Эдмунд Криспин

Дело о золотой мушке. Убийство в магазине игрушек (сборник)

Эдмунд Криспин – псевдоним, под которым писал детективы английский композитор Роберт Брюс Монтгомери (1921–1978). Он создал лишь девять романов и два сборника рассказов, однако они принесли ему всемирную славу классика детективной литературы, а некоторые из них вошли в легендарный список «100 лучших детективов XX века» по версии «Times». С персонажа его романов Джервейса Фена создатели сериала «Доктор Кто» списали своего заглавного героя.

© Rights Limited, 1944, 1946

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Дело о золотой мушке

Посвящается Мюриэль и Джону

donum memoriae causa…[1]

Раз уж эта история разворачивается в действительно существующем месте, к тому же вполне реалистично описанном, необходимо подчеркнуть, что все персонажи вымышлены и никак не связаны с ныне живущими людьми, равно как и колледж, отель и театр, где происходят основные события. Репертуарная труппа, которую я изобразил, не имеет отношения ни к оксфордской, ни к любой иной, известной мне.

Э. К.[2]

Глава 1

Пролог на железной дороге

Ты напитал ли ядом их, аптекарь, —

Так, чтобы смерть таил единый вдох?

Марло…

Для путешественника неискушенного Дидкот предвещает скорое прибытие в Оксфорд, а более опытным сулит терпеть скуку, от которой никуда не деться еще по меньшей мере полчаса. А именно на эти два типа делятся все путешествующие поездом. Первые начнут стаскивать, с извинениями, свой багаж с полки на сиденье, где он будет мешать всем до конца пути, неожиданно подставляя острые углы. Вторые продолжат хмуро смотреть в окно на безбрежные леса и поля, в которых, по непостижимой прихоти какого-то полоумного божка, затерялась станция, и на ряды товарных вагонов, сбившихся сюда со всей страны, словно тот остров из затерянных кораблей, что, по расхожей легенде, обретается где-то посреди Саргассова моря. Несмолкающий аккомпанемент невнятных бормотаний и возгласов во время остановки, вкупе со скрежетом дерева и металла, звуков, достойных ранних часов Вальпургиевой ночи на небольшом кладбище, заставляет пассажиров с воображением побогаче предположить, что прямо сейчас поезд разбирают по частям и собирают вновь. Задержка в Дидкоте, как правило, длится от двадцати минут и более.

Затем следует около трех fausses sorties[3], сопровождаемых жутким грохотом и встряской всего состава, ввергающих пассажиров в состояние покорной беспомощности. С бесконечной неохотой кортеж наконец отправляется, очень неспешно неся свой понурый груз по плоской равнине. Удивления достойно, сколько еще заброшенных станций и полустанков существует на пути в Оксфорд, и всюду состав будет останавливаться, задерживаясь порой безо всякой причины, ибо ни единой души, пытающейся выйти из поезда или сесть на него, не наблюдается. Быть может, проводник ждет какого-то запоздалого путника, спешащего по дороге к станции, или заметил местного обитателя, заснувшего в углу, и не желает его будить, или же корова зашла на железнодорожные пути, или семафор велит остановиться – хотя, если попытаться выяснить это, окажется, что ни о корове на путях, ни о сигнале семафора – pro или contra – и речи нет.

Ближе к Оксфорду, когда наконец открывается вид на канал или, скажем, на Том-Тауэр[4], становится чуть веселей. Наконец-то начинает чувствоваться, что ваше движение имеет цель, и необходимо собрать всю силу воли, чтобы усидеть на месте, не схватить шляпу и пальто, оставить багаж дожидаться на полке, а билет во внутреннем кармане. Наиболее оптимистичные из пассажиров уже выбираются в коридоры. Однако поезд наверняка остановится прямо перед въездом на вокзал (массивная стена газоперерабатывающего завода с одной стороны, кладбище – с другой) и будет там мешкать с дьявольским упорством, издавая время от времени вскрики и стоны, словно некрофил в пароксизме наслаждения. Вас охватывает чувство острой, досадной безысходности. Вот он, Оксфорд, там, несколькими ярдами далее, станция, а поезд – здесь, а по рельсам ходить пассажирам не разрешается, даже если кто-то из них и готов рискнуть. Танталовы муки испытываешь сполна. Эта интерлюдия memento mori, во время которой железнодорожная компания заботливо напоминает юношам и девушкам в расцвете сил об их неминуемом превращении во прах, длится около десяти минут, после чего поезд неохотно прошествует на станцию, столь метко окрещенную Максом Бирбомом[5]«последним пережитком Средневековья».

Если кто-то из путешественников и вообразил было, что это конец мучений, он заблуждается. По прибытии, когда даже самые скептически настроенные пассажиры начинают продвигаться к дверям, внезапно обнаруживается, что поезд вовсе не на платформе, но стоит на одном из центральных путей. На платформах по обе стороны состава суетятся друзья и родственники, перед которыми в самую последнюю минуту, предшествующую воссоединению, вдруг воздвиглось такое препятствие. Они мечутся туда-сюда, машут руками, что-то коротко выкрикивают или стоят с мрачными, озабоченными лицами, пытаясь отыскать глазами тех, кого должны встретить. Как если бы лодка Харона накрепко завязла на середине Стикса, не имея возможности ни добраться до мертвых, ни вернуться к живым. Тем временем в поезде толчки его внутренней сейсмической активности повергают пассажиров и их багаж на пол коридоров, превращая в беспомощно вопящую массу. Через несколько мгновений ожидающие на платформе с удивлением наблюдают, как поезд удаляется в направлении Манчестера, выпустив на прощанье облако зловонного дыма. Наконец, дав задний ход, он возвращается, и – о, чудо! – путешествие завершается.

Пассажиры неловко проталкиваются сквозь турникеты и расходятся в поисках такси, которые в военное время берут плату, невзирая ни на чины, ни на возраст, ни на высокое положение, но в строгом соответствии со своей собственной логикой. Толпа людей редеет и рассеивается по закоулкам хитросплетения улиц, полных реликвий, памятников, церквей, колледжей, библиотек, гостиниц, пабов, лавок портных и книжных магазинов, из чего и состоит весь Оксфорд. Более мудрые безотлагательно отправляются на поиски выпивки, более стойкие, преодолевая препятствия, устремляются к своей основной цели. От всей этой толкотни в конце концов остается только несколько одиноких персонажей, сошедших с поезда, чтобы сделать пересадку, и в ожидании грустно слоняющихся по платформе среди молочных бидонов.

* * *

Одиннадцать человек, которые в течение недели, с четвертого по одиннадцатое октября тысяча девятьсот сорокового года, в разное время и с разной целью, отправились с вокзала Паддингтон в Оксфорд, на вышеописанные мучения реагировали по-разному.

Джервейс Фен, оксфордский профессор английского языка и литературы[6], откровенно изнывал от бездействия. Он и обычно-то не отличался терпением, но медленный ход поезда и вовсе ввергал его в смятение. Он кашлял и стенал, зевал и переставлял ноги, ерзал всем своим долговязым, нескладным телом в углу, в котором сидел. Его жизнерадостное, румяное, чисто выбритое лицо стало еще розовее, чем обычно. Темные волосы, старательно уложенные мокрой расческой, начали выбиваться на макушке предательскими прядками. Обычный переизбыток энергии, заставлявший его брать на себя всевозможного рода обязательства, а потом хмуро жаловаться, что он перегружен работой, а никому до этого нет дела, в данных обстоятельствах только мешал. Его единственным развлечением была одна из собственных книг, посвященная второстепенным сатирикам восемнадцатого века, которую он добросовестно перечитывал, дабы вспомнить, каковы его соображения об этих авторах. Само собой разумеется, от всего этого во второй половине пути Джервейс почувствовал себя глубоко несчастным. Он возвращался в Оксфорд с одной из тех многочисленных образовательных конференций, растущих как грибы, которые решают судьбу того или иного учреждения и чьи постановления, если таковые имеются, забываются через два дня после завершения их работы. Пока поезд тащился вперед своим черепашьим ходом, Джервейс со скорбным смирением обдумывал цикл лекций об Уильяме Данбаре[7], который он должен был читать. Выкуривая одну сигарету за другой, он размышлял, дозволят ли ему расследовать еще одно убийство, если таковое случится. Впоследствии он вспоминал это желание не без горечи, ибо оно было исполнено в той парадоксальной форме, которую боги, по всей видимости, находят забавной.

Джервейс ехал первым классом, поскольку всегда хотел иметь возможность путешествовать таким образом, но в данный момент даже это приносило ему мало радости. Уколы совести нет-нет да и заставляли его сожалеть об этой демонстрации относительного достатка. Но какое-никакое моральное оправдание этому ему все же удалось придумать – а именно шаткий экономический довод, который он выдал экспромтом, к удивлению одного знакомого, неразумно попрекнувшего его снобизмом. «Старина, – отвечал Джервейс Фен, – железнодорожная компания имеет определенные эксплуатационные расходы. Если те из нас, кто может себе это позволить, откажутся путешествовать первым классом, плата за билет третьего класса вырастет, и пользы от этого не будет никому. Сначала измените свою экономическую систему, – внушительно добавил он, обращаясь к несчастному, – тогда и проблема такая исчезнет». Позднее он с радостью прибегнул к этому аргументу в разговоре с профессором экономики, который, к огорчению Джервейса, в ответ издал только какое-то невразумительное бормотание, исполненное, однако, сомнения.

Теперь, когда поезд остановился в Калхэме, Джервейс зажег сигарету, отложил книгу и тяжело вздохнул.

– Преступление! – пробормотал он. – Великолепное, восхитительно запутанное преступление!

Затем он принялся придумывать и моментально разоблачать воображаемые злодеяния.

* * *

Шейла Макгоу, занимавшаяся постановкой пьес в репертуарном театре Оксфорда, путешествовала третьим классом. Она поступала так, поскольку считала, что искусство, прежде чем вновь сможет стать жизненным, должно вернуться к народу, вследствие чего решила продемонстрировать фермеру, сидевшему напротив, книгу, посвященную сценографии Гордона Крэга[8]. Шейла была высокой девушкой, в брюках, с острыми чертами лица, крупным носом и прямыми, белыми как лен волосами, постриженными каре. Фермера, кажется, не особенно интересовали приемы современной драматургии. Анализ отрицательных сторон вращающейся сцены не смог его увлечь. Он не проявил никаких эмоций, за исключением секундного отвращения в тот момент, когда услышал, что в Советском Союзе актеров именуют «заслуженными и народными артистами» и Иосиф Сталин выплачивает им крупные суммы. Когда в ход был пущен Станиславский, фермер, не видя возможности бегства, вышел из оборонительной позиции и предпринял фланговый маневр, принявшись описывать методы, применяемые в фермерстве. В нем пробудился энтузиазм, когда он рассказывал о силосе, прививании коров, о головне, ржавчине и других болезнях злаковых растений, о сетчатой бороне усовершенствованного вида и тому подобном. Дотошно входя во все тонкости, он порицал деятельность Министерства сельского хозяйства. Эта тирада длилась до тех пор, пока поезд наконец не приехал в Оксфорд, и тогда фермер тепло распрощался с Шейлой и ушел, слегка удивленный собственным красноречием. Шейла, несколько опешившая от этого страстного монолога, в конце концов, прибегнув к своего рода самогипнозу, сумела убедить себя, что все это было очень интересно. Она с сожалением подумала, что, каким бы правдоподобным ни казалось ей это раньше, увы, фермерская жизнь на самом деле имеет маловато общего со «Страстью под вязами» Юджина О’Нила[9].

* * *

Роберт Уорнер ехал вместе с Рэйчел Уэст – любовницей-еврейкой – на премьеру своей новой пьесы «Метромания» в репертуарном театре Оксфорда. Друзья Роберта были в некотором роде шокированы, что ему, столь известному драматургу-сатирику, приходится ставить свою пьесу в провинции, но в пользу этого имелись кое-какие веские доводы. Во-первых, последняя лондонская постановка Роберта, несмотря на его репутацию, не увенчалась успехом, и администрация театра, кассы которого в результате Лондонского блица[10] порядком опустели, стала необычайно осмотрительной. Во-вторых, новая пьеса содержала несколько экспериментальных приемов, в будущем успехе которых Роберт был не вполне уверен. Со всех точек зрения, пробный показ казался необходимым, и по причинам, в которые я не буду сейчас вдаваться, выбор пал на Оксфорд. Роберт сам стал продюсером пьесы, поставив ее при участии обычного состава труппы, но с Рэйчел, чья слава в Уэст-Энде сулила великолепные кассовые сборы, в главной роли. Роман Роберта и Рэйчел был дружеским и давним, а за последний год их отношения стали почти платоническими. Общие интересы, искреннее взаимное уважение и симпатия еще больше укрепили их связь. Миновав Дидкот, Рэйчел и Роберт погрузились в молчание. Роберт приближался к сорокалетию, у него была копна жестких черных волос, одна прядь которых свисала на лоб. За тяжелыми очками в роговой оправе блестели внимательные, умные глаза. Долговязую, чуть разболтанную фигуру облекал неприметный темный костюм. Но в его манере держаться чувствовалась властность, а движения производили впечатление суровости, почти аскетизма. Все задержки в поездке он встречал с самообладанием бывалого путешественника и вставал только один раз – в уборную. Идя по коридору, он увидел Изольду и Хелен Хаскелл, сидевших через два или три купе, но поспешил пройти мимо, не пытаясь с ними заговорить, в надежде, что они его не заметили. Вернувшись, он рассказал Рэйчел, что они тоже едут этим поездом.

– Мне нравится Хелен, – справедливо заметила Рэйчел. – Милая девочка и в высшей степени профессиональная актриса.

– Изольда мне отвратительна.

– Ну, мы можем с легкостью разминуться с ними на вокзале в Оксфорде. Я думала, Изольда тебе нравится.

– Мне не нравится Изольда.

– Тебе в любом случае придется их обеих представлять публике во вторник. Не вижу особой разницы, встретимся мы с ними сейчас или нет.

– По мне, чем позже, тем лучше. Я бы с радостью прикончил эту девицу, – произнес Роберт Уорнер из своего угла. – Я бы с радостью прикончил ее.

Изольда Хаскелл откровенно скучала, а скрывать подобные чувства было не в ее привычках. В то время как нетерпеливость Фена была стихийной и неосознанной, Изольда вела себя демонстративно. Все мы в какой-то мере сосредоточены на себе, но в случае Изольды поглощенность своей персоной носила исключительный и вдобавок отчетливо сексуальный характер. Она была еще молода, лет двадцати пяти или около того, с великолепными, ухоженными рыжими волосами. Ее наряды, пожалуй, чрезмерно подчеркивали полную грудь и пышные бедра. Однако на этом, по крайней мере, по мнению большинства, ее притязания на привлекательность заканчивались. По лицу Изольды, шаблонно хорошенькому, можно было прочитать ее характер – чуточку эгоистичный и заносчивый… Манера говорить – незанятная, с претензией на интеллектуальность. Отношение Изольды к противоположному полу было столь откровенно завлекающим, что нравилась она лишь немногим, а к представительницам своего пола девушка относилась зло и насмешливо. Она была из тех многочисленных женщин, которые с раннего возраста многое знают о сексе, хотя особенного опыта у них нет, и даже сейчас в ее представлении о жизни сохранялось нечто подростковое. В своем роде Изольда могла быть альтруистична, но до определенного момента, а в том, что касалось игры на сцене, она была даже, до некоторой степени, добросовестна – хотя и здесь ее прежде всего интересовала очередная возможность выставить себя напоказ. После окончания школы драматического искусства она по большей части подвизалась в репертуарном театре, хотя однажды, благодаря непродолжительному роману с каким-то лондонским импресарио, получила главную роль в уэст-эндском шоу, которое по той или иной причине не имело особенного успеха. Вот так, два года назад, она и перебралась в Оксфорд и с тех пор там и оставалась, без конца разглагольствуя о своем агенте, великолепии лондонской сцены и о возможности в любую минуту туда вернуться, и все это – высокомерно-снисходительным тоном, оснований для которого в действительности не имелось, но который, как нетрудно догадаться, в конце концов страшно всех взбесил. Череда скандальных любовных интрижек еще подлила масла в огонь, поскольку восстановила против Изольды остальных актрис в труппе, послужила причиной отчисления задерганного и совершенно невинного студента, а актеров-мужчин оставила с тем чувством разочарования, которое выражают слова «ну что ж, наверное, и такой опыт тоже нужен» и которое обыкновенно и бывает единственным ощутимым результатом промискуитета. Ее продолжали терпеть, ибо подобные репертуарные театры, в силу своих специфических и часто меняющихся методов работы и приоритетов, в эмоциональном плане устроены очень сложно и хрупко, и малейшее волнение может привести здесь все в полное расстройство. В результате наиболее разумные члены труппы воздерживались от неприкрытого выражения неприязни, понимая, что, если не будет сохраняться хотя бы внешне дружелюбная обстановка, все окончательно перевернется вверх дном, труппа разделится на враждующие между собой группировки, и тогда уж больших перемен не избежать.

С Робертом Уорнером Изольда познакомилась примерно за год до описываемых событий, и знакомство это было весьма интимного характера. Но поскольку Роберт относился к тем мужчинам, которым в романтических отношениях требуется не одна лишь физическая привлекательность, роман был с его стороны резко прекращен. Как правило, Изольда предпочитала первой порывать с любовниками, и то, что Роберт, которому она смертельно надоела, опередил ее в этом, заставляло ее, с одной стороны, испытывать к нему большую неприязнь, а с другой, как следствие, страстно желать снова им овладеть. В дороге она размышляла о предстоящем визите Роберта в театр и о том, что можно по этому поводу предпринять. В то же время Изольда сосредоточенно наблюдала за артиллерийским офицером, который сидел в углу напротив, читая «Нет орхидей для мисс Блэндиш»[11] и совершенно не замечая несносной медлительности поезда. Она попыталась завязать с ним разговор, но очаровать его было не так-то просто, и через несколько минут офицер вернулся к своей книге, любезно, но отстраненно улыбаясь. Изольда откинулась на своем сиденье с нескрываемым отвращением.

– Черт побери! – воскликнула она. – Хоть бы этот треклятый поезд наконец сдвинулся с места.

Хелен была единокровной сестрой Изольды. Их отец, специалист по средневековой французской литературе, проявлял мало интереса ко всему остальному, но обладал тем не менее достаточным благоразумием в том, что касалось мирских благ, поэтому нашел себе богатую жену. Изольда была их первенцем. Жена умерла через три месяца после родов, оставив дочери половину своего состояния, в полное владение которым та должна была вступить по достижении двадцати одного года. Так что теперь Изольда была значительно богаче, чем это было бы для нее полезно. Перед кончиной жены между супругами произошел ожесточенный спор по поводу иностранного имени Изольды, на котором отец настаивал с неожиданной твердостью. Лучшие годы своей жизни он потратил на напряженное и абсолютно безрезультатное изучение французских рыцарских романов о Тристане и принял решение, что должен сохраниться хотя бы символ этой деятельности. И в конце концов, к его собственному легкому удивлению, ему удалось настоять на своем. Два года спустя он женился снова, а еще через два года появилась Хелен. Ее крестины заставили наиболее саркастических друзей отца предположить, что если у него родятся еще дочки, то их придется назвать Николеттой, Элоизой, Джульеттой и Крессидой[12]. Как бы там ни было, когда Хелен было всего три года, оба ее родителя погибли в железнодорожной катастрофе. Ее и Изольду воспитывала очень сдержанная и деловая кузина матери, заставившая Изольду, когда той исполнился двадцать один год, подписать акт, по которому в случае смерти все ее состояние переходило Хелен (каким образом ей удалось это сделать, осталось неизвестным, потому что Изольда терпеть не могла сестру).

Антипатия была взаимной. Хелен отличалась от Изольды почти во всем. Она была невысокая, тоненькая блондинка, красивая какой-то детской красотой, из-за которой выглядела гораздо младше, чем была на самом деле, с большими, ясными голубыми глазами и совершенно чуждая какой-либо фальши. Хотя в своих пристрастиях она не была особенно избирательной, однако разговаривала неглупо и с сознанием ограниченности своего умственного горизонта, что выглядело мило и представляло ее в лучшем свете. Она не возражала против флирта, если только это не касалось работы, к которой девушка относилась с оправданной, но все равно немного забавной серьезностью. Вообще говоря, для своего возраста она лицедействовала необычайно искусно, и хотя в ней отсутствовал злой интеллектуальный блеск актрисы в репертуаре Шоу[13], в ролях более сдержанного свойства Хелен была бесподобна, а два года назад с ошеломительным и действительно заслуженным успехом сыграла Джульетту. Изольда слишком хорошо осознавала превосходство сестры на сцене, и это не прибавляло их отношениям теплоты.

Хелен не разговаривала с начала пути. Она читала «Цимбелин», сосредоточенно хмурясь, и не могла понять, нравится ей или нет. Порой, когда поезд задерживался на станциях особенно долго, она с легким вздохом отрывалась от чтения и начинала смотреть в окно, потом снова возвращалась к книге. «Смертельный минерал?[14] – думала она. – Да что это вообще значит? И кто там чей сын, и в чем дело?»

* * *

Сэр Ричард Фримен, главный констебль Оксфорда, возвращался с совещания полицейских в Скотленд-Ярде. Он сидел, удобно откинувшись, на своем месте в купе первого класса: седые волосы стального оттенка аккуратно зачесаны назад, в глазах – воинственный блеск. В руках у сэра Ричарда был экземпляр «Малых сатириков XVIII века» Фена, и как раз в это время он мысленно отмечал свое категорическое несогласие с мнением данного исследователя о творчестве Чарлза Черчилля[15]. Критика эта впоследствии не произвела на Фена никакого впечатления, поскольку он, во всяком случае публично, почитал за правило проявлять полное безразличие к своему предмету. Вообще говоря, отношения между Феном и сэром Ричардом были любопытные, ибо самым большим увлечением последнего являлась английская литература, а первого – работа в полиции. Они могли часами излагать друг другу фантастические теории из области деятельности своего собеседника, и каждый при этом изощренно язвил по поводу компетенции другого. А стоило речи зайти о детективах, заядлым читателем которых был Фен, дело и вовсе начинало пахнуть дракой. Фен не без яда повторял – и, надо признать, не так уж далеко уклонялся при этом от истины, – что детектив – единственная литературная форма, еще хранящая истинные традиции английского романа, а сэр Ричард обрушивал свой гнев на нелепые методы расследования, которые в них применяются. Их отношения еще более усложнились после того, как Фен раскрыл несколько дел, в которых полиция зашла в тупик, а сэр Ричард опубликовал три литературоведческие книги – о Шекспире, Блейке и Чосере. Наиболее восторженные рецензенты из еженедельных газетных обозрений писали, что теперь, по выходе этих трех книг, все традиционное литературоведение, представителем которого был и Фен, можно считать устаревшим. Именно в том, что оба были любителями, и заключалась причина их поразительных успехов. Как предположил один язвительный пожилой профессор из колледжа Фена, если бы Фен и сэр Ричард когда-нибудь поменялись местами, то первый нашел бы полицейскую рутину столь же невыносимой, как второй – кропотливые тонкости текстологии. У обоих хобби имело приятный характер и довольно неопределенные границы, в которых не было места таким скучным деталям. Их дружба была по-настоящему крепкой, и они с огромным удовольствием проводили время в компании друг друга.

Сэр Ричард, чье внимание было поглощено автором «Росциады»[16], вовсе не заметил эксцентричного поведения поезда. Он с достоинством сошел в Оксфорде и без проблем добыл себе носильщика и такси. Когда он садился в машину, на ум ему пришел афоризм Джонсона[17] о Черчилле.

– «Огромная плодовитая дикая яблоня, – пробормотал он, к великому удивлению таксиста, – огромная плодовитая дикая яблоня…», – и, уже более резким тоном, прибавил: – Да что вы там застряли, любезнейший? В Рэмсден!

И такси умчалось прочь.

* * *

Дональд Феллоуз возвращался после счастливого уик-энда в Лондоне, который он провел, слушая службы с хоров соборов и принимая участие в тех непременных нескончаемых беседах церковных музыкантов, которые начинаются, стоит им собраться вместе: о музыке, органах, хористах, певчих и о грешках и причудах органистов. Когда поезд двинулся из Дидкота, Феллоуз глубокомысленно прикрыл глаза и стал раздумывать, хорошая ли это идея – изменить разметку в хоровой партитуре «Benedictus»[18], и сколько еще он сможет продолжать играть концовку «Te Deum» пианиссимо[19] прежде, чем навлечет на себя чьи-нибудь жалобы. Дональд был тихим темноволосым человечком, питавшим пристрастие к галстукам-бабочкам и джину, абсолютно безобидный по характеру (пожалуй, даже до безволия). Он служил органистом в колледже Фена, который я буду называть Сент-Кристоферс[20]. Будучи студентом, Феллоуз был слишком занят своей музыкой, и преподаватели (он изучал историю) потеряли всякую надежду, что он сдаст какой-нибудь экзамен – и, как оказалось, не напрасно. После четвертой попытки и он, и преподаватели, к обоюдному облегчению, отказались от борьбы. Теперь Феллоуз просто жил в Оксфорде, играл на органе, без особенного рвения готовясь к выступлениям в составе различных ансамблей, сочинял работу для получения степени бакалавра музыки и ждал призыва в армию. Его возвышенные размышления о церковных гимнах часто прерывались гораздо менее возвышенными размышлениями об Изольде, в которую он был «тяжко влюблен», как потом выразился Николас Барклай. Вообще говоря, Феллоуз сознавал все ее недостатки, но стоило ему оказаться рядом, как они теряли для него всякое значение. Он был целиком и полностью порабощен и очарован. Подумав о ней теперь, он вдруг остро почувствовал себя несчастным, а медлительность поезда добавила к этому чувству еще и раздражение. «Черт бы побрал и эту девчонку, – сказал он самому себе, – и этот поезд… Интересно, осилит ли Уорд то соло в воскресенье. И черт бы побрал всех композиторов, писавших верхнее «ля» в сольных партиях!»

Николас Барклай и Джин Уайтлегг вместе выехали из Лондона после невеселого, прошедшего в молчании ленча в кафе «Викторз». Оба они питали интерес к Дональду Феллоузу. Николас считал его блестящим музыкантом, который гробит себя из-за девушки, а Джин сама была в него влюблена, так что у них обоих имелись все причины недолюбливать Изольду. Правды ради, уж никак не Николасу было критиковать тех, кто позволял себе поддаться саморазрушительным порывам. Когда он был студентом, его специальностью являлся английский язык, профессора прочили ему блистательную научную карьеру, и Николас покупал и прочитывал от корки до корки все те многочисленные научные издания классиков, в которых большую часть страницы занимают комментарии (со скромной данью вежливости автору в виде крошечной полоски его текста на самом верху страницы, прямо под ее номером), внимательное чтение коих считается важнейшей частью подготовки дерзнувших замахнуться на членство в одном из колледжей. Увы, за несколько дней до выпускного экзамена Николасу вдруг пришло на ум усомниться в существовании у академической науки конечной цели. Книга сменяет книгу, исследование вытесняет исследование – придет ли время, когда будет сказано последнее слово по какой-либо теме? А если нет, тогда к чему все это? Да, рассуждал он, прекрасно, если кому-то удается получать от этого удовольствие; но ему это, увы, никак не удавалось. А тогда – зачем продолжать? Сочтя эти вопросы неразрешимыми, Николас закономерным образом полностью забросил свою работу и приобрел достаточно безобидную, однако постоянную приверженность к выпивке. После того как Николас не явился на экзамен и остался глух ко всем имевшим место вслед за тем выговорам, его исключили, но так как у него хватало личных сбережений, это событие ни в коей мере его не взволновало. Он продолжал курсировать между оксфордскими и лондонскими барами, оттачивая свое несколько сардоническое чувство юмора, заводя все новых и новых друзей и ограничивая чтение исключительно Шекспиром, из которого знал наизусть массу длиннейших отрывков, так что в конце концов даже и книга стала ему не нужна, и он мог просто сидеть и «думать Шекспиром», к вящему раздражению друзей, почитавших это такой степенью безделья, что дальше и ехать некуда. Поезд продолжал свое движение по направлению к пункту назначения, который Николас некогда окрестил «городом блеющих шпилей»[21] за изобилие хоровой музыки, а сам он, жизнерадостно прихлебывая из бутылочки виски, проигрывал в уме целые сцены из «Макбета»: «Настоящий страх не так страшит, как бред воображенья. Моя мечта, где встал убийства призрак…»[22]

О Джин многого не скажешь. В жизни этой высокой, темненькой, очкастой девушки ничем не примечательной наружности было всего два главных увлечения: Дональд Феллоуз и Клуб любителей театра в Оксфордском университете – студенческий кружок, который ставил занудные экспериментальные пьесы (как это обыкновенно бывает в подобных кружках) и где она была секретарем. Первый из этих двух интересов превратился у Джин просто в какое-то наваждение. «Дональд, Дональд, Дональд, – думала она, впиваясь в ручку сиденья, – Дональд Феллоуз. Черт! Пора с этим завязывать. Все равно он влюблен в Изольду, а не в тебя… Стерва. Самодовольная, эгоистичная стерва. Если бы только ее не… если бы кто-нибудь…»

* * *

Найджел Блейк был всем доволен и думал о множестве вещей, пока поезд полз по своему пути: о том, как было бы приятно снова увидеть Фена; о с трудом давшейся ему высшей оценке на экзаменах по специальности «английский язык» три года назад, и о своей последующей многотрудной, но интересной жизни журналиста; думал о долгожданном двухнедельном отпуске, по крайней мере половину которого он проведет в Оксфорде; предвкушал просмотр новой пьесы Роберта Уорнера, обещавшей, тут уж сомневаться не приходилось, оказаться прекрасной. Но в первую очередь он думал о Хелен Хаскелл. «Не волнуйся так, – сказал он самому себе, – вы еще незнакомы. Успокойся. Опасно влюбляться, лишь раз увидев кого-то на сцене. Она наверняка заносчива и вообще ужасна… Может быть, она обручена с кем-то, а то и вовсе замужем. И уж как пить дать, вокруг нее роятся молодые люди, и нелепо даже предполагать, будто тебе удастся заставить ее обратить на себя внимание в течение одной недели, притом что ты ее вообще пока не знаешь… Но никуда не денешься, – сурово подытожил он, – придется тебе как следует постараться».

В Оксфорде все они разъехались в разных направлениях: Фен и Дональд Феллоуз вернулись в колледж Сент-Кристоферс, Шейла Макгоу – в свои апартаменты на Уолтон-стрит, сэр Ричард Фримен – в свой дом на Боарс-Хилл, Джин Уайтлегг – к себе в колледж, Хелен и Изольда Хаскелл – сначала в театр, а потом в квартиру на Бомонт-стрит. Роберт, Рэйчел, Найджел и Николас отправились в «Булаву и Скипетр» в центре города. К среде, одиннадцатому октября, все они были в Оксфорде.

И в течение недели трое из этих одиннадцати умерли не своей смертью.

Глава 2

Изольда

Ahi! Yseut, fille de roi,

Franche, cortoise, en bone foi…

Beroul[23]

Найджел Блейк прибыл в Оксфорд в пять часов двадцать минут после полудня и сразу поехал в «Булаву и Скипетр», где у него был заказан номер. Здание гостиницы никак нельзя было назвать одной из архитектурных жемчужин Оксфорда, о чем печально подумал Найджел, когда такси остановилось. Оно представляло собой причудливую смесь разных архитектурных направлений и больше всего напоминало огромный и чудовищно унылый ночной клуб-ресторан рядом с Бранденбургскими воротами в Берлине, в который однажды попал Найджел, где каждая комната должна была воплощать архитектурный стиль какого-нибудь народа – изображая его нарочито, романтически и неправдоподобно. Комната самого Найджела показалась ему гротескным подобием Пизанского баптистерия[24]. Он распаковал вещи, смыл грязь и усталость, без которых не обходится ни одно путешествие на поезде, и спустился на первый этаж в надежде найти что-нибудь выпить.

Было уже половина седьмого вечера. В баре и холле шел тот самый сдержанный, но гадкий спектакль театра марионеток, который представляет собой в цивилизованном обществе вступительные ритуалы секса. В целом это место осталось точно таким, каким Найджел его помнил, только студентов порядком поубавилось, а военных – заметно прибавилось. Несколько припозднившихся студентов-теологов богемного типа, видимо оставшихся на время каникул работать в городе или просто вернувшихся за несколько дней до начала занятий, со слащавыми вздохами несли чушь, обсуждая поэтичность концепции непорочного зачатия. Шумная компания офицеров ВВС с энтузиазмом пила пиво за барной стойкой. Было тут несколько древних стариков, а также разнородная смесь из студентов факультета искусств, школьных учителей и заезжих знаменитостей, которые часами просиживают в баре в надежде быть замеченными и без которых Оксфорд никогда не обходится. Пестрая группка женщин в компании юнцов моложе себя, без конца прибегавших к различным ухищрениям, дабы удержать внимание своих спутников, завершала эту картину. Парочка студентов-индийцев слонялась туда-сюда, довольно нарочито изображая праздность и демонстративно таская под мышкой томики популярных современных поэтов.

Найджел добыл себе выпивку и свободный стул и наконец устроился с легким вздохом облегчения. Здесь все осталось как прежде. «В Оксфорде, – думал он, – меняются лица, но типажи сохраняются, и из поколения в поколение и дела, и слова их одинаковы». Он зажег сигарету, огляделся и задумался, не навестить ли ему сегодня вечером Фена.

Без двадцати семь вошли Роберт Уорнер и Рэйчел. Найджел немного знал Роберта – поверхностное знакомство, результат череды встреч на литературных утренниках с ленчами, театральных вечеринках и премьерах – и радостно приветствовал его легким взмахом руки.

– Можно к вам присоединиться? – спросил Роберт. – Или вы погружены в размышления?

– Никак нет! – двусмысленно ответил Найджел. – Позвольте, я возьму вам выпить.

К счастью, Роберт оказался не из тех людей, которые немедленно заявляют «нет, позвольте мне вас угостить», так что Найджел, выяснив, что им взять, отправился к бару.

Вернувшись, он обнаружил их за беседой с Николасом Барклаем. Последовал ритуал представления новых знакомцев друг другу, и Найджел снова отправился к бару. Наконец все устроились и некоторое время сидели молча, попивая из своих стаканов.

– Я с огромным нетерпением жду просмотра вашей новой пьесы на следующей неделе, – сказал Найджел Роберту. – Хотя меня, признаюсь, немного удивило, что вы ставите ее здесь.

– На самом деле, – сделал неопределенный жест Роберт, – это необходимость. Моя последняя постановка в Уэст-Энде была таким жалким провалом, что пришлось податься в провинцию. Единственное утешение – я могу заниматься постановкой совершенно самостоятельно, чего мне не позволяли уже много лет.

– Всего неделя на репетицию новой пьесы? – спросил Николас. – Ох, и придется же вам попотеть!

– Это действительно испытание. Из Лондона приедут театральные агенты и распорядители, дабы удостовериться, что я – всего лишь перекати-поле, которое ветер несет, куда хочет, и окончательно выжил из ума. Надеюсь разочаровать их. Хотя кто знает, что у нас в результате выйдет… Оксфорд – место, где оседают неоперившиеся новички из театральных школ. Прибавьте к этому целую прослойку актерского старичья и парочку на всю Европу прогремевших бездарностей… Каким образом я смогу им в течение недели привить чувство сценического времени, правильную интонацию и жесты, не представляю. Но Рэйчел тоже участвует в постановке, она мне поможет.

– Честно говоря, сомневаюсь, – сказала Рэйчел. – Актриса со стороны, приглашенная на главную роль в репертуарный театр из соображений кассовых сборов, вызывает больше дурных чувств, чем что и кто бы то ни было. Ну, вы знаете, шушуканье по углам и тому подобное…

– Что собой представляет этот театр? – спросил Найджел. – Я в него и не заглядывал, когда жил здесь.

– Трудились не покладая рук! – недоверчиво вставил Николас, постоянно делавший вид, что уж он-то не работает вообще.

– Театр не так и плох, – ответил Роберт. – Он был построен давно, примерно в шестидесятые годы девятнадцатого века, но как раз перед началом войны его модернизировали. Я работал там одно время, лет десять назад. Господи, какой это был ужас: скрипучие переключатели освещения, неуправляемый занавес, задники, которые падают, только их тронь… Но теперь все это осталось в прошлом. Какой-то добрый человек, имевший средства и амбиции, нашпиговал театр всеми техническими усовершенствованиями, какие только удалось найти, включая поворотный круг…

– Поворотный круг? – в замешательстве переспросил Найджел.

– Вращающуюся сцену. Это такая крутящаяся платформа с перегородкой посередине. Вы устанавливаете декорции для следующего действия на скрытой от зрителя стороне, а когда приходит время, просто поворачиваете сцену. Следовательно, вы не можете использовать задники по бокам, что до некоторой степени ограничивает вас в отношении художественного оформления. Кстати, не думаю, что здесь так уж часто пользуются вращающейся сценой – это, вообще-то, довольно обременительное излишество. Я, во всяком случае, ее точно задействовать не собираюсь. Досадно только, что поворотный круг занимает массу пространства в глубине сцены, которое можно было бы отлично использовать.

– А о чем, собственно, – спросил Николас, удобно откинувшись в кресле, – о чем пьеса? Или это профессиональная тайна?

– Пьеса? – Роберт заметно удивился вопросу. – Это переработка одноименной вещицы одного чрезвычайно малоизвестного французского драматурга по фамилии Пирон[25]. Возможно, вам знаком исторический анекдот. Около тысяча семьсот тридцатого года Вольтер стал получать стихотворения от мадемуазель Малькре де ла Винь, на которые не преминул галантно ответить. Между ними завязалась оживленная переписка – торжество любви друг к другу и литературе. Однако через какое-то время мадемуазель де ла Винь приезжает в Париж и оказывается огромным толстым детиной по имени Дефорж-Майяр, что приводит Вольтера в ярость, а всех остальных – в полный восторг. Пирон взял эту историю за основу своей пьесы, а я ее перенял и видоизменил. Главными героями у меня оказываются женщины – писательница и завязавшая с ней переписку журналистка-мистификатор. Я знаю, звучит не слишком интересно, – закончил он извиняющимся тоном, – но это, на самом деле, лишь голый костяк пьесы.

– Кто играет писательницу?

– Рэйчел, разумеется, – весело ответил Роберт. – Роль ей хорошо подходит.

– А журналистку?

– Честно говоря, я до сих пор не решил. Скорее всего, Хелен. Изольда не в состоянии сыграть комедию, и кроме того, я настолько терпеть ее не могу, что просто не вынесу этого. Там есть еще одна девушка, если не учитывать актрис постарше, но мне сказали, что она выкидывает на сцене сюрпризы, и я ни в коем случае не должен давать ей большие роли. Изольде я тоже дам лишь маленькую роль в первом акте. Но, – злорадно добавил он с легкой ухмылкой, – буду настаивать, чтобы она выходила кланяться после спектакля каждый вечер – Изольда не должна просто переодеться и спокойно отправиться домой.

Николас присвистнул, достал портсигар, открыл и оставил на столе, сделав пригласительный жест.

– Да, насколько же не любят Изольду… – произнес он. – Никогда не встречал человека, который сказал бы о ней хоть одно доброе слово.

Найджел, взяв сигарету, зажег свою зажигалку и дал прикурить всем собеседникам по кругу. Ему показалось, что он заметил в глазах Роберта проблеск интереса.

– А кто именно ее недолюбливает? – спросил тот.

Николас пожал плечами.

– Да хоть я – без какой-либо разумной на то причины. Правда, у меня есть друг, который ведет себя из-за нее как круглый идиот. «Ты видишь, как я по-детски прост… Поверь, моя любовь проста, наивна так же»[26], – ну, и все в таком роде. Или возьмите Хелен – ей не позавидуешь: иметь такую сестру! Джин… ах да, вы ведь с ней и незнакомы. Ну, так вот, девушка по имени Джин Уайтлегг не жалует Изольду, потому что влюблена в вышеупомянутого Троила. Скромная деревенская девушка, которая ждет, когда же ее принц перестанет строить из себя дурака перед злой принцессой. И наконец, вся театральная труппа, ибо Изольда – несносная подленькая стервочка. Шейла Макгоу, поскольку… О, нет!

Он внезапно замолчал. Найджел оглянулся, чтобы понять, что заставило Николаса прерваться на полуслове, и увидел Изольду, как раз входившую в бар.

– Помяни черта, он и появится, – мрачно произнес Николас.

Найджел с любопытством изучал Изольду, вместе с Дональдом Феллоузом появившуюся в баре. Он был поражен ее абсолютным несходством с Хелен. Только что услышанный недолгий разговор заинтриговал его, хотя пока враждебность, которую девушка, видимо, вызывала у окружающих, лишь поверхностно забавляла его. Казалось, все ее качества – это заносчивость, себялюбие, кокетство (позже Найджелу пришлось признать, что ее ехидство – свойство положительное). Она была одета очень просто: в синий свитер, подчеркивавший рыжий цвет ее волос, и синие брюки. Найджел заметил в чертах Изольды что-то почти неуловимо отталкивающее и с сожалением вздохнул – за исключением этого, она была бы прекрасной моделью для Рубенса или Ренуара. Нечего и говорить, отметил про себя Найджел, и, признаться, не совсем из абстрактного интереса – фигура у Изольды была великолепная.

Дональд Феллоуз в сравнении с ней казался немного скучным. Он двигался неловко и неуверенно. У Найджела было чувство, что он уже его где-то видел – вот только где? Он сделал бесполезную попытку воскресить в памяти знакомства тех времен, когда жил в Оксфорде, и, как это часто бывает в таких случаях, не мог вспомнить ни одного – перед глазами плясала мешанина невыразительных, затертых масок. К счастью, из этого затруднения его вывел мелькнувший в глазах Дональда проблеск узнавания. Найджел слабо улыбнулся, видя, что без неловкости и замешательства не обойтись: у него никогда не хватало духу попросту признаться человеку, что он его не помнит.

Далее последовал тот состоящий из маловнятного бормотания, извинений и приветствий неотменяемый ритуал, обыкновенно сопровождающий встречу людей, из которых лишь половина знакомы друг с другом. Стулья двигали и меняли местами в ходе сложных, замысловатых маневров. Найджела, собиравшегося в очередной раз отправиться к барной стойке, опередил Николас – заказывая розовый джин, он с нескрываемой радостью предвкушал общую конфузливую неловкость, грозившую воцариться за столом через несколько минут.

Изольда, окинув Найджела быстрым и явно пренебрежительным взглядом, накрепко прицепилась к Роберту. Рэйчел завела беседу с Дональдом, а Найджел и Николас в основном помалкивали, прислушиваясь к их разговорам.

Изольда начала с торжественной укоризной в голосе:

– Жаль, что ты так и не дал мне играть журналистку, – сказала она Роберту. – Я понимаю, нет ничего глупей, чем оспаривать распределение ролей, но в таких вещах у меня гораздо больше опыта, чем у Хелен. Вот я и подумала, тем более раз мы с тобой так хорошо друг друга знаем…

– А разве мы хорошо друг друга знаем?

В голосе Изольды зазвучала холодная нотка:

– Не предполагала, что ты забудешь так быстро…

– Девочка моя, вопрос не в забывчивости. – Они оба невольно понизили голос. – Ты сама прекрасно знаешь, что мы никогда особенно не ладили. И приплетать это, когда речь заходит о распределении ролей…

– Дело не только в распределении ролей, Роберт, и тебе это известно ничуть не хуже, чем мне. – Она сделала паузу. – Ты повел себя со мной прегадко, и с тех пор – хоть бы строчка для меня в какой-нибудь пьесе! Да такое ни от кого стерпеть невозможно.

– Ты собираешься засудить меня за нарушение обещания? Уж будь уверена, тебе придется немало потрудиться.

– Ах, не строй из себя идиота. Нет, не стоило мне и заговаривать об этом! – преувеличенно трагическим тоном сказала она, подкрепляя свои слова театральными жестами. – Впрочем, должно быть, я и сама отчасти виновата, что не смогла удержать тебя – даже как любовница.

– У меня уже была любовница. – («Этот разговор, – подумал Роберт, – становится чертовски неловким: гораздо хуже, чем я предполагал».) Вслух он произнес следующее: – В любом случае, Изольда, я полагал, что мы уже давно обо всем договорились. Это никак не повлияло на распределение ролей, если ты это имеешь в виду. («Ложь, – подумал он, – но если человек так невыносим!..»)

– Я скучала по тебе, Роберт.

– Я тоже скучал по тебе, дорогая, по-своему. – Условности, которых требует вежливое обращение, начинали подтачивать решительность Роберта.

Изольда посмотрела на него широко раскрытыми невинными глазами, в которых едва не блестели слезы. Роберту уже показалось, что она вот-вот начнет по-детски сюсюкать.

– Дорогой, может быть, нам начать все сначала?

– Нет, милая, боюсь, что нет, – сказал Роберт, вновь обретая стойкость. – Даже если бы я счел это возможным (а я не считаю), то как бы отреагировал этот твой Дональд, или как-его-там, который сидит и смотрит на тебя влюбленными глазами?

Изольда отпрянула, резко откинувшись в кресле.

– Дональд? Надеюсь, ты понимаешь, что у меня достаточно хороший вкус, чтобы не воспринимать всерьез подобного юнца.

– Ну, он ведь особь мужского пола – я думал, это твое единственное требование.

– Не будь циником, мой милый. Это теперь не модно.

Роберт был удивлен отсутствием чувства собственного достоинства, побудившим ее сделать ему такое предложение. Отчасти из любопытства, он продолжил дразнить Изольду.

– Хелен, кстати, говорила мне, что он сильно в тебя влюблен. Он явно заслуживает, чтобы ты серьезно подумала, прежде чем настойчиво предлагать другим мужчинам пойти с тобой в постель.

– Что же я могу поделать, если в меня влюбляются! – Изольда тряхнула волосами – банальный жест, как бы означающий «Ну, уж за это я не отвечаю!»

– Если ты не любишь его, дай ему ясно понять, что все кончено.

Она усмехнулась.

– Не говори фразами из бульварных романов, Роберт. Он безнадежно молод, глуп, неуклюж и неопытен. И смехотворно ревнив к тому же. – В ее голосе проскользнула нотка самодовольства.

Пауза. Она продолжила:

– Боже! Как же я ненавижу Оксфорд! Всех этих нелепых идиотов, окружающих меня здесь! Театр и вообще все связанное с этим мерзким местом.

– Полагаю, тебе ничто не мешает отсюда уехать. Весь Уэст-Энд затаил дыхание в ожидании, какую роль ты хочешь играть и с кем в паре…

– Иди ты к черту! – Ледяная злоба внезапно послышалась в ее голосе.

– Что, Изольда, приятно вспомнить Уэст-Энд? – спросил сидящий на противоположном конце стола Николас, услыхавший пару последних фраз из их разговора.

– Заткнись, Ник, – сказала она, – не так ты сам блистаешь, чтобы встревать, когда речь идет об успехе.

Найджел заметил, какое принужденное выражение приняло лицо Николаса.

– Дорогая Изольда, – вкрадчиво отозвался он, – какое счастье, что ничто на свете не обязывает меня быть вежливым с такими стервами, как ты.

– Ах ты, жалкий парш… – Теперь она разрывалась от злобы. – Роберт, неужели ты позволишь ему так со мной разговаривать?

– Замолчи, Изольда, – ответил Роберт. – И ты замолчи, Ник. У меня нет никакого желания проводить оставшийся вечер в компании ссорящихся детей. Возьмите сигарету, – добавил он, помахав своим портсигаром.

Маленький неприятный инцидент, один из многих, которым было суждено привести к убийству. Но что поразило Найджела в эти несколько секунд, так это вид Дональда Феллоуза. Его буквально трясло от ярости: дрожащей рукой взяв сигарету, предложенную Робертом, он зажег ее и выбросил спичку, даже не пытаясь ее кому-то предложить. В его лице не осталось ни кровинки, а на лбу выступил пот. Найджел даже привстал с места в тревоге, что Дональд запустит в Николаса первым попавшимся под руку предметом. Дональд овладел собой – к счастью. Но Найджел понял, сколь сильна его страсть к Изольде, и был поражен.

Рэйчел спасла ситуацию.

– Как долго вы здесь пробудете? – спокойно спросила она у Найджела, который прекрасно ей подыграл.

– Около недели, я думаю, – ответил он как можно более обычным тоном. – Неделя благословенного отдыха от журналистики. Я пытаюсь воскресить свои воспоминания… – Пока он говорил, его взгляд тревожно скользил по компании. Он с облегчением обнаружил, что все немного успокоились и просто тихо дулись. – Конечно, сейчас здесь осталось совсем немного людей, которых я знаю с тех пор. Хотя забавно, что все так мало изменилось в Оксфорде, несмотря на войну. – Последовала неловкая пауза. – Вот о чем мне хотелось бы вас спросить, – обратился он к Роберту. – Могу ли я посмотреть одну из репетиций вашей пьесы? Если никто из труппы не будет против, разумеется. Я совсем мало знаю о театре, и это наверняка было бы мне чрезвычайно полезно и интересно.

– Всенепременно, – ответил Роберт немного отстраненно. – Завтра мы пройдемся по всей пьесе (конечно, только чтение). Первый акт будет поставлен в среду, второй и третий – в четверг, прогон – в пятницу и субботу, а в воскресенье – репетиция в костюмах. В понедельник опять в костюмах, соберем все в одно целое. Вот пьеса и готова. Думаю, некоторые старшие члены труппы будут против присутствия постороннего, но им придется смириться.

– О, если это хоть сколько-нибудь неудобно… – поспешно сказал Найджел.

– Помилуйте, разумеется, это удобно! Просто не привлекайте особого внимания, и все будет отлично. Дональд как-его-там будет приходить всякий раз, когда сможет улизнуть от своих хористов. Собирается прийти также профессор, с которым я познакомился вчера – его зовут Джервейс Фен, каким бы неправдоподобным это имя ни казалось…

Найджел искренне удивился и переспросил Роберта:

– О, так вы познакомились с Феном?

– Да. Он ваш друг?

– Он был моим преподавателем. Каким образом вы с ним встретились?

– В «Блэквеллз»[27]. Он читал книгу, взятую с полки, и прочел уже довольно много, разрезая страницы перочинным ножом. – Роберт весело усмехнулся. – Как вдруг один из ассистентов сделал ему замечание. Он в ответ внушительно произнес: «Молодой человек, этот магазин успел попортить мне немало крови своими громадными счетами задолго до вашего рождения. Сию же минуту отстаньте от меня, а не то я вырву все страницы и разбросаю их по полу!» Испуганный ассистент ушел, а Фен повернулся ко мне и сказал: «Вы знаете, мне было бы крайне неприятно выполнить свою угрозу». Мы разговорились. Узнав, кто я, он, казалось, сначала потерял дар речи, а потом, уставившись на меня, стал задавать слишком серьезные, почти идиотские вопросы: о том, как я обдумываю свои вещи, нравится ли мне писать или нет, диктую ли я свои пьесы секретарше. Кстати, он притворяется или нет? Мне показалось, что нет, но я, признаюсь, был немного ошарашен.

– Нет, он не притворяется, – уверенно ответил Найджел. – Профессор Фен всегда относился к знаменитостям с наивным восторгом. Поначалу это льстит, потом надоедает, и в компании других людей становится за него стыдно.

– Как бы то ни было, в результате я пригласил Фена заглянуть к нам на репетицию, за что он был довольно трогательно благодарен. В конце нашей беседы он стал беспокойно переминаться с ноги на ногу, волноваться и смотреть на часы, так что я вежливо попрощался. И он убежал со словами: «Боже мой, боже мой, я опаздываю, опаздываю!» – как белый кролик из «Алисы», опрокинув при этом стопку брошюрок о России и по рассеянности прихватив с собой ту книгу, которую перед этим смотрел. Он, очевидно, потом забыл, откуда она взялась, потому что позже я видел, как он ее обменивает в магазине Паркера на детективный романчик.

Найджел громогласно фыркнул. Овладев собой, он сказал:

– Я собираюсь увидеться с ним сегодня вечером после ужина. Не хотите ли к нам присоединиться?

