Павловский Алексей Игоревич

ОПЫТЫ

Медведи и памятники

«У кого открывается третий глаз- документы на стол!»

Неточная и неподтверждённая цитата Начальницы Рериховского Центра.

Уже очень давно я хотел увидеть спящего медведя: не то чтобы красться к нему в берлогу, как-то некошерно это, материалистично, лобовое такое решение проблемы.

Дело было в другом: ведь медведь спит полгода, и не может же он просто так лежать брёвнышком на манер англичанина, употребившего опиум! Да и для досужих галюцинаций полгода — слишком много. Что бы то было, кабы по весне выходили к нам из чащоб толпы шизанутых медведей… Нет, конечно, интересно было бы, но нет. Нет того. Не происходит.

На самом деле зверь этот во сне движется, действует и путешествует — верьте мне. Относится он к этому занятию очень серьёзно, и один Бог ведает, до каких глубин сновидения дошёл. Не верите — пойдите пошумите над ближайшей берлогой, поплюйте в неё да ветками потыкайте, и в самом скором времени хозяин обиталища в простых выражениях объяснит вам раз и навсегда, от какого серьёзного дела ео оторвали. А выплюнув вашу последнюю берцовую кость, станет до весны бродить окрест, жалуясь на прерванную медитацию. А чего вы ещё ожидали — спросите хоть распоследнего гуру, что бывает с человеком, резко и грубо выведенным из транса. Могут и в сюрку увезти. Так что лучше не изгаляйтесь над животными и не рискуйте здоровьем, а поверьте на слово.

А вот что да как видят медведи во сне — этого мы знать не можем, если только не угораздит меня в будущей жизни стать одним из них. Впрочем, не будет у меня тогда охоты ни писать, ни разговаривать с вами, и вообще, избавлюсь я от этой чёртовой тяги анализировать.

Остаётся одна лазейка: отыскать снящегося медведя и втайне за ним понаблюдать.

Этим-то поискам и предавался я до поры с упорством, достойным лучшего применения (с таким же упорством я уговаривал недавно Лолу вставить в её книжные иллюстрации слоника — ну хоть где-нибудь, хоть маленького, и в конце концов она нарисовала забор, за которым он спрятался).

Давно, в детстве или чуть позже, я гулял во сне по окрестностям дачи, в очень классном и чистом лесу, зелёно-золотом и вообще, как оно и водится в хороших снах, и по неосторожности спугнул медведя, питавшегося малиной, но, обернувшись на хруст веток, узрел лишь стремительно удаляющуюся крепкую круглую задницу с символическим хвостом, вскоре свернувшую за какой-то небывший угол.

И всё бы ничего, да только зверь был слишком весь из себя правильный, отвечавший образам Винни-Пуха и Топтыгина одновременно, только что не плюшевый да не в лаптях.

Так я и не понял, спугнул ли я собственное своё представление или иного сновидца, преобразившегося по своим понятиям. Но всё-таки не медведя: уж взбреди ему на ум сниться самим собой, он понатуральнее был бы. Да и велика ли радость: полгода бродить реальным собой по реальным дебрям, а полгода — сонным собой по сонным?

Нет. Невелика. Уж я-то знаю: медведи снятся чем угодно, но только не медведями. Ведь медвежье тело — это громоздкое, но надёжное устройство для сбора и сохранения энергии, необходимой для полугодового транса, и не более того. Хороши были бы пассажиры лайнера «Куин Мэри», если бы им всю дорогу через Атлантику снилось это стальное дымящее чудо, а хоть бы и сама королева Мария!

Первое время я кропотливо выискивал медведей в своих снах, переворачивая камушки и заглядывая в разные щели, невзначай спрашивал встречных и подозрительно оглядывал всяких ежей да прочих снящихся, но вскоре понял, что такой махровый сновидец, как Ursus Ursus, вряд ли станет даже мимоходом заглядывать в мои непрочные урбанистические построения, где то тебе Восточный Фронт, то затопление шахт каких-нибудь вонючих — ввиду подвига трудового, а если и встретятся ненароком лес да горы, то и те весьма обжитые да истоптанные.

Медведи же по природе своей стремятся к прочности и основатеьности, поэтому вскоре я стал выслеживать их и в городе. В конце концов, встретить снящегося медведя в реальной Москве проще, чем на иллюзорном Восточном Фронте.

Друзья и родственники отнеслись к моим поискам совершенно спокойно, потому что я им ничего не рассказывал. Самому же мне всё это было не в тягость, ибо не дурак же я с сачком по городу бегать, я просто внимательно присматривался ко всему окружающему, к людям, животным и прочему, и вскоре приноровился делать это на автомате.

Одно время на большом подозрении находился памятник Крылову на Патриарших и древний ЗИМ в переулке неподалёку, там, где Аннушка масло разлила, но с памятника обвинения были сняты за его постоянством и незыблемостью, а вот автомобиль как раз таки исчез по Весне, оставив меня теряться в догадках.

Так бы и бродил я тенью по Первопрестольной, зыркая вслед кошкам и девушкам, если бы седьмого декабря не сподобил меня Господь дотопать с Остоженки до Кропоткинской, где как раз строился храм. Конечно же, я споро обежал стройплощадку, тыкаясь в предполагаемые щели, но охрана не дремала, и проникнуть мне не удалось: так, поглядел на невнятные металлоконструкции и вскоре вернулся на отправную точку, под памятник Кропоткину, откуда и глазел ещё минут десять на стройку. Стояла туча кранов, вверх тянулись какие-то арматурины, леса, тросы неясные. Очень похоже на возведение Дворца Советов, по рисунку Лёвы Федотова.

Хотя более было похоже, что на месте Бассейна имени Москвы строят Бассейн имени Москвы. С резиденцией Патриарха, я знаю, я читал. И с зимним садом.

Вскоре я окоченел и, топая ботинками, повернулся поглазеть на Кропоткина. Отец Анархизма был изображён в расцвете сил: борода лопатой, косая сажень в плечах, сюртук разночинский, и подозрительно смотрит в сторону Кремля. Только что сбежал из Петропавловки, поэтому на пьедестале для конспирации значится: «Фридрих Энгельс». Но кого они хотели обмануть! И площадь — его, и метро — его, и сам — он. Вот перед Гнесинским училищем — там действительно Фрунзе вместо Гнесина, никаких сомнений: все Гнесины вместе взятые таких усов не отрастили бы.

Вообще, в этом районе с памятникам полный бедлам: мало того, что их здесь туча, тут ещё и два Гоголя в ста метрах друг от друга имеют место быть. Один в конце Гоголевского бульвара торчит, тупой-тупой, потому что голову лепил один скульптор, а руки — двое других, его подмастерья, а второй, хитрый-хитрый, сидит в засаде у истока Суворовского бульвара. Он классный, поэтому его почти не видно. Недаром Гоголевский бульвар зовут Гоголями, во множественном числе — их здесь значительно больше одного.

Но суть не в этом. Я окончательно заледенел и бодренько потрусил через улицу — мимо аптеки Московской Патриархии — в заветную булочную на бульваре. Хвост очереди быстро втянул меня внутрь, и я мгновенно отогрелся в степенном жужеве толковища с томительным сдобным запахом. Из чрева магазина я выполз размякший и осчастливленный бубликом и, просветлённо влезши на хребтинку бульвара, немедля купил себе тёплого пива.

Скамейки на Гоголях уютные и удобные, хотя бы и зимой, а тёплое пиво, супротив ожиданий, оказалось мало того что тёплым, но ещё и отменно тёмным с замечательной солодовой сладчинкой. Я кусал хрустящее печево, тщательно разжёвывая мачинки, прихлёбывал из бутылки и гордо поглядывал по сторонам. Дети гуляли, дворник раздумчиво сеял соль, преданную Лужковым анафеме. Дядька с мешком методично инспектировал урны. Солнышко. Бабушки сидят, воробьи тусуются.

Жизнь. Вот. На месте Иеговы я бы избранному народу в пустыне не манну с неба кидал, а вот это пиво с вот этим бубликом. Правда, не пошли бы после этого евреи никуда. И я бы не пошёл.

Дворник косолапым сеятелем протопал вдаль по бульвару, куда-то к Гоголю, я рассеянно наблюдал раскачивающуюся тулупную спину между субтильных москвичек в зябких рэйверских натягаечках ядовитого цвета. И тут я так понял, что даже про пиво чуть не забыл. Я всё понял! Это он и был! Спящий медведь ходил по Гоголевскому бульвару и сеял соль, ожидая урожая соляных столпов! Всё оказалось, по обыкновению, просто. Он не сидел с сотовым телефоном и в позорных плавках на Канарах, нет, не прикидывался пальмой в Эквадоре, нет же. Он — вот.

А вон, кстати, два дядьки, один весьма бородатый, курят, сидят на скамейке напротив, пьют впотай водочку — очень даже медведи.

А эта старая женщина, вот эта же, благочинно выгуливает внучка, — или внучку? — вся в старинном пальто с лисьим воротником, седая важная праматерь семейства. А лелеемое чадо, укутанное в шарик, серьёзно копает сугроб лопаткой — учится строить берлогу.

А на мои крошки прилетел воробей, лохматый и невыспавшийся, смотрит критически на кусочек бублика, на зуб осторожно пробует, думает позвать своих, но потом решает, что четыре медведя на три крошки — перебор, и сосредоточенно ест.

Прошёл стянутый ремнями милиционер в синюшном бушлате, помахивая дубинкой и опасно озираясь, — мужики напротив гордо спрятали водку, — и ненужно удалился к метро. Да, этот лишний. Такое из медведей не вырастает. Какой уважающий себя едок мёда заведёт себе такие рыжие усишки?

Я откинулся на спинку скамьи и, отпив своего знатного пива, вытянул ноги. Дураки эти Скандинавы — вырыли себе на базарной площади Медвежью Яму и смотрят сверху на пару облезлых косолапых, а в кафе напротив сидят себе шесть медведей, один даже негр, и потешаются над неразумными людьми.

Ну, уж я не знаю, как оно в Скандинавии, а у нас на одном Гоголевском бульваре медведей больше, чем во всех их Норманнских лесах вместе взятых!

Интересно, кто-нибудь считал дворников, нанимающихся под зиму и берущих расчёт весной?

На этой приятной мысли я допил пиво и, глянув в небесную синеву, запалил трубку.

1997

Опыт борьбы с оппозицией

Когда я стал жить один, мне пришлось решать, кто я такой. То есть, для себя-то я давно решил воздерживаться от определений и быть существом максимально аморфным, но мир — дело иное. Он настоятельно желает знать, с чем имеет дело, и если ты не назовёшься сам, он без твоей помощи определит тебя так, что не обрадуешься. И меня он уже пытался втиснуть куда-то в промежуток между человекоплотником и человеконеудачником, когда я обнаглел и единолично провозгласил себя Диктатором Мира.

Люди отреагировали на сие достаточно спокойно, надеясь, видимо, что это шутка. Я же одним солнечным сентябрьским утром приколотил к двери своей комнаты кусочек бумаги с надписью: «Диктатор Мира. Бокс 612.» Этим нехитрым приёмом комната моя была превращена в Диктаторскую, а сам я, не теряя времени, отправился обозревать окрестности метрополии.

Границы своей державы я определил по известному китайскому принципу: «Китай — это всякое место, где ступала нога нашего солдата.» Таким образом, в державу входили Питер, Новгород, Великие Луки и Мещёра с Рдейщиной. Львов с Евпаторией значились колониями, грозящими отпасть от метрополии за дальностью расстояния. С самого начала был злобно вычеркнут город Здолбунов — за нелояльность украинской милиции, сильно меня там побившей. Однажды.

Теперь же я направлялся к пивному ларьку у поста ГАИ — по своей популярности он мог претендовать в моей державе на роль Северной Пальмиры. Лица встречных подданных были сумрачны, и я мысленно установил ставку налогообложения на уровне нуля процентов, Конечно, приходная и расходная статьи бюджета оказывались при этом не сбалансированны, но надо было избегать социального взрыва, Тем более, что я надеялся в ближайшем будущем привлечь какие-нибудь инвестиции в свою экономику. Да и в казне оставалось ещё не менее ста рублей, даже с учётом того, что я собирался вскоре выпить пива.

Толстый усатый армянин с душераздирающе несчастным видом высунул мне в окошечко кружку жёлтого пива и четыре рубля. Интересно, почему в ларьках мелочь всегда мокрая и холодная? Словно её держат в холодильнике на мокрой ватке. Но не в этом суть. Суть в том, что я пил горькое пиво, попыхивая трубкой, и смаковал последний, наверное, по-настоящему жаркий день этого года.

Ларёк стоял на замечательном месте, у самого края жилого массива, на пересечении Калужского шоссе и МКАД. Здесь ещё город, а там, всего в трёх шагах — уже страна. Всё мне хотелось как-нибудь зябким утром под крики какого-нибудь первого коростеля осушить махом кружку пива и, дотягивая последний сантиметр до фильтра сигареты, серьёзно переглянуться с попутчиком, взвалить на плечи рюкзак. А потом, весомо ступая тяжёлыми ботинками, мы бы вышли на шоссе и уехали автостопом куда подальше. Лучше, конечно, с попутчицей, но это уже частности.

Всё равно, это ещё не сейчас. Сейчас меня ждут великие дела. Допивать последние глотки пива не хотелось — верный признак того, что выпито столько, сколько организм хотел. Но я добил-таки добрый напиток — несчастный армянин сокрушённо принял пустую кружку — и неспешно, вразвалочку направился домой. Как и положено, первая кружка пива действовала совершенно определённо: пробуждала светлую и размытую любовь ко всему человечеству. И вообще, ко всему. Шагалось мягче, дышалось глубже, и я думал о том, как разгребу дома свой застарелый свинарник и приведу всё в соответствие с гордым званием Диктаторской.

Первый сюрприз ожидал меня на кухне. В самый разгар ураганного наведения порядка, набивая мусором уже третье ведро, я выгреб из-под дивана кусочек сыра с недвусмысленными следами маленьких зубов. У меня — у меня! — завелись мыши! Этот первый звоночек я пропустил мимо ушей — так, принял к сведению, похоронив на дне сознания. К вечеру я навёл окончательную экибану, весь дом сиял чистотой, выяснилось даже, что линолеум на кухне вовсе не так протёрт, как то казалось: многие чёрные пятна с него просто отмылись, оказавшись на поверку вульгарной грязью. Лампа с отдраенным плафоном светила вдвое ярче и вообще, дышалось теперь гораздо свободнее. Посла в такой резиденции я, конечно, подождал бы ещё принимать, но консулов уже можно. Впервые за несколько месяцев я засыпал со спокойной душой.

Но радовался я рано. Уже наутро оппозиция заявила о себе разгрызенной коркой хлеба посреди кухни, да ещё и за стиральной машиной нагадить изволили. В предшествующие месяцы анархии мышиное инакомыслие скрадывалось общим бедламом, но теперь, в условия жёсткоё дисциплины диктатуры, мыши уже не могли скрыть своей подрывной деятельности.

Сначала я попытался было вписать оппозицию в политическую структуру общества и поставил у мойки поддончик от цветов, полный белых сухарей. Но мыши показали полную свою неспособность к цивилизованной политической жизни: ночами они дрались у кормушки, раскидывая сухарики, и срали в самых неожиданных местах, превратив мою жизнь в сущее мучение. Это никуда не годилось: просыпаешься поутру, раздумчиво облачаешься, одариваешь владения долгим испытующим взглядом, — на дворе, конечно, Осень Патриарха, — и неспешно шествуешь на кухню, а там на тебя глядит тощий розовый зад с вопросительным хвостом, торчащий из твоей кружки и чавкающий вчерашним спитым чаем.

Заигрывание с оппозицией поставило государство на грань анархии. Требовались решительные меры, и целый вечер я размышлял. Подумал было завести кота, но с порога отверг эту мысль: тайная полиция подавляет, конечно, инакомыслие, но лишь до некоторой степени, и используя притом такие методы, что дискредитирует защищаемый режим в глазах всего мирового сообщества. Тем более, что она, — особенно в лице кота, — отнюдь не склонна к безоговорочному подчинению, и вскоре становится неконтролируемой третьей силой, Для меня это было неприемлемо, так что я решил действовать самостоятельно и притом коварно. Я выдавил на блюдце облатку нозепама, добавил две таблетки веронала и, раскрошив всё это ложечкой, перемешал с мышиными сухарями. Я искренне надеялся, — наивный! — что все мыши попадают посреди кухни спящие.

Но результат превзошёл самые смелые ожидания. Снотворное оказало на грызунов парадоксальное действие: у них начался неудержимый понос, и они загадили полкухни, а спать удалились на свои явочные квартиры. Как я ни прислушивался, храпа ниоткуда не доносилось. Надо было искать иные методы.

Не мудрствуя лукаво, я достал из загашника все наличествовавшие мышеловки, числом пять, и снарядил их рядком посреди кухни на манер декабристских виселиц. Я начал политику репрессий. Террористических актов я не боялся: диктатор и оппозиция различались, как-никак, своими весовыми категориями. Конечно, я слышал, что крысы могут при случае загрызть человека, но о мышах в этом плане история умалчивает.

Первые три дня животные благополучно опустошали машины подавления, избегая назначенной кары, но на четвёртый день в двух мышеловках лежали отрубленные хвосты, а в третьей — хладное тело очень маленькой мыши. Всё это выглядело весьма печально, а ко всему прочему, сопротивление получило своих героев и мучеников.

Я предал останки водному погребению в унитазе и специальным указом отменил в государстве смертную казнь.

Следовало попробовать несмертельные виды оружия, и, поскольку Гаммельнского крысолова в окрестностях не наблюдалось, да и не нужна была иностранная интервенция для решения внутренних проблем, я купил липкой бумаги для мух и обклеил пол вокруг возвращённой мисочки с сухарями. В пять рядов. Ну, вы понимаете ход моей мысли.

Но и этот план провалился. Наутро вся бумага была истоптана чёрными следами маленьких лап, было и несколько отпечатков задов с хвостами, но сами мыши не имели места быть. Ну, хотя бы ушли с чистыми лапами.

Я с трудом отодрал бумагу с полу и взял тайм-аут. Ночами я мрачно лежал в Диктаторской, измышляя разные изощрённые штуки, а оппозиция бесчинствовала в кухне, гремя вилками и ложками в стаканчике, и требовательно топала под дверью. Бездействие власти всегда вызывает брожение в обществе, выливающееся в беспорядки и демонстрации.

Наконец, на третью ночь решение было найдено. Все кружки, какие нашлись в доме, я поставил на пол кверху дном, а краешки их подпёр монетками на ребре — старыми рублями, но не теми, которые огромные, а которые медные. Под каждую кружку я положил бесконечно заманчивые сухарики, шкурки от сосисок и корки от сыра. И со спокойной душой лёг спать.

Утром, закурив трубку, я обошёл дозором свои владения. Почти все кружки попадали с монеток, под пятью из них слышалось возмущённое сопение, а из-под одной торчал печальный молчаливый хвост. Машина подавления заработала!

Я аккуратно, подводя картонку под кружку, перенёс содержимое всех кружек в трёхлитровую банку с прогорклым горохом и восторжествовал. Теперь там сидели шесть мышей, две отчаянно подпрыгивали, пытаясь выбраться, остальные молча буравили меня через стекло ненавидящим взглядом старых подпольщиков.

— У нас многопартийная система, — сказал я им с восточным акцентом, попыхивая трубкой, — одна партия у власти, остальные — в тюрьме.

Мыши молчали.

Следующей ночью попались ещё четверо, потом — двое, но двое же и сбежали из банки. Памятуя побег Петра Кропоткина из Шлиссельбурга, я не удивился, но вспомнил, что нельзя держать политзаключённых в столичных тюрьмах, и тем же утром банка с оппозицией была отправлена в Сибирскую ссылку — высыпана в помойку у дома. Следующим утром туда же отправились два давешних беглеца, вновь попавших под кружки. При плохо поставленной боевой работе подпольщики не склонны учиться на ошибках и проваливаются на одном и том же.

