Анна Михалева

Сама себе враг

1

— Бунин! Не смей приезжать! — ужасно, когда день начинается именно так. Мало того, что накрылся ее счет в банке, точнее, если выражаться романтическим языком финансистов, счет заморозили и цинично извинились: мол, не обессудьте, кризис в стране, понимать должны. Мало того, что на улице в начале ноября воцарился настоящий зимний мороз, что батареи в квартире, если еще и не приказали долго жить, то уж точно дышат на ладан. Так вот мало всего этого свалилось на ее несчастную голову, еще и Бунин объявился. Это после того, как она успокоилась и перевела дух, надеясь, что он уже никогда не возникнет на ее горизонте! Ведь два месяца жила себе спокойно без него, и вот на тебе, нарисовался! Алена набрала в легкие побольше воздуха и заорала в трубку так, что, по ее расчетам, у Кости непременно должна была бы лопнуть барабанная перепонка: — Убирайся из моей жизни!

— Ни за что! — спокойно возразил он.

— Послушай, у тебя сотни женщин, ну зачем тебе я? — она возненавидела себя за этот скулеж.

— Ревнуешь?! — в этом был весь он. Ожидать от него другой реакции — проявление неуважения, как минимум.

— Можешь считать и так. Можешь даже утешиться мыслью, что я сошла с ума от ревности и просто не соображаю, что делаю, и поэтому отказываюсь от такого счастья, как ты, дорогой! Или лучше, думай, что меня уже нет, что я покончила с собой от неразделенной любви.

— Я рад разделить ее, — с готовностью сообщил он.

— И не мечтай! Все, Бунин, ты меня отвлекаешь от важного дела.

— Что, готовишься ко встрече с любимым следователем?

— Нет, веревку мылю. Нужно же хотя бы повеситься с комфортом.

Она швырнула трубку на рычаг, потом быстро выдернула телефонный шнур из розетки. Бунину нельзя оставлять ни одного шанса. Похоже, придется еще и осаду его выдерживать. Алена задумалась, прикидывая, на сколько дней хватит продуктов в холодильнике — самые оптимистичные прогнозы не простирались далее двух дней. «Нужно, в конце концов, делать покупки с запасом, недели на три! — запоздало посетовала она. — Теперь придется звонить Терещенко и просить его навестить мою скромную обитель». При этой мысли настроение еще больше ухудшилось — Вадима она не видела месяца два, как минимум. В начале сентября его начальника — Горыныча, перевели на Петровку в качестве повышения. Вадима он перетащил за собой. Ну, и навесили там на него кучу застойных дел, которые нужно не то передать в прокуратуру, не то дорасследовать. С его любовью к копанию во всяких загадках и страстью к беседам в неформальной обстановке лучшего времяпрепровождения было невозможно придумать. Терещенко с воодушевлением зарылся в работу. Их дружба как-то само собой разладилась. Он звонил крайне редко — в лучшем случае раз в неделю, Алена пару раз пыталась заманить его в гости, но безрезультатно. В общем, о милашке-следователе можно было забыть. Она зябко поежилась — что случилось с отоплением?! Хотя вопрос был даже нериторическим. Она прекрасно знала, почему в квартире холоднее, чем на лестничной площадке. Всему виной ее новый сосед снизу — такой дрянью оказался! Мало того, что перепланировал свою квартиру, так еще и отопительную систему поменял, причем и то, и другое сделал так хитро, что теперь тепло оставалось исключительно в его жилище, а у нее было жутко холодно. Алена никогда не считала себя архитектором от бога, она даже сантехником от бога себя не считала, поэтому и не пыталась понять, почему комфортная жара в квартире соседа дала такой побочный эффект этажом выше, то есть у нее. Однако в том, что в ее страданиях виноват именно сосед, она не сомневалась: до его великого переселения у нее в доме было тепло и уютно. Алена обхватила плечи руками и потащилась в кухню, чтобы вскипятить чайник и таким образом хоть чуть-чуть согреться. Проходя мимо здоровенного зеркала в прихожей, она окинула себя придирчивым взглядом и усмехнулась — ну и видок! Зря она так настаивала на том, чтобы Бунин не приезжал, нужно было бы пригласить его. Этот визит поставил бы жирную точку в их непростых отношениях. Сразу как только он увидел бы ее. В синем вытянутом свитере размера на четыре больше ее собственного, в байковых вылинявших домашних штанах, в грубых шерстяных носках, обмотанная по самые уши изъеденным молью старым шарфом, она могла сойти за кого угодно, но только не за воплощение женского идеала. Это определенно! Да и вообще, женственной ее можно было бы назвать разве что из сострадания к ее ослабленному холодом организму. С тех пор как в конце лета она так неудачно поменяла имидж, мужчины смотрели на нее в основном с жалостью, но чаще вообще старались не смотреть, прятали глаза. Еще бы! В потрепанных джинсах, пестром свитере, грубых туфлях на толстой подошве на романтическую женщину она не тянула. Это если глаза не поднимать! А если все-таки отважиться и сделать это — о ужас! Одна прическа чего стоит! С такой прической она могла бы претендовать на гордое звание «Мисс возвратный тиф». Вообще-то, по мнению мастера элитного салона «JACQUES DESSANGE», который взялся ее преображать, видимо, не в самый удачный для вдохновения день, все обстояло не так уж плохо. Короткие волосенки, торчащие во все стороны, он гордо окрестил «рваным эффектом» и подбодрил ее тем, что такая прическа очень популярна сейчас среди западных топ-моделей. Из всего потока заверений мастера в ее грядущем успехе Алена соблазнилась на слово «топ-модель» — раз уж они носят на голове такое, почему бы и ей, простой смертной, не попробовать. Вот и попробовала — теперь «рваный эффект» ее волос стращает каждого встречного. Нужно ли говорить, что наступившая осень радовала ее как никогда прежде — появилась возможность натянуть шапку на самые уши и больше не наблюдать, как прохожие шарахаются от тебя во все стороны. «Н-да! Излишнее внимание мужиков не грозит мне теперь еще полгода. Это как минимум!» На столь жизнеутверждающей мысли Алена закашлялась и показательно хлюпнула красным, распухшим носом.

Сидеть дома ей совсем не хотелось. Впрочем, никто и не заставлял. Она могла осчастливить своим появлением несколько мест. Во-первых, податься в редакцию журнала «Оберег» — неплохо бы изредка появляться на постоянной работе, а то Борисыч уже начал злиться. Но это может подождать. В конце концов, там в морозы тоже не отогреешься. Во-вторых, она могла забежать к тетке Тае и даже пожить у нее. Но об этом лучше и не мечтать. Час, проведенный с любимой родственницей, Алена с детства считала за три, как на вредном производстве. Тетка — исключительно душевная женщина, но только первые пять минут, дольше общение у них не складывается, и эту ситуацию уже не исправишь — обе привыкли, и если не возникает скандала из-за вечных разногласий (какими должны быть идеальные отношения между мужчиной и женщиной; почему Алена до сих пор не замужем; и какого черта ее (Алену) критиковать, если тетка сама три раза выскакивала и все равно со своими понятиями осталась одна на старости лет), то они ругаются по пустякам. На худой конец, можно поехать к той же тетке, но в театр, где та работает главным костюмером. Эта идея показалась наиболее заманчивой. Тетка Тая на работе — сама доброта, в театре ее так и зовут «Жилеточка», потому что она готова выслушать любого обиженного, любого приголубить, поддержать, пожалеть, а иногда и посоветовать что-нибудь дельное. В огромной костюмерной, равно как и на прилегающих театральных территориях, Алена еще ни разу не поругалась с родственницей. К тому же там тепло. И еще она должна поговорить с актером, занятым в новой постановке «Гамлета», Александром Журавлевым. По заданию редакции ей следовало взять у него интервью для своего «звездного отдела». Алена тоскливо посмотрела в окно: хмуро, холодно. Она вздрогнула, представив себе, каково это — высунуть сейчас нос на улицу. Но, с другой стороны, можно принять горячий душ, надеть что-нибудь теплое и убраться наконец из этого ада, именующегося ее милым домом.

* * *

Александр Журавлев был не очень приятным типом, хотя сразу этого никто бы не сказал. Такое узнается только при более тесном общении. А поначалу он всегда производил одно и то же впечатление — умопомрачительное. Свести с ума собеседника (не говоря уже о собеседнице) было для него плевым делом. Скорее всего он и цели-то такой не ставил, просто по инерции вел себя подчеркнуто вежливо и очень сдержанно. Если прибавить к сказанному его утонченность, оригинальность мышления, изысканность жестов, приятный поставленный голос и жгучую красоту, то у девушки просто не оставалось шансов остаться к нему равнодушной. В первую их встречу он напомнил Алене прочитанные в юности романы об испанских графах, ушедших в пираты по причине разлада со знатными родителями. Совершенно непонятно, как парень, похожий на средневекового карибского корсара, мог уродиться в Рязанской губернии и иметь вполне русскую фамилию. Кроме всего прочего, Александр, несмотря на молодые годы (ему едва исполнилось тридцать), был по-настоящему талантливым и знаменитым актером. Может быть, поэтому режиссер театра пригласил его на роль датского принца, который по всем статьям должен быть белобрысым и отнюдь непривлекательным. Но режиссер (или, как поговаривали, скорее спонсор спектакля) исходил из соображения, что «Гамлет» с Журавлевым обречен на успех. Александр всегда собирал полные залы. Но это о достоинствах. Однако были и недостатки — жуткая мнительность, переходящая в манию преследования, и поистине детская обидчивость. Порой он вел себя как подросток, который обозлился на весь мир только потому, что пока еще не понял, как в нем существовать. Похвалу Журавлев воспринимал как скрытую критику, что уж говорить об откровенной критике — от нее он впадал в длительную депрессию. Общаться с ним было все равно, что балансировать на той самой рее, на которую пираты сплавляли особенно достойных противников. Алене пару раз пришлось брать у него коротенькие интервью — к праздничным выпускам «Оберега» (где родился, как учился, какой любимый торт и прочее), но это оставило в ее памяти глубокий эмоциональный след. След неприятный. А потому идея Борисыча посвятить Журавлеву все страницы «звездного раздела» в ноябрьском номере журнала не показалась ей такой уж заманчивой. Она уже предвкушала, что тщательный подбор вопросов превратится в настоящую пытку, что нужно будет контролировать каждый жест, мимику (не дай бог улыбнуться не вовремя — Журавлев тут же обидится и замкнется в себе). Но что взять с человека, для которого даже вопрос: «Где вы родились?» — является ярким проявлением неуважения спрашивающего.

Застать актера в театре Алене не удалось, Александра просто разрывали на части — он играл сразу на нескольких столичных сценах, да еще в кино успевал сниматься. Как раз в данный момент Журавлев находился на «Мосфильме».

— Если хочешь, — доброжелательно предложила Настя, служившая в театре не то администратором, не то помощником режиссера, — можешь отправляться туда.

При упоминании студии Алену перекосило — слишком живы еще были воспоминания о событиях, связанных со съемкой в рекламном ролике «Тендер».

— Нет уж! — вздохнула она. — Я подожду здесь.

Настя улыбнулась:

— Твоя тетка на собрании. Сегодня вообще ответственный день — возобновляются репетиции «Гамлета». Из-за кризиса все вроде бы заморозилось, но теперь опять появились спонсоры — и дело пошло. Так что ты угодила в самое пекло — тут все уже с утра на ушах стоят. За время вынужденного простоя наш главный переосмыслил постановку и теперь требует все начать с белого листа. В первую очередь, как ты знаешь, он поменял актерский состав. Теперь Гамлет у нас Журавлев, а Ганин — за бортом. Но похоже, что труднее всего придется Таисии Александровне, ведь раньше хотели делать спектакль в джинсово-ситцевом варианте, а теперь костюмы будут шить новые. Не то из кожи, не то из замши.

— Дела… — протянула Алена. — И это когда столько людей сидит на голодном пайке.

— А что поделаешь, — пожала плечами Настя. — Один из спонсоров — фирма «Кожаная страна». Так что каждый тянет одеяло на себя.

— Слава богу, что не приняли идею этого суперсовременного модельера с его красными балахонами и рваными колготками, — Алена скривилась, показывая свое отношение к «Гамлету» «от кутюр» такого сорта.

— Ну, может же у режиссера в башке хоть один таракан пробежать, — хихикнула Настя.

— У вашего режиссера в голове только тараканы и остались, — решительно заявила Алена. — Я недавно была на его новой постановке «Ужин с мертвецом». Так испоганить дивную пьесу может только гений.

— Ну… — дипломатично промычала помощница, вспомнив, где она работает и чьи интересы должна защищать. — У него раз на раз не приходится. Нельзя же ставить только гениальные спектакли. Иногда талант отдыхает.

— Хорошо бы его талант не отдыхал на этот раз. В октябре я уже посетила две премьеры «Гамлета»: в «Сатириконе» и Питера Штайна — такое впечатление, что театральные ударники решили окончательно растоптать великого англичанина.

— У нас будет музыка, — похвасталась Настя с таким видом, словно включение музыкальных номеров и кордебалета в постановку шекспировской трагедии было ее личной заслугой.

По рассказам тетки, Алена примерно представляла, какого рода зрелище уготовано зрителям. Гамлет будет страдать и мучиться сомнениями в наше время, хотя и слегка видоизмененное. Понятно, что его переживания будут разворачиваться на фоне гула реактивных двигателей взлетающих по соседству с замком самолетов, под шуршание шин автомобилей и вообще под звуки вполне современной жизни. Однако совсем не ясно, в какой стране это происходит: то ли в Дании, то ли в России, то ли еще где-нибудь — местность, как таковая, не обозначена. Да это, по мнению создателей спектакля, и неважно. Главное — выдвинуть на первый план душевные переживания героев трагедии и показать, что они могут быть актуальны и в конце XX века. Кроме того, запланирована музыка и даже песни, которые должен сотворить известный композитор, до этого работавший исключительно в стиле, именуемом неблагозвучным словечком «попса».

— А ты уже слышала?

— Что? — похоже, Настя думала о чем-то, совершенно не касающемся спектакля.

— Музыку.

— Ах, это… — усмехнулась собеседница. — Наверное, пара песенок станет хитами.

— Журавлев будет петь?

— Может быть…

— Что это с тобой? — Алена окинула Настю удивленным взглядом и, усмотрев совершенно несвойственный ей блеск в глазах, потребовала на правах давней приятельницы: — Давай выкладывай!

Для пущего эффекта Алена прищурила правый глаз.

— Да ничего, — та с деланным равнодушием пожала плечами.

— Ну конечно!

— Ладно… Игорек все-таки сделал мне предложение.

— О-ох! — Алена рухнула на стол грудью. — Не прошло и пары десятков лет!

Роман Насти и Игоря Коржикова действительно затянулся. Ну, не так уж надолго, всего лет на пять, однако, по нынешним временам, за пять лет люди успевают нагуляться, жениться, родить ребенка, развестись и даже разделить имущество по суду. А тут — цветочки, романтические встречи и все такое, на чем сейчас особенно не заостряют внимание. Алена владела информацией о развитии этого романа — начался он на ее глазах. Игорь Коржиков (именуемый среди друзей просто Коржик, учился он с Аленой на одном курсе) как-то притащился вместе с нею в театр к тетке Тае, тут и познакомился с очаровательной Настей. Игорек с тех пор успел закончить университет, стать известным репортером «Новостей» на НТВ, однако Настю не забыл, а, как выяснилось, совсем наоборот. Но то ли времени у них недоставало для общения, то ли они оба не могли решиться, но факт оставался фактом — роман их развивался довольно вяло.

— И что? — Алена посмотрела на собеседницу с интересом.

— Не знаю… — задумчиво протянула Настя. — Нужно разобраться. Нужно время…

— Еще время?!

— Ну чего ты от меня хочешь! — Настя всплеснула руками. — Мимо меня каждый день Журавлев проходит! Да что там Журавлев! Ганин… Ильюша…

— Ох, боже милостивый! — на этот раз всплеснула руками Алена. — Тебе ли не знать, что за люди актеры!

— Да я все понимаю… Только странно как-то. Видишь ли, мне жаль…

— Жаль?!

— Представляешь, вот выйду я замуж, а на следующий день встречу мужчину своей мечты.

— Не хочу больше слушать перезрелую девицу с мозгами пятнадцатилетней идиотки, начитавшейся сказочек про алые паруса! — скороговоркой выпалила Алена и решительно поднялась. — Бери Коржика! Мировой экземпляр. Лучше не найдешь!

С этими словами она гордо удалилась.

* * *

Оставив Настю размышлять в одиночестве, Алена прошагала целый пролет вверх по ступенькам, даже не оглянувшись — пусть поймет, что на этот раз она не склонна к женской солидарности. Коржик Алене очень нравился: пускай у него не слишком мужественный вид — пухлые щечки, словно у хомячка, который только недавно решил сесть на диету, пусть он не слишком решителен в матримониальных делах, но зато он замечательный парень, а кроме того, отличный журналист. Его криминальные сюжеты она всегда смотрит с удовольствием. Сейчас уже понятно, что карьера его будет успешно развиваться, так что Коржик во всех отношениях завидный жених. И что этой дуре Настене еще надобно?! Ей — студентке-заочнице с весьма посредственной внешностью — стоит ли желать большего?! Хотя, плохо это или хорошо, любовные отношения не зависят ни от красоты, ни от социальных перспектив человека. Алена собралась было обдумывать эту мысль и дальше, но тут ее прервала очень резкая фраза, произнесенная кем-то наверху.

— Ты просто тюфяк! — голос был явно женским. Не просто женским, а еще и противным — слишком нервным, прокуренным и слегка визгливым. — Это ты виноват, а не я!

— Во всяком случае, что сделано, то сделано, — ответил хорошо поставленный мужской баритон.

— Ну конечно! Учти, перебежишь мне дорогу — я пойду в милицию!

— Не нужно никуда ходить. Я же сказал, что не стану рваться в спектакль. Мне это теперь не нужно, — обладатель баритона явно устал препираться.

Алена замедлила шаги. Не хотелось появиться посреди бурной ссоры.

— И нечего от меня шарахаться всякий раз, когда мы сталкиваемся. Сам виноват — нужно было крепче держать руль!

После этой фразы вверх по лестнице застучали каблуки. Алене показалось, что их владелица при каждом шаге вбивает гвоздь в каменную ступеньку. По всей видимости, дама эта исходила недосказанной злостью. Голоса Алена узнала — дамой, несомненно, была Лина Лисицына, а вот баритон…

«Интересно, что заставляет мужиков пресмыкаться перед подобными стервами? — подумала она. — Неужели инстинкт самосохранения?»

Алена завернула на площадке и, взглянув вверх, встретилась с грустным взглядом красивейших в мире серых глаз. Илья Ганин был воплощением мечты многих женщин, в том числе и ее самой. Дыхание девушки замерло где-то между ребрами. Ильюша был восхитителен. Очаровательный блондин ярко выраженного скандинавского типа с идеальной фигурой и потрясающими глазами цвета серого бархата — никак иначе. Алене никогда раньше не приходилось сталкиваться с такой чарующей загадкой природы — по всем статьям глаза серого цвета должны быть пустыми, невыразительными или, по крайней мере, холодными. Взгляд Ганина был противоестественно теплым и мягким. Кроме того, этот человек имел в своем распоряжении аргумент, который был способен не только воспламенить женское сердце, но и обезоружить самого лютого врага: Илья обладал совершенно необыкновенной обаятельной улыбкой.

Сейчас именно так он и улыбнулся Алене, сердце ее замерло, и кровь в жилах потекла плавно, как под наркозом. Однако остатками сознания она все-таки заметила, что его восхитительные глаза источали трагическую грусть.

— Женщины! — с наигранной легкостью выдохнул он и развел руками.

Алена кивнула и усмехнулась. Вернее, непроизвольная ухмылка перекосила ее лицо. Но что она могла с собой поделать, пялясь на этого Аполлона снизу вверх. Такого бы в музей, под стекло, как лучший экземпляр среди всех живущих на земле мужиков, чтобы, не дай бог, ни одна склочница не травмировала его своими идиотскими претензиями.

— Женщины любят поговорить, — подобострастно заметила она, с усилием выдавливая из себя слова. Очень хотелось продемонстрировать ему свое сочувствие.

— Что правда, то правда, — он улыбнулся еще шире, хотя это и не представлялось возможным, и, кивнув ей в знак благодарности, поскакал вниз по лестнице.

Ей же оставалось ухватиться дрожащей рукой за перила и заняться восстановлением дыхания.

— На собрание не остаешься? — спросила внизу Настя.

— А что мне там делать? — кинул мимоходом Илья.

Входная дверь за ним захлопнулась. Можно опускать занавес.

«Вот кто настоящий Гамлет! — подумала Алена. — Ну почему же не он?! Режиссер — просто идиот!»

2

— Ох, Алена, — тетка Тая трагически закатила глаза, — у меня дурные предчувствия!

— По поводу чего? — она все еще млела от воспоминаний о серых глазищах красавца Ганина, поэтому предчувствия тетки волновали ее воображение меньше, чем террорист-неудачник, захвативший самолет во Внукове, потребовавший пять миллионов рублей, а потом сдавшийся на милость властей.

— По поводу всего, — тетка театрально опустилась в кресло и со вздохом плавно возложила руки на колени. Алена простила ей чрезмерную вычурность, учитывая место, где происходит разговор, — мне все очень не нравится.

— Но должно же что-то особенно тревожить тебя, — Алена решительно изгнала из сознания мысли о недосягаемом идеале мужской красоты и, насилуя себя, с интересом взглянула на тетушку.

— Настрой! — рубанула та излишне резко. — Никто ничего не понимает толком — все творят на ходу. В таком бедламе истина не родится никогда. В начале совещания у руководства меня уверяли, что лучше кожаных штанов ничего на свете не бывает, спустя полчаса перешли к обсуждению достоинств велюра и парчи, а закончили все теми же джинсами.

— Какая чушь… — равнодушно вздохнула Алена. Образ Ганина продолжал навязчиво преследовать ее, несмотря на титанические усилия с ее стороны.

— И вовсе не чушь, детка! — возмутилась тетка. — Сценический костюм — это аромат спектакля. Если жаркое из телятины будет вонять рыбой, кому это понравится? Если Гамлет будет носиться по сцене в чем попало, он утратит свое очарование.

— Образно, но неубедительно. Хотя я поняла, о чем ты говоришь, — Алена зевнула. — Так что же вы в конце концов решили?

— Ничего не решили. Думаем.

— И что тебя смущает?

— То, что думать поздно. Репетиции уже идут полным ходом, а концепция спектакля так и остается неясной.

— Ты все усложняешь.

— Наверное, если бы дело касалось только костюмов. Я нашего главного в такой растерянности еще не видела. Похоже, он не чувствует спектакля. Ну, скажи, как можно было пригласить на роль Гамлета Журавлева. Он же вылитый Отелло.

— В этом я с тобой полностью согласна. — Образ Ганина предстал перед глазами Алены, как живой аргумент.

— И вообще, по-моему, актерский состав до конца не утвержден, — в голосе тетки опять задребезжали трагические нотки. — Два месяца назад в главном составе репетировал Ганин, Офелией устойчиво считалась Ольга Линская, ну и вообще все роли были распределены. А теперь, после того как Ганина заменили Журавлевым, все ожидают дальнейшей рокировки. В труппе полный разброд и шатание — даже закадычные дружки перегрызлись между собой. Когда прихожу сюда, у меня возникает чувство, что попадаю в клубок шипящих змеюк.

— Банальное сравнение, — заметила Алена. — А что Журавлев?

— Пока терпит на себе взгляды, исполненные ненависти, но скоро взорвется. Я думаю, что его удерживает лишь перспектива сыграть вожделенную роль. Ну почему среди актеров считается, что Гамлет — платиновая мечта любого мужика на сцене?!

— А Ганин?

— Мальчик держится молодцом, — горестно вздохнула тетка, — для него это настоящая трагедия. Главный ему обещал Гамлета еще года два назад. Он из чувства патриотизма отказался играть у Питера Штейна.

— И правильно сделал.

— Но теперь его выпихнули из спектакля как ненужную часть декорации. Довольно мерзкий поступок, — тетка доверительно наклонилась в сторону Алены. — Я боюсь сегодняшнего собрания. Когда все придут, такое начнется!

— Ильюша не придет. Он уже ушел.

— Поговаривают, что он уйдет и из театра. И поделом. Ничего он не потеряет от этого.

— А когда начнется собрание?

— Через час, — сообщила тетка с отчаянием в голосе.

— Значит, я не успею поговорить с Журавлевым?

— Лучше в другой день. Сегодня все будут на взводе.

— Я все-таки останусь и посмотрю. Очень хочется посмеяться.

— Не понимаю, что смешного ты находишь в склоках! — тетка откинулась на спинку кресла и устало закрыла глаза.

3

Актеры начали съезжаться за час до запланированного времени. Поскольку в постановке спектакля наметились глобальные изменения, собрание было объявлено общим, то есть прибыть должны были абсолютно все штатные актеры. Мероприятие планировалось масштабное, особенно если учесть, что общие собрания проводились разве что в начале сезона. «Парад шипения, — определила грядущие события Настя, — и большая головная боль». Первой появилась Мария Клязьмина — ведущая актриса, упорно относящая себя к молодому поколению, хотя недавно ей уже исполнилось тридцать два. Вернее, появилась она в костюмерной — в театре она с утра репетировала роль Офелии. Относила она себя к молодежи не зря, так как вполне выглядела, как двадцатидвухлетняя выпускница театрального училища — огромные, распахнутые в мир голубые очи, пухлые губы, длинные, искусно спутанные каштановые волосы, высокая статная фигура. Такие женщины всегда привлекают внимание противоположного пола своей яркостью. Характер у Маши был под стать внешности — огнеопасным, внутри у нее пылало просто-таки адское пламя. И, похоже, она с трудом сдерживала его в себе. Впрочем, в костюмерной актриса сдерживаться не стала.

— Слышали новость? — возмущенно спросила она прямо с порога. — Лисицына — Офелия! — Не обращая внимания на присутствие в комнате постороннего лица, Маша плюхнулась в кресло между теткой Таей и Аленой и, надув алые губы, продолжила, всем телом показывая, как ее колотит от раздражения. — Это после третьей липосакции! Конечно, ей удалось избавиться от пышной задницы, но когда я представлю Лисицыну в джинсах, — она многозначительно хохотнула, дав понять, что зрелище, по меньшей мере, покажется уморительным.

— Офелия будет в платье, — тактично заметила Тая.

— Если только в очень расклешенном! — фыркнула Маша и еще больше надулась.

— Машенька, детка, — ласково проворковала Тая, — это еще никем не подтвержденный слух.

— Я тут не собираюсь сидеть и злорадствовать, дожидаясь, пока главный объявит на общем собрании о моей отставке!

«Интересно, а чем ты занимаешься сейчас, — усмехнулась про себя Алена, сохраняя сочувствующий вид, — что тебе еще остается?»

— Пойду и зажму нашего гения в укромном уголке. Пускай только попробует поменять меня на эту бездарную зайчиху! — решительно заявила Клязьмина и злобно сощурилась: — Я, видите ли, буду невыгодно смотреться на фоне Журавлева! Черному Гамлету нужна Офелия блондинка, — продолжила Маша в том же духе и, ухватив Аленину чашку с кофе, сделала жадный глоток. — Фу, дрянь какая! Ненавижу кофе! — она снова отхлебнула и со стуком вернула чашку на стол.

— Не волнуйся так, — тетка положила руку на ее локоть, — ты же почти полгода репетировала.

— Ганин тоже репетировал, — яростно отреагировала актриса, — и где теперь Ганин?! Даром что спектакль изначально ставился с расчетом на него! И кто же мог подумать, что эта жирная коровища влезет в постель к Аристарху Нелюбову, а?

Слухи о потаенной жизни Нелюбова курсировали по Москве с начала осени. Кого только не приписывали ему в любовницы — разумеется, и Лисицыну тоже. Но толком о нем никто ничего не знал. Аристарх был яркой личностью. Очень яркой. И большим другом главного еще с институтской скамьи. Нелюбову было уже за пятьдесят. Он перестал активно сниматься в кино в основном из-за того, что сейчас вообще снимали мало. Но зато он оказался удачливым бизнесменом — организовывал концерты зарубежных звезд в России. Бунин по долгу службы знал его хорошо и, наверное, мог бы порассказать о нем многое из того, что другим неизвестно, но Бунин теперь для Алены — закрытая книга. Да и какое ей, в сущности, дело до какого-то Аристарха Нелюбова?! Хотя, конечно, любопытно, почему в сентябре он покинул свое семейство, то есть супругу, двух сыновей с женами и детьми, и, прихватив с собой кота Бенджамина, переехал в новые апартаменты. Кто теперь с ним обитал в огромной квартире — знал только он сам и его сиамский кот. Однако Клязьмина почему-то решила, что именно ее личная соперница — Лина Лисицына — и явилась той роковой женщиной в жизни Аристарха Нелюбова. И что именно он замолвил словечко за свою возлюбленную. Алена в это не очень верила, исходя из того, что новость о новой наложнице в жизни Аристарха Бунин не преминул бы ей сообщить сразу же, как только узнал сам. А он ни словом не обмолвился ни о чем подобном.

— В конце концов, не нужно заранее паниковать, — попыталась успокоить Клязьмину тетка Тая.

— Надо же какая дрянь! — Маша ее слов даже не заметила. — Репетировала во втором составе. То-то она так странно косилась на меня в последнее время. В ее взгляде читалось такое превосходство, чтоб ей сдохнуть!

— Ну-ну, — тетка снова предприняла попытку утихомирить разбушевавшуюся стихию, — не нужно так, детка!

— Как? — игриво вопросили с порога.

В дверях стояла мисс только-что-упомянутая-персона. То есть Лина Лисицына — платиновая блондинка, источающая очарование и устойчивый аромат дорогих духов.

Ничего не указывало на то, что ее фигуре прописана ежемесячная липосакция, как раз, наоборот, — она удивительно хорошо выглядела: затянутая в черные облегающие бедра брюки и нахально коротенький голубой свитерок. Наверное, она и понятия не имела о том, что липосакция — это операция, имеющая своей целью удаление излишних жировых отложений. Проблемы с весом скорее всего возникали как раз у Клязьминой, которая нарочито туго затянула широченный пояс на талии, чтобы скрыть выпирающий животик.

— Здравствуй, солнышко, — щедрая улыбка в сторону соперницы. — Добрый день, Тая Александровна, — подчеркнутая вежливость костюмерше. — Надеюсь, вы перемываете не мои косточки? — демократичный кивок журналистке.

Маша вскочила на ноги с такой резвостью, словно пружина кресла неожиданно взбунтовалась, прорвав обивку, вырвалась на свободу и впилась ей в мягкое место. С тем же рвением она заключила Лисицыну в жаркие объятия и чмокнула в щеку. Та закрыла глаза, в свою очередь изобразив губами поцелуй. Алена испугалась, что сейчас кто-нибудь из актрис вытащит из-за пазухи нож и вонзит его в спину соперницы.

Но ничего подобного не произошло. Обнявшись, девушки вышли из костюмерной, и еще долго по коридору разносился их ласковый щебет.

— Вот оно — штиль перед бурей, — тетка кивнула в сторону коридора, — не пройдет и часа, как начнется такое…

— Да ладно тебе, теть Тай! — махнула рукой Алена. — Вечно ты нагнетаешь!

— А тебе нужно что-то с собой делать, — Тая окинула племянницу взглядом, в котором читалось сожаление.

— Ну, нет! Только не это! Может, лучше поговорим о надвигающейся буре? — Алена все-таки опустила глаза и попыталась пригладить торчащие во все стороны волосенки.

— Есть же прекрасные парики…

— Даже не продолжай! Творение мастера европейского класса нельзя прятать под копну синтетики!

— Мне неприятно об этом говорить, но ты похожа на голодную студентку художественного института. Посмотри на себя: этот ужасный растянутый свитер, эти джинсы, а руки! Как давно ты делала маникюр. И почему ты решила, что тебе не нужна косметика! Если тебе испортили прическу, это еще не повод для того, чтобы накладывать на себя руки.

— Даже не думала, — фыркнула Алена и покраснела. Поймет ли тетка, что в арктической холодине, свирепствующей в стенах ее квартиры, думать о внешнем виде как-то даже неприлично. С каждым днем она все больше ощущает себя полярником, обреченным на длительную зимовку на дрейфующей льдине. Теперь она понимает, почему те месяцами не бреются. Ах, если бы у нее отросла борода — это хотя бы избавило от вечного насморка, вызванного постоянным замерзанием носа!

— Взбодрись, — тетка резво выпорхнула из кресла и пошла за ширму. — Я понимаю, что у тебя было не самое лучшее лето. Но жизнь продолжается!

С этими словами она снова появилась и торжественно вручила Алене собственную косметичку:

— Не заставляй меня оправдываться перед твоей матерью, будто я совсем за тобой не слежу.

Алена раскрыла пудреницу и вгляделась в зеркальце:

— Не вижу смысла малевать губы. Чем меньше на меня обращают внимание, тем лучше. А то накрашу физиономию, будут замечать и все остальное, — она красноречиво потрепала себя за коротенькую челку.

— Ничего, ничего, — энергично подбодрила ее Тая. Она присела перед племянницей на корточки, повернула ее лицом к лампе. — И с такой рожей ты собираешься очаровать Александра Журавлева? Пустая затея!

— Да я и не собиралась его очаровывать! — возмутилась Алена.

— Он ничего тебе не расскажет, если ты ему не понравишься, — со знанием дела парировала тетка и, вытащив из косметички тюбик с тушью, внимательно оглядела фронт работ. — Мне ли тебя учить! В умелых руках недостатки можно обратить в достоинства. Чтобы взгляд собеседника не блуждал по твоей стриженой макушке, нужно заставить его смотреть только в глаза!

Через полчаса Алена снова оглядела себя в зеркало. Усилия тетушки не прошли даром — лицо, истосковавшееся по макияжу, выглядело преображенным.

— Неплохая работа, — она постаралась не заметить покрасневший глаз, в который родственница в творческом порыве заехала кисточкой.

— И не смей больше являться ко мне в блекло-сером варианте. У нас тут театр, а не кладбище. Видела, какие девицы шляются. Одна Мария чего стоит! Похлопай-ка глазами!

— Как?

— Вот так, как бабочка крыльями, — тетка Тая затрепетала ресницами.

— Не хочу тебя расстраивать, тетушка, но сейчас ты походишь на престарелую опереточную певицу, которая из последних сил играет роли Сильвы и Принцессы цирка.

— Я второго мужа поймала именно на ресницы, — обиделась тетка. — А ты, если будешь только язвить над женскими трюками, вообще никогда не выйдешь замуж.

— Я тебя умоляю! — всплеснула руками Алена. — Только не под святыми сводами театра! Мало того, что ты меня пилишь дома. Здесь я отдыхаю душой!

* * *

В большом зале театра было довольно многолюдно. Почти все актеры собрались к назначенному времени, расселись согласно рейтингу и с сохранением субординации: ведущие актеры — впереди, молодежь — сзади. Лина Лисицына скромно разместилась на втором ряду, рядом с Журавлевым. Алена видела ее профиль. Артистка хлопала ресницами точно так, как недавно это проделывала тетка Тая. Маша Клязьмина тоже села на второй ряд, но чуть в стороне. Пальцы ее то и дело судорожно сжимали подлокотники кресла — она заметно нервничала. Вообще в зале чувствовалась напряженность, хотя все пытались вести себя так, словно постановка «Гамлета», вернее дрязги, связанные с ней, именно их не касаются. Да и вообще, кому нужно участвовать в ветхом спектакле. Только идиоту!

Главный режиссер — лысеющий коротышка с пухлым животиком и цепким взглядом творца — тоже держался весьма раскованно, даже вальяжно. Он не показывал вида, что держит аудиторию в кулаке из последних сил.

— Так! — он хлопнул в ладоши и тут же схватился за борта своей кожаной куртки, как хватаются за перила палубы при сильной качке корабля. — Пока не перешли к главному, хочу сделать выговор господам Людомирову и Птицыну. Что это за цирк вы устроили на утреннем спектакле. Какого дьявола Буратино-Людомиров в начале первого акта стащил с себя нос?!

По залу прокатилось хихиканье.

— Он, видите ли, считает, что Буратино в его исполнении не нуждается в длинном носе! — желтое лицо главного пошло красными пятнами. — Очень смешно! — он укоризненно покачал головой в сторону виновника инцидента. — Дети приходят в театр, чтобы посмотреть на Буратино, а видят щекастого Людомирова.

Смешки стали более откровенными. Особенно на задних рядах. Молодым актерам нечего было делить в грядущей бойне — их шанс получить хотя бы мало-мальски значимую роль в «Гамлете» был абсолютно нулевым. Так что они веселились от души.

— Ганин вернулся, — шепнула Настя.

Они сидели у самой двери, чтобы не привлекать к себе внимание. Алена предусмотрительно представила, что будет с режиссером, если посреди разборок с актерами его взгляд натолкнется на журналистку. Ничего хорошего это не сулит, по крайней мере, журналистке, это уж точно.

— Но его не видно в зале, — Алена еще раз попыталась отыскать взглядом Илью, но безуспешно.

— Вот и я думаю, зачем он пришел… — многозначительно посетовала Настя.

— И, наконец, с какой стати вы устроили на сцене потасовку? — гневно вопросил главный. К этому моменту его лицо уже приобрело цвет расплавленного свинца.

— Ну, сбросил с меня парик, делов-то, — легкомысленно отозвался молоденький Птицын. — Я не обиделся.

— Разумеется, потому, что, в свою очередь, стянул с Людомирова шапку вместе с накладными кудрями. Что за несерьезность на сцене? Погоню всех к дьяволу!

— Мы больше не будем! — проблеяли виноватые, давясь от смеха. Серьезными угрозы режиссера быть не могли — кто еще согласится играть Буратино и Артемона в утреннем спектакле, на котором в лучшем случае в зале сидят полтора школьника и три усталые мамаши со своими сопливыми чадами.

— Поймите, важно не ЧТО играть, а КАК играть! — наставительно закончил главный и сел за стол, расположенный на сцене. — Что это?! — он возложил ладонь на череп, по мнению Алены, очень кстати покоящийся в центре стола. Если учитывать будущие склоки, отличная эмблема для спектакля.

— Я спрашиваю, что это?! — повысил голос главный и хмуро осмотрел собравшихся.

— Бедный Йорик, — донеслось с галерки. Скорее всего голос подал все тот же Людомиров.

— Шутники, — ухмыльнулся режиссер и, схватив череп за то место, откуда обычно начинает прогрессировать лысина, поднял его в воздух. — У нас тут не капустник. Еще раз повторится…

Взгляд его упал на стол, видимо, он собирался найти там соответствующую случаю угрозу, но, вместо того чтобы озвучить что-нибудь устрашающее, замер на секунду и медленно опустил череп обратно. В его руках появился листок бумаги.

Подробностей разгадки я не знаю,

Но, в общем, вероятно, это знак

Грозящих государству потрясений…

Он снова поднял глаза к залу:

— Кто это написал?!

— Судя по всему, Уильям Шекспир, — весело отозвался Людомиров.

— Спасибо большое, я знаю! — побагровел главный и, схватив злополучный листок, потряс им в воздухе. — Если вы думаете, что это смешно, то сильно переоцениваете свое чувство юмора. Выходка довольно глупа! Что тут у нас еще? — он снова взглянул на листок. — Что это значит — «ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА. ГАМЛЕТ»?

— А чьей рукой написано? — поинтересовался Журавлев — единственный, кто чувствовал себя уверенно. Исключая, разумеется, молодежный состав труппы.

— Можно подумать, что все мы тут графологи! — фыркнула Наталья Прощенко, актриса, которая планировала сыграть в постановке королеву-мать.

— Мы не графологи, — согласился с ней главный. — Тем более что текст вырезан из книги и приклеен. Но кто бы ни был наш шутник, пусть зарубит себе на носу: больше никаких выходок! — он снова оглядел зал и закончил довольно умиротворенно, видимо, не сомневался, что результат достигнут. — Было бы неразумно надеяться, что наш юморист еще и смелый парень, поэтому просто посоветуем ему больше не обращаться к теме «Гамлета». Ну а теперь давайте о главном. О том, зачем мы, собственно, здесь сегодня собрались…

В этот момент дверь в зал распахнулась. Не раскрылась, а именно распахнулась, словно ее из вестибюля пнули со всей силы ногой.

Разумеется, все головы обернулись туда. В проходе показалась плотная мужская фигура. Актера Вениамина Федорова Алена узнала тут же. Его лицо, со вздернутым носом-пуговкой, круглыми светившимися подозрительностью глазками и отвислыми щеками, удивительно напоминало мордочку откормленного пекинеса. Это лицо было знакомо Алене с детства, с того момента, как начала она смотреть фильмы, — актер умудрился сыграть почти во всех мало-мальски известных картинах, предназначенных для зрителей дошкольного и младшего школьного возраста. Его предстоящая роль была несоизмеримо более значимой, чем все прежние образы, — он должен был играть Дядюшку датского принца — того самого отравителя и злодея. Причем волноваться о том, что его заменят, Федорову не приходилось — соперников у него не было. Наверное, поэтому он позволил себе опоздать да еще и появиться с таким вызывающим шумом. По залу быстро распространилось удивление, вызванное, однако, вовсе не самим актером. Позади него следовал персонаж, привлекающий несоизмеримо большее внимание, нежели он сам. Это был человек среднего роста, одетый во все белое — белые джинсы, белые кроссовки и белую спортивную кофту с капюшоном и яркой розовой надписью на рукаве — «BODY CLUB». В сущности, рассмотреть его как следует не удалось, потому что лицо его было полностью скрыто под складками чересчур объемного капюшона куртки, но по длинному, характерно выпирающему носу Алена определила, что его счастливый обладатель родился скорее всего где-то между Баку и Гаграми. Однако его покорно склоненная голова и руки, сложенные так, словно он собирался помолиться, привели ее, да, похоже, и всех, в некоторое замешательство. Пока зал глазел на появившихся, те прошли к сцене. Федоров приветственно помахал главному, на лице которого снова проступили красные пятна. Человек в белом уткнулся ему лбом в спину и, отступив на шаг назад, молчаливо застыл, так и не подняв головы.

— Здрасьте! — бодро приветствовал собравшихся Вениамин. — Простите, мы немного припозднились.

— Таким тоном обычно требуют извинений, а не извиняются, — хмыкнула Настя.

Алена с ней согласилась.

— Это моя вторая половина, — Федоров развернулся к своему спутнику и почтительно ему поклонился. Проделав эту процедуру, он снова обратился к главному, застывшему за столом наподобие окаменевшего божка древних народов.

— Это уже интересно, — хохотнул Людомиров.

— А вы, молодой человек, попридержите язык, когда находитесь рядом со святым, — Вениамин не удостоил наглеца взглядом, предоставив ему право созерцать свой затылок. — Гуру — мой духовный наставник. Месяц назад я познакомился с ним в предместье Лос-Анджелеса и с трудом уговорил поехать со мной в Москву. Поэтому если кто-нибудь оскорбит столь важного гостя, он будет иметь дело лично со мной. — Федоров оглядел притихших актеров и, выдержав весьма внушительную паузу, продолжил: — Гуру был так любезен, что согласился стать хранителем моей души. Понимаю, что для многих низменных существ, именующих себя человеками, все это звучит, как абракадабра, которую они не в состоянии понять по причине косности своего мышления, им я предлагаю просто поверить в тот факт, что душа существует в виде обобщенной энергии, выделяемой клетками головного мозга и селезенкой. Энергию можно делить, лечить и восстанавливать. Гуру как раз сейчас занимается тем, что восстанавливает утраченную за тяжелые годы жизни силу моей души. Для этого он поделил мою энергию, вобрал в себя ее темную, то есть больную, часть и восстанавливает, не щадя себя. До меня он лечил Мадонну и Ричарда Гира. Для тех, кто заинтересовался, я проведу лекцию после нашего собрания.

— А это обязательно, в смысле, чтобы гуру повсюду таскался за тобой? — неуверенно вопросил режиссер, с опаской глядя на молчаливо покачивающегося человека в белом.

— Не ожидал от тебя, Иван, — Федоров горестно покачал головой, словно подчеркивая всю глубину падения главного, — гуру не таскается, он следует. Поскольку он хранит в себе часть моей души, то, разумеется, я не могу без него.

— Кто бы сомневался, — пробормотал режиссер.

— Может, теперь Федоров перестанет пить, — шепнула Настя.

— Скорее гуру станет законченным алкоголиком, — предположила Алена. — Возможно, он и справился с Мадонной, но с темными сторонами русской души лучше бы ему не тягаться.

4

Движимая исключительно интересом к развитию религии в нашей стране, Алена решила остаться на обещанную Вениамином Федоровым лекцию. Потом она долго кляла себя за столь необдуманный шаг, потому что, кроме пространных теорий старого алкоголика, так ничего и не услышала. Информация о новом религиозном течении, прогрессирующем с недавнего времени на берегах Атлантики, была крайне скупой. Сам гуру, которого для круга избранных Вениамин представил как преподобного Гиви, ограничился лишь молчаливым покачиванием в позе лотоса. Единственная оброненная им фраза содержала лишь просьбу к тем, кто стесняется называть его преподобным Гиви, величать его отцом Георгием: мол, так привычнее для православных. (Собравшиеся быстро переименовали его в отца Гиви.) Его же духовное учение называлось не то православный буддизм, не то тибетское христианство — похоже, Федоров и сам не до конца уяснил, какую веру теперь исповедует. Однако аргумент в пользу новой веры он выдвинул весьма ощутимый, признав, что уже неделю, как завязал с пьянством. По заверениям старожилов театра, которые присутствовали на лекции в единственном лице дворника Палыча, непонятно как прознавшего про собрание, так вот, по заверениям этого Палыча, такой срок трезвости для Федорова раньше был абсолютно невозможен. «Ну, максимум, двое суток, и то уже под вечер он скакал аки лев и изрыгал жуткие проклятия, сплошь нелитературные», — со знанием дела заявил дворник. Сам преподобный Гиви в этот момент подозрительно икнул и снова качнулся. Предположения Алены о принадлежности гуру к одной из южных национальностей полностью подтвердились, когда он разомкнул уста и заговорил с характерным акцентом. Загадкой по-прежнему оставалось другое: каким образом этот человек попал сначала в тибетский монастырь (если он действительно там бывал), а уж потом почему-то подался именно в Америку, где его и выискал Вениамин Федоров, приехавший в Голливуд по приглашению старого театрального приятеля, который эмигрировал из России много лет назад. Но как бы там ни было, отец Гиви теперь находился в Москве и, по словам главного, мог стать серьезным препятствием в его великой постановке «Гамлета», так как Вениамин твердо заявил, что Гуру должен быть с ним повсюду, в том числе и на репетициях. В подтверждение его слов отец Георгий сел прямо в проходе между рядами в ту же позу лотоса и не сдвинулся с места, не обращая внимания на дальнейшие страсти. Собственно говоря, никаких баталий и не было — те, кто оказался не у дел в новой постановке, обижались про себя, чтобы окончательно не подорвать отношения с режиссером. Главный держался молодцом, хотя по красным пятнам, то и дело выступающим на его лице и шее, было видно, как нелегко ему это дается. Особенных потрясений среди исполнителей второстепенных ролей не наблюдалось, состав остался неизменным, за исключением неожиданности, которая привела в шок всю труппу: на роль Горацио главный назначил шутника Людомирова вместо репетировавшего ранее Бахтеева. Впрочем, Бахтеев не обиделся, так как вместо Горацио его ангажировали на роль Лаэрта. На самом деле Лаэрта должен был играть Илья Ганин, но так как он объявил бойкот всей постановке, то его роль пришлось отдать другому. Чтобы как-то загладить вину перед Ганиным, главный назначил его Гамлетом во второй состав, но все прекрасно понимали, что брошенная кость изрядно отдает тухлятиной, поэтому Илья ее вряд ли благосклонно примет, скорее всего откажется. Сам Ганин так и не появился на собрании. Офелия все-таки досталась Лине Лисицыной, а Маша Клязьмина потом долго кричала в вестибюле, что это результат искусно сплетенных интриг. На том и порешили. Потолковать с Журавлевым Алене так и не удалось. Если не считать того, что после собрания она поздоровалась с ним. Артист, преисполненный важности, перенес встречу на следующий раз, сославшись «на разболевшуюся некстати голову». Единственное, о чем все забыли и что врезалось в память Алены, как важное событие, так это чья-то неудачная шутка с черепом и запиской. «Почему никто не задумался над ней? — размышляла она всю дорогу до дома. — Действительно ли это глупый розыгрыш, или театр все-таки стоит на пороге великих и страшных потрясений, которые предрекаются в записке? Почему же никто не испугался? Может быть, к остротам такого рода все в труппе давно привыкли?» Уже во дворе собственного дома она поняла, что думать о черепах и записках абсолютно бессмысленно, так как ответов на свои же вопросы у нее нет, во всяком случае, пока. Да и вообще, время покажет, реальны ее опасения или напрасны.

— Мало того, что дома холодина, так еще и лифт не работает! — проворчала Алена, узрев пояснительную табличку на железных дверях кабины. — И почему я отвергла теткины предложения перезимовать у нее?

Ответ на этот вопрос, увы, был — зимовка у тетки выглядела заманчивой только на первый взгляд. Больше часа в ее доме она не продержится, так не все ли равно — притащиться домой сейчас или часом позднее. Поднимаясь по ступенькам, Алена решила думать о чем-нибудь приятном, например, о грядущей свадьбе Настены и Коржика.

— Надо бы позвонить Игорю и поздравить его с решительным шагом!

— Бог мой! Это вы! — истерично взвизгнули сверху.

Она вздрогнула и подняла глаза. Раскинув руки, на нее неслась рыжеволосая толстуха. Еще секунда — и она непременно заключила бы Алену в жаркие, неизвестно чем спровоцированные объятия, но та вовремя ретировалась к стене, так что толстуха пронеслась мимо и затормозила только ступеньки на две ниже.

— Вот не думала, что встречу вас именно сегодня! — радостно выпалила незнакомка и расцвела солнечной улыбкой.

— И я… — растерянно промямлила Алена, не зная, как себя вести дальше. Вообще-то раньше ее еще никто так радушно не встречал. Поэтому она решила уточнить, кто конкретно свалился на ее голову. На всякий случай. — А вы кто?

— Ох, ну конечно! — всплеснула руками толстуха. — Мы же не знакомы. Да и откуда вам меня знать: я — дома сижу, вы — дома сидите, сейчас ведь такие времена — родственников не всех в лицо узнаешь, где уж тут с соседями познакомиться, а тем более с новыми соседями.

Тяжело поднимаясь по ступенькам, новоявленная соседка начала приближаться. Алена осторожно попятилась вверх.

— Подождите, так вы моя новая соседка снизу, — догадалась она. — Это ваш муж исправно вызывает милицию?

— Вас это беспокоит? — весело взвизгнула толстуха.

— Ну что вы! Нисколько.

— Вот и славно! — она настигла Алену на площадке и, возложив пухлую ладонь ей на плечо, доверительно прошептала: — А то ведь некоторым из нашего подъезда не нравится. Я-то думала, что на первом этаже писают подростки, а выяснилось, что этим страдает еще кое-кто. Вчера застала мужика из двадцатой квартиры, ну, этого… в общем, не важно. Так, знаете ли, надоело бороться с человеческим бескультурьем. Ну, подростки, что с них возьмешь — вырастут, поумнеют. А тут, все, казалось бы, есть у человека: квартира хорошая, года преклонные — и туда же: надрался как свинья, нет чтобы до квартиры доползти, так прямо на лестнице — лежит и мочится.

— Гадость какая! — Алену передернуло.

— Точно, — кивнула толстуха, — но милицию вызываю обычно я. Мой муж в быту совсем ребенок. А вы замужем?

— Я? — к собственному удивлению, Алена покраснела, как будто ее спросили о чем-то неприличном.

— Да я так, — понимающе улыбнулась соседка, — поинтересовалась для приличия. Вообще-то я про вас уже все-все знаю. Это и неудивительно… — она пожала плечами. — Вы ведь у нас такая знаменитость.

Алена почувствовала настоящий жар под кожей. Она была просто уверена, что щеки ее окрасились нездоровым румянцем. Она терпеть не могла, когда кто-то начинал вспоминать о ее популярности. Во-первых, в силу своей природной скромности, а во-вторых, оттого, что популярность эта была грошовой, и поэтому ее скорее следовало бы стесняться, чем гордиться ею, тем более перед мало знакомыми соседями. Подумаешь, ну снялась в рекламе женских гигиенических средств, ну совершила глупость — не век же этим фактом в лицо человеку тыкать!

— Господи боже! — закатив глаза, воодушевленно продолжала толстуха. — Очутиться один на один с маньяком! Как это захватывающе! Прямо как в кино!

«Н-да, — не очень вежливо подумала Алена, — недалекая тетенька! С соседями мне редкостно везет!»

В этот момент «тетенька» встрепенулась, как воробей в пыли, и, вспыхнув взором, решила представиться:

— Корнелия Павловна.

— Очень приятно, — промямлила Алена.

— Смешно, правда? — смущенно хихикнула толстуха.

— Пока не очень, — Алена слишком устала, чтобы вести светскую беседу на лестничной площадке. Для одного дня достаточно и встречи с верным последователем христианского буддизма Вениамином Федоровым (это — не считая всего остального), так что хохотать до упаду, стоя в подъезде, она не собиралась.

— Да нет, очень даже смешно, — мягко настаивала соседка, — Корнелия Павловна Севрюкова, ну разве не прелесть?! Меня этим именем наградили родители. Видите ли, в год моего рождения было очень модно называть детей по-иностранному. Вот меня и назвали — почти сорок лет уже мучаюсь. Сначала страшно стеснялась, до настоящего психоза дошла. Потащилась даже к психоаналитику. Хотите знать, что мне посоветовал этот тощий дядька с козлиной бородкой? Хотите?

Отвечать «не хочу!» было абсолютно бессмысленно, все равно соседка собиралась выложить свою историю до конца, поэтому Алене пришлось смириться и, кивнув, изобразить заинтересованность.

— Он посоветовал мне представляться как-нибудь иначе, Катериной, например! — гневно выпалила Корнелия Севрюкова. — После его сеансов я пришла к выводу, что буду сразу рассказывать все про свое имя, чтобы потом меня за спиной не жалели, так что вы, Аленушка, уж простите меня за излишнюю болтливость, но это скорее привычка, чем отсутствие воспитания.

«А есть ли тут хоть какая-нибудь разница!» — возмутилась Алена опять же про себя и, мило улыбнувшись даме, повернулась, собираясь продолжить восхождение по лестнице.

— Нам обязательно нужно потолковать, — в голосе Корнелии послышалось отчаяние.

— Разумеется, — проворковала Алена, явно подражая Лине Лисицыной, — только в другой раз, если позволите.

«Не в твоей жизни!» — добавила она про себя и удовлетворенно кивнула в знак того, что пришла к согласию со своим внутренним голосом.

Однако Корнелия оказалась настойчивее, чем это можно было предположить. Не успела Алена закрыть за собой дверь, как на лестничной площадке послышались суетливые шажки и, как следствие, звонок. Алену перекосило — какого черта так навязываться?! Несмотря на то что ей этого совсем не хотелось, впустить соседку все-таки пришлось. Та ввалилась в прихожую, ничуть не смутившись при виде нахмуренной физиономии хозяйки, огляделась, восхитилась «потрясающим антикварным зеркалом» (которое Алена, по правде сказать, считала просто ужасным, да и антиквариатом эту вещицу можно было бы назвать разве что в том случае, если наречь супермаркет, где ее, собственно, и приобрели, антикварной лавкой). Не дождавшись приглашения пройти в комнату, Корнелия сама довольно бесцеремонно проникла в гостиную, уселась в кресло и проникновенно заговорила:

— Я, знаете ли, Аленушка, так вот навязываюсь не каждому встречному…

«Очень жаль, — досадливо подумала страдалица, — что ты выцепила именно меня из череды простых смертных, каждый божий день таскающихся по подъезду мимо твоей квартиры!»

— Дело в том, что у меня к вам очень серьезный разговор… — соседка вдруг настороженно огляделась, словно боялась, что ее кто-нибудь подслушает, потом принюхалась, что и вовсе выглядело странно, и наконец подскочила, словно ужаленная. Впрочем, Алену ее поведение нисколько не смутило, она уже привыкла к несколько взрывной манере поведения новой знакомой. Все что она успела сделать за краткое мгновение, пока та не раскрыла рот, так это пожать плечами и вскинуть бровь.

— Как же тут все-таки холодно! — изумилась Корнелия.

— Это точно! — кивнула хозяйка, добавив в голос каплю злорадства.

— Ничего не понимаю, — посетительница снова огляделась, на этот раз вполне осмысленно, — ведь дом же теплый! Вы что, окна не успели заклеить?

— Их не нужно заклеивать. У меня замечательные французские окна, они даже шум с улицы не пропускают, не говоря уже о воздухе.

— Тогда ничего не понимаю! — толстуха всплеснула руками. — У нас тепло, а у вас холодно.

— Я думала, вы именно об этом и хотите поговорить, — Алена села на подлокотник кресла и, скрестив руки на груди, проникновенно посмотрела на гостью.

Но должного эффекта это не произвело. Толстуха продолжала озираться в поисках распахнутого окна или еще чего-то в том же роде, что явилось бы причиной жуткой холодины, царившей в квартире.

— Даю намек, — и почему ей так неприятна эта толстуха, ведь единственный порок соседки, во всяком случае, явный, — это попытка восполнить недостаток в человеческом общении? Скорее всего бедная женщина сидит дома, и единственный ее собеседник — телевизор, — неприятности у меня начались после того, как вы в своей квартире поменяли отопление. Я вовсе не хочу обвинить именно вас… может быть, это простое совпадение… — Алена отчего-то опять покраснела.

— Ой! — взвизгнула Корнелия с таким ужасом в голосе, как будто ее обвинили в государственной измене. Алена почувствовала себя, как минимум, следователем КГБ, которому удалось раскрыть заговор империалистов в каком-нибудь засекреченном НИИ. Корнелия же из эгоистичной жены «нового русского» моментально превратилась в напуганную и растерянную жертву.

— Ну, не нужно так расстраиваться. — Алене стало жаль соседку. Совсем уж необъяснимое чувство, если учесть, что последний месяц она исправно источала проклятия в адрес похитителей ее доли тепла. Она ощутила даже раскаяние — Корнелия выглядела такой расстроенной.

— Я же говорила своему остолопу, я же предупреждала его. Не стоило перекрывать трубу… — гостья подскочила к батарее и пролепетала с отчаянием в голосе: — Ну совсем холодные! Ладно, — она вдруг решительно распрямилась, — сейчас все исправим!

— Да что вы в самом деле! — уже не на шутку переполошилась Алена и тоже подскочила с подлокотника. Но соседку было уже не остановить, она метнулась за дверь, пообещав на ходу, что не пройдет и часа, как в квартире Алены будет тепло.

С этим и удалилась. Правда, ненадолго. Минут через двадцать она снова появилась на пороге, но уже не одна, а в сопровождении четырех мужчин в рабочих комбинезонах. Те внесли в квартиру огромные коробки и с небывалым усердием принялись их распаковывать.

Поняв, что они принесли, Алена схватилась за голову. Вообще-то раньше с ней сердечных приступов не случалось, но на этот раз первый вполне мог произойти прямо сейчас. По крайней мере, грудь у нее заныла, а голова загудела. Корнелия обняла ее за плечи своей пухлой ручкой и препроводила на кухню.

— Пусть они поработают в спокойной обстановке, — мягко попросила она.

— Но я не совсем поняла… — промямлила Алена, подчинившись своей благодетельнице.

— Видите ли, Аленушка, — словно извиняясь, пояснила соседка, — отопительный сезон уже начался, так что исправить нашу ошибку мы сможем лишь летом. А пока мы расставим по всей квартире обогреватели — они замечательные: мощные и совершенно безопасные. Уж поверьте мне на слово, я в этих делах разбираюсь. У нас с мужем магазин электроприборов. Разумеется, за энергию будем платить мы…

— Это уж чересчур! — и как могла она ненавидеть столь замечательную женщину?!

— Ничего подобного, — Корнелия усадила ее за стол и включила чайник, — за ошибки нужно платить. Слава богу, что в нашем случае — лишь деньгами. Ведь, если бы вы, к примеру, заболели, чем бы я с вами расплачивалась?

— Лекарствами, наверное, — улыбнулась Алена.

— Здоровье, милая, никакими лекарствами не поправишь, — наставительно заметила соседка, — либо оно есть, либо его уже нет… — она прислушалась к шумам в комнате и громко, совсем по-деловому крикнула: — Да нет же, не так близко, отодвинь батарею от стены! Петь, ты меня слышишь?

Рабочий по имени Петр что-то невнятно буркнул из спальни. Алене оставалось только подивиться профессиональному слуху новой знакомой.

— Кстати, о великих ценностях, которые не купишь за деньги, — Корнелия села напротив и лукаво улыбнулась, — ведь именно об этом я собиралась с вами поговорить.

— Очень интересно. — Разумеется, тепло в квартире — прекрасная вещь, и поступок Корнелии не просто великодушный, а по нашим временам прямо-таки героический, тем не менее это еще не обязывает Алену выслушивать чужие излияния. Она уставилась в чашку с чаем, которую для нее заботливо наполнила соседка. Как бы ей ни хотелось прервать затянувшиеся посиделки, но сделать это она не сможет. Оставалось только набраться терпения и покорно выслушать все, что скажет Корнелия.

Та не стала ее томить:

— В наши дни женщина ставит перед собой самые невероятные задачи — от покупки шубы на собственноручно заработанные деньги до полета в космос, и никто нам не помешает, так как мы стали самостоятельными, сильными, способными себя обеспечить и так далее… — толстуха усмехнулась собственному пафосу. — Лично я во всю эту белиберду не верю. О современной женщине много пишут, еще больше говорят, но в душе любая современная женщина все равно остается женщиной.

