь из гостей в пьяном виде выходит на мороз в одной рубашке или ныряет в ледяной пруд. Оно вроде бы отлично исцеляет любую простуду за несколько часов.

– Где комната хозяйки? – поднявшись, спросила Лукреция.

– Смотри не попадись ей на глаза, а то, если увидит, как ты роешься в ее вещах, может позвать главного жандарма, и тебя арестуют и повесят.

Спускаясь на цыпочках по ступенькам, Лукреция была поряжена сменой температуры. Весь особняк за исключением чердака был жарко натоплен большим количеством каминов и сотнями свечей. Тепло помогало крепкому сну гостей, раскатистый храп которых слышался из-за запертых дверей.

Горничные объяснили Лукреции, что это не обычные путешественники, которые останавливаются на ночлег на пару ночей. Большая часть клиентов синьоры Кисли были маломирскими придворными, которые скучали у себя дома и поэтому переехали в «Зеленую Сову» покутить и попировать.

Лукреции не верилось, что при дворе можно скучать.

– Конечно, можно. Даже нужно, – разъяснила все та же горничная. – Вот уже шесть месяцев придворным запрещено смеяться, петь песни, играть на инструментах, кидать кости, бегать по двору и даже чуть-чуть улыбаться.

– Почему же?

– Так решил правитель, потому что принцесса Изабелла, наследница престола, заболела грустью. Она не может ни смеяться, ни улыбаться. Целыми днями плачет и ходит ужасно надутая. Чтобы ее состояние не ухудшилось, правитель, ее дядя, запретил двору все виды веселья. А королева разослала глашатаев: если кому удастся рассмешить Изабеллу, тот получит титул маркиза и щедрое вознаграждение. До сих пор все, кто пытался это сделать, потерпели крах и теперь сидят в тюрьме, как и было обещано.

– А сколько принцессе лет? – поинтересовалась Лукреция.

– На Рождество исполнилось одиннадцать, но характер у нее, как у старой девы.

«Уж мои-то звери-циркачи за пару минут ее рассмешат», – подумала Лукреция. Но потом речь зашла о таинственном появлении новорожденной, и она больше об этом не думала.

Теперь ее больше всего волновало, как добыть лекарство для Казильды, – кто знает, может быть, оно понадобится и Ланселоту…

Она подошла к двери синьоры Кисли и прислушалась. Владелица постоялого двора тоже храпит, значит, спит она крепко. Дверь была заперта изнутри, но это маленькой бродяжке не мешало – она привыкла находить выход из любых ситуаций. Она поддела замок шпилькой для волос, тихонько вошла и осмотрелась вокруг.

На туалетном столике полыхала ночная лампадка, а в камине тлела кучка угольев. На большой кровати с балдахином под целой горой пуховых перин возлежала синьора Кисля. На голове у нее был смешной чепчик, а на руках – шерстяные перчатки без пальцев.

Лукреция, осторожно ступая, приблизилась к тумбочке и открыла ее все той же шпилькой, не нарушая тишины. Бутыль с микстурой стояла на средней полочке. А на нижней полке Лукреция увидела то, чего совсем не ожидала увидеть: кружевной чепчик для младенца с вышитой на нем короной и стопку пеленок из тончайшего шелка, вытканного золотом, в которые была вколота булавка, точь-в‑точь такая же, какую они забрали у жены рыбака.

Стараясь не дышать, Лукреция взяла все это и сунула под рубашку. Потом достала бутыль с микстурой, закрыла дверцу тумбочки и вышла из комнаты…

– Надо скорее все рассказать Полисене, – бормотала она сама себе.

Глава восьмая

Подружки сказали служанкам, что хотят пошутить над хозяйкой и напугать ее, и те, довольные возможностью отомстить хотя бы частично за все издевательства, не рискуя при этом личным участием, с радостью приняли участие в приготовлениях.

Одна из них вызвалась поить микстурой Казильду и согревать ее своим телом под одеждой. Другая прямо в тапочках по снегу побежала к конюшне и через несколько минут вернулась с поросенком Белоцветиком под мышкой. Третья тайком наведалась в мужской гардероб и стащила длинный черный плащ, какую-то нелепую шляпу и пару сапог. Густая вуаль, тоже черная, была позаимствована в дамском гардеробе.

За час до рассвета, когда ночь самая темная, а сон самый крепкий, синьоре Кисле показалось, что она неожиданно проснулась, потому что кто-то вошел без стука в спальню и начал дергать ее за рукав ночной рубашки. Она испуганно распахнула глаза. У кровати вырисовывался силуэт очень высокого мужчины, укутанного в темный плащ, с вуалью на лице и каким-то белым свертком под мышкой.

– Кто вы? Что происходит? Синьор, как вы вошли? – испуганно спросила женщина. От этого видения у нее началась паника. «Наверное, мне снится, – успокоила себя. – Это страшный сон».

Но незнакомец ответил каким-то утробным басом:

– Молчи! Это я. Тихо, никто не должен знать, что я здесь был.

– Кто это «я»? Кто вы и что от меня хотите? – прошептала синьора Кисля, приподнимаясь на кровати. При едва мерцавшем свете ночной лампадки она разглядела, что белый сверток – это новорожденный ребенок. Круглую розовую мордашку обрамлял вышитый чепчик с кружевной каймой. У синьоры Кисли было стойкое чувство, что она во второй раз переживает то, что произошло десять лет тому назад. Ну точно, сон.

– Необходимо устранить девчонку, – произнес незнакомец, опуская сверток на постель.

– Ах, это вы, правитель! Я вас не узнала! У вас такой странный голос… какой-то не такой…

– Горло побаливает, – хрипло ответил тот. – Ну так что, могу я на вас рассчитывать?

– Но мы ведь уже устранили ее десять лет назад, неужто не помните? – запротестовала синьора Кисля. – В награду вы построили для меня этот особняк на месте старого постоялого двора.

Ночной посетитель пошатнулся, словно собираясь упасть, и из живота у него послышалось какое-то бульканье. Чтобы не потерять равновесия, он оперся об одну из колонн кровати. Руки у него, пожалуй, были не в меру коротки для такого роста.

– Забыли? – продолжала старуха. – Вы тогда воспользовались отсутствием кормилицы и выхватили маленькую принцессу Изабеллу из колыбели. А потом отдали мне, чтобы я ее устранила. Я подумала было о каком-нибудь яде и представила ее прислуге как тяжелобольную сиротку, чтобы не удивлялись, когда та будет умирать. Но все решилось само собой, помните?

– Разумеется. Не припоминаю только, зачем нам надо было ее устранять… – сказал человек, поднося руку ко лбу неуверенным жестом. – Ведь прошло столько времени…

– Вы что, шутите? Как это зачем? Ведь сейчас ваша дочь сидит на троне, на месте настоящей Изабеллы. Это вы нарядили ее в королевскую одежку и положили в колыбель…

– Так значит, эта принцесса незаконно претендует на трон! – необычно высоким голосом воскликнул господин, и, что самое странное, казалось, что голос доносился откуда-то из живота.

– Правитель, я вам удивляюсь! Я, конечно, понимаю, вы пришли инкогнито, и вообще это сон, но из ваших-то уст не могут прозвучать такие слова!

В этот момент правитель начал покачиваться, напрасно пытаясь удержаться за занавеску, наклонился на бок… и переломился надвое. «Надо же, какие забавные вещи происходят во сне», – подумала синьора Кисля, увидев две половины правителя, танцующие вокруг кровати и обнимающиеся друг с другом. Ребенок начал беспокоиться, запищал каким-то необычным носовым голосом, выскользнул из пеленок и, превратившись в поросенка, стал бегать по комнате.

Синьора Кисля хорошенько ущипнула себя за руку и за щеки, чтобы проснуться, но у нее никак не получалось. В этот момент нижняя часть правителя схватила пеленки, лежавшие на постели, а другая половина, подбежав, поймала поросенка и подула на свечу. Синьора Кисля почувствовала ужасную головную боль, и сон куда-то исчез.

Лукреция и Полисена побежали по коридору, стараясь не издавать не звука. Им с трудом удавалось сдерживать смех. Лукреция прижимала к груди Белоцветика, поздравляя его с успешным исполнением роли новорожденной девочки.

Восторг Полисены оттого, как она в кромешной тьме попала канделябром в самую макушку этой злюки, мог сравниться только с радостной вестью о ее королевском происхождении.

Вернувшись на чердак, девочки были окружены посудомойками и горничными, которым не терпелось узнать, как прошел розыгрыш. Разумеется, они не упомянули о своем открытии, которое так удивило Лукрецию и непомерно обрадовало Полисену, о том, какую тайну крыли в себе вытканные золотом пеленки и булавка с изумрудом. Напротив, об этих предметах они даже словом не обмолвились. Не рассказали и о том, что синьора Кисля попала в ловушку и таким образом выдала правителя, который за десять лет до этого принес в «Зеленую Сову» Полисену, то есть Изабеллу, а она была настоящей и единственной наследницей короля. А также о том, что он сделал это ради того, чтобы его дочь оказалась на месте Изабеллы.

Они поведали только о том, как синьора Кисля испугалась до смерти ночного визита и получила канделябром по голове, но назавтра никого за это не отругает, так как сама уверена, что все это происходит в страшном сне.

Чтобы рассмешить девушек, они в подробностях рассказали, как Лукреция уселась верхом на Полисену и как им трудно было сохранять равновесие, когда одна из них ходила по комнате, и несколько раз они чуть было не упали, и еще о том, как они подделали голос, чтобы казался мужским. И о том, как смех Полисены был принят за урчание в животе незнакомца. И как, в конце концов, Лукреция свалилась вниз, а синьора Кисля подумала, что это ее гость разломался надвое…

Об остальном они умалчивали, потому что опыт научил их осторожности, прежде всего Лукрецию, которая хорошо знала, как трудно бедному человеку добиться справедливости.

И Полисена понимала, что недостаточно знать о своем происхождении, чтобы снова занять трон. Наоборот, ее положение казалось ей очень опасным.

В руках у правителя была огромная власть. Если он заподозрит, что кто-то разоблачил его старые темные делишки, то не замедлит расправиться во второй раз с племянницей, а может быть, и с Лукрецией тоже. Если объявится Полисена и перед всем народом потребует вернуть ей трон, то ее обвинят во лжи или сумасшествии и бросят в темницу.

Поэтому, прежде чем трубить направо и налево, что принцесса Изабелла – фальшивая наследница, надо было попробовать проникнуть во дворец, познакомиться с королевой, чтобы та узнала дочь по пеленкам и булавкам, и уже тогда с ее помощью разоблачать узурпаторов.

Несмотря на поджидавшие их опасности, Полисена была на седьмом небе от счастья. Думая о прошлом, она все больше убеждалась, что ее фантазии – вовсе не детские иллюзии. Она была самой настоящей принцессой. Наследницей трона. (Серафима лопнет от зависти!) И у нее была мама, которая сама еще не знала, что потеряла дочь.

Глава девятая

Оставаться дольше в «Зеленой Сове» не было смысла. Полисене не терпелось попасть в Маломир, да и Лукреция считала, что задерживаться в гостинице небезопасно.

Как только стало светать, они в полном оснащении тихонько спустились по большим мраморным ступеням. У Лукреции на руках сидела Казильда – она уже не кашляла, а у Полисены, как обычно, поросенок. За ними, в плаще фальшивого правителя и его сапогах шагал Ланселот.

Постояльцы, хозяйка и прислуга еще спали, за исключением дюжины посудомоек, которые убирали в желтом салоне после вчерашнего «представления».

Увидев в прихожей двух девочек, они помахали им, а одна посудомойка подбежала к дверям и отдала Полисене узелок из салфетки.

– Мы тут подобрали кое-что из еды: хлеб, жаркое, запеканку из дичи, половину окорока. Будет чем подкрепиться в пути.

– Спасибо, я о вас никогда не забуду, – благосклонно кивнула Полисена, которая уже прикидывала, как их можно будет отблагодарить, когда она сядет на трон. Но посудомойка не подозревала, что имеет дело с настоящей принцессой, и безо всякого почтения бросилась к ней на шею и чмокнула в обе щеки.

– Мы, бедняки, должны всегда друг другу помогать!

При этом Лукреция, которая собиралась положить в руку девушке золотую монету, смутилась и сунула руку обратно в карман.

– Мы еще придем к вам, – пообещала она, но та, показывая в сторону хозяйкиной спальни, ответила:

– Пожалуй, не стоит.

К счастью, ночью снегопад стих. Подруги зашли в конюшню за остальными животными и отправились в столицу.

Госпожа Кисля проснулась около десяти утра со страшной головной болью. Она позвонила, чтобы ей принесли завтрак, и тут же вошла горничная, неся на подносе кофе и булочки.

– С добрым утром, синьора. Как вам спалось? – учтиво поинтересовалась она.

– Плохо, – грубо отрезала хозяйка. – Мне приснился странный сон, в нем происходили самые невероятные вещи. Я еще не пришла в себя… Что ты на меня уставилась, как гусыня? Лучше разотри мне одеколоном виски.

Девушка послушалась и, слегка массируя синьоре лоб, увидала как раз на ее макушке красно-фиолетовую шишку. Она постаралась не дотрагиваться до нее, чтобы синьора Кисля по-прежнему считала это мигренью, а в душе смеялась и пела от радости, благодаря «Людвига-мстителя», который так метко в нее угодил.

Через две комнаты маркиз в белом, который в это время был не в парадных одеждах, а в домашнем халате с лисьим воротником, окунал воздушные пирожные в чашку дымящегося шоколада.

– Отодвинь-ка занавеску, – приказал он симпатичной горничной, стоявшей наготове возле столика с завтраком.

В окне виднелся замерзший пруд и несколько ив, покрытых снегом.

– Скажи-ка этой смазливой попрошайке, – распорядился он, – что сегодня утром я желаю посмотреть, как плавают ее звери. Пусть подойдут через полчаса к пруду. А ее помощнику вели принести топор – разрубить лед. Желаю, чтобы и они оба продемонстрировали мне, как умеют плавать. И передай, чтобы лезли в воду, не дожидаясь меня, так как я еще не решил, пойти посмотреть на них поближе или остаться в теплой комнате и понаблюдать за ними из окна.

– Не думаю, что это возможно, – произнесла горничная, смахивая тряпкой шоколадную каплю с подноса.

– Почему это? Я ведь их покровитель, и они обязаны мне угождать!

– Вы извините, но мне кажется, что это невозможно.

– Что еще за глупости? Почему это невозможно?

– Потому, что они уехали еще три часа назад и, скорее всего, сейчас уже в столице.

– Уехали! И даже не попрощались! Почему они ушли без разрешения, ведь я их покровитель!

Горничная пожала плечами.

– Вот и делай добро всяким оборванцам! – выругался маркиз, со злобой швырнув пирожное на пол. – Поверь, Машенька, эти бродячие нищие такие неблагодарные!

Горничная, которую, впрочем, не звали Машенькой, вздохнула и закатила глаза, делая вид, что соглашается. Это была та самая служанка, что давала лекарство Казильде и согревала ее, и теперь она радовалась, что обезьянке не придется купаться в ледяной воде ради забавы этого нахала.

Часть шестая

В Маломире

Глава первая

Прибыв в город, подружки без труда нашли дорогу к королевскому дворцу.

Маломир располагался на склонах холма, напоминающего рождественский кулич, а дворец находился на самом верху и был виден из любой точки города. Это было старинное здание, окруженное башнями и башенками, а на самой высокой из них развевался флаг с гербом семьи Пичиллони – голубая звезда на золотом фоне. Это служило знаком, что королевское семейство в это время находилось в городе.

«Наконец-то я нашла свой дом!» – с волнением подумала Полисена. Ей, конечно, было немного жаль, что она войдет в него тайком, в мальчишеской одежде и в сопровождении цирковой труппы.

Если бы у нее был выбор, то она бы въехала в городские ворота торжественно, верхом на белом коне, в самом красивом своем платье из розового бархата, которое жена купца сшила ей на прошлое Рождество, и с развевающимися по ветру волосами.

Но у нее не было выбора. «Ничего, – утешила она себя. – Торжественный въезд состоится через неделю, когда я покажусь народу, «моему» народу, который будет в восторге от своей истинной принцессы».

Маломирцы, ничего не зная об ожидавшем их сюрпризе, посматривали на необычную компанию двух детей и зверей с умеренным любопытством, обычным для жителей крупных городов, где быстро привыкаешь к любому зрелищу.

Добравшись до верхушки холма, Полисена с Лукрецией увидели перед дворцом большую красивую площадь со статуями и фонтанами, из любого уголка которой можно было любоваться городской панорамой, близлежащими деревнями, окруженными лесами, и морем вдалеке.

Небольшая толпа из простонародья стояла по обеим сторонам дворцовых ворот, которые были распахнуты настежь, охраняемые стражниками с алебардами. Очевидно, все они чего-то ожидали.

– Что здесь происходит? – обратилась Лукреция к какому-то мальчику.

– Королевская семья возвращается с ежедневной прогулки, – последовал ответ.

– Это не обычная прогулка, – вмешалась какая-то женщина. – Каждое утро принцесса и правитель выезжают на Оружейную площадь на осмотр войска.

– Неужели начинается война? – испугалась Полисена.

– Да нет, – рассмеялась та. – Просто солдат надо держать в строгости, иначе обленятся.

– То же самое относится и к правителям, – добавил пожилой господин, судя по стружке в волосах, плотник.

– Как выглядит принцесса? Она красивая? Вежливая? Вы ее любите? – спросила Полисена.

– Очень красивая. И очень добрая. Мы ее безумно любим, – ответила женщина.

– Они с правителем справедливы? Правят страной мудро? И заботятся о счастье подданных? – продолжала Лукреция.

– Справедливее не бывает. И мудрее тоже… – начала женщина, но плотник перебил ее:

– Постой-ка, девочка, что ты надеешься услышать? Что мы тут будем наговаривать на власть незнакомцам? Может, вы шпионы? И мы рискуем тюрьмой и виселицей из-за вашего любопытства?

– Так, значит, они не очень-то… – возразила Полисена, но Лукреция пнула ее ногой, чтобы замолчала. Но она не смогла помешать ей спросить: – А королева?

– Вот она, смотри! Можешь оценить ее своими собственными глазами! Это вон та дама во главе процессии, – сказала женщина, указывая на мощеную аллею, по бокам которой возвышались каменные львы. Она вела прямо к площади. Все, как один, повернули головы в ту сторону. Дети размахивали платочками перед всадниками – те приближались медленно и торжественно, ровным шагом, верхом на конях, покрытых красивыми вышитыми попонами. Во главе процессии шли два трубача и барабанщик, а по бокам кортежа – четыре офицера.

Полисена, которую раздражала навалившаяся на нее толпа, залезла на статую, чтобы получше все рассмотреть. Она была вне себя от нетерпения: ведь вот-вот покажется лицо ее матери!

В этот момент, совершенно против ее воли, в памяти возникло красивое лицо Джиневры Доброттини, ее веселые блестящие глаза, смеющийся алый рот, белые, как жемчуг, зубы. И голос Агнессы: «Ваша мать – первая красавица, и не только в Камнелуне, но и во всем графстве, и кто знает, может быть, и в целом королевстве». Полисена с трудом отогнала от себя это навязчивое воспоминание, относящееся к прошлому, и сосредоточила взгляд на женщине, которая медленно приближалась, сидя по-женски верхом на белом как снег коне.

Королева была во всем черном, как и подобает вдове. Но ее платье из плотного шелка было вышито жемчугом, а на декольте и манжетах красовался горностаевый мех. На грудь свешивались длинные жемчужные ожерелья, переплетенные золотыми цепочками и бриллиантовыми нитями. На плечи был накинут подбитый горностаем длинный плащ, покрывающий седло. К удовольствию Полисены, эта одежда придавала ей важный и отрешенный вид, как у некого божества, недоступного земным страстям.

К сожалению, высокий жесткий ворот из кружева не позволял хорошо разглядеть нижнюю часть лица королевы. Лоб прикрывало искусно сделанное украшение из шелка и жемчуга, в центре которого была подвеска, спускавшаяся до самой переносицы. Голову прикрывал капюшон с горностаевой каймой, а руки, державшие поводья, были в черных бархатных перчатках.

Полисена жадно всматривалась в то немногое, что было доступно взгляду: густо накрашенные ресницы, прямой нос, сурово сжатые губы… и к своей великой радости чувствовала, что эти черты были ей знакомы. Она была уверена, что уже их видела. Или не могла забыть.

Не успела она насытиться зрелищем, как королева-мать прошла мимо, и наступила очередь принцессы Изабеллы.

Полисена надеялась, что узурпаторша трона окажется уродливой, болезненной, еще лучше горбатой, с носом картошкой и маленькими свинячьими глазками, кожей со следами от оспы, кривыми черными зубами и тупым подбородком. Но она с раздражением должна была признать, что Изабелла прекрасна, несмотря на обиженно поджатые губы и скучающий взгляд.

У принцессы были черные блестящие волосы, переплетенные рубиновыми нитями, голубые глаза с длинными густыми ресницами, розовые щеки, алые и полные, как сочный плод, губы. Нос был небольшим и слегка приплюснутым, как у маленького ребенка. Платье из тяжелой золотой ткани, жесткой от рубиновых и изумрудных инкрустаций, не могло скрыть детской красоты и стройной фигурки. Несмотря на мороз, на ней не было пальто, а голова оставалась непокрытой, чтобы подданные могли созерцать ее в свое удовольствие. Даже если ей и было холодно, она не подавала виду.

Вслед за ней ехал правитель, одетый с ног до головы во все темно-красное, его грудь и плечи украшали военные награды, а на голове он носил красную шляпу с меховыми полями.

Лукреция и Полисена ожидали увидеть злобное, хитрое лицо, мерзкую гримасу и были поражены спокойным выражением лица этого крепко сложенного мужчины, неотрывно смотрящего в затылок принцессы с заботой и любовью.

«Логично, – сказала себе Полисена. – Он ей не дядя, как все думают, а отец, поэтому любит ее. Ведь ради нее он пошел на преступление. Как жаль, что именно я стала его жертвой».

Глава вторая

Когда торжественная процессия исчезла на подходах ко дворцу, Лукреция обратилась к одному из стражников, чтобы разузнать что-нибудь о состязании.

– Ты тоже хочешь попробовать рассмешить принцессу, девочка? – воскликнул стражник. – А тебе известно, что если не получится, то тебя на целых семь лет посадят в тюрьму?

– А если получится, тогда что?

– Тогда получишь титул маркизы, разбогатеешь и сможешь жить при дворе или в своих новых владениях.

– А если я буду участвовать в конкурсе вместе с моим кузеном Людвигом и животными?

– Тогда все окажетесь в тюрьме. Или все станете маркизами. Правда, богатство придется делить между собой. Вы ведь не думаете, что королева увеличит награду в восемь раз!

– Отлично! Куда и к кому надо теперь идти?

– Каждый вечер старший камергер записывает желающих в комнате, прилегающей к привратницкой. Видите вон ту дверь в глубине двора? Если поторопитесь, то еще успеете.

Стражники всех обыскали, вывернув даже карманы, и пропустили внутрь.

Старший камергер оказался человеком пожилым, высоким и худощавым, с венцом седых кудряшек над самой шеей, а остальная часть головы была лысой. Он пренебрежительно взглянул на девочек и окинул животных подозрительным взглядом.

– Ну вот, еще пара циркачей. Возомнили о себе неизвестно что, подавай им звание маркизов, а о тюрьме не подумали? – буркнул он.

– На самом деле мы желаем только принцессиного счастья, – сказала Лукреция. А Полисена добавила про себя с иронией: «Настоящей принцессы».

– Можешь сразу же отметить в своей книге, что нас совершенно не интересуют дворянские титулы, и мы от них отказываемся, – закончила маленькая бродяжка. Полисена не очень-то была с ней согласна. Титул маркизы совсем не помешает. А вдруг ей не удастся разоблачить Изабеллу? Да и вообще – пока они это сделают, неплохо было бы расхаживать повсюду с платочком, на котором вышита корона с тремя шариками.

К ее великой радости, камергер ответил:

– От титула отказываться нельзя. Королева всегда исполняет обещанное, – но он теперь смотрел на визитеров добродушно. Полистав книгу, сообщил: – Тут уже записано девять сумасшедших, а принцесса не может принимать больше трех конкурентов в день. Значит, ваша очередь – через четыре дня, в одиннадцать утра.

– А если за это время кто-нибудь из девяти сможет рассмешить принцессу?

– Никто не сможет. И вы в том числе, – скептически заметил камергер и окунул в чернильницу гусиное перо.

– Ваши имена?

– Лукреция, Людвиг и звери-циркачи, – перечислила Полисена.

Камергер записал их, потом почесал макушку, вздохнул и принялся листать другой журнал.

– Двое благовоспитанных симпатичных мальчиков-пажей… – бормотал он, разговаривая сам с собой, как будто вокруг никого не было, – …которые могут приступить к работе немедленно. Ну где мне их искать?

– О чем это вы? – вмешалась Лукреция, которой вовсе не хотелось откладывать на целых четыре дня посещение дворца. (Да и Полисене не хотелось – ей не терпелось показаться матери, чтобы та ее признала.)

– Послушайте, синьор старший камергер. Раз вам нужна парочка пажей, почему бы не взять нас с кузеном?

Камергер оторвал взгляд от бумаг и внимательно присмотрелся.