Целую неделю после этого ловушки оставались пустыми, но кто-то исправно питался приманкой. Видимо, это был последний оппозиционер, потому что опустошались лишь одна-две кружки, не более.

Я оставил лишь одну кружку, оперев её на новый полтинник — колбасная шкурка исчезла и из-под неё. Не сработали также и десять, и пять копеек, причём под кружку с пятаком революционер провокационно нагадил.

Оставался последний выход, и если бы он не имел успеха, пришлось бы в корне менять тактику. Я поставил кружку на копейку, а сам лёг в комнате читать. Позорное сочинение называлось «Вероятностный Человек» и претендовало быть научной фантастикой. Конечно, не пристало Диктатору Мира читать такое, но чего не сделаешь в борьбе со сном! Всё-таки к утру я задремал, и мне снились мыши, ползущие вверх по мусоропроводу и скапливающиеся в ожидании под дверью. С суровыми мрачными лицами. Я проснулся в холодном поту от тихого звонкого удара на кухне. Словно кружка упала с монетки. Семь утра.

Не веря счастью, я босиком вбежал в кухню, поджимая пальцы на холодном полу. Откатившаяся монетка лежала посреди пола. Под кружкой было тихо. Я постучал пальцем по донышку и услышал неразборчивую грязную ругань в ответ.

Горячий крепкий чай (с сахаром) и яичница с ветчиной (из трёх яиц) — что ещё надо Диктатору для первого завтрака в покорённой и умиротворённой стране? Медленно и с наслаждением я трапезничал, обдумывая дальнейшую судьбу последнего оппозиционера. Наконец, решение пришло. Досмаковав чай с ватрушкой, я встал из-за стола и, переложив сигареты из пачки в карман куртки, наколол ножиком в картонной коробочке дыхательных отверстий. Туда и был со всеми предосторожностями помещён бунтарь — на диво маленький мышонок с розовыми пятками и хвостом. Он мужественно вырывался.

Всю дорогу до метро моя душа тихонько пела. Я зашёл в один из продуктовых магазинчиков, что у станции. Сонный народ толпился у прилавков в нерешительности, на него смотрели молоко, хлеб, пиво и столь же сонные продавщицы. Люди мучительно припоминали, кто они, где и зачем.

Открыв пачку, я вытряхнул мышонка на витрину-холодильник за спинами покупателей. Тот, счистив с морды крошки хлеба, окинул округу испепеляющим взглядом чёрных бусинок. Словно некий Лев Троцкий на брегах некой Испании. И шмыгнул в щель меж стеной и витриной.

Уже выходя из магазина, я услышал сдавленный женский вопль — оппозиционер начинал новую карьеру. Я понял, что всегда считал депортацию лучшим из методов политической борьбы.

Однако же, тяжеленько оказалось диктаторствовать. Не лучше ли отставка? И пожизненный пост сенатора? А вот фигу!

1998

Опыт любви

За окном было мокро. Гудение машин на окружной сменилось шипением по лужам, мелюзга легковушек медленно обтекала лоснящиеся под дождём фуры, в просторечии «диплодоки». Пробка. Диплодоки тоскливо ревут в тумане. В форточку вливался туберкулёзно тяжёлый воздух, как из холодной бани.

Я в пятый раз устанавливал Windows. Компьютер, глубокомысленно урча, время от времени задавал идиотские вопросы, на которые я терпеливо отвечал. Шло время. Наконец, он сообщил, что всё сделал, и смиренно попросил перезагрузить его. Удовлетворив эту его просьбу, я ещё минуты три наблюдал за дебильными коловращениями, пока он не выкинул весёленький синий плакатик в знак того, что не может найти некий VFAT, без которого ему скучно и работа не клеится. Я добро улыбнулся и, неспешно поднявшись из кресла, попытался скинуть компьютер на пол, но он изо всех сил уцепился резиновыми лапками за край книжной полки и тем спасся. Взяв себя в руки, я поставил увечного на место:

— Что же мне делать с тобой, идиотушка?

Он не ответил. Собственно, я и сам прекрасно знал, что делать. Ещё с вечера я договорился с Иваном Тореевым, что с утречка отвезу ему винчестер для лоботомии и прочего вразумления, и, в общем-то, я уже давно должен был быть в пути, так что вскоре окровавленный и ещё бьющийся хард-диск был упакован в пакет из-под молока и водворён во внутренний карман пальто, а я, уже в шляпе и ботинках, забегал по квартире в поисках сигарет, но всюду попадалась лишь початая пачка Рустова «Честерфилда». В конце концов я, выматерившись, утянул её и бегом выскочил из ненавистного обиталища.

Более-менее я успокоился лишь уже на полпути к метро. Закурив, я сбавил шаг. Ведь правда, на самом деле всё не так плохо. Более того, всё просто замечательно. Просто пиздец. Ведь я же всё-таки не разбил компьютер! Да и на улице стоит моя любимая погода: туман и морось, день чудесный, а мои ботинки не промокают. И в кармане звенит денежка, вполне достаточная для чашки кофе, что в сложившихся обстоятельствах просто-таки восхитительно.

Правда, в Москве не осталось более демократических мест, где бы варили настоящий кофе. Был раньше маленький жральничек на улице Двадцать Пятого Октября, где тётя Наташа варила сей дивный напиток на замызганной электроплитке, наливая кипяток из нечистого чайника — отменно вкусно и всего за две тысячи рублей. Теперь его закрыли, но вместо того, чтобы просто и достойно взорвать здание, в том же подвальчике позорно разместили «Русское Бистро». Жаль.

Подвальчик назывался в народе «Лесная Газета», по имени расположенной рядом редакции соответствующей газеты, столовкой коей он и являлся. Существовал потайной ход из жральника в редакцию, я иногда пользовался им, бегая в редакционный сортир. Там водились изумительные черновики статей — образчики столь чистого и мощного маразма, что меня так и подмывало найти где-нибудь на лотке эту самую «Лесную Газету» и посмотреть на это в отредактированном виде: хоть орфографию они там правят или прямо так печатают? Черновики хорошо шли под кофе с трубкой. Побитые столы с пепельницами, над ними ископаемая табличка: «Не Курить». А еще очень здорово было взять к кофе сто грамм «Слнчева Бряга»- горлодёрная такая штука за четыре тысячи. Изготовитель утверждал, что это бренди.

За этими приятными воспоминаниями я не заметил, как оказался на автобусной остановке у метро. Где-то в глубине большой отсыревшей толпы неявно возвышался эфемерный стеклянный горбик самой остановки. Судя по всему, а более всего — по мрачным безмолвным лицам, автобуса не было уже давно. Я обошёл народ и встал со стороны дороги, так, чтобы только машины мне ноги не отдавили. Человечество теснилось на бордюре и глядело на меня неодобрительно. Но, извините, что делать? Я всё-таки хотел уехать на первом же автобусе, а не на третьем или девятом! В нашем жестоком мире иногда приходится быть задницей.

Меня интересовал 144-ый автобус, потому что он останавливался как раз у дома Вани Тореева, а 227-ой и 281-ый, как ни старались, но сворачивали-таки к Юго-Западной, не дотянув всего чуть-чуть, и с них приходилось пересаживаться. Так что я возблагодарил Джа, когда именно 144-ый показался из-за поворота и остановился у моих ног. Толпа колыхнулась, подалась вперёд и, слитно ухнув, закинула меня в двери. Нутро «Икаруса» мгновенно набилось под завязку, и сам он, потрясённо осев на рессорах, раздулся, как тюбик с пастой и осторожно двинулся в путь. Большая часть народа, провожая нас несытыми глазами, осталась на остановке — поджидать следующий.

Я уютно встал на чьи-то ноги и, протерев себе в затуманенном стекле маленькую гляделку, впал в привычную транспортную медитацию. Её практикует, по-моему, чуть ли не всё население этого города: наблюдаешь себе проплывающий за окном пейзаж, сто раз уже виденный-перевиденный, думаешь о горячем чае с маковой плетёнкой, о собственном «Мерседесе», а то о женщинах каких-нибудь или о том, как здорово устроишь свою жизнь года через три. А чаще просто ни о чём. И глаза такие пустые-пустые.

На третьей — или второй? — остановке автобус затормозил как-то резко, так что народ, вырванный из медитации, возмущённо зароптал, и люди стали потихоньку выдавливаться на Свет Божий — глазеть на происшествие. Минуты через три вывалился и я. Перед носом автобуса косо стояли не первой свежести бежевые «Жигули», и два новых русских средней руки во всю ширину пальцев втолковывали маленькому и несчастному автобусному водителю, на какие именно немеряные бабки он попал, поцарапав им подфарник. Устрашённый водила в кожаной куртке, чуть не плача, объяснял своим терзателям, что у него расписание, ехать, мол, надо. И вообще, блин, это они у него на дороге стояли. Терзатели наседали, и один из них угрожающе наставлял на маленького человека сотовый телефон.

Ожидая, чем всё это закончится, я отошёл в сторонку, долгим мудрым взглядом из-под полей шляпы окинул серый небосвод и, закурив, почувствовал себя настоящим Хэмингуэем. Это мне так понравилось, что я заложил руки за спину и стал неторопливо внушительно прогуливаться туда и сюда, радуясь старому красному свитеру в распахнутом пальто. Погода окончательно расплылась, и заморосило бодрее. Прошло три ненужных мне автобуса, и большая часть народа укатила прочь.

Я вернулся на поле боя. Ситуация переменилась: из автобуса один за другим повылезли сумрачные пролетарии в непритязательной одёжке, и теперь с тяжелым интересом молча вникали в суть конфликта. Автомобилисты, внезапно оказавшиеся в тесном кольце серьёзных молчаливых мужиков, сразу заговорили как-то тихо и вежливо, а водила автобуса, только что намеревавшийся отдать все наличные деньги и сам продаться в рабство со всей семьёй, ободрился и даже вытащил из кабины какие-то замусоленные квитанции, которые теперь бережно показывал издали новым русским. Пролетарии неспешно переводили взгляд с бумаг на зад «Жигулей», пытаясь, видимо, понять, которую именно из многочисленных царапин оставил там «Икарус». Наконец, один из них вынул из кармана маленький блокнотик, скрывшийся в мозолистой длани и, записав там что-то, спрятал его обратно. Это стало последней каплей. Побледневшие новые русские несмело матюкнулись и, убрав сотовый телефон, под визг шин стремительно удалились.

— Заходите, ребята! — Задорно крикнул водила, по-ковбойски заскакивая в кабину, и мужики неторопливо загрузились в салон. Я от лица Хэмингуэя горячо поздравил про себя рабочий класс с новой победой над буржуазией и сел на свободное место, спиной по ходу.

— Ничего, ничего, они уехали, я им сказал, а то, тоже ещё, моду взяли! — ободрил водила расстроенную кондукторшу и воинственно тронулся с места. Я слышал, как у меня за спиной кондукторша движется по проходу и всё менее дрожащим голосом требует с пролетариев деньги.

— Вы? — Она вопросительно возвысилась надо мной. Настоящая Тётя Эмма, высокая пожилая дама с интеллигентно синими волосами. Рулончик билетов смотрелся у неё на животе инородно. Я показал ей своё вечное пенсионное, уже год как просроченное, и она уважительно тронулась далее. Проводив её взглядом, я заметил стоявшую в конце автобуса девчушку. «Ух ты!» — Подумал я.

Невысокая, с трудом дотягиваясь до поручня, она бодро встряхивала хвостиком русых волос, шумно и весело втолковывала что-то своей сидящей подруге. Подруга-то ничего, какая-то такая никакая, а эта симпатичная, живая, оторвочка такая из одиннадцатого класса, и большое зелёное яблоко грызёт. Настоящая. Реальная. Очень симпатичная. Я передвинулся на соседнее сиденье — видно лучше — и стал откровенно глазеть.

Огромная синяя куртка, джинсовый комбинезон и отъявленные ярко-зелёные кроссовки. Классно! Яблоком оживлённо машет. Нет. Наверное, ПТУ, второй курс, и непременно на швею!

— Нет, а ты ему так и скажи, а то лезет, руки распускает, а сам идио-о-от! А она бе-ме, мол парень ничего-о, то-да-сё, и ничего сама решить не может!

Товарка её слушала, поджав губки, и грустно кивала: видимо, знакомая ситуация. Приблизилась контролёрша.

— А? — Взмахнула русым хвостиком. Как лошадка эдакая… — Ща! — И стала рыться по карманам, а карманов-то много, и там, и тут, и кенгурятничек на пузе, и везде мелочи всякие, календарики, вкладыши от жвачки, расчёска, колечко для волос шерстяное. Полосатое.

— Во! — Просияв, откусила от яблока и показала какую-то белую книжечку. Совершенно не испорченная Шопенгауэром. Я так загляделся, что только теперь вспомнил: челюсть лучше захлопнуть.

Подруга её безразлично, по-рыбьи показала такую же книжечку. Уж она-то точно знала, в каком отделении сумочки что лежит.

Автобус проехал лесом и остановился на «Зоне Отдыха».

— О! Наша! — Спохватилась, и только зелёные кроссовки в воздухе сверкнули — выпрыгнула. За ней аккуратно сошла её подруга. Какие-то незначимые люди вошли, двери зашипели и автобус тронулся. Я на секунду представил себе, как мог бы вдрызг испортить всю жизнь такому живому человечку. Собой.

Вытащив из кармана прайс-лист «Белого Ветра», я попробовал читать. «SoundBlaster AWE-64». Чёрт возьми…

— Эх, саундбластер, саундбластер… — Вздохнул я и протёр себе гляделку в серый дождливый пейзаж.

1997

Опыт работы

Яркий-яркий свет прямо в морду, и кто-то металлически копошится в моей ноге. Громкий бас:

— Анестезиолог, чёрт возьми! Александр Сергеевич, он у тебя проснулся! Аккуратнее…

На лицо мне падает что-то вроде прозрачного вантуза, и я восхищённо засыпаю.

В следуюший раз я пришёл в себя уже в больничной палате с затейливой трещиной на потолке. Остро медицински пахло, на ум приходило таинственное слово «карболка». Больше на ум не приходило ничего: он болел, голова слегка кружилась, и между ушами назойливо звенело. Я выпростал из-под одеяла правую руку и пощупал лицо: да… Здесь нужен скандиск, антивирус и дефрагментация. Кроме массы ссадин и набитых шишек, я ещё и нос сломал, а на лбу прощупывались швы, равно как и за ухом. Трактор, что ли, по мне проехал? Ну не помню, не помню… Какая уж тут память! Я сел на кровати, зашипев от боли: нет, это определённо был трактор. Левая рука в гипсе, и правая нога — до колена. И рёбра слева болят. Опять поломал рёбра. Ну что это такое: только год с целыми походил! Что же это было?

— О! Очнулся! Как это тебя так угораздило, леопард? — оторвался от газеты сосед у окна. Ха! Если бы я сам знал! Помню — велосипед там был. А леопарда я и вправду сильно напоминал, багрово-зелёного. Большими пятнами марганцовки и зелёнки. Скосив глаза, я попытался глянуть на своё лицо. То, что я увидел, тоже было зелёное. Джунгли зовут.

— Доброе утро. А правда, как это я так?

— Профессиональная травма. — Сказал, входя в палату, невысокий мощный грузин с добрыми глазами. Рука в перманентном гипсовом приветствии. — Скажи им, чтобы оформляли несчастный случай на производстве, будут юлить — настаивай, а то потом намучаешься. Хорошо? — он одной рукой подсмыкнул штаны и сел на вторую кровать у окна. На третьей кровати, справа от меня, лежал благообразный безмолвный старичок с капельницей. Хм-м… Случай на производстве…

— На производстве чего? — тупо спросил я.

— Ну, это тебе лучше знать, на производстве чего под грузовик попадают, — рассудительно изрёк грузин, — потом вспомнишь, по себе знаю. Кстати, меня зовут Малхаз, а это — Михаил Юрьевич.

Михаил Юрьевич поправил очки и чинно кивнул.

— А я Павловский. То есть Лёша. А это кто? — Скосил я глаза на старичка.

— Не знаю, — ответил Малхаз, — давно здесь лежит.

— Так, ну ладно, я здесь осмотрюсь пока. — Заключил я, начав осматриваться.

На тумбочке стояла литровая банка куриного бульона с кусочками мяса. Бабушка! Волнуется, значит. «Доведу я её до инфаркта когда-нибудь. Дурак.» - подумал я, вылавливая ложкой отбрыкивающееся мясо. Мясо было вкусно. Судя по содержимому тумбочки, здесь уже все перебывали. Книжка и шоколадка — это Миша с Таней, потому что книжка — Сэй-Сёнагон. Письмо — это Геннадич, его почерк. А вот кассеты — это точно и неопровержимо Руст, так как плейера он к ним не принёс. А спортивный костюм в ногах — это тоже моя бабушка. Вот это хорошо.

Я с трудом натянул штаны и куртку — сокамерники заинтересованно наблюдали за моими мучениями — и заглянул под кровать. Точно. Утка. Нафиг-нафиг. Пока Бог миловал, а в жизни ещё успею попользоваться. «Лучше синица в руках, чем утка под кроватью.» - Кто же так сказал? Не помню… Вообще, много чего не помню. Короче, утка отпадает, но решение надо искать. Потому что очень надо.

Значит так. Если здесь была моя бабушка, то наверняка она забыла свою трость — есть у неё такая добрая традиция. Я ещё раз тщательно огляделся. В ногах кровати была прислонена палка. Отлично, теперь и по нужде можно было, но чего-то ещё не хватало. Ну конечно! Трубка и табак обнаружились в ящике тумбочки, на трубке было несколько свежих царапин — очевидно, того же происхождения, что и мои многочисленные травмы, а табак — нераспечатанная пачка регулярной «Амфоры». Вот это действительно здорово! Джай Гуру! Это тоже, наверное, Руст постарался.

Я встал и, опершись на палку, запрыгал к двери. Господи, как всё болит! Может, это старость?

— Лёша, ты куда? — Озабоченно спросил Малхаз.

— А сортир где? — Ответил я вопросом на вопрос.

— Направо и прямо.

— Ну и я тогда направо и прямо.

— Сам дойдёшь? — Малхаз всё беспокоился.

— Да куда ж я денусь с этой подводной лодки! — я запрыгал далее.

— Если скачет, жить будет! — Хохотнул из-за кроссворда Михаил Юрьевич. Я мысленно пожелал ему Пятигорскую ссылку и Мартынова какого-нибудь: больно прыгать было.

«Или-в-лоб-шлагбаум-влепит-не-проворный-ин-валид!» — Вертелось в голове в такт шагам. Непроворный инвалид — это я. Лоб тоже мой. Пошатывало. Сестра на посту проводила меня озадаченным взглядом, — ещё бы, такая, небось, рожа! — и несмело окликнула:

— Павловский!

— Я! — подскочил я к ней. Она отшатнулась. На будущее следует учесть, что лицо у меня раскрашено в багрово-зелёный, а ещё там есть швы, синяки и шишки. Неотразимо действует на девушек.

— Ты куда?

— До ветру, а что?

— Так тебя же из кусочков склеили! Позвал бы!

— Да ладно! Не мог бы встать — не встал бы. Да и курить в палате нельзя. — Трубка была зажата у меня в зубах. В дополнение к лицу. Очаровательно меняет произношение.

— Ах, ты ещё и курить! Сдай тогда анализ мочи, раз такой отчаянный. — И она вручила мне бутылочку, из-под кетчупа, кажется. Под восхищённо-недоверчивые взгляды, отчаянно скрипя суставами, я ускакал прочь. Эх, мнё бы теперь попугая на плечо, тесак за пояс — и в Карибское Море! Хотя, нет, лучше не надо, для этого ещё и глаз выбить пришлось бы. Таким порядком я бодро ворвался в туалет, смутив робких завсегдатаев с сигаретами, и стремительно заперся в кабинке. Тут мне пришлось решить сложную техническую проблему: дело в том, что, кроме необходимости обо что-нибудь опираться, было ещё много чего, а рук у меня было полторы — на левой не был загипсован лишь мизинец. Очевидно, для того, чтобы, когда под гипсом начнёт по-настоящему чесаться, мне было что отгрызть. В муках.