— Крутой поворотец! — искренне восхитилась Алена. — Когда вы начали вещать, мне на секунду показалось, что я очутилась на отчетно-перевыборном собрании какого-нибудь дурака-валяльного предприятия.

— Но именно так сейчас говорят о женщинах, — Корнелия хитро подмигнула. — Ладно, у меня свои взгляды на жизнь. Женщина должна быть при муже. Неважно, какая она — сильная или слабая, неважно, чем она занимается — политикой или преподает в школе — ходить в магазин за картошкой и чинить кран все равно должен муж.

— Глядя на то, как вы здорово управляетесь с отопительными приборами, я усомнюсь в вашей искренности.

— Поверьте мне на слово, в нашем доме кран чинит муж, — с достоинством произнесла Корнелия и снова усмехнулась: — Это уже потом я вызываю слесаря, когда он его окончательно сломает.

— Тогда в чем смысл вашей философии?

— В наличии, — уверенно заявила соседка. — Основная задача женщины в этом мире — создать семью. В первую очередь подцепить мужчину, потом родить и воспитать детей, потом — внуков и так далее, насколько хватит жизни. Это закон природы, придуманный не нами. Если женщина со своей основной природной задачей не справляется, она чувствует себя неполноценной. Можно сколько угодно убеждать окружающих, что ты самодостаточна, что у тебя куча любовников, что каждый второй готов носить тебя на руках, но когда ты сама тащишь телевизор в починку или пытаешься прочистить трубы в ванной, ты понимаешь, что вся твоя самодостаточность яйца выеденного не стоит — верно только то, что женщина без мужчины неполноценна, вот и все.

— Можно пригласить грузчика или сантехника…

— Можно, но рано или поздно ты все-таки приходишь к выводу, что выполнять мужскую работу в доме должен любимый муж.

— Нынешние мужики вообще ни на что не способны! — Алена забыла про чай. — Ну где встретишь сейчас настоящего мужчину?!

— Я знаю парочку таких, — лицо Корнелии стало загадочным, — и к тому же я с вами согласна, хороших мужиков мало, поэтому даже и пытаться не стоит отыскать жемчужину в куче дерьма. Вывод: следует брать первого попавшегося, мало-мальски приличного и делать из него принца своей мечты.

— Довольно наивные утверждения, — Алена собралась с мыслями, намереваясь выложить все свои знания, когда-либо почерпнутые в книжках популярной и практической психологии, о том, что взрослого человека не переделаешь, что мужчины, как бы дико это ни звучало, тоже люди и так далее.

Однако Корнелия не стала дожидаться.

— У меня получилось, — парировала она. — Мой муж был вялым, безынициативным, абсолютно не приспособленным к жизни, эдаким библиотечным червем. А теперь он весьма удачливый бизнесмен. Не могу не похвастать своим достижением. Но это все в будущем, в смысле — в вашем будущем.

— Вы хотите сплавить мне вашего мужа? — удивилась Алена.

— И не надейтесь! Но я собираюсь помочь вам найти своего.

— Большое спасибо, но я… — она хотела сказать, что у нее куча любовников, что каждый второй готов носить ее на руках, — словом, она может выбрать себе мужчину и без посторонней помощи, однако вовремя вспомнила, что минуту назад слышала нечто подобное от Корнелии, и замолчала.

— Дело вовсе не в том, что вы не видите возле себя достойного жениха, — продолжала та довольно уверенно, — дело в том, что вы не так смотрите на мужчин. Это типичная ошибка современных женщин. Мы пошли работать, смогли добиться успехов и решили, что мужчины толпами сами начнут бегать за нами. Но против природы не пойдешь. Мужчина издавна охотился за дичью, а женщина — за мужчиной. Мы тоже охотницы, только не грубые, наше оружие красота, интеллект, сексуальность плюс приемы заманивая дичи в сети. А женщины забыли об этом, именно поэтому многие преуспевающие дамы одиноки.

— И под каким же углом женщина должна смотреть на мужчину?

— Не под углом, а через прицел! — отчеканила Корнелия. — Разумеется, для этого она должна почувствовать себя охотницей. Захотеть выйти замуж — значит, настроиться на определенную волну, когда все ее действия, даже незначительные, вроде взмаха руки или поворота головы, будут наполнены определенным смыслом, определенными знаками, привлекающими мужчин.

— Сложная система.

— Хотите попробовать?

— Не очень, — честно призналась Алена. — Мне кажется, что я пока не встретила того мужчину, ради которого стоило бы наполнять свои движения определенным смыслом. С ума можно сойти, если каждую минуту думать…

— Это получается само собой, важно настроиться на волну.

— А вам-то это зачем? — удивилась она. — Почему вас так занимает именно мое семейное положение?

— Потому что вы моя соседка, и я первая пострадаю, если у вас потечет кран. Я только что сделала ремонт, — усмехнулась Корнелия. — А если серьезно, я недавно начала заниматься новым делом. Пока оно не приносит мне никакого дохода. Я собираюсь открыть контору по нахождению нужных мужей. Отрабатываю технику.

— Брачная контора?! В наше время?! Не смешите меня!

— Именно в наше время, когда познакомиться с приличным человеком — проблема. Словом, вы поможете мне, я — вам.

— Не думаю…

— А вы попробуйте, — в голосе толстухи послышались умоляющие нотки. — Если вас не увлечет, бросите — и все. Это же ни к чему не обязывает. Для меня в любом случае это уже результат. — Не дожидаясь ответа Алены, она крикнула: — Вань, Ваня, принеси, пожалуйста, из гостиной синий пакет!

Когда объемный полиэтиленовый пакет появился на кухне, соседка, поставив его на стул, принялась доставать и выкладывать на стол его содержимое. Алена с молчаливым удивлением наблюдала, как между чашками растет гора из книг и видеокассет. Взяв одну небольшую книжицу, она скользнула взглядом по ее обложке и тут же сморщилась:

— Любовный напиток? Это что, один из тех дамских сопливых романов?

— Точно, — кивнула Корнелия, не прекращая своего занятия, — тут их с десяток. Я потом вам еще подберу, как прочитаете.

— Не думаю, что я осилю хотя бы один, — честно призналась Алена.

— А вы попробуйте. Это затягивает, не оторвешься.

— Да мне вообще-то статью писать нужно об одном актере. Знаете, Александр Журавлев только с виду душка, при ближайшем рассмотрении он очень капризный тип — вопросы нужно готовить, в театре часами торчать, чтобы его поймать между репетициями…

— Александр Журавлев?! — Корнелия с силой хлопнула последнюю видеокассету на стол. — Как же я его обожаю! А он женат? — она уперлась в Алену изучающим взглядом.

— Нет уж! — усмехнулась Алена. — Даже и не думайте. Я лучше накинусь на первого встречного, но только не на этого красавчика. Из него вряд ли получится сказочный принц, даже если я в порошок сотрусь, трудясь над улучшением его сущности.

— Жаль, — соседка горестно покачала головой. — Ну ладно, пока будем считать, что вы вообще не знаете, на кого накинуться, поэтому займитесь собой.

— И все-таки…

— Я же прошу вас просто попробовать. Надоест читать, посмотрите один из этих фильмов, — она возложила пухлую длань на стопку видеокассет. — Я подобрала вам замечательные драмы и комедии. Все они про любовь. Вот дивный фильм «Поспешишь — людей насмешишь», вот «Девять месяцев» — это все современные, тут даже есть «Лучше не бывает», а эта картина получила премию «Оскар».

— И вы думаете, что, начитавшись дамских романов и просмотрев парочку мелодрам, я начну вести себя как-то по-особенному? — съехидничала Алена, правда, съехидничала не совсем уверенно.

— Вы захотите лично принять участие в любовной истории. Это уже проверенный факт. У меня две подруги так уже замуж выскочили.

— Но я не уверена, что хочу замуж…

— Поговорим с вами, когда вы все это прочтете и пересмотрите, — улыбнулась Корнелия. — И помните — вы участвуете в эксперименте. Обещайте мне рассказывать о всех изменениях, которые с вами непременно начнут происходить в ближайшее время.

— Ладно, — без особой радости согласилась Алена, понимая, что отказать Корнелии не в ее силах. В конце концов, эта женщина так великодушно наполнила теплом ее промерзшую жизнь, да и потом — ведь совсем необязательно выходить замуж, никто же ее не заставляет, достаточно просто пообещать прочитать женский роман. На это она способна. Она его даже прочтет так, для интереса.

— И еще одна просьба, — соседка заглянула ей в лицо и дружески улыбнулась, — я понимаю, что лишние килограммы прибавляют мне десяток лет, но все же я не настолько стара, чтобы мы называли друг друга на «вы», — мне нет еще и сорока. Может, перейдем На «ты»?

— Корнелия, это самая простая просьба за все время нашего общения, — улыбнулась Алена.

5

«Всю ночь она работала, перебирая пальцами тугие клавиши старой печатной машинки. А утром выходила прогуляться перед тем, как лечь в постель. И каждый раз ноги сами собой несли ее к набережной Сены. Сначала шаги ее были размеренными и широкими, потом учащались, учащались, переходя на нетерпеливый бег. Мимо нее проносились только что пробудившиеся улочки, ее прерывистое дыхание смешивалось с запахами, вырывающимися из открывающихся булочных и овощных лавчонок. И вот, миновав все эти суетливые крики, скрип тележек и глухие удары распахивающихся ставней, она оказывалась на мосту. Под ногами медленно текла Сена, словно сном, окутанная белой испариной. На минуту ей казалось, что она попала совсем в другой, зачарованный мир: никаких звуков, никаких красок, только серая река и слегка коричневатое парижское небо. Симона затаила дыхание и прислушалась. И вот из далекого небытия послышался мерный плеск воды. Перегнувшись через перила, она вгляделась в белый туман и наконец различила фигуру мужчины в байдарке. Дыхание ее перехватило, она замерла, пытаясь запечатлеть в памяти каждое переживаемое мгновение. По спине ее пробежала легкая дрожь, в висках застучало, она закрыла глаза. Только так и должно быть. Нестись каждое утро на встречу с незнакомцем, а потом весь день думать о будущей встрече, так и не узнав, кто он. Наверное, такой и должна быть любовь…»

Алена оторвала взгляд от страницы и уставилась в произвольно выбранную точку на противоположной стене. Она перебрала с пяток романов, принесенных заботливой Корнелией, но не смогла прочесть ни один из них далее десятой страницы. Все они представляли собой превосходные образцы пошлости и банальности. Но эта книжка оказалась совершенно особенной, не похожей на остальные. Непонятно почему, она проникала в глубину сознания. Алена читала ее медленно, чувствуя, что ожидание волшебного, переполнившее душу далекой парижанки Симоны, ее странная влюбленность становятся чуть ли не ее, Алениной, второй сущностью. «Мистика!» — который раз сказала она себе.

— Перестань вертеться, а то я тебя уколю! — буркнула тетка Тая.

— Да на здоровье, — беспечно хохотнул Илья Ганин.

— Алена, что ты скажешь?

Она нехотя закрыла книгу под заманчивым названием «Ожидание любви» и недовольно оглядела последнее теткино творение — кожаную куртку, идеально сидящую на восхитительной фигуре актера.

— В жизни не видела ничего более потрясающего, — одними губами улыбнулась Алена и снова уставилась в точку на стене.

— Алена, ну скажи по совести, как? — не унималась тетка.

— Идеально! — она машинально раскрыла книжку: «Зал был полон гостей — писатели, певицы, художники и натурщицы — здесь была вся парижская богема… Симона стояла в стороне, не вступая в разговоры, лишь слабо улыбалась, отвечая на приветствия знакомых и незнакомых людей…»

— Оставьте в покое девушку, — усмехнулся Илья. — Что может быть увлекательнее, чем дешевый дамский роман в мягкой обложке? Разве способен молодой и приятный парень в шикарной куртке конкурировать с сопливыми переживаниями, размазанными по страницам.

Алена кивнула: мол, и пробовать не стоит.

— А я не понимаю, что ты нашла в этом пошлом чтиве! — возмутилась Настена, которая сидела в соседнем кресле и пожирала глазами актера.

— Иногда нужно расслабиться, — заявила тетка так уверенно, словно чтение любовных романов входило в ее распорядок дня. Но, возможно, так оно и было?

— Поверить не могу, чтобы умная симпатичная девушка тратила свое драгоценное время на эти книжонки! — не унимался Ганин.

— Не все же за актерами бегать, — парировала Алена. — Надоели вы мне хуже горькой редьки.

— Не все актеры — бегуны. Ты же не пишешь о тех, кто согласен на интервью. Ты гоняешься только за Журавлевым.

— Можно подумать, ты согласен поговорить со мной прямо сейчас, — Алена оторвалась от книги и недовольно посмотрела на Илью, но, натолкнувшись на насмешливый взгляд его бархатных серых глаз, осеклась.

— А ты подумай.

— Ловлю на слове. — Почему она улыбается так неестественно? Интересно причина в красивом сценическом костюме или в том, на чьих плечах он так здорово сидит?

— Согласен, — Ганин моментально изобразил на лице улыбку. — Между прочим, в «Обереге» обо мне еще не было ни строчки.

— Тогда первый вопрос. — И почему она не может справиться со странным, ничем не объяснимым раздражением? Или это не раздражение вовсе? И отчего это у нее мурашки по спине пробежали? — Вопрос такой: какого дьявола ты согласился играть Принца Датского во втором составе, когда мог бы играть в первом Лаэрта?

— Не могу сказать, что вопрос пришелся мне по душе, но я его ожидал, — Ганин явно смутился.

Тетка Тая, замерев на секунду, снова принялась орудовать иглой, спешно заканчивая свое творение.

— Я всегда мечтал сыграть Гамлета, — грустно усмехнулся Илья.

— Но вряд ли тебе представится возможность осуществить эту мечту до тех пор, пока в первом составе играет Журавлев.

— И ты переменил решение. До вчерашнего дня ты вообще бойкотировал постановку, а тут? — добавила Настена и подалась вперед, нетерпеливо ожидая ответа.

— Не для печати! — Илья замахал руками и хохотнул: — Чисто по-дружески — я вчера очень душевно пообщался с нашим главным. Журавлев довольно часто занят на съемках, я тоже не всегда свободен, к тому же мне роль предложили в сериале. Так что мы будем отлично подменять друг друга. И потом… — он сделал внушительную паузу. — Неизвестно, что еще будет…

— А что может произойти? — пожала плечами Алена.

В этот момент дверь костюмерной распахнулась и в комнату влетел Александр Журавлев. В состоянии такого страстного гнева Алена видела его лишь на сцене. Но то была искусная игра талантливого актера, а здесь проявились совершенно реальные чувства. На мгновение ей даже показалось, что злость его вызвана просто-таки животным страхом. Она готова была поклясться, что в его глазах промелькнул дикий испуг. На правом локте Журавлева повисла Лина Лисицына. Впрочем, столь жалкое состояние вовсе не повлияло на ее горделивую осанку. Она висела на локте своего спутника, выпятив грудь и подобрав ягодицы. «Никогда себя не теряет!» — Алена перекинулась с Настей понимающими взглядами. Во всем же остальном Лина вела себя, как переполошенная курица — она зажмурила глаза и тоненько запищала:

— Не здесь и не сейчас. Сашка, народу слишком много.

— Плевать! — Журавлев попытался стряхнуть ее с локтя, но тщетно, ее хватка была смертельной. Лина лишь дернулась, тогда как всякая нормальная женщина от такой встряски отлетела бы на добрый метр.

— А в чем, собственно, дело? — Илья осторожно снял куртку и передал ее тетке Тае, которая поспешила отойти от мужчин на почтительное расстояние. Она слишком долго проработала в театре и не понаслышке знала, чем обычно заканчиваются подобные столкновения.

— Ты еще спрашиваешь?! — Александр потряс свободной рукой в воздухе. В кулаке он сжимал листок бумаги. Что-то в этом листке показалось Алене знакомым.

— А почему бы мне не спросить, — как ни в чем не бывало Ганин пожал плечами и, перехватив листок, развернул его. — Ну и…

…Так создан мир: что живо, то умрет

И вслед за жизнью в вечность отойдет… —

громко прочел он, потом обвел всех удивленными глазами и наконец рассмеялся: — Что за бред! Кончай притворяться!

— Я?! Я что, похож на притворщика?

Илья смерил его взглядом и отрицательно покачал головой:

— Пожалуй, я не стану уточнять, на что ты сейчас похож.

— Плевать мне на твои оскорбления! Они ничего не стоят!

Алена опять обменялась с Настей многозначительными взглядами.

— Я спрашиваю, что это такое?!

Ганин усмехнулся:

— Акт первый, сцена, кажется, вторая, а произносит Королева-мать. Эта не моя реплика.

— Это вообще не твой спектакль! — крикнул, словно плюнул, Журавлев и тут же успокоился.

Лина наконец отцепилась от его локтя и отошла к двери. В костюмерной повисла напряженная пауза. По всем законам жанра, теперь должна была бы вспыхнуть драка. По крайней мере, будь Алена на месте Ганина, она не замедлила бы съездить Журавлеву по физиономии. Все знали, что спектакль изначально ставился под Илью, а потом его подло надули, пригласив Александра, который и в штате театральной труппы не состоял.

Однако Ганин, похоже, решил не марать руки. Он неожиданно расцвел в своей очаровательной улыбке и, кивнув дамам, вышел из костюмерной, не проронив больше ни слова.

Журавлеву грозил провал, по крайней мере, перед этой аудиторией. Он растерянно посмотрел на Лину, потом — на тетку Таю и, наконец, нашел выход из плачевного положения:

— Почему Ганину шьют костюм Гамлета? — прорычал он.

— Так сказал главный, — отчеканила Тая и демонстративно уселась на подлокотник Алениного кресла.

По реакции актера можно было бы сказать, что он оторопел. Внутреннее состояние моментально проявилось на его лице болезненной бледностью.

— Интересно бы узнать, для Клязьминой тоже шьют костюм? — обозначилась у двери Лина. Спросила как бы между прочим, но было ясно, что это вопрос жизни и смерти.

Пылающий взор Журавлева метнулся в ее сторону:

— Заткнись! — рявкнул он совершенно непочтительно.

Та, вскинув голову, обдала его взглядом, который Алена тут же отнесла к разряду мировых достижений — презрение и страстное желание в одном взмахе ресниц. Лина была настоящим мастером своего дела. Но, к сожалению, Журавлев этого мастерства не оценил. Он развернулся к ней спиной и снова обратился к тетке Тае:

— Что за чертовщина происходит в вашем театре?! Бардак какой-то!

— Что именно так расстроило вас? — мягко поинтересовалась та.

— Что?! — мгновенно вспыхнул он. — Вы еще спрашиваете! Да я себя чувствую американским солдатом во Вьетнаме — за каждым кустом враги. Все поголовно готовы разорвать меня на части! — он отшвырнул листок с посланием в сторону и с размаху сел на подлокотник Настиного кресла.

— Ну в этой комнате вас никто не хочет рвать на части, — голос тетки звучал успокаивающе. Видимо, он все-таки повлиял на Журавлева, по крайней мере, тот слегка расслабился.

— Я не могу отказаться от шанса сыграть Гамлета. Такой шанс выпадает актеру только раз в жизни. И что бы там ни говорили, как бы ни смотрели в мою сторону, я все равно сыграю Гамлета так, как еще никто до меня не играл, — ожесточенно проговорил он, — пусть этот белобрысый идиот ставит мне подножки, пусть пытается запугать меня своими детскими записочками, меня не переломить!

— Но почему вы думаете, что послание — дело рук Ильи? Вы же с ним раньше неплохо ладили… — попыталась успокоить Александра тетка.

— Его или еще кого-нибудь! — с вызовом выкрикнул Журавлев. — Мне на все плевать! Так всем и передайте!

С этими словами он вылетел из костюмерной.

— Интересно, кого он имел в виду? — с наигранным безразличием пожала плечами Лина и тоже вышла.

— Надеюсь, что не меня, — тихо проговорила Настена.

— Как бы там ни было, но мое интервью опять откладывается на неопределенный срок, — подытожила Алена. — Я все чаще подумываю о перемене профессии. Как ты полагаешь, может быть, мне заняться сочинением любовных романов?

6

На сцене бушевали страсти. Не вымышленные, а вполне настоящие. Спор начался из-за пустяка и, как нередко бывает, перерос в глобальное выяснение отношений. Причиной же послужило местоположение гуру Георгия, который еще до начала репетиции уселся посреди прохода в зрительном зале в свою обычную позу лотоса и замер так, не обращая внимания на происходящее вокруг него. «Он ушел глубоко в себя», — с благоговейным придыханием пояснил Вениамин Федоров. Теперь же облаченный в малиновый пиджак «а-ля новый русский», который должен был подчеркнуть его королевское происхождение (идея художника по костюмам), он мерил сцену большими шагами (истинно по-королевски) и возмущенно вещал:

— Во всем мире дух человека признан высшим благом, даруемым ему от рождения. Душу изучают, ее хранят, ее даже лечат. И у каждого нормально мыслящего существа есть свой духовный наставник, который ведет его по тенистой дороге к свету. Только в нашем долбаном государстве человеческую душу топчут ногами!

— Я с тобой совершенно согласен! — дипломатично заверил его главный, сдерживаясь из последних сил, чтобы не послать к чертям и репетицию, и саму идею постановки «Гамлета». — Только объясни ты мне, почему твой Гиви должен обязательно сидеть на полу в проходе? Он же мешает работать!

Упоминание имени гуру всуе привело Вениамина в состояние еще большего раздражения. Он почтительно склонился в сторону своего духовного наставника и только после этого обрушил на режиссера всю силу религиозного гнева:

— Я предупреждал, — заорал он, взвизгивая на окончаниях, — достопочтенный гуру принял часть моей души, поэтому мы всегда вместе, как единое целое!

— Полное проникновение! — усмехнулся шутник Людомиров и подмигнул Вениамину. — Не подумайте ничего плохого. Никакого секса. Всего-то навсего один мужик отдал себя другому.

— Господи боже мой! И почему я должна все это выслушивать? — поморщилась Лина Лисицына, недоверчиво покосившись в сторону гуру Федорова, застывшего в проходе. Впрочем, даже сейчас она не забыла многообещающе повести плечиками. В этот момент гуру как-то неестественно дернулся, похоже было, что он опять неприлично икнул.

— Я не позволю разделить меня с хранителем моей души! — заявил Федоров и, гордо вскинув голову, удалился в тень декораций.

— Речь не идет о том, чтобы совсем выгнать твоего гуру, — устало вздохнул главный, потирая покрасневшую от избытка эмоций лысину, — я всего лишь прошу переместить его. Пускай сядет где-нибудь за кулисами и не мешает репетировать. А то ведь мы постоянно отвлекаемся. Людомиров вообще не сводит очарованных глаз с твоего наставника.

— Я бы тоже хотел с ним воссоединиться, — кокетливо заметил тот и шаркнул ножкой.

— Недоносок! — прошипел Вениамин.

— К вашим услугам, — Людомиров отвесил ему галантный поклон.

— Я сейчас сдохну! — главный сел за свой стол, пощелкал выключателем настольной лампы, видимо, мучительно раздумывая. Актеры затихли, ожидая. Неожиданно режиссер решительно повернулся к сидящему на полу гуру и обратился к нему с вызовом в голосе:

— Не соблаговолите ли вы, уважаемый, переместиться за кулисы. Там тихо и тепло, вам никто не будет мешать!

Ко всеобщему изумлению, тот медленно поднялся и торжественно проследовал в предложенном направлении, то есть за правую кулису.

— Надеюсь, там он обретет покой! — не унимался Людомиров.

— Аминь, — вздохнул главный, — продолжим репетицию.

Федоров сжал кулаки, но промолчал. Изъятие гуру из его поля зрения лишило его уверенности. Он пошатнулся, прикрыл глаза и зашевелил губами.

— Первый класс, вторая четверть, — томно прокомментировала Лина.

— Все, кто не в действии, к чертовой матери со сцены! — привычно взревел режиссер.

Работа закипела. Лина и Людомиров спустились в зал.

— Денис! Петя! За левую кулису! — Главный махнул актерам рукой: — Начнем наконец!

— Не нравится мне все это, — шепнула Настя Алене. Они тихо сидели на заднем ряду. Алена — в надежде, что вот-вот появится Журавлев, а Настена — из чувства солидарности.

— Меня не оставляет ощущение, что скоро произойдет нечто ужасное! — продолжала она настороженно.

— Ну конечно! — фыркнула Алена, оторвавшись от книги, которую с увлечением читала даже в полутьме. — Всем что-то кажется. Отец Гиви, он же гуру, предсказывает Ганину дорогу, усеянную камнями, тетка Тая грозится, что вообще все плохо кончится…

— А ты посмотри, все ведь к этому идет! — горячо зашептала Настя. — Никогда еще в театре не было такого бардака. Репетиция — сплошной балаган, актеры друг другу только что в глотку не вцепляются…

— Актеры всегда готовы вцепиться друг другу в глотку, — веско заметила Алена и снова раскрыла книгу, — а бардак в театре — вполне нормальное явление. Это же театр!

Федоров — король и Наталья Прощенко — королева заняли свои места.

— Привет вам, Розенкранц и Гильтьенкранц… — буркнул Вениамин и сплюнул. — Тьфу ты, опять ошибся! Ну почему не назвать людей приличными именами.

— Не волнуйся, — подбодрил его главный, — давай еще раз. Соберись.

— Он без гуру, прямо как без… — заметил из зала Людомиров.

— Я сейчас приколочу твою задницу к стулу! — рявкнул на него Федоров.

— Это прозвучало как-то довольно болезненно, — нагло усмехнулся тот.

— Сейчас выйдешь отсюда, если не заткнешься! — в свою очередь рявкнул на него режиссер.

Людомиров предпочел замолчать.

Вениамин глубоко вздохнул, пошевелил губами и громко возвестил:

— Привет вам, Розенкранц и Гильденстерн!

За кулисами послышалось шевеление, потом чертыхание и, наконец, грохот. Денис Дуров, играющий в спектакле одного из спутников Принца Датского, вывалился на сцену вперед головой, цепляясь за кулису. За ним, точно так же, появился и Петр Ларин.

— В чем дело?! — Главный вскочил, опрокидывая настольную лампу.

— Да кто же знал, что он там засядет! — прохрипел Денис. — Гуру этот дурацкий. Сел прямо между кулисами, а там темно — свет почему-то выключили.

— Где осветитель?! — взревел главный, покрываясь красными пятнами.

— Я осветитель сцены, — гордо раздалось сверху, от прожекторов.

— Трудно повернуть рычаг выключателя?

— Сейчас все брошу и пойду поворачивать!

— Сделайте такую милость, — режиссер плюхнулся на стул и с шумом вернул лампу в прежнее работоспособное положение. — Вениамин, ради всего святого, объясни своему душеприказчику, где он должен находиться, чтобы никому не мешать! Я же показал ему — за правой кулисой. За правой! — закончил главный, сорвавшись на истерический крик.

— Я же говорила, что добром все это не кончится! — шепнула Настя.

— Если это и есть то ужасное несчастье, которое все предрекают, то можешь расслабиться и дышать ровно, — улыбнулась Алена…

7

— Нет, — Корнелия отрицательно помотала головой, — в таком виде ты вряд ли привлечешь к себе мужское внимание. Ну разве что извращенное.

— Извращенцев нынче тьма, — парировала Алена.

— Но нам-то нужен нормальный.

— Да уж… И почему же я так непривлекательна, на твой взгляд?

Толстуха внимательно всмотрелась в черты ее лица, потом, не проронив ни слова, повернула Алену к большому зеркалу, висящему на стене гостиной:

— Вот почему.

На Алену недовольно зыркнуло существо, больше напоминающее встрепанного воробья, нежели представительницу прекрасной половины человечества.

— Ну… — несколько озадаченно протянула она. — На большее ведь рассчитывать не приходится.

— Ты читаешь книги? — Корнелия нахмурилась.

Алена утвердительно кивнула:

— Уже неделю. Потрясная литература, Чехов с Гоголем отдыхают. Прямо затягивают эти романы.

— А фильмы посмотрела?

— С этим пока туговато… — Алена виновато улыбнулась.

— Ну, посмотри обязательно, — Корнелия вдруг махнула рукой и проговорила, заглядывая в глаза ее отражению: — Дело не в том, что у тебя не хватает времени. Просто ты слишком занята другими проблемами.

— Этого через край, — вздохнула Алена. — Посуди сама — целую неделю я совершенно бесполезно проторчала в театре. Журавлев бегает от меня, как от чумы, потому что боится давать интервью в столь неподходящем эмоциональном состоянии. Кто-то напугал его до полусмерти записками с глупыми шуточками, и теперь он шарахается от собственной тени. Федоров приволок из Голливуда православного гуру и медитирует с ним днями напролет, что не способствует творческой активности в театре. Илья Ганин замкнулся и, похоже, ждет конца света, по крайней мере, ходит с таким лицом, словно знает — вот-вот произойдет что-то ужасное. Машка Клязьмина пробралась в костюмерную и порезала костюм Лины Лисицыной, сшитый теткой для ее роли в «Гамлете». С Линой, разумеется, случилась истерика. Тетка Тая впала в депрессию. В общем, такого кошмара мне еще видеть не приходилось. В театре все с ума посходили. А я должна отсиживать посреди всего этого, ожидая некоего часа, когда Журавлев пожелает ответить на пару вопросов и наконец избавит меня от необходимости ходить в их бедлам, как на службу. Кроме всего прочего, Борисыч успел уже два раза отчитать меня за профнепригодность и лень, хотя, наверное, впервые в жизни я отношусь к делу действительно серьезно. В общем… где уж тут думать о себе, а тем более о том, как я выгляжу. Да и кому это интересно?!

— Это должно быть интересно в первую очередь тебе, — уверенно заявила Корнелия. — Ты не задумывалась, почему Журавлев от тебя бегает?

— Неужели я до такой степени страшна? — Алена снова бросила взгляд в зеркало. — Хотя… похоже, так и есть.

— Нет, ты очаровательна. Но выглядишь и ведешь себя, только как журналистка. А нужно вести себя в первую очередь как женщина.

— Ох, перестань говорить тоном моей тетки Таи! — взмолилась Алена. — Все что угодно, но если и ты заведешь ту же шарманку, я не выдержу и пяти минут.

— Какое белье ты носишь?

— Что?! — оторопела Алена.

— Ну, нижнее белье?

— Господи, Корнелия! — она покраснела. — Мне что, задрать свитер?

— Можешь не стараться, я догадываюсь: что-нибудь мягкое, хлопчатобумажное, совершенно не приспособленное для свидания.

— Да я и не собираюсь ни на какое свидание! — возмутилась Алена.

— Выходя из дома, ты должна быть готова раздеться в любой момент и не краснеть при этом. Это первый шаг к тому, чтобы ощущать себя женщиной. Надев прекрасный кружевной комплект, ты почувствуешь себя увереннее, чем в подростковой маечке, поверь мне на слово. И вообще, все дело в ощущениях. Ты решила, что эта дурацкая прическа испортила тебе жизнь на ближайшие полгода? Ерунда. Даже с такой прической можно выглядеть настолько сексуально, что у каждого встречного мужика начнет выделяться слюна.

— Да зачем мне это?

— А ты попробуй. Смени свой унисекс на нормальные женские шмотки, подкрасься, наконец вымой волосы и пойди в тот же самый театр. Можешь не сомневаться: тебе сразу захочется выкинуть раз и навсегда все свои джинсы и свитера.

8

Первым, кто повстречал Алену на следующий день, оказался Илья Ганин. Они столкнулись на служебной лестнице театра. Увидев ее, актер замер, потом развел руками:

— Скажи, пожалуйста, это бульварное чтиво произвело такой благотворный эффект?

Алена бросила взгляд в большое грязное зеркало и чарующе улыбнулась:

— Всего лишь немного косметики, прошлогодние шмотки и… — она хотела продолжить о том, что у нее под прошлогодними шмотками, но вовремя остановилась.

— Теперь я непременно хочу дать тебе интервью! Вечером за ужином. Устроит?

Она пожала плечами и, неопределенно хмыкнув, проскочила мимо него вверх по лестнице. И почему она теряется в его присутствии? Что может быть проще, чем ответить: «Разумеется, устроит!» — ан нет, именно эти два слова костью застряли в ее горле. «Вот дуреха!» — обругала она себя, приближаясь к костюмерной. Но и тут ей не было суждено обрести покой. Открыв дверь, она натолкнулась на Лину Лисицыну. Та смерила ее своим покровительственно-томным взглядом:

— Ты похорошела. Определенно, — поджав губы, сообщила актриса. — Хочешь произвести впечатление на Журавлева?

— У меня вечером свидание, — с ходу соврала Алена.

— Надеюсь, не с кем-нибудь из нашего театра, — Лина выплыла в коридор.

— Что это с девушкой? — озадаченно спросила Алена тетку Таю.

Та появилась из-за ширмы с разноцветными лохмотьями в руках:

— Ты еще спрашиваешь?! Вот все, что осталось от костюма Офелии!

— А я думала, это ленточки.

— Ленточки! — фыркнула тетка. — Я над этим костюмом трудилась две недели. Шутник наш совсем распоясался.

— Шутник? Разве костюм порезала не Маша Клязьмина?

— Нет, — мотнула головой тетка. — Это версия Лисицыной, с которой я не согласна. Чтобы сотворить такое, нужно быть по-настоящему безумной, а Клязьмина хоть и не очень умна, но вполне вменяема. Кроме того, вот посмотри, — тетка снова исчезла за ширмой и, вернувшись, протянула Алене тетрадный лист бумаги со словами:

Страшись, сестра; Офелия, страшись,

Остерегайся, как чумы, влеченья,

На выстрел от взаимности беги.

Как и на всех предшествующих этому загадочных посланиях, строчки были не написаны от руки, а аккуратно вырезаны из текста пьесы. Ниже стояла подпись, тоже вырезанная из текста: ГАМЛЕТ.

— Нашла утром под стойкой, на которой висели костюмы к «Гамлету», — пояснила тетка. — Видимо, бумажку прикололи впопыхах, она и слетела на пол. Поэтому ее сразу не заметили.

— Ничего себе, шуточки! — Алена повертела листок в руке.

— Я говорила тебе, что дело плохо кончится? Поверь мне — это только начало.

— Да ну тебя! — отмахнулась Алена, но вышло это ненатурально. Ей и самой передалось теткино волнение.

— Одно дело пугать Журавлева, совсем другое — портить дорогущий костюм, — прокурорским тоном отчеканила тетка.

— И кто это, по-твоему?

— Понятия не имею. Позавчера, я хорошо помню, что, когда уходила домой, закрыла дверь костюмерной и ключ сдала на вахту. А к утру от костюма остались одни ленты. Так что это совершили ночью. Скорее всего кто-то из своих. Трудно представить, чтобы это сделал посторонний человек, правда? Главный всем пригрозил, что, если повторится еще что-нибудь в этом роде, он вызовет милицию, и та начнет настоящее расследование. Так что у нас теперь почти военное положение. Все друг друга подозревают и друг на друга дуются за подозрения.

— И что теперь?

— Жизнь продолжается, — ответила тетка. — Спонсор у нас щедрый, так что деньги на повторный пошив костюма изыскали. Кому какое дело, что мне придется дневать и ночевать в театре, чтобы вовремя сшить его еще раз?!

— Не переживай, — попыталась приободрить ее Алена, — ты же любишь свою работу.

— Не в таком количестве, — проворчала тетка и наконец обратила на нее свое родственное внимание. — Ты переменилась к лучшему. Неужели новая любовь?

— Пока нет, но готовлюсь к ней изо всех сил, — ухмыльнулась Алена.

— Какая бы шальная идея ни затаилась в твоей головке, выглядишь ты куда лучше, чем вчера.

— Может быть, так мне удастся соблазнить Журавлева на интервью.

— А я думала, тебе нравится Ганин? — тетка хитро покосилась на нее, отчего Алена смутилась и даже слегка покраснела.

— Ну, перестань, — хихикнула она, — он же актер.

— В первую очередь он все-таки мужчина, не правда ли? — улыбнулась тетка.

С этим Алена спорить не стала.

* * *

«Он появился неожиданно. В этом ухоженном красавце, смотрящем на мир насмешливо и слегка покровительственно, словно не бог, а он создал его за семь дней, Симона никогда бы не смогла узнать своего таинственного утреннего гребца, если бы не знакомое оцепенение, сковавшее ее тело, как только взгляды их случайно встретились. Она прижалась спиной к стойке, затравленно наблюдая, как он приближается к ней, благосклонно принимая приветственные пожатия встречных мужчин и двусмысленные поцелуи женщин. Все его любили, все им восхищались, иначе и быть не могло…»

— Да пошел ты на!.. — истерично взвизгнул Журавлев.

Алена вздрогнула и, оторвавшись от книги, раздраженно посмотрела на сцену.

Шел третий час репетиции. Обстановка была уже привычно нервозной. Прогоняли сцену из третьего акта, в которой бродячие актеры, поддавшись уговору Гамлета, играют драму про убийство короля. На сцене сначала долго репетировали музыкальный номер, потом — пантомиму, потом несколько раз пытались сыграть сцену целиком, но все что-то не клеилось: то фонограмма запаздывала, то исполнители путались, — словом, вся эта репетиционная тягомотина навеяла на Алену жуткую скуку, и она опять принялась читать роман. Уйти из зала она тоже не могла, так как в репетиции на сей раз участвовал Александр Журавлев, из-за которого действие и пытались прогнать целиком. Алена надеялась уговорить его дать интервью в перерыве. Но, по всей видимости, надеждам ее не суждено было сбыться — слишком уж он нервничал: то и дело оглядывался по сторонам, даже забывал текст, чего раньше с ним никогда не случалось. Видимо, странные послания действительно выбили его из колеи, и он никак не мог собраться с мыслями и начать творческую работу над образом.

— Да понял я! — раздраженно крикнул он режиссеру. — Тут я подскакиваю к Луциану, — он действительно прыгнул в сторону одного из актеров, — мы работаем четыре такта под фонограмму.

— Ладно, — сдался главный, — давайте конец.

— Король встает, — подала реплику Офелии Лина Лисицына.

— Испугался хлопушки? — театрально хохотнул Журавлев за Гамлета.

— Где фонограмма?! — рявкнул режиссер, органично вливаясь в действие на сцене.

Из приемников что-то крякнуло, потом зашипело, превращаясь в нестройный ряд звуков музыкального сопровождения.

— Бедлам! — режиссер вцепился в остатки своих волос.

Никто из актеров не обратил на него внимания. Всем хотелось поскорее завершить сцену и пойти обедать.

— Что с его величеством? — взвизгнула Наталья Прощенко — королева.

Вениамин Федоров схватился за грудь и выполнил еще целый ряд движений, призывающих зрителя поверить, что ему действительно дурно.

Олег Петрович Смирнов, играющий в пьесе Полония, тоже выкрикнул свой текст:

— Прекратите пьесу! — и замахал руками на танцевальную группу.

Федоров взвыл:

— Посветите мне. Прочь отсюда!

Раздался зловещий звуковой эффект, похожий на раскаты грома, потом в тишине порывисто свистнула флейта.

В этот момент из-за кулис белым привидением медленно и величаво выступил отец Гиви, органично дополняя собой общую картину хаоса. Сложив по-монашески ладони, он прошествовал к Вениамину и затормозил в метре от него.

— Огня, огня, огня… — нестройным хором пролепетали оторопевшие актеры.

Федоров затравленно покосился на гуру, потом — на режиссера и наконец тихо проговорил:

— Время медитации.

— Дурдом! — как всегда, томно изрекла Лина и, скрестив руки на груди, закатила глаза.

— А мне нравится, — развязно заметил Людомиров, — свежий взгляд на постановку. Гуру отлично вписался.

— Господи боже! Полдня коту под хвост! — устало вздохнула Прощенко. — Это же все заново прогонять.

— А не набить ли тебе морду?! — как-то уж очень многообещающе поинтересовался Журавлев у Вениамина.

Тот отступил ближе к кулисам, пробормотав, что, мол, у каждого человека свои потребности: кому-то нужно есть, кому-то медитировать. Но ему пришлось замолчать, так как Журавлев демонстративно сжал кулаки. И остальные актеры, похоже, разделяли его праведный гнев. Силы были неравны, тем более что виновник инцидента — отец Гиви — предпочел молча и невозмутимо покачиваться в стороне от основного действия.

— И долго нам еще терпеть эти выходки?! — взревел Журавлев.

— Перерыв! — с отчаянием в голосе крикнул главный и, сверкнув пунцовой лысиной, вылетел вон из зала.

* * *

«Неужели! Быть не может!» — сердце Алены ликовало. Удивительным образом неудачная репетиция удачно повлияла на ход событий. Журавлев ни с того ни с сего согласился дать интервью во время обеденного перерыва. Они сидели на одном из задних рядов зрительного зала, где интимная полутьма располагала к откровенности. Больше в зале никого не было, если не считать не то рабочего, не то осветителя, возившегося за задником декораций. Но он им помешать не мог, так как был слишком далеко. Александр возложил свои длинные ноги на спинку переднего сиденья, слегка склонил голову набок, пригладил изящной рукой густые черные волосы и, наконец, вспомнил, что рядом с ним девушка и журналистка. Он посмотрел на нее долгим задумчивым взглядом и неожиданно признался:

— Я настолько выбит из колеи, что просто невозможно передать словами!

Алена раскрыла рот. А что еще ей оставалось! Услышать такое от Журавлева! Журавлева, который на протяжении всей своей актерской карьеры старательно сохранял дистанцию со всеми, не говоря уж о представителях прессы. Да эту фразу можно было бы назвать вершиной откровения. Для нее наступили мучительные мгновения, она не готовилась к такому началу разговора, поэтому даже не представляла, что нужно сказать, ведь один неверный шаг — и все пропало. Однако все, на что она в итоге сподобилась, это понимающе покачать головой.

— Я знаю, что выгляжу глупо, — продолжал Журавлев, не обращая на нее внимания, — но никак не могу побороть в себе странное ощущение надвигающейся катастрофы. И гуру этот на меня так странно смотрит! — со злобой выдохнул он.

— Странно?

— Ну да! Так, словно увидал покойника.

— В любом случае вы единственный, на кого гуру обращает внимание, — сдержанно улыбнувшись, заметила она. — Я так до сих пор, кроме его длинного носа, ничего не разглядела. Мне он показывает только профиль.

— Давайте поменяемся! — грустно предложил Журавлев. — Не могу его выносить. Глаза у него сверлящие. Сейчас вот так посмотрел, словно попрощался.

— В конце концов, чего вы ожидали, вы ведь чуть не поколотили его подопечного. А если честно, мне понравилось…

— Да бросьте! — отмахнулся он. — Никому я здесь не нравлюсь. Все считают, что я украл роль у Ганина. Каждый только и думает, какую бы подлянку мне подкинуть. Разве вы не чувствуете?! — Журавлев отвернулся от нее и уставился назад, на открытую дверь зала.

— Если вы об этих дурацких записках, то Лине вообще платье порезали, — Алена не знала, что еще сказать. Уверять его, что актеры театра его обожают и совсем не думают, что он поступил нехорошо, каким-то путем отобрав роль у Ильи, было бы делом бессмысленным, потому что это неправда, и Журавлев это хорошо знал.

— Все это направлено против меня! — уверенно заявил Журавлев. — Дело не в Лисицыной! Вот увидите, костюмами дело не кончится. Разве вы не чувствуете? — он посмотрел на нее так требовательно, словно ожидал какого-то определенного ответа.

— Что?

— Что?! — он перешел на шепот и обвел полутемный зал глазами. — Что-то зловещее нависло над всеми нами. Я ощущаю это каждой клеткой. Я чувствую затхлый запах беды, — глаза его светились каким-то странным, лихорадочным блеском.

Алена даже испугалась, не сошел ли он с ума. Но тут же взяла себя в руки, успокаиваясь мыслью о том, что Журавлев — актер и всего лишь играет роль. Такое часто случается с актерами. Она растянула губы в робкой, настороженной улыбке:

— Всему виной чьи-то неудачные шутки. Кстати, с вами разве никогда такого раньше не проделывали?

Но, похоже, Журавлеву было не до воспоминаний, он снова отвернулся к двери и разочарованно проговорил:

— Я думал, хоть кто-то меня понимает.

— Я не думаю, что вам следует обращать внимание на эти розыгрыши. В конце концов, ваш страх только разжигает азарт того, кто пытается вас запугать.

— Наверное, вы правы, — на удивление покорно согласился Александр и вздохнул, — хотя мне никак не удается казаться безразличным, — он снова вздохнул. — Ну да ладно, вы же хотите задать мне какие-то вопросы?

Алена кивнула:

— Интервью с вами будет напечатано в декабрьском номере нашего журнала, как раз когда пройдет премьера «Гамлета», поэтому мои вопросы связаны в основном с этой вашей ролью и всем, что с ней связано…

— Я думаю, вы не станете писать про дурацкие записки и прочую дребедень, да?! — это был не вопрос и даже не просьба. Это было четко сформулированное условие только что составленного договора, который Алена, как журналист, должна была подписать. Она быстро заверила Журавлева в том, что ничего о теперешней нервозной обстановке в театре на страницы журнала «Оберег» не просочится.

— Ну хорошо… Начнем, — он так и не обернулся к ней, продолжая пялиться в сторону двери.

Алене даже показалось, что он кого-то ждет. Впрочем, особенно размышлять времени у нее не было Она быстро раскрыла блокнот, лихорадочно выискивая первый вопрос, который лучше всего задать в сложившейся полудоверительной атмосфере.

— Итак… — по-деловому произнесла она.

В этот момент Журавлев быстро кивнул кому-то позади себя и неожиданно резво вскочил на ноги.

— А знаете, — с совершенно несвойственной в последние дни жизнерадостностью заявил он, — кажется, скоро все наши неприятности с записками закончатся.

— Да?! — Алена ошарашенно посмотрела на него снизу вверх, не зная, что предпринять. Долгожданное интервью опять откладывалось — актер явно собрался уходить, а она ничего не может сделать, чтобы его остановить. Вряд ли он послушается, даже если она повиснет, уцепившись за лацканы его пиджака. Слишком уж решительным он выглядел.

— Да, — весело заверил ее Александр, протискиваясь по проходу и переступая через нее своими длинными ножищами, — кажется, я вышел на след неудачного шутника. Ждите сокрушительного скандала, потому что я почти уверен, чьих рук это дело!

— А наш разговор? — с отчаянием крикнула Алена, обращаясь к его удаляющейся спине. Она готова была разрыдаться.

— Подождите меня здесь, — донеслось до нее, — минут через десять я вернусь, и мы потолкуем. — Он вдруг обернулся в проеме дневного света и, наверное, улыбнулся, Алена это поняла по интонации голоса, лица его видеть она не могла — только темный силуэт в дверях. — Не обижайтесь, я скоро.

С этим она его и отпустила.

* * *

«Они танцевали долго, может быть, десять минут, может быть, два часа… Вдруг он начал рассказывать о своей книге. Она чувствовала его горячее дыхание у своего виска. Голос его звучал завораживающе. Он говорил так же, как писал, — искренне, красочно и четко. Симоне припомнились его недавно прочитанные строки: «Однажды она пришла на пляж Сан-Тропез. Музыка — волнительная и страстная — разрывала ночное небо. Танцующие пары кружились в тумане голубых огней. Тела людей содрогались в такт порывам ветра и барабанной дроби. И вскоре дам из высшего общества уже нельзя было отличить от уличных проституток. Свет потушили. Сначала на пять минут. В наступившей темноте слышались стоны. Когда фонари зажглись вновь…»

— Я давно хотела поговорить с вами, — услышала Алена прямо над ухом.

Она обернулась и машинально улыбнулась молоденькой девушке в объемном свитере.

— Маргарита Тушина, — представилась та, — вернее, просто Рита. Я в театре второй сезон.

— Очень приятно, — Алена еще раз улыбнулась, с трудом скрывая удивление. С чего бы актрисе молодого состава навязывать ей свое знакомство. Она вряд ли похожа на продюсера или еще на кого-нибудь, кто мог бы посодействовать продвижению актерской карьеры.

— Честно говоря, я до сих пор нахожусь под впечатлением вашей статьи о девушках из рекламы, — призналась Тушина. — И вообще, мне странно, что вас тут никто не замечает. Вы же настоящая знаменитость, поймали маньяка…

— Ну, это сильное преувеличение, — смутилась Алена, — я всего лишь сыграла роль червяка, на которого его ловили.

— А вот и нет, — Рита одарила ее невыразительной улыбкой. Впрочем, не только улыбка, вся она, с ног до головы, была какая-то бесцветная: пегие волосы, бледная кожа, небольшие серые глаза, тонкие черты лица. «С таким лицом не использовать косметику — просто преступление», — подумала Алена, ощущая при этом приступ стыда и раскаяния. Все-таки девушка подошла к ней, чтобы выразить восхищение ее профессионализмом, подобное не так уж часто встречается в жизни, а она ее тут разглядывает с пристрастием. Да и разглядывать, собственно, было нечего — фигуру Риты смело можно было назвать тщедушной — тоненькая шейка, легкий намек на грудь, ножки-палочки, наверняка под свитером кости торчат везде, где только можно.

— А над чем вы сейчас работаете? — в глазах Тушиной промелькнул безжизненный интерес.

«Странно, кто же в театре не знает, какого черта я околачиваюсь тут уже вторую неделю».

— Собираюсь взять интервью у Александра Журавлева, — все же терпеливо объяснила Алена.

— Все хотят знать о таких, как Журавлев, — с едва скрываемой грустью произнесла девушка, — а ведь он и без того достаточно известен. Странно, что никто не пишет о молодых актерах, — тут она улыбнулась так же невыразительно, как раньше, и пролепетала: — Ой, не подумайте, что я намекаю на себя. Я вообще никому неинтересна, я-то имела в виду Людомирова, например. Чем он хуже Журавлева? Пройдет года два, и он будет популярнее и Журавлева, и Ганина.

— Просто ужас какой-то, — рассмеялась Алена, — в этом театре все предсказывают. Кто — конец света, кто — чужие успехи, кто — собственную кончину. Просто общее помешательство. Я начинаю соглашаться с упомянутым Людомировым, что отец Гиви как нельзя лучше вписывается в вашу труппу. Практически свой человек.

— Не знаю, — под свитером девушки обозначились два остроконечных бугорка плечей, — мне кажется, что с появлением гуру в театре повисла какая-то зловещая атмосфера.

— Не может быть! Неужели и у вас те же подозрения?! — совсем развеселилась Алена. — Я вас успокою, вы не одиноки. Тут все только об этом и говорят.

— И все-таки вы должны были заметить, что гуру — довольно странный человек, — Рита не оценила Алениной шутки. Как раз, наоборот, ее маленькие глаза доверительно округлились, на минуту став неестественно большими. — Однажды вы уже вычислили маньяка, так что глаз у вас наметанный.

— Боюсь, я не оправдаю вашего мнения обо мне, — ухмыльнулась Алена, — да мне это и неинтересно. Все, что меня сейчас интересует, так это: когда я наконец смогу поговорить с Александром Журавлевым. Кстати, вы не знаете, куда пошел Журавлев?

— Нет, я столкнулась с ним в дверях. Я искала Лешку Людомирова, — она как-то странно замялась, притворно улыбнулась и, наверное, покраснела бы, если б щеки ее имели свойство хоть немного краснеть. Но кожа ее была хронически белой. Она судорожно оглянулась, явно чтобы скрыть смятение, с которым не могла сладить, потом быстро произнесла: — У меня было такое чувство, что он куда-то спешил. Может, его кто-то позвал к телефону?

— Нет, не к телефону, но его кто-то позвал. Несомненно. — Алена поднялась, в основном потому, что общение с Маргаритой казалось ей скучным и абсолютно ненужным. — Может, попробовать его разыскать? Он сказал, что уходит на десять минут, а прошло уже больше получаса. Скоро начнется репетиция — значит, я опять с ним не поговорю. Пойду скажу ему, что больше не стану за ним гоняться! — Алена так распалила себя этой речью, что в самом деле решительно двинулась к выходу в холл, чтобы отправиться на поиски Журавлева. «Какого черта!» — злость холодила ей спину — так бывало редко, только тогда, когда на нее нападал приступ самой настоящей ярости. А разве она не была терпелива?! Разве не она покорно ждала, пока ему надоест капризничать и строить из себя звезду? Пока он терзал ее, не находя для интервью получаса в своем не таком уж плотно забитом графике? И вот теперь, обнадежив ее, практически начав разговор, вдруг снова так нагло надуть и смыться?! Так что же еще он хочет получить взамен? Благодарность?! К чертям! В лучшем случае он обретет пощечину, в худшем — удар под дых!

— Кажется, он пошел к служебной лестнице, — услыхала она за спиной и нашла в себе силы благодарно кивнуть затылком. «Я спущу этого гада с лестницы, будь то служебная или парадная!» — продолжила Алена свой внутренний монолог, но вдруг неожиданное и коварное решение заставило ее резко остановиться рядом с большим, довольно грязным окном холла. Ну как же это раньше не пришло ей в голову?! Она просто скажет этому наглецу Журавлеву, что, пока он от нее бегал, редакционное начальство поменяло задание и теперь ей поручено писать про Илью Ганина! Вот это месть! Достойная быть вписанной в анналы истории коварства! А Борисыча она как-нибудь уломает!

9

Прошатавшись без толку по театру примерно с час, Алена пришла к выводу, что Журавлева она больше не встретит, по крайней мере сегодня. Куда она только не заглядывала, в каких помещениях ни побывала, но отыскать ускользающего актера так и не смогла. Куда он потащился открывать страшную тайну анонимных записок, наверное, одному богу известно! Ни в одном мало-мальски приличном помещении его не оказалось. Разве что судьба завела его в мужской туалет, но именно туда она сунуть свой нос не решилась. В конце концов, необходимо оставить человеку право на личную жизнь. Пусть этот человек и мерзкий тип, но тем не менее он тоже имеет право уединиться. Только уж очень надолго он исчез. Сказал — на десять минут, а получилось часа на полтора. Вот бесстыдник! Впрочем, последнее она подумала уже совершенно беззлобно. С того момента, как в голову ей пришла мысль о мщении, злость сама собой испарилась. Сегодня же она познакомит Журавлева со своим намерением брать интервью у Ганина, и тогда поглядим, кто за кем будет гоняться! Однако найти Александра все равно нужно, хотя бы для того, чтобы известить его об этом решении. За неимением лучших идей Алене опять пришлось идти в зал. На сцене снова репетировали, однако, к ее удивлению, Журавлева не было видно. Она нарочно подошла ближе к сцене, внимательно вгляделась в лица играющих актеров, потом пристально осмотрела тех, кто сидел в зрительном ряду, — определенно, Журавлев на репетиции не появлялся. Тем не менее она решила выяснить это у Ганина. Она присела в проходе так, чтобы ее лицо было на уровне уха Ильи, и шепнула:

— Журавлев не появлялся?

Тот, до этого увлеченно наблюдавший за действием на сцене, вздрогнул от неожиданности и, повернувшись к ней слишком резко, уткнулся носом в ее лоб и легонько простонал:

— Господи, ну кто же так налетает!

Она смутилась, отстранилась от него на безопасное расстояние и повторила:

— Журавлев не появлялся? Два часа его разыскиваю.

— Его все сегодня ищут, — Илья подвинулся, освобождая ей место рядом с собой, которое она с благодарностью заняла. — Должны были прогнать ту же сцену, которую до обеда прервал гуру, но никто не может найти нашу звезду. Парень здорово умеет прятаться.

— Да уж, — усмехнулась Алена, чувствуя, что его плечо слишком близко от ее шеи, — ускользнул от меня так мастерски. Я ни единого вопроса задать не успела. Странно, соглашается человек на интервью, а потом исчезает.

— Форменная скотина, — с чувством прошептал Илья и осторожно придвинулся еще ближе.

Алена ощутила легкое волнение, одновременно сознавая, что по всем законам приличия должна быстренько отстраниться, но ничего не могла с собой поделать. Так и осталась сидеть, словно зачарованная.

— И как же вышли из положения? — поинтересовалась она, чтобы прервать неловкую паузу, которая возникает всякий раз, когда два человека ведут себя не вполне естественно.

— Прогоняют вторую сцену из второго акта, — быстро ответил Ганин и, ощутив неловкость их близости, слегка отодвинулся.

Она облегченно вздохнула.

— Кто там щебечет?! — гневно взревел режиссер, поворачиваясь в их сторону.

Оба разом втянули головы в плечи.

— Господи боже! Заговорщики! — повернувшееся к ним лицо Лины источало надменную обиду. Понятно было, что она не могла перенести тот факт, что кто-то из ее партнеров шепчется не с ней.

— Не мешай людям, — резво встрял Лешка Людомиров. Похоже, что этот проныра поспевал всюду, — у людей деловое свидание. Они вместе ищут Журавлева.

— Любезные! — заорал главный, забыв о репетиции. — Не хотите ли выйти вон, к дьяволу?!

— Тсс… — все четверо прижали указательные пальцы к губам и перемигнулись.

Лина и Людомиров отвернулись, причем последний успел понимающе подмигнуть Алене, за что она его тут же возненавидела.

— Спасибо, Розенкранц и Гильденстерн! — с видимым трудом выговорил Вениамин Федоров, опасливо косясь в сторону правой кулисы. Скорее всего он опасался, как бы оттуда опять не вышел молящийся гуру.

— Спасибо, Гильденстерн и Розенкранц, — подала реплику Наталья Прощенко, —

Пожалуйста, пройдите тотчас к сыну.

Он так переменился! Господа,

Пусть кто-нибудь их к Гамлету проводит.

Актер, играющий Гильденстерна, поклонился в пояс, совсем как русский Иван в постановке Ромма:

Дай Бог, чтоб наше общество полней

Пошло ему на пользу!

Прощенко кивнула:

— Бог на помощь.

Главного почему-то не раздражало неожиданное вливание народно-фольклорных интонаций. Может быть, он вообще думал о другом. Может, его мысли, как и у всех в этом зале, занимал вопрос, где шляется Александр Журавлев. Алена покосилась на режиссера, который с отстраненным видом наблюдал за действиями актеров.

Народ там зашевелился. Кто-то, согласно мизансцене, двинулся было за кулисы, но в этот момент откуда-то снизу раздался еле слышный лязг. В следующее мгновение Алене показалось, что мир сходит с ума. Впрочем, она в своем убеждении была не одинока. Все, как один, и на сцене, и в полутемном зале вздрогнули. Сцена начала медленно двигаться. Вернее, начала двигаться ее центральная часть. Алена инстинктивно вжалась в спинку кресла, поскольку в следующий миг ей показалось, что декорация неуклонно ползет прямо на нее, грозя обвалиться в зрительный зал всей своей картонно-деревянной массой. Лина тоненько пискнула и прильнула к Людомирову, что совершенно не соответствовало ее статусу. По статусу она должна была бы перепрыгнуть через ряд и прильнуть к Ганину, но страх оказался сильнее. На сцене все смешалось. Из-за кулис повыскакивали перепуганные актеры, среди которых мелькал белый капюшон отца Гиви. Все они сбились ближе к краю, с ужасом наблюдая за ползущим остовом центральной части декоративного замка.

— Кто включил сцену! — не своим голосом завопил главный и схватился за лысину. — Где механик, мать вашу!

Его никто не слушал. Внезапно движение прекратилось, по залу разлилась напряженная пауза.

— Да кто ж его знает, за каким хреном нажали кнопку. Руки бы пообрывать, шутнички! — раздался скрипучий голос откуда-то из-за кулис. Скорее всего он принадлежал механику сцены. — Сейчас все вернем на место.

Все расслабились. И тут раздался истошный, заходящийся крик Лины. Она заорала так пронзительно, что Алене показалось, будто этот крик вытесняет сознание из ее головы. Лисицына, не переставая, кричала на одной ноте, указывая рукой куда-то наверх задника декораций. Алена проследила за ее жестом и едва удержалась, чтобы тоже истошно не заорать. Журавлев никуда не уходил, он не пропустил репетицию, он на ней присутствовал, если это можно было назвать присутствием. Его тело висело в двух метрах от пола, распятое на скрещенных досках, составляющих основной остов декорации. Руки и ноги его были плотно привязаны, а голова безвольно свисала. В его груди торчала длинная шпага. Белая рубашка, от ворота до самого ремня брюк, была пропитана кровью. Кровь капала и с ботинок, капала прямо на доски сцены, оставляя на них темные пятна. Людомиров наконец опомнился и зажал Лине рот ладонью. Та тут же обмякла и повалилась на сиденье без чувств. Все замерли. В этой тишине Алена отчетливо услышала стук капель, стекающих с ботинок Журавлева. Позади, на режиссерском столе, с невообразимым треском грохнулась лампа. Первым опомнился Илья. Он пулей понесся к сцене, в один прыжок взобрался на довольно высокий помост и подлетел к телу Журавлева.

— Да помогите же мне! — хрипло крикнул он, пытаясь поддержать Александра за ноги. — Может, он еще жив. Алена, вызови «Скорую»!

Алена повернулась и побежала к выходу. Позади нее послышался гул многих голосов и движение.

* * *

— Какой ужас! — в который раз прошептала тетка Тая. Она сидела, сгорбившись в кресле, и, обхватив плечи руками, монотонно раскачивалась из стороны в сторону. — Какой ужас!

Лина Лисицына подняла на нее опухшие от слез глаза. Впервые актриса выглядела естественно, как вполне нормальный человек.

— Милиция закрыла зал. Говорят: зря мы его сняли с досок, — лицо ее снова перекосилось в беззвучных рыданиях.

