Вернер Элизабет

Эгоист

Элизабет Вернер

Эгоист

УДК 82(1-87)

ББК 84(4Нем)

В 35

Elisabeth Werner DER EGOIST 1882

Художественное оформление С. Власова

Вернер Э.

Эгоист / Элизабет Вернер ; [пер. с нем. В. И. Кудряшова]. — М. : Эксмо, 2013. — 160 с. — (Colombina. Серия бестселлеров о любви).

ISBN 978-5-699-65242-6

© Кудряшов В. И., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Богатой наследнице Джесси Клиффорд дядя-бизнесмен подыскал завидного жениха Густава Зандова — красивого, умного молодого человека, знающего себе цену и готового на все, чтобы заключить этот выгодный брак. Дядя уверен: счастье — это блестящее положение в обществе и надежная рука мужа, который станет жене опорой. Но вот беда — Джесси считает, что счастье в любви, она жаждет настоящей страсти и не хочет становиться женой эгоиста...

Глава 1

Весенний день выдался чудесный — ясный и солнечный. Спокойствием, которое обычно дарит нам воскресенье, невозможно в полной мере насладиться в суете большого города. Но на даче, расположившейся неподалеку от многочисленных городских домов, царили покой и безмятежность. Огромный сад, вернее парк, протянулся до берега моря. Это была одна из тех великолепных дач, где так любят жить именитые горожане, стремящиеся укрыться от городского шума и при этом не потратить слишком много времени на поездки в город.

В гостиной, стеклянные двери которой выходили на веранду, увитую зеленью, вели оживленную и, по-видимому, серьезную беседу мужчина и молодая девушка. Щеки девушки раскраснелись от волнения. Казалось, она с трудом сдерживала слезы и готова была в любой момент разрыдаться. Мужчина же оставался совершенно спокойным и доброжелательным. Средних лет, но уже совершенно седой, с холодным взглядом и каменным лицом, он выглядел, как настоящий бизнесмен. Равнодушный вид его даже при самом возбужденном разговоре ничуть не менялся. Сама его манера говорить ровно и размеренно, как автомат, без всякого выражения, была деловой.

— Действительно, Джесси, мне уже надоело постоянно слышать от тебя одни и те же возражения, — нараспев продолжал он. — Еще бы! В качестве опекуна и родственника я принял на себя заботу о твоем будущем. Я думал, что тебя такое положение вещей должно вполне устраивать. Увы, ты другого мнения! Скажи мне, пожалуйста, почему твоя глупенькая, романтично настроенная девичья головка никак не хочет понять, что необходимо для твоего же счастья?

Обладательница этой «глупенькой, романтично настроенной головки» была довольно хорошенькой. Не наделенная классической красотой, молодая девушка — блондинка с нежными, но очень выразительными чертами и голубыми мечтательными глазами — таила в себе бездну очарования. Но в этот момент на ее юном личике отражалось нервное напряжение, отчетливо проявившееся в дрожащем голосе, когда она ответила:

— Моему счастью? Нет, дядя, то, что ты называешь этим словом, слишком далеко от всего того, что я раньше называла своим счастьем!

— Не можешь ли ты, по крайней мере, сказать мне, какое же именно туманное и фантастическое значение связываешь ты с этим словом? — саркастически спросил Зандов. — Счастье — это блестящее положение в большом свете, это надежная рука мужа, который в любых обстоятельствах сможет стать твоей опорой. И все это ты можешь найти в человеке...

— Которого я даже не знаю! — перебила Джесси.

— Но познакомишься в самое ближайшее время. Да, собственно, мой брат вовсе и не чужой тебе, хотя ты его никогда не видела. Если судить по портрету, лучшей внешности мужчине нечего и желать, а кроме того, ты сама призналась мне, что пока ни в кого не влюблена. Почему же ты так упорно противишься браку, на который Густав тотчас же согласился?

— Вот именно потому, что он согласился столь быстро! Я не могу и не хочу доверить свое будущее человеку, который, ни на мгновение не задумываясь, готов бросить избранную самим же профессию, блестяще начатую карьеру и отказаться от своего отечества и родного народа лишь потому, что перед ним открывается возможность сделать выгодную партию где-то за океаном.

— Ну, опять эти экстравагантные взгляды, внушенные тебе современным воспитанием! — пожал плечами Зандов. — Ты и без того довольно сентиментальна! «Любовь! Избранная профессия! Блестящая карьера!» Ты, кажется, слишком высокого мнения о карьере журналиста. Знаешь, милая, произведения Густава будут пользоваться большим успехом, а газеты приглашать на работу лишь до тех пор, пока продержатся интерес публики к ним и нынешняя политическая обстановка. Но как только, рано или поздно, все это кончится, так и конец его карьере в Германии. Здесь же, в Америке, ему выпадает возможность стать независимым, богатым, обрести завидное положение хозяина и главы большого торгового дома. Надо быть полным идиотом, чтобы отказаться от этого ради своих передовиц в газетах.

— Ну, это — дело вкуса! Впрочем, уверяю тебя, дядя, мне было бы совершенно безразлично, кого бы ты ни выбрал себе в компаньоны, если бы ты не пожелал вовлечь меня в круг своих деловых интересов.

— Да ведь я же это делаю ради тебя! Ты, конечно, знаешь, что твой покойный отец больше всего хотел, чтобы твое состояние осталось в нашем торговом доме. Он всегда надеялся на то, что когда-нибудь его место займет зять — твой муж. К сожалению, он не дожил до этого момента.

— Да, не дожил, — тихо подтвердила Джесси. — Но ведь он не хотел принуждать меня к выбору мужа, как это делаешь теперь ты!

— Господи, ты опять преувеличиваешь! Да я вовсе и не думаю принуждать тебя. Всего лишь настаиваю на том, чтобы ты прислушалась к голосу рассудка и не отказывалась от этого брака лишь потому, что он не соответствует твоим романтическим идеалам. Тебе уже девятнадцать лет и пора подумать о замужестве. Идеальных браков — таких, об одном из которых ты мечтаешь, — попросту не существует. Для каждого, кто добивается твоей руки, главную роль играет твое состояние. Время идеальной, лишенной материальных интересов любви давно прошло, и если тот или иной мужчина разыгрывает перед тобой подобную комедию, то с одной целью — в дальнейшем получше распорядиться твоим состоянием. Тебе необходимо заранее усвоить это, чтобы неизбежное разочарование не слишком сильно ранило тебя впоследствии.

Невероятное бессердечие заключалось в том железном спокойствии, с каким Зандов изложил все это своей племяннице, разрушив ее иллюзии, обнажив чисто меркантильную сторону того, что, как ей казалось, должно совершаться на небесах.

Губы Джесси болезненно дрогнули при этом жестоком заявлении. Непреложная уверенность Зандова в своей правоте не оставляла сомнения в его искренности. Ведь она уже испытала, что значит представлять собой так называемую «выгодную партию», когда все мужчины, с которыми ей приходилось общаться на балах, откровенно проявляли корысть и расчет. И опекун ее знал с детства, но ценил в ней лишь богатую наследницу — как горько осознавать это молодому существу с сердцем, страстно жаждущим счастья и любви!

— Тебе нечего опасаться, — продолжал Зандов, принявший молчание девушки за знак согласия. — Этот брак одинаково выгоден вам обоим. Густав вместе с твоей рукой приобретает состояние и высокое положение в здешних деловых кругах, ты же по-прежнему будешь участвовать в бизнесе своего отца, а также обретаешь уверенность в том, что твой капитал, находясь в распоряжении мужа, будет расти. Все настолько ясно и просто, что я решительно не понимаю твоего сопротивления, тем более что ты всегда интересовалась Густавом, с восторгом читала его статьи.

— Да, потому что я верила тому, кто писал их, потому что не представляла, что весь его пылкий патриотизм, его восхищение прекрасным, великим — всего лишь фразы, которые со спокойной совестью отбрасываются, как только на сцену выступают расчет и выгода.

— Ах, литераторам самой судьбой предначертано сыпать красивыми фразами, — небрежно заметил Зандов. — Это уже профессиональное мастерство. Было бы неплохо, если бы они каждое свое слово подкрепляли фактами. Густав писал так, как этого требовали его положение и общественное мнение, а теперь действует так, как требует разум. Если бы он поступал иначе, то вообще не подходил бы мне в компаньоны. Ну, а теперь хватит спорить. Я не настаиваю на том, чтобы ты приняла решение сегодня или завтра, но все-таки надеюсь на твое согласие.

— Никогда! — вспыхнув, воскликнула Джесси. — Принадлежать человеку, который видит во мне лишь один из пунктов делового договора! Стать женой эгоиста, который ради своих материальных интересов приносит в жертву все то, что дорого другому? Нет, нет, никогда!

Зандов не обратил никакого внимания на ее страстный протест. Будь это его дочь, он просто-напросто заставил бы ее подчиниться своей воле, но он слишком хорошо знал силу своей опекунской власти, чтобы прибегнуть и здесь к принуждению. Однако он знал и то, что его авторитет, непререкаемый для Джесси и вызывавший в ней даже какой-то страх, был своего рода средством воздействия, и решил использовать его.

— Пока мы подождем с этим, — сказал он, вставая. — Я еду на вокзал и собираюсь через час представить тебе своего брата. Для начала хорошо бы вам познакомиться с ним, а остальное само уладится. До свидания!

Он вышел из комнаты, послышались звуки отъезжающего экипажа.

Джесси осталась одна. Теперь, когда она чувствовала себя вне власти холодных, строгих глаз дяди, у нее вырвались долго сдерживаемые слезы. Девушка не была энергичной, не могла противопоставить свою волю чужой. В ее слезах проявилась вся мягкость характера: она привыкла подчиняться чужому авторитету и была бессильна, хотя и попыталась противостоять ему. В действительности это была первая в жизни Джесси попытка. Она жила в идеальных условиях, под охраной заботливых родителей. Первый раз горе пришло к ней, когда умерла ее мать, а через два года после этого — и отец. Согласно завещанию опекуном осиротевшей Джесси был назначен Зандов, давнишний друг, родственник и компаньон почившего.

Трудно было бы найти другого человека, который лучше бы распорядился состоянием девушки. Но она так и не смогла всем сердцем привязаться к дяде, хотя и знала его с детства. Близкий родственник ее матери, он так же, как и она, был родом из Германии. Более двадцати лет тому назад он почти без всяких средств прибыл в Америку и поступил на службу в компанию, принадлежавшую отцу Джесси. Рассказывали, что несчастья и горькие разочарования заставили его покинуть Европу, но как обстояло все в действительности, Джесси так и не узнала, тем более что и ее родители были, по-видимому, мало осведомлены об этом, а сам Франц Зандов никогда этой темы не затрагивал.

Вначале — и то лишь благодаря родственным отношениям — ему дали маленькое место в конторе, но он развернул такую кипучую деятельность, проявил такую широту взглядов и энергию, что весьма скоро его повысили по службе. И тут настал его «звездный час»: он помог избежать скандала, угрожавшего семейному бизнесу, исключительно благодаря своему своевременному умелому вмешательству. Так он стал одним из директоров торгового предприятия, и под его руководством оно стало развиваться совсем иначе. Целый ряд смелых и удачных операций превратил скромную прежде фирму в первую в городе. Зандов сумел так использовать завоеванное этими успехами положение, что стал почти единственным распорядителем, собственно, хозяином дела, к голосу которого прислушивались в первую очередь.

Так в сравнительно короткое время Зандов стал успешным предпринимателем и весьма богатым человеком. Поскольку он оставался холостяком, то, как и прежде, продолжал жить в доме своих родственников; но, несмотря на эту долголетнюю совместную жизнь и общность интересов, между ними не сложилось сердечных отношений. Холодный, резкий характер Франца Зандова исключал настоящее сближение. Замкнутый от природы, Франц вообще не признавал ничего, кроме деловых интересов, кроме неустанной работы ради них. Он никогда не давал себе покоя, не отдыхал в кругу семьи, да, по-видимому, и не нуждался в этом. Отец Джесси ничего не имел против того, что его компаньон принял на себя основную часть забот и работы; сам он был более склонен к наслаждению жизнью, к приятному пребыванию в семейном кругу. Благодаря такой негласной договоренности между компаньонами сложились наилучшие отношения, хотя, правда, они больше основывались на взаимной необходимости, чем на дружбе.

Со смертью отца Джесси руководство делом и распоряжение состоянием юной наследницы сосредоточились в руках одного Зандова. Скоро он настолько расширил свои опекунские права на Джесси, что решил распоряжаться всем ее будущим. С тем же беззастенчивым эгоизмом, какой проявлялся во всех его предприятиях, Зандов создал план брака между Джесси и своим братом. Опекун был не только поражен, но даже возмущен, когда этот план, полностью поддержанный братом, натолкнулся на резкое сопротивление девушки. Однако он не придавал никакого значения ее протесту и был твердо убежден, что Джесси, до сих пор никогда не проявлявшая склонности к самостоятельным действиям, и в этот раз подчинится его воле.

Глава 2

Час, необходимый для поездки на вокзал и обратно, еще не истек, а к вилле уже возвратился экипаж. И тотчас в гостиную, где находилась Джесси, вошел ее дядя с гостем.

Зандов, видимо, нисколько не был взволнован свиданием с братом, с которым не виделся в течение долгих лет: черты его лица были так же неподвижны, а тон так же холоден, как обычно, когда он представил друг другу «господина Густава Зандова» и «мисс Джесси Клиффорд».

Гость приблизился с вежливым поклоном к юной хозяйке дома:

— Могу ли я надеяться на дружественный прием в этом доме, мисс Клиффорд? Правда, я здесь совсем чужой, но привез вам привет из той страны, где родилась ваша матушка. Пусть же это будет моей рекомендацией.

Эти слова были произнесены не только вежливо, но и тепло, почти сердечно. Джесси удивленно взглянула на гостя, но его испытующий, пронизывающий взгляд тотчас же охладил ее любопытство, напомнив об истинной причине этого знакомства. И она с холодной учтивостью ответила:

— Надеюсь, мистер Зандов, ваше морское путешествие прошло благополучно?

— Великолепно! Океан удивительно спокоен, плыть на корабле чрезвычайно приятно, да и во время всего пути по суше до города стояла прекраснейшая погода.

— Вероятно, поэтому-то ты и добирался сюда так долго? — вмешался в разговор Франц Зандов. — Ты исколесил Америку вдоль и поперек, как настоящий турист; мы ожидали тебя еще две недели тому назад.

— Но ведь нужно же узнать страну и народ! — возразил Густав. — А разве мне следовало поспешить?

— Вовсе нет! Я совершенно не против того, что ты останавливался в крупных городах. Всегда полезно завязать личные отношения с теми, с кем мы ведем дела. У меня, к сожалению, не хватает времени на это, но ведь я снабдил тебя достаточными рекомендациями... Что там? Депеша?

Последние слова были обращены к лакею, который вошел в комнату с только что полученной телеграммой в руках.

Пока Густав и Джесси обменивались обычными светскими любезностями, Зандов-старший прочел депешу.

— Я должен покинуть вас на полчаса. Нужно срочно решить один деловой вопрос. — предупредил он.

— Сегодня? В воскресенье? — удивился Густав. — Разве ты и в такой день не даешь себе отдыха?

— Да зачем он мне? Расслабившись, можно упустить что-нибудь важное. По воскресеньям, когда наши конторы закрыты, я обычно приказываю направлять сюда дела, не терпящие отлагательства. Ты ведь, Густав, кажется, посетил фирму «Дженкинс и Компания» в Нью-Йорке? Эта телеграмма от них. Потом я еще поговорю с тобой об этом, а пока оставлю тебя с Джесси. До свидания!

С этими словами Зандов-старший сложил депешу и вышел. Брат посмотрел ему вслед с крайним изумлением.

— Однако здесь не балуют родственной любовью! — сухо заметил он, обращаясь к Джесси.

— Но ведь вы же должны хоть немного знать своего брата! — возразила она, так как уже давно привыкла к тому, что у ее опекуна дело всегда было на первом месте.

— Да, это верно, но все же в Европе он был несколько внимательнее. Мне казалось, я вправе рассчитывать на то, что хотя бы первый час нашей встречи мы проведем вместе.

— Вы, наверное, устали после трудной дороги? — сменила тему Джесси, стремясь избежать этой неожиданной и нежелательной беседы с глазу на глаз. — Ваши комнаты приготовлены; если вы, может быть, желаете...

— Благодарю вас! Я нисколько не устал. В сущности, у меня есть все основания благодарить господ из «Дженкинс и Компания» за то, что они своей депешей доставили мне удовольствие побыть с вами. — Густав, пододвинув себе кресло, сел напротив Джесси.

Однако ни веселый, непринужденный тон гостя, ни его привлекательная внешность не могли победить холодную сдержанность девушки. Ее не удивило то обстоятельство, что гость оказался значительно моложе ее опекуна, — она знала, что Густав родился от второго брака своего отца. Действительно, старший Зандов начал уже вторую половину жизни, тогда как его брат едва лишь разменял третий десяток. Его внешность вполне соответствовала тому портрету, который висел в комнате Зандова-старшего. У него была сильная, мужественная фигура, приятное интеллигентное лицо, темные волосы и блестящие карие глаза, красивые и выразительные. Но именно эти глаза не понравились Джесси, так как она инстинктивно чувствовала, что скоро они подвергнут ее своей строгой оценке. Внимательный взгляд Густава, так поразивший ее в первый момент знакомства, не отрывался от ее лица. Очевидно, Зандов-младший решил исследовать теперь «первый пункт контракта», который олицетворяла Джесси, и этого было вполне достаточно для того, чтобы вызвать раздражение у нее.

— К сожалению, я совершенно не знаком с вашей родиной, — начал беседу Густав. — Я неопытный европеец, словно с неба свалился в Новый Свет и позволяю себе надеяться на то, что вы любезно поможете мне хотя бы немного сориентироваться в этой новой для меня стране.

— Вы рассчитываете на мою помощь? Мне кажется, ваш брат и лучше, и более точно просветит вас, чем я.

— Без сомнения, если речь пойдет о делах, но во всем остальном Франц кажется мне неприступной скалой. А ведь есть и множество других сторон американской жизни, с которыми я хотел бы между делом познакомиться.

«Между делом»! Ну да, конечно, так же «между делом» должен состояться и брак, союз на всю жизнь, который другим людям обычно представляется как нечто высшее и самое святое! «Неопытный европеец», видимо, вполне разделяет точку зрения своего американского братца.

— Вероятно, вас привели сюда исключительно дела? — не без иронии спросила Джесси. — Насколько я знаю, вы предполагаете в скором времени начать работу в нашей фирме?

— Совершенно верно! Мой брат поставил передо мной обязательное условие.

— Условие? Разве вы не были абсолютно независимым, мистер Зандов? Ах да, я и забыла! По всей вероятности, дело касается наследства моего опекуна?

Укол не остался незамеченным — внезапная вспышка темных глаз Густава выдала его негодование, но, овладев собой, он спокойно ответил:

— Совершенно верно, речь идет о наследстве. Я действительно рисковал бы им в случае отказа. Мой брат мог бы завещать все свое имущество какому-нибудь благотворительному учреждению, если бы я не подчинился его воле.

Джесси не знала, изумляться ей или возмущаться той откровенности, с которой этот человек, которого она знала всего несколько минут, признался, что прибыл сюда исключительно ради денег. И это он говорил ей, девушке, рука и состояние которой тоже предназначались ему! Возмущение взяло верх в Джесси, и она воскликнула:

— А я и не знала до сих пор, что в Германии люди так расчетливы!

— Да, слава Богу, наконец-то и мы стали практичны! — невозмутимо заметил Густав. — Для этого понадобилось немало времени, но теперь мы делаем большие успехи. А вы, кажется, осуждаете нас, мисс Клиффорд?

— Нет, но я знала с совершенно другой стороны ту страну, где родилась моя мать, страну, которую она научила меня любить как свое второе отечество.

-— Конечно, эта страна существует в вашем воображении — она идеальна. Не стану отрицать, что и такая Германия еще существует. Но, в общем, у нас решительно рвут с идеалами. Осталось совсем немного тех, кто еще продолжает верить в них.

— Вот именно поэтому-то эти немногие и должны были бы крепче сплотиться вокруг знамени, которому грозит опасность, и пожертвовать своей кровью и жизнью для его спасения.

Эта фраза прозвучала несколько необычно из уст юной девушки, но, очевидно, была понята Густавом. Его глаза вновь вспыхнули, но на сей раз с нескрываемым удивлением:

— Ах, какая любезность! Цитата из моей статьи! Значит, вы знакомы с моими произведениями?

— Ведь вы пишете для одной из крупнейших газет, — холодно заметила Джесси, — а ее всегда читали в моем родном доме. Но вот именно потому, что я знала вашу статью, меня поражает, как скоро и решительно могли вы порвать все связи с родиной.

— Вы имеете в виду мой контракт с газетой? — уточнил Густав. — Да, правда, это было не так-то легко, но в конце концов там подчинились моему желанию. Будет ли одним журналистом в Германии больше или меньше — уже неважно, и мое перо давно замещено другим, быть может, лучшим.

Джесси сжала губы. Ее раздражала эта нарочитая непонятливость гостя, а еще более возмущало ее то, что он следит за каждым ее жестом и словом. Правда, он старался делать это ненавязчиво и время от времени отводить взгляд, ведя оживленную беседу. Тем не менее у Джесси было такое ощущение, словно Густав Зандов буквально-таки исследовал ее характер, и, теряя обычную сдержанность, она начинала все более горячиться.

— Находясь на родине, я и не предполагал, что имею по ту сторону океана такую внимательную читательницу, — любезно поклонился Густав. — Но раз уж вы отозвались о моих сочинениях так лестно, то я желал бы выслушать и вашу критику. Ранее вы заметили, что любите мою родину как свое второе отечество, и это позволяет мне надеяться на то, что вы испытываете симпатию ко всему, что я защищаю своим пером.

— Но ведь вы отказались от профессии журналиста ради другой, более выгодной! — кинула ему Джесси.

— Да, я уступил силе обстоятельств. Многие меня не одобряют, но, быть может, писатель найдет в ваших глазах больше милости, чем сотрудник торгового дома «Клиффорд и Компания».

— Во всяком случае, я удивляюсь той легкости, с которой один превращается в другого! — возразила девушка, окинув своего собеседника уничтожающим взглядом.

Однако Густав, по-видимому, не собирался так легко сдаваться. Он спокойно выдержал этот взгляд и ответил с юмором, что еще больше возмутило Джесси.

— Как я вижу, вы настроены критически, — произнес он, — но в таком случае я тем более должен прислушаться к вашим доводам. Будьте любезны, мисс Клиффорд, не скрывайте своего мнения обо мне! Я настаиваю на том, чтобы услышать свой приговор.

— Самый откровенный?

— Да, без всяких стеснений!

— Ну так слушайте, мистер Зандов! Сознаюсь вам, что все статьи, выходившие из-под вашего пера, я читала с полнейшей симпатией до того момента, когда вы приняли предложение своего брата. Мне такое и в голову не могло прийти! Я думала, что человек, столь ярко выступающий в защиту своего отечества, как это делали вы, столь энергично борющийся за его права, столь громко зовущий других к познанию своего долга, должен оставаться у своего знамени, в верности которому он раз присягнул. Как смеете вы покинуть родину ради личной выгоды? Я не могла предположить, что перо, начертавшее столь восторженные фразы, в будущем станет записывать лишь скучные цифры, что бесстрашный борец добровольно сложит оружие и сойдет со своего почетного пути, чтобы занять место за конторским столом! До последней минуты я сомневалась и сейчас вынуждена признать, что в моей жизни не было разочарования сильнее!

Как ни была возбуждена Джесси, она все же чувствовала, что оскорбляет сидящего перед ней человека, но это ее сейчас вовсе не волновало. Она видела в Густаве Зандове лишь своего противника, навязанного ей искателя ее руки, которого она во что бы то ни стало хотела устранить. Пусть он с первого же часа почувствует, как глубоко презирает она и его лично, и его эгоизм! По крайней мере тогда не останется никакого сомнения в том, как она расценивает его брачные планы. Это единственный способ оградить себя от этого сватовства.

Однако Густав, похоже, не прочувствовал всех оскорблений; он оставался по-прежнему спокойным и невозмутимым.

— Мисс Клиффорд, вы — дочь купца и одного из владельцев большого торгового дома, а между тем, по-видимому, испытываете не особенное почтение к цифрам и конторскому столу, — заметил он, как ни в чем не бывало. — Мой брат был бы возмущен вашим пренебрежением, я же... я польщен, мои статьи нашли в вашем сердце такой живой отклик. Что касается огорчения, которое вынужденно доставил вам, то я не теряю надежды и уверен, что мне в конце концов удастся изменить ваше мнение о моей деятельности за служебным столом в лучшую сторону.

Джесси ничего не ответила, она совсем растерялась — ее собеседник умело превратил оскорбление в комплимент и ответил довольной улыбкой на ее слова. К счастью, отворилась дверь, и вошел ее дядя-опекун.

— Я отправил телеграммы и теперь снова в вашем распоряжении, — сказал он. — Мы скоро пойдем обедать?

Девушка быстро поднялась:

— Извините, я еще не распорядилась относительно обеда, но сейчас скажу. — Поспешно, словно спасаясь бегством от нового члена семьи, она вышла из комнаты, впрочем, не упустив случая кинуть на него перед этим полный возмущения взгляд.