– Спасибо, но сегодня не получится. Я собираюсь к нему в пятницу, когда можно будет немного отдохнуть от мыслей о пьесе.

В этот момент у их столика неожиданно появился молодой артиллерийский капитан, с которым Изольда разговаривала в поезде. На лице у него была робкая улыбка. Найджел видел его ранее за соседним столиком: он разрывался между концовкой «Нет орхидей для мисс Блэндиш» и очарованием Рэйчел, от которой явно был без ума.

– Прошу прощения за вторжение, – сказал он, в основном обращаясь к Изольде, – но мы познакомились в поезде, а мне стало скучно сидеть здесь «совсем-совсем одинешеньку». Понимаете, просто я пока никого не знаю в Оксфорде, – добавил он извиняющимся тоном.

Зазвучали смущенные приглашения присоединиться к компании.

– Послушайте, я вам страшно благодарен! – воскликнул офицер. – Позвольте мне всех угостить. – Он убежал и вернулся через несколько минут, неся в руках множество стаканов, большая часть содержимого которых выплеснулась на пол. Тем временем Дональд Феллоуз резко встал и ушел, не сказав никому ни слова.

– Главное – практика! – гордо произнес офицер, неловко ставя стаканы на стол и плюхнувшись на свободный стул. – Меня зовут Питер Грэм, – добавил он. – Капитан королевской артиллерии его величества Питер Грэм к вашим услугам. – Он широко улыбнулся каждому по очереди.

Рэйчел взяла на себя задачу всех представить. Разговор плавно перешел на нейтральные темы. Рэйчел, быстро подмигнув Роберту, стала отвечать на вежливые ухаживания Питера Грэма, который с надеждой спрашивал у нее, оправдывают ли актрисы свою репутацию безнравственных женщин. Роберта снова оттеснили к Изольде, а Найджел и Николас обсуждали дни своего студенчества, обнаружив при этом, что у них много общих знакомых. Внезапно Питер Грэм поднялся с места.

– Слушайте, я хотел бы пригласить вас всех в эту среду на вечеринку в свой номер. Конечно, после закрытия бара. Приводите побольше народу. Думаю, выпивку можно будет заказать прямо здесь, так что с собой приносить не надо. А пока, – добавил он, после того как все вполголоса сбивчиво изъявили радость и согласие с приглашением, – мы с Рэйчел, я имею в виду мисс Уэст, собираемся поужинать вместе. Надеюсь, вы нас извините. (Тут Роберт с отчаянием посмотрел на Рэйчел, которая не без озорства притворилась, будто не замечает этого взгляда.) – Ну, пока! – жизнерадостно воскликнул Питер Грэм. – Надеюсь увидеть вас всех в скором времени, – добавил он, чувствуя, что не хватает какого-то оправдания столь внезапного ухода. – Думаю, мне понравится Оксфорд! – Никто не успел сказать и слова, как он исчез, похитив Рэйчел.

Найджел и Николас тоже собрались уходить.

– Я должен выйти прямо сейчас, – твердо заявил Николас.

– Нет, не уходите, – поспешно сказал Роберт. – Останьтесь и поужинайте с нами. – И, подавая сигнал о своем бедственном положении, уныло махнул рукой в ту сторону, где сидела Изольда.

– Я бы с удовольствием, но, боюсь, уже договорился поужинать с приятелем в Нью-колледже[28]. И опаздываю.

– А вы? – жалобно обратился Роберт к Найджелу.

Но у Найджела не было никакого желания ужинать в компании Изольды.

– Прошу прощения, но у меня тоже назначена встреча, – солгал он.

– Вот тебе и на! – огорчился Роберт.

– Кстати, – сказал Найджел, когда они уже уходили, – во сколько завтра репетиция?

– В десять часов, – мрачно ответил Роберт. Они оставили его погруженным в уныние, в то время как Изольда улыбалась, словно перекормленная кошка.

В дверях какой-то пьяный офицер ВВС врезался в Николаса и осоловело уставился на него, пытаясь прийти в себя.

– А-а, комиссованный по ранению! – констатировал он. – А какого это черта ты не в форме, комиссованный?

– Я – часть той культуры, за которую вы боретесь, – холодно ответил Николас. Его освободили от службы по инвалидности после Дюнкерка[29].

– Ах ты, пехтура! – сказал офицер ВВС и пошел дальше, истощив свой словарный запас.

Найджел с любопытством смотрел на своего спутника, когда они уходили из отеля.

– Должно быть, «Кориолан»[30] – одна из ваших любимых пьес, – заметил он.

Николас улыбнулся.

– Вы отчасти правы. «Вы, стая песья…»[31], да? Но это не снобизм. Просто у меня врожденная непереносимость дураков. Думаю, именно это, а никакая не моральная щепетильность, и есть главная причина моего отвращения к этой стерве Изольде. Однажды кто-нибудь покалечит или прибьет эту девицу – и я последний, кто об этом пожалеет.

На улице Найджел и Николас разошлись. По дороге в свой колледж, где Найджел собирался пообедать, он был более обыкновенного задумчив.

Глава 3

Пробы неокрепших голосов

Во время оно башня здесь была

Сторожевая – и она дала

Всей местности названье Барбикана…

Здесь неокрепший голос юных шлюх

И максиминов брань терзает слух.

Драйден[32]

Было уже далеко за полночь, когда Найджел вышел из комнаты Фена в Сент-Кристоферс, чтобы вернуться в «Булаву и Скипетр». Разговор шел о старых знакомых, былых днях, о нынешнем состоянии колледжа и о том, как повлияла война на университет в целом. «Кретины! – говорил Фен о нынешнем наборе студентов. – Недоучки!» Судя по тому, что Найджел уже успел увидеть, тот был совершенно прав. Средний возраст в колледже сильно снизился, и вместо более взрослых эксцентриков и ярких личностей, учившихся здесь до войны, теперь в студенческой коммон-рум[33] преобладал стандартный тип старосты привилегированной частной школы. К тому же стали больше заниматься науками и меньше изучать искусство, и Найджел, с присущим людям искусства снобизмом, порицал это.

Но весь вечер он пребывал в рассеянности. За тем коротким разговором перед ужином он узнал кое-что о запутанных обстоятельствах, связанных с Изольдой, и теперь был менее склонен насмешливо относиться к услышанному, чем поначалу. Он вспомнил, как трясся от ярости в своем кресле Дональд Феллоуз, как холодно-насмешлив был Николас, какое инстинктивное, почти физическое отвращение испытывал к девушке Роберт; были и другие нити, которых он пока не видел. Он с трудом представлял, во что все это способно вылиться. Может быть, как и большинство таких безвыходных ситуаций, она разрешится с устранением той или иной из ее составляющих… Найджел, будучи от природы ленив, не любил поспешных выводов и решительных шагов и всегда ждал, пока ситуация не изменится сама собой и принимать решение будет уже не нужно. Ну, разумеется, все как-нибудь уладится!

Он спал крепко и встал поздно, так что было уже половина одиннадцатого, когда он собрался в театр, проклиная себя за опоздание.

Театр находился в десяти минутах быстрой ходьбы от отеля. Он стоял на окраине города, в глубине длинной улицы с частными домами, служившими главной дорогой в соседний город. В прозрачном свете ясного осеннего солнца Найджел задумался, не бываем ли мы несправедливы к викторианцам, обвиняя всю их архитектуру в отсутствии изящества. В этот раз неизвестному архитектору вполне удалось придать зданию ощущение легкого, пусть и несколько женственного очарования. Перед большим домом из мягкого желтого камня была широкая лужайка, по которой в антрактах летними вечерами зрители прогуливались с напитками и сигаретами. Большую часть здания просто отремонтировали, только авансцену, подмостки, гримерные и бар переделали полностью. Бар на первом этаже за амфитеатром, к которому с обеих сторон фойе вели две лестницы, был решен как остроумная стилизация под прежний стиль и прекрасно гармонировал с ним. Кроме того, обе кассы снабдили широкими стеклами вместо маленьких романских арочек, через которые обычно ведутся операции в старых театрах.

Найджел проскользнул в затемненные ряды, все еще злясь на себя за опоздание. Он хотел посмотреть все репетиции, чтобы хотя бы отчасти понять, как все-таки пьеса доводится до премьеры.

Но, к его удивлению, тут почти ничего не происходило (позднее Найджел понял, что так проходит чуть ли не треть любой репетиции в репертуарном театре). Под зажженными софитами несколько человек с машинописными экземплярами ролей в руках без дела стояли или сидели на сцене посреди беспорядочно составленных декораций репетируемой пьесы, куря или вяло переговариваясь. Молодая женщина, про которую Найджел подумал, что она, должно быть, помощник режиссера, передвигала стулья и столы так энергично, что они, казалось, вот-вот развалятся. Роберт разговаривал с кем-то, стоя у оркестровой ямы, через которую была перекинута ненадежного вида доска, обеспечивавшая проход со сцены в первые ряды. В оркестровой яме молодой человек рассеянно наигрывал на пианино джазовые мелодии.

– Хорошо бы нам уже продвинуться дальше, – сказал он кому-то на сцене.

– Клайв еще не появился.

– Разве мы не можем заняться вторым актом?

– Он нужен во всех актах.

– Господи, да где же он?

– Сказал, что поедет на поезде в восемь тридцать из города. Либо поезд опаздывает сверх всякой меры, либо Клайв его пропустил.

– И зачем он все время так спешит в город?

– Он ездит повидаться с женой.

– Подумать только! Каждый вечер?

– Да.

– Ну, надо же…

Все это казалось таким нереальным. «Может быть, эффект искусственного освещения», – думал Найджел. Раньше ему не приходило в голову, как мало актеры и актрисы видят солнца. Вдруг он поймал себя на том, что случайно подслушивает разговор двух человек, стоявших рядом с ним в темноте.

– Но, дорогая, неужели тебе необходимо так за ним бегать?

– Не глупи, дорогой, нужно быть зайчиком с такими, как он, чтобы хоть чего-то добиться.

– Ты что, хочешь сказать, что в театре нужно извлекать выгоду из своей женственности, чтобы получить работу?

– Ах, неужели ты действительно думаешь, что люди получают роли за одну только способность играть?

Кто-то на галерее осветителя включил прожектор, и в короткой вспышке Найджел увидел, что эти двое были Дональд и Изольда. Совесть подсказывала, что он должен отодвинуться, но любопытство вынудило его остаться. Его не заметили.

– Если бы только ты не был так кошмарно ревнив, дорогой…

– Изольда, послушай. Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю…

– Да уж. Мне ли не знать…

– Конечно, тебе это зверски надоело, ты ведь меня не любишь.

– Милый, я уже говорила тебе: я тебя люблю. Но, в конце концов, мне же надо думать еще и о карьере…

– Джейн! – вдруг раздался голос Роберта с переднего ряда. – Позови-ка Изольду, будь так добра, дорогая. Хочу с ней быстренько просмотреть ее песню.

– Не нужно, дорогой, я уже здесь, – сказала Изольда и двинулась вперед по проходу.

Маленькая группа на сцене разошлась в разные стороны.

– Друзья, не уходите, – попросил Роберт. – Просто освободите сцену. Это не займет много времени, а после начнем, с Клайвом или без. Кто-нибудь может читать за него. Ты отрепетировала танцевальную часть? – обратился он к Изольде.

– Да. Но я не знала, какие будут декорации. Все будет как сейчас?

– Ричард, можно ли для первого акта оставить все как есть? – спросил Роберт у сценографа.

– Задники в «Оксфорд плейхаус»[34] будут стоять дальше, – ответил Ричард. – И там нет стола. Джейн, Джейн, дорогая!

Помощник режиссера выскочила из своего закутка, как кролик из шляпы.

– Джейн, этот стол должен быть гораздо дальше.

– Извини, Ричард, но сам вспомни – он же закреплен. Мы не можем его передвинуть – и так с ним довольно промучились.

– Что ж, ладно, не важно, – сказал Роберт. – Сделай пока то, что можно. Брюс, дружище, – добавил он, обращаясь к молодому человеку в оркестровой яме, – сыграешь нам этот номер сейчас, ладно? Все сразу, оба куплета.

Молодой человек в оркестровой яме мрачно кивнул.

– «Сердце зачем живет и бьется?» – уточнил он.

– Именно. Это старая песенка[35], но довольно забавная. – Он повернулся к Изольде. – Готова, дорогая? Так, какая там у нас последняя реплика? Ах да, Клайв говорит: «Ну, давай пой, если тебе так хочется».

– Тише, пожалуйста! – Приглушенное бормотание за кулисами резко прекратилось.

– «НУ, ДАВАЙ, ПОЙ, ЕСЛИ ТЕБЕ ТАК ХОЧЕТСЯ!» – рявкнул Роберт.

Пианист сыграл пару вводных аккордов, и Изольда запела.

Сердце зачем

живет и бьется?

– Извини, извини, минутку! – сказал вдруг Роберт. Музыка прекратилась. – Изольда, дорогая, сначала ты стоишь в середине сцены. Потом разберемся с движениями во время песни, а пока делай, как хочешь. Ну, вот: «Давай, и как-там-бишь-дальше, и – та-ра-ра-ра…»

Роберт сделал пару шагов назад по проходу, и музыка снова заиграла.

Найджел подошел к Дональду и сказал:

– Привет!

Дональд, чей взгляд был прикован к сцене, вздрогнул от неожиданности.

– О, привет, – ответил он. – Не сразу понял, кто это. Пойдемте сядем, а?

Когда они уселись, внимание Найджела снова вернулось к сцене. Неожиданно для себя, он невольно восхищался пением Изольды, которая переняла для этого случая легкий американский акцент и слегка шепелявила. У нее отлично получалось; выходило вызывающе сексуально.

Сердце зачем

живет и бьется?

Что я дарю,

что мне дается?

Ах, почему я желаю чего-то,

на что и надежды нет?

На что мне надеяться?

Как мне узнать ответ?

Зачем маню я

тебя к себе поближе?

Зачем я плачу —

ведь ты меня не слышишь?

Ах, как все это глупо,

но что мне поделать с собой!

Ведь сердце бьется

затем лишь, чтоб быть с тобой!

Песня кончилась, молодой человек за пианино со скучающим видом сыграл еще куплет, и Изольда станцевала. Она танцевала хорошо, с какой-то наивной соблазнительностью, но Дональду это как будто не доставляло удовольствия.

– Жалкое зрелище! – пробормотал он и, обернувшись к Найджелу, добавил: – Не понимаю, как женщины заставляют себя вытворять такое. А ведь им это, похоже, страшно нравится!

– Но ведь все довольно безобидно, – мягко возразил Найджел. – Вы, наверное, имеете в виду музыку.

– Нет, я имею в виду сексуальность. Они ведь просто обожают так выставляться.

– Ну, – ответил Найджел, – нет ничего удивительного, что женщине приятно прибегнуть к такой примитивной форме сексуальных авансов по отношению к целой компании мужчин, сидящих в зале, совершенно не опасаясь, что ее, так сказать, поймают на слове. Восхитительное, должно быть, чувство!

– Но разве вы не возражали бы, если бы так вела себя ваша жена?

Найджел с любопытством взглянул на него.

– Нет, – медленно произнес он, – не думаю.

– Хорошо! – Голос Роберта прервал их разговор. Песня закончилась. – Отлично, дорогая, спасибо, – сказал он Изольде.

– Тебе правда понравилось, дорогой?

– Кое-что, может быть, придется изменить, когда все остальное будет уже готово, – проговорил он, твердо отказываясь выходить за грани обычной вежливости, и поспешно продолжил: – Джейн, милая, позови всех, пожалуйста, начинаем первый акт… Джейн!

– Да?

– Клайв еще не приехал?

– Приехал, только что вошел.

– Слава богу.

* * *

Звонок, дающий сигнал к началу репетиции, громко прозвенел на весь театр. Артисты понемногу собирались, в их числе и злополучный Клайв, приятный молодой человек в черной шляпе, казалось, вовсе не подозревавший, как он всех задержал. Спустя некоторое время репетиция началась.

Примерно на середине акта молодая девушка, незнакомая Найджелу, подошла к нему с Дональдом. Это была Джин Уайтлегг, и Найджел понял, что перед ним еще одна участница конфликта, возникшего из-за Изольды и обострившегося с приходом Роберта. В том, что девушка безумно влюблена в Дональда, можно было не сомневаться: каждое слово, каждый жест выдавали ее, так что заметил бы и слепой. Найджел вздохнул про себя. Он никак не мог понять, что Джин нашла в Дональде, который представлялся ему глупым маленьким человечком, и уж совсем не понимал страсти Дональда к Изольде. Ох, как все это непросто… Найджел вежливо поинтересовался, пришла ли она смотреть репетицию.

– Нет, я работаю здесь уже несколько недель, – сказала Джин. – Мне разрешают заниматься реквизитом во внеурочное время.

«Разрешают заниматься реквизитом, вы только посмотрите!» – подумал Найджел, знавший театр достаточно, чтобы понимать, какая это неблагодарная работа. Он решил, что Джин – одна из тех готовых на все актрис-любительниц, которые приходят в восторг от малейшего соприкосновения с профессиональным театром и тратят свою жизнь на бессмысленную подсобную работу. Он еще пытался изобразить на лице заинтересованность, когда Джин отвернулась и тихо заговорила с Дональдом. Найджел видел, как Дональд все сильнее закипал от ее нескончаемых упреков. «Как все это банально, – думал Найджел, – ну, просто сценка из комедии Реставрации, но при этом совершенно не смешная. Горькая, глупая, низкая и бессмысленная». Позднее он понял, насколько ожесточенными были на самом деле эти ссоры, и упрекал себя за то, что обращал на них так мало внимания.

В четверть двенадцатого закончили акт. И хотя актеры читали с листа и постоянно прерывались, чтобы отработать движения, Найджел завороженно наблюдал за рождением пьесы и с сожалением услышал слова Роберта:

– Все, ребята, перерыв на кофе! Только четверть часа!

– Если хотите кофе, он в Зеленой комнате, – сказала Джин Найджелу. – Ах да, кстати: нет ли у вас, часом, виолончели?

– Да что вы, нет, – удивился Найджел.

– Да вы бы и не одолжили ее, даже если б у вас и была, я уж вижу. Я должна где-то непременно достать виолончель к следующей неделе. – И она исчезла в проходе.

– Честно говоря, – сказал Дональд, – эта девица просто несносна.

Что-то в его фамильярном, светском тоне возмутило Найджела.

– А по-моему, она очаровательна, – коротко отрезал он и спустился вниз по проходу, чтобы поздороваться с Робертом, который разговаривал на сцене с ассистентом и сценографом.

Труппа рассеялась как по волшебству: женщины направились в Зеленую комнату пить кофе, а большинство мужчин – в «Астон Армс» через дорогу. Роберт несколько рассеянно поздоровался с Найджелом.

– Вам, наверное, тут скучно, – произнес он.

– Что вы! Наоборот, все очень увлекательно. И очень, – Найджел запнулся на мгновение, подыскивая прилагательное, – занятная пьеса, если можно так сказать.

– Я рад, что вам нравится. – Роберт действительно выглядел довольным. – Но это, сами понимаете, только скелет. Никакого действия, никакого реквизита. Правда, труппа гораздо лучше, чем я мог надеяться. Уговорить бы их еще выучить роли!

Найджел был удивлен.

– А они что, могут не выучить? – спросил он.

– Я так понимаю, пара человек считают своим долгом пропускать собственные реплики по шесть раз за репетицию вплоть до самой пятницы. Ну, там увидим. Вы будете кофе?

– Если на меня хватит.

– Помилуйте, разумеется, хватит! Вы знаете, где Зеленая комната? Если нет, Джейн вам покажет. Я спущусь через минуту. Боюсь, мы не можем позволить себе большого перерыва.

– Идете? – спросила Джейн, стройная, привлекательная молодая женщина лет двадцати или около того.

– Да, – сказал Найджел и с едва заметным уколом вины оглянулся в поисках Дональда. Но тот исчез.

За кулисами Найджел с любопытством разглядывал все вокруг: большой электрощит в закутке помощника режиссера, декорации, составленные у стены, и линию, отмечавшую край вращающейся сцены. Он обратил внимание на рисунки, нацарапанные на обратной стороне декораций: животные, карикатуры на членов труппы, строки из прошлых пьес – свидетельства эмоционального возбуждения перед выходом на сцену или во время генеральной репетиции. Даже в репертуарном театре, где каждую неделю играют новую пьесу, волнение перед премьерой никогда не ослабевает.

Они вышли через двустворчатую дверь в глубине сцены (тщательно обитую и поставленную на рессоры, чтобы не хлопала) и поднялись по короткой каменной лестнице в Зеленую комнату.

– Вы пришли ради песни Изольды? – спросила Джейн.

– Вообще-то, да.

– И вам понравилось?

– Очень, – ответил Найджел, не соврав.

– Я ее дублирую и от этого в полном ужасе. Я же ни одной ноты взять не могу, но раз Роберт попросил меня, значит, считает, что я как-нибудь справлюсь. Но это такая тоска – учить роль, когда шанс в конце концов сыграть ее равен одному к тысяче.

– Да… – рассеянно ответил Найджел, поскольку думал о Хелен, которая не появилась в первом акте. – Кажется, Хелен Хаскелл задействована в начале второго акта? – добавил он.

– Хелен? Да, и в самом деле, дорогой вы мой! Может быть, она сейчас в Зеленой комнате.

Найджел был немного озадачен этим «дорогим». Он еще не привык к театральной манере через слово расточать подобные ничего не значащие ласковые обращения.

Они вошли в Зеленую комнату. Туда уже набилось порядочно народу, и Джейн некоторое время искала для него кофе. Выдав ему чашку, она неожиданно исчезла, предоставив Найджела самому себе.

Его самолюбие было несколько задето тем, что никто его не замечал. Тут он увидел Хелен, склонившуюся в одиночестве над экземпляром «Метромании», и решил подойти к ней. Он сел рядом и сказал не без некоторой дрожи:

– Привет.

– Привет, – ответила она, одарив его очаровательной улыбкой.

– Надеюсь, я не мешаю вам учить роль, – продолжил он некстати, немного приободрившись.

Она рассмеялась:

– Господи, что вы! Не в этот же день недели[36]. – Она бросила книгу на соседний стул. – Ну, расскажите же мне о себе. Я слышала, вы были на фронте. Это, наверное, ужасно.

«Черт возьми эту женщину! – подумал Найджел. – С ней я чувствую себя ребенком. А я наверняка выгляжу ужасно. – Он машинально поднял руку, чтобы пригладить волосы. – Хотел бы я, чтоб она не была такой привлекательной… или нет?»

– Я Найджел Блейк, – произнес он более или менее спокойно.

– Ах да, конечно! Роберт рассказывал мне о вас – и Джервейс.

На лице Найджела появилось выражение серьезной тревоги.

– Я не знал, что вы знакомы с Феном, – сказал он. – В любом случае не придавайте значения его рассказам обо мне. Он просто говорит первое, что приходит в голову.

– Ну вот, какая жалость! Он довольно хорошо о вас отзывался. – Она немного наклонила голову набок. – В любом случае я смогу судить сама, когда узнаю вас получше.

Найджел обрадовался до смешного.

– Вы не хотели бы пойти со мной на ленч? – спросил он.

– Я бы с радостью, но, думаю, мы закончим не раньше половины второго, а ведь это ужасно поздно, да?

– Тогда пообедаем.

– Мы ведь начинаем в семь сорок пять, а мне еще надо вернуться заранее, чтобы переодеться и накраситься. Придется очень торопиться. Чай? – добавила она с надеждой.

Оба рассмеялись.

– Ужин, – твердо сказал Найджел. – После представления. Чай – это слишком скучная трапеза. Может быть, я смогу убедить отель накрыть нам в моей гостиной.

– Ну, и предложения же у вас!

– Ну, не важно где. Я зайду за вами после представления. Во сколько?

– Около половины одиннадцатого.

– Прекрасно.

Вошел Роберт, коротко кивнул Найджелу и заговорил с Хелен о ее роли. Так что Найджел отошел, осторожно держа чашку с кофе в левой руке. У окна стояли Дональд, Изольда и Джин Уайтлегг, и атмосфера в компании казалась отнюдь не дружелюбной. С неопределенным намерением остудить страсти, Найджел присоединился к ним.

– Привет, Найджел, – протянула Изольда, увидев, что он подходит. – Ну, как, насладились шедевром?

– Мне понравилось, – сказал он.

– Как любопытно. И нашей крошке Джин тоже нравится. – Джин начала что-то говорить, но Изольда ее перебила: – Эта вещь, конечно, ужасно поверхностна, и никаких возможностей для настоящей игры. Но, без сомнения, имя нашей дорогой Рэйчел заставит всех слететься, как мух на мед.

В уме Найджел внес себя в список тех, кто не любит Изольду Хаскелл – и без того слишком длинный.

К собственному изумлению, он обнаружил, что поучительно замечает:

– Комедия и должна быть поверхностной. И техника комедийной игры, даже если она отличается от игры в серьезной пьесе, не менее сложна.

– Ну, надо же, Найджел! – произнесла с преувеличенным удивлением Изольда. – Какой вы умный! А мы все думали, что вы ничего не знаете о театре!

Он покраснел.

– Я очень мало знаю о театре, но достаточно насмотрелся на актеров и актрис, и меня раздражает их претензия на то, что они единственные хоть что-то в нем понимают.

Изольда, почувствовав, что возможности наговорить гадостей по этому поводу исчерпаны, переменила тему:

– Вижу, вы представились моей сестре. Вам не кажется, что она привлекательна?

– Я считаю ее очень привлекательной.

– Как и Ричард, – заметила Изольда. – Мне кажется, у них все серьезно, а вы как думаете?

У Найджела заныло сердце. Он знал, что Изольда хочет насолить, но должны же для ее слов быть какие-то основания… Он ответил настолько равнодушно, насколько мог:

– Они нравятся друг другу?

– А как же! Я думала, все уже поняли… Ну, вы-то здесь недолго, так что откуда вам знать. В любом случае вас это наверняка совершенно не волнует.

Найджел чуть было не ответил: «Так и есть», – но вовремя осекся. Ничто не мешало Изольде передать его слова Хелен при первом же удобном случае. Ребяческое интриганство и лицемерие! Но игра Изольды была такого рода, что в нее втягивались, хотя бы на время, все окружающие. Он сказал:

– Напротив. Как уже говорил, я нахожу вашу сестру очень привлекательной.

Он с облегчением услышал за спиной спокойный, разумный голос. Это была Рэйчел.

– Привет, Найджел. Ну и как вам этот бардак вместо репетиции? Глупый вопрос, – добавила она с улыбкой, прежде чем он успел ответить. – Вам, наверное, уже все его задавали, и вы устали отвечать.

– Я уже привык отвечать: «Мне все очень нравится» и наблюдать вежливое недоверие на лицах людей.

– Ничего, к концу недели будет веселее. – Она взяла его под руку и отвела подальше от остальных. – Думаю, вам не очень симпатична Изольда.

– Честно говоря, нет. А вам?

– Препакостное создание.

Они засмеялись, и разговор перешел на другие темы. Вдруг раздался голос Роберта:

– Джейн, дорогая, будь добра, сходи в «Астон» и приведи мужчин. Пора начинать второй акт.

Изольда потянулась и зевнула.

– Слава богу, я уже свободна. Мне предстоит приятная неделя почти ничего-не-делания, – сказала она.

– Изольда, – поспешно вмешалась Джин Уайтлегг. – Я хочу поговорить с тобой о Дональде.

– Да? – усмехнулась Изольда. – И о чем же тут говорить, хотелось бы знать? Дональд, дорогой, тебе лучше уйти. Тебя одолеет тщеславие, если будешь слушать, как две женщины за тебя дерутся.

– Ну, ради бога, Джин, – пробормотал Дональд.

– Почему ты не оставишь его в покое? – взорвалась вдруг Джин. – Ты знаешь, он тебя интересует, только когда вокруг нет никого в штанах, с кем бы пошляться. У тебя теперь есть твой драгоценный Роберт, перестань морочить ему голову и оставь в покое. Слышишь, оставь его в покое! Ты не любишь его и никогда не любила. Да тебе вообще ничего не дорого, кроме собственного тщеславия и гордыни!

– Джин, дорогая, не надо, – смутился Дональд.

Она повернулась к нему в ярости и закричала:

– Да не будь ты таким бесхребетником! Ты что, не понимаешь, что это ради твоего же блага – твоего блага, чтоб тебя!

– Да что ты, Джин, дорогая, – мягко проговорила Изольда. – Естественно, ты ревнуешь! Можешь не сомневаться, такой симпатичной умной девушке, как ты, нечего беспокоиться о соперницах. Ведь тебе стоит только поманить пальцем, и Дональд сделает все, что ты скажешь…

Лицо Джин исказилось.

– Ненавижу! – прорыдала она. – Ненавижу тебя, ты, проклятая, мерзкая… – Она осеклась и расплакалась, не сдержавшись.

Рэйчел подошла и крепко взяла ее за руку.

– Джин, – твердо сказала она, – помнишь, мне для первого акта требовалась большая современная картина? Мне только что пришло в голову, что одна вещь из магазинчика на Терл-стрит[37] прекрасно подойдет – репродукция Уиндема Льюиса[38]. По-моему, сейчас самое время сходить за ней.

Джин кивнула и выбежала из комнаты, продолжая плакать. В дверях она чуть не врезалась в Джейн, которая просунула голову, чтобы объявить:

– Акт второй, сейчас же, милые мои! – А затем, sotto voce[39], Ричарду: – Господи, что еще случилось? – И исчезла.

– Мне кажется, ты могла бы быть поосторожней, Изольда, – холодно произнесла Рэйчел. – Еще пара таких сцен, и ты будешь на ножах со всей труппой.

– Я не позволю какой-то девчонке критиковать прилюдно мою личную жизнь, – сказала Изольда, – и это в любом случае не твое дело. Пошли, Дональд. Давай убираться из этого проклятого места. Очевидно, это одно из новых правил репертуарных театров: любовница продюсера может разговаривать с труппой, как ей заблагорассудится.

Когда она ушла, Рэйчел сказала Найджелу:

– Кого-кого, а уж эту девчонку хорошенько отшлепать не помешает.

Когда труппа снова собралась на репетицию, на сцене воцарилось подавленное настроение. Новость о небольшой перепалке между Изольдой и Джин распространилась с быстротой молнии, из-за чего привычное бодрое расположение духа в труппе исчезло. Найджел посмотрел еще некоторое время, но около часа дня ускользнул и весьма озабоченный вернулся в «Булаву и Скипетр» к ленчу.

Лишь спустя неделю он осознал, что кое-что из услышанного в то утро давало ему возможность опознать убийцу.

Глава 4

Догнав призраков

Молитесь за меня, мои друзья,

гость в дверь мою стучит с ужасным зовом,

гость, что страшит и мучает меня,

что прежде не бывал под этим кровом.

Ньюмен[40]

Остаток дня Найджел провел за разными не слишком интересными занятиями. Отпуск получался довольно скучным, в основном из-за того, что в Оксфорде сейчас было слишком мало старых знакомых, а те, с кем он познакомился в этот приезд, работали большую часть дня, да к тому же так плохо ладили друг с другом, что вряд ли могли составить приятную компанию. Если бы не Хелен, он, скорее всего, собрался бы и, не раздумывая, уехал в Лондон. Найджел надеялся увидеться с Николасом за ленчем, но тот неожиданно отбыл из Оксфорда и не возвращался до следующего дня. Прогулка по старым местам, предпринятая в предвкушении приятных воспоминаний, оказалась невеселой. А когда небо затянуло и зарядил мелкий дождь, Найджел бросил эту затею и пошел в кино. После позднего обеда он мрачно сидел в гостиной отеля и читал, пока не пришло время встречи с Хелен.

Вечер за ужином значительно улучшил его настроение. Слух о ее романе с Ричардом, к которому Найджел с ловкостью слона в посудной лавке подвел разговор, Хелен опровергла как совершенно безосновательный и упрекнула Найджела в наивности, поскольку он поверил, что такие замечания из уст Изольды могут иметь под собой реальную почву. По пути к комнатам Хелен Найджел расчувствовался, но не будем упоминать, что именно он говорил. Впрочем, домой он возвращался таким счастливым, что можно предположить – его слова были приняты благосклонно.

Следующий день, день знаменательной вечеринки Питера Грэма, принес с собой запоздалый намек на летнее тепло, продолжавшееся до конца недели. Питер Грэм, весь вторник непрерывно и совершенно неприлично увивавшийся вокруг Рэйчел, посвятил почти весь этот день поспешным приготовлениям. Утром Найджел нашел его, нагруженного цветами, в баре – он вымаливал у бармена еще пару бутылок джина.

– Черешня! – возбужденно говорил он. – Мне непременно надо раздобыть черешню! И оливки! – Он радостно поздоровался с Найджелом и потащил его по магазинам, где была куплена куча дорогих и ненужных вещей для вечеринки.

Как Найджел признавал впоследствии, это была в своем роде хорошая вечеринка. Не обошлось и без неприятностей, но он смотрел на них сквозь успокаивающий туман опьянения, и кроме того, за последние несколько дней он так привык к неприятностям, что был бы больше встревожен их отсутствием. Тем не менее последний инцидент – если можно назвать инцидентом то, чего никто не заметил – и в самом деле его встревожил.

Первую половину вечера он провел в театре, где смотрел пьесу, в которой несколько мужчин и женщин без особого удовольствия совершали адюльтер за адюльтером, сопровождая это скучными комментариями и звоном бокалов с коктейлем. И все-таки он не без удовольствия взирал на Изольду, и с еще большим удовольствием – на Хелен; к своей досаде, он обнаружил, что каждый раз, когда она выходит на сцену, в нем просыпается гордость собственника, и он должен был подавлять желание пихнуть соседа и услышать от него свою долю причитающегося ей одобрения. В конце концов подробности сюжета так ему надоели, что он выскользнул из театра до финала и пошел домой, не особенно раздумывая, чем могла бы кончиться эта пьеса: вне всякого сомнения, все герои заболели нервными болезнями.

Из-за этого он пришел к Питеру Грэму слишком рано. Только Николас, удобно устроившийся в углу и не выказывавший намерения двигаться в течение вечера, уже был там. Питер выставил выдающийся ряд бутылок и стаканов, и теперь, возвышаясь среди них с хозяйским видом, зачем-то уговаривал Николаса выпить как можно больше, пока все не пришли. Найджела поразило, как Николасу удалось оставаться настолько трезвым в течение всего вечера. Если подумать, он на своем веку не видел, чтобы кто-нибудь пил так много и при этом почти не пьянел.

Минут десять спустя вошли Рэйчел и Роберт, которых Питер Грэм приветствовал восторженно и шумно. Чуть позже прибыли два армейских офицера, знакомые Питера, а еще через некоторое время по двое и по трое стали появляться члены театральной компании.

– Ты просил нас пригласить побольше народу, – сказал Роберт, оправдываясь, – так что, наверное, придет почти вся труппа. Кроме Клайва, который уехал в город увидеться с женой, – добавил он мрачно. Брачные дела Клайва начинали действовать ему на нервы.

Джин, Изольда и Дональд Феллоуз пришли вместе в сопровождении разношерстной братии околотеатральных бездельников. На первый взгляд они были настроены дружелюбно по отношению друг к другу, но на протяжении вечера Найджел не заметил никаких значимых изменений в ситуации, скорее, все выглядело даже хуже. Тут был и Ричард, высокий молодой человек под тридцать со светлыми волосами, была и Джейн, помощник режиссера. Найджел с веселым удивлением наблюдал за довольно неуклюжими маневрами Питера, которого теперь тянуло не к Рэйчел, а к Джейн, хотя Рэйчел явно испытывала облегчение, а не разочарование. Стадия вежливых бесед вскоре прошла, и воцарилось ужасное веселье; на фоне общей болтовни слышались отдельные фрагменты речи.

– Джейн, милая, да ты, как я посмотрю, и впрямь потаскушка…

– Чехов, могу вас заверить, начал дезинтеграцию драмы с дезинтеграции героя…

– И я сказал, что, на мой взгляд, всего «Отелло» надо играть в одном месте на природе…

– …хотел сделать Уичерли[41] в современных костюмах, но тут вмешался лорд Чемберлен…

– Диана? Где Диана?

– Видишь того ужасного мальчишку? Дорогая – только это должно остаться между нами, но он…

– Меня тошнит.

– …никакой возможности воскресить драму теперь, когда герой уже дезинтегрирован…

– Выпей еще, старик.

– Спасибо, я уже выпил, старина.

– Тогда выпей еще.

– Спасибо.

– …некоторые из них немного претенциозны, а?

– Меня сейчас действительно вырвет.

– Ну, так выйди.

– Чехов… дезинтеграция…

– …отвратительно приземленная пьеса о ферме с целым выводком кур на сцене… моя дорогая, они были неуправляемы… когда ни войдешь в гримерную, они уже там, усаживаются на насест в девятом номере…

– …приехали в Манчестер под проливным дождем, а театр, оказывается, разбомбили прошлой ночью. Пришлось сразу ехать в Брэдфорд и открываться через час после прибытия поезда…

– …а мой агент и говорит Гилгуду: «Отличный надежный человек. Может все, только не играть…»

– Типичный комиссованный, да, старина?

– Ну, знаешь, тут понадобятся всякие, понимаешь…

– …затем Шоу реинтегрировал героя…

– Если бы мне не было так плохо…

Николас неподвижно сидел в углу и говорил с Ричардом о метафизике Беркли[42]. Когда кто-нибудь из молодых девушек проходил мимо, он торжественно привлекал их к себе, так же торжественно целовал в губы, затем отпускал легким движением руки и продолжал разговор. Дональд Феллоуз слонялся в одиночестве.

Изольда приставала к Роберту:

– Дорогой, ты должен быть со мной сегодня добреньким, ты должен! Пожалуйста, не порть мне вечеринку, Роберт, милый! Милый! – Она была уже очень пьяна.

В начале вечера Найджел отыскал Хелен и оставался с ней до конца, лишь с несколькими перерывами. От шума и духоты в комнате у него разболелась голова. Ему не хотелось участвовать во всех безобразиях, которых кругом творилось порядочно. Посмотрев на часы, он обнаружил, что провел там уже два часа, и предложил Хелен уйти.

– Через минуту, дорогой. Я должна присмотреть за Изольдой. Она сама не доберется до дома.

Найджел поискал взглядом Изольду и с тревогой увидел, что она стоит в центре большой компании и размахивает тяжелым армейским револьвером.

– Посмотрите, что я нашла! – кричала она. – Смотрите, что нашла малышка Изольда!

Питер Грэм растолкал толпу локтями.

– Так, Изольда, дорогая, – сказал он, – лучше отдай его мне, это чертовски опасно, понимаешь.

– Глупости, эт-то совершен-но не опас… но! В нем нет пуль.

– Все равно, старушка, пусть лучше он будет у меня. Никогда не знаешь, что может случиться. – Он силой забрал у нее револьвер и успокаивающе сказал: – Теперь мы уберем его в ящик с патронами и забудем о нем. Вот так!

– Скотина! – мрачно проговорила она и неожиданно набросилась на него, злобно пытаясь расцарапать лицо своими длинными ногтями.

– Ну, ну! – схватил он ее за руки. – Нельзя так делать, слышишь. – И зачем-то добавил: – Тут все друзья.

Изольда пришла в бешенство.

– Отпусти меня! – прошипела она, вырывая руки. – Отпусти меня, ты, деревенщина!

Она вдруг обернулась к Роберту, обвила его шею руками и захныкала:

– Дорогой, ты видел, как эта свинья обошлась со мной, дорогой? Он… он приставал ко мне, дорогой. – Она глупо ухмыльнулась. – Пой… ди… и за… дай ему, если ты мужчина. Пойди и за-дай… этой свинье.

Роберт, окончательно смутившись, попытался убрать ее руки, но она уже так сильно опьянела, что упала бы, отпусти он ее. Подошла Хелен.

– Перестань, Изольда, – резко сказала она, – мы уходим. Держись за меня.

Она довела Изольду до двери, отказываясь от неуверенных и вялых предложений помощи.

– Всем спокойной ночи, – произнесла она с удивительным хладнокровием. – Спасибо, Питер, за чудесную вечеринку. – И ушла.

Найджел вышел за ней посмотреть, не понадобится ли помощь. Они столкнулись у дверей туалета, Изольда была бледная, потная и вся дрожала. Хелен покраснела от смущения, увидев его.

– Позволь, я помогу, – предложил Найджел.

– Нет, спасибо, Найджел. Я справлюсь. Возвращайся и развлекайся. – Но он все-таки проводил их до двери отеля.

– Спокойной ночи, дорогой, – сказала Хелен, пожимая ему руку. – Если и после этого я не перестану ходить на вечеринки, я безнадежна.

– Все безобразно напились. Ты уверена, что справишься?

– Да. Тут недалеко. – Она уже собралась уходить, но, обернувшись, неуверенно произнесла: – Знаешь, Изольда не плохая. Просто глупая. – Легкая улыбка осветила ее лицо.

Поддавшись чувству, он подошел и пожал ей руку. Изольда, повиснув на плече Хелен, бормотала что-то бессмысленное.

– Бог тебя благослови, моя самая дорогая… – сказал он. И Хелен с Изольдой ушли.

Когда он поднялся обратно, вечеринка уже подходила к концу. Гости спускались по лестнице по двое, по трое, зевая и болтая. Найджел подошел к Рэйчел, которая стояла в одиночестве, ожидая, когда Роберт даст Джейн указания на следующее утро.

– Как смеет эта девчонка делать Роберта посмешищем вот так вот, на глазах у всех! – вскричала она.

– Никто ведь не осуждает Роберта, – ответил он. – И с какой бы стати? Он ни в чем не виноват.

– Я не уверена, что он так уж возражает против того, чтобы она на нем висла, – сказала Рэйчел с неожиданной злостью, поразившей его.

– Но не думаешь же ты?..

Она прервала его нетерпеливым жестом.

– Роберт такой же, как все мужчины: любые перемены к лучшему. Но если он или она думают, что я буду сидеть в сторонке и разыгрывать из себя какую-то терпеливицу…

Она резко осеклась. Найджел чувствовал себя крайне неловко. «Еще одно звено! – подумал он. – Ситуация все больше усложняется».

После суматохи прощаний и пожеланий спокойной ночи Найджел и Николас остались наедине с Питером Грэмом. Количество выпитого оказало на него неожиданное действие, и, пока они еще что-то ему говорили, он упал в кресло и громко захрапел. Николас вздохнул.

– Теперь мы, видимо, должны уложить его в постель, – сказал он.

Это им удалось, хоть и не без труда. Вернувшись в гостиную, Николас с отвращением огляделся – пустые бутылки, грязные стаканы, сломанные и рассыпанные цветы, передвинутая мебель, сизый дым от сигарет и бесчисленные окурки, более или менее сконцентрированные вокруг пепельниц.

– Как тут грязно и мерзко, – произнес он. – Мне жаль несчастного, которому придется все это убирать. – Он зевнул и потянулся. – Что ж, пожалуй, пора на боковую. Идете?

Найджел кивнул.

В коридоре Николас сказал:

– Господи, как же у меня разболелась голова. Если я не подышу свежим воздухом, ни за что не засну. Пойду прогуляюсь. А вы как?

– Нет, спасибо. Если мне захочется свежего воздуха, высуну голову в окно.

– Вы правы, – дружелюбно произнес Николас. – Не забудьте о затемнении. Кстати, – добавил он, – что вам говорила эта Рэйчел, прежде чем уйти? Мне показалось, я слышал какие-то выпады в сторону нашей, столь заслуживающей восхищения, половины человечества.

– Обычная хвалебная песнь во славу Изольды.

– Ах, вот оно что! – засмеялся Николас. – Рэйчел ненавидит эту девушку. Позой «спокойной, разумной женщины» не проведешь и младенца. Она терпеть не может Изольду.

– А это действительно поза? – рискнул задать вопрос Найджел.

Николас пожал плечами.

– Кто знает? Я, по крайней мере, думаю, что да. «Мужчины все одинаковы…» – передразнил он. – «Любые перемены к лучшему».

– Разве это не так?

– Любые перемены, какими бы хорошими они ни были, всегда к худшему, – твердо сказал Николас. – Но хватит болтать. Спокойной вам ночи. – Он спустился по лестнице, а Найджел вернулся в свою комнату и стал раздеваться.

В длинных коридорах отеля основной свет уже давно погасили; горели только несколько бледных, редких ламп. Питер Грэм застонал и тяжело повернулся во сне. В большом вестибюле, освещенном единственной лампочкой на потолке, ночной портье дремал в своем неудобном закутке и поэтому не видел ни человека, бесшумно прокравшегося по большой лестнице к номеру Питера Грэма, ни того, что он нес, возвращаясь. Двери чуть скрипнули, и ночной портье проснулся. Затем, никого не увидев, снова задремал. Найджел в своей комнате уронил булавку для воротника под туалетный столик.

– Черт! – выругался он.

Нечто неясное тревожило его – нечто, что требовалось прояснить безотлагательно. Холодный рассудок призвал его забыть об этом и идти спать. Но иррациональный страх и предчувствие оказались сильнее. «Глупая погоня за призраками», – сказал он себе, натягивая пижаму. Две минуты спустя он открывал дверь гостиной Питера Грэма.

Он включил свет. Ничего не изменилось, сигаретный дым все еще висел в воздухе, пепел лежал, как и раньше, втоптанный в ковер. Проклиная себя за неразумную веру в предчувствия и глупость, Найджел тихо прошел к ящику, в который положили револьвер. Волосы у него на голове зашевелились, когда он открыл его и заглянул внутрь.

Ящик был пуст. Револьвер и патроны исчезли.

Он снова закрыл ящик и вдруг в каком-то безумном порыве отер уголком пижамы ручку там, где до нее дотрагивался. Затем подошел к двери в спальню и приоткрыл ее. Свет прорезал темноту. Из комнаты доносилось тяжелое дыхание глубоко спящего человека. Он аккуратно прикрыл дверь и вернулся к себе в комнату.

* * *

Найджел спал лишь урывками в ту ночь. Он часто просыпался и подолгу не мог уснуть, курил и думал о том, что обнаружил. Николас, чья комната была рядом с комнатой Найджела, вернулся поздно и наделал много шума, ложась спать. Но это волновало его в последнюю очередь. Само по себе исчезновение пистолета не особенно его беспокоило, это могла быть и шутка, или же, как он понимал, Питер Грэм мог одолжить его кому-то на вечеринке. И все же он видел, как все уходили, и мог поклясться, что никто не прятал на себе револьвер – это была тяжелая, объемистая штуковина, «кольт» тридцать восьмого калибра. Единственное заключение, к которому он пришел – и отнюдь не приятное, – что кто-то пробрался обратно и взял его уже по окончании вечеринки, значит, в промежуток времени между тем, как он расстался с Николасом, и вернулся в комнату. Николас? Он казался наиболее вероятной кандидатурой, но это мог сделать кто угодно.

Рано встав, он отправился завтракать, раздумывая, как себя чувствуют наиболее буйные участники вечеринки. Затем в половине десятого он вернулся в свою комнату за книгой. Его путь проходил по коридору, в котором располагались комнаты Роберта и Рэйчел, и таким образом он застал происшествие, оказавшееся впоследствии довольно важным. Когда он шел мимо комнаты Рэйчел, она выходила к завтраку.

И именно в этот момент Изольда появилась из комнаты Роберта напротив.

Все трое встали как вкопанные. Найджелу, по крайней мере, смысл появления Изольды был очевиден. Сказать, что он поражен, было бы сильнейшим преуменьшением, он совершенно остолбенел. Он не мог поверить, что Роберт спал этой ночью с Изольдой, особенно если вспомнить, в каком состоянии Хелен отвела ее домой. Но что еще можно было подумать? Рэйчел, очевидно, была того же мнения, и на ее лицо страшно было смотреть. Кроме того, внешний вид Изольды поразил Найджела не меньше. Ее блуза и брюки выглядели неряшливо, в руках – сумка и тонкая красная записная книжка. Глаза ее выражали одновременно страх и удовольствие, что было и вовсе отвратительно.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Затем Изольда с легкой ухмылкой спустилась вниз. Никто не произнес ни слова.

Рэйчел двинулась к комнате Роберта, но Найджел поймал ее за руку.

– Разумно ли это? – сказал он.

После едва заметной паузы она кивнула и медленно последовала за Изольдой вниз.

Найджел вернулся в свою комнату в совершенном недоумении. Невероятная история. Сами собой пришли ему в голову слова Троила:

Здесь и была Крессида,

И не была[43].

Конечно, это не его дело, и нечего из-за этого так ужасно волноваться. И все же размышлений было не остановить, и неопределенный страх настойчиво маячил в подсознании. Он с трудом заставил себя думать о чем-нибудь другом.

В следующий раз он увидел Изольду в баре, где с десяти часов сидел с Робертом, неловко поддерживая разговор на нейтральные темы. Минут десять одиннадцатого вошел Дональд Феллоуз, положил стопку нот для органа на батарею и присоединился к ним. Этим утром от его общества было мало радости. Вообще, он, похоже, надолго впал в состояние мрачной замкнутости. Он так демонстративно обращался в разговоре только к Найджелу, чем вывел из себя Роберта, которого еще дня два назад такое поведение лишь позабавило бы. А поскольку Дональд говорил в основном о музыке, предмете, о котором Найджел знал очень мало, а хотел бы знать еще меньше, разговор все чаще затихал. Все трое упрямо отказывались обсуждать личные дела, и беседа не выходила за рамки общепринятых замечаний о вчерашней вечеринке. К тому же Дональд заметно страдал от похмелья.

Репетиция этим утром начиналась только в одиннадцать. После первой из них Найджел не был в театре и вообще не испытывал желания там бывать, по крайней мере, до генерального прогона.

– Сегодня утром сделаем часовой перерыв на ленч, – сказал Роберт, – а затем продолжим днем.

– Передайте Хелен, что я был бы рад видеть ее, если она захочет пойти на ленч со мной. Я буду здесь в гостиной с двенадцати часов.

– Хелен? Да, конечно.

Именно в этот момент Изольда и вошла в бар. Она была одета так же небрежно, как и при первой их встрече тем утром, и в руках по-прежнему держала сумку и тетрадь. Найджел видел, как при ее появлении лицо Роберта исказилось от ярости, он даже привстал было из кресла, затем расслабился и сел обратно с таким видом, будто ему ужасно неудобно. «Боится, что она бросится ему на шею при всех и выставит историю напоказ своими бесконечными намеками, – подумал Найджел и добавил себе на заметку: – А уж она, кто бы сомневался, так и сделает». Изольда бросила на Роберта взгляд, в котором странным образом смешивались два выражения – победительное и вызывающее, кинула вещи и прошествовала к бару. Ни один из трех мужчин не пошевелился, чтобы заказать ей выпивку, но она внимательно смотрела на них, когда заказывала бренди и возвращалась со стаканом.

– Что ж, ребята, – сказала она, – как вы себя чувствуете после вчерашней попойки? Бедный Дональд, ты слегка позеленел.

– Мне кажется, именно нам следовало бы задать тебе этот вопрос, – сухо произнес Найджел.

– Я вчера здорово напилась? – Она натянуто рассмеялась. – Что ж, мы молоды лишь раз в жизни, как говорит расхожее клише. Я, э, заходила к тебе в комнату сегодня утром, Роберт, дорогой. Как жаль, что не застала тебя. Боюсь, дорогой Найджел, увидев меня выходящей оттуда, подумал что-то ужасное. Как и Рэйчел. Жаль, что мне пришлось с ней столкнуться: мне казалось, я так осторожна. – Она подняла стакан дрожащей рукой и залпом опрокинула в себя половину содержимого. – Я все-таки нашла то, за чем приходила. – Она вкрадчиво улыбнулась.

– Я очень рад, – произнес Роберт. – И как ты сказала, какая жалость, что я тебя не застал.

– Ничего страшного, дорогой.

«Начались двусмысленности», – мрачно подумал Найджел.

Роберт продолжил:

– Выходит, мы не увидимся сегодня на репетиции, но, как я понимаю, ты о чем-то хотела со мной поговорить…

Она приподняла брови.