– Симпатичные… Ну да, вроде ничего. Ты, блондинка, вполне сойдешь за мальчишку. Разумеется, вам следует привести себя в порядок, – он снова почесал макушку. – А как насчет хороших манер? Вы знаете, что речь идет об обслуживании самой принцессы?

– Я много раз играла роль лакея, – сказала Лукреция, изобразив глубокий реверанс.

– А я получила… – начала было Полисена. Она хотела сказать «отличное воспитание», но вовремя остановилась. Никто не должен был принимать ее за девочку из хорошей семьи, а то заподозрят неладное.

– А я умею накрывать и собирать со стола, – тут же придумала она, – вытирать пыль с китайских ваз, не разбив их, гонять мух, натирать дверные ручки, менять воду у канареек, чистить обувь…

– Прекрасно! – с удовлетворением прервал ее старший камергер. – Чистить обувь для принцессы, натирать ее до блеска и содержать в порядке, немедленно заменять изношенную или слишком тесную обувь новой и прежде всего заботиться о том, чтобы у наследницы трона туфли всегда были в тон платья, – это непростая задача, потому что принцесса переодевается до двадцати раз в день.

«Вертихвостка и воображала! – подумала Полисена. – Но тебе еще недолго осталось, ворона с павлиньими перьями! Я выкину тебя вон из этого дворца и отправлю в ссылку». Потом ей в голову пришла фантастическая идея. «Пошлю тебя в “Зеленую Сову” посудомойкой».

– Беда, если принцесса наденет красные туфельки под желтое платье… – продолжал свою речь камергер.

– Мы будем очень внимательны, – пообещала Лукреция.

– Ну хорошо! Я вас беру. Приступайте сейчас же к своим обязанностям. Я провожу вас к дворцовому магистру, который отведет вас помыться и выдаст вам форменную одежду.

– А как же звери? – спросила Лукреция.

– Оставьте их в конюшне.

– Но обезьян там нельзя оставлять. Они простудятся.

– Лукреция, ты ничего не понимаешь, да и откуда тебе знать! – высокомерно накинулась на нее Полисена. – Разве не знаешь, что королевские конюшни и псарни отапливаются?

Она, конечно, не знала об этом с младенческого возраста. Просто ее отец… нет, купец Виери Доброттини рассказал как-то об этом за столом после деловой поездки в столицу.

Глава третья

Итак, подружки поступили на службу к принцессе. И очень скоро поняли, что Изабелла не была ни вертихвосткой, ни хвастунишкой, ни воображалой. А не улыбалась и тосковала по весьма уважительным причинам.

Например, из-за нескончаемых переодеваний: это было невообразимо сложной и нудной процедурой, к тому же зависимой не от ее вкусов, а только от требований этикета.

Так, к завтраку в присутствии дворян и придворных нужно было надевать одно платье, на обед с духовенством из Кафедрального собора и с архиепископом – другое. Один наряд подходил для аудиенций с иностранными послами, но не для того, чтобы возглавлять собрание министров. Нужно было особое платье для прогулок верхом по парку и еще одно – для осмотра войск, а также для торжественных выездов в город. Имелось специальное платье для похорон и утешения вдов и сирот, еще одно – для церемонии посвящения кораблей. Одно для церемонии открытия приютов для престарелых, другое – для награждения победителей состязаний по кеглям. Еще одно платье предназначалось для частных уроков танцев и еще одно – для первого танца на балу вместе в правителем или с иностранным принцем в Зеркальном салоне, среди приглашенной знати.

Правитель был рядом с Изабеллой не только на балу в Салоне, но и на всех остальных мероприятиях. Точнее, сам правитель их и проводил, за исключением завтрака и урока танцев; а Изабелла все время неподвижно стояла рядом с ним, словно статуя, или в крайнем случае отрешенно улыбалась (это происходило до недавнего времени, пока ее не сразила болезнь).

Правитель одевался всегда в один и тот же красный военный мундир, весь в украшениях. Разумеется, у него их было несметное количество, все одинаковые, и всякий раз под рукой имелось чистое платье, хотя он переодевался не больше трех раз в день, за исключением тех дней, когда прогуливался после ливня в парке и возвращался запачканный грязью.

Весь принцессин день состоял из непрерывных раздеваний и одеваний, ее постоянно окружали и преследовали горничные, бельевщица, портниха с кучей булавок во рту, пажи, приставленные к туфлям, и парикмахер.

Все ее платья выглядели неотразимыми, но почти всегда оказывались страшно неудобными. Слишком широкими или слишком узкими, слишком легкими и открытыми для зимних прогулок; слишком плотными и душными для жарко натопленных дворцовых комнат. Некоторые были твердыми и тяжелыми, как панцири, а длинные шлейфы волочились по полу, путаясь под ногами. Платья, вытканные золотом, кусались, а инкрустации из драгоценных камней были такими острыми, что царапались при каждом прикосновении.

Вначале Полисена была очарована великолепным гардеробом Изабеллы. Но постепенно она поняла, каких мучений стоила бедняжке вся эта красота.

– Когда я стану законной принцессой, – говорила она Лукреции, – то привезу из Камнелуна нашу портниху и закажу ей практичные и удобные фасоны. И потом, я так привыкла к мальчишеской одежде, что непременно буду надевать брюки, например, для прогулок верхом.

На что Лукреция отвечала:

– Так уж тебе и позволят. Принцесса не имеет право нарушать этикета. Она должна вести себя образцово.

С тех пор как они служили при дворе, Лукреция не пропускала ни одной возможности, чтобы не возразить подруге, критиковала ее и ссорилась с ней. По крайней мере, так казалось Полисене. Например, в первую ночь, проведенную в обувной комнате, маленькая бродяжка просто ошарашила ее своим откровением:

– Знаешь, когда королева прошла мимо меня, у меня как будто голова закружилась. Такое чувство, что это лицо мне знакомо, словно знаю его всю жизнь.

– Этого не может быть! – раздраженно ответила Полисена. – Это у меня было такое чувство, да и как может быть иначе, ведь королева – моя мать. А ты-то какое имеешь к ней отношение?

– Я и сама не знаю. Но точно говорю, я где-то видела это лицо, но не здесь и не сейчас.

– Ну, это же королева. Наверное, ты видела ее на портрете.

– Да нет, я бы вспомнила…

– Ну значит, она похожа на кого-нибудь из твоих знакомых.

– Не думаю… На кого она может быть похожей?

– Ну, на меня, к примеру. Все-таки она мне мать.

Лукреция внимательно посмотрела на подругу.

– У королевы светлые волосы. Она совершенно на тебя не похожа.

– Ты все врешь! Просто тебе завидно, вот ты и говоришь так! – взвилась Полисена.

Лукреция заплакала. Несправедливость этих слов сильно ее задела. Меньше всего на свете она хотела быть принцессой. Но никак не могла выбросить из головы это лицо. Где же она его видела?

После ссоры у подруг не было больше возможности рассеять свои сомнения, посмотрев еще раз на королеву.

Они жили с Изабеллой, а у Изабеллы были свои собственные покои, и находились они далеко от комнат королевы, которая жила в другом крыле дворца. В комнатах принцессы всем заправляла пожилая знатная дама, эрцгерцогиня Теодора, всегда мрачная и суровая, но прекрасно осведомленная о придворном этикете и обо всем, что подобает наследнице престола.

Поэтому лишь с опозданием на три дня, к тому же совершенно случайно, они узнали, что еще в день их приезда Королева вместе со свитой уехала в какой-то прибрежный городок с очень мягким климатом, где имела обыкновение проводить каждый ноябрь.

Невозможно описать разочарования Полисены. По ее планам, тайное свидание с матерью и трогательное признание должно было произойти через несколько дней.

– Скорее в путь! Мы должны поехать вслед за ней! – решила она.

Но Лукреция заметила, что не так уж легко попасть в круг ее общения.

– В тот раз нам просто повезло, но не думай, что так будет всегда. Сейчас мы здесь, в самом дворце, и давай лучше используем это, чтобы завоевать доверие Изабеллы и правителя. Может, даже получим титул маркиз. А тогда уже попробуем попасть к твоей матери по просьбе Изабеллы и будем приняты безо всяких подозрений. Нужно только немножко потерпеть.

Разумно. Как всегда, Лукреция была права. Но Полисене, которой раньше казалось удобным и правильным доверять во всем мнению подруги, тот факт, что та была всегда права, начинал действовать на нервы.

Глава четвертая

Снова начались метели. Однажды утром принцесса Изабелла должна была пойти на смотр пехотного полка, только что вернувшегося из пограничного гарнизона. Солдаты ждали ее больше двух часов, выстроившись во дворе, и снежинки ложились к ним на плечи и на голову все более толстым покрывалом. Пар от дыхания, путаясь в усах, превратил их в ледышки. Но военная дисциплина требовала от бедняжек полной неподвижности, они не могли притопывать ногами, чтобы согреться, им нельзя было растирать руки и тем более стряхивать с себя снег.

Изабелла опаздывала не по своей воле, а потому, что могущественный Бессудский король приехал выразить ей свое почтение и, болтая обо всяких глупостях с правителем, и не думал уходить. И, конечно же, монарха нельзя вежливо попросить вон, намекнув: «Ваше величество, хватит. Меня ждут дела, так что возвращайтесь-ка вы домой».

Тем более что этот король попросил руки Изабеллы для своего первенца.

Из болтовни остальной прислуги Лукреция и Полисена узнали, что вот уже несколько лет правитель, министры и знать Маломира производили тщательную ревизию ближних и дальних королевств в поисках жениха для принцессы. Их совершенно не интересовало, был ли он молод, красив и приятен. Имели значение только выгода, которую этот брак принесет королевству, союзы, которые можно будет заключить, деньги, которые потекут рекой в казну, и престиж семейства Пичиллони.

И во всех этих поисках никому, даже правителю, не приходило в голову спросить мнения Изабеллы. Да и что могла понять она в свои одиннадцать лет, ни разу не вышедшая из дому без сопровождения, в сложных политических и военных балансах?

– Но ведь это ей выходить замуж! Представляешь, если он окажется прыщавым, наглым и невоспитанным, – возмущалась Полисена. – Или старым толстяком, у которого воняет изо рта и который каждый вечер напивается.

– Ну, такая уж судьба у принцесс. Настоящих, – вздыхала Лукреция. – За прекрасных принцев на белом коне выходят замуж только в сказках!

– Ты это говоришь нарочно, чтобы разозлить меня! – теряла терпение Полисена. – Когда я займу свое законное место наследницы престола вместо размазни Изабеллы, то не буду скакать на поводу у этих господ. Я поступлю как ма… как моя приемная мать.

Ей было непонятно, как можно было жениться без сильной, огромной любви. К этой мысли она пришла еще в раннем детстве, потому что старая Агнесса много-много раз рассказывала романтическую историю Джиневры Азаротти и Виери Доброттини. Целых одиннадцать лет Полисена была уверена, что эта история была источником ее существования.

Джиневра с малых лет была такой красавицей, что по праздникам на нее приходили посмотреть даже из городов и сел по ту сторону реки. Она происходила из семьи зажиточных крестьян, которые давали за ней в приданое обширные дубовые и каштановые рощи, фруктовые сады, виноградники и пшеничные поля.

Когда девушке исполнилось шестнадцать лет, то в течение нескольких месяцев один за другим на дедушкину ферму приходили по двадцать семь кандидатов на ее руку и сердце: богатые землевладельцы, скотоводы, известные ремесленники, чиновники и даже несколько вельможей. Каждый из них признавался прекрасной Джиневре в безумной любви и уверял, что был готов ради нее на все.

Дедушка Азаротти, посоветовавшись со священником и всеми родственниками (кроме самой дочери), выбрал одного богатого вельможу, знатного и влиятельного, по имени Арриго Филипуччи, который считался лучшей партией не только в Камнелуне, но и во всем графстве.

Казалось, что Джиневра была согласна с отцовским выбором. Она поставила одно условие: сыграть свадьбу не раньше чем через три года, потому что не чувствовала себя готовой к созданию семьи. Тридцатилетний Филипуччи, сгоравший от нетерпения, принял это условие, но, чтобы заставить невесту изменить свое решение, осадил ее пылкими признаниями в любви, забросал подарками, серенадами и обещаниями. Он клялся, что вот-вот сойдет с ума от ожидания или умрет от скорби. Преподнес к ногам Джиневры все свои богатства, похвалялся своей знатной родней и пообещал, что они будут жить при дворе.

Все эти безумства, вместо того чтобы достичь желаемой цели, лишь охладили чувства девушки к пылкому жениху, который с каждым днем казался ей все более навязчивым и смешным.

В конце концов, Джиневра устала и сообщила отцу:

– Я за него ни за что не пойду, – и, к непомерному изумлению всей деревни, разорвала помолвку.

Спустя два дня на деревенском балу она познакомилась с юношей из скромной семьи, который совсем недавно начал торговать тканями и зерном. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. На следующий день они обручились против воли семьи Джиневры. А два месяца спустя она сбежала из дома, выбравшись из окна при помощи каната, и встретилась с женихом в доме священника, который, поставленный перед фактом, уже не мог отказать им в венчании.

Арриго Филипуччи, обезумев от злобы и ревности, буйствовал еще почти два года, угрожая местью за отвергнутую любовь и поруганную честь. А потом, когда все в Камнелуне уже думали, что он смирился и собрался жениться на богатой вдове, своей соседке, он вдруг ушел в монастырь, и никто с тех пор о нем не слышал.

А молодожены, вопреки всем предположениям семьи Азаротти, до сих пор любили друг друга. Их любовь была похожа на горящее пламя – оно согревало всю семью, выросшую вокруг них за последние годы.

Глава пятая

Подружки стояли у окна обувной комнаты и разглядывали несчастных солдат, околевающих от мороза. Сколько еще будет продолжаться эта пытка? Наконец бельевщица их позвала:

– Людвиг, Лукреция, ну-ка скорее! Коричневые сапожки! Принцесса надевает платье-амазонку с военными погонами и вот-вот должна спуститься во двор.

Когда Изабелла была готова, девочки пристроились к свите, сопровождающей ее вниз по лестнице. Им хотелось заодно сходить в конюшню и взглянуть на зверей. Пока Полисена готовилась к своей новой роли, изучая каждый жест Изабеллы, Лукреция каждую свободную минутку проводила с животными. Она следила за тем, чтобы обезьяны не покидали самого теплого угла конюшни, репетировала с ними сложные номера, выводила на улицу Рамиро и Дмитрия, которым нужно было побольше двигаться, и те подолгу носились по снегу. Она уже познакомилась со всеми конюхами и стражниками. Точнее, он познакомился, поскольку она, будучи пажом, одевалась в мальчишескую одежду и именовалась Лукрецием. Один из слуг каждый раз встречал ее с радостью и говорил:

– Иди-иди, занимайся туфлями для этой буки. Твои звери в полном порядке, я сам об этом забочусь.

У подножия лестницы Изабелла села верхом на коня, выехала во двор вместе с правителем и двумя офицерами и начала медленно обходить ряды солдат, которые при ее приближении вытягивались в струнку. Внезапно один из них, поднимая ружье, сильно побледнел, закатил глаза, пошатнулся и не сгибаясь повалился вперед, словно кегля, прямо лицом в снег.

Никто из присутствующих не удостоил его взглядом, в том числе и Изабелла, которая проехалась прямо по нему и не затоптала лишь потому, что конь, привыкший к подобным происшествиям, переставлял копыта с крайней осторожностью.

– Смотри, какая жестокая и бесчувственная – в точности как ее отец, – с негодованием произнесла Полисена. Но Лукреция тронула ее за плечо и шепнула:

– Ты на глаза посмотри!

Изабелла плакала. Она сидела по-прежнему с прямой спиной, высоко подняв голову, приставив руку ко лбу для воинского приветствия. Но глаза ее были полны слез. Беззвучные слезы стекали по щекам и капали с подбородка. Правитель тоже их заметил, и было видно, как это его раздражает.

Он подъехал к Изабелле и, нахмурившись, что-то ей прошептал. Она слегка кивнула головой. Вдруг конь под правителем споткнулся.

– Белоцветик! – воскликнула Полисена. Поросенок выскочил из конюшни, будто розовое ядро из пушки. Конь правителя, у которого под ногами тот метался, был вынужден выходить из положения причудливой пляской, поскользнулся на льду и упал, увлекая за собой всадника.

– Проклятье! – взревел правитель. – Стража, на помощь! Прикройте принцессу. Это покушение!

– Эй, Белоцветик, иди сюда, спрячься! – тихо позвала Полисена. Но поросенок направился прямиком к упавшему солдату, остановился и начал облизывать ему лицо. Потом обернулся к конюшне и призывно хрюкнул.

Остальные солдаты продолжали стоять навытяжку, но из-под замерзших усов было видно, как губы дрожали от едва сдерживаемого смеха.

– Измена! – продолжал орать правитель, метаясь по снегу в попытках высвободиться из-под коня, который ржал и не мог подняться. – К оружию! Вперед, за королевскую дочь!

– Синьор дядя! Это всего лишь поросенок, успокойтесь, – серьезно произнесла Изабелла. Но Лукреция заметила, что слезы у той на щеках высохли. Правитель поднялся с трудом, поддерживаемый стражниками. Он трясся от злобы. Ему еще никогда не доводилось так опозориться. К нему подвели другого коня. Только он собрался усесться верхом, как поросенок снова хрюкнул, и из конюшни на полной скорости вылетел еще один огромный мохнатый снаряд.

– Рамиро! – закричала развеселившаяся Лукреция.

Под напором пушистой массы правитель снова повалился на землю, в то время как остальные посторонились перед торпедой. Громко лая, Рамиро бросился на упавшего солдата, ткнул мордой в поросенка и стал обнюхивать лицо юноши. Облизал ему нос и губы и наклонился, поднося ко рту фляжку, которая висела у него на шее. (К счастью, прибыв во дворец, Лукреция вынула из нее последние монеты и налила туда обычного вина).

Во дворе царила самая невероятная суматоха. Младшие пажи хохотали. Стражники бегали взад и вперед, а правитель вопил и ругался.

– Синьор дядя, это всего лишь сенбернар! Держите себя в руках, – укорила его Изабелла. Потом обратилась ко всем присутствующим: – Чьи это животные?

– Мои! – хором ответили Лукреция и Полисена.

– После обеда поднимитесь ко мне в комнаты, – вежливо обратилась к ним принцесса, затем приказала стражникам: – И чтобы у зверей не пострадал ни один волосок! То есть, ни одна шерстинка. Попозже я сама навещу их в конюшне и проверю, как вы меня слушаетесь!

Вернувшись в комнаты, Изабелла тут же разразилась рыданиями и, всхлипывая, бросилась в кресло.

Слуги не моргнули глазом.

– Она всегда так себя ведет, когда кому-нибудь плохо, когда видит какого-нибудь голодного оборвыша или умирающего калеку, – поведала Полисене гувернантка неодобрительным тоном. – Во время церемонии ей удается держать себя в руках, но как только все заканчивается, она дает волю истерикам прямо перед прислугой. Это совсем не подобает ее положению! Для принцессы у нее слишком слабые нервы.

Но вот вокруг Изабеллы забегали горничные и пажи – не для того чтобы утешить, а чтобы приложить к векам льняные платочки, пропитанные ледяной водой.

– Ваше Высочество, – еще более ледяным тоном сказала эрцгерцогиня Теодора, – позвольте напомнить, что через десять минут в Лазурном салоне вас ожидают художники, и вам предстоит позировать. Поэтому призываю вас к спокойствию и выдержке.

При этих словах Изабелла зарыдала еще пуще. Тогда Лукреция проскользнула к ней и прошептала на ухо:

– Солдат в полном порядке. Я сама видела, как он после глотка вина встал, улыбнулся товарищам и вернулся в казарму своими ногами. Ему стало плохо от холода.

– Спасибо, – шепнула Изабелла и украдкой пожала ей руку. Потом послушно позволила промокнуть себе веки, переодеть себя, причесать, обуть и украсить драгоценностями. Портниха с парикмахершей сопроводили принцессу в Лазурный салон, помогли усесться в кресло, поставленное на возвышение в центре комнаты, поправили складки платья, выровняли ожерелья на шее и еще раз уложили волосы, украшенные жемчужной нитью.

Тем временем семеро живописцев принялись разводить краски на палитре. Перед каждым из них стоял мольберт с набросками портрета принцессы. Нет, это не было состязанием. Так как тогда еще не знали фотографии, послам требовалось большое количество портретов, чтобы развозить их повсюду в поисках возможных претендентов на руку наследницы престола.

Наконец подошло время обеда, который Изабелла провела, как обычно, в своих покоях в компании эрцгерцогини Теодоры, – та не оставляла ее в покое ни на минуту, непрерывно критикуя то, как она держит приборы, как жует, как глотает, как подносит стакан ко рту, как пользуется салфеткой… даже то, как она моргает и дышит.

Нет, Изабелла после стольких лет королевского стажа прекрасно знала хорошие манеры. Просто в тот день она была усталой и расстроенной и поэтому с трудом держала осанку, прижимая локти к талии, как того требовала ее дама-компаньонка, которая ей немилосердно вдалбливала:

– Меня не интересуют оправдания. Ее королевское Высочество должно соблюдать этикет в любой обстановке.

Наконец наступил тот единственный момент, когда у Изабеллы было полчаса свободного времени. Обычно она проводила его, лежа на кровати и набираясь сил для королевских дел, ожидавших ее вечером. Но в этот день она послала за новыми пажами.

Глава шестая

– Закройте дверь и садитесь сюда, на кровать, – пригласила она двух подруг, которые, войдя, низко поклонились.

– Вы уж извините, но я не припомню ваших имен. Вы ведь недавно служите? Откуда вы?

– Из графства Камнелуна. Меня зовут Лукреций, а это мой кузен Людвиг. Вы правы, мы во дворце всего несколько дней.

– Ну, тогда добро пожаловать во дворец! Но зачем вы привезли с собой собаку с поросенком? И каким образом камергер впустил вас? Обычно он не очень-то вежлив со слугами.

– Видите ли, Ваше Высочество, мы приехали не для того, чтобы устроиться на работу прислугой. Мы – артисты! – с гордостью объяснила Лукреция. – А сегодня утром вы видели двоих из наших зверей-циркачей.

– А что, есть и другие? – в глазах у Изабеллы заиграл интерес.

– Две обезьяны, медведь и гусыня.

– О, гусыня! Это правда? А можно я посмотрю? Никогда в жизни не видела гусей, – она воодушевленно захлопала в ладоши.

Полисена недоверчиво взглянула на принцессу. Неужели она издевается над ними? Как одиннадцатилетняя девочка может не видеть гусей? Ну, если бы медведя или обезьяну, то это еще можно понять. Но гусями-то кишат все лужайки и деревенские улицы.

Изабелла восторженно продолжала:

– Я и поросенка никогда не видела, до сегодняшнего утра! – Она заметила недоверчивый взгляд Лукреции. – Я хотела сказать, живого гуся и живого поросенка. Живого и сырого. Знаю, в деревнях подданные выращивают их в большом количестве. Но я-то никогда не была дальше Маломира.

– Значит, вы и обезьян не видели, – сочувственно предположила Полисена.

– Видела, причем разных видов. Принц Прянкиджади в прошлом году привез мне из Индии целых пятнадцать. Но эрцгерцогиня Теодора не желает видеть зверей в доме и отправила их в пристройку, вместе с леопардами, райскими птичками, крокодилами, жирафами, пингвинами, слонами и китами. Подарками всех тех, кто просил моей руки.

У Лукреции возбужденно заблестели глаза, когда она услышала столько названий экзотических животных. Какое бы представление она с ними устроила!.. Голос принцессы прервал ее фантазии:

– Послушайте, но раз вы артисты, почему устроились пажами?

– На самом деле, мы приехали на состязание, устроенное королевой, вашей матерью…

– Мы хотели вас рассмешить.

При этих словах Изабелла со слезами бросилась на постель:

– Ах вы бедные! Вас же посадят в тюрьму! Как жаль! Вас запрут в гадких темных камерах, покрытых плесенью, с пауками и мышами, в дворцовом подземелье…

– Ну почему вы так пессимистичны, Ваше Высочество? – возразила Лукреция. – Мы надеемся победить. Ведь вам бы хотелось снова улыбаться?

– Это невозможно. Невозможно! – всхлипывала принцесса. Потом, схватив Полисену за руки, сказала: – Даже не пытайтесь. Попросите вычеркнуть вас из списка, пока не поздно.

– Так вы это нарочно делаете! – недовольно протянула Лукреция. – Значит, это не болезнь, а вы сами не хотите приложить ни капельки усилий. Это по вашей вине столько несчастных брошено в подземелье.

– Неправда, я не виновата! – защищалась Изабелла. – Я и вправду не могу больше улыбаться. Это совершенно не в моей воле.

– Но отчего? Ведь есть же какая-то причина!

– Ах, если уж об этом зашла речь, то таких причин сотни… Начиная с эрцгерцогини Теодоры, – ответила Изабелла.

– Но почему вы живете с ней, а не с матерью? – перебила ее Полисена. С первого же дня у нее сложилось впечатление, что королева, хотя и не была в курсе подмены новорожденной, непонятным образом догадывалась, что Изабелла ей чужая, незаконно претендующая на трон, и поэтому не могла ее любить. Полисена думала, что именно это заставило королеву выбрать другие покои.