Конечно же, в конце концов молодость и смекалка взяли своё, и вскоре я уже умостился на подоконнике среди разнообразно увечных аксакалов, раскуривая щедро набитую трубку. Головная боль почти прошла, остался лишь лёгкий звон в левом ухе. Я смаковал ароматный дым, и вскоре в прояснённом мозгу всплыла загадочная картинка: я мчу на велосипеде по заснеженному шоссе, и вдруг — надвигающаяся морда грузовика. Фура какая-то, то ли «Вольво», то ли «МАН». Интересно! Это что я, курьером, что ли, работал?

— Не подскажете ли, уважаемые, какое сегодня число?

— Среда! — Сообщил аксакалы после непродолжительного, но бурного совещания.

И что это мне дало? Ничего это мне не говорило. Среда. Велосипед. Грузовик. Шоссе. Работа. В сумме даёт шиш и травмы. Я вытряс трубку и направился было обратно, но в дверях на меня чуть не налетела давешняя медсестра, запыхавшаяся и раскрасневшаяся. Очень даже хорошенькая, когда перепуганная. По плечо мне девчонка.

— Павловский! Пошли, пошли! — Она дёргала меня за рукав куда-то книзу. — Там к тебе толпа целая, важные все, как гробовщики, чуть не убили меня, что тебя отпустила! — Щебетала она, а я чуть не падал, за ней поспевая.

— Да погоди, не могу я так бежать, — возмутился я, — я и хожу-то весьма приблизительно!

Она тут же сноровисто и профессионально нырнула ко мне под плечо, и так, опираясь на неё — «Кто под красным знаменем ранетый идёт,»- я и появился в дверях палаты.

У кровати полукругом стояли некие отутюженные торжественные функционеры в тёмных костюмах. Человек десять. Тихонько обсуждали что-то. Наверное, новенький гоночный велосипед, к кровати прислонённый. Оператор с камерой увидел меня первым и включил софит, бюрократы тут же взволнованно заропотали вразнобой и, обступив меня, стали так горячо поздравлять и жать мне руку, что я чуть не погиб. Ничего я не мог понять из их радостных тирад.

Наконец, они расступились, и один из них, видимо, главный функционер, подведя меня за руку к велосипеду, поставил там, щуриться в свете софита. «Вот она, слава.» - Подумал я, вертя головой и тупо щёлкая клювом. Главный отступил на два шага и, откашлявшись, стал говорить речь:

— Дорогой Алексей Павловский, от лица Дорожно-Постовой Службы и Комитета по Тестированию Московской Кольцевой Автодороги хочу вынести вам благодарность за самоотверженную работу в тяжёлых условиях. Также на последнем заседании Комитета было решено поощрить вас именным наградным велосипедом и премией в размере двухсот пятнадцати рублей. И ещё, от имени руководства, разрешите вручить вам памятный знак, — под нестройные апплодисменты он приколол мне на куртку, на левый отворот, какую-то тяжёленькую медальку, — «Лучший Встречный Велосипедист на МКАД в 1998 году»!

Я ошалело посмотрел на награду: на большом золотом круге согбенный маленький велосипедист в профиль нёсся навстречу большому набычившемуся автобусу, серебряному же. И зелёная ленточка…

Разговоры с Ними

Глядя в ночную темноту, я допивал чай и докуривал трубку. Сад лежал смутными тенями, как скрытными мускулистыми зверями. Кусты пользовались темнотой, разминали затёкшие за день неподвижности конечности, потягивались и даже вроде бы переползали с места на место. Если включить фонарик, они враз остановятся, словно ничего и не было, но сейчас в дальнем углу сада что-то усердно шуршало. Дождевые капли стукали по веткам, шелестели листьями. От земли парило и тянуло совершенно одичалым запахом, зелёным и смолистым, словно земля двинулась рассудком и жужжала про себя: «Эх, из меня завтра такое вырастет!». Трубочный дым осторожно втискивался между влажными волокнами запахов, пытаясь подняться кверху. Да, точно, завтра вырастет, и именно такое. Грибы попрут. Точно попрут.

Трубка захрипела влажными табачинками на донышке, и я, выколотив её о колено, вернулся в дом. В доме тоже было темно, но тепло и уютно. Чай уже совсем остыл, я выпил его залпом и выставил кружку за форточку — мыть лень, а тараканов плодить не след. В кружку звонко упала ядрёная капля, и в приоткрывшуюся щель засунулся тёплый мокрый хвост ночного воздуха, коснулся лица мехом. Отчётливо пахнуло шишками. Ох, какие грибы завтра попрут! Нутром чую!

Прикрыв форточку, я разделся и залез под одеяло. Одеяла было мало, в левый бок дуло.

— Отдай одеяло, — сказал я, дёргая уголок, — у тебя там ещё спальник есть.

— Не отдам. — тихо прогудела она.

— Давай-давай, нечего жмотничать, а то пятки щекотать буду. — Пригрозил я. — А я завтра с утра за грибами иду.

Одеяло неохотно подползло ближе, и из темноты меня толкнули пяткой. Вот она, лежит, угрелась.

— Куда тебя в такую погоду несёт, — ворчит, — Ихтиандрушка…

— А представляешь, там вот такие вот грибы будут…

— И с во-о-от таким глазом! Не размахивай руками, одеяло отберу. А я завтра отосплюсь как следует и буду Кримсон слушать. И кисель варить.

— Клюквенный?

— Угм-м…

— Тогда спокойной ночи. — прошептал я ей на ухо.

— Угм-м…

Утро было непроглядно туманным, и кусты продолжали пользоваться невидимостью, ползали, а пьяный смолистый воздух сгустился уже до вовсе кисельной плотности. Я поставил Пасториуса, Portrait of Tracy, как раз под такое настроение, и принялся тягуче собираться. Там, снаружи, упорно сеял дождь, но меня это не пугало. Наша интеллигентная и избалованная семья в вопросе сбора грибов всегда проявляла редкое и пугающее самурайство: мой папа даже в засуху, из безнадёжно пустого леса умудрялся притаскивать ведро лисичек, а его папа, мой дедушка, грибы только что в ураган не собирал. Потому я натянул пальто, поверх него дождевик, влез в сапоги и, увенчавшись шляпой, выполз в туман. Вокруг всё шуршало и цокало каплями, слева свиристела печальная птица, через неделю молчания понявшая, что дождь не кончится никогда.

Всю эту неделю мы сидели здесь, у дома, редко-редко выбираясь за ограду сада, если только за водой к колодцу, да ещё автолавка приезжала, и мы купили хлеба и сгущёнки, а заодно на селян посмотрели. Их было немного, и они в точности повторяли собой погоду. Такое Маринское сидение нас не тяготило, мы вели совершенно растительную жизнь и были довольны — общества друг друга нам хватало с лихвой… Марино стоит в лесу, и первое время я не мог понять, как это по ночам может быть тихо. Машины не ездят. Странно. Но здорово. Я даже не мог представить себе, как выглядит это место в сухую погоду, да и вообще, существует ли это Марино, когда дождь не идёт? По-моему, нет.

Наш древний дом был крайним в деревне, и лес стоял сразу за жердяной изгородью. Там, где сырые жерди осели, через ограду переливалась незаметная тропка, уводя вглубь леса. Говорили, что по ней можно дойти до озера, лежащего посреди обширных верховых болот, часа полтора ходу, и я решил проверить, не врут ли. Лес стоял ошарашенный сам собой, сосны тянулись красными стволами изо мха в низкий туман. Изо всех сил пахло багульником и валерианой, наверное, они здесь росли. Всю жизнь я считал багульник чем-то вроде сирени или черёмухи, и называл так те неясные кусты, которых полно в нашем городе и которые никогда не цветут, а так, просто пылятся и место занимают. А тут оказалось, что это бодренькая такая ползучая травка, рыжая и с тёмно-зелёными лакированными листочками. Впрочем, я остался доволен. Хорошая травка, лучше, чем те кусты.

Метров через сто тропинка как-то расползлась и исчезла, я пошёл напрямик по мягкой хвое и мху. Грибы я ещё не выглядывал, хотя были они: есть какой-то дурной тон в том, чтобы собирать грибы у порога дома, пусть даже их там и косой коси. За грибами надо ходить. И тут я обнаружил, что забыл сигареты. Это было вовсе негоже, я повернул назад, но лес не кончился ни через сто, ни через двести метров. Не туда куда-то я повернул. В лесу стоял шорох, дождь сеялся через игольчатую зелень, мелкий-мелкий, оседал на мху и корнях. Я прислушался. Ничего. В дождь деревня не издавала ни звука: ни собачьего лая, ни людских дел. Селяне повторяют погоду.

Заблудиться здесь в принципе было трудно: если стоять на околице лицом к лесу, то и слева, и справа километрах в десяти наезжены грунтовки, а прямо по курсу лежит болото, тоже километрах в десяти — почти замкнутый квадрат, куда ни иди — куда-нибудь да выйдешь, и потому я пошёл прямо.

Солнца не было и в помине, свет шёл отовсюду, и не было ни единой тени. Кусты стояли совсем нереальные, поседевшие от мороси, и даже под нижними их листьями теней не было. Где Солнце, где Север… Я шёл и шёл, часа два уже шёл, собирая попутно грибы, и словно оставался на месте. Стволы выплывали из тумана в десяти метрах передо мной и молча скрывались позади. Выглядывали сбоку любопытные кусты, бежали рядом, прикрываясь дождевой пеленой — когда им ещё выдастся погулять? Ведро быстро наполнилось моховиками и подберёзовиками, они всюду высвистывали из-подо мха, крепкие и радостные. Сегодня это был их мир.

Впереди тяжело вздохнули, ещё раз, из тумана показалось что-то большое. Ещё два шага, и нарисовался лось. Живой. Настоящий, — я никогда не думал, что они такие большие, — он стоял на своих тонких ногах и, вздыхая, объедал деревце. С блестяших коричневых рогов капала вода. Обернувшись через плечо, он поглядел на меня безо всякого интереса, поглядел большими карими глазами, и неторопливо побрёл прочь. Изо рта у него торчала веточка.

Я безнадёжно осел на пенёк. Веточка. Лось оставил после себя лосиный запах, он тянул его за собой, как король тянет шлейф мантии. Леса помешаны на умножении пространства, они живут для этого. Если на большом поле поставить камень, до него всегда будет близко — километр по прямой, вон он торчит. Все поля маленькие. А если то же поле засадить лесом без тропинок, то он поглотит камень без следа, и будешь ты искать дорогу полдня, да ещё, может, и не найдёшь. Лес водит. Как только скрылась из виду опушка, ему достаточно повернуть тебя в нужную сторону, подсунув пару грибов, да спрятать Солнце — и ты придёшь туда, куда приведут. Человек лесу не хозяин, и он гонит чащу, сечёт тропками и пятнает деревнями, и мусорит он не так просто, а территорию метит.

А сегодня лес под туманом дотёк до самых дверей, затянул тропы, спрятал людские дела и вернул себе власть. Большую власть, ту власть, которую иногда ощущаешь в озере: заплывёшь чуть подалее, и поднимется из глубины тёмный торфяной холод, а берег-то вон уже где, и мирное купание становится чем-то, в чём запросто можно погибнуть. Или когда болото колышется под ногами, и во все стороны торфяник да водяные оконца страшненькие глубокие, насколько взгляда хватает, и понимаешь, почему топь называется Петровский мох: ушёл сюда однажды какой-то Пётр, да голубики-то и не набрал… А мы уж решили, что по всему миру можно разгуливать в кедах. Не тут-то было.

Через полчаса я пересёк следы. Мох был примят сапогами, точно такими же, как мои, и уже начинал выпрямляться. Скорее всего, в этих сапогах был я. Если бы я шёл побыстрее, я бы со мной встретился — такая перспектива показалась мне столь реальной, что я поёжился, озираясь. Лес сомкнул свои края, стал маленькой двадцатикилометровой планеткой, на которой только мох, деревья и багульник, и запах его пьяный, еловый. Здесь никого нет, и как ни ходи, будешь только огибать лесной шар по экватору. Здесь дождь всегда.

Я всё шёл, день клонился к вечеру, свет тихо тускнел. Под ногами зачавкало, а туман стал неторопливо растекаться волокнами. Деревья измельчали, а мох разросся, и вдруг, за какие-нибудь двадцать шагов, я вышел на болотину. Тумана здесь не было, воздух двигался вялым ветерком. Моховая гладь тянулась до горизонта, утыканная кривыми, словно горными, сосенками, видно было всё до самых мелких и далёких кустиков. Соседнее царство. Я не пойду к ночи на болото — небо уже темнеет.

Пришлось вернуться на высокие места. Краем болота тоже не пройти — извилистый он, мысами и островами, запросто будешь нарезать круги около одного из мелких болотец. Я принялся разводить костёр на одном хорошем песчаном холмике. Всё было сыро, даже сушняк разъезжался в труху или податливо гнулся о колено, но под старой сосной, упавшей недавно, нашлись ещё сухие веточки. Вынув нож, я растопорщил их насечками и, составив шалашиком, стал поджигать. Сырые спички мазались о коробок и загораться не хотели, издавая недолжный запах серы. Человеческие дела вообще часто припахивают серой. Не помню уж, с какой спички, но костёр разошёлся, я натаскал гору сучьев от той же сосны, и огонь окончательно ободрился. Я нажарил себе грибов — хорошо, хоть соль захватил, — наелся и заснул у огня.

Проснулся я от холода. Туман ушёл, дождь кончился, пришла темнота, оползла меня кольцами. Костёр тихо сипел последними малиновыми угольками, дымил сосново. Он мне единственный друг здесь, да и то не друг — союзник. Ведь будь засуха, добрался бы до торфяника, затлел бы его, задавил бы угаром… Всё живёт само, ничто не служит человеку. Наверное, это прекрасно и красиво, но не понять мне того сейчас.

— Ой, ой… — позвал от болота тихий женский голос. Мороз хлынул по спине до пяток, и волосы зашевелились, я кинулся раздувать костёр, уговаривая себя, что ничего не слышал, но опять:

— Ой, ой… — тихо позвали от болота, из темноты, которая начиналась в пяти метрах, и в которой были они. Я загородился от них треском сучьев о колено, разведением огня, но это только минуты, а ночь — длинная. Пламя отняло от ночи пару метров, тьма слегка раздвинула свои кольца, но только слегка. Тот же древний, исконный запах багульника и валерианы. Лось пахнет лосем, а лес — так, и оба они — звери, и этот ходит здесь, вон стоит, сразу за границей освещённого круга, всегда за спиной, и ты весь в его власти.

Я сидел у самого пламени, заставляя себя не вглядываться в темноту, и вглядывался. Сучок треснул. Он там прошёл тихо и спокойно, полукругом около костра, и ещё пару раз треснули сучки, там и вон там. Он не прятался, он точно знал, что я его не вижу, и рассматривал меня, одного из тех, кто резал его дорогами до рыжего мяса глины, пятнал кляксами деревень и вырубок. Он не решал, что со мной делать, такие древние не думают и не решают. Ты — внутри него, и его мысли происходят вокруг тебя и с тобой, движением веток и хрустом сучьев, обманом направления и тем страхом, который не твой, а идёт снаружи, куда старше тебя, холодный и замшелый.

Меня колотило. Я был тем, чем был всегда — насмерть перепуганным зверем, прячущимся у маленького огня, и не было во мне ничего наносного, не было гордости, которая иначе не позволила бы писать эти слова, не было складных словесных мыслей и человеческих планов на будущее — не было никакого будущего, и то, что осталось от меня, было мало. Маленькая дрессированная обезьяна без шерсти, комок ужаса в странных тряпках, забывший всё, чему учил дрессировщик.

Шаги прошуршали листьями, и темень подвинулась к костру слева, крутанулась клубом. Тягостным усилием я всплыл из себя, из того угла себя, где я прятался, и ужас закончился, потому что страшнее быть не могло. Просто он стоял там, а я сидел здесь, и нечего больше об этом сказать — это так, и бояться нечего, потому что произойдёт то, что произойдёт.

Я выпрямился и сказал ему:

— Извини, пожалуйста. Я ведь дурак, не верил, что ты есть, считал себя сильным. Ты старше. Ты здесь хозяин, а я гость.

Колыхнулось, пахнуло холодной волной багульника. Он слышал.

— Я теперь всё понимаю. Не сердись. («А может ли он вообще сердиться?» — подумал я.) Я лишь часть тебя, ты сейчас меня думаешь. Не сердись на свои мысли. Прости пожалуйста.

«Да…»- подумал он, и чешуйчатое кольцо тьмы развернулось пружиной, его не было больше, дым костра сизо-рыжей струйкой потёк вверх, туда, где проглянули звёзды. Тёмная лесная планета распрямилась в большой лес, у которого есть края. Я упал спиной на мягкую колкую хвою, и мгновенно уснул, безо всякого страха, потому что между мной и тем, чего я боялся, не было границы, одно текло в другое, и всё уснуло.

С первыми лучами Солнца я встал и пошёл по древесным галереям обратно к дому, который — я точно знал — был там. Запах багульника затих, и мир ровно и солнечно пах сосновой живицей. Через зелёную хвою виднелось отмытое синее небо, и тени сосен тянулись по белёсому мху. Я знал, что теперь можно набрать грибов, и на околицу вышел уже с полным ведром, а там стояла она, зарёванная, конечно, а как иначе? И совсем не ругала, потому что этим утром я был для неё самым дорогим подарком от леса. А она — для меня.

Трижды подумай, покидая границы людских поселений.

Опыт жизни в Гарлеме

Из дому я, по обыкновению, вышел в дурном настроении. Даже хуже, в каком-то ненаправленно мстительном: в самом деле, что это такое, когда просыпаешься поутру, а за окном уже темно, потому что восемнадцать тридцать три, а в кармане — в одном из множества обшаренных — звенит не более пяти рублей! Ну как это называется? Похоже, лень уже легла в основу моей космогонии.

Так всегда: играешь в войнушку, а потом просыпаешься от стрельбы за окном. Мы радостно играли в богему, рядились в художнические наряды, картинно пили спиртное и храбро курили, а в творчестве более болтали, чем делали.

И вдруг всё — взаправду: и денег нет, и кто-то вены себе там и тут режет, и наркомания — где-то совсем рядом и обыденно, и слышишь: тот помер, та померла, а которые и тебя ещё помладше. А кто-то пьёт. И лишь избранные закончили институт — и как цветок в проруби. Слава Богу, есть пара счастливцев: женились. Впрочем, один уже развёлся. И водки выпивается вдвое больше, чем раньше, а опьянение — тупее. Хорошо, хоть я почти не пью. Неинтересно. А печёнка поутру всё равно болит — от сухомятки. Поздравляю, дорогой Павловский, можешь больше не играть в богему. Уже доигрался.

Хорошо хоть Колюня позвонил, а то бы я себе такими мыслями весь вечер загадил. Зайти Колюня хотел, но мне неудержимо захотелось на воздух, да и картошки в доме не было, так что я забил ему стрелку у «броненосца» и стал тягуче собираться. «Броненосец»- это двухэтажное здание у метро, совершенно военно-морской архитектуры, только что орудия главного калибра на перекрёсток не смотрят, и с неподобающей надписью «Цветы» на бронированном фасаде рубки. Внутри же, как ни странно, действительно цветы. И где-то там через полчаса должен был ждать меня Колюня.

Грацией я сам себе напоминал Франкенштейна, так что готов был как раз через эти самые полчаса, и теперь двигался в направлении метрополитена, нехорошо злорадствуя, что вот, мол, ни в чём не повинный Колюня четверть часа лишних стоит там и мёрзнет.