– Я, дорогой? Совершенно ни о чем. У тебя такой заговорщицкий вид… – скажи, Найджел? Как будто ты хочешь подсунуть мне чек за шантаж. Если так, я уверена, остальные не станут возражать. Ну, конечно. Я не принимаю никаких чеков и не занимаюсь шантажом. Это так неразумно, к тому же гораздо, гораздо лучше, когда открывается правда.

– О чем ты говоришь, Изольда? – резко спросил Дональд.

– Ни о чем, дорогой. Просто шутка. Шутка, понятная немногим.

– Мне пора идти, – неловко пробормотал Дональд.

– О, неужели, Дональд? Ты собираешься упражняться в игре на органе? Смотри, играй как следует.

Дональд поднялся, забрал ноты и некоторое время смотрел на нее. Затем круто повернулся и вышел. Изольда улыбнулась ему вслед и произнесла:

– Милый мальчик, только чуточку неуклюжий. Давайте я куплю вам обоим выпить.

Найджел непроизвольно поднялся.

– Что ты пьешь? Коктейль виски с вермутом? Пройди со мной к бару, Найджел, и помоги отнести стаканы.

На пути к бару Изольда продолжала оглядываться через плечо и улыбаться Роберту. Подойдя, она оперлась спиной о стойку и предоставила заказ Найджелу.

На беду, когда бармен протянул Найджелу бренди для Изольды, стакан выскользнул у него из рук и разлился по бару. Найджел поспешно оттащил Изольду, но все-таки несколько капель попало на ее блузку.

– Черт! – воскликнула она. – Ты, болван неуклюжий! Немедленно дай мне носовой платок, чтобы это стереть.

Найджел протянул ей носовой платок, не находя в себе ни малейшего сожаления за произошедшее, и заказал еще бренди, пока Изольда безуспешно оттирала пятно. Он вдруг почувствовал подступающую тошноту – наверное, запоздалые последствия вечеринки – и ужасную усталость от Изольды и от всех, с ней связанных. Его охватил приступ мрачной раздражительности. «Господи, чтоб им всем «повеситься на собственных шнурках»[44], – подумал он.

Они вернулись к Роберту с напитками (за которые Изольда предусмотрительно забыла заплатить). Найджел видел, как она быстро огляделась, а затем вся сжалась и покраснела от ярости. Во взгляде, направленном на Роберта, была такая ненависть, что слезы невольно навернулись ей на глаза.

– Чтоб тебя! – воскликнула она. И, грохнув стаканом об стол, схватила сумку и ушла.

На лице Роберта было искреннее недоумение.

– Помилуй! Что это такое? Какого черта?

Найджел вздохнул и сел.

– Скатертью дорожка, – сказал он устало и глотнул неразбавленного двойного виски. Само собой, от этого ему стало еще хуже, но, к его облегчению, вошла Рэйчел, и можно было вежливо удалиться. Она, очевидно, хотела поговорить с Робертом наедине, так что, пока Найджел не поднялся, разговор был натянутым.

– Вы не забудете передать мое приглашение Хелен? – напомнил он.

– Приглашение? – рассеянно спросил Роберт. – Ах, да, конечно! Нет, не забуду.

– Тогда пока.

Рэйчел слабо улыбнулась ему.

– Арривидерчи, – сказал Роберт.

– Арривидерчи, – ответил Найджел и удалился.

«Какое насквозь фальшивое прощание, – яростно говорил он про себя, выходя через двустворчатую дверь на улицу и направляясь к Сент-Кристоферс. – Хоть бы век никого из них больше не видеть. Пусть они все перегрызутся. Да хоть они все друг друга перестреляют из краденых револьверов, будь я проклят, если мне есть до этого дело. Но им даже на это не хватит духа. Все это поверхностно, пошло и просто глупо. У них кишка тонка».

Но он ошибался. Потому что настало время шакалам и гиенам спрятаться в их логова, и волки, осторожно ступая, все плотнее и плотнее сжимали кольцо вокруг своей жертвы, пока наконец не набросились на нее, кричащую и отбивающуюся, и не заставили замолкнуть. Какая-то тайная алхимия в одно мгновение превратила ссоры и дрязги в физический страх и муку, в насильственную смерть. Днем Найджел уехал из Оксфорда и вернулся в Лондон. Он возвратился обратно на следующий вечер и услышал выстрел.

Когда он вновь увидел Изольду, она была мертва.

Глава 5

«Cave ne exeat»[45]

Иной здесь призрак – словно человек,

А человек на призрака похож…

Томсон[46]

– Интуиция, – убежденно произнес Джервейс Фен, – вот к чему все в конце концов сводится: к интуиции!

Он с вызовом оглядел собравшуюся компанию, как будто хотел поспорить с несогласными. Но никто не возражал. Начнем с того, что это была собственная комната Фена, к тому же всех разморило от портвейна из профессорской коммон-рум, которым он их угощал, и спорить казалось невежливым. Кроме того, было необычайно жарко, и расслабленному Найджелу не хотелось совершать лишних телодвижений. Была пятница, восемь часов вечера, и он всего три часа назад завершил омерзительную поездку из Лондона в Оксфорд. Найджел устал. Он вытянул ноги и приготовился выслушать все, что Фен имел сказать на свою любимую тему.

Комната была большая, в длину она занимала всю южную часть второго квадрангля[47], одной стороной выходя в сад, а другой – на сам квадрангль. Это был первый этаж, и туда можно было попасть по лестнице через открытый проход, ведущий в сад. Обстановка была простая, но удобная. Стены бледно-кремового цвета (оттененного темно-зелеными ковром и занавесками) украшали лишь пара китайских миниатюр и педантично расставленные книги на низких полках, идущих по периметру помещения. На камине стояли несколько старых плакеток и бюстов великих английских писателей, а у северной стены важно возвышался большой письменный стол, заваленный грудой книг и бумаг. Жена Фена, невзрачная, рассудительная маленькая женщина в очках, которую звали неподходящим ей именем Долли, сидела с одной стороны камина, где догорало несколько поленьев. С другой его стороны сидел сам Фен, а между ним и Долли расположились Найджел, сэр Ричард Фримен и пожилой профессор по имени Уилкс, присоединившийся к компании нескольку минут назад безо всякой особой причины. Когда он появился, Фен повел себя с ним необычайно грубо – хотя, вообще-то говоря, у него имелась привычка быть со всеми необычайно грубым. Это, как решил Найджел, являлось естественным следствием его бьющей через край энергии.

– А вам чем могу быть полезен? – спросил он. Но Уилкс устроился поудобнее и потребовал виски, всем своим видом показывая, что собирается остаться надолго и уйти позже всех.

– И зачем только вы сюда явились? – продолжил Фен. – Боюсь, вам будет очень скучно со всеми этими людьми. – Трудно сказать, кого Фен хотел задеть этим замечанием больше.

Уилкса, который был глуховат, нисколько не смутили эти слова. Он только мягко улыбался всем и вся и повторил свою просьбу о виски. Фен с явной неохотой, болезненно морщась, принес ему стакан. Чтобы хотя бы так восторжествовать над противником, он стал громким шепотом произносить на старика разные наветы, к величайшему удивлению всех, кроме миссис Фен, которая, очевидно, уже привыкла к этому и лишь повторяла каждые несколько минут: «Джервейс, будет тебе!» – с укоризной в голосе, но довольно-таки машинально.

На улице темнело. Лаконичные очертания зданий в стиле Иниго Джонса[48] в окнах с одной стороны и большая лужайка, окруженная деревьями и клумбами, на которую выходили окна другой стороны, медленно растворялись в тени. На горизонте три прожектора принялись чертить сложнейшие тригонометрические построения. Во внутреннем дворе компания буйных студентов запела песню на слова, которые в книгах печатать не принято.

Сэр Ричард неодобрительно кашлянул, когда Фен вновь пустился в свои словопрения – он уже не раз слышал все это ранее. Но Фен был нечувствителен к столь мягким намекам и с безудержным энтузиазмом продолжил развивать свои идеи.

– Как я не устаю твердить вам, Дик, – начал он, – расследование и литературная критика восходят на самом деле к одному – интуиции… этой заброшенной, позабытой противоположности наших современных псевдофилософий… Как бы там ни было, – продолжил он, с явной неохотой отказавшись от столь заманчивого отступления от темы, – речь сейчас о другом. Проще говоря, речь о том, что связь между одной уликой и другой (лучше сказать, принцип связи между одной уликой и другой) открывается детективу точно таким же образом – благодаря ли некоей сверхбыстрой логике или какой-либо иной способности, лежащей вообще вне сферы рационального – как принцип связи между, ну, скажем, Беном Джонсоном и Драйденом[49], открывается литературному критику.

Он сделал неуверенную паузу, возможно, почувствовав слабость этого примера, но поспешно перескочил через него, возвращаясь к безопасной области абстрактных рассуждений.

– Затем, когда принцип стал тебе ясен, обосновывай его дальше на материале текста или оставшихся улик. Конечно, порой сбиваешься на ложный путь, но любое мнение всегда можно логически опровергнуть или подтвердить. Из этого следует, – сказал он, радостно улыбаясь и шаркая ногами, – что, хотя не все детективы обязательно хорошие литературные критики, – он весело помахал сэру Ричарду, – если они озаботятся приобретением элементарного технического оснащения, – сэр Ричард что-то простонал, – необходимого в полицейской работе, всегда будут хорошими следователями. Я сам очень хороший детектив, – скромно подытожил он. – Вообще-то, я – единственный литературный критик во всей мировой литературе, ставший детективом.

Компания некоторое время молча размышляла над этим заявлением. Но пожелай кто-нибудь из присутствующих хоть что-то сказать в ответ, ему бы это не удалось, поскольку разговор был прерван внезапным звонком одного из телефонов, стоявших на столе Фена. Фен вскочил как ошпаренный и со всей силы рванул к столу. Остальные сидели, чувствуя некоторую неловкость, неизбежно возникающую, когда ты вынужден присутствовать при чужом телефонном разговоре. Уилкс стал напевать вступление из «Жизни героя» Штрауса, но три с половиной октавы, через которые ему пришлось при этом пробираться, привели его в область каких-то совсем уж несусветных звуков. Призрачное эхо, доносившееся из чьего-то радио или граммофона откуда-то снаружи, продолжило мелодию там, где он остановился, и Найджелу подумалось, что Уилкс, должно быть, не так уж глух, если способен это расслышать. Голос Фена был явственно различим, несмотря на все эти звуки:

– Кто?.. Да, конечно. Немедленно проводите его. – Он положил трубку и повернулся ко всем, радостно потирая руки. – Это из привратницкой, – объявил он. – Роберт Уорнер, драматург, пришел ко мне в гости. Ах, как восхитительно было бы, если бы можно было услышать от него, что он чувствует, когда пишет, и как приступает к работе!

Последовали всеобщие испуганные возгласы. Привычка Фена допрашивать сопротивляющихся этому людей об их занятиях не относилась к числу наиболее приятных черт его характера.

– Видите ли, мы, литературные критики, должны обращаться к истокам, – добавил он. Потом его взгляд упал на Уилкса, и он тоскливо произнес: – Может, вы теперь все-таки пойдете, Уилкс? Боюсь, вы слишком далеки от этого.

– Нет, я не собираюсь уходить, – с неожиданной резкостью ответил престарелый Уилкс. – Я только что пришел. Бога ради, да сядьте же вы, дружище, – прикрикнул он, – и перестаньте дергаться.

Это так обескуражило Фена, что он сел на свое место и обиженно молчал, пока не вошел Роберт Уорнер.

Он радостно поздоровался с Найджелом и был представлен остальным. Роберт сохранял отменное хладнокровие, пока Фен суетливо искал ему стул, наливал выпивку и предлагал коробку с сигаретами, половина которой при этом оказалась на полу. Закончив помогать их собирать, все уселись, запыхавшись, с красными лицами, и последовала некоторая пауза. Ее неожиданно прервал Уилкс, решительным голосом провозгласивший:

– Я собираюсь поведать вам историю о привидениях.

– Нет, нет! – встревоженно воскликнул Фен. – Это совсем необязательно, Уилкс. Мы, я надеюсь, и без того сможем поддержать беседу.

– Думаю, это любопытно, – неумолимо продолжил Уилкс, – не только потому, что история касается этого колледжа. Дело в том, что она к тому же еще и совершенно правдива. Далее, в отличие от большинства историй о настоящих привидениях, эта интересная, ее даже можно назвать захватывающей. Но, конечно, если вам будет скучно… – Он вежливо оглядел собравшихся.

– Разумеется, нам не будет скучно, – сказал сэр Ричард, навлекая на себя уничтожающий взгляд Фена. – Что касается меня, я должен немного отдохнуть. – Он зевнул. – Чувствую сонливость.

– Как и все мы, – произнес Найджел и поспешно добавил: – Э… должны немного отдохнуть.

– То есть вы согласны, чтобы я рассказывал дальше? – спросил Уилкс.

Смутное бормотание со всех сторон, довольно невнятное.

– Вы вполне уверены, что никто не будет возражать?

Снова бормотание, еще более неразборчивое.

– Очень хорошо, в таком случае начну. Этот рассказ основывается отчасти на моем личном свидетельстве. Я был студентом в те времена – в конце прошлого века. Хотя переполох, вызванный этим делом, старались утихомирить, я лично знал нескольких человек, которые были в него вовлечены. Никакого Общества психических исследований[50] не было в те времена, то есть хотя Сиджуик и Майерс и основали его в тысяча восемьсот восемьдесят втором году, оно имело мало успеха. Да и, сдается мне, будь в нашем случае предпринято какое-нибудь «психическое исследование», ни от каких крестов или пентаграмм толку не было бы, это лишь усугубило бы и без того никудышное положение. Тогдашний директор колледжа сэр Артур Гоббс имел весьма здравую точку зрения на эти события и повел себя так, как подсказывал ему здравый смысл. И все же мы никогда не узнаем, удалось ли нам вновь запрятать то «нечто» под замок или нет. Конечно, ничего подобного с тех пор не происходило, но чертик из табакерки может поджидать, когда кто-нибудь во второй, нет – уже в третий отворит задвижку…

Он сделал паузу, и Найджел быстро оглядел компанию. Фен, который сначала ерзал, был теперь неподвижен; сэр Ричард откинулся назад, прикрыв глаза и сложив руки на груди; Роберт внимательно слушал и курил, но у Найджела было впечатление, что при этом он размышлял над чем-то более для него важным; миссис Фен склонилась над вязанием. Уилкс продолжил:

– Это началось, когда снесли стену церковной прихожей[51], которая, как вы знаете, расположена в северо-восточном углу алтарной части нашей капеллы. В то время здание капеллы реставрировал весьма знающий архитектор из Лондона, так она и приобрела свой нынешний вид. Постройка в те дни стала крайне непрочной, и это нельзя было оставить без внимания, но первоначальной красоте здания в целом был нанесен лишь незначительный урон. В любом случае в те времена в воздухе чувствовалось приподнятое настроение, готовность к новаторству, к стыду дней сегодняшних, когда предпринимаются бесконечные отчаянные попытки все сохранить (что, безусловно, является признаком нашей неспособности творить новые формы искусства). Так что я не думаю, будто кто-либо из профессоров или попечителей капеллы возражал против обновлений, за исключением старенького доктора Беддоуза, который по своему обыкновению отрицал все подряд и чье возражение без труда забаллотировали.

История строительства на территории колледжа плохо задокументирована, и по поводу церковной прихожей в капелле было принято считать, что ее пристроил в эпоху Карла Первого один из глав колледжа в качестве усыпальницы для себя и своего многочисленного семейства. Оказалось, что в целом дело так и обстояло, за исключением одного факта: прихожую на самом деле перестроили из более древнего помещения. Возможно, здесь была ризница бенедиктинского аббатства, первоначально находившегося на этой территории – его немногочисленные остатки сохранились в северном квадрангле и в капелле. Так или иначе, когда с северной стены прихожей сбили облицовку (она отошла после первого удара с почти пугающей быстротой, как говорили потом рабочие), под ней открылась еще одна, гораздо более древняя стена, в центр которой была помещена грубая каменная плита. Стена эта была сооружена, скорее всего, не позже тысяча трехсотого года. Находка, само собой, произвела массу шума, и со всего Оксфорда начали стекаться любители подобных древностей, желая на нее взглянуть. Священник, проводивший службы в нефе капеллы во время реставрационных работ, пожаловался, что в помещении почему-то стало чрезвычайно сыро, и, действительно, через день он слег с бронхитом. Службы пришлось проводить главе колледжа, который был настолько непривычен к этому, что подчас отказывался от литургии и «тридцать четвертой статьи»[52].

Плита, о которой я говорил ранее, была вставлена в кладку значительно позднее времени строительства стены. На ней имелось четыре надписи, точнее, три надписи и более поздняя приписка, сделанная несмываемым мелом или чернилами. Итак, там стояла дата – тысяча пятьсот пятьдесят шесть, – указывающая, что плиту установили вскоре после гонений и мученичеств[53]. Далее значилось имя – по-латыни: Johannes Kettenburgus. Библиотекарь, к счастью, без труда отыскал в архивах ссылку на некоего Джона Кеттенбурга – студента колледжа с тысяча пятьсот пятьдесят четвертого года, бывшего ярым сторонником партии Реформации. Насколько можно судить по документу из тех времен, скупому на сведения, толпа рассвирепевших студентов-однокашников и горожан гналась за ним по всему колледжу (должно быть, он слишком явно провозглашал свои взгляды), а потом забила до смерти у одной из стен капеллы. Вы можете взглянуть на этот документ в любой момент, хотя теперь он, конечно, хранится в закрытом архиве. Там не говорится, что стало с правонарушителями, но, по всей видимости, в те времена подобные действия особенно не преследовались. Можно предположить, что плита была установлена, когда окончательно утвердились англиканские реформы, хотя об этом нет никаких упоминаний.

Он снова сделал паузу. Перед глазами Найджела возник яркий до тошноты образ молодого человека, скорченного, как загнанное животное, у стены хора: кости пальцев и запястий сломаны, последний удар пробивает череп и вгоняет острый осколок в мозг. Несмотря на теплый вечер, Найджел внезапно почувствовал озноб и с радостью ощутил за спиной успокоительно и мягко пружинящее кресло.

– Но самой интересной была третья надпись, – продолжил Уилкс. – Она состояла из одной фразы «Quaeram dum inveniam», означающей, как я понимаю, «Буду искать, пока не найду». Четвертая фраза, нацарапанная гораздо позже и, очевидно, в большой спешке, гласила: «Cave ne exeat».

– «Не дать ему выйти наружу», – сказал Найджел.

– Именно. Кому или почему, не уточняется, заметьте, хотя позднее у нас появились догадки насчет первого из двух вопросов. Многие подолгу ломали голову над будоражащими фантазию фразами, но никто не мог прийти к какому-либо конкретному умозаключению. Вполне очевидно лишь то, что верхний слой стены уже однажды снимали, и четвертая надпись сделана как раз тогда, перед тем как вновь замуровать стену. Один профессор из Модлин-колледжа, специалист в этой области, датировал последнюю надпись восемнадцатым веком (по форме шрифта и использованным материалам, я сейчас уже не помню точнее). Библиотекарь стал тратить весь свой и без того скудный досуг на отнюдь не маленькую кипу документов и бухгалтерских книг, относящихся к этому периоду.

День или два ничего особенного не происходило, за исключением того, что рабочие выказывали необъяснимое отвращение к работам в церковной прихожей, а у одного из певчих мальчиков однажды утром ни с того ни с сего случилась истерика во время «Venite»[54], так что его даже пришлось вывести. Впоследствии на вопрос, что случилось, он не мог сказать ничего вразумительного. Кроме того, известковая пыль, поднявшаяся от сноса стен, казалось, и не собиралась садиться, хотя в капелле не было почти никакого сквозняка. Пыль висела в воздухе, сбиваясь в туманные островки и облачка, становясь день ото дня все плотнее и назойливее, так что службы, и без того проводившиеся в экстремальных условиях, пришлось и вовсе прекратить. Это произошло к сильнейшему недовольству священника, у которого уже сложилось свое мнение о происходящих событиях, и он провозгласил со своего одра болезни, что службы важны как минимум в качестве профилактической меры. Но его слова вежливо проигнорировали.

Теперь в нашем рассказе пойдет речь о мистере Арчере, декане, очень достойном человеке, который придерживался в своей интеллектуальной жизни передовых взглядов. Это включало беспрекословную верность рационализму и вытекающее отсюда восхищение такими людьми, как Спенсер, Дарвин, «Б. В.» и Уильям Моррис[55]. Думаю, его любимым чтением были книги Гиббона о христианстве и произведения Вольтера, из тех, что посерьезнее. Вполне логично, он проявлял мало интереса к реставрации капеллы, лишь замечая вполголоса, что не счел бы большой утратой, если бы ее вообще снесли. Однажды вечером (мне известно об этом лишь из вторых рук, от профессора, с которым они близко дружили), засидевшись допоздна за чтением, он вытряхнул свою трубку, готовясь ко сну, выключил в комнате свет и выглянул в окно, выходящее в сад. Ночь была безветренной, на небе светилась бледная, анемичная луна (в честь которой он, не сомневаюсь, процитировал подобающие случаю строчки из Шелли), но вдруг Арчер заметил, что с садом творится что-то не то. Когда он позже давал показания, то мог сказать лишь следующее: у него было ощущение яростного поиска. Кусты казались пришибленными сильными порывами ветра, и Арчер, удивленный и напуганный, стал следить за беспорядочным движением от одного куста к другому, как будто кто-то метался между ними, и это движение было слишком уж намеренным и целенаправленным, чтобы вызывать приятные чувства. Ясное дело, Арчер был в этот момент объят страхом, но остался на месте, к его большой чести, вместо того чтобы найти себе компанию получше, чем в саду, что бы там ни было. Через несколько минут его стойкость была вознаграждена. Он увидел, как темная фигура поднялась из кустов, находящихся у дальнего края большого газона, словно бы оглянулась и во все лопатки припустила к колледжу. Когда фигура приблизилась, Арчер обнаружил, что это Паркс, студент, бывший в то время помощником органиста в капелле колледжа, и лицо его искажено от ужаса. Он тем не менее благополучно достиг здания, и когда Арчер взглянул еще раз на сад, все, казалось, вернулось к обычному состоянию и неподвижности. Однако краем глаза он все же заметил что-то белое у южной стены капеллы, смотрящей на сад, но когда пригляделся, с некоторой неохотой высунувшись из окна, это что-то, если оно вообще было, уже исчезло.

Что следовало предпринять дальше? Было половина второго ночи, и Паркс явно воспользовался не обычным входом на территорию колледжа, а, так сказать, экстраординарным – через высокую стену с зубцами в глубине сада. Выговор студенту, пойманному в момент нарушения дисциплины, как оно и было на самом деле, стал для Арчера удобным предлогом, чтобы выяснить, что же его так напугало. Я еще не упомянул, что декан тогда занимал эту самую комнату, а комнату прямо под ней, в которой живет сейчас Феллоуз, – помощник органиста.

Фен хмыкнул. Найджел бросил быстрый взгляд в окно, у которого должен был стоять Арчер пятьдесят, а то и более лет назад, и почувствовал, что как никогда далек от спокойствия. Теперь комната погрузилась в полную темноту, но никто не предлагал зажечь свет. Найджел был бы очень рад, если бы кто-нибудь это сделал.

– Итак, Арчер пошел проведать Паркса, и, если обойтись без ненужных подробностей, нашел его бледным и трясущимся от страха, хотя уже и немного пришедшим в себя. Он признался, что допоздна засиделся с приятелями за пивом и перелез через стену колледжа. Но на вопросы, что его так взволновало, Паркс отвечал гораздо менее внятно и с большой неохотой. Было ясно, что он без особых затруднений взобрался на стену (Арчер отметил про себя, что по этому поводу пора что-то предпринять), но, прыгнув вниз, чуть не оказался в лапах того, что его там поджидало. О том, что именно его там поджидало, он только и мог сказать: взгляду его предстали кости – по большей части переломанные – и оскал черепа. Оно, шаркая, приволакивало ногу. По этой-то причине, постановил Паркс, оно и не смогло его догнать. Но Арчер, видевший рысканье, на этот счет имел свое мнение.

В конце концов Арчер пошел к себе в комнату. Немного опасаясь оставлять Паркса на ночь одного и сам страшась одиночества, он все же не сомневался, что встречи вроде выпавшей ему сегодня бывают крайне редко, и до поры до времени опасаться нечего. Он прочитал главу из Брэдлоу[56], прежде чем погасить свет, но это не принесло ему обычного удовлетворения, и сон долго не шел. На следующее утро Паркс все еще был цел и невредим и даже немного возгордился своим приключением, тем более что декан счел неразумным в данных обстоятельствах его наказывать. Однако поздно вечером того же дня из его комнаты донеслись ужасные крики. Помощь, конечно, последовала незамедлительно, с Арчером во главе, но было слишком поздно. Они нашли его распростертым на полу с проломленной головой, но орудия убийства не было.

– Силы небесные! – воскликнул сэр Ричард. – Убийство!

– Если хотите, можно сказать и так. Кажется, из криков Паркса можно было разобрать только одно слово: «arce», что по-латыни значит «отгони», если память мне не изменяет. Вообще-то, все его слышавшие сошлись на этом слове, хотя никто не мог понять, почему он заговорил на латыни, столкнувшись с тем, с чем столкнулся, когда его специальностью даже не была классика. Можно было лишь предположить, что Паркс находился под впечатлением от надписей, найденных в капелле (он действительно проявлял к ним большой интерес), и после опыта прошлой ночи придумал некую магическую фразу, что-то вроде заклинания, на случай, если подобная встреча повторится. Думаю, тогда считалось, что это слово играет в магическом ритуале экзорцизма огромную роль, и Паркс мог вообразить, будто оно ему как-то поможет, но, Бог свидетель, ничего из этого не вышло.

– Удалось что-либо выяснить? – спросил Найджел.

– Конечно, было проведено расследование, но оно ни к чему не привело, и коронерское жюри вынесло вердикт «убийство, совершенное неизвестным или неизвестными».

– А что вы об этом думаете?

Уилкс пожал плечами.

– Я склоняюсь к мнению начальства колледжа. Кратко посовещавшись, они велели вновь оштукатурить стену хора, что было незамедлительно исполнено, а анонимное предупреждение восемнадцатого века превратилось в небольшую дощечку, которая и теперь висит там. Библиотекарь, кстати говоря, нашел запись, что стену пытались снести еще раньше (в тот раз – чтобы облегчить строительство гробницы). Похоже, и тогда произошло нечто подобное, хотя никто все-таки не погиб. Я спросил настоятеля капеллы (который, конечно, верил во всесилие Бога, но и признавал существование нечистой силы), что, по его мнению, было объектом поиска. «Есть один отрывок из Библии, – ответил он кратко, – о том, который скитается, ища, кого поглотить»[57]. Разъяснять дальше он отказался. Думаю, его англиканская душа была шокирована тем, что один из ранних его единомышленников так озлобился на том свете.

– И больше не было никаких происшествий? – спросил Роберт.

– Нет, за исключением того, что декан, к всеобщему удивлению, стал посещать церковь и, кажется, до конца жизни оставался верным христианином… Да, вот что еще стоит упоминания: в документах, рассказывающих об убийстве Джона Кеттенбурга, названо имя зачинщика – некий Ричард Пегвелл, бывший в то время органистом в капелле. Но имеет ли это какое-либо отношение к делу, сказать сложно.

Все молчали, а Фен, возникнув из темноты комнаты, зажег свет. Роберт подошел к нему и шепотом спросил, где ближайшая уборная.

– Вниз по лестнице и направо, друг мой. Вы ведь вернетесь, не правда ли?

– Конечно. Вернусь мигом, – кивнул Роберт и выскользнул из комнаты.

– История недурна, – сказал сэр Ричард, – или, напротив, весьма дурна. Что вы о ней думаете, миссис Фен? Кто, как не вы, из всех нас наиболее рассудителен!

– Думаю, это хорошая история, – ответила миссис Фен, – и прекрасно рассказанная, мистер Уилкс. Но она звучит, вы уж меня простите, слишком гладко и искусственно, чтобы быть правдивой. Как сказал мистер Уилкс, настоящие привидения скучны и не особенно предприимчивы. Впрочем, сама я ни разу с ними не сталкивалась и ни в коей мере не стремлюсь к этому. – Она продолжила вязать.

Фен посмотрел на нее взглядом, полным нежной и торжествующей гордости – похожий бывает у хозяев собак, когда их питомцу удается удержать печенье на кончике носа.

– Полностью согласен! – сказал он и добавил с тенью подозрительности в голосе: – Кстати, Уилкс, как получилось, что я никогда прежде не слышал этой истории? Уж не выдумали ли вы ее часом?

К некоторому удивлению Найджела, Уилкс покачал головой.

– Нет, – ответил он, – я не выдумал эту историю. Живы еще несколько человек, которые могут это подтвердить. Как я говорил, дело не предавали огласке, наверное, поэтому вы никогда об этом не слышали.

– Вы думаете, есть вероятность, что это нечто… снова выберется наружу? – спросил Найджел, немного стыдясь за себя. При ярком электрическом свете такое замечание звучало значительно глупее, чем это было бы пять минут назад. Но Уилкс отнесся к нему серьезно.

– Не в том же виде, возможно. Людям, хотя они все еще и боятся скелетов, кажется, будто они в общем понимают природу этих явлений и могут с ними бороться. Вероятно, это произойдет каким-то другим образом. В конце концов, суть всего этого – убийство, как бы ни было оно организовано. Убийство всегда порождает убийство, долг, так сказать, никогда не погасить. А перед Джоном Кеттенбургом, если подумать, имеется должок у весьма многих. Поэтому, дерзну сделать прогноз, когда-нибудь, как-нибудь…

И в этот момент они услышали выстрел.

Глава 6

«Прощай, земное наслажденье»[58]

Краснеет от смущенья плоть нагая —

Кость голая торчит, стыда не зная,

Смешны скелету саван и покров[59].

Томсон

В комнате стало так тихо, как будто выстрел произвел оглушающий эффект. Лишь оправившись от первоначального оцепенения, Найджел понял, что он раздался снизу – из комнаты Дональда Феллоуза. В сочетании с историей, которую они только что услышали, звук этот трудно было назвать обнадеживающим. Даже невозмутимый сэр Ричард резко выпрямился в своем кресле и спросил:

– Это ваши глупые студенты валяют дурака, Фен?

– Если это так, – ответил тот, решительно поднимаясь с места, – они об этом пожалеют. Жди здесь, дорогая, – обратился он к жене, – а я пойду выясню, что произошло.

– Я пойду с тобой, – вызвался сэр Ричард.

– Мне тоже, – нескладно выразился Найджел.

Жена Фена кивнула и снова вернулась к вязанию. Уилкс промолчал, глядя отсутствующим взглядом на угасающие поленья в камине. Когда они вышли из комнаты, с решительным и мрачным видом, как сказал потом Найджел, сэр Ричард вытащил часы и повернулся к Найджелу:

– Сколько сейчас на ваших?

– Ровно восемь двадцать четыре, – ответил тот, кинув быстрый взгляд на часы.

– Точно. Прошло около минуты. Восемь двадцать три – приблизительное время.

– Вы не слишком опережаете события? – спросил Найджел.

– Это в любом случае пригодится, – кратко ответил сэр Ричард, и они последовали за Феном вниз по ступенькам.

У подножия лестницы они встретились с Робертом Уорнером, выходившим из уборной с озабоченным почти до смешного лицом.

– Черт, что это был за грохот? – удивился он. – По-моему, похоже на выстрел.

– Это мы как раз и собираемся выяснить, – произнес Фен. – Думаю, не ошибусь, если скажу, что он раздался отсюда.

Дверь в комнату слева от них, на верхней части которой было написано белым «Мистер Д. А. Феллоуз», оказалась приоткрыта. Фен толкнул ее, и все вошли вслед за ним. Комната не представляла собой ничего особенного. Она была скудно обставлена, как и большинство других в колледже, и единственным необычным предметом был рояль справа от дверного проема. Слева стоял экран, предназначавшийся, очевидно, для защиты от сквозняков, которые, как прекрасно помнил Найджел, в колледжном жилье бывают пречасто. Но на первый взгляд за ним никого и ничего не скрывалось. У дальнего окна, справа, возвышался небольшой письменный стол; обеденный стол с парой неудобных стульев находился на потертом ковре в центре комнаты; два обитых ситцем кресла стояли по бокам от камина, расположенного далее по левой стене. Помимо этого, из мебели имелся только большой книжный стеллаж, на одной из полок которого сиротливо ютилось несколько книг, другая же была занята большой кипой нот, псалтирей, собраний гимнов и месс. Несколько крошечных репродукций современных художников, прикрепленных на стены, обшитые дубовыми панелями, не особенно скрашивали их неприятную темноту, и в сумерках общее впечатление было чрезвычайно унылым. Комната не выбивалась из ряда абсолютно таких же, и, поскольку в ней никого не было, ни Дональда Феллоуза, ни кого-либо еще, Найджел лишь бегло оглядел ее и поспешил вслед за Феном и сэром Ричардом в дверь напротив входа, которая вела в спальню.

Эта дверь также была приоткрыта, и, войдя, они оказались в холодной, неудобной комнате, напоминавшей гроб и обставленной еще более скудно, чем только что покинутая ими гостиная. Но в данный момент они не обращали на детали никакого внимания.

Потому что рядом с дверным проемом стоял человек и смотрел вниз на Изольду Хаскелл, которая лежала на полу с черной дырой в середине лба, ее лицо – вернее, вся его верхняя половина – было почерневшим и обожженным.

Найджел, подобно многим, часто пытался себе представить, как почувствует себя в непосредственной близости от насильственной смерти, и тоже думал, что останется спокойным, сдержанным, почти равнодушным. Так что он был абсолютно не готов к острому приступу тошноты, охватившей его при виде этого неподвижного, безжизненного предмета. Он быстро перешел в гостиную и сел, закрыв лицо руками. Увлекаемый вихрем мыслей и подозрений, он все же слышал, как сэр Ричард произнес с вежливостью, показавшейся ему, как он потом вспоминал, чрезмерной:

– Не будете ли вы так любезны сообщить мне, кто вы и что здесь делаете?

В ответ прозвучал простонародный деловитый голос:

– Так точно, сэр, вон хоть и профессор подтвердит мои слова. Меня зовут Джо Уильямс, я тут кладку ремонтировал – в арке напротив этой комнаты. Я уж сложил инструменты и совсем было собрался домой, и вдруг слышу – что-то как загрохочет в этой комнате, ну прямо черт побери, уж простите за выражение! Вот и кинулся сюда на разведку со всех ног. Я, джентльмены, всего-то на одну минутку раньше вас и пришел.

– Надеюсь, вы ничего не трогали?

Мужчина ответил с легким презрением:

– Еще чего не хватало! Но я хорошенько глянул во все углы: никого ни здесь, ни в соседней комнате нет – разве только в том шкафу прячется. А я уж смотрел во все глаза, будьте благонадежны. Никто не выходил отсюда, пока я был здесь. Верно, профессор?

– Уильямс – человек порядочный, Дик, – заверил Фен. – Его с незапамятных времен нанимают для выполнения мелких работ на территории колледжа, и я не думаю, что он подвержен припадкам человекоубийственного помешательства.

– Да уж, это не про меня!

– Включите свет, Фен, – попросил сэр Ричард.

– Военное затемнение, – мрачно ответил тот.

– К черту затемнение. Мы не должны ничего трогать.

– И все-таки затемнение.

– Ну, ладно.

Найджел услышал звук отодвигающихся занавесок на единственном в спальне окне, и луч света проник в гостиную сквозь приоткрытую дверь. Он собрался, резко встал и выключил свет, спрашивая сам себя, не уничтожает ли тем самым важные улики.

Из спальни доносился голос сэра Ричарда:

– Ладно, прежде чем что-либо предпринять, я должен связаться с участком. Где ближайший телефон?

– В моей комнате, – ответил Фен. – Привратник переключит вас на городскую линию. Нужно рассказать Уилксу и моей супруге, что произошло, но не позволяйте им сюда спускаться. Скажите Долли, что я поднимусь к ней, как только смогу на минутку отлучиться, пусть она пока немного подождет. Этот старый надоеда Уилкс пускай идет домой.

– Хорошо. Присматривайте здесь за всем, пока меня не будет. И ради бога, не суйте нос, куда вас не просят.

– Я никогда не сую нос, куда меня не просят, – сказал Фен с обидой в голосе.

– Уильямс, вам лучше пойти в привратницкую и подождать там. Вы нам понадобитесь позднее для допроса.

– Так точно! – весело откликнулся Уильямс. – Еще полтора часа до закрытия ворот. Может, опросите меня по-быстрому первым? – добавил он с надеждой.

– Скажи Парсонсу, что я велел дать тебе пива из кладовой, – проговорил Фен.

– Спасибо, сэр, так и сделаю. – Уильямс вышел из спальни. Он остановился, увидев Найджела, и присвистнул. – Да неужто это мистер Блейк! Как вы, сэр, изволили поживать все это время? Ну и ну, очень рад вас видеть.

– Хорошо, Уильямс, спасибо тебе. Как ты?

– Бывает и хуже, бывает и хуже, сэр. Не лежачий больной, как говорится, и ложку мимо рта не проношу. – Понизив голос, он добавил: – Скверное это дело, сэр. Да еще и такая девчушка, совсем молоденькая. Подруга мистера Феллоуза. Видал ее, она уж приходила несколько раз. И сегодня пришла всего двадцать минут назад, сказала «добрый вечер», а сама из себя хорошенькая, что твоя картинка.

– Ты видел, как она вошла? Это может быть важным.

– Не сомневаюсь, сэр, не сомневаюсь. Однако говорить о подобных делах мне не следует, пока полиция этим не занялась. Хотя голову им ломать, пожалуй что, не придется. Самоубийство, ясно как день.

– Ты так думаешь?

– А что же еще? Никто не входил в эту комнату в последние полчаса, кроме нее. И через окно ее застрелить не могли, потому как, когда я вошел, оно было закрыто.

Найджел почувствовал, как его охватывает глубокое облегчение.

– Я все равно рад, – сказал он, – ведь это означает, что больше никто не замешан.

– Хм, это верно. Но что ее заставило пойти на такой шаг, хотелось бы знать? Я всегда думал – уж такая она симпатичная, вежливая девушка, которой как будто не о чем тужить… Ну, мне пора. Теперь уж точно еще увидимся, сэр. – Он отсалютовал и вышел, было слышно, как его тяжелые ботинки протопали вниз по лестнице в квадрангль.

«По крайней мере, один человек еще питает иллюзии относительно Изольды, – горько подумал Найджел. – Среди знакомых немногие будут сожалеть, услышав о ее смерти». Ему было интересно, где сейчас Дональд и как он воспримет это известие. Потом Найджел присоединился к остальным, поначалу тщательно избегая смотреть на тело.

Фен и сэр Ричард тихо, отрывисто переговаривались. Роберт Уорнер стоял неподалеку – осматриваясь кругом с собранным, методически целеустремленным видом. Найджел был почти шокирован его присутствием. Они меньше пяти минут назад вместе вошли в эту комнату, но ужас, охвативший его при виде Изольды, вытеснил из сознания все остальное. Он решился вновь посмотреть на тело и с облегчением обнаружил, что прежняя дурнота не возвращается.

Сэр Ричард повернулся к Роберту:

– Не хочу задерживать вас, мистер Уорнер.

– Прошу меня извинить, – ответил Роберт. – Конечно, вам совсем ни к чему, чтобы вокруг крутилось много народа. Но дело в том, что… Понимаете, это такое потрясение, и я… ну, чувствую себя в некотором роде ответственным за эту девушку.

– Вы знаете, кто она? – резко спросил сэр Ричард.

– О, да. Ее зовут Изольда Хаскелл, и она – актриса оксфордского репертуарного театра.

– Понятно, – сказал сэр Ричард уже мягче. – В таком случае вы непременно будете нам полезны. Но я был бы очень признателен, если бы вы здесь не стояли. Если возможно, подождите в комнате Фена некоторое время: я не могу ничего предпринимать, пока не приедут местные власти. Уверен, Фен не станет возражать, чтобы курили его сигареты и пили виски.

– Конечно, конечно, будьте как дома, – рассеянно отозвался Фен. Он бродил по комнате, хмуро разглядывая обстановку. – Эти помещения такие сырые. Нужно что-то с этим делать. Я поговорю с управляющим колледжным хозяйством.

– И мистер Блейк… – сказал сэр Ричард, оборачиваясь к Найджелу.

– О, не прогоняйте Найджела, – вмешался Фен. – Я хочу, чтобы он остался со мной стоять на часах. Как я понимаю, – продолжил он с надеждой в голосе, – мне разрешено иметь помощников?

Сэр Ричард ухмыльнулся.

– Ради бога. Но, думаю, вам не придется особенно расследовать это дело. Самоубийство – очевидный вердикт.

– Да? – с любопытством посмотрел на него Фен. – Я пригляжу за всем, ничего не буду трогать. Если вы не возражаете.

– Как вам угодно. Мне нужно пойти позвонить. Никого не впускайте. – И они с Робертом вышли и поднялись наверх.

Найджел впервые смог внимательно оглядеться. Изольда лежала на боку с поджатыми ногами, левая рука заломлена назад, а правая выброшена вперед, ладонью кверху. Рядом с рукой, на одном из пальцев которой было надето кольцо затейливой формы, лежал тяжелый блестящий револьвер. На Изольде было темно-коричневое пальто и зеленая юбка, коричневые ботинки и шелковые чулки, но шляпа, перчатки и сумка отсутствовали. Она лежала перед комодом, один из ящиков которого был выдвинут, и беспорядочно наваленное содержимое оказалось выставлено на всеобщее обозрение. На комоде лежали зеркальце, расческа и дорогая с виду бутылка с лосьоном для волос. Остальные вещи в комнате не представляли для неопытного глаза Найджела особого интереса. Там были кровать, умывальник и гардероб, у изголовья кровати ковер, а рядом с ней – тумбочка с лампой, книгой и пепельницей с двумя пыльными окурками. Непарные ботинки валялись в разных углах комнаты. На стул в ногах кровати была небрежно брошена рубашка. В воздухе все еще висел запах пороха. Окно, по всей видимости, было закрыто, но в данный момент это не представлялось возможным проверить.

Поэтому Найджел вновь обратил свое внимание на тело Изольды. Он думал, что, как ни странно, смерть полностью лишила ее индивидуальности. Хотя, вообще-то, вовсе не странно: ведь индивидуальность без остатка сводилась к ее женственности, и теперь, когда жизнь ушла и все это пропало, она стала бесполым «оно», неинтересным нечто, вылепленным из глины, неожиданно жалким. Она была привлекательной девушкой. Но «была», это прошедшее время, – не условная отсылка к факту смерти, а простое признание того, что без жизни даже самое привлекательное тело не вызывает ни малейшего влечения. «Мы не тела, – думал Найджел. – Мы жизни». И тут он неожиданно по-новому отчетливо понял природу любви.

Он снова посмотрел на тело; вспомнил, как Изольда пела и танцевала; вспомнил слова Хелен: «Она не плохая, знаешь, просто глупая». И от всего сердца пожелал, несмотря на все неприятности, которые Изольда приносила другим, чтобы она снова стала живой.

* * *

Но умереть – бог весть, куда уйти?

И, лежа, тлеть в стеснении холодном[60].

Как для Клаудио важность девственности была, в сравнении с важностью смерти, ничтожна, так и для Найджела все остальные рассуждения меркли в присутствии этой силы… Он раздраженно тряхнул головой. Сейчас не время для литературных реминисценций. Если Изольду убили… Найджел вопросительно посмотрел на Фена, но тот, угадав невысказанный вопрос, лишь сказал явно без утвердительной интонации:

– Выглядит как самоубийство. – И продолжил пристально изучать пол вокруг тела.

Вернулся сэр Ричард, потирая руки.

– Ваша жена собирается вас дождаться, – сообщил он Фену. – В данный момент они разговаривают с Уорнером. И мне удалось спровадить старикашку Уилкса в его комнату. Полицейская команда уже выезжает, и их приезд снимет с меня наконец ответственность.

Фен кивнул. Потом резко добавил:

– Откуда этот шум? Найджел, пойди и скажи, чтобы выключили.

Найджел осознал, что пятая часть «Жизни героя» гремела в вечернем воздухе все это время, и, по всей видимости, из комнаты напротив. Он забыл, что слышал еще раньше этим вечером доносившееся откуда-то радио. Подойдя к двери, он постучал. Затем, убедившись, что все равно не услышал бы ответа сквозь шум, распахнул дверь и вошел.

Он был более чем удивлен, обнаружив в комнате Дональда Феллоуза и Николаса Барклая. Они сидели в креслах у камина, слушая радио, стоявшее рядом на столике. Найджел остолбенел на пороге, увидев их. Николас разыграл целую пантомиму, чтобы тот не прерывал концерт, но Найджел нетерпеливо отмахнулся.

– Изольда мертва, – сказал он с ненужной поспешностью и добавил, обращаясь к Дональду: – Она в твоей комнате. И выключите эту чертову штуку. Я не слышу своих собственных слов.

Николас выключил радио.

– Так-так-так… – был единственный комментарий с его стороны.

Дональд сидел молча. На нем никак не отразилась эта весть, насколько мог судить со стороны Найджел, он лишь немного побледнел.

– Как это – мертва? – сказал он заплетающимся языком. – И почему в моей комнате?

– Выстрел в голову.

– Убита? – уточнил Николас и невозмутимо добавил: – Не могу сказать, чтобы это меня особенно удивило. Это ты сделал, Дональд? – полюбопытствовал он.

– Нет, рехнулся ты, что ли, не я…

– Обстоятельства, – сказал Найджел, – указывают на самоубийство.

В голосе Дональда впервые за этот разговор послышалось живое чувство.

– Самоубийство? – спросил он.

– Вы, кажется, удивлены.

Дональд покраснел и произнес с запинкой:

– Я… ну, ее не любили, как это всем известно. И она, казалось, не из тех, кто… способен совершить самоубийство. – Он вдруг закрыл лицо ладонями. – О господи!

Найджел почувствовал себя неловко и не знал, что сказать.

– Наверное, я должен туда пойти, – произнес через некоторое время Дональд.

– Решать вам, я думаю. Это ведь ваша комната. Без сомнения, полиция, прибыв на место, захочет задать вам несколько вопросов.

– О! – воскликнул Николас. – Так их еще нет? Когда это произошло?

– Минут десять назад. Сейчас все взял в свои руки сэр Ричард Фримен, ему помогает Фен.

Лицо Николаса было напряжено, он выглядел мрачным.

– Частный детектив колледжа, а? Значит, они думают, что это самоубийство. Десять минут назад. Должно быть, это был тот шум, который мы слышали, Дональд. Но кусок из «Жизни героя» был так чертовски хорош, что мы не обратили никакого внимания. Ты к тому же сказал, что это всего лишь второгодки валяют дурака… Думаете, я буду им нужен? – спросил он у Найджела. – Или могу идти домой?

– Мне кажется, рано или поздно они привлекут всех, кто был так или иначе связан с Изольдой. Так что вам тоже лучше остаться.

– Я не пойду туда, – неожиданно заявил Дональд. – Я… не хочу видеть…

– Ладно, приятель, – перебил его Николас. – Останемся здесь и будем утешать друг друга. И если один из нас попытается смыться по направлению к пароходу в Остенде, другой его тут же перехватит. Увидимся позже, Найджел.

Тот кивнул и вышел из комнаты. Оба отреагировали типично для себя: несерьезность Николаса вошла у него в привычку. Найджела, однако, поразило, что они восприняли новость почти без удивления. Как будто ее ожидали.

Когда он пришел, Фен и сэр Ричард создавали видимость деятельности в гостиной, хотя без данных доктора, специалистов, снимающих отпечатки, и фотографов делать было практически нечего. Найджел рассказал им о местонахождении Николаса и Дональда, и сэр Ричард, уточнив, кто они такие и как связаны с Изольдой, кивком выразил одобрение по поводу указаний, которые дал им Найджел.

– Мы не располагаем возможностью следить за всеми, – сказал он. – Если кто-либо, кроме самой девушки, ответственен за происшествие, он будет лезть из кожи вон, чтобы скрыться.

Четверть часа спустя приехали полицейские, и их ввели в курс дела. Инспектор, маленький настороженный человек с цепким взглядом и резким голосом по имени Кордери, задал стандартные в подобном случае вопросы и бегло осмотрелся вокруг. Затем они с сэром Ричардом удалились на совещание, а сержанты тем временем приступили к своей работе. Полицейский медик, высокий мужчина, немногословный, с низким тембром голоса, провел первичный осмотр тела и терпеливо ждал, пока сэр Ричард и инспектор закончат.

– Необходимо снять отпечатки со всех поверхностей, – сказал инспектор. – Конечно, на данный момент для сравнения мы имеем лишь отпечатки пальцев самой девушки.

Предварительный отчет медика был точным и кратким.

– Смерть наступила от двадцати до тридцати минут назад, – доложил он. – Причина смерти очевидна, если только ею не является неизвестный науке яд. Пуля, по всей видимости, застряла в задней части мозжечка. Я предполагаю, что угол вхождения пули примерно сто восемьдесят градусов. Больше ничего сказать не могу, пока не посмотрю все как следует: разумеется, будет необходимо провести вскрытие.

Найджел с минуту наблюдал, как один из сержантов орудует порошком, кисточками из верблюжьего ворса, стеклянными пластинками и неприятно пахнущей мазью, но это ему быстро надоело, и он отошел, чтобы вновь поговорить с Феном.

Перемена, произошедшая с Феном, отметил про себя Найджел, была разительной. Его анекдотическая наивность полностью исчезла, уступив место ледяной, почти устрашающей сосредоточенности. Сэр Ричард, знавший эти симптомы, отвлекшись от своего совещания с инспектором, посмотрел в сторону Фена и вздохнул. В начале нового расследования настроение было неизменно таким – как и всегда, когда Фен особенно концентрировался. Едва его интерес к происходящему угасал, он вновь впадал в чрезвычайно раздражающую форму бурного веселья. Обнаружив нечто важное, он становился «меланхоликом, хоть и не надо бы», подобно той юной леди, что «из каприза, себе же на пагубу, села в куст остролистного падуба»[61]. А когда расследование наконец приближалось к своему завершению, Фен погружался в такое беспросветное уныние, что проходили многие сутки, прежде чем его удавалось вытащить из этого состояния. Эта капризность и переменчивость просто не могли не действовать на нервы окружающим.

Специалист по отпечаткам пальцев выглянул из-за двери спальни.

– Что насчет окна, сэр? – спросил он, обращаясь ко всей компании, не выделяя никого в особенности. – Его обрабатывать?

– Да, сержант, – ответил сэр Ричард. – Мы не можем оставлять его на целую ночь, чтобы все желающие там наследили. Не думайте о военном затемнении – тревоги сейчас нет, я беру ответственность на себя. Но постарайтесь закончить как можно скорее.

– Так точно, сэр, – произнес сержант и вновь скрылся за дверью. Мгновение спустя поток света взвился к небу. Проходивший мимо пилот Свободных французских сил[62] сокрушенно покачал головой. «Затемнение по-английски», – пробормотал он с видом человека, чьи худшие опасения подтвердились.

Незадолго до того, как процедура снятия отпечатков была завершена, медик вернулся в дальнюю комнату, чтобы повторно, более детально осмотреть тело. Однако прежде, чем он ушел, Фен что-то сказал ему вполголоса. Медик вопросительно посмотрел на сэра Ричарда.

– Все в порядке, Хендерсон, – заверил тот. – Профессор помогает нам с расследованием.

Медик кивнул и исчез за дверью спальни. Вторичный осмотр не занял у него много времени.

– Почти ничего, – сообщил он, вновь появившись в гостиной. – Небольшие кровоподтеки на левой ягодице и левой стороне головы, вызванные, скорее всего, падением. На данный момент это все. – Он повернулся к Фену. – И вы были правы. Связки на обоих коленях сильно растянуты.

Инспектор пристально посмотрел на Фена, но от комментариев пока воздержался.