– Пока мой отец был жив, – объяснила Изабелла грустным голосом, – я жила вместе с королевой. Спала рядом с ее комнатой, видела ее каждый день, обедала вместе с ней. Когда мы принимали послов или приветствовали народ с балкона, моя мать держала меня на руках. Потом, когда я стала слишком тяжелой, она держала меня за руку, крепко к себе прижимая. И когда не было никаких официальных дел, она была со мной. Сидела рядышком на ковре и играла, рассказывала мне о разных вещах, смешила меня, мы с ней боролись, а потом она крепко-крепко обнимала меня…

В точности как Джиневра Доброттини со своими дочками. Не обращая внимания на то, что одна из них, старшая, была самозванкой. «Какие же они глупые, эти мамы! – подумалось Полисене. – И купеческую жену, и королеву легко ввести в заблуждение поцелуем или улыбкой!»

– Мама обожала меня, – продолжала свой рассказ Изабелла. – В те времена у нас было немного дел. На военные парады и шествия, заседания министров и публичные казни ходил мой отец. А когда его не было дома, он оставлял вместо себя брата, который потом стал правителем.

– Каким был ваш отец? – не успокаивалась Полисена. Как же печально, что он умер и она никогда его не увидит! Он-то наверняка не поддался бы чарам маленькой самозванки. – Он любил вас так же, как мама?

– Он был королем. Я его не очень-то часто видела. Но он мной гордился, гордился тем, что я унаследовала голубые глаза рода Пичиллони, в то время как у матери они были черными. Он говорил, что ни за что бы не променял меня ни на кого другого, даже на наследника-мальчика.

«И ведь не знал, что ты как раз и была другим ребенком. Что подмена уже произошла…» – злилась про себя Полисена.

– А дядя-правитель тоже вас любил? – ехидно спросила она.

– Очень. Он, бедняжка, овдовел и потерял единственную дочь моих лет. Мама говорила, что он так меня любит, потому что я напоминаю ему его девочку.

«Ну и лжец!» Представив себе, как жестоко обманул родных этот мошенник, Полисена задрожала от негодования. Как же ловко ему удалось обвести всех вокруг пальца и лгать Изабелле, которая ни о чем не подозревает!

– С тех пор как умер отец, – печально продолжала принцесса, – все изменилось. Министры и вельможи поручили дяде управлять страной от моего имени, пока я не достигну двадцати лет. Но на самом деле главой государства являюсь я. Поэтому у меня должны быть отдельные покои, собственная свита и дама-компаньонка, которая в совершенстве знает этикет и следит, чтобы я не совершала ошибок.

– Разве этого не может делать мать?

– Нет, у нее другие обязанности. У нее тоже есть своя свита и свои покои. И потом, она была бы слишком великодушной. Я так плакала, когда нас разлучили! Мы видимся только во время церемоний. Вот уже три года, как мы ни разу не были с ней наедине и не разговаривали друг с другом. Когда изредка она навещает меня, с нами всегда эта старая ведьма, эрцгерцогиня Теодора! Она не отпускает меня ни на шаг. Ходит за мной даже в туалет – как же, вдруг кто-нибудь устроит заговор и покушение на мою жизнь! Мне даже дышать не позволено без ее ведома!

– Ничего не понимаю! – негодовала Полисена. – Вы же королевская дочь и не обязаны никого слушаться. Напротив, это вы должны командовать и требовать послушания.

Изабелла вздохнула:

– Я еще не очень хорошо знакома с этикетом. Правитель утверждает, что я должна слушаться эрцгерцогиню до тех пор, пока не выйду замуж. А потом, верно, должна буду слушаться мужа, потому что он станет королем, а значит, у него будет больше власти и влияния. Теперь понятно, почему я не могу улыбаться?

– Я бы не перенесла всего этого! – с возмущением заявила Лукреция. – Почему вы не протестуете, Ваше Высочество?

Глаза у Изабеллы наполнились слезами.

– В детстве я пыталась сопротивляться, – сказала она. – Но эрцгерцогиня тут же заставила меня раскаяться.

– Неужели вас били? – не поверила своим ушам Полисена.

– О, нет! Никто на свете не может и пальцем дотронуться до принцессы, королевской дочери. Это святотатство!

– Что же они с вами сделали? Отправили спать без ужина?

– Ах, если бы! Иногда на званых ужинах приходится умирать со скуки… Нет. Эрцгерцогиня взяла на службу девочку моего возраста, дочь конюшего, и поселила ее здесь, в моих комнатах. Ее работа состояла в том, чтобы получать розги всякий раз, как я веду себя дерзко, не слушаюсь или плохо знаю урок. Меня усаживали, потом звали эту бедняжку и били у меня на глазах. Так я за короткое время научилась вести себя, как желает эрцгерцогиня. Сейчас эта девочка служит посудомойкой на кухне, но я уверена, что она до сих пор меня ненавидит, вспоминая о тех нескольких месяцах, что провела рядом со мной.

– Какой кошмар! Какая несправедливость! – Лукреция пришла в ярость. – Простите, Ваше Высочество, но неужели вы не могли рассказать обо всем правителю и попросить у него помощи?

– Я так и сделала. Выяснилось, что это обычная процедура в королевских семьях. Правитель заявил, что принцесса должна научиться держать себя в руках, не быть плаксой и нести ответственность за свои проступки. Он очень доволен эрцгерцогиней – по его мнению, все, что она делает, идет мне на пользу, и когда-нибудь я ее отблагодарю.

– Жестокий человек, – заметила Лукреция.

– О нет! Напротив, во дворце только он со мной ласков и вежлив. Дарит мне подарки, приглашает жонглеров, чтобы меня развлечь, играет со мной после ужина в шахматы. Но взамен хочет, чтобы я весь день была рядом с ним. Чтобы сопровождала его повсюду. Он даже на казни меня водит. Не знаю, видели ли вы когда-нибудь виселицу… Но уверяю, что это зрелище не из приятных. И так же неприятно постоянно жить в окружении телохранителей, боясь заговора или покушения. И подозревать любого, кто живет рядом. Не знаю почему, но правитель считает, что дворец кишит предателями. Это одна из причин, почему он не дает мне свободы, кроме как на эти полчасика…

Послышался стук в дверь.

– …эти полчасика, которые, как видно, уже закончились. Ну как мне тут улыбаться?

– Держитесь, Ваше Высочество! Скоро все изменится, – обнимая ее, пообещала Лукреция.

– Вот уж не знаю как… – с горечью проговорила Изабелла.

– Даю вам слово, изменится. И раньше, чем вы себе это представляете. Нас ждут великие преобразования. А завтра уж постарайтесь улыбнуться, пожалуйста.

Глава седьмая

– Ты все еще собираешься разоблачать правителя? – спросила в тот вечер Лукреция у подруги. – Все еще хочешь стать принцессой и занять место Изабеллы?

– Разумеется! Что, тебя так впечатлил рассказ этой плаксы? Уверяю тебя, со мной все будет по-другому. И потом, что ты имеешь в виду? Ведь отказываясь от трона, я должна отказаться от своей настоящей матери!

Лукреция вздохнула:

– Ты права.

Но ей очень хотелось убежать подальше от дворца и вернуться, например, на ферму к Пакувию, а там перезимовать вместе со зверями в ожидании теплого времени года.

Когда они остались наедине, Полисена оглушила ее кучей планов, которые собиралась осуществить, заняв свое место на троне. «Сделаю, куплю, прикажу, накажу, выберу, решу…» Она уже говорила «мое королевство», «мой дворец», «мои подданные», «мой конь», «моя стража». И даже «мои тюрьмы».

– А правителя прикажу раздеть и избить розгами на главной площади, усажу его на трон из раскаленного железа, а потом брошу в самое глубокое и темное из моих подземелий. И там будет сидеть на хлебе и воде до конца своих дней.

– А Изабелла?

– И ее в тюрьму.

– Ты с ума сошла? Она-то что плохого сделала?

– Ну, тогда я отправлю ее работать посудомойкой в «Зеленую Сову».

– Только попробуй, и получишь от меня пару пощечин, да таких, что уши будут гореть.

– А я прикажу страже тебя арестовать!

– Прекрасно! Кто-то еще недавно говорил, что назначит меня первым министром!

– И назначу, если будешь вести себя хорошо и слушаться.

– Еще чего! Я даже Жиральди не слушалась, хоть он и избивал меня палками.

– О, Лукреция, хватит! Ну почему тебе обязательно надо со мной спорить? Ведь ты одна во всем дворце меня любишь. Ну конечно же, я назначу тебя министром! И ты будешь всегда со мной рядом. Станешь моим главным советником. А королева тебя удочерит. Будешь моей младшей сестренкой…

Но у Лукреции были другие планы. Как только вернется королева и все как-нибудь образуется, она оставит Полисену на ее новом месте, а сама возвратится к прежнему ремеслу, туда, где все ее знали и где она всех знала.

Как и предполагал старший камергер, все девять безумцев, которые в эти дни пытались исцелить Изабеллину печаль, потерпели крах. Принцесса очень беспокоилась за их судьбу, и это не облегчало им задачи.

Больная даже попыталась растянуть губы в искусственной улыбке, но Контрольная комиссия, состоявшая из правителя, старшего камергера, эрцгерцогини Теодоры, трех министров, двух баронов, философа, врача и повивальной бабки, выявила обман.

– Это нечестно с вашей стороны, Ваше Высочество! – протестовал врач. – Когда улыбка произвольная, она не застывает на губах, а распространяется на нос, глаза, лоб и уши.

– Прежде всего на глаза – зеркало души, – добавил философ. – От настоящей улыбки и душа улыбается.

Наконец подошла очередь Труппы Рамузио со зверями-циркачами.

Лукреция всю ночь провела в конюшне вместе с подругой и зверями – они готовили номер, придуманный ею после доверительного разговора с Изабеллой. Несмотря на то, что время поджимало, каждый из животных прекрасно разучил свою роль. Казалось, что они понимали всю важность этого необычного представления.

Когда Труппа Рамузио в полном составе явилась в Бирюзовый салон, у подружек было спокойное и радостное настроение. Обе оделись в костюмы жонглеров, Лукреция – в голубой, а Полисена – в красный, на голове у них красовались островерхие колпачки с позолоченными колокольчиками. Звери были наряжены в костюмы, каждый из которых напоминал кого-нибудь из присутствующих придворных.

Не обращая внимания на сочувственный взгляд сидящей на троне Изабеллы, Лукреция и Полисена заняли места возле табурета, покрытого золотисто-желтым бархатом, и настроили сначала мандолину, а потом цитру.

Услышав эти звуки, обезьяна Казильда, одетая в платье, похожее на Изабеллино, с маленькой короной на голове, скачком приблизилась к табурету и уселась на него с сокрушенным видом, прикрыв глаза и изображая глубокую безутешность.

Лукреция церемонно поклонилась и запела:

Ах, принцесса дорогая,

Отчего грустишь всегда,

Может, тут стряслась беда,

И никто не утешает?

Что принцессу сокрушает?

Вместо ответа Казильда выпятила губы и зашевелила ими, как это умеют только обезьяны, причмокивая и высовывая язык. Один из пажей расхохотался, но эрцгерцогиня отвесила ему подзатыльник. А Полисена пела, отвечая от имени обезьянки:

Разучились улыбаться

Мои губы, я вздыхаю

И от грусти погибаю:

Папа замуж выдает,

А жених – такой урод!

Тут на сцену, выпятив грудь, вышел Дмитрий в одежде посла и со свитком в лапах, а рядом с ним вышагивал Ланселот. На шимпанзе было роскошное платье, на голове – корона. Оба поклонились Казильде, и Лукреция продолжила:

Вот он, претендент на руку

С хитрецом-послом под руку,

Рядом с ним жених-урод,

Сердце у него, как лед,

Как сорока, он болтает,

Луком изо рта воняет!

При этих словах Ланселот широко раскрыл рот, и обезьянка с писком отскочила за спинку трона. Тут же, громко хлопая крыльями, влетела гусыня Аполлония с жестким воротничком на шее и чалмой из перьев на голове – точь-в‑точь как у эрцгерцогини. Повивальная бабка рассмеялась, прикрывая рот рукой, а знатная компаньонка скривилась в недовольной гримасе.

Гусыня запела голосом Полисены:

Как ведешь себя, принцесса?

Будьте вежливы, любезны!

Соблюдайте этикет,

Слушайтесь, а если нет –

Будете держать ответ!

Две последние строки были обращены не к обезьянке-принцессе, а к публике. Пока Полисена пела, гусыня ударами клюва прогнала Казильду из своего убежища и снова поставила ее перед претендентом. Ланселот опять начал кланяться и попытался поцеловать мартышку в мордочку, но та, чтобы избежать этого, высоко подпрыгнула и спряталась в свечах люстры. Тогда Рамиро, наряженный в просторный домашний халат такого же красного оттенка, как мундир правителя, и в такую же шапочку, подскочил к люстре, поднял морду и залаял на Казильду.

Лукреция пела:

Не по вкусу? Привереда!

От кого воротишь нос?

Отвечай на мой вопрос!

Знай, что за непослушанье

Ждет принцессу наказанье!

В этот момент на сцену стремительным галопом влетел поросенок Белоцветик, совершенно голый, если не считать белой гвоздики на хвостике. Остановившись перед Рамиро, окинул его дерзким взглядом и поднял пятачок, рассматривая Казильду.

Полисена и Лукреция изображали диалог обезьяны и поросенка:

Едет всадник во всю мочь:

«Я спасу вас, я спешу!» –

«Ой, спасибо!» – «Рад помочь.

Вас спасти совсем не прочь.

Всех врагов я сокрушу».

После чего поросенок сурово захрюкал на гусыню, собаку, медведя и шимпанзе, которые, дрожа, прижались друг к другу.

Лукреция и Полисена пели:

И с угрозою во взоре

Обратился к наглецам:

«Я займусь вопросом сам.

Кто навяжет свою волю –

Тот получит по зубам».

Один из младших пажей украдкой засмеялся. Эрцгерцогиня нервно похлопывала веером по коленям.

– Какое непочтение! – пробормотал один из баронов.

Внезапно поросенок начал царапать пол задней лапкой, потом, низко опустив голову, бросился в атаку против своих неприятелей, которые забегали по кругу, изображая ужасную панику. Пес скулил, шимпанзе рвал на себе волосы, гусыня хлопала крыльями. Лукреция нежным голосом выводила:

Шпагу в руки – и вперед!

Мечется, кричит народ.

А принцесса подскочила

Да в объятья заключила

Удалого храбреца –

И целует без конца!

Казильда стрелой метнулась вниз с люстры и приземлилась на спину поросенка, крепко обнимая его за шею и покрывая голову поцелуями, а тот продолжал носиться по кругу за преследователями принцессы.

Зрители были в смущении. Многим хотелось смеяться, но они не смели, потому что сходство актеров с правителем и его приспешниками было слишком очевидным.

Глава восьмая

Изабелла с большим интересом смотрела на эту сценку, такую необычную на фоне услужливого почтения, с которым все придворные относились к правителю и его именитым приспешникам и которое должно было проявляться не только в людях, но и в их изображении и даже в каждом произнесенном слове.

Несколько раз в глазах у нее зажигался мимолетный веселый огонек, но ему не удалось распространиться на лицо и тем более на губы.

А когда Лукреция закончила свою песенку, то и этот огонек потух.

Но на этом выступление Людвига и зверей не закончилось. «Придворные» продолжали носиться по кругу, спотыкаясь и ударяясь друг о друга, катаясь по земле и подскакивая совсем не подобающим положению образом, а Казильда следовала за ними верхом на Белоцветике с дикими воплями, забрасывая всех орехами из кармана своего платья.

И вот Лукреция провела по струнам мандолины. Поросенок вдруг вышел из круга своих друзей и забегал под ногами у настоящих придворных, вызывая визги дам и проклятия господ. Казильда уцепилась за полу одежды правителя и залезла к нему на руки, потом обвила вокруг шеи свои мохнатые лапки и стала покрывать его поцелуями. Ланселот вытащил из кармана яблоко и швырнул его в эрцгерцогиню Теодору.

Изабелла, увидев летящую по воздуху пернатую чалму вместе с париком, открывшим абсолютно лысый выпуклый череп, вдруг почувствовала какое-то тепло во всем теле, в носу у нее защекотало, и она подумала: «Сейчас чихну».

Но, к своему великому удивлению, она начала смеяться, да так громко, что чуть не свалилась с трона. Она смеялась и смеялась без остановки. В конце концов она стала икать, глаза заслезились, от смеха пришлось схватиться за живот.

– Надо же, в каком странном месте находится у нашей принцессы душа! – заметил философ.

Правитель был разъярен.

– Не считается! – закричал он, красный как рак, пытаясь сорвать с шеи Казильду. – Не считается! Это оскорбление Величества! Стража, арестовать проходимцев!

Изабелла тут же перестала смеяться, приняла строгий вид и решительно заявила:

– Синьор дядя, вы же видите, что я выздоровела. Именно это было единственным требованием к участникам конкурса. А не безупречное поведение, которое нравится эрцгерцогине. Приказываю соблюсти уговор и даровать моим спасителям титул маркизов.

– Нет, они не победили, – упрямо настаивал на своем правитель. – Королева, провозглашая конкурс, говорила об улыбке, а не о неподобающем вашему положению вывихе челюсти. Какой стыд!

– Будет вам и улыбка, – не поддаваясь на провокацию, ответила принцесса. Она сделала глубокий вздох, чтобы успокоиться, высоко подняла голову, чтобы все ее видели, и неторопливо растянула губы в лучезарной улыбке, в которой принимали участие подбородок, нос, щеки, глаза, брови, лоб и даже корни волос.

– Вот! – сказала она. – Синьор дядя, пожалуйста, сдержите обещание.

– Ни-ко-гда! – отрезал правитель и, скрестив руки, смерил ее вызывающим взглядом.

Тогда Изабелла вынула из ножен свою шпагу, похожую на игрушку для парадов и не способную пронзить даже кусок масла.

– Лукреций и Людвиг, подойдите сюда вместе со своими зверями! – приказала она. Те преклонили перед ней колено и были наименованы маркизами.

Но разозленный правитель сказал:

– Ну хорошо! Они победили и заслужили обещанную награду. Но заслужили также тюрьму и конфискацию только что полученного имущества, потому что оскорбление Величества – это самое тяжкое из преступлений. Стража, арестовать их и бросить в тюрьму!

– Стража! Приказываю оставить их в покое! – закричала Изабелла.

– Молчи, соплячка! Что с тобой случилось сегодня утром? Здесь командую я, понятно? – рявкнул правитель, отвешивая ей пощечину.

– Хм… Ну, если это не оскорбление Величества… – смущенно прошептал философ повивальной бабке. Но никто не давал им права критиковать.

Страже удалось арестовать только Лукрецию, Полисену и поросенка. Остальные животные убежали.

– За обезьян не волнуйтесь. Я сама их разыщу и буду содержать в тепле. А как только вернется мама, я вас освобожу! – крикнула Изабелла вслед трем заключенным в цепи, которых вели в тюрьму.

– И не вздумай ныть, – предупредила Лукреция Полисену на лестнице, ведущей в подземелье. – Если в тебе на самом деле течет королевская кровь, то веди себя соответствующим образом.

Часть седьмая

В дворцовых подземельях

Глава первая

– Вот мы и на месте! – прогремел стражник, по-видимому начальник, и вставил ключ в замок тяжелой, обитой железом двери, которая открылась, скрипя всеми петлями.

Лукреция ободряюще пожала руку подруге, но Полисена дрожала от страха и отвращения.

Малюсенькая камера была выбита в скале, на которой высился королевский дворец. Покрытые плесенью стены источали влагу. Вся обстановка состояла из мокрой соломы – она должна была служить им постелью – и ведра. Высоко-высоко из крошечного зарешеченного окна на утрамбованный грязный грунт, по которому преспокойно шастали пауки, мыши и тараканы, пробивался бледный лучик света.

Лукреции уже не раз приходилось сидеть в тюрьме – полицейские иногда арестовывали ее вместе с Жиральди за бродяжничество и попрошайничество – они ничего не смыслили в искусстве и таланте зверей-циркачей. Так что она могла бы совершенно спокойно отнестись к ситуации, если бы не тревога за состояние подружкиной души. Полисена, с тех пор как покинула Камнелун, еще ни разу не оказывалась в таком непростом положении. Самым тяжелым из всего пережитого была жизнь в доме у рыбака. Но нищета, грязь и даже жестокость мачехи были цветочками по сравнению с этой тюрьмой – ко всему прочему, в ней было ужасно холодно и стояла удушливая вонь.

– Ну, не стесняйтесь, заходите! – грубо пошутил стражник. – Как видите, я устроил вас в самой удобной камере. А все из почтения к принцессе. Хотя бы это, раз уж нельзя освободить вас по ее приказу…

– Самая удобная? – не сдержалась Полисена, вконец выведенная из себя. – Как же тогда в остальных?

Лукреция ущипнула ее, чтобы замолчала, и подтолкнула внутрь.

– Большое спасибо, – спокойно сказала она стражнику. – Надеюсь, что когда-нибудь мы сможем вас достойно отблагодарить!

– Очень надеюсь, – процедила сквозь зубы Полисена.

Когда тюремщики ушли восвояси, заперев за собой дверь, Полисена, по-прежнему сжимая в руках поросенка, обессиленно упала на солому и подобрала ноги – она покрывалась холодным потом от одной мысли, что ее коснется мышь.

– Ты что, с ума сошла? – обратилась она к Лукреции. – Нас запирают в вонючей яме, а ты еще благодаришь!

– В этой вонючей яме, между прочим, есть окно.

– Ну и что?

– А то, что ты совершенно ничего не понимаешь в тюрьмах. Пока мы спускались, я сосчитала ступеньки. До поверхности всего лишь несколько метров. А другие камеры намного глубже нашей, по меньшей мере на два этажа, в самых недрах земли. Там нет ни воздуха, ни света. А это все равно что быть погребенными заживо.

Полисену передернуло. Но мысль о том, что кому-то может быть еще хуже, не утешала.

– Мне холодно! – пожаловалась она. – И я хочу в туалет. Куда мне идти?

Лукреция осмотрелась вокруг. Тюремщик вышел.

– Боюсь, тебе придется присесть в уголочек, – ответила она.

– А если мыши укусят в зад? Нет, ни за что!

В конце концов, она принцесса! По идее, ей полагался ночной горшок из цельного куска золота.

– Ну, как хочешь, – равнодушно отрезала Лукреция. Она подобрала с земли ржавый гвоздь и принялась выцарапывать крестики на дверном косяке. – Столько дней осталось до возвращения королевы, – объяснила она. – Если ты считаешь, что в состоянии не ходить в туалет так долго…

Полисена раздраженно отвернулась, плотно скрестила ноги и заплакала. Белоцветик сочувственно уткнулся ей в нос розовым пятачком.

Но продолжительное ожидание волновало Лукрецию по гораздо более важной причине. Да, Изабелла обещала позаботиться о зверях. Но ей ничего не было известно об их тайне, а значит, она не догадается вытащить из телеги, стоявшей в конюшне, корзину и спрятать ее. Зачем ей это делать?

Поэтому Лукрецию приводила в ужас мысль о том, что правитель, который им больше не доверял, мог бы обыскать их имущество. Что будет, если он обнаружит вытканные золотом пеленки и две булавки? Интересно, он их узнает или нет? И что подумает? Что сделает, чтобы его тайна не стала явной?

Пожалуй, не стоит ждать возвращения королевы. Надо как можно быстрее выбраться из тюрьмы и забрать, пока не поздно, компрометирующие предметы.

Лукреция подумала об окошке. Оно слишком высоко, без лестницы или каната не добраться. Да и прутья решетки из толстого железа, по-видимому, крепко вбиты в стену. Она уныло повалилась на солому рядом с Полисеной.

– Да уж, сколько почестей мне, настоящей принцессе! – ныла та. – Наследницу престола заперли в тюрьме, как преступницу!

– А, раз так, то не забывай, что я теперь маркиза. И Белоцветик тоже, – ответила Лукреция.

Полисена смерила их взглядом с ног до головы.

– Не думаю, что ваш титул действителен, – скептически заметила она.

– Почему же?

– Потому что вы получили его от Изабеллы, а она незаконно занимает трон. Фальшивая принцесса может раздавать только фальшивые звания.

Лукреция пожала плечами. Ее совершенно не интересовали никому не нужные титулы!

У одного только поросенка не испортилось настроение. После неудавшейся попытки утешить хозяйку он спустился на землю и стал обследовать пятачком каждый сантиметр земляного пола. Его, конечно, не пугали пауки и мыши, а тараканов он щелкал, как орешки, не обращая внимания на Полисенины возгласы отвращения.

Время шло очень медленно. Свет, проникающий из высокого окошка, постепенно бледнел. Вернулся тюремщик, неся с собой большой каравай хлеба и кувшин с водой.

– Постарайтесь все это растянуть, потому что я вернусь только через три дня, – предупредил он. Его взгляд упал на Белоцветика. – Вижу, что у вас тут веселая компания, – он рассмеялся, – скучать не будете. Можно обучить вашего дружка какой-нибудь новой штуке. Я знавал узника, которому от нечего делать взбрело в голову приручить паука.

Лукреция вздрогнула, но постаралась держать себя в руках, пока мужчина не вышел, а в коридоре послышались постепенно удаляющиеся шаги.

Она вскочила на кучу соломы и стала трясти подругу за руку:

– Как мы раньше-то не додумались? Людвиг-Паук! Ты лазила и по более гладким стенам. Давай, попробуй добраться до окошка!