Глава 3

— Ну, как тебе нравится Джесси? — спросил Зандов-старший брата, когда они остались одни. — Чего ты добился?

— Чего я добился? Но помилуй, Франк, не можешь же ты требовать, чтобы я в первый же день знакомства сделал ей предложение руки и сердца!

— Но, по крайней мере, ты мог начать это дело!

— О, начато оно превосходно, — уверенно произнес Густав. — Мы уже успели поссориться.

Зандов, усевшийся возле брата, удивленно взглянул на него; он явно не верил услышанному:

— Поссориться? Что это значит? Неужели это и есть начало твоего сватовства?

— Отчего бы и нет? Во всяком случае, это далеко не равнодушие, его-то мне нечего опасаться со стороны мисс Клиффорд. Она резко настроена против меня и прямо мне в лицо назвала изменой родине то обстоятельство, что я последовал твоему приглашению.

— Да, у девочки голова полна романтических бредней, — раздраженно сказал Зандов-старший, — и в этом виновато мечтательно-сентиментальное воспитание, которое дала ей мать. Мистера Клиффорда невозможно было заставить противостоять этой прекрасной во многих отношениях женщине, несмотря на то что он всегда обладал достаточной долей здравого смысла. Мой компаньон боготворил свою единственную дочь и находил все в ней красивым и положительным. Тебе еще придется побороться с ее сложным характером, когда Джесси станет твоей женой.

Густав с нервной улыбкой заметил:

— Неужели ты твердо уверен в том, что так именно случится? Пока, похоже, у меня самые блестящие надежды на полный отказ.

— Глупые девичьи фантазии, и больше ничего! Джесси просто вбила себе в голову, что браку обязательно должен предшествовать бурный роман. Однако, несмотря на все ее претензии, тебе, — при этом Зандов окинул взором видную фигуру брата, — не будет слишком трудно завоевать ее симпатию, а в остальном поможет мой авторитет. Джесси слишком мала для того, чтобы в конце концов не покориться.

— Ну, я вовсе не почувствовал какой-то детскости, — сухо возразил Густав. — Мисс Клиффорд достаточно энергично сделала мне «лестное» признание в том, что знакомство со мной является тягчайшим огорчением в ее жизни.

— Она так сказала тебе? — нахмурив лоб, спросил его Зандов.

— Да, передаю практически дословно. Слышал бы ты, как она говорила, с какими возмущением и презрением! В ней очень своеобразно сочетаются девичья сдержанность и чисто американская самостоятельность. В Германии молодая девушка вряд ли прочла бы такую нотацию постороннему человеку в первый же час знакомства!

— О, нет, нет! Джесси — вся насквозь истая немка! Она точная копия своей матери и не унаследовала ни одной черточки отца. Но оставим пока это и перейдем к главному. Я не сомневался в том, что ты примешь мое предложение, но мне приятно, что это случилось так быстро и без отговорок: это доказывает, что, несмотря на все свои идеалистические статьи, ты сохранил ясный, хладнокровный ум, умеющий считать, а это — как раз то, что здесь необходимо. Джесси во всех отношениях блестящая партия — настоящая удача для тебя! Для меня здесь важнее всего, чтобы весьма значительное состояние Клиффорда осталось в деле. Таким образом, наши интересы совпадают, и, надеюсь, мы останемся довольны друг другом.

— Я тоже рассчитываю на это, — спокойно ответил Густав.

Вероятно, сугубо деловое отношение его брата к предполагаемому союзу так же мало удивляло его, как и оскорбительный отзыв Джесси о его статьях.

— Значит, все остается так, как мы договорились в письме, — продолжал Зандов-старший. — Пока что ты вступишь в семейное дело в качестве практиканта, то есть ученика, чтобы хоть немножко ознакомиться со своей новой профессией. Это вовсе не сложно для человека такого образованного и интеллигентного, как ты. Все остальное — дело опыта и времени. Как только будет официально объявлена твоя помолвка с Джесси, ты станешь компаньоном фирмы. Поэтому не тяни слишком долго со своим объяснением. Джесси — богатая наследница, лакомый кусочек, за ней увиваются многие, а уже в следующем году она станет совершеннолетней. Кроме того, я как раз теперь подумываю о новом большом предприятии и должен быть уверен в том, что могу неограниченно располагать всем оборотным капиталом.

— И ради этого я и мисс Клиффорд должны вступить в брак друг с другом? — добавил Густав. — Видно, ты привык использовать всех независимо от того, идет ли речь о долларах или людях!

В его словах чувствовалась скрытая насмешка. Однако Франц Зандов пропустил ее мимо ушей, и в его ответе прозвучало то самое холодное равнодушие, которое он выказал ранее в беседе с Джесси:

— Напротив, с людьми нужно считаться так же, как с цифрами, в этом тайна любого успеха. Во всяком случае, у тебя есть полное основание чувствовать благодарность — ведь, кроме всех выгод этого брака, ты в конце концов получишь мое состояние. Ты ведь знаешь, что у меня, кроме тебя, нет никаких наследников или родственников.

— Никаких? Это — правда? — спросил Густав с особенным подчеркиванием, пристально взглянув на брата.

— Нет! — удивительно сухо ответил тот.

— Так, значит, у тебя изменились взгляды? А я думал, что теперь, после стольких лет, у тебя найдется местечко для другой точки зрения и что наконец твоя...

— Молчи, — вспыхнул Франц Зандов, — не называй этого слова! Прошлое для меня не существует... не должно существовать. Я похоронил его в тот момент, когда покинул Европу.

— И всякое воспоминание о нем!

— Да, и воспоминание! И я не желаю, чтобы другие когда-либо напоминали мне о прошлом! Ты не раз пытался воскресить его в своих письмах, и я думаю, что моего молчания было достаточно. К чему же ты опять возвращаешься к этому вопросу? Неужели ты хочешь помучить меня! Или, — тут Франц окинул брата угрожающим, пронизывающим взглядом, — здесь кроется какая-то иная причина?

— Почему бы и нет? — слегка пожал плечами Густав. — Я спросил лишь из собственного интереса и думаю, что тебе он понятен, раз мы коснулись вопроса о наследстве.

— Конечно! Я вижу, ты стал удивительно прозорлив и расчетлив! Тем лучше для тебя, по крайней мере, не придется учиться этому, как пришлось мне. Немало сил, денег и слез стоило мне учение.

Густав вдруг стал серьезен и, положив руку на плечо брата, произнес:

— Да, видимо, это учение дорого стоило тебе! Ведь оно сделало тебя совсем другим человеком! Я не нахожу теперь в тебе ни одной черточки того человека, каким ты был в Европе.

— Ну, и слава богу! — горько засмеялся Франц. — Теперь не осталось ничего от того мягкосердечного глупца, который желал добра всему миру, верил всем и каждому и в конце концов вынужден был расплачиваться за это, как за преступление. Кому, как мне, слепое доверие к людям стоило чести, счастья и всего благополучия, тот стремится распорядиться жизнью по-иному. Но теперь ни слова о прошлом! Оставим его в покое!

— Мисс Клиффорд приглашает господ к столу, — доложил лакей, открывая дверь в соседнюю комнату.

Братья поднялись. Перерыв в их первом за долгие годы откровенном разговоре пришелся обоим как нельзя более кстати.

Они вошли в соседнюю столовую, где Джесси уже ожидала их.

К Густаву в ту же минуту вернулось прекрасное расположение духа; он подошел к девушке и протянул ей руку, как будто между ними решительно ничего не произошло.

— Мисс Клиффорд, — произнес он, — имею честь представиться вам в качестве практиканта торгового дома «Клиффорд и Компания». С настояще-го момента я позволю себе смотреть на вас как на моего второго патрона и почтительно поручаю себя вашему благоволению.

Нисколько не смущаясь суровой миной своего «второго патрона», он взял руку, которую Джесси не могла отнять у него, и повел ее к столу.

Глава 4

Торговый дом «Клиффорд и Компания» принадлежал к числу крупнейших в городе. Многочисленный коллектив служащих контор и других отделений, просторные помещения, а также царившее там деловое оживление — все это свидетельствовало о большом значении этого предприятия, хозяин которого занимал очень высокое положение в местном деловом мире.

Густав Зандов, который в будущем должен был присоединиться к этому дружному коллективу, а пока довольствоваться скромным местом ученика, приступил к своей новой работе, но не проявлял особого восхищения ею. Брат с неудовольствием заметил, что он смотрит на все, как на какое-то развлечение, забаву, где его привлекали лишь новизна и необычность. Густав все еще не проявлял серьезности и солидности будущего хозяина, наоборот, он вовсю пользовался той свободой, которую позволяло ему положение. Достопримечательности города, его окрестности и развлечения больше интересовали его, нежели контора брата. Последний со своей обычной резкостью намекал на это и требовал большего внимания к делам. Густав признавал правоту брата во всем, но регулярно делал лишь то, что нравилось. Противопоставляя всем упрекам оправдание, мол сам-то Густав — пока лишь гость и должен освоиться с новыми условиями.

Между ним и мисс Клиффорд установились своеобразные полувраждебные-полудоверительные отношения. По существу, они были воинственно настроены друг к другу, и Джесси делала все возможное, чтобы удержать эти отношения в таком состоянии. Но это давалось ей с трудом, так как противник проявлял такие кротость, повиновение и любезность, что нельзя было хоть что-либо возразить против них. Очевидно, ее будущего мужа отнюдь не испугала та, по правде сказать, не особенно лестная оценка его характера, которую он услышал от Джесси при первом же знакомстве. Напротив, он был сама внимательность с ноткой учтивости, присущей обычно всем членам одной семьи по отношению друг к другу, и Джесси с ужасом заметила, что сватовство, которого она решила во что бы то ни стало избежать, затеяли по-настоящему.

Прошла почти неделя со времени приезда Густава на виллу Клиффордов. Было еще утро, только что покончили с завтраком. Густав описывал Джесси какое-то приключение, случившееся с ним во время путешествия, и делал это с такой живостью и в таких ярких красках, что Джесси против своей воли была захвачена рассказом. В отличие от нее Франц Зандов, просматривая какие-то деловые заметки в своей записной книжке, слушал лишь вполуха и, когда брат закончил, насмешливо заметил:

— Право, можно подумать, что все путешествие ты предпринял лишь ради того, чтобы собрать материал для своих милых статей по вопросам политики и искусства. Ландшафты, здания, жизнь народа — все ты изучил, а о деловых связях, которые должен был завязать, нет почти ни слова. Правда, побывал ты везде, куда я направил тебя, снабдив рекомендациями, но, по-видимому, ты занимался с нашими деловыми партнерами лишь обедами да разговорами о политике.

— Да не говорить же за едой о делах! — воскликнул Густав. — Это удовольствие доставляешь своим гостям только ты! Я думаю, ты признал бы замечательным изобретением полную отмену сна и еды. Сколько рабочих часов выиграло бы от этого несчастное человечество!

Джесси с некоторым испугом взглянула на своего опекуна. Она знала, что тот слишком чувствителен к подобного рода разговорам.

Густаву это тоже было известно, но тем не менее он ежедневно говорил подобное в лицо брату. Он вообще великолепно умел парировать властное и подчас оскорбительное обращение Франца, так что никогда нельзя было утверждать, что лично он получал выговор и нагоняй. Зандов, который не был силен в словесных боях, обычно быстро скрывался от его насмешек. Так вот и теперь он встал и, захлопывая записную книжку, саркастически произнес:

— Ты, Густав, во всяком случае, не принадлежишь к категории «многострадальных» трудяг! Ты не особенно стараешься и вникаешь в свою новую профессию. Ах да, кстати, перед тем как ты возвратишься в контору, я хотел бы сперва поговорить с тобой в моем кабинете. Вопрос идет о деловых партнерах из Нью-Йорка.

— Я сейчас приду, — откликнулся Густав, однако после того, как его брат ушел из комнаты, остался сидеть и обратился к Джесси: — Мисс Клиффорд, видели ли вы когда-либо такую одержимость работой, какую проявляет мой брат? За завтраком он вносит деловые заметки в свою записную книжку, за обедом изучает биржевые курсы. И я убежден, что он даже во сне обдумывает сделки.

— Да, он неустанно работает, — ответила Джесси, — и требует того же от других. Не заставляйте его ждать вас, очевидно, речь идет о чем-то очень важном.

Однако Густав не обратил решительно никакого внимания на этот достаточно прозрачный намек на то, чтобы он удалился из комнаты, и спокойно произнес:

— Речь идет о фирме «Дженкинс и Компания» в Нью-Йорке. Эта милая фирма буквально-таки осаждает нас письмами и телеграммами по поводу одной совместной сделки, которую она предлагает нам. Мне кажется, обсуждение этого вопроса можно немного отложить, а мой брат очень терпелив, раз знает, что я нахожусь в вашем обществе.

Это была правда. Франц Зандов всеми способами поощрял общение Густава с Джесси, прощая ему даже нарушение распорядка. Однако это замечание было принято девушкой весьма скептически, и она сочла за лучшее в ответ промолчать.

— Кроме того, я мечтаю хоть раз поговорить с вами наедине, — продолжал Густав. — Все последние дни мне не удавалось найти повод.

Единственным возражением, сорвавшимся с уст Джесси, было холодное, протяжное «Да-а?» Значит, все-таки! С момента появления здесь этого человека еще не прошла неделя, а он уже осмеливается приставать со своими ухаживаниями, несмотря на ее отрицательное отношение к нему и достаточно ясно выраженное нежелание продолжать разговор. Невзирая ни на какие препятствия, он настойчиво попытается реализовать тот «деловой договор», который обещает ему руку богатой наследницы, и делает это с таким невозмутимым спокойствием, как будто имеет на то полное право! Джесси возмутилась.

Между тем Густав снова заговорил:

— Я хочу обратиться к вам с просьбой, выполнив которую вы бесконечно обяжете меня!

Джесси сидела неподвижно, словно высеченная из камня, и весь ее вид не оставлял никакого сомнения в том, что она вовсе не расположена «бесконечно обязать» просителя. Она собрала всю свою энергию, чтобы решительно отвергнуть его предложение, которое неминуемо должно было последовать. Однако Густав, словно не обращая внимания на повисшую в воздухе напряженность, произнес с самой любезной улыбкой:

— Речь идет об одной нашей молодой соотечественнице.

— О... соотечественнице? — повторила Джесси, пораженная этим неожиданным оборотом разговора.

— Да, об одной молодой немке, с которой я познакомился во время переезда через океан. Мы путешествовали на одном и том же пароходе. Она совершенно одна ехала в Нью-Йорк к своему родственнику, пригласившему ее, сироту, пожить у него. На берегу же выяснилось, что этот ее родственник неделю тому назад скончался и бедняжка осталась одинокой, без помощи и защиты в чужой ей части света.

— И вы позаботились о ней? — поинтересовалась Джесси.

— Конечно! Я отвез ее в одну немецкую семью, где девушка на первое время нашла себе приют. Но долго оставаться там она не может; ей необходимо позаботиться о средствах к существованию. Однако девушке, едва достигшей шестнадцати лет, да к тому же не имеющей никаких рекомендаций, крайне трудно, вернее сказать, невозможно в переполненном безработными Нью-Йорке найти место воспитательницы или компаньонки. В вашем городе намного легче добиться этого, в особенности если рекомендацию даст ей такой уважаемый дом, как Клиффордов. Вот я и прошу вас оказать этой молодой девушке гостеприимство на несколько недель, пока она найдет себе место.

Обычно Джесси была готова по мере своих сил оказывать помощь нуждающимся, и каждая соотечественница ее матери могла заранее рассчитывать на ее содействие, но то, что с такой просьбой к ней обратился Густав Зандов, вызвало в ней недоверие. По ее мнению, он вовсе не был человеком, способным бескорыстно посочувствовать ближнему. Без сомнения, этот эгоист руководствовался еще и другими мотивами, а потому она сдержанно ответила ему:

— Вы меня удивляете! По-вашему, я должна принять в свой дом совершенно постороннюю особу, которая к тому же, как вы сами говорите, не имеет никаких рекомендаций?

— Я беру на себя полную ответственность за нее... какой бы вы ни потребовали. — В глазах Густава загорелись огоньки надежды.

— Ах, вот как? — воскликнула Джесси. У нее в голове мелькнула смутная догадка: столь страшное для нее решение о замужестве можно было бы оттянуть на неопределенное время; внезапно она увидела выход из своего положения, которого она никак не предполагала. Поэтому Джесси ответила: — Кажется, вы очень хорошо знаете свою протеже и весьма интересуетесь ею?

— Совершенно верно! Такое отношение к сироте —это долг христианина.

— А я и не подозревала, что вы думаете и действуете так по-христиански, мистер Зандов! — с иронией заметила Джесси.

— Значит, вы опять ошиблись во мне, мисс Клиффорд, как и во многих других случаях, — торжественно заявил Густав. — Там, где речь идет о гуманности, человеколюбии и даже спасении, я мыслю и поступаю в высшей степени по-христиански.

При слове «гуманность» губы Джесси насмешливо дрогнули, но все же этот случай заинтересовал ее, а потому она спросила:

— Так вы, значит, желаете, чтобы я пригласила в наш дом...

— Мисс Фриду Пальм, так зовут эту девушку.

— Хорошо, я поговорю с дядей, и если он будет согласен...

— Нет, нет! Именно этого-то я и хотел бы избежать, — перебил ее Густав. — Я не желаю, чтобы брат узнал что-либо о моем участии в этом деле. Нельзя ли выдать мисс Фриду Пальм за вашу протеже, которую вам рекомендовала какая-нибудь нью-йоркская знакомая и которой именно вы оказываете приют? По вашему лицу я вижу, что подобное предложение довольно странно, но полагаюсь в данном случае на вашу рассудительность — выбирайте сами, что делать: казнить или миловать.

По лицу Джесси было действительно заметно, как сильно она взволнована. Она смерила Густава долгим, испытующим взглядом:

— Конечно, это — крайне странное предложение! Вы открыто требуете, чтобы я перед своим опекуном разыграла настоящую комедию. Ради чего? Какую вы преследуете выгоду?

— Во всяком случае, я не хочу навредить вам, хотя до поры до времени моя цель должна оставаться тайной!

— Вашу тайну нетрудно разгадать, — сказала Джесси насмешливо, но вместе с тем с чувством бесконечного облегчения, ведь тучи над ее головой, кажется, стали рассеиваться. — Признайтесь откровенно, ваш интерес к этой барышне глубже и серьезнее, чем вы хотите это показать, и со вступлением ее в наш дом вы связываете совершенно определенные надежды.

Густав, видимо, в совершенном отчаянии поник головой и со вздохом произнес:

— Сознаюсь в этом!

— И вы, конечно, имеете основания опасаться, что ваш брат враждебно отнесется к этому интересу?

— И в этом сознаюсь!

— По всей вероятности, мисс Пальм должна инкогнито войти в наш дом, чтобы попытаться завоевать симпатию дяди, пока вы не рискуете открыть ему правду?

— Мисс Клиффорд, вы удивительно прозорливы! — с чувством глубочайшего восхищения произнес Густав. — От вас невозможно ничего скрыть! Но раз вы настолько проницательны, что разгадали меня, смею ли я надеяться на вашу помощь?

Джесси приняла полный достоинства вид:

— Я никогда не снисходила до какой-либо лжи и ни теперь, ни когда-либо вообще не пошла бы на нее, если бы не...

Тут она замолкла, и лицо ее залилось легкой краской.

— Если бы не было известных планов моего брата, — продолжил за нее Густав. — Вы с ним не согласны. Это я заметил уже в первый день своего приезда сюда. Но именно поэтому вам нечего бояться того, что я заблуждаюсь относительно мотивов вашей помощи в этом деле. Правда, они не особенно лестны для меня, но в данном случае чрезвычайно выгодны.

— «Выгодны»! — презрительно повторила Джесси. — Вот что вас волнует, что важно для вас! Вы опасаетесь разрыва с братом, если без его согласия задумаете жениться и сами остановите на ком-либо свой выбор. А в нынешней ситуации, насколько я знаю, это как раз и случится, так как ваша избранница — бедная, не имеющая никакого состояния сирота. Конечно, для вас предпочтительнее попытаться добиться своей цели окольными путями. Конечно, было бы мужественнее открыто выступить перед братом и, невзирая ни на какую «выгоду», признаться в своей любви к бедной сиротке. Но увы, вы со мной не согласны и решили интриговать. Известите мисс Пальм, что я жду ее, она может выехать из Нью-Йорка сразу же после получения вашего письма.

— Да это вовсе и не нужно, — спокойно заявил Густав, — я уже написал ей, она едет и прибудет сюда сегодня после полудня с курьерским поездом.

Для Джесси это было уже чересчур. Она с ног до головы оглядела авантюриста и воскликнула:

— Так, значит, это было решено заранее? Однако вы слишком самоуверенны, мистер Зандов!

— Я не ошибся, когда полагался на ваше доброе сердце, — возразил он с низким поклоном.

— Нет, скорее вы правильно рассчитали мою реакцию на план своего брата, благодаря которому я, почти вопреки моей воле, стала вашей соучастницей. Ну, хорошо, пусть так и будет! Я сделаю все возможное, чтобы сохранить для вас все выгоды вашего договора с братом. Как только ваша невеста приедет, проводите ее ко мне, до поры до времени она здесь, в доме, будет под моей защитой!

Холодно кивнув ему головой, Джесси поднялась и вышла из комнаты.

Зандов поглядел ей вслед:

— В каждой частице ее существа презрение! Действительно, во всей этой истории я играю довольно жалкую роль, но ничего, главное — чтобы Фрида укрепилась в этом доме!

Глава 5

Войдя в свою комнату, Джесси в сильном волнении начала шагать по ней взад и вперед. В сущности, она была очень рада: нежданный жених был обезврежен. Более того, он сам предложил свою помощь и приложил все усилия для того, чтобы помешать исполниться ненавистному ей брачному плану. Теперь она была в безопасности, но ее захлестнула волна горячего возмущения эгоизмом и алчностью этого человека, проявившимися во всей своей низости. Значит, он любит и, по-видимому, искренне! Как раз на корабле, в то время, когда он был на пути к богатой, нелюбимой невесте, заботливо приготовленной ему братом, молодой и покинутой беспомощной девушке удалось вызвать в нем настоящее глубокое чувство. Но что же тогда мешает ему открыто ввести свою избранницу в дом? И если действительно его брат Франц будет категорически против этого брака, почему бы вместе с невестой снова не вернуться в Германию? Ведь жил же он там припеваючи! На родине он сможет вернуть себе прежнее независимое положение и жениться на ней без чьего-либо согласия! Правда, в таком случае он рискует целым состоянием, наследством, а его Густав во что бы то ни стало хочет сохранить за собой. Ради этой заветной цели его невеста должна довольствоваться ролью незнакомки. Так вот ради чего изобретены уловки и инсценируется настоящая интрига, чтобы только вынудить согласие богатого братца! А если, несмотря на все, Франц Зандов скажет свое суровое «нет» (Джесси знала, что ее опекун, ценивший людей только за капитал, никогда не встретит благосклонно бедную свояченицу), то смелый защитник романтических идей, без сомнения, отдаст предпочтение наследству и бросит свою невесту так же, как расстался со своей литературной профессией.

Прямой, открытый характер Джесси протестовал против навязанной ей комедии, но все же она сознавала, что по мере своих сил должна способствовать этому браку Густава. Она во что бы то ни стало хотела избежать серьезной борьбы с опекуном и, соглашаясь на авантюру, которую предложил ей Густав, выстраивала собственную линию обороны. Ведь если действительно удастся таким образом переиграть Франца Зандова, буря может обойти Джесси стороной.

Итак, Джесси старалась вести себя благоразумно и рассуждала очень правильно. Странно только, что она больше всего на свете не желала видеть того единственного, что говорило в пользу Густава, того, что он все же был способен к искренней любви. Сначала она резко упрекала его за то, что он совершенно безвольно подчинялся материальным расчетам своего брата. А теперь, когда он нарушил их, она разъярилась и была настроена к нему еще более враждебно. Убедив себя в том, что этот человек достоин лишь презрения, она решила во что бы то ни стало добиться своего — вывести своего «жениха» на чистую воду.

Между тем Густав поднялся на верхний этаж дома, где находились комнаты брата. Тот ждал его с нетерпением и, как только увидел, прорычал:

— Я уже и не думал, что ты вообще соблаговолишь прийти ко мне!

— Я разговаривал с мисс Клиффорд, — стал защищаться Густав. — Я никак не мог прервать нашу интересную беседу на половине.

Такое оправдание возымело действие. Предполагаемый брак был для Франца Зандова слишком выгоден, а негативное отношение Джесси к нему настолько хорошо известно, что он не мог не предоставить полной свободы мнимому сватовству Густава. Поэтому он немного смягчился:

— По всей вероятности, вы опять устроили ваш любимый словесный турнир? Вам, очевидно, нравятся постоянные стычки, но я все же не замечаю, чтобы ты добился какого-нибудь успеха у Джесси. Она очень сдержанна по отношению к тебе.

— Франц, не тебе судить о моих успехах в сердечных делах, — оскорбился Густав. — Говорю тебе, они очень значительны!

— Будем надеяться на это! А теперь перейдем к делу. Речь идет о предприятии, которое я хочу начать вместе с одним своим нью-йоркским знакомым. Судя по его письму, он уже говорил с тобой. Вчера я встретил тебя с корреспонденцией, касающейся данного вопроса, таким образом, ты уже немного знаком с ним.