– Ах да, есть еще кое-что. Не знаю, заметили ли вы, – продолжил медик, – но кольцо на безымянном пальце правой руки натянуто поверх сустава, похоже, его надели уже после смерти. Хотя не могу представить, какими мотивами мог руководствоваться сделавший это. Так что версия о самоубийстве несколько сомнительна, как вы понимаете. Человек не станет носить кольца на таком неудобном месте.

Инспектор хмыкнул.

– Спенсер, снимите кольцо, – велел он сержанту. – Оно может пригодиться. Полагаю, вы уже проверили его на отпечатки?

– Да, сэр. Боюсь, ничего. – Спенсер ушел в спальню.

– Это весьма странно, – произнес инспектор. – Если бы девушка сама надела кольцо, на нем были бы отпечатки ее левой руки. Но всему свое время.

– Со всем уважением к этой избитой поговорке, – сказал Фен, – меня всегда беспокоил вопрос, как понять, когда же приходит «свое» время? – Чем навлек на себя злобный взгляд инспектора.

– Если вы закончили со всей этой вашей ерундой, – произнес медик, хотя было абсолютно непонятно, что именно он имел в виду, – могу я наконец увезти девушку?

Фен, сэр Ричард и инспектор обменялись вопросительными взглядами, но никто не возразил, а Фен так и вовсе, казалось, потерял интерес к происходящему.

– Да, увозите, – устало сказал инспектор. Медик вышел и через несколько минут вернулся с двумя сержантами и носилками, на которые положили тело и унесли в машину «Скорой помощи», стоявшую на улице.

Тем временем сержант Спенсер принес кольцо и положил его на стол перед инспектором. Все стали с интересом разглядывать украшение. Это была тяжелая позолоченная штука, затейливо украшенная стилизованным изображением какого-то крылатого насекомого.

– На мой взгляд, это что-то египетское, – предположил инспектор. – Это ведь не золото? – Вопрос был обращен ко всем.

– Нет, позолота, – ответил Найджел. – Кажется, не особенно дорогая вещица.

– Думаю, это египетское кольцо, – предположил Фен. – Или, по крайней мере, имитация египетского образца. Я могу с легкостью уточнить, если вам кажется это важным. – Его интонация свидетельствовала о том, что ему так не казалось. – В колледже есть профессор-египтолог, и он вроде бы сегодня здесь. Во всяком случае, я видел его в столовой.

– Это было бы весьма кстати, сэр, – согласился инспектор. – Если подтвердится, что кольцо не принадлежало мисс Хаскелл, нам будет необходимо проследить, как оно сюда попало.

– Хм… да… – с сомнением произнес Фен. – Найджел, не мог бы ты найти Барроуза? Ты знаешь, где его комната.

Барроуза легко нашли, и он с радостью согласился помочь расследованию убийства всем, чем может. Кольцо, по его словам, было копией произведения ювелирного искусства Двенадцатой династии фараонов, находящегося в данный момент в Британском музее. Когда его спросили, является ли копирование подобных предметов обычной практикой для современных ювелирных салонов, он ответил, что вопрос выходит за рамки его компетенции, но, на его взгляд, нет, не является. В любом случае для исполнения подобной затеи понадобились бы большие средства и, скорее всего, специальное разрешение администрации музея. Инспектор записал сей последний факт в блокнот и подумал, что он может значительно упростить разыскания о происхождении этого кольца. Сэр Ричард, видимо поддавшись внезапной бескорыстной тяге к знаниям, спросил, какое насекомое подразумевается под этим изображением, и профессор ответил ему немного извиняющимся тоном, что это должна быть муха. На замечание сэра Ричарда, что у этой мухи, в отличие от остальных, крылышки смотрят вперед, а не назад, ему был дан ответ: речь идет о мухе-журчалке с золотистым пояском, chrysotoxum bicinctum. Последовали рекомендации одного профессора энтомологии, но инспектор, почувствовав, что ситуация выходит из-под контроля, стал поспешно закруглять дискуссию. Когда Барроуз, провожаемый всеобщими возгласами благодарности, удалился, он выглядел страшно собой довольным.

Образовался своего рода круглый стол, подводящий итоги данного этапа расследования. И теперь внимание всех присутствующих обратилось на револьвер.

– Ну, Спенсер, – сказал инспектор Кордери, со вздохом откидываясь на своем кресле, – как там с отпечатками пальцев?

Но Найджел вмешался, прежде чем сержант заговорил:

– Мне кажется, я знаю, откуда этот револьвер взялся. – И он поведал им о происшествии на вечеринке и как потом обнаружил, что револьвер пропал. – Конечно, – заключил он, – я ни в коем случае не утверждаю, что это тот самый револьвер, но если вы свяжетесь с его владельцем, он скажет наверняка.

– Спасибо, сэр, – произнес инспектор. – Это весьма полезная информация, в самом деле весьма полезная. Хотя, – добавил он с некоторой настороженностью, – я не вполне понимаю, что заставило вас вернуться туда и проверить, на месте ли револьвер.

Найджел почувствовал, что оказался в дурацком положении, и поблагодарил свою счастливую звезду, ведь на момент убийства у него было железное алиби. Он пробормотал что-то насчет импульса.

– Вот как, внезапный импульс… – Инспектор зачем-то сделал пометку в своем блокноте. – Все мы время от времени действуем согласно подобному импульсу, – глубокомысленно заключил он с таким видом, будто выдвинул метафизическую теорию невероятной оригинальности и важности. – Так в котором часу вы вернулись и обнаружили, что револьвер отсутствует?

– Давайте посмотрим… С Николасом мы расстались в коридоре около половины второго ночи, – ответил Найджел. – И я потратил не больше десяти минут, чтобы переодеться. Скажем, без двадцати два.

– Без двадцати два ночи. Приблизительно, – повторил инспектор, делая еще одну пометку. – А как зовут владельца револьвера – джентльмена, устраивавшего вечеринку?

– Капитан Питер Грэм.

– Ах да. Элбоу! – позвал инспектор констебля, стоявшего у двери на посту. – Вы бы не могли позвонить в «Булаву и Скипетр» и спросить у капитана Грэма, не будет ли он так любезен зайти сюда сегодня вечером в ближайшее удобное для него время. – Элбоу, отправившегося исполнять приказ, как ветром сдуло. – Ну-с, Спенсер, – сказал инспектор, вновь откидываясь в кресле. – Отпечатки пальцев.

– Так точно, сэр. Некоторое количество старых отпечатков на стволе и барабане оружия, которые я, разумеется, идентифицировать не имел возможности. На патронах – ничего. И на рукоятке и спусковом крючке ничего, кроме отпечатков правой руки девушки: большой палец на крючке, остальные обхватывали рукоятку сзади и справа.

– Ведь это нехарактерное положение, да? – спросил сэр Ричард.

– Нет, сэр, если подумать, не такое уж необычное, – ответил инспектор Кордери. Он взял револьвер и приставил его к своему лбу, держась за рукоятку сзади, так что большой палец оказался на спусковом крючке. – Всего лишь удобный способ держать револьвер, если собираешься застрелиться, что она, по всей видимости, и сделала.

– А на курке были отпечатки? – поинтересовался Фен. – Иными словами, есть ли какие-то свидетельства, что курок был взведен?

– Боюсь, сэр, это не такой уж простой вопрос. На курке своеобразная сетчатая поверхность, на которой следов не остается. Но думаю, можно достаточно уверенно сказать, что курок не трогали. – Фен кивнул и помрачнел.

– А на остальных предметах в комнате? – спросил инспектор.

– Множество одинаковых отпечатков, которые, я полагаю, принадлежат тому, кто здесь живет. – Сержант с отвращением окинул комнату взглядом, как будто ожидал, что где-то в углу копошится некий неописуемо грязный, заросший бородой затворник. – Отпечатки пальцев девушки на ручках обеих дверей, на ручках письменного стола в этой комнате и ящиков комода у окна в спальне.

– Хм, похоже, она что-то искала. Конечно, мог быть кто-то в перчатках… – добавил инспектор, проговаривая вслух и без того очевидную мысль. – Не считая истории с кольцом, соглашусь, крайне странной, дело на данный момент представляется довольно очевидным случаем самоубийства.

– Нет-нет, инспектор, – сказал Фен, задумчиво уставившись на безобразную репродукцию Модильяни, висевшую на стене рядом с ним. – Боюсь, я не могу согласиться.

Инспектор Кордери несколько секунд угрюмо на него смотрел. Потом устало и терпеливо произнес:

– Мы вас слушаем, сэр.

– Все свидетельствует против такого вывода. Если на время оставить в стороне вопрос, почему девушка вообще захотела совершить самоубийство, то почему же она не оставила предсмертной записки, почему выбрала для этого такую на редкость неказистую чужую спальню и почему, наконец, прервалась на середине (не в конце, заметьте) своих чрезвычайно интенсивных поисков, чтобы совершить это – как вы помните, один из ящиков был все еще выдвинут…

– Но, сэр, – перебил его инспектор, – разве нельзя предположить, что она наткнулась на револьвер как раз в этом ящике и, таким образом, застрелилась, поддавшись внезапному импульсу?

– Я не говорю, что это невозможно, но, на мой взгляд, крайне сомнительно. Посмотрите хоть на вещественные доказательства! И не забывайте о здравом смысле, – несколько лихорадочно добавил Фен, уже сильно разгорячившись. – Ах, да! Подождите минутку, и я покажу вам, что имею в виду. – Он выскочил из комнаты и вскоре вернулся со своей женой. Она поздоровалась с инспектором, мягко и любезно улыбнувшись, и Фен, взяв револьвер, протянул его ей со словами:

– Долли, тебя не затруднит на одну секундочку совершить самоубийство?

– Нисколько. – Невозмутимое равновесие миссис Фен ни в малейшей степени не было поколеблено этой пугающей просьбой. Она взяла револьвер в правую руку, поместив указательный палец на спусковой крючок, и приставила его к правому виску.

– Вот! – торжествующе воскликнул Фен.

– Мне нажать на крючок?

– Всенепременно, – рассеянно ответил Фен, но сэр Ричард взвился из своего кресла, сипло вскрикнув:

– Нет! Он заряжен! – И выхватил у нее револьвер.

Она улыбнулась ему и благосклонно сказала:

– Благодарю вас, сэр Ричард, но Джервейс такой рассеянный, что у меня и в мыслях не было вытворить что-либо подобное. Это все, чем я могу быть вам полезной, джентльмены?

Инспектор Кордери ошарашенно кивнул и с ужасом посмотрел на Фена – на том происшествие никак не отразилось.

– Очень хорошо, – проговорила миссис Фен. – В таком случае, Джервейс, я иду домой. Постарайся вернуться не слишком поздно и не разбуди детей, когда будешь входить. – Она одарила каждого одобрительной улыбкой и вышла.

Фен оборвал возмущенного сэра Ричарда на полуслове:

– Вот видите, о чем я? Проверьте это на любой женщине – они все сделают то же самое[63]. Другой вариант невозможен чисто психологически, хотя я признаю, что в теории кто-то может это допустить. И этот кто-то явно обхитрил самого себя. К тому же посмотрите только, какая тяжелая вещь этот револьвер и сколько усилий нужно приложить, чтобы нажать на крючок. Попробуйте нажать на него и выстрелить, взявшись за револьвер тем способом, который предполагается отпечатками, – вы осознаете, что это чертовски сложно. А теперь представьте, что вы совершаете самоубийство столь трудоемким и изматывающим образом. Как вы понимаете, это крайне неубедительно. Единственный способ избежать этого затруднения – взвести курок, чтобы крючок стал работать при слабом нажатии. И, как сообщил нам Спенсер, этого просто-напросто не произошло.

– Все верно, – сказал Спенсер, видимо почувствовав, что от него чего-то ждут.

– Так-так, сэр, – произнес инспектор, явно помрачнев. – Пока я со всем согласен. Но что дальше?

– Дальше, конечно, кольцо. Можно ли представить, пусть и при самом необузданном воображении, что кто-то собирается совершить самоубийство, надев кольцо на такое дьявольски неудобное место, причем на ту самую руку, в которой он держит револьвер? Разумеется, нет. Всякий самоубийца делает все от него зависящее, чтобы избавить себя от любого неудобства. Так что вполне очевидно, что некто, бог знает зачем, натянул кольцо на палец девушки после ее смерти, и этот некто, если я не ошибаюсь, к тому же еще и очень спешил. И, наконец, девушка стояла на коленях, когда ее застрелили, – это факт: на коленях перед комодом, который, как вы видели, довольно невысок.

Инспектор подался вперед.

– На основании чего вы это утверждаете?

– Взгляните на положение тела. Если бы она стояла в полный рост, когда в нее выстрелили, то при падении одна нога оказалась бы подмятой под тело, они бы не лежали так аккуратно согнутыми. А теперь подумайте, какой эффект произведет столкновение коленопреклоненного человека с пулей крупного калибра: его резко отбросит назад, а колени при этом будут действовать как точка опоры. Я попросил доктора проверить, растянуты ли коленные связки – и, подумать только, так оно и есть. Вуаля!

Найджел смотрел, приоткрыв рот от изумления, инспектор выглядел еще более подавленным, а сэр Ричард кивнул.

– Недурно подмечено, Джервейс, – сказал он. – Итак, что из всего этого следует?

– Несчастный случай? – робко предположил Найджел.

Инспектор Кордери взбодрился от этого своевременного свидетельства умственных способностей еще более низких, чем его собственные, и смерил Найджела презрительным взглядом.

– Едва ли, сэр, – сказал он. – Помните, пуля вошла под прямым углом. Это было бы невероятным стечением обстоятельств.

– Если бы не невероятные стечения обстоятельств, несчастные случаи вообще бы не происходили. – Найджел упрямо настаивал на своем, не желая думать о третьем варианте. – Ведь только нечто вероятное не застает человека врасплох.

– Увы, Найджел, этот вариант никуда не годится, – возразил Фен, – в его пользу нет никаких доказательств. – Найджел слегка надулся.

– Тем самым, – задумчиво произнес сэр Ричард, – у нас остается лишь один вариант.

После его слов наступило неловкое молчание. Оно было нарушено инспектором, который внезапно хлопнул по столу и взволнованно сказал:

– Но, помилуйте, ведь и это тоже исключается! Этот самый Уильямс утверждает, что никто не проходил сюда вслед за девушкой, никто не спускался из вашей комнаты, профессор…

– Нет, погодите-ка! – прервал его Найджел. – Кое-кто все же спускался. Роберт Уорнер пошел в уборную на этот этаж за две-три минуты до того, как мы услышали выстрел.

– Хм… – только и сказал инспектор в ответ на это заявление.

– Так оно и было, инспектор, – подтвердил сэр Ричард. – Невозможно, чтобы кто-то застрелил девушку и сотворил весь этот цирк всего за те полминуты до прихода Уильямса или, если это имеет значение, за полторы минуты до нашего. Кстати, я уверен, что алиби у Уорнера самое что ни на есть правдивое. Я слышал, как он вынул затычку из раковины[64], сходя по лестнице вниз, и Уорнер открыл дверь и вышел как раз к тому моменту, когда мы были на последней ступеньке.

Найджел пробормотал что-то в знак согласия.

– Никто не прятался в комнате при нашем появлении. Даже если кто-то поджидал здесь девушку, он бы не мог потом отсюда выйти.

Найджелу пришла в голову третья блестящая мысль.

– Окно, – сказал он, не смутившись двумя предыдущими провалами.

– Нда… – с сомнением протянул инспектор. – Вы хотите сказать, что тот, кто это сделал, затаился здесь заранее, убил девушку, дождался, пока Уильямс, который мог быть свидетелем снаружи, не появится у дверей, и сбежал через окно? Это чертовски рискованный план.

– И это не дает нам ответа на вопрос, когда он успел создать видимость самоубийства, – добавил сэр Ричард. Найджел вздохнул и больше не пытался выдвигать дальнейшие гипотезы.

– Тем не менее, – сказал инспектор, – стоит обратить на окно особое внимание. Если кто-то вылезал из окна, то непременно оставил какие-то следы. А что у нас есть, кроме этого, я и не знаю…

– Самоубийство, – произнес сэр Ричард, – как мы все согласились, крайне неправдоподобно из-за кольца, из-за того, что девушка стояла на коленях, и из-за всех этих странностей с револьвером; не говоря уже о том, почему она вообще избрала это место, чтобы совершить самоубийство. Несчастный случай практически невозможен. И убийство, как кажется, тоже. Итак, единственно вероятное заключение – это…

– Единственно вероятное заключение, – подхватил инспектор Кордери, – это – что происшествия вообще не было. Quia, – добавил он, неожиданно вспомнив свои школьные годы, – absurdum est[65].

Глава 7

Рассмотрение мотивов

Можно ль наперед узнать,

чем мне мрак ночной грозит?

Может, ждет там вор иль тать,

что обиду мне вчинит?

Кэмпион[66]

– Значит, – решительно заявил сэр Ричард, – мы что-то упустили. Нам нужно двигаться дальше, и рано или поздно мы выясним, что это за недостающее звено. Вот и все.

Инспектор вздохнул. Кристально ясная версия самоубийства с треском провалилась, и он предвидел в ближайшем будущем порядочно хлопот. Вслух инспектор сказал следующее:

– С чего мы в таком случае начнем? Само собой, полагается точно установить время и так далее. Расспросим привратника и этого Уильямса?

– Расследование, как и благотворительность, нужно начинать в собственном доме, – скучным голосом произнес Фен.

– Как я это вижу, – продолжил инспектор, – нужно выяснить, у кого может быть мотив для убийства (если такие люди вообще есть), и допросить их.

– Не лучше ли будет оставаться беспристрастными? – предположил сэр Ричард. – В конце концов, мы пока не знаем, что она была убита.

– В таком случае, сэр, – сказал инспектор с некоторым раздражением, – из чего мы, на ваш взгляд, должны исходить?

Сэр Ричард посмотрел на инспектора так, будто он только что появился на свет, но не стал отвечать по той простой причине, что ничего стоящего на ум не приходило.

– Мне кажется, это очень хорошая идея, инспектор, – сонно вставил Фен. – Но, умоляю, давайте уйдем из этой унылой берлоги. Вернемся в мою комнату.

– Разве там не дожидается Роберт Уорнер?

– Ах да, конечно! Тогда предлагаю Уильямса и привратника принять здесь, подняться наверх, разобраться с Уорнером, затем от него отделаться и после этого заняться двумя оставшимися.

– Мистером Феллоузом и мистером Барклаем. Да, это не лишено смысла, – выразил сдержанное одобрение инспектор. – Но, на мой взгляд, допрашивать свидетелей в неудобной обстановке может быть даже более выгодным.

– Справедливо, в некотором роде, – сказал Фен еще более сонно. – Но если они собираются лгать, то в мягком кресле скорее расслабятся, продумают, что именно будут врать, и тем самым скорее себя выдадут… Что за жуткое у нас занятие! – закончил он, сам поразившись этому открытию.

– И еще одно, – произнес инспектор. – Нужно дать знать о случившемся ближайшему родственнику. У девушки есть родные в Оксфорде?

Найджел впервые за весь вечер подумал о Хелен. Сестры были так не похожи друг на друга и так плохо к тому же ладили между собой – неудивительно, что из головы напрочь вылетел факт их родства. У него упало сердце.

– Есть сестра, – выпалил он. – Хелен. Она тоже работает в театре.

Инспектор традиционно сделал пометку в блокноте.

– Нам необходимо связаться с ней. Я полагаю, в этом театре есть телефон?

– Да, но… как вы думаете, можно я сообщу ей эту новость? Мы очень хорошие друзья, понимаете…

Инспектор посмотрел на него сурово, но проявил сговорчивость.

– Хорошо, сэр, – сказал он, – но я бы на вашем месте не слишком распространялся насчет сопутствующих обстоятельств. Разумеется, ей будет задано несколько вопросов. Думаю, – он бодро взглянул на маленькие, похожие на женские, часики на запястье, – в данный момент она должна быть занята работой.

– Да. На мой взгляд, нет нужды говорить ей о случившемся до конца представления.

– Не возражаю, сэр. Родители есть? – Вопрос прозвучал так, будто инспектор подозревал, что в данном случае возможна некая форма самозарождения.

– Их уже нет в живых. Имеется, кажется, тетка, седьмая вода на киселе, которая была их опекуншей. Но мы познакомились совсем недавно, и мне действительно совсем мало об этом известно. Конечно, сейчас они обе совершеннолетние.

Инспектор кивнул и неопределенно хмыкнул, не зная, что еще сказать. Сэр Ричард слегка толкнул Фена, который к тому времени полностью отключился, и тот, как Соня[67] из «Алисы», проснулся, слабо вскрикнув, и быстро заговорил:

– Пусть Найджел расскажет нам о девушке, ее ближайшем окружении и отношениях между ними – то впечатление, которое сложилось у него за эти несколько дней. Я, естественно, подразумеваю, – обратился он к инспектору, – что сам Найджел вне подозрений, поскольку мы с сэром Ричардом обеспечиваем ему надежное алиби. Найджел никак не мог совершить преступление, если только не прибегнул к какой-нибудь конструкции из рычагов и электромагнитов.

Все одобрительно пробормотали что-то в ответ, Фен предложил собравшимся свой портсигар, и каждый закурил. А Найджел начал свое повествование[68].

Все слушали внимательно, даже Фен, очнувшийся от недавнего оцепенения. И хотя он ерзал, вертелся и с каждой минутой все больше мрачнел, было очевидно, что не пропускал ни слова. Журналистская привычка Найджела к краткому изложению пригодилась ему как нельзя кстати, и его рассказ был плавным и воспринимался легко, детали разговоров без особого труда всплывали в памяти. Тем не менее на это тоже ушло определенное количество времени, и было уже почти десять, когда он закончил. Инспектор Кордери с нудным постоянством записывал все в своем блокноте. Сэр Ричард теребил усы, уделяя рассказу Найджела лишь малую толику своего внимания – основная часть его сознания была занята внезапно зародившейся у него теорией о драматургических приемах Мэссинджера[69].

– …так что, как видите, – подытожил Найджел, – мотивов может найтись предостаточно, если девушка была убита. – Он с облегчением откинулся в кресле, довольный, что завершил свое дело, тяжело вздохнул и зажег еще одну сигарету.

– Мы, однако, совсем припозднились, – с досадой сказал сэр Ричард. – Придется многое оставить на завтра, Кордери.

– Да, сэр, согласен с вами. Предлагаю установить как можно более точно время и последовательность событий и подняться к мистеру Уорнеру, который терпеливо нас дожидается. Что касается двух других джентльменов… – с сомнением произнес он, – думаю, можно оставить их на завтра. Возможно, если мистер Блейк не против, он бы им это сообщил…

– Феллоуз будет всю ночь в колледже, – вмешался Фен. – Он не сможет покинуть территорию, если только не взберется на навес для велосипедов или не надумает вылезти через садик президента. – Он говорил извиняющимся тоном. – А все это от того, что система наполовину монастырская, а наполовину – нет[70], – удрученно присовокупил он ни к селу ни к городу.

– Ах вот как, ну и ладно, – несколько капризно ответил инспектор. – С ним тоже пообщаемся сегодня вечером. Но мистеру Барклаю ни к чему здесь оставаться, если он не хочет. – Инспектор уже слегка запутался. – Кстати, он вообще кто такой, этот мистер Барклай? – спросил он с раздражением, которое можно было понять. – И какое имеет отношение к делу?

– В этом нет ничего странного, – сказал сэр Ричард напряженным тоном человека, пытающегося утихомирить нервного и легковозбудимого ребенка. – Просто он был знакомым погибшей девушки и случайно оказался в колледже, когда все это произошло.

– Понятно, – ответил инспектор, ничуть не смягчившись. – Если мистер Блейк…

– Да-да, инспектор, – поспешно сказал Найджел и снова пошел в комнату напротив, спрашивая себя, почему ему вечно достается роль мальчика на побегушках. Дональда и Николаса он застал играющими в безик[71] в окружении бутылок из-под пива. Дональд был в скверном расположении духа, усугублявшемся физической усталостью. На худощавом темном лице Николаса застыло его обычное выражение изящной учтивости. Найджела начинала сильно раздражать его манерность.

– Ну? – произнес Николас, приподнимая брови, когда Найджел вошел. – Как все продвигается, уже кого-нибудь арестовали? «Вот за такой вопрос посадить тебя в колодки стоило бы!»[72] – добавил он с избитым «красивым» жестом.

– Улики, – соврал Найджел, – все еще указывают на самоубийство.

Николас, почувствовав в его голосе неприязнь, пожал плечами и ничего не ответил.

– Сейчас уже не особенно нужно, чтобы ты оставался здесь, если тебе не хочется.

– Дорогой мой, – ответил Николас, – я бы уже давно ушел, если бы захотел. Но, как видите, я остаюсь. Мне интересно.

– Это уж как тебе угодно, – резко отозвался Найджел и вышел, честя Николаса себе под нос.

Еще ему не понравилось состояние Дональда, который, как он подозревал, будет абсолютно пьяным к тому моменту, когда они начнут его допрашивать. Это произведет плохое впечатление, но зато он быстро расколется. Однако какое, впрочем, он имеет право подозревать в чем-то Дональда, да и вообще кого-либо в чем-либо? Он осознал, что, если бы не Фен, к этому времени дело бы уже давно закрыли как самоубийство. На мгновение Найджел засомневался в авторитете Фена – а не делает ли тот просто-напросто из мухи слона? Но когда он вспомнил почти сверхъестественный лихорадочный блеск сосредоточенности в глазах Фена и еще раз обдумал все улики, то был вынужден признать, что все это, несомненно, дурно пахнет. Ломая над этим голову, он поспешил обратно.

Инспектор дожидался Найджела, с нарочитой сосредоточенностью глядя в свой блокнот. Он без энтузиазма узнал о решении Николаса и мысленно спросил себя, попадет ли этой ночью в постель. У него выдался тяжелый день в участке, и к тому же он недавно женился на молодой женщине, так что его можно было извинить. Он заставил себя вернуться к работе со смешанным чувством решимости и отвращения.

– Итак, сэр, – сказал инспектор, – согласно вашему рассказу, сразу у нескольких людей имелись причины недолюбливать убитую девушку. Позвольте, я их перечислю. Номер один, – начал он загибать пальцы, – мистер Роберт Уорнер. Он был знаком с мисс Хаскелл в прошлом, и, как вам кажется, они состояли в любовной связи.

(В этом месте своей речи инспектор подумал было выразить бурное неодобрение, но вдруг почувствовал, что это будет неуместно, и сделал неубедительную попытку превратить все в затянувшийся кашель.)

– Вдобавок к этому, – продолжил он, – девушка вела себя по отношению к мистеру Уорнеру навязчиво с момента его приезда и, очевидно, вечером накануне рокового дня поставила его в компрометирующую ситуацию, ведь мистер Уорнер состоит в отношениях с другой молодой особой – мисс Рэйчел Уэст.

Он немного помедлил, потрясенный этими любовными перипетиями, и перешел к следующему по списку человеку.

– Два. Сама мисс Уэст, по обозначенной выше причине – в том смысле, что она ревновала мистера Уорнера к мисс Хаскелл.

Три. Мистер Дональд Феллоуз – хотя он был влюблен в мисс Хаскелл, ее пренебрежение им ради мистера Уорнера привело его в бешенство, и к тому же он не одобрял бывшие на грани приличия телодвижения мисс Хаскелл на сцене.

– Ну, что вы… – пробормотал Найджел в ответ на эту настораживающую характеристику, но инспектор уже поехал дальше:

– Четыре. Мисс Джин Уайтлегг, влюбленная в мистера Феллоуза. Одержимость мистера Феллоуза мисс Хаскелл вызывала у нее негодование, и кроме того, она считала, что последняя (мисс Хаскелл) играет его (мистера Феллоуза) чувствами.

Тут инспектор обдумал это дополнительное свидетельство деятельности Венеры Пандемос[73] и пришел в еще большее смятение.

– Пять. Мистер Николас Барклай, убежденный, что мистер Феллоуз гробит свой талант из-за одержимости мисс Хаскелл, и вообще относившийся к ней с неприязнью в принципе. Это едва ли может быть мотивом, сэр, – сказал он, оставив официальный тон. – А что касается первой части, про талант, признаюсь, я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

Сэр Ричард хотел было произнести целую речь по поводу значения артистической личности для общества, но, подумав еще раз, промолчал.

– Наверное, это едва ли могло послужить мотивом, – согласился Найджел. – Просто у меня было такое впечатление, понимаете. Разумеется, возможно, что существует еще масса людей, у которых имелись гораздо более веские причины не любить Изольду. Ее вообще недолюбливали.

– Это я уже понял. Но, думаю, на данный момент у нас и так достаточно набралось.

– Надеюсь, – сказал Найджел, – на меня потом не заведут сразу десяток дел по обвинению в клевете?

– Нет-нет, сэр. Вас официально попросили рассказать о своих впечатлениях, что вы и сделали, вот и все. К вам не будет предъявлено никаких претензий, если эти впечатления окажутся неверными. – И он посмотрел на Найджела с суровостью средневекового инквизитора, пытающегося исторгнуть из какого-нибудь непримиримого катара[74] публичное отречение от ереси. Найджел, однако, никак не отреагировал.

В этот момент в дверь просунулась голова констебля.

– Капитан Грэм здесь, сэр, – сказал он. – Вы примете его сейчас?

– Да, Элбоу. Проводите его сюда.

Питер Грэм казался каким-то притихшим по сравнению с тем, как вел себя раньше. Его жизнерадостная бойкость куда-то делась, а лицо омрачало выражение непривычной и потому немного нелепой серьезности. Он быстро поздоровался с Найджелом и сел на край стула, положив руки на колени.

Да, сказал он, револьвер был его. Он обнаружил его пропажу на следующий день после вечеринки, когда приводил в порядок комнату. У него было жуткое похмелье, сообщил он некстати, никого, правда, этим не удивив, и пропажа револьвера очень его встревожила. Да, он слышал, что произошло («вот бедолага-то»), и считает себя отчасти ответственным. Но, черт возьми, такое невозможно предугадать, и, без сомнения, это произошло бы в любом случае, даже если бы никто не знал, что у него есть эта штука. Это не он, добавил Грэм, вытащил револьвер и стал махать им на глазах у всех. Когда у него спросили, почему он не сообщил о пропаже в полицию, он ответил, что, во-первых, несколько дней чувствовал себя совсем худо, а во-вторых, думал, что кто-то взял револьвер в шутку и принесет обратно. На вопрос, есть ли у него какие-то соображения насчет того, кто бы мог его взять, он ответил, что никаких.

Потом ему задали несколько вопросов, касающихся их отношений с Изольдой. Но, за исключением того, что она заговорила с ним в поезде, он видел ее утром в понедельник в баре, и она приходила к нему на вечеринку, ему нечего было сказать. Он вообще о ней не очень-то много думал, но, по его же словам, она показалась ему привлекательной. О ее личной жизни он не знал ничего. На вечеринке она, кажется, страшно напилась и разозлилась на него, когда он забрал у нее револьвер. Но вечеринки на то и вечеринки, и алкоголь, доложу я вам, странно влияет на женщин. Он абсолютно ошарашен всей этой ситуацией и не в состоянии назвать ни одной причины, почему Изольда могла покончить с собой, впрочем, раз уж на то пошло, причин, почему не могла, он тоже не назовет.

«Он и в самом деле, – подумал Найджел, – выглядит искренне растерянным». Поднявшись, чтобы уйти, Грэм спросил, вернут ли ему револьвер, и услышал, что револьвер требуется в качестве улики. Спенсер взял у Грэма отпечатки пальцев, и тот вышел с глубоко несчастным лицом.

– Всю эту информацию надо будет подтвердить, – сказал инспектор после его ухода. – Думаю, он знает о девушке больше, чем говорит, но мы должны сначала констатировать очевидное, потом можно будет двигаться дальше. Должен признаться, нападение девушки на Грэма кажется мне явно подозрительным. – Он вздохнул, подумав, как это тяжко: вести дело, когда рядом с тобой все время сидит начальник полиции.

Фен не принимал участия в допросе, но довольно внимательно прислушивался к говорящим. Однако он заметно оживился, поэтому сэр Ричард, в свою очередь, со слепой верой раннехристианских мучеников вовсе не обращал на происходящее никакого внимания.

– Те самые старые отпечатки на стволе и барабане принадлежат Грэму, – сообщил Спенсер, сравнивая данные. – И есть еще устаревшие отпечатки нашей девушки – видимо, с того момента, когда она взяла пистолет на вечеринке.

Следующим допрашивали Уильямса, который провел добрых пару-тройку часов за пивом из колледжного погреба и был склонен к бурным реакциям. Девушка, как ему кажется, пришла минут за двадцать до того, как он услышал выстрел, но сколько было времени точно, сказать не может. Она пожелала ему «доброго вечера», и, поскольку Уильямс считал ее штучкой что надо (хотя он вовсе не хотел сказать о покойной ничего дурного, добавил он несколько двусмысленно), он ответил любезностью на любезность с лучезарной, по его словам, улыбкой.

– Кто-нибудь проходил через холл в промежуток между тем, как девушка вошла, и моментом, когда вы услышали выстрел?

– Да, сэр, один джентльмен, высокий такой, чернявый, долговязый. Но я глянул на него через плечо, он пошел прямо наверх, в комнату профессора.

– Роберт Уорнер, – вставил сэр Ричард.

– И в какой момент это, по-вашему, было?

– Пять иль десять минут спустя после молодой леди, наверное. Точней не скажу.

– И больше вы никого не видели в этот промежуток времени, вы готовы были бы это подтвердить под присягой?

Уильямс с минуту размышлял над вопросом, тихо поцокивая языком. И затем сказал:

– Нет, сэр, больше никого. Я уверен.

Инспектор повернулся к Фену.

– А куда ведет арка напротив, сэр? Просто в другой блок комнат?

– Справа, как войдешь, кладовка скаута[75], – ответил Фен, – гостиная слева, лестница в небольшую спальню над кладовкой и дальше выход наружу в маленький мощеный дворик.

– И куда он ведет?

– Он со всех сторон закрытый, за исключением дверцы с запада, ведущей на улицу.

– И она остается открытой, как я понимаю?

– Да, до девяти вечера.

– Ага… – Инспектор выглядел довольным. – Итак, Уильямс. Я полагаю, никто со стороны двора не проходил мимо вас в тот промежуток времени?

Уильямс казался возмущенным.

– Вряд ли. Они бы тогда об меня споткнулись. Мистер Феллоуз и другой господин вышли отсюда этим вечером и направились в другую гостиную, но это было раньше, как раз перед тем, как вы, джентльмены, возвращались с ужина.

– А теперь расскажите нам, что вы сделали, услышав выстрел.

– Ну, тут я духом мчусь наверх, гляжу, а молодая леди – в том виде, в каком вы ее застали, – выпалил Уильямс.

– Будь точнее, – попросил Фен. – Что ты имеешь в виду, когда говоришь «духом»? Что конкретно ты сделал, расскажи детали.

– Ну, сэр, я как раз собрался сворачивать работенку, уж больно темно стало, и тут услыхал этот шум. Поднял я голову и сказал самому себе: «То ли ты слышал, что тебе кажется?» И тогда я сложил инструмент в сумку, оставил на ступеньках и мигом пошел сюда.

– Я бы это не назвал «духом», – возразил сэр Ричард. – Сколько это заняло у вас времени – сбор инструментов?

Уильямс заметно смутился.

– Ох, сэр, так прямо и не скажу.

– Тогда я спрошу иначе: сколько вы пробыли в спальне к тому моменту, когда мы спустились?

– Да всего пару секунд, сэр.

– Хм, а когда мы пришли, было практически две минуты с момента выстрела. Похоже, Уильямс, ваши показания нужно немного пересмотреть.

Уильямс так сильно встревожился, как будто его застали с дымящимся оружием в руке.

– Скажи мне, Уильямс, – начал Фен, – ты мог видеть, что происходило за этим окном или за окном напротив?

– Я, сэр, не скажу, что особенно смотрел. Но все равно, было так темно, что я б ничего не увидел, если бы даже хотел.

Фен кивнул.

– А выстрел прозвучал громко?

– Ну, радио-то как гремело, сами вспомните, сэр… Нет, не сказал бы, что очень громко. Не так, чтоб аж подпрыгнуть.

– Ты видел или слышал, как мистер Уорнер спускается в уборную?

– Нет, сэр, не видел и не слышал. Но там на ступеньках ковер, и смотрел я в другую сторону, так что никак не мог углядеть. Может, слыхал я, как дверь за ним захлопнулась, но под присягой бы не подтвердил.

– Не думаю, чтобы это проясняло ситуацию, – сказал инспектор, когда Уильямса наконец отпустили. – Но ведь никто этого и не ожидал. Хотя мы наверняка установили одну вещь – никто не входил в эту комнату после девушки.

– То есть мы предполагаем, – сказал Фен, – что девушка оставалась в одной из этих комнат с того момента, как вошла, до момента убийства?

– А куда еще она могла пойти?

– Она могла подняться до дверей моей комнаты (не входя в нее) или отправиться в уборную.

Инспектор переварил это новое осложнение с нескрываемым унынием.

– Это нужно будет уточнить, – нехотя согласился он, однако, если бы от него потребовали немедленных действий, ни за что не смог бы придумать, с какого боку за это взяться. – Это нужно будет уточнить, но, пожалуй, позже. А сейчас лучше допросить привратника Парсонса и постараться установить наконец точное время событий.

Найджел воспользовался этим перерывом, чтобы подняться наверх в комнату Фена и позвонить Хелен. Он застал там Роберта за чтением, но тот лишь кивнул и вернулся к своей книге.

К театральному служебному телефону подошла сама Хелен. Найджел прямо сообщил ей, что произошло. На другом конце провода повисло долгое молчание. Потом Хелен тихо сказала:

– Господи! Как это случилось?

– Пока все указывает на самоубийство, – солгал Найджел второй раз за этот вечер.

– Но… почему?

– Бог ее знает, дорогая. Я… не представляю. – Последовала еще одна пауза. Наконец Хелен медленно произнесла:

– Я бы не сказала, что по-настоящему сожалею об этом, хотя, наверное, должна. Это просто… просто шок. Когда это произошло, уже выяснили? Здесь страшный кавардак, Джейн пришлось выходить вместо Изольды, и она спотыкалась на каждом слове. Шейла рвет и мечет.

– Около двух часов назад.

В трубке чуть слышно ахнули:

– Два часа назад… Господи!

– Хелен, дорогая, ты в порядке? Мне приехать?

– Нет, друг мой, со мной все хорошо. Наверное, полицейские будут задавать мне всякие вопросы?

– Боюсь, да. Они придут утром.

– Ладно, Найджел. Мне пора идти, я еще не переоделась. Здесь холодно, а на мне почти ничего нет.

– Храни тебя бог, дорогая моя. Увидимся утром?

– Да, дорогой, конечно.

Найджел повесил трубку и вернулся вниз.

Парсонс, привратник, как раз собирался уходить, когда он вошел. Парсонс был таким же, как Найджел его запомнил, – огромным, грозным, в очках в роговой оправе. Его неизменная враждебность и свирепость плохо сочетались с должностью, которую он занимал в колледже. Найджел подозревал, что он, как и все остальные привратники колледжей, вычитал в бесконечных книжках про Оксфорд, будто привратник – некоронованный король своего учебного заведения, и эта мысль так прочно в нем укоренилась, что никакие столкновения с суровой реальностью не в силах были его переубедить. Его отношение к студентам являлось странной смесью несочетаемого: откровенного запугивания и показной услужливости, и он не уважал никого из них, за исключением тех, кто запугиванию не поддавался. В каждом поколении таких студентов можно было по пальцам пересчитать, но Найджел являлся одним из них, и поэтому Парсонс тепло его поприветствовал.

Показания Парсонса были краткими и дельными. Изольда вошла в колледж без шести минут восемь (он машинально посмотрел на часы, поскольку после девяти женщин пускать не полагалось) и, насколько он мог видеть, сразу направилась в комнату мистера Феллоуза. Роберт Уорнер пришел в пять минут девятого и спросил, как пройти в комнату Фена, куда он также направился сразу, после того как Парсонс убедился, что его там ожидают. Больше никто из чужих после ужина не заходил, хотя мистер Феллоуз привел гостя ранее этим же вечером – примерно в половине седьмого, как думал Парсонс. Члены колледжа входили и выходили, как обычно, но он не помнит, кто конкретно и в какое время. Он удалился, преисполненный достоинства, оставляя инспектора с видом чуть более довольным собой, чем обычно.

– Ну, наконец-то, – сказал Фен, все больше и больше ёрзая. – Слава богу, теперь мы можем подняться в мою комнату и сидеть в комфорте. – И все двинулись наверх.

Роберт отложил книгу и встал им навстречу. Он поздоровался с каждым по очереди и задал несколько безобидных вопросов о продвижении дела. Фен рухнул в кресло и взмолился, чтобы он налил всем виски. Остальные чинно расселись на свободных местах. Спенсер деловито занялся отпечатками пальцев Роберта.

– Итак, мистер Уорнер, – сказал инспектор, – всего пару вопросов, если вы не против.

– Ни в коей мере.

– Вы были знакомы с погиб… с мисс Хаскелл?

– Да. Мы встретились на вечеринке после какой-то премьеры больше года назад. Несколько недель мы общались, потом она уехала из Лондона и вернулась сюда. Мы не поддерживали связь друг с другом, но, разумеется, встретились снова, когда я приехал в Оксфорд.

– Чем вы занимаетесь в Оксфорде, мистер Уорнер?

– Я ставлю свою новую пьесу в здешнем репертуарном театре.

– Так-так. И когда вы приехали?

– В воскресенье. Репетиции начались только во вторник, но я прибыл за несколько дней, чтобы осмотреться и познакомиться со всеми.

– И ваши отношения с мисс Хаскелл были…

Роберт выглядел смущенным.

– Крайне удручающими. Она не из тех людей, с которыми приятно иметь дело даже в лучшие времена, а когда я приехал, она на меня накинулась и хотела возобновить наш прошлый роман. У меня не было ни малейшего желания пойти ей навстречу, поэтому ситуация получилась довольно затруднительная. Вдобавок она была слабой актрисой, не могла или не хотела следовать моим режиссерским указаниям и постоянно критиковала пьесу и постановку за моей спиной. В целом, честно признаюсь, она чертовски мешала мне, где только можно.

Инспектор был несколько ошеломлен этим потоком откровенности, в котором было, как он смутно чувствовал, нечто нехорошее.

– De mortuis nil nisi malum[76], – немного погодя добавил Роберт.

– Таким образом, я правильно понимаю, что вы никак не поощряли… эээ… привязанность к вам молодой леди?

– Никоим образом.

– Она не приходила в вашу комнату в среду вечером? Вы должны простить, что я задаю вопрос касательно такого личного дела, но, обещаю, если ваш ответ не имеет для расследования никакого значения, за рамки этой беседы он не выйдет.

Роберт выглядел удивленным, но Найджел никак не мог решить, было ли это удивление искренним.

– Нет, – сказал он, – если только она не прокралась туда, пока я спал. Я, во всяком случае, ее не видел.

– В ночь с той среды на четверг вы… эээ… вы с…

– Инспектор хотел бы узнать, – вмешался сэр Ричард, положив конец мучительным попыткам инспектора найти подобающий эвфемизм, – той ночью вы спали с мисс Уэст или нет?

– Нет, – невозмутимо ответил Роберт, – мы спали раздельно.

– Идем дальше, сэр, – продолжил инспектор. – Вы присутствовали на вечеринке и, разумеется, могли наблюдать происшествие с револьвером.

– О, да. На самом деле, я даже поучаствовал в нем. Поганк… – Он осекся и продолжил: – Изольда настаивала, что я должен побить Грэма за то, что он забрал у нее револьвер. Она порядочно напилась к тому моменту.

– Так-так. Что вы делали, когда вечеринка закончилась? Вы покинули ее в числе самых поздних гостей?

– Да, наверное. Мы с Рэйчел сразу направились к своим комнатам, перекинулись парой общих фраз, как отвратительны вечеринки вообще, а Изольда – в частности, и пожелали друг другу спокойной ночи. Потом я разделся, пошел в ванную, выпил аспирин, чтобы предотвратить возможные последствия («В этом он весь», – подумал Найджел), и лег в постель. Около получаса я читал, затем уснул.

– Утром вы рано встали?

– В восемь часов, если вы считаете, что это рано. Я – нет.

– Я спрашивал о вас, когда спустился вниз, – вмешался Найджел, поскольку в нем внезапно проснулось недоверие. – Портье сказал, что вас не видел, а старший официант – что на завтраке вас не было.

– Да? – спокойно отреагировал Роберт. – Вообще-то, я вышел на прогулку, а завтракаю крайне редко.

– Вы ни разу не возвращались в свою комнату до десяти? – спросил инспектор.

– Нет. Зачем? Рэйчел, в отличие от меня, никогда рано не встает, и я не рассчитывал увидеться с ней до половины одиннадцатого.

– Вы видели кого-нибудь во время прогулки?

– Мне встречались какие-то люди. Никого из знакомых. Позвольте сказать, инспектор, – добавил он совсем не любезным тоном, – если вы хотите доказать, будто я провел ночь с Изольдой, вам придется сильно постараться.

– Вы в курсе, что мисс Хаскелл заходила в вашу комнату тем утром? – продолжил инспектор как ни в чем не бывало.

– Она мне об этом сообщила.

– У вас есть какие-то предположения, зачем она там была?

– Не имею ни малейшего представления.

– Вы уверены, сэр?

Тут Роберт вдруг рассердился.

– Да, черт вас побери!

– Хорошо, сэр. – Инспектор чуть улыбнулся. – Теперь перейдем к вечеру. Не могли бы вы подробно рассказать о своих сегодняшних действиях во второй половине дня?

– Репетиция закончилась в шестнадцать тридцать. Мы с Рэйчел вернулись в отель, пили вместе чай. В шесть вечера мы пошли в бар и сидели там с Дональдом Феллоузом и Николасом Барклаем, которые ушли примерно в половине седьмого. Рэйчел тоже вскоре отправилась на ужин с друзьями, где-то на севере Оксфорда, а я ужинал один в отеле. Потом я вернулся в бар и в семь с чем-то поехал сюда.

– В баре после ужина вы были с кем-то из знакомых?

– Нет.

– И вы не знаете точно, во сколько оттуда вышли?

– Помилуйте, нет. Это важно?

– Может быть, да, а может, и нет, сэр, – многозначительно произнес инспектор. – Мы просто пытаемся узнать максимум подробностей. Вы можете сказать, как мисс Уэст относилась к авансам, которые делала вам мисс Хаскелл?

Роберта, похоже, обеспокоил этот вопрос.

– Я с удивлением обнаружил, что ее это сильно раздражает, хотя обычно она трезво относится к подобным вещам. И «авансы», как вы это называете, не были взаимными. Но да, она была раздосадована и из-за моего поведения, и из-за поведения Изольды.

– Хотя упомянутое выше обстоятельство не могло дать к этому повода?

На щеках Роберта вспыхнули два красных пятна, но он спокойно сказал:

– Никоим образом.

– Если она, в принципе, «трезво относится к подобным вещам», как вы выразились, тогда она, конечно…

– Я сказал, что у нее не было никакого повода.

Инспектор откинулся назад с довольно-таки дурацкой самодовольной улыбкой.

– А прибыв сюда?..

– Я остановился у привратницкой, чтобы спросить, как пройти в комнату профессора Фена, поскольку совсем не знаю этого места. Сразу поднялся, минут десять послушал забавную историю о привидении, потом на минуту отлучился, чтобы пойти в уборную. Когда я был там, совсем рядом раздался хлопок, а выйдя, встретился с остальными из нашей компании, спускавшимися по лестнице. Что было дальше, вы уже знаете.

– У вас есть при себе перчатки, мистер Уорнер?

– Перчатки? Помилуйте, нет, конечно, не в такую жару.

– Спасибо, сэр. Думаю, на данный момент это все. Сэр Ричард, профессор – вы бы хотели что-нибудь спросить?

Сэр Ричард покачал головой и вопросительно посмотрел на Фена.

– Только одно, – произнес тот, блаженно покачивая стакан с виски перед своим носом. – Вы что-нибудь знаете о Египте, Уорнер?

Роберт выглядел озадаченным.

– Я был там до войны, – ответил он. – Но знаю лишь всякую туристическую ерунду – то, что любой почерпнет из таких поездок.

– Ничего, например, о символике древнеегипетской религии?

Роберт пристально на него посмотрел.

– Нет, – произнес он медленно, – боюсь, ничего.

– Тогда на этом все, сэр, – сказал инспектор.

– В таком случае, – заключил Роберт, поднимаясь с места, – я, пожалуй, покину вас.

Фен, с опозданием вспомнив о своих обязанностях хозяина, поспешно вскочил.

– Мой дорогой друг! – воскликнул он. – Я должен извиниться за этот в высшей степени омерзительный вечер. Боюсь, вы больше не захотите прийти сюда снова. А я так мечтал поговорить с вами о вашей пьесе. Но я увижу ее в понедельник вечером, а еще я хотел прийти завтра на репетицию, если можно.

– Всенепременно, – любезно сказал Роберт. – И не извиняйтесь, ради бога. Вы не виноваты, что у нас под носом совершили убийство. Надеюсь, пьеса вам понравится. Если я могу еще чем-то помочь, дайте мне знать.

– Боюсь, вся эта история доставит вам кучу проблем, – огорчился Фен, – придется срочно искать кого-то на роль девушки.

– На этот счет я не беспокоюсь, – ответил Роберт. – Джейн, ее дублер, абсолютно компетентна.

Фен кивнул, а Роберт, сделав легкий поклон в сторону сэра Ричарда, Найджела и инспектора, пошел к двери. Там он остановился и оглянулся.

– Кстати, – сказал он, – я правильно понимаю, что Изольду убили из револьвера, с которым она игралась на вечеринке? Он очень похож на тот.

– Да, мистер Уорнер, – ответил инспектор. – Кто-то, а кто именно – мы не знаем, вернулся после вечеринки и взял его.

– В таком случае, – сказал Роберт, – я могу еще кое-чем вам помочь. Дело в том, что я видел, кто его взял.

– Вы – что?! – воскликнул инспектор, резко выпрямившись в своем кресле.

– Конечно, до этого вечера я не понимал, что произошло. Когда я заходил в ванную, готовясь лечь спать, я видел, как некто прокрался в комнату Грэма, не включая свет, и вышел обратно, что-то унося с собой – тогда я не знал, что именно. Просто подумал, что один из гостей забыл какую-то вещь на вечеринке.

– Да, да! – выкрикнул инспектор. – И это был?..

– Это была Джин Уайтлегг, – сказал Роберт.

Глава 8

Недурной приют

Могилы – недурной приют,

Но там обняться не дают[77].

Марвелл[78]

Инспектор сурово уставился на Роберта с таким видом, будто это откровение уже давно витало в глубинах его сознания в чистом и нематериальном виде, и ему было обидно, что его столь прямо облекли в грубую и ограниченную словесную форму. Таким взглядом одаривают человека, который, уснастив свою речь тонкой и точной литературной аллюзией, тотчас же оскоромился шаблонной пошлостью расхожей поговорки.

– Вы подтвердите это под присягой? – спросил он непроизвольно. Вопрос был чисто риторическим, и инспектор явно не подозревал, что метод принуждения к правдивым показаниям, который этот вопрос влек за собой, устарел по меньшей мере три века назад.

– Ну, – сказал Роберт, начав констатировать очевидные смягчающие обстоятельства, без чего трудно обойтись, когда имеешь дело с кем-то изрядно несообразительным, – я подтвержу под присягой тот факт, что она вернулась в ту комнату. Естественно, я не могу быть уверен, что она унесла револьвер с собой.

Инспектор, слегка нахмурившись, пренебрег этой осторожной, законной поправкой.

– Ну, уж из этого, сэр, мы можем сделать собственные выводы, – произнес он с агрессивностью человека, заявляющего о своих исключительных правах. – Благодарю вас, мистер Уорнер, вы нам очень помогли… в самом деле, очень помогли, – добавил он более многозначительно, почувствовав, что был недостаточно выразителен.

Роберт скромно удалился. Инспектор подыскивал в уме слова, подходящие для выражения приятного удивления, и, не найдя ничего, отказался от обязанности комментировать события и спросил у всей компании:

– Ну, и что мы на это скажем?