Полисена возбужденно спрыгнула на землю, забыв о мышах. Разулась, сняла чулки, поплевала на руки… Но как раз в этот момент послышался какой-то странный приглушенный шум; казалось, он доносился из-под земли: как будто кто-то царапался, скребся, этот звук чередовался с легкими постукиваниями, похожими на удары металлического предмета о камень.

– Стой! – шепнула Лукреция, удерживая Полисену за пояс.

– Тихо ты! – раздраженно ответила Полисена.

Но вдруг поросенок бросился к углу, из которого слышался шум, и стал исступленно рыть землю пятачком и передними лапами.

С той стороны шум слышался все отчетливее, удары были все сильнее и ближе.

Подруги зачарованно уставились на дыру, которая расширялась под лапами Белоцветика, из-под них вылетали кусочки земли. И вот наконец последний слой пола поддался, обвалился, рассыпаясь осколками, полетела пыль, и открылась довольно большая ниша – через нее мог пролезть человек.

И точно, кто-то оттуда лез: показалась седая голова с длинными, перепачканными землей и паутиной волосами, костлявая рука, пытающая зацепиться за обсыпавшийся край, орлиный нос, густая спутанная борода, еще более седая, чем волосы… Обезумевший от любопытства Белоцветик беспокойно забегал вокруг новоприбывшего, обнюхивая его и махая хвостиком. Поросенок щекотал его розовым пятачком, и незнакомец чихнул.

– Будьте здоровы! – вежливо пожелала ему Полисена.

Тот сделал последнее усилие и вылез из дыры. Осмотрелся кругом, часто моргая отвыкшими от света глазами, и вдруг горько расплакался.

Глава вторая

Дряхлый старик оказался настолько тощим, что внушал ужас, он был без обуви и едва прикрыт изорванной туникой неопределенного цвета, которую на поясе перехватывала распускавшаяся на нитки веревка. Седые до белизны волосы спускались по спине до самого пояса, а борода свисала до пупка. Он был бледен, но темные глаза под колючими бровями горели жаром. К поясу был привязан сверток из каких-то тряпок, а в правой руке он сжимал оловянную ложку.

Свернувшись клубочком на полу и прижимая тощими руками к груди костлявые колени, он все лил и лил горькие слезы.

Лукреция подошла к нему и ободряюще положила руку на плечо.

– Синьор, почему вы плачете? – спросила она.

– Я лекарь, – пробормотал незнакомец и зарыдал еще пуще.

– Синьор лекарь, почему вы плачете? – повторила свой вопрос Лукреция.

– Потому что мой план побега потерпел крах, – ответил он, шмыгнув носом. – По моим подсчетам, я должен был выйти наружу не во дворце, а в лавровой рощице позади дворца. Но, как вижу, я попал в полуподвальную камеру. Столько мучений ради такого результата! – он залился очередным потоком слез.

– Ну-ну, не падайте духом, – вмешалась Полкисена, которая терпеть не могла, когда плачут взрослые. – Мы тоже собираемся бежать. Значит, побежим вместе.

Незнакомец прекратил всхлипывать и вытер глаза кончиком бороды.

– Это правда? – с надеждой спросил он. – И как же это произойдет?

Лукреция указала на окошко.

– У вас что, есть лестница? – поинтересовался старик.

– Нет. Зато мой кузен – мастер по карабканию с голыми руками. Он залезет наверх и сбросит нам веревку с узлами.

– Лукреция! – перебила ее Полисена испуганным голосом. – У нас нет никакой веревки!

– Зато у меня есть! – радостно воскликнул старик, развязывая пояс. – А как же решетки? – добавил он. – Мы их распилим? Есть у вас напильник?

Конечно же, у них не было никакого напильника. Они испуганно переглянулись. Лукреция сунула руку за ворот и вытащила ожерелье с подвесками.

– У меня есть специальные ножнички, чтобы стричь ногти обезьянам, – неуверенно произнесла она.

– Они ни на что не годны, – подтвердил ее опасения старик. Потом, внимательно оглядев стены камеры и все, что было в ней, оживился: – А в каравай вы не заглядывали?

Они струдом разломили его, такой он был твердый. И правда, из него выпал небольшой тряпочный узелок, узкий и длинный.

– Это платок Изабеллы! – воскликнула Полисена, заметив вышитую в уголке королевскую корону. В платочек был аккуратно завернут большой напильник. А на батисте золотыми чернилами выведено:

«Удачи вам! Двери конюшни НЕ заперты на ключ».

– При чем здесь конюшня? Вы что, собираетесь бежать верхом на лошади? – спросил старик.

– Нам нужно забрать зверей-циркачей, – объяснила Лукреция. – Принцесса думает, что мы убежим далеко. Она не знает, что мы собираемся прятаться и ждать возвращения королевы.

– А зачем она вам?

Подруги переглянулись, как бы спрашивая друг у друга совета. Можно ли доверять узнику?

– Нам надо подать ей одно прошение, – осторожно ответила Лукреция.

– И мне хотелось бы с ней увидеться, – вздохнул старый узник. – Как много ей нужно рассказать! Но я не могу рисковать, попавшись на глаза правителю.

Он содрогнулся от одного только воспоминания о нем.

– Убьет меня, – едва слышно добавил бедняга, будто стены камеры могли услышать и выдать его. – Какое счастье, что принцесса послала вам напильник. Вперед, нельзя терять ни минуты!

Несмотря на свой дряхлый вид, старик обладал ловкостью и силой, которой могли позавидовать юноши.

Протянув Людвигу-Пауку веревку, он ему подставил скрещенные руки, а затем плечо – это были первые ступеньки наверх. Полисена в мгновение ока вскарабкалась к окошку и уселась на подоконнике.

– Что ты там видишь?

– Шагающие ноги… Пару подбитых соломой башмаков… Снег на улице. Пару военных сапог. Туфли на застежках, а вот конские подковы…

– Десять лет я не видел ни одного коня! – горевал старик. Он приказал «Людвигу» крепко привязать веревку к одному из прутьев решетки. – Вот так, молодец. А теперь можешь спускаться. Я сам подпилю решетку.

Он подтянулся на руках и в течение нескольких минут недвижно всматривался в уличное движение.

– Десять лет… – растроганно продолжал он. – Десять лет, как я не вижу солнечного света…

Затем он осторожно начал подпиливать решетку, стараясь поглубже проникнуть в железо, издавая при этом поменьше шума. Он оказался необычайно ловок: за двадцать минут была готова лазейка.

– Хорошо, что я такой худой, – тихо сказал он, – а вы дети. Проход очень узкий, но мы пролезем.

– Ну что, поднимаемся? – спросила Лукреция, захватывая конец веревки. Полисена взяла на руки поросенка.

– Нет. Снаружи еще слишком светло, хотя солнце уже зашло. Кто-нибудь может заметить, как мы вылезаем, и поднять тревогу. Давайте подождем ночи.

Старик спустился на землю.

– А теперь нам лучше отдохнуть и набраться сил для побега, – произнес он, растягиваясь на соломе. Полисена зачарованно смотрела на него. Ей никогда еще не приходилось видеть человека с такой белой кожей.

– Вы вправду провели в подземелье десять лет? – спросила она. – Наверное, вы очень опасный преступник!

Старик печально усмехнулся и утер слезу в уголке левого глаза.

– Вы убийца? – поинтересовалась Лукреция. Этот факт ее не пугал, потому что она знала – за десять лет даже самый жестокий из убийц становится другим человеком, да и старик казался ей совершенно безвредным.

– Я лекарь! – с гордостью представился тот. – Моей задачей было бороться против смерти, а не за нее. Я в жизни никого не убивал.

– Но как же вы тогда попали в тюрьму? Вы вор? Или совершили оскорбление Величества?

– Единственное преступление, которое я когда-либо совершил, – если это можно назвать преступлением, – до сегодняшнего дня никто не раскрыл. Эта тайна лежит камнем на моей совести, но никто, кроме меня, о ней не знает. А в тюрьму меня бросили по другой причине. Чтобы я навеки замолчал. Чтобы не выдал настоящего преступника, которого все считают невиновным.

– И кто же он? – спросила Полисена, испугавшись тона, которым говорил старый лекарь.

Тот опасливо огляделся и вздохнул.

– Правитель, – прошептал наконец. – Это он запер меня в самой глубокой камере и приказал замуровать дверь, а также велел тюремщикам, приносящим хлеб и воду, не обращаться ко мне ни единым словом. Представьте себе, за десять лет я ни разу не слышал человеческого голоса, кроме своего, и если бы не читал все время наизусть стихов, считалок и скороговорок, я бы, наверное, сошел с ума.

– Но почему правитель приговорил вас к такому строгому заключению? – полюбопытствовала Лукреция.

– Потому что никто кроме меня не знал о его ужасной тайне. Вы еще слишком молоды и даже представить себе не можете, что произошло во дворце десять лет назад. Принцесса, нынешняя наследница трона, ваша подруга Изабелла…

– …не настоящая дочь покойного короля, а его племянница, дочка правителя! – не удержавшись, воскликнула Полисена.

Старый лекарь ошеломленно посмотрел на нее.

– Откуда ты знаешь, мальчик?

– Потому что настоящая принцесса… – начала Полисена и собиралась закончить: «…это я!», но Лукреция метким пинком в ногу заставила ее молчать. Слова старика испугали ее. Откуда незнакомцу было известно то, что, как они полагали, должно было оставаться тайной между правителем и синьорой Кислей?

– Синьор лекарь, – извиняющимся тоном перебила Лукреция, – как вы понимаете, мы тоже в курсе той давней интриги, хотя и очень приблизительно. Так что мы тоже должны опасаться, что правитель решит заткнуть нас раз и навсегда. А теперь будьте добры, расскажите свою историю, пока мы ждем полуночи, – думаю, что она длинная и запутанная, – а потом мы расскажем нашу историю, которая, в отличие от вашей, короткая, ее можно будет изложить в нескольких словах.

– Хорошо, – согласился старик, устроился поудобнее на соломе и отхлебнул большой глоток воды из кувшина. – Какая разница, как убивать время до полуночи. Я чувствую, что вы оправдаете мое доверие.

Подруги уселись у его ног и приготовились слушать. Их распирало от любопытства.

Глава третья

– Прежде всего, – начал свое повествование старик, – расскажу вам о себе. Вы еще слишком молоды, чтобы мое имя о чем-то вам говорило, но поспрашивайте у людей, и вам расскажут, что одиннадцать лет назад Самуил Микстури считался самым опытным и искусным врачом королевства. Поэтому покойный король Медард позвал меня во дворец заботиться о здоровье маленького наследника трона, появление которого на свет ожидалось со дня на день.

Надо добавить, что при дворе жил также младший брат короля, не так давно овдовевший граф Уджеро Бельви. Его супруга умерла при родах, оставив девочку, графиню Глинду, которую отец безумно любил.

Когда я прибыл во дворец, граф Уджеро сразу же попросил зайти в его покои и осмотреть его дочь. Это была крепкая девочка весом семь килограммов, с темными волосами и спокойным характером, здоровая как бык, большую часть времени она проводила за грудью кормилицы, и из-за этого у нее был немного приплюснутый носик. Тщательно осмотрев ее, я заявил, что нет никакой необходимости в моем наблюдении и что кормилица прекрасно знает свое дело, а я могу навещать ее раз в две недели для профилактического осмотра.

Спустя несколько дней супруга короля произвела на свет маленькую принцессу, которая весила два килограмма триста граммов и была окрещена именем Изабелла. В отличие от кузины, новорожденная была худенькой и нервной, с бледной кожей и почти без волос. Ей ни секунды не сиделось на месте, она пыталась поднять головку и выглянуть из колыбели, дрыгала ножками, выскальзывала из рук кормилицы и бросалась к разноцветным предметам, приковывавшим ее взгляд. В общем, с первых же месяцев было ясно, что они с маленькой графиней были вылеплены из совершенно разной глины.

Как ее личный педиатр, я тщательно следил за питанием и развитием, взвешивал ее, исследовал все ее физические и умственные прогрессы. Одним словом, могу с уверенностью сказать, что в те месяцы я был единственным, если не считать кормилицы, кто ближе всех знал принцессу Изабеллу.

– Неужели лучше, чем ее мать с отцом? – удивилась Полисена.

– В отличие от своего брата Уджеро, король не удостаивал дочурку даже взгляда. Позже и он стал любящим отцом, но младенец, завернутый в пеленки, не представлял для него особого интереса. Пока не представлял. Что касается королевы, то она после родов начала мучаться непрерывным кашлем, и именно я посоветовал ей не приближаться к девочке, чтобы не заразить ее. Кормилица показывала ее издалека, всегда скрытую в пеленках и кружавчиках, и бедная мать посылала ей воздушные поцелуи. Потом кашель стал еще хуже, и королеве пришлось уехать в Люльский замок, что находился высоко в горах. Вернулась она спустя шесть месяцев, совершенно здоровая. Но было уже поздно…

– Теперь-то я понимаю, почему моя мама не заметила, что в колыбели другая девочка, – тихонько шепнула Полисена Лукреции. От этого открытия у нее словно гора с плеч свалилась. Значит, она не была равнодушной или, чего еще хуже, сообщницей правителя, как опасалась Полисена. Ее мама просто находилась далеко и тяжело болела. Как она могла догадаться о подмене, если ни разу не видела свою дочь вблизи, ни разу ее не поцеловала, не искупала и не приложила к груди?

– Тс-с-с! – предостерегла ее Лукреция, затем обратилась к старому лекарю: – А что произошло, пока отсутствовала королева?

Она и сама приблизительно знала об этом из признания синьоры Кисли, но все же любопытно было услышать обо всем от прямого свидетеля и во всех подробностях.

– Во дворце разразилась страшная эпидемия, – продолжал старик, – тропическая язва, занесенная попугаями, которых привез в подарок султан Пунджаба. Первыми заболели старики и дети. Мы, врачи, делали все, что могли, но у нас не было достаточной подготовки, чтобы победить экзотическую болезнь, не поддающуюся обычным лекарствам. И потом, нас было слишком мало, а больные с каждым днем все больше нуждались в лечении.

Король Медард послал за мной и сказал суровым тоном: «Королева очень слаба и, возможно, не сможет родить мне других наследников. Поэтому все мои надежды – на маленькую Изабеллу. Ее жизнь драгоценна. Имейте в виду, доктор, если моя дочь умрет, вы в тот же день будете осуждены на смерть и последуете за ней в могилу».

Можете теперь себе представить, в какой ужас меня привели первые признаки болезни на лице маленькой принцессы… И с каким трепетом я ухаживал за ней и днем, и ночью, пытаясь спасти ее любой ценой. Но здоровье Изабеллы с каждым днем ухудшалось. Ее кормилица тоже заболела и умерла, и вот я должен был в одиночку выхаживать наследницу.

Такие же неутешительные новости дошли до меня и из покоев графа Бельви. Эпидемия поразила маленькую Глинду, ее кормилицу и всех горничных. Меня тогда удивило, что граф не звал меня к больной дочери, но я подумал, что ему запретил король, – чтобы я не отвлекался от Изабеллы. И вот в один прекрасный день у меня началось сильное головокружение. Я успел только подумать: «Вот и я подцепил заразу», – и лишился чувств прямо возле колыбели.

Очнулся я спустя десять дней. Я весь горел и был еще так слаб, что лечивший меня коллега не позволил мне вставать с постели в течение месяца. Он успокоил меня, рассказав, что принцесса Изабелла полностью выздоровела – это должно было меня насторожить, но тогда я посчитал это нормальным – ведь новорожденные часто непредсказуемы, – и ею занимается новая кормилица, только что прибывшая из-за города. Между тем, дочка графа Бельви умерла и была похоронена в Кафедральном соборе в гробнице с матерью. Кормилица ее тоже умерла, как и вся прислуга графа, а сам он в отчаянии ходил взад-вперед по комнатам и кричал, что жизнь кончена, мол, дайте ему меч или яд, и он последует в могилу за своей несчастной Глиндой.

Я никогда не видел человека, так искусно игравшего роль. Вы ведь поняли, что у него не было никакой причины убиваться. Напротив, этот мошенник в сердце своем ликовал – пользуясь суматохой и беспорядком тех скорбных дней, он привел в исполнение самую ловкую аферу, которая когда-либо могла прийти в его тщеславную голову.

Он ловко сумел распространить весть о болезни маленькой Глинды – в то время как малышка была здоровее некуда, – лишь для того, чтобы впоследствии оправдать ее исчезновение. Украдкой пробравшись в никем не охраняемую комнату принцессы, он положил на ее место Глинду, пользуясь тем, что обе кормилицы мертвы и никто другой не в состоянии заметить разницы между двумя девочками.

После чего сообщил всем, что его дочь умерла, и инсценировал трагедию безутешного папаши.

Что сталось со второй девочкой, я не знаю. Надеюсь, что ее не похоронили вместо его дочери, я-то знаю, что она не умерла, наоборот, была более чем здоровой…

В этот момент Полисена хотела уже открыть рот и сказать: «Она спаслась. То есть, я спаслась. Я и есть Изабелла!» – но Лукреция так на нее глянула, что у той слова застряли в горле.

– У нас есть сведения, что правитель отнес принцессу хозяйке «Зеленой Совы», чтобы там умертвить, – сказала она.

– Маленькая, невинная бедняжка! – вздохнул старик. – А все из-за проклятой спеси графа Уджеро! Его раздражало, что он второй сын, он всю жизнь мечтал, что старший брат умрет, оставив ему трон. Но когда родилась Изабелла, понял – это больше невозможно. И тогда понадеялся, что хотя бы его дочь обманом станет королевой, – вот и задумал всех облапошить.

На свете остался только один человек, способный его разоблачить, – я. Ведь я много раз скрупулезно осматривал обеих девочек и мог их различить, хотя они и были очень маленькими. Я мог с закрытыми глазами опознать приплюснутый носик и ямочки Глинды, а также форму ее ушей и ног. Точно так же я мог узнать черты другой девочки, то, как она плакала и сосала пальчики…

Граф, не обнаружив меня возле королевской колыбели, подумал, что я тоже мертв. Но когда он узнал, что смерть обошла меня стороной, понял мою необычайную опасность для них с дочерью. Если бы я донес на него, король приговорил бы его к смерти как узурпатора. А Глинду бы отправили вон из дворца и заперли в каком-нибудь монастыре. И мечты его улетучились бы самым жалким образом.

Он даже не подозревал, что у меня не было ни малейшего интереса его разоблачать, так как и я, в свою очередь, кое-что совершил, а признание в содеянном стоило бы мне жизни.

Так вот, граф приказал меня арестовать и бросить в самую мрачную и темную камеру подземелья. Там я и жил еще три месяца назад, то есть когда решил бежать и копал ложкой, день за днем, подземный ход, благодаря которому, вместо того чтобы выйти на свободу, выполз вот в эту камеру. И лишь за несколько дней до побега я узнал от нового тюремщика, для которого соблюдение тишины было слишком нудным занятием, что коварный план графа Уджеро удался на славу.

За все эти годы никто не заметил подмены. Король с королевой воспитали Глинду в полной уверенности, что это их дочь, да и настоящий отец не был лишен ее привязанности – как дядя, он вполне мог с ней общаться и проявлял к ней такую любовь, что после смерти короля Медарда Совет вельмож не сомневался в том, чтобы назначить его правителем.

Так что теперь граф Уджеро Бельви – наивысший авторитет в королевстве, а в будущем его дочь по благословению королевы-матери станет королевой.

– Если, конечно, никто не донесет на правителя и не разоблачит подмены, – добавила Полисена.

– А зачем? – грустно произнес доктор. – Эта новоиспеченная Изабелла, или Глинда – как вам больше нравится, – вовсе не злая и, кажется, не так жаждет власти, как ее отец. Говорят, что она добра и милосердна. Вот и вам прислала напильник, и за зверями вашими ухаживает. Зачем обвинять ее в том, чего она не совершала, унижать ее, низвергать с трона?..

– Как это зачем? – не сдержалась Полисена, которая была вне себя от возмущения. – Да чтобы восстановить справедливость! Вернуть на престол настоящую Изабеллу!

– Это, к сожалению, невозможно, – сказал старик. – Настоящая Изабелла умерла.

– А если она вернется? Если принесет с собой доказательства, что это она?

– Это невозможно, – повторил доктор, качая головой. – Маленькая Изабелла, настоящая принцесса, умерла в своей колыбели. Я своими глазами видел ее предсмертные муки. Я сам положил ее в маленький гроб и отдал могильщику, который похоронил ее на одном из загородных кладбищ.

– Что такое вы говорите, доктор? Вы с ума сошли? – запротестовала Лукреция. – После всех этих лет, проведенных в тюрьме, вы перестали отличать действительность от воображения. Ну и придумали вы про загородное кладбище! Для умершей принцессы существует гробница Пичиллони в Кафедральном соборе! В конце концов, мы точно знаем, что она жива!

– У нас есть доказательства, что Изабелла жива, – продолжала атаку Полисена. – Вытканные золотом пеленки и булавки с изумрудом…

– И еще признание синьоры Кисли, свидетельства повара и посудомоек, которые видели ее, и еще…

– Благодарение Господу! – воскликнул старый доктор, устремляя глаза к небу. – Как я рад, что бедняжка выжила! Теперь этот груз свалился с моей совести. Бедное создание – она была обречена на смерть из-за конкуренции братьев Пичиллони! Но даже если она вернется, у нее не будет никаких прав оспаривать место на троне…

– Ничего не понимаю… Почему не будет никаких прав?.. Что вы имеете в виду? – спросила в замешательстве Лукреция.

– Это значит, что девочка, которую граф Уджеро Бельви вытащил из принцессиной колыбели, чтобы положить туда свою Глинду, и которую пытался ликвидировать, прибегнув к помощи хозяйки «Зеленой Совы», не была королевской дочерью. Это была не принцесса Изабелла!

Глава четвертая

Как это не Принцесса Изабелла? Полисена захлопала ресницами, покачала головой и вопросительно взглянула на Лукрецию. Может, она ослышалась? Старый лекарь хотел ее обмануть или у нее помутился рассудок?

– Кто же это был, если не Изабелла? – вызывающим тоном спросила она.

– Не знаю, – ответил врач. – Думаю, обычный найденыш. Ведь я нашел ее в лесу, кто-то положил ее у корней дерева. В этом лесу полно диких зверей: от волчьей стаи бедняжку спасло только чудо.

– Простите, доктор, я вас плохо понимаю, – вмешалась Лукреция. – Ваша история слишком запутанна. Итак, были две девочки, Глинда и Изабелла, которых поменяли местами. Изабелла была наследницей престола, но ее решили убрать, и ее место заняла кузина. Не так ли?

– Именно так и думает правитель, – вздохнул старик. – Но в этой истории была еще и третья девочка, о существовании которой никто даже не подозревал. Это мой интимнейший секрет, и за все эти годы я не открыл его ни одной живой душе. Вы, мальчики, первые, кто знает…

– Что мы знаем? Мы еще ничего не поняли. Пожалуйста, объяснитесь получше, – чуть не плача попросила Полисена.

– Расскажите историю о таинственном найденыше с самого начала, – настаивала Лукреция, которая уже начинала догадываться кое о чем, что вряд ли обрадовало бы подругу.

– Ну хорошо, – согласился старик. – Итак, вернемся назад, к началу эпидемии, когда король Медард пригрозил мне казнью, если я не сохраню жизнь маленькой принцессе. Прошло несколько дней, и я, как вы уже знаете, заметил, что, к несчастью, маленькая Изабелла тоже заразилась.

С этого момента и начинается секретная часть моей истории. Потому что никто не знает, что я, не желая смиряться с болезнью маленькой пациентки, однажды ночью сел верхом на коня и выехал из города, чтобы попросить совета у моего наставника, престарелого лекаря, который жил в одиночестве в одной из горных деревень.

Но ему не удалось меня обнадежить. По описанным мною симптомам он определил, что болезнь принцессы зашла слишком далеко и ей не поможет никакое лечение. Изабелла должна была умереть со дня на день. Возможно, по возвращении во дворец я бы нашел ее в предсмертных муках.

Попробуйте себе представить, в какой панике я ехал назад в столицу. Я подумал было не возвращаться во дворец, бежать туда, где король Медард меня никогда не найдет. Думал уплыть в Америку под чужим именем из какого-нибудь порта… С другой стороны, совесть и профессиональный долг, а также привязанность к малютке Изабелле подтолкнули меня к решению оставаться на месте и ухаживать за принцессой до самого конца.

Я был так погружен в свои мысли, что свернул с пути к городу и поехал по лесу Таррос, густому и дикому, который кишел вечно голодными лисами и волками. Когда я ехал из города, то старался держаться от него подальше, но теперь был так удручен, что совершенно позабыл об осторожности.

Стало быть, я поехал по таящей опасности тропе, как вдруг мои мрачные мысли были прерваны странными звуками – из-под большого дуба слышались громкие крики. Как раз светало, и мне удалось различить у подножия дерева что-то светлое, какой-то шевелящийся сверток – ребенка! В голове завертелись тысячи мыслей. Тот, кто оставил его на этом месте, наверняка желал ему смерти. Странно, что волки до сих пор его не растерзали! Я остановил коня и хотел спуститься на землю и помочь невинному ребенку, как вдруг услышал громкий топот и какое-то быстрое движение в кустах. «Все, конец!» – подумал я. У меня не было никакого оружия, да и вряд ли мне хватило бы сил бороться с обезумевшим от голода волком. Вне себя от ужаса, я приготовился к зрелищу растерзанного детского тельца. Но из зарослей вышла большая дикая свинья. Скажем, это меня сильно не утешило: я знал много случаев, когда свиньи пожирали новорожденных, оставленных без присмотра в крестьянских домах. Но борьба со свиньей не казалась такой уж неравной. Я соскочил на землю и, подобрав заостренный камень, собрался запустить его в зверя.