Алена стояла у окна, отрешенно наблюдая за всеми. Она поймала себя на том, что ничего не может чувствовать, ни о чем не может думать. Смерть опять вошла в ее жизнь с черного хода, вошла неожиданно и поэтому особенно жестоко. Приехавшие врачи «неотложки» констатировали, что Журавлев был убит не менее, чем час назад. От дальнейших объяснений они отказались и увезли тело. Милиция подоспела вместе со «Скорой», и оперативники уже второй час толкались на месте происшествия. Обо всем этом Алена узнала от Лины и тетки Таи. Сама же она не могла заставить себя тронуться с места, словно приросла к этому чертову окну на веки вечные.

— Они хотят поговорить со всеми, — тетка Тая оглянулась на племянницу, — так что и тебе придется. Ты же его видела последней.

— Предпоследней, — машинально поправила ее Алена.

— А кто же тогда видел его последним?

— Убийца, — она отвернулась к окну и вгляделась в желтый круг фонаря. Семь часов вечера — совсем темно. В густом луче света мирно кружились пухлые хлопья снега. «Наверное, завтра будет оттепель. Снег всегда к перемене погоды», — как-то машинально отметила она.

— Ты считаешь, что его убили? — идиотским голосом спросила Лина.

Алена тут же почувствовала раздражение, которое не в состоянии была скрыть:

— Разумеется, нет! Просто он сначала привязал себе руки к доскам, а потом воткнул в грудь заточенную рапиру.

— Да… — протянула Лина. — Он был очень оригинален, но не до такой же степени.

Этого Алена уже не могла вынести. Сейчас Лина начнет вспоминать о Журавлеве, как обычно вспоминают о покойниках, и тогда мир точно перевернется. Мир перевернется, или она сойдет с ума, что для нее, собственно, принципиальной разницы не имеет. Она порывисто повернулась и, с усилием оторвавшись от окна, быстро зашагала к двери костюмерной. В этот момент постучали. От неожиданности она застыла посередине комнаты. Тетка Тая и Лина разом вздрогнули. В дверь постучали еще раз.

— Д-да, — робко ответила тетка Тая.

Дверь осторожно раскрылась. Алене показалось, что пол костюмерной дернулся под ее ногами. На пороге стоял Вадим Терещенко.

Улыбка, которую можно было бы назвать дежурно-профессиональной, сползала с его лица по мере того, как он постепенно узнавал в этой девушке, с удивленно выпученными глазами, свою давнюю знакомую, Алену Соколову. Наконец напряженная работа зрительной памяти и мышцы лица достигли полной синхронизации, и уголки его губ опустились в горестной ухмылке.

— Господи боже, только не это! — еле слышно буркнул он и дернулся было к выходу, но остановился и растерянно уставился на тетку Таю.

— В-вы из милиции? — вопрос, давшийся ей с большим трудом (она даже побледнела), вовсе не звучал как дурацкий, потому что на Терещенко был обыкновенный штатский костюм, а вовсе не милицейская форма.

— Кем бы вы ни были, заходите, — Лина мгновенно преобразилась, кокетливым движением ручки вытерла глаза, приоткрыла ротик в полуулыбке, чтобы показать, какие у нее красивые резцы, впрочем, не забыв при этом оставить на личике легкий налет грусти, приличествующий случаю. Словом, теперь она выглядела, как дама из общества, у которой только что пропал кошелек, или что-нибудь в этом роде.

Однако Вадим не обратил на нее никакого внимания. Он перевел ошарашенные глаза с тетки Таи на Алену, потом почему-то бросил взгляд на запыленную люстру под потолком, раскрыл рот, закрыл рот и наконец простонал сквозь зубы:

— Ну ты-то что здесь делаешь?!

Тетка Тая и Лина уставились на него, ничего не понимая.

— Можешь не рассчитывать, что я притащилась сюда в надежде увидеть тебя, — прорычала в ответ Алена, потому что отнесла этот вопрос именно к себе. А кому еще из присутствующих Терещенко мог его задать?

— Уж лучше бы это было так, — грустно изрек он, — потому что теперь оправдываются мои самые худшие подозрения…

— И какие же?! — сощурилась она, мучительно желая вцепиться в его смазливую физиономию.

— Ты просто какой-то ангел смерти. Вечно торчишь рядом с трупами.

— На себя посмотри!

— У меня профессия такая.

— Между прочим, у меня тоже есть профессия. Если бы я знала, что Журавлева убьют, ни за что не потащилась бы в театр именно сегодня, чтобы взять у него интервью.

— Аленушка для вас ценный свидетель, — робко заметила тетка Тая, желая поднять вес племянницы в глазах неизвестного, но чересчур сердитого следователя.

— Кто бы сомневался, — невежливо буркнул Терещенко и покосился на Лину Лисицыну. Та, разумеется, тут же растаяла, заиграв плечиками.

— Точно, — не унималась тетка Тая, хотя Алена и показала ей кулак за спиной, — Алена последняя видела Александра живым…

— Предпоследняя, — усмехнулась Лина, — последним его видел убийца.

— Черный юмор, — Вадим излишне тепло взглянул на Лину.

Та расцвела еще больше.

— Надо же выживать как-то в таких обстоятельствах, — небрежно заметила она, — юмор, даже черный, в этом случае помогает.

— Рад за вас, — Вадим даже слегка поклонился Лисицыной, что совершенно взбесило Алену. Неужели этот надутый идиот, изображающий из себя представителя закона, не видит, что перед ним просто размалеванная кукла, которая еще и жеманничает! И он еще смеет ее оскорблять в присутствии этой пустышки!

— Да что вы тут из себя изображаете! — взревела Алена таким неестественным басом, что на всех остальных напал настоящий столбняк.

Она непременно прошлась бы по достоинствам и недостаткам каждого из присутствующих в отдельности, но тут дверь снова отворилась, и на пороге появился очень представительный мужчина, которому явно уже перевалило за пятьдесят. Представительным его делали длинные седые усы, которые он носил на манер Буденного и которые, несомненно, являлись для него предметом гордости и выражения мужского достоинства. Во всем остальном при ближайшем рассмотрении он оказался весьма заурядным типом, несколько недовыглаженным, недовычищенным и чересчур замотанным. Правда, кроме выразительных усов, у него еще были черные живые глаза, которые в других обстоятельствах, наверное, демонически блестели, однако теперь светились тусклой усталостью. Алена оборвала свою пламенную речь на полуслове и уставилась на вошедшего. Терещенко живо повернулся к нему.

— А вы тут времени даром не теряете, — вяло ухмыльнулся обладатель роскошных усищ, — начали опрос свидетелей?

— Ну… не совсем… — Вадим явно не нашелся с ответом. — Просто хочу собрать всех в каком-нибудь просторном помещении. В зале ведь пока нельзя.

— А что говорит режиссер?

— Он еще долго ничего не скажет, у него шок. Он ушел в себя.

— Н-да… Будем надеяться, вернется… — усатый пожевал губами. — Ну смотри сам, по мне, подойдет и фойе.

Он было развернулся, чтобы покинуть помещение, но тут тетка Тая повела себя очень странно — она вытянула шею, прищурилась, словно пыталась рассмотреть спину выходящего до мельчайших подробностей, и наконец тоненько взвизгнула:

— Не может быть! Славик!

Усатый дернулся, остановился и медленно обернулся.

Пауза была длинной. Молодежь боялась пошевелиться, чтобы не нарушить пристальное взаимное вглядывание представителей старшего поколения. Наконец мужчина расплылся в улыбке и едва слышно выдавил:

— Тая?

Тетка Тая лихорадочно закивала:

— Узнал!

— Ты почти не изменилась, — легко соврал он.

— А ты совсем другой, — быстро пролепетала она, задыхаясь от волнения, — я бы тебя не узнала! Только со спины тот же. Такая походка знакомая, ни за что не забуду. Вот так же ты шел тогда по перрону, помнишь?

— Помню, — грустно подтвердил он, явно не намереваясь уходить.

— И усищи отпустил, а вот глаза… Я сейчас вижу, что глаза у тебя те же.

— Вот уж не ожидал тебя встретить, — усатый Славик мгновенно покраснел и, окончательно смутившись, потупил взор, — можно сказать, на закате жизни, да еще при таких обстоятельствах…

— Скажешь тоже — на закате жизни! — кокетливо возмутилась тетка Тая. — Прошло-то всего каких-нибудь двадцать восемь лет.

— Двадцать восемь лет и четыре месяца, — хрипло поправил ее Славик.

— Надо же, запомнил, — щеки тетки Таи вспыхнули апрельскими тюльпанами.

Вадим недоуменно взглянул на Алену, ища ответа. Та только пожала плечами. Ей отчаянно захотелось выйти из комнаты и вытащить остальных, чтобы оставить эту пару наедине. Все ее шестое, седьмое и даже восьмое чувства твердили об одном: уединение — это все, что нужно двум немолодым людям. Лина, Вадим и она сама в этой комнате совершенно лишние. Однако Терещенко, похоже, не собирался разделять ее чувства, он стоял, как столб, навытяжку, совсем по-военному, Лина же, удобно расположившись в кресле и раскинув руки по подлокотникам, пожирала его масляными глазками. Понятие приличия было ей незнакомо. Усатый Славик присел на краешек дивана и, уперев взгляд в носки своих ботинок, долго созерцал на них грязные потеки, потом вздохнул и проговорил чистым, каким-то помолодевшим голосом:

— А я ведь тебя искал. Писал с целины, но ты не отвечала, а когда вернулся в Ленинград, ну, просто землю носом рыл…

— Отца перевели в Москву, мы все переехали. Да и потом, я так на тебя тогда злилась! Ведь это ты виноват в том, что я вышла замуж.

— За Грунина?

— Нет, — неуверенно хохотнула тетка Тая, — Грунин остался в Ленинграде. В Москве меня мама сосватала за доцента. Такой оказался зануда. В очках. Филолог.

— А ты говорила, что Борис Ефремович любил петь, — ни с того ни с сего встряла Алена и сама себе шикнула.

Терещенко тоже ей шикнул, и они обменялись ненавидящими взглядами. Алена в это мгновение решила, что вовсе он и не симпатичный. Да просто белобрысый урод. Однако интимность встречи была нарушена. Усатый следователь и тетка Тая враз посмотрели на нее теплыми взглядами.

— Любил петь, только не умел, — по инерции продолжила тему тетка.

— А это твоя дочь? — усатый кивнул на Алену.

— Племянница, — улыбнулась тетка.

— А… — протянул ее собеседник несколько облегченно.

— Вот как раз по этому поводу, — начал было Терещенко, кивая на Алену, но усатый отмахнулся от него и снова переключился на тетку Таю:

— И как дела у твоего мужа, он уже, наверное, доктор наук?

— Ай ты, господи, — хохотнула та, — Славик, ты все такой же нерешительный! Ладно, чтобы не перечислять всех моих бывших мужей, законных и незаконных, скажу откровенно: теперь я одна.

— Не может быть! — восхитился он.

— Точно! — рассмеялась тетка Тая.

Он тоже было заулыбался, но потом вдруг посерьезнел, его густые брови сошлись на переносице:

— И много их у тебя было?

— Да ладно вам, господин следователь, были и прошли. Какая разница-то, — Тая тоже перестала смеяться, глаза ее наполнились туманной задумчивостью. — Надо же, когда провожала тебя на вокзале, думала: никогда, даже если встречу, нипочем не заговорю. А вот теперь смотрю на тебя и радуюсь, как последняя дура!

— Время лечит, — кивнул следователь. — Действительно, что было, то прошло. Так как зовут племянницу? Неужели это Наташина дочка? — он снова повернулся к Алене. Ее предположение насчет глаз оказалось абсолютно верным — они блестели, как черные маслины, только что вытащенные на свет из банки.

— Алена, — представилась она.

— Кстати, Алена — ваша козырная карта, — доверительно проговорила тетка Тая, всем телом подавшись в ее сторону. — Она последняя, кто общался с убитым Журавлевым. Я уже говорила вашему молодому человеку, — тут она кинула укоризненный взгляд на Вадима, — но он как-то неадекватно отреагировал.

— Еще бы! — фыркнул надутый Вадим. — Вячеслав Иваныч, да ведь Алена…

Тот снова прервал его жестом и пожевал губами:

— Алена, Алена… уж очень это имя мне… что-то напоминает…

— Правильно, — упрямо заявил Терещенко, — дело о маньяке, который убивал девушек, рекламирующих женские гигиенические средства.

— Так вы та самая Алена?! — Вячеслав Иванович даже привстал с дивана.

— Да, — скромно призналась она.

— Везет же вам, — он снова сел и обратился к Терещенко: — И ты все время молчал?! Ведь я мог бы встретить Таю еще летом! Ну и молодежь!

— Откуда же я знал, — вяло огрызнулся Вадим.

— А! — догадалась Алена. — А вы, должно быть, Горыныч.

Усатый следователь явно смутился, бросил короткий взгляд на тетку Таю и наконец уперся взглядом в побледневшего Вадима.

— Давно я не драл ничьих ушей! — слишком внятно процедил он.

10

— Я не обязана тебе ничего рассказывать. Сам узнавай все и про всех! — гневно выпалила Алена, следуя по длинному коридору широкими и решительными шагами.

Терещенко семенил рядом, только что не на полусогнутых.

— Тебе же не трудно обрисовать ситуацию в театре. Кто на кого зуб имел и так далее. Ты в этом замечательно разбираешься, — попытался подлизаться он, но достиг совершенно обратного результата. Злость ее дошла до точки кипения. Она резко остановилась, так резко, что пиджак от костюма, обтягивающий ее фигуру, легонько треснул. Алена не обратила на это никакого внимания, она уперла руки в бока и, глядя ему в глаза, прорычала:

— Пускай тебе Лисицына обо всем рассказывает. У вас с ней, как ты выражаешься, завязался неформальный контакт!

— Лисицына может рассказать только субъективно, а мне нужны объективные наблюдения, — он вдруг улыбнулся, — к тому же твоя Лина только и умеет, что кокетничать. По-моему, с мозговой деятельностью у нее сильные проблемы.

— Она известная актриса, — Алена почему-то перестала злиться.

— Это еще не признак ума, — упрямо заявил Терещенко.

— По тому, как ты меня встретил, могу предположить, как ты отзываешься обо мне!

— Ну, хорошо, — сдался Вадим, — я не ожидал тебя увидеть. Считай это шоком, ушатом ледяной воды на мою голову, да чем угодно. А ты потрясающе выглядишь. Очень изменилась.

— Неужели? — сощурилась она. — Ну зато в следующий раз, когда пройдет еще лет двадцать, ты тоже сможешь соврать, что я все такая же, как прежде.

— Не злись, Ален, — потупился он, — я действительно свинья. Я вовсе не хотел разрывать наши замечательные дружеские отношения. Просто заработался: новое место, куча дел. Мне и выспаться-то как следует не удается.

Она снова двинулась вдоль по коридору. Вадим потащился следом.

— Так ты поговоришь со мной? — услыхала она, но огрызнуться не успела — из-за поворота показалась фигура в белом.

Увидав людей, человек в белой куртке с капюшоном, надвинутым на самый кончик носа, замер, простер руки к потолку и зычно изрек:

— Плохое место! Беды великие! Офелия в воде!

От неожиданности Алена остановилась, Терещенко тут же налетел на нее. Получив желаемый эффект, гуру двинулся дальше, не проронив больше ни слова. Алене показалось, что он даже начал тихонько насвистывать.

— Это кто еще такой? — прошептал Вадим.

— Отец Гиви, местный гуру. Прибыл прямо из Голливуда.

— А почему Офелия в воде?

— А где ей еще быть? Ты что, «Гамлета» не читал?

— Дурдом какой-то тут! — вздохнул он.

— Это не дурдом, это театр. Впрочем, это одно и то же, — наставительно заметила Алена.

— Слушай, без гида я тут не разберусь. Ради всего святого сжалься надо мной!

— Бог подаст! — хмыкнула она, упиваясь своим злорадством.

* * *

В фойе театра собрались все — начиная от режиссера и кончая дворником Палычем. Первый сидел в большом кресле у стены в глубокой прострации. Время от времени он шевелил бескровными губами и обводил фойе безучастным взглядом. Директор театра, поджарый старикан по фамилии Архитектор, быстро манипулировал пальцами, перелистывая страницы своего потрепанного блокнота, словно что-то пытался там отыскать. С директором театра Алена знакома не была, если не считать того, что она пару раз столкнулась с ним у служебного входа. Так что ничего об этом человеке сказать не могла. Актеры и остальная интеллигенция театра вели себя сдержанно, каждый на свой лад выражая скорбь по безвременно ушедшему коллеге. Уборщицы и гардеробщицы тихо плакали, беззвучно сморкаясь в белые платочки. Подсобные рабочие и осветители держались с видимым безразличием, взгляд их с утра уже был смешан с водкой, поэтому они вообще мало что понимали из происходящего. Словом, собрание выглядело довольно пристойно. Первым выступил Горыныч. Он вкратце обрисовал суть дела, предупредил, что с каждым из присутствующих будет проведена беседа, что в целом эти беседы должны помочь следствию и так далее. Алена украдкой поглядывала на тетку Таю и с удовольствием замечала, с каким восхищением взирает та на своего давнего знакомого. Теперь Алене казалось, что бремя устройства личной жизни родственницы с нее спало. Иногда она сама ловила молящие взгляды Вадима Терещенко, он просто неприлично пялился на нее, но она предпочитала их не замечать. Пусть помучается. Надо сказать, что не только злорадство удерживало ее от общения с Вадимом. Ей вовсе не хотелось влезать в новое следствие. Она уже по горло сыта убийствами и убийцами. Однажды она уже расследовала массовые убийства, и что из этого вышло? Да ее саму чуть не убили! Нет, дважды на одни грабли она не наступит. Она всего лишь журналистка-неудачница, опоздавшая с интервью — вот и все. Остальное — дело милиции. Сейчас она поговорит со следователем (уж лучше бы это был кто-нибудь другой, а не Терещенко) и забудет дорогу в этот театр, пока дело не закроют.

— Ты уже сообщила в свою редакцию? — шепнула Настена.

— С чего это? — Алена развернулась к ней всем корпусом. — Я не телетайп.

— Ну и дуреха! Лично я уже позвонила Коржику. Он сюда летит на всех парах вместе со своей съемочной группой.

— Ну и будет тебе на орехи.

— А кто узнает? — с невинным видом заявила та и демонстративно пожала плечами.

— Я считала, что ты без ума от Журавлева. По крайней мере, меня его смерть расстроила, хоть я и не была почитательницей его таланта. А ты бегала на все его спектакли, такими взглядами провожала… — изумилась Алена, которая подумала, что ей почему-то и в голову не пришло сообщать кому-либо о трагической гибели актера.

— Не строй из себя святошу, — скривилась Настя, — это ведь журналистика, детка! Народ должен знать, кто-то народу обязан рассказать. И лучше, если этот кто-то будет Коржиком. Журавлева не вернешь, хоть он и был лапочкой, а Коржику такая новость поднимет рейтинг.

— Не продолжай, — Алена замахала на нее руками, — сделала, и бог с тобой. Только не разглагольствуй. Звучит это как-то слишком уж цинично.

— Но ты же непременно напишешь о своем последнем интервью с Журавлевым. Не прикидывайся, если сама не догадаешься, твой главный редактор тебя заставит. Ты же последняя, кто видел его живым.

— Предпоследняя, — уже машинально повторила Алена и со злостью плюнула: — Тьфу ты! Черт бы побрал ваш театральный мир!

— Знаешь, — Настена проникновенно посмотрела на нее, — с тех пор как ты начала увлекаться дамскими романами, ты очень изменилась. Брось их, они тебя не красят.

— Я буду вам очень признателен, если вы вспомните до мелочей все странности, которые произошли за последние несколько дней, а может быть, и раньше, но, по вашему мнению, связаны с этой… страшной трагедией, — загробным голосом закончил Горыныч и в полном молчании опустился на стул.

Пауза затянулась. Актеры начали перешептываться и явно не собирались вступать в обсуждение. Горыныч с надеждой покосился было на главного, но тут же отвернулся — тот по-прежнему находился в прострации, раскачивался из стороны в сторону с горестной миной и шевелил белыми губами.

Он снова окинул зал взглядом и спросил уже менее решительно:

— Может быть, случилось нечто странное, что известно всем?

Спустя минуту он предпринял вторую попытку расшевелить безмолвствующий зал:

— Товарищи, ведь произошло страшное и жестокое убийство. И оно явно связано со спектаклем, который вы ставите. Ну, напрягитесь.

Следствие зашло в тупик, еще не начав движение. Алена любила тетку и не могла видеть, как на ее глазах только что обретенный знакомый Таи терпит крах, поэтому встала и смело спросила собравшихся, тем не менее обращаясь к Терещенко:

— А как быть с записками?

— Записками? — встрепенулся Горыныч.

Зал тоже оживился, словно с потолка закапал кипяток. Все заерзали, зароптали — кто недовольно, кто даже саркастически, но следователь замахал на актеров руками и кивнул Алене.

Та поняла его знак и громко продолжила:

— Я знаю, что Журавлев получил, как минимум, две записки с угрозами. Платье Лины Лисицыной порезали в костюмерной и возле него также нашли записку с угрозой. А на собрании кто-то подложил череп на стол главного режиссера, а под ним нашли еще одну записку.

— Ой, ну это же просто чьи-то глупые выходки, — томно пропела Лисицына.

— Не думаю, что кто-то изрезал дорогой театральный костюм, а потом заколол известного артиста лишь для того, чтобы потом просто посмеяться, — упрямо заявила Алена. — Ведь в записке, которую отдал нам Журавлев, прямо говорилось: «Что живо, то умрет». Разве это не угроза?

— Ну и какая тут связь, — Лина оглянулась и посмотрела на Алену, как профессор на дебильную студентку. — Я тоже нашла записку в своей гримерке. — Нарочито переигрывая, она продекламировала:

— Опускайте гроб!

Пусть из ее неоскверненной плоти

Взрастут фиалки!  — Помни, грубый поп:

Сестра на небе ангелом зареет,

Когда ты в корчах взвоешь.

Закончив, Лисицына обвела горделивым взглядом притихших коллег. Осветитель у стены громко икнул и хихикнул.

— А вот мне лично все это не кажется смешным, — Вениамин Федоров предпочел встать, чтобы подчеркнуть важность своего заявления, — я тоже нашел на своем столе послание:

Средь нас измена! — Кто ее виновник?

Найти его!

И мне все это очень не нравится. Если кто-то и шутит, то шутит невероятно жестоко. Особенно учитывая сложившиеся обстоятельства.

Вениамин скорчил скорбную мину и медленно опустился на стул. В рядах осветителей послышалось робкое оживление, которое стихло, едва начавшись. А основной зал снова загудел. Обнаружилось еще пять посланий, которые тоже продекламировали. Все они являлись выдержками из «Гамлета» и имели разных адресатов. Ко всеобщему удивлению, последним от стены отлепился дворник Палыч и, гундося, сообщил, что и ему пришло похожее письмецо, но вспомнить его содержание он не может. Сказав лишь, что письмо было очень поэтичным, он закрыл глаза и нараспев проговорил: «Но тихо старость подошла, и все умчалось без следа», — потом смутился и замолк.

— А где письмо-то? — раздался дружный хор голосов.

Тут Палыч совсем сконфузился и признался, что вчера они медитировали с гуру, а потом недоеденную селедку завернули в бумажку, которую Палыч откопал в кармане своей телогрейки. Кажется, этой бумажкой и было то самое письмо.

— Вранье все это! — басом взревел Вениамин Федоров. — Не медитировал ты, а пьянствовал с каким-нибудь ханыгой! Гуру здесь ни при чем! Просто у него особенность такая — всем кажется, что он где-то поблизости.

— Но письмецо-то было! — упрямился Палыч.

— Нет, это просто безобразие! — громогласно возмутился Вениамин. — Походя порочить святого человека. Постыдился бы!

— Не знаю, как там у остальных, а у меня видения начинаются только после второй бутылки, — гордо заявил Палыч, — а вчера мы не больше трех на двоих раздавили…

— Знаешь ли ты, грешник, — Федоров распростер руки над залом, — на кого поднял меч?!

— Послушайте, товарищи! — Горыныч посчитал своим долгом прервать бесполезный спор. — Если записки — всего лишь чья-то шутка, то этому человеку нужно признаться, потому что дело серьезное, следствие может пойти по ложному пути. Я все понимаю — театральный мир и все такое, без розыгрышей нельзя, но хочу призвать вас к гражданской ответственности…

— Не думаю, что это поможет! — ехидно заметила Настена Алене на ухо.

Однако в этот момент встал Людомиров. Он взъерошил волосы и, пожав плечами, тихо проговорил:

— Ну если вы давите на нашу гражданскую ответственность, то письма наши.

Все как один недоуменно уставились на него.

— А что такого, — он улыбнулся и развел руками, — мы с ребятами решили, что это будет забавно.

Поднялось еще несколько молодых актеров. Среди них Алена отметила и свою недавнюю непрошеную собеседницу — тщедушную Риту Тушину. Она выглядела бледной и перепуганной, чего не скажешь о Людомирове — скорее всего тот до сих пор гордился своей великолепной выдумкой.

— А платье?! — с вызовом спросила его тетка Тая.

— Платье и людей мы не резали, — ответил он и сел.

Остальные последовали его примеру.

— А Журавлеву вы тоже писали? — Алена сама удивилась своему вопросу.

Людомиров оглянулся и заинтересованно посмотрел на нее:

— Ну да. Только вот послания в адрес Лины Лисицыной я не помню. Лина, ты ничего не перепутала?

— Могу показать, — фыркнула та.

— Впрочем, мы просто вырезали строчки из текста. Могли и не запомнить всех. Потом разложили по гримеркам, кому два в разные ящики стола, кому одно, — в общем, если найдете, не пугайтесь.

— Очень великодушно! — хмыкнул Илья Ганин, впервые за все собрание разомкнув плотно сжатые губы.

11

Алена в который раз с тоской оглядела полупустой зал ресторана и с трудом подавила зевок. Прошло уже более десяти минут, как она сидела за столиком и свирепела от скуки, выслушивая своего собеседника — последнего протеже Корнелии Севрюковой, претендующего на устройство ее личной жизни. Приглашение на ужин пришлось весьма кстати. В другой день она нипочем не согласилась бы на знакомство такого рода, но сегодня был ужасный день, так что под вечер перед ней встал выбор: то ли сидеть дома, борясь с кошмарными воспоминаниями, то ли последовать совету своей новоявленной свахи и решиться на это спонтанное свидание. Разумеется, Алена предпочла последнее. И напрасно. «Никогда еще не тратила время так бесполезно!» — в сотый раз раздраженно подумала она и посмотрела на своего мучителя. С виду он был недурен, хотя и абсолютно не в ее вкусе — черные кудри, квадратная физиономия с тяжелым мужественным подбородком, крупное, в меру упитанное тело, в общем — здоровяк. Такого хорошо бы сфотографировать на рекламный плакат поливитаминов — цены б ему не было. Корнелия, по всей видимости, постаралась на славу, перерыв свою пока еще (слава богу!) скудную картотеку, чтобы отыскать столь редкостный экземпляр. Она почему-то посчитала, что он подходит Алене по всем параметрам. Однако на поверку оказалось, что беседовать им абсолютно не о чем. Сергей, так звали находку Корнелии, с первой минуты их встречи говорил исключительно о своей маменьке. Увидев Алену, он так и заявил: «Как было бы здорово, если бы мама с вами познакомилась». Дальше мог бы и не продолжать, ей стало все понятно, захотелось вежливо распрощаться и вернуться домой, по пути, правда, стоило бы зайти и растерзать Корнелию за такой подарочек, но потом Алене стало жаль ее старания, все-таки толстуха проявила хоть и идиотскую, но заботу, она так уговаривала ее не отказываться от «своего шанса найти приличного жениха». Наступив на горло собственной гордости, Алена все же решила посидеть с ним где-нибудь с полчасика, а потом улизнуть. Однако уже первые десять минут показались ей вечностью. Она ерзала на стуле, физически ощущая, как ее жизнь проходит впустую рядом с этим типом, самозабвенно вещающим о своей мамаше.

— Ну а чем вы занимаетесь? — спросила она, чтобы сменить наконец тему разговора.

— Работаю директором отдела продаж в российском филиале американской компании «Овтанел».

— Это, наверное, крупная компания? — Алена изобразила предельную заинтересованность, подумав при этом: «Какая же пресная еда в этом ресторане! Никогда не встречала ничего противнее!» Впрочем, ресторан «Яр» был тут ни при чем, все дело заключалось в ее собеседнике.

— Да, это крупная фирма, — не без гордости согласился он, — мы производим и продаем компьютерные программы…

Дальше Алена не слушала. Сергей что-то говорил про успехи фирмы «Овтанел» на российском рынке, о том, что его заслуга в этих успехах немалая, и вообще потом вроде бы переключился на подробный разбор достоинств того, чем он, собственно, торгует. Алена из разговора выключилась, задумавшись над сегодняшним происшествием в театре. «Интересно, кому понадобилось убивать Журавлева да еще с такой показательной жестокостью? Убийца явно стилизовал свои действия под театральную постановку. А может, не стилизовал? Может быть, это и есть постановка, а Журавлев — действующее лицо в ней? Может быть, преступник какой-нибудь сумасшедший театрал, который решил поставить «Гамлета» на свой лад?» Алена вздрогнула. «Нет, — оборвала она себя, — два маньяка подряд — это слишком даже для меня. Такого в жизни не бывает! Достаточно того, что в начале лета я столкнулась с одним сумасшедшим убийцей. По теории вероятности, я не могу столкнуться со вторым, спустя столь краткий срок. А если это все-таки так, то в Москве каждый второй житель способен на извращенное преступление. Но это же не так! Во всяком случае, хотелось бы на это надеяться… Словом, маньяка отметем сразу! Итак… кому же выгодна смерть Журавлева из тех, кто имел возможность его убить? Настена сидела у служебного входа с самого утра, так как она обязана там находиться во время репетиций — приказ главного режиссера. Кроме Насти, в холле у служебного входа стоят два охранника, то есть постороннему проникнуть в театр сегодня было невозможно. Кстати, и платье порезал тоже кто-то из своих. В том, что испорченный костюм Офелии и убийство Журавлева связаны между собой, Алена почему-то не сомневалась. Конечно, убийца мог проникнуть в театр через окно или еще каким-нибудь способом, но зачем? Он мог убить актера где-нибудь в другом месте, например, на «Мосфильме», там полно тихих тупиков, где ему никто бы не помешал. Нет, этому странному преступнику необходимо внимание. И привлечь всеобщее внимание ему нужно именно в этом театре. Только вот зачем ему это внимание?»

— …А ведь мне эту работу нашла мама, — Сергей снова съехал на излюбленную тему.

Алена нежно улыбнулась ему, подумав: «Чтоб ты провалился вместе со всеми своими родственниками!»

Она снова обвела зал пустым взглядом и вдруг замерла, натолкнувшись на знакомые до трепета бархатисто-серые лучи, струящиеся из-под длинных ресниц Ильи Ганина. Он сидел через три столика в компании двух представительных мужчин и, по всей видимости, оглядывал зал с той же целью, что и она сама — отвлечься от раздражающих разговоров. Он смотрел на нее пристально и задумчиво, словно строил какие-то планы, в которых видел ее в роли участницы. «А ведь Ганину как никому выгодна смерть Журавлева, — неожиданно для себя подумала Алена. — Теперь, когда соперника нет в живых, Илья — единственный претендент на вожделенную роль Гамлета! — тут она покраснела, устыдившись. — Господи, до чего же может довести эта дурацкая погоня за призрачным убийцей!» Она улыбнулась актеру, потому что тот стал энергично пытаться обратить на себя ее внимание, строил смешные рожи, махал рукой и показывал ей язык. Его собеседники тоже обернулись в ее сторону и приветливо кивнули. Алена ответила им несколько рассеянно, потому что в этот момент что-то легкое, похожее на смутную догадку, промелькнуло по краешку ее сознания, словно вдогонку только что материализовавшимся предположениям или воспоминаниям, и это что-то она никак не могла вычленить из навязчивого бубнежа Сережи, который продолжал самозабвенно вещать про свою дражайшую родительницу. «Надо отсюда уходить, — эта мысль материализовалась сразу же, — иначе он сведет меня с ума!» Она снова улыбнулась кривляющемуся Ганину и проговорила одними губами SOS. Он тут же понял ее просьбу, шепнул что-то своим собеседникам, заговорщицки ей подмигнул, встал и, изобразив феерическую радость, кинулся к ее столику с криком:

— Алена Соколова! Ну наконец-то!

Он привлек внимание не только Сережи, но и всех посетителей — некоторые из пришедших просто поужинать уронили от неожиданности столовые приборы, остальные просто замерли. Но самое главное — Сергей перестал бубнить и с интересом уставился на подбежавшего к ним Илью. Тот уже самозабвенно играл:

— Простите, что так получилось! Вы, наверное, прождали меня целый час?

— Два, — усмехнулась она, ожидая продолжения спектакля.

— Ну простите, простите! — он повинно склонил голову. — Репетиция затянулась допоздна, никак не успевал к вам на встречу.

Она уже поняла, к чему он клонит, и начала подыгрывать:

— С меня редактор журнала теперь шкуру спустит. Ну и на какой день теперь переносить нашу встречу?

Ганин мастерски сыграл смешение чувств — раскаяние, растерянность, тревогу за судьбу ближнего, то есть ее, и промямлил:

— Ох, ну прямо не знаю — я ведь завтра улетаю на съемки в Сибирь. Это месяца на два.

— Катастрофа! — выдохнула Алена и бросила взгляд на Сергея. Тот выглядел так, словно впервые в жизни забыл, что у него есть мама. Он открыл рот и с увлечением наблюдал, видимо, ощущая себя в этот момент нечаянно приближенным к миру кулис.

— Да, неприятно так подводить вас. Тем более что практически сам напросился на интервью.

Алена состроила ему укоризненную гримасу.

Ганин вдруг просиял:

— Но ведь сегодняшний день еще не закончен, а? Мы можем поговорить прямо сейчас.

— Сейчас? Но ведь… — тут она умоляюще взглянула на Сергея и затрепетала ресницами так, как ее учила тетка Тая.

— Нет проблем, господи! — развел руками ее великодушный кавалер.

— Значит, мы можем вас покинуть, — совсем обнаглел Илья.

— Я же понимаю, что работа превыше всего. Особенно у журналиста.

Алена даже пожалела, что обманывает такого отзывчивого парня.

— И мама мне говорит…

Она быстро встала, ухватившись за руку Ильи с такой силой, что тот еле слышно охнул.

— Спасибо, вечер был замечательный. Обязательно созвонимся.

После этого необходимого ритуала она решительно поволокла Ганина к выходу.

* * *

— Просто не знаю, как тебя благодарить, — Алена вышла из машины Ильи и поежилась от налетевшего холодного ветра.

— Считай это взаимной услугой. Мне тоже до смерти надоело обсуждать финансовые тонкости с двумя заядлыми бизнесменами. Хотя это мои бывшие сокурсники.

— То есть они не стали актерами?

— Они выбрали более прибыльное занятие, — Илья вдруг погрустнел, — решили посидеть, вспомнить Сашку Журавлева. Он ведь тоже в нашем театральном учился, только на два курса старше. Вместе этюды ставили… иногда…

— Не хочется сейчас говорить об этом, — честно призналась Алена, — ужасная история. Хочется спросить: «Ты не знаешь, кто его убил?» — хотя и звучит это по-дурацки.

— И тем не менее не знаю, — вяло усмехнулся он.

— Как ты думаешь, «Гамлета» продолжат репетировать?

— Пока да. По крайней мере, главный мне уже звонил — после похорон репетиции возобновятся.

— Что ж, еще раз спасибо.

Он хотел было сказать ей что-то еще, но передумал, нажал на педаль газа и отъехал от тротуара.

* * *

Подходя к подъезду, Алена, к своему ужасу, увидела до боли знакомую скорчившуюся на холоде фигуру.

— Вечер не кончается, — прошептала она и вяло поплелась к дверям.

— Я уже думал, что ты никогда не появишься! — промямлил Вадим Терещенко, слегка запинаясь.

— Ты хоть бы зашел в подъезд.

— Я там был, потом увидел тебя в оконце и вышел встретить. Помнишь, как ты меня отругала, когда во дворе к тебе прицепился пьяный, — он начал энергично подпрыгивать, похлопывая себя по плечам.

— На сей раз за мной не охотится маньяк, — ворчливо отозвалась Алена, вталкивая его в проем дверей.

— Да? А кто это тебя на машине привез? — он обогнал ее и перешел на рысцу вверх по ступенькам.

— Ты меня сегодня уже допрашивал.

— А все-таки? — он остановился и с интересом взглянул на нее сверху вниз.

— Не понимаю, зачем мне отвечать, но тем не менее меня подвез Илья Ганин.

— Вот как? Ты времени зря не теряешь, — он усмехнулся и попрыгал дальше.

— В каком смысле?! — возмутилась она. — Неужели ты действительно думаешь, что мне интересно расследовать очередное убийство?

Вадим не ответил, и лица его она не видела, поэтому решила уточнить:

— Да если хочешь знать, мне плевать на то, кто убил Журавлева. Я вообще больше в этом театре до конца следствия не появлюсь. Хватит с меня убийц! Ясно?!

В этот момент дверь Севрюковых распахнулась, и на площадку вылетела Корнелия. Алена начала подозревать, что эта дама просто караулит ее, высматривая в «глазок».

— Аленушка, — толстуха слащаво улыбнулась, — ну, как все прошло?

И, не обращая внимания на ответ Алены, принялась заинтересованно оглядывать Вадима, приговаривая нараспев:

— Как хорошо, что вы ее проводили! У нас такой неспокойный район! Женщина не должна здесь ходить одна, а? Как вы считаете?

— Абсолютно с вами согласен, — Вадим кивнул ей и поскакал дальше, дав понять Алене, что твердо намерен зайти к ней на чашку чая, независимо от того, собирается она его приглашать или нет.

Алена пожала плечами и попыталась проскользнуть мимо пышного тела Корнелии как можно быстрее. Но та сориентировалась и вовремя схватила ее за руку.

— Сережа мой не понравился? — шепотом спросила она.

— Подари его кому-нибудь другому, — недовольно буркнула Алена, тут же раскаявшись, ведь соседка старалась для ее блага.

Но Корнелия не оставила ей времени для самобичевания.

— А этот очень хорош, — она кивнула на исчезающего за поворотом лестницы Терещенко. — Хочешь знать мое мнение — бери его, больше никого искать не нужно.

— Да он же…

Толстуха прервала ее объяснения:

— Не важно. Женат?

— Нет… вроде бы…

— Вы потрясающая пара. Вы даже чем-то похожи — поверь мне, это верный признак, что вы друг другу подходите. Ну, иди к нему, — она вдруг решила стать великодушной, — а потом все обсудим.

— Ну, я не знаю…

— А тут и знать нечего. У меня глаз наметанный! — Корнелия важно кивнула и подтолкнула ее к лестнице. — Смотри, не упусти свой шанс!

12

— Что, расследование зашло в тупик? — Алена разлила чай по чашкам и взглянула на Вадима с издевкой.

— Рано пока говорить… — глубокомысленно изрек он.

— Тогда чем обязана столь важному гостю?

— Почему же я не могу просто зайти в гости к красивой девушке? — промямлил Вадим и покраснел.

— Просто так ты никогда не являешься, — Алена мельком взглянула на себя в зеркало, чтобы проверить, правду говорит Терещенко насчет ее красоты или подлизывается. Нашла, что скорее — последнее. Красивой ее сейчас может назвать только слепой. Поэтому так и заявила ему:

— Издеваешься?! К таким красавицам таскаются только по большой нужде.

— Почему бы тебе просто не принять комплимент? Я был честен, — Вадим покраснел еще гуще, — мне нравится… хм… твоя стрижка… и…

— Ой, не продолжай, — скривилась Алена, — лучше поговорим о деле.

— Да нечего говорить. На Горыныча давят сверху, а он по цепочке давит на меня. Убийство нужно раскрыть в кратчайший срок, потому что дело громкое. А улик никаких. Я вообще не понимаю, с чего начинать. Со слов свидетелей, в театре все ненавидели Журавлева, но, с другой стороны, и убить его никто не стремился, особенно так жестоко. Ну все же они, в конце концов, нормальные люди, а нормальные люди на такое неспособны. Цианиду там подсыпать или из пистолета застрелить — это бы я еще понял, но распять! Это просто не укладывается в моей голове!

— Ты думаешь, что и на сей раз убийство совершено маньяком? — «Странно, что Корнелия углядела наше сходство с Вадимом…»

— Я в этом просто уверен. И еще я очень боюсь, что это убийство — только начало.

«Почему же она решила, что мы замечательная пара? Конечно, он милашка…»

— Алена! — он помахал рукой перед ее носом. — Ты меня слушаешь?

— Я как раз думаю над этим, — с ходу соврала она, — но в театре — сумасшедший на сумасшедшем. Так что не стоит судить об актерах по обычным человеческим критериям. Актеры имеют обыкновение заигрываться.

— Неужели ты можешь предположить, что Журавлева убил кто-то из театра?

— Ну, во-первых, его ведь не распяли в буквальном смысле, сначала его придушили, а уж потом прикололи к декорации, а, во-вторых, именно в этом я и усматриваю гуманность, присущую человеку с рассудком.

— Лично я никакой гуманности тут не вижу! — отмахнулся Вадим. — А что твой Ганин?

— Почему тебя вдруг заинтересовал Илья?

— Ну, если исходить из того, что преступник убил Журавлева не просто так, а со смыслом, то пользу от смерти Александра может получить только Ганин. Роль-то теперь достанется ему.

«Надо же, мы думаем одинаково бредово. Причем не важно, что бредово, важно, что одинаково. Может, Корнелия не так уж и не права, говоря о нашей схожести?»

Однако вслух Алена сочла своим долгом возмутиться:

— Ты просто спятил, Илья — отличный парень!

— Следствие покажет…

— Засунь свое следствие, знаешь, куда?!

Вадим вдруг хитро прищурился:

— А чего это ты его так защищаешь?

— Илья — замечательный актер, независимо от того, будет он играть Гамлета или нет. Он очень популярный, он талантливый и к тому же добрый, душевный человек. Он же в театре любимчик! Он даже скандалы не выносит, от всех интрижек отстраняется, он не способен обидеть и мухи. Подозревать его в убийстве — уже само по себе преступление!

— А еще у него потрясающие глаза, правда? — подозрительно игриво усмехнулся Терещенко.

— При чем здесь глаза? — вновь возмутилась Алена. — И вообще, к чему это ты клонишь?!

— Ведь это он подвез тебя на машине?

— Очень глупо, если этот поступок натолкнул тебя на мысль, что убийца именно он, — усмехнулась Алена.

— Нет, — пожал плечам Вадим, — только странно это…

— Ты находишь странным, что меня кто-то провожает?! — вскипела она. — С чего бы это? По-твоему, я недостаточно хороша для такого кавалера, как Илья Ганин?

— Да нет… я вовсе не имел ничего такого в виду… — следователь растерянно развел руками.

— Нет, ты имел в виду именно это! — она вскочила со стула и заходила по кухне. — Приходишь в мой дом и меня же оскорбляешь! Да какое ты имеешь право?! И вообще, какое тебе дело до того, кто меня провожает?! Может быть, у меня роман с Ганиным, а?

Она выстрелила в него злым взглядом. Теперь Терещенко даже не побагровел, цвет его щек и шеи правильнее было бы описать, как коричневый. Он тоже вскочил и, опершись кулаками о стол, заорал:

— Да нет мне никакого дела до твоей личной жизни! Если бы сегодня я не столкнулся с тобой при весьма печальных обстоятельствах, вообще бы не вспомнил о тебе!

— Ах, так?! Какого же черта ты вынюхиваешь?

— Я вынюхиваю?! — задохнулся он. — Я! Вынюхиваю?! Прости, что неудачно спросил. Пусть тебя провожает хоть Ганин, хоть Джек Потрошитель, мне все равно!

С этими словами он вылетел за дверь. Алена хотела крикнуть ему вслед что-нибудь гадкое и оскорбительное, но не успела.

Когда его шаги на лестнице стихли, она опустилась на стул и тупо уставилась на чашку с недопитым чаем. «Ничего себе пообщались, — грустно подумала она. — И чего он так взъелся? А главное, Корнелия-то, опять просчиталась. Подходит он мне! Черта с два! Хотя у нас, конечно, много общего… Может, все-таки стоит быть с ним поласковее?»

* * *

«Казалось, что ночь перешагнула порог времен и превратилась в вечность. Где-то далеко, может быть, на Монмартре, все еще не угасала чья-то вечеринка. Она вслушивалась в едва различимые звуки музыки, переплетенные с криками, смехом и порывами весеннего ветра. Вслушивалась до тех пор, пока они не стали казаться ей нестерпимо печальным эхом ее собственного одиночества. Тогда она встала с кровати, подошла к окну и, обхватив плечи руками, застыла, вглядываясь в парижскую темноту. Ей показалось, что утро никогда не наступит, что кто-то вечно будет наслаждаться ночными радостями — танцами, прогулками под желтой огромной луной, поцелуями. Но ей, страстно желающей наступления серого туманного утра, никогда не познать радость. Потому что больше она не выйдет на мост, не дождется своего таинственного гребца…»

Телефонный звонок заставил отложить книжку. Алена потянулась и взяла трубку:

— Ты в курсе, что произошло с твоим заданием? — быстро осведомился Борисыч.

— Сказать «в курсе» — значит, ничего не сказать, — зевнув, ответила она.

— Ну и как?

— А что я должна ответить, кроме как «сожалею»? — Она пожала плечами для убедительности, но шеф этого не видел, наверное, поэтому его любопытство осталось неудовлетворенным.

— Но ты же последняя, кто говорил с Журавлевым?

— По крайней мере, последняя журналистка.

— Ты успела взять у него интервью? — заметно оживился главный редактор.

— Вообще-то не совсем, но парой фраз мы с ним перекинулись.

— Этого хватит для публикации?

— Если на меня хорошенько надавить, этого хватит на целую книгу, — улыбнулась она.

— Считай, что надавил. Готовь материал в этот номер. И еще… что там творится с постановкой?

— По моим сведениям, репетиции продолжатся. Гамлета будет играть Ганин.

— Знаешь что, дуй-ка ты в этот театр и сделай обзор. Поспрашивай там о Журавлеве, ну не мне тебя учить…

— Аркадий Борисович, — со смешанным чувством удивления и воодушевления выдохнула Алена, — вы же никогда не поощряли мои походы по горячим следам!

— Сейчас другой случай. Убийство громкое, вся Москва уже гудит. Для нашего журнала твоя статья может оказаться настоящим Клондайком. Так что побыстрее работай. Чтобы через неделю статья легла мне на стол!

* * *

— Алена! Это слишком длинная история, к тому же история слишком давняя, чтобы ее вспоминать, — по округлившимся глазам тетки Таи, а особенно по тому загадочному блеску, которым теперь наполнены были эти глаза, Алена заключила, что как раз это тетке больше всего и хочется.

Она приготовилась слушать.

— А разве Игнат Робертович… уже в отставке? — неосмотрительно встряла Настена, но Алена тут же толкнула ее локтем в бок:

— Цыц!

— Хорошо, — быстро согласилась та, однако было поздно.

Тетка слегка зарозовелась и поджала губы.

— Милая моя, — она строго глянула на Настену поверх очков, — неинтеллигентно думать, что в нашем возрасте еще имеет смысл отправлять кавалера в отставку. Это вы можете разбрасываться — тот подходит, тот не подходит, а мы, дамы бальзаковского возраста, вынуждены быть более осмотрительными. Так ведь пробросаешься, а через пару лет, глядишь, и в театр не с кем пойти… — с достоинством заключила Тая.

— Да ну… В театр можно пойти и одной. Не обязательно цепляться за мужской локоть, — Алена неодобрительно покосилась на подругу: мол, нашла, когда разбавлять разговор дурацкими вопросами.

— Одной ходить неприлично. Женщина должна быть при кавалере. А то, смотрю я на тебя…

— Так что там с Горынычем, то есть с Вячеславом Ивановичем? — Нужно непременно сбить тетку с излюбленной темы критики личной жизни племянницы, иначе это затянется и перейдет в утомительное препирательство.

— Горыныч — уже и кличку заимел стариковскую, — вздохнула родственница. — Вот что делают с человеком годы.

— Так почему ты за него замуж не вышла?! — Алена теряла остатки терпения.

— Вот привязалась! — тетка торопливо схватила лежавшую рядом с ней аляпистую рубашку и принялась ее ушивать, быстро орудуя иглой, причем руки у нее дрожали, стежок получался неровный. — Гуляли мы как-то по Невскому целой компанией. Стояло лето, белая ночь… Я тогда на втором курсе техникума училась, а Славик сессию сдавал на четвертом курсе юридического. Вот сдали они экзамен, и пошли мы праздновать. Ребята, конечно, слегка выпили, идем, песни под гитару поем, народу — никого. Проходим мимо ларька «Пиво — воды» — обшарпанный такой ларек, краска на нем облупилась, пивом за версту несет. Ну я в шутку и говорю ему: мол, стоит такая гадость в самом центре колыбели революции, на красивейшей улице самого прекрасного в мире города, который еще помнит Пушкина. Ну а Славик усмехнулся и говорит: «Если хочешь, я для нашего города подвиг совершу!» Я ему в ответ, что все только и говорят о подвигах, а на деле… в общем, слово за слово. Дальше ситуация вышла из-под контроля — он подговорил ребят, подняли они этот ларек и швырнули в Неву. Тут откуда ни возьмись появилась милиция, в общем, стали разбираться, университетское начальство оповестили об инциденте — Славика исключили, и он как раз попал под осенний призыв. Мы переписывались, в армии за него вроде бы взялись, перевоспитали. Там у них политические занятия проводились, не знаю, каким образом им мозги прочищали, но под конец службы вся рота прямиком решила отправиться поднимать целину. Он, конечно, ни о чем таком мне в письмах не сообщал. Я его встречаю на вокзале, а он мне с ходу: поехали со мной, поезд через два дня. Тут уж бабушка твоя стеной встала — не пущу, он сам загнется и тебя в этой глуши погубит. Так и не пустила. Я ему тогда говорю, если ты меня действительно любишь, то плюнешь на свой дурацкий патриотизм и останешься в Ленинграде — мы ведь расписываться собирались, а он уперся рогом — Родина без хлеба! Мама моя тогда посадила меня рядом с собой и говорит: «Доченька, с дураком счастливой не станешь!» Я, конечно, рыдала. А он уехал. Ну а мама мне не дурака нашла — первого моего мужа — Бориса Ефремовича. Я назло Славке и выскочила замуж. Так и жизнь пошла, то один муж, то другой, вроде бы и не дураки все, а настоящего счастья я так и не узнала.

— Значит, бабушка была не права? — зачарованно выдохнула Алена.

Тетка Тая пожала плечами:

— Кто знает, как бы сложилась у нас со Славиком жизнь. Теперь ведь это не проверить.

— Как красиво, — всхлипнула Настена, которая по причине своего предсвадебного статуса просто обязана была проникнуться романтической историей до самых костей, — а мы живем скучно.

— Будет у вас в жизни еще и не такая красота! — усмехнулась тетка.

— Да ну… — махнула рукой администраторша. — Ни страсти, ни пыла, ни порывов, пять лет ухаживаний — это так долго!

— Дуреха ты! — упрекнула ее Алена. — Коржик твой — просто мировой парень. И не представляй его здесь занудой, я с ним пять лет училась, он душа любой компании.

— Ну а ты когда встретишь какого-нибудь мирового парня? — осведомилась тетка.

— Вот! Начинается! — буркнула Алена. — Еще немного твои романтические истории послушаю, потом дочитаю книжку «Ожидание любви» и тут же встречу. Я уже сейчас чувствую, что мне в жизни чего-то недостает.

— И правильно! — кивнула дотошная родственница. — Посмотри, сколько вокруг замечательных парней!

Словно в подтверждение ее слов, на пороге костюмерной появился Вадим Терещенко.

Они с Аленой обменялись холодными взглядами, после чего он сурово бросил:

— Ты же обещала больше не появляться в театре до окончания следствия.

«Вот уж кто зануда!» — с тоской подумала Алена, стараясь не замечать теткину многозначительную ухмылку.

— Я здесь по долгу службы, — сухо ответила она. — У меня задание от главного редактора — написать статью о репетициях спектакля и о последней роли Александра Журавлева.

— Ну конечно! — фыркнул Вадим. — Я даже не стану делать вид, что поверил.

— Твое право, — она отвернулась к окну и с повышенным интересом принялась изучать пролетающие скудные снежинки.

— Таисия Александровна, — Вадим переключился на тетку, похоже, не слишком расстроившись ее внешней суровостью, — что это за лунатик, который ходит, как привидение, по коридору и стращает всех подряд?

— Вы, наверное, имеете в виду нашего гуру? — мило улыбнулась Тая. — Это отец Гиви. Наш актер, Вениамин Федоров, привез его из самого Голливуда.

— А на какой предмет он стращает? — поинтересовалась Настена.

— Утром я его встретил, он говорит: «Смерть от воды!» — а сейчас столкнулся, он за руку меня схватил и шепчет: «Сердце твое пламенем объято». Прямо не знаю, что и думать!

— Пора вызывать пожарных! — съязвила Алена, не удостоив его взглядом.

Никто даже не улыбнулся. В общем-то, она и сама понимала, что со злости шутит весьма плоско. Но ничего не могла поделать, ее просто распирало желание отпустить в адрес Терещенко какую-нибудь колкость. Надо же, подлец! Мало того, что явился к ней домой, наговорил кучу гадостей, так после этого хоть бы позвонил да извинился. Нет же, всю неделю ни слуху ни духу! Словно ему действительно нет до нее никакого дела. Правда, весьма возможно, что это так и есть! Ну, тогда он вдвойне подлец и еще мерзавец! А она-то переживала!

— Странно, — задумчиво проговорила тетка, — этот гуру меня пугает. За день до убийства Саши он встретил меня в фойе и как крикнет в ухо: «Голоса слышу! О беде толкуют!» Я тогда ночь не спала.

— А ведь собрание действительно проходило в фойе, — Алена мгновенно забыла о своей обиде, — помните, после убийства? Там как раз и обсуждали.

— Точно! — завороженно прошептала Настена.

— И еще, Журавлев мне говорил, что отец Гиви странно на него смотрел на последней репетиции — так, словно прощался.

— Ну и что теперь, просить этого гуру, чтобы он раскрыл тайну преступления, используя свой дар ясновидца? — саркастично, но не слишком уверенно поинтересовался Вадим.

— Во всяком случае, стоит попробовать, — Алена пожала плечами.

— Мне кажется, что все это полная чушь! — довольно резко выступила тетка Тая. — Помнишь историю с дядей Васей в прошлом году?

— Как, еще одна история? — усмехнулась Настя.

— Эта — другого рода. У моего соседа и хорошего друга прошлой весной угнали из-под окна машину. Ну, он сразу пошел в милицию. Там искали, но безрезультатно. Тогда он отчаялся, обратился к экстрасенсу — женщина немолодая, с виду приличная, чего-то пошептала, глаза закрыла, потом открыла и говорит: «13-я Парковая, дом пять, во дворе». Дядя Вася этот двор чуть ли не с лупой обшарил — ничего. А через месяц машину свою нашел в ста шагах от соседнего магазина: мальчишки ночью покатались и бросили. К утру снегом замело, а как таять начало, она и обнаружилась. Так что не верю я всяким ясновидцам.

— Вообще-то вы правы, — поддержала ее Настена, — у матери тоже есть одна знакомая целительница. Подходит ко мне, руками поводила — у тебя, говорит, детка, голова болит. Я ей отвечаю, что не болит у меня голова, у меня проблемы с желудком. Тогда она еще руками поводила — точно, говорит, гастрит. А потом оказалось, что и гастрита нет.

— Не знаю, — протянул Терещенко, — в такой ситуации я готов поверить хоть Вельзевулу.

— Наш следователь только что признался в своем профессиональном бессилии! — Алена нашла-таки повод уколоть наглеца.

— Признание поражения — уже шаг к победе, — изрек Вадим, чем подрубил на корню ее старания. Она ожидала большего — истерики с его стороны, как минимум.

— Ну шагай дальше! — Алена чувствовала себя посрамленной, по крайней мере тетка с Настеной ее явно не одобряли. — Успехов!

С этими словами она встала и быстро выскочила за дверь, не решаясь посмотреть ни на кого из присутствующих.

* * *

Работа как-то не клеилась, заказанная Борисычем статья не продвинулась ни на строчку. В театре сосредоточенно репетировали, пытаясь работой заглушить эмоции. О Журавлеве никто беседовать не хотел, ограничивались парой фраз и отсылали к Лине Лисицыной — она, дескать, расскажет в красках. Каким он был человеком. Та же чванливо отнекивалась, объясняя, что разговоры об Александре повергают ее в «страшную депрессию», а это совсем не ко времени, учитывая важность ее роли в «Гамлете». Алена ей не очень-то верила — «цену себе набивает». О самом же спектакле пока говорить было рано, кроме того, что вместо убитого теперь репетировал Ганин. Вообще, чувствовалась напряженность — никто не скандалил, даже главный давал указания непривычно сдержанным тоном. Людомиров перестал шутить и кривляться. Лина смотрела на всех отстраненно, а гуру больше не доводил никого своими прорицаниями. Все затихло, как перед бурей, которая должна была произойти непременно, как только кто-нибудь не выдержит и сорвется. Первым сорвался Федоров, который, выпив «с горя» стопку водки, теперь практически не просыхал, шатался по коридорам театра и вещал вместо своего духовного наставника. Главный пока мужественно терпел, призывая отца Гиви повлиять на подопечного. Тот, по его словам, усиленно молился, но пока безрезультатно. Тетка Тая с головой окунулась в неожиданно воскресший роман своей юности и напропалую таскалась с Горынычем по тенистым аллеям. Так что у Алены выхода не было — пришлось снова сдружиться с Корнелией. Та хотя бы охотно обсуждала с ней ее дурацкое положение. А положение действительно было идиотским. В театр ей идти не хотелось, потому что там ей грозила встреча с Терещенко, а это означало — ненавидящие взгляды, упреки, издевки и прочие неприятности, от которых она уже устала. И как это он вдруг научился общаться с женщинами: перестал краснеть и смущаться, наоборот, держится весьма уверенно, словно родился заправским Казановой. Шуточки ее на него больше не действуют — теперь она сама же от них и страдает.

— Вся проблема в том, что ты в него влюблена, — соседка блаженно вздохнула.

— Я?! Да я его ненавижу! — возмутилась Алена.

— Ненавидишь, потому что больше не чувствуешь себя рядом с ним уверенной. А это потому, что влюблена, — прозвучало как приговор.

— Глупости! — Алена все еще пыталась отстоять прежнее достоинство. — По ночам он мне не снится, да и вообще, лучше бы я его и не встречала больше!

— Вот! О чем я только что и говорила. Ты влюблена, ты боишься его, боишься сказать или сделать что-то не так…

— Еще бы! Он стал совсем другим. Он научился ставить меня на место, как бы это дурацки ни звучало.

— Правильно, потому что рядом с тобой он чувствует себя сильным мужчиной. Он уверен в себе. А это означает, что и он в тебя влюблен. Вот так!

— Проявлял бы он свою уверенность с кем-нибудь еще, а то я его придушу!

— Он и проявляет, только ты не хочешь этого замечать.

— Все потому, что теперь он чувствует себя очень важной персоной! Надо же, повысили его. Начальник хренов! — проворчала Алена.

— Ты в корне не права. Ты не хочешь понять, что только от тебя зависит, как он поведет себя с тобой. Женщина — королева компромисса, а мужчина — воин. Так что не жди, что он явится к тебе с извинениями — сделать первый шаг должна ты.

— И почему мне достаются такие несносные мужики?

— Не знаю. Если тебя пятый раз бьют по морде, то дело не в очередном обидчике, а, извини, в морде. Попробуй измениться, настройся на хорошее, дочитай хотя бы один роман.

— Ну, я не могу больше! — Алена закатила глаза. — Сто пятьдесят страниц марафона по Парижу в одном направлении: от дома до реки. Я скоро сама начну бегать по утрам!

— Вот когда ты переменишь отношение к любовным романам, тогда и поймешь, как вести себя с твоим разлюбезным следователем, — уверенно заключила Корнелия.

Ее уверенность Алене не передалась.

* * *

«Она бежала что есть сил. Сердце ее билось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди… — «И шлепнется под ноги, — добавила за автора Алена. — Никогда мне не проникнуться этой сопливой романтикой!» — Набережная была уже близко. Уже слышался мирный плеск воды… Она вдруг остановилась и замерла — может, она опоздала? Влажный воздух ударил ей в голову…»

Алена отложила книжку в сторону и, потянувшись, встала. Подойдя к зеркалу, она внимательно вгляделась в свое отражение.

«Надо заметить, что ты, милая, переменилась! — сказала она себе. — Как книжечку почитаешь, так глаза начинают наполняться нездоровым блеском. Боже, ну и слог у меня теперь! Как там тетка Тая ресницами хлопает? — Алена попыталась изобразить это и пришла к выводу, что лучше не стоит проделывать такой трюк на людях, а то еще чего доброго вызовут «Скорую». — Похожа на престарелую кокетку, — пришлось признаться и в этом, — тетка почти втрое старше меня, но у нее это получается как-то естественно и ненавязчиво. А у меня, словно у клоуна, это в лучшем случае!»