Найджелу, по крайней мере, сказать было нечего. Появился факт, о котором, казалось, в данный момент ничего больше и не скажешь, но факт, вне всякого сомнения, интересный.

– Любопытно, – выдал он мрачновато, с сознанием бессмысленности этого утверждения.

– Совершенно бесполезно, – ответствовал невыносимый Фен.

– Подлежит дальнейшему расследованию, – буднично заметил сэр Ричард.

Этого последнего замечания, по-видимому, оказалось достаточно, чтобы должным образом заполнить неуютную пустоту в мозгу инспектора.

– И расследование состоится, – заявил он с выражением, какое, пожалуй, приводило на ум прокрастинаторскую доблесть Ахилла, которого было никак не дозваться на сражение с троянцами. – Что касается остального в допросе мистера Уорнера, то мне так или иначе, – он подчеркнул местоимение «мне», словно бросая всем вызов: «попробуйте отрицательно отнестись к этому мнению», – кажется очевидным, что мистер Уорнер таки провел ночь со среды на четверг с мисс Хаскелл.

– Если вы думаете, что это имеет какое-то отношение к делу, Кордери, – холодно произнес сэр Ричард, – то, несомненно, правы в своей настойчивости. Но вам следует помнить, что вы полицейский, а не комитет по защите нравственности.

Инспектор принял этот выговор с приличествующим случаю раскаянием.

– Все же, сэр, – сказал он, – вы должны признать, что это может иметь весьма важное значение в данном деле.

– Все это начинает мне надоедать, – внезапно вмешался Фен, – и я уйду, если так будет продолжаться. Мы совершенно потеряли главное в неразберихе штатного расследования. – Он посуровел. – Существуют только два вопроса, которые нужно решить прежде всего: первый – была ли эта смерть самоубийством – я объяснил, почему очевидно, что не была. (И кстати: вы заметили, что на полу из сосновых досок – довольно податливого материала – не осталось вмятины на месте падения пистолета? Еще одна неувязочка.) И второй: коль скоро это – очевидное убийство, то каким образом его совершили.

Тут его тон стал заунывным:

– Вот и все немногочисленные действительно важные вопросы, которые нужно решить, и все будет закончено. Но они осуждены потонуть в массе неважного… материала. – Он произнес это слово с отвращением, усиленным ощущением невозможности придумать что-нибудь еще более выразительное. – Да, для детективного романа, где требуется закамуфлировать важные вещи, это нагромождение сошло бы – хотя, должен сказать, я считаю, что можно придумать и более интересные формы камуфляжа…

Сэр Ричард внезапно встрепенулся.

– Право, Джервейс, если и есть на свете что-то, чего я терпеть не могу, так это детективные рассказы, в которых один из героев излагает свои взгляды на то, как нужно писать детективы. Как будто мало того, что детектив у нас такие рассказы почитывает (ну, без этого-то не обойтись)…

Волна непреодолимой ярости накатила на инспектора.

– Это вы отходите от главного! – хрипло проревел он. – Проблема не в том, как было совершено убийство, хоть и это тоже важно. Проблема в том, чтобы понять, кто его совершил.

– Но ведь нам это известно, правда? – сказал Фен с нарочитым ехидством.

Инспектор замолчал. Казалось, он мобилизует свои силы для титанического противостояния столь оскорбительному намеку. Его нижняя челюсть отвисла, кровь прилила к порозовевшим щекам. Но наготове не оказалось подходящих словесных приемов, и, нехотя оставив мысль скорчить мину пооскорбительней, он решил прибегнуть к неуклюжей иронии намеков.

– Может, вы знаете, сэр? – выдавил он.

– Да, я знаю, – просто ответил Фен.

Сэр Ричард мгновенно стал самим воплощением грубовато-добродушного, дружелюбного здравого смысла:

– Чепуха, Джервейс!

– Я действительно знаю, – простонал Фен, войдя в роль человека, считающего, что коллеги вечно его не понимают. – Я знал это уже через три минуты после того, как вошел в ту комнату.

– Три ми!.. – Любопытство боролось с негодованием в мозгу сэра Ричарда и внезапно одержало победу. – Ну, и кто же?

– Хм!

Сэр Ричард воздел руки ладонями кверху в традиционном жесте разочарования.

– Боже милостивый! – воскликнул он. – Опять мистификация, надо думать, и мы об этом так и не узнаем до конца последней главы.

– Ничего подобного, – высокомерно сказал Фен. – Это дело еще не завершено. Просто я не могу понять, почему этот человек это сделал.

– Святые угодники! Разве у нас не достаточно мотивов?

– Это все сексуальные мотивы, мой дорогой Дик. А я не верю в crime passionnel[79], особенно когда страсть оказывается, как в данном случае, в основном чувством досады. Деньги, месть, безопасность – вот вероятные мотивы, и я должен найти один из них. Да и, сказать начистоту, некоторые детали – возможно, несущественные – все-таки пока у меня ни с чем не вяжутся.

– Ну, что ж, какое облегчение, – проговорил инспектор с внезапной напускной веселостью, никого не могущей ввести в заблуждение. – Я думаю, – добавил он осторожно, явно опасаясь возражений, – что мы теперь должны повидать мистера Феллоуза.

(Сим проявлением инициативы он, кажется, все же несколько себя утешил.)

* * *

– Он скоро встанет, – сказал Николас, появившийся как нельзя более кстати при последних словах инспектора. – В данный момент он, не без моей помощи, добился жестокой и исправно повторяющейся рвоты. Не умеет он пить! Спросить меня – так его вообще не следует допускать до спиртного или, по крайней мере, строжайше в оном ограничивать.

Он одарил присутствующих благожелательной улыбкой, казалось, ища поддержки в этом начинании.

– Можно осведомиться, как у вас продвигается дело?

– В данный момент говорить об этом преждевременно, – ответил сэр Ричард, – мы продвигаемся, но в какую сторону… Пока на нашем пути не встретилось ничего достаточно серьезного, чтобы сообщать о конкретных результатах.

– Вы все еще придерживаетесь этой абсурдной версии о самоубийстве?

– А вы, выходит, не согласны? – понизив голос в конце фразы, инспектор превратил ее из вопроса в утверждение, которое Николас принял безоговорочно.

– Смешно даже вообразить такое. Изольда была богата, а кроме того, ей только что удалось создать обстановку, чреватую самыми неприятными последствиями – откопать золотую жилу для стравливания всех и вся. Для нее бросить все это сейчас – означало бы поступиться всеми своими принципами. «Все, чтобы причинить боль» – как мог бы сказать Гамлет. – Он тщательно взвесил этот парафраз, раздумывая, стоит ли метать бисер в присутствии людей, которым не посчастливилось обладать интеллектом, сопоставимым с его собственным. – Разумеется, она не променяла бы столь щедро открывшиеся перед ней возможности насолить окружающим на перспективу «попасться в плен к невидимым ветрам и беспрестанно вокруг Земли носиться в их яростном бурленье»[80]. Рэйчел, Джин, Дональд и Роберт – все были у нее под каблуком, если не под юбкой, смешавшись в унизительной путанице. Боюсь, это было убийство, мотив которого – либо деньги, либо секс.

– Фен, – сказал сэр Ричард, – только что отрицал, что секс может быть мотивом преступления.

– «К убийству так же близко сладострастье, как дым к огню»[81], – изысканно ответил Николас и добавил: – Избитое сравнение.

– Прошу прощения, сэр?

– Цитата из «Перикла», инспектор: непристойной пьесы о притоне разврата, написал ее некто Шекспир – не сомневаюсь, вы что-нибудь да слышали о нем!

Сэр Ричард несколько поспешно прервал его:

– А деньги? Девушка была богата?

– Да, скучнейшим, предсказуемым образом… Думаю, ее доход был около двух тысяч в год. Наследница – ее сестра, Хелен. И в продолжение этой темы, возможно, я должен упомянуть, что Изольда сообщила Хелен на вечеринке прошлой ночью о своем намерении в скором времени поехать в город, чтобы изменить завещание.

– Черт возьми, на что вы намекаете? – сказал Найджел.

Николас отмахнулся от него.

– Ох, уж эти мне неверно понятые порывы благородного шевалье, Найджел (как, несомненно, известно инспектору, это слово изначально означает любовь к лошадям), – так вот, эти порывы совсем ни к чему.

Инспектор быстро перевел на него неприязненный взгляд.

– Вы готовы подтвердить это под присягой, сэр?

«Это у него условный рефлекс, – подумал Найджел, – на любое скандальное заявление, такой же, как у собак Павлова, – слюноотделение при звуке колокольчика, возвещающего обед».

– В отличие от вас, инспектор, – с насмешливой серьезностью произнес Николас, – я не делаю различия между простой правдой и правдой под присягой. К тому же я – агностик по складу ума. Так что и клясться-то мне нечем, не покривив при этом душой.

– Никаких основных философских принципов? – саркастически вставил Найджел.

– Кроме того основного философского принципа, что не существует основных философских принципов, других у меня не имеется, – невозмутимо ответил Николас. – Однако мы смущаем нашего доброго инспектора. Вы можете считать, инспектор, что я подслушал этот разговор.

– Кто-нибудь еще присутствовал при этом, сэр?

– Бесчисленное множество других людей «присутствовали», инспектор. Но слышал ли кто-нибудь из них то, что слышал я, с уверенностью сказать не могу.

В этот момент Фен, критически рассматривавший себя в зеркале в противоположном углу комнаты, обернулся и направился в их сторону решительными шагами.

– Вы ведете себя по-идиотски легкомысленно, – напал он на Николаса. – Ответьте мне на один вопрос: что вы с Феллоузом делали этим вечером в не принадлежащей ни одному из вас комнате?

Ироничное превосходство Николаса мгновенно улетучилось.

– Мы слушали радиоприемник, – смущенно ответил он. – У Дональда нет приемника, а хозяин комнаты уехал, вот мы и воспользовались этим.

– За все это время кто-нибудь из вас выходил из комнаты? – тон Фена стал угрожающе официальным, и эта пародия на тон инспектора ничего хорошего не предвещала.

Николас сконфуженно потер нос.

– Нет, – сказал он с удивительным лаконизмом.

– Вы слышали выстрел?

– Едва-едва. В это время передавали «Жизнь героя». Хотя окна были открыты, звук был не таким громким, чтобы вздрогнуть от неожиданности.

– Боже правый, дружище. Не хотите ли вы сказать, что слушали эту вещь с настежь распахнутыми окнами?

– Ну, – смущенно ответил Николас, – было жарко.

– Вы слушали радиоприемник при открытых окнах, – произнес Фен. – О, мои ушки и усики! – добавил он, отбросив официальный тон. Инспектор воззрился на него с вежливым изумлением. – Наконец-то. Могу я спросить, а что было до «Жизни героя»? – поинтересовался он на этот раз с елейной учтивостью.

Николас как будто удивился:

– Увертюра к «Мейстерзингерам»[82], насколько я помню.

– Увертюра к «Мейстерзингерам»! Прекрасно. Прекрасно! – потер руки Фен, внезапно став похожим на педагога. – Восхитительная работа, восхитительная, восхитительная.

– Честно говоря, сэр, мне думается, вряд ли… – начал было инспектор, но Фен прервал его:

– Я все время подозревал это. Нет, нет, дорогой мой, не с вашей способностью к аргументации. Метод, метод! Наконец-то он у нас в руках. – С этими словами он упал в кресло в состоянии еле сдерживаемого экстаза и, казалось, заснул.

– Думаю, – сказал инспектор, – что мистеру Феллоузу стало получше.

В ответ на это Николас послушно двинулся к двери.

– Одну минутку. – Фен неуклюже повернулся в кресле и чуть помедлил, обдумывая что-то. – В котором часу вы затемнили окна?

– Незадолго до того, как услышали выстрел, кажется.

– Это сделали вы или Феллоуз?

– Я затемнял окна на этой стороне, а Феллоуз – со стороны внутреннего дворика.

– Вы не заметили ничего необычного в это время?

– Нет, к тому моменту уже сильно стемнело.

– Где вы сидели?

– В двух креслах у камина.

Фен крякнул. Казалось, эта информация доставила ему какое-то странное удовлетворение.

– Как вы думаете, кто убийца? – спросил он.

Николас опешил:

– Роберт или Рэйчел, или Джин, мне кажется; или Шейла Макгоу, или…

– Или кто?

– Шейла Макгоу.

– Это новый персонаж, инспектор, – сказал Фен с плохо скрываемой радостью. – Расскажите же нам о ней, – добавил он, обращаясь к Николасу.

– Это молодая особа с претензией на тонкое понимание искусства, которая регулярно ставит спектакли в репертуарном театре. – Он, не торопясь, произнес последние слова полностью, нарочито избегая сокращения. – Во время недолгого пребывания Изольды на сцене Уэст-Энда ей должны были предложить работу режиссера в пьесе, в которой предстояло появиться Изольде. Эта милая молодая женщина использовала свое влияние, чтобы лишить Шейлу работы, обнародовав тот факт, что сексуальные наклонности Макгоу не вполне традиционны. – В этот момент «комитет по защите нравственности» в шоке выпучил слегка окосевшие глаза. – Видите, профессор, – сделал он робкую попытку примирения с Феном, – мне известны все скандалы, фактически я новоявленный Обри[83]. Чего больше могла бы желать полиция?

– Если бы не то, что Обри мог хорошо писать, – холодно сказал Фен, – и, много выпив, в отличие от вас, все-таки пьянел, а также обладал искрометным и восхитительным чувством юмора, то, конечно, между вами можно было бы найти что-то общее. А именно – ваши сведения, похоже, столь же неточны, как его. Если я правильно помню, он дошел до утверждения, будто убийцей Марлоу был Бен Джонсон[84]. – Судя по выражению лица, он считал это обвинение чем-то в высшей степени оскорбительным.

* * *

Дональд Феллоуз, как оказалось, только частично оправился после вечерней попойки. Рвота вернула чувствительность его нервам, но алкоголь все еще продолжал свое странствие по кровеносной системе, кипя в жилах и звеня в ушах, и вследствие этого он чувствовал себя не только подавленным, но и не на шутку больным.

– Ну-с, дорогой мой проигравший в шипсхед[85], – произнес Фен, окончательно взявший бразды правления в свои руки, – что имеете сказать в свое оправдание?

Этот необычный вопрос привел Дональда в смущение. Он что-то промямлил себе под нос.

– Жалко вам, что Изольда умерла? – продолжил Фен и громко добавил в сторону, обращаясь к Найджелу: – Это психологический метод расследования.

Дональд встрепенулся.

– Психологический бред это, вот что! – сказал он. – Если хотите знать, я чувствую только облегчение, но не сожаление. Но погодите делать из этого вывод, будто убил ее я. У меня есть алиби, – заключил он с гордостью маленького ребенка, показывающего любимую книжку с картинками неохотно глядящему в нее взрослому гостю.

– Вы думаете, что у вас есть алиби, – осторожно поправил его Фен. – Но если предположить сговор между вами и Николасом Барклаем, у вас его вовсе не будет.

– Вы не сможете доказать сговор, – возмутился Дональд.

Фен внезапно сменил эту невыгодную тему.

– Вы играли на органе вчера утром? – спросил он. – И пропустили перед этим стаканчик в «Булаве и Скипетре»?

– Отвечу «да» на оба этих вопроса, – сказал Дональд, немного пришедший в себя. – Я буду играть очень трудную прелюдию Респиги[86] на концерте в воскресенье в качестве произведения по выбору исполнителя.

– И вы взяли с собой ноты в бар? – Найджел был озадачен поворотом, который принял допрос.

– Как всегда. Взял.

– Много?

– Маленькую пачку, – с достоинством ответил Дональд.

– Так-так! – сказал Фен. – Свидетель ваш, инспектор. Мой интерес к разбирательству закончился.

И, похоже, так оно и было.

Инспектор задал ряд вопросов о передвижениях Дональда тем вечером, об эпизоде с оружием, о его отношениях с Изольдой, но они не узнали ничего нового. У Найджела сложилось впечатление, что инспектор усердно, однако безрезультатно бьется о стенку и задает вопросы наугад, просто в надежде что-нибудь выяснить, и теперь, отказавшись от версии самоубийства, не может придумать взамен никакого плана расследования. Этому состоянию ума Найджел глубоко сочувствовал. Он сам уже сильно устал и, как и Фен, потерял интерес к опросу свидетелей. Его первая реакция на убийство теперь казалась ему сентиментальной, и сейчас он готов был поверить, что смерть Изольды с многих точек зрения не такая уж плохая вещь. Если бы ее переехал автобус, результат был бы тем же, поэтому к чему беспокоиться о моральном удовлетворении? «Вполне почтенные жители островов Фиджи, – подумал он, – убивают своих стариков и старух из соображений развития общества». Это были его сознательные мысли. Но в подсознании жил и рос суеверный ужас перед насильственной смертью, невосприимчивый к рациональным тонкостям, и сознание пыталось подавить его, отказываясь от дальнейших размышлений над этой проблемой. Этот суеверный страх был тут как тут, потому что действующая сила данного преступления была таинственной – Найджел переживал атавистический рецидив веры в силы духов земли и воздуха. Если бы он видел, как Изольда падает мертвой, сраженная кем-то, если бы знал убийцу, этого чувства никогда бы не появилось.

Под конец допроса интерес Фена – как видно, материя довольно летучая – возобновился.

– Что вы думаете о Джин Уайтлегг? – спросил он с деланой бесстрастностью, изображая чисто научный интерес.

– Она влюблена в меня, мне кажется.

– Друг мой, нам это известно. Не стоит из-за этого так важничать. Как вы считаете, могла она убить Изольду?

– Джин? – Последовала некоторая пауза. У Дональда был изумленный вид. – Нет. Я в этом совершенно убежден.

– Кстати, – сказал Фен, – какая служба будет на вечерне в воскресенье?

– Дайсона[87], в ре мажоре.

– Хорошая вещь, – прокомментировал Фен, – театральная, но хорошая. Тебе непременно нужно на нее прийти, Найджел. Это музыкальная битва между религией и романтизмом, между Эросом и Агапе[88]. – Найджел кивнул, озадаченный такой афористичной манерой речи. Дональд Феллоуз отправился на ночлег в один из гостевых покоев колледжа, предварительно забрав некоторые вещи из своей спальни под присмотром полицейского.

* * *

Облако сонливости опустилось на Фена, Найджела, сэра Ричарда и инспектора. Теперь даже двое последних с видимым трудом поддерживали свой интерес к случившемуся. Да и то сказать: время приблизилось к полуночи. Инспектор вернулся к предмету обсуждения, что стоило ему героических усилий, и предпринял попытку кратко изложить суть дела и подвести итоги.

– Разумеется, кое-что осталось дорасследовать, – заключил он, – а именно: алиби других лиц, причастных к этому преступлению; вопрос, вылетела ли пуля из того пистолета, который мы нашли (хотя я лично не сомневаюсь, что именно так оно и было); затем вопрос о завещании молодой леди; вопрос о владелице кольца; и два-три других, менее важных момента.

Сэр Ричард небрежно швырнул в камин спичку, которую несколько раз безо всякого толку подносил к чашечке своей трубки.

– Для меня остается загадкой, – сказал он, и при этом на его лице появилось подобающее случаю заинтригованное выражение, быстро, однако, исчезнувшее, – каким образом была убита эта девушка. Могли ли застрелить ее снаружи, как вы полагаете, а окно?.. – Он подчеркнул недостаток уверенности в этом предположении, прибегнув к апосиопезе[89].

– Даже если закрыть глаза на имеющиеся пороховые ожоги, – произнес инспектор, – не могу представить, каким образом это возможно. Если бы кто-то стрелял в нее с галереи, Уильямс заметил бы. Если мистер Феллоуз и мистер Барклай говорят правду, из комнаты напротив в нее не стреляли. Со всем к вам уважением, сэр, – при этом во взгляде, которым он одарил Фена, не было ни малейшего намека на уважение, – не понимаю, как возможно что-то, кроме самоубийства. Конечно, я не должен делать поспешных выводов, – тут он кивнул, по-видимому, одобряя собственное великодушие и широту подобного подхода, – но, честно говоря, на мой взгляд, в этом практически нет никаких сомнений.

– Уверен, мы можем смело передать дело в ваши руки, инспектор, – сказал сэр Ричард с некоторым усилием. – А теперь – на боковую?

Чувство облегчения, вызванное этим предложением, как это ни странно, побудило всех задержаться за приятной болтовней. В конце концов сэр Ричард и инспектор удалились, Найджел замешкался на несколько минут. Фен оставил в стороне как свою театральную мрачность, так и неестественный энтузиазм и выглядел явно опечаленным.

– Поговори со мной, – попросил он, – об абстрактной справедливости.

– Абстрактной справедливости? – пробормотал Найджел.

– Паскаль утверждает, что человеческое понимание справедливости совершенно относительно, – сказал Фен, – и нет преступления, которое бы в одно или другое время не признали бы благим деянием. Он, конечно, путает всеобщий закон морали с действиями, необходимыми в силу временной целесообразности. Но даже если ему поверить, я считаю, что инцест опровергает его высказывание: он был равно осужден повсюду. – Он вздохнул. – Вопрос в том, справедливо ли отправить кого угодно на виселицу за убийство этой молодой женщины? Ведь она, похоже, использовала свою женственность самым что ни на есть аморальным способом – как средство властвовать над другими, на манер маркизы де Мертей[90].

– Ну, она и в самом деле была чувственной женщиной, – сказал Найджел.

Джервейс Фен рассматривал идею о склонности Изольды к чувственным наслаждениям без всякого энтузиазма. Казалось, в его душе происходит борьба в духе трагедий Корнеля.

– Ох, не нравится мне это, – проговорил он. – Совсем не нравится.

– Ты думаешь, что знаешь, кто ее убил?

– О, да. Возможно, мне следовало бы так определить условия задачи: подходит под них один-единственный человек, и не составит особенного труда выяснить, кто именно сей единственный. Впрочем, тут не без затруднений, в которых еще предстоит разобраться. Возможно, я не прав… – Его голос выдавал некоторый недостаток уверенности в этом последнем пункте. – Эта Макгоу… – Тут он оборвал себя, спросив: – Ты влюблен в Хелен?

Найджел взвесил возможные неприятные последствия своего ответа.

– Я едва знаком с ней, – сказал он, надеясь уклончивостью заставить Фена продолжить, но тот лишь покачал головой.

– Дай-ка я пройдусь с тобой до ворот.

Полумесяц, завалившись набок, висел над огромной башней. Воздух, прогретый до такой степени, что разом иссушал все физические силы, предвещал неминуемую резкую смену погоды. Они устало тащились через квадратный двор, где изящно-манерные очертания архитектуры Иниго Джонса[91] приобрели в темноте зловещий и даже какой-то развратный вид. Это напомнило Найджелу рассказ Уилкса о привидении.

– Интересное добавление к легендам колледжа, – заметил он.

– Скажи мне, Найджел, – промолвил Фен, чьи мысли были заняты другим, – ты был здесь на праздновании кануна Дня Всех Святых три-четыре года назад?

– Когда весь колледж в голом виде плясал на лужайке в лунном свете? Да, меня пригласили – в результате получил дисциплинарное взыскание в виде штрафа, который должен был платить несколько недель в профессорской коммон-рум.

– Да, вот были денечки! А как там обстояло дело с феями и эльфами?

– Мы сосчитались в течение вечера и обнаружили присутствие незнакомца среди нас. Но был ли это эльф или просто один из донов[92], так никогда и не узнали.

– Не нужно мне было думать, что вычислить так уж сложно. – Фен вздохнул. – Мы все становимся стандартными и нормальными, Найджел. Божественный дар чисто абсурдных речей и поступков атрофирован. Поверишь ли, один мой ученик на днях имел наглость упрекать меня за то, что в качестве примера чистой поэтической изобретательности я читал ему пассажи о Фимбль-Птимбль и Квангль-Вангле[93]. Уж будь благонадежен, я поставил его на место. – В полутьме было видно, как сверкнули его глаза при воспоминании о своем торжестве. – Но в наши дни нет больше эксцентричности – совсем нет. За исключением, конечно, – тут он остановился и показал на что-то пальцем, – вот этого.

Они подошли к той части колледжа, в которой, как помнил Найджел, был маленький зеленый лужок. Он увидел, что здесь сооружено что-то вроде закрытого вольера, внутри которого смутно различались стол с двенадцатью пишущими машинками на нем, и двенадцать обезьян, сидящих вокруг в позах скучающей задумчивости, или пошлейшим образом спаривающихся. Это зловещее и неожиданное зрелище привело его в полное замешательство.

– Что это? – удивился Найджел.

– Либо студенческая коммон-рум, – хмуро ответил Фен, – либо «Вольер Уилкса». Думаю, скорей последнее. Это еще с ваших времен. Уилкс, будучи человеком практического ума, нанял их у колледжа на много лет. Но с тех пор ни один сонет Шекспира, ни одна строчка сонета, ни одно слово из строчки, ни даже две связные буквы не были напечатаны. Разумеется, обезьян заменяют по мере того, как они умирают – возможно, это мешает успеху эксперимента. – Он вздохнул. – Между тем они не выказывают особого желания приблизиться к пишущим машинкам и ведут себя естественным для них, но крайне смущающим окружающих образом.

Он покачал головой по поводу тщетности человеческих усилий. Они продолжили свой путь и подошли к сторожке.

– Кстати, напомни мне как-нибудь – я выскажу свое мнение о рассказе Уилкса, он во многом заинтересовал меня. А решение головоломок о мертвецах приносит куда больше удовлетворения, чем разгадывание таковых о ныне здравствующих… Это не требует активного действия.

– Ну, как, – добавил Фен, когда они прощались на ночь, – смогу я уговорить тебя составить мне завтра компанию в моих скитаниях? Меня так и подмывает добиться в этом деле полной ясности, хотя, если полиция будет настаивать на своей ослиной версии, предполагающей самоубийство, я не до конца уверен, что сумею переубедить их.

Найджел без особого энтузиазма согласился на это предложение.

– Значит, увидимся – во сколько-нибудь там… – сказал Фен с нарочитой неопределенностью человека, не желающего в своей жизни четких договоренностей. – Как же я устал. Должен сейчас подготовить кое-какие бумаги к «коллекшнз»[94] для толпы зубрил, которые возвращаются сюда завтра. – И он исчез. Из черной как вороново крыло темноты до слуха Найджела слабо донеслось одно-единственное слово: «Кретины!»

* * *

Очутившись на свежем воздухе, Найджел расхотел спать и пошел дальше мимо Крайст-Черч[95], выйдя к дорожке вдоль канала, где остановился, глядя на воду: то светящиеся белым, то черные как смоль блики безмолвно играли на ней в беспорядочном движении. Газовый завод, фабричные трубы и железнодорожный запасной путь, откуда время от времени доносился лязг маневрирующих товарных вагонов, вырисовывались на фоне озаренного лунным светом неба, как на гравюрах Мюрхэда Бона[96]. Где-то в отдалении раздалось зловещее нарастающее портаменто[97] в миноре три четверти – сирена воздушного налета.

Мало-помалу события этого вечера вновь завладевали его мыслями, переплетались в новых фантастических последовательностях, настойчиво требовали объяснения, тщательного рассмотрения, и – наконец – забвения. Фигуры участников событий вступали друг с другом в ни с чем не сообразные, неожиданные взаимодействия. Обрывки фраз вертелись в голове, обрастая новым диким смыслом. Рациональная часть сознания, перенасыщенная сведениями и усталая, с бессильным недовольством отступила перед этой гротескной панорамой. Промелькнул ли тут на одно мгновение проблеск верного решения? Найджел не знал. Он шел в гостиницу съежившись, несмотря на теплый вечер.

В ту ночь ему приснилось, что он опять очутился голым на той лужайке в колледже Сент-Кристоферс. Только она выглядела как-то иначе, и колледж, стоило Найджелу взглянуть на него, отступил куда-то в бесконечную даль. Он смутно сознавал, что за нижние ветви дерева цепляется Хелен и что-то ему кричит. Только через некоторое время он понял: она там от кого-то прячется. Осмотревшись вокруг, он увидел нечто, ползущее по направлению к нему через кусты на четвереньках. Черты лица, пугающе искаженные, принадлежали известному ему человеку. Но когда он проснулся, с раздражением стряхнув с себя ночной кошмар, и зажег сигарету, то так и не смог вспомнить, кто же это был.

Глава 9

Последняя воля и завещание

Еще чего! Да стану ль я вопросы

Любовнице в алькове задавать?

Отуэй[98]

На следующий день погода испортилась. Рано утром, не успели первые лучи света тронуть башни и шпили города, со свинцового неба хлынул дождь. Когда Найджел пробудился от беспокойного сна, улицы уже были мокрыми; сложная, но малоэффективная дренажная система готической, неоготической, палладиевой и венецианской архитектуры[99] уже испускала струи скопившейся воды на неосмотрительных прохожих. От Карфакса[100] вода по водостокам устремлялась под небольшой уклон на Хай, мимо «Митры», мимо церкви Святой Девы Марии, мимо Квинс и дальше от центра, туда, где в гордом одиночестве над уличным движением, устремлявшимся к Хедингтону или Иффли или Каули, стояла башня Модлин. Деревья у Сент-Джонса[101] начали скрипеть и шептаться, и капли, уныло и монотонно барабаня, падали вниз с их веток, в то время как редкие лучи солнца, задержавшись на архитраве Тейлорианы[102], скользнули к югу по Корнмаркет[103] и без следа исчезли где-то в окрестностях Брейзноуза[104]. Пепельно-серое небо повторялось в бесчисленных серых стенах; вода стекала потоками с плюща, более или менее защищающего Кибл[105] от обидных замечаний, помедлив, тотчас же блеснула на чугунных воротах Тринити[106]; слилась в бесчисленные ручеечки и ручейки между булыжниками вокруг Рэдклифф-камеры[107], задерживаясь там, словно в горшочке с горчицей среди других разнообразных посудин. Оксфорд наиболее хорош в ярком солнечном или лунном свете; дождь превращает его в город-тюрьму, невыносимо тоскливую. Назавтра наступал первый день полного триместра[108]. Те из студентов, кто еще не приехал, направились в город, к месту учебы. В сумятице Большой Англии все еще можно было заметить их маленькие целеустремленные группы, ручейками стекающиеся в Оксфорд. В Кларендон-билдинге[109] два новых проктора терпеливо рассматривали список пабов, который им надлежало посетить, в то время как младшие члены университета in statu pupillari[110] рассчитывали свои шансы чинно просидеть за портвейном допоздна. Извещения о деятельности клубов, многие вызывающе оформленные, начали появляться перед кабинками привратников[111]; появились и нагруженные доверху багажом такси; через неделю или позже прибудет дополнительный багаж, доставленный тем, кто заказал услугу, словно в насмешку рекламируемую железнодорожными компаниями как «заблаговременная доставка багажа»; задания для коллекшнз были установлены и розданы; тьюторы[112] издавали печальные вздохи; появились и новички, охваченные все нарастающим замешательством и мучительной неуверенностью в каждом шаге; а колледжные повара вынашивали честолюбивые планы.

День был пасмурный, но Найджел, выглянув из окна своего «пизанского баптистерия», ощутил прилив радостного настроения. Это та самая стадия, сказал он себе, когда резкое, ужасное осознание события может внезапно перерасти в охватывающую тебя лихорадку; по счастью, с ним не происходит ничего подобного; наоборот, полнейшая незначительность этого события совершенно очевидна и вызывает заметное душевное облегчение. Он внимательно следил за небольшим ручейком воды, который, с нарастающей силой стекая с этажа на этаж по фасаду здания, низвергнулся на зонтик Королевского профессора математики[113], как раз в этот момент проходившего внизу. Укрепившись духом от этого отрадного зрелища, он отошел от окна, умылся, побрился, оделся и спустился к завтраку.

– Убийство! – назидательно сказал Николас Барклай, обращаясь к Шейле Макгоу, с которой завтракал. – Эффективно, несомненно, – и эффект незамедлительный! – но в корне неудовлетворительно. – Он сопроводил свои слова выразительным жестом, уронив при этом каплю лимонного джема в соль. – Подумай только, сколь несравнимо прекрасней было бы бичевание кнутом и волочение за телегой! Убийство так кратковременно – никакого удовольствия на потом не остается; это все равно что выпить залпом хорошее вино вместо того, чтобы потягивать его потихоньку. Кроме того, подумай над проблемой сообразности наказания проступку. Поистине достойны восхищения в этом отношении Средние века! Ведьмина уздечка, позорный стул, балахон пьяницы, колодки, пояс целомудрия – все сконструировано по самым грубым, но эффективным стандартам воздаяния за каждую слабость, свойственную человеческой природе. Я содрогаюсь от радости, как говорил Рюйсбрук[114], когда представляю, как много из них можно было применить в случае Изольды. Убийство так абстрактно и бесстрастно, – с сожалением произнес он, – и совершенно лишено поэтического элемента выбора, честно говоря, я не уверен, что временами оно не является проявлением унылого отсутствия вкуса. – Он откусил кусочек тоста и, задумчиво рассмотрев остаток, положил его обратно на тарелку.

– Можно спросить, – поинтересовалась Шейла, – не выдумал ли ты эти аргументы с целью убедить полицию, что не убивал эту девицу? Если это так, боюсь, у тебя ничего не получится.

– Моя дорогая Шейла, у меня не было мотива для убийства Изольды. Правда, я наврал полиции прошлой ночью насчет того, уходили ли мы с Дональдом из той комнаты, правда и то, что, думаю, Фен заметил это – черт бы его побрал. Но даже если это выйдет наружу, не вижу повода для страха. А теперь насчет тебя…

Шейла бросила на него быстрый взгляд.

– Какой же, по-твоему, мотив у меня?

– Месть, дорогая моя, – театрально произнес Николас. – Я рассказал им о ваших маленьких стычках. Надеюсь, ты не против?

К его разочарованию, Шейла приняла разоблачение без возмущения.

– Нет, – медленно сказала она после паузы, – я не возражаю. Они бы так или иначе скоро об этом узнали. Они собираются допросить меня?

– Несомненно. Но это безопасно: у них нет ни малейшего представления, что надо делать. – Последовала еще одна пауза. – Полагаю, – задумчиво добавил Николас, – мне стоит нынче утром сходить на репетицию: интересно, как все примут эту новость.

* * *

Джин Уайтлегг проснулась, осторожно открыв один глаз, чтобы впустить впечатления нового дня в своей маленькой, обставленной шаткой современной мебелью комнатке в колледже, служившей одновременно спальней и гостиной, и некоторое время смотрела на каминную полку, уставленную небольшими фарфоровыми собачками и всевозможными деревянными зверушками, на окно, по которому струился дождь, превращая верхушки деревьев и красную кирпичную стену внизу в зыбкие фантастические образы, на гардероб, где она хранила скромную коллекцию своих нарядов, на портативный патефон с пластинками квартетов Бетховена, наваленными вокруг, на дешевые неряшливые репродукции Гогена на стенах, на книжный шкаф с продолговатыми тонкими томиками современной поэзии, с книгами по балету и театру, с пьесами Стриндберга, Одена, Эллиота, Брайди, Кокто[115], и на самом почетном месте на верхней полке, в одинаковых строгих черных переплетах – зачитанной подборкой произведений Роберта Уорнера. Ее взгляд на некоторое время задержался на них, задумчивый, сомневающийся; фразы из его пьес внезапно возникли в мозгу, персонажи заявили о себе помимо ее воли, множество невнятных, удивительных, неожиданных реплик, произносимых героями «под занавес», всплыло в ее памяти. Она села в постели, медленно поправила бретельку, упавшую с плеча, взглянула на часы и, обнаружив, что уже слишком поздно идти на завтрак, спустила стройные ноги с кровати, встала и начала внимательно разглядывать себя в большом во весь рост зеркале, вделанном во внутреннюю дверцу гардероба; что ж, она куда привлекательнее Изольды… Опомнившись, она попыталась мобилизовать все свои смутные и разрозненные знания об уголовном праве.

Раздался стук в дверь; то, что это был просто условный сигнал, возвещавший о появлении гостьи, подтвердилось стремительностью, с которой тотчас же вслед за ним в комнату вошла сама постучавшая. Это была Эстель Брайэнт, одна из самых богатых студенток, накрашенная и благоухающая духами «Шанель», элегантно и изысканно одетая, в отличие от большинства ей подобных, предпочитающих ботинки без каблуков и невыразительные твидовые юбки с блузками. Она плюхнулась на краешек постели в состоянии крайнего возбуждения.

– Дорогая, – сказала она, – ты слышала про Изольду?

Джин некоторое время молча смотрела на нее. Затем спросила:

– Про Изольду? Что именно?

– Убита, детка: «не в срок, без покаянья и причастья»[116], с дыркой от пули посреди лба. Вашей компашке в театре придется поискать новую молодую героиню. Если бы не бесконечная притягательность среднеанглийского, я бы подала заявление на эту должность. – Она лежала, опершись на локоть, и чтобы зажечь, наконец, сигарету, ей пришлось изловчиться.

– Где, Эстель? И когда? – спросила Джин. В ее голосе, как ни странно, не было ни тени любопытства.

– В Китсе[117], и не где-нибудь, а в спальне твоего разлюбезного Дональда. О, боже, я не должна была этого говорить, правда? Вышло плохо.

Джин слабо улыбнулась.

– Ничего. Я совершенно случайно узнала, что Дональда в это время там не было. А кто, по их мнению, это сделал?

– Не могу понять, что ты находишь в этом молодом человеке, дорогая, – сказала Эстель, без всякой логики переменив тему. Ей потребовалось явное усилие, чтобы вспомнить вопрос Джин. – А, да, кто это сделал… Думаю, они не знают; или, если и знают, то не говорят. Во всяком случае, они пока никого не арестовали.

– Слава богу.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, детка. Грязная история, если все, что я о ней слышала, правда. Но не хотелось бы оказаться на месте убийцы теперь, когда за дело взялся Фен; даже то, как он в пух и прах разделывает мои эссе, наводит ужас. – Она вдруг погрустнела. – Боже, как умен этот человек! Я мобилизовала всю тяжелую артиллерию Хартнелла[118] для тьюториалов с ним, но напрасно; он тоже кокетничает напропалую, но довольно неискренне. Бедная я! – Она вздохнула.

– Они не считают, что это Дональд, правда? – спросила Джин.

– Моя милая, я не посвящена в их секреты. Боже всемогущий, дитя мое, какое божественное белье! Откуда?

От обсуждения нижнего белья разговор плавно перешел к извечным женским разговорам о сексе.

* * *

Дональд Феллоуз открыл глаза и увидел груду беспорядочно наваленной одежды на стуле рядом с его постелью. В незнакомой обстановке комнаты для гостей ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, где он находится и почему. Прямо на него со стены над камином смотрела картина Брейгеля[119], до отказа набитая фламандскими крестьянами; очень плохая гравюра Хейдена[120] висела под ней; без них комната была бы совершенно безлика. У него раскалывалась голова, а во рту стоял мерзкий привкус. Он сел, обхватив руками голову, бормоча: «Господи, господи…» В дверь заглянул служитель, напомнивший ему, что завтрак будет через пять минут. С трудом заставляя себя вылезти из постели, он подумал, отстраненно и равнодушно, об Изольде – и еще о чем-то.

– Господи, о господи! – бормотал он. – Ну, кто бы только мог предположить… Поди пойми этих женщин.

Надевая шлепанцы и купальный халат, он все пережевывал эту, не отличающуюся особенной оригинальностью, мысль и наконец, выйдя на улицу под зонтом, направился к ванным.

* * *

Рэйчел Уэст одернула уголок пеньюара, соскользнувшего с ее бедра, и налила еще одну чашечку чая. Роберт, сидевший напротив в кресле, глядя на нее, подумал, что она не потеряла ни капли своей красоты за годы их знакомства. Сколько ей сейчас? Двадцать семь? Двадцать восемь? Но ее фигура все еще подтянутая, точеная, немного мальчишеская, и она не позволяет себе в силу долгого знакомства с ним пренебрегать своей внешностью ранним утром – время, когда жены, все равно, законные или незаконные, выглядят наихудшим образом; в сущности, у них было что-то вроде негласной договоренности об этом, перешедшей в привычку. Он рассказал ей о событиях минувшей ночи.

– Я чувствую себя немного виноватой за свое ужасное поведение в истории с тобой и этой девицей. Это было что-то вроде помешательства.

– Боюсь, я ничего не сделал, чтобы разрядить ситуацию. Но ее приход в мою комнату со стороны действительно выглядит некрасиво, даже полиция не преминула мне намекнуть, будто я спал с ней.

– Если бы я временно не потеряла рассудок…

– О, дорогая, не вспоминай об этом. Все уже кончено.

Рэйчел опечалилась.

– Да – именно кончено. Они догадываются, кто это сделал?

– Насколько мне удалось узнать, весьма смутно. Может быть, Фен, но он много притворяется, и поэтому трудно сказать. В любом случае, умоляю, давай оставим эту тему… Боюсь, полицейские тебя сегодня навестят.

– Надо ли… что-нибудь?..

– Что ты, нет! Мне нечего скрывать. Скажи им всю правду.

– Правда, насколько это касается меня, заключается в том – хорошо, дорогой, в том, что я не была в Северном Оксфорде прошлой ночью; это выдумка, прикрывающая мое отсутствие. После нашей с тобой ссоры мне было… так невыносимо плохо. Я должна была уйти куда-нибудь одна.

– Я бесчувственная скотина, вот я кто.

– Нет, дорогой, конечно, ты ни в чем не виноват. Но мне от этого было не легче. Я пошла в кино и смотрела какой-то отвратительный фильм.

– И что из этого?

– Неужели не понимаешь? Это значит, что у меня нет алиби. Они скажут…

– Моя дорогая, они не собираются арестовывать всех в Оксфорде, у кого нет алиби. Ты просто должна рассказать им это, вот и все. Поверь мне, – мрачно добавил Роберт, – если они начнут что-то против тебя, я натравлю на них лучших судебных экспертов Лондона.

Она выглядела такой обеспокоенной, что он подошел и нежно поцеловал ее в губы.

– Бедная моя, – сказал он, – не волнуйся. Лично я не собираюсь скрывать, что был бы в полном восторге, если бы они так никогда и не выяснили, кто это сделал.

Он вернулся в свое кресло.

– Слава богу, «Метромания» идет успешно, а теперь будет еще успешнее, хотя с моей стороны нехорошо так говорить. Знаешь, я подумываю о следующей пьесе. На этот раз главная роль – мужская. Персонаж вроде Шотовера[121] или Джайлза Оверрича[122] – хотя опять же, так говорить с моей стороны неприлично.

– Я правильно понимаю, что ты вновь хочешь запереться в четырех стенах, как только все закончится? Право слово, ты несносен.

Роберт усмехнулся.

– Я знаю. И не то чтобы мне самому от этого была хоть какая-то радость. – Тут он вопросительно посмотрел на нее. – Не представляю, знакомо ли кому-то еще это чувство, но мне скучно от собственных замыслов. Писать новую пьесу – все равно что вынашивать ребенка или плавать: это приятно, только когда все наконец закончилось.

* * *

Найджел завтракал в одиночестве, продолжая, как ему представлялось, заниматься здравым и объективным анализом фактов. Здравомыслие и объективность, однако, не помогали; ни одной искры внезапного озарения не возникло в его голове. В первую очередь его озадачивала история с кольцом: чем руководствовался убийца, надевая кольцо на палец Изольды уже после ее смерти? Он терялся в догадках, теории, основанные на этом факте, своей хитроумностью напоминающие механизмы Хита Робинсона[123], промелькнули одна за другой перед его мысленным взором, чтобы быть тут же поспешно отвергнутыми. Сказал ли Роберт правду, отрицая, что был с Изольдой в среду ночью? Почему так важно, что играло радио, а Изольда была убита в комнате Дональда? Что она там искала? Взяла ли Джин пистолет, и если да, то доказывает ли это, что убийцей является она? Этот внутренний диалог, как катехизис, разделенный на рубрики вопросов и ответов и чем-то напоминающий жанр диалогов между душой и телом, столь популярный в семнадцатом и восемнадцатом веках, был, как понял Найджел, абсолютно бесполезен, и он отказался от него, чтобы попробовать, какие возможности могут открыться в практикуемом Феном интуитивном методе. Он прислушался к интуиции, позволяя отрывочным впечатлениям проникать в сознание без всякого порядка и последовательности, и в результате почувствовал еще большую растерянность, чем прежде. На мгновение ему даже показалось, что он нашел тот самый, единственный и очевидный, элемент, которого недоставало, чтобы все сложилось в правдоподобную схему; но он, должно быть, так старательно предавался интуиции, что не смог осознать его и припомнить. Со вздохом Найджел отказался от этой попытки.

Во всяком случае, прежде всего ему требовалось повидать Хелен. Репетиция в то утро должна была начаться не раньше одиннадцати, и Хелен, вероятно, все еще в своих комнатах. Он надел плащ и отправился под дождем к Бомонт-стрит.

Дойдя до номера 265, он увидел двух смутно знакомых мужчин, идущих ему навстречу. Когда они приблизились настолько, что их можно было разглядеть, оказалось, что это инспектор Кордери и сержант Спенсер, направляющиеся сюда явно с той же целью, что и он. И правда – у дверей они столкнулись.

Инспектор был в великолепном настроении. Он приветствовал Найджела с покровительственной доброжелательностью святого Петра, впускающего одного из младших евангелистов во врата обители вечного блаженства.

– О! Да это мистер Блейк. Как тесен мир! – малооригинально изрек он. – Смею предположить, вы, как и мы, на пути к мисс Хаскелл.

– Конечно, если я помешаю, то… – пробормотал Найджел, не желая уступать преимущество прибывшего на место раньше.

– Да нет, сэр, что уж там, пойдемте с нами, если хотите. Только я должен попросить вас не мешать нам в работе и не прерывать, пока мы там будем.

Найджел с некоторой официальностью выразил свое согласие, и они вошли и стали подниматься по ступенькам, причем он и инспектор, неуклюже толкаясь, старались опередить друг друга на узкой лестнице.

Хелен была у себя и писала письма. Она сидела в большой комнате, светлой, просторной, содержавшейся в безукоризненной чистоте и порядке, и несмотря на то, что большая часть обстановки и убранства ей не принадлежала, на всем здесь, как это всегда бывает в комнатах женщин, лежала печать ее индивидуальности, хотя она ничего специально не делала, чтобы этого достичь. Как подумалось Найджелу, тут имелся еще один характерный момент: комната была безошибочно женской – и вот почему (размышлял он с чисто мужской привычкой к анализу): здесь имелась уйма мелких вещиц. Здесь все так женственно… Он вспомнил описание Крессиды у Чосера:

Но в облике Крессидином дышала

Так женственностью каждая черта —

Что женственней от века не бывало.

Так же, как Чосер любовался трансцендентальной, удивительной женственностью Крессиды, так и он любовался женственностью Хелен. Найджел смотрел на ее серьезное, детское лицо, мягкий волнистый шелк волос и чувствовал растерянность. Он глухо пробормотал слова приветствия, и она невесело ответила на них.

Даже инспектор, заметил Найджел с гордостью, был явно тронут при виде Хелен. Его манера обращения смягчилась настолько, насколько позволяла ему птичья внешность. К удивлению Найджела, он с очаровательной естественной учтивостью выразил свое сожаление о случившемся и принес извинения за то, что потревожил Хелен в столь ранний час.

– Я знаю, что вам бы хотелось отправиться на репетицию, мисс, – сказал он, – поэтому мы постараемся покончить с этим неприятным делом как можно скорее. В основном это – обычная формальность, вы же понимаете.

Хелен кивнула, сделав приглашающий жест присесть.

– Боюсь, вы сочтете меня несколько бесчувственной, инспектор, – сказала она, – но мы с Изольдой никогда не ладили – никогда на самом деле не знали друг друга хорошо – и в конце концов, она была моей сестрой только наполовину. Поэтому, хотя этот ужасный случай не мог не потрясти меня, я не могу с чистой совестью утверждать, будто я приняла эту потерю близко к сердцу.

Инспектор, после некоторого раздумья, видно, нашел такое объяснение вполне приемлемым. Надо думать, знакомые с детства сказки, в которых сводные сестры только и делают, что портят жизнь окружающим, до сих пор не утратили своей власти над его умом.

– Что ж, не наше это дело, мисс, – сказал он, но тут же добавил: – Хотя, естественно, мы должны задать вам пару вопросов. А теперь – не возражаете, если Спенсер снимет у вас отпечатки пальцев?

– Опять пустая формальность, инспектор? – ехидно спросила Хелен. Тот позволил себе учтивую улыбку.

– Так точно, мисс.

Спенсер, при входе бросивший отчаянный взгляд на впечатляющую коллекцию косметики на туалетном столике, принялся извиняться:

– Боюсь, мисс, что это немного испачкает ваши пальчики.

– Приступайте, сержант, – сказала Хелен, – как актриса, я привыкла, что меня раскрашивают всякими противными красками.

Дальнейшая процедура прошла в молчании.

– А теперь, мисс, – заговорил инспектор, – придется нам взглянуть на комнату вашей сестры.

– Да. Конечно. Ближайшая дверь налево. Она никогда ничего не запирала, так что вы, скорей всего, без труда туда попадете. Мне пойти с вами?

Она приподнялась с места.

– Гм… Благодарю вас, мисс. На самом деле, Спенсера послали сюда прошлой ночью запереть комнату до того, как мы сможем как следует осмотреть ее. Вы ведь не пытались войти в комнату своей сестры ни прошлой ночью, ни сегодня утром?

– Нет, инспектор, не пыталась, так что можете не искать мои отпечатки пальцев на ручке двери.

– О, конечно-конечно. Спенсер, идите и осмотрите все. Вы ведь знаете, что мы надеемся найти, – добавил он.

Спенсер, ни в малейшей степени не представлявший, что тот имеет в виду, учтиво улыбнулся и вышел. Инспектор заметил мимоходом:

– Так, значит, ваша сестра собиралась изменить свое завещание?

Найджел бросил быстрый взгляд на Хелен, но та отвечала без тени беспокойства:

– Да, она на днях сообщила мне об этом на вечеринке. Она должна была пойти на встречу со своим адвокатом сегодня. Догадываюсь, Ник Барклай подслушивал тогда, и я не сомневалась, что он сообщит вам.

Инспектор так смутился, что она поспешила добавить:

– Это не значит, что я бы и так не сказала вам об этом.

– Учитывая обстоятельства, это выглядит немного подозрительно.

– Полностью с вами согласна, – спокойно подтвердила Хелен. Найджел, помня о своем обете молчания, попробовал телепатически внушить ей мысль, что он аплодирует изо всех сил.

Инспектор, слегка ошарашенный таким ответом, попробовал другую тактику.

– А вам известно, кто должен был стать новым наследником?

– Честное слово, не имею ни малейшего понятия. У нее не было близких родственников, кроме меня. И очень мало друзей. Меня всегда удивляло, что она еще раньше не изменила завещание, учитывая, как мало мы любили друг друга. Не то чтобы это имело для меня какое-то значение. Мне не особенно-то и хочется иметь больше денег, чем я могу заработать собственным трудом, и у меня не было никаких причин ожидать, что она умрет раньше меня. Она сообщила мне об этом из чистой злобы, что, по только что названным причинам, не могло меня задеть за живое.

– Вопрос с завещанием придется, конечно, уточнить. Но я не ошибусь, если скажу вам, что теперь вы довольно богатая женщина, мисс Хаскелл?

– Думаю, не ошибетесь.

– Кстати, вы знаете, как зовут стряпчего вашей сестры?

– Не имею ни малейшего представления. Мы никогда не говорили о деньгах. Она не предлагала их мне, а я не пыталась просить взаймы.

– Вам не казалось странным, что ваша сестра не живет на более широкую ногу, имея такие средства? Что она, например, не сняла здесь дом или не поселилась в гостинице?

– Думаю, даже у Изольды не хватило бы нахальства так себя вести при том, что я жила в одном с ней городе, – сухо ответила Хелен. – Она, конечно, достаточно удобно устроилась и здесь; но, сдается мне, ей нравилось копить свои сбережения – взять хотя бы то, что она проводила большую часть времени, вытягивая деньги из молодых людей, чьи доходы были в двадцать раз меньше, чем ее.