Но свинья осторожно улеглась возле ребенка и прижалась к нему животом, потихоньку подталкивая к его лицу двойной ряд сосков, и вот один из них попал в кричащий ротик, который тут же неумело схватил его и затих. Ребенок сосал яростно, личико покраснело, а ручки сжались в маленькие кулачки.

Свинья терпеливо подождала, пока он насытится, поднялась и рысцой побежала в заросли. Тогда я решился подойти и поднять малыша, который как раз заснул. Взял его и внимательно осмотрел. На нем никак не отразилось то, что его бросили, он был крепок и здоров, а по возрасту подходил принцессе Изабелле. Развернув пеленки, я обнаружил, что это девочка. «Это небесное знамение!» – подумал я. Именно тогда мне и пришло в голову подменить ребенка.

Да, я не должен был даже в мыслях обманывать короля и бедную королеву. Но судьба их девочки была, увы, решена, а мне грозила казнь. И в голове моей родился план, которым я никак не рисковал.

Никто из придворных не приближался к Изабелле с самого начала ее болезни, кроме кормилицы, которая как раз заболела и в любом случае могла бы стать моей сообщницей – ведь ей король угрожал той же участью, что и мне.

Единственное различие между девочкой-найденышем и принцессой – у последней почти не было волос, а те немногие, что выросли, оказались очень светлыми, как у ее матери, и глаза голубые. А найденыш обладал густой темной шевелюрой и темными, как угли, глазами. Но всем известно, что у многих детей спустя несколько месяцев после рождения выпадают волосы, а те, что вырастают на их месте, могут быть темнее. Точно так же в первый год жизни может измениться цвет глаз. Кроме того, король Медард был кареглазым брюнетом. Его не удивят темные волосы дочки, когда он наконец соблаговолит усадить ее к себе на колени.

Словом, я спрятал ребенка под полой и, вздохнув с облегчением, вернулся во дворец. Я еще надеялся, что мое решение не будет окончательным. Что Изабелла каким-нибудь чудом исцелится. В любом случае, я счел своим долгом унести из леса это беззащитное существо, этого нежного поросеночка, как мне хотелось его называть.

Когда я вернулся во дворец, кормилица металась в жару и бредила, а крошка Изабелла с трудом дышала в своей серебряной колыбели в форме аиста. Я попробовал облегчить страдания обеих при помощи лекарств. Но ночью кормилица скончалась. Принцесса же прожила еще несколько дней, медленно угасая.

Я послал за козой, которая ее кормила, и молока хватало для маленькой гостьи – я ее тщательно скрывал, а также ежедневно намыливал ей головку и брил наголо своей бритвой, оставляя гладкий, как ладонь, череп. Кроме того, я внимательно обследовал ее тело, чтобы убедиться в отсутствии каких-нибудь особых примет, родинок, родимых пятен и швов – они могли ее выдать, ведь у принцессы таковых не было.

И вот, когда Изабелла, несмотря на все мои попытки до последней минуты спасти ее, закрыла глаза, я одел ее в самое красивое платье – из розовой парчи с крошечными жемчужинами, – и уложил в крошечный гроб, выбрав самый простой и неприметный.

В те дни во дворце каждый день хоронили по четыре-пять человек, и могильщики были своими в доме. Я отдал гробик одному из них и сказал, что маленький покойник – чтобы не вызвать подозрений, я выдумал, что это мальчик, – сын одной из недавно умерших бельевщиц, у которого не было больше никого на свете.

Я заплатил ему, чтобы он похоронил его в деревне, родом из которой, по моим словам, была его мать, – я выбрал ее только потому, что она была далеко от дворца. Я боялся, что кто-нибудь обнаружит тело принцессы.

А в колыбель в форме аиста я положил девочку-найденыша, переодетую в принцессины вещи: шелковую рубашку с кружевами, вытканные золотом пеленки, золотые булавки с изумрудами… Никто не догадался о подмене. А самое главное – не догадался и граф Бельви, у которого в голове уже роились преступные планы, потому что он уже ходил повсюду и оплакивал дочь, которая была при смерти.

Спустя некоторое время, как вы уже знаете, я тоже заболел, и целый день принцессина колыбель оставалась без присмотра. Этого момента как раз и ожидал граф! Ничего не ведая о первой замене, он вошел в покои Изабеллы, забрал ту, которую считал своей племянницей, и положил в колыбель маленькую Глинду – она тоже была выбрита наголо, чтобы походить на кузину.

Ну, об остальном вы уже знаете. То есть, предполагаю, вы знаете больше меня о судьбе найденной бедняжки. Так значит, она выжила? И где она сейчас?

– Здесь, – грустно ответила Полисена. – Это я ваш найденыш.

– Но это невозможно! Ведь ты мальчик! – в недоумении воскликнул старик. – Разве твое имя не Людвиг-Паук? Та была девочкой, я-то это точно знаю.

– Она тоже девочка, – объяснила в свою очередь Лукреция. – Мы подумали, что будет безопасней путешествовать, переодевшись мальчиком.

И рассказала ту часть истории, которой не знал старый доктор, в том числе о признании синьоры Кисли и об их пребывании во дворце.

Глава пятая

Когда повествование закончилось, старый лекарь еще несколько минут сидел в молчании, перебирая бороду измазанными в грязи пальцами.

– Так значит… ты и есть девочка из леса… – пробормотал он наконец. – Смотри-ка, я всегда вижу тебя в компании со свиньями. И если бы мне удался подкоп и я не попал именно в эту камеру, ты бы так и считала себя истинной принцессой… И возможно, у тебя бы даже получилось убедить в этом королеву…

Полисена беззвучно плакала.

– Жаль, что я разрушил твои надежды, – продолжал доктор. Потом почесал макушку и задумчиво добавил: – Но мы можем сделать вид, что не знаем друг друга. Готовясь к побегу, я вовсе не собирался восстанавливать справедливость или мстить. Мое единственное желание – это жить в деревне и разводить пчел. Мне абсолютно без разницы, кто теперь взойдет на трон Пичиллони.

– То есть, вы готовы замалчивать правду и подтолкнуть Полисену на незаконное владение троном? – не верила своим ушам Лукреция.

Старик пожал плечами:

– Поступайте как хотите. Я, как только выйду отсюда, отправлюсь в горы, за лес Таррос, и слышать больше не желаю о Маломире.

Полисена продолжала рыдать.

– Да прекрати ты! – потеряла терпение Лукреция. – Тебе так сильно хотелось стать принцессой?

– Трон тут ни при чем… – всхлипнула Полисена. – Я-то думала, что нашла свою семью, маму… а оказалось…

– …а оказалось, что нам всего лишь надо снова трогаться в путь на поиски твоих настоящих родителей – все найденные до сих пор оказались ненастоящими! – ободряюще сказала Лукреция. Затем обратилась к доктору: – Во что была одета моя подруга, когда вы нашли ее в лесу? На ней было что-нибудь особенное? Медальон, надпись, драгоценности?

Старик покачал головой:

– Она была в хороших, но совершенно обычных пеленках. И ни одного отличительного знака. Несомненно, тот, кто бросил ее, совершенно не собирался ее находить.

Полисена зарыдала еще сильнее.

– Хотя… постойте, – продолжал врач, – может быть, это как-нибудь поможет… Девочку завернули в мужскую сорочку из тончайшего батиста, скорее всего, чтобы спрятать в пути, и, если мне не изменяет память, на ней были вышиты инициалы.

– Вы ее сохранили? – спросила Лукреция.

– Помните, что это за инициалы? – вскочила Полисена, вытирая слезы ладонью.

Доктор помедлил.

– Да, я сохранил ее, – сказал наконец он. – Но совсем не для того, чтобы дать найденышу возможность быть узнанным. Напротив, я всей душой желал, чтобы подмена никогда не была обнаружена. Я сохранил ее, стыдно признаться, из любви к моде, а сорочка была очень красивой. Она как раз была на мне в день моего ареста.

– Какие там были инициалы? – не успокаивалась Полисена – ничто другое ее не интересовало.

– Минутку, сейчас поглядим… – сказал старик. Он развернул сверток, который положил на землю, развязывая пояс, вынул из него небольшую книжечку и принялся лихорадочно ее листать.

– Здесь слишком темно, я ничего не вижу… – бормотал он.

– Но зачем вы их переписали? – удивилась Лукреция.

– Я не переписывал. Они здесь, вышиты на одной из страниц, не помню какой.

Уловив вопросительный взгляд подружек, он объяснил, что за несколько месяцев пребывания в темнице почувствовал такое неодолимое желание вести дневник, что разрезал сорочку на много-много квадратиков и сделал из них небольшую книжечку, куда ежедневно записывал свои мысли и надежды на будущее.

– А как же чернила? – полюбопытствовала Лукреция.

– Смесь копоти от лампадки со слюной. Пером мне служила какая-нибудь палочка или гвоздь, пока у меня их не отбирал надзиратель.

– Так что это за инициалы? – не терпелось Полисене.

Наконец старик нашел их. Но было слишком темно, чтобы разобрать буквы. Он несколько раз провел по ним пальцами.

– К счастью, это рельефная вышивка. Мне кажется, что это «А»… и… «Е». Да, это «Е». Они ни о чем тебе не говорят, девочка?

Полисена разочарованно покачала головой. «А. Е.» – она не знала никого, чье имя начиналось бы с этих букв.

– Не могу отдать тебе весь дневник, – извинился доктор. – В нем десять лет моей жизни. Но страничку с инициалами я, пожалуй, тебе подарю. Точнее, верну ее тебе. И от всей души желаю, чтобы она помогла.

За разговорами наступила поздняя ночь. Вскарабкавшись на окошко, Полисена убедилась, что на улице никого не было. Часы на башне пробили десять раз.

– Ну что, идем?

Лукреция взобралась последней, захватив под мышку поросенка и подталкивая доктора, у которого от мыслей о близкой свободе немного кружилась голова.

Они осторожно сдвинули решетку с места и вышли наружу. Старик прислонился к стене.

– Знали бы вы, сколько раз мне снился этот момент! – тихонько вздохнул он. Полисена посмотрела на него с состраданием. Десять лет в самой темной и глубокой камере! Ее посадили только сегодня утром, а казалось, что она там провела по меньшей мере пару веков.

– Спасибо за все! Прощайте! Пусть вам сопутствует удача, – прошептал доктор, пожимая девочкам руки.

– Подождите минутку! Неужели вы собираетесь расхаживать в таком виде? – запротестовала Лукреция. – Босой и одетый в мешковину! Да вы погибнете от холода! Да еще с этой бородой и такими длинными волосами! Все сразу поймут, что вы бежали из тюрьмы, и вас арестуют. Спрячьтесь-ка вон там, за статуей, на несколько минут. Полисена останется с вами, а я сейчас приду!

Она тенью скользнула вдоль стены, окружавшей королевский дворец, и подбежала к воротам конюшни. Толкнула створку, которая, как и обещала Изабелла в своей записке, поддалась, и дверь, щедро смазанная маслом, бесшумно отворилась.

– Тихо! – приказала она, чтобы звери-циркачи не выдали ее своими радостными визгами. – Все в телегу! Уезжаем!

Старый лекарь, увидев труппу Рамузио в полном составе, не поверил своим глазам.

– Так значит, поросенок был только началом!

Но Лукреция не стала терять время на обмен любезностями. Она вытащила из корзины зимнюю одежду старого Жиральди, припрятанную на всякий случай, и подбитые мехом сапоги и отдала их старому арестанту. Бедняга так исхудал, что одежда висела на нем, как на вешалке. Но все же у него появилось приятное чувство тепла и защищенности. «Интересно, я еще не разучился ходить в обуви?» – подумал он.

– А теперь займемся бородой и волосами! – сообщила Лукреция. Взяв ножницы для стрижки зверей, она прядь за прядью отрезала старику длинную ослепительно-белую шевелюру. Ночь была темной, поэтому стрижка вышла неровной.

– Не беда! – сказал доктор. – Все равно я ношу шляпу. А вот бороду, с твоего позволения, я постригу сам, и не так коротко, как бы тебе хотелось.

Окончив процедуру, он стал казаться другим человеком.

– Ну, а теперь и впрямь пора прощаться! Еще раз спасибо! Будете проходить через Прамонтель – милости просим. Идите вслед за пчелами, и найдете мой дом.

Он обнял девочек и скрылся в темноте.

– А нам теперь в какую сторону? – спросила Полисена. Теперь она уже не была принцессой, а значит, могла полностью довериться подруге.

– Нам больше незачем дожидаться возвращения королевы. Я бы ушла как можно подальше от Маломира, пока надзиратель не обнаружил побега и не поднял тревогу. Любая дорога хороша, лишь бы увела нас подальше.

Лукреция наклонилась к Рамиро и погладила его по голове.

– Решение за тобой, красавец! Выбери-ка нам самый удобный и безопасный путь.

Пес потянул носом и уверенным шагом направился на юг.

– Он ведет нас обратно, – заметила Полисена. Но теперь, когда у них больше не было никакой цели, слова «туда» и «обратно» потеряли смысл.

Часть восьмая

Отшельник и прабабушка

Глава первая

Ночь была безлунной. Снегопад стих, но подул пронизывающе-холодный ветер, забирающийся под одежду и колющий тело тысячами тончайших ледяных иголок. Дорога замерзла, и бедный Рамиро, прижавшись к оглоблям телеги, прилагал невероятные усилия и напрягал все мышцы, чтобы повозка не накренилась и не соскользнула с дороги.

Телега была доверху нагружена, потому что Лукреция посадила на нее не только обезьян, но и гусыню, поросенка и Полисену, у которой поднялась температура. От потрясений дня – тюрьмы, встречи с доктором, разочарования от его рассказа, – ее бросило в жар, и Лукреция очень встревожилась. Она беспокоилась также о Казильде и Ланселоте – им опасно путешествовать в таких условиях, несмотря на теплые одеяла, в которые они были завернуты, – и она постоянно напрягала слух в тревожном ожидании кашля.

Единственными из всей компании, которые, казалось, прекрасно себя чувствовали, были медведь Дмитрий – он шел позади телеги и помогал удерживать ее на дороге, – и добряк Рамиро, у которого, как у пса, приспособленного к снегам, была густая шерсть, сильные мышцы и столько мужества, что его хватило бы на любое чрезвычайное происшествие.

Но и за них Лукреция чувствовала себя в ответе, поэтому очень обрадовалась, увидев спустя три часа медленной ходьбы вдалеке очертания сеновала, возвышающегося посреди пустого поля.

– Здесь мы проведем остаток ночи! – заявила она попутчикам. – Разожжем костер и развесим одежду для просушки. И съедим что-нибудь горячее. А спать будем на сухом сене.

При этих словах все воспряли духом. Ни по кому не было заметно, что всего лишь за день до этого они жили в роскоши и уюте дворца, – настолько все воодушевились видом этих немудреных удобств. Рамиро ускорил шаг, и телега вскоре остановилась у вожделенного убежища.

К счастью, обезьяны не пострадали от холода, а жар у Полисены был нервным, из-за пережитых потрясений, и должен был пройти от хорошего сна.

За годы бродячей жизни, проведенные со старым Жиральди, Лукреция научилась отличать признаки воспаления легких от обычного недомогания. И все же, устроив всех остальных, она уселась возле Полисены и взяла ее руку в свои:

– Ну что, тебе получше?

Полисена простонала:

– Лукреция, помоги мне! Я не хочу умереть, не отыскав родителей.

– Не говори глупостей. Завтра все пройдет, – ответила Лукреция, стараясь придать голосу строгость. Полисене нельзя было падать духом и опускать руки. В противном случае, как они смогут выжить здесь, одни среди снегов, в чужом негостеприимном краю, да еще, возможно, сыщики правителя следуют за ними по пятам?

– Спи давай. Тебе не холодно?

Полисена сжала ее руку:

– Лукреция…

– Да?

– Страничка из дневника… Ну та, с вышитыми инициалами. Она у тебя, верно? Покажи мне ее еще разок…

Лукреция вытащила ее из кармана и протянула Полисена. Та пылко прижала ее к щеке:

– Мама… мамочка… Где же мне искать тебя?

– Пожалуй, у меня есть кое-какая идея… – вдруг сказала Лукреция. – Может, это и ерунда, но пока что я не придумала ничего получше.

– Ну-ка, расскажи…

– Помнишь старую крестьянку, которая помогала стирать матери Пакувия? У нее на фартуке еще были вышиты папоротники и тюльпаны. Она неоднократно упоминала, что недалеко от ее родной деревни, Особеса, в пустынном уголке живет святой отшельник, который славится тем, что может решить любую проблему.

– То есть, что-то вроде святого, который совершает чудеса? – немного скептически спросила Полисена.

– Ну нет, не совсем чудеса. Вроде бы он непрерывными молитвами, постами и самобичеванием достиг наивысшей степени мудрости, научился читать в людских сердцах и находить ответы на любые вопросы. Может быть, сходить к нему? Если он не назовет имен твоих родителей, то по крайней мере подскажет, как продолжать поиски и как расшифровать единственную нашу улику, эти проклятые инициалы «А. Е.»!

– Не называй их проклятыми! – возмутилась Полисена. – А вдруг это инициалы моего отца?

– Или того, кто хотел тебя убить!

Полисена заплакала.

– А ну прекрати, а то температура еще больше поднимется! Если у тебя есть идеи получше, говори сразу, а то я хочу спать.

– И где находится этот Особес? – шмыгая носом, спросила Полисена.

– На полпути между фермой Пакувия и Болотисом, – объяснила Лукреция. – Далековато, да и погода не очень-то подходящая для путешествий. Но у нас нет выбора.

Не успели высохнуть жемчужинки слез на ее глазах, как Полисена уснула, а Лукреция раздула огонь и подошла к корзине, что лежала в телеге. В ожидании утомительного путешествия Лукреция решила перебрать все ее содержимое.

Она с облегчением вздохнула, обнаружив пеленки и золотые булавки на прежнем месте. В спешке она забыла проверить это перед отъездом. Теперь у нее не было сомнений, что правитель ни о чем не подозревал, а значит, ему не надо было их ловить, чтобы заставить замолчать.

Лукреция задумалась, как же все-таки жизнь людей зависит от обыкновенного случая. Если бы старый лекарь не ошибся в своих расчетах, копая в подземелье, то Полисена, искренне веря в свою правоту, вырвала бы трон из рук единственной законной наследницы Пичиллони и стала бы принцессой.

А если бы какой-нибудь любопытный паж порылся в корзинке и обнаружил пеленки с булавками, то, может быть, Полисену, которая уже совершенно не собиралась становиться принцессой, все равно лишили бы жизни как опасную соперницу. А если бы королева…

Вдруг Лукреция застыла в испуге. В корзине что-то изменилось. Кто-то запустил туда руки. Театральные костюмы зверей были переложены, тарелки и стаканы, оставшиеся после старика Жиральди, исчезли. Но кому они понадобились, такие старые, с отколотыми краями и в пятнах? Она еще раз порылась в корзине. Вот этого большого свертка раньше здесь не было. И кожаной сумки тоже. Девочка открыла ее. Сумка была до краев наполнена золотыми монетами. А в свертке лежали две серебряные тарелки и такие же стаканы с приборами. И еще провизия, которой должно было хватить всей компании на четыре-пять дней.

– Изабелла! – растроганно произнесла Лукреция. – Надеюсь, что когда-нибудь мы сможем отплатить за твою дружбу.

Она легла спать со спокойной душой, а на следующий день сообщила Полисене, что благодаря щедрости принцессы они смогут нанять для компании целый дилижанс и доехать до назначенного места быстрее, чем предполагали.

Глава вторая

По мере того, как они отдалялись от столицы и приближались к побережью, климат становился мягче. Несмотря на самый разгар декабря, часто небо было таким прозрачным, а солнце таким ярким, что можно было ехать с открытыми окошками. В этот раз животных не переодевали, чтобы провезти их в дилижансе. Во-первых, никаких других пассажиров не оказалось, а во-вторых, кучер, перед носом которого Лукреция потрясла кучкой монет, склонился до земли и воскликнул: «К вашим услугам!» – у него не возникло никаких замечаний по поводу необычного состава Труппы Рамузио.

Ехали быстро. На почтовых станциях меняли лошадей, поэтому не было необходимости останавливаться на ночлег. Путешественники спали прямо в карете, на сиденьях, а Лукреция каждое утро садилась на козлы, чтобы кучер мог отдохнуть.

Она была довольна, что обстоятельства вновь приведут ее в графство Камнелун. Ей хотелось вновь увидеть море и старых друзей, а также побывать на площадях, где труппа Жиральди выступала много-много раз. Хотелось обнять Пакувия и чертову дюжину пиратов у Туманной Скалы. И еще, хотя она и не решалась признаться в этом Полисене, ей не терпелось снова увидеть семью Доброттини и в особенности свою подружку Ипполиту. Не раз в пути она чуть было не написала им записку: «Не беспокойтесь о Полисене. С ней все в порядке, а я охраняю ее днем и ночью». Но все же не сделала этого, потому что точно знала, что подруга ее не одобрит.

Полисена все еще не оправилась от разочарования, что она не принцесса. Настроение у нее было ужасным, она грубила, стала дерзкой и агрессивной. Один только Белоцветик мог все это терпеть. Все остальные звери жались к сиденьям, чтобы как можно меньше к ней приближаться, а один раз Рамиро даже тявкнул на нее.

Кроме того, внимательно посмотрев на батистовый лоскут при дневном свете, Полисена заметила, что на самом деле инициалы были не «А. Е.», а «А. Ф.». Это совершенно не меняло сути дела, так как новая буква также ни о чем ей не говорила. Зато это открытие дало ей повод озлобиться против старого болвана доктора, который нарушил все ее планы.

Лукреция делала вид, что ничего не слышит. У нее просто чесались руки, до такой степени хотелось дать зануде пару затрещин, но она удержалась, упражняясь в христианской добродетели терпения.

Наконец они прибыли в Особес. Он был чуть больше обычной деревни, населенной пастухами и окруженной просторным каменистым пустырем, на котором не просматривалось никакой растительности, если не считать низкой жесткой травки – ею едва могли прокормиться овцы и козы.

Труппа остановилась в единственной гостинице – скромной постройке с облупившимися стенами и покосившимися окнами, через которые в убогие комнаты проходил ветер. Полисена вздохнула, вспомнив убранство «Зеленой Совы».

– Ну, дорогая моя, нельзя же иметь от жизни все лучшее! По крайней мере, здесь хозяева вроде бы честные и не задирают нос, – заметила Лукреция.

– Но мы ведь стали маркизами и заслуживаем более удобного и красивого жилища!..

(Да, она, конечно, не принцесса, но маркиза – это лучше, чем ничего.)

Лукреция рассмеялась:

– Это еще что за новости! Ты же сама сказала там, в тюрьме, что дворянские титулы, дарованные узурпаторшей, недействительны!

– Ну, раз настоящая Изабелла умерла, то ненастоящая, то есть ее кузина, может считаться законной наследницей, поэтому…

– Да какая тебе разница! Неужели так не терпится стать аристократкой? Тебе правда больше хочется быть похожей на правителя или эрцгерцогиню Теодору, чем на какого-нибудь порядочного юношу вроде Пакувия или умную и добрую женщину, как Джине…

По расстроенному выражению лица Полисены Лукреция поняла, что сказала лишнее.

– Ну извини, извини! – поспешила она взять свои слова обратно. – Подумай о том, что тебе больше нравится. Если хочешь, я отдам тебе свою часть владений.

– Ты, как всегда, все умеешь испортить! – надувшись, заявила Полисена.

Девочки расспросили о святом отшельнике. Разумеется, хозяева знали о нем. Он был приманкой для людей. В теплое время года непрерывный поток паломников тек со всех концов страны к нему за советом.

– Мы неплохо на этом зарабатываем, – честно призналась хозяйка, – но в большой толпе отшельник теряет терпение, запирается в своей пещере и ни с кем не желает разговаривать. А зимой почитателей совсем немного. Так что он, думаю, примет вас благосклонно.

Лукреция попросила кучера подождать их на постоялом дворе. Ей казалось неприличным являться к святому, выбравшему жизнь смирения и лишений, в экипаже.

Она хорошенько почистила животных, надела свое лучшее платье, то есть, то, где было не так много дыр и заплат, тщательно причесалась…

Полисена сразу после побега снова преобразилась в «Людвига». Волосы уже отрасли до самой шеи, но все же были слишком коротки для того, чтобы снова ходить в девчачьей одежде, не вызывая любопытных вопросов.

Они поели горячей похлебки в гостинице и отправились в путь. Погода была великолепной, почти весенней. Согретая солнцем трава издавала чуть терпкий, но приятный запах. Несколько поздних бабочек носились друг за дружкой по прозрачному воздуху.

Последние дома остались позади, и они пошли по голой, каменистой местности. После примерно часа ходьбы на горизонте появились очертания чего-то тонкого и длинного, устремленного в небо. Казалось, что это было праздничное дерево, которое на ярмарке украшали гроздьями ветчины.

– Вспомнила! – воскликнула Лукреция, немного помедлив. – Та старушка на ферме у Пакувия говорила, что этот святой – столпник.