Она с тоской оглядела комнату. Пусто. Как-то нестерпимо потянуло на воздух. Плевать на промозглый холод, который прилипает к коже, стоит только высунуть нос на улицу. Она пойдет гулять назло всем, и прежде всего себе. Не сидеть же дома в одиночестве в воскресный вечер. Сразу представились тетка Тая, которая, наверное, воркует со своим Горынычем, Настена, обсуждающая с Коржиком будущую свадьбу, да и вообще, на свете миллионы счастливых пар, и только она — одна! Даже Бунин не звонит, хотя вряд ли его появление сильно скрасило бы ее унылую личную жизнь, но хоть какое-то оживление внесло бы. И вот на тебе! Последнего кавалера она отвадила. Сама же запретила ему приходить. Правда, он мог бы и не послушаться, но он предпочел исчезнуть с ее горизонта. Наверное, в ней действительно что-то не так — все мужики расползаются в стороны. «Ах, — тяжело вздохнула Алена, — конечно, все, что написано в этой задрипанной книжонке, — полный бред, но… именно этого бреда мне, как ни странно, не хватает. Что со мной происходит? Может, я заболеваю?»

Тем не менее она вышла из дому. Промозглый холод тут же проник под пальто, ветер бросил конец шарфа на лицо. «Очень романтично!» — проворчала она, но упрямо побрела дальше. Идти, собственно, было некуда. Друзей, приятелей или просто знакомых у нее в Москве не так уж мало, но ни с кем конкретно почему-то общаться сейчас не хотелось. Мимо нее прошмыгнул какой-то тип в куртке. Потом остановился шагах в трех, посмотрел ей в след. Почувствовав чужой взгляд, Алена обернулась.

— Дэвушка, вы одна? — на кавказском лице сверкнула обойма золотых зубов.

— Нет, вдвоем! — она быстро пошла к станции метро.

«А Терещенко, наверное, опять футбол смотрит, — с неприязнью подумала она, когда поезд тащил ее сквозь темный тоннель. — Впрочем, почему футбол? Ведь если он не женат, он вполне может иметь девушку… или пару девушек… или даже целый табун девушек. То-то он так расхорохорился! — мысль об огромном числе его поклонниц нравилась Алене больше. Все-таки это лучше, чем если бы он имел одну-единственную и собирался жениться. — Хотя какое мне до него дело, в конце-то концов! Подумаешь, красавчик! Хотя, конечно, красавчик… И вообще, неплохой парень…»

Расстроившись окончательно, она вышла на «Китай-городе».

В центре чувствовалось оживление — невдалеке переливалась огнями гостиница «Россия». Плотный поток людей струился к концертному залу. «Как жаль, что я на время завязала с эстрадой, — подумала Алена, вливаясь в разодетую, ароматную толпу. — Певцы обычно либо клип презентуют, либо альбом выпускают — тусовалась бы по клубам на халяву: все не одна». Но, вспомнив про последнюю такую тусовку с Иваром Скрипкой, она поморщилась, решив тут же, что одинокая прогулка по холодной улице намного интереснее, чем пьяные, хоть и знаменитые рожи.

— Девушка, лишнего билетика не будет? — она с трудом стряхнула с рукава чью-то руку и недовольно обернулась.

Парочка, обоим лет по пятнадцать, смотрела на нее четырьмя умоляющими глазищами.

— А кто выступает?

— Да вы что! — ошалели те. — Ивар Скрипка.

— Опять?!

— Ну да… — малолетки одновременно пожали плечами со смесью удивления и презрения — не знать, что выступает сам Ивар Скрипка — какое вопиющее невежество!

— Удивительно плодовит, — буркнула она и свернула в сторону от потока людей.

Продираться в концертный зал расхотелось. Она брела в тени гостиницы, сунув руки в карманы пальто, и вдруг ее ноги сами собой пошли быстрее и быстрее. Она почти бежала, не понимая, отчего и куда торопится. И, только взглянув вперед и увидев желтую полоску огней набережной, удивилась — что ей там нужно? Но останавливаться было поздно. Она уже неслась во всю прыть, как может нестись только человек, старающийся убежать от холода. Ветер бросил ей в лицо подмокшие выхлопные газы. «Не Париж!» — успела подумать она, пересекая дорогу и рискуя угодить под проносящиеся машины. И наконец остановилась, врезавшись грудью в бетонные перила.

Река почти замерзла. «Интересно, решится ли кто-нибудь проплыть по ней на байдарке, — она сама улыбнулась столь дикой надежде. — Хотя кого-то ведь по сюжету мне нужно встретить?»

— В городе всего одиннадцать миллионов жителей, невозможно не натолкнуться на знакомого следователя! — услыхала Алена совсем рядом и, резко повернувшись, чуть не налетела на Вадима.

— Надо же, запомнил, — она прищурилась, — а ты-то здесь что делаешь?

Он пожал плечами с самым невинным видом:

— Не хотелось сидеть дома, решил погулять. Погода ведь замечательная! — холодный ветер налетел на них, встрепав ему волосы.

— Да уж! — ежась, вскрикнула она и неожиданно легко рассмеялась.

— Что?!

— Ты следишь за мной!

— А вот и нет, — он тоже улыбнулся, — просто люблю приходить на это место.

— Даже не стану делать вид, что поверила! — скопировала она его тон.

— И зря, — он перегнулся через ограждение и уставился на темную воду. — Где-то здесь работал мой дед.

— Водолазом? — Алена последовала его примеру.

— Почему водолазом? Он был капитаном.

— Звучит гордо.

— Да, его катер назывался «Пионер».

— Ты, наверное, любил деда…

— Я его и сейчас люблю. За его здоровье врачи не опасаются, скорее опасаются за здоровье его близких.

— Очень хочу познакомиться с твоим дедом. Я уже чувствую в нем родственную душу, — усмехнулась Алена.

— Он замучает тебя байками. Особенно любит рассказывать, как познакомился с бабушкой. По его версии, она тонула, а он, передав управление матросу, мужественно бросился ее спасать. Дело было в октябре. Правда, бабушка утверждает, что сама все это подстроила, что давно приглядела красавчика в тельняшке и, когда он проходил на своем потрясающем судне, прыгнула в воду и притворилась тонущей. А потом, уже когда вытащила деда и откачала его, тут и познакомились. У нее ведь первый разряд по плаванию, а вот дед до сих пор скрывает, что без катера так толком плавать и не научился.

— Господи! У всех какие-то романтические истории… — вздохнула Алена.

— А у тебя?

— У меня?!

— Помнишь, как мы с тобой познакомились?

— Хочешь сказать, что я сначала убила свою соседку, а потом и Журавлева только для того, чтобы увидеть тебя?

— У тебя извращенное чувство юмора, — Вадим повернулся к ней и вдруг совершенно некстати расплылся в добродушной улыбке, — но этот юмор, как ни странно, мне нравится.

— Еще добавь: «Ты такая забавная» — и я столкну тебя в реку, — к своему ужасу, Алена поняла, что почему-то смутилась. Она возблагодарила судьбу за то, что сейчас темно и не видно ее полыхающих щек.

— Значит, мир? — предположил он.

— Что-то не помню, чтобы я предлагала снова дружить. — «Почему же язык-то такой неповоротливый?»

— Алена, — он взял ее за руку, — давай закопаем топор войны хотя бы на время…

— Не знаю… — неуверенно протянула она, с ужасом понимая, что начинает «трепетать» ресницами. — Я свой топор закопаю неглубоко. Нет, лучше брошу его в кусты и прикрою тряпочкой.

— Очень великодушно!

Его рука была теплой и мягкой, но Алену все равно пробивала дрожь. «Просто кошмар какой-то, — подумала она и покраснела еще больше, — как в самом плохом, как в самом пошлом бульварном чтиве. Сейчас по спине прокатится холодная волна. Ох!» — именно так и произошло.

— Замерзла? — участливо осведомился он, заглянув ей в лицо.

— А ты решил закопать топор войны на случай, если я все-таки появлюсь в театре? — она отступила от него на шаг.

— Считаешь меня циничным, расчетливым типом? — Вадим нахмурился. — Может быть, мне просто не хочется ругаться с тобой? Надоело.

— А все-таки без меня ты пропадешь, — усмехнулась она. — Ну кто тебе поможет? Лина Лисицына?

— Лина ходит очень грустная. Я вчера встретил пьяного Федорова, надо же, он был кумиром моего детства. Особенно в том фильме, помнишь, где он играл комиссара?

— Какой именно фильм? Федоров всегда играл либо комиссаров в детективах, либо царей Горохов в детских сказках. — «Не хочет говорить о Лине, или она его действительно не интересует? Но Лина не может не интересовать мужика… Почему же он не хочет о ней говорить? Уже втюрился и боится признаться?»

— Федоров сболтнул, что ходят слухи, якобы Лисицына добилась роли Офелии нечестным путем: она, мол, шантажировала главного.

— Ну и что, — хмыкнула Алена, — это весьма заурядный прием. Просто так главный не отдал бы ей роль. Маша Клязьмина в театре более авторитетна, ее считают талантливее Лины, и поет она очень хорошо, а у Лисицыной нет слуха. Так что все музыкальные номера в любом случае исполнит Маша. Лисицына будет только открывать на сцене рот.

— Чем же она припугнула режиссера?

— Даже не думай об этом. Закулисные интриги запутаны покруче тех, которые показывают зрителям со сцены.

Они медленно побрели вдоль по набережной. Вадим так и не выпустил ее ладонь из своих пальцев.

— А с гуру ты говорил?

— Он невменяемый, — Терещенко протяжно вздохнул, — бормочет про какие-то «беды великие», а начинаешь его спрашивать, поворачивается и уходит.

— Просто ты неправильно спрашиваешь, — усмехнулась она.

— Ну да, у тебя это всегда получалось лучше… Слушай, — он вдруг остановился и снова посмотрел на нее, — завтра в театре сотый спектакль «Праздник жизни». Решили, несмотря ни на что, отметить это дело, тихо, по-семейному, без лишнего шума, чтобы, так сказать, разрядить атмосферу. Давай сходим на эту вечеринку.

— Ты решил разрядить гнетущую атмосферу своим присутствием? — хохотнула она. — Ты?! Следователь, ведущий дело об убийстве Журавлева?!

— Ну а что? — с невинным видом ответил он. — Подпоим гуру, поспрашиваем его. Мне кажется, он что-то знает.

— Ничего себе законные методы. Ты же представитель власти.

— А я посижу рядом, говорить-то с ним будешь ты, — Вадим тоже улыбнулся. — У тебя, правда, хорошо получается задавать вопросы.

— Ладно, — с энтузиазмом кивнула она, — значит, ты предлагаешь сотрудничество?

— Ну… — замялся он. — В каком-то смысле…

— Не-ет! — Наконец-то настал час ее мести! — Скажи: «Я олух, я не могу раскрыть убийство в одиночку».

— Не заставляй меня унижаться.

— Тогда ничего не выйдет, — она выдернула свою ладонь из его пальцев и решительно пошла вперед. Правда, не очень быстро — чтобы дать ему время опомниться.

— Алена! — ветер донес его голос. — Ты нужна мне.

13

За час до спектакля все в театре, по определению Алены, уже «стояли на ушах». В воздухе чувствовалась веселость. Разумеется, не от предвкушения игры перед зрителями — обычно сам процесс надоедает примерно к пятидесятому выходу в одной и той же пьесе. Возбуждение будоражило от перспективы расслабиться, когда занавес опустят после последнего акта. Пришли все, даже те, кого особенно не звали — отец Гиви, например. В костюмерной тетки Таи, по давно заведенному обычаю, устроили винно-водочный склад, который пополнялся с каждым появляющимся персонажем. Все как-то раскрепостились, даже улыбались, словно дамоклов меч ужасного убийства на время растворился в воздухе. Злился только главный режиссер. Общая расхлябанность его нервировала. Он уже успел наорать на Федорова, явившегося и на этот раз «чуть-чуть нетрезвым». Тот вальяжно принял критику и похлопал начальство по плечу.

— А что ты раскипятился? Роль я знаю до за-а-а-пятой, — он икнул и подозрительно качнулся в сторону.

— Фу! — главный замахал на него руками. — От тебя водкой прет!

— А чем ты хочешь, чтоб от меня пахло — огуречным лосьоном?! Я же интеллигентный человек! — Федоров снова икнул и гордо удалился в свою гримерную.

— Где этот хренов гуру?! — взревел главный, сверкая пунцовой лысиной.

— Последний раз я видел нашего тринадцатого апостола возле Маши Клязьминой, — язвительно заметил проходящий мимо Людомиров. — По-моему, он нахватался от Вениамина всех грехов, которых только мог, и теперь таскается по девкам.

Алена, ставшая невольной свидетельницей этой сцены, улыбнулась.

Главный покосился на нее и сквозь зубы бросил актеру:

— Прикуси язык. Мария — замечательная актриса.

— А кто спорит, — пожал плечами тот, даже не подумав смутиться. — И женщина очень соблазнительная. Я понимаю гуру: после того, как Федоров запил — он перестал быть манящим объектом для своего духовного наставника. Да и потом, отец Гиви — человек уже немолодой, пора менять ориентацию. Это я ему посоветовал!

— Что ты несешь! — гневно возмутился главный и, махнув рукой, пошел прочь.

— Людомиров! Я тебя убью! — из соседней гримерной выскочила Лина. Ее зеленый махровый халат распахнулся, обнажив роскошные длинные ноги. Волосы, еще не уложенные, веером стояли вокруг бледного, обильно зашпаклеванного пудрой лица. — Вот ты где! — глаза ее сверкнули лихорадочными искрами. — Ну какого черта?! — она подлетела к нему и сунула под нос листок бумаги.

Тот прочел и пожал плечами:

— Я ведь уже извинился! Ну, глупая шутка, чего истерики устраивать, Линочка!

Он попытался ее обнять, но она резко отпрянула от него, заверещав:

— Нашел время шутить!

— Да это же давно было. Еще до…

— Не напоминай мне об убийстве! — излишне театрально вскрикнула Лина и демонстративно зажала уши руками.

Алена быстро подошла к Людомирову и, выхватив из его рук листок, прочла вслух:

Несчастье за несчастьем, Лаэрт!

Офелия, бедняжка, утонула!

Ниже стояла подпись, вернее, слово, вырезанное из печатного текста: ГАМЛЕТ.

Она вопросительно посмотрела на актера. Тот снова пожал плечами и напустил на себя невинный вид:

— Я же предупреждал, что какое-нибудь послание может заваляться…

— Когда ты сказал об этом на собрании, я всю гримерку перерыла! — ответила Лина. — А эта лежала в верхнем ящике стола. Я не могла ее не заметить в тот раз.

— Но это же не только твоя гримерка. Спроси Машу — может быть, она где-нибудь нашла и сунула в стол.

— Господи! Зачем ей совать бумажки в мой ящик! — Лина прижала дрожащую руку ко лбу.

— А ты как думаешь? Возможно, она решила продолжить шутку? — предположил Людомиров. — Офелию-то по-прежнему репетируешь ты.

— Я сойду с ума! — с этими словами Лина запахнула халат и удалилась восвояси, не забыв громко хлопнуть дверью.

— Вот так и живем, — развел руками Людомиров. — Значит, ты собираешь информацию для статьи? Тебя ждет оглушительный успех.

Алена решила вернуться в костюмерную.

— Плохой знак, — призналась она тетке, — меня гложет нехорошее предчувствие.

— Только теперь? — усмехнулась та. — Да я поклясться могу, что сегодняшний спектакль с треском провалится. Никто же о нем не думает!

— Да я не о спектакле, я о записке.

— Вряд ли это серьезно, — отмахнулась тетка. — Скорее всего действительно Клязьмина подложила. Только она ни за что не признается. И насчет платья, кстати, я тоже на нее грешу. У нее и раньше бывали нервные срывы. Года два назад она в клочья порвала корону царицы, потом рыдала, говорила, что до смерти устала от этой роли, ну и тому подобное. Мне кажется, все знают, что костюм — ее рук дело, поэтому и не стали копаться. Все-таки, как ни крути, а главный повел себя непорядочно по отношению и к Маше, и к Илье. Как человек честный, он должен чувствовать угрызения совести.

— А что это за слух, будто бы Лина добилась роли, шантажируя главного?

— Не знаю, что у них происходило за дверями его кабинета, только просто так главный ни за что не заменил бы Клязьмину на Лисицыну. Понятно, что на него надавили, но как?

— Простите, — в проем двери просунулась маленькая головка Риты Тушиной, той самой молоденькой актрисы, с которой Алена познакомилась в день гибели Журавлева, — у меня чулок пополз, не дадите ниточку?

— Конечно, Ритуля, заходи, — ласково улыбнулась ей тетка Тая.

— Ну и кавардак же сегодня! — девушка кивнула Алене. — Все почему-то нервничают. Только Людомиров спокоен, как слон. Даже удивительно.

— Это все из-за напряжения, — тетка подала ей иголку и нитки.

— Рита, вы ведь тоже принимали участие в шутке с посланиями? — спросила ее Алена.

— Ну да. Нам казалось это веселым… до убийства, — девушка погрустнела.

— Не помните, что именно подложили Лине Лисицыной?

— Ой, я вообще никому ничего не подкладывала. Я только вырезала текст из книги.

— Из книги? Из какой?

— Уильям Шекспир. «Гамлет», — улыбнулась Рита.

— Об этом я догадываюсь. А где эта книжка?

— Понятия не имею, — Тушина пожала костлявыми плечиками, но задумалась. — Наверное, у Людомирова. А может, где-нибудь еще валяется. Знаете, об этой шуточке предпочли забыть.

— Шуточке, — недовольно буркнула тетка Тая.

— Сколько же водки! — Рита красноречиво указала на угол костюмерной, где действительно стояла целая обойма из «Смирноффа», «Столичной», «Привета» и еще каких-то марок этой гадости.

— Я думаю, что это далеко не все, — неодобрительно заметила тетка.

— Да, непременно в ларек побегут. Народу будет много, — кивнула Рита и обернулась к Алене: — А вы останетесь на банкет?

— Она останется со следователем Терещенко, — ответила за Алену родственница, — он обязан присутствовать по долгу службы. А вот Вячеслава я отсюда уведу.

— Ну тогда я спокойна, пресса и милиция, что может быть лучше! — тоненько хихикнула Рига. — Теперь у нас полный набор, даже собственный священнослужитель имеется. Хорошо бы еще врача найти.

— Все-таки нельзя забывать, что в театре произошло убийство, — наставительно заметила тетка Тая.

— Да я только за! — с искренним энтузиазмом согласилась Рита. — Теперь хоть напьемся в безопасности.

Она вышла.

— Ну, я бы еще поняла, услышав про пьянку от Федорова, но такая молоденькая, а туда же! — вознегодовала Алена, как только Рита отошла от костюмерной на приличное расстояние.

— Нет, — не согласилась тетка, — она хорошая девушка. Очень тихая, очень скромная, как тень. Третий год в театре, а ее так толком и не знают. Вращается в своем молодежном кружке. Главный ее не замечает. Эта роль в «Празднике жизни» для нее самая значительная. Остальные все — в утренних спектаклях, да и там ни одной ведущей.

— Странно, что ее вообще приняли в театральное училище с такой внешностью: низенькая, щупленькая, кожа да кости. И вообще, она какая-то никакая, действительно, тень.

— Она как-то репетировала во втором составе «Ночных забав» роль Даши, а так ее Лина играет. На мой взгляд, Рита — талантливая актриса. Жаль, что в нашем театре она пропадет. Главный таких не ценит — ему блеск подавай.

— С профессионалами не поспоришь, — фыркнула Алена.

— А когда обещал прийти твой Вадим? — сменила тему тетка Тая.

— Почему мой?! — тут же сочла долгом возмутиться племянница.

— Хорошо, хорошо, не твой, — на редкость быстро сдалась родственница. — Он ведь должен привести Вячеслава Ивановича. Ты не представляешь, он весь на нервах! — тетка сделала большие глаза.

— Вадим?

— Да нет! При чем здесь Вадим! Слава нервничает. На него так давят сверху, требуют отчета по делу. А расследование-то не движется.

— Это пока. Знаешь, как бывает. Сначала стоит, стоит, а потом в один день все и раскрывается, — заверила ее Алена, с радостным удивлением заметив, что тетку очень волнует эмоциональное состояние Горыныча.

— С профессионалами не поспоришь! — усмехнулась та.

* * *

Сотый спектакль «Праздника жизни» прошел на редкость гладко, если не считать, что Федоров постоянно запаздывал с выходом, а когда появлялся, его заметно штормило. Да и текст он скорее чеканил на автомате, чем произносил от души. Угроза провала нависла только однажды, когда на сцене зашла речь об убийстве. Весельчак Людомиров исполнял роль братца жены покойного генерала, который упал с моста в реку. По пьесе он должен был весьма жизнерадостно шутить по этому поводу. Обращаясь к покачивающемуся Федорову, он произнес положенную фразу:

— Все это дело случая. Никто не знает, кому следующему падать с моста… — тут он обернулся к стоящей в тени декорации Лине, которая играла роль вдовы генерала, и усмехнулся: — Правда?

Этот трюк не был запланирован заранее. Но зрители не знали об этом, поэтому ничего и не поняли. А вот Лина даже под гримом заметно побледнела, глаза ее наполнились ужасом. Она открыла рот. Повисла напряженная пауза, которая закончилась прерывистыми всхлипами. Лисицына вылетела за кулисы и там разрыдалась, сорвав бурные аплодисменты.

— Я думаю, она его убьет, — шепнула Алена Вадиму.

Тот, восхищенно наблюдавший за игрой актеров из первого ряда амфитеатра, только хмыкнул: мол, «здорово» — так и не углядев подвоха в действиях Людомирова.

А в целом все завершилось благополучно. Ко второму акту Лину откачали, она успокоилась и вышла раскланиваться уже сияющей.

Пьянка, гордо именуемая банкетом, началась сразу же после того, как опустился занавес, и прямо на сцене, в неразобранных декорациях.

Кроме актеров, главного и второго режиссера, литературного редактора и прочих сотрудников театра, пришли еще какие-то друзья и коллеги-актеры, парочка случайно затесавшихся журналистов из близкого окружения, два по-деловому собранных человека в дорогих пиджаках, значимость которых ненавязчиво подчеркивали слегка торчащие из карманов сотовые телефоны (потом выяснилось, что это представители спонсоров спектакля «Гамлет» — той самой фирмы «Кожаный мир», по воле которой исполнители должны были бегать по сцене в замшевых штанах). Еще присутствовали четыре охранника этих спонсоров — внушительные верзилы, рядом с которыми любой качок выглядел бы ребенком. Впрочем, охранники участия в банкете не принимали, а стояли в стороне и пожирали глазами Лину Лисицыну. Ну, и в дополнение к компании пришли Алена и Вадим. Тетка Тая, как и грозилась, увела Горыныча сразу же после окончания спектакля. Он только успел дать указание Терещенко «ни с кого не спускать глаз». Впрочем, узрев охранников, Алена немного успокоилась по поводу своих нехороших предчувствий — ей показалось, что никто не посмеет совершить какое-нибудь злодейство, пока эти четверо будут на своих постах. А постов они, видимо, не собирались покидать, так как их хозяева сразу же пустились в загул, «хлопнув» по большому стакану водки и принявшись назойливо волочиться за молодыми актрисами. Через полчаса многие присутствующие уже догнали их по части алкогольного опьянения. Общество слегка поредело. Ушли режиссеры и работники бухгалтерии.

— Как ты думаешь, могу я позвать сюда Коржика? — шепнула Настена, улучив момент, когда Людомиров на минутку оставил ее в покое, перестав предлагать водку, которую, по его настоятельным просьбам, она непременно должна была попробовать, хотя бы из интереса.

— Пусть придет и уведет тебя отсюда, — ворчливо посоветовала ей Алена, отслеживая перемещения Ильи Ганина, который все собирался к ней подойти, даже кивнул пару раз, но у него никак не получалось. Его затягивали то в одну группку, то в другую, потом он вроде бы уже совсем направился в ее сторону, но на этот раз был перехвачен Линой Лисицыной, которая что-то зашептала ему на ухо. Он заметно посерьезнел.

— Давай попробуем отыскать гуру, — Вадим взял Алену за руку.

Отец Гиви нашелся сразу же, как только они отошли от эпицентра основного веселья. Оказавшись у правой стены сцены, они натолкнулись на группу людей, которые сидели кругом на полу, сложив ноги по-турецки, руки — по-монашески, и, закрыв глаза, что-то невнятно бормотали. Все они были в белом, вернее, белую куртку и джинсы имел только сам гуру, который сидел в центре круга, остальные ограничились простынями, накинутыми на головы.

— Вот тебе отец Гиви с последователями, — Алена указала на странное сборище.

Среди последователей отца Гиви она узнала Вениамина Федорова, который то и дело с сожалением оборачивался в сторону гудящей сцены, и Машу Клязьмину, видимо, окончательно впавшую в религиозный транс.

— Братья и сестры, попросим Великого отсрочить страшные беды! — неожиданно взревел гуру, воздев руки к потолку.

Вадим вздрогнул, инстинктивно сжав Аленин локоть.

— Будь мужчиной! — шепотом съязвила она.

— Не могу, — выдохнул он, — и когда ты перестанешь издеваться?! Что нам теперь делать?

Она пожала плечами и одарила его улыбкой:

— Молиться.

— Что?! — совершенно, как гуру, взревел следователь.

— Ты же любишь общаться в неформальной обстановке. Неформальнее, чем эта, вряд ли можно вообразить.

С этими словами она потянула его к кругу и, сев между Машей и Федоровым, усадила его рядом. Вениамин тут же заботливо протянул им по куску белой материи.

— Рад вам, пришедшие к свету! — душевно приветствовал он.

Алена сначала сложила по-монашески ладони ошалевшего Терещенко, который созерцал ее действия выпученными глазами, но не сопротивлялся, потом, сложив свои, с интересом уставилась на отца Гиви.

Тот снова воздел руки кверху с отчаянным воплем:

— Смилуйся над грешниками, Великий! Не ведают они, что творят, прости идущих к тебе!

— О чем это он? — спросила она Федорова.

— Молимся за упокой заблудших душ, — важно пояснил тот.

— Мне это не нравится. Как-то очень зловеще.

— Я бы тоже лучше пошел выпить, — тихонько пожаловался Вениамин, — но долг превыше всего.

— А ты совмести приятное с полезным!

Алена с Федоровым разом вздрогнули и уставились на неожиданно возникшего из темноты Ганина. Тот преспокойно уселся между ними на корточки и протянул пластиковые стаканчики.

— Наконец-то я до вас добрался, — он улыбнулся Алене и силой втиснул ей в руки стаканчик.

Вениамина уговаривать не пришлось. Он выхватил стакан у Ильи и залпом осушил.

— Хорошо, только мало! — посетовал актер.

— Лень, — крикнул Илья, — тащи поднос. Тут Федоров совсем в религию ушел. Нужно вытаскивать товарища из поповских пут.

— Просите, братья и сестры! — снова взревел гуру. — Просите за тех, кто предает нас по слабости. Просите Великого, чтобы снизошел до грешника!

В этот момент подоспел поднос со стаканами. Илья, как распорядитель несанкционированного пьянства, принялся одаривать всех молящихся водкой. Только двое остались равнодушны к его предложениям подкрепить религиозный пыл — отец Гиви (из убеждения) и Маша Клязьмина (потому что вообще ни на что не реагировала).

Облагодетельствовав всех стаканами, Илья снова присел рядом с Аленой.

— Ты просто обязана выпить!

— Я не хочу. Это же водка!

Он осветил ее своей знаменитой улыбкой, и в далеком свете сценического прожектора блеснули его потрясающие серые глаза.

— Ну, ради меня.

— Ильюша! Даже ради тебя. Я эту гадость на дух не переношу.

Он обхватил ее пальцы, сжимающие стакан, своими ладонями и, поднеся к губам, прошептал:

— А я разделю с тобой эту горечь, — и сделал большой глоток.

— А я выпью, пожалуй! — с ожесточенным вызовом воскликнул Вадим и, прямо как Федоров, осушил свой стакан залпом.

— Вот это я понимаю! — развеселился Илья. — Наш человек!

Тот промолчал скорее всего потому, что не мог ответить — он судорожно хватал ртом воздух и забавно морщился, хлюпая носом.

— Теперь Аленка! — Ганин подтолкнул стакан к ее губам и практически насильно заставил глотнуть.

Она совершила те же действия, что и Терещенко. На секунду ей показалось, что горло ее прожгло насквозь и водка льется куда-то внутрь, но непонятно каким путем. Потом стало очевидно, что напиток достиг желудка, — впрочем, в следующую секунду он направился в обратном направлении.

— Не останавливайся, а то вырвет! — откуда-то издалека донесся искусительный шепот Ганина. Каким-то образом стакан опять оказался у ее губ, и новая порция сорокаградусной дряни прервала попытку первой вернуться наружу.

Потом ей показалось, что гуру взлетел к потолку, откуда продолжал орать про грядущие беды. Впрочем, теперь это ее занимало меньше всего. Она мало что соображала, но тем не менее отчетливо осознавала, как ей плохо. И еще — она вдруг поняла, что от двух глотков водки так плохо быть не может.

14

Алена открыла глаза. На секунду ей показалось, что боль, висевшая до этого где-то на люстре, мгновенно нырнула ей в голову. Она застонала, перед глазами поплыли радужные круги.

— Как ты? — в кругах возникло неясное очертание физиономии Терещенко.

— Хреново! — а к чему лукавить.

— Аналогично, — он тоже был искренним.

— Где я?! — проскрипела она, понимая, что каждое слово провоцирует в желудке необратимую реакцию.

— В костюмерной. Тебе действительно лучше подойти к умывальнику. Ты вся зеленая.

— А там есть зеркало? — капризно поинтересовалась она.

— Знаешь, когда я туда ходил, мне было не до зеркала.

Она сделала попытку оглядеться. Оказывается, она лежала на диване, но это было все, что она успела заметить.

Терещенко обхватил ее за талию и попытался поднять.

— Забудь об этом! — отчаянно крикнула она, но тут же подскочила без всякой помощи и, петляя, ринулась к умывальнику.

Дальнейшее она предпочла бы навсегда стереть из своей памяти.

Через полчаса она смогла отползти к дивану и плюхнулась на него совершенно обессиленная.

— Какой кошмар! — прошептала Алена.

— Странно, я плохо помню, что там происходило, — отозвался Терещенко, расслабленно покоящийся в кресле.

— Тебе еще повезло, ты хоть что-то помнишь!

— Это как сказать… — он с трудом усмехнулся.

— А что было?

— Тебе полный вариант или щадящий?

— Начало мне не нравится.

— Сначала ты танцевала польку с Ганиным, потом пела с Федоровым, потом пыталась снять капюшон с отца Гиви и напоить его водкой, ну а под конец повисла на охраннике, я с трудом оторвал тебя от него и притащил сюда.

— И все?

— Ну, если не брать во внимание, что по пути ты органично вписалась в компанию осветителей, которые с радостью переругивались с тобой такими словечками, которые ты сейчас — слава богу! — не вспомнишь, и если забыть про твое бормотание о слиянии жарких тел в Сан-Тропезе, то в остальном все было замечательно.

— Сан-Тропез? Что-то припоминаю. Это, кажется, во Франции. Я читала в романе. И осветителей помню — жуткие парни. Валялись в коридоре.

— С пробуждением, — в костюмерную просунулась голова Ильи Ганина. В отличие от Алены и Вадима, он выглядел очень свежим. — Ты рассказал ей про польку?

Терещенко кивнул.

— А про страстные поцелуи?

— Что?! — она поднялась на локтях, но тут же снова обессиленно рухнула на диван.

— Может, не стоит? — взмолился следователь. — Ее и так тошнит.

— Нет уж, нет уж! — запротестовала она. — Пусть лучше горькая, но правда!

— Ну… — Вадим подозрительно покраснел.

— После того как он оторвал тебя от верзилы, — Илья многозначительно усмехнулся, — ты просто обезумела. Горячо шептала про Сан-Тропез, про то, что свет скоро включат, а вы, пардон, все еще в одежде, ну и целовались вы, конечно. Очень сексуально.

Алена закрыла лицо руками и простонала:

— Нужно было ограничиться щадящей версией.

— Вот и я о том же, — хмыкнул Вадим.

— И все? — она попыталась унять нервную дрожь.

— Не знаю, — легкомысленно ответил Илья, — свечку не держал.

— Вадим! — она не решилась отнять руки от лица.

— Да не было ничего, — он поерзал в кресле и быстро перепрыгнул на другую тему, обратившись к Ганину: — В театре кто-нибудь, кроме нас, остался?

— Еще бы! — хохотнул тот. — Никто не ушел. А между тем седьмой час утра. Спектакль начинается в девять. Не знаю, как собирается Людомиров играть своего Артемона — он не может отползти от унитаза. Извини, Аленка, за грязные подробности.

— Сдается мне, что водка была некачественная. Такие последствия… — задумчиво протянул Терещенко.

Алена уткнула нос в спинку дивана, все еще боясь встретиться с ним взглядом.

— Исключено, — ответил Ганин, — водка была разных марок, разные люди ее покупали. Ладно, пойду окажу помощь бедняге Людомирову.

Когда дверь за ним закрылась, Алена перестала дышать. Она готова была умереть от стыда, только бы не встретиться глазами с Вадимом. Хотя особенного раскаяния и не испытывала. Но ведь он мог испытывать!

— Я хотел тебе сказать… — неуверенно начал он. — Я очень сожалею о том, что произошло…

— Не стоит, — она повернулась, но смотрела мимо, уткнувшись взглядом в противоположную стену. — Мы были пьяны, такое может случиться с каждым!

На душе стало кисло и уныло, почти так же, как во рту.

— Нет! Я имел в виду, что сожалею о том, что не проявил стойкость, что не смог проявить… И дело тут не в количестве водки! Я понимаю, что испортил вам отношения, но он простит, я надеюсь…

— Кто?! — она все-таки посмотрела на него.

Терещенко быстро отвел взгляд в сторону и покраснел до корней волос.

— Кто поймет?!

— Ну, Илья, конечно. Это низко с моей стороны, но…

— Ты что, Вадим, окончательно спятил?! Или у тебя похмельный синдром? Я не кручу роман с Ганиным!

— Ладно, — подозрительно грустно согласился он. — Я думаю, вы все-таки помиритесь, — он с трудом поднялся. — Я же понимаю, что ты вращаешься в таких сферах — модные журналы, театр, телевидение, кино, эстрада. У тебя много поклонников, и Илья — вполне достойный выбор. Не то что какой-то следователь, который даже преступление толком раскрыть не в состоянии. Но я ничего не могу с собой поделать. С той самой минуты, как я увидел тебя в клетчатой пижаме на пороге квартиры, не перестаю о тебе думать. А вчера, когда я стоял на набережной и как раз давал зарок хотя бы попытаться не досаждать тебе, — он горько усмехнулся, — ты вдруг появилась так неожиданно, ниоткуда. И я почему-то подумал, что это судьба. Глупо, но я поверил в свое счастье… — он снова плюхнулся в кресло.

Алена моргнула, закрыла рот и, наконец, улыбнулась.

— Правильно, — он понял ее улыбку по-своему, — меня можно жалеть, можно надо мной смеяться — всего этого я сам добился. И еще, чтобы ты не волновалась, — кроме поцелуев, между нами ничего не было…

— Вадим! — она почувствовала необычайную легкость во всем теле и, подскочив с дивана, села на подлокотник его кресла. — Что ни произошло бы между нами, я ни о чем не жалею.

— Спасибо, но…

Она прикрыла его рот ладонью:

— И твоя ревность к Ганину ничем не обоснована. Мне нравишься ты, каким бы невероятным ни казался тебе этот факт. Вчера, столкнувшись с тобой на набережной, я тоже подумала, что это судьба, и еще — ты нравишься мне с той самой минуты, когда я поразила тебя своей клетчатой пижамой. Так что мои поцелуи, пусть и спровоцированные алкоголем, тем не менее были искренними, и, если ты позволишь, я сейчас поцелую тебя в трезвом уме и твердой памяти.

Она нагнулась. Их губы были так близко, что она чувствовала тепло его прерывистого дыхания.

— Опять издеваешься? — еле слышно шепнул он.

Она не ответила, закрыла глаза…

— Не-е-ет! — женский крик, сорвавшийся на истеричный визг, заставил их вздрогнуть.

Алена едва удержалась на подлокотнике и, вцепившись в плечо Вадима, испуганно вытаращилась на него.

— Как ты думаешь, это касается наших отношений? — выдавила из себя она. — Может, теперь кто-нибудь приревновал тебя?

— Что бы там ни было, нужно посмотреть, — он вскочил, рывком поднял ее и потащил в коридор.

Открыв дверь, они замерли, удивленно наблюдая, как Маша Клязьмина, зажав уши ладонями, пятится из своей гримерки.

Алена почувствовала, как в недрах ее сознания всколыхнулось то самое предчувствие «чего-то страшного». Маша замерла на секунду. Потом повернулась к ним. Сказать, что выглядела она неважно, значило бы ничего не сказать — она выглядела, как человек, неожиданно лишившийся рассудка. В ее глазах пылал дикий ужас, ее всю трясло, и, похоже, она не только перестала соображать, но и видеть. Терещенко подлетел к ней, подхватил, потому что ее ноги начали медленно подгибаться.

Алена вбежала в гримерную.

— О, боже! — звук, вырвавшийся наружу, был такой, словно она произвела его не голосовыми связками, а желудком.

— Что? — Вадим перекинул Клязьмину на руки кому то из сбежавшихся на крик актеров и, отстранив Алену, ворвался в комнату.

Лина Лисицына сидела на стуле, уронив голову в таз с водой. Руки ее были плотно связаны за спиной поясом от ее зеленого халата. Она не шевелилась, потому что вряд ли смогла бы это сделать. Лина была мертва.

* * *

— У меня не идет из головы гуру, — Алена посмотрела на Вадима, который остервенело тыкал пальцем в кнопки телефонного аппарата, — помнишь, когда он нас напугал в коридоре. Он закричал: «Беды великие! Офелия в воде!»

— Угу, — отозвался Вадим. — Я тоже об этом думаю. Черт! Где может шляться по ночам мужик, которому скоро стукнет шестьдесят?

— А кому ты звонишь?

— Угадай с трех раз — Горынычу, конечно!

— Вадим, я принес ключ от гримерной Лины, — в дверях костюмерной появился запыхавшийся Ганин.

— Закрой ее, а ключ отдай мне, — Вадим вернулся к своему занятию. — Нет, я не понимаю… Может быть, с ним что-нибудь случилось? Может, у него приступ?

— Он сердечник? — удивилась Алена.

— Нет. Сколько себя помню, он ни разу не сидел на больничном.

— Дай-ка мне, — она решительно взяла у него трубку и набрала номер.

— Все, закрыл, — снова появился Илья, — не можем успокоить Машку.

— Сейчас приедет «Скорая» и оперативники. Ты пошли кого-нибудь к служебному входу, — тут он удивленно уставился на Алену. — А кому ты звонишь?

Она закрыла глаза, вслушиваясь в протяжные гудки.

— Тете Тае.

— Слушай, у меня важное дело. Не занимай телефон!

— По-твоему, я пытаюсь развлечься, сплетничая с родственницей? — усмехнулась она.

— А чем еще ты занимаешься?!

— Вот дурень! — она покачала головой.

Наконец на другом конце провода тетка произнесла долгожданное «Алло» и, узнав голос племянницы, тут же сбросила с себя маску утонченной вежливости:

— Алена! Ты хоть на часы посмотрела? Семи еще нет!

— Позови к телефону Вячеслава Ивановича, пожалуйста, — промурлыкала она в трубку, хитро косясь на Терещенко.

— Что?! — в один голос вскричали Вадим в комнате и тетка у себя в квартире.

Следователю она утвердительно кивнула, а тетке заявила тоном, не терпящим пререкательств:

— Я понимаю, что это не лучший способ знакомиться с личной жизнью интеллигентной женщины, и даже не буду распространяться по поводу морали. В театре еще один труп, так что скажи ему: пусть немедленно выезжает.

Она положила трубку и с торжеством взглянула на Вадима, который усиленно хватал ртом воздух — так же, как накануне, когда залпом выпил водку.

В коридоре послышалась внушительная дробь многочисленных шагов.

— Ладно, — он подался к дверям, — потом расскажешь.

* * *

— Как ты себя чувствуешь? — Вадим поймал ее за рукав пальто у самого выхода.

— Неважно. Особенно если принять во внимание, что сегодня я должна была положить статью о Журавлеве на стол Борисычу. — Алена кисло сморщилась, показывая свое отношение к предстоящему разговору с начальством.

— Мне бы твои заботы, — искренне позавидовал он.

— Не мог же ты уследить за всеми!

— Ну конечно! Подумаешь, убили актрису под носом у следователя! — Терещенко совсем сник.

Она погладила его по небритой щеке и мягко улыбнулась:

— Никто не мог предположить, что собираются убить именно Лисицыну.

— Да, как правильно заметил Людомиров во вчерашнем спектакле, никому не известно, кто будет следующим…

Странно, но она восприняла это предположение довольно буднично, она даже не удивилась:

— Я думаю, что убийства связаны со спектаклем.

— Неужели? — усмехнулся он. — Какая свежая мысль.

— Нет, ты не понял. Сначала убили Гамлета — Журавлева, потом Офелию — Лисицыну. Нужно понять мотив, чтобы вычислить следующую жертву. Я думаю, что Лина — не последняя.

— Мотив… — задумчиво протянул следователь. — Кто-то задумал убить всех актеров, занятых в спектакле?

— Ну, Вадим. Это же очень плоско. Может быть, убийца пытается что-то сказать этими смертями, или он ставит свой собственный спектакль, но наоборот. На сцене Гамлет погибает последним от ранения отравленной шпагой, до этого тонет Офелия.

— Тогда он пропустил уже десяток персонажей. Я даже думать над этой версией не хочу, — Вадим отрицательно покачал головой. — Но ты права, стоит попытаться нащупать мотив. Хотя какие, к чертям, могут быть мотивы у сумасшедшего убийцы.

— Мне эти убийства не кажутся делом рук сумасшедшего. По-моему, тут присутствует какой-то трезвый расчет.

— А может быть, Лина что-то увидела, или услышала, или могла что-то вспомнить. Может, она случайная жертва, как иногда бывает.

— Тоже вполне вероятно.

— Ладно, все равно до результатов экспертизы говорить пока рано.

Он повернулся было, чтобы возвратиться наверх.

— Вадим, — позвала Алена.

Он оглянулся. Лицо его было бледным и осунувшимся.

— Как ты? — ей стало его жалко.

— Все хорошо, прекрасная маркиза, — грустно улыбнулся Вадим.

Она медленно подошла к нему, тронула губами его колючую щеку:

— А так?

— Так? Так гораздо лучше.

— Удачи.

Он кивнул и поплелся вверх по лестнице.

Алена вышла на улицу, сразу же пожалев, что не осталась за дверями театра, — на нее нацелились несколько видеокамер.

«Господи! Только не это! Как я это ненавижу!» — про себя взмолилась она и попыталась быстро проскользнуть мимо толпящихся журналистов. Но не тут-то было.

— Алена! Алена Соколова! — предательски взревел Коржик, на бегу размахивая микрофоном. — Ты не можешь уйти просто так.

— От тебя — легко! — невежливо ответила она и ускорила шаг.

Но ее уже обступили со всех сторон:

— Что вы можете сказать об этом убийстве?

— Кого убили?

— Вы думаете, это самоубийство?

— Вы не связываете это убийство с изнасилованием в Солнцеве?

Алена с интересом посмотрела на того, кто выкрикнул последний вопрос:

— Неужели вы связываете?

Парень с виду был вполне вменяем, если такое определение подходит под телекорреспондента, проторчавшего все утро на диком холоде в ожидании новостей.

— Ты должна дать мне интервью, — Коржик схватил ее за локоть, — имей совесть!

Алена улыбнулась ему весьма приветливо:

— Только наедине.

— Все! — он помахал микрофоном над головой. — Собирайте собак, охота закончена — девушка моя!

— Не имеешь права! Нахал! — негодующе зашумели остальные, понимая, что им придется стоять у дверей театра и дальше.

— Имею, имею! — злорадно заверил всех Коржик.

Подпрыгивая от радости, а заодно и для того, чтобы согреться, он поволок Алену к своей служебной машине. За ними бежал оператор с камерой на плече.

Отойдя от продолжавших возмущаться журналистов на приличное расстояние, Коржик остановился и серьезно посмотрел на нее:

— Значит, так — я задаю вопрос, ты отвечаешь. Можешь не торопиться, говори поподробнее, потом подрежем.

— Прости меня, Коржик, — произнесла Алена, едва справляясь с угрызениями совести, — но я ничего не могу тебе рассказать.

— Нет! — округлил он глаза. — Ты не можешь меня так подставить!

— После окончания расследования первое интервью — твое, — заверила она.

— Мне нужно сейчас, — похоже, он собирался разрыдаться.

— И не пытайся, — предостерегла она его, — на меня это не подействует.

— Ну хоть пару фраз!

— Даю маячок: через полчаса из театра выйдет следователь Терещенко. Но он догадывается о толпе журналистов, поэтому выйдет через технические ворота.

— Ты просто чудо! — Коржик чмокнул ее в щеку.

— Только не говори ему, кто навел, — кисло улыбнулась Алена.

* * *

В редакции Алену встретили настороженно. Как только она уселась за свой стол, к ней тут же подлетел Лешка Вакунин и, потрясая длиннющими патлами, озвучил витающий в воздухе общий вопрос:

— Ты что, опять влипла?

— А ты завидуешь? — прищурилась она.

— Между прочим, Аркадий Борисович сегодня уже валидол принял, — Варя бросила на нее укоризненный взгляд из своего угла. — В новостях уже успели показать тебя.

— Можно подумать, это я убила Лину Лисицыну! — фыркнула на это Алена и, опершись подбородком о кулак, тупо уставилась перед собой.

«Что же нужно убийце? Ведь понятно, что даже сумасшедший убивает со смыслом. Ну, хорошо, пусть в театре действительно появился маньяк. Предположим… — она скривилась. — Нет! Не может быть, чтобы за полгода я встретилась сразу с двумя маньяками. Такого не бывает! Но все равно, кто-то ведь убивает? Кто же это? Маша Клязьмина? Она действительно слегка не в себе, особенно в последнее время, с тех пор как связалась с гуру. Кстати, о гуру — он ведь предрекал убийства. По крайней мере, убийство Лисицыной точно предрекал. Мог ли он сам совершить эти преступления? Зачем ему? Да хотя бы для того, чтобы поддержать свой авторитет в глазах последователей. Версия хилая, но вполне имеет право на существование. А Людомиров? Этот весельчак, который придумал шутку с посланиями. Достаточно ли он ненормален, чтобы заиграться в свои интрижки и начать кровавую резню? А Ганин? Как ни крути, но именно ему была выгодна смерть Журавлева. Кстати…» — Тут ее сердце заныло в предчувствии неприятной догадки. Что-то, что давно уже вертелось в голове, вдруг материализовалось во вполне ясные воспоминания — октябрь прошлого года, премия «Чайка». Именно! Тогда Илья впервые заговорил с ней о готовящемся к постановке «Гамлете». Он воодушевленно описывал, какой видит свою будущую роль. Кто же был с ним рядом? Точно, она словно наяву увидела удивительно элегантного Ганина, рядом с ним Лину Лисицыну в красивом бордовом платье с оголенными плечами, Александра Журавлева и Аристарха Нелюбова. Все они улыбались друг другу. Журавлев непривычно оживленно хвастал, что его пригласил в новую картину Михалков. А потом он прервал свою пылкую речь и, хлопнув Ганина по плечу, почти крикнул: «А все-таки я тебе завидую!» И все весело рассмеялись. Ганин с Журавлевым были друзьями! Причем достаточно близкими друзьями. За последние несколько месяцев откровенного противостояния об этом все как-то позабыли. Но, если покопаться в подшивках популярных изданий, можно найти интервью обоих актеров, где они рассказывают о своих замечательных отношениях, о том, как справляли праздники в одной компании, и тому подобное. И еще, год назад, поговаривали о романе Лины и Ильи. Правда, этот слух так и остался неподтвержденным. Зная и его, и ее, Алена не слишком-то верила, что эти двое могут быть действительно влюблены друг в друга: они слишком тяжелы были сами по себе — честолюбивы, амбициозны, капризны, ветрены, противоречивы, поэтому столкновение с таким же набором в характере другого человека грозило взрывом эмоций, в основном негативных. И тем не менее Илья хорошо относился к Лине, а Лина — к Илье. Что же произошло за этот год? Почему распалась дружба Ганина и Журавлева, почему Илья стал относиться к Лине с видимой холодностью, даже отчужденностью. Ведь теперь при ее появлении он каждый раз менялся в лице. И эти перемены говорили не о скрытой любви, а как раз, наоборот, скорее о ненависти или даже о страхе. Только ли все это произошло из-за перераспределения ролей в «Гамлете»? Вообще, как Журавлев ухитрился отобрать роль у ее, казалось бы, законного владельца? Как Лина втиснулась на место Маши Клязьминой? Настя незадолго до убийства Журавлева сболтнула, что к переменам в актерском составе причастен Аристарх Нелюбов — он-де позаботился о своей протеже — Лине. Он надавил на главного. Но Журавлев? Кто надавил за него? Странно все это. Все эти секреты могут и не иметь к убийствам никакого отношения. Хотя, с другой стороны, могут и иметь… Интересно все-таки, какова во всем этом роль Нелюбова? Поговаривают, что он достаточно влиятелен в театральном мире. Да что там поговаривают! Почти все постановки делаются через него. В театрах нет денег, нужны спонсоры. А найти спонсора практически на любой спектакль может лишь один человек — Аристарх Нелюбов. У него потрясающее умение налаживать связи, у него своя компания в Москве — он организует концерты зарубежных звезд в крупных городах России. У него контакты даже в Голливуде. Но с тех пор как он отошел от актерской деятельности, он не слишком-то светится. По большей части живет за границей, сюда приезжает крайне редко. Знает ли она о нем еще что-нибудь? Кроме того, что сейчас он, кажется, в Москве, больше ей ничего не известно.

Алена вытащила из-под бумаг телефон и, приняв сосредоточенный вид (чтобы создать видимость работы и не раздражать наблюдавшую за ней Варю), набрала номер. На другом конце провода сразу же подняли трубку.

— Катюша? Привет.

— Аленка, ты?! Слушай, я тебя уже видела по телеку! — радостно заверещала в ухо старая университетская приятельница, а теперь корреспондентка «СПИД-Инфо» Катерина Зайцева. — Везет же тебе!

— Не очень! — протянула Алена. — Такого везения не пожелаешь врагу.

— Знаешь что, — громогласно возмутилась Катерина, — совесть нужно иметь! Любой из нас на твоем месте уже получил бы «Золотое перо» — два расследования за полгода — это же редкая удача! Ты-то в деле, как прошлый раз, или просто мимо проходила?

— По дикому стечению обстоятельств, у меня в этом театре работает тетка.

— Я же говорю, везет! — хохотнула та. — Смотрела на прошлой неделе репортаж Коржика. Его-то внутрь не пустили, но, со слов очевидцев, он утверждает, что Журавлева как-то совершенно страшно укокошили, чуть ли не распяли!

— А чего ты так радуешься? — удивилась Алена. — Ты же его хорошо знала.

— Ну конечно! — презрительно фыркнула Зайцева. — Он только с мужиками был хорошо знаком.

— Что ты имеешь в виду?

— То же, что и все. Журавлев был геем. Это все знают. Не то чтобы смерть голубого принесла мне моральное удовлетворение, но я отвечаю на твой вопрос: хорошо знать его я не могла. Для женщин он навеки остался непрочитанной книгой.

— Странно… — озадаченно протянула Алена, для которой сообщение о сексуальных пристрастиях Александра явилось новостью.

— С какой луны ты свалилась? Ты же за это деньги получаешь. Я, что ли, кропаю статейки в «Звездном отделе» «Оберега»?

— Но он как-то не особенно афишировал свою сексуальную ориентацию.

— Да вся Москва в курсе, что Аристарх Нелюбов наконец-то прервал свои долгие и мучительные попытки доказать всему миру, что он — натурал: ушел от жены, купил огромную квартиру и поселился в ней с Журавлевым!

— Не может быть! — ошалело выдохнула Алена. — Нелюбов и Журавлев?!

— Ты зря ешь свой хлеб, — радостно подытожила Катерина. — Они почти год, как вместе.

— Но в театре об этом никто не знает.

— Это называется «делают вид, что не догадываются», — разъяснила коллега.

— Слушай, а Ганин?

— Не-ет, — разочарованно протянула та, — Ганин пока не засвечен. Но, с другой стороны, все может быть. Они ведь дружили с Журавлевым…

— Вот об этом я и хочу спросить. Поделись сплетнями, что говорят про постановку «Гамлета»?

— Да ничего не говорят, кроме того, что ты уже, наверное, знаешь: Нелюбов надавил на режиссера, чтобы Журавлев заменил Ганина. Ганин по этому поводу рассобачился со старым дружком. Вот и все.

— А Лина Лисицына?

— Понятия не имею, — хмыкнула Катерина, — может, переспала с кем-нибудь за роль? Если нет, то не знаю, что толкнуло режиссера поставить ее вместо Клязьминой.

— У Ганина с Лисицыной был роман?

— Вряд ли. У Ганина весь прошлый год был роман с Иркой Поливановой, она сейчас на РТР, и я ее хорошо знаю. У них тогда такая грызня шла из-за этой Лисицыной — Ирка рыдала, что он ей изменяет, а Илья говорил, что у них просто дружба, что они работают в одном театре, ну и всю ту чепуху, которую обычно несут мужики, чтобы завуалировать интрижку. Не знаю, что там было на самом деле, по крайней мере, Лисицына вела себя с ним не как коллега по работе. Он продвигал ее в театре и вообще. А потом что-то в один день произошло — Ганин порвал и с той, и с другой. Это в июле было — он тогда вообще укатил на целый месяц в Сочи. Ну, у Ирки к тому моменту уже Костик появился — словом, она пережила.

— Это какой Костик? — Алена почувствовала что-то родное и знакомое. Руки зачесались от желания придушить кого-то.

— Ну, Константин — такой видный мужик. Ирка с ним на презентации нового альбома Скрипки в «Метелице» была, у него такая потрясающая писательская фамилия… ммм…

— Бунин? — руки чесались не зря.

— Точно. А ты его знаешь?

— Встречались пару раз, — непринужденно соврала Алена. Какое счастье, что она все-таки порвала с этим типом!

— А к чему ты все это спрашивала-то? — наконец опомнилась Катерина.

— Слушай, я узнала от тебя так много нового, — быстро свернула разговор Алена, — стоит подумать о сотрудничестве.

— Ты всегда это говоришь! — попыталась надуться та.

— Кто же виноват, что ты всегда знаешь больше меня. Будет случай, я с тобой поделюсь каким-нибудь жареным фактиком. Только ты ведь понимаешь, в нашем «Обереге» вечное болото.

— Что правда, то правда! — весело согласилась Зайцева, забыв про обиду. — Скука у вас страшенная.

— А жить-то всем хочется, — глубокомысленно заметила Алена. На том и распрощались.

Она положила трубку. «Всем известно!» — недовольно буркнула она, оглядывая огромное помещение редакции.

— Лешка! — Алена помахала ему рукой, чтобы привлечь внимание.

Тот оторвал взгляд от монитора.

— Что ты знаешь о Журавлеве?

Вакунин пожал плечами:

— То же, что и все, — его убили.

— А о его личной жизни?

— Ничего.

— А он хоть похож на голубого?

— Да нет, вроде бы… — Вакунин еще раз пожал плечами и задумчиво уставился в монитор компьютера.

«Зря ешь свой хлеб, — передразнила Катерину Алена. — В конце концов, коллекционирование сплетен сексуального характера не входит в мои профессиональные обязанности».

О профессиональных обязанностях ей напомнили практически тут же — Борисыч призвал к себе в кабинет и сразу заговорил о статье.

— Как раз этим я сейчас и занимаюсь, — честно отрапортовала она.

— Неужели?! — прокряхтел он и приложил руку к груди.

Алена изобразила на лице сострадание.

— И не пытайся, — отмахнулся он, — меня не жалеешь, так хоть родителей своих пожалей. Мало им было твоей рекламной кампании?!

— Вы же сами настояли, чтобы я писала статью о Журавлеве.

— Я так понимаю, что статьи этой все равно нет.

— Нет, — она предпочла сострадание заменить глубоким раскаянием.

— Вот садись и пиши.

— А что писать?! Я договорилась об интервью с Линой Лисицыной — ее убили.

— Значит, так, — шеф не был настроен на долгие препирательства, — если еще раз услышу твое имя в сводке криминальных новостей, самолично куплю тебе билет до Вены и посажу на самолет, поняла?

— А вот и не посадите, — усмехнулась Алена.

— Это почему же? — опешил Борисыч.

— Потому что теперь — я единственная журналистка, знающая это громкое дело изнутри. И все ждут от меня подробного репортажа о событиях в театре. С ним журнал «Оберег» поднимет свой рейтинг раз в десять! И еще — я первый свидетель в следствии. Ваши действия расценят как похищение важного свидетеля.

— Убирайся! — рявкнул Борисыч.

— Так мне писать статью или нет? — Алена обнаглела до того, что лукаво улыбнулась шефу.

— Чтобы в театр этот больше ни ногой! Я еще тетке твоей позвоню, — пригрозил он и вдруг, обхватив голову руками, протяжно застонал: — Это же нужно так уродиться в папашу! Наследственность, так вас распротак!

15

— Ну что же! Нас можно поздравить с первым успехом! — подытожила Корнелия, выслушав рассказ Алены о Вадиме и его внезапно всколыхнувшейся любви.

— Да… — неуверенно протянула Алена. — Но наши отношения постоянно осложняются каким-нибудь очередным убийством. А в коротких перерывах мы как-то наспех нравимся друг другу, так что я толком и не уверена, действительно ли это любовь.

— Что за глупости! — горячо воскликнула соседка и шумно хлебнула чай из чашки. — У всех отношения чем-то осложнены. У меня, например, Басик сутками торчит в магазине среди своих батарей, и что? Это только в мексиканских сериалах, кроме любви, у людей нет других интересов. А у нас жизнь стремительная: у тебя — работа, у следователя твоего — работа, так что нужно как-то приспосабливаться.

— Вот я и думаю, не приспосабливаюсь ли я? Может быть, меня тянет к Вадиму от одиночества?

— Какая разница, по какой причине тебя тянет. Если копаться в себе с таким пристрастием, то можно разрушить любое светлое чувство. Тянет — и все тут.

— Ну, не знаю…

— Ладно, с этим, считай, разобрались. Что дальше делать будешь? — Корнелия посмотрела на Алену долгим, внимательным взглядом.

— Вот этого я и боюсь, — краснея, призналась Алена.

— Ох, — всплеснула руками Корнелия и хихикнула, — покраснела, как девица. Я ведь не о том спрашиваю.

— А я не о том и отвечаю, — Алена покраснела еще больше, но уже от возмущения.

— Итак, мы взяли противника нахрапом, теперь нужно удержать эту высоту, — по-военному отчеканила толстуха, — нужно следовать правильной тактике поведения. А это значит — показать ему, что ты женщина. И не просто женщина, а та, которая ему нравится. Нужно показать, какой ты можешь быть покладистой и милой, какой доброй и понимающей, чтобы потом, когда ты превратишься в стерву, он бы костьми лег, чтобы угодить тебе и снова сделать тебя ласковой и покорной. Одним словом, нужно показать ему наживку.

— Звучит как-то унизительно, — усомнилась Алена.

— И тем не менее я только повторяю прописную истину: мужчина любит женщину за слабость.

— А мне кажется, современная женщина должна быть сильной и самостоятельной.

— Мне тоже так кажется, — кивнула Корнелия, — но что поделаешь, если мужики — по природе консерваторы. Они по-прежнему тупо любят немощных и убогих. Приходится притворяться.

— Глупости! Не хочу я ломать комедию перед любимым человеком!

— Вот поэтому ты и сидишь одна, — толстуха применила запретный прием, но тут же мягко улыбнулась моментально скисшей оппонентке. — Ты попробуй. Попытка — не пытка. Вот ознакомься, — она торжественно вручила Алене очередную книжку с весьма обещающим названием «Как стать настоящей женщиной».

* * *

— Ты не поверишь! — радостно заорал Вадим, ворвавшись с улицы в довольно многолюдное фойе Пушкинского музея искусств и узрев у зеркала Алену.

Кроме нее, на него уставились десятка два посторонних глаз. Он тут же смутился и, понурив голову, подошел ближе.

— Ты опоздал, — как бы между прочим заметила она, — на сорок минут.

— Ну, зато ты успела как следует оглядеть себя в зеркале, — он торопливо чмокнул ее в щеку и кинул куртку ошалевшей от такого напора гардеробщице.

— Я уже сто раз успела оглядеть себя в зеркале, — проворчала Алена, но, вспомнив разговор с Корнелией, попыталась улыбнуться как можно дружелюбнее. Честно говоря, далось ей это с большим трудом, она бы предпочла растерзать его. «И почему я до сих пор не ушла?» — сама себе удивляясь, она с ног до головы оглядела своего мучителя, по вине которого уже успела намозолить глаза всем служащим музея. Еще бы — почти час таскалась из угла в угол!

— Хорошо, прости меня, пожалуйста, я опоздал! — он повинно уронил голову, светлая челка упала на лоб, приведя ее почему-то в неописуемый восторг. «Какой же он все-таки красавчик! Хоть и опоздал на первое официальное свидание!»

— Похвально, что ты все-таки признал свою вину, — она откинула прядь с его лица и взяла Вадима за руку. — Пошли наконец, насладимся замечательными копиями.

— А я думал, что здесь одни подлинники, — разочарованно протянул он.

— Ты ошибался.

— Тогда нужно было начинать с Третьяковки.

— Пушкинский музей был твоей идеей, — сочла долгом напомнить Алена, но тут же перед ее глазами предстал толстый образ соседки, грозящей ей пухленьким пальчиком, и она, стиснув зубы, невыразительно промямлила: — Хотя я тоже давно мечтала побывать здесь.