— Совершенно верно!

Густав вдруг стал серьезен, и тон его ответа ничем не напоминал тот веселый, беззаботный, которого он придерживался до сих пор. Однако его брат, не обратив на это внимания, продолжал:

— Ты знаешь, что мы владеем на западе большими участками земли, которые до сих пор никто не обрабатывал. Учитывая огромное протяжение земель, Дженкинс не мог взяться за дело, располагая только своими средствами. Поэтому он обратился ко мне и сумел заинтересовать меня своим планом. Нам удалось по дешевой цене приобрести эти земли, а теперь речь идет о том, чтобы использовать их с максимальной выгодой. Это может произойти лишь в том случае, если открыть их для переселенцев — специально для переселенцев из Германии. Мы подготовили все необходимое и думаем как можно скорее приступить к осуществлению нашего плана.

— Один вопрос, — прервал Густав сухое деловое разъяснение брата. — Ты сам видел эти свои владения?

— Ну конечно, не стал бы я начинать подобное большое дело без предварительного личного осмотра. Само собой разумеется, я знаю эти земли.

— Я тоже! — лаконично произнес Густав.

Зандов с изумлением отступил на шаг:

— Ты? Откуда? Как это возможно?

— Очень просто! Мистер Дженкинс, которого я навестил по твоему настойчивому желанию, во время беседы заявил мне, что вы рассчитываете здесь главным образом на меня — вернее сказать, на мое перо. Поэтому я счел необходимым поближе ознакомиться со всем вашим предприятием. Вот это-то и явилось настоящей причиной моего опоздания — я тщательно осмотрел эти земли или «путешествовал в качестве туриста по стране», как ты выразился. Прежде всего я хотел лично убедиться, куда намереваются направить моих соотечественников.

Франц Зандов мрачно нахмурил лоб:

— Напрасно ты сам ввязался в это дело! Мы здесь не привыкли обставлять дела большими церемониями. Кстати сказать, очень странно, что ты лишь теперь, спустя целую неделю после приезда, сообщаешь мне об этом. Но все равно! Мы действительно в первую очередь рассчитываем на тебя и твои связи в газетах. Безусловно, наши агенты делают все возможное, но этого недостаточно. Теперь стали очень недоверчиво относиться к переселенцам, да и конкуренция чересчур возросла. Главное — чтобы нашими интересами прониклась какая-нибудь влиятельная газета с безупречной репутацией. Хотя ты уже больше не являешься сотрудником «Кельнской газеты», руководство отпустило тебя крайне неохотно, а потому, несомненно, с большим удовольствием примет твои письма из Америки. Несколько твоих блестящих статей, написанных с присущей тебе убедительностью, гарантируют нам успех, а если ты еще искусно используешь свои связи, чтобы придать широкую известность нашему предприятию, то, без сомнения, уже в следующем году на наши земли хлынет волна переселенцев.

Густав слушал молча, ни одним звуком не прерывая брата, но теперь, внимательно поглядев в его глаза, твердо произнес:

— Ты забываешь лишь один пустяк: ваши земли совершенно не пригодны для переселения. Они расположены столь неблагоприятно, что хуже быть не может; климат там крайне нездоровый, в некоторые месяцы даже губителен. Почва не пригодна для земледелия, так что колоссальнейший труд увенчается самыми жалкими результатами. Орудий для возделывания земли вовсе нет, а редкие переселившиеся туда поодиночке жители погибают от лишений и болезней. Они брошены на произвол судьбы и вынуждены самостоятельно бороться за свое существование; всех, кто последует за ними из Европы, постигнет та же незавидная участь.

Франц Зандов слушал брата со все возрастающим удивлением, не находя поначалу слов, чтобы возразить ему, но тут гневно крикнул:

— Ты преувеличиваешь! Кто вбил тебе эту бессмыслицу в голову? И как ты, человек здесь совершенно новый, можешь судить обо всех обстоятельствах и знать об этом?

— Я на месте получил самые точные сведения. Все эти данные неопровержимы.

— Глупости! А если бы и так, тебе-то какая разница? Уж не хочешь ли ты, без году неделю просидев в конторе, давать мне указания, как я должен вести свои дела?

— Конечно, нет! Но если подобные «дела» стоят здоровья и жизни тысячам людей, то у нас, на родине, имеется им другое название.

— Какое же? — вплотную подходя к брату, грозно спросил Франц Зандов.

Тот, не дрогнув, твердым голосом произнес:

— Подлость!

— Густав! — вскрикнул Зандов-старший. — Ты осмеливаешься...

— Конечно, это относится лишь к мистеру Дженкинсу, — непринужденно заявил Густав. — Исключительная любезность, с которой меня принял этот «честный» господин, а также его постоянное стремление перевести разговор с сути дела на обсуждение «блестящих успехов моего литературного таланта, который и тут сможет творить чудеса», вызвали у меня подозрительное отношение ко всему этому делу, и я решил лично съездить на место. Ты не знаешь этих земель, Франц; наверное, при покупке ты ознакомился с ними лишь поверхностно. Но теперь, когда я открыл тебе глаза, ты, конечно, прикажешь предоставить тебе доказательства моих слов и откажешься от намеченной спекуляции.

Зандов, по-видимому, не собирался следовать тому, что предложил ему брат.

— С чего бы это? — сурово спросил он. — Неужели ты думаешь, что сотни тысяч, затраченные мною на эти земли, я брошу так, попусту, лишь потому, что у тебя появились кое-какие сентиментальные сомнения? Мои земли так же хороши и столь же плохи, как в сотнях иных мест; переселенцам всюду приходится бороться с отвратительным климатом и пытаться возделывать бесплодную почву, и при известном упорстве они справляются с трудностями. В конце концов, это будет не первая колония, развившаяся при самых неблагоприятных условиях!

— Да, после того, как погибнут десятки тысяч человеческих жизней! Ну, извини, слишком дорого удобрять чужую землю нашими соотечественниками!

Франц Зандов закусил губу: видимо, он с трудом сдерживался, и в его голосе чувствовался сдавленный гнев, когда он ответил:

— Но кто заставлял тебя вообще ехать туда? Здесь, в Америке, чрезмерная добросовестность неуместна, да и не приносит пользы. Если бы я не согласился с предложением Дженкинса, нашлись бы десятки других, которые сделали бы это. Идея принадлежит ему, и я должен признаться, что он обратился ко мне первому.

— Именно к тебе, немцу! Ну, конечно, это явилось для тебя знаком особого почтения со стороны американца! — воскликнул Густав.

Удивительно, что он, еще пятнадцать минут тому назад думавший лишь о том, как скрыть от Франца свою связь с Фридой и сердечную страсть, чтобы не вызывать его недовольства, теперь так резко и безбоязненно выступил против старшего брата. Да еще в деле, которое лично его, Густава, вовсе не касалось! Франц Зандов, ничего не знавший о разговоре брата с Джесси, был неприятно поражен неожиданным выступлением Густава и насмешливо произнес:

— Однако каким высоконравственным героем ты вдруг стал! Кажется, это не совсем вяжется с теми прагматическими побуждениями, которые привели тебя сюда! Хорошо бы тебе заранее намотать на ус вот что! Если ты хочешь быть участником моих предприятий, то обязан выше всего ставить интересы дела, и поэтому я требую, чтобы ты написал необходимые статьи и позаботился о том, чтобы они появились в авторитетных изданиях. Ты слышишь, Густав? Ты обязан это сделать во что бы то ни стало!

— Чтобы погубить своих соотечественников в тех ужасных болотах, где свирепствует лихорадка? Нет, этого не будет.

— Обдумай хорошенько, прежде чем произносить такое решительное «нет»! — посоветовал Франц Зандов с холодностью, за которой, однако, скрывалась достаточно ясная угроза. — Это еще одно требование, которое я предъявляю тебе. Если ты теперь же откажешь мне в исполнении его, наша совместная деятельность вообще станет невозможной. Ведь от меня зависит, откажусь ли я от того, о чем мы договорились. Подумай об этом!

— Франц, но не хочешь же ты заставить меня...

— Я тебя ни к чему не принуждаю, я лишь заявляю тебе, что мы должны будем разойтись, если ты станешь настаивать и не подчинишься моей воле. Если хочешь испытать последствия своих поступков, то выбирай, как знаешь, я же остаюсь при своем условии.

Он наклонился над письменным столом и, взяв несколько бумаг, положил их в бумажник. Густав молчал, устремив взор в пол; на его лицо набежала мрачная тень.

— И как раз теперь, когда сюда едет Фрида, — пробормотал он. — Нет, нет, этим я не могу пожертвовать.

— Ну, что же? — нетерпеливо обернулся к нему брат.

— Дай мне, по крайней мере, подумать. Это условие явилось для меня столь неожиданным... мне надо поразмыслить...

Франц Зандов был, видимо, очень доволен этой небольшой уступкой, хотя, по правде говоря, ни на минуту не усомнился в том, что его нешуточная угроза возымеет свое действие. Поэтому он произнес:

— Хорошо! Неделей раньше или позже — не имеет большого значения. Надеюсь, ты возьмешься за ум и признаешься себе в том, что необходимо считаться с обстоятельствами. Ну, а теперь пойдем, нам уже давно пора ехать в контору. Да вот еще что, Густав, предоставь наши дела исключительно моему руководству и не действуй впредь по собственному усмотрению, не наделай новых глупостей.

* * *

К вечеру перед виллой остановился наемный экипаж, из которого вышла девушка в скромном дорожном платье и в сопровождении Густава направилась к дому. Фрида Пальм была юным созданием со стройной хрупкой фигуркой и бледным, несколько испуганным лицом, которое скорее можно было бы назвать заурядным, если бы не живые темные глаза, светящиеся каким-то потаенным светом. У входа они неожиданно почти лицом к лицу столкнулись с Зандовым-старшим. Тот удивленно поднял брови, и Густав поспешил предупредить его вопрос.

— Мисс Пальм, — коротко представил он брату свою спутницу. — Она приехала по приглашению мисс Клиффорд. Я собираюсь проводить ее в отведенную ей комнату.

Вернувшись через пару минут назад, Густав нашел брата на прежнем месте.

— Я вижу, ты стал галантным кавалером? — с иронией заметил Франц Зандов.

— О, вовсе нет! Просто по желанию мисс Клиффорд я встретил на вокзале эту девушку, которой она интересуется, и проводил сюда, — объяснил он. — Тебе ведь известно, что сегодня я отпросился с работы пораньше?

— Вот как? Значит, ты уже настолько завоевал доверие Джесси, что она дает тебе подобные поручения? — спросил Франц Зандов, видимо, очень довольный таким успехом своего брата.

В это время они уже поднялись по лестнице. Войдя в гостиную, Густав энергично принялся за дело.

— Мой брат уже видел вашу протеже, — обратился он к Джесси, — мы встретились с ним внизу у входа.

— Что это за новое знакомство, Джесси? — спросил Франц Зандов с необычайным для него интересом. — Я ничего не слышал об этой девушке ранее.

Только теперь, когда она вынуждена будет солгать, Джесси почувствовала всю тяжесть взятой на себя обязанности; однако делать было нечего, она была вынуждена продолжать раз начатое и поэтому с некоторым смущением ответила:

— Это одна молодая немка, которую мне горячо рекомендовали в Нью-Йорке. Она приехала сюда поискать место компаньонки, и вот я захотела... я думала...

— Да, в своей чрезмерной доброте вы пошли далеко, — вмешался Густав. — Эта мисс Пальм, кажется, молниеносно завоевала вашу симпатию. Представь себе, Франц, мисс Клиффорд оказала ей гостеприимный прием в своем доме и вполне серьезно намерена представить ее нашему высшему обществу.

Джесси кинула на него возмущенный взгляд, но не могла отказаться от предложенной помощи.

— Совершенно верно, — сказала она. — Я пригласила к себе мисс Пальм на несколько недель, конечно, если ты ничего не имеешь против, дядя.

— Я? — рассеянно протянул Франц, ища глазами вечерние газеты. — Да ведь ты знаешь, что я никогда не вмешиваюсь в твои домашние дела. Тебе, конечно, будет приятно иметь около себя нового человека, в особенности если у него достаточно хорошие рекомендации, поэтому устраивайся так, как тебе угодно.

С этими словами он вышел на террасу.

— Я видел, что должен прийти вам на помощь, — тихо произнес Густав, обращаясь к Джесси. — Вы совсем еще неопытны во лжи.

— Что это? Вы, кажется, еще упрекаете меня? — возразила ему Джесси, тоже понизив голос, который дрожал от гнева. — Впрочем, совершенно верно: я еще не умею врать так виртуозно, как вы.

— О, вы научитесь этому со временем, — совершенно спокойно произнес Густав. — Если возникнут трудности, прошу, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне, тут уж я не упаду лицом в грязь.

В этот момент с террасы раздался голос Франца Зандова:

— Густав, ты уже читал сегодняшние вечерние газеты? На немецких биржах очень оживленно, курс значительно поднимается. Здесь, в твоей бывшей газете, ты найдешь подробный отчет об этом.

— Ах, вот как? Курс действительно поднимается, — подхватил Густав, тоже выходя на террасу и беря от брата газету.

Тот углубился уже в другую газету, а потому не заметил, с каким презрением Густав перевернул страницу с биржевым отчетом, не удостоив его даже взглядом и обратив все свое внимание на передовую статью, обсуждавшую политическое положение.

Джесси следила за ним глазами и, видя, как он склонился над газетой, презрительно сжала губы.

— Бедное, бедное дитя! Какова-то будет твоя участь возле такого эгоиста! — произнесла она.

Глава 6

План Густава был приведен в исполнение. Молодую иностранку приняли в доме так просто и свободно, что у Зандова не возникло ни малейшего подозрения. Однако Фрида, несмотря на все свои старания казаться благодарной, оставалась посторонней в этом чужом для нее доме. Быть может, ее подавлял непривычный комфорт, резко контрастировавший с непритязательной обстановкой ее предшествующей жизни. Она оставалась молчаливой, замкнутой, и даже любезность и дружелюбие Джесси не могли растопить лед ее сдержанности.

Напрасно мисс Клиффорд старалась разузнать подробности происхождения или прежней жизни Фриды. Последняя, видимо, намеренно избегала подобных разговоров, и даже сердечное участие Джесси не сделало ее откровенней. Само собой разумеется, такое поведение представлялось Джесси странным, особенно с того момента, когда она поняла, что юная девушка вовсе не принадлежала к тем мягким натурам, кто боязливо отступает перед трудными обстоятельствами. Наоборот, по некоторым невольно вырвавшимся у Фриды словам можно было судить о ее недюжинной воле и глубокой, хотя и подавляемой, силе чувств. И при всем этом налицо были рабская покорность и готовность подчиниться чужой воле. Такое поведение было непонятно Джесси.

Густав играл свою роль превосходно. В присутствии брата он держался в высшей степени вежливо, но вместе с тем вполне холодно по отношению к Фриде. Ни одним словом, ни одним знаком не обнаруживал он того, что они близко знакомы, ни на одно мгновение не терял он самообладания. При этом Густав был любезен и весел, как никогда до того, и всем попыткам Джесси заставить его почувствовать ее презрение противопоставлял такое остроумие и иронию, что она поневоле смирялась.

Франц Зандов почти не обращал внимания на молоденькую гостью. Он вообще очень мало интересовался домашними делами, проводя большую часть дня в городе, в своей конторе, а в утренние и вечерние часы, которые каждый человек обычно посвящает отдыху, удалялся в свой кабинет и там продолжал работать. Он видел Фриду только за едой и относился к ней с равнодушной вежливостью. Со своей стороны, она не делала ни одного шага к сближению, хотя именно ради этого и прибыла в этот дом. Либо она не обладала для того достаточной ловкостью, либо ее послушание отказывалось служить ей именно тогда, когда дело касалось выполнения ее задачи, — во всяком случае, Фрида и человек, в доме которого она жила, даже по истечении целой недели оставались так же чужды друг другу, как и при первой встрече.

Братья Зандовы только что вернулись из города, и все сидели за столом. Как обычно, Густав задавал тон беседе, удивительно весело рассказывал девушкам об одном случае, происшедшем в то утро в конторе. Франц Зандов, не любивший, когда что-либо, касавшееся дела, представлялось в смешном виде, сделал несколько недовольных замечаний, но его брат пропустил их мимо ушей и продолжал забавлять слушательниц рассказом о действительно комичном недоразумении.

— Уверяю вас, этот сверхусердный агент фирмы «Дженкинс и Компания», стремглав прилетевший из Нью-Йорка и думавший открыть во мне жаждущего поселиться на их землях фермера, был бесподобен! — воскликнул он. — Этот субъект во что бы то ни стало хотел навязать мне хоть какой-нибудь земельный участок на краю света и страшно разочаровался, когда в конце концов появился мой брат и недоразумение выяснилось!

— Но ведь ты сам довел до этого, — раздраженно бросил Франц Зандов. — Ты сам своими бесчисленными вопросами и справками загнал беднягу в такой тупик, что он безусловно мог ошибиться.

— Да неужели же меня можно действительно принять за фермера? — воскликнул Густав. — Впервые в жизни вижу, что мне можно приписать интерес к работе в сельском хозяйстве. Хотя, конечно, работа на земле стала бы, по крайней мере, совершенно новым поприщем, на котором я должен был бы испытать свои силы. Боюсь только, что здесь я оказался бы еще менее полезен, чем в твоей конторе.

— Ну, это вряд ли возможно, — сухо отрезал Франц Зандов.

Однако Густав только засмеялся в ответ и стал говорить Джесси о том, что не понимает, почему это его конторская деятельность решительно нигде не встречает одобрения.

Последней фразой Фрида явно заинтересовалась, она вдруг стала внимательно слушать. Обычно она никогда по собственной инициативе не включалась в разговор, на этот же раз ловила каждое слово Густава с напряженным интересом и внезапно обратилась к нему:

— «Дженкинс и Компания»? Крупная нью-йоркская фирма, которая всюду печатает объявления и рассылает агентов для организации немецкой эмиграции в Америку?

— Совершенно верно, мисс Пальм, — ответил тот. — А разве вам знакома эта фирма?

— Мне нет — ведь я провела лишь несколько недель в Нью-Йорке, но в немецкой семье, где я жила, о ней часто шла речь. Говорили с большим опасением и считали несчастьем, что этот Дженкинс в сферу своих спекуляций включил также и переселение.

— Как так? Разве этот господин не пользуется хорошей репутацией? — будто бы невзначай спросил Густав.

— По-видимому, так. Говорили, что он — один из самых бессовестных спекулянтов, что разбогател при помощи самых дурных приемов и ни на мгновение не задумается принести в жертву своей алчности благосостояние тех, кто доверяется ему.

Джесси стало неловко, когда она услышала это откровенное замечание своей гостьи. Как ни далека она была от деятельности своего опекуна, все же из случайных разговоров знала о его деловых связях с фирмой Дженкинса. Франц Зандов закусил губу и намеревался изменить тему разговора, но в этот момент Густав с нажимом произнес:

— Очевидно, вы обладаете совершенно неправильными сведениями, мисс Пальм. Фирма «Дженкинс и Компания» принадлежит к числу наших самых близких деловых партнеров; мы уже долгие годы сотрудничаем с ней.

Фрида побледнела, но не от смущения — ее лицо выражало глубокий испуг, как будто она не хотела и не могла верить только что услышанному.

Вдруг Франц Зандов не выдержал и взорвался:

— Вы видите, мисс Пальм, в какую иногда можно попасть неприятную ситуацию, если веришь подобным злонамеренным слухам и повторяешь их. Мой брат прав: мистер Дженкинс уже давно мой близкий деловой партнер.

— Тогда простите меня! Я не имела об этом никакого понятия, — тихо промолвила Фрида.

Она еще больше побледнела, и вдруг ее глаза расширились и она прямо взглянула на человека, перед которым обычно робко опускала взор. В ее темных глазах появилось какое-то странное выражение, нечто вроде смущенного сомнения или боязливого вопроса.

Франц Зандов — гордый, упрямый делец, не выносивший никаких возражений и властно разбивавший доводы своего брата, видимо, почувствовал это; он не смог вынести прямой и открытый взгляд Фриды. Раздраженно отвернувшись, он схватил стоявший перед ним бокал вина и одним глотком осушил его.

Наступило тяжелое молчание, длившееся несколько минут. Наконец Джесси попыталась перевести разговор на новую тему, Густав всеми силами поддерживал ее, но говорили они почти одни. Франц Зандов, видимо, никак не мог побороть свое дурное расположение духа, а Фрида сидела молча и смотрела куда-то вдаль, за террасу. Когда обед кончился, все с видимым облегчением встали из-за стола.

Девушки ушли из столовой; Густав тоже намеревался последовать их примеру, но брат остановил его вопросом:

— Какого ты, собственно, мнения об этой мисс Пальм?

— Трудно сказать. Я еще недостаточно хорошо узнал ее; она кажется очень робкой и сдержанной.

— Да, внешне, но я предпочитаю не доверять внешнему виду людей, который часто бывает обманчив, гораздо важнее полагаться на интуицию. Во всяком случае, в ее глазах видно нечто иное, нежели робость. Удивительные, редкие глаза! Сегодня я в первый раз как следует разглядел их и тщетно стараюсь вспомнить, где я уже встречался с ними. Ты не знаешь, эта девушка в Америке недавно?

— Около месяца, как я слышал от мисс Клиффорд.

— Да, да, припоминаю, Джесси говорила мне об этом. И все-таки в ее чертах я улавливаю что-то близкое, будто знакомое, хотя и не могу разгадать, что именно.

Густав долгим, испытующим взглядом впился в лицо брата и с деланым равнодушием произнес:

— Может быть, это просто какое-нибудь легкое, беглое сходство, бросившееся тебе в глаза.

— Сходство? С кем? — рассеянно спросил Франц Зандов. Он оперся головой об руку и в глубокой задумчивости смотрел перед собой отсутствующим взором. Вдруг он выпрямился и, видимо, не желая развивать навязанную ему мысль, с раздражением произнес:

— Ее замечание за столом было в высшей степени бестактно.

— Но ведь она не виновата, — возразил Густав. — Очевидно, она не догадывалась о твоем договоре с Дженкинсом, иначе, наверное, промолчала бы. Девушка просто повторила то, что слышала. Видишь, какой репутацией пользуется твой «деловой друг»!

Франц Зандов презрительно пожал плечами:

— У кого именно? У некоторых сентиментальных немцев, притащивших сюда из Европы свои ограниченные мещанские понятия и не желающих понять, что вся деловая жизнь здесь у нас основана на совершенно иных принципах. Тот, кто хочет здесь преуспеть, должен рисковать, и притом не так, как в Европе, рисковать, не стесняя себя мелочными соображениями. Клиффорд тоже принадлежал к числу боязливых, долго раздумывающих. Мне часто приходилось тратить немало усилий, чтобы подталкивать его вперед. Поэтому-то до моего приезда он и жил в довольно скромных условиях и лишь после того, как управление его делом перешло в мои руки, сделался богатым человеком, а наша фирма стала первоклассной. Кстати, раз мы говорим о Дженкинсе... У тебя было достаточно времени обдумать мои требования, теперь я ожидаю твоего согласия написать ту статью, о которой мы говорили.

— Так ты все еще не изменил своего решения провернуть это дело вместе с Дженкинсом?

— Ну, конечно! Неужели ты думаешь, что я с каждым новым днем меняю свои деловые интересы? Или ты полагаешь, что детская болтовня, которую мы слышали, в состоянии сбить меня?

— Так я не думаю, но именно потому был удивлен, увидев, что ты потупил взор при этой «детской болтовне».

— Густав, берегись! — воскликнул Франц Зандов, с трудом сдерживая раздражение. — Я позволяю тебе больше, чем кому-либо иному, но теперь мы можем всерьез поссориться. Я отлично видел, что ты намеренно запутал агента Дженкинса, чтобы разузнать, какие ему даны инструкции, точно так же я знаю, чьим ушам предназначалось замечание, которое ты сделал мисс Пальм. Но таким путем ты ничего не добьешься у меня. Что я однажды решил, то непременно исполню, и я еще раз предоставляю тебе выбор: «да» или «нет»! Если ты откажешь мне в содействии...

— Ты ошибаешься! — прервал его Густав. — Я уже несколько дней тому назад написал в «Кельнскую газету» и попросил место для длинной статьи, которую, конечно, как вышедшую из-под моего пера, примут очень охотно. По всей вероятности, она появится в следующем месяце.

Зандов изумился. Неожиданная покорность брата удивила его:

— Ты, разумеется, покажешь мне свою статью, перед тем как отослать ее?

— Несомненно! Ты должен прочесть ее от слова до слова.

Омрачившееся лицо Франца Зандова стало проясняться:

— Это мне очень приятно, очень приятно! Мне было бы крайне тяжело, если бы твой отказ привел к разрыву между нами.

— Из-за меня лично или из-за клиффордского состояния, которое ты хочешь закрепить за собой? — спросил Густав с внезапно вырвавшейся горечью.