На фоне злорадства всплыл вдруг тягуче стыдное воспоминание, как Ваня Тореев в последнюю нашу встречу сочувственно смотрел на меня — видимо, слишком худого — и невзначай выспрашивал мой размер джинсов, свои старые отдать хотел, а под конец тихонько положил мне в сумку немножко творогу и кусочек колбасы. Да. Позор на мою лысую голову. Это фразеологизм такой, на деле же шерсти на голове ещё изрядно, только вот ума это ей не прибавляет. Всё, надо остепениться и искать работу.

Под эту мажорную мысль я и вышел к «броненосцу». За стёклами витрин пышно клубились безвкусные цветочные джунгли, по эту сторону стекла с ними трагически диссонировал Колюня, отсыревший и околевающий от холода, но бодрящийся — как голубая ель у Мавзолея. «Цветы»- глумливо значилось над ним. Натюрморт.

— Сволочь ты, Лёха! — поделился он радостной новостью. С его длинного хайра и рюкзака стекали редкие капельки воды — он ещё и под дождём стоял.

— Колюня, я опоздал! — столь же радостно известил его я, на случай, если он вдруг сам не заметил.

— На, — он вынул из тьмы полбутылки «Клинского Тёмного», — всё выпил, пока тебя ждал.

Я с наслаждением отхлебнул тёплого крепкого пива и, закрыв глаза, простил миру, — так уж и быть! — три-четыре прежних обиды.

— Сейчас мы, господин Харитонович, на рынок сходим, — сказал я, — надо курева да картошки купить, а потом ко мне, Руст, наверное, уже там будет.

Не думаю, чтобы Колюня так уж сильно всему этому обрадовался, но последовал за мной без бурчания и рассуждений. Мы перешли дорогу и спустились в подземный переход.

Там, в относительном тепле у табачного киоска, я неизвестно зачем долго глядел на витрину, на которой меня мог интересовать только «Беломор». Наверное, отогревался. С мокрого Колюни быстро накапала лужица. В переходе витал глухой шум, ропот массы проходящих туда и сюда людей. Господи, и ведь почти все непонимающие! Идёт и не понимает. Уж не знаю, что он там не понимает, но идёт и даже не задумывается. Видно.

— Лёх, давай быстрей! — Возмутился, наконец, Колюня. Я спохватился и, поспешно купив «Беломор», зашагал по переходу на рынок. На ходу я вынул папиросу и, обмяв мундштук на аккуратный прямоугольничек, закурил. Солоноватый дым бодрил, хотя и говорят, что курить натощак — только нервы портить. Один нехороший знакомый сказал мне как-то, что обминать беломорину в прямоугольник — снобизм. Я, конечно же, возгноился, но про себя отметил, что полностью согласен. Сноб, Sine Nobilis, лишённые достоинства, городская чернь. Если бы этот термин придумали русские, то определение ему было бы: «Лишённые достоинства, а туда же — выпендряются!» Да, замысловато обминать мундштук беломорины — выпендрёж. Как и прикуривать её от Зиппы. Но уж вот уж так уж сложилось! Извините, традиция!

Мы вынырнули на поверхность в эпицентре нашей огромной оптовки и двинулись к её овощной окраине. Последние покупатели бродили между смутно электрифицированными рядами в поисках не вполне ещё синих кур и селёдки подешевле. Но лишь у овощных лотков я в полной мере осознал свой просчёт. Дело в том, что в наших широтах по ночам обычно темно, а электричества в овощных рядах нет.

На открывшемся нам обширном пространстве смутными громадами высились грузовики, тени с мешками перебегали от одного к другому и о чём-то тихо гортанно договаривались, блистая глазами. Мне это напомнило некий заговор. Заговор Фиеско в Генуе. Тут же сноровисто курсировали какие-то бабушки, явно оснащенные ночным видением, и бодренько торговались с последними продавцами. Я тоже не терял надежды и рысью бегал от лотка к лотку, но тщетно. Темно было.

— Лёх, ты что-нибудь видишь? — Нарисовался во тьме Колюня. — Я — нет. Я, наконец, понял, что такое рынок. Это место, где продают маленькие круглые серые предметики. Желательно ночью.

— Да. Пардон, обздался. Ничего не видно. Типа как «махнёмся не глядя». Ну ладно, проживём мы без этой картошки, может, Руст чего поесть купит.

И мы двинулись к выходу, к дальнему, так как прошли рынок почти насквозь. У ворот стояли «Жигули»-шестёрка, из приоткрытой форточки таинственно доносилась восточная музыка, некие приглушённые голоса, огонёк сигаретный там прыгал. Мне показалось, уж не знаю, почему, что в машине сидит человек одиннадцать. Представилось, как там внутри дастархан ковром застелен и кальян дымится…

Но тут мы вышли с рынка и повернули вдоль его ограды обратно к дому. На автобусной остановке мент хлопал по карманам прилично одетого дядю и дудел грубым голосом, дядя ответно дудел голосом вежливым. Наконец, мент отчётливо гуднул уже где то позади: «Пройдёмте!» И повёл несчастного дядьку к машине.

В ту же секунду вдали показался бешено несущийся навстречу нам человек, и через несколько мгновений, размахивая руками, пролетел мимо. Вблизи было видно, что на самом деле он настолько пьян, что просто остановиться не может, и сколько он уже так бегает — тайна велика есть. Бежал он наклонившись вперёд под острым углом, и метров через десять, споткнувшись, с размаху упал ничком в лужу, как раз за спиной мента, сажавшего задержанного интеллигента в машину. Страж закона лениво обернулся, глянул на недвижное тело, обошёл своё авто и сел за руль. Тело не двигалось. Мы с Колюней неуместно и глумливо расхохотались. Мент одарил нас тяжёлым взглядом и уехал.

— Отчаянно мужик бежал. Просто-таки всё отринув. — Констатировал Колюня.

— Да, есть такой момент. — Согласился я, и мы зашагали далее. У подземного перехода о чём-то тихо спорили три яростно жестикулирующих грузина. И едва мы миновали эту троицу, как за спинами у нас раздался такой отчаянный вопль, что мы обернулись похолодевшие, ожидая худшего: двое грузин, вцепившись друг в дружку, с боевыми выкриками носились по пятачку перед переходом, нанося удары всеми частями тела. Третий же опасливо выглядывал из-за киоска. Всё вокруг как-то невзначай опустело, лишь мы с Колюней остались нагло глазеть на неистовое побоище. Впрочем, уже через полминуты бойцы утомились, и жизнь снова вошла в привычное русло. Грузин из-за киоска присоединился к беседующим товарищам, и все трое многозначительно поглядели в нашу сторону, так что мы мгновенно приняли прогуливающийся вид и поспешно угуляли прочь.

Метров пятьдесят мы шли молча, и в мире, казалось, всё было спокойно. Внутри меня всё хихикало. Миновав хлебную палатку, я вдруг понял, чего мне в жизни не хватает.

— Погоди секунду! — Остановил я Колюню, и рысцой вернулся к хлебному окошку за бубликом: последних денег как раз на него и хватало. Сжав в руках тёплое сдобное тельце, я простил миру ещё пару его мерзостей. Мы продолжили шествие.

— Это здорово! — Порадовался Колюня. — Специально ведь вернулся, и не пива там какого-нибудь, а бублик себе купил!

Я скромно потупился и попытался было придумать что-нибудь остроумное в ответ, но тут, уже у самого перехода на нашу сторону, увидал у себя под ногами копошащуюся на земле старушку. Две других помогали ей подняться. Проследив по разлетевшимся шапке, палке и кочанам капусты траекторию бабушкиного полёта, я увидал в её начале тянущийся по земле провод, питавший маленькую холодильную витрину. Стоявшая за ней продавщица храбро отбивалась от гневных пенсионерок:

— А шо? А шо? Смотреть надо, где ходют!

Колюня переступил через провод, подчёркнуто высоко поднимая ноги, я же перепрыгнул с разбегу. Уже на другой стороне улицы господин Харитонович иронически подытожили:

— Своим поведением мы сегодня нажили себе кучу врагов.

— Да уж. Но какое конкретное гетто!

— Когда мы в следующий раз здесь появимся, нас линчуют.

— Это точно. Приколотят к рекламному щиту и подожгут!

Я впился зубами в щедро оснащённый маком бок бублика и понял: вот оно!.. Да, мир вовсе не такая плохая штука, как оно кажется с утра. Кайф.

Опыт наблюдения политики

Будильник у меня всегда звонит рано, когда бы то ни было. Доказательством тому то, что встаю я всегда где-то через полчаса после звонка, матерюсь и куда-нибудь опаздываю.

Поэтому я завёл маленькую стайку будильников, а именно три, и если собираюсь куда-нибудь рано вставать, то с вечера ставлю те из них, что удалось отловить по квартире, ставлю с разницей в полчаса. Первый будильник я отправляю в нокаут не просыпаясь, даже если он стоит где-нибудь на шкафу, и ещё полчаса нахожусь в тяжёлом бреду на грани там и тут, до второго будильника, который тихонько и опасливо приводит-таки меня в чувство.

На этот раз я просто решил проснуться пораньше — слишком давно я уже этого не делал за гнилостью жизни. Дай-ка, думаю, хоть раз погляжу, что это такое — утро.

Утро оказалось хмурой штукой. После первого же звонка попёрла какая-то оголтелая жеребятина о том, что сразу за окружной, налево от шоссе, — там, где родник, — стоит сарайчик, во сне именовавшийся «балок», и мы в компании различных, но одинаково тусклых личностей имеем обыкновение собираться там и бадяжить в глиняных горшках чудовищной мерзости варево, напоминающее манную кашу на глинозёме, но воняющую просто-таки непристойно, и пока мы этого обыкновения придерживаемся, нам гарантировано бессмертие. А после варки превращаемся во всяких кадавров.

И вот, сидим мы так, в десяти метрах от нас шумит поток машин, едущих в Москву, кругом котелки с незадавшимся варевом — вроде горшков с детской неожиданностью, в центре же булькает варево задавшееся — и потому балок отрезан от мира непроницаемым серым куполом с грязными разводами, а сами мы вроде бледных сизых жаб, но со складками типа бульдожьих и размером того бульдога поболее — сидим и лупаем глазами.

— Нет, — говорю я своим товарищам, — так нельзя.

Встаю, сую ноги в тапки и иду куда-то, а они провожают меня деревянными глазками. И уже на полпути туда понимаю, что приснилось всё это, скорее всего, из-за неутолённой малой нужды, а посему иду я, видимо, в туалет.

Всё оказалось в точности так. Уже через минуту я стоял в ванной комнате и, глядя в зеркало, оттягивал кожу на лице. Ванная, зеркало и лицо требовали влажной уборки. Я сделал судорожное усилие взбодриться, и дверной звонок застал меня уже за вялым жеванием зубной щётки.

Я смутно удивился проходимости домофона, — обычно гости сначала по нему звонили, — и пошёл открывать. Выйдя в коридор, я осведомился:

— В-в-ву? — И вынул щётку изо рта.

— Колюня! — Издевательски донеслось из-за двери. И неприятно бодро для девяти утра. Впрочем, Колюня — это всегда издевательски и бодро.

Вошёл цинично сияющий Колюня с вечным синим рюкзачком: нашлёпка «Danone», а повыше — расхристанный ангел с надписью «Led Zeppelin». Видимо, опять прогулял школу.

Я протянул ему в знак приветствия зубную щётку. Колюня потряс кудрями и весело заявил:

— Ельцин умер!

Я широко улыбнулся зубной пастой и сказал:

— Колюня, девять утра!

Он принял серьёзный уважительный вид:

— Ну, ты сказал, что к тебе можно… Кстати, десять… А я тебе хлеба к чаю принёс.

— Да можно, можно! А сахару ты не принёс? Мы вчера с Рустом всё сожрали.

— Ну, ты сказал бы, я бы из дому притащил.

— Когда бы я тебе сказал?!

— Ну ладно, я сбегаю, у меня деньги есть. — Колюня вновь воссиял. — А чай есть?

— Нету. — Колюня умел грамотно поставить вопрос, недаром сын историка. Про мой холодильник Руст сказал, что там таракан повесился — в том смысле, что пусто. Когда я закрывал за Колюней дверь, он обернулся и сказал:

— А Ельцин правда умер. Лёх, ты что, не веришь?

— А как же! Умер, умер! Сюда, в этот магазин, который внизу в пристройке.

Я запер дверь и вернулся в ванную.

— Ельцин умер. — Уведомил я рожу в зеркале. Я-то знал цену Колюниным сообщениям. Последние полгода наша с ним главная новость состояла в том, что Том Петти жив. За вечер мы успевали раз десять удивить друг друга этим отрадным фактом, чем слегка смущали непосвящённых собеседников. В комнате заверещал, спохватившись, будильник. Я втоптал его в грязь и поставил чайник.

Потом мы сидели на кухне за чаем, и я грыз суховатый французский батон совершенно целлюлозных свойств. За окном светило предзимнее солнышко, в форточку уползали слежавшиеся пласты вчерашнего табачного дыма. Играл «Вертоград». Колюня вертел лёгкий британски необязательный разговор для five oclock tea, но с лёгкой остренькой шизинкой. Что-то об «Артели» и «Авантюристах», звал в клуб «Бедные Люди», изредка прибавляя звук магнитофона в излюбленных местах. Подо всё это муляж батона шёл просто на «ура». Утро перестало быть хмурым. Я притащил из комнаты заначку «Союз-Аполлона», и мы закурили. Шерлок Холмс хранил трубочный табак в турецкой туфле, я же, с поправкой на широту и долготу — «Союз-Аполлон» в лапте. Так сложилось.

Кстати, у Холмса была отвратительнейшая привычка: все недокуренные трубки выбивать на подоконник, а полученный таким образом сиваш смешивать и выкуривать за завтраком. Всю мерзость подобного обыкновения я понял лишь когда сам начал курить трубку. Воистину, Доктор Ватсон был святым человеком с ангельским терпением. Я бы убил.

— Кстати, Ельцин действительно умер. Лёх, я не шучу.

— Да я знаю, знаю, Колюнь…

— Да правда! Я сегодня в новостях видел! Обсудил всё с советниками, оставил Чубайса вместо себя, их ещё показывали в Овальном кабинете, как там ему Ельцин наставления даёт, а потом утопился где-то в Барвихе. В знак протеста. Би-Би-Си права на трансляцию купило.

— Ну да!

— Не веришь? — Колюня, как обычно, чёртиком прыгал на диване. — А давай телик включим, там уже полчаса как передача идёт. В десять как раз началась.

Я изогнул бровь и стал думать. Чёрт те что. Конечно, Колюня со своим юмором известен мне уже давно. За окном пролетел вертолёт.

Но с другой стороны… Солнце зашло за тучку, машины шумели на окружной. Вчерашний табачный дух уже почти выветрился, по ногам тянуло.

Идиотом я выглядеть не боялся — я и так им выглядел, при любом раскладе. Поэтому я просто встал со стула и, закрыв форточку, включил телевизор.

На экране появился строгий диктор в чёрном костюме и серьёзно произнес какие-то заключительные дежурные фразы длинной, по видимости, речи. Его место занял привычный Церетелиево-мещанский декор Овального кабинета, призванный напоминать собой времена Александра Третьего, а зелёными долларовыми тонами — Американский Капитолий. В роскоши действительно утопали крупногабаритный Ельцин и уважительно маленький рыжий Чубайс. Почувствовав себя тупым филином, я часто заморгал и счёл за благо закурить. Сияющий Колюня глядел в телевизор.

Президент значительным медленным движением руки рубил воздух над столешницей и неторопливо, весомо негодовал. До меня доходили лишь некоторые аспекты его возмущения:

— Это абсолютно недопустимо… Потому что это неуважение… Я гарант, и всякие поползновения… Мы не можем, понимаешь, оставить это без ответа, и в сложившейся ситуации это будет наилучшим выходом… И пусть они не думают, что это так просто сойдёт им с рук! Я просто обязан сделать этот шаг в знак протеста! Я решительным образом протестую!

Жмущие друг другу руки Ельцин и Чубайс наплывом сменились вполне среднерусским пейзажем с логотипом Би-Би-Си в уголке. Деревенская улица с берёзками на заднем плане упиралась в реку, оканчиваясь широкими дряхлыми мостками, метров на десять уходящими в воду, в самый центр чёрной заводи, подёрнутой по краям первым ледком. По тёмной воде плыли жёлтые листья, кружились в неторопливых водоворотах. В ярко-синем небе висела пара декоративно-белоснежных облачков. В бездонной лазури.

Камера воспарила ввысь, видимо, на кране, и дала панораму. Половина деревенских изб были загорожены обширным рекламным щитом Кока-Колы с ожиревшим пьющим Солнцем. Посередине улицы красными плюшевыми колбасами на золочёных столбиках был выгорожен широкий, устланный ковровой дорожкой проход, одним концом ведший на мостки, а другим — за границы кадра. За ограждением слитными кучками стояли торжественно подтянутые советники и приближённые, послы — некоторые в парадных дипломатических мундирах с чёрной ленточкой на рукаве. Тут же случайно прогуливались какие-то квадратные люди в чёрных костюмах и тоже с непокрытыми головами — явные охранники. Такие же люди невзначай выглядывали из окошек изб вперемешку с заинтересованными бабуськами в платочках — аборигенками. Непрезентабельных пьющих аборигенов, видимо, временно изолировали — в эстетических целях.

Ближе к воде стояла толпа операторов, сине блестящая могучими линзами. Ещё три утлых резиновых лодочки с телевизионщиками весело кружились в водоворотиках на заводи, пытаясь совладать с течением и уплыть из кадра. Через несколько минут это им удалось, и они скрылись вверх по реке. По тёмной воде медленно проплыло одинокое маленькое весло. Тихонько пели какие-то ностальгические русофильские дрозды. Я заметил, что изо ртов публики валит пар — наверное, они там здорово мёрзли в своих чёрных костюмчиках. Интересно, а буфет у них там есть? Где-нибудь на заднем дворе…

Ещё через пару минут торжественного молчания по толпе пронёсся тихий вздох, и камера отвернулась от реки. В начале ковровой дорожки стоял президент, только что вылезший из сверкающего лимузина с изрядно запачканными колёсами.

Другая камера дала ближний план и показала, как две сверкающие сахарные девочки с черными бантами в косах подносят президенту огромный букет ослепительно белых хризантем. Борис Николаевич с доброй улыбкой попытался погладить одну из них по головке, но она ловко увернулась, и обе сияюще устрекотали прочь. За отъехавшим лимузином обнаружился оранжевый ПАЗик, из которого выгружались домочадцы президента — человек двадцать.

Включилась другая камера: президент шёл вдоль длинной череды советников, крепко, с чувством пожимал им руки, давал какие-то последние наставления. Хризантемы у него уже кто-то забрал. За ним слитным табунчиком следовали притихшие родные и близкие.

Минут через пять он дошёл до начала мостков и остановился. Дали крупный план. Борис Николаевич с задумчивым лицом стоял на фоне серебряной ленты реки, петляющей между пожелтелыми полями. Клин журавлей тянулся к Югу, и ветер развевал седые волосы президента. Он задумчиво приглаживал их ладонью, глядя в осеннюю даль.

Наконец, он выдохнул, атлетически разбежался по скрипящим дощатым мосткам и, оттолкнувшись в конце, тяжёлой рыбкой — руки по швам — почти без всплеска ушёл в воду. Не успели волны сомкнуться над могучим телом, как домочадцы разом сорвались с места, с дробным топотом пронеслись по тем же мосткам и градом посыпались в тёмные воды. Одна голова ещё секунд десять помаячила среди пенных разводов, но вот и она скрылась в глубине — я так и не понял, кто это был.

Река успокоилась, пену унесло по течению и кадр сменился: на опустевшем берегу стоял огромный телохранитель в чёрном костюме с букетом белоснежных хризантем в мощных руках. Крупная слеза скатилась из-под тёмных очков по его непроницаемому лицу. Тихо и печально заиграл Шопен.

— Д-да… — Сказал я, кашлянув, и закурил. Какое-то время мы в молчании — даже Колюня не прыгал на диване — пили чай. Наконец, зазвонил телефон. Выйдя в комнату, я взял трубку.