— Ну и славно! — он потащил ее вверх по лестнице чуть ли не бегом, она едва успевала переставлять ноги, чтобы не споткнуться и не растянуться, что выглядело бы совсем неромантично.

— Так ты хочешь услышать новость? — он вдруг остановился и ловко поймал ее, потому что такие перемены скорости грозили ей возможностью кубарем спикировать к основанию лестницы.

«Больше никто и никогда не заставит меня надеть эти дурацкие сапоги на этих чертовых каблуках! Никто! Даже Корнелия!» — пообещала Алена себе, цепляясь за отвороты его пиджака и из последних сил рисуя на лице заинтересованность.

— Конечно, хочу, — пролепетала она, балансируя на краю ступеньки.

— Так вот, экспертиза бутылок, которые удалось найти за сценой, показала, что в водке содержалось большое количество димедрола! — выпалил он с таким гордым видом, словно сам этот димедрол туда и насыпал.

— Да?! — она уже округлила глаза, но тут вспомнила о совете, который прочла в пособии «Как стать настоящей женщиной»: «Настоящая женщина с завидным спокойствием принимает любые новости, даже сенсационные» — поэтому Алена тут же напустила на себя равнодушный вид: — В самом деле?

— Я тоже догадывался! — с жаром подтвердил он. — Скажи, когда ты это поняла?

«…Настоящая женщина не станет блистать своими умственными способностями перед мужчиной…»

— Я даже не думала над этим. — «Господи! Интересно, сколько я выдержу?»

— Да?! — он медленно пошел вверх по лестнице. — А мне казалось, что мы мыслим в одном направлении.

— Даже если я попробую мыслить, мне ни за что не додуматься до таких открытий! — «…Настоящая женщина не упустит возможности подтвердить превосходство мужчины над собой…»

На этот раз он округлил глаза. Алена из последних сил глупо улыбнулась, с неприязнью подумав: «Только бы не начать пускать слюни».

Вадим воспринял ее поведение по-своему, хотя его можно было простить — он же не читал руководство для настоящей женщины.

— Опять издеваешься? Ладно, я опоздал, я задержался на совещании. А до этого я ждал результатов экспертизы, чтобы доложить о них Горынычу. Ну не мог же я сказать ему: «Ах, Вячеслав Иванович, простите меня, ваш министр случайно не подождет до утра?»

— Конечно, не мог, — Алена махнула пару раз ресницами, — я ведь уже все поняла. Ты просто молодец.

Он отпустил ее руку:

— Что происходит?

Алена пожала плечами:

— Просто я считаю, что ты самый замечательный, самый работоспособный, самый успешный следователь на свете. Ты меня арестуешь за это?

— Нет! — рявкнул он и понесся вверх по лестнице.

«…Настоящая женщина умеет сглаживать конфликты…»

— Вадим! Я тоже кое-что узнала! — она догнала его только у огромного гипсового изваяния.

Она в красках пересказала ему свой разговор с Катериной Зайцевой.

— Ну, что Ганин разругался с Журавлевым из-за роли, можно было и так догадаться, — хмыкнул Терещенко.

— Конечно, — горячо поддакнула Алена. «…Настоящая женщина не станет выпячивать свои умственные способности напоказ…» — Но как Лине удалось заполучить роль Офелии, предназначавшуюся Клязьминой? Ганин продолжает играть в театре очень важную закулисную роль, даже после того, как в «Гамлете» его заменили Журавлевым, главный по-прежнему прислушивается к его мнению. Может быть, это он посоветовал режиссеру сменить Машу на Лисицыну?

— Все это очень интересно, особенно новость о сексуальной ориентации Журавлева, — усмехнулся Вадим, — только вряд ли имеет хоть какое-нибудь отношение к убийствам. Черт! — он всплеснул руками. — Надо же, Журавлев и голубой! А моя племянница была влюблена в него по уши. У нее настоящая трагедия — смерть кумира! Придется открыть ей глаза, может, девушке полегчает…

— А с гуру ты говорил?

— Да, говорил, — скривился Терещенко. — Он несет какой-то бред про видения, про то, что смерть эта не последняя, и так далее. Но когда начинаешь на него давить, он просто замолкает. Я попытался прямо спросить его, кто убийца, а он посмотрел на меня так, словно видит насквозь, и ответил: «Молись со мной, брат. Великий сам знает, когда открыть глаза ищущему…»

— Значит, по мнению гуру, убийства совершаются с подачи Великого, и он сам знает, когда пресечь действия преступника рукой закона?

— Выходит, что так.

— А как насчет спектакля? Кто теперь будет репетировать роль Офелии?

— Спектакль под угрозой закрытия. Правда, режиссера, похоже, вполне устраивает, что он опять может вернуться к прежнему составу исполнителей, да и спонсоры уже вложили огромные деньги, так что Клязьмина заменит Лисицыну. Но это пока.

— Ты хочешь сказать: до следующего убийства?

— Знаешь, надоели мне все эти убийства. Пойдем лучше смотреть картины.

«…Настоящая женщина никогда не перечит мужчине…»

Алена подавила в себе желание развить тему преступлений и, понурив голову, поплелась в зал французского импрессионизма.

* * *

— Мы с Коржиком решили пожить некоторое время вместе, — сообщила Настя, как только Алена переступила порог театра.

— Поздравляю, — Алена сдержанно улыбнулась ей. — Ганин на репетиции?

— Утренняя репетиция закончилась десять минут назад.

— Черт! Опять опоздала.

— Коржик на тебя дуется, — Настя приняла обиженный вид. — Как ты могла так поступить с ним?! Вы ведь вместе учились.

— Слушай, я училась в одной группе с двадцатью журналистами. И что теперь, я должна раскрыть секретную информацию о ходе следствия всей стране?

— Я думала, мы с тобой подруги!

— А я от тебя ничего и не скрываю.

— Ну конечно, — фыркнула Настена, — а о романе со следователем?

— Да что там говорить, — махнула рукой Алена, — ходим пока по музеям и выставкам. Если учесть, что этот роман у меня далеко не первый и все они начинались с тех же музеев и выставок, можешь представить, каково мне таскаться по залам. Скоро я стану искусствоведом.

— Пора с этим завязывать, — покачала головой Настя.

— Точно.

— Выходи замуж. Как я.

— Ты еще не вышла. К тому же я не уверена, что это лучший выход.

— Зато теперь мне больше не грозит Третьяковка! А ты его любишь? — Настя хитро взглянула на подругу.

— Ну… наверное… пока трудно сказать.

Чтобы не развивать тему, углубляться в которую она не решалась даже наедине с собой, Алена предпочла побыстрее ретироваться, поэтому развернулась и почти бегом понеслась вверх по лестнице.

— Так я позвоню, — донеслось из-за поворота. Голос она тут же узнала.

«Ну конечно! — ослепительная мысль пронзила ее голову. — Как я могла забыть! Ведь именно тогда я слышала разговор…»

— Привет, Аленка! — она с наслаждением искупалась в серых лучах ганинских глаз.

— А я надеялась подловить тебя после репетиции, — призналась она.

— Тебе это с блеском удалось, — он осветил ее своей знаменитой улыбкой. — У нас перерыв, и я собрался перекусить в кафе напротив. Хочешь составить мне компанию?

— Еще бы!

Он взял ее под локоток и препроводил мимо ошалевшей Настены.

— Везет же некоторым, — вздохнула она у них за спиной.

— Точно, — довольно кивнул Илья, — по-настоящему степень моего везения может понять только мужчина.

* * *

— Ты выглядишь просто потрясающе! — заявил он, усаживаясь напротив нее за столик. — Не понимаю, что с тобой произошло, и как ты этого добилась, но эффект сумасшедший.

Она нагнулась к нему поближе:

— Открою тебе секрет: я стала носить шелковое белье.

— Да?! — искренне поразился он. — Значит, этот шальной блеск в глазах, плавные, слегка замедленные движения, трепет ресниц происходят от… гм… действия шелковых тряпок?

— Вот именно, — она утвердительно кивнула и, словно в доказательство, взмахнула ресницами.

— А я хотел было поздравить следователя, — Илья улыбнулся.

— Что же вам всем не дает покоя моя личная жизнь! — Алена мгновенно покраснела.

— Да нет, — неопределенно хмыкнул он, видимо, чтобы замаскировать собственное смущение. — Только мне казалось, что именно совместные поиски разгадки этих убийств, беседы под луной об уликах и мотивах преступления придали тебе такое очарование.

— Ты циник, — улыбнулась Алена, — нахальный и злорадный. А о мотивах и уликах мы с Вадимом не разговариваем. У нас табу на эту тему.

— Так я и поверил!

— Мой шеф поставил передо мной ультиматум — написать статью о постановке «Гамлета».

— Так нечего пока писать, — изумился Илья. — Сама же видишь.

— Еще я должна написать о Журавлеве.

— В этом я тебе вряд ли смогу помочь, — он заметно погрустнел.

— Я так не думаю. Вы же были друзьями.

— Вряд ли тебя заинтересует то, что я могу рассказать о Сашке.

— Я слышала, что вы разошлись, когда Журавлева утвердили на роль Гамлета.

— Это даже я слышал, хотя и сплетничали за спиной, — Илья совсем скис, но Алена решила быть жесткой.

— Я расскажу тебе откровенно все, что знаю, а ты добавишь.

— А зачем мне это нужно?

— Разумеется, из благодарности! Во-первых, я поделилась с тобой своим секретом красоты, и теперь, если захочешь произвести на кого-нибудь впечатление, ты знаешь, что нужно делать. А во-вторых, зная историю целиком, я смогу защитить тебя от подозрений, ведь следствие пока склоняется к выводу, что оба убийства были выгодны только тебе. По крайней мере, смерть Журавлева.

— В самом деле? Ну тогда давай выкладывай.

— Примерно год назад Лина Лисицына стала проявлять нездоровый интерес к твоей персоне. Я готова ее понять, как женщина женщину, но дело ведь не в этом. Тогда ты был занят некоей Ириной — девушкой довольно ревнивой. Судя по всему, у тебя с ней все было серьезно. Но однажды произошло непоправимое, ты поддался несокрушимым чарам Лины и изменил Ирине. Лисицына, известная всем как коварная интриганка, тут же принялась тебя шантажировать. Зная, какое влияние ты имеешь в театре, она упросила тебя выбить ей роль Офелии, — торжественно закончила Алена.

— Ну и что из этого следует? — Илья развел руками и улыбнулся.

— Почему ты, обладая таким влиянием на главного, вдруг спокойно сдал позиции и уступил роль Журавлеву?

— Кто сказал, что спокойно?

— Но ты же особенно не боролся.

— Аленка, я тебя уверяю, что твои предположения — лишь плод твоего воспаленного воображения. Все обстоит гораздо сложнее, к тому же совершенно никак не относится к убийствам.

— Если учесть, что убили именно Журавлева с Лисицыной, то как раз относится, — упрямо ответила она. — Я заметила, что они были уж очень связаны. Но, зная о любовной связи Журавлева с Аристархом Нелюбовым, смею предположить, что связывало Сашу с Линой вовсе не романтическое чувство.

— Так и нужно было говорить, что тебе все известно, чего ж ты ходишь вокруг да около? — Илья откинулся на спинку стула. — Я не обладаю тем влиянием на главного, какое ты мне приписываешь, поэтому, когда Лина стала приставать ко мне со своими просьбами пристроить ее на роль Офелии, я просто рассмеялся ей в лицо. Тогда она поговорила с Журавлевым. Тот был просто фанатиком своей мечты сыграть Гамлета. Ну а Лина ему намекнула, что если он уговорит главного поставить ее вместо Клязьминой, то она сделает так, что я не буду возражать против того, чтобы Сашка занял мое место. Тот с этим обратился к Аристарху. Ну а для Нелюбова это был хороший повод доказать Сашке свою любовь. Он приложил все усилия, и вскоре спонсоры спектакля выдвинули главному условие по смене главных исполнителей. Ну а я, как ты знаешь, возражать не стал. Тем более что мне стало все равно. Сначала я просто не мог поверить, что Сашка мог предать меня за какую-то роль в театре, которая по всем статьям была ему не нужна. Я и раньше понимал, что, кроме дружбы, между нами есть некое противостояние — кто талантливее, кто успешнее. Такое обязательно присутствует, если ты актер. Но я не ожидал, что желание утереть мне нос станет для Сашки важнее, чем все остальное, — Илья поднял руку и заказал подбежавшему официанту стопку водки.

— И все-таки мне непонятно, ты пошел на поводу у Лины из-за незначительного компромата, а потом все равно порвал с Ириной…

— Я же сказал, что охладел к роли из-за этой грязной истории.

— Но ведь ты порвал с Ириной гораздо раньше, чем в спектакле окончательно утвердился состав исполнителей.

— Да какая разница, — отмахнулся он и взял с подноса принесенную водку. — Как я понимаю, ты пить не будешь?

— Еще только три часа дня! — укоризненно заметила Алена.

— И правда, — усмехнулся Илья, — год не пил, а тут вдруг проняло.

С этими словами он, к великому удивлению собеседницы, вылил водку в тарелку с остатками второго:

— Обед подошел к концу, — Илья одарил Алену своей замечательной улыбкой.

— Значит, ты не пил в тот вечер, когда убили Лину Лисицыну? — она внимательно посмотрела на него.

— Точно, — он кивнул и поднялся из-за стола, — но это еще не повод для того, чтобы меня подозревать, правда?

— Хитрец! Зачем же ты заставил меня выпить эту гадость? И еще притворился, что сам выпил.

— Мне показалось, что вы со своим следователем скоро сойдете с ума. Вам необходимо было расслабиться. Ну а когда я увидел вас в кругу последователей Гиви, то просто испугался.

— Ты ведь не знаешь, что в водку был подмешан димедрол? — она взглянула на него снизу вверх.

— Правда? — усмехнулся он. — Выходит, я единственный, кого не удалось отравить?

— И ты должен был видеть то, чего не видели остальные, — заключила она, — потому что димедрол в водку подмешали не просто так, а со смыслом. Убийце нужно было вырубить всех, чтобы покончить с Линой в спокойной обстановке.

— Но я действительно ничего похожего не видел. Лина исчезла еще до того, как мы начали танцевать польку. Кроме того, за ней потащился один из охранников наших уважаемых спонсоров, поэтому я был абсолютно спокоен за ее безопасность.

— А что она шепнула тебе на ухо, еще до того, как все напились?

— Вы следили за мной, мадам? — Илья взял ее за руку и помог встать со стула.

— Так что? Ты переменился в лице.

— Алена, ты напоминаешь мне повадками твоего Терещенко. А это уже серьезно. Ты случайно не собралась за него замуж?

— Какая тебе разница? — усмехнулась она.

— Вы составите ужасную пару: следователь и журналистка — страшнее невозможно придумать.

— Так ты не ответил.

— Ну, хорошо. Лина шепнула, что, несмотря на гибель Журавлева, она все-таки намерена сыграть Офелию.

— То есть она попросила, чтобы ты не мешал?

— Наверное, она думала, что теперь, когда путы с рук главного сняты и роль возвращена мне, я стану ей мстить, пытаясь вытолкнуть из постановки. Только я не собирался этого делать.

Они вышли на холодный воздух.

— Господи, когда же будет тепло! — воскликнула Алена, поднимая воротник пальто. — Ненавижу холод!

— Мне ждать, как минимум, до апреля, а тебе — не более минуты, — усмехнулся Илья, махнув рукой по направлению к театру, откуда к ним направлялся Вадим Терещенко. — Думаю, тебя согреет любовь.

— Не уверена, — недовольно буркнула Алена. — Но сцена ревности мне обеспечена.

16

Полутьма, в которой проходила репетиция, действовала на Алену успокаивающе. Она только что пережила довольно бурное выяснение отношений с Вадимом, и поэтому душа требовала передышки. В этом случае задний ряд зрительного зала — лучшее место.

— Просто не знаю, как с ним себя вести, — шепотом пожаловалась она Насте. — Что бы я ни сказала, все его не устраивает. И… кажется, он серьезно думает, будто я увлечена Ганиным.

— А ты посмотри на Илью, — та лениво указала пальцем на сцену, где Ганин страстно произносил монолог:

О небо! О земля! Кого в придачу?

Быть может, ад? Стой, сердце! Сердце, стой!

Не подгибайтесь подо мною, ноги!

— А теперь вспомни своего неказистого следователя, — жестоко продолжала она. — По-моему, ему есть, о чем беспокоиться.

— Почему это неказистого? — оскорбилась за Вадима Алена. — Он весьма недурен собой!

— И еще занудлив в придачу, — ухмыльнулась Настена.

— Ничего такого за ним не замечала! — окончательно надулась Алена.

— Конечно! Сама же говоришь, что он к тебе придирается.

— Это точно, — вздох был исторгнут из самого сердца. — Я вся измучилась. Пытаюсь быть с ним ласковой, он обижается: считает, что издеваюсь. Перечу — опять не так. В общем, не находим мы пока общий язык.

— И не найдете, — констатировала подруга. — Вы слишком разные. Он — сплошные правила и законы, ты — полная анархия.

— И на кой черт ты решила накапать ему, что мы с Ильей пошли обедать?

— Если бы я начала врать и выкручиваться, он бы заподозрил что-нибудь худшее, — уверенно ответила Настя. — Я такой тип знаю. Чего ты хочешь, я пять лет общаюсь с Коржиком.

— Намекаешь, что он такой же?

— Алена, нам с тобой жутко не повезло с мужиками.

На сцене Ганин закончил монолог. Далее следовал выход Горацио, которого исполнял Людомиров, и Марцела. Главный уставился на правую кулису.

— Ну?! — взревел он после минутного ожидания. — Что вы там, спите?

— Принц! — дуэтом взвыли те. — Принц! Черт тебя подери! Тьфу!

— Какого дьявола, Людомиров! — Алена знала, что у главного лысина мгновенно становится пунцовой от злости. — Этого нет в тексте!

Из-за кулисы выглянул бледный Людомиров:

— Сам знаю, что нет. Но этот гуру шляется, перепугал нас до усрачки!

— Отец Гиви! Что вы там делаете?! — сдерживаясь, видимо, из последних сил, прорычал главный.

— Мертвец, мертвец в театре, — донеслось, словно из преисподней.

— Мне нужно в туалет, — жалобно скривился Людомиров.

— Отец Гиви, что вы там бормочете? — поинтересовался режиссер, сжав кулаки.

— Призрак страшный, лежит, не шевелится… — на сцене величественно появился гуру.

— Может, он имеет в виду отца Гамлета? — вполне серьезно предположил Людомиров, которому совсем не хотелось шутить.

— Ну что вы тут шатаетесь, страху на всех нагоняете! — Главный вскочил из-за стола, как пушинка, взлетел на сцену, схватил отца Гиви за рукав белой куртки и поволок к проходу.

— Ой! — вскрикнула Алена. — Я, кажется, вспомнила что-то ужасное!

— Еще одна! — проворчал главный, выводя из зала гуру. — Все вон отсюда! Дайте нам репетировать, в конце концов! Милиция давит, спонсоры давят, актеры, как дети, любого шороха пугаются, и еще эти ненормальные! Вон, сказал! Настя! Какого дьявола ты не выполняешь свои обязанности?! Почему на репетиции посторонние?

— Это не посторонние, — вступился Ганин, — Алена из «Оберега», пишет статью о нашем «Гамлете».

— Нам только журналистов не хватает! — главный выволок несопротивляющегося гуру за дверь.

— Мне все равно нужно срочно найти Терещенко, — Алена быстро поднялась и выскочила следом.

* * *

— Мне кажется, я что-то видела! — передразнил ее Вадим.

Она тащила его за руку по длинному служебному коридору в обход зрительного зала.

— Ну вспомни, кажется, именно тут мы встретили пьяных осветителей, да? — умоляюще спросила она.

— Все равно мы не могли забрести под сцену. Что мы там делали, по-твоему?

— Я очень хорошо помню, что когда открыла глаза, то увидела качающиеся надо мной железные балки.

— Железные балки не качаются.

— Да?! А вот так?

Она обвила его шею руками и, повиснув на нем, приказала:

— Давай тащи.

Он послушно повиновался, впрочем, бормоча под нос про некоторую несуразность женских капризов.

— Вот смотри, — она задрала голову вверх, — теперь потолок качается, потому что ты качаешься вместе со мной.

— Еще бы, — прокряхтел он, — долго еще тащить?

— Что это вы тут делаете?! — ошалело спросил Ганин, выглянув из боковой двери зрительного зала. Оттуда неслась бравая музыка, которую перекрывал бас главного: «Влево, мать твою, Людомиров! Левее бери!»

Алена соскочила с Вадима на пол и пояснила:

— Ставим следственный эксперимент.

— А… — протянул Илья и снова скрылся за дверью.

— Он что, следит за нами? — удивился Вадим, переведя дыхание.

Алена пожала плечами.

— Говорю тебе, что-то с твоим Ильюшей нечисто! Он волнуется! — похоже, Вадим решил развить эту мысль.

— А ты бы не волновался, если бы из всего коллектива тебя одного подозревали в убийстве?

— Опять?! — взревел Терещенко. — Опять ты проговорилась?!

— А кто делал из этого секрет? Об этом все в театре только и говорят. Я ему ничего нового не сообщила! — горячо опротестовала она упрек.

— Покажи мне хотя бы одного человека, кто еще болтал бы про убийства! Все здесь сгорают от страха! Даже Людомиров — и тот прикусил язык. Только ты шатаешься тут и всем мешаешь.

— Знаешь что! — вспылила Алена, стиснув кулаки, чтобы не разрыдаться от обиды. — Я сейчас вообще уйду, и ты сам ищи пропавший труп.

— Да нет здесь никакого трупа! — нагло усмехнулся следователь. — Это утаскивали пьяного в дым осветителя. Под сцену каждый день приходят рабочие. Ты хочешь сказать, что за всю неделю ни один из них не заметил бы валяющееся в проходе тело?!

— Я же говорю тебе, что краем глаза видела ноги человека, которого утаскивали с прохода.

— Может, тебе приснилось?

— Ай, иди ты! — она в сердцах махнула на него рукой и стремительно направилась к лестнице, ведущей под сцену.

— Алена! Подожди меня! — он кинулся следом. — Не могу же я отпустить тебя одну.

— Сочинители! — зло проворчала она, спускаясь по ступенькам. — Знали бы эти писаки, как должна вести себя настоящая женщина, когда следователь — полный профан!

— Ты это о чем? — пропыхтел он за ее спиной.

— О чем, о чем… — она прошла метров десять, завернула за бетонный выступ и — резко открыв маленькую дверцу, обитую потрепанным дерматином, повернулась к Вадиму. — Вот о чем! — и указала рукой в темноту.

Свет можно было и не включать. То, что внутри небольшой комнатки, раньше служившей последним пристанищем всяческого хлама, а теперь и вовсе забытой, находится труп, понятно стало сразу, как только наружу вырвался неприятный сладковатый запах гниения.

Торжество момента тут же сошло на нет. Алена закрыла нос руками и, борясь с тошнотой, попятилась к противоположной стене.

— Уйди отсюда! — хрипло взмолился Терещенко.

Она предпочла не спорить. Как могла, быстро метнулась к лестнице и на дрожащих ногах принялась подниматься, цепляясь руками за перила.

— Вызови Горыныча и опергруппу, — голос его звучал слабо.

— Обязательно, — пообещала она, подумав: «Только быстренько сбегаю домой и приму душ!»

* * *

— Ну и дела! — тетка Тая закрыла лицо ладонями. — Сколько себя помню, ничего подобного в нашем театре не случалось.

— В нашем театре! — фыркнула Настена. — Такое вообще случается только в американских триллерах. И как ты только отважилась пуститься на поиски этого разложившегося мертвеца! — повернулась она к Алене.

Та пожала плечами: мол, «есть женщины в русских селеньях…».

— Теперь, наверное, спектакль закроют, — с тоской в голосе протянула Рита Тушина, которую заметно лихорадило.

Все воззрились на нее.

— Ну почему закроют, — тетка попыталась успокоить актрису. — Деньги вложены, да спонсоры, знаешь, как уцепились за эти убийства. Для них же это дополнительная реклама. Я вчера читала в «Московском комсомольце» о нашем «Роковом «Гамлете». Он еще долго будет популярным, наверное, даже окупится.

— Ага, если всех актеров не перебьют до этого, — заметил Людомиров.

— Во-первых, убили только двух актеров, — ответила ему Алена, — третий труп — Кирилл Маслов — охранник спонсоров, который волочился за Линой в тот вечер, а во-вторых…

— С меня достаточно и во-первых! — истерично вскрикнула Маша Клязьмина. Илья тут же кинулся ее успокаивать.

— В самом деле, Алена, — упрекнул ее он, — для нас и два погибших актера — уже чересчур.

— Неужели вы и правда думаете, что спектакль закроют? — снова подняла вопрос Настя.

— Сейчас решается, — сдержанно оповестила всех тетка Тая.

— Поверить не могу, — всплеснула тонкими ручками Рита, — нашли труп какого-то верзилы под сценой и тут же решили закрыть спектакль. До этого пришили двух актеров — и ничего. Где справедливость?!

— А чего ты кипятишься? — прохныкала Маша. — Тебе-то что с того, закроют «Гамлета» или не закроют? Ты как играла своих Мальвин в детских утренниках, так и будешь играть.

Рита поджала губы и отвернулась к окну.

— Ну и зачем ты так? — ожесточился Людомиров и, подсев к Рите, что-то зашептал ей на ухо.

— Нет, я не выдержу этого давления! — громко заявила Клязьмина и разрыдалась, не воспринимая попытки Ганина урезонить ее нервы.

В своем углу тихо всхлипнула Рита и утерла со щеки слезу.

— Просто не могу поверить, что Саша Журавлев… — Настя не договорила и, уронив голову на колени, тоже заревела.

— А Лина… На ней так замечательно сидел костюм Офелии… — всхлипнула тетка.

— Что вы хотите сказать, — сквозь рыдания выкрикнула Маша, — что на мне он сидит безобразно?! — последнее слово потонуло в потоке слез.

— О-о-о! — разом протянули Ганин с Людомировым, оставшиеся вдвоем среди всех женщин.

— А ты чего? — Илья удивленно уставился на Алену.

— Ты предлагаешь мне тоже пустить слезу?

— Хотя бы из чувства женской солидарности, — усмехнулся Людомиров.

— Прочитав брошюру под названием «Как стать настоящей женщиной», я окончательно убедилась в том, что никогда ею не стану. Поэтому не стоит и пытаться. Так что женская солидарность мне теперь незнакома.

В этот момент дверь костюмерной открылась, и на пороге появились деловитый Горыныч, измотанный Терещенко и грустный главный.

Они с недоумением оглядели ревущих женщин.

— Минуточку внимания! — сипло пробасил режиссер.

Когда все воззрились на него, он продолжил:

— Ввиду сложившегося в театре чрезвычайного положения мы вынуждены на время прервать репетиции «Гамлета».

— Вот вам, пожалуйста! — вскрикнула Маша и уткнулась лицом в плечо Ильи. Тот только развел руками.

— Машенька, я же сказал — на время, — извиняющимся тоном проронил главный и бросил неуверенный взгляд на Горыныча.

— Ничто не бывает таким постоянным, как временное! — глубокомысленно изрек Людомиров и встал. — Прощай, мой друг Гораций!

— Да что вы в самом деле?! — возмутился главный.

— Ай! — Людомиров махнул рукой и, уничижающе взглянув на Терещенко, вышел вон.

17

— У меня сейчас промелькнуло такое странное чувство… — Алена еще раз бросила тоскливый взгляд на бутерброды с затвердевшей красной икрой. — Знаешь, такое очень французское чувство де жа вю… Что-то мне все это напоминает…

— Мне тоже, — усмехнулся Вадим, с трудом ограждая ее от напирающего сзади господина, который стремился во что бы то ни стало успеть заполучить положенную по случаю пластиковую рюмку с коньяком, — я даже скажу, что именно — мне это напоминает театральный буфет.

— Шутник, это и есть театральный буфет.

— Ну и какое, по-твоему, могут иметь отношение подсохшие бутерброды к Франции?

— Да дело не во Франции… — протянула она и, извернувшись, легонько отпихнула господина от стойки.

— Что вы себе позволяете?! — гневно взревела его крупная спутница, от мощного горла до мясистых колен затянутая в бордовое бархатное платье. — Вот заведешь своего, и пихайся!

Господин тут же спрятался за широкую спину своей защитницы.

— Дамы, дамы, — пропыхтел Терещенко, теперь сдерживая мощную атаку агрессорши в бордовом бархате, — мы же в театре.

— Не знаю, — неожиданно возразила та, — пока что я в буфете. А вы, молодой человек, лучше приглядывайте за вашей девицей. А то она руки по чужим мужьям запускает.

— Такой крик подняла, словно я залезла ему в штаны! — фыркнула Алена.

— Молчи лучше, — Вадим развернул ее лицом к стойке.

— Ах вот оно что! — взвизгнула за спиной дама. — Я-то хотела его просветить! Я-то думала, он как приличный человек пойдет перед спектаклем в буфет выпить водки, а он вон зачем сюда приперся. Ах ты, бабник позорный. Как был деревенщиной, так и остался!

— Да не хочу я этих бутербродов! — взмолилась Алена, изо всех сил упираясь руками в шаткую стойку.

— Я надеялся надраться шампанским, но, видно, не судьба, — посетовал Вадим и, взяв ее за руку, потащил из очереди. — И зачем люди ходят в театр? Склоку можно устроить и в магазине.

— Осень, — глубокомысленно изрекла Алена. — У шизофреников обострение.

— Так что ты там говорила про де жа вю?

— Это ты к обострениям?

— Мне просто интересно, что может напомнить тебе антикварный бутерброд.

— Дело не в бутерброде. У меня вдруг появилось чувство, что я увидела кого-то, кого уже видела раньше.

— Ничего удивительного, — усмехнулся он. — Тут, как минимум, человек двести, кого-то ты действительно могла встречать и раньше. К тому же все вы тут театралы — это я случайный посетитель…

Странно, но в этот момент Алена вспомнила первую встречу с Буниным. Они столкнулись именно в театральном буфете, и тогда она почувствовала какой-то импульс, который кольнул в сердце, а потом быстро распространился до самых кончиков пальцев. Она, как завороженная, не могла оторвать от него взгляда и в тот момент уже точно знала, что до того, как кончится первый акт, она уже окажется в объятиях этого незнакомого смуглого красавца. Ни до этой встречи, ни, к сожалению, после нее Алена больше никогда такого не испытывала. И в отношениях с Вадимом ее пугало именно то, что не было этого импульса. Они могли говорить часами, они пили чай у нее на кухне, они даже целовались, но все это походило на некий фон расследования, которое они совместно вели. Их отношения слишком напоминали альянс, основанный на деловой выгоде, а вовсе не на чувствах. Ей слишком часто приходило в голову: «А что между нами останется, когда дело «Гамлета» завершится?»

— …В сущности, это и есть основная ценность свиданий, — Алена посмотрела на Вадима, пытаясь уловить утерянную нить его рассуждений. — Когда люди женятся, они перешагивают некую интеллектуальную черту, желание познать окружающий мир вместе со всеми его выставками, музеями и театрами как-то само собой спадает на ноль, они садятся перед телевизором и начинают перемывать косточки соседям, постепенно забывая о существовании иных развлечений.

— Ты просто зануда.

— Я реалист, — он пожал плечами. — Успокаивает только одно — пока существуют театральные маньяки, которые убивают актеров, я не перестану посещать это благородное заведение.

— Скажи спасибо, что я вытащила тебя на этот спектакль, — Алена легонько толкнула его в бок, — иначе так и расследовал бы преступления, совершенные из-за трагедии, о которой знаешь только понаслышке. Правда, заранее прошу прощения за эту идею, от оригинала «Гамлета» в постановке «Сатирикона» остался только текст. Впрочем, в твоей ситуации и это не так уж плохо.

* * *

«Странно, что в жизни все случается не там, где следовало бы, — убийство в театре или любовь в буфете…» — Алена смотрела мимо сцены. Не то чтобы она не любила театр, вовсе нет. Просто трагедию «Гамлет», по стечению обстоятельств, она знала наизусть, да и эту конкретную постановку театра «Сатирикон» уже видела, к тому же была от нее не в восторге, поэтому ее одолевала скука. Чтобы как-то скрасить безрадостное времяпрепровождение, она пыталась размышлять на философские темы. Но и это давалось ей все труднее с каждой минутой. Наконец она с ужасом поняла, что веки ее позорно наливаются тяжестью, короче, близок момент, когда она совершенно неприлично задремлет, уронив голову на плечо Вадиму.

— Пойду, пройдусь, — шепнула она, с ужасом понимая, что едва ворочает языком от накатившей вялости.

— Ага, — кивнул было он, но тут же уставился на нее выпученными глазами. — Что?!

— Имею я право выйти? — тихо возмутилась она.

— Театралка! — усмехнулся Терещенко и перевел заинтересованный взгляд на сцену.

— Потом расскажешь, что было, — к великому возмущению задних рядов, она поднялась и, спотыкаясь, пробралась к выходу.

В фойе, как и ожидалось, было пустынно. Алена прошла до злополучного буфета и обратно. Потом повторила траекторию еще раз. Потом, потоптавшись у дверей, решила, что стоит, пожалуй, и третий раз совершить тот же путь, но встретилась с далеким подозрительным взглядом буфетчицы, которая от нечего делать цепко следила за ее передвижениями. Тогда Алена демонстративно развернулась к ней спиной и пошла вдоль стеклянных витрин, рассматривая исторические ценности театра «Сатирикон», с энтузиазмом начинающего модельера изучая старые, пропыленные сценические костюмы.

В этот момент позади нее раздались торопливые шаги. Кто-то очень спешил, едва не переходя на рысцу. Она обернулась и замерла, встретившись взглядом с потрясающими серыми лучами, струившимися из-под ресниц Ильи Ганина. Впрочем, лучи эти заструились не сразу. Она успела заметить ожесточенность, сменившуюся странной растерянностью. Что-то холодное и жутко неприятное перебрало каждый ее позвонок. Сердце пару раз дернулось, прежде чем продолжить свой размеренный стук. Илья улыбнулся, заиграв ямочками на щеках, и, приблизившись к ней, слегка склонил голову.

— Интеллектуально развиваешь своего следователя? — осведомился он.

— Откуда ты знаешь? — она никак не могла отделаться от ощущения какой-то неловкости, словно застала человека не в самый подходящий для этого момент.

— Чего бы тебе шататься по коридору во время спектакля? Ты ведь его наверняка уже видела.

— А тебе?

— Да тут такая дурацкая история приключилась… — он замялся, явно смутившись.

«Ну вот, — с тоской подумала она, — заставила человека оправдываться».

— Меня преследует какой-то рок — голубые уверенно считают меня своим. До начала подсел ко мне некий деятель искусств — трудно сказать каких, но при пятнистом шарфе на шее. Мы разговорились. То да се: спектакль — дерьмо, театральный мир в простое, — словом, он ругался на всех, я слушал. Потом потушили свет, и тут я чувствую его теплые пальцы на своей коленке. При всем должном уважении к его мнению я не смог выдержать этот аргумент, ну… и сбежал. Присмотрел место подальше, хотя даже не знаю, может, лучше пойти домой…

— А чего это тебя сюда принесло? — улыбнулась Алена. — Ты-то уж точно видел эту постановку.

— Да… — махнул он рукой. — Тоскливо так стало. Вот говорил, что все равно — буду играть Гамлета или нет, — а оказалось, что не все равно. Тянет. Решил: пойду посмотрю хоть, как другие играют.

* * *

Распрощавшись с Ганиным, Алена вернулась в зал.

— Ты даже не представляешь, кого я сейчас встретила!

— У тебя было жаркое свидание с тем парнем, которого приревновала толстуха в буфете? — Вадим страшно обрадовался, что она хоть и под конец акта, но все-таки явилась.

— Лучше, — похвасталась она, — я встретилась с Ильей.

— Ганиным? — он посерьезнел. — Экая новость! Поразительно, но этот человек таскается за тобой повсюду.

— У тебя предубеждение против него, — она погладила его по руке, дабы дать понять этому недотепе — ревность тут совершенно неуместна.

— Только не говори, пожалуйста, что вы случайно столкнулись в коридоре, — он осторожно высвободил руку из-под ее ладони.

— Да нет, конечно! Мы заранее договорились затащить тебя в театр и, пока ты будешь пялиться в темноте на сцену, с вожделением перемыть тебе все косточки, — фыркнула она.

— Значит, речь шла обо мне. Могу представить, как ко мне относятся после закрытия репетиций «Гамлета», — он вздохнул.

— Мы и перекинулись-то парой фраз. В основном поделились сожалением именно по этому поводу. Ганин признался, что очень хотел сыграть Гамлета. Я лично, вообще не понимаю, какой прок от прекращения репетиций!

— Это дает нам время подумать над тем, кто убийца.

— Ну и чего же вы у себя в отделе надумали за неделю? — съехидничала она.

— Мы проверяем каждого, кто был в театре в момент убийства Журавлева. Но вообще-то это секретная информация. Не стоит ее трепать на всех углах, а особенно не стоит передавать Ганину.

— Надеюсь, он вне подозрений, — скривилась Алена. — И вообще, прервать репетиции, на мой взгляд, глупый шаг. Что вы узнали о гуру, например? Могу поклясться, что ничего. И вообще, пока шли репетиции «Гамлета», все подозреваемые были у тебя на глазах. А теперь они сидят по своим домам.

— Вот и пусть посидят, — отрезал Терещенко, — авось кто-то живым останется.

— Ну надо же! — зло зашептали сзади. — По телику одни боевики, в книжках — только детективы печатают, думал, приду в театр, хоть отдохну от этой дури! Так нет, сели и болтают все о том же.

— Простите, — пробормотал Вадим.

В этот момент зал взорвался аплодисментами и загорелся свет.

— У меня создается впечатление, что я все время всем мешаю! — крикнул он Алене.

— Это мания величия, — пожала плечами она.

* * *

Фойе театра моментально набилось народом, хлынувшим из зала. Большинство сразу же ринулось к буфетам.

— Не понимаю я этого странного ритуала, — проворчала Алена, — как антракт — так в буфет. Глупость какая-то.

— Это, как ты правильно заметила, — ритуал, что-то вроде шаманского танца, — усмехнулся Вадим, — но лично я бы спустился и покурил.

— Ты куришь?

— Покажи мне детектива, который не курит, — усмехнулся он.

В курилке, расположенной меж двух туалетных комнат, тоже было немало театралов, почитающих табак наравне с искусством. Почитали они никотин очень активно, над головами гудящих в пересудах курильщиков дым стоял коромыслом.

— Мне не хочется здесь топтаться. Тем более что я не курю, — заявила Алена, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов.

— Можно подумать, твой замечательный Ганин не курит, — явно обиделся Вадим.

— Это его личное дело, — парировала она, не собираясь ему уступать. — Я тебя подожду в фойе.

Он сказал бы еще что-нибудь, скорее всего едкое, но не успел. Дверь мужского туалета распахнулась, и на пороге появился тот самый господин, из-за которого Алена повздорила в буфете с толстухой в бордовом. По виду этого господина можно было, не напрягаясь, догадаться, что он секунду назад пережил самое значительное потрясение в своей жизни. Ширинка на его брюках была расстегнута, и оттуда торчал кусок нижнего белья в зеленый горошек. Кроме того, нижняя челюсть господина практически упала на грудь, руки его лихорадочно шарили по ребрам в поисках чего-то спасительного, может быть, кармана пиджака, в котором хранился валидол, а согнутые в коленях подрагивающие ноги больше всего напоминали сейчас букву X.

Такое явление не могло не привлечь всеобщего внимания. Курильщики уставились на несчастного с едва скрываемым сарказмом во взоре. Разговоры моментально стихли. В создавшейся паузе господин с расстегнутой ширинкой издал тихий звук, похожий на скрип открывающейся двери, петли которой забыли смазать еще в прошлом веке, и, растерянно оглядев публику, робко позвал:

— Лидусик…

Дама, затянутая в бордовое, возникла из гущи народа и принялась пробираться к своему обожаемому сокровищу, расталкивая всех локтями.

Глаза господина наполнились отчаянием.

— До чего же мужики докатились, — шепнула Алена Вадиму, — уже и штаны сами разучились застегивать.

— Ну, не все же такие, — хмыкнул тот, бросив недоверчивый взгляд на собственные брюки.

— Лидусик, — громко проныл господин, — там… — он вяло махнул рукой в глубь мужского туалета. — Там человека зарезали…

Последнюю фразу он произнес с явным сомнением.

— Что?! — в один голос взревели Лидусик, Вадим и Алена.

И так же разом ринулись в уборную. Дама в бордовом первой пробралась к кабинке, где, по мнению ее спутника, находился зарезанный. Вадиму пришлось по дороге поднимать с полу пару несчастных, которых Лидусик сбила с ног, прокладывая себе путь. Пока они с Аленой прислоняли к стене одного из пострадавших, у кабинок раздался нечеловеческий крик, напомнивший Алене ее детские годы и связанное с ними посещение вольера с орангутангами в Берлинском зоопарке. Она инстинктивно съежилась, как тогда, когда на прутья решетки кинулась огромная обезьяна с точно таким же воплем. Но из-за угла, вопреки ее ожиданиям, вылетел не самец орангутанга, а все та же дама в бордовом. Она истерично отряхивалась и отмахивалась, словно за ней гналось осиное семейство. Столпившиеся у умывальников любопытствующие разом растеклись по стенам, освободив ей дорогу. Лидусик все с тем же непрекращающимся криком выкатилась вон.

— Всем стоять! — взревел Вадим, едва удерживая напор сзади. — Я следователь Московской милиции. Очистить помещение.

— Ага! — громко поддакнула ему Алена. — А я — агент Интерпола. Начинаю стрелять на счет три. Раз, два…

— Твои шуточки! — недовольно буркнул он и рванулся к кабинкам.

— Ну, должна же я объяснить свое присутствие в мужском туалете с моральной точки зрения, — пожала плечами Алена и кинулась следом.

Человек пять, до которых не дошел приказ стоять на месте, последовали за ними.

Картина, которая предстала перед нею, когда она заглянула через плечо Вадима, тут же пресекла желание шутить.

— Фу… — раздалось за ее спиной.

Смотреть действительно было неприятно.

Мужчина лет сорока сидел на полу, закинув голову. Кровь из огромной раны на шее тонкой струйкой стекала прямо в унитаз. Если бы она стекала на пол, там уже давно бы образовалась внушительная лужа, которую, без сомнения, заметили бы намного раньше. Похоже, что мужчина успел потерять значительную часть крови. По крайней мере, Алена подумала, что из столь внушительной раны кровь должна бы хлестать фонтаном. Видимо, так оно раньше и было — на белой рубашке мужчины появилось что-то вроде красного жабо. Убийца оказался предусмотрительным, расположив тело жертвы в угоду уборщицам. Для них тут особенных забот не намечалось. Вадим указал Алене на листок бумаги, приколотый французской булавкой к рукаву убитого. Потом он нагнулся и тихо прочел:

Быть или не быть, вот в чем вопрос.

Достойно ль смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними?

ГАМЛЕТ

Разумеется, послание было выполнено в том же стиле, что и все предыдущие — вырезанный текст из книги, приклеенный на лист белой бумаги.

— Иди, вызывай оперативников, — вздохнул Терещенко.

— Мне предстоит это делать второй раз, — недовольно буркнула Алена.

— Ну, хочешь, я пойду звонить, а ты тут покараулишь?

— Вопрос решен, — она растолкала любопытствующих и вылетела вон из уборной.

* * *

«Михаил Львович Бусинский, 43 лет, москвич, проживающий по адресу: Профсоюзный тупик, дом 6, квартира 10. Работающий старшим исследователем в лаборатории НИИ медицины», — Алена отложила листок в сторону и, окинув задумчивым взглядом Вадима, тупо рассматривающего падавшие снежинки через окно кабинета директора театра, добавила: — На момент гибели находился в полном одиночестве. И скорее всего даже не предполагал, что посетил туалет последний раз в жизни.

— Просто удивляюсь твоему цинизму, — ворчливо ответил ей Терещенко, — как можно шутить в таких обстоятельствах.

— Ты рассчитывал, что убийства прекратятся, как только ты заморозишь репетиции «Гамлета». Похоже, наш Гамлет с тобой не согласен.

— И что мне теперь делать? Извиниться перед ним? — Вадим отвернулся от окна и таким же тупым взглядом уставился на дверь.

— Извинения — это, конечно, излишне. Но скорее всего репетиции возобновятся. Или я не права? — усмехнулась она.

— Два сопутствующих трупа! Два! — с неожиданным ожесточением произнес Вадим. — Несчастный охранник, единственная вина которого заключалась в том, что он поволочился за Линой Лисицыной и скорее всего увидел то, что не должен был видеть. И этот Бусинский, роль которого вообще плачевна — стать случайной жертвой. Ужас!

— Так что с репетициями? — напомнила она.

— Во-первых, не мне одному решать, — он взъерошил волосы на затылке, — во-вторых, мы не можем просто так уступить требованиям этого террориста, а в-третьих, меня очень беспокоит, что тебя в этой ситуации больше всего на свете волнует вопрос о репетициях. — Он наконец удостоил ее тяжелым взглядом.

— Ух! — вырвалось у Алены, впрочем, она тут же пришла в себя и продолжила в прежнем тоне: — Это потому, что, по моему мнению, убийцу проще вычислить, когда все действующие лица трагедии соберутся вместе.

— Господи! — простонал Вадим. — Мы ведь до сих пор пока даже не знаем мотивов убийцы.

— Ну почему же. Теперь мы знаем, что он страстно желает продолжения репетиций. А это значительно сужает круг подозреваемых.

18

Корнелия долго слушала ее рассказ и наконец, округлив глаза, выдохнула:

— Поверить не могу!

— И я тоже, — грустно подытожила Алена. — Ситуация складывается так, что из всех подозреваемых в ранее совершенных убийствах на первое место выходит Ганин. Но, с другой стороны, я не представляю себе Илью в роли убийцы.

— Поверить не могу! — повторила толстуха и, заломив пухлые ручки, уставилась на нее с укоризной. — Все мои усилия коту под хвост!

— Ты-то здесь при чем? — удивилась Алена. — Тебя вообще там не было!

— Дело ведь не в убийствах, — покачала головой соседка. — Тут все гораздо серьезнее… Я-то думала, что тебе нравится Терещенко, а ты день и ночь только и думаешь о Ганине.

— Разумеется, думаю. Ведь как ни крути, а снять с него подозрение теперь не по силам даже мне. Конечно, Илья — замечательный актер и может сыграть, что угодно. Но так долго притворяться положительным парнем: честным, искренним — это даже для Лоуренса Оливье было бы слишком круто!

— Не знаю, кто этот твой Лоуренс Оливье и что вас с ним связывает, только попомни мои слова — потеряешь ты Терещенко! И вообще, ты пробовала применить на практике советы из книги «Как стать настоящей женщиной»?

— Корнелия! — горячо начала Алена, но потом, махнув на нее рукой, вздохнула: «О чем можно говорить с человеком, у которого на уме одно. Ты тут битый час, как последняя дура, толкуешь ей об убийствах, а она все о том же — как стать настоящей женщиной!» — Эти советы — дела давно минувших дней. Ничего у меня не вышло.

— А ты пыталась? — прищурилась толстуха.

— Еще как. Каждый совет применила на практике попунктно. Сейчас просто трясет, как вспомню. Настоящая женщина не должна перечить мужчине… Настоящая женщина не упустит случая показать, что она дура, — Алену непроизвольно перекосило. — Знаешь, чего я добилась, кривляясь на первом же свидании с Вадимом? Он подумал, что я издеваюсь над ним. В конце концов, пускай любит меня такой, какая я есть, или вообще не любит. Корчить из себя жертву неудачной лоботомии не по мне.

— Вот с Ганиным у тебя наверняка получается и ресницами трепетать, и улыбаться загадочно. Руку дам на отсечение, что получается, — проворчала Корнелия.

— Тут дело другое, — улыбнулась Алена, — с ним получается и еще с полусотней знакомых мужиков тоже. Это ведь профессионализм, возведенный в степень привычки. А Вадим мне нравится. Ты утверждаешь, что Вадима я люблю.

— Ничего я теперь не утверждаю, — буркнула толстуха, — поступай, как знаешь. Только мой тебе последний совет: почитай еще что-нибудь романтическое.

— Недосуг, — отрезала Алена, — мне нужно выручать Ганина, а то Терещенко засадит его в тюрьму, и тогда прощай, «Гамлет».

— Ну какое тебе дело до этого Ганина, а? — всплеснула руками Корнелия.

— Спасаю отечественное искусство. Дай нашей милиции волю, так она все театры позакрывает.

— Можно подумать, в твоих силах помешать этому процессу.

— Но возобновились же репетиции спектакля.

— Скажи спасибо убийце.

— Да уж, — вздохнула Алена. — Жаль того бедолагу, погиб так нелепо. Глупее не придумаешь.

— Кто знает. Есть такое понятие — судьба. Тут как ни крути, а она тебя приведет к такому финалу и в тот час, в который положено. Взять хотя бы моего соседа по старой квартире — жил себе человек, работал директором коммерческого банка. Сама знаешь, как директора этих банков трясутся над своей жизнью. Ну и он, разумеется, трясся — нанял телохранителей, все как положено. Покушались на него, правда, раза два, но охрана срабатывала на все сто. И что ты думаешь? Своя же жена отравила. Завела себе молодого любовника, а муженька полгода пичкала мышьяком, пока он не загнулся. И дело бы не раскрылось, если б любовник не донес. Я как про этот кошмар узнала, говорю своему Басику — давай сматываться из этого дома. Как-то неприятно, когда в соседней квартире проживает убийца. Да и вообще, флюиды нехорошие в воздухе витают, идеи какие-то в голову приходят странные… Так что, сколько отмерено, столько и проживешь, — философски закончила Корнелия.

— А ведь это может быть интересным… — мысль, которая посетила Алену в этот момент, Вадим скорее всего назовет самой идиотской мыслью из всех возможных. Но кто сказал, что даже такая сумасбродная идея не имеет права быть гениальной догадкой. В конце концов, всех гениев сначала считали сумасшедшими!

* * *

— Значит, так, — подытожил Терещенко и сосредоточенно взглянул на Алену, — в первую очередь нужно отыскать ту книжку, из которой наш Гамлет вырезал свои послания.

Изящным движением она взяла чашечку с кофе и, поднеся к губам, лукаво посмотрела на собеседника.

— Чего? — оторопел тот.

— Да так… — загадочно проронила она и сделала небольшой глоток.

— Когда ты так говоришь, мне становится не по себе.

С деланым равнодушием Алена оглядела зал кафе, того самого, в котором недавно обедала с Ганиным.

— Ну чего ты резину тянешь! — взбесился следователь. — Узнала что-нибудь?

— Так где ты собираешься искать эту книгу? — она поставила чашку на стол.

— Где, где? — проворчал он. — Что ты из меня дурака делаешь. Сам знаю, что только полоумный станет прятать главную улику рядом с местом преступления. Но не могу же я получить санкции на обыск квартир всех работников театра. Поэтому пока поищем в самом театре.

— А что дало изучение биографий?

— Да как и ожидалось: результат — полный, абсолютный, математически идеальный ноль! Кроме справок из наркологического диспансера на львиную долю служащих этого храма искусства, мы ничего не получили. В основном биографии актеров похожи на те, что вы печатаете в своих популярных журналах. С подсобными рабочими, осветителями, сантехниками и уборщицами — вообще темный лес. Многие из них работают в театре больше пяти, а то и десяти лет. Исключение, пожалуй, составляет один рабочий сцены — Василий Ляхин. Этому парню всего 21, он пришел в театр полгода назад. Да и вообще, какое значение может иметь какой-то подсобный рабочий в деле об убийствах. Нам ведь уже понятно, что наш Гамлет — из богемной среды.

— С таким же успехом он может быть просто сумасшедшим театралом, который мечтает поставить «Гамлета» на свой лад, — улыбнулась Алена. — Для начала он выбрал исполнителей. Его не устраивало решение главного, касающееся основных действующих лиц спектакля. И убийце удалось навязать свою волю режиссеру. Ему понадобилось продолжение репетиций — и репетиции возобновились.

— Ты думаешь, что он стремится стать в театре серым кардиналом?

— Пока похоже на то…

— И кто же это может быть, на твой взгляд?

— Кто угодно. Я говорила тебе о своем де жа вю в «Сатириконе»?

— Все уши прожужжала! — хохотнул Вадим. — А еще ты говорила о своей незабываемой встрече с Ганиным. Вот скажи, что понадобилось ему в коридоре во время спектакля, а? — он прищурился.

— Его версия выглядит убедительной. Поставь себя на его место, стал бы ты терпеть приставания какого-то педика?

— Странное совпадение, не правда ли? И не первое, кстати. Журавлев прервал твое интервью, сославшись, что ему срочно нужно с кем-то переговорить. Ушел и не вернулся. Настя показала, что в тот день Илья Ганин как раз за десять минут до конца репетиции вошел в театр. Потом, случай на банкете. Ганину удалось напоить отравленной водкой всех, даже нас с тобой. Но сам он не пил. А наутро Лину нашли задушенной. Теперь случайная встреча в «Сатириконе», где странным образом убили совершенно постороннего посетителя. Прибавь к этому страстное желание Ганина играть Гамлета, и все совпадения выстроятся в один логический ряд!

— Для того чтобы добиться главной роли в спектакле, Илье совершенно не нужно было идти на все эти убийства, — фыркнула Алена. — Он вообще не собирался играть в «Гамлете» после предательства Журавлева.

— Ты же сама говорила, что театр — тот же дурдом. Нормальные люди обижаются и отступают, или обижаются и борются какими-нибудь цивилизованными методами. А человек со сдвинутой крышей может натворить такое, от чего у Чекатило волосы на голове встанут дыбом.

— Хочешь сказать, что у Ганина крыша поехала?

— Как и у всех в этом театре.

— А почему ты забыл про гуру, Марию Клязьмину и Людомирова? У Клязьминой было не меньше причин устроить резню. Людомиров вообще в связи с этими убийствами поднялся от второстепенных ролей до роли Горацио. Кстати, послания от имени Гамлета — это его идея. А гуру…

— Гуру — крепкий орешек. Пять раз уже пытался поговорить с ним, и все без толку. Создается впечатление, что ему плевать на милицию, как и на все мирское. Похоже, положил он и на тот факт, что его могут признать убийцей.

— А что ты еще хотел от духовного лица?

— Я никак не разберусь ни в его сане, ни в самой его религии.

— Спроси у Федорова. Он знает ненамного больше тебя, но такие теории разовьет, что навсегда отобьет желание и близко подходить к гуру.

— И тем не менее ни Клязьминой, ни гуру, ни того же Федорова в «Сатириконе» в час убийства не наблюдалось.

— Я же говорила тебе о своем де жа вю, — напомнила Алена.

— Сколько можно повторять! — скривился Вадим. — Вполне вероятно, что твое де жа вю как раз и было связано с тем, что в толпе ты увидела Ганина?

— Если бы я увидела Ганина, так бы и сказала. И не стала бы прикрываться этим термином.

— Ты могла увидеть сотню знакомых лиц, совершенно не связанных с убийствами.

— Нет, у меня промелькнуло чувство, что я заметила кого-то, кого совсем недавно видела именно в театре. В конце концов, вспомни про песенку Элвиса Пресли: «Ты твердил, что мне показалось, а ведь мне далеко не показалось».

— Это называется ударом ниже пояса, — нахмурился Терещенко. — Запретный прием. Тогда действительно ничего не указывало на наличие песни, кроме твоих утверждений, разумеется.

— Ну, — она развела руками, — и в чем разница?

* * *

— Дьявол! — снова взревел главный. — Почему сцена стоит!

— А чего с ней будет, — лениво отозвался откуда-то снизу совершенно осипший голос главного механика.

— Романов, — проникновенно обратился к нему режиссер, — в этот момент сцена должна крутиться. Или ты забыл?

— Сейчас закрутится, — пообещал тот. — Кто же виноват, что рабочего нет на месте. У нас же все на кнопочках, только кнопочки в разных местах. А сапоги-скороходы мне не положены по должности. Ну нет сегодня у меня рабочего, подумаешь, трагедия — сцена на пять минут опоздала.

— Ты, собачий сын, срываешь мне репетицию, — устало ответил ему главный и, обхватив голову руками, упал на стул.

— Я не обязан каждого приводить на работу за руку. Один отгул просит, потому что похороны, у другого — свадьба, у третьего — зуб болит, четвертый — с похмелья, а я отдувайся за всех. Сколько раз просил увеличить штат.

— А разве тебе не прибавили рабочего полгода назад? — убитым голосом ответил ему режиссер.

— Прибавили! — под сценой что-то щелкнуло, и оставшаяся часть ответа потонула в лязге, с которым декорация поплыла в сторону. — … Так ведь его все равно нет, — закончил свою мысль механик уже в наступившей тишине.

— Я не могу здесь стоять! — взвизгнула Клязьмина и демонстративно отскочила к кулисам. — Такое ощущение, что все вот-вот на меня обрушится.

Часть декорации, изображающей серую стену замка, действительно угрожающе покачивалась над ее головой.

— Романов, — позвал главный, — когда ты смажешь все это барахло?

— Когда деньги дадите, — отозвалось снизу, — а то нагородили наверху, ни один подшипник не выдержит. В таком случае я не отвечаю за ваше искусство. Рухнет это все когда-нибудь, помяни мое слово. По нашей гнилой сцене ползать нужно, да еще с осторожностью, а вы тут пляшете. Нашли тоже Большой театр!

— Что ты хочешь сказать! — истерично поинтересовалась Маша. — Что с моей комплекцией сюда и соваться не стоит.

— Да бог с вами, девушка! Суйтесь куда угодно, только ответственность с меня снимите, — невозмутимо ответил ей механик, — а то, как прыгнут человек десять сразу, так и провалятся.

Маша не преминула пустить слезу от обиды.

— Забыл поблагодарить тебя за откровенность со следователем, — шепнул Алене Ганин. Причем в голосе его слышался большой процент язвительности.

— Не стоит, — кисло улыбнулась она, — я сказала Терещенко, что встретила тебя в коридоре «Сатирикона» еще до того, как мы нашли труп.

— Сейчас являются ко мне в гримерку всей шарашкой: следователь твой, начальник его усатый и еще трое с автоматами наперевес. «Гражданин Ганин?» — спрашивают, будто первый раз меня видят. Я им говорю: «Я». А они: «Не хотите ли сами предоставить то, что мы собираемся искать?»

— Ну? — выдохнула Алена, чувствуя сжигающий щеки стыд.

— А что я? — Илья развалился в кресле, закинув ноги на передний ряд, совсем как Журавлев, когда давал Алене свое последнее интервью. — Я им говорю: отдал бы вам, ребята, все свои сбережения героина и золотом партии бы поделился, а потом чистосердечно признался бы, куда Янтарную комнату полвека назад заныкал, да только не имею я ко всему этому никакого отношения.

— Ты говорил с ними, как профессиональный преступник! — усмехнулась она.

— А другого языка они ведь не понимают. В общем, разворотили мою гримерку, разобрали стол по дощечкам. «Ладно, — говорят, — пока ничего». И пошли к Машке. А следователь твой напоследок таким взглядом меня смерил, словно я ему, как минимум, миллион баксов должен. Вот и думаю теперь: может, действительно, когда занял у него, да забыл…

— А чего ты так распереживался-то? Не нашли же ничего.

— Вопрос не в том, нашли — не нашли. Вопрос в том, с каким видом искали. А они рылись в моей гримерке с такой суровостью на рожах, словно ожидали там найти улики всех не раскрытых за историю сыскного дела преступлений.

— Пойдем разберемся, — она решительно поднялась.

— Нет уж, — усмехнулся Ганин. — Хватит с меня. В конце концов, у меня репетиция, — он одарил ее лучами своих серых глаз. — И тебе, Аленка, не советую лезть в это дело. Они теперь там все озверелые.

* * *

Не вняв уговору Ганина, Алена все-таки решила поговорить с Вадимом. «Одно дело подозревать человека, другое — устраивать на него травлю. Да и какого черта!» Она подлетела к гримерке Маши Клязьминой, где, по ее мнению, должен был находиться сейчас Терещенко. «Можно представить, как разверещится Маша, когда увидит бардак, устроенный при обыске!» — злорадно подумала она.

У дверей гримерной толпилось довольно много народу. Она моментально выделила из толпы Вадима и Горыныча. Кроме них, с ноги на ногу переминались трое со скучающими лицами, правда, без автоматов, и двое весьма внушительного вида парней со стрижеными затылками. Наличие последних в группе хранителей порядка Алена не смогла объяснить. К сотрудникам милиции те явно не принадлежали, скорее наоборот. Впрочем, это она поняла из дальнейшего разговора.

— В общем, так, мужики, — сказал один со стриженым затылком. — Чисто по-человечески мы понимаем ваши трудности. Помочь нужно. Это без всякой дури. Мы ж не лохи, сечем кое-что. Нашего пришили — мы хотим знать, кто. И в этом поможем.

— Да не стоит, — попытался отказаться Терещенко.

— Не мути воду, — второй верзила положил руку ему на плечо. Это был жест Геракла, решившегося защитить лилипута. — Ваши трудности нам известны. Мы тут, конечно, не Шерлоки Холмсы, но кое-что в убийствах сечем, — другой рукой парень многозначительно потрогал карман пиджака. Сомневаться в последнем утверждении было бы просто нетактично. — Нашего шлепнули. Кто шлепнул, мы найдем. А остальное — не ваша забота.

— И на что это будет походить? — спросил его Горыныч. — Вы что, собираетесь в театре устроить вендетту?