– Ну-ну, мисс Хаскелл, – рассеянно сказал инспектор, явно занятый другими мыслями. Немного погодя он вынул из конверта кольцо, которое было на пальце Изольды, и показал его Хелен. – Оно принадлежало вашей сестре?

– Это? Бог мой, нет! Оно… Какое отношение оно имеет к смерти Изольды?

– А кому оно принадлежит?

Хелен колебалась.

– Ну, если уж вам непременно нужно это узнать, – проговорила она, – то кольцо принадлежит Шейле Макгоу, нашему режиссеру. Оно постоянно было предметом шуток у нас в театре, настолько это нелепая и безобразная вещь. Но…

Инспектор понимающе кивнул.

– Я только хотел услышать от вас подтверждение, мисс. Мисс Макгоу уже признала себя хозяйкой кольца. Говорит, что оставила его два дня назад в одной из артистических уборных. Кажется, – добавил он многозначительно, словно для того, чтобы поверить в это, требовались какие-то особые усилия, – что кто угодно, будь то человек из театра или и вовсе с улицы, мог туда зайти и удрать с ним.

– Да, полагаю, вы правы, – согласилась Хелен. – Дело в том, что у служебного входа в театр нет швейцара.

– Вот именно. Если верить мисс Макгоу, – обратился инспектор к Найджелу в любезной заботе разъяснить все специально для него, – значит, мы остаемся точно там же, где были до того.

– Умоляю, объясните, – сказала Хелен, – какое отношение имеет кольцо ко всему этому?

– Его нашли на пальце вашей сестры, мисс. И все указывает на то, что оно было надето на ее палец после смерти.

– О! – Хелен неожиданно и необъяснимо погрузилась в молчание.

– А теперь, мисс Хаскелл, можете кратко рассказать мне о ваших передвижениях между шестью и девятью прошлого вечера?

– О передвижениях… Что ж, их было немного. Я направилась отсюда в театр около половины седьмого, загримировалась, вышла в начале пьесы – примерно без четверти восемь, – ушла со сцены десятью минутами позже, сидела в своей гримерной и читала, вернулась на сцену без четверти девять или около того…

– Одну минуту, мисс Хаскелл: правильно ли я понял, что вы отсутствовали на сцене между семью пятьюдесятью пятью и восемью сорока пятью?

Первый раз за все это время Хелен выглядела испуганной. У Найджела екнуло сердце: Хелен не могла бы совершить убийство ни по одной причине – ни психологической, ни фактической, ни основанной на уликах – даже в страшном сне ему не приснилось бы такое – и все-таки он не справился с волнением.

– Да, вы правы, – подтвердила Хелен.

– Делите ли вы свою гримерную с кем-нибудь еще?

– Да, обычно; но на этой неделе девушка, с которой я делю ее, не занята в пьесе. Вы имеете в виду, что я могла бы выскользнуть незаметно, так, чтобы никто не знал? Думаю, могла бы, но я этого не делала. – Ей почти удалось вернуть утраченное самообладание. – Ведь чтобы заставить человека снять грим перед тем, как через полчаса ему придется наложить его снова, нужен по меньшей мере такой сильный мотив, как убийство.

Тут как раз вернулся Спенсер, но новостей у него почти не было: он не нашел никаких бумаг, кроме нескольких незначительных личных писем и справочника с адресом адвоката Изольды (который инспектор тут же спрятал в карман).

– Кроме этого, – сказал он, – только обычная женская артиллерия – прошу прощения, мисс.

Хелен ответила ему улыбкой, в которой в безошибочно точной пропорции были смешаны и понимание шутки, и легкое кокетство.

Инспектор поднялся с места.

– Ну, думаю, на этом все, мисс Хаскелл, премного вам благодарен, – произнес он. – Не хотите посмотреть на свою сестру? – Хелен отрицательно покачала головой. – Ну что ж, пожалуй, при том, как обстоит дело, это разумно. Боюсь, от вас могут потребовать опознать те… то есть ее на коронерском дознании. Оно должно состояться в следующий вторник; мы не можем провести его раньше, потому что и коронер, и его заместитель ухитрились уехать в одно и то же время.

При этих словах он кротко улыбнулся такому удачному свидетельству некомпетентности в высших сферах. Затем, повернувшись к Найджелу, тихо сказал:

– Могу сообщить вам, сэр: было установлено, что пулей, которой убили молодую леди, выстрелили из найденного нами револьвера.

Найджел ухитрился притвориться заинтересованным этой бесполезной информацией; если Изольда и была убита, то, из какого бы оружия ни выстрелили этой пулей, убийство казалось одинаково невозможным.

– Что ж, – заключил инспектор, – я только осмотрю другую комнату и уйду. И я не вижу препятствий сказать вам, – добавил он дружелюбно, – что, по моему мнению, несмотря на определенные трудноразрешимые детали, это все-таки было самоубийство. Такова, – подчеркнул он, – официальная версия.

По-видимому, он смутно намекал на вредоносность неофициальных действий. Затем, любезно кивнув на прощанье, вышел. Спенсер со своей аппаратурой потащился вслед за ним.

Найджел обернулся к Хелен. Она была немного бледна. Они молча смотрели друг на друга некоторое время, затем Хелен воскликнула:

– Дорогой! – И приникла к его губам.

Глава 10

Загубленная будущность

В наш век рассудочный – тебя какая сила

В обход ремесел всех на сцену заманила?

И! Будущность к чему блестящую губить?

Чтоб зрителю игру бездарную явить?

Черчилль[124]

Прошло, по крайней мере, десять минут, прежде чем они услышали стук в окно. Найджел, пройдя через всю комнату, открыл его и выглянул наружу. Джервейс Фен, профессор английского языка и литературы Оксфордского университета, стоял внизу, хмуро уставившись на решетку, за которую безвозвратно провалился карандаш, брошенный им в окно. Но когда он поднял взгляд, оказалось, что Фен пребывает в обыкновенном своем бодром настроении. Он был закутан в чрезвычайно просторный плащ, а на голове красовалась необыкновенная шляпа.

– Можно мне подняться? – прокричал он. – Слава богу, повезло разминуться с инспектором и его присными. Мне надо повидаться с Хелен. А вот видеть тебя совершенно необязательно, – добавил он после некоторого раздумья.

Найджел помахал ему рукой, приглашая зайти, ударился при этом головой об оконную раму и страшно выругался. Фен одолел лестницу, перепрыгивая через четыре ступеньки разом, и оказался в комнате прежде, чем Найджел вернулся на свое место.

– «Старикашка! – сынок обратился к отцу…»[125], – сказал Найджел, пораженный такой демонстрацией спортивной формы.

– Все утро, – без предисловий начал Фен, – я шел вслед за нашим добрым инспектором, успокаивая напуганных им, смягчая тех, кого он успел взбесить, и за это время насобирал кучу бесполезных и не имеющих отношения к делу фактов.

Он помолчал и, стараясь соблюсти вежливость, лучезарно улыбнулся Хелен.

– Как вы, дорогая? Я воздержусь от соболезнований, поскольку знаю, что они не нужны.

– Ну, что вы за умница, Джервейс! – весело ответила Хелен.

– И давно вы знакомы? – подозрительно осведомился Найджел. – Мне оставить вас наедине?

– Это Wahlverwandtschaft[126]. Не так ли, Хелен?

– Прекрати этот гнусный флирт, – резко сказал Найджел, – и расскажи нам, как обстоят дела?

– О, никаких изменений с прошлой ночи, – ответил Фен, тяжело рухнув в кресло. – Хотя на свет выплыли один-два новых факта. Это очень запутанная история: дернешь за одну ниточку – другая потянется, – с загадочным видом покачал он головой.

– Думаю, вы понимаете, что прежде всего мне неизвестно, как была убита моя сестра. Может быть, один из вас расскажет все подробно прямо сейчас?

Фен внезапно помрачнел.

– Предоставлю это тебе, Найджел, – сказал он, – это поможет мне кое-что для себя прояснить.

И Найджел перечислил от начала и до конца все те загадочные, неправдоподобные, вводящие в заблуждение факты, которые были ему известны. Собственный рассказ ни в малейшей степени не прояснил для него эту историю. Закончив, он спросил у Фена, будут ли у него дополнения и разъяснения. Помедлив немного, Фен зажег сигарету, зажав ее в пожелтевших от никотина пальцах, и с неопределенным жестом заговорил:

– Тебе, конечно, известно, что пуля вылетела из того самого пистолета, который мы нашли? И что кольцо принадлежит мисс Шейле Макгоу, которая забыла его в гримерной?

– Да, да, – нетерпеливо ответил Найджел, – мы все это знаем.

– «Мистер Пуф! Ну, раз ему все так хорошо известно, зачем же сэр Уолтер это ему рассказывает?»[127] – процитировал по своей привычке Фен. – Но к делу! – сурово напомнил он самому себе. – Кое-что может и должно проясниться в течение дня. Тебе требуются пояснения… Что касается всей ситуации, поразмысли-ка вот о чем: представим по очереди каждого подозреваемого в роли совершившего убийство и затем подумаем, кто из остальных, увидев это, будет склонен его защитить.

– Ты имеешь в виду, что в этом деле замешаны двое? – спросил Найджел.

– Что ты, нет! Не так зловеще; все от начала и до конца – дело рук одного человека. Но послушай моего совета: подумай.

– Хорошо, – медленно произнес Найджел, – надо думать, Рэйчел будет защищать Роберта, и vice versa[128], Джин будет защищать Дональда – не знаю, но мне кажется, что и он будет защищать ее; Николас мог бы защищать любого, из чистого озорства, но скорее всего Дональда; ну, а про эту Макгоу я ничего и не знаю.

– А, вот оно как! – Казалось, Фен очень доволен. – А теперь вернемся-ка к самому преступлению. Сосредоточься на следующих пунктах. Во-первых, на том факте, что по радио исполняли увертюру к «Мейстерзингерам», а затем «Жизнь героя» – густой тевтонский компот.

Во-вторых, на том факте, что, когда мы вошли, в комнате чувствовался запах пороха.

В-третьих, на том факте, что никто ни к чему не притрагивался, по крайней мере, в течение четверти часа после нашего прихода.

Если и тогда в голове у тебя не прояснится, – заключил он тоном человека, совершенно уверенного в обратном, – то ты – идиот.

Найджел поспешно подавил несколько недостойных порывов и удовольствовался вопросом:

– Ты действительно знаешь, кто это сделал?

– Я знаю, – мрачно ответил Фен. – Так или иначе, я побеседовал со всеми возможными кандидатами. Но пока еще многое нуждается в подтверждении, фиксации, подкреплении. Это было халтурно сляпанное преступление – никуда не годная работа. – Тут он вдруг обратился к Хелен: – Как бы вы отреагировали, позволь я ускользнуть человеку, убившему вашу сестру? Это практическая проблема, запомните, а не теоретические рассуждения; насколько мне известно, полиция вряд ли раскопает истинные факты – во всяком случае, сейчас они идут не тем путем, каким нужно.

Хелен ненадолго задумалась.

– Это зависит от того, кто был преступником. Если это Роберт или… Да, если это Рэйчел или даже Шейла, или Джин, не думаю, что я стала бы возражать. Но если это Дональд или Ник – это звучит чудовищно, я понимаю, то – да, я была бы против.

Фен мрачно кивнул.

– Очень разумно, – согласился он. – Лично я был бы склонен дать маленький шанс всем – скажем, предупредить, чтобы убрались отсюда. Если кому-либо удастся убежать в этом море продовольственных карточек, регистраций и удостоверений личности, то он того заслуживает. Все это крайне аморально, как вы понимаете, – сказал он насмешливо, несправедливо предполагая, что Хелен и Найджел осуждают его, – и не уверен, что впоследствии по закону не буду считаться соучастником. Но от вашей сестры, Хелен, – простите великодушно – и в самом деле никому не было житья.

На некоторое время воцарилось молчание. Наконец Найджел спросил:

– А что скажешь насчет кольца, Джервейс, – той золотой мушки?

– Золотая мушка, а как же – ты ведь поэтическая натура… Должен признать, это меня все еще озадачивает. Нам следует докопаться до сути, приложив немало стараний. А теперь, – взглянул он на часы, – мы – и вы, Хелен, должны пойти на репетицию, если не хотим опоздать. Следуя несомненно бессмертному совету мистера Герберта Моррисона[129], «мы должны пойти на это». Мы должны быть способны… О, мои лапки! О, моя шкурка и мои усики! – вдруг оборвал он себя на полуслове, слепо уставившись вперед. – Боже, боже, каким я был дураком! Да, это точно – очень правильная характеристика. Не дай бог, Гидеон Фелл[130] узнает, какое на меня нашло помрачение; мне этого не пережить! – С этими словами он застыл, раскрыв рот.

Найджел воспринял его выходку холодно.

– Прекрати это представление, – сказал он, – ты ведь прекрасно знаешь, что, кроме тебя, оно никому не понятно, и пойдем скорей. Сейчас без пяти одиннадцать. Теперь придется бежать всю дорогу.

Не без труда им наконец удалось выдворить его из комнаты.

По пути к театру к нему вернулся его боевой настрой, что обычно выражалось в непрерывном потоке жалоб. Он отстраненно и подробно сетовал на погоду, на ход войны, на еду и на университет в целом. О сем последнем предмете он так распространялся, что дошел до клеветы. При этом он шагал столь споро, что к тому времени, когда они добрались до театра, Хелен и Найджел порядком утомились.

В труппе известие о смерти Изольды, в общем, приняли без особенной подавленности; чувство облегчения было очевидно, и, казалось, никого не заботила мысль, что убийца, может статься, находится среди них. Общее мнение склонялось к тому, что это, в сущности, и убийством-то назвать нельзя и что сие действие сродни тому, как топят лишних котят, безболезненно усыпляют старых собак или уничтожают вредных насекомых. Репетиция началась хорошо и продолжалась успешно. Найджел смотрел с первого ряда, в то время как Фен ходил туда-сюда, натыкаясь на присутствующих, демонстрируя преувеличенный интерес к процессу и задавая идиотские вопросы.

Сразу после двенадцати Роберт объявил перерыв, и большая часть труппы отправилась в «Астон Армс», Фен и Найджел пошли вместе с Хелен. «Астон Армс» был полной противоположностью всех этих в наши дни набирающих силу, ярко раскрашенных заведеньиц. Он источал столь явственную атмосферу прошлого, что посетителей, казалось, задевают тени давно почивших и покинувших этот мир выпивох. Любое предложение по улучшению или модернизации беспощадно отвергалось руководством, состоявшим из огромного, древнего старика, явно уже вовсю рассыпавшегося на отдельные химические элементы своего состава. Тщательно разработанный ритуал, отказ от которого сулил анафему, соблюдался при заказе и потреблении напитков; блюлась строжайшая классовая иерархия; случайные посетители были нежелательны, а постоянных, в особенности профессиональных актеров, встречали снисходительным всепроникающим презрением. Единственной достопримечательностью этого маленького, изрядно обшарпанного паба был огромный облезлый попугай, у которого с ранних лет появилась привычка выщипывать у себя все перья, так что теперь он являл миру свое тощее, серое тельце во всей плачевной и нелепой наготе – лишь голова да шея, до которых он не мог добраться, сохраняли остатки оперения. Он был подарен хозяину «Астон Армс» в пароксизме слезливой признательности неким заезжим немецким профессором и посему имел привычку цитировать стихи Гейне. Правда, этот трюк удавался только после тщательного повторения двух строчек из начала L’après-midi d’un faune Малларме[131], что запускало цепочку необходимых ассоциаций в его мозгу. Эта его способность возбуждала у военных, часто посещавших «Астон Армс», глубочайшие подозрения, равные по силе лишь тем, что они испытывали к соотечественникам, продемонстрировавшим схожие или большие успехи на ниве изучения иностранных языков. Хозяин заведения пользовался этим для предупреждения завсегдатаев, что паб скоро закрывается, и пронзительные хриплые звуки Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, dass ich so traurig bin[132] обыкновенно знаменовали скорый переход к более принудительным методам изгнания.

Появление Фена в маленькой комнатенке произвело ошеломляющее впечатление; даже сивилла за барной стойкой казалась подавленной его энергичным вторжением. Со святотатственной бесцеремонностью он заказал выпивку.

– Когда я был проктором, – сказал он, – мне порой нелегко приходилось – я имею в виду пабы. Люди, которых я там заставал, все без исключений были моими лучшими учениками, и больше всего мне хотелось задержаться и выпить с ними за разговором о книгах. Поэтому я обычно входил туда, только когда ничего другого не оставалось, и быстро пересекал помещение с суровым выражением лица, никого не замечая. Когда младший проктор собирался выходить с обходом, я выяснял его маршрут и звонил своим лучшим друзьям, чтобы предупредить. Боюсь, это было не вполне законно, – заметил он со вздохом.

– Подумать только, – с издевкой сказал Найджел, – эким picaro[133] ты был! – Фен кинул на него обиженный взгляд.

Шейла Макгоу и Николас стояли в уголке, и Николас неуверенно пытался взъерошить перышки на голове попугая.

– Если он попытается тебя клюнуть, – заботливо произнесла Шейла, – не убирай руку; это только раззадорит его еще больше. – Николас некоторое время терпел мучительную боль, затем отдернул палец и стал с горестным видом его рассматривать.

– В этом, – заметил он резко, – ты заблуждаешься.

Фен пересек помещение по направлению к ним.

– А, Барклай, – сказал он, – позвольте на минутку отвлечь вас – у меня к вам разговор. – Он приветливо улыбнулся Шейле, и та отошла к бару, где стояли Роберт и Рэйчел. Воцарилась неловкая тишина, в которой было явственно слышно, как Дональд Феллоуз в другом конце паба рассуждает о методах оркестровки.

– Бог мой, – заметил Фен, – как здесь тихо. Мне бы не хотелось, чтобы наш разговор был так же хорошо слышен.

Он обратился к попугаю по-французски, тем самым запустив декламацию «Лорелеи». Общая беседа поспешно возобновилась в целях самозащиты.

– Навещал ли вас инспектор сегодня утром? – спросил Фен сквозь гул голосов.

– Нет, хвала небесам. Несомненно, он нашел мои показания столь кристально ясными, что ему и спрашивать больше нечего. Как продвигаются дела?

Некоторое время Фен смотрел на него с интересом.

– Хорошо, как и можно было ожидать, – ответил он. – А вы совершенно уверены, что ни вы, ни Дональд ни разу не покидали ту комнату прошлой ночью?

– «Die sсhönste Jungfrau sitzet dort oben wunderbar»[134], – проникновенно продекламировал попугай, сделал паузу и хрипло вздохнул, прежде чем перейти к следующему куплету.

– Маэстро, я раскрыт! – воскликнул Николас, шутливо поднимая руки в знак капитуляции. – Как вы догадались?

– Догадался, – ответил Фен, нимало не проливая свет на то, каким именно образом ему это удалось. – Надо думать, именно Дональд вышел – сразу после того, как сделал затемнение?

Найджел резко опустился на стул.

– Как вы узнали об этом?

– Просто догадка. Я знаю, что, подойдя к окну, он увидел знакомого и вышел поговорить. Есть некоторые моменты в нашем деле, которые никак нельзя объяснить по-другому.

– Что ж, совершенно случайно – вы правы. Он и другой человек разговаривали как раз у поворота коридора, ведущего к внутреннему дворику. Не думаю, что этот болван рабочий что-то заметил. В любом случае Дональд вернулся меньше чем через пару минут. Нет никаких причин подозревать, что один из них замешан в убийстве.

– Значит, вы знаете, кто был тот, другой? – вкрадчиво спросил Фен.

Николас плотно сжал губы и процедил:

– Нет.

– А я думаю, что даже если вы и не знали этого в момент их разговора, Феллоуз сказал бы вам, когда вернулся.

– С какой стати?

– Это естественно. Разве что, – Фен помедлил, – он уже знал, что совершено убийство, и очень хотел его покрыть.

Николас побелел.

– Мне неизвестно, кто был тот другой, – медленно и настойчиво повторил он.

Фен, крякнув, поднялся с места.

– От вас не было никакого толку, – сказал он, – но, к счастью, это не важно. У меня предостаточно доказательств, чтобы кое-кого повесить – возможно, вы даже знаете, кого. Могу вас заверить, я хочу привести все факты в порядок и классифицировать их только для собственного удовлетворения, но, конечно, помощи с вашей стороны ждать не приходится. – Николас посмотрел в другой конец помещения на Дональда. – Да не беспокойтесь вы! – иронично добавил Фен. – Я дам вам достаточно времени, чтобы обсудить вашу версию происшедшего с Феллоузом, прежде чем задам ему вопросы. Дураки – слишком легкая добыча, чтобы не оказать им подобной любезности перед нападением. – Глаза Фена смотрели сурово.

– «Und das hat mit ihrem Singen die Lore-Ley getan»[135], – с хриплым триумфальным выкриком заключил попугай и внезапно затих.

Фен опять обратился к Николасу.

– Расскажите мне, – попросил он, – о вашем понимании этической стороны убийства.

Некоторое время Николас молча смотрел на него.

– Охотно, – наконец вымолвил он. – Я считаю убийство неотвратимой необходимостью в том мире, в котором мы живем: гнусном, сентиментальном мире господства толпы, мире дешевых газетенок и еще более дешевых умишек, где каждый идиот имеет слово, где стерпят любую глупость, где вымирают искусства, а награда интеллекта – презрение, где каждый мелкий базарный торговец знает, как всем важно, что ему нравится и что он думает. Наша мораль и наша демократия научили нас с радостью терпеть дураков, и теперь мы страдаем от их переизбытка. Каждый мертвый дурак – это прогресс, и плевать на гуманность, добродетель, милосердие и христианскую терпимость.

Фен кивнул.

– Узнаю истинного фашиста, – сказал он. – Джулиус Вэндер в «Профессоре»[136] вам бы очень понравился. Факты, приведенные вами, хотя и несколько преувеличены, но, пожалуй, верны, а вот вывод, по счастью, ложен. Что вам не помешало бы, – благосклонно произнес он, – так это капелька начального образования. Думаю, вы и сами оцените его преимущества!

* * *

Фен уселся напротив Шейлы Макгоу, водрузил на столик стакан и принялся внимательно изучать свою визави. На первый взгляд ей можно было дать лет тридцать. На ее бледном лице с резкими чертами уже начали появляться морщины; голос хриплый от чрезмерного курения; она часто кашляла. И только через некоторое время становилось понятно, что на самом деле она гораздо моложе, чем кажется – от силы лет двадцати двух или двадцати трех. Мелкие жесты, какая-то потаенная мягкость в чертах и некоторые характерные обороты речи и ужимки выдавали ее настоящий возраст. «Не такого уж она «крутого замеса», как кажется», – подумал Фен, склонный к вышедшим из моды американизмам.

Она предложила ему сигарету со словами:

– Ну, что? Опять про убийство?

Фен кивнул:

– Отчасти. По правде говоря, единственное, что мне нужно, – уточнить насчет кольца.

– А, это… Догадываюсь, что это ставит меня в первый ряд подозреваемых. Как и то, что у меня были мотивы. Как и то, что у меня нет алиби, – сказала она, выпуская две тающие струйки дыма из узких крупных ноздрей.

– Нет алиби?

– Я весь прошлый вечер читала в своей комнате. В полиции пришли к блестящему умозаключению, что я могла выскользнуть и вернуться обратно в любое время, никем не замеченная.

– В нашем расследовании наблюдается почти полное отсутствие алиби у кого бы то ни было. Множество мотивов, никаких алиби и, по мнению инспектора, само преступление – невероятно.

– Вы хотите сказать, что это было самоубийство?

– Напротив, я уверен, что нет. Это была бы слишком драматическая ирония, если быть реалистом.

Она кивнула и, помедлив, добавила:

– Если полицейские считают это самоубийством, должны ли вы вывести их из данного заблуждения? Самоубийство это или убийство, но всем очень повезло, что оно случилось.

– Да, здорово же не любили эту молодую женщину… – пробормотал Фен. – Порой я думаю: а не потеряли ли вы все в том, что ее касается, чувство меры?

– Если бы вы поработали с ней пару лет, то так бы не считали.

– Скажите мне вот что. Это ваше кольцо… Случалось ли кому-нибудь говорить о нем что-нибудь особенное?

– Мне кажется, почти все в театре успели отпустить какую-нибудь шуточку на его счет.

Фен крякнул, бросив полный отвращения взгляд на пиво в своем стакане, и залпом проглотил половину. Именно такое выражение лица, вероятно, было у брата Барбаро, когда он по указанию святого Франциска проглотил ослиный навоз[137]. В «Астон Армс» не подавали виски.

– Но говорил ли кто-нибудь о вашем кольце совсем недавно? – спросил он. – В течение последней недели?

– Да, после репетиции в среду был какой-то разговор о нем в Зеленой комнате, в котором принимали участие почти все. После этого я пошла в одну из гримерных смыть грим с рук, сняла кольцо и оставила его на раковине. Когда я вернулась за ним через полчаса, оно исчезло.

– Чья это была гримерная?

– Ну, хозяева гримерных у нас все время меняются; этой на следующей неделе должна была пользоваться Рэйчел. Бывает, что в нее заходят в первую очередь.

– И кто присутствовал при разговоре о кольце?

– Мне кажется, почти все, включая любителей.

– Включая… – тут Фен назвал имя, заставившее Шейлу резко выпрямиться в кресле. Она пристально посмотрела на него, прежде чем ответить.

– Да, – медленно проговорила она, – но, наверное…

– Поймите меня правильно, – сказал Фен, – было бы глупо делать поспешные выводы.

Он опять на некоторое время впал в мрачное молчание, а затем спросил:

– Вам неприятно, что Уорнер приехал сюда и ставит пьесу сам, в обход вас?

Шейла пожала плечами и зашлась в приступе кашля.

– Черт, – сказала она, вытирая глаза носовым платком, – простите… О чем вы говорили? Ах, да, о том, что Роберт ставит пьесу. Ну, для меня, конечно, было бы хорошей рекламой, если бы удалось сделать это самой. Но он несравненно лучше как режиссер, и вполне естественно, что ему хочется поставить собственную пьесу самому. Нет, я не возражаю. Я могла бы помешать ставить ее здесь, если бы сочла это необходимым, но я не сочла.

– Значит, вы восхищаетесь его творчеством?

– «Восхищаюсь»? Вряд ли это подходящее слово. Разве уместно «восхищаться» Шекспиром? – улыбнулась она.

– Даже так? – удивленно поднял брови Фен. – Конечно, – добавил он поспешно, – я не могу судить о современной литературе, но, думаю, соглашусь с вами. Да, пожалуй, соглашусь. И «Метромания» – это…

– Лучшее из всего, что он когда-либо написал.

К ним подошел Дональд Феллоуз, держа в руке полпинты.

– Николас сказал мне, – сухо обратился он к Фену, – что я теперь под подозрением.

– Феллоуз, – мягко ответил Фен, – вы самый что ни на есть круглый идиот. Вам, увы, невдомек, что сокрытая информация в конце концов всегда выходит наружу. Итак, зачем же ее скрывать? Продолжая в том же духе, в то время как всем и так известно, что именно вы скрываете, вы выставляете себя таким дураком…

– Ну, что ж, тогда – вперед, – пробормотал Дональд. – Скажите же мне, что именно я скрываю.

– Мой юный друг, – произнес Фен с некоторой суровостью в голосе, – я здесь не для того, чтобы делать то, что вы сочтете уместным. Я скажу вам, когда буду готов. А пока…

– А пока, – с неожиданной агрессией повторил Дональд, – каким боком, черт побери, вас это касается? Вы не из полиции.

Фен вскочил с места; он возвышался над Дональдом, как океанский лайнер над буксиром.

– Вы, – проговорил он, – самый слабоумный, низкий, безмозглый трус из всех, кого только мне подкидывала моя злосчастная судьбина. И, что еще хуже, с каждым часом становитесь все более слабоумным, низким, безмозглым и трусливым. С сожалением вынужден признать, что вы – хороший органист и хормейстер. В противном случае колледж вряд ли терпел бы вас так долго. Несколько раз я пользовался своим влиянием, чтобы вас за вашу лень не вытолкали взашей. А теперь у вас хватает наглости спрашивать меня, какое право я имею пытаться по мере сил выяснить обстоятельства этого дела. Пожалуй, лучше уж я предупрежу вас здесь и сейчас: если вы будете по-прежнему следовать избранной вами идиотской стратегии, упорно утаивая сведения, то окажетесь в тюрьме – и поделом. Уж на этот раз я вас выручать не стану.

Дональд побледнел.

– Да пропадите вы пропадом! По какому праву вы так со мной разговариваете? Да я счастлив буду убраться из этого места – с его замшелыми традициями, пошлыми умами и университетскими шишками. И не воображайте, будто ваши угрозы хоть что-то для меня значат – могу вас заверить, здесь вы просчитались! – Он смерил Фена свирепым взглядом, повернулся и вышел.

Найджел, вошедший к концу этой неожиданной и неприглядной сцены, тихо присвистнул.

– Ндаа… – сказал он. – Твоя инвектива не осталась без ответа.

Фен весело ухмыльнулся.

– Боюсь, с моей стороны это представление было игрой и расчетом от начала до конца, и своей целью оно имело нечто совершенно рациональное. Может быть, мне и не стоило этого делать, – с видимым сомнением заключил он. – И все же, не исключено, оно сослужит свою службу.

– Дональд на страже своего ущемленного достоинства всегда немного смешон, – фыркнула Шейла. – Он придет в себя через полчаса или около того. – Она зевнула и потянулась.

– А теперь, – сказал Фен, обеспокоенно озираясь по сторонам, – мне необходимо повидать мисс Уэст, пока опять не началась репетиция. Найджел, будь паинькой и принеси мне еще этой гнусной бурды, – попросил он, указывая на свою высокую пивную кружку. С этими словами он решительно направился в сторону Рэйчел, о чем-то разговаривавшей с Робертом.

– Надеюсь, вам не слишком надоела эта репетиция, – сказал Роберт. Его глаза поблескивали за стеклами очков.

– О, напротив, она кажется мне завораживающей, – ответил Фен, – и непостижимой.

– Непостижимой?

– В этой пьесе, как в очень немногих литературных произведениях, есть моменты, которые можно объяснить только присутствием божественного вдохновения. Обычно мы в состоянии легко проследить за довольно кропотливым и механическим процессом авторской мысли. Но вдруг, совершенно помимо этого процесса, возникает нечто неожиданное, непостижимое и в то же время бесспорно верное – вот что я имею в виду.

– Приемы, приемы! Набор хитрых приемов, и более ничего, – усмехнулся Роберт. – Я собираюсь в ближайшее время взяться за еще одну пьесу, которая, надеюсь, будет лучше этой – или хотя бы не столь плоха.

– Еще одну? – задумчиво спросил Фен.

– Как только покончу с этой. И уж в следующий раз она пойдет в Лондоне, при всем параде! Надеюсь, это удастся. На самом деле я в этом уверен, раз уж на то пошло. Даже при многолетнем опыте никогда наверняка не знаешь, когда пишешь какую-то вещь, что из нее выйдет на практике. – Под сдержанным безразличием в его голосе звучали нотки фанатизма, побудившие Фена спросить:

– Ради чего, главным образом, вы пишете?

– Ради денег – и чтобы произвести впечатление; ради этого, сдается мне, пишет большинство мужчин – даже самые великие писатели, – с улыбкой ответил Роберт. – Создание Произведений Искусства, – ему удалось передать интонацией, что эти слова следует написать с большой буквы, – редко входит в их планы. Незаурядные художники, как правило, заведомо не знают, что такое искусство или красота. Почти все они без исключения безнадежно плохи как критики; писателям неизвестны элементарные вещи о музыке, а музыкантам о писательстве, художники ничего не смыслят ни в том, ни в другом, так что и быть не может, чтобы они стремились к красоте. Вероятно, она просто зарождается иногда случайно, как жемчужина в раковине.

Последовала короткая пауза. Затем Фен энергично кивнул.

– Я с нетерпением жду, – сказал он, – вечера понедельника. Удается ли вам справиться без Изольды?

Роберт, казалось, смутился.

– Боюсь, мои слова прозвучат бесчувственно, но теперь, без Изольды, у нас дело спорится. Ее привычка к сколь неумному, столь и настырному критиканству становилась невыносимой. Я не против, чтобы мои пьесы критиковали, если это критика с правильных позиций. Но она, бедное дитя, никогда не понимала самого важного в пьесах, а просто бранила все, идущее вразрез с ее вкусами, воспитанными коммерчески успешной драматургией. И, что всего хуже, бранила публично и оскорбительно. Это перерастало в нешуточную неприятность.

– Соглашусь, – заметила Рэйчел, – но при этом мне кажется, что все преувеличивают вредоносность Изольды, особенно после того, как услышали о ее смерти. В конце концов, она была всего лишь одной из тех многочисленных утомительных личностей, которых Провидение почитает нужным ниспослать миру в наказанье.

– Совершенно согласен с вами, – сказал Фен. – Налицо слишком много двойственности в показаниях. Это очень раздражает, – вздохнул он. – Все с таким усердием бросились рассказывать полиции, как они не любили ее – чтобы, как мне кажется, при помощи своего рода изощренного двойного блефа отвести от себя подозрение, – что невозможно выделить более тонкие и важные оттенки мнений о покойной…

– Детективы всегда обсуждают преступление с подозреваемыми в такой беспристрастной и информативной манере? – осторожно спросил Роберт.

– Это sine qua non[138], – весело ответил Фен. – Предполагается, что в процессе разговора они выдадут свои истинные чувства. Но разве вы считаете себя подозреваемым?

– Ну, – натянуто произнес Роберт, – предположим, я мог выбежать из уборной, застрелить девушку, прибежать обратно и появиться снова в нужный момент.

– Вынужден вас огорчить, – ответил Фен, – по причинам, о которых мы уже говорили, вы не могли совершить ничего подобного. Вас абсолютно не в чем обвинить.

– Не сказал бы, что чувствую облегчение, поскольку никогда не относился к этому всерьез. Но хорошо, что все выяснилось, – проговорил Роберт, словно ставя точку в этом деле и задвигая папку с ним в дальний угол сознания.

– А как насчет меня, – спросила Рэйчел, – я тоже вне подозрений?

– Смотря по обстоятельствам, – любезно откликнулся Фен. – Что вы делали во время преступления? – Теперь он взял строгий тон.

– Сжальтесь, сэр, я была в кино, где размышляла о слабостях мужского пола!

– Да? – удивился Фен. – А я-то надеялся, что кто-нибудь из Северного Оксфорда поручится за вашу непогрешимость.

– Это все из-за меня, – повинился Роберт. – Моя рассудочность и тщеславие не позволили мне догадаться, что этот поход в гости был лишь предлогом, чтобы убежать от меня.

– Инспектор, – продолжила Рэйчел, – ужасно подозрительно отнесся к этому факту. И что еще хуже, я ни за что на свете уже не вспомню, какой это был кинотеатр – просто зашла в первый попавшийся – и какой фильм там шел. Во всяком случае, я не обращала на него внимания и не уверена, смогла ли бы даже сказать, о чем он был. Этот инспектор, очевидно, принадлежит к числу тех, кто идет в кино на определенный фильм, приходит точно к началу и до конца сеанса смотрит на экран не отрываясь, с самым пристальным вниманием.

Фен кивнул в знак согласия.

– Лично я, – рассеянно сказал он, – всегда хожу в кино, чтобы поспать; считаю, что там очень убаюкивающая атмосфера. – С этими словами он обвел всех взглядом, как бы ожидая всеобщего восхищения и одобрения такой эксцентричности. Потом тень пробежала по его лицу, и он добавил: – Но на вашем месте я бы не стал слишком легкомысленно относиться к отсутствию алиби. Понятно, что все это очень по-человечески и естественно, но факт остается фактом: у вас нет алиби на то время, когда было совершено убийство.

– Ваш выговор мне поделом, – трезво ответила Рэйчел. – Конечно, вы правы. Но точно ли Изольда не совершала самоубийства? Понимаю, что это кажется невероятным, но…

– Ничего точно сказать нельзя, – ответил Фен, – до тех пор, пока полиция не составит определенного мнения. Они до некоторой степени откроют обстоятельства дела коронеру, а тот, в свою очередь, до некоторой степени откроет обстоятельства дела присяжным, и если свежих доказательств не обнаружится, на том, так или иначе, дело и остановится.

– Но вы-то работаете с полицией, – настаивала Рэйчел. – Что вы, вы лично думаете?

– Я думаю, что это было убийство, – медленно ответил Фен, – и некоторое время даже знал, кто убийца.

Роберт напустил на себя подобающее случаю оскорбленное выражение.

– В таком случае с какой стати вы не сообщили полиции и не покончили с этим? Недостаточно доказательств?

– Недостаточно доказательств обстоятельств дела. Главное-то как раз ясно как день. Только один человек в целом мире мог убить Изольду Хаскелл. Я признаю, что это зависит от надежности одного свидетеля, но у меня нет оснований полагаться на него в данном вопросе.

Его лицо было серьезным.

– Тогда последует арест? – спросил Роберт. – А почему не сразу?

Фен сделал неопределенный жест.

– Убийца – человек, а не неизвестное в уравнении, не икс, хотя и остается таковым, пока его не раскрыли. После раскрытия охота неизбежно замедляется. Ты гонишься за электрическим зайцем, а когда загоняешь его в угол, оказывается, что этот заяц – живой. Должен признаться, что очень не хочется… – Он оборвал себя на полуслове.

Роберт коротко кивнул.

– Непонятно, – сказал он, – хотя и чуточку сентиментально. Преступление – это внезапный, необратимый и непредвиденный удар, и раскрытию преступника сопутствует вся жестокость охоты. И все-таки убийство есть убийство. – Казалось, он находил утешение в этой незатейливой мысли.

Появился Найджел с пинтой пива, на которое Фен воззрился несколько уныло. Он поставил его на стойку и отвернулся, видимо, надеясь, что, если не будет обращать на него внимания, то оно само собой исчезнет.

– Припоминаю, вы, кажется, до войны ездили в Южную Америку, – рассеянно заметил он, обращаясь к Роберту. – Хорошо там было?

Казалось, Роберта несколько огорошил этот вопрос.

– Мне кажется, вы проявляете повышенный интерес к моим путешествиям, – сухо сказал он. – Вчера это был Египет… Да, я был в Южной Америке несколько раз. В основном в Буэнос-Айресе и Рио.

– С чем, – сурово обратился Фен к Найджелу, – у тебя ассоциируется Южная Америка?

– Бразильский орех, трава в пампасах и Кармен Миранда[139], – незамедлительно ответил тот.

Фен хмыкнул под нос от удовольствия.

– Отлично, н-да, собственно, вот прекрасное руководство для журналиста. У метода свободных ассоциаций есть свои плюсы.

– Нам пора, – сказал Роберт, взглянув на часы.

Фен снова с неохотой вернулся к пиву, которое умудрился выпить залпом, к вящему восторгу окружающей публики.

– Пожалуй, – произнес он, задумчиво опуская кружку на место, – не следовало мне этого делать.

– Revenons à nos moutons[140], дорогие мои, – сказал Роберт, – скорей-скорей!

По двое, по трое они двинулись к двери. Попугай невозмутимо смотрел им вслед.

Глава 11

Зверь рыкающий

И поодаль, сквозь пир, я услышал вскрик

Зверя рыкающего, что проник,

Процарапавшись внутрь, в пробел пустой,

Между сутью Изольды и ею самой.

Чарлз Уильямс[141]

Джейн встретила их у служебного входа в театр.

– Я как раз собиралась сходить за вами, – сказала она Фену. – Вам по телефону, который находится рядом с выходом из Зеленой комнаты, звонил сэр Ричард Фримен. Он сказал, что это важно и он повсюду вас ищет.

Фен кивнул и поспешно удалился, а Найджел устроился внизу в зале смотреть остаток репетиции. На него произвела впечатление деловая обстановка, воцарившаяся среди участников постановки со вторника. Реквизит уже подготовили, на сцене все было на своих местах, суфлер сидел в уголке, и у участников отсутствовали тетради с текстом. Все движения были отработаны до полной непринужденности, и действие почти не прерывалось. Найджел пожалел, что не видел промежуточных репетиций и не наблюдал, как шаг за шагом происходит подъем от откровенной театральной игры к убедительности и реализму, как постепенно разрушается барьер между актерами и пьесой и происходит взаимопроникновение и в конце концов слияние живых людей и литературных персонажей. Несомненно, этот процесс позволял понять все то нервное напряжение, через которое актеры должны были пройти до премьеры.

Фен вернулся и плюхнулся в соседнее кресло.

– Это был сэр Ричард, – прошептал он и без того известное. – Он изложил официальную точку зрения. Похоже, они в конце концов более или менее единогласно проголосовали за самоубийство. Я вел себя уклончиво, но это налагает на меня довольно-таки обременительную ответственность.

– Кстати, – сказал Найджел, – каков результат вскрытия?

– Как мы и ожидали, ничего нового.

– Хм, и что дальше?

– Будем продолжать, как и начали, и попробуем прояснить дело настолько, насколько это возможно. Бог знает, не придется ли мне запереться с профессором этической философии и попытаться выработать наиболее подходящий образ действий. Найджел, что это за персонаж там идет по сцене на заднем плане?

– Это один из рабочих сцены.

– О! Так о чем я, бишь? А, да, о профессоре этической философии. Как, скажи на милость, я дошел до разговора о нем? Это человек, напрочь лишенный какого бы то ни было чувства ответственности. Не сомневаюсь, что он – двоеженец.

Найджел вздохнул.

– Джервейс, ты опять отклоняешься от темы. Я ведь спросил с самого начала: что ты собираешься делать дальше?

– Ах, да… Прежде всего, я должен повидать эту девицу Уайтлегг. Потом позвонить одному моему приятелю, который когда-то был членом секретариата Лиги Наций[142]. Затем я должен побеседовать с привратником «Булавы и Скипетра». Кстати, говорил я тебе, что полиция по часам установила все передвижения Изольды, прежде чем она пришла в колледж? Ничего особенного. Она написала несколько писем во второй половине дня, выпила чаю в своих апартаментах, затем нанесла визит какому-то молодому человеку в Би-эн-си[143], вернулась, позвонила из «Булавы и Скипетра» непонятно кому, потребовав для этого у привратника телефонный справочник Лондона. Да, вот за этим-то я и хочу его повидать… Ну, а затем, наверное, направилась сразу в колледж.

– Есть от этого какой-то толк?

– Во всяком случае, здесь имеется некое белое пятно, которое я очень бы хотел восполнить. Уж и не знаю, с какого боку к этому подойти. Если бы только тебя тогда не понесло слоняться в город, – добавил он тоном сдерживаемого негодования, – то и от тебя мог бы быть толк.

– Я не знал, что тут произойдет убийство.

– Я думал, ты в курсе. В курсе, что люди смертны! Ну, да ладно. А вот тот человек, который упал с лестницы, – это так задумано в пьесе?

Найджел внимательно прислушался и ответил:

– Нет.

Дверь с левой стороны зала открылась, из нее выскользнула Хелен и присоединилась к ним.

– Перерыв на несколько минут, – сказала она. – Боже, я не помню свои реплики в этом акте! А вы просто развлекаетесь или надеетесь найти ключ к разгадке, наблюдая нас всех вместе?

– Чистой воды праздное времяпрепровождение, – заверил Фен. – Вы нервничаете перед премьерой?

– Да я места не нахожу от страха, – сказала Хелен. – Обычно премьеры – это ужас. Но эта – в некотором роде событие общенационального масштаба. Половина лондонских агентов, менеджеров и режиссеров съедутся сюда, и все постараются привлечь к себе их внимание. Если бы у Роберта не было железной хватки, каким-то образом позволяющей ему всем этим руководить не будучи на сцене, мы бы все страшно переигрывали.

– А может ли вам оказаться полезным, – поинтересовался Фен, – если я попрошу приехать моего друга… – Тут он назвал имя такого известного актера, что Хелен широко раскрыла глаза от удивления. – Он ищет партнершу для своей следующей постановки, и я могу позаботиться, чтобы он обратил внимание именно на вас. Кроме того, у меня кое-что на него есть. Мы вместе учились в школе, и он вытворял ужасные вещи.

– Правда? – Хелен постаралась сохранить спокойствие при этом известии. – Мне будет страшно, но от этого не уйдешь.

– Я его призову, – торжественно произнес Фен. – И он появится под угрозой ужасающих разоблачений. А теперь скажите-ка, эта девица, Джин Уайтлегг, где-то здесь, в театре?

– Должна вот-вот прийти, хотя я знаю, что она предупредила о своем опоздании. Может быть, она в реквизитной – вниз по лестнице, налево от служебного входа. – Хелен бросила мимолетный взгляд на сцену. – Ой, мне пора!

Она поспешно вернулась тем же путем, что и пришла, и через секунду появилась на сцене со словами:

– Не могу нигде его найти. Я обыскала весь дом. Под… под… э…

Она щелкнула пальцами в сторону суфлерской будки.

– Ну?

Но подсказки не последовало.

Роберт раздраженно прошагал к сцене по проходу между рядами.

– Что, в суфлерской будке никого с текстом нет? – спросил он. – Джейн, Джейн, дорогая!

В суфлерской будке, в сторону которой обратились полные усталого презрения взгляды стоявших на сцене, раздались приглушенная возня и шелест страниц и наконец послышалось:

– Под полом, на крыше…

– Да, дорогая, – сказал Роберт. – Пожалуйста, не бросай текст, а то мы теряем время.

Тут же показалась Джейн.

– Извини, дорогой, – проговорила она, – но в этой сцене суфлером работает Майкл, поскольку я должна заниматься панатропом[144].

Последовал спор за кулисами, который велся на повышенных тонах.

– Ладно, мне все равно, кто этим занимается, – отрезал Роберт, – лишь бы кто-нибудь там был. Ну, хорошо, ребята, продолжаем.

Репетиция пошла своим чередом.

Фен тревожно пошевелился.

– Я должен разыскать эту Уайтлегг, – объявил он с возмущением.

– И я с тобой? – спросил Найджел.

– Нет, спасибо, Найджел. Это будет деликатная, конфиденциальная встреча, чтобы вкрасться в доверие. Занятие, мало подходящее человеку вроде тебя, с твоим искренним и открытым темпераментом спортсмена.

Найджел сердито смотрел в спину удаляющемуся Фену.

* * *

Фен в конце концов нашел Джин Уайтлегг в Зеленой комнате, где она сидела в одиночестве, весьма рассеянно почитывая экземпляр «Метромании». Представляясь ей, Фен отметил, что ее мысли витают где-то далеко, и это было видно невооруженным глазом. Он рассматривал ее с любопытством, как окончательное звено в короткой цепи побуждений и страстей, приведших к убийству Изольды. Она была простовата, но не лишена привлекательности, тиха, но ни в коем случае не безлика, деятельна, но немного помешана на искусстве. Ее мягкие каштановые волосы, слабо поблескивающие в утреннем свете, вились за ушами. Губы аккуратно накрашены. На ней было простое голубое платьице, скроенное на женщину, понимающую, что ей нет нужды скрывать очертания своей фигуры. Фен некоторое время любовался ее естественной, неброской грацией, с сожалением подумав, что она могла бы тратить свою жизнь на что-то лучшее, чем исполнение механической работы в театре.

– Вы должны простить меня за беспокойство, – сказал он, – тем более что инспектор уже посетил вас сегодня утром.

Осторожно обозначив интеллектуальное превосходство, он продолжил:

– Но, откровенно говоря, я не думаю, что он хорошо себе представляет дальнейшие действия. И, кроме того, я испытываю ненасытное любопытство к подобным вопросам. Как Уэбстер[145], я «смертью одержим». – Он вставил эту аллюзию специально и с интересом наблюдал, какова будет реакция.

Джин улыбнулась.

– «Под кожей – череп», – сказала она. – Я и сама немного помешана на смерти. – Ее голос вдруг зазвучал настороженно. – Спрашивайте все, что хотите.

– Прежде всего: вы вынесли пистолет из комнаты капитана Грэма?

Ему показалось, что в ее глазах промелькнуло облегчение.

– Да, – сказала она. – Я вернулась, чтобы одолжить его, обнаружила, что капитан уже пошел спать и… Ну, ладно, боюсь, я попросту его взяла. Я думала, что поставлю его в известность, но была безнадежно занята, и до этого как-то не дошли руки.

– И вы, конечно, взяли его, потому что хотели использовать как реквизит в «Метромании»?

Джин энергически закивала.

– Да, вы правы, его использовали в последнем акте. У нас были реквизитные пистолеты, конечно, но все они ушли в помощь фронту, и нам сказали, что мы можем брать все необходимое в местной полиции.

– Почему же вы этого не сделали?

– Это может показаться смешным, но, понимаете, мы уже раньше один у них взяли и… и потеряли его.

– Потеряли?

Джин сделала беспомощный жест.

– Он просто исчез в конце недели. Такое случается с предметами в реквизитной. Если его никто не унес, то он может быть закопан в куче другого реквизита, и его невозможно найти. Ну, так или иначе, в результате полиция относится к нам, мягко говоря, неблагосклонно, и у меня просто не хватило духу к ним обратиться. На самом деле, – добавила она в приступе откровенности, – я не надеялась, что Питер Грэм одолжит мне пистолет. Поэтому просто взяла его.

Фен, казалось, прикинул в уме моральную оправданность такого поступка.

– Довольно рискованно, вы не находите? – мягко произнес он.

– Ну, Роберт хотел, чтобы пистолет был у нас к утру четверга. Он так сказал мне на вечеринке. Я думала, что мы, в конце концов, немножко им попользуемся…

– А затем он, разумеется, исчез. Где вы его оставили?

– В реквизитной.

– Кто-нибудь мог туда войти?

– Да кто угодно. В какой-то момент поздно вечером в четверг он просто испарился…

– И с ним вместе, сдается мне, кое-что еще? – И Фен назвал эту пропажу.

Джин с недоверием воззрилась на него.

– Как вы узнали? – спросила она. В ее глазах на мгновение промелькнул панический ужас.

– Это было бы очень удобно. Надо думать, патроны вы не тронули? Они ведь были не нужны вам.

Она отрицательно покачала головой.

– Где они были, когда вы взяли пистолет? – продолжал напирать Фен.

– Я… Я, честно, не помню.

– Может быть, они исчезли в какой-то момент во время вечеринки?

– Да, вероятно.

Фен кивнул, по-видимому, удовлетворенный таким ответом.

– Так я и думал, – сказал он. – Да и то, что они там вообще были, подтверждается лишь случайно оброненной репликой капитана Грэма.

Он замолк ненадолго, а затем спросил:

– А теперь, может быть, вы мне расскажете, куда ходили вчера вечером – честно, а не как полиции?

Она побледнела.

– Я сказала полиции правду. Я не убивала Изольду. Я весь вечер провела в своей комнате в колледже.

– Думаю, это не так, – произнес Фен.

Ее глаза наполнились слезами.

– Поверьте, мистер Фен, это правда! Я не убивала Изольду.

Фен был несколько смущен.

– Я, собственно, не говорил, что это вы. В любом случае мне настолько хорошо все известно об этом деле, что ваши уверения теперь не имеют никакого значения. Просто я люблю все раскладывать по полочкам.

– Вы знаете, кто это сделал? – Она наклонилась вперед, и у нее на мгновение пресекся голос.

Фен кивнул в ожидании неизбежного вопроса.

– Вам обязательно рассказывать об этом полиции? То есть…

Фен вздохнул.

– Честное слово, – сказал он, – вы – то ли самые милосердные, то ли самые безнравственные люди, которых я видел на своем веку. Все вы, как один, хотите замолчать это дело. Меня это страшно обескураживает.

Джин встала и принялась шагать по комнате.

– Ну, так что же? – спросила она.

– Об этом, – ответил Фен, – я еще должен поразмыслить. Вы, простите мне такие слова, плохо умеете врать, мисс Уайтлегг. Но, с другой стороны, ловких притворщиков в этом деле не наблюдается вовсе. От начала до конца, – он внимательно посмотрел на нее, – все оказалось неумелой путаницей, зачинщика которой видно за версту. Это наводит тоску. Никакой битвы умов. Это было легкой победой, и, как все легкие победы, она оставила у меня неприятный привкус. Может быть, именно поэтому мне так не хочется выдавать беднягу – атавистический пережиток кодекса чести. Слишком уж просто одержать верх над второсортными мозгами.