— Алло?

— Привет! Это Воробьёв звонит!

— А! Привет! — С радостным облегчением воскликнул я. — Ты чего?

— Слушай, ты не против, если я сейчас к тебе приду?

— Давай-давай, заходи!

Я почему-то вспомнил, как в день смерти Брежнева папа позвонил нам с работы и сказал маме: «Ничего страшного, но если будет воздушная тревога, в метро не бегите, оно не спасёт…»

— Захватить что-нибудь?

— Да нет… Хотя… Чаю и сахарку захвати!

— Ну ладно. Где-то через час, наверное, буду.

— Давай!

Я положил трубку. На душе у меня стало светло и покойно. За окном в солнечных лучах пролетел вертолёт.

1997

Религиозный опыт

— Ты знаешь, что «Вадим» на санскрите означает «туман»?

— Да? Здорово! — Сказал Вадим и запоздало пожал мне руку. — Привет.

— Классно! Вычитал сегодня в одной книжке.

— Книжка про индийского Вадима?

— Нет. Про Есенина и Маяковского.

Логика разговора ушла во тьму и схлопнулась в точку. Мы пошли к выходу из метро, Вадим на треть шага впереди, бородатый и какой-то рассеянно-торжественный. Впрочем, он всегда такой. Навстречу валил народ, все с рождественски красными лицами и мокрые со снега, в переходе сыро пахло баней, — по-моему, в общественной бане именно так пахнет, — из-за далёкого поворота в хлёбово голосов мешался меланхоличный гармонист. Мы бодро шествовали по мокрым плитам с зарешеченными лампами дневного света наверху, оставляя по праву руку непрерывный ряд окошек с хлебом, тампаксом и видеокассетами, по леву же — лестницы наверх, на гигантский рынок, Просеменила сверху пригнувшаяся вереница бабушек-сигаретниц с картонными лоточками в дланях — и за угол, от канцелярски синего кителя мента. А дядька с тремя лимонами в руке остался стоять, таинственно поблёскивая восточными глазами. Мент прошествовал. Вавилон. Это здесь. Это про здесь растаман имеет сказать: «Hey ya Mista Vavilonn!». «Mista Pail»… А ведь мы ещё наверх не вылезли. Проплыл, полускрытый потоком народа, гармонист на своём ящике от баяна — стерео из канала в канал. Мы поднялись на улицу в самом конце перехода, уже вне Вавилоно-Шанхая, и остановились. Воздух с мороза казался кристально чистым — вдыхаешь и чувствуешь все лёгкие: расправляются. А день-то! Богоугодный. Солнышко, снег выпал первый, белый ещё, посмотришь так над ним, а воздух блестит на Солнце да переливается — снег ещё слегка сеет.

— Вадим — это здорово.

— Что здорово?

— Ну, про туман. — Сказал Вадим. — Я не знал.

— Да, классно. Интересно, что с другими именами?

— А там не было?

— Откуда, там же про Маяковского! Там просто Хлебников пробежал и изрёк. Так. Кстати.

— А. А другие тоже, наверное. Поискать надо. Хотя, Алексей — это греческое.

— Да, Не повезло. — Греческое имя показалось мне вдруг каким-то малопочтенным. Я закурил «Союз-Аполлон» и спросил:

— А кто они вообще? Типа Иеговистов?

— Да нет, ты что, думал, я тебя к Иеговистам потащу? А с чего ты взял?

— Ну, там, свидетели… Думаю, раз свидетели, значит, чего?

— В суде тоже свидетели, и чего?

Мы оба рассмеялись. Такой юмор на двоих: все смотрят, как два идиота хихикают неизвестно над чем.

— Да ладно, — ещё извинился я, — взбрело что-то в дурью голову…

— Башку. Дурья башка.

— Тем более. Опять же, литература… Так что они?

— Видел бы ты их литературу! Такие гроссбухи из рук в руки… А сами… Да увидишь, люди интересные. Типа Каббалы что-то, короче.

— Непохожие? — осведомился я со страшной гримасой: папаха упала мне на глаза, и, поднимая её, я чуть не въехал окурком себе же в глаз.

— На Каббалу? — Отшатнулся Вадим.

— Да нет. Вообще.

— Это как?

— Ну, как погода бывает нужная и ненужная, а люди — непохожие и похожие.

— А. А это какая?

Я огляделся, щурясь на Солнце, с удовольствием сделал последнюю затяжку и ловко, но неудачно кинул окурок в урну. Дым синим облаком растворился в ярком воздухе. Кругом всё ново и чисто: небо, снег, хотя у метро уже натоптали.

— Ну, дык! Это, конечно, нужная!

— Тогда они — непохожие. Пошли.

И мы пошли. Выйдя с народной рекой из кольца киосков, толпившихся у метро, мы перешли совершенно чудовищную улицу: узкую, но так хитро переплетённую, что машины едут с пяти сторон разом, мигают, сворачивают, а под колёсами у них озабоченными мышами шмыгают пешеходы. За дорогой был ещё один мини-Вавилончик, колхозный рынок, мы оставили его слева и пошли по улочке к окружной дороге. Напротив рынка стоял потёртый автобус, в окнах маячили смурные физиономии в серых шерстяных платках и монументальный нос в бобровой шапке. На ступеньках стоял внушительный мент с каким-то жуткого вида пулемётом, в бронежилете и ушанке армейского размера — где-то с тюбетейку. Вадим засунул руки в карманы, я тоже ссутулился и зачем-то постарался выглядеть максимально непричастным. Так мы и прошли — очень, наверное, подозрительно. А всего-то — проверка паспортного режима, по одному носу в шапке видно. Или спекулянты. Однако что-то боязно. Генетика.

На полпути нам встретился ещё человек в тёплом камуфляже, рослый дядька лет сорока с майорскими усами, он довольно щурился на Солнышке, принимал бутылки, рассчитываясь замусоленной медью. Он стоял в центре сияющего — рыжее и зелёное — стеклянного квадрата из этих самых бутылок.

Вадим мудро посмотрел на него и спросил меня вдруг:

— Слушай, а помнишь ту распечатку о фашизме, я тебе давал?

— Помню, — покраснел я, — извини, забыл. В следующий раз отдам. Там, в общем-то, просто пересказ Бержье, «Мистического Рейха».

— Да? Не читал. Ну, ты отдай, она не моя, ладно?

— Угм… — И далее мы опять зашагали в молчании. Шестнадцатиэтажки у окружной наплывали всё ближе, майорские усы переплелись с фашизмом и бутылочным сиянием, с лицами встречных, и я окончательно замечтался, когда оказался вдруг в гудящем сборище. Мы стояли во дворе крайнего шестнаря, оклеенного сыплющейся плиткой бессильно-голубенького колера. За полосой гаражей шумела окружная, дальше стоял лес, а здесь, во дворе, точнее, на открытом пятачке перед домом, толпилось человек двести, если не триста. Ходили всё больше маленькими группками, без давки, обсуждали что-то тихонько. В основном — серьёзные молодые люди, одетые опрятно и неброско, напоминающие чем-то Вадима. Многие в очках и почти все с истрёпанными книженциями под мышкой, оснащёнными ворохами закладок. На столе доминошников посреди двора были разложены палочки-вонялочки, какие-то брошюры пугающей толщины, слепо отпечатанные мельчайшим шрифтом на серой бумаге, а ещё некие маленькие красные мешочки на жёлтых шёлковых шнурках. Серьёзный дядька в очках в железной оправе всё это продавал. Особенно бодро расходились брошюры, хотя стоили преизрядно. Я сел на скамейку рядом и стал высматривать Вадима, который куда-то запропал. Все были почтенные, как хасиды, но чуток андеграундные, альтернативствующие, типа Ровнера. Катакомбная хасидская церковь. Улица же вдоль гаражей, весь тротуар, была заставлена машинами, непритязательными «жигулями» да сорок первыми «москвичами», но даже и они выглядели почтенно. Вадим обнаружился в одной из крайних группок, он политкорректно улыбнулся мне, помахал рукой, чтобы я шёл к нему, но тут у парадного кто-то прокашлялся в мегафон, и всех как ветром сдуло к подъезду. Я удивлённо поднял бровь, — теперь я понял, как это обычно делают в книжках, — и подбежал к Вадиму. Мы оказались с самого краю толпы, облепившей вход в подъезд. Я подождал секунду, но никто не продвигался. Поднявшись на цыпочки, я разглядел, что стальные двери глухо закрыты, но никто по этому поводу не волнуется. Я двинул другой бровью и порадовался тому, как это ловко у меня получилось.

— Вот сейчас! — Толкнул меня в бок Вадим.

— Заходим?

— Да нет, смотри!

Никто никуда не заходил. Я услышал писк цифр на домофоне и далёкое курлыканье вызова, ещё и еще. Кто-то ответил, толпа разом загудела, но тут же затихла и подалась вперёд. За мной кто-то непрерывно подпрыгивал — низенький, наверное. Ближний к домофону человек, произнеся короткую пламенную речь, совершенно неразличимую за одобрительным гулом, с оглушительным свистом включил мегафон. Что-то не стыковалось. Чего-то важного я не понимал, видимо. Не размахивая более бровями, я подпрыгнул и увидел: оказывается, мегафон приложили к сеточке домофонного динамика.

— Просто секта у них тайная, поэтому он проповедует по домофону. — Продудел мне в ухо Вадим.

— Братья! — Прочувствованно изрёк домофон. — В трудное время собирается наша община!

Следующие несколько фраз были начисто перекрыты взрывом всеобщего ликования, в котором я с большим трудом различил лишь слово «Авва». Домофон выждал паузу и глубоким голосом драматического актёра старой школы продолжил:

— По этому поводу Теофоб Иллюминатор в своей «Апологии Павлина Тирского» наставляет нас, глава одиннадцатая: «Не создавайте подобия жён человеческих ни из песка морского, ни из глины земной, ибо уподобление то»…

В этот момент Вадим схватил меня за руку и, резко выдернув из толпы, стремительно утащил меня на полсотни метров прочь от подъезда, и мы, с хрустом пробив густые и, как оказалось, колючие кусты, рухнули на маленькую свалку запчастей у стены гаражного кооператива. Удивлённо повести бровью я успел лишь уже ткнувшись ей в автомобильный радиатор.

— Блин, вот уж кого не ожидали! — яростно прошипел Вадим.

Его ботинки торчали у самого моего лица, а глядел он в щель между кустами в сторону подъезда. Я развернулся, ощущая рёбрами всяческие карданы, и посмотрел туда же. Толпа, казавшаяся на ярком Солнце бурой кляксой, вытекшей из чернильницы подъезда, всё еще нестройно возглашала некую осанну, левитановски урчал домо-мегафон, но от общей массы утекала уже за угол дома стремительная струйка, потому что с другой стороны подъехал неспешно тёмно-серый «Икарус» с дымчатыми стёклами, и вылезали из него здоровенные дяди в серых шинелях, с прозрачными пластиковыми щитами, с окладистыми бородами из-под шлемов, добро басовито перекликались, строясь в линию.

— Ядрить тую! — Подивился я. — Третий отдел Патриархии!

В ответ всегда корректный Вадим изумительно выматерился, подтвердив мою догадку, и мы стали глядеть далее. Всё больше народу убегало за угол, чёрными кляксами плясали они по склону, уже залитому ребятишками под свои катальные нужды, оскальзывались и съезжали вниз, но было понятно, что, по меньшей мере, половина их уйдёт-таки от второй команды, автобус которой чуть запоздало вывернул из-за угла с этой стороны подъезда. Наиболее трезвые умы, воспользовавшись моментом, просто вышли из толпы, сели в свои машины, завелись и уехали, но большее число пришедших, оказавшись в клещах между двух уже построившихся отрядов, нерешительно стояли отаркой у парадного подъезда. Да. «Размышления у парадного подъезда». Домофон умолк. В наступившей краткой интерлюдии некая старушка с баулами вышла, хромая, из помойки и медленно заковыляла прямо на пластиковые щиты. Через несколько секунд смысл происходящего стал постепенно доходить до неё, и она остановилась прямо перед огромным батюшкой в рясе и с мегафоном. Ещё через секунду понимание обрушилось на неё с такой силой, что старая леди просто перестала быть и куда-то сгинула во мгновение ока.

Батюшка улыбнулся, поправил крест и пробасил в мегафон нечто отменно невнятное. Толпа загудела, зашаталась, и из середины её вылетел по высокой дуге какой-то небольшой предмет, смачно шлёпнувшийся прямо у ног священнослужителя. Батюшка рыбкой нырнул в кусты, цепи щитов присели, но предмет лежал спокойно. По-моему, это была банка сгущенки, кажется мне так почему-то. В следующий миг бойцы третьего отдела бежали уже двумя цепями на толпу, размахивая резиновыми дубинками, а народ суматошно метался в сужающемся кольце, кто-то судорожно пищал кнопками домофона. На первом плане, невдалеке от нас, восставший из кустов батюшка, сверкая на ярком Солнце золотом креста, мрачно отряхивал рясу. Мегафона с ним не было. На третьем плане из окна первого этажа торчали ругающиеся бигуди, очень мещанские.

Наконец, кто-то открыл подъезд, но оттуда лишь вылетели две «черёмуховых» гранаты — видимо, там уже сидели бойцы-третьеотдельцы. Побоище было в самом разгаре — с десяток заломанных сектантов бородатые дяди уже запихивали в автобус, прочие ещё находились в работе, но тут кто-то откинул одну из гранат в нашу сторону, и она, оставляя ярко-белый след в небесной лазури, шлёпнулась аккурат между нами с Вадимом. Кашляя и матерясь, мы выскочили из едкого облака и понеслись вниз по улице к маячившему вдалеке хилому перелеску — ближе в этом голом районе никакого укрытия не было. За нами послышались дробный топот подкованных сапог и тяжёлое дыхание, вскоре, впрочем, отставшие. Обливаясь слезами, я всё же решился оглянуться: два совершенно квадратных дяди стояли в отдалении, опершись на дубинки, и с трудом переводили дыхание, оттянув респираторы с бородатых лиц. Побоище за их спинами продолжалось, впрочем, на левом от нас фланге какая-то группа так бодро пробивалась из окружения, что только бороды в стороны разлетались. Солнце сияло над полем брани. Я повернулся и устремился вслед за Вадимом, который уже Бог весть куда убежал.

Вот, собственно, и всё. А вечером, когда наши глаза, промытые в лесной луже, уже более-менее пришли в норму, в природе потеплело, небо затянуло сереньким, и погода стала абсолютно ненужной. Заморосило.

Таблица для проверки зрения доктора Всеблаго

Вот что мне было бы интересно узнать: есть ли на свете люди, у которых письменный стол не завален всяческим барахлом, как то книжками, дискетами, карандашами и двумя неработающими будильниками? Есть или нет? Я такого лишь однажды встретил, и его стол был гладок, блестящ, юн и свеж. Даже более девственно чист, чем его мозги. Но отсутствие головного мозга — как ни крути, аномалия, посему этот пример мы не учитываем. В общем же и целом человек во всех своих внешних проявлениях норовит смоделировать своё внутреннее устройство, и в случае со столом это получается просто идеально.

Так, мы видим стол, оснащенный горой предметов, из коих наиболее бросаются в глаза CD-RОМ с порнографией, две чашки с высохшими чайными нифилями, три тома Брэма, портрет Боба Марли и несколько непарных носков. Хозяин сидит рядом и что-то кропает на коленке в маленьком блокнотике — на столе места нет. Или спит тут же, на диванчике. «О!» — заключаем мы, сопоставив наблюдения. «Ага!» — доносится из книжного шкафа. Это Зигмунд Фрейд. Он там стоит. И что спрашивается, значит это «ага»? «Ага» из уст Фрейда звучит как оскорбление. Посмотрел бы я на твой стол, старина Зигги, посмотрел бы и посмеялся!

Но нет, хватит. Извините меня за это истерическое вступление, просто я устал, очень устал от многодневной борьбы с архивариусами, библиотекарями и сетевыми администраторами, а более всего — от продирания через самоё содержимое архивов и баз данных. В наше время информация никуда не исчезает, и если даже спалить библиотеку Ватикана, то окажется, что каждая буква каждой книги многократно продублирована ещё где-нибудь — Герострат бы повесился. А всё, что не исчезает, начинает нагромождаться горами и постепенно образует геологические слои безо всякого порядка. Можно собрать всю статистику по Москве, вплоть до почасового изменения населения за последние сто лет, но будь готов: тебя завалят данными ещё о тридцати-сорока Москвах в Америке и Австралии, просто так, в нагрузку, и к Северу от Мытищ запросто может оказаться какой-нибудь Таксон, штат Южная Каролина.

А с медициной ещё хуже. После открытия общей формулы здоровья традиция прервалась, так как все медицинские специальности исчезли, теперь есть просто медики, каждый со своим терминалом в чемоданчике, и учат их совсем не тому, чему прежде. Даже о былой профессиональной иерархии приходится судить по отрывочным сведениям: Уильям Оккам носил звание Doctor Invineibilis, что означает «непобедимый доктор», Антон Чехов был доктором земским, а литературный персонаж Айболит — доктором добрым («добрый» в старину означало «хороший», «профессиональный» или «компетентный»). Вечно так: современникам всё кажется естественным и не заслуживающим упоминания, а мы теперь гадаем, которое звание выше, и какие экзамены сдавали на получение, например, «доброго доктора». Случается и путаница, как с доктором Кинчевым, который, как недавно выяснилось, имел к лечению такое же отношение, как Автово к автобусу.

Но мучился я не зря, мне удалось всё же кое-что выяснить, и вполне достаточно для краткого обозрения. Итак.

О врачах. В старину врачи составляли замкнутую корпорацию, нечто среднее между Масонским орденом и ремесленным цехом, и вступить в неё можно было лишь после изнурительного обучения, строгих экзаменов и торжественного принятия древней клятвы Гиппократа, текст которой хранился в строжайшей тайне: я читал в «Московском Комсомольце» двухсотлетней давности интересную статью, автор которой опросил десятка два врачей, и они все, как один, сказали, что не могут поведать ему ни единого слова из этой клятвы. Вот как высоко ставили медики речения легендарного основателя медицины! Гиппократ, кстати — почти современник масонского Зодчего Хирама, и в обоих циклах легенд — медицинском и масонском — наблюдается некоторый параллелизм, позволяющий говорить об общих корнях.

Одним из основополагающих принципов медиков был отказ от всех форм национализма и шовинизма, вплоть до исповедания полного космополитизма, даже в мифе протагонистами Гиппократа были Гален, Парацельс и Пирогов, а антагонистами — Павлов, Моро и Франкенстайн, то есть люди вполне противоположных национальностей.

Также в медицинской среде, как и у масонов, были весьма популярны иллюминатские настроения. Некоторые ратовали за объединение государств — Орден «Врачи без Границ», например. Почти все медики входили в Комитет Красного Креста и Красного Полумесяца, самая эмблема которого выражала экуменическое стремление объединить христианство с мусульманством.

Но это все частности. В основном врачи, конечно же, лечили людей. Именно это и позволило их корпорации пережить и все ремесленные цеха, и эпоху расцвета тайных обществ, и всякие экстремистские политические партии. Изо всех им подобных лишь медики пребывали во всеоружии в двадцать первом веке. Они были распространены по всему миру: корпорация подписывала с государством договор, например, о бесплатном здравоохранении, а государство позволяло и помогало строить медучилища и прочее. Конечно, государству приходилось проявлять терпимость относительно всяческого экуменизма и «врачей без границ», но игра стоила свеч: здоровье и спокойствие народа дороже.

Медики высокого градуса занимались теоретическими исследованиями, в чём изрядно преуспели: практически все новообретённые заболевания свирепствовали не более чем по три-четыре года, после чего на них находили какую-нибудь зловонную, но действенную управу. Они-то, интеллектуалы, в конце концов и погубили всю корпорацию, прочитав геном и выведя общую формулу здоровья — после создания переносного терминала всякий узко специальный педиатр мог смело нести свой флеботом в музей или на свалку.