– Кто-кто? – не поняла Полисена.

– Ну, тот, кто целый день молится на верхушке высоченной колонны, чтобы быть как можно дальше от земной суеты и как можно ближе к небу. А колонна – это, в общем, всего лишь длинная мраморная палка…

– Послушай, откуда ты знаешь все эти странные слова и столько всего об отшельниках? Ты ведь не училась даже в приходской школе! – с завистью спросила Полисена.

– Бродя по свету, узнаешь от людей столько всего интересного! – скромно ответила Лукреция.

Среди скал зияла пещера, похожая на нору дикого зверя. Дверью служил сухой колючий куст. Внутри не было видно ни очага, ни постели, ни сосудов для воды и пищи. А перед пещерой возвышалась каменная колонна длиной примерно три метра, верхушка которой заканчивалась квадратной площадкой. Там на одной ноге – так как площадка была слишком мала для обеих, – стоял очень худой человек в одной только набедренной повязке. Ветер развевал его длинные и растрепанные волосы и бороду, и сам он качался под его порывами.

Он молился вслух, протянув руки к небесам, но подругам было слышно лишь неразборчивое бормотанье. По сравнению с ним старый лекарь казался кавалером, выряженным на бал, пришло в голову Лукреции.

Девочки и звери окружили колонну. Отшельник не заметил их появления, потому что смотрел только вверх. Поэтому, услышав Полисену, которая громко позвала его, он вздрогнул от неожиданности и чуть было не упал, потеряв равновесие.

– Синьор отшельник, простите, пожалуйста, не могли бы вы спуститься на минутку? Нам надо кое о чем спросить, – крикнула Полисена.

– Конечно же, я не могу спуститься. Я дал обет стоять наверху до заката.

– Каждый день? – так же громко осведомилась Лукреция.

– Каждый день. Даже когда идет дождь, снег или дует ветер. Ветер, как вы видите, причиняет наибольшие неудобства – не так-то легко удержаться на одной ноге.

– Всегда на одной и той же ноге? – поинтересовалась Лукреция.

– Нет. Я иногда ее меняю. Но для этого приходится подпрыгивать, а это очень опасно.

– Но зачем же молиться в такой неудобной позе? – не удержалась Полисена.

– Я должен искупить свои грехи. А также грехи тех, кто целыми днями только и делает, что бьет баклуши. Вот как вы, например.

– Мы никогда не били баклуши! В какие только истории мы не попадали, но всегда вели себя прилично, – возмутилась Полисена. – Вот мне, например, стоило только сказать малюсенькую ложь, и я стала бы королевой этой страны. Но я ее не сказала.

Было очень неудобно беседовать стоя на ветру и задрав головы. Лукрецию больше всего раздражало, что святой разговаривал с ними, даже не удостоив взглядом, а по-прежнему обратив взор в небеса. Жиральди говорил, что ни в коем случае нельзя доверять человеку, который избегает смотреть вам в глаза.

– Будьте любезны, посмотрите вниз! – закричала она. – Нам нужно показать вам батистовый лоскут с инициалами.

Отшельник опустил голову.

– И зачем вы привели с собой этих животных, трусливых бездушных зверей? – сурово спросил он.

– Это мои актеры. И вовсе они не трусливые. Они смелее и добрее, чем кое-кто из знакомых мне людей, – отрезала Лукреция.

– Актеры? Вы случайно не в театре работаете?

– Мы – бродячая труппа. Лукреция, Людвиг и звери-циркачи, – гордо представила всех Лукреция. Но сверху донеслось что-то вроде рычания.

– Циркачи? Еще хуже! Проклятое отродье, вам известно, что после смерти вас не похоронят на освященной земле? Вы попадете как раз за ограду кладбища.

Лукреция знала, так как старый Жиральди неоднократно об этом говорил, проклиная на чем свет стоит священников. Но ее не особо волновали собственные похороны. Смерть казалась слишком далекой. Но Полисена разозлилась:

– Уж лучше за оградой, чем на кладбище, раз уж на кладбище лежат самые жестокие преступники, которые делают вид, что каются в последний момент! – закричала она.

Отшельник был ошарашен такой дерзостью.

– А ты, юная девушка, почему одета в мужскую одежду? – рявкнул он, указывая на нее крючковатым костлявым пальцем. – Не знаешь, что это смертный грех?

«Интересно, как он определил, что это не мальчик?» – удивилась Лукреция. Она в свою очередь встала на защиту подруги:

– Она переоделась, скрываясь от врагов. И неправда, что это грех! От этого никто не страдает. Грех лгать, убивать и красть детей у их матери!

Услышав это, отшельник вдруг пронзительно взвизгнул и принялся рыдать, царапая себе лицо.

– По-моему, он сумасшедший. Разве можно доверять такому? – в сомнениях спросила Полисена. – Боюсь, что мы проехали весь этот путь зря.

– Попробуем, – ответила Лукреция. Она протянула к нему кусочек батиста с инициалами и крикнула: – Десять лет назад в лесу Таррос была найдена девочка, завернутая в мужскую рубашку. Мы никак не можем найти того, кто бросил ее там, у нас есть одна только улика – вышитые на рубашке инициалы.

– Какие инициалы? – закричал отшельник, вдруг заинтересовавшись и прекратив рыдания.

– «А» – «арбуз» и «Ф» – «фрикаделька», – ответила Полисена, у которой начало сосать под ложечкой – было как раз обеденное время.

При этих словах отшельник издал громогласный вопль, пошатнулся, замахал ногой, потерял равновесие и с грохотом упал с колонны. Дмитрий и Рамиро бросились к нему, пытаясь поймать его на лету или хотя бы смягчить удар. Но не успели. Святой при падении врезался в твердую скалу, ударился головой о камень и теперь лежал неподвижно с закрытыми глазами, а по тощему телу расползалась смертельная бледность.

– Умер, бедняга. Смотри, какой покой на лице, после таких-то воплей и мучений, – заметила Полисена и разочарованно добавила: – Но теперь он не сможет ответить на наш вопрос.

Глава третья

– Не умер, а потерял сознание, – уточнила Лукреция, заметив, что он дышит. – Помоги занести его в пещеру.

Они без труда приподняли отшельника – он был настолько худощав, что весил меньше ребенка. Внесли его внутрь. Единственным преимуществом пещеры было то, что она защищала от ветра. Что же касалось остального, подруги ни разу еще не видели более пустого и убогого жилища. Они тщетно искали какую-нибудь циновку, подстилку или хотя бы тряпку, куда можно было бы уложить лишенного чувств человека, но не нашли ничего, кроме плети, висевшей на гвозде.

– Рамиро! – позвала тогда Лукреция. – Будь другом, подойди сюда и свернись в клубок вон в том углу. Будешь ему подушкой, пускай хотя бы голову положит на мягкое.

Она отвязала от собачьего ошейника фляжку с вином и капнула немного на стиснутые зубы отшельника.

Мужчина вздрогнул, дыхание стало неровным. Худое тело слегка содрогнулось, глаза забегали под закрытыми веками, а губы зашевелились, не издавая ни единого звука.

– Хорошо бы подержать его в тепле, – заметила Полисена. – Жалко, что мы не привезли с собой тележки! Одеяло сейчас пришлось бы очень кстати.

– Дмитрий! – обратилась она к медведю. – Иди сюда, красавец! Ложись-ка возле несчастного и обними его. Но смотри, сильно не сжимай. А вы, Казильда и Ланселот, разотрите ему ноги: они холодные, как лед.

После всех процедур, занявших несколько минут, отшельник открыл глаза и попытался сесть.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Лукреция. – Вам удобно? У вас что-нибудь сломано? Может быть, нам вернуться в деревню и поискать доктора?

Отшельник не ответил. Он с большим интересом разглядывал обезьян, массирующих ему ноги.

– Вы можете говорить? У вас болит голова? Помните, о чем мы вас спрашивали? Может быть, ответите? Это очень важно для меня, – уговаривала его Полисена, встав перед ним на колени и взяв в свою его руку. Отшельник уставился на нее пустым взглядом.

– Он не видит тебя. И не слышит, – прошептала Лукреция. – Он в бреду.

– Так значит, я уже в раю? – удивленно воскликнул мужчина. – Я взлетел с колонны, потом летел по воздуху, через небеса и облака… В раю! А ведь заслужил ада, – вздохнул он и дотронулся рукой до морды медведя, который ласково лизнул его в руку. – И кто эти странные существа, такие ласковые с несчастным грешником? – продолжал отшельник. – Ангелы? Я представлял их себе совсем по-другому. Но это, без сомнения, ангелы. Если бы это были бесы, они бы пытали меня, били плетьми, оскорбляли и подталкивали вилами в озеро, наполненное смолой… Спасибо, спасибо, милые ангелы, за вашу доброту! Значит, я прощен? Я искупил свою вину? Отдать новорожденную девочку на растерзание волкам только потому, что она не была моей дочерью! Только потому, что ее мать отвергла мою любовь ради любви другого…

– Это он, – чуть не лишилась чувств Полисена. Она пришла спросить совета, подсказки и совсем не ожидала услышать признания.

– Постой! Может быть, это просто совпадение? – предположила Лукреция. – Не факт, что речь идет об одной и той же девочке. К сожалению, привычка срывать свой гнев на младенцах распространена больше, чем нам кажется.

– Я должна узнать правду, – упрямилась Полисена.

– Дай-ка я сама спрошу.

Лукреция уселась перед отшельником и обратилась к нему громким строгим голосом:

– Я – ангел-привратник у ворот рая. И впущу тебя, только если исповедуешь свой грех…

– … со всеми подробностями, – подсказала Полисена. – Именами и датами.

Мужчина захлопал ресницами, пытаясь рассмотреть получше это новое явление. Лукреция стояла у входа в пещеру, спиной к свету. Ее светлые волосы блестели в пещерной тьме, как мерцающий покров.

– Да. Ты точно ангел. Я узнаю тебя. Именно так тебя рисуют на стенах храма. О прекрасный вестник с небес, отчего же ты не явился мне раньше, в эти годы страданий?

– Исповедуй свой грех, – повторила Лукреция.

– Ты знаешь о нем, сверкающий ангел. Но если хочешь, чтобы я смирился у твоих ног, описывая мое падение, я сделаю это. Тебе известно, прекрасный ангел, что в молодости я был самым богатым и желанным женихом во всем графстве Камнелун.

– Ты слышала? Место совпадает, – прокомментировала Полисена.

– В своем тщеславии я не сомневался, что ни одна женщина не сможет мне отказать, – продолжал отшельник, – и среди девушек нашего города выбрал самую красивую, самую юную и невинную, самую веселую, которая танцевала лучше всех и пела таким голосом, что плакали камни. Я попросил ее руки, и ее отец мне не отказал. Но высокомерная красавица играла моей любовью, как игрушкой. Она давала повод надеяться, хотела видеть меня рабом у своих ног, хвасталась перед другими, что покорила меня, так и не дав мне ни крошки своей любви. А перед самой свадьбой отправила меня восвояси. Обезумев от горя, я сделал все, чтобы вновь покорить ее, но неблагодарная послала сообщить мне, что полюбила другого. Спустя несколько месяцев я узнал, что они поженились.

Униженный и обозленный, я свою любовь превратил в ненависть и думал только о том, как отомстить ей. Дьявол подсказал мне ее слабое место. Нет, это не муж. Это был ее только что родившийся младенец.

Я все устроил так, что никто не смог меня заподозрить. Выхватил малютку из колыбели и, чтобы замести следы, унес ее далеко-далеко от Камнелуна. Это произошло, как тебе известно, добрый ангел, примерно десять лет назад.

– И время тоже совпадает, – растерянно пробормотала Полисена.

– Я отнес ее в кишащий волками лес и бросил у корней дерева. Но, как тебе известно, не прошло и часа, как я раскаялся и вернулся по своим следам, чтобы забрать ни в чем не повинную малышку и вернуть ее матери. Но было слишком поздно. Волки сожрали ее, не оставив и следа.

– Нет, к счастью, мимо проезжал придворный медик…

– Тогда я осознал весь ужас своего преступления и понял, что мне и жизни не хватит, чтобы искупить его. Я не вернулся в Камнелун. Раздав все имущество бедным, я удалился в эту пустыню. Ты, ангел, знаешь, как я жил последние десять лет, питался горькими травами, ящерицами и саранчой, пил дождевую воду из ущелий скалы, спал на голой земле, без одежды, и бичевал себя каждую пятницу вечером. Ты видел, как я молился на колонне и давал советы паломникам, а также остерегал грешников. Раз позволив мне приблизиться к раю и испытать его радости, не прогоняй отсюда, прошу тебя. Это было бы слишком жестокой шуткой!

– Заслуженным наказанием, – с негодованием воскликнула Полисена.

Тут несчастный заметил ее присутствие, к тому же Белоцветик подошел к ней и уткнулся в ноги хозяйки, умоляя взять на руки.

– Ангел, а это кто такая? – спросил отшельник, который, несмотря на свой бред и ее маскировку, чувствовал, что это не мальчик.

– Это? Это одна из святых, – не растерялась Лукреция. – Святая Полисена.

– Святая Полисена Пороселло, прекрасная святая милосердия, соедини свои молитвы с моими, чтобы меня не прогнали из рая! – стал умолять отшельник со слезами на глазах.

– Я помолюсь за тебя, если назовешь мне свое имя, а также имя женщины, которой причинил столько страданий.

– Прекрасный ангел знает имена обоих. Я поклялся забыть даже свое собственное имя. И ту жестокую женщину тоже хочу забыть.

– Еще одно мгновение, и ты позабудешь о них, – сказала Лукреция. – Но теперь твоя исповедь должна быть полной. Иначе я буду вынужден выгнать тебя вон.

Отшельник глубоко вздохнул. Полисена, бледная как снег, не сводила глаз с его губ.

– Мое имя Арриго Филипуччи. «А» – «арбуз» и «Ф» – «фрикаделька». А имя женщины…

Услышав имя женщины, Полисена вскрикнула и упала без чувств.

Глава четвертая

Ты, дорогой читатель, конечно же, понял, что «жестокая женщина» не могла быть никем иным, как Джиневрой Азаротти, купеческой женой. И что Полисена в конце концов оказалась именно ее старшей дочерью.

Ты предположил это еще в дилижансе, когда выяснилось, что инициалы на батистовом лоскутке оказались «А. Ф.». А иначе зачем было автору терять столько времени на историю бывшего жениха красавицы Джиневры?

Что касается Лукреции, то она была потрясена этим необыкновенным стечением недоразумений и совпадений. Потрясена, но и счастлива за подругу. С самого начала их приключений она не сомневалась в том, что для Полисены нет лучшей семьи, чем та, в которой она росла с раннего детства.

Отшельник, не ведая о чувствах, вызванных его словами, продолжал смотреть на девочек умоляющими глазами и дергать за полы одежды.

– Вот, я исповедал свои грехи, милый ангел, теперь ты впустишь меня в рай? Я так устал!

Лукреция, сжалившись над ним, положила руку ему на лоб.

– Никто больше не прогонит тебя, Арриго Филипуччи. А теперь спи, отдыхай.

Испустив блаженный вздох, отшельник упал в лапы медведя и закрыл глаза.

Тем временем Белоцветик носился вокруг Полисены, дергая ее за волосы, обнюхивая ее, облизывая нос и глаза и жалобно похрюкивая в попытках привести хозяйку в чувство.

Лукреция склонилась над подругой и легонько похлопала рукой по щекам. Потом влила ей в рот несколько капель вина.

– Полисена, очнись! Полисена, все закончилось!

Та приоткрыла глаза и подняла голову:

– Где я?

– Ну вот, теперь еще ты! Ты НЕ в раю, а в пещере у отшельника. И тебе только что стало известно, что твоя мать – не кто иной, как… твоя мать, купеческая жена. А мессир Виери – твой настоящий отец, и Ипполита с Петрониллой – твои сестры. Неужели ты не рада?

Она помогла подруге подняться. Полисена была в шоке и ничего не понимала.

– Но это абсурдно! Понимаешь, Лукреция, – все эти месяцы мы всего лишь бегали по кругу! Все приключения, трудности, опасности – ради того, чтобы оказаться на том же месте.

– А что же в этом странного? – отреагировала Лукреция. – Даже мы, циркачи, всю жизнь ходим по одним и тем жде местам и возвращаемся туда, где уже были. Но каждый раз у нас есть что рассказать. Не было бы так здорово снова встречаться со старыми друзьями, если бы не новые приключения. Вспомни-ка тех, с кем ты познакомилась во время нашего путешествия, которое называешь бессмысленным. А сколько новых мест узнала, скольким вещам научилась. Подумай только, как ты сама изменилась!

– Ты права! Уж теперь-то я знаю, что ответить этой дуре Серафиме!

– Вот видишь. В таком случае, нам здесь больше нечего делать. Пойдем обратно в Особес. Ты в состоянии идти?

– Я в полном порядке. И так спешу домой, что ты даже не представляешь.

Ее взгляд упал на спящего отшельника.

– А с Арриго Филипуччи что будем делать? Возьмем с собой? Или свяжем его, пока не придут жандармы?

– Какие жандармы? Ты что, хочешь на него донести?

– А почему бы и нет? Это похититель детей. Он хотел убить меня. Подумай только, сколько страданий он причинил моим родителям!

– Ах вот оно что! Ну, тогда подумай, сколько их причинила ты! Уже почти полгода, как от тебя нет вестей…

Полисена покраснела. Но не сдавалась.

– При чем тут это? Я ушла, потому что думала…

– Послушай, – отрезала Лукреция. – Пока ты лежала в обмороке, я простила его и от твоего имени. Ты знаешь, какую жизнь он вел последние десять лет… И как будет жить дальше, когда мы уйдем. Думаешь, что в тюрьме ему будет хуже?

При этих словах Полисене вспомнилась камера королевских подземелий с ее влажными стенами, гнилой соломой, мышами и тараканами.

– Хорошо, оставим его здесь, – уступила она. – Но если он проснется до нашего ухода, то позволь мне врезать ему кулаком по носу.

Но отшельник не проснулся. Перед уходом Лукреция положила возле него фляжку с вином и свежее яйцо, только что снесенное Аполлонией. Потом, извиняясь, вырвала маленькое перышко из груди гусыни, самое мягкое и легкое, и сунула в руку несчастного.

Арриго Филипуччи очнулся только после заката, когда подруги и их животные уже находились в гостинице Особеса. У него в голове все смешалось. Сначала он подумал, что все ему приснилось. Но нащупав пальцами мягкое перышко, убедился, что на самом деле с небес спустился ангел, чтобы утешить его и заранее показать, какая его ждет награда за жизнь покаяния и лишений.

Весьма довольный, он сделал себе крем из яйца, взбитого с вином, и проглотил его без угрызений совести, так как это был дар с небес. Затем, взбодренный необычной трапезой, вышел из пещеры и, несмотря на темноту, влез на колонну и снова стал молиться.

С того дня среди его молитв особое место занимала молитва к Святой Полисене Пороселло, которая удостоила его своим небесным посещением вместе с ангельской свитой, лично навестив в скромном жилище.

Глава пятая

Кучер, воспользовавшись отсутствием девочек, попросил хозяйку приготовить горячую ванну в корыте для стирки. Потом две крепкие посудомойки растерли ему спину, и наконец он улегся в самую лучшую постель гостиницы, где сладко поспал в счет всех ночей, проведенных на козлах, когда он бодрствовал с поводьями в руках, внимательно всматриваясь в темную дорогу, или на жестких сиденьях трясущегося дилижанса.

Лошадей в конюшне тоже накормили досыта, почистили, и те хорошенько отдохнули.

Поэтому Лукреция и Полисена, которые вернулись с намерением тут же тронуться в обратный путь, не встретили никаких возражений. Полисена жаждала поскорее вернуться в Камнелун. Ее подталкивало не только желание вновь увидеть родителей и сестер, но и рассеять последнее сомнение, на которое рассказ отшельника не дал ответа. Почему ее родители, вместо того чтобы подождать, пока не родится еще один ребенок (а ведь вскоре должна была появиться на свет Ипполита), отправились за ребенком в Монастырь Вифлеемских Яслей? И каким образом выбрали именно ее?

Может быть, по какому-нибудь необычному стечению обстоятельств, они, увидев ее, сразу узнали? Но в таком случае, почему никто ничего не рассказал ни ей, ни сестрам о временном исчезновении, которое так удачно закончилось? И почему не сказали Игуменье, что найденыш – их родная дочь?

Неужели они удочерили ее, считая чужой и ничего не зная о том, что та самая Полисена, которую они приняли и вырастили как родную – и которая в один прекрасный летний день ушла от них, – не какая-нибудь сирота, а их старшая дочь, чудесным образом вернувшаяся в Камнелун после стольких приключений на суше и в море?

– Зачем ломать голову над этими вещами? – говорила ей Лукреция. – Еще несколько дней – и они сами ответят на твои вопросы. И, в конце концов, какая разница? Они тебя любят, а ты любишь их. Разве этого не достаточно?

Дилижанс двигался вперед, изредка останавливаясь, чтобы сменить лошадей. В окошке перед подругами замелькали знакомые места: виноградники Пакувия, морское побережье, Туманная Скала, Урагальский пляж…

Камнелун показался на горизонте как раз в канун Рождества.

Лукреция, сидевшая на козлах рядом с кучером, разглядела вдалеке колокольню, зеленое пятно маркграфского парка, площадь с фонтаном и среди красно-бурых крыш крышу дома Доброттини. Натянув поводья, она остановила карету на обочине дороги. Спустилась и постучала в окошко:

– Полисена! Мы уже приехали!

У Полисены от волнения дрожали ноги. Как ее примут родители? А Агнесса? Отругают за непослушание и неблагодарность? Или накажут?

Внезапно она содрогнулась от одной страшной мысли, которая до сих пор не приходила ей в голову. А вдруг в доме никого нет, вдруг все умерли? Полгода – немалый срок, и могло случиться все что угодно: эпидемия, пожар…

А вдруг ее родители не пережили горя, когда она исчезла, а осиротевшие сестренки жили у бабушки Азаротти или в приюте? От этой мысли ее глаза наполнились слезами.

Тем временем Лукреция открыла кожаную сумку и пересчитала деньги, подаренные Изабеллой, складывая золотые монеты в три кучки.

– Этими заплатим кучеру. А остаток поделим пополам, согласна?

Полисена смотрела на нее непонимающим взглядом. К чему теперь подсчеты? Лукреция всегда сама отвечала за кассу и не спрашивала, сколько и на что тратить.

– Нам пора расставаться, – объяснила подруга, и в ее голосе слышалось волнение. – Тебе больше не понадобится моя помощь. Дилижанс подвезет тебя к самой двери дома. Видишь, все-таки ты вернулась в карете, как и мечтала, – с принужденной улыбкой добавила она.

– А ты куда? – растерянно спросила Полисена.

– Перезимую у Туманной Скалы, у своих старичков. Или на ферме у Пакувия.

Полисена не ожидала такого поворота событий. Она заплакала.

– Ты не можешь бросить меня в такой момент! Мы вместе пойдем к моим, и ты поможешь обо всем рассказать. Иначе никто не поверит!

Лукреция вздохнула, уступая:

– Ну хорошо! Все тебе разжуй да в рот положи. Хватит ныть. Я пойду с тобой.

В общем, она тоже не прочь была повидаться со своей подружкой Ипполитой.

Девочка помогла зверям спуститься с дилижанса, выгрузила тележку и пошла расплачиваться с кучером.

– Большое вам спасибо и счастливого пути! – пожелала она.

Звери радовались возможности размять ноги и принялись бегать и прыгать по лужайке возле дороги. Лукреция позволила им дать выход энергии, затем позвала к себе Рамиро и дала ему в лапы оглобли.

– Вперед, Труппа Рамузио! – повелела она.

Глава шестая

Они дошли до города затемно. На улицах было пустынно – все праздновали по домам канун Рождества и готовились к полуночной службе в церкви. Во многих домах ставни были отворены, и за стеклами окон виднелись комнаты, полные людей, которые ели и пили, пели и танцевали или беседовали возле камина. При свете свечей сверкали украшения из серебристой бумаги, хвойные ветви, алые ягоды рождественского падуба и белые ягоды омелы.

При виде всего этого Полисена затосковала о доме, тепле, уюте. Ее сердце таяло, как кусок масла на горячем хлебце. Она уже воображала себе красоту и обилие стола у себя дома. Агнесса всегда была великолепной кухаркой, а мамины изысканные украшения для праздничного стола славились на все графство.

Она пришла в замешательство, увидев, что, в отличие от остальных домов, дом Доброттини не был освещен, а двери не украшала ни одна хвойная веточка.

Все окна фасада были закрыты, а дверь заперта на цепочку. «Неужели они умерли?» Эта мучительная мысль снова пронзила Полисену. Но Лукреция уже успела обойти здание вокруг и обнаружила, что из кухонного оконца струился слабый свет.

– Иди сюда! – тихо позвала она.

Стараясь не обнаружить своего присутствия, девочки заглянули в щелочку между ставнями. В большой комнате не горело ни одной лампады, она была освещена лишь слабым огнем камина.

Агнесса, сгорбившаяся и постаревшая, убирала с нехитрого стола остатки обычного ужина безо всяких украшений, а все семейство, включая бабушку и дедушку Азаротти, сидело, скрестив на коленях руки, на скамье у очага. Был среди них также незнакомый господин средних лет, казалось, что он очень близко знаком с бабушкой и дедушкой.