— Ты, папаша, не свети! — не очень вежливо прервал его первый верзила. — Мы уже разрешение у этих… у спонсоров спросили, и те — дали добро. Администрация театра с ними полностью согласна. И потом тут с нами порядок такой установится, что не только убить кого, пикнуть не посмеют.

«Ладно, в другой раз», — спорить с Терещенко Алене как-то расхотелось. Она повернула и юркнула в костюмерную.

— Слышала новость?! — глаза тетки Таи светились праведным гневом. — Теперь следствие у нас будут вести бандиты.

— Да что они смогут? — с деланным безразличием Алена уселась в кресло.

— А вот увидишь. Возьмут, к примеру, Ганина, привяжут его, поставят горячий утюг на живот, так тут не только в убийстве, в чем угодно признаешься. А наша доблестная милиция будет ходить вокруг и уговаривать: братки, не нужно таких радикальных мер! Тьфу! — она плюхнулась в кресло. — Трусы наши мужики!

— Ты о Горыныче?

— Я о всех. Как можно допустить такое — бандиты в театре?!

— Не знаю… В конце концов, может, им действительно удастся что-нибудь выяснить. Ведь следствие зашло в тупик.

— Проще говоря, следствие из тупика и не выходило! — жестко подытожила тетка. — А эти двое со стрижеными бошками ничего не найдут, помяни мое слово. У них одна извилина, и та ниже спины — куда им!

— Ты слишком недоброжелательно относишься к отечественному криминалу, — улыбнулась Алена, хотя ей тоже не по нутру было участие верзил в расследовании. Но разве что-нибудь можно с этим поделать? Она решила, что лучше всего просто поменять тему разговора. — Сегодня главный опять не в настроении.

— А когда он был в настроении? — искренне удивилась родственница. — Лично я не припоминаю такого.

— Но сегодня для этого есть повод — кажется, из всех рабочих пришел только главный механик сцены. От осветителей осталась только треть, остальные уже с утра нетрезвы. А парень, который должен был нажимать под сценой какие-то кнопки, вроде бы заболел.

— Вася Ляхин? Нет, у него кто-то умер, он на похоронах.

— Опять смерть… Слушай, ты что, всех рабочих поименно знаешь?

— Нет, — усмехнулась тетка, — только Васеньку. Он у нас недавно, да и не задержится. У этого мальчика далеко идущие планы — хочет быть актером. Этим летом в театральное училище поступал — провалился. Теперь вот пережидает зиму, чтобы снова пробовать. Я думаю, у него получится. Наберется опыта. Смотрит же на игру актеров. Да и с ним занимаются тут наши.

— Вот как?

— А чего ты прищурилась? Ребята, которые не поступили в театральное, часто идут поработать в театр. Это обычная практика. Так что здесь нет ничего подозрительного. Да Вася от остальных рабочих отличается — пьет мало, хотя и в армии уже отслужил. И вообще, он паренек несчастный — родителей нет. Только бабушка, и та при смерти. Может, она и умерла.

— А кто с ним занимается?

— В основном Наташа Прощенко. А так — кто захочет. Наша молодежь с ним ладит. Он даже больше общается с ними, с Людомировым или Тушиной, чем с вечно пьяными осветителями. Иногда его даже ставят в массовку на сцену. Наташа говорит, что мальчик талантливый.

* * *

Буквально со следующего дня в театре закипела новая жизнь. Алена сразу это поняла, как только вошла в двери служебного входа и столкнулась с расширенными от страха глазами Настены.

— Коржика поперли, — доверительно сообщила она, перегнувшись через стойку. — Он было сунулся со своим оператором. Ну, то да се, вроде бы как подснять в коридорах. А тут эта харя как выпрыгнет из дежурки: «Кто такой? Где разрешение?» Коржик аж присел. Потом этот громила смерил его таким, знаешь, прямо-таки свинячьим взглядом, ухмыльнулся и говорит: «Да ты ж, браток, из «Криминальных новостей»! Рожу твою видел. Если б не узнал, пристрелил бы, а так беги, пока я добрый. Будет время поспокойнее, с радостью тебя пущу. Чисто по-дружески», — Настена, как смогла, передразнила бандитский прононс.

— Значит, прессу не пускают? — усмехнулась Алена.

— Смотри не мозоль им глаза, а то пристрелят чего доброго! — Настя опасливо покосилась на дверь дежурки. — А репетиция с утра идет, словно по маслу. Актеры прыгают по сцене, как заведенные, главный не проронил ни слова. Людомиров попытался сострить, так на него верзила, который в зале теперь безвылазно сидит, так зыркнул, что тот до сих пор заикается.

— А следствие продвинулось?

— Под сценой братва каждую тряпку перетряхнула — всю ночь шарашились. Теперь вопросы задают, кстати, очень профессиональные, особенно к Ганину цепляются: что видел, где был? Тут, правда, с гуру казус вышел: спрашивают его, какие соображения, дядька, имеешь? А он им: «Неправильным путем следуешь, товарищ! Злом только зло посеять можно». Бандиты аж подпрыгнули, но ничего не сказали, отползли в сторону.

— А Ганин?

— Ильюша им ответил, что пусть, мол, стреляют его прямо здесь, он все равно ничего не вспомнит.

— Смело, — восхищенно выдохнула Алена.

— Он вообще сегодня не в себе. Истерит хуже Клязьминой. Тетка твоя его уже валерианкой отпаивала. А охрана наша новоиспеченная теперь за рабочую силу взялась — трясут их по-страшному. Для начала каждого головой под холодную воду сунули, потом по морде надавали, чтобы протрезвели, ну и начали спрашивать. А те ведь не помнят ничего, для них даже таблица умножения уже новость. Мычат, со страху вообще дар речи потеряли.

— Весело тут стало! — Алена глубоко вдохнула театральный воздух, чтобы общее веселье проникло в легкие.

— Точно, — кивнула Настена, — не театр, а цирк!

Терещенко Алена нашла у тетки в костюмерной. Вид у него был нерадостный. Он слабо помахал ей рукой.

— Да, — улыбнулась ему Алена, — похоже, у милиции сегодня выходной.

— Горыныч заявил, что ему здесь делать нечего, — сквозь зубы процедил Вадим.

— А ты здесь что делаешь?

— Набираюсь опыта. Братва так работает, что завидно стало. Слаженно, скрупулезно, трудовую дисциплину наладили, любо-дорого смотреть. Теперь сцена крутится, когда положено, фонограмма включается секунда в секунду, все трезвые, даже Федоров. Режиссер больше не краснеет от раздражения. Похоже, всех устраивает присутствие этих парней.

— Только не убийцу.

— Не взял бы наш главный этих людей на постоянную работу, — опасливо проговорила тетка Тая из-за ширмы.

— Здесь мало платят, — успокоила ее Алена.

— Ничего, эти ребята с душой, — жестко ответил им Вадим. — Они за искусство готовы впахивать. Один, который в зале сидит, кажется, Борик, так он, открыв рот, вожделенно внимает каждому слову, звучащему на сцене. А второй — Лелик — к гуру проникся, таскается за ним пуще Федорова, в глаза заглядывает.

— С ума я тут сойду, — вздохнула тетка Тая, — того и гляди, что мне допрос устроят. А я этих бандюг, честно признаться, боюсь.

В этот момент дверь распахнулась. Все разом вздрогнули и повернули головы. На пороге стоял Илья Ганин. Его прекрасные серые глаза горели лихорадочным отчаянием. Он тряхнул головой и, видимо, решившись на что-то важное, шагнул в костюмерную.

— Я хочу сделать признание.

— На-ча-лось! — по слогам произнесла тетка. — Ну, что я говорила?

— Подождите, — Илья протестующе вытянул руку.

Тетка Тая поджала губы и опустилась в кресло.

— А почему здесь? — усмехнулся Терещенко. — Основных следователей, кажется, тут не наблюдается.

Он демонстративно обвел глазами помещение, дабы подчеркнуть факт отсутствия Борика и Лелика.

— Да подождите же вы! — рявкнул на него Ганин и плюхнулся на стул. Он понуро уронил голову, потом поднял, оглядел каждого покрасневшими, воспаленными какой-то внутренней болью глазами и отчетливо проговорил: — Я убийца!

— Нет! — выдохнула Алена.

Тетку Таю откинуло на спинку кресла. Терещенко просто промолчал, смерив Илью строгим взглядом.

Повисла нехорошая пауза.

— Ты хорошо подумал? — пискнула за всех тетка Тая.

— Думал уже очень долго. И если бы признался раньше, многого бы не произошло, — совсем тихо ответил ей Ганин.

— А теперь по порядку, — вкрадчиво попросил Вадим.

— Порядка никакого нет, — ожесточился Илья, — вам что, мало моего признания?!

— Представьте себе, маловато будет, — следователь и бровью не повел.

— Другой радовался бы, что преступник пришел с повинной, — недовольно буркнул Ганин, совсем, видимо, сникнув. — Ладно, начну от Адама. Алена, ты должна помнить церемонию вручения премии «Чайка» прошлой осенью. В тот момент все у меня складывалось замечательно. Одно то, что главный собирался ставить «Гамлета», уже было для меня праздником. Впрочем, я отвлекаюсь, — он усмехнулся. — Замечательная у человека психика — столько внутренних преград нужно преодолеть, чтобы решиться на признание… Ладно, не в том суть. После основной церемонии был, как водится, банкет. Ну, я выпил, сколько, не помню, может, бокал вина, может, два… Лина Лисицына попросила довезти ее до дома, а живет она по Рублевскому шоссе. Я не отказался. Тем более что с Линой у нас сложились очень неплохие отношения. Мы даже… гм… словом, что там таить, у нас был легкий роман. Разумеется, я старался его не афишировать — сошлись как-то глупо, после премьеры «Страстей по Мольеру», вроде бы продолжили сценическую любовь. И она, и я понимали, что скоро все это закончится. У меня тогда были устойчивые отношения с одной девушкой. Повез я ее домой. А времени было часа три ночи. Свернули с Кутузовского проспекта на Рублевку, уже ближе к Кольцевой, кажется… Едем — музыка орет, мы болтаем, смеемся, вокруг ни души, как в пустыне, только желтые огни светофора мигают. Проехали один, второй, третий. Я совсем расслабился, ну и выпили мы, сами понимаете. В общем, не знаю, как Лина оказалась совсем рядом, мы начали целоваться, я с дуру еще газу прибавил… И вдруг — страшный удар. Машину откинуло, я едва справился с управлением.

— Если бы удар был действительно страшный, вы бы не справились с машиной, — по ходу заметил Вадим.

— Тогда мне показалось, что удар был страшный. «Бум!» — такой глухой, но сильный. Словно в песок врезались. Лина отлетела в сторону, взвизгнула. Я по тормозам. А она как закричит — человека задавили! У меня руки-ноги ослабли, сижу, как мешок с ватой, не могу пошевелиться. Машина остановилась, а Лина все верещит: «Что делать?! Что делать?!» Я спрашиваю: «Ты уверена, что мы сбили именно человека?» А она — выйди посмотри. Честно признаюсь, я не пошел. Мне стало жутко. Сижу, пялюсь в темноту. Вдруг она схватила меня за плечо, трясет и кричит — Ильюша, поехали! Поехали, идиот! Из-за какого-то бомжа собираешься жизнь угробить? Нормальные люди в три часа ночи под колеса не кидаются! Я помню, что сработал какой-то внутренний автомат. Я даже не пытался себе что-либо объяснить, даже понять ситуацию не смог, просто нажал на газ и умчался с этого места. В эту минуту я словно сам себя задавил — перестал чувствовать, перестал быть тем, кем был раньше. Утром она звонит мне, говорит — телевидение на ушах стоит, в «Дорожном патруле» передали, что на Рублевском шоссе нашли труп. Парень молодой какой-то. Тогда эту информацию я уже не воспринял. Я погрузился в какой-то кошмар, словно все, что происходит вокруг, — нереально, что должен я когда-нибудь проснуться и стать прежним. Но сон этот все продолжался и продолжался. А спустя какое-то время я понял, что крепко сижу на крючке у Лины. Поэтому, когда развязалась вся эта катавасия со сменой актеров в постановке «Гамлета», я ушел в тень. Собственно говоря, какой мог быть «Гамлет», когда я практически уже и не жил. Поэтому я и не боролся за роль, предназначенную для меня, уступил ее Журавлеву. Машку спихнули с Офелии. Ну а потом, вы знаете, что случилось… — он обхватил голову руками и закрыл глаза.

— Как раз это мы и хотим выяснить, — медленно проговорил Вадим, — что случилось?

Алена, к концу повествования вытянувшаяся в струну, лихорадочно вздохнула.

Ганин поднял глаза на Терещенко, потом неопределенно хмыкнул и пожал плечами:

— А я знаю не больше вашего.

Алена с силой выпустила сжатый воздух из легких.

— То есть вы не убивали Лину Лисицыну, Журавлева и всех остальных? — все-таки решил уточнить следователь.

Ганин отрицательно помотал головой.

— А насчет сбитого вами человека даже не поинтересовались?

Ганин опять мотнул головой и добавил:

— Зачем? Да и как вы это себе представляете — звонить в отделение милиции и спрашивать: «Не скажете ли мне, кого это я сбил давеча на Рублевке?» Я не был уверен в том, что вообще кого-то сбил с самого начала. Кроме того, меня по-прежнему терзал страх, как бы стыдно ни было в этом признаваться. Я всего лишь человек. А потом уже все потеряло смысл. На мне до конца жизни будет висеть это проклятие.

— А зачем вы рассказали все это нам?

— Вчера я понял, что больше не в силах это скрывать. Я должен понести наказание, какое мне там причитается, потому что жить с этим невозможно. Я пробовал, но чувствую, что схожу с ума.

— И вы считаете, что все это как-то связано с теперешними убийствами? — не унимался Терещенко.

— Не знаю. Может быть, если бы я надавил на главного тогда, сейчас все были бы живы…

— Все это смахивает на мексиканский сериал, — процедил Вадим. — Впрочем, стоит покопаться в архивах, поискать ваш пропащий труп. Но это не мое дело. Идите в участок того района и разбирайтесь.

— Вы что же, не арестуете меня? — Илья даже подпрыгнул на стуле.

— У меня на руках нет состава преступления, — невозмутимо заявил Вадим. — С какой стати мне вас арестовывать?

— Да как же так?! — возмутился Ганин.

— А вы что думали? Попасть в тюрьму так же трудно, как и выйти на свободу, — глубокомысленно изрек следователь. — К тому же еще не ясно, посадят вас вообще или нет…

— Нет уж! — Илья встал. — Я сказал, что хочу искупить вину!

— А я вам не Господь Бог! — заупрямился Вадим. — Хотите исповедаться — ступайте к гуру!

— Никуда я не пойду! — Илья демонстративно сел на стул. — Вообще не выйду отсюда. Зовите наряд, начальников, кого хотите. Пускай разбираются.

Алена поднялась и взяла Терещенко за рукав:

— Пойдем поговорим.

Он вяло сопротивлялся, но все-таки позволил увлечь себя в коридор. Она плотно закрыла за собой дверь, чтобы Ганин не мог их услышать, и улыбнулась Вадиму:

— Арестуй его.

— Ты в своем уме?! — опешил он.

— Арестуй его, причем сделай это так, чтобы все видели и слышали.

— Да я не имею права! Мало ли что ему Лисицына наплела. Может, он не давил никого? Может, он сбил собаку или наехал на мешок с тряпьем! Его отпустят через минуту, а мне впаяют выговор за предвзятое отношение к известному актеру.

— Послушай, — она погладила его по щеке, — ты хочешь найти убийцу?

— Да как…

Алена прикрыла его рот ладонью.

— У меня есть идея. Пусть все узнают, что Ганина арестовали по подозрению в убийстве. Во-первых, братки умерят свой скаутский пыл, в театре станет поспокойнее, а во-вторых, настоящий преступник окажется перед выбором. Ему же нравится Ганин в роли Гамлета, к тому же без Ильи репетиции невозможны. То есть убийце снова нужно будет действовать. Он совершенно не ожидает ареста ведущего исполнителя, он растеряется и совершит какую-нибудь глупость. Вот тут-то ты его и вычислишь.

— То есть, — прищурился Вадим, — ты думаешь, что убийца попытается выгородить Ганина, и нам следует ждать новых преступлений? Хорошенькая перспектива.

— Но это единственный выход. Пока мы здесь сидим, убийца затаился. Может быть, и навсегда.

— А почему ты решила, что твой Ганин не может быть тем самым убийцей, и его рассказ о ночном происшествии и последующих муках — лишь выдумка, чтобы увести следствие в сторону?

— Увести?! — усмехнулась она. — Спустись на землю, следствие топчется на месте с самого начала! Если бы Илья на самом деле был убийцей, с его стороны просто идиотизм приходить к тебе с подобными откровениями. А он не похож на идиота.

— Мне кажется подозрительным, что ты его так защищаешь! — проворчал Вадим.

— Сейчас не время и не место разбираться в наших отношениях, — отрезала Алена. — Нужно действовать, пока Илья действительно не пошел плакаться к гуру и пока никто не знает, за что его арестовывают. А вот если ты громогласно заявишь — что по подозрению в убийстве, посмотришь, как всполошится наш улей.

— Тогда мне придется ограждать твоего обожаемого Илюшу от бандитов, а это посложнее, чем искать настоящего убийцу, — проворчал Вадим.

— Смотрел фильмы, где защищают свидетеля? — ухмыльнулась она.

— Нет.

— А следовало бы…

19

Арест Ганина был произведен по всем правилам. Терещенко вызвал наряд — приехали человек шесть, в основном для защиты актера от возможной агрессии со стороны бандитов. Однако те известие о поимке преступника восприняли с величественной сдержанностью, молча проводили глазами процессию из оперативников и зажатого между ними понурого Ильи в наручниках и тут же куда-то скрылись на своем джипе. Алена предположила, что братки поехали собирать силы для штурма отделения милиции, куда только что повезли актера. Главный тупо твердил о недоразумении; Клязьмина, как и положено, взвыла и, брызгая слезой, кинулась в гримерную; гуру неодобрительно покачал головой и задумчиво удалился; тетка Тая, не переставая, охала, остальные вели себя так, как и предполагала Алена: Федоров, дворник Палыч и несколько осветителей, пользуясь послаблением режима после отъезда бандитов, тут же раздобыли бутылку водки и «раздавили ее с горя», на чем свет кляня несправедливую милицию, ликеро-водочный завод, который не доливает положенную норму, а заодно и проклятых империалистов, по вине которых в стране творится такой бардак. Настена тут же позвонила Коржику, тот примчался и привязался к Людомирову, терзая его совершенно дурацкими вопросами. Людомиров красочно описал произошедшее, по его мнению, недоразумение в телекамеру и пригрозил Петровке, что управа на нее все-таки найдется. Когда Алена насмотрелась на всю эту канитель, она решила заняться своими делами вне театральных стен, справедливо рассудив, что оставаться здесь нет никакого смысла. Каким бы сообразительным ни оказался убийца, ему все-таки нужно немного пораскинуть мозгами, чтобы предпринять следующий шаг. Сидеть и ждать, пока он совершит ошибку, — довольно глупое занятие. «Вообще-то стоит показаться в редакции, — неожиданно решила она, — а то вообще забудут, что я у них работаю». С этой мыслью Алена спустилась к служебному входу. Внизу она столкнулась с Настеной.

— Коржик помчался монтировать репортаж для шестичасовых новостей, — радостно сообщила та. — Довольный!

— Слушай, а через кого проходят всякие отгулы, прогулы, больничные в театре? — Алена села прямо на стойку и закинула ногу на ногу.

— Через отдел кадров. Это наша Людмила Сергеевна.

— И она же сообщает главному, например, что осветитель Кутькин сегодня не придет.

— Нет, ну что ты, — усмехнулась Настя, — чтобы получать шишки, существую я. Вообще, у нас ведь все через задницу. Обычно мне звонит тот же Кутькин и сообщает, что у него руки отнялись или ноги не ходят, ну а я выкручиваюсь — кем-то подменяю его. Особенно гадко, когда это случается перед спектаклем. Ну, а потом, уже по собственному усмотрению, сообщаю Сергеевне или не сообщаю, то есть покрываю прогульщика. Он мне потом свой прогул отрабатывает, когда загуляет кто-нибудь еще.

— Хорошо у вас поставлено дело. И как же ты выходишь из положения, когда у каждого второго осветителя голова отнимается с самого утра?

— У второго, — фыркнула администраторша. — У каждого первого. На этот случай у меня всегда под рукой Вася Ляхин — этот не пьет и всегда приходит по первому зову. Мировой мальчик. Хоть и считается рабочим сцены, а делает все, что попросишь, вкалывает и осветителем, и монтажником, и электриком, — словом, Вася у нас палочка-выручалочка. Я его адрес наизусть помню. Телефона у него нет, да тут недалеко. Вот сейчас он мне позарез нужен. Все на нервах, а осветители уже никакие. Если главный вздумает продолжить репетицию, наверное, самой придется выставлять свет. И послать некого.

— Слушай, мне все равно в редакцию ехать, — Алена соскочила со стойки. «Только бы не выдать свой азарт!» — Давай адрес, я забегу к нему.

— Такой доброты на свете не существует, — удивленно заметила Настя.

— Иногда меня пробивает, — улыбнулась Алена, — только редко и очень ненадолго. Поэтому, если ты не поторопишься, энтузиазм иссякнет.

* * *

Получив адрес Василия Ляхина, Алена радостно выскочила на улицу. Почему ее влекло к знакомству с этим пареньком, и с какой стати он завладел ее вниманием, она не могла ответить. Вообще-то Васю она ни разу в глаза не видела, но что-то не давало ей покоя, когда разговор касался именно его персоны. По всем статьям он не должен был будить каких-либо подозрений — сам по себе отличный малый, которому не повезло: загремел в армию после неудачной попытки поступить в театральный, вернулся — снова неудача. Теперь накапливает силы и опыт, дабы пробовать еще раз. Упорный, значит, ведь мог же плюнуть на свою мечту, податься в другой институт или вообще в бандиты: таких, как он, отслуживших, братки с радостью принимают в свои ряды. А Вася не пошел к ним, он решил добиваться поставленной цели. Хотя, ежу понятно, после двадцати лет шансы поступить на актерский факультет минимальные, разве что кто-нибудь из театра проникнется к нему симпатией и, встряхнув свои связи, поможет. Наверное, из этих соображений Ляхин и околачивается в театре, пытаясь быть полезным всем и во всем…

Алена уже отошла от здания театра на добрых сто метров, как скорее почувствовала, нежели услышала, что ее кто-то догоняет. Она обернулась — к ней стремительно приближалась Наталья Прощенко.

— Какая жуткая ошибка, — грустно проговорила она, когда поравнялась с Аленой. — Илья — убийца?! Они что, с ума посходили?!

— Все против него, — ответила за следователей Алена, — может, правда, его кто-то очень искусно подставил…

— Думаете, убийца из наших?

— Честно говоря, мне плевать на убийства, — от души призналась ей Алена. — Я уже так устала от всего этого! Мне поручено собрать материал о спектакле, о Журавлеве и теперь еще о Лисицыной. Ни того, ни другого, ни третьего мне сделать так и не удалось, потому что в театре все время происходят вещи, далекие от искусства. А редактор уже готов разорвать меня — журнал на днях должен пойти в набор, а статьи и не предвидится.

— Ужасно, — выдохнула Наталья. — Похоже, и со спектаклем теперь надолго покончено. Кроме Ганина, никто играть Гамлета не будет. Главный так и сказал. Да и Клязьмина на последней репетиции истерику закатила — теперь ей бандиты мешают в роль входить.

— На этот раз ее можно понять, — усмехнулась Алена.

— Нет, нельзя! — горячо возразила актриса. — Будь я лет на десять моложе… Ах, как бы я сыграла! А эта истеричка сопливая что-то из себя строит! Нет, разучились люди работать в театре!

— Не стану возражать, Клязьмина — не подарок, — вполне искренно согласилась с ней Алена. «Все-таки странно, что Прощенко увязалась за мной. Хотелось бы знать, чего ей от меня нужно?»

— А я направляюсь на Петровку. В конце концов, я заслуженная актриса России, меня не могут не послушать! — ее глаза вспыхнули нездоровой решимостью: — Ну скажите на милость, разве это дело — так грубо вмешиваться в творческий процесс! По подозрению! — она специально выделила это слово. — По подозрению в убийстве снимать с репетиций ведущего актера! Да у нас же премьера на носу. Нет, я этого так не оставлю! — она погрозила кулаком почему-то в сторону милицейской будки, стоящей на перекрестке.

— Я слышала, вы занимаетесь с Васей Ляхиным, да? — ни с того ни с сего спросила Алена.

Вопрос застал Прощенко врасплох. Она даже споткнулась на ровном месте.

— Да… — после минутной паузы ответила она.

— На ваш взгляд, он талантлив?

— У иных актерские способности видны сразу. Василию нужно работать над собой, но, в принципе, в нашем деле очень важна тяга и полная самоотдача. У Васи это хлещет через край. Знаете, прямо такой энтузиазм — взор горит, руки трясутся! А как он читает монолог Чацкого… — Прощенко закатила глаза, показывая, что словами это не передашь, но вдруг опомнилась и подозрительно посмотрела на собеседницу: — А почему вы вдруг спросили?

Алена и сама пожалела об этом. Но деваться-то было некуда.

— Мне кажется странным, что молодой парень прозябает в театре на столь нищенскую зарплату, — попыталась выкрутиться она, понимая, что не очень выходит. Прощенко — зрелая дама, весьма искушенная в жизни, прошедшая двадцатилетнюю школу театральных интриг, ее на мякине не проведешь. Так и случилось, она тут же заподозрила неладное и натянула на лицо маску неприступной добродетели:

— Знаете, милочка, быть актером — это не просто гримасничать на сцене. Актер — это частица театра, он впитывает в себя дух театра, только так. Иначе он не актер, а паяц. Учиться на актера нужно не в театральном училище, а здесь, за сценой, в гримерных, в репетиционных комнатах. Нужно дышать этим воздухом. И в этом смысле Василий поступает совершенно правильно — мальчик страстно желает стать актером, он будет принят в училище и придет туда уже тем, кем его не сможет сделать даже самый лучший педагог по актерскому мастерству…

Алене показалось, что она очутилась на Дне открытых дверей театрального вуза. Сразу стало нестерпимо скучно. Как-то само собой потянуло в «Шоколадницу» — дивное кафе и единственное место, где она провела большую часть лекций по философии, будучи студенткой университета. «Ностальгия — великая вещь…» — пронеслось в ее голове.

— …И когда я читала ему «Офелию», он смотрел на меня такими глазами, — восхищенно вздохнула Прощенко, прервав ее путешествие в «такое далекое и беспечное прошлое», — такими глазами, знаете, полными слез…

«Вот! — Алена торжествовала. — Вот почему она занимается с Ляхиным — он восхищен ею. Он обожествляет ее, как актрису, и может быть… как женщину?»

Видимо, Прощенко прочла ее мысли и, смутившись, снова попыталась принять вид метра-учителя, но напрасно — Алене в один момент стало все ясно.

— Василий — прекрасный ученик, — закончила тихо актриса.

— А как человек?

— Дивный, дивный! — с усиленной горячностью воскликнула Прощенко, понимая, что попала в тиски допроса, и пыталась выпутаться из неприятного разговора, не повредив своей репутации. — Очень восприимчивый, эмоциональный и… такой несчастный. Он ведь такой одинокий. Бедный, бедный мальчик!

Алена покачала головой. В основном от удивления, скрыть которое была не в силах. Чего это Прощенко взялась защищать Ляхина, словно на него уже кто-то нападает? Странно все это.

Она хотела задать актрисе еще парочку вопросов, но та просто-таки рванула от нее к дороге, наскоро попрощавшись, и, тут же поймав машину, поспешно нырнула в нее, даже не предоставив Алене шанс отказаться от предложения поехать вместе. Испугалась, что та ее раскрутит на откровения? Не может совладать с собой, когда речь заходит о ее ученике? Похоже на то…

Неужели у них роман? И еще… неужели Ляхина действительно нужно выгораживать? Но что он такое натворил?

* * *

Адрес Василия тоже не казался подозрительным — улица какого-то адмирала Раскувакова, действительно, рядом с театром. Презрев холодный ветер, Алена решила пройтись и подумать. Сначала мысли ее кружились вокруг ареста Ганина и возможных действий настоящего убийцы. Что он может предпринять? Напасть на еще одного актера или в знак протеста перерезать горло какому-нибудь случайному человеку, как это было в прошлый раз? За актеров Алена не волновалась. Скорее всего бандитов не слишком убедили действия милиции, и они очень сомневаются в том, что Илья на самом деле задушил их товарища. И вообще… убийство охранника — довольно загадочно само по себе. Во-первых, что он увидел? Ведь убили его только потому, что, потащившись за Линой Лисицыной, он мог заметить такое, что убийца хотел скрыть. Но что? И вообще, как он оказался под сценой? Что он там делал? В конце концов, что делала там Лина, если исходить из того, что охранник волочился именно за ней? Да и каким образом нормальный человек смог задушить такого верзилу? Из всех, кого она знала в театре, только Федоров, благодаря своей внушительной комплекции, имел шанс выиграть в схватке с охранником. А ведь схватка должна была состояться. Неужели охранник добровольно согласился бы расстаться с жизнью?

Да и за Линой ли он пошел под сцену? А за кем тогда, или за чем? Может быть… Осветители и рабочие сцены пируют сами по себе, их редко приглашают на актерский банкет. В тот вечер точно не приглашали. И если спиртное для интеллигентной публики обычно хранится в костюмерной у тетки Таи, то водка для рабочих складируется где? Конечно же, в той самой маленькой комнатке под сценой, в которой они с Вадимом и нашли труп охранника. Теперь она вспомнила, что в разгар веселья выяснилось — бутылок с «горячительным» не осталось, и Вениамин Федоров собрался было бежать в ларек. Но к тому времени стрелки часов подбирались уже к четырем утра, и Ганин уговаривал его не ходить, тем более что идти он был неспособен, стоял, прислонившись к стене, и бубнил, что «ежели в его руках немедленно не окажется бутылка, он всем назло выползет на улицу и попрется в ларек, как последний бомж». Тогда Ганин попросил кого-нибудь спуститься под сцену и одолжить у осветителей водки для Федорова или сбегать ради него в магазин. Наверное, этот бедолага охранник и откликнулся на его просьбу. Лина тогда еще была с ними. Точно! Она и крикнула: мол, «кто-нибудь, спасите короля!». Верзила захотел быть рыцарем в ее глазах и пошел. Вот тогда он и увидел то, чего не должен был видеть! А потом Алена танцевала польку с Ильей и целовалась с Терещенко. И Вадим решил ее увести, потому что вела она себя совершенно некрасиво. А охранника все не было. Федоров совсем разбушевался, даже, держась за стену, направился к выходу со сцены. Тогда Вадим пообещал, что добудет ему бутылку сам. Вот почему она помнит качающиеся над головой балки — потому что они тоже спустились под сцену в поисках осветителей. И вот почему она ругалась с ними — они говорили, что водка у них тоже кончилась, никто никуда не побежит, так как все ослабли и лежат на полу. А она кричала, что нет среди них настоящих мужиков. Что они ей отвечали, Алена предпочла не вспоминать. Жуткая, подвальная ситуация! Так что же увидел охранник в той кладовке? Может быть, заметил, как кто-то подмешивал в водку димедрол, чтобы напоить ею неугомонного Федорова?

Интересно, что скажет по этому поводу Вадим? Скорее всего попытается доказать, что именно Ганин сыпал димедрол в водку, когда его застукал за этим делом охранник. Ведь Терещенко все еще надеется, что именно Илья и есть убийца. Почему он так упорствует? Потому что он не знал Ганина раньше и ему не представилось случая убедиться в том, какой тот замечательный парень? Или Вадим вообще плохо разбирается в людях? Кроме него, ни у кого не возникает мысли, что Илья мог хоть каким-то боком быть причастен к убийствам. Похоже, что даже Горыныч и тот не согласен с Вадимом. Так почему же следователь держится за свои подозрения с уверенностью маньяка? Потому что ревнует ее? Нет, это, пожалуй, слишком смелая догадка. Да и вообще, ну его, со всеми его версиями! Думать о Вадиме ей совершенно не хотелось. Слишком уж странной казалась ей их связь. Романом это уже не назовешь. Какой там роман! Пару раз целовались в состоянии алкогольного опьянения, а теперь он и близко к ней боится подойти. Даже когда она изредка проводит рукой по его щеке, вздрагивает, словно его касаются не пальцами, а оголенными проводами. Вообще, все это странно. Сам признался в любви, сам делает вид, что она ему нравится, но никаких дальнейших шагов — однажды пригласил на свидание — и какая проза! — в Пушкинский музей. В «Сатирикон» — это уже она его затащила. О том, чтобы, как прежде, зайти к ней в гости на чашечку чая, так и речи быть не может. Он что, интересно, опасается, что она его затащит в постель?! Ну а если и так? Чего в этом страшного для мужика? «Тоже мне, романтик хренов! — выругалась про себя Алена. — Нужно его успокоить при случае, что не имею на него никаких сексуальных видов!» И вообще, отношения с Вадимом все больше напоминали ей деловое соглашение. Словно они заключили некий пакт о сотрудничестве — не слишком долгосрочный, всецело удовлетворяющий интересы обеих сторон. «Интересно, как Ганин понимал, что с Линой Лисицыной у них ненадолго? Вот я не могу разобраться, надолго ли у меня с Терещенко. Так же, как не могла догадаться, насколько серьезно у меня с Буниным…» Бунин. Гад последний! Крутит свои многочисленные романы, а ей даже ни разу не позвонил! Все мужики — сволочи, и черт с ними! Тем более что она уже пришла по указанному адресу. Дом был самый обычный — девятиэтажный, кирпичный, с большим количеством застекленных балконов. Она поднялась на четвертый этаж. Дверь квартиры Василия Ляхина тоже не вызывала особенных подозрений — самая заурядная дверь, обитая дерматином. Алена вдавила кнопку звонка. Где-то внутри раздались мелодичные переливы. Но и только. Хозяина дома не было. Это сразу стало понятно по гнетущей тишине, которая ответила на звонок. Она позвонила еще пару раз для приличия — тот же результат — и, повернувшись, вознамерилась пойти вниз. В этот момент из противоположной двери вышла соседка Ляхина — дама внушительной наружности, не то чтобы она была толстой, вовсе нет, скорее всего без одежды она выглядела поджарой. Внушительной ее делали высокий рост, прямая осанка и строгое выражение лица. На носу дамы покоились большие очки в тонкой золотой оправе. На секунду дама напомнила Алене ее собственную тетку Таю, она даже улыбнулась ей, но потом, решив, что радушие в этой ситуации вряд ли уместно, просто кивнула головой. Даму же, видимо, до глубины души тронула радостная улыбка незнакомой девушки, она тоже слегка расцвела, моментально перестав быть внушительной.

— Вы к Васе? — поинтересовалась она.

— Да, только его нет дома. Я из театра. Пришла сказать, что в нем опять нуждаются, — Алена быстро восстановила на лице приветливость.

— Какая беда! — всплеснула руками соседка. — Он ведь уже неделю крутится как белка в колесе. Родственник у него умер, так ему нужно срочно оформлять наследство. Там шикарная квартира на Ленинском проспекте может уплыть. Знаете ведь, какие в наше время аферисты — чуть отвлечешься, и оттяпают за милую душу.

— Родственник? — «Странно, что она задала этот вопрос. Вообще странно, что ее так интересует квартирный вопрос какого-то Васи Ляхина!»

— Да, — погрустнела соседка, — бедный мальчик. У него, кроме бабушки и этого дяди, никого больше не было. Родители два года назад погибли в автомобильной катастрофе. Да так глупо погибли. Что-то с машиной у них произошло. Вася тогда как раз школу закончил, поступал в институт. Ну и провалился. Какой там институт! Его все у нас жалели, кто-то предлагал даже отмазать от армии, а он: «Нет, — говорит, — пойду служить. Так легче». Вот теперь вернулся, устроился работать в театр. Такой замечательный паренек. Его ровесники и пьют, и колются, и гуляют на все стороны, а он тихий, скромный. Теперь еще одна трагедия. Просто рок какой-то.

— А что случилось с его дядей? — Алене было неудобно обрывать столь душевный разговор, тем более что соседка совершенно расчувствовалась.

— Я спрашивала, а он только и сказал: сердце. Теперь одна бабушка у него осталась. Ну той лет восемьдесят уже, долго не проживет. Бедная старушка — сначала дочь похоронила, теперь вот сына… А после смерти Васиного дяди стали к его бабушке какие-то люди ходить, насчет квартиры выяснять. Вот мальчику и пришлось забросить все, туда перебраться. Да он и телефон мне оставил на всякий случай. Вот, — дама покопалась в кармане пальто и вручила ей маленькую бумажку. Алена добросовестно переписала телефон Васиной бабушки и, поблагодарив добрую женщину, кинулась вниз по лестнице.

«Вот дуреха! — обругала она себя уже на улице. — Приперлась к незнакомому человеку, не зная зачем. А получается, что парень он замечательный, все его любят. Ну тебе-то что он сделал?! У него и так проблем выше крыши. Алены Соколовой только не хватает!»

20

Как и ожидалось, представители криминальных структур не слишком-то впечатлились арестом Ильи Ганина и, видимо, посоветовавшись со своим начальством, к великому неудовольствию Вениамина Федорова, апеллировавшего к не очень внушительной поддержке рабочих сцены, прибыли в театр аккурат к началу утренней репетиции, то есть к 9.00. Все остальные восприняли их появление как-то лояльно, без энтузиазма, но и без особого раздражения. Правда, Мария Клязьмина, войдя в зал, тут же переметнулась на сторону Федорова, заявив, что посторонние в зале мешают ей работать. Главный решил тактично замять конфликт, ответив ей:

— Машенька, это наш потенциальный зритель.

— Очень в этом сомневаюсь, — Машенька окинула Борика, сидящего на первом ряду партера, презрительным взглядом.

— В таком случае, думай, что он тебя защитит, если что, — предложил ей Людомиров.

— В этом я сомневаюсь еще больше, — фыркнула Клязьмина, но ей пришлось смириться с присутствием Борика, так как уходить он не собирался, а выгнать его представлялось всем акцией совершенно фантастической.

— Значит, так, в отсутствие Ганина проходим пятую сцену, — намеренно деловито проговорил главный и, бросив взгляд назад, громко осведомился: — Как там с фонограммой?

Ответом ему была тишина.

— Ну, будем надеяться, — буркнул режиссер и снова обратился к сцене: — Поехали.

— А мне кажется, что стоит пойти с плакатами к Петровке, — неожиданно громко предложил Людомиров. — Нужно спросить, с какой стати милиция позволяет себе такой произвол! Ганин — актер нашего театра, наш коллега, мы просто обязаны его защитить!

— Вообще, все это происки третьей власти, — гробовым голосом изрек уже нетрезвый Федоров. — Масоны, — он многозначительно взглянул на Клязьмину.

— Что ты хочешь сказать?! — взвизгнула та.

— Что все эти убийства не случайны! — просветил ее Вениамин и уверенно кивнул головой. — И Ганина арестовали не с бухты-барахты. За всем этим кто-то стоит.

— Ну да. Раввин из Марьиной Рощи, — усмехнулся Людомиров, — тоже мне, антисемит доморощенный.

— Нет, — Федоров погрозил пальцем в сторону правой кулисы, — нужно действительно пойти и во всем разобраться.

Фраза далась ему с трудом.

— Ну да, сейчас и пойдем, — истерично усмехнулась Клязьмина, — только выпьем на дорожку!

— А ты меня водкой не попрекай, девчонка! — взревел Вениамин.

— Простите, — деликатно вклинился в разговор главный, — я вот все хочу узнать: мы будем репетировать, — он вдруг перешел на рык, — или будем лясы точить?! Ганин играет превосходно, он мастер, и репетиции ему практически не нужны, чего не скажешь об остальных. Ты, Федоров, даже свою роль до конца выучить не можешь, стыдился бы! Маша, у тебя все номера проседают. И вообще, валите все со сцены к дьяволу! Маша с Леней будут репетировать номер из первого акта — Лаэрт и Офелия. Прошу!

Клязьмина скорчила презрительную физиономию, дабы показать, что главный насчет нее страшно ошибается, но вступать в открытый спор не стала, заняла позицию и приготовилась. Леня тоже встал на свое место. Остальные быстро очистили сцену.

— Звонила Васе Ляхину, — успела шепнуть Настя Алене, — обещал примчаться. Спасибо, что ты вчера выручила.

— А что произошло с его дядей?

Ответ Насти потонул в звуках фонограммы. Зал наполнился вступительными аккордами легкой песенки.

«Рост жизни не в одном развитье мышц», — запел Леня, вернее, не запел, а начал открывать рот, песня уже была давно записана на пленку вместе с музыкой.

«Рост жизни не в одном развитье мышц», — мелодично вторила ему Клязьмина.

В сущности, песенка была неплохой. Алена даже принялась подпевать.

— Я же говорила, что здесь много хитов! — гордо заявила Настя, когда музыка стихла. — Два уже крутят по «Европе-плюс». А что там слышно о Ганине? — шепот ее принял трагический оттенок.

— Если не докажет, что не убивал, не знаю… — загадочно изрекла Алена, ощущая себя в этот момент жутко циничной. Все переживают за судьбу Ильи, а она еще подливает в огонь масло. Но делать нечего!

— Да какой он убийца! — возмутилась подруга.

Алена развернулась к ней:

— Насть, честное слово, тошно уже! Все твердят одно и то же! Но ведь факты против него. Не верь своим глазам, поверь моей совести — так, что ли?! Зачем Илья приперся в театр в тот день, когда убили Журавлева, ведь не было у него никаких дел?! Почему он один не стал пить отравленную водку, а всех спаивал? И все равно ничего подозрительного не видел? Где он был, когда бедняга-охранник пошел за водкой под сцену? И, наконец, каким немыслимым образом он оказался в театре, в том самом, где наш Гамлет укокошил свою очередную жертву?!

— Ну это же…

— Я-то как раз, как никто, понимаю, что это череда самых фантастических, необъяснимых и несуразных совпадений. Поэтому и стараюсь доказать, что Ганин ни при чем. А вы только кричите и протестуете, что в этой ситуации, согласись, малоэффективно. Если бы каждый из вас сел и напряг мозги, то непременно бы вспомнил нечто такое, что отвело бы от Ильи подозрения! — жарко закончила Алена.

— Ну что же мы можем вспомнить? — попыталась оправдаться Настя.

— Вот я и говорю, нужно сесть и подумать.

— А я тебе говорю, ты не права!

Бас главного прервал их дискуссию. Разумеется, он заорал на Клязьмину, не на Алену.

Маша театрально воздела руки к потолку:

— Господи Всемогущий, где же твоя справедливость?!

— Сейчас появится в образе гуру, — съехидничал Людомиров.

— Нет, я ничего не понимаю. То Офелия невинна и притворяется распутницей, то она шлюха в маске девственницы. Либо объясните мне глобальную задачу роли, либо разрабатывайте со мной каждую мизансцену. Кто мне растолкует, какая Офелия? Что она за человек? И какая у меня сверхзадача в спектакле?! — гневно выпалила Клязьмина и демонстративно плюхнулась на ступеньки сцены.

— Твоя основная задача — выжить в этом аду, — хохотнул Людомиров. — Как и у всех нас. А то возмущенный Гамлет снова примется убивать, чтобы доказать невиновность Ганина.

— Ну надо же, какая догадливость! — шепотом восхитилась Алена. Впрочем, восхитилась наигранно — все-таки ей было несколько обидно, что не одна она такая умная, ожидая от преступника определенной реакции на арест Ильи.

— Нет, ну что он меня пугает? — взвыла Клязьмина. — В самом деле, все, что я хочу знать, так это как играть Офелию. Я теряюсь. Я блуждаю от одной мизансцены к другой в каких-то потемках.

— Маша, — проникновенно обратился к ней главный, — еще в первую нашу встречу я тебе объяснил, кто такая Офелия. И ты в основном правильно держишь ее на сцене, но иногда перегибаешь палку. С Гамлетом она одна, со своим братом она искренна. Она боится ошибиться, она ему верит, она прислушивается к его мнению. В этой сцене она просто младшая сестра, вот и вся загадка. А поэтому не стоит обнимать Лаэрта с таким сексуальным подтекстом. Проще нужно быть!

— Может быть, я идиотка?! — запальчиво вопросила Клязьмина.

— У-у-у… — протянул Людомиров и отвернулся к стене.

— Я по-прежнему не понимаю, куда деть жесты, которые свойственны Офелии. Почему она сбрасывает маску шлюхи и становится наивной дурой. Если она на самом деле дура, то не получится у нее разыгрывать перед Гамлетом прожженную бабищу. Это противоестественно. Определитесь наконец, кто такая Офелия, а потом требуйте чего-либо от меня!

— Не понимаю, с чем ты не согласна.

— Хорошо! — Маша повернулась к Борику: — Пусть ваш потенциальный зритель скажет, понятно ему поведение Офелии или нет?!

— Ладно, — пожал плечами главный и тоже обратил свой взор на охранника: — Вы можете что-нибудь сказать, молодой человек?

Борик слился с креслом и затравленно моргнул.

— Ну?! — победоносно заключила Маша, указав на него обеими руками. — Что я говорила?!

— Подожди, — повысил голос главный, — нужно же зрителю прийти в себя. Так вы нам скажете?

Тот поиграл плечами, сжал и разжал кулаки и наконец открыл рот:

— Чисто по совести, конечно, скажу так: любая баба прикинется ветошью, лишь бы мужику угодить. На это они способны.

— То есть вы считаете, что Офелия вполне способна притвориться, чтобы заинтересовать своего возлюбленного Гамлета? — перевел главный.

— Угу, — кивнул Борик.

— А вы не пробовали стать театральным критиком? — поинтересовался у него Людомиров.

— Я ведь низкий и глупый, пока сижу. А когда встану, то большой и умный, — невозмутимо заверил его Борик, смерив таким взглядом, от которого актер поперхнулся и надолго замолчал.

— Никто меня не любит! — взвыла Клязьмина.

— Машенька, я тебя очень люблю, — спокойно возразил ей режиссер.

— Да?! — всхлипнула она. — Что я, не понимаю? Все только и сравнивали, как я выгляжу на фоне Лисицыной! Теперь же так: кто была она и кто я на ее месте! Я ведь не дура!

— У-у-у, — обреченно протянул Людомиров, — предчувствую затяжные истерические пассажи.

— Вот вам, пожалуйста, — кивнула на него Маша, — разве он позволял себе такие номера с Лисицыной?!

— Успокойся, дорогая, — нежно попросил главный. — Он такие номера позволяет себе со всеми, — и тут же кинул многозначительный взгляд в сторону Людомирова. — Не знаю, как я его еще терплю. Да что там я, он и гуру вашего в грош не ставит!

— Гуру не троньте, — запротестовал Людомиров, — он святой человек. Пьет так, что ангелы плачут.

— Ты не смеешь так про отца Гиви! — взвизгнула Клязьмина.

— Ты что, заменяешь Федорова? — нагло удивился Людомиров. — Это же его реплика!

— Ну хватит вам! — попытался примирить их главный.

Однако было поздно, Маша, закусив губу, уже успела пустить обильную слезу. Нос ее мгновенно распух, превратившись в сопливую картофелину, отливающую в лучах бокового прожектора.

— Может, пойдем? — тихо спросила Настя. — Это надолго.

— Почем ты знаешь? — из вредности запротестовала Алена. Репетиция, как таковая, ее не интересовала.

— Обычное дело, — уверенно объяснила подруга, — у Клязьминой вопрос самолюбия меньше, чем за два часа, не решается.

— Значит, так! — главный с Настей явно не согласился, а поэтому взревел не своим голосом, сорвавшись с баса на фальцет: — У нас тут театр или уличный балаган?! Попробуем пятую сцену, — он слегка успокоился и закончил уже довольно понуро: — Если что-нибудь из этого вообще получится.

— Что, в тех же декорациях? — усомнился Людомиров.

— В тех же, — отчаянно махнул главный. — Дайте фонограмму!

Пошла нервозная музыка, послышался рев взлетающего самолета, еще какие-то шумы и крики.

Маша под это сопровождение удалилась за кулисы, утирая на ходу слезы. Ее место заняли Наталья Прощенко, играющая в спектакле королеву, и Людомиров — Горацио.

Между ними начался положенный диалог, в который Алена не вслушивалась. «Странно, что Терещенко не позвонил ни вчера вечером, ни сегодня с утра, — подумала она. — Что он не интересуется ею совсем? Да если даже и не думает о ней вовсе, должен же он беспокоиться об обстановке в театре. Неужели ему неинтересно, что тут происходит? Хотя, пока еще ничего и не случилось, но с минуты на минуту…»

Она вздрогнула от неожиданных раскатов грома, прокатившихся по залу, и посмотрела на сцену. Под шум дождя и зловещие всхлипы скрипок Горацио выволок в декорации Офелию.

Все смолкло.

— Где крыса Дании, или королева? — слабо поинтересовалась Клязьмина, симулируя помешательство своей героини.

— Что вам, Офелия? — надменно проговорила Прощенко.

Мария изготовилась петь, но пауза явно затянулась. Прошло минуты три. Первым встрепенулся Борик, который требовательно посмотрел назад, где за стеклянной стеной, отгораживающей комнату звукорежиссера, должны были находиться операторы, включающие фонограмму.

— Ну? — главный обратил свой взор туда же.

Клязьмина опустила руки и приняла позу «вольно».

Алена с Настей тоже обернулись. Впрочем, совершенно напрасно — сквозь темное стекло звукорежиссерская комната и не должна была просматриваться.

— Эй, — помахала в окно Настена, — дайте звук!

Ее просьбу наконец выполнили. Но, к великому неудовольствию главного, фонограмма пошла не та. Раздались какие-то духовые всхлипы, потом раскатистый удар в барабан, и к возмущенным крикам режиссера прибавились недоуменные возгласы всех остальных: «Что они там, спятили?!» — потому что из колонок понеслась разбитная песенка могильщиков. Алене эта песенка нравилась больше всех, но момент для нее выбран был крайне неудачно. Актеры, исполнявшие в спектакле роли «гробокопателей», переглянулись и пожали плечами, мол: неужели пора выходить?

Рита Тушина, сидевшая недалеко от Алены, закинула голову и устало закрыла глаза. В свете прожектора обрисовался ее изящный, слегка курносый профиль. Она по-настоящему переживала неудачную репетицию, хотя играла в спектакле совсем небольшую роль — актрису бродячего театра, который так любил Гамлет. «Наверное, устала, — вскользь подумала о ней Алена. — А теперь ее сцена откладывается надолго. Есть от чего окончательно расстроиться!»

— О, боже! — крик Клязьминой мгновенно прервал размышления о судьбе Риты.

Все, кто был в зале, уставились на Машу. Та пятилась в глубь декораций, держа в руке листок бумаги. Держала она его так, словно в этом подрагивающем листке трепетала ее собственная жизнь.

Музыка стихла.

— Что это?! — глаза Клязьминой приобрели круглую форму.

— Ну-кася… — Людомиров с трудом сохранял спокойный вид. Он подошел к ней и, взяв листок, громко прочел:

— «А правильно ли хоронить ее по-христиански, ежели она самовольно добивалась вечного блаженства?

ГАМЛЕТ».

Он вернул ей послание и объявил:

— Почерк тот же.

Реакция охранника была молниеносной — он вскочил, быстро окинул зал цепким взглядом и мешком плюхнулся на сиденье. Видимо, ничего подозрительного не увидел.

Остальные застыли в тех позах, в которых встретили прочтение письма. Только Клязьмина безмолвно водила тупым взглядом от одной фигуры к другой. Первым опомнился главный.

— Как оно к тебе попало? — тихо спросил он.

Мария растерянно посмотрела наверх и трясущейся рукой указала на потолочные перекрытия.

— Это не я! — быстро заверил всех Людомиров.

— А-а-а-ййй! — крик, вырвавшийся из уст Маши, Алена идентифицировать не смогла: что-то среднее между звуками заточки ножа и спиливанием кедра-долгожителя пилой «Дружба».

Клязьмина кричала, все еще глядя наверх.

— Что там?! — Людомиров обнял ее за плечи и тоже задрал голову.

Маша с неожиданной силой вырвалась из его объятий и отскочила на добрый метр.

— Не трогайте меня! — кроме ожесточения, в ее голосе слышались нотки нездорового страха.

— Да ладно тебе, — шагнул к ней Людомиров, но она снова отскочила, уже трясясь всем телом.

— Машенька, это опять дурацкие шутки. Всем же понятно, что трюк с посланиями уже устарел. Подумаешь, кто-то у нас плоскоголовый, только и всего, — ласково, но неуверенно предположил главный. Он встал из-за стола и медленно, почти крадучись на полусогнутых, пошел к сцене.

— Действительно, — вторил ему Людомиров, рисуя на физиономии редкостное добродушие, — может, еще с нашего раза завалялась.

— Ага, — радостно кивнул охранник, — кто-то зад подтер и забыл выкинуть!

— Тсс! — приказал ему режиссер. — Дуйте лучше к пульту, узнайте, кто там у нас такой веселый.

— Ага, — также радостно кивнул охранник, — мой друган уже сходил для вас за водкой. Теперь по райским кущам гуляет.

— В последнем — позвольте усомниться, — усмехнулся ему Людомиров и снова обратился к Маше: — Ну, давай успокоимся.

— Конечно, успокоимся, — главный осторожно поднимался по ступенькам, — все хорошо. Шутка, да?

— Шутка?! — взвизгнула Клязьмина, на которую попытки коллег ее успокоить подействовали так, как на правоверного мусульманина подействовал бы вид проникшего в мечеть иноверца. — Все хорошо? Зад подтер?!

Она вдруг перестала трястись, выпрямилась и, откинув от себя листок с посланием, гордо взглянула на приближающегося главного:

— А идите вы к черту! Вместе со своим дурацким спектаклем и со всеми этими дурацкими убийствами. Слышать об этом не хочу! Плевать мне и на Офелию, и на Гамлета, и на самого Уильяма Шекспира! Все! Кончено! Я ухожу! Ноги моей больше на этой сцене не будет!

— Как?! — в один голос выдохнули почти все находившиеся в зале.

— Радуйся, Гамлет, сукин ты сын! — обратилась она к окну звукорежиссерского пульта и развела руками.

— Клязьмина! — главный тоже выпрямился. — Не срывай мне премьеру!

— И на премьеру мне глубоко плевать! — зло хохотнула актриса. — У меня муж, маленький сын и два любовника. Все они очень расстроятся, если я не вернусь домой.

Она быстро пошла к лестнице.

— А кто же будет играть? — растерянно взревел главный.

— Вон, пусть Борик играет. Он замечательно определил сверхзадачу роли, а это уже три четверти успеха на сцене. Удачи! — она слегка поклонилась ошалевшему охраннику и быстро пошла по проходу к дверям.

На ходу она встряхнула плечами, негромко проговорив: «Фу! Словно груз долой! Легко-то как стало!»

* * *

— Ну? — главный потерянно оглядел актеров, когда дверь за Клязьминой захлопнулась.

— До премьеры две недели, — озвучила с заднего ряда общие опасения Наталья Прощенко. — Уже добрая половина приглашений разослана. А у нас… полный бардак.

— По-моему, ее здесь не было. Только что вошла и села, — шепнула Алена Насте.

Та пожала плечами, буркнув:

— Я не видела.

— Но мы же оборачивались, кресла были пустые, — настаивала Алена, чувствуя, как ее начинает пробивать нервная дрожь.

— Да, может, пересела, — отмахнулась подруга.

— Первый раз у меня такое, — лысина режиссера снова стала красной. — За весь творческий путь.

— Сейчас перебесится и вернется, — предположил Людомиров, бросив опасливый взгляд на послание, валяющееся у него под ногами.

— He-а, не вернется, — шепнула Алена Насте.

Та кивнула, соглашаясь.

— А пока, что делать будем? Дьявол! — главный сцепил руки на затылке и с чувством потянулся. — У меня появилось желание и в самом деле послать в преисподнюю Офелию и Гамлета вместе с Шекспиром.

— Нельзя, — веско заметил охранник.

— Сам знаю, — недовольно буркнул режиссер. — А что делать?

— Клязьмина вернется, — настойчиво повторил Людомиров.

— Не-а, — так же настойчиво повторила Алена, только шепотом.

— А пока ее нет, пусть ее заменит кто-нибудь…

— Да кто?! — с отчаянием в голосе воскликнул главный. — Кто?!

— Не все ли равно, кто, — неожиданно обозначился из зала Вениамин Федоров, который доселе молчал, как памятник. — Она же только мизансцены поддержит, реплики подаст, — подумаешь, проблема. Через день-два эта дура Машка опомнится, прискачет на полусогнутых. Отца Гиви к ней зашлем, он уговорит.

— День-два? — недоверчиво переспросил главный.

— Ну… три-четыре…

— То-то и оно. Да и кто отважится выползти на сцену, когда именно на Офелию уже дважды покушались? — он безнадежно махнул рукой. — Нашему разборчивому убийце, видимо, не нравятся исполнительницы, которых я предлагаю. Так пусть напишет прямо, кого он желает видеть в этой роли. Я уже на все согласен.

— Да вон пусть хоть Ритка Тушина пока побудет Офелией, — Людомиров махнул рукой в темный зал. — Она на всех репетициях была.

Алена посмотрела на сжавшуюся в комочек хрупкую фигурку Риты.

— Кандидатура, которую предложила Маша, мне нравится больше, — признался главный и досадливо взглянул на охранника.

— Я вам не кабуки! — сконфуженно промямлил тот.

— Темнота, — раскатисто фыркнул Федоров, — женские роли в японском театре Кабуки считаются самыми почетными.

— Я вам не японец, — упрямо заявил Борик.

В этом он был прав, уж на кого-кого, а на японца он точно не походил — ни рязанской ряхой, ни сибирским сложением.

— Рита, — позвал главный, решив прервать взрывоопасный спор о национальной принадлежности Борика, — иди на сцену.

Та робко встала, наверное, трясясь от страха. Шутка ли, бросить вызов серийному убийце.

— Давай, давай! Не бойся! — подбодрил ее жестокий Людомиров.

Она пожала плечами и, неуверенно ступая, вышла в проход между рядами.

— Ну-ка стой там! — с неожиданным интересом главный всмотрелся в эту хрупкую фигурку, обтянутую тонкой кофточкой и заканчивающуюся внизу длинным подолом шерстяной юбки-балахона.

— А ведь она Офелия! — зачарованно шепнула Алена онемевшей Насте. — И как это главный раньше не увидел?

21

«Как же так получилось у этого Гамлета? — Алена тупо пялилась в темный экран телевизора. — Как ему удалось и музыку включить, и письмо скинуть сверху аккурат в руки Клязьминой? И вот же, зараза, подбирает такой момент, что никто его не видит. Как вышло, что в разгар репетиции оператор покинул звуковой пульт? Как получилось? Да очень просто получилось: оператора позвали к телефону. И позвала тетка Тая — человек, который вне подозрений. Позвонили ей в костюмерную: «Позовите, — говорят, — срочно Андрея Туманова». Сурово так попросили. Ну она и побежала во всю прыть к пульту. Андрюха, когда трубку взял, ему в ухо: «Я санитар Института скорой помощи имени Склифосовского. Вы Андрей Туманов?» Тот, разумеется, перепугался. «Я», — отвечает. А ему: «Ваша жена Катерина Туманова поступила к нам два часа назад с тяжелой черепно-мозговой травмой. Хотите знать подробности? С вами должен поговорить врач, но, пока я вас искал, он отошел. Не кладите трубку, я сейчас его приведу». Пока Андрей сообразил, что три месяца, как разведен, причем разведен с жутким скандалом, и он — последний из многочисленных родственников и знакомых бывшей супруги, которому будут звонить, если с ней что приключится, прошло минут десять. Но в таких обстоятельствах даже бывший муж с десятилетним стажем не решится покинуть телефон — мало ли что? Вот он сидел в костюмерной, тихо свирепел, а санитар, как назло, куда-то запропастился. Потом прибежал красный Лелик, они еще минут пять подождали. Словом, поняли, что их нагло накололи, только когда Алена добралась до тетки и рассказала, что произошло в зале. Разумеется, Андрюха позвонил своей бывшей и выслушал от нее кучу гадостей, окончательно убедившись, что «этой стерве черепно-мозговая травма не страшна. Ее вообще ничего не берет. И ежели даже на нее наедет грузовик, то ему же и не поздоровится!»

Получается, что сначала убийца, именующий себя «Гамлетом», позвонил тетке Тае и освободил звуковой пульт, приковав Туманова к телефону. Затем он спокойно поставил нужную ему фонограмму и за время, пока звучал первый куплет песенки могильщиков, умудрился обежать пол зрительного зала по окружному техническому коридору, подняться по лестнице и сбросить послание. Причем, как выяснилось позже, на балках, расположенных над сценой, листок был прикреплен «высотным цепом» (проще говоря, прищепкой на длинной палке). Лже-Гамлет дернул за веревочку, и листок полетел на голову Маши Клязьминой. Вот такая хитрая штука! Но какой расчет! Ведь он точно знал, какая сцена будет репетироваться и где будет находиться актриса в нужный момент. И еще он знал, что у Андрея Туманова есть жена. То есть как ни крути, а выходит, что Гамлет из своих — из театральных. Маньяк с улицы такой информацией не владеет, каким бы сумасшедшим, жестоким и коварным он ни был. Но кто же может быть Гамлетом? Кого не было в зале во время репетиции? Натальи Прощенко? Но зачем ей выдворять Клязьмину из спектакля? Равно как и незачем было убивать остальных. Что ей от смерти Журавлева или Лисицыной? Ровным счетом — ничего. Если, конечно, нет иных причин — сложных интриг и тому подобного. Но такое было бы известно всем в театре. И все-таки никто ничего про Прощенко не смог сказать, кроме туманных предположений, что якобы у них с Ляхиным нечто такое… словом, далекое от искусства. Из всех подозреваемых — только гуру! Лелик, который последние дни ходил за ним по пятам, во время репетиции преспокойно торчал в дежурке у служебного входа, где его и нашел ошалевший от злости Борик. Гуру в дежурке не было! А где он был? В этом-то и загадка. Гуру появился уже после того, как все немного успокоились. Главный увел Риту Тушину к себе в кабинет, решив объяснить ей сверхзадачу роли. Он странным образом проникся симпатией к ее кандидатуре. Именно в этот момент гуру молчаливо вплыл в зал и предстал пред алкогольными очами Вениамина Федорова. И никто его не спросил, где он шлялся все это время. Хотя Алена слабо себе представляла отца Гиви, несущегося по коридору, чтобы успеть сбросить послание, пока не закончилась фонограмма песни. Но, с другой стороны, кто его знает?

Звонок в дверь прервал ее размышления. «Как всегда, на самом интересном!» — проворчала она, выходя в прихожую.

Первое, что она увидела, раскупорив все свои три замка, это руку, сжимающую маленький букетик цветов, до того чахлых, что у нее защемило сердце.

— Решил немного разукрасить наши сугубо деловые отношения! — весело прокомментировал Вадим с лестничной площадки. В проем тут же просунулась его взлохмаченная голова. Он действительно сиял.

— Привет! — она осторожно взяла холодные цветы.

— Ты мне рада? — еще шире улыбнулся Терещенко.

— Конечно, я хотела тебе сказать… — «Что с ним?»

— А так?! — он распахнул дверь и вручил ей огромный букет разноцветных гвоздик.

— Ох! — вырвалось у нее от неожиданности. — С какой это радости?

— Раскрыли крупное дело, — следователь шагнул за порог и перешел на грузинский акцент: — Тры прэступных элэмэнта дэржали в страхе вэсь Рыжский рынок, понимаешь?! Грабыли торговцев срэдь бэла дня! Вот цветы от благодарных почитателей моего сыскного таланта.

От него пахнуло благородным вином.

— Фу! — только для приличия скривилась Алена.

— Нэ мог отказать, — пояснил Вадим, — очэнь радушные эти граждане кавказской национальности!

— Пожалуй, я сварю кофе, — она пошла на кухню. Терещенко поплелся за ней.

— Так тебя поэтому не было в театре? — она поставила турку на плиту.

— Бандитов в Москве много, а следователей мало. Кроме Гамлета, у меня на руках еще пять нераскрытых преступлений висит — парочка квартирных краж одного почерка, убийство наркодилера — но это так, для разминки, — он начал загибать пальцы, — потом взрыв в Мясниковском переулке и еще смерть при загадочных обстоятельствах помощника депутата Думы, впрочем, как раз это дело — бесперспективное. Так что не могу я сидеть день и ночь в театре, — пояснил он и сел за стол.

— А у нас, между тем, произошло ЧП.

— Что на этот раз? — мгновенно погрустнел Вадим.

Алене стало его жалко. Она подошла к нему и обняла за шею:

— Да ничего страшного. Всего лишь новые угрозы.

— Хорошенькое дело, — вяло улыбнулся следователь, — давай уж выкладывай.

Второй звонок в дверь прервал ее на том самом месте, что и первый. Алена только начала развивать свою теорию насчет гуру.

— Не судьба, — заключила она и поплелась в прихожую.

Корнелия влетела в квартиру, подобно урагану, сметая на своем пути ботинки Вадима, неосторожно оставленные им у порога.

— Что, началась война? — устало осведомился он из кухни.

— А ты не одна?! — в голосе соседки послышался вызов всему миру. — Ну, это даже к лучшему.

Едва не повалив Алену, она подлетела к Терещенко и застыла перед ним, как большое мясистое изваяние.

Глубоко вздохнув, она начала без предисловий:

— Уважаемый Вадим, дорогая Алена, — Корнелия кивнула и ему, и ей, — я хочу сделать заявление!

— Если сейчас вы начнете рассказывать про ДТП годичной давности, то сразу хочу напомнить: я не по этой части! — предостерег ее Терещенко, памятуя о недавнем заявлении Ганина. Правда, голос его звучал безнадежно. Толстуха же была настроена решительно. Глаза ее горели, губы тряслись — словом, что бы он тут сейчас ни сказал, она все равно бы закончила монолог, который собиралась произнести. Так и случилось.

— Не перебивайте меня, молодой человек! — воскликнула она. — Прийти к таким выводам для меня было очень тяжело. Для меня это было сопряжено с большими личными потрясениями и ломкой всего того, в чем я была непоколебимо уверена долгие годы. Дайте сказать!

Она сделала паузу. Алена и Вадим изобразили на лицах одинаковую задумчивую заинтересованность.

— Для начала, — она обернулась к хозяйке, — тащи сюда всю ту дрянь, которую я тебе поставляла.

— И батареи? — удивилась та.

— Нет, батареи — вещь полезная, оставь их себе. Тащи книжки, кассеты, в общем, все остальное.

Пока Алена ходила за книжками и видеокассетами, Корнелия молчаливо мерила кухню семенящими шагами.

— Ну? — Алена подала ей два внушительных пакета.

— Вот как мы поступим с этим хламом.

Ни Алена, ни Вадим не успели сориентироваться. Толстуха вскочила на стул, распахнула окно и вышвырнула пакеты на улицу. Те унеслись с характерным завыванием. Через пять секунд раздался хлопок — цель достигла земли.

Корнелия закрыла окно и с торжеством взглянула на ошалевшую пару.

— А если бы кому на голову? — наконец выдавил из себя Терещенко.

— Это для меня большое поражение, — вместо ответа запальчиво проговорила соседка. — Алена, ты была права. Мужики — дерьмо!

— Не могу с этим согласиться, — тут же опротестовал ее заявление Вадим.

— Сейчас сами убедитесь! Моя жизненная концепция, концепция семейных отношений, основывалась на том, что мужчина — глава. Если он сам не в состоянии стать главой, то хорошая женщина его таким сделает. Так же я думала, что запланированная, как я это называла, любовь — основа брака. Любовь, которая возникает из трезвого расчета, из хорошо организованного подбора партнеров, путем самовнушения, самоограничения, саморегулирования и взаимной жертвенности.

— Звучит довольно зловеще, — буркнул Вадим.

— Но так я считала раньше!

— А теперь? — Алена села напротив Вадима и посмотрела на соседку снизу вверх.

— А теперь я так не считаю. Теперь я думаю, что благодаря своей теории я кинула двадцать лет жизни коту под хвост, вот и все! — Корнелия тоже плюхнулась на стул. — Если уж быть до конца откровенной, я прикрывалась своей теорией, как щитом. Но щит этот меня не спас, рано или поздно ты оказываешься на углу дома и провожаешь взглядом своего благоверного, который уводит под ручку какую-нибудь очередную мотрю.

— Так ты думаешь, что твой Басик тебе изменяет? — догадалась Алена.

— Думаю! — фыркнула Корнелия. — Я знаю. Вот стою я на углу нашего магазина, он меня не заметил, посадил девушку в нашу машину и укатил. И тут на меня как будто снизошло озарение, — глаза Корнелии блеснули вдохновением, — я же наконец свободна! Я столько лет жила только его интересами, только его проблемами, я так растворилась в его жизни, что совершенно забыла о себе. И вот я стою на улице, совершенно не понимая, кто я и что мне с собой делать. Это был такой волшебный миг — я словно взлетела в небо, я поняла, что это значит — заново родиться. То есть можно начать все сначала. И пусть я уже не так молода, но я — это я! Вот в чем счастье! И я не пропаду. Да я через год еще краше жить буду. Это не он мне нужен, а я ему необходима, как воздух. Ну кто для него выбивал в мэрии всяческие разрешения? Кто по префектурам таскался, кто лицензию, кто льготы выпрашивал, кто кредиты в банках?! Это моя работа. Я знаю, как организовать дело. А он ведь только на стуле сидел да бумажки подписывал. Вот тебе, Алена, урок — не строй карьеру мужику, строй себе. А то, что за ним, как за каменной стеной, — это все блеф. Это бабы себя успокаивают. Все равно стена рухнет. Нужно жить своими интересами!

— Корнелия, — как можно душевнее проговорила Алена, тронув соседку за пухлый локоток, — это шок. Вы помиритесь, может, он и не изменял, может, он повез в ресторан деловую партнершу. Я, конечно, его не оправдываю, но ты разберись для начала.

— Это уже не имеет значения. Я должна пожить для себя. Я уже и вещи кое-какие вывезла. У меня были деньги — немного, но на первое время хватит. Сняла квартирку на окраине, теперь же все быстро. И… я ведь зашла попрощаться, — она хлопнула ладонями по столу и решительно поднялась. — Некогда рассиживаться. У меня куча дел — я записалась в парикмахерскую, завтра — на прием к префекту Западного округа, да и с Басиком нужно поговорить. Он ведь пока ничего не подозревает. Явится с работы, а меня нет.

Она пошла было в прихожую, но, остановившись, обернулась и улыбнулась Алене:

— Мой тебе совет, последний: встречайся с мужчинами, но не стремись замуж. Самостоятельная женщина всегда оказывается в выигрыше. А та, что при мужике, — еще бабушка надвое сказала.

* * *

— Н-да… — протянул Терещенко, когда дверь за Корнелией с треском захлопнулась. — Одной феминисткой на свете стало больше. Убил бы этого ее Басика за вред, нанесенный обществу. Жила себе простая русская женщина, и вот на тебе — стала из-за него феминисткой!

— Дался тебе этот феминизм! — Алена подвинула ему чашку с кофе. — Какой же ты все-таки консерватор.

— А мужики вообще сволочи! — усмехнулся он. — Сама же говорила.

— Ничего такого я Корнелии не говорила, — возмутилась она, в шутку, конечно, — хотя, может быть, ты и прав…

— Так, значит, вот кто давал тебе дивные советы, как себя вести в моем присутствии? — он кивнул на входную дверь. — Теперь мне все понятно.

— Что? — «Вот что значит — следователь! Разгадал с полпинка». Она удивленно хлопнула глазами.

— Ты казалась то нормальной, то совершенно невменяемой, — тут он приставил ладони к бровям, растопырил пальцы веером и изобразил «трепет ресниц по рецепту тетки Таи». — Я все голову ломал, думал: может, издевается?

— Смейся, смейся… — Алена покраснела, не зная, как выйти из столь неприятного для нее обсуждения, и наконец нашлась: — Так что вы сделали с Ганиным?

— Да ничего мы с ним не делали. Привезли на Петровку. Начали колоть: мол, дорогой товарищ Ганин, волею судеб мы вас подозреваем в убийствах. А он — я не я, и лошадь не моя. Отвечает: мол, совпадения, уважаемые. За наезд годичной давности судите, я даже рад буду, а все остальное — не моих рук дело. Тут на Горыныча начали давить со всех сторон — Министерство культуры, какие-то важные чиновники — любители искусства, — журналисты и простые почитатели театра. Ну а у нас никаких прямых доказательств вины Ганина нет — ни тебе отпечатков пальцев, ни свидетелей. В общем, продержали мы его сутки и выпустили. Поговорили, разумеется, напоследок. Я его попросил особенно не распространяться. Но, в общем, как могли, мы даже в его голову втемяшили, что задержали не по тому бородатому ДТП, которое, кстати, так и не удалось доказать, а по подозрению в серийных убийствах. С тем он нас и покинул.

— Подожди-ка! — она даже подпрыгнула на стуле. — Выходит, вы отпустили Илью часа в три дня?

— Нет. Чуть позже полудня.

— Ну?! — Алена развела руками. — Ведь он спокойно успел бы дойти до театра и устроить всю эту канитель с Машкой Клязьминой! Да что там с Клязьминой, он успел бы до этого помыться, побриться и прогуляться по магазинам! Ведь все произошло уже почти в четыре вечера!

— Получается, что Ганин успевал снова стать Гамлетом, — задумчиво повторил за ней Терещенко.

— Странно, что он не объявился в театре. Ведь знал, как там за него волнуются! — продолжила его мысль Алена.

— Выходит, что либо Ганин вошел в театр незамеченным и подстроил очередную шуточку, может быть, чтобы оправдать себя же любимого, либо Лже-Гамлет не знал, что Илья уже на свободе, и продолжал его выгораживать…

— Нужно спросить Илью, где он шатался с полудня до вечера.

— Спросим, — вяло пообещал следователь, — только что это нам даст? Ну, скажет он, что пытался отвлечься от дурных воспоминаний о ночи, проведенной в изоляторе на Петровке, и с этой целью гулял пешком по любимым московским переулкам. И с радостью эти переулки перечислит, даже вспомнит, что на таком-то доме висит такая-то мемориальная табличка. В общем, опять тупик! — грустно подытожил Вадим.

— А я думаю, что нужно еще прижать и гуру! — горячо заявила Алена.

В этот момент в дверь опять позвонили. Они переглянулись, разом прошептав: «Мистика!»

* * *

— Ходил, ходил, не знал, куда податься! — с порога объявил Коржик. — Настюха совсем одичала, не знаю, с кем посоветоваться.

— Есть же масса мест, — недовольно буркнула Алена, впуская его в прихожую. — В Москве столько психоаналитиков развелось, что плюнуть некуда. А на худой конец существует центр профилактики неврозов.

— Не хочешь меня видеть, так и скажи! — надулся он, но снял куртку.

— Не хочу тебя видеть, — улыбнулась Алена.

— А я все равно пройду, — так он и сделал, прямиком направившись на кухню.

— Привет, — протянул Вадим. — Пресса пожаловала.

— Ага, — радостно кивнул Коржик, — а Аленка что, не пресса?

— Если пришел выведывать секреты следствия, даже не располагайся — уматывай, — категорично заявила хозяйка.

— Сегодня я сам не свой, — грустно признался Коржик и сел на тот стул, который недавно покинула Корнелия. — Чихал я сегодня на следствие вместе со всеми его секретами?

— А что случилось? — участливо осведомилась она, с тоской понимая, что придется еще варить кофе. У Коржика, как у всякого нормального журналиста, чувство такта напрочь отсутствовало. Скорее всего ему и в голову не пришло, что он своим появлением может кому-то помешать.

— Я же говорю, Настена совсем потеряла крышу. И теперь моя жизнь похожа на героическое сопротивление подпольщика в глубоком тылу противника. Я должен думать, что я говорю, я даже должен думать, что я думаю, не упоминая уже о том, что я все время боюсь ошибиться и что меня за это повесят с табличкой «Предатель» на груди.

— Тоже хочешь сделать заявление? — осторожно поинтересовался Вадим.

— Нет!

— Это уже хорошо, — он явно обрадовался.

— Я хочу сказать, что напрочь не понимаю, почему в меня летит сковорода, когда я просто констатирую факт — пельмени слегка недоварены?! — Коржик тряхнул головой. — Почему это вызывает истерические вопли, типа: «Ты меня не любишь!» — или того круче: «Ты меня не уважаешь!»?! Алена, с женской точки зрения, — это логично?

— Я даже объяснять не стану! — фыркнула она. — Если ты действительно поносишь пельмени, которые тебе сварила Настена, то она права.

— Ты подумай! — искренне изумился Коржик. — Вадим, ты хоть что-нибудь понимаешь? Лично у меня уже голова пухнет.

— Если женщина не права, извинись, — изрек тот, хотя на лице его было нарисовано нечто совершенно противоположное.

— Все было замечательно до того, как Настя переехала ко мне, — убитым голосом посетовал Коржик. — Как только она вошла, тут и понеслось: мои вещи стали пропадать и появляться в совершенно непредсказуемых местах. Ну, что поделать, если я привык, что мои носки лежат в ванной. Мне так удобно! Но ей кажется, что им самое место в гардеробе. Я не люблю мыть посуду, я привык забивать грязными тарелками мойку до тех пор, пока эти тарелки уже на пол не вываливаются. А теперь я должен мыть посуду каждый раз после того, как поем. Да что там поем, чай попью — вымой чашку! С души воротит! И если не мыть, то опять — «Ты меня не любишь». Вот скажи, — он обратил воспаленный взор на Алену, — ну как в голове женщины факт обычного мужского нежелания возиться с посудой преломляется в уверенность, что он это не делает потому, что ее не любит, а?

— Может, тебе просто сделать над собой усилие и начать мыть посуду? — предположила она, но, посмотрев на него, махнула рукой. — Хотя, нет. Придумай другой способ доказать ей свою любовь. В конце концов, она либо поймет тебя, либо привыкнет жить в свинарнике.

— Да я уже из кожи вон лезу! — взвыл Коржик. — Я подарил ей кольцо, между прочим. И что?! Она сказала, что бриллиант играет как-то недостаточно игриво, потому что я якобы выбирал кольцо в спешке, что мне не до подарка было, и вообще, я купил его не от души. Цветы дарю — снова не так: они, видите ли, быстро вянут. Подарил искусственные, чуть по морде не отхлестала. Говорю: «Пойдем в кино» — в ответ: «Ты хочешь посадить меня в темном зале, чтобы я пялилась на экран и не приставала к тебе лишних два часа». — «Хорошо, — говорю тогда, — пойдем погуляем». — «Ты не хочешь побыть со мной наедине?» — «Ладно», — сдаюсь я и предлагаю остаться дома. И что же?! — опять скандал — «Ты не думаешь о нашем досуге!».

— Пора признать, что в жены тебе досталась настоящая стерва, — рассмеялась Алена.

— Вот откуда они берутся, стервы-то?! — всплеснул руками Коржик. — Ведь пока просто встречались, и в кино, и погулять — все принималось с радостью. А подарки, цветы — это же просто счастье было бесконечное.

— То было до… — многозначительно изрекла Алена.

— А теперь, что мне делать? — с отчаянием в голосе вопросил страдалец.

— Знаешь, там у меня под окном всякий хлам валяется, только что соседка выкинула, — улыбнулась Алена. — Книжечки всякие с советами, как наладить взаимоотношения. Пойди собери, тебе пригодятся.

— Да хватит тебе издеваться-то! — обозлился он.

— А если серьезно, я попробую поговорить с Настеной. Хотя, мне кажется, ты виноват больше.

— Я и не сомневаюсь, что тебе именно так кажется, — проворчал он и поднялся. — Думаю, что залетел я по полной программе.

— Обычно эту реплику подает женщина, — Алена не стала его уламывать остаться.

Коржик уже направился в прихожую, как позвонил телефон.

— Слушай, я уже всех переполошила, — встревоженно затараторила Настя в трубку, — просто не знаю, где еще искать Коржика.

— Нужно было сразу звонить сюда, — ответила ей Алена и торжественно передала трубку гостю.

Тот взял ее слегка подрагивающей от волнения рукой. Чтобы не мешать разговору влюбленных, она вернулась на кухню. Вадим, не проронивший за все время разговора ни слова, развел руками и, кивнув на дверь, улыбнулся:

— А я думал, что семейная жизнь — это сказка.

— Такие сказки лучше не рассказывать на ночь детям, — она тоскливо посмотрела в окно, где уютные сумерки уже сменились черной осенней ночью.

— Да, любимая… конечно, любимая… — донеслось из гостиной. — Разумеется, я сейчас же приеду. Ну, двадцать минут на дорогу. Хорошо, хорошо, пятнадцать. Ладно, если гнать машину под сто двадцать и на красный свет светофора, то можно успеть за девять минут двадцать пять секунд. Я тебя очень люблю!

Коржик бросил трубку на рычаг и понесся в прихожую.

Алена поднялась, чтобы проводить его. Коржик, уже порозовевший от спешки, залетел вдруг на кухню, проникновенно посмотрел на Вадима и осведомился:

— А ты не женат?

Тот отрицательно мотнул головой.

— И правильно. Не женись!

С этим он и унесся из квартиры.

Вадим недоуменно уставился на Алену:

— Все нас так уговаривают не жениться, что эта идея начинает казаться мне весьма привлекательной.

— Да?! — усмехнулась она, чувствуя, как неловкость создавшегося положения усугубляется ее застенчивым румянцем и потупленными глазками. — А мыть посуду ты умеешь?

Последнюю фразу она уже прошептала.

— А у тебя посудомоечная машина.

— А в кино водить обещаешь? — «Нужно как-то увести разговор от опасной темы. Уж чего-чего, но замуж! Хотя, может, это…»

Алена и не поняла, как Вадим оказался рядом. Да и какая разница! Он взял ее за руки и уткнулся носом в ее ладони. «Сейчас дрожь побежит, как у всех героинь дамских романов в такие моменты бегает», — успела подумать она. И оказалась права — дрожь действительно пробежала. От затылка до самых пяток.

22

Главный потер виски, грустно оглядел тяжелое бронзовое пресс-папье, выполненное в виде уменьшенного варианта распространенной некогда статуи вождя мирового пролетариата с вытянутой вперед рукой, потом перекинул усталый взгляд на следователя Терещенко и промычал:

— Голова от всей этой чехарды раскалывается. У меня репетиция через десять минут начинается, премьера — через полторы недели, а вы не только убийцу не нашли, но еще и вваливаетесь ко мне в кабинет — единственное место, где я могу побыть один и подумать. И не просто вваливаетесь, а пристаете с вопросами, — отчитывал он Вадима беззлобно и как-то вяло, совсем без эмоций.

— Вваливаемся, чтобы вы помогли нам разобраться в ситуации. Может быть, поняв, что происходит в вашем театре, мы наконец сподобимся поймать убийцу, — Вадим был воплощенная вежливость.

— Я сам не понимаю, что происходит в театре, — махнул рукой режиссер, — и никто никогда не поймет. А вы тем более. Это же театр!

— Знаете, — Терещенко хитро прищурился, — года два назад мне пришлось участвовать в расследовании дела о контрабанде наркотиков. Так мы с ребятами там разобрались по полной программе.

— В контрабанде наркотиков сейчас любой школьник разберется, — главный смерил его недоверчивым взглядом, словно сомневался в том, что следователь вообще когда-либо посещал школу.

— Так ведь я не сказал основного — контрабандисты эти были цирковыми жонглерами. И работали мы с ними в цирке. Такие изворотливые оказались — перевозили героин в булавах, ну, в таких штуковинах, которые в воздух по нескольку штук швыряют, — Вадим вполне профессионально изобразил руками манипуляции жонглера. — Так мы в этом цирке торчали два месяца. Столько всего навидались. И неразделенную любовь карлика к дрессировщице кошек, и многочисленные попытки устранения соперников путем подпиливания страховочного троса, и мошенничество фокусника, который обжуливал коллег в преферанс — те его потом чуть в клетку с тигром не засунули, хорошо я поблизости оказался — не позволил… — он мечтательно улыбнулся, видимо, предавшись воспоминаниям о своем героическом прошлом.

Алена нетерпеливо поерзала на стуле и вздохнула — вообще-то, главный не желал ее присутствия в своем кабинете во время разговора со следователем, да и в другое время скорее всего тоже не пожелал бы. Но Вадим настоял, сославшись на то, что она активно способствует расследованию убийств и что обсуждение не попадет на страницы журнала «Оберег», впрочем, как и вообще в печать. Главный согласился со скрипом, а поэтому до сего момента Алена сидела тихо как мышь, даже дышала через раз. Но прошло уже полчаса, а разговор так и не преодолел барьер режиссерского недоверия к следственному отделу.

— Ну, то цирк, — наконец изрек главный, — у нас нет ни карликов, ни тигров…

— У вас есть те же закулисные интриги, — Вадим решил дожать упрямого режиссера. — На этом этапе уже понятно, что убийца — из числа ваших подопечных. Но чтобы разобраться, зачем он убивает, мы должны общими усилиями вычислить мотивы его поступков. Например, что случилось, когда вы вместо Ганина и Клязьминой взяли на главные роли в «Гамлете» Журавлева и Лисицыну?

— Журавлев отлично сыграл бы, — в голосе главного отчетливо послышался металл. — Он был талантлив и целеустремлен. К тому же старше Ильи, пусть ненамного, но, как актер, он был более зрелым. Ганин тоже неплох. К тому же он свой… Разумеется, кое-кто начал роптать. Видите ли, вся штука в том, что я ставлю спектакль в своем театре, а поэтому из соображений, так сказать, этикета просто обязан приглашать на роли своих актеров. Я попытался взять человека со стороны, и вот что из этого вышло. Теперь я уже и не пытаюсь ангажировать на Офелию кого-нибудь из другого театра, нам и так достаточно трагедий. Лина была недурна в этой роли. А вот Мария, если быть честным, с самого начала не тянула — ну не ее это. Она не шекспировская актриса — как бы мы Шекспира ни ставили, с песнями или классически, все одно — она не для этой роли. А поэтому она и ушла так красиво — чувствовала, что не доигрывает. Рита, как ни странно, совсем другое дело. Стоило мне только увидеть ее, как я сразу понял — она сможет. И вот еще! — он улыбнулся. — Ваш, наш убийца не дурак. Он чувствует спектакль. Ему нельзя отказать в режиссерском видении. По крайней мере, с его помощью мне удалось наконец добиться замечательного актерского состава.

— То есть вы уже сознательно позволяете ему руководить собой? — Терещенко тоже улыбнулся.

— Во-первых, молодой человек, я никогда никому не позволю навязать мне то, что сам не хотел бы воплотить в жизнь. А во-вторых, главный режиссер театра — первый заложник. Это только в прессе представляют его, как Карабаса Барабаса, который манипулирует актерами, словно марионетками, — тут он бросил хмурый взгляд в сторону Алены. — Согласен, что в своей студии, в ГИТИСе, я действительно король маленького государства — я учу студентов, они меня беспрекословно слушаются. Но театр — это совсем другое дело. Тут работают люди с уже состоявшейся актерской судьбой и со всем набором тех прелестей, которые обычно сопутствуют развитому таланту: честолюбие, тщеславие, мнительность, амбициозность, снобизм, цинизм, да что там перечислять. Представьте себе королевство, где каждый подданный ставит под сомнение правильность действий короля. В театре я не король, здесь я «Титаник», лавирующий между айсбергами. Одно неосторожное движение — и, пожалуйста, получите, как говорится. Разумеется, я не стану приписывать себе всю вину за появление в нашем театре убийцы, но мое решение пригласить в постановку Журавлева сыграло здесь роковую роль. По крайней мере, мой недипломатический поступок расколол труппу, посеял смуту, а при такой обстановке, что в государстве, что в маленьком, отдельно взятом театре, всегда создается благодатная почва для тирана. Вот его-то мы и получили.

Алена, у которой к тому моменту уже голова раскалывалась от витавших по кабинету эпических сравнений с лайнерами и айсбергами, с королями и тиранами, дослушала пламенное выступление в полнейшей прострации. Она задолго до финала поняла, что ничего толкового главный не скажет, а поэтому потеряла к его излияниям всякий интерес.

— Хорошо! — Вадим хлопнул глазами, видимо, разгоняя сон. — Давайте по порядку…

«Будет ли мой поступок расценен как верх бестактности, если я встану и удалюсь? — с тоской подумала Алена. — А может, главный только вздохнет с облегчением? Но, с другой стороны, бросать Терещенко одного рядом с этим велеречивым гением — совершенно бесчеловечно!»

— Что вы можете сказать про Людомирова?

— Леша Людомиров? — главный почесал переносицу. — Вы и его подозреваете?

— Я никого не подозреваю, — Вадим пытался стать дипломатом, — я хочу знать об атмосфере в театре.

— Да нет теперь в театре никакой атмосферы, в смысле того, что вы подразумеваете под словом «атмосфера». Интриги и склоки сведены к нулю. По крайней мере, все те, что касались постановки «Гамлета». У нас было противостояние Ганина и Журавлева, а также Лисицыной и Клязьминой. С уходом Клязьминой рухнул последний бастион. Остался один Илья, но он мирный парень, он никогда ни с кем не враждует. Он признанный лидер, а интригуют только в том случае, когда лидерство не всем доказано. Теперь у нас тишь и благодать. Слава богу, что вам не удалось доказать вину Ганина и он снова в строю. Иначе я и не знаю, что делал бы в связи с предстоящей премьерой. А Людомиров? Людомиров — из молодых, да ранних. Очень талантливый мальчик. Я на него делаю большую ставку. Не пройдет и двух лет, как о нем заговорят. Он мой ученик. Вообще почти вся молодежь в театре — из двух моих последних выпусков ГИТИСа. Ну да сейчас не об этом.

— А Рита Тушина? — неожиданно вклинилась в разговор Алена.

Мужчины обернулись к ней с таким видом, словно она ляпнула непристойность. «Ну да, конечно! — с неприязнью подумала она. — Как посмела влезть в серьезное обсуждение? Со своими-то куриными мозгами!»

— Тушина? — повторил режиссер. — Она не моя. Я уезжал, ну вы знаете, три года назад — ставил «Чайку» в Берлинском театре. Тут хозяйничал Пантелеев — теперь он… в общем, не важно… История довольно запутанная, я обычно со Щукинским училищем не связываюсь, но Рита училась как раз в мастерской Пантелеева, он ее и взял в труппу. А когда я вернулся, ее уже ввели в несколько спектаклей — роли так себе, но должен же кто-нибудь их играть. Я не стал противиться — оставил ее. И, как видите, не прогадал, — с достоинством закончил главный.

Алена знала историю противостояния главного и некоего режиссера Пантелеева, который тоже был режиссером этого театра, разумеется, вторым. Но вдрызг разругался с шефом по причинам, о которых оба до сих пор умалчивают. Одним словом, Пантелеева сначала сманили в другой столичный театр, потом он организовал свой, был очень моден в Москве, и в конце концов слава его перешагнула за пределы Родины, вслед за ней он и укатил в Париж.

Но история этих взаимоотношений никак не связана с нынешним Гамлетом, который скорее всего и знать о ней не знает.

* * *

— Как он меня утомил! — признался Вадим, когда они покинули кабинет главного. — Не понимаю я нашего Гамлета. На его месте я бы первым шлепнул режиссера.

— Это еще раз доказывает, что убийца не сумасшедший, он болеет душой за спектакль и хорошо понимает, что без этого режиссера ничего не состоится, каким бы занудливым и противным он ни был, — назидательно заметила Алена.

— Вторым бы в моем списке, будь я убийцей, стояло бы твое имя…

— Ничего себе влюбленный голубок! — возмутилась она, тут же наградив его легким подзатыльником.

— Нет, правда. Наш Гамлет либо идиот, либо действительно маньяк, потерявший чувство реальности. Ежедневно перед его глазами мелькает отчаянная журналистка, которая, понятно, всей душой участвует в расследовании. Она демонстративно таскается в театр, выведывает все секреты, слишком тесно сотрудничает со следователем. Но даже и это не все! Она ведь совсем недавно поймала совершенно неуловимого убийцу. И об этом тоже все знают! Кроме того, ты кричишь на всех углах, что докопаешься до сути и тому подобное! Не-ет! — хохотнул Вадим. — Наш убийца — полный кретин!

— Ты не в курсе, чего это у меня коленки подкосились? — слабым голосом поинтересовалась Алена, понимая, что он прав, как никогда.

— А отсюда, моя дорогая, следует вывод! — «Какой бездушный тип! Никак не прореагировал на мои коленки!» — Либо наш Гамлет чертовски уверен в себе и имеет наглость тебя не бояться, либо он не хочет тебя убивать из соображений, известных только ему одному.

— И голова что-то закружилась… — Алена прижала руку ко лбу — в последней надежде, что ее нервозное состояние будет все-таки замечено.

— Ты не знаешь, почему я опять начинаю подозревать Ганина? — Вадим обернулся и все-таки удостоил ее взглядом. В этот раз Алена могла записать балл в свою пользу. Он осекся. В глазах мелькнуло сострадание, моментально сменившееся тревогой. — Ты очень бледная. Тебе плохо?

— Ну что ты! — слабо улыбнулась она. — Я чувствую себя превосходно. Подумаешь, ерунда какая — меня опять собираются убить.

— Я же только предполагал… Нет, извини, конечно, — он потупил взгляд. — Я идиот.

— Да нет… Ты все правильно предполагал, — несмотря на собственные страдания, ей стало его жалко. — А что, если мне действительно начать раздавать намеки: мол, я догадываюсь, кто убийца, и тому подобное? А ты опять установишь за мной слежку, подключишь этих — людей в черном…

Впрочем, идея ей и самой не слишком-то нравилась. Чего же было ожидать от влюбленного следователя! Он, как и положено (и к великому ее моральному удовлетворению), схватил ее за плечи и, с силой встряхнув, заорал прямо в лицо:

— Забудь об этом! Надо же, что может прийти в голову! Хватит! Не нужны нам эти дурацкие эксперименты! Я слишком люблю тебя и не позволю тебе так рисковать!

— Опять следственный эксперимент проводите? — усмехнулся проходящий мимо Ганин.

— Ага, — еле слышно подтвердила Алена, для которой запутанное дело об убийствах в этот миг отступило на задний план.

— Ты меня поняла? — Вадим снова встряхнул ее.

— Ага, — точно так же ответила она ему и улыбнулась. На этот раз счастливо.

* * *

Тетка Тая повертела в руках костюм Офелии, который актриса должна была надеть в первом акте, и горестно вздохнула:

— Третий раз перешивать. Но на Риту эти штаны не ушить, они все равно будут болтаться на ней, как на вешалке. Когда же эта текучка прекратится?

— Текучка… — задумчиво повторила за ней Алена.

— Ну да! Нужно спросить главного, последняя ли кандидатура на Офелию, а то, если я все-таки ушью костюм, следующего раза он не выдержит. Это же замша. Тут каждая дырочка видна.

— Офелия… — с тем же задором повторила Алена.

— Да что с тобой?! — удивилась родственница. — Почему такой туманный взгляд?

— А ведь главный так и не признался Вадиму, что на него надавил Аристарх Нелюбов. Ну, чтобы он заменил Ганина на Журавлева, а Клязьмину на Лисицыну.

— Признается он! — фыркнула тетка. — Не на того напали. Что вы хотите, чтобы главный режиссер театра рассказал всем, что подчинился чужой воле?! Да для него это самое что ни на есть унизительное поражение, — она сдвинула брови. — И чего ты копаешься не в своем деле? Таскаешься за следователем, как попенок за попом. Написала бы благородную статью, посвященную памяти Александра Журавлева, восторженно отозвалась бы о репетициях спектакля и занялась бы другими делами.

— Я учу тебя шить? — тут же возмутилась Алена.

— Не думай, что сыскной пыл повысит твой рейтинг в глазах Терещенко. Мужчины любят женщин, а не детективов.

— С чего это ты взяла, что я с головой погрузилась в расследование, только чтобы покорить суровое сердце милиционера? — излишне нервозно усмехнулась Алена.

— А еще для чего? Тут и думать нечего, это же видно.

— Да? — на сей раз вполне искренне поразилась Алена. — Но я просто пытаюсь защитить Илью Ганина.

— У него достаточно средств, чтобы оплатить хорошего адвоката. И не мечтай, что можешь стать Илье более полезна.

— Слушай! — Алена даже подалась вперед. — Ты заговорила о деньгах. Вам ведь зарплату переводили на карточки, да?

— Не могу понять, почему это вызывает у тебя такой эмоциональный подъем, — опешила родственница. — Тем более что эти карточки отменили, когда нашу многострадальную Родину поразил кризис.

— Но ведь в бухгалтерии должны храниться договора с банком каждого сотрудника театра? — не унималась Алена, чувствуя, как загорелись кончики ее пальцев — хороший знак, предвестник удачи.

— Ну если они где и хранятся, то, разумеется, в бухгалтерии, — пожала плечами тетка Тая. — А ты так и не объяснила, почему тебя вдруг заинтересовали наши благополучно вымершие пластиковые кормильцы?

— Вот скажи, какая строка договора показалась тебе абсолютно абсурдной? Ну, ты еще мне рассказывала, помнишь?

— Абсурдной? Да мне весь этот договор казался лишенным всякого смысла. Какой мне прок от карточки, если я все равно снимаю с нее деньги один раз в месяц, а оставшиеся дни боюсь ее потерять? И еще этот код дурацкий, я все время его забывала…

— Ну? — нетерпеливо подтолкнула ее мыслительный процесс племянница. — Что было бы, если бы ты действительно забыла код или потеряла карточку?

— Ревела бы, наверное. Ведь ее восстановление стоит ровно столько, сколько я получаю за месяц.

— Ну, ты проревелась бы. А дальше? — Алена поерзала на стуле, ловя себя на мысли, что хорошо бы треснуть тетке чем-нибудь по голове, чтобы она наконец догадалась, в каком направлении нужно вспоминать.

— А потом? — та вдруг усмехнулась. — Ах, да! Я должна была бы позвонить в банк и, изображая резидента во вражеской стране, назвать код, по которому работник банка догадался бы, что я — это я и мои права на утерянную карту вполне законны.

— И какой у тебя код?

— Не поверишь — девичья фамилия матери. Я полдня вспоминала. Да что там вспоминала, я ведь ее и не знала толком. Когда я родилась, мама уже носила фамилию отца.

— Вот! — торжественно изрекла Алена и поднялась. — А бухгалтерия ваша еще работает?

— Ты что, хочешь навести справки о своем генеалогическом древе? — удивилась тетка. — Я тебе и так скажу, не нужно ходить в бухгалтерию.

— О своей бабушке по маминой линии я уже наслышана. Меня интересует совсем другой человек. — Алена вдруг притормозила и, повернувшись к тетке, хитро прищурилась: — Так что у тебя с подполковником Вячеславом Ивановичем?

— Не твоего ума дело, — невежливо ответила тетка и с усиленным вниманием принялась рассматривать костюм Офелии, демонстративно причмокивая и качая головой.

Алена знала эти фокусы, поэтому уперлась руками в бока и спокойно принялась ждать продолжения.

— Мы слишком далеки, — как бы между прочим заметила тетка, — слишком долго не виделись. У нас появилась масса привычек, а годы уже не оставляют нам надежды смириться с этими новыми чертами в характере другого.

— И все? — разочарованно протянула племянница.

— Я ненавижу лошадиные виды спорта, а он каждый вечер бегает. Просто мания какая-то. «Убегаю, — говорит, — от инфаркта». Вот я с ним пару раз пробежалась и поняла, что стара для спортивного романа. Да и вообще, много чего по мелочам. Он весь в работе: там застрелили кого-то, там зарезали. Как придет в гости, как начнет рассказывать о своем трудовом дне, так мне все время кажется, что настал час Армагеддона — сплошные разбойные нападения. Я и на улицу теперь с опаской выхожу.

— Словом, ты не романтик, — подытожила Алена.

— Куда уж мне! — вздохнула тетка Тая.

— А может быть…

Дверь распахнулась, и перед ними предстала зареванная Настя.

— Театральная атмосфера дурно влияет на тебя, — Алена очень удивилась. Настя не только никогда не плакала, непробиваемое спокойствие было ее второй натурой. Понятно, что Алене было от чего застыть на месте и захлопать глазами при виде всхлипывающей подруги.

— Все! — крикнула Настена с отчаянной злостью. — Я расстаюсь с Коржиком!

— Эпидемия! — прошептала Алена и покосилась на тетку. — Вы что, сговорились?

— Брось свои дурацкие шуточки! — взвыла Настя и, упав на диван, дала волю своему горю. Оно хлынуло из глаз обильными потоками слез.

— Ну, что с вами произошло? — Алена, почувствовав болезненный приступ угрызения совести, опустилась рядом и тронула ее за плечо.

— Ох! — Настя вытерла лицо ладонями, вернее, она думала, что вытерла. На самом деле только размазала тушь по щекам. — Он меня раздражает. Не могу терпеть. Ну все не так! Думала, я его люблю, а теперь получается — ненавижу!

— А что он?

— А он говорит, что правильно ты меня обозвала вчера стервой. И как это он раньше не разглядел во мне чудовище?! — она язвительно передразнила Коржика.

— Я же в шутку… — приступ угрызения совести сменился у Алены не менее сильным приступом раскаяния.

— А он понял всерьез. Зануда паршивая! Да ну его! — Настя махнула рукой. — Сегодня же перееду назад к родителям. Поможешь перевезти вещи?

— Разумеется, помогу, — горячо заверила ее Алена, скорее из-за все еще буйного чувства вины перед подругой. Зачем она вообще принялась вчера шутить с Коржиком? Могла бы просто выставить вон, когда он пришел жаловаться.

— Никуда не нужно переезжать! — категорично заявила тетка Тая и села по другую сторону от Насти. — Ну-ка расскажи, в чем суть конфликта?

— Во всем, — заверила ее та и судорожно всхлипнула. — Суть в том, что я влюбилась не в того человека!

— Мы все влюбляемся не в того и не в тот момент, — спокойно проговорила тетка, — а тот, кто нам нужен, как-то не встречается. Потому что таких в природе не существует.

— Ну, это все я уже проходила с Корнелией, — тоскливо протянула Алена. — Кстати, она не далее как вчера публично отреклась от своих принципов и ушла от мужа.

— И ты давай иди, куда шла, — довольно решительно погнала ее родственница. — Еще нам тут не хватало утверждений, что лучше быть одинокой!

— Но я ведь не рыдаю! — упрямо заявила Алена.

— Давай, давай, топай! — тетка указала ей на дверь. — Лучше немного порыдать в молодости, чем потом всю оставшуюся жизнь тоскливо выть на луну.

— Не дождешься! — Алена все-таки покинула костюмерную, оставив подругу в добрых руках тетки Таи, ни на секунду не сомневаясь, что та не только успокоит, но и направит девушку на истинный путь. Только вот верна ли ее истина?

Впрочем, времени размышлять о теткином подходе к жизни у нее не было. Алена понеслась со всех ног к вестибюлю, где полчаса назад оставила Терещенко в компании двух гардеробщиц и дворника Палыча, с которыми тот собирался «побеседовать в неформальной обстановке». С этого момента у вешалок, с которых, как известно, и начинается театр, ничего не изменилось. Правда, к прочим прибавился еще и Лелик. Алена тихо спустилась по широкой мраморной лестнице, прислушиваясь к разговору.

— Я те говорю, — хрипло уверял Вадима охранник, — мое дело сидеть в дежурке. На хрена бы я шлялся по коридорам! Да и вообще, мне эта Клязьмина не уперлась, в натуре, чтобы я за ней бегал!

— Я же не спрашиваю, бегал ты за актрисой или не бегал, — следователь изо всех сил старался быть терпеливым, — я тебя спросил, не проходил ли здесь кто-нибудь подозрительный? Или, может быть, незнакомый?

— Незнакомый? — усмехнулся Лелик. — Да я уже каждого человечка в этом гребаном театре в лицо знаю!

— А Ганин? Илья Ганин не проходил?

— Не-ет, — Лелик задумался. — Да вообще никто не проходил.

— И никто ничего подозрительного не видел? — Терещенко обратился к остальным.

Бабушки-гардеробщицы только заохали. Палыч смущенно крякнул.

— Ну? — Вадим тронул его за рукав ватника.

— Да я это, пошел в каморку…

— Зачем?

— Да это… там у меня…

— Бутылка там у него заныкана, — ворчливо ответила за Палыча гардеробщица.

— Так, пошли вы, значит, за бутылкой…

— Ну да, — подтвердил тот и поспешно продолжил, чтобы не акцентировать внимание следствия на своем позорном пристрастии к алкоголю, — мне в каморку нужно через задний двор идти, там, где технические ворота. Смотрю из дверей, тех, что в коридор за сценой ведут, отец Гиви выходит. Увидел меня, удивился даже почему-то. Вроде как не должен я тут находиться, — Палыч важно хлюпнул носом.

— Может, он испугался? — попытался помочь дворнику Вадим.

— Как же, испугается он! — вздохнула гардеробщица. — Он только и может, что настроение людям поганить! Иду вчера, а он как крикнет на ухо: «Раскаяние великое!» — и шасть в служебный коридор. Я едва заснула ночью.

— А в каком часу это было? — оживился следователь.

— Заснула-то, может, в полночь… — задумалась старушка. — Нет, может, и позже даже. Я ж говорю, напугал меня бес этот.

— Гуру святой! — сурово взревел Лелик.

Никто не решился с ним спорить.

— Да нет, я про отца Гиви, — в голосе Терещенко послышалось глухое отчаяние. — Когда вы его встретили?

— Валь, мы чай-то попили уже, кажется? — спросила гардеробщица у коллеги. Та неопределенно хмыкнула. — Ну так где-то в три, может, в четыре…

— А вы когда встретили отца Гиви? — обратился он к Палычу.

— Ну… темнеть начало. Наверное, тоже часу в четвертом…

— И больше никто из вас никого не видел?

— Да нет… — разом ответили присутствующие. — Рабочие носились по коридорам, как угорелые. Что-то там у них не ладилось, в зале, кажется…

Алене стало жаль Вадима, она прибавила ходу и решительно направилась к беседующим. Увидев ее, следователь прямо-таки по-детски просиял и, с облегчением покинув опрашиваемых, ринулся ей навстречу.

— Слушай, у меня к тебе дело, — без предисловий начала она.

— Хорошее или такое же занудное, как то, которым я только что занимался? — он улыбнулся и, обняв ее, повел вверх по лестнице.

— Ты меня недооцениваешь. Идем в бухгалтерию.

— Не удивлюсь, если нас утвердили штатными сотрудниками театра и собираются выплатить первый гонорар, — хохотнул он. — Мы тут уже совсем свои люди.

— На это не надейся. Помнишь мое де жа вю в «Сатириконе»?

— Опять? — Вадим нахмурился.

Алена решила не обращать никакого внимания на его мимику. Главное, что она признала себя гениальной девушкой. А он поймет и оценит это потом!

— Сегодня, приближаясь к театру, я вдруг сообразила, отчего у меня возникло это чувство.

— Отчего? — он легонько поцеловал ее в висок.

— Я заметила в техническом дворе молодого человека, которого, несомненно, видела в театре и раньше, а когда встретилась с ним в «Сатириконе», то сразу не поняла, откуда я его знаю. Мы ведь с ним незнакомы. Мне даже неизвестно, как его зовут. Но сильно подозреваю, что его имя — Василий.

— Имя действительно подозрительное. Так и слышится криминал, — Вадим снова коснулся губами ее виска.

— Смейся, смейся! Посмотрим, как ты запоешь, когда мы придем в бухгалтерию, — злорадно ответила она.

* * *

Люся Боргус — сотрудница театральной бухгалтерии — слегка поколебалась, принимая решение отдать документы в руки следствия в отсутствие старшего, но потом авторитет закона взял верх над опасением получить нагоняй, и она, вытащив из обшарпанного шкафа пластиковую папку, вручила ее Терещенко.

— Только смотрите здесь, — предупредила Люся, косясь на дверь.

Вадим лениво раскрыл папку и непонимающе уставился на Алену:

— Чего мы ищем?

Она принялась быстро перебирать подшитые договора на использование кредитных карт «Мост-банка» сотрудниками театра. Договоров было много, и все они были подшиты без всякого порядка, поэтому, пока она нашла нужный, Терещенко уже успел позеленеть от нетерпения.

— Ну? — наконец не выдержал он.

— Как фамилия убитого в «Сатириконе»? — она улыбнулась, вчитываясь в строчку в самом низу листа.

— Бусинский, — раздраженно ответил Вадим, — и если ты объяснишь…

— Считай, что уже объяснила, — она ткнула пальцем в ту самую строчку, где согласно правилам заполнения подобных договоров слово было прописано большими печатными буквами. Вернее, не слово, а фамилия — Бусинская.

— Это что, жена? — он нагнулся ниже, словно, читая, боялся ошибиться.

— Нет, это код. Кодом владельца пластиковой карточки часто является девичья фамилия его матери. Когда я оформляла свою карту, то мне предложили именно этот вариант. Тогда он меня страшно рассмешил…

— Подожди, а чей это договор?

Она перевернула лист и ткнула пальцем в верхнюю строчку, где тоже большими печатными буквами была написана фамилия Ляхин.

* * *

— Ну-ка, молодой человек, объясните следствию, зачем вы зарезали дядюшку? — Вадим с отеческой нежностью посмотрел на Василия Ляхина.

Тот смущенно потупил взор. Алена тихонько сидела в углу директорского кабинета, в котором и проходил оперативный допрос. Бегать за парнем по путаным техническим коридорам не пришлось. Задержание выглядело буднично и совершенно неинтересно. С подачи Терещенко, Люся Боргус позвонила Настене на вахту и попросила разыскать Ляхина и передать ему, что его ждут в бухгалтерии. Расчет был точным — уж куда-куда, а в эту контору любой нормальный человек спешит явиться по первому зову. Ляхин так и сделал. Он вошел в бухгалтерию спустя десять минут и даже не рыпнулся, когда Терещенко заломил ему руки за спину — видимо, не понял, что попался. А когда понял, сопротивляться было бесполезно — на него уже нацепили наручники. Вообще-то оперативный допрос проходил вяло, проще сказать, никак не проходил, поскольку говорил только Вадим, а Ляхин с самого начала упрямо молчал. Алена рассматривала Василия, пытаясь отыскать в его внешности хотя бы намек на преступную сущность, но тщетно — он был ангелом во плоти, по крайней мере с виду. Такой тип мужской красоты обычно называют приторно-сладким, и нравится он, как правило, женщинам с богатым прошлым, накладными ресницами и ярко-красной помадой на губах. Алена ни тем, ни другим не грешила, поэтому Василий ей и не особенно нравился, хотя она призналась себе, что если бы была художницей и ей понадобился бы натурщик для какого-нибудь романтического этюда — о Ляхине она подумала бы в первую очередь. Кроме весьма привлекательного лица — с аккуратными чертами и чистой, мягкой кожей, — он был высок, строен и хорошо сложен. Свои светло-русые, словно выгоревшие на солнце, кудри он состриг почти до корней, но и в таком смехотворном состоянии волосы умудрялись завиваться аккуратными колечками — словно у античных статуй. В общем, красив был Василий Ляхин, как ни крути, и совершенно не похож на жестокого убийцу, способного зарезать собственного дядю. И тем не менее вел он себя странно для человека, который в столь юном возрасте попал под подозрение в убийстве и беседует по этому поводу со следователем. Не похоже было, чтобы Ляхин трясся от страха, не похоже было, что он хотя бы волновался, — наоборот, вел себя вызывающе спокойно. «Это поколение NEXT, — подумала Алена, — они теперь все такие! Никаких авторитетов, полная свобода, полная отключка от реальности. Он действительно мог убить дядю и вообще забыть об этом факте, потому что взрослый человек в его шкале ценностей вряд ли поднялся выше таракана». И если ее Ляхин только удивлял, то Вадима, похоже, просто бесила надменная невозмутимость парня. Он сурово взглянул на Василия, когда тот в очередной раз проигнорировал его вопрос.

— Значит, так! — грозно прорычал Терещенко. — Чистосердечное признание, как известно, смягчает вину. Либо ты колешься, как сухое березовое полено, либо свежий воздух московских улиц станет для тебя самым радостным воспоминанием.

Ляхин криво усмехнулся на это и, одарив Вадима отсутствующим взглядом, наконец разомкнул уста:

— Выражаясь вашим профессиональным языком, не берите меня на понт.

По всей видимости, пламенные речи следователя не произвели на него должного эффекта. Парень остался совершенно спокоен. Зато Терещенко аж подпрыгнул, но, сдержавшись, не заорал (чего Алена, собственно, от него и ожидала).

— Это не мой профессиональный язык, милый, — вкрадчиво поправил Вадим допрашиваемого, — это твой, в будущем.

— Послушайте, — Ляхин снова опустил глаза, — чего вы тут скачете передо мной? Во-первых, вам хорошо известно, что я не убивал собственного дядю. Во-вторых, даже если бы я и убил, то у вас на руках нет никаких доказательств, потому что, если бы они были, вы бы меня приперли ими к стенке. А вы же не припираете? Так чего вам от меня нужно? Чтобы я пал на колени, залился слезой и взвыл: дяденька следователь, убийца я, убийца?!

Терещенко замер на месте так неожиданно, словно его поразил неизвестный науке столбняк, приводящий к мгновенному окоченению всего организма.

— Все, что вы можете предъявить мне, это заверение вашей подруги, будто бы она видела меня в «Сатириконе» в тот вечер, когда убили моего дядю.

— А квартира, которая досталась вам в наследство? — попыталась помочь Вадиму Алена.

— И что? Я должен от нее отказаться, чтобы снять с себя подозрение? — он перевел на нее равнодушный взгляд. — Вы лично считаете, что квартира — повод для племянника, у которого, кроме дяди и бабушки, вообще нет никого на свете, убивать этих людей?

— А почему вы всем говорили, что ваш дядя скончался от сердечного приступа? — Вадим вернулся к жизни и взял следствие в свои руки. Но ненадолго.

Ляхин отпустил ему очередную порцию презрения и процедил:

— Чтобы избежать этой вот сцены. Я же не идиот. Когда милиция не может отыскать настоящего преступника, хватают всех мало-мальски подозрительных. А разве не подозрителен тип, у которого этот самый убийца только что зарезал родного дядю?

Заявление повергло Терещенко в длительную кому.

* * *

— Какой странный парень, — потом признался он, уже топая по пустынному коридору. — Никогда не встречал ничего подобного. Такое ощущение, что он знает все правила следствия и точно уверен, что никто ему ничего не может сделать.

— Но ты действительно не смог, — пожала плечами Алена. — Тебе же пришлось его отпустить.

— Еще бы! — Вадим даже побледнел от обиды. — Весь театр сбежался его выгораживать. Да Ганина никто так не защищал, как этого «бедного мальчика», — он передразнил ноющий голос Натальи Прощенко, которая умоляла за Ляхина, как за родного сына.

— Наверное, потому что он сирота…

— Я еще разберусь в этом сиротстве! — сурово пообещал Терещенко. — Родители погибли в автокатастрофе, дядю зарезали — какое фатальное невезение!

— Не будь циником, — она положила ему руку на плечо. — Такое иногда случается.

— Да, но не дважды за столь короткий срок. И мне не нравится поведение этого Ляхина. Мне не нравится атмосфера в театре. Мне вообще все в этом деле не нравится! Два месяца копаемся с этими чертовыми убийствами и ни на шаг не продвинулись к разгадке. Я чувствую, что тут все виноваты и все покрывают друг друга. Какое-то белое братство, чтоб его!

— Белое братство?! — Алена замерла на секунду. Что-то легкое коснулось ее сознания. — Белое братство, — повторила она, растягивая слова.

— Вот именно! Белое или скорее желтое братство — братство сумасшедших! Прикрыть бы всю эту театральную лавочку! — зло процедил Вадим.

— Попахивает диктатурой, не находишь? — усмехнулась Алена по инерции, потому что голова ее в этот момент была загружена переработкой совсем другой информации.

— Плевать, чем это пахнет. Сегодня же поставлю вопрос перед Горынычем о частичном закрытии театра.

— Как ты это себе представляешь?

— Пока никак, — он растерялся.

— Мне кажется, что убийств больше не будет, — неожиданно и уверенно изрекла Алена, чем совершенно деморализовала Вадима.

Он тихо выдохнул:

— Почему?

— Видишь ли…

Объяснить ему она не успела. В глубине коридора послышались дикие вопли Людомирова, возня и нарастающий гул. Вскоре показалась толпа, еще недавно так рьяно выступающая в защиту Ляхина, — актеры в костюмах, рабочие в замусоленных комбинезонах, сотрудницы бухгалтерии. Замыкали процессию гуру с Палычем — их подозрительно качало из стороны в сторону. В центре толпы Борик с Леликом под руки тащили брыкающегося Людомирова. Приблизившись к Алене и Вадиму вплотную, процессия остановилась.

— Принимай товар! — гордо произнес Борик и толкнул своего пленника к следователю. Тот едва удержался на ногах и, очутившись на свободе, затравленно оглянулся на охранников.

— Вы, ребята, совсем спятили?!

— В чем дело? — строго спросил Вадим.

— Да вы что, не понимаете, что меня подставили?! — заорал на него актер, как-то сразу же утратив свою привычную манеру превращать все в шуточку. — Я что, похож на идиота?!

— А на кого же еще! — невозмутимо парировал Лелик. — Только идиот хранит в кармане улики.

— О, нет! — Людомиров устало вздохнул и повернулся к Терещенко. — Хоть вы им объясните.

— А теперь по порядку, — распорядился Вадим и указал на Борика: — Говори!

— Ну, пока вы там орали друг на друга, как мартовские коты, мы с Бориком решили еще раз пройтись по полям боевой славы…

— Попросил бы попонятнее и без литературных оборотов, — невежливо прервал его следователь. — Если не можешь рассказать толком, лучше молчи!

— Значит, пока все защищали этого сопляка, — Лелик ткнул пальцем в Ляхина, который нервно переминался с ноги на ногу, держась поближе к Наталье Прощенко, — мы решили перевернуть пятую гримерную, ту, в которую так и не заглядывали. А чего в нее заглядывать — там вроде бы обосновались совсем посторонние парни — зеленые актеры, типа вот этого шутника, — он снова толкнул в спину Людомирова. — Зашли. Борик сразу шасть к его столу, открыл ящики, а один — нижний — на замке. Но с Бориком ведь спорить бесполезно, он в детстве на медвежатника шел по проторенной дорожке — для него сейф открыть, что два пальца… — тут Лелик зарделся целомудренным румянцем, промямлив: «Простите» — и продолжил уже увереннее: — В общем, открывает Борик ящик, а там вот эта книжонка и вот этот пакетик, — он потряс в воздухе своими находками.

Разговоры стихли. Все уставились на книгу, на потрепанной обложке которой толстыми буквами было написано название — «Гамлет».

Терещенко взял у него книгу, перелистал.

— Ну и что из того?! — попытался оправдать себя Людомиров. — Я же сразу признался, что мы шутили.

— Да не в шутке дело, — грустно изрек Вадим и покачал головой. — Я, конечно, плохо знаю творчество Шекспира, но эту фразу легко найду. С детства она мне знакома, вот… А тут ее как раз и нет, — он продемонстрировал тот лист книги, где начальные строки известного монолога Гамлета отсутствовали по причине того, что их просто вырезали из него ножницами. — Вот тут, — Вадим ткнул пальцем в зияющую дыру и продекламировал нараспев:

— Быть или не быть, вот в чем вопрос…

— Да мы же резали все подряд! — заорал на него Людомиров. — Вы что, серьезно подозреваете меня?

— Странно, что именно эта часть текста попала на несчастного дядю нашего общего любимца, — следователь покосился на Ляхина, который старался не смотреть в его сторону. А тут и вовсе надулся, теснее прижавшись к своей покровительнице.

— И вот еще, — Вадим снова полистал страницы и, найдя нужную, удовлетворенно хмыкнул: — Вот замечательная фраза могильщика тоже отсутствует. А что он там передал Марии Клязьминой? «Правильно ли ее хоронить по-христиански…», не так ли?

— Да ну, это же… — Людомиров оглядел коллег в поисках сочувствия. — Да я-то здесь при чем! Я в этот ящик два года не заглядывал — с тех пор, как замок заклинило!

Все продолжали настороженно молчать. «Где главный?» — спросил кто-то испуганным шепотом, кажется, Рита Тушина.

— Хватит гундеть! — Лелик возложил тяжелую лапищу на плечо Людомирова. — А это что? Райская пыльца? — он сунул ему под нос небольшой пакетик с белым порошком.

— Почем я знаю! — буркнул тот.

— Сдается мне, что это та самая дрянь, которую ты, паскуда, в водку всыпал! — без обиняков заявил Лелик.

— Попрошу без оскорблений! — Терещенко взял у него пакетик и, развязав узел, сунул в него палец, потом профессионально произвел оперативную экспертизу белого порошка, то есть попросту сунул палец с порошком в рот.

— Ну, силен! — восхитился Борик, расплывшись в идиотской улыбке. — А если бы этот гад хранил в столе цианистый калий?

— У цианистого калия особый запах, — пояснил Вадим, морщась и отплевываясь, — а это какое-то лекарство. Впрочем, у нас есть замечательная служба, которая с радостью определит, что это такое.

— Что опять за бардак?! — взревел главный, быстро приближаясь по коридору. — Не театр, а филиал сыскного агентства! Что опять стряслось?!

— Опять стряслось кошмарное недоразумение, — пояснил Вадим, — по этой причине мы забираем одного из сотрудников вашего театра для дальнейших разъяснений.

— Да?! — неестественно легко взревел режиссер. — Кого, позвольте полюбопытствовать?!

— Да ради бога, — щедро откликнулся на его просьбу Терещенко, — господина Людомирова.

Тут загудела вся толпа:

— Это неправильно!

— Неужели не понятно, что его подставили?!

— Лешка не имеет к этому никакого отношения!

— С ума посходили совсем!

— Как теперь репетировать?!

Вадим поднял руки вверх, призывая всех к вниманию:

— Тихо! Ти-хо! Никто не собирается сажать Людомирова в следственный изолятор. Я должен выяснить кое-какие обстоятельства. К вечернему спектаклю он уже явится в театр. Разумеется, если соблаговолит дать подписку о невыезде.

— В общем, по-хорошему с вами не сладить! — почему-то оскорбился главный. — Имейте в виду, я поеду вместе с вами и еще позвоню адвокатам. И я вам обещаю: эти крючкотворы от вашей Петровки не оставят камня на камне!

Он резко развернулся и решительно направился в свой кабинет, видимо, на полном серьезе вознамерившись вызвать целый батальон адвокатов.

— Так, — протянул Вадим, оглядывая остальных, когда шаги главного затихли и воцарилось молчание, — кто-нибудь еще хочет что-либо добавить?

— Она! — уверенно прозвучало с задних рядов. Передние расступились, впуская в центр образовавшегося полукруга отца Гиви. Он величественно направился к Алене и, застыв в двух шагах от нее, протянул к ней руки. — Она все знает. Она может сказать!

— Я?! — сдавленно пискнула Алена, чувствуя, как бьется о ребра ее сердце.