— Состояние Джесси вовсе не причастно к моему предприятию, — коротко и решительно заявил Франц Зандов. — Оно в основном обращено в надежные ценности, да, кроме того, Клиффорд в своем завещании запретил вкладывать в спекуляции долю наследства Джесси до ее совершеннолетия или замужества. Таким образом, если это успокаивает твою щепетильную совесть, я могу заверить тебя, что твоя будущая супруга ни одним долларом не причастна к затеянному мной делу. Я предпринял его на собственные деньги и на свой риск, а следовательно, и выигрыш, и потери касаются лишь меня одного.

Он встал, чтобы уйти, Густав тоже поднялся:

— Еще один вопрос, Франц: ты участвуешь в этом деле очень большими суммами?

— Половиной своего состояния. Следовательно, тебе должно быть ясно, что успех крайне необходим мне, поэтому меня радует, что в главном вопросе мы согласны друг с другом. Повторяю тебе еще раз: принципиальные люди здесь не выживают, ну, да ты и сам, наверное, скоро уяснишь себе это и согласишься со мной.

— Половиной своего состояния, — пробормотал Густав, следуя за уходящим братом, — это скверно, брат, очень скверно! Значит, нужно действовать очень осторожно!

В гостиной никого не оказалось, когда братья вошли туда, но на террасе стояла Фрида. Она, очевидно, не заметила вошедших, по крайней мере, когда Франц Зандов направился к ней и она обернулась, было заметно, что она только что плакала. Как ни быстро провела она платком по лицу, все-таки ей не удалось скрыть слезы.

В общем, не в обычаях Франца Зандова было проявлять большую деликатность, однако в данном случае он, по-видимому, приписал слезы девушки неприятному эпизоду, разыгравшемуся за столом, и в приливе участия попытался успокоить ее.

— Не смущайтесь своих слез, мисс Пальм, — произнес он. — Вы, наверное, здесь, на чужбине, скучаете по своей родине?

По-видимому, вопреки ожиданию, он угадал истину; во всяком случае, слова Фриды, произнесенные ею дрожащим голосом, прозвучали искренно и трогательно:

— Да, я испытываю невыносимую тоску по родине и дому.

— Ну, это вполне естественно, ведь вы лишь несколько недель здесь, — равнодушно отмахнулся бизнесмен. — Те же самые чувства мучают всех ваших соотечественников, но, поверьте, это скоро пройдет. Если только человеку выпадет на долю счастье в Новом Свете, он охотно забывает Старый и, в конце концов, даже радуется тому, что покинул его. Не смотрите на меня с таким изумлением, словно я сообщил вам нечто невероятное! Я говорю по собственному опыту.

Фрида действительно взглянула на него с недоумением. В ее глазах, еще влажных от слез, засверкали гнев и досада, когда она горячо воскликнула:

— Неужели вы говорите это всерьез, мистер Зандов? Я должна забыть свой родной дом, отказаться от родины даже в воспоминаниях? Никогда! Никогда!

Франц Зандов, очевидно, был несколько удивлен этим страстным возгласом девушки, обычно тихой и робкой, однако на его губах заиграла полупрезрительная-полусострадательная усмешка, когда он произнес:

— Из самых лучших побуждений я советую вам научиться этому. Несчастье большинства немцев здесь состоит именно в том, что они упрямо держатся за прошлое и в результате часто упускают и настоящее, и будущее. Кроме того, тоска по родине — одно из тех болезненных, искусственно вызываемых чувств, которые считаются очень поэтичными и высокими, но в сущности являются обузой в жизни, бесполезным грузом. Тот, кто хочет добиться успеха в Америке, должен иметь ясную голову и зоркие глаза, чтобы не упустить ни одного подвернувшегося благоприятного случая тотчас же использовать его. Посмотрите на себя: вы вынуждены самостоятельно искать средства к существованию, а в таких обстоятельствах вам лучше рассуждать здраво и не позволять себе поддаваться чувствам, не опускать руки.

Как ни жестко и бессердечно звучали эти слова, все же в них чувствовалось желание дать добрый совет. Неосторожное высказывание Фриды о «деловом друге», которое по логике вещей должно было бы рассердить бизнесмена Зандова, по-видимому, только возбудило в нем интерес к девушке.

Фрида ни словом не ответила на его поучение, своей холодностью поразившее ее до глубины сердца. Да и что могла бы она возразить на это? Но серьезный, вопрошающий, полный упрека взгляд ее темных глаз говорил красноречивее слов и, похоже, оказывал странное воздействие на Зандова-старшего, этого обычно неприступного человека. Теперь он не отвел глаз и, смело посмотрев в лицо девушки, внезапно добавил, невольно смягчив тон:

— Вы еще очень молоды, мисс Пальм, да, очень молоды, чтобы выйти в мир совершенно одинокой. Разве там, в Германии, у вас не было никого, кто мог бы позаботиться о вас, дать вам приют?

— Нет, никого, — тихо, почти неслышно, слетело с губ девушки.

— Ах, правда, ведь вы — сирота. А родственник, вызвавший вас в Нью-Йорк, умер, пока вы еще совершали путешествие? Так я, по крайней мере, слышал от племянницы.

Легкий наклон головы Фриды, очевидно, должен был служить утвердительным ответом, но при этом лицо девушки густо покраснело, и она потупила свой взор.

— Это действительно очень печально, — продолжал Зандов. — Но как же вам вообще удалось найти в Нью-Йорке подходящее убежище, раз вы были совсем одиноки там?

Краска на лице молодой девушки стала еще гуще, и она, запинаясь, ответила:

— Мои спутники по путешествию приняли участие во мне. Меня отвезли к землякам, к пастору одной немецкой общины, где мне оказали самый сердечный прием.

— И этот пастор рекомендовал вас моей племяннице? Да, да, я знаю, у ее матери были большие связи и знакомства в Нью-Йорке. Джесси продолжает поддерживать переписку с некоторыми из них. Впрочем, моя племянница покровительствует вам, так что не беспокойтесь за свое будущее. Располагая рекомендациями дома Клиффордов, вы легко найдете в нашем городе какое-нибудь подходящее место.

Фрида, видимо, была еще менее опытна во лжи, нежели Джесси. Правда, перед последней ей не было нужды притворяться, так как они обе с самого начала заключили негласное соглашение не врать друг другу. Но перед хозяином дома Фрида должна была как следует сыграть свою роль, тем более теперь, когда он, очевидно, заинтересовался ею. Однако всем своим видом девушка невольно выдавала себя, насколько тяжело ей давалась эта игра. Она не могла произнести ни слова.

Франц Зандов, правда, знал, что она робка и молчалива, но теперешнее ее упорное молчание, похоже, раздражало его. Не дождавшись ответа, он резко повернулся и спустился в сад.

Фрида облегченно вздохнула, словно избавившись от тяжкого страдания, и быстро возвратилась в гостиную. Но здесь она наткнулась на Густава, который, делая вид, что не проявляет никакого интереса к разговору, не упустил ни одного слова.

— Послушай, Фрида, я недоволен тобой, — с укором начал он. — Собственно, ради чего ты приехала сюда? Как понимать, что ты избегаешь встреч с моим братом, прямо-таки бежишь от него? Ты не делаешь никаких попыток к сближению с ним, никак не используешь редкие приступы радушия, когда он становится хоть сколько-нибудь доступным, и упорно молчишь, когда он заговаривает с тобой. Я проторил тебе путь, и теперь пора сделать хотя бы шаг по нему.

Фрида, молча выслушав этот выговор, помедлила и коротко произнесла:

— Я не могу!

— Чего ты не можешь?

— Сдержать обещание, которое дала тебе. Ты знаешь, ты почти силой принудил меня. В душе я сопротивлялась, но все-таки последовала за тобой. С какой неохотой приняла на себя роль, которую ты заставил меня разыграть! Но я не в состоянии продолжать эту трагедию, это выше моих сил. Отпусти меня домой, на родину, здесь я все равно ничего не добьюсь.

— Вот как? — раздраженно воскликнул Густав. — Однако великолепная история! Так значит, ради этого разговора я переплыл с тобой океан и насмерть рассорился с издателем и редактором, которые не желали отпускать меня? Так значит, ради тебя я терпеливо просиживаю здесь, в конторе, и позволяю мисс Клиффорд выражать мне свое величайшее презрение, третировать меня и оскорблять, как человека без совести. Все жертвы сделаны для того, чтобы мисс Фрида, недолго думая, коротко заявила мне: «Я не желаю продолжать начатое!» Ну, нет, моя дорогая, тебе не удастся все испортить! Ничего не выйдет! Нет, ты останешься здесь и доведешь до конца то, что мы задумали.

Темные глаза девушки печально и серьезно остановились на лице говорившего, и в них можно было прочесть упрек — ее задел тон, избранный Густавом.

— Не называй меня неблагодарной! — воскликнула она. — Я знаю, что ты сделал для меня, но не представляла себе, что задача будет столь трудна! Я не чувствую абсолютно никакой нежности к этому суровому, холодному человеку и никогда не смогу понять его — предвижу это абсолютно ясно. Если бы я хоть раз заметила теплый огонек в его глазах, хоть раз услышала от него сердечное слово, то попыталась бы сблизиться с ним. Ледяная холодность всего его существа, которую ничто не может согреть и нарушить, каждый раз отвращает меня от него.

Вместо ответа Густав взял Фриду за руку и, посадив рядом с собой на диван, сказал:

— Да разве я говорил тебе, что твоя задача из легких? Она достаточно тяжела — тяжелее, чем я сам думал, но все же она исполнима. Конечно, прячась от Франца, ты ничего не добьешься. Ты должна рассуждать, как настоящий военный стратег, и совершить нападение на врага: он достаточно прочно окопался, значит, нужно брать крепость штурмом.

— Но я не смогу! — страстно воскликнула Фрида. — Повторяю тебе, он не задевает ни одной струнки в моей душе. А если я не в состоянии проявить и принять любовь, то зачем же мне тогда оставаться здесь? Тайком, хитростью создать себе родной дом и состояние? Я уверена, ты не можешь желать этого, а если бы и желал, то я отказываюсь и от того, и от другого, если твой брат предложит их мне с таким же бессердечным равнодушием, с каким дал мне приют в своем доме.

С этими словами Фрида вскочила, но Густав спокойно усадил ее на прежнее место, сказав:

— Ух, как ты опять взбушевалась, а в результате вновь упрямое «нет». Если бы я не знал, от кого унаследовала ты свое непоколебимое упрямство, свою глубокую страстность при внешней замкнутости, я прочел бы тебе совсем иную мораль. Но это у тебя наследственные недостатки, и против них ничего не поделаешь.

Взволнованная девушка обеими руками схватила руку Густава и взмолилась:

— Отпусти меня домой, прошу тебя! Ничего, что я бедна! Ты ведь не покинешь меня! Да и я молода, могу работать! Тысячи людей находятся в таком же положении, как я, и вынуждены бороться за свое место в жизни. Я в десять раз охотнее пойду работать на фабрику, нежели стану, как нищая, выклянчивать здесь то признание, в котором мне отказывают. Один раз подчинившись твоей воле, когда ты повез меня к своему брату, я не стану слушаться вас беспрекословно — не нуждаюсь ни в нем, ни в его богатстве!

— Но ему-то без тебя не жизнь! — с нажимом заметил Густав. — Ведь ему недостает твоей любви более, чем ты думаешь.

Губы юной девушки дрогнули в горькой усмешке:

— Ну, как же ты можешь так ошибаться! Конечно, я еще очень мало знаю свет Божий и людей, но даже я чувствую, что мистер Зандов не нуждается в любви и не требует ее. Он вообще ничего в мире не любит — ни Джесси, которая ведь выросла на его глазах почти как дочь, ни тебя, своего единственного брата. Не надо быть экстрасенсом, чтобы почувствовать, как холодны, как чужды вы и далеки друг от друга. Твой брат одержим лишь жаждой наживы, выгоды, а ведь он уже достаточно богат! Правда ли, что он и этот Дженкинс деловые партнеры? Неужели субъект с подобной репутацией принадлежит к числу его друзей?

— Дитя, ты этого не понимаешь, — уклончиво ответил Густав. — Человек, который, подобно моему брату, стал свидетелем крушения всех своих жизненных надежд, у которого счастье превратилось в горе, а благословение — в проклятие... Так вот, слабый человек либо гибнет в подобной катастрофе, либо оставляет в ней свое «я» и выходит из нее совершенно другим существом. Я знаю, каким сильным характером обладал мой брат двенадцать лет тому назад, и то, что жило тогда в нем, не может умереть. Ты должна воскресить Франца, ради этого я и привез тебя сюда. По крайней мере, попытайся сделать это, ладно?

Слова, сказанные Густавом с неподдельным чувством, не могли оставить Фриду безучастной, но она тихо покачала головой и возразила:

— Ведь я — чужая для него, такой и останусь. Ты ведь сам запретил мне хоть словом намекнуть ему о наших отношениях.

— Ну да, я запретил! Ведь если бы он уже теперь узнал правду, то, по всей вероятности, холодно оттолкнул тебя. Да и ты, упрямица, не выдержала бы здесь ни минуты, не стерпела бы стыда — и тогда все было бы потеряно. Но ты должна, по крайней мере, приблизиться к нему. Вы ведь почти не разговаривали друг с другом. Ты утверждаешь, что в тебе не задета ни одна струнка; нет, она должна зазвучать как в тебе, так и в моем брате, и зазвучит, если вы научитесь смотреть друг другу в глаза.

— Я попытаюсь, — глубоко вздохнув, согласилась Фрида. — Но если я ничего не добьюсь, если он будет суров и придирчив...

— Тогда ты подумаешь, — прервал ее Густав, — что, значит, немало зла сделано против этого человека — столько, что он имеет право отстраниться с недоверием и ожесточением тогда, когда другой человек с любовью открыл бы свои объятия. Ты в этом неповинна, ты страдаешь за чужую вину, и вся тяжесть его страданий досталась тебе.

Девушка ничего не ответила, лишь прислонилась головой к плечу Густава, а из ее глаз выкатилось несколько горячих слезинок.

Густав, успокаивая, стал тихо гладить ее по голове, твердя:

— Бедное дитя! Да, в твоем нежном возрасте все еще должно казаться светлым и радостным. Тяжко так глубоко погружаться в темные стороны человеческой жизни. В свое время мне было достаточно трудно открыть тебе все тайны нашей семьи, но это было неизбежно. Несчастья одно за другим ворвались в твою жизнь — не зная правды, ты могла сломаться. Ну а ведь ты, Фридочка, не из разряда слабых и робких, у тебя есть кое-какая воля и даже, к сожалению, некоторая доля суровости характера одного известного тебе человека. Поэтому смело вперед! Мы еще добьемся своего.

Фрида вытерла слезы и заставила себя улыбнуться:

— Ты прав! Веду себя как неблагодарный ребенок и упорно не желаю слушаться тебя, моего благодетеля. Ты...

— Лучший и благороднейший человек в мире, — прервал ее Густав. — Конечно, я — именно такой и чувствую себя глубоко оскорбленным, что мисс Клиффорд не желает признать моих достоинств, хотя ты уже трогательно расписала их во всех красках. Давай прогуляемся, тебе не помешает выйти на свежий воздух. Ты раскраснелась и заплакана, нужно скорее стереть соленую влагу с твоих щек. А впрочем, иди одна. Я подожду здесь Джесси. Сегодня мы еще ни разу не побранились, а это стало для меня такой насущной необходимостью, этого удовольствия я не могу лишиться.

Глава 7

Фрида повиновалась: покинув гостиную, она через террасу спустилась в парк. Медленно шла она по красивому, ухоженному заботливыми руками садовников парку, тянувшемуся до самого берега океана. Место, к которому она направлялась, находилось в самой отдаленной части парка. Там, в тени двух громадных деревьев, стояла простая скамья и открывался прекрасный вид на безбрежный океан. Это местечко полюбилось девушке с первого же дня ее приезда в дом Клиффордов.

Свежий ветер охладил разгоряченные щеки Фриды и уничтожил следы слез на ее лице, но не мог стереть тень, лежавшую на ее челе. Тревога стала даже как будто гуще и отчетливее, когда девушка, словно уносясь в мечтах далеко-далеко, следила глазами за игрой волн, набегавших на берег.

Парк не был таким пустынным, каким казался на первый взгляд: невдалеке слышались голоса. Там, у железной решетчатой ограды, окружавшей владения виллы, стоял, беседуя с садовником, Франц Зандов и рассматривал новые клумбы, законченные в последние дни. Садовник с гордостью показывал результаты своего труда — клумбы действительно были выполнены с большим вкусом, но хозяин дома, видимо, мало интересовался растениями. Он окинул клумбы беглым взглядом, бросил старику-садовнику несколько добрых слов, а затем направился обратно домой. При этом ему пришлось пройти мимо скамейки, на которой сидела Фрида.

— Ах, вот вы где, мисс Пальм! — воскликнул он. — Вы выбрали самый дальний и уединенный уголок парка!

— Но зато и самый красивый! Вид отсюда восхитителен.

— Ну, это дело вкуса, — возразил Зандов. — Мне эта вечная картина набегающих и убегающих волн кажется чересчур однообразной. Я не в силах долго созерцать ее.

Он произнес свою фразу мимоходом и уже намеревался удалиться. Вероятно, Фрида оставила бы без ответа его замечание и разговор был бы окончен, однако на этот раз она решила во что бы то ни стало последовать совету Густава. Она не осталась, как всегда, молчаливой, но ответила таким тоном, который заставил Зандова остановиться:

— А вот я очень люблю океан и, хотя вы посмеетесь над этим, мистер Зандов, не в состоянии забыть, что там, за этими волнами, теплится очаг в доме, в котором я родилась.

Судя по всему, Зандов не был расположен шутить или насмехаться. Он застыл; его взор непроизвольно устремился туда, куда показывала Фрида, а затем задержался на лице молодой девушки, словно искал в нем что-то.

Был хмурый, довольно неприветливый вечер. Облака, насыщенные влагой, тяжело плыли по небу, а безграничный в ясную погоду горизонт заволокло туманом. Можно было видеть лишь на какую-то сотню метров, а дальше над водой висел густой туман. Беспокойно волнующаяся поверхность океана этим пасмурным днем угрожающе хмурилась и темнела, чем производила неприятное, даже жуткое впечатление. Волны в отчаянии бились о берег и, шипя, расползались белой пеной по песку. Издали из тумана доносился грозный шум океана; две чайки медленно скользнули по волнам и скрылись в непроглядном тумане.

Взор Фриды последовал за ними, она даже вздрогнула, когда Зандов внезапно обратился к ней с вопросом:

— А как звали того священника, у которого вы жили в Нью-Йорке?

— Пастор Гаген.

— И именно там вы слышали столь нелестный отзыв о фирме «Дженкинс и Компания»?

— Да, мистер Зандов.

Фрида, видимо, хотела еще что-то прибавить, но резкость, с какой Зандов задал свой последний вопрос, сомкнула ей уста.

— Ну, я и сам мог бы догадаться об этом, — продолжал он. — У этих святош с их изумительными взглядами на мораль всегда под рукой уничтожающие приговоры, если что-либо не подходит под их шаблон. С церковной кафедры очень удобно взирать на грешный мир, но ведь мы-то все должны жить именно в нем. Лучше, если бы господа проповедники хоть раз погрузились в эту мирскую жизнь, где каждый должен вести борьбу за то, чтобы оставаться на поверхности. Наверное, тогда они лишились бы своего созерцательного покоя и христианской безупречности. По крайней мере, научились бы сдержаннее судить о делах, в которые им не следует совать нос и о которых они не имеют решительно никакого понятия.

Беспощадный сарказм этих слов, безусловно, испугал бы любую другую девушку, но не Фриду. Быстро поднявшись, она с внезапно вспыхнувшим упорством воскликнула:

— Пастор Гаген — воплощенные смирение и мягкость и не способен несправедливо осудить кого-либо. Это было в первый и последний раз, что я услышала из его уст подобное бескомпромиссное суждение, и я знаю, что оно вырвалось у него лишь потому, что он по-настоящему беспокоится за своих пострадавших земляков.

— Так, значит, он прав? — прорычал Зандов.

— Не знаю, ведь я не в курсе ваших дел. Но вы-то, мистер Зандов, заключили договор с этим человеком и должны быть осведомлены лучше меня.

Фрида не решилась докончить свою речь, так как чувствовала, что каждое дальнейшее слово могло быть принято за оскорбление. Зандов, по-видимому, так и воспринял сказанное. Мягкая доверительная интонация, с которой он начал разговор, сменилась обычным строгим и грозным тоном, когда он ответил:

— Во всяком случае, мне чрезвычайно странно слышать, как в некоторых кругах очерняют репутацию большой фирмы. Вы, мисс Пальм, — еще почти дитя и, само собой разумеется, ничего не понимаете в подобных делах. Вы не можете знать, каким весом пользуется имя Дженкинса в коммерческом мире. Но распространители подобной клеветы должны были бы подумать об этом и поостеречься.

Замечание Зандова прозвучало довольно жестко, но вовсе не убедительно. Ведь никто еще не высказывал сомнения в силе и влиянии Дженкинса, но люди утверждали, что его агитации зловредны. Фрида, конечно, понятия не имела о том, какого рода деловые отношения связывали Дженкинса с домом Клиффордов, но уже одно то, что эти имена были поставлены рядом, испугало ее.

— Вы сердитесь на меня, — тихо сказала она. — Я без всякой задней мысли лишь повторила то, что слышала. А что такого? То выражение пастора Гагена касалось лишь опасности, грозящей нашим переселенцам. Пастор ежедневно собственными глазами видит в Нью-Йорке горе и страдания подобных людей. Конечно, вы не можете знать всего — ведь интересы вашего торгового дома далеки от таких спекуляций.

— Ну а откуда же вы можете так точно знать? — спросил Зандов с насмешкой.

Впрочем, ему явно было не до шуток. Разговор становился неприятен Зандову, однако он не делал попыток покончить с ним; было в их беседе нечто, что, вопреки его воле, возбуждало и влекло к себе.

Фрида все более и более освобождалась от своей сдержанности. Видимо, тема разговора интересовала, ее голос зазвучал глубоким волнением, когда она ответила;

— Я только раз, один-единственный раз видела картину такого бедствия, но она неизгладимо запечатлелась в моей памяти. В Нью-Йорке к пастырю как-то зашла группа переселенцев. Это были немцы, за несколько лет перед тем направившиеся на Дальний Запад Америки и теперь возвратившиеся оттуда. Они слишком легкомысленно поверили разглагольствованиям бессовестных агентов и в результате оставили все, что имели, в лесах Запада — большую часть родных, которые погибли, не вынеся сурового климата, все свое состояние, свои надежды, здоровье — словом, все! И вот теперь они, желая возвратиться на родину, обратились за советом и помощью к тому самому немецкому священнику, который предостерегал их когда-то и которому они тогда — увы! — не поверили. Было страшно видеть отчаяние этих еще недавно сильных и мужественных людей, слышать их жалобы и стоны! Я никогда не забуду этого.

Девушка, подавленная своими воспоминаниями, прикрыла глаза рукой.

Зандов не произнес ни слова; он отвернулся и лишь неотрывно смотрел в туман. Неподвижно, словно пораженный заклятием, слушал он все более страстные и горячие слова, срывавшиеся с юных уст:

— Да и на пароходе, наблюдая сотни переселенцев, я видела, сколько он везет тревог и страха, сколько мечтаний и надежд! Так не бывает, чтобы счастье заставляло переселенцев покинуть свою родину! У большинства людей переселение является последней надеждой, крайней попыткой найти спасение здесь, в новой жизни за океаном. И подумать только, что все эти мечты разбиваются! Бедняки обречены на бесполезную борьбу с природой и бесплодный неустанный труд. Они должны погибнуть из-за того, что какой-то субъект хочет разбогатеть. Оказывается, есть люди, сознательно посылающие своих братьев на гибель, чтобы извлечь из этого барыши! Я никогда не поверила бы, что такое возможно, если бы не видела всего своими глазами, не слышала бы об обмане от тех, кто возвратился с мест своего переселения.

Фрида замолкла, с испугом заметив мертвенную бледность, покрывавшую лицо словно окаменевшего Зандова. Лицо Франца было по-прежнему точно выковано из стали, неподвижным и без малейшего выражения чувств, вся кровь будто отлила от него, и его застывшее выражение производило жуткое впечатление. Зандов не заметил вопрошающего, озабоченного взгляда молодой девушки, только ее внезапное молчание привело его в себя. Он резко выпрямился, провел рукой по лицу и произнес:

— Вы смело заступаетесь за своих земляков, нужно отдать вам справедливость!

Его голос звучал глухо, сдавленно, как будто каждое слово стоило ему громадного напряжения.

— Это сделали бы и вы, если бы вам представилась возможность, — ответила ему Фрида. — Бесспорно, вы, используя весь свой авторитет и положение, выступили бы против подобных предприятий. Конечно, вы добились бы значительно большего, нежели неизвестный священник. Мистер Зандов, — Фрида подошла к нему, охваченная внезапно вспыхнувшим доверием, — я не желала оскорблять вас. Слухи приписывают Дженкинсу нехорошие планы. Возможно, люди не правы и пастор Гаген был введен в заблуждение. Вы лично не верите слухам. Я вижу по вашему волнению, хотя вы и хотите скрыть его. Вы, конечно, лучше всех должны знать своего делового друга.

Действительно, Зандов был взволнован. Его рука так судорожно сдавила резную спинку скамьи, что казалось, древесина вот-вот разломится под его пальцами. Да, он был так взволнован, что потребовалось несколько секунд, чтобы овладеть своим голосом.