Папа, мама, Ипполита и Петронилла были одеты во все черное. Полисена, поняв, что он были в трауре из-за ее исчезновения, почувствовала нечто похожее на удовлетворение. Но тут же раскаялась. Мама была худой и бледной, в ее глазах поблескивали едва сдерживаемые слезы.

– Ну что, постучим? – шепнула Лукреция.

– Тссс! Послушаем сперва, о чем они говорят.

Девочки напрягли слух, чтобы расслышать, о чем шла речь на кухне.

– Поэтому мы не можем праздновать первое Рождество без нее, – извинялся купец, обратившись к незнакомцу. Тут Петронилла всхлипнула и уткнулась лицом в бабушкины колени. Полисена почувствовала себя ничтожеством. Но, с другой стороны, ей было приятно, что они так страдали из-за ее пропажи.

– Я слышал, что она сама сбежала. Разве можно так убиваться из-за неблагодарной девочки? – спросил гость. – Вот награда за то, что ее приняли и вырастили, как собственную дочь!

«Так, значит, всем известно, что меня взяли из монастыря! – подумала с досадой Полисена. – Одной мне ничего не сказали».

– Почему же неблагодарная? Просто она очень чувствительная, – возразил отец. – Она была в шоке, вот и сбежала. Это мы сами виноваты. Надо было сразу рассказать ей правду…

Мама молча плакала, прижимая к себе Ипполиту.

– Бедная Джиневра! Ее можно понять. Это уже второй ребенок, которого она теряет, – заметил дедушка Азаротти.

– Второго? Я не знал, что у вас умер ребенок, – удивился гость.

У Полисены екнуло сердце. Второй ребенок! Значит, они не знали, что найденыш из монастыря и есть их родная дочь.

– Это произошло много лет назад, – пустился в объяснения купец. – Мы только что поженились, и наша двухмесячная крошка, старшая, была для нас светом в окошке. Но однажды она исчезла из колыбели. Поиски не дали результата. Наверное, она была похищена и съедена дикими зверями.

При этих словах мама заплакала еще сильнее.

Полисена и Лукреция, затаив дыхание, слушали под окном.

– От горя моя дочь заболела, – вступила в разговор бабушка. – Она плакала целыми днями и ничего не ела… Еще немного – и она бы умерла.

– Я не знал, как ее утешить, – добавил отец. – Прошел год, и от Джиневры, девушки, на которой я женился, осталась лишь тень. Она целыми днями лежала в постели, но не могла заснуть, не разговаривала и никого не хотела видеть.

– Все казалось напрасным, – грустно добавила мама. – Жизнь потеряла смысл… Точно так же, как и сейчас.

Ипполита схватила ее руку и поцеловала.

– Не плачь, мама, вот увидишь – Полисена вернется.

– Обязательно вернется! – решительно заявила Петронилла. – Я должна показать ей, как научилась ездить верхом… Она говорила, что я никогда не сумею.

Полисена снисходительно улыбнулась в темноте.

– Так мы жили, – продолжил свой рассказ купец, – пока я не зашел как-то в Вифлеемский монастырь. Мне надо было забрать у сестер дюжину вышитых салфеток, которые я намеревался продать на Западной ярмарке. Мне, как и всем, было известно, что монашки подбирали и воспитывали подкидышей, которых ночью люди оставляли на пороге монастыря, но не подозревал, что это как-то меня коснется.

Но в тот раз игуменья подозвала меня и сказала: «Мессир Виери, как вы знаете, этот год неурожайный. По деревням полно сирот, и с каждой ночью число наших маленьких гостей увеличивается. Мне известно, что ваша жена скорбит о потере дочурки. С вашей стороны стало бы добрым делом уговорить ее родить еще одного ребенка, который будет занимать и радовать ее мысли. Но еще большей добродетелью было бы отнести ей одного из наших маленьких беспризорников, которые уже родились на свет и никому ничего плохого не сделали, но уже сейчас обречены на полное скорби и лишений будущее…»

Я был в замешательстве. Ведь я уже предлагал Джиневре родить другого ребенка, который бы ее утешил, но она гневно отвечала: «Никто не сможет заменить мне маленькую Полисену!» Мы дали ей это имя в честь тещи. Как же она примет чужого ребенка, незнакомого найденыша?

Не обращая внимания на мои возражения, игуменья пригласила меня в монастырский сад, где под присмотром молодых монахинь играли малыши. Их было около двадцати, но мое внимание сразу привлекла малютка, которая едва держалась на ножках. Я взглянул на нее, и она ответила мне доверчивым взглядом. Глаза у нее были, как звездочки. Я взял ее на руки, и она, совершенно не боясь, дернула меня за бороду и попыталась оторвать от куртки пуговицу. Она не была истощенной и бледной, как другие дети. По загорелым щекам было видно, что она провела много времени на свежем воздухе, возможно, в прибрежной деревне.

Вопреки моим ожиданиям – я не питал особой симпатии к новорожденным, даже к моей дочке – она покорила меня. Но я был убежден, что жена ни за что не согласится взять чужого ребенка. Поэтому я вернул монахине малышку, которая не заплакала, но так тоскливо на меня посмотрела, что у меня сжалось сердце.

Вернувшись домой, я решил ничего не говорить Джиневре об этой необычной встрече. Но не мог забыть о девочке – будто влюбился в нее.

– Я заметила, что он был печальный и молчаливый, – вмешалась мама, – и решила, что он тоже страдает из-за пропавшей дочери. Но эта боль, вместо того чтобы объединить нас, отдаляла друг от друга все больше и больше. До такой степени, что я решила разорвать брачные узы. Виери не возражал. Он лишь попросил меня сходить в монастырь, поразмышлять и помолиться, прежде чем принимать такое важное решение. Я посчитала это разумным и согласилась.

Добравшись до монастыря, я застала большой переполох – среди детей вспыхнула эпидемия кори. Некоторые малыши были в тяжелом состоянии, и у меня попросили помощи.

Когда я вошла в спальню, как и Виери, мое внимание привлекло красное личико с опухшим, с трудом дышавшим ротиком, маленькая темноволосая головка с растрепанными потными кудряшками. Аптекарь сказал, что малютка вряд ли проживет до завтра. Но я, по какой-то непонятной причине, решила бороться за ее жизнь и провела пять дней у кроватки, не отходя ни на минуту. И тогда я дала обет – если девочка выживет, я возьму ее к себе. Вернусь в дом мужа, а если он будет против, то уйду к родителям. Я была готова на все, даже просить милостыню по деревням, – лишь бы не расставаться с ребенком.

Это были мрачные дни. Кое-кто из маленьких больных умер, но она выздоровела. Когда аптекарь разрешил выводить ее на свежий воздух, я завернула ее в свою шаль и, получив благословение игуменьи, отнесла домой. Я всего ожидала, но не думала, что это именно та девочка, по которой тосковал мой муж уже больше месяца.

– Можете себе представить, как я был счастлив, – снова вмешался отец, – когда ее увидел. Я боялся потерять жену, а тут… Мы удочерили девочку и назвали ее Полисеной – так же, как нашу бедную пропавшую малютку. И она принесла с собой столько радости и любви, что на следующий год родилась Ипполита. Но мы никогда не делали в сердце различий между двумя малышками, как и после рождения Петрониллы. Вот почему мы не рассказали ей о том, откуда она взялась. И это было ошибкой…

– Я уверена, она вернется! – упрямо повторяла Ипполита. – И очень скоро!

– Да услышит тебя Господь! – вздохнула бабушка.

Глава седьмая

– Ну что, стучим? – шепнула наконец Лукреция, предвкушая удивление своей подружки Ипполиты, предсказания которой так быстро исполняются.

– Постой! – удержала ее Полисена.

По окончании рассказа гость поднялся, взял из угла большой плоский прямоугольный сверток и положил его на стол, с которого уже все убрали.

– Что это? – подойдя, поинтересовалась Петронилла.

– Портрет, – объяснил дедушка. – Этот господин содержит картинную галерею в Мостолуге и отлично владеет искусством реставрации древних картин. Два месяца назад мы с бабушкой нашли на чердаке это старинное полотно – настолько ветхое и грязное, что нельзя было разобрать, что там изображено. Но надпись на раме гласила: «Орландо и Евгения-Виктория Ланцо». Знаешь, кто это, Петронилла?

– Нет, – ответила девочка.

– Это твои прабабушка и ее брат-близнец. Евгения-Виктория была матерью бабушки Азаротти. По дате, высеченной на табличке, выходит, что на портрете близнецам одиннадцать или двенадцать лет.

Петронилла недоверчиво взглянула на бабушку Азаротти. Ей казалось невозможным, что эта сутулая старушка с седыми волосами и морщинистым лицом когда-то была ребенком. А выходит, что даже ее мама была ребенком! Эта мысль не укладывалась у нее в голове.

Тем временем дедушка продолжал свой рассказ:

– Полисена… – (ну да, подумала Ипполита, ведь бабушку Азаротти звали Полисеной, так же, как и двух внучек – настоящую и приемную) –…как вы знаете, Полисена никогда не видела лица своей матери, умершей при родах. А дядя Орландо уехал в Америку еще до ее появления на свет. Разумеется, она очень хотела увидеть портрет и попросила отнести его в мостолужскую лавку, чтобы этот господин сделал все возможное и восстановил изображение двух детей.

– Вам удалось его отчистить? – поинтересовалась бабушка. – Теперь что-нибудь видно?

– Он как новенький, – ответил реставратор. – Это очень искусная и ценная картина. Ее писал Лапо Лапи, живописец, знаменитый тем, что прекрасно передавал сходство.

– Давайте развернем его! – не терпелось Ипполите.

– Вот будет сюрприз! – воскликнул дедушка Азаротти.

Полисене по другую сторону стекла было как-то не по себе. Она была несколько разочарована тем, что всеобщее внимание теперь сосредоточилось не на ее исчезновении, а на портрете какой-то прабабушки, умершей сто лет назад. Но она обладала также достаточным воображением, чтобы понять чувства матери и бабушки, которые вот-вот впервые увидят детское лицо женщины, которую никогда не знали.

Поэтому она с нетерпением наблюдала за руками дедушки и реставратора, которые разворачивали полотно. Ей казалось, что они делали это чересчур медленно и осторожно… Глаза всех присутствующих на кухне были устремлены на картину, которая показалась из свертка.

– Принеси, пожалуйста, лампадку! – велела мама Агнессе.

Папа зажег две свечки на каминной полке.

Наконец, последний кусок бумаги был сорван.

– Вот! – реставратор гордо приподнял полотно и направил на него свет. Мама, побледнев, подавила крик и судорожным жестом ухватилась на рукав стоявшего поблизости отца.

– Но это же Полисена! – зазвенел серебристый голосок Петрониллы.

– Невозможно, – глухим голосом произнес дедушка Азаротти. – Полисена – приемная дочь. Неизвестно, кто ее родители и предки…

И все же девочка на портрете, Евгения-Виктория Ланцо, если не считать фасон платья восьмидесятилетней давности, невероятно походила на Полисену. Тот же разрез глаз, взгляд, те же брови и уши, такой же лоб, рот и даже ямочка, только одна, на правой щеке… Точно такой же нос, подбородок и чуть склоненная набок голова. Мало того, такой же мизинец на правой руке, по длине равный среднему пальцу… Со стороны очага раздался резкий голос Агнессы:

– Я-то всегда говорила, что наша Полисена как две капли воды похожа на всех родственников со стороны бабушки.

– Агнесса! Что ты говоришь! – возмутился купец. – Ты же прекрасно знаешь… Ты же уже служила у нас, когда мы ее принесли из монастыря…

Ипполиту с Петрониллой совершенно не интересовали непонятные рассуждения взрослых. Они подошли поближе к полотну и стали внимательно его рассматривать. Близнецы позировали на фоне прикрытого ставнями окна, которое выходило в сад. Они держались за руки и с любовью, как-то заговорщически смотрели друг другу в глаза.

Девочка была одета в темно-красное платье с воротом, отороченным серебряной нитью. Мальчик – в плотно облегающий зеленый камзол, галифе и двуцветные чулки.

– Будь у Орландо волосы подлиннее, их не различить, – заметила Ипполита.

Вдруг произошла странная вещь. Кто-то с силой постучал в окно, а когда Агнесса открыла, внезапно с подоконника спрыгнул мальчик и встал возле портрета.

– Орландо! – завопила Петронилла.

– Но это невозможно! – бормотала бабушка Азаротти, у которой все в голове перепуталось. – Это не может быть Орландо. Если он и жив, то ему должно быть около ста лет…

И все же мальчик на портрете и этот, живой, во плоти, были похожи друг на друга как две капли воды.

В общей суматохе единственной, кто здраво мыслил, оставалсь Ипполита.

– Мама, да это же Полисена! Полисена с короткими волосами! Я же говорила, что она вернется, – взвизгнула девочка и побежала обнимать старшую сестру, за ней тут же последовала Петронилла.

Родители при виде новоприбывшей встали как вкопанные, будто им явилось привидение.

– Папа! Мама! Я правда Полисена! Это я. Я вернулась домой. Причем во второй раз.

Родители и бабушка с дедушкой смотрели на нее, как зачарованные. Да, это была она. Несмотря на мальчишескую одежду и волосы, они не могли не узнать ее по голосу. Но о чем она говорит? Что значит «во второй раз»?

– Мама, – продолжала Полисена, вся красная от волнения. – Девочка, которую у тебя похитили двенадцать лет назад, – это я. Ты же видишь, как я похожа на прабабушку и ее брата-близнеца? Меня похитил Арриго Филипуччи. Но я не погибла. Я всего лишь совершила небольшое кругосветное путешествие, а через полгода меня принесли в монастырь. Вы-то думали, что удочерили подкидыша, а это вернулась ваша девочка…

– Ну и дела! – воскликнул отец и бессильно упал на стул.

– До прошлого июля, когда я сбежала, я, конечно, не знала об этом, – рассказывала Полисена. – Во время своих приключений, пытаясь идти по следам тайны моего рождения, я прошлась по кругу, но в обратную сторону. И оказалось, что родителями бедного найденыша, брошенного на пороге монастыря, был не кто иной, как вы сами!

В этот момент мама, вся в слезах, подняла руки для объятий, в которые бросилась Полисена.

Потом, на кухне, они заговорили все одновременно, да так, что ничего нельзя было разобрать. Возбужденная Петронилла подбегала то к одному, то к другому. Внезапно она споткнулась и упала: какой-то незнакомый поросенок преградил ей дорогу.

– Белоцветик! – закричала Полисена. И тут она вспомнила, что Лукреция все это время стояла за окном и, наверное, стеснялась войти.

Она выглянула на улицу. Но маленькая бродяжка исчезла без следа. Она тихонько ушла, не попрощавшись. Ни ее, ни зверей нигде не было видно, осталась только кучка золотых монет на мраморном карнизе.

– А ведь если бы не она, я не вернулась бы домой живая и здоровая… – всхлипывала Полисена, которую мучили угрызения совести.

– Не переживай. На Пасху она вернется, как каждый год, – утешила ее Ипполита.

Глава восьмая

Но Полисена не могла ждать до весны. Да и родители, услышав рассказ о ее приключениях, согласились, что надо было немедленно отыскать Лукрецию, поблагодарить ее за помощь и помочь ей, ведь если так подумать, она была всего лишь ребенком, которому не следовало путешествовать в одиночку по свету, не имея никого, кто бы о ней позаботился.

Еще до того, как Полисена решилась попросить об этом, папа предложил:

– Твоя подруга сирота, так что мы можем удочерить ее… если, конечно, мама не возражает.

– Я согласна, – ответила мама. – Будет нашей четвертой дочерью. Если, конечно, Ипполита и Петронилла не против.

Разве могла Ипполита иметь что-то против такой идеи? Наоборот, она от радости подпрыгнула до потолка. Еще до начала всей этой истории она очень привязалась к Лукреции и считала ее лучшей подругой. И Петронилла тут же дала свое согласие – она обрадовалась, что маленькая бродяжка станет членом семьи вместе со своими необыкновенными животными.

Бабушка с дедушкой тоже не возражали. Одна только Агнесса недовольно ворчала.

– И не требуйте от меня, чтобы я относилась уважительно к этой маленькой оборванке! – заявила она обиженным тоном.

Но все это были лишь воздушные замки, так как Лукреция, казалось, исчезла без следа.

Виери Доброттини при помощи своих торговых посредников разыскивал ее повсюду, начиная с Туманной Скалы и кончая фермой Пакувия. Он искал ее в Урагале, Болотисе, Лугале и Мостолуге.

Он также разнес весть, что вознаградит всякого, кто сообщит ему о местонахождении маленькой бродяжки в любом уголке страны. Но и это не дало никаких результатов.

Прошла зима. Полисена вернулась к обычной жизни. Когда она впервые встретила Серафиму, то не дала ей пощечину, как мечтала раньше, а, пригласив ее к себе домой, с удовлетворением показала портрет близнецов.

– А ты, глупая, думала, что я подкидыш, который взялся неизвестно откуда!

Увидев такое необыкновенное сходство, Серафима смогла только пролепетать:

– Правда. Ты точь-в‑точь как твои предки. Прости меня.

Полисена пожелала повесить картину в своей комнате. Она была счастлива, что в последний момент нашлось еще одно доказательство ее происхождения. Доказательство, которое подтвердило слова Арриго Филипуччи и свидетельствовало без тени сомнения о ее кровном родстве с семьями Доброттини и Азаротти.

– Мама, ты что, не рада, что я оказалась твоей родной дочерью?

Мать задумчиво на нее посмотрела.

– Если честно, я тебя полюбила с того самого момента, как увидела, – больную, в монастырской спальне. И всегда любила тебя, как свою дочь. Теперь мы можем зачеркнуть это «как», но для меня ничего не изменилось. Я не могла любить тебя больше, чем любила.

Жизнь трех сестер текла размеренно за играми, уроками и прогулками.

Агнесса терпеть не могла мешающегося под ногами Белоцветика и предложила отправить его за город, чтобы он пасся под дубами вместе с остальными свиньями, которые принадлежали семье. Но Петронилла с визгами противилась этому. Поросенок стал ее любимцем, и, хотя он сильно вырос, она никогда с ним не расставалась.

Все девочки Камнелуна завидовали Полисениной короткой стрижке и клянчили у матерей разрешения отрезать косы.

Ипполита и Петронилла никогда не уставали рассказывать снова и снова историю приключений своей сестры. Самым захватывающим эпизодом было для них нападение пиратов на «Зеленую Сову» и крушение «Кровопийцы», и еще когда правитель бросил подружек в подземелье.

Каждый раз, выслушивая эти рассказы, мама содрогалась от мысли о том, какому риску подвергалась ее дочка – сначала в младенчестве и потом, во время своего второго путешествия.

– В этот раз с тобой была Лукреция, – вздыхала она. – А тогда ты осталась одна, такая маленькая и беззащитная… Через сколько же рук ты прошла, пока я тут сидела и плакала! И всякий раз с тобой могло случиться что-нибудь ужасное. Я уверена – ты в конце концов вернулась домой живая и здоровая потому, что твой ангел-хранитель не оставлял тебя ни на минуту.

Больше всего воображение Ипполиты и Петрониллы поразило то, что их сестра целых два раза чуть было не стала принцессой и не заняла на трон.

И когда они думали об этом, то смотрели на Полисену с большим уважением.

– Неужели тебе не жалко было оказываться от короны? Тебе правда хотелось вернуться к нам домой? – часто спрашивала ее Петронилла.

Но Полисена не чувствовала никакой ностальгии ни по королевскому дворцу, ни по бродячей жизни вместе со зверями. Ее место было здесь, в Камнелуне, ее дом – дом Доброттини, и она больше никогда не уйдет отсюда.

Эпилог

– Вот увидите, на Пасху Лукреция приедет! – уверенно твердила Ипполита. И в самом деле, в первую неделю апреля один бродячий торговец ленточками и гребешками явился в дом Доброттини за обещанным вознаграждением. Он сообщил, что не только встретил труппу Рамузио в одной из деревень неподалеку от Болотиса и видел их представление, но и поговорил с Лукрецией и рассказал ей о том, как друзья из Камнелуна ищут ее по городам и весям. И Лукреция попросила передать, что ждать ее придется недолго, потому что она не так давно вернулась к своим весенним гастролям и, стало быть, по обычной программе, собирается приехать в Камнелун в Вербное воскресенье.

– Скажите им, чтобы не беспокоились, все в порядке, хотя есть и кое-какие новости, и что мне не терпится поскорей обнять своих подруг.

Лукреция вручила торговцу письмо Полисене. Оно было очень толстым.

– И вторая девочка, та, что ходит на ходулях, подписалась, – закончил торговец, выкладывая на стол большой конверт.

«Вторая девочка?» – задумалась Полисена. Она почувствовала легкий укол ревности оттого, что Лукреция так быстро нашла ей замену. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Она объяснила еще в тот день, когда они встретились в лесу: нельзя бродить по свету в одиночку, со зверями. Ей не обойтись без еще одного актера-человека.

Пока отец вручал торговцу обещанное вознаграждение, Полисена отошла к окну и начала читать, заинтересованная больше всего намеком на «кое-какие новости». Но не могла даже предположить, какой сюрприз преподнесет ей это письмо.

Дорогая Полисена!

Знала бы ты, сколько всего мне надо тебе рассказать! Начну с того, что мое настоящее имя – не Лукреция Рамузио, а зовут меня по-другому, и когда ты прочтешь как, то разинешь рот от удивления.

Дело в том, что я вовсе не сирота, как думала всего лишь несколько месяцев назад, а мои родители вовсе не бедные крестьяне, могилу которых мы навещали на кладбище в Болотисе.

Все это я обнаружила совершенно случайно спустя два дня после моего «побега» из Камнелуна. Извини, что я ушла втихаря, не попрощавшись, и передай мои извинения также моей подруге Ипполите. Но тогда я была за тебя спокойна, так как вернула тебя живую и здоровую твоим родителям, и мне не хотелось мешать вашей семье, собравшейся вместе.

Как ты знаешь, у меня оставалось несколько Изабеллиных монет, и, чтобы не мучить животных, я заплатила извозчику, который должен был отвезти нас к Туманной Скале. По дороге, как это часто случается, мы с ним разговорились, и когда извозчик услышал, что меня зовут Рамузио и родилась я в Болотисе, то воскликнул:

– Послушай, дорогая, ты случайно не приемная дочь моего бедного кузена Эгберта?

– Да, моего отца звали Эгбертом, – говорю я, – а мою мать – Терезой. Но они меня не удочеряли, я им родная дочь!

– Тот, кто тебе это рассказал, знать не знает о случившемся, – хмыкнул извозчик. – Единственная родная дочь Эгберта, малютка, которую окрестили именем Лукреция Мария Элеонора Адалинда, умерла семимесячной, задохнувшись в подушке колыбели.

– Да нет, вы ошиблись, – говорю я. – Я и есть Лукреция Мария Элеонора Адалинда. И, как видите, я вовсе не умерла. Напротив, я выжила единственная из всех обитателей деревни. Это даже священник отметил в приходской книге.

– Наверное, священник имел в виду вторую, приемную, девочку, – настаивал извозчик. – Маленькая Лукреция Рамузио умерла, и ее похоронили. Если ты будешь в Болотисе, то найдешь ее могилу возле родительской.

Помнишь, Полисена, могилу, на которой было написано мое имя, и мы подумали, что так звали мою бабушку? Мы не разобрали даты. Она не была такой уж давней. Сделана она была всего лишь за три года до смерти Терезы и Эгберта Рамузио. За месяц до моего появления.

Я не хотела верить, но извозчик привез меня в Болотис, чтобы я сама во всем убедилась. (Разумеется, после всей этой истории мы уже не поехали к Туманной Скале, а отправились на поиски моих корней.) Он также обратил мое внимание на то, что в приходской книге было написано не «дочь», а «девочка» супругов Рамузио, которые опекали меня, но не удочерили по закону.

В общем, все было более менее так же, как с твоими родителями. Примерно месяц спустя после смерти их единственной дочери кто-то отдал им девочку-подкидыша, которую они назвали именем покойной дочки.

Разумеется, мне стало любопытно – а вдруг моя история похожа на твою? Но ведь первая Лукреция не исчезла без следа, как первая Полисена. Она умерла в своей колыбели, на глазах у матери. В этом нет никаких сомнений. Порывшись еще в приходской книге, которую мы тогда просмотрели в спешке, я сама обнаружила запись о ее смерти. Мало того, могильщик, предавший ее земле и высекший имя на надгробном камне, Евгений Бальзок, был дальним родственником ее родителей, который спасся от чумы и мог все это подтвердить.

Никто как ты меня не поймет, если скажу, что узнав, что я найденыш, я тут же начала фантазировать на тему своих родителей.

– На мне были какие-нибудь отличительные знаки? – спросила я у извозчика, вспоминая твою шкатулку, рыбку и все остальное.

– Понятия не имею, – ответил тот. – Я даже не знаю, где они тебя нашли – на обочине дороги или на пороге монастыря. Надо бы поинтересоваться у того, кто принес тебя в дом Рамузио.

Я боялась, что этот человек умер, как и все обитатели Болотиса. А оказалось, что это был знаешь кто? Единственный оставшийся в живых, Евгений Бальзок – могильщик, похоронивший когда-то Лукрецию номер один.

Разумеется, я не успокоилась, пока извозчик не проводил меня к этому Евгению, который жил в деревне между Болотисом и Особесом.