— Она все видела! Она скоро поймет!

— Да ничего я такого не видела! — возмутилась Алена, краснея под сверлящим взглядом его черных глаз. — Что я видела?

Но гуру не удостоил ее ответом. Он повернулся и так же величественно ушел в народ.

— Вы, — крикнул ему вдогонку Вадим, — тоже поедете с нами! — он взял Людомирова под локоть и повел по коридору. Тот больше не сопротивлялся.

Все двинулись провожать их, обсуждая нелепые претензии Борика с Леликом на звание детективов.

— Алена! — неожиданно весело крикнул Людомиров. — Шарапов! Не жизнь, так хоть честь мою спаси!

23

Весь день Алена служила буфером чужих страстей. Сначала почему-то именно ей все актеры театра сочли своим долгом пожаловаться на следователя Терещенко и его «разбойничьи правила ведения следствия», потом Илья Ганин долго изливал ей свою душевную боль, что его «никто не любит и не понимает», затем тетка Тая хныкала, сокрушаясь, что годы молодости «давно миновали» и «Вячеслав Иванович, то есть Горыныч, далек от нее так же, как Герцен от народа». Напоследок в костюмерную опять ворвалась Настена, уже посиневшая от рыданий, и сообщила (пятый раз за день), что выяснение отношений с Коржиком по телефону не привело ни к каким положительным результатам. Она-де еще раз убедилась, что тот ее не любит, и теперь готова с ним расстаться раз и навсегда. Сотряся воздух столь гневной тирадой, она снова понеслась к телефону — «расставить все точки над «и» и понять, действительно ли между ними все кончено».

Когда дверь за ней захлопнулась, Алена обхватила голову руками.

— Не понимаю, чего ты тут торчишь? — проворчала тетка Тая, демонстративно медленно надевая пальто. — Ну у меня работа — мне простительно. А ты?

— Я жду гуру, — выдохнула Алена в ладони. — Не могу понять, почему все забыли о том, что он мне сказал. Он ведь подошел и громко заявил, чтобы все слышали: «Она знает. Она видела. Она скоро догадается!» Я уже голову поломала — ничего я не видела, ни о чем не догадываюсь. Вот я и хочу с ним поговорить.

— Я думаю, что он уже все рассказал Вадиму, — красуясь перед зеркалом, тетка надела высокую шляпку с небольшими полями — последний писк осенней моды. — Без пятнадцати семь — гуру не выпустят до утра. Поедем ко мне, а то после его заявлений оставлять тебя одну как-то боязно.

— Терещенко обещал за мной заехать, — с ходу соврала Алена.

— Тогда, может быть, подождем вместе? — Тая повернулась к племяннице.

— Ты потрясающе выглядишь! — улыбнулась ей Алена и добавила: — Не волнуйся, в театре полно народу. Ничего со мной не случится. Вот-вот опять заявится Настена…

Дверь распахнулась, и на пороге действительно появилась Настя.

— Сейчас Коржик приедет, — равнодушно сообщила она, хотя вид у нее был довольный.

— В таком случае я ухожу, — поспешно объявила тетка Тая, которую Настины разговоры о Коржике и о непростых отношениях с ним порядком поизмотали за день.

— Как, ты собираешься пропустить финал-апофеоз? — удивилась Алена. — Бурное примирение, с лобзаниями и посыпанием головы пеплом?

— Если вы позволите, — Тая стремительно покинула костюмерную, на прощание взяв с племянницы слово, что та позвонит ей, когда доберется до дома.

— У нас паника, — сообщила Настя, садясь в кресло, — Людомирова все нет, и главного нет. Игорь Гуров, ну, который дублирует Людомирова, простыл и хрипит, как бронхиальная астма во плоти. Как он будет говорить на сцене? Рита отпаивает его чаем с лимоном, только это не помогает. А Ганин шатается по коридорам какой-то странный, глаза горят. На меня так зыркнул, что я забыла, как меня зовут.

— Что говорят об убийствах?

— С ума сошла! — возмущенно воскликнула подруга. — Кто сейчас об этом помнит?! Зрителей уже полный зал, а у нас не ясно, кому выходить на сцену. Леночка — наш помощник режиссера — в истерике. Ганин, как я сказала, в полной отключке. Некому взять власть в свои руки.

— Бери ты.

— Кто мне ее даст? — Настя даже подскочила в кресле.

— А кто отнимет? — резонно ответила Алена.

— Ты думаешь? — все еще колеблясь, Настя поднялась.

— Изобрази деятельный энтузиазм, за тобой потянутся, — подбодрила ее Алена. — Проблема в том, что никто не может взять на себя ответственность и поднять занавес.

— А с чего начать?

— С того, что ты обычно делаешь перед спектаклем — оповести всех, что начало через пять минут, что готовность номер один, ну и так далее в том же духе. Только будь бодрее.

— Ты молодец! — в Настиных глазах загорелось истинное восхищение. — Все, я пошла.

У двери она остановилась:

— Передашь Коржику, чтобы валил ко всем чертям?

— И не подумаю, — усмехнулась Алена.

— Что-то у меня ноги, как ватные, — призналась подруга, вцепившись пальцами в косяк.

— О, господи! — Алена подскочила и, раскрыв дверь, вытолкала ее в коридор. — Мне, что ли, выполнять твою работу?!

— О! — на них чуть не налетел Людомиров.

— Выпустили! — хором вздохнули девушки.

— А куда они денутся, — хохотнул он.

— Так я пошла, — Настя решительно ринулась на обход гримерных.

— Удачи! — крикнула ей вслед Алена. Та только кивнула.

— А гуру? — Алена схватилась за ускользающий рукав людомировской куртки.

— И его, — поспешно ответил тот, всем телом подавшись вперед. — Вместе на такси сюда летели. Да вон он пошел.

В дальнем конце коридора действительно мелькнули белые одежды и скрылись за поворотом.

— У него же после спектакля тайная вечеря.

— В каком смысле?

— Ты что, не знала? — усмехнулся актер. — Он же каждый вечер ровно в девять за сценой воздает молитвы со своими последователями.

— Мне нужно с ним поговорить.

— Ха! С ним все хотят поговорить, только никому пока не удалось это сделать. Он молчит. На Петровке его пять следователей терзали — нулевой результат. А в такси ехали, я его спрашиваю: «Кто убийца? Скажи, — говорю, — сволочь. А то на метро добираться будешь». Он только хмыкнул. Может, действительно, тебе удастся выяснить. Не знаю, сходи к нему в этот его кружок, авось растает его ледяное сердце. Надоело трястись в постоянном ожидании нового безвременно усопшего.

— Пять минут! — прокричала Настя.

— Все! До завтра. Я лично после спектакля — домой, мыться. Такое на меня гнетущее впечатление произвел отдел по расследованию убийств, что очень хочется принять душ.

Он унесся, оставив Алену в глубоких раздумьях над смыслом жизни. Правда, не своей жизни.

* * *

Спектакль прошел на редкость гладко. Настена была на высоте, координируя выходы актеров и работу остальных участников спектакля. Пока она носилась по театру, Алена, предприняв неудачную попытку разыскать гуру, вернулась в костюмерную. Только здесь, в тишине, она наконец позволила себе спокойно сесть и подумать. «Вероятно, дело близится к развязке», — неожиданно пришло ей в голову. Это был даже не вывод, к которому обычно приходят после долгих и мучительных размышлений. Она определила это, как некую внутреннюю уверенность, некую общую готовность всего своего организма к тому, что убийца вот-вот даст о себе знать. Чем это было продиктовано? По большей части, конечно же, заявлением отца Гиви, который наверняка знает или видел больше остальных. Кто же он все-таки такой, этот гуру? Федоров красочно описывал их встречу рядом с закусочной «PAPAY», расположенной где-то между Лос-Анджелесом и Голливудом. Оказавшись неподалеку от «Фабрики американских грез», Федоров просто не мог не посетить это место. И вот по дороге они с другом решили перекусить в той самой забегаловке, где подавали отличного цыпленка в кляре. Остановили машину, вышли и тут увидели до того странную фигуру, что напрочь позабыли о еде. Отец Гиви, а странной фигурой оказался именно он, сидел по-турецки в центре парковочной площадки и медленно выводил руками в воздухе большие круги. Он был все в той же белой кофте с капюшоном, закрывающим лицо, в тех же белых джинсах и белых кроссовках. Федоров с другом прошли было мимо — в конце концов, мало ли сумасшедших фанатиков в Калифорнии. Друг так и заметил Вениамину: мол, «еще один шизик». И принялся рассказывать о том, как недавно в аэропорту трое мусульман прямо посреди зала ожидания расстелили коврик и «бились бошками об пол, воздавая хвалу Аллаху».

— Твоя жизнь круто изменится! — прозвучало у них за спиной.

Услыхав русскую речь посреди Калифорнии, друзья, разумеется, не смогли остаться равнодушными к ее носителю. Им оказался тот самый странный «мистер в белом», как окрестил гуру спутник Федорова. Они подошли к нему, завязался непринужденный разговор, плавно перетекший в дружескую беседу за бутылочкой «Русской», распитой уже к вечеру на залитом последними красными лучами солнца пляже. Ну а что было дальше, Алена уже знала: гуру вместе с новым последователем своей странной религии — Федоровым — пересек океан и появился в театре, свалившись на лысеющую голову главного, как снег в июле. А вот что было с отцом Гиви до встречи с Вениамином — не знает никто. Странно, но по документам гуру является гражданином далекой Мексики, но как он там оказался, да еще и гражданство получил, — одному ему и известно. Во всяком случае, он ни с кем не делился этой информацией. Да и вообще, он с самого своего появления в театре открывал рот лишь для того, чтобы произнести очередное пророчество, и тем самым снискал к себе благоговейный интерес и приобрел много последователей своего учения. Как он этого добивается? В смысле, неужели он действительно чувствует, что должно произойти? Или он точно знает, что произойдет? Но если он знает, то, значит, он участвует в осуществлении своих «пророчеств».

Странный мотив для многочисленных убийств, к тому же он никак не вяжется с самой логикой совершенных в театре преступлений. Ведь логика-то проста! Убийца желает, чтобы в «Гамлете» играли выбранные им актеры. Все остальное — ерунда. Смерть дядюшки Ляхина скорее всего случайность. «В таких делах не бывает случайностей», — вспомнила Алена слова Вадима. Но в противном случае убийства Журавлева и Лисицыной просто теряют смысл. Если Ляхин действительно зарезал собственного дядю, на кой черт ему нужно было начинать свою преступную акцию так издалека? То есть Ляхин отпадает. Как отпадает и Людомиров, потому что и ежу понятно — парня подставили, когда Вадим в своем расследовании подошел слишком близко к самому убийце. Когда в стол Людомирова подложили книжку и пакет с растолченным димедролом? Вчера, сегодня? Нет. Скорее всего подложили уже после убийства Лины и охранника, когда в театре появились Борик с Леликом и начали свой никем не санкционированный повсеместный обыск. Расчет убийцы был прост — они найдут то, что ищут, и подозрение автоматически переключится на Людомирова. Кто же мог знать, что эти тугодумные верзилы решат не трогать гримерную молодых актеров, посчитав, что поиски там — дело бесперспективное. Но кто мог подсунуть улики Людомирову? Гуру? Он ведет себя до того отстраненно, что, пожалуй, ему плевать, на кого падет подозрение, и ему вряд ли придет в голову переводить стрелки с себя на другого. Его подозревали с самого начала, он это знал и ничего не предпринимая, чтобы изменить общественное и милицейское мнение. Таким образом, единственным, кому выгодны, по крайней мере два убийства по-прежнему остается Илья Ганин. Алена вспомнила его серые, бархатистые глаза, и на душе у нее стало тоскливо. Теперь в ней основательно поселилась уверенность, что преступник именно он. Во-первых, не бывает столько совпадений, сколько наблюдалось в его случае. И Журавлев ему дорогу перебежал, а проще говоря, предал друга, и Лина шантажировала этим странным ДТП. А что касается убийств охранника и дяди Ляхина, так это тоже вполне объяснимо. Охранник мог видеть, как Ганин подмешивал димедрол в водку, ведь именно он единственный не пил в тот вечер. Кстати, если уж подозревать Людомирова, то тот надрался, как честный человек, и наутро ему было плохо, как и всем остальным. А убиенный Бусинский… Бусинский мог действительно оказаться случайной жертвой. Ганину очень хотелось сыграть Гамлета. Сегодня, когда он жаловался ей на жизнь, он так и сказал: «Это было моей мечтой с тех пор, как я еще ребенком увидел в этой роли Смоктуновского». И вообще, с чего это он вдруг пристал к ней сегодня со своими откровениями? Ладно бы только сегодня! Нет, он вообще переменился, во всяком случае, по отношению к ней. Они знают друг друга лет семь, она же выросла у него на глазах. Пускай она раньше бывала в театре гораздо реже, но они встречались во всякого рода тусовках, где обычно встречаются актеры и журналисты. И никогда, даже когда она писала о нем год назад, он не относился к ней с такой явно выраженной симпатией — обычные дежурные «Здравствуй! До свидания! Хорошая погода» и прочие фразы. Но незадолго до убийства Журавлева он вдруг проникся к ней нежными чувствами, пусть не любовью, но дружеским расположением — это точно! С чего бы вдруг такие метаморфозы? С того, что она неудачно подстриглась в модном салоне? Или потому, что знал ее интерес к преступлениям, ее участие в расследовании под кодовым названием «Дело о прокладках». Может быть, он чувствовал таящуюся в ней опасность, что случись то, что он задумал, и эта журналистка непременно начнет совать нос в его тайны, а поэтому решил заранее заручиться ее поддержкой, подружившись с ней? Ведь она долгое время действительно пыталась оправдать его! Она так уверовала в его невиновность, что забыла — он же актер, он может сыграть любое раскаяние, любое переживание. Она злилась на Терещенко, который не желал верить Илье. А ведь Вадим был прав, с самого начала подозревая именно его! Это она, как последняя дура, считала Илью невиновным. И гуру, который скорее всего наблюдал за ходом дела со стороны и не желал показывать последователям свой интерес к мирскому расследованию, чтобы не потерять авторитет духовного лица в их глазах, так вот он знал, что именно Алена сбивает следователя с правильного пути. Она постоянно выгораживает Ганина. И эта его речь при всех… Он попытался вправить ей мозги, только и всего. Его фраза: «Она знает!» — была обращена не к Терещенко, а к ней самой. Мол, ты сама знаешь, что Ганин убийца. А «Она видела»? Конечно же, она видела — она видела Илью в «Сатириконе» незадолго до того, как нашли труп Бусинского. «Она скоро поймет!» — это был призыв покопаться в своих запутанных мыслях и найти истину. Гуру, как и Вадим, уверен, что убийца — Ганин, вот и весь секрет его пламенной речи! Алена устало закрыла глаза. В коридоре послышался сначала отдаленный, потом нарастающий шум. Спектакль закончился, актеры расходились по гримеркам. Скоро отец Гиви соберет последователей за сценой. Она должна поговорить с гуру. Она должна быть до конца уверенной в том, что права, прежде чем рассказать все Вадиму. Кстати, что он делает? Если Людомирова и гуру уже отпустили, то где Терещенко? Неужели опять поперся на какое-то другое дело? Алена встала, подошла к телефону, набрала номер его кабинета. В трубке ответили после первого гудка. Но ответил не Вадим.

— Могу я поговорить со следователем Терещенко?

— Его нет, — прозвучало довольно равнодушно. — Что передать?

— Передайте, что Алена Соколова звонила из театра.

— И все? — усмехнулись в трубке.

— Это и так слишком много, — она отошла от телефона и взглянула на большие напольные часы. Стрелки показывали девять.

«Если он вернется в кабинет, то узнает о ее звонке и примчится в театр. А если нет, то она все равно пойдет домой минут через тридцать. С гуру дольше не побеседуешь, если он вообще пожелает с ней говорить».

* * *

В коридоре было пусто. Алена удивилась — спектакль окончился всего каких-нибудь десять минут назад, и все уже разошлись? Может быть, устали за сегодняшний бурный день? На лестнице она встретила Коржика, он угрюмо кивнул ей.

— Что Настена? — Алена решила поддержать несчастного горемыку.

— Вот жду!

— Неужели помирились?

— Еще пара месяцев такой жизни, и я либо повешусь, либо сяду в тюрьму.

— Выбор небольшой, — усмехнулась она, — а за что в тюрьму-то?

— За убийство, — мрачно изрек влюбленный страдалец.

— Говорю тебе, лучше бы научился мыть посуду. Все проблемы разом исчезнут.

— Ей не нравится, как я мою посуду.

— А ну вас!

— Подвезти? — неожиданно оживился Коржик, видимо, надеясь, что ее присутствие разбавит гнетущую атмосферу, возникшую между ним и Настей.

— Нет. У меня еще дела.

— Какие у тебя могут быть дела в пустом театре?

— Это он только кажется пустым! — Алена перешла на заговорщицкий шепот: — За сценой в кругу своих последователей молится отец Гиви.

— А ты одна из них, что ли? — опешил Коржик.

— Нет. У меня к нему другой вопрос.

— Это касается убийства? — он встал в стойку «репортерского интереса», которую можно было бы сравнить со стойкой собаки, увидавшей через дорогу кота.

— Нет! — «Только его еще не хватает!» — Это касается личного…

— Не верю.

— Бог в помощь, — она помахала ему рукой и побежала вниз по лестнице, по дороге призывая всех известных ей святых, чтобы те оградили ее от преследования Коржика.

24

За сценой было необычайно тихо. «Может, гуру изменил своим принципам и отменил молитву? Все-таки для него сегодня выдался тяжелый день! — проходя в глубь кулис, подумала она, но тут же пресекла эти мысли. — Изменить своим принципам может кто угодно, даже сам главный режиссер, но только не гуру. Тот и репетицию мог прервать, когда считал нужным произвести молитву». Она улыбнулась, вспомнив, как Журавлев чуть не поколотил отца Гиви, когда тот помешал репетиции. Потом выяснилось — что последней репетиции Александра. «О, Господи! — она остановилась, чувствуя слабость, которая мгновенно поднялась от колен и растеклась по всему телу. — Да ведь гуру знал, что Журавлева убьют! И как мне раньше в голову не приходило?! Что я здесь делаю? Одна! А что, если убийца не Ганин, а все-таки отец Гиви?! Какого черта я опять полезла не в свое дело? Нет! К гуру я пойду только с Вадимом! Ну его к лешему!» Она повернула на ватных ногах, изменив курс строго на противоположный, и устремилась назад к двери в технический коридор. За метр от выхода она сердцем почувствовала неладное. Дверь была закрыта. «Только не это!» — взмолилась Алена. Но оказалось именно то, что она и предполагала. Она дернула дверь, пытаясь открыть ее, но та была заперта на ключ. «Приплыли!» — сердце упало и судорожно затрепетало где-то в области талии. Она попыталась взбодриться, обнадежив себя предположением, что одна из техничек, убирая коридор, решила запереть дверь на сцену, чтобы не шатался там праздный народ. Но мысль эта показалась ей какой-то неубедительной. «Техничка, техничка, — повторила она уже более уверенно, — кто же еще! В конце концов, с другой стороны есть еще одна дверь, нужно только перейти сцену». Она сделала осторожный шаг назад и замерла, вслушиваясь в тишину, но, кроме собственного прерывистого дыхания, ничего не услышала. «Сейчас как вдарят чем-нибудь по башке!» — мысль ее не обрадовала, скорее наоборот. Какая уж тут радость — у Алены подкосились ноги. Она едва не растянулась на полу. «Нужно выбираться отсюда!» Крадучись, она медленно направилась через сцену. Что-то подсказывало ей, что она здесь не одна. «Конечно, не одна, — внушала себе Алена, — здесь должен быть гуру с последователями!» Она робко огляделась по сторонам. Сцена освещалась одним тусклым прожектором, за кулисами тоже горела пара неярких лампочек, — в общем, атмосфера живо напомнила ей классический фильм ужасов «Призрак в опере». Сейчас по жуткому сценарию из глубины декораций должен выскочить какой-нибудь зомби с содранным скальпом и окровавленными ручищами или того хуже — мистическая нечисть из ада. Воображение поступило совершенно предательским образом. Ей показалось, что кулисы начали шевелиться, словно за сценой действительно кто-то топчется, готовясь к решительному нападению. Сердце Алены екнуло и остановилось. Она почувствовала, что задыхается. Декорации наклонились в сторону, потом качнулись назад — она поняла, что теряет сознание от страха, как бы глупо это ни звучало. И в это мгновение в противоположных кулисах мелькнули белые одежды.

— Товарищ гуру! — не своим голосом заверещала она, попутно удивляясь, как это у нее вырвалось «товарищ» при обращении к духовному лицу.

Тот не ответил, кулисы действительно заколыхались, показывая направление его шагов. Он шел к центру сцены. «Господи, слава тебе!» — от души восславила Всевышнего Алена и, чувствуя необыкновенный прилив сил, рванула вслед за отцом Гиви. Перебежав сцену, она завернула за вторую кулису и оказалась на пятачке, освещенном одной лампочкой, болтающейся над щитком с рычагами.

Отец гуру уже сидел на полу, подогнув под себя ноги по-турецки и сложив ладони в молитвенном положении. Капюшон закрывал его лицо. Странно, но он был один. Алена почувствовала, что ноги ее опять онемели. Она застыла, пытаясь привести дыхание в норму.

— Отец Гиви! — позвала она и поперхнулась.

Он поднял голову. В этот момент Алена поняла, что попала в чудовищную ловушку, из которой вряд ли выберется живой. Для усиления эффекта он улыбнулся и снял капюшон. Перед глазами Алены мгновенно пронесся образ мертвого Бусинского с красным кровяным «жабо» на белой рубашке. Она прикрыла рот дрожащей рукой, потому что скорее чувствовала, чем осознавала, — кричать бесполезно. На полу в одеждах гуру сидел Василий Ляхин.

Впрочем, он тут же легко вскочил на ноги.

— Это все-таки ты? — выдохнула Алена, из последних сил приказав себе держаться в форме до последнего. «Может, опять розыгрыш? — она уцепилась за эту мысль. — Театр все-таки…»

— Сюрприз, — кривая улыбочка на смазливом лице выглядела омерзительно. — Вот ты и попалась!

— Мне надоели эти шуточки! — гневно произнесла она, одновременно понимая, что никакие это не шуточки. Какие, к чертям, шуточки — у него глаза блестят, словно у голодного волка! Да, он собирается ее убить! Шуточки!

— Никаких шуточек, — в его руке появился самый настоящий пистолет. — Впрочем, — он усмехнулся, взвел курок и прицелился ей в голову, — еще одну шуточку ты переживешь. Не моя идея. Я бы шлепнул тебя сразу. В тот самый день, как ты у нас появилась. Так ведь и знал, что этим все кончится. «Следователь — лопух! А у этой дурехи одни амуры в голове!» — пискливо передразнил он кого-то и взмахнул свободной рукой. — Итак, приготовились… Тишина в зале… О-оп!

В глубине темного пространства вспыхнула лампочка.

Алена вздрогнула: на стуле сидел Илья Ганин. Не просто сидел — он был примотан к стулу бечевкой, а рот его был заклеен широким скотчем.

— Что мы думаем по поводу этой звезды театра и кино? — издевательски проронил Ляхин.

Она взглянула на парня с ненавистью.

— Вот именно, — кивнул он, — только господину Ганину были выгодны и смерть Журавлева, и смерть Лисицыной, и даже смерть моего несчастного дядюшки. Ведь он так хотел играть в спектакле, и играть именно Гамлета, не кого-нибудь еще. Но вот незадача — главный взял и поменял его на Журавлева. Лисицына довершила падение своим низким шантажом, охранник явился под сцену аккурат в тот момент, когда Илья мешал водку с димедролом, а тут и вообще кошмар — постановка оказалась под угрозой закрытия. Все четыре трупа — дело его рук.

— Да? — не поверила Алена. — А если все наоборот? Если все трупы — твоя работа?

— Вот в этом и кроется моя загадка! Кто такой Ганин: убийца или жертва моих интриг? — Василий склонил голову набок и демонстративно качнул пистолетом. — Мне кажется, ты все знаешь. Как там сказал гуру? «Она все знает!» Итак, можешь развязать его, только учти: ошибешься — и нас будет двое.

— Брось свои идиотские шуточки! — скорее от отчаяния рассвирепела Алена. Как поступить, она не знала. Она понимала, что ей дается пусть и призрачный, но шанс выжить, и если она его упустит, то подпишет себе смертный приговор. Конечно, Ляхин не собирается оставлять ее в живых, но попробовать-то можно.

Илья усиленно шевелил бровями и мычал, требуя, чтобы она его развязала.

— Учти, — напомнил Ляхин, поигрывая пистолетом, — это все, что я могу для тебя сделать. Таковы правила игры.

— И ты меня отпустишь, если я его не развяжу?

— Тогда у нас будет своя игра. Без него. Ночь длинная…

Она не стала напоминать ему о следователе Терещенко, который рано или поздно позвонит ей домой, потом позвонит тетке и поймет, что она осталась в театре. Мало ли что придет в голову этому сумасшедшему пацану с пистолетом — переполошится и выстрелит! Нужно тянуть время.

Алена осторожно подошла к Ганину, тот замычал активнее.

— А если не угадаешь, умрешь сразу, — Ляхин снова взмахнул пистолетом.

— Ты поаккуратнее с этой штуковиной, — предупредила она.

Он нагло хохотнул.

Ганин энергично замотал головой. Алена протянула было руку, чтобы отлепить пластырь.

— Это уже считается отгадкой, — раздалось за ее спиной. — Пластырь отлепила — значит, развязала. Ну, решайся же! Ты же так верила в него! Ты его так защищала! — веселился Ляхин. — Мы над тобой так потешались. Особенно когда ты сочла встречу в «Сатириконе» случайной. А ведь он тогда только что убил моего несчастного дядю!

Алена отдернула руку.

— А развязать его очень легко! За спинкой стула всего один узелок. Смотри! — он откинул пистолет в сторону. — Я играю честно. С тобой одной я справлюсь без труда, а вот с вами двумя — вряд ли. Ведь охранника мы с ним уложили вдвоем, у одного бы не вышло. Очень ему жить хотелось, сопротивлялся, не желал умирать. Я его держал, а Илюха душил.

Ганин отчаянно мычал и отрицательно мотал головой. Алена покосилась на него. В серых глазах светилась мольба.

— Все вы тут сумасшедшие! — она отступила на шаг назад, прикидывая, успеет ли добежать до края сцены, чтобы спрыгнуть и понестись к дверям из зала, или Ляхин ее перехватит. Больше походило на последнее.

— Как, ты бросишь невиновного на произвол судьбы? — он проследил за ее взглядом. — Убежать и не надейся. Сначала ты должна справиться со мной. А в одиночку это вряд ли возможно. Впрочем, у тебя всегда остается шанс развязать Ганина. Уж что, что, а убивать он умеет! И не смотри на меня, как на идиота. Это его идея — устроить подобное представление.

— Знаешь что! — она смерила Ляхина взглядом, исполненным величайшего презрения, и снова шагнула к Ганину с окончательным намерением сорвать с его губ полоску скотча. В конце концов, если Василий и затеял эту дурацкую игру, то в его планы вряд ли входит нажать на курок пистолета так скоро. И она не собирается веселить его тут до самого утра!

— Ну… — протянули из-за темной кулисы. — Так она действительно оставит нас в дураках! — в круг света выступил Людомиров.

Алена застыла, уставившись на него и игнорируя отчаянное мычание Ильи.

— Сюрприз! — так же, как до этого Ляхин, объявил Людомиров и, широко улыбнувшись, развел руками.

— Что все это значит? — пролепетала она, хотя уже догадалась — он заодно с Ляхиным. Кто, как не Людомиров, заманил ее на сцену, пообещав, что гуру устроит здесь час молитв? А она-то, как дурочка, поверила!

— Видишь ли… — протянул актер. — Мы посоветовались и решили тебя убить…

— Может, вы еще раз посоветуетесь и перемените решение? — предложила Алена, искоса поглядывая на Илью и прикидывая, успеет ли она его развязать. Даже по самым оптимистичным прогнозам выходило, что не успеет — Людомиров был слишком близко, буквально в двух шагах.

— Честно говоря, меня бы устроил такой вариант, ты вполне приличная журналистка, но, к сожалению, ты оказалась на редкость дотошной. Ну скажи, какого беса тебе понадобилось лезть в расследование этих убийств! — упрекнул ее Людомиров.

— Ладно, если я извинюсь, вы меня все равно не помилуете, — ворчливо отозвалась Алена. «Интересно, Терещенко уже хватился меня или нет? А если нет?!» — Поэтому выполните мою последнюю просьбу: расскажите, что тут к чему.

— Да, пожалуйста, — щедро согласился Ляхин, — что именно тебя интересует?

— То же, что и всех, — кто такой Гамлет? — она бросила взгляд на часы. «Надо же как быстро бежит время — уже одиннадцатый час! Если Терещенко еще не подумал о ней, то следует пересмотреть свое отношение к этому совершенно безответственному типу!»

— Начну издалека, — Людомиров скрестил руки на груди, — тебе известно, что в театрах существует дискриминация молодых актеров. Тем, кто окончил училище, еще долго не видать хороших ролей. Труппы, как правило, уже имеют достаточное количество звезд, дабы ставить спектакли с прежним составом. Ну а нам предлагается либо банальное «Кушать подано», либо роль Артемона в детских утренниках. Вот нам надоело все это барахло, и мы решили пробить себе путь к звездам. Понятно — что через тернии, но надо же как-то выживать!

— Кому вам?! — она недоверчиво прищурилась. — Ганин и так звезда. Даже если бы ему не досталась роль в «Гамлете». И при чем тут Ляхин?

— У меня свои интересы, — тот с энтузиазмом продолжил тему, — мне нужны деньги на обучение. Расклад простой — бабуле долго не прожить…

— Кто бы теперь сомневался! — фыркнула Алена.

— Да нет, — скривился внучек, — она и сама скоро протянет ноги. А вот дядюшка помирать не собирался. Понятно, что после бабки квартира перешла бы к нему. А он — ну полный козел. К тому же вариант беспроигрышный — никаких наследников. Вот я и подумал, что, если его убрать? Квартира на Ленинском проспекте, трехкомнатная, шутка ли! Да за нее можно такие бабки получить, на два института хватит!

— Но тебя бы первого заподозрили в убийстве, поэтому ты и связался с театральной богемой, — догадалась Алена, — им тоже нужно было совершить парочку убийств, вот вы и придумали этот трюк с Гамлетом!

— Я же говорю, что ты чересчур сообразительная, — вздохнул Людомиров.

— А Ганин тут при чем?

— А Ганин сыграет свою последнюю роль с большой для нас пользой, — пояснил Ляхин. — Видишь ли, все подозревают его, поэтому, если им дать то, что они хотят, ни у кого никаких вопросов больше не возникнет. Допустим, ты разгадала загадку и пришла к выводу, что Ганин и есть Гамлет. Потом каким-то непостижимым образом вы очутились за сценой. Между вами произошел неприятный диалог, перетекший в непродолжительную драку. Он выстрелил, ты упала, — Ляхин показал ногой место ее предполагаемого падения, — а когда он решил проверить, жива ты или нет, ты из последних сил вырвала из его рук пистолет и нажала на курок. В общем, все умерли. Ну а мы, со своей стороны, обещаем долго и нудно вас оплакивать.

— Главное — правильно расположить мизансцену, — кивнул Людомиров. — Чтобы никто не догадался…

— Мы все вне подозрений, — хохотнул Ляхин. — Убийство без мотивов. Здорово придумано, правда!

— Но вы действительно убивали без мотивов, — пожала плечами Алена. — Во всяком случае, Людомиров. Я еще могу понять выкрутасы Василия. Он вступил в вашу шайку, чтобы получить кучу денег. А на кой черт тебе-то понадобилось расправляться с Журавлевым? Я уже не говорю о Лине? Ты же не собираешься выдвинуть свою кандидатуру на роль Гамлета? По крайней мере, ты не настолько сумасшедший, чтобы не понимать — Гамлета тебе не видать, как собственных ушей.

— Мне наше дело и так уже принесло дивиденды, — Людомиров еще раз внимательно осмотрел место предполагаемой драки (ее и Ганина, разумеется). Наверное, прикидывал, достоверно ли будет смотреться ее смерть, — мне вполне хватит роли Горацио.

— Тогда я не понимаю…

— Это игра! — Его глаза заискрились нездоровой веселостью, от чего Алену в буквальном смысле прошиб холодный пот. Она даже поежилась. — Это же кайф — выйти сухим из такой заварухи!

— Ладно, — она повернулась к Ляхину. — Но неужели и ты надеешься, что тебя так никто и не заподозрит? Ведь мотив налицо. Да и Терещенко тебя очень даже подозревает. Даю руку на отсечение, что он будет копаться в твоем прошлом.

— Да ради бога!

Алена раскрыли рот от удивления — из-за кулис вышла Рита Тушина.

Вышла и усмехнулась, глядя на судорожные попытки Алены наполнить легкие воздухом. Хрупкая Рита, с отвратительно выпирающими ключицами, острыми локотками и лопатками, похожими на недоразвитые крылышки, держала в своих изящных пальчиках пистолет, казавшийся в ее ручке настолько неуместным, что Алена даже тряхнула головой, думая, что ей это привиделось. Но действительность оказалась куда более ужасной — Рита медленно подошла к Ляхину, уткнула дуло пистолета ему в грудь и нажала на курок. Тот все еще улыбался, когда прозвучал глухой выстрел. Глаза его округлились, он дернулся всем телом и повалился ей под ноги. Рита повернула головку к Алене:

— Ты хотела знать, кто такой Гамлет?

Людомиров шарахнулся в сторону, заметно побледнев. Рита усмехнулась, обращаясь к нему:

— А чего ты хотел? Рано или поздно следователь Терещенко укрепился бы в своих подозрениях относительно Ляхина. И тогда оставлять Василия в живых было бы опасно. Так не лучше ли сразу решить все вопросы?

— Н-не знаю, — промямлил тот и попятился к стене.

— Вот идиот! — нахмурилась она и снова повернулась к Алене. — Я не хотела тебя убивать. Правда! Я надеялась, что ты напишешь про спектакль и вообще про громкие убийства в нашем театре, когда я уже сыграю Офелию. Мне в самом деле жаль, что теперь об этом напишет кто-то другой. Я всячески пыталась оградить тебя, но ты оказалась слишком серьезным соперником для нас.

Алена сжала кулаки, призывая в этот момент все свое мужество. Но тщетно. Руки ее тряслись, ноги превратились во что-то мягкое, киселеобразное (по крайней мере, ощущение было такое, что она не стоит, а плавает). Она боялась смотреть на Ляхина, который все еще корчился в предсмертных судорогах. Но еще больше она боялась встретиться взглядом с Тушиной. Жестокость этой девицы подействовала на нее, как гипноз удава на кролика. В конце концов она стиснула кулаки и обернулась к Ганину за моральной поддержкой. Все-таки он пока не проявил себя как убийца, следовательно, можно было рассчитывать, что он на ее стороне. По крайней мере, хотелось бы в это верить. А то находиться одной посреди кучки преступников, которые от нечего делать начали уже убивать друг друга, как-то жутковато! Но Илья не оправдал ее надежд. Он выглядел не лучшим образом — взгляд стеклянный, устремленный в одну точку. Он понял раньше нее, что шутки закончились и теперь их действительно убьют. Не как в кино, не как на сцене, а по-настоящему. Как только что застрелили Ляхина.

Тот напоследок дернулся и застыл на полу. Рита легонько пнула его носком туфельки в бок. Он не отреагировал.

— Вообще-то, это входило в мой план, — доверительно сообщила она Алене, — сразу, как только я поняла, что он готов пойти на любое злодейство, лишь бы заполучить квартиру дядюшки, я и решила сделать из него Гамлета. А в конце представить дело так, что он покончил с собой от раскаяния и безвыходности. Только вот забыла ему сказать об этом, — она неприятно усмехнулась.

— Но зачем? — выдохнула Алена, в основном чтобы поддержать разговор. Ей почему-то казалось, что Рита начнет палить из пистолета, как только потеряет интерес к ней. У этой актрисочки расчетливый холодный ум, она обладает нечеловеческой жестокостью, но, в конце концов, она ничем не отличается от прочих преступников, которые пылают желанием поделиться своими планами и достижениями и, не найдя более благодарных и безопасных слушателей, чем собственные жертвы, выкладывают им все начистоту. А уж потом убивают. Скорее всего Рита собиралась поступить именно так. Людомиров ей не перечил.

— Я понимала, что никогда не сыграю стоящей роли в этом театре. У меня нет ни связей, ни влиятельных любовников. Я и в Щукинское-то поступила по недоразумению. Кто-то из приемной комиссии поспорил, что я пройду на третий тур. Вот так и прошла. Потом все пять лет хвалили. Затем чудом влезла в столичный театр, но на этом мое везение и закончилось. Дальше мне предстояло играть Мальвин и Снегурочек, пока не выдастся случай блеснуть. А случай такой вряд ли подвернулся бы — на роли героинь у главного всегда были только две кандидатуры — Лисицына и Клязьмина. О моем существовании он даже не задумывался. А тут постановка «Гамлета». Такой шанс выпадает раз в жизни. Я чувствовала, что Офелия — моя роль.

— Тебе бы леди Макбет играть, — вякнул от стены Людомиров.

— Теперь это не проблема, — отмахнулась она и продолжила: — Нужно было что-то, что перевернуло бы театр вверх дном, встряхнуло бы эту болотную плесень и выдернуло бы меня на поверхность. Я все рассчитала правильно: мне необходимо было убрать с дороги конкуренток, то есть актрис, которые могли бы сыграть Офелию. Начать мы решили издалека. Смерть Журавлева была бы громким событием, способным привести всех в смятение. Но на деле вышло еще лучше — убийство ведущего актера не только всех ошарашило, но и напугало. Мы долго думали, как все представить, чтобы нагнать побольше ужаса — даже картинки рисовали. До этого разогрели, конечно, публику посланиями от Гамлета, порезали платьице, чтобы внести смуту. А уж намучились мы с этим Журавлевым! Людомиров с Ляхиным тащили за сценой его труп, пока я тебя развлекала в зале разговорами. Меня трясло, прямо как осиновый лист, — думала ты заметишь возню за декорациями. Но все обошлось. Премьера трупа удалась на славу! Потом пришла очередь Лины Лисицыной. Эту суку я уже сама окунула башкой в таз. Ребята только держали ее за плечи. И мы опять здорово все распланировали. Людомиров подмешал в водку димедрол по рецепту своего деда — тот партизанил понемногу в войну. Так вот, чтобы немцы не вышли из хаты, он им и подсыпал, а потом палил дома вместе с врагами. Потом внуку всю плешь проел рассказами о своем героическом прошлом. И не зря, как оказалось! Но тут охранник откуда-то появился. Хорошо, что мы рядом были. Заходит тупая рожа и спрашивает: мол, что это вы тут делаете? А что нам оставалось?! Пока вы там польку наверху отплясывали, мы его и уложили под музычку втроем.

Дальше Ляхин прирезал своего дядю — дал нам жить спокойно, а то, что ни день, все привязывался — когда? Я ему контрамарку в «Сатирикон» достала. И надо же было такому чуду случиться, что Ганин на этот же спектакль приперся, да еще столкнулся с тобой. Тут я уже поверила, что фортуна на моей стороне. Ну а с Клязьминой долго возиться не пришлось. Она и так была напугана до смерти. Мы ее даже убивать не собирались — я ее знаю, она чуть что — в истерику. Словом, путь к Офелии был свободен. Правда, я здорово перепугалась, когда главный заорал на репетиции: мол, пусть убийца сам выберет исполнителей. И тут Людомиров — дурачина — предложил меня. Я думала, ты догадаешься. Но ты опять не усекла. Так что… — Рита вздохнула. — Конечно, жаль и Ганина. Он замечательный Гамлет. Это вы со своим следователем виноваты. Не копались бы в убийствах, все бы понемногу забылось. Больше мы никого убирать не планировала. А теперь придется и Илью… Но, в конце концов, мало ли в Москве хороших актеров? Найдут кого-нибудь, тем более что рыдать о нем долго не станут — он же убийца!

— Так он с вами или нет? — Алена оценивающе посмотрела на Илью, который, опять замычав, отрицательно замотал головой.

— Мы считаем, что нет, — ответил за нее Людомиров, — но другие расценят иначе. Кстати, как ты думаешь, насколько серьезный у них роман?

— У кого? — Рита презрительно сморщилась. — У Ганина? У них нет никакого романа.

— Нет, — нервно усмехнулся Людомиров, указывая пальцем на Алену, — у этой со следователем?

— Пусть сама скажет, — Рита вскинула пистолет.

— Я-я?! — робко переспросила Алена и побледнела. Руки снова предательски затряслись.

— Я это к тому, — продолжал актер, — что у них, может быть, свидание назначено или что-то в этом роде. Понимаешь?! Он начнет ее искать.

— Да брось ты…

— Не будь дурой! Нужно кончать со всем этим побыстрее. На что ты рассчитываешь, интересно? Что на небесах тоже есть свои печатные органы, и она там про тебя заметочку черкнет?

— Просто ненавижу тебя за твою рассудительность, — добродушно отозвалась Рита и прицелилась прямо Алене в голову, — а по виду ведь не скажешь. Давай, что вы там с Ляхиным распланировали? Куда ее нужно поместить, чтобы пуля вошла точно по сценарию?

Внутри у Алены похолодело. Это вам не единоборство с маньяком, когда в сумочке припасен самозатачивающийся теткин нож. Она почувствовала себя овечкой, которую готовят к жертвоприношению.

Ганин скорее всего ощутил нечто похожее. От отчаяния он затопал ногами.

— Ее нужно положить рядом с Ляхиным, — по-деловому распорядился Людомиров.

— Я не лягу! — упрямо пискнула Алена, подумав: «Дура я, дура! И кто меня тащил в это расследование. Ведь предупреждал же Вадим!»

— Ой! — скривился убийца. — Давай без капризов! Не ломай нам мизансцену.

— Тоже мне, режиссер хренов, — проворчала Алена, отступая к Ганину.

В этот момент одна из дверей зала, громыхнув, отчаянно дернулась, и она отчетливо услыхала голос Коржика, который воззвал: «Алена!»

— Я тут! — ее крик потонул в оглушительном хлопке выстрела и вопле Людомирова:

— Идиотка! Поломаешь же всю задумку!

Алена с удивлением поняла, что все еще жива, даже не ранена. Видимо, рука Риты дрогнула, и она промахнулась. Впрочем, она решила тут же исправить ошибку и снова прицелилась, буркнув компаньону:

— Сам идиот! Сейчас нас застукают, и уже никого никуда не нужно будет укладывать. Давай кончай с Ганиным, потом будем думать!

— Да так же нельзя! — воспротивился тот. — Что мы придумаем?!

Рита снова нажала на курок, но Алена проявила невероятную проворность, кинувшись в темноту кулис. За спиной она услыхала мычание Ганина. Сердце ее защемило. «Только доберусь до дверей, открою и впущу Коржика!» — пообещала она себе, толком не представляя, каким образом откроет закрытую на ключ дверь. Но страх гнал ее прочь от выстрелов.

— Давай за ней, придурок! — прикрикнула Рита на Людомирова. — С этим я сейчас управлюсь.

— Да как мы это объясним? — все еще недоумевал тот, но уже послушно ринулся вслед за Аленой.

— Пусть следователь голову ломает! — донеслось со сцены.

Алена продиралась сквозь какие-то деревянные нагромождения, обдирая об доски локти и колени. За спиной уже пыхтел Людомиров. Она с трудом понимала, куда несется, пока не очутилась у двери в коридор, из которой сюда попала. Дверь по-прежнему была закрытой. Алена повернула назад. В этот момент Людомиров прыгнул на нее, растопырив руки. Она дернулась в сторону, он упал рядом на колени, схватив ее за край кофты и потянул за собой на пол.

— Иди ты ко всем чертям! — зло прошипела ему Алена и стремительно вывернулась из кофты, оставив ее в руках преследователя.

Пока он соображал, что к чему, она понеслась на сцену, стараясь не топать, а практически лететь по воздуху, едва касаясь земли носками.

— Рита, — послышалось сзади. — Рита!

— Да отвяжись ты! — негромко ответила та. — Не понимаю, в чем дело?! Пистолет второй раз дал осечку.

— Встряхни его!

Алена нырнула за выступ декорации, туда, где было абсолютно темно, и притаилась.

Раздался оглушительный выстрел, после чего дикий вопль Тушиной:

— Встряхнула, мать твою, советчик! Я себя ранила! И это был последний патрон!

Мимо протопал Людомиров.

— Давай его задушим! — предложил он, подбегая к ней. — Хотя нет. Это хилый вариант.

«Слава богу! Они еще не успели убить Илью!» — Алена быстро сбросила туфли. Сердце ее билось с такой силой, что грозилось раскрошить все ребра. Лицо стало липким от пота. Алена глубоко вздохнула. Думать было некогда. Она осторожно встала и, крадучись, направилась к преступникам.

— Алена! — в дверь снова громыхнули.

«Что-то мне это напоминает…» — успела подумать она до того, как напряглась и застыла в тени, увидев Людомирова и Тушину.

Рита пыталась задушить Ганина веревкой. На ноге ее, ниже колена, чернело темное пятно. Видимо, пуля едва задела кожу, потому, что Рита не утратила боевого духа. Людомиров пытался оттащить ее от жертвы, уговаривая:

— Это же никак не объяснить! Рита! Послушай меня, патроны в кармане моей куртки. Она на тумбе за кулисой. Мы быстро перезарядим пистолет, и все получится. Только не волнуйся, радость моя! Если Ганина признают жертвой, спектакль точно снимут. И расследование продолжится, ну…

Видимо, последняя часть речи заставила ее задуматься и оставить в покое обессилевшего Илью. Его голова тут же безжизненно упала на грудь.

Тяжело дыша, она повернулась к Людомирову:

— А где эта дрянь? Где журналистка?!

— Ты перезаряжай пистолет, а я пойду поищу ее. — Людомиров все еще пытался казаться спокойным, но по его прерывистому дыханию Алена поняла, что он в панике.

Рита, сильно хромая, отошла к углу декорации и, пыхтя, принялась возиться с пистолетом.

Алена юркнула в путаные нагромождения бутафорной мебели и, прячась в тени, неслышно пробралась к Ганину.

— Алена! — дуэтом позвали из коридора Коржик и Настена. — Сейчас принесут ключ. Мы откроем.

— Ага! — злорадным шепотом ответила им Рита. — Ищите ключи. Они все здесь.

«Сволочь!» — выругалась про себя Алена и дернула за веревки, которыми Илья был привязан к стулу. Узел поддался быстро. Рита щелкнула предохранителем пистолета и направилась к Ганину с явным намерением больше не медлить. По пути она еле слышно изрыгала проклятия, с трудом ступая на раненую ногу.

Алена испытала такой сильный приступ ужаса, что едва не лишилась чувств. Но расслабляться было некогда. «Вот выберусь отсюда и поваляюсь в обмороке столько, сколько пожелаю!» — пообещала она своим расшатанным нервам.

Она присела за стул с Ганиным и, подобрав с пола первое, что попалось под руку, бросила за кулисы. Это что-то тихонько брякнуло в темноте. Рита остановилась, настороженно всматриваясь туда, откуда раздался неожиданный звук. Потом она оглянулась в поисках Людомирова, но тот топал где-то на другой стороне сцены. Тушина медленно пошла за кулисы. Алена потрясла Илью за плечо. Он с трудом разлепил глаза и, повернув голову, уставился на нее стеклянным взглядом. Она прижала палец к губам, призывая сохранять молчание. Он кивнул. Только после этого она отлепила скотч от его губ и легонько подтолкнула со стула. Илья, морщась, сполз на пол. Пока Алена жестами показывала ему, как представляет она себе захват девушки с пистолетом, он тупо кивал и тер шею.

— Лешка! — крикнула Рита из-за кулис. — Что там у тебя?!

— Слушай, по-моему, нам пора грести в сторону мексиканской границы! — откликнулся он. — Эта девица куда-то запропастилась!

— А Терещенко сказал, что, если с Аленой что-нибудь случится, он вас из-под земли достанет! — гневно проорала Настя в замочную скважину, словно услышав переговоры за сценой.

Илья улыбнулся. Алена же посчитала крайне глупым впадать в сентиментальность именно сейчас. «Пусть уж он не обещает, а поскорее приедет и взломает дверь!» — со злостью подумала она и, встав на ноги, аккуратно ступая, отошла в тень декорации. И правильно сделала, потому что в этот момент на свет вышла Рита. Не увидев Ганина на привычном месте, она застыла, растерянно опустив руки. Медлить Алена не стала, она кинулась на Риту сзади, уже в полете огорченно подумав, что напрасно это делает, потому что Тушина может изловчиться и пристрелить ее прямо в воздухе.

Но та не изловчилась — раненая нога подвернулась, и она грохнулась на пол вместе с Аленой, выронив при этом злосчастный пистолет. Ганин метнулся, как молния, схватил оружие и направил его на пыхтящих в борьбе девушек.

«Я дура! Я дура! — пронеслось в голове у Алены, пока она изо всех сил пыталась выкрутить руки отчаянно сопротивляющейся сопернице. — Что, если Ганин все-таки заодно с ними? Тогда я точно пропала! И зачем я его развязала!»

— Да отойди же! — надсадно прохрипел он. — Я ее пристрелю!

— Кому отойти? — решила выяснить Алена.

— Господи боже! — он закашлялся, указывая на нее дулом пистолета. — Я боюсь, что попаду в тебя.

— А ты хоть раз стрелял?

— Да! В школе из автомата Калашникова. Но только из положения лежа…

Ей все-таки удалось припечатать Риту к полу. Алена уселась ей на спину и, тяжело дыша, посмотрела на Ганина:

— Тогда дай пистолет и принеси веревку.

Он пожал плечами, но послушно исполнил ее просьбу — вручил ей оружие, которое она тут же уперла дулом в затылок противницы, а сам вернулся к стулу и принялся разматывать веревку.

Одна из дверей, ведущих из вестибюля в партер, загромыхала под внушительными ударами извне.

— Вот и ОМОН прибыл, — констатировала Алена. — Они всегда являются с небольшим опозданием.

— Рита! — крикнул Людомиров, явно приближаясь к ним за декорациями.

Алена предупредительно вдавила дуло пистолета в затылок Тушиной.

Ганин застыл у стула с веревкой в руках.

В дверь опять грохнули чем-то тяжелым.

— Зря стараетесь! — на бегу усмехнулся Людомиров. — Старые постройки так просто не поддаются!

Впрочем, спустя секунду его злорадство уступило место злому отчаянию. Он чуть не упал, резко остановившись перед развязавшейся сценой пленения Риты. Пауза длилась недолго. Причем и паузой-то краткий миг общей растерянности назвать было нельзя, потому что удары в дверь становились все более частыми и громкими.

На третьем ударе Людомиров ожил и без предупреждения кинулся на Алену. Та с испугу нажала на курок, но пистолет, уже прославившийся своим капризным нравом, только слабо щелкнул и не выстрелил. Ганин, не раздумывая, тоже прыгнул в общую кучу. Завязалась настоящая драка. Алена упрямо держала руки Риты в своих, с трудом уворачиваясь от проносящихся мимо кулаков Людомирова. Ганин лупил его молча, часто промахивался и попадал кулаком в пол. Вскоре он все-таки умудрился оттащить Людомирова от девушек, и драка продолжилась в метре от края сцены. Рита, сообразив, что пистолет в руках Алены перестал быть оружием, принялась выворачиваться, пиная ее каблуками по спине.

«Вот преимущество длинноногих женщин! — зло подумала Алена, получив очередной тычок в позвоночник. — Когда же сломают эту дурацкую дверь?!»

— Всем застыть! — ей показалось, что заорали диким голосом прямо у нее над ухом.

Она вытянула шею, приготовившись к любой развязке. Голос не принадлежал Терещенко.

— Кому сказал! — с новой силой взревел непонятно как оказавшийся тут Борик.

— Да разними ты их! — посоветовал ему стремительно приближающийся по проходу Лелик.

— Ой, мамочки! — взвизгнула у дверей Настена. Коржик сгреб ее в охапку и потащил в коридор.

Борик с энтузиазмом ринулся в мужскую драку. Теперь в воздухе замелькали три пары кулаков и ботинок сорок третьего размера.

— А ну! — завопил подоспевший Лелик и для верности, вскинув автомат, пальнул длинной очередью в потолок.

Это подействовало. Все замерли, стало понятно, кто из дерущихся — где и в какой позе находится.

— Ты что, охренел?! — Борик все еще держал руку над головой, собираясь нанести сокрушительный удар по врагу.

Вверху что-то сильно затрещало. Алена подняла глаза к потолку и охнула. Оттуда с нарастающим свистом на сцену пикировал картонный герб Российского государства.

— Ма-а-ать! — вопль Борика потонул в треске ломающегося о тела картона.

Алена зажмурилась.

— Ой, блин, умора! — совсем по-детски восхитился Лелик. — Ну ты, Борик, прямо орел!

Он раскатисто заржал. Алена открыла глаза. В клубах пыли и белом облаке свалившейся вслед за гербом штукатурки торчала голова Борика, аккурат вместо одной из голов картонного орла.

— Всем стоять! — взревел Терещенко, ворвавшись в зал.

— А если некоторые уже не держатся на ногах? — спросила его улыбающаяся Алена и подпрыгнула на все еще вяло брыкающейся Рите.

— Тогда всем сидеть! — быстро нашелся Вадим и ринулся к сцене. За ним в зал хлынули парни в камуфляже ОМОНа.

25

Премьера «Гамлета» была отложена и состоялась только в декабре, прямо под Рождество. Главный долго хныкал, что спектакль лишился лучших исполнителей — Людомирова и Тушину, разумеется, посадили, а Ганин долго лечил горло, поскольку Рита успела передавить ему связки в своем порыве лишить его жизни путем удушения. Оклемался он только к самой премьере, а до этого дня никто не мог с точностью ответить, будет он играть или нет. Но все обошлось. К моменту его возвращения удивительным образом нашлись исполнители на остальные роли — Рита была права в том, что в Москве полно хороших актеров. Офелию замечательно репетировала Мария Клязьмина, которая, перестав нервничать, по словам главного, «вдруг почувствовала роль», а Горацио достался актеру из Вахтанговского театра. Словом, наступила нормальная жизнь. Алену опять терзали на допросах, теперь это были следователи из ГУВД. Ну и Терещенко, конечно, тоже. Впрочем, это не помешало ей написать развернутую статью о репетициях и убийствах, которая была принята читающей общественностью с большим интересом. Об Алене опять заговорили. Ее снова приглашали во всякого рода телепередачи, где она утомилась рассказывать о том, как вместе с Ильей Ганиным поймала преступников. Разумеется, она каждый раз с благодарностью упоминала о Коржике и Настене, потому что если б не они, то им с Ганиным вряд ли бы довелось выйти живыми из этой истории. Выяснилось, что Коржик в тот памятный вечер дождался Настю на лестнице, но поскольку они не разговаривали, то он молча вывел ее из театра, посадил в машину и только уже у самого дома, чтобы как-то разрядить гнетущую атмосферу, сообщил, что Алена решила встретиться с гуру. Что гуру каждый вечер собирает своих последователей за сценой и молится. На что Настена заметалась по машине, причитая, что сама лично видела Федорова, выходившего из театра. И он ей пожаловался на милицию, которая посадила святого человека в каталажку. То есть, по словам Вениамина, отец Гиви в данный момент пребывает на Петровке и будет там пребывать, по крайней мере, до утра. А вот Алене явно грозит опасность. Коржик, разумеется, развернул автомобиль и понесся назад к театру. Там уже Настя кинулась к телефону и принялась названивать, разыскивая Вадима. Ну а Коржик ринулся к дверям зала и ломился в них, пока не подоспела помощь в лице охранников, которых Настена вызвала по мобильному телефону «на всякий случай». Словом, благодаря общим усилиям добро победило зло.

Роман Алены и Вадима, между тем, развивался по всем законам этого жанра. Причем законы все больше и больше утомляли ее своей правильностью. Он стал часто заводить разговоры о будущем, причем в этот момент его лицо становилось подозрительно одухотворенным. Он начал намекать, что хорошо бы снять квартиру, чтобы жить там вместе, что настанет час, когда нужно будет принять окончательное решение, что он планирует иметь, как минимум, двух детей — и все в том же духе. Разговоры на эту тему Алену настораживали. Ей совсем не хотелось замуж. Не в том смысле, что ей не хотелось замуж за Терещенко — он ей очень нравился. И в последнее время, когда исчезли общие интересы, связанные с расследованием убийств, она даже начала понимать, что влюблена в него. Им было хорошо вместе, а когда он отсутствовал, она ловила себя на том, что думает о нем непрестанно и желает, чтобы он скорее пришел. Но дело ведь не в этом. Ее вообще очень пугала перспектива брака. Она даже вспомнила советы Корнелии и принялась перечитывать дамские романы, дабы «настроиться на волну». Но ничего у нее не выходило. Она с радостью вникала в его дела, их романтические свидания при свечах и с шампанским походили на свидания в телесериалах — они вместе ходили в гости, в театр и просто по улице, но представить себе, что она будет это делать всю оставшуюся жизнь только с Вадимом… В общем, книжки не помогли.

Но все это отошло на второй план в связи с премьерой «Гамлета». Они явились в театр с чувством гордости за то, что благодаря их усилиям репетиции удалось все-таки довести до конца. Они ходили по фойе, то и дело наталкиваясь на знакомые лица, чинно раскланивались, улыбались, в общем, вели себя, как культурные люди. А после первого акта Вадим все-таки сорвался и потащил ее в буфет. Алена поняла, что упираться бесполезно — в нем, по всей видимости, с детства укоренилась уверенность, что бутерброд с колбасой, запитый шампанским в театральном буфете, является неотъемлемой частью спектакля. И хорошо еще, если он не думает, что самой значительной частью.

— Это просто сумасшедший спектакль! — восхищенно заявил Терещенко, пробираясь сквозь толпу к стойке буфета.

— Да… — она попутно извинилась, наступив кому-то на ногу. — Очень похоже на фильм «Ромео и Джульетта» Бэза Лурдмана.

— Не эстетствуй! — он повернулся, одарив ее широкой радостной улыбкой. — Я смотрел на одном дыхании, хоть и знал почти все наизусть.

— Да, в общем-то, действительно хороший спектакль, — неожиданно согласилась она. — Только мне все время казалось, что либо появится гуру из-за кулис, либо кто-нибудь опять найдет труп.

— Типун тебе на язык! — он сдвинул брови, но не надолго. Тут же опять улыбнулся. — А гуру, кстати, пропал.

— Ты знаешь, отец Гиви — человек, который в этом деле напугал меня больше всего, — призналась она. — Он — серый кардинал. Он стремится управлять людьми исподтишка. Наверняка он многое знал, болтался же по театру, как тень. Скорее всего где-то что-то подсмотрел, но никому ничего не сказал — выжидал, а люди гибли. И все это, чтобы в него верили, а как следствие, подчинялись. Он — страшный человек. Хуже Ляхина, зарезавшего собственного дядю.

— Да… — протянул Вадим. — Не знаю, где он выплывет в следующий раз. А пока мы, конечно, объявили всероссийский розыск, но где там! Он ведь вышел из изолятора с подпиской о невыезде и тут же словно растворился в пространстве. Таких бы я сажал в первую очередь, и навсегда. И не говори мне сейчас о презумпции невиновности. Это к гуру не относится.

— Не спорю.

Вадим покосился на нее с подозрением:

— Опять издеваешься? Начиталась книжек про настоящих женщин?

— Мне уже нельзя с тобой согласиться? — усмехнулась Алена.

— Это не входит в концепцию наших отношений.

Он остановился у края гудящей толпы, окружившей со всех сторон буфет.

— Все, ты стой здесь, а то, как в «Сатириконе», начнешь к мужчинам привязываться.

— Ладно, — Алена погладила его по щеке.

— Знаешь, по-моему, это любовь… — он смутился от собственной смелости. Слово «любовь» он произнес впервые. И похоже, что по-серьезному, впервые в жизни. Алена тоже почему-то почувствовала, что начинает краснеть. Чтобы не втянуться в истерические признания посреди театра, она толкнула его к стойке.

Он тут же затерялся в толпе. «Наверное… наверное, стоит подумать насчет того, чтобы жить вместе…» — промелькнуло у нее в голове, но тут каждую клеточку ее тела парализовало. Она застыла на месте, все еще толком не понимая, что могло так на нее подействовать. Холодная волна, прокатившаяся от макушки до колен, сменилась горячей. Руки ее покрылись нервными мурашками, а перед глазами заплясали белые точечки. Алена вспомнила, что похожее уже произошло с ней однажды и тоже в театральном буфете. Она стояла, чувствуя спиной приближение этого человека. Стояла, боясь пошелохнуться, не смея обернуться, но зная, что через мгновение обязательно это сделает. Странно, но ей вспомнился звук его шагов, его голос, даже запах его одеколона. Она знала, что через минуту, может быть, кинет под откос всю свою размеренную и спокойную жизнь, чтобы погрузиться в вечные переживания, в те, которыми существовала последние два года. Она стояла, ожидая, что его рука сожмет ее пальцы — властно, по-хозяйски. Потому что Костя Бунин прикасался к женщине только так, словно заранее был уверен — она готова принадлежать ему. Милое лицо Вадима стремительно растворялось в ее памяти. Алена зажмурилась, пытаясь сохранить остатки достоинства. «Черт! Черт! Черт бы тебя побрал!» — скороговоркой пробормотала она.

— Привет! — шепнул Костя, коснувшись губами ее шеи. — Я знал, что ты меня ждешь.

И она развернулась к нему.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анна Михалева
Сама себе враг

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25