Теперь об узких специалистах. Медицинское братство было вовсе не так однородно, как оно может показаться, напротив, оно было чётко разделено на касты по самому идиотскому признаку: по лечимым органам, плюс несколько отдельных профессий, определяемых особо. Представь, если у тебя болит зуб и отдаёт в пятку так, что гениталии чешутся — к кому пойти? Да, глупость, но против традиции не попрёшь, и дело обстояло так, как обстояло, а спорные вопросы вроде вышеописанного решала всесильная Регистратура, нечто среднее между судом и лотереей, отправлявшая тебя к тому или иному специалисту.

Касты различались по авторитету и оказываемому им уважению, как и полагается кастам. Высшую составляли Нейрохирурги, Кардиологи и — особо- Психоаналитики, внушавшие страх и почтение. Они, Психоаналитики, почитали Фрейда и Эриксона. От первого до нас дошли тёмные и болезненные писания, характеризующие его самого не менее ясно, чем его пациентов, а от второго лишь апокрифические Семинары. Представители этой касты владели тайным учением изменения сознания, и настолько постигли человеческую натуру, что избегали общаться друг с другом, видя собеседника насквозь. В поздние времена их авторитет был так велик, что стало хорошим тоном и признаком благочестия ежемесячно исповедаться в Кабинете Психоаналитика. Было даже подозрительно не делать этого. Во время визитов следовало жертвовать некоторые — и весьма значительные — суммы на благо Психоанализа. Этим Психоаналитики и жили, как жрецы при храме.

В следующую, тоже весьма почитаемую касту, входили все остальные Хирурги, Окулисты, мрачные Онкологи и некие Фтизиатры. Туда же иногда относят Ухо ГорлоНосов, но неблагозвучное название вызывает большие подозрения.

К касте, примерно соответствующей индийским Вайшья, принадлежали Педиаторы — лечившие детей, и ото всего разом притом, далее, в нисходящем порядке, Микологи, Рентгенологи и Ветеринары, определённые к животным.

Париями же были Патологоанатомы, заведовавшие трупами, а также презренные Проктологи, Санитары и Нянечки.

Кастовые барьеры блюлись очень строго, но, конечно же, находились оригиналы, особенно среди Психоаналитиков, совершавшие мрачный ритуал распития медицинского спирта в морге с Патологоанатомом и Санитарами. Противоположности, знаете ли, притягиваются. Но это была уже вершина падения, и врачи, уличённые в столь страшном грехе, подвергались бойкоту и спивались вскорости.

Так, в общем и целом, была организована Медицина. Конечно, не всё ещё понятно: например, куда относились и чем занимались Медиаторы, я так и не установил. Но общая картина ясна, и нас не должно удивлять, что Тайный Окулизм зародился именно в этой корпорации, в последнем значительном Герметическом Ордене истории.

Всё началось в 1995 году в 135-ой поликлинике Москвы, когда Окулист Тихон Всеблаго (судя по имени, персонаж вымышленный) решил разработать новую таблицу для проверки зрения. Дело в том, что канонический текст таблицы легко запоминается, так что даже вполне слепой человек, едва разглядев, какую строку ему указывает врач, мог наизусть сказать «НКШИБ!» и оказаться годным, скажем, к службе в авиации. По преданию, кто-то так и сделал, причём именно с доктором Всеблаго, а затем отбомбился сослепу на нашу же береговую батарею в Боспоре. Военные же отбомбились на бедного доктора, и тот, на вынужденном досуге, уже в Минусинске, принялся изобретать такую таблицу, которую бы не запомнил даже сам дон Иренео Фунес.

Довольно скоро он понял, — между нами, мог бы и сразу понять, — что перестановкой знаков ничего не добьётся, и как ни слагай мантры и танка, оно лишь запоминанию служит.

Далее он поэкспериментировал со шрифтами и заново открыл вечную полиграфическую истину, что шрифт пропорциональный и с засечками читается легче, чем его противоположность — но не более того, и потому перешёл к цветам.

Здесь он сумел преодолеть свою нордическую педантичность, и не стал напрасно изгаляться над цветами фона и шрифта, а непосредственно перешёл к орнаментам. Традиционный текст таблицы он менять не стал — видимо, из свойственного всем мистикам иррационального страха перед каноном. Кстати, тот же страх вот уже третью сотню лет сохраняет на всех клавиатурах священные слова Йцукенгш, Фывапролдж и Ячсмитьбю, смысл коих тёмен, и я печатаю на такой же, хотя куда удобнее иная раскладка. Но, как бы то ни было, Тихон Всеблаго принялся вырисовывать фон таблицы. Здесь легенда очень трогательно и правдиво сообщает, что пользовался он темперой «Пентел», и тут же нагло врёт, навязывая в помощники доктору Роршаха и Броуна, к тому времени уже сто лет как опочивших.

Недавно я чудом попал в катакомбы Мангазейских Окулистов (только, чур, вы этого не читали, а я не писал), и там мне посчастливилось видеть священные ксерокопии первых Таблиц Всеблаго. Это большие полотнища, склеенные из листков мягкой бумаги формата А4 со следами пожаров, наводнений и даже человеческой крови. На первом буквы едва просматриваются на фоне цветов и фантастических животных, исполненных в оранжево-синей гамме, которые вроде бы повторяются, а вроде бы и всё новые. Доктор Всеблаго отчасти достиг цели: текст совершенно не запоминается, потому что не читается. Изображение затягивает настолько, что уже не до проверки зрения.

Перед созданием второго варианта Доктор, по преданию, прошёл посвящение в Психоаналитические Мистерии, и это похоже на правду: те же животные и цветы изображены в той же гамме, но столь причудливо растянуты и разорваны, что составляют неопределимые органы чего-то единого. Здесь тоже не до чтения: картина пробуждает сильный и безотчётный ужас, приводящий к медвежьей болезни. К моему изумлению, Окулисты, демонстрировавшие мне её, добежали до туалета даже чуть ранее меня: видимо, таково универсальное действие изображения. Я сильно подозреваю, что Тихон Всеблаго начал посвящение в Психоанализ с градуса Пациента.

Затем я видел третий и последний из хранящихся в Мангазее листов. Он, как мне сказали, практически точно повторяет ныне бытующий Окулистический Канон, но Doctor Mirabilis напутал что-то с пропорциями и толщиной линий, и потому картина не производит вообще никакого воздействия. Пространство примерно метр на метр заполнено неповторяющимся узором мелких деталей красного, синего жёлтого и оранжевого цветов, составляющих образы, не передаваемые никакими понятиями: остаётся лишь ощущение тысячи пристальных глаз, словно таблица на тебе проверяет зрение, а не ты на ней. Но поверх всего этого грубо, по трафарету нанесены традиционные буквы, и они вполне врезаются в память: «НКШИБ», и далее по тексту.

Ещё два варианта хранятся где-то в Карпатских Укрытиях, и один из них, по слухам, убивает любого зрителя. На правду это непохоже: сам-то доктор выжил! Вообще же неуёмный Медик создал едва ли не двадцать канонических орнаментов, но большинство из них погибло.

Тихона Всеблаго ценили и опасались: он работал в заведении под названием ИТУ-312, и его усиленно охраняли, в легенде говорится даже о каких-то вышках с собаками, но это явное заимствование из ранних преданий о Маутхаузене. Вообще, чертовски трудно отделять правду от вымысла в этих легендах!

Одни говорят, что Мир охраняли от Доктора, другие — что Доктора от Мира, но, как бы то ни было, всё оказалось тщетно. Наступило 17 января 1998 года. Этот момент все легенды описывают подробно и одинаково. К тому времени Доктор уже три недели соблюдал строгий затвор в крошечной келье с зарешеченным окошком, и даже еду ему подавали через маленький лючок в металлической двери. Непросто, наверное, было решится на такое подвижничество, но это себя оправдало. Доктор Тихон Всеблаго в великой тайне расписывал простыню со своей кровати, работал он ночами, ощупью и по памяти, опасаясь, видимо, что днём нескромный взгляд и некстати высказанное мнение сведут всю работу на нет, а с наступлением утра прятал ткань на теле. Сам он не видел своего труда, а ночью, определясь по шероховатостям краски, продолжал чертить образ, столь ярко стоявший перед внутренним взором.

Наконец, наступило утро, когда он счёл работу оконченной, и рискнул расстелить ткань на полу, чтобы уже при свете нанести текст таблицы. Каково же было его изумления, когда в лучах восходящего солнца он не увидел ни простыни, ни рисунка! Даже сандалии, которые он случайно накрыл тканью, стали незримы! То есть не то чтобы прозрачны, а незримы: взгляд скользил, не находя, на чём остановиться, словно и не был пол ничем застелен. Так незрим карандаш, который ты ищешь, проклиная, по всей квартире, а он лежит на самом видном месте, у сахарницы, и ты просто его не замечаешь. Отличие лишь в том, что у карандаша незримость случайна и преходяща, а у Простыни Всеблаго — намеренна и постоянна. Успех превзошел ожидания до такой степени, что знаки таблицы оказалось просто не на чем чертить, да и незачем, потому что зрение незримой таблицей не проверишь.

Но тут подошло время завтрака, и послушник (в некоторых версиях «охранник») загремел ключами у пищевого окошечка. Доктор ощупью схватил небывалую простыню и тщетно попытался запихнуть её под одежды, но только запутался в невидимых покровах, так что предстал взгляду послушника укутанным с головы до ног в расписное полотнище. На секунду ему показалось, что его тайные труды будут прерваны вмешательством непосвящённого, но произошло инако.

Послушник вдвинул в окошечко алюминиевую мисочку перловой каши — основной пищи отшельника, и доктор испуганно затаился, надеясь что служитель этим и ограничится, но дотошный юноша, обеспокоенный странной тишиной, вскоре заглянул в отверстие. Доктор инстинктивно прикрыл голову краем простыни, и, как легко можно догадаться, исчез из виду, подобно давешним сандалиям. Послушник-охранник, обнаружив мнимое отсутствие столь бережно хранимого гостя, впал в нервное возбуждение и, принявшись отпирать дверь, громко закричал: «Alarm! Alarm!» (Повествователи все до единого вкладывают в уста юноши именно это неподобающе немецкое выражение, что снова отсылает нас к легендам о Маутхаузене).

Вскоре в двери шумною толпой ворвались остальные служители ИТУ-312, но, обежав вокруг остолбеневшего Доктора Тихона Всеблаго, ринулись искать его в иных местах.

Всё ещё недопонимая происходящее, Доктор последовал за ними, и некоторое время они так и носились вереницей по извилистым коридорам, пока все вместе не выбежали через «проходную» прочь из здания, Лишь здесь воздух свободы прояснил сознание медика, и он счёл за лучшее удалиться прочь по направлению к городскому вокзалу.

Здесь я всё-таки должен отметить, что Доктор Всеблаго дополнял свой художественный гений редкой медлительностью мысли, и его ангелу-хранителю пришлось, наверное, немало попотеть, вызволяя незадачливого праведника из самых дурацких ситуаций — и в других преданиях тоже. Так, по пути к вокзалу он зашёл в хлебную лавку, где решился скромно позаимствовать себе пропитания, пользуясь новообретёнными способностями, но в давке ему наступили на простыню, так что кусочек её оторвался, и по сей день Окулистический Канон недосчитывает левого нижнего уголка, что, впрочем, не так уж важно — всё равно никто не ходит, завернувшись в покрывало, потому что гораздо удобнее сшить из него Окулистическое Одеяние.

Далее судьба Доктора Всеблаго прослежена подробно и минимум в пяти вариантах, что, впрочем, не смущает его последователей — их мировоззрение допускает любые нарушения логики и пространства-времени. Но меня смущает. Поэтому просто сообщу, что Тихон Анастасиевич Всеблаго 17 января 1998 года в два часа пополудни незримо отбыл с Минусинского вокзала в Южном направлении на товарном поезде, а через пять лет, в 2003 году, сгинул где-то в Венгрии во время второй эпидемии Румынского Смеха. Бытуют разные версии его исчезновения, но лично я считаю, что во время эпидемии Румынского Смеха для любого человека более естественно умереть от Румынского Смеха, чем удалиться в Беловодье. Такой вот я рационалист неисправимый.

После исчезновения Доктора судьбы Окулизма оказались в руках весьма немногочисленных и не всегда чистых сердцем последователей, и Учение было запятнано чередой карманных краж, мелких бытовых пакостей и даже несколькими заказными убийствами. Было ещё ограбление сберкассы, было и изнасилование.

Но печатные формы в стандарте CMYK, тайно сделанные Всеблаго в одной из Нижегородских типографий, пережили период духовного падения, и в конце концов оказались в купеческой Мангазее у людей порядочных, которые обнаружили достаточно пламенности и фанатизма, чтобы и Церковь образовать, и жестокую инквизицию в своих рядах провести. Окулисты к тому времени весьма размножились, и зачастую неправедно, так что страна пять лет содрогалась от межокулистических вендетт. Окулистами-асассинами пугали детей и приписывали им все смертные грехи, в первую очередь почему-то Масонство с неизбежными православными младенцами. Вскоре болезненная чистка рядов окончилась, фанатизм угас, и Учение вполне могло бы занять тихое место среди прочих сект, но тут и власти и народ позаботились о снабжении Окулизма мученическим венцом. Я долго не понимал того ужаса и отвращения, которые Окулисты внушали — и посейчас внушают — обывателю.

И вот, не так давно я тихо полировал столешницу в реставрационной мастерской, радуясь своему одиночеству, — я работал в выходной, — одиночеству и обычному своему безмыслию. Не то чтобы я был глуп, не скажу я о себе такого никогда, но где-то за год до того момента я обнаружил, что можно жить и не перегревая мозги, и это оказалось так сладостно, до такой степени приятно, что вот уже тринадцатый месяц я не выходил из блаженного состояния человеческого гумуса. Вот и тогда я попивал пиво и медитативно водил тампоном по блестящей поверхности, нанося замечательно отстоявшийся шеллачок с сандараком на ископаемый, но стойко державшийся шпон, как вдруг дверь, отпертая по случаю летней жары, трескуче хлопнула по стене и тут же с ещё большим грохотом захлопнулась. В мастерскую вбежали грязные кеды и остановились в центре подвала, прислонившись к ветхому буфету и шумно переводя дух. Я почему-то удивился и прекратил работу. Я пожалел, что отвык думать, потому что мозги не пошевелились.

Тишина на улице расползлась голосами и топотом. Кеды исчезли, но появилась голова, взлохмаченная бородатая голова очень испуганного человека — пот капельками стекал по его бледному лицу. Мысль сделала вялую попытку пошевелиться. Определённо, это был Окулист, второй, которого я видел в жизни. Первого я встретил года за три до того, когда справлял малую нужду на Трубной площади за сортиром. Он, похоже, занимался тем же, и струя, появлявшаяся из воздуха и наполнявшая крепнущую лужицу, выглядела весьма эксцентрично. Тогда я воспринял это как некую данность, меня не касающуюся. Так я всю свою сознательную жизнь воспринимал Окулистов и многие прочие непонятки: они — там, я — тут, и баста. Но теперь данность была здесь и явно собиралась меня коснуться. Мысль со скрежетом завертелась всё быстрее и быстрее. Голоса на улице явно относились к Окулисту, и как-то не по-хорошему относились.

— Ищут? — спросил я.

— Ну дык! — выдохнул человек, обретая видимость. Он торопливо содрал с себя одеяние, оставшись в потрёпанных джинсах и синей футболке, и вывернул его наизнанку. Это оказалось что-то вроде рясы до пят, с капюшоном и рукавицами на тесёмочках. Секунду или две он постоял в нерешительности, странно глядя мне в лицо, словно ничего подобного раньше не видел, а потом торжественно сложил мантию в маленький серый свёрток и протянул мне со словами:

— Употреби достойно.

Уже потом я узнал, что это была традиционная формула Окулистов, а тогда я просто остался стоять с тканью в руке, и с отвисшей челюстью наблюдал, как человек пулей выскочил за дверь, а там, видимо, и на улицу, потому что голоса немедля взвились на высокие ноты и вместе с топотом скрылись куда-то вправо.

Мне хватило здравого смысла запереть за ним дверь и, погасив свет, затаиться. Одеяние я засунул в вентиляционную отдушину — на всякий случай. Потом в двери долго стучали, пытались даже выломать, но вскоре, судя по звукам, приехала милиция и разогнала народ. Ещё часа два я сидел в полутьме, и мысли в бедной моей голове носились, как мыши в банке. Потом они успокоились, потому что я всё решил.

Неторопливо я прибрался на верстаке, завинтил бутылочку с лаком и убрал тампон в тампонницу, переоделся в городскую одежду и выкурил сигарету — я всё старался оттянуть момент облачения в Окулистическую Мантию. То ли пугало это меня, то ли что, но, я думаю, вы бы на моём месте тоже не торопились. Мне ни в коем случае нельзя было там и тогда оказаться причастным к Тайному Окулизму: ведь рядом была милиция, и вы представляете, чем это могло для меня кончиться. С нашей милицией лучше не связываться. Да и народ меня бы не похвалил, поэтому существовал только один выход: просто исчезнуть, и как раз это было то единственное, что я с лёгкостью мог исполнить. Я развернул Одеяние, осмотрел кусок пустоты в руках, оделся и тихо выполз через маленькое окошко во внутренний дворик дома, в подвале которого находилась мастерская. Во дворике было пусто и тихо.

Мне бы топать себе к метро, но я, уже заранее зная, что увижу, заставил себя обойти здание и заглянул за угол, туда, куда скрылись те голоса и топот. Тело уже убрали, остались лишь кровавые пятна на асфальте, клочья одежды да меловой силуэт тела с неестественно вывернутыми конечностями. Надо всем этим стоял милиционер и курил. Конечно. Мне неудержимо захотелось курить, но теперь было нельзя.

Странно было идти по улице, странно. На меня никто не наталкивался, я по прежнему был равноправным членом толпы, но теперь я заметил, что люди скользят по мне деревянным взглядом, как по пустому месту, хотя нет, как по газетной тумбе, которую видишь каждый раз по пути на работу. И понял, что так оно было и раньше, и дурацкая цветастая одёжка не ввергла меня в публичное одиночество, а просто сделала его явным для меня. И сто и двести раз я ходил такой же невидимый безо всякой расписной окулистической хламиды.

Не я стал невидим — люди стали видимы, так как я теперь смотрел на них со стороны, а отсюда видно больше, чем из недр толпы.

И то, что я был теперь один против мира, тоже не было новостью: просто до меня слишком поздно допёрло всегда бывшее. А я-то, дурак, только теперь понял, каким страшным делом занимаются омоновцы в переходе метро на Чистых Прудах! Стоят себе обычные парни в идиотских бронежилетиках, которые исправно прикрывают всё то, что тебе не понадобится, если пуля попадёт чуть ниже, стоят, покуривают, плоские анекдоты травят, а с ними покуривает и посмеивается Слухач. Он тоже при форме, старлей, но его слепые глаза прикрыты тёмными очками. Время от времени, затянувшись «Отаманом» и похохотав над очередной сальностью, он невзначай прислушивается к людскому шуму и указывает своей палочкой-стукалкой на какого-нибудь обывателя. Если его сотоварищи обывателя видят, они просто провожают его тяжёлым взглядом, пока он не скрывается в панике где-нибудь за поворотом. А вот что они делают, когда палочка указует как будто бы на пустое место, этого я не знаю и знать не желаю. Окулисты ненавидят Слухачей. Тяжёлой спокойной ненавистью.

А потом я вернулся домой. И вздрогнул, конечно: прямо перед дверью у меня висит зеркало, и неприятно увидеть в нём пустоту вместо себя. Я снял капюшон, над пустотой нарисовалось что-то вроде моего лица, и я окончательно понял Окулизм. Тоже страшненько: предмет неправильной шарообразной формы, сверху поросший тонкой чёрной шерстью, а в целом обтянутый жёлто поблёскивающей кожей, под которую кое-где подложено мясо. Спереди, в середине — продолговатый выступ, заканчивающийся внизу мягкой округлостью с двумя дырочками. Под ним — широкая щель, и кожа по краям её розовая и влажная, а если раздвинуть её края, внутри видны два горизонтальных ряда мелких и острых костяных выступов, а вся полость красная и мокрая. По сторонам же от центрального выступа находятся два ярко-белых слизистых шара с чёрной точкой в середине, обведённой коричневым кольцом. Они почти утоплены в костяных впадинах и сверху защищены двумя мощными шерстистыми валиками. При необходимости шары можно задёрнуть кожистыми плёнками с редким жестким волосом по краю. Всё понятно? Если понятно, то руки я описывать не буду. Да, потом я ещё пригляделся к утюгу на кухне, и оказалось, что он тоже всегда был выше моего понимания.

С тех пор я редко надевал Окулистическое Одеяние, и оно так и лежит у меня в шкафу, свёрнутое видимой стороной наружу. Я научился не пугаться своего лица и пользоваться утюгом, и многим другим вещам, но до сих пор, засмотришься, бывает, на диктора в новостях… Ох, печально, печально… Но не будем о печальном.

Подумай о другом. Советую, например, понаблюдать такую вещь: проникни в метро, вылези на платформу любой людной станции, Октябрьской, например, или Тургеневской, лучше Тургеневская, потому что у неё есть тупик, то есть выход у неё только с одной стороны. Стань в тупике. И смотри: приезжает поезд в сторону Медведково, открывает двери, и три-четыре человека из него обязательно перебегут на другую стороны платформы, вместо чтобы с общей массой идти на переход или на улицу. И уезжают на следующем поезде к Битцевскому парку, то есть в обратную сторону, а четыре-пять людей из этого поезда, соответственно, уедут в сторону Медведково. И так с любым поездом на любой крупной станции. Что делают эти люди? Подумай. Это не так печально, как Окулизм. Хотя, чёрт его знает, может и им открываются бездны. Всюду Мистерии. Всюду тайны.

1999

Гренада

Положение у нас складывается не ахти. Более того, хреновое достаточно положение. В Мукачеве стоит Первая Гвардейская дивизия Харыпов, а из Стрыя на них прут кавалерийские части Уральской Урлы. С переменным успехом они теснят друг друга и прокатываются с боями туда-сюда как раз по нашим местам. Нас они вообще в расчёт не принимают и, вероятно, даже не знают о нас, потому что уцелевших в боях с нами мало, и вряд ли они могут вразумительно объяснить, кто же их тёмной ноченькой порешил. «Мы»- это Нижне-Синевидненский отдельный батальон народной милиции. Официально наголову разбитый в Львовской кампании. Вместе со всей Карпатской Интербригадой. Теоретически продолжающий существовать, поскольку сохранилось знамя, командование и пятая часть личного состава. На практике — батальон наш настолько отдельный и независимый, что вспоминаются времена Разина и Пугачёва, а заодно и Робин Гуда. Местные гуцулы, дополнившие нас почти до двух третей полного состава, привнесли с собой весьма своеобразные понятия о дисциплине и военной тактике. Мы действуем мелкими группами по десять-пятнадцать человек, а для крупных операций типа ограбления враждебного склада собираемся вместе. Два или три раза командиры некоторых групп открытым текстом объявляли, куда именно штаб должен засунуть свои приказы: у них, мол, дела поважнее. Но капитан Зосимов, наш рулевой, за время партизанщины также освоил новые методы руководства, и мгновенно восстанавливал своё верховенство при помощи пистолета, личной охраны и какой-то матери.

Так мы и живём: безо всякого стратегического плана, разбойничаем и отстреливаемся. Здесь ещё надо сделать отступление насчёт Уральской Урлы: те, кто хихикает над бравыми кавалеристами — зря хихикает над бравыми кавалеристами. Вы даже не представляете себе, что такое кобыла-2000. Она в углепластиковой броне с гидроусилителями, поэтому под пузом у неё компрессор, и делает она сто километров в час со звуком старого трактора. Между ушами у кобылы противотанковое ружьё, под нижней челюстью — огнемёт, а на жопе гироскоп для пущей устойчивости. В мозг у неё вживлены электроды, и работает она под Windows CE, благодаря чему нервная, глючная, зависает и дохнет чаще всего от менингита. Своих от неё гибнет едва не столько же, сколько врагов, но оружие страшное. Слава богу, боится электромагнитного импульса, и мы бьём её самодельными гранатами-джеммерами из конденсатора, дросселя и ещё какой-то фигни. Кобыла от них зависает и её можно спокойно пристрелить.

Наш инженер, живущий как раз таки в оккупированном Стрые, говорит, что у Урлы появились новые секретные кони, ламповые и под DOS. Электромагнитный импульс им по барабану, но они страшно тупые и ходят медленно, чтобы не побить лампы, потому в бою неприменимы. А ещё лошади кушают овёс, и прошлой зимой половина из них вульгарно передохла с голоду из-за наших шуточек на коммуникациях. Непонятно только, откуда берутся новые лошади — видимо, у них под Свердловском какие-то могучие конные курятники.

Восточные же орлы животных не мучают, но берут бесшабашностью. От этого они, конечно, несут дополнительные потери, погибая не от рук противника, а от собственной молодецкой удали — и в большом количестве. Но связываться с ними крайне опасно и неприятно: как воевать с человеком, который верит в собственное бессмертие, а на крайний случай — посмертие с пышными гуриями в садах у Горного Старца?

А посередине мы, с автоматами, станковыми ШКАСами и забавными самоделками на транзисторах, которые нам поставляют мастерские Жидского Схрона, то есть расположенные в схроне на горе Жид. В некотором роде, процветаем, но перспектив никаких. Потому что армия разбита и капитулировала, и у Них Там Наверху речь идёт не о Гуцульских Карпатах, а об Уральских, Узбекских или, на крайний случай, Румынских…

Я сидел у костра и тупо тыкал в него палкой в поисках картошки, но попадались только цилиндрики джеммеров, которые там заряжались. От каждого тянулся провод вниз, в лощину ручья, где в воде лежал рельс. Термопара, однако. Ещё в ручье лежало, по моим прикидкам, пять тел, регулярно издававших рвотные звуки — в последней автоколонне оказался яростный узбек с отвратительными химическими гранатами. Он кидался ими. Они взрывались. Последствия — в ручье. Время от времени то один, то другой джеммер сыто квакал, и я выкатывал его в сторону — остывать. Зарядился.

— Надо было картошку позже закладывать. — Подытожил лейтенант Михульский. В этом сочетании — «лейтенант Михульский»- мне чудилось что-то обманное, нелепое, от Хармса, но тем не менее человек с таким невероятным именем командовал нами.

Размышление Алексея Павловского об именах и названиях.

Казалось бы, какая разница, как зовут человека и как его называют? Однако, она есть, что-то такое, скрытое за словами, за смыслами и даже за тем, что за смыслами. Почему, например, «Александр Сергеевич Пушкин» (и никогда — просто: «Александр Пушкин»)? Но при этом: «Булат Окуджава» (а не «Булат Шалвович»)? Есть комбинации двух-трёх простых слов, ни вместе, ни порознь, казалось бы, ни к чему не обязывающих, но тем не менее определяющих место, время и образ человека с точностью до градуса широты, десятилетия и очертаний крыльев носа. Например, «Гордая дочь полковника-южанина»- это отнюдь не Марина Цыбаева из Владикавказа, 1996, а точно и неизбежно Мэри Ли Льюис из Луизианы, 1863. Такие языковые связи мимолётны и недолговечны, и если Пушкин пишет очевидное: «…Бранил Гомера, Демокрита, зато читал Адама Смита и был великий эконом…», то нынешним нам без энциклопедии и словаря возможно понять только «Отца», который «понять его не мог, и земли отдавал в залог.» И если из современника «Ярославна кычет на забрале» вышибало поток слёз, то нам уже пофиг. Ну, поэзия. Ну, кычет. Кукует. Ку-ку. Ну, и?

Есть что-то такое и в «лейтенанте Михульском», что бередит мозжечок, но, чёрт возьми, что?

— Надо было картошку позже закладывать. — Подытожил лейтенант Михульский. Ведь есть же в этом прозвании что-то обманное, нелепое, от Хармса, но тем не менее человек с таким невероятным именем командовал нами. Пятнадцатью человеками. Бывшим разведвзводом. Сейчас он сидел напротив меня и любовно чистил свой «Хеклер-Кох»- автомат причудливой формы и тёмной судьбы, предмет зависти всего батальона. — Сейчас без ужина останемся.

— А мы бы и так без него остались, — ответил я, уловив-таки одну картошку, — здесь половина джеммеров — барахло старое, выкинуть давно пора. Жалеем всё, жалеем, а они заряжаться будут до утра, и через двое суток всё равно разрядятся. Кинешь такой в конягу, и что?

— Кинешь второй. Вообще, надо, конечно, но это же на Магура Жиде топать! Ты их потащишь? — он кивнул на ручей. В ручье икнуло.

— Ну, потом как-нибудь…

— Во-во, «потом как-нибудь»! Третий месяц уже «потом как-нибудь». У нас же вечно «то понос, то золотуха». О, достань мне тоже картошку! Или две…

Я принялся сосредоточенно копаться в углях:

— Ну, во-первых, не «достань», а «найди», а во-вторых где «пожалуйста»?

— А я тебе потом спасибо скажу.

— И я тоже. — Из тьмы выступила белая фигура. Это был наш новобранец, Виталик Цар. Местный интеллигент, славившийся своим пацифизмом и потрясающими подштанниками. Они-то и сияли во тьме. Виталик был мокрый как мышь, потому что из ручья. — Вроде отпустило, и теперь дико хочется жрать.

Михульский сдул последнюю пылинку со ствола и, пугающе стремительно, с хрустом, собрав свой «Хеклер-Кох», прислонил его к дереву. Это было красиво.

— Разрешаю закрыть рты. — Сказал он командным голосом. — А тебе, Виталик, ещё крупно повезло. Во-первых, могли напороться на фосген. Ну, это ладно, сдох бы и сдох. А вот взвод Родченко в прошлом году у Подобовца закидали такими весёлыми американскими гранатками, что они еле ушли.

Театральная пауза.

— Шо за гранатки? — Не выдержал Виталик.

— А их несло всю обратную дорогу, прямо на ходу, а потом ещё две недели. Все Карпаты обдристали. В двадцать пять задниц. Я их видел сразу после этого. В Родченко два метра росту, так вот он тогда весил килограмм пятьдесят, не больше, и был бледно-зелёный. И до сих пор овсянку жрёт.

— Дебильная война! — Возмутился Цар. Его подштанники взметнулись к ручью, и уже оттуда донёсся его трудный голос:

— Усраться за Родину! Блевать за Родину! Боевые лошади-тамагочи!.. Да здравствуют Узбекские Карпаты! Лейтенант, да за что мы воюем? Может, прекратить весь этот бред, да по домам? Ну, будут Карпаты филиалом Уральского хребта, и что? А так, глядишь, ещё и чесаться за Родину придётся! Да забить на всё!

— Рядовой Цар! — Рявкнул лейтенант. — Ты мне дисциплину не разлагай! Проблевавшись, извольте сесть к костру и слушать, что вам скажут. Я орать не намерен.

Рассказ лейтенанта Михульского о том, за что или против чего он воюет.

Павловский, дай мне, пожалуйста, ещё одну картошку. Ага, и соль. Спасибо. Ну, вот, и остальные подтянулись, и Виталик ползёт. Так вот, даже дебилу ясно, что именно эту кампанию мы безнадёжно просрали, благодаря генералам Дрымбе и Шаховскому, пусть земля им будет пухом. И в ближайшие несколько лет вместо ксёндзов будут у нас муллы или партсекретари. Но это всё не важно, а важно то, что мы делаем здесь и сейчас, кто мы такие и кем себя ощущаем. Человек никогда не воюет за Родину, за Сталина и за Юрия Гагарина. Только и исключительно за себя, за то, что ему лично дорого и ценно. Мне, грешному, и Родина, и Сталин, и патриотизм — в слот не впились. Я дерусь только и исключительно за своё достоинство, за право ощущать себя по утрам человеком. Чёрт его знает, может узбеки дерутся за то же, да только не верится, больно уж далеко от дома забрались ребята.

Так вот, для полной ясности, я расскажу, как я начал воевать. Это было почти тринадцать лет назад, и было мне тогда одиннадцать лет с хвостиком. Война к тому времени шла уже три года, и все к ней привыкли. После бомбёжек Львова я жил на задах вокзала, там были сгоревшие склады, и среди них стояло несколько алюминиевых ангаров, почти целых, только стены — в решето от осколков. В моём ангаре лежали мешки с цементом, слипшиеся под текущей крышей в монолит, а в центре его косо торчал вагончик-сторожка, увязший в цементе по окна. В нём была печка, а окна я законопатил всякой дрянью, и жил почти припеваючи. Этот район считался разнесённым в клочья, и с первого дня его уже более не бомбили, а в других районах, бывало, погромыхивало. Только жрать нечего было, и одежды на зиму тоже не было: всё с домом погорело. Каждое утро я тащился через весь город к развалинам ратуши, на площадь Рынок, и просто-напросто побирался. Там было могучее торжище, на котором весь город пытался обменять всё, что было у его жителей на то, чего не было ни у кого: на еду. Там же лежали специально привезённые сбитые самолёты: румынский МИГ-21 и украинская вариация на тему ИЛ-2. Изредка появлялись хорошо одетые люди на джипах — снабженцы армии. Бабки-торговки кидали в них огрызками и подсовывали всякую тухлятину, которую те охотно брали: всё не самим есть.

Несмотря на то, что я торчал там целыми днями, еды мне перепадало мало, и потихоньку, незаметно, я стал голодать. Это я понял уже потом, а так, в процессе, этого не осознаёшь, просто все мысли почему-то начинают крутиться вокруг еды, и люди, и места оцениваются через еду, и даже рай представляется местом, где есть мягкий хлебушек и копчёное сало. А когда тем же страдает целый город — и вовсе ничего нельзя заметить.

Так вот, третьего декабря мне было ужасно холодно, куртка, прогоревшая на спине, не грела и уже четыре дня я неотступно, с краткими перерывами на сон, думал о копчёном сале, и по степени разумности был равен жабе. На рынке мне ничего не подали, да ещё и влетело крепко от пьяного офицера, и я дополз домой голодный, холодный и злой.

Полночи я ворочался, с потолка вагончика капало, снаружи моросил дождь, выла собака, и мысли о сале не отпускали. К утру я принялся тупо бродить из угла в угол уже вовсе в чёрном настроении, пока через пару часов снаружи не стали доноситься какие-то невнятные, но съедобные звуки. Кто-то ел. Не задумываясь, я быстро и бесшумно выскользнул в окошко, бывшее у меня вместо двери, и подполз к краю штабеля цементных мешков. И выглянул вниз.

Там, метром ниже меня, стоял человек в дорогом чёрном костюме, с заляпанными грязью штанинами. Из кармана его торчала антеннка мобильника, а портфель из блестящей коричневой кожи он положил рядом с собой на мешки, достигавшие ему до пояса. Посеревший воротник белой шёлковой рубашки был у него утянут свернувшимся в трубочку синим галстуком. Видимо, он только что вошёл с дождя, потому что от него шёл пар, и он, как и я, дрожал от холода. Но! На мешках перед человеком лежал иностранный глянцевый журнал, а на нём, прямо на журнале, были щедро и неряшливо разложены куски сала и серого хлеба. Человек склонился над ними, так что я сверху видел только коротко стриженый затылок, хватал их обеими руками, уминал и жадно жрал, чавкая и постанывая. Вокруг него стоял зверский дух копчёного сала.

Я глядел на него, и откуда-то изнутри во мне поднималась ледяная ненависть. Этот гад — а тогда я не сомневался, что это был Румынский шпион, жрал моё трудовое, заслуженное потом, кровью и всеми моими страданиями сало! И не просто, а скрытно, втайне от голодающего человечества. Вот такие-то и проели Родину! Ни минуты не сомневаясь, я отполз к вагончику, сунул руку в окошко и вытянул наощупь толстенную стальную арматурину, стоявшую у печки вместо кочерги, и так же тихо вернулся назад.

Минуту или две я разглядывал ненавистный стриженый затылок с чёрным волосоворотом на румынском темени. Затылок ходил ходуном и пах потом и копчёностью. А потом, размахнувшись, я влепил со всей дури арматуриной в самый его шпионский волосоворот, в темя. Он резко разогнулся, и зыркнув на меня уже мёртвыми серыми глазами, мягко упал на спину. И умер. А я неторопливо слез с мешков и доел его сало и хлеб.

Досыта я не ел уже давно, поэтому чувство голода прошло мгновенно, и ум тут же прояснился. И до меня дошло, что я сделал. Будь я постарше, помладше, или проживи я предшествующие тому два года как-нибудь иначе, я бы рехнулся или повесился бы. Но тот я который был там, этого не сделал. Я тогда просто очень расстроился, сел рядом с трупом и стал думать о жизни. Я долго разбирал, что написано в его документах, — читал я плохо, — но выяснил, что он, похоже, не был Румынским шпионом, и вообще шпионом не был, а был просто заблудившимся белорусским коммивояжером, двадцати четырёх лет от роду. Слава Богу, без жены и без детей.

И вскоре я всё для себя решил. Если достойного житья не даётся, надо жить достойно самому, своими усилиями.

— И что было дальше? — спросил Виталик после некоторого молчания. Михульский усмехнулся:

— Я хату оставил, пошёл воевать, чтоб землю Гренады крестьянам отдать. А через полгода добыл себе свой «Хеклер-Кох».

1999

Radio Svoboda

Дряхлый грузовик скрипел, трещал и собирался развалиться на первой же остановке, поэтому мы не останавливались. Ехали мы медленно, и им на своих Лендроверах ничего не стоило бы нас догнать, но, во-первых, они не знали, куда мы едем: ехали мы прямо по долине, но откуда им знать, что мы не свернули там или тут? И, во-вторых, не было у них армейской дисциплины. Михульский уже сталкивался с ними, и говорит, что больше всего они напоминают бандитствующий табор цыган. Сбиваются для безопасности в кучу по шесть-семь машин, нанимают два-три БТР и кочуют по зоне боевых действий. На каждом перекрёстке останавливаются и долго, с вычурным матом, принимают коллегиальное решение о направлении дальнейшего движения.

— Лейтенант, сейчас закипим! — прогудел из кабины Виталик Цар, терзая рычаг передач, — А у меня ещё первая скорость не фиксируется. Ещё десять кэмэ — и пиздец!

— А нам больше и не надо. — Раздумчиво изрёк Михульский, подпрыгивая на снарядном ящике. — До Пилипца всего-ничего осталось. Виталик! Виталик! Оглох, м-мать? Рядовой Цар!

— Гу… — Донеслось из кабины.

— О, так-то лучше. Можно ли как-нибудь проползти в Шипотскую долину мимо деревни?

— А шо не через деревню? — Виталик выглянул из окна и посмотрел на нас. Зря он так на горной дороге.

— На дорогу, Цар, на дорогу, твою…!.. Давно под откос не летал? А я летал! Пилипец нам не светит, потому что не верю я в эти нейтральные территории. Там небось уже казачки уфимские сидят. Нам это надо?

— Не надо. — Гуднуло из кабины. — А если там казачки, так я тем более в обход не попру. Они ж наверняка лесовозные дороги заминировали. Надо дальше пёхом…

И тут мы попали. Разогнавшись под горку, грузовик вылетел за поворот, а за поворотом чуть не врезался в коня. Ещё пять или шесть коней, жужжа гидроусилителями, стояли на задних ногах у обочины и злобно обгрызали придорожный дуб, так что щепки летели, а через сто метров громоздился бетонный блок-пост с чёрно-жёлтым знаменем. Казачки. Виталик врубил задний ход, и грузовик, страшно хрустнув передачей, визгнул шинами по асфальту и заглох. Коняги шарахнулись в стороны и гнусаво заголосили клаксонами. Мы — а было нас пятнадцать человек — метнулись из машины и залегли по придорожным кустам. Из блок-поста высыпали расхристанные воины с разномастным, но внушительным оружием, и зенитка на крыше тоже вертанулась в нашу сторону. Глухо застучало, и крупнокалиберная очередь лязгнула об асфальт прямо перед бампером нашего несчастного ЗИЛа. И тишина. Кони с бестолковым блеянием полезли куда-то на кручу, подальше от шума, а одному из них перемкнуло, видимо, его электронные мозги, и он нарезал теперь маленькие круги посреди шоссе, прямо на линии огня. От поста тихо доносился густой и извилистый мат.