— Какая нерадостная тема! — отрывисто произнес он. — Но я никогда не поверил бы, что робкое, тихое дитя, едва поднимавшее глаза и открывавшее уста в течение целой недели пребывания в моем доме, может так страстно вспыхнуть, когда дело коснется защиты чужих интересов. Почему вы раньше стеснялись?

— Я не осмеливалась... я так боялась...

Фрида не сказала больше ничего, но ее взор, с робкой доверчивостью направленный на Зандова, был красноречивей, чем уста. Проницательный Франц сделал правильный вывод.

— Кого вы боялись? Уж не меня ли? — спросил Зандов.

— Да, — с глубоким вздохом согласилась девушка. — Я очень... очень боялась вас... до настоящей минуты.

— Обещайте мне больше не робеть! — В голосе Зандова зазвучала непривычная, уже долгие годы совершенно чуждая ему нотка; в нем чувствовались нарождающиеся теплота и мягкость. — Я, видимо, казался вам очень строгим и холодным — таков я, пожалуй, и есть в деловых отношениях, но с молоденькой гостьей, ищущей в моем доме покровительства и приюта, я таким не буду. Не отстраняйтесь от меня! Вы можете свободно подходить ко мне.

Он протянул девушке руку, но Фрида секунду колебалась, прежде чем принять ее. На ее лице бледность сменилась румянцем, и казалось, что какое-то бурное, с трудом сдерживаемое чувство готово вот-вот вырваться наружу. В этот момент с террасы донесся голос Джесси, обеспокоенной долгим отсутствием Фриды. Девушка встрепенулась:

— Меня зовет мисс Клиффорд, пожалуй, поспешу к ней. Благодарю вас, мистер Зандов, я... я больше не стану бояться вас! — Она быстро, прежде чем он мог воспрепятствовать, прижала губы к его все еще протянутой руке и скрылась среди кустарников.

Глава 8

Зандов с изумлением и смущением смотрел Фриде вслед. Странная девушка! Что может означать эта внезапная смена страха доверчивостью, странная вспышка нежности? Ее поведение оставалось для него загадкой. Но Фрида своей неосторожной фразой и полной противоречий сущностью добилась того, что не удалось бы благодаря самому продуманному расчету — вызвать и поддержать интерес в этом обычно столь замкнутом человеке. У него был миллион серьезных поводов сердиться на эту «девичью головку с экстравагантными идеями». Однако помимо раздражения нет-нет да и давало себя знать то странное чувство, которое овладело им еще ранее, когда он впервые поглядел в темные детские глаза. Это неопределенное чувство, которое он сам не мог определить: было ли оно мучительным или приятным. Зандов забыл — быть может, впервые в жизни, — что его ждут кабинет и рабочий стол с важными письмами. Он медленно опустился на скамью и долго смотрел на беспокойно волнующийся океан.

Он назвал это щемящее стеснение в груди «нервной дрожью», а волнение на море «до смерти однообразным». Во Франце, наряду со многим другим, уже давно умерла способность ощущать красоту природы, но слова Фриды пульсировали в его мозге. Да, действительно, по ту сторону океана — этой водной громады, находилась его родина! Зандов уже долгие-долгие годы не думал о ней. Да и что значила для него эта далекая страна! Ведь он давно стал ей чужим и всеми корнями держался теперь за новую страну, которой был обязан отныне всем. Прошлое находилось от него так же далеко, как невидимый родимый берег там, за туманом.

Теперь он полный собственного достоинства, богатый бизнесмен, чье имя известно во всех крупнейших центрах мира, привыкший иметь дело с сотнями тысяч. Франц с состраданием и презрением глядел с высоты своего величия на то прошлое, на узко ограниченную жизнь мелкого служащего в маленьком немецком провинциальном городишке. Как незначителен и ничтожен был тогда круг его интересов! С каким трудом ему приходилось перебиваться на свое маленькое жалованье, пока после долгого ожидания добился наконец места, которое позволило ему устроить свой, хотя и до крайности скромный, домашний уголок! А все-таки каким солнечным и счастливым было это бедное существование, какой любовью оно было освящено! Молодая красивая жена, цветущий здоровый ребенок, светлое, радостное настоящее, полное грез и надежд будущее — ничего большего и не требовалось, чтобы сделать счастливым Франца Зандова, тогда еще жизнерадостного человека.

И вдруг это короткое счастье закончилось так страшно!..

В родной город вернулся друг юности Зандова, выросший вместе с ним, разделявший его детские игры, а затем и годы учебы в университете. Он был состоятельным и независимым человеком. Ему не приходилось, как Зандову, мучиться заботами о более или менее сносном устройстве своей жизни. Франц встретил друга с распростертыми объятиями и ввел в свою молодую, буквально только что созданную семью. С этого момента началась одна из семейных трагедий, которые часто в течение долгих лет разыгрываются тайком, пока их внезапно не вскроет какая-либо катастрофа. Обманутый муж не имел понятия о том, что сердце его жены уже не принадлежит ему, что его дом опутала своими цепями измена. Друг бесстыдно предал его, а он верил ему, как слепой котенок. Любовь, непоколебимое, как скала, доверие делали Зандова слепым, когда же наконец у него открылись глаза, оказалось уже поздно: его счастье было разрушено, честь поругана. Доведенный отчаянием почти до безумия, Зандов лишился самообладания и набросился на похитителя своего счастья.

Судьба хотя бы в одном пощадила его — он не сделался убийцей. Его друг-приятель, сильно пострадавший от нападения, постепенно поправился, однако Зандов заплатил за ту свою вспышку долголетним заключением в тюрьме. Конечно, за обманутым мужем признали право отомстить обидчику и отстоять свою честь, но буква закона осудила его, и это осуждение погубило все его благополучие. Франц немедленно потерял свое прежнее положение, со служебной карьерой было покончено. Женщина, некогда называвшаяся его женой, получила развод, отдала свою руку человеку, ради которого изменила мужу, и носила теперь имя предателя. А то единственное, что осталось у несчастного Зандова, то, что закон присудил ему, — его родное дитя. Но он не принял этот дар, сам оттолкнул своего отпрыска от себя. Он научился сомневаться во всем, видеть ложь во всем, что до тех пор считал правдивым и чистым. Он уже не верил и в свои отцовские права, отказавшись признать своим то существо, которое еще недавно составляло счастье его жизни. Он оставил ребенка матери, даже не взглянув на него.

О возвращении в родной город, конечно, не могло быть и речи. Зандову оставалась только Америка, это прибежище многих неудачников, людей с поломанной судьбой. Разойдясь с самим собой и со всем миром, без средств, с позорным пятном человека, отбывшего наказание в тюрьме, он прибыл в Новый Свет. И это стало поворотным моментом в его жизни. Именно здесь Зандов выбрался из глубочайшей ямы: ему удалось пережить все бедствия и подняться по лестнице успеха до блестящего положения и богатства.

С этого времени успех всегда сопутствовал Францу Зандову. Что бы он ни предпринимал, все ему удавалось, и он быстро привык к риску. Он увлек за собой более спокойного, осмотрительного Клиффорда на путь самых смелых, даже отчаянных спекуляций, а когда после смерти Клиффорда в руках Зандова сосредоточилось все управление бизнесом, он уже не знал решительно никакого удержу. Было что-то безудержное в его погоне за наживой. Человек одинокий, не имевший никого, для кого ему требовалось бы копить богатство, потерял голову и, казалось, обезумел; было в этом что-то жуткое, тяжелое. И все-таки у каждого человека должны быть цель и содержание в жизни, что-то, к чему он страстно стремится. Если для него утрачены благородные ценности, то очень часто таким магнитом становится демон золота, который овладевает опустевшим местом. Зандов тоже попал во власть этого демона, который неустанно толкал его к наживе, гнал от одной рискованной операции к другой и очень часто соблазнял ставить все на одну и ту же карту. Этот же демон делал его нечувствительным ко всем радостям жизни. Зандов, ставший главой большого американского банкирского дома, добился в жизни положения, поистине достойного зависти, но на его лице читались лишь следы забот, вечного лихорадочного волнения. Богатство не принесло ему ни мира, ни счастья.

Туман на океане сгустился и распространялся все шире и шире. Мрачными тенями надвигался он на берег, а из них вырывались темные волны океана и устремлялись на песок. Ветер все сильнее и сильнее гнал их на берег; они теперь уже не расплывались с легким шипением, а с грозным шумом и пеной низвергались на сушу. Как грозно вздымались эти волны у ног одинокого Зандова, который мрачно, словно углубившись в самого себя, смотрел на них! Казалось, будто каждая волна повторяла ему те самые слова, которые он слышал на этом месте, а там, в тумане, возникали вызываемые ими картины.

Удивительно! Того, чего не добился Густав своими горячими речами, удалось достигнуть с помощью этой «детской болтовни»... Серьезные предупреждения брата не произвели никакого впечатления на расчетливого Зандова. Он лишь презрительно отмахнулся от них, назвав «сентиментальными бреднями», и в конце концов угрозой заставил брата замолкнуть. Франц уже давным-давно в своих сделках мало заботился о чьем-либо благе. «С людьми нужно обращаться, как с цифрами», — таковы были его принцип жизни и главная основа богатства. Не была исключением и спекуляция, предложенная ему Дженкинсом. Зандов анализировал лишь цифры, и они обещали ему большую выгоду; ему даже в голову не пришло, что речь может идти о человеческих жизнях. И вдруг неопытное дитя проникло в самую суть дела и осмелилось сказать ему жестокую правду! Слова юной девушки продолжали звучать в сознании Франца Зандова, и он не мог избавиться от них.

«Сколько забот и страха, сколько желаний и надежд вез этот пароход!» — сказала Фрида. Да, Зандов сам испытал нечто похожее: ведь он тоже сошел на берег Америки, будучи человеком с разрушенными жизненными планами и последней отчаянной надеждой найти спасение в новой жизни. Ему посчастливилось, друзья и родственники протянули ему руку помощи. Без них он, возможно, тоже погиб бы. Но позже один за другим прибыли еще сотни пароходов, и тысячи прибывших на них в Америку людей, может быть, так же рискнув своим последним имуществом, робко искали здесь дружеской руки, протянутой им навстречу. На этом новом для них материке переселенцы надеялись попытать счастья, многим из них он мог казаться благословенным и даже более желанным, нежели их родина. Однако всякий, принявший ту руку, которую ему протягивал Дженкинс со своим «деловым другом», приближался к гибели. А сколько было еще земельных участков, где несчастных, поверивших им людей ждали пустыня и лихорадка. Фирма «Дженкинс и Компания» за бесценок скупила огромное количество гектаров земли и во что бы то ни стало должна была привлечь туда переселенцев, чтобы получить грандиозный барыш, на который она рассчитывала. Значит, действительно находились люди, ради собственного обогащения вполне сознательно толкавшие своих братьев на гибель.

Зандов внезапно вскочил с места; он хотел освободиться от этих навязчивых мыслей, носившихся в его голове, словно призраки. Он не мог больше выносить однообразный шум океана, а туман ложился на его грудь гнетущей тяжестью. Прочь от берега! Напрасно он заперся в своем кабинете и углубился в чтение деловых писем и телеграмм. Вне дома бушевал и шумел океан, и внутри самого Зандова тоже свирепствовала буря — из его души рвалось то, что уже долгие годы непробудно спало и наконец проснулось. Это была совесть.

Глава 9

Джесси рисовала в садовой беседке, напротив нее сидел Густав Зандов. Он только что вернулся из города, где успел сделать массу дел, кроме единственного основного, которое действительно входило в его обязанности как будущего хозяина банкирского дома Клиффордов, — не побывал в конторе.

С самого утра он крутился как белка в колесе! Прежде всего Густав посетил одного из знакомых брата, богатого банкира, пожелавшего услышать его критическое мнение о выписанной из Европы ценной картине. Так как и критик, и коллекционер одинаково серьезно увлекались живописью, они постепенно перешли к осмотру всей картинной галереи банкира, и беседа затянулась на несколько часов. Затем оба отправились на большое собрание, касавшееся городского благоустройства; Густав очень заинтересовался этим вопросом и внимательно слушал все выступления. В заключение он пошел на встречу представителей прессы, где его с распростертыми объятиями приняли бывшие товарищи по перу. Здесь горячо обсуждались условия жизни в Германии и Америке, дело затянулось надолго, и когда все разошлись, было уже поздно, поэтому Густав решил не заходить в контору к брату, а предпочел отправиться прямо на виллу, составить компанию дамам. Проведя столь полезно весь день, он счел, что вправе удовлетворить и свою «сердечную потребность», что, как известно, достигалось в полной мере лишь в том случае, когда ему удавалось хоть раз в течение дня поспорить с Джесси. С этим намерением он и отправился на поиски девушки в парк и наконец нашел ее в беседке.

Джесси заметно изменилась в последние недели. Какая-то скрытая печаль, в которой она, вероятно, сама себе не сознавалась, затуманила ее миленькое личико, отчего оно казалось бледнее и серьезнее обычного; возле рта легла никогда не замечавшаяся прежде горькая складочка. Присутствие Густава, видимо, не способно было развеселить ее — она избегала смотреть на него и старательно занималась своим рисованием, коротко и рассеянно отвечая на все замечания молодого человека.

Однако Густава не так-то легко было отпугнуть. Когда все попытки завести разговор не увенчались успехом, он встал, нагнулся над незаконченным рисунком, осмотрел его критически и произнес:

— Хорошенький мотив! Рисунок многообещающий, но вы должны исправить перспективу, мисс Клиффорд, она совершенно неверна.

Это замечание наконец возымело желаемое действие. Джесси подняла голову и возмущенным взглядом окинула незваного советчика.

— Ведь вы, кажется, сами не рисуете, мистер Зандов? — холодно сказала она.

— Нет, но критикую.

— Это я сама вижу. Однако, надеюсь, вы позволите считать мою перспективу правильной до тех пор, пока меня не убедит в противном настоящий художник.

— Как вам угодно. Я предлагаю пригласить на роль судьи Фриду. У нее незаурядный талант к живописи. — Густав спокойно вернулся на свое место.

— Фриду? — повторила Джесси, откладывая в сторону карандаш. — Кстати, как раз о ней-то я и хотела поговорить с вами. Она, кажется, уже совсем недалека от своей цели, так как расположение к ней моего опекуна растет изо дня в день. Для меня это совершенно непостижимо, в особенности когда я думаю о том равнодушии, с каким он относился к Фриде вначале. Но, очевидно, она сумела затронуть в нем какие-то тайные струны, ведь у него внезапно вспыхнул такой глубокий и прочный интерес к ней, какого я никогда не ожидала от такого черствого и холодного человека. Он буквально-таки не может обходиться без Фриды. Каждый раз, когда мы обсуждаем ее возможный отъезд отсюда, он проявляет явное неудовольствие, а сегодня утром без всякого напоминания с моей стороны сам предложил мне удержать нашу молоденькую гостью в доме в качестве компаньонки.

— Неужели он сказал такое? — живо откликнулся Густав. — Это уже очень много значит, гораздо больше того, на что я вообще осмеливался надеяться. Тогда действительно мы уже недалеки от цели.

— Я тоже так думаю, и потому пора бы избавить Фриду от мучительного и унизительного положения. Ведь ее считают здесь совершенно посторонней, между тем как она находится в очень близких отношениях с вами. Вместе с тем она вынуждена постоянно поддерживать сказанную раз ложь. Я очень часто вижу, как она вспыхивает при самом безобидном вопросе дяди, от ответа на который ей приходится увиливать, как мучает и беспокоит ее отведенная ей роль. Боюсь, что у меня не хватит сил в дальнейшем поддерживать эту игру.

— Фрида должна продолжить начатое! — твердо заявил Густав. — Я знаю, как ей тяжело, и порой она пытается возмутиться, но я все-таки умею успокоить эту упрямую головушку.

Джесси недовольно нахмурилась; между ее темными бровями появилась глубокая складка.

— Сознаюсь вам, мистер Зандов, что нахожу очень странными ваш тон и все ваше обращение с Фридой, — промолвила она. — Вы обращаетесь с ней совсем как с ребенком, обязанным беспрекословно подчиняться вашему высшему надзору, и, по-видимому, совершенно забываете, что когда-нибудь она должна будет занять свое место рядом с вами.

— Вот для этого и нужно сначала воспитать ее, — снисходительно заметил Густав. — Ей только шестнадцать лет, а я уже давно начал третий десяток, следовательно, как старший могу требовать от этого ребенка уважения.

— Да, видимо, это так. Но я желала бы, чтобы мой будущий супруг вызывал во мне еще и кое-какие иные чувства, кроме уважения.

— Вы, мисс Клиффорд, — совсем другое дело, по отношению к вам никто и не позволил бы себе подобного тона.

— По всей вероятности, потому, что мое солидное состояние дает мне право на известного рода щепетильность по отношению к моей персоне, тогда как с бедной, зависимой сиротой, которую поднимают до своего уровня, дозволителен любой тон.

Это замечание прозвучало столь откровенно и горько, что Густав насторожился и вопросительно взглянул на Джесси:

— А вы думаете, что Фрида принадлежит к натурам, позволяющим «поднять» себя?

— Нет, наоборот, я считаю ее очень гордой и значительно более энергичной, чем это можно было бы допустить для девушки ее возраста. Вот именно поэтому-то мне и непонятны ее безволие и полная покорность вам.

— Да, я кое-что понимаю в воспитании, — самоуверенно заявил Густав. — Что касается вашего предложения уже теперь открыть всю правду, то я против. Вы не знаете моего брата, его упрямство еще далеко не преодолено и вспыхнет с удвоенной силой, если откроется весь этот фарс. В тот момент, когда он узнает, что я приблизил к нему Фриду намеренно, с совершенно определенной целью, его гневу не будет предела и он отправит нас обоих обратно за океан.

— Это было бы, конечно, очень скверно: ведь тогда вы потеряете все выгоды, которые сулит вам интрига.

Очевидно, Джесси была очень расстроена, раз не смогла скрыть иронии и назвала его «интриганом», но слова сорвались с ее уст, и вернуть их было невозможно. Однако Густав выразил полное согласие с ней:

— Совершенно верно, я этого тоже боюсь, и именно потому не хотел бы легкомысленно поставить на карту эти выгоды.

В его глазах при последних словах вспыхнул странный огонек. Джесси этого не заметила, она вновь склонилась над листом бумаги и снова усердно принялась рисовать, но карандаш не слушался, дрожал в ее руке, движения становились все более поспешными и нетвердыми.

Густав некоторое время смотрел на нее, а затем опять поднялся и, подойдя к Джесси, произнес:

— Нет, мисс Клиффорд, как хотите, а нельзя допустить, чтобы вы так искажали перспективу... Пустите-ка меня на минутку!

С этими словами он взял у нее из рук карандаш и принялся исправлять рисунок. Джесси хотела вырвать листок, но с удивлением увидела, что ее карандашом водила очень опытная рука и что несколько твердых штрихов совершенно преобразили рисунок.

— Да ведь вы утверждали, что не умеете рисовать! — воскликнула она, колеблясь между гневом и удивлением.

— Это всего лишь дилетантство, которое я не осмеливаюсь выдавать за талант, оно должно подкреплять мою критику. Вот пожалуйте, мисс Клиффорд! — И Густав подал девушке рисунок.

Джесси молча взглянула на лист бумаги, а затем перевела взгляд на своего собеседника:

— Право, я удивляюсь вашей разносторонности, доказательство которой вы только что в очередной раз продемонстрировали. У вас масса всевозможных талантов, мистер Зандов!.. Вы — политик, журналист, художник...

— И бизнесмен! — дополнил Густав. — Вы забываете самое главное, чем я более всего выделяюсь. Да, я своего рода универсальный гений, но, к сожалению, разделяю судьбу каждого гения — меня не признают современники.

Его шутливый поклон в сторону девушки показывал, что в настоящий момент он и ее причисляет к своим «современникам».

Джесси ничего не ответила на его замечание и принялась складывать рисовальные принадлежности.

— Становится прохладно, мне лучше вернуться домой. Пожалуйста, не беспокойтесь, я пришлю за этими вещами лакея, — сказала она и, легким движением руки отклонив помощь Зандова, взяла со стола рисунок и вышла из беседки.

Густав смотрел ей вслед, качая головой.

«Она, кажется, действительно сердится на меня, — подумал он. — Уже несколько недель ходит, совсем не похожая на себя. Я предпочел бы вынести ее самые гневные слова о моем эгоизме и бессердечии, нежели терпеть холодную сдержанность и горечь. Кажется, и у меня для игры осталось совсем немного времени, пришла пора прояснить истину. Но нет, я не смею рисковать будущим Фриды. Слишком быстрое развитие событий может привести к катастрофе и погубить все».

Глава 10

Перед железной оградой виллы остановился экипаж. Это возвратился домой Франц Зандов. Он прошел прямо в сад и, коротко поздоровавшись с братом, сказал:

— А, ты уже здесь? А где же дамы?

— Мисс Клиффорд только что покинула меня.

— А мисс Пальм?

— По всей вероятности, она на берегу. С момента своего возвращения я еще не видел ее.

Франц Зандов нетерпеливо огляделся, ему, видимо, было неприятно, что Фрида против обыкновения не вышла встретить его.

— Я с самого утра не видел тебя, — недовольно обратился он к Густаву. — Ты заявил, что должен уйти по важным делам, но я все же рассчитывал, что ты через несколько часов покажешься в конторе. Что за дела заняли тебя на целый день?

— Во-первых, я был у банкира Гендерсона.

— Вот как? Наверное, по поводу нового займа, на который теперь в М. открыта подписка? Мне приятно, что ты сам переговорил с ним об этом.

— Ну, конечно, по поводу займа, — подтвердил Густав, не чувствуя никаких угрызений совести от того, что обманывал брата, выставляя себя усердным дельцом, хотя на самом деле, любуясь картинной галереей банкира, не обменялся с тем ни одним словом об этом займе. Однако, не испытывая ни малейшего желания подвергаться экзамену о своем дальнейшем «полезном» времяпровождении, быстро добавил:

— Кроме того, пришлось заняться одним делом частного характера. Во время своего последнего визита к нам миссис Гендерсон познакомилась с мисс Пальм и прониклась к ней сильнейшей симпатией. Удивительно, как это тихое, робкое дитя всюду успевает одерживать победы! Они с мисс Клиффорд тоже очень быстро стали подругами.

— О, мисс Пальм вовсе не так тиха и робка, как ты думаешь, — возразил Франц Зандов, взоры которого все еще искали хрупкую фигурку на берегу. — За ее внешней сдержанностью скрывается натура страстная, далеко не заурядная. Я сам этого не предполагал, пока случай не открыл мне.

— И с тех пор ты тоже покорен ею. Откровенно говоря, Франц, я совершенно не узнаю тебя. Ты обращаешься с молоденькой, к тому же посторонней тебе девушкой с такой деликатностью, а порой даже нежностью, какую никогда не встречал от тебя твой единственный и притом превосходный брат.

Франц Зандов сел и в задумчивости оперся головой на руку.

— В этой юной девочке так много свежести, наивной чистоты! — объяснил он. — Она невольно напоминает мне о моей собственной юности. Эта девушка еще так твердо держится своих принципов и романтических идей, своих грез о счастье и светлом будущем и не в состоянии понять, что мир-то совсем другой. Ах, эти детские идеи безрассудны и разрушатся сами собой, как только столкнутся с реальной жизнью, но когда слушаешь их, в памяти постепенно оживает все то, чем когда-то сам владел и что потерял.

Голос Франца Зандова опять приобрел своеобразное, мягкое звучание, которого никогда прежде не слышали его близкие. Фрида, очевидно, и в самом деле сумела затронуть потаенные струны его души, которых вообще никто не знал. То, что Франц Зандов отвергал в Джесси, беспощадно клеймя как мечтательность и экстравагантность, открыло Фриде путь к сердцу этого обычно сухого и замкнутого в себе человека.

Густав почувствовал, что Франца раздирают противоречия, и с легкой усмешкой ответил брату:

— Ну, какая же это новость? Ведь ты всегда был членом семьи Клиффордов. И Джесси выросла на твоих глазах.

— Джесси всегда была любимицей своих родителей, — холодно возразил Франц Зандов. — Ее буквально боготворили, осыпали ласками, она купалась в любви, и всякого, кто был более сдержан, как, например, я, боялась и избегала. Я всегда оставался чужим для нее — белокурого, мягкосердечного, изнеженного ребенка, — и с тех пор, как она выросла, мы окончательно отдалились и перестали понимать друг друга. Но в этой Фриде с ее суровой замкнутостью, которую необходимо сперва преодолеть, чтобы добраться до сущности, нет ничего мягкого и робкого. Когда удастся надломить ее твердую внешнюю оболочку, ты увидишь внутри немалую жизненную силу. Я люблю такие характеры, возможно, потому, что чувствую в них много родственного. Иной раз меня поражает, даже устрашает, когда из уст этой девушки я слышу суждения, а главное, вижу выражения чувств точно такие же, какие были у меня в ее возрасте.

Густав ничего не возразил ему, но взглядом напряженно следил за лицом брата. Тот заметил это и, словно рассердившись на себя за мягкосердечие, тотчас же переменил тему разговора, заговорив холодным, деловым тоном:

— Но ты все же должен был зайти на несколько часов в контору. Нам предстоят важные дела, я снова получил письмо от Дженкинса. Он теперь серьезно настаивает на исполнении твоего обещания, касающегося статьи в «Кельнской газете», да и самое время для этого. Вероятно, статья уже давно готова?

— Я вовсе не думал, что дело столь спешно, — возразил Густав, — ведь ты уже в течение нескольких дней ни словом не напоминал о нем.

— Необходимо было еще многое обсудить и подготовить. По этому поводу я вел очень оживленную переписку с Нью-Йорком.

— Но не давал мне ее на просмотр, как делал с прежней корреспонденцией.

— Тогда я хотел ввести тебя в курс дела, теперь же речь идет об одном очень неприятном вопросе, который я должен разрешить лично.

— Я знаю: ты попытался развязаться со всем этим делом.

Франц Зандов приподнялся и посмотрел на брата с таким же безмолвным удивлением, как тогда, когда узнал о самовольной поездке Густава на его земли.

— Я? — воскликнул он. — Кто это сказал тебе?

— Никто, я сделал такой вывод по различным признакам и вижу теперь, что не ошибся в своих предположениях.

Франц Зандов мрачно и злобно посмотрел на брата, стоявшего перед ним как ни в чем не бывало, и продолжил:

— У тебя прямо-таки опасная наблюдательность: все у тебя под контролем, сомневаюсь, что мне удалось от тебя утаить даже самые сокровенные мысли. Ну, если говорить правду — да, я захотел отказаться! Обдумав все еще раз, изучив, убедился, что эта операция оказалась очень сомнительной, по-видимому, она даже приблизительно не будет столь выгодной, как мы рассчитывали. Я сделал попытку нарушить уже принятые обязательства и предложить вместо себя в дело другого участника, но оказалось, это невозможно. Дженкинс настаивает на исполнении договора, я связал себя по рукам и ногам. Поэтому все должно остаться на прежних условиях.

Он говорил отрывисто, раздраженно, с нервной поспешностью перелистывая вынутую из кармана записную книжку. Весь его вид доказывал, что он сильно волнуется и с большим трудом сдерживается.

Густав, похоже, не замечал этого, он спокойно и четко произнес:

— Ну, должно быть, найдется какое-то средство отказаться от подобного договора.

— Нет! Большие деньги уже вложены мной в это предприятие. Я могу потерять все средства, если отступлюсь от дела. Дженкинс вполне способен удержать меня и использовать против меня каждую букву договора с того момента, как его выгода перестанет соответствовать моей. Таким образом, приходится предоставить события их естественному ходу... Ах, мисс Фрида, наконец-то мы видим вас!

Последние слова оратор с явным облегчением обратил к девушке, только что вошедшей в беседку.

Фрида тоже изменилась в последнее время, но иначе, нежели Джесси. Ее прежде бледное детское личико приобрело легкий румянец, в темных глазах, правда, глядевших еще сурово, уже не было мрачной тени. В них вспыхнула радость, когда она заметила хозяина дома и поспешила к нему.

— Мистер Зандов, вы уже возвратились? Я и не знала, иначе давно пришла бы, — сказала она, но взглянув на серьезные лица мужчин, сделала легкое движение, словно желая удалиться, заметив: — Но я, кажется, помешала?

— Нисколько! — остановил Франц Зандов. — Мы обсуждали здесь деловые вопросы, но я рад отложить их.

Он отбросил свою записную книжку в сторону и протянул руку Фриде. Этот холодный, строгий человек, суровость которого не смягчалась даже в кругу семьи, казался сейчас совсем другим. Очевидно, последние несколько недель многое изменили и в нем.

Густав поздоровался с Фридой вежливо, но холодно, как всегда делал это в присутствии брата, а затем добавил:

— Я должен передать вам, мисс Пальм, привет и приглашение. Миссис Гендерсон ожидает вас у себя в ближайшие дни, чтобы окончательно договориться о деле, которое она с вами уже обсуждала.

— Какое это дело? — спросил Франц Зандов, внимательно ловивший каждое слово брата.

Фрида взглянула на Густава вопросительно и даже как будто испуганно, но быстро овладела собой и ответила слегка неуверенно:

— Миссис Гендерсон... Ну, она отпускает свою компаньонку и предложила мне это место. По всей вероятности, я...

— Вы не займете его! — раздраженно прервал ее Франц Зандов. — К чему вообще такая спешка? Ведь наверняка для вас можно найти и другое, к тому же лучшее место?

— Дом банкира Гендерсона считается одним из лучших в городе, — заметил Густав.

— А миссис Гендерсон — одна из самых несносных женщин в городе, она мучает всех окружающих своими придирками и капризами, и каждая ее компаньонка становится ее жертвой. Нет, мисс Фрида, оставьте эти мысли, я ни за что не допущу, чтобы вы поступили на работу в подобный дом.

Почти незаметная, но торжествующая улыбка мелькнула на губах Густава. Фрида стояла безмолвная, потупив взор, похоже, этот разговор вернул ей прежнюю застенчивость.

Однако Франц Зандов, неверно истолковав ее молчание, испытующе посмотрел на девушку и медленно произнес:

— Конечно, я отнюдь не намерен стеснять вашу свободу. Если вы желаете уйти от нас...

— Нет, нет! — воскликнула Фрида столь страстно, что Густав счел нужным сделать ей предостерегающий знак, чтобы сдержать ее порыв. И действительно, она быстро исправилась и продолжала, понизив голос: — Я только очень боюсь быть вам и мисс Клиффорд в тягость.

— Ну, это совсем напрасный страх, — в шутку пожурил ее Франц Зандов. — Как вы можете быть нам в тягость? Моя племянница скоро убедит вас в обратном. Она сделает вам лучшее предложение, чем миссис Гендерсон. Джесси слишком много времени проводит в одиночестве, и ей нужна подруга; нехорошо, если девушка ее возраста остается без женского общества. Не желаете ли вы стать такой подругой, Фрида? Не желаете ли вы остаться у нас?

Девушка подняла на него взор, ее увлажненные слезами глаза словно молили о прощении:

— Если вы согласны на это, мистер Зандов, то я охотно и с благодарностью приму доброе предложение мисс Клиффорд, но, повторяю, если только вы позволите мне остаться здесь.

По лицу Франца Зандова скользнула улыбка. Беглая и почти незаметная, она, как солнечный луч, осветила его черты:

— Да разве я такая уж большая величина в доме? Значит, Джесси успела поговорить с вами об этом и вы боялись только моего несогласия? Напрасно, дитя! Я предоставляю своей племяннице полную свободу в этом и сейчас же побеседую с ней, чтобы выяснить дело. Миссис Гендерсон завтра же узнает, что ей следует поискать себе другую компаньонку.

Франц Зандов быстро встал и, приветливо кивнув, ушел из беседки.

Едва он отдалился на достаточное расстояние, Густав, подойдя к девушке, прошептал:

— Он опасается, что Гендерсоны заполучат тебя, а потому хочет как можно скорее получить гарантию, что ты остаешься в его доме. Отчего ты тогда так испуганно взглянула на меня? Неужели подумала, что я вознамерился отправить тебя отсюда к миссис Гендерсон, которую так верно охарактеризовал мой брат? Хотя она действительно просила меня сегодня сделать тебе такое предложение. Нет, мне лишь непременно требовалось узнать, как он отнесется к моему сообщению. Ты видела, он был вне себя. Браво, девочка моя! Ты ведешь свое дело превосходно, и теперь я очень доволен тобой.

Фрида не слышала этих похвал. Ее глаза следили за Францем Зандовым, который только что скрылся за кустами. Затем она повернулась и с усилием вымолвила:

— Но я не могу больше обманывать его! Пока он был суров и холоден, у меня еще хватало сил играть мою роль, теперь же... ложь сокрушает меня.

— Тогда свали всю ответственность на меня! — воскликнул Густав. — Я навязал тебе эту ложь, я затеял «интригу», как выражается мисс Клиффорд, ну, я и буду вести игру, пока дело не дойдет до разъяснений. Теперь же следует неустанно продвигаться вперед и не отступать ни на шаг. Находясь столь близко от цели, мы не смеем колебаться. Подумай сама об этом и обещай мне еще потерпеть.

Фрида наклонила голову; она ничего не возразила, но и не дала никакого обещания.

Тогда Густав продолжал более серьезным тоном:

— Джесси тоже подталкивала меня сегодня к решительному шагу-объяснению, и я вижу, что она никак не понимает моей медлительности. Но ведь она не знает всего. Пока это только наша тайна. Джесси думает, что для ее опекуна ты совершенно посторонняя, которую он полюбил и которой без сопротивления открывал свои объятия. Но мы, — тут он крепко сжал руку девушки, — знаем это лучше нее, мое бедное дитя!.. Мы знаем, что тебе приходится бороться с мрачной ненавистью, которая уже отравила целую жизнь и так пропитала ее, что несколько приветливых слов не в состоянии ничего изменить. Я хотел отвоевать тебе твое право быть здесь, когда мой брат покинул Европу. И позже делал попытки к этому, но понял, как глубоко коренится в нем его злосчастное заблуждение. Для того чтобы злоба не возродилась в нем и не разлучила вас опять, вы должны еще больше сблизиться. Или ты думаешь, что я преувеличиваю и зря возлагаю на тебя подобную ответственность?

— О, нет, конечно, нет!.. Я безусловно повинуюсь тебе, но только мне становится бесконечно тяжело лгать!

— А мне так вовсе нет! — заявил Густав. — Я никогда не думал, что иезуитское правило «цель оправдывает средства» является таким прекрасным лекарством против угрызений совести. Я вру, так сказать, с полным душевным спокойствием, даже с возвышающим меня в своих глазах ощущением. Но тебе совершенно незачем брать с меня пример. Такое чистое дитя, как ты, и не может обладать моей бесстрастностью. Наоборот, неправда должна быть тяжела для тебя, и я испытываю большое удовлетворение, что это действительно так на самом деле.

— Но как же Джесси? — воскликнула Фрида. — Могу ли я наконец довериться ей? Она относится ко мне с такой любовью, она мне, чужой, открыла свои объятия как сестра...

— Чтобы избавиться от меня! — перебил ее Густав. — Да, только из-за этого она раскрыла тебе свои объятия. Чтобы избавиться от моего сватовства, она позволила бы мне ввести в дом кого угодно, лишь бы только это существо освободило ее от нежелательного жениха. Поэтому ни слова ей! Джесси не исключается из игры! Мне доставляет особое удовольствие позволять ей презирать меня, и я должен еще какое-то время наслаждаться ее отвращением.

— Потому что для тебя все — лишь игра, — с упреком сказала Фрида. — Но ведь она-то страдает по-настоящему.

— Кто? Джесси? Нисколько!.. Она просто-напросто страшно злится на мою так называемую мерзость, и я желаю доставить себе по крайней мере хоть маленькое удовольствие наблюдать эту злость.

— Ты ошибаешься, ей чрезвычайно горько, что она вынуждена так плохо думать о тебе. Я знаю, она плакала.

Густав вскочил как ужаленный:

— Что? Правда ли это? Ты в самом деле видела? Она плакала?

Фрида была ошеломлена переменой в его лице: оно просияло.

— И ты этому радуешься? Как ты можешь упрекать ее за то, что она заставляет тебя расплачиваться за заблуждение, которое ты сам же вызвал? Неужели можешь быть столь мстительным и мучить ее?

— Ах ты шестнадцатилетняя мудрость! — воскликнул Густав, заливаясь смехом. — Ты хочешь взять свою подругу под защиту от меня... От меня!.. Правда, ты слишком умна для своих лет, моя маленькая Фрида, но в подобных вещах решительно ничего не понимаешь, да это вовсе и не нужно. Ты можешь спокойно подождать с наукой любви еще пару годков. Но говори же! Когда плакала Джесси? Откуда ты знаешь, что ее слезы были из-за меня? Да говори же! Ты видишь, я сгораю от нетерпения!

Лицо Густава выражало крайнее напряжение, и он читал слова девушки буквально по ее губам. Фрида, по-видимому, и на самом деле ничего не понимала в «подобных вещах», ибо все еще смотрела на Густава с огромным изумлением. Однако, уступив его настояниям, она начала говорить:

— Недавно Джесси с укором задала мне вопрос, неужели я действительно рискну доверить свое будущее такому бессердечному эгоисту, как ты? Я стала защищать тебя, правда, достаточно неловко, так как не смела ничего выдать и должна была молчаливо выслушивать каждый упрек тебе.

— Ну, дальше! — задыхаясь, торопил ее Густав. — Дальше!..

— И вот во время нашего разговора Джесси внезапно разразилась слезами и воскликнула: «Ты слепа, Фрида, ты рада обманываться, а я хочу, чтобы ты была счастлива! Ты не знаешь, как мне тяжело так унижать перед тобой этого человека, и Бог весть, сколько бы я дала за то, чтобы он представился и мне таким же чистым и стоял так же высоко, как в твоих глазах!» Сказав это, она убежала и заперлась в своей комнате. Но я знаю, что она там проплакала несколько часов.

— Это ни с чем не сравнимое, дивное известие! — в восхищении воскликнул Густав. — Ты даже представить себе не можешь, какая ты умница, что заметила это! Поди сюда, в награду я должен поцеловать тебя! — Обняв девушку, он сердечно поцеловал ее в обе щеки.

Какая-то тень упала на вход в беседку — там стоял Франц Зандов; он вернулся за своей записной книжкой и стал свидетелем этой сцены. Одно мгновение он стоял неподвижно и молча, но затем подошел ближе и возмущенно воскликнул:

— Густав!.. Мисс Пальм!..

Фрида испуганно вздрогнула. Густав тоже побледнел и выпустил ее из дружеских объятий. Катастрофа, которую он во что бы то ни стало хотел отдалить, надвинулась, стала неотвратимой, это он сразу почувствовал. Теперь необходимо было с достоинством встретить ее.

— Что здесь такое происходит? — спросил Франц Зандов, меряя брата гневным взором. — Как ты смеешь так приближаться к юной девушке, находящейся под покровительством моего дома? И вы, мисс Пальм? Как вы могли дозволить подобное обращение? Может быть, это случилось с вашего согласия? Видимо, между вами установились слишком доверительные отношения.

Фрида ничего не ответила на этот брошенный ей несправедливый упрек. Она глядела на Густава, словно ожидая от него защиты. А он уже овладел собой и, подойдя к брату, примиряюще произнес:

— Выслушай меня, брат! Ты заблуждаешься... я все объясню тебе...

— Мне не нужно никаких объяснений, — перебил его Франц Зандов. — Я сам видел то, что ты позволил себе, и, надеюсь, ты не попытаешься оспаривать свидетельство моих собственных глаз. Я всегда считал тебя человеком легкомысленным, но не настолько бесчестным, чтобы здесь, почти на глазах у Джесси, обещанной тебе невесты...

— Франц, прошу тебя, замолчи, пока не поздно! — Густав так внезапно и резко вмешался в речь брата, что тот, несмотря на весь свой гнев, сразу замолк. — Я не позволю тебе говорить мне подобные вещи, так далеко не простирается мое самопожертвование. Фрида, поди сюда! Ты видишь, мы обязаны открыться! Он должен узнать правду!

Фрида повиновалась, она подошла к нему и, словно защищая, положила руку ему на плечо. Франц Зандов, ничего не понимая, переводил взгляд с брата на девушку. Происходившее казалось ему дурным сном, ибо он не имел ни малейшего представления об истинном положении вещей.

— Ты несправедливо упрекаешь меня, — продолжал Густав. — Неправ ты также и по отношению к Фриде. Если я поцеловал ее, то она имела на это право. Ведь она с самой ранней юности находится под моим покровительством. Все отталкивали это бедное покинутое дитя — все те, кто должен был оказывать ей и защиту, и любовь. Я был единственным человеком, не отвернувшимся от нее по праву родства. И теперь я думаю, что имею право дружески обнять ее.

Было поразительно, какой глубокой серьезностью звучал теперь голос этого, казалось, легкомысленного насмешника. Франц Зандов уже при первых словах отступил назад, словно ужаснувшись какого-то предчувствия. Краска сбежала с его лица, оно становилось все бледнее и бледнее, и, устремив пристальный взгляд на Фриду, он беззвучно и почти механически повторил:

— Твое родственное право? Что... что это значит?

Густав поднял голову девушки, прислоненную к его плечу, и, повернув лицом к брату, произнес:

— Если ты не догадываешься ни о чем, то прочти по этому лицу, может быть, тогда тебе станет ясно, к кому относится то сходство, которое ты искал в нем. Правда, я виноват, потому что обманул тебя. Но я вынужден был так поступить, так как ты отклонял всякую возможность соглашения с тобой. Тогда я ухватился за последнее средство и сам привез Фриду сюда. Я надеялся, что в тебе постепенно разовьется чувство, которое опять согрело бы полузамерзшее сердце; я рассчитывал, что мне удастся в конце концов заронить в тебе мысль, что та посторонняя девушка, к которой тебя так властно влекло, имеет право на твою любовь. Увы! Этого не случилось, все раскрылось внезапно, неожиданно. Но посмотри на эти черты, ведь они — твои! Ты долгие годы страдал от тяжелого, мрачного безумия и заставил ни в чем не повинное дитя искупать прегрешения своей матери. Ну, так пробудись же наконец от своего безумия, открой объятия... своему единственному, своему отвергнутому ребенку!

За этими словами наступила долгая, тяжелая пауза. Франц Зандов пошатнулся; казалось, что он упадет, но он остался стоять. Его лицо страшно подергивалось, из груди со стоном вылетало порывистое дыхание, но он не сказал ни слова.

— Фрида! — мягко произнес Густав. — Пойди к своему отцу!.. Видишь, он ждет этого...

Он подтолкнул девушку вперед и намеревался подвести к своему брату, но к тому внезапно вернулся дар речи. Сделав движение, словно желая оттолкнуть от себя приближавшуюся к нему девушку, он глухо и отстраненно сказал:

— Назад! Так легко вам еще не дастся победа. Теперь я насквозь вижу вашу игру. Вы написали финал этого фарса.

Фрида вздрогнула; она высвободилась из рук своего защитника и медленно стала отходить назад, к дальнему краю беседки.

— Фарса? — оскорбился Густав. — Франц, как можешь ты так говорить в подобный момент?

— А разве нет? — разразился Зандов-старший. — Как еще назвать ту пошлую скоморошью игру, которую ты инсценировал за моей спиной? Значит, в течение нескольких недель я окружен был в своем доме ложью и обманом? Наверняка и Джесси вовлекли в обман — ведь без ее согласия все это было бы невозможно провернуть! Все вы составили заговор против меня! Ты... — Он обернулся к Фриде, словно желая именно на нее излить весь свой гнев. Но в тот же момент, когда Франц встретился с глазами девушки, жестокие слова замерли на его устах. Он помолчал несколько секунд, а затем продолжал с горьким презрением:

— Наверное, тебе нарисовали целую картину. Как соблазнительно иметь отца, который может оставить тебе в наследство богатство и создать блестящее положение? Ради наживы ты обманом вторглась в мой дом. Но я не нарушу клятвы, которую дал самому себе и Богу, покидая Европу. У меня нет ребенка. Я не желаю иметь его, даже если людской закон десять раз присудит его мне! Тебе пора паковать вещи и поспешить назад за океан, туда, откуда ты явилась. Я не хочу быть жертвой лжи.

— Вот этого-то я и опасался! — пробормотал Густав и, расправив плечи и подняв голову, громко обратился к взволнованной девушке: — Фрида, разбуди же в нем отцовское чувство! Видишь, меня он не слушает, тебя же должен выслушать. Так говори же! Разве ты не чувствуешь, что все решается сейчас?

Но Фрида молчала, она даже не пыталась разомкнуть свои судорожно сжатые губы. Тоже мертвенно-бледная, она смотрела с тем же выражением мрачного упорства, которое искажало черты Франца Зандова.

— Оставь меня, дядя Густав! — наконец процедила сквозь зубы она. — Я не могу теперь просить и не стала бы делать этого, даже если бы на карту была поставлена моя жизнь. Я только намерена сказать отцу, что неповинна в том «обмане», в котором он меня упрекает.

Хрупкая фигура юной девушки выпрямилась, темные глаза вспыхнули, а вслед за тем, не в силах вынести нанесенные оскорбления, она дала волю своим чувствам.

Подойдя к отцу, Фрида резко и страстно воскликнула:

— Тебе незачем было так жестоко отталкивать меня. Ведь я сама ушла бы в тот момент, когда мне стало бы ясно, что то единственное, что я здесь искала, — отцовское сердце — останется для меня закрытым. Я никогда не ведала родительской любви. Мать была мне чужой, об отце я знала только, что он живет далеко, за океаном и отверг меня из ненависти к моей матери. Я прибыла сюда с неохотой: ведь я тебя не знала и не испытывала к тебе ничего, кроме страха. Но дядя убедил меня. Он постоянно твердил, что ты одинок и озлоблен на весь мир, что ты глубоко несчастен, несмотря на все свое богатство, что ты нуждаешься в любви и только я одна могу дать тебе ее. Последним доводом он заставил меня, несмотря на сопротивление, отправиться сюда за ним. Этим он укрощал меня каждый раз, когда я хотела вернуться в Германию. Но теперь он, вероятно, не станет удерживать меня, а если бы и попытался, то я все-таки вырвалась бы отсюда. Владей своими богатствами, отец, которые, по твоему мнению, только и влекли меня. Они не принесли тебе блага — это я давно поняла и убеждаюсь вновь из твоих слов. Если бы ты был беден и покинут, я попыталась бы все-таки полюбить тебя, теперь же я не смогу. Я уйду из этого дома сейчас же.

В гневной вспышке юной девушки чувствовались одновременно отчаяние и упрямство — именно в этом проявилось сходство дочери с отцом. Ее дерзкие откровенные слова оказали неизмеримо более сильное действие, чем это могли бы сделать просьбы. Если бы она вспылила случайно, то никто не обратил бы внимания. Сейчас же, в момент крайнего возбуждения, противоречивые качества ее характера проявились с такой силой, что разрушилось всякое сомнение в родстве шестнадцатилетней девушки и этого сурового седовласого мужчины.

Франц Зандов невольно должен был заметить их семейное сходство. Ведь это его глаза горели перед ним, ведь это его голос звучал в его ушах, ведь это его собственное упрямство было теперь направлено против него. Все его черты до единой повторились в дочери. Голос крови и сходство характеров заявили о себе так громко и неопровержимо, что в нем стало постепенно исчезать мрачное чувство уязвленного собственного достоинства, владевшее им так долго.

Фрида обратилась к дяде:

— Через час я буду готова в дорогу. Прости, дядя Густав, что так плохо следую твоим указаниям и делаю бесплодным твое самопожертвование, но я не могу поступить иначе, не могу!

Она порывисто прижалась лбом к груди Густава, но это длилось лишь одно мгновение, затем она вырвалась из его объятий, проскользнула мимо отца и, словно за ней гнались, помчалась через парк к дому.

Франц Зандов, увидев свою дочь в объятиях брата, сделал было движение, словно хотел вырвать ее из них, но его рука бессильно опустилась, и он сам как подрезанный опустился на стул и закрыл лицо руками.

Густав же не сделал никакой попытки удержать племянницу. Скрестив на груди руки, он спокойно наблюдал за братом и, наконец, спросил:

— Ну, теперь ты веришь?

Франц Зандов выпрямился, он хотел ответить, но ему трудно было говорить.

— Я думал, что эта встреча должна была бы убедить тебя, — продолжал Густав. — Ведь сходство прямо-таки поразительное. Ты видел себя в своем ребенке, как в зеркале. Франц, если ты не веришь и этому свидетельству, тогда, конечно, все погибло.

Франц Зандов провел рукой по лбу, покрывшемуся холодным потом, а затем поглядел на дом, где исчезла Фрида.

— Позови ее назад! — тихо попросил он.

— Бесполезно, она все равно не послушается меня. Да разве ты сам вернулся бы, если бы тебя так оттолкнули? Фрида — дочь своего отца, она не приблизится к тебе, только ты сам сможешь привести ее обратно.

Опять наступило продолжительное молчание, затем Франц Зандов, хотя и медленно, с трудом, поднялся. Густав, положив руку на его плечо, произнес:

— Еще одно слово, Франц! Фрида знает о прошлом лишь то, что должна была знать в силу крайней необходимости, и ни слова больше. Она и понятия не имеет о том, из-за чего ты отверг ее и вследствие какого страшного подозрения долгие годы держал ее вдали от своего отцовского сердца. Я не нашел в себе сил открыть ей правду. Она думает, что ты возненавидел ее мать за то, что та разошлась с тобой после несчастного брака и повенчалась с другим человеком и что ты перенес эту ненависть на нее. Этой причины для нее достаточно, и она не спрашивает ни о какой другой. Поэтому и оставь ее при этой мысли. Думаю, ты поймешь, что я не позволил твоей дочери хоть сколько-нибудь проникнуть во всю глубину твоего семейного несчастья и умолчал о самом страшном подозрении. Если ты не коснешься этих обстоятельств, то Фрида никогда не узнает о них.

— Б... благодарю тебя! — И Франц Зандов схватил руку брата.

Тот крепко пожал ее и, когда Франц повернулся и быстро зашагал к дому, со вздохом произнес:

— Он пошел к ней. Слава богу! Ну, пусть они теперь одни разбираются. Моя миссия почти завершена.

Глава 11

Фрида вбежала в свою комнату, находившуюся в верхнем этаже виллы. Любая другая на ее месте залилась бы слезами или отвела душу с участливой Джесси, но Фрида не сделала ни того, ни другого — она лишь с нервной поспешностью стала готовиться к отъезду. Безжалостные слова отца терзали ее душу, в голове пульсировала лишь одна мысль: «Прочь из дома, откуда меня так оскорбительно выгнали!.. Прочь, прочь как можно скорее!»

Фрида раскрыла чемодан, стоявший в углу комнаты, и стала бросать туда свои вещи. Она делала это молча, без слез, но в бешеной спешке, словно хотела избежать какой-то опасности. Стоя на коленях перед чемоданом, она укладывала в него платье, когда за дверью на лестнице послышались шаги. Она подумала, что это, наверное, Густав. Девушка знала, что он придет к ней, и хотела попросить его поехать вместе в какую-нибудь гостиницу. Там он мог бы сделать распоряжения, касающиеся ее отъезда. Она готова была всему подчиниться, лишь бы дядя не пытался удерживать ее здесь. Шаги приблизились, дверь отворилась, и на пороге появился ее отец, Франц Зандов. Фрида задрожала, платок, который она сжимала в руках, упал на пол, а она, словно парализованная, не могла шелохнуться. Франц Зандов закрыл дверь и подошел вплотную к дочери, он поглядел на открытый чемодан, разбросанные вещи и спросил:

— Ты хочешь уехать?

— Да.

Вопрос и ответ прозвучали одинаково коротко и жестко. Казалось, между отцом и дочерью вновь разверзнется пропасть. Франц Зандов помолчал несколько секунд, очевидно, борясь с собой, а затем прошептал:

— Подойди ко мне, Фрида!

Она поднялась, одно мгновение постояла в нерешительности, а затем медленно подошла к отцу. Обняв ее одной рукой, он поднял другой ее голову. Затем, склонившись к дочери, долго всматривался в ее лицо, изучая каждую черточку. Старая злоба на мгновение вспыхнула в нем опять, но это было уже в последний раз.

По мере того как отец находил собственные черты в своем ребенке, лицо его приобретало все более и более мягкое выражение.

Наконец из его груди вырвался глубокий вздох облегчения, а из глаз выскользнула горячая слеза и упала на лоб Фриды.

— Я причинил тебе боль, — произнес он. — Но неужто ты думаешь, что мне самому было легко оттолкнуть от себя то единственное, что обещает мне еще радость в жизни? Густав прав: то было мрачное безумие, пусть же оно канет в Лету навеки! Дитя мое! Можешь ли ты полюбить... своего отца? — с трудом выговорил он, так как от глубочайшего потрясения голос отказывался служить ему.

Радостный крик сорвался с губ Фриды. Перед этим зовом, впервые шедшим прямо из сердца, замолкло горе последнего часа, исчезло долголетнее отчуждение. Фрида обеими руками обвила шею отца, он же с нежностью прижал ее к своей груди, и оба они почувствовали, что тень, так долго стоявшая между ними, навеки исчезла.

Между тем Густав медленно возвратился в дом. В гостиной навстречу ему вышла чрезвычайно взволнованная Джесси:

— Мистер Зандов, скажите мне ради Бога, что случилось? Десять минут тому назад Фрида вбежала в мою комнату, бросилась на шею и простилась со мной. Она заявила, что должна уехать, что ни одного часа более не может оставаться здесь. Она не пожелала ответить ни на один вопрос и, предложив за разъяснениями обратиться к вам, умчалась. Что происходит?

Густав, пожав плечами, ответил:

— То, чего я опасался, из-за чего я хотел на время отдалить разоблачение всей истории. Случай выдал моему брату наш секрет, и мы должны были сознаться во всем. Пораженный обманом, он со страшной силой беспощадно обрушил на нас свой гнев. Фрида не выдержала этой сцены, заявила о своем намерении уйти отсюда и, наверное, уже готовится к отъезду.

— И вас нет рядом с ней? — воскликнула Джесси. — Вы не вступились за нее? Да неужели в такие минуты вы можете оставить Фриду одну? Пойдите к ней!

— Ну, теперь мое присутствие там излишне, — спокойно ответил Густав, что особенно возмутило мисс Клиффорд, признавшую такое поведение высшим проявлением эгоизма. — Пусть Фрида теперь сама досказывает все то, что еще требует разъяснений. Теперь наконец-то я могу подумать и о себе!

Его взгляд, устремленный на Джесси, вспыхнул тем же огнем надежды, как незадолго перед тем, когда Фрида передала ему свою беседу с мисс Клиффорд. Глядя на Джесси, он потерял голову и забыл, что его слова, безусловно, будут истолкованы превратно.

— Вы всегда думали о себе, — возразила Джесси, все более волнуясь. — Но если в вашей груди тлеет хоть одна искорка любви, то вы должны чувствовать, что теперь ваше место возле своей невесты.

Густав улыбнулся, подошел вплотную к разгневанной девушке и с ударением произнес:

— Фрида — вовсе не моя невеста и никогда не была ею.

Джесси взглянула на него так, словно услышала гром среди ясного неба, словно не поняла его слов, и даже переспросила:

— Как? Она — не ваша невеста?

— Нет! Вспомните, что я представил ее вам исключительно в качестве своей протеже — девушки, которой покровительствую. Вы, мисс Клиффорд, сами решили, что между мной и Фридой совершенно иные отношения, и я до поры до времени оставил вас в этом заблуждении. Но теперь, когда моя роль защитника выполнена, я смею признаться вам, что все мои надежды и мечты связывал с другой.

Он нагнулся к руке Джесси и запечатлел на ней страстный поцелуй, который был красноречивее всяких слов. Однако та игра, которую он методично вел все это время, оказалась роковой для него же самого. Он слишком долго представлялся бессердечным эгоистом, и теперь ему пришлось пожинать плоды.

Джесси с чувством глубочайшего возмущения отдернула свою руку, воскликнув:

— Нет, мистер Зандов, вы заходите слишком далеко!.. Так значит, теперь, когда ваш брат оттолкнул Фриду от себя, когда вы убедились, что добиться у него согласия на брак невозможно, вы переметнулись на новую кандидатуру — осмеливаетесь приблизиться ко мне и даже пытаетесь отречься от своей невесты и выдать все за комедию? Поистине это переходит всякие границы.

— Но, мисс Клиффорд, помилуйте! — воскликнул Густав, на этот раз испугавшись всерьез.

Однако девушка, не дав ему говорить, продолжала свою гневную речь:

— Уже тогда, когда вы назвали Фриду своей протеже и даже подчеркнули это, я поняла, что вы решили таким образом оставить себе путь к отступлению. О, я знаю, что выдумали!.. Если богатство не удастся получить с помощью Фриды, то его можно будет заполучить и без нее. Ведь оставался запасной вариант — еще подождет богатая наследница, с самого начала предназначенная вам в невесты. И теперь вы хотите сохранить за собой эту наследницу, когда покинутая, отвергнутая девушка еще находится в этом доме! Я уже неоднократно имела случай разочароваться в вас, но все же никогда не ожидала подобной низости!

Тут слезы заглушили голос Джесси. Густав попытался успокоить ее, просил выслушать объяснения, но все было напрасно. Девушка убежала в смежную комнату, а когда Густав попробовал последовать за ней, дверь захлопнули у него перед носом и тут же заперли изнутри на задвижку. Затем Зандов-младший услышал, как Джесси вышла из комнаты через другую дверь, и понял, что ему больше не удастся поговорить с ней.

Оставшись один, Густав дал волю своему гневу:

— Ну, это уже слишком!.. Вот что досталось мне в награду за жертву, принесенную ради интересов других!.. Брат, словно бешеный, налетел на меня за то, что я проявил нежность к своей племяннице, а здесь и подавно со мной обращаются, как с преступником, оттого что я не проявляю этой нежности. Правда, мне следовало бы раньше посвятить Джесси в детали этого запутанного дела. И все это произошло из-за моей шалости. Меня забавляло создавшееся положение, а она... она плакала в полном отчаянии! Теперь я могу, пожалуй, просидеть тут до завтра, пока Джесси решится выйти из своего убежища, а между тем нужно объясниться незамедлительно — как бы не случилось беды!

* * *

Густав, не находя выхода, в отчаянии топнул ногой, но в этот момент за его спиной внезапно раздалось:

— Простите... но меня направили сюда.

Густав вздрогнул и обернулся. У двери в гостиную стоял незнакомец — маленький господин с красным носом.

Он вежливо поклонился и, заметив гневное выражение лица Густава, несколько робко спросил:

— Не имею ли я чести видеть перед собой главу дома Клиффордов? Я только что был в конторе и узнал там, что мистер Зандов уже уехал из города. Но так как мое дело не терпит отлагательства, я и позволил себе приехать сюда, на виллу.

— Мой брат никого не принимает! — возразил Густав раздраженно; так как в его ситуации промедление было смерти подобно, он воспринял появление незнакомца как досадную помеху на пути к собственному счастью.

При слове «брат» маленький господин поклонился еще ниже и, подойдя к Густаву, доверительно произнес:

— А, так вы, значит, — мистер Густав Зандов, знаменитый немецкий журналист? Я чрезвычайно рад, что на мою долю выпало счастье познакомиться с такой знаменитостью, которую по достоинству ценит и наша фирма.

— Что же вам, собственно, угодно? — спросил незнакомца Густав, одаривая его взглядом, говорившим об искреннем желании выпихнуть за дверь поклонника своего таланта.

— Я — агент фирмы «Дженкинс и Компания». Я только что приехал сюда с партией переселенцев, и мне необходимо немедленно видеть нашего уважаемого делового партнера. Но раз мистер Зандов не принимает, возможно, вы разрешите сообщить вам причину моего визита? Вы не могли бы передать брату кое-что?

Эта наглая просьба окончательно лишила Густава последней доли терпения, которой он еще обладал. Принять в такой переломный для него момент агента фирмы «Дженкинс и Компания» было выше его сил. Поэтому он грубо накинулся на представителя этой ненавистной ему фирмы:

— Я не принимаю никаких сообщений, предназначенных для моего брата. Передайте ему завтра свои известия в конторе. — И вдруг, внезапно перейдя с английского языка на немецкий, разразился ругательствами: — Ах, чтобы черт побрал этих «Дженкинса и Компанию» и всех их агентов, вместе взятых! Чтобы он отправил бы всю банду на их проклятые земли на Западе, чтобы их «человеколюбивые» спекуляции пали на их же собственные головы!

Сказав это, Густав быстро вышел через другую дверь.

Изумленный агент в полном замешательстве остался глядеть ему вслед. Правда, он не знал ни слова по-немецки, но все же ему было достаточно ясно, что слова «знаменитого немецкого журналиста» содержали известную грубость. К своему огорчению, он должен был признать, что не осталось никакой надежды: старшего мистера Зандова нельзя было видеть, а младший... Агент покачал головой и, направляясь к выходу, произнес:

— Эти немецкие журналисты — удивительные люди!.. Такие нервные и раздражительные!.. Если делаешь им комплименты, они отвечают грубостью. Нет, наши представители печати куда вежливее!

Между тем Джесси действительно заперлась в своей комнате и там залилась слезами. Никогда в своей жизни она не была в таком отчаянии, никогда не чувствовала себя такой несчастной и одинокой, как в эти часы. Только теперь поняла она, как любит человека, которого во что бы то ни стало хотела оттолкнуть.

Она уже давно, еще тогда, когда Густав жил в Германии, втайне интересовалась им. Правда, она не знала его лично, но его статьи соткали прочную нить между нею и братом ее опекуна. С каким усердием читала она всегда его статьи, с каким восторгом следила за полетом его мысли!.. Она чувствовала, что разделяет все его взгляды и чувства, и постепенно Густав стал для нее своего рода идеалом. И вот теперь ее кумир явился сюда, чтобы, отказавшись от своего прошлого, участвовать в финансовых спекуляциях брата. Он трусливо скрыл от Франца свою сердечную привязанность, стал громоздить одну ложь на другую, лишь бы не потерять обещанного состояния, а когда оно было поставлено на карту, а рисковать он не мог, то отрекся от своей невесты и предпочел ей богатую наследницу. Единственным побудительным мотивом всех его поступков был самый жалкий эгоизм, самый низменный расчет. Джесси хотела ненавидеть и презирать Густава всеми силами своей души, но сердце ее разрывалось оттого, что она была вынуждена презирать именно этого, ставшего ей близким по духу человека.

Джесси кинулась на диван и, рыдая, зарылась лицом в подушки. Внезапно кто-то позвал ее по имени и, с испугом приподнявшись, она увидела, что в комнате стоит Густав Зандов. Она молниеносно вскочила с дивана и воскликнула:

— Мистер Зандов, как вы посмели прийти сюда? Ведь я же...

— Да, вы захлопнули передо мной дверь гостиной, — перебил ее Густав, — и приказали горничной никого не впускать сюда, но я все же не остановился и, невзирая на препятствия, проник к вам. Я должен переговорить с вами... это необходимо для нас обоих.

— Но я не желаю вас слушать! — воскликнула Джесси, тщетно стараясь вернуть себе самообладание.

— А я желаю быть выслушанным, — возразил Густав. — Сперва хотел послать к вам Фриду в качестве парламентера, но эта канитель отняла бы слишком много времени, а я не в силах больше так томиться. Она все еще у своего отца.

— У кого?

— У своего отца — моего брата.

Джесси стояла, словно окаменев. Это открытие настолько шокировало ее, что в первый момент она не могла понять смысла слов. Только когда Густав спросил: «Так позволите ли вы мне теперь оправдаться?» — у нее в душе вспыхнул робкий огонек надежды. Она позволила Густаву взять ее руку, после чего он подвел ее к дивану и, усадив рядом, заговорил:

— Я должен покаяться перед вами, мисс Клиффорд, а для того чтобы все объяснить вам, мне необходимо коснуться далекого прошлого своего брата. Позже я расскажу все подробнее, теперь же вы должны узнать лишь то, что может оправдать меня.

Густав все еще нежно держал руку Джесси, и девушка вовсе не протестовала против этого. Она так давно страдала, что теперь с радостью схватилась за эту соломинку, подобно утопающему. Постепенно она начинала верить, что ее любовь может быть взаимной и что Густав найдет слова оправдания.

— Семейную жизнь моего брата нельзя назвать безоблачной. Франц перенес тяжелую психологическую травму, — начал Густав. — Его брак, который, на первый взгляд, сулил полное счастье, закончился ужасным открытием — изменой. Он оказался обманутым своей женой и ближайшим другом, и последствия этой катастрофы были таковы, что вместе с семьей он лишился и внешнего благополучия своей жизни. Он не пожелал, да и не мог далее оставаться на родине и отправился в Америку. Здесь его приняли ваши родители. Но он оставил в Германии дочь, тогда еще очень-очень маленькую, свое единственное дитя. В гневе и озлоблении против всего света он не желал признавать и ребенка; его дочь осталась у своей матери, которая, получив развод с моим братом, вступила в брак со своим возлюбленным.

Густав замолк на мгновение, чтобы перевести дыхание. Он так спешил доказать свою невиновность, что произнес длинную тираду на одном дыхании. Все время, пока он говорил, Джесси слушала его с напряженным вниманием, и с каждым новым словом на ее бледном и мокром от слез лице постепенно стал появляться румянец.

— Тогда я еще учился в университете, — продолжал он, — и не имел возможности вступиться за Фриду; все мои письма к брату оставались безрезультатными, но я не покидал свою маленькую племянницу. Глубоко печальна была жизнь бедняжки в семье, где она для всех являлась помехой. Отчим едва выносил ее, мать относилась к ней с полнейшим равнодушием, почти с отвращением, своим подрастающим сводным братьям и сестрам она была совершенно чужой и с каждым годом все сильнее и сильнее чувствовала свое одиночество. Как только я скопил достаточно собственных средств, я заявил о своих правах на эту девочку в качестве дяди и опекуна. Семья охотно признала за мной эти права, и я вырвал племянницу из нее. Я поместил ее в частную школу для девочек, и там она оставалась до смерти своей матери. Эта смерть нарушила ход событий — я решил, что пришло время дочери объясниться с отцом. Так родился рискованный план осады Франца Зандова. Согласитесь, грех было не воспользоваться шансом и не завоевать для нее доверие моего брата, вернув при этом все принадлежащие ей права.

— Так вот ради чего вы приехали сюда, в Америку? — тихо спросила Джесси.

— Да, только ради этого. Я уже раньше, в письмах, делал кое-какие попытки, но брат всегда отвечал мне суровым отказом. Он грозил прервать всякую переписку со мной, если я еще хоть раз коснусь этой темы. Тогда я возложил всю надежду на личное вмешательство Фриды. Однако выполнение этого плана казалось почти невозможным. Ведь не мог же я отпустить юную девушку одну в далекий путь за океан! А если бы она приехала со мной, то у брата тотчас бы возникли подозрения. По роковому совпадению в это время умер ваш отец, и у Франца появилась мысль о привлечении к делу нового компаньона — и он выбрал меня. При других обстоятельствах я, конечно, решительно отклонил бы предложение. Ради материальных выгод не смог бы я отказаться от отечества, профессии, независимости — словом, от всего того, что составляло смысл моей жизни. Однако теперь я увидел в том перст божий. Я сделал вид, что соглашаюсь на предложение брата, и поехал с Фридой в Америку. До поры до времени она оставалась в Нью-Йорке, я же нащупывал здесь почву, а потом под чужим именем ввел ее в отцовский дом. Все дальнейшее вы знаете. Когда истина открылась, пришлось выдержать еще последнее испытание. Разыгралась сцена, грозившая вернуть все на круги своя, но в конце концов в моем брате проснулось родительское чувство, и теперь он вместе со своей дочерью.

Джесси боялась шелохнуться и поднять глаза в течение всего рассказа, вырывавшего один за другим все шипы, ранее терзавшие ее душу. Ей казалось, что она сама только теперь начинает дышать полной грудью, освобождаясь от тяжелого гнета, как только спала мрачная завеса, столь долго скрывавшая «эгоиста».

— Да, мисс Клиффорд, о наследстве теперь и говорить нечего, — после небольшой паузы, с некоторой резкостью произнес Густав. — Хотя оно было предложено мне и к его достижению я приложил немало труда, но не для себя, а для настоящей, имеющей на него право наследницы. К сожалению, я также вынужден отказаться от чести стать компаньоном торгового дома Клиффордов. Вся редакция «Кельнской газеты» обязала меня торжественной клятвой вернуться к ним, как только окончится мой отпуск, да и, откровенно говоря, мне вовсе не по душе на долгое время посвятить себя «цифрописанию». Я снова возьмусь за свое старое ремесло, которое я вовсе не кинул так позорно, как вы упрекали меня. Ну, так как же: вы все еще считаете мою работу за конторским столом заслуживающей такого презрения, как говорили мне до сих пор?

Джесси взглянула на него смущенно, пристыженно, но на самом деле на душе ее было так светло и легко, что хотелось прыгать и смеяться.

— Я была несправедлива к вам, мистер Зандов, — согласилась она. — Правда, вы намеренно запутали меня и сами виноваты в этом, но... я прошу у вас прощения.

Она не могла протянуть Густаву руку, так как он, раз завладев ею, уже не выпускал; но теперь он наклонился и поцеловал ее руку. Джесси на этот раз не возражала.

— Дни, когда я вынужден был ждать этой минуты откровенного признания и лишал себя возможности объясниться с вами, показались мне бесконечно долгими, — сказал он, улыбаясь. — Неужели выдумаете, что я хотя бы час вынес снисходительно-повелительное обращение брата и ваше презрение, если бы не был уверен в том, что в конце концов услышу от вас просьбу о прощении?

— И Фрида действительно только ваша родственница? — спросила Джесси, сердце которой как раненая пташка судорожно билось о грудную клетку. — Вы не любите ее?

— Фрида — моя милая племянница, а я — ее глубокоуважаемый дядя, этим и исчерпываются наши взаимоотношения. Так как она теперь обрела своего отца, то и мое участие становится совершенно лишним: теперь у нее есть новый авторитет, «лицо, внушающее уважение», старшее над нею. Но раз уж мы заговорили о чувствах, то... мне нужно обратиться к вам еще с одним вопросом.

Видимо, девушка угадала содержание вопроса — ее лицо снова вспыхнуло заревом. Она все еще не осмеливалась поднять глаза, да это и не требовалось. Густав опустился перед ней на колени, и она была вынуждена взглянуть на него, когда он с трепетом произнес:

— Моя любимая, дорогая Джесси, теперь я должен попросить прощения! Я интриговал и не уделял тебе должного внимания, не смею отрицать — я лгал даже тебе, за что горько поплатился, ведь мне пришлось выслушать от тебя массу обидных слов в мой адрес. Но со времени моей встречи с тобой, во всяком случае, одно осталось и правдивым, и твердым — то чувство, которое возникло во мне, когда я впервые взглянул в твои полные жизни голубые глаза. Так смени же гнев на милость!

Джесси, очевидно, всецело была расположена к милости — об этом сказало Густаву лукавое выражение ее глаз, прежде чем уста произнесли первые слова. Зандов-младший с бурной радостью вскочил с колен, и помилование было дано ему самое полное, не оставлявшее желать ничего большего.

Через полчаса он и Джесси вошли в комнату Фриды, где Франц Зандов все еще находился со своей дочерью. Густав взял Джесси за руку и, подойдя к брату, торжественно произнес:

— Франц, во всем моем бессмысленном плане был по крайней мере один разумный, даже рациональный пункт. Да, да, моя маленькая Фрида, не гляди на своего дядю и на свою будущую тетю столь удивленно — это как раз те «вещи, в которых ты ничего не понимаешь». Благодаря нашему обоюдному желанию мы нашли это «разумное» и имеем честь представиться в качестве жениха и невесты.

Глава 12

На следующее утро после чашечки кофе оба брата уединились в кабинете Зандова-старшего. Франц Зандов сидел за письменным столом с тем счастливым выражением лица, которое бывало у него в прошлой жизни и которого уже долгие годы никто не видел. Но он невольно нахмурился, когда спросил сидевшего напротив него брата:

— Так ты действительно хочешь покинуть меня и увезти Джесси в Германию? Я надеялся, что теперь, когда дочь Клиффорда сделается твоей женой, ты исполнишь горячее желание ее отца и станешь его преемником в бизнесе. Тебе вовсе нет нужды отказываться от своей журналистской деятельности — ведь все дела, как и прежде, лежали бы на моих плечах. Органы печати тут, в Америке, более сильны и влиятельны, чем в Германии, — при желании ты найдешь здесь более свободное и широкое приложение своим способностям, нежели на родине. Подумай об этом!

— Нет, никаких размышлений, — решительно возразил Густав. — Весь свой интерес и всю свою работоспособность я могу посвятить лишь одному делу, быть же бизнесменом и журналистом одновременно... нет, это невозможно. Как ни велики здесь возможности для духовной деятельности, я все же всем своим существом принадлежу родине и только в Германии могу работать, как нужно. Что же касается нашего сотрудничества, то вряд ли мы могли бы ужиться друг с другом. Я был в силах терпеть в течение нескольких недель свое подчиненное положение и не реагировать ни на что, так как ради Фриды не хотел доводить дело до разрыва. Но теперь, Франц, я считаю себя обязанным сказать тебе откровенно, что вся твоя деловая практика, весь образ твоей коммерческой деятельности никогда не позволили бы мне работать совместно с тобой. Ведь твоя близкая связь с Дженкинсом красноречиво говорит о том, какого рода коммерцию ты ведешь.

Франц Зандов удержался и подавил в себе вспышку гнева, хотя раньше при подобном заявлении не стерпел бы, но на его лбу появились еще более глубокие морщины:

— Ты смотришь на вещи и обстоятельства со своей точки зрения, а я — со своей. Правда, твоя профессия предоставляет тебе полную свободу действий и взглядов, я же вынужден считаться с самыми разными, порой взаимоисключающими интересами и не всегда могу выбирать. Уверяю тебя, человек редко бывает господином обстоятельств. Я хотел бы, чтобы между мной и Дженкинсом не существовало общего дела, но договор заключен, и я не могу ничего изменить.

— Ты действительно не можешь? Неужели нет никакого выхода?

— Да ведь я уже говорил тебе, что ради этой коммерции рискнул сотнями тысяч и могу потерять их, если дело не удастся или если отступлюсь от него.

— Даже рискуя понести подобные потери, ты должен был бы отказаться!

Франц Зандов взглянул на брата, словно не веря своим ушам, и воскликнул:

— Понести подобные потери? Ты говоришь это серьезно? Да представляешь ли ты себе, какие это деньги? Я сделал все, что мог! Попытался добром разойтись с Дженкинсом — увы! — это лишь повредило мне: Дженкинс упорно стоит на своем. В последнем письме он с нескрываемым недоверием спросил меня, действительно ли я настолько нуждаюсь в средствах, что так настойчиво, во что бы то ни стало, требую обратно свой капитал? Он, кажется, сомневается в моей кредитоспособности, а это самое опасное, что только может выпасть на долю коммерсанта. Чтобы исправить свою неосторожность, я обязан со всей энергией приняться за это дело.

— Вчера я привел к тебе твое дитя, — серьезно произнес Густав. — Думаю, ты от этого выиграл много больше, чем можешь потерять тут. Я надеялся, что ради Фриды ты откажешься от сомнительного дела, которое не даст тебе прямо глядеть в глаза своей дочери.

Франц Зандов резко отвернулся, но его голос был по-прежнему тверд, когда он ответил:

— Вот именно из-за Фриды! Неужели я должен обездолить своего только что найденного ребенка? Неужели я смею лишить свою дочь половины состояния?

— Ей хватит и другой половины, думаю, что и целое состояние не принесет ей блага, если будет сохранено такой ценой.

— Молчи, в этом ты ничего не смыслишь! Отступить от начатого, соглашаясь на любые потери, невозможно, а потому не будем говорить об этом. Само собой разумеется, я освобождаю тебя от твоего обещания, так как, насколько понимаю, ты никогда не напишешь нужных мне статей.

— Первая уже готова, — холодно возразил Густав. — Правда, она будет и последней — для моей цели достаточно и одной. Я как раз хотел сегодня утром предложить ее твоему вниманию. Вот она! — Вынув из кармана несколько исписанных листков, он подал их брату.

Франц медленно взял их, вопросительно глядя на Густава.

— Прочти! — просто сказал тот.

Франц принялся читать сперва медленно, а затем все поспешнее, дрожащей рукой переворачивая страницы. Его лицо густо покраснело, и наконец, оборвав чтение на середине, он бросил рукопись на стол и крикнул:

— Да ты в своем уме? Ты хочешь это напечатать? Да ведь то, что ты открываешь людям, прямо-таки ужасно!

Густав выпрямился и, подойдя вплотную к брату, ответил:

— Ужасно? Да, это очень точное слово. И главный ужас заключается в том, что все это — правда. Я сам был в тех местах и беру на себя ответственность за каждое написанное мной слово. Отступись от этого дела, Франц, пока еще не поздно! Эта статья, появившись в «Кельнской газете» и будучи перепечатана во всех германских органах печати, не останется незамеченной. На нее обратят внимание консульства, министерства. Дженкинсу не дадут продолжать свою, с позволения сказать, деятельность или по крайней мере позаботятся о том, чтобы ни один неосведомленный простак не попал в его лапы.

— Ты, кажется, слишком гордишься предполагаемым успехом своего творчества! — крикнул Франц Зандов вне себя. — Только ты не учел, что и я являюсь совладельцем этих земель, которые ты изобразил так возмутительно, забыл, что каждое твое слово направлено против благополучия и чести твоего брата! Ты не только разоришь меня, но и выставишь перед всем светом подлецом.

— Нет, такого я не сделаю, так как ты освободишься от этой компании негодяев. Я могу прибавить в своей статье, что мой брат, по незнанию вовлеченный в махинации, добровольно и с материальными потерями вышел из дела, как только ему открылась вся истина. Скажи это прямо Дженкинсу, если боишься, что иные предлоги вредны для твоего кредита. Правда здесь лучше всего.

— И ты думаешь, что Дженкинс поверит, что я, коммерсант, глава торгового дома Клиффордов, действительно способен на подобную выходку? Да он просто-напросто сочтет меня сумасшедшим.

— Возможно! Ведь раз эти «честные» люди сами не имеют совести, то для них всегда будет непонятно, что она может заговорить в другом человеке. Но как бы то ни было, ты должен прибегнуть к крайним средствам.

Франц Зандов несколько раз тревожно прошелся по комнате, наконец, он произнес, почти задыхаясь:

— Ах, ты понятия не имеешь, что значит разворошить осиное гнездо. Конечно, находясь в Европе, ты будешь в безопасности от их жала, мне же достанется пребольно. Дженкинс никогда не простит мне, если мое имя окажется причастным к подобным разоблачениям. Он достаточно влиятелен, чтобы поднять против меня всех, кого затрагивают эти разоблачения, а таковых сотни. Ты не знаешь железного кольца интересов, сковывающих нас здесь. Одно связано с другим, одно поддерживает другое. Горе тому, кто самовольно вырвется из круга и вступит в борьбу со своими союзниками. Они все объединятся, чтобы погубить отступника. Его кредит будет подорван, все его планы разрушены, сам он оклеветан и затравлен до полной гибели. Так сложилось, что именно теперь я не в силах вынести подобную расправу. Наша фирма лишается состояния Джесси ввиду ее замужества, а мои личные средства истощены спекуляцией с Дженкинсом; если она не удастся — это станет началом моего разорения. Я говорю с тобой столь же честно и откровенно, как ты говорил со мной. Ну, а теперь иди и разошли по всему свету свои разоблачения.

Франц Зандов умолк, подавленный волнением. Густав мрачно и озабоченно смотрел перед собой; на его лбу тоже появились глубокие морщины:

— Я не думаю, что тебя могли бы так обойти. Впрочем, это вытекает из вашей здешней деловой практики. Ну, тогда, — и он положил руку на свою статью, — я разорву эту рукопись. Я буду молчать, раз ты заявляешь, что мои слова явятся причиной твоего разорения. Но бери на себя последствия! На тебя падет ответственность за каждую человеческую жизнь, которая погибнет в ваших болотах.

— Густав, ты губишь меня! — простонал Франц Зандов, падая в кресло.

В этот момент тихо отворилась дверь, и лакей доложил, что подан экипаж, обычно отвозивший господ в такое время в город. Густав приказал слуге удалиться, а сам наклонился к брату:

— Ты теперь не в состоянии принять какое-либо решение, пока не успокоишься. Позволь мне сегодня одному отправиться в контору и заменить тебя там. Ты чересчур взволнован и потрясен, со вчерашнего дня слишком многое свалилось на тебя.

Франц Зандов молча кивнул, очевидно, он сам чувствовал, что не в состоянии предстать перед своими служащими в привычном образе спокойного и уверенного бизнесмена. Однако, когда его брат очутился уже у двери, он внезапно сказал:

— Еще одно: ни слова Фриде! Не вовлекай ее в борьбу со мной, иначе ты доведешь меня до крайности!

— Не беспокойся, на подобное я не рискнул бы! — с ударением произнес Густав. — Это отвратило бы от тебя только что завоеванное тобой сердце дочери, и, возможно, навсегда... До свидания, Франц!

Глава 13

Приблизительно через час в кабинет отца вошла Фрида. Он все еще беспокойно ходил взад и вперед. Взглянув на него, девушка испугалась: его лицо потемнело, оно отражало следы той внутренней борьбы, которую ему пришлось только что вынести. Правда, он пытался скрыть свое волнение и в ответ на обеспокоенный вопрос дочери сослался на нездоровье, но она все же не могла не заметить мучившего его лихорадочного беспокойства. Однако девушка не была еще настолько близка отцу, чтобы просьбами и настояниями вызвать на откровенность, а сам он не проявлял ее. Она со скрытым страхом глядела на его мрачный вид, ведь отношения их только наладились, и все должно было бы дышать лишь радостью и умиротворением.

В этот момент вошел Густав под руку с невестой. Он был в шляпе и перчатках — видимо, только что вернулся из города, в сущности, он отсутствовал не более часа.

— Я прихватил с собой Джесси, — сказал он своим обычным беспечным тоном, — а поскольку Фрида как раз у тебя, мы можем устроить небольшое семейное заседание. Что ты так смотришь? Ты удивлен, что я уже вернулся, Франц? Я действительно хотел избавить тебя на сегодня от дел, но вынужден обратиться к тебе за решением. В конторе я встретил нескольких переселенцев, во что бы то ни стало желавших видеть тебя, а так как сегодня ты не поедешь в город, то я привел этих людей сюда.

— Да, Густав привез их в своем экипаже, — подтвердила Джесси, изумленная странной сценой, разыгравшейся во дворе, к которому жених подъехал в своем элегантном экипаже вместе с простыми крестьянами.

— Это не просто немцы, а наши земляки — как раз из наших мест, — быстро произнес Густав. — Возможно, они не нашли бы дороги сюда на виллу, и я посчитал правильным захватить их с собой.

— Зря ты это сделал, — сказал Франц Зандов беспокойно. — Наверное, их дело могло бы потерпеть до завтра. Да и о чем мне вообще говорить с переселенцами? Ведь они могут получить любую справку в конторе. Так ты действительно привез их всех сюда?

— Да, кроме агента фирмы «Дженкинс и Компания». Он уже вчера был здесь и очень хотел поговорить с тобой. Я предложил ему явиться сегодня утром в контору и приехал как раз вовремя, чтобы избавить от него переселенцев, которых он ни за что не хотел допускать к тебе, прежде чем сам должным образом не «информирует» тебя, как он выразился. Не откажешься же ты принять их? Я им обещал, что ты переговоришь с ними.

Не дав брату опомниться, Густав открыл дверь соседней комнаты и предложил находившимся там мужчинам войти в кабинет.

Девушки хотели уйти, услышав, что речь пойдет о деловых вопросах, однако Густав крепко схватил Джесси за руку и тихо, но с ударением, сказал ей и племяннице:

— Останьтесь, и главным образом ты, Фрида! Вы обе мне нужны.

Между тем незнакомцы уже вошли в кабинет. Это были трое коренастых крестьян с загоревшими лицами и огрубевшими от тяжелой работы руками. Старший из них, человек средних лет, выглядел довольно представительно. Двое других были моложе и одеты победнее. Они в смущении мялись у двери, тогда как их старший сделал несколько шагов вперед.

— Вот мой брат, — сказал Густав, указывая на Франца Зандова. — Говорите с ним без стеснения. Только он может дать вам в вашем деле настоящий совет.

— Здравствуйте, господин Зандов, — заговорил крестьянин на одном из немецких диалектов. — Мы рады тому, что здесь давно живут наши земляки, с которыми можно потолковать по совести. В конторе, где мы думали найти вас, нам было отказано, нас даже хотели задержать и сопроводить в полицию, да к счастью в это время как раз появился господин Густав. Он тотчас же оказал нам содействие и был чрезвычайно резок с агентом, не желавшим пропускать нас. Ваш брат поступил правильно — мы уже давно не верим всей банде.

Франц Зандов поднялся; он видел, что надвигается буря, и кинул на брата грозный, полный упрека взгляд. Но вместе с тем он не хотел пасовать перед этими переселенцами и, стараясь сохранить спокойствие, спросил их деловито:

— Что вам угодно? Какой совет я должен вам дать?

Крестьянин обернулся к своим товарищам, словно ожидая, что они выступят, но так как те только молча закивали ему головой, он сам начал говорить:

— Мы попали в серьезный переплет и не знаем, как выбраться из него. Еще до отъезда из Германии нам поставили условие, что после прибытия мы должны обратиться к фирме «Дженкинс и Компания». Когда мы высадились в порту Нью-Йорка, нас встретили агенты этой фирмы. Они наобещали нам золотые горы, а в конторе господина Дженкинса нам сказали, что Дикий Запад — это настоящий рай. Но по дороге сюда мы случайно встретили нескольких немцев, уже долгие годы живущих в Америке, и те спели нам совсем другую песню. Они предупредили нас, чтобы мы с большой осторожностью относились к этому Дженкинсу и его «раю», сказали, что он — настоящий головорез, кровопийца. И добавили, что мы сами со всем своим скарбом пропадем в его лесах и много подробностей в этом же роде. Ну, и вот мы заколебались. Агент, ехавший вместе с нами, но в другом купе, страшно разозлился, когда мы прямо передали ему все услышанное. Однако, как я уже сказал, мы не доверяем ему и решили основательно все обдумать, прежде чем уехать на пару сотен миль на Запад.

Казалось, Густав, стоявший рядом с невестой, слушал речь крестьянина невозмутимо. Джесси казалась несколько испуганной; не зная подробностей предприятия, она все же догадывалась, что дело тут неладно. Фрида же, затаив дыхание, ловила каждое слово. Ведь она практически то же самое всего несколько недель тому назад говорила своему отцу. Она не могла понять только одного: что, собственно, связывало отца с этими переселенцами.

— Нам указали на ваш банк, мистер Зандов, — продолжал крестьянин, — куда мы должны были обратиться, чтобы подписать договор и внести плату за землю. И вот в гостинице, где мы остановились, узнаем, что вы — немец, да к тому же еще из наших же родных мест. Тогда я обратился к своим товарищам: «Друзья мои, нам нечего беспокоиться! Пойдем к земляку и расскажем все как есть. Ведь он — немец, у него, наверное, есть совесть, и он, конечно, не направит своих земляков на верную гибель».

Если Франц Зандов до сих пор еще до конца не сознавал всю трагедию, то понял это сейчас, а искренние, полные доверия слова земляка обожгли его душу сильнее самых тяжких упреков. Если бы его пытали каленым железом, он страдал бы меньше. Вдруг случилось нечто непредвиденное, усугубившее его положение — Фрида тихо скользнула к нему и взяла за руку. Он старался не глядеть на дочь, не в силах выдержать ее проникновенный взгляд, но чувствовал на себе испуганный вопросительный взгляд девушки, ощущал, как дрожала ее рука.

— Да говорите же и вы! — сердито одернул крестьянин своих сотоварищей по несчастью, предоставивших ему одному излагать дело. — Ведь у вас тоже есть жены и дети, вы затратили свои последние средства на это путешествие. Да, господин Зандов, среди нас в основном бедняки, которые не имеют за душой ни гроша, а на душе ничего, кроме забот, и не могут заплатить за землю ничем, кроме своего труда. Правда, некоторые из нас в лучшем положении, и мы думаем, они помогут другим в новой колонии. Нас всего восемнадцать, не считая дюжины малышей, которые просто не вынесут, если там, на нашей новой родине, все обстоит так скверно. Так вот дайте нам совет, земляк! Если вы скажете нам, что следует ехать туда, то мы с божьей помощью отправимся завтра утром дальше и, думаем, все наладится. Видно, сам Господь Бог привел нас к вам, и мы от всего сердца благодарим его.

Франц Зандов грузно оперся о стол, у которого стоял. Напряжением воли ему удалось сохранить внешнее самообладание. Какая буря бушевала у него в груди, знал один лишь Густав. И он решил вмешаться в разговор, чтобы прервать длинную паузу, наступившую за последними словами крестьянина.

— Не бойтесь! — сказал он, возвысив голос. — Вы видите, у моего брата тоже есть дочь, и притом единственная. Он знает, что значат для вас жизнь и здоровье ваших детей. Его совету вы можете последовать безусловно. Ну, Франц, что ты посоветуешь делать нашим землякам-немцам?

Франц Зандов взглянул на доверившихся ему крестьян, робко ждущих его совета, затем поглядел на свою дочь и, внезапно выпрямившись, произнес:

— Не ездите туда!

Крестьяне изумленно переглянулись, а затем поглядели на Зандова, давшего им такой странный совет.

— Но ведь вы — один из владельцев этой компании, — воскликнул старший, и его поддержали остальные: — Да, да, это так!

— Я сам был обманут, — заявил Франц Зандов. — Только теперь я более подробно ознакомился с землями, совладельцем которых действительно являюсь, и знаю, что они не пригодны для колонизации. Поэтому я не стану заключать с вами никаких договоров, так как намерен развязаться со своими обязательствами и отступиться от всего этого предприятия.

Крестьяне и не представляли себе, какую жертву приносил им их «земляк», какой дорогой ценой было куплено их спасение. Они беспомощно и с отчаянием смотрели на него, пока наконец старший не произнес совершенно потерянно:

— Ну и дела! Мы потратились на такое далекое путешествие и теперь застряли на полпути. Назад возвратиться не можем, вперед двинуться не должны, нас предали и бросили в совершенно чужой стране. Господин Зандов, дайте нам совет! Мы видим, вы желаете нам добра, иначе не поступились бы своей выгодой! Скажите же, что нам делать?

Тяжелый, мучительный вздох вырвался из груди Франца Зандова. Ему предстояло еще многое вынести, но он зашел уже слишком далеко и обязан был довести начатое до конца.

— Отправляйтесь в германское консульство, что в здешнем городе, — произнес он, — и изложите там свое дело. Насколько я знаю, в Нью-Йорке организовалось одно немецкое общество, которое тоже желает колонизировать Запад и находится под особым покровительством наших консульств. Земли этого общества расположены не слишком далеко от той местности, куда вы намеревались отправиться; путь туда тот же. Остальные подробности вы узнаете от консула, ему можете безоговорочно довериться, и он примет в вас живое участие.

Крестьяне просияли.

— Слава богу, по крайней мере это хоть какой-то выход! — воскликнул старший, вздохнув с облегчением. — Мы сейчас же, не теряя ни минуты, отправимся туда. Сердечно благодарны вам, земляк, и вашему брату. Очень хорошо, что вы намерены отступиться от этого мошенничества, ведь хотя вы и не говорите нам прямо, мы видим, как обстоят дела... Да вознаградит вас Господь Бог за то, что вы сделали для нас, наших жен и детей!

Он протянул руку Францу Зандову. Тот пожал ее почти не глядя и машинально произнес какие-то короткие прощальные слова. Зато Густав энергично пожал руки всем троим крестьянам, а затем поднял бешеный трезвон, призывая слугу. Когда тот явился, он приказал проводить немцев в консульство и расстался с ними лишь на пороге дома.

После ухода крестьян Франц Зандов кинулся в кресло, дав волю своим чувствам, он не мог оправиться от шока и был на грани инсульта.

— Господи, папа, да что с тобой? — тревожно воскликнула Фрида, обнимая его, в этот момент вернулся Густав с сияющим лицом и остановил ее:

— Оставь его, Фрида, это пройдет! Ты теперь по праву можешь гордиться своим отцом! Франц, с того самого момента, когда здесь, перед тобой, появились наши земляки, я знал, что в конце концов ты предостережешь их от своей махинации. Но я никак не мог ожидать, что ты порекомендуешь им обратиться к конкурирующей с Дженкинсом фирме, против которой он еще на днях поместил в некоторых продажных нью-йоркских газетах статьи, полные злобы. За это позволь обнять тебя.

Однако Франц Зандов отстранился от объятий брата и прижал к груди свою дочь. С бесконечной печалью в голосе он сказал Фриде:

— Ты не знаешь, дитя, что Густав сделал для тебя и каких жертв стоил твоему отцу последний час! Отныне Дженкинс станет моим непримиримым врагом и постарается уничтожить меня. Я был слишком самонадеян и доверился ему во всем.

— Так оставь здесь все — и поедем вместе в Германию! — воскликнул Густав. — Что за охота тебе подвергаться нападкам этой мерзкой нью-йоркской шайки, выносить их подлости, когда ты можешь спокойно и счастливо жить на своей настоящей родине? Джесси выйдет за меня замуж и фамилия Клиффорд исчезнет, так пусть же прекратит существование и эта фирма. Правда, при ее ликвидации тебе придется понести значительные потери, но для Германии ты будешь все же достаточно богат, а работы там нам хватит с избытком.

— Да что ты мне предлагаешь? — воскликнул Зандов-старший.

— То же самое, что предложил мне ты, вызвав сюда. Посмотри-ка, как просияло лицо Фриды при одной мысли о родине! Конечно, она не покинет своего отца, где бы он ни жил, но здесь она, пожалуй, скончается от тоски по родине.

Густав очень разумно нажал на самую чувствительную клавишу: Франц Зандов испуганно взглянул на Фриду, глаза которой действительно засияли, как только речь зашла о возвращении в Германию, и которая теперь грустно поникла головой.

— Пойдем, Джесси, — сказал Густав, беря под руку невесту. — Оставим их наедине друг с другом! Я должен рассказать тебе все подробно, так как вижу, что ты многого не понимаешь. Кроме того, я хочу поразить тебя своим великодушием. Вчера мне это чрезвычайно понравилось.

Он увлек Джесси за собой, а отец и дочь остались одни.

Фрида не нуждалась ни в каком объяснении, она уже давно догадалась обо всем и, прижавшись к отцу, тихо сказала:

— Уже тогда, когда мы вместе стояли на берегу океана, я знала, что сознательно ты никого не пошлешь на гибель.

Франц Зандов долго с любовью смотрел в темные, как вишни, глаза дочери, сиявшие теперь нежностью и безмерным обожанием. Он впервые вынес ее взгляд без страха и упрека и почувствовал значительное облегчение.

— Нет, дитя мое, — тихо сказал он, — я не мог этого сделать, и теперь будь что будет!

Между тем Густав и Джесси, взявшись за руки, ходили по саду, и их разговор вначале был очень серьезным. Густав рассказал невесте всю историю с махинациями Дженкинса, насколько возможно пощадив своего брата и изобразив его жертвой заблуждения, которое лишь теперь прояснилось. Когда он закончил, Джесси быстро сказала:

— Густав, если и мое состояние вложено в то предприятие, само собой разумеется, мы передадим его твоему брату в неограниченное распоряжение до тех пор, пока он будет считать это нужным.

— Твое состояние здесь совершенно ни при чем, — объяснил Густав. — Каким бы ни был Франц незадачливым коммерсантом, но опекуном он был абсолютно безупречным — его можно считать воплощением добросовестности. Он с полным уважением отнесся к завещанию твоего отца. Ты была и останешься богатой наследницей, Джесси. К сожалению, этот недостаток нельзя изменить, но тем не менее я твердо решил жениться на тебе, и не далее как через месяц.

— Это невозможно! — возразила Джесси. — Надо еще все привести в порядок и подготовить. Ты сам должен признать, что времени осталось слишком мало.

— Я ничего не признаю, — заявил Густав. — Всю финансовую сторону возьмет на себя мой брат, а остальное успеется. Ведь у вас здесь, в Америке, все совершается с быстротой молнии, все — и спекуляции, и обогащение, и даже жизнь и смерть. Я ничего не имею против подобного образа жизни, поскольку его можно распространить и на брак, и, как твой будущий тиран, требую, чтобы ты через месяц стала моей женой.

Джесси, видимо, вполне устраивала такая тирания, во всяком случае, кокетливо улыбаясь и чуточку краснея от удовольствия, она почти тут же выразила свое согласие.

Тогда ее жених произнес:

— По крайней мере я смогу находиться рядом с братом, когда разразится первая буря, тем более что ждать ее недолго. Конечно, в консульстве узнают об этой махинации, и сегодня же вечером весть распространится по всему городу. Любезный агент Дженкинса, поклонник моего литературного таланта, сначала станет рвать на себе волосы, а затем начнет посылать одну телеграмму за другой в Нью-Йорк. Ах, хотелось бы мне видеть, как господа «Дженкинс и Компания» будут извергать пламя своего гнева и посылать меня на самое дно преисподней. Ну да я надеюсь с божьей помощью еще раз предоставить им такой случай, как только появятся мои статьи. Пусть узнают, на что способно перо, которое они намеревались подкупить!

— Так ты действительно думаешь, что мой опекун откажется от исполнения договора? — спросила Джесси.

— Он должен сделать это во что бы то ни стало! После того, что случилось сегодня, для него вообще не остается выбора. Вместе с тем он достаточно хороший коммерсант и сумеет спасти то, что еще можно. Конечно, Дженкинс постарается причинить ему как можно больше неприятностей, ну что ж, тем лучше! Это, по крайней мере, заставит Франца обратить взор на Германию, и мы снова окажемся вместе. К своим прежним лихорадочным спекуляциям он не может и не смеет вернуться, здесь же слишком велико искушение начать все сначала. Лед теперь наконец-то сломан, а Фрида — это своего рода очищающий весенний вихрь, который воскресит его к новой жизни, и мы можем довериться ей. Даю тебе слово: через несколько лет она привезет отца обратно на его родину.

Густав и Джесси сами не заметили, как дошли до берега моря и остановились у скамейки, на которой в тот памятный пасмурный вечер сидела Фрида. Перед ними лежал океан, сверкающий под солнечными лучами.

Густав, указав на него рукой, обнял невесту.

— Там находится мое отечество, Джесси! — произнес он. — Через несколько недель оно станет также и твоим, и ты полюбишь его: ведь это — родина твоей матери. Возможно, что прав мой брат, утверждавший сегодня утром, что здесь больше свободы и простора для человека, обладающего пытливым умом, чем у нас в Германии, что здесь скорее можно выдвинуться, достичь заметного успеха даже на литературном поприще. Но именно сейчас наступило время, когда от нас, немцев, требуется собрать все жизненные силы на борьбу за честь и достоинство нации. И я с радостью готов сделать это и не требую никакой иной награды, кроме той, чтобы Джесси, моя любимая женушка, была довольна своим «эгоистом».

Литературно-художественное издание

COLOMBINA

СЕРИЯ БЕСТСЕЛЛЕРОВ О ЛЮБВИ

Элизабет Вернер

ЭГОИСТ

Ответственный редактор М. Носкова

Младший редактор М. Гуляева

Художественный редактор С. Власов

Технический редактор Ю. Балакирева

Компьютерная верстка Л. Панина

Корректор Б. Бурт

В оформлении обложки использована фотография: ollyy / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

ООО «Издательство «Эксмо»

127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18/5. Тел. 411-68-86, 956-39-21.

Home page: www.eksmo.ru E-mail: info@eksmo.ru

Сведения о подтверждении соответствия издания согласно законодательству РФ о техническом регулировании

можно получить по адресу: http://eksmo.ru/certification/

Подписано в печать 04.06.2013. Формат 70x90 1/32

Гарнитура «Ньютон». Печать офсетная. Усл. печ. л. 5,83.

Тираж 12000 экз. Заказ № 4228

Отпечатано с готовых файлов заказчика в ОАО «Первая Образцовая типография», филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ» 432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

Content

Вернер Элизабет Эгоист

Элизабет Вернер Эгоист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13