Евгений – старый чудак, он живет один и ни с кем не общается. Выходя из дома, он осматривается в панике, будто кого-то или чего-то боится. Несмотря на это, в деревне его все любят, хоть и считают чокнутым.

Когда извозчик объяснил ему, кто я такая, Евгений, задрожав, принялся рыдать. Потом пролепетал:

– Невозможно! Не верю, докажите мне.

А ведь это я явилась требовать от него доказательств!

К счастью, в этот момент я вспомнила о медальоне. Я всю жизнь была уверена, что на нем изображены Тереза и Эгберт Рамузио. Но, по-видимому, ошибалась. Он благополучно висел на шее вместе с другими подвесками. Я показала его Евгению, который сразу же его узнал.

– Но оправа была из золота и рубинов! – воскликнул он. – Кто-то сменил ее. А вот миниатюры – те же самые, что были у тебя на шее, когда я, услышав плач, вытащил гвозди из гробика…

Ты поняла, Полисена? Догадываешься, о чем речь?

– Я уехал на заработки в Маломир, – продолжал рассказывать Евгений, – так как эпидемия при дворе сулила неплохие деньги. Ежедневно хоронили по семь-восемь человек, и мы, могильщики, неустанно трудились. Однажды королевский педиатр послал за мной и передал мне закрытый гробик.

– Я слышал, ты откуда-то из Болотиса, – сказал он. – Этот маленький покойник – сын бельевщицы, умершей неделю назад, а она как раз из тех краев. Последней волей бедной матери было то, что если ее ребенок тоже умрет, чтобы его похоронили в родном краю.

Он дал мне денег и велел закопать маленький гроб на кладбище в Болотисе. Вы, небось, думаете, что я должен был догадаться – в этой просьбе что-то нечисто. Доктор даже не назвал имени бельевщицы, да и я не знал ни одной землячки, которая бы уехала работать в королевские гладильни. Но в те дни во дворце царила такая суматоха, что самые странные вещи казались абсолютно нормальными.

Я сел на коня, привязал гроб к седлу и тронулся в путь. К ночи я отъехал далеко от города, как вдруг услышал звуки, от которых кровь застыла в жилах: из маленького деревянного гроба послышался плач покойника. Он был слабым и тихим, как будто плакал бледный призрак.

Я мгновенно снял гроб с седла и при помощи ножа вырвал гвозди из крышки. И как раз вовремя, так как малыш, еще живой, мог задохнуться! Я поднял его, обхватил руками, энергично хлопнул по спине, и он закричал, позволяя войти в легкие чистому воздуху. Я растер ему заледеневшие ручонки и дал попить воды из фляжки, прикрепленной к седлу.

Ребенок был слишком хорошо одет для сына прислуги. Его платьице было из розовой парчи с маленькими жемчужинами. На шее у него висел золотой медальон в оправе из рубинов.

Представляешь, Полисена, в каком шоке я была от этих слов! Я уже начала кое о чем догадываться, когда Евгений говорил о странном поручении придворного педиатра. Но это могло быть обычным совпадением. Но когда речь зашла об одежке, расшитой жемчужинками… Можешь в такое поверить? Оно было всегда при мне, все эти годы, и я одевала в него Казильду каждый раз, как ставила салонную сценку… Старый мерзавец Жиральди, наверное, оторвал жемчужины на продажу, когда я была маленькая, а медальон обменял на латунный. Не знаю, в каком таком порыве щедрости он оставил мне миниатюры – настоящие портреты моих родителей в молодости. Но это были не Рамузио, а король с королевой.

Словом, на этом месте рассказа я уже в точности знала, кто я такая. Да, Полисена, в это трудно поверить. Но твоя подружка Лукреция никакая не дочь покойных крестьян и даже не найденыш, а самая что ни на есть принцесса, наследница престола, настоящая Изабелла, единственная родная дочь покойного короля Медарда и королевы!

Кстати, я не младше вас с Изабеллой, как мы всегда думали. Я ваша ровесница. Когда Жиральди прочел запись в приходской книге Болотиса, там уже было пятно, помнишь? Из-за него невозможно было прочесть дату, а сам он так плохо разбирался в детях, что дал мне всего два года, в то время как на самом деле мне стукнуло четыре.

А потом он так скудно меня кормил, что я плохо росла. Вот почему я достаю тебе только до уха, хотя мне двенадцать лет, как и тебе.

Но вернемся к моей «смерти» в Маломире, когда я была в пеленках.

Судя по всему, впавший в панику доктор ошибся диагнозом. Наверное, у меня был обморок или упадок сил. А он, бедняга, испугался, что я умерла и мой отец казнит его, поэтому поспешил убрать с глаз долой «труп», чтобы положить в колыбель в форме аиста тебя.

К счастью, крышка гроба пропускала немного воздуха. Поэтому я не умерла от удушья, и меня смог расслышать добряк Евгений Бальзок.

Евгений не понял, что спас жизнь самой принцессе. (Более того, он узнал, что я девочка, позже, уже отдав меня супругам Рамузио.) Однако он догадался, что за ложью педиатра скрывалась интрига, которая могла стать опасной. Он не хотел во что-либо вмешиваться и, вместо того чтобы вернуть меня во дворец, продолжил свой путь в Болотис. А доктору сообщил, что похоронил гроб в деревне, и это не было неправдой, так как он все же похоронил гроб, правда, пустой. А меня отдал семье Рамузио, которая меня выходила – ведь я была тяжело больна. Забота моей доброй приемной матушки смогла сделать то, чего не удалось лекарской науке. Я выздоровела, и Рамузио воспитали меня как свою дочь, назвав Лукрецией в честь покойной девочки. Надо сказать, мне очень нравится это имя, несмотря на то, что такого не было во всей династии Пичиллони.

Тереза Рамузио сохранила медальон, что был у меня на шее, а также припрятала среди своих вещей розовое платьице с жемчужинами.

Продолжение этой истории тебе уже известно. Мне было всего лишь четыре года, когда вспыхнула эпидемия чумы и мои приемные родители умерли, так и не рассказав ничего о моем прошлом. Жиральди забрал меня к себе и отобрал те немногие вещи, которые мне принадлежали. Но я думаю, что он считал меня крестьянской дочерью, потому что догадайся он о чем-нибудь, то по своей жадности не упустил бы возможности как-нибудь это использовать.

А потом Жиральди умер, и я встретила тебя. И шагая по следам ТВОИХ корней, я прибыла в Маломир и во дворец, видела свою мать, хотя издалека и совсем недолго. Помнишь, как нам обеим ее лицо показалось знакомым? А ты считала себя единственной, кто мог ее узнать, и рассердилась.

Ты была права – я не могла помнить лица королевы. Ведь я его почти никогда не видела, разве что в момент своего рождения. Но такие воспоминания обычно бывают очень размытыми. А ощущение, что мы его где-то видели, было оттого, что обе мы внимательно рассматривали ее портрет на миниатюре из медальона. А потом она уехала из дворца, и у нас больше не было повода поразмышлять об этом сходстве.

Я догадываюсь, Полисена, как сейчас ты сгораешь от нетерпения и спрашиваешь: «Если Лукреция и в самом деле принцесса этой страны, то почему она не открылась? Почему она дает представление на площади в Мостолуге? И где она пропадала целую зиму?»

Потерпи немного, дорогая, и получишь на все ответ.

Когда Евгений Бальзок окончил свое повествование, я поблагодарила и сказала, что его рассказ мне очень помог. Но не известила его о том, что мне уже известна предыдущая часть истории, которую рассказал сам королевский педиатр. И тем более не пустилась в откровения по поводу моих собственных открытий. Попрощавшись с Евгением, мы с извозчиком отправились в Лугаль. Я поручила одному конюху из города позаботиться о животных, а сама, чтобы не вызывать подозрений, добралась до Маломира дилижансом, в одиночку, одетая и причесанная как дочь аристократов. Я выглядела так прилично и элегантно, что никто из знакомых не смог бы меня узнать.

Королева возвратилась в город. (Я еще не привыкла называть ее матерью, хотя и счастлива, что теперь не сирота. Я не могу, как ты, бросаться на шею и кричать «Мамочка!» или «Папочка!» первому встречному. Но думаю, что потихоньку научусь ее любить, хотя бы потому, что она, как увидишь в дальнейшем, поступила со мной великодушно и заслужила все мое уважение.)

Не буду рассыпаться в подробностях о том, как мне удалось проникнуть в ее покои. Я подождала, пока она останется одна, показала медальон и рассказала о том, кто я такая и какие интриги меня с ней разлучили.

Тебе покажется странным, и на моем месте ты бы сильно обиделась, но королева не принялась прыгать от радости и кричать: «Дочка! Наконец-то я тебя нашла!»

Да, в общем, это и понятно. Все эти годы она даже не подозревала, что меня с ней нет и что Изабелла ей не родная дочь. Она очень любит Изабеллу и очень переживала, что мое появление как-то ей навредит. И лишь когда я сказала, что тоже очень люблю Изабеллу и совершенно не намереваюсь причинять ей боль, она обняла меня и заплакала от облегчения.

Потом по ее просьбе я три или четыре раза повторила всю историю подмены новорожденных. Она казалось ей слишком запутанной, и ей было невдомек, откуда взялась еще и третья девочка, не имеющая никакого отношения к роду Пичиллони.

– Бедный Медард! Бедный мой муж! – вздыхала она. – Как хорошо, что он ничего не заметил. Он тоже так любил Изабеллу… К счастью, он умер, так и не узнав, какой негодяй его брат Уджеро.

Да, в этом наши мысли совпадали: что Изабелла не виновата в интригах, благодаря которым занимает вместо меня трон, а правитель виновен в государственной измене, попытке убийства, а также оскорблении Величества. И за это должен понести наказание, иначе во всем королевстве не будет справедливости.

Но мы предпочли не заявлять о нем в суд и не говорить ничего на Совете дворян и министров. Королева, моя мама, позвала его и заявила, что обман раскрыт.

– Неправда, – начал протестовать этот мерзавец. – У вас нет никаких доказательств. Никаких улик против меня.

Тогда королева сняла с головы все украшения, распустила волосы, смыла пудру и макияж и встала вплотную ко мне. Если не обращать внимания на возраст, мы походили друг на дружку как две капли воды.

(Ты наверняка спросишь, как это – когда мы находились во дворце в качестве пажей Изабеллы, никто не заметил сходства. Дело в том, что, во-первых, королева никогда не ходит с ненакрашенным лицом и распущенными волосами, во-вторых, паж – существо настолько незначительное, что никто не будет его особо рассматривать. Возможно, меня смог бы узнать старый доктор. Но не забывай, что встреча наша произошла в темной камере, а когда мы вышли на улицу, была уже ночь.)

Перед таким неопровержимым доказательством, а также узнав, что доктор жив и на свободе, а мы знаем его адрес и можем позвать в качестве свидетеля, правитель сильно перетрусил. Он упал на колени и стал умолять о помиловании, не для себя, а для Изабеллы, которая не заслужила наказания за чужое преступление.

– Хорошо, – сказала моя мать, – если Лукреция согласна, мы скроем ото всех ваш обман. И от вашей дочери, которую нужно уберечь от страданий и от позора из-за собственного отца. Мы расскажем, что новорожденных по ошибке и совершенно без задней мысли подменила одна из кормилиц. То, что обе несчастные умерли во время эпидемии, дает нам два преимущества. Первое – они не смогут ничего опровергнуть. Второе – люди без труда поверят, что бедная женщина в жару и бреду положила свою маленькую подопечную не в ту колыбель, а другая, точно так же измученная болезнью, этого не заметила.

Таким образом, Лукреция сможет занять надлежащее ей место, не нанося вреда Изабелле. Напротив, как первая кузина наследницы престола, она сможет остаться с нами во дворце и пользоваться всеми привилегиями, подобающими принцессе из рода Пичиллони.

Кроме того, ее присутствие возле моей дочери будет очень полезным, потому что Лукреция – не по своей вине, конечно, – немного дикарка и нуждается в ком-нибудь, кто научил бы ее придворному этикету. Хоть я ее и недолго знаю, но у меня сложилось впечатление, что вряд ли она внемлет советам эрцгерцогини Теодоры, в то время как личный пример хорошо воспитанной ровесницы, Изабеллы, будет для нее бесценным.

Что касается вас, граф Уджеро, то не думайте, что ваши преступления останутся безнаказанными. Вы сегодня же созовете Совет дворян и министров и объявите им о возвращении на трон настоящей принцессы. После чего объясните, что это событие неожиданно вызвало у вас непреодолимое желание уйти в монастырь, а значит, вы передаете управление государством мне, а сами немедленно отправляетесь в монастырь строгого режима «Терновый венец».

Правитель не сильно обрадовался такому исходу вещей хотя бы потому, что выбранный матерью монастырь находился вдали от столицы, в пустынном месте с нездоровым климатом, а монахи из этого монастыря вели очень аскетический образ жизни, в молитвах и лишениях, очень похожий на тот, что выбрал для себя Арриго Филипуччи, помнишь? Монахи живут все вместе, но им строжайшим образом запрещено разговаривать друг с другом, а позволено только здороваться при встрече словами: «Брат, помни о смерти». Забавно, правда? Но достаточно вспомнить, на какую жизнь обрекал правитель своих узников в ужасных камерах подземелья. Первое, о чем я попросила свою мать, – это освободить их всех.

– Но среди них есть и убийцы, и опасные преступники! – возразила она.

– Да, – сказала я, – поэтому мы переведем их на ферму, где они будут работать на свежем воздухе и любоваться небом. Так они не только заплатят за свои поступки, но и смогут принести пользу себе и людям.

Иногда я думаю о том, что в жизни принцессы есть и приятные моменты – например, когда наблюдаешь, как другие исполняют твои приказания, даже если считают их глупыми.

Но вернемся к правителю. Моя мама дала ему понять, что у него нет выбора. Или строгий монастырь, или суд с тюрьмой и со всеми неприятными последствиями для Изабеллы.

Он разозлился – ведь за долгие годы привык только командовать – и согласился в точности исполнить все требования.

Можешь себе вообразить, каким потрясением для Изабеллы было то, что она узнала – моя мать пожелала самолично обо всем ей рассказать. Бедняжка! Одним махом узнать, что ее мать на самом деле тетя, а ее дядя, наоборот, – отец. И это еще не самое ужасное – только что обретенный отец назавтра должен был покинуть дворец и сделаться монахом. Она узнала, что ее настоящее имя – Глинда (но мы решили, что будем продолжать называть ее Изабеллой, так же как и меня – Лукрецией) и что все это время она незаконно пользовалась титулом и властью принцессы.

А настоящей принцессой была я, «маленькая вшивая оборванка» – как назвала меня эрцгерцогиня Теодора – способная сделать двойное сальто-мортале через огненный круг, демонстрируя всем свои ноги, но не реверанс перед епископом или посланником.

Надо сказать, Изабелла отреагировала прекрасно. Да ты знаешь, что я с самого начала считала ее доброй и умной девочкой. И моя мама повела себя как надо. Она ей сказала:

– Для меня ты всегда останешься дочкой. И прошу тебя, продолжай считать меня своей матерью. А то, что я теперь люблю Лукрецию, вовсе не означает, что тебя люблю меньше.

И обняла ее.

– Что касается твоего отца, – добавила она, – то можешь навещать его в монастыре всякий раз, как тебе захочется. Если тебе, конечно, захочется.

Изабелла вздохнула с облегчением.

– Я так рада! – воскликнула она. – Теперь мне не нужно выходить замуж за какое-нибудь чучело только из-за того, что у него корона на голове. И не нужно ходить на казни и обедать с эрцгерцогиней Теодорой. Бедная Лукреция! Теперь тебе придется проделывать все неприятные вещи, которые входят в обязанности принцессы!

При этих словах королева растерянно взглянула на меня. Очевидно, она считала, что несмотря на наряд благовоспитанной девочки я слишком неприлично выгляжу для того, чтобы сопровождать Изабеллу.

– Давайте позовем горничных и велим приготовить горячую ванну. А также парикмахера – тебя надо причесать. Изабелла, пока портниха подберет подходящий для твоего нового ранга наряд, не могла бы ты одолжить Лукреции парочку своих платьев? Нужно будет только немножко ушить в талии и подшить подол.

Но я не была согласна с такой программой.

– Госпожа матушка, – сказала я ей как можно более уважительным тоном, – я очень счастлива, что нашла вас, и не собираюсь слагать с себя обязанности, которые лежат на мне ввиду моего происхождения. Но я ни капельки не хочу запираться в клетке придворного этикета. Мне всего лишь двенадцать лет, и пока не исполнится двадцать, этой страной будете управлять вы. Сейчас, думаю, мне будет полезно объехать страну инкогнито и узнать об истинных нуждах моих подданных, об их проблемах и пожеланиях. Считаю, что для королевы, издающей указы, следящей за справедливостью и управляющей государственным хозяйством, это гораздо важнее, чем уметь правильно пользоваться серебряными приборами или изящно наклонять голову. Кроме того, уверяю вас, в нужный момент мне понадобится не больше недели, чтобы научиться разводить ваши церемонии. Не забывайте – я актриса и схватываю на лету любую роль.

– Но ты наследница престола! – ужаснулась моя мать. – Твое присутствие на официальных приемах необходимо! Народ захочет посмотреть на тебя. Вся знать захочет выразить тебе свое почтение…

– Им хватит и вас, госпожа матушка, – ответила я. – Ну разве что… Изабелла ведь привыкла к церемониям. Наденете на нее светлый парик и расскажете всем, что это и есть новая принцесса.

Но Изабелла возразила:

– Я играла эту комедию целых двенадцать лет и даже заболела от скуки. Теперь мне все надоело. Я хочу посмотреть мир. Можно мне с тобой, Лукреция? Возьми меня в свою Труппу! Я наверняка быстро научусь развлекать людей.

– Да это же настоящее неподчинение! – в отчаянии воскликнула королева.

В конце концов она все же уступила. Я же говорю, это умная и щедрая женщина. А я, в свою очередь, согласилась в течение нескольких дней соблюдать приличия и маскироваться в одежду моей кузины, и правитель представил меня дворянам, министрам, придворным и всему населению Маломира. Изабелла всегда была при мне, подсказывая на ухо, как себя вести и что говорить.

Потом правитель передал все дела моей матери и в весьма мрачном настроении отбыл в монастырь. Тогда моя мать созвала Совет и сообщила, что точно так же, как это делают принцы-наследники других королевств, я тоже отправлюсь в долгое познавательное путешествие вместе со своей кузиной.

Разумеется, она не объяснила, о каком путешествии шла речь, и все подумали, что нас будут сопровождать учителя и горничные. Эрцгерцогиня Теодора смертельно обиделась, узнав, что ее не возьмут в свиту. Тогда, чтобы она не докучала моей маме, я предложила отправить ее на длительные духовные упражнения в монастырь Босых Кармелитан.

Перед тем, как покинуть дворец, я наконец-то смогла наказать синьору Кислю, приговорив ее к заключению в новую ферму-тюрьму, где та подметает спальни и встает ни свет ни заря, чтобы подоить коров.

А «Зеленую Сову» я превратила в школу, в которой горничные и посудомойки могут обучаться любым наукам под руководством лучших преподавателей королевства.

Тринадцати пиратам из Туманной Скалы я послала целый ящик очков и слуховых рожков разной силы. Но остальным друзьям, которые мне помогли, я не послала ничего. Во-первых, чтобы не вызвать подозрений, потому что все, конечно же, должны по-прежнему считать меня бедной бродячей актрисой. И потом, я убеждена, что людскую дружбу можно заслужить только добротой, веселым нравом и искренностью, а не подарками.

Мы с Изабеллой пообещали матери писать раз в неделю и навещать ее по меньшей мере раз в четыре месяца. И вот мы оставили дворец, проехали через Лугаль, чтобы забрать животных, и снова начали привычную жизнь бродячих артистов. Ты, наверное, удивляешься – почему я не расширила Труппу, пригласив в нее всех зверей из дворцовой пристройки, помнишь? Пингвинов, жирафов, гигантских черепах и всех остальных – они ведь теперь принадлежали мне.

Да уж, я бы устроила с ними потрясающее представление. Не думай, что мне это не приходило в голову. Но им, экзотическим животным, было ли это по душе? Тебе хватило нескольких часов в тюрьме, чтобы сойти с ума от страданий и злости.

Хоть я и не такая чувствительная, но мне жаль было брать с собой бедняжек, запертых в своих клетках. В то же время, не хотелось оставлять их там, взаперти. Поэтому я приказала отвезти каждого из них в родные края, на свободу.

С моими артистами все по-другому. Обезьяны и медведи родились в неволе и не смогли бы выжить в одиночку. А пес с гусыней – домашние животные. И потом, мы так любим друг друга, что у нас разорвалось бы сердце от разлуки. Что бы с тобой было, если бы у тебя отняли поросенка?

Так что Труппа Жиральди осталась в точности такой, какой была прежде, если не считать Изабеллы. Она выступает под псевдонимом Великанши Хлоринды, так как научилась очень забавному номеру на ходулях. Она также упражняется в кувырках и двойном сальто-мортале, и я не сомневаюсь, что в скором времени и меня переплюнет. Труппе Рамузио не хватает только Людвига-Паука. Но я понимаю, что у тебя нет настоящего призвания к цирковому искусству, ты лишь покорилась обстоятельствам. Ну ладно. У каждого свой выбор.

Я очень скучаю по Белоцветику, поскорей бы его увидеть. Мы приедем в Камнелун в Вербное воскресенье и, если твой отец не возражает, заночуем у вас в кладовых. Смотри, не проболтайся никому о содержании этого письма. Даже своим родителям. Я разрешаю рассказать обо всем только моей подруге Ипполите, но чтобы она держала язык за зубами.

Надеюсь, что, когда мы вырастем, вы будете приезжать ко мне в гости во дворец.

Изабелла также передает тебе привет. Твоя верная подруга

Лукреция

«Если бы Лукреция не была принцессой, то уж точно стала бы писательницей», – подумала Полисена, закончив читать.

Но вдруг из конверта выпал листок пергамента с печатью Пичиллони. На нем было написано:

Дорогая Полисена,

я знаю, что ты нашла своих родителей, и надеюсь в скором времени снова с тобой увидеться. Ты рассказала своей семье, как во время своего путешествия стала маркизой? Твой титул еще как действителен, можешь за это не волноваться. Его подтвердила эрцгерцогиня Теодора – наивысший авторитет в вопросах титулов и наград. Во-первых, он действителен потому, что его пообещала моя тетя, когда объявляла конкурс. А она законная королева и вправе присваивать дворянский титул кому пожелает. Во-вторых, принцессы-кузины вроде меня тоже могут присваивать знатные титулы.

На всякий случай, чтобы никому не пришло в голову опровергать это, данным указом Лукреция и я официально награждаем тебя титулом маркизы. Отныне ты будешь зваться маркиза Полисена Пороселло.

Крепко тебя обнимаю, до скорого свидания:

Глинда, принцесса-кузина (бывшая Изабелла),

к ней присоединяется принцесса Изабелла (бывшая Лукреция)

– Ну, что пишет твоя подружка по приключениям? – поинтересовалась мама.

«Что я стала маркизой…» – чуть было не ответила с гордостью Полисена, но вовремя удержалась. Однако какая глупость пришла в голову Изабелле. Ну как она сможет показать пергамент и не раскрыть тайны двух подруг? Его можно будет показывать лишь через много лет, когда Лукреция станет королевой.

А пока что этим титулом, «Полисена Доброттини, маркиза Пороселло» можно было только наслаждаться украдкой или, в крайнем случае, рассказать о нем Ипполите.

Поэтому она сделала вид, что ничего не произошло, и спокойно ответила:

– Пишет, что скоро приедет, и, как обычно, просит разрешения переночевать в наших кладовых. И что с ней теперь новая акробатка – Хлоринда. Это не животное, а девочка.

– Ты думаешь, что эту девочку тоже надо удочерить? – спросил отец.

– По-моему, Лукреция никогда не сможет жить целый год под одной крышей, – ответила Полисена. – Так что нет смысла предлагать ей.

– Нельзя запирать в клетке небесную птичку, – одобрила мама. – Но пусть Лукреция знает, что наш дом – это ее дом, и что каждый раз, как она захочет нас навестить, будет желанным гостем. И не в кладовых, а в гостевых покоях, что бы там ни ворчала Агнесса.

– Ах, мама, есть еще один мальчик, сын урагальского рыбака, его зовут Бернард… – робко начала Полисена. – Их семья очень бедна, а он такой умный… Как ты думаешь, нельзя ли его пригласить учиться в Камнелун? Одно время я думала, что он мой брат…

Это, конечно, не то же самое, что титул министра… Но она когда-нибудь сможет замолвить за него словечко перед Лукрецией и найти какое-нибудь место при дворе. Кто знает, может быть, Бернард женится на Изабелле…

Полисена подошла к окну, крепко прижимая к себе поросенка, и стала всматриваться в дорогу, на которой скоро должны были показаться две принцессы-циркачки со своими зверями.

Она смотрела, но ничего не видела, потому что ее мысли были слишком заняты фантазиями.

Content

Бьянка Питцорно
Удивительное путешествие Полисены Пороселло

Часть первая В Камнелуне

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая Труппа Жиральди и звери-циркачи

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть третья В Урагале

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть четвертая У Туманной скалы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть пятая Зеленая сова

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть шестая В Маломире

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть седьмая В дворцовых подземельях

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть восьмая Отшельник и прабабушка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог