Роман галицкий. Русский король

Изд. Брокгауза, Ефрона

Из энциклопедического словаря.

Т. LIII, СПб., 1895

оман Мстиславович, князь галицкий. В 1168 г. он стал на новгородское княжение; в том же году совершил удачный поход под Торопец, а в следующем отразил союзных князей, явившихся под Новгород с Андреем Боголюбским во главе. В 1173 г., по смерти своего отца, перешёл во Владимир Волынский и в течение 15 лет занимался «устроением» и защитой своего княжества от ятвягов и литовцев. В 1188 г., пользуясь беспорядками в Галицкой земле и недовольством народа своими князьями, Роман занял Галич, оставив во Владимире своего брата Всеволода. Вскоре, однако, прежний галицкий князь Владимир с помощью венгров прогнал его из Галича. Он пошёл к брату, но, не принятый им, тщетно пытался овладеть Галичем с помощью своего тестя, великого князя Рюрика Ростиславича, потом Владимиром, с помощью поляков, после чего получил от Рюрика в удел Торческ, Треполь, Корсунь, Богуславль и Канев, а от брата Всеволода, испуганного угрозами Рюрика, - Владимир. Через семь лет Роман должен был уступить свои уделы Всеволоду Юрьевичу и бежал в Польшу за помощью, но не достиг цели. По возвращении получил от великого князя небольшой удел, но, недовольный этим, стал сноситься с Ольговичами, в союзе с ними опустошил в 1196 г. Киевскую землю и в том же году напал на ятвягов, мстя им за набеги на его владения. В 1199 г., несмотря на упорное сопротивление бояр-галичан, Роман захватил, по смерти Владимира, галицкое княжение, пользуясь помощью польского короля Лешка, и таким образом стал сильнейшим князем в Южной Руси. В следующем году он «много сотворил зла» своему тестю и другим князьям, мстя за прежние «обиды»; в 1201 г. принял к себе бежавшего из Византии Алексея Ангела; в 1202 г. захватил Киев и посадил в нём Ингваря Ярославича; в 1203 г. захватил Рюрика и постриг его в монахи, присоединив к своим владениям и киевское княжество. В 1205 г. ходил на защиту Лешка против Владислава и взял уже два города, но враги помирились, и Роман должен был вернуться домой. На пути на него напали, около г. Завихвоста, поляки и убили его. Смерть Романа произвела большое впечатление и имела важные последствия. Тотчас же в Галицкой земле начались продолжительные усобицы; особенно тяжела была потеря его для Волыни, лишившейся в нём лучшего охранителя и защитника от ятвягов и литовцев. Последних, по преданию, он запрягал в плуги вместо волов, откуда и поговорка: «Романе, Романе, худым живеши, Литвою ореши». К нему обращался за помощью против половцев византийский император Алексей Ангел, и он помогал ему; папа Иннокентий III предлагал ему корону, но Роман отказался от неё. Получив первоначальное воспитание при дворе польского короля Казимира, он был образованнее многих русских князей.

ПРОЛОГ

трашным был год 6695 от Сотворения Мира (год 1187 по нынешнему летоисчислению. - Прим. авт.). На пятый день месяца листопаденя[1]было знамение в небе над славным городом Галичем - среди бела дня погибло солнце, наземь пала ночь и лишь звёзды остались в вышине. Качали головами люди - недоброе предвещали знамения.

Не миновало и месяца, как стали сбываться предсказания, - слег старый князь галицкий, Ярослав Владимирович Осмомысл. Любил город своего князя. Любил так, как и нужно любить владыку, который чтит древние обычаи отцов и дедов, преумножает богатства своей земли, на древние боярские вольности не зарится, веча слушает, добыл себе славу, а земле мир да прибыток. С тревогой следили за болезнью его бояре - краса и крепость земли Галицкой.

Почуяв близкую смерть, попрощался князь с городом, людом вольным, духовенством, боярами да советниками. Прощался, плакался, говоря, что отходит от света суетного, и каялся в грехах. Окаменевшая ликом княгиня Ольга Юрьевна и близкие бояре три дня раздавали нищей братии, монастырям да приходам княжескую казну, наказывали крепко молиться за упокой княжеской души - ещё не отойдя к престолу Отца Небесного, страшился уже старый князь Ярослав Божьего Суда.

И то сказать - нагрешил он в своё время сверх меры.

Четырнадцать лет только миновало, как утряслось всё, а тогда…

Возмущённые княжьим непослушанием, поднялись бояре, стеной пошли на княжеский дворец. Не сумели дружинники остановить их - ворвались люди в палаты, разметав запоры, за косу выволокли на вечевую площадь княжескую полюбовницу, попадью Анастасию, да и спалили её живьём.

Крепко испугался тогда старый Ярослав Настасьиной лютой смерти, страшился за участь любимого сына, Олега, рождённого ею, опасался мести отвергнутой жены, княгини Ольги Юрьевны. Силён на Руси корень Юрьевичей, твёрдой рукой держит власть в Залесье, на Владимирской Руси, - один только Андрей Юрьевич Боголюбский чего стоил, а сыновцы его, а меньшие братья! Что им Галицкая Русь! Радея об укреплении Руси, о сильных союзниках, брал за себя Ярослав Осмомысл жену Ольгу, не по любви брал, а по родству. Князю о любви думать не пристало - князь обо всей земле радеет, ему не до семейных тихих радостей. Были бы сыны - наследники… Да сын и был, Владимир, статный, рослый, в старую породу, ещё Ростислава старого, сына Владимирова, внука Ярослава Мудрого, правнука Владимира Красно Солнышко. Всем был хорош сын - а только душа у него была слабая, бабья, и, глядя на сына, всё чаще хмурился Ярослав Осмомысл.

А потом встретил Настасью - молодую поповну. Тоже без любви, из обычая только пошла она замуж и, когда взор её, вишнёво-карий, встретился со светлыми глазами Ярослава Осмомысла, забыла и мужа, и святые обеты, дававшиеся пред аналоем. Как в омут головой, окунулись князь и попадья в любовь. Ушла Анастасия от мужа, стала Ярославу наложницей. И была счастлива, и родила сынка, такого же, как мать, кареглазого, и было всё хорошо. Повыдавав замуж дочерей - одну за венгерского князя Иштвана, другую в Новгород-Северский, за тамошнего князя Игоря Святославича, - Ярослав избавился и от жены. Не стерпев, что попадья расхаживает в её палатах, Ольга Юрьевна ушла из Галича с сыном Владимиром в Польшу, увела с собой верного ей боярина Константина Серославича и многих других.

Тогда-то и встал Галич, зашумело вече, ударило чугунное било. Поднялись бояре, спалили Анастасию, воротили назад Владимира Ярославича, принудив старого князя жить с женою и во всём бояр и веча слушаться.

И жил князь Ярослав, и богател тороватый Галич, и везли купцы соль на Русь, и текли торговые караваны из Руси в Европу и из Европы на Русь. Венгры были ему союзниками, мир был установлен с Византией и Польшей…

* * *

Умирал старый Ярослав Осмомысл.

В душной изложне[2] царил полумрак. Оконца притворены ради холодов - как-никак Покров на носу! - только лампада и несколько свечей озаряют покой. Белеет высоко взбитая постель, на которой, вытянувшись, лежит старый князь. Когда-то широкий в плечах, костистый, крепкий, он усох, ослабел. Истончилась борода, острее и длиннее стал нос, чернее и глубже глаза. Взгляд их почти потух, но расширенные близорукие зрачки время от времени шевелились, находя сыновей.

Старший, Владимир, был в окружении бояр. Верные ему Константин Серославич с сынами и лях[3] Володислав, что ещё двадцать лет назад пришёл в Галич искать службы, стояли рядом.

Прочие - бояре, священники, советники, - толпились вокруг, поглядывали на обоих княжичей, прикидывали, за кем бы пойти. Бояре извечно тянут одеяло на себя, ищут на престоле слабого князя, чтобы быть при нём в силе да в милости.

Недолго молчал Ярослав Осмомысл. Давно точила его душу крепкая дума, и ныне, пред ликом смерти, настала пора исполнить задуманное. Он пошевелился, махнул рукой - и постельничьи тотчас же приподняли его на ложе. Князь расправил плечи и на время стал таким, как привыкли его видеть бояре.

- Отхожу я, - просто, как о давно решённом, сказал князь. - Чую - смертный час мой настаёт. И ныне призвал я, дабы услыхали вы слово моё последнее. Поклянитесь же, что волю мою исполните. На кресте поклянитесь!

Стоявший рядом протопоп Севастьян вышел к боярам. Святую Библию и большой, усыпанный лалами и смарагдами крест несли за ним. Бояре один за другим прикладывались ко кресту, обещали сдержать князево слово, но неискренне звучали многие речи - неведомо ещё, что задумал Ярослав Осмомысл.

- Богата и обильна земля наша галичская, - с придыханием заговорил потом князь. - Зело много ворогов зарится на её богатства, да и сами мы, яко волци ненасытны, рвём другу дружки из рук земли. Много сил надобно положить, дабы уберечь отчее и дедово. Ныне приходит мой час. Хоть молва окрестила меня Осмомысл ом, я одной своей худой головой сумел удержать Галич, оберечь его от ворога внешнего и от злого соседа, своего же брата-князя-завистника. И вот теперь приказываю, - Ярослав чуть приподнялся, уперев немощные кулаки в постель, взор его сверкнул, - приказываю место своё Олегу, меньшому сыну моему…

Владимир вздрогнул, сжал кулаки. Бояре отшатнулись, переглядываясь.

- А старшему, - в тяжёлой тишине упали слова Осмомысла, - Владимиру, даю Перемышль…

Константин Серославич стиснул зубы. Не такого он ожидал от старого князя!

- И ныне, - негромко, тяжело дыша, вещал Осмомысл, - желаю, чтобы поклялся на кресте Владимир, старший сын мой, не искать под меньшим братом галичского стола и довольствоваться тем, что имеет. А на сём моя последняя воля!

Почти выкрикнув последние слова, Ярослав Осмомысл с коротким стоном откинулся на подушки. Сердце зашлось болезненными толчками, стало душно, обильный смертный пот выступил на челе и висках, но, одолев приступ боли, Осмомысл ещё успел прохрипеть, хватая ртом воздух:

- Целуй крест, Владимир, а иначе… и Перемышля тебе не видать… уж лучше Святославу Чермному отдам, а не то Роману волынскому… А тебе - вот Бог, а вот порог… Крест…

Владимир бледнел на глазах. Мир рушился. Он уже видел торжество безродного поповского сына и себя униженного и раздавленного.

Поп Севастьян бочкам придвинулся, поднимая усыпанный лалами и смарагдами крест.

- Целуй…

Медленно, словно боялся сломать спину, Владимир наклонился, перекрестился, едва-едва коснулся губами тёплой от человечьих рук кованой фигурки Спасителя, прошептал молитву.

- Клянись…

- Клянусь, - выдавил Владимир…

Ярослав Осмомысл ощипанным тощим коршуном следил, как один за другим подтверждали вассальную клятву Владимира Ярославича его бояре. Потом враз почувствовал себя худо. В очах потемнело. Страшное напряжение отпустило, и он обмяк, откинувшись назад.

- Подите все… Олег…

Бояре, пятясь, устремились вон. Владимир вышел в числе первых. Он брёл, шатаясь, не видя ничего, едва не споткнулся на крутых ступенях всхода. Бояре не поспевали за ним. Их неровные торопливые шаги ещё больше подгоняли княжича. Не выдержав, он побежал к Алёне.

Алёна не была княжьей или боярской дочерью. Навеки запомнил Владимир измену отца и позор матери и, хотя женили его в свой черёд на княжне Болеславе, дочери Святослава Всеволодича Чермного, с женой не жил и детей от неё не имел. Зато, словно назло отцу, приветил поповну, Алёну Спиридоновну, чуть не из-под венца уведя её от мужа. Богобоязненная Алёна сперва плакала и молилась, но после, когда забился во чреве первый сынок, смирилась, а родив, вовсе привыкла. Недовольно косились из-за этого на Владимира бояре - в отца пошёл Владимир Ярославич, как Осмомысл, с попадьёй слюбился! - но помалкивали. А Владимир жил как в последний раз - дескать, не быть мне князем, так зачем блюсти приличия! В глубине души надеялся на лучшее - как-никак старший сын и от княгини рождён! Но вот огласил последнюю волю старый Ярослав Осмомысл - и вышло, что как в воду глядел Владимир Ярославич. Ходить ему в подручных у меньшого брата, у сколота внебрачного…

Часть 1. ГАЛИЧ

Глава 1

1

смомысл умер. Его отпели в храме Успения, схоронили при храме, где лежали уже отец Владимирко Володаревич и дед Володарь Ростиславич. На другой же день должен был венчаться на княжение Олег «Настасьич».

Не по нраву пришлась Галичу последняя воля Ярослава Осмомысла. Был князь мудр и осторожен, а тут вдруг такое… Не то перед смертью разум помутился, не то нарочно хотел отомстить убийцам и недоброхотам Анастасии. Да где ж это видано - не сын княгини урождённой, не потомок боярского старинного рода, не от иноземной принцессы - попович на золотом столе галицком!

Сперва только помалкивали и дивились. Потом зашептались - тихо, потом всё громче. Наконец в полный голос зазвучали крики: «Не хотим поповича! Настасьича к Настасье!»

Загудело вече, ударило в чугунное било. Зазвонили колокола на Успенском соборе, подхватили набат на других храмах. Выплеснулся взбудораженный народ на улицы. Вместе, единым порывом, бояре, торговые люди, ремесленный и чёрный люд ринулись на площадь.

Неспокойно было Олегу во дворце. Пока был жив отец, гордился и радовался он, гоголем прохаживался по двору, расправив плечи, сидел в палатах. Вокруг смотрел мутновато-счастливым взором, мечтал о разном.

Но когда услышал он набат Успенского собора, когда донеслись до терема глухие выкрики, словно ледяной водой окатило молодого князя. Было такое уже один раз - тихий город встал на дыбы. Стеной пошли люди на дворец, ворвались в него, разметав немногочисленных дружинников, которые не столько княжью семью, сколько свои жизни защищали и первыми побросали мечи и копья. Навсегда запомнил маленький Олег, как бежали они с матерью, надеялись схорониться подальше, как отыскали их свои же слуги да холопы, выдали тайное убежище, как Анастасия забилась, схваченная жестокими руками. Из своего угла видел Олег, как вязали матери руки, как били её сапогами в живот, как волокли потом еле живую за косу по полу с крыльца на двор, и, хотя не видел того вживую, заметил над крышами домов чёрный столб дыма от её костра. Навсегда остался в памяти Олега тот вечевой бунт и самосуд, запомнился страх и отчаяние всесильного отца, его слабость и слёзы, когда он принимал вернувшуюся из Польши жену и старшего сына. Запомнил - и понял, что не тягаться князьям с вечем, что тогда случай спас ему жизнь. Сейчас он не маленький мальчик - взрослый муж, и коли явится на двор разбушевавшаяся толпа, не спастись. Разорвут.

Хлопнула вдалеке дверь, впустив крики, топот и стук. Зашумело на дворе.

Толпа уже пришла с вечевой площади к княжескому порогу. Ворота были плотно запахнуты, дружинники спешно вооружались на дворе, по терему метались перепуганные дворские, а снаружи бушевало людское море. Не только камни - стрелы летали через забор, впивались в ставни, в брёвна стен, на излёте вслепую зацепили кого-то из дружинников.

- Долой! Долой Настасьича! - долетали нестройные крики. - Гнать поповское отродье! Гнать! Владимира Ярославича! Владимира хотим!

…Да, такое уже было один раз. Тогда смерть лишь махнула на него крылом, дала отсрочку. И вот пришла за долгом.

Бежать! Страх оттолкнул Олега от окна. Толпа ярилась. Ворота ломались, и дружинники с той стороны удерживали их лишь потому, что понимали - распахнись они - и придавят массой защитников.

- Коня мне! - выдохнул Олег. - Я не дамся! Найду управу! Я князь!

Хоть и ярились люди, хоть и сцепились кое-где с дружинниками, хоть и пробовали подпускать к княжьему терему красного петуха, однако Олега удерживать не стали. В спешке не прихватив с собой ничего из казны и добра, князь с немногими верными людьми пал на коней и ускакал вон из Галича - под защиту киевского князя Рюрика Ростиславича.

2

С рассвета стоял дым коромыслом в богатом доме Сбыгнева Константинича, боярина галицкого - боярин женил старшего сына, Заслава, на дочери давнего друга и соседа, Бориса Семёновича.

Сговор был давно, ещё при молодом Олеге Настасьиче, но из-за смуты свадьбу отложили, и лишь сейчас, едва ли не полгода спустя, молодая Ярина Борисовна шла наконец замуж.

Пока дружки жениха выкупали невесту - её косу, её сапожок, её платок, и два брата Ярины, Пересвет и Иван, важно и степенно торговались с приятелями жениха, - Ирина смирно сидела в светёлке, закрытая полотном и, сцепив руки на коленях, слушала напевное причитание подружек:

Ой, ты не шей мне, матушка, красен сарафан!

Не купи мне, родимая, сапожек новеньких!

Не пущай ты меня со двора-то тесного да

на улицу широкую.

Ой, да не отдай ты меня, матушка,

на чужую-то сторонушку.

Ой, чужая сторона - она-то мачеха,

ой, во чужом дому-то горек хлеб…

Сама невеста голосить боялась. Шла она замуж по любви - давно уже у них всё было сговорено с Заславом Сбыгневичем, ещё когда впервые вышла боярышня с подружками к реке, на игрища. Проезжали тогда мимо Князевы дружинники - все молодые бояре да дети боярские. Завидели девок, попрыгали с седел, включились в девичий хоровод. Тогда и догнал в горелках Заслав Ярину. Тогда-то и полюбили они друг друга. А то, что отцы их промеж себя дружили да и дома стояли на одной улице, усмотрели в том знак судьбы.

Мечтала Ярина стать женой Заслава. Потому с радостью и нетерпением хлопотала перед свадьбой и слушать не хотела дряхлую, ещё матери своей, кормилицу. Та всё ворчала, собирая внучку госпожи:

- Нелепие творится! Кабы боярам да вовсе свадьбу порушить! Дурные приметы! Ой, дурные!

- Что же за приметы, бабушка? - жадно тянули шеи невестины подружки, призванные на свадьбу петь и оплакивать Яринину молодость.

А где такое видано, чтобы невеста все дни козочкой скакала, пела от радости и не горевала? - искренне изумлялась старуха. - В старые-то времена небось уж все глаза повыплакала! А тут сидит, ровно каменная, а глаза из-под плата так и сверкают!

Да почто ей плакать-то? Чай, по любви замуж идёт, - вздыхали девушки.

По любви не по любви, а обычай соблюди! - качала головой нянька.

Да и батюшка боярин хорош! Нешто добрые люди, уж сговорившись, уж по рукам ударив, честный пир да свадебку на полгода откладывают?

- Но ведь смута была…

- То не смута была! То судьба - не бывать им вместях, попомните моё слово! Недобра эта свадьба! Недобра!

У Ярины сердце стучало так, что девушка то и дело прижимала его ладонью, боясь, как бы оно не выскочило наружу. Ну скоро ли они там? И чего братики так пытают дружек её нареченного? Кабы не обычаи и строгая нянька, сама бы уж выскочила в окошко. Сама нянька, сказывала, так и сбежала к своему суженому, а ей велит сидеть смирно да слёзы точить. Была бы жива матушка, небось, так не лютовала!

- …Кажи невесту! Кажи!

Ярина встрепенулась. Её прятали в пристройке, и теперь ражие дружки ломились в девичью, пугая её подружек. Те шарахались в стороны, пищали и верещали, пробовали заградить двери, но дружки уже полезли за пазуху и кинули девкам заготовленные загодя ленты, платки и монетки. Девушки кинулись их подбирать, и дверь в пристройку распахнулась.

Ярина вздрогнула, отшатываясь. Ей вдруг стало страшно. Нянька, чутьём угадав её испуг, оказалась рядом, и Ярина вцепилась в неё, завизжала.

- Ой, матушка родимая! Ой, батюшка миленький! - запричитала она, вздрагивая всем телом. - Ой, сестрицы-братики! Да что же я вам исделала! Да чем же я не потрафила! Почто отдаёте меня, почто отправляете в сторону чужую-неласковую! Да уж лучше мне весь век в родном дому со скотиной спать, пустые щи хлебать, чем в чужом по коврам ходить да пироги едать! Ой, матушка! Ой, батюшка!

Нянька, придерживая вздрагивающие плечи невесты, была довольна.

* * *

Из церкви, от венчания, поездом ехали к дому жениха. Ярина, уже мужняя жена, сидела в возке, кутаясь в шубку. Жених, румяный с морозца, скакал рядом, и девушка время от времени вскидывала на своего Заслава гордый взор. Всем хорош её суженый! Станом прям, волосом рус, лицом светел. На коне сидит как сокол. Взгляд орлиный поверх голов плывёт. Правит конём одной рукой, в другой вьётся шёлковая плёточка. Праздничный кафтан на нём, вышитая серебром ферязь, опушённая мехом шапка лихо заломлена набок, на сапожках загнутые носы. Ярина боялась поверить в своё счастье, и, когда Заслав время от времени свысока поглядывал на молодую жену, сердце её сладко замирало, и девушка тянулась из возка к нему.

Большие тесовые ворота Сбыгнева Констатинича были распахнуты настежь, дорогие бухарские ковры устилали покрытый снегом двор от ворот до красного крыльца, на котором уже ждали молодых родители. Сам Сбыгнев Константинич с женой с караваем хлеба. Тут же Борис Семёнович с сынами. Заместо рано умершей боярыни посажёной матерью дочери была его вторая жена, Аграфена.

Заслав на скаку соскочил с коня, за талию подхватил птицей вылетевшую навстречу Ярину и бережно поставил на ковры рядом с собой. Дружки, гости уже собирались, окружали молодых. Дождавшись, пока последние спешатся, молодая пара рука об руку пошла к крыльцу. Песельницы затянули величальную, стали посыпать молодых хмелем да житом. Подойдя к крыльцу, Заслав и Ярина склонились в поклоне перед родителями.

- Здравствуй, батюшка, - молвил Заслав, - здравствуй и ты, матушка! Привёл я вам дочь послушную, а себе жену любимую. Примете ли её?

Сбыгнев Константинич соступил навстречу, держа на вышитом рушнике ещё тёплый каравай.

- Отчего ж не принять, коль по сердцу? - молвил он. - Совет вам да любовь. Милости просим! Хлеб да соль.

Оба, жених и невеста, по очереди кусали от каравая, а стоявшие вокруг друзья и гости примечали - кто откусит кус больше, тому и началовать в дому. Смущавшаяся Ярина только чуть прикусила печёную корочку, Заслав же любил жить широко и куснул от всей души.

Вместе с родителями на крыльце стояли почётные гости - князь Владимир Ярославич галицкий с ближними боярами. Большинство из них были молоды - вблизи князя редко можно было видеть смышлёных мужей, а всё больше боярских детей. Дни проводили они на охоте, вечера и по полночи пировали, чтобы наутро пробудиться со хмельной головой.

Дорвавшийся до власти в принадлежащем по праву рождения Галиче, Владимир никак не мог прийти в себя от радости. Жизнь казалась ему нескончаемым праздником - пиры, охоты, верная дружина, власть и сила. Кровь играла у молодого властителя. Городом правит вече - князь лишь слушает его волю. На иные дела есть боярская дума. Остареет он, подрастут сыновья - Василько да Иван, так и можно будет задуматься. А покамест молод - силён и князь богатого и обильного Галича и всей Галицкой Руси.

Полюбил последнее время Владимир гостевать на свадьбах. Бояре рады стараться, принимая дорогого гостя, а ему то в охотку. Пир, веселье, а на другой день не менее весёлое похмелье. Иногда на седьмицу затянутся праздники. Есть где передохнуть от душного терема, от постно-суровых лиц отцовых думцев. Не любил Владимир этих стариков. Свои бояре понимали его с полуслова, а старшие все требовали, чтобы наконец взялся Владимир за ум, подумал о делах княжеских. Владимир иногда сидел в думной палате, решал что-то, но при первой же возможности убегал, оставляя бояр париться одних.

…Молодая невеста откинула с лица фату, осторожно кусая каравай, и Владимир увидел её круглую румяную, как наливное яблочко, щёчку, карий глаз и маленькие пухлые губки. Потом перевёл взгляд на жениха - рослого, косая сажень в плечах, боярича, отцова княжьего дружинника с вислыми светлыми усами и серебряной гривной поверх расшитого кафтана. Ещё нежнее и моложе смотрелась юная невеста подле этакого детины. А ведь уже ночью он будет её обнимать, целовать эти маленькие яркие уста и карие блестящие глазки, расплетать шёлковые косы и ласкать ладное тело…

Владимир даже тряхнул головой, отгоняя видение - нагое девичье тело разметалось по ложу. Глаза горят в полутьме, губы дрожат и зовут, руки тянутся навстречу…

Любил Владимир женское естество. Была у него после смерти жены полюбовница Алёна, тоже поповского рода - бела, мягка, нежна, - но она была всегда одинакова, а Владимиру было любо каждый раз обнимать новую. Наезжая в гости к боярам, он сажал к себе на колени их дочерей и сестёр своих дружинников и не упускал случая обнять чужую жену.

И вот - она. Ярина Борисовна, молодая жена, ещё почти невеста. Красавица, нежная ягода, ещё не целованная, не знавшая мужниной ласки.

…Ходили кругом наполненные мёдом и вином чаши. Звенели голоса песельниц и струны гусляров. Кривлялись скоморохи. Орали здравицы гости. Стольники бесшумно сновали, убирая опустевшие блюда и заменяя их новыми, полными пирогов, мяса, печева и хлёбова. Поросята, гуси, дичина, рыба - всего было вдосталь.

Жених и невеста ничего не ели на пиру, только сидели, глядя на стол перед ними, и помалкивали. Молчал и князь Владимир. Лишь когда встали сваты и провозгласили провожать молодых в опочивальню и все засуетились, поднимаясь, он рывком придвинул к себе большой ковш и, приложившись, выпил его весь, не отрываясь, до капли.

* * *

Молодым принесли мёда, каравай хлеба и печёного гуся. Напоследок обсыпав их хмелем и крикнув обязательное: «Не первую ночку - сынка вам да дочку!» - дружки захлопнули двери и оставили их одних.

Едва снаружи наложили засов, Заслав повернулся к Ярине. Она стояла, потерянно опустив руки и кусая губы.

- Яринушка! - он рывком притянул её к себе, срывая с головы повой и зарывая лицо в шелковистые волосы. Девушка задыхалась от смешанного чувства страха и любви, обнимала его за шею и всё запрокидывала голову, тянулась навстречу, пока губы не встретились с губами.

Заслав легко подхватил её на руки, шагнул к снопяному ложу, опуская молодую жену на духмяно пахнущую постель. Уже склонился над нею, торопясь, но Ярина сжалась в комочек, отстраняясь и рыбкой выскальзывая из кольца жадных рук:

- А сапоги… Сапоги-то, по обычаю!

Заслав подавил вздох, сел, вытягивая ноги. Оправляя свадебный наряд, Ярина сползла с постели, опустилась перед мужем на колени. Он помог ей - сперва протянув именно тот, в который заранее была опущена серебряная денежка, на счастье, а потом слегка поддев сапог носком другого. И плетью не стегнул - просто хлопнул ею в воздухе в вершке от плеча молодой жены - и тотчас, нагнувшись, подхватил её за плечи, усаживая к себе на колени и торопливо начиная расстёгивать жемчужные пуговки одеяния.

Ярина-больше уже не противилась. Она ещё дрожала мелкой дрожью, но уже успокоилась, доверилась сильным любящим рукам. Свеча погасла, задутая Заславом. Снаружи, обнажив мечи, ходили дружки. А в палатах, где продолжался пир, князь Владимир Ярославич, не видя ничего пустыми светлыми глазами, опрокидывал в себя чашу за чашей.

3

Едва догуляли свадебные торжества, едва справили все обряды и терем боярина Сбыгнева немного отошёл от праздничной суматохи, прискакал на подворье князев гонец - молодого боярича Заслава зовёт к себе князь Владимир.

Год назад, при Ярославе Осмомысле, Заслав был в княжьей дружине, но ничем не выделялся. И тут - такое! Радовались отец и мать, гордились младший брат и молодая жена. Сам Заслав светился от счастья, въезжая на княжье подворье. Почто вспомнил его князь?

…А у Владимира шёл пир. Князь накануне вернулся с охоты - загнали нескольких диких коней. Жёсткое конское мясо, приготовленное на открытом огне, по обычаю чёрных клобуков и берендеев[4], нарезанное кусками, подавалось к мёду и ромейскому вину. Звучали разудалые песни скоморохов. Сам князь и его ближники - все боярские сынки и дружинники - подпевали полупьяными голосами.

Заслав остановился на пороге, озираясь. Отыскал глазами князя, поклонился, касаясь руками гладких досок пола. Владимир, слегка опухший от выпитого, с покрасневшими после долгого загула и усталости глазами поднял на него мутный взгляд.

- Кто таков? - фыркнул он в усы. Прищурился - и лицо его расплылось в улыбке: - А-а-а, боярич! Проходи, садись! Выпей с нами!

Двое-трое боярских сынков поднялись по его знаку со скамьи, освобождая место. Заслав прошёл, присел и оказался перед полной чашей.

- Пей! Ты - ик! - у нас оженился недавно! - воскликнул князь. - Так за твою молодую жену и вы-и-пьем!

Не каждый день князь зовёт на почестей пир. Да и вокруг все сразу подтянулись, поднимая чаши. Не смея отказаться, Заслав встал, двумя руками держа чашу, поклонился князю и небольшими глотками выпил вино.

Вот это да! - ахнул Владимир и, дотянувшись, толкнул локтем одного из молодых бояр: - Сдвинься, дай присесть бояричу… Как, бишь, тебя?

- Заславом Сбыгневичем звать, княже, - Заслав послушно придвинулся, понимая, что это ему честь: чем ближе к себе сажает князь боярина, тем сильнее он на совете, а то и вовсе выходит в княжьи милостники. Правда, не любил князь Владимир думу с боярами думать, да молод он ещё, всё может перемениться - окружат его верные люди да и поворотят князя в нужную сторону. Посему Заслав не противился, когда ему вторично, вместе с князем, налили чашу.

- Ешь, пей! - Владимир всё угощал, как дорогого гостя. - Да поведай нам, каково это живётся женату?

- А чего тебе сказывать, княже, - ответил Заслав, - когда ты и сам женат и не хуже моего ведаешь, каково это.

- Нет, ты скажи - хорошо али худо? - слегка покачиваясь, допытывался Владимир.

- Хорошо, - согласился Заслав. После второй чаши в голове приятно зашумело, мысли потекли сами собой.

- Жена твоя… как звать-то её?

- Яриной.

- Яри-ина, - протянул князь, жмурясь. - Хороша она?

- Хороша.

- И тебя любит?

- Любит, князь! И я её люблю.

- А чего ж тогда её с собой не взял?

- Князь, - Заслав выпрямился, - виданное ли дело…

- Да пошутил я! Пошутил! - Владимир рассмеялся, хлопая боярича по плечу, и махнул чашнику, указывая на пустые чаши. - А уж ты и взвился… Давай-ко выпьем вместе за красу жену твоей!

* * *

Ярина сидела в светёлке и, глядя в окошко на осеннее неяркое солнышко, мечтала.

Только-только начатое вышивание лежало на коленях. Скучно и немного страшновато. Всего седьмицу она мужняя жена. Новая жизнь мало отличалась от жизни Ярины в родительском доме. Там всем заправляла вторая жена отца, а Ярина сидела в девичьей. Сейчас она сидит в светёлке нового, с иголочки, терема, но хозяйством заправляет свекровь, Заславушкина мать. Скучно потому, что делать вроде бы нечего. А страшновато потому, что грозная свекровь вдруг да заругает - почему сидишь сложа руки? А что делать-то?

Из окошек Ярининой светёлки не было видно красных ворот да двора, поэтому она подивилась, услышав внезапно снаружи торопливые шаги и голоса. Старая нянька поскреблась в дверь и с порога выдохнула:

- Ой, боярынька! Ой, ягодка! Дождались!

- Что случилось, Агафья? - встрепенулась Ярина.

- Князевы дружинники на наш двор прискакали, - нянька всплеснула руками. - За тобой присланы! От князя!

- От князя?

Ярина вскочила, роняя рукоделье. Сердце сжалось в предчувствии беды - ко князю ускакал Заслав. Ускакал ещё вчера, да домой назад не воротился. Нешто приключилось там с ним чего недоброе?

Нянька причитала, схватившись за голову. Из глубины терема неслись голоса - приглушённый басистый Сбыгнева Константинича и резкий, чуть хрипловатый гонца. После по переходу затопали шаги. Отстранив няньку, на пороге светлицы встал высокий жилистый воин в дорогом кафтане - не абы кого снарядил князь, послал небось своего милостника. Пригнувшись в дверях, дружинник поклонился Ярине:

- Собирайся, боярыня. К князю едем!

За его спиной маячил свёкор Сбыгнев Константинич. Ярина расправила плечи:

- С боярином Заславом беда?

- Може, и с ним, - гонец опасливо стрельнул глазами - мол, не здесь.

- Зови девок, Агафья!

- Да ты что, ягодка? Что ты? - закудахтала было нянька, но на неё цыкнули сразу с двух сторон - сама Ярина и гонец:

- Кшыть, бабка! Небось не на смерть везу боярыню! Князь сам её кличет…

- Знаем мы, каково он, - заворчала было Агафья, но гонец потянул из ножен меч, и она сжалась, опасливо шарахнулась в угол.

Испугал Ярину этот жест - стремительный, грубый, словно и впрямь знала старая нянька что-то такое, что могло опорочить князя Владимира или предупредить Ярину, - но делать было нечего. У князя оставался её муж, Заслав, и, кто знает, может, Ярина и могла спасти своего суженого.

На дворе стоял крытый возок - князь прислал. Возле верхами дожидалось десятка два воев, в распахнутых воротах маячило ещё несколько, да с гонцом с палаты прошло человек пять. Немалое число воев отрядил князь Владимир!

Две сенные девушки проводили боярыню к возку. Ярина со всех сторон чуяла на себе откровенно-холодные взгляды, но и бровью не вела. Успела-таки шепнуть ей на ушко два слова старая Агафья - падок был до женского естества князь Владимир. Слух идёт, что он чужих невест, дочерей и жёнок портит часто. И слова не выскажешь - князь! Иную силком увозили от отца или мужа, иных прижатые к стене родители отдавали сами.

Не было ему в сём деле преграды. Беречься следовало всякой бабе и девке. Одно успокаивало - чтобы вот так, среди бела дня, при всём честном народе - такого ещё не бывало. Такого бы устыдился и сам князь! Да и Заслав там, на его подворье - авось, не даст в обиду!

Такие мысли одолевали Ярину всю дорогу - она и не заметила, как доехали до княжьего терема. Стоял он в самом детинце Галича, на всхолмии, обнесённый высокими стенами - град во граде. Внутри терема, купола, башенки, службы. Красных крылец сразу два, домовая церковка, стены сложены из камня, украшены резьбой. Крыльцо всё в деревянном кружеве - даже жалко ступать по гладким ступеням.

Ярина приехала одна - девок с собой брать не разрешили. Тот же длинный жилистый гонец проводил её в небольшую светлую горницу, где её дожидались. Сенные девки споро и молча поснимали с боярыни тёплый полушубок, плат, парчовую душегрею и выскользнули вон.

Ярина огляделась. Горница чистая, светлая. Вдоль стен крытые сукном лавки. На столе угощение - два подноса с заедками и кувшин вина. В глубине за занавесью - ложница. Боярыня заглянула было - а вдруг спит там утомлённый Заслав, - но там никого не оказалось.

За спиной тихо скрипнула дверь. Ярина обернулась - на пороге стоял князь.

Владимир был в одной рубахе, шёлковой, узорчатой, перехваченной пояском. Был он слегка полноват - пошёл в материну рыхлую породу, да и сказалась привычка каждый день выпивать по нескольку чаш вина и мёда. Тёмное лицо слегка опухло, но борода аккуратно расчёсана.

Он остоялся в дверях, упираясь в косяки ладонями. Глаза его ели ладную фигурку Ярины. Смущаясь, боярыня поклонилась князю.

- Так вот ты какая, - протянул он, не отводя взгляда. - Ярина Борисовна… Подойди.

Она приблизилась, низя глаза. Была мала ростом, и всякий мужчина, коли не родной батюшка или не младший братец, казался её выше. А перед князем, один на один, и вовсе заробела.

- Не прячь глаз-то, - тихим, севшим голосом попросил Владимир.

Ярина подняла на него взгляд. Глаза их на миг встретились.

- Вот ты какая, - повторил Владимир. - Красавица… Подь поближе.

Он протянул руку, беря за локоть, но Ярина отшатнулась:

- Заслава Сбыгневича я жду…

- Да на что он нам? Нешто так нужен твой Заслав? Владимир шагнул ближе, протягивая к Ярине руки. - Нам и двоим хорошо будет!

- Княже, я мужа жду! - вскрикнула Ярина, отбиваясь. - Меня он звал…

- Это я тебя звал! - Владимир оттеснил её от двери, облапил, обнимая, жарко дыша в шею. Маленькая, хрупкая, она стеснялась кричать, но билась в его руках отчаянно, отворачивая лицо от поцелуев. - Который день спать не могу, как увидел тебя! Ну бойся, касатка!

- Пусти! Пусти! - отбивалась Ярина.

Обхватив её, Владимир вскинул молодую женщину на руки, шагнул в ложницу. Ярина закричала, но он уже бросил её на постель, навалился сверху, одной рукой отводя слабые руки, а другую уже запуская ей под подол…

* * *

Проспавшегося Заслава двое холопов взгромоздили на коня, и боярин с тяжёлой головой, усталый и смурной, направился до дому. Две ночи провёл он у князя - на несколько дней растянулся пир. Гости ели, пили, справляли здесь же малую нужду, засыпали, чтобы, проснувшись, продолжить есть, пить и веселиться. Заслав смутно помнил, как князь усаживал его близ себя, звал виночерпия наливать обоим поровну, хлопал по плечу и говорил о молодой жене. Хмельной Заслав хвалился Яриной, поминал её красу и нежность… Исплакалась, поди, ягодка, по нему! Да кто ж знал, что с княжьего пира так быстро не уходят! И не просто так - на плечах Заслава болталась соболья шуба, Владимиров подарок. Когда и за что пожаловал ею Владимир молодого боярина - Заслав не помнил. Да всё не упомнишь!

С тяжёлым чувством, что аукнется ещё ему этот пир, Заслав наконец подъехал к своим воротам. Воротник углядел его, выскочил распахивать воротину, и по тому, как суетился он, как дрожали его руки, Заслав мигом понял и от понимания этого протрезвел враз - дома случилась беда.

У крыльца сполз с седла, пошатываясь и одной рукой придерживая шубу, взошёл на крыльцо. Навстречу ему уже спешил отец, боярин Сбыгнев. Лицо его было красно от гнева, длинные полуседые усы топорщились, домашний охабень напялен кое-как.

- Батюшка, - только и успел молвить Заслав - с ходу размахнувшись, боярин впечатал сыну зуботычину.

- За что? - охнул тот.

- За то! - вскрикнул боярин. - Ах, ты, пёсий сын! Сукин выблядок! Ты что это, поганец, сотворил? Куды жену дел?

- Жену?

- Куды Ярину увезли, где она?

- Ярина? - растерянно оглянулся Заслав.

- Вчера днём её на княжье подворье свезли! По Князеву слову! Что, скажешь, не ты ему, блудодею, жену с пьяных глаз отдал?

Заслав покачнулся. Разбитая тяжёлым отцовым кулаком губа болела, во рту было солоно, но ещё больнее и солонее было на душе. Так вот оно что! Вот, значит, почему князь его об Ярине расспрашивал! Ноги подкосились, и он тихо сполз на лавку. Вбежала мать, поднырнула под руку отца, собой заслонила непутёвого сына и обняла, прижала лохматую голову к груди, запричитала что-то. Заслав ничего не чувствовал. Ярину увезли. Отняли. Князь отнял. За что?

4

Недоброе свершилось в Галиче. А впрочем, Ярина ли первая, Ярина ли последняя.

Правду молвить, недобро жили за своим князем галичане. Надеялись они, что законный князь станет радеть о земле их, - но Владимир Ярославич словно мстил за давние обиды. Дни напролёт гонялся на охоте, а потом пировал с дружиной. Молодым ражим воям[5], у которых ни кола, ни двора, а всего добра, что князь подарит, предпочитал он смышлёных мужей. В дружину брал всё больше простых ратников или неродовитых боярских детей - у родовитых-то отцы в думной палате заседали, могли через сынов повлиять на князя, а Владимир того не хотел. Всю жизнь мечтал он быть сам себе голова - и дождался. Сбылась мечта.

В самом деле, живи и радуйся! Пропал куда-то ненавистный Олег Настасьич. Послухи доносили, что прискакал тот к князю Рюрику Ростиславичу Вышлобому в Киев, пал в ноги и поплакался о беде своей. Но у Рюрика были свои заботы. Он обещал подумать, а покамест отправил Олега жить во Вручий - маленький княжий городок, где сам часто бывал, а потому князя-наместника не держал. Там Настасьич и жил - ни богу свечка, ни черту кочерга. Можно было задуматься - как-никак когда-то Рюрик не оказал помощи беглому от отца Владимиру, а брата его ненавистного приветил, - но Владимир об этом не думал. Он знал, что Рюрик Ростиславич не станет помогать Олегу.

Окончательно Владимир обрадовался и уверился в том, что стал признанным князем, когда в конце зимы в Галич прибыли послы из соседнего Владимира-Волынского.

Без малого восемнадцать лет сидел на волынском столе Роман Мстиславич, Изяславов внук, правнук Мстислава Великого и праправнук самого Владимира Мономаха. Считая род свой от старшего Мономашича и будучи сыном, внуком и правнуком великих князей киевских, сам Роман в свой черёд мог надеяться сесть на киевском золотом столе, но после смерти отца, Мстислава Изяславича, тихо-мирно жил на Волыни, занимался обустройством земли, оборонял северо-западные свои пределы от ятвягов[6], литвы и жмуди[7] и ждал своего часа. Не сразу, а лишь уверившись в усилении Рюрика Вышлобого, дал он согласие на свадьбу с его дочерью Предславой Рюриковной. Был Роман связан родственными и дружественными связями с Польшей - в детстве и юности воспитывался у тамошнего короля Казимира.

Ныне известен был как воин храбрый - супротив самого Андрея Боголюбского в бытность князем новгородским водил полки! - и рачительный хозяин, устроитель земель своих.

И этот князь слал к нему послов! Владимир от радости не знал, что и думать. Ради такого случая повелел в поварне готовить знатный пир, а ловчих послал в княжьи угодья - искать и поднимать зверей.

В посольстве было трое волынских бояр и при них дьяк с грамотою. Владимир, светящийся от важности, слегка осовелый - с утра маялся с похмелья и ещё не отошёл, - прямо сидел на резном стольце, упираясь руками в подлокотники.

Набольший в посольстве был Рогволод Степаныч, не последний человек ещё при Мстиславе Изяславиче. Двое других были помоложе - Иван Владиславич и Еремей Студилич. При Рогволоде Степаныче был его юный сын, боярич Мирослав, отрок лет шестнадцати, ради науки взятый отцом в посольство.

Послы обменялись грамотами, и Владимир важно повёл рукой на крытую аксамитом[8] скамью, приглашая гостей садиться.

- Радуется сердце моё встрече с вами, - кивнул он. - Здоров ли брат мой, князь Роман Мстиславич волынский?

- Князь здоров, - кивнул Рогволод Степаныч, - и тебе того же желает.

- Каково во Владимире-Волынском? Всё ли благополучно? - продолжал расспросы князь. - Не лютуют ли ятвяги? Не ходит ли набегами литва?

- Ятвяги ныне рукою князя Романа усмирены, да и литва за набеги и бесчинства сполна поплатилась, - обстоятельно ответил боярин Рогволод.

- А доехали вы как? Спокойно ли на дорогах? Не чинились ли вам препятствия?

Боярин опять ответил, что всё хорошо, и сам задал вопрос о житье-бытье в Галиче.

Это были обычные расспросы, предваряющие всякое дело, как бы помогающие собеседникам получше узнать друг друга и из намёков догадаться, как поведут себя гости и хозяева.

Наконец, выслушав ответ на последний свой вопрос, князь Владимир спросил:

- С чем пожаловали, гости дорогие? - и замер выжидательно.

Рогволод Степаныч кашлянул и встал, оправляя зачем-то полы дорогой шубы.

- Зело премного наслышаны мы на Волыни о богатствах и силе Галича. Наша земля Волынская тоже не последняя есть, а лучше вместе, чем порознь жить. Вместе с добрым соседом и от ворога в лихую годину оборонишься, а в радости и пиры пировать легче.

- Не грозят нашей земле покамест вороги, - ответил Владимир, а сам подумал про Олега - что-то поделывает во Вручем его беспокойный братец?

- То правда твоя, князь. Да и не о битве я речь веду. У вас купец, у нас товар. У тебя, князь, охотник, у нас добыча. У тебя сети, у нас белые лебёдушки. Для-ради мира и спокойствия предлагает князь наш Роман Мстиславич старшую свою дочь Феодору за твоего, князь, сына замуж.

У Владимира взлетели вверх густые изломанные брови. Брачный союз? Насколько он знал, у Романа Волынского от Предславы Рюриковны не было сыновей - только две дочери. Роман ему почти ровесник, дети у них тоже в одном возрасте. Будет ли у Романа сын - неизвестно. А вдруг - нет? Вдруг да останется богатая Волынь без законного наследника? Вдруг да отойдёт к Галичу как приданое Романовны? Да и пусть не отойдёт, пусть родит Предслава Роману сына - пока жив Роман, грех отказываться от такого союзника! Он на Рюриковне женат! Не допустит же он, чтобы Рюрик Олегу полки снаряжал! И против кого? Против свекора родной внучки! Против зятя и дочери!

Мысли эти молнией пронеслись в голове князя Владимира, и он медленно, с достоинством, кивнул головой.

- Сказанное вами вельми дельно, гости волынские. Ныне отдохните с дороги, а ввечеру приходите на пир. Опосля обо всём обговорим!

Рогволод Степаныч поднялся первым. Еремей Судилич и Иван Владиславич за ним. Откланявшись, покинули палату, отправились вслед за провожатым в отведённые им покои. Владимир остался сидеть. Он уже всё решил и знал наверняка, что согласится женить сына на Романовне. И пущай старшему, Васильку, от роду пять годков - невесте наверняка не больше. Пока дети, пусть растут. А там поглядим.

* * *

Волынских послов поселили в палатах близких. Терем Владимира галицкого богат, чем-то напоминает Любечский замок, что строили по особому заказу Владимиру Мономаху. В таких палатах не только сам князь проживал - его ближние бояре, ключник, кормилец, поп с попадьёй, что служили в домовой церкви, дружина в три сотни воев, холопы, закупы и вольные слуги - всем хватало места.

Окна гостиного двора выходили как раз на заднее крыльцо и домовую церковку. Передохнув с дороги и переодевшись, бояре отправились помолиться перед пиром - за здравие своего князя и успех порученного дела. Но поелику во внутренних переходах они боялись заплутать, вышли за порог и порешили добраться до церковки по двору, окольным путём. Благо, после долгой дороги и сидения у князя Владимира всем хотелось поразмять ноги.

На нижней ступени красного крыльца, понурившись и обхватив голову руками, сидел могучий детина - косая сажень в плечах, кулаки что кувалды, по платью боярин или боярский сын. Сидел он, не видя ничего и никого, и только чуть покачивался из стороны в сторону, как пьяный.

Боярин Рогволод брезгливо отстранился от молодца - пьяных он не любил и счёл это дурным знаком. Но детина вдруг выпрямился и ожёг гостей строгим холодным взглядом. Рогволод Степаныч даже нахмурился - боярич был трезв, но в глазах его светилась такая боль, что он приостановился.

- Почто тут сидишь? - молвил Рогволод Степаныч.

- А чего не сидеть? Мне всё едино - хошь тут, хошь в омут головой, - глухо, с ненавистью ответил тот.

- Приключилось чего?

- Приключилось… - детина вздохнул и обречённо махнул рукой. - А то не ведаете…

Поднялся и, чуть пошатываясь, направился в церковку. Волынские бояре отправились следом.

Парень молился, встав на колени у самого алтаря, молился долго и жадно, часто осеняя себя крестным знамением и что-то лихорадочно шепча сухими губами. А потом вдруг оборвал неистовую молитву, согнулся вдвое, как от сильной боли, застонал.

Мирослав вопросительно взглянул на отца. Но боярин Рогволод и сам хмурился, покусывая усы. Волынцы терпеливо дождались, когда парень поднимется и направится вон.

Заслав не удивился, когда незнакомцы пристали к нему на дворе. Ему не терпелось излить кому-нибудь душевную боль - он только что ездил к князю, молил вернуть жену. Владимир сперва удивлённо вскинул брови, а потом, когда понял, что незнанием не отделается, пригрозил заточить строптивца в поруб, имущество его отдать дружинникам, а прочую родню его выслать на простых телегах, ежели ещё раз с подобной крамолой пожалует. «Князь всем вам отец, а супротив отцовской воли не идут!» - заключил он, забыв, что недавно стал князем именно отцовской воле вопреки. С тем Заслава и вытолкали взашей.

Волынские бояре зазвали нового знакомца к себе в палаты, там выставили жбан мёду и через пару часов, когда Заслав слегка захмелел и поутих, уже знали много интересного.

- Худо вам, стало быть, за князь-Владимиром живётся? - вопрошал Рогволод Степаныч, наклоняясь вперёд.

- Худо не худо, а - нерадостно, - отвечал Заслав, покачивая головой. - Так-то он князь неплох, но… лих чрезмерно. Отец мой, Сбыгнев Константинич, при его отце в думной палате сидел, а ныне хоть и вовсе забудь дорогу к Князевым палатам. Не сидит князь Владимир честь-честью, не думает с боярами - всё ему пить да бражничать, охоту по лесам гонять да жён чужих портить, - Заслав отвернулся, поиграл скулами. - Каб воротил он мне Ярину - сей же час собрался бы да и ушёл вон из Галича. Отца-мать брошу - они от угодьев никуда. Да и где они будут, те угодья, когда князь за нас возьмётся…

Боярин Рогволод переглянулся с Иваном Владиславичем. Доносили послухи и купцы заезжие о житье-бытье в Галиче, а вот ныне и самим убедиться пришлось.

Иван Владиславич повёл бровью - Мирослав тихо встал, отошёл к двери - абы кто не подслушал. Бояре придвинулись ближе к Заславу.

- А ежели не ждать? - шепнул Рогволод Степаныч. - Ежели самим за князя взяться?

- Это как это - самим? - встрепенулся Заслав.

- А просто. Ты сам пораскинь умом - сколько вас таких в Галиче, князем обиженных? Небось немало. Собрались да князя и выгнали - недовольны, дескать, поищем себе другого. Как Олега-то Настасьича шуганули? Так бы и этого!

* * *

Ярина воротилась однажды днём. В том же возке, закутанная до самого носа в дорогую, чёрной лисы, шубу, с ларцом, полным серебряного и золотого узорочья, и с мёртвыми, пустыми глазами. Сенные девушки вынули её из возка, под руки повели в терем - Ярина еле брела, спотыкаясь на каждом шагу. Заслав бросился было к ней - не повернула головы. Отстранив девок, поддержал под локоть - встрепенулась, как пойманная птица, забилась, и боярич сам отпустил молодую жену. Девки опять окружили её, отвели в ложницу. С нею вместе запёрлась старая Агафья - ни боярина Сбыгнева, ни самого Заслава к ней не допустили.

Что до волынских бояр, то они, сделав своё дело, скоренько воротились во Владимир-Волынский с докладом Роману Мстиславичу. Но сказанное ими запало в душу не только Заславу.

Глава 2

1

Отшумела разгульная Масленица, начался Великий Пост. Наступила весна. Днём ярко пригревало солнышко, посинело и стало выше небо. В тёплый полдень с крыш звонко лилась капель. Как оглашённые, орали птицы. Отряхиваясь, осторожно ступали по остаткам ноздреватого снега куры, пили талую водицу.

Весна началась чуть запоздавшая, но дружная. Всё тянулось к солнцу, всё оживало.

Не было радости только в терему боярина Сбыгнева Константинича. Молодая боярыня Ярина Борисовна так и не оправилась после того, что учинил над нею князь Владимир. Первые дни она лежала пластом - тогда в её светлице толпами толпились знахарки и ведуньи. Благодаря их общим усилиям, в начале Поста Ярина пошла на поправку, но и тогда не оправилась совсем и всё больше сидела где-нибудь в уголке. Когда Заслав входил, поднимала жалобный, как у побитой собаки, взгляд и молчала. Не сумев добиться от жены ни слова, Заслав выходил, а Ярина плакала, глотая слёзы.

Только со старой нянькой Агафьей и могла иногда перекинуться словом боярыня. Старуха первая заметила, что с её воспитанницей приключилось неладное. Вроде бы оправилась Ярина, а в глазах тревога и боль.

- Опять хвораешь, ягодка, - заметила она как-то днём. - Бледная вся, аж круги под глазами синие. Поведай, - нянька коснулась рукой холодного лба Ярины, - об чем кручинишься?

- Ни о чём, - прошептала Ярина и отвернулась.

А коли так, сходи прогуляйся по улице?

Не пойду, - промолвила Ярина совсем тихо.

- Ну так займись чем-нибудь… Принести рукоделье?

Боярыня только покачала головой. Нянька смело уселась рядом, обхватила её за плечи тонкими руками, привлекла за голову к себе, гладя по спине и безвольно сложенным рукам.

- O-и-йо…о-и-йо, - вполголоса баюкала она девушку. - Не томись, не рви сердца, ягодка. Поведай, о чём болит сердеченько. Повести своей старой нянюшке.

- Тяжко мне, Агафьюшка! Ох, тяжко, - вдруг с надрывом вскрикнула Ярина и, обняв няньку, быстро, запинаясь, зашептала что-то ей на ухо. Та тихо охнула.

- Ягодка ты моя, - только и протянула она. - Да неужто…

Поверить в самом деле было трудно, да и сама Ярина не верила, больше страхами питалась, но от девок она слышала, от мачехи тоже, а теперь сама уверилась, что и с нею приключилась эта беда. Мечтала родить Заславу сыновей и дочерей, а вышло так, что под сердцем маленьким змеёнышем свил гнездо ребёнок князя Владимира, плод насилия.

- Страшно мне, Агафьюшка! Страшно! - со слезами в голосе промолвила Ярина. - Если правда - позору-то! Позору не оберёшься! Как жить! Как в глаза Заславу смотреть? Он взойдёт - а у меня всё холодеет внутри! Ведь ежели прознаются… чего делать-то? Помоги! Травки какой ни на есть найди!

- Да на что ж тебе травка-то? - шептала перепуганная нянька.

- А сама знаешь, на что! Не буду его дитя носить, и всё тут! - жарко шептала Ярина, цепляясь за неё дрожащими руками. - А не поможешь - в колодезь брошусь, удавлюсь! Только бы не жить! Только бы не позорить Заслава!

- Что ты! Что ты! - срывала с себя её руки Агафья. - Грех это великий!

- Грех такое терпеть! Агафьюшка! - Ярина заломила руки. - Помоги! Господом Богом заклинаю! Иначе… иначе не ищи меня на белом свете, вот те крест! - она быстро перекрестилась.

Нянька опасливо оглянулась на дверь - а ну, как подслушают. Ярина мелко дрожала, в глазах плескался ужас и отчаянная решимость. Решившись, старуха притянула девушку к себе, погладила по бледной впалой щеке, и та разрыдалась у неё на плече.

- Ништо, ягодка, - успокаивала её нянька. - Успокойся, красавица моя! Утри слёзки. Добуду я тебе травки, как есть, добуду!

- Спасибо, Агафьюшка! Век Бога за тебя молить буду. - Ярина, наклонившись, исступлённо целовала морщинистые руки старой няньки…

Старая Агафья сдержала слово. Миновало всего несколько дней, как она, выбежав куда-то на рассвете, опять толкнулась в светёлку молодой боярыни. Ярина, эти дни жившая как на иголках, - всё казалось, что вот-вот все увидят проклятый живот и догадаются о её позоре, - сама бросилась отворять.

- Ну что? Что? Принесла? - допытывалась она дрожащим голосом, просительно заглядывая ей в руки.

- Принести-то принесла, - нянька тискала в пальцах маленький узелок. - Да только ладное ли дело? Живое дитя губить…

- Не дитя то - змей подколодный! - воскликнула Ярина. - Всё нутро мне выесть хочет! Ни встать, ни сесть! В храм божий - и то ходу мне нет! Либо его изведу, либо самой мне в живых не быть!

- Что ж, - вздохнула старуха, - знать, тому и быть… С недоверием относилась она к принесённой траве. В посаде жила одна травница, именем Милуха. Была она вдовой, муж её помер через месяц после свадьбы, и все говорили, что Милуха уморила его сама. Но была она знатной травницей и знахаркой. Вся округа бегала к ней, чуть что приключится. Тая хозяйкину беду, Агафья не сказала ей всего - молвила только, что девка больна, лежит в горячке и сама прийти не может. Милухе не раз доводилось помогать девкам, что себя не соблюли. Она сготовила траву и научила Агафью ею пользоваться.

- Вот, матушка, - нянька осторожно развязала узелок и показала Ярине сухие ломкие корешки и стебельки травы, - материнка да пижма, да вех с борец-травой. Надобно половину сварить, вином развести да испить с молитвою, а после велить баньку затопить пожарче. Всё как рукой снимет!

- Снимет ли? - Ярина с тревогой смотрела на травки. Не верилось, что в них такая сила.

- Знахарка клялась, что снимет… Да не пужайся, ягодка! - Она погладила девушку по плечу. - А страшно - так я назад снесу?

- Нет! - Ярина схватила Агафью за руку. - Нет! Вари всё! До капельки!

- Да почто же до капельки, когда и половины хватит?

- Я сказала - всё! Всё!

Весть, что молодая боярыня хочет попариться в баньке, взбудоражила весь терем. Значит, на поправку пошло, коли Ярина Борисовна пожелала оставить свою светёлку. Приободрился и Заслав - скоро, совсем скоро он опять будет с женой. А его любовь поможет ей забыть учинённое насилие. Мучился Заслав, что не сумел оберечь жены, не спас её от князя. Мечтал искупить невольное зло.

Узнав о баньке, он сунулся к Ярине и застал её молящейся. Стоя на коленях перед образами, она клала частые поклоны и шептала молитву, крестясь на каждом слове. Заслав остановился на пороге, не смея помешать, и только прислушивался к срывающемуся голосу жены:

- Господи, прости и помилуй мя, Господи! Прости и помилуй мя! Прости…

Наконец она затихла, опустила руки. Заслав тихо кашлянул.

Ярина обернулась. Тревога, боль и страх привычно вспыхнули в её тёмно-вишнёвых глазах.

- Яринушка, - Заслав шагнул к ней, протягивая руки. - Прости меня, Ярина. Не ведал я…

- Нет! - воскликнула она, отстраняясь и вскакивая. - Нет! Нет!

- Ярина? - Он остановился, удивлённый. - Что ты?

- Не подходи! Христом Богом молю - оставь меня!

Из глубины послышался голос старой няньки, зовущей боярыню. Оттолкнув попытавшегося задержать её Заслава, Ярина птицей вылетела вон.

Баня была растоплена, и сенные девки уже приготовились сопровождать госпожу, но Ярина, бледная до зелени, с каплями пота на лбу и висках, пошатываясь, разогнала их всех и, не помня себя, ввалилась в предбанник. Горшочек со знахаркиным настоем стоял на лавке. Схватив его, Ярина жадно приникла губами к горлышку и единым духом выпила настой.

* * *

Из бани Ярину Борисовну несли на руках. Парились они вдвоём, сама боярыня и её нянька. Она-то и закричала, зовя на помощь, когда, стоило Ярине влезть на верхний полок, у неё нутром пошла кровь, да такая обильная, что залила весь пол. То ли от боли, то ли от жары, Ярина лишилась чувств и, падая, ударилась виском о полок. С разбитой головой, ослабевшую, её внесли в палаты и тотчас послали за знахарями.

Заслав не находил себе места, метался по терему и хотел то спалить проклятую баню, то душу вытрясти из Ярины, но допытаться, что с нею творится.

Кровь текла из Ярины так, что унять её удалось не сразу. И кровохлёбки настой пить давали, и бодягу к ранам прикладывали. Сразу стало ясно, что боярыня лишилась ребёнка, но судачили разное, и у Заслава, волей-неволей подслушивавшего обрывки речей, сжималось сердце от горечи и обиды. Дождавшись наконец, пока стихнет суета, он толкнул дверь в женину опочивальню.

Ярина, вытянувшись, лежала на постели, бледная и похудевшая, с синевой под глазами. Старуха Агафья, похожая в чёрном платке и тёмном сарафане на нахохлившуюся ворону, сидела над нею и встрепенулась, когда в покой взошёл Заслав.

- Кшыть! Кшыть, - зашикала она на него, привставая. - Спит она! Поди, боярин! После…

Заслав попятился к дверям.

- Кто здесь? - послышался в этот миг слабый голосок Ярины.

- Яринушка! - Сдвинув с места няньку, Заслав бросился к жене.

- Поди, боярин! Поди, - та вцепилась в него клещом. - Но Ярина подняла ресницы.

- Оставь нас, Агафьюшка, - слабым, но твёрдым голосом произнесла она.

Удивлённая старуха отступила, и Заслав сел на постель к жене, взял её тонкую прозрачную руку, сжал. Она совсем утонула в его большой руке.

Ярина смотрела на него сквозь ресницы и любовалась. Какой он красивый! Даже сейчас, когда под глазами легли тени, усы обвисли, а плечи сиротливо сгорбились. Чуя на себе её взгляд, Заслав долго не решался поднять глаз.

- Прости меня, Ярина, - выдавил он, наконец. - Не сберёг я тебя! Думал, счастливы будем… А оно вот как…

- Заслав, - тихо позвала она. - Заславушка… прости, коли сумеешь.

- Ни в чём ты передо мной не виновата!

- Прости, - настойчивее повторила Ярина. - Грех на мне великий! Опозорила я тебя. Сама опозорила - сама и ответ держу. А ты… когда помру, Богу за меня помолись!

- Ярина? - Заслав изо всех сил сжал её руки. - Да ты что?

- Грех на мне, - повторила Ярина. - Тяжёлая я была. В бане намедни плод потравила…

Она вздохнула, закрыла глаза. Заслав сидел, ни жив ни мёртв, всё ещё держа холодные, неживые руки жены.

- Князев плод, - шёпотом говорила Ярина. - Снасильничал он надо мной - я и понесла. Опозорила я тебя - как жить станешь? Как людям в глаза смотреть? Как со мной…

- Ярина, - Заслав выпустил руки жены, уронил лицо в ладони.

- Как бы ты со мной жил, с такою, - шелестел лёгкий голосок боярыни. - Сорому не оберёшься. Мой грех - мне и ответ держать. А ты - прости, коли сможешь, да помолись за упокой моей души.

Заслав сидел как каменный. Думать не хотелось. Мысли и чувства умерли. Он не заметил, как забылась сном Ярина, как тихо взошла нянька, и, когда она подняла боярина и стала выпроваживать его вон, вышел послушно, как малое дитя.

…Ярина умерла через два дня, во сне.

2

Дело со сватовством Галич и Волынь сладили быстро - словно две половинки одного яблока, притянулись друг к другу две старинные русские волости. Несколько раз съездили туда-сюда гонцы, а потом, по весне, когда миновала Пасха и подсохли дороги, привезли в возке из Волыни молодую княжну.

Встреча была пышной. Князь Роман вместе с дочерью отправил троих именитых бояр - одного приставленного служить княжне вместе со всем семейством, а двух других заради пышности. Этими двумя были Рогволод Степаныч и Иван Владиславич, имевшие и тайное поручение к галицким мужам.

Княжна Феодора, маленькая, коренастенькая девочка с выбившимися из-под венчика чуть вьющимися волосами, еле ступала между двух боярынь. Одетая как взрослая, она казалась куколкой. Княжич Василько, бывший старше её всего на четыре года, держался независимо. Девчонок он не любил, свершавшегося действа не понимал. Пока шло сватовство - обряд вели взрослые, дети только стояли и глазели по сторонам, - и венчание, он успел соскучиться и всё вертелся из стороны в сторону, забывая креститься в нужных местах. Дядька, приставленный к княжичу, то и дело одёргивал малолетнего жениха, принуждая вести себя пристойно:

- Перстом носа не чисти, княжич! Нелепо сие и непотребно!

Феодора же так устала, что расплакалась в разгар венчания, закапризничала, и из церкви её несли на руках и сразу после венчания уложили спать. Тут же отправили в детскую и её нареченного супруга, а взрослые поднялись в княжеские палаты, где для них был устроен пир горой.

На пиру рекой лились вина и меды. Князь Владимир много пил и был совершенно счастлив. От свалившегося на него счастья он был совершенно пьян. Вино лишь довершило дело, и с полпира князь захмелел и мешком обвис на своём столе, уронив голову, и захрапел. На другое утро он проснулся с больной головой, кликнул слуг, велел подать мёду опохмелиться и за своими болячками совершенно забыл о боярах из Владимир-Волынского.

Те не теряли времени даром. Ещё не поросла быльём смерть молодой жены Заслава Ярины, и боярич горел желанием поквитаться с князем. Отец умершей боярыни, Борис Семеныч, хотел того же. Нашлись и иные недовольные - кого князь Владимир обделил, раздавая вотчины после вокняжения, кого выгнал из думной палаты за излишнюю резкость и желание, чтобы князь чаще проводил время с боярами и помене пировал и гулял. У кого княжеская охота потравила поля, у кого пострадала сестра, невеста или дочь. Нашлись и такие, кто просто хотел, чтобы исчез князь Владимир, а куда - неважно.

* * *

Город Владимир-Волынский стоял над рекой Бугом, по которой шли вниз по течению суда в Польшу, а оттуда - в Немецкое море и далее в Европу. Отсюда Европа была ближе всего - иногда и ветра, казалось, долетали чужие, с иным привкусом и голосом. Но русскому человеку, жившему в тех краях, с детства были привычны и сами ветра, и страны, откуда они приходили. Близкими соседями были ляхи - часто ходили они на Русь войной, а часто и выступали союзниками. Не раз ляшские короли за звонкую монету отправляли своих воев на помощь русским князьям, когда те делили наследство. Не раз и не два ехали в Краков русские княжны замуж за тамошних королевичей, а потом польские принцессы становились жёнами русских князей. Даже в русских былинах пели песни о «королевичах из Крякова», у которых были те же беды и тревоги, что и у былинных витязей.

Древний Владимир-Волынский был заложен на Волыни ещё Владимиром Старым, Красным Солнышком. Ныне разросся он, обнёс себя крепкими стенами. Высоко в небе сверкают купола божьих храмов, горделиво стоят боярские терема, выше их всех - княжеские палаты.

Далеко видать из косящатого окошка - видно стену, боярские подворья, улицу, купола двух храмов - Рождества и Успения. За ними стена, а дальше посад, спускающийся к реке. За рекою поля и леса, деревни и погосты. Вьётся вдоль берега дорога, спешит в город Белз, где сидит верный друг, младший брат Всеволод.

Стоя у отволоченного окошка, князь Роман Мстиславич смотрел вдаль. Велика и обильна земля Волынская, не зря из-за неё в прошлом проливалась кровь, не зря здесь сидит он, старший сын второго сына первенца самого Владимира Мономаха. По роду и крови сидеть ему в свой черёд на киевском столе, и Волынский удел - тому подтверждение. Абы кому его не оставят.

Почти восемнадцать лет прожил он тут. Свыкся с землёй, врос корнями, полюбил. Хоть и провёл детство в Польше, при дворе короля Казимира, коему сестрой приходилась матушка, Роман оставался русским князем. Его всегда тянуло на родину, и сейчас он тихо радовался тому, что живёт на Руси.

Но мятежная душа, унаследованная от отца, деда, прадеда и, пуще того, самого Владимира Мономаха, не давала ему покоя. Несмотря на невеликий рост - в роду Рюриковичей все, как на подбор, были высоки и часто сухощавы, - Роман был ловок в движениях и силён. В юности пришлось ему побывать Новгородским князем, водить полки против самого Андрея Боголюбского, ходил под Торопец с воеводами Ярослава Владимирковича Осмомысла, позднее воевал с соседями - и мечтал о большем. Но как встанешь на брата, на соседа? Идти войной на своих? Но как воевать? И без того много крови льётся в усобицах.

Встрепенулся Роман, словно былинный Илья Муромец, что тридцать лет на печи сиднем сидел, а потом, разбуженный каликами, встал и пошёл в мир совершать подвиги и защищать землю Русскую. Очнулся, когда услышал о смерти старого Ярослава Осмомысла. Богатая Галицкая земля, что вечно с Волынской Русью была соседом, осталась без наследника. Люди там жили одного племени, города приграничные и вовсе часто считались общими, да и сам воздух, верно, здесь такой, что сидящий на Волыни князь не мог спокойно смотреть на Галич и Перемышль. Тако повелось ещё от прадедов, когда нечестивый Давид Игоревич волынский науськал великого князя киевского Святополка Изяславича ослепить соседа своего, Василька теребольского - волынский князь галицкого.

И сейчас Роман вдруг понял, что должен заполучить Галич.

Сперва ему казалось, что судьба на его стороне. Ярослав поставил над городом нелюбимого всеми сына Олега Настасьича. Но бояре и народ выгнали князя и вернули законного сына, Владимира. Утвердился он там прочно, и Роман понял, что надо искать другой путь.

Таким путём стала для него старшая дочь, Феодора. Меньшая, Саломея, ещё качалась в колыбели. Издавна союзы между князьями крепились браками их детей - и Роман, не раздумывая, предложил руку четырёхлетней девочки восьмилетнему мальчику. Ждать, пока дети подрастут, он не мог и не хотел.

Ездившие в Галич бояре привезли ему добрые вести - галичане худо живут за своим князем. Есть среди них недовольные. Есть те, кто готов и кровь княжью пролить в отместку за причинённое зло. Роман любил таких людей.

Скрипнула дверь, прошуршало платье. Роман обернулся.

На пороге стояла княгиня Предслава. Скромно одетая, в домашнем тёмном сарафане и расшитой кофте. Волосы убраны под убрус[9]. Тёмные глубокие глаза, не отрываясь, осуждающе смотрели в лицо Роману. Усталое лицо хранило следы слёз.

- Зачем? - всхлипнула она. - Зачем ты это сделал? Княгиня тяжело переживала разлуку с дочерью. Девочку увезли позавчера, а она всё не могла успокоиться.

- Всё плачешь? - сухо молвил Роман. - Пора бы перестать!

- Сердца у тебя нет! - голос княгини дрогнул. - Дитя ведь она совсем! Неужто тебе не жалко было? Родное дитя да на чужую сторону!..

- Ты тоже на чужую сторону от родни уехала.

- Так то я! А Феодору-то? Она ведь…

- Она княгиней будет галицкой! - повысил голос Роман. - А я через неё всем Галичем управлять стану. Всей Червонной Русью!

- Власть! - вскрикнула Предслава. - Ты о власти только и думаешь! Ради неё родное дитя готов в жертву принесть!

- От кого слышу сие? - деланно удивился Роман. - Отец твой вона как в Киев вцепился - Мономашич с Оль-говичем согласился власть делить: только бы в Киеве, только бы старшим в роду!

- Ты отца мово не трожь! - закричала Предслава. - Он дочерьми не торговал!

- Цыц, баба! - не выдержал Роман. - П-п-п… п-пошла в-вон!

Красивое лицо его налилось кровью, глаза сузились, ноздри горбатого хищного носа изогнулись. Сжав кулаки, он пошёл на жену, и Предслава отшатнулась. Она редко видела мужа в гневе, но прекрасно понимала, что в такие минуты лучше не вставать у него на пути. Будучи разъярён, как дикий бык-тур, Роман терял над собой власть. От волнения он становился косноязычен, заикался и не мог иногда связать двух слов, и тогда кулаки, меч или любое другое оружие под рукой заменяли ему слова.

- Душегуб! Изверг! - всхлипнула Предслава, но прежде, чем Роман издал ещё хоть звук, выскользнула вон.

Роман со свистом выдохнул сквозь зубы и, ругнувшись, разжал кулаки. Предславу он не любил - взял её по расчёту и до сей поры предпочитал нелюбимой, пошедшей в половецкую материну родню законной жене незаконных случайных любовниц. На чёрноволосого красавца были падки молодые боярыни, посадские девки и бабы, да и холопки в терему нет-нет да и бросят на князя тревожно-ласковый взор. Иногда Роман отдыхал в объятиях какой-нибудь ласковой девки, но сердце оставалось холодным. В сердце у него была только Русь.

3

Малое время спустя донеслись издалека тревожные вести - снова в Галиции появился Олег Настасьич.

Долго жил он - ни князь, ни гость, ни пленник, - во Вручем. В княжьем городке Рюрик Ростиславич не появлялся, гонцы от него наезжали редко, всё больше по наместническим делам. Он забыл об Олеге и только досадливо отмахивался, когда тот присылал ему гонцов, напоминая о себе.

У Рюрика в те дни были иные заботы. На севере, в Залесье, во Владимирской Руси, набирал силу младший сын Юрия Долгорукого, Всеволод Юрьевич. Силён был Юрьев корень - достаточно вспомнить усобицы десятилетней давности, когда не на живот, а на смерть дрались за Юрьево наследство его внуки Ростиславичи со своими дядьями, младшими Юрьевичами. Ныне всему голова Всеволод - кому хочет, тому и прикажет. Далеко вперёд глядел Рюрик Ростиславич, чуял, за кем сила и, хотя сидел князем в старейшем городе, в Киеве, но понимал, что без союза с Владимирской Русью не будет ему покоя. Потому и ладил женить старшего сына Ростислава на дочери Всеволода, Верхуславе. И не беда, что жених и невеста ещё дети - одному четырнадцать, другой всего восемь годков, - дети вырастают, а князья взрослеют ещё раньше. В десять-одиннадцать лет мальчика сажают на стол, в двенадцать берут в боевые походы. Ныне дело о сватовстве уже совсем сладилось - невесту ждали в Киеве на Борисов День. До Олега ли Настасьича было Рюрику?

Тот и сам понял, что никому из князей нет до него дела - как прежде скитался без пристанища брат его Владимир, изгнанный отцом из Галича, так и ему пришла пора хлебнуть горького мёда.

Но Олег был молод, смириться не захотел. Ему ли мириться, когда у всех князей, даже изгоев, есть какие ни на есть города для прокорма, а у него ничего? И делиться никто не станет. Остаётся одно - действовать самому. Те немногие бояре, что жили во Вручем, советовали испросить помощи у Казимира польского. Олег послушался совета и поспешил в Польшу.

Казны у него с собой было немного, но Казимир, улещенный посулами богатой добычи, согласился и отправил с Олегом несколько своих полков с воеводами. И вот теперь Олег приближался к границам Галицкого княжества.

* * *

Смутно было в Галиче в те дни лета 6696 - полнилась через край чаша боярского и народного терпения, крепло недовольство Владимиром Ярославичем. Как к себе домой, заезжали наушники Романа Мстиславича, без опаски вели крамольные речи, чтобы изгнать Владимира, а на его место взять нового князя - Романа. Упирали на то, что Роман сумел оградить свой край от литовцев и ятвягов, был витязем храбрым, в роду своём не изгой, знаменитому Мономаху родной правнук и будущий великий князь киевский. Не забывали, что дочь Романа, юная Феодора, замужем за сыном Владимира, и, коли неохота боярам менять князя, то могли бы поставить малолетнего Василька Владимирича, за него покамест правили бы сами бояре, а тот же Роман Мстиславич мечом защищал вотчину дочери и будущих внуков.

Про меч и щит поминалось не зря - ляшское войско уже стояло на галицкой земле. Бояре собрали думу, порешили призвать князя Владимира, чтобы защитил свою землю от вторжения, но у того в тот день опять после пира болела голова. Дотащившись кое-как до думной палаты и с угрюмым видом выслушав речи бояр, он пожал плечами и молвил:

- Отец мой сам никуда не ходил - за него полки воеводы и союзные князья водили. Вот и мой вам сказ - собирайте полки да кликните отцовых воевод. А коли вам какой князь в походе надобен - так позовите соседей. Сват мой, Роман Мстиславич волынский, не откажет - сам пойдёт, али брата меньшого с вами отправит. С тем и ушёл.

На совет бояре собирались то у патриарха, то в хоромах именитых бояр. Принимал гостей и Сбыгнев Константинич. Дом его ещё носил траур по безвременно почившей Ярине Борисовне. Совсем спавший с лица Заслав с угрюмым видом слушал речи Романовых посланцев, до белизны сжимая кулаки.

Заводилой смуты был Рогволод Степаныч. Он и сейчас держал речь.

- Вы только погляньте, бояре, каков у вас князь! - говорил он. - Много обиды вы от него терпите, а сколько ещё терпеть будете?

- Христос-от терпел и нам велел, - чуть хрипловатым, не певческим голосом отвечал патриарх.

- Христос за правду терпел, а вы почто должны за кривду страдать? Созвали бы вече да и крикнули бы князю: «Не люб!» Думаете, ослушается? Помните, как Олега-то Настасьича сковырнули?

- Да нынче он назад ворочается, - подал голос Захарий Незваныч, один из гостей, не родовитый, но богатый. - Да не один - с силой ратной!

- Его бы позвать, - начал было Борис Семёнович и осёкся - так насмешливо-властно глянул на него волынский гость.

- Нашли, на кого надёжу возлагать! - усмехнулся боярин Рогволод. - На вашу землю ляхи идут - не столько Настасьича сажать, сколько грабить и зорить вотчины! И думаете, помилует Настасьич, егда на стол сядет, тех, кто Владимиру служил? Не отдаст ли их земли на поток и разграбление?

Бояре заёрзали на лавках, стали переглядываться. Среди них было много таких, кому не был люб ни один из князей. Но находились и те, кто считал, что Настасьич с ляхами опаснее Владимира.

- Думайте, думайте, бояре, - не спеша подначивал Рогволод Степаныч. - Ваша земля, вам здесь жить. Надобен вам такой князь, как Владимир?

Заслав сжал кулаки так, что хрустнули суставы, поиграл желваками на скулах.

- Да я бы его, - процедил он, и все сразу покосились в его сторону, - сам бы… своими руками… за Ярину…

Ярина умирала туго. Весь день металась в горячке, то просила у всех прощения, то проклинала. Потом затихла, задремала - и не проснулась. Бессонными ночами перед взором Заслава вставало её бледное личико - заострившееся, с маленьким, скорбно сжатым тёмным ртом и длинными ресницами на бледных щеках. Такой она лежала в домовине на санях. Такой он будет помнить её всю жизнь и не успокоится, пока не отомстит Владимиру Ярославичу.

- Убить?

Слово прозвучало, и бояре переглянулись. Редко лилась на Руси княжеская кровь. Гибли князья в битвах, умирали после от тяжких ран, как и все, хворали. Но чтобы не от честного меча, стрелы или копья - а погиб князь от наёмных убийц?.. Сказывали в Галиче старины о том, как по навету Давида Игоревича волынского ослеплён был Василько Ростиславич теребовльский. Слышали про убиение Игоря Олеговича киевлянами. По всей Руси прокатилась и злая весть о том, как зарубили в Боголюбове бояре Кучковичи князя Андрея Юрьевича Боголюбского. И вот опять? Уже не где-то там, а у них, в Галиче, опять прольётся княжеская кровь?

Заслав тревожно вскинул голову.

- Вот, бояре, я готов, - молвил он. - Ни смерти, ни молвы не устрашусь. Только бы добраться до Владимира, уж я его…

Сбыгнев Константинич тихо охнул, потянулся к сыну. Другие бояре облегчённо переглянулись.

- Ничо, - кивнул Захарий Незваныч, - перемелется - мука будет. Вече мы подымем. Город встанет, а тамо… Решено, бояре?

Некоторые закивали. Иные вслух выражали своё одобрение, иные помалкивали.

- Нет, - молвил Игнат Родивоныч, боярин старый; бывший думцем ещё у Ярослава Владимирковича Осмомысла, - не дело творится! Кровь княжью лить - али мы Кучковичам родня? Али с киянами заодно? Али не нашим князем был Василько теребовльский? Не дело княжью кровь лить! Не дело!

Его неожиданно поддержали - оказалось, не все бояре всерьёз хотят смерти Владимиру. Громче всех, как ни странно, защищал Владимира недавний тесть Заслава Борис Семеныч.

- Верно Захарий речёт! Нелепо сие! - возмущался он. - Да и что мы хотим? Прознаются в иных землях - нам же головы не сносить! А приятели Владимировы? А Ивановичи братья? А Кузьма Ерофеевич? А Квашня Давидич? Да рази ж они одни? Вот ужо попомните - прознаются они, что мы тут замышляем, да и нас самих передавят, как клопов!

Бояре долго ерепенились, но плетью обуха не перешибёшь. Даже патриарх, к коему пришли за советом, важно покивал головой и согласился, что убивать Владимира - грех ещё больший, нежели он имеет перед Галичем.

А ляшское войско уже стучало сулицами[10] в городские ворота. Уж пылила на дорогах конница короля Казимира, и надо было оберегать родной город.

Спешно кликнули клич, и на зов Галича отозвался Всеволод Мстиславич, младший брат Романа Волынского. Владимир Ярославич на весть о том, что вместо него Галич пойдёт защищать другой князь, только пожал плечами. Отец его тоже не ходил сам в походы, галичан вечно другие водили в бой - ему ли рушить старину?

Но, как ни странно, это и было той последней каплей, что переполнило чашу боярского терпения.

- Не люб нам такой князь! - шумели бояре на вече. - Как есть не люб! Вороги к Галичу подходят, а он пиры закатывает да чужих баб тискает! Эдак всё пропьёт, прогуляет!

- Пристало нам, бояре, о своих животах самим позаботиться, - подначивали народ Борис Семеныч да Рогволод Степаныч, коего уже в Галиче почитали за своего. - Гнать Владимира в три шеи, а самим другого князя позвать!

Последнее слово опять было за патриархом. Тот выслушал бояр, покивал большой гривастой головой и, наклонясь вперёд, налегая на посох всем телом, весомо произнёс:

- Велик грех Владимира Ярославича перед Галичем. Кровь его лить - не по-христиански, ибо князь Богом на земле над людьми ставлен. А вот изгнать за пределы за деяния богопротивные - на сие даю благословение...

4

Он и не заметил сразу странного многоголосого гула, что доносился снаружи. Лишь проходя крытым переходом из одной части терема в другую, выглянул в косящатое оконце и обомлел. Улица за деревянной стеной была запружена конниками - все боярские дружинники, в бронях и при оружии. Удивлённый, Владимир прибавил шагу.

В думной же палате народа было мало - трое или четверо бояр с отроками стояли у порога. Впереди, сжимая кулаки, застыл Заслав. Бледное лицо его было перекошено от сдерживаемого гнева.

- Эге, - вскинул брови Владимир, останавливаясь, - вы почто тут? Я вас не звал!

Заслав порывисто шагнул вперёд.

- Ты не звал - мы сами явились, - выдохнул он свистящим голосом. - Суд над тобой чинить!

- Суд? - несколько опешил Владимир и быстро оглянулся на дверь - успеет ли он кликнуть стражу. - Да знаете, что вам будет, коли вы на князя встанете?

Заслав уже открыл было рот, но старый Игнат Родивоныч придержал его за локоть.

- Князь, - кашлянув, негромко, но весомо произнёс он, - мы Галичу слуги верные и супротив княжьей власти никогда не шли. И ныне, когда земле нашей грозят иноплеменники, не дело нам ссориться да поминать старые обиды. Князь, ты всем нам отец и защита. Мы не на тебя встали, но не хотим более кланяться попадье, а хотим её убить. Выдай нам её честь-честью на судилище, а сам где хочешь, там и ищи себе жену. Мы же любой поклонимся и служить ей будем верно.

- Выдай, - с угрозой в голосе добавил Заслав, - не плоди большего греха, чем уже наплодил. А иначе мы сами её отыщем и тогда уже ни тебя, ни кого иного не помилуем.

- Позоришь ты себя, князь! - прогудел Игнат Родивоныч. - Чужая она жена перед людьми и Богом. Нелепие творишь.

Заслав при этих словах потемнел лицом, шагнул вперёд, и Владимир вдруг взглянул на него глаза в глаза. Молодой боярин не простил ему Ярины. Ножом по сердцу прошлись ему последние слова боярина Игната, всколыхнули угасшую ненависть. Этот, - понял Владимир, -первым набросится на Алёну. Он и отрежет ей голову, а тело бросит на съедение псам.

Заслав прочёл в глазах Владимира страх. И, почуяв себя сильнее и увереннее князя, шагнул вперёд…

Князь отшатнулся, едва не врезаясь спиной в дверной косяк. Гул голосов за окном стал как будто громче.

- Добро, бояре, - прошептал он. - Добро. Ступайте покамест. После… завтра… поутру…

И, неловко толкнувшись спиной, вывалился вон. Заслава еле удержали за локти.

Не помня себя, влетел Владимир на женскую половину терема. Тут всегда было тихо и сонно, пахло разнотравьем и женскими благовониями, иногда из-за прикрытых дверей раздавались взрывы девичьего смеха. Здесь жила его невенчанная жена Алёна и, до возмужания, юная княжна Феодора Романовна с мамками и няньками.

Алёна сидела в светёлке, чесала косу. Сенная девка держала перед нею блестящее зеркало. Была бывшая попадья в простом сарафане и домашних туфлях на босу ногу. На нежных руках позвякивали обручья, гладкую шею охватывало ожерелье. Заранее угадав своего князя по шагам, она опустила руку с гребнем, выпрямилась.

Владимир с порога цыкнул на девку:

- Пошла! - посторонился, давая ей выскочить, и обласкал Алёну долгим взглядом.

Для всех она была попадьёй - даже для сенных девок, которые сами в навозе родились и там же помрут. Ликом светла, взором тверда, нравом смирна - чем не княгиня! Не то что Настасья - та мужичкой была, от неё скотным двором разве что не разило. А как встанет, как повернётся, как слово скажет - ну чем не святая княгиня Ольга!.. Взгляд князя задержался на её высокой гладкой шее. Страшно было подумать, что по этому нежному горлу полоснёт нож убийцы!

Алёна почуяла его тревогу. Отбросила гребень, вскочила, откинув на спину расчёсанную косу, подбежала, обхватывая руками.

- Что с тобой, князюшка мой? Что приключилось, сокол ясный?

- Беда, Алёнушка, - он придержал её за плечи. - Бояре на меня встали - требуют, чтобы выдал я им тебя.

- Ой, - только и сказала Алёна, отстранилась, взглянула как на чужого. - А ты?..

- Нет, - Владимир удержал женщину за плечи. - Пусть и невенчана, но жена ты мне и мать моих детей. Отцу было можно, а мне нельзя? Иль я не сын отца своего? Но батюшка слаб был - испугался Галича, выдал ему полюбовницу на расправу. А я тебя не выдам!

Алёна вздрогнула всем телом, прижалась к его груди. Ей было страшно - от живого мужа, нелюбимого, но венчанного, забрал её Владимир. Забрал сперва просто так, из любви к женскому естеству, наперекор всем. Знала Алёна - грех на ней великий, потому и жила тихо,

- Никому я тебя не отдам, Алёнушка, суженая моя, шептал Владимир, крепче прижимая её к себе. - И без тебя мне ни Галич, ни иной град не нужен. Я не я буду, когда не дам им укорота.

- Но как же? - не поднимая головы, шепнула Алёна. - Как же, когда полки твои в поле, с ляхами встречи ищут? Да и в самом деле - война…

- Своих нет полков - попрошу, - ответил Владимир. Но сказать было легче, чем сделать. Владимир твёрдо решил - не оставаться в Галиче, не бросать Алёну на милость толпы. Та же толпа пятнадцать лет назад ворвалась в княжеский терем, перебив дружинников, силком вытащила Настасью-поповну и спалила её на площади, а сына её малолетнего бросила в поруб. Значит, надо было уезжать всем. Но куда? В Киев, к великим князьям Рюрику и Святославу? Но у тех свои заботы, хоть и соправители, а всё ждут, когда один другому дорогу перебежит. На Волынь, к Роману? Боязно. Да и в мире он с ляхами - мать-то оттуда, сестра короля Казимира. Не пойдёт Роман против родича. Аль отправиться в Новгород-Северский, к любимой сестре Ефросинье Ярославне и супругу её, Игорю Святославичу? Но племя Ольговичей само многочисленно, а Святослав киевский из Ольговичей. Прикажет - и сгонят его. Податься дальше, в Залесье, ко Всеволоду Юрьевичу? И что тогда? Изгоем век доживать? А Алёна?

Совет пришёл от его доброхотов, братьев Иванковичей. Старший, Мефодий, предложил поискать ратной силы на стороне. В прошлом у Ярослава Владимирковича Осмомысла с Венгрией был союз. Неужто король Бэла не поддержит соседа и союзника? Посулить ему денег из казны - он и даст свои полки. Угры выгонят из Галиции Настасьича с его ляхами, заодно усмирят Владимировых недоброхотов, а взамен… взамен можно пожелать что угодно, лишь бы помогли!

Решено было быстро. Собравшись, Владимир с женой Алёной и двумя сыновьями, Василько и Иваном, забрав большую часть казны и нескольких верных дружинников, ускакал в Венгрию, на поклон к королю Бале.

Глава 3

1

Бояре и не надеялись, что Владимир отдаст им Алёну. Ближние его наверняка ведали, как привязан князь к своей любовнице - скорее руку себе отрубит, чем её обидит. Сам того не ведая, крепко напугал Владимира Заслав - поверил князь, что хотят бояре Алениной смерти, и убежал.

Но радоваться было рано - в поле ушло войско под водительством посланного через Романа Всеволода Мстиславича. Через несколько дней пришла худая весть -встретились полки с ляхами и были разбиты. Всеволод Мстиславич с небольшой дружиной ушёл обратно на Волынь, а ляхи, разметав галичан, спешили к столице.

Олег Настасьич въезжал в город счастливый и гордый. Подле него по правую руку ехал ляшский воевода Пакослав, присланный ему королём Казимиром. По левую - боярин Володислав, по крови тоже лях, но из Польши давно выехавший и служивший всё это время Галичу. Блюдя свою выгоду, он не сразу последовал за Олегом во Вручий и, лишь убедившись, что Владимир ещё хуже, прискакал к князю-изгою и надоумил его идти в Польшу за подмогой.

Улицы города были полны народом. Люди жались к заборам, толпились в проулках. Иные вовсе не выходили дальше двора, но посмотреть на ляхов собрался едва ли не весь Галич. Всадники были как на подбор - крепкие, сильные, кряжистые. Гарцевавший впереди Олег сиял и улыбался. Мерно гудели на соборе колокола, и в такт им тяжело бухало его сердце. Свершилось! Он вернулся в Галич!

Воевода Пакослав что-то сказал. Боярин Володислав тут же перевёл:

- Говорит, зело красив твой город, княже!

- Да, - расцвёл Олег. - Красив!

- И богат, - снова через толмача изрёк Пакослав.

- Всего у меня вдоволь! - закивал Олег. - С Византией и Европой торгуем! Не хуже Новгорода!

- Сие меня зело радует, - усмехнулся в длинные светлые усы Пакослав. - Поелику обещал ты моим воям богатую награду, а до сей поры только и получили мы, что путём забрали.

В походе ляхи, как любые иноземцы во вражьей стране, промышляли грабежом, отнимая у крестьян урожай и скотину, а иногда залезая в дома. Олег не старался пресекать грабёж и разбой - с собой казны у него было не так много, хоть и добавил из своих сбережений боярин Володислав. Но семидесяти гривен, на которых сошлись с воеводой Пакославом, добыть не удалось. Значит, их надо было достать откуда-то ещё - вот и тягали ляхи все, что плохо лежит.

* * *

С немногими верными дружинниками и слугами, везя в возке уставшую с дороги, полусонную Алёну и вконец умаявшихся мальчишек, прискакал Владимир Ярославич в Эстергом, стольный град Венгрии.

Долго царило здесь немирье. Двадцать с малым лет раздирали страну раздоры - византийский император Мануил Комнин старался посадить на венгерский стол угодного ему короля. Сперва он хотел видеть королём Стефана Второго, но, видя нерасположение народа, признал королём его племянника, будущего Стефана Третьего, вскоре женившегося на дочери Ярослава Осмомысла. Его младшего брата Бэлу Мануил Комнин женил на своей дочери. Однако рождение у Мануила долгожданного сына и смерть Стефана Третьего спутали планы - Бэла лишился невесты и вернулся в Венгрию, где началась новая усобица. Одни хотели, чтобы Бэла стал королём вслед старшему брату. Другие, боявшиеся, что воспитанный при византийском дворе Бэла будет действовать под влиянием Мануила Комнина, хотели дождаться, пока разрешится от бремени вдова Стефана, Ярославна. Третьи желали, чтобы королём стал младший брат Бэлы, за которого ратовала его мать, русская княгиня Ефросиния Мстиславовна. Однако Бэле повезло, и вот уже более десяти лет он спокойно правил Венгрией. Правил до тех пор, пока не прискакал к нему, ища помощи, Владимир Ярославич галицкий.

Соседи-правители встретились в большой зале. Бэла сразу пригласил Владимира садиться, долго расспрашивал о житье-бытье, о здоровье жены и детей, о дорогах и состоянии дел на Руси. Сын и внук русских княжон, Бэла живо сознавал свою причастность к этой стране. Но, воспитанный в Византии, приученный к её интригам, тайнам, заговорам и обманам, закалённый в борьбе с внутренними врагами, он привык искать свою выгоду. С Ярославом Осмомыслом у него был союз. Стоит ли помогать его сыну?

Владимир был немного старше Бэлы - его возраст приближался к сорока годам. Но разгульная жизнь, пьянство и лишения молодости, когда он несколько лет был вынужден скитаться по волостям, да и последние страхи состарили его. Сгорбившись, стиснув кулаки, Владимир глухим голосом рассказывал о смуте в Галиче.

Беседу вели на греческом - Бэла учился ему у Мануила Комнина, а Владимира наставляли дьяки, как любого княжича.

- Уведал я, что идёт на меня младший брат мой, незаконный сын отцов, Олег, блудной попадьи Настасьи сын. В прошлые годы, когда изгнал отец меня и мать из Галича, а эту Настасью с её пащенком ввёл в палаты, взбунтовался Галич. Настасью, ведьму, спалили, сынка её приблудного в поруб бросили, а отцу наказали мою мать вернуть и жить с нею в мире и согласии. Хоть и противился отец, а я занял родительский стол, да галичане… По нраву им пришлась вольница! Привыкли, что отец под их дуду пляшет.

- Отец твой был мудрым правителем, - осторожно вставил Бэла. - Его величали Многомысленным…

- О многом он думал, только не обо мне! - вскинулся Владимир. - Ему бы промыслить, как Галицкое вече усмирить, а он книги читал… И вот ныне вече сызнова взбунтовалось. Олег Настасьич, попадьин сын, на меня с войском идёт, а они на меня. Порешили жену мою убить - не хотим, мол, ей кланяться… Что им важнее? Каких кровей моя жена иль кто ими править будет?

- А каких кровей твоя жена? - осторожно спросил Бэла.

- Какое в этом дело! - отмахнулся Владимир. - Настасьичу другие князья помочи оказать не захотели, а меня князья признали! Сам Роман Мстиславич волынский дочь свою за моего старшего сына просватал! Не стал бы сын великого князя и великого князя зять родниться с безродным!

- Вот у него бы подмоги и спрашивал, - ответил Бэла.

- Да он уж и так брата своего воеводой в мои полки поставил. Да с дружиной!

- Вот как? - Бэла поднял голову, посмотрел в окно на синее небо и островерхие крыши соборов. - А сам-то ты, что же не в полку? Повёл бы дружины свои - глядишь, по-иному было бы!

Владимир выпрямился, расправляя плечи.

- Отец мой сам в походы не ходил, - самоуверенно ответил он, - а город и земли в руках держал. А я весь в отца. Не пристало князю самому в походы ходить, когда дельные воеводы есть!

Бэла одарил его долгим тяжёлым взглядом, словно ощупывал твёрдыми пальцами. В своё время ему пришлось походить с полками, и он до сих пор готов был в любой час вскочить в седло и отправиться на войну. Тем более что соседи приглашали.

- Что же ты ныне от меня хочешь? - подумав, спросил он.

- Освободи Галич мой от Олега! Сяду на стол - уж я тебя не забуду! И золотом одарю, и земли пожалую - из городов Червенских. Хочешь - Перемышль отдам с пригородами? - от широты душевной и по старой обиде предложил Владимир - именно его хотел отдать на княжение старшему сыну Ярослав Осмомысл.

Бэла всё смотрел в окно. Мысли мелькали в голове быстрые и чёткие. Он насквозь видел Владимира Ярославича - не силён. Нет, не силён. Вчера ради приезда дорогого гостя устроил Бэла пир - так Владимир напился первым и мало не заснул, вывазив бороду в каше и подливах. А напившись, сперва орал песни и требовал привесть сюда девок, а после стал плакаться и жаловаться на судьбу. Еле-еле его усмирили и отвели почивать. Он и сейчас сидел опухший с перепоя. Бэла, будучи хозяином, держал себя в руках и теперь свысока, с гордой неприязнью глядел на собеседника.

- Велик и красен град Перемышль, - изрёк он, наконец.

- Нравится? - Владимир встрепенулся. - Вот и бери его себе! А ещё могу пожаловать Брашев и Бардуев с окрестностями! Всё бери, ничего не жалко!

Бэла смотрел на преобразившееся лицо Владимира. Понимал ли беглый князь, что предлагает ему? Чтобы сидеть в Галиче, готов он отдать все остальные города. И не только Брашев с Бардуевым, которые венграми давно бы были завоёваны, кабы не смелые и отчаянные деяния его отца, деда и дедовых сродственников.

- Добро, - кивнул Бэла. - Помогу я тебе по-соседски. Снаряжу полки да и сам с полками теми пройдусь - города твои погляжу. Ты пока ступай, брат. Мы после свидимся!

Владимир уходил окрылённый и уже через малое время, обнимая Алёну, торопливо, светясь от счастья, рассказывал, что король Бэла обещал ему помощь. О городах, которые должны были отойти в результате к венграм, отрезанные от Червонной Руси, он не вспоминал. Да и что говорить - лучше пожертвовать малым, чем лишиться всего.

А Бэла долго оставался один. Сидел, думал.

Ясные были в голове мысли. Не возникало сомнений - идти на Галич войной надо обязательно. Он соберёт богатую добычу, прирежет к своим землям новые города, обретёт новых данников. Да и младший сын Андраш, хоть ещё и молод, окажется пристроен - придётся где-то ему жить и править… Ему? Придётся?

Бэла представил огромные пространства Галицкой Руси, её города и сёла, её реки и леса, её поля и луга. Богатый край, а русские князья рвут его друг у друга, как голодные псы добычу. Водят туда-сюда наёмников, топчут пажити и покосы. Делят край на куски и лучшее отдают наёмникам за то, что они разорили остальное. Не успокоятся братья-враги - один другого раздавит, а потом придёт третий и всё завоюет. А у Бэлы дети. И если уж брать плату прикарпатскими городами, то брать всю Галицию. Ибо нет на Руси сильного князя, нет крепкой руки, чтобы забрала всё в горсть и удержала.

2

Не были рады мужи галицкие возвращению Олега Настасьича. Те, кто когда-то принимал участие в убийстве его матери, со страхом ждали расправы. Те, кто был верен князю Владимиру и служил ему после вокняжения, тоже не находили себе места. Немало было в Галиче бояр, обиженных братьями, - за своеволие, за упрямство, за слабость, за то, что иноземцев навели на свою вотчину.

Не хотели Олега Настасьича в Галиче. Пока в городе были ляхи, народ помалкивал, а как увёл свои полки воевода Пакослав, снова зашевелились бояре. Зашептались, зашушукались. Многим вдруг стал мил князь Владимир - он-де и вольности боярские не рушил, и жить не мешал. А при Олеге поляки по его слову разграбили несколько богатых подворий. И досталось тем, кто когда-то, много лет назад, врывался в княжий терем, волочил за косу Настасью, поджигал под нею костёр, а маленького мальчика бросал в поруб. Ничего не забыл Олег.

Сейчас, хвала Богу, ляхи ушли. Хоть и уговаривал боярин Володислав оставить сотню-две в Галиче для охраны - мол, казна городская не скудна, прокормит, а чего ещё боярам делать? - но Олег выгнал их всех. Его недоброхоты присмирели, Владимир сгинул без вести. И что! Ему привычно жить изгоем! Жаль, что в порубе старшему братцу посидеть не довелось, ну да за этим дело не станет!

Расправил плечи Олег Ярославич. По-хозяйски важно ступал по горницам, гордый сидел во главе боярской думы, судил и рядил, а потом звал советников на почестей пир. Бояре послушно парились в дорогих шубах, о чём-то с молодым князем беседовали, а потом шли на пир, где напивались и наедались вдоволь. Но из-под высоких горлатных[11] шапок, из-за расшитых стоячих воротников косили на молодого князя недобрые глаза. Не по нраву Галичу пришёлся Олег. Вот и свершилось в Галиче чёрное дело.

* * *

Воду опять замутили волынские бояре. Рогволод Степаныч был в Галиче уже своим - как-никак назначен Романом Мстиславичем в дядьки к его юной дочери. Жена Рогволода, Евдора, старшей мамкой была да ключницей княжениного небольшого хозяйства, сын Мирослав стоял во главе волынских дружинников. Другие бояре - и среди них первыми Еремей Судилич и Иван Владиславич, - частенько наезжали в Галич якобы по торговым делам. А на самом деле высматривали и выспрашивали, искали, чем бы ещё помочь своему князю приблизиться к галицкому столу, собрать Галич и Волынь воедино. Скоро сыскались у них доброхоты - многим боярам, обиженным кто Владимиром, кто Олегом, хотелось, чтобы князем стал Роман. Надеялись, думали - останется Роман в своём Владимире-Волынском, поставит над Галичем наместника и позволит городу жить по-своему. Всё лучше, чем сыновья Ярослава Осмомысла.

Волынские бояре заезжали в гости и сами зазывали в гости местных бояр, пили меды и вина, ставили на столы мисы с мясом, печевом и дорогим сорочинским зерном, вели крамольные беседы. А в самом Владимире-Волынском не находил себе места Роман Мстиславич.

Были среди ляхов его знакомцы, были родичи и приятели. Почитай, всё детство прожил Роман у дяди своего Мешка, брата матери. Дружил с его детьми и местными шляхтичами. Через них узнал он о войске, которое повёл на Галич его давний приятель воевода Пакослав. Оберегая свои будущие владения, отправил Роман к Галичу своего младшего брата Всеволода, но того ляхи разбили в первом же сражении, и теперь тот переживал поражение в своём Бельзе. Да, что греха таить, не был Всеволод настоящим воем. Тих он был и начитан. Такой всю жизнь просидит на одном месте, и всё ему будет хорошо.

Роман был не таков. Как он радовался, когда узнал, что Владимир Ярославич бежал из города! Уже и полки собрал, чтобы выступить из Владимира и ударить по ляхам, - как настигла и громом поразила новая весть. Галич открыл ворота Олегу!

Было отчего впасть в отчаяние. Но Роман не умел отступать. Владимир не опасен - ему теперь судьба скитаться по Руси и сопредельным странам. Значит, оставался Олег.

* * *

Об этом и были думки боярина Мефодия Иванковича. День и ночь не находил он покоя. Да и не он один. Собирались бояре, толковали меж собой и порешили, что Олег должен умереть. И чем скорее, тем лучше.

Тихо скрипнула половица. Кого ещё несёт?

- Эй, кто там?

- Боярин? Аль в гневе?

Услышав знакомый голос, Мефодий враз остыл и перевёл дух! Ключница Улита, служившая ещё его отцу, одна имела право входить без стука. В своё время вывез её Мефодий Иванкович из Киева молодой девкой, проданной в холопки. Поговаривали, что был он охоч до её ласк. Ныне Улита твёрдой рукой вела боярское хозяйство, хотя на вид была тиха и смирна - в чём душа держится. Но хрупкое худенькое тело скрывало недюжинный запас сил.

Улита остановилась на пороге, одетая в тёмный сарафан и такую же тёмную душегрею. Плат надвинут на самые брови, и оттуда посверкивают любопытные, как у девки, глаза. За эти глаза и за то, что годы не брали над нею верх, Улиту считали ведьмой.

- Почто мой боярин невесел? Почто головушку повесил? - улыбаясь, затянула она тихо. - Думки спокою не дают? А вот я велю травки заварить - изопьёшь, боярин-батюшка, всё как рукой и снимет.

Травки, говоришь? - встрепенулся боярин. - А ты и впрямь травки знаешь?

- Знаю, боярин ласковый, знаю. А в каких у меня силы нет, так у людей поспрошаю. Аль тебе особенная травка занадобилась?

Мефодий прикрыл глаза, перевёл дух, чтобы не спугнуть удачу. Вот оно! Надоумила Пресвятая Богородица, послала весточку!

- Занадобилась мне, Улита, такая травка! - молвил он. - Отыщи мне, где хошь, да принеси такую травку, чтоб человека убить. Сумеешь?

Глаза у Улиты сверкнули, как два уголька в костре.

- Да ты что, батюшка? Это кого же ты погубить надумал?

- Не твоего бабьего ума дело! - пристукнул кулаком боярин. - Сказывай - сыщешь такую травку?

- Сыщу, батюшка, - вздохнула Улита. - Дай срок!

- Смотри у меня! Дело то князево, тайное! - Мефодий Иванкович погрозил ей пальцем. - Не будет травки иль услышу, что болтаешь о том, - сгною заживо. А принесёшь траву - щедро заплачу.

Улита поклонилась, прижимая тонкие руки к груди, и неслышно выскользнула вон. А боярин подошёл к образам, опустился на колени и начал молиться. Он не жалел о том, что готовился сделать - он благодарил Богородицу за то, что надоумила его. Будет о чём рассказать мужам галицким!

Через седьмицу однажды ввечеру, когда боярин уже готовился отойти ко сну и зевал, сидя в изложне и ожидая молившуюся боярыню, опять скрипнула половица. Проскользнув в двери, ключница Улита с поклоном подала боярину маленький мешочек.

* * *

В тот день Олег Ярославич давал пир боярам. Столы ломились от яств, бояре елозили длинными, обшитыми мехом рукавами по узорным скатертям, тянули руки к мисам и блюдам, большими глотками пили меды и вина. Чашники сбивались с ног. Звенели гусли и гудки - скоморохи веселили бояр, распевая старины и восхваляя молодого князя. В старые песни, известные и много раз перепетые, они вместо имён других князей вставляли Олега Ярославича, а старины о Вещем Олеге переделывали так, что казалось, что это величальная песнь о молодом князе Галича.

Запрокинув голову и прикрыв глаза, как соловей, молодой гусляр высоким голосом выводил наскоро переделанную старину:

А как шёл от Цареграда Олег,

да повстречался ему стар-старичин.

А и зачал тут Олег его выспрашивать, зачал

старичину о своём пытать: «Уж поведай ты мне,

стар-старичин, сколько времени на свете проживу,

сколь деяний переделаю, да каких врагов сумею укротить.

А поведай ты мне, стар-старичин, как случится буйну

голову сложить, да скажи, какою смертью я умру».

Отвечает ему стар-старичин:

«Всем ты, Олег-князь, велик да удал.

Уж ты ворогов своих укротил, ты прогнал их да за горы за Рипейские,

да за море да Хвалынское, во Почай-реке ты их утопил,

по себе оставил память-то добру. Ай, да только уж не долго тебе жить.

Уж придётся тебе голову сложить да не в полюшке во чистом-от,

не на мягкой на перинушке. Сторожит тебя злодейка-судьба -

примешь смерть ты от яда от змеиного, а тот яд-то принесёт верный друг,

верный друг да твой борзой соловый конь…»

- Эй, стой! Гусляр! - вскрикнул, выпрямившись, Олег и пристукнул по столу чашей. - Ты про кого это поешь?

Молодой гусляр спокойно положил пальцы на струны, хлопнул глазами.

- Старина сия сложена во времена отчич и дедич про витязя славного, Олега Вещего, - ответил он.

- Олега? - Молодой князь привстал. - Вещего?.. Во-он! - вдруг заорал он, размахиваясь.

Гусляр вскочил, шарахнулся в сторону, и чаша, брызгая вином, пролетела мимо.

- Вон! Пошли прочь! - кричал Олег.

На крик вбежали дружинники, поняв всё без слов, взашей вытолкали гусляров и скоморохов.

- В поруб их! В порубе сгноить за речи крамольные! - кричал вдогонку Олег.

Когда за гуслярами захлопнулась дверь, он зло фыркнул и пристукнул кулаком по столу.

- Будя на меня крамолу ковать, - выдохнул он. - От яда я умру? Вот повелю самим певцам отравы поднести -поглядим, чья правда. - Он окинул притихших бояр взглядом и снова фыркнул, уже успокаиваясь: - Да и кто мне здесь решится яду поднести?

- Никто, батюшка-князь! Вот те крест - и в мыслях такого нет! - разом загомонили бояре. - Да мы за тебя сами готовы чашу смертную испить! Да только прикажи, надёжа-князь! Животы не пощадим! Живи сто лет! Слава Олегу Ярославичу! Слава!

Чашник проворно подал Олегу новую чашу, плеснул хмельного мёда. Бояре, вскочив, на разные голоса орали здравицу. Олег глядел на них влажными от гордости глазами, потом поднёс чашу к губам и медленно, по глотку, осушил её до капли.

* * *

Наутро он пробудился с больной головой. Смутно помнилось, как пили - за жизнь, за здоровье, за упокой души его матери, Настасьи-поповны, за его отца, многомудрого Ярослава Владимирковича и снова за молодого князя. Потом кто-то из бояр намекнул о его женитьбе на его дочери - пьяный Олег согласился - и они пили опять, уже за жениха и невесту, за родителей невесты и за будущую семью. Потом на радостях Олег раздавал боярам угодья - и поднимал чашу за каждого, кто благодарил за милости. А что было потом и как он оказался в своей ложнице, Олег уже не помнил.

Молодой князь застонал, приподнимаясь на локте. В голове плавал туман, в животе была тяжесть. Попытавшись выпрямиться, Олег покачнулся и едва не заплакал.

- О-ох… Эй! Кто там! - позвал он слабым от жалости к себе голосом.

За дверью заворочались - заглянул постельничий:

- Аль пробудился, князюшка?

- Мишка, - Олег с трудом выпрямился. Постельничий проворно подбежал, подставил плечо. - Мишка, худо мне… Ой, худо…

- Знамо дело, князюшка, - постельничий ловкими прохладными пальцами расстегнул пуговку на рубахе, усадил Олега ровнее, спустив князю ноги с постели. -Знатно погуляли вчерась с боярами! Знатный был пир!

- Не трещи, - поморщился Олег. - Голова болит.

- А мы подлечим сейчас головку-то, - закивал Мишка. - Медку нацедим, да не простого медку - с травками целебными. Глоточек выпьешь - всё как рукой снимет!

- Ещё мёду? - едва не заплакал Олег. - Нет!

- Так то медок-то особенный! Целебный! Не сумлевайся, князюшка! Выпьешь - как рукой всё снимет!

Кланяясь, Мишка исчез за дверью, но вскоре воротился, неся на вытянутых руках полную мёду чашу. Напряжённое лицо его было бледно, губы судорожно сжаты, глаза не отрывались от тёмной, слабо колышущейся поверхности.

- Испей, князюшка, - постельничий низко поклонился Олегу. - Подлечись.

Опустив руки, окаменев от волнения, он смотрел, как молодой князь подносит чашу к губам.

- Горький какой-то, - поморщился тот.

- Так с травками целебными! - спохватился Мишка. - Нарочно для князюшки варил, старался. Тут и от головы, и нутро прочищает, и силы вливает, и сон крепкий даёт. Испей, князюшка.

- Ну, ежели от головы помогает, - вздохнул Олег и снова поднёс чашу к губам.

Постельничий, затаив дыхание, наблюдал, как молодой князь выпил всё до капли, а потом, забрав пустую чашу, пятясь и что-то бормоча, ушёл. Притворив за собой дверь, постельничий шумно вздохнул и без сил привалился к стене, утирая лоб трясущейся рукой.

* * *

Через два дня, промаявшись животом, Олег Ярославич, «Настасьич», умер. В чаше, которую подал ему постельничий, была отрава. Постельничьего Мишку, которьш и поднёс ему мёд, так и не нашли. А в тот же час, когда пропел над телом умершего князя отходную молитву патриарх, со двора боярина Рогволода умчался во Владимир-Волынский гонец - повёз грамотку князю Роману Мстиславичу.

3

Расправив плечи и намертво стиснув крепкими руками резные подлокотники стольца, сидел Роман Мстиславич волынский перед галицкими послами. Сидел как каменный, хотя больше всего на свете ему хотелось кричать от радости, а пуще того - прянуть на коня и скакать, скакать в Галич. Умер Олег Ярославич, пропал куда-то брат его Владимир, и своенравные бояре решили поклониться ему - и как сильному соседу, и как сыну и внуку великих князей киевских, и как отцу юной княжны Феодоры, которую выдавали замуж за малолетнего Василька Владимировича. Сбылось давно мечтанное, в добрую почву попали семена, посеянные его доверенными людьми. Вот они стоят - Сбыгнев Константинич, Захарий Незваныч да Игнат Родивоныч. За их спинами, ссутулившись, пошире расставив ноги и только что не уперев руки в бока, стоят купцы галицкие - все именитые да богатые люди.

- Худо телу без головы, несладко и голове без тела, - говорил старший в посольстве, седоголовый и сивобородый Игнат Родивоныч. - Остались мы без головы, а нам без князя негоже. Со всех сторон вороги - в Польше нестроение, угры зуб точат, Византия да Болгария тоже. Ты князь сильный. Все ведают твои походы на дикую литву, да на ятвягов, да на жмудь. Помнят, как водил ты полки супротив половцев, как встал с Новгородом на Андрея Боголюбского. Помнят отца твоего, князя Мстислава Изяславича, помнят деда, Изяслава Мстиславича и прадеда, Мстислава Великого, и прапрадеда, Владимира Мономаха. Великие были князья, в самом Киеве сидели. А и ты весь в предков славных пошёл. Слухами о тебе земля полнится…

Слушая неспешную речь Игната Родивоныча, Роман узнавал напевы Рогволода Степаныча и тихо радовался. Ежели послы так говорят, словно от себя, знать, и в народе должны быть такие же настроения.

- Люб ты нам, князь Роман. Зело люб. Зовёт тебя Галицкая земля - будь ей князем, нам головой.

- А вече? Вече что говорит? - произнёс Роман.

- Вече, - Игнат Родивоныч помялся.

На вече многие кричали Романа, но нашлись и такие, кто по-прежнему стоял за Владимира. А иные вовсе были уверены, что Олег Ярославич был отравлен по прямому наущению Романа волынского.

- Вече, - заметив, что боярин Игнат замешкался, подал голос Сбыгнев Константинич, - за тебя, князь.

- Приходи, князь, - загудели за боярскими спинами купцы, - будь нам защитой. На тебя уповаем! Оборони! Возьми нас под свою руку али дай нам князя по своему разумению!

Роман молчал, радовался, любовался. Свершилось. Пришёл его час.

- Добро, мужи галицкие, - произнёс он важно, склоняя голову. - Раз зовёте - приду в Галич.

* * *

В радостной суматохе споро летели дни. Князь Роман собирал добро, наскоро пересчитывал казну, оборужал дружину. Верные ему бояре сколачивали обоз, сажали на коней слуг и отроков. Роман в эти дни поспевал всюду - его можно было увидеть и у бретьяниц, и у конюшен, и в кузне. Для себя он уже решил - Владимиро-Волынскую волость пришлось ему делить с младшими братьями, родным Всеволодом да двухродными Ингварем, Мстиславом Немым и Изяславом. Всеволод сидел в соседнем городе, Бельзе, остальные расселились по окраинным землям. Роману тесно было в таком соседстве. Двоюродные братья, как и все прочие князья, погрязли в усобицах, только и знают, как бы отхватить у соседа кус побогаче. Дальше своего носа не видят. И Всеволод им под стать. У него два сына малолетних - каково наследство оставит он в свой срок детям?

Иное дело он, Роман. Не нажили они с Предславой Рюриковной сыновей, ну да это дело поправимое. Зато когда народится наследник, оставит ему Роман не только Владимир-Волынский, а и Галич и все города Червенские. А там, Бог даст, удастся объединить и соседние вотчины в единое целое.

Не теряя времени, послал Роман к брату гонца. Всеволод, только-только воротившийся из неудачного похода супротив ляхов, прискакал быстро, привыкнув слушаться старшего брата, но в терем взошёл мрачный, насупленный. С первого взгляда он заметил суету на княжьем подворье, долетели до его уха разноречивые слухи, и бельзский князь гадал - что на сей раз на уме у брата?

Роман встретил его на пороге. Несмотря на то, что были родными братьями, выглядели они по-разному - невысокий ширококостный и крепкий Роман и высокий, осанистый, весь какой-то костистый Всеволод. Он больше походил на своего прадеда, Мстислава Всеволодовича Великого, в то время как многие находили у Романа сходство с самим Владимиром Мономахом. Та же кряжистость, те же ловко-медвежьи ухватки, те же крупные черты лица. Но тёмноволосый Роман был красивее предка и больше любил женщин.

Он сильно, от души, от рвущейся изнутри радости обнял брата:

- Здравствуй, брате! Давно не виделись. Устал, поди, с дороги?

- Устал, - сдержанно ответил Всеволод, чуть свысока поглядывая на Романа. - Почто звал?

- Пойдём, пойдём, - торопил Роман.

В палатах спешно накрыли столы. Выставили турятину - накануне Роман на радостях загнал молодого тура, - сладкие заедки, принесли корчагу тёмного стоялого мёда. Чашник скоренько налил в чаши мёда, отошёл в угол.

- Радость у меня, Всеволод, - молвил Роман, когда, выпив за встречу, князья уселись за столом. - Галич меня на княжение зовёт. Червонная Русь в ноги мне поклонилась. Вчера я дочерь туда старшую, Феодору, за сынка князь-Владимира отдал, а ныне сам туда еду.

- А Владимир как же? - насупился Всеволод.

- Бежал Владимир. Казну княжью прихватил - да и дал деру. Опустел княжий стол в Галиче.

Всеволод потемнел лицом, отвернулся к косящатому окошку, где виднелось небо в клоках серых осенних туч. В том году захолодало рано, но дождей было мало. И так же холодно и сухо было у него на душе. Завидовал он старшему брату. И стольный град земли Волынской у него, и Галич тоже.

- И что же ты теперь? - выдавил Всеволод.

- Еду. Не могу не ехать. А тебе, брат, оставляю Владимир.

- Что? - встрепенулся Всеволод.

- Бери себе Владимир-Волынский, - улыбнулся Роман. - Мне не нужен град сей, а ты володей. Отныне и навеки отдаю его тебе.

По мере того как он говорил, лицо Всеволода светлело. Дотянувшись, он цепко схватился за локоть брата:

- Ой, верно ли говоришь?

- Крест на том целую!

На другой же день ударили в Успенском соборе в било. Собрался на вече народ, и Роман прилюдно объявил, что уходит из Владимира-Волынского, отдаёт его младшему брату навеки и целует на том крест.

Мужи волынские угрюмо молчали - не по нраву им пришлось, что ради молодого Галича, коему от силы полвека, бросает Роман старый стольный город. Всеволода же шатало от счастья. Мог ли он надеяться, сидя в своём захудалом Бельзе, что однажды сядет во Владимире? Город должен был отойти ему только после смерти Романа. Но вот - свершилось. И, целуя в свой черёд крест перед собой, Всеволод сам себе дал другую клятву - ни за что не упустить удачу.

Через несколько дней, наскоро собравшись, Роман Мстиславич с женой, младшей дочерью, дружиной и оставшимися верными ему немногочисленными боярами покинул Владимир-Волынский и отправился в Галич.

4

Не думали, не гадали бояре, кого посылает им судьба. Надеялись, призывая Романа волынского, что останется он сидеть в городе отчем, а к ним пришлёт кого-нибудь из родни, чтобы имел город своего посадника, как в Великом Новгороде. А вместо этого Роман Мстиславич сам свалился боярам как снег на голову.

Роман приехал в Галич в разгар осени, когда уже отлетели, поблекли последние солнечные денёчки бабьего лета, леса расцветились золотом и багрянцем, в чащобах ревели олени и туры, созывая на бой соперников, а к югу тянулись последние караваны перелётных птиц. Осень стояла ясная, но ветреная и сухая и обещала протянуться ещё очень долго.

Присмиревший после бегства князя Владимира и смерти Олега княжеский терем встретил Романа тихо. Некоторые слуги под шумок разбежались. Остались только холопы, да старый тиун[12], помнивший ещё свадьбу Ярослава Осмомысла, стоял в воротах и кланялся, пока Роман, подбоченившись, въезжал во двор. Обоз с добром и возок с княгиней отстал, с ним была только дружина.

На красном крыльце стояли люди. Не глядя на всё ещё кланявшегося тиуна, Роман спешился - отрок еле успел поймать коня, - и широким решительным шагом двинулся по ступеням. Он не стеснялся - это был его город, здесь ему предстояло жить.

В первых рядах стоял Рогволод Степаныч, за ним несколько Владимировых недоброхотов - Борис Семеныч, Сбыгнев Константинич с сыном Заславом и Игнат Родивоныч. Позади теснились другие - все Роману незнакомые. Рогволод Степаныч держал на вышитом убрусе икону Божьей Матери.

- Здрав буди, княже Роман Мстиславич, - важно молвил он, поклонился, и остальные бояре тоже согнулись в поклоне, - на многие лета. С прибытием! Рады мы зреть тебя в древнем Галиче, на высоком столе!

- Рад, рад, - покивал Роман, скользнул по боярам оценивающим взглядом. Глаз его сразу вырвал из немногочисленной толпы молодого плечистого боярича. Расставив пошире ноги и чуть пригнув голову, словно собирался бодаться, Заслав внимательно, но без вражды, рассматривал князя.

Боярыня Евдора вынесла на рушнике хлеб-соль. Перекрестившись на икону, Роман отломил хлеба, прожевал и, приняв хлеб, через плечо передал стоящему позади меченоше. Потом отстранил бояр и прошёл в терем.

Упруго, как зверь, ступая по половицам, Роман озирался по сторонам и думал. Галич был только первой ступенькой огромной лестницы, о вершине которой Роман прежде не помышлял. Знал, что недосягаема она, - слишком много у него тайных врагов, слишком мало и слабо Волынское княжество перед объединёнными силами Киева, Чернигова, Смоленска, Переяславля Русского и тем паче городов Владимирской Руси. Слишком крепко держатся за власть старшие князья. Слишком высоко взлетел Всеволод Юрьевич, меньшой сын Юрия Долгорукого. Чуть только поднимет голову какой князь - найдёт способ усмирить. Скоро киевские гордые владыки будут ходить в руке его.

Но теперь всё должно перемениться. Теперь у него Галич - самый богатый город Червонной Руси. Брат Всеволод и двоюродные братья помогут с полками, если надо, он призовёт на подмогу ляхов и тогда…

Киев! Недосягаемая и желанная мечта каждого князя Рюрикова корня! И он - великий князь Роман Мстиславич. Но встанут под его руку не только Киевские земли, но и Волынь, и Галиция, и Смоленск, и Чернигов - в единой руке, единой страной, свободной от братних котор и распрей. Но до великокняжеского стола ещё было ой, как далеко, и жизнь в любой день и час могла перемениться. А потому надо было, не мешкая, обустраиваться здесь. И поскакали по окрестностям княжьи тиуны - отбирать земли у тех бояр, что стояли за Владимира Ярославича и ныне утекли с ним неведомо куда. Хозяевами врывались они в усадьбы, ставили княжьи метки на бортях и ловищах, на реках и в лесу. Не забыл Роман и своих бояр - Рогволода Степаныча, Ивана Владиславича да Еремея Судилича пожаловал землями возле Галича и Теребовля. Перемышль-град, даденный было Владимиру Ярославом Осмомыслом, забрал себе.

* * *

Старый Тудор Елчич редко выходил из своих покоев - опухшие ноги не держали его. Дом и хозяйство давно уже были за старшим сыном, Фомой. Но старый служивый боярин по-прежнему был в почёте. Вот и сейчас именно в его палатах собирались бояре.

За окошком задувал холодный ветер, нёс снежную крупу. Но в светлой горнице тепло - от жаркой печи идёт приятный дух, так что бояре скоро поскидывали верхние шубы, остались в нижних, наброшенных ради красы и богатства.

В палатах было тесно, как и на дворе от возков. Сегодня в гости к старому Тудору Елчичу собрались самые влиятельные бояре Галича.

Девки внесли и расставили на столе ендовы[13] с мёдом, кувшины с заморскими винами, блюда с пирогами и заедками, но сегодня боярам кусок в горло не шёл. Не на почестей пир собрались - нелёгкую думу думать, решать, как жить дальше за новым князем. Думный боярин Семён Избигневич, насупясь, говорил, будто выталкивал из себя слова:

- У Кирилла Иванковича две деревеньки отняты, да ловища, да рощица над озером… У Квашни Давидича угодья под Горой. Дескать, пущай их князь Владимир оделяет.

- И почто его зазвали? Будто такой уж он великий? - уси? Любой, чай, похотел бы княжить?

Роман волынский вроде как сват Владимиру - дочь его за княжичем Васильком! - вставил Борис Семеныч, коего тоже пригласили на совет.

- Сват… Сам сват, а что твой хват, - продолжал ворчать Семён Избигневич. - Видал я его в совете - очи чёрные выпучил, так и зыркает. Слова сказать не даёт! Чует моё сердце, намаемся мы с ним!

Бояре заворчали, кивая головами и вспоминая недолгое Романово княжение. В первый же день он собрал боярскую думу и похотел, чтобы бояре целовали крест на верность ему. Непривычные к такому, уже много лет сами, с помощью веча, указывавшие князьям, как жить, бояре отказались. Пригласили протопопа. Тот бояр не подвёл - напомнил, что всегда прежде князья давали роту городу. Успевший в юности посидеть в Новгороде, Роман Мстиславич порядком удивился галицким порядкам и роту давать отказался. Более того - ответил, что теперь всё пойдёт по-другому.

- Это вам не Олег, - вкрадчиво произнёс Кузьма Ерофеич, приятель Владимира, высокий, тонкий, с бородкой клинышком. - С ним так просто не совладать! Да и того-то…

Бояре разом притихли, завертели головами. В том, что Олег Ярославич был отравлен, не сомневался никто. Не могли взять в толк, кому пришла в голову сия мысль. С одной стороны поглядеть, это во благо - недоставало ещё, чтобы Галичем правил сын блудной попадьи! А с другой - нечего сказать, сменили шило на мыло. Уж лучше бы Владимир! Пусть опозорит ещё двух-трёх жён - баба, она ведь искони виновата, а сучка не захочет, так и кобелёк не вскочит! - пусть пьёт да гуляет, да пропадает целые дни на охоте - бояре сами с городом управятся. По крайней мере, никто не будет мешаться во внутренние дела.

По одному головы всех бояр оборотились во главу стола, где, сгорбившись, сидел старый боярин Тудор. Тот ссутулился, оперся на посох, прикрыв морщинистыми веками выцветшие глаза, но, услышав тишину, медленно выпрямился и, обводя всех спокойным взглядом, произнёс:

- Думайте, бояре! Думайте…

- А чего тут думать! - воскликнул Семён Избигневич. - Пустили козла в огород! Гнать его надо!

- От Кирилла нету ли вестей? - обернулся Фома Тудорыч к Мефодию Иванковичу.

- Нету, - коротко ответил тот. - Только и ведомо, что скачут в Венгрию, помочи просить, чтоб назад воротиться.

- Помочи не военной ли? - обеспокоился Борис Семеныч. - Это супротив нас-то? Да нешто мы князю враги? Нешто мы когда супротив…

- «Нешто», «нешто», - передразнил боярина Семён Избигневич. - А кто Романа выкликал? Кто Владимира гнать хотел?

- Так попадью же, - защищался тот. - И ляхи тогда были…

- Ляхи, - проворчал Кузьма Ерофеич, - под ляхами-то, небось, тише и сподручнее. Живут себе в своей Польше, в наши дела носа не кажут. Ну, поставят наместника - а нам всё едино. Нешто бы своей головой не прожили бы?

Сидел среди приглашённых и Константин Серославич. В своё время прикипел он к Владимиру, ещё пуще любил княгиню Ольгу. Расхворавшись, он не смог уехать с Владимиром и его семьёй и теперь, как пёс, блюл галицкий золотой стол. То, что некоторые из бояр осмелились пригласить кого-то постороннего вместо Владимира Ярославича, жгло его калёным железом.

- Гнать Романа надо, - прорычал он сдержанно, - в три шеи гнать. Пока не осел тут совсем, пока нас со свету не сжил!

- Да как его погонишь? - заволновались бояре. - Вече разве кликнуть - да вроде не с чего!

- У меня крикуны есть - они начнут, а там завертится, - вставил слово Кузьма Ерофеич.

- Вот они-то одни орать и будут, - осадили его. - Нет, тут надо по-иному взяться…

- А что, ежели иноземцев на помочь кликнуть? - сказал Константин Серославич. - Боярину Володиславу поклониться - у него своя рука в Польше есть. А не то на Владимира-князя надеяться - авось поднимет угров. Отворим тогда ворота - Роман небось не устоит, коли с одной дружиной.

- Не устоит, как есть не устоит! - закивали бояре.

Старый Тудор Елчич молчал. Со стороны казалось, что боярин уснул. Но на самом деле он прекрасно слышал всё и лелеял свои думы. Не спешил боярин искать подмоги на стороне - ведал он, что есть и другие князья, готовые друг другу глотки перегрызть за жирный кусок Галиции.

Долго сидели в гостях у него бояре. Оголодав от криков и споров, набрасывались на меды и яства. Захмелев, орали друг на друга, поминая старые обиды, и едва не рвали друг на друге бороды. Фома Тудорыч и меньшой брат его Никиша еле усмиряли спорщиков. Отяжелевшие от выпитого, бояре уже заполночь кое-как выползли из палат, повалились в возки, иных холопы втащили на спины коней, и заговорщики разъехались кто куда.

Видно, не ангел, так черт следил за боярами и подслушал их речи. Не минуло и месяца, как примчался от боярина Кирилла Иванковича гонец.

Владимир Ярославич возвращался в Галич, да не один: огромное войско угрского короля Бэлы вторглось в его пределы и уже подходило к Горе.

Глава 4

1

Прямой, строгий, сидел Роман на княжеском золотом столе, оставшемся от Ярослава Осмомысла, до странности походя на него, хоть внешне его не спутал бы с прежним князем никто. Среднего роста - в отличие от высокого Ярослава, коренастый - против сухощавого, тёмноволосый - вместо русого, сдержанно-порывистый - в сравнении с величественно-медлительным Осмомыслом. Да и блеск в глазах совсем иной - у Ярослава глаза последний раз блестели, когда давал он Галичу и боярам роту[14] жить с нелюбимой, некрасивой и неласковой, но законной женой Ольгой Юрьевной «вправду» и навеки забыть свою единственную горькую любовь, сгоревшую Настасью. После того потухли глаза старого князя и не загорались уже никогда. Но тот же огонь сейчас горел в тёмных, чуть прищуренных глазах Романа Мстиславича, и старые бояре, помнившие Ярослава Осмомысла молодым, невольно содрогались.

Роман внимательно обводил взглядом притихших бояр. Те сидели, развалясь, уткнувшись носами в бороды, ровно идолы в половецкой степи. Боярская дума, оставшаяся от Ярослава Осмомысла, пережившая за неполных два года двух его сыновей.

- Собрал я вас, мужи галицкие, думать думу важную, - сухим бесцветным голосом заговорил Роман. - Ведомо мне, что идёт на Галич угорский король Бэла со всем своим войском. Что делать будем, бояре? Моя дружина завсегда к бою готова, но мала она. Не одолеть угров малым числом.

Кузьма Ерофеич, малозаметный среди тучных соседей, проворчал что-то вроде «умеючи и ведьму бьют». Роман услышал.

- Умеючи можно и корову пополам поделить - перед варить, а зад доить, - откликнулся он громко. - Да не про то речь ныне.

- Ты, князь, воин храбрый, - пробасил Фома Тудорыч, сидевший возле него, - тебе и честь. А мы - что мы? Наше дело - градом править да старину блюсти.

- Никак я, боярин, в толк не возьму, что ты молвишь, - холодно усмехнулся Роман. - Градом править - вы, старину блюсти - вы, с угодьев дань брать - вы. А князю что же?

- Князю честь - в поле ратном!

- Постой, князь-батюшка, за землю нашу, - подал голос Борис Семеныч, - а мы уж тебя уважим…

Роман нашёл глазами говорившего, обласкал его долгим взглядом.

- Вот это дело молвлено, бояре галицкие! - воскликнул он. - Одна головня и в печи гаснет, а две и в поле горят. Поднимайте свои дружины, кликните вече - пущай собираются мужики. Пашню доорали[15], новину посеяли - самое время в поход идти.

Бояре заволновались на лавках, забормотали. Борис Семеныч, с языка которого сорвалось неосторожное слово, прятал глаза и пожимал плечами, озираясь на соседей.

- Батюшка князь, - послышались со всех сторон взволнованные голоса, - не вели казнить… Батюшка князь, Роман Мстиславич! В поход идтить ныне не можно! Не готовые мы! Как есть не готовые!

Роман переводил взгляд с одного лица на другое. Бояре выставили носы из бород, поблескивали глазами, преданно напирали сзади вперёд. Иные вскочили на ноги.

- Не можно! Не можно, - как заклинание, твердили они. - Совсем мы оскудели! Не губи, князь! Не отымай животов наших!

Поражённый этим порывом, Роман сидел, не шелохнувшись. Но не страх владел им - нетерпение и изумлённое негодование отразилось на его лице, когда с места степенно поднялся Фома Тудорыч.

- Князь, - раскатисто бухнул он, и все бояре разом притихли и воротились на свои места. - Не вели казнить, вели слово молвить. Истину рекут мужи галицкие. Летось уже пережили мы войну - прошёл по земле с ляхами Олег Настасьич. Прошли ляхи как раз по нашим же деревенькам и угодьям, а после, как встали ляхи на постой, мало не всю округу позорили. Тащили чужое, безобразили, насилье творили. У меня в одной деревеньке трёх мужиков прибили. И каких - один кузнец, один рыболов, один древоделя. Да терем недостроенный пожгли, - перечислял боярин. - Да часовню спалили. Да поля потравили…

Бояре слушали неторопливую речь Фомы Тудорыча, кивали, шёпотом повторяли, что у кого сгорело, покрадено да потравлено.

- Вот оно как? - Глаза Романа сверкнули, он всем телом повернулся к Фоме Тудорычу. - Я живот свой за Галич положу, а вы что? За спиной моей отсидитесь? Так?

Взгляд его нашёл Бориса Семеныча - не забыл, как тот встречал его на красном княжьем крыльце, взглянул вопросительно и гневно. Но старый боярин только поджал губы и покачал головой.

- Уж прости, - произнёс он, пряча глаза, - истину глаголет Фома Тудорыч. - Оскудели мы. Да и дожди вокруг обложные. Нешто войско по такой грязи поведёшь? Не станут людишки! А пойдут - какие из них вояки? Да их угры шапками закидают… Прости, Роман Мстиславич. От подмоги мы не отказываемся, - добавил он быстро, видя, как темнеет лицо князя, и весь от страха покрываясь холодным потом, - ежели что, хоть и оскудели мошной, а соберём тебе по куне да по ногате[16]. Пошли гонцов хоть к ляхам, хоть в Киев, хоть к немцам, хоть к булгарам. Найми войско да и приведи его на угров…

Совсем смешался под пристальным взглядом князя боярин и замолчал, пряча глаза. Нелёгкое это дело. Мирволил он Роману, нравился ему удалой витязь, о коем немало лестных слов слушал он от Рогволода Степаныча да Ивана Владиславича. Но то люди пришлые, милостью князя введены в совет и сейчас им даже слова вставить не дали. Ежели покинет Роман Галич, они с ним отъедут. А ему, боярину Борису, тут жить. Его вторая жена, Аграфена, меньшая сестра Мефодия да Кирилла Иванковичей, первая жена была свояченицей Кузьмы Ерофеича, дочку ладил боярин отдать за сына Фомы Тудорыча. Как ни крути, кругом повязан.

Роман чернел лицом, слушая речи. Тонкие крылья горбатого носа его раздувались, губы кривились под усами. Красивое лицо - все холопки, служанки и сенные девки сохли по волынскому князю, его тёмным кудрям да горящим очам, - грубело.

- М-молчать! - не выдержав, вскочил он.

Бояре разом съёжились. Двое-трое худородных вообще упрятали лица в воротники шуб - торчали только лысеющие макушки.

- М-молчать, б-б-б… - Роман запнулся, еле беря себя в руки. - Я - к-князь! К-как скажу - т-так и п-п-пореши-те! Б-будет рать! От вас! Жду! Срок - седьмица! П-потом… хоть вече… х-хоть сс-с-с…

Был за Романом грех - когда волновался, делался косноязычен. Знал он за собой эту беду и потому предпочитал решать делом там, где не помогают слова. Он и сейчас, почувствовав, что путается в языке, шагнул со стольца, хватая себя за бок, где висел меч в дорогих, узорных ножнах. Сверкнула сталь.

Бояре шарахнулись в стороны. Путаясь в шубах, кинулись кто к двери, кто князю в ноги. Орали благим матом, юлили, божились, обмахивая себя крестными знамениями, целовали нательные крестики. В глазах их застыл злобный страх - а ведь порубит, ирод!

В конце концов с места не спеша поднялся дородный, одышливый именитый боярин Щепан Хотянич, слегка пристукнул посохом с резным навершием об пол и, когда бояре малость попритихли, важно поклонился застывшему Роману:

- Княже! Ты города голова, отец и защита. Но не природный ты Галичу князь - пригласил тебя боярский совет, порешила так дума, поелику ты витязь могучий, храбрый и вой отменный, да и родом средь прочих князей не последний. А посему выслушай мой сказ - заутра повелим ударить в било, созовём народ на вече, там волю свою княжью и объявишь, потому как не мы, бояре, -дружина и смерды в твоё войско пойдут. А значит, и слово за ними. Как скажет Галич - так и тебе надлежит поступать.

Роман медленно, словно закостенел, повернул в его сторону голову. Глаза смотрели невидяще.

- Это ч-что же, - запинаясь, выдохнул он, - и, к-к-к… к-коли мне скажут «не люб», тогда тоже?..

- На всё воля Галича, - пожал Щепан Хотянич плечами под пышной шубой.

Остальные бояре, враз опомнившись, загомонили, перебивая друг друга: «вече», «созови вече, князь!» Опять крестились и кланялись. Один против всех, мало не загнанный в угол, Роман тяжело дышал.

- Добро, - выплюнул он сквозь зубы, - заутра же бить в набат!

* * *

Домой бояре ворочались приподнятые, гордые и довольные собой. Кто хотел - шли пешими, посохами разгоняя толпу, кто спешил - нёсся верхами. Собирались по двое-трое, шли в гости, где пили, закусывали, потея в шубах в жарко протопленных горницах, любовались в отволочённое оконце на затянутое низкими снеговыми тучами небо и хвалились друг перед дружкой.

- Как мнишь, Фома Тудорыч, будет поход аль нет?

- Нешто не понял, Кузьма Ерофеич? Не бывать походу! Никак этого не можно! Зима да ляхи летось приходили? Иль тебе мало?

- А князь как же? Он-то как?

- А что князь? Он один, а мы - Галич! Мы - сила! Как Галич прикажет, так и поступит Роман Мстиславич.

- Ну, а коли не восхощет он сего?

- А что? - холодно прищуривался Фома Тудорыч. - Аль не понял ты, Кузьма Ерофеич? Не по нраву придётся князю слово Галича - пущай едет на все стороны! Нам такой князь не люб.

- А угры? - не на шутку пугался Кузьма Ерофеич. - Угры же идут ратью неисчислимой!

- Так угры-то, чай, нам не чужие! - вступал в беседу Володислав Кормиличич, по роду лях. - Язык, правда, чужой, да есть среди них и такие, что русскую молвь разумеют. Вера не та? Да есть и среди наших мужей те, кто по-ихнему крестится. Угры нам не чужие!

Что правда, то правда. Володислав Кормиличич говорил дело - Венгрию в Галиции знали. Многие бояре и купцы бывали там или проезжали венгерскими землями, Когда случалось им путешествовать на запад, во Францию, Швабию, Силезию и Священную Римскую империю. Были бояре, которые женились на венгерках или отдавали своих сестёр и дочерей замуж за угров - так боярин Судислав Бернардович ухитрился не только сам на венгерке жениться, но и сыновницу[17] Елизавету отдать в Венгрию в жены, а сыну оттуда вывезти невесту. Сам Володислав Кормиличич имел в Венгрии угодья. Не чужими были в той стране именитые бояре Володислав Витович и Юрий Витанович. Тесно были переплетены судьбы Галиции и угров, потому и спокойны были бояре. А мысль о том, что с угрскими войсками идёт в Галич Владимир Ярославич, подогревала их умы и веселила сердца лучше стоялого мёда.

Весел и просветлён был и Щепан Хотянич. Взойдя в свои палаты, он громко стучал посохом, топал ногами, шумом будоража слуг, и пока его переоблокали в домашнее платье, разглагольствовал перед женой:

- Вот помяни моё слово, Авдотья, не долго усидит на столе галицком князь Роман с таким-то норовом! Ещё чего удумал - на бояр, на мужей именитых кричать! Мы не волынцы, что верёвки из себя вить позволяют! Как порешим, так и будет!

- Так, может, он за дело, - пробовала отвечать боярыня.

- Цыц, баба-дура! - фыркал боярин Щепан. - Твоё дело - молчать и мужа слушаться!.. А ты, сын, - поворачивался он к старшему сыну Илье, - отцовские слова попомни - бояре, они есть корень и пуп земли Русской. На боярстве искони держалась наша земля. У кого вотчины? У боярина да князя. У кого смерды, у кого казна? У бояр. Кто в совете думу думает? Бояре. Возле князя кто стоит? Опять же - бояре! Не будет бояр - кем будет править князь? Смердами неотёсанными? Холопами своими да дружиной? А много ли возьмёшь с холопа - только подати. Думать холоп не умеет! Бона, в Новугороде, бояре сами себе князя ищут - который люб да в боярской воле ходит. А Галич чем хуже? Небось, град не малый и тоже торговый! И видал, как мы ловко с Владимиром сладили? Похотели - и согнали. А похотим - обратно примем!

Слушая отца, Илья жадно поедал его глазами. Скоро, совсем скоро ему заступать отцово место в думной палате. И тогда слова Щепана Хотянича не пропадут даром.

2

Тягучие удары медного била, которым обычно сзывали народ в божий храм, а ныне поднимали на вече, сливались с шумом долгого весеннего дождя. Поливало с вечера, всю ночь, не перестало и утром. Город был серый, скучный, по деревянным плашкам мостовой бежали мутные ручейки, в низинах собрались грязные лужи, по которым шлёпали сапогами и чёботами мастеровые, монахи, возчики, лодейники, кузнецы, купцы с подручными, вой и прочий люд. Среди мокрых, а потому казавшихся одинаковыми сермяг и полушубков иногда мелькали цветные убрусы женщин. Но, опасаясь дождя, многие из них оставались дома, хотя всем не терпелось узнать, из-за чего шум.

На вечевой площади, на которую выходили владычный двор, хоромы самых именитых бояр - Щепана Хотянича, Володислава Витовича и Володислава Кормиличича, - а также соборы Успенья Богородицы и Рождества, высился вечевой помост. Доски его намокли и набухли. Окружившие помост княжеские дружинники тоже успели намокнуть и мрачно озирались по сторонам.

Собираясь вместе, люди ёжились, поминутно отряхивались, как псы, толкались локтями.

- Эй, почто вече призвали? - спрашивали они друг у друга. - Аль приключилось чего?

Князь-то новый, вишь, поход затеял! На угров! - отвечали любопытным.

- Эвон! А чего мы у угров забыли?

- Так мы-то ничего, а князю неймётся! Его город, слышь-ко, переманил, когда Владимир-князь убег, чтоб Галичу без головы не оставаться. Вот он на радостях и похотел воевать отправиться!

- Ой! - вскрикнула какая-то молодка, что пробралась на вече вслед за мужем. - Никак, война? Ой, лишенько! Ой, горюшко-то какое! - заголосила она.

- Замолкни! - пробовал остудить её муж, отцепляя от зипуна её судорожно сомкнувшиеся пальцы. - Неча меня прежде времени хоронить! Авось, не будет никакой войны!

- Не будет войны, ежели мы сами того не похотим! - подхватил вертлявый, словно скоморох, мужик. - Как крикнем князю - не хотим, мол! - так и уберётся не солоно хлебавши. А захочет воевать - пущай сам и воюет, со своей дружиной. У нас свои головы на плечах есть!

- Верно, верно сказано, - подхватили мужики. - Голова у кажного одна и терять её зазря неохота!

Вертлявый мужик не зря трепал языком, не зря ещё долго повторял на все лады, что Галич - сам себе голова и князь ему не указ. Были кроме него в толпе и другие болтуны. Хорошо платили им бояре - Игнат Родивоныч, Щепан Хотянич, Володислав Кормиличич и другие. Сновали они в толпе, кому на ухо шептали, кого тормошили и небылицами стращали, а когда надо первыми начинали орать то, о чём заранее уговорились с боярами. И галичане подхватывали случайно вырвавшийся крик.

Сейчас, на дожде, в холоде, многим хотелось домой, в тепло, к оставленным делам, а потому, когда к помосту наконец пробились бояре и среди них - князь Роман, толпа уже гудела и тут и там раздавались выкрики.

Роман первым шагнул к краю помоста, вскинул руку, требуя тишины и, не дождавшись, начал говорить, надсаживаясь и стараясь перекричать шум дождя и недовольный гул толпы. Но едва прозвучали первые слова «угры», «войско», «поход», как сперва из задних рядов, а потом всё ближе и ближе послышались крики:

- Не хотим!

- Не хотим похода!

- Не на-адобно!

Крики нарастали. В общем шуме тонули отдельные, явно крамольные, вопли:

- Сам поди, коль неймётся!

- Головами нашими угорские дороги мостить? Неча!

- Хватит! С ляхами уже повоевали!

- Один иди на угров!

- Не надобе!

- Вы что? - Роман рванулся к толпе, вскинув руки. - Люд галицкий! Аль я не князь вам?

- Кня-азь! Князь! - отозвалось из толпы.

- Вы меня звали, чтоб я за вас в походы ходил…

- Вот ты заместо нас и сходи на угров, - выкрикнул кто-то пронзительно. - А мы заместо тебя сладкие меды попьём!

Вокруг засмеялись. Роман вспыхнул, двинул бровью - и несколько дружинников конями надвинулись в ту сторону, где слышался противный крик. Но толпа сомкнула ряды. Кони чавкали копытами по грязи, поскальзывались на мокрых досках, не слушались повода. Молодой дружинник, только-только ставший под стяг Романа, не сдержавшись, выхватил плеть и принялся хлестать людей.

Толпа отпрянула. Кто-то закричал, кто-то, поскользнувшись, упал.

- Уби-или! - повис пронзительный бабий визг. Толпа колыхнулась, как море. Серая стена дождя, чавкающая грязь сделали всех одинаковыми, и единой стеной люди под рвущиеся из задних рядов крики надвинулись на дружинников.

Роман стремительно обернулся на бояр. Те стояли позади на вечевом помосте, нахохлившиеся, уткнув мокрые бороды в высокие воротники, из-под которых поблескивали острые иголочки глаз. Расправив плечи, гордые, осанистые, стояли прямо, только Володислав Кормиличич и Фома Тудорыч. Стояли так, словно это их не касалось, но во взглядах читалось злорадство.

Роман сжал кулаки. Голова туманилась. Тело сотрясала мелкая дрожь гнева и ненависти.

- Вот это как? - вскрикнул он. - В-вот ч-что вы… Ах вы… Псы! Смердячие! Да я вас… Да за такое! Не только я!.. Да чтобы и… Сгноить мало… Супротив княжьей власти… супротив всего! Д-д-да вы…

- Нелепие молвишь, княже, - поджал губы Володислав Кормиличич, - то не наша воля - то воля Галича! Не люб ты ему, как видно.

- Н-не люб? Я? Галичу? Н-не люб? Но ведь он сам…

- Тебя мы звали, князь! - подал голос Игнат Родивоныч. - Дабы иметь князя, коий будет наши вольности блюсти. Ты же городу не люб. А мы городу слуги верные. Как Галич порешит, так и будет!

Роман повернулся к краю помоста. Дружинники плотно сомкнули ряды. Лица у всех под надвинутыми шеломами были суровы, глаза остекленели, руки крепко сжимают рукояти мечей и древки копий. За их спинами князь, и они были готовы до последнего защищать его. Но кто выстоит против бушующей толпы? К воям отовсюду тянулись руки, хватали за сапоги и полы кафтанов, ловили коней. На глазах Романа сразу несколько мужиков повисли на морде и боках молодого рыжего коня. Тот заржал, взвиваясь на дыбы, зацепил кого-то копытом. Всадник, которого тащили за ногу с седла, покачнулся, сползая набок, отмахнулся голоменем меча.

- Прочь! - рявкнул Роман, едва не кидаясь с помоста. - Псы! Прочь!

Меченоша выдвинулся сбоку, держа в поводу княжьего коня. Роман ловко, по-звериному, прыгнул в седло, дружинники окружили его и поскакали прочь, тупыми концами копий разгоняя людей.

* * *

До позднего вечера ходил Роман из угла в угол по своим покоям. Пробовал вставать под образа, но молитва не шла. Губы шептали привычные слова, но разумом владело другое. Он князь. Галич его призвал и признал. На Галич идут угры - а бояре не хотят, чтобы он выходил против них. Отговариваются то недородом, то летошним походом ляхов, то распутицей, а то и вовсе - дескать, угров идёт рать неисчислимая, Галичу супротив неё не выстоять, так не лучше ли поклониться и не губить зря людей? Поклониться уграм, угорскому королю… Может, ещё и признать себя его подданными?

Вскакивал Роман на ноги, снова принимался мерить покой шагами. Несколько раз заглядывали слуги. Старый постельничий Мирон, который служил ему ещё с Новогорода, присаживался у порога и тихонько, по-стариковски, что-то бормотал.

Ночью Роман спал неспокойно. То и дело просыпался, вскидывался и подолгу сидел на постели, свесив ноги на пол. Предслава под боком посапывала мирно, распустив губы, и Роман со скрытой неприязнью косился на жену. Предслава Рюриковна пошла в свою мать, половчанку Белуковну, - была такая же скуластая, широкогубая, с чуть раскосыми глазами. Когда он впервые увидел её пять лет назад, она уже была крепенькая, чуть полноватенькая, но от этого ещё более живая и привлекательная. Но, родив дочку Феодору, начала полнеть. Совсем недавно она родила Роману вторую дочь, Саломею, и раздалась ещё больше. И ей не было никакого дела до того, что творится в Галиче.

* * *

Утро только началось. По привычке Роман отстоял утреннюю службу в домовой церкви - стоял, не молясь, уйдя в свои думы, только иногда крестился. Потом принял благословение, вышел на морозный воздух - дождь прошёл, и в воздухе разливался запах сырости и весенней свежести. Природе не было никакого дела до людских распрей.

В палатах ждало боярское посольство. Княгиня Предслава заулыбалась широким ртом, закивала, приветствуя бояр, но Роман подобрался, как дикий зверь. Не с добром пришли к нему ранние гости, не зря среди них затесались несколько купцов и два попа. Отослав жену, он прошёл к стольцу и, усевшись, потребовал ответа.

Речь повёл Фома Тудорыч.

- Князь, - прокашлявшись, начал он, - послал нас Галич-град ото всех своих концов и от жителей посадских до тебя, передать тебе слово и волю города Галича. Поелику ты не похотел ходить с нами в одной роте, говорит тебе Галич: «Уходи!» Не люб ты нам, княже!

- Не люб! Не люб, - эхом подхватили остальные. Роман задержал дыхание. Гнева не осталось. Была только пустота. Неужели всё пошло прахом? Ведь едва полгода просидел на заветном галицком золочёном столе, где сиживал когда-то сам Ярослав Осмомысл… Ярослав Осмомысл, коий сам был принуждён покориться боярскому совету.

- Верно ли понял я, мужи галицкие, - медленно, осторожно заговорил Роман, - что гоните вы меня из своих пределов?

Бояре негромко заворчали.

- А ежели и гоним? Что в том за дело? - важно промолвил Щепан Хотянич. - Ежели такова воля Галича?

- То в-ваша воля! - выкрикнул, распаляясь, Роман.

- А хоть бы и наша, - не сдавался боярин. - Тебе-то, князь, что за дело? Не желаешь быть в нашей воле - уходи! Держать не станем! Сами себе князя поищем! Иного! Не пропадём!

Дело довершили посланные от епископа. Они зачли Роману грамоту, в коей тот советовал князю напрасной крови не лить, крамолу на Галич не ковать и покориться Вышней воле. Писал епископ так, словно Роман уже приказал залить улицы Галича потоками крови, - будто мало было вчерашнего, переставшего лишь на эту ночь, дождя.

Оставшись один - бояре вышли из палат не торопясь, ровно у себя дома, - Роман некоторое время сидел один, глядя на грамоту. Упорствовать смысла не было. Кроме немногочисленных бояр и слуг, прибывших с ним из Владимира-Волынского, с ним была только ближняя дружина. И хотя была она не мала - почти пять сотен воев, - но что могут сделать пять сотен против нескольких тысяч?

Но долго сидеть, глядя в пустоту, Роман не умел. Ему надо было что-то делать, действовать. Жизненная сила била в нём ключом. Ему было легче и проще вскочить сейчас на коня и скакать куда-то, вершить трудные и опасные дела, воевать и замысливать, как отогнать врага, чем предоставить судьбе волю.

Гордый Галич, торговый край, край неисчислимых богатств и строптивых бояр. Близость к Венгрии, Польше, Болгарскому царству и Византии сделала их такими. Через Галич шли многие торговые пути, Галич торговал с половиной Европы. Соль из Галича возили аж до Силезии! Провести сюда чёрных клобуков, расселить в Понизье, а то и переманить половцев - пущай кочуют по берегам Днестра - и вот в руках Галицкого князя огромная военная сила. Торговля даст богатство. А там можно попробовать заполучить Киев, потягаться со Всеволодом Юрьевичем, что осел во Владимире-Залесском и потихоньку прибирает к рукам остальную Русь. А там - старшинство. И - новая Русь. Без усобиц, сильная единой рукой, где каждому князю есть своё место. Где не дробятся уделы и не возникает несправедливости - почему у соседа кусок слаще. Где нет князей-изгоев, где брат не встаёт на брата, сыновцы на стрыев[18], зять на тестя. Где все всегда вместе, потому что у каждого свой удел, который передаст он сыну. Где все равны и нет старших и младших князей…

Мечта об этой новой Руси маячила где-то в глубине души и сердца. Роман вынашивал её, как вдова - единственное дитя от погибшего мужа. Он думал - сначала утвердиться на Галицком столе, а там подумать, куда и зачем идти дальше. И вот - мечта рассыпалась в прах. Галич гнал его.

Но он ещё вернётся! Рано или поздно, но он станет Галицким князем. И тогда он наступит на крутую выю[19] боярской вольнице. Галич - не Новгород.

Резко выпрямившись, Роман вскочил:

- Эй, кто там?

В дверную щель просунул голову отрок.

- Поднимай всех.

Вскоре княжьи палаты было не узнать. Собираясь, Роман укладывался обстоятельно, словно отправлялся на охоту или зимовать в загородный замок. Только холопки княгини носились, как ошпаренные, да сама Предслава недовольно ворчала:

- И чего ему неймётся? Сказано же - не тронь лиха, пока тихо! Нет же, оглашённый! Куда тащит в распутье? Да с дитями?

Сам Роман на глаза лишний раз никому не показывался - дескать, много дел и время тратить жаль. На самом деле, давно собравшись, он, по примеру прадеда Мономаха не имевший много вещей, просто ждал, пока будут готовы остальные и в глубине души оттягивал отъезд.

Глянулся ему Галич - богатый, красивый. Бояре помешали утвердиться на столе, затеяли свою игру - то ли, испугались угров, то ли, наоборот, радовались приходу иноземцев. Или надеялись, что одумается и вернётся законный князь, Владимир Ярославич, коего сами же и прогнали в три шеи.

* * *

По-своему Роман мстил Галичу - призвав ключницу, он велел забрать остатки княжьей казны, выгреб всё подчистую. Не ведал он, кого кликнут на освободившееся место строптивые галичане, и решил, что она не достанется никому другому - в душе Роман почитал Галич своим и забирал своё.

Уже когда все были готовы, в дверь заглянул меченоша:

- Княже, тут до тебя боярин!

- Зови!

Через порог боком шагнул высокий плечистый детина годов от силы двадцати пяти, отвесил неторопливый поклон. Роман прищурился, ожидая, что скажет гость. Он успел узнать его - тот стоял за спинами старших бояр в день приезда Романа в Галич.

Боярич смотрел на князя пристально, и Роман спросил отрывисто, словно вытолкнул слова:

- Кто таков? Чей сын?

- 3аслав я, боярина Сбыгнева Константинича сын, - тот склонил голову. - Проведал я, уезжаешь, княже?

- Уезжаю, - скрипнул зубами Роман. - Не по нраву пришёлся я Галичу. - Наедине с собой боль, казалось, притупилась, а тут вдруг всплыла наружу бессильным гневом и жаждой мести. Думали, изгнали? В лицо смеялись? Ничего! Он ещё воротится, и тогда кровавыми слезами восплачут те, кто гнал его и бросал хулительные слова! Приход Заслава только ожесточил Романа, но не вымолвил он ни слова более, как боярич молвил:

- Ведомо - князь Владимир идёт с уграми…

- А ты тому и рад? Всё - вижу! - рады!

Заслав прижал руку к сердцу и в третий раз склонил перед ним голову:

- Я тебе крест целовал, княже. Дозволь с тобой уйти! Роман вскинул голову, нашёл взгляд Заслава - решительный, угрюмый:

- Почто так?

- Я князя Владимира убить хотел. Нет мне в Галиче жизни, коли он воротится, - на смуглых скулах Заслава заиграли желваки. - Он жену мою сгубил. Не могу я… - Он отвернулся. - А ты, князь… Мы тебя звали, с тобой и хотим быть.

В этот миг Роман понял, что обязательно вернётся в Галич.

3

В небольшом городке переждав распутицу, в начале месяца травеня подошёл Роман к стенам Владимира-Волынского. День выдался ясный и солнечный, в прозрачном теплом воздухе ярко сверкали купола соборов и крыши теремов. Щетинился зубцами башен крепостной вал. Высилась каменная надвратная башня. Шелестела молодой листвой роща над рекой.

Дружину и княжеский обоз не заметить было невозможно, а потому Роман Мстиславич не удивился, когда увидел на стенах Владимира городское ополчение. Удивило его другое - ворота оказались закрыты среди бела дня, а в башне было полно воев. Казалось, князя не ждали - или, наоборот, дожидались, но не того. И это было ещё более дивно, что за два дня до того Роман отправил во Владимир гонца сказать Всеволоду, что едет.

По его знаку вперёд выехал меченоша Михай, подскакал к воротам и застучал в них концом копья.

- Князь Роман Мстиславич домой воротился! - кричал он, запрокидывая голову навстречу свесившимся с заборол дружинникам. - А ну, отворяйте ворота али заснули?

- Погодь орать-то, - проворчали сверху. - Князю доложимся - как он порешит!

- Какому такому князю? - заорал меченоша. - Аль очи запорошило?

Но его уже не слушали, и парень воротился несолоно хлебавши.

Роман прекрасно видел, что произошло у ворот. Он восседал на крепком, выносливом тёмно-сером в яблоках коне, откинувшись в седле назад, и внимательно, как впервые, озирал крепостные стены Владимира-Волынского. Со смерти отца сидел он здесь. Уходил, но вернулся - домой. Как встретит его дом? Дом, в котором ужо почти полгода хозяйничает младший брат Всеволод.

Лёгкий ветерок нёс с реки запах свежести, молодой листвы и буйных, весенних цветов. Кони опускали головы, пощипывали сладкую траву. Впереди, вместе с князем, выехали бояре - Рогволод Степаныч с сыном Мирославом, Иван Владиславич да галицкие мужи - молодой Заслав Сбыгневич да Игнат Родивоныч, который нагнал их едва ли не на пороге. Еремей Судилич оставался в обозе, возле княгини с мамками, няньками и детьми. Их возок держался впереди и сейчас выделялся ярким пятном на фоне груженных доспехами, казной и съестными припасами подвод. Княгиня выбралась из возка и стояла, сложив руки на груди, кажущаяся ещё толще в долгой парчовой душегрее. Дружина окружила её, обоз и возок, настороженно разглядывая город.

Ждали недолго. Вскоре ворота открылись, пропуская нескольких всадников. Впереди скакал гонец, за ним - двое воев для важности. Лихо осадив коня перед Романом так, что тот взрыл копытами землю, гонец сорвал с головы шапку и крикнул на всё поле:

- Князь Всеволод Мстиславич велел ждать!

И, так же резво поворотив коня, вихрем помчался прочь.

- Как - ждать? - насупился боярин Рогволод. - Аль не домой к себе приехали? Чего ждать-то?

Роман не ответил. Но в душе его зародилось недоброе предчувствие.

Всадники шагом вернулись к обозу, где у возка их встретила княгиня Предслава. Уставшая, она сразу начала ворчать:

- Это что за новости! И чего неймётся твоему братцу, Роман? Ишь, чего о себе возомнил! Может, ишшо и в ножки ему поклониться?

Роман не отвечал - он, не отрываясь, смотрел на крепостные стены Владимира-Волынского.

К вечеру из набежавшей тучи пролился ливень с грозой, да такой, словно небо нарочно ждало этого часа, - в трёх шагах всё скрывалось за водяной стеной, тонули в ней звуки и краски. Сразу вымокшие воины наскоро поставили шатёр для князя и княгини, но Роман, хотя и спешился, внутрь входить отказался и долго стоял на пороге.

Ливень начал стихать ближе к вечеру, когда с небес полились светлые весенние сумерки. В обозе запалили костры. Присаживаясь вокруг, дружинники с мрачной тревогой косились в сторону города. Некоторых из них бояре засылали в город, но воротники были начеку и не допускали внутрь чужих.

Всадника заметили дозорные. Рыжий конь, вскидывая передние ноги, направлялся прямиком к княжьему шатру. Гонец оказался знаком - один из княжьих отроков, что прежде служил у Романа, но остался во Владимире после прихода в него Всеволода. Звали его Улебом, был он молодой да горячий и конь был ему под стать.

- Здрав будь, князе Роман Мстиславич! - воскликнул он, ломая шапку и лихо кланяясь в седле. - Здоров ли ты сам, здорова ли княгинюшка?

- Все здоровы, - сухо ответил Роман. - А брат мой, Всеволод? Он здоров?

- Здоровы все, - Улеб спешился, остался стоять с непокрытой головой. - И сам князь, и княгиня, и молодые княжичи. Поклон тебе шлют.

- Поклон, - зафыркал в усы Роман. - Поклон шлют, а на порог не пущают? Аль мор во Владимире?

- Божьей милостью всё хорошо, - Улеб перекрестился. - А послал меня князь Всеволод до тебя, княже, чтоб в гости пригласить. Велено проводить!

Столпившиеся поодаль бояре, слышавшие весь разговор, недовольно забормотали:

- Ишь, вознёсся Всеволод! Брату старшему чести не оказывает!

Мало того, что во град не пущает, так ещё и гонца-то какого послал негодящего!

- Он бы ещё калику прохожего послом снарядил! Роман краем уха слышал противные речи, закипал, сжимая кулаки. Улеб, в сумраке плохо видя перемены на лице князя, оскалил крепкие зубы:

- Так едем, княже?

- Взять! - прошипел Роман.

Сразу несколько дружинников набросились на Улеба. Тот попробовал защищаться, увернулся от одного, оттолкнул другого, сбил с ног и окунул в лужу третьего, но прочие навалились, как псы на медведя, отняли меч, скрутили руки за спиной и бросили перед Романом на колени.

Улыбка сползла с губ Улеба. Он уже приготовился к самому худшему, но князь лишь смерил его взглядом:

- Посидишь покамест, отдохни. Когда князь твой тебя спросит, тогда и воротим! - И, уже отвернувшись от Улеба, которого поволокли прочь, нашёл взглядом рослого Заслава, подозвал:

- Скачи к воротам, кинь у порога Улебов кафтан да передай, что князю Роману такой гонец не по чину!

Это был первый приказ, отданный Романом бояричу. Тот поспешно поклонился, пошёл за конём.

* * *

Наутро, сразу, как растворились ворота, протрубили на валу рога. Чавкая копытами по налитым грозой лужам, из ворот выкатилось несколько всадников. Впереди мелькало багряное княжеское корзно.

Дозорные заприметили новое посольство, кликнули князя. Роман провёл ночь, словно в походе, у костра с боями и боярами. Княгиню, детей и боярынь устроили на окраине посада в чьей-то избе, и Роман нарочно держался от жены подальше - окинув придирчивым взглядом немудрёную избёнку, Предслава расшумелась так, что князю захотелось её прибить, как простую бабу. Услышав о новых гостях, он приказал подать себе коня и поскакал навстречу.

Два всадника съехались на полпути к воротам, у крайних изб посада. Конь под Романом похрапывал, грыз удила. Всеволодов жеребец, напротив, был спокоен, как скала. Но оба всадника были насторожены. Одинаковые тёмные глаза смотрели одинаково пристально и строго.

Остановившись вплотную, они тем не менее не протянули навстречу руки и тем более не обнялись, а выжидательно уставились друг на друга.

- Почто, Романе, моего человека повелел пленить? - ледяным голосом потребовал ответа Всеволод.

Роман засопел, раздувая крылья горбатого носа.

- Человек твой зело непочтителен был. Неучтив. Не так следует князя встречать, когда он из дальних земель ворочается.

- Ах, да! Я и забыл… Каково съездил, брате Роман? - наконец произнёс Всеволод. - Хорошо ли принимали тебя в Галиче?

- Благодарствую, брат. Съездил, да воротился.

- В гостях хорошо, да дома лучше, - согласно кивнул Всеволод, но голос его оставался ровным, словно беседовал с чужим человеком.

- Так-то оно так, да что ты меня домой не пускаешь? - Роман повысил голос. - Чай, не странник мимохожий я - домой приехал!

- Домой? - В голосе Всеволода впервые мелькнуло живое чувство, и это чувство была презрительная насмешка. - Во Владимир-то Волынский?.. Аль запамятовал ты, брате, как полгода тому назад крест мне целовал, говорил, что град сей тебе не нужен ныне и впредь? Запамятовал, как отдавал мне его на княжение, а себе забирал Галич? В Галиции теперь твоя отчина, а то - моя земля!

- Да ты, Всеволод, - Роман до боли стиснул поводья, натянул, горяча коня, - да ты сам-то разумеешь, что речёшь? Да сам-то ты кто опосля этого?.. Да я т-тебя…

Он подался вперёд, рука сама невольно потянулась к мечу, и прибывшие со Всеволодом дружинники плотнее сомкнули строй, готовые защищать своего князя.

- Н-но-но! - Всеволод осадил коня, отступая назад. - Не замай! Ныне ты у меня в гостях, брат! Земля тут моя и правда - моя! А не хочешь по моей правде жить - вот тебе Бог, а вот порог!

Его небольшая дружина ощетинилась копьями и мечами. Отрок поднёс к губам рог - что бы ни случилось, он успеет протрубить короткий сигнал, и тогда из ворот вылетит остальная Всеволодова рать. И не миновать сечи, где брат встанет на брата и, может быть, погибнут они оба.

Роман еле заставил себя успокоиться. Не время сейчас. Нет у него сил.

- Так и Бельз отныне твой? - молвил он.

- Вся земля Волынская ныне моя, - подтвердил Всеволод. - Но, ежели желаешь, могу дать тебе на кормление городок - какой к Галиции поближе. Хошь Бужск возьми, хошь Перемиль, а нет - так Червен…

В этом была скрыта явная насмешка - в своё время именно Червен взял на прокорм себе опальный сын Ярослава Осмомысла Владимир у Мстислава Изяславича, когда выжидал, как порешат бояре с его отцом и его любовницей Настасьей. Теперь, когда Владимир Ярославич ворочался на отцов и дедов стол во главе венгерских полков, его сопернику, Роману, судьба была смотреть с червенского стола за делами в Галиче.

Роман заскрипел зубами. Всеволод был напускно-серьезен, но прятал в усы усмешку. Он всю жизнь завидовал старшему брату - его старшинству, силе, ловкости, военной смётке и удачливости. Всеволод ненавидел свой захудалый Бельз, мечтал о лучшей доле - и вот судьба ему улыбнулась. И он будет последним дураком, если упустит удачу.

- Так куда же ты направишься, брат Роман? - помолчав, преувеличенно-заботливо спросил он. - Ты ведь с женой и чадами? Не утомила бы их дальняя дорога? Да добра много ли с собой везёшь? А то могу поделиться по-братски…

Роман не выдержал - рыкнул сквозь зубы что-то злое, поворотил коня, ожёг его плетью, вымещая досаду, и поскакал прочь. Всеволод с тревогой посмотрел ему вслед, а потом тоже развернулся и во весь опор поскакал в город. Едва проскакав в ворота, налетел на тысяцкого Миколу, который ждал его во главе готовых к бою дружин.

- Готовь Владимир к осаде, Микола, - отрывисто бросил Всеволод.

Весь день до вечера и почти всю ночь во Владимире-Волынском шла суматоха. Пришла беда, откуда не ждали, - началась усобица. В кузнях звенели молоты - кузнецы ковали мечи, наконечники стрел и копий, клепали кольчуги. В слободах мужики разбирали топоры и сулицы, мрачно утешали плачущих жён, сестёр и матерей. Дружина с вечера стояла на стене, сам Всеволод под покровом ночи из тайного хода отправил в Бельз гонца к тамошнему посаднику - немедля поднимать дружину и вести на подмогу осаждённому Владимиру, а заодно оповестить и другие города. Его томило недоброе предчувствие - Роман, готовясь к осаде стольного града Волыни, мог озаботиться гонцами ещё раньше. И ещё неизвестно; кого поддержат Берестье, Каменец-Подольский, Перемиль и тот же Червен. Однако за своё право княжить он был готов драться до конца если надо - и со всем городом. Ведь у бояр, ушедших с Романом, здесь оставались у кого семья, у кого добыток.

Несколько дней простояли две дружины - одна на стене, другая под стеной. Воины то перебрасывались стрелами, то кричали друг другу новости, ибо многие жили во Владимире и были чуть ли не соседями. Раз или два осаждённые решались на вылазки - осаждавшие отвечали короткими приступами.

А потом опять пошёл ливень. Начавшись с вечера, не смолк до рассвета, а потому дозорные на стене не поверили своим глазам, когда сквозь тучи пробились яркие солнечные лучи. Романовой дружины под стенами не было! Не было ни всадников, ни обоза - только следы колёс и копыт.

Глава 5

1

Нигде не задерживаясь надолго, как поднятый посреди сладкого зимнего сна медведь-шатун, Роман промчался через всю Волынскую землю и Киевские края и ворвался во Вручий, в гости к тестю, Рюрику Ростиславичу Мономашичу, который правил Киевом и Киевской землёй вместе со Святославом Всеволодичем из племени Ольговичей. Рюрику Ростиславичу, прозванному Вышлобым, хватало и своих забот, но Роман не стал долго обременять тестя своим присутствием. Оставив у него жену и дочерей, он с большей частью дружины и боярами поскакал в Польшу, к королю Казимиру Справедливому, которому доводился племянником.

* * *

Никем и ничем в пути не задерживаемые, в разгар весны войска Бэлы венгерского подошли к Галичу и встали по берегу Днестра. С городских стен хорошо был виден их стан - как и из стана венгерского хорошо был виден город на Горе и Золотые Ворота.

Уперев руки в бока, улыбающийся Бэла смотрел на Галич и тихо восхищался. В пути князь Владимир много рассказывал ему о городе и своей земле, но только сейчас, увидев столицу Галиции воочию, Бэла понял правоту Владимира. Богата эта земля! Днестр, Южный Буг и Дунай открывают выход к Русскому морю, а оттуда в Византию и дальше. От этих мыслей у Бэлы кружилась голова.

Рядом с ним тихо стоял его юный сын, королевич Андрей - худощавый костистый подросток с острыми мелкими чертами лица. Глаза его восторженно горели. Это был первый его поход, и всё было ему в диковинку.

- Что, Андраш, нравится город? - Бэла положил сыну руку на плечо.

- Очень, - кивнул мальчик.

- Лучше нашего?

Андрей непонимающе покосился на отца.

- Лучше? - допытывался тот.

- Н-не знаю, батюшка.

- А ты хотел бы в нём жить? Мальчик тихо улыбнулся:

- Наверное…

- Тогда я подарю тебе этот город! И ты будешь его королём! - уверенно сказал Бэла.

Потрепав сына по плечу, он обернулся, ища глазами князя Владимира. Того не пришлось долго отыскивать.

Слегка пошатываясь - ввечеру, как обычно, русский князь приложился к чаше с крепким вином, празднуя окончание похода, и теперь мучился с перепою, - Владимир стоял чуть в стороне, пожирая город жадным взглядом. Когда Бэла подошёл, Владимир резко повернулся в его сторону, набычился.

Король широко улыбнулся гостю - улыбка далась ему легко: сказалось воспитание в Византии, где за умелой гримасой можно было скрыть что угодно.

- Вот ты и дома, князь Владимир, - сказал он. - Осталась самая малость. Нынче же шли в город своих людей - пускай отворяют галичане ворота. Или мы войдём сами!

* * *

Ждать пришлось недолго. Солнце только-только поднялось на небо - чистое, безоблачное, пронзительно-синее, - когда под пение рожков ворота Галича величаво растворились, и на мост вступило посольство. Тёплое весеннее солнце играло яркими бликами на праздничных одеяниях протопопа и прочего высшего духовенства, пёстрыми красками расцветило толпу бояр, вышагивающих следом. За ними шагали дружинники - в полной броне, с копьями, щитами и мечами - не для боя, для красы. Возле оставшихся открытыми ворот теснился народ. Любопытные лезли на крепостную стену.

Они подходили, неся дары королю. Сверкало на весеннем весёлом солнце золотое праздничное облачение, трепыхались хоругви, и казалось, что вышитый Спасов лик то выглядывает любопытно, то опять прячется.

Боярство выступало степенно, шагая широко и важно, опираясь на посохи. Бояре мели подолами шуб только-только подсохшую после весенних дождей дорогу, гордо расправляли плечи. Набольшие шли в первых рядах - сам старый Тудор Елчич покинул ради такого случая свой терем. Старика почти не было видно между важными, степенными его сыновьями - справа шёл Фома, слева Никиша. Володислав Кормиличич, Судислав Бер-натович, Володислав Витович да Юрий Витанович тоже держались впереди. Что до Щепана Хотянича, то он не торопился соваться на глаза - поглядим, мол, что это ещё за угры за такие. Старый Щепан был себе на уме.

…А ведь ещё накануне в Галиче шли жаркие споры. Гудело, не смолкая, вечевое било, бояре, надсаживая голос, орали с помоста, лаяли друг дружку, а снизу их подначивало людское море. Крикунов, которым платили серебром за то, чтобы выкрикивали угодное боярам, не было слышно. Одни хотели обороняться от угров, другие мечтали распахнуть им ворота. Иные выкрикивали имя Владимира Ярославича, который идёт с уграми возвращать себе отцов и дедов стол, другие требовали призвать нового князя, «бо Володимир боле не надобен». Находились и такие, что были готовы призвать на княжение кого ни на есть от угров. Поминали даже недавно уехавшего Романа Мстиславича волынского. Но всё равно решили отпирать уграм ворота. А там - как Бог даст…

Посольство встретили всадники - угорские конники, из числа личной охраны короля Бэлы. Все подтянутые, в блестящих доспехах, с копьями наперевес, они выстроились двумя рядами, свысока поглядывая на проходивших мимо попов и бояр.

Сам король Бэла ждал возле походного шатра - ещё свежий и бодрый, но уже начавший полнеть. Время только-только обратило на него внимание. Стройный бледный от волнения мальчик возле него казался самим воплощением юности. Расширенными глазами, похолодев, он смотрел на приближающееся посольство и время от времени вопросительно косился на отца. Но Бэла нарочно не замечал сына. Все его мысли сейчас были заняты одним - Галич, русский богатый город, приносит ему свои дары. И какая жалость, что не ему суждено сидеть на его золотом столе!.. Но ещё перед походом пересылался он гонцами с великим киевским князем Святославом, говорил, что зовут его на Галич русские князья, и получил ответ. И, коли хочет сохранить он дружбу с Киевом, придётся ему отказаться от Галича, но довольствоваться лишь частью земель - спорным пограничным Перемышлем. Бэле, собственно, и не нужен был весь Галич, но Перемышль, на который он поглядывал давно, был лакомым куском.

Посольство приблизилось, и служки, шедшие позади высших чинов, запели канон. Бэла остался безучастен -он был ревностным католиком, но князь Владимир, до того державшийся позади, быстро выступил вперёд и перекрестился. Воеводы, стоявшие подле, неприязненно покосились на него. Уграм не нравился русский князь - невоздержанностью в питии, дерзкими речами, вечным недовольством всем. Да и на взгляд он был куда как непригляднее - полный, начавший лысеть, с пятнистым испитым лицом, в помятых и порой несвежих одеждах.

Епископ важно поклонился королю:

- Здрав будь, князь Угорский на многая лета! Да хранит тебя Господь Бог наш на земле Галицкой!

Сказано сие было по-гречески, и Бэла отлично понял. Ответив вежливым кивком, он звучно произнёс:

- Благодарю за добрые слова и приветствую вас, святые отцы и мужи галицкие!

Из бояр не все разумели греческой молви, но главное поняли.

- Призвал меня город ваш, дабы помочи получить, - продолжал Бэла, - и вот я здесь, и полки мои тоже. И готов послужить земле Галицкой.

Епископ ответил на то поклоном, протянул святые дары. Бэла перекрестился, чуть отступил в сторону - подошёл слуга, принял дары на вытянутые руки.

Бояре зашевелились, задвигались, как обтянутые дорогими шубами валуны, и вперёд вышел Борис Семеныч, на чуть дрожащих от волнения руках поднося на рушнике хлеб-соль. Бэла знал об этом русском обычае. Он чуть улыбнулся красивыми тонкими губами, поклонился, прижимая руку к сердцу, а потом осторожно отломил корочку и разжевал. Свежий, только-только испечённый каравай хранил ещё тепло печи и приятно пах.

- Галич открыл тебе ворота, князь Угорский!

В задних рядах посольства ударили в бубны, задудели в гудки, и отдалённый гул донёсся от распахнутых ворот.

Люди у стен заволновались, загалдели, готовясь встретить дорогих гостей.

Хлеб убрали - всё тот же слуга унёс его в королевский шатёр. Владимир Ярославич, которого опять обошли вниманием, не выдержал и, протолкавшись вперёд, окликнул Бэлу:

- Ваше величество, а как же я?

Его оттеснили угорские воины широкими плечами. Конюший подвёл белого иноходца, и Бэла вскочил в седло. Его воеводы последовали его примеру, и первая угорская сотня неспешно начала разворачиваться, чтобы войти в Галич. Прежде, чем тронуться в путь, Бэла сверху вниз посмотрел на взволнованного, раздражённого, недовольного Владимира.

- Твой черёд пока не настал, брат, - молвил он. - Погоди!

И тронул поводья. Послушный конь взял с места лёгкой рысцой. Рядом с королём скакал королевич Андраш.

2

Кончанский староста Угоряй который день был мрачен. Двое меньших сынов ходили тише воды, ниже травы. Жена, дочь и невестка прятались от главы семьи. И только старший сын, уже семейный и имеющий двух малолетних детей Никита, не только терпел присутствие отца, но и огрызался на его ворчание.

- И чего тебе, щенку, неймётся, - распаляясь, уже хрипел от натуги Угоряй, - угры-то, небось, не половцы и не ляхи! Не с войной пришли, а наряду нам дать, как жить…

- Наряд дать! - насупясь, бурчал Никита. - Нешто у самих головы на плечах нету, что приходится у соседев занимать? Нешто сами лаптем шти хлебаем? Нешто у нас своих бояр нету, чтоб думать?

- Бояре-то есть - угров они и прислали. Дескать, сами не могем, так подсобите!..

- Таким, как ты, только и подсоблять! - Никита притопнул ногой. - До седых волос дожил, а ума не нажил!

- Отцу перечить? - взвился Угоряй, замахиваясь костылём. - Смотри у меня! Молод ещё, учить-то!

- Да угры-то эти…

Никита не договорил - Угоряй рявкнул и набросился на сына с костылём. Первый удар поперёк спины Никита пропустил, от второго еле увернулся. Промахнувшийся старик разозлился пуще прежнего, погнался за сыном, но хромая нога подвела. Никита проворно выскочил на двор и чуть не нос к носу столкнулся с купцом Ермолаем, давним приятелем старосты - вместе когда-то детьми играли на улице в бабки и лапту, вместе на свадьбах друг у друга гуляли и даже старших сынов женили на родных сёстрах.

Ты это почто под ноги-то кидаешься? - удивился Ермолай. Шедший с ним его старший сын, осанистый Могута, свысока поглядел на красного, встрёпанного Никиту.

- Батя лютует.

- А почто?

- Да из-за угров своих ненаглядных! На что их бояре призвали? Рази ж мы…

Он осёкся - Ермолай быстро шлёпнул его по затылку:

- Цыц! Молод ещё рассуждать! Станешь мужем - тогда слово и молви, а сейчас, как старшие скажут, так и делай!

У Никиты старшая дочка уже третий годок жила на свете, в зыбке пускал пузыри родившийся на Святки сынок, но, пока был жив отец, он был обязан молчать и во всём его слушаться - лишь потом станет настоящим мужем, будет иметь на вече свой голос и такой же твёрдой рукой будет держать своих домашних. И не только дети - младшие братья станут слушаться его на семейных советах.

Дверь распахнулась - во двор вывалился разозлённый Угоряй:

- А ну, где ты тут, пёсий сын?

- Поздорову ли ты, сват? - окликнул его Ермолай. - Аль не вовремя взошёл?

При виде давнего приятеля кончанский староста немного оттаял, заохал и стал бочком спускаться с крыльца.

- Вот уж не ждали, не гадали! - весело частил он. - Ермолаюшка! Друже! Да проходи!.. Эй, Марфа! Меланья! Мёду доставайте! Да угощения гостю дорогому!

Облобызавшись, они прошли в горницу. Там уже дым стоял коромыслом. Выползшие из своих углов жена Угоряя, низенькая коренастенькая Марфа, и Меланья, высокая, статная, красивая, расставляли на столе яства. Меланья сама расстелила камчатую скатерть, на которую её мать вынесла пузатый жбан.

За угощением беседа возобновилась. Приятели поминали недавний приход угров и случившийся собор, где совместно постановили стребовать с короля наряд[20] для Галича. От угров сами собой мысли воротились к сегодняшнему.

- Ишь, молодёжь какая пошла! - обгрызая край пирога с гусятиной - благо, Пасха миновала и можно было разговеться, - ворчал Угоряй. - Угры ему не по нутру! - Он сердито косился на сына, который, насупившись, сидел рядом и не подавал голоса. - А кто тебе по нутру? Настасьич, попадьи блудной щенок? Иль бражник тот, Владимир Ярославич? Твою Улиту он не испортил - и тем хорош? Вот ужо гляди - доберётся он до неё! И Меланью тоже за косу к нему потянешь?

Сестра вышла, чтобы не мешать беседовать мужчинам, но Никита всё равно вскинул на дверь ревнивый взор. Краше всех на улице была Меланья, не один парень сох по ней и стоял под окошком, а только держал её в ежовых рукавицах строгий батюшка, со двора пускал редко, иногда поучивал вожжами, чтоб не привечала всякую голь, берёг для богатого жениха.

- Батя, - проворчал Никита умоляюще.

- Что, «батя»? Что? - сердился Угоряй. - Попомнишь меня! Отец всегда прав! Запомни!.. Ну что за сын у меня растёт? - возмущался он, повернувшись к Ермолаю. - Будто и не мой вовсе! Меньшие слова поперёк не скажут, а этому пальца в рот не клади! Мало порол я тебя в детстве, ой, мало!

- А ты сейчас поучи, наверстай упущенное! - не выдержав, огрызнулся Никита.

От таких слов Угоряй налился тёмной кровью. Выпитое ударило ему в голову:

- Молчать! Приблуда! Запорю!

Он сорвался с места, ловя скрюченными, как когти, пальцами, ворот Никитиной рубахи, а другой сдирая с себя пояс. Ермолай неодобрительно покачал головой -срамили себя оба, отец и сын. Во всём послушный отцу Могута помалкивал.

Невесть, чем бы кончилось, да только в горницу, постучав, ввалился второй сын Угоряя, Юрась:

- Батя! Било гудит! Вече!

- Пошёл вон! - рявкнул ему Угоряй.

Но Никита, спасаясь, уже кинулся к косящатому окошку, распахнул его, и в горницу ворвались далёкие мерные раскаты.

- И впрямь вече!

Гости поднялись с лавки.

- Хорошо в гостях, а коли Галич зовёт, так и идти надо, - степенно промолвил Ермолай и перекрестился на образа. Могута последовал его примеру.

Угоряй еле смирил себя. Бросая на сына косые взгляды, подтянул пояс. Никита услужливо протянул ему посох.

- Ишь, ты! Ластишься, - проворчал Угоряй. - Дома сидеть всем! Приду - скажу, на чём порешили!

Приятели вышли за ворота. Улица уже была полна. Шли кончане, многие раскланивались с Угоряем и Ермолаем. Были здесь купцы и ремесленный люд. Шли гончары, мостники, плотники, кузнецы, кожемяки-усмари, портные да шапошники. Все смысленые мужи, отцы семейств. Иных сопровождали старшие сыновья. В отличие от Новгорода женщин попадалось мало - в основном вдовы, державшие дом и подрастающих сыновей после смерти мужей.

На перекрёстке столкнулись с сотским Микулой. Важный плечистый Микула гнул руками подковы. Он коротко поприветствовал старосту и купца и пошёл впереди, как могучая лодья раздвигая толпу.

- Почто опять вече-то, Микула? - вытянул шею Угоряй, ковыляя сбоку.

- Бояре созвали! - степенно ответствовал тот. - Уговорились они наконец-то с уграми.

- Вот то наконец и в радость! - едва не взвизгнул Угоряй и покосился по сторонам, вспомнив о сыне. - Никак, на всё согласился король?

- На всё! Ряд урядили, а ныне созвали Галич - что мы о том скажем. Коль ряд не по нраву придётся - не примем!

- Мы, мужи, сила! - покивал староста.

Вечевая площадь быстро заполнялась народом. Выходя на неё, люди крестились на купола соборов Успенья Богородицы и Рождества и оборачивались в сторону вечевого помоста. Возле него на поджарых конях уже замерли угорские конники. Хотя не первый день стояли они под Галичем и свободно разъезжали по улицам, всё равно на них поглядывали вопросительно и осторожно. Боярский совет о чём-то урядился с ихним королём. Но о чём? И по нраву ли придётся ли сие Галичу?

- Бояре худого Галичу не присоветуют, - шептались в толпе. - То не князь Роман, он нам чужой. И не Настасьич… И не Владимир-бражник, он неправедно жил!

- Да, они не о Галиче - они о себе радели. А бояре за Галич стоят твёрдо!

- Да и мы - аль не галичане? Аль нам родной город не мил?

Шёпот и разговоры катились по рядам. Где-то уже спорили, ссорились.

- Хоша бы поболе леготы дали торговому люду, - вздыхал Ермолай. - А то от мытников[21] не продохнуть! Ни в Киев не сходишь - на дорогах лихие люди пошаливают! Ни в Польшу - раздразнил ляхов-то Владимир Ярославич набегами! Только что в Германию да Булгарию - так там свои нестроения. А ныне и во Владимир-на-Волыни не сходишь - с ними мы в ссоре…

Накатившиеся незаметной волной людской гомон и гул постепенно переросли в крики - к помосту уже пришли именитые бояре, а теперь показались всадники во главе с королём Бэлой и его сыном, королевичем Андреем. Венгерские конники грянули копьями оземь, крикнули что-то по-своему, и под этот шум и крик король Бэла поднялся на вечевой помост. Бояре шли за ним. Среди тех, кто поднялся на помост, был и сотский Микула, и иные галицкие мужи.

Судислав Бернатович, подолгу живавший в Венгрии, на венгерке женатый и сына там женивший, вызвался быть толмачом.

- Мужи галицкие! - закричал он, поднимая руку. - Денно и нощно мы рядили да думали! Богата наша Галиция, всего в ней обильно! И грады стоят крепкие, и реки текут, и леса шумят. Во все концы везут наши купцы хлеб. На Русь и далее уходят наши соль и железо, кожи и кованое узорочье. Ходят наши купцы до Царьграда и Рима, ходят и далее. Бывают и у нас гости издалека…

Ермолай и другие купцы со знанием дела кивали на эти слова.

- Наши полки бились и в Булгарии, и в Царьграде. Ходили на половцев и литву. Сильны наши мужи, крепки разумом воеводы. Всё есть в нашей земле - наряда только нету. Крепким князем был Ярослав Осмомысл, вознеслась при нём земля Галицкая, а потом началось нестроение. Были князья - про землю не думали, бражничали да насильничали, мудрых советов не слушали. Были - да сгинули. Ныне где они? Ныне мы сами себе голова! И сами мы с угорским князем Бэлой заключили ряд! Быть по сему ряду земле Галицкой свободной и самой выбирать себе князя, какого похочет, навроде Великого Новгорода. Править в земле будет боярский совет да вече, и како бояре порешат, так и делать будем!..

По мере того как горожане слушали боярина, их лица становились всё задумчивее и мрачнее. Хорошие речи вёл боярин Судислав, правильные. Давно не имел такой воли Галич, даже при Ярославе Осмомысле не имел. Но иные думы тревожили осмотрительных мужей.

- Да как же без князя-то? Как без князя? - шептались они, пихая друг друга локтями.

- Это что же, совсем над нами головы не будет?

- Совсем! - поддакивали боярские доброхоты. - Сами себе голова. Чай, не дети неразумные! Да и бояре на что?

- То и верно! - рассуждал Угоряй. - Сами проживём! Совет боярский порешит - и жить будем! Мы люди маленькие, нам многого не надобно!

- Так ведь Киев! Киев-То…

- А что Киев?

- Великий князь Святослав! Како он поглядит?

- А мы на него не посмотрим! - вступил в разговор со-ляник Досифей, юркий Крикливый мужик с грубыми, изъеденными работой руками. - Мы, како в Новегороде, жить будем! Сами!

Сами, - буркнул Ермолай. - Вот погляжу я, как ты сам соль свою в Киев повезёшь! Да за первым же кустом остановят тебя лихие людишки! Ныне их немало развелось по дорогам!

- А ты что думаешь, без князя татей[22] не разгоним? - запетушился Досифей. - А бояре на что? Мы полки без князя водили на греков, сводим и на татей! Небось не страшнее! А с Киевом уговориться можно…

Тише вы! - осадил их бледный, испитой мужик с тощей бородой, под которой на длинной шее дёргался кадык. - Ещё Чего-то говорят!

- А чего ещё? - горячился Досифей. - Дали Галичу леготу и - шабаш!

- Угры, они умные, - встрял Угоряй.

Говорил сам Бэла, не торопясь, чтобы боярин Володислав успевал выкрикивать за ним его слова:

- Сей наряд, мужи галицкие, дал я вам, чтобы жили вы и дела свои устраивали. Обещаю я охранять ваши вольности, следить, дабы не мешались к вам чужие князья, со своим уставом в ваш монастырь не лезли. Но княжить у вас я не могу. А следить за тем, как наряды исполняются, оставляю вместо себя сына своего Андраша, - Бэла за плечо вытолкнул вперёд мальчиками Володислав Кормиличич чуть посторонился, чтобы всем был виден юный королевич. - Правда, он ещё зело молод, но в помочь ему будет ваш боярский совет и мои воеводы.

Двое угров, что стояли за спинами бояр-вечников, спешно протолкались в передние ряды.

Сии слова были встречены восторгом. У города был свой князь! Пусть молодой - ему помогут мудрые советники. И хорошо, что молодой, - не станет покушаться на вольности. И Киев с Владимиром-Залесским да и Волынь не станут совать своего носа в чужие дела. Есть князь - есть власть. А в чьих она руках - самого князя или бояр, про то другой сказ. Уж бояре-то её из рук не выпустят. Злее псов цепных будут защищать своё, кровное.

Весёлым ворочался домой кончанский староста Угоряй. Зашёл он с Ермолаем по дороге в избу, где всегда было можно выпить по кружке браги, шёл хмельной, орал песни. Придя домой, требовал ещё медов и, напившись, кричал на домашних и огрел-таки Никиту посохом по спине - пущай щенок видит, что отец всегда прав и угры вона как хороши!..

3

Владимир не находил себе места. Вот уже вторую седьмицу он жил в угорском обозе, в то время как Бэла, его союзник, дневал и ночевал в Галиче, ел с его блюд, спал в его постели, а его сынок Андрей бегал по тем же горницам, где ещё недавно топотали ножками его сыновья. Владимир скучал по Васильку и Ивану, но ещё больше его донимала другая тревога. Он князь Галича, он пришёл, чтобы вернуть себе этот город, так почему же он сидит здесь?

Большая часть дружины осталась в Эстергоме охранять Алёну и детей. С собой Владимир взял только нескольких самых проверенных воев. Был среди них и Янец, сын небогатого боярина, по доброй воле ушедший в дружину и не бросивший князя в самые трудные дни. Он был готов следовать за Владимиром куда угодно и сейчас ходил за ним хвостом, хотя доподлинно ведал Владимир, что есть у Янца в Галиче милая. Когда покидали город полгода назад, весь извёлся Янец, не ведая, как теперь проживёт в разлуке, и сейчас еле терпел.

Владимир мерил шагами шатёр. Янец сидел снаружи на пороге, и князь едва не наступил на него, когда вышел.

- Ты почто тут? - процедил он.

- Что угодно, княже? - Янец проворно вскочил.

- Ничего не угодно, - проворчал Владимир, озираясь по сторонам. Неподалёку он заметил нескольких угров. Вои стояли вольно, мирно беседуя о своём, но князь успел заметить, что всюду, куда он ни пойдёт, неподалёку оказываются двое-трое угров, которым якобы только тут и можно поболтать.

- Ишь ты, ровно татя стерегут, - процедил он сквозь зубы.

- Ага, - согласился Янец. - Уж с утра тута толкутся.

- Обложили… Да и ты тоже… Чего тут сидишь? - внезапно повысил Владимир голос.

- Так, может…

- Ничего мне не угодно! - взорвался князь. - Убирайся вон!.. В Галич свой ступай ненаглядный! Небось, заждалась милка-то!

Янец отпрянул. Он привык к таким вспышкам князя, но сейчас подумал, что он прав.

- Я это… ненадолго, - сказал он и, попятившись, быстро ушёл.

Владимир резко повернулся, рывком запахнул за собой полог шатра. В негромкий гул угорского стана ворвался и унёсся вдаль топот копыт - Янец спешил в Галич. Звук этот неожиданно наполнил Владимира горечью.

«Все меня бросили, - со злостью подумал он. - Никому я не нужен… Но вот ужо погодите! Доберусь я до власти - за всё расплатитесь!»

Скоро опять раздался стук копыт. Всадник осадил коня перед самым шатром. «Что-то быстро Янец. Не иначе милка прогнала!» - успел подумать Владимир, как полог откинулся.

- Его величество король Бэла кличет тебя в свой шатёр! - произнёс гонец.

Недовольный, но весь трепещущий от странного предчувствия Владимир переступал порог просторного королевского шатра. Несколько дружинников, что сопровождали его, остались снаружи.

Бэла был не один. Двое его воевод и несколько воинов стояли по бокам. Сам король сидел у накрытого стола, держа в руках кубок с вином.

- Здравствуй, брат! - воскликнул он и встал. - Проходи, садись, раздели со мной обед!

Владимир буркнул что-то и боком уселся на столец. Подскочивший слуга плеснул в кубок вино.

- Что-то ты не весел, брат, - Бэла поднял свой. - Давай выпьем за Галич и галицких мудрых мужей.

Владимир внимательно смотрел на короля. Что-то странное было во всём этом. То Бэла его несколько дней не замечал, а то вдруг на обед позвал. Тот подался вперёд.

- Да что с тобой, брат Владимир? Уж не болен ли ты? - участливо спросил Бэла.

- Здоров я, - отрывисто бросил Владимир. - Почто держишь меня здесь? Я Галичу князь, так почто не пускаешь меня в город мой?

Яркие губы Бэлы изогнулись в усмешке.

- Мудры мужи галицкие, ой как мудры… Потому и не пускаю тебя, что приговорило вече - не быть тебе князем Галича!

Владимир похолодел.

- Вот как? - молвил он. - А кто же в Галиче сидит?

- Сын мой, Андраш. Так боярский совет приговорил.

- А я? Как же я? - сорвался Владимир.

- А ты - пленник мой!

Бэла резким движением поставил свой бокал - и тут же стоявшие у стены воины с двух сторон набросились на Владимира, заламывая руки.

- Эй! Ко мне! - закричал тот, как медведь, сбрасывая с себя чужие руки.

Снаружи послышались крики и звон оружия, и в шатёр спиной вперёд вкатился один из княжеских дружинников с окровавленным лицом. На миг в приоткрытый полог мелькнула сеча - русские рубились с уграми, - и Владимир рванулся к своим. Но на него навалились снова, сбивая с ног. Руки вывернули, стягивая локти ремнём, спутали ноги, запихнули в рот тряпицу.

Бэла сидя смотрел, как связывают и выносят из его шатра извивающегося в путах князя Владимира. Потом, когда всё успокоилось, он щёлкнул пальцами, подзывая слугу с вином.

* * *

Ещё некоторое время стояли угорские полки под стенами Галича. Каждый день тянулись в стан обозы с ествой - везли на прокорм хлеб да мясо, рыбу да овощь всякую. Иногда угры ходили в зажитье - тащили всякую всячину из крестьянских домов. Боярские усадьбы, однако, не трогали, да и пошаливали осторожно, не жгли, не насильничали. Зато по нескольку раз в день звонил колокол на крыше католического костёла, построенного для иноземных купцов. Прежде был он полупустой, ныне не стало в нём свободного места, и решили уже ставить рядом другой, побольше, для чего собрали бояре со своих вотчин камнесечцев, плотников, каменщиков да богомазов и выписали из немецкой земли строителя.

Хорошо начиналась новая жизнь. Юный королевич Андрей ходил по княжеским палатам тише воды, ниже травы, был вежлив и осторожен. Подле него всегда был его дядька, Мокий Великий, прозванный холопками Слепооким за то, что и впрямь мало что различал. Был Мокий угорским боярином, хотя жена его была русской, из-под Перемышля. Остальные угры по незнанию языка обходились греческим и латынью, которую знали очень многие бояре.

Брярский совет не мог дождаться, когда же уедет Бэла, чтобы развернуться на просторе, в полной мере ощутить свои вольности. Наконец тот объявил о своём отъезде. Но по обычаю, затребовал он талей[23] из числа сыновей и братьев именитых бояр.

Сие никого не удивило. Боярский совет поговорил, подумал и порешил, кто едет. Судислав Бернатович отправлял сына Глеба с молодой женой, Володислав Кормиличич сына Держикрая, Фома Тудорыч за неимением взрослых сынов посылал брата Никишу. Брата Кирилла отправлял Мефодий Иванкович, сына Григория - Кузьма Ерофеич, Борис Семёнович - старшего сына Пересвета, самого молодого в заложниках, неполных двадцати лет.

Благословлённые епископом, молодые бояре приехали в угорский стан, и через несколько дней угры ушли восвояси, уведя с собой большую часть войск. Вместе с талями в обозе, на простой телеге, под охраной, в железах, трясся по ставшей вдруг ухабистой дороге бывший галицкий князь Владимир Ярославич.

4

Знакомой дорогой прискакал Роман в Краков. Бывал он тут не раз, и всё было ему знакомо. И крепостная стена со рвом и подъёмным мостом, и узкие тесные улочки, и каменные костёлы, и княжеский дворец. В детстве живал он тут, часто гостил у материного брата, малопольского короля Казимира Справедливого. Гостем был на его свадьбе с Еленой Ростиславовной, своей двоюродной тёткой, часто наезжал и позже, после смерти отца, благо мать была жива и не теряла связи с родиной. Отсюда провожал десять лет назад Казимирову дочь, свою двоюродную сестру, замуж за Всеволода Святославича, сына Святослава, великого князя киевского. Многие улицы были знакомы Роману, до княжеского дворца он добрался легко.

Малопольский князь Казимир Справедливый был уже не молод - в короткой, подстриженной бороде серебрилась седина, морщинки разбегались от уголков глаз, резче обозначились скулы. В подбитом мехом кунтуше[24]он, ссутулясь, сидел на княжеском столе, когда в сопровождении своих спутников вошёл Роман, но встал по-прежнему быстро и сделал несколько шагов навстречу.

- Вот уж радость так радость! - воскликнул он, обнимая Романа и глядя на него чуть свысока, - Казимир был высок и худощав. - Уж не чаял увидеть дорогого гостя! Давненько не заглядывал ты в Польшу, сын мой! Как живете? Все ли здоровы? Как жена твоя? Как дети?

- Спасибо, князь, здоровы все.

Они говорили по-польски, ибо Роман знал этот язык, как родной, - мать его, хоть и жила на Руси и крестилась в православную веру, родной речи не забывала и сынов приучила думать, что Польша им не чужая.

- Сына не породил ещё? - продолжал расспросы Казимир.

- Нет. Сына нет, - отрывисто бросил Роман.

- Худо, очень худо есть, - покачал головой Казимир, потеребив бородку. - Знавал я твоего отца, великий князь был Мстислав! За орла сестру отдавал! За витязя! И ты весь в отца пошёл. Худо, когда нет сыновей у такого витязя!.. Но то дело наживное, - сухо рассмеялся он, заметив, как напряглось красивое лицо Романа. - Ты ещё молод, жена твоя не стара! Я вот сколько лет с Еленой ждал, когда судьба улыбнётся мне - и дождался!

Роман согласно покивал головой. Что правда, то правда - хотя уже четверть века миновало, как уехала Елена Ростиславовна в Польшу замуж за князя Казимира, но долго не было у них детей. Всего одной дочерью благословил Господь чету, да и ту отдали на Русь. Но вот недавно и им улыбнулось счастье - подрастал у Казимира сын, Лешко, за светлые, пуховые волосики и такую же светлую кожу прозванный Белым.

Упоминание о чужих сыновьях испортило Роману настроение. С Предславой они жили мирно, но без любви. Родили двух дочерей, но в последнее время, занявшись галицкими делами, Роман забыл о жене и впервые вспомнил о ней только что.

- А что Агнешка, сестра моя? Здорова ли она? - не умолкал Казимир.

- Матушка умерла в прошлом году, - сквозь зубы ответил Роман. - Схоронили её во Владимире-Волынском.

- Упокой, Боже, её душу! - прошептал Казимир по-латыни, перекрестившись. - Завтра же велю отслужить мессу по ней… Но что же ты мне не сообщил об этом? Совсем нас забыл!

- На Руси дел много, - уклончиво ответил Роман. - Времени нет.

- Да что за дела? - Казимир указал гостю на лавку, крытую расшитой тканью, уселся сам. - Войны нет, с соседями мир. Разве что половецкие орды вас тревожат, да ятвяги ходят набегами. А так?

- Мира нет промеж князей, - поджав губы, ответил Роман. - Как и прежде, брат идёт на брата, сыновья на отцов мечи поднимают. Грызутся за столы, за земли, за старшинство, - он оборвал сам себя, решив, что не следует выносить сор из избы прежде времени. Но оказалось, Казимир о многом осведомлен.

- Сказывают, в Галиче умер Ярослав Осмомысл и стол его освободился? - молвил он.

- Так и есть.

- И сыновья его спорят за стол?

- В Галиче как вече порешит, так и будет, - ответил Роман. - Сегодня они одного князя кличут, завтра решат звать другого. Но от тебя, князь, не утаю - меня кликнули в Галич князем. Как-никак я из Мономахова рода, из потомков Мстислава Великого, старшего сына Владимира Мономаха, отец мой старшим сыном был, великим князем был, в роду моём изгоев нет. Придёт пора - мне на Киевский стол садиться придётся.

Казимир слушал племянника внимательно, но осторожно - от того, кто будет великим князем на Руси, многое зависит и в Европе, а уж в Польше и подавно, ибо и здесь много князей. Ещё сто лет назад поделил Польшу князь Болеслав надвое между двумя своими сынами. И сейчас в стране два князя, два брата - великопольский князь Мешко Старый и он, малопольский князь Казимир, У каждого сыновья, которые после смерти отцов вступят в борьбу за наследство.

- Да, ты в своих правах, - согласился Казимир с Романом. - Но в чём же беда?

- Беда в том, что Владимир, изгнанный вечем сын Ярослава Осмомысла, привёл на Галич угров - сам король Бэла пришёл. Испугались мои бояре такой ратной силы, - Роман на миг прищурился, - не сумел я удержать галицкого стола. Подмога мне нужна, помочь ратная.

- У тебя Волынь есть. Нешто ты изгой?

- Правду тебе скажу, вуй Казимире, - Роман придвинулся ближе, наклонился вперёд.

- Уходя в Галич, отдал я Владимир брату своему Всеволоду. Перед вечем крест целовал, клялся, что не нужен мне более град сей - вот и отвернулись от меня владимирцы в трудный час. Не то чтобы помочь ратную - самого на порог не пустили!

Горько было признаваться в том Роману - ещё горше от того, что особой вины за собой не чувствовал, ощущал что-то вроде обиды, хотя и должен был знать, что не прощают таких проступков князьям. Галич-то долгое время был пригородом Владимира, окраиной, где сидели младшие братья или подрастающие сыновья волынских князей. Разрастаясь, всё более требовал самостоятельности Галич. Приобрёл её только при жизни Владимирка Влодаревича и сына его Ярослава Осмомысла, что случилось не так давно. И уйти из столицы Червонной Руси в малый её, выбившийся из-под руки, пригород, было оскорблением. Но, уходя, разве знал Роман, что всё так выйдет! Будущее в руках Божьих, человеку не дано знать завтрашнего дня! Потому и не чувствовал за собой вины Роман, хотя и понимал, что не одним Всеволодовым упрямством заперты для него ворота Владимира-Волынского.

- Что же ты от меня просить приехал? - спросил Казимир.

- Дай свои полки, княже. Выбью я угров из Галича, прогоню Владимира - в долгу не останусь.

Казимир замолчал, задумался. Не хотелось ему помогать Роману - не потому, что чем-то расстроил его родич, и не потому, что хотел сохранить свои полки. Упоминание об уграх и их короле Бэле заставило его задуматься. Сложна европейская политика. Он пойдёт на угров, а у тех свои союзники. Бэла либо сам полки на Польшу натравит, либо поднимет на борьбу Мешка Старого. Да ещё неизвестно, что скажут в Саксонии. Сидевший там император Фридрих Рыжебородый был сюзереном Казимира.

Как-то он себя поведёт? Да и на Руси - а каково-то посмотрят на это киевские князья и Всеволод владимиро-суздальский?

Роман помалкивал, ждал, блестя тёмными глазами.

- Созову я на сейм своих воевод, - улыбнулся ему Казимир, - обговорим, что да как. А ты пока будь гостем моим! Навести жену мою, Елену, сына погляди! После поговорим.

Он хлопнул в ладоши - вошли слуги, провели Романа и его спутников в отведённые им палаты.

Вечером Роман был на половине княгини. Елена Ростиславовна обрадовалась племяннику. Хоть и стерпелась, слюбилась она с Казимиром, но тосковала по родине, которая была рядом - рукой подать. Потому и дочь отправила на Русь - хоть не самой, так частичкой своей вернуться домой. Несмотря на годы, княгиня Казимирова по-прежнему была стройна и хороша собой, вот только краски на лице поблекли, да в косах серебрилась седина. Но волосы она по обычаю замужних женщин убирала под повой[25] и притирала лицо мазями, белилами и румянами. Увидев в дверях Романа, Елена вскрикнула, как девочка, и бросилась ему навстречу, забыв о княжьем достоинстве.

- Ой, приехал! - по-русски тоненько воскликнула она. - А мне доложились, что ты на дворе, да я не думала, что так скоро зайдёшь! Ой, радость-то какая!

Елена затормошила Романа - была на несколько лет его старше, в первый раз увидела восьмилетним мальчиком, который гостил у Казимира Справедливого в дни её свадьбы, и с той поры относилась как к меньшому брату. Быстро выспрашивая о делах на Руси, повела его по своим покоям, велела привести сына.

Мальчика отыскали быстро. Лешеку было неполных три года. Беленький Лешек был во многом похож на отца. Взглянув на ребёнка, Роман вдруг вспомнил о своих дочерях. Какая судьба ждёт их? Что будет с Феодорой, пятилетней, уже отданной замуж, но отнятой у малолетнего мужа и разлучённой судьбой? А младшая, Саломея?..

Усилием воли он отогнал непрошеные мысли. В конце концов, он прибыл в Краков не устраивать судьбу дочерей, а решить свою судьбу.

Услышав о том, зачем приехал Роман к Казимиру, Елена задумалась, посерьёзнела.

- Не моё это дело, Романе, - молвила она полушёпотом, отослав кормилицу с сыном, - но сдаётся мне, что не поможет тебе Казимир. Иные ныне у него заботы. Да и с Венгрией ему ссориться не с руки. Опасается он Бэлу - шибко силён! Кабы ещё на что - дал бы конников сколько ни то, а чтобы с уграми ратиться - нет.

Роману и самому не понравился уклончивый ответ Казимира и то, как он поджимал губы, говоря о совете с воеводами. Но, упрямо желая верить в лучшее, он только покачал головой:

- Там поглядим!

На другой день Романа призвали к Казимиру. Князь, разодетый празднично, молодцеватый, посвежевший, сидел на стольце, а рядом стоял в алом кунтуше и кафтане усатый русоволосый воевода.

- Брат Романе! - приветствовал гостя Казимир. - Поди ближе. Не признаешь? То Пакослав Лясотич, знакомец твой!

Подойдя ближе, Роман и впрямь узнал воеводу Пакослава. Знатный паныч, тот в своё время близко сошёлся с русским княжичем, но потом разные заботы развели их. Пакослав сильно переменился - раздался вширь, заматерел, в русых мягких кудрях высыпала обильная седина, усы отросли так, что ещё немного - и можно будет закидывать за ухо. Светло-голубые глаза утонули в россыпи морщинок и сузились ещё больше, когда воевода раскинул толстые крепкие руки в объятии.

- О, Романе! - громыхнул он басом на всю палату. - Как говорят у вас на Руси - сколько лет, сколько зим!

- И я рад видеть тебя, Пакослав, - с облегчением ответил Роман. То, что Казимир призвал хоть одного из своих воевод, обрадовало его - может быть, и решится оказать помощь малопольский князь.

Они обнялись.

- Прошу, Романе, будь гостем у меня! - воскликнул Пакослав, придерживая князя за плечи. - Увидишь жену мою, Цветану, детей. Ради тебя затравим тура! Ой, какие знатные туры водятся в моих лесах!.. Ане то и на диких коней поохотимся. В прошлом году мы по весне ловили прекрасных молодых жеребят.

- Поезжай, Роман, - закивал Казимир. - Сам я не могу - дела есть спешные. А тебе, гостю, отчего ж не развеяться?

Роман оглянулся на него, впился тёмными тяжёлыми глазами в бледное морщинистое лицо. Казимир не молод, но тревоги состарили его душу прежде срока. Они мешали князю радоваться жизни, но было и ещё что-то… что-то холодное, отчуждённое в его глазах.

Глава 6

1

Роман ехал по весеннему лесу бок о бок с Пакославом.

Травень-месяц[26] вступал в свои права. На берёзах, буках и липах развернулись листья, зеленела трава на лужайках, откатывались в берега разлившиеся реки. Золотыми и белыми звёздочками сверкали первоцветы, лес звенел от птичьих голосов, пахло свежо и сладко. В такую пору душа молодеет, хочется праздника и сказки, как в детстве, и лишь тот, чья душа давно превратилась в камень и камень тот рассыпался в прах, не мечтает в такую пору о любви.

Приглушённо, не заглушая птичьего гомона, постукивали копыта по земле. Остался позади загородный терем Пакослава, где жила его жена Цветана с дочерью. Десятилетний Пакославов сын, совсем ещё отрок, скакал с охотниками и весь светился от гордости - не каждого мальчишку берут на охоту в честь приезда русского князя!

Сами Роман и Пакослав ехали впереди по неприметной лесной дороге. Чуть поотстав, скакали их спутники - юный Пакославич с дядькой, двое меченош да двое Романовых бояр. Остальные с загонщиками растянулись по всему лесу - где-то далеко, пробиваясь через птичий гомон и шорох ветерка, доносились раскаты охотничьих рогов и заливистый лай собак.

- Что-то невесел ты, Роман, - Пакослав откинулся в седле, глубоко дышал свежим воздухом. - Аль что не по нутру?

Роман косился на кусты орешника и ольхи по обочь дороги. Перепуганные птахи мелькали в ветвях.

- Правду скажу - многое мне не по нутру, Пакослав, - неохотно ответил он. - В Галиче мою вотчину угры себе прибрали, я первый в роду моём изгоем оказался, родным братом со стола отчева и дедова согнан! От родича своего подмоги приехал просить, а меня видеть не желают… С тобой мы с юности знакомы, помню, как пришлось шесть годов назад стоять нашим полкам друг против друга возле Берестья. Ты мне зла желать не можешь. Но что же князь-то? О чём он думает? Не нарочно ли тебя ко мне приставил, чтобы охотами да пирами меня отвлекать? Чего он хочет?

Волнуясь, Роман резко натянул повод, заставляя коня вскинуть голову и осесть на задние ноги, выворачивая шею и бережа нежный рот. Пакослав покосился по сторонам, словно за кустами сидели послухи.

- Прав ты, Роман, ты мне знаком давно и случая не верить друг другу у нас нет, - кивнул он. - А посему скажу я тебе кое-что… Но ты не думай, то не от князя исходит. То моё разумение… Слушай! Нынче Бэла силён. Он с Византией рассорится и никто слова не скажет. С ним никто враждовать не желает! Даже у вас, на Руси! Вряд ли и Казимиру нужна война с Бэлой - ведь жив его брат, Мешко Старый.

- И ты думаешь, что он мне откажет? - прямо спросил Роман.

- Ты и сам не глуп, - уклончиво ответил Пакослав.

- Значит, ему родня ничего не значит?

- Значит, не значит… Князь Мешко Старый тоже…

- Ясно! - оборвал Роман и, стиснув бока коня ногами, нахлестнул его плетью, поднимая в галоп.

В стремительной скачке по густому лесу, когда ветки хлещут по лицу, высекая слёзы из глаз, хотелось избыть тревогу и горечь разочарования. Он уже начал надеяться! Как он мог забыть, что люди везде одинаковы и что на Руси брат идёт на брата и стрый на сыновцев, как и здесь, в Польше, - только дома все оглядываются на Киев да на Владимир-Залесский, а тут на Венгрию да на Германию… Но тут совсем близко взревели рога - облава загнала туров.

В такую пору турицы уединяются в глуши, чтобы родить тонконогих большелобых телят. Подождав, пока малыши окрепнут, они объединяются в стада, каковыми и ходят до осени под началом своих вожаков, вороных быков. Сами турицы гнедые, с чёрной полосой вдоль хребта, таковые же и телята. Напасть сейчас на корову опасно, но когда князь и воевода вылетели на прогалину, глазам их предстал огромный матёрый бык. Угольно-чёрный, с сединой на широком лбу и загнутыми кверху длинными, аршинными рогами, вращая налитыми кровью глазами, он крутился на месте, упираясь задом в заросли орешника, и оборонялся от мечущихся вокруг собак. Подбадриваемые загонщиками, они наскакивали с отчаянным лаем, но стоило быку повести в их сторону хоть кончиком рога, тут же отбегали подальше.

Загонщики держались поодаль, следя, чтобы бык не вырвался из кольца облавы. Тот, занятый собаками, поздно заметил, что люди пошли на него в атаку. Вскинул лобастую голову, замычал хриплым басом.

Как всегда гостю первый выстрел, и Роман, коленями, по половецкому обычаю стискивая гладкие конские бока, выдернул из налучи лук, кинул на тетиву стрелу.

Бык был могуч. Две стрелы одна за другой впились ему в горбатый загривок. По лопатке побежала струйка крови, но он словно не заметил этого. И лишь когда его клюнула третья - под лопатку, ближе к сердцу, он почувствовал боль и взъярился. Взревев, тур пропахал рогом землю и ринулся вперёд.

Собаки залились лаем, но лай быстро сорвался на визг, когда тур поддел одну из них рогом и отбросил окровавленное тело в сторону. Вторая попала ему под копыта, третья получила удар по рёбрам, но сумела отскочить прочь. Ещё две стрелы вонзились туру в бока, но не остановили его. Чёрная туша, разбрасывая собак, промчалась по прогалине и налетела на одного из загонщиков.

Это был совсем молодой дружинник, первый раз оказавшийся на охоте на туров. Ошалев, он рванул поводья, горяча коня. Тот забился, вскидывая передние ноги, - и загнутые рога тура впились коню в брюхо.

Отчаянно завизжав, конь упал, подминая под себя всадника, а тур, найдя новую жертву, забыл о собаках и людях и стал бешено топтать его.

Люди со всех сторон бросились на быка. Сулица ударила зверя под ребро, ещё одна попала в спину. Стрела Романа ударила в твёрдый лоб, но отскочила, не сумев пробить кости. Метя в глаз, князь вложил вторую стрелу, но тут бык поднял голову.

Кровь текла из нескольких ран - на загривке, на боку, спине и под лопаткой. Он изнемогал и впервые с рождения чувствовал слабость. Не понимая, откуда перед глазами этот мутный розовый туман, который мешает смотреть, и почему так трудно дышать, он приостановился, оставив окровавленную лошадь и обеспамятовавшего седока в покое. Выпуклый лиловый глаз обвёл деревья, людей, задержался на ближайшем. Хотелось достать его, но…

Уже готовый спустить стрелу, Роман почему-то задержал пальцы на тетиве. Взгляд быка напомнил ему что-то очень важное, о чём он не хотел думать. И в этот миг…

Чужая стрела, свистнув, впилась туру в горло.

Покачнувшись, зверь сделал шаг в сторону стрелявшего, но передние ноги подогнулись, и он грузно осел наземь.

Роман опустил лук и обернулся, ища стрелка. Заслав опустил лук.

Возле убитого зверя суетились люди - оттаскивали окровавленную тушу лошади, поднимали стонущего дружинника. Пока одни спешили оказать ему помощь - у парня были сломаны рука и нога, - другие свежевали ещё дрожащую тушу, но Роману это уже было не интересно.

Через несколько дней он возвернулся на Русь.

2

Рюрика Ростиславича во Вручем не оказалось - навестив дочь после приезда из Галича, он сразу отправился в Вышгород, откуда так легко было править Русской Землёй.

Предслава обрадовалась мужу - успела не то чтобы соскучиться, просто взволноваться, как любая жёнка, чей муж уходит воевать. Но Роман не стал задерживаться возле её юбки - переждав день, снова пал на коня и поспешил к тестю.

В Вышгороде, казалось, время остановилось. То и дело подновлявшийся терем остался таким, как был при Всеволоде Ярославиче, отце Владимира Мономаха. Выстроено было несколько новых соборов да монастырь, поднялись боярские и купеческие палаты, сам город тоже разросся, но в остальном ничего не переменилось. Те же бревенчатые стены с заборолами, те же мощёные улицы, те же купола и терема. В покоях тоже всё знакомое.

Рюрик Ростиславич в те поры отдыхал. Русь в кои-то веки успокоилась. Поутихли усобицы, каждый князь сидел на своём месте, соседу не мешая. Даже половцы - и те притихли. У Ольговичей вовсе радость - воротился из половецкого плена жив и здоров Владимир Игоревич, сын Игоря новгород-северского, с молодой женой Кончаковной и новорождённой дочерью. На севере Новгород Великий по-прежнему спорит с Всеволодом владимиро-суздальским. Но то ладно - пока грозный Всеволод занят на севере, можно спокойно вершить свои дела на юге.

Романа Рюрик Вышлобый принял с неудовольствием. Недолюбливал своего зятя вышгородский князь - за неуёмность, за отвагу, пыл и решительность. Думал, женитьбой на дочери привяжет его к себе - ан разве такого орла подле жениного подола удержишь! Хотя, что греха таить, - живут ладно, без особой любви, но и того довольно. Через него у Рюрика в Польше союзники завелись. А в походах на половцев Роман всегда по первому зову переди. Разве плохо?

Одно плохо - силён был Роман. Так силён, что думалось - скоро вовсе не будет ни в ком нуждаться. Так думал Рюрик и боялся того. Потому и недоволен был приездом Романа - наслышан был от дочери о его делах в Галиче. А мысль о том, что, став галицко-волынским князем, ещё больше усилится Роман и настолько, что возмечтает о киевском столе - Святослав киевский немолод, а в одиночку Рюрик слаб, - и вовсе пугала.

Недоволен был Рюрик, но вида не показывал. Зятя принял с честью, усадил по правую руку от себя, велел накрывать столы для почётного пира, долго любовался им, выспрашивая о делах. И заулыбался неожиданно открыто, когда Роман, не таясь, повёл разговор о делах.

- Зовут меня галичане к себе князем, - говорил он, вертя в руках чашу с мёдом. - Да сидит в Галиче Владимир Ярославич. Не охотой приняли его - неволей, ибо привёл он с собой иноземные полки. Сидят угры в Галиче, пируют, над князьями киевскими потешаются. Дай мне полки и дружину свою - пойду отбирать Галич у угров.

- У меня полков просишь, Роман Мстиславич, - улыбнулся Рюрик, поигрывая рукой, где на пальце сидел дорогой перстень, - а твои волынские дружины как же?

- Волынь ныне не моя, - насупился Роман и одним глотком допил мёд из чаши. - Отдал я её брату Всеволоду, крест на том целовал, когда в Галич уходил. А ныне затворил Владимир-Волынский от меня ворота. Нет мне туда хода.

И про это было ведомо Рюрику Вышлобому. Всё порассказала ему Предслава, донесли послухи и наушники. С общиной, с мужами городскими шутки плохи. Рюрик сам своим горожанам то и дело выставлял бочки с мёдом и вином, чтобы пили за здоровье князя и не забывали его. Но поверил он окончательно, только увидев напрягшееся, помрачневшее лицо Романа. Волынский князь потерял Волынь.

- Верно ли сие, - подавшись вперёд, осторожно молвил Рюрик, - что ты поделил землю свою?

- Верно. Волынь - брату, Галич - себе, - холодно ответил Роман.

Рюрик выпрямился, пряча в бороде усмешку. Таким Роман был ему не страшен. Не хотел вышгородский князь, чтобы усиливались другие, - достаточно того, что проглядели Всеволода Юрьевича.

- И ныне чего же ты хочешь? Волынь свою воротить или…

- Галича хощу, - Роман выпрямился, глаза его блеснули. - Галичане меня князем кликали. Дай мне полки да пошли со мной сына Ростислава.

Это было то, чего хотел и чему обрадовался великий князь. Старший сын его Ростислав, хоть и молод летами - семнадцатый год всего, - но уже муж и с прошлого года князь белгородский. Сын великого князя - всё равно что сам великий князь. Означало его присутствие в Галиче, что Рюрик Ростиславич берет этот город под свою руку. А коли сядет в Галиче обязанный ему своим столом Роман - и вовсе усилится Рюрик. И чем черт не шутит - ещё повластвует на Горе и без Святослава и без оглядки на Всеволода Юрьевича.

Пир в тот вечер затянулся до поздней ночи. Бояре Рюрика и Романа много пили. Галичане шумно клялись Рюрику, что Галич всей душой тяготеет к Руси, что он будет счастлив ходить под рукой киевского князя, и только угры мешают в этом. Вышегородцы, срывая горло, отвечали им, что они с галичанами братья навек, что они сами, их отцы и деды вместе ходили на битвы, и ныне не пристало каким-то неверным католикам хозяйничать в исконно русских владениях.

Роман пил как все. Бояре то и дело поднимали здравицы за князей, за их жён и детей, за весь род Мономашичей и Рюриковичей. Пили и за бояр, за их древние роды, и верную Князеву службу. Но, поднимая чашу за чашей, Роман не пьянел. Он вообще пьянел редко. Вот и сегодня не брал его хмель и, слушая нарочито-громкие голоса бояр, он мрачнел и думал, привычно глотая мёд: «Не хвались, идучи на рать, - хвались, идучи с рати». Ему предстояла долгая война. Не рано ли началось веселье?

* * *

Заслав отпросился у Романа в передовой отряд. Не сиделось бояричу на месте. Играла в руках сила, тоской исходило сердце. Помнил он, как шумели под стенами отчего терема люди, били в ворота пороками[27], кидались стрелами, грозили поджечь усадьбу - дескать, вы призвали неугодного Галичу князя, вам и ответ держать. Тогда еле ноги унесли. Ныне семья живёт во Вручем, подле княгини, живут приживалами, чужим хлебом кормятся, а сынок-надёжа да отец вслед за князем скачут по городам и весям.

Хотел Заслав вернуться в Галич, поглядеть на родной терем, ступить ещё раз на знакомое крыльцо. Горькой занозой сидела в душе память об Ярине - и года не прошло, как схоронили её. Сильна ещё боль, а на золотом галицком столе опять сидит его обидчик, князь Владимир. Потому и не сиделось Заславу на месте, потому и рвался он в бой.

Роман отпустил его. Дал под начало несколько сотен. Дело было малое, но важное - занять городок Плесненск и ждать туда самого князя, чтоб после, город за городом, добираться до самого Галича.

До Плесненска дошли быстро. Но городок встретил их запертыми воротами. На стенах торчали головы мужиков, между ними тускло поблескивали шеломы ратников.

Заслав выехал вперёд, приставил руки ко рту, крикнул:

- Эй, отворяйте ворота!

- А почто? - недовольно отозвались сверху.

- Князь Роман Мстиславич волынский идёт! Отворяйте князю!

- А сила ратная на что? Не супротив ли нас? - Наверху мелькали озабоченные лица. - Мы отворим, а вы тут как тут. А у нас жёнки и чада!

Заслав вздохнул.

- Посадник где? - снова закричал он.

- Тута я, - невысокий мужик едва виднелся в щели заборолы. - Чего надо?

- Отворяй ворота! Князь Роман Мстиславич на Галич идёт!

- А почто?

Заслав заскрипел зубами.

- То его отчина! Вече его кликало!

- А вот пущай тогда с вечем и разбирается! Нам скажут - отворять, мы и отворим!

- Да мы вас… Добром отворяй!

- Нако-ся! - В щели заборолы мелькнул кукиш и быстро убрался. Обозлившись, Заслав велел брать городок приступом. Но маленький Плесненск оборонялся так отчаянно, словно от него зависела судьба всей Галиции. Два дня ушли впустую. Осаждённые и осаждавшие перебрасывались стрелами, несколько раз Заслав гнал людей на стены, удалось даже поджечь одну из сторожевых башен, но огонь быстро затушили. А на третий день пришли угры - и сразу стало ясно, почему так упрям был Плесненск.

Явились они в середине дня, когда кияне готовили очередной приступ. Уже поскакавший к стенам Заслав заметил, что осаждённые необычайно веселы, что-то кричат, указывая вдаль. Потом закричали и его воины. Он обернулся и окаменел.

Из долины над рекой с вершины небольшого холма скатывалась лавина всадников. Незнакомые, чужие брони, стяг над передними рядами.

- Угры! Угры скачут! - закричали вокруг.

Заслав ударил коня плетью так, что жеребец заверещал по-заячьи и запрыгал на задних ногах.

- Стоять! Стоять, пёсьи дети! - заорал он на своих воев. - Не дадим уграм войти в Плесненск! Разобьём - горожане нам сами ворота отворят! Вперёд! К бою!

Кияне еле успели повернуться лицом к угорским всадникам, которые приближались короткой волчьей рысью. Кони под ними были свежие, видать, накануне дали им роздых, чтобы сейчас, не теряя времени, ударить по врагу.

Заслав был впереди - хоть и наказал ему Роман добыть Плесненск, хоть и не было у него боевого опыта, но не мог он сдержать себя. Закричал что-то восторженное, выхватил меч и сломя голову бросился в бой.

Два полка столкнулись как раз посередине поля у берега реки. Сшибка была короткой и яростной. Угров и русских было почти поровну, те и другие рвались в бой с одинаковой силой.

Заслав быстро оторвался от своих. Яркий стяг воеводы, под которым он шёл в бой, оказался далече. Дружинник, державший его, отстал и теперь отчаянно оборонялся сразу от двоих угров. Пропустив удар в бок, он охнул, стал клониться на сторону. Стяг упал, вмиг оказавшись затоптанным.

Заслав этого не видел. Он в свой черёд пробивался к венгерскому стягу, где должен был быть воевода. Несколько дружинников увязались за ним. Двигаясь сплочённым строем, они легко врубались в ряды угров. Увлечённый боем, еле успевая отбивать щитом сыплющиеся со всех сторон удары, Заслав видел только вражий стяг, который, как нарочно, маячил всё время чуть впереди, словно блуждающий огонёк на болоте. Он не видел, как один за другим падают его ратники, как он остался совсем один, и встрепенулся только, когда где-то вдалеке родился и стал нарастать отчаянно-восторженный гул и рёв многих сотен голосов.

На миг вынырнув из боя, Заслав завертел головой. Шелом сбился чуть набок, ему пришлось вывернуть шею, чтобы осмотреться, и, бросив взгляд назад, он похолодел.

Его полка больше не было. Ещё несколько десятков дружинников продолжали отчаянную борьбу, но большинство уцелевших уже бежали, бросая оружие в луга, прочь от реки. А из распахнутых ворот Плесненска на них двигалась местная дружина во главе с воеводой.

- Боярин! Уходить надоть! - закричал над ухом очнувшийся меченоша.

- А? Что? - ничего не слыша под шлемом, окликнул его Заслав.

Но парень вдруг покачнулся в седле, захрипел, выпуская из рук меч, потянулся кожаными рукавицами к груди - из неё торчало древко короткого копья. Насадивший парня на копьё всадник напрягся, чуть нажал - и меченоша взмыл вверх, дрыгая ногами, и рухнул наземь.

Заслав закричал, завертелся на месте, укрываясь за щитом и вращая мечом над головой. К нему подступали дважды - разглядев богатую, позолоченную насечку на броне и дорогую упряжь, в нём признали боярина и не спешили добивать. Оба раза он отбивал атаки. Кого-то свалил с коня, кого-то ранил, но силы были не равны. В третий раз на него навалились скопом, смяли щитами, заставили опустить бесполезный в толчее меч. Чужая рука схватила повод коня. Кто-то вцепился в локти. Заслав уже не кричал - рычал и хрипел сквозь зубы, борясь до последнего. Но его волоком стащили с коня, повалили и связали.

* * *

Узнав от уцелевших беглецов о битве под Плесненском и поняв, что галичане заодно с уграми, Роман не стал продолжать войну. Хотели его галичане князем или нет, сейчас у них были слишком сильные союзники. Надо было переждать. Отпустив Ростислава с остальным войском домой, Роман второй раз поспешил в Польшу. Галич мог подождать. А у него были более важные дела.

3

Так Заслав Сбыгневич снова оказался в Галиче. Но не боярином, советником князя и не смышлёным мужем въезжал он в него - плёлся пешком вместе с другими пленными в обозе позади угорского войска.

Большинство взятых с ним вместе в плен были простые кияне, белгородцы и вышегородцы. Некоторые никогда не покидали родного города и уж во всяком случае, ни разу не были в Галиче. Сейчас они вовсю разевали рты, глазея по сторонам, а Заслав шёл, не смея поднять глаз. Ему страшно было - вдруг да встретит знакомое лицо.

Обоз проходил как раз по тем улицам, где он жил.

Пленные взбивали дорожную пыль, проходя мимо боярских усадеб, и на одном повороте на Заслава, выискивавшего среди них свою, родную, в самом деле глянули знакомые глаза.

Смеяна, подруга Ярины, бывшая подружкой на её свадьбе и потом голосившая над её телом на похоронах. Она шла куда-то вместе с мамкой, сопровождаемая рыжебородым детиной - боярин Вышата, Смеянин отец, держал дочь крепко-, одну никуда не пускал, даже к подружкам на посиделки. У Смеяны никогда не было своего дружка - слишком боялась она грозной мамки и почитала отца. Сидела тихо, жила затворницей и ждала, кого в суженые приберёт ей отец. А боярин Вышата в женихах рылся, как в сору, - искал кого побогаче да породовитее» хотя ни тем, ни другим похвалиться не мог.

Поравнявшись с уграми, Смеяна отступила в уголок, чтобы не попасть, на пути, закрыла лицо руками, но из-под пальцев на чужеземных всадников, на обоз и бредущих за ним пленных смотрел любопытный синий глаз. И этот глаз изумлённо расширился, а потом руки упали вдоль тела, когда боярышня увидела и узнала Заслава.

- Ой! Ой, лишенько! - воскликнула она, всплеснув руками, и потянула мамку за рукав. - Погляди, Катера, кто тамо, подле телеги! Заслав! Ой, Заслав!

- Кто? Где? - заволновалась мамка. Заслава она в лицо не знала, но добросовестно вперила глаза в толпу. - А пошли-ка отсюда, дитятко, - решительно поволокла она девушку прочь. - Неча на всяких лиходеев глазеть! Иш-шо сглазют нечестивцы!

- Да это же Заслав! Ярину помнишь? Бориса Семеныча дочь, подружку мою? Она за него замуж пошла, да померла по осени!.. Заслав! Заслав!

Тот отвернулся. Звонкий голос Смеяны долетал до него, он слышал каждое слово, и от этого было ещё больнее. Будь Ярина жива, как бы она за него страдала!

А Смеяна вырвалась от рук мамки и бросилась бегом вдогонку.

- Заслав! Заслав! Да как ты тут оказался? Куда ведут тебя?

Гарцевавший возле пленных угорский конник с длинными чёрными усами и жгучими глазами улыбнулся, скаля белые зубы, и перевесился с седла.

- Кто есть, панночка? - на ломаном русском спросил он.

Смеяна оторопела. Она не умела разговаривать с незнакомцами, боялась их. А про этих угров подружки на посиделках сказывали такое, что делалось жутко.

- Ласкова будь - помогу, - продолжал конник.

Тут подоспели мамка Катера и мужик-охранник. Вдвоём оттеснили девушку прочь - мамка крестилась и плевалась, обороняясь от угрина, как от нечистой силы. Конник рассмеялся, за неимением русских слов крикнул что-то по-своему.

- Изыди, сатана! - выкрикнула Катера и поволокла девушку в проулок. - Вот ужо всё батюшке скажу!.. Ишь ты, боярышня, до чего ты своевольна! Нашла за кем бегать! Али не ведаешь, что это нехристи поганые!

- Там Заслав! Я сама батюшке скажу! Заслав у них в плену, - повторяла Смеяна.

* * *

Боярин Вышата, хоть и не вышел ни родством, ни богатством, всё же в боярской думе сидел. В прежние-то времена он был тише воды, ниже травы, голоса не подымал, наперёд не лез, зато искал, где бы потеплее и половчее. Так, тихой сапой, он и выгадал - оказался одним из тех, кто ходил при уграх гоголем. А всё почему? Потому как успел сговорить дочь Смеяну за одного из венгерских воевод. Пришли с молодым королевичем Андреем несколько воевод, и один из них, Бернард, приглянулся боярину. Не шибко молод, но и не стар - середович. Как раз его скромнице Смеяне достойный супруг. Даст Бог, станет Бернард при Андрее первым воеводой, тогда и дочь забыта не будет. А что? Многие бояре по нынешним временам в иных землях себе жён находят, своим сыновьям невест, а дочерям женихов. Земля-то она везде одинакова.

Конечно, жаль было Вышате дочери - как-никак единое она у него дитя. А только люди везде живут. Да и угры - небось надолго. Али прикипит Бернард к Галиции, останется тут насовсем, как тот же Володиславлях.

Сидел боярин дома, у окошка, в простой домашней рубахе, подпоясанной ремешком, попивал сбитень и глазел из окна на двор, как там рубили новый сруб для бани - старая-то вся подгнила, только покойничкам в ней и париться, а уж банник стал злой - больно хлещет, паром душит. Заметил боярин, как по двору второпях пробежала дочка, - уходила Смеяна к ранней обедне в церковь Богородицы. Успел задуматься, что дочь чем-то взволнована, - видать, случилось что-то, - но не успел и глазом моргнуть, как она сама тут как тут.

- Батюшка? Можно к тебе?

- А, ягодка, - боярин распустил губы в улыбке, отставил кружку со сбитнем. - Ну, с чем пожаловала, коза?

Смеяна сжала руки на груди, хрустнув перстами, испуганно оглянулась на дверь, за которой осталась мамка, и сразу как в омут головой:

- Беда, батюшка! Угры Заслава в полон взяли!

Уловив только слово «беда» и испуг в дочерних глазах, Вышата привстал, но тут же рухнул на лавку, хватаясь за грудь.

- Ох, ти! С тобой ничего не сделали? - забормотал он. - Цела? Жива? Чего Катера смотрела! А Иван? Вот ужо запорю я их! До смерти запорю!.. Эй! Кто там! Люди!

- Не надо, - Смеяна бросилась к отцу, обхватила его руками. - Не зови никого, батюшка! Ничего мне не сделалось! Другое приключилось!

~ Другое? - мигом отошёл боярин. - Сказывай!

- Угры Заслава в полон взяли! - выпалила Смеяна.

- Какого такого Заслава?

- Да Ярининого мужа, батюшка! Помнишь Ярину, подругу мою? Тем годом её замуж отдавали, за Заслава Сбыгневича. А после весной хоронили?

- Боярина Бориса Семеныча дочь? - насупился боярин.

- Да!

- Так Заслав - это муж её, Сбыгнева Константинича сын?

Смеяна закивала.

- Это которого усадьбу угры порушили? Откуда же он взялся?

- В полоне он. Сама видела - угры его вели пешего за простой телегой!

- Вон оно как, - Вышата перевёл дух, откинулся назад, опять потянулся ко сбитню, хлебнул. - Вона как всё повернулось!

- Что с ним будет, батюшка? - Смеяна всё цеплялась за отца.

- А бес его знает, прости Господи. Может - казнят, может - помилуют. Ныне у нас есть кому карать и миловать… А тебе что до него? - вдруг насторожился он. - Никак слюбились? Ах ты, паскуда шелудивая! Подь сюды, я тебя проучу!

Смеяна проворно отпрянула.

- Господь с тобой, батюшка! - едва не со слезами закричала она. - Жалко мне его стало! Как же - наш, русский - и у иноземцев в плену! Не по-божески это! Заступись, батюшка! Христом Богом заклинаю!

Из глаз её брызнули слёзы, и боярин сник. Не перенося слёз единственной дочери, он рассердился на себя и топнул с досадой ногой:

- Пошла прочь! - И, когда Смеяна выскользнула вон, добавил, отдуваясь: - Будто это так легко, как тебе мнится - пошёл и заступился! Угры - они ведь тоже… вона какие! К ним не вдруг подступишься…

Старый боярин был прав. Венгры, те, что остались с королевичем Андреем в Галиче, понемногу осмелели и теперь вели себя так, словно это была их вотчина. Ежедневно на княжеское подворье подъезжали обозы - из приписанных на кормление деревень доставляли еству, питье, узорочье. А сами угры разъезжали по городу хозяевами и начинали перекраивать жизнь Галича на свой лад. Чтобы прокормить их, пришлось поднять пошлины - больше стали платить торговую пошлину купцы, больше стали взимать плату, больше просили мостники, воротники, мытчики, больше стали резы по долговым распискам. Многие бояре и именитые купцы того не замечали, но простой люд, ремесленный, торговый и посадский, ворчал в кулаки.

Но и этого было мало. Католики сами, угры пожелали, чтобы и галичане тоже стали католиками. Для такого дела некоторые храмы закрыли, приставив в них своих попов, а когда народ попробовал возмущаться, налетели латники - кого порубили, кого в поруб сволокли. С тех пор и пошла между уграми и галичанами вражда.

4

С королём венгерским Бэлой считались не только потому, что был он силён. Многого достиг он ещё и потому, что был умён. Сказав боярам на совете, что не хотел идти на Галич, что Владимир вёл его завоёвывать свою страну лестью, что его обманули и он это понял лишь здесь, он не намного покривил душой. В самом деле, ему не слишком нужен был Галич. Дело было в другом - ещё дома, в Эстергоме, он сослался с великим князем киевским, Святославом Всеволодовичем и уговорился с ним насчёт Галича. Понимал Бэла, что русские князья не будут спокойно смотреть на то, как иноземец распоряжается в русской земле. Не хотел лишней войны, и едва из Галича пришли вести, что Роман волынский, ушедший было с галицкого стола, вернулся с полками и уже начал воевать Плесненск, как в Киев пошёл другой гонец. Под надёжной охраной, ибо миссия его была очень важна, вёз он Святославу киевскому грамотку.

«Пошли ко мне сына своего, - писал Бэла, - учиню, что обещал, яко крест целовал».

Святослав киевский был уже стар. Седьмой десяток лет жил он на земле. Всё реже садился на коня, всё неохотнее выезжал из Киева. Всё чаще вместо него отправлялись по делам его сыновья. Потому и принял в соправители молодого неугомонного Рюрика Ростиславича.

Принял не столько ради своей старости, сколько ради мира - впервые за столько лет мира между Ольговичами и Мономашичами допустил он его к власти. Не сумел Святослав удержать всю Киевскую волость, пришлось делиться - Рюрик Вышлобый правил Киевской Землёй, а Святославу достался Киев. Весть от Бэлы, что он готов повоевать Галич и отдать его русскому князю в обмен на военную добычу и спорные земли возле Перемышля, обрадовала его. Он заключил ряд с Бэлой, внимательно следил, как угры воюют Галич, и теперь готовился пожать плоды чужих трудов. Если Галич отойдёт Святославу, он окажется в руках Ольговичей, и тогда посмотрим, кто сильнее!

Киев давно следил за настроениями в Червонной Руси. Ярослав Осмомысл был силён, но его сыновья не годились для княжения. Роману волынскому такой лакомый кусок отдавать тоже не хотелось. Посему у князей был уговор - решать дело с Галичем сообща.

Но, получив известие из Эстергома, Святослав словно сбросил два десятка годов. Снова заиграла в жилах кровь, быстрее зароились в голове мысли. Не теряя времени, наказал кликнуть своего сына Глеба.

С тех пор как, неудачно выступив на стороне рязанского князя Романа против Всеволода Юрьевича, попал Глеб в поруб во Владимире, держал его Святослав при себе - уж больно измаялось отцовское сердце при одной мысли о том, что пришлось пережить сыну в плену. Потому на нём и остановил свои мысли Святослав. Каждому сыну выделил он город на кормление - только Глеб оставался вроде как не у дел. А тут сядет в Галиции - и стол богатый получит, и своя рука будет на западной окраине Руси.

Глеб, высокий, худощавый, из-за того казавшийся нескладным, явился на зов отца сразу. Скучно было ему в Киеве - только и развлечений что охоты да пиры. Воевать после владимирского поруба он побаивался.

- Вот что, сыне, - едва Глеб взошёл, заговорил Святослав, - хочу тебя послать по моему делу в Галич.

- Куда угодно, батюшка, - хлопнул ресницами Глеб.

- Прислал мне угорский король Бэла грамоту. Вот она. Зачти-ка, - Святослав подтолкнул к сыну лежавший на столе пергамент.

Глеб взял послание короля Бэлы. Вытянутое лицо его напряглось.

- Батюшка, и ты это спустил? - воскликнул он, бросая грамоту на стол. - Здесь величает он себя королём Галицким! Неужто правда?

- Ох, неразумен ты еси, - рассердился Святослав. - Ты саму грамоту чел? Был у меня с Бэлой уговор насчёт Червонной Руси - поделить её, чтоб Галич мне, а Перемышль с пригородами уграм. Король о нём помнит, посему и писал мне. Да ныне он себя хоть митрополитом Русским обзови - главное, что отдаёт он нам Галич, и хочу я тебя к Бэле послать. Съезди, получи от него грамоты да и садись на галицкий стол. В том даю тебе своё отцовское благословение!

Глеб ещё раз взглянул на грамоту, перечёл внимательнее. Всё верно. Неужто золотой стол, на котором в своё время сиживал сам Ярослав Осмомысл, будет принадлежать ему? Изобильный край! Какие там пашни! А пажити! А Понизье с широкими реками! А соляные прииски! А руды сколько! Текут там золотые реки в серебряных берегах, богато живут люди. Мало того что сам станет Глеб себе голова - прирежет немалый кус к Русской земле.

- Как велишь, батюшка, - молвил он севшим от волнения голосом. - Когда ехать-то?

- Да как соберёшься, так и езжай. Дружину возьми малую да боярина моего, Славна Борисовича. Он муж смышлёный, коли что, не хуже мово совет даст. Его и слушайся. Ну, ступай, ступай! Дорога дальняя, собираться долго!

Обнял сына, задержав ненадолго в объятиях, поцеловал в лоб и отпустил. Оставшись один, долго сидел, глядя на грамоту. Вон оно как всё поворотилось! Кружилась от сладких мечтаний седая голова Святослава Всеволодовича.

* * *

Кружилась она и у молодого Глеба. Ветры дальних земель, чужих городов и неизведанных краёв лохматили ему волосы. Словно во хмелю, воротился он в свой терем, поднял на ноги дворню, велел укладывать припасы, тащить из кладовых хлеба, мяса, меды в бочонках, запрягать возки, седлать коней. Распахнулись пошире все двери - посол едет не просто службу править. Он и подарок даст, и золотой гривной поклонится. Куда бы ни ехал, а товар с собой вези! Не зря в старые-то времена посольскими делами всё больше торговые люди ведали.

Глеб велел снарядить гонца к Славну Борисовичу - узнать, скоро ли будет готов боярин да как править посольскую службу, - и прошёл в горницы. Молод ещё был Глеб, играло в крови ретивое, дурманила голову удаль.

Навстречу выскочила его жена, Рюриковна. Когда стал Рюрик Вышлобый соправителем Святослава, скрепили они союз свадьбой - меньшую дочь свою отдал Рюрик за Глеба. Уже шесть лет были женаты они, породили сына Мстислава...

- Ой, Глебушка, Почто шумство такое? - Рюриковна с любопытством озиралась вокруг. - Что за сборы?

- Уезжаю я, - Глеб, довольный, приобнял жену. - Посылает меня батюшка с важным делом, на своё орудие.

- Ой! - всплеснула Рюриковна руками. - Куда же это? Неужто снова смута поднялась? Ведь тихо всё было… Ой, лишенько! - Она торопливо перекрестилась.

- Да будя тебе, - Глеб раздувался от гордости, чувствуя себя умнее жены. - Нету никакой войны, да и, Бог даст, не будет. А еду я в Червонную Русь, получать из рук Бэлы-короля Галич с пригородами.

- Гле-ебушка, - молодая княгиня замерла, боясь вздохнуть, и только расширенными глазами глядела на мужа. - Правда ли сие?

- Правда, - важно усмехнулся Глеб. - Сам только что у батюшки грамоту чел. Был у отца с уграми уговор насчёт галицких земель. И вот теперь пришла пора исполнить ряд. Отец мне всё поведал.

Рюриковна смотрела на мужа влюблёнными глазами. Робко взяла за руки, увела к себе в покои, там обняла, прильнула жарким телом, сама отыскала губы, и Глеб, поддавшись ласке жены, задержался у неё до вечера.

Ночью, прильнув к мирно спящему мужу и в раздумье поглаживая его по плечу, Рюриковна долго не смыкала глаз. Отдавая её замуж, отец давал дочери строгий наказ быть послушной, покорливой, терпеливой, если что - напрасно не обижаться, потому как главное её дело следить, что в семье Святослава киевского деется. Что бы ни приключилось, обо всём доносить отцу. И сейчас Рюриковну одолевали недобрые мысли. Святослав посылает Глеба к Бэле из-за Галича, даёт ему гадицкий стол. Вчера, разомлев от жениных ласк, размечтался Глеб, как будет он княжить в Галиче, каким станет добрым и строгим, с кем из князей породнится, когда придёт пора женить сына. О тесте Рюрике не было сказано ни слова, и это тревожило княгиню.

За думами прошла большая часть ночи. Ранний рассвет высерил окошко, вдалеке прокричал первый петух. Осторожно соскользнув с постели и заботливо прикрыв спящего мужа полстью, Рюриковна на цыпочках, неслышно ступая босыми ногами, выбралась из ложницы. На пороге, свернувшись калачиком, спала верная холопка Матрёна. Княгиня ножкой растолкала её.

- Беги сей же час на двор да разбуди Ивашку-мечника, - зашептала она сонной девке. - Пущай коня готовит. А как князюшка со двора выедет, чтоб сразу ко мне!

Матрёна тупо похлопала ресницами и, зевая, ушла.

Проводив в дальнюю дорогу мужа - Глеб с седла всё махал рукой и кричал, что вскорости отправит за нею и сыном поезд, - Рюриковна бегом вернулась в свои горницы, где маялся ожиданием Ивашка-мечник. Выслушав быстрый наказ княгини, он спешно пал на коня и поскакал в Вышгород, к Рюрику Ростиславичу.

Глава 7

1

Получив от дочери весть, что Глеб Святославич послан отцом добывать Галича в обмен на Перемышленскую волость, Рюрик сперва потерял дар речи. Всего ожидал он от Святослава, но такого!.. Вроде бы жили князья мирно, друг дружке не мешали, вместе ходили на половцев, старались, как могли, поддерживать мир между Ольговичами и южными Мономашичами, по очереди сцеплялись за волости и влияние на Руси и засевшим в Залесье Всеволодом Юрьевичем. И о Галиче заботились вместе. И тут вдруг такое предательство!

На счастье, Глеб Святославич не успел уехать далеко. Рюрик отправил следом за ним одного из своих сыновцев, юного Святослава Владимирича. Он и братья его рано остались сиротами после смерти отца, Владимира Мстиславича, и Рюрик вовремя прибрал их к рукам. Пока он правил волостью, где сидели молодые княжичи-изгои, а сам пользовался ими, водя в походы их полки или посылая самих отроков по своим поручениям. Святославу не было и шестнадцати годов, и Рюрик приставил к нему нескольких своих бояр посмышлёнее - не юному Святославу, а им править посольство и расстраивать козни Святослава киевского.

* * *

Святослав только-только воротился с молитвы - с тех пор, как уехал Глеб, он молился денно и нощно, то благодаря Господа за оказанную милость, то испрошая для сына удачи в делах, - когда ему доложили, что его ожидает гонец от Рюрика Ростиславича.

Недоброе предчувствие шевельнулось в груди Святослава. Он так старался обставить дело тайно от вышегородского князя, что сейчас невольно подумалось: Господь видит неправду и решил покарать его.

В гриднице, опираясь на посох, стоял раздутый от важности, едва сдерживающий бьющую через край гордыню боярин Михаил о. Не был он в чести у князя, сидел на совете чуть ли не в самом конце, на глаза не лез и службы от него особой тоже не было. Не был Михаил о знаменит ни родом, ни особой казной - только и заслуги, что служили два его сына в княжеской дружине. Но вот ни с того, ни с сего выбрал его Рюрик для такого поручения - то ли никого больше на глаза не попалось, то ли хотел лишний раз подчеркнуть, как разгневан он, что посылает Святославу в послах неродовитого боярина.

- Приветствую тебя, Святослав. Поклон тебе, светлый князь, от Рюрика Ростиславича вышегородского, - склоняя голову, пробасил Михаиле.

- Здоров ли сват мой, князь Рюрик, - молвил Святослав, садясь на столец.

- Здоров, батюшка.

- А княгиня его, Анна Юрьевна, здорова ли? А сыны?

- Все здоровы, Божьей милостью.

- С чем же ты пожаловал, боярин?

- Послан я, - Михайло надул щёки, - к тебе, светлый князь, с грамотой от князя Рюрика, - он кивнул отроку, стоящему позади, тот подал скреплённую печатью грамоту. - Просил передать тебе Рюрик Ростиславич, что отправил ты сына своего к королю угорскому, не справившись со мною. Так ты уговор княжий нарушил.

Святослав принял грамоту, сломав печать. По старческой слабости глаз читать не стал - ему было довольно и того, что он услышал от посла.

- Так сват мой Рюрик считает, что я ряд княжий нарушил? - переспросил он.

- Истинно так, - важно кивнул Михайло. - И ведомо князю моему, что будто бы ты желаешь взять Галич под себя.

- Вот оно как, - Святослав рассердился. Он не был рад, что правда выплыла наружу так рано - Глеб наверняка не успел доехать даже до Погорыни, пограничной с Галицкими землями волости. Но как бы то ни было, а теперь приходилось делиться куском пирога - ссоры Святослав не хотел, ибо радел за мир между князьями.

- Что ж, - после недолгого молчания с неохотой заговорил он, - ворочайся, передай князю своему Рюрику мои слова: «Брат и сват! Я не на тебя сына послал поднимать короля, но на своё орудие. А ежели ты хочешь идти на Галич, то вот - я готов». Всё ли понял? Ступай!

2

Недовольный вернулся с посольства боярин Михайло, недоволен остался его словами Рюрик Вышлобый - слышалось ему пренебрежение в ответе Святослава. У меня, мол, свои дела, но ежели хочешь, прими в них участие. Долго пересылались князья гонцами. Ссорились без конца. Васильковна, жена Святослава, доводила до слёз свою невестку Рюриковну. Рюрик в отместку не пускал Святославовых бояр на порог.

Дело чуть было не дошло до ссоры - вышегородский князь требовал, чтобы киевский отозвал назад сына и согласился на прежний ряд. Но тут вмешался митрополит.

Ставленник Царьграда Никифор, прибыв больше как тайный послух константинопольских патриархов, постепенно полюбил Русь, свыкся с её бедами и радостями. Не хуже некоторых русских людей видел он главную беду огромной богатой страны - усобицы и распри. Всяк тянул одеяло на себя, стремился отхватить кусок пожирнее. Пока князья спорили друг с дружкой об уделах, бояре тащили в свои скотницы и житницы всё что плохо лежит, выколачивая из холопов последнее. На дорогах пошаливали лихие людишки, а с окраин грозили половцы, дикая чудь да бродники с Понизья. Собраться бы всем вместе - с одного удара отбили бы охоту воевать у тех, других и третьих. Так нет же - своя рубаха ближе к телу. А иноплеменники жируют, пока князья делят землю.

Митрополит Никифор, как и многие другие отцы церкви, не делил землю на Новгородчину, Галицию, Киевщину, Поросье, Залесье и Смоленщину. Для него это была одна земля - Русская. И беды её отдельных краёв он воспринимал как беды всей страны.

То, что в Червонной Руси установили свою власть католики, не нравилось Никифору. Давно уже враждовали две ветви одной христианской религии, доказывая, какая истиннее, боролись за души людей. Опасался Никифор, что отпадёт Галиция от лона истинной веры, потому и старался примирить между собой князей. «Се иноплеменници отъяли вашу отчину, - говорил он им вместе и порознь, - лепо и вам потрудиться, воротить её назад». Ездил Никифор в Вышгород, навещал Святослава в его палатах и добился-таки своего. Помирились князья, собрали полки - Святослав призвал сыновей, Рюрик поднял братьев - и отправились к Галичу.

Худо пришлось Заславу - наравне с простыми ратниками попал он в поруб. Ему, как боярину, досталось даже больше других - заклепали ему на шее железное кольцо, от того кольца протянули цепь ко вделанной в стене скобе. Ни днём, ни ночью не снимали оков.

Короткой была цепь. Только и мог Заслав что встать у стены днём да прилечь ночью. А к окошку, что было прорублено под потолком, подойти не получалось - цепь натягивалась и отбрасывала его назад. Оставалось только сидеть в полутьме поруба и, потирая шею, смотреть на крошечное светлое пятнышко.

Там, за окном, играло лето. Прошелестела берёзовыми листочками Троица. На селе праздновали Семик, и девушки, взявшись за руки, пели величальные песни:

Пойдём, девочки, завивать веночки!

Завьём веночки, завьём зелёные.

Стой, мой веночек, всю недельку зелен.

А я, молодешенька, весь год веселёшенька!

Когда-то так же пела и его молодая жена Ярина. Пела она так и в год свадьбы, думая, что пророчит ей песня счастливую долгую жизнь, - а сама легла в сырую землю через два месяца после венчания.

Несколько раз с воли долетали девичьи голоса. Осторожные, дрожащие от жалости и любопытства, они окликали пленных. Но ни одна девушка ни разу не подошла к окошку, не протянула внутрь узелок с гостинцами - на страже возле поруба стояли угры. Стерегли пленных не хуже половцев, плетьми гнали русских девушек прочь, чувствуя свою силу.

* * *

Своим человеком стал у угорского королевича боярин Борис Семёнович. Вместе с Володиславом Кормиличичем, который, кажись, при любом князе чувствовал себя вольготно, да с Фомой Тудорычем они ныне заседали в боярской думе на передних местах. Угорские воеводы прислушивались к их речам. Частым гостем бывал у боярина воевода Мокий Великий - подрастала дома у воеводы дочь, ладил он обвенчать её с сыном Бориса Семёныча, Пересветом. Он как раз и гостил у него, пил крепкий боярский мёд, настоянный на чабреце да мяте, заедал сладкими пирогами и, мешая русские слова с венгерскими, латинскими и польскими, вёл с боярином задушевную беседу. Борис Семёныч медов не жалел, подливал гостю и подливал, вытягивая на разговор.

В дверь поскреблись, заглянул дворовый человек, Мирошка, повращал глазами - дескать, нужда до тебя, боярин.

- Поди! Поди, - зашипел на него Борис Семёныч. Мирошкина голова исчезла, но вскоре появилась снова.

- Боярин Вышата до тебя, господин, - дрожащим шёпотом повестил Мирошка.

- Пущай пождёт! После!

Загордился Борис Семёныч. Что до боярина Вышаты, тот родом не велик, деревеньки его худы, дом крайний в улице. Ему ли с ним водиться ныне, когда он с уграми вот-вот породнится! Да и сына заодно пристроит. Вспомнил Борис о Вышате позже, когда уже провожали его слуги хмельного воеводу Мокия, помогая взгромоздиться на коня. Мокий орал венгерские застольные песни, в пьяном кураже хлестал холопов плетью, кричал что-то про нерасторопных русских, поминал их по матери. Наконец-то его вытолкали за ворота, и Борис Семёныч наказал отрокам доставить ясновельможного пана до терема и сдать там с рук на руки в целости и сохранности.

Возвращаясь назад, Борис Семёныч и вспомнил о боярине Вышате. Уставший, взопревший, тот уже и не был рад, что пришёл, и смотрел на хозяина дома побитым псом.

- Не гневись, Вышата, - поприветствовал его добродушный после выпитого и съеденного Борис Семёныч. - Сам должон понимать - вот как времена повернулись. Ныне уграм не подмажешь - худо проживёшь. А у меня сын в талях - как тут не расстилаться перед ними!.. Уж прости! Проходи, отведай моего мёду - на чабреце настоян! Крепок!

Недовольно сопел боярин Вышата, но что поделаешь, коли род невелик. Со свиным-то рылом не в калашный ряд! Уж и не рад он был вовсе, что поддался на уговоры дочери, когда слуга сказал, что Борис Семёныч занят, совсем было обрадовался - мол, не судьба. Сам себя уговорил потерпеть - дома-то не ждало его ничего, кроме печальных глаз Смеяны. И вот оно!

Отведал боярин Вышата мёду, поцокал языком - медок и впрямь был хорош.

- Ох-хо-хо, - вздохнул Борис Семёныч, - вот она жизнь-то как повернулась! Не думали, не гадали, нечаянно попали!

- Совсем худые времена настают, - поддакнул Вышата. - Куды от ентих угров деваться! Повсюду они! На торжище - они, в палатах княжьих - они, по улице пройдёшь - они. К соседу в гости взглянешь - и там сидят! Ровно мёдом им тут намазано!

- И не говори, - готовно кивал Борис Семёныч, сверля гостя пристальным взглядом и наливая по второй. - Жируют!

- А нашим людям простора не стало! Надысь слышал - баяли в ремесленной слободе, надо, мол, своего князя кликать. Надоели угры-то!

- Надоели! А ежели у нас князь из угров - тогда как! - мгновенно взвился Борис Семёныч. - Да и кто супротив них брешет? Голь перекатная! Мужичье! Нашему брату боярину они зла не делают. А на боярах искони земля держится!

- Не делают они, как же, - Вышата решил, что настал удобный случай. - На неделе видала дочерь моя, Смеяна, угров - шли конники, ворочались с полоном с битвы…

- Так то всем ведомо - от соседних князей призваны угры защищать нашу землю, чтоб неповадно было.

- Так-то оно так, да только в обозе видала моя Смеяна, ведашь ли, кого? Ярины твоей покойницы супруга! Заслава Сбыгневича!

Борис Семёныч помолчал, собирая на лбу морщины.

- Сбыгнев Константинича сынок? - молвил он наконец. - Не сгиб он?

- Видать, не сгиб! Смеянка подружкой у Ярины-то была, на свадьбе её песни пела. А тут увидала - ведут боярича пешим, как простого мужика. Так и свели молодца в поруб!

Оба боярина перекрестились. Один - с тревогой, другой - с осторожностью.

- Да, жаль молодца, - пожевал губами Борис Семёныч и хлебнул из чаши.

- Жаль, - подхватил Вышата. - Уж ты бы, по-родственному, похлопотал бы за него. Ведь дочери твоей покойной супруг! Ослобонить бы парня!

- Эка завернул - «ослобонить»! - проворчал Борис Семёныч, допивая чашу. - Али забыл, что Сбыгнев Константинич, отец его, со товарищи смуту на Галич навёл? Едва миром не порешили тогда, да утекли они вслед Роману волынскому. А чего теперь? Теперя поделом ему!

Он допил ковш, с силой грянул им об стол. Боярин Вышата вздрогнул.

- Так ведь не чужой тебе, - дрогнувшим голосом протянул он. - Дочери твоей покойной… Заступись…

- Эк разобрало тебя! - в сердцах пристукнул кулаком Борис Семёныч. - Сказано же - супротив угров вышел!.. Добро, добро, - проворчал он, косясь на расстроенное, ставшее похожим на бабье, лицо сотрапезника. - Похлопочу. А там - как выйдет!

Размякший Вышата едва не полез целоваться.

* * *

Сдержал слово Борис Семёныч, хотя и не сразу удалось ему задуманное. Но не зря боярами земля крепка, не зря галицкое боярство само способно дела вершить и даже полки водить, без княжьего догляда. Кому связку мехов, кому харалужыый[28] меч, кому просто мёду-браги нальёшь - уговорил он угорских воевод. Как за родственника, внёс за Заслава выкуп, и как-то днём разобрали сторожа верх поруба, выволокли боярича, и кузнец сбил с него цепь.

Борис Семёныч был крепко обижен и раздосадован на Заслава - за то, что не сумел уберечь Ярину, за то, что переметнулся на сторону противного Галичу князя, за то, что вместе с отцом и его знакомцами вверг землю в смуту, и за то, что сам оказался неожиданно добрым и помог парню. Потому и к порубу не пришёл, сказался нездоровым, и встречал Заслава один только боярин Вышата с отроками.

Насидевшись в душном тесном порубе, надышавшись смрадом немытых тел, после скудной кормёжки и плена, Заслав еле держался на ногах, и был словно в тумане. Послушно пошёл за Вышатой, послушно сел на коня и доехал до его усадьбы. Так же спокойно дал сводить себя в баню и только после, чисто вымытый, с подстриженной бородой, переодетый в старую хозяйскую рубаху, которая была, ему чересчур просторна на животе, но коротка в рукавах, когда сидел за столом и пил сбитень, только тогда почувствовал он, как оттаивает его душа.

Боярин Вышата, маленький, кругленький, раскрасневшийся, сидел рядом, коршуном следил, чтобы у гостя всего было вдоволь, и дрожащим голосом сказывал о житье-бытье Галича. Заслав слушал его вполуха и встрепенулся только, когда боярин внезапно умолк, - в горницу взошла Смеяна.

В строгости растил боярин дочь - днями не выглядывала Смеяна из светёлки. А тут вдруг переступила порог в новом сарафане, расшитом бисером, в скромном, но нарядном кокошнике и цветастом летнике[29], румяная и свежая, как весеннее утро. Не поднимая глаз, лебедем проплыла к столу, чинно поклонилась гостю:

- Добро пожаловать, Заслав Сбыгневич. Рады мы тебе. Будь гостем желанным!

Выпрямилась и таким взором обожгла, что уж на что Вышата не привык примечать девичьи мечты, а тут вдруг понял - из страха за жизнь боярича и от радости за его спасение родилась любовь. И только Заслав, хоть и ответил вежливо, ничего не разглядел на дне синих глаз Смеяны.

3

Правду молвил боярин Вышата на беседе у Бориса Семёныча - роптал народ. Не всем по нутру пришлись угры. Боярам что - как жили, так и жили в своих усадьбах, иногда заглядывали в вотчины, где пили меды, скакали на охоте, объезжали поля, судили и рядили смердов. Купцам тоже вроде бы везло - хоть и подняли пошлину на торговлю, хоть и выросли резы где в два, а где и в три раза, а всё же дышать можно.

Иное дело - простые галичане. Тем скоро надоели чужеземцы. Неужто, как в старые времена, не соберут они ополчение, не выйдут с воеводами в чисто поле сразиться за свою землю? Неужто совсем ослабли русские, что всё за них должны вершить иноземцы - и воевать, и суд судить, и землёй править? Постанывали мужики - начало лета, самая сенокосная пора, озими готовы поспеть, а их оторвали от земли, велят возить камень для нового костёла - строят в Галиче угры свой храм, своему богу хотят молиться. Согнали камнесечцев, древоделей, богомазов, поставили над ними немчина-строителя, чтобы на русской земле иноземец для иноземного бога возводил храм руками русских людей. Иные бояре довольно кивали - Судислав Бернатович и Володислав Витович так вообще говорили, что первыми пойдут на службу в новый храм, - а простой люд ворчал. На костёл гривны-то драли с простых людей!

Но это было ещё полбеды. Попривыкнув, угры разъезжали по Галичу как у себя дома. Останавливались на торжище, не сходя с коней, брали товар, какой по нраву, щупали и тут же пихали в седельные сумы. А попробуй купец или сиделец в лавке вступись - назавтра прискачут ражие молодцы, товар попортят, самому бока намнут. И ходить жаловаться не моги - суд теперь тоже вершат угры, а по незнанию языка за многих говорят бояре. Богатые воеводы жили в усадьбах, срубленных холопами из пожалованных им деревень, требовали себе даров. Простые конники русских обычаев не блюли, озоровали, не давали проходу девкам и молодухам. Ворчали галичане, а что поделаешь - сами выбрали, сами ворота отворили, сами ряд заключили.

Сперва была жива надежда - что пришли угры ненадолго. Особенно ярко вспыхнула она, когда поползли по городу слухи, что киевский князь Святослав собирается королевича убрать, а на его место поставить своего посадника. Возликовал было простой люд, перекрестились торговые гости, насупились бояре. Но посольство Глеба Святославича окончилось ничем.

Потом собрался в поход его отец. Хоть и стар был Святослав Всеволодич, но сел на коня с сыновьями, соединился с Рюриком Ростиславичем вышегородским и его братьями и поспешил отвоёвывать Галич. Зашевелился ремесленный люд, загремели медные и чугунные била в церквах, запел единственный на весь Галич соборный колокол на колокольне храма Пресвятой Богородицы. Галицкие мужи зашевелились, доставая из сундуков кольчуги, мечи, копья и секиры, как бывало перед походом, ждали и готовились…

И вдруг - громом среди ясного неба! Ещё на полпути к Галичу начали князья спорить между собой, делить ещё не добытую землю. Чувствуя себя ущемлённым в правах, Святослав был готов отдать Рюрику весь Галич с городами и пригородами в обмен на Русскую землю, коей владел вышегородский князь. Но тот упёрся - не желая лишаться отчины, лишать столов своих сыновей, менять верное на неверное, Рюрик хотел просто поделить Галич на две части.

Встав в Погорыни, несколько дней спорили союзные князья. Каждый стоял на своём. Так ничего и не добившись, повернули по домам.

* * *

Гудело вечевое било, и на этот звук выползали из своих домов галичане. Вслед за родовитыми мужами, купцами и боярами спешили калики, нищие, монахи. По дороге громко ругались, размахивали кулаками.

Купец Досифей столкнулся с сотским Микулой уже в толпе, притекающей к вечевой ступени. Отовсюду раздавались гневные выкрики - извергали хулу на князей, угров, бояр.

- Почто шумство такое? - подёргал Досифей Микулу за рукав.

Богатырь сотский смерил его сверху холодным взглядом.

- Киевские князья нас бросили, - пробасил он. - Перессорились меж собой, пока шли на угров, так и вспять повернули.

- Не могет того быть! - вскрикнул Досифей тонким голосом.

- Вот те крест! - махнул перстами Микула. - Уж кончане постановили гонцов к князьям слать, да вишь ты, как оно повернулось.

- И чего ж теперя? Чего ж теперь? - допытывался Досифей.

Был в толпе и Заслав. По первости опасался он выходить с боярского двора, всё ждал, что встретит недоброхотов своих, которые полгода назад гнали его с родителями из Галича. Но потом успокоился, начал понемногу похаживать по улицам, видел, как ведут себя угры, копил досаду и злость. И, едва заслышав вечевое било, поспешил к площади.

Толкаясь в толпе, слушая со всех сторон выкрики, он и радовался, и страшился одновременно. Наконец-то проснулся Галич, наконец-то поняли люди, кого посадили себе на шею. Чужаки - они чужаки и есть. Им лишь бы свои мошны набить потуже, а там хоть трава не расти. Вот одумаются галичане, крикнут настоящего князя!.. Но остужало пыл другое - не Романа волынского, коему присягнул Заслав и у коего находилась его семья, призовут они. Кликнут любого, кто охоч до власти, потому как сам ею обделён. Отыщут захудалого князька, которому до смерти надоел свой крошечный удел, поставят князем да в уплату такую, роту заставят принять, что и он сам, и простые галичане волками взвоют.

Тем временем на вечевую ступень уже лезли первые крикуны. Размахивая шапкой, орал какой-то мужик:

- Не надобны Галичу угры! Сами себе князя приищем! Своего! Из русских! А чужого нам не нать!

- Да откель ты его возьмёшь-то, князя? - кричали ему. - Аль сам породишь?

- Да чего с им связываться, с болтуном? - ворчали иные в толпе и подталкивали соседей локтями. - То ж Ерошка, бобыль! Ни кола, ни двора у него, а глотка лужёная! Спихните его, пущай не мутит воды!

- От добра добра не ищут! - стуча клюкой, кричал кончанский староста Угоряй. Никита, старший сын, стоял за его спиной мрачный, со сжатыми кулаками. - Живём - хлеб жуём, чего нам ещё? Какого рожна?

- Верно мужик гуторит, - подначивали в толпе. - На что нам чужой князь? У нас свой есть. Почто журавль в небе, когда синица в руке?

- Мужи галичские! - надрывался Ерошка. - Не слухайте вы их! Энто боярские послухи! Нарочно воду мутять! А князь у нас есть! Аль позабыли вовсе? Аль разум отшибло?

- Кто таков? Не Владимирово ли гнилое семя? - закричал Досифей. - Энтого не нать!

- Не нать! Не нать! - подхватили вокруг.

И Заслав, помалкивающий с самого начала, подхватил общий клич:

- Владимира не нать!

- Да тьфу на вас! - Ерошка уже сорвал голос, но мужественно хрипел, пуская порой петуха. - Аль позабыли, за кого в старые времена отцы ваши насмерть бились! Аль позабыли, к кому братья ваши через заборолы скакали? Забыли ужо Берладника?

- А ведь и верно, - ухнул на полплощади бас Микулы, и все окрест невольно поворотились в его сторону. - Иван Берладник! Князь наш!

Имя зазвучало, стало передаваться из уст в уста. И старый кузнец, стоявший рядом с Заславом, мечтательно вздохнул, огладив рукой седую бороду:

- Эх, Иван Ростиславич! Какой князь был! Сокол! Имя это Заслав слышал от отца. Сбыгнев Константинич был молод, сущий отрок, когда, изгнав Владимирка Володаревича, отца Ярослава Осмомысла, Галич поклонился его двоюродному брату Ивану Ростиславичу, сидевшему в Звенигороде. Лют норовом был Владимирко Володаревич, даже бояре стоном стонали от него, и когда пришёл князь Иван, затворил город ворота. Больше месяца насмерть бились галичане за своего князя. Сила одолела силу. Чтобы не губить людей понапрасну, Иван ушёл из Галича на Дунай, где осел в городе Берладе. А Владимирко, войдя в Галич, лютой смертью казнил многих горожан за предательство.

Издавна селились в Подунавье изгои - жили там и половцы, и булгары, и ляхи, и мадьяры, и русичи. Вольный был народ, никого и ничего не боялись, торговали да озоровали на дорогах, но власть Ивана Ростиславича признали, и через несколько лет он во главе берладских дружин вернулся на Русь.

Там служил он сперва Святославу Ольговичу, союзнику Юрия Долгорукого, но когда покинул его, изловил Юрий Владимирович Берладника и заточил в поруб. Вскоре пришли из Галича гонцы от Ярослава Осмомысла, помнившего вражду Ивана Ростиславича с его отцом, и Юрий Долгорукий на простой телеге, в железах, отправил Берладника в Червонную Русь на жестокую расправу.

Вступилась судьба - в глухих вятичских лесах напала на охрану дружина Изяслава Давидича черниговского. Но несколько лет спустя пришлось Берладнику покинуть Изяслава - хоть и стал в ту пору великим киевским князем, пришлось Изяславу много претерпеть от соседей. Не только другие князья, но и из Польши и Венгрии стали слать ему гонцов, требуя выдать Ивана Ростиславича.

Берладник снова воротился в Подунавье и оттуда, наняв половцев, снова пошёл на Галич, поддержанный Изяславом и его родней - Ольговичами. Но Ярослав Осмомысл опередил его, заняв оставшийся без князя Киев, и Берладнику опять пришлось бежать.

Он покинул Русь, но ненависть князей достала его далеко в Византии, где он был отравлен в Салониках…

* * *

- Берладник? Да он же помер! - Сотский Микула перекрестился.

- Помереть-то помер, царствие ему небесное! - Бобыль Ерошка осенил себя крестным знамением, оборотившись на храм Пресвятой Богородицы. - Да вспомяните, мужи галицкие, - был у его сынок, Ростиславом звали!

- Верно, верно! - загалдели мужики, толкая друг дружку локтями. - Ростислава Иваныча звать! Берладникова сына звать на княжение!

- Да вы что? Очумели? - тут же нашлись осторожные. - Нешто пойдёт он? И нешто поддержит его Галич? Угры-то, они…

- Да чо угры! Чо угры! - загремел бас Микулы, сразу перекрывая гомон толпы. - Мы люди русские! Нам свой князь нужен, русский! Галич сам себе князя изберёт, и вовсе не того, которого бояре поставили!

Люди закричали, шум и гам поднялся на вечевой площади. Ерошка ещё что-то вещал, но его уже не слушали. Ободрённые, люди не приметили, что несколько самых горластых крикунов, из тех, что увещевали не спорить, потихоньку покинули площадь и заторопились в боярские терема.

4

Тёплый летний день вставал над Днепром. По пологому склону сбегала к реке большая, дворов на двадцать, деревня. Приземистые, крытые соломой крыши, срубы - одни старые, потемневшие от времени, другие поновее, огороды с репой и капустой, маленькая церковка на холме. Берёзы и ракиты толпились у берега. Осторожно неся на плечах коромысла, к воде спускались бабы.

Недалеко от церкви стоял боярский терем - старый, потемневший. Издалека вдруг послышался топот копыт, ржание застоявшихся коней, гомон сильных мужских голосов. Бабы еле успели подхватить кто ведра, кто корзины - по склону от терема скатилось десятка три всадников, с разгону въехали в реку, обдавая баб брызгами.

- Чо испужались, красавицы? - окликали их вой. - Не боись, не замаем!

- А мы не боимся! - звонко ответила одна молодка, поправляя на голове светлый плат.

- А чо ж хоронитесь? Не обидим!

- Ты не обидишь, а животина у тебя небось злая! Жеребец под мужиком и впрямь играл - перебирал копытами, вскидывал голову, скаля крупные изжелта-белые зубы.

- Конь-огонь! - похвалился мужик. Из-под тёмно-русой бороды его сверкали такие же крепкие зубы. - Да и сам я не промах!

- Все вы таковы! Много храбрых, на полатях лежучи!

- Ишь ты, сорока! А подь сюды! - Мужик проворно скатился с коня, разбрызгав на мелководье воду. Бабы с визгом кинулись врассыпную. Сверкая голыми икрами, бросились бежать, но вой на склоне настиг смеявшуюся молодку, схватил и прижал к себе, целуя.

- Пусти, черт! Пусти! - отбивалась та.

- Нечай! - донёсся крик от реки, и мужик разжал руки. Молодка отскочила, оправляя плат и подол.

Большинство воев уже разоблокались и вели коней в реку, купая. Кони фыркали, вздрагивали всем телом, били копытами по воде. Только один человек остался на берегу. Пустив повод своего коня, он озирался по сторонам. Именно он окликнул Нечая.

- Княже Ростислав! - Тот вразвалочку направился к всаднику.- Не замай! Шутейно я.

- Коня свово лови, - кивнул всадник в сторону реки. - Шалый он у тебя!

- Что двор, то говор, - усмехнулся Нечай, - что конь, то норов! - И направился к жеребцу, который забрёл не спеша в заросли тальника, где и стоял над водой, потряхивая гривой.

Ростислав Иванович, сын знаменитого Берладника, не спеша повёл коня в поводу в реку, где стал окатывать водой из полных горстей. Вороной играл, легко прихватывая хозяина зубами за рубаху. Рядом купали коней отроки и вой. Нечай вытаскивал своего рыжего жеребца из кустов под смех и прибаутки товарищей.

Пустив наконец вороного на берег пастись, Ростислав скинул мокрую рубаху, оставшись в одних портах, и вошёл в реку поглубже. Вода в Днепре уже давно нагрелась, только-только отыграл солнцеворот, отплясали русалии, отзвенели весёлые девчоночьи песни. Скоро уж светлый Иван Купала. Здесь, на этом берегу, будут жечь костры, пускать огненное колесо, а девушки станут метать в воду венки, мечтая о суженом.

Несколько лет жил сын знаменитого Берладника в деревеньке неподалёку от Смоленска. Пожаловал её в кормление Давид Ростиславич в память об Изяславе Давидиче, который когда-то покровительствовал его отцу. Князь-изгой, не имеющий своего угла, Ростислав верно служил Давиду, водил его полки, довольствовался малым и уже начал думать, что нашёл своё призвание. В самом деле, не смоленская ли боярышня была его жена, не владел ли её отец этой деревенькой, которую и пожаловал Изяслав Давидич нашедшему у него приют изгою? А что покняжить не удалось, так, рано разлучённый с отцом, Ростислав воспитывался как боярин и лишь изредка вспоминал о своём рождении.

Был Ростислав крепок, как молодой дуб, неширок в кости, но ладно скроен и во многом, как говорили старшие дружинники, походил на своего отца. Хотя был он ещё молод - недавно миновало тридцать пять лет, - но уже ранняя седина потревожила волосы и бороду. Редко загорались живым огнём глаза, и первые морщины пролегли по щекам. Несколько лет назад он женился, жена его тихо-мирно растила дочь, и, глядя на неё, богомольную, скромную, Ростислав вспоминал своё детство.

Поплавав и вернувшись на берег, князь растянулся на траве, закинув руки за голову. Отроки выводили на берег коней. Мимо на своём рыжем черте лихо проскакал нагой мокрый Нечай - в ухе поблескивала серьга. Подогнав коней к колодезю, парни черпали воду, бросали на дно кто серьгу, кто серебряную гривну, кто крестик и поили через серебро лошадей. На князя не обращали внимания - привыкли, что часто задумывается он, улетая мыслями в неведомое простым людям далёко. Все знали, что служат князю-изгою, а не простому боярину, и по-своему жалели его.

Устав лежать, Ростислав встал, свистом подозвал своего вороного, присоединился к отрокам. Те расступились, уступая князю первенство. Паренёк, недавно взятый в дружину из деревни, выпучил глаза от волнения, поднося княжескому коню бадью, на дне которой поблескивала Нечаева серьга. Вороной пил долго, важно, глубоко погрузив ноздри в воду.

С холма послышался топот копыт.

- Кня-азь! Князь Ростислав!

Ростислав вскинул голову. На гребне холма, за которым виднелся его терем и церковка, гарцевал всадник.

- Князь!

- Гонец, - прищурясь, определил Нечай. - Княжеский. Должно, из Чернигова!

Ростислав дёрнул повод вороного, подпрыгнул, подтягиваясь на руках, утвердился на конской спине и поскакал в гору. Отроки тоже попрыгали на своих коней и поспешили следом.

Гонец и в самом деле был княжеский. Не слезая с коня, сухо и быстро передал, что кличет его к себе в Смоленск Давид Ростиславич, и ускакал, не дожидаясь, пока Ростислав оденется и соберётся в дорогу.

Редко призывал Берладникова сына к себе князь Давид. Были у него свои дела, кормившегося под Смоленском изгоя вспоминал он, когда некому было вести полки. Да и грозная и горькая память его отца мешала остальным князьям принимать его, как равного. Но вот случилось же что-то! Вспомнили и о нём!

Загоняя коней, не останавливаясь на отдых, гнал Ростислав Иваныч в Смоленск. И прибыл рано, чуть не обогнав в воротах княжеского гонца.

На теремном подворье его встретили как-то странно - не как дорогого гостя, но и не как заклятого врага. Княжеские мечники, тиуны, конюшие озирали его с любопытством. Сын Давида Ростиславича, Константин, случившийся тут, проводил его взглядом, в котором сплелись восторг и испуг. Удивлённый - прежде его тут замечали не более чем средней руки боярина, - Ростислав с трепетом вступил в гридницу.

Давид Ростиславич, скромный, с маловыразительным лицом, сидел на стольце, крепко держась за подлокотники обеими руками. Подле него, справа, на крытых аксамитом лавках сидели его бояре. По левую руку стояло несколько мужей - два боярина и несколько не то купцов, не то именитых горожан.

- Здрав будь, князь Давид Ростиславич, - пройдя, склонил голову Ростислав.

- Здрав будь и ты, Ростислав Иваныч, - не именуя его ни князем, ни боярином, ответил Давид. - Здоров ли ты? Здоровы ли все люди твои?

- Благодарствую на добром слове, князь, - молвил Ростислав. - И сам я здоров, и люди мои здоровы.

- Всем ли доволен, Ростислав Иваныч? - продолжал вежливый расспрос князь.

- Милостью твоей не обделён, жалиться не на что, - Ростислав чувствовал, что беседа сия не просто так ведётся, и поглядывал по сторонам, ожидая подвоха. Что бояре и мужи подле князя - послы, он понял сразу. Неясно лишь, откуда и почто прибыли.

- Коли так, то я безмерно рад, - улыбнулся Давид сухим ртом и указал Ростиславу на столец близ себя. -А призвал я тебя, поелику ведомо мне, что и ты князь природный, из Ростиславичей галицких. Но ведомо сие не токмо мне. Прибыли до тебя мужи за города Галича, зовут на княжение…

Не веря своим ушам, Ростислав развернулся к послам, глядя на них во все глаза. Двое бояр пожирали его преданными взорами, купцы мяли в руках шапки.

- Верно ли сие? - севшим голосом выдохнул Ростислав.

- Княже, - передний боярин опустил глаза, но тотчас вскинул взгляд, - пришли мы до тебя, мужи галицкие, поелику не стало житья в Галиче от угров. Владимира Ярославича мы не хотим, понеже он думы с мужами своими не любил думать, привержен питию, многому и женолюбию, а как княгиня померла, с попадьёй слюбился, подобно отцу своему, Осмомыслу. Угры над нами встали, бесчинствуют, вот Галич к тебе на поклон и пришёл, како и к отцу твоему в прошлые времена.

Ростислав задержал дыхание. Отца он помнил совсем мальчишкой - уходил тот от Изяслава Давидича киевского, прощался с женой и семилетним мальчуганом, обещал вернуться. Потом была война, в которой Изяслав киевский потерпел поражение от Ярослава галицкого. Мать вернулась в свою деревню, к родителям. А известие о смерти Ивана Берладника в Салониках дошло до них много позже, уже после смерти Изяслава Давидича. Ростислав много мечтал, сидя в своей деревеньке или водя полки смоленских князей. Увидеть родину отца, стать князем не только по имени - чего ещё желать.

Огнём обожгло глаза. Ростислав зажмурился, загоняя внутрь непрошеную слезу. Вернуться на родину отца, увидеть синее небо Галичины, вдохнуть её воздуха. Чудно там, на родине. Не зря отец так рвался на Дунай - не только отомстить Владимирковому семени, но и упокоиться в своей земле. Хоть есть тут чем кормиться, хоть и любит его жена и растёт дочка, а чужая земля - она чужая земля и есть. Вернуться домой…

- Что же ты ответишь послам галицким, князь Ростислав Иваныч? - нарушил молчание Давид.

Несколько пар глаз пожирали его. Ростислав вздохнул и решился:

- А верно ли весь Галич за меня?

- Верно, княже, верно, - закивали бояре, подаваясь вперёд. - На вече тако крикнули. Угры сильны, да ты только появись под стенами, только подними свой стяг - мы свои полки соберём да к тебе перейдём.

- Только приди, княже, а уж мы за тебя постоим, - кивали и купцы.

Вернуться домой! Домой!

- Тогда, - Ростислав встал и словно стал выше ростом и моложе, - тогда я пойду на Галич.

Глава 8

1

Спешно выбранные послы от галичан только ускакали звать на княжение Ростислава Ивановича Берладникова, а в княжеском тереме уже все знали. Угорские палатины созвали совет.

Не доставая ногами до пола, слишком маленький для золотого княжьего стола, сидел в палатах королевич Андраш, вопросительно озирался по сторонам. Его советники, воеводы Мокий Великий, Благиня да Корочун и палатин Бернард, сгрудились около. На лавках, потея от волнения и усердия, расселись бояре - Володислав Кормиличич, Фома Тудорыч, Избигнев Ивачевич, Борис Семёныч. Их людишки и принесли весть о призвании Берладникова сына на княжение.

- Сие есть неудовольствие, - на ломаном русском языке вещал Мокий Великий. - Сие как понимать? Это Галич нам льстил, будто нет у него головы?

- Не было, Христом Богом клянусь! Не было! - выскочил вперёд Борис Семёныч. - Откуда ж нам было знать…

- Берладников сынок вовсе в Галиче не бывал, - поддакнул Фома Тудорыч. - Когда звали его, Берладник сына в Звенигороде оставил, а после младенцем за собой таскал. Не галицкий он князь!

- Но отец его успел пожить в Галиче, и у сына то же право! - возражал Мокий. - Сие есть нам не любо! Сие супротив нас лесть! И мы сего не спустим!

- Мы ответим! - поддакнул палатин Бернард, и Борис Семёныч облился холодным потом - ведь именно его он столько привечал в своём доме. - Вы за нашими спинами выгоды себе ищете! Вам веры нет!

- Как это нет? Как это нет? - взорвался Володислав Кормиличич. - А кто вашему королю ворота открыл? Да весь Галич за вас! А что там шумят на вече, - махнул он рукой за окно, - так то мужики! Голь! Мало ли что они горланят! Поорут - и перестанут!

- Перестанут ли? Гонцов послали! Это - «перестанут»?

- Сие есть мятеж! - сказал, как молотом по наковальне ударил, Мокий Великий. - Сие есть покушение на князя вашего Андраша! Я решаю послать гонца в Эстергом, к его величеству Бэле о помощи.

- Да зачем же ещё? - перепугался было Борис Семёныч. - Зачем ещё звать короля? Мы и так бы…

- Веры вам нет!

Ничего не понимающий Андраш, ибо разговор вёлся на неизвестном ему русском языке, с тревожным любопытством вертел головой, глядя на бояр и своих советников и, наконец, не выдержав, подёргал Мокия за полу кунтуша. Тот недовольно обернулся на мальчика, улыбнулся через силу.

- Что происходит? - тихо промолвил Андраш.

- Не тревожься, принц Андраш, - весомо ответил советник. - Русы обманули нас - приняли тебя на княжение, а сами послали за другим князем, чтобы убрать тебя.

- Меня хотят убить? - Голос мальчика дрогнул.

- Ну что ты, принц, что ты! - Мокий грубовато, всё-таки тут были эти русские, потрепал Андраша по голове. -Твой отец пришлёт войска, я сегодня же напишу ему. Мы не дадим тебя в обиду. А с этими русскими…

Володислав Кормиличич не был бы тем, кем стал, если бы не умел замечать много больше, чем остальные. Прислушиваясь к беседу угров - мадьярскую молвь-то он разумел! - боярин бросился к принцу.

- Королевич! - воскликнул он. - Честным крестом клянусь, что верны мы тебе! На том крест целую! И пущай гореть мне в геенне огненной и пущай отмстится мне и детям моим, коли обману тебя! Но Галич тебе верен! Клянусь!

Полез за пазуху, доставая серебряный крестик, жадно прижался к нему губами.

Это немного обрадовало и успокоило Мокия. Он приблизился к боярину Володиславу и тяжело тряхнул его за плечо:

- Коли так, клянитесь все! Весь Галич пусть целует крест, что вы не замышляли и не замышляете ничего дурного.

* * *

На другой же день зазвенели вечевые била, запел колокол на храме Пресвятой Богородицы. Удивлённые и встревоженные люди потянулись из домов к площади.

- И почто кажен день трезвон? - возмущался староста Угоряй. - Простому люду житья не стало!

- Должно, приключилось чего, - раздумчиво ответствовал его сосед, старшина мостников Гузила. - Запросто так народ скликать не станут!

- Опять бояре гоношатся, - рассуждали купцы. - Неймётся им!..

Вечевая площадь была заполнена народом. Были здесь и бояре, и купцы, и духовенство. Последний раз столько народа видала она два года назад, когда умирающий князь Ярослав Осмомысл велел скликать собор. Люди теснились, крестились на купола храмов, негромко рассуждали меж собой.

На вечевом помосте уже водрузили столец для королевича, где он и сидел, сверху озирая толпу. Его советники окружали отрока, родовитые бояре совета и католический епископ стояли рядом.

- Галицкие мужи! - размахивая руками и надсаживаясь, кричал с помоста боярин Володислав. - Зело недоволен вами королевич Андрей. Дошло до него, что замышляете вы супротив него недоброе…

Тихий гул голосов был ему ответом. Разное кричали люди, но явственнее всего прорывалось возмущение.

- Но, любя вас, яко детей своих, и не желая, подобно поганым язычникам, отвечать злом на зло, любя Христа и почитая заповеди его, постановил королевич Андрей взять с вас клятву, что не замышляет Галич недобра. А на сём целуем крест!

Он повернулся к епископу, и тот вышел вперёд, поднимая большой золотой, усыпанный мелкими камешками крест. На глазах всего народа Володислав Кормиличич трижды перекрестился на купола Богородицкого собора, потом преклонил колено и, произнеся: «Да будет мне судьёй честной крест», - истово приложился к чеканной фигурке Спасителя.

Вечевая площадь вздохнула. А боярин, встав, уже отошёл, приглашая подойти другого.

Бояре заволновались, затопали пестро одетой отарой. Неповоротливый Фома Тудорыч не спеша согнул ногу, облобызал крест. Константин Серославич наклонялся важно, снисходя. Щепан Хотянич, тучный, одышливый, преклонял колено и выпрямлялся обратно так медленно, словно вот-вот должен был упасть и умереть.

За набольшими боярами потянулись остальные. Борис Семёнович трясся от страха - он в числе первых знал, что галичане выкликнули звать на княжение Ростислава Ивановича, но не поспешил доносить уграм. Боярин Вышата, подкатившийся колобком после него, от страха едва не укусил крест - так стучали у него зубы. Боярин Филипп, коий более всех кричал о Ростиславе, так тот был белее мела. Ему всё казалось, что сейчас громы небесные обрушатся на клятвопреступника, - ведь и его звали Ивор Ивачевич и Домажир Хороший с собой в посольство. Не поехал, послал заместо себя своего дальнего родича. Отходя наконец от креста, бояре одни вздыхали облегчённо - пронесло! - другие озирались настороженно.

После потянулись именитые купцы, за ними кончанские старосты, тысяцкие и сотские. Среди них не было богатыря Микулы - вместе с другими он ускакал в Смоленск звать на княжение Ростислава. И напрасно искал староста Угоряй своего знакомца Ермолая - купец, оставив дела на сына Могуту, тоже отправился к Ростиславу.

2

Свежий ветер, налетая со свистом, раздувал полы шатра, и тогда казалось, что просторный, белого шелка шатёр взмахивает крыльями, как готовый взлететь лебедь. А когда порывы ветра стихали и полог опадал, казалось, что лебедю подрезали крылья.

Только здесь, на вершине башни, дули такие сильные, вольные, стремительные ветра. Они приносили с собой то свежесть с реки, то духоту из города, то тепло и пряные запахи с полей и лесов.

С вершины башни открывался чудесный вид - даже из окон королевского дворца так не смотрелось. Справа расстилалась широкая полоса Дуная, по гладким берегам которого раскинулись поля и тёмно-зелёные щетины лесов. Слева высился город, столица Венгрии, Эстергом. Башня стояла в череде сторожевых башен возле крепости. Примыкавшая к ней стена с зубцами бойниц, с заборолами, насыпным валом и рвом отрезала город от окрестностей. Город рос, ему становилось тесно в каменном мешке, куда он загнал сам себя в далёкие времена. Снаружи, вдоль берегов Дуная и у подножия крепости, лепились купеческие склады, всходы для кораблей и хижины городской бедноты.

Дома, на Руси, за стенами города рос посад. Выстраивались в улочки жилые избы, прижимались к земле баньки, овины, клети. Здесь селился ремесленный и торговый люд победнее. Иногда бояре ставили тут новые терема, обносили их крепкими заборами. Когда приходила беда, всё это бросалось на произвол судьбы - посадские спасались за крепкими стенами, чтобы после осады вернуться и либо продолжать жить, либо отстраивать дом на пепелище.

Здесь было не так. Здесь всё было не так.

Который месяц жил уже Владимир Ярославич, князь галицкий, в плену у короля Бэлы. Не забыть ему никогда унижения, которое испытал он, когда вкатилась подвода на задний двор королевского замка и выбежавшая встречать Алёна встретилась с ним глазами. Её лицо вмиг застыло, побелело, и женщина оборотилась к Бэле, покорно, но с вызовом взглянула ему в глаза. «Ныне сила на твоей стороне, - прочёл Бэла в её взоре, - мы должны покориться. Но смириться не заставишь». Не понять, откуда в попадье оказалось столько силы и достоинства - под стать иной княгине! - и сейчас, когда, казалось, всё было потеряно, Алёна оставалась при Владимире, не отходила от него ни на шаг, молча поддерживала и утешала. Особенно понадобилось её утешение, когда, не выдержав плена, захворал и умер сперва младший сын, Иван, а после старший - Васильке После этого помрачнел Владимир и даже рождённый Алёной сын не радовал.

Пленного князя держали в башне. Внизу располагалась стража, и охрана денно и нощно обходила подножие башни, следя, чтобы никто не подходил близко.

Опершись на каменный парапет, подавшись вперёд, Владимир жадно раздувал ноздри, подставляя лицо ветру. Ветер шёл с востока и нёс запахи земли, леса и реки, а князю казалось, что он чует тёплый дух русского хлеба и мёда. Много пришлось ему поскитаться по Руси, спасаясь от гнева отца. В каких только городах не побывал, годами Галича не видел - а вот поди ж ты, трёх месяцев не прошло на чужбине, а затосковал. Может быть, потому, что там, в Новгород-Северском, во Владимире-Волынском, в Киеве, Владимире-Залесском и Чернигове, он был всё-таки на Руси, а здесь другая страна? Там он был изгой, но свободный, а здесь он пленник…

Ветер последний раз омахнул разгорячённое лицо галицкого князя незримым рукавом и стих, ослабев. Разочарованный, Владимир склонил голову на руки.

Две лёгкие руки легли ему на плечи, знакомое живое тёплое тело прижалось к боку.

- Почто закручинился, князюшка мой, сокол ясный? - промолвила Алёна. - Не томись напрасной думой, не рви сердца.

Владимир не поднимал головы. От ласковых слов жены под ресницами стало мокро, и он ещё крепче стиснул руки, ещё ниже склонил голову.

- Что за тоска тебе сердце гложет, лада мой? - Алёна силой привлекла его к себе, гладя по волосам. - Какая гнетёт тоска-кручина?

Владимир наконец поднял голову, взглянул Алёне в глаза и отразился в них - похудевший, с отросшей бородой, в которой блестела седина, с тёмными, провалившимися как у святых страстотерпцев на иконах глазами, постаревший за неполных три месяца больше, чем за пять лет. Знал, что и Алёна высохла - не потому, что худым было их житье - правду сказать, мог бы Бэла и получше содержать пленника! - а от тоски и тревоги за своего милого.

- Больно мне, - с трудом выговорил он. - Не могу я больше. Может… - Он с тоской посмотрел на крышку лаза, ведущего вниз.

Алёна поняла его взгляд.

- Не смей! - прошептала она. - Ты князь, а не холоп! Не думай даже унижаться перед ним!

- Алёна! - с мукой выкрикнул Владимир, срывая с себя её руки. - Да что ты говоришь-то! Не могу я больше! Не могу! Домой хочу! На Русь! Хоть изгоем - но на Русь! В Галич хочу! Боярам бы в ноги поклонился. Пущай их советы, пущай что угодно - лишь бы домой! Тяжко мне!

Алёна отступила, прижав руки к груди.

- Боярам? В Галич? - прошептала она. - А ты забыл, как они меня убить хотели? Как ты бежал от них - меня спасая и детей? А ты…

- Помню я всё! - рассердился Владимир. - Да сердце болит! Не могу я больше! Не могу! Кажется, сойди ко мне божий ангел, молви: «Ворочу я тебя на Русь, посажу на галицкий стол, только отрекись от самого дорогого»…

Не дослушав, Алёна закрыла лицо руками и поспешила прочь. Укрывшись в шатре, как подкошенная, рухнула на колени перед укреплёнными на шесте образами, зачастила, осеняя себя крестным знамением:

- Господи Боже, Господи Боже, Господи Боже! Спаси и помилуй! На тя уповаю - просвети разум Владимира, укрепи дух ему… и ниспошли нам спасение! Господи Боже! Спаси и помилуй! Ниспошли ему помощь и спасение! Не о себе прошу - о Владимире и сыне! Господи, Господи, Господи…

Внизу ходила стража. Попарно, сторожась не то лихих людей, не то доброхотов пленного князя. Иногда Владимир, бродя по вершине башни, поглядывал на них сверху. Много бы он дал, чтобы так же прогуляться по земле. Камень, окружавший его, наводил тоску. И ветер стих, и шатёр совсем стал похож на лебедя со связанными крыльями. Вот-вот придёт княжий повар, возьмёт за горло, перережет тонкую шею и начнёт свежевать, чтобы подать к столу.

И, словно отвечая мыслям о лебеде, над башней взвилась стрела. Описав полукруг над головой князя, она упала на камни, и Владимир осторожно выглянул вниз - а ну, как подослал Бэла к нему убийц и те лишь ждут, чтобы он высунулся наружу?

Над заборолой взлетела ещё одна стрела, упала наземь. Потом, через некоторое время, ещё две.

Медленно, осторожно, вдруг испугавшись всего на свете, Владимир перевесился через край. Внизу стояли двое угров-сторожей, которые, явно развлекаясь, стреляли из луков. Сейчас один озирался по сторонам, а второй запрокинул голову и, заметив высунувшегося Владимира, приветственно помахал князю рукой, отвесив короткий поклон.

Этот жест вдруг напомнил Владимиру, кто он такой. Досада на себя взяла верх. Пусть он в плену, но он князь, и холопы не смеют обращаться с ним как с ровней.

- Вы кто такие? - сердито окликнул он их.

- Привет тебе, король Вольдемар! - крикнул один. - Я есть Ворш, а то Ласло, мой товарищ. Мы хотим говорить с тобой!

- Говорите, - кивнул Владимир, с высоты своей башни озираясь по сторонам.

- Слухи есть из твоей родины, король Вольдемар!

- Что? - Владимир еле удержался, чтобы не прыгнуть вниз. - Из Галича?

- Так есть! Война там! Наш король Бэла послал туда новые войска! Твои люди не хотят больше нашего Андраша! Хотят своего, русского князя!

- Правда ли? - Не поверив своим ушам, Владимир свесился вниз.

- Правда! Галичане мятутся! Они хотят искать нового короля!

Владимир прислонился к каменной ограде, до зелёных кругов под веками зажмурил глаза. Галичане, его галичане! Наконец-то они опомнились, поняли, кто есть кто. Но - тут же охладила его восторг шальная мысль, - Кого призовут они? Ведь он в плену. Позовут ли галичане Романа волынского или поищут кого-нибудь ещё?

- Эй, король Вольдемар, - позвали снизу. - Ну как, добра ли весть?

- Добра, - отозвался Владимир и, помедлив, расстегнул на запястье серебряное обручье. - Это вам! Как будут вести, приходите ещё!

Сторожа вдвоём кинулись за упавшим в траву обручьем, а Владимир опустился на колени и, подняв глаза к небу, зашептал молитву.

3

Ростислав не медлил. Подняв дружину, он наскоро собрался, простился с женой и дочерью - в глубине души уже мнил их княгиней и княжной галицкими, - и через малое время был уже в пути.

Дни стояли солнечные, тёплые и удивительно свежие. Лето подошло к своей макушке и щедро дарило земле свою благодать. В лесах уже почти умолк птичий перезвон, но зато на смену ему разливался пряный густой аромат зацветающей липы и басовито гудели над нею пчелы. Изредка из пролетающей тучки орошал поля и леса мелкий дождик, после которого трава и кусты блистали алмазами росинок, и мир обряжался в яркие краски.

Дружина ходко рысила по накатанной дороге. Ростислав скакал впереди, а его вой коротали время за разговорами, благо места вокруг были мирные. Больше всех старался Нечай. В прошлом был он одним из самых молодых дружинников Ивана Берладника - восемнадцати лет пришёл в его дружину, разделил с князем все тяготы изгнания и сопровождал потом его мёртвое тело из Салоник в Звенигород, а после вместе с несколькими товарищами разыскал вдову и сына и поведал им о судьбе князя. Сейчас он возвращался домой и, откинувшись в седле, вовсю разглагольствовал, вспоминая родную Червонную Русь.

- Эх, Галич, Галич! - говорил он. - Краше всех он городов русских, Червонной Руси отец и мать! Какие там храмы, какие терема! А стены, а усадьбы… Да что город! Там и небо синее, и воздух свежее, и трава зеленее. Зимы там мягше. Лето, правда, мокрее, но зато там и пахать начинают раньше и урожай на всей Руси собирают первыми. И поганые половцы не так часто захаживают. А как земля обильно родит! И чего там только нету!

- Во, опять завёл старую песню, - переговаривались за спиной остальные дружинники. - Всяк кулик своё болото хвалит.

Большинство воев были смольянами или детьми старых берладниковых дружинников, родившимися уже после смерти Ивана Ростиславича.

- А бабы там какие, - продолжал о своём Нечай. - Брови - что луки тугие. Косы - что трава-мурава шёлковая. Очи - как огонь. Взглянет - как гривной одарит!

- То-то ты на смольнике женился - на галичанках обжёгся! - со смехом воскликнул один дружинник.

- Ври, да не завирайся, Коста! - наставительно заметил Нечай. - Я на ней потому и женился, что похожую сыскал!

Его товарищи понимающе переглянулись. Многие знали жену Нечая - рыжую, как и его жеребец, крикливую суетливую бабёнку, что каждый год была череваста и успела одарить Нечая дюжиной ребятишек.

- Мели, Емеля - твоя неделя, - отмахнулся Коста.

- А ты молчи, коли не знаешь! - вспылил Нечай. - Думаешь, я просто так болтаю?.. А ведаешь ли ты, что нашу галицкую соль во все земли везут? Ведаешь, что, ежели б не Червонная Русь, не было бы у Руси торговли с иными землями? Мы и соль везём, и железо, и узорочье всякое… Вот ты в соборе Успенья Богородицы в Смоленске бывал? Нет! А я был. Стены там изразцами муравлеными выложены. Наши, галицкие изразцы. А стремена у тебя ведаешь, откуда? Тоже наши, галицкие. Отец мой ковалём был, я у него молотом часто в кузне бил, так что нашу работу завсегда отличу… Да это ещё что!

Коста недовольно заворчал что-то себе под нос, отвернулся, не желая продолжать спор, а Нечай тут же переключился на нового собеседника - юного меченошу Ростислава, Демьяна, и пустился в долгий рассказ о своей жизни в Галиче.

* * *

В тот день на рассвете пошёл мелкий дождик, переставший только к полудню. Когда тучи разошлись и в просветах показалось солнце, вой повеселели, расправили плечи, высыхая на ходу. Кто-то засвистал разудалую мелодию.

Дорога вилась вдоль реки. Сочно чавкая копытами по влажной после дождя земле, проскакали через рощу, обогнули излучину и выехали на опушку Ростислав первым осадил коня.

Река здесь делала плавный поворот, образуя луг. Дорога тянулась через него туда, где высился Галич. Матово поблескивали омытые дождём крепостные стены и избы посада. За ними виднелись кровли теремов и усадеб, сверкали позолотой купола соборов. В небе клубились, отходя к югу, грозовые тучи, и на их свинцово-синем фоне город играл яркими красками, распахивая навстречу Золотые ворота.

А между городом и дружиной разворачивались полки.

Конница пёстрой ощетиненной копьями толпой выливалась из распахнутого зева ворот, разворачивалась сомкнутым строем, а позади неё толпились пешцы. На заборолах было черным-черно от простого люда, что сбежался поглядеть на войско. Поблескивали доспехи - кольчуги, латы и шеломы. Хлопали на ветру стяги. Это торопилось выйти навстречу Ростиславу войско, посланное на помощь сыну королём Бэлой.

Старый дружинник Волуй выехал вперёд, прищурил светлые, выцветшие глаза.

- Это не наши, - определил он. - Вон то, верно, галицкие. А это не наши.

- Угры, - сказал кто-то.

Ростислав поглядел поверх войска туда, где стоял Галич. Спокойный, неприступный, он словно свысока поглядывал на людскую суету у подножия своих валов. Город, где он никогда не был, ибо родился в Звенигороде, и отец, отправляясь на первое княжение, не взял его и мать с собой. Город, где ему в детстве и отрочестве так и не пришлось побывать. Город, который ныне сам признал его своим князем.

- Княже, - Волуй выглядел обеспокоенным, - это что же выходит, княже? Ты глянь, какая сила нас встречает! Не к добру такая встреча, помяни моё слово! Эку силищу-то нагнали!

- Боятся, - подал голос кто-то из задних рядов. Ростислав бросил взгляд вперёд. Не надо было быть грамотеем, чтобы не понять - против малой русской дружины угры выставили своих полков раз в пять-шесть больше. И это не считая тех, что оставались за стенами Галича.

Ростислав знал об уграх. Знал, что они взяли в Галиче большую силу. Но знал и помнил также слова послов, сказанные ему в Смоленске, при дворе князя Давида: «Ты только приступи, княже, только разверни свои стяги - а мы тут как тут. Придём к тебе и не отступим!» Когда-то давно они так поступили при появлении его отца, и Ростислав верил, что сейчас всё повторится. И, повернувшись к своей дружине, он улыбнулся, расправляя плечи.

- Настал наш час, други! Покажем, кто мы есть. Не изгои безродные, не пришельцы из чужой земли. Мы дома, на Руси. Мы русские и возвращаемся домой. Поднимите стяг!

Из обоза из рук в руки передали и распахнули багровое полотнище с ликом Иоанна Предтечи. Кусая от волнения и важности губы, Демьян поднял его, и стяг развернулся на ветру.

Ростислав перекрестился и первым тронул коня.

* * *

Галицкие полки разворачивались боевым строем - в середине пешцы, по бокам конница под началом воевод. Завидев небольшую дружину князя-изгоя, бояре заволновались. Боярин Филипп ёрзал в седле, озираясь по сторонам. Борис Семёныч не смотрел в сторону поля. Фома Тудорыч казался неживым - так он был спокоен. Рядом с ним так же вертели головами Ивор Ивачевич, Домажир Хорошич и другие бояре. Многие из них были повязаны одной верёвочкой, но крепче неё держала их клятва, данная королевичу Андрею. Две клятвы зараз переступить - не шутка.

Заслав, оказавшийся среди бояр впервые с тех пор, как освободил его из поруба по просьбе боярина Вышаты Борис Семёныч, не выдержал первым.

- Что же будет? - воскликнул он. - Что же такое будет!..

- То и будет, что Господу угодно, - ответил боярин Филипп.

- Но ведь он же князь…

- Князь из грязи, - негромко, но весомо промолвил Борис Семёныч.

- И-эх! - привстав на стременах, Ивор Ивачевич ожёг коня плетью. - Галичане! За мной!

И первым, прорвав впереди стоящие ряды, устремился навстречу Ростиславову стягу. Его отроки послушно поскакали следом. За ним вырвался Домажир Хороший со своими воями.

Ругнувшись на себя сквозь зубы, что не догадался сделать это первым, Заслав пришпорил своего коня и поскакал вслед за остальными.

Осторожный боярин Филипп сперва тоже увлёкся, но, отъехав всего ничего, оглянулся назад и оторопел -пробитая перебежчиками брешь в галицких полках стремительно затягивалась: живая стена людей спешила зарастить рану, нанесённую предателями, закрывала им путь назад. Никто не тронулся вслед за ними. Несколько бояр остались одни. А впереди… Впереди была неизвестность.

- Эгей! Да куда ж вы?

Боярин Домажир обернулся на скаку, заметил то же, что и боярин Филипп, и придержал коня.

- Что же это? - окликнул он Ивора Ивачевича. - Как же это?

- Ворочайтесь, пока худо не сделалось! - кричал им Филипп. - Куда ни кинь - всюду клин! А так авось минует… Живота терять неохота!

Богат был боярин Домажир. Не один - два терема стояли у него. Один в Галиче, другой за городом и походил на неприступный замок. Всего было у боярина вдоволь, а Бог даст - и ещё больше станет. Но коли убьют его, разом кончится всё. И отойдёт он в мир иной, и никто его не вспомянет добрым словом, разве что жена и чада малые. А Филипп уже поворотил коня, уже скакал назад, и, видя такое дело и понимая, что никто более с места не стронется, Домажир Хороший тоже повернул вспять. Ивор Ивачевич последовал за ним. Отроки скакали с явным облегчением.

Заслав не сразу понял, что остался один посреди поля, между неспешно приближающейся дружиной Ростислава Ивановича и галицко-угорскими полками. Ещё можно было всё переменить, это был миг, когда решается судьба. Заслав рвался туда, к князю, но, взглянув в лица отроков, остановился.

Это были не его люди - боярин Вышата, перетрусивший выйти в поле, доверил ему своё невеликое ополчение. Привыкнув к тихому боярину, отроки с неудовольствием приняли командование Заслава, и сейчас их лица были настороженными. «Только скакни не туда - мы тебе и стрелу пустить вдогон можем» - читалось в иных взорах.

И Заслав с досадой поворотил вспять. Вымещая ярость бессилия, он так огрел своего мерина плетью, что рассёк ему кожу, и конь долго визжал и брыкался, не слушая повода.

4

Ростиславова дружина придержала коней, наблюдая, как разворачиваются и скачут восвояси галицкие бояре.

- Трусы! - высказался Нечай. - Жиром заросли толстобрюхие!

- Они тебя предали, князь, - молвил рассудительный Волуй. - Лестью заманили, чтоб кровью твоей поживиться.

- Небось, сам король Бэла так им повелел - тебя выманить, да и убить! - поддержали его.

Словно подтверждая эти слова, в угорском стане запели трубы, и конница осторожно стронулась с места.

- Видишь, княже, - Волуй ткнул плетью в сторону угров. - Галичане тебя обманули. Поезжай прочь! В том нет бесчестья, коли не принять неравного боя.

- Поехали, княже, - вздохнув, добавил Нечай.

Ростислав взглянул поверх голов угров и галичан туда, где призывно поблескивали крыши галицких теремов и купола соборов.

- Нет, - молвил он. - Никуда я не поеду и вам не велю. Дружинники негромко зароптали.

- Княже! - чуть не взвыл Волуй. - Да почто же! Да они хуже поганых язычников - своего же предали! Поезжай прочь, княже!

- Нет, братья! - громче и твёрже повторил Ростислав, не отрывая глаз от призывно поблескивающих галицких куполов. - Я пришёл домой не токмо по призыву галицких бояр. Вы знаете, на чём они мне целовали крест! Если же теперь ищут головы моей, то Бог им судья и тот крест, что мне целовали. А мне надоело скитаться по чужим землям. Я не изгой, я князь этой земли. И коли не суждено мне в ней княжить, хочу хоть голову положить в своей отчине… Демьян, меч!

Отрок всем телом подался вперёд, закусив от важности губу, протянул длинный полутораручный меч. Когда-то давно этим мечом бился Иван Берладник. По его воле меч не был похоронен вместе с ним, а перешёл сыну. Ростислав обнажил его, поднял над головой, и, когда луч солнца заблистал на клинке, он вдруг понял, что настал главный час его жизни.

Сшибка была короткой и жестокой. На полном скаку угры выхватили луки и пустили стрелы, которые сразу вынесли из дружины Ростислава нескольких воев. Пал с коня, хватаясь за пробитую грудь, Волуй. Клюнула стрела Косту в руку. В ответ Ростиславовы лучники тоже пустили по стреле - кто-то из угров свалился наземь, под кем-то дрогнула раненая лошадь. Но потом вой столкнулись - и всё завертелось.

Деревянный, обитый железом и окрашенный алой краской щит разлетелся от первых же ударов, и Ростислав отбросил обломки. Привстав на стременах, по-половецки правя конём ногами, он рубил мечом направо и налево, краем глаза примечая, что справа с залихватскими выкриками орудует топором Нечай, а слева, что-то отчаянно вереща, отбивается, защищая стяг, Демьян. Остальных он не видел, но знал, слышал, чуял, что они бьются и будут биться до последнего.

Не видел он и галицких полков, но надеялся, что, увидев, как их князь бьётся, они всё-таки стронутся с места и ударят уграм в спину. И тогда - победа. Ведь это правильно, что князь должен начать битву. Так повелось издавна. Так будет и на сей раз.

А потом его коня развернуло в горячке боя, и Ростислав необычно подробно, словно время застыло, увидел, как покачнулся в седле Демьян. Как опустился его меч и промедлил самый миг, чтобы подняться вновь, и как сразу две угорские сабли опустились на его руки и плечи. И, роняя меч и щит, отрок сполз наземь, и в следующий миг сильный удар перерубил древко, бросая княжий стяг, наземь…

Вздыбив коня, Ростислав рванулся в самую гущу угров и встал над стягом, на котором, раскинув руки, словно старался защитить его, замер Демьян. Встав на стременах, он очертил мечом круг, потом другой - и при каждом выпаде кто-то из угров валился с седла.

Сунувшись несколько раз и потеряв около десятка своих убитыми и ранеными, угры налезли снова. Теперь уже вперёд нацелились острые жала копий. Два Ростислав отрубил, ещё одно увёл в сторону, но остальные прошли низом.

И свет померк на миг, и он вдруг почувствовал тупой удар в живот и ощутил, как какая-то сила поднимает его из седла, а опустив глаза, увидел торчащее из живота копьё. Оно скользнуло по кольчуге и не пропороло его насквозь, но рана всё равно была страшной. Второе копьё распороло бедро. Так и не выпустив меча, Ростислав вылетел из седла и рухнул наземь, под копыта чужих коней.

- Кня-а-азь! - выкатывая глаза, страшно заорал Нечай.

- Князь! Князь! - подхватили крик.

До этого дружинники дрались спокойно, понимая, что бой им не выиграть, и лишь ждали мига, чтобы отойти с честью. Но падение князя опьянило их, и люди с остервенением бросились в битву. Не о победе и не об отступлении думали они - отбить у врага тело Ростислава или умереть рядом с ним, как и положено верной дружине. Вот всё, чего они хотели. И бой превратился в бойню.

5

Галич шумел. Все видели, как столкнулись две дружины, слышали, как звенели мечи о щиты. Видели, как вдруг закачался и рухнул княжий стяг, и как вскоре после этого вырвался из гущи схватки окровавленный вороной конь под богатым седлом. Кровь хлестала у него из глубокой раны на горле и, не добежав до передних рядов ополченцев, он зашатался, рухнул наземь и затих в судорогах. Видели галичане, и как откатывались угры, оставляя на поле убитых Ростиславовых дружинников. Видели всё это - потому теперь и кипел город, и неслись всюду крики. Разгорячённые, так и не подравшиеся мужики лезли теперь друг на дружку с кулаками.

- Нашли, кому правду вколачивать! - гудел басом сотский Микула, только что несколькими затрещинами усмирив драчунов. - Опосля драки кулаками не машут!

- Ты сам помалкивай! - кричали ему. - Кто в Смоленск к Берладнику ездил? Скажешь, не ты? И где тя носило, егда он ратился? Под кустом живот прихватило?

- То не меня одного, то и бояр вина, - оборонялся Микула. - Засели по углам, носа не казали.

- Животы неподъёмны, чрева непомерны, - подхватили крик.

- Айда боярские дворы гробить! - заверещал бобыль Ерошка. - Бояре нашего князя порешили!

Мужики рванулись было по улицам искать усадьбы, но бас Микулы их остановил:

- Стойте, галичане! Боярам бока намять мы завсегда успеем! Ныне нам надо князя нашего выручать!

То, что Ростислав не убит, а только ранен и попал в плен, узнали от Нечая, которому повезло остаться в живых. Изрубленный так, что не было живого места, он был принят уграми за мёртвого. Да и сами галичане чуть не сволокли его в общую могилу, когда после боя пришли на поле разобрать трупы и похоронить по обычаю. Сейчас он лежал в посаде, и над ним сидела знахарка Милуха.

- А ить верно! Верно! - закричали мужики. - Князь-то наш в городе! Возьмём его и поставим над нами!

Довольная тем, что нашла себе дело, толпа устремилась к княжьему терему, куда угры увезли раненого Ростислава.

Староста Угоряй в самый последний миг ухватил сына Никиту за пояс.

- А ты куда? - зашипел он, потрясая шелепугой[30]. - Пошёл домой!

- Да ну тя, батюшка, в болото! - в сердцах сплюнул Никита. - Не хошь - не ходи, а меня не удерживай!

- Ирод! - завопил старик на всю улицу. - Веред! Кровопивец! Так-то ты против отца! Прокляну!

Отцова власть над детьми велика. Не нами это заведено, не на нас и закончится. А родительское проклятье ни одна сила перебороть не может, хоть всю землю обойди. Содрогнулся Никита, но перекрестился и поспешил за всеми.

На ходу обрастая горожанами, толпа медленно, но неотвратимо приближалась к княжескому терему.

* * *

А в это время на лавке в маленькой клети метался в жару, то проваливаясь в забытье, то снова приходя в себя, князь Ростислав.

Его принесли сюда на руках, истекающего кровью, обеспамятовавшего, недобитого пленника, и уложили на жёсткую скамью, на которую всхлипывающая от страха и жалости холопка бросила чистое рядно. Она же раздела раненого. Доспех, синее корзно[31], шелом и верхнее платье с него стащили сами венгры, потому женщина и не ведала, над кем проливает слёзы.

А потом пришёл королевский лекарь, монах брат Иштван. Бормоча молитвы, он промыл раны, наложил целебную мазь, туго перетянул и, подозвав холопку, на ломаном русском языке, более знаками, чем словами, объяснил, что ту траву, которую он ей даёт, надо вскипятить, процедить и этим настоем поить раненого.

- Ой, да я в конец бы сбегала, - сообразив наконец, что от неё хотят, обрадовалась женщина. - Тамо знахарка тётка Милуха. Уж она такие травки знает - мёртвого на ноги поднимут! Я скоренько!

- Бесово отродье! Сие … зло! Нет! - зашипел на неё отец Иштван. - Это делай!

Так женщина и убежала, уверенная, что уграм наше, русское, не впрок, и удивлённая лишь, что этого угрина положили отдельно ото всех и у порога поставили стражу. Видать, важная птица подранена.

Не поспешишь - отведаешь плетей. Холопье дело маленькое - исполняй, что прикажут, вот и будешь цел и здоров. Женщина скоро обернулась и принесла монаху горячий горшок с терпко пахнущим настоем.

Брат Иштван равно относился ко всем людям, ибо сказано в Писании: «Несть ни эллина, ни иудея». Это и было главной причиной, по которой его приставили к пленному русскому князю. Главное - исцелить, а что с ним будет делать его королевские величества - неважно.

Горячий напиток обжёг губы, и Ростислав, делая глоток, закашлялся и открыл глаза. Мутный взор его обежал бревенчатые стены маленькой каморки, крошечное волоконное окошко, свечу на лавке, незнакомых людей.

- Где я?- прошептал он.

Холопка всхлипнула, зажимая себе рот руками.

- Ой, касатик, - запричитала она по-бабьи пронзительно. - Ой, да головушка твоя бесталанная! Ой, да за что же тебе доля такая несчастливая! Да как же ты к ним попал?

Ростислав нахмурился. Каждое движение причиняло боль, даже такое простое. В теле была слабость, мешающая думать.

- Я в плену? - всё-таки догадался он.

Женщина заплакала громче.

- Вон! Вон! - зашикал на неё монах.

- Оставь, - слабым, но по-княжески властным тоном остановил его князь. - Я хочу знать …

- После, - не менее властно, ибо был облечён тройной властью - победителя над побеждённым, целителя над больным и священника над мирянином, остановил его брат Иштван. - Ты слаб. Надо спать. Пей. И спать. Ростислав прикрыл глаза.

- Вот оно как, - произнёс он одними губами и послушно стал глотать обжигающий настой.

Потом монах долго сидел над уснувшим князем, молился, перебирая чётки, и думал. Непривычно было монаху думать о таких вещах. Его дело - молиться Богу, соблюдать посты и обеты за грешных мирян, тяжкой праведной жизнью выпрашивать у Господа прощения за людские грехи или отмаливать свой. Брата Иштвана в монастырь привело желание искупить людскую вину перед Богом - слишком много зла и беззакония увидел он в молодости. Но и теперь, надев рясу, оказался он в самом сердце творящихся непонятных и страшных дел. Перед ним лежал пленный русский князь. Только что он перевязал ему раны и доподлинно ведает, что точно такие же раны нанесены пленником мадьярам, и там, в казармах, несколько человек сейчас тоже умирают от ран. Как бы поступили с ними русские, неизвестно. Наверное, убили бы, ибо русские молятся Богу неправильно, а значит, приравнены к язычникам. Сейчас в Европе горят священные огни - рыцари и Христово воинство отправляются в крестовые походы освобождать Гроб Господень и нести свет веры захватившим его язычникам. Возможно, настанет день, когда понадобится новый крестовый поход - на Русь, дабы вернуть её в лоно истинной церкви и искоренить ересь. Так думал брат Иштван.

…А организм этого русского крепок! Брат Иштван видел людей, умиравших и от менее страшных ран. А этот крепко спит, сон его ровен и глубок, как у выздоравливающего! Если он выживет, надо сказать ему, что это молитвы его, монаха-бенедиктинца, помогли выздоровлению. И, возможно, это оборотит русского к истинной вере.

Брат Иштван не слышал гула толп на улицах. Даже звуки княжеского подворья долетали сюда приглушённо. Но тихий стук в дверь заставил его встрепенуться.

Он встал, откинул защёлку. Сторожа замерли, выкатив от усердия глаза, а на пороге стоял палатин Бернард, один из советников короля Андраша.

- Я пришёл навестить нашего больного, - сказал он, протискиваясь в дверь и плотно прикрывая её за собой. - Как он себя чувствует?

- Благодарение Господу, он спит, - брат Иштвар перекрестился. - Раны его ужасны, но он крепок и может выжить.

- Спит? - Палатин Бернард подошёл, склонился над князем. Бледное лицо Ростислава было спокойно, только лёгкая морщинка прорезала его лоб. Откинув полсть, палатин стал беззастенчиво рассматривать его раны.

- Нельзя к ним прикасаться, - попробовал остановить его монах. - Это не способствует выздоровлению. Я только наложил повязки…

- Вы с ума сошли, святой отец! - оборачиваясь на него, зашипел палатин. - Вы подумали, кого вы собираетесь исцелять? Это наш враг! Вы знаете, что сейчас творится в городе? Чернь поднялась! Там бунт! Их полки идут на дворец! Они хотят отнять его и провозгласить королём вместо принца Андраша! Вы понимаете, что это такое?

- Господи, прости их, ибо не ведают они, что творят, - прошептал монах, крестясь.

- Этот русский князь не должен попасть к ним в руки. Он должен умереть, - твёрдо произнёс палатин.

Брат Иштван отшатнулся:

- Нет! Я не могу! Я был прислан сюда, чтобы исцелить…

- Так исцелите! Избавьте душу его от бренного тела! Дайте ему то существование, ради которого мы все живём. Приблизьте наконец к престолу Господню или как там это у вас называется! - вскричал палатин. - Но вы это сделаете, иначе я сам!

Он выхватил кинжал. Несколько мгновений брат Иштван смотрел на трёхгранное лезвие, потом перевёл взгляд на спящего князя.

- В городе… бунт? - промолвил он.

- Да. У черни есть топоры и копья. Иные с луками и мечами. Если дойдёт до столкновения… Они не пощадят никого! Русский должен умереть, святой отец! Ради Венгрии, ради короля! Это искупительная жертва! Она нужна всем!

Брат Иштван поднял глаза к потолку, нашарил на груди крест, прошептал молитву. Что ж, если это нужно . всей Венгрии, если это поможет предотвратить кровопролитие…

- Идите, - сухим мёртвым голосом произнёс он. - Я сам.

Палатин Бернард посмотрел в лицо священнику, кивнул и вышел.

Брат Иштван подошёл к одрине, присел на край, вглядываясь в лицо спящего. Обыкновенное русское лицо, на каковые он уже насмотрелся в Галиче. Ради этого человека сейчас взбунтовался Галич. Жизнь в нём висит на волоске, и погасить бунт можно, только перерезав эту ниточку.

Брат Иштван сполз на пол, сложил руки на груди и стал молиться. Глядя в никуда напряжёнными глазами, он неистово шептал молитву, то и дело осеняя себя крестным знамением. Просил у Бога силы и твёрдости духа. Умолял о прощении и клялся удалиться в монастырь и наложить на себя самую строгую епитимью до конца своих дней.

Укрепив наконец дух свой, брат Иштван тихо встал и открыл котомку, где хранил повязки, мази и целебные травы. На самом дне завалялся пузырёк тёмного стекла. На ладонь священнику высыпался серый порошок без вкуса и запаха. Быстро перекрестившись, монах высыпал его в плошку, капнул масла и стал осторожно помешивать, пока порошок не превратился в буроватую кашицу. На вид это была обычная мазь, но горе тому, кто испытает её действие на себе. Брат Иштван делал всё крайне осторожно, опасаясь коснуться даже пальцем края плошки, ибо сей яд действовал через кожу. Издалека, с востока был он привезён, за большую цену куплен у неверных. И вот пригодился.

Осторожно пропитав ядом полосы ткани, брат Иштван стал менять на раненом князе повязки.

Глава 9

1

Князь Ростислав умер от «смертного зелия», приложенного к его ранам доброхотами-уграми. Когда возмущённая толпа галичан добралась до дворца, он уже умирал и помочь ему было нельзя. Дабы не возмущать народ, его отдали людям, и князь скончался через два дня на руках у галицких лечцов.

Князь Ростислав был отпет по православному обряду и похоронен, как и хотел, в земле своих предков, положенный подле деда и отца.

* * *

С некоторых пор у Меланьи, дочери Угоряя, завелась своя тайна. Девушка и прежде была не больно-то разговорчива, а с таким суровым отцом и подавно, а теперь и вовсе её не было видно и слышно; Скоренько исполнит работу по дому и куда-то исчезает, чтобы, вернувшись, опять взяться за дела. Мать и отец не могли нарадоваться на дочь - и послушная, и работящая, и красавица, хоть сейчас замуж - а что убегает она куда-то, про то знать не хотели.

Но пришлось им заметить эти прогулки дочери, ибо после похорон князя Ростислава, которого провожал весь Галич, угров как подменили. Начать с того, что некоторые их них въехали в собор, где проходила служба, на конях - дескать, на улице дождь и лошадь оставить мокнуть жаль. Потом повадились - въезжая без спросу на подворье, принимались хозяйничать и угощали хозяев плетьми, коли те пробовали возмущаться. По городу уже ходили слухи об изнасилованных девках и бабах, а случившийся в посаде пожар был делом рук всё тех же угров, мстивших за что-то. В другом месте угры зарубили целую семью - просто так, со зла. И началось…

В тот день Меланья опять собралась куда-то с узелком, но только шагнула к порогу, как её остановила мать:

- Куда это ты собралась, доченька?

- То моё дело, маменька. Я быстро!

- И не вздумай! - зашипела Марфа, оттаскивая дочь от ворот. - Аль не слыхала, что деется?

- Да я только туда и обратно, мама!

- Нечего бегать! Совсем ты глухая, что ль? Не ведаешь, чего угры творят? Надысь трое к Милухе-знахарке ворвались. Травки её целебные коням своим поганым в сенях скормили, после курей саблями рубили, а когда Милуха выскочила их унимать, саму её, сердешную, изнасилили!.. Добро ещё, красного петуха не подпустили - а у неё в хате раненый дружинник отлёживался. Вишь, чо деется, а ты - «скоренько»!

- Но, матушка, я только туда и обратно!..

- Не придумывай! Вот ужо отец услышит, он те задаст!

- Да что ты, мама! Я б давно воротилась, кабы ты не задержала! Пойду я! - И Меланья решительно отворила воротину.

Путь её был близок - к банькам за огородами. Там уж третий месяц жил Янец, дружинник князя Владимира Ярославича. Подаваться домой парень не спешил - до родного Перемышля далеко, да и опасно стало ездить.

А тут рядом Меланья. Давно нравилась ему девушка, да всё недосуг было объясниться - не любили князя Владимира в Галиче, а его дружинников и подавно: дескать, все бражники и любодеи. Сколько Янец трудов положил, пока Меланья стала к нему поласковее.

Он издалека узнал её шаги и вышел встречать. Девушка подбежала, обхватила, ткнувшись лицом в грудь. По её частому дыханию, по горячим рукам и блеску в глазах Янец сразу понял, что что-то случилось.

- Меланья? Что с тобой?

- Ой, лишенько! Ой, спрячь меня, Янец!

- Да что ты?

- Угры за мной бегут!

Янец вскинул голову - и точно: меж огородов мелькали всадники. Меланья пискнула и бросилась в баньку, увлекая Янца за собой.

- Откуда они? - шёпотом спросил Янец, затворяя дверь.

- Я к тебе шла, ествы несла, - девушка бросила узелок на лавку. - А тут они. По-своему лопочут, комонные… Я в сторону - они за мной. Я туда - они оттуда. Я через плетень - они скоком.

- Дура, надо было домой бечь. Там отец и братья - оборонят!

- А ты? - Меланья вскинула на него загоревшийся взор.

- А я, - Янец вздохнул и осторожно потянул из-под лавки меч, завёрнутый в тряпицу. - Я за тебя жизнь положить готов.

И, словно отвечая его словам, возле баньки раздался конский топот и чужие гортанные голоса…

* * *

Напуганные холопы поспешили распахнуть настежь двери - на подворье скоком ворвался палатин Бернард с десятком всадников. Пиная ногами кур и разгоняя плетьми попавшихся на пути холопов, всадники, нахлёстывая коней, вскакали на красное крыльцо. Здесь кони заартачились, сгрудились в кучу, и угры попрыгали с седел, пустив коней разбежаться по сеням.

Навстречу незваным гостям, на ходу натягивая дорогую шубу на домашнюю рубаху и порты, уже катился колобком перепуганный боярин Вышата. Последние дни в Галиче творилось такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать, и всё страшное. Вот и прыгало у боярина сердце - как бы хуже не вышло.

- А-а, барин Вышата! - на свой лад переиначивая имя, кинулся к нему Бернард. - А мы в гости! Звать слуг, ставь мёд! Пировать будем!.. Иль не рад?

Бернард был под хмельком, хмельны были и его спутники, и Вышата счёл за благо не спорить.

- Рад, батюшка, ой как рад! - засуетился он, распахивая дверь. - Да проходьте, гости дорогие!.. Эй! Машка! Улита! Любавка! Живо на стол накрывайте! Гости у нас!

Вышла ключница, забегали девки, прибирая горницу. На стол постелили камчатую скатерть, что доставали из сундука всего несколько раз в году. На неё под пристальными нетерпеливыми взорами угров расставили ендовы, блюда и мисы с угощением.

Не ждал боярин Вышата гостей, ничего особенного не было приготовлено, и это сразу заметили угры.

- Э, хозяин! - хлебнув мёда и полезши за заедками, фыркнул Бернард. - А ты скуп! К тебе гости приехать, а чем ты их кормить?

- Да, батюшка мой, чем богаты…

- Э-э, чем богаты! - Бернард захихикал и погрозил боярину пальцем.

- Хитришь, барин Вышата! А вот как скажу искать - чего найдём, всё наше!

- Да чего ж у меня искать-то? - мигом испугался Вышата, ибо знал ползущие по городу слухи и надеялся только, что минует его беда. Ведь на боярах Галич-то держится. А коли угры станут бояр обижать, нешто неясно, что и сами…

Видать, неясно было, потому как Бернард допил братину мёда до капли и грянул ею по столу:

- Дочь хотеть видеть! Невеста моя!

«Ой! - подумал боярин Вышата и перекрестился. - Ой, вот оно!»

- Да как же это? - захлопотал он. - Да почто?.. Не в обычае…

- Я сватать приехать! - закричал палатин. - Дать мне глядеть невеста! Быстро! - И выхватил саблю.

Испугавшись, что сейчас рубанёт, Вышата кинулся звать дочь.

Белая, как мел, вышла Смеяна к гостям. От волнения и страха не убралась, как следует, - в чём была, в том и явилась. Не поднимая глаз, встала на пороге, прислушиваясь к стуку сердца.

- Добра девка! - воскликнул кто-то из спутников палатина.

- Сюда! Ко мне идти! - махнул ей повелительно Бернард.

Смеяна застыла как каменная, и тогда он сам встал из-за стола, покачиваясь от выпитого, подошёл к девушке, по-хозяйски облапил и, притиснув к себе, жадно прижался мокрым ртом к её губам.

Никто и никогда прежде не целовал Смеяну. А чтобы - чужой, немилый, пьяный… Вскрикнув, она рванулась с неожиданной силой, оттолкнула палатина и бросилась прочь. Бернард протянул было руку, поймал, дёрнул - Смеяна вскрикнула, хватаясь за горло, но нитка ожерелья порвалась, цветные бусины запрыгали по полу, а девушка кинулась бежать.

- Ату её! Ату! - закричали угры.

- Куды! Куды! Доченька, бежи! - запоздало спохватился Вышата. Поспешил было к дверям, но кто-то из угров с размаху опустил ему на голову братину[32], и боярин осел на пол, закатывая глаза.

Не чуя под собой ног, Смеяна вырвалась из терема и столкнулась с Заславом. Тот был на подворье, о приезде угров знал, но не спешил показываться на глаза - крепко запомнил плен. Девушка повисла у него на шее, обливаясь слезами.

- Ой, ой, Заслав, Заслав… - только и повторяла она. Из терема выкатились угры. Палатин Бернард бежал впереди. Окинув мутным глазом двор, он сразу увидел Заслава и прильнувшую к нему Смеяну.

- Держи её!

Одним движением Заслав толкнул девушку себе за спину и едва успел подобрать кол, как на него налетел угрин. Сабля врезалась в подставленную палку, дерево затрещало. Сильным рывком Заслав вывернул палку, уводя саблю в сторону, и прежде, чем палатин успел выпрямиться, со всего замаха огрел его другим концом кола по лбу.

Бернард упал, как подкошенный, а Заслав, бросив кол, подхватил из его руки саблю. И вовремя - остальные уже бежали к нему.

- Помогите! - закричала Смеяна, прижимаясь к спине Заслава.

На шум и крики уже бежали со всего подворья боярские отроки. Оценив опасность, грозившую боярышне, они кинулись за оружием. Кто-то схватил у воротника копьё и щит, кто-то достал свой меч.

Защищая Смеяну, Заслав рубился с двумя уграми, отступая к подводам, когда наконец подоспела помощь. Отроки набросились на непрошеных гостей, кого-то зарубили в горячке, кого-то подранили, кому-то намяли бока. Помогать бросились и холопы. Вместе изловили мадьярских коней, как попало покидали на них угров и выставили за ворота.

Люди были радостно возбуждены, не спешили расставаться с оружием, переговаривались и посмеивались. Заславу, которому пришлось столкнуться с уграми в настоящем бою, было не до шуток. Смеяна висла на нём, дрожа всем телом. Обняв девушку и не выпуская отобранную у палатина Бернарда саблю, он провёл боярышню в терем.

Оглушённый боярин Вышата только-только пришёл в себя и, охая, сидел на полу, осторожно щупая вздувающуюся на затылке здоровенную шишку. Он чуть не заплакал, когда дочь бросилась поднимать отца.

- Ой, ой, Заслав, - застонал он, поднимая помятое, разу постаревшее лицо на гостя. - Ой нажили мы ворогов! Ой лихо-то! Ой, чего теперь будет?

Заслав не отвечал, глядя на дверь и словно ожидая, что вот-вот в неё ворвутся враги.

* * *

…Когда угры стали ломать дверь в баньку, Меланья забилась в уголок, на полки и, всхлипывая, зашептала молитву. Стоявший на пороге Янец обернулся, обжёг её взглядом:

- Дура! Как схвачусь с ними, наверх лезь - я тамо крышу в углу расковырял. Уйдёшь!

- Янечка, - залилась слезами Меланья. - Янечка, а ты…

- Лезь, дура! - зашипел он на неё.

Девушка схватилась за голову и, от страха оскальзываясь на гладких полках, полезла вверх, под потолок, где перекрещивались поддерживающие крышу брёвна. В этот миг дверь подалась с треском, и первые двое угров ввалились в предбанник, где их ждал с обнажённым мечом Янец.

Услышав за спиной стук мечей и крики, Меланья заторопилась, спотыкаясь и цепляясь подолом за балки. Долго шарила руками по крыше, трясясь от страха и не слыша ничего, кроме страшного хряска, топота и звонов. Наконец руки её нашарили кое-как уложенную солому. Расшевелив дыру, Меланья полезла в неё, и в этот миг шум боя внизу стих и послышался топот ног и голоса.

Её схватили за подол, потянули вниз. Рванувшись так, что сарафан затрещал, Меланья выбралась на крышу, ногой ткнула в показавшееся следом в проломе чужое лицо и, раскинув руки, спрыгнула в крапиву.

Упав, Меланья подвернула ногу и не сразу вскочила, а когда поднялась и рванулась бежать, было уже поздно.

Её схватили у самых огородов, толкнули в траву. Меланья закричала, зовя на помощь, но горячая потная ладонь легла на рот, заглушая крик, а чужие руки уже задирали подол, срывая понёву[33].

2

Галич был для него потерян. Хоть и свершались многие дела втайне, но нет ничего тайного, что не стало бы явным. Через жену и её родню вызнав, что великие князья-соправители, Святослав и Рюрик, сами хотят завладеть Галичем, поделив его по своему усмотрению, Роман понял, что города ему не видать. Святослав киевский беспокоился за внуков, детей недавно умершей дочери Болеславы. Рюрик же мечтал присоединить Галич к своим владениям. Можно было смутно надеяться, что, получив город, он отдаст его Роману - ведь его дочь, внучка Рюрика, Феодора, была обручена с внуком Святослава киевского.

Сидя во Вручем, Роман ждал известий от совместного похода князей и вдруг - громом среди ясного неба! - поход расстроился. Соправители перессорились, деля шкуру неубитого медведя. Святослав менял Галичину на города вокруг Киева, но Рюрик не хотел этого, предпочитая оставить всё, как есть. Ничего не решив, князья распустили войска.

Всё это поведал Роману, вернувшись во Вручий, сам Рюрик, поведал так, словно Святослав нарочно хотел его обмануть, заставить отдать Киевскую землю заранее, до завоевания Галича. А вскоре после этого пришла другая весть - из Смоленска отправился в Галич добывать себе стола сын знаменитого Берладника, Ростислав Иванович.

Услышав эту весть, Роман не поверил своим ушам. Но верить приходилось - Ростислава встречали как освободителя. Он удивительно легко взял первые два города - как к его отцу, смерды скакали к нему через заборолы, распахивали ворота и называли освободителем. Горько было слышать это Роману. Вдвойне горько от того, что сам он жил на чужих хлебах, у тестя во Вручем.

Предслава была тому рада. Родительский дом словно вдохнул в неё новую жизнь. Она расцвела, чаще улыбалась и пела песни, не докучала мужу лишними просьбами и даже словно помолодела и опять казалась юной девушкой. Поглядывая на жену, когда она выходила к трапезе принаряженная, Роман всё больше раздражался и копил недовольство женой.

В тот день, когда пришла весть о том, что Ростислав Иванович Берладник ушёл на Галич, Предслава была особенно весела. Вечерняя трапеза была обильна, княгиня принарядилась, как на праздник, и всё улыбалась мужу.

- Чего ты веселишься? - спрашивал он её вечером, когда она льнула к нему в постели, обнимала и зацеловывала, ласкаясь.

- А будто радоваться нечему? - улыбалась в ответ Предслава. - Тебе радуюсь, лада мой!

Была она молода, горяча и, несмотря на то, что две дочери сделали её тело рыхлым, оставалась привлекательной. От неё пахло травами и росным ладаном. Тёмные, материнские, шелковистые косы приятно щекотали лицо и шею. Но для Романа сейчас всё было нарочитым, приторным.

- Будто есть, с чего мне радоваться, - пробовал он отстраняться. - Ни города, ни деревни. Не изгой, а изгоем стал.

- Гордый ты, - Предслава прижалась горячим мягким телом, гладила мужа по широкой твёрдой груди, залезала пальцами под исподнюю рубашку. - А ты гордость спрячь. Сходи ещё раз на поклон к батюшке, попроси у него полк…

- Просил уж, - отворачивался Роман.

- Попроси вдругорядь, - не сдавалась Предслава. - А то кинь ты этот стол! У батюшки сейчас хлопот много, ему бы со Святославом киевским совладать. А ты пойди к нему, помоги - он тебе за подмогу не только стол даст, но и место на Горе. Ты у меня вон какой сокол! Тебе только на Горе и жить!

«На Горе» - это в Киеве. Но в Киеве сидит Святослав Всеволодович из рода Ольговичей. Давние счёты у Ольговичей с Мономашичами, давняя обида, не отцами - дедами-прадедами завещанная. Уж сколько лет сидят в Киеве по два князя зараз - по одному от каждого рода, чтоб обиды не было, а всё равно: одним ведром пожара не зальёшь.

- В обиде батюшка на Святослава, - нашёптывала Предслава. - За Галич в обиде, за вотчину нашей Феодорушки да за тебя. Нет в великих князьях согласия. Помоги батюшке скинуть Святослава - станет он великим князем, тебя не забудет, Вышгород отдаст.

- Будто отдаст, - проворчал Роман. - Не знаешь ты отца своего. Жаден он зело. Дай ему волю - всё к рукам приберёт.

- Не смей такого говорить! - защищалась Предслава. - Не гоношись, попроси. А то в самом деле, что ты за князь - ни кола ни двора. Из милости у батюшки живём.

Когда сам такое говорил, не казались слова такими уж горькими, но сейчас, услышав их из уст жены, Роман разозлился. Так вот что означают её ласки и улыбки!

- В-вот ты как? - отстранившись, резко сел на постели. - Забедно стало, что с изгоем живёшь? Иная бы рад-довалась, а т-ты…

- Да, забедно! - Предслава тоже поднялась, тряхнув грудями. - За шла! За витязя! За володетеля Волынского! Прочие мои сёстры пристроены, живут в довольстве и холе, за мужьями, как за каменной стеной. У одной меня доля такая несчастливая! Не муж мне достался - камень холодный. О дочерях не думает, всё гордыню свою лелеет. Грех это! Грех!

В голосе её прорвались слёзы, лицо покраснело, глаза набухли. Роман несколько секунд Смотрел на жену, как на чужую, потом спустил ноги с постели и ушёл, не притворив за собой двери.

Предслава долго ждала мужа, ворочалась на душной постели, прислушиваясь к шорохам. Терем спал, только потрескивал сверчок, да за окнами порой перекликались сторожа. Роман так и не вернулся в ложницу. А на другой день, собравшись, с малой дружиной ускакал привычной дорогой в Польшу.

* * *

И вот теперь он сидел в Сандомире, во дворце своего дяди Мечислава Болеславича, более известного как Мешко Старый. Князь великопольский радушно приветствовал сестринича[34] - велел подать на столы лучшие яства, пригласил кое-кого из двора, музыкантов и шутов.

Мечислав давно не видел племянника - наезжая в Польшу, тот чаще останавливался у Казимира в Кракове, избегая остальную родню, - и потому, что сейм отдал верховную власть Казимиру, и потому, что при его дворе прошла часть его детства и юности.

Полутёмный зал со стрельчатыми окнами, в которых переливались витражи, был освещён факелами и огромным камином, в котором жарились две свиных туши. На покрытых соломой полах собаки дрались за кости, надрывались музыканты, гости пили и ели, бросая кости и разговаривая. Великопольский князь Мечислав сидел, развалясь, во главе стола, могутный, начавший к старости полнеть, в отличие от Казимира, которого постоянные заботы сушили с каждым годом всё больше. Двое его младших сыновей, Болеслав и Владислав, ещё по-юношески нескладные, большеглазые и похожие, как близнецы, находились тут же, поедали гостя удивлёнными взорами. За столом не было только старших сынов Мечислава - Одона познаньского и Мечислава Младшего.

Роман беседовал с Мечиславом, а его бояре - взял с собой только Рогволда Степаныча и Ивана Владиславича, сохранивших ему верность волынцев, - сидели за столами и прислушивались к разговорам приглашённых на пир ясновельможных панов.

- Давненько ты не бывал у нас, Романе, - развалясь и поигрывая кубком, говорил Мечислав. - Забывать стал родню.

- Родню я помню, да не купец я - нет времени на гостевание!

- Ой, лукавишь, - Мечислав собирал вокруг глаз мелкие морщинки, улыбаясь. - Доносили мне, что наезжал ты к брату моему Казимиру по весне. Всё ждал я, что и ко мне заглянешь, - нет, проскакал мимо. Даже не подумал, что я могу и обидеться!

Мечислав и Казимир питали друг к другу давнюю вражду. Пошла она со смерти Болеслава Кудрявого, когда старшинство по обычаю получил было Мечислав, но восстановил против себя можновладцев и те изгнали его, отдав старейшество его младшему брату Казимиру. Словно в насмешку над судьбой, у Казимира долго не было детей, в то время как у Мечислава выросло четверо. И теперь обойдённый властью великопольский князь ждал, затаившись в Сандомире, когда оступится Казимир.

- Твоя правда, дядьку, - кивнул Роман, прихлёбывая вино. - Наезжал я к Казимиру, искал у него ратной помощи, дабы добыть себе галицкого стола. Звали меня галичане, хотели иметь князем, поелику Владимир Ярославич был им не по нраву. Не дал мне Казимир войска - самому, мол, нужно…

- Против меня рати держит, - согласно кивнул Мечислав, - страшится. Стареет он, Казимир. Да и я не молод. Но своего часа дождусь.

Князья помолчали. Роман знал, что невольно наступил Мечиславу на больной мозоль, - когда-то и его прогоняли, чтобы посадить на стол в Кракове Казимира. И тоже ему собрали войско. А теперь уже он должен помочь родственнику изгнать другого князя из города, чтобы там мог вокняжиться Роман.

- Не хотел я опять ехать к Казимиру, - помолчав, продолжил Роман. - Нет у меня к нему веры.

- Ты прав. Трус он. Боится всего, - поспешил поддакнуть Мечислав, сообразив, что беседа сейчас свернёт в другое русло. - Меня боится, тебя боится… За стол свой дрожит, потому что ведает - мало кто встанет за его сыновей, когда его не станет. Ищет дружбы с Фридрихом Барбароссой - признал себя его вассалом и думает, что это защитит его от судьбы.

- От судьбы не уйдёшь, - согласился Роман. - Вот и я думаю, что не судьба мне была овладеть Галичем, - иные есть у него князья, сами меж собой вот-вот передерутся, да ещё и угров призвали.

- Бэла хитёр! Многому научился он у византийских императоров, - добавил Мечислав. - Умеет плести интриги. С ним опасно бороться - не силой, так хитростью возьмёт. Поговаривают, - он отставил кубок, наклонился вперёд и зашептал хмельным шёпотом, - что брат его Стефан не сам Богу душу отдал. Молод он был и крепок. А тут вдруг умер в одночасье. Говорят верные люди, что подсыпали ему яду по наущению Бэлы… Так что прав ты, - Мечислав выпрямился, снова взялся за кубок, - что отказался от Галича.

- Да, - кивнул Роман. - И хочу вернуться домой, на Волынь. Только прежде приструню брата Всеволода. Он свою волость имеет да на мою позарился. Захватил Владимир-Волынский, затворился в нём, сказал - иди, куда хошь.

- Ты старший брат, - напомнил ему Мечислав.

- Да. И хочу его научить почитать старших. Тесть мой мне не подмога - у него своих забот много: половцы каждый год донимают, да соседи-Ольговичи житья не дают. Поделись полками, дядька!

Мечислав тоже был старшим в роду, и его тоже обошёл младший Казимир. И Роман, и Всеволод оба были ему не чужие - оба дети сестры Агнешки. Неужели судьба их рода такова, что младшие братья всегда обходят старших?

Нет! Пусть он стар, пусть он и изгнан со стола, но он князь великопольский и ещё ничего не потеряно. Пусть за Казимира Фридрих Барбаросса, а за Романа встанет он, Мечислав Старый.

Несколько дней ещё продолжались пиры, охота на туров, зубров и тарпанов, а потом Мечислав велел собирать войска.

3

Начался зарев-месяц[35], только что проскакал на золотой колеснице Илья-пророк, меча грозовые стрелы-молнии в нечистую силу, завершая собой лето, когда вступила на Волынскую землю польская рать.

Испуганные гонцы донесли весть до стольного града, пали к ногам Всеволода. Рать шла за ними по пятам, и вёл ту рать Роман Мстиславич, старший брат.

Услышав сие, Всеволод впервые почувствовал, как непрочен под ним княжеский стол. Когда приглашал его Роман во Владимир на княжение, когда созывал вече и целовал крест, что уходит в Галич, верил Всеволод брату. Когда потом вернулся он, несолоно хлебавши, под стены города и затворился от него Владимир, а на вече кричали, что не хотят более Романа, что предал он Владимир-Волынский, а отныне люб им Всеволод Мстиславич, верил новый волынский князь горожанам и боярам. Радовался вместе с ними, что ушёл Роман прочь, жил спокойно, пировал, охотился и судил. А не должно было ему радоваться! Лучше кого бы то ни было ведал он нрав своего брата, понимал, что просто так Роман от задуманного не откажется. Будет терпеть и год, и два, выждет свой час - и нападёт. Не сокол он, не кречет, что догоняет птицу, а потом бьётся с нею - он рысь, которая долго лежит в засаде и ждёт, а потом одним прыжком нападает и убивает зазевавшуюся жертву.

А гонцов было всё больше и больше. Шёл Роман, не останавливаясь. Стороной обошёл Всеволодов Бельз, даже не взглянул на Брест - двигался во главе польской рати прямиком на Владимир.

Тревожно сделалось в городе. Купцы закрывали лавки, хлопотали о своём товаре. Ремесленный люд чесал затылки. Бояре не находили себе места - вот-вот поспеют хлеба, пришла самая уборочная пора, а тут - война. Хлеба в закромах осталось только у запасливых. Правда, нет такого боярина, чтоб не имел в житницах припас на один-два голодных года, но ведь известно - дай Бог много, захочется и побольше! А чем торговать! А жить как!

В те дни неспокойно было в княжеском тереме. Княгиня Всеволодова не показывалась из светёлки, всё молилась перед образами. Малолетние сыновья Всеволода тоже были тише воды, ниже травы. Зато на подворье день и ночь толклись дружинники. Звенели в кузнях молоты - правились мечи, острились топоры, ковались наконечники стрел, сулиц и копий. Не покладая рук, трудились бронники, щитники, шорники. Княжеская дружина готовилась к бою.

Ещё когда стало известно о ляшском походе, пришли ко Всеволоду на двор бояре. Деды их служили Изяславу Мстиславичу, отцы - Мстиславу, сыну его, а они сами сперва заседали в боярской думе Романа, а после того как ушёл он на Галич, целовали крест Всеволоду.

Тот принял их в гриднице[36], за стеной которой уже собирались дружинники - дети боярские, дворяне, отроки. Бояре ввалились толпой, стуча посохами и задирая бороды. Всеволод не сидел - стоял у стола, опустив сжатые в кулаки руки. Первая горячка, вызванная известием о возвращении Романа во главе иноземной рати, схлынула, и он начал ощущать страх и неуверенность. И сейчас одна мысль билась в его голове - с чем пришли бояре? Многим из них Роман жаловал деревни, угодья, леса, реки и пашни. Многим дарил шубы, золотые гривны и принимал от них подарки. До сей поры разъезжает на сером жеребце, которого преподнёс ему боярин Остамир, - вон он, идёт впереди, толстый, переваливающийся, жирные щёки дрожат, маленькие глазки так и бегают.

- С чем пожаловали, мужи волынские? - вымолвил он сухо. - Дело пытаете аль от дела лытаете?

- К тебе мы, князь. Слово есть важное, - просипел одышливый Остамир.

- Ополдень совет соберу - там и скажете своё слово, - отрывисто бросил Всеволод. - Ныне недосуг мне - идёт на нас войной с ляшской ратью брат мой Роман.

- То нам ведомо, князь! Ведомо! - закивали бояре.

- Деревеньки-то наши как раз на пути его войска лежат…

- Как раз мимо нас и идут.

- И сила, сказывают, несметная! Сам князь впереди, дружина ляшская позади…

Всеволод нетерпеливо махнул рукой, прерывая поток боярских словес.

- Слышал уж, - оборвал он. - А вот что вы скажете, мужи волынские?

Бояре потолкались, поозирались, гомоня, а потом вышел вперёд старый Овсей Рядилович, чей отец помнил ещё Изяслава Мстиславича, Всеволодова деда. Он двигался уже медленно, на совете чаще спал, чем слушал, но сейчас именно ему, как старейшему, доверили сказать главное слово.

- Ты, княже, в нас не сумлевайся, - тряся головой, медленно заговорил старый боярин. - Тебе Владимир-Волынский крест целовал - от тебя мы и не отступимся. А брат твой, Роман, хоть в роду и старейший и ему отец его Мстислав город сей завещал, но он стольный Владимир променял на Галич, что город испокон веку был вторым и старшинство древнего Владимира, заложенного ещё Владимиром Крестителем, оспаривает. Раз он город наш оставил и на меньшой его променял, знать, ты в роду и старший и тебе ныне Владимир-Волынским править. А мы все за тебя встанем!

- Встанем, батюшка! Встанем, княже! - загалдели согласно бояре.

- Только позови!

- Все враз откликнемся!

- И позову! - светлея и облегчённо переводя дух, воскликнул Всеволод. - И строго с вас спрошу!

- Да мы, княже, завсегда согласны! Ты нас только позови! И сами встанем, и сынов поставим, и город позовём!

.. .И вот запело чугунное било, зазвенел на весь Владимир-Волынский колокол на Преображенском соборе, выстроенном ещё отцом Романа и Всеволода, Мстиславом Изяславичем. Послушно, побросав все дела, потекли к вечу горожане.

На высоком крыльце Преображенского собора уже толпились бояре. Среди них блистал облачением митрополит, держа на рушнике икону Богородицы.

- Мужи волынские! - надсаживаясь, сипел боярин Остамир. - Все вы помните, как уходил от нас князь Роман. Поманил его неустроенный Галич - бросил он старый, Богом хранимый Володимир, умчался искать лучшей доли! Клянясь на честном кресте, уступил старшинство и княжение брату своему, князю нашему Всеволоду Мстиславичу, а ныне ворочается опять. Преступив крестное целование, хочет взять Волынь под себя. Лепо ли сие, мужи володимерские?

Толпа взорвалась гулом. Кто кричал «лепо», кто - «нелепо». Были и такие, кому было всё равно - какого бы князя ни посадили бояре, лишь бы не слишком прижимал простого человека.

- И ныне идёт князь Роман на нашу землю с ляхами, ведёт полки иноземные на наши поля и домы. Хочет чужими руками жар загребать, чужими костями себе дорогу на золотой стол вымостить! Лепо ли сие, мужи володимерские?

На сей раз кричали стройнее: «Нелепо! Нелепо!» Потому что любая война всегда бьёт по простому человеку. Не нами сказано: мир гинет, а рать кормится.

- Так постоим же за князя нашего, за Всеволода Мстиславича! Не дадим в обиду наши вольности! Встанем на рать!

Мужики кричали, размахивая руками. Боярские крикуны старались больше всех, но среди собравшихся были и те, которые обеспокоенно чесали затылки, - на носу была жатва. Ежели теперь прокатится война, жди голодного года. Да ежели кого прибьют - жена и дети вовсе с голоду перемрут.

Расходились не спеша, переговариваясь. Бабы висли на мужах, всхлипывали и голосили. А мужики, придя домой, лезли в клети, доставали кто кольчугу, Кто броню, осматривали копья и топоры.

Владимир поднялся, как один человек. Подъехав наконец к стенам, Роман увидел, что на заборолах черным-черно от ополченцев, а в поле у ворот выстраиваются княжеские полки.

4

Последние несколько дней Владимира Ярославича словно подменили. Алёна сперва не могла надивиться - князь перестал стенать и жаловаться на судьбу, меньше пил, топя горе в вине, и много времени проводил на стене. Он загорел, нос и скулы его заострились, а в глазах появился странный блеск. Больше всего на свете Алёна боялась этого блеска - князь уходил в себя, становился скрытен, иногда лишь проговаривался о важном деле и неведомых друзьях, и это пугало женщину. Но, любя его, она терпела, старалась во всём угождать и согласно кивала головой, если князь вдруг заговаривал о том, что на воле его не забыли.

Алёна даже не подозревала, насколько он был прав. Он не забыл тех двух сторожей, Ворша и Ласло, и терпеливо выслеживал их на стене. Завидев знакомцев, он окликал их, заводил беседу, но сторожа, хоть и отвечали, разговаривали мало и неохотно и всё время намекали, что за добрые вести гонцам принято платить, а им, кроме того серебряного обручья, мало что перепало.

- Всё отнял у меня ваш король, - жаловался им Владимир, - нечем даже отплатить вам. Разве что с жены снять? Да где это видано, чтобы с жён срывать золото? Кто мы? Дикие половцы?

- Да мы понимаем, король, - отвечал Ворш. Он был посмелее и получше знал латынь, на коей велась беседа. - Когда что-то случится, мы ещё придём и скажем тебе…

Однажды Владимир не выдержал и завёл с ними разговор о побеге.

- Есть у меня могущественные друзья, - шептал он, перевесившись через каменную ограду. - Если поможете мне уйти от Бэлы и проводите к ним, наградят вас щедро. По нескольку гривен на брата. Ни в чём нужды знать не будете! А коли ворочусь в свой Галич, вас при себе оставлю. Есть у меня и друзья, и родичи - только бы мне им весть подать!

- Известное дело, негоже человеку без друзей, - согласился Ворш. - Тогда совсем пропадёшь.

- Да только иные друзья дружат до тех пор, пока в твоей мошне золото звенит, - поддерживал его Ласло.

Давно уже распилили у ювелира приятели князево обручье, продали, а деньги пропили. Платили страже, как и всем, а работа была тяжёлой. Когда решились впервые заговорить с пленным князем, надеялись на щедрые посулы. Но, как оказалось, золотой источник быстро иссяк. И сторожа утратили к Владимиру интерес.

Но они были единственными людьми во всём Эстергоме, кто проявлял какое-то участие к узнику. Чувствуя, что теряет связь с волей и ту надежду, что померещилась было ему, Владимир то был печален, то лихорадочно возбуждён. В такие минуты он становился разговорчив, и однажды Алёна сумела-таки вытянуть из него всё о приятелях-охранниках.

- Как они про Галич мне сказывали, так сердце словно играло, - вздыхал он, сидя на лавке, свесив между колен ослабшие руки и сутулясь. - Думал - хоть кому-то я нужен. Ведаю, что негоже это, не по-княжески, да всё-таки какая ни есть живая душа… приятели…

- А коли приятели у тебя завелись, так что же не помогут они тебе? - прижималась к его плечу Алёна. - Видать, Бэлу боятся!

- Не в Бэле дело! Давно бы помогли они нам, Алёнушка, - всхлипывая, говорил Владимир, - да верно сказано: за так и прыщ не вскочит. А у меня всё Бэла отобрал! То, что оставит, - всё его милостью…

За стеной мирно спал Аленин сын. Больше в башне никого не было - Бэла не хотел, чтобы кто-то встречался с узником. Но Алёна пугливо прислушалась, словно боялась, что у венгерского короля свои глаза и уши могут быть даже здесь. Не зря худое сказывали о смерти его брата Стефана. Не зря он свою мать, Владимира Ярославича тётку, заточил в монастырь, а после совсем выслал из Венгрии!

- Ну, если только в том дело, - промолвила она и подняла руки к горлу.

Не веря своим глазам, смотрел Владимир, как Алёна сняла дарёное им ожерелье, вынула из ушей серьги и, наконец, вздохнув, стянула с пальца колечко с камнем. Когда заточили в башню, не посмели сторожа отнять у женщины украшения! Самому Владимиру оставили тоже гривну и обручья, но то и другое давно пошло на подкуп сторожей.

- Бери, - собрав драгоценности в горсть, Алёна протянула их Владимиру.

- Ты что? Что? - Он даже отшатнулся, не ожидая этой жертвы.

- Уграм-чужакам веришь, а жене своей - нет? - горько скривилась Алёна. - На что они мне в неволе, на чужбине? Придёт судьба воротиться домой - всё будет. А не придёт - что ж, всего с собой в землю не унесёшь!

И, прерывая разговор, встала, отошла к окну, сцепив руки на груди. Владимир смерил глазом груду серебра, золота и дорогих каменьев, прикинул их цену и сгрёб в кулак.

* * *

Впрок пошло Алёнино ожерелье. На другой день долго о чём-то шептался Владимир с Воршем у стены, а потом ворвался в шатёр к Алёне с кинжалом.

- Свершилось, лада! - выдохнул он. - Свершилось! Услышал Господь наши мольбы!

- Согласны они тебе помочь? - ахнула женщина.

- Нынче ночью бежим! И ты, и сын!

- Ростислав! - закричала Алёна и бросилась к младенцу, обняв его. - Услышал Господь мои молитвы! Слава Тебе, Господи! Слава!

- Слава Тебе, - перекрестился и Владимир. Совсем было изверившийся в последнее время, понял он, что Бог всё-таки есть.

В тот вечер не было им покоя. Переданным Воршем кинжалом Владимир изрезал парусиновый белый шатёр на полосы. Связав полосы узлом, получил верёвку, которую прикрепили к одному из зубцов парапета.

Ночью, после самой полуночи, раздался под стеной свист, и тотчас, разматываясь, белая полоса упала вниз, достав до самой земли. Страшно было лезть в темноту и неизвестность. А вдруг не выдержат руки? Вдруг оборвётся верёвка? Вдруг - самое страшное! - предали угры и внизу ждёт их стража во главе с самим Бэлой? Алёнино лицо белело в ночной тьме страхом. Не за себя больше боялась она и не за мужа - за сына. Ростиславу не было и года.

- Ты за меня держись, за меня, - бесконечно бормотала она, гладя его по головке. - Ни за что не отпускай рук!

Владимир на миг потупился - вспомнил старших сыновей, Ростислава с Иваном, которые умерли здесь, в заточении, мысленно помолился и первым взялся за верёвку…

Всё обошлось. Не выдали Ворш с Ласло, не оборвалась верёвка, не ослабли руки, хотя Алёна спустилась совсем без сил. Подкупленные сторожа привели коней и в обмен на серьги Алёны согласились проводить беглецов к Фридриху Барбароссе, с которым у Бэлы была вражда.

Глава 10

1

Предслава готова была кричать от радости и веселилась, как девочка, встречая мужа из похода на Владимир-Волынский. Долго простояли под стенами города ляшские рати, сожгли весь посад, разорили все деревни в округе, набрали скота, жита, добра - разве что людей в полон не тягали, но тому уж воспротивился сам Роман. Селяне бежали под защиту стен, уходили в леса. Горели спелые хлеба - время как назло стояло самое сухое, знай убирай! - тянулся дымный чад, временами во Владимире попахивало гарью, но горожане держались стойко. Два боя дали княжеские полки, и, хотя во второй раз были разбиты и несколько бояр и знатных Всеволодовых дружинников попало в плен, но остальные успели уйти.

Роман самолично допросил пленных. Все, даже верно служившие ему в прошлом бояре, держались твёрдо и повторяли одно - неправедно поступил Роман Мстиславич, уйдя из старого Владимира в молодой Галич. Менять великое на малое, старейший город на молодший - такого волынцы ему не простили и готовы были стоять насмерть. В сердцах разгневанный прямым ответом, Роман долго злился, от злости заикался и не мог вымолвить ни слова. Лицо его налилось кровью, глаза горели углями. Бояре даже попятились, хотя и были привычны к княжьему гневу. Справившись наконец со своим косноязычием, Роман приказал заковать пленных в железа и повёл войска на новый приступ.

Две седьмицы с малым стояли ляхи станом. А потом посланные в зажитье отряды принесли весть - на помощь Всеволоду движутся рати из Бельза и Луцка.

Против такой силы устоять было трудно. Даже коли разбить обе рати поодиночке - после этих двух боев ляшская конница и дружина Романа будут так потрёпаны, что владимирцы легко добьют их.

Мечислав Старый понял это сразу. Назло Казимиру помогая сестриничу, он сам пошёл с полками и сразу сообразил, что будет, если цвет его войска погибнет. Узнав о том, что брат Мешко потерпел поражение, Казимир немедленно развяжет усобицу, чтобы добить ненавистного брата. А если ему поможет Фридрих прусский, участь Мечислава будет решена.

Вечером, когда уже все знали о приближающихся двух ратях, но ещё ничего не решили, Мечислав пришёл в избу, где стоял Роман, и с порога заявил ему:

- Видит Бог и Дева Мария - я люблю тебя, как сына. Ты нашего корня, настоящий Болеславич. И это будет очень худо, если Болеславич падёт в бою. У меня дома нестроение с младшим братом - у тебя нестроение с младшим братом. Я помогаю тебе, ибо мы родня. Но твой брат и мой сестринич тоже. К нему пришла помощь, и его теперь трудно одолеть. А что, если дома к моему брату тоже придёт помощь? Кто поможет мне? Поэтому прости. Я буду молиться за тебя и скажу сыновьям, чтобы молились, но не буду больше ратиться.

Роман сидел у стола, ещё не завершив походного скромного ужина. Положив кулаки на стол, он молча выслушал Мечислава и поднял на него ястребиный холодный взор:

- Бросаешь?

- Так угодно Богу! Пойми меня…

- Нет, - Роман сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. - Это ты пойми меня! Если я не войду во Владимир, я…

- Ты сможешь. Ты Болеславич по матери и Мономашич по отцу. У тебя есть другая родня. У меня такой родни нет - кроме Казимира, а он мой враг. Поэтому ты пойми меня, но я ухожу.

- А я? - Роман так и не встал и смотрел на старого князя снизу вверх.

- А я клянусь Исусом и Марией, что не буду с тобой ратиться, ибо ты тоже моя родня. Хочу, чтобы ты помнил это и чтобы не было между нами вражды. Прощай!

Мечислав подошёл, наклонился, обнимая Романа за плечи, и быстро вышел.

На другой день, наскоро собравшись, ляхи уходили восвояси. Русские дружинники и бояре, провожая их, ворчали себе под нос: «Трусы! Попировали, пожировали, а как до дела - в кусты!» Но вслух никто не высказывался; Стоило бросить хотя бы косой взгляд на Романа - и у самых смелых замерзали языки.

* * *

Уходил он из Волыни, словно побитый пёс бежал. Торопил дружину, загоняя коней и людей. То и дело поднимал коня в бешеную скачку, надеялся остудить пылающее лицо. Но тёплый ветер только трепал его короткие чёрные волосы, раздувал полы корзна и не приносил ни телу прохлады, ни душе отдохновения. А молиться - молитвы дело баб и слабых. Только они ищут у Бога помощи. Сильный человек об ином просит высших сил - чтобы ему не мешали. Вот и Роман был готов кричать в синее небо с пятнами облаков: «Не мешай, Отче! Дай свершить задуманное!»

Вечерние сизые сумерки на привале были наполнены стрекотом сверчков и криками ночных птиц в поле. От речушки тянуло туманом. В темноте яркими цветами цвели костры, возле которых на потниках, сёдлах и просто так расположились воины. Они отдыхали. Отроки помешивали в котлах сдобренную салом кашу. Люди смотрели на огонь, молча вдыхали запахи ужина.

Роману не сиделось в лёгком походном шатре. Душным казался ему светлый полог. Он вышел на воздух. Постоял, потом плотнее запахнул корзно и шагнул в темноту. Взмахнул рукой, останавливая тронувшихся было за ним по пятам отроков.

Который день не мог он ни спать, ни есть. Который день не было ему покоя. Гоня от себя мысли, побрёл в луга, где пофыркивали кони. Но, не доходя немного, приостановился.

Ближнего костра было почти не видать от столпившихся вокруг воинов. Кто сидел, кто привстал на колено, кто стоял, опершись на копьё. Все молчали, и только один голос, молодой, высокий, тянул песню:

Ой, ты степь моя, степь ковыльная!

Ты дубравушка с частым ельничком!

Не гулять уж мне, добру молодцу,

по родной земле, земле-матушке.

Никем не замеченный, Роман подошёл, остановился, слушая.

Мне не мять цветов в заливных лугах,

Из ручья не пить ключевой воды,

Не дышать в полях чистым воздухом,

По реке не плыть да с товарами.

Ты прости-прощай, земля-матушка.

Не сменял тебя я на дальний край.

Только стала ты мне чужбинушкой,

Стороной чужой да неласковой…

Уж как молодца взяли вороги.

Взяли вороны ясна сокола…

Кто-то переступил с ноги на ногу, оглянулся и заметил Романа. - Княже?

Дружинники зашевелились, освобождая место ближе костру. Певец, смущённо хлопнув ресницами, замолк и вскочил. Роман прошёл в круг.

- Как звать? - спросил он певуна.

- Митусем, - ответил тот.

- Откуда ты?

- Галицкий.

Роман дёрнулся, словно его ударили по щеке.

- Оно и понятно, - процедил он. - Что, тяжко?

- Как же не тяжко, - чуть смущённо ответил дружинник. - И птица на своё гнездо летит, а мы по земле скитаемся. Надоело уж.

Он хотел ещё что-то добавить, но засмущался совсем и замолк. Роман обвёл потяжелевшим взором собравшихся.

- Кому ещё, - раздельно произнёс он, - надоело? Дружина молчала. Притихли даже у соседних костров.

И это молчание сказало Роману многое без всяких слов.

- Ишь ты, - он задержал дыхание, посмотрел на огонь. - Мните, мне в радость мотаться без пристанища? Я князь, а не голь перекатная. И вы дружина моя, а не ватага калик перехожих… Мы ещё вернёмся. И тогда будет всё. И стол, и кров.

Не прибавив более ни слова, развернулся и быстрым шагом ушёл к себе в шатёр. Дружина провожала его молчанием.

* * *

И вот теперь Романа встречал Вручий. С остановившимся, заострившимся и ещё больше ставшим похожим на ястреба лицом, ни на кого не глядя, проезжал волынский князь узкими улочками. Молчаливая дружина растянулась за ним. Бояре ехали впереди, уткнув лица в бороды. Из-за острого нежелания видеть их рожи Роман не оборачивался назад. «Рады, небось, что ухожу несолоно хлебавши, - думал он, горькими мыслями растравляя рану. - Иль выдумывают, как бы понезаметнее улизнуть. Князей-то вон как много. И все при местах, все при городах. Уж отыщут для боярина деревеньку на прокорм. А у меня…» Хотелось выть волком - что за судьба у него такая несчастливая! Правда, дружинники помалкивали и никто не приходил кланяться - мол, ухожу я от тебя, княже, не поминай лихом. Но это была единственная, горькая радость.

Ради возвращения Романа ворота были распахнуты настежь. Предслава в праздничном уборе ждала его на красном крыльце и, едва Роман въехал на двор и расторопные отроки подскочили принять его серого в яблоках коня, раскинула руки и птицей слетела навстречу.

- Ой ты, сокол! Сокол ты мой ясный! - напевно голосила она. - Воротился! Воротился в дом родной! Привела тебя дороженька, сберегли от копья и стрелы мои слёзыньки, укрыла Пресвятая Богородица! Принесла мне моего сокола!

То плача от радости, то смеясь, она висла на шее мужа. Роман отворачивался, для вида приобнимая Предславу за покатые мягкие плечи. Вместе они поднялись на крыльцо.

- А я-то как заждалась, как извелась! - счастливо щебетала Предслава. - Все ночи не спала, все глазоньки проглядела, тебя дожидаючи! И дочечки о тебе день спрашивали - нейдёт ли батюшка? Нет ли родимого! Поглянь - встречают!

На просторных сенях стояли боярыни, среди них в окружении нянек и мамок были обе княжны. Феодора, старшая, стояла, с удивлённым любопытством по-детски открыто разглядывала отца, -от которого успела отвыкнуть. Младшую Саломею кормилица держала на руках. Девочка сосала палец.

Стараясь не глядеть на боярынь, столпившихся на крыльце и поглядывающих на него вполглаза. - другим глазом они высматривали вернувшихся с князем мужей и сыновей, - и только поведя взглядом на дочерей, Роман прошёл в терем, затворился в свои покои и там сел на лавку, вытягивая ноги. Провожавшая Предслава осталась с ним - хлопнула в ладоши, созывая слуг, сама потянулась расстегнуть застёжку мужниного корзна.

- Отдохни с дороги, Романушка! - ворковала она. - А мы тебе баньку истопили. Попарься, смой усталость, оставь печали. Вымоешься, а там и почестей пир поспеет.

- Не с победой я воротился, чтобы почётным пиром меня встречать, - отрезал Роман, отстраняя руки жены.

- Да как же без пира-то с боярами и дружиной? - искренне изумилась Предслава. - Ждали мы тебя. Извелись, дожидаючись! Уж в палатах столы накрывают!

- Ну, коли так, то пущай кто хочет, тот на пир и идёт, - согласился Роман. - А у меня душа не лежит.

На пир он всё-таки пошёл и сидел во главе стола, почти ничего не съев и лишь то и дело подставляя кубок кравчему. Бояре и старшие дружинники пили и ели вовсю, но радости на пиру не было. Люди поглядывали на князя, на его изрезанное морщинами чело, на остановившийся тяжёлый взгляд, на почти нетронутые блюда - и кусок застревал у иных в горле, другие трезвели на глазах, а третьи прикусывали развязавшиеся было от выпитого языки. Даже позванные гусляры не спешили смешить народ небывальщинами, а тянули всё больше напевные песни и старины о князе Владимире, о богатыре Дунае и Сухмане.

Не в добрый для себя час воротился Роман во Вручий к тестю на хлеба - несколько дней спустя дошла из Галича злая весть - бежал из венгерского плена Владимир Ярославич, пришёл под стены города с полками Казимира малопольского и сел на отчий и дедов стол.

2

После череды неудач наконец-то изгнаннику повезло. Хотя и выслал Бэла за беглецом погоню, Ворш и Ласло сумели сбить её со следа. Спеша изо всех сил, замучив Алёну, вконец осунувшийся и постаревший Владимир прибыл ко двору Фридриха Барбароссы.

Прусский император был занят подготовкой к новому крестовому походу, поэтому сперва отмахнулся от известия, что изгнанный из своих земель русский князь хочет его видеть. Но когда ему доложили, что этот князь только что бежал из венгерского плена и является не кем иным, как законным государем Галиции, которую король Бэла обманом захватил по весне, и что он по матери племянник самого Всеволода Юрьевича владимир-залесского, как всё переменилось. Отложив все дела, Фридрих принял Владимира.

Обласканный, уже переставший на что-то надеяться, Владимир чуть не прослезился, когда прусский император усадил его подле себя, как равного, и долго расспрашивал о его мытарствах. Выслушав длинную путаную историю, Фридрих покачал головой, посетовал на злобу людскую и предложил помощь.

Не бескорыстно, конечно. Хотя и могущественным был дядя этого галицкого изгнанника, но князем больше - князем меньше, а Руси от этого не убудет. Решающую роль сыграло другое - Фридрих готовился к крестовому походу, в который должен был выступить на днях. Путь его должен был пролегать как раз по Венгрии, и нацелен удар немецких крестоносцев будет в Византию, с которой у воспитанного Мануилом Комнином Бэлой союз. В таких условиях неплохо бы ослабить Венгрию.

Готовясь к походу, Фридрих не мог выделить Владимиру даже сотни рыцарей, но с готовностью предложил галицкому изгнаннику отправиться в Краков, к его вассалу Казимиру Справедливому, который будет рад усадить Владимира на галицкий стол силой своих воинов. А за услугу Фридрих просил самую малость - небольшую ренту, в две тысячи гривен ежегодно.

Владимир очень хотел вернуться домой. Поэтому согласился на все условия. И вскоре подъезжал к Галичу во главе огромного войска.

* * *

Весть о возвращении в Галич князя Владимира принёс боярин Кузьма Ерофеич. Он как раз отправился в свою деревеньку проверить, каково возводят мужички новый терем и как выросли хлеба. И, не доезжая десяти вёрст, увидел впереди облако пыли и словно бы тучу на дороге. Остановился в рощице, послал верхом отрока порасторопнее разузнать, что да как.

Отрок воротился поздно вечером, почти ночью, на загнанном коне, и, не спешиваясь, огорошил боярина вестью - идёт ляшское войско князя Казимира, а ведёт его князь Владимир Ярославич.

Кузьма Ерофеич схватился за голову. Не за себя испугался боярин - при любом князе жил он тише воды, ниже травы, когда гнали Владимира, помалкивал, когда принимали на княжение Романа, стоял в стороне, помогал разве что Романа изгонять, а после приглашал угров, но про это-то Владимир не знает, не должен знать. Но ещё больше болел душой Кузьма за другое - польское войско прошло как раз по его деревеньке и наверняка не оставило от неё бревна на бревне. Плакали его пашни и пажити.

Не теряя времени, он повелел гнать обратно в Галич. В дороге велел не жалеть коней, кричал на возниц, медленно перепрягавших лошадей, и ворвался в золотые ворота так, словно смерть мчалась за ним по пятам, и сразу поворотил к дому большого боярина Фомы Тудорыча.

- Вот уж не ждал, Кузьма Ерофеич! Да что с тобою? Словно ты с чёртом встренулся, - ворчал недовольный боярин Фома, которого оторвали от сладкого послеобеденного сна.

- Не с чёртом, а гораздо хуже, - Кузьма Ерофеич рухнул на лавку, утирая лицо. - Отрок мой своими глазами зрел - идёт на нас ляшское войско, а ведёт его Владимир Ярославич!

- Да неужто? - мигом проснулся боярин Фома.

- Вот те крест!

- Быть такого не может. Да откуда…

Но поверить всё же пришлось - на другой день прискакал тиун к боярину Мефодию Иванковичу - ляхи дошли и до его угодий.

Слухи о возвращении князя Владимира поползли по Галичу. В боярских хоромах вздрагивали и озирались на каждый шорох, люди окликали друг друга на улицах, в торговых рядах только и разговору было, что о князе, про то же кричали с амвона в Богородицком соборе. Проезжавших мимо угров собравшиеся мужики провожали злыми взглядами и осыпали хулой. Потом как-то подкараулили одного угрина, отбившегося от своих, стащили с коня и избили насмерть. Угры попробовали сыскать виноватого, да где там! Ляхи подходили всё ближе, и люди делались всё смелее.

Наконец палатины королевича Андрея собрали боярский совет. Фома Тудорыч, Борис Семеныч, Мефодий Иванкович, Семён Избигневич и другие сидели выпучив глаза и боялись дышать. Всем им в случае возвращения Владимира грозила кара - князь не мог не помнить тех, кто изгонял его из Галича, и сурово покарает отступников.

Воеводы Благиня и Корочун, настороженные, как цепные псы, стояли по обе стороны стола, на котором истуканом застыл юный королевич, а Мокий Великий, брызжа слюной, бросал боярам гневные слова:

- Вы есть трусы! Вы готовы сдаться! Вы бросать нас, вы бросать свой король, вы бросать свои дети и братья! Король Бэла велит отрубить головы вашим талям! Они все погибнут, если ваш король Вольдемар вернётся в Галич! Вы это понимать?

- Да понимаем, как не понять! - держал за всех ответ Фома Тудорыч.

- Повязаны мы с вами и от ряда своего не отрекаемся! Ко кресту ходили и, коли надо, ещё раз придём! Только прикажи!

- Не клятва! Не слова! Дело! Дело! Воевать надо! Сражаться надо!

- Да это мы согласны! Да мы хоть сейчас! - зашумели бояре. - Людишек наших только оборужим! Без помочи не оставим!

- Вече подымем! Встанет Галич за тебя, Андрей! - рявкнул Фома Тудорыч с уверенностью, которую сам не ощущал.

- Вы помните! Если король Вольдемар войти в столица, король Бэла отрубить голова всем вашим талям! - пригрозил напоследок воевода Мокий. - Вы клясться королевич Андраш в верность - вы должны подтвердить клятва!

Бояре крестились, ползали на коленях, голосили и наконец, были отпущены по домам с душевным трепетом и страхом. Галич бурлил. Конечно, чёрные люди никогда не были большой силой, но коли встанет весь город, сумеют ли удержать его угорские войска и боярские дружины вместе? Бояре знали, как на самом деле умер Ростислав Иванович, и понимали, что, не поторопись угры отравить князя, галицкие ополченцы просто смели бы дворец.

А ляхи подходили всё ближе, и вот уже в Галиче ударило било.

В доме кончанского старосты Угоряя который день жило горе. Меланью нашли соседи - слышавшие крики, они не сразу решились выйти, а когда наконец прибежали, было уже поздно. Девушку до дома несли на руках, и вот уже несколько дней она лежала пластом. К ней приходила знахарка, мыла и парила девушку в бане, давала пить целебные настои. Окуривала дымом одолень-травы и мяты, клала под подушку сушёный хмель - ничего не помогало. Меланья поправлялась, но душа её оставалась мертва. Будь жив Янец, ей было бы легче, но тело дружинника нашли в бане уже остывшим подле пяти зарубленных угров. Никита, беспамятно любивший сестру, ходил мрачнее тучи, и, когда ударило вечевое било, первым кинулся доставать старую кольчугу и топор с копьём.

- Куды? Куды? - кинулся на него Угоряй.

- А поди-ка ты, батька! Не мешай за сестру посчитаться! - отмахнулся от него Никита.

- Вот ты как на отца-то? Вот ты как? Да я ж тебя!.. Угоряй бросился было на сына, но тот увернулся от занесённого костыля.

- Чем меня лупить, пошёл бы со мной в ополчение. Иль Меланья тебе не дочь?

У печи испуганно притихла мать, но Угоряй неожиданно остыл и тяжело опустил костыль.

- Яйца куру жить учат, - вздохнул он. - Слыхала, мать? Э-эх, молодо-зелено! Иди, благословлю.

Никита опустил голову и преклонил колено.

Вече кричало так, что было слышно в боярских усадьбах. Галичане словно с ума посходили.

- Князя! Князя Владимира нать! - орали они.

- Нехай угры в преисподнюю валятся! На кой они нам? Свой князь есть, русский!

- Как жа! Дадут тебе бояре свово князя иметь! Помните, чего сотворили они с Ростиславом Иванычем?

- Уморили его! Уморили!

- И князь-Владимира уморят! А угров опять на наши головы посадят!

Князь Щепан Хотянич уже давно понял, откуда ветер дует. В числе своих сторонников он прибыл на вечевую площадь и, вскарабкавшись на помост, закричал, стуча посохом в такт словам:

- Мужи галицкие! Не нать нам угров! И чужих князей не нать! А то всё вина недоброхотов наших, кои при уграх скотницы добром набили! Негодно им, что князь Владимир ворочается! Они и сейчас готовят полки, чтобы вместях с уграми выйти и ударить по князю! Мужи галицкие! Постоим за землю нашу! За князя нашего!

Горячо дыша, толпа прильнула к помосту так плотно, что в передних рядах кто-то отчаянно закричал, раздавленный, но его вопль заглушили многочисленные крики:

- Кто крамолу куёт? Кто вороги?

Ивор Ивачевич, стоявший чуть за спиной Щепана Хотянича, испуганно шепнул:

- Окстись, боярин! Почто черни потакать?

- Молчи! - встрял боярин Домажир.

- Будто не ведаете? Бояре большие! Да вы их дома всех знаете! К кому угрины гостевать заезжали?

- Окстись, - чуть не заплакал Ивор. - Кого черни отдаёшь?

- А ты-то сам, боярин, аль не таков? Али креста поганым не целовал?

- Мужи галицкие! Вот вам честной крест! - исступлённо закричал Щепан Хотянич и, поворотившись, стал креститься на золочёные главы собора. - Всегда я Галичу верен был. По нужде я клялся, а нуженная клятва отпускается. Вот вам крест святой, мужи галицкие! Подите по домам, гляньте, где сейчас куют топоры и мечи, готовят копья и брони. Подите! Сами всё познаете! Предали вас бояре Борис Семёныч, Кузьма Ерофеич, Фома Тудорыч и доброхоты ихние!

Ивор Ивачевич только крестился и шептал молитву. Боярин Домажир молчал, хотя лицо его перекосилось от ужаса.

Но Щепан Хотянич ведал, что делает. Он не хуже других знал, на что способно галицкое ополчение. И коли судьба вернуться в город князю Владимиру, то пусть не будет в нём тех, кто знает слишком много и о приходе угров, и о тёмных делишках самого боярина Щепана. А заодно и угров припугнут. А что по-иному обернуться не могло, Щепан Хотянич знал - чуял, что к тому всё идёт.

3

Ляшское войско стояло уже у самых стен, и в доме Бориса Семёныча шла лихорадочная суматоха. Искренне готовый защищать угров ради сына Пересвета, боярин приказал оборужить всю челядь, вынес отрокам для храбрости бочонок браги и пообещал всем закупам прощение долга, коли будут драться за него и угров, яко за себя. Закупы помалкивали, переглядывались, сумрачно кивали головами.

Гомон толпы под стенами оторвал боярина и его семью от полдничанья.

- Ксенька, поди глянь, почто шумят? Аль вече? - сердито крикнул боярин.

Холопка сбегала и тотчас воротилась белее мела.

- Батюшка! Батюшка!

Метко запущенный кем-то камень ударил в оконце, выбил слюдяное стёклышко. В горницу сразу ворвался шум толпы.

- Ой, лихо! Ой, пришла беда! Матушка-заступница, оборони! - Боярыня подхватила меньшого сына Ивана и бросилась в дальние покои, где рухнула на колени перед образами, шепча молитвы.

Сам Борис Семёныч сунулся было к дверям, но навстречу ему попался тиун. Нижняя челюсть его тряслась так, что, казалось, вот-вот борода оторвётся.

- Взбунтовался Галич, - только и выдохнул он.

На дворе в ворота мерно били приволоченным откуда-то бревном. Отроки пробовали сбивать осаждающих стрелами, но первые жертвы только взъярили толпу. Несколько отчаянных парней - среди них Никита, - вскарабкались на ворота и сиганули внутрь. Зазвенели мечи и топоры, а потом ворота распахнулись, отпертые изнутри, и толпа ринулась на подворье.

- Где боярин? Боярина нать! - тяжело дышали мужики. Уцелевшие отроки, щетинясь из-за щитов мечами и копьями, отходили к крыльцу. Несколько самых сметливых уже побросали оружие, решив сохранить жизнь, - их вязали одной верёвкой, на половецкий манер.

Хлопнув дверью, на порог выскочил Борис Семёныч в дедовской броне, с мечом в руке.

- Поди прочь! - закричал он, замахиваясь им на толпу.

- А-а, - хищно выдохнула толпа, увидев свою жертву. Смяв отроков, люди хлынули на крыльцо. Боярин еле успел отскочить и захлопнуть дверь, но в тяжёлую дубовую створку тут же ударили топоры. Выбив дверь, люди хлынули в терем.

Никита бежал впереди. Рядом с ним, двумя руками неся топор, спешил сотский Микула. Они первыми ворвались в светёлку, где, прижавшись к стене, застыл боярин.

Борис Семёныч оказался в тупике. Дальше бежать было некуда, а куда забились жена и сын, он не знал. Оскалив жёлтые зубы, боярин завизжал, поднимая меч.

Никита еле увернулся от нацеленного в голову удара, но тяжёлая боевая секира Микулы уже поднялась. Борис Семёныч увидев опускающееся на его голову лезвие, ещё успел вскинуть меч, но клинок переломился и наступила тьма.

Следом за Микулой и Никитой вбежали ещё несколько разгорячённых погоней мужиков. Заметив падающее тело, они не удержались и ударили по разу и только потом, глядя на зарубленного боярина, выпрямились, по-новому озирая друг друга.

* * *

Вволю пошумели галичане. Не одного Бориса Семёныча - зарубили Фому Тудорыча, Кузьму Ерофеича, Мефодия Иванковича и некоторых иных. Вместе с мужиками и кое-кто из бояр науськивал своих отроков - чтобы бежали, наущали мужиков, кто есть в Галиче предатель, да пока шёл грабёж, чтоб следили, не унесли бы под шумок чего лишнего.

Досталось и уграм. Припомнили все - у кого двор порушили, кому сестру, невесту, жену иль мать испортили. Выкрикивали и имя Ростислава Ивановича. Угры засели на княжеском подворье, приготовились держать оборону, и поначалу шло всё хорошо, но разве со всем Галичем совладаешь? Подпустили мужики красного петуха – свои же холопы, оставшиеся на дворе, и подожгли, а пока тушили, чуть не выломали ворота. Тяжко ранен был палатин Бернард. Торопясь, пока не передавили всех, как крыс, угры бежали из города. Особых преград им в том не чинили - в ворота уже стучала ляшская конница, которую привёл с собой Владимир Ярославич.

Несколько дней всего миновало, как восстал Галич. Ещё дымились пожоги на месте порушенных боярских теремов, ещё не все убитые в те дни были отпеты и похоронены, ещё косились зло разошедшиеся не на шутку мужики на уцелевшие богатые хоромы, выискивая притаившихся Князевых недоброхотов, а уже опять звонили колокола, и в храмах певчие дрожащими голосами запевали осанну вернувшемуся князю. На золотом блюде сам Щепан Хотянич Вынес ему ключи от города, земно кланялся, бормотал восторженные и ласковые слова. А Владимир сидел на коне, расправив плечи, сведя вместе брови, и смотрел поверх боярских голов. Но сердиться не получалось - он всё-таки вернулся домой, и все помыслы его были лишь о том, как бы отпариться в бане и засесть за пир по случаю возвращения.

Днём княгини Предславы не было видно и слышно - ворковала она над дочерьми в женской половине терема, выходила только к трапезе, в дела мужа не встревала. Зато ночами, прильнув к широкому твёрдому плечу Романа, нашёптывала одно и то же:

- Поклонись батюшке в ноги, попроси помочи. Великий князь он, неужто не вступится, неужто не поможет зятю родному?

Роман медлил. Что великий князь обязан следить за порядком в земле, он знал и верил. Но не этот ли князь искал Галича, его Галича, для себя? Не этот ли князь ссылался гонцами с Давидом смоленским, чтобы помог Ростиславу Иванычу, дал ему в помочь дружину, чтоб тот вернее сел на галицкий стол? Да и вообще не слишком-то доверял Роман тестю - засел он в Вышгороде, плетёт свою сеть, ищет ссоры со Святославом киевским - знать, мало ему власти, ещё хочет. И, как знать, что потребует в плату за помощь?

Но не зря говорится, что ночная кукушка дневную перекукует. Пали на сердце женины причитания, послал Роман к Рюрику гонца.

Тот сразу пригласил зятя к себе в гости, устроил в его честь пир и обещался послать к Всеволоду бельзскому гонца. А покуда, чтоб не чувствовал Роман себя изгоем, дал ему в кормление Торческ. Город был знатный, и Роман поверил тестю.

4

С великой честью въезжал во Владимир-Волынский Рюриков гонец Давыд Борисович - со свитою да отроками. Важно восседал в возке, сложив руки на животе. Хоть и вели в поводу любимого коня боярина, но к княжьему терему во Владимире подъезжал посол не спеша. Пущай все видят - не простого людина прислал великий князь Рюрик Ростиславич, а переднего мужа своего.

Двое отроков подхватили его под локотки, помогая вылезти, - от долгой езды у боярина затекли ноги. Но наземь встал он твёрдо, посох взял крепко, снизу вверх гордо глянул на красное крыльцо, где уже стоял упреждённый о приезде важного посла тиун Всеволода Мстиславича.

- Князь-то где? - с нарочитой бесцеремонностью важного посла спросил боярин, поднимаясь на крыльцо.

- В терему князь, тебя дожидает, - тиун распахнул перед гостем дверь.

Всеволод Мстиславич сидел на стольце, по левую руку от него на крытой тканью скамье восседали думцы. Упреждённые, они переглядывались, но помалкивали. Иные косились на боярина Остамира, тот сурово сдвигал брови, поджимал губы.

Давыд Борисович прошествовал широким по-мужицки шагом, громко стуча посохом об пол. Следом за ним вошли два отрока. Встав против Всеволодова стола, боярин поясно поклонился.

- Привет тебе, князь Владимир Мстиславич от великого князя Рюрика Ростиславича вышегородского, поклон и пожелание многая лета и здоровья тебе, княгине твоей и детям.

- И ты передай от меня великому князю привет и поклон, боярин, - наклонил голову Всеволод. - Здоров ли великий князь?

- Здоров милостью Господа.

- А жена его, княгиня Анна? Здорова ли? А дети?

- И княгиня, и дети его тоже здоровы. И сынок меньшой Владимир подрастает тоже.

- Каково доехал, боярин? - Оттягивая неизбежное, Всеволод продолжал расспросы. - Не чинили ли тебе преград? Не потревожили ли тебя лихие люди?

- За заботу спасибо, княже, - Давыд Борисович умел соблюдать чины. - В пути ни разу меня не потревожили ни конные, ни пешие. Спокойно на Волыни.

- Божьею милостью, - Всеволод на миг опустил глаза, но тут же вскинул их вновь. - С чем же пожаловал ты от Рюрика Ростиславича?

- Шлёт тебе великий князь привет и грамоту от него, - боярин кивнул отроку, тот подал ему свёрнутый пергамент. Давыд Борисович шагнул к столу, подал его князю. - И наказывает передать, что как есть он великий князь вышегородский, всему роду Мономашичей старейший и всем вам отец, то приказывает он тебе, Всеволод Мстиславич, препон брату своему старшему Роману не чинить, стола его неправедным путём не занимать и уступить по чести и правде, а самому ступать во свою отчину, в Бельз, каковой и прежде владел.

Единым духом выпалил это посол, и Всеволоду сперва показалось, что он ослышался. Но потом, сломав печать и пробежав глазами уставом выписанные строки, понял и поверил: всё так. Вмешался-таки Рюрик в волынские дела, вспомнил, что он великий князь, сунул свой длинный нос в чужой горшок. И не столько за обиженного Романа вступается, сколько гордость свою великокняжскую тешит. А сам-то…

- А что будет, коли не уступлю я стола? - Всеволод поднял холодный пристальный взор на боярина. - Роман мне Владимир на веки вечные отдал, крест на том целовал и перед людьми клялся. За меня крестное целование и Господь Бог. А за него?

Бояре, сидевшие по скамьям, при этих словах стали словно толще и шире. Давыд Борисович глубоко задышал, но и на эти слова был у него готов ответ:

- А на это наказывал мне ответить тебе Рюрик Ростиславич, что, коли будешь упорствовать, пошлёт он гонца во Владимир-Залесский, ко Всеволоду Юрьевичу, и да лишит тя стола на Волыни вовсе!

Всеволод Мстиславич не ожидал такого поворота. Владимиро-суздальского князя все другие князья привыкли чуть что поминать, а тот и сам словно нарочно во все распри встревал, весь в отца своего пошёл, Юрия Владимировича, прозванного Долгоруким. Сидя в своём далёком Владимире, копил силы, набирал весу. Вон рязанские князья вовсе у него в руке ходят. Растёт его сила, Рюрик её вовремя разглядел, успел породниться и теперь по-родственному им пугает. И неизвестно ещё, кто в скором времени станет старшим среди Мономашичей - Рюрик или Всеволод. И ссориться ни с тем, ни с другим резону не было.

Держал Всеволод Мстиславич в руках княжью грамоту, смотрел на своих бояр.

Те тоже притихли, словно про них там было что прописано. Остамир оплыл на скамье. Братья Мстибог и Микифор только хлопали глазами. Владимир Толстый, прозванный так за необъятность чрева, жалко кривил рот. Боярин Жирослав преданно ел Всеволода глазами - вот-вот вскочит и кинется к нему, заголосит, как баба. Тощий желчный Семьюнок - страдал боярин животом ещё с молодости, оттого на пиры не ходил, а после злился, что не зовут, - ёрзал на скамье. Остальные просто застыли столбами.

- Ну, - не выдержав их молчания, произнёс Всеволод, - что ответим мы великокняжескому послу?

Давыд Борисович затаил дыхание. Неужто так скоро и закончится его дело?

- Уходить мне по воле великокняжеской со стола иль оставаться? Грозит мне князь!..

- Князь всем вам отец. Равно все дороги отцу чада его - равно великому князю любы все князья Мономашичи, - молвил посол, и Всеволод ожёг его строгим взором.

- Что скажете, бояре? - настаивал Всеволод. - Слова вашего жду!

Бояре мало-помалу ожили, стали озираться друг на друга, пихаться локтями. Многие понимали, каков должен быть ответ, - не уйдёт Всеволод, так придут дружины, а ляхи летом и без того позорили Волынь. У боярина Твердислава вон усадьбу спалили и все поля вокруг потравили, а из деревеньки никак половину смердов угнали в Польшу. Всеволод же Юрьич также себя поведёт. А победив, ещё и три шкуры спустит.

- За тебя мы, княже, ты то ведаешь, - наконец приподнялся с лавки боярин Остамир, - и от клятвы своей не отступимся. Како повелишь, тако и будет. Да плетью обуха не перешибёшь…

- Вот вы как? - вскочил князь. - Струсили? Рюрика испугались? Да он…

Боярин Давыд шагнул вперёд, бухнув посохом об пол. Сообразив, что молвил при после лишнего, Всеволод вскочил и быстрым шагом покинул гридницу. Давыд Борисович понял, что посольство его в самом деле завершилось.

* * *

Не день и не два после этого толклись на княжьем подворье бояре. Шептались по углам, часами сидели на лавках, надеясь дождаться князя. Всеволод на глаза не показывался, на пиры никого не звал, судов не судил. Боярин Давыд жил на дворе тысяцкого в своё удовольствие, сладко ел, мягко спал и не спешил уезжать.

Плетью обуха и впрямь не перешибёшь. Прискакал ещё один гонец - от самого Всеволода Юрьевича. Владимирский князь не в шутку вступился за Романа, приказывал Всеволоду немедля уезжать в свою волость, грозил войной. Владимир-Залесский не тревожили распри, сил у владимиро-суздальского князя было много, и Всеволод Мстиславич отступил. В последний раз собрал он бояр, поклонился им, попрощался и отбыл с дружиной и семьёй обратно в Бельз.

Но Роман не стал торопиться домой. Хорошо знал он своего брата, знал и своих бояр и понимал, что не только своим крестным целованием, но и боярским своеволием так долго держался на чужом столе его брат. Немалая вина лежала на боярах, потому и не сорвался Роман сразу во Владимир, терпел всю осень и лишь зимой, навестив перед этим Торческ, по первому снегу отправился домой с семьёй, боярами и дружиной.

Выходили к нему навстречу бояре, кланялись, выносили ключи, говорили ласковые слова. Но в глазах их нет-нет, а вспыхивали льдинки, а иные старались держаться подалее. Роман принимал ключи, улыбался, звал всех на пир и там поил бояр допьяна, дарил им угодья, деревеньки и пашни, принимал дары, веселился и пил, не пьянея, но в голове его уже роились новые замыслы. Он знал, что не отступится от задуманного, и рано или поздно Галич будет принадлежать ему.

5

Отшумели в Галиче пиры, сохранившие верность бояре получили в дар от щедрого на радостях Владимира Ярославича новые деревеньки, прирезали к своим поместьям новые угодья. Взамен поднесли князю боярскую роту, чтобы правил Владимир Галичем в согласии с верными думцами, непотребств не чинил и ходил во всей боярской воле.

Владимир соглашался, целовал крест, но неспокойно было у него на душе. Почувствовал он один раз силу Галича, на своей шкуре ощутил, что бывает, когда поднимается против князя вся земля и как хорошо иметь союзников. И вспомнил о Всеволоде Юрьевиче. Как-никак его мать, княгиня Ольга, приходилась Всеволоду старшей сестрой. И отправил во Владимир-Залесский гонца.

* * *

Правду сказать, не худо жилось Заславу в доме боярина Вышаты. Сперва сам на себя дивившийся - почто вдруг кинулся заступаться за чужого человека, - боярин потом сто раз порадовался, что вызволил Заслава из поруба, а потом оставил жить у себя. Заслав люто ненавидел угров за плен и поруб, за то, что перед их приходом изгнали из Галича его семью. Своим человеком стал он на вечах, когда народ шумел, ища правды. А когда после смерти князя Ростислава угры стали лютовать, кто, как не Заслав, поднял отроков и защитил честь Смеяны? Кто, как не он, первым принёс весть о том, что галичане взбунтовались? Кто, как не он, отстоял и саму усадьбу боярина Вышаты, остановив пожогщиков тем, что сам пошёл с ними на терем Кузьмы Ерофеича? Воротился смурной, пропахший дымом, и долго не мог слова вымолвить. Но зато дом боярина Вышаты уцелел - разве что ворота разбили сгоряча.

Когда Владимир Ярославич вокняжился снова, Заслав и Вышата тоже были званы на пир - вспомнил кто-то, что сидел Заслав у угров в порубе, а у боярина едва не пострадала дочь. Пили они меды, ели сладкие пироги и жареное мясо, слушали гусляров и песельников. Не признал Владимир Заслава - то ли некогда было в такой толчее всех подряд озирать, то ли впрямь коротка была у князя память и давно забыл он Ярину Борисовну, которая от великого позора наложила на себя руки. Боярину Вышате пожаловал одну из деревенек Кузьмы Ерофеича, Заславу хотел отдать на вечное владение терем Кузьмы, благо наследовать было некому - обе дочери Кузьмы давно были замужем, а сына его зарубили вместе с отцом. Заслав на подарок только кивнул, а придя с пира домой, на другой день засобирался.

Обрадованный подарком, боярин Вышата чуть свет укатил в свою новую деревеньку, Заслав оставался в тереме со Смеяной. Не боялся боярин за дочь - давно уж приметил, какими глазами глядит она на молодого боярина, и, припомнив, как обласкал на пиру Заслава князь Владимир, решил уже поиметь с того выгоду и пристроить дочь замуж.

Смеяна в самом деле ни дня не могла прожить, чтоб хоть глазком не увидеть Заслава, чтоб хоть словом не перемолвиться. За обедом не сводила с него глаз, развлекала беседами. А после того как спас он её от угров, так и вовсе - чуть в светёлку свою не зазывала. Одно печалило боярышню - словно льдом был окован её милый. На беседе сидел смурной, улыбался редко, сам никогда не показывал, что мила она ему. По-своему понимала его холодность Смеяна - живёт-де добрый молодец у чужих людей вроде как из милости. Ну кто такое стерпит? Да со смерти Ярины только год прошёл. Ждала, верила. Но тут словно кольнуло в сердце.

Была Смеяна воспитана в строгости. Не приучена была перед парнями зубы скалить да подолом крутить. Учили её отец и матушка: «Ты у нас красавица писаная, за тобой парни сами должны хвостами увиваться, а тебе нечего срамиться, красоту свою позорить. Держи себя в строгости, чтоб не пристал недостойный, а достойный сам сыщется, сам дорожку проторит». Вот и держалась Смеяна - только глазами то и дело стригла в сторону Заслава, но тот не замечал её взглядов. И, почуяв неладное, девушка сама, замирая от страха, поспешила к нему.

И столкнулась с ним в передних сенях, уже у двери. Заслав был одет тепло - на дворе начиналась ранняя и не ко времени прохладная осень, - нёс в руках мешок с нехитрыми своими пожитками, под свиту одел кольчугу: так она и не тянет и не мешается в дороге.

- Заслав! - воскликнула Смеяна, но, подбежав, заробела, потупила взоры. - Заслав… ты… уезжаешь?

- Да.

Смеяна отвернулась. Не умела она высказать, что творилось у неё на сердце. А сказать хотелось так много!..

- Смеяна, - позвал он, и сердце боярышни задрожало. - Если можешь, прости и… передай поклон батюшке. Не хотел я впотай уезжать, словно тать какой, да ведаю - не отпустит он меня добром. А злом расставаться я с ним не хочу. Передай ему, что…

Не веря своим ушам, Смеяна подняла глаза.

- Так ты что же, - пролепетала она, - насовсем уезжаешь?

- Прости. Не хотел я…

- Нет! - Не помня себя, Смеяна бросилась к Заславу, вцепилась побелевшими пальцами в кожаную свиту, запрокинула лицо. - Не уезжай! Останься! Батюшка тебе деревню даст, не будешь ты…

- Прости, - Заслав рванулся, отдирая руки девушки. - Но не могу я тут оставаться! Не в тебе и не в батюшке твоём дело. Но не могу я в Галиче боле жить, когда князь Владимир воротился. Прощай!

Распахнул дверь и шагнул за порог.

- Заслав! - Смеяна бросилась следом, не помня себя, кинулась по ступеням. - Не уезжай, Заслав! Люб ты мне!

Казалось, вот скажет самое заветное - и всё переменится, как в сказке. И он остановится, бросит наземь мешок, подхватит её в объятия, зацелует, суженой своей назовёт, а когда батюшка воротится, вместе падут ему в ноги, прося благословения…

Заслав и правда остановился, обернулся, поднял на неё долгий-предолгий взгляд.

- Люб ты мне, - дрожащими губами, сдерживая слёзы, прошептала Смеяна.

- А ты мне, - тихо ответил он и добавил: - Прости… Осёдланный конь уже ждал у коновязи, и отрок придерживал повод, ожидая, пока хозяин вскочит в седло.

Смеяна долго стояла на крыльце, глядя в ворота, потом повернулась и, еле переступая ногами, ушла в терем.

Часть 2. ВОЛЫНЬ

Глава 1

1

е в радость оказалось великое княжение Рюрику Ростиславичу. Когда рядом был Святослав Всеволодович, казалось, только умри он, освободи Гору - и по-другому пойдёт жизнь. Так и получилось. Обрадовался Рюрик Вышлобый свободе, а после понял - одному ему не выстоять. Привыкшие уже делить власть с Мономашичами, точили зубы Ольговичи, на северо-востоке раскинул свои сети, как паук, Всеволод Юрьевич, прозванный Большим Гнездом, грозно и властно смотрел он со своего владимирского стола на Киев. На юге шевелились половцы, словно чуяли, что ослабла власть киевских князей, что не устроена земля и можно безнаказанно отправляться в набег. Помнили ещё их ханы недавнюю княжескую распрю, когда по навету Святослава был взят торк Кунтувдый. Обозлённый на несправедливость, он тогда поднял половецкие племена и без малого два года шла в Поросье замятия[37]. Да и среди остальных князей не было мира - ссорились Ольговичи с Глебовичами, вставал на защиту рязанских князей Всеволод Большое Гнездо. Опять был недоволен князем вольный Новгород. Тревожили окраины на северо-западе шведы, на западе - литва и ятвяги, на юго-западе - угры, с востока и юга грозили булгары.

Оказавшись один на один с Русью, кинулся Рюрик к брату Давиду смоленскому. «Брат, - писал он, - мы теперь остались старше всех в Русской земле. Приезжай ко мне в Киев, повидаемся и подумаем, погадаем вместе о Русской земле, о братьях, о Владимировой племени и покончим все дела».

Давид приехал не один - собрались все остальные Мономашичи, жившие на юге, - сыновья Романа, старшего Рюрикова брата, три его сыновца-Мстиславича, из Белгорода прискакал старший Рюриков сын Ростислав. Прибыли даже гости из далёкой Волыни - Роман Мстиславич и двухродные братья его, Изяслав и Ингварь луцкие.

Шумно в те дни было на Горе, яблоку негде было упасть в Вышгороде. Не такое уж это простое дело - урядиться обо всей земле Русской. Хотя, собственно, что было делить? Киевская земля вся была под Рюриковым племенем, Смоленск держал Давид с сынами, Туровым и Пинском владели мелкие князья из племени Юрия Ярославича туровского - недавно умерший князь Святополк Юрьич приходился Рюриковой жене Анне Юрьевне старшим братом, и сыновья его кормились у Рюрика. Волынь была под твёрдой рукой Романа Мстиславича - его брат Всеволод умер по весне, жестоко простудившись на охоте, а двухродные братья владели небольшими уделами и были во всём послушны старшему брату и великому князю.

Что же до Ольговичей, то не было у них владений в Киевской земле. Оставшийся старшим Ярослав Всеволодович сидел в Чернигове, его двоюродные братья Игорь и Всеволод Святославичи - в Новгород-Северском. Сыновья покойного Святослава сидели в маленьких городках.

Судить и рядить князьям было нечего - все одного корня, все Мономашичи, у всех свои земли и города. Никто ничего не терял и не обретал, потому и беседы текли легко и плавно. Всеволод Юрьевич Большое Гнездо и не прибыл - не то пренебрегал Киевом вовсе, не то доверял

Рюрику самому вершить все дела. За день-два всё и обговорили, но тревожно было у нового киевского князя на душе. О том и завёл он беседу как-то ввечеру с Давидом.

Среди всех братьев ближе всех стоял к Рюрику Давид. Роман, хоть и был старшим, умер рано, оставив молодых сыновей. Умер и Мстислав Храбрый, последний, Святослав, ушёл из жизни слишком давно. Понимал Рюрик - если что с ним случится, именно Давиду наследовать и Гору, и Вышгород, и все дела. Потому и беседовал с ним, а не с кем-нибудь другим. Не с вассалами же советоваться великому князю!

Давид сразу почувствовал, что что-то гнетёт его брата. Были они на лодье, в которой Давид прибыл из Смоленска, и где сейчас пировали их бояре. В шатре на корме ещё раздавались весёлые клики, позванивали гусли, слышался обычный шум пира. Но тут, на носу, было тихо. Только сонно плескалась вода в борта, поскрипывали доски под ногами, о чём-то вздыхал причал и изредка издалека долетали крики ночных птиц и возгласы сторожей - князей охраняли и здесь, на лодье, и на берегу. Вышгород стоял на крутом берегу, высился над причалом молчаливой чёрной тенью.

Опершись о борт лодьи, Рюрик долго смотрел в ту сторону.

- О чём задумался, брате? - первым начал беседу Давид. - Не на град свой ты меня ночью полюбоваться вывел.

- Твоя правда, Давид, - не оборачиваясь, ответил Рюрик и потёр лысеющий лоб. - Одни мы остались старшие среди Мономашичей…

- Есть ещё Всеволод Юрьич владимирский, - напомнил Давид.

- Вестимо, - поморщился Рюрик. - Но ему не до Киевской земли. Я после смерти Святослава слал к нему людей - давай, мол, порешим о земле Русской. Оставил он её за мной, значит, мне и решать, како быть.

- Тогда что же…

- Ольговичи мне покоя не дают. Вырастил Святослав сыновей, братья у него остались…

- Боишься, как бы не пришли и не потребовали отцовой доли?

- Боюсь, как бы не потребовали стола! - стиснул кулаки Рюрик. - Киев - моя земля. В руце Мономашичей вся, от края до края. Но один я! Ростислав молод, Владимир вовсе дите неразумное. Мстиславичи - что волки. До кусков жадны, а как до дела дойдёт - так ворогу спины и кажут. В запрошлом годе Мстислав торчевский с поля боя бежал. А половцы опять зашевелились. Сильная рука мне нужна, брат! Нужен тот, кому я могу довериться.

Он повернулся к Давиду, схватил за плечи.

- Помоги, брат! Не волость в Киевской земле предлагаю - власть! Всё Поросье под тебя отдам - только…

Давид ссутулился, не отвечая горячим речам брата, потом отстранился, оперся на борт лодьи, долго глядел в воду. В ушах звенело, перед глазами - даром что ночь! - было темно.

- Прости, - тихо произнёс он, - но не могу я из Смоленска уходить. Уйду - Мстиславичи тут же в землю мою вцепятся, клочка не оставят. А сынов своих тебе оставлять - так молоды они ещё. Мстиславу Меньшому только постриг[38] справили. Разве ж пошлёшь их в Поросье. Да и Мстиславичи…

- Не сидел их отец на Киевском столе, и детям его на нём не место! - сказал, как отрезал, Рюрик. - Пущай уходят, ежели уделами недовольны. Я верного человека ищу… Иль прикажешь к Ольговичам гонцов слать? Иль перед Всеволодом склониться?

- Почто? Рази ж мало нас, Мономашичей? Чем Роман тебе плох? Великого князя сын…

Та беседа окончилась ничем, но зато, когда вскорости собрались все князья на снем и, сидя на высоком столе, ещё раз окинул их Рюрик внимательным взглядом, словно ударили его калёным прутом.

А ведь верно! Роман волынский! Отец его был великим князем, да изгнан Андреем Боголюбским. Дед его был великим князем - да ратился с Юрием Долгоруким. Прадедом сам Мстислав Великий был. После неудачи с Галичем присмирел Романко, сидит в своём Владимире-Волынском, который получил из рук Рюрика, обороняет свои земли от ятвягов и литвы, водит дружбу с Польшей. Недавно помер там король Казимир Справедливый, в Кракове желает вокняжиться Мешко Старый, Романов вуй[39]. Коль тамо всё утрясётся, будет с Польшей мир. И витязь Романко добрый, с поля боя не бегает, дружина его крепкая, на половцев ходила. И близок - женат на дочери Предславе, сиречь, привязан к Рюрику всеми корнями. Силён Роман Мстиславич, не зря же двухродные братья во всём покорны его воле. Чем не соправитель для киевского князя? При нём Поросье навек забудет про половецкие набеги!

Подумав об этом, порадовался Рюрик сам и поспешил обрадовать Романа.

2

Хмелен без вина был в те дни Роман Мстиславич волынский. Было от чего веселиться. Ещё бродило в нём выпитое на снеме вино, ещё туманили голову меды, ещё звучали в ушах песни гусляров и заздравные кличи.

Пили и гуляли по завершению снема никак седьмицу. Окончив все дела - то есть, огорошив остальных князей и Романа, что всё оставляет, как есть, а ему, своему князю волынскому, даёт в удел и кормление пять богатых по-росских городов, Рюрик устроил почётный пир.

Сперва великий князь принимал гостей в Киеве. Затем уже его сын Ростислав звал всех к себе в Белгород. Оттуда отправились в Вышгород, где Давид Ростиславич угощал всю родню на своих трёх лодьях. На четвёртый день Рюрик устроил большой пир для живших в Поросье чёрных клобуков, улещивал их, расхваливал нового князя, который будет у них сидеть. Клобуки согласились принять Романа, и на радостях кияне устроили для князей пир, после которого Рюрик позвал их к себе.

Долго пировали, долго лились меды и вина, много было съедено и выпито, много передарено даров. Долго теперь отходить Киеву и киянам от княжеского снема. Только самим князьям не до того. Не заехав во Владимир-Волынский - лишь отправил ко княгине гонца с подробным рассказом, - Роман отправился в Поросье. Понимал он, какую великую честь оказал ему Рюрик, - в отписанных ему городах, Богуславе, Каневе, Триполе, Торческе и Корсуне, жили чёрные клобуки, киевская рать, оборонявшая Киев от половцев. Приняв эти города, Роман становился вассалом Рюрика, но и его соправителем, ибо от него зависело отныне, будут ли половцы ходить на Русь и каково станет жить Киеву, Смоленску и Чернигову.

Первым на его пути лежал город Триполь.

Был сей град знаменит издавна - ещё во времена Владимира Мономаха был он крепостью супротив поганых. Стоял Триполь на высоком берегу, под которым текла, извиваясь, мелководная Стугна. Хорошо помнили её студёные воды русские люди - сто лет назад на её берегах погромили поганые половцы княжеские войска. Много народа потонуло, много было посечено и угнано в полон. У самого Владимира Мономаха на его глазах унесла река младшего брата, Ростислава. Пели про Стугну песни гусляры и песельники, поминали боевую доблесть предков, и ныне то и дело, как шли русские князья на Степь и когда накатывались мутной волной половецкие орды, вставала речка у них на пути.

Выехав на кручу, Роман остановил коня и долго смотрел на холмы, на крепостные трипольские валы, на лениво текущую воду. Когда-то его прадед Мономах останавливал половецкие орды, именем его в Степи матери долго пугали детей. Сто лет спустя отстоять дедовскую славу выпало внуку.

* * *

Недолго Рюрик радовался, недолго ходил гоголем. После сладких пиров наступило тяжкое похмелье. И двух месяцев не миновало, как прибыли из Владимира-Залесского послы от всесильного Всеволода Большое Гнездо.

Всеволод был немногословен, через своих людей передавал следующее: «Вы назвали меня старшим в своём Владимировой племени, теперь ты сел в Киеве, а мне не дал никакой части в Русской земле, роздал другим, младшим братьям. Ну а если мне нет в ней части, то как ты там себе хочешь, кому дал в ней часть, с тем её и стереги, а мне не надобно».

К слову сказать, и прежде-то не слишком пёкся Всеволод Юрьевич о Русской земле. Единственно, что по-прежнему его был Переяславль-Русский на Альте и в прошлом году посылал он своих людей заново срубить Городец-на-Остре, сожжённый и заброшенный ещё во времена его отца Юрия Долгорукого. Но когда девять лет назад ходили на половцев южнорусские князья, Ольговичи с Мономашичами, когда оборонялись они от науськанных Кунтувдыем половцев, не пришли с севера Всеволодовы дружины. Далеко от Владимира-Залесского Степь, не тревожит половецкая конница его поля. Больше против Новгорода, булгар и противных князей снаряжает войска Всеволод, что ему до Киева? А вот теперь, вишь ты, вспомнил!

Послы жили на княжьем подворье, днями просиживали в сенях, ожидая приглашения на пиры и застолья, а Рюрик не находил себе места. Всеволодова грамота и теперь лежала перед ним, чуть прищурившись, он вчитывался в написанные вязью буквицы: «Теперь ты сел в Киеве, а мне не дал никакой части в Русской земле, роздал всё другим, младшим братьям…» Жаден Всеволод. Не зря его Большим Гнездом кличут! Народил сынов! Они ещё малолетки сущи, а он уже для них города подбирает, всю землю тщится под себя загрести, чтоб все в его руке ходили!

Рюрик не любил Всеволода, как не любил любого князя, могшего встать у него поперёк дороги. И почто надо было Юрьевичу вмешиваться в их дела? Русь так хорошо устроилась, только всё утишилось - и на тебе!

Но решать что-то было надо. Всеволод и осерчать может. Сознавая это, Рюрик ещё больше ненавидел себя и Всеволода, но делать было нечего. Не придумав ничего, он обратился за советом к боярам.

* * *

Счастлив и доволен ворочался Роман на Волынь. Города ему понравились - и обильные, и зело укреплённые. Жили в них в основном чёрные клобуки, берендеи да потомки печенегов, что когда-то целыми коленами переходили на Русь, спасаясь от половцев, принимали крещение и оседали по берегам Роси. Было много и русских людей - расселялись они в сёлах и деревнях по берегам рек, ставили дома в городах. Шумели торговища, орали землю пахари, и у каждого подле был припрятан топор, лук со стрелами, а то и меч - как-никак близко Степь.

После того как два года назад Ростислав Рюрикович, молодо-зелено! - ходил самочинно на половцев, земля утишилась. Среди старых, потемневших изб виднелись новые, крепостные стены тоже гордились свежими валами.

Богат был дом трипольского тысяцкого боярина Рядилы. До недавнего времени высоко держал боярин голову, ездил по городу князь-князем. Он да посадник были первыми людьми, все перед ними шапки ломали. А ныне что - приехал новый князь, посадника своего поставил, а тот возьми и отдай булаву тысяцкого другому. Шибко осерчал тогда боярин Рядило, на домашних досаду вымещал, а когда поостыл, да когда прослышал, что ворочается в Триполь князь Роман, надумал, как быть. Только верные люди донесли, что прискакал князь со свитой, тотчас отправился Рядило в посадников терем, предстал пред светлые Князевы очи с богатыми дарами и пригласил гостей на почётен пир. Довольный поездкой, Роман дал согласие.

В просторных сенях были накрыты столы для дружины. Князь, ближние бояре его и сам хозяин пировали в гриднице. Вино и меды лились рекою, ломились от яств столы. Роман восседал на почётном месте во главе стола, милостиво озираясь вокруг. Охмелев от выпитого и княжеского благоволения, боярин Рядило кричал на весь стол здравицы, похвалялся своей верной службой, поминал походы на половцев, в коих рубил поганых десятками и сотнями. Клялся Роману в верности. Разошедшись, приглашал назавтра на соколиную охоту, хвалился привезённым с севера белым кречетом и обещал, буде князю то в радость, хоть сей же час подарить ловчую птицу.

Дорогой был подарок кречет, не одну золотую гривну отдал за него боярин. Не у каждого князя такой есть. И жалко, и надо - за эдакий дар не то что булаву тысяцкого воротить могут - посадничеством отдарят.

Слушая речи боярина, Роман теплел глазами. Белого кречета как не хотеть! Но тайные мысли его были далеки отсюда. Хоть и пил наравне со всеми, редко бывал Роман пьян и сейчас сидел за столом трезвее многих. Слушал вполуха горячие речи Рядилы и думал.

Всюду, где ни бывал, пировал Роман с боярами, посадниками и простым людом. В Торческе повелел выкатить на улицы города бочки с мёдом, одаривал церковь и нищую братию, скакал по весям, купал в Роси коня. Чувствовал - ляжет эта земля ему в душу. Триполь - город могучий, его половцы во времена Владимира Мономаха взять не смогли. Торческ девять недель держался - кабы не перегородили поганые реку, так бы и не сдался врагу. Канев к Переяславлю-Русскому дорогу запирает, Богуславль и Корсунь не города - крепости. Отсюда и половцам грозить можно, и силы немалые собрать, чтобы на Руси свои дела вершить.

О Руси и думал Роман. О Польше, где после смерти Казимира началось нестроение. О литве и ятвягах, что каждый год повадились тревожить северную Волынь, о княжеских междоусобицах, о Галиче… Поросье было силой, которую он давно желал обрести. И сладкие мечты заставляли его улыбаться, слушая льстивые речи боярина.

* * *

На другой день Роман ездил на охоту, стрелял уток, гусей и лебедей. Белый боярский кречет с лету бил птиц. Напускали его на цапель и журавлей, однажды подняли пестрокрылого стрепета. Всем был хорош Рядилин белый кречет. Он стрелой взмывал в небо, там замирал белым пятнышком, а после камнем кидался на выбранную добычу, и не было случая, чтобы он упустил птицу или только слегка зацепил, - бил всегда метко и сразу насмерть. Роман любовался им открыто, и приметивший это Рядило тут же, на привале в шатре, подарил ему птицу. И не прогадал - тут же, раздобрев от подарка, Роман воротил Рядиле булаву тысяцкого.

А воротившись в Триполь, узнал, что его ждёт гонец от Рюрика Ростиславича.

3

Боярин Чурыня не находил себе места. Сказать правду, князь Роман ему нравился - и разумом крепок, и духом силён, и воин отменный, а что горяч - так то их, княжья, порода такая. Потому и вздыхал, елозя на лавке, потому и низил глаза под пристальным взглядом Романа.

- Ну, - молвил тот сухо, - с чем же послал тебя тесть и отец мой Рюрик киевский?

- Да вот, - боярин протянул князю грамоту. - Послал тебе Рюрик Ростиславич, великий князь киевский, сказать, что Всеволод просит под тобой волость и жалуется на тебя!

- Вот как? - усмехнулся Роман, холодея взглядом. - И на что же у Всеволода Юрьевича на меня жалоба?

- Княже, - Чурыня поднял больной взор, - князь Рюрик целовал тебе крест, что Поросье отдаёт тебе, яко сыну своему. Да вишь ты, какая беда - прознал про то Всеволод Юрьевич владимирский, послал в Киев гонца: мол, подавайте мне часть Русской земли. Рюрик Ростиславич отдал ему два города, а Всеволод того не пожелал. «Желаю, - отписал, - Поросье, а коли не будет этого, то иду войною».

- Ишь, - усмехнулся в усы Роман, - пригрозил!

- А кабы не грозить? - развёл руками боярин. - У Всеволода вон какая силища. Своих воев не счесть, да рязанские князья за него. А там и Ольговичей подымет. Помнится ещё, как он Святослава-то Всеволодича сломил на Влене. А тут ещё Владимир галицкий. Сила!..

- И что же Рюрик? - Роман перестал улыбаться.

- Да князь наш ведь тебе крест целовал, - плачущим голосом ответствовал Чурыня. - А тут Всеволод!.. С нами советовался, како быть. Боярский совет ничего не приговорил, я сам там был, сам всё слышал. Насоветовали к митрополиту обратиться. Сказал своё слово митрополит…

Роман почувствовал, как холодеет всё внутри. Сдерживая себя, вцепился в подлокотники стольца.

- И что митрополит?

- А что? Поставлены, мол, мы от Бога удерживать князей от кровопролитья. Ежели, говорит, станет кровь литься христианская оттого, что ты отдал волость младшему, обойдя старшего, и крест целовал, то я снимаю с тебя крестное целование и беру его на себя, а ты возьми волость у Романа и отдай её Всеволоду, а Роману дай…

Последние слова боярин произнёс совсем тихо, шёпотом и так и замолк на полуслове, глядя на Романа. Лицо волынского князя остановилось, взор замутился от дум. Тяжко было ему. Жаль расставаться с Поросьем, с мечтами, что уже лелеял в думах своих. Отдать богатые города Всеволоду, у которого и без того земли много, а вместо неё получить… что получить? Земли у Рюрика тоже немало, но богаче этих городов нет.

Он поднял глаза на боярина. Чурыня поедал его умоляющим взглядом.

- Что ещё скажешь, боярин?

- Княже, - только и выговорил тот. А что ещё сказать? Что Всеволод житья не даст Рюрику? Что Рюрик сам не рад, что пригрел Романа, и не знает, что и сделать, чтобы сохранить мир, и что ради этого был готов даже отречься от зятя, боясь грозного Всеволода?

В самом деле - худо было Рюрику. И Роман ему не чужой - мало того, что сыновец, но и женатый на родной дочери. И Всеволод ему сват - дочь Верхуславу за его старшего сына отдал. Некуда ему деться, все кругом родня и обидеть никого нельзя.

Долго сидел и молчал Роман. Чурыня весь извёлся и даже охнул взволнованно, когда князь наконец отверз уста:

- Вот чего, боярин, коли желает тесть мой Рюрик, чтоб и волки были сыты, и овцы целы, то езжай и передай ему, отцу моему, что нечего ему начинать из-за меня ссору со сватом. Пущай он мне даст другую волость взамен прежней или платит за неё по законной цене. С тем и ступай… Ступай!

Боярин вскочил, отвесил поклон и, переваливаясь на ватных от волнения и облегчения ногах, поспешил прочь. Он не думал, что всё обойдётся так легко.

* * *

В далёком Владимире-Залесском в своём тереме князь Всеволод Юрьевич принимал гонца.

Приметным человеком был Колча - киевский сотский, на вечевой площади было у него своё место и свой голос. В числе других звал его к себе князь Рюрик Ростиславич на советы. Случалось, входил в дома бояр, пил с ними меды, сладко едал, мягко спал. А того не знал, не ведал никто, что был Колча глазами и ушами Всеволода Юрьевича Большое Гнездо. Не за страх, не за золотые гривны служил Колча князю - любил он Русскую землю, хотел, чтобы ходила она под сильной единой рукой, чтобы не было княжеских усобиц, чтобы жили все князья вместе и вместе решали все дела. Ибо много у Руси врагов, а друзей - раз-два и обчёлся, - потому и надобно ей обходиться своими силами. Такой силой, что могла бы утишить усобицы и навести порядок, Колча видел Всеволода Юрьевича.

Вместе с молодым Владимиром Святославичем прибыл впервые Колча на север, когда отправлял Святослав сына на Новгородское княжение. Там и сошёлся со Всеволодовыми людьми, стал своим человеком, а после, воротившись в Киев, стал гонцом. Возил вести ко Всеволоду от Рюрика и Святослава, а иногда и от себя посылал верных людей, чтобы знал владимирский князь всё, что творится на Руси.

Ныне приехал он от Рюрика, привёз Всеволоду грамоту.

Костистый, к старости начавший полнеть, Всеволод Юрьевич Большое Гнездо сидел, подавшись вперёд, на столе, теребил пальцами длинную бороду с нитями седины и, потупив взгляд светлых, окружённых морщинками глаз, слушал гонца. Со стороны казалось, что весь ушёл Всеволод в свои мысли и нет ему дела до окружающих, но сие было неправдой. Сколько раз, обманываясь его показной задумчивостью, выдавали себя бояре, раскрывая невольно тёмные думы.

- …И послал сказать Рюрик Ростиславич, князь киевский, - говорил тем временем Колча, - что жаловался ты, Всеволод, на него за волость, так вот даёт он тебе ту самую, что ты просил, - перевёл дух и добавил уже от себя: - Зело напугался Рюрик. Боялся он Романа Волынского - тот и силён, и храбр, и на устроение полков шибко хитёр. Да пересилил ты его. Будет теперь знать, кто по правде великий князь на Руси.

Всеволод вскинул заблестевшие глаза:

- Будет, говоришь?

- А то нет, - кивнул Колча. - Именем твоим сейчас дела на Руси вершатся… Иные дивятся - чего ты, князь, коль так силён, Рюрика не уберёшь в Смоленск, а сам не сядешь на золотом столе? Тебе и не такое по плечу!

- Что? - резко приподнялся Всеволод. - Мне - на золотой стол? Да кто тебя такому подучил? Да кто ты есть, чтоб князю указывать?

Поняв, что вызвал княжий гнев, Колча мигом вспотел.

- Прости, княже, - молвил он, отступая к дверям, - коли что не так. От сердца молвил, не со зла…

- Ну, будя, - отмахнулся Всеволод. - Ступай. Отдохни. После обратно тебе скакать.

Поклонившись, Колча вышел и уже за порогом истово перекрестился. Пронесло стороной княжий гнев.

А Всеволод, оставшись один, долго сидел, думал. Сам того не желая, затронул Колча тайные его думы.

Вскоре после смерти Мстислава Великого и его брата Ярополка поднялась среди князей замятия. Притихшие было Ольговичи вспомнили о древних правах на Киев, да и Мономашичи не отставали от них. Развязалась и затянулась усобица - кому сидеть на Горе, править Русью и делить волости. Отец Всеволода Юрий Долгорукий первым ушёл на север, во Владимир-Залесский, к Ростову. Сын его, Андрей Боголюбский, строя храмы и терема, воевал Киев, брал его на щит, как любой другой город, спорил с Изяславом Мстиславичем и сыном его, Мстиславом, отцом Романа волынского. Крут был Боголюбский, суров. Не только бояр - свою родню не щадил, меньших братьев, Всеволода и Михаила, выгнал, а хоть и принял мученическую смерть от руки обиженных им бояр, хоть и боялись и недолюбливали его на Руси, а первым он среди князей поднял Залесскую Русь. При нём впервые стали считаться с Владимиром и Ростовым, и кому, как не брату его, Всеволоду Юрьевичу, продолжать славное дело?

Отец, Юрий Долгорукий, отказался от Киева. Брат Андрей не трепетал перед древней столицей. И Всеволод, привыкнув к тому, что южные князья во всём его слушаются, начал думать об упадке Киева. Так думал он, так думали и его летописцы, ибо и впрямь изнывала от усобиц и половецких набегов Южная Русь. У всех ещё на слуху был поход Игоря Святославича новгород-северского и последовавший за ним половецкий набег. Два года назад ратились южные князья с половцами. Стоном стонала земля. А здесь - тишь да гладь, не боятся набегов люди, спокойно живут и растят детей. Шумят торги, строятся храмы. Так за кем будущее - за старым Киевом или молодым Владимиром?

Так думал Всеволод, потому и отказался от Киева. Но мысль о том, чтобы ходил старый город под ним, чтобы тамошние князья и бояре с руки ели, в рот смотрели в ожидании приказов, не покидала его. Распустились они без него. Вот и Рюрик - собрал всех южных Мономашичей, с ними соборно решил судьбу Киева, раздал земли, расстался с родичами в мире и согласии, объединил всех под своей рукой.

«Объединил» - вот чего боялся и чего не мог допустить Всеволод. Не нужен был ему сильный Киев. Не нужно было ему единство южных Мономашичей, ибо, совокупившись, смогут они пошатнуть его власть. И ещё - Роман.

Не желая никому признаваться, Всеволод опасался Волынского князя. Как-никак он был правнуком Мстислава Великого и многое получил от великого предка. Сам Всеволод воевать не любил, а вот Роман хитёр и умён был на устроение полков. Став великим князем в свой черёд, он мог бы суметь объединить под своей рукой всю южную Русь - от Смоленска до Олешья и от Галиции до Переяславля. Лишь случайность помешала ему овладеть Галичем. И, как знать, не воспользуется ли он Поросьем, чтобы взять Галич вторично? Тогда справиться с ним будет ой как непросто!

Всеволод боялся Романа. Потому и сидел, думал.

А на другой день кликнул Колчу и сказал ему:

- Скачи в Киев. Отвезёшь мою грамоту - в поросские города я шлю своих посадников, а Торческ в знак приязни отдаю зятю своему, Ростиславу Рюриковичу, в держание и володение.

Колча, ожидавший совсем другого, еле скрыл своё удивление.

4

Зол был в тот вечер боярин Остамир, княжеский советник. Зол и зело хмелен.

Отъезжавший на княжий снем Роман Мстиславич воротился не в духе. Заполучил он было города в Поросье, да тут же, только поманив лакомым куском, отнял их Рюрик и отдал Всеволоду Юрьевичу. Взамен, правда, обещал дать другие. Роман ждал. Наконец прискакал гонец - Рюрик Ростиславич жаловал Роману два городка: Полонный, у границы его земель, и долю в Торческой земле. Сам же Торческ получил из рук Всеволода его сын, Ростислав.

Обиженный, Роман послал его, боярина Остамира, с жалобой к великому князю. Волынский князь был уверен, что Рюрик, опасаясь его силы, в последний момент передумал и нарочно снесся со Всеволодом, чтобы ослабить зятя. Думать так были у него основания - послухи доносили, что заседает в боярской думе Киева Всеволодов человек и часто шлёт гонцов во Владимир-Залесский.

Остамир справил посольство честь по чести. Представительный, в богатой шубе из чёрной лисы, в высокой горлатой шапке, с расчёсанной на две стороны бородой, не вышагивая, а плывя по полу, явился он к Рюрику на двор, вручил Романовы грамоты, передал, что было велено, на словах. Великий киевский князь принял посла с честью, пригласил обедать с собой, долго ласково расспрашивал о волынских делах, а после велел ждать, когда будет готов ответ.

Остамир дождался - через два дня на третий опять призвали его в терем, где вручили грамоты. Гордый, боярин поспешил домой.

Уверен он был, что везёт добрые вести, - ведь ему были оказаны и почёт, и уважение. Подъезжая к Владимиру, ждал, что примет его Роман в палатах, прочтя грамоты, похвалит, подарит деревеньку в кормление или ещё край разрешит прирезать к уделу, а то и пир ради него закатит. Есть и пить боярин любил, отчего и страдал тучностью. Но ежели б знал, что написано в грамоте, не торопился бы так боярин на княжий двор, не велел погонять коней, не всходил быстрым шагом на крыльцо навстречу Роману. Ибо Рюрик ответил Роману отказом.

«Я прежде всех дал тебе в волость Поросье, как вдруг Всеволод владимирский наслал на меня с жалобами, что чести на него не положили прежде всех. Ведь я тебе объявлял все его речи, и ты добровольно отступился от волости, сам знаешь, что нам без него нельзя быти: вся братия положила на нём старейшинство в племени Володимеровом, а ты мне сын свой, вот тебе волость такая же, как та».

Стоя перед преданно выпучившим глаза боярином, Роман прослушал прочитанную гонцом грамоту и ни един мускул не дрогнул на его лице. Только руки, сцепленные на поясе, напряглись. Потом перевёл взгляд на боярина, и Остамир задохнулся, понимая - не будет теперь деревеньки в кормление, ни клока земли к имеющимся угодьям, ни даже пира. Ибо после таких вестей гонцу не сдобровать.

- Вот, значит, как? - насупился Роман. - Значит, вот волость такая же, как та?.. Ну, спасибо, боярин. Добрую ты мне весть принёс…

И, обернувшись, вышел вон.

Получив такой ответ, Остамир озлился. Не виновен же он в том, что у киевского князя семь пятниц на неделе! И что Всеволод сильнее, тоже не его вина! Он честно справил посольство и должен за то получить награду.

Зол возвращался боярин на своё подворье. Зыркал глазами по сторонам, искал, на ком бы выместить злобу.

Привыкшие ко вспышкам его гнева, отроки предусмотрительно держались подальше, а когда помогали боярину слезть с коня, замахнулся он на одного из них плетью, тому удалось увернуться. Промахнувшись, Остамир осерчал ещё больше и ввалился в терем, готовый карать и казнить.

Навстречу ему вышла жена, боярыня Мария. Поклонилась, молвила ласково:

- Добро ли съездил, батюшка?

- Цыц, баба-дура! - напустился боярин на жену. - Язык-то твой что помело! Чего разболталась? И кшыть отсюда, пока цела!

Мария ничего не ответила. Привыкшая сносить вспышки мужнина гнева, она смиренно ждала, когда муж и хозяин выплеснет его и позволит отвести себя в ложницу.

- Пошла! Пошла вон! - не слыша ответа, пуще разъярился боярин.

- Я пойду, - Мария отступила. - Нешто девок кликнуть - разоблокут тебя да спать уложат…

- Никшни, дура! - разошёлся боярин. - Не то погуляю вот посохом по спине! Вовсе страх потеряла!

Мария молча повернулась и направилась прочь, но такая покорность только разозлила Остамира и заставила забыть об учинённой несправедливости.

- Стой! Куда? - заорал он, бросаясь к жене. - Я тя пущал? Я те велел уходить?

- Да как же, батюшка…

- Цыц! Мужу не перечь!

- Да я и так…

- Молчи! Дура! Ду-ура! И как земля только тебя носит, баба чёртова! Как ты не померла-то до сей поры, паскуда постылая! И-эх!

И Остамир ударил жену посохом.

- За что? - вскрикнула, отшатнувшись, она.

Но её крик только распалил боярина. Перехватив посох двумя руками, он пошёл гулять им по жениной спине и бокам. Привычная к побоям Мария ползала, скорчившись, по полу, закрывала лицо руками и только вскрикивала. Когда она забилась под лавку, боярин, раскрасневшийся, тяжко дышащий, отшвырнул посох и стал пинать её ногами.

- Вот тебе! Вот тебе! Паскуда! Стервь!

Боярыня опасалась кричать - только стонала и охала. Забилась она под лавку далеко, сжалась в комок, и, как боярин ни старался, не мог достать её побольнее.

- А ну, вылазь! - хрипел он. - Вылазь, не то прибью!

- Детишек… детишек ради, - стонала и всхлипывала боярыня. Потом затихла, уткнулась лицом в пол, обмякла.

Плюнув сердито, Остамир топнул ногой, крикнул челядь. Привыкшие к боярскому гневу - чуть что, поколачивал боярин и правого, и виноватого, бывало, до смерти забивал неугодных, - мамки и няньки прибежали скоренько, захлопотали вокруг обеспамятовавшей боярыни. Не поглядев, как её обмякшее тело с бережением выносят из горницы, Остамир выскочил вон.

Сердце его ещё не отошло, горело новой злобой и досадой - уже на себя, за то, что хоть и отколотил жену, а кулаки ещё чесались на кого-нибудь излить желчь. Помутневший взгляд искал очередную жертву.

И сыскал. Совсем близко, над ухом, раздался девичий смех.

Две дворовые девки спешили по своим делам, болтали языками и засмеялись не вовремя, выходя к боярскому крыльцу. Ну ведали ли они, что как раз в тот миг искал боярин виноватого!

С девками был парень, рослый, крепкий, из молодых боярских отроков. Его шуткам и смеялись девушки, и На него вдруг развернулся Остамир, упирая кулаки в бока:

- Ах ты, пёс! Почто девок портишь, сучий потрох? Остолбеневшие девки разинули рты, шарахнулись в стороны, а парень застыл выпучив глаза и сдуру не сдержал языка, ответил:

- Почто лаешь меня, боярин? Я добро твоё стерегу…

- Добро? - Вмиг найдя виноватого, Остамир рванулся к нему, вскидывая над головой посох. - Добро он стережёт! Эй, люди! Хватайте его!

Завизжав, девки ринулись врассыпную. Парень устоял, увернулся от боярского посоха, и это ещё пуще взбесило Остамира. Так-то его слуги слушаются! Так-то прилежны и покорливы!

- Запорю собаку! Насмерть запорю! - орал он. - Хватайте его, люди!

Со всех сторон сбегались челядинцы. Отроки на ходу удобнее перехватывали копья.

Парень ткнулся туда-сюда, кого-то сбил с ног, от чьего-то кулака увернулся, но на него навалились скопом, повалили наземь, содрали дружиничью свиту, заломили руки и поволокли на конюшню - пороть.

Кат[40] долго с оттягом хлестал жилистое, совсем мальчишечье, тело. Отрок сперва извивался на козлах, скрипя зубами, потом, когда кнут рассёк кожу и во все стороны полетела кровь, застонал, заплакал, но скоро потерял сознание.

Кат ещё несколько раз ударил неподвижное тело, потом осторожно опустил кнут, подошёл и за вихор приподнял его голову. Глаза отрока закатились, рот приоткрылся. С первого взгляда не разберёшь, дышит или нет.

- Кажись, помер, - сказал кат, оборачиваясь к боярину.

Остамир стоял у порога конюшни, опираясь на посох. Услышав слова ката, он недовольно поморщился, но кивнул, веля отвязывать окровавленное тело.

Глава 2

1

Словно долгий сон, промелькнули последние года. Жил Роман на Волыни, судил и рядил, пировал с дружиной, бил зверя на охоте, дважды ходил с ляхами на ятвягов - те совсем осмелели, их князьки собирали дружины и нападали на приграничные русские поселения. Два года назад наезжал в гости великопольский князь Мешко с сынами. Двоих из них он схоронил - в позапрошлом году помер средний сын, по отцу названный Мечиславом и в прошлом нежданно-негаданно скончался старший, Одон познаньский, оставив сына Владислава. Сейчас у Мечислава были свои заботы - умер, наконец его брат, Казимир Справедливый, и он начал борьбу за власть. Дети Казимира были ещё малы - Лешеку едва миновало шесть лет, его брату Конраду не было четырёх. Много воды утекло и в других странах - умер король Бэла, оставив страну в руках двоих сыновей, Имре и Андраша. Утонул во время крестового похода Фридрих Барбаросса, помогавший когда-то Владимиру Ярославичу галицкому.

Многое переменилось и на Руси. Сам Роман весной схоронил брата - последние годы стал слабеть Всеволод бельзский. Зимами становилось ему худо, летом вроде бы отходил, а тут застудился на охоте и в самом начале Великого Поста умер. Осиротевших сыновцев Роман не тронул, оставил им Бельз, но вздохнул облегчённо и завистливо. Умер брат, давний его соперник за Владимир-Волынский. Но оставил сыновей - радость, в которой Роману было отказано.

Тихо они жили с Предславой. Подрастали у них две дочери, Феодора и Саломея. Девочки росли послушными, красивыми, и боярыни уже шептались по углам о женихах. Но самому князю, а пуще всего княгине было больно слышать эти речи. Как ни молилась, к каким только знахаркам не бегала Предслава, оставалась она бесплодной. А годы уходили. Была она ещё молода, и только тридцать минуло, да Роман разменял пятый десяток и грезил о сыновьях. Пока терпел, пока надеялся, ждал, но понимала Предслава - ненадолго хватит его терпения.

Когда Рюрик дал ему Поросье, воспрянул Роман духом. Словно пробудился от долгого тяжкого сна. Разом вспомнились все его думы и мечты - не только половцев усмирить, но и ятвягов раз и навсегда отучить воевать, усадить на землю, заставить пахать и сеять, расширить границы Волынской земли. А там - чем черт не шутит! - снова поманит к себе Галич. Только теперь будут у него полки, будет сила, против которой не устоят сыновья короля Бэлы. Не до того отрокам - друг с другом бы разобраться. И забытая мечта - Киев! - снова засияет впереди.

Не о себе уже - о Руси думал Роман. О том, как изменит он жизнь. И вдруг…

Никогда ещё не переживал Роман такой обиды. Вместо пяти богатых поросских городов - один Полонный в Погорине, из-за которой и без того шли жаркие споры с Турово-Пинской землёй.

Ночью он не спал. Лежал в темноте, смотрел на тускло мерцающий огонёк лампады над иконой. Рядом, свернувшись калачиком, лежала Предслава. Она тоже не спала, но, прислушиваясь к дыханию мужа, дрожала от страха. В гневе сегодня Роман разрубил мечом лавку, и она заранее боялась за отца.

Устав лежать, Роман вставал, ходил, шлёпая босыми ногами по вощёным половицам, из угла в угол, потом опять ложился. Предслава, улучив миг, пробовала придвигаться ближе, но он скидывал с себя её руки:

- Пошла прочь, постылая.

- Да за что же? За что же ты со мной так? - шептала Предслава. - Чем же я тебе не потрафила?

- Батюшка твой… пёс поганый…

- Не трожь его! Он-то…

- Молчи! - Роман, только прилёгший, опять вскочил. - Слышать про него не могу! Со Всеволодом сговорился. Нарочно супротив меня замышляет…

- Да что ты такое говоришь-то? - Предслава села на постели. Длинная взлохмаченная коса её змеёй скользнула с груди. - Не мог батюшка того… Не хотел он!

- Не хотел? А крестное целование кто порушил? Поил меня на Горе, клялся… Иуда проклятый! Отольётся ему! - Не смей! - не выдержала Предслава. - Он великий князь, а ты…

- А я его… х-холоп? - Рассердившись, Роман опять начал заикаться. - Т-т…т-ты… Я не х-х… Н-н-ник-когда не б-был и не б-б… Дура!

Предслава вздрогнула, как от пощёчины. Лицо Романа пошло красными пятнами, глаза горели углями, и княгине представилось, что перед нею сам дьявол. Испуганно пискнув, она вжалась в угол, осеняя себя крестным знамением.

Роман с презрением посмотрел на перекошенное страхом, белое лицо жены, сплюнул и вышел вон.

* * *

На другой день сидел во главе боярского совета бледный, злой и невыспавшийся.

Чуя его гнев, бояре притихли. Когда их созвали в палату и они увидели глаза князя, многие перепугались - а Не всплыли ли их старые грехи. Семьюнок так вовсе начал креститься и читать по себе отходную. Вячеслав Толстый заохал и грузно осел на лавке. Порядком помятый боярин Остамир был единственным, кто ведал причину княжьего гнева и надеялся только, что на сей раз пронесёт.

Роман ещё задыхался от гнева, а потому говорил медленно, до белизны стискивая пальцами подлокотники.

- Призвал я вас сюда, мужи володимерские, - начал он, еле шевеля скулами, - дабы сообщить вам, что тесть мой Рюрик киевский оскорбил меня - отняв по крестному целованию на снеме полученные города… дал мне замес-то них… малый удел. Сам же нарочно крамолу сковал и отнятый у меня Торческ… сыну своему… Ростиславу… - передохнул, сцепив зубы, но про Всеволода Большое Гнездо поминать не стал. - Я за обиду спуску давать не намерен. Како аукнется, тако и откликнется. А посему думайте, бояре, как отплатить за обиду.

Бояре завертели головами. Про города Поросья многие слышали, надеялись получить от князя за верную службу места воевод иль посадников. Сбыгнев Константинич так вообще был уверен, что пошлёт князь его в Триполь с сыном Заславом - здесь, на Волыни, не было у них угодий, как в Галиции, и бояре надеялись получить от князя землю в удел.

Боярин Жирослав посверкивал глазами, словно всё знал заранее. Внимательно следивший за боярами Роман угадал его мысли и кивнул:

- Говори,боярин!

- Княже, обида - тебе бесчестье, - прижимая руку ко груди, заговорил боярин. - Отец твой в Киеве сидел, дед твой великим князем был. Прадеда Великим называли, а про пращура так вовсе песни складывают. Тесть твой тебя обидел неправедно и сие спускать никак нельзя.

- Ведомо, - снова начиная злиться, отмахнулся Роман. - Делать что?

- Неправедно судит князь Рюрик, - как ни в чём не бывало продолжал Жирослав. - Верных своих обижает, а неверных приближает.

Роман зло зафыркал - он не любил долгих речей, предпочитая действовать.

- Суть молви, боярин, - процедил сквозь зубы.

- Дозволь, княже? - нежданно вставил слово Рогволод Степаныч.

Сей боярин на советах говорил редко, но уж если и молвил слово, то веское. Роман его любил, сына его Мирослава держал в дружине, посылал гонцом по важным делам и всячески выделял. И сейчас он явно успокоился, когда слово взял его доверенный советник.

Рогволод Степаныч встал, огладил шелковистую светлую бороду, оглядел остальных бояр. Он ведал, что иные в любой день и час могли бы предать господина своего - Семьюнок и Жирослав первыми целовали крест Всеволоду Мстиславичу, когда тот на краткий год вокняжился во Владимире, и последними отступились от него. Остамир слишком осторожен, Вячеслав Толстый только полки хорошо водит, а какому князю служить - ему едино. Эти предадут - глазом не моргнут. Рогволод недолюбливал их, и бояре это знали.

- Верно сказал боярин Жирослав, - кивнул Рогволод Степаныч, - обижает верных князь Рюрик. Но не ты один обижен, княже. По смерти Святослава Всеволодича лишились Ольговичи законного стола. На снем их не позвали, княжьего слова они не слышали, совет без них волости делил. А великому киевскому князю следовало бы помнить, что в племени Ольговичей ныне старейшество у другого князя - ныне старший черниговский князь Ярослав Всеволодович, Святославов меньшой брат. Ему бы и наследовать княжение…

По мере того как говорил Рогволод, лицо Романа светлело. Выпрямившись, он внимательно слушал боярина, а потом вдруг пристукнул кулаком по подлокотнику.

- Значит, мнишь, надо у Ольговичей подмоги просить?

- Тако мыслю, - согласно кивнул боярин. - Зело сильны Ольговичи. Хоть и страдает Посемье от половецких орд, а всё же не оскудела земля Черниговская. Ярослав Всеволодович муж смысленый, братья его, особливо Игорь Святославич и Всеволод по прозванью Буй-Тур в ратном деле не новички. А уж Святославичи, что Глеб, что Мстислав, что Всеволод, - и вовсе готовы постоять за память отца и родовую честь… Да Всеволода ты, княже, должен помнить - ведь он как-никак на твоей двухродной сестре женат. Не чужой, стало быть.

- Не чужой, - кивал Роман. - Родня. Да только и сыны Святослава киевского Рюрику родней доводились.

- Уж прости меня, старика, княже, - улыбнулся Рогволод Степаныч, - коли, что не так молвлю, но родство с нынешним великим князем ты на себе испытал. Веришь ли ему? Святославичи тож в Русской земле доли не имели, како и отец их, хотя великим князем прозывался.

Больно кольнуло Романа упоминание о чинимой несправедливости, но теперь уже виделось ему решение.

- Верно ты молвил, боярин, - воскликнул он почти весело. - Обижены Рюриком Ольговичи, а сила у них немалая. Чинится на Руси несправедливость и долг наш восстановить наши права… Добро, - он встал, - пошлю гонца, предложу ему старейшество. А ты, боярин Рогволод, собирайся - поедешь моим послом в Чернигов.

Рогволод Степаныч прижал руку к груди, поклонился большим поклоном. За его спиной скрипели зубами остальные бояре и Жирослав первым. Ну что бы ему не тянуть с велеречием, а сразу сказать - сошлись, княже, с Ольговичами, давно они зубы точат на Киевскую Русь. Зависть томила его - послом быть почётно, а кроме того тебе за верную службу и земли, и награды. Но делать было нечего.

2

Тяжко в те дни было в терему боярина Остамира. Захворала боярыня Мария, который день не вставала с ложа. Похудела, побледнела, под глазами легли круги. Днём и ночью не отходили от неё знахарки, и в бане её отпаривали, и примочки к синякам прикладывали. Синяки-то прошли, опухоли от ушибов спали, а только всё одно - слабела боярыня не по дням, а по часам. Лежала пластом и только тихо плакала, глядя на огонёк лампадки. Тяжко ей было расставаться с белым светом, жалко было детей - дочку Софьюшку да сына Егорушку.

Сам боярин тоже не находил себе места. Он то заходил к жене, пряча глаза, пробовал разговаривать с нею, то лютовал и вымещал злобу на своих холопах и дружинниках. Люди ходили тише воды, ниже травы, боясь, как бы боярыня не померла, - тогда не пришлось бы им кровушкой поплатиться за её смерть.

…Убедившись, что боярыня задремала, её дворовая девка Опраска мышью выскользнула вон. Торопясь, пока не воротился боярин, уехавший в церкву к обедне, она тихонько прокралась в подклеть, где за загородкой на лавке, уронив взлохмаченную голову на руки, лежал давешний поротый на конюшне боярский дружинник.

Никто не видел Опраску. Прихватив на поварне горшок с утренней кашей и завёрнутое в тряпицу бобровое сало, она прокралась в подклеть, притворила за собой дверь и шёпотом позвала:

- Андрейка! Жив ли?

За загородкой было тихо, но Опраска на цыпочках подобралась, откинула холстину. Бережно укрытый чистым рядном, парень спал, склонив голову на руки. Пряди волос прилипли к его лбу, на котором бродили тени тревожных снов.

Опраска села рядом, погладила его по взмокшим волосам.

- Андрейка, - шёпотом позвала она. - Проснись, Андрейка!

Парень вздрогнул всем телом, распахивая глаза.

- Кто?.. Что? - глянул шальными глазами через плечо, узнал Опраску. - Ты?

- Я, миленький, я, - девка наклонилась, отёрла рукавом его лоб. - Я тута тебе каши принесла, поесть малость, да сальца - спину смазать. Больно?

Андрейка осторожно напряг руки, приподнимаясь на локтях, и застонал, бессильно падая на жёсткую постель.

- Вот ведь как тебя боярин-то, - жалостливо вздохнула Опраска, разматывая тряпицу с салом и принимаясь бережно, кончиками пальцев, смазывать только-только подживающие рубцы.

- Зверь он, - тихо произнёс Андрейка, - лютый зверь. Изверг!

- Лют наш боярин, - соглашалась Опраска. - Боярыню-то, голубку, тоже шибко поколотил. Который день не встаёт. Боимся, как бы вовсе не померла, - тогда нам житья не станет.

- Уйду я, - уронив лицо на руки, глухо проговорил Андрейка.

- И-и! - Опраска даже отпрянула. - Да ты что? В бега? Да ведаешь ли, чего тебя ждёт?

- К князю пойду. Небось, где-нибудь, а сыщу заступу.

- И думать не моги, - Опраска решительно взялась за дело, да так, что Андрейка под её руками только морщился и скрипел зубами. - Нешто правду найти можно? С Богом не борись, с боярином не судись. Да и не держит на тебя зла-то боярин. Отлежишься, а там как Бог даст.

- Всё одно - уйду, - упрямо шептал парень. - Что в омут головой, что к боярину на подворье.

Опраска только качала головой. Андрейку она знала сызмальства - что брат и сестра росли в деревне. Слыла Опраска знатной певуньей, ещё девочкой была, а уж звали её на свадьбы и все праздники песни петь. Вот боярыня её и приметила, к себе взяла - шибко любила Мария долгими зимними вечерами послушать хорошие песни. Андрейку Опраска уж после сманила, как зачастил он к сестре на боярское подворье. Ловок оказался отрок, с конями управлялся - дай боже! - вот и попался к боярину Остамиру на глаза. Определил его сперва конюшим, а после дал стремя держать, мечом препоясал и в дружину ввёл. Было сие счастье этой весной, а летом кончилось оно, остались только горечь и тоска.

Твёрдо решил Андрей уйти от боярина - чуть только раны подживут. А куда уйти да как дальше жить - про то не ведал. Молодость, она наперёд заглядывать не умеет.

* * *

Ярослав Всеволодович черниговский сперва надеялся на то, что по следам отца и брата станет соправителем киевского князя из рода Мономашичей. Но Рюрик Ростиславич около года правил один, а после, заручившись поддержкой Всеволода Юрьевича, созвал княжеский снем, на который пригласил только свою братию и распределил волости между родней - братом, сыновьями, сыновцами и свойственниками. Ни Глебу Святославичу, женатому на одной из его дочерей, ни Святославу Игоревичу, сыну Игоря новгород-северского, тоже женатому на Рюриковне, места на том снеме не нашлось.

Не описать, как порадовался Ярослав черниговский послу от Романа волынского. Не каждый день приходят такие вести. Правда, волынский князь ходил в подручниках у Рюрика киевского, но князь - не слуга или холоп, он сам может выбирать себе союзников. Ярослав сослался с братьями - Владимиром Всеволодовичем и Игорем и Всеволодом Святославичами, призвал сыновцев, детей покойного брата, держал совет с ними, а после отправил Роману с его же послом ответ и богатые дары.

Весёлый был в княжьем тереме пир, как воротился из Чернигова Рогволод Степаныч. В нетерпении ожидавший его Роман вышел на крыльцо встречать боярина, при всех спросил, каково справил тот посольскую службу и, услышав, что Ольговичи согласны все, как один, обнял и облобызал боярина. И сейчас, когда гремел в его честь почётный пир, Рогволод Степаныч сидел по правую руку от князя, пил из одной чары с ним, ел с одного блюда и хмелел от ласковых взглядов Романа.

- Ну, сказывай, как принимали тебя Ольговичи? - пригубив мёд, спрашивал князь. - Не было ли в чём обиды?

- Что ты, княже, - улыбался Рогволод. - Умеют на Черниговщине соблюсти обряды. Ни в чём обиды мне не было, ни разу меня местом не обидели, пир тебя ради устроили, за твою честь чаши поднимали.

- Зело приятно сие слышать, - кивнул Роман. - Честь посла - княжья честь. За то награжу тебя, Рогволод, - како получу от Рюрика всё, что мне по роду положено, в первом же городе быть тебе моим посадником!

- Княже Романе, - оторопев, боярин отшатнулся, прижимая руки к сердцу. - Да за это, княже…

А Роман уже встал, поднимая чашу, и пирующие тотчас оборотились в его сторону.

- Здоровье посадника моего во граде Торческе боярина Рогволода Степаныча! - провозгласил Роман и первым осушил чашу.

На боярина обрушился целый шквал ликующих возгласов - одни спешили первыми поздравить, другие уже просили себе или своим детям мест при новом посаднике. Рогволод был вынужден допить свою чашу до дна, но произошедшее так разволновало его, что, охмелев, он пил уже чашу за чашей и не заметил, как свалился бородой на стол и захрапел.

Роман ушёл с пира в числе последних. Ушёл уже, когда большинство бояр и дружинников мирно спали, повалившись под столы или вытянувшись на лавках, и только несколько самых крепких ещё сидели в дальних углах, неспешно потягивая медовуху. Сегодня он был хмелен, и радость туманила его разум.

Покачиваясь на нетвёрдых ногах, он отправился к жене.

Предслава задремала, поджидая мужа, но сейчас же встрепенулась, когда стукнула дверь ложницы, поднялась на постели.

- Роман?

- Не спишь? - усмехнулся князь, стаскивая через голову рубаху. - Подь, сапоги сыми.

Предслава соскользнула с постели, встала перед Романом на колени. Тот тяжело осел на ложе, тёплое от тела жены, провёл ладонью по перине и невольно сравнил её с телом Предславы. Оно было таким же мягким,- нежным, тёплым. В нём так же он тонул, забываясь. Предслава… Рюриковна…

Она стянула один сапог, потащила с ноги другой, когда почуяла в муже перемену. Вскинула глаза - Роман сидел и пристально смотрел на неё, и в глазах его, хмельных, было что-то странное.

- Романушко, - привстала, потянулась, обнимая его колени, прижалась грудью, вся подавшись вперёд. - Романушко, сокол ты мой ясный!

- Любишь меня? - вдруг спросил Роман.

- Люблю. Ох, как люблю! - тут же откликнулась Предслава и приподнялась, ласкаясь.

Как давно муж не ласкал её! Горячая половецкая кровь заиграла в Предславе, страсть, известная лишь вольным степным дочерям, - хочу, дарю, не хочу, так прочь гоню! Мягкая, тёплая, сладко пахнущая травами - мыла голову хмелем и ромашкой, чтоб волос был гуще, крепче и блестел, - княгиня прильнула к князю, угнездилась на его коленях. И он обнял её податливый стан, привлёк к себе, целуя и обдавая запахом вина.

- Любишь меня? - обжёг губы горячим дыханием.

- Люблю! Люблю! - исступлённо шептала Предслава. -Больше жизни люблю!

- Больше отца-матери?

- Больше! Больше! - Княгиня уже потеряла голову - в кои-то веки раз муж ласкал её на ложе. Ей вдруг подумалось, что от такой ночи любви непременно родится долгожданный сын. Но Роман вдруг остановился, упираясь ладонями в перину и приподнимаясь над женой.

- Ты вот что, Предслава, - прошипел он, - ты забудь про своего отца. Нету его у тебя, да и не было.

- Как же это - не было и нет? - искренне удивилась княгиня. Только что всё было так хорошо - и вдруг! - С чего бы это?

- А с того! Крепко обидел меня твой отец! - Глаза Романа сузились. - Пожадничал - дал сперва Поросье, а после сговорился со Всеволодом, да через его руки назад заполучил.

- Но он же не хотел! - воскликнула Предслава.

- Ежели не хотел отдавать, неча было манить, - отрезал Роман. - А так - Полонный мне кинул, как кость псу. Боится он меня.

- Да как же это можно? - Почуяв перемену в муже, Предслава опять потянулась к нему, ласкаясь, но Роман был холоден и плечи его казались каменными. - Батюшка, он добрый. Он хочет, чтобы всем было хорошо, чтобы мир был на Руси.

- У нас на Руси так - одному милость, а всем обида, - отмолвил Роман. Отстранился, сел на постели.

- Не веришь ты отцу!

- За что ему верить? Да и не отец он мне… А тебе и подавно! - обернулся Роман на жену. - Без него обойдусь.

- Да как же это? - Предслава перекрестилась. - Да что ты такое задумал?

- А то не твоего бабьего ума дело! - повысил голос Роман. - Найдётся, кому за меня постоять! Не один я Рюриком обижен. Ольговичи тоже не у дел остались. Вместях сыщем на него управу. Не всё коту Масленица, бывает и Велик Пост!

Предслава содрогнулась от холодного голоса, которым были сказаны слова, осторожно потянулась к мужу, но Роман вдруг встал и вышел вон.

Когда за ним захлопнулась дверь, княгиня рухнула лицом в перину и забилась в беззвучных рыданиях. Страшно ей было и за отца, и за мужа. Непростое дело затеял Роман - предать великого князя, из союзника стать его врагом, найти себе иных покровителей. Что будет с Волынью, коли его борьба завершится неудачей?

3

И началось. Во все концы поскакали из Владимира-Волынского гонцы - мчались они в Бельз, в Червен, в Луцк и Берестье, скликали княжьих людей под Романовы стяги. Другие гонцы спешили в Чернигов и Новгород-Северский - упредить Ольговичей, договориться, когда и как выступать. Но были и третьи. Мчался в Киев гонец от Предславы. На свой страх и риск отправила княгиня верного человека к отцу - пущай уведает Рюрик Ростиславич, что задумал зять его, Роман волынский: от великого князя отступился, клятвы разорвал и ищет союза с давними врагами.

Роман спешил. Ударить следовало поскорее, чтобы не успел Рюрик собрать полки и заручиться поддержкой Всеволода Юрьевича. Но не ждал, не гадал Роман, что уже опоздал он и успел только несказанно удивиться, когда явились к нему послы из Киева.

Не ждал Роман послов, не думал, что доведётся побеседовать с Рюриковыми людьми прежде, чем сойдутся дружины в ратном строю. Когда доложили ему о том, что за гости пожаловали, он велел придержать послов в сенях, а сам закрылся в светёлке.

Разные мысли приходили к нему на ум. Был Роман подозрителен, всюду видел врагов, а сейчас, когда готовились непростые дела, и вовсе зверем смотрел. Но, что бы ни случилось, а великокняжеских послов прежде времени сердить не следует - не должен Рюрик ни о чём догадываться до поры. С тем и повелел он кликнуть послов в палаты.

И когда увидел идущего первым Чурыню, сразу и захолонуло его сердце и отлегло от него. Ведал наверняка Роман, что нравился он Чурыне. И боярин тоже потворствовал ему - когда собирались князья на совет, что бы ни присоветовал Роман, со всем соглашался Чурыня, старался убедить в правоте волынского князя и Рюрика. Но в последнюю их встречу именно Чурыня принёс ему недобрую весть. И, взглянув в умные, чуть раскосые глаза боярина, Роман догадался - не с добром прибыли гости из Киева.

- Здрав будь, князь Роман Мстиславич, - поклонился ему Чурыня большим обычаем.

- И вы здравы будьте, гости киевские, - спокойно ответил Роман. - Каково здоровье тестя моего, Рюрика Ростиславича?

- Милостью Божьей жив и здоров отец твой, чего и тебе желает.

- Рад это слышать, - кивнул Роман. - С чем послал вас тесть мой?

Чуть сонное, важное лицо Чурыни вмиг стало жёстким, взгляд презрительным, и как-то сразу вспомнилось, что текла в его жилах половецкая кровь. Сопровождавшие его бояре придвинулись к нему теснее, словно от этого зависело, что сейчас скажет старший посольства.

А Чурыня полез за пазуху и не спеша выпростал несколько пергаментных свитков. Подержав их в руке, словно взвешивая, он вдруг с хрустом смял их в кулаке и швырнул на пол к ногам Романа.

- А послал меня князь Рюрик киевский, чтобы тебя, Роман, устыдить, - голос его задрожал от напряжения. -Ведомо ему, что снюхался ты с Ольговичами, кои вороги князю нашему, предлагаешь Ярославу черниговскому старейшество в Киеве, ладишь его на золотом столе посадить, древние обычаи нарушив. Отрёкся ты от Мономахова корня, так и Рюрик, князь киевский, от тебя отрекается и ворочает тебе твои крестные грамоты и объявляет, что нет отныне промеж вас мира, а будет война.

Роман опустил глаза, посмотрел на смятые грамоты. Рюрик от него отрёкся.

- Не много ли берет на себя тестюшка мой? - молвил он холодно. Чурыня взглянул ему в лицо и невольно отпрянул. Роман сейчас был страшен - глаза метали молнии, резче стали скулы, горбатый нос ястребиным клювом нависал над сжатыми в ниточку побелевшими губами, на щеке дрожала жилка.

- Рюрик - великий князь…

- Всеволод - великий князь! - оборвал Роман.

- Всеволоду про твоё самоуправство ведомо, - ответил Чурыня. - Скачут по дорогам гонцы, везут во Владимир-Залесский вести. А тебе - слово князя Рюрика. Берегись, Роман. Все худые дела твои в Киеве ведомы и несть тебе прощения. А за то, что порушил ты клятвы верности и отрекаешься от великого князя и службы ему, за то ныне аз обличаю тебя, аки клятвопреступника, и бесчестье тебе за то!

Даже не взглянув на Романа, Чурыня повернулся и решительным шагом направился прочь.

У самого порога, уже когда толкнул он ладонью дверь, догнал его хриплый рёв. Вздрогнул боярин, невольно обернулся - не помня себя от гнева, Роман вскочил со стола. Проклятый язык снова отказывался ему повиноваться, и он лишь заикался и скрежетал зубами.

- В… в-в… В-вон! - наконец крикнул он, топнув ногой. - П-п-п… П-псы! П-поганые!.. Люди! Взять! В поруб! Я им… я покажу! Я…

- Бесчестишь себя, княже, - покачал головой боярин. - Худо тебе будет!

- Пёс! - Роман сорвался на визг.

Прибежала стража. Послов окружили, подталкивая древками копий, повели прочь. А Роман, оставшись один, подхватил с пола грамоты и в гневе порвал их на мелкие клочки.

* * *

Вечером он долго сидел один, затворившись, не желая никого видеть. Отроки ходили на цыпочках, холопы старались не попадаться на глаза. Но, перебушевав, Роман сделался тих и задумчив. Крики криками, а дело оборачивалось нешуточное. Долго был он вассалом Рюрика, ходил в его руке, во всём слушался и почитал вместо отца. По первому слову должен был встать за него в войне, на княжеских снемах отстаивал его замыслы. Не он один - таким же вассалом, только у Всеволода Юрьевича, был ныне Владимир галицкий. Вассалами своих дядьёв были их сыновцы, дети рано умерших братьев, и мелкие удельные князья, искавшие сильной руки для защиты своих земель от соседей. У самого Романа были такие - Ингварь и Изяслав луцкие, Мстислав пересопницкий да двое недавно осиротевших сыновцев, дети Всеволода Мстиславича. Как он в руке Рюрика - так они ходили в руке Романа. Что будет с ними, когда он потеряет власть на Волыни? Не придётся ли ему скитаться по Руси и кончить жизнь в чужом краю, как умерли до него Иван Берладник, Юрий, сын Андрея Боголюбского, и Святополк Окаянный? А Ольговичи далеко. Послать им гонца? Не поспеет гонец. Да и не время сейчас поднимать полки - кончается лето, поспевают хлеба и смердов никак нельзя отрывать от полей. Не пойдут Ольговичи.

Уронив голову на руки, долго сидел Роман у стола. А очнулся, когда лёгкая рука легла ему на волосы.

Он встрепенулся - Предслава. В одной сорочке, простоволосая, княгиня тихо присела рядом на скамью, погладила князя по плечу.

- Тяжко тебе, ведаю, - прошептала она ласково. - А ты Бога-то пуще не гневи, батюшкиных послов из поруба выпусти, за стол усади да угости на славу. Молви, что не со зла то сделал. Авось батюшка и не шибко осерчает.

- Куда уж не шибко, - отстранившись и уставясь невидящим взглядом на пламя свечи, произнёс Роман, - воротил он мои крестные грамоты. Отрёкся от меня. Войной идёт…

- Не может того быть! - испугалась Предслава, прильнула к мужнину плечу. - Не верю! Сгоряча батюшка! Припугнуть тя хотел, чтоб отступился ты от Ольговичей!.. Вот погодь, - привстала она, - я человека верного пошлю в Киев. Есть у меня такой, волком поскачет, где надо - змеёй проползёт. Пошлю батюшке грамотку - что-то он мне ответит…

- Нет! - Развернувшись, Роман поймал руку жены, стиснул запястье так, что у неё навернулись на глаза слёзы. - И думать о том не моги! Грамоты порваны и сожжены! Унижаться перед Рюриком я не стану и чтобы меня унижали - не позволю! Хочет ратиться - будет ему рать!

- Окстись! - вскрикнула Предслава. - Чего ты молвишь-то? Аль злоба совсем глаза выела? Ратиться он будет! С кем? Не со всей ли Русью? А силёнок хватит? О себе не думаешь, так о дочерях подумай! Изгонят тебя из Волыни - куда нам податься? Наплодишь ворогов…

- Ольговичи…

- Да твои Ольговичи тебя первыми и продадут! - уже не таясь, закричала Предслава. - Что я - не ведаю? Они со Всеволодом стакнулись. Не до того им - Новгород Великий делят! Не станут они воевать, коли батюшка Всеволода на подмогу кликнет! Так и раздавят тебя, как курёнка! Попомни мои слова! Не пришлось бы по миру идти! Князю-то! Честь свою пятнаешь!

- С-сука! - взревел Роман, выворачивая запястье Предславе так, что она вскрикнула, и отшвырнул её прочь. - Сука! Против меня пошла?

- Остановись, Роман! После кровавыми слезами заплачешь! Роман!

Испуганно вскрикнув, Предслава шмыгнула прочь - схватив поставец, Роман замахнулся на жену. Свечи выпали, погаснув. В горницу пала темнота, и в этой тьме, прежде чем захлопнуть дверь, княгине почудилось, что тень князя исказилась, словно нечистый, попутавший Романа, на миг вырвался из его души наружу.

Не помня себя, Предслава кинулась в свои покои, рухнула перед образами на колени и прыгающими губами зашептала молитву, прося Богородицу о защите.

4

Не помогла Богородица, отвернулась Пречистая Божья Матерь от непутёвого князя - несколько дней миновало, и вот уже провожала Предслава мужа с высокого крыльца в дальнюю дорогу.

Смутно те дни было у Романа на душе. Не находил он себе места, лишился сна и покоя. Как ни таился, а проведал Рюрик Вышлобый о его замыслах. Ольговичи когда ещё соберутся в поход, а ему киевский князь грозится уже сейчас. Подмоги ждать неоткуда, если не из Польши.

Год назад скончался остаревший Казимир, князь малопольский, оставил сиротами двух малолетних сыновей. Опустел стол в Кракове, и тотчас примчался издалека последний Болеславич - Мечислав Старый. Потеряв за прошедшие годы двоих сыновей, он не растерял решительности и силы. Много было у Мешка войска, многие паны встали на его сторону, не все остались верны Казимировичам.

Год назад, по смерти Казимира, пересылалась его вдова Елена Ростиславовна с могущественным родичем. Не к братьям, Рюрику и Давиду, не к Всеволоду Большое Гнездо - к Роману Мстиславичу на Волынь летели её грамотки. Просила княгиня стать защитником и опекуном её малолетним сыновьям. Роман тогда ответил согласием - были в Польше у него друзья и приятели, много лет провёл он сам в Кракове, Сандомире и Познани, не раз помогали ляхи его отцу и ему самому. Отчего же не помочь родственникам? Но сейчас выходило так, что ему первому понадобилась подмога.

Он уже сидел на коне, на конях были его бояре и воеводы, садилась на коней дружина, обозные готовились выводить подводы, где были свалены брони, щиты, сулицы и дорожный припас. Обоз был небольшой - не на войну, в гости - просить ратную помощь отправлялся Роман.

Предслава смотрела на него с крыльца, кусая губы. Роман уже, перекрестившись, поднял руку, давая знак, как вдруг, не выдержав, княгиня сорвалась с места.

- Романе!

Не боясь конских копыт, бросилась с крыльца на запруженный верховыми двор, бегом ринулась к серому в яблоках княжескому жеребцу, догнав, вцепилась в стремя.

- Ой, да куда же ты отлетаешь, сокол ты моя ясный! - заголосила она на весь двор. - Ой, да на кого ж ты меня покидаешь? Да куда ж уходишь, солнце моё? На что кидаешь родимую сторону, отлетаешь на чужбинушку? Ждут тебя там стрелы калёные, точат на тебя мечи булатные, вострят копья на тело твоё белое! Ой, да потеряешь ты свою буйную головушку да в чистом поле под ракитовым кустиком! Некому будет оплакать твои белы косточки, вымоют их дожди частые, высушат ветра лютые…

Онемевший сперва - ведь молчала, как рыба, и вчера, и сегодня утром, слова не молвила, прощался, как с ледяной глыбой! - Роман с удивлением смотрел на жену и не сразу, опомнившись, отдёрнул ногу:

- Что такое ты лопочешь? Почто прежде времени хоронишь?

- Ой, не езди, Романе, не спеши в чужую сторону! -навзрыд плакала Предслава. - Ждёт там тебя горе-горькое, ждёт меня беда-кручина! Ой, не сносить тебе буйной головы!

- Будя каркать-то! В терем иди! Неча тут…

- Романе! - не своим голосом завопила княгиня.

- Эй, люди! - Потеряв терпение, Роман привстал на стременах. - Возьмите княгиню! Обеспамятовала она!

Сам он еле сдерживался, чтобы не ожечь жену плетью. Наедине, может, и не сдержался, но сейчас, когда мыслями он уже был в дальней дороге, негоже было тратить силы.

Подлетели мамки, подхватили Предславу под руки. Она билась и кричала, едва не расцарапывая себе лицо, как бесноватая.

- Не езди, Романе! Не езди! - вопила она, а князь уже отвернулся и первым выехал за ворота. Дружина потянулась за ним. Отъезжая, иные парни озирались, бросая взгляды на княжеский терем, на знакомые улицы, и не одного посетила шальная мысль, что видят они всё это в последний раз.

Распугивая кур и собак, заставляя людей испуганно жаться к заборам и нырять в переулки, дружина скорой рысью вымчалась за город, поскакала посадом. И тут случилась ещё одна нечаянная встреча.

Уже остались позади последние избы посада, уже промелькнули мимо огороды, и дорога, вильнув последний раз, пошла вдоль реки, и дружина расправила плечи, и кто-то засвистал разудалую песню, как вдруг из-за придорожных кустов, откуда ни возьмись, выскочил крупный заяц. Скакнул посреди дороги, на миг застыл, поставив торчком уши, и внезапно метнулся наперерез всадникам.

Ко всему был приучен серый в яблоках княжеский конь, а тут вскинул голову, заржал и забился, осаживаясь и не слушая повода. Взвился свечой, скакнул не хуже зайца, и не ожидавший того Роман вылетел из седла!

Случалось ему и прежде падать с коня. Убивали под ним резвых коней, сажали на рога зубры и туры, бывало, что и спотыкались на скаку, ломая ноги, скакуны. Но чтобы так, на ровном месте!

Дружина придержала мерный бег. Несколько отроков кубарем скатились с седел, бросились помогать князю подняться и ловить испуганного коня. Но Роман был уже на ногах, сердито отряхался от дорожной пыли.

Отроки привели мелко подрагивающего шкурой коня. Тот выкатывал тёмный глаз, перебирал ногами, не давая сесть. Роман зло рванул узду.

- Держи черта! - рявкнул на отроков.

Двое повисли у коня на морде. Третий придержал князю стремя. Морщась - когда упал, ушиб ногу, - Роман вскарабкался в седло, вымещая досаду, несколько раз хлестнул серого плетью.

За спиной тихо перешёптывались. Сколько раз отъезжал Роман из Владимира - и на битву, и на охоту, и на княжий снем, - а такого не бывало. Воевода Вячеслав наклонился к Заславу, тихо шепнул:

- Быть худу.

Роман услышал, резко обернулся, обжигая людей гневным взором.

- Чего испугались? - крикнул. - Глупой бабы речей да зайца трусливого? Аль впервой с коня падать?

- Дурная примета, княже, - честно ответил Вячеслав. - Не было бы беды!

В глазах у Романа заплясали злые огоньки:

- Трусишь? Назад повелишь ворочаться?

- Прости, коли что не так, - Вячеслав опустил голову. - Ты князь.

- То-то же!

Серый в яблоках играл, перебирая ногами, грыз в нетерпении удила. Когда Роман шевельнул уздой, взял с места ходко, словно ничего не было. Дружина тронулась следом. Но, проезжая то место, где князь сверзился с коня, многие дружинники впотай крестились и нащупывали под одёжей обереги и нательные кресты.

Глава 3

1

Краков встретил Романа первым за всю дорогу дождём. Старинные улицы были почти пусты, крепостные стены потемнели. На воротах настороженная, хмурая стража медлила, долго не верила, что прискакал русский князь. Наконец пропустили внутрь.

Романова дружина в пути примолкла, присмирела. Про досадный случай в начале пути уже все забыли - развлекались в дороге тем, что стреляли тех самых зайцев и варили их вечерами в котлах. Пока шли по Волыни, было тихо и немного скучно. Но едва переправились через Вислу у Завихоста, как новая нежданная встреча всколыхнула то, давнее.

Зарев-месяц, хоть и без дождей, выдался прохладным. По утрам уже от реки тянулись туманы, густые, как сливки. В тот день было пасмурно, и дружина пустилась в путь, поёживаясь от приятного бодрящего холодка.

Ехали мимо Завихоста - небольшого городка, как две капли воды похожего на такие же городки западной окраины Волыни. Тут даже говор был схож. И вдруг из-за плетня вынесло прямо на всадников бабу с вёдрами.

Вытаращив глаза, она застыла, глядя прямо на князя, потом вскрикнула дурным голосом, замахала руками и осела на дорогу прямо перед княжеским конём. Упали, покатились по дороге ведра - оба пустые.

На сей раз Роман удержал жеребца, кивнул отрокам - те кинулись, отогнали бабу прочь. Пинками швырнули ей вслед её ведра. Убегая вдоль плетня, она что-то кричала на бегу.

- Неласково встречает тебя Польша, княже, - молвил Вячеслав.

- Молвишь - ещё одна худая примета? - поджал губы Роман. - У страха глаза велики.

- Воля твоя, княже, - склонил голову Вячеслав. Храбр был его воевода - не раз ходил с ним Роман и на ятвягов, и на половцев. Но сейчас князь недовольно хмурил брови, наблюдая за ним. Боялся чего-то. А вдруг… Но Роман не любил отступать и содеянного не жалел.

От Завихоста прямая дорога шла через Сандомир до Кракова. Дружина одолела её за несколько дней и вот уже проезжала ко дворцу.

Со скрипом опустился подъёмный мост, навстречу всадникам от всхода поспешил палатин:

- О, вот нечаянная встреча! Думали мы, гадали, а всё не верили, что приехал к нам сам князь Роман! Прошу, пан! Прошу! Княгиня Елена заждалась! Все заждались!

Стряхивая с ярко-красного корзна капли дождя, Роман спешился, широким решительным шагом двинулся за палатином. Дружина спешила за ним. Первыми, важно расправив плечи, вышагивали бояре.

С первых же шагов поразила Романа странная тишина и пустота во дворце. И прежде княжеский двор в Кракове не был шумным - Казимир не любил показной роскоши и толчеи, пиры и празднества устраивал от случая к случаю, да и то больше чтобы потешить молодую жену. Последний раз праздник здесь шумел по случаю рождения у князя второго сына, Конрада.

Даже по случаю похода на Ятвягию, когда гостил у родича Роман, здесь был дан лишь скромный обед. Но сейчас вовсе казалось, что дворец пуст и покинут его обитателями.

Это впечатление не рассеялось, и когда он переступил порог большого зала. На высоком столе, прямо держа спину и легко касаясь белыми руками подлокотников, сидела и смотрела перед собой немолодая женщина в тёмном платье с венцом на голове. Справа от неё стояли несколько советников и воевод, в числе которых Роман узнал давнего знакомца Пакослава. Слева, скрестив руки на груди и скорбно поджав губы, застыл краковский епископ Пелко.

Подойдя, Роман коротко поклонился княгине:

- Здрава будь, Елена Ростиславовна.

Женщина чуть пошевелилась, словно новый голос пробудил её ото сна. Обратила взор на гостя.

- И ты будь здрав, - ответила тихо.

Роман помолчал. Какой-то не такой казалась ему Елена Ростиславовна. Привык он видеть её тихой, задумчивой, но умиротворённой. Сейчас же она была холодна и пуста.

- Рада видеть тебя, - произнесла Елена. - Уж прости, хотелось бы по обычаю встретить дорогого гостя, да не время нынче. Прости.

Роман огляделся. Палатин, приведший его, отошёл к воеводам, о чём-то заговорил с ними. Пакослав со своего места смотрел на русского князя с любопытством и осторожной приязнью. Старик рядом с ним с властным лицом и колючими глазами просто пожирал его взглядом. Третий, гордый, похожий на думного боярина осанкой и густой бородой, умело скрывал свои мысли и чувства. Кроме них и епископа никого не было в просторном зале.

- Как там, на Руси? - склонив голову набок, произнесла Елена, и голос её чуть дрогнул. - Всё ли тихо?

- Нет, княгиня, - с привычной прямотой ответил Роман. - Как поделил Рюрик киевские города, встала на Руси смута. Не всем по нраву пришёлся его делёж. Есть и обиженные им. Сыновья и братья Святослава Всеволодича собирают войска.

- А у тебя каково на Волыни?

Волынь была Польше ближайшим соседом, сама Елена была с ним в родстве - ему двухродная тётка, а его жене родная, а сыновья её Роману доводились двухродными братьями. Да и прибыл он не просто так, родню проведать. Князь пошире расставил ноги и кивнул, набычась:

- Признаюсь, и у меня неладное на Волыни творится. Осерчал на меня Рюрик киевский - городов в Поросье лишил, а теперь и вовсе войной идти собрался. У него войска много - никак, все Мономашичи и князья турово-пинские в его подручниках ходят. На Ольговичей надежда плохая - им бы от Всеволода владимирского отбиться. Вот и хочу я попросить ратной помощи. Уж не беспокойся, княгиня, - за помощь отплачу сторицей. Чай, не с пустыми руками приехал!

Елена потупила взор, вздохнула. Рюрик Ростиславич киевский был её родным братом.

- Нерадостные вести привёз ты, Романе, - промолвила она. - Сия беседа не на ходу вестись должна. Отдохни пока. Вечером жду тебя на обед в твою честь.

Тот же палатин выступил вперёд, взмахнул рукой, кланяясь и приглашая следовать за собой. Выходя, Роман оглянулся. Елена Ростиславовна всё сидела на своём столе, и на лице её бродили отсветы горьких дум.

Вечером был обед. В том же зале настлали соломы и камыша, выставили столы, за которыми расселись приехавшие с Романом бояре и дружинники. Сам князь вместе с княгиней Еленой и немногими её советниками сидел за отдельным столом на возвышении. Было прохладно, на стенах ярко горели факелы, но в огромном зале они не столько давали свет, сколько разгоняли тьму по углам.

Роман сидел по правую руку Елены. Её воеводы, Пакослав и Николай, разместились по левую. Осанистый бородач, сандомирский палатин Говорек, ныне первый советник вдовствующей княгини, сидел возле Романа. Нашлось место и для двух краковских епископов - старший, Пелко, примостился сбоку княжеского стола. Второй, Иво, устроился напротив него.

Угощение на столах было бедно - мяса мало, больше рыбы, черепах и пирогов с ягодами и той же рыбой. Вина тоже не в изобилье. Удивлённые таким приёмом дружинники и бояре, конечно, поднимали кубки за здоровье князя и княгини, за маленького Лешка, будущего князя малопольского, но то и дело косились на Романа.

Елена ела мало и неохотно, пила, едва касаясь края кубка губами.

- Уж прости, Роман, что не по чести угощаем тебя, -говорила она, улыбаясь нежно и жалко. - Дорогой ты гость… Но ведь пост на дворе. Грех Богородицу обижать.

Правду сказать, пост уж день как завершился, но Роман помалкивал, подозревая, что пост есть лишь одна из причин.

- Не кори себя, княгиня, - отвечал он, пробуя вино, - мы всем довольны.

- Я рада, - Елена улыбнулась. На сей раз открыто и искренне. - А правду сказать, - молвила она вдруг, покосившись на епископов, - не до праздников нам. Приехал ты в недобрый час. Не всё у нас ладно.

Последние слова произнесла она так осторожно, что Роман сразу почуял недоброе. За столом, уловив перемену, стало тише.

- Что же случилось? - князь нахмурился, припоминая, что видел в дороге. Осень, повсюду убирают урожаи, нигде не заметно следов мора, но и особого довольства тоже не видать.

- Князь Мешко, дядя твой, нам покоя не даёт, - негромко произнесла Елена. - Сыновей моих, коим ты вызвался быть защитником, обижает. Идёт на нас войной. Мы всегда рады тебе помочь, да Мешко ищет под моими сынами волости, желает княжить. Прежде помоги ты нам, а уж после, когда станет Польша едина, под одним щитом, то пойдём мстить за твои обиды.

Елена замолчала. Роман даже вздрогнул от внезапной тишины. Все - палатины, воеводы, оба епископа - смотрели ему в рот. Даже дружинники, которые мало что расслышали из княжеской беседы, тоже, казалось, прикусили языки и поворотились в его сторону.

- Верно ли я расслышал, княгиня? - молвил князь.

- Ты, князь, на устроение полков зело хитр и в бою ещё ни разу побеждён не был, - вступил в беседу палатин Говорек, и его чуть сиплый бас разнёсся по залу. - Ходил ты с Казимиром, когда его Мешко четыре года назад изгонял, в прошлом году на Ятвягию хаживал, про походы на половцев мы тоже слыхали. Есть у тебя и силы, и смётка. Знаешь ты Мешка - сумеешь его одолеть. А покуда не усмирён он, нет в Польше покоя. И тебе от нас тоже подмоги не будет.

Роман вспыхнул, как сухой трут. Не шибко нравился ему сандомирский палатин - важен и горд, ну чисто думный боярин в родном Владимире. Издалека привык распознавать таких Роман и заранее не терпел. Но Елена тут обратила в его сторону испуганный молящий взор - и он смирил свой гнев. Её глаза просили о помощи.

2

На другое утро она пришла в отведённые Роману покои. Комнаты русскому князю отвели чистые, светлые, с натёртыми воском полами и дорогой утварью. В слюдяное окошко был виден Краков - сплошные крыши и заборы, а между ними узкие улочки. Далеко за ними тускло поблескивала река.

Елена пришла не одна. Мамки привели с нею вместе двух княжичей. Старшему, беловолосому Лешку, шёл седьмой год. Младший, Конрад, был четырёх лет и сидел у кормилицы на руках.

- Здрав будь, Роман, - Елена робко переступила порог. - Ну, каково тебя устроили? Всем ли доволен?

По-русски она говорила нечисто, успев отвыкнуть среди ляхов. И совсем исчез в её речи говор Смоленской земли, где она родилась.

- Всем доволен, княгиня, - кивнул Роман. - И за дружину свою благодарю.

- Коли есть в чём обиды, ты мне скажи.

- Нет обид ни в чём.

Они помолчали, глядя на мальчиков. Конрад испуганно жался к кормилице, таращил глазёнки, а Лешек был смелее - поощряемый матерью, подошёл к Роману, потрогал его лежащий на лавке меч:

- Настоящий?

- Да, - помедлив, князь обнажил оружие, протянул мальчишке, придерживая на руках. Лешек с опасливым уважением потрогал клинок.

- У меня тоже будет такой, когда вырасту, - важно сообщил мальчик. - А ещё есть батюшкин меч. Но мама его не позволяет брать - он тяжёлый и большой. Но, когда я вырасту, - он обернулся на мать и быстро, не по-детски торопливо поправился: - Если вырасту… потому что князь Мешка, он… Он хочет нас прогнать отсюда!

Роман вскинул вспыхнувший взор на княгиню. Елена затрепетала ресницами и опустила глаза.

- Прости, - прошептала она по-русски. - Но я считаю, что дети должны знать правду. Лешек - князь малопольский. Сейм постановил и присягнул ему. А я при нём правительница. Но пока Лешек мал, Мешко может этим воспользоваться. А сама я не могу командовать войсками.

Князь сердито посмотрел на белоголового, чистенького и послушно притихшего мальчика. Тот мало что понимал из чужой русской речи, но догадывался, что у матери с гостем важный разговор.

- Помоги, Роман, - снова воззвала Елена. - Только на тебя надежда!

Он почувствовал глухое раздражение. Хороши помощнички - друг у друга подмоги требуют! Но одно уже понял Роман - без польской помощи ему не устоять на Волыни.

- Подумаю я, Елена Ростиславовна, - произнёс он. - После отвечу.

* * *

В тот же день встретился князь с дружиной и боярами в гриднице. Бояре расселись на передних скамьях, дружинники разместились, кому как придётся. Все смотрели на князя открыто и вопросительно.

- Все вы ведаете, - начал Роман, - что на Руси творится. Рюрик киевский на нас идёт войной. В помощниках у него князья туровские и пинские, Всеволод Юрьич тоже за него, а кликнет - так и Владимир галицкий подымется. Ольговичи сами в кольце врагов, им не до нас. Мы же сами, без помощи, ото всей Руси можем не отбиться. Нет ныне у Владимира-Волынского союзников на Руси - вот и приехал я помощи в Польше искать. А тут, сами видите, своё неустроение. Помер Казимир - брат его Мешко хочет взять власть, покуда сыновцы его малы сущи. У него сыновья взрослые, силы ратной много. Вот и попросила княгиня Елена меня помочь. Взамен же, как одолею Мешка, обещала отправить со мной ляшские полки. Так как, по-вашему, воевать ли нам с Мешком Старым?

Он замолчал и обвёл бояр и дружинников долгим взглядом. Молодшие помалкивали, старшие переглядывались.

- У нас тако в народе молвится, - наконец пошевелился на лавке боярин Иван Владиславич, - свои собаки дерутся - чужая не мешай. И, чует моё сердце, что напрасно мы вмешиваемся в эту свару. Мы сами за помощью явились - нешто такая будет расплата: за чужое свои животы класть?

Дружинники негромко заворчали - воевать на чужой земле за Казимировичей, которых они и в глаза не видали, мало кому хотелось. Роман некоторое время слушал их гудение.

- Верно вы сомневаетесь, други, - сказал наконец. - Однако не забыл я благодеяний, сделанных мне Казимиром, и его детям я - опекун и защитник, покуда в возраст не войдут, а значит, мне за их обиды и постоять придётся.

- Так ведь и князь Мешко тебе не чужой, - сызнова встрял Иван Владиславич, - как-никак родной вуй по матери!

- А я Рюрику киевскому сыновец и его дочери законный муж, - в тон добавил Роман. - Но ему сие не помешало мне войну объявить! Нет, други, я так решил - князь Мешко по ляшской правде власти лишён. Изгой он, а Казимировичи князья малопольские. Коли будут изгнаны Казимировичи, то и мне своей волости лишиться, потому как без ратной силы одолеет меня Рюрик. Спит он и видит, как бы меня сковырнуть! Ну, да и я не лыком шит! А посему велю, - хлопнул он ладонью по колену, - наскоро собираемся и идём на Мешка!

* * *

Легко убедил князь в своей правоте дружинников. А с чего бы им упрямиться? Служба у князя хоть и нелегка, но надёжна и отрадна. Скачи, куда прикажут, бейся с тем, на кого укажет князь, получай за ратные труды либо стрелу в сердце, либо куны, а то и наделы земли. У боярской чади такого отродясь не было, там дружинники только за платье и сытную кормёжку служат.

В помощь Роману Елена Ростиславовна придала полки и двух своих воевод - Николая, который ещё Казимиру был люб, и Пакослава, Романова давнего приятеля.

Выступили в первый по-осеннему прохладный день. Накануне ещё лил частый дождик, небо и сейчас заволокло тучами. В Висле вода посерела и казалась вязкой, как мёд. Густым слоем лежала на траве холодная роса. Ветер срывал с деревьев первые листья. Кони широко шагали по мокрой траве, по раскисшей дороге.

Роман был недоволен, ехал в окружении своих бояр и воевод нелюдимый и насупленный. Ни с кем не беседовал, только смотрел на дорогу и изредка холодным ястребиным оком поводил вокруг. Безрадостной была окрестность - кое-как сжатые поля, редкие перелески, худая деревенька на взгорке. Войско двигалось в глубь Польши, и тут яснее были заметны следы неустройства - второй год всего каталась из конца в конец страны усобица, а земля выглядела как после половецкого набега. В двух встреченных деревнях народ был пуганый, шарахались от всадников и прятались за огородами. Ляхи были у себя дома - входили в брошенные жителями дома, брали, что хотели. Тащили даже забытую впопыхах скотину. Русские, которые и сами были не прочь поживиться, всё же опасались озоровать на чужой земле так открыто. Ведь не по земле Мешка пока шли - по владениям Казимировичей. Что ж своих-то грабить?

…Через поле, погоняя коня, торопился одинокий всадник. Сперва он мчался стороной, но с полпути, прежде, чем осторожный Николай успел дать своим людям знак, чтобы перехватили гонца, он сам повернул в их сторону.

Наперерез ему помчались Николаевы отроки. Остановили, едва не свалили с коня, потом всё-таки заставили спешиться, повели через сжатое поле по стерне к остановившемуся войску. Роман и воеводы выехали навстречу.

- Ясновельможни паны! - Один из отроков выскочил вперёд. - Гонца словили.

- Кто таков, откуда и куда спешил? - немедленно насторожился воевода Николай, но Роман вскинул руку в кожаной рукавице:

- Постой, воевода. Войском пока командую я. Мне и спрашивать!.. Так кто ты есть и куда спешил? - обернулся он к пленнику.

Тот держался спокойно, заложив руки за спину, и снизу вверх рассматривал конных. Потом вдруг махнул рукой и лихо поклонился в пояс.

- Послал меня князь Мечислав к племяннику своему, русскому князю Роману, - громко сказал он. - И вижу я, что наехал на того, кого искал.

- Я - Роман волынский, - согласился князь. - С чем же послал тебя Мешко?

Гонец сторожко обернулся по сторонам, зыркнул глазами на окружавших его отроков. Поняв, что говорить при всех он не будет, Роман тронул коня, наезжая на гонца и оттесняя его от остальных.

- Прослышал князь Мечислав, - гонец снова поклонился, - что приехал ты в Польшу ко двору малолетних Казимировичей. И что будто бы собираешься идти на него войной. Но мой князь не хочет с тобой войны, ибо ты ему не чужой и не в своё дело ввязываешься. А дело Казимиричей неправое - малы они сущи, мать их всего лишь женщина. Ей трудно будет управлять с целой страной. Что же до наследственного права, которое и у вас, на Руси, не забыто, Краковский стол по закону принадлежит Мечиславу, как старшему в роду. И, любя тебя, яко родича своего, предлагает тебе князь Мечислав оружие сложить и решить дело миром.

Роман спокойно выслушал гладкую речь посла.

- Не желает, стало быть, войны князь Мешко? - молвил он.

- Князю Мечиславу не хочется воевать с тобой. Он желает покончить дело миром и просит, чтобы ты, князь Роман, яко родич его, примирил его с сыновцами, Казимировичами Лешко и Конрадом, и был в споре посредником.

Роман обернулся на своих спутников. Те слышали почти всё и заранее догадывались, что может ответить их князь. Польские воеводы отрицательно качали головами. Русские бояре выжидательно хмурились. Противник, предлагающий мир ещё до первого сражения… Стоит ли верить ему?

- Боится меня, стало быть, князь Мешко? - воскликнул Роман.

- Князю Мечиславу страх неведом! - запальчиво ответил гонец. - Не желает он напрасных трат! И хочет, чтобы ты…

- Чтобы я? Вот оно как? - усмехнулся Роман. - Послом меж Мешком и Казимировичами быть? Нет! Князь я, а не холоп. К тому ж Казимировичи мои братья. За братнюю честь постоять - святое дело. Я им защитник, мне и решать, правое их дело аль нет. Скачи отсель, - замахнулся он плетью на гонца, - да передай князю своему, что желаю с ним силами помериться!

Гонец отскочил в сторону. Кивнув отрокам, чтобы воротили ему коня, князь исподлобья наблюдал, как тот влезает в седло и правит прочь через тоже самое поле.

3

Мечислав Старый тем часом двигался вдоль реки Мозгавы в сторону Кракова. Ровные берега речки заросли камышом и тальником, стояли вдоль воды ивы. К самой воде сбегали рощицы, перемежаемые полями. Иные были убраны, иные сиротливо щетинились неубранным хлебом. Всадники пускали в такие поля коней, травя забытые крестьянами посевы. До Кракова было рукой подать, и с часу на час должны были показаться впереди Романовы полки.

Противные разъезды были замечены дозорными ближе к вечеру. Те и другие встретились ввиду небольшого городца Енджеёвы. Всадники хотели остановиться и напиться у колодца воды, но заметили противника и во весь опор поскакали к своим князьям.

Услышав о том, что войско Мешка совсем близко, Роман заторопился. Ему вдруг захотелось дать бой именно сейчас. Напрасно воеводы и бояре пытались его отговорить. В князя словно вселился бес. Переубедить его не смогли, и русско-польское войско двинулось навстречу врагам в сторону Мозгавы.

Двигавшееся походным строем войско Мечислава было мало готово к битве, и когда князю доложили, что Роман приближается, старый князь только покачал седой головой:

- И почто на рожон лезет? Куда спешит? Куда торопится?

Двое его сыновей, Болеслав и Владислав, вопросительно поглядывали на отца.

- Будет бой, отец? - загорелся Болеслав, когда увидел, что оруженосцы помогают князю облачиться в доспехи.

- Коли русские не шутят, то будет, - с неудовольствием проворчал Мечислав. - Готовьтесь и вы, сыны.

Юный Владислав послушно кивнул и отошёл. Болеслав, успевший побывать в нескольких битвах, едва не приплясывал на месте от нетерпения.

- Чего веселишься? - осадил его Мечислав. - Против брата двухродного идёшь.

- Вот как? - сверкнул глазами из-под забрала Болеслав.

- Да. И мне то не в радость. Но уж коли привела судьба, следует всыпать ему так, чтобы зарёкся в другой раз встревать в чужие дела.

Старческое да женское сердце - вещун. Не рад был князь Мешко Старый предстоящему бою. Но полки свои выстроил. Сам пошёл с головным, более опытному Болеславу дал правую руку, неопытного Владислава оставил в засаде. Тот было воспротивился, но князь не стал спорить.

- Стой, где я приказал, - отрезал он и забыл про сына.

Мозгава - река мелкая, вьётся среди полей и невысоких холмов, петляет. Пройдя совсем немного вдоль её берега, передовые полки русских и ляхов увидели друг друга.

Князь Мешко не хотел войны. По праву старшинства стол в Кракове его. Польские можновладцы разделились - одни стоят за сильного опытного князя, другим же по душе слабая женщина при малолетнем правителе, коей можно вертеть, как угодно. Мечислав рассчитывал оставить сыновцам богатые земли и править Польшей до тех пор, пока по лествичному праву не придёт пора передавать власть преемнику.

Князь был уже стар. В Познани подрастает у него внук Владислав, сам Мешко вырастил четырёх сыновей, двоих уже схоронил и боялся, что вскоре настанет и его черёд. Так неужто уйдёт он в небытие, не совершив предназначенного?

Горяча крупного солового коня, князь Мечислав занял место в сердце строя, под княжеским прапором. Его полки были давно готовы к бою. Русские, наехав на них, недолго пребывали в смятении. Несмотря на то, что было их меньше, они живо перестроились и ринулись в бой.

Взлетели в небо стрелы, пали на вражьи ряды. Упали с коней первые убитые, забились подраненные лошади. Стрелки вскинули луки для второго залпа, но не все успели выпустить по стреле - уже мчались навстречу друг другу ляшская и русская конницы.

Воевода Николай осторожно придерживал своих людей - ему не по душе был стремительный наскок русских. Пакослав вёл полк по левую руку, не давая противнику уйти в поля прочь от Мозгавы. На долю русских дружинников осталась самая середина, где был Мешко.

И Мешко, и Роман - оба были в первых рядах. Встав на стременах, наклонясь вперёд, к бьющей в лицо конской гриве, мчался Роман на ляхов и столкнулся с ними одним из первых.

Страшен был этот удар. Две волны сошлись и перемешались, останавливаясь на полном скаку. Увлечённые своим князем, русские бились яростно. Десяток самых верных рвался за князем - тот, увлёкшись, уже далеко продвинулся в сердце ляшского войска. Его алое корзно плескалось, как птичье крыло, под низко надвинутым шеломом огнём горели глаза, нос хищно нависал над ощерившимся в крике ртом. Забыв про щит, который должен был держать меченоша, он рубил направо и налево.

Ударив сбоку, воины Пакослава вынудили чуть отступить Болеслава, а со стороны реки, где был полк Николая, наоборот, вой Мешка сумели продвинуться вперёд, и таким образом получилось, что полки оказались прижаты к реке. Понимая, что ещё немного - и их спихнут на низкий топкий берег, где в кустах ждёт поражение, ляхи надавили, упёрлись и отбросили русских.

Русская дружина была малочисленной - здесь были только пасынки самого Романа и челядь двух-трёх его бояр. Ляхи Николая не спешили лезть в битву, воины Пакослава бились с Болеславом, и весь удар атакующей конницы Мечислава пришёлся на русский строй.

Исход битвы решил юный Владислав, сын Мешка. Оставленный отцом в засаде, он напряжённо следил за боем, и когда русским удалось прижать середину полка к реке, не выдержал и налетел, ударяя сбоку.

Как поединщик, который внезапно получил неожиданный удар, русская дружина пошатнулась, отступая, и налетела на полк Пакослава. Тот понемногу теснил Болеслава, отрезая его от Мешка, но тоже смялся и ослабил натиск. Смешавшись, русские завертелись на месте, отражая сыплющиеся со всех сторон удары.

Романово алое корзно по-прежнему мелькало в гуще битвы. Княжеский стяг колыхался чуть позади, указывая направление атаки. Неотступно следуя за князем, знаменоша по его знакам управлял боем, но когда русских смяли спереди и сбоку и зажали между ляхами и рекой, стяг бестолково закружился на месте, а потом вовсе качнулся и едва не рухнул наземь под копыта коней.

Заслав еле успел подхватить падающего парня. Знаменоша был ранен и из последних сил цеплялся за гриву коня, чтобы не упасть. Меч он выронил, забыл и про стяги желал только одного - положившись на коня, вырваться из гущи боя, чтобы не затоптали насмерть.

Оказавшись занят - в одной руке стяг, на другой повис, обмякая, знаменоша, - Заслав быстро оглянулся, ища Романа. Алое корзно мелькало совсем близко, как крыло подбитой птицы, и взмахивало в такт ударам княжеского меча.

- Князь! Князь! - закричал Заслав.

В упоении боя, оглушённый стуком мечей, топотом копыт, криками и лязгом, Роман не слышал ничего, но тут вдруг что-то словно кольнуло его. Занося руку для нового удара, он обернулся через плечо. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы оценить опасность и принять решение.

- Ко мне! Все ко мне! - закричал он, вставая на стременах.

Рывком перебросив знаменошу поперёк седла, Заслав сунул стяг какому-то вою и кинулся на зов. Стяг взвился над ратниками, закачался и вдруг накренился снова, едва не падая.

Воин, волею судьбы оказавшийся на месте знаменоши, думал более о битве. Стяг мешал ему, и первым побуждением дружинника было отбросить его, когда с двух сторон на него насели ляхи.

- Держи! Держи! - заорал рядом бас воеводы Вячеслава. Тот сидел на могучем вороном коне, несокрушимый, как скала. Его дородность, обычно мешавшая в жизни, на сей раз была на пользу - в огромном теле было столько сил, что ляхи пушинками разлетались в стороны от ударов воеводского шестопёра. В червлёный щит бухали удары, но крепкая рука боярина даже не подрагивала от напряжения. Конём раздвигая ляхов, он прорвался к стягу и кивнул своим отрокам, чтобы те окружили его.

Впрочем, это была последняя удача русской дружины в том бою. Ляхи оказались со всех сторон. Полк Николая куда-то делся. Пакослав дрался в поле, куда его увлёк Болеслав, а на русскую дружину с двух сторон наседали Мешко и Владислав. Старый князь уже заметил очертя голову ринувшегося в битву сына и от злости не находил себе места.

Отвлёкшись на стяг, Вячеслав упустил из вида Романа, а когда опять окинул взором битву, то не увидел алого корзна. На миг ему стало страшно. Для князя смерть в бою - обычное дело, но умереть на чужой земле, за чужую долю, когда дома нестроение…

- Князь! - закричал Вячеслав на всё поле. - Кня-аже!

Шестопёр взлетел, завертелся и пошёл крушить щиты, сбивать удары мечей и сулиц, оглушать и дробить кости. Несокрушимый боярин был страшен в гневе. Ляхи отпрянули от него, и где-то в просвете меж чужими спинами и щитами Вячеслав увидел знакомое алое пятно.

- Княже!

Роман ещё держался в седле, но больше потому, что какой-то дружинник успел вовремя подставить ему плечо и закрыл своим щитом. Боль туманила рассудок. Первый удар в ногу Роман не заметил, опомнился лишь, когда от вытекшей крови намокло седло и стало скользить. Мимоходом взглянув на распоротую чьей-то сулицей ногу, он пропустил тяжёлый удар в плечо.

Левая сторона тела не чувствовалась. Он даже не мог сказать, уцелела ли рука. Если бы не оказавшийся рядом дружинник, в следующий миг князь упал бы с коня.

Увлекая за собой отроков со стягом, Вячеслав прорвался сквозь ляхов к раненому князю. Запрокинутое лицо Романа виднелось из-под шлема - борода задрана, в ней висят капельки крови от прокушенной губы. Белеет горбатый нос. Укрывая Романа щитом, дружинник отчаянно отмахивался от ляхов, которые лезли со всех сторон, понимая, кого судьба даёт им в плен. Появление Вячеслава спасло князя.

- Уходим! - закричал он, маша своим отрокам. - В реку! В реку! Заросший тальником и ивами низкий топкий берег был совсем рядом.

Ломая кусты и чавкая копытами по грязи, кони входили в прохладную воду. Стяг и Романа окружало полсотни человек. Остальные под водительством Вячеслава задержались на берегу, не давая ляхам пуститься в погоню.

Те, впрочем, их и не преследовали - когда русские отступили, в бой пошёл полк воеводы Николая, связав

Мешку руки. Болеслав тоже не мог прийти на помощь - его полк, изрядно потрепав Пакослава, оказался рассеян и отходил через поле, теряя стяги. Изрядно потоптав друг друга, обе стороны откатились восвояси - полки Мечислава отошли к лесу, а воеводы Пакослав и Николай переправились вслед за русскими через Мозгаву в сторону городца Енджеёвы.

4

В ночь пошёл дождь. Проливной, осенний, холодный. Ливень хлестал такой, что о преследовании нечего было и думать. Раскисли не только дороги, но и поле, на краю которого стояли полки князя Мечислава Старого.

Костры еле дымились. Промокшие до нитки, усталые вой грудились под подводами и наскоро сооружёнными шатрами. Иногда то один, то другой с тоской озирался на поле, в низине за которым за пеленой дождя и ночным мраком не было видно Мозгавы.

Еле мерцал огонёк в палатке Мешка. Старый князь стоял столбом, остановившимся взором глядя на факел. В красноватых бликах огня лицо его казалось мертвенно-белым, а седые намокшие пряди отсвечивали розовым. Взгляд потух. Хотя после боя миновало часа два, он так и не снял доспехов и потерянно тискал в сухих жилистых ладонях боевые рукавицы.

Сын Владислав, тоже без шлема, со всклокоченными волосами, сидел на скамеечке рядом, опершись локтями в колени и повесив голову. Несколько воевод-можновладцев нерешительно топтались у порога. Наконец, один из них кашлянул:

- Прошу,

- Выйдите, - глухим голосом приказал им князь. Это было первое слово, сказанное им После окончания битвы. Владислав чуть дёрнулся, приподнимаясь, и можновладцев как ветром сдуло. Отец и сын остались одни.

- Как же это? - вскинул голову Владислав. По его впалым щекам бежали мокрые дорожки. - Как же это, отец?

Мечислав зажмурился и медленно покачал головой. Только что ему принесли весть, что в битве при Мозгаве пал его сын Болеслав. Сотня воев рыскала в сгущающихся сумерках под дождём по мокрому берегу среди наваленных в беспорядке трупов, но тела княжича пока не нашли.

* * *

На полпути до Кракова Роман потерял сознание и не помнил, как его привезли в город, как дружинники с бережением подняли его на носилки из копий и щитов и, осторожно ступая, внесли в отведённые ему покои. Несмотря на ранний час - только-только отворили городские ворота, - дворец князей Казимиричей был поднят на ноги. Придворный лекарь осмотрел раны, промыл их, наложил тугие повязки.

Тихо было у покоев раненого. Дружинникам не сиделось в гридне, и они толклись поблизости, опасаясь даже вздохнуть погромче. Бояре и воеводы сидели на лавках у порога, перешёптывались, косясь по сторонам. Князь спал.

* * *

В своих покоях молилась Елена Ростиславовна.

Давно уже она перешла в католичество, пела псалмы и читала молитвы на латыни, а тут вдруг вспомнила родину и, встав на колени перед распятием, крестилась и шептала знакомые с детства слова:

- Отче Наш, иже еси на Небеси! Да святится Имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, да будет Воля Твоя… Господи, спаси и помилуй! Господи, спаси и помилуй! Ты же видишь, Господи, нет у меня сил. Не ради себя - ради детей прошу - оборони! Защити от Мешка! Дай нам сил выстоять! Господи! Помоги! Помилуй мя, Господи! - потом осекалась, переходила на латынь, но снова всплывали в памяти знакомые слова.

Страшно было Елене. Князь Мечислав одержал победу. Роман, её защитник, лежит раненый. Самой ей сейм не даст воевать, да и не хочет она, женщина, управляться с полками. А кроме князя воевать некому. Что ей делать? К кому прислониться?

- Езус Мария, Доминис Сантус, - шептала она снова, но отчаянный шёпот не приносил облегчения. Елене казалось, что она бьётся головой в глухую стену.

За спиной зашуршали одежды. Наскоро осенив себя крестным знамением, княгиня обернулась. На пороге молельни стоял краковский епископ Пелко. Свесив руки и перебирая пальцами чётки, он смотрел через голову Елены на распятие.

- Святой отец, - княгиня на коленях развернулась к нему. - Что мне делать, святой отец?

- Молись, дочь моя, - поджал губы епископ. - Молись, и Господь защитит тебя!

- Что мне делать? Мешко празднует победу. Роман, защитник и надежда моих сыновей, умирает… Я одна, - она заломила руки.

- Господь не оставит тебя, княгиня. Князь Роман ещё не умер. Лекарь говорит, что он будет жить. Я послал к нему своего лучшего лекаря.

- Да? - Надежда вспыхнула в душе Елены, она проворно поднялась на ноги. - Тогда он должен защищать Краков от Мешка. Тот вот-вот подойдёт к городу… Уговорите его, святой отец, помочь мне!

- Как только князь придёт в себя, я поговорю с ним, - кивнул епископ.

Елена горячо перекрестилась. Её доверенная служанка с утра торчала в Романовых покоях, ожидая, когда тот очнётся. Княгиня верила, что князь справится с раной.

Словно и впрямь Господь услышал её молитвы. Боковая дверь скрипнула, и вошла служанка.

- Госпожа моя, - поклонилась она, - князь только что пришёл в себя.

Отпустив её, Елена опустилась на колени перед епископом:

- Прошу вас о помощи, святой отец! Убедите Романа остаться.

- На всё воля Господа, - Пелко перекрестился. - Молись, дочь моя. Я постараюсь сделать всё, что в моих силах.

Он протянул Елене для поцелуя руку, осенил княгиню крестным знамением и покинул её покои.

* * *

Роман и правда очнулся, но был ещё слаб. Бледное до синевы лицо его остановилось. Под глазами залегли тени, нос заострился. От настоянной на вине микстуры, которой попотчевал его местный лекарь, его слегка мутило. Откинувшись, полуприкрыв глаза, он из-под ресниц смотрел на входящих в палату бояр.

Воевода Вячеслав Владимирич и Иван Владиславич шли впереди, Заслав и остальные бояре держались сзади.

- С возвращением с того света, княже, - смущаясь и потому невпопад ляпнул Вячеслав. - А мы-то уж того - перепужались…

- Рано меня ещё хоронить, - шёпотом отозвался Роман. При каждом вздохе грудь опоясывала боль. Он морщился и кривил рот. - Что Мешко?

- Ушли мы и како всё повернулось, не ведаем. Ты-то как ранен был, так мы и…

- Погони за нами не было, княже, - вставил Заслав. - Я своих людей посылал в дозоры. Да и разве ж угонятся за нами…

- Аки зайцы бежали, - прошептал Роман, опять поморщившись. Вспомнился заяц на дороге, Предславины причитания, баба с пустыми вёдрами. Всё одно к одному!

Бояре помолчали. Чего уж говорить! Шибко потрепали их ляхи. Даже из них двое были ранены, а среди дружинников зацепило едва не половину.

Роман тоже молчал, разглядывая своих людей. Вдруг что-то словно кольнуло его:

- Где… где…

- Чего велишь, княже? - Иван Владиславич быстро наклонился к нему.

- Где ратник?.. Меня вынес… Где?

Бояре зашевелились. Кто-то отворил дверь, крикнул, чтобы позвали человека к князю.

Тот сыскался быстро. Пришёл крепкий молодой ещё парень с простоватым лицом, опушённым короткой бородкой. Взглянул на распростёртого на ложе князя без страха.

- Ты чей?

- Демьян я, - ответил тот. - Боярина Артемия сын. В дружине твоей…

- При мне будешь, - Роман вздохнул и закрыл глаза. Ошарашенный такой вестью Демьян застыл на месте.

Бояре потоптались и, глядя на неподвижное лицо князя, затопали было к двери, но тут Роман шевельнулся.

- Чего думаете делать, бояре? - молвил он.

- Дозволь, княже, слово молвить? - Иван Владиславич огляделся по сторонам. - Неча нам на чужой стороне счастья пытать. Сам видишь, княже, каковы в Польше дела вершатся. Усобица - аки наша! А сам ты не за своё раны получил.

- Правда, - ободрённые молчанием Романа, загалдели остсхльные бояре, - что это за помощники, коим самим подмога надобна?

Роман молчал, но глаза его недобро сузились, а на щеках сквозь бледность проступили алые пятна.

- К-казимиричи мне, - наконец выдохнул он зло, - они мне… н-не просто!.. Они… з-защитник я им!

- А тебя-то? Тебя-то кто защитит? - всплеснул руками Иван Владиславич. - Ты-то у нас один!

Роман ненавидел, когда ему в чём-то перечили или указывали на ошибки. Вскрикнув, он рывком приподнялся, замахнулся на бояр - и со стоном рухнул обратно на ложе. Сквозь повязку на плече проступила кровь.

Бояре скопом ринулись вон. Послышались крики - звали лекарей. Последним вышел Демьян - он всё ждал, что князь вот-вот окликнет его, прикажет что-нибудь. Не зря же повелел быть подле!

Епископ Пелко пришёл почти сразу. Только-только отхлынула боль, лекарь ещё возился у постели, когда он возник на пороге - строгий, сухопарый, сосредоточенно-торжественный. Лекарь мигом заторопился, подхватил свои пожитки и мышью шмыгнул вон. Роман мутным от недавней боли взором отчуждённо посмотрел на епископа. Ни одна жилка не дрогнула у него на лице, когда Пелко благословил его по католическому обычаю.

- Денно и нощно молятся все в Кракове за твоё здоровье, князь Роман, - молвил он, подходя к ложу. - Княгиня Елена глаз не смыкала, всё о тебе печалилась. Я сам молил Господа, дабы сохранил Он тебе жизнь.

Опасаясь говорить, Роман только кивнул. Взор его стал пристальнее.

- Тяжкие времена настали, - епископ подошёл ближе. - Не стало в людях мира. Брат идёт на брата, сын на отца. Стрый у сыновцев последнее отбирает, не жалеет сирот. А того не ведает злокозненный Мешко, что уж пятнадцать лет, как есть у князя Казимира и рода его священное право - отец сыну, а не брату передаёт стол.

Роман опять кивнул, бережа дыхание.

- А посему правда Божья на нашей стороне, - воздел палец Пелко. - И сгинет злокозненный Мешко, и расточится воинство его. И кто не с нами, тому гореть в геенне огненной и удел их - тлен и пепел.

Хорошо говорил епископ, но увлёкся, словно не раненого пришёл проведать, а вещал с амвона кафедрального собора. У Романа от тугой повязки спирало дыхание. Хотелось спать, тупо ныли нога и грудь. Голос Пелко неприятно звенел в ушах.

- А я, - так тихо, что метавший громы и молнии епископ не сразу понял, произнёс он, - а ко мне почто пожаловал, епископ?

- Ты нужен Кракову, - споткнувшись на полуслове, ответил Пелко. - Без тебя не выстоит древний город, падут стены его, и враг раскинет свой стан на пепелище его. Силён ты. Боится тебя Мешко, а рать княгини стоит за тебя. Защити город, соблюди нашу землю. Тогда и себе добудешь всё, что ни пожелаешь.

На многое намекал епископ, заманивал сладким посулом, который, конечно, никто не собирался исполнять.

Роман молчал, полуприкрыв глаза. Потом пошевелился на ложе.

- С дружиной поговорю, - наклонившись, услышал из его уст епископ, - како бояре мои порешат, так и сделаю.

Это было в княжьем непременном обычае - обо всём советоваться с думцами. Так делал Казимир, так делали все. Откуда было знать Пелко, епископу краковскому, что давно уже в подобных делах Роман решал всё сам. Но давать скорого ответа не хотел. Решил переждать, как всё повернётся.

Пелко обещал прийти на другой день, но ночью рана князя воспалилась, и бояре решили везти Романа во Владимир-Волынский. С плачем и страхом провожала его Елена Ростиславовна. Со дня на день ожидала она под стенами Кракова Мечиславовы полки, а её единственный защитник лежит пластом. Кто защитит её и её малолетних детей, когда придёт Мешко?

Не знала Елена, что князь Мечислав менее всего помышлял в тот день о войне. В тот час, когда епископ беседовал с Романом, Мешко, глотая слёзы, стоял над телом порубленного в битве при Мозгаве сына Болеслава.

Глава 4

1

В дороге Роману стало совсем худо. Под Червенем дружина ненадолго задержалась - пережидали распутицу и лихорадку, начавшуюся у князя. Рана на ноге подживала, но медленно, а плечо воспалилось и гноилось. Несколько дней Роман метался в жару, бредил, что-то шептал пересохшими губами. Согнанные со всего города знахари не отходили от него день и ночь. В пяти червенских храмах шли молебны за здоровье князя.

На вторую седьмицу только спал жар, и, тронувшись в путь, дружина прибыла во Владимир сразу после Покрова.

День был серый, неуютный. Сеял мелкий колючий снежок. Земля смёрзлась грудами. Взбудораженный глухими вестями, наполненный страшными слухами город притих, как на похоронах. Любопытные озирались на княжью дружину, те, кто робел, крестились и спешили убраться подальше.

Накануне в терем прискакал Демьян, доложил княгине о ране князя. Не спавшая всю ночь Предслава выскочила на крыльцо и, увидев носилки, которые бережно несли дружинники, заголосила, ломая руки. Ей тут же начали вторить мамки и сбежавшиеся холопки.

Роман поморщился от бабьего крика.

- Ишь, разоралась, ровно блаженная, - проворчал он. Роман не привык болеть. С ним прежде не случалось такого. Ранен был - стрелой, мечом да зверем дран. Один раз в сече ударили щитом, едва не выбив руку из плеча, в другой раз латной рукавицей наотмашь получил по лицу. Бывало, падал и ушибался, но, поднявшись, опять садился в седло. А тут третья седьмица на исходе, а он всё лежит пластом. Злило это князя - не привык он чувствовать себя слабым.

Дружинники с великим бережением внесли носилки в терем, уложили на подготовленную постель. Рядом засуетились мамки, зарёванная Предслава хрустела пальцами и путалась у всех под ногами.

- Ой, сокол ты мой ясный! Ой, ладушка! - причитала она. - Да встань-подымись на резвы ноженьки, да взгляни на меня очами светлыми! Ой, да что же с тобой приключилось-то?

Роман терпел, морщась, бабью возню. Стоны и всхлипывания Предславы раздражали. Эко, разобрало её!

- Подите все, - наконец не выдержал он. - Оставьте меня!

Мамки, пятясь, вытолкались вон. Оставшись с мужем наедине, Предслава заскулила, кусая губы, потом, не сдержавшись, завыла тоненько и рухнула на его постель.

- Будя, - скривился Роман, отталкивая её здоровой правой рукой. - Не покойник я. Погоди отпевать-то!

- Ой, да что же это деется? - Предслава подняла зарёванное лицо. - Ой, да на кого ж ты меня кинул?

- Будя! - вскипел Роман. Вскинулся и ©пять рухнул на постель, скрипя зубами. Предслава еле сдерживалась, чтобы не разреветься в голос. Сколько молилась она, сколько слёз выплакала, прося Богородицу, чтобы усмирила мужнин вспыльчивый нрав. Чего хотела, на то и налетела. Смирен Романко её, лежит пластом, руки поднять не может, да разве ж о том она мечтала? Разве думала, что суждено ей остаться горькой вдовой? И когда? Как раз когда на Руси так неспокойно!

Она так и сидела на лавочке у ложа, закрыв лицо руками и постанывая, и встрепенулась от негромкого голоса мужа:

- Почто воешь-то?

Не помня себя, Предслава бросилась к нему, рухнула перед постелью на колени.

- А как же не выть-то? Как не причитать? - шептала она горячо. - Улетел ты, сокол, на чужую сторону, едва не сложил там буйную голову, а до того, что дома деется, тебе нету нужды! Лихое дело замышлял ты, не на того руку поднял - вот и покарал тебя Господь! Почто на батюшку войска собирал? Почто Ольговичам гонцов слал? Почто с ворогами сговаривался?

- Не твоё бабье дело, - огрызнулся Роман.

- Теперя лежишь пластом, - не боясь его таким, слабым и больным, зашептала Предслава. - А того помыслить не хочешь, что Господь тебя карает. И не одного тебя! Вот как замирят батюшка и Всеволод Юрьич Ольговичей, так ты один и останешься. И никто за тебя слова доброго не молвит. И отымут у тебя Волынь, оставят един Бельз во владение, а и того хуже. И куды нам тогда податься?

- Молчи, баба-дура, - прохрипел Роман. - Не каркай!

- После-то вспомнишь мои слова, да поздно будет, - не отставала Предслава. - Покайся, помирись с отцом. Сам Господь тебя наказует. Смирись, Романе!

- С-с-с… с-с, - проклятый язык опять отказался ему повиноваться, и Роман только приподнялся на локте, дрожа от напряжения всем телом и чувствуя, как нарастает в груди боль. - С-с… Во-он!

Предслава откатилась кубарем, с испугом закрыла лицо руками.

- Романе…

- Во-он! - прохрипел он, падая обратно и скрипя зубами от боли. - П-пошла… Пошла…

Тихо скрипнула дверь. Пометавшись на постели, Роман вскоре забылся тяжёлым сном.

Ночью он вдруг пробудился. Ночная тьма заполняла ложницу. На лавке, свернувшись калачиком, спал дядька. В щель оконца тянуло прохладой. В изголовье перед киотом поблескивала лампада.

В тереме было тихо, словно все покинули его. Казалось, в целом свете остался он один и обречён вечно слушать тишину и смотреть во тьму пустым взором. Так, наверное, будет себя чувствовать каждый грешник в ожидании Страшного Суда, когда Господь Исус Христос воссядет на золотом престоле и будет судить людей. Нескончаемая вечность безвременья и безсветья в ожидании приговора.

…А вдруг Страшный Суд над ним уже свершился? Зачем отправился он в Польшу? Не за военной ли подмогой против тестя? Помощи не добыл, получил в бою тяжкую рану. Пойдёт Рюрик на него войной, а кто станет воевать за него? Не скоро ещё доведётся Роману сесть на боевого коня. Нынче его даже Ингварь луцкий с братьями легко завоюет. Чего теперь ему ждать? Не доведётся ли впрямь расстаться с Волынью?

Роман медленно поднял правую руку, перекрестился.

2

Верно сказывала Опраска Андрею - прошло время и оттаял боярин Остамир. Вскоре после того как поджили у него раны, вскоре после того как начал он выходить из подклети, обрядили парня в опашень и рубаху, дали плёточку и повелели нести службу, как прежде. Прочие челядинцы, боярином не раз поротые, на Андрея посматривали спокойно, но когда он пробовал вспоминать старое, предостерегали - боярин гневлив, да отходчив, а вот злодеев не вдруг забывает. Тех, кто супротив него идёт, не только батогами отхаживает - может в порубе сгноить или смертью лютой казнит. Бывали, дескать, до него языкастые да памятливые - а ныне и памяти о них не осталось.

Боярин Остамир за последними делами вовсе забыл думать об Андрее. Как-то раз попался гридень ему на глаза - прошёл мимо, даже не оглянулся. Иные были у боярина заботы. Жена Мария всё-таки померла, преставившись перед самым Покровом, оставила на боярина двоих деток. А тут ещё новая напасть - отправился князь Роман в Польшу за военной помочью, перед отъездом велел боярам созывать дружины, обувать и одевать холопов, чтоб, едва вернётся князь, всё было готово. И воротился - да только так, что лучше бы лежать ему в дубовой колоде в сырой земле.

Тяжкие раны получил князь Роман в Польше. Но ещё тяжче была грядущая судьба Волыни. Не простит непокорства Рюрик Ростиславич. Пойдёт на Владимир силой ратной, за Рюриком вся Русь поднимется - и слетит со своего стола князь Роман, будет доживать век в глухом городке, забытый всеми и ни для кого не опасный. А вместе с ним пойдут в опалу те, кто служил ему.

Вот о чём думал боярин Остамир. Об вотчинах своих беспокоился, о полях и пашнях, о деревеньках и смердах, о скотницах полных и бретьяницах. Мрачнее тучи ходил он по терему, бормотал себе под нос:

- Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие! Да за что же Господь карает нас? За что мучает?

Того ради зачастил Остамир к соседям в гости. Собирались то у одного, то у другого боярина, но чаще всего созывал гостей боярин Жирослав. Выставив на стол полные братины мёда, окружив их мисами с заедками, сидел он во главе стола, потчевал бояр, а сам разговоры разговаривал.

Собирались у него старые друзья-приятели. Кроме Остамира хаживали боярин Семьюнок да двухродные братья Мончук и Никифор. Вместе подолгу сидели они, шептались, судили и рядили о Волынской земле.

- Нет, братья, худое ныне время, - качал сивой головой Жирослав. - Помяните моё слово - недолго осталось Роману быть князем на Волыни.

- Брешешь, - откликнулся боярин Мончук. - Али так плох князь?

- Плох не плох, а всё одно не жить ему здеся! - ответствовал Жирослав. - Коли не хворь его доконает, то князь Рюрик Ростиславич точно со стола сгонит. Призовёт Всеволода Большое Гнездо - супротив его ратей нам не выстоять.

- Да, - кивали головами бояре, тянулись ковшами в полные братины, хлебали мёд, как воду. - Худо, братья, худо.

- Выступим супротив Рюрика - вотчин своих лишимся! - поддакивал Семьюнок. - А у меня четверо, да все не в возрасте. Куды податься?

- Не ты один такой, - осаживал его боярин Остамир. - Моя-то Марья померла, двоих мне на шею повесила. Деву-то кто замуж возьмёт, когда отец их не сегодня завтра по миру пойдёт?

- Тот и возьмёт, кто своего не упустит, - мигнул веком Жирослав. - Неча, братья, попусту слёзы лить. Что наше - того никому не отдадим. А посему надо нам помыслить том, как бы самим добыть себе князя.

Хоть и хмель гулял в боярских головах, а при этих ловах весь выветрился. Хлопая глазами, бояре обернулись к хозяину дома.

- Окстись, - дрогнул, голос у Мончука, - что молишь?

- А то и молвлю, что не гоже нам сидеть и ждать, пока ридет князь Рюрик с ратью да выставит нас из города. Роман боле Волыни не князь - шибко осерчал на него великий князь. Не раны, так опала Романа доконает. Нам же не след время терять. Соберёмся, да и кликнем себе князя по воле Рюрика и Всеволода. И государя выберем под стать, и своё добро сбережём.

Спокойная, рассудительная речь Жирослава успокоила бояр. Хлебнув ещё мёда, они поняли, что хозяин прав. Князь без бояр никуда. В Великом Новгороде не князь вече и боярский совет судьбу решает. В Галиче тоже - вона они как со своими князьями шустро управляются. Да и Всеволод, хоть и поприжал ростовское боярство, а взял на их место своих, владимирских да переяславльских, и с ними думу думает. Велика Русь, городов у неё много, да и князей немало. Есть такие, кто по углам сидят, крохами со столов дядьёв кормятся. Любого такого кликни - по гроб жизни будет боярскому совету обязан. А коли суметь при этом Рюрику и Всеволоду угодить…

Склонившись над столом, забыв про мёд и брагу, про дорогие фряжские[41] и хиосские[42] вина, бояре горячо зашептались.

- Мстислава Немого звать надоть. Как-никак сосед!..

- Не, лучше луцких князей. Одного с Романом корня…

- То-то и оно, что корень один! Ещё припомнят, как братана их сгоняли. Вот Всеволод Мстиславич бельзский - вот это был князь!.. Такого бы нам!

- Жалко, номер…

- А может, Владимиру галицкому поклониться? Дескать, ворочайся на стол дедов и отчий…

- Эва, чего хватил? Не станет он переселяться. Сделает Владимир Галичу пригородом, когда отродясь наоборот было! Да и своих бояр у него немало! Ишшо наши угодья им раздаст! Нет уж, искать, так захудалого иль к Рюрику поближе.

- Тогда ближе сыновцев его, Романовичей, не сыщешь.

- Тьфу ты! Опять «Романово племя»!

- Да что тебе не в радость-то? Не в чести Романовичи у дядьёв своих, сидят по худым городкам…

- То-то им радость на наших харчах пожировать! Аки саранча налетят! Всё выжрут! Да и не в чести они у Рюрика. Каково ещё он на нас поглядит…

- А ежели Мстиславичей? У Мстислава Храброго трое сынов осталось. В воле Рюрика киевского ходят, с руки хлеб едят. Взять хоть Мстислава Мстиславича! И бояр чтит, и витязь отменный.

- Мстиславичи у Рюрика с руки едят, а Рюрик сам Всеволоду в рот смотрит! Нет, бояре, у Всеволода Юрьича надо сына просить на княжение. Четверо у него сынов, пущай одного даёт нам…

- Так ведь малы княжичи-то…

- То-то и оно! Нам такого князя и нать, чтоб в боярские дела не лез и советов слушался.

- Не боярских советов будет слушаться Всеволодов сынок, а отца своего! Нет, не по пути нам со Всеволодом!

Долго судили и рядили бояре, разойдясь, стучали по столу кулаками, хватали друг друга за бороды и плевались. Остамир едва не подрался с Семьюнком, Мончук выплеснул полную братину на боярина Ошаню. Тот не остался в долгу, но, поелику был сильно пьян, вместо Мончука залепил затрещину Микифору. Еле-еле Жирославу удалось усмирить гостей. Бочком протиснулись в дверь холопы, прибрали со стола разбросанные заедки, смахнули осколки братины, накрыли по новой, и беседа возобновилась. И того, и иного князя поминали бояре - все были нехороши. Так ничего и не решив, поздно вечером расползались по домам.

Сухощавый Семьюнок выпил слишком много. Его шатало на гульбище, двое отроков на руках снесли стонущего боярина с крыльца, погрузили в возок.

- Вот ужо, сучьи дети, - ворчал на них боярин, ворочаясь, - попомните у меня! Как изгоним Романа, да как нового князя призовём, стану набольшим боярином в думе - вот тогда вы у меня попляшете!

Остамир сходил сам, пошатываясь и расставив для равновесия руки. Ему подвели коня. Боярин оперся на луку седла, заворчал что-то сквозь зубы. Андрей придерживал узду, ожидая, пока боярин влезет на коня.

- Чо зенки вылупил бесстыжие? - внезапно напустился на него Остамир. - Нагнись.

Андрей послушно наклонился и получил по плечам плетью.

- Дурень! Спиной поворотись!.. Во! Ниже! Ещё!.. И-эх!

Андрей едва не встал на четвереньки - Остамир наступил ногой ему на спину, покачался, опираясь на спину коня, и мешком ввалился в седло. Поелозил, устраиваясь поудобнее.

- Во, како я вас! - ухмыльнулся он, глядя на выпрямляющегося Андрея. - Все вы у меня тута будете! - показал кулак.

- Так их, холопов! - высунулся из возка Семьюнок. - Не чтут боярского роду! Распустил чёрный люд Роман! Мыто не велит брать - дескать, торговому человеку торговать надо, а не лишние рты кормить. Рады купцы - по моей земле ездят, а проездное мне не платят!

- Ничо! - отмахнулся Остамир. - Скинем Романа - своё и возьмём! А то и скидать не придётся. Скажем: «Не люб!» - и пущай идёт, куды хошь. А не пойдёт, так и подмогнуть можно…

- Тихо ты! - встрепенулся Семьюнок. - Не мели языком, ровно баба! Услышат!

- Энти, что ль? - Остамир презрительно хмыкнул на дружинников. - А пущай только рты разинут - в железа закую да в погребах заживо сгною! Так-то вот!.. Ну, чо таращишься? - напустился он на Андрея. - Поди!

Парень успел увернуться - плеть, нацеленная ему в лицо, попала по плечу. Это озлило боярина. Он грязно выругался, ударил неповинного коня так, что тот запрыгал на месте и поскакал прочь. Дружинники вскочили на коней и последовали за ним.

В пути боярина замутило. Была поздняя осенняя ночь. Холодный ветер хлестал по лицу, веяло близкой зимой. Чуя непогоду, попрятались даже собаки. Конь несколько раз споткнулся в темноте, боярин сполз набок - дружинники еле успели его подхватить и дальше ехали втроём.

Остамир обмяк в руках парней, ворчал что-то и ругался, поминая недобрым словом князя, купцов, ленивых смердов, соседей, грязь и дружинников.

- Вот я вас ужо заутра, - грозил он, впиваясь крепкими пальцами, как когтями, в плечи дружинников, - глядите у меня! В плети! Запорю! Света белого не взвидите!

Андрей до боли сжал зубы, окаменел телом. Больше всего на свете сейчас он ненавидел своего боярина. Пырнул бы ножом да утёк - но он был не один. С другой стороны Остамира поддерживал Митяй, вой-середович, недавно разменявший четвёртый десяток. Бог весть, как он удерживался столько лет подле Остамира, терпел его выходки.

На подворье Остамира развезло. Дружинники еле втащили его в терем, сдали с рук на руки холопам и, пошатываясь, отправились к себе. Митяй, как более привычный, свернул к поварне - в гостях у боярина Жирослава оба проголодались, и он надеялся раздобыть себе съестного. Но Андрей не мог думать о еде. Зайдя в гридницу и сыскав свободное место на лавке, он стащил сапоги и опашень[43] и мешком провалился в сон.

3

Пока болел князь, Владимир-Волынский жил тише воды, ниже травы. Одни бояре запёрлись в своих теремах, другие, потихоньку разъехались в свои вотчины, третьи днями просиживали в княжьем терему, вздыхая, почёсываясь под шубами и жадно поглядывая на двери, из которых в любой час мог выйти Князев дворский.

Ждали недобрых вестей. По всей Руси было неспокойно. Поднялись все Ольговичи. Оказавшись прижат к стене, Рюрик торопливо переслался гонцами с братом Давидом и сватом своим Всеволодом Юрьевичем и, опасаясь войны, послал сказать Ольговичам: «Целуйте нам крест со всей честной братией, чтобы не искать вам Киева и Смоленска под нами и нашими детьми, и под всем нашим Владимировым племенем, ибо дед наш Ярослав разделил нас по Днепр, потому и Киева вам не надобно». На что Ярослав Всеволодович крепко обиделся, ибо Ярослав Мудрый никогда так не делил Руси, а если бы такое и произошло, то Переяславль Русский, Мономахова твердыня, должен был принадлежать Ольговичам. Из Чернигова в Киев пришёл ответ: «У нас был уговор не искать Киева под Рюриком и Всеволодом, и мы на том стоим, но мы не угры и не ляхи, а внуки одного деда. При вашей жизни мы не ищем Киева, а после вас кому Бог даст».

Получив такое послание, Всеволод тотчас стал собирать войска, чтобы зимой, едва станут реки и прекратится осенняя распутица, идти на Чернигов войной. Рюрик должен был его поддержать, ударив на Ольговичей с юга. В ожидании начала войны князья пересылались гонцами, спорили, рядили и грозились. Заваривалась крутая каша, и от того, кто победит, зависела судьба Волыни.

В один из таких дней, когда худой мир мог перерасти в добрую ссору, боярина Твердяту призвали к князю.

Не каждый день ездил боярин в терем. Домашние дела отвлекали его то и дело. В то утро он совсем было решил, глядя на пасмурное небо и серые дождевые облака, что посидит дома, как вдруг у ворот застучали и во двор въехал княжий отрок. Передав, что боярина желает видеть князь, он развернул коня и ускакал.

С трепетом собирался Твердята Остромирич в княжий терем. Хворал Роман, не выходил из ложницы, перестал собирать бояр на совет и на пиры. С чего вдруг всё переменилось? Почто желает видеть его князь?

Вины никакой за собой Твердята не чувствовал, но переступал порог палаты с трепетом. А войдя, обомлел.

С самого Польского похода не видал он Романа. Князь сидел на стольце, неловко вытянув перед собой раненую ногу. Левая рука была на перевязи. Он похудел, был бледен, чёрные волосы отросли и взлохмачены. Взгляд прищуренных глаз цепко впился в лицо боярину. Твердята Остромирич остановился и поклонился большим обычаем, достав рукой пола.

- Здрав будь, князь Роман Мстиславич, - промолвил он дрогнувшим голосом. - Рад видеть тебя в добром здравии и готов тебе служить.

- Готов ли? - хриплым голосом промолвил Роман. По всему было видать, что он ещё не оправился после недуга и сидеть прямо ему трудно. В голосе больше не было былой силы, морщины глубоко прорезали скулы.

- Всегда готов. Что ни прикажи - всё исполню!

- Тогда вот что. Возьми, - Роман с усилием повернул голову, указывая боярину взглядом на небольшую дверцу сбоку. Твердята подошёл, толкнул её и обнаружил там дьяка. Испуганный, словно его застигли на месте преступления, тот протянул боярину грамоты и отступил назад.

- Возьми, - повторил Роман, когда за дьяком закрылась дверь, - грамоты сии. То послание моё к тестю моему Рюрику Ростиславичу киевскому. Свезёшь их да передашь с поклоном и честью. На словах передашь, что прошу я, - Роман вдруг запнулся, опустил голову. Твердята подался вперёд, с испугом подумав, что князю дурно, но остоялся, услышав надтреснутый недовольный голос Романа: - Скажешь, что прошу я простить меня…

Через силу выдавливал из себя слова Роман. То ли рана так ослабила его дух, то ли сознание, что не выстоять ему в неравной борьбе против Рюрика и Всеволода. Больно было ему говорить, но не говорить было нельзя.

- А ещё, - сделав над собой усилие, продолжал он, отвезёшь поклон и дары митрополиту Никифору. Поклонись ему от меня да проси, чтоб заступился за меня перед Рюриком. Да честью проси! - вскинул он заблестевшие глаза. - Честью! Хошь день, хошь год там просиди, а без Рюрикова ответа не ворочайся! Иначе не сносить… г-головы!

Чтобы не видеть гнева, исказившего княжье лицо, Твердята Остромирич поклонился, прижимая грамоты к груди.

- Всё исполню, княже! Как повелишь, тако и сделаю, истово забормотал он.

Резким взмахом руки Роман отпустил боярина. Уже ходя, Твердята услышал последнее:

- Исполни, боярин. На тебя вся надежда! За порогом посла ждали дворский и ключник. Богатые дары митрополиту и великому князю уже были готовы. Десяток дружинников чистили коней и проверяли перед дальней дорогой оружие и броню.

Оставшись один, Роман долго сидел на стольце, морщась, растирал правое плечо левой рукой. Потом попробовал переменить ногу - тихо застонал.

- Эй,кто там?

Скрипнула боковая дверца. Вышли двое холопов и с ними Предслава. Холопы подхватили князя под руки, помогли сойти со стольца и повели в покой. Предслава спешила рядом, с мольбой искала Романов взгляд. Князь заметил её немую тревогу, скривился, обозначая улыбку:

- Сполнил я, как ты хотела.

Княгиня просияла и, когда холопы усадили князя на лежанку, удобнее устроив ногу, бросилась ему на шею, пылко целуя и ласкаясь.

Роман вяло отвечал на ласки жены. Не по душе ему пришёлся этот мир - вымолен он был неволей. Да и будет ли мир? Не придётся ли терпеть от тестя ещё большего унижения?

Ну, да ладно. Перемелется - мука будет. А он своё ещё возьмёт… И, подумав об этом, Роман так стиснул здоровой рукой стан Предславы, что она вскрикнула.

4

Не теряли времени бояре. Понимая, что князь может выздороветь, плели свои сети. Надёжных людей отправили в Бельз, в Луцк, к Ингварю Ярославичу, в Пересопницу, к Мстиславу Немому. Не забыли их братьев. Намекали, дескать, некрепко сидит князь Роман на своём столе, так не худо ли вам, князья, поискать себе лучшей доли. Напугали Романовых подручников. Те притихли в своих владениях, ожидая перемен. А тем временем завлекали заговорщики к себе новых сторонников.

По-разному подбирались к людям. Кому о родстве напомнишь, кому о споре об угодьях намекнёшь да и отдашь лесок над речкой, кого прельстишь златом-серебром, а кого и на испуг возьмёшь - дескать, помню, как говорил ты крамольные речи супротив князя. Шаталось волынское боярство. Ползли по углам слухи. Одни от них отмахивались, а другие прислушивались.

Боярин Остамир не жалел ничего. Через своих верных людей вызнал, что близким человеком после Польского похода стал у Романа Демьян, сын боярина Артемия Иваныча, да и пригласил обоих к себе. С дальним прицелом пригласил - подрастала у Остамира дочка Софьюшка. Как бы породниться им, повенчать своих детей? Демьян сидел за столом пунцовый от смущения. Отец не выбирал покамест ему невесты, парень жил вольной жизнью дружинника, а князева воина любая девка рада целовать будет. Видел он несколько раз Софью Остамировну, на Масленую даже на коне прокатил вдоль городской стены и тогда же поцеловал горящие от морозца и восторга девичьи щёчки. Но думал ли он, что на ней женит его отец?

Артемий Иваныч был не слишком богат. Не родом, не гривнами и угодьями - княжеской службой прославился он. Прадед его был попом, деда Ивана Поповичем в дружине Мстислава Изяславича величали. Женился Артемий на худородной, а сыну своему родовитую боярышню присмотрел. Хмелел от гордости старик, пил меды, похлопывал свата по плечу и послушно кивал на его речи.

Осторожен был боярин Остамир. Издалека начал крамольный разговор.

- Вот оженим детишек, дадим им приданое, заживут они счастливо, - мечтал он. - Одна у меня Софьюшка, ничего за нею не пожалею. А род наш старый, ещё Изяславу Мстиславичу служили прадеды. На Киев с ним ходили, добывали богатство. И поныне там стоит моя усадьба - хошь, отдам за дочерью?

- Да на что нам дом в Киеве? - удивился Артемий. - Мы, чай, волынские!

- Э, сват! Земля, она везде хороша. Угодья у тебя на Волыни? Так угодья - дело наживное. Их князь жалует. Здесь потеряешь - там обретёшь. А в Киеве к великому князю поближе, да и чести поболее.

- Да почто нам отъезжать-то с Волыни? - не понимал гость. - Милостью княжьей род наш не обижен. Демьянка мой при князе. Сотню получил!

- Э, сват! Хвали день к вечеру, - усмехался Остамир. - Князь Роман сотню твоему сыну пожаловал. А помысли вот о чём - что будет, коли не станет Романа?

- Это как так - «не будет»? - ахнул Артемий Иваныч.

- А так. Аль вести до тебя не долетали? Аль не слыхал ты, что собирает великий князь Рюрик войско на Ольговичей? Аль не ведомо, что промежь ним и Романом вышло? Что, как скинут его князья? Куцы податься?

Ничего этого Демьян не слышал. Справедливо рассудив, что парню рано во взрослые разговоры встревать, его, ударив по рукам, спровадили из горницы, отправили к Софье в светлицу, чтоб молодые успели словом перед свадьбой перемолвиться.

Здесь, в девичьей маленькой уютной горенке, показалась Софья Демьяну совсем девочкой. Шестнадцатый годок только миновал ей, но сейчас, напуганная утренними словами отца, что вот-вот отдадут её замуж, она еле сдерживала слёзы и кусала губы, глядя на застывшего у дверей Демьяна. Конечно, она его помнила - молодой княжий дружинник был первым и последним парнем, который её целовал. Но сейчас забыла обо всём и только хлопала ресницами.

- Вот, - первым нарушил молчание Демьян, - сговорились наши отцы.

Софья всхлипнула.

- На Святки, должно, свадьбу сыграют, - добавил Демьян.

Софья всё молчала. И он, не выдержав, воскликнул:

- Да скажи хоть слово? Люб я хоть тебе аль нет?

- Я… я, - Софья опустила глаза, теребя в бледных пальцах платочек, - я как батюшка повелит…

Из глаз её тихо капали слёзы.

Не добившись от девушки больше ни слова, Демьян тихо вышел. От волнения стало ему душно, и он, не зная, куда себя деть, вышел на гульбище, прошёлся вдоль перилец, глядя на двор. Правду сказать, не хотел Демьян спешить с женитьбой. Мечталось ему ещё погулять, покрасоваться перед девками на лихом коне, сводить в бой неопробованную ещё сотню, заслужить тысячу, а там…

Какой-то молодой парень, ровесник Демьяна, вертелся подле. Горящие глаза его то и дело поднимались к боярскому крыльцу. Однажды они встретились взглядами - боярский гридень вздрогнул и опустил взор, но Демьян успел заметить злой блеск в его глазах.

- Эге, - окликнул он парня, - ты чего?

- Не твоё дело, - отозвался тот.

- Тогда почто вынюхиваешь? Аль замышляешь чего на хозяина?

- Замышлять? - Парень прищурился. - Я-то, может, и не замышляю, а вот боярин мой крамолу куёт на князя - это точно!

Демьян невольно обернулся на дверь.

- Брешешь!

- Пёс брешет! - огрызнулся парень. - Своими ушами слышал, как после пира у боярина Жирослава говорил он с боярином Семьюнком, дескать, скинем Романа. Скажем, что не люб, он и уйдёт. А не уйдёт, добавлял, так и подмогнуть можно…

В один миг Демьян скатился с крыльца, оказался нос к носу с парнем.

- Да ты кто такой, что таковы слова говоришь? - зашипел он.

- Дружинник я боярский, Андреем звать, - ответил тот. - Своими ушами слышал.

- Да как же ты, холоп, на господина своего крамолить решился?

- Пото и решился, что хуже пса боярин наш. Чуть что не по его - так в плети. На вот, гляди. - Воровато обернувшись, Андрей затащил Демьяна за угол, пихнул ногой дверь подклети и там, в полутьме, скинул опашень и задрал рубаху, обнажая исполосованную спину. Следы рубцов были хорошо заметны.

- И за что тебя?

- Боярину на дороге попался. Шибко лютовал он тогда. Боярыню исколотил - померла она после того. Девок двух запорол, псаря, конюшего, холопов бил со мной заодно. Давно бы ушёл от него, да куда? Только ежели ко князю в дружину… Ты бы помог мне? Замолви за меня слово! А я тебе пригожусь…

Демьян отступил к дверям, нашаривая на боку меч. У Андрея тоже на поясе висело оружие, и он тоже потянулся к ножнам. Так и застыли они на пороге подклети двумя задиристыми петухами, как вдруг сверху, с гульбища, послышались голоса - искали Демьяна.

- Ты, холоп, на господина своего рта не смей разевать,

- процедил Демьян, отступая к крыльцу.

- А ты слова мои проверь. И словечко князю замолви!

- рванулся за ним Андрей.

Демьян смерил его холодным взглядом, повернулся и ушёл. Проводив его глазами, Андрей покачнулся и осел на высокие ступени подклети, роняя меч и хватаясь за голову. Не с того конца он взялся - это было ясно. И так же ясно было, что его теперь ожидает. А потому выход был один - бежать.

5

Зима наконец встала, придя неожиданно. Ещё вчера шли проливные дожди и под копытами коней сочно хлюпала холодная грязь, а уже сегодня ударил морозец и дождь превратился в снег. Обильные снегопады сыпали два дня. Распогодилось лишь на третий. За это время снега навалило столько, что на городские валы высыпало видимо-невидимо ребятишек и молодёжи. Детвора наладилась кататься с горки, девушки перебрасывались снежками с парнями, смеялись и игриво постреливали глазами на проезжающих мимо дружинников.

Андрей ехал за боярином Остамиром. Тот наведывался в Свято-Горов монастырь и теперь ворочался после беседы с игуменом задумчивый и тихий. Сидел боярин в возке, кутался в шубу.

Неспокойно было у боярина на душе, раздражала беготня детворы, девичий смех резал уши. Чему радуются, сукины дети? Беда грядёт! Вот встанет зима, сядет на коня Всеволод Большое Гнездо - и придётся всем боярам убираться с насиженных мест.

Игумен Афанасий тоже был на стороне бояр. Сколько ни княжил на Волыни Роман, раз или два всего вносил в монастырь вклады, а деревеньками одаривал только после долгих просьб. Княгиня его, Предслава, святую церковь не обижала, а он… Надо было менять князя, ой надо!

У обочины дороги парни и девки, хохоча и визжа, перебрасывались снежками. Стояли они по обе стороны дороги, и все проезжающие были ими закиданы. Доставалось и пешему и конному.

Остамир втянул голову в ворот шубы, зло заворчал на проказливую молодёжь, но только хотел крикнуть вознице: «Гони!» - как тот натянул вожжи, останавливая коней.

- Куды стал, бесов сын? - заорал боярин, выпрастываясь из шубы.

- Так ить, - возница указал кнутом вперёд.

В самый последний миг на повороте Остамиров возок обогнал другой - побогаче, запряжённый парой крупных гнедых. Десять верховых скакали следом. Чуть поотстав, по засыпанным снегом колдобинам прыгал второй возок, полупустой. Один из верховых вырвался вперёд, взмахивая плетью над головой:

- Дорогу! Дорогу боярину!

Парни и девки на миг прекратили забаву, и возок пронёсся мимо них невредим.

- Гони! - обрадовавшись, что минует опасность, закричал на возницу Остамир.

Он уже наладился проехать в хвосте поезда, но тут снежки полетели с новой силой. Два гулко стукнули в бока возка, один попал на шубу.

- Вот ужо я вас! - ругнулся боярин. Возница втягивал голову в плечи - чуял, что за это не миновать ему плетей.

Воротившись домой, Остамир сходил в баню, после сидел, попивая малиновый квас, когда раздался стук в дверь. Заглянул тиун:

- Батюшка боярин, там человек приехал от князя. Тебя князь Роман к себе кличет.

Задрожала у боярина рука. Чуть не выронил чашу, с тревогой обернулся на образа, крестя лоб. Вон оно как! А он-то вымылся, во всё чистое перерядился… Как чуял… И тиун не зря на днях докладывал, что сбег один парень… Не он ли выдал?

Но с чего это он взял, что Роман зовёт его на казнь? Когда князь готовит казнь, он присылает полсотни ражих молодцов, которые силком выволакивают боярина из терема, бросают в возок и увозят навсегда. А тут честь-честью передали приглашение… Авось, всё обойдётся. И, сердясь на себя и дрожа от страха, боярин кое-как поднялся с лавки и кликнул слуг, чтобы собирали его к князю.

Подъезжая к княжьему терему, успел немного успокоиться Остамир. Даже придумал, что будет говорить. Он ждал, что его проведут в палаты, где он впервые увидит Романа после его возвращения из Польши, справится о его здоровье, пустит слезу и подольстит на радостях. Но когда возок остановился у красного крыльца, сверху послышался знакомый голос:

- Наконец-то!

Остамир вскинул голову - и ноги отнялись у него. На всходе стоял Роман. Левая рука его ещё лежала на перевязи, но стоял он на своих ногах и даже не опирался о плечо отрока, стоявшего рядом. С лица князь был бледен, горбатый нос выдавался ещё больше, глаза почернели, и полыхал в них такой огонь, что боярин перестал дышать от страха.

- Долго же ты носа не казал в моём терему, боярин Остамир, - меж тем молвил князь. - Я уж думал, не случилось ли с тобой какого лиха? Пришлось отроков за тобой снаряжать. Мыслимое ли дело, - задрожал его голос от сдерживаемого гнева, - князю за слугой своим посылать?

Остамир еле выкарабкался из возка, не жалея дорогой шубы, пал на колени.

- Боялся тебя побеспокоить, княже, - пролепетал он, - за раны твои тревожился. А ныне вижу - здоров ты и силён, как прежде… Вот радость-то! - Повернувшись, Остамир перекрестился на купола княжеской домовой церкви.

- Да, здоров, - чуть поморщился Роман. - И силён… А ты, пёс, - внезапно озлился он, - уже думал, что конец мне настал? Думал, скинет меня тесть мой Рюрик, отберёт Волынь? Лих же - нет! Вот! Грамота! - вскинул он кулак, в котором был зажат свиток. - Боярин Твердята вымолил. Честь ему за то и хвала. А ты и прихвостни твои…

Он заворчал, как зверь, не находя слов, и Остамир покачнулся. Вот оно! Не зря он чуял!

- Ба-атюшка! - завопил он, кидаясь на четвереньках вверх по всходу. - Да помилуй Боже! Да провалиться мне на этом месте! Да кто же тебе наклепал-то? Да у кого язык бесстыжий повернулся? Верные мы твои слуги, княже! Как есть, верные!

- Верные, баешь, - выдохнул, как выплюнул, Роман и мотнул головой, подзывая кого-то невидимого боярину. Опуская глаза, вперёд шагнул Андрей.

Не веря своим глазам, Остамир вытаращился на парня.

- Признаешь человека, боярин?

- К-как не признать! Как не признать, батюшка! - Первое оцепенение прошло, и Остамир лихорадочно соображал, как отвести беду. - Холоп то мой! Надысь сбег. Я уж хотел биричам[44] кликнуть, чтобы кричали о нём на всех улицах. Холоп это мой! Со зла клепает! Кому ты веришь, князь?

Роман метнул тяжёлый взгляд на Андрея. Тот попятился. Не ожидал он такого, когда бежал на княжой двор к Демьяну. Но молчать было себе дороже.

- Верь мне, княже, - прошептал он, проглатывая комок. - Собирались они в терему боярина Жирослава. Боярин мой да боярин Семьюнок, да иные, кого я не видел. Разъезжаясь, говорили, что тебя скинуть хотят, мол, не люб ты им. Правду я говорю, княже! - Ноги Андрея подогнулись, и он опустился на колени.

- Кого слушаешь? Пса брехучего! На хозяина своего пёс брешет! - закричал, подползая, Остамир. - Отдай его мне, князь! Я живо с ним разберусь!

Андрей отпрянул, вскакивая на ноги, - улучив миг, боярин Остамир попытался схватить его за полу опашеня. С глухим полузвериным рыком боярин бросился на парня, но Роман пихнул его коленом. Он заметил, каким огнём загорелись глаза Остамира.

- Будя! - прикрикнул он, и боярин втянул голову в плечи. - С Жирослава и Семьянка спросить надо. И берегись, боярин, коли что не так! А ты, - он покосился на Андрея, - за то, что клепал на боярина, должен воротиться к нему и пущай он с тобой разбирается.

- Нет, княже! - взвыл Андрей. - Не отдавай меня боярину! Запорет он меня насмерть! Я правду сказал! Правду!

В следующий миг, прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он одним махом сиганул через перильца гульбища на двор и зайцем ринулся к воротам.

- Держи его! - заорал Остамир, кидаясь вдогонку. - Лови холопа!

Он уже рванулся бежать следом, но тут сильная рука схватила его за ворот шубы, опрокинула назад. Обернувшись, боярин увидел князя.

- Постой-ка, боярин, - молвил Роман. - Холопа своего ты ещё успеешь словить. А покамест с тобой разберёмся… Эй! Взять его!

Остамир заскулил виновато, рванулся, но подоспевшие отроки споро заломили ему руки назад.

Глава 5

1

Осень долго не торопилась приходить в приграничный городок Визну. Лили нескончаемые дожди, дороги раскисли, поля стояли голые и бесприютные, дремучие леса опустили тёмные ветки. Река Нарева вспухла от дождей, выступила из берегов, подтопив низинки. В такую слякотную погоду никому не хотелось высовывать носа из домов. Люди сидели возле тёплых печей и с нетерпением ждали морозов.

Именно из-за непогоды застрял в усадьбе боярин Исаакий Захарьич. Усадьба стояла в стороне от больших дорог, на высоком берегу Наревы, с двух сторон окружённая лесами. Вверх и вниз по реке мимо усадьбы обычно плыли лодьи торговых людей, но дружина посадника, собиравшего дань с окрестных племён ятвягов, обычно проходила мимо.

Знатные были у боярина Исаакия борти[45], прекрасный строевой лес сплавлял он по Нареве в Визну, торговал им даже с Польшей. Гордился тем, что не только в Визне, но и в Плоцке и Торуни стояли дома, срубленные из его леса.

Поздняя осень - самая пора для заготовки леса. Набравшее соков дерево уже успокоилось, и мужики, отправлявшиеся валить лес, не боялись потревожить древесные души. Вырубая леса, всегда просили у деревьев прощения, оставляли на пеньках корочки хлеба, приходя на новую делянку, просили позволения у Лешего, приносили ему жертвы. Тёмный жил здесь народ - на Пасху христосовался, перед Рождеством постился, кресты носил и церковь посещал, а сам почитал старых богов и нечистую да неведомую силу привечал. Боярин Исаакий тому не препятствовал - хоть черту пущай кладут требы, лишь бы не переводились леса, лишь бы не оскудела мошна. О маловерии своих холопов заботился по-своему - каждый десятый круг воска жертвовал церкви на свечи, и когда подновляли Христорождественский собор в Визне, отправил строителям лучший лес.

Беда пришла неожиданно. Дожди наконец-то перестали, похолодало, в воздухе закружились первые белые мухи, садясь и растворяясь в лужах, когда в усадьбу ворвался холоп на худо заморённой лошадёнке. Был он в одной рубахе распояской, волосы всклокочены, глаза дико блуждают.

- Беда! Беда, братцы! - закричал он, осаживая лошадку у ворот. - Ятвяги идут!

- Брешешь? - насторожился воротник.

- Истинный крест, - мужик покачнулся на конской спине. - Заречье пожгли, Выселки тож… Сюды идут!

- Погодь-погодь, - засуетился воротник, распахивая створки. - Боярину доложить надобно…

Не в первый раз приходили на русскую землю ятвяги, но прежде наведывались они малыми ватагами. Где борти позорят, где стадо коров угонят, где селян попугают. Иногда нападали на купеческие караваны, шедшие без должной охраны. В такие дни мог пострадать от них случайный путник, но, напакостив, ватажники спешили укрыться в своих диких лесах, а когда слух доходил до Визны и посадник сажал людей на коня, их уже простывал и след.

Холоп въехал на подворье, сполз со спины своей кобылы. Воротник сбегал доложился, и на крыльце показался боярин Исаакий:

- Ятвязи, молвишь?

- Истинно так, батюшка-боярин, - холоп опустился коленями в лужу у крыльца. - Мы дымы у Заречья увидели, так поспешили баб с чадами в лесу схоронить, а сами к Выселкам подались. Приходим, а тамо уж всё горит. Наши кто с ними схватился, а кто утёк семьи спасать. Уходи, батюшка! Не ровен час, нагрянут, поганые…

Исаакий Захарьич вскинул голову. С двух сторон вокруг усадьбы теснились леса, с третьей подступала река, с четвёртой раскинулись поля, на которых стояли две деревеньки боярина. Выселки и Заречье были другими двумя…

Прищурившись, он впился взглядом в тёмно-серое облако, необычно низко висевшее над лесом. Рука сама поползла вверх ко лбу, потом опустилась на живот, слагая крестное знамение.

- Господи Боже, - прошептал он, - никак, Боровки горят?

Боровки были пятой его деревней, мужики которой платили оброк строевым лесом и бортничеством. Находились они ближе всех - ближе только Поречье, большая деревня в двадцать дворов, на околице которой и стояла усадьба.

Оборотистый ум Исаакия Захарьича мигом подсказал, что делать.

- Забава! - закричал он, распахивая двери в дом. - А ну, живо кличь девок! Собирайся!.. Коней! - заорал он на конюхов. - Коней в возок запрягай! Да лучших! Да не жалеть! А вы, ребятушки, - крикнул он остальным холопам, - к скотнице бежите! Хватайте добро, да в яму!

Была укромная похоронка у боярина Исаакия - на огородах, где сваливали отбросы, вырыта была яма. Прикрывали её прелой ботвой с огородов, всякой ветошью и хламом - с трёх шагов не отличишь от кучи мусора. Туда и повелел он сносить мешки с зерном, кади мёда, связки мехов и золотые круги воска. Поставив тиуна следить, чтобы всё исполнили правильно, Исаакий Захарьич бросился в дом.

Вдовая сестра боярина Забава Захарьевна, жившая у брата после смерти мужа и замужества единственной дочери, расшумелась на весь дом, гоняя девок. Её хрипловатый спокойный голос долетал из дальних покоев:

- Куда ларь волочишь? Кидай его! Иконы давай! Да ларчик мой принеси, киевской… Шубы плотнее сворачивайте! Плотнее!

На подворье боярские отроки спешно седлали коней, поправляли оружие и брони. Холопы кидали в два возка лари с боярским добром и связки мехов.

- Чего копошитесь? - ворвался в терем Исаакий Захарьич.

- Да добро-то, батюшка! Добро-то жаль! - ответствовала боярыня. - Как же кинуть нехристям-то?

- Да перестань голосить, Забава Захарьевна! - не выдержал он. - Да садись в возок!

Ключница Мария на вытянутых руках вынесла иконы, завёрнутые в расшитый убрус. В руках боярыни был ларец с её колтами[46], бусами, перстеньками. Проходя мимо перепуганных, зарёванных холопок, она приостановилась. В доме оставалось несколько ларей и сундуков с добром, много утвари, кое-какие забытые в суматохе мелочи.

- Не стойте столбами у дороги, - приказала Забава Захарьевна девкам. - Бежите в Поречье, схоронитесь тамо!

- Матушка! Матушка, оборони! - заголосили девки. - Спаси и помилуй, заступница!

Сам боярин Исаакий уже был на коне. Забава Захарьевна с двумя своими девками угнездивалась в своём возке. Дворовая девка, Милка, уже приподнимала меховую полсть.

- Тро-огай! - махнул рукой боярин Исаакий. Лошади налегли, и поезд в три воза выкатился за ворота. Боярин и отроки скакали по бокам.

В Поречье уже началась суета. Мужики прятали на задах зерно, бабы увязывали в кули добро, спешили к лесу. На боярский возок почти не оборачивались, только двое-трое подняли головы, да кто-то плюнул в сердцах: «На поток и разграбление бросает боярин!» Над лесом поднимались дымы.

За околицей дорога была совсем раскисшей. Падающий хлопьями снег тонул в лужах. Колеса вязли по ступицу, кони с чавканьем вырывали копыта из жирной ржавой грязи. Разогнавшись по деревне на рысях, через пару вёрст перешли на неровный шаг. Холопы, черно ругаясь, хлестали коней. Те дёргали возки, спотыкались. Отроки кружились рядом.

- Чего встали, мухи сонные? - кричал Исаакий, горяча коня. - Погоняй!

Кони кое-как вытянули на сухое, поволокли возки по дороге, но на повороте, где дорога спускалась к реке, опять застопорились. Перегруженный последний возок, куда стаскивали сундуки и мягкую рухлядь, накренился и под визг холопок упал набок.

- Подымай! Живо! - заорал боярин.

Поезд остановился. Отроки попрыгали с коней, с помощью возниц стали разгружать возок. Запутавшиеся в упряжи лошади испуганно дёргались, ржали, и возница еле удерживал их.

- Смотрите, дым! Дым! - закричал один из воинов, остававшихся в сёдлах.

Люди остановились, побросали работу. Сзади, со стороны боярской усадьбы, поднимались в низкое облачное небо тёмные клубы. Всадникам с конских спин было видно, как в деревне суетятся люди, между домов скачут всадники на низкорослых лошадях. Казалось, даже доносятся гортанные крики на чужом языке, плач и стоны.

- Навались, ребятушки! - Исаакий Захарьич ожёг плетью своего коня.

- Наддай! Бросай рухлядь!

- Да куда же ты её кинешь? - мигом забыла страх боярыня Забава. - Аннушки твоей, кровиночки, приданое! Да как ты…

- Кидай рухлядь! - выкатывая глаза, заорал боярин. - Самим бы уйти!

Покачиваясь и подпрыгивая, то и дело проваливаясь в грязь и опасно кренясь, возки снова покатили по дороге. Впереди вставала роща - укрыться в ней, и можно молиться Богородице, что отвела беду - на голом-то поле боярский поезд был виден издалека. Боярыня Забава молилась со слезами на глазах. Напряжённые челядинцы скакали по бокам. Некоторым хотелось вернуться - у них в усадьбе оставались близкие.

Один из воев, вспомнив девку, с которой всё лето миловался в кустах над рекой и с которой собирался перед Постом справить свадьбу, оглянулся назад - и закричал в голос:

- Ятвязи!

Беглецы обернулись. Высунувшись из возка, запричитала боярыня.

Через поле, напрямик, к поезду скакало десятка два всадников в меховых опашенях, погоняя низкорослых лохматых лесных лошадок.

- Чо встал? Гони! - закричал Исаакий Захарьич, вытягивая из ножен меч. - Постоим, ребята! Дадим отпор поганым!

Добрые были у боярских отроков кони, крепкие, длинноногие. Где угнаться за ними лесных серым лошадкам? Да не учли беглецы того, что с ними были возки, отяжелевшие от налипшей грязи, а дорога, как назло, изгибалась дугой, обходя поле, по которому наперерез, как волки, скакали чужие всадники.

До рощи оставалось всего ничего, когда они налетели. У ятвягов не было ни кольчуг, ни шеломов, ни острых мечей - только копья, окованные железом дубины и луки. Но их было больше. Передние кинулись в бой с боярином и отроками, а задние, придержав коней, устремились к обозу.

- Гони! Гони! - Привстав в возке, боярыня Забава трясла возницу за плечи.

Тот отчаянно размахивал кнутом, ругался по-чёрному, погоняя лошадей. Кони рвались из последних сил, с рыси поднялись на тяжёлый неровный скок. Они вполне могли бы уйти от погони и возок успел ворваться в рощу, но тут под колесо попал корень.

Вскрикнула боярыня Забава, завизжали девки, возница успел выругаться напоследок, когда возок подпрыгнул на полном ходу и завалился набок. Женщины вывалились и еле успели подняться с земли, когда налетели закутанные в мех всадники. Из-под низко надвинутых колпаков скалились обросшие бородами чужие лица.

Бросив коней, возница упал на колени и тут же рухнул наземь, когда дубина опустилась ему на голову. Забава Захарьевна бросилась бежать, истошно крича и размахивая руками.

Сразу два всадника осадили коней перед нею. Один замахнулся было, но второй остановил его сердитым окриком и, наклонившись с коня, осторожно протянул руки к ларцу.

Боярыня отпрянула - в том ларце были все её украшения и драгоценности, которые она мечтала отдать братниной дочери, Анне, перед свадьбой. Но ятвяг наехал конём, обжёг боярыню плетью, вырвал ларец из ослабевших рук и за косу потянул её за собой. Остальные тем временем похватали визжащих девок и, вскинув их поперёк седел, повезли с собой.

2

Это был самый большой набег ятвягов на северные владения Романа за последние несколько лет. С той поры как три года назад он ходил на них походом вместе с воеводами Казимира Справедливого, они впервые решились на такое. Прежде пошаливали только в окрестностях, нападали на отдельные купеческие караваны и зорили одинокие поселения. Сейчас же ятвяги развернулись вовсю.

Кроме усадьбы боярина Исаакия Захарьича были пожжены и пограблены все сёла и деревни вдоль нижнего русла реки Лык и поблизости от его устья в Нареве. К городу Визне подошли сразу несколько ватаг. И, хотя горожане успели приготовиться к нападению, ятвяги пожгли посады, похватали всё, что плохо лежит, порубили кое-кого в двух коротких схватках и откатились дальше, нападая на деревни.

Визненский наместник боярин Горята собрал городское ополчение, вооружил всех, кого мог, и, ожидая нового нападения, послал во Владимир-Волынский гонцов с просьбой о помощи. Но ятвяги не стали, подобно половцам, далеко углубляться в русские пределы. Пройдясь по окрестностям Визны, они воротились назад, под стены города.

Два дня летали стрелы. Падали в снег закутанные в мех ятвяжские лучники и валились со стен подстреленные вой. Меткими стрелками были ятвяги - били белку в глаз. Прячась за остатками порушенных изб, целились в каждого, кто появлялся на стене. Несколько раз пускали зажжённые стрелы - их еле успевали тушить, благо стояла сырая погода и дерево загоралось туго.

Устав наконец без толку пересылаться стрелами, визненский посадник Горята собрал своих воев и вышел за стены.

Словно зная о готовящемся бое, навстречу им выдвинулся строй всадников. Против нескольких сотен дружинников и посаженных на коней ополченцев вышло чуть более сотни ятвяжских конников, вооружённых копьями и дубинами.

Гарцуя под стягом впереди дружины, посадник, прищурясь, озирался по сторонам. Не верил он, что ятвягов всего сотня с небольшим, ждал от них подвоха. Но за его спиной переговаривались воины:

- Эва, братцы, да их кучка малая! Нашли, чего бояться!

- Кучка малая, да вонючая. Сказано - не тронь дерьма, не завоняет!

- Да мы их на раз опрокинем. Верно, братцы?

- А чо? Рази ж им устоять? В Нареву опрокинем - и вся недолга.

- Будут знать, как озоровать…

Словно усомнившись в последний момент в своей силе, ятвяги попятились. Но не к берегу Наревы, а в сторону леса. Сбились в плотную кучу, ощетинились копьями, как испуганный многоногий ёж.

- Ишь ты, - ворчали воины, - как из-за угла стрелять, так они смелы, а как бой принять - так нет никого!

Опасаясь, что всё так и закончится, Горята взмахнул рукой - и тотчас всадники пришпорили коней, с шага переходя на рысь. Ятвяги замешкались, но потом всё-таки двинулись навстречу.

Сшиблись, выставив вперёд копья. Несколько лучников с той и другой стороны успели выпустить по стреле - кого-то убило, кого-то лишь ранило, но потом всадники налетели друг на друга, и стало не до стрельбы.

Тяжёлые окованные железом шипатые дубины били тяжело, но против мечей им было далеко. Настоящее оружие было лишь у двух-трёх ятвягов - явно предводителей. Но и они не смогли долго стоять против русских ратников и стали отходить.

Огрызаясь, отбиваясь, ятвяги рвались к лесу, теряя раненых и убитых. До опушки доскакала едва половина, и некоторые, побросав оружие, сразу свернули вбок, надеясь затеряться в чаще и уйти от погони. Но прочие в последний раз сомкнули строй и решили прорываться.

Горята заметил неладное, лишь когда растянувшаяся в лесу погоня вылетела на засеку. Разогнавшиеся ятвяги вдруг ринулись в разные стороны, а русским открылась полоса поваленных деревьев, переплетённых сучьями - непреодолимая преграда для всадника. - Осади! - закричал он. - Назад!

Тут над его головой протяжно заскрипело. Горята вскинулся - сразу несколько заранее подрубленных деревьев зашаталось и, ломая ветки, рухнуло прямо на русских ратников, сбивая всадников наземь.

Крики, стоны, испуганное ржание коней наполнили лес, а из засады уже летели со всех сторон стрелы и копья.

* * *

Из пяти посланных визненским посадником Горятой гонцов до Владимира-Волынского добрались только трое. Один был сбит шальной ятвяжской стрелой, когда гонцы нарвались на ватагу, пустошащую деревеньку, а у другого во время скачки конь сломал ногу, и парень так и остался на дороге.

Тихо в те дни было во Владимире. С Рюриком киевским замирились, Всеволод Юрьевич был занят распрей с Ольговичами. Войны ждать не приходилось - накануне пришла весть, что Рюрик, к Рождеству готовый выступить против Чернигова, услышал о том, что Всеволод замирился с Ольговичами и получил от них грамоты с крестным целованием, распустил свои дружины по сёлам и спокойно отъехал во Вручий. Из Половецкой степи не доходило никаких вестей. В Польше Мешко Старый всё-таки добился своего - большинство палатинов и можновладцев на сейме приняли его князем, и он торжественно въехал в Краков, не обижая, впрочем, вдову брата с детьми. В отличие от Казимира, который был готов предаться католической церкви и имел право передавать свой стол только сыновьям, минуя древнее лествичное право, Мечислав стоял за старые традиции - но только до тех пор, пока дело касалось именно его. Последний его сын Владислав был достаточно взрослым, и Мечислав был уверен, что ему приличнее княжить в Польше, чем восьмилетнему Лешеку.

Роман тоже успокоился. После того как невесть куда исчез боярин Остамир, а его земли были отобраны в княжью казну, остальные бояре попритихли. Мончук и Микифор только раз приезжали к боярину Жирославу, о чём-то перешёптывались, но вслух голоса подавать не рисковали.К Жирославу самому прибыл гонец - княжий вой упредил боярина, что князь на Него зело сердит и грозится опалой. Боярин Семьюнок ходил тише воды, ниже травы и, появляясь в думе, старался попасть Роману на глаза, угодливо со всем соглашался и изо всех сил хотел казаться полезным и преданным слугой.

В такую пору весть о нападении ятвягов на Визну прозвучала громом среди ясного неба.

Не теряя времени, Роман собрал думу. Сидел на стольце, тиская пальцами подлокотники. Глаза его горели, рот хищно кривился.

- Не допустим, бояре, чтоб дикие ятвязи зорили землю, - сквозь зубы выдыхал он.

- Огнём и мечом пройдём по их землям. Отомстим. Чтоб впредь неповадно было! Чтоб зареклись! Чтоб на века запомнили! Хуже половцев! Нашего языка люди! Своих зорят! Соседей! Ну да мы их…

Волнуясь, терял власть над языком и злился ещё больше. Наконец осёкся вовсе, грохнул кулаком по стольцу и рявкнул:

- Собирайте дружины! Идём на ятвягов! Чтоб через седьмицу быть готовыми!

Бояре взволнованно загомонили, всплёскивая руками. По всему выходило, что в поход они идти бы рады, но у кого жито не уродилось, у кого в деревеньке случился пожар, кто надумал женить сына или отдавать замуж дочь и всё ушло на приданое. А иные и вовсе вздыхали, что оскудели они зело, и намекали, что, кабы пожаловал им князь какие ни на есть угодья этим летом, - вот зимой они бы отплатили ему сторицей.

- Неча! - Роман взвился с места. - В-вороги вы нашему краю! М-мало Ост-тамира? За ним з-з-захотели? Сей же час! К-кликну отроков!

Бояре разом притихли, втягивая головы в плечи. Крут нравом был Роман, не один Остамир уже пропал невесть куда, и многие ждали своего черёда.

- Ба-атюшка княже, - всплеснул руками Семьюнок, помалкивавший до сей поры и только кивавший головой, - не изволь сумлеваться. Людишек вооружить мы не отказываемся - только кликни и пригоним столько, сколько хошь! Об ином бояре мыслят - каково на Руси деется. Слышь, никак Всеволод владимиро-суздальский сызнова рать кликнет? А ты в поход собрался? Что тогда?

- Пустое, - упрямо мотнул головой Роман. - В-Всево-лод не пойдёт… М-мир у него, а у н-нас… Н-нынче же поход! Жду, б-бояре!

И встал, и вышел, оставив думцев качать головами и охать.

Узнав о решении мужа, забеспокоилась и Предслава. Роман не привык делиться с женой своими решениями - женился он на восемнадцатилетней девочке почти тридцатилетним мужем. Сперва оберегал её от лишних забот, а после, когда рассорился с Рюриком Ростиславичем из-за Поросья, вовсе старался ничего жене не рассказывать. От верных мамок и нянек, чьи женихи и мужья уходили в поход с княжьей дружиной, узнала Предслава о сборах. Да и без того стояла на дворе суета - звенели в кузнях молотки - оружейники правили мечи, ковались наконечники для стрел и копий, бронники и щитники спешили исполнить княжий заказ. Гридни чистили и откармливали коней, примеряли доспехи, ключник снаряжал обоз.

Роман, живя походом, с женой разве что трапезовал вместе. А Предслава не находила себе места.

- Ну скажи на милость, куды ты собрался? - не выдержав, пристала она к нему с расспросами. - Нешто пересидеть нельзя? Ну на что тебе этот поход сдался? Ведь не угры пришли? И не половцы! Какой от литвы вред? Соседи они нам! Нешто на соседей злобятся?

- Дура, баба, - с изумлением, забыв даже рассердиться, ответил Роман. - Соседи эти хуже ворогов. Мы сидеть будем, половца ждать, а ятвязи нас пущай зорят? Визну окружили! Окрестности пожгли! А народу небось сколь положили да в полон угнали! Волынь - мой край, моя отчина. Нешто буду сидеть и глядеть, как её грабят?

- Да на кой тебе самому-то идти? - всплёскивала руками Предслава. - Пошли воевод! Вячеслав воин добрый. Придай ему бояр, а после встреть их с победой да честным пиром! Вот княжье дело!

- Что-то не замечаю я, чтоб иные князья дома сидели, пока их дружины воевали, - криво усмехнулся Роман. - Иль и тебе Галичина покоя не даёт? Ярославу Осмомыслу тоже походы были не любы, вот он всюду воевод и пущал.

- И то добро! - закивала Предслава. - Вспомни - как его уважали иные князья? За силу, за доблесть полков, за мудрость…

- И за то, что дал боярам волю и сам же от их своеволия пострадал, - добавил Роман, мрачнея. Не мог он забыть, как обошлись с ним привыкшие к самостоятельности галицкие бояре. Захотели - призвали. Захотели - изгнали. Своих еле к ногтю прижал, угрозами всё обошлось. А галицких, видать, только калёным железом проймёшь.

Предслава видела, как помрачнел Роман, но не сдавалась.

- Да и сам ты не слаб ли ещё от раны? Ведь по осени тебя привезли - еле дышал! Сколько я ночей не спала, как молилась, как плакала! Вдругорядь судьбу попытать хочешь? Един раз повезло, выжил, а второго раза не будет! Не принесёт счастья мне этот твой поход! - вдруг вскрикнула она, падая мужу на грудь. - Беду сердце чует! Ой, Романе…

Она всплакнула, и Роман с усилием оторвал от себя жену.

- Д-дура! - выдохнул он сквозь зубы. - Баба и есть! С-с-сызнова каркаешь? В-вот я тебя…

Одним движением он сорвал с себя кручёный поясок, рванулся другой рукой схватить княгиню за косу. Предслава шарахнулась прочь, закрываясь руками. Роман поймал жену за рукав, подтянул к себе, огрел по спине раз, другой.

- Будет каркать! Б-будет смерть п-предрекать! - приговаривал он при каждом ударе. - П-попомнишь! Всё п-попомнишь! Всё!

Видя, как быстро разошёлся муж, Предслава только постанывала, закрывая от ударов лицо. Когда же он отпустил её, женщина тихо сползла по стене на пол, скорчившись в углу. Силён был Роман - даже простым пояском выпорол жену так, что она только всхлипывала и стонала, боясь шевельнуться.

Сверху вниз посмотрев на всхлипывающую жену, Роман перевёл дух и, морщась от боли - когда бил, разбередил рану в плече, - повязал пояс.

- Ещё с-слово скажешь - пожалеешь, - сказал он и ушёл, а Предслава заплакала.

Через седьмицу полки выступили в поход.

3

Много полона набрали ятвяжские ватажники - две сотни с малым русских людей гнали они в свои дремучие сосновые боры. Девки, бабы, ребятишки, попалось и несколько мужиков. Мужиков держали отдельно от баб, впрягали в тяжело груженные возки, которые с трудом тащили ворованные лошади. Гнали и скот, в возах везли свиней и птицу. На одном возу грудой были свалены мешки с житом, а поверх них валялись содранные с икон оклады и священные сосуды. Где-то среди награбленного затерялся и ларчик с Забавиными монистами.

Шли долго. Идти мешал обильный снегопад, не стихавший день и ночь. Впереди, продираясь по рыхлому снегу, рысило несколько всадников. За ними шёл обоз. Полон вместе со скотом тащился позади, окружённый ватажниками. Те либо ехали верхами, либо ходко бежали на самодельных коротких снегоступах. Полоняники месили утоптанный снег, спотыкались о торчащие из сугробов сучья и камни, с содроганием прислушивались к чужой речи.

Боярыня Забава Захарьевна еле плелась, уцепившись за свою холопку Милку. Лицо её побледнело и осунулось, волосы растрепались.

Слёзы текли у неё по лицу, но вслух голосить она боялась - мало ли что. Больше всего Забава Захарьевна боялась не за себя - чуяло её сердце, что погиб боярин Исаакий. А ведь во Владимире оставалась у него единственная дочь, Анна. Овдовев, боярыня вернулась к брату и всю нерастраченную любовь перенесла на братаницу. Анна росла сиротой - мать её умерла, когда девочке не было и пяти лет. Боярин Исаакий женился было вторично, но вторая жена вскорости померла, и он решил не пытать судьбы в третий раз. Что-то будет с нею теперь, когда оставалась она одна-одинёшенька на белом свете и ещё не ведает, что не воротится на Святки домой любимый батюшка?

Странная это была страна. Заледеневшие реки извивались между холмов и косогоров, поросших дремучим бором, где на каждой вековой сосне бородами до земли свисали всклокоченные серые лишайники. Иногда боры расступались, открывая глазу серые мутные глаза покрытых льдом озёр. Кое-где в лесах были расчищены поляны - здесь летом сеяли жито и овощ.

Человечьих следов долго не было видно, и полоняники не поверили своим глазам, когда, поднявшись на очередной крутобокий холм, оказались в самом сердце ятвяжского посёлка.

Частокол из толстых, кое-как ошкуренных брёвен вырос перед ними неожиданно. На полтора человеческих роста возносились заострённые верхушки над сугробами. Несколько рябинок и берёзок стояло по обе стороны тына - летом их листва хорошо укрывала частокол - в десяти шагах не различишь.

Толстые ворота были распахнуты настежь. За ними обнаружился посёлок - в беспорядке, как кому понравилось, теснились длинные приземистые строения под низко нависшими соломенными крышами. Из приоткрытых дверей тянули к небу дымы. Конюшни и скотницы отличались от людского жилья тем, что над крышами не поднимались струйки дыма.

В головах обоза ехали несколько воевод. Одного из них сразу облепили женщины и ребятишки. Какой-то шустрый паренёк, в меховой безрукавке поверх рубашонки, ящерицей вскарабкался к нему на колени, обхватил за пояс. Воевода весело поздоровался с мальчишкой, назвал его сыном - ятвяжское наречие было немного близко с волынским, как-никак действительно были соседями, - и спустил наземь, велев бежать домой.

Полон и обоз тем временем загнали внутрь. Измученные переходом люди попадали в снег, но их тотчас подняли и велели разгружать возы. Обитатели поселения сгрудились около - трогали меха, развязывая мешки, погружали руки в зерно, рылись в сундуках, щупали бабки коней и вымени коров. Оружия среди захваченного добра не было - почти все его разобрали ятвяжские воины. Двое мужиков покрепче стащили с воза свинью и поволокли её на зады. Свинья визжала и брыкалась связанными ногами, но её визг быстро оборвался под ударом ножа. Вторым закололи быка, и делёж добычи проходил одновременно с разделкой туш для пира.

Почти половину возов оставили целыми - то была доля остальных дружин, участвовавших в набеге. Не спешиваясь, воеводы стали делить полон.

Боярыня Забава, всё ещё цепляясь за Милку, встрепенулась, когда на них наехал конём тот воевода, что только что обнимал малолетнего сына. Рядом с ним в седле развалился молодой вой, который тогда и привёз её, брошенную поперёк седла. Наклонившись к воеводе, он что-то горячо говорил, показывая на Милку.

- Добже, - наконец кивнул старший.

Молодой вой оскалился в улыбке и потянулся с седла к Милке. Оцепенев, девушка смотрела, как к ней тянется чужая рука.

- Ой, лишенько! Ой, да что это деется-то? - заголосила боярыня Забава, успевшая привязаться к холопке за время плена. - Ой, да чего ж я одна-то буду делать?

Она вцепилась было в Милкин кожушок, и парень замахнулся, отгоняя старуху плетью, но Милка вдруг бросилась к ним и заслонила Забаву Захарьевну собой. Это неожиданно остановило ятвяга.

- Матка твоё? - прищурясь, указал он глазами на боярыню.

- М-матка, - кивнула Милка.

Ятвяг проворчал что-то нелестное для боярыни Забавы и властно взял Милку за руку. Только что сообразив, что чудом избежала смерти, боярыня заскулила:

- Ой, бедная я, горемычная… Да что же такое деется?

Милка обернулась - и в этот миг ятвяг подхватил её, сажая на коня перед собой. И прежде чем девушка опомнилась, поцеловал, щекоча жёсткими усами.

* * *

В длинном тёмном доме до поздней ночи продолжался пир.

Дом был широк и длинен. В середине, где были главные двери, были устроены просторные сени. Там горел единственный на весь дом очаг. Справа и слева жилые горницы с маленькими, затянутыми бычьими пузырями волоконными окошками. Пол земляной, устланный камышом и рогожами, потолка не было над головами людей перекрещивались балки, к которым подвешивались пучки трав, запасы копчёного мяса и рыбы и груботканые полотна, отделявшие ложа семейных пар.

Семейство воеводы пировало вокруг очага - в неглубокой земляной яме горел открытый огонь, на котором жарилась задняя часть свиньи и бычья нога. Сам воевода с двумя жёнами и старшими чадами, его отец-старейшина и жрец, дружинники и прочие родственники воеводы с жёнами расположились вокруг на низких широких скамьях или просто на полу. Женщины в длинных рубахах и безрукавках, убрав волосы под платки, возились у костра или разносили брагу. Сам воевода и его приближенные пили захваченное у русских вино. Много пили, ели жадно, как волки. Напившись, пели и громко хвастались победами, угощали вином женщин.

Делили добычу и здесь. Воевода сам отделил часть своей дружине, часть семьям убитых, а остальное раздал людям. Каждый получил хоть тряпицу, хоть миску зерна. Полон остался - кроме Милки ещё несколько девушек и молодых женщин забрали себе молодые воины. Какова будет участь остальных, никто не знал.

Милка сидела, обхватив колени руками, в дальнем углу и ждала. О ней забыли. Сперва женщины с любопытством окружили её, трогали одежду, щупали ткань. Но когда начался пир, её оставили в покое.

- Эй, - услышала она жаркий шёпот.

Младший брат воеводы тянулся к ней, призывно махал руками. Он был уже пьян и улыбался девушке.

Милка не двинулась с места. Тогда он подполз ближе и подтянул её к костру за подол платья, где по-хозяйски облапил девушку.

- Стегис, - кивнул он на себя. - Стегис. Пить, пить.

Чаша с белёсой мутноватой брагой покачивалась перед глазами. В ухо жарко дышал чужой парень. Все кругом были чужие, и что ждёт её, страшно было представить.

Покорившись судьбе, Милка сделала глоток.

Войско князя Романа задержалось ненадолго возле разорённой Визны. Город стоял, хотя и сильно порушенный. Плач и стон были на улицах. В каждом доме оплакивали покойников. В своём терему хрипел и стонал жестоко израненный посадник Горята. Из той засады вырвалась малая часть его дружины, вынесла посадника. Большинство воев пали или попали в полон. Ятвяги потом воротились к оставшемуся без защиты городу, попытались взять его приступом, но места мужчин заняли женщины, и, постояв несколько дней, ятвяги ушли в леса, забрав полон и добычу.

Роман озирал чудом уцелевший город. По пути сюда он видел сожжённые деревни, несколько уничтоженных церквей, порубленных людей и потоптанные озимые зеленя. Грабя, ятвяги немного не дошли до реки Нурец, а там недалеко до Вельска и Дорогичина. Визна был единственным крупным городом, пострадавшим от них. Но округа была выжжена и разграблена.

- Ничо, - приговаривал Роман своим воеводам, - вот ужо отольются им наши слёзы. Долг платежом красен.

Полки его вели воевода Вячеслав и Заслав, недавно ставший тысяцким. В свою личную дружину Роман взял Демьяна Артемьича.

Среди горожан нашлось несколько охотников, которые не раз сопровождали купеческие караваны по окрестным лесам. У самого посадника Горяты в дружине тоже нашлись люди, ходившие к ятвягам и галиндам за полюдьем[47]. Они неплохо знали эту землю. По словам проводников выходило, что много ятвяжских селений располагается по берегам Лыка, правого притока Нарева, и возле озёр, откуда берет начало текущая в Пруссию река Преголя, а также в верховьях Немана.

- По всей земле пройду, покуда не отомщу, - выслушав проводников, сказал Роман.

Несколько дней шли обильные снегопады, да такие, что в десяти шагах ничего нельзя было разглядеть. Потом задул ветер, облака разошлись, ударил морозец, укрепивший на реках лёд, и войско двинулось на север, вдоль Лыка.

Зима уже встала, и в борах сугробы выросли такие, что приходилось то и дело сворачивать на речной лёд -по-иному пройти было нельзя. Проводники с дозорами двигались впереди, то и дело ворочаясь и донося, что лес тих и спокоен. Но Роман не верил спокойствию. Не первый раз ходил он на ятвягов и знал, что их дозоры уже заметили большое войско и только ждут своего часа.

И понял, что оказался прав, когда с дозора прискакал Демьян и сказал, что выше по течению Лыка через лес наперерез движется ятвяжское войско.

* * *

На что они надеялись, Роман так никогда и не узнал. То ли желали запугать русских, вторгшихся в их земли, , то ли пытались задержать до подхода новых сил, то ли просто рвались в бой, опьянённые победой. Но Роман, помня о том, как попал в засаду Визненский воевода Горята и как он сам три года назад ходил с Казимиром польским набегом на эти земли, едва услышав о подходе ятвягов, приказал двум сотням дружинников встать в стороне, на высоком берегу Лыка.

- Главное - не пущать ятвягов в лес, - наставлял он Демьяна, коему доверил это дело. - Чуть побегут - отсечь их от бора. А тамо мы их добьём…

Сам он не чувствовал ни волнения, ни обычного нетерпения перед боем. Была только уверенность - вот сейчас они встретятся, вот сейчас сойдутся и…

…И всё получилось именно так, как задумал Роман. Ятвяги, пуская стрелы, пошли было на русские полки, которые остановились на льду Лыка, открытые со всех сторон. Нахлёстывая серых косматых лошадок, ятвяги налетели, заколотили дубинами по червлёным щитам. Их воеводы рубились на мечах, но доспехов не было ни у кого, работать мечами тоже умели не все. Роман и Заслав, ведя два крыла полка, сжали ятвягов с боков, и те, внезапно повернув коней, поскакали обратно к лесу.

Могучий строй вековых сосен и дубов уже распахнул им свои объятия, когда из-под берега наперерез врагам молча, взрывая снег, выскочили две сотни ратников. Демьян скакал впереди. Ятвяги придержали коней, заметались, выбирая путь, но русские налетели, смяли, опрокидывая в снег.

Разогнавшийся Роман едва не напоролся конём на Демьяна. Молодой сотник зло и весело скалил зубы из-под шлема.

- Ловко мы их! - кричал он. - Зарекутся впредь соваться в наши земли!

Роман бросил меч в ножны, осадил храпящего жеребца. Вокруг валялись тела. Ратники вязали первых пленных, добивали чужих раненых и осматривали своих.

- Не время праздновать, - оборвал он восторги Демьяна. - То не вся ятвяжская сила. В чащобах их дружины прячутся. И нас эти хотели в засаду заманить, да не вышло. Теперь мы сами к ним придём.

Но отыскать засаду не удалось. Услышав о разгроме своего войска, ятвяги поспешили покинуть условное место. Ратники обнаружили засеку на другой день и по свежим следам пошли за отступающими врагами, отыскивая их поселения.

* * *

В посёлке ещё не смолк плач по погибшим и попавшим в плен, когда пришла новая беда. С верховьев пришло по льду реки русское войско и окружило холм.

Все, кто мог держать оружие, высыпали на тын. Метали стрелы, кидали копья и ножи, женщины обливали брёвна частокола водой, превратив его в неприступную крепость. В ход пошло всё, даже домашняя утварь.

Весь день до поздней ночи не смолкал шум, гвалт, топот и крики. Посёлок сражался отчаянно, но к утру сопротивление было сломано. Дружинники притащили толстую сосну, закрываясь от стрел щитами, разбили ворота и ворвались в посёлок, заметавшись среди беспорядочного скопления домов.

Роман скакал впереди. Его меч успел потемнеть от крови, но сейчас жажда убийства уступила место холодной расчётливости, и он только оглушал врагов ударами по голове. Несколько ятвягов уже упали у копыт его коня.

- Живых брать в полон! - закричал он, останавливая коня между двух домов. - Тащите добро в обоз! Берите всё!

Тут и там ещё вспыхивали короткие отчаянные схватки - останавливаясь на пороге домов, мужчины пытались защитить свои семьи. Иногда дубины или копьё поднимала женщина, встав над трупом мужа или сына. Иных сгоряча рубили, у других отнимали оружие и вязали. Отовсюду слышались крики женщин, плач детей и рёв выгоняемой из хлевов скотины. Где-то уже потрескивала под огнём соломенная кровля.

- Родные! - пронзительно вскрикнула боярыня Забава, которую вместе с остальными выгнали из избы. - Пришли!

Услышав русскую речь, Роман осадил коня, и боярыня, подбежав, обхватила руками его сапог, орошая его слезами.

4

Как ураган пронёсся Роман по землям ятвягов. Во все стороны посылал он свои дружины. Ятвяги принимали бой по-своему - одни заманивали врага в чащу леса, где их в засаде ждали другие. Но волынский князь знал об этих хитростях. Русские не давали ятвягам уйти в леса, громили их полки и на плечах убегавших врывались в посёлки и городки. Несколько небольших поселений сгоряча сожгли, порубив всех жителей. Остальных сгоняли в обоз. Ополонившись вдосталь, двинулись в обратный путь.

Вместе с полоном домой возвращались и русские люди, угнанные ятвягами. Была среди них и боярыня Забава Захарьевна. К ней прибились несколько бывших холопов её покойного брата, и, нагруженная заботами, боярыня понемногу начала отходить от ужасов плена.

Обратно двигались не спеша. Обоз растянулся на три с малым версты - на возах ехали освобождённые русские пленники, ятвяги брели пешими. Роман велел пощадить только малых детей и некоторых женщин. Гнали скотину, везли сваленное грудами добро - своё, отобранное у грабителей, и ятвяжское.

К началу месяца лютеня добрались до Визны, где уцелевшие горожане, невзирая на начавшиеся морозы, спешно разбирали горелые брёвна и складывали новые избы, перебиваясь пока в землянках. Полон согнали в несколько пустующих изб, а сам Роман вместе с воеводами навестил посадника Горяту.

Тот ещё был слаб от ран и принимал князя полулежа на постели. Глаза его заблестели, когда князь вошёл упругой походкой, держа левую руку на мече и похлопывая кожаными рукавицами по боку.

- С победой ли, княже? - вымолвил он.

- С немалой победой, - кивнул Роман, садясь. - Зарекутся теперь ятвяги в наши пределы ходить. Добра много взяли, полон наш воротили, да этих пригнали без счета.

- Ништо, - прищурился Горята. - Пущай побудут в наших шкурах… А с полоном что будешь делать, княже? Продашь купцам али как?

- Нет, - сухо прищурился Роман. - Они нам землю пусту сотворили. Я их на землю посажу, пущай землю орут, жито сеют.

- Худо, князь, - покачал головой Горята. - Нешто не помнишь, как три года назад уже сажал литву на землю? Не умеют они работать - ни за оралом идти, ни огороды городить. Чисто половцы поганые!

- Ничо, - жёстко оборвал Роман. - Коли надо, в орала запрягу, как быков, на них самих орать буду, а посажу литву на землю. В моих деревнях будут работать. Мои тиуны им спуску не дадут.

Большая часть русского полона была из этих мест. Вернувшись на родину, они поклонились князю и разбрелись по домам, налаживать житье-бытье, ибо через два-три месяца должна была прийти весна и придётся им орать пашню и валить лес для боярских теремов.

* * *

В один из следующих дней отрок доложил Роману, по его душу пришла боярыня Забава. Князь вышел ей навстречу, и робко мявшаяся у порога старая боярыня с воем повалилась ему в ноги:

- Помоги, батюшка!

- Что воешь? - отступил князь. - А ну, сказывай путём!

- Ох ти, князь-батюшка, - боярыня с трудом распрямилась, - не оставь в беде сироту бесприютную. Осталась я горькой вдовой - была одна доченька, да и та померла. Брат мой, Исаакий, меня к себе взял, не оставил одну горе мыкать. А ныне порубили его поганые ятвяги, усадьбу пожгли, людишки кто погиб, а кто в бегах. Осталась у меня на свете одна кровиночка - братца мово дочка, Аннушка. Сирота она ныне горькая, одна живёт во Владимире. Ты уж подсоби, помоги мне добраться к ней, не оставляй сироты!

Роман нахмурился:

- Боярина Исаакия Захарьевича дочь?.. Знавал я боярина Исаакия - добрый лес у него. На княжий терем годился… И погиб он? Что ж, сбирайся, Забава Захарьевна, в обозе поедешь!

- Ой, как и благодарить-то тебя, батюшка? - Старая боярыня опять упала ему в ноги. - Век Бога за тебя молить буду - и за тебя, и за княгиню твою, и за деток малых!

- Поди, поди пока, - отстранил её Роман. Он в последнее время не любил, когда ему напоминали о жене.

* * *

Анна сидела у окошка одна, вышивала и поглядывала на двор. Последние несколько дней всё валилось у неё из рук. Редко долетали до её одинокой светёлки новости, только через болтливых холопов узнавала она, что творится в мире. С опозданием дошла до неё весть о набегах ятвягов и о том, что князь Роман ушёл в поход. С тех пор и не находила себе места девушка.

Отец каждый год по осени ездил в свои визненские угодья - за лесом, мёдом и воском. Всегда он ворочался к Святкам, но в этот год уж Сретенье, а его всё нет. Анне хотелось верить в лучшее, но сердце чуяло беду.

На улице послышался конский топот и громкие голоса. Потом тяжёлые уверенные шаги затопали по всходу. Стукнули в дверь.

- Эй, есть кто дома? Хозяева?

Анна вскочила, заметалась, поправляя платок и одёргивая душегрейку. Бросилась распахнуть дверь, но она уже открылась сама, и навстречу девушке шагнул среднего роста коренастый тёмноволосый витязь с чёрными горящими глазами. Взор его нашёл Анну, и девушка, встретившись с ним глазами, не сразу заметила рядом с ним родную тётку.

- Аннушка, родненькая моя! - Забава Захарьевна бросилась к племяннице, обняла её и зарыдала. - Ой, лишенько! Ой, ягодка моя, да за что же тебе такая доля бесталанная!..

- Забава Захарьевна, - удивлённая Анна не сразу нашлась, что сказать. - Откуда ты, матушка?

- Из-под Визны… Ой, горе-то какое!

Заслав, вошедший следом за Романом, застыл как вкопанный. Он успел тоже увидеть Анну и не верил своим глазам - живая Ярина встретилась ему. Те же брови, те же глаза, та же коса. И такая же молодая, словно не прошло долгих девяти лет. В сердце проснулась давно умершая боль, и он мечтал сейчас только об одном - чтобы девушка подняла глаза, и он мог опять окунуться в их манящую глубину.

Роман шагнул вперёд.

- Нерадостную весть привезли мы тебе, - молвил он. - Пал в бою с ятвягами отец твой, боярин Исаакий Захарьевич…

Анна обратила на него взор. Взгляды их встретились, и Анна, зарыдав, ринулась к нему. Подбежала, раскинув руки, и оказалась в объятиях князя.

Замер Роман, в свой черёд обхватив прильнувшую к нему девушку. Потом тихонько погладил её по голове:

- Успокойся, не плачь. Ты не останешься одна. Услышав его голос, Анна подняла глаза. Глубокие, манящие, сияющие - и, взглянув в них, Роман на миг забыл, кто он и где. Покрасневшее лицо Анны распухло от слёз, в глазах стоял недавний страх, губы дрожали. Увидев её лицо, Заслав до боли стиснул кулаки. Это была Ярина! Живая Ярина!

Несколько мгновений Анна и Роман смотрели друг на друга, а потом девушка глубоко вздохнула и отступила, кланяясь.

- Благодарю за добро и ласку, - молвила она, - но я не одна. Тётка Забава со мной, да и брат родной матушки, Рогволод Степаныч, не оставляет меня…

Тёмные глаза Романа потеплели. Улыбнувшись, он обласкал девушку долгим взглядом.

- Знаю я боярина Рогволода, - сказал он. - Зело мудрый муж и в чести у меня. Не откажет он принять племянницу.

Глава 6

1

Тихая была в том году зима. Ни морозов, ни метелей, ни внезапных оттепелей, вслед за которыми приходят коварные гололедицы. Мирно падал снежок, пощипывал мороз носы и щёки, светлыми клубами поднимались в серое небо дымы печных труб. На Руси тоже было всё тихо. Ольговичи, не желая вести войну, посылали Всеволоду Юрьевичу и Рюрику Ростиславичу послов, предлагая мир. «Брат! - говорили послы Рюрику от имени Ярослава Всеволодовича черниговского. - У нас с тобой не было ссоры, мы этой зимой ещё не успели утвердить роты ни с Всеволодом, ни с тобой, ни с братом твоим Давидом, а поелику ты ближе всех к нам, то целуй нам крест не идти на нас ратью до тех пор, пока не окончим всех дел с Всеволодом и Давидом». На радостях, что всё так устроилось, Рюрик обещал уступить Ольговичам Витебск, и о том послал сказать Давиду, больше всего радея о мире на Руси.

Покуда великие князья устраивали землю, Роман вершил свои дела. Всех захваченных в походе ятвягов он обратил в холопов и поселил в своих деревнях, наказав им орать пашню и работать на него. Им воротили утварь, часть скота и кое-какое добро. Днём и ночью тиуны и старосты не спускали с новых смердов глаз, наблюдая, как они копают в мёрзлой земле землянки и обживаются.

Роман в конце зимы часто наезжал в свои земли - то промчится по лесам с охотой, то гостит у бояр-соседей, то просто скачет по полям, подставляя разгорячённое лицо колючему морозному ветру. Не сиделось ему на одном месте. И не мог себя понять волынский князь. Земля радовалась миру, терпеливо .ждала прихода весны, вздрагивала от первых оттепелей и робкого пения синицы, жадно прислушивалась к капели на припёке - а его одолевала странная тревога.

* * *

На половине княгини в тереме всегда тишина и покой. Сюда глухо долетают голоса внешнего мира, смутно слышатся разудалые песни пирующей в сенях дружины и топот чужих ног. Не слышно громов, не блещут молнии. Сидят по лавкам мамки и ближние боярыни, вышивают бисером и скатным жемчугом покровы и обетные убрусы для божьего храма, слушают, как читает им вслух молодая боярышня Рогволод овна жития святых. Потрескивают, оплывая, свечи, мягко журчит девичий голосок. А надоест - кликнут дворовых девок-песельниц, велят петь или сказывать сказки и старины.

Любила такие вечера Предслава. Сама она была не больно-то мастерица вышивать, но сидела с боярынями, слушала чтение и песни, внимала сказкам и бабьим сплетням. Иногда приводила в светёлку монашек, подолгу беседовала с ними и, отпустив, выносила дары - узорчатый платок, убрусец, а иногда колты и ожерелья. Смущались монашки, принимая мирские дары, а княгиня после таких встреч ходила успокоенная - каждая обещала молиться за неё, дочерей и мужа.

О муже были все помыслы Предславы. Как воротился ясен сокол из похода на ятвягов - словно подменили Романа. Жив был и здоров, ни единой царапинки, привёз жене и дочерям в подарок россыпи янтаря, что нашли в ларях в одной деревеньке. Но на том и кончилась его забота - на другой день уже, отпировав, уехал на охоту и с той поры в терему бывал наездами, да и то всё больше с думцами да с дружиной. Пировал до поздней ночи. Предслава часами терпеливо ждала мужа на ложе, не дождавшись, засыпала.

Ясное солнышко заглядывало в оконце, ложилось на чисто вымытые и натёртые воском половицы жёлтыми пятнами. Как оглашённые, орали под окном воробьи, почуяв близкую весну. Из сада вторила им синица. Боярыни спокойно шили - стежок за стежком, - а Предслава следила, как вышивает старшая дочь, Феодора.

- Как ты перловины[48] тесно нижешь! Узор-то не поломается?

Феодора споро тыкала иголкой, вышивая жемчугом покров для иконы. Стежки у неё получались маленькие, красивые, и уже сейчас многие боярыни ахали, глядя на работу княжны.

- Добрая будет мастерица, - с улыбкой говаривали они.

Предслава гордилась дочерью. Замечая, что княжна устала, велела отложить шитье и придвигала к ней книгу, веля читать. Сама она грамоте едва разумела - отец её, Рюрик, будучи начитан, считал, что дочерям сие не помешает, и зело сердился, когда Предславе не давалась трудная наука. Не желая огорчать родителя, Предслава, став волынской княгиней, стала учить дочерей грамоте.

Роман не вмешивался. Правда, узнав, что княжны читают жития святых и учат наизусть Псалтырь, тихо улыбался. К девочкам он относился равнодушно, видел в них лишь невест для сыновей соседних князей и, сосватав Феодору, придирчиво выбирал жениха для Саломеи.

Что до самой Предславы, то она больше любила Феодору - может быть, из-за того, что девочка была как две капли воды похожа на неё, может быть, из-за того, что чуть не потеряла дочь в прошлом, когда Роман отправил трёхлетнюю девочку в Галич. Над Саломеей, которая всегда была под боком, княгиня так не тряслась. И сейчас младшая княжна где-то бегала с мамками и няньками, а Феодора сидела подле матери.

Отложив вышивание, Феодора стояла перед лежавшей на высокой подставке толстой книгой и, морща лобик, прилежным голоском читала:

- «Если женщина даст обет Господу и положит на себя зарок в доме отца своего, в юности своей, и услышит отец обет её и зарок, который она положила на душу свою, и промолчит о том отец её, то все обеты её состоятся, и всякий зарок её, который она положила на душу её, состоится… Если же отец её, услышав, запретит ей, то все обеты её и зароки, которые она возложила на душу свою, не состоятся, и Господь простит ей, потому что запретит отец её…»

Под оконцем послышались громкие крики - дети дворовых людей играли в снежки. Где-то там раздавался и задорный визг Саломеи - слышно было, как покрикивали мамки, унимая мальчишек и урезонивая княжну не драться. Прислушиваясь к звонким детским крикам, Предслава рассеянно следила за старшей дочерью, невольно сравнивая её с младшей.

Прямая, худенькая, хрупкая Феодора стояла перед раскрытой книгой. Тёмная, материнская, косица лежала между острых лопаток, подол домашнего летника обвивал тонкие девичьи ножки. Водя дочерей в баню, Предслава не переставала дивиться - насколько они не схожи. Феодора была бледной и худощавой, Саломея же лучилась здоровьем - румяная, крепкая, в отца. Дай ей волю - скакала бы на коне. «А что, - внезапно подумала Предслава, - и поскачет! Ежели отец не доглядит». Но Роману было не до семьи.

Детский визг откатился куда-то за угол терема. Предслава встрепенулась - ей показалось, что снаружи послышался топот коней. Она резко встала. Феодора, чутко ловившая настроение матери, мигом прекратила чтение. Боярыни, втихаря задремавшие в тишине, встрепенулись.

Послышался топот быстрых ножек, и, всем телом распахнув дверь, в светёлку влетела румяная с мороза растрёпанная Саломея.

- Батюшка приехал! - завопила она с порога. - Мама!

Лредслава охнула, прижимая руки к груди, и бросилась навстречу мужу. Саломея обогнала её, выскочила к отцу первая.

Роман вспотел от скачки и разоблачался на ходу. Сбросил на руки старому дворскому Тимофею корзно и подбитый мехом опашень, забросил шапку и рукавицы, на ходу расстёгивал позолоченные пуговицы нижнего кафтана.

- Батюшка! - прыгнула навстречу Саломея.

Роман успел подхватить дочь на руки, подержал немного и поставил на пол, в который раз пожалев, что она родилась девкой. Ей бы косы остричь да переодеть - совсем бы мальчишка. И почему Предслава не родила ему сына?

Княгиня переступила порог, остановилась, опустив руки. Саломея льнула к отцу, теребила плеть, один раз коснулась пальчиком ножен меча. Роман мягко отстранил дочь, шагнул к жене.

- Феодора где? - спросил.

- В светлице. Позвать?

- Не надо.

- Ты… надолго? - Лицо Предславы омрачилось. Отец не хотел видеть свою дочь. Рюрик, будучи ещё князем вышегородским, всегда находил хоть малый час, чтобы побыть с дочерьми.

- Не ждали?

Догадавшись, что отец с матерью сейчас начнут ссориться, Саломея выскользнула вон. В светлице Феодора опять занималась вышиванием. Посмотрев через плечо сестры на её работу, Саломея тихо села в уголке. Сестре хорошо. Её любит мать. А Саломею не любит никто.

Вместе с первыми оттепелями нагрянула разгульная весёлая обжорная Масленица. Природа расщедрилась - всю неделю с ярко-синего, совсем весеннего неба ярко полыхало солнце, птицы кричали так, что закладывало уши, под стрехами крыш выросли длинные сосульки. Мальчишки отламывали их и грызли льдинки.

Владимир-Волынский гулял целую седьмицу. В дом доме, даже самом бедном, в эти дни пекли блины - с ягодами, с мёдом, с мясом, с творогом и сметаной. В печи румянились караваи. Столы ломились от еды и питья. Ходили друг к другу в гости, угощались, вечерами устраивали посиделки, гуляли и пели песни до поздней ночи.

В последний день Масленицы ударил лёгкий морозец - зима словно предчувствовала, что скоро её погонят прочь, и напоследок злилась. Но это не остановило горожан. Над высоким берегом Гучвы раскинулось весёлое гуляние. Празднуя, князь велел выкатить и поставить народу несколько бочек мёду. Хозяйки выносили на улицы свежеиспечённые блины, оделяли ими прохожих. Купцы пошире распахнули двери лавок. Сидельцы с шутками и прибаутками расхваливали товар. На льду молодые дружинники, поскидав полушубки и оставшись в одних рубахах, тузили друг дружку поодиночке и стенка на стенку. Какие-то ловкачи рубились на мечах - собравшиеся вокруг девки ахали и всплёскивали руками. Рядом катались с горок и играли в снежки. Мимо, взрывая снег, проносились сани. А надо всем этим, чуть покачиваясь на шесте, возвышалось тряпично-соломенное чучело Масленицы.

Анна была на берегу, кружилась в пёстрой весёлой толпе. Вроде мало воды утекло, как воротилась тётка и привезла горькую весть, а словно сто лет минуло. Запоздало справили сороковины по отцу, Исаакию Захаровичу. Рогволод Степаныч, князев думец, брат её покойной матери, с радостью приветил сироту. Рогволодова дочь Милена была вхожа к княгине, обещалась представить ей Анну.

Кроме Милены, у неё было много новых подруг - Елена и Ольга, дочери Ивана Владиславича, Евфросинья - племянница Вячеслава Толстого, Докука, сестра князева меченоши Демьяна. С ними она и водилась, благо тётка Забава всё больше времени проводила в молитвах и открыто говорила, что пострижётся сразу после замужества племянницы.

Сбившись плотной стайкой, боярышни крутились среди бурливой толпы. Отовсюду слышались смех, шутки, разудалые крики.

- Девицы-красавицы, любушки-голубушки, - с улыбкой заступал им дорогу мелкий торговец-коробейник, - а вот ленты ярки, дороги подарки. Платки расписные, гребешки резные. Налетай, не зевай, примеряй, выбирай!

- Пирожки хороши, красным девкам от души! - приставал с другой стороны разносчик свежего печева.

- Ожерелья, колты! В бусах крупны яхонты!

- Ленты, иголки, ладанки - не для себя, так для маменьки!

Девушки только ахали и хихикали, постреливая глазами на улыбчивых коробейников. Сегодня все, как на подбор, казались молоды и хороши собой. Не утерпев, отведали печатных пряников с мёдом.

Похрустывал снег под крепкими конскими копытами. Подбоченившись, к реке съезжали всадники. Растянувшись, княжеские дружинники шальными глазами выискивали девок, скалили зубы:

- Эй, красавица! Взгляни поласковее!

- А перстенёк подаришь? - со смехом отвечали девушки.

- А взамен поцелуешь?

- А где перстенёк?

- А вон он! - Парень осадил коня, стащил рукавицу, показывая колечко с синим камушком.

Евфросинья воровато огляделась - что подумают подружки, - и, подскочив, протянула руки. Дружинник мигом подхватил девушку, усадил к себе на колени и, обняв, горячо поцеловал в губы.

- Ох, и сладка ты, - молвил он, оторвавшись.

- Перстенёк! Как обещал! - переводя дух, вымолвила Евфросинья.

- А ещё раз позволишь?

- А перстенёк?

- Вот ведь какая! - Парень натянул девушке на палец колечко и уже увереннее прижался к её губам.

Роман проезжал с ближними отроками подивиться на гуляние. Когда-то он и сам любил схватываться на кулачках или мечах на льду реки, боролся с медведями и показывал свою силу. Один раз даже коня на плечах поднял. Был он тогда молод, любил забавы. Сейчас уже не те лета - в чёрных кудрях блестит седой волос, седина заметна в коротко стриженных усах и бороде, сам он раздался, заматерел. И всё меньше ему хочется выходить на лёд, хоть и чуял Роман - сила в руках осталась прежняя.

С утра смутно было у князя на душе - от душного терема, от испуганно-ищущих взглядов жены, от сонного бабьего царства. Выехал из терема он поискать, на чём отдохнуть глазу и сердцу до пира с дружиной, и вроде бы как вздохнул полной грудью и перевёл дух - но увидел, как увиваются вокруг боярышень его вой, и снова пробудилась смутная тревога. Знакомое раздражение поднялось в груди, Роман уже натянул поводья, чтобы поворотить коня прочь, но тут заметил знакомые брови вразлёт и серые спокойные глаза.

И остановился, вывернув шею и разворачивая коня.

Анна, чуть склонив голову набок, слушала, что нашёптывают ей в оба уха подружки. Несколько дружинников безуспешно пытались привлечь их внимание - Елена и Ольга Ивановны только фыркали и морщили носики. Отворачиваясь от них, Анна увидела Романа.

Князь подъехал, и отроки сразу смолкли, а сёстры-подружки попятились.

- Здравствуй, - кивнул Роман. - Каково тебе живётся? Не обижают?

- Нет, - спокойно качнула головой Анна. - Рогволод Степаныч обещал беречь меня. Жениха подыскивает.

- Не бойся. Сиротой бесприютной не останешься, - сказал Роман и сам на себя подивился, что это с ним.

Почто яркий день стал пасмурным? Не потому ли, что горькой дымкой подёрнулись серые глубокие глаза?

- А ежели я сам тебе жениха сыщу? - вдруг предложил он.

- Воля твоя, княже, - пробормотала Анна.

- Что-то ты не радостна. Аль воля девичья дорога? Взмахнув ресницами, Анна подняла взгляд.

- Сердцу не прикажешь, - молвила она, и от этих слов у Романа почему-то упала с плеч тяжесть.

Подружки, мигом уловив, чем дело пахнет, притихли, сбились кучкой, вытолкнув Анну из своих рядов. Засмущавшись пристального ищущего взгляда горящих чёрных глаз, девушка попятилась, но подружки принялись толкать её в спину.

- Что заробела? - усмехнулся Роман. Ему вдруг стало весело и хорошо, словно вернулась молодость. - Подь поближе. Нешто прокатить тебя?

Девушка подняла на него взгляд. Тревога, неверие и робкое счастье засветились в глубине её серых глаз. Брови задрожали. Робея, она потянулась навстречу, и Роман, перегнувшись с седла, легко, как пушинку, поднял её и усадил на переднюю высокую луку, обнимая за талию.

Повинуясь толчку каблуков, жеребец с места взял крупной рысью. С весёлыми криками заторопились в стороны гуляющие. Наддав ходу, он пронёсся мимо чучела Масленицы, мимо лоточников, мимо скользящих с горы мальчишек, мимо скоморохов, мимо накатанной санями дороги и, выскочив на заснеженный берег Гучвы, пошёл тяжёлым ровным скоком, взрывая снежную пелену.

Двумя руками вцепившись в конскую косматую гриву, Анна подалась вперёд, впиваясь взглядом в расстилавшуюся перед нею холмистую равнину. Слева оставался Свято-Горов монастырь, впереди вставала роща, чуть правее - деревня. Ветер бил в лицо, трепал концы убруса, позвякивал подвесками кокошника.

Выбившиеся из-под него волосы щекотали Роману щёку. Погоняя коня, он чуть наклонился вперёд, едва не касаясь бородой плеча девушки.

Одолев холм, жеребец припустил вниз намётом. Роща стремительно летела навстречу. Конь мчался так, что казалось, вот-вот оторвётся от земли и взлетит с седоками вместе. Охнув, Анна подалась назад, прижимаясь спиной к князю. На какой-то миг Роману самому стало жутко - но верный конь скачками спустился в низину и остановился, увязая в снегу чуть ли не по брюхо.

Задохнувшись от скачки, Анна покачнулась и приникла щекой к меховой опушке Романова опашеня. Густые ресницы лежали на её разрумянившихся матовых щеках. Обнимая податливое девичье тело, вдыхая запах её волос, Роман замер, оберегая краткий миг покоя и счастья. А потом его рука сама нашла ладони Анны и накрыла их.

Девушка пошевелилась, подняла на князя взгляд - и он крепко обнял её. Анна вздохнула, когда горячие губы легли ей на рот, но не отстранилась, а только теснее прижалась к князю. Умный жеребец замер, прядая ушами и не торопясь выбираться из сугроба.

Потом они разом отстранились друг от друга. Щёки Анны горели огнём, да и Роману сделалось жарко. Голова хмельно кружилась, горячая кровь быстрее бежала по жилам, и казалось, что он оставил где-то там, в снегах, добрые десять лет прошлой жизни.

Многих женщин любил Роман. Впервые попробовал сладкой ласки ещё в Новгороде, куда посылал его отец княжить совсем мальчишкой. Потом были купеческие и боярские дочки во Владимире. Всем им льстило, что их выбрал молодой князь, каждая мнила себя княгиней. Потом он женился на Предславе, женился, следуя замыслам давно почившего отца, который ещё в юности обручил сына с только родившейся дочкой Рюрика Рости-славича. Женившись, он остепенился, и хотя скоро охладел к жене, но последние годы на сторону поглядывал редко и совсем, кажется, забыл, как это бывает, когда дурит голову хмельной угар.

Повинуясь поводу, высоко задирая ноги и пропахивая в оседающем снегу борозду, серый в яблоках жеребец вывез седоков из оврага и ровной рысью пошёл обратно к городу. Анна сидела, чувствуя спиной широкое плечо Романа, и боялась лишний раз обернуться, чтобы взглянуть в его лицо. И сам князь тоже смотрел только на дорогу и не мог заставить себя взглянуть на девушку.

Так и не посмотрев на неё напоследок, Роман ссадил Анну в виду городских ворот, натянуто улыбнулся, глядя поверх её головы, и поскакал к реке, где уже вовсю шла кулачная потеха.

Опустив руки, как потерянная, Анна долго смотрела ему вслед. Потом, пошатываясь, побрела туда, куда неудержимо манило её кроваво-красное пятно княжеского корзна. Алое, как кровь, алое, как страсть.

Она уже поравнялась с другими горожанами, когда рядом опять застучали копыта.

- Анна Исаакиевна! - воскликнул знакомый голос, и перед девушкой лихо соскочил наземь Заслав. - Где ж ты пропадаешь? Я тебя обыскался!

Вздрогнув, как от пощёчины, Анна захлопала глазами. Кто это? Что? Разве она его звала? Разве он был ей нужен?

- Милена Рогволодовна обыскалась тебя, да и я тоже волновался. А ну, как утащат тебя?

- Кто же? - задрожав, потому что почуяла в его словах загадку, молвила Анна.

- Как - кто? - улыбнулся Заслав. - Черти, вот кто!

- У чертей, чай, своих баб полно! - Анна шагнула в сторону, и Заслав осёкся, почуяв в её словах горечь.

Мысленно обругав себя последними словами, он мягко придержал девушку за локоть:

- Не сердись, коли что не так сказал. По сердцу ты мне. Как тебя увижу, сам не свой делаюсь… Проси, чего хошь - всё исполню. Ну… Хошь, на коне прокачу?

Вороной, похожий на зверя, конь рыл копытом снег и выкатывал тёмные глаза.

- Нет, - быстро ответила Анна и попятилась, освобождая руку, - пусти. Не то увидят…

И, не оглядываясь, быстро пошла прочь, спеша затеряться в толпе.

До самого позднего вечера не находила себе места Анна. Горели губы, пылало лицо. Ей казалось, что все видят на её лице следы поцелуев. Она то и дело замирала, прижав руки к груди, словно пыталась удержать бьющееся сердце.

Милена сразу заметила, что с подругой творится неладное. Она уже была просватана, на Покров ждала своей свадьбы, а пока миловалась вовсю с женихом, молодым боярским сыном, Фомой Владимировичем.

Вечером боярышни собирались на посиделки. Анна не торопилась наряжаться - сидела как зачарованная.

- Ой, да что с тобою? - Милена подсела, обняла за плечи, потормошила. - Никак, притка[49] приключилась?

- Оставь меня, - тихо произнесла Анна.

- Да не больна ли ты? Не продуло ли часом? - коснулась Милена ладошкой её лба.

- Вроде не горишь…

- Не больна я.

- А что тогда?

- Да ничего, - уже с досадой отмахнулась девушка. Милена приподнялась, чтобы отойти, но пригляделась внимательнее, что-то вспомнила и тихо ахнула:

- Что? Неужто на гулянье? - И, догадавшись по вспыхнувшим глазам Анны обо всём, воскликнула: - Кто он?

Девушка покачала головой.

- А это мы сей же час выведаем, - Милена подскочила и, схватив Анну за руку, потащила вон. - Всё разгадаем!

- Не надо, - упиралась Анна.

- Всё узнаем! Погадаем на твоего суженого!

Девушки, стуча каблучками, сбежали по крутой лестнице, выскочили в холодные сени, оттуда боковым ходом в людскую. Здесь собрались почти все холопы, сидели на лавках и лежанках. Женщины возились по углам.

- Бабушка Аглаша, - появляясь в дверях, позвала Милена.

Холопы мигом забыли про дела, повскакали с мест, кланяясь боярышням. На зов из дальнего кута выползла согбенная старушка в тёмной понёве и душегрее из вытертого меха. То была старая кормилица боярина Рогволода, жившая у него в тереме милости ради. В детстве она сказывала сказки Мирославу и Милене, а теперь баловала холопьих детишек и надеялась дожить до боярских внуков.

- Аль звала, ягодка? - прошамкала она, улыбаясь наполовину беззубым ртом.

- Звала, бабушка Аглаша, - улыбнулась в ответ Милена. - А помнишь, как ты ворожила мне на жениха, когда я помладше была? Поворожи-ка теперь Аннушке, а то привиделся ей нонче на гулянье кто-то, а жених иль гость мимохожий - она не ведает.

- Незачем это, - отвернулась Анна, но старушка уже закивала:

- Сделаю, всё сделаю, красавицы. Идите за мной! Она повозилась в своём куту, собрала что-то в узелок и повела девушек под лестницу.

Там было темно, тихо и прохладно. Милена мигом замёрзла и обхватила себя за плечи руками. Анна не шевельнулась. Стояла, как снегурка заледенелая, спокойно глядела, как старушка возвращается, зажигает лучину, вставляет её в щели меж брёвен и раскладывает на приступочке нехитрые вещицы.

«И с чего я решила, что её разобрало? - думала Милена, косясь на подругу. - Не влюблена она ни в кого, точно зачарованная. Может, у неё суженого ятвяги убили, а сегодня он примерещился?.. Да не бывает, чтоб покойники белым днём при всём народе являлись… Ой, свят-свят!» - Девушка быстро перекрестилась.

Тем временем бабка Аглаша обвела угольком круг по полу, бормоча: «Чур сего места! Чур! Сгинь, всякая нечисть, рассыпься. Чур меня! Чур!» Затем достала два осколка зеркала и прислонила один из них к стене, а другое дала Анне в руки. Отразились друг в дружке зеркала, заблистала в глубине тёмная муть.

- Крест сыми, - распорядилась бабка.

Анна одной рукой стянула шнурок, передала его попятившейся Милене.

- Вот, - голос ворожеи упал до шёпота. - А теперь смотри вдаль, в самую грубину и повторяй: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный! Ряженый, суженый, приди, появись, ликом-зраком покажись!»

Анна послушно зашевелила губами. Не лежала у неё душа к гаданию, не о том были её помыслы. Но не отводила глаз от манящей мерцающей глубины, в сердце которой клубились какие-то тени.

- Гляди, гляди зорче, - доносился откуда-то издалека голос ворожеи. - Глаз отводить не смей, не то проглядишь суженого!

- Ряженый, суженый, приди, проявись, ликом-зраком покажись, - шептала Анна.

Заклубилась в зеркальной глубине тьма, взвихрились ветром чёрные кудри, блеснули из-под них ясные глаза, мелькнуло лицо - то самое, которое уже видела днём Анна так близко…

Отшатнувшись, девушка выронила зеркало.

4

Ввечеру в княжьих палатах шумел пир. Собралась княжья дружина, ближние бояре, все думцы и советники. Накрытые столы стояли не только в просторной гриднице, но и в сенях, откуда доносились хмельные разудалые голоса. Дружинники орали песни, налаживались плясать. Князя и бояр веселили скоморохи и гусляры. Призванный из сеней молодой дружинник Митусь, разрумянившись, как девушка, чуть дрожащим высоким голосом выводил песню:

Ой, да не туча встаёт, туча чёрная, да не ветры летят,

ветры буйные - налетает млад-грозен шестокрыл,

сокол-шестокрыл в стаю воронов. Как у воронов клювы крепкие,

клювы крепкие, когти острые, да каких самих - туча чёрная,

туча чёрная, тьма несметная. Как у сокола, бела кречета,

златы коготки, клюв серебряный, клюв серебряный, огненно перо.

Он летит-свистит, да подлётывает. Да как начал их сокол-шестокрыл

бить-клевать, пущать перья по ветру. Разлеталися перья чёрные,

разлеталися, наземь падали. Ай и летели прочь черны вороны,

да от сокола, бела кречета, очищалося небо синее, восходило в нём солнце красное…

- Добрый ты певец, Митусь, - в глазах у Романа прыгали бесы, - тебе б не воем - скоморохом быть. Оставайся при мне. А за песню - прими!

Снял с пальца перстень с красным камнем, бросил молодому дружиннику.

- Благодарствую, княже, - Митусь принял дар, поклонился. - За честь спасибо.

- Спой ещё, повесели гостей!

Митусю поднесли чашу с мёдом. Он осторожно выпил, вытер шёлковые, как косы у девушки, усы и, усевшись на место, запел снова.

Дожидаясь, пока чашник наполнит его чару мёдом, Роман озирал пирующих. С утра не брал его хмель - без мёда и вина был пьян князь, бродило в душе ретивое, и хотелось ему, чтобы все были радостны.

Бояре жадно жевали, пили большими глотками, утирали руки о камчатые скатерти, сыто рыгали и подтягивали к себе новые блюда. Одни ели обстоятельно, другие спешили заглотать как можно больше, третьи клевали всего понемногу. Иные налегали на меды и были уже зело пьяны, другие от сытости распускали пояса, но оставались трезвы. Кто-то уже клевал носом. Улыбаясь, Роман внимательно разглядывал бояр из-под прищуренных бровей. От многих он ждал измены, многим не доверял и жадно следил - не мелькнёт ли недобрый взгляд.

Слева от Романа, между боярином Твердятой и Иваном Владиславичем, сидел Заслав и, не обращая ни на кого внимания, вливал в себя чашу за чашей. На глазах князя он допил уже пятую и тотчас протянул её чашнику. Лицо его было темно, глаза погасли. Иной бы давно свалился под стол, а его ничего не брало.

- Заслав Сбыгневич! - окликнул боярина Роман. - Ты почто не весел на честном пиру? Аль печаль гложет, аль думу чёрную супротив меня задумал?

Заслав вскинул голову, как норовистый жеребчик. Взгляд его был мутным, но не от хмеля.

- Нет, княже, - громко, как всякий много выпивший человек, ответил он. - Не задумал я супротив тебя чёрной думы. А не весел я от того, что веселиться мне не с чего.

- Что за беда приключилась? - поощрил его на разговор Роман.

И тут Заслав побагровел, как маков цвет. Глаза сразу стали беспокойные, он осторожно оглянулся по сторонам.

- Люблю я, княже, - наконец выдавил он.

- Вот так-так! - рассмеялся Роман, устраиваясь на стольце поудобнее. - Так сватайся! Иль мне за тебя сватом быть? В чьём дому надумал взять жену?

Заслав поднял глаза на сидевшего напротив Рогволода Степаныча:

- У боярина Рогволода.

Тот поперхнулся мёдом. Про Анну он совсем забыл. А дочь Милена уже была сговорена за меньшого брата княжьего воеводы Вячеслава Толстого.

- Что, боярин? - расхохотался Роман, видя ошарашенное лицо Рогволода Степаныча. - А ну, как и впрямь - приду завтра сватом?

- Княже, - еле справившись с дыханием, вымолвил тот, - сделай милость… Да я завсегда тебе… да я…

- Вот и ладно! - Роман поставил чашу на стол. - Назавтра жди гостей!

* * *

Сказано - сделано. Последний день Масленицы наставал, впереди шесть долгих недель Великого поста, после май, когда добрые люди не женятся, тамо лето, которое ещё невесть каким выдастся, и уж после - осень и Покров, самая свадебная пора. Следовало поторопиться просвататься, пока есть время.

Поздно ночью, хмельным, приехал домой боярин Рогволод, утром не сразу вспомнил о княжьем сватовстве и "опомнился, лишь когда затопотали под окном копыта. И без того праздничная суета была в доме, а тут ещё пуще все забегали - неслыханное дело чинилось, второе за зиму сватовство.

Рогволодова боярыня сама вынесла на рушнике дорогим гостям каравай. Роман, идущий первым, чинно прошёл по половице, коснулся ладонями муравленой печи, перекрестился на образа, после принял из рук хозяйки хлеб.

- Ну, боярин Рогволод-свет Степаныч, - улыбнулся он, - у вас товар, у нас купец. И товар у тебя красный, не-ча его под лавкой-то прятать.

- Ой, вы гости дорогие, купцы именитые, - щурил в улыбке слегка опухшие со хмеля глаза хозяин, - уж и не ведаю, о каком товаре ведёте речь. Худоват я, не тороват. Не ошиблись ли вы, туда ли заехали?

По чину вели обряд. Сам Заслав помалкивал, опуская глаза, а речь вели двое его сватов - сам Сбыгнев Константинич, радеющий за сына, и Роман. Рогволод Степаныч скоро тоже увлёкся, начал отвечать, а вот Роман делался всё менее разговорчивым. И замолчал совсем, когда в первый раз упомянули имя Анны.

- Ой вы, сваты-сваточки, - прижимал руки к сердцу боярин Рогволод, - не моя Аннушка доченька. Сирота она, нет у неё защитника, окромя меня. Как сироту обижу? Как судьбу её решу, её не спросясь?

- А призови её, пущай сама скажет, люб ли ей наш молодец, - крутнул ус Сбыгнев Константинич.

- Аннушка, - распахнул двери боярин Рогволод. Девушка сидела в светёлке, ни жива, ни мертва. Как сказала ей встревоженная Милена, что прибыли сваты, словно окаменела она. Когда подружка подхватила её под локоток, пошла молча, опустив руки и глядя прямо перед собой.

Наклонив голову, переступила порог и встала, расправив плечи. Пусть и скромно была она одета, не прибиралась нарочно перед сватами, но в её бледном спокойном лице, прямом стройном стане, гордом повороте головы, величавом взгляде было столько внутренней силы и уверенности, что впору бы княгине. Сбыгнев Константинич, в первый раз увидевший избранницу сына, восхищённо покачал головой. Строгая красота девушки поразила его.

Сам Заслав вытаращился как вкопанный, а Роман, взглянув на молодого боярина, внезапно ощутил, как в груди шевельнулась горячая волна ревности.

- Вот, Аннушка, кровиночка моя, - с дрожью в голосе молвил Рогволод Степаныч, - знатные гости у нас. Добрый молодец пришёл за тобой, красна девица. Что ответишь? Люб ли он тебе? Идёшь ли за него замуж?

Анна повернула голову. Не помня себя, Заслав встал. Сейчас должна была решиться его судьба. Что она? Да и что сказать сироте, оставшейся на этом свете одной-одинешенькой, без семьи, без родимого дома, без достатка-приданого? Любая бы пошла замуж, коли кто позвал - всё лучше, чем одной горе мыкать да на чужих хлебах жить из милости. Серые глаза Анны встретились с глазами Заслава.

- Не люб он мне, - тихо молвила девушка. - Что?

Всем показалось, что они ослышались. Заслав подался вперёд:

- Как - не люб?

Медленно, словно замороженная, Анна поклонилась сперва ему, потом Рогволоду Степанычу, а после - остальным сватам.

- Ой вы, гости-господа, - заговорила она тихим голосом, - простите, что не по душе вам мои слова, да сердцу не прикажешь. Всем хорош Заслав, да не люблю я его. Простите!

Повернулась и вышла, точно выплыла.

Заслав остался стоять как громом поражённый. Боярин Рогволод, ещё не успевший отойти от потрясения, покрутил головой.

- Ума решилась девка, - проворчал он. - С перепугу молвила. Сейчас небось ревмя ревёт, что дурное слово с языка сорвалось… Помяни моё слово, боярин, назавтра же она другое скажет, да ещё благодарить будет, что сватаешь.

Коротки разговоры бывали у родителей с дочерьми - за кого сосватали, за того и пойдёшь. Непокорную могли и вожжами проучить, и запереть в светлице, покуда не одумается. Так то родные дочери. А тут сирота бесприютная. Боярин уже шагнул вслед за девушкой, когда вдруг, пристукнув ножнами меча об пол, поднялся Роман.

- Слово не воробей, - сказал, как отрезал, - вылетит -не изловишь. Ты, боярин, не неволь племянницу. Верно она молвила - сердцу не прикажешь. Пущай живёт мирно. Видать, поторопился ты, Заслав, со сватовством.

Сваты только головами качали, гадая, какая муха укусила князя, а Роман, выходя на улицу, вдруг запрокинул голову, вдыхая свежий ветер, и повеяло на него ласковой весной, и губы сами собой сложились в светлую улыбку.

5

Отшумела разгульная, весёлая, обжорная Масленица. Начался Великий Пост, и стало не до песен и веселья. Затянули потуже пояса смерды, бояре с постными лицами по полдня выстаивали в церкви, а после шли домой хлебать пустые щи и есть кашу без масла, запивая её квасом. На княжеском подворье, на половине княгини черным-черно было от монашек, нищих и убогих. Предслава оделяла их дарами, непрестанно молилась и то и дело выезжала в близлежащие монастыри, таская с собой дочерей. Роман не препятствовал ей, но и не разделял её порывов. Для него это был лишний повод не видеться с женой - в последнее время Предслава начала его раздражать. Всё в ней вызывало вражду - и смуглая половецкая кожа, и пухлые руки, и набожный взгляд, и то, как она ворковала над дочерьми. Даже запах её волос казался чужим. В начале Поста лопнуло терпение у Ольговичей. Устав ждать обещанного Витебска или же просто решив, что Мономашичи забыли про них, они решили действовать. Нарушив крестное целование не вставать на рать, покуда поряда не будет, Ярослав Всеволодович черниговский призвал своего сыновца, Олега Святославича, сына Святослава киевского, и послал его к Витебску занять этот город.

Смоленская земля зашевелилась. Не дойдя до уже совсем своего города, черниговцы разбрелись по земле. Дружинники врывались в деревни и боярские усадьбы, долбились сулицами в ворота городцов, тащили всё, что могли. В обозе с каждым днём становилось всё больше скота и полона. Обрастая добром, рать Ольговичей подошла наконец к Витебску, где сидел Борис друцкий, зять Давида Ростиславича.

Он успел послать в Смоленск гонца, и предупреждённый Давид отправил ему на помощь своего сыновца Мстислава Романовича, дав ему полки над началом смоленского тысяцкого Михалки и своего подручника Ростислава Владимировича.

Путаясь в весеннем тяжёлом снегу, войско смолян изо всех сил спешило к Витебску. В последний день, когда до города было рукой подать, пошёл обильный снег. Он завалил дороги, намёл в лесу аршинные сугробы, замедляя движение, но горячий Мстислав торопил и торопил своих людей.

- Не время медлить, - говорил он Михалке, ехавшему рядом. - Своя земля нам подмога. Да и Борис друцкий не станет отсиживаться за стенами, когда нас увидит!

дозорные доносят, что на подмогу к Ольговичам идут полочане, - отвечал Михалка.

- А пущай идут. Небось, не половцы! Как-нибудь справимся…

Последняя ночёвка была короткой. Поднявшись чуть свет, Мстислав поднял войско и двинулся навстречу Ольговичам.

В этот поход Олег Святославич взял сына Давида. Они пришли к Витебску накануне, успели встретить союзные полки полочан и приготовились к осаде и бою, когда дозорные обнаружили смольян.

Мстислав не ожидал, что черниговцы его опередят, но не стал тратить время и готовиться к битве. Едва густой заснеженный лес раздался перед его воинами и они увидели бревенчатые стены Витебска над двинскими берегами, Мстислав кликнул знаменошу и велел расчехлять стяги.

- Братья и други! - воскликнул он звенящим от предвкушения битвы голосом. - Постоим за Мономашичей! Не дадим Ольговичам нашей земли!

- Погодь, - попробовал остановить его Михалка, - дай хоть полки снарядить…

- Да какие там полки! - запальчиво перебил его Мстислав. - Враг на земле нашей! Гнать его надо!.. Ты иди лесом, а я ударю в самое сердце.

Старшая дружина сгрудилась вокруг своего князя. Молодшая горячила коней, готовая сорваться на скок. Мстислав первым пришпорил коня.

Ольговичи ждали атаки. Они стояли плотным строем - в середине пешцы и лучники, справа и слева два крыла конницы. Союзники-полочане располагались поодаль, закрывая черниговцев со стороны леса.

Взрывая снег, поднимая колючую белую пелену, мчались смоляне. Мстислав припал к луке седла, держал меч на отлёте, в упоении скачки кричал что-то яростно-счастливое. Лучники выпустили навстречу тучу стрел. Кто-то упал, под кем-то рухнул конь, но бешеный натиск остановить было невозможно. Княжеская дружина ворвалась в сердце войска смолян, и завязалась сеча.

Мстислав прорывался туда, где под стягом мелькало ярко-синее княжеское корзно. Окружавшие его отроки размётывали в стороны всех, кто вставал у князя на пути. Мстислав спешил, но кто-то из бояр поспел первым - на глазах у князя воин в синем корзне покачнулся в седле и упал наземь, роняя оружие. Стяг заколебался, качнулся из стороны в сторону раз, другой и, подрубленный, упал, исчезнув под телами. Черниговцы дрогнули.

С другой стороны Михалка вёл свои полки на полочан. Но те встретили смолян такой тучей стрел, что пешцы не выдержали. Сначала они замедлили шаг, а когда полочане двинулись навстречу, дрогнули и побежали. Михалкина дружина сталась почти одна и хоть приняла бой, но отступила.

- Рубон! Рубон! - загремел над полем боя старинный боевой клич полочан, кинувшихся в погоню за разбегающимся врагом.

Михалка изо всех сил пришпоривал коня. Попасть в плен - что могло быть позорнее? Но кроме поражения в битве грозила и другая беда - победа ударит в голову Ольговичам, и тогда не миновать новой большой войны. Спеша к спасительному лесу, Михалка боялся оглянуться и всё ждал, что вот-вот падёт под ним раненный стрелой конь или его самого вырвет из седла по-половецки брошенный аркан.

Опушка приблизилась, деревья расступились и сомкнули свои молчаливые ряды у него за спиной. Только тогда Михалка обернулся.

Полочане не преследовали беглецов. Похватав кого успели, они повернули назад, где у берега Двины смоляне Ростислава Владимировича добивали черниговцев и ворвались к ним в тыл.

Сам Мстислав этого не знал. Как ураган, он промчался по полкам черниговцев, разбил их и потоптал стяги. Сотский крикнул ему, что убит кто-то из противных князей, и Мстислав готовился праздновать победу. Враги бежали, и их прогнал он.

Разметав черниговцев по берегу Двины, Мстислав с довольной улыбкой остановил наконец коня. Дружинники собирались вокруг него. Некоторые гнали перед собой взятых в полон черниговцев.

- Что, получили на орехи? - посмеивались над пленными смоляне. - Князь ваш убит, стяги порублены.

- Повадился кувшин по воду - тут ему и конец пришёл, - усмехнулся Мстислав. - Ворочаемся к полочанам!

Бросив меч в ножны, он первым поворотил коня к высокому берегу Двины, где ещё догорал бой. Мстислав не спешил - чувствовал, что биться больше не придётся: само его появление сломит сопротивление последних черниговцев и полочан. Князь уже улыбался, представляя, как победителем въедет в Смоленск. Хорошо бы взять в полон кого-нибудь из черниговских князей! То-то было бы ему чести! Оторвавшись от Ростислава Владимировича, он скакал во главе своей дружины и всё ещё продолжал улыбаться, пребывая в сладостных мечтах, когда въехал в самое сердце чужих полков.

- Братцы, это ж князь! - крикнул кто-то, и несколько рук схватили за узду и упряжь коня.

- Знамо, князь, холоп, - гордо выпрямился Мстислав. - Убери лапы, мужичье!

- Князь! Князь! - загалдели вокруг. Не только простые пешцы - несколько дружинников окружили Мстислава.

- А ну-ка, слезь, княже, с коня! - по-хозяйски протянул руку к поводу коня какой-то боярин.

- Да ты что? - вспылил Мстислав. - Да кто ты такой?

- Я-то? - Боярин усмехнулся. - Я Олега Святославича тысяцкий Евстигней!

- А, - Мстислав разинул рот, - а где…

- Князь-то? А вон!

Евстигней мотнул головой: в стороне под слегка помятым стягом - видимо, его подняли из-под конских копыт, - стоял Олег Святославич. Без шелома, лицо его было отрешённым и пустым. В глазах вспыхивала горечь и боль.

В этом бою был убит его единственный сын Давид, оставив сиротой малолетнего сына Мстислава. Но Мстислав Романович этого ещё не знал. А тогда он только привыкал к нежданной участи пленника князей Ольговичей и к пути в Чернигов.

Глава 7

1

Обрадовавшись победе, полки Ольговичей двинулись к Смоленску, но Рюрик, узнав о поражении Мстислава Романовича, отправил им навстречу посла. «Если ты, - писано было рукой Рюрика в грамоте Ярославу черниговскому, - обрадовавшись случаю, поехал убить моего брата, то нарушил наш ряд и крестное целование, и вот тебе твои грамоты. Ступай ныне к Смоленску, а я пойду к Чернигову, и как нас Бог рассудит и крест честный».

Не глуп был Ярослав черниговский - едва получив грамоту, он воротил полки и отправил своих послов к Рюрику в Киев, оправдываясь, что виной всему Давид, помогавший зятю Борису.

Изворотливы были Ольговичи, чуяли свою силу - вместо того чтобы собирать полки, Рюрик опять слал к ним грамоты. Ярослав Всеволодович и брат его, Игорь Святославич новгород-северский, знали - некрепко сидел Рюрик Ростиславич на золотом киевском столе. Во всём оглядывался то на Всеволода Юрьевича владимирского, то на зятя своего, Романа волынского. Силён был Киев, богат и тороват, как в старые времена, но коли не поддержат его остальные земли, не соберёт он ратной силы. Ольговичам только того и было надобно.

А пока князья слали грамоты, взаимно обвиняя друг друга. Дескать, Рюрик был готов уступить им Витебск, но посол вовремя не прибыл к Давиду, тот ничего не знал о сделке, а поспешившие черниговские князья, яко тати, вошли в Смоленскую землю. Как Давид мог ещё поступить?

Ольговичам всё было как с гуся вода. И, как к последнему средству, прибег Рюрик к подмоге Всеволода Большое Гнездо. Не любил он владимиро-суздальского князя, ибо слишком большой вес забирал Всеволод на Руси, желал, чтобы все с ним считались. Не только Новгород, не только Галич - на самый Киев замахивался, мечтая собрать под собой всю Русь, прочих князей сделав подручниками и послушными исполнителями его воли. Один раз выступили против него рязанские князья Глебовичи -а теперь сломлены и во всём ему послушны. Новгородцы уж на что вольнолюбивы, а поставил им Всеволод своего митрополита и князя дал по собственному желанию, а не по решению веча. Галич - далёкий край, а и тот повинуется Владимиру-на-Клязьме. Один раз уже заставил Всеволод Рюрика отдать ему поросские города, обидев Романа волынского. Крепкого союзника лишился тогда киевский князь, а приобрёл сильного врага. Чего теперь предстоит лишиться Рюрику? Не сделается ли он вовсе подручником Всеволода Юрьевича, не способным управиться с воинственными соседями?

Долго думал Рюрик, как бы попросить помощи у владимиро-суздальской земли, не уронив княжьего достоинства, и наконец придумал. Повёз его боярин Славн ко Всеволоду такую грамоту:

«Мы уговорились садиться на коней к Рождеству и съехаться в Чернигове. Я собрался с братьми моими и дикими половцами, ждал, а ты не сел на коня, поверил Ольговичам, что станут в нашей воле. Услышав это, я распустил братию и половцев и целовал с Ярославом крест, что не воевать, покуда роты не уладим, а теперь твой и мой сын Мстислав сидит в плену у Ольговичей. Ты бы сел на коня, и, съехавшись все, пометили бы за свою обиду и срам, а племянника выстояли и правду свою нашли».

Ловко придумал Рюрик - вроде бы упрекал Всеволода в нерешительности, но признавал, что без него, без северного союзника, дело сладить будет трудно. Иной бы князь, считающий себя сильным, обиделся, что на него возлагают вину за чужую вражду, но ответ Всеволода, присланный с тем же Славном, был краток:

«Начинай, а я буду готов».

2

В конце лета во Владимир-Волынский прибыли послы из Чернигова. Роман лето проводил в своих землях. Несколько деревень приняли к себе переселённых ятвягов, и он наезжал в них чуть ли не ежедённо, чтобы спросить с тиунов, как привыкают к новой жизни литовцы.

Предсказание визненского воеводы Горяты сбывалось - ятвягов трудно оказалось приохотить к земле. Они отказывались идти на пашню, не отзывались на призывы старост, даже свои наделы орали неохотно. Челядинцы то и дело волокли кого-нибудь из ятвягов на правёж.

- И что за наказание на мою голову, - жаловался Роману тиун Ерошка Боголюб. - Сидят сиднями в своих землянках, носа не кажут. На пашню весной выползали, но пахали только своё. Двоих я поставил орать целину - так они день проработали, а потом ушли. Повелел поймать да бросить в поруб - так они до сих пор там сидят. Бабы ихние весь порог оббили - то молили, то грозили. Как повелишь.

- А что велить? - недовольно морщился Роман. - Озимые пора орать. Так ты вот что, Ерошка, - тех двоих запряги в орало да пущай орут заместо коней. А прочих собери да предостереги: не выйдете на пашню - с вами то же будет.

- А что как заупрямятся?

- Силой заставь. Мне ли тебя учить?.. И смотри у меня - не соберут урожая, я с тебя спрошу!

Ерошка склонился в поклоне, едва не метя бородой землю.

Покидая деревню, Роман не спешил в город. Не хотелось ему в душные горницы, с души воротило от одного воспоминания о жене. Предслава все дни проводила в молитвах, окружила себя монашками. Пышнотелые боярыни сидели рядками в её покоях, шушукались, шебуршали, словно мыши. Сама Предслава стала придирчивой, не отходила от мужа ни на шаг, лезла на глаза, то и дело отрывала его от дум, требуя то того, то другого.

Вспоминая Предславу, её увядающее лицо с первыми морщинами и опущенными уголками губ, её капризный голос, её постоянные слёзы, Роман хмурился. Он знал, почему переменилась Предслава - княгиня стала такой после ссоры Романа с её отцом Рюриком. Сперва княгиня защищала отца, спорила, молила, и случалось, лаская жену, Роман склонялся к тому, чтобы верить ей. Но после того как пришлось ему пережить унижение от Рюрика, после того как тот обошёлся с ним, как с подручником, принял от него меч и даровал от щедрот своих даже не два, а полтора города, - пролегла между супругами трещина.

Затаился Роман. Всю зиму, весну и половину лета следил он за переменами на Руси. В конце Великого Поста собрал Рюрик полки своих союзников и половцев, пошёл на Ольговичей. Пересылался со Всеволодом и Ярославом черниговскими. Ольговичи, ожидая, что вот-вот выступит и Всеволод Юрьевич, предлагали сложить оружие. Ярослав собирался отпустить Мстислава Романовича без выкупа, звал Рюрика целовать крест на мир, говорил, что будет мириться со Всеволодом. Рюрик сего не хотел. Желал он сам выступить миротворцем и тем самым воротить Киеву звание стольного города Руси, а себе - славу великого князя. Он требовал, чтобы черниговцы дали его послам проход через свои земли до Всеволода, но слишком далеко всё зашло. Ярослав не верил Рюрику, который уже столько раз сговаривался с его недругами за спиной Ольговичей, и боялся, что, переславшись послами, северные и южные Мономашичи нападут на него с двух сторон.

Волынь пока не вмешивалась, но уже понимал Роман, что вот-вот начнётся война. Он знал, что Рюрик собирает войска, что Всеволод на севере копит силы. Рязанские князья уже сели на коней, полочане ждут слова от черниговских князей. Всеволода и Ярослава пока сдерживал Новгород - оба мечтали посадить на новгородский стол своего подручника, чтобы управлять богатой волостью. Понимали - тот, чей князь встанет на ступень на вечевой площади возле Святой Софии, тот и победил. Пока сила была на стороне Ярослава, но ум и византийская изворотливость Всеволода Юрьевича были всем хорошо известны. Не сегодня завтра пересилит он, и тогда войны не избежать.

Опустив голову на грудь, Роман ехал впереди своей дружины, когда из-за поворота дороги показался всадник. Припав к гриве коня, он мчался прямо на князя.

- Кня-аже! Княже! - донёсся его голос.

Роман резко натянул повод. Только что он был спокоен и задумчив - и вот уже собран, тёмные глаза прищурены, рука касается черена меча.

- Княже! - Дружинник, поравнявшись, сдёрнул с головы шапку. - Послы до тебя!

- Откуда?

- Из Чернигова!

Не говоря ни слова, Роман пришпорил коня, послал его в галоп. Оторвавшись далеко вперёд от дружины, распугивая людей на улицах, ворвался Роман на княжье подворье. Возле терема стояли возки, конюшие хлопотали над чужими лошадьми. Спешившись и бросив поводья отроку, Роман через две ступени взбежал на крыльцо.

В палатах его ждали. Двое бояр и дьяк поднялись навстречу. Одного боярина Роман знал - то был Ольстин Олексич, думный боярин и старый советник черниговских князей, верно служивший сперва Святославу Всеволодичу, а теперь его младшему брату Ярославу. Второй был незнаком.

- Здрав будь, Романе, князь волынский, - могучий Ольстин Олексич поклонился, доставая пальцами пол. Круглое лицо его напряглось от натуги, но голос не потерял силы. - Прибыли мы к тебе от господина и князя нашего Ярослава Всеволодича черниговского.

- Здравы будьте, гости дорогие, - отрывисто бросил Роман, проходя к стольцу. - Как здоровье брата моего, Ярослава?

- Недужен князь Ярослав, - вздохнул боярин Ольстин. - Не в добрый час одолела его слабость, ибо грядёт война.

- Что, неужто, вести худые пришли в Чернигов?

- Куда уж хуже-то! Одолел князя нашего Всеволод владимирский, забрал под себя Новгород. А ныне, чуя слабость нашу, Рюрик киевский ведёт на Чернигов свои полки. Призвал князей-подручников и половцев. Князь наш, Ярослав Всеволодич, просит вспомнить давнюю дружбу и обнажить меч свой. Общие у нас враги, княже, супротив них сообща и встать надобно.

Роман слушал, кивая головой. К Рюрику любви у него не было. Крепко обидел его киевский князь, а после унизил. Прежде был Роман слаб - раны, полученные в Польше, давали о себе знать. Теперь он оправился и был готов отомстить.

- Добро, бояре черниговские, - кивнул он, выходя из раздумий. - Ворочайтесь в Чернигов да передайте Ярославу - помнит князь Роман давние клятвы, от обещаний не отрекается и готов помочь. Нынче ввечеру жду вас на почётный пир, а пока отдохните с дороги. Спешили, чай, умаялись!

Бояре зашевелились, кланяясь и пятясь к дверям. Роман остался один. Подперев голову рукой сидел, думал.

Сомнения терзали волынского князя. В молодости он немало повидал, бывал во всяких городах, знал их жизнь. Новгород и Галич стояли на вольности - слишком близка Европа, где другие обычаи и законы, слишком много значат там торговля и богатство. Полоцкие княжества измельчали, после смерти Всеслава-оборотня среди его многочисленных потомков не родилось никого, достойного продолжить дело великого предка. Владимиро-суздальская Русь только мужает, и, как всякой юности, ей свойственно свысока смотреть на окружающий мир и считать себя умнее всех. Древняя Рязань сейчас переживает не лучшие времена - несладко жить в тени Владимира-на-Клязьме. Смоленск затерян в лесах. Киев изо всех сил старается собрать воедино расползающуюся страну, но перенимает силу молодой Владимир. Черниговская земля в самом сердце Руси. Отовсюду туда бегут дороги - и на север, и на юг, и на запад, и на восток. Гордятся своим прадедом Ольговичи, от Олега Гориславича унаследовали они ненависть к Киеву и его преемнику Владимиру-на-Клязьме. Да только всё не так просто. Последний достойный князь был в том роду - Святослав киевский, да умер два года назад. Ярослав, брат его, недужен - годы дают о себе знать. А прочие, кто придёт им на смену? Что принесут они Руси, своим союзникам и недругам?

Много думал Роман. Не сомневался, что настала пора поквитаться с Рюриком киевским за всё. Так и эдак прикидывал, призывал и до, и после пира боярина Ольстина, подолгу беседовал с ним о Черниговщине, звал бояр, выспрашивал, что слышно о соседях. После думал снова.

Рюрик его не боялся, ибо решил, что Романа смирили раны и рота подручника Киева. Рюрик даже не слал ему послов. О нём вообще забыли на Руси - сидит у себя на Волыни, и ладно, пущай сидит. Но со стороны виднее, кто прав, кто виноват.

Надумав, Роман не стал медлить. Обнадеженные и обласканные послы уехали в Чернигов, унося радостную весть, а князь, едва осела за их возками пыль, велел кликнуть к себе Заслава.

Не ведал молодой воевода, что стал невольным соперником Романа, что перешёл ему дорогу, посватавшись к Анне, дочери боярина Исаакия Захарьевича. Роман сам не признавался себе в том. За делами он иногда забывал об Анне, но о Заславе помнил всегда. Из тысяцкого сделал его воеводой, дал в кормление новую деревеньку недалеко от Вельска. И сейчас первым делом подумал про него.

Позвав Заслава, князь поймал себя на мысли, что откупается от него - то новым званием, то новой волостью, а теперь вот походом на Киевщину. Льёт бальзам на раны, поскольку бывает так - что больному впрок, то здоровому смерть.

Заслав явился быстро. Поглядев в его пасмурное лицо, Роман вскинул брови:

- Что опять невесел, боярин? Аль нездоров?

- За заботу спасибо тебе, Здоров я, - почтительно, но коротко ответил Заслав.

- Так, может, в дому какая беда?

- И дома все здоровы.

- Хм, - Роман прищурился. - Никак, невеста упрямится?

Лицо Заслава прорезала судорога. О какой невесте толкует князь, когда Анна его видеть не желает. Они и не видались с Пасхи вовсе, известно лишь, что пожаловал ей князь на сиротство деревеньку, где и проживает она над рекой Муховцем. А Заслав её из сердца выбросить не может.

- Нет у меня невесты, княже, - через силу выдавил Заслав. - Один я.

- Ну а раз невесты нет, то вот тебе мой сказ, Заслав Сбыгневич. Сей же день собирайся в поход. Бери свои полки да отправляйся в городец Полонный, что мне тестем моим Рюриком был жалован. Вставай там моим воеводой и всю землю, что вокруг, забирай под меня. Заре-ческ, Дорогобуж, Острог, все города по Случи. Не давай Рюрику покоя. Полную волю тебе даю.

Вскинув голову, Заслав вытаращил на князя глаза. Ещё вчера он не думал о таком.

- Прости меня, княже, коли что не так скажу, - выговорил он, - только я…

Роман мгновенно напрягся. В каждом он ждал измены, любого мог назвать своим ворогом.

- Боишься? - выдохнул он. - Сил в себе не чуешь? Сумлеваешься? - Подавшись вперёд, он впился колючим чёрным взглядом в лицо Заслава, и тот похолодел, чувствуя, как по спине побежала первая неприятная струйка пота.

- Нет, княже, - еле выдавил он, - но… Неужто война?

- Проснулся! Коли баба так твоей душой овладела, так и ступай к её подолу, держись за него крепче. А мне вой надобны, а не трусы.

Лицо его перекосилось, он зло оскалился, и Заслав, содрогнувшись, опустился на колени.

- Прости, княже. Не сумлевайся во мне! Верный я твой слуга! Что хошь, исполню.

- А раз исполнишь, - Роман встал, сверху›вниз глядя на коленопреклонённого Заслава, - то не мешкая скачи в Полонный. И землю Рюрикову не жалей! Не хотел он мне добром дать то, что мне по роду и чести положено, так я сам возьму! Ступай!

Заслав поднялся и, пятясь, выбрался наружу. Он и злился - как-никак только что вызвал гнев князя и кто знает, не на смерть ли послал его Роман, - и радовался - всё-таки на него, не на кого другого пал княжий выбор, - и печалился. И не знал, чего в его душе больше. Но чувствовал - только в битве сможет он отвлечься и забыть Анну.

3

Один раз, вспомнив про Анну, Роман уже не мог больше сдерживаться и сорвался в дорогу. Никому не сказавшись, взяв с собой лишь нескольких отроков, князь спешно выехал из города и поскакал берегом Буга в сторону Муховца.

Он не видел девушку с начала лета, когда пожаловал ей бывшую деревеньку боярина Остамира. Боярин Рогволод помог племяннице переселиться на новое место.

Зарев-месяц выдался тихим - ни ветры не дули, ни лишней капли дождя не упало с небес, но тут вдруг задул резкий ветер, и в небе заклубились невесть откуда взявшиеся тучи. В воздухе запахло дождём. Правя конём одной рукой, Роман скакал через рощу по узкой дороге. Рядом блестела река. Притихшие перед непогодой птицы не нарушали лесную полусонную тишину. Отроки скакали позади, не пытаясь даже поравняться с князевым серым в яблоках жеребцом.

Над головой посветлело, деревья расступились, и всадники выскочили на опушку. Река здесь делала поворот, вливаясь в Западый Буг. Берега большой реки были покрыты пойменными лесами. Прямо перед князем раскинулся луг, по которому бродило немалое стадо. Дорога шла прямо, перерезая луг надвое, и спускалась к небольшому селу, возле которого стояла боярская усадьба. Ветер дул князю в лицо, волоча навстречу с того берега дождевую тучу. За рекой между землёй и небом уже протянулись нити ливня. В воздухе запахло сыростью.

Неожиданно Роман вспомнил, как приехал сюда в первый раз.

* * *

Боярин Рогволод явился к нему в терем, чтобы от имени Анны поблагодарить за дар.

- Да видал ли ты деревеньку? - спросил у него Роман.

- Видал, княже, - степенно кивнул боярин. - Невелика, но добра и богата.

- Так и я хочу взглянуть, - решительно сказал князь и направился к выходу.

Пока седлали коней, Рогволод отправил к племяннице отрока с вестью о нежданных гостях. Скача рядом с князем, он невольно хмурился - девушка только-только перебралась в новый дом. Когда только она возьмётся за хозяйство, когда ещё станет полноправной госпожой - совсем одна, коли не считать старой тётки и двух холопок и конюшего, которых снарядил с нею боярин Рогволод.

Анна оказалась на высоте. Подъезжая к усадьбе, Рогволод Степаныч ждал суеты и возни, но всё было чинно и спокойно. Воротник распахнул двери, низко поклонился проезжавшим мимо всадникам. Конюшие подбежали принять лошадей, на крыльце показалась Анна. Видно было, что она только-только приоделась и торопливо оправляла подол новенького летника и кокошник на русых волосах. Свежее лицо её было бледно, но на губах играла улыбка.

- Ой, проходите, гости дорогие! - певуче молвила она, кланяясь. - Сделайте милость! Угощение сейчас поспеет!

Роман спешился первым, не глядя кинув поводья отрокам, поднялся на крыльцо. Анна стояла перед ним, опустив руки и глядя в глаза. Была она высока, почти вровень с князем, который был среднего роста, как все в роду его отца. Улыбка всё ещё дрожала на её губах, и Роман некстати вспомнил, как целовал их на Масленицу.

- Провожай в дом, хозяюшка, - боярин Рогволод поднялся на крыльцо.

- Вот, князь приехал на твоё житье-бытье поглядеть.

- А проходите, таить мне нечего! - Анна толкнула дверь, посторонилась, пропуская Романа вперёд.

Ни разу не был князь у боярина Остамира, хотя любил иногда нагрянуть к боярам, коли случалось ему охотиться неподалёку от чьих-нибудь угодий. О многом ему могли рассказать лёгкий беспорядок на дворе, неосторожно брошенный взгляд или слово, виноватые или угодливо-счастливые лица дворни - правду говорят: каков поп, таков и приход. Здесь холопы лезли на глаза, пялились на князя, не таясь, но стоило Анне покоситься в их сторону, срывались с места, как ошпаренные.

В горнице было чисто, недавно натёртые полы блестели, на лавках новые полавочники, оконца отволочены, впуская свежий воздух. На столе уже расстелена камчатая скатерть.

- Опраска! - позвала Анна. Заглянула девушка, на вид её ровесница:

- Чего, боярышня?

- Вели подавать. Да пущай меды несут - гости проголодались с дороги!

Рогволод покосился на князя, но Роман уже проходил во главу стола. Отроки и боярин разместились рядом. Девки споро расставили блюда, внесли и разлили по чарам мёд и брагу.

- Уж не обессудьте, гости дорогие, - Анна встала у стола, сложив руки на расшитом сверху донизу переднике, - не ждала я гостей, что успели, то и сготовили.

Роман снизу вверх поглядел на девушку, окинул придирчивым взглядом её ладный стан - стройна, как молодая рябинка, толстая коса лежит на груди, взгляд взволнованный - каково-то понравится гостям угощение.

Роман не был голоден, но отведал сочива с мясом, отпил мёда, попробовал пирогов и с улыбкой выпрямился.

- Знатная ты хозяйка, Анна Исаакиевна, - пригладил он усы.

- Да что я! Вот повариха у меня - та мастерица, - улыбнулась девушка.

- А каково тебе здесь? Большое хозяйство?

- У батюшки и не с таким управлялась, - чуть пожала плечами Анна.

- Вот как? - Роман встал. - А покажи своё подворье! Охота мне взглянуть, как ты живёшь.

Боярин Рогволод встрепенулся, приподнялся было из-за стола, но Роман уже выходил, не обращая внимания на своих спутников.

Анна задержалась подле вуя, но когда Роман прошёлся по резному крыльцу, она вдруг оказалась рядом. Быстро взглянув в сторону князя, девушка сошла со ступенек и направилась через двор.

Отроки прервали работу, поклонились молодой хозяйке. Она прошла мимо. По пути приостановилась возле бретьяниц и повалуши, осторожно обошла яму, которую вырыли на задах для новой клети, и вышла к саду. Деревья спускались к реке. За нею виднелись поля.

Здесь уже некуда было идти. Анна остановилась, словно раздумывая.

- Хозяйство моё невелико, управиться нетрудно. Старосту я другого поставила - прежний меня не слушался. Пашню вспахали. Урожай ждём добрый - вон как зазеленело дружно.

Роман не ответил, и, повернувшись к нему, Анна встретила прямой взгляд. Несколько мгновений она молчала, а потом сама положила руки ему на плечи.

Быстро, словно боясь, что раздумает, Роман привлёк девушку к себе и поцеловал…

* * *

Когда князь с отроками подскакал к деревне, на землю упали первые капли дождя, прибили на дороге пыль. Широкие листья кустов у ограды подрагивали под их тяжестью.

Ошарашенный воротник выскочил под начинающийся дождь, рухнул коленями в мокрую пыль. Из распахнутых дверей конюшни показались удивлённые лица отроков. Спешившая укрыться от дождя холопка, выскочившая из-за угла, всплеснула руками и со всех ног бросилась в терем.

Роман прыжком спешился.

- Эй! Есть кто дома? - крикнул он зычным голосом. Дождь стремительно усиливался, и корзно и волосы его успели намокнуть, пока он одолел несколько шагов до крыльца.

Навстречу ему выскочила Анна - одетая просто, в тёмном платье, с ленточкой в косе. Ахнула, всплеснув руками.

- Приехал!

Роман остановился перед нею. Дождь дробно стучал по тесовому навесу крыльца, потоки воды уже лились на землю. Спутники князя поднимались по ступеням.

- Ждала? - спросил Роман.

- Ой, - только и выдохнула Анна, прижимая руки к груди, и этого коротенького слова оказалось достаточно. Не обращая внимания на своих отроков, на здешних холопов, Роман обхватил её за плечи и прижал к груди.

Стук двери заставил их отпрянуть друг от друга. Вышла боярыня Забава Захарьевна. Тётка совсем походила на монашку - только клобука не хватало да большого креста на шее.

- Ой, ты, благодетель наш, княже Романе, - поясно поклонилась она, - да как же благодарить нам тебя, сиротам? Не оставляешь ты нас своими благими деяниями. Век за тебя буду Господа молить!

- То князева первая забота - защищать сирот да вдов, заступаться за обиженных, - сухо ответил Роман. Не понравилось ему, что помешала боярыня нежданным приходом. Анна же держалась спокойно, и, искоса взглянув в лицо девушке, Роман поразился - столько достоинства было в её лице, что иной княгине впору.

- Проводи в горницы, хозяйка, - сказал он и первым прошёл внутрь.

В горнице на сей раз было пусто и скромно - хозяйки не ждали гостей. Не смущаясь, Роман сел к столу. Одарив его коротким взглядом через плечо, Анна вышла, но вскоре вернулась, поставила перед князем чашу с мёдом.

- Сделай милость - отобедай с нами, княже, - просто сказала она.

Роман глотнул мёда, бросил взгляд в окно. Снаружи потемнело - ливень разошёлся не на шутку.

- Не токмо обедать - и вечерять у вас же буду, - молвил он. - Покуда непогода не уляжется. Не потесним, хозяева?

Забава Захарьевна торопливо залопотала, что это для неё великая честь, а Анна ничего не сказала, только опустила глаза. В уголках её губ мелькнула смущённая улыбка.

* * *

Расторопная холопка Опраска взбила князю постель, повертелась вокруг, улыбаясь. Была она хороша собой и ладно скроена, на дворе заглядывались на неё парни, даже княжьи дружинники нет-нет да и подмигивали ей, но велика честь удостоиться княжьего ласкового взгляда. Но Роман не обратил на неё никакого внимания. Меченоша стянул с него сапоги, помог разоблачиться и удалился.

Оставшись один, Роман некоторое время сидел на постели, слушал затихающий шум дождя. Где-то в темноте ещё шуршали капли, с крыши звонко срывалась капель. От отволоченного оконца тянуло свежестью и сыростью. Князь вспомнил, как ворвался он на крыльцо, как приникла к нему девушка…

Осторожно ступая босыми ногами, Роман выбрался из ложницы. Отрока у порога не было - небось, увязался за Опраской. В иное время крепко наказал бы его князь, но сейчас ему было не до того. Чувствуя себя мальчишкой, он крадучись пробрался в переднюю горницу, открыл дверь в сени - и едва не столкнулся с лёгкой тенью.

Анна задохнулась, отпрянув. В полутьме горели её глаза. Распущенная коса лежала на спине.

- Дождь, - виновато вымолвила она. - Душно. Не спится.

Не дав ей договорить, Роман рывком привлёк её к себе. Голова девушки запрокинулась, губы потянулись навстречу губам, прохладные руки обвились вокруг шеи.

Вскинув её на руки и бегом возвращаясь к себе с нежданной и желанной добычей, Роман ещё раз порадовался, что расторопная девка Опраска сумела увести с порога его отрока.

Потом она извивалась в его руках, прижималась разгорячённым телом, то замирала под поцелуями, то стонала от ласки и, уже обессилев, вжимала лицо ему в грудь, целуя солоноватую от пота смуглую кожу на груди и плечах Романа. А тот дышал запахом её волос и меньше всего на свете думал в это время о жене и войне.

4

Обоз растянулся на целую версту. Скрипели колеса, покачивались тяжело груженные возы, мычал скот, слышался глухой людской гомон.

Подавшись вперёд, Заслав сердито озирался по сторонам. Его дружина рассеялась - половина охраняла обоз, вторая половина рыскала вокруг. Полсотни ближних воев держались позади, не смея тревожить воеводу.

С утра прошёл дождь, на дороге возы разбрызгивали колёсами лужи. Бредшие пешими люди месили грязь. Мужчины, женщины, дети. Самых маленьких несли на руках.

Заслав был зол с утра. Эта злость началась не сегодня и не вчера. Она нарастала исподволь, и он не мог понять её причину. Всё сплелось в его душе - и эта война, на которую его отправил князь, и то, что приходилось грабить и уводить в полон своих же русских людей, и то, что он был в разлуке с Анной. Если бы знать наверняка, что часть этих смердов потом будут поселены в её землях, что несколько возов добра и небольшой табун коней достанутся ей и станут его свадебным подарком, - ему было бы много легче.

Войско возвращалось из-под Деревича. До этого нападению подверглись Колодяжин, Губин и Гройница. Пощадили Изяславль - через него шла дорога на Владимир-Волынский, по которой Заслав наладился отправить князю обоз с добром, - и города ниже по течению Случи. Война шла настоящая - Заславовы полки рыскали по земле, деревни и сёла зорили, грабя, и случалось, убивая кого из местных, небольшие городцы брали на щит. Возле Межибожья спалили несколько застав. Побеспокоили и сам город, но долго стоять под его стенами не стали - пожгли посады, накоротке схлестнулись с местной дружиной, похватали, что плохо лежит, и ушли прочь.

Стены Полонного были уже видны. Передняя сотня подскакала к воротам. Их створки заскрипели, отворяясь.

Заслав не любил этот город. Издавна был отписан он киевскими князьями для Киевской епархии. Не иначе как с подачи митрополита Никифора Рюрик передал город зятю - лишь бы утишить его буйный нрав. Заслав ещё помнил, как косились на его дружину на владычном подворье, когда он привёл сюда людей. Счастье, что привёз с собой священника - только он и соглашался служить для воев заутрени и вечерни. Воевода Полонного, сотский Степан по прозвищу Сурок, мужик тихой и богобоязненный, так и вовсе скис, когда Заслав поселился у него. И сущим наказанием было для него решение Заслава, что его дружина тоже должна ходить в походы, в то время как для защиты города остались три лучшие волынские сотни.

Сейчас Степан на чалой кобыле ехал подле Заслава и озирал обоз - возы с добром, смердов, бредущих за подводами, скот. Собранных в табуны коней гнали отдельно.

Проехав через весь город, дружина осадила коней у терема Степана. Холопы высыпали навстречу, приняли коней. Обозники один за другим вводили возы на подворье. Смердов гнали в клети. Тиуны уже суетились, принимая добро и полон.

Заслав взошёл на крыльцо и был остановлен сестрой Степана - засидевшейся в девках, отчаянно молодящейся. С той поры как приехал Заслав, её как подменили - и румянится, и белится, и платно новое из ларя достала, и лыбится не переставая. Покосившись на сестру, Степан поморщился, но Аксинья и ухом не повела, что заметила братний косой взгляд. Хлопая ресницами, воскликнула:

- Ох ти, воевода-батюшка! Как же ты вовремя возвернулся-то! А тебя тута гонец дожидается! От самого князя Роман Мстиславича!

Заслав невольно вздрогнул. Что сулил княжий гонец - сказать было трудно. Боярин ждал всего - от опалы до награды. Аксинья заметила тень, набежавшую на его лицо, и неуклюже погладила его по руке:

- Небось не худую-то весть принёс гонец! Авось пронесёт! Молись…

- Дура! - зашипел Степан. - Волос долог, да ум короток.

Заслав ничего не ответил. Молча прошёл в сени.

Князев гонец пил мёд. Когда Заслав вошёл, он встал, и тот узнал Демьяна Родивоныча. Молодой сотник улыбнулся воеводе.

- Здрав будь, Заслав Сбыгневич! - воскликнул он. -Здрав будь, воевода! - добавил он для вошедшего следом Степана. - Послал меня князь Роман до тебя с наказом, дабы, ни часа ни мешкая, шёл ты через Чёртов Лес на Возвягль и далее до Искоростеня…

Степан с тревогой взглянул на Заслава. На Возвягль до Искоростеня - а там прямая дорога на Овруч, город князя Рюрика Ростиславича. Там княжьи угодья, оттуда рукой подать до Днепра. А ежели навстречу с другого берега пойдут полки из Чернигова - не устоять и Киеву.

- Жалую тебе три десятка коней из табуна, - вдруг нарушил молчание Заслав, покосившись на Степана. - А ты, сотский, назавтра возьмёшь две сотни моих людей да отведёшь обоз во Владимир-Волынский. Предстанешь перед князем Романом да передашь…

- Ох ты, Господи, - чуть не вскрикнул в голос Степан Сурок, - почто всё на мою голову свалилось?

- Да передашь ему, что иду я через Чёртов Лес к Возвяглю и далее. Пущай шлёт подмогу.

5

Гонец из Владимира прибыл не зря - узнав через дочь о том, что Роман вступил в войну на стороне Ольговичей, Рюрик Ростиславич решил призвать на помощь старого Романова недруга - Владимира Ярославича галицкого. В этой усобице киевский князь действовал заодно с владимиро-суздальским, а Владимир Ярославич был подручником Всеволода Большое Гнездо и должен был выступить на стороне его союзников.

В Галич Рюрик отправил одного из своего сыновцев, среднего сына Мстислава Ростиславича Храброго, Мстислава торческого. Мстислав Мстиславич с юности ходил в руке своих стрыев - сперва Романа, после Рюрика - держал города, которые они давали, по их наказу ходил на половцев, ятвягов и соседей-князей.

Мстислав прибыл в Галич с малой дружиной. Загодя к Владимиру Ярославичу был отправлен гонец, и тот ждал торческого князя. Его встретили на просторном дворе, и дворский с поклоном проводил в думную палату.

Владимир Ярославич сидел на золотом столе своего отца, развалившись и глядя исподлобья усталым недовольным взглядом. С утра ему нездоровилось, мучила изжога, и лишь чаша доброго вина, без которого он уже не мог обходиться, могла ему помочь. Придворные лечцы не отходили от князя, поили его настоями, приводили бабок-знахарок заговаривать боль, но всё приносило лишь временное облегчение. Горькие настои Владимир запивал сладким виноградным вином из угорских виноградников боярина Судислава Бернатовича и сводил на нет усилия лечцов. У Владимира галицкого была больная печень. Он сильно раздобрел, опухшее лицо его было желтоватого нездорового цвета, под глазами набрякли мешки, мягкие губы безвольно-брезгливо кривились. Пышный княжеский наряд казался чересчур ярким и неуместным.

Юный Мстислав Мстиславич решительным шагом - его крепкие ноги и молодое тело ещё не уставало от долгой езды, - пересёк палату и с поклоном протянул княжеские грамоты. Владимир Ярославич кивнул, и дьяк, подскочив сбоку, принял их.

- Здрав будь, Владимир Ярославич галицкий, - молвил Мстислав.

- И ты будь здрав, - кивнул Владимир. - Каково здоровье стрыя моего великого князя Рюрика киевского?

- Великий князь Рюрик Ростиславич здоров, чего искренне и тебе желает, - как велит посольский обычай, ответил Мстислав.

Владимир поморщился - церемонные слова о здоровье принимали для него особый смысл.

- Как доехал ты, брат мой? - перевёл он разговор на другое. - Не чинили ли тебе каких препятствий на дорогах?

Мстислав улыбнулся в короткие усы. Месяц листопад выдался дождливым, дороги раскисли, броды скрылись под потоками воды набухших дождями рек, обоз то и дело вяз в грязи. Но попробовал бы кто остановить молодого горячего князя, когда спешил он по поручению своего стрыя звать на войну союзника!

Мстислава Рюрик послал в Галич именно потому, что он сидел ближе всех подручных ему князей. Тот скакал через Межибожье и Звенигород. Возле Межибожья его чуть было не остановили разъезды Романовых полков. Дело дошло до Стычки, но сил у Мстислава было больше, и он сумел, разбив дозорный отряд, уйти от погони.

- Всё было хорошо, княже, - кивнул он. - Препятствий нам никаких в дороге не было.

- И то добре, - Владимир осторожно переместил на стольце полное тело. - С чем же приехал ты от Рюрика киевского?

- Послал меня Рюрик киевский, дабы знал ты, что зять его, Роман волынский, договор нарушил и волость его повоевал, и хочет он, чтобы ты, как его брат, со мной совокупившись, из Галича стал воевать волость его.

- Вот как? - чуть оживился Владимир. - А сам великий князь что же?

- Рюрик Ростиславич, - с достоинством ответил Мстислав, - сам хотел идти к Владимиру-Волынскому и полки уже собрал, да пришла ему весть, что сват его Всеволод Юрьич сел на коня и соединился с Давидом Ростиславичем, и ныне они вместе жгут Ольговичей - волости вятичей уже взяли. Рюрик Ростиславич сейчас сидит в Киеве и ждёт вести верной, чтобы выступить.

Владимир Ярославич поджал губы. Последние несколько лет он жил тихо и мирно, послушно заседал в думе с боярами, пировал и выезжал на охоту, помаленьку баловался с бабами и девками, судил и рядил и меньше всего думал о соседях. Когда стало слабеть здоровье, он ещё больше замкнулся в пределах своего княжества и, всем довольный, не думал, что придётся ему принять участие в княжеских усобицах. Вражды с младшим братом и Романом волынским ему хватило с лихвой. Но человек предполагает, а Господь располагает.

- Что скажете, думцы? - пошевелился он и обвёл вопросительным взглядом сидевших вдоль стен на лавках бояр. Те всё слышали и сейчас зашептались, переглядываясь друг с другом. Князья ждали.

Наконец, прокашлявшись, поймал взгляд князя Владислав Кормиличич.

- Дозволь слово молвить, княже?

- Дозволяю, - кивнул Владимир.

- Много бед претерпел Галич от соседа своего, Владимира-Волынского. Древен и силён Галич, богаты наши земли, в руках своих держим торговлю с Византией, в наших руках Понизье. Сие не даёт покоя Владимиру, и князю его, Романке, мы как кость в горле. Сам ведаешь, не раз он пытался захватить твою вотчину и сейчас сидит и ястребом глядит по сторонам - где бы ещё кусок урвать пожирнее. Пришла пора доказать, что Галич сильнее, отомстить за старые обиды.

- Верно сказал боярин Владислав, - поддержал его Судислав Бернатович. - Много зла претерпели мы от Романки волынского. Надо сурово наказать его.

- Не всё коту Масленица - бывает и Велик Пост, - подал голос старый Тудор Елчич, и остальные бояре согласно закивали.

- Так что вы решили, бояре? Идти нам войной на Романа? - переспросил Владимир.

- Иди, княже, иди! - загомонили бояре, кивая. - Отомсти Романке за наши обиды. Пущай не зарывается!.. Пущай знает наших! Галичан голыми руками не возьмёшь!

Покрикивая так, бояре были себе на уме. Каждый старался выделиться в шуме - одни сразу вскакивали и кричали, сколько гривен дают в казну на устроение полков, другие расплачивались табунами коней или обещались поставить брони, щиты и копья. Многие галицкие бояре давно уже занимались резоимством - ссужали деньги ремесленному люду и купцам, а расплачиваться заставляли товаром, который потом сбывали с большой выгодой для себя, разоряя мастеров и заставляя их влезать в ещё большие долги. И сейчас они знали, что стоит лишь нажать на ремесленников - и те сами принесут всё, что угодно. Взамен рассчитывали бояре, что после победы пожалуют им новые угодья по берегам Западного Буга и Стыря.

- Ну, что же, - вздохнул Владимир. - Быть по сему. Ступай, князь, - кивнул он Мстиславу, - отдохни покамест. Вечером прошу тебя быть гостем на моём пиру!

Он встал. Поднялись бояре, стали кланяться. Владимир постоял у стольца, опираясь обеими руками на подлокотники, и, проводив всех, тяжело ступая, ушёл к себе.

Ближний человек Мстиша встретил его на пороге, завертелся подле, подхватил под руку, помогая сесть.

- Подай-ка мне вина, - приказал князь. - Жжёт нутро.

- Может, Агафона кликнуть? - обеспокоенно возразил Мстиша. - Травок бы каких ни на есть дал…

- Пошёл он к черту, твой Агафон! - разозлился Владимир. - От его травы никакой пользы! Одна горечь во рту.

- Так горьким лечат, а сладким калечат…

- Молчать, холоп! Волю взял - с князем спорить! Вот я тебя в батоги! Эй, кто там?

Мстиша упал на колени:

- Прости, княже, язык глупый сболтнул! Но ведь недужится тебе… Каково-то ввечеру будет?

Сам того не подозревая, Мстиша напомнил Владимиру о пире, где он может наверстать своё.

- Добро, - поморщился он и откинулся на лавке, переводя дух, - зови Агафона. И вели, чтоб таких трав дал, от которых я бы сразу все боли позабыл! Мне на войну идти.

Мстиша поклонился и вышел искать лечца Агафона. А Владимир, оставшись один, вспомнил ещё раз о войне и тихо застонал. Вот не было заботы!

Глава 8

1

Несколько недель спустя, дождавшись, когда установятся яркие солнечные дни бабьего лета, полки выступили из Галича и направились через Звенигород, Голые Горы, Плесненск к городу Перемилю на реке Стырь.

Многим был известен Перемиль. Богатые были вокруг него угодья, много ремесленного товара вывозили купцы из Перемиля. Бояре, покачивающиеся на своих смирных лошадках, мысленно подсчитывали выгоду - сколько табунов коней, возов добра и новых холопов они привезут к себе.

Сам Владимир Ярославич, сгорбившись, ехал в головах дружины и с тихой завистью поглядывал на молодого Мстислава Мстиславича. Тот, подбоченясь, скакал чуть впереди, окружённый своими дружинниками. Бывало время - и Владимир так же лихо носился на коне по полям и лесам, по целым дням не слезал с седла. Жизнь подломила галицкого князя. Сперва нелюбовь отца, скитания по чужим землям, когда ночами горькие думы не давали покоя, а стыд быть изгоем вопреки пословице выедал глаза. Тогда он впервые пристрастился к вину - оно давало желанное успокоение, позволяло ненадолго забыть беды.

После смерти отца навалились новые напасти - вместо золотого галичского стола ему отдали боярский Перемышль. Вокняжившись, он скоро был скинут Романом волынским и, понадеявшись на помощь угорского князя, стал его пленником.

Чудом вернувшись в Галич, он дал себе зарок жить по-новому, слушаясь чужих советов и не высовываясь. Но привычка к вину осталась. Чем дальше, тем больше страшила Владимира смерть. Он то боялся за сыновей - ведь, рождённые Алёной, они были наполовину поповичами и не имели права наследовать власть, - то страшился Божьей кары на том свете.

Бояре выступали в поход с единственной целью - жечь и грабить. Точно такой же наказ давал Роман своему воеводе Заславу, отправляя его в Полонный. Посему Мстислав не препятствовал боярским дружинам отправляться в зажитье. И вот по берегам Стыри запылали деревни. Боярские отроки врывались в селения, волочили в полон людей, гнали стада скота и табуны коней. В обозе на пустых возах, взятых в расчёте на богатую добычу, стали появляться узлы с рухлядью, сундуки с добром и мешки с житом.

В десяти вёрстах от Перемиля наехали на боярскую усадьбу. Стояла она на холме возле большой, дворов на двадцать, деревни. Чуть в стороне смотрелся в воды Стыри деревянный храм.

Дружина боярина Зеремея во главе с его сыном, молодым Глебом Зеремеевичем, устремилась туда. Пока одни рассыпались по деревне, разбивая ворота дворов и кидаясь ловить смердов, сам Глеб подступил к усадьбе.

Услышав о чужом войске, которое двигалось в сторону Перемиля; бояре покинули дом, захватив с собой большую часть добра. Грабителям достались лишь несколько холопов, зарытое на чёрный день жито и кое-какая утварь. Досадуя на столь малую добычу - вон у Юрия Владиславича, сына Кормиличича, уже четыре воза добра собраны, не считая табунов и скота, а у него только два! - Глеб с досады велел порубить холопов и поджечь усадьбу.

Согнанные зеремеевской дружиной с деревенек мужики споро и по-мужичьи обстоятельно увязывали в деревне добро. Мужиков и баб с ребятишками гнали за околицу. Испуганно мычала скотина, ржали и бились на привязи кони. Глеб Зеремеевич рысью проехался по деревне. Угоняемые смерды смотрели на него пришибленно. Бабы голосили, хватались за свою рухлядь, но грабители били их по рукам. Самых отчаянных мужиков, которые кидались на защиту своего добра, пришлось повязать, а некоторых и порубить на пороге их дворов.

Проехав деревню, Глеб заметил церковку. Глаза его загорелись.

- За мной! - воскликнул он, пришпоривая коня. Деревенский поп жил в избушке при церкви. Увидев из оконца мчащихся к храму всадников, он выбежал навстречу, поднимая над головой крест.

- Остановитесь, нечестивцы! Сие Божий храм!

Глеб на скаку выхватил угорскую калёную саблю, лихо, как на игрищах, размахнулся - поп покатился по земле с окровавленной головой. Истошно заголосив, к нему бросилась попадья.

- Будь ты проклят, ирод! - закричала она, грозя кулаком боярину. - Будь проклят род твой! И родители твои, и деды, и прадеды! И дети и внуки до седьмого колена!..

- Уймите! - отмахнулся Глеб.

Двое челядинцев наехали на попадью, ударили по разу мечами.

Сам Глеб был уже на паперти, где дружинники сбивали с дверей церкви замок. Топорами вышибли засовы, ворвались внутрь, торопливо сдирая со стен иконы и вынимая их из окладов, хватали потиры, подсвечники, кадила, другую утварь. Бывший владелец усадьбы был богат - нашлось два золотых оклада с жемчугами и несколько серебряных сосудов. Хватали даже иконы, пихая в торока[50].

- Боярин! Здесь девка!

Глеб обернулся. На пороге двое челядинцев удерживали отчаянно вырывающуюся девушку лет шестнадцати.

Кричать она не могла - жёсткая ладонь зажимала ей рот. Одета она была чисто и богато.

- Поповна, должно! - со знанием дела сказали воины. Глеб быстро подошёл, взглянул в вытаращенные от ужаса и отвращения голубые глаза, накрутил на руку светлую косу.

- Ко мне, в обоз! - приказал он, проходя мимо. - Да стеречь, чтоб не сбёгла!.. А тут всё - жечь!

Вскочил в седло и первым поскакал к обозу. Челядинцы один за другим потянулись следом. За их спинами от стен деревянной церковки уже поднимался дымок.

На другой день галицкие полки подступили к Перемилю и через несколько дней взяли город приступом, предав его разграблению. Четыре дня продолжался разбой. В сторону Галича потянулись обозы, груженные добром, вслед за ними толпой брели смерды и ремесленники, захваченные на улицах города. Галицкое войско рвалось дальше, в сердце богатых волынских земель. А на востоке чёрные клобуки и молодые князья Владимировичи, Рюриковы подручники, жгли Каменец.

2

На Руси разрасталась усобица. Всё новые и новые князья оказывались втянуты в войну. Войска киевского князя пустошили Волынь, галичане помогали им, а волыняне в ответ разоряли киевские и туровские земли. Смоленск сцепился с Черниговом, а с севера к ним двигался Всеволод Большое Гнездо.

Весть о войне заставила Романа заторопиться. Созвав думцев, он объявил им о начале похода и наказал к сроку выставить свои дружины. В оставшиеся несколько дней он спешил уладить свои дела.

* * *

Анна не ждала Романа в тот день. Слишком много накопилось домашних дел. На полях только закончили сев озими, бабы убирали огороды, начиналась молотьба, а там придут льняницы, за ними уборка капусты и прочие заботы. Надо было за всем доглядеть, обо всём подумать. Тётка Забава племяннице была не в помощь - последнее время она была недужна, и Анна управлялась со всем одна. Хорошо ещё, новый огнищанин и староста попались толковые, боярышню не обманывали. Хорошей советчицей была Опраска, поспевавшая всюду куда проворнее бывшей Остамировой ключницы. Анна доверяла девушке следить за домом. Ради Опраски приветила её названого брата, Андрея.

Бывший Остамиров дружинник служил на конюшне. Высоко он пробовал взлететь, да падать пришлось больно. Не отдал его князь Роман боярину Остамиру на расправу, отнял у боярина права на Андрея вместе vco всеми вотчинами и угодьями. Распалась боярская дружина -одни подались к другим князьям, другие остались на подворье. Андрей снова стал чистить коней.

Он знал, что к ним в усадьбу зачастил князь, - несколько раз подбегал придержать стремя, седлал и кормил его серого в яблоках коня. Но не ждал он, что в тот день десяток всадников ворвётся к ним на подворье.

Опраска, вертевшаяся возле бретьяниц, всплеснула руками, узнав князя, и с криком бросилась к службам:

- Матушка-боярышня! Боярышня, гости!

Анна слышала конский топот и уже спешила навстречу. Выскочила к Роману просто одетая, в переднике поверх летника и туго увязанном платке. Лицо её занялось румянцем.

- Романушко! - ахнула она.

На глазах у всех Роман подхватил её в объятия, стиснул, тяжело дыша запахом её волос. Чувствуя, что что-то случилось, Анна замерла в его руках, склонила голову на плечо.

- Романушка, - прошептала она.

- Анна, - он оторвался, взглянул в серые, тревожно и счастливо распахнутые глаза. Хотелось сказать очень много, но он отвык от нежностей, жизнь приучила к другому. Как князь, воин и мужчина, он воспитывался на том, что мужу негоже выказывать к жене излишней привязанности, что лишь детям и бабам прилично проливать слёзы. Но горькая поздняя любовь, о которой он не думал, на которую не надеялся и которой всетаки дождался в сорок с лишком лет, сладко щемила грудь. Глядя в глаза Анне, он бережно провёл рукой по её платку, стаскивая его и обнажая туго заплетённую косу. - Аннушка… лада…

- Что-то случилось? - молвила она.

Нежен и чуток был с нею Роман, жарко обнимал во тьме летних коротких ночей, зачастую зорьку встречали они, не сомкнув глаз, задыхаясь, шептали друг другу что-то ласковое, но днём был князь сдержан. И лишь сейчас не сдержался:

- Война, Аннушка.

- Ой, - покачнулась она, вцепившись обеими руками в его плечи. - Ой! Что же это…

- Погодь голосить, - Роман обхватил её за плечи. - За тобой я. Дружины в поход готовы, через два дня ухожу. А покамест хочу, чтобы ты уехала во Владимир. Безопаснее тамо, за стенами.

- Да неужто так худо? - Анна попробовала заглянуть ему в глаза, но Роман отстранился.

- Собирайся! Я провожу.

Он последний раз обнял её, коснувшись губами виска, и отпустил - приказывай. Анна несколько секунд стояла молча, опустив руки, а потом сжала кулаки и обернулась.

- Опраска! - резко прозвенел её голос. - Явдоха! Галка!.. Андрей, - стрельнула взглядом в молодого конюха, - тиуна сюды, живо!

Андрей сорвался с места, кинулся разыскивать тиуна Макара. Ключница Явдоха уже гоняла холопок. Роман оставался на дворе, а когда обоз был собран, вскочил на подведённого коня и занял своё место рядом с возком, в котором ехала Анна с тёткой Забавой. Старая боярыня настороженно поглядывала на князя. Одно дело - княжья милость, да вряд ли быть её племяннице княгиней, наиграется и бросит. А дальше?

Анна не думала о будущем. Подавшись вперёд, она не сводила тревожно-влюблённых глаз со своего князя. Роман гарцевал вровень с возком, твёрдой рукой сдерживая горячащегося коня, и то и дело поглядывал на девушку. Они расставались надолго, и перед отъездом он хотел убедиться, что его любимая в безопасности.

Опраска ехала в том же возке, что и боярышня с тёткой, устроившись в ногах и обеими руками прижимая к груди ларчик, доверенный ей Анной. Она тоже то и дело оборачивалась - позади, сбоку обоза, скакал Андрей. Но он ни разу не посмотрел на Опраску. Взгляд его неотступно следил за князем Романом.

В дружине был ещё один человек, который не спускал глаз с князя. Он скакал следом за ним.

* * *

Предслава давно уже догадывалась, что Роман нашёл ей замену. Бабьим своим чутьём понимала - не только из-за важных и срочных дел забывает её Роман, не только потому стынет одиноким её ложе, что нет у князя сил идти в супружескую ложницу. Уже давно отдалился от неё Роман, кабы не дочери, вовсе забыл, что есть у него жена. Последнее время пристрастился он ездить на охоту - уезжал с малой дружиной, никого не упредив, ворочался пустым иль с десятком уток или перепелов и через день-другой снова срывался вон из города.

Нашлись умные люди, открыли княгине глаза. Нашли, чем удивить! Многие князья имели наложниц - одни тискали по углам блудливых девок, другие не брезговали холопками, третьи у дружинников своих отбивали жён. Так издавна повелось, от чуров-пращуров - одна жена венчанная, а другие для утех. Галицкие князья вон с поповнами путались, что отец, что сын.

Многие княгини знали об изменах мужей, знали и терпели. Не такова была Предслава. Выдавая её за Романа, Рюрик Ростиславич наставлял дочь зорко следить за мужем, подслушивать его тайные речи, выведывать тайные Мысли и доносить во Вручий. Она не плакала, не рвала на себе волосы, не ходила к мужу, не позорилась в попытке образумить. Она следила, копила злобу и ждала.

В дверь поскреблись. Предслава встрепенулась: - Кто там?

- Матушка-княгиня. Это я, Нечай.

- Входи.

Вошёл дружинник, остановился на пороге, опустив глаза. Предслава стояла перед ним, сжав руки.

- Ну? - не выдержав молчания, воскликнула она. -Ты узнал?

- Да, матушка, - молвил Нечай, не поднимая головы. -Был князь сегодня у неё. У излучины Гучвы её деревенька. Ныне он её во Владимир перевёз - дескать, война, неспокойно.

- Война… неспокойно, - с придыханием воскликнула Предслава. - А с чего спокойными-то быть? - Но она тут же овладела собой и строго посмотрела на Нечая: - Дом, где живёт она, показать сумеешь ли?

- А чего тут уметь? Хошь с закрытыми глазами проведу! Предслава прикрыла глаза, задержала вздох. Вон оно!

Услышала Богородица её молитвы!

- Добро, - она хрустнула пальцами, стянула кольцо с камнем, протянула Нечаю. - Ступай, да никому ни слова. Проговоришься - со дна моря найду!

Дружинник поклонился и вышел. Ему самому выгодно было молчать.

3

Ушла к Каменцу княжья дружина. Потекла в городе своим чередом привычная жизнь. На деревьях желтел лист, тянулись к югу птичьи стаи, летела по ветру паутина. Тёплое, доброе бабье лето неспешно катилось по земле.

Анна тосковала в городе, хотя и родилась в нём. Отец, Исаакий Захарьич, часто увозил её в Визну - ещё жива была мать, ещё в девках бегала тётка Забава. В Визне тётка вышла замуж и овдовела, в Визне схоронили матушку. Полгода Анна жила в Визненской слободе, на берегу Наревы, полгода во Владимире. Привыкла она к просторам, не скучно ей было вдали от города. А когда зародилась их с Романом любовь, и вовсе по-особому милы стали ей лесостепные дали и извилистый берег Гучвы. Сидя у окна долгими вечерами, она смотрела в окно на улицу и скучала. Даже перестала с обычным своим рвением управляться с хозяйством. Тётка Забава уже начала беспокоиться, не захворала ли девушка.

Опраска сразу поняла, что гнетёт боярышню. Набравшись храбрости, она однажды проскользнула к ней в светёлку. Анна сидела у окна, и Опраска, не встретив в её взгляде упрёка, присела рядом.

- Аль неможется, боярышня? - молвила она. - Аль сердечко болит?

- Тяжко мне, Опраска, - поджала губы Анна. - Но тебе того не понять.

- Да как же не понять-то? Нешто я слепая? Нешто не вижу, как ты, матушка, убиваешься! Вестимо - война! Ну, да ведь она скоро кончится!

Анна опустила глаза, погладила пальцем колечко с синим камнем. Это кольцо надел ей Роман в день отъезда - уже когда дружина была готова к походу, он заскочил на её подворье, надел на палец кольцо, сказал: «Жди!» - и ускакал.

- Улетел наш ясен сокол, осиротели мы, - вздохнула Анна.

- Ништо, - Опраска погладила боярышню по руке. - Как улетел, так и прилетит. По доброй воле кто ж от такой красоты откажется-то? А ты, прежде чем печалиться, развейся! Хоть по улице пройдись! Вона как побелела вся! Ино захвораешь!

Анна взглянула в окошко. Яркое, совсем летнее солнце заливало улицу. Шелестела листвой старая берёза. Сквозь её зелёно-жёлтые ветви мелькало синее небо. Щебетали птицы.

- И то, - задумчиво молвила Анна. - Нешто к реке сходить, на исады?[51]

- А и сходим, матушка, - с готовностью вскочила Опраска. - Я кликну кого ни на есть, чтоб проводили, - и сходим. А мы тебя ещё и нарядим, чтоб всех красивее ты была!

Уверенная, что это поможет ей развеяться, Анна загорелась, с готовностью помогла Опраске подобрать наряд новую рубаху, поверх неё весёлый синий летник, передник с вышивкой, душегрейку, в косу алую ленту, расшитый венчик, в уши вдела серьги. Опраска вертелась рядом, подавала советы.

Вместе вышли они за ворота. Следом за ними шёл Андрей - Опраска знала, как тяготится её названый брат холопьей долей, и старалась, чтобы парень попался боярышне на глаза. Сама-то она уже метила в ключницы и хотела видеть Андрея тиуном или дворским.

Когда они пошли по улице, направляясь в сторону реки, с земли от забора на другой стороне не спеша поднялся человек. Внимательно поглядел им вслед и, отряхая со штанов дорожную пыль, свернул в проулок. Почти сразу оттуда вынырнули четверо мужиков и не спеша направились в ту же сторону.

Княгиня Предслава не бросала слов на ветер. С тех пор как уехал Роман, денно и нощно стерегли её люди указанный Нечаем терем. Один раз видели, как выходила из него новая хозяйка, донесли княгине о молодой девушке с серыми глазами и русой косой. Всё уже было готово, да сидела Анна дома, лишний раз носа на улицу не казала. Сегодня в первый раз за две с малым седьмицы улыбнулось счастье Предславиным людям, и они не хотели его упускать.

Глядя по сторонам и щёлкая орешки, Анна с Опраской добрались до исадов. Торговым городом был Владимир-Волынский. Приходили сюда купцы из Новгорода Великого, из Владимира-Залесского, Киева и Чернигова. Посещали владимирский торг заморские гости - то литва придёт, то пруссы, то немцы, то ляхи. Иногда ли свей. Галичане бывали редко - соперниками были Владимир и Галич. Вот и сейчас на волнах покачивалось несколько лодий. Три были явно купеческие, а ещё одна узкая, длинная - ни дать не взять ватажники[52] пристали. Уж больно пристально поглядывала в ту сторону охрана купеческих лодий.

Увидев девушек, сторожа приосанились.

- Девицы-красавицы, любушки-голубушки, куда путь держите?

- Куда путь держим - про то сами знаем, - отвечала Опраска. Анна помалкивала. Вступать в беседу ей не хотелось.

- А может, к нам заглянете?

- Что, товар ваш глядеть?

- Почему? Авось и кое-что получше товара сыщется!

- Уж не ты ли?

- А может, и я! - Плечистый парень шагнул вперёд. Был он в самом деле могутен и крепок, как дуб.

- Пойдём отсюда, - одёрнула Опраску Анна и решительно направилась прочь. Ей почему-то казалось, что эти языкастые парни могут навлечь на неё беду.

Девушки двинулись прочь, к небольшой рощице, что стояла на холме. Оттуда был хорошо виден и берег с исадами, и лодьи, и гостевая изба, где отдыхала сторожа, и вся слобода, и дорога к городу.

Мужики, шедшие за ними через весь город, отстали. Когда поняли, куда идут девушки, один забежал вперёд, а другие свернули в сторону. Они видели, как девушки задержались возле купеческих лодий и как потом пошли прочь.

Было ещё не темно, но солнце уже клонилось к закату. Народ оставался только возле лодий и на окраинах слободы. Анна остановилась у берёзы на опушке рощи, обхватила ствол руками, огляделась вокруг.

- Хорошо-то как, - тихо воскликнула она. Четверо мужиков неспешно подходили к роще. От исад к ним спешили ещё двое.

Андрей первым заметил их, нахмурился, коснулся рукой черена меча, не думая, что придётся драться всерьёз.

- Вы кто такие? Что надо? - крикнул он. И покачнулся, хватаясь руками за живот.

Опраска завизжала. Анна мгновенно обернулась. Андрей оседал наземь, зажимая обеими руками рану в боку. Между пальцев его сочилась кровь. Анна схватила за руку верещащую Опраску, но та вырвалась, упала перед Андреем на колени:

- Братик! Братик!

- Держи её!

Крик сорвал Анну с места. Не помня себя, она бросилась бежать - с холма, к исадам, к людям, - и налетела на двух мужиков.

- Стой!

Они метнулись наперерез, растопыривая руки. Анна метнулась туда, сюда, увернулась от одного, оттолкнула другого - и вскрикнула, когда чужая рука сцапала за косу.

Отпустив валящегося набок Андрея, Опраска завизжала ещё громче, увидев, что Анну схватили.

- Андрейка! Андрейка! Да что же это?.. Ой! Четверо мужиков уже вязали отчаянно бьющуюся на земле девушку, запихивали её в мешок. И двое других скорой рысью бежали вверх по склону, спеша покончить со случайными свидетелями.

Андрей собрал силы и встал. Бок болел немилосердно, но он о том не думал. Последним движением извлёк из ножен меч и толкнул Опраску прочь:

- Бежи! К исадам бежи!

И бросился навстречу мужикам. В ушах остался удаляющийся визг Опраски.

4

Хоть и не любил воевать, но тут, соединившись с полками Давида Ростиславича, разошёлся Всеволод Юрьевич не на шутку. Выйдя из Владимира, он пожёг северные владения Ольговичей, населённые вятичами. Встревоженный Ярослав черниговский собрал свою родню, оставил в столице сыновей брата Святослава, Глеба и Олега, и двинулся навстречу. Заняв дороги и мосты и приготовившись к бою, отправил вперёд послов - сказать, дескать, отчину нашу ты повоевал, хлеб наш взял, а ныне, коли охота мириться, так они, Ольговичи, любви не бегают.

Обрадовался Всеволод, когда приведённые в его шатёр бояре с поклоном поднесли ему грамоту с княжеской печатью и от имени Ярослава черниговского целовали крест, что желает их князь мириться со Всеволодом.

- Стало быть, мира желает брат мой князь Ярослав? - прищурившись, переспросил он.

- Токмо мира, княже, - степенно отвечал Всеволоду боярин Евсей. - На том крест целовал и обещался ходить по твоей воле, о том же и в грамоте прописано.

Всеволод пробежал глазами пергамент. Да, всё было так, но он хотел убедиться ещё раз.

- Что ж, - кивнув своим мыслям, молвил он, - ступайте покуда.

Послы вышли. Всеволод обернулся на сидевшего тут же Давида Ростиславича:

- А ты что скажешь, князь-брат?

Сухопарый, мягкогубый Давид погладил рукой седую бороду, недовольно поджал губы:

- Не люба мне сия весть. Чёрного кобеля не отмоешь добела.

- Аль не в радость тебе, что Ольговичи мир запросили? - напрягся Всеволод. - Аль война да разор тебе любы?

- А ты мириться хочешь, брат?

- Да хоть сей же час бы помирился - железо надо ковать, пока горячо!

Давид Ростиславич покачал узкой головой:

- Негоже так-то. Ты уговаривался со мной и с братом моим Рюриком сойтись всем в Чернигове и там заключать уже мир по всей нашей воле, а теперь не желаешь дать Рюрику знать о своём приходе. Рюрик воюет с Ольговичами, волость свою пожёг для тебя, а ты без его ведома и совета хочешь мириться.

- Мнишь, не понравится такой мир Рюрику? - спросил Всеволод.

- Нет. Он - великий князь. Через его голову миры заключать…

Сказал - и осёкся. Всеволод резко встал. Грузнеющий, крепкокостный, он был и моложе и сильнее Давида и теперь глядел на смоленского князя сверху вниз:

- То со мной пришли мириться Ольговичи. Я и буду думать, как с ними уговариваться. И советчики в сём деле мне не нужны.

Стар был уже Давид Ростиславич, никак восьмой десяток лет топтал он землю и чуял - скоро уложат его в сани и свезут в домовую церковь. Хотел было возразить да передумал. Нет у него сил, а нынче пол-Руси под дуду Всеволода пляшет. Пробормотав что-то, он тихо вышел из шатра.

Оставшись один, Всеволод задумался. Не был он охотником до битв, знал, что умом своим обретёт больше, нежели на полях сражений - да и, кстати сказать, не рождён он был полководцем, не его изворотливому византийскому уму натореть в устроении полков. Коли примирится он, обойдётся война малой кровью - о том, сколько смердов порублено да сколько их умрёт зимой от голода, сколько городов пожжено, да как схватились Роман с Рюриком на юге не на живот, а на смерть, он не вспоминал. Правду сказать, радовался он, что в ссоре живут киевский великий князь со своим зятем - пока грызутся они, пока истощают землю в усобицах, копит он на севере силы, чтобы потом прийти и взять власть над южной Русью.

Знал Всеволод, что обидится на него Рюрик. Знал, что не будет от его перемирия истинного мира и покоя в Червонной Руси. Потому, мирясь с Ольговичами, передал Ярославу Всеволодичу черниговскому такие условия: первое - не искать им Киева под Рюриком и Смоленска под Давидом Ростиславичами; второе - отпустить из плена Мстислава Романовича без выкупа; третье - изгнать из Чернигова Ярополка Ростиславича, с которым у Всеволода была давнишняя вражда из-за Новгорода, и четвёртое - отречься Ольговичам от союза с Романом Мстиславичем волынским, ибо зело силён был сей князь, и не желал Всеволод, чтобы остались у него на Руси друзья и союзники.

Черниговские послы выслушали условия Всеволода и воротились к Ярославу. Через несколько дней они снова были у владимирского князя и привезли ответ - Ярослав был согласен на всё, кроме последнего. Роман Мстиславич отвлёк Рюрика от похода на Чернигов, спас его стольный град, и порывать с ним Ярослав Всеволодович не хотел. Ольговичи умели быть благодарными.

Всеволод не настаивал. Роман оставался врагом его союзников, но владимирскому князю не нужен был мир в Киевской Руси.

5

Андрей пришёл в себя от приглушённо звучащих голосов. С возвращением сознания пробудилась боль. Чужие люди стащили с него одёжу, бередили раны, мазали их чем-то прохладно пощипывающим. Потом его голову приподняли, меж зубов потёк горький взвар. Андрей содрогнулся и закашлялся, постанывая от боли, - бока и живот ныли, каждый вздох давался с трудом.

- Во, оживел малец! - пробасил чей-то голос. - Ну и хитёр ты, Марко!

- Сие есть наука лекарская, зело хитроумная. Молитесь ныне Деве Марии и Её Пречистому Сыну, - ответствовал другой голос, неуловимо коверкавший слова. - С Божьей помочью через пять дён встанет сей вьюнош.

Андрей разлепил веки. Он лежал нагим на жёсткой лавке в полутёмной каморе. Чужие люди склонялись над ним. Тускло горела свеча. Оглядевшись, Андрей каким-то чутьём угадал, что находится на лодье.

- Прочухался, - разулыбалось бородатое круглое лицо. - А и крепок ты, паря! Почитай, с того света воротился!

- Где я? - тихим шёпотом спросил Андрей.

- А на моей лодье, - улыбнулся бородач. - Меня Якимом звать, гость я торговый, из Новгорода. Моя лодья тута стоит, возле Владимира.

- Что… что случилось?

- Память отшибло?

- Нет, - Андрей прикрыл глаза. Он всё помнил - и татей, и как словили они боярышню Анну, и как, подраненный, встал он у них на пути. Но как вышло, что жив он и лежит здесь? И что с Анной и Опраской?

Яким помрачнел:

- Бога благодари, паря. Кабы не мои ребята, лежать бы тебе ныне в домовине. Услыхали они, как девка твоя завопила, да и прибегли в рощу-то. В самый раз поспели -не добили тебя тати, бросили. И девка твоя живая. Тута она. Счас кликну.

- Нет, - подивившись своей твёрдости, Андрей сумел приподняться на локте. - Тати хозяйку мою похитили, боярышню Анну Исаакиевну. Вышла она прогуляться, да напали на нас.

- Вон оно как, - Яким отодвинулся, ссутулился весь. - Эх, паря-паря! Зрели мои парни лодью, что в ночь снялась да ушла… На ней, видать, увезли твою хозяйку.

Андрей застонал, повалился на лавку, едва не плача от боли и горечи.

- Воротить её надоть, - простонал он.

- Воротить-то, оно, конечно, надо, - закивал купец, - да нешто теперь тебе то под силу? Слыхал, чо лечец сказал? Лежать тебе, не вставая, цельную седьмицу. А за ту пору далеко уплывёт та лодья!

- Что же делать? - заметался Андрей. - Не могу я её так оставить. Князь с меня живого шкуру спустит.

- Кня-азь? - оживился Яким. - Да неужто? Андрей зажмурился. Не хотел он говорить - не его, холопьего, то ума дело - в боярские да княжеские дела встревать. Ну, наезжает князь к Анне Исаакиевне, ну ночует в её терему, ну провожает она его, прильнув к стремени, и встречает всегда, как дорогого гостя. Все видели дворовые люди, да помалкивали - болтать себе дороже. У Андрея не было особых причин любить князя - только и заслуг-то его, что боярина Остамира примерно наказал, сгинул боярин в безвестности. Но у самого парня рубцы от княжьих батогов нескоро зажили. Кабы не Опраска, да кабы не новая хозяйка - Бог весть, как повернулась бы его судьба.

Слово за слово - вытянул кое-что из него Яким. Задумчиво почесал бороду.

- М-да, - изрёк он наконец. - Дело, видать, князево… Ну, вот чо, паря, полежи покамест. А мне с людишками перемолвиться нать.

Он вышел, впустив на своё место зарёванную Опраску. Девушка припала к замотанной тугой тряпицей груди Андрея, залилась горючими слезами, причитала, словно по мёртвому. Парень отворачивался, тянул шею и ловил каждый звук - за дверью слышался глуховатый голос Якима. Купец рассказывал об услышанном. Лодейщики спорили, ругались. Из-за рёва Опраски половины голосов слышно не было, но кричали разное. Одни вопили, что связываться с шатучими татями - себе дороже, что их дело торговое, а не военное, что их там невесть сколько народа и все при оружии, что лодья ушла уже далеко, а ночью её не сыщешь. Им возражали: товар почти весь распродан, а какой есть, можно оставить под стражей в гостевой избе до поры, и пора бы посчитаться с татями за разбой, а с реки лодье деться некуда и что у них тоже есть добрые воины, а князь Роман к торговому люду добр, купцов привечает, даёт им леготу при торговле и мытникам своим озоровать не даёт - так чего ж не помочь хорошему человеку? Вече гудело не хуже домашнего - новгородцы шуметь привычны. Им только дай волю.

- Цыц вы! - перекрыл гам голос Якима, и Андрей невольно сжал плечи Опраски - прекрати, мол, реветь. - Тута не Великий Новгород и не Волховский мост, чтоб на кулачки схватываться! Кто охочь идтить - становись ко мне. Кто на берегу остаётся - тот отходи к другому борту.

Затопали ноги, люди зашушукались.

- Вота и порешили всё! - Голос Якима звучал почти весело. - Вы, братцы, на береге нас ждите, за товаром приглядывайте, да за другими купчишками - авось, чего дельное разглядите! А нам сей же час за вёсла браться!

Андрей откинулся на лавке, задышал глубоко. Под прижмуренными ресницами защекотало - выжала слезу радость обрести помощников.

* * *

Поскрипывали уключинами вёсла. Монотонно тянули гребцы какую-то песню, привезённую, должно, из половецкой степи - на незнакомом языке, она бередила сердце тревогой и полынной печалью. От её напевов хотелось плакать навзрыд, но словно в камень оделось сердце.

Анна сидела на полу в углу тесной каморки на носу лодьи. Локти её были туго скручены за спиной, руки уже онемели и почти ничего не чувствовали. От качки и спёртого воздуха её мутило. Дощатый настил похрустывал и потрескивал, под ним плескалась тухлая вода. Света было мало - лишь в щель двери проникал тонкий бледный лучик.

Она очнулась в этой каморке. Её вытряхнули из мешка, распутали ноги, дали напиться и бросили тут. И вот уже невесть сколько времени она сидит тут одна-одинёшенька, не ведая своей судьбы и не зная, за что свалилась на неё такая напасть. Лодья плыла уже давно, к пленнице заходили всего раз или два - поглядеть, какова она. Хотелось плакать и выть по-волчьи, но страх перед похитителями замкнул уста. Даже молитва не шла на ум. Всё в Анне оцепенело.

Притомившись, девушка задремала, склонив голову на колени и постепенно завалившись на бок. А очнулась от того, что её легко вскинули на руки.

Анна встрепенулась. Со сна почудилось ей, что это Роман сыскал её и обнимает. Она ахнула, подалась навстречу - и в губы ей впился чужой мягкий мокрый рот.

Анна замычала, выворачиваясь и отплёвываясь, а державший её на руках мужик нахмурился:

- Аль не сладко?

- Пусти! Пусти, - забилась в его руках Анна.

- Э, нет, пташка! Попалась в сети - так не бейся, - удерживая её на руках, мужик уселся на скамью, усадил девушку себе на колени. - Никто за тебя не заступится, в моей ты власти.

- Кто ты?

- Звать меня Володарем, - назвался мужик. - Вольный я человек - где хочу, там хожу, и нету надо мной ни князя, ни боярина. Живу на лодье этой, людишки на ней все мои. Ватага мы, а я у них атаман. А на кой ты нам сдалась - сама, небось, ведаешь!

Анна притихла, закусив губу. О Романе думала она, сидя в каморе на полу, звала его сквозь туман страха, а не ведала, что через него принимает эту муку. Не хотелось ей верить, что за всем этим стоит княгиня, не могла ока сейчас думать.

Мужик, заметив, что она замерла, продолжал одной рукой обнимать её плечи, а другой провёл по судорожно сжатым коленям, погладил по голове, коснулся толстыми пальцами щеки, шеи, спустился к груди.

- А ты, я погляжу, сладкая ягодка, - тяжелее задышав, прохрипел он. - Куда как сладка…

Анна сжалась в комок, со страхом глядя на него. Мужик был на вид плотен, могутен и широк в плечах. Лохматая пегая борода закрывала пол-лица, по обеим сторонам крупного мясистого носа поблескивали маленькие живые глаза. Яркие губы были пухлые, мягкие. При воспоминании об их прикосновении девушку передёрнуло.

- На кой я тебе сдалась, Володарь? Почто мучишь? - еле простонала она.

- Тебя? - Мужик тискал её плечи. - Да я ж тебя… Да.

Он опустил девушку на лавку, навалился, уминая твёрдыми пальцами грудь и задирая подол. Ощутив его руку под подолом, Анна завизжала.

Вопль её был слышен даже на лодье. Там гребцы сбились с ритма - вёсла вразнобой заплескались по воде.

- Нет! Нет! - кричала Анна, срывая голос. - Пусти! Володарь попытался зажать ей рот рукой - Анна изо всех сил вцепилась в неё зубами. Зарычав, как медведь, ватажник отшвырнул её на пол.

- Ну, паскуда, - затряс прокушенной ладонью Володарь. - Попомнишь!

Девушка зажмурилась, ожидая, что он сделает с нею, но ватажный атаман повернулся и вышел, оставив её одну.

* * *

Уставшая, измученная, Анна задремала снова только ближе к вечеру. А когда пробудилась снова, была уже глубокая ночь.

Лодья стояла на приколе. Мягко плескалась в борта сонная река. Где-то раздавались голоса ночных тварей. Тиха и ласкова ночь на воде, но не до того было девушке. Пробудилась она от того, что её лапали чужие руки.

Володарь был хмелен, жарко и смрадно дышал в лицо перегаром, не обращая внимания на сопротивление девушки, опрокинул на пол. Насиловал долго, сопя и слюнявя ей лицо и шею мокрыми губами. Когда он отвалился от неё, Анну вырвало от отвращения.

- Ишь ты, - брезгливо проворчал Володарь. - Противен, значит?.. А мне за тебя золотом платили, чтоб продал я тебя купцам.

Анна закрыла глаза, прерывисто дыша. Ей было всё равно. Болело всё тело. Она попыталась что-то сказать, но в горле запершило.

- Что, худо?.. Пей! - в губы ей ткнулся край чаши. Анна закашлялась, завертела головой, но атаман был сильнее - он уселся на девушку верхом, за волосы оттянул её голову назад и насильно влил в рот брагу.

Задыхающаяся девушка скорчилась на дощатом полу. Её мутило.

- Чей ныне верх? Не станешь моей - лежать тебе с камнем на шее на речном дне. Поняла?

Анна сжалась в комок. Ей было страшно.

* * *

Обхватив её рукой за шею, атаман спал. Похрапывали в лодье ватажники, мягко плескалась в борта вода. Свежо пахло сыростью и дождём - всю ночь барабанил он в доски настила. Вот и завершилось бабье лето, настала осень.

Всего три ночи миновало, как похитили её ватажники, а казалось, будто вся жизнь прошла. И стыдно было Анне, и страшно. Володарь не верил ей - насиловал связанную, чтобы не сбежала, вливал в кривящийся рот брагу, а потом засыпал рядом, хмельной.

Он и сейчас был хмелен, но Анне не спалось. Может быть, впервые ей выпала такая удача. Вывернув шею, она смотрела на нож, болтавшийся у атамана на боку. Ей нужен был нож. Очень нужен. После того что с нею произошло, у неё не было другого выхода.

Медленно, боясь потревожить спящего, Анна поелозила, придвигаясь ближе. Повернулась, плечом сбрасывая с себя руку Володаря. Он развалился, раскинувшись. Девушка повернулась к спящему спиной. Онемевшие пальцы нащупали рукоятку, потянули.

Отчаяние и нежелание жить придали ей сил и ловкости. От усталости и страха она не чувствовала боли, когда случайно задевала лезвием ножа кожу на запястьях и не сразу почувствовала онемевшими руками, что жёсткая пеньковая верёвка перерезана. Немного полежала на боку, шевеля ослабевшими пальцами. Потом кое-как перевернулась, нашарила слабой рукой деревянную резную рукоять, полежала немного, привыкая к отвычной свободе тела, и приподнялась на локте, вглядываясь в круглое лицо, обрамленное бородой. Стараясь не глядеть на широкую заплывшую грудь ватажного атамана, размахнулась.

Хороший нож был у Володаря. Остро наточен, смазан от ржавчины салом. И под ребро запускал его атаман, и горло перерезал, и шкурки с дичи сдирал. Поил его Володарь людской и звериной кровью. Верно служил ему нож - не тупился, не щербился, не дрожал в руке. А попал в чужую ладонь - и предал.

Лезвие до рукояти ушло в широкую грудь. Дёрнулся Володарь, захрипел, забился, царапая скрюченными пальцами грудь. Анна отпрянула, вжимаясь в угол, крестясь и боясь взглянуть на храпящего и стонущего атамана. Наконец последний раз вздрогнул Володарь, оскалился щербатым ртом и затих на мокрых от крови досках.

Тогда поднялась Анна и, шатаясь, налегла плечом на низкую дверцу. Едва не выскользнул засов из ослабевших пальцев. Еле держась на ногах, девушка выбралась на лодью.

Ватажники спали, разметавшись, кто между скамей, кто на корме. Иные бражники не добрались до лодьи - лежали вповалку на маленьком песчаном островке, к которому пристала вечор лодья. Только дозорный на корме вскинул удивлённо голову. То ли не ведал он, что везёт атаман с собой бабу, то ли хмель отшиб ему память.

Анне уже было всё равно. Равнодушно скользнув взглядом по дозорному, она, шатаясь, прошла к борту и перелезла через него. Крепко спали ватажники, а дозорный так подивился пустому взгляду бабы и её спокойной решимости, что не посмел поднять тревогу. Только перекрестился, отгоняя от себя морок.

Холодная вода реки и мелкий дождь, сеявший с небес, ненадолго привели Анну в чувство. Ненадолго - лишь на столько, чтобы, скользнув в реку, она не пошла камнем на дно, а вынырнула и поплыла прочь, к ближнему берегу. У слабого тела не было достаточно сил, руки и ноги сводило от холода, дыхание перехватывало, а сердце билось неровно, надсадными толчками. Но Анна не замечала всего этого. Она не думала ни о чём, ей не хотелось жить. Она просто не останавливалась - и, может быть, поэтому в конце концов добралась до берега, поскальзываясь и цепляясь за кусты, выбралась из реки и, не оглядываясь, побрела прочь.

Глава 9

1

Надсаживаясь, недосыпая и недоедая, гнали новгородцы свою лодью в погоню за ватажниками. С утра до вечера гребли, сменяя друг друга. Даже Яким раз или два садился к веслу, помогая людишкам. Андрей, забыв про сон и еду, еле дыша из-за тугой повязки - ватажники отбили ему ребра и лекарь-иноземец велел стягивать их крепко-накрепко, - всё время торчал на носу. Вырос он в деревне, детство его прошло в полях и лугах, на берегу реки да на пашне, и он сызмальства умел различать следы. Вот и сейчас намётанный глаз его пригодился - на исходе четвёртого дня углядел он впереди чужую лодью, приткнувшуюся к намытому рекой крошечному песчаному островку.

Взбудораженные его криком, новгородцы сбежались на нос.

- Кажись, она!.. Как есть, она самая! Я её ишшо на исаде приметил - ни у кого такой кормы не было, - раздавались возбуждённые голоса.

- Ну-ка, доставай топоры да шеломы! - крикнул Яким и первым нырнул под скамью, где лежал его щит и топор.

Купцы - народ бывалый. Повелось так, что на юге, в приднепровских степях, провожают их от Киева до Олешья княжеские дружины, а на севере купцу не на кого надеяться, кроме самого себя. Вот и возят с собой купцы оружие, вот и берут гребцами отчаянных парней. Бывалые люди собрались у Якима - с ними ходил он не токмо в Ганзею, но и к франкам, и к латинянам, и к арабам. Вмиг похватали топоры, сулицы и тугие луки, натянули на плечи кольчуги, надвинули на глаза шеломы. Один Андрей остался без оружия, но и без него было полно на лодье охочих до боя людей.

Ватажники заметили чужаков - заметались, закричали, хватая оружие, да поздно. Сошлись две лодьи, заорали новгородцы, кинулись помахивать топориками. Андрей, оставшийся подле Якима, только диву давался - ведь простые же мужики, как и его отец, небось, всю жизнь за оралом и проходили, а бьются так, что любому князю незабедно взять в свою дружину.

Яким стоял на лодье - покрикивал с носа на своих людишек, помахивал топориком, командуя. Новгородцы своё дело знали - не ожидали такого натиска ватажники. Хоть и отчаянно бились, хоть и положили несколько новгородцев, а всё же одолели их купцы. Какие под топорами полегли, какие с борта в реку сиганули, а иных повязали.

Пленных перетащили на свою лодью, поставили перед Якимом и Андреем на колени.

- Порешить бы вас, аки татей, без суда да вздёрнуть на осине, - сплюнул Яким, - да недосуг нам. Коли всё без утайки скажете - пустим вас на все четыре стороны.

Ватажники смотрели исподлобья, выжидали.

- Стояли ли вы недавно у Владимира-на-Волыни? - спросил Яким.

Ватажники переглянулись. Вокруг тяжело дышали разгорячённые боем новгородцы, на осину никому из ватажников не хотелось.

- Ну, стояли, - прогундел один. - А тебе-то почто? Никого мы не грабили, не губили…

- Зато девку схитили! - перебил Яким. - Отвечай как на духу, пёсий сын - была у вас девка?

- Откуль ей тут взяться? Ни сном, ни духом… Хучь калёным железом пытай, - вразнобой загомонили ватажники. - Ей-ей, побожиться можно!

Яким взглянул на Андрея. Тот сам не знал, что сказать. Боялся - обманули. Боялся - упущено время и боярышни теперь не найти. А значит, и ему не быть в живых, когда воротится князь.

По-своему понял его молчание Яким.

- Ничо они не ведают, - молвил он и махнул своим парням, - вот что, робяты, тащите их к осине да вздёрните повыше.

Новгородцы подхватили ватажников, потащили прочь.

- Ой-ей, не губите, православные! - по-заячьи пронзительно загомонил один. - Ой, отпустите душу на покаяние! Была девка! Как Бог свят, была!

Его отпустили, мешком бросили к Якиму в ноги:

- Говори!

- Вот те крест, - залопотал ватажник, - своими глазами видал я её. С утреца пробудился водицы испить, гляжу - а она по лодье идёт. Косища - во! - с руку толщиной. Летник лазоревый, с лица бледна, аки смертушка. До борта добрела - да и в воду канула. А после мы уж проведали - зарезан наш атаман своим же ножом…

- Коса, летник лазоревый, - вскрикнул Андрей, помнивший, как уходила из дому Анна. - Она это… К какому берегу поплыла боярышня?

Ватажник обернулся на ближний берег. Андрей кинулся к борту.

- Да куды ты? Куды? - пробовали остановить его новгородцы.

Андрей скидывал с себя их руки:

- Сил нету! Мне за неё князь шкуру сымет! Кто охочь помогать - те за мной. А кто во Владимир спешит - неволить не стану, а за помочь - спасибо!

Не стали новгородцы оставаться на лодье - пятерых отрядили, чтобы расправились с ватажниками без жалости, а остальные с Якимом во главе отправились в лес искать Анну. Долго ходили под моросящим дождём, натыкались на пни и коряги, звали, срывая голос, заглядывали в дупла и под валежины. Нигде не находилось следов девушки. Стало темнеть, когда собрались на поляне, мокрые, голодные и усталые. Андрей стоял в стороне, понурившись. Куда идти и что делать, он не ведал. Знал одно - податься ему некуда.

Новгородцы немного поворчали, а после решили - ворочаться на лодью. Прошли они немало, ежели судьба, давно бы отыскалась девушка, давно бы голос подала аль следы её обнаружились. А так - либо в реке утопла, либо пропала в лесу без вести.

Андрей не встревал. Не понимал он, что делать и как быть. Но когда высказались новгородцы и порешили возвращаться на лодью, встрепенулся и поднял голову.

- Простите меня, - молвил он, и новгородцы враз притихли, уловив что-то важное в его тихом дрожащем голосе, - но я не могу так. Некуды мне податься. Без боярышни я вроде беглый холоп, а с нею - боярский отрок. Вы идите, куда глаза глядят, вас никто не неволит, а мне пути назад нету.

- Да пошли с нами! - предложили ему.

- Нет, - Андрей помотал намокшими волосами, - ежели прознает князь Роман, что я боярышню не устерёг - с того света достанет. По мне лучше в омут головой, чем к нему в руки!

Притихли купцы. Знали они Русскую Правду - сурово карала она за укрывательство беглых холопов, а коли холоп перед князем провинился, то не откупишься ни златом, ни серебром. Смертью карают князья за самоуправство, а Роман Мстиславич был не в пример прочим суров и скор на расправу.

- Что ж, знать, на роду так тебе написано, - покивал Яким. - Ступай себе, Андрейка. Но коли надумаешь воротиться - мы до завтрашнего дня будем у островка стоять, ждать тебя.

Андрей поклонился купцу до земли, перекрестился и вразвалочку пошёл в лесную глушь. Подслушала Богородица его помыслы, а может, леший подшутить решил. Но только не прошёл парень и версты, как ноги сами вывели его на лесную тропку. Бредя по ней, пересёк он ручей, потом два оврага и вышел к крошечной, в три двора, деревеньке. Было уже поздно, сизый вечер накрыл землю, а дождь припустил сильнее.

Деваться было некуда, и постучал Андрей в ближнюю избу. Без утайки рассказал всё о себе хозяевам, а когда в ответ они начали сказывать о своём житье-бытье, не поверил своим ушам. Оказывается, только сегодня днём притащили мужики, ходившие ставить силки, чужую девку в лазоревом летнике!..

2

В начале месяца листопаденя, на шестой день после Покрова, воротился во Владимир-Залесский князь Всеволод Юрьевич. Был он доволен собой - с Ольговичами замирился, силу свою ещё раз показал, наступил на Руси мир. Готовились почётные пиры, гусляры уже слагали о нём песни, как о великом князе, защитнике и усмирителе всей Русской земли, монахи-летописцы скрипели перьями, выводили буквицы хвалебных строк - как Всеволод Большое Гнездо одним своим приходом утишил и мятежных Ольговичей, осиное гнездо, и клятвопреступника Романку волынского и поддержал слабого Рюрика, лишь на него надеявшегося.

Что до Рюрика, не был доволен киевский князь владимиро-суздальским. Уже по возвращении домой нагнало Всеволода его гневное письмо.

«Сват! - писал Рюрик. - Ты клялся, что кто мне враг, тот и тебе недруг, просил у меня части в Русской земле, я дал тебе волость лучшую не от изобилия, но отняв у братии своей и зятя своего Романки волынского. Романко после того стал мне враг не из-за кого другого, как из-за тебя. Ты обещал сесть на коня и помочь, но как помог? Лето и зиму перестряп, а ныне сам заключил ряд, а мне дело с Романом оставил на волю Ярославлю. Он станет меня с ним рядить? Для чего я тебя на коня посадил? Какова мне от Ольговичей обида была? Они подо мной Киева не искали, для твоего добра был я с ними недобр, воевал и волость свою пожёг. Ничего ты не исполнил, о чём рядился, на чём крест целовал».

После таких слов не могли уже оставаться союзниками Всеволод владимиро-суздальский и Рюрик киевский - один великий князь по имени, а другой по силе. Сгоряча отнял Рюрик у Всеволода поросские города, вернул своим сыновцам Мстиславичам. Всеволод оставил сие без внимания - он уже решил, что не по пути ему с Рюриком, ждал лишь случая, чтобы расправиться с киевским князем, и невольно желал, чтобы Роман волынский помог ему в этом. Что же до Поросья, то у Всеволода в руках оставался Переяславль Южный - любимый город Владимира Мономаха и Городок-на-Остре, восстановленный на месте сожжённой полвека назад крепости.

* * *

Не только Рюрик - Роман Мстиславич тоже был в те дни печален. Налетев, как дикий зверь, он разбил галичан, зоривших его земли. Уцелевшие спешили убраться вон из волынской земли, бросали награбленное. Сполна погуляв, омочив мечи и сабли в крови, хмельной от битв и победы воротился Роман во Владимир. И надо же было такому случиться, что, едва переступив порог, проведал он про беду.

- Анна пропала. Никто не мог сказать, что случилось с девушкой. Забава Захарьевна после похищения племянницы слегла и собиралась принять с горя схиму, дворовые слуги ходили как в воду опущенные, а ближняя девка Опраска ревела белугой. Она и повестила Роману, что когда гуляла боярышня у берега реки, налетели на неё лихие люди, похитили Анну Исаакиевну и умчались невесть куда на своей лодье.

Такого Роман не ждал. Не страшили его ни раны, ни поражение в бою. А тут почернел, спал с лица. Не задержавшись в городе и часа, поднял дружину и пол-осени рыскал по волынским лесам, отыскивая следы девушки. Сгоряча несколько сел порушил, две купецкие лодьи чуть на дно не пустил с людьми и товаром, коней заморил, людей измучил. Опустело всё в душе. Болело сердце. Волком хотелось выть от боли. Разумом понимал, что он - князь, а она - девка, что не по чину ему скорбеть о ней. Но сердце отказывалось верить. Не для того он столько лет мучился с нелюбимой, чтобы сейчас предать своё счастье!..

Дождливым месяцем-груденем[53] ворочался Роман в стольный град Владимир-Волынский.

На пути встал малый городок Заречье в десятке вёрст от Угровска. Заречский воевода Угрюм лисой расстилался перед Романом, разве что копыта его коня не лизал, зазывая в гости. Ещё бы - полсотни лет прожил Угрюм, а чтобы князя в Заречье увидать, такое случилось впервые! Не токмо детям - внукам своим заречцы про такое дело сказывать будут!

Не лежала у Романа душа к пиру, не праздновалось ему, не гостевалось. Но лил с утра холодный дождь, превратились в кисель дороги, притомились люди и кони, и он согласился, дал проводить себя в старый терем заречского воеводы.

Где же знать было Роману, что за несколько часов до того в ворота Заречска усталым шагом вошли два путника.

…Долго хворала Анна Исаакиевна. Поймавшая её в дождливом лесу лихоманка не отпускала девушку почти три седьмицы. Всё это время Андрей не отходил от боярышни ни на шаг. Едва на другое утро увидел он её на полатях в тёмной дымной избе, укрытую овчинным тулупом, что-то нежное, ласковое, шевельнулось в его душе, и парень остался при ней. Он даже не подумал о новгородцах, что ждали его на берегу Буга. Дневал и ночевал у изголовья Анниной постели. Вместе с крестьянами бортничал и бил зверя, плёл лапти и корзины, возил из леса дрова и валил деревья. А когда поправилась Анна, справили им кое-какую одежонку и пошли они пешим ходом до Владимира-Волынского - ни дать, ни взять, два паренька. В пути пробавлялись тем, что дали на дорожку крестьяне. Андрей бил птицу и зверя. Шли лесами и вдоль берега Буга, сторонились жилья и шарахались от конского топота - мало ли какие люди по дорогам ездят. А тут непогода привела их в Заречск - думали путники переждать холодную ночь и начинающийся дождь под чьей-нибудь крышей - да и увидела Анна проезжавшего улицей Романа!

Так бы и кинулась она к нему, так бы обхватила руками сапоги, прижалась похудевшим лицом и не отпустила бы ни за что. Но уж больно много народа теснилось вокруг князя, да и Андрей, её защитник и опора, стоял как вкопанный.

- Ой, Андрюшенька, ой да что это деется? - простонала Анна, хватаясь за сердце и провожая князя долгим взглядом. - Серденько болит! Да как же почернел мой ясный сокол! Как же спал с лица! Какая болесть свербит его?.. Андрей, я боле не могу! Не держи меня! Я…

Она уже рванулась следом, но парень удержал её за локоть.

- Погодь, Анна Исаакиевна, - прошептал он, хмуря брови. - Оглядеться надоть.

Озираясь, они пошли улицей. Анна была в мужском платье - порты, рубаха, свита, шапка на глаза надвинута. Рядом с Андреем казалась она нескладной, семенила, по-женски опуская взгляд.

Не замеченные никем, добрались они до воеводиного терема. Дружина въехала в распахнутые ворота, на дворе им низко кланялись отроки. Андрей невольно вздохнул -знал он таких людей. Точно так же недавно кланялся и сам - хозяину угождая, а прочих не желая и знать.

Анна рванулась в ворота. Андрей опять удержал её.

- Погодь, боярышня, - прошептал он, - потерпи малость. Не до нас ныне. Переждём, когда пир в разгаре будет - тогда авось всё по-нашему повернётся. И ты меня вперёд пусти. Негоже тебе такой-то на глаза князю казаться…

Анна опустила глаза. Прав был Андрей - позорно девке в мужской справе ходить. Иную за ведьму примут, ещё и лютой смерти велят предать, и Роман заступиться не посмеет. Какой же князь признается, что взял в полюбовницы ведьму?

- Вот что, Андрейка, - решившись, зашептала она и сорвала с пальца дарённый Романом перстень, - коли сумеешь перед Романом предстать, передай ему это кольцо. Авось вспомнит, авось признает меня…

Андрей заглянул в умоляющие глаза, всё понял и низко поклонился госпоже.

* * *

Расстарался воевода Угрюм - опустошил для князя бретьяницы, медуши и скотницы. Не покладая рук трудились стряпухи, сбивались с ног чашники. Мало было на столах еды, зато много подавалось медов и браги. Захмелевшие дружинники и бояре кричали неровными голосами, хвастались друг перед другом или льстили князю, поминая прежние заслуги и выдумывая новые. Иные уж спорили, иные орали песни.

Роман сидел во главе стола, и чаша его не оставалась пуста. Как воду, вливал он в себя вино, раз за разом подставлял чашнику, но не брал его хмель. Почудилось ему или нет, но видел он сегодня в толпе знакомые серые глаза. Мелькнули они и пропали, а много бы дал Роман, чтобы вернуть тот миг. Гнал от себя сомнения, пил, не пьянея, отстранённым взором смотрел на хмельные красные лица. Всех бы он их отдал за то, чтобы ещё раз увидеть те серые глаза.

Сквозь крики и гам до его слуха донёсся шум из-за двери.

- Эй, воевода! - крикнул Роман. - Почто лай стоит? Угрюм появился тут же - коренастый, низкого роста муж, вопреки своему имени улыбчивый.

- А не изволь беспокоиться, князь-батюшка, - приветливо разулыбался он, - то парнишка на красное крыльцо взошёл. Певец, сказывает…

- Певец? Зови сюда! - Роману хотелось развеяться, и он был готов позвать хоть черта.

Двое гридней втолкнули в сени Андрея, затрещиной сбили с него шапку. Князь поднял голову, обернулся кое-кто из гостей. Встретившись с тёмными жгучими глазами Романа, Андрей почувствовал, как его прошиб холодный пот.

- Певец, сказываешь? - протянул князь, и глаза его хищно сузились, как у завидевшего дичь ловчего ястреба. - Не звал я певцов. Но, коли сам пришёл, пой. Да смотри! За добрую песнь я тебя пожалую. А за худую и голову снести велю!

Не темно было в сенях, да не признал Роман отрока, хоть и глядел в упор. У Андрея сердце чуть в пятки не ушло - ни единой песни в голове, пусто, хоть кричи. А уже не только князь - бояре и дружинники на него озираются.

- Мне бы, - кашлянув, молвил Андрей, - мне бы чашу мёда… В горле пересохло…

Роман скривился, рассмеялся лающим хриплым смехом.

- Не робок ты, певец, - молвил он, отсмеявшись. - Добро. Пей. А после не споёшь - на себя пеняй! Налейте певцу! - И протянул свою чашу.

Большей удачи не мог и ждать Андрей. Передаваемая из рук в руки, поплыла к нему княжья чаша, полная тёмного стоялого мёда. Приняв её двумя руками, Андрей приник к краю, единым духом опорожнил чашу и, возвращая чашнику, опустил на дно кольцо.

- Теперь пой! - прозвучал приказ. Вздохнул Андрей, зажмурился и начал.

Не было дано ему пение. И двух строк не пропел он из весенней плясовой, как грохнул Роман по столу кулаком.

- Молчать! Не певец ты - лжец и тать! Взять его!

Те же гридни, что привели, набросились на парня, заломили руки назад.

- Княже! - завопил Андрей, упираясь. - В чашу глянь, княже! В чашу!

Чашник как раз лил в неё мёд. Роман бросил на дно косой взгляд… И вдруг, отстранив чашника, запустил в мёд руку.

- Стой! - взвился с места.

Враз стих пир. Державшие Андрея гридни застыли, разжав руки, - так страшно изменилось лицо Романа. Все окаменели и замолкли, словно проглотив языки. Андрей упал на колени. Лицо Романа подрагивало, горбатый нос хищно кривился, в горле клокотало.

- Где она?

- Тамо, - выдохнул Андрей шёпотом. - У ворот…

- Веди!

Тяжело, как подстреленный, опустил он на стол кулак с зажатым в нём кольцом и стоял, белый, гневный, окаменевший, а Андрей, сорвавшись с места, не умчался вон из терема. И стоял так, пока не вернулся парень в сени, таща за руку Анну.

Те самые серые глаза, родные, далёкие и такие близкие, взглянули на Романа из-под шапки, и он выдохнул, протягивая руки:

- Аннушка!

И она вскрикнула и, расталкивая гостей, бросилась к нему, козой вскочила на лавку, пробежала по столу и спрыгнула в его распахнутые объятия.

3

Война закончилась. Наступал мир, с ним на Русь пришла зима. После проливных дождей предзимья наступили заморозки, потом однажды выпал снег и сразу лёг, укрыв землю пушистым ковром. Холодало, застывали реки. Мужики обновили санный путь. В лесу улеглись спать медведи. Стихли птицы. Деревья стыли в зимнем сне, и, глядя на их посеребрённые инеем ветви, на окаменевшие стволы и растущие каждый день сугробы, не верилось, что в толстых стволах дремлют жизненные силы, что в почках спят листья и цветы, что под землёй ждут своего часа воды, а река течёт и под толстым ледяным панцирем.

Точно так же, как под льдом и снегом в лесу и на реке теплится жизнь, не стояла на месте жизнь и на Руси. Война стоит до миру, а мир до войны. Убраны были щиты и мечи, кольчуги и шеломы, стояли в стойлах боевые кони, а дружинники играли в зернь и свайку, бражничали и улыбались девкам. Но не дремали князья.

Не забыл Роман союза с Ольговичами, ценил, что не предал его Ярослав черниговский, не отрёкся перед Всеволодом Большое Гнездо. И сам Роман не собирался рушить ряда. Знал он - стар становится глава Ольговичей -семь десятков уже прожил он на земле, пора в домовину[54]. Что будет после его смерти? Молодые Ольговичи все повязаны со Всеволодом, и Рюриком крепкими узами: из пяти сыновей Святослава киевского двое в родстве со Всеволодом - Мстислав женат на Всеволодовой свояченице, Владимир на его племяннице, третий, Глеб, зять Рюрика Вышлобого, женат на сестре Романовой Предславы. У самого Ярослава старший сын, Ростислав, зять Всеволода Большое Гнездо. Не лучше и Игорь Святославич новгород-северский - сам женатый на Ефросинье Ярославне, сестре Владимира галицкого, сына Святослава женил на меньшой дочери Рюрика Ростиславича. Умрёт Ярослав черниговский - и отшатнутся от него Ольговичи, вспомнят родственные связи.

Только на одного из них была у Романа надежда - на четвёртого сына Святослава Всеволодича, Всеволода. Был тот женат на Казимировне, двоюродной сестре Романа Мстиславича. Двое сыновей подрастали у Всеволода - Михаил и Андрей. О них подумал Роман и ради них в разгар зимы послал в Чернигов боярина Доброслава -сватать за старшего, Михаила, свою дочь Саломею.

Тяжко было Предславе Рюриковне. Воротившись с войны, Роман переменился - стал хмурым, раздражительным. На княгинину половину и не захаживал, разве что в последнее время стал приглядываться к Саломее. В день, когда приехал из Чернигова боярин и привёз от Ярослава Всеволодовича и его сыновца Всеволода Святославича согласие на брак, он велел призвать девочку к себе.

Её отыскали где-то на подворье, где Саломея вместе с дворовыми девчонками и мальчишками играла в снежки. Призванная отцом, она вбежала в палату, раскрасневшаяся с морозца, свежая и живая:

- Кликал, тятенька?

Роман сидел на лавке, внимательно разглядывая дочь. Девочке шёл двенадцатый год, она была худощавой и крепкой и живостью нрава мало походила на княжну. Тёмные, как у отца, глаза, в него же тёмные волосы и в бабку Агнешку мягкие черты лица. Во многом отличалась она от Феодоры, даже нравом - старшая, похожая на мать, была куда как взросла, а у меньшой гулял ветер в голове.

- Звал, Саломеюшка, - кивнул Роман. - Присядь подле.

Девочка села, но всё в ней было живым и непоседливым. Сидя перед отцом, она вертелась на месте, жадно вглядывалась в его лицо.

- Вот что, дочь, - помедлив, начал Роман, - хочу я тебя отдать замуж. Ты взросла, жених тебе сыскан подходящий, да и мне это надо.

Саломея разинула от удивления рот, захлопала глазами.

- Это как это, тятенька? - пролепетала она. - Чего это? А как же... а…

- Тако мы со Всеволодом Святославичем порешили. Он за сына своего поручился, а я за тебя. Зело надобен мне союз с Черниговом, не то подомнут под себя Волынь иные князья. Окромя ОльгОвичей, нет у меня друзей - одни подручники, другие супротивники. И хочу я, чтобы ты тамо, в Чернигове, жила залогом мира и союза.

Как со взрослой, говорил Роман с дочерью. Правду сказать, не умел он вообще с детьми разговаривать - сперва не с кем было, а после не до того. То, что Саломея молчала, вселяло в него надежду - авось сжалилась судьба, авось подарила ему такую дочь, за которую перед памятью отца и родом не стыдно, дочь-союзницу, дочь-сподвижницу. Бона Рюрик своих дочерей как натаскал - даже в замужестве верно служат родителю, а не супругу. И хотя нарушают они Святое Писание, где сказано: «И будут двое плоть едина», и мудрость народную: «Муж да жена - одна Сатана», но ведь верны! Мечтал и Роман о такой дочери и в молчании Саломеи слышал ответ его чаяниям.

- Ну, что, дочь, всё ли уразумела? - спросил он наконец.

Девочка молчала. Роман повнимательнее вгляделся в её лицо и нахмурился. Княжну как подменили. Сидела она как каменная, боясь моргнуть от неожиданности и страха, и на ресницах её дрожали слёзы.

- Ты что это, Саломея? - Он протянул руку, тряхнул её за плечо. - Чего ревёшь?

- Страшно, тятенька! - не выдержала и расплакалась девочка. - Не отдавай меня замуж! Боюся я!

- Ничо, - оборвал Роман, - мать твоя ненамного старше тебя была, когда за меня шла. И её бабка, и прабабка тоже. Феодору вона трёх лет обручили. А Всеволод Большое Гнездо одну дочь двенадцати, а другую осьми лет в чужую сторону отправил. Не одна едешь!

- Тятенька, не надо, - размазывала по щекам слёзы Саломея.

- Сказано - замолкни! - повысил голос Роман. - Вот Велик Пост пройдёт, а тамо и про свадьбу поговорим.

Саломея сорвалась с места и с рыданиями выбежала прочь. Куда было ей податься? Не помня себя, девочка ворвалась к матери в светлицу, распугав криком боярынь и мамок, рухнула перед княгиней на колени, зарыла подурневшее от слёз лицо в её подол.

Феодора, вышивавшая по узору, удивлённо вскинула брови. Мамки зашушукались, столпились вокруг.

- Да что ты, ласточка? Что плачешь? Аль снежком кто по личику попал? Ты только скажи кто - я уж велю его выпороть, - приговаривала Предслава, поглаживая дочь по волосам.

- Тя-а… тятенька, - рыдая, выдавила Саломея.

- Да что он? - встрепенулась Предслава. - Что отец твой сделал?

Она сей же час готова была бежать спасать своё дитя. Невнятный ответ дочери заставил её похолодеть:

- Тятенька меня… замуж… уже скоро… Ой, мамонька! Ой…

Предслава вскинула взгляд. Феодора смотрела на мать, жалко изогнув брови. Старшей была она, но отец не на неё - на Саломею обратил свой взгляд. Встретившись глазами со старшей дочерью, Предслава встала, отодрав от колен младшую.

- Побудьте с княжной, - чужим низким голосом промолвила она, - я покуда…

И вышла, решительно толкнув дверь.

Роман несколько удивился, когда жена пришла к нему. Последнее время он не вспоминал о её существовании, и Предслава, кажется, смирилась с этим. Гордость и княжье достоинство не позволяли ей бегать за мужем, как последней холопке, но на сей раз она переступила через обычай.

- Почто пришла? - спросил он.

Предславу не смутил его холодный голос. Она была так возмущена, что не заметила ничего.

- Со словом я к тебе. Дозволяешь?

- Ну, говори? - Роман остался сидеть, положив кулаки на стол и снизу вверх разглядывая жену.

- Ты что вершишь, Роман Мстиславич? - с придыханием выдавила Предслава. - Ты что удумал - Саломею замуж отдавать?

- Пора ей. Да и не спешим мы - вот Масленица пройдёт, там Велик Пост, а опосля Троицы, на Русальную Неделю и сыграем свадьбу. Ишшо побудет подле тебя дочь, ишшо порадуется…

- Ишь, заботливый выискался, - с горечью воскликнула Предслава. - А то, что Саломея молодшая, ты забыл? Ты о Феодоре подумал? Останется безмужней - позор, грех великий! Каково её, старшую, после свадьбы младшей, сватать? Никто не возьмёт бракованную-то!

Феодору надо сватать, а не Саломею - Феодора-то уж первую кровь изронила, спелая она.

- Феодора просватана, - оборвал Роман. - Василько Владимирич галицкий был ей мужем, да помер в Остергоме. Вдовая она. Одна ей ныне дорога - к постригу готовиться.

- Да рази ж так можно? - всплеснула руками княгиня. - За что ей жизнь-то губить?

- Вдовая Феодора, - жёстко повторил Роман. - Чем кричать, пошла бы лучше Саломее приданое готовить. На Масленую будут у нас послы из Чернигова - смотрины устроим.

- Из… из Чернигова? - отшатнулась Предслава. - Так ты девочку нашу за Ольговича отдать хочешь?

- А что? Чем Ольговичи не род? Твоя сестра за Ольговичей живёт, у Всеволода дочь тамо, нешто мне нельзя? И они слово своё держат, ряда со мной не рушили, старый Ярослав от меня не отрекался в угоду иным, не то, что твой батюшка.

- Батюшка к тебе как к сыну родному, относился! - вскричала Предслава. - Ты сам через нрав свой дурной всё порушил! А теперя вовсе с ворогами снюхался! Дочерь нашу отдать хочешь, голубку сизокрылую, чёрным воронам на поругание! Не будет того, пока я жива! - иступленно закричала она. - Слышал? Не будет!

- А я сказал - будет! - рявкнул Роман, вскакивая. Кулак его врезался в столешницу так, что стол подпрыгнул и чуть не треснул. Предслава в ужасе отпрянула. Видела она уже мужа в гневе и снова испытать такого не хотела.

Роман скрипел зубами и от гнева не мог вымолвить ни слова. Разозлившись вдвойне, он размахнулся, и Предслава от тяжёлого удара отлетела в угол, а подняться не смогла - над нею вырос тяжело дышащий князь.

- Бей! - зарыдала она, скорчившись на полу. - Бей, ирод! До смерти забей! Пущай все знают, какой ты зверь! Ни меня, ни дочерей пощадить не хочешь! Всем нам жизни поломал!.. Ну, чего ждёшь? - Приподнявшись, Предслава плюнула в окаменевшее от гнева лицо Романа. - Меня избей, Феодору - в монастырь запри, Саломею кому хошь отдавай! Нешто не вижу я, для кого ты стараешься? Для потаскухи своей безродной! Отец твой на княгине был женат, ты за себя княжью дочь взял, а девка твоя…

- С-сука! - не выдержав, Роман ударил жену ногой. Она взвизгнула. Он снова занёс ногу. - С-сука! С-сама в монастырь п-пойдёшь! С-сам п-постригу!.. И не жена т-ты мне боле! П-пошла вон!

На крики избиваемой княгини уже рвались боярыни и мамки. Когда они ввалились пёстрой, бестолково кудахчущей толпой в светлицу, Роман остановился, перевёл дух.

- П-пущай охолонет, - выдохнул он сквозь зубы. - Да п-приданое дочери готовит! На Троицу свадьба!

На Масленицу приезжали послы из Чернигова. Знатного боярина, Ольстина Олексича, послал Ярослав черниговский уговариваться о свадьбе молодого Михаила Всеволодича. Роман за дочерью давал хорошее приданое, не скупился, задаривал послов, обещал и дальше стоять с Ольговичами заодно.

Ничего этого не видела Предслава. Битая мужем, она несколько дней не показывалась из своих покоев - стыдно и горько ей было за свою судьбу, денно и нощно молилась она перед иконой Богородицы, просила просветить разум мужа, давала обеты, а когда наступил Великий Пост, всю первую седьмицу не вкушала ничего, кроме воды и хлеба, постилась с великим тщанием.

Вечерами в её палатах собирались богомольные боярыни, приглашали из монастыря монашек, привечали убогих и калик. Калики жевали хлеб, запивали его вином, утирая губы, и глаголили о мирских тяготах и чудесах, коим были свидетелями в дальних странствиях. Предслава жадно выслушивала их, ловила каждое слово, надеясь услышать в речах божьих людей хоть какой ответ на свои мольбы. Прощаясь, оделяла калик серебром, просила молиться за неё.

- А вот бывала я во граде Турове, - подперев щёку сухонькой ручкой, напевно сказывала маленькая старушонка, - невелик сей град и Владимиру-то не чета, однако же и свой князь тамо есть, и Успенский монастырь, в коем привечали меня. Сподобилася я, милые, побывать на могиле самого Кирилла, епископа Туровского, молилась ему, преподобному, возле камня поклоны земные била.

- Нешто можно епископу молиться? - искренне изумилась Предслава. - Не святой и не угодник, чай!

- Кшить ты, матушка, - тонким голоском запищала старушонка, - да как же ему не молиться, когда в те поры слух пошёл по Турову, будто воротил он на путь истинный гулящего воеводу тамошнего, Агафона. Жёнка-то его извелась вся - бил её, сказывают, смертным боем и жёнкам блудным гривны дарил, а то и приводил в терем вместе с дружками-бражниками. А жёнка Агафонова, Степанида, шибко набожна была. Вот и ходила она молиться в храм Успенья. Присоветовали ей, что надобно три ночи пред Николой-угодником простоять - тогда явится он ей да и исполнит любое желание. Она и пошла… Ну, перва тамо ночь тихо прошла, другая тож. А когда стала она собираться на третью, тут муж её и зачни опять бить-колотить. Еле вырвалась она, вся избитая, побежала в божий храм, а воевода за нею. И настиг сердешную возле могилы епископовой. Стал тамо смертным боем бить… Она и взмолись о заступе. И точно - свет воссиял, и в том свету предстал сам Кирилл Туровский. И возглаголил он тако: «Жена сия добродетельна и Богу угодна. А ты есть грешник великий, и ежели сей же час не раскаешься, быть тебе в Аду».

- Так всё и было? - затаив дыхание прошептала Предслава.

- Истинный крест, матушка, - старушонка перекрестилась. - Как узрел воевода Агафон епископа-то, сей же час на колени пал, покаялся. И как подменили его. Ныне и хмельного в рот не берет, и жену любит, и на жёнок гулящих не глядит, а как праздник - так в церкву первый ходит и нищих оделяет. И за то будто бы Господь ему послал победу в последнем бою. И я на той могиле была, поклоны земные клала, чтоб путь мой облегчён был. И вот помощь мне и пришла - ты повстречалась мне, княгинюшка. Истинно голубиная ты душа - не забываешь нас, убогих.

- А куда ты идёшь?

- Надоумил меня Господь все Святые Софии обойти. Побывала я в Софии Новгородской, навещала храмы во Владимире и Полоцке, а ныне иду в Софию Киевскую, загляну в лавру Печерскую, а уж после до Святой Софии в Царьграде хощу добраться, тамо помолюсь за всех нас, грешных.

От умиления Предслава вытерла слёзы на глазах.

- Будешь в Софии Киевской, - сказала она, - поставь свечу за здоровье батюшки мово, Рюрика Ростиславича, князя киевского, и за меня, грешную.

Полночи она после не спала, ворочалась, а наутро кликнула мамок и боярынь:

- Эй, неча зря сидеть да пряжу прясть! Надоумил меня Господь - ныне же еду в Туров, поклонюсь гробу епископа Кирилла!

В тереме поднялась суета. Ещё бы - не в своё сельцо, не в Свято-Горов монастырь, не в гости к батюшке отправлялась княгиня. Спешила она в Туров, куда путь лежал через Луцк, а оттуда вниз по Стыри и Припяти до самого города. Феодора рвалась ехать с матерью, но Предслава, словно что-то чуяла, не хотела брать дочери с собой.

- Не на праздник - на труд великий еду я, доченька, - уговаривала она, поглаживая княжну по волосам, - а ты дома за меня помолись, чтоб удача мне была в дороге.

Саломея коротко прощалась с матерью - уже когда та в чёрном корзне, как вдовая, спускалась к возку с крыльца, подошла, неловко ткнулась носом в подол. Предслава рассеянно погладила младшую дочь по голове. Взгляд её блуждал вокруг - увидеть бы мужа.

Роман стоял в сенях. Он слова не сказал, когда узнал, что княгиня уезжает в Туров. Но глаза его, чуть прищуренные, неотрывно следили за возком и сидевшими верхами дружинниками. Они ничего не ведали. Да и негоже им было знать, что часом ранее уже выехали из ворот полсотни Романовых людей и ещё один всадник оглаживал осёдланного коня, ожидая выезда княгини.

Когда в тот день Андрея отыскали на дворе и доставили к князю, парень не знал, что и думать. Обычай требовал встать на колени, но у него словно окаменели ноги. Однако князь, счастливый, с улыбкой, светившейся в уголках глаз, не заметил этого, а спросил его:

- Дорогой ты подарок мне нынче сделал, отроче. Как звать тебя?

- Андреем, - ответил тот.

Князь смотрел на него и не узнавал бывшего челядина боярина Остамира. А может, и узнавал, но не давал себе труда напомнить.

- Держи, Андрей! - Роман стянул с пальца широкое золотое кольцо.

И только тогда вспомнил про обычай Андрей - рухнул перед Романом на колени:

- Не надо мне твоих даров, княже. А прими лучше в свою дружину.

- Вот как? - Роман нахмурился. Рука с кольцом замерла в воздухе. - Я и без того хотел тебя оставить при боярышне Анне…

- Воля твоя, княже, - Андрей сжался, но глаз не опустил, - а по мне лучше на твоём дворе в лаптях, нежели на боярском в сапогах ходить!

Лишь тогда мелькнуло что-то в тёмных глазах Романа - припомнил он, что уже где-то видел этого отрока с пушком светлых усов на верхней губе и задиристым взглядом, - но вида не подал, кивнул.

…И вот Андрей оглаживал ладонью тугую конскую шею, надзирая из-за угла. И когда возок с княгиней вылетел из ворот и понёсся по улице, он наскоро перекрестился, вскочил в седло и поскакал следом.

Гонцом не гонцом, а случайным попутчиком доскакал он до первого поворота, а там свернул на боковую утоптанную дорогу, спеша к занесённой последним снегом роще. Княгинин возок и скакавшие по бокам гридни спешили стороной, но деваться с дороги им было некуда - разве что повернуть вспять.

Лежа на дне возка на пушистой медвежьей полсти, укрытая пологом, Предслава рассеянным взглядом скользила вокруг. Поля и река ещё лежали под толстым слоем снега и льда, но лёд уже темнел и вспухал, а снега просели и почернели. Вокруг деревьев в роще обтаивали круги, обнажая землю, стволы берёз, лип и осокрей отсырели. В их тонких ветках начинал бродить сок. Стояла весенняя теплынь. Ещё немного - и начнут таять снега, потекут талые воды, а потом вскроется река и начнётся распутица. Предслава спешила. Ей казалось очень важным добраться до Турова к половодью, а там - будь, что будет.

Задумавшись, она не сразу поняла, что всадников стало больше. Только вдруг завизжала и полезла прятаться ей в ноги холопка, а сопровождавшая княгиню боярыня заохала и запричитала.

Предслава выпрямилась, выглядывая, - и задохнулась от летевшего встречь ветра. Кони мчались, словно пугнутые нечистой силой. Не знакомый возница - кто-то чужой сидел на спине коренника, нахлёстывая его. На дороге позади звенели мечи, слышались отчаянные крики.

- Матушка Богородица, заступись! - верещала боярыня, крестясь. Холопка скулила по-щенячьи.

- Эй! - крикнула Предслава. - Пошто озоруете? Аль очи застило? Немедля все прочь!

Один из скакавших подле всадников обернулся - и княгиня узнала Романова гридня.

- Да как же это? - воскликнула она. - Да ведаешь ли, что с тобой будет, холоп?

- Что князь порешит! - оскалил зубы дружинник и отвернулся.

Подпрыгивая на колдобинах, возок мчался через рощу. Потом вылетел на берег узкой речки, помчался, переваливаясь, напрямик. Трёх женщин трясло и мотало. Напрасно кричала Предслава, напрасно молилась боярыня, и верещала, будто её режут, холопка - не обращая внимания на вопли, дружинники гнали возок прочь. На другом берегу речки мелькнула маленькая деревенька, потом погост. Извилистое русло виляло из стороны в сторону, и возок мчался вдоль него, следуя всем его изгибам.

Предслава забилась в дальний угол, сжалась в комок. Боярыня рыдала, холопка тонко выла, но сама княгиня словно окаменела. Страшная догадка зародилась в её мозгу - или Романа предали его гридни, или он сам отдал такой приказ. В любом случае участь её была незавидна.

Не щадя коней, скакали до вечера. Предслава не знала, куда её везут, - похитители ни словом не перемолвились, словно глухонемые. Она лишь догадывалась, что не в сторону Луцка, что с дороги на него свернули ещё в роще.

Уже стемнело, когда возок наконец остановился у ворот небольшого монастыря. Кто-то из дружинников вырвался вперёд, постучал рукоятью меча в ворота, и они распахнулись перед усталыми конями.

Гридни, пригнувшись под аркой, въехали следом за возком. Несколько монахинь метнулись наперерез:

- Кшить, окаянные! Куда вас нечистая несёт в святую обитель?

- Не гонишись, - прикрикнул старшой. - Игуменью сюда. Дело князево. А ты, матушка-княгиня, - он спешился, подошёл к возку, - выходи. Приехали!

Холопка тихо завыла, боярыня заругалась и замахала на гридня руками, но Предслава, увидев идущую через двор игуменью - высокую крепкотелую женщину с посохом, - боком вылезла на снег.

Игуменья сухо благословила княгиню и повернулась к старшому:

- Почто оскверняете своим присутствием святую обитель, нечестивцы?

Кое-кто из дружнников поспешил попятиться к воротам, но старшой только подкрутил ус:

- Приказ князя, матушка-игуменья. Пожелала княгиня наша в монастырь удалиться. Устала она от жизни в миру. Покоя хощет. Вот князь и наказал доставить её сюда в целости и сохранности. Она и вклад в монастырь сделала.

Он полез в седельную суму, вытащил кованый ларчик, открыл, показывая золотые и серебряные гривны, перстни, колты и кое-какие прочие безделушки. Вместе с ларчиком в подставленные руки игуменьи легло несколько книг. Та даже пошатнулась от неожиданности, кликнула ключницу, чтобы взяла дары.

- Лжа это всё и наговор! - воскликнула Предслава. - Не желаю я в монастырь! То муж мой, князь Роман Мстиславич, от меня избавиться хощет, дабы без помехи блуд творить со своей девкой! Со врагами отца моего, Ольговичами, он снюхался. Враг он нашей земле, а я его уличить могла, вот и страдаю!

Андрей, затерявшийся среди гридней, побледнел, услышав про «девку», но старшой и ухом не повёл.

- Мирского много в душе твоей, княгиня, - молвил он и повернулся к своему коню. - Молись - и пошлёт Господь тебе смирение… Поехали, ребята!

Боярыню и холопку вытряхнули из возка, кинули им на снег их добро, и всадники скорой рысью заторопились обратно. Над монастырём, луговиной и заледенелой речкой спускался сизый, пахнущий сыростью весенний вечер.

Часть 3. КИЕВ

Глава 1

1

счезла княгиня Предслава, словно в воду канула. Гридни, сопровождавшие её, во Владимир не воротились - был им наказ отправляться по домам и самолично на княжий двор не являться.

Сперва не больно-то горевали - уехала, дескать, княгиня в Туров, в дороге застала её распутица, вот и пережидает она её в Черторыйске иль где пониже. А то и вовсе могла погостить в Турове - как-никак тамошний князь Ярополк Юрьич брат её мачехи Анны Юрьевны Туровской.

Тихо, непразднично было весной в княжьем тереме. Роман редко бывал дома. С нетерпением ждал он вестей из маленького глухого монастыря под Угровском, слал игуменье в дар мягкую рухлядь, книги и серебро, отписал деревеньку и покосы у истока Припяти - лишь бы сломили Предславу, лишь бы постригли её в монахини. Надёжные люди то и дело наезжали в монастырь, доносили князю обо всём. Предслава жила тихо, монастырской работой не тяготилась, помогала печь хлебы для сестёр и вышивала покрова на алтарь. Но о постриге и слышать не хотела - слишком была она молода, слишком хотела жить и любить, тосковала по дочерям, лила слёзы по отцу и умершей матери.

Стоя вместе с дочерьми на молитве в домовой церкви, Роман невольно приглядывался к ним. Саломея просватана, скоро уедет навсегда. Оставалась Феодора - худенькая, хрупкая, болезненная. Она почти не выходила из своих покоев, всё молилась или читала, по примеру матушки оделяла нищих. Предславины черты всё больше проступали в ней, и князь иногда ловил себя на мысли, что старшая его дочь непременно уйдёт от мира.

На Страстной неделе, когда стоял князь вместе с домашними молитву в домовой церкви, Феодора тихо придвинулась ближе. Бледное личико её было по-взрослому сосредоточено, и Роман понял, что дочь хочет с ним переговорить.

Так и случилось. Когда, подойдя под благословение, Роман уходил к себе, Феодора нагнала отца.

- Тятенька, - молвила дрогнувшим голосом, - тятенька, а от матушки нету вестей?

Роман нахмурился. Только вчера прискакал гонец из монастыря - княгиня упорствовала в нежелании принять схиму.

- Нет.

- Где же она?

- Должно, задержало её что-то на пути в Туров. Распутица, вишь, на дворе.

- А на Пасху будет ли она дома?

- Может, и будет, - пожал плечами Роман. - Откуль мне ведомо?

Феодора покивала головой и пошла прочь.

После была Пасха, и, христосуясь со старшей дочерью, Роман прочёл в её больших глазах немой вопрос: «Где же матушка?»

- Ты молись, - что-то дрогнуло в душе Романа, - она, где бы ни была, тоже о нас молится… И ей тоже не в радость, что в праздник она не с нами.

На глазах Феодоры показались слёзы.

- Но… ведь распутица уже прошла? - выговорила она. - Почему же…

- Я почём знаю? - выпрямился Роман. - Авось, в Туров подалась, раз дороги просохли.

Так без Предславы прошёл весь Велик пост, встретили Пасху, после Красную Горку и Троицу. А там не за горами была и Русальная неделя, когда должны были увезти в Чернигов молодую княжну Саломею Романовну.

Феодора день ото дня делалась всё грустнее, и, глядя на неё, Роман порой мучился угрызениями совести. Всё же не был он зверем, как думали о нём его враги, - не львом рыкающим, не крокодилом кровожадным - был он князем и человеком. Как князь, понимал он, что не нужна ему такая княгиня, как Предслава, что она враг ему и его делам, и как князь же понимал, что лишь сильному князю простится такое своеволие, а слабый должен держаться за родство с киевскими князьями. Но как человек он знал, что не жизнь ему с нелюбимой, что мешает она его человеческому счастью, - и как человек же осознавал, что строит своё счастье на несчастье дочерей. Если бы умерла Предслава при родах иль иная какая тяжкая болезнь приключилась с нею - он бы меньше мучился сомнениями. Понимал и принимал, что так надо, - и не хотел понять и принять.

Перед свадьбой все сбились с ног. Княжну снаряжали в дальний путь. Сваты, долженствующие сопровождать невесту к жениху, уже несколько дней жили на подворье, а князь собирал дары, отправляя с дочерью знатных бояр. Кроме пяти возов приданого, вели за свадебным поездом полсотни коней, отдельно везли дары Ярославу черниговскому и отцу жениха Всеволоду Чермному. Подумав немного, присовокупил Роман ещё и белого кречета-шестокрыльца, которого когда-то вручил ему трипольский воевода Рядило.

* * *

Увезли Саломею. Схлынула суета, наступило затишье. Предслава ничего не знала о свадьбе младшей дочери - не поскакал в тот день гонец в монастырь, не передал княгине вестей, не привозили её проститься с Саломеей. Вместо неё плакала, провожая сестру, Феодора. И, оставшись одна, день-деньской сидела она в девичьей, заливалась горючими слезами.

Роман пробовал заходить к ней. Феодора принимала отца с распухшим от слёз лицом, сидела на лавочке, сложив руки на коленях.

- Будя слёзы попусту лить, - увещевал Роман. - По сестре, что ль, тоскуешь аль самой замуж охота?

- За матушку боюсь, - вздыхала Феодора. - Сердце беду чует… Скажи мне правду, батюшка! Что с нею? Ты ведь всё ведаешь!

- Не Бог я, чтоб всё ведать, - отговорился Роман. -А мать твоя, надо думать, во Вручий подалась, к своему отцу погостить.

- Тогда почему нет от неё весточки? Ведь сколько времени уже прошло! Жива ли она? Иль подстерегли её на дороге лихие люди, а ты про то не ведаешь?

После похода галичан много развелось на дорогах шалого люда, но по берегам Стыри они не озоровали - Ингварь луцкий, Романов подручник, дело своё знал и дружина его всех татей карала сурово.

- А мне сон намедни снился, - продолжала Феодора, - будто иду я по чистому полю. Снег лежит, из-под снега трава растёт. Иду босая, а мне не холодно. И вот бегут волки - семеро серых, а восьмой белый. Подбежали они, я их и спрашиваю: «Куда бежите, волченьки?» И белый мне отвечает: «Бежим мы, девица, в чисто поле, на курган. На том кургане ждёт нас почестей пир - зарезанная там лежит княгиня». …Ой, как же я побежала! - Феодора всплеснула руками. - Ветер поднялся, холодно стало, ноги мои мёрзнут, а я всё бегу. Уж и темно вокруг, уж и волки отстали, а я всё бегу, бегу. До кургана еле добралась. И верно - лежит на снегу женщина, в матушкином сарафане. Я к ней кинулась - а это и впрямь она. Лицо уж заледенело, всё вокруг в крови, а в груди торчит твой, батюшка, нож!..

Роман поднялся.

- Пустой твой сон, - сказал резко, как оборвал. - Успокойся и помолись, чтоб Богородица таких снов боле не насылала.

Дочь хотела ещё что-то сказать, но он уже вышел.

Мрачен и задумчив он был в тот день. Правду сказать, думалось ему иногда - а что, как подослать верного человека, а после прилюдно его покарать, дескать, мстит князь за убиенную жену свою. Но, высылая Предславу в монастырь, он ещё не думал об этом. А как сейчас это совершить? В монастырь кого ни на есть заслать? Так всем ясно будет, чья рука нож направляла.

…Сон дочери оказался в руку. На другой день приехал на княж двор сам епископ Успенского Собора владыка Арсентий.

Был он немолод, хворал часто и из владычных палат мало куда выезжал. Последний раз служил на Троицу, а по простым дням доверял вести службу молодому попу Левону.

Успенский Собор ставил отец Романа, Мстислав Изяславич, в нём его отпевали, в нём венчался с Предславой Роман, в нём крестили его дочерей. Роман никогда не забывал внести что-либо в дар, заказывал для него книги. Он и сейчас привычно подошёл под благословение, но епископ сердито застучал посохом об пол.

- Не в гости приехал я к тебе, Романе, - засверкал он очами, - а суд над тобой вершить!

Голос у епископа был надтреснутый, слабый, сейчас прорезались в нём визгливые бабьи нотки, и Роман не испугался.

- Почто суд? - сдвинул он брови. - Али я тать какой?

- Хуже татя ты, - наступал Арсентий. - Князь людям своим отец, а ты неправедно живёшь! Всё мне ведомо! Дошли до меня вести о делах твоих тёмных. О том, како творишь ты блуд, безродную девку к себе на ложе ввёл, а жену, Богом данную, венчанную в храме Божьем, матерь твоих дочерей, со свету сживаешь! Молчал я, когда ты к ляхам неверным бегал, молчал, когда супротив тестя своего восставал, когда с врагами его сносился. А ныне переполнена чаша терпения! Берегись, княже, как бы не исполнилось Высшее правосудие! Оглянись вокруг - не таков ли был Владимир галицкий, сосед твой. Имея законную жену и сынов от неё, призвал на ложе своё попадью, отобранную от живого мужа. Княгиню уморил, с попадьёю жил во грехе, прижил с нею детей - за то ныне и карает его Господь. Законные его дети, княжичи, на чужбине померли, поповичам его стола не видать, а сам он помирает! Страшись, Романе, его судьбы! Отрекись от беззакония, покайся в грехах!

Долго и красиво говорил Арсентий, но князь был твёрд.

- Не поповна Анна Исаакиевна и не брал её я от мужа, - холодно отмолвил Роман. - И не девка она - боярышня старого рода. Из боярышень тоже княгини выходили…

- А через тех княгинь потом князьям погибель приходила! Вспомни Улиту Кучковну!

- Ты меня не шибко пужай, отче, - отмахнулся Роман. - Я своих бояр в кулаке держу, супротив меня ни один не встанет. А ты, понеже, чем меня хулить, лучше подсоби - надумала моя жена схиму принять, желает от мира уйти. И посему хощу я развестись с нею и жениться сызнова.

- Никогда! - отшатнулся Арсентий, замахнулся посохом на князя. - Никогда не будет в сём моей помочи! Что хошь, делай, а не потатчик я тебе в твоих тёмных делах! И не будет тебе моего благословения! И вечное проклятье тебе и роду твоему!

Он уже поднял руку, чтобы проклясть Романа, но взглянул в побелевшие страшные глаза князя - и что-то надломилось в старом епископе. Не то слабое сердце не выдержало, не то обуял страх, но дрогнула рука, и Арсентий пошатнулся, тяжело оперся на посох, чтобы не упасть. Палата качнулась перед глазами.

- Эй, люди! - крикнул Роман.

Бледного, едва не обеспамятовавшего епископа на руках вынесли из терема - слабым голосом он шептал, что даже умирающим не останется под этими стенами. Говорил он и ещё что-то, и ловившие обрывки этих речей отроки потом с опаской косились на князя. Но Роману было хоть бы что. Проводив епископа, он пал на коня и поскакал к Анне.

2

Шелестела листвой росшая на княжьем дворе берёза, весело свистела в её ветвях серая птаха славка. Солнце дарило земле тепло. Начиналось благодатное лето шесть тысяч семьсот седьмого года, 1199 по новому летоисчислению. На опушках рощ девушки водили хороводы, завивали на Троицу венки, кумились, пели песни. Но не радостно было в белокаменном княжьем терему. Светлыми весёлыми днями начала лета умирал галицкий князь Владимир Ярославич.

Ещё осенью сделалось ему худо. Болело нутро, ныло в печёнках. Лишь вино ненадолго приносило облегчение. Лечцы со всех концов земли приходили толпами на его двор. Теснились в просторных сенях, ели княжеский хлеб, пользовали князя и в один голос утверждали, что причиной его недуга является больная печень. Слишком много пил в прошлые годы князь - вот оно и сказалось.

Владимир сперва отмахивался от предостережений. Как же князю - да не пить? А пиры с боярами и дружиной? А праздники? А чаша вина после охоты или в гостях? Да и тревоги не давали покоя. Умерла его законная Болеслава Святославовна, на чужбине, в Эстергоме, отдали Богу души малолетние сыновья Василько и Иван. Правда, родила ему Алёна двух мальчишек, но помнил он ещё боярский бунт против попадьи Настасьи и её сынка. Знал, что Олег отравлен боярами, и понимал, что такая же участь ждёт его сыновей. А ведь старшенькому только десять годков! Не пощадят бояре ни их, ни Алёну. Чтобы забыться, чтобы не думать об этом, заливал Владимир страх вином.

И вот теперь наступила расплата. Мучили Владимира сильные боли, распухли пальцы, сердце то билось в груди, то замирало без причины, расстроился желудок, иногда он ходил кровью, и когда-то крепкое тело его словно усыхало и слабело не по дням, а по часам. Он уже еле ходил и больше лежал в своём покое, допуская к себе только жену, сыновей и постельничего. Лечцов велел гнать в три шеи - несмотря на их усилия, несмотря на травы, которые они предписывали ему пить, облегчение не наступало.

Алёна за последние месяцы совсем подурнела. В косах её серебрилась седина, она одевалась, как монашка, и часто ходила в церковь Святого Ивана, молясь о здравии мужа и о милосердии Божьем. «Это нам за грехи Господь кару шлёт», - повторяла она и уже подумывала о том, чтобы после смерти Владимира уйти в монастырь. Удерживали дети.

В последние дни Владимиру стало совсем худо. Иногда он забывался, теряя сознание. Лицо его опухло и пожелтело. Сильные боли отпустили, он больше не стонал и не плакал от боли в правом боку, но облегчения это не приносило. Князь галицкий знал, что умирает. Умирает совсем молодым, сорока девяти лет от роду.

Алёна не отходила от мужа. Сама, не доверяя холопам, меняла окровавленное белье, поила настоями, кормила с ложечки, терпеливо сносила длившееся по целым дням молчание. Князь замкнулся в себе. Умирать ему было страшно, и он мечтал о последнем глотке вина, чтобы хоть ненадолго притупился страх. Но Алёна послушалась лечцов и строго-настрого запретила подавать мужу вино и мёд.

Умаявшись за ночь, она дремала, уронив голову на руки, когда в ложницу протиснулся Павло, Князев холоп. Владимир не спал. Мутные от усталости глаза его проследили за холопом, и он пошевелился, поманив его ближе.

- Чего изволишь, князь-батюшка? - поклонился тот.

- Вина, - слабым голосом попросил Владимир Ярославич.

- Да как же это? - Павло испуганно оглянулся на спящую Алёну. - Госпожа ведь…

- Она не узнает. А мне худо. И страшно, - Владимир прикрыл глаза, судорога боли прорезала его жёлтое лицо. - Хоть бы глоток… напоследок…

Павло попятился к двери. Он уже был и не рад своему любопытству, но перечить князю не смел. Поплёлся в медушу, нацедил в чашу вина, осторожно пронёс в ложницу…

К вечеру князю стало совсем худо. Боль грызла его так, что иногда он не выдерживал и кричал, до крови кусая губы. Алёна сбилась с ног, не ведая, чем облегчить страдания мужа. Послали за домовым попом, тот терпеливо ожидал за дверью.

Наконец Владимир затих, тяжело дыша и глядя в потолок. Алёна сжалась в комок, со страхом и болью глядя на него.

- Але… Алёна, - шевельнулись распухшие чёрные губы.

- Владимирко, - она прижалась грудью, осторожно сжимая в потной ладони распухшие пальцы, - тута я…Чего тебе? Водички подать? Аль лечца кликнуть?

- Детей, - выдохнул Владимир, по-прежнему глядя вверх. - Детей береги…

- Ой! - низко, с надрывом застонала Алёна. - Ой! Да что же это… Ой, Господи!

- И, - еле слышно прозвучал голос князя, - попа… Схватившись за голову, Алёна выбежала вон. Почти сразу её место занял домашний Князев поп Лазарь. Одного взгляда на откинувшегося на подушках князя ему было достаточно. Он раскрыл тропарь и медленно, нараспев, заговорил:

- Отче Наш, иже еси на Небеси, да святится Имя Твоё, да приидет Царствие Твоё…

Владимир беззвучно шевелил вслед за ним губами.

Протиснулась бочком заплаканная Алёна; толкая перед собой сонных сыновей, встала рядышком. Мальчики спросонья мало что понимали. Только старший, Ярославко, шмыгал носом, готовый зареветь от страха.

Читал отходную поп, всхлипывала Алёна, князь пустыми глазами смотрел в никуда…

* * *

Ещё не отнесли домовину с князем в храм, ещё не отпели его и не схоронили подле отца, деда и прадеда, а в тереме Никиши Тудорыча собрались бояре.

Была здесь вся боярская дума, все те, кто после возвращения Владимира Ярославича из Эстергомского плена заседал с ним в думной палате, судил и правил Галичем. Сидели на лавках, распахнув летней жары ради полушубки и кафтаны, подпирали бороды посохами. Впереди сидели родовитые - Судислав Бернатович, Владислав и Иван Кормиличичи, Константин Серославич с сыном Игнатом, Давид Вышатич, Квашня Давидич, Павел Дмитрич и прочие. Сам Никита устроился во главе, озирался по сторонам.

- Ну, что решим, бояре? - подал он наконец голос. - Помер князь наш, Владимир Ярославич. Кого на его место звать будем?

- Двое сынков подрастают у князя, - подал голос Илья Щепанович.

- Двое, да не княжичи! - мигом вскипел старый Константин Серославич. - Поповичи они, безродные!

- Так я про то и говорю - хучь и есть сынки у князя, а не им Галич наследовать. Иссяк Князев корень. Прервался род…

- Ништо не прервался! - воскликнул Владислав Кормиличич. - Али мало у князя иных наследников, окромя родных сынов? По древнему праву, братьям надлежит землю взять! А братья у Владимира были и есть!

- Уж не себя ли в князья галицкие метишь? - закричали ему.

- А хошь и себя, - подбоченился Владислав. - Отец мой кормильцем у Владимира был, я ему вроде родни получаюсь…

Он подбоченился, и бояре переглянулись, пожимая плечами. Владислав был прав - кормильство давало ему такое право.

- Нет уж! - вскочил, как подброшенный, старый Константин Серославич. - Не бывать такому, чтоб боярин князем стал! Аль позабыли, что была у Владимира сестра родная - Ефросиния? Жива она и здорова, замужем за Игорем Святославичем черниговским. Ныне он глава Ольговичам, есть у него сынки, нашего Ярослава Осмо-мысла родные внуки. Их и звать на стол!

- Верно, верно! Игоревичей хотим! - загомонили бояре Молибоговичи и Арбузовичи. - Крепкий корень!

- Они Ольговичи! - пробасил боярин Зеремей. - Чужих нам не нать! Ишшо сядут на шею. Тута у них ни кола, ни двора, зачнут бесчинствовать… Да и что это за родство-то такое - по бабе?

- И то правда, - закивали другие.

- У великого князя Рюрика Ростиславича надоть сына просить на княжение, - изрёк Илья Щепанович. - Он всей Руси отец - пущай нас и рассудит.

- Да ну тебя, Илья, с твоим Рюриком! - отмахнулся Давид Вышатич. - Всеволод Юрьич одного с Владимиром корня. У Всеволода сына попросим…

Договорить ему не дали - многие помнили, как сцепился Всеволод с Ольговичами из-за Новгорода. На своей шкуре ощутить такое галичанам не годилось.

- Да куды вы на чужие-то пределы рты разеваете, бояре? - подал голос Сбыгнев Константинич, два года назад воротившийся в Галич из Владимира-Волынского. - Аль забыли, что у нас под боком князь есть - Роман Мстиславич волынский? Вот витязь так витязь! И воин хитрый, и в роду не последний, и был уже тута… Его бы кликнуть!

- Верно, хотим Романа, - загомонили Сбыслав и Иванко Станиславичи, Избигнев Ивачевич и Домажир Хорошич.

- Не хотим! - надрывались братья Кормиличичи, и им вторили другие. - Роман мягко стелет, да жёстко спать. Помяните наше слово - наплачемся мы с ним.

Долго продолжались споры, не один ещё день судили и рядили бояре. Собрали даже вече, хотели, чтобы народ выкрикнул князя. Боярские прихвостни старались вовсю, срывали глотки, надёжные люди подкупали купцов и кончанских старост, но без толку. Завершилось дело тем, что сразу в несколько сторон помчались гонцы - к сыновьям Игоря Святославича, к Рюрику Ростиславичу и Роману волынскому.

3

Во Владимир-Волынский весть о решении веча принёс дворский Сбыгнева Константинича Щап. Прискакал он на подворье Заслава Сбыгневича, который после возвращения родни в Галич жил одиноко, не помышляя о создании семьи. Может, и хотел бы Заслав жениться сызнова, но после того, как отвергла его Анна, совсем омертвела его душа. Даже не смог приревновать он её к Роману.

С доброй вестью он сразу отправился к князю. Услышав из уст боярского гонца, что Владимир Ярославич умер и зовёт его Галич на княжение, Роман, не мешкая поспешил к Анне - поделиться нечаянной радостью.

Без малого два года прожила Анна Исаакиевна княгиней. Сперва дичилась - понимала, что не своё место занимает она. Расстался Роман с законной женой, но отказался венчать его вторично епископ Арсентий, и жили Роман и Анна невенчанными, что почти всегда означало блуд.

Анна была с боярынями и девками в саду. Поскрипывали качели, на которых раскачивались боярышни. Двое холопов с усилием толкали их, а Анна сидела рядом в тенёчке, сложив руки на коленях, и тихо любовалась на чужое веселье. Задумавшись о своём, она не сразу заметила, как к ним вышел князь.

Любила Анна Романа безоглядно, прощала ему всё, ибо понимала, на что он пошёл ради неё - сперва, спровадил законную жену в монастырь, а после рассорился с волынским епископом и, лишь уступая ему, не постриг жены насильно, а воротил её отцу. Этим поступком Роман поставил против себя почти всех князей - он не только рвал родственные связи с великим князем, но и вставал наособицу против остальных. Иные-то князья жили с нелюбимыми, с теми, кого сосватали им родители в детстве и отрочестве, мнения детей не спрашивая. Добро когда привыкали друг к другу супруги, а то весь век горевали, ждали смерти, заводили любовников и наложниц, но слова княжеского не нарушали, мучились сами и мучили остальных, детям так же ломали жизнь, но честь рода блюли. Роман был первым из немногих, кто разрешил сердцу - люби! И не жалел об этом.

Услышав шорох, Анна обернулась и вскочила навстречу Роману. Запоздало заметив князя, боярыни засуетились, соскакивая с качелей, кланялись. Роман жестом отослал их вон.

Оставшись с женой наедине, он усадил её на скамеечку, сел рядом, обнимая за плечи одновременно заботливо и властно. Два месяца назад, на Пасхальную всенощную, стало Анне дурно в соборе. Вынесли её на руках - тут-то и открылось, что Княгиня тяжела. Обнимая одной рукой жену за плечи, Роман осторожно коснулся другой её живота. Он уже понемногу круглился, и уже казалось, что там, в тёплой глубине, толкается живое нетерпеливое существо.

- Сын будет, - прижимаясь к Роману, прошептала Анна.

- Княжич. Наследник, - кивнул Роман. - Ты смотри, роди мне непременно сына.

- Уж как Бог пошлёт…

- Мне теперь сын нужен, - продолжал Роман. - Слышь-ко, гонец из Галича прискакал. Помер Владимир галицкий, бояре меня и выкликнули.

- Нешто так? - оживилась Анна.

- Истинно! Правда, не все за меня стоят. Они меня один раз уж звали, да сковырнули, чуть им что-то померещилось.

- Простишь их?

- Ну уж, - прищурился Роман, крепче стискивая плечи Анны. - Всех прощать - так надо не человеком - ангелом быть. А я князь и не позволю, чтобы надо мной бояре измывались. Дайте мне только сесть на золотой стол - я со всеми ними расквитаюсь. Вот силу ратную соберу…

- Ой, поспеши, Романе, - сказала Анна. - А ну, как опередят тебя?

Роман задумался. Гонец из Галича поведал, что есть бояре, которые стоят за других князей, но только слова Анны заставили его заволноваться.

- Права ты, - молвил он, вставая, - спешить надо…

* * *

А на Горе, в Киеве, был большой праздник. Той весной родилась у Рюрика Ростиславича внучка, дочь Ростислава и Верхуславы. Молодые супруги жили в Белгороде, там и родилась девочка, но как наступили тёплые летние дни, привезли малышку в Киев.

Давно не бывало в Киеве праздника - не до пиров было Рюрику все эти годы. Последний раз выставлял он киевлянам вино и меды, когда замирялся с Ольговичами. И вот снова шумела на улицах разноязыкая толпа, распахивались ворота богатых усадеб, бояре, чтобы не отстать от князя, выкатывали бочки из своих медуш. Шумело гуляние возле Ирининого монастыря, на Путятином и Кснячковом дворище, веселились люди в купеческой слободе. Звонили во все колокола, все пять великих ворот были распахнуты настежь - народ с Подола валом валил на Гору.

За девочкой в Белгород посылали Мстислава Мстиславича Удалого, Рюрикова сыновца, и княгиню Предславу. Покинутая мужем, одиноко жила она во Вручем, никуда, кроме божьего храма, не ходила, всё слёзы лила по дочерям. Немного ожила только с весны, но навсегда поселилась в ней лютая ненависть к мужу. Не могла простить она Романа.

На заглядение всему киевскому люду провозили маленькую Ефросинью по улицам - через Золотые Ворота и Георгиев монастырь, после к Святой Софии и мимо митрополичьего двора к городу Владимира, оттуда в Михайлов монастырь и уже после - в княжий терем. Мстислав Удалой гарцевал подле открытого княжеского возка, ревниво свысока поглядывая на сидевших в нём двух женщин. Верхуслава, девятнадцатилетняя княгиня, с нежностью и ревностью поглядывала на тётку Предславу, которая сама несла девочку.

- Ефросиньюшка, - шептала она любовно, - ягодка…

Предслава тосковала по дочерям. Ей хотелось просто жить и любить своих детей, утешаться в замужестве. Судьба слишком рано лишила её женского счастья, и она старалась хоть так утолить сжиравший её голод.

На княжом дворе возок встречали бояре и княжьи думцы. Сам Рюрик, полный, рыхлый, лысеющий, рука об руку с молодой женой Анной Юрьевной, встречал невестку, дочь и внуку на крыльце. Юный княжич Владимир стоял чуть позади матери.

Предслава под приветственные крики вынесла девочку из возка, поднесла к великому князю. Тот откинул покрывало, любуясь её личиком. Проснувшаяся девочка открыла большие светлые глаза. Были они нежно-зелёные.

- Какая же хорошенькая, - восторженно вздохнула рядом Анна Юрьевна. Верхуслава довольно потупилась. - Глазками-то в тебя… Как звать её?

- Ефросиньюшкой нарекли в крещении, - молвила Верхуслава, - а дома кличем Измарагдом. За глазки…

- За глазки, - умилённо вздохнула княгиня Анна Юрьевна.

Предслава любовалась девочкой, словно сама её родила. Было ей чуть за тридцать, и она сама ещё могла родить. Но Роман… Ах, этот Роман! Чтоб ему пусто было! Господи, сделай его девку нерадехой!

Муж пришёл на ум неспроста. Вечером того же дня отец призвал дочь к себе.

Рюрик редко разговаривал с Предславой. Он теперь не находил для детей времени. Полюбовавшись маленькой Ефросиньей и сказав, что княжна будет воспитываться на Горе, он совершенно о ней позабыл. Предслава уже привыкла, что отец не делится ни с кем своими мыслями, потому была удивлена его призыву.

Рюрик сидел у себя в покоях, что-то читал. Когда вошла Предслава, он не сразу поднял голову.

- Звал, батюшка? - почтительно спросила княгиня.

- Вот, - Рюрик кинул смятый пергамент, - подивись!.. Романко твой учудил. Отрёкся от нас, сам по себе живёт, ни меня, ни Всеволода Большое Гнездо не чтит. Загордился шибко… А ныне и вовсе - прислал мне гонца, дескать, зовут его галичане себе на княжение.

- Правда ли? - затрепетала Предслава, подалась вперёд.

- Кривда, - огрызнулся Рюрик. - «Зовут мя галичане на стол, - начал читать он по пергаменту, - ты же яко отец мне и тесть, пошли со мной рати свои, дабы добыл я Галича…» Каково? И ведь с него станется!

- Но, батюшка, неужели ты ему поможешь?

- Шиш ему! - Рюрик скомкал грамоту и порвал на две половины. - Вот! - Поднёс обрывки к свече, внимательно смотрел на охватившее пергамент пламя. - Не видать ему Галича как своих ушей. Сидит у меня его гонец, ответа дожидается. Да того не ведает, что из Галича накануне пришёл другой - Ростислава, вишь ты, им подавай! Аль Владимира!

- Пошли Ростислава, батюшка! - взмолилась Предслава. - Пущай умоется Роман кровавыми слезами. Пущай кусает локти!

Повелел бы отец - она бы сейчас сама побежала к брату, обрадовать, что посылает его отец на княжение в Галич. Но Рюрик помедлил. Хоть и был он великим князем, а всё-таки были и другие князья на Руси и многие ох как сильны. Тот же Всеволод Большое Гнездо. Вряд ли ему понравится, ежели Рюрик захватит Галич. Владимир был ему сестриничем. Да и Игорь Святославич, нынешний глава Ольговичей, тоже ему не чужой, женатый на Владимировой сестре. А ну, как пойдут они на Рюрика за самоуправство…

Хитрый изворотливый ум Рюрика быстро нашёл выход.

- Пошлю я ответ Роману, - кивнул он, встречая ищущий взгляд дочери. - Да такой, что он не только о Галиче забудет думать - и всё прочее у него из головы вылетит.

4

Сломив себя, понимая, что без подмоги ему не взять Галича, не утвердиться на нём крепко, слал Роман гонцов к Рюрику Ростиславичу. А в ответ вместо помощи пришло ему письмо с угрозой. Писал Рюрик, что один не может решить такое дело, а потому предлагает созвать на совет других князей и сообща уговориться, кому прилепее владеть Галичем. Но между строк читалось и другое - беседуя о Галиче, надеялся Рюрик согнать Романа с владимирского стола. Княжеский снем - что может быть удобнее для того, чтобы при всех обвинить строптивого подручника в нарушении ряда, в крамоле и мятеже и заковать в железа. Нет у Романа наследника, успел он со всеми почти перессориться, никто не решится за него вступиться, и опустеет Волынь. Посадит на ней Рюрик кого-нибудь из своих подручников, а Галич отдаст хоть тому же Мстиславу Удалому.

Но сразу учуял ловушку Роман. Даже не стал слать Рюрику ответа. Кликнул воевод, велел поднимать дружину и через несколько дней, обняв на прощание Анну и оставив её на попечение Андрея, ускакал в Польшу.

* * *

Жив был ещё Мешко Старый, ставший несколько лет назад, как и мечтал, великопольским князем. Сыновцев своих малолетних он не обижал, оставил их в Сандомире вместе с верными им людьми. Там, под присмотром Елены Ростиславовны, и взрослели Лешек и Конрад, дожидались дядиной смерти.

Без особой радости, но с добром встретили Романа в Сандомире. Тринадцатилетний Лешек, светловолосый стройный мальчик, сам вышел навстречу. Четыре года не видались они. И Роман тяжелее ощущал на плечах груз прожитых лет, и Елена Ростиславовна как-то поблекла, располнела и подурнела, и даже старый приятель Пакослав хоть и улыбался, встречая Романа, но тоже как-то отчуждённо и устало, словно и впрямь надоела ему жизнь. Подле Пакослава стоял его старший сын, отрок немного старше Лешки - юный Казимир был палати-ном при дворе наследника престола. Взглянув на него, Роман впервые без ревности подумал, что скоро сын будет и у него.

И всё-таки какая-то натянутость ощущалась. Она была во всём - в напыщенных речах первой встречи, в церемонном пире в честь дорогих гостей, в том, как обращались с князем и приехавшими с ним боярами Лешковы слуги. И лишь когда на другой день по приезде заговорил Роман о деле, сразу всё стало ясно.

Прежде, приезжая к малопольскому двору, Роман беседовал с Казимиром или его женой. Лешек им долгое время воспринимался как младенец на руках у кормилицы. А вот теперь этот младенец удивительно прямо, держась руками за подлокотники, сидел на троне. Мать, Елена Ростиславовна, занимала другой трон, поглядывая на сына с тревогой и гордостью. Палатины и можновладцы, как встарь, теснились по обе стороны. Среди них было мало новых лиц, но лишь один бросился в глаза Роману - мужчина средних лет в тёмных одеждах не то монаха, не то учёного книжника сидел на скамеечке за маленьким столом и выжидательно посматривал на собравшихся. В тонких нервных пальцах его подрагивало перо.

- Итак, с чем приехал ты, брат мой Романе Волынский? - важно вскинув голову, стараясь казаться взрослым, промолвил Лешек.

- Приехал я к тебе, Лешек малопольский, как к брату и другу, дабы просить помочи, - ответил Роман. - Помню я, как дружили мы с твоим отцом, как помогал я ему супротив Мешка Старого, как вместе ходили на ятвягов, как получал я за тебя раны в бою. Я клялся тебе быть защитником, покуда молод ты, а ныне пришла пора и мне спросить тебя. Умер недавно галицкий князь Владимир Ярославич, иные бояре меня выкликнули князем, иные заупрямились. И, пользуясь тем, бывший тесть мой Рюрик киевский хочет собрать княжеский снем, дабы не токмо до Галича меня не допустить, но и волынского стола лишить. А посему желаю я, чтоб двинул ты свои полки и помог мне завоевать Галицию.

Говорил он спокойно, словно не просил, а условия ставил, и Лешек вопросительно оглянулся на своих советников. Елена Ростиславовна сидела с каменным лицом - ведь врагом Романа был её брат Рюрик. Пакослав перешёптывался с палатином Николаем, сандомирский воевода Говорек стоял, выпятив живот и нахмурив брови. Епископ Иво перебирал чётки, вполуха слушая бормотание соседей.

- Просить ты пришёл военной помочи, дабы завоевать Галицию? - наконец проскрипел палатин Николай. - Надеешься на наши силы?

- Да, палатин, - кивнул Роман. - Ибо долг платежом красен.

- Долг, - поморщился палатин, - а не запамятовал ли ты, как четыре года назад сражался с Мешком Старым и как не сумел остановить его и защитить права Лешека на престол?

- Я за него раны получил, - возразил Роман.

- Раны - сие лишь случайности. Настоящему палати-ну не пристало замечать пустяковых царапин, - нравоучительно поднял палец Николай и покосился на епископа Иво. Тот важно покивал выбритой головой. - Ты же, Романе, долг свой не исполнил, а посему как же можно тебе просить долги отдавать?

Роман задержал дыхание. Ему нужна была военная помощь, но он понимал, что ежели всем здесь и далее будет командовать Николай, то ничего он не добьётся и не только не добудет Галича, но и распрощается с Волынью. Дадут ему остальные русские князья пять сотен гривен серебром и городок в кормление - вот и весь сказ.

Стараясь казаться спокойным, обратился он непосредственно к Елене:

- Елена Ростиславовна, уговори сына своего. Пущай велит снарядить полки, а там и о долгах поговорим. Галич город богатый, Червонная Русь всем обильна. Не полсотни - сотню гривен серебром заплачу за помощь да с дарами не поскуплюсь.

Часть даров уже была привезена и ещё вчера сложена к ногам молодого князя. Можновладцы и палатины тоже получили свою долю - всем сёстрам по серьгам старался угодить Роман. Елена прислушалась к его речам и наклонилась к сыну, о чём-то быстро зашептала ему на ухо. Мальчик морщился - то ли не соглашался, то ли не понимал, чего от него хотят.

- Ты, - запинаясь, заговорил он, когда Елена замолчала, - просишь, чтобы я для тебя завоевал Галицию?

- Да, князь.

- Стало быть, ты слабее меня, раз моей помощи просишь?

- Мои дружины велики, стоят за меня сыновцы мои Всеволодовичи и князья луцкие, друцкие и пересопницкие, - ответил Роман. - Но коли двинут на Галич полки киевские князья и Ольговичи вкупе, не выстоять мне одному.

- Нет у тебя, видимо, друзей и союзников на Руси, - встрял опять Николай, - раз ты к нам притёк. Ведомо нам, что рассорился ты с правителем киевским Рюриком и великим князем владимирским Всеволодом Большое Гнездо. Так не проще ли тебе, Романе, вовсе от Руси отойти. Ведь ежели пойдут наши войска на Галич и возьмут его для тебя, ты из наших рук должен будешь получить и город и меч…

Елена Ростиславовна опять зашептала сыну на ухо. На сей раз мальчик слушал внимательнее, глаза его поблескивали интересом.

Роман понимал, что это значит. Ляхи завоюют для него Галицию и отдадут её волынскому князю - но не как другу и равному себе, а как вассалу жалует господин земли в кормление и держание. Сколько раз Роман сам жаловал боярам деревеньки и погосты, леса и ловища. Из его рук получили Луцк Ингварь Ярославич, Пересопницу Мстислав Немый и Бельз братья Всеволодовичи. Были они его вассалами, а ныне вассалом предстояло стать ему самому. Опять же верно - по матери-то он лях, а коли согласится меч принять из рук малолетнего Лешки…

Нужен был Роман Лешеку Белому - не меньше, чем военная помощь требовалась самому Роману. Со всех сторон внушали мальчику, что должен он вернуть себе власть в Польше. О том твердила мать и наставники, о том говорили можновладцы и палатины на совете. Мечислав Старый всё хворал, в любой день мог отдать Богу душу, но был у него сын Владислав. Был он старше Лешки, умнее и самостоятельнее. Когда умрёт Мешко, многие присягнут Владиславу Ласконогому, а он, Лешек, останется ни с чем. А вот если за его спиной будет стоять Роман волынский - сильный, решительный и во всём послушный…

- Согласен ли ты, Романе, принять Галицию из наших рук и стать нашим вассалом?

Роман прищурился. Слово не воробей - вылетит и не поймаешь. Но, с другой стороны, вынужденная клятва клятвой не считается. Лешек сам слаб против дяди Мечислава, а ему только дайте встать на берегу Днестра - там он себя покажет!.. И по старому русскому обычаю потихоньку сложив пальцы знаком оберега, Роман медленно кивнул:

- Пусть будет так.

- Винцентий, - Елена повернула голову к сидевшему в углу книжнику, - запиши в свою хронику, что Волынский князь Роман Мстиславич согласился стать вассалом малопольским.

Книжник покивал головой, и его перо заскользило по пергаменту.

Глава 2

1

Соединившись с русскими дружинами, польские полки пошли на Галич. Шли вверх по течению реки Сан сперва польскими просторами, а потом и по Червонной Руси. Как-то сразу стало понятно, что Польша осталась позади, хоть и сходен был говор и подобные же хаты-мазанки стояли в деревнях, и одевались смерды почти одинаково. Но словно сам воздух здесь был иным.

В двух десятках вёрст от города Ярославля навстречу им выехал обоз. Несколько подвод и нарядных возков, сотня всадников верхами. Шёл он, не прячась, и посланный вперёд всадник на хорошем польском наречии велел передать, что сие есть выборные от галицких мужей и спешат они к польскому королю.

Лешки не было в том походе. Вместо него всем заправляли палатин Николай и воевода Говорек. Роман, шедший с ними вместе, недолюбливал их. Обоим он предпочёл бы одного Пакослава, но тот при Лешеке - не водил полков и занимал при дворе должность кастеляна[55]. Но именно Николаю Лешек доверил говорить и действовать от его имени, и поэтому к нему привели галицких мужей.

Романа тоже пригласили в шатёр, и он стоял среди других польских воевод, когда через порог важно шагнули галицкие бояре. Впереди, опираясь на посох, шёл дородный Никита Тудорыч. За ним выступали Володислав Кормиличич, бояре Судислав, Зеремей и старый Вышата.

- Здрав будь, господарь, - по-польски сказал Никита, отвешивая поясной поклон. - Прими поклон от всей земли Галицкой. Посланы мы нашим городом со словом ко князю польскому Лешеку.

Николай вскинул острый подбородок.

- Я готов выслушать вас и передам ваши слова королю, - ответил он.

- Прими, палатин, дары земли Галицкой, - Никита отступил, хлопнув в ладоши.

В шатёр вошли отроки. Отдуваясь, поставили перед Николаем окованный железом сундук. Боярин сам отомкнул замок, открыл крышку и извлёк на свет связку соболей. Следом за соболями показалась сабля, отделанная каменьями, медвежья полсть и серебряные и золотые гривны. На самом дне обнаружились золотые церковные сосуды - потиры, кадила и обетные чаши. Ещё одну связку мехов Никита положил лично к ногам Николая.

- А ещё, - добавил он, - привели мы в дар Лешку угорского фаря редкой масти. Выйди, поглянь! - И откинул полог шатра.

Николай с палатинами вышел. Роман последовал за ними.

Фарь действительно был хорош. Его держали под уздцы двое отроков, а он гнул тугую шею, грыз удила и рвался на волю. Николай со знанием дела осмотрел лошадиные стати. Жеребец был всем хорош. Его светло-рыжая шерсть играла на солнце.

- Хорош конь, хорош, - покивал он. - Князю Лешеку понравится ваш дар, галичане.

Он воротился в шатёр, где расторопные слуги уже прибрали дары и расставляли на столах вина и кое-какие яства. Роман уселся за стол, ловя на себе недобрые взгляды бояр. Вышата смотрел на него со страхом, Никита Тудорыч, Володислав Кормиличич и Зеремей - с затаённой ненавистью. Кабы не посольский обычай, они бы наверняка потребовали, чтобы его вышвырнули вон. Роман ощутил внутри волну глухой ненависти.

- Слушаю вас, мужи галицкие, - обратился к послам подобревший Николай. - И смею надеяться, что принесли вы вести добрые, под стать дарам?

- Истинно так, - слово взял Володислав Кормиличич, прижимая руку к сердцу. - Прослышав о том, что идёт войско короля Лешека, собрались мы и приговорили просить, чтобы малопольский король правил нами. Желаем мы, чтобы король Лешек был нашим защитником и спасителем, ибо остались мы без князя и ныне беззащитны от ворогов. Пущай он придёт к нам как господин и освободитель. Пущай из своих рук даст нам князя и заключит с нами ряд - вольности наши оберегая и порядков не меняя. И тогда вся Галичина и Понизье будут вечно с Польшей.

Воевода Николай бросил взгляд на Романа, и тот напрягся. Он вдруг ощутил мысли собравшихся так ясно, словно они высказались вслух. Галичане пришли к ляхам, чтобы упросить их дать им князя - князя-вассала, князя, подчиняющегося Кракову. Ляхи пришли в Галичину затем, чтобы посадить Романа - князя-вассала, князя, подчиняющегося Кракову. Казалось бы, задача решена. Но галичане могут и не согласиться на Волынского князя - слишком известен он в Галиче, да и ведают они, что не будет Роман Мстиславич послушно ходить по воле Кракова.

И он понял, что оказался прав, когда Никиша Тудорыч медленно покачал гривастой головой:

- Уж простите, коли что не так молвлю, мужи ляшские, да только не надобен нам князь Роман. Иного пущай даст Лешка - на иного мы согласные.

- Добже, - палатин Николай наклонил лысеющую голову, - мы помыслим о сём.

- Да просветит Господь разум короля Лешки! - искренне воскликнул Никиша Тудорыч.

А Володислав Кормиличич так взглянул на Романа, что тот снова ощутил в душе горячую волну гнева.

* * *

Ещё раз заверив ляхов, что готовы повиноваться Лешке Белому, как родному отцу, и обещая открыть для его войска Галицкие ворота, посольство отъехало восвояси. Но ещё не сели на коней последние отроки, ещё не тронулся в путь обоз, а Роман уже был у палатина Николая. Тот сидел в шатре, перебирая дары, и едва взглянул на ворвавшегося князя.

- Это чего такое деется? - с порога, запинаясь, начал Роман. - Лешко клялся мне, что я стану галицким князем. А ныне…

- Приняли мы посольство Галиции, услышали его слова, - ровным голосом ответил Николай.

- И что же? Поворотите вспять?

- Почто вспять? - Николай поднял холодные выцветшие глаза на Романа. - Сия земля сама легла нам под ноги. Глупо не пройти по красиво расстеленному ковру.

- Я Лешке обещал сдержать вассальную клятву, - вспомнил Роман. - А Галич требует у Лешки князя. Так почто же… почто колеблешься ты, воевода?

- Думаю, - Николай опустил глаза, поглядел на разложенные дары. - Зело упрямы русские бояре. С князем, яко со смердом, рядиться вздумали.

- Завоюй мне Галицию, Николай, - Роман присел рядом на скамеечку, - а я в долгу не останусь.

Палатин бросил на него косой взгляд: не останешься, дескать, ведаю. Сам-то он давно всё решил и прикидывал лишь, как сделать, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Хлопнул наконец в ладоши, приказал вошедшему оруженосцу поднимать войско в поход.

2

Первым под ударами ляшских войск пал город Ярослав. Полки Николая пожгли посады, пороками разломали ворота и, несмотря на сопротивление горожан, взяли Ярослав на копьё. Два дня шёл грабёж и разбой. Ляхи тащили всё, что уцелело в огне пожаров и могло пригодиться в хозяйстве. Гнали скот и простых людей, наваливали на подводы добро.

Дальше пошли на Любачев. Город затворился, ожидая осады, но ляхи были быстрее - палатин Николай отправил к Любачеву тысячу своих конников, и когда до города дошла весть об участи Ярослава, передовые отряды ляхов уже стояли под стенами. Любачевский посадник собрал дружину и ополчение, вышел за стены города и дал ляхам бой, но те обошли любачевское ополчение сбоку и отрезали от городских стен. Лишь нескольким десяткам из почти шести сотен воев удалось воротиться назад. Сам посадник попал в плен и, отказавшись присягнуть Лешке Белому на верность, был изрублен саблями.

Перепуганный Любачев тем не менее приготовился сражаться, но когда подошли основные силы ляхов, сдался и распахнул ворота - чтобы разделить участь Ярослава.

Весть о печальной судьбе Любачева взбудоражила Галич. Оттуда открывалась прямая дорога на стольный град Червонной Руси, Звенигород и Голые Горы. Бояре, чьи владения находились там, перепугались не на шутку.

Заговорило в городе чугунное било, потёк на вече народ. Многим было невдомёк, что случилось.

- Что, никак князя бояре сыскали? - приставал кончанский староста Угоряй к степенно идущему рядом старшине мостников Еремею Тужиличу.

- Может, и так, - кивал мостник.

- А какого, не слыхать?

- У боярина спросить надоть, - рассуждал Еремей Тужилич.

- Уж поскорее бы князь-то пришёл, - встрял в беседу молодой чернявый купец, равняясь с ними. - А то боязно в путь пускаться - никак нападут тати. Без княжьего-то догляда сладу с ними нет. Владимир-то Ярославич, упокой, Господи, его душу, - вовсе за ними не следил!

- Да и за боярами бы глаз да глаз, - проворчал седой, как лунь, купец Ермолай, - сами не хуже татей лютуют. Эвона какие резы берут!

- Что резы! - подхватил нелёгкую беседу какой-то ремесленник. - Надо тебе купить шёлку для шитья идёшь у боярина занимать, а отдаёшь не токмо кунами, но и самим товаром. Приходится цену подымать, чтоб хоть как-то с долгами расплатиться. А кто по такой цене брать станет? Тот же боярин, коему ты должен. Вот ты ему товар снеси, продай, а после те же куны в уплату долга вороти. Боярин-то и мошну набьёт, и скрыню[56], а ты хоть по миру иди!

- Эх, нелегко без братцы! - вздыхали люди.

У вечевой ступени возле Богородичной церкви народу - не протолкнуться. На помосте толпились бояре, возле переминались конники. Дородный боярин Молибог, постукивая посохом, вещал срывающимся голосом:

- Пришла беда, мужи галицкие! Наслал Господь нам за грехи наши лютых ворогов. Идут на нас безбожные ляхи. Города жгут, нивы топчут, людей, аки скот, в полон гонят. Три города пожгли, на четвёртый двинулись. А тамо и до Галича доберутся, размечут его по брёвнышку! Беда, мужи галицкие! Война!

- Эвона! - полез в затылок староста Угоряй. - Война! Никитка, слыхал?

Старший сын Угоряя, Никита, ражий мужик, уж пятнадцать лет как семейный, всё ходил под рукой высохшего к старости отца и мрачно покивал головой.

На вечевой ступени слово взял Володислав Кормиличич.

- Мнили мы, когда шли к ним навстречу, - вещал он, - что отыщем в ляхах защитников. Хотели из их рук получить князя для Галича. Ан они слова свои на ветер пустили. Мы их с добром, а они пришли, яко тати.

- Роман волынский ляхов ведёт на наши головы! - закричал кто-то из бояр. - Погибели он нашей жаждет!

- Никшни тамо! - загомонили другие. - Не таков Роман Мстиславич, чтоб Галич жечь! Княжил он в нём! И ныне княжить хощет!

- Княжить он хощет, - передразнивали крикунов. - На головешках!

- Неужто за нас никто не заступится? - срывающимся от волнения и страха голосом вскричал давешний мастеровой. - А как же Русь? Как другие князья?

- Князьям мы гонцов снарядили, - закивал головой Володислав. - Да токмо пока они обещались дружины прислать, а сами не торопятся что-то. Рюрик киевский молчит, Юрий туровский тож.

- Мстислава торчевского звать надоть, - раскатился тягучий голос боярина Зеремея.

- Сие муж зело смышлёный и на устроение полков хитр. И с Рюриком киевским заодно.

- Торчевский князь у Рюрика в подручных ходит, - развёл руками Володислав. - А Рюрик нам ответа не дал. Тако придётся нам, мужи галицкие, самим помыслить о своей голове.

- Ополчение! Ополчение собирай! - закричали с разных концов вечевой площади.

Володислав Кормиличич повернулся к золотым главам Богородичной церкви и перекрестился.

- Господи, услышь детей твоих, - вдохновлённым голосом заговорил он. - Простри над нами десницу Свою, не оставь нас силой и благодатью Своей! Даруй победу над ворогами!

- Полки! Полки ведите! - волновалась площадь. К вечевой ступени уже проталкивались сотники и десятники.

- Все пойдём! И с сынами и внуками! - шумел народ. Молодой чернявый купец обернулся на степенного,полного показного равнодушия купца Ермолая, на его высокого плечистого сына Могуту и стал проталкиваться поближе к ступени. Никита слегка потормошил Угоряя.

- Благослови, отче, - склонил он голову.

- Ой же ж ты, лихо какое на наши головы! - запричитал кончанский староста. - Матери-то каково будет… Ну, да ладно. Сам я не пойду, а тебя да братьев пускаю, - он перекрестил сына, обнял и троекратно поцеловал. - Ступай собирайся!

И загудел, зашевелился Галич, словно потревоженный улей. По концам и улицам пошли старосты. Старшины кузнецов, шорников, бронников, тульников и кожевенников не покладали рук, выковывая мечи и наконечники для стрел и копий, набирая кольчуги и брони, выделывая стремена и седла. Те, кто хранил броню и оружие дома, доставали их и проверяли, чинили конскую упряжь. В каждом доме заплаканные хозяйки шили мужьям, братьям, сыновьям рубахи, подбивали свиты. Торг в последние дни кипел, как никогда - всё, что могло понадобиться в бою, отрывали с руками.

Бояре тоже не сидели сложа руки. У некоторых под Ярославом и Любачевым были угодья. Оставшись без своих сел, пашен и покосов, они считали убытки и скупились, не покупали ничего нового, а выискивали, как бы обойтись старым. Зато те, чьи владения ещё не подверглись разорению, готовы были пойти на любые расходы, чтобы остановить ляхов.

Боярская дума заседала каждый день. Говорили только об одном - о ляхах и военной помочи. Ждали вестей от соседних князей - к одним только Ольговичам отправили десяток гонцов. У Рюрика Ростиславича уже не хотели сына - просили прислать дружину для защиты Галича. Меж собой, не сговариваясь, бояре порешили, что примут любого князя, кто первый придёт на подмогу.

И помощь пришла. Из Киева подошла небольшая дружина под водительством Давида и Владимира Мстиславичей, братьев Удалого. На словах князья велели передать, что Рюрик Ростиславич стоит за них и Роману Волынскому галицкого стола не желает. Ободрённые галичане собрали полки, и когда ляхи наконец, вдоволь погуляв по Галиции, подошли к стенам стольного города, там их ждало большое войско.

3

Ополчение стояло пешим, держа в руках топоры и копья и укрываясь щитами. Иные держали натянутые луки, у других были цепы и рогатины. За поясами и за голенищами сапог своего часа ждали ножи. Над сомкнутым строем чуть покачивались стяги кончанских полков. Боярская конница и князья держались по бокам и позади. Сзади же высились и стены Галича, где остались жены, дети и престарелые родители.

Галич притих. Ещё накануне во всех церквях служили молебны о победе над врагами, и попы с амвонов возглашали мольбы надтреснутыми голосами. Ныне всё замерло. Опасаясь грабителей-ляхов, обезлюдели слободы, посадские перебрались за крепкие стены детинца[57]. Несколько монастырей, стоявших вокруг Галича, накрепко затворили ворота, и монахи там тоже с утра не выпускали из рук кто топора, кто дубины, кто копья. Верный ходил слух, что два монастыря взяли ляхи и сожгли, а святую братию перебили.

Ляхи были тут - рукой подать. Самые остроглазые различали их стяги, присматривались к доспехам и оружию. Иные утверждали, что среди конников есть русские люди - их узнавали по кольчугам и червлёным щитам. Все знали, что это - дружинники князя Романа, которого малопольский король Лешка хочет посадить на стол. Из рук Лешки были готовы галичане принять любого князя, но не сейчас, когда «защитники» пожгли столько городов и сел и хотят воевать сам Галич.

Оказавшийся в первых рядах Никита Угоряич с суеверным страхом смотрел на чужие полки.

- Эко силищи-то нагнано, - шептал он чернявому купцу Хотену, с которым стоял рядом. - Никак со всей ляшской земли пришли?

- Не, - покачал головой знающий Хотен. - У ляхов, как и у русских, тож своих князей полно. Тоже живут немирно. Наши-то только когда на половцев ходят, полки соединяют, а чтоб грабить - это каждый поодиночке. Делиться-то никому неохота. И тута не все ляхи, а токмо какого-то одного князя.

- Вот пропали мы, - вздохнул меньшой Никитин брат, Юрась. - Нешто такую силищу одолеешь?

- Воевать тебе на печи с тараканами, - сердито одёрнул старший младшего. Заменив на ратном поле отца, Никита сделался суров к младшим братьям.

- На всяку беду страху не напасёшься, - добавил и Хотен. - Дома мы, а тута и стены помогут.

Застыженный со всех сторон, Юрась замолчал, стискивая в потной руке тугой лук.

Среди конников велись иные разговоры. Крепко, как дуб на кургане, сидел на коне Илья Щепанович. Володислав Кормиличич и Никиша Тудорыч остановились справа и слева от него. Нахмурившись из-под низко надвинутого на глаза шелома, боярин озирал поле и ляхов на другой стороне.

- Слышь-ко, - шептал Никиша, - человек от перевала прискакал. Стоят у Угорских ворот угры. Вот-вот перейдут к нам.

- И что? - не оборачиваясь, отозвался Илья Щепанович.

- А с Поросья идут половцы. Уж Межибожье миновали. Вот-вот до Теребовля дойдут. Пропали мы.

- У страха глаза велики, - Илья Щепанович покосился на Никишу. - Охолонь, боярин.- Семи смертям не бывать, а одной не миновать.

- Кажись, идут, - встрепенулся Володислав Кормиличич.

Он был прав. Вдалеке запели сопели и рожки, заколыхались стяги - польское войско пришло в движение.

В ответ засуетились Владимир и Давид Мстиславичи. Взыграли и на русской стороне рога, загудели сопелки, послышались окрики сотников, и пешая толпа пришла в движение. Вперёд выдвинулись лучники, и Юрась, каменея бледным лицом, шагнул вон из строя, даже не глянув последний раз на старшего брата.

Два войска тронулись навстречу друг другу. Шли не торопясь, приноравливаясь к ходу пешцев. У ляхов пешцев было меньше - и Роман, и Николай оба привели в основном конную дружину, и они двигались быстрее. Всё ближе, ближе, ближе. А потом опять пропели рожки - и лучники стали останавливаться и вскидывать луки.

Первые стрелы взвились в воздух. Под кем-то споткнулась лошадь, кто-то упал с седла. Ответные стрелы вынесли из рядов лучников нескольких стрелков, другие перелетели над их головами и нашли своих жертв в сердце галицких полков. А потом в бой устремилась конница.

Никита потвёрже упёрся ногами в землю, вскидывая копьё и готовясь встретить мчащуюся на него лавину. Пеший строй ощетинился копьями, лучники отступили за стену щитов. Юрась мелькнул совсем рядом. Никита хотел крикнуть ему, чтоб не отходил далеко, но не успел - ляхи были уже близко.

Первый ряд напоролся на стену копий, но ляхи всё-таки были не половцы и сумели избежать больших потерь, да и кони их были защищены нагрудниками и наголовниками. Осаживая лошадей перед строем, ляхи рубили древки копий, сминали лошадьми пеший строй.

У Никиты копьё выбили после третьего удара. Выронив его, он поднял топор, размахнулся, метясь в бок какого-то ляха, ударил - тот покачнулся в седле, сползая наземь. Никита замахнулся вторично, чтобы добить, но перепуганный конь шарахнулся в сторону, и перед Никитой вырос другой всадник - русский. В занесённой для удара руке поблескивал меч, из-под шелома огнём горели глаза - и Никита попятился, боясь ударить русского и страшась принять смерть от его руки.

Пеший полк галичан не стоял - он то подавался вперёд, то пятился, то бестолково начинал крутиться, словно в живом людском море возникали водовороты. С начала боя его чуть было не разрезали надвое, и теперь в сердце полка полсотни всадников сражались, окружённые со всех сторон.

Справа и слева заходили двумя крыльями конные отряды. Боярская конница под началом Володислава Кор-миличича стояла справа. Чуть наклоня вперёд стяги, мчались на боярских отроков всадники. Колыхалась конская упряжь, трепетали на ветру гривы, а впереди, чуть отведя в сторону меч, мчался на сером в яблоках жеребце витязь в позлаченной броне.

Володислав Кормиличич встретился с Романом Мстиславичем в поле. Князь наискось рубанул по подставленному щиту, развалил его пополам с одного удара - и Володислав бросил оружие и развернул коня, спасая свою жизнь.

Роман не стал догонять труса - боярские отроки оказались храбрее своего господина и подняли оружие. Разъярённый, слепой в своей ярости Роман врубился в их строй. Кого-то засек насмерть, кто-то упал с коня раненый, кто-то, оглушённый, попал в плен. Князь не оглядывался. Стяг по-прежнему колыхался над его головой, и, повинуясь этому знаку, рвалась вперёд волынская дружина. Рвалась туда, где трепетали стяги братьев Мстиславичей.

Возможно, будь с ними старший брат, Мстислав Удалой, по-другому повернулась бы битва. Но Владимир и Давид не имели той ратной удали, что отличала его. Они сражались там, где им указали место бояре. Сражались доблестно, и когда дрогнули боярские дружины и ополчение было окончательно раздавлено ляшской конницей и всё перемешалось на поле боя, ещё стояли и ещё сражались - до тех пор, пока не налетел слепой от ярости и жажды боя Роман.

Точно так же, очертя голову, кидался он всегда в битву - не чуя ран и не ощущая усталости. Рубил всё, что попадалось ему на пути, не щадил коней и людей. Сжав коленями тугие бока своего жеребца, успевал отбивать удары мечом и щитом, равно действуя двумя руками. Его храбрость граничила с безрассудством, и дружинники шли за ним не только потому, что верили в победу, но и из-за того, что невольно заражались от князя презрением к смерти и яростью.

Роман срубил стяг Владимира Мстиславича и едва не порешил самого князя - в последний миг встали у него на пути княжьи отроки, и хотя полегли почти все, позволили Владимиру отступить. Вместе с Давидом, теряя остатки дружины, он вырвался из боя и поскакал прочь - не к Галичу, остающемуся на милость победителя, а вон отсюда, вдоль берега Днестра. За их спиной ляшские и Волынские дружины добивали галицкое ополчение.

4

Нерадостен вставал над Галичем новый день. Разбитое войско до заката тянулось - пришла беда, отворяй ворота!

Раненых вели под руки, иные ковыляли сами. Жены, матери, сёстры выходили встречать своих мужчин, и то тут, то там слышался плач и причитания.

Постанывая от боли в вывихнутой руке, Никита принёс на двор тело Юрася. Брата зарубили у него на глазах ляшские конники, уже когда ополчение дрогнуло и отступило. Парень упал почти на руки старшему брату и успел шепнуть: «Жёнку мою…» - когда чья-то сабля ударила его в спину, добивая. Чернявый купец Хотен потерял выхлестнутый шальной стрелой глаз и еле доковылял до Никитиного дома, держась одной рукой за его плечо, а другой, закрывая залитые кровью глаза.

Их встретили обоих. Над телом Юрася заголосила его молодая - полгода назад обвенчались, - жена, а Никиту и Хотена увели его собственная жена и сестра Меланья - вправлять вывихи, промывать раны и утешать.

Горевал Галич, всюду были плач и скорбь, всюду поминали погибших. Только в боярских теремах было тихо. Берегли себя бояре - как запахло жареным, так и утекли подобру-поздорову и ныне собирались в палатах, хмуро молчали, исподлобья озираясь по сторонам.

- Да, вот не было печали, так черти подкачали, - вздыхал Илья Щепанович, глядя в тёмное оконце. - Наваляли нам ляхи… Чего делать-то будем, бояре?

У него в гостях сидели боярин Зеремей, старый Вышата Давидич и второй из братьев Кормиличичей, Иван.

- А чего делать-то? Ляхи под стенами стоят, князья нас бросили, восвояси утекли, а за перевалами угры стоят, - перечислял Иван Кормиличич.

- Да ещё половцы скоро в ворота Теребовля постучат, -напомнил Вышата Давидич.

- Половцы далеко, - оборвал Илья Щепанович. - А ляхи близко. Чего делать-то будем, бояре? Аль назавтра вече скликать? Чего людишкам сказывать будем? Новую рать пущай готовят али как?

- Новую рать хорошо б с князем, - мечтательно промолвил Иван Кормиличич.

- С князем! Да где он, князь-то? Ни Ольговичи, ни Рюрик помощи не прислал. Те, что пришли, уж утекли. А от Романа мы сами отреклись…

- Окстись, боярин! - повысил голос Зеремей. - Роман-ко-то ляхов и привёл на наши головы! Принять его - что волка в овечье стадо запустить! Попомни мои слова - вот воссядет у нас Романко волынский, худо станет!

- Вот и выходит, - как ни в чём не бывало продолжал Илья Щепанович, - что окромя как с ляхами нам не с кем речи вести. Да токмо не защитники они Галиции - аки тати, огнём и мечом прошлись по нашей земле. Чего с ними делать будем? Биться дальше аль разговоры разговаривать?

- Поговорить, оно завсегда можно, - закивал Вышата Давидич, - от разговоров язык не отвалится…

На него зашикали сразу с двух сторон, и старый боярин испуганно втянул голову в плечи. Спору положил конец Илья Щепанович. Пристукнув кулаком по колену, он объявил:

- Сделаем, како порешит вече!

* * *

Не было сил и мужества у галичан собирать вторую рать - в каждом доме был или раненый, или покойник. Уцелели только боярские дворы, да и там поубавилось челядинцев. Потому как ни старались бояре уговорить людство, как ни подначивали подосланные людишки, переубедить Галич им оказалось не под силу. Простые люди единодушно решили откупиться от ляхов, серебром и рухлядью[58] заплатить за мир.

Скрепя сердце отмыкали послушные вечу бояре сундуки, отсыпали гривны, перетряхали меха, осматривали коней в конюшнях. Простые люди несли к дверям церквей кто сколько мог. Откуп собрали велик - два воза навалили добра, полсотни коней гнали холопы за посольством.

Палатин Николай после боя чувствовал себя худо - несмотря на возраст, он пожелал сесть на коня и участвовать в битве и теперь мучился от ломоты в костях. Потому был он зол на весь мир и глядел на боярское посольство кисло, прикрыв выцветшие глаза тёмными набрякшими веками.

Прослышав, что пришло посольство, в его шатёр взошёл и Роман. Увидев князя, боярин Зеремей сморщился от досады и ненависти. Не мог он принять, что Роман волынский будет свидетелем позора галицкого боярина. Но говорить пришлось, раз начал.

- Послал нас Галич ото всех людей своих, - молвил он и кивнул на сопровождавших его Володислава Кормиличича, Никишу Тудорыча и Витана Ильича, - дабы поклонились мы дарами королю польскому Лешке и просили города на Щит не брать и откуп наш принять.

- Откуп? - скривился, как от зубной боли, палатин Николай. - На что нам ваш откуп? Мы сами можем взять столько, сколько хотим, и гораздо больше. Вы же сами нас к себе призвали. Что теперь?

- Да мы хотели, чтобы король Лешка защитником нам был, - проворчал из-за спин бояр Никиша Тудорыч. - А ныне что зрим - аки волци хищные, рассеялись вы по нашей земле…

- Ты, боярин, говори, да не заговаривайся! - повысил голос Николай. - Забыл, кто к кому на поклон пошёл? Напомнить?

- Нет уж, век не забудем, - зыркнул недовольным глазом Никиша.

- Ещё бы забудете, - кивнул Николай, - когда прислан я сюда королём моим Лешком малопольским, дабы посадить у вас князя по его слову. И князь сей здесь.

Роман шагнул вперёд. Сейчас был тот самый момент, которого он так ждал. Галичане повержены, и ляхи-победители бросают к его ногам город. Но послы встрепенулись, загомонили возмущённо.

- Окстись, воевода, - воскликнул боярин Зеремей. - Кого нам даёшь? Не нать нам такого. Общине он не люб. Иного давай, а не то не поглядим, кто ты есть.

Старый воевода напрягся. Не привык он, чтобы побеждённые так разговаривали с победителями. Он уже вскинул руку, чтобы кликнуть слуг, но тут Роман, решив, что настал его час, протиснулся ближе к Николаю.

- Не серчай на них, воевода, - негромко молвил он, но все сразу поворотились в его сторону. - Прав боярин, прав Галич - просили они у короля Лешки князя, а князь пришёлся не ко двору…

Бояре смотрели на Романа исподлобья. Не по душе было им явление волынского князя - пришедшего вместе с иноземцами, чтобы зорить и жечь его край. Боярин Зеремей пошёл пятнами - он и его сын Глеб были в войске Владимира галицкого, когда два года назад пожёг он окрестности Перемиля. Видать, пришла пора расплаты. Не токмо резы[59] - как бы последнее не пришлось отдать.

- Верно вы говорили, мужи галицкие, - меж тем продолжал Роман, - яко волци хищные, налетели на ваш край не токмо ляхи. Придёт пора - и угры с половцами явятся и пропадёте вы, аки овцы без пастыря. Уж сейчас вы разорены, а как встанет над вами князь - так все беды ваши и кончатся. Промыслите сами, галицкие мужья, каково вам дальше жить. Ответа на те речи мы подождём. А после - не обессудьте, коли сделаем по-своему. Ныне ступайте да поспешайте с ответом.

Властно, словно уже был избран галицким князем, Роман отпустил послов, и Николай с важным видом покивал головой - дескать, согласен, его устами глаголет Роман.

Получив столь неожиданный ответ, бояре толпой попятились из шатра. Домой ворочались пришибленные. Вот оно как повернулось - не прямо, но окольным путём разъяснил им Роман, что надобно им поспешить с выбором князя, а иначе не оберёшься беды. Про угров и половцев волынский князь сказал, может, и случайно, но попал верно. Нужен Галичу князь, ой, как нужен! И не когда-нибудь, а сейчас. А иначе останутся ляхи озоровать на чужой земле, а тамо подойдут половцы, а за ними угры… Страшно представить, что будет тогда.

Воротившись, бояре долго сидели по своим теремам, думали нелёгкую думу. А после собрались и ударили в вечевое било. И сказали собравшимся галичанам, что боярский совет надумал призвать на княжение Романа Мстиславича волынского.

Нелегко далось это решение, а что делать? Ляхи грозой стоят под стенами Галича, помощи от Рюрика не дождёшься, дружины других князей разбиты и утекли восвояси, а кроме ляхов опять же угры и половцы.

- Охти нам, - ворчали в толпе, - вот сами посадим волка в овчарню.

- Навязался на наши головы! Ляшский прихвостень!

- Романе-то? - возражали иные. - Роман сам по себе. Ляхам он не служил и служить не станет, помяни моё слово.

- А чего ж с ихней ратной силой пришёл? Нешто нанял иноземцев, чтоб золотой стол получить?

- Может, и нанял, теперь-то чего?

- Ага! Нанял он, а расплачиваться нам приспело? Чесали затылки ремесленники и купцы, вздыхали простые люди и бояре. Чего ещё готовит им судьба?

А Роман чуял, что не осталось у Галича выхода. О том говорил он с воеводой Николаем - дескать, ежели сам Галич не придёт на поклон, пущай сажают его поляки силой. А он уж тогда сумеет удержаться на золотом столе! И понял, что его взяла, когда на другое утро растворились Золотые ворота и из города выехало посольство.

Подбоченясь, уперев кулак в бок, сидел Роман на сером в яблоках коне сбоку от воеводы Николая. Рядом со старым воеводой казался он орлом подле ощипанного ворона - худой, болезненно бледный, желчный Николай горбился в седле, сверкал прищуренными глазами. За их спинами замерли отборные дружинники - лучшие рыцари войска польского и Романовы молодцы. Волынские бояре смешались с тысячниками ляхов.

Бояре подходили пешими, обнажив головы. Передние мужи, все Владимировы думцы, шли впереди, несли князю дары и ключи от городских ворот. Позади толпой теснились бояре родом похуже, выборные от купцов, кончанских старост и старшины мастеров.

Угрюмый, мрачный, но решительный Никиша Тудорыч встал перед Романовым жеребцом.

- Здрав будь, князь Роман Мстиславич волынский, - прогудел он в бороду. - Челом бьёт тебе Галич-город. Не гневайся на детей своих, а приди и правь нами, и княжь по всему наряду и по всему обычаю дедову и прадедову…

Одной рукой придерживая повод коня, а другую упирая в бок, Роман с седла рассматривал бояр, с холодным сердцем отмечая, как они смотрят на него. Никиша Тудорыч, Кирилл Иванкович, Семён Избигневич, Павел Дмитрич - вот все те, кто десять лет назад кричал ему: «Поди прочь, княже! Не люб ты нам!» Недовольные, злые лица у других бояр. Вон Володислав Кормиличич аж позеленел с досады, а сивобородый Молибог вовсе зверем глядит. Иных Роман по именам не знал, только в лицо помнил. Но всех их запоминал. Они начало и конец всякой смуты, им в рот смотрит Галич.

Вскинул глаза Володислав Кормиличич - аж вздрогнул Роман от затаённой ненависти, сквозившей в его взгляде. Так же ненавистно посмотрели на Романа и другие бояре, что держались близ него кучкой. Ништо! Доберусь я до вас! Дайте срок!

…Никиша Тудорыч замолчал, закряхтел. И Роман, стряхнув с себя думы, кивнул головой.

- Любо слышать мне слова сии, мужи галицкие, -молвил он. - Радуюсь я, что просветил вас Господь. Коли зовёт меня Галич, согласен я принять княжение.

И покосился на Николая. Старый палатин пошевелился в седле и важно кивнул головой. Для всех и в первую очередь для него давал понять Роман, что с согласия воеводы, а через него и короля Лешки занимает он галицкий стол и объявляет себя польским вассалом. Вот кто кем покомандует - это ещё бабушка надвое сказала!..

Ворчали бояре, испуганно крестились и ждали беды. А Роман тем временем въехал в Золотые ворота и принял благословение от галицкого епископа Димитрия. Сел смирной, клялся на соборной паперти, что будет блюсти город по всем обычаям дедовым и прадедовым, оделял нищих и убогих из своей казны и говорил, что перво-наперво пойдёт на половцев, чтобы изгнать их из своей земли.

Услышав об этом, иные бояре переводили дух - обошлось. Но радовались они рано.

5

Не забыл Роман, кто десять лет назад изгонял его из Галича. Не забыл и доносов своих верных людей. Сейчас они попритихли - кто в другой стан переметнулся, видя его дружбу с разорителями-ляхами, кто просто пережидал недобрые времена, - но он был в городе и сам всё видел. И, едва дождавшись, пока уйдут ляхи, призвал бояр на совет.

Торопясь по княжескому зову в княжий терем, Никиша Тудорыч заехал к старому знакомцу Володиславу Кормиличичу.

Богато жили братья Кормиличичи, Володислав и Иван. Не один - два терема стояли на их подворье. Ломились их бретьяницы и медуши от припасов, в конюшнях стояло до полусотни коней зараз, без малого сотню отроков кормил каждый. И, ступив на двор Кормиличичей, Никиша Тудорыч смог оценить их богатство.

Распахнуты настежь были тесовые ворота, десятка три подвод и возков теснились на широком дворе. Из ворот конюшни выводили коней, впрягали в оглобли, а из терема расторопные холопы сносили и укладывали сундуки, лари, увязанные тюками товары и мягкую рухлядь. Отдельно сваливали бочонки с мёдом и вином, мешки с зерном и припасами. Визжали свиньи, кричали куры, охрипший ключник ругался чёрными словами, торопя холопов.

На боярина мало кто обращал внимание, и он был порядком ошеломлён. Люди носились, не замечая его. Раз или два его толкнули, на всходе холоп наступил на подол богатой шубы, обшитой аксамитом. Никиша замахнулся было на наглеца, но тот уже исчез в толпе, и в терем боярин вступил красный от злости. Пнул посохом какую-то девку - кличь, мол, хозяев.

Володислав Кормиличич вышел одетый по-дорожному - опашень, мятель[60], в руке шапка, на поясе польская сабля.

- Ты почто тут, боярин? - нахмурил брови.

- Нет, это ты мне повести, что у тебя на подворье творится? - стукнул посохом Никиша. - Холопы бегают, как оглашённые, на возах рухлядь… Что случилось?

- Аль тебе не ведомо? - прищурился Володислав. - Аль запамятовал, кто ныне в Галиче всему голова?

- Ты про Романа, что ль? Да как же…

- Э, боярин, чует сердце моё - не ужиться нам вместе. Не по душе мне волынский князь. Ни я, ни род мой ему никогда служить не станем, потому как не по чину занимает он княжий стол.

- Его Галич выкрикнул, - развёл руками Никиша.

- Не Галич - сам себя он над нами поставил. И, попомни моё слово, боярин, вот-вот покажет зверь алчущий свой лик. Недолго ждать осталось. Помнит Роман, как изгоняли его из Галича. А кто изгонял-то? Ты да я, да Семён Избигневич, да Молибоговичи подпевали. А землю его кто запрошлым летом зорил? Зеремей да Кирилл Иванкович. А ныне кто супротив него перед ляхами голос возвышал?.. Вот то-то! А память у Романа куда как крепка! Не то что наши старые пеньки - далее свово носа не чуют.

- Не посмеет Роман! - помотал головой, как медведь, Никиша Тудорыч.

- Ещё как посмеет! - уверенно кивнул Володислав. - Вот увидишь - для всех у него готовы порубы глубокие да цепи, верёвки да топоры. Он у себя на Волыни бояр изводил - не одного сгноил в монастырях да погребах. Ходил на ятвягов - так и вовсе их в орала впрягал и сам батогами порол упрямых. Ныне за нас примется, вот те крест! Так что хочешь добра совета – ворочайся-ка ты на свой двор да кликни холопам собирать добро. Земли-то твои где?

- На Буковине, - молвил, думая о своём, Никиша.

- Вот и езжай туда. Мои деревеньки ещё далее, у Колодяжена. Отсидимся тамо, авось минует беда.

Но боярин только помотал головой. Помнил он, что сам Володислав хотел сесть на галицкий стол, так как был сыном княжьего кормильца и считал себя в родстве с покойным Владимиром Ярославичем. Потому и не мог простить Роману волынскому золотого стола. Но чтобы новый князь хватал и казнил передних галицких мужей? Такого не бывало никогда! Испокон веков на боярстве держалась Русь. Без бояр, без своих мужей, князья никуда. Вот о чём думал, вот в чём был уверен Никиша Тудорыч, въезжая на княжой двор и поднимаясь по высокому крыльцу.

В думной палате уже собралась половина думы. Не было многих - кроме Володислава Кормиличича, ждали старого Молибога и отца и сына Арбузовичей. Не явились и некоторые другие бояре. Никиша Тудорыч сел на своё место, оперся на посох и огляделся по сторонам. Вот Павел Дмитрии, вот Витан Ильич, вот боярин Зеремей и Семён Избигневич, у двери прижался к стене Кирилл Иванкович. Все собрались, кто когда-то был против Романа. Все?

И едва Никиша так подумал, как вошёл князь.

Роман ворвался, как вихрь, - крепкий, моложавый, коренастый. Рука лежит на рукояти меча, тёмные глаза сверкают по-ястребиному.

- Собрались, бояре? - выдохнул отрывисто, как после долгого бега. Горбатый нос его наморщился, когда он обежал взглядом скамьи.

- Не всех вижу, - отрывисто бросил он. - Где боярин Володислав? Где Молибог? Где Арбузовичи? Им слово моё не указ?

Бояре зашушукались. Княжеский совет начинался совсем не так, как они ожидали.

- Где передние мужи? Почто не зрю Судислава? И Гаврилы Петровича нет. Не занемогли ли? Или, - тёмные глаза князя сверкнули, - крамолу на меня куют?

- Окстись, княже, - не выдержал Никиша Тудорыч, - почто на верных слуг своих наговариваешь?

- Верных? - как ужаленный, развернулся к нему князь. - Кормиличичи-то верные? А не вы ли за моей спиной сговариваетесь? Не сами ли к Рюрику гонцов слали? Не сами ли супротив меня войско собирали? Всех я вас насквозь вижу. Все вы только того и ждёте, чтобы нож в спину воткнуть. Вороги вы!

- Опомнись, княже! Нешто белены объелся? - вскочил с места Никиша Тудорыч. - Зазря хулу на передних мужей не возводи! Не то ударим в било, созовём вече…

- Нет! - холодно оборвал Роман, и от его взгляда боярина приморозило к полу. - Не вы - я вече соберу. Судить вас буду пред всем Галичем!.. Эй, кто там!

Распахнулись от сильных толчков большая и две боковые двери. Через порог шагнули княжьи дружинники - пришлые, волынские. Не сговариваясь, кинулись к боярам. Те сопротивлялись, пробовали отбиваться посохами, но дружинники не церемонились - посохи выбивали из рук, бояр толкали, валили на пол и вязали по-половецки умело.

Связанных бояр поставили перед Романом на колени. Он даже бровью не повёл - стоял как вкопанный, только горели сузившиеся глаза.

- Ну, княже, попомнишь, - прохрипел, задыхаясь, Никиша Тудорыч.

- В поруб, - бросил Роман и вышел.

Глава 3

1

Недолго простояли у галицких стен ляхи. Покрутились немного по окрестностям, пошарили в слободах, попили мёда и вин из княжеских медуш на устроенном для них Романом пиру и собрались восвояси. Торопился избавить Галицию от ляхов новый князь - и не только потому, что мешали они ему. Не чувствовал Роман себя вассалом. Получив и Галич, и Волынь, ощутил он прилив новых сил. Во Владимире ждала от него вестей молодая жена, бережно носила под сердцем долгожданного сына. Ему, первенцу, отдаст Роман в свой черёд бразды правления над огромной Червонной Русью, а покамест одолевали князя иные заботы.

Не было в Галиче покоя. Дрожали от страха бояре. Челядинцы не выпускали из рук оружия. Опасались нос из теремов высунуть. Через своих дворских и тиунов передавали друг другу вести. Рассказывали всякое. Будто бы боярина Квашню Давидича повелел Роман взять в железа ещё во время похода на половцев, а за его братом Михаилом послал своих людей, да того упредили Квашнины отроки, и он успел утечь за Днестр. Едва спасся Семён Избигневич, утекли боярин Вышата с дочерью и зятем. Успели унести ноги Молибоговичи, Арбузовичи, Юрьевичи. А вот старому Константину Серославичу не повезло - хоть давно отошёл старик от дела и даже в последние годы правления Владимира Ярославича редко появлялся в думе, но к нему пришли на двор. Дюжие гридни на руках подняли обезножившего от страха старика и унесли в закрытый возок.

К Заславу направил свои стопы Илья Щепанович, последний из передних мужей, кто не утёк в Понизье и не оказался в Романовом порубе. Заслав жил по-старому, в новом тереме, что срубил его отец Сбыгнев Константинич на месте старого, развалившегося без хозяев. Заслав был при Романе воеводой вместе с волынским боярином Вячеславом Толстым и молодым Мирославом Рогволодовичем. Вячеслав ныне заседал в боярской думе, как и Заславов отец Сбыгнев Константинич.

Заслав случился дома - пировал с домашними. Старая мать и меньшой брат в рот смотрели Князеву милостнику. Боярыня спешила улучить миг и переговорить с сынком о князе, но проглотила язык, когда через порог переступил боярин Илья.

Заслав неспешно встал. Прошло время, когда он вскакивал перед каждым встречным-поперечным. Не робость перед старшим, но уверенность хозяина дома подняла его на ноги.

- Хлеб да соль хозяевам, - степенно поклонился Илья Щепанович и перекрестился на иконы.

- И ты здрав будь, гость дорогой, - Заслав чуть посторонился. - Садись откушать с нами, чем Бог послал.

Боярыня спохватилась, сама поспешила за чашей для боярина, но Илья, присев к столу, отказчиво помотал головой.

- Не меды я приехал распивать, Заслав Сбыгневич, - ответил он глухо. - Привела меня нелёгкая дума.

- Что приключилось, Илья Щепаныч? - отставил и свою чашу Заслав.

- А то ты не ведаешь? - в упор взглянул на него гость. - Люди князевы озоруют. Мужей галицких похватали, яко татей. В поруба сволокли, а иные утекли, спасаясь. Что вершит Роман? Почто творит непотребство?

- А ты почём ведаешь, что непотребство? - Заслав сам ездил на дворы двум-трём боярам, коих Роман обвинял в крамоле. Сам сажал на худую подводу жену и детей боярина Павла Дмитрича, сам вязал одного из Молибоговичей - велик сей род, кое-кто пробовал спрятаться в Галиче. - Откуда ты взял, что князь казнит невиновных? Те бояре на Романа хулу возводили, со стола его согняли и крамолу ковали. Через их чёрное дело Галицию ляхи повоевали. Через них вы бой проиграли и на откуп гривны собирали. Из-за их которы[61] половцы Кременец пожгли. Не упреди их князь, вдругорядь бы они угров на наши шеи посадили. Известно князю, что иные бояре в Венгрии уделы имеют, серебро оттуда за верную службу получают. А служба та - чтоб в тяжёлую годину Русь предать. Князь сие проведал и зачинщиков изловил.

- Складно ты сказываешь, Заслав, - кивнул Илья Щепанович, - но эдак-то любого можно в железа заковать. Хотя бы меня. Иль Домажира, иль Станиславичей. Токмо пожелай! Эдак вовсе изведёт Роман боярский род. С кем тогда станет править? Не сам ли?

Заслав построжел лицом и отодвинулся от стола.

- А ведь и ты, боярин, ныне крамольные речи ведёшь, - молвил он изменившимся голосом. - Что, как донесу я князю о наших речах? Меня-то князь послушает, а вот тебя - вряд ли.

Но Илья Щепанович и бровью не повёл.

- Верно сказывают, - покивал он, - что последние времена настают. Но не думал я, что и ты против своих пойдёшь, Заслав Сбыгневич.

Поднялся с лавки, резко запахнул полы опашеня и вразвалочку сошёл с крыльца. Боярыня Сбыгневова бросилась было вслед за гостем, но воротилась с белым испуганным лицом. Молча опустилась на лавку напротив сына, сложив руки на коленях. Губы её дрожали, глаза были на слезах. Чтобы не смотреть в лицо матери, Заслав встал и вышел из-за стола.

* * *

Несколько дней после памятного разговора ходил Заслав сам не свой. Но слуха, что взяли в железа Илью Щепановича, не было. То ли поверил Роман боярину, то ли не оговорили его посаженные в поруб узники.

Не стал Роман ни пытать крамольников, ни долго держать на цепях. Посаженные в поруб, делались они мучениками, и уже не только оставшиеся на свободе бояре, но и купцы и простые люди настороженно хмурились, когда он проезжал по городу. А ведь княжил он всего два месяца без малого.

И заговорило вечевое било. Последний раз гремело оно, когда созывала боярская дума народ на ряд с князем Романом. Тот кланялся городу, обещал блюсти его от ворогов и не давать в обиду ни старого, ни малого. А после похватал бояр и напрочь забыл о том, что рядился с городом об ином.

Тревожно переговаривались люди, но из домов выходили и спешили к вечевой площади.

- Чего слышно, мил человек? - спрашивали друг у друга. - Аль князь в поход кличет? Аль война сызнова?

- Не, - отвечали знающие, - у князя слово есть к Галичу.

- Нешто не всё сказал?

- Видать, новое припас…

- Охти! Вот новая напасть! Пронеси, Господи!

Бояре пробирались осторожно. Посылали вперёд верных людей. Те шныряли, выслушивая и вынюхивая, поглядывали, нет ли в толпе переодетых Романовых дружинников. Да разве всех наперечёт знаешь?

Боярин Семенко Чермный шёл, опустив голову и на глаза натянув шапку. Дрожал от страха как осиновый лист. Пятеро молодцов охраняли боярина, но разве выстоят они супротив княжьих дружинников? Только больше обозлят князя!

Близко к вечевой ступени он пробираться не стал. Но, глядя из-за спин своих челядинцев, заметил, что перед ступенью расчищено место. Там стояло несколько столбов с перекладинами, били копытами привязанные кони. Недоброе предчувствие шевельнулось в душе Семена - что-то будет! Он быстро перекрестился.

Вдалеке закричали люди, затопали копыта. Около сотни всадников приближалось на рысях. Впереди, поигрывая плёточкой, скакал Роман. Под нестройные робкие крики толпы он лихо спешился и взбежал на ступень. Следом за ним поднялись несколько бояр. Семён заскрежетал зубами, узнав своего соседа Домажира и Иванко Станиславича. Двое других были пришлые, волынские. Дождавшись кое-какой тишины, Роман поднял руку.

- Мужи галицкие! - закричал он, и вся площадь невольно замерла. - Принимая с вами ряд, обещался я стоять по всей воле Галича, блюсти его обычаи и защищать град от врагов. Ведаю - идут на нас половцы, жгут сёла и города, угоняют в полон наших людей. На западе ждут своего часа угры. Пущай ждут! Не видать им Галича! А коли пойдут, так запихнём их обратно за Карпаты… Но прежде чем идти войной на ворогов явных, надобно навести порядок в своём дому. Не токмо угры и половцы, под боком у вас, мужи галицкие, завелись вороги. Их попущением сперва были допущены на нашу землю ляхи, их попущением они пожгли города и сёла, побили жителей. Их попущением ваши полки были разбиты, а в каждом доме оплакивали мёртвых. Они принудили Галич платить ляхам дань! И готовы были сызнова призвать сюда угров, дабы править городом по своим законам. Но Господь видит всё, - Роман остановился и перекрестился на купол Богородичной церкви, - он же и предал крамольников в руки мои. Всех вы их знаете. И ныне хочу, чтобы узрели вы их кару.

Он обернулся к ожидавшим вершникам, махнул рукой, крикнул неразборчиво: «Давай их сюда!» - и толпа заволновалась, загомонила вразнобой. На помост стали подниматься бояре.

Тощего Павла Дмитрича шатало, как былинку, и, взойдя, он обессиленно прислонился к боку Никиши Тудорыча. Тот поднялся по ступеням сам и стоял, покачиваясь и пошире расставив ноги. С другой стороны к нему прислонился Кирилл Иванкович.

- Глянь-ко! - изумлённо кричал молодой голос. - То ж боярин Зеремей!.. Вот ужо отольются кошке мышкины слёзки! Попомнишь, как неправую мзду брать!

Стоявший рядом с кричавшим плечистый парень в сером кожухе встрепенулся и вскинул горящие ненавистью глаза, но тут же опустил взгляд. Сын боярина Зеремея Глеб успел, упреждённый матерью, уйти от Князевых людей и пережидал смутное время у знакомцев.

Боярин Зеремей идти не мог - его втащили под руки, он дрожал от страха, и крупные слёзы катились по его щекам. Квашня Давидич и Витан Ильич пребывали в оцепенении. Двигались они скованно, словно не полмесяца - полжизни провели в порубе. Старого Константина Серославича дружинники как внесли на руках, так и сложили у Князевых ног кулём. Кроме Никиши Тудорыча только Семён Избигневич держался твёрдо. Вид у всех был помятый, бороды растрепались, на дорогих кафтанах и сапогах пятна грязи и отбросов, на бледных осунувшихся лицах нездоровым блеском горят глаза.

- А вон боярин Кирилл! - кричали с другой стороны. - Энтот соседа мово, купца Мишука, разорил резами! У-у, вражина! Холопья его Мишука дубьём били да в реку в мешке скинули ещё жива!

- Эй, Павел Дмитрич! - трубным гласом вещал кто-то из задних рядов. - Вот и сочлись мы! Теперя тебе на том свете мой должок не занадобится!

- Лихоимец!

- Убивец! - последний крик раздался над ухом у Глеба, заставив его шарахнуться в сторону.

Иные помалкивали, некоторые жалостливо вздыхали и отворачивались, уверенные в невиновности бояр. Дав людству накричаться, Роман снова вскинул руку:

- Сии бояре крамолу ковали, се есть враги Галича и мои, и посему понесут они кару, и свершится она здесь и сейчас.

Он кивнул дружинникам, и те навалились на бояр, растаскивая их в стороны и сдирая дорогую одежду. Павел Дмитрич заверещал, как заяц, когда четверо ражих парней схватили его за руки и ноги. С извивающегося и орущего боярина содрали всё до исподнего, а запястья и щиколотки привязали к четырём коням.

Народ отхлынул от места казни в стороны. Четверо дружинников вскарабкались на конские спины, ударили каблуками, верёвки натянулись, и Павел Дмитрич закричал - долго, отчаянно. Но крик скоро оборвался, когда суставы его рук и ног порвались с резким хрустом. Изуродованное тело оттащили в сторону, а на его место бросили Никишу Тудорыча…

Боярина Семена Избигневича, Кирилла Иванковича и Константина Серославича, раздев донага, привязали к виселицам вверх ногами. Только когда их привязывали, Кирилл очнулся, заголосил по-бабьи пронзительно и продолжал вопить до тех пор, пока вперёд не вышли княжьи отроки с тугими луками. Роман взял один, встал напротив Семена Избигневича, вложил стрелу и первым пустил её точно в тугой живот боярина.

Вечевая площадь ахнула. Иные принялись креститься, другие нашаривали под одеждой обереги. Многим виделось, что не князь целит стрелу в сердце мятежного боярина - а сошедший на землю Перун-громовник пускает молнию в брюхо Змея-Волоса. Как зачарованные, боясь вздохнуть и пошевелиться, люди на площади наблюдали, как стонал и корчился Иванкович, как долго мучился растягиваемый конями Никиша Тудорыч, как без особой охоты пускали отроки стрелы в обмякшего и умершего от разрыва старческого сердца Константина Серославича, как потом, оставив утыканные стрелами тела болтаться над землёй, Роман повернулся к боярину Зеремею и сам, обрызгавшись кровью, взрезал ему живот, выпустив внутренности на землю у вечевой ступени…

Стоявший в толпе неузнанным Глеб Зеремеевич видел всё. И только когда упали на пыль сизым комком внутренности отца, он повернулся и, пошатываясь, как слепой, напрямик, побрёл прочь. Натолкнулся на Семена Чермного - тот узнал его, глянул с испугом, - но не остановился. Боль и ненависть к Роману сжигали его.

А за его спиной народ боялся вздохнуть от страха и благоговения. Ибо никто на вечевой площади не смел спорить с князем, ТАК утверждавшим свою власть над Галичем.

Никита завистливо вздыхал, слушая приятеля. Хотен сызмальства с отцом ходил - тот на лодье плавал, а Хотен с мамкой в избе на носу жили. Потом как-то раз пошла лодья ко дну. Спасая товар - дело было зимой - простудился Хотенов отец, слег да и помер. Мамка тогда стара стала, на лодье не плавала. Шибко убивалась, когда воротился Хотен один, потеряв половину товара и схоронив в чужой земле отца. Долго не хотела пускать парня торговать. Добро что сжалились бывшие отцовы приятели, взяли восемнадцатилетнего Хотена с собой. И вот уже поболе десяти лет ездил он по свету сам. И в Европе был, ив Сигтуне свейской, и в Новгороде, и у булгар, и за Хвалынским[62]орём по пустыне ходил. А уж на Руси-то сколь дорог им исхожено!

- Завидую я тебе, Хотенко, - как-то признался ему Никита. - Я тебя на пять лет старше, а далее Галича раз всего выезжал. Ты же весь мир повидал!

- Э, паря, мир-то велик! Всего, чаю, человеку за жизнь не повидать, - отвечал Хотен. - А что до меня - так хошь, возьму тебя с собой?

- А не врёшь? - загорелся Никита.

- С чего бы врать? Ты в городском полку, а нам, купцам, оружные люди нужны - мало ли кто в дороге встретится. Да и торговать последнее время стало легко - слышал, небось, какую леготу учинил нам князь Роман?

Никита покивал головой. Последнее время только и было разговоров и споров о новом ряде, даденном Романом Мстиславичем купцам и ремесленному люду. Отныне снимались лишние пошлины с купчишек, боярам запрещалось брать большие резы, и долг давался не на год, как прежде, а на три. Облегчилась жизнь и мастеровых - сбросил Роман с их шеи боярское ярмо. Иные уж и не чаяли, когда с боярами расплатиться, - а тут самого боярина нету, и весь - долг, что ты имел, тебе прощается. Тем же, кто по-прежнему был в кабале, разрешалось сперва товар распродать, а уж после отдавать долги и не нести золотое узорочье, кузнь, ткани и сапоги на боярский двор. Народ воспрял, а бояре зло ворчали в кулаки. Но вслух роптать боялись - памятна была публичная казнь.

Последнее время зачастил молодой купец Хотен на подворье кончанского старосты Угоряя. Крепко сдружились они с Никитой, старшим сыном старосты. Сметливому Никите любо было с бывалым и удачливым купцом, которого даже увечье не огорчало, - говорил он, что одним глазом видит он земное, а другим, выбитым, чует чужие помыслы и завсегда может отличить правду от лжи. Как бы то ни было, а в доме старосты Хотен свою выгоду учуял сразу - Меланья.

Одинокой жила дочь старосты. Уж все братья её были женаты, уж старостовы внуки и внучки подрастали, а она сидела в девках. Уходила было в монастырь, но воротилась, не сдружившись с ключницей. Хитрая баба доносила игуменье на всех послушниц без разбора, и когда случилось ей проболтаться и о Меланье, та, не долго думая, обругала её чёрными словами прямо у порога храма, а после того как за брань посадила её игуменья на хлеб и воду, поклонилась сёстрам, последний раз перекрестилась на соборные купола и вернулась в мир. С той поры жила у родителей в дому. Староста Угоряй дочери не любил. «Ни Богу свечка, ни черту кочерга», - говаривал он и подбивал мать заставить дочь опять уйти в монастырь и не позорить его семьи.

Может, и сладилось бы у старосты, кабы не Хотен. Ещё когда промывала ему кровавую рану на месте выбитого стрелой глаза, полюбилась Меланья молодому купцу, и, едва оправившись от болезни, зачастил он на порог старостовой избы.

Быстро смекнул Угоряй, откуда ветер дует. Купца велел привечать, Меланью начал сызнова наряжать и нарочно старался оставить их с Хотеном наедине.

Всё чаще заводил Хотен разговоры о будущем.

- Вот схожу в Византию, а после и сватов зашлю, - говаривал он Никите, сидя с ним за чарой мёда. - Сперва-то мне путь лежит в Ганзею, а оттудова через Краков и Владимир-Волынский вниз по Днестру в Русское море и до Царьграда. Ворочусь я оттуда богатым человеком, дорогих привезу подарков Меланье Угоряевне.

Никиши Тудорыча, боярина Зеремея и старого Константина Серославича. Никому не хотелось умереть, как они.

Все боялись, что, раз почуяв кровь, Роман больше не остановится. Но князь, казнив зачинщиков, успокоился и занялся другими делами.

Перво-наперво, конечно, были половцы. Не мешкая, Роман собрал дружину и ополчение и двинулся к Камен-цу-Подольскому, который уж целый месяц осаждал хан Котян. Отрезав кочевников от дороги в степь, Роман налетел на них, как коршун на стаю цыплят. Бил и рубил, не щадя никого. Волочили дружинники и ополченцы в полон половецких лихих конников, похватали баб и ребятишек, согнали в табун коней, гуртами считали скотину. Сам хан Котян едва утёк с тысячей верных воинов, а весь его гарем достался победителям.

Богатую добычу пригнал Роман к стенам Галича. Радовались галичане, видя идущих на привязи, как телят, половецких нукеров[63]. На поварнях готовили большие пиры, князь обещал выставить для ополченцев несколько бочек мёда. А пока пировали да похмелялись, подоспела и другая радость - прослышав о том, что появился у Галича князь, и не кто-нибудь, а поддержанный Польшей Роман волынский, отозвал с перевалов свои войска венгерский король Имре.

Всех пленных половцев повелел Роман собрать и отправить в Понизье, сажать на землю по берегам Прута, Серета и Днестра, дабы орали они пашню, строили дома, пасли скот, занимались ремёслами и увеличивали богатство Червонной Руси.

А по осени, едва засверкало с небес тёплое неяркое солнышко бабьего лета, приехала в Галич Романова княгиня Анна.

Весь город высыпал встречать княгиню. Катился по дороге нарядный возок, молодая женщина озиралась по сторонам. Она никогда прежде не уезжала с Волыни. Глаза её горели, на губах играла улыбка.

Роман встречал княгинин поезд за воротами. Обочь дороги выстроилась его дружина, теснились бояре и думцы. Сам князь выехал вперёд, поравнялся с возком, и Анна, откинув полсть, вышла ему навстречу. Андрей, оставленный Романом охранять княгиню, возвышался над нею, зорко поглядывая по сторонам.

- Аннушка! - Роман осадил коня, спешился и обнял молодую женщину. Потом отстранился, провёл ладонью по её выпуклому животу.

- Он уж толкается, - похвалилась Анна.

- Не растрясло тебя дорогой? Что-то бледна ты!

- Нет, - с тихим смехом ответила Анна. - Просто Андрей меня за порог терема не пускал, всё боялся, как бы не стряслось чего. Почитай пол-лета взаперти просидела.

Роман обернулся на Андрея. Тот мигом спешился, опустился на колени, ожидая выволочки.

- Не ругай его, - Анна дотронулась до руки князя. - Он меня так в дороге охранял!

- Встань, - приказал Роман Андрею. - Да ступай, проводи княгиню в терем!

Тот мигом вскочил и бросился к своему коню.

Анна уселась в возок, и поезд покатил по улицам города. Роман и Андрей скакали с боков, оберегая княгиню от дурного глаза - женщина носила княжьего сына. И мало ли найдётся недобрых глаз, желающих ей зла!

Когда возок въехал в распахнутые ворота княжеского дворца и Анна вышла у крыльца, бояре кланялись ей, опускались на колени, угодливо улыбались. Но за льстивыми улыбками многих скрывалось недоверие, и, провожая жену в палаты, Роман подумал, что не худо бы покрепче прижать хвосты думцам.

3

Старый боярин Вышата успел подсуетиться и увезти в вотчину свою семью - дочь Смеяну и её мужа Николая Васильевича с маленьким сыном. Здесь, в терему, был боярин как у Христа за пазухой. Крепкие заборы не вдруг возьмёшь, а рядом дорога - собирай вещи и езжай дальше, в Понизье, на Прут, к Кормиличичам и Арбузовичам. Но Вышата, хоть и взлетел высоко, никогда ни в чьих подручных не ходил. Разве что с Борисом Семёнычем был дружен - когда тот был жив.

Сейчас, кажись, обошлось. Уединившись в вотчине, зажил Вышата тихо-мирно, ожидая перемен. Дочь и зять занимались хозяйством, а он попивал меды, спал, читал Псалтирь и покрикивал на холопов, от скуки пристрастившись ходить к пряхам в клеть и исподтишка любоваться молодыми девками.

Жизнь налаживалась. От Владимира Ярославича получил он две деревеньки и лесок, дочь пристроил замуж. Отец Николая, Василий Гаврилович, был думцем, коего, увы, не обошла карающая десница князя Романа. Брошен был боярин в поруб, и хотя не казнён, но и на свободу не отпущен и так тихо и помер там. Однако их самих пока не тронули, и в этом Вышата видел для себя надежду - знать, скоро повернётся судьба к боярскому роду другим боком.

И - как в воду глядел. По осени, когда уж миновало бабье лето, прискакал на подворье княжеский гонец. Застучал рукоятью плети в ворота, требуя призвать боярина.

Николай был в отъезде, навещал мельницу и дальнюю деревеньку, дома были только сам Вышата и Смеяна. С перепугу боярин забыл, кто он и где, и принимал гонца чуть ли не в исподнем - ноги сунуты в стоптанные чёботы, на одном плече болтается шубейка, жидкие седые волосы и борода взлохмачены.

Гонец, крепкий мужик, широким шагом прошёл по палате, поклонился боярину.

- Здрав будь, боярин Вышата, - сказал он. - Послал меня к тебе со словом князь Роман Мстиславич.

- Ась? - дёрнулся Вышата. - Чего за слово?

- Велел передать тебе князь Роман, чтобы ты не мешкая со всем двором твоим ворочался в Галич, потому как был ты думцем и новому князю советы твои мудрые зело надобны. И ещё велел передать тебе князь Роман, чтобы ты не таился, а приезжал ему служить сам и с родом своим.

- Ась? - перепугался Вышата, изо всей речи поняв только слово «не таился».

- Зовёт тебя князь служить ему в думе, как прежде служил ты Владимиру Ярославичу, - терпеливо повторил гонец.

- Это чего же? - совсем оторопел Вышата. - Казнить не будут?

Гонец не выдержал - рассмеялся:

- На казнь бы за тобой приехали и привезли незваного. Но ежели не ворог ты князю, то ворочайся сам и с домочадцами своими. Князь своих людей не трогает! - И добавил, направляясь к двери: - Велено на Покров быть в Галиче!

- Будем, будем, - закивал Вышата. Он ещё сумел подняться и доковылять до двери, провожая гонца, но потом без сил опустился на лавку и застонал, хватаясь за сердце.

- Ой, лишенько! Ой, нужда-то! - стонал он, когда вбежала Смеяна, склонилась над отцом.

- Что ты, батюшка? Что?

- Вот ведь пришла беда, откуда не ждали! - повис на её руках боярин. - Князев человек до нас доскакал, велит быть в Галиче к Покрову!

- В Галиче? - всплеснула руками Смеяна. - Неужто не гневается на тебя князь?

- Уж чего не ведаю, того не ведаю, - сокрушённо покачал головой Вышата. - А всё ж таки зазря гонца слать не станут! Супротив Романа слов я не говорил, так, может, и обойдётся?

На другой день воротился Николай. Он Роману не верил - как-никак его отец в своё время угодил в поруб. Но спорить с Романом выходило себе дороже, да и Вышата успел убедить себя, что нужен князю, и уговорил-таки зятя.

Всё ещё продолжая переругиваться и спорить в дороге, тронулись в обратный путь и прибыли в Галич на самый Покров. И тут в самом деле начались чудеса.

Николая не тронули, даже не вспомнили, что его отец умер в порубе. Боярина Вышату обласкали, пригласили в думу на прежнее место, а Смеяну ввели в княжьи покои и приставили к княгине Анне.

На новом месте не было у Анны ни подруг, ни знакомых - только бояре, что перебрались с Романом, и их жены. Она целыми днями сидела в своей светёлке, вышивала или глядела в окно. Когда увидела Смеяну в первый раз, придирчиво оглядела боярыню.

- Здравствуй, - кивнула спокойно. - Как зовут тебя?

- Смеяной Вышатовной, - ответила та.

- Садись, Смеяна, - Анна указала на лавочку рядом, - да сказывай - кто ты, как живёшь. Ты замужем?

- Да.

- Давно?

- Восьмой год уж.

- По любви выходила?

- Батюшка настоял, - Смеяна опустила глаза. Чего хочет от неё княгиня? Ей было невдомёк, что Роман просил Анну поближе сойтись с боярыней, чтобы в случае чего выведать через неё мужнины и отцовы тайны. Решив, что во всём будет помогать мужу и всегда его поддерживать и стоять горой за его дела, Анна взялась за это.

- А ты что же? - Она коснулась Смеяниной руки.

- А я… Что я, матушка-княгиня? Батюшка жениха хорошего сыскал, вот я и…

- А ты другого любила? - по потухшим глазам угадала Анна.

Смеяна вздохнула. Ой, как любила она боярича Заслава Сбыгневича! Кликнул бы он - отца бросила, в тот же час с ним убежала. Не позвал её Заслав, как покинул Галич десять лет назад, так ни слуху ни духу. Долго плакала Смеяна, Вышата рвал и метал, крича, что опозорил дочь его Заслав. А после отыскал жениха и чуть не силком оттащил дочь к венцу. «Стерпится - слюбится», - уговаривал он Смеяну уже после венчания. Смеяна и правда привыкла к Николаю и даже сумела полюбить сына. Правда, мужа самого не любила.

Слово за слово - вытянула Анна из Смеяны всё о Заславе. И всплеснула руками:

- Да здесь он, Заслав Сбыгневич! Позвать ли?

Смеяна переменилась в лице, отшатнулась от княгини:

- Господь с тобой, матушка! Да как же это? Да неужто?

- В моей то власти, - сверкнула глазами Анна. По своей судьбе знала она, что такое быть в разлуке с любимым. - Ну что? Позвать его?

Смеяна молчала, испуганно и послушно глядя на Анну.

* * *

Анна всё-таки устроила Смеяне встречу с Заславом. Бог весть, о чём те говорили меж собой, вспоминая прошедшие годы, - то ли сожалели, то ли хвалились, - но с той поры боярыня Смеяна подолгу просиживала в светёлке княгини, а когда прошли последние осенние дожди и после слякотной осени наконец-то встала зима, то стала сопровождать её на прогулках.

Чрево Анны росло не по дням, а по часам. Знающие женщины, которых Роман приставил к жене, говорили, что рождения ребёнка надо ожидать на Введение. Чем ближе был срок родин, тем тревожнее делалось Анне. Она меньше гуляла, всё больше сидела в своей светёлке, обхватив руками большой живот, и с тревогой прислушивалась к толчкам младенца.

- Я боюсь, - шептала она Смеяне. - Иногда я не слышу его. Затихает, словно мёртвенький…

- Окстись, матушка! - обрывала её Смеяна. - Грех так о младенце своём говорить! Толкается ведь?

- Толкается, - соглашалась Анна. - Да только сомнения меня берут…

- Молись, чтоб Богородица отвела от тебя дурные мысли. Я вот тоже помереть боялась, как Заславушку рожала. И такой слабенький был, мы уж его и нищенке из окошка подавали. Я так боялась, что не возьмёт!.. Взяла. И сынок мой живой сейчас. И ты родишь, матушка. Все родят.

Анна кивала, затихая подле старшей по возрасту и опыту Смеяны, прислушивалась к советам знахарок и боярынь, но тревога не отпускала её. Не способствовало её покою и то, что беспокойный Роман не мог долго находиться при жене. Вскоре после Покрова он ускакал в боярское гнездо Плесненск, где нашли себе приют многие из враждебно настроенных бояр. Там он и застрял на всю распутицу, верша суд и расправу, и не торопился к ясене, которая со дня на день ожидала рождения ребёнка.

…В ту ночь Анна пробудилась около полуночи с испуганным криком. Привиделось ей, будто идёт она по летнему лесу, несёт на руках младенца, идёт на встречу со своим князем. И вдруг слышит впереди крики, стук мечей о щиты, конский топот. Сорвавшись, Анна бежит куда глаза глядят. А крик и шум всё ближе. Вот уже битва кипит вокруг неё. Встают на дыбы кони, мелькают пешие и конные, падают убитые и раненые. Перед самым лицом Анны взвился огненно-рыжий конь. Всадник его схватился сразу с двумя врагами. Одного свалил, другой отступил, но подоспел третий - и всадник упал с рыжего коня лицом в траву. Подкосились у Анны ноги, опустилась она на колени - и…

Проснулась. Непонятная тяжесть разливалась по чреслам. Нутро болело. Ребёнок мягко шевельнулся, переворачиваясь, - и резкая боль пронзила тело.

Опраска, спавшая у порога княгини, вскочила, услышав низкий стон, и, как была, простоволосая, в одной рубахе, босая, бросилась в ложницу. Анна, белая, с перекошенным лицом, сидела на постели, обхватив ладонями живот.

- Ой, - тихо простонала она. - Ой, Опраска… Ой…

- Матушка? Да неужто началось?

- А-а-а! - Анна откинулась на изголовье, завопила в голос.

- Бабка Марфа! - заверещала Опраска, зовя спавшую в соседней каморке знахарку. - Бабка Марфа! У княгини! Началось!

Знахарка пробудилась живо, вбежала в ложницу и сразу всё поняла.

- Беги подымай людей! - приказала она Опраске. -Пущай баню топят. А ты, матушка, вставай, не лежи! - Она силком потянула Анну с постели. - Вот так! Вот так… Робеночку легше так будет. И не присаживайся! Ходи, милая!

- Не могу! - вскрикнула Анна. Новый приступ боли согнул её пополам.

- Терпи. И обопрись на меня… Вот так, вот так… Один шажок, теперь другой…

Опираясь на знахарку, Анна неверными шагами ходила по ложнице, иногда постанывая и хватаясь за живот. Но боль и в самом деле ослабла.

- Дыши, милая, дыши, - приговаривала бабка Марфа.

- Банька готова, - сунулась в дверь Опраска.

- Кшить, - махнула на неё рукой знахарка. - Сглазишь ишшо! Мамок зови. Княгинюшку родить поведём.

- Ой, боюсь я! - Анна судорожно вцепилась в руку повитухи. - Не рожу!

- Все родят! И никшни у меня! - прикрикнула бабка. Поднятые с постелей, вбежали мамки, закудахтали, засуетились вокруг роженицы. Повиснув на их руках, Анна поковыляла в жарко натопленную баню - рожать.

* * *

Поднятый на рассвете Опраской, Андрей пал на коня и поскакал в Плесненск оповестить князя о том, что княгиня рожает. Прихватив сменного коня, он гнал, не разбирая дороги, торопясь к Роману с тревожно-радостной вестью.

Судьба улыбнулась ему - на другой день он наткнулся на княжескую дружину. Роман скакал впереди с Заславом, позади под надёжной охраной тащился обоз, в котором на нескольких возах было свалено добро, а в середине на простых подводах тащились бояре. Окованных в железа, вёз их Роман в Галич, чтобы там примерно наказать, чтоб другим было неповадно строить козни. Учуяв неладное, князь вырвался вперёд наперерез Андрею.

- Что? Анна?

- Вчера… началось, - выдохнул Андрей, кланяясь в седле до конской гривы. - Я вперёд поскакал… упредить…

Роман быстро оглянулся на дружину.

- Заслав! - крикнул он. - Веди обоз в Галич! Поскачем! - бросил он Андрею.

Князев меченоша Яков вырвался вперёд, ведя в поводу запасного коня, и трое всадников помчались по заснеженной дороге.

Они ворвались в Галич под вечер. Проскакали перед самым носом воротников и устремились во дворец.

По всему выходило, что Анна уже родила, и Роман в душе ликовал, предчувствуя встречу с долгожданным сыном. Закрывая глаза на коротком отдыхе, он представлял его глазёнки, его ручки и гадал, на кого он будет похож больше. В мечтах сын виделся уже отроком, которого князь впервые возьмёт с собой в поход, и юношей, которому доверит после себя власть.

Напугав сонных холопов, Роман ворвался в терем. Как был, в заснеженных полушубке, сапогах и шапке, он промчался в покои княгини.

- Анна! Анна!

Распахнул дверь, переступил высокий порог, ожидая увидеть жену, склонившейся над колыбелью. Она поднялась ему навстречу белой тенью, пошатнувшись, шагнула навстречу и повисла на руках мужа, давясь рыданиями.

- Что… - остолбенел он.

Анна рыдала, что-то неразборчиво бормоча, но поверх её головы Роман уже видел и так - на столе под образами стоял маленький, наскоро сбитый гробик…

* * *

Прожившего всего два неполных дня княжича похоронили в приделе домовой церкви. Уже после смерти малыш получил имя, и поп, несколько месяцев назад венчавший тут Романа и Анну, тянул дрожащим голосом:

- Упокой, Господи, раба Божьего Романа сына Романовича…

Анна, почерневшая от горя, еле держалась на ногах и, достояв службу, слегла в горячке. Вокруг неё толпились знахарки и лечцы, водили её в баню и поили отварами одолень-травы и душицы. Окуривали дурманом и читали заговоры. Но ничего не помогало. Не выздоравливая, но и не помирая, Анна лежала пластом.

Зато Роман рвал и метал. Почти месяц оставался Галич без него, и этого хватило, чтобы в городе умер его сын. Он не сомневался, что всему виной недобитые бояре, и тут же отдал приказ схватить всех тех, кого сам же недавно приблизил к себе и обласкал.

4

Смеяна была мужней женой, прошлое остыло и поросло быльём, и хотя новые встречи всколыхнули угасшие чувства, Заслав не думал о чужой жене днём и ночью. Спокойно спал, служил князю. И порядком удивился, когда однажды вскоре после его возвращения из Плесненска дворский доложил ему, что к боярину гостья.

Заслав вышел в повалушу, и вошедшая Смеяна, вскрикнув, бросилась ему на грудь:

- Спаси, Заславушка!

Она была в чёрном вдовьем уборе, побледневшая, спавшая с лица, со скорбными складками вокруг губ. От неё пахло ладаном и воском, как от покойницы. Заслав невольно отстранился, но Смеяна вцепилась ему в рубашку:

- Спаси!

- Да что ты? Аль гонятся за тобою?

- Беда! Заславушка, что же такое деется-то? - Смеяна схватилась за голову. - Заступись!

Еле придя в себя - боярыням по чину дома сидеть, по гостям с дурными вестями не бегать, - Заслав усадил Смеяну на лавку, взял её руки в свои:

- Сказывай.

- Ой, беда, беда лютая! - заголосила она. - Повелел князь Роман мужа мово да батюшку в железа оковать! В поруб бросил! А ко мне люди его приехали - собирайся, говорят, боярыня, в монастырь, мужнины грехи перед Богом замаливать да за упокой его души молиться. А у меня сынок малый. Куда его дену-то?.. Заступись, Заславушка! Сделай милость!

Она вдруг наклонилась и прижалась губами к его рукам.

Оторопев, сидел Заслав на лавке. Он знал то, чего ещё не ведала Смеяна, - что её мужа как посадили в поруб, так и засыпали в нём землёю живым вместе с двумя другими боярами, привезёнными Романом из Плесненска. Старый Вышата попал из-за тесноты в другой поруб и только поэтому был ещё живым. Но казнь должна была свершиться со дня на день.

Смеяна исступлённо целовала ему руки.

- Помоги, - шептала она, - помоги! Вспомни, как батюшка тебя от угров ослобонил! Не дай помереть чёрной смертью. Вступись! Замолви слово, а я для тебя… что хошь проси… Заславушка!

- Не рви себе сердца понапрасну, Смеяна Вышатична, - с трудом выговорил Заслав. - Я попробую. Авось послушает князь.

* * *

Легко сказать - не легко сделать. После нежданной смерти сына словно ослеп и оглох Роман. Со всех бояр, что пригласил он к себе из вотчин по осени, послетали головы. Роман обвинил их в том, что нарочно, пользуясь его отсутствием, уморили княжича и сейчас подсылают своих людишек, чтобы уморить вслед за ним и княгиню. Дружинники ходили тише воды, ниже травы. Тиун разговаривал шёпотом, думцы боялись лишний раз рот открыть.

Роман привык к тому, что все замолкают при его появлении и стараются убраться подалее, и потому был несказанно удивлён, когда после очередного заседания думы Заслав задержался в палате.

- Князь-батюшка, вели слово молвить, - поймав князев взгляд, сказал он.

- Чего тебе? - настороженно отозвался Роман.

- Челом бью, - Заслав медленно поклонился, достав рукой до пола, - прошу за старого боярина Вышату, коего ты в порубе держишь…

- Что? - немедленно взвился Роман. Глаза его побелели от гнева. - О чём просишь?

- Повели, княже, отпустить боярина Вышату…

- Да ты… ты, - Роман задохнулся. Проклятый язык отнялся, и он еле выкрикнул, заикаясь, - п-пес… С-су-чий выб-блядок! Д-да ты п-п-поним-маешь… з-за кого п-просишь?

Заслав похолодел. Вот и всё. Сейчас крикнет отроков, заломят ему руки за спину, отнимут меч и уволокут к боярину в поруб. А потом выведут на вечевую ступень и вздёрнут прилюдно вверх ногами… Представил себе это Заслав и опустился на колени.

- Воля твоя, княже, - глядя в пол, промолвил он.

Роман тяжело сопел. Не хотелось ему верить, что Заслав, столько времени верно ему прослуживший, вдруг предаст его. Но жизнь приучила ждать подлости от любого.

- Сам н-не ведаешь, за кого просишь, - выдохнул он.

- Ведаю, княже, - кивнул Заслав, удивляясь и пугаясь, что с ним ещё разговаривают, - да только боярин Вышата меня из угорского поруба вызволил, когда твою дружину под стенами Плесненска разбили. Жизнь он мне спас, а я дочерь его от угров защищал. Вдовая она. Что будет с нею, когда не станет у неё защитника?.. Ведь ближней боярыней твоей жены она была, княже!

Роман молчал, стоя над ним, и Заслав притих, с волнением ожидая решения своей судьбы. Не прощают князья такого обращения, а Роман так и вовсе не привык в должниках ходить. Вон бояре как давно его изгнали - а запомнил и должок воротил, да со всеми резами, что за десять лет набежали.

- Дочь, говоришь? - вдруг подал голос Роман, и Заслав поднял голову.

Нет, не было в глазах князя прежней слепой ненависти. Было иное - холодный расчёт и трезвая мысль.

- Боярыня Смеяна, - подсказал Заслав.

- Защищаешь её, стало быть?

- Да, княже.

- Быть по сему! Ступай.

И, повернувшись, Роман вышел первым, оставив Заслава стоять на коленях посреди пустой думной палаты.

Недолго терзался неведением Заслав. На другой же день прискакал к нему Андрей и поведал, что князь Роман приказал боярина Вышату из поруба вызволить, а заступнику Заславу решил отдать вдову Смеяну в жены. Не знал Заслав, плакать или смеяться, и не ведал, что благодарить надо княгиню. Зайдя ввечеру к жене, Роман рассказал ей о просьбе воеводы, и Анна припомнила, что рассказывала Смеяна о своей давней любви к Заславу. Никак впервые после смерти сына Анна разговаривала с ним и даже улыбнулась слабо, вспомнив Смеяну, и, радуясь жениной улыбке, Роман согласился с нею. Заслав был не только его воеводой, когда-то он стоял между Романом и Анной. Стремясь убрать соперника, князь много раз откупался от Заслава. Почему бы не сделать этого сызнова?

* * *

Странная это была свадьба. Приглашённые бояре дивились и ворчали. И было отчего - ведь только-только из этого дома вынесли гроб, едва сорок дней минуло. Невеста лила слёзы, жених кусал губы и почти не смотрел на суженую. Боярин Вышата на свадьбе дочери не был - от пережитого у старика отнялись ноги, и он лежал в ложнице. Вместо посажёного отца сидел в красном углу сам князь, смотрел на молодых ястребиным прищуром. Сам правил свадьбу, сам проводил молодых в опочивальню.

Когда за ними закрыли двери, Заслав, весь пир просидевший в оцепенении, без сил опустился на разобранную постель. Смеяна потопталась рядом, потом тихонько стянула с него сапоги и, заметив, что муж сидит как потерянный, осторожно притулилась рядом. Очнувшись от тяжкой думы, Заслав притянул её к себе, обнял, и они до света так и просидели молча, глядя на догорающие свечи.

Глава 4

1

Только по весне, когда пригрело ласковое солнышко, зазвенела капель и на крутых берегах Днестра стали появляться проталины, ожила немного княгиня Анна. Стала выходить из своих покоев, беседовала с боярынями, ласковее стала к Роману. А когда зазеленели рощи и росшая на подворье старая берёза, помнившая ещё Ярослава Осмомысла, покрылась молодыми клейкими листьями, совсем оттаяла её душа. Но с той зимы Анну как подменили. Прежде живая и весёлая, сделалась она спокойной и степенной, держала себя в руках твёрдо, и только наедине с Романом нет-нет да и проскользнёт в ней прежнее, девичье.

Князь тоже переменился. До самых Святок в Галиче и окрестностях было неспокойно. Дрожали от страха бояре, иные вслед за Кормиличичами и Арбузовичами налаживали путь в Понизье, но и оттуда доставал Роман строптивых бояр. Как обложенный псами волк, вынюхивал он крамолу. Один раз попался в его руки Иван Кормиличич - еле вырвался, просидев в холодном зловонном порубе более полугода. В боярских городах - Звенигороде, Плесненске, Перемышле - бояре лишились сна. Многих именитых мужей недосчитались они. Много вдовых боярынь и сирот-боярышень сидело в монастырях, оплакивая свою долю. Земли казнённых Роман забрал под себя, лишь немного роздал пришедшим с ним волынским боярам - Ивану Владиславичу, Мирославу Рогволодовичу, Доброславу Гордому и воеводе Вячеславу.

Нежданно-негаданно выбился в люди и Андрей. Лихо удирал по полю боярин Михаил Данилич, укрывавший у себя бояр-крамольников, но нагнал его молодой дружинник, сшиб с коня и пешим приволок к князю. За это ещё больше приблизил Андрея к себе Роман, Михайлову деревеньку отдал ему в кормление, а самого Андрея оставил при дворе. Владимиров-то дворский за то, что стоял за поповну Алёну и её сыновей, кончил свои дни в порубе, а старый, Романов, остался во Владимире.

В прежний свой город Роман наезжал несколько раз - там до сих пор оставалась его старшая дочь Феодора. Девушка жила одиноко, никуда, кроме храма, не выходила, по примеру матери привечала нищих и убогих, делала богатые вклады в монастырь, где когда-то жила её мать. В прошлую осень она жестоко простудилась - когда Роман прискакал, лежала в жару, бредила, никого не узнавая. Две седьмицы Роман не отходил от дочери, созвал для неё лучших лечцов, и Феодора пошла на поправку. Но, окрепнув, сказала отцу:

- Не для того Господь вернул мне жизнь, чтобы распоряжалась я ею как желаю. Отныне Он мне отец и супруг. Хочу стать Христовой невестой.

Роман не стал её отговаривать - заметил он в глазах старшей дочери тот же опасный огонёк, который прежде полыхал в очах её матери, когда давала о себе знать буйная половецкая кровь. Не откладывая дела, Феодора отбыла в монастырь.

Почерневшим, усталым вернулся тогда из поездки во Владимир Роман Мстиславич. Анна, встречавшая его на крыльце, подивилась, как переменилось его лицо. Лишних слов говорить не стала, молча обняла.

Уведя в дальние покои, спросила, глядя на тяжело опустившегося на лавку Романа:

- Никак, померла Феодора?

- Померла, - глухо, не глядя на жену, ответил князь.

- Ты гонца слал, что выздоровела княжна?

- Выздоровела, - кивнул Роман. - Только б лучше… Нет у меня больше дочери. Постриг приняла Феодора. В Феодоров монастырь ушла, где мать её жила. Не осталось у меня больше детей.

Анна стояла над Романом, глядела на опущенную голову, на его чуть тронутые сединой буйные чёрные кудри. Сколь ни расчёсывай их, всегда они чуть торчат, выдавая неукротимый нрав хозяина. И то, что притих он сейчас, говорит не о смирении, а о душевной буре, терзающей его.

- Есть, - тихо сказала Анна, и он вздрогнул, - есть у тебя дети.

Роман поднял на неё лицо. Глаза его медленно загорались: - Что?

Вместо ответа Анна взяла его руку и положила себе на живот. Пока ещё плоский, он уже напрягся, оберегая зародившуюся в нём новую жизнь.

- Боялась перед отъездом тебе сказать, - повинилась Анна. - Думала, померещилось.

Роман, не говоря ни слова, обнял жену и прижался к её животу.

* * *

Всю зиму на княгиню боялись дохнуть. На радостях Роман помиловал двух бояр, даже воротил одну деревеньку сыну казнённого боярина Зеремея Глебу и дал новые леготы ремесленникам и купцам. На Масленицу выставил для города бочки мёда и вина. Так же шумно гуляли и на Пасху. Княгиня появлялась перед народом раздобревшая, ходила по терему плавно, словно лебедь. Ни на шаг не отходила от неё верная Опраска, стала княгининой милостницей. Младенец рос и уже так толкался во чреве, что иной раз Анна опасалась выходить из покоев.

Привезённые Романом из Владимира знахарки - старшая, которая, принимала ещё его дочерей, - в один голос утверждали, что будет сын.

Сам Роман не отходил от жены лишний раз, но ночевал с нею редко, бережа её. В такие ночи он надолго приникал к раздувшемуся чреву жены, слушал толчки ребёнка. Младенец рвался на волю.

Ребёнок родился на другой день после памяти блаженного Даниила. Спавшего отдельно от жены Романа подняли среди ночи - у княгини начались схватки. Как был, в исподнем, только натянув сапоги и набросив на плечи корзно, Роман выбежал из ложницы. Анну уже отвели в мыльню, и за дверью были слышны её низкие стоны и воркование знахарок. Соблюдая обычай, отцу наложили полную мису вчерашней каши, обильно посыпанной перцем и солью. Но Роман не мог сейчас думать об обычаях.

До рассвета он простоял под дверью в мыльню, слушая утробные, звериные крики и стоны жены, и бессильно сжимал кулаки. Там сейчас на свет рождался его сын. И он чуть не выбил дверь с петель, когда внутри послышался наконец недовольный плач младенца.

Несколько минут спустя в предбанник вышла повитуха, неся на руках спеленутый комочек:

- С наследником тебя, княже! Сын!

2

Ранней весной, только-только сошли снега и вскрылись реки, по большой воде стали собираться в Киев князья. Прискакал из Белгорода Ростислав Рюрикович, из Чернигова добрался только-только ставший во главе Ольговичей Всеволод Святославич Чермный с сынами и сыновцами, из Смоленска приплыли племянник Рюрика Вышлобого Мстислав Романович и дети умершего четыре года назад Давида Ростиславича.

Давно не бывало, чтобы собралось в Киеве столько князей. Как во времена былой славы, тесно было на княжом дворе. Все терема в городе были заняты, по улицам Горы ездили нарядные дружинники, толклись на торгу, улыбались молоденьким киянкам. В соборах было не протолкнуться.

У самого Рюрика в палатах дым стоял коромыслом. В кои-то веки раз съехались Мономашичи и Ольговичи. Нынешний глава Ольговичей Всеволод Чермный, ставший главой рода нежданно-негаданно, понавёз родни - кроме своих двоих сыновей, Михаила и Андрея, взял сыновцев - четырёх сыновей недавно скончавшегося в Чернигове Игоря Святославича. Пока был жив он и Владимир Всеволодович, Рюрик не мог сговориться с Ольговичами - слишком уж были они прямы и ершисты. Всеволод Чермный не таков. Где надо, был он ласков, а где надо, и хитёр. Почуяв свою силу, Ольговичи ходили по Киеву хозяевами и смотрели на Рюрикову родню косо. При Рюрике никто из Ольговичей не смел преступить ряда и потребовать Киева, но после смерти Вышлобого и Всеволода Большое Гнездо любому могло улыбнуться счастье, и они заранее готовились ненавидеть друг друга.

В честь приезда знатных гостей Рюрик Ростиславич закатил пир горой. В палатах накрыли столы для князей и бояр, в просторных сенях кормили княжьих дружинников. Лились рекой вино и меды, старались гусляры и скоморохи, ломились от яств столы. Рюрик хотел угодить всем, но слишком далеко зашли взаимные вражда и попрёки. Напившись, князья поминали друг другу старые обиды и на другой день собрались в думной палате сердитые, взъерошенные и ждущие новых обид. Ближние бояре поглядывали по сторонам настороженно, как сторожевые псы.

Но не ради ссор собралось на Горе столько князей. И не способны соединить их ни пиры, ни родственные узы. Уж такова человеческая природа, что только всеобщая ненависть может заставить их встать плечо к плечу.

И сегодня их врагом был Роман Мстиславич галицко-волынский. Второй год сидел он на двух столах сразу, не отрёкшись от Владимира-Волынского и подмяв под себя Галич. Став одним из самых сильных князей, он позволял себе не только свысока поглядывать на Рюрика Ростиславича и Всеволода Большое Гнездо, но и забыть о своём давнем обещании быть подручником у Лешки малопольского.

Почти пять лет ждал своего часа Рюрик Ростиславич. После того как прогнал Роман Предславу, только смерти желал он волынскому князю. Но пришлось терпеть и ждать. Сперва расхворался и помер брат Давид, сделав Рюрика и смоленским князем. Потом скончался Ярослав Всеволодович черниговский, а сменивший его Владимир Святославич не желал с Рюриком союза. После судьба унесла Владимира Ярославича галицкого, и, пока Рюрик раздумывал, как бы лишить Романа сил, тот сам, совокупившись с ляхами, захватил Галич, и не только захватил, но и отбил наскоки половцев и соседей-князей. Теперь он усилился неимоверно. В прошлом годе послал своих бояр в Царьград, и тамо Романа признали самодержцем всея Руси византийские патриархи, презрительно называя Рюрика Ростиславича всего лишь правителем Киева.

Всё это не могло не злить киевского князя, тем более что, как назло, Всеволод Большое Гнездо на уговоры Рюрика пойти на Волынь войной отвечал отказом и явно не желал вмешиваться. Потеряв терпение, Рюрик дождался-таки своего часа - умер Владимир черниговский, затем Господь прибрал и Игоря Святославича, и можно было сговориться с Ольговичами о походе.

Усевшись на высоком стольце, Рюрик Ростиславич оглядел собравшихся.

- Братья и дети мои, - начал он, - на старине стоит земля Русская, на отцовых и дедовых обычаях. Всяк да держит отчину свою - так решал ещё Ярослав Мудрый. В «Поучении» Мономаха то же сказано. Есть вотчина Ольговичей, есть земля Мономашичей, и никто из нас на чужую землю не зарится…

Князья зашептались, переглядываясь.

- Как это - никто? - воскликнул старший из Святославовых сынов, Мстислав. - А почему батюшкину долю ты себе присвоил, княже? Отец наш вместе с тобой Киевом владел, так опосля его смерти дядя наш, Ярослав Всеволодович, должен был наследовать. А ты, совокупившись со Всеволодом Юрьичем, принудил его отречься от Киева.

Ольговичи согласно загалдели.

- То дело решённое! - повысил голос Рюрик, опасавшийся, что спор может до срока прервать снем и ничего на нём уговорено не будет. - Клятву давал Ярослав черниговский, и не вам её преступать. А коли преступите, то самим себе хуже сделаете. Я же про иное хочу сказать. Вы, Ольговичи, хоть и ссоритесь с Мономаховым племенем из-за Киева, но вотчину чужую самочинно не захватываете. Есть у вас Чернигов и Рязань - тамо и сидите. Но есть и иные князья, для коих сие не указ и воля великого князя не закон. Таков Роман галицко-волынский. Обманом захватил он Галич, занял чужой стол и ныне живёт, на других князей не оглядывается. Не токмо на вас, ничто для него я, великий князь киевский! Сколь раз зван он был в Киев на снем - отвечал отказом, дескать, дел много! А какие это дела? Крамолу ковать! Лестью опутывает он наших соседей. В Царьграде его зовут великим князем Русским, из Венгрии шлют ему дары, в Польше он гость и друг, в Саксонии бывал. Сидит он у себя в Галиче, копит силы, ждёт своего часа, чтоб пойти войной. И ежели выступит он в поход, то возьмёт Киев, и тогда худо придётся Руси.

- Да кому ж худо-то станет? - снова возмутился Мстислав Святославич. - Только тебе, Рюрик, поелику он тебя с золотого стола скинет. Нас, Ольговичей, ему не одолеть.

- Ой ли? - прищурился Рюрик. - А ежели он ляхов кликнет да угров, да подручников своих пошлёт? Всеволод владимирский вам вряд ли поможет, сами отбиваться будете. А и не пойдёт войной - того хуже. Не отдаст тогда вам Роман Киева. Хоть внукам своим его завещайте добывать, хоть правнукам!.. Вон, Галич он захватил, а ведь по Русской Правде он есть вотчина Игоревичей, поелику их мать Ефросинья Ярославовна последняя в роду Ярослава Осмомысла.

Знал Рюрик, на какую мозоль уступить Ольговичам. Опасались они, что не получит их род Киева, всюду кричали о своих правах. А тут выходило, что уж давно занял их вотчину Роман волынский. Приосанились, подумав об этом, четверо Игоревичей. Средний, Святослав, так вовсе смотрел Рюрику в рот - ещё бы, женат на дочери великого князя. Да один из детей Святослава Всеволодича, Глеб, тоже Рюрику зять. И тоже сидит, внимательно глядя на тестя.

- Не допустим сего! - зашумели Ольговичи. - Не дадим Роману наших отчин! Эдак он всю землю под себя занять захощет!

- Захощет, непременно захощет! - поддакивал Рюрик. - В Царьграде его самодержцем русским зовут, а меня всего лишь правителем. Смекайте, князья, как вас величают! Чуть ли не Романовыми подручниками!

- Не бывать! - взвился старший Игоревич, Владимир. - Ольговичи никогда ни у кого в подручниках не ходили!

Горяч был новый новгород-северский князь. Ещё четырнадцать лет назад эта горячность едва не стоила ему головы, когда в одиночку пустился его отец в степь на половцев и вместе с сыном попал в плен. Пришлось тогда Владимиру поневоле стать тестем половецкому хану Кончаку и целый год жить в степи заложником. С годами прибавилось у Владимира разума, но норов остался таким же вспыльчивым и неукротимым.

- Не ходили - так походите, - предрёк Рюрик. - Не вы, так ваши дети. Романко что учудил? Законную жену свою, дочь мою, чуть в монастыре не сгноил, а сам девку какую-то подобрал и живёт с нею, милуется. Эдакое князьям не прощается. Вспомните, как восстали бояре на Осмомысла, когда спутался он с Настаськой. А сын его, Владимир, тоже чрез поповну стола едва не лишился, и за то, что не бросил он её, покарал его Господь. Романко по их стопам пойти решил - ну, а мы станем карающей десницей Божьей, которая свершит правосудие. Не позволим никому идти супротив Руси!

- Не позволим, - закивали Мономашичи: Ростислав первым, остальные за ним вслед.

- И вас, Ольговичи, ныне зову я в поход против Романа волынского. Совокупившись, ударим мы по нему. Он, сказывают, всех бояр извёл, ныне опереться ему не на кого, легко скинем его со стола и галицкого, и волынского. Пущай к ляхам своим разлюбезным катится. Среди нас найдутся достойные владеть и Галичиной, и Волынью.

Это заявление было князьям ещё больше по душе. Мономашичи кучно были согласны с Рюриком, Ольговичи держались настороженнее. Чуяли они в словах великого киевского князя подвох. Думали, что хочет Рюрик чужими руками жар загрести. Их дружины будут с Романовыми полками воевать, а после придёт Рюрик и на правах великого князя заберёт себе лучшее. Добро хоть несколько Червенских городов даст Игоревичам как наследство матери. Да и младшие Святославичи были себе на уме - помнили они Рюриково коварство, помнили ещё, что был Роман союзником Ярослава черниговского.

И хотя кивали на предложение великого князя, никто не верил ему и ждал обмана.

Однако дело сладили. Всеволод Чермный от имени Ольговичей ударил с Рюриком по рукам, князья отстояли торжественный молебен, целовали крест и долго пировали, на радостях выставив киянам несколько бочек вина и мёда. А после поскакали по дорогам гонцы - поднимать подручных князей, собирать дружины и готовиться к войне.

3

Не спеша, двигаясь известными торными дорогами, добрался до Киева купеческий обоз из Галича. Привезли соль, кузнь, дорогое узорочье. Соляников в Киеве ждали, встретили с почётом.

Разместившись в гостевой избе на купеческом подворье на Подоле, Хотен захотел пройтись по ремесленной слободе - город посмотреть, себя показать, а заодно справить подарок молодой жене, Меланье Угоряевне, что ждала его в Галиче с новорождённой дочкой. Обещал Хотен купить жене колты - знал, что такую, как в Киеве, зернь с поволокой, нигде больше не увидишь.

Приехал он не один. До Киева путь вместе с ним держал старый купец Ермолай и сын его Могута. Дале предстояло им двигаться вниз по Днепру до Олешья и Царьграда, а Хотен думал подниматься выше, к Чернигову.

С собой Хотен взял Никиту. Тот долго умолял отца отпустить его с купцами. Старый Угоряй, одряхлев, стал злым и подозрительным, сына попробовал отходить костылём, кричал, что проклянёт за то, что волю отцову не исполняет. Но, пошумев, отпустил. И сейчас Никита с разинутым ртом шёл за Хотеном, глядя во все стороны.

Велик и богат Галич, а Киев, мать городам Русским, и того богаче. На Подоле избы стоят кучно, заборы крепкие, боярские терема высятся над улицей. В ремесленной слободе под каждой кровлей мастерская. Там и ткут, и шьют, и куют, и снаряжают. А торговище каково! Были бы гривны - и обуешься, и оденешься, и поешь-попьёшь сытно, и коня со сбруей справишь, и вооружишься, и подарок отцу-матери припасёшь. Звучит на площади не только русская, но и угорская, и польская, и свейская, и арабская речь. Толкутся купцы из Царьграда и с Востока, свысока поглядывают на народ привёзшие шёлк верблюды. Даже половец иногда проскользнёт - из тех, что осели на Руси в южных её пределах. У причалов стоят купецкие лодьи, тесно стоят, не протолкнёшься. Иные пришли издалека, видели не токмо Русское, но и Срединное море, плавали до Рима и мавров, побывали в Свейском море. А надо всем этим высятся каменные крепостные стены Горы, над которой золотом горят маковки Святой Софии и Десятинной церкви. Да, богат и славен Киев-город. Это владимирцам из-за их лесов не видать далеко, вот и кажется, что поблекла его слава, обветшали стены и оскудела земля.

Хотен в толпе как рыба в воде. Даром что ныне одноглаз - всё видит, всё примечает. Только что разглядывал новый доспех в руках бронника - и вот уже кричит не по-нашему, размахивает руками.

По своим делам шли иноземные купцы. В отороченных мехом накидках и маленьких шапочках набекрень. Один остановился, пригляделся, хлопая глазами. Хотен подбежал, тряхнул за плечо:

- Эй, Юлиус! То Хотен!

- О, Хотэнос! - наконец расплылся в улыбке иноземец. Повернулся к своим, стал объяснять. Хотен тем временем кивнул Никите:

- Юлиус Свейн, из Оломоуца. Мы с ним ещё в Мазовии познакомились. Вместе до Гданьска добирались - он из Польши, я от литвы. После до Сигтуны ходили. Знакомец мой старинный.

Юлиус Свейн качал головой, удивляясь встрече. Остальные купцы, окружив их, расспрашивали Хотена о жизни, торговле и положении дел на Руси. Потом вместе отправились в гости к иноземцам, которые жили на своём подворье неподалёку от костёла. Никита, не зная, что делать, поплёлся за Хотеном, улыбаясь и кивая головой иноземцам, если те обращались к нему.

- Вы есть купец? - дорогой обратился к нему один из купцов на ломаном русском.

- Нет. С другом я. Он мне шурин.

- Кто есть? - наморщил лоб купец.

- Родич! Я и он - родня. Семья! Вот! Вместе!

- А, вместе, вместе, - купец заулыбался, похлопал Никиту по плечу.

У иноземцев засиделись допоздна, домой ворочались с больной головой, хмельные. Наутро, оставив непривычного к заморским винам Никиту отсыпаться, Хотен только окунулся в бочку с холодной водой, растёрся холстиной и отправился в ремесленную слободу один.

Как и вчера, он спрашивал женские украшения, но кузнецы, с которыми вёл беседу, всё время сворачивали на одно:

- Не время сейчас колты и подвески ковать. Не до узорочья ныне стало.

- А что ж такое?

- Не слыхал? Князь наш, Рюрик Ростиславич, в поход идёт. Всем бронникам, оружейникам, щитникам и седельникам дан наказ - ковать мечи, копья и топоры, собирать кольчуги и щиты.

- Война, что ли?

- Она самая.

Хотен тихо ругнулся. Когда война, тут не до торговли. Купцов на дорогах обдирают и свои, и чужие, а прибыли никакой.

- Это кто ж на Киев войной идёт? - продолжал он расспросы, в уме прикидывая, успеет ли он продать свой товар и что надо прикупить, чтобы не остаться в убытке.

- На Киев-то? - Добродушный кузнец улыбнулся в широкую остриженную кругом бороду. - На Киев разве что половцы, да те последние годы не шибко пошаливают. Не, сам Рюрик идёт войной - на галицкого князя Романа.

- А не брешешь? - ахнул Хотен.

- С чего? - враз построжел купец. - Две седьмицы назад все биричи про то на площадях кричали. Князья никак долго пировали, мёда и вина выставили… Неймётся им…

- А что, - ухватился Хотен за последние слова кузнеца, - киянам то не по нраву?

- Да кому ж по нраву-то война? - Тот даже сплюнул в сердцах. - Князьям токмо да боярам. Я младенец был, не помню, а батька с маткой сказывали, чего тут творилось, когда Юрий Долгорукий Киев на щит взял. Три дня город горел. Мамку мою снасильничали - прям у колыбельки, где я лежал. Думали - не встанет Киев. А все князья! Через них все неустройства. Нет бы сидеть Рюрику на Горе спокойно - лезет на рожон. И на кого! На Романа попёр! Роман-то, сказывают, князь ого-го какой!

- Роман-то да, князь, - покивал Хотен. - И что, Рюрик надеется с ним один совладать?

- Да почто один. В одиночку у него кишка тонка. Он Ольговичей с собой берет… Эге, - вдруг остановился он, - а ты чего пытаешь? Ты сам-то чей будешь? Не Рюриков ли человек?

- Окстись! - отшатнулся Хотен. - Купец я, меня на иноземном подворье знают. Из Галича мы с обозом соляным пришли. Думал жене колты с зернью купить, а сыскал для князя мово гостинец.

- Уж гостинец-то знатный, - покивал кузнец. - Дорогой подарок. Чем только отдаривать будет?

- То не твоя забота.

- Как же не моя? - даже обиделся кузнец. - Известное дело - бояре дерутся, а у холопов чубы трещат.

Но Хотену уже не стоялось на месте. Со всех ног он поспешил домой. На купецком подворье на бревне у стены сидел Никита, держась за голову. Услышав шаги бегущего Хотена, он вскинул бледное осунувшееся лицо:

- Где тебя с утра пораньше носит? Бражки бы…

- Не до браги нынче, - молодой купец встряхнул товарища. - Собирайся-ка ты, друже, в дорогу!

- Почто? Аль гостевать не будете?

- Я-то куды товар брошу, а вот ты…

- Гонишь?

- Почто! Езжай-ко, ты, Никита, не мешкая, в Галич. Ко князю!

- Ко князю? - Мигом остатний хмель и головная боль слетели с мужика. - Почто сразу к князю-то?

- А пото - скажешь ему, мол, собирает киевский князь на тебя войско, хощет идти и Галич у тебя отнять и для того призвал к себе Ольговичей и прочую родню. А прознали про то купцы. И пущай Роман Мстиславич поторопится отчину свою спасать. Так и передай князю!

Говоря, Хотен накинул на Никитины плечи охабень, натянул на уши шапку, сунул в руки калиту[64] с кунами, чтоб гонец в дороге не бедствовал, и заторопил к конюшне. Послушно кивая головой, Никита оседлал коня и выехал с подворья прочь. А Хотен, проводив друга до поворота, повернулся и поспешил к исадам - война войной, а соль всегда в цене.

4

Весёлым месяцем травенем княгиню перевезли в загородный терем. Стоял он недалеко от Галича, чуть выше по течению Днестра, у устья маленькой речки. В своё время тут жили жена и мать Владимира Ярославича галицкого, сюда наезжали отдохнуть от городского шума Владимировы сёстры, Ефросинья и Елизавета. Ныне жила Анна, пестуя Сына.

Данилка, названный согласно святцам, рос крепышом. Появился он на свет летом, до осени успел окрепнуть, но зимой захворал и потому с первым устойчивым теплом был отправлен за город. Анна души не чаяла в сыне, совершенно забыв умершего первенца. Да и Роман перестал думать о прошлом. В свободные минуты он навещал жену и сына, носил Данилку на руках и, держа мальчика на колене, рассказывал ему о походах и боях, о князьях и боярах. Ещё не понимая ни слова, Данилка слушал отца заворожённо и тянулся к нему, узнавая при встрече и заливаясь плачем при расставании. Роман старался наезжать каждый день.

Но сегодня он что-то задерживался. Обычно гонец приезжал с утра, упреждал, что будет князь, и тот появлялся к обеду, когда в горнице был накрыт стол, и Анна сама ждала его на пороге. Вот и сейчас всё было готово, простывали жареные гуси, томились пироги и брага, а Романа всё не было. Томимая недобрым предчувствием, Анна приказала выставить себе столец на крыльцо и села с сыном там, под резным деревянным навесом, свысока глядя на двор, ворота и синюю ленту реки, вдоль которой вилась дорога. Несколько раз к ней выходила встревоженная Опраска - Анна гнала её прочь. Чем дольше тянулось время, тем больше она волновалась.

Но вот вдалеке показался всадник. Прильнув к конской гриве, он отчаянно погонял скакуна. Схватившись за резную балясину, Анна резко поднялась. Заметившая в окошко всадника, на крыльцо выскочила Опраска.

- Скачет…

- Это не Роман! - Анна не узнавала любимого князева серого коня. Рыжий был конь под всадником, рыжий конь её давних страшных снов.

- Андрейка! - воскликнула Опраска, и оказалась права. Молодой дружинник намётом ворвался в распахнутые ворота и, спешившись, взбежал на крыльцо.

Анна встретила его белая, как мел, холодная и строгая, прижимая затихшего Данилку к груди. Серые глаза невидяще распахнуты. В них застыли боль и страх.

- Жив-здоров князь Роман Мстиславич, - поспешил рассеять её страхи Андрей. - Шлёт тебе поклон и свой привет. Но сам он приехать ныне не может и просит тебя, матушка, не горевать и молиться за него.

- Что случилось? - Ни Опраска, ни Андрей не узнали голоса княгини.

- Война, матушка, - Андрей взглянул в её глаза без трепета. - Рюрик киевский дружины собирает, хочет на Галич идти… Да только ты не пугайся, - поспешил добавить он, заметив, как резко закусила Анна губу, - князь наш первым обо всём узнал. Полки-то Рюриковы ещё в поход не выступили, а мы уж готовимся.

- Откуда весть пришла? - подала голос Анна.

- Купец галицкий из Киева прискакал, тамо слух гуляет, что кузнецы на князя оружие куют… Как готовы будем, так и выступим. А ты не бойся, матушка, - Андрей подавил вздох, - князь меня в Галиче оставляет, тебя беречь и княжича Даниила. И наказывал тебе себя беречь и дите.

Анна застыла как каменная, глядя мимо Андрея, и Опраска взяла власть в свои руки.

- Слыхала ль, матушка? - Она по-хозяйски крепко и нежно обхватила княгиню за бока. - Князь наказал себя беречь и дите. Так что ступай, приляг, отдохни. А я травок принесу, нацежу тебе взвар, чтоб сердце успокоилось… Й ты, Андрейка, проходи, передохни с дороги, - бросила она брату через плечо.

Княгиня послушно шла за своей холопкой.

* * *

Роман впрямь не терял времени даром. Выслушав сбивчивый Никитин рассказ, он не стал раздумывать, а тут же велел кликнуть думцев и в тот час, когда Анна стояла на крыльце, ожидая его к обеду, уже решил идти на Киев войной. Отдав приказ собирать дружины, он послал Андрея оповестить княгиню.

Несмотря на годы, силён и горяч был Роман. Не токмо Никита - были у него и другие верные люди. Недавно прискакал гонец из Стародуба, где жила в замужестве его дочь Саломея. Четвёртый сын покойного Святослава киевского, Всеволод Чермный, рассказал всё сыновьям, Михаилу и Андрею, а Михаил доверился жене - и умница дочка послала отцу весточку: мол, сговариваются против тебя князья.

Через две седьмицы после Троицы выступил Роман в поход. Шли с ним не только галицкое ополчение и княжеская дружина - призвал он в поход и волынян, и дружину из Бельза под началом боярина Воротислава, и своих подручников - Мстислава пересопницкого и Ингваря луцкого. Большие шли полки - коли не поспеют соединиться Мономашичи с Ольговичами, легко разобьёт врагов Роман поодиночке.

Растянувшись по дороге, оставляя позади обозы, скорым шагом двигались Романовы полки. Шли окраиной Киевской земли - мимо Чёртова леса, Изяславля и Межибожья к реке Гнилопяти, откуда через Котельницу до Киева рукой подать.

Кругом расстилались равнина, на которой лишь кое-где по балкам и вдоль берегов небольших речек росли рощицы. Совсем близко была уже степь, в эти места часто захаживали половцы, но сейчас войско Романа тоже легко можно было принять за половецкое. Так же шло оно скорым шагом, не задерживаясь нигде надолго, тоже высылало окрест дозоры. Лихие дружинники вихрем проносились по полям, наезжали в деревни и сёла, вброд пересекали речушки и возвращались назад с добрыми вестями. Никто не ждал прихода Романа в Киевщину, не готовы были Ольговичи и Рюрик к войне.

Но когда до Гнилопяти оставалось совсем рукой подать и войско уже знало, что вечером стоят на берегу реки, а наутро переправа, прискакали всадники и принесли тревожную весть - на том берегу Гнилопяти замечено чужое войско. Двигалось оно с верховьев, от устья речки, и явно искало брод.

- Что же, - кивнул Роман, выслушав согладатаев, - пора бы уж Рюрику спохватиться - не совсем, видать, он слеп и глух! Велико ли войско?

- Намного помене нашего, - отвечали ему.

- Эх, тестюшка, - покачал головой Роман. - И куды ты только их снарядил? Небось, вотчину мою грабить… Ну да ладно! Поскачем вперёд, поглядим на сего супротивника.

Большую часть дружины он оставил идти до Гнилопяти своим ходом, а сам с тремя сотнями воев поскакал к реке.

Дозорные успели расспросить кое-кого из местных, где тут брод, и к плёсу вышли почти одновременно с чужим войском.

Река Гнилопять неширока. Вольно разливается она по равнине, в половодье выплёскиваясь из низких берегов.