Джин повернулась к нему. Ее глаза горели гневом.

– А вам не приходило в голову, – воскликнула она, – что тот, кто это сделал, мог просто не придавать значения притворству и всем этим до мелочи проработанным интеллектуальным задачкам, которые вам приносят столько удовольствия?

– Мне это приходило в голову, – холодно ответил Фен, – и сначала, думаю, этот человек так и был настроен. На мысль об этом наводит то, насколько мало он старался быть осторожным. Однако, когда дело дошло собственно до убийства, этот человек в последний момент решил создать криптограмму, и, как все импровизированные криптограммы, эту до отвращения просто было решить. – Он встал. – Спасибо, мисс Уайтлегг. Вы, сами того не желая, дали мне в высшей степени полезные сведения.

На лице Джин внезапно отразились беспомощность и озадаченность.

– Я… я…

– Я не собираюсь играть перед вами роль сурового дядюшки, – мягко сказал Фен, – да и вы, несомненно, сами готовы нести ответственность за свои действия. Но я должен вас предупредить со всей откровенностью: игра окончена. Не предлагаю вам идти в полицию, но даю время до утра понедельника, чтобы прийти ко мне.

Она молчала.

– Скажу как на духу, дитя мое, что прекрасно понимаю, как это будет трудно. Переборите себя.

Он повернулся к выходу, но на ходу добавил:

– Кстати, что вы сейчас читали?

Она беспомощно уставилась на него.

– Готовилась к «грейтс»[146] по греческим и латинским авторам.

Фен кивнул.

– Теперь я вас покидаю. Подумайте над моим предложением. Если вы не сделаете так, как я сказал, то предупреждаю: вы можете подвергнуть опасности жизнь другого человека.

Он развернулся и вышел.

Найджел уже несколько проголодался. Его мысли блуждали, то и дело удаляясь от сцены в сторону забрезжившего ленча, тем более что его неожиданно осенило: наблюдение за репетициями может испортить все впечатление от предстоявшей в понедельник премьеры. Видимо, это мнение разделяло и Божественное провидение, внезапно воздвигшее между ним и «Метроманией» барьер в виде противопожарного занавеса – тяжелой конструкции, которая, резко опустившись, чуть не ударила по голове Клайва, этого нежного супруга. Тот вовремя отпрыгнул, выругавшись.

Найджел только успел прочитать начертанные на занавесе сведения, что в случае пожара весь театр можно эвакуировать за три минуты, как раздался разъяренный вопль Роберта, сидевшего где-то позади него. Этот ничего доброго не суливший звук, по-видимому, возымел должный эффект, и противопожарный занавес поднялся опять, открывая взору маленькую, растерянную кучку людей на сцене. Они в замешательстве смотрели на балкон осветителя, где находилось управление этим занавесом. Сумбурная дискуссия, кто за это отвечает, продолжалась до возвращения Фена.

– Allons[147], – сказал он. – Нам здесь больше делать нечего.

Они покинули репетицию, где суматоха все никак не могла улечься.

Когда они зашагали по направлению к «Булаве и Скипетру», Фен тяжело вздохнул.

– Я запугивал ее, – сказал он, – совсем не по-джентльменски. – И вкратце поведал Найджелу о своем разговоре с Джин. Найджел казался озадаченным.

– Ну, – спросил он, – и что?

– Мое предположение подтвердилось. Нам осталась самая малость. Для порядка мы должны сделать еще одну вещь: обыскать комнату Феллоуза, хотя я не особенно надеюсь найти там что-нибудь.

– Ты имеешь в виду то, что искала там Изольда?

– Найджел, – произнес Фен с нескрываемым сарказмом, – ты блестящий ученик. Мы еще сделаем из тебя сыщика!

– У меня нет никакого желания становиться сыщиком, – раздраженно ответил тот.

– Должен признаться, – заметил Фен, – что в случаях вроде нынешнего это – крайне неприятная работа. Скажи честно, Найджел: что мне делать? Признаюсь, инстинкт добропорядочного гражданина велит мне передать мои результаты полиции, как я и делал в других случаях. Но здесь нечто иное: Роберт – великий драматург; Рэйчел – отличная актриса; Николас, когда ему удается собраться, умница, каких мало; Феллоуз – блестящий органист; Шейла Макгоу – хороший режиссер, а Джин Уайтлегг – просто на редкость славный человек. Изольда была совсем не такой, и мне не хочется, чтобы кто-то из них попал из-за нее в бездушные жернова судебной экспертизы при моем участии. Если бы только полиция обладала здравым смыслом! Но их профессия – ловить и убивать людей, и подобные соображения не имеют для них значения. Однако они упорно настаивают на идее самоубийства, и только мое вмешательство может их остановить.

– Смотря как, – медленно произнес Найджел. – Считаешь ли ты, что убийца может снова начать действовать?

– Другое убийство? Сомневаюсь, хотя несколько минут назад воспользовался этим опасением как наживкой.

– Тогда, – сказал Найджел с внезапным воодушевлением, – думаю, тебе следует прочитать «Тассо» Гёте[148]. В некотором смысле – это исследование, как далеко по пути демонстративного неповиновения обществу может завести артистический темперамент.

– Дорогой Найджел, произведение формулирует проблему, но никогда не приближается к ее решению. Я склоняюсь, видите ли, к обывательскому взгляду, что очень много чепухи накручено вокруг так называемого артистического темперамента. Множество величайших художников были лишены его напрочь, или, скорей, у них хватало изобретательности для удовлетворения своих лежащих вне понятий добра и зла наклонностей sub rosa[149], не вызывая общественного возмущения. Артистический темперамент слишком часто – всего лишь оправдание недостатка ответственности – vide[150] оплакиваемую нами Изольду. Юбка, – добавил он мрачно, – каких мало видел свет.

– Дорогой Джервейс, если тебе необходимо употреблять эти ужасные американизмы, ради бога, употребляй их правильно. Почитал бы ты Менкена[151], что ли. «Юбка» – вульгаризм, обозначающий любую женщину.

Фена, казалось, повергло в задумчивость это замечание, но, как выяснилось, думал он о другом:

– Полагаю, я предложил Хелен наилучший из возможных выходов: краткое и лаконичное предупреждение кое-кому – совет смыться отсюда. Беда в том, что мы все в Оксфорде так чертовски интеллектуальны, – сказал он раздраженно. – Факт убийства, вызывающий немедленную инстинктивную реакцию самосохранения у людей попроще, должен дойти до животной части нашей души через плотный барьер софизмов; в данном случае это, видимо, даже не было проделано – он просто отскочил от этого барьера. И все-таки убийство остается убийством, как бы там ни было («и, лежа, тлеть в стеснении холодном»[152], – подумал Найджел), – и от этого никуда не деться. Молитва и медитация, вероятно, единственное, что мне остается; вот что значит иметь совесть. И ведь подумать только! Всего несколько дней назад я предвкушал какое-нибудь приятное, чистенькое незамысловатое убийство! Ты знаешь, на чем держится это дело, Найджел? Секс – «зверь рыкающий». Вот где корень и начало всего. А это в конце концов сводится к совокуплению обезьян в вольере Уилкса.

– Ты имеешь в виду, что убийство произошло, потому что люди отнеслись к сексу слишком серьезно?

– Нет, – ответил Фен не без иронии, – это случилось, потому что кто-то не отнесся к нему по-настоящему серьезно.

– Я думал, вы не считаете секс достаточным мотивом для убийства?

– Я тоже так думал. Но секс все равно кроется в основе этого дела. Я объясню позже, Найджел; что бы ни случилось, ты об этом обязательно узнаешь. И боже упаси нас, – сказал он более веселым тоном, – облекать эту жуткую историю в тяжелые покровы моралистического символизма. Зверь рыкающий – поэтический образ, его на самом деле не существует.

Они дошли до гостиницы, погрузившись в молчание, и Фен сразу же направился к конторке привратника. Худой, внушающий доверие пожилой мужчина встретил его улыбкой.

– Ну что, сэр, – сказал он, – как продвигается расследование, осмелюсь спросить?

– О! – воскликнул Фен. – Сдается, вы могли бы немного помочь мне в этом, Ридли. Кстати, а как вы узнали об этом? Надо думать, твоя братия, эти бандиты, – разгневанно обратился он к Найджелу, – добрались наконец?

– Все из утренних новостей, – подтвердил привратник, похлопывая по свежей газете, лежащей перед ним, – должен сказать, тут нет ничего, кроме сухих фактов. В местных – немного побольше, но все пустая болтовня. – В его голосе послышалось презрение. – Какой ужас – такая молоденькая девушка; хоть в ней и было что-то от Иезавели, простите за вольность.

Фен был заметно ошарашен этой библейской аллюзией.

– А скажите-ка мне, Ридли, считаете ли вы, что, если убит совершенно неприятный человек, убийца заслуживает того, чтобы выйти сухим из воды?

Привратник задумался.

– Я так не считаю, сэр, вовсе нет. Есть масса способов управляться с неприятными людьми, кроме убийства.

Фен обернулся к Найджелу.

– Вот видишь?

– Я понимаю так, сэр, что это не было самоубийством? – спросил привратник.

– Это-то мы и пытаемся выяснить, – сказал Фен, – а вы мне можете помочь. Молодая леди заходила сюда прошлым вечером?

– Да, сэр. Примерно без двадцати пяти или без двадцати минут восемь, кажется. Она попросила телефонный справочник Лондона, позвонила из кабинки вон там и сразу же ушла.

– Не заметили ли вы на ней каких-нибудь ювелирных украшений?

– Забавно, что вы задали такой вопрос, сэр, потому что я как раз размышлял, пока она искала номер в справочнике, насколько меньше украшений носят молодые женщины в наши дни, чем тридцать лет назад. Ни кольца, ни ожерелья, ни браслета, ни даже брошки.

– Вы уверены?

– Абсолютно, сэр. Я специально отметил.

– И это, – сказал Фен, когда они пошли обратно, – окончательно исключает возможность, что Изольда сама взяла кольцо. И, между прочим, ставит точку в моем расследовании.

– И все благодаря интуиции!

Фен смутился.

– Ну, – осторожно сказал он, – не совсем так. На самом деле у меня не было случая применить ее. У тебя имелись те же факты, более того, многие из них поступили к тебе из первых рук. Словом, тебе дали все необходимое. Ответь мне честно: ты все еще не знаешь, что бы это значило?

Найджел отрицательно покачал головой.

– Ни малейшего представления. Одна надежда – на воскрешение из мертвых; а до тех пор мне придется оставаться в полном неведении.

Фен бросил на него суровый взгляд.

– Твоя кошмарная профессия уже успела оказать свое отупляющее влияние на твои, некогда подававшие надежды, хотя и не особенно выдающиеся мозги. Ну, все равно, на сегодня достаточно. Расстаюсь с тобой до завтрашней вечерни. У меня скопилась страшная куча работ с «коллекшнз» для проверки, кроме того, я должен подготовиться к лекции об Уильяме Данбаре, mort à Flodden[153]. – Он прошел к двери и обернулся, весело помахав на прощанье. – Сосредоточься, – сказал он. – В конце концов решение придет.

Через минуту его уже не было.

Глава 12

Виньетки

Жизнь брачная одна лишь хороша,

Иная же не стоит и гроша.

Чосер[154]

В субботу вечером после показа театр был отдан в руки технических специалистов. Пока труппа переодевалась и снимала грим, старые декорации разобрали. В воскресенье утром совместными усилиями декораторов, театральных художников, рабочих сцены, менеджеров и электриков стали воздвигаться новые. Актеры и актрисы тем временем часами валялись в постели, читали, гуляли или пропускали стаканчик – кому что нравилось. Кое-кто из них – редкий случай! – даже просматривал свою роль, готовясь к вечерней костюмированной репетиции. Это была интерлюдия затишья перед кульминацией напряжения в понедельник вечером, и перед другой кульминацией, более серьезной и куда менее приятной.

Дональд и Джин гуляли в университетских парках[155]. Прошедший вчера дождь уступил место холодному бодрящему осеннему солнечному свету. Колокола молчали, но в церквях и часовнях Оксфорда к богослужению готовились различными способами – в Армии спасения его предварял блеск начищенных духовых инструментов, в Высокой церкви[156] были ладан и облачения, а между этими двумя крайними точками пролегал ряд самых разных конфессиональных вариаций, продуманных до мелочей и самую чуточку смешных. Оксфорд сохраняет кое-какие исчезающие пережитки тех времен, когда он был одним из христианских центров Европы. Мальчики из хора в мантиях и квадратных академических шапочках непринужденно шагают по улицам; органисты тайком размышляют о будущих регистровках, которые они используют при аккомпанементе псалмам (в то время как их поклонники предполагают, что они импровизируют); певчие откладывают на потом свои будничные дела; студенты, назначенные проводить занятия, бродят тут и там, наводя справки о произношении еврейских имен собственных посложнее; священники вынашивают краткие интеллектуальные проповеди; доны готовы отдать дань почитания божественному.

Некоторое время Дональд и Джин шли молча, оба испытывали неловкость и немного стыдились. Затем Дональд сказал:

– Кажется, я вел себя как круглый дурак. Сначала сходил с ума из-за этой девушки… Потом наврал с три короба про то, что делал во время убийства. Но ты ведь знаешь, почему я так поступил?

Джин ласково посмотрела на него.

– Да, – кивнула она, – мне кажется, знаю. Но на самом деле этого и не требовалось.

– Джин, – сказал он, – значит, ты этого не делала?..

– Милый, как ужасно с твоей стороны подозревать такое. Зачем мне это?

– Выходит, я сделал слишком поспешные выводы… Как глупо. Ты знаешь, я был немного не в себе последние несколько месяцев.

Она тихо спросила:

– Ты правда любил ее, Дональд?

– Нет. – И, после недолгого колебания, добавил: – То есть… Не думаю, что любил. Наверное, меня влекла ее первобытная притягательность. Сколько бы ни было на свете Елен Прекрасных всего мира, а мужчины всегда будут волочиться за продавщицами. В нынешних обстоятельствах довольно дерзко с моей стороны говорить об этом – но, мне кажется, я люблю тебя.

– О, Дональд! Какой же ты милый.

– Нет. Я вел себя более чем отвратительно.

– Я тоже. Если бы у меня было хоть на йоту больше здравого смысла, я бы поняла, что это с твоей стороны всего лишь слепое увлечение. Теперь, – ее лицо омрачилось, – слишком поздно.

Дональд выглядел смущенно; он с идиотским видом тыкал опавший лист металлическим наконечником своей трости.

– Нет, – медленно промолвил он, – не слишком поздно. Разве ты не видишь, как ее смерть все очистила? Она опять свела нас с тобой, и Рэйчел с Робертом – вся атмосфера стала лучше, и, кажется, нет никого, кто бы не выиграл от этого.

Джин сокрушенно ответила:

– Кто-то убил ее. Кто же?

– Что бы ни говорил Фен, думаю, это было самоубийство, и я слышал, что полиция того же мнения. Дай бог, чтобы они оказались правы. Если бы только на этом все и закончилось – какое было бы облегчение!

– Боюсь, Фен знает, что делает. Меня с ума сводит, что все оказалось в его руках. Он хотел, чтобы я проговорилась…

Дональд бросил на нее быстрый взгляд.

– Проговорилась о чем?

Она насторожилась:

– Ты же знаешь…

Он кивнул, затем остановился и, повернувшись, положил руки ей на плечи.

– Джин, – сказал он, – я решился. Как только окончится этот семестр, я пойду добровольцем в ВВС. Все равно там собрались чуть ли не все органисты страны. А ты тем временем закончишь свои дела здесь, и – ну, как только я получу патент на офицерское звание[157], я бы хотел, чтобы ты вышла за меня замуж.

Она засмеялась – коротким счастливым смехом.

– О, Дональд, как это было бы прекрасно! Я брошу театр и буду вести для тебя хозяйство. Мне кажется, что только этого я на самом деле всегда и хотела. – Она смотрела на него некоторое время полными слез глазами. Они поцеловались.

Откуда-то из зачарованного тумана послышался бой часов. Дональд вздрогнул.

– Боже, – сказал он, – утреня через четверть часа. – Он взял ее за руку. – Пойдем, дорогая. Я сыграю полный хорал в честь нашей свадьбы – «Пусть светлый Серафим»[158] для антема[159] – и найму хор собора Святого Павла, чтобы он спел его.

* * *

– Совершенно непонятно, – говорил Николас некой блондинке, – зачем это людям в наши дни жениться. Доводы в пользу этого, приводимые Церковью Христовой на земле, стали, благодаря достижениям науки, ни с чем не сообразными. Хотя мне нравится наблюдать, как снизились церковные стандарты. Сначала образцом добродетели считалось полное целомудрие, а брак был отступлением от него. Теперь стандарт добродетели – брак, а любовь вне брака – отступление от образца. В наши дни никто всерьез не воспринимает слабость, которая подразумевается словами: «Те, кто не наделен даром воздержания»[160], – вздохнул он. – Очень жаль, что в наши дни никто ни в грош не ставит целомудрие; даже церковь забыла о нем, наряду с чином покаяния[161] и прочими затруднительными и неудобными частями ее ритуалов. – Он снисходительно улыбнулся. – Конечно, в браке есть свои преимущества: он хотя бы освобождает от утомительного и снижающего половое влечение процесса ухаживания.

– Ох, не умничай, Ник, – с отвращением сказала блондинка.

– Наоборот: я пытался снизить свою речь до понятного тебе уровня. Хочешь еще выпить?

– Нет, спасибо. – Блондинка скрестила весьма привлекательные ноги и тщательно оправила на них юбку. – Расскажи мне, пожалуйста, об убийстве. Хочу все про него знать!

Ник недовольно фыркнул.

– Я по горло сыт этим убийством и до конца жизни не хочу слышать о нем ни слова.

– Ну, а я – хочу, – настаивала блондинка. – Они знают, кто это сделал?

Николас помрачнел.

– Фен думает, что знает, – ответил он. – Мне известно, что в других случаях он был прав, но я не верю в непогрешимость сыщиков.

Блондинка не унималась.

– Если он говорит, что знает, поверь мне, так и есть. Я следила за всеми делами, которые он расследовал, и Фен никогда не ошибался.

– Что ж, в таком случае, надеюсь, он будет хранить молчание. Вот и все.

– То есть ты не хочешь, чтобы убийца был арестован? Хорошенькое дело! – возмутилась блондинка. – Убивать девушек и выходить сухими из воды!

– С некоторыми девушками, – сурово возразил Николас, – похоже, ничего другого не остается.

– Как ты думаешь, кто это сделал?

– Как я думаю? Помилуй, душа моя, откуда мне знать! Может быть, я сам сделал это в момент умопомрачения.

Блондинка проявила подобающую случаю тревогу.

– Нет, ну, правда! – взволнованно проговорила она.

– У многих были на то причины, и, похоже, так или иначе в этом можно обвинить полгорода. Джин Уайтлегг взяла пистолет, Шейле Макгоу принадлежит кольцо, найденное на руке убитой, Дональд и Роберт Уорнер были поблизости, когда это случилось, а у Хелен и Рэйчел нет алиби. Лично я голосую за кандидатуру Хелен. У нее единственный реальный мотив – деньги. И Фен так и бегал за ней с выпученными глазами, высунув язык. Он всегда особенно любезен со своими убийцами, пока их не арестуют. Да, я считаю, что это явно Хелен, она как раз из таких сентиментальных, невежественных девиц, способных на столь примитивный поступок.

– Зелен виноград, – заметила блондинка, проявив незаурядную проницательность. – Она ведь последнее время встречалась с этим красивым молодым журналистом, да?

Николас криво ухмыльнулся.

– Скажешь тоже. Уж если это твой идеал мужской красоты…

– Хорошо, Мефистофель, – сердито прервала его блондинка, – знаем-знаем. Все, что не похоже на твой инфернальный байронический шарм, предается анафеме. Можешь взять мне еще выпить, если хочешь. Я собираюсь хорошенько обобрать тебя этим утром.

Николас неохотно встал.

– Временами, – сказал он, – мне хочется, чтобы комментарии Тимона в адрес Фрины и Тимандры[162] были бы чуть более тонкими и не столь неприкрыто оскорбительными. Как бы они пригодились!

* * *

Роберт и Рэйчел ходили кругами по дорожке Эддисона, чуть поодаль виднелся Модлен-колледж во всей своей нежной, чистой, женственной красоте.

– Ты волнуешься насчет завтра? – спросила Рэйчел.

– Да не то чтобы нервничаю, просто немного взвинчен. Я думаю, спектакль получится хорошим. Труппа сыгралась великолепно, ну, а ты, моя дорогая, для режиссера – настоящий дар небес.

– Благодарю вас, сэр, – шутливо ответила она.

– Первый спектакль, – сказал Роберт. – Смехотворное брожение личного тщеславия. «Вот он я, великолепный мистер Уорнер, пытающийся пустить вам пыль в глаза вместе с шайкой актеров и актрис», – вот и все, к чему это сводится на самом деле. Помню первую пьесу, которую я поставил в двадцать один год – в маленьком театральном клубе в Лондоне, когда был пробивающимся, третьестепенным актером в репертуарном театре. Боже, как это меня вдохновляло! Я расхаживал с таким видом, будто всю жизнь только и ставил спектакли, и лелеял невероятные мечты, что моя пьеса когда-нибудь год продержится в Уэст-Энде. Мечты эти, должен признать, так и не сбылись.

– А я вспоминаю свою первую роль в Лондоне – очень вульгарную Елену в «Троиле»[163]. Я воображала, как все критики дадут лестные отзывы об этой маленькой роли: «Следовало бы особо отметить мисс Рэйчел Уэст, сумевшую создать блестящую миниатюру из этой отрицательной роли», – но никто из них так и не сказал обо мне ни слова.

Роберт окинул ее насмешливым взглядом:

– Вот видишь, все это – и вправду тщеславие. Костальс в романе Монтерлана[164] – квинтэссенция одного из типов художника – самодовольный, инфантильный, бессердечный эгоист. Быть разорванным на кусочки – вот все, чего я заслуживаю.

Она рассмеялась и взяла его за руку:

– О, нет, мой дорогой Роберт, не напрашивайся на комплименты. Я не собираюсь тешить твое тщеславие.

Он вздохнул.

– Как хорошо ты меня знаешь, дорогая.

– После – после скольких? – да, после пяти лет должна бы.

– Рэйчел, – вдруг сказал он, – как бы ты посмотрела на то, чтобы выйти за меня замуж?

Она остановилась и взглянула на него в изумлении.

– Роберт, милый, что это на тебя нашло? Неужели запоздалая забота о моей репутации? Предупреждаю: если заговоришь об этом опять, поймаю тебя на слове.

Теперь пришла его очередь удивляться.

– Ты хочешь сказать, что была бы согласна?

– Почему такое удивление? Как всякая женщина, я всегда хотела выйти замуж, только вот ты не хочешь, а любой другой был бы для меня невыносим…

– Ты понимаешь, что это повлечет за собой множество утомительных сплетен? Об ожидании новорожденного и тому подобное?

– Ничего не поделаешь. Если люди хотят сплетничать, пусть их…

Он усадил ее на скамейку с видом на реку.

– Уже давно, – сказал он, – мне хочется постоянства. Страшно утомительно все время держать оборону против общественных условностей.

– Это делает твой комплимент немного менее лестным.

Он усмехнулся.

– Прости. Я не так выразился. Думаю, это был бы довольно хороший брак. А тебе как кажется? Что-то вроде спокойных, постоянных отношений. Мы достаточно хорошо знакомы, чтобы уважать сумасбродства и мании друг друга. – Он задумался. – Может быть, у меня развивается помешательство на браке, как у Просперо[165]…

Она взяла его за руку.

– Убийство Изольды как-нибудь повлияло на твое решение?

– Что ж, может быть, немного и повлияло. Наглядный урок того, как омерзителен беспорядочный секс.

– Роберт, – ее голос звучал серьезно, – что теперь будет с этим делом – я имею в виду убийство? Как тебе кажется: Фен действительно знает, кто это сделал?

Он пожал плечами.

– Думаю, да. Как бы то ни было, надеюсь, он сохранит это в секрете до послезавтрашнего вечера.

– Не лучше ли, чтобы это выяснилось, а не висело над нами?

– Моя дорогая, в этом случае убийцей может оказаться один из нашей труппы – ты или даже я, если уж на то пошло. Будь это Дональд или Ник – было бы не так уж важно. Но, сдается мне, он вообще не собирается ничего предпринимать насчет этого дела.

* * *

– Да, так как же ты намерен поступить с этим, Джервейс? – спросила миссис Фен.

Фен рассеянно поймал мяч, запущенный в него неуверенной ручонкой маленького сына, и бросил его обратно.

– Не спрашивай меня, – сказал он. – Меня уже тошнит от всего этого.

– Много толку – все время твердить одно и то же! – рассудительно заметила миссис Фен, спасая клубок шерсти от кошки. – Нет, ты должен наконец принять какое-то решение.

– Хорошо, посоветуй.

– Как я могу что-то советовать, если не знаю, кто это сделал.

Джервейс Фен сказал ей.

– О… – Миссис Фен отложила вязанье и мягко добавила: – Как это странно…

– Да, не правда ли? Никто не мог ожидать такого.

– Не буду спрашивать тебя, отчего да почему, – сказала миссис Фен. – Не сомневаюсь, я все узнаю рано или поздно. Но, может быть, ты хотя бы намекнешь.

– Я думал об этом. Но тебе не кажется, что, как бы я ни поступил, это останется на моей совести до конца моих дней.

– Чепуха, Джервейс. Ты преувеличиваешь. В любом случае ты забудешь об этом через три месяца. Кроме того, совестливый детектив смешон. Если ты собираешься разводить всю эту канитель и дальше, не стоит вообще вмешиваться в подобные дела.

Фен отреагировал на это проявление женского здравого смысла в характерной мужской манере.

– Ты самая черствая из всех, – заявил он. – Все черствые. Советуют мне читать «Тассо». – Он представил себе ужасное, чреватое серьезными последствиями преследование. – Вот я и стою перед рогами корнелевской дилеммы[166] – разрываюсь между долгом и чувством. – Он запнулся, забыв, о чем говорил, и ухватился за последнее, что смог вспомнить: – Кстати, почему у дилеммы рога?[167] Это что-то вроде коровы?

Миссис Фен проигнорировала это отступление от темы.

– И подумать только, – проговорила она, – что я никогда даже отдаленно не подозревала. Кстати, мистер Уорнер читал мне лекцию об убийстве, когда ты был внизу. По его мнению, убийца вошел через западный дворик.

– Да? – откликнулся Фен. – Как проницательно с его стороны.

– Насколько могу судить, это невозможно, и я ему об этом сказала. Он, казалось, очень огорчился.

– Думаю, это только из вежливости. Он на самом деле искренне не заинтересован в расследовании. И неудивительно, когда у него премьера в понедельник вечером.

– Хорошая пьеса?

– Блестящая. Немного в традициях сатиры Джонсона.

Миссис Фен демонстративно передернула плечами.

– Мне никогда не нравился «Вольпоне»[168]. Жестокая, гротескная вещь.

Фен фыркнул.

– Все хорошие сатиры жестоки и гротескны. Джон, – обратился он к своему отпрыску, – нельзя хватать кошку за хвост и окунать ее в пруд. Это жестоко.

– Ну, в любом случае, – сказала миссис Фен, – я не пойду ее смотреть.

– Ты не сможешь посмотреть ее, – грубо отрезал Фен. – «Занято! Занято! Мест нет!» – Фразеология наиболее омерзительно-агрессивных созданий «Алисы» имела тенденцию незаметно проникать в его речь[169].

– Тогда с кем ты идешь?

– С Найджелом и сэром Ричардом.

– Найджел – приятный мальчик, – задумчиво произнесла миссис Фен. – Кажется, ты говорил, что он встречается с Хелен?

– Не сомневаюсь, что он шатается где-то с ней сейчас, – мрачно сказал Фен. – Во всяком случае, он одолжил у меня велосипед. Надеюсь, он с ним бережен. Все так беспечны!

Велосипед Фена представлял собой стойкую конструкцию, явно сделанную из чугуна. Найджел, тащившийся на нем вниз по Уолтон-стрит вслед за Хелен, не в первый раз сетовал на аскетическое равнодушие Фена к научному прогрессу. Но как только они добрались до дороги вдоль канала, ехать стало легче, и они довольно весело покатили к месту назначения, к «Форели»[170].

– Хотел бы я, – сказал Найджел, запыхавшись, – чтобы ты не воображала, будто участвуешь в велосипедных гонках.

Хелен, обернувшись через плечо, усмехнулась.

– Хорошо, копуша ты эдакий! – прокричала она и сбавила скорость, чтобы он поравнялся с ней. – Честно говоря, моя совесть не дает мне покоя из-за этого путешествия. Только позавчера убили Изольду, а я здесь разъезжаю на велосипеде по Оксфорду в красных вельветовых брюках. Все проходившие мимо при виде меня были шокированы до глубины души.

– Это из-за брюк, – весьма справедливо заметил Найджел, – а не из-за твоего не подобающего сестре поведения. Интересно, Фен когда-нибудь смазывает этот драндулет? – прибавил он, видимо, в поисках хоть каких-то следов этой деятельности.

– Осторожно! – сказала Хелен. – Еще чуть-чуть, и ты свалишься в воду.

Найджел изменил направление, по мере сил не теряя чувства собственного достоинства.

– Не буду разговаривать, пока мы не приедем. Это слишком утомительно. Затем выпьем – и не по одной! – и устроим ленч где-нибудь в лугах поблизости. Когда тебе надо вернуться на твою костюмированную репетицию?

– Я должна быть в театре к половине шестого.

– У меня вечерня в шесть, так что мы как раз успеем.

Они поехали дальше, наслаждаясь ароматом чистого воздуха и наблюдая за рискованными маневрами двух студентов на парусной лодке.

В «Форели» они наткнулись на Шейлу Макгоу с разношерстной компанией.

– Хэлло, – сказала она, помахав им рукой. – Вы тоже воспользовались случаем смыться из Оксфорда? Со всеми этими полицейскими и прочим он становится непригодным для проживания.

– Не говори нам о полицейских, – попросил Найджел. – Мы, как солдаты иностранного легиона, уехали, ища забвения.

* * *

Они устроили ленч на берегу маленького причудливо извивавшегося ручейка, сквозь воду которого просвечивало илистое дно. Съели сандвичи, помидоры и яблоки, и Хелен, приподнявшись на локте, заметила:

– Удивительно, какой твердой бывает земля.

– Не снимай плащ, глупышка, – предупредил Найджел. – Трава сырая после вчерашнего дождя. Есть еще помидор?

– Ты уже съел четыре.

– Я просил помидор, а не нотацию.

– Я выдаю тебе нотацию взамен помидора. Помидоров больше нет.

– Ох, – вздохнул Найджел, умолкая, и после паузы спросил: – Хелен, ты выйдешь за меня?

– Милый, я надеялась, что ты это скажешь. Нет, не целуй: у меня рот набит.

– И все же – ты согласна?

Хелен задумалась.

– А ты будешь хорошим мужем? – спросила она.

– Нет, – ответил Найджел, – ужасным. Я делаю тебе предложение только потому, что ты только что получила кучу денег.

Она мрачно кивнула.

– А ты будешь вмешиваться в мои профессиональные дела?

– Беспрестанно!

– А как скоро ты хочешь жениться?

Найджел неловко пошевелился.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты пристально разглядывала мое предложение, как будто это отрез бракованного сукна. Ты должна была бы восторженно упасть в мои объятия.

– Я не могу, – жалобно сказала Хелен, – мне мешает вся эта снедь, разложенная тут…

– Ну, ладно, тогда мы отодвинем снедь! – вскричал Найджел, демонстрируя неожиданный прилив энергии, и решительно раскидал еду куда попало. – Voici, ma chere[171].

И заключил ее в объятия.

– Когда мы сможем пожениться, Найджел? – спросила она через некоторое время. – Скоро?

– Так скоро, как ты захочешь, любимая.

– Но ведь должно быть оглашение в церкви, разрешение и все такое?

– На самом деле можно получить специальное разрешение, – сказал Найджел. – Если заплатишь двадцать пять фунтов за специальное разрешение архиепископа, то можешь сколько душе угодно решать про любого священника в стране, живота или смерти он достоин.

– Как мило. – Она уютно устроилась на сгибе его локтя. – Ты прекрасно занимаешься любовью, Найджел.

– Дорогая, разве можно такое говорить! Ничто так разрушительно не кружит голову особям мужского пола. Разумеется, – сказал он, – хоть ты теперь страшно богата, я буду настаивать на том, чтобы тебя содержать.

Хелен возмущенно выпрямилась.

– Еще чего не хватало! Дать пропасть таким деньжищам.

Найджел счастливо вздохнул.

– Я надеялся услышать от тебя подобный ответ, – сообщил он, – но решил сказать то, что предписывают приличия.

Хелен расхохоталась.

– Ты чудовище, – счастливо заявила она. А потом, когда он поцеловал ее, добавила: – Все-таки пленэр – не самое подходящее место для занятий любовью.

– Чепуха, это единственно подходящее место. Вспомни хоть эклоги[172].

– Наверное, Филлида и Коридон[173] были в результате все в синяках.

– В таком случае какое же место больше всего подходит для занятий любовью?

– Постель.

– Хелен! – воскликнул Найджел тоном шокированного человека.

– Дорогой, мы с тобой муж и жена перед Богом, – произнесла она торжественно, – и можем обсуждать между собой такие вещи. – Ее тон вдруг стал удрученным. – Найджел, ты только посмотри, в каком я беспорядке…

– «Мне беспорядочный наряд, – сказал Найджел, – милей на милой во сто крат…»[174]

– Нет, Найджел, вспомни, ты же обещал – никаких елизаветинских стихов. Господи, ну, почему вы, молодые литераторы, без цитаты слова сказать не можете? Перестань, дорогой.

Она обвила руками его шею, и Гэррик, как ему и подобает, утонул в поцелуе.

Они лежали на спине, счастливые и утомленные, и смотрели на облака, пышные, как взбитые сливки, неподвижно застывшие в бледно-голубом небе над ними.

Глава 13

Происшествие на вечерней службе

…на подушке земляной.

Крэшоу[175]

Явившись в Сент-Кристоферс в тот вечер без двадцати шесть, Найджел вдруг задумался о том, что в Джервейсе Фене все-таки было что-то совершенно мальчишеское. Безмятежный, словно херувим, наивный, непоседливый – словом, весь – очарование, он шествовал по жизни, искренне интересуясь незнакомыми ему предметами и людьми, нимало не утрачивая при этом подобающего его положению достоинства в собственной научной области. Его суждения о литературе были тонкими, проницательными и чрезвычайно сложными. Во всех других областях он неизменно прикидывался полным невеждой, всем видом изъявляя страстное желание, чтобы его просветили в этом вопросе. Обыкновенно, впрочем, оказывалось, что он знал гораздо больше о предмете, чем его собеседник, ибо за сорок два года, прошедшие со дня его появления на свет, успел обзавестись систематической и широчайшей начитанностью. Будь эта непосредственность игрой или, напротив, свидетельством умственной отсталости, она могла бы вызывать раздражение, но нет – она была совершенно искренней и происходила от неподдельной интеллектуальной скромности человека, много читавшего и в результате способного представить себе, сколь обширные пласты знаний неизбежно должны остаться ему недоступными. По характеру был он неисправимым романтиком, но весь уклад его жизни оставался строжайше рациональным. Его отношение к людям и событиям не было ни циничным, ни оптимистичным, но чем-то вроде постоянной увлеченности. Плодом этого явилась некая неосознанная аморальность: Фену всегда было настолько интересно, как люди себя ведут и почему именно так поступают, что ему и в голову не приходило давать моральную оценку их поступкам. «Да, все эти метания и сомнения, как быть в связи с убийством Изольды, – думал Найджел, – весьма характерны…»

Он нашел Фена в его комнате, тот заканчивал свои заметки о деле.

– Полиция окончательно постановила, что произошло самоубийство, и вот это, – указал он на маленькую стопку бумаги, – на некоторое время придется отложить. Кстати, – добавил он, – я решил, что делать.

Он передал Найджелу маленький листок почтовой бумаги.

На нем было три слова из сатиры Горация:

Deprendi miserum est[176].

– «Скверно попасться…» – сказал Найджел. – Ну, и что из этого?

– Я опущу это в почтовый ящик сегодня вечером и передам свои заметки в полицию во вторник утром. Это даст е… – то есть убийце, крошечный шанс смыться. Кстати, надеюсь, все останется между нами. Я выяснил – это уголовно наказуемое деяние.

Он весело ухмыльнулся.

– Послушай, но в этом случае, – пробормотал Найджел, – ты действительно считаешь, что умно…

– …Безнадежно глупо, дорогой мой Найджел, – ответил Фен. – Но, так или иначе, я остаюсь хозяином положения. Я всегда могу сказать полицейским, что понял ошибочность моей идеи и так же растерян, как и они, и никто не сможет ничего возразить. Кроме того, если бы мы иногда не встревали в авантюры, жизнь была бы невыносима, – произнес он с таким выражением, будто поднимал на верхушку мачты флаг с черепом и костями.

Найджел хмыкнул, но было то в знак согласия или порицания – осталось непонятным. Фен написал на конверте имя и адрес, вложил листок и запечатал письмо.

– Надо доставить его в почтовое отделение после службы, – сказал он, кладя письмо в карман.

– Тебе не приходило в голову, – спросил Найджел, – что ты можешь подвергнуть опасности жизни множества совершенно невинных людей, толкая убийцу на побег?

На лице Фена внезапно отразилось волнение.

– Я понимаю, – кивнул он. – Это приходило мне в голову. Но я не думаю, что этот человек когда-нибудь еще совершит убийство. Скажи мне, – добавил он, поспешно уводя разговор от щекотливой темы, – ты до сих пор не догадываешься, кто это сделал?

– Я провел прошлую ночь за освященным традицией занятием всех добровольных помощников сыщика – составлял табличку с указанием времени событий того вечера. И, как я и думал, никакого озарения не воспоследовало. В любом случае половина утверждений в этой таблице либо не подкреплены доказательствами, либо вообще недоказуемы, так что нечего было и надеяться на что-то.

Он вынул листок бумаги и передал его Фену.

– Теперь дело за тобой, великий сыщик, – взглянешь на список, постучишь по нему пальцем и скажешь: «Это все объясняет».

– Да, так оно и есть, – согласился Фен. – Что я могу поделать, если ты так туп и ничего не понимаешь. У меня есть такая же табличка, где кое-что подчеркнуто и добавлено несколько замечаний. Посмотри на них снова, дорогой мой мальчик. Неужели ты не видишь: кое-что здесь так и бросается в глаза, словно бородавка на чьей-то лысой голове?

– Нет, не бросается, – растерянно уставился на листок Найджел. Там значилось следующее:

«Начиная с 6.00. Роберт, Рэйчел, Дональд и Николас в баре «Булава и Скипетр»; Изольда – в Брейзноуз-колледже; Хелен – в своей комнате; Шейла и Джин – в своих (три последних пункта – не подтверждены).

6.25. Дональд и Николас уходят из «Булавы и Скипетра», появляются в колледже примерно в 6.30, когда Рэйчел также уходит в кинотеатр (местонахождение которого не установлено).

6.45 (приблизительно). Хелен появляется в театре.

7.10 (приблизительно). Изольда уходит из Брейзноуза.

7.35–7.40. Изольда появляется в «Булаве и Скипетре» и разговаривает по телефону.

7.45. Хелен выходит на сцену. Дональд и Николас переходят в комнату напротив покоев Дональда.

7.50 (приблизительно). Роберт уходит из «Булавы и Скипетра» в колледж (не подтверждено).

7.54 (приблизительно). Изольда появляется в колледже.

7.55. Хелен уходит со сцены.

8.05. Роберт появляется в колледже.

8.21 (приблизительно). Роберт спускается в уборную.

8.24. Раздается выстрел.

8.25. Изольду находят мертвой.

8.45. Хелен опять выступает на сцене.

Джин и Шейла утверждают, что оставались весь вечер в своих комнатах (не подтверждено).

Рэйчел утверждает, что оставалась в кинотеатре до 9.00 (не подтверждено).

Дональд и Николас утверждают, что находились в комнате с 7.45 (не подтверждено).

– Не вижу, чтобы от этого была какая-нибудь польза, – сказал Найджел, – половина показаний может быть ложной.

– Несомненно так оно и есть, – спокойно ответил Фен. – Но как на многое проливают свет все эти «не подтверждено»! Все сразу становится ясным как день. Найджел, – добавил он, покровительственно похлопав его по спине, – скажи-ка мне, кстати, почему ты включил в список Хелен? Ты подозреваешь ее?

– Конечно же, нет. Но так он получается не столь коротким, а то было и вовсе смотреть не на что. Мне бы хотелось точно знать, что это не Хелен.

Фен усмехнулся.

– Нет, конечно, это не Хелен.

– По правде говоря, я только что попросил ее выйти за меня замуж.

Фен впал в восторг – впрочем, имевший свои границы:

– Голубчик мой! – воскликнул он. – Я в восхищении! Мы должны отметить это! Но не сейчас, – добавил он, невольно взглянув на часы. – Нам пора на вечернюю службу.

Он взял стихарь, висевший на спинке стула.

– Эта штуковина, – сказал он, перекидывая стихарь через руку, когда они вышли, – напоминает мне саван.

* * *

Войдя в часовню, Найджел был охвачен приятным чувством, которое обычно овладевает человеком, вернувшимся в знакомое по воспоминаниям место в уверенности, что оно осталось неизменным – и так и оказалось. В общем, в одном он всегда был склонен согласиться с Уилксом: реставрация сделана на славу. Часовня имела опрятный обновленный вид, в то же время не производя впечатления кричащей новизны, и, по счастью, здесь не было и следа того запаха ветхости, который почти всегда чуть заметно присутствует в старых церквях. Витраж, пусть и не из тех, что привлекает ценителей со всех концов страны, представлял собой вполне отрадное зрелище, а гладкие золотые трубы нового органа, поставленного в северной от алтаря части галереи семь лет назад, образовывали завораживающе простой геометрический узор. Место органиста и железная лестница, которой он пользуется для выхода, расположенная внизу ризницы, были укрыты от глаз за большой деревянной украшенной резьбой перегородкой. Над головой органиста было подвешено большое зеркало – средство, при помощи которого он мог видеть, что происходит внизу; из инструмента лились звуки той неуловимо дремотной импровизации, которую органисты, по-видимому, считают верхом возможных стараний, пока не начнется служба.

Фен отправился на места для ученых членов колледжа. Найджел устроился поближе к клиросу. В часовне в этот вечер было малолюдно. Президент колледжа сидел в своих молельных покоях[177], угрюмо поглядывая кругом; кроме него, присутствовало небольшое число студентов и прихожан. Вскоре вошли хористы и священник, и импровизация, прозвучав каскадом быстрых, огненных, как фейерверк, модуляций в ключе первого гимна, прекратилась. Объявили начало мессы. За первой строкой «Ричмонда»[178] последовал великолепный гимн Сэмюэля Джонсона[179]:

Град Божий, елико широко и далеко

Возвысились пределы стен твоих…

Первый раз в жизни Найджела оставил безучастным этот гимн, который он считал одним из лучших образцов религиозной поэзии на английском языке. Когда он, держа ноты, принялся издавать некие неясные подобающие случаю звуки, равномерно, но бессмысленно открывая и закрывая рот (и встревожив одного из младших мальчиков с клироса, уставившегося на него со страхом, смешанным с восхищением), то мысленно перебирал события последних нескольких дней. «Кто убил Изольду Хаскелл?» Роберт Уорнер был наиболее вероятным кандидатом, но как именно он мог бы совершить убийство, оставалось непостижимым. Было ли самоубийство инсценировано до того, как девушку застрелили? Нет, это смехотворное предположение – Изольда позволила бы проделать с собой все потребные для этого дикие манипуляции разве что под гипнозом. Найджел, вспоминая, как полицейский врач показывал, сколь демонстративным был этот способ убийства, сколь жестока сбивающая с ног сила выстрела, подумал, успела ли она увидеть человека, который пришел ее убить, и вдруг осознал, что она должна была, на одно ужасное мгновение, увидеть убийцу. Эти следы пороховых ожогов – ведь ее застрелили в упор, целясь в самую середину лба…

«Дорогие возлюбленные братья, Писание велит нам повсюду…»[180] Найджел поспешно толкнул ногой молитвенный коврик на место и, бухнувшись на колени, кинул быстрый взгляд через проход на Фена. Но профессор, казалось, был погружен в свои мысли. Сиденья для старших членов колледжа были остроумно устроены так, чтобы никто снаружи не мог увидеть, преклонили они колени или нет, и в результате у большинства из них выработалась ленивая и непочтительная привычка – оставаться на скамье во время молитвы и лишь подаваться вперед, облокотившись на пюпитры. Старина Уилкс неподалеку, по всей видимости, погрузился в глубокий сон. Найджел вспомнил его рассказ, услышанный в тот роковой вечер пятницы – неужто всего два дня назад? А казалось, гораздо раньше, словно прошло два года, – и невольно заглянул в церковную прихожую, где Джон Кеттенбург, воинствующий поборник реформации, был затравлен до смерти Ричардом Пегвеллом и его сторонниками. «Cave ne exeat[181]…» – «Не тревожьте дух его». Найджел прогнал эти бесполезные мысли, восхищаясь пением псалма и музыкальностью исполнения; той самой точностью, при которой то удлинение, то сокращение, то искажение гласных может позволить себе только хороший хор. Мальчики пели отлично – даже староста не проявлял столь свойственную всем в его положении наклонность утверждать свой авторитет громкими завываниями. Здесь, ощутил Найджел, Дональд был на своем месте; вне его он беспомощен, неумел в своих делах, глуп в отношениях с людьми; но здесь являл неоспоримое мастерство.

Первые признаки беспокойства появились лишь после того, как Magnificat[182] Дайсона, с ее театральностью и торжественным напряжением всех сил, достигла своего сложнейшего финала. Начать с того, что мальчики казались непривычно невнимательными; они чесали уши, зевали по сторонам, шептались и роняли книги, так что даже взрослые певчие, обыкновенно пользовавшиеся правом дать им хорошего тычка в спину, когда они плохо себя вели, по-видимому, не могли навести порядок. Затем старший стипендиат[183], читавший отрывок из Священного Писания, выронил закладку из книги и несколько минут искал потерянное место в тексте. В довершение всего выяснилось, что староста по причине, оставшейся неизвестной, забыл раздать прихожанам их экземпляры псалма. Поэтому в начале «Nunc dimittis»[184] тенор с северного клироса послал второго мальчика за ними в ризницу. К изумлению собравшихся, он вернулся с пустыми руками во время «Gloria»[185] и, не успев дойти до своего места, упал в обморок. Поднялся переполох. Двое старших хористов вынесли его из часовни и, оставив на попечение привратника, поспешно вернулись к концу коллектов[186] с необходимыми экземплярами.

Какое-то время все шло гладко. Во время псалма «Expectans Expectavi» на музыку Чарлза Вуда[187] ничего сверхобычного не воспоследовало, так же, как и во время последующих молитв, предшествовавших заключительному гимну (в тот вечер не должно было быть проповеди). Казалось, порядок восстановлен.

– …Из «Гимнов древних и новых»[188] номер пятьсот шестьдесят три, из «Хвалебных песен»…

Хор ждал, чтобы органист задал тональность. Из органа не доносилось ни звука.

Наконец тенор южного клироса, толстый внушительного вида мужчина, решительно подал сигнал, взяв ноту, и гимн начался без аккомпанемента. Капеллан, президент и преподаватели в замешательстве напряженно всматривались в галерею, где располагался орган. Уголком глаза Найджел заметил, что Фен покинул свое место и выскользнул из часовни. Он последовал за ним украдкой и догнал, когда тот вошел в ризницу через наружную дверь и зажег свет, Найджел заметил, что лицо Фена исказили гнев и обеспокоенность, столь необычные и сильные, что это поразило и испугало Найджела.

В ризнице не было ни души, и Фен направился к маленькому проходу под аркой, откуда железная лестница вела наверх к органным хорам. Найджел следовал за ним по пятам, мысли его были заняты неприятным воспоминанием о Джоне Кеттенбурге:

«…взгляду предстали кости, по большей части переломанные, и оскал черепа…»

На лестнице, зажатой между глухих сырых каменных стен, было темно и промозгло. Поднимаясь, он оглянулся через плечо.

Они оказались на органных хорах, мало чем отличавшихся от многих помещений подобного назначения. Здесь были фотографии других органов в рамках – орган собора Святого Павла, орган собора в Труро[189], орган кембриджского Кингз-колледжа; ящики и полки с книгами по музыке и гимнами, старое удобное кресло для минут отдыха в перерывах и примус, на котором Дональд имел обыкновение готовить себе чай во время слишком долгих проповедей президента.

Найджел так никогда и не мог толком сформулировать, что еще он ожидал там увидеть. Но их глазам предстал Дональд Феллоуз, лежавший поперек скамеечки для органиста с перерезанным от уха до уха горлом, и окровавленный нож на полу рядом с ним.

Оглядываясь назад, Найджел вспоминал следующие несколько часов как кошмар, где все искажено и лишено всякой логики. Он помнил, как Фен говорил совершенно несвойственным ему растерянным тоном:

– Я не мог этого предугадать. Господи, господи, я не мог предугадать!

Помнил слова благословения, звучавшие в глубокой тишине:

– Милость Господа нашего Иисуса Христа, любовь Господня, благодать Святого Духа…

Помнил, как прошептал, не в состоянии унять дрожь в голосе:

– Могла ли женщина сделать это?

И мрачный, но неопределенный ответ Фена:

– Можно было догадаться…

Затем надо было избавиться от хористов, когда те вернулись в ризницу, оповестить администрацию колледжа, не подпускать незваных зевак, звонить в полицию. Фен немедленно отправился допросить мальчика, упавшего в обморок во время службы. Его рассказ был бессвязен, но в конце концов им удалось вытянуть из него перечень основных событий. По его словам, он вошел в ризницу в дальнем конце часовни и обнаружил, что там темно. Выключатель находился возле наружной двери. Он уже собрался пойти и включить свет, как услышал легкий шорох в темноте, и некто – или нечто – шепотом пригласило его войти и обменяться рукопожатиями – каковая просьба отнюдь не вызвала у него желания немедленно ее исполнить. На некоторое время он застыл в испуге, а потом кинулся обратно в часовню, на чем его воспоминания и обрывались. Когда его спросили, кому принадлежал этот голос: мужчине или женщине, он резонно ответил, что если человек говорит шепотом, этого невозможно понять, но, по его мнению, это не было ни то ни другое. На что Фен, уже вернувшийся к своей обычной манере обращения, фыркнул в раздражении и, сетуя на влияние М. Р. Джеймса[190] на слишком юные умы, вышел.

Инспектор, доктор и санитарная машина прибыли очень скоро, а сразу же после них, к некоторой досаде инспектора, ниоткуда, словно всадник апокалипсиса, появился сэр Ричард Фримен. Их расследование почти ничего не дало; Найджел вспоминал, что Фен показывал им несколько еле заметных, но явно красных пятен на экземпляре прелюдии Респиги, стоявшем открытым на пюпитре органа, но в то время он не осознавал их значения; он также вспоминал случайно брошенное, некстати сделанное замечание о странности регистров, которые Дональд избрал для последнего гимна. Время смерти было легко определить даже без доказательств, приведенных полицейским медиком: это случилось между псалмом и последним гимном, то есть между 6.35 и 6.45.

Инспектор интересовался, почему не было слышно звуков борьбы, но Найджел, в студенческие годы несколько раз бывавший на хорах для органа, припомнил, что оттуда ничего не слышно, даже если встать прямо под ними, и несколько экспериментов доказали его правоту.