Михульский, залегший рядом со мной, выразился не менее густо, и добавил:

— А тут ещё эти… Догнали-таки! — и махнул назад.

Там, за отрогом хребта, километрах в пяти, виднелся кусок дороги, по которому мы недавно проехали. Теперь там стояла пыль и мелькнул сине-белый джип. Зараза. Значит, у нас десять минут — не более того.

— Михульский. — Сказал я.

— А? — ответил он.

— У вас есть белый флаг?

Он тут же вынул из-за пазухи аккуратно свёрнутый шёлковый флаг, надел на полированную палочку и протянул мне:

— Подштанники Цара, конечно, были бы лучше, но… Чем богаты… А что ты им скажешь? Поделись с командиром!

— Скажу что-нибудь… Бла-бла-бла… А зачем тебе флаг?

— Расскажу как-нибудь… Бла-бла-бла. Будто сам не понимаешь! Давай, выдвигайся, коли такой умный!

И я выдвинулся. Идти через пустое простреливаемое пространство было не очень приятно, но более того меня волновала тронутая лошадь, грузно топтавшаяся на полпути. Она могла и копытцами, и огнемётом, и очередью из «Эрликона»… Но Бог миловал: животное так крепко зависло, что даже не обратило на меня внимания. За ограждением блок-поста было холодно и мокро, стояла атмосфера затяжного и безнадёжного осеннего запоя. Меня встретили автоматы из бойниц и молодой казачок, тоскливо глядевший через стенку на коней, ушедших в зеленя уже чуть ли не на верх хребта и уверено лезших дальше. Видимо, потом именно ему придётся их отлавливать. Из дверей выдвинулся могучий хорунжий с красным от гнева и алкоголя лицом. Пахнуло перегаром. Классический армейско-милицейский образец: ворот синего мундира расстёгнут, лет пятидесяти, брюхо, но слона задушит не глядя, коротко стриженый седой ёжик волос. Три дня не брит, но сапоги сияют. И пулемёт наперевес.

— Какого х-х-х… — Он закашлялся и сплюнул.

Ответить мне было особенно нечего, и я ткнул флагом на дорогу, туда, где поднималась пыль и мелькали приближающиеся машины.

— Мы-то, чего, мы ничего, а вон там — Радио Свобода. Через десять минут будут. А мы тут стреляемся, как маленькие.

Хорунжий взревел и ринулся назад в здание. Оттуда донёсся звон стекла и его приглушённые крики:

— Метельников, пол мыть! А вот так, м-мать, пол мыть быстро! Где Синюхин? Это что, Синюхин? Петров, Копаев, взять Синюхина, этого, этого и ещё вот это и ёбнуть в ручей! Пол м-мыть, м-мать! Маринка, домой бегом, три секунды на сбор, быстро!

Конечно, это сильно урезанный и отредактированный вариант его речи. Там всё звучало цветистее и заковыристее. Через минуту он снова выметнулся из двери, уже застёгнутый и пахнущий одеколоном, с авоськой пустых бутылок, и зарысил через дорогу в кусты. Помахивая флагом, я побежал за ним.

— Хорунжий! Многоуважаемый хорунжий!

— Чего тебе?

— А мы?

— Уматывайте!

— А назад мы не можем. Там Свобода.

— Уматывайте вперёд, чёрт с вами! — Он скрылся в кустах.

— А как же воевать?!

Ответа я не расслышал. Я ринулся к грузовику, наши, видимо что-то почуяв, уже заводили его в четыре руки и грузились. Через минуту мы уже клаксонили у поста, пытаясь объехать бегающего по кругу коня. Из-за ограды вышел давешний грустный казачок с пультом, как от телевизора, и нажал кнопку. Кобыла грянулась оземь и застыла. Мы проехали. Через минуту оглянувшись назад, я увидел пятерых казаков, отволокших бесчувственную скотину на обочину и спешно затягивавших её брезентом. Из-за поворота показался первый джип, но мы уже сворачивали на просёлок, ведший в Шипотскую долину. Слава Богу, оторвались. Пресса теперь надолго засядет у уральцев. Шакалы. Будут ходить, высматривать, со своими линзами и диктофонами, и не нахами им, не дай Бог. Могут и неделю торчать. Жалко казачков.

А нас сюда загнали очень кстати. До Магура Жиде — два часа пешего хода по хребту. А там — мастерские, вольница, можно пожить по-человечьи хоть пару дней…

Грузовик полз в гору на последнем издыхании, и окончательно помер уже у шлагбаума, за которым тянулись вверх выпасы. На шлагбауме висела ржавая табличка. Мы разгрузились. Михульский, постанывая и разгибая затёкшую спину, изрёк:

— Ну, наконец-то. Даже не верится. И вырвались, и на Жиде будем. Только на перевале, чувствую, сейчас мерзко, в дождь и туман попадём.

— Зато Радио Свобода при всём желании не сунется.

— Кстати, Павловский, что ты сказал хорунжему?

— Правду, лейтенант, чистую правду. Правда города берёт.

— Хо-хо, представляю, как она их там сейчас берёт… И кони у них — нажрались дуба без присмотру, и в горы, запором страдать. Во намаются-то! Аж приятно: «Прапорщик, это Радио Свобода, расскажите нашим слушателям, куда вы идёте!» — «В горы иду, коня ловить, клистир ставить»… Кстати, отдай флаг.

И мы пошли в гору. Огибая шлагбаум, я прочитал надпись на ржавой табличке: «Обережно, идут вибухови роботи». Хм, с мирных времён… Впервые увидев её лет десять назад, я чуть ли ни всерьёз ожидал узреть на выпасе слоняющихся пьяных роботов, но всё оказалось проще: взрывные работы. Весёлая страна — Карпаты.

2000

Мясоед

Да, да, уважаемый коллега, я конечно, понимаю, что, коль скоро я профессионально занимаюсь всяческими тайными учениями и сектами, то должен спокойно и без эмоций относиться к самым различным извращениям человеческой природы и мрачным обрядам, которые — увы! — практикуются в этой среде гораздо шире, чем того хотелось бы. Но есть всё же некоторые границы вообразимого кощунства, перейдя которые человек уже не может более претендовать на это гордое звание, более того, даже наблюдать подобные обряды разрушительно для нашей психики. Так что, прошу вас, не удивляйтесь, что я пишу вам из этого милого заведения, и не пугайтесь, тем более, что меня уверяют, будто я иду на поправку, и раз так, то мы скоро сможем беседовать в привычной нам обоим обстановке. Не могу сказать, чтобы принудительное питание через катетер сильно укрепляло мои душевные силы, но ко всему, в конце концов, можно отнестись с юмором, и меня теперь почти не тошнит после приёма пищи — извините, ради Бога, за натурализм. Доктор Эштергази — милейший человек, вам обязательно стоит с ним познакомиться, но об этом после.

Сейчас же мне важно убедить вас, что я — не жалкий тронувшийся умом анорексик, а жертва обстоятельств, и будь на моём месте любой сколь угодно здоровый человек, дело бы закончилось тем, чем оно закончилось. Впрочем, так это или нет — судить вам, я же просто опишу события того рокового утра так, как они мне запомнились, а заодно упомяну вскользь некоторые предшествовавшие тому изыскания. Кстати, как там ваша жена и дочка? Надеюсь, все здоровы? Передавайте привет малютке Кримхильде. И вообще, опишите в следующем письме ваши обстоятельства, мне это очень интересно. И пишите чаще, прошу вас! Впрочем, я опять отвлёкся.

За месяц до описываемого события я разыскал в Архиве Древних Актов Иллюстрированную Энциклопедию Животных, написанную в двадцатом веке неким доктором В. Я. Станеком, изданную смехотворным тиражом в 50 000 экземпляров. В своё время доктор заведовал Пражским Зоопарком и книгу написал замечательную, хотя и с некоторыми забавными ошибками в систематике — этим грешила вся тогдашняя биология. Читал я её более для развлечения, — зоология была вне русла моих исследований, — но, согласитесь, чертовски приятно перелистывать хрупкие страницы из настоящей бумаги, разглядывая фотографические изображения давно исчезнувших созданий!

Но вскоре я обнаружил в тексте некоторые странные двусмысленности и намёки, позволившие мне предположить, что труд сей до некоторой степени относится к сфере моих интересов, то есть к неким тайным учениям. Не смейтесь, пожалуйста — я помню, как вы шутили, будто я склонен находить мистику даже в способах употребления туалетной бумаги, но здесь дело иное, и профессор Черешнин в своих гневных статьях заблуждается — надеюсь, от чистого сердца. Кстати, давно не получал вестей о нём. Жив ли ещё старик? По-прежнему прослеживает масонскую символику в проектах старинных телебашен? Напишите и о нём, а при встрече кланяйтесь от меня. Да, и вот ещё: почему вы так редко пишете? Ведь, кроме вас, никто мне более не расскажет о происходящем в Большом Мире.

Так вот. Книга доктора Станека просто-таки испещрена комментариями типа «Мясо омара и лангуста считается деликатесом». Или вот ещё: «Икра усача-мирона ядовита»; «Мясо сырти хорошего качества»; «Мясо форели отличается неповторимым вкусом». Сначала я не мог понять, как ко всему этому относиться, и счёл эти замечания некими умозрительными построениями или даже шуткой: ведь не мог же доктор в самом деле есть мясо форели или икру мирона! Ему бы пришлось предварительно их убить! Дело осложнялось тем, что книга была сильно попорчена временем, и многие важные фрагменты были нечитаемы или попросту отсутствовали. Справиться же в других изданиях не представлялось возможным: немногие из них пережили книгоборчество.

Изыскания всюду наталкивались на нехватку информации, и вскоре я так утомился, что поехал развеяться на свою подмосковную дачу в Спас-Клепиках. Доктор Станек по-прежнему оставался под подозрением в мистицизме, но свежий воздух и природа в целом вскоре отвлекли меня от бесплодных размышлений, и я повёл праздную жизнь аристократа. Доктор Эштергази говорит, что мне вредно много писать, но он неправ и понимает это, а также понимает, что прятать бумагу от меня бесполезно, я ведь всё равно что-нибудь придумаю. Вот и сейчас: только что он догадался о моём занятии, вероятно, по чернильным пятнам на руках, но как санитары ни обыскивали мой номер, ничего они не обнаружили. Теперь они удалились, а я вынул листы из щели оконной рамы и продолжаю писать. Сегодня мне снилось, будто доктор, рассыпаясь в извинениях, моет мне ноги, и я надеюсь, что сон этот вещий.

Каждое утро я купался в реке, — в Спас-Клепиках протекает Пра, — выпивал стакан кокосового молока, съедал салат из ламинарии и отправлялся в лес номер восемнадцать, который усилиями наших лесоводов протянулся от Владимира до Рязани. Более всего мне нравился участок 61–13: во-первых, он начинался сразу за моим забором, а во-вторых, там в изобилии росли мои любимые берёзы, мягкий Солнечный свет золотыми столбами падал на изумрудную траву, всюду росли грибы, и вообще, там было чудо как хорошо. Можно было лечь под дерево и размышлять о прекрасном до самого обеденного гудка.

Вот и в этот недоброй памяти день я направился в рощу и, забредя в самый глухой уголок, где даже асфальта не было, улёгся под стройным деревом. Ветер тихо шумел листвой, Солнце просвечивало через неё, как сквозь чудесный витраж всех оттенков зелени, мягко убаюкивающе пригревало. Кругом пели птицы, названий которых я тогда не вспоминал, и лесные звери безбоязненно проходили мимо меня. Вскоре я задремал.

Разбудил меня какой-то ритмический треск и, проснувшись, я долго не мог установить его причину. Наконец, я увидел метрах в пятидесяти от себя человека в тёмной одежде. Он ходил вокруг куста орешника и разрубал его на части тяжёлым лезвием на длинной деревянной рукояти. Отрубленные куски, каждый с локоть длиной, он клал поблизости, так, что они образовывали коническую фигуру вроде шалаша. Меня он видеть не мог, между нами была полоса кустов, а на мне — зелёное одеяние, я же видел его прекрасно и даже узнал: это был Семён Степанович Эриксон из Грибного хозяйства, он жил неподалёку и мы несколько раз беседовали. Честное слово, по разговору я не мог предположить в нём никаких странностей. Так всегда: вот, например, третьего дня ко мне приходили жена и мой брат, непринуждённо шутили и улыбались, но я-то знаю, чего они все хотят! Но у них ничего не выйдет. Стоит только чуть приболеть — и уже говорят о недееспособности! Кстати, почему вы так редко пишете? Уж не коснулись ли и вас какие-нибудь сомнения? Гоните их прочь и пишите, пишите, друг мой!

На Семёне Степановиче был синий комбинезон, весьма нечистый, с бурыми пятнами и заляпанный по местам клочьями белого пуха (теперь-то я знаю, что это значило!), также при нём была жёлтая сумка, а в ней что-то шевелилось и покряхтывало. «Интересно, — подумал я, — с какой радости человеку заключать шевелящееся и покряхтывающее в мешок? Ведь оно, видимо, живое, и совершенно явно не может оттуда вылезти! Может, само по глупости забралось?»

Но дело, как вы можете догадаться, обстояло иначе. Сложив весьма большой шалаш из нарубленного орешника, — а там ведь были и куски живого дерева, не только сушняк! — грибовод наломал сухих стебельков малины и положил их в основание конструкции, а затем специальным устройством запалил их. Вскоре огонь охватил дерево, и пламя поднялось высоко. Тут Семён Степанович совершил нечто загадочное и очень подозрительное: из маленького пакетика он высыпал на ладонь коричневые крошки растений, аккуратно завернул их в белый листочек, так, что получился цилиндрик, засунул его одним концом в рот, а к другому поднёс зажигательную машинку и поджёг его! Затем он сел на траву и с видимым удовольствием стал втягивать синеватый дым, ловко выпуская его затем спиралями и кольцами. Я окончательно уверился в том, что наблюдаю некий обряд, и принялся записывать подробности в блокнотик. Неужели вы и тут станете потешаться надо мной, поминая мистику пользования пипифаксом? Можете ли вы не верить мне? Почему мне никто не верит? Зачем они все смеются? Всё отделение смеялось сегодня: чёрт дёрнул меня рассказать о своих последних размышлениях в умывальной! Конечно, я сам виноват: выбрал место, время и слушателей. Плебеи нас никогда не понимали. Но неужели и вы, вы столь закоснели? Почему вы не пишете? Хорошо, хоть доктор Эштергази не смеялся. Весьма и весьма душевный человек, вам стоит познакомиться.

Вскоре травяная смесь догорела до конца, Семён Степанович выбросил её остатки в огонь — тот уже опадал, орешник потихоньку превращался в угли. Грибовод обратил свое внимание на кряхтящий мешок, и подтянув его к себе, развязал тесёмки. Затем он запустил туда руку и довольно грубо вынул наружу смешное создание, оравшее и трепыхавшееся. Это была большая белая птица с жёлтыми лапами и маленьким клювом. Приглядевшись, я узнал в ней самку вида Gallus Gallus Domesticus- я видел таких в Императорском Зоосаде. Ещё она известна под названием «Домашняя Курица», вы наверняка слышали. Люди в старину держали их для забавы в качестве домашних животных, отсюда и название.

Но Семён Степанович менее всего был расположен к забавам. Держа птицу левой рукой за ноги, он вынул из кармана кухонный нож. Я внезапно понял, что сейчас должно произойти и успел отвернуться: крик несчастного создания пресёкся, и меня вырвало. Ещё раз прошу прощения за натурализм, но я твёрдо решил быть точным в деталях. Первым моим порывом было бежать прочь, но я пересилил себя. Да и неизвестно, на что способен сектант, застигнутый за тайным обрядом. Я был склонен ожидать худшего, поэтому остался в укрытии исполнять долг учёного, наблюдая и записывая.

Когда я нашёл в себе силы смотреть, изувер уже споро ощипывал безголовое тело, насвистывая что-то весёлое. Пуха и бурых пятен на его одежде прибавилось — вы понимаете? Перья он бросал в огонь — он подложил туда ещё орешника. Он не ограничился одним этим надругательством: с той же ловкостью он извлёк из трупа внутренности и обмазал его солью, а затем, очистив несколько зубчиков чеснока, нарезал их на тонкие ломтики и стал начинять ими мясо, накалывая его ножом. Оба эти средства в старину употреблялись против нечистой силы, и я не сомневаюсь, что таким образом он отпугивал злых духов от своей кощунственной жертвы чудовищному божеству. Я едва дышал от ужаса, и волосы на моей голове шевелились. Бедная моя мама! Хорошо, что она уже не узнает, что выпало на долю её сыну! Да, чуть не забыл. Как поживает ваша мама? В последний раз, когда мы разговаривали, у неё был усталый вид. Надеюсь, всё благополучно? Все болезни — от грехов, и если она больна, надо покаяться. Нет, я не религиозен, просто я так думаю.

Злосчастный грибовод продолжал своё чёрное дело, а я, рыдая, записывал подробности. Он насадил обезображенный труп на заострённую палку и стал поворачивать его над углями, так что вскоре мясо зашипело и стало коричневым. Всё это время он что-то напевал. Благодарение Господу, до меня не достигал ужасный запах, который, несомненно, витал над местом жертвоприношения. Сколько это продолжалось, двадцать минут или час? Не знаю. Я бы отдал год жизни, чтобы сократить ужасную сцену хоть на минуту.

Но это длилось столько, сколько длилось, и ни секундой менее. Семён Степанович прекратил свои песнопения и, сняв дымящееся тело с огня, положил его на расстеленную белую ткань. Из нагрудного кармана он вынул нож с вилкой и большой ломоть хлеба. Я подозревал, что это может значить, но не верил себе до тех пор, пока этот чудовищный человек — если только это слово можно отнести к нему — не сглотнул слюну и не впился зубами в дымящееся мясо! Он ел тело убитой птицы, урча от звериного удовольствия!

Этого я уже не мог вынести, в глазах у меня потемнело, и, не помня себя, я вскочил на ноги и кинулся прочь, не разбирая дороги. Я вбежал в город, но остановиться не мог, потому что каждый ведь мог оказаться мясоедом, а ему только попадись — я видел, что после этого бывает! В конце концов люди меня догнали и схватили, и теперь я здесь. Доктор Эштергази — милейший человек, вам стоит познакомиться, но и он не верит в мой рассказ, считая его параноическим бредом. Но Бог мне свидетель, я видел это так же ясно, как вижу сейчас санитара Андрея Ивановича за прочным стеклом двери — а он-то и не видит, как я пишу! С тех пор прошло десять лет, три месяца и восемнадцать дней, но жуткая картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Кстати, почему вы не пишете? Неужели даже краткой разлуки достаточно, чтобы прервать наши добрые отношения? А книга доктора Станека — не более, чем руководство для мясоедов, тайное и ужасное. Советую вам, отыщите её и просмотрите, убедитесь в моей правоте. А вы знаете, из чего сделана Луна? Я-то знаю.

Искренне ваш,

профессор

Александр Тимофеев

Content

Павловский Алексей Игоревич
ОПЫТЫ

Медведи и памятники

Опыт борьбы с оппозицией

Опыт любви

Опыт работы

Разговоры с Ними

Опыт жизни в Гарлеме

Опыт наблюдения политики

Религиозный опыт

Таблица для проверки зрения доктора Всеблаго

Гренада

Radio Svoboda

Мясоед