Густо разрослись по её берегам ивы и осокори, шелестят листвой тополя, но возле брода деревья разошлись в стороны, и оба берега видать хорошо.

Чужие дружинники тоже заметили Романовых людей, засуетились. Войско у них и правда было небольшим - едва пять сотен всадников наберётся. Тут же был и обоз.

Один из всадников пустил коня в реку.

- Эй, вы кто такие? - крикнул он, приподнимаясь на стременах.

Роман глянул на сопровождавшего его Мирослава. Тот выехал вперёд.

- Князя Романа Мстиславича галицко-волынского люди! - гаркнул он в ответ. - А вы кто есть?

- Князя Ростислава Владимирича! - донеслось с того берега. - А вы точно Романовы люди?

- Вестимо!

- А князь ваш где?

Прежде чем Мирослав открыл рот, Роман подстегнул коня:

- Вот он я!

- Остерегись, княже, - зашептали сзади, - неровен час, стрельнёт кто из лука…

Но с того берега закричали:

- Княже Роман! Князь мой с тобой говорить хочет! От войска отделились несколько всадников, поскакали к берегу. Роман спешился, кивнув воям:

- Вяжите плот.

На двух плотах, подталкиваемых раздевшимися дружинниками, выехали навстречу друг другу князья. Роман, широкоплечий, костистый, стоял, расставив ноги и уперев кулаки в бока. На другом плоту плыли трое мужей помоложе его. Все трое пронзали Романа внимательными взглядами. Когда плоты столкнулись друг с другом, Роман кивнул, не сходя с места:

- Вот он я, Роман галицкий. Что сказать желаете? Передний из гостей осторожно шагнул вперёд. Плот слегка качнуло, в щели меж наскоро связанных брёвен плеснула вода.

- Романе, - сказал он. - Я - Ростислав Владимирович, а то братья мои, Мстислав и Ярослав. С нами четвёртый брат, Святополк, - он обернулся на сгрудившуюся по берегу дружину. - Прослышали мы, что идёшь ты на Киев, воевать Рюрика, собрали наши дружины и вышли тебе навстречу. Хотим тебе послужить.

- Вот как, - улыбнулся в усы Роман. - Видать, шибко надоел вам Рюрик?

- Добра мы от него не видели, - помрачнел Ростислав. - Отец наш в руке твоего деда ходил, а как умер Изяслав Мстиславич, так лишили его удела. Безземельным он жизнь прожил, безземельным умер. И нам ни Роман Ростиславич, ни Рюрик, брат его, удела не выделяли. Давал Рюрик в кормление город Триполь, один на всех, но когда однажды отступили мы перед половцами, рассердился и отнял и его. Нет у нас под Рюриком своего угла. Не хотим под ним ходить.

Он снял с пояса меч и, неловко наклонившись на ходящих ходуном брёвнах плота, хотел было положить его к ногам Романа, но поскользнулся и опустился на колено.

Роман прищурился. Как человек сильный, привыкший к силе и уважающий её в других, он видел, каковы на самом деле братья Владимировичи. Мало добра видели они в жизни, сызмальства привыкшие быть в тени и подчиняться другим, они, наверное, впервые решились на серьёзный поступок - встали на сторону того, кто, по их мнению, был лучшим господином, нежели нынешний великий князь.

- Добро, - кивнул Роман, дождавшись, пока Ростислав Владимирович выпрямится, - приглашаю вас к себе. Будьте гостями.

И дал знак воям, чтобы разворачивали плот к берегу.

Вечером, собрав бояр и своих подручников в шатре, Роман при всех принял от братьев Владимировичей роту в верности и вручил каждому мечи. Князья целовали клинки и клялись воевать под стягами Романа и ходить по всей его воле.

На другой день переправились через Гнилопять и пошли через Котельницу на Ярополч-град. Задержались недолго в верховьях Тетерева, поджидая дружины из Полонного, - и тут случилась ещё одна встреча.

Огромное войско остановилось и выслало во все стороны дозоры. Те разведывали сёла и тащили оттуда всё съестное, что можно было припасти, - вели скотину, везли в мешках остатки летних запасов зерна и муки, прихватывали помаленьку и добро. Одна из таких посланных в зажитье дружин и привезла весть, что со стороны верховьев Рось-реки идут большие полки - по виду чёрные клобуки. Рось ещё сто лет назад считалась их вотчиной. Многие города - Торческ, Корсунь, Триполь, Канев - вовсе были поставлены осевшими на Руси торками, берендеями и остатками печенежских родов. В своё время Роман чуть было не стал князем Поросья - помешал всё тот же Рюрик, подлизывающийся к Всеволоду Большое Гнездо.

Побросав все дела, войско изготовилось к бою. Пешцы собрались в середине, конные дружины Роман поставил по бокам. Сам держал полк правой руки.

Но битвы опять не получилось. Чёрные клобуки встали перед русскими полками, и вперёд выехал один из предводителей. Вскинул пустую руку:

- Я желаю говорить!

Роман повёл глазами по сторонам и, гордый, презрительный к смерти, выехал вперёд:

- Говори.

- Я хан клобуков Авдей Толбуков сын, - по-прежнему держа правую руку поднятой, крикнул всадник. - Мы пришли, чтобы воевать под стягами князя Романа галицко-волынского…

Верил в свою счастливую звезду князь Роман Мстиславич. Но никогда не думал, что она так ярко ему светит. Вместе с чёрными клобуками под его началом оказалось огромное войско, против которого не смогут выстоять ни Ольговичи, ни Рюрик со своими подручниками. А после того как открыли ему ворота Ярополч-град и Здвижен, послав на подмогу свои дружины после того, как признал его князем Белгород, вотчина молодого Ростислава Рюриковича, понял он, что сильнее него нет никого в южной Руси. Уверенный, гордый и спокойный, подошёл Роман к Киеву.

Глава 5

1

Не находя себе места, метался по палатам Рюрик Ростиславич Вышлобый, великий князь киевский. К нему рвались бояре, спрашивал отца Ростислав, наведывались посланные от Ольговичей - князь не желал видеть никого. Он то падал на колени перед иконами, то оседал на скамью, обхватив голову руками, то кидался к окну и замирал, боясь вздохнуть. Надо было что-то делать, но страх сковал его мысли, превратил решительного князя в перепуганного младенца.

Было от чего почувствовать растерянность и страх. Доносили ему, что подходит к Киеву Роман Мстиславич. Посылал на него Рюрик своих подручников Владимировичей - те не взяли Рюриковых дружин и умчались к Роману. Пробовал натравить чёрных клобуков - они не стали ждать приказа, а сами перешли на сторону галицко-волынского князя. Стояли по Днепру посланные на подмогу Всеволодом Юрьичем дружины - и те побросали оружие, приветствуя Романа. А киевские города, стоило показаться ввиду городских стен его стягам, открывали ему ворота, и старейшины градские с посадниками выносили галицко-волынскому князю ключи от города. Всюду в храмах шли молебны за здравие «самодержца всея Руси».

Нестроение было в самом Киеве. Недавно проезжали по Горе Ольговичи, спускались в Подол - отовсюду слышались взволнованные голоса: «Роман! Роман идёт!» Люди выбегали за ворота, собирались толпами на площадях, вооружались. Пробовал Рюрик напустить на бунтарей дружину, но воины завязли в толпе, кого-то побили, кого-то стащили с коней. Опасаясь народного волнения, Рюрик и Ольговичи с ближними боярами и дружиной затворились на Горе.

Тихо было в палатах. Плотно прикрыты окошки и двери. Ни единый лишний звук не нарушает тишины. Кажется, что терем вымер. Но вот - шаги…

Рюрик встрепенулся - кого ещё черт принёс?

- Эй, кто там? - крикнул он, услышав быстрый резкий стук в дверь.

- Батюшка?

- Чего тебе? - Рюрик узнал голос сына Ростислава.

Тот толкнул дверь, переступил порожек - тридцатилетний молодой князь, муж и отец, послушно-твёрдо взглянул на отца.

- Батюшка, со стены человек прибежал. - Ну?

- Романовы стяги над Днепром. - Где?

Оттолкнув сына, Рюрик бросился бежать.

Ольговичи уже толпились на всходе, спешили на крепостную стену Горы. Взлохмаченный Всеволод Чермный, тряся рыжими волосами, вертелся на коне, на Рюрика едва взглянул и, дождавшись, пока отворят ворота, первый галопом выскочил со двора.

Распугивая народ, проскакали к стене, поднялись, перескакивая через ступеньки, припали к щелям бойниц.

Киев расстилался далеко в стороны. Перед глазами князей широко раскинулся ремесленный Подол, на котором высилось много боярских усадеб. Далеко справа, отсюда почти невидная, шла новая стена, которую всего два года назад возвёл по личному приказу и на Рюриковы средства его друг зодчий Пётр Милонег, отделив город от высокой опасной Днепровской кручи. За стеной синел могучий Днепр, а по берегу его черным-черно было от войск.

Рюрик отпрянул, крестя лоб. То ли померещилось ему, то ли впрямь стоял над рекой Роман и смотрел на Киев - и на него.

- Домой, - прохрипел он, отступая от стены. - Поднимать дружину! Бить в набат! Враг у ворот!

* * *

Роман стоял над Днепром и любовался на Киев. Много лет прошло с той поры, как был он тут последний раз. Сперва привозил его отец мальцом, после довелось побывать в Киеве женихом Предславы. Дальше только проездом оказывался он в древних стенах, когда совокупно шли князья на половцев. Последний раз случилось ему въезжать в Золотые ворота семь лет назад, когда после смерти Святослава киевского Рюрик Вышлобый делил Киевщину и дарил зятю поросские города.

И вот он снова у древних могучих стен. Но не чувствует себя гостем. Хозяином пришёл он в великую столицу, пришёл взять своё.

Стояли вокруг него князья и ближние бояре. Светловолосый худощавый Ингварь луцкий по-мальчишечьи ахал - в Киеве он не бывал никогда и теперь дивился на его красоту. Мстислав пересопницкий просто не сводил глаз с золотых куполов Софии. Князья Владимировичи хмурились. Бояре то поглядывали на город, то вопросительно переводили взгляд на Романа. Все ждали его слов. А что он им мог сказать? Что не ему, великому князю, брать свой же город на щит? Что ему по чину встать тут и ждать, пока Киев сам склонит седую голову и распахнёт перед ним ворота? Про Рюрика и Ольговичей, засевших на Горе, он не думал. Не они были его противниками - сами кияне. Как они порешат - так и будет.

* * *

Вести о том, что к городу приближаются войска Романа волынского, пришли из Вышгорода. Сей град отворил Роману ворота, и боярин Чурыня, остававшийся в городе наместником Рюрика, послал киянам весть о приходе Романа. Новость передавалась из уст в уста, и когда наконец над Днепром встали дружины и заплескались на просторе стяги, Киев уже кипел и бурлил. В ремесленных слободах люди высыпали на улицы, кричали, передавая друг другу весть:

- Роман! Роман идёт!

В самом Киеве Рюрик отдал приказ затворить ворота и поднять дружину. На Святой Софии и Десятинной церкви ударили в колокола, с амвонов попы закричали о нависшей над городом беде. Киево-Печерский монастырь тоже поспешил запереться, словно перед набегом половцев. Никто не знал, чего ждать.

Роман не спешил. Он знал Рюрика, его изворотливый переменчивый нрав, и теперь жаждал боя. Слишком долго копил он раздражение против великого киевского князя, прятал его сперва за сыновней почтительностью, потом показной рьяностью в польских делах. Срывая зло, карал бояр - и всё ради того, чтобы утвердиться, стать рядом с Рюриком и наконец померяться силами, как равный с равным. Час битвы настал. Роман был готов сойтись с бывшим тестем в честном бою, кровью отвоевать себе право занимать на Руси достойное место. Чем он хуже Всеволода владимирского? Только тем, что его Владимир-Волынский и Галич стоят на другой окраине Руси. Только тем, что он немного моложе и потерял много лет. Только тем, что по-прежнему связывал величие Руси с её древней столицей, в то время как его соперник за лесами возводил новые города и крепил северную окраину.

Роман ждал боя, его дружины держали оружие наготове, и, когда за стенами послышался гул и рёв толпы, Роман обернулся на своих воев и, поглубже надвинув на глаза шелом со стрелкой, сказал:

- Ну что, други? За землю Русскую!

И первым потянул из ножен меч.

Как воин, всегда готовый к бою, прижимался Киев спиной к высокому берегу Днепра, отгородившись от него новой стеной. В стороны от Горы, старого города, расползался Подол, выбрасывал направо и налево слободы и огороды. Кроме крепостной стены защищал город и Михайловский златоверхий монастырь - крепость в крепости, город в городе.

Великая князю честь - войти в Киев через Золотые ворота. Много было у Романа войска, сумел он охватить весь Киев кольцом. Отдал чёрным клобукам Лядские ворота, Владимировичам и городскому ополчению Подольские и Михайловские с Софийскими, сам встал против Золотых. Знал - их оборонять будут злее всех, и готовился к отчаянной сече.

Но уже когда был готов послать людей на приступ, издалека послышались крики, гул, рёв толпы и среди них голоса, зовущие его, Романа.

Размахивая руками, к нему верхом пробирался Ростислав Владимирович:

- Княже! Княже Романе! - Подскакал, тяжело дыша, с натугой сорвал с головы шелом, выпалил: - Кияне ворота открыли!

- Как? Что мелешь? - Роман уже был в бою, всё прочее мешало и злило.

- Кияне Подольские ворота тебе открыли! Тебя кричат! Князем своим зовут!

Удивлённый Роман опустил руку с мечом. Поравнялся воевода Вячеслав, похлопал по плечу:

- Это победа, княже! Подъехал и Заслав:

- Победа.

Роман закрыл глаза. Радостный шум толпы волной катился навстречу. Город звал его своим князем. Это было то, о чём он мечтал, что снилось ему долгими ночами, ради чего он был готов положить жизнь. Привыкнув к частой смене князей, к тому, что вокруг его золотого стола вечно толкутся охотники до власти, Киев переменчив и капризен, как девица на выданье. Но сегодня он - её повелитель и жених.

Всё ещё держа меч на отлёте - его бой ещё кипел, он ещё не остыл от битвы, - Роман тронул поводья коня и поехал к Подольским воротам навстречу ликующей толпе.

2

До ночи шумел Киев. Ликовал весь Подол, в слободах не смолкало веселье. То тут, то там вспыхивали огни. Ушедшие с Рюриком бояре с болью всматривались ночью в темноту, пытаясь определить, горит ли оставленный на Подоле терем. Но без пожаров обошлось, хотя на радостях кияне разграбили несколько усадеб и выволокли ИЗ медуш и бретьяниц мёд и брашно и устроили пир. Но жечь и зорить города Роман не позволил - Киев был его вотчиной, он не хотел власти над разорённым, разграбленным городом. Сам он провёл ночь в Киеве, в тереме боярина Чурыни. Здесь же на рассвете собрал своих бояр и подручников-князей и, посоветовавшись с ними, отправил к Рюрику послов.

Великий князь не спал эту ночь. Сжавшись в комок, сидел он на ложе. Сунулась было молодая жена - прогнал, топая ногами. Зачем-то заглянул постельничий - крикнул стражу и велел высечь мужика кнутом на конюшне. Был он напуган и зол и сперва набросился с кулаками на дворского, доложившего, что на Гору прибыли послы от великого князя Романа Мстиславича.

- Ишь ты! Самодержец всея Руси! Великий князь! - закричал Рюрик, топая ногами. - Псы! Псы поганые! Вот я вас! Всех запорю! В порубах сгною!

- Почто шумство? - широко распахнув дверь, к Рюрику нарочито-бодро вошёл Всеволод Чермный. Бледное лицо с пятнышками веснушек напряжено, зелёные глаза горят, борода и волосы кое-как приглажены, рука тискает рукоять меча, за спиной старший сын Михаил и двое сыновцев-Игоревичей.

- Романко! Пёс поганый! Послов шлёт! - взвизгнул Рюрик. - Изгаляться вздумал! Да я его…

- Выслушай сперва послов-то, - негромко, но властно произнёс Чермный.

Рюрик зло скрипнул зубами. Сейчас он ненавидел всех - Романа, Ольговичей, киян, даже Всеволода - почто присланные им дружины не встали на защиту великого князя, а первыми распахнули ворота? Чермный смотрел на него так, что казалось - ещё чуть-чуть, и он тоже переметнётся на сторону волынского князя, разочаровавшись в киевском.

И Рюрик, вздохнув, тяжёлым шаркающим шагом направился в думную палату.

Послы уже были там. От Романа были воевода Вячеслав и молодой Мирослав Рогволодович, а также боярин Воротислав бельзский и князь Ингварь луцкий. Их встретили Ростислав Рюрикович и двое Игоревичей. Они молча расступились, когда Рюрик вместе со Всеволодом Чермным взошёл в палату.

Хоть и был бледен, хоть и залегли тени под глазами, а взгляд выдавал тревогу, Рюрик держался с достоинством. Не глядя на послов, прошёл к стольду, сел, хватаясь за подлокотники, помолчал. Послы поняли его молчание, поклонились.

- Откуда и с чем пожаловали, гости дорогие? - Рюрик еле заставил голос не дрожать.

Правивший посольство воевода Вячеслав выступил вперёд, отвесил почтительный поклон:

- Прибыли мы к тебе, Рюрик киевский, от князя нашего, Романа Мстиславича галицко-волынского со словом к тебе и союзникам твоим Ольговичам.

Рюрик метнул быстрый взгляд на Всеволода - слышал ли он. Чермный помалкивал.

- Спрашивает тебя князь наш Роман - здоров ли ты, князь?

- Здоров, - отрывисто бросил Рюрик.

- А княгиня и сыны твои…

- Все здоровы, - прорвалось-таки раздражение. - Сказывайте, зачем вас послал Роман.

Вячеслав покосился по сторонам и вздохнул.

- А слово Романове к тебе таково, - сказал он. - Сказывает Роман: «Хотел ты меня воевать, так вот он я. Коли желаешь войны - так выходи на бой. А не желаешь - уходи с дороги моей, а Киев мне оставь».

Удивлённый Рюрик повернулся к Чермному:

- Вот как? И Киев ему отдай? - с деланым изумлением вымолвил он. - А боле ничего не желает Романко?

- Боле ничего, - ответил Вячеслав. - Или выходи на бой, или оставь Киев князю моему.

Рюрик вздохнул. Больше не было сказано ни слова, но и так всё предельно ясно. Роман желал божьего суда - боя, ибо только так решались между князьями все споры с древних времён. Он был готов к бою и давал понять, что лишь в битве Рюрик может отстоять своё право на Киев. Но, отослав послов и взглянув в зелёные глаза Всеволода Чермного, Рюрик понял, что боя не будет.

И всё-таки он упрямился. Всё-таки ещё за что-то цеплялся - то ли надеялся, что одумается Роман, то ли ждал помощи от Всеволода и остальных Ольговичей, то ли уповал на Господа Бога.

В ожидании прошло несколько дней. Роман стоял в Подоле, Рюрик и Ольговичи затворились на Горе. А потом однажды в терем к Роману прискакал гонец - Ольговичи соглашались вступить в переговоры.

* * *

Разговаривали недолго. Понимал Всеволод Чермный - непрочно сидят Ольговичи в Киеве. Пригласил их Рюрик Вышлобый, а теперь его загнали в угол, боле он не киевский князь. Вот и выходило, что они, как незваные гости, должны убираться подобру-поздорову.

Роман не стал их удерживать. Посла Всеволодова, боярина Ольстина Олексича, выслушал внимательно и велел передать князьям:

- Я с вашим стрыем Ярославом был в союзниках. И ради старой дружбы и родства с тобой, Всеволод Святославич, родственной крови лить не хощу. Ворочайтесь в свою вотчину - преград чинить не стану и зла не держу.

Привыкли Ольговичи, что переменчиво их счастье. Всегда Мономашичи стоят над ними, очень редко - подле, и никогда никто из Мономашичей не ходил под Ольговичами. Так повелось ещё со времён Владимира Мономаха, так оно выходило и на сей раз. Быстро собрались князья и отъехали вместе с дружинами и боярами в Чернигов.

Оставшись без союзников, в как-то сразу опустевшем дворце, Рюрик недолго сопротивлялся. Добило его известие, что некоторые бояре по примеру именитого думца Чурыни отъехали в стан Романа Мстиславича. После того некуда было деваться Рюрику. Один оставался ему путь - назад, в свой родовой город Вручий.

Печален был день, когда покидал князь свой город. На несколько улиц растянулся княжеский обоз - увозил Рюрик с собой не только утварь и рухлядь, но и большую часть казны. Опустошил перед Романовым приходом клети и бретьяницы. Кабы мог бы, даже роспись на стенах домовой церкви сколупнул. Холопы с ног сбились, укладывая добро. Княгини Анна и Предслава охрипли, приказывая и распекая нерадивых слуг. А Рюрик злобной тенью бродил по дворцу, натыкаясь на мечущихся холопов, и злоба точила его изнутри. Хорошо бы напоследок подпустить красного петуха, чтоб выгорел дворец и Киев заодно, чтобы достались Роману одни головешки!

Он последним, ссутулившись и глядя в пол, вышел из терема, постоял немного на крыльце. Княгини и сыновья уже сошли вниз, ждала его дружина и холопы, били копытами осёдланные кони. Рюрик оглянулся на маковку домовой церкви, перекрестился. На паперти стоял священник Николай, смиренно крестил отъезжающего князя. Подумалось, что тем же вечером будет он благословлять здесь Романа, и такая взяла Рюрика злость, что и сказать нельзя. Сплюнув, он сошёл с крыльца и взглянул на домочадцев. Анна, поймав недовольный взгляд мужа, быстро отвела глаза, а Предслава задержала взгляд.

- Что, дура-баба, рада? - вскрикнул Рюрик визгливо. -Романко твой, пёс поганый, родного твово отца со свету сживает!

- Да что ты, батюшка, - отшатнулась Предслава. - Да Роман мне…

- Будто не ведаю - ревёшь ты ночами, обратно, в мужнину постель хощешь, - Рюрик полез в седло. - А у него таких, как ты, в кажном селе десяток и в Галиче полсотни.

Предслава всхлипнула и вслед за мачехой полезла в возок. Княжий поезд тронулся с Горы. Столпившись вдоль улиц и на Подоле, кияне провожали князя молчанием. И это ещё больше злило Рюрика. Проезжая мимо знакомых улиц, окружённый молчанием, он в душе клялся, что отомстит и Роману, и предавшим его горожанам.

3

Напрасно ждали Ольговичи и Рюрик, что Роман закатит трёхдневный пир, что выставит на улицы остатки медов из княжеских медовуш и поспешит объявить себя великим князем. Так бы поступил каждый на их месте, об этом грезили многие князья, кто ещё не потерял надежды по лествичному праву взойти на Гору. Даже Всеволод Юрьич, хоть и отрёкся вслед за Юрием Долгоруким и Андреем Боголюбским от борьбы за старшинство, свой стольный град Владимир помышлял не более не менее вторым Киевом. Пусть вторым - но Киевом же! А тут Роману Мстиславичу улыбнулась такая удача! Соединил он под своей рукой не только Волынь и Галич - вся Киевская земля отныне стала ему послушна. Силён он. Пожелает - так и со Всеволодом Большое Гнездо схватится. Призовёт вечно недовольных соседом рязанских князей, подымет Новгород - не устоять тогда Владимиру-на-Клязьме. А там и за Ольговичей возьмётся, чтоб не мешались под боком. Власть в Киеве даст ему такое право.

Так думали в те дни все русские князья. Но у самого Романа иные мысли бродили в голове.

Действительно, как и положено всякому князю, севшему на золотой великий стол, он сперва закатил пир для дружины, бояр и союзных князей. Угостил и киян, и чёрных клобуков, для чего пришлось ему опустошить окончательно Рюриковы бретьяницы, кладовые и медуши.

На другой день, как отшумели пиры, призвал он своих бояр, киян и союзных князей в думную палату. Сидели в полупустом тереме - столы и лавки Рюрик увезти не смог, но вот камчатые скатерти вывез, оставив только простые, будничные. И в ложнице не осталось ни перин, ни медвежьих полстей, и сундуки исчезли, и полавочники, и подсвечники, бедно смотрелись голые стены. Рюрик забрал даже ковры.

- Что, не по нраву на голых-то досках сидеть? - усмехнулся Роман, оглядывая собравшихся. Золотой стол тоже увёз Рюрик, для князя еле сыскали приличный столец, но он нарочно стоял, не садясь. - Всё забрал Рюрик, пожадничал - дескать, коль не моё, то пущай ничьим не будет. И казну увёз, и ествы с питьём забрал, сколько смог. Вы здесь три дня пировали, а на четвёртый я вас не позову - пусто в кладовых, а новину когда ещё подвезут.

Бояре и князья заворчали. Все поминали прижимистость Рюрика - дескать, пиры закатывал редко, киянам и вовсе скупился лишнюю бочку вина поставить. Роман слушал хулу на бывшего тестя молча. Он-то помнил, каково пировалось ему семь лет назад, когда хмельной Рюрик от широты душевной предложил ему пять поросских городов. Умел пить и гулять Вышлобый.

- Не о том речь моя, бояре, - молвил он наконец, - а лучше подумайте - почто Рюрик ныне всё, что мог, вывез? Не потому ли, что Киев считал своей вотчиной? Эдак он у себя во Вручем распоряжаться может, а Киев не его город. Киев - Руси сердце. Он не Рюриков, не Всеволодов, не мой. Киев - общий. А князья наши того понять не могут. Бьются из-за него насмерть, крамолу куют. И на чужие уделы завидущий глаз бросают. Думают только о том, что у соседа кусок жирнее, да и норовят в свои щи чужой кус мяса заполучить. То из-за княжений, то из-за волостей все свары идут, а половцы приходят и грабят. Да и не только половцы - с запада угры, с севера свей и латиняне, с востока булгары. Со всех сторон теснят Русь - а мы силы на усобицы тратим. Не так давно меня самого Рюрик с Ольговичами хотели со стола скинуть. Они его не добывали, кровь свою не проливали - им, вишь ты, завидно, что у меня земли поболе. А то, что сами они не безземельные, что у них есть свои вотчины, никто не помыслил. Вот и покарал их Господь за корыстолюбие.

- Так, княже!.. Истинно так, - закивали киевские бояре, спеша понравиться новому князю. - Ты есть великий князь и самодержец всея Руси! У тебя сила и правда! Любит тебя Господь, печатью своей отметил…

Роман нетерпеливым жестом прервал боярские славословия. Дома лести не терпел и тут не собирался, ибо были у него на Киев свои виды.

- Ведаю я, каково на Руси князья живут, - продолжал он. - Всеволод под себя Русь собирает, расстраивает города, укрепил свою вотчину лесами и засеками - не пробраться к нему половцу. Новгород торговлей силён и боярским советом, там своя вольница. Ольговичи со всех сторон Мономашичами зажаты, вынуждены так и эдак крутиться, чтоб не попасть, как кур в ощип. Полочане - те с литвой и ятвягами заодно, у них своя жизнь. Волынь моя и Галич, а также Киевщина и Переяславль-Русский стоят на порубежье. От нас зависит, спокойно ли спать будут прочие русские земли. Потому и жизнь здесь должна быть другой, ибо если не будет Киев силён, придут половцы и завоюют его. Не буду я сидеть в Галиче - и подпадёт Червонная Русь под власть угров и ляхов. Потому и решил я, что новый нужен порядок княжения на Руси. Ныне все наши нестроения от того, что бьются князья за право великого княжения и чужие волости. А я задумал сделать так, чтобы у каждого князя вотчина была своя. Каждый род своей землёй бы владел и на чужую не замахивался. И было бы в тех землях не по старинному лествичному праву наследование, но от отца к старшему сыну и лишь в случае кончины его бездетным власть отходила к сыну младшему. И чтобы было шесть уделов на Руси - Чернигов, Смоленск, Полоцк, Владимир-Волынский, Владимир-на-Клязьме и Рязань…

- А Киев как же? - раздались со всех сторон голоса. - Киев-то кому? Уж не тебе ли, княже? Иль велишь Ольговичам отдать?

- Киев же не будет ничьим, - ответил Роман. - А выбирать нового князя будут шесть старших в роду от шести главных княжений. Кого изберут, тот Киев под свою руку и возьмёт. А умрёт он - и сызнова соберутся князья. Так я задумал, и таковое слово своё хочу донести до остальных князей земли Русской. Что скажете, бояре?

Те вопросительно переглядывались. Киевские бояре косились на волынских и галицких. Приглашённые на совет Романовы подручники напряжённо думали.

- А наши уделы что? - наконец подал голос Ингварь луцкий. - Оставить?

- Ваши уделы вам и отойдут, - кивнул Роман. - Станут меньшие князья владеть ими, как прежде, и отдадут их старшим сыновьям своим. А делить уделы пущай никто не делит, чтобы Русская земля не умалялась.

- Это как же - не делить? - воскликнул Ингварь. - Это какой же отец согласится одному сыну оставить всё, а остальным ничего? И какой же князь станет подручником у своего брата? Это что же - сколько же безземельных князей сразу на Руси появится?

- Не бывать такому! - почти хором подхватили безземельные князья Владимировичи. - Каждый князь должен иметь свой удел. А велик он или мал - так то по роду его пущай будет положено.

- Вот и станет всяк мыслить, что его род лучше, нежели у соседа, - оборвал Роман. - И пойдёт на соседа войной, чтоб к своему клоку земли лишнее болото с лягушками прирезать. А после придут половцы, иль угры, иль ещё кто - и передавят нас поодиночке. Нет! - стукнул кулаком по подлокотнику - Будет, как я сказал!

И полетели по Руси во все княжества гонцы, везя Романовы грамоты к остальным князьям. «Радея о земле Русской и видеть её обильной и мирной желая, - писал Роман, - зову я вас на снем, дабы новый ряд утвердить. Каждый да держит отчину свою, и отчину свою не делит меж сынами и сыновцами, но после кончины отдаёт старшему сыну, чтоб и тот сыну своему передал, дабы Русская земля не умалялась. А земель пущай будет шесть -Полоцкая земля, Рязанская земля, Волынская земля, Черниговская земля, Смоленская земля и Владимиро-Суздальская земля. А Киев пущай будет един для всех и шестеро сих князей пущай решают, кто из них будет держать стол до своей смерти».

Получив грамоту, Всеволод Большое Гнездо долго сидел в своих покоях, запёршись и напряжённо раздумывая.

- Ишь, чего выдумал! - снова и снова возмущался он, пробегая глазами ровные строки грамоты. - Землю переделить. Киев общим сделать. Да ещё и по-новому землю наследовать. И уделы оставить в наследование. Это что же выходит - всяк князь имеет свой удел, передаёт его своему сыну по наследству и никто над ним не властен. Каждый у себя будет хозяином, а до большой земли ему и дела нет! И потом - кто у нас на Руси великий князь? Я или этот галичанин?

Не хотел Всеволод соглашаться с Романом. И не только потому, что боялся перемен, - мечтал он собрать вокруг себя всю Русь, чтобы сделать Владимир новой столицей Руси взамен стареющему Киеву. Потому так зорко следил за остальными князьями, не давал никому усилиться сверх меры, чтобы князь тот не вырвался из-под его власти. Рязанцы ныне все по его указке живут, Новгород тоже усмирён, на юге есть его вотчина - в Переяславле-Русском княжит сын Ярослав, - остались Чернигов, Смоленск и Галицко-Волынская земля. Не хотел Всеволод усиления других князей, для этого и воевал с ними, и друг с другом стравливал, и роднился с соседями. Не любил он Рюрика, не мог желать ему добра, потому и не помог ему против Романа Мстиславича. Но и усиления волынского князя не желал, понимая - этот противник вряд ли окажется ему по зубам.

- Не указ ты мне, Романко, - бормотал князь. - Я - старейший князь на Руси, и коли ты этого не понял до сей поры, пришло время понять!

Кликнул слугу, велел подать перо и чернила и до позднего вечера сидел, склонившись, у свечи, писал. А на другое утро призвал своего милостника Кузьму Ратшича, коему всегда доверял особые дела, и, вручая ему грамоту, сказал:

- Скачи, Кузьма, в Киев, послом ко князю Роману. Отдай ему эту грамоту и на словах передай: дескать, не может Всеволод принять приглашения и прибыть на снем, поелику не хощет преступить обычай отчич и дедич.

Кузьма Ратшич поклонился и вышел.

4

Знал Всеволод, что делает. Слишком давно он начал собирать вокруг себя Русскую землю. Прочие князья привыкли к нему, считались с силой и мнением владимиро-суздальского князя. Рязанцы смотрели в рот, новгородцами правил ставленный Всеволодом владыка, и среди бояр были его сторонники. Смоляне все были свои, все Мономашичи. Ольговичи тоже были повязаны ротами и родством. Получив свои грамоты, они все вопросительно обернулись в сторону Залесья - как поведёт себя Всеволод, так и они поступят. И поскольку тот не тронулся с места и ответил отказом, то и они остались дома, каждый при своём, не желая и боясь перемен.

Кузьма Ратшич прибыл в Киев в конце лета, со свитой, как и положено послу великого князя. Роман встретил его достойно - после отъезда Рюрика княжеский дворец успели привести в пристойный вид. Ради Кузьмы приказал накрыть столы, пошире распахнул ворота детинца.

Кузьма не стал заводить долгих разговоров. После обычных посольских расспросов передал Роману Всеволодову грамоту и отошёл, ожидая ответа.

В письме был не только отказ. Не был слеп Всеволод и понимал, что ежели рассердить Мстиславича, то Роман может, собрав рати, двинуться на север. И вчерашние враги Ольговичи станут ему союзниками только потому, что появится возможность посчитаться с Владимиро-Суздалем. А это означает не только новую усобицу - это означает, что придётся тогда ему на склоне лет потерять всё, что приобрёл с таким трудом.

Понимал Всеволод, что Роман ныне силён и выгоднее иметь его в союзниках. Отказываясь принять и утвердить новый порядок княжения, он писал:

«Тако мыслю я, что Киева ныне не надобно ни мне, ни тебе. У обоих нас есть отчины, ты и я оба радеем об усмирении Руси. Потому, брат, вот тебе моё слово - Киев ты оставь, а сам иди к себе на Волынь. Рюрик из града ушёл - так надобен ему новый князь, а какой - про то помыслим особо. Но ни тебе, ни мне в нём не сидеть».

Опустив руку с письмом, Роман взглянул на смирно стоявшего Кузьму Ратшича.

- Не желает Киева Всеволод, - сказал он. - Но и мне его не даёт. Ряда мово принять ему не можно, поелику не желает он преступать старину. А сам по ряду же и поступает - хощет дать Киеву князя по своей воле. Как собака на сене сидит Всеволод - ни тебе, дескать, Киева, ни мне!

Кузьма Ратшич смиренно опустил глаза. Он был много наслышан о буйном нраве Романа. Обычно волынский князь в гневе заикался, топал ногами и, случалось, поколачивал бояр. Вот и сегодня загорелся в его тёмных глазах опасный огонёк. Кузьма сказал со всей невозмутимостью и смирением:

- То воля Князева, не моя.

- Ловок твой князь, - Роман помолчал, сжав губы. - Ладно. Ступай. Да будь вечером на пиру. Я после ответ дам.

Едва Ратшич вышел, Роман велел кликнуть своих бояр и просидел с ними до самого вечера, пока не пристало идти пировать.

Крепко обижен был Роман на Всеволода, но - странное дело! - не потому, что натолкнулся на решительный отказ. Он чуял, что Всеволоду не по нутру его усиление. Он сам с неменьшей тревогой следил несколько лет назад, как ловко укротил владимиро-суздальский князь котору меж Мономашичами и Ольговичами и как рядился из-за него с Ярославом черниговским. Всеволод был себе на уме. Не Роман был его главным врагом, а те же князья, что тянут каждый в свою сторону и не видят дальше своего носа. Двое их было - Всеволод на севере и Роман на юге Руси - сильных князей. Сила нашла силу. И оценила её по достоинству.

А потому Роман, хоть и недовольный - его детище, его снем и новый порядок княжения на Руси почил в бозе, ибо все князья смотрели Всеволоду в рот, а он не желал ничего менять! - но всё же шёл на пир с твёрдым решением, которое было по нраву ему самому. Удоволит оно и Всеволода, и всех, кроме Рюрика Ростиславича… Но вот его-то ни Роман, ни Всеволод утешать не хотели.

На пир были приглашены все - не только бояре и владимирские послы, но и до сей поры обретавшиеся в Киеве князья: Ингварь Ярославич, Мстислав Немый, двое из четырёх братьев Владимировичей. Ближе к Роману сидели Кузьма Ратшич, как посол, и князья. Бояре и знатные думцы чуть подалее.

Как обычно, первую чару подняли за старшего князя, после пили за Всеволода Большое Гнездо и всех присутствующих князей по отдельности. Киевские бояре старались вовсю, выслуживаясь перед новым князем, - выхвалялись, клялись в верности. Боярин Чурыня пожелал поднести князю в дар лучшего коня своего табуна. Сдеслав Жирославич от полноты чувств обещал умереть за Романа и клялся, что коли тот поведёт их на половцев, половину своей добычи отдаст князю без спора. Выслушав речи бояр, Роман встал, поднял перед собой наполненный вином турий рог.

- Братья-князья и вы, бояре волынские и мужи киевские! - молвил он, и застолье понемногу стало стихать. - Хощу поведать вам о своём решении. Любо мне сидеть в Киеве, любо быть вашим князем. Сие есть великая честь для меня. И то, что приняли меня мужи киевские, и то, как обласкан я был киянами, - я сего не забуду. Любы вы мне.

- Ты наш князь! - закричали бояре. - Тебе верны до скончания века! Живот положим за тебя! Только ты и достоин княжить в Киеве!

- Мономахов корень! - басом провозгласил боярин Чурыня. - Владимир Мономах воскрес в тебе, княже!

- И сие зело лестно мне слышать, - кивнул Роман. - Но покажу я себя более достойным, ежели уйду из Киева.

В палате повисла изумлённая тишина, а потом её нарушил гул голосов.

- Да как же это, княже? Да на кого ж ты нас бросаешь? - загалдели все. - Да как же мы без тебя? Останемся яко овцы без пастыря! Неможно Киеву без князя!

- Да как же без князя-то? - улыбнулся Роман. - Даю я вам князя. И не худого гнезда сокола - своего подручника Ингваря Ярославича луцкого. Встань, Ингварь Ярославич! Пущай поглядят на тебя кияне!

Тот сидел по левую руку от Романа, между Мстиславом Немым и Ростиславом Владимировичем и, услышав своё имя, застыл столбом. Понукаемый князем, он встал, смущённо хлопая глазами и отказываясь верить. Отец его, Ярослав Изяславич, умер, не побывав на золотом столе, и сын его был уверен, что всю жизнь и проживёт в Луцке, служа двухродному брату. И тут такая несказанная удача. Ингварь и верил, и не верил.

А Роман повыше поднял турий рог и, громко провозгласив:

- Здоровье Ингваря Ярославича киевского! - выпил до дна.

Спеша выслужиться, бояре стали один за другим поднимать свои чаши. Смекнули они - нет у Ингваря своих советников. И ежели кто ловок да удал, сумеет при таком князе взлететь выше, чем мечталось.

А Роман, допив рог, покосился на Кузьму Ратшича и подмигнул ему - вот, мол, как я сделал. И Всеволода уважил, уйдя из Киева, и дал городу в князья своего подручника, тем самым присоединив Киев к Галицко-Волынскому княжеству.

5

Всеволод удовольствовался таким решением, но не смирился Рюрик Ростиславич. Обозлённый на весь мир, он желал отомстить и, прознав, что в начале осени Роман Мстиславич воротился в Галич, к жене и сыну, понял, что его час настал.

На Руси у него больше не было союзников - связываться с неудачником и пытаться отвоевать для него Киев, споря с сильнейшими князьями Руси, Романом Мстиславичем и Всеволодом Юрьичем, охотников не находилось. И Рюрик решил прибегнуть к средству, к которому обращались многие князья и до него.

Выехав осенью с малой дружиной и небольшим, доверху груженным дарами обозом, Рюрик устремился в степь. Далеко обходя большие города и торные дороги, стараясь не попасть никому на глаза, чтобы раньше времени не подняли тревоги, он шёл на поиски половцев.

В дороге его застигла осенняя распутица, пришлось задержаться. Дороги размыло, колеса подвод вязли в грязи по ступицу, волы и кони выбивались из сил. Но вскоре подморозило, пошёл первый снег, а когда раскинувшаяся перед Рюриком равнина покрылась снегом, дозорный увидел у самого окоёма чёрные точки - половецкие разъезды.

В ту зиму хан Кончак зимовал в низовьях Днепра, на левом его берегу. В низине между двух холмов возле небольшой речушки беспорядочной толпой стояли юрты, между ними задирали к небу оглобли повозки, дымились костры, вокруг бегали ребятишки и бродили собаки. Скот и кони табунщики пасли в стороне, и Рюрик с дружиной сперва выехал именно на пастухов, перегонявших стадо на новое место. Они-то и упредили Кончака, что к нему пожаловали гости с Руси.

Хан скучал и приказал допустить урусов к себе. Он развалился на подушках в шатре, потягивая айран, справа и слева сидели младшие ханы и беки, а Рюрик и его советники расположились напротив. Поджав под себя ноги, морщась от непривычной позы, вручский князь терпеливо прихлёбывал из пиалы мутноватый кумыс.

Кивая головой, Кончак слушал через толмача его рассказ. Потом подумал, пожевав толстыми губами, бросил повелительно-неприязненный взгляд на рабыню-уруску, подававшую хану и гостям заедки, и молвил:

- Так ты хочешь, коназ, чтобы я пошёл войной на Русь? И куда же ты хочешь меня позвать?

- Великий Кончак, - Рюрик подался вперёд, - я зову тебя на Киев.

Кончак выпрямился, обвёл взглядом своих советников. Те качали головами, цокали языками, обменивались восклицаниями:

- Ой-ей! Киев-град!.. Харош град! Ой-ей! Харош град! Крепкие стены, много добра, много скота и рабов!.. Ой-ой!

Кончак лениво оглядывал советников. Он постарел, обрюзг, его стали мучить боли в пояснице и бессонница. В конце концов, ему было лень. У него выросли сыновья, уже подрастали внуки. Вон старший сын Отрок - сидит с горящими глазами, хоть сейчас готов в бой. Горяч и безоглядчив.

- Значит, ты зовёшь нас на Киев? - снова произнёс Кончак.

- Да, великий хан, - кивнул Рюрик. - Я дарю тебе этот город. Бери его.

- Идти на Киев опасно, - покачал головой Кончак. - Чёрные клобуки донесли - на его стол сел Роман волынский. У нас в степи знают князя Романа. Он ходил на нас недавно. Он разбил орду хана Котяна. Этой зимой он разогнал ханов, кочевавших между Бугом и Днестром. Я сам чудом избежал встречи с ним. А мой второй сын, Глеб, пошёл на помощь тамошним половцам и был разбит.

- Романа нет в Киеве, - увещевал Рюрик. - Он ушёл в свой Галич, оставив там своего подручника, Ингваря. Тот никогда ни с кем не воевал и не сможет встать против тебя. Ты легко возьмёшь этот город.

- Вот как? - Хан опять покосился на своих людей. - А что я получу за это?

Рюрик ждал этого вопроса. Он хлопнул в ладоши, а в шатёр, пригнувшись, вступили два отрока. С поклоном внесли и положили перед ханом две связки собольих шкурок и сверху - саблю в украшенных камнями ножнах. Такая же сабля легла перед Кончаковым сыном. От себя Рюрик добавил небольшой ларчик - с украшениями для жён и наложниц хана.

- Мало, - скривился Кончак.

- Великий хан, в Киеве ты возьмёшь намного больше, - заговорил Рюрик. - Ты возьмёшь всё, что захочешь. Ты сможешь даже сровнять город с землёй. Я не потребую из твоей доли добычи ничего. Мне хочется, чтобы ты обогатился.

- Я не верю! - Кончак резко сел. - Вы, урусы, всегда преследуете свою выгоду. Вы никогда ничего не делаете даром. И я хочу знать - что ты хочешь взамен?

Рюрик задержал вздох. Он не хотел говорить, берёг в себе, но тут против воли вырвалось. То ли виной был непривычный для русского кумыс, то ли взбесил его невозмутимо-презрительный взгляд половца:

- Я хочу мести! Кияне отвернулись от меня, предали меня - и я хочу предать их!

Толмач послушно перевёл. Но Кончак ничем не показал, что слушал. Набрякшие веки закрыли маленькие светлые глаза, замерла держащая на весу чашу рука. Ханы притихли, ожидая его слов.

- Ты отдаёшь мне свой город? - вдруг по-русски сказал Кончак. - Свой город и свой народ?

Спутники Рюрика похолодели. Сам Рюрик остался невозмутим. Он был готов на всё.

Долго пришлось ему уламывать Кончака. Задаривал он его сыновей и советников, посылал подарки жёнам, наложницам и дочерям не только хана, но и его приближенных. Младшему сыну хана, Гуюку, отдал своего угорского иноходца, едва тот похвалил жеребца. Он был готов унижаться, как только мог, чтобы переманить половцев на свою сторону. И его постоянные намёки, что в Киеве ханы могут взять всё, что захотят, сделали своё дело. В начале месяца просинца[65] орда хана Кончака снялась с места и направилась вверх по течению Днепра к Киеву. А навстречу ей из Чернигова шла другая рать - Всеволод Чермный всё-таки решил помочь Рюрику отомстить.

Глава 6

1

Заполыхали на курганах костры, поднялись в зимнее блеклое небо сигнальные дымы, да поздно было. Сметая всё на своём пути, обходя большие заставы и уничтожая мелкие, орда шла к Киеву, Поросские города, где жили чёрные клобуки, они оставили по правую руку, прошли между Володарем и Ростовцем, где поменьше было больших сел и городов и где никто не мог противостоять им. Торопясь достичь Киева, половцы нигде не задерживались. Жители Ростовца было высыпали на стены, готовые защищаться, но степняки лишь пожгли посады, разорили окрестные деревни и ушли дальше, в сторону Витичева и Красна.

От поросских городов, от приграничных застав спешили в Киев гонцы. Звали княжескую дружину на подмогу, а беда катилась за ними по пятам. Мягкая была в, том году зима, мало выпало снега, и половецкие приземистые лошадки легко добывали себе еду, споро несли на себе всадников.

Получив первые известия о приходе половцев, Ингварь Ярославич забеспокоился и обрадовался одновременно. Несмотря на то, что уже несколько месяцев был князем, он чувствовал себя неуютно в Киеве и жаждал проявить себя, чтобы доказать киянам, что достоин править ими. Теперь такой случай представился, но луцкий князь никогда самостоятельно не ходил на половцев и просто не знал, что делать.

В конце концов он поступил так, как и должен был поступать князь-подручник - отправил гонца в Галич, к Роману Мстиславичу. А сам же, призвав бояр и градских мужей, объявил им так:

- Пришла лихая година. Враг идёт к стенам нашим. Встанем все крепко и будем биться до последнего, уповая на Господа и на помощь из Галича.

Первыми о приближении половцев поведали беженцы. Они шли толпой из пригородных селений - половцы уже жгли деревни под Белгородом. Кияне заторопились, затворяя ворота. Бояре, кто успел, переправили свои семьи вон из города на другой берег Днепра. Вместе с ними отправились жена и дети Ингваря Ярославича. Сам князь оставался в городе.

Половцы подошли под вечер, когда начали наползать сизые сумерки. Затаив дыхание кияне со стен весь вечер и большую часть ночи смотрели, как горят оставленные жителями посады. От многочисленных пожаров под стеной было светло как днём. Золотисто-багровое зарево стояло над городом, порывистый ветер нёс клубы едкого дыма.

Пожары ещё не стихли и дым ещё клубился, когда наутро половцы пошли на первый приступ.

Кияне метали в них стрелы, лили на головы расплавленную смолу и кипяток, опрокидывали котлы со свинцом. Половцы пускали стрелы в ответ, карабкались по лестницам и без устали лупили в ворота припасённым заранее порохом. Десятки, сотни их оставались на валу в окровавленном снегу, но на смену сотням вставали тысячи. Падали кияне, сражённые стрелами, но на место павших поднимались новые. Половцы пускали зажжённые стрелы - то тут, то там вспыхивали пожары, но на улицах города и на крышах домов лежало много снега и пожары удавалось быстро затушить.

Второй и третий день осады были точно такими же. На стены Киева вышли все - не только княжья и боярская дружина, не только пешее ополчение. У стен Михайловского Златоверхого монастыря и Печерской лавры вместе с мирянами сражались и монахи. Святые отцы били из луков и поливали половцев кипятком и смолой.

Но силы были неравны. И первыми пали на четвёртый день Подольские ворота.

Как вода, прорывающая плотину, сперва находит неприметную щель и, проникая в неё, разрушает её и мчится, сметая всё на своём пути, так и половцы, прорвавшись в Подольские ворота, хотя и были остановлены киянами, но ненадолго. Воодушевившись, половцы всё отчаяннее лезли на стены. Всё больше лестниц приникало в бревенчатым стенам. Кияне сбрасывали их, но пока отталкивали одну, поднимались две. И вот в одном, а потом и другом месте нескольким половцам удалось взобраться на стены.

Закипели первые схватки. А тут как раз и рухнули Подольские ворота, и первые конники ворвались на улицы, топча пеших киян.

Страшная это была сеча. На каждой улице, возле каждого дома шла битва. Кияне оборонялись отчаянно. Если убивали мужа, оружие поднимала его жена, над телами родителей вставали их дети. Озверев, половцы рубили всех подряд. Пройдёт много времени, пока они опомнятся и начнут брать пленных. Пока же ими владело только одно желание - убивать.

Над сражающимися ещё летали зажжённые стрелы. Они падали на крыши домов, впивались под застрехи, и никем не останавливаемый огонь понемногу начинал расползаться по домам и клетям. Когда короткий зимний день подошёл к концу, огни пожарищ озаряли кипевшее на улицах сражение кровавым светом.

Особенно отчаянно сражались монастыри и княжеский дворец. Когда половцы и черниговцы прорвались в город, многие кияне кинулись под защиту крепких монастырских стен. Напуганные монахи, забыв Божьи заповеди, поспешили затвориться, и немногие нашли спасение за их воротами. Те, кто не смог спастись, в отчаянии кинулись в храмы.

В Святую Софию набилось много народа. Женщины и дети теснились поближе к алтарю, падали на колени, заламывали руки, взывая к Господу. Митрополит Матфей дрожащим голосом взывал к пастве. Его служки, вместо того чтобы помогать ему, поспешили затворить ворота вместе с теми мужчинами, которые собрались здесь.

- Господи! Защити! Господи! - раздавались голоса.

- Молитесь, чада мои, - дрожащим голосом повторял митрополит. - Господь да не допустит святотатства!

В этот миг снаружи послышались чужие гортанные крики, и в створки дверей ударили пороком.

Женщины и дети закричали и заплакали. Мужчины доставали оружие.

Дверь треснула и развалилась на две половины. Упал тяжёлый засов, и в пролом полезли половцы.

Первых смели копьями и меткими ударами мечей. Но за ними вставали другие. Их было много, слишком много. Падая, устилая своими телами мозаичный пол, они тем не менее теснили защитников и наконец прорвали заслон.

- Остановитесь, нечестивцы! - бросился было к ним митрополит, но двое служек подбежали сзади, подхватили его и поволокли за алтарь:

- Скорее, отче! Скорее! Здесь есть ход!

- Но я хотел… Я должен, - пробовал упираться тот. - Свершается великое зло!

- Идём, отче! - наседали служки.

Вдвоём они успели впихнуть митрополита в маленькую камору за алтарём, где начинался узкий ход. Пригибаясь, почти ползя на четвереньках, вымазав облачение в грязи и пыли, митрополит наконец выбрался из хода в своих палатах.

Сюда ещё не добрался бой. Где-то вдалеке слышался шум боя, но митрополичий дворец оставался одним из немногих оплотов, не занятых врагом, и Матфей вдруг ощутил страх. Такого ужаса он не испытывал там, в Софии, - животный ужас, смешанный с отчаянием. С безумными глазами он ринулся в самые дальние покои, затворился там и забился в угол, стуча зубами и забыв о молитве.

Ворвавшиеся в Святую Софию половцы похватали всех киян без разбора. Уже на дворе, разобравшись, порубили всех пожилых и середовичей, оставив молодых и крепких. Вязали десятками подряд - парней и девок. Среди пленных оказались несколько храмовых слуг и певчих. Вместе с мирянами их погнали прочь из города, в то время как оставшиеся половцы сдирали со стен иконы, разбивали их, вынимая дорогие оклады, тащили священные сосуды и вышитое золотом парадное облачение митрополита.

…Приятель Хотена оломоуцский купец Юлиус Свейн успел уехать из Киева, но на подворье оставались его знакомые - торговые гости из Дании, Швабии и Моравии. Среди них оказались несколько иудеев, прибывших из Польши, и двое арабов. Все вместе, не разбирая веры, они набились со своими людьми в костёл, где одни на разных языках молились своим богам, а другие держали оружие наготове, решив дорого продать свои жизни.

Пастор разделил опасность с купцами. Он стоял у дверей и с тревогой прислушивался к шуму снаружи. Конский топот и гортанные голоса остановились у самых дверей.

- Они здесь, - прошептал пастор. - О, Езус Мария!

- Эй, там! - послышался громкий голос. - Кто там есть?

- Здесь только мирные торговцы, - на ломаном русском ответил пастор. - Мы иноземцы. Мы оказались тут случайно. Наши короли будут обижены.

Снаружи посовещались. Среди половецких голосов слышались один-два русские.

- Эй, торговцы! Мы не сражаемся с вами. Вы нам чужие. Но если хотите жить, то дайте нам выкуп.

Переводить не требовалось - многие купцы знали русское наречие и сразу всё поняли.

- Назовите свою цену, - потребовал пастор.

- Половина всего, что у вас есть!

Услышав условия сделки, купцы пригорюнились. Иудеи запричитали. Арабы были тихи и лишь шептали что-то - то ли молились, то ли призывали на головы неверных все мыслимые проклятия. Но большинство согласились сразу - лучше потерять половину состояния и получить возможность вернуть позднее всё сполна, чем заупрямиться и расстаться с жизнью.

Так поступили с иноземными купцами. Но с русскими обошлись куда как суровее.

2

Три дня полыхали пожарища. Три дня гуляли половцы по разорённому Киеву и окрестностям, грабили, насиловали, убивали.

Киев был разрушен более чем наполовину. От Подола не осталось ничего, кроме обугленных остовов домов с торчащими в небо почерневшими печными трубами, углей и золы. Слободы тоже выгорели дотла. Старый город за каменной стеной почти весь уцелел. Сохранились весь княжеский дворец вместе с конюшнями и бретьяницами, митрополичий дворец, большинство храмов, монастырские постройки и усадьбы некоторых бояр. Но золотые купола Святой Софии почернели от гари и копоти, а сама она слепо и страшно глядела в никуда единственным глазом распахнутых настежь дверей - София была разграблена подчистую. Такая же участь постигла Десятинную церковь и многие соборы Киева.

Не обошла беда и монастыри. Их взяли последними, когда уже сдались защитники княжеского дворца, и половцы ворвались в терем, волоча всё, что попадалось на глаза. Монахи сопротивлялись отчаянно, и половцы жестоко отомстили им. Они не только разграбили монастырские кладовые, утащив даже рясы и запасы съестного, но и уволокли в полон всех молодых монахов и монахинь, а старых убивали прямо на дворе.

Печальной цепочкой тянулись прочь от Киева полоняники. Их гнали, увязав одной длинной верёвкой, как скот. Конные половцы зорко охраняли полон. То и дело раздавались гортанные гневные крики, и в воздух взлетали бичи. Били всех - и тех, кто падал, обессилев, на снег, и тех, кто пытался помочь им встать, и тех, кто поднимал на поганых гневный взор, и тех, кто просто почему-то не приглянулся надсмотрщику. Чуть поодаль скрипел обоз. Тяжело возы везли награбленное добро. Скот и коней уже отогнали.

Хан Кончак грузно сидел на смирном коне, свысока поглядывал на бредущих мимо пленных. Он был доволен и пребывал в хорошем настроении. Рюрик держался рядом. Наклонившись вперёд, стискивая пальцами поводья, он провожал взглядом пленных. Это были его кияне, но они предали его и несут заслуженную кару. Будут знать, как самовольно менять князей!

Советники хана и приближенные князя держались чуть поодаль. Ольговичей не было - ещё накануне они собрали свою долю добычи и ушли в Чернигов. Многие из пленных, кто брёл сейчас по стоптанной до льда дороге, если бы знали, позавидовали бы им - хоть и станут холопами черниговских князей, их соседи, друзья и родичи всё-таки будут жить на своей земле, на Руси, а угоняемым половцами уже никогда не придётся увидеть родину. - Доволен ли великий хан? - нарушил молчание Рюрик.

Кончак ответил не сразу - в толпе пленных он увидел несколько молодых монахинь. Их отличали чёрные одеяния, и одна из них поразила хана красотой. Он кивнул надсмотрщику и указал ему на девушку. Тот всё понял, поклонился. Этим же вечером новая рабыня будет ублажать своего господина.

- Да, - подумав об ожидающей его ночи, кивнул Кончак, - очень доволен. Но доволен ли ты, коназ?

- Да, - Рюрик оглянулся на гордые стены Святой Софии. На её белых камнях потеки гари выглядели ещё страшнее. Вокруг Софии всё было сожжено - уцелел только дворец митрополита, который не дали спалить Ольговичи. - Я очень доволен, великий хан.

- Теперь ты сядешь в этом городе? - В голосе Кончака послышалось сомнение.

- Нет, - покривился Рюрик. - Мне не нужен этот город. Он мне противен. Я не желаю дышать его воздухом.

Вручский князь лукавил. Тот, кто хоть час просидел на золотом великокняжеском столе, уже никогда не захочет от него отказаться. И Рюрик страстно желал снова стать киевским князем. Но он хотел сперва подождать, пока чудом уцелевшие кияне восстановят город, пока согнанные из боярских усадеб смерды возведут новые хоромы, пока обновят городские укрепления и отмоют Софию. Тогда он вернётся, если… Если его захотят принять после того, что он сделал.

- Киев был прекрасным городом, - признал он. - Но воздух родины мне милее.

- Ты прав, - скривился Кончак. - Здесь нечем дышать от дыма и вони.

Постояв ещё немного, хан и князь разъехались в разные стороны.

Вскоре Кончак ушёл со своей ордой в степь. Тогда повернул ко Вручему и Рюрик. Его дружина гнала небольшой табун коней и пленных, везла на санях добро.

С беспокойством встречали его дома жена, дочь, невестка и младший сын. Как уехал Рюрик по осени, так и пропал, не было от него вестей. Когда гонец принёс княгине радостную весть, что ворочается её князь, Анна Юрьевна от радости не находила себе места. Увидев в оконце въезжающего в ворота Рюрика, она выскочила на крыльцо, в домашнем платне и лёгких сапожках, сбежала по ступеням и кинулась к мужу на грудь.

- Ой, лада мой! Рюрик свет Ростиславич! Сокол ясный! - запричитала она. - Воротился живёхонек! А я-то глаза все проглядела, ночи не спала - молилась за тебя, извелась!

Рюрик устало-снисходительно отвечал на женины ласки. Приобняв, повёл её в терем, где на пороге его встречали дочь Предслава и невестка Верхуслава с маленькой дочерью Ефросиньей-Измарагд. Ростислав, шедший следом за отцом, задержался, обнимая жену и дочку.

В честь приезда Рюрика был устроен почётный пир. Были приглашены все бояре - как вручение, местные, так и те, кто не бросил своего князя и покинул Киев вместе с ним. Их усадьбы не были порушены до основания, и бояре спали и видели вернуться с князем на старое место.

Вино лилось рекой. Опьянев, Рюрик вскакивал из-за стола, топал ногами, понося Романа Мстиславича Волынского, Ингваря Ярославича луцкого, которого ему так и не удалось взять в плен, и заодно Всеволода Юрьевича владимирского за то, что князья обошлись с ним так. Хвастался, что отомстил сполна и ещё будет мстить. Бояре пили не меньше князя, тоже захмелели и гомонили наперебой.

- Ты великий князь, Рюрик! Только ты! - кричали они. - Живот положим за тебя! Клянёмся верными быть тебе и твоим детям! Да будет твой род вечно править Киевом!

Рюрик со всеми соглашался и лез целоваться через стол.

Потом его, пьяного, отроки отволокли в опочивальню. Там уже ждала княгиня Анна. Отталкивая заботливые руки жены и привычно-проворных отроков, князь во хмелю кричал на весь покой:

- Вот увидишь - я ишшо одну рать соберу! Ольговичи теперя за меня! Пойду на Галич - сровняю его с землёй. А после на Владимир-Залесский. Всеволод к мирной жизни привык, он супротив меня не выстоит! Разобью его и сам стану единым князем на Руси! Я Рюрикович! И сызнова начну Рюриков род! Аки предок мой! Наряда несть в нашей земле! Я новый наряд дам! А Романа - казню!

- Угомонись, Рюрик, - пробовала остановить его Анна Юрьевна. - Нешто надеешься совладать со всеми князьями? Гляди, как бы тебя и из Вручего не изгнали!

- Дура! - Рюрик кулаком ткнул её в грудь. - Пошла вон! Анна Юрьевна убралась. Рюрик ещё некоторое время бушевал в одиночестве, а потом развалился поперёк постели и захрапел.

* * *

Весело было веселье, да тяжело похмелье. Вовремя доскакал посланный Ингварем Ярославичем гонец до Галича, поведал Роману о нашествии половцев.

Роману тогда было не до него - по осени прибыл в Галич скрывавшийся от крестоносцев, изгнанный из Царьграда византийский император Алексей Ангел. Захватили латиняне оплот православной веры, а престол отнял у дяди племянник, тоже Алексей. Некуда было податься Ангелу, кроме как на Русь. А на Руси знал он только одного великого князя - Романа Мстиславича галицко-волынского, чьи послы два года тому назад приходили в Царьград.

Роман обещал помочь, чем мог, и той же осенью ходил на половцев, которые досаждали приграничью Византии. Воротился он из похода в самом начале зимы - а в конце её настигла его весть о сожжении и разорении Киева.

Собрав полки, Роман скорым шагом двинулся в поход. На полпути, недалеко от Колодяжена, навстречу ему попался Ингварь Ярославич. С несколькими боярами и остатками дружины он еле-еле вырвался из умирающего города. Он-то и донёс Роману весть о том, что половцев привёл на стольный град Рюрик Ростиславич.

И Роман, не мешкая, отправился во Вручий.

* * *

Рюрика разбудили громкие крики и стук в дверь. Князь спал после вчерашнего пира. Пировал он сейчас каждый день, то празднуя победу, то вином заливая страх перед грядущим. И сейчас, хотя на дворе давно был белый день, ещё спал, развалившись на ложе.

- Вставай, княже! Вставай! - кричали снаружи.

- Кого там черт носит? - проворчал Рюрик, с трудом отрывая голову от изголовья. - Яшка, черт косорукий! Где ты?

- Беда, княже! Беда!

- Пошли вон! - плачущим голосом закричал Рюрик. - Яшка! Насмерть запорю! Похмелиться дай!

Верный холоп уже проскользнул в ложницу, неся корчагу с вином. Хотел было перелить его в чашу, но Рюрик вырвал корчагу из его рук и приник, хлебая большими глотками. Слабость проходила, туман в голове рассеивался, перестали трястись руки.

- Ну, - отерев бороду, молвил Рюрик, - теперича одеваться.

Яшка принёс свежую рубаху и кафтан, помог князю натянуть порты, сунул ноги в сапоги.

- Сказывай, - потребовал он наконец, - чего там за беда?

- Войско чужое у ворот, батюшка-князь, - ответил Яшка.

- Войско? - не понял Рюрик. - А откуда оно взялось? -Не ведаю…

- «Не ведаю!» - передразнил его Рюрик. - Вот я прикажу тебя в батоги…

- Пощади, батюшка-князь! - Яшка повалился ему в ноги. - Да мне-то откуда знать! То воевода весть принёс! Он, чай, ведает!

- Добро, - Рюрик вразвалочку вышел вон, - подать сюда воеводу!

Дородный, крепкий телом, седоголовый Славн Борисович ждал князя в гриднице. С ним вместе собрались Сдеслав Жирославич и некоторые вручские бояре. Все были тревожны и взволнованы.

- Почто подняли меня в такую рань? - нахмурился Рюрик. - Аль похмелиться у меня решили?

- Трезвёхоньки мы, княже, - за всех ответил Славн Борисович. - А то бы подумали, что нам с перепою мерещится. Пойди на стену, глянь - войско чужое стоит у стен.

- А откуда оно взялось? - повторил Рюрик. До него только сейчас стало доходить, что это может быть правдой.

Славн Борисович опустил взгляд:

- Из Галича…

Рюрик почувствовал, как у него закружилась голова. Он медленно, ощущая слабость во всём теле, опустился на столец.

- К-как из Галича?

Вместо ответа Славн Борисович протянул ему грамоту. Рукой Романа вкривь и вкось - писалось наскоро, в походном шатре, - там стояло:

«Ведомо мне, каковое зло учинил ты Русской земле. Сего не бывало на ней со времён Крещения, чтобы неверные зорили Киев. Ведома мне твоя вина. Господь тебе судья, а я же пришёл отвести тебя от Ольговичей и от половцев».

Бояре смирно стояли, ожидая, пока Рюрик дочитает письмо до конца и вникнет в смысл сказанного. С утра пораньше, когда увидели дозорные выходящие к городу чужие полки, прискакал к воротам гонец, приказал звать князя. Но Рюрик спал, и Славн Борисович вышел вместо него. С ним и говорил Романов боярин Вячеслав Толстый. Наказывал передать Романовы слова - пришёл-де князь галицко-волынский покарать Рюрика и лишить его старейшинства в роду, поелику зло, учинённое им, велико есть. А буди Рюрик не согласится по добру, то волен Роман принудить его к тому силою.

3

Роман ждал решения Рюрика, сидя в избе слободского старосты. Не хотелось ему учинять новой распри. Хоть и не любил он Рюрика и желал ему и роду его всяких бед, однако считал важнее всего мир внутри Руси. Вон какие нестроения царят в мире! Латиняне порушили оплот православия, византийский император Алексей скитается без пристанища по земле, половцы тревожат окрестности. В Венгрии тяжко заболел молодой король Имре, старший сын Бэлы, в своё время изгонявшего Романа из Галича и державшего в плену Владимира Ярославича. В Польше отдал Богу душу Мечислав Старый, Романов дядя, до того дважды уговорами и лестью получавший старшинство и Краков и дважды его терявший. Он умер, но покоя Польше это не принесло, ибо подрос Лешка Белый, сын Казимира Справедливого, а у Мечислава оставался сын Владислав, и польские можновладцы разделились надвое. Не было мира в Поморье - на земли ятвягов и литвы тоже наступали латиняне, а купцы, приходящие с востока, доносили слухи о странных кочевых народах, вышедших из пустынь и называющих себя монголами.

Тяжёлые наступали времена. В такую пору Русь должна быть единой, нечего без толку трепать её усобицами. Вот почему Роман решил помиловать Рюрика, если тот сам согласится на его условия. А уж коли он заупрямится, то всегда можно оправдаться, что доброго слова вручский князь не понимает. Но перво-наперво следовало лишить его союзников, из великого князя превратить в подручника, который милостью великих князей получил Киев во владение.

Ещё подходя ко Вручему, Роман послал ко Всеволоду Большое Гнездо гонца. Тот уже знал о разорении Киева, учинённом Рюриком, и согласился с предложением Романа. И Всеволоду не был нужен Рюрик сильным князем - слишком беспокойный был у него нрав, слишком опасен он был для южной Руси. Роман тоже был силён, но против него не было у Всеволода повода воевать, ибо не приспела ещё пора столкнуться двум сильным князьям. Пока ещё были у них общие враги - Рюрик Ростиславич и Ольговичи. Вот потом, когда и те, и другие будут усмирены…

Роману было не до далёких планов Всеволода - на юге Руси текла своя жизнь. Север и юг уже становились чужими друг другу. Пока они ещё говорили на одном языке и имели один обычай, но уже тянулись в разные стороны и мечтали о независимости друг от друга. Немногие люди замечали первые трещинки, немного было различий, и никто ещё не мог сказать, во что это выльется сто, двести, тысячу лет спустя.

Не ведал о том и Роман. И потому спокойно принимал у себя под стенами Вручего послов от Всеволода - Михаила Борисовича и Родислава.

- Великое зло учинилось в Киеве, - кивал Михаил Борисович, - никогда ещё князья русские не водили поганых на мать городов русских. Но, мыслю я, что не один токмо Рюрик всему виной - Ольговичи тож руку приложили. Неймётся Всеволоду Чермному - мечтает, аки отец его, на золотой стол воссесть. А коли при том насолить можно Мономашичам - так это ещё лучше.

Роман слушал и сумрачно кивал головой. Недавно получил он последнее письмо от дочери Саломеи. Девушка то ли была запугана свекором, то ли по младости лет приняла его слова и речи за чистую монету и поверила, но только писала она, что Всеволод Святославич умён и добр, и о Руси радеет, и мир ему дороже всего, а Рюрику он не помогал - он лишь следил, чтобы половцы не слишком-то озорничали, и многих русских людей спас из плена половецкого, уведя к себе.

- Како помыслишь поступить с Рюриком, Романе? - нарушил его раздумья боярин.

- И мне много зла причинил вручский князь, - согласился тот. - Не желаю я с ним мира, но хощу примерно наказать за все его деяния.

- Худой мир лучше доброй ссоры, - наставительно заметил боярин Родислав. - Всеволод о мире печётся…

- А я не пекусь? - вспылил Роман. - А мне мир не дорог? Рюрик мне враг! И он будет наказан!

- Нет на то слова Всеволода Юрьича, ибо негоже князьям убивать друг друга!

Два взгляда скрестились, как два меча. Тёмные сверкающие глаза Романа встретились с тяжёлыми глазами Михаила Борисовича. Верного человека послал Всеволод подо Вручий, тот ничего не упустит. Желай Роман ссоры со Всеволодом, давно бы приказал схватить бояр да и прогнать взашей, но сейчас был вынужден терпеть их и соглашаться с ними.

- Добро, - кивнул он, усилием воли взяв себя в руки. - Но не слышали мы ещё слова самого Рюрика.

Вечером того же дня Роман собрал своих бояр и воевод. В двух словах рассказал им о беседе с владимирцами:

- Что будем делать, бояре?

Советники переглядывались. Многие понимали, что творится на душе у Романа. Особенно старые его бояре - Вячеслав Толстый, Иван Владиславич, Мирослав Рогволодович.

- Прав ты, княже, негоже Рюрику спускать учинённое им зло, - наконец, покашляв, изрёк воевода Вячеслав. - Тебя зовут соколом, и львом рыкающим величают гусляры в былинах. Ты во всём достойный потомок Владимира Мономаха. Твой дед Изяслав был старше Рюрикова отца Ростислава в племени Мстислава Владимировича Великого. Тебе и решать судьбу овручского князя. Но смирись и положись на волю Господа. Коли захочет Господь кары - сам предаст Рюрика в руки твои. А что до княжьей крови - то не Святополк ты Окаянный, чтобы убивать князя, и в том Всеволод Юрьич прав. Он сам, когда вершил суд над своими дядьями Ростиславичами, не убил их, как того требовала чернь, но лишь ослепил за всех их преступления. И твой час настанет.

- Все ли согласны с боярином Вячеславом? - Роман обвёл взглядом бояр.

Те закивали головами.

- Положись на судьбу, - добавил Мирослав. - Сужден был тебе Галич - вот и стал ты его князем. Коли суждено тебе покарать Рюрика - покараешь ты его. А лишнего греха на душу брать негоже.

Роман долго молчал, закрыв лицо рукой. Враг его был рядом - только руку протяни. Но, видно, правы бояре - не настал покамест его час.

- Что ж, так тому и быть, - молвил он, вставая со стольца. - Примирюсь с Рюриком.

* * *

А Рюрик тем .временем не находил себе места. Как волк, обложенный в засаде, метался он по своему терему, ругался на бояр, поколачивал холопов, однажды замахнулся на княгиню. Дочери Предславе кричал при всех, брызгая слюной:

- Романко твой всему виною! Видать, пока вовсе меня в могилу не сведёт, не успокоится зверь лютый!

- Да что ты, батюшка? - по старой памяти пробовала утешать его Предслава. - Да кто тебе смерти-то желает?

- Кто? Да все! И Романко твой первым!.. А ты цыц, ты первая его потатчица! Сколь он тебе лиха сотворил, а всё не успокоишься!.. Эх, дуры бабы! Вечно одно у них на уме…

Предслава уходила к себе и долго плакала. В глубине души она по-прежнему любила Романа, подолгу металась без сна на своём пустом одиноком ложе. Во сне часто приходили к ней дочери - Феодора и Саломея, приводили с собой отца. В такие ночи Предслава просыпалась вся в слезах.

Больше для виду упирался Рюрик. Не был он ни глуп, ни слишком себялюбив и понимал, что сила одолела силу. Просто не хотелось ему верить, что вот так и кончится его слава. Но терпеть осаду Вручий бы не смог. И вот однажды в начале березозола-месяца[66] послал он в стан к Роману своих бояр, Славна Борисовича и Сдеслава Жирославича. Они и передали Роману и Всеволодовым боярам, что Рюрик согласен пойти на мировую.

Такого дела ради пригласил он бывшего своего зятя и его людей в свой терем. На поварне два дня пекли, жарили и варили, готовя почётный пир. Кормить собирались не только самих гостей, но и их дружину, а вручцам Рюрик выставлял из своих погребов несколько бочонков мёда.

Накануне пира все пошли в Рождественский собор, где стояли службу. Рюрик с семьёй с одной стороны, Роман и его бояре - с другой. Предслава держалась позади всех и с тревогой и ревностью смотрела на бывшего мужа. На висках его резче обозначилась седина, первые белые волосы замелькали в короткой курчавой бороде, но в движениях он был так же порывист, лик его так же был строг и красив, глаза горели так же ярко, голос был силён, плечи широки и стан прям. Боже мой! Как хотелось ей броситься к мужу, обнять его, зацеловать… Но в памяти всплывали не только жаркие ночи любви и ласка первых месяцев замужества - лицо разлучницы стояло перед глазами и своё насильное заключение в монастыре. Предательства княгиня волынская простить не могла.

Сегодня сила была на стороне Романа. И после того как священник провозгласил хвалу Господу, к алтарю вышли Всеволодов боярин Михаил Борисович и Рюрик Ростиславич, и вручский князь торжественно поцеловал крест, мирясь с Романом и клянясь ходить подручником не только у Всеволода Юрьича, но и у детей его. А когда Роман закрепил эту клятву и Рюрик поклялся и ему в любви и верности, у стоявшего рядом с Предславой Ростислава на глаза навернулись слёзы.

- Батюшка, что ты делаешь, - прошептал он отчаянно и зло. - Что ты делаешь, батюшка? Господи, за что?

Предслава готова была понять чувства брата, но что она могла поделать, и разве она, женщина, могла осознать всю меру отчаяния молодого князя. Ведь Рюрик только что навсегда отрёкся для себя и своих детей от старшинства в роду, стал одним из многих князей, которым не видать было Киева как своих ушей. Отныне лишь дети Всеволода, Романа Мстиславича, Ольговичей и Рюриковых братьев могли спорить за Киев. Но ни Ростиславу, ни Владимиру великими князьями быть уже не суждено.

Рюрик это понимал и потому выходил из собора, не поднимая глаз. Вокруг раздавались радостные клики - вручцы приветствовали князей и праздновали избавление от страха осады. Но Рюрику казалось, что они радуются его поражению, и он старался шагать шире и сжимал кулаки в бессильной ярости.

Пир начался, как обычно. Подняли здравицу сперва за великого князя, за Всеволода. Потом пили за Романа Мстиславича, второго по силе и первого князя в южной Руси. И лишь после - за хозяина дома. Спеша залить вином горечь поражения, Рюрик каждую чару выпивал до дна. Пить он уже привык и вливал в себя вино, не чувствуя вкуса.

Роман сидел от него по правую руку, напротив Ростислава Рюриковича. Во всём они были разны - Ростислав высок, костист и худощав; Роман среднего роста, широкоплеч и коренаст. Один был светловолос, другой тёмен, как ворон. Ростислав пошёл в Рюриковичей, а сестра его Предслава - в половецкую родню.

Упоминание о жене неприятно смутило Романа. Он видел Предславу мельком - сперва при встрече, после в соборе. В душе больше ничего не было к этой женщине. Наоборот - память тут же подсунула образ Анны с желанным сыном на руках. Маленький Данилка вовсю бегал по терему, топоча крепенькими ножками, и понемногу лепетал. «Тата, тата», - как наяву, услышал Роман его голосок и неожиданно улыбнулся. А ведь и этот сидящий напротив него сердитый князь тоже когда-то был маленьким мальчиком…

- Рюрик Ростиславич! - громко сказал Роман, и все невольно обернулись в его сторону, ловя каждое слово. Рюрик насторожился. - Ты уже целовал крест стоять по всей воле Всеволода владимирского, так пошли посла к свату свому, да и я пошлю мужа свово. Ты да я, вместе будем просить, чтобы Всеволод сызнова дал тебе Киев в держание!

Ростислав встрепенулся, словно его ударили. Бояре заинтересованно заворчали, а Рюрик, выпивший чуть ли не в два раза больше любого другого на пиру, разинул в удивлении рот. Когда же до него дошло, что предлагал Роман, он вскочил, взмахнул рукой, в которой была зажата чаша, обрызгал остатками вина сидящих рядом и закричал на всю палату:

- Вина! Ещё! Не жалеть! - И, рухнув на столец, захлебнулся смехом сквозь слёзы.

4

Двух своих бояр, Ивана Владиславича и Мирослава Рогволодовича, отправил Роман во Владимир-на-Клязьме. Рюрик снарядил Славна Борисовича и Сдеслава Жирославича, сопроводив их грамотой, в которой ещё раз подтверждал, что Всеволод отныне старший в роду Мономашичей, и просил у него в держание себе Киев, а Ростиславу - Белгород.

Обрадованный оказанным почётом - бывшего великого князя он, великий князь нынешний, сажал на стол! - Всеволод Юрьич согласился вернуть Рюрикову роду указанные города и даже отдал Вышгород, где тот живал, ещё будучи соправителем Святослава Всеволодича. Пришлось ему также оказать почёт и уважение послам Романа волынского, ибо в южной Руси сильнее Романа Мстиславича сейчас не было никого и только он мог советовать Всеволоду что-либо на равных.

Радея пуще всего о мире на Руси и её единстве перед лицом опасностей, Роман в грамоте, посланной с боярами, просил Всеволода примириться и с Ольговичами, простив им участие в разорении половцами Киева. Всеволод согласился, и на юге Руси установился долгожданный мир.

Киев понемногу возрождался. Хоть и много народа увели с собой половцы и больше того порубили, но Всеволод уговорил Ольговичей вернуть взятых в полон киян, и те стали снова рубить дома, клети и мостить улицы. Согнанные из деревень смерды заново сложили боярам усадьбы. Обновили порушенные половцами стены монастырей, смыли копоть и гарь со стен и куполов Святой Софии и Десятинной церкви, заложили новые соборы взамен сгоревших деревянных. Часто бывало, что от малой искры сгорал дотла Подол. Люди были привычны к подобным бедствиям и недолго предавались печали. А Рюрик, сев в привычном тереме, стремясь задобрить киян, самолично справил новые оклады для иконостаса в Софийском соборе и преподнёс Михайловскому монастырю дары. По его же наказу уцелевший во время половецкого разгрома Пётр Милонег начал возводить новые крепостные стены. Напуганные нашествием, иноземные купцы собрали остатки имущества и казны и подались восвояси, и, хотя на их место летом приплыли новые, всё-таки торг в Киеве тем летом был куда как беден. Торговые люди, кто поумней, спешили в Галич, где князь Роман давал купцам - леготу, или на север, куда не заходили половецкие орды.

Полгода проживя в Галиче, в середине лета Роман наведался в Киев. Как старший князь, заехавший к младшему, он по-хозяйски проехался по ещё не до конца отстроенным улицам, присматриваясь к свежим, ещё пахнущим смолой и лесом, избам и теремам, оглядывал расчищенные от головешек концы Подола и любовался кипящей на стенах работой. Потом зашёл в Софию, постоял перед бедным иконостасом - некоторые иконы поганые половцы порубили саблями и покидали в огонь, и тут и там чернели дыры от них, - и воротился на княжье подворье.

* * *

Рюрик не жил в Киеве, предпочтя вернуться в Вышгород, а сына Ростислава отправив в Белгород. В стольный град он наезжал изредка - поглядеть, как рубятся новые терема, скоро ли отмоют стены и купола Святой Софии, да когда можно вернуться в княжий терем.

Узнав о приезде Романа, Рюрик засуетился, не зная, чего ждать. Будь он в прежней силе, не раздумывая приказал бы схватить старого недруга и заточить в поруб. Но прошли те времена, и вышгородскому князю ничего не оставалось, как встретить дорогого гостя и накрыть в честь него пир.

Роман от пира не отказывался, ел и пил в охотку, поднимал чару за здравие хозяина с хозяйкою.

- Что же привело тебя, Романе, в наши края? - с тревогой заглядывал ему в глаза Рюрик.

- Проезжал я по Киеву-граду, - вздохнул Роман. - Оскудел Киев-то. Там, где прежде стояли терема, ныне бурьян да головешки. Где недавно ещё стучали молоты и кросна, теперь тишь да немота. На исадах лодьи в три ряда стояли - ныне качаются три судёнышка. И народа поубавилось, и храмы божьи обнищали… Что прежде было? Благолепие. А ныне? Срамота одна!.. Отчего бы это? - И он прямо взглянул в глаза Рюрику.

- Половцы поганые виноваты, - отвёл тот глаза.

- А раз половцы, - Роман развалился на скамье и с важной хозяйской улыбкой протянул чашнику свою Чару, - то не пора ли ударить по поганым, чтоб зареклись они впредь ходить на нашу сторону?

Рюрик едва не поперхнулся вином.

- Ты зовёшь меня на половцев, Романе? - спросил он.

- А то нет. Давно пора их проучить. Да и добра у них возьмём - Киев сызнова народом населим, воротим ему хоть частицу отнятого. И сами обогатимся - дружины-то наши с конца копья кормятся!.. Что, княже, пойдёшь со мной на половцев? - он подмигнул сидевшему здесь же молодому Владимиру Рюриковичу.

Шестнадцатилетний мальчик едва ли не впервые сидел на пиру взрослых и покраснел от смущения. Рюрик сам не знал, что ответить. По нынешнему положению это была большая честь, и он кивнул:

- Я согласен! Но и других князей призовём!

Той же осенью, совокупившись с Ростиславом белгородским и юным Ярославом переяславльским, сыном Всеволода Большое Гнездо, два союзника-недруга отправились в половецкую степь.

Глава 7

1

По первому снегу ворочались они домой. Далеко позади остались разорённые половецкие стойбища, первый снег заметал оставленные без погребения трупы степняков. Уцелевшие отходили дальше за Дон и низовья Волги. Ополонившись, князья не спеша шли обратно. Гнали большой полон, везли много добра - не только отнятого у степняков, но и взятого назад своего.

Возле Заруба остановились первый раз - здесь от основного войска отделились полки Ярослава Всеволодовича со своей долей добычи. Князья три дня пировали в тереме у зарубского посадника, а после каждый двинулся своей дорогой.

Ещё прежде стали приглядываться князья друг к другу. Пока воевали, стояли за одно, а тут понемногу припоминалось старое. Шептали на ухо Роману киевские бояре - не все были довольны Рюриком, шибко переменился Вышлобый, вернувшись на великий стол. Одних называл своими верными союзниками, а других величал предателями. Особенно недовольничал Чурыня. Всегда питавший слабость к Роману, он в годину половецкого нашествия остался без терема - сожгли его поганые. И по двум его деревенькам прошли - из пяти домов уцелел едва один. Считай, разорился боярин и, несмотря на то, что в обозе была свалена и его доля добычи, лелеял тёмные Думы.

В пути он то и дело будто невзначай подъезжал к Роману, заговаривал с ним, с дрожью в голосе рассказывал о том, какой тяжкой стала жизнь в Киеве. Мечтал, чтобы встал в нём новый князь, намекал, что найдёт он верных и преданных слуг. Роман слушал вполуха - он ещё дома научился распознавать льстивые речи бояр и не внимал им. Но тут слова Чурыни находили отклик в его сердце. С Рюриком надо было поскорее покончить, да так, чтобы Всеволод не вступился и пути назад ему не было.

Последняя остановка была в Триполье. Трипольский посадник Рядило расстарался ради именитых гостей - в тереме был накрыты столы, ломившиеся от яств, были открыты все бочонки с вином и мёдом. Теснились на подворье песельники и скоморохи.

Радостен был этот пир. Много было взято добра, а русской крови пролито мало. Подвыпив, бояре расхвастались перед князьями, выгораживая каждый себя и не забывая хвалить князей за удаль и смелость. Юный Владимир не посрамил себя в бою, Ростислав был весь в отца и деда, Рюрик вовсе был орлом. Но больше всего хвалы досталось на долю Романа. Даже Рюриковы бояре, Чурыня и Сдеслав Жирославич, воздавали ему почести, заставляя самого Рюрика скрипеть зубами и хмуриться. Да и что сказать - Роман сей поход затеял, он же уговорил князей, он же выбирал, куда идти и как биться, а после боя делил добычу. Юный Ярослав переяславльский с Волынским князем не спорил - ему, двенадцатилетнему, даже не пришлось обагрить меча, - а остальные держали мысли при себе. Но сейчас приугасшая было ненависть вспыхнула в Рюрике с новой силой. Роман отвечал ему тем же.

И вот сидели они на пиру, обжигали друг друга взглядами исподлобья. Рюрик слушал хвалы, расточаемые Роману, и распалялся всё больше.

- Что надулся, аки лягва болотная? - подзудил он Роману. - Слушай этих крикунов, слушай больше!.. А вы цыц! - прикрикнул он на бояр. - Чего разорались? Кто в Киеве сидит? Я! Стало быть, и князь великий тоже я!

- Окстись, князь - Роман пил, как все, но оставался трезв. - Не сам ты Киев получил, но из моих рук взял. И Всеволоду Юрьичу и мне крест целовал.

- А ты - преже того мне! - выкрикнул Рюрик. - Ты - мой подручник ещё с прошлых лет и не тебе меня учить.

- Я-то, может, и твой подручник, да ты ныне не великий князь! - улыбнулся Роман.

Словно взбесился Рюрик при этих словах.

- Это кто не великий князь? Я не великий князь? - вскричал он, вскакивая. - Да я живот свой положил за Русскую землю! Я двадцать годов на княжении стою! А ты - без году неделя! И не тебе меня учить!

- Я и не учу, - холодно оборвал Роман. - Дурака учить - только портить!

- Это ты… на меня? - задохнулся Рюрик. - На князя киевского? Да ты ведаешь, что я тебе за такие слова…

Он вскочил, рванулся через стол к Роману, но тот, мгновенно приподнявшись, толкнул его в грудь. Как и в молодости, силён был Роман надмерно, а Рюрик ещё и пьян. От могучего толчка он не удержался на ногах и повалился назад, скатившись со скамьи на пол. Испуганные гридни кинулись поднимать князя. Роман неспешно опустился на своё место.

- Не расшибся? - насмешливо бросил он, когда Рюрика водрузили на скамью. - Вот так, вот и сиди. Ты киевский князь, покуда я тебя на золотом столе терплю. Не забывай, что ты Всеволоду, сынам его и мне клялся в нашей воле быть.

Побагровевший Рюрик метал в него гневные взоры. Ростислав, видевший унижение отца, уже готов был вступиться за него, но тут к ним подскочил перепуганный княжьей ссорой Рядило.

- Успокойтесь, умерьте свой гнев, князья! - засуетился он, вставая между ними. - Отведайте моего вина. Для именитых гостей приберегал, себе запрещал пробовать. А там я песельников кликну. Добрые у меня песельники…

Он хлопнул в ладоши, и тотчас чашники вошли и разлили князьям тёмное хиосское вино. Рядило метался, униженно кланяясь каждому спорщику, и уговорил-таки их выпить вместе за победу и оставить старые распри.

Потом по его знаку в сени вошли певцы, уселись в уголке и затянули было песню, но Рюрик, не дослушав до конца, швырнул в них полупустой чарой:

- Дурни у тебя песельники, воевода! И вино твоё прокисло! Вот ужо погодь - доберусь я до тебя, так попляшешь! Так-то ты князя своего потчуешь? Небось припас себе самое сладкое! А в батоги не захотел?

Рядило попятился, бормоча оправдания, но на помощь ему пришёл Роман.

- А вот я это же самое вино семь годов тому назад пивал - так до сих пор забыть не могу, - громко молвил он. - Благодарю, Рядило, уважил ты меня! А коли тебе, Рюрик, не по нраву его песельники, так у меня в дружине свой есть, Митусем его звать. Голос у парня, что соловьиный… Эй, кто там! Сыщите Митуся да ведите сюды!

Рядило сам кинулся выполнять поручение - он-то сразу смекнул, на чью сторону встать. Рюрик всё ещё кипятился, но бояре уговорили его не затевать напрасной ссоры.

Митуся сыскали среди пирующей дружины. Был он хмелен и весел, князьям поклонился большим обычаем. Роман обласкал его взглядом.

- А спой-ка нам, Митусь, - приказал он. - Авось твои песни князю Рюрику больше придутся по нраву.

Дружинник поклонился, взял у одного из трипольских песельников гусли, потрогал пальцами струны и завёл одну из тех галицких былин, которые так любил слушать в последнее время Роман - о храбром Чуриле Пленковиче, как ездил он в Киев-град богатством своим и силой выхваляться:

«Здравствуй, солнышко, Владимир-князь!

Из Волынца я из города из Галича, я из Волыни той земли-то богатырей, молодой боярин Чурила Пленкович.» …Как пошли они из Божьей-то из церковки, говорил Чурила таковы слова:

-  Владимир князь да ты столъно-киевский! А слава есть великая о Киеве-городе, на тебя-то, солнышко Владимир-князь. А у нас ведь всё да не по-вашему. Как у нас-то у моей родной матушки мощены мосточки все калиновы, а вбиты гвоздочки шеломчаты, расстиланы сукна багрецовые.

А у вас-то в городе во Киеве мощены мостишки все сосновые, худые мостишки кремневатые, а вбиты гвоздочки деревянные…

-  Молчи, пёсий сын! - вскрикнул Рюрик. Митусь вскочил, еле увернувшись от запущенной в него чаши. - Ишь, чего ты выдумал, Романко! Не токмо меня - но и Киев мой лаешь?

- Киев твой, баешь? - Роман повернулся всем телом к Рюрику. Глаза его опасно сверкнули. - Киев, сказываешь, твой? Аль напомнить вдругорядь, что ты моей и Всеволодовой волей на него сажен? Мы тебя сажали - мы тебя и скинем… А тебе, Митусь, спасибо за песенку, - кивнул он дружиннику. - Вдругорядь допоёшь, а покамест ступай, да чару прихвати - пожаловал её, слышь-ко, тебе князь Рюрик за голос твой!

Он усмехнулся, и бояре подхватили его смех. Это взбесило Рюрика окончательно.

- Вот я тебе ужо! - затопал он ногами. - Мнишь, един раз надо мной верх взял, так и кончился Рюрик Ростиславич? Ан нет! Думаешь, почему Всеволод согласился воротить мне Киев? Боится он старый порядок порушить! Я ему нужен, я - ему верный союзник. Я с ним в родстве, у нас одна внука на двоих. А у тебя с кем родство? Токмо с голью деревенской, откуда ты свою полюбовницу раздобыл! Гляди-ко, вот помрёшь ты, и девка твоя с пащенком сызнова в деревню воротится, гусей пасти! И тогда отымут сыны мои у твоих сынов и Волынь, и Галич, неправедно тобой добытый.

- Галич мой по праву, - тихо прорычал Роман. До сего мига старался он держаться спокойно, но упоминание об Анне и Данилке больно кольнуло в сердце. Никому не даст он в обиду жену и сына!

- Не твой он! - взвизгнул Рюрик. - Всеволод Владимиру вуем был, его сынам по праву надлежит в Галиции княжить. Иль Игоревичам - Игорь Святославич был на Владимировой сестре женат, они ему родные племянники. А ты чужой удел захватил.

- Кабы не я, Галич забрали бы себе ляхи или угры, - возразил Роман. - Я русскую землю Руси воротил.

- Ляшскими мечами да сулицами ты её добыл!

- Я с ляхами ратился!

- Небось, на игрищах!

- Я з-землю свою от ятвягов защищал, - тихо прорычал.Роман.

- Велики птицы твои ятвяги! В шкуры одеты, дубинами подпоясаны, - издевался Рюрик. - А я в те поры на половцев ходил…

- И с половцами тоже!

- То через тебя, поганца! Ты удел мой заял, подручника своего в великом городе посадил мне в обиду!

- Ты сам себя через дела неправедные удела лишил, - озлился Роман. - А ныне должен благодарен быть мне и Всеволоду, что воротили тебе град.

- Мой он! Навсегда мой! И ни ты, ни Всеволод мне не указ! И пошёл прочь! Тут моя земля, Киевщина! А ты убирайся в свою Волынь, на болота с лягушками!

Роман встал. Все, кто видел в этот миг его лицо, невольно замерли. Даже Ростислав испугался и отшатнулся, отводя взгляд от горевшего в глазах Романа огня. Многие бояре крестились. Рядило, побелев, забился в уголок. Только Рюрик продолжал пыхтеть и гоношиться.

Хотел было по достоинству ответить бывшему тестю Роман, но проклятый язык онемел снова. Чтобы не дать Рюрику повода для насмешек, волынский князь молча повернулся и вышел вон.

Когда он закрыл дверь, пала такая тишина, что тяжёлые шаги уходившего князя были слышны ещё долго на крыльце. Потом Рюрик хихикнул и потянулся за чашей.

- Ф-фу! - громко молвил он. - И сразу дышать стало легче… Ну, чего застыли, аки идолы? Выпьем за победу!

* * *

Роман глубоко вдохнул свежий ночной воздух. Его душила злоба. И этот распухший от вина старик осмеливается молвить поперёк его слова! Зря он в своё время заступался перед Всеволодом за него. И больше терпеть не может.

Тихо скрипнула дверь. На миг князя оглушил шум пира потом всё стихло и большая нескладная тень вперевалочку подошла ближе. Прежде чем человек открыл рот, Роман узнал боярина Вячеслава Толстого.

- Слыхал, как киевский князь поносил меня? - отрывисто бросил Роман.

- Собака лает - ветер носит, - прогудел воевода. Такому князем быть не должно, - прошипел Роман.

- Знамо дело.

Роман обернулся через плечо. Воевода стоял перед ним опустив руки, и на лице его читалась готовность повиноваться любому приказу.

- Подымай дружину, - сквозь зубы прошептал Роман.

* * *

Утомлённого пиром Рюрика отроки уже под утро отнесли в опочивальню, но как следует проспаться ему не дали. Хмельной, он спал крепко и не слышал поднявшихся в тереме криков и шума и проснулся лишь, когда его крепко схватили за плечи и встряхнули.

- Пошли вон! - проворчал он сквозь сон. - Кто тут смеет мешать князю отдыхать?

- Наш князь Роман, - ответил грубый голос. - А ты - никто.

Рюрика стащили с постели и стали вязать руки за спиной.

2

В Вышгороде в высоком княжеском тереме в женской светлице сидели за рукодельем княгиня Анна Юрьевна туровская и её падчерица Предслава Рюриковна.

За окном была тихая ясная зимняя погода, медленно красиво падал снежок, и обе женщины то и дело отрывались от вышивания и останавливали взгляд на окне. Уж давно ушли в поход князья, и в тереме установилась тишина и покой.

Две женщины жили скромно. Поутру просыпались, стояли заутреню, потом оделяли нищих и осматривали хозяйство. До обеда слушали чтение Писания и вышивали. После обеда катались по берегу Днепра по первопутку на санях. Отстояв вечернюю службу, опять сидели в светёлке, слушали басни и рассказы калик. Дни шли за днями.

Накануне приехала из Белгорода молодая княгиня Верхуслава Всеволодовна с дочерью Ефросиньей. Но даже живая и весёлая девочка ненадолго оживила полусонный терем. Обе княгини с удовольствием нянчились с малышкой, но сейчас девочка спала после обеда, и в тереме тоже всё задремало.

- Господи, - вздохнула Анна Юрьевна. - Ох ты, Господи…

- Что с тобой, матушка? - обернулась к ней Предслава. - Недужится?

- Нет, - покачала головой княгиня. - Тревожно мне что-то. Скорее бы наши ворочались из похода.

- Они живы, я чувствую, - убеждённо сказала Предслава. - Кабы стряслась беда, гонец бы уж пришёл.

- А может, гонца послать некому, - молвила Анна Юрьевна.

- Христос с тобой, матушка! - перекрестилась Предслава. - Да нешто сейчас старые времена? Нешто одолеют половцы наших? Вон какая сила на степь пошла.

- Сила-то сила, да кто её ведёт, помыслила ли?

Предслава хотела было что-то возразить, но замолчала. И впрямь, как она могла забыть - ведь отец отправился в поход вместе с Романом волынским! В таком походе может случиться всё, что угодно!

В молчании прошло несколько томительных минут. Потом Предслава не выдержала и встала, подошла к оконцу.

Снаружи всё было белым-бело. Город дремал в послеобеденной истоме. Чернели срубы изб, заборов и теремов, серело окутанное снеговыми облаками небо, вдалеке застыла покрытая льдом река. Редко-редко кто покажется на улице - только издалека доносится крик и смех детворы. Этим снегопад нипочём.

- Скачет кто-то…

На улице показался облепленный снегом всадник. Отчаянно погоняя коня, он спешил к терему.

- От Рюрика! - Анна Юрьевна вскочила и бросилась в сени.

Вскоре перед ними предстал тяжело дышащий дружинник. Снег покрывал его охабень, шапку и сапоги. Ввалившись в сени, он встряхнулся, как пёс, и повалился перед княгинями на колени:

- Матушка-княгиня, беда!

- Они… погибли? - выдавила Анна Юрьевна.

- Все живы, сохрани Господь, - дружинник перекрестился, - но захватил их Роман галицкий, князя Рюрика заковал в железа, бояр его похватал, сыновей под стражей держит… И так повелел сказать, что лишает князя Рюрика княжьего имени.

Анна Юрьевна застыла, сцепив руки на груди. Предслава бросилась к гонцу:

- Кто тебя послал?

- Боярин Славн Борисович… упредить хотел…

- Матушка, - Предслава повернулась к княгине, - надо бежать.

- Куда? - выдавила та.

- Во Вручий! В Туров! Во Владимир, ко Всеволоду! В Чернигов, наконец! Ну матушка!

Анна медленно повернулась и, пошатываясь, пошла в свои покои. Там, как подкошенная, рухнула на колени перед образами и зарыдала.

Предславой же владел страх. Она понимала - уж ежели Роман решился захватить её отца, то этим месть его не ограничится. Он не успокоится, пока не изведёт всех - и особенно её. Княгиня заметалась по дому, выкликая слуг и раздавая приказы.

Обоз был уже почти уложен, и три княгини были уже собраны и готовы к отъезду, но тут на подворье послышались громкие голоса, топот ног и звон оружия. Женщины бросились к дверям, но они распахнулись от пинка, и в палату взошёл знакомый Предславе по Владимиру-Волынскому боярин Вячеслав Толстый.

- Здравы будьте, княгиня Рюрикова и дочери её, - кивнул он степенно. - Послан я за вами по приказу князя Романа галицко-волынского, чтобы взять вас и в Киев отвезти пред его княжьи очи. Мужья ваши тамо вас уже дожидаются.

Верхуслава крепко прижала к себе дочь. Анна Юрьевна без сил рухнула на лавку. Предслава схватилась за голову и заголосила. Она была уверена, что в Киеве её ждёт смерть.

* * *

Роман не стал долго раздумывать. Придя в Киев и дождавшись, пока Вячеслав привезёт из Вышгорода трёх княгинь под стражей, он собрал всех передних мужей, киян и своих волынцев и поставил перед ними Рюрика.

Того привели под охраной, в оковах. Его сыновья Ростислав и Владимир оставались в порубе. Оказавшись в плену, потускнел и подурнел киевский князь, как-то сразу обрюзг и постарел. В глазах застыла злость. Встав посреди думной палаты, Рюрик оглядел бояр и воевод. Волынцы сидели отдельно от киян, и многие из них отводили глаза.

- На судилище меня вызвал, Романко? - дерзко обратился Рюрик к сидевшему на его столе князю. - Гляди, как бы всё не переменилось враз!

- Судить мне тебя ни к чему, - холодно ответил Роман. - Сам ты себя осудил. Я же лишь о судьбе твоей бояр попытать хощу… Введите княгиню!

Молодой дружинник Дмитрий, недавно взятый Романом в число своих милостников, поклонился и отворил маленькую дверку, впуская Анну Юрьевну и Предславу. Обе бросились к Рюрику, повисли на нём, причитая и рыдая. Анна Юрьевна подняла залитое слезами лицо:

- Изверг! Душегубец! Крови нашей захотел?

- Уйми жену свою, Рюрик, - отмахнулся Роман. - А ты, княгиня, не позорься пред мужами. Много зла сотворил мне тесть мой бывший. Дочерь свою мне отдал в жены, чтобы она за моими делами догляд вела и ему доносила. Покуда был я на Волыни, всячески утеснял, вой^ ной на земли мои шёл. Когда в силу вошёл да своей кровью залил Галич, собрался с иными князьями, чтобы отнять у меня мою отчину. А когда я одолел, половцев на Русскую землю привёз, мести желая. Не мне - невинным отомстил. И поныне не угомонился - крамолу куёт. Все вы слыхали противные слива, сказанные им в Триполье. Как хулил он меня, как гнал с Русской земли, аки я тать какой.

- Тать ты и есть! - выкрикнул Рюрик.

- Охолонь, - оборвал Роман. - Злоба тебе глаза выела. Попервости я заступился за тебя перед Всеволодом, но поелику ты не угомонился и, коли оставить тебя в покое, много зла причинишь нашей земле, порешил я примерно наказать тебя. И ныне решаю лишить тебя княжьего достоинства и либо ослепить, либо постричь в монахи. А то вовсе в поруб заточить навеки… Что скажете, бояре? Какой карой мне казнить Рюрика?

- Изверг! - вслед за женой завопил Рюрик и рванулся так, что оковы его зазвенели. - Упырь!

Дружинники накинулись на князя, схватили за локти, оттаскивая прочь. Но тот продолжал кричать и ругаться.

Роман отмахнулся от его криков, кивнул боярам - говорите. Те переглядывались, подначивали друг друга.

И первым встал Мирослав Рогволодович. Всю жизнь прослуживший князю, молодой боярин занял при нём место отца, Рогволода Степаныча, оставленного во Владимире посадником.

- Не брал тебя Рюрик, на чепь не сажал, - рассудительно молвил он, - и хоша вотчину твою воевал, но не лишал тебя стола. Да и ныне твой верх. Посему призываю тебя быть милосердным и прошу крови напрасной не лить, а постричь Рюрика во мнихи.

Роман кивнул ему, как другу. С Мирославом у них всё было заранее обговорено. Осталось ждать, что скажут другие.

Волынские бояре тотчас подхватили предложение Мирослава. Кияне медлили, пока не встрял боярин Чурыня:

- По-христиански сие, по-божески. Много зла совершил князь Рюрик Руси - так пущай замаливает грехи свои. Подумайте, бояре, ведь не прольётся тогда крови, руки наши чисты будут.

- Руки-руки, - заворчали бояре. - Эва, как повернул…

Но решать надо было. Кияне были наслышаны о крутом нраве Романа. Коли порешат они пощадить Рюрика, то не сотворят ли хуже? Озлившись, нарочно казнит Роман бывшего тестя. Да и не в обычае просто так отпускать пленников. Всеволод вон Глеба рязанского в порубе до смерти уморил, а дядьёв своих Ростиславичей ослепил.

- Постриги его, княже, - начали раздаваться голоса. - Постриги…

Многие молчали, а иные высказывались в защиту Рюрика. Но от этих Роман только отмахнулся.

- Решена судьба твоя, княже, - обратился он к Рюрику. - Готовься принять мнихский чин ты сам, жена твоя и дочь. Всё семя твоё за тебя ответ держать будет.

Анна Юрьевна вскрикнула и повисла на муже, теряя сознание. Предслава завизжала. Рюрик с белым лицом, зарычав, вдруг бросился на Романа, но дюжие гридни повисли на его плечах, силой поставили на колени.

- Пёс поганый, - прохрипел, корчась в их руках, киевский князь. - Попомнишь ещё Рюрика! Кровавыми слезами умоешься! Будь проклят ты! Проклят! Проклят!

3

Недолго дали Рюрику побыть с женой и дочерью. В тот же день всех троих отвезли в разные монастыри, дали день переждать и на следующее утро наскоро совершили постриг. Рюрик до последнего изрыгал хулу и проклятия, да такие, что игумен Михайловского монастыря был вынужден наложить на нового монаха епитимью. Анна Юрьевна приняла свою судьбу молча. Она словно окаменела и с того часа, как вывели их на двор и положили в простые сани, до того мига, пока новоиспечённую монахиню не отвели в её келью, не проронила ни слова. Зато Предслава упиралась, визжала и вырывалась так, что её пришлось сперва трём мужикам силком выволакивать из кельи, а потом связать и поставить на колени, заткнув рот тряпицей. Голову ей держали двое отроков, они же после отнесли на руках извивающуюся в путах молодую женщину и, как мешок, бросили в келью.

Роман не пожелал проститься с бывшей женой. Он даже не спросил, в какой её отвезли монастырь. Иные заботы одолели его. Наскоро уладив свои дела и поставив над киянами снова Ингваря Ярославича луцкого, он поспешил в Галич, прихватив с собой обоих сыновей Рюрика, Ростислава и Владимира, и жену Ростиславову, Верхуславу, не пожелавшую разлучиться с мужем. Ни Рюрику, ни его жене ничего о сыновьях не сказали - зачем монахам знать о мирских заботах?

В Галиче его встречал колокольный звон. Не так давно, при конце княжения Владимира Ярославича, водрузили на колокольню Успенского собора колокола, и их праздничный перезвон радостно разносился над Галичем. Толпы народа выбегали приветствовать своего князя. Бояре стояли в воротах своих теремов, кланяясь и улыбаясь, - кто радостно, кто вымученно. Роман ехал впереди, красуясь на вороном коне, - его серый в яблоках любимец остарел и был отправлен этим летом в табуны. Князь улыбался, махал толпе рукой в персящатой рукавице. Ехавший рядом Ростислав Рюрикович сумрачно озирался по сторонам. Его брат Владимир чуть поотстал.

- Не горюй, княже, - улыбнулся ему Роман. - Не пленник ты, а гость мне!

- Над родителями гостя так не издеваются, - ответствовал молодой князь.

- Молоко с губ оботри прежде, чем меня учить, - беззлобно огрызнулся Роман. - У нас с твоим отцом старая вражда. Не я его, так он бы меня заживо извёл. А с тобой мы не ссорились.

Ему хотелось расположить к себе Ростислава, чтобы он стал его помощником и верным подручником в деле объединения Руси. Ещё не поздно было повернуть всё в лучшую сторону. Роман предчувствовал перемены, и его распирала радость от того, что он им причиной.

Но и ещё одна радость томила его, и он, забыв княжье достоинство, едва не вырвался намётом вперёд, когда, въезжая в распахнутые ворота, увидел на крыльце княжьего белокаменного дворца Анну с сыном на руках. Подле стоял верный Андрей, совсем освоившийся со званием дворского, и остававшийся наместником Заслав Сбыгневич. Они поклонились, когда Роман легко взбежал по ступеням и принял из рук жены сына. Данилка подрос, стал тяжёлым. Он не сразу признал отца, захныкал, но потом опомнился и радостно вцепился ему в бороду обеими ручонками.

- Ух ты! - Роман помотал головой, по одному отцепляя от бороды пальчики сына. - Вырос-то как!

- Тебя всё вспоминал, - улыбнулась Анна. - Каждый вечер: «Тятя! Тятя!»

- Тятя, - повторил ребёнок.

- Да, тятька твой, Данил! - Роман удерживал сына одной рукой, а другой привлёк к себе Анну: - А ты ждала ли?

Она ткнулась ему в грудь, прижалась лицом к волчьему меху опашеня:

- Ждала…

- Недолго тебе ждать осталось, Аннушка, - промолвил Роман, целуя жену в макушку. - Ушла Предслава в монастырь. Теперь нам ничто не помешает…

* * *

Свадьбу Романа и Анны справили скромно - как-никак Анна для галичан уже третий год была законной княгиней, родила князю крепыша-сына, да и не принадлежала она к княжьему роду. Но всё-таки на радостях Роман приказал выставить на площадях бочки мёда и вина, а во дворце весь день до глубокой ночи шумел пир, и Митусь распевал хвалебные песни молодой чете. Роман сидел подле Анны на переднем месте и искоса поглядывал на жену. Уже пять лет они вместе, второй год пошёл любимому сыну, придёт время - родятся у них ещё дети, но, как и несколько лет назад, у обоих сладко замирало сердце, когда они думали о том, как останутся вдвоём и раскроют друг другу объятия. И когда молодых наконец проводили в ложницу и Анна встала перед мужем на колени, чтобы разуть его по обычаю, он поднял жену с колен, обнял, прижал к себе, и они долго стояли, не размыкая рук.

* * *

Но недолго стояла в Галиче тишина. Прошёл обильный снегопад, несколько дни бушевали метели, а когда распогодилось, добрались до Галича послы Всеволода Юрьевича. Возглавлял посольство Кузьма Ратшич, ближний Всеволодов человек. С ним были Михайло Борисович и Еремей Глебович.

- Рад я приветствовать послов от брата моего Всеволода Юрьевича владимирского, - со стольца кивнул им Роман. - Здоров ли князь Всеволод? Как здоровье его княгини? Всё ли благополучно в его дому?

- Князь наш здоров, и княгине Всеволодовой лучше, - важно ответил Кузьма. - Но не всё благополучно во Всеволодовом дому. Прознал князь наш, что учинил ты со сватом его Рюриком Ростиславичем и женой его.

- Князь Рюрик от своей гордыни и нрава пострадал, - нахмурился Роман. - Жена же его и дочь всего лишь последовали за ним, потому как одна у них оставалась дорога. А за худые дела Рюрика и не такая кара ждала. Пущай в монастыре грехи свои замаливает. Зело много их у него.

- О том Всеволод наслышан, и не про Рюрикову судьбу послал нас к тебе пытать, - сказал Кузьма. - Но чинишь ты несправедливость тем, что увёз с собой сыновей Рюрика, Ростислава с женой и дочерью и юного Владимира, аки пленных. Нелепие творишь, княже Роман. Отпусти молодых князей, освободи их.

Правду сказать, пока не вымолвил Кузьма просьбу Всеволода, опасался Роман - а ну, как решит владимирский князь принудить его держать ответ за постриг киевского князя. Но, услышав, что на самом деле заботит Всеволода, он успокоился и рассмеялся:

- Ростислав и Владимир не пленники мои, а гости. Живут они у меня свободно, ни в чём им преграды нет, - хлопнул в ладоши и крикнул появившемуся отроку: - Отыщи Ростислава Рюриковича и призови его в мои палаты!

Но Ростислав уже сам шёл к Роману и появился в дверях почти сразу. Лицо его вспыхнуло, когда он увидел Всеволодовых бояр.

- Вот князь Ростислав, сам пришёл, свободно, - повёл рукой Роман.

- Ежели вам охота, могу отпустить я его с вами. Пущай едет, куда похочет, и жену с дочерью с собой заберёт.

Ростислав вытаращил глаза. Он ожидал, что его будут держать в Галиче несколько лет, а тут гордый строптивый галицко-волынский князь сам отпускает его. Неужто Всеволод Юрьич настолько силён, что одно его имя внушает ужас и почтение даже здесь, на окраине Руси?

Что до Романа, то он предугадывал нечто подобное. Ростислава взял с собой именно на случай, если Всеволод решит воевать против него, мстя за Рюрика. Но тот явно не хотел войны, и для радеющего за мир внутри страны Романа это было лучшим исходом.

- Всеволод ещё хочет сказать тебе - вороти Рюриковичам их имение, отдай им Киев, вотчину их отца, - продолжал Кузьма.

Ростислав просиял, но улыбка его получилась тревожная - вдруг заупрямится Роман? Сейчас Киев в его руке, а коли сядет на стол Ростислав, так и отделится Киевщина от огромного куска, собранного Романом под своей рукой. Кто сам решится лишить себя своего состояния?

Но Роман недолго раздумывал. Киев для него уже не был смыслом и целью жизни. Велика важность - золотой стол? Гораздо значимее то, что от него зависит, кто из князей сядет на него.

- Добро, - повернулся он к остолбеневшему от такой покладистости Ростиславу. - Бери сей град и володей им вослед отца твоего. Да ряда не нарушай и роты не преступай служить земле Русской и великому князю.

Ростислав вспыхнул, но радость от столь дорогого подарка заглушила в нём горечь. Пускай, получив Киев из рук Романа по просьбе Всеволода, стал он подручником этих князей, но он всё-таки будет киевским князем! Это было пределом мечтаний молодого князя, и он покинул Галич гордый и вполне довольный судьбой.

4

Со спокойным сердцем вступал Роман Мстиславич в новую пору своей жизни. Галич принадлежал ему, как и Волынь. Киев ходил под его рукой. Бояре были усмирены - многих он казнил, другие разбежались и прозябали на чужбине. Соседи считались с ним. Из Венгрии, Швабии и Силезии слали ему князья и короли дружественные письма, называли своим братом и самодержцем всея Руси.

Но не только радостные вести доходили до него. На другой год, как раз в те дни, когда княгиня Романова Анна донашивала второго сына и спокойствия ради была отослана в загородный терем, приехали в Галич непростые гости. Послал их сам папа Римский Иннокентий со словом к «королю галицкому» Роману.

Возглавлявший посольство легат епископ Григорий был высоким стройным нестарым ещё мужчиной. По всему было видно, что недавно одел он монашескую сутану и ещё не забыл те дни, когда лихо скакал на коне и рубил мечом неверных. И на русских он смотрел так, словно видел перед собой орду сарацин. Его сопровождающие выглядели более дружелюбно.

Роман принял послов миролюбиво. Привезённые ими дары, бегло осмотрев, приказал унести в казну, пробежал глазами верительные грамоты и после этого спросил легата:

- С чем послал тебя папа?

- Великий князь, - тот церемонно, но сухо склонил голову, - Наместник Святого Петра на земле, папа Римский Иннокентий желает тебе много лет здравствовать. Наслышан он о твоих подвигах против неверных половцев и диких ятвяжских язычников. Слава о твоём мече дошла до наших пределов. Ты великий воин и слава о тебе переживёт века. Но ты не знаешь ещё всей своей силы и можешь достичь большего. Сейчас ты всего лишь один из князей Великой Руси, но мог бы стать императором Всея Руси и прозываться самодержцем уже по полной воле. Подумай, Романе! Тебя не просто так зовут самодержцем русским - сие есть тебе предначертание и твоя судьба. Решись сделать этот шаг, стань истинно великим князем - папа Римский обещает тебе помощь и сам увенчает тебя императорской короной. Ты единственный, кто достоин её.

Роман с интересом выслушал папского легата. Речь его понравилась галицко-волынскому князю, ибо в глубине души он сам начинал подумывать о том, чтобы собрать под себя землю. Но уже привык он к тому, что в этом мире ничего не даётся даром, и, дождавшись, пока епископ Григорий завершит речь, спросил:

- А что от меня потребует папа за корону? Легат был смущён прямым вопросом.

- Король Роман, - помявшись, заговорил он, - ты умный человек и сам понимаешь, что просто так папа императорскую корону не даст. Если ты примешь корону, ты примешь и покровительство наместника Святого Петра на земле.

- Значит, я должен отречься от своей веры? Принять латинскую веру?

- Но ты же сам понимаешь, что нельзя быть язычником и подданным Святой Римской католической…

- Слышали, мужи галицкие? - перебил его Роман и окинул насмешливым взором сидевших тут же думцев. - Предлагают нам отречься от нашей веры, ибо православная наша вера, по мнению папы, сие есть тёмное язычество и дикая ересь. Желает папа, чтобы мы по-ихнему обряды церковные правили, как того латинские попы желают, чтоб от веры отцовой отреклись - чтоб князь ваш смог императором Русским называться… Видишь этот меч? - внезапно наклонился он к легату. В руке его сверкнул его меч. До того князь опирался на него, поставив как посох между ног. - Таков ли меч Петров у Папы? Коль имеет такой, то может сам города давать, а я, доколе имею свой у бедра, не хочу города брать ино, нежели отцы наши и деды, и по-иному не хочу множить землю Русскую. А ныне ступай! - Он резко встал, и Григорий отшатнулся, забыв, что недавно ещё рубил сарацин направо и налево десятками. - Ступай-ступай и передай папе, что чужая вера нам ненадобна! Мы - русские! И вера наша одна - православная!

Ни с чем отбыл папский легат, но его приезд много значил. После захвата крестоносцами Константинополя погиб в Византии оплот православной веры, и Русь подняла его на щит. Поперёк горла стояла у Римской католической церкви православная Русь - хотелось папе, чтобы вся земля верила в его Бога, молилась по-латыни, к единообразию и простоте влекла созданный многоликим и сложным мир. А Галиция была ближе всех к католической Европе - за исключением Болгарии, все её соседи были католическими, и со многими странами у Романа были свои дружеские связи.

Лежали в Эрфуртском монастыре его тридцать марок - вклад, отданный монастырю на хранение. После того как умер король Имре, став новым королём венгерским, его младший брат Андраш, тот самый Андрей, заключил с Романом договор о мире. В последнее время слишком часто умирали венгерские короли молодыми, и Андрей послал Роману сказать: «Будем стоять друг за друга, а кто первым умрёт, да второй примет его семью». Внук Ефросиний Мстиславовны, сёстры Романова деда Изяслава Мстиславича Андрей, был галицкому князю троюродным братом, и Роман заключил с молодым венгерским королём ряд, получив в дар угорского иноходца. А вслед за этим такой же договор был заключён и с малопольским королём Лешко Белым.

Но недолго продержался этот мир…

Эпилог

Пуще всего опасавшийся сильного Лешкиного союзника Романа Мстиславича, Владислав Мечиславич Ласконогий не жалел сил, чтобы очернить Романа в глазах своего двоюродного брата и соперника. При поддержке Романа Лешко был сильным противником. Лишить его этой поддержки - и можно спокойно начинать борьбу за престол. Богатые польские можновладцы недолюбливали первого советника Лешки, старого воеводу Николая, за своеволие и разум.

Владислав старался изо всех сил. Его доверенные люди шептали Лешку, что Роман его ни в грош не ставит, что он не считает себя вассалом малопольских владык и даже не явился с военной помощью, когда Лешко начал войну с ним, с Владиславом. А ведь Волынь и Галиция богатые земли. Сколько с них можно было получить дани…

Неизвестно, поверил бы молодой польский князь этой лжи, если бы в ответ на его просьбу о военной помощи Роман не потребовал через своих послов отдать ему город Люблин с пригородами. Это разом воскресило подозрения Лешки.

- Эко чего выдумал брат мой Роман! - ответил он на просьбу. - Такого нахальства я от него не ожидал! Гоните его людей в шею. И пусть они передадут своему князю, что я ещё расквитаюсь с ним. Для него святая обязанность и честь служить мне, ибо из моих рук получил он Галич. А коли он не желает быть моим вассалом, то я отберу у него этот город!

* * *

Роман не мог стерпеть такого. До сего дня он помогал Лешке и его отцу Казимиру из дружеских и родственных чувств, и, обратившись за помощью, чтобы добыть Галич, не признавал себя вассалом иноземца, ибо Галиция земля русская и взял он её, чтобы оставалась она с Русью. Что же до ляхов, то их следовало проучить, чтобы не забывались.

В те поры в Европе враждовали две немецкие династии - Вельфов и Штауфернов, сцепившиеся из-за Поморья, где ещё жили славяне, потомки варягов - руси. Стремясь урвать в этой войне кусок пожирнее, Лешко выступил на стороне Вельфов, и Роман решил ему помешать.

Проводив послов папы Иннокентия, он отправился в Польшу и завоевал город Люблин с пригородами.

Летом следующего 6713 года (1205 г. - Прим. авт. ) датский король Вольдемар выступил против Поморья, тесня заодно и Лешку Белого. Роман воспользовался этим и снова выступил в поход.

Был ясный день начала лета. Уже отцвели сады, в рощах замолкали птицы, и лишь соловьи ещё продолжали тревожить сладкими песнями ночную тишину. Лето наступало хотя и нежаркое, но ясное и желанное.

Войско князя Романа уходило на войну в Польшу, и весь Галич, казалось, высыпал на улицы, чтобы проводить своего князя и тех, кто отправлялся с ним вместе.

Роман уже сидел в седле. Рыжий горячий иноходец, подарок угорского короля Андрея, горячился, переступал стройными ногами. Роман был в лёгком кафтане, непокрытые шапкой чёрные волосы буйно растрёпаны, как всегда. Глаза его горели, а голос срывался - спеша на войну, князь был рад и тревожен.

На красное крыльцо вышла Анна, неся на руках годовалого меньшого сына, Василька. Мальчик пошёл в мать - её русые волосы, её серые большие глаза, её черты лица. Опраска вывела за руку Даниила. Четырёхлетний мальчуган уже походил на отца - темноволос и темноглаз, также порывист и горяч. Оробев сперва от вида нескольких сотен столпившихся на подворье дружинников, он скоро разглядел среди них своего пестуна, боярина Мирослава Рогволодовича и закричал, замахал ему рукой:

- Дядька! Дядька Мирослав!

- С тятенькой простись, Данил Романыч, - подтолкнула его Опраска.

Подъехав к крыльцу, Роман протянул руки, принимая от Опраски сына. Мальчик уже сидел с отцом на его боевом коне и закапризничал, болтая ногами:

- Пусти! Сам хочу! Сам!

- Вот я тебе ужо, баловник, - притворно рассердился Роман. - После, после покатаешься. Вот ворочусь от ляхов - и дам прокатиться. А пока мать слушайся, её и брата береги. Обещаешь?

- Угу, - кивнул Данилка.

Анна подошла, взглянула снизу вверх. Она не плакала - все слёзы остались там, в ложнице, на постели. Яркие губы её даже улыбались. Отдав Данила Опраске, Роман взял второго сына, Василька, подержал на руках, ткнулся в его лицо с бородой. Мальчик отпрянул, захныкал.

- Ничо, - сказал Роман, - вырастет ишшо. - И, протянув его Анне, сказал: - Береги детей.

- Себя береги! - ответила она. - Сберегу…

Наклонившись, он на миг сжал её протянутые пальцы и, выпрямившись, взмахнул рукой. Тотчас запел рог, и дружина зашевелилась, подтягиваясь и готовая выступить. Последний раз кивнув жене, Роман первым в окружении своих бояр, ровной иноходью выехал за ворота.

Анна поднялась на крыльцо и долго стояла, глядя, как по улице удаляется её муж и счастье. Она так надеялась, что Роман обернётся, и даже приподнимала правую руку, чтобы быстро махнуть ему на прощание. Но Роман не обернулся ни разу. Он скакал впереди своего войска и смотрел только вперёд, туда, где расстилалась дорога. Широкая и прямая дорога жизни. Всё было на ней - и радости, и печали, победы и поражения, а сколько ещё было впереди. Он был князем огромной Галицко-Волынской земли, великий Киев ходил под его рукой, Венгрия и Болгария считались с ним, и что ему был Сандомир и маленькое селение Завихост…

Лето - осень 2002 г.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

1155 г. - рождение Романа у Мстислава Изяславича волынского и Агнешки, принцессы польской.

1168-69 гг. - Роман княжит в Новгороде, воюет с Андреем Боголюбским.

1170 г. - смерть Мстислава Изяславича. Роман становится волынским князем.

Между 1183 и 1185 гг. - женитьба на Предславе Рюриковне. Рождение старшей дочери, Феодоры.

1186 г. - рождение Лешка Белого Казимировича.

1187 г. - смерть Ярослава Осмомысла.

1188-89 гг. (до апреля 1189 г.) - Роман Мстиславич князь галицкий первый раз. Междоусобная война за Галич.

6 авг. 1189 г. - возвращение Владимира Ярославича на галицкий стол. Возвращение Романа на Волынь.

1193 г. - совместный поход войска польского и волынской дружины на ятвягов.

1194 г. - смерть Святослава Всеволодича киевского и Казимира Болеславича малопольского.

1195 г. - княжеский снем в Киеве; Роман Мстиславич получает Поросье, но Всеволод Юрьевич Большое Гнездо вмешивается и отбирает его себе.

13 сентября 1195 г. - битва над рекой Мозгавой (Польша).

1196-97 гг. - усобица между Мономашичами и Ольговичами.

1196 г., зима - поход Романа против ятвягов.

1197 г. - развод Романа Мстиславича с Предславой Рюриковной; поход галицких полков против Волыни.

1199 г. - смерть Владимира Ярославича галицкого. Роман Мстиславич захватывает Галич.

1201 г. - рождение сына Даниила.

1202 г. - смерть Игоря Святославича черниговского. В Галиче спасается от крестоносцев Алексей Ангел. Рюрик Ростиславич совместно с Ольговичами начинает войну против Романа, но в результате теряет Киев.

16 (?) февраля 1203 г. - разгром Киева половцами.

Лето-осень 1203 г. - совместный поход на половцев Романа и Рюрика Вышлобого. Постриг Рюрика и его семьи.

1204 г. - посольство от папы Римского. Мирный договор с Андрашем венгерским. Первый поход на Польшу (захват Люблина). Рождение сына Василька.

19 июня 1205 г. (по Татищеву - 14 октября 1205 г.) - смерть Романа под Завихостом, близ Сандомира, Польша.

ОБ АВТОРЕ

Романова Галина Львовна родилась в 1970 г. в городе Рязани. Окончила в 1993 г. Сельскохозяйственный институт, работает педагогом на городской станции юннатов.

Литературную деятельность начала в 1995 г. Автор нескольких фантастических и исторических романов, выходивших в различных издательствах.

Исторический роман «Русский король» - новое произведение писательницы.

Примечания

1

Листопадень - старинное название месяца ноября.

2

Изложня - спальня.

3

Лях - поляк.

4

Черные клобуки - племенной союз остатков тюркских кочевых племён - печенегов, торков, берендеев около середины XII в.; защищали южные границы Руси. После монголо-татарского нашествия частью обрусели, частью откочевали в степи.

5

Вой - воин.

6

Ятвяги - древнее литовское племя; в XIII в. вошло в состав Великого княжества Литовского.

7

Жмудь - русское и польское название племени жямайтов.

8

Аксамит - бархат.

9

Убрус - старинный русский женский головной убор, платок.

10

Сулица - короткое металлическое копьё с каменным, костяным, металлическим наконечником (дротик).

11

Горлатный - сделанный из меха, меховой.

12

Тиун - княжеский или боярский слуга, управляющий хозяйством в Древней Руси и русских княжествах XI-XV вв.

13

Ендова - деревянный или металлический древнерусский сосуд ладьевидной округлой формы с широким горлом, употреблявшийся для разлива напитков на пирах.

14

Рота - клятва.

15

Орать - пахать, оратай - пахарь, землепашец.

16

Куна и ногата - денежные единицы в Древней Руси.

17

Сыновница (сыновей) - племянница (племянник) - дочь (сын) родного брата.

18

Стрый - дядя с отцовской стороны, брат отца.

19

Выя - шея.

20

Наряд - начальство.

21

Мытник - сборщик мыта (государственной пошлины с торговли) с продаваемого на торгу.

22

Тать - разбойник, душегуб.

23

Таль - заложник.

24

Кунтуш - верхняя мужская одежда на меху, со шнурками, с откидными рукавами.

25

Повой - старинный русский будничный головной убор замужних женщин, шапочка из ткани с околышем.

26

Травень - старинное название месяца мая.

27

Порок - стенобитное орудие, таран.

28

Харалужный - стальной.

29

Летник - русское женское парадное платье с длинными (часто до пола) широкими рукавами (иногда разрезными).

30

Шелепуга - плеть, кнут.

31

Корзно - плащ.

32

Братина - русский шаровидный сосуд для питья из дерева, меди, серебра, золота.

33

Понева - старинная одежда замужних женщин - род запашной юбки из 3 полотнищ шерстяной ткани.

34

Сестринич - племянник, сын родной сестры.

35

Зарев - старинное название месяца августа.

36

Гридница - дворцовое помещение, в котором жили гридни (гриди) - княжеские дружинники, телохранители.

37

Замятия - ссора, вражда.

38

Постриг - здесь имеется в виду гражданское (не духовное) пострижение, обряд признания ребенка мужчиной, законным сыном и наследником отца. Постриг производился по исполнении мальчику трех лет; служился молебен, ребенку делали взрослую стрижку и сажали на коня.

39

Вуй - дядя с материнской стороны, брат матери.

40

Кат - палач.

41

Фряжские - иноземные.

42

Хиосские - греческие.

43

Опашень - старинная русская мужская одежда - долгополый кафтан с длинными широкими рукавами, частыми пуговицами донизу и пристежным меховым воротником.

44

Бирич - в Древней Руси глашатай, объявляющий на площадях волю князя.

45

Борть - дупло дерева; первоначально мед добывался из естественных дупел, затем стали разводить пчел в выдолбленных дуплах.

46

Колт - древнерусское женское украшение - полая привеска, часто украшенная зернью, сканью, эмалью, чернью; парные колты привешивались к головному убору с двух сторон.

47

Полюдье - в Киевской Руси объезд князем и дружиной подвластных земель для сбора дани; позже сама дань неопределенного размера.

48

Перловины - жемчужины.

49

Притка - внезапная болезнь, припадок.

50

Торока - сёдельные сумки.

51

Исады - торговая пристань.

52

Ватажники - лихие люди, разбойники.

53

Грудень - старинное название месяца ноября.

54

Домовина - гроб.

55

Кастелян - должностное лицо, обладавшее судебной властью.

56

Скрыня - сундук.

57

Детинец - кремль.

58

Рухлядь - меха.

59

Реза (резана) - денежная единица Древней Руси.

60

Мятель - плащ, накидка.

61

Котора - ссора, вражда, смута.

62

Хвалынское море - древнерусское название Каспийского моря.

63

Нукеры - дружинники на службе знати в XI-XIII вв. в Монголии.

64

Калита - кожаная сумка для денег, носилась на ремне у пояса.

65

Просинец - старинное название месяца января.

66

Березозол - старинное название месяца марта.

Content

Роман галицкий. Русский король

ПРОЛОГ

Часть 1. ГАЛИЧ

Глава 1

1

2

3

4

Глава 2

1

2

3

4

Глава 3

1

2

3

4

Глава 4

1

2

3

Глава 5

1

2

3

4

Глава 6

1

2

3

4

Глава 7

1

2

3

4

Глава 8

1

2

3

4

5

Глава 9

1

2

3

4

Глава 10

1

2

3

4

5

Часть 2. ВОЛЫНЬ

Глава 1

1

2

3

4

Глава 2

1

2

3

4

Глава 3

1

2

3

4

Глава 4

1

2

3

4

5

Глава 5

1

2

3

4

Глава 6

1

4

5

Глава 7

1

2

3

4

5

Глава 8

1

2

3

4

5

Глава 9

1

2

3

Часть 3. КИЕВ

Глава 1

1

2

3

4

Глава 2

1

2

3

4

5

Глава 3

1

3

4

Глава 4

1

2

3

4

Глава 5

1

2

3

4

5

Глава 6

1

2

3

4

Глава 7

1

2

3

4

Эпилог

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ОБ АВТОРЕ

Примечания