Что касается орудия убийства, то его происхождение установили без труда. Это был самый обыкновенный нож с заостренным лезвием с кухни, обслуживавшей профессорскую коммон-рум и расположенной рядом с часовней. Персонал покинул место работы в 5.30 тем вечером, и на ноже не имелось отпечатков пальцев, кроме каких-то старых, принадлежавших одному из работников кухни. На железной лестнице обнаружили следы от обуви на резиновой подошве, частично затертые следами Фена и Найджела, поэтому не удалось определить ни тип, ни размер обуви; в ризнице, кроме нескольких пятен, оставленных кем-то, на ком были перчатки, ничего не оказалось. Фен, без всякого толку перерыв каморку на хорах, спросил инспектора:

– Когда вы сняли охрану с комнаты Феллоуза?

– В шестнадцать тридцать этим вечером.

– Тогда, – сказал Джервейс Фен, – боюсь, что и ее мы застанем перевернутой вверх дном.

«Quaeram dum inveniam!»[191] – подумал Найджел. Расследование доказало его правоту, но они не нашли там ничего, что могло бы помочь им.

Привратника допросили о присутствии в колледже посторонних в тот вечер. Он не видел ни одного, но отметил, что здесь имеется полдюжины боковых входов, через которые любой может войти незамеченным. Тех студентов и донов, которые присутствовали в то время в колледже, а не в часовне, собрали в зале и спросили, видели ли они кого-нибудь незнакомого между пятью и семью вечера, но и это ничего не дало. Неудачи, следовавшие одна за другой, стали изрядно действовать инспектору на нервы; сэр Ричард хранил мрачное молчание; а Фен, хотя и следил за ведением дела с достаточным вниманием, казалось, мало беспокоился о результате.

Кульминация неприятностей, свалившихся на инспектора, пришлась на время посещения костюмированной репетиции около восьми вечера. Удачно, что все возможные подозреваемые были здесь, включая Николаса, пришедшего посмотреть, вот только никого нельзя было исключить, ибо ни у одного не было убедительного для следствия алиби. Большинство из них пришли в театр только к 6.45, а некоторые явились еще позже, а поскольку от Сент-Кристоферса до театра быстрой ходьбой можно дойти за пять минут, никто не мог быть свободен от подозрений. Когда Роберт в конце первого акта собрал труппу на сцене, чтобы сообщить свои замечания, им объявили о случившемся, но, кроме явной тревоги, никакой особой реакции не последовало; только у Джин вырвался сдавленный крик ужаса, после чего она сразу пошла к Фену и долго и бессвязно с ним говорила. У Найджела не было возможности увидеть Хелен наедине, но он читал страх и растерянность в ее глазах. Маленькая горстка подавленных людей вернулась в Сент-Кристоферс.

По возвращении в комнату Фена инспектор откровенно признался, что он в замешательстве. Теперь уже не было речи о самоубийстве, и он только о том и думал, чтобы выяснить наконец, в чем тут загвоздка, и закрыть дело – настолько быстро, насколько это в человеческих силах. Он прямо обратился к Фену:

– Мы совершенно не знаем, что делать дальше, сэр, и кроме вас никто не может помочь. Это преступление – в своем роде совершенство – ни одной зацепки.

– Да, – сказал Фен, – совершенное преступление, потому что преступнику повезло. Убийца проник в колледж незамеченным, с черного хода, взял в кухне нож и поднялся на органные хоры, спугнул мальчика, попавшегося ему на пути – все еще не узнанный никем, убил Феллоуза и скрылся, так и незамеченный. Убийце фантастически повезло, и, я думаю, если бы речь шла лишь об этом одном убийстве, раскрыть преступление было бы невозможно. Кто бы ни убил Феллоуза, он (или она) перед вылазкой постарался, чтобы все пуговицы у него были крепко пришиты, воздержался от курения и, увы, не оставил нам ни одного клока одежды на торчащих из стенки гвоздях. Все отлично. Но предшествовавшее этому убийство Изольды не оставляет у меня никаких сомнений в том, кто это. – Он задумался. – Моя вина, что Феллоуза убили, но я не мог предвидеть этого, это никак нельзя было предвидеть. Если бы только я действовал быстрее, то мог бы предотвратить преступление.

– В таком случае убийца – это… – произнес сэр Ричард.

– Я скажу вам, – ответил Фен, – и сообщу, каким образом была убита Изольда, но при одном условии. Ты простишь меня, Найджел? Мне пока не хотелось бы, чтобы ты это знал.

Найджел хмуро кивнул и вышел в сад покурить и пройтись. В течение получаса Фен тихо разговаривал с сэром Ричардом и инспектором, что-то растолковывая, на чем-то настаивая и поясняя примерами. Во время его рассказа сэр Ричард пощипывал себя за усы, а у инспектора вытянулось лицо. Наконец они вышли.

* * *

– Найджел, – сказал Фен часом позже, когда они сидели вдвоем в его комнате, – сдается мне, мои былые колебания были страшной идиотией…

– Боюсь, – проговорил Найджел, – что на протяжении всего этого дела я пребывал в состоянии суеверного ужаса.

– Суеверного ужаса? А, ты про сказку Уилкса… Пора бы раз и навсегда отправить это принадлежащее колледжу привидение в отставку. Я воспользовался возможностью расследовать все это и обнаружил грязную подделку, о которой вы могли бы догадаться. Как я подозревал, президент в то время отнюдь не был мудрецом и трезвенником, не тем персонажем, который говорит: «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», обрисованным нам Уилксом, а просто старым дураком, получившим свою должность благодаря кумовству и связям. Следует помнить, что все касающееся привидения, кроме двух-трех легко объяснимых атмосферных явлений в часовне, исходило из показаний декана Арчера. Паркс, кажется, никому ни слова не сказал ни о какой ночной встрече. Это была выдумка от начала до конца, хотя история о Кеттенбурге и стене часовни и обеспечила ей подходящий фон. Отношения между Арчером и Парксом были, по-видимому, настолько компрометирующего свойства, что в те пуританские времена нельзя было позволить и намеку на них просочиться наружу. А тут Паркс решил чуточку пошантажировать Арчера, и Арчер прикончил его, бог знает где спрятав орудие убийства, прежде чем подоспели другие.

– Боже правый, – сказал Найджел, глубоко потрясенный, – но как ты догадался?

– Разумеется, по всей этой кухонной латыни. Какой молодой человек в своем уме будет выкрикивать молитвы, отгоняющие лукавого, в то время, когда его забивают насмерть, даже если это делает привидение? На самом-то деле он выкрикивал имя убийцы. А поскольку является церковным органистом, а не ученым-античником, бьюсь об заклад, что у него было церковное произношение, и он говорил «ч» вместо «к». Полагаю, сказка, которую наплел Арчер, исходящая из уст убежденного рационалиста, произвела на всех сокрушительное действие, а поскольку умом они не блистали, а он был очень авторитетным человеком, им и в голову не пришло сомневаться. Хотя временами ему, должно быть, бывало не по себе. Не удивительно, что он зачастил в церковь!

– Невероятно, дорогой Холмс! – искренне сказал Найджел и добавил: – Во всех смыслах. А что ты думаешь о теории Уилкса о духах, действующих через живых людей?

– Это, – твердо и без обиняков отрезал Фен, – полная чушь. Всякий человек в своем уме в состоянии удержаться от убийства. Одержимость бесами – удобный способ избежать ответственности. Кстати, вот о чем мне это напоминает… – он вынул из кармана конверт, на котором в начале этого вечера написал адрес, разорвал его на мелкие кусочки и бросил в камин. Они молча наблюдали, как бумага, охваченная пламенем, ярко вспыхнула и сжалась, превратившись в пепел.

– Завтра вечером, – сказал Джервейс Фен, – мы выйдем на охоту.

Глава 14

Скверно попасться

Что, мало? Получай еще удар.

Тебе скрою ужо костюм по мерке. Возмездие!

Форд[192]

К шести часам очередь за незабронированными местами вытянулась уже на четверть мили вдоль дороги. В семь распорядитель вышел, пересчитал стоящих, посмотрел, сколько мест осталось, и сообщил тем, на кого их не хватало, что ждать бессмысленно. Стоявшие в хвосте разошлись, однако многие остались ждать – отчасти рассчитывая увидеть каких-нибудь знаменитостей, отчасти в надежде, что некоторые забронированные места так и не будут выкуплены и им все-таки удастся попасть внутрь. Трое полицейских безуспешно, но с сознанием собственной важности, пытались регулировать все возраставший людской поток. Даже те, кто заранее забронировал места, явились пораньше, чтобы выкупить их, опасаясь не попасть. Получив желаемое, они собирались группками на лужайке, возбужденно переговариваясь друг с другом. Из каждой оксфордской гостиницы стекались театральные антрепренеры, агенты, актеры, актрисы, продюсеры, критики и коллеги-драматурги. Некоторые, не в состоянии вырваться из города пораньше, приезжали прямо с вокзала на такси. Университетские интеллектуалы подходили с неизменной скучающей миной. Профессора прокладывали себе дорогу с привычным спокойствием и непринужденностью лиц, облеченных властью. Всюду слышались бесконечные разговоры, разговоры, разговоры. Группа уважаемых критиков стояла снаружи. Они отрывисто переговаривались, то и дело нервно оглядываясь по сторонам.

– Шекспир это предвидел, – мрачно сказал Николас, проходя мимо под руку с блондинкой – «брелок дрянной работы»[193].

Осветитель, Ричард Эллис, Шейла Макгоу и рабочие сцены, охваченные радостным возбуждением, ошеломленно наблюдали за ежеминутно нараставшим, стекавшимся отовсюду людским потоком. Роберт вышел поздороваться с приехавшими из Лондона приятелями, тут же став объектом пристального внимания множества заинтересованных глаз. В черно-белых афишах, расклеенных повсюду, анонсировалась премьера «Метромании» с сухостью, никак не вяжущейся со всеобщим ажиотажем. В своей гримерной Рэйчел занималась двумя непростыми делами: красила ресницы тушью и одновременно повторяла свою роль по лежащему рядом тексту пьесы. Джин напоследок оглядывала реквизит, и хотя она особенно остро ощущала себя несчастной, всеобщее оживление затронуло и ее. Большинство мужчин труппы по-прежнему находились в «Астон Армс», выпивая для храбрости под грозным взглядом попугая. Клайв, скрепя сердце наконец покинувший объятия жены, на всех парах спешил к театру, в надежде, должно быть, еще успеть на спектакль. Бар, который по такому случаю нанял пятерых дополнительных помощников и обзавелся еще одной барной стойкой, был переполнен. Хелен, заходившая вместе с Брюсом со служебного входа, встревоженно оглядела толпу и следующие три четверти часа провела в попытках забыть о ней. Издатель Роберта мрачно сказал себе, что в контракте авторские отчисления за «Метроманию» надо будет увеличить. Сам Роберт внешне оставался невозмутим и серьезен, но на самом деле нервничал как никогда в жизни.

По дороге к театру Фен сказал Найджелу и сэру Ричарду:

– В последний раз в этом театре я поклялся себе, что ноги моей здесь больше не будет – и однако же вот он я. Между прочим, я надеюсь, – добавил он, обращаясь к Найджелу, – что мой друг-актер появится вовремя. Перед спектаклем я хотел бы познакомить его с Хелен.

Найджел кивнул: он был слишком возбужден, чтобы что-либо ответить.

– Кроме того, – понизив голос, обратился Фен к сэру Ричарду, – надеюсь, все приготовления сделаны?

– Инспектор и его люди прибудут загодя. Собственно, несколько человек уже там – следят за порядком в толпе. Жаль, – посетовал сэр Ричард несколько отрешенно, – что вы испортили себе вечер, поскольку пришлось всем этим заниматься.

– А мне-то как жаль, бог свидетель, – сказал Фен. – Но, знаете, тут уж ничего нельзя было поделать. Не понимаю, как это может нам помешать получить удовольствие.

Сэр Ричард с любопытством посмотрел на него и расправил плечи.

– Мне уж точно не помешает, – с нажимом проговорил он.

– Мог бы рассказать мне, что ты задумал, – сказал Найджел.

– После спектакля мы созовем небольшое собрание, и там произведут арест, – ответил Фен. – Разумеется, очень тихо, когда суета уляжется. Там будут только те, кого касается эта история.

– Вот как, – проговорил Найджел и, помолчав, заметил: – Жаль.

– Когда застреливают и перерезают горло, тоже хорошего мало, – сухо отозвался Фен. Дальше они шли молча.

– Боже, ну и толпа! – воскликнул Найджел на подступах к театру. Он обернулся к Фену, и в душе его зашевелилось нехорошее предчувствие. – Надеюсь, билеты у тебя?

Фен похлопал себя по карманам, и лицо его приобрело тревожное выражение.

– О, мои ушки, о мои усики! – вскричал он. – Я оставил их на столе.

Найджел застонал.

– Именно так, – спокойно подтвердил сэр Роберт, – поэтому их забрал я. Я вам доверяю не больше, чем вашему мнению о Чарлзе Черчилле. Помилуйте, Джервейс, ради всего святого, не дуйтесь!

Они пробирались сквозь толпу, и Фен весело приветствовал друзей и знакомых. Найджелу показалось, что он знает какое-то невообразимое множество людей. Приложив некоторые усилия, он отыскал знаменитого актера и подвел его к служебному входу, чтобы познакомить с Хелен. Найджел и сэр Ричард, сочтя, что промедление может стоить им мест, принялись пробираться к ним сквозь море ног, плащей и программок.

Знаменитый актер был сдержан, обаятелен и деловит.

– Какая жестокость с нашей стороны тревожить вас в такое время! – сказал он Хелен. – У меня в подобных случаях все поджилки трясутся. – Он улыбнулся, и Хелен, немного взволнованная, признала, что нервничает, и рассыпалась в любезностях. Фен бродил по гримерной, ради эксперимента измазав себе лицо гримом.

В дверь постучали. «Пожалуйста, пятиминутная готовность!» – прозвучал унылый голос помощника режиссера, и дальше по коридору эхом разнеслось: «Пожалуйста, пятиминутная готовность!»

– Боже мой, нам пора! – воскликнул знаменитый актер. – Джервейс, умоляю, вытри с лица эту дрянь! Да не втирай ты ее своим платком еще глубже, ну, что за недотепа! Сначала надо нанести жир. Вот так. Теперь можешь стереть бумажной салфеткой.

Фен, отчасти пристыженный этими манипуляциями, только неразборчиво заворчал.

– На самом деле, можете не торопиться, – сказала Хелен. – Народу так много, что мы наверняка начнем с опозданием, а мой первый выход только во втором акте.

– И тем не менее, думаю, нам пора уходить, – сказал знаменитый актер. – Первый акт я посмотрю ради Роберта, а второй и третий – ради вас. Ни пуха!

В зале уже зажглись огни рампы, обволакивая нижнюю часть занавеса приглушенным белым светом. После ухода знаменитого актера Фен со словами «А помнишь, как ты столкнул в озеро Камбера из младшего четвертого класса[194]?» присоединился к Найджелу и сэру Ричарду. Оглядываясь по сторонам, Найджел заметил инспектора в штатском, а с ним двух дюжих молодцов, сидевших несколько поодаль. Шейла Макгоу устроилась в самом конце зала: через два ряда от нее расположился Николас со своей блондинкой; Роберт с приближенными занял места в первом ряду. За сценой из своих гримерных потянулись те, кому предстояло начинать спектакль. Помощник режиссера взял в руки текст пьесы. Джейн профессиональным взглядом окинула декорации и скомандовала: «Свет!» С электрического пульта последовала серия щелчков, вспыхнули прожектора, софиты и реечные светильники, заливая светом сцену. Актеры заняли свои места. «Свет в зале!» Зал погрузился в темноту. Двери перегородили против безбилетников, любителей опаздывать и прочих неприятностей. Клайва внезапно охватило чувство, будто что-то не так. Он сбежал со сцены, схватил газету и, вернувшись на свое место, раскрыл ее с заинтересованным видом. «Занавес!» Под рукой Джейн щелкнула кнопка, и занавес с мягким, вкрадчивым шипением поднялся, знаменуя премьеру «Метромании».

С первых же секунд стало ясно, что это успех. Найджел, чье шотландское происхождение диктовало ему осторожность в суждениях, побаивался, что вступление окажется слишком длинным для пьесы, однако его опасения оказались напрасными. От Роберта публика ожидала великих свершений и именно их и получила в прямом смысле этого слова; от труппы же никто не ждал слишком многого, и тем приятнее было ошибиться. Даже Шейла с неохотой признала, что никогда еще им не удавалось сработаться так хорошо. Ритм, кульминация, развязка – все было безупречно. Для каждого из членов труппы этот спектакль оказался незабываемым. С самого начала им было понятно, что вместе они работают хорошо, а что касается зрителей, то вряд ли можно пожелать кого-то лучше. Во время спектакля незадействованные актеры стояли в кулисах, почти не обсуждая происходящего, чтобы не спугнуть волшебство. Рэйчел, конечно же, была героиней вечера. Она существовала в спектакле плавно и грациозно, виртуозно стягивая к себе все нити и управляя ими; остальные же, хоть и признавая свою зависимость от нее, жили и действовали по собственным законам, и после пяти минут пребывания Хелен на сцене Найджел готов был закричать от восторга. Да, подобные спектакли, вне всякого сомнения, случаются раз в сто лет: постепенно нараставшее к концу напряжение задействовало весь запас эмоциональных сил и актеров, и публики.

Но прежде всего дело было в самой пьесе. Во время спектакля Найджел поймал себя на том, что поражен, как постепенно раскрывалась в ней уникальность и самобытность создавшего ее гения. Первый акт сошел бы просто за остроумную эксцентричную комедию, если бы не необычайная легкость, с которой каждый из персонажей находил отклик у зрителей. Второй акт был одновременно и серьезнее, и эффектнее. Беззаботный смех слышался реже, зато стало нарастать беспокойство, которое невозможно было отбросить. Персонажи из первого акта, оставшись верными себе, при этом становились уже не столько смешными, сколько гротескными. Речь здесь шла не о развитии характеров, а о постепенном раскрытии их истинной сущности. Последний акт игрался в полутьме, с ощущением неумолимо надвигавшейся и осязаемой катастрофы. Теперь казалось, будто все, кроме Хелен и Рэйчел, превратились в автоматы, в уродливых марионеток, артикулировавших слова, звучавшие, как чудовищная пародия на них самих. Все это было сделано без экспрессионистских эффектов, в рамках, на первый взгляд, абсолютно реалистичной пьесы. Однако, чем больше они утрачивали зрительское сочувствие, превращаясь в говорящие тени, тем ярче и реальнее выглядели на их фоне Хелен и Рэйчел. В конце показалось, что налетевший вдруг порыв ветра сдул все тени, оставив только их двоих. Пьеса закончилась на приглушенной, щемящей ноте личной трагедии, внезапно постигшей героев.

Их вызывали на бис двадцать три раза. На пятый раз вместе с актерами на сцену вышел Роберт, держа за руки Хелен и Рэйчел. Цветов было несметное множество. Во время пятнадцатого выхода Роберт произнес речь:

– Не думаю, что вам захочется услышать сегодня вечером еще одно мое выступление, и все же я хотел бы просто сказать вам всем «спасибо» за то, что вы такая благодарная аудитория. Еще я хочу выразить свою сердечную благодарность труппе и всему персоналу этого театра, которые попытались – и им это удалось! – выполнить непосильную задачу: за неделю поставить новую пьесу. Все аплодисменты, звучавшие сегодня вечером, должны быть адресованы им.

Зал зашумел в два раза громче, и только после еще восьми выходов на поклон им наконец позволили уйти. Это был грандиозный вечер!

И тут Найджел вспомнил, что должно было произойти, и по спине его пробежал холодок.

Он прочитал это в изменившемся взгляде Фена, во взгляде, который сэр Роберт бросил на инспектора, когда они выходили. Он видел, как инспектор подошел ближе и что-то тихо сказал сначала Шейле Макгоу, а потом Николасу Барклаю. Радостное возбуждение этого вечера улетучивалось со страшной скоростью, а его место заняло чувство подавленности. Да, вокруг него все еще царило оживление. К примеру, добравшись до гримерной Хелен, он обнаружил там знаменитого актера, уже успевшего предложить ей работу в Лондоне. Однако, несмотря на искреннюю радость за Хелен, он не мог с легким сердцем веселиться, пока мысли его были заняты другим, и он с облегчением вздохнул, когда остальные артисты покинули театр, шумно обсуждая подходящее место для ужина, за которым должна была последовать вечеринка по случаю премьеры. Работники также ушли, и в театре воцарилось непривычное гулкое молчание. Он оставил Хелен переодеться, а сам пошел в бар.

Там уже находились Фен, сэр Ричард, инспектор и Николас, к которым постепенно подходили остальные. Было видно, что Роберт устал и опустошен; Николас был бледен и против обыкновения молчалив; Джин стушевалась, утратив всю свою живость и яркость. Найджелу показалось, что в глазах Шейлы он видит животный страх. Хелен и Рэйчел явились последними. Рэйчел была молчалива и выглядела растерянной, Хелен все еще не могла избавиться от лихорадочного возбуждения. Она подошла к Найджелу и взяла его за руку. Они стояли в тишине, которую еще больше подчеркивали звуки, раздававшиеся в других уголках театра, посреди обломков и исчезающих остатков удивительного вечера, ожидая, когда поднимется занавес над последним актом совсем другой пьесы.

Джервейс Фен сказал:

– Сожалею, что вынужден закончить этот вечер, ставший для меня незабываемым, – он слегка поклонился Роберту, устало улыбнувшемуся ему в ответ, – в столь неприятной манере. Полагаю, однако, что все вы… некоторые из вас, – поправился он, – будут рады в конце концов разобраться с этим двойным убийством. С моей стороны было бы совершеннейшим дурновкусием начать вам сейчас объяснять причины, побудившие нас за это взяться. Тем не менее хочу сказать, что лично мне крайне неприятно заниматься всем этим. Ни один человек, мало-мальски наделенный чувством и воображением, – он криво усмехнулся, – не найдет в себе сил принимать поздравления с концом подобного расследования. Это пиррова победа.

И в этот самый момент в голове Найджела внезапно всплыл тот ключевой факт, который он так долго искал. Впоследствии, оглядываясь назад, Найджел решил, что если бы не сильнейшее умственное напряжение, он так бы о нем и не вспомнил. Но стоило этому произойти – и оставшиеся части головоломки с молниеносной быстротой сложились в единую картину, где все указывало на одного человека, все складывалось в буквы одного знакомого имени…

Хелен вдруг с силой сжала его руку.

– Найджел! – прошептала она. – Где Джин?

Он огляделся по сторонам. Джин Уайтлегг нигде не было.

Он попытался сконцентрироваться на том, что говорил Фен.

– И, наконец, могу вас заверить, что все входы в театр охраняются, и ускользнуть отсюда не сможет никто. – Он замолчал, как казалось, в некотором замешательстве. – Возможно, инспектор, если вы…

Фен отошел назад, едва заметным жестом дав понять, что закончил. На лице его читались тревога и тоска. Он, сэр Ричард и инспектор смотрели на кого-то, стоявшего в углу возле дверей.

И, проследив за их взглядом, Найджел увидел, что в руке у этого человека был маленький неказистый пистолет, похожий на уродливую детскую игрушку.

– Всем оставаться на местах, – сказал Роберт Уорнер.

После первоначального шока все испытали огромное облегчение, чуть ли не радость. «Вот тот момент, – довольно легкомысленно подумал Найджел, – когда полиция не сумела задержать преступника, и теперь я вскакиваю и обезоруживаю его под восхищенным взором моей возлюбленной. Однако, – мысленно добавил он, – ничего этого я не сделаю». Найджел с интересом ждал, что же произойдет в следующее мгновение, стыдясь ребяческих мыслей. Он еще сильнее сжал руку Хелен.

– Это глупо, Уорнер, – мягко сказал сэр Ричард, – потому что, боюсь, вам не удастся отсюда выбраться.

– Придется рискнуть, – отозвался Роберт. – Этот мелодраматический выход под занавес – в дурном вкусе, но тут уж ничего не поделаешь. – Он повернулся к Фену. – Спасибо, что подарили мне этот вечер. Очень мило с вашей стороны. Кто знает, возможно, если все-таки дойдет до судебного процесса, у меня будет время написать продолжение «Метромании», о котором я уже думал. – В голосе его звучала горечь. – Но мне почему-то кажется, что нет. – Он попятился к двери. – С моей стороны было бы непредусмотрительно задерживаться здесь, чтобы объяснить вам причины и дать оправдание моего поведения. Но мне остается сказать – на тот случай, если вдруг мне больше никогда не представится возможности заявить об этом, – что я очень сожалею о содеянном, – не пытаясь спасти собственную шкуру, а лишь потому, что Изольда была всего лишь сбитой с толку дурочкой, да и на Дональда я зла не держу. Давайте запишем для будущих поколений: я признаю, что вел себя как идиот. А мне кажется, – и он распрямился, не с самодовольством, а со взвешенной уверенностью, – что будущие поколения заинтересует все связанное со мной.

Он повернулся к Рэйчел.

– И ты, моя дорогая… Боюсь, нашу свадьбу придется… отложить. Я не смогу сделать тебя честной женщиной. – Он слегка улыбнулся, и голос его потеплел. – А сейчас, – и он отступил еще на один шаг, – я покидаю вас всех. Должен предупредить, что если кто-нибудь – кто угодно – попытается преследовать меня, я буду стрелять без колебаний. – Он обвел взглядом собравшихся и исчез.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем кто-то шевельнулся, хотя на самом деле это были всего лишь несколько секунд. Инспектор выхватил пистолет и побежал вниз по лестнице, за ним поспешили Найджел, Фен и сэр Ричард. В фойе никого не было, однако они успели достигнуть зала как раз вовремя, чтобы увидеть, как Роберт карабкается на сцену перед занавесом. Услышав их шаги, он обернулся и поднял пистолет. Внезапно в ушах Найджела раздался оглушительный хлопок. Роберт уронил пистолет, схватился за ногу, скорчился и рухнул, как сломанная кукла. Подбежав к нему, они увидели, что, даже мучаясь от боли, он пытался нашарить свои очки, которые сломались и лежали чуть поодаль. Вид у него был странный и невероятно жалкий.

Но их глазам предстало не только это. Над аркой просцениума что-то зашевелилось, и они увидели, как противопожарный занавес со скоростью гильотины всем своим весом обрушился на то место, где лежал ослепленный и раненый Роберт. Еще подбегая к дверям, ведущим за сцену, Найджел понимал, что уже слишком поздно. Когда он поднимался по каменным ступенькам и кровь гулко шумела в его ушах, он услышал тошнотворный звук удара, казалось, сотрясший весь театр. В два прыжка он очутился за пультом и повернул выключатель. Занавес вновь поднялся, а тем временем остальные через оркестровую яму пробрались к бесформенной груде, лежавшей внизу. Он взглянул на ту, что находилась рядом с ним в этом узком отсеке. Но Джин Уайтлегг несколько секунд смотрела на него, не узнавая, а затем сползла по стенке на пол, потеряв сознание. Откуда-то из бесконечного далека он услышал голос Фена:

– Боюсь, тут мы уже ничего не можем сделать.

Глава 15

Дело закрыто

Жить нынешним днем?

Постоянства здесь нет.

Все клятвы – напрасны,

Оборван сюжет.

Максвелл[195]

– …А ключ ко всему был предельно прост, – сказал Джервейс Фен. – Выстрел, услышанный нами, не имел отношения к убийству Изольды.

Он, Найджел, Хелен и сэр Ричард вновь сидели в комнате, окна которой выходили на внутренний дворик и сад. Прошло два дня. Они только что отменно поужинали в «Джордже» (причем Хелен, к восторгу Фена и смущению сэра Ричарда, заплатила по собственному настоянию) и теперь устроились так, чтобы с комфортом послушать некролог. Фен развалился в кресле, опасно жестикулируя со стаканом в руке.

– Эта история выглядела так неправдоподобно именно из-за того, что все мы необдуманно исходили из обратного, – продолжил он. – И я уже говорил вам, что понял это через три минуты после того, как мы вошли в эту комнату. Уильямс уверял нас, что никто не входил и не выходил из нее. Мы сами были совершенно справедливо уверены, что никто бы не смог застрелить девушку, сымитировав самоубийство, и вовремя сбежать. Несчастный случай или самоубийство исключались по тем же причинам, которые мы обсудили выше. Так какая же альтернатива оставалась?

Найджел выругался себе под нос.

– Но если был еще один выстрел, то куда он попал? – спросил он. – И как вообще возможно, что он смог сначала выстрелить из этого пистолета, а уже потом поместить на него отпечатки пальцев девушки?

– Ну, разумеется, он вообще не стрелял из него! Он использовал обычный пистолет, стрелявший холостыми, уже после того, как закончил подделку отпечатков на первом пистолете. Тут еще было дополнительное преимущество в том, что в воздухе после этого витал чудесный свежий запах пороха, а на лице Изольды остался ожог, предполагавший, будто она застрелилась или же в нее выстрелили с близкого расстояния.

– Так в нее не стреляли с близкого расстояния?

– Конечно же, нет! Как такое возможно? Она была жива, когда вошла в ту комнату, и за ней никто не шел.

– Тут мне видится некоторое затруднение, – сказала Хелен. – Этот ваш Уильямс был снаружи, в коридоре, поэтому ее не могли застрелить оттуда; Дональд и Николас находились в комнате напротив, так что оттуда в нее тоже не могли стрелять, а Уильямс видел Роберта, когда тот поднимался сюда, значит, и этот вариант исключается. Так как же он все-таки это сделал? Все это по-прежнему выглядит совершенно невероятным.

– О, да, – отозвался Фен. – Тут мы как раз переходим к следующему пункту. Вы же понимаете, что сразу после убийства я ничего такого не думал. В то время я знал достаточно, чтобы наверняка идентифицировать убийцу. Лишь один человек был способен разыграть самоубийство и произвести фальшивый выстрел, и это был Уорнер. Никто не входил в комнату снаружи, никто не выходил отсюда кроме него, так что альтернативы тут не было. Он сделал вид, будто идет в уборную, произвел все необходимые приготовления, выстрелил и вновь проскользнул в уборную, прежде чем появился Уильямс (вы же понимаете, что на тот момент Изольда была уже мертва). Или же он мог спрятаться за ширмой в гостиной и вернуться туда, когда Уильямс достиг спальни. Затем он вновь вышел оттуда и встретил нас, когда мы спускались. Поскольку логично предположить, что только убийца мог сымитировать самоубийство, значит, Уорнер и был убийцей. Между прочим, уборная – отличное алиби: никто не станет докучать вам расспросами относительно пребывания там. И, сдается мне, у уборной оказалось еще одно преимущество: полагаю, где-то в недрах оксфордской канализации сейчас плавает пара тонких перчаток и пистолет с холостыми патронами.

– Что же он изменил? – спросил Найджел.

– Он закрыл окно, фальсифицировал отпечатки пальцев, положил пистолет рядом с телом и надел кольцо. Затем он выстрелил из заряженного холостыми патронами пистолета, прижимая его к голове девушки, чтобы оставить ожоги. Это не могло занять больше трех-четырех минут – возможно, даже меньше. Еще одно: помните, я обратил ваше внимание, что в комнате ни к чему не притрагивались еще, по крайней мере, пятнадцать минут после нашего прихода? Это означает, что никто так и не пощупал пистолет, чтобы посмотреть, стреляли ли из него на самом деле. Если да, он должен был быть теплым. Вне всяких сомнений, Уорнер полагался на нашу полицейскую выучку, из-за которой мы ни к чему не притронулись; и поскольку все было очевидно, я действовал в соответствии со старыми добрыми правилами.

А теперь перейдем к вопросу, как именно была застрелена девушка. Вы, Хелен, очень хорошо обозначили все нестыковки, так что и тут мы вынуждены воспользоваться методом исключения как единственно возможным. На самом деле, я пришел к разгадке благодаря случайному замечанию Николаса, который упомянул, что они с Дональдом предавались антисоциальному прослушиванию радио, в то время как все окна были открыты. Все окна! Это выдавало его с головой. То есть получалось, что Изольда могла быть застрелена только из западной части двора сквозь три ряда окон – два в комнате Николаса и Дональда и окно в спальне, перед которым она стояла на коленях, роясь в ящиках шкафа.

Взглянув на план здания, вы убедитесь, что это было проще некуда[196]. Два окна комнаты напротив практически параллельны окну в спальне Феллоуза. Никакой мебели между ними нет. И, как я успел удостовериться, Феллоуз и Николас сидели в стороне от линии выстрела, перед камином.

И, наконец, возьмем тот факт, что радио играло довольно громко: по нему передавали увертюру к «Мейстерзингерам» (вы же помните, что «Жизнь героя» началась прямо перед тем, как Уорнер к нам присоединился?). Думаю, вряд ли могут быть сомнения, что он воспользовался глушителем, который впоследствии убрал. Даже пистолет с глушителем мог наделать немало шума, однако он хорошо рассчитал момент, выбрав, скажем, повторное вступление к главной теме, которое играется fortissimo – прямо перед контрапунктом, когда все три темы играются вместе. В этом случае его вряд ли бы услышали, а вот если бы он застрелил ее, спустившись вниз из этой комнаты, то наверняка. И к тому же он мог стоять далеко в стороне, чтобы его не заметили двое в комнате, сквозь которую он стрелял.

– Какая необыкновенная идея! – воскликнул сэр Ричард. – Выстрелить так, чтобы пуля прошла через открытое пространство, сквозь запертую комнату, вновь через открытое пространство в еще одну комнату. Неудивительно, что мне это даже в голову не пришло.

Казалось, он глубоко оскорблен тем, что от него могли ждать подобных умозаключений.

– Именно. Установив этот факт, восстановить картину событий было уже достаточно легко. Раздобыть оружие оказалось нетрудно: на вечеринке Уорнер сказал Джин, что для следующей репетиции ему понадобится револьвер. При этом он, скорее всего, догадывался, что она так или иначе попытается заполучить пистолет Грэма. Даже если нет, это не имело большого значения – разве что как дополнительная предосторожность: если бы у нее не получилось, он легко мог взять его сам, и старая добрая демонстрация оружия всем подозреваемым сама по себе была сносным алиби. Вышло так, что она все-таки вернулась, и Уорнер увидел ее, о чем и сообщил нам (наверняка он был настороже). Он забыл упомянуть лишь о том, что сразу после этого проскользнул туда и вынул все гильзы – это лишь мое предположение, но такой вариант представляется мне наиболее вероятным – поэтому, когда ты, Найджел, заглянул в шкаф, там уже ничего не было. После этого ему оставалось только забрать оружие из реквизитной, что он и сделал на следующий день.

В пятницу вечером он увидел, как Изольда вошла в комнату Дональда – или же просто знал, куда она направляется. И, имея в своем распоряжении пару перчаток, оружие с глушителем и пистолет, заряженный холостыми, который он, между прочим, забрал из реквизитной вместе с настоящим орудием убийства: он использовался на сцене для создания звуковых эффектов. Будучи уверенным, что в театре таковой наверняка найдется, я спросил у Джин, пропал ли он, и выяснилось, что да… – Он внезапно остановился. – О чем я сейчас говорил?

– Он увидел, как Изольда вошла в колледж, – мягко напомнил сэр Ричард.

– Ах, да. Итак, он вошел в западный дворик через дверь с улицы, выстрелил в подходящий момент, вышел тем же путем, возможно, где-то на время избавился от глушителя, затем вошел возле привратницкой и, как мы знаем, поднялся сюда. Улучив момент, он спустился вниз и имитировал самоубийство. Теперь ты видишь, Найджел, почему твое расписание с такой очевидностью указывало на убийцу. Из него явствовало не только то, что он был единственным, кто мог сымитировать самоубийство, но и время, когда он вышел из отеля, ничем не подтверждалось, и он мог сделать это в любой удобный для себя момент. Само по себе это не имело бы никакого значения, но он испортил все дело, попытавшись устроить из этого головоломку и имитировав это невозможное самоубийство. Кто угодно – ты, Хелен, Рэйчел, Шейла, Дональд или Николас – мог выстрелить из западного дворика, и если бы он этим ограничился, то по-прежнему был бы в полной безопасности; однако, как я уже говорил, только один человек мог все подстроить.

Могу также сообщить, что были и некоторые косвенные улики, которые и сами по себе наводили на определенные размышления, хоть им и не доставало доказательности. Взять хотя бы тот факт (ты сам, Найджел, рассказал мне о нем, а я потом проверил), что это Уорнер назначил Джейн быть дублершей Изольды. Теперь даже я знаю о репертуарном театре достаточно, чтобы понять, что по практическим соображениям там не может быть никаких дублеров – и уж тем более для таких маленьких ролей, как у Изольды. Однако, беспокоясь об успехе пьесы, он совершил этот элементарнейший промах. Опять же, Уорнер сказал нам, что в привратницкой ему пришлось спрашивать дорогу к своей комнате, ибо ему никогда еще не доводилось бывать в этом колледже. Однако сразу же после убийства в разговоре с моей женой он предположил, что убийца мог проникнуть внутрь через западный двор, о существовании которого не мог бы знать, если бы его предыдущее утверждение было правдивым. Еще одна ошибка, порожденная его чрезмерной склонностью вдаваться в подробности.

Тем не менее вынужден признать, что поначалу мне казалось, будто некоторые детали не сходятся с этой, такой простой и очевидной, интерпретацией фактов. К этому причастен и ты, Найджел. Ты всячески подчеркивал, что Дональд совершенно не удивился, узнав о смерти Изольды. И если для тебя это, по-видимому, являлось свидетельством ненормального, необъяснимого психологического состояния, я был склонен трактовать это более простым образом. Это означало: а) либо Дональд знал о готовящемся убийстве; б) либо он видел кого-то знакомого непосредственно перед тем, как убийство было обнаружено (и этот кто-то ненавидел Изольду), поэтому, услышав новости, Дональд тут же решил, что именно этот человек и совершил убийство. Но «а» было крайне маловероятно: Роберт никогда бы не доверился Дональду, а возможность того, что Дональд мог раскрыть план Роберта (в котором был немалый расчет на удачу), чрезвычайно мала, и ею можно пренебречь. Таким образом, остается «б». Во-первых, Дональд вполне мог видеть Уорнера. Но почему же он в таком случае промолчал? Он не любил Уорнера и считал, что тот может соперничать с ним за Изольду. Узнав о ее смерти – а ведь он, как мы помним, был увлечен ею, – Дональд без сомнения рассказал бы про Уорнера, если бы его видел. Но он кого-то защищал. Кого же? Джин Уайтлегг была единственной возможной кандидатурой. Я предположил, что он видел ее в западном дворе (это единственное место, где она могла находиться), возможно, когда устраивал затемнение на окнах с этой стороны комнаты. Учитывая обстоятельства, я также предположил, что, во-первых, он бы заговорил с нею, а во-вторых, находясь там в то время, она вполне могла видеть убийцу или даже само убийство: ты же помнишь, что затемнение было нарушено спустя совсем короткое время после этого.

Тогда это было всего лишь теоретическими рассуждениями, однако я счел целесообразным углубиться в них хотя бы для собственного удовольствия и удовлетворения (основные факты этого дела были на тот момент уже установлены и доказаны). Поэтому сначала я пошел к Николасу, из которого без особого труда сумел вытянуть, что вечером Дональд с кем-то встретился и разговаривал, хотя Николас отказался сообщить, с кем именно. Это не имело значения, поскольку я уже был уверен в ответе. С Дональдом я вел себя достаточно жестко, однако, несмотря на это, ничего не смог из него вытянуть. Он был слишком большим джентльменом; думаю, после смерти Изольды он, в некотором смысле, испытал облегчение, и ему не хотелось, чтобы из-за этого страдала Джин, которую он считал убийцей. Реакция самой Джин, когда я проверял на ней вторую часть своей теории, оказалась гораздо более красноречивой. Обрушившись с резкой критикой на ум предполагаемого убийцы, я вызвал в ней бурю негодования. Поскольку она вряд ли одобряла бы преступление in vacuo[197], стало ясно, что ей известна личность преступника. И, коль скоро тогда она не могла знать обо всех фактах этого дела и прийти к моим выводам, логично было предположить, что она его уже видела. Между прочим, нет ничего удивительного в том, что она решила его защищать. Как мы знаем, у нее не было никаких оснований любить Изольду, и при этом она благоговела перед творчеством Уорнера. Вне всякого сомнения, она руководствовалась теми же моральными соображениями, что и я: совершенно не хотела предать замечательного художника, еще не успевшего раскрыть всю мощь своего таланта, в руки палача. Отсюда ее нежелание признавать даже то, что в тот вечер она была в колледже.

Я предложил ей прийти ко мне как к частному лицу и рассказать все, что она знала, и когда Дональд был убит, она так и поступила. Выяснилось, что она пошла за Уорнером во двор и действительно видела, как он совершил преступление. Как и у большинства из нас, ее первым порывом было желание спрятаться, поэтому она проскользнула в арку и подождала, пока он уйдет. Дональд видел ее и говорил с ней, как раз когда она вышла оттуда. Учитывая обстоятельства, понятно, что она держалась напряженно, и это дало ему еще больше оснований подозревать в ней убийцу.

– Полагаю, после смерти Дональда Феллоуза она тут же захотела пойти в полицию и рассказать им обо всем, – медленно произнес сэр Ричард. – Как вам удалось ее остановить? Я слышал, что они с Дональдом помирились и собирались пожениться.

– Ах, боже, все так! – простонал Фен. – Бедняжка буквально обезумела от горя. Но вместе с тем, – раздраженно добавил он, – складывается ощущение, что я был единственным человеком, имевшим хоть какое-то представление о происходящем, и я бы никому не позволил нарушить мои планы! Я хотел, чтобы премьера «Метромании» прошла без сучка без задоринки – и так и получилось.

– Да, – проворчал сэр Ричард. – Такие условия вы поставили нам в обмен на доступ к тайнам вашего недюжинного ума!

Фен нахмурился и взглянул на него с подозрением.

– Как бы то ни было, – продолжил он, – мне пришлось наплести ей с три короба, чтобы она поверила, будто убийства были совершены двумя разными людьми. Я наполовину убедил ее – достаточно, чтобы она замолчала на время; но только наполовину. В конце концов она обо всем догадалась, и в результате… – Он сделал неопределенное движение рукой. Ему не слишком хотелось вспоминать случившееся.

– А теперь, умоляю, объясни нам мотив! – воскликнул Найджел. – Не мог же он убить Изольду только из-за того, что она действовала всем на нервы и у Рэйчел из-за нее случались истерики? Ты уже высказывался в своей афористичной манере насчет мотива. Объяснись.

– Моя афористичная манера сводится к трем утверждениям: я не верю в crime passionel[198]; мотив убийства почти всегда – либо деньги, либо месть, либо безопасность; и тем не менее в нашем случае первопричина всего – в сексе. Сейчас я обосную эти постулаты.

Непосредственным мотивом, несомненно, была та загадочная вещица, которую искали и Изольда, и убийца, и первым ключом к разгадке тайны этого предмета я обязан тебе, Найджел, твоему подробному отчету, которым вы снабдили меня на утро после вечеринки. Ты рассказал о двух людях, которые вели себя странно и непоследовательно, очевидно, не замечая в этом никакой натяжки. Ты объяснял эти странности тем, что накануне Изольда, возможно, спала с Уорнером и теперь хотела это скрыть. Давай вспомним порядок действий – поправь меня, если будут какие-нибудь неточности.

1) Изольда входит в бар с сумочкой и тонкой красной записной книжкой, которую тут же где-то бросает.

2) Завидев ее, Роберт сначала сердится, а потом испытывает неловкость.

3) Изольда смотрит на него с выражением «победительным и вызывающим».

4) Она говорит с ним про «шантаж», про то, что «бывает лучше, когда все раскрывается».

5) Дональд берет ноты и уходит, а в это время —

6) вместе с тобой Изольда идет к бару, не отводя глаз от Роберта.

7) Ты отвлекаешь ее внимание, вылив на нее стакан бренди.

8) Вместе с тобой она возвращается к столику, внезапно «столбенеет и краснеет» и выбегает из комнаты.

9) Роберт «с искренним недоумением» смотрит ей вслед.

– «Все это очень странно, – сказал я себе, – и объяснить это можно, только если причиной переполоха была красная книжка». Вы видели, как утром в тот же день Изольда выходила с ней из комнаты Уорнера. Принимая во внимание пункты два и четыре, я сделал вывод, что там было нечто очень важное для него, способное навлечь серьезные обвинения. Тогда все встало на свои места – настроение Изольды, ее разговоры про шантаж (скорее всего, речь шла не о деньгах, а о новых ролях), то, что она следила за ним; последние две строчки в моем списке были особенно красноречивы. Они, очевидно, означали: во-первых, Изольда вернулась и обнаружила, что книжка исчезла, и, во-вторых, взял ее не Уорнер.

В этом случае все сходилось идеально. Это объясняло и поиски Изольдой комнаты Феллоуза, и причину ее убийства. Несмотря на то, что главного доказательства у нее на руках не было, она слишком много знала, чтобы оставлять ее в живых (вот вам и мотив: обезопасить себя). Мне, как и ей (позднее), и Уоррену (практически сразу) стало ясно, что записную книжку унес Феллоуз, беззаботно прихвативший ее вместе со своими нотами (он не мог взять ее нарочно, поскольку не знал, что в ней). Но именно в этот момент вся моя логика дала сбой, и я совершил фатальную ошибку, предположив, что Уорнер нашел так и не замеченную Дональдом записную книжку среди его нот, когда убил Изольду – или, скорее, имитировал ее самоубийство. На самом деле, это совершенно не так. Когда он имитировал самоубийство, у него не было времени на поиски, а потом комната находилась под охраной вплоть до воскресенья, до половины пятого вечера. То есть он поискал ее, не нашел (как и я до того, решив, что книжка уже у Уорнера) и поднялся на хоры. Думаю, вряд ли могут быть сомнения, что к тому моменту Феллоуз уже обнаружил книжку, осмотрел и понял ее значение: помимо прочего, она содержала основной мотив убийства Изольды. И, кстати говоря, на одном из его нотных листов было несколько красноватых пятен – там, где его запачкала обложка. Один бог знает, что испытал Дональд при виде Уорнера. Однако Уорнер уже догадался, что тому все известно – он поднимался будучи готовым к этому, – и предпринял единственно возможный для себя шаг. Перед смертью Дональд сообщил нам о личности убийцы единственным известным ему способом, вопреки всякому вероятию надеясь, что кто-нибудь это заметит. Помнишь мое замечание о том, какую странную мешанину регистров он оставил? Инспектор счел это утомительной музыкальной бессмыслицей, но он ошибался. На правой стороне косяка регистры были расположены в следующем порядке: Rohrflote, Oboe, Bourdon, Euphonium, снова Rohrflote (на хорах) и Tierce[199]. С тех пор их никто не трогал, так что вы можете посмотреть сами.

– Однако мне не совсем понятно, где были ноты и записная книжка, если не в комнате Дональда, – сказал Найджел.

– Ну, разумеется, на хорах, в самом очевидном месте! Что же касается содержания книжки, тут я могу лишь строить догадки. Однако мне помнится, что перед войной Уорнер несколько раз бывал в Южной Америке, и мне кажется, он вполне мог быть пусть отдаленно, но все же причастен к той сфере деятельности, которой славится этот регион, а именно, к торговле живым товаром. Я позвонил другу в секретариате Лиги Наций и узнал, что Уорнер действительно подозревался в этом, однако доказать ничего не смогли. Разумеется, это было еще до войны: сейчас такое уже невозможно. Однако тут моей заслуги нет: мне просто повезло. Тем не менее именно это я и имел в виду, сказав, что причиной всему послужил «зверь рыкающий», хотя основным мотивом, конечно же, было желание себя обезопасить. Боюсь, мне не удалось вызвать в себе особого негодования по поводу этих затей Уорнера. Я всегда полагал, что если девушек не принуждают к этому силой, то грех совершается скорее ими, нежели против них. Разумеется, это выглядит странной подработкой для столь великого драматурга, но в натуре Уорнера был какой-то особый надлом, нечто вроде глубокого фатализма, не позволявшего ему ни к чему относиться серьезно – даже к убийствам: оба были блестящими импровизациями, игрой случая.

В комнате надолго воцарилось молчание. Затем Хелен медленно произнесла:

– Я рада, что после первого показа пьесу решили больше не играть, даже если бы Рэйчел была в состоянии выходить на сцену. В каком-то смысле, пожалуй, даже правильно, что успели сыграть только один идеальный спектакль.

Фен кивнул.

– Прекрасный финальный выход, согласен, – сказал он. – Но, увы, именно финальный. Мир стал более скучным местом без него.

– Кстати, что с Рэйчел? – спросил Найджел.

– Она покинула страну, а Джин отослали домой, к родителям. В сложившихся обстоятельствах мы не смогли бы предъявить ей обвинение, поскольку она «помогла задержать пытавшегося бежать преступника». Не то чтобы у него был хоть один шанс улизнуть – и уж тем более когда его раздавило этой штукой. – В голосе Фена зазвучал металл.

Все посмотрели на него. Зачесав назад свои непослушные волосы, он внезапно показался старым и уставшим.

– Это прескверная история, и никому из нас она не пошла на пользу, – сказал он. – Никаких «Метроманий» больше не будет, и я последний, кто этому обрадуется.

Эпилог

Золотая мушка

Нас губит страсть, иль похоть, или страх —

Словно алмазы, свой нас точит прах.

Уэбстер[200]

Дорога из Оксфорда в Дидкот (а оттуда – на вокзал Паддингтон) сопряжена с трудностями иного рода, нежели при путешествии в обратном направлении. Поезд, если он все же трогается с места, движется с постоянной, хотя и не впечатляющей скоростью. Вся загвоздка в том, чтобы понять, когда именно он отправится. Николас утверждал, что первый утренний поезд специально опаздывает на десять минут, чтобы следующий за ним пришел еще позже, и в течение дня эти опоздания накапливались. При этом он считал, что в какой-то момент поезд сзади нагоняет впереди идущий – 12.35 отходит в 13.10, 13.10 – в 13.35, поэтому к концу дня оказывается, что несколько поездов так и не прошли. Как бы то ни было, придя на станцию вовремя, вам придется подождать поезда, по крайней мере, полчаса, а если же вы справедливо положитесь на его неизбежное хотя бы десятиминутное опоздание, то обнаружите, что он прибыл вовремя и вы на него не успели. Именно поэтому Николас не уставал повторять, что слепой бог удачи носит мундир работника Большой западной железной дороги.

Однако шестерых пассажиров, ехавших этим маршрутом на неделе с 19 по 26 октября 1940 года, это затруднение почти не затронуло: по разным причинам все они были слишком счастливы, чтобы беспокоиться о таких пустяках.

Николас, которого провожала на станции его блондинка, был доволен мелодраматичным завершением этого дела; кроме того, ему казалось, что оно расширило его представление о некоторых шекспировских персонажах. К примеру, Гонерилью должна играть молодая рыжеволосая женщина.

– Фен – чертовски умный малый, – ворчливо сообщил он блондинке после чрезвычайно долгого и детального обсуждения всей истории. – Хоть он и считает меня фашистом.

– А разве ты не фашист? – с непритворным удивлением спросила блондинка.

– Конечно же, нет. Я искренне поддерживаю эту войну и потому возвращаюсь в город.

– Что же ты там будешь делать?

– Найду военную работу. Не на фабрике, боже упаси, с этими отвратительными машинами и отвратительным джазом, по полдня кряду ревущим из механических приспособлений! Что-нибудь цивилизованное и полезное.

Подошел поезд. Он сел в купе первого класса и высунулся в окно.

«Неохота, с которой большинство поездов трогается с места, делает избыточность тщательно отрепетированных прощальных слов еще более утомительной», – рассуждал он про себя.

– Можешь не ждать, – сказал он блондинке, а та ответила:

– Я и не собиралась ждать – я еду с тобой. Посторонись-ка!

Она вошла в вагон, и Николас строго посмотрел на нее.

– Почему ты вдруг так решила? – спросил он.

– Рано или поздно я намерена выйти за тебя замуж, во исполнение того, о чем говорится в требнике в главе о святом таинстве брака. Прошу прощения за такую настойчивость, но ты мне и правда очень нравишься, а ты такой осел, что по своей инициативе никогда не женишься.

– Подумать только! – отозвался Николас. – Надо будет перечитать «Много шума из ничего»! С каждой минутой я все больше напоминаю Бенедикта.

Потом он улыбнулся и прибавил:

– А знаешь, думаю, мне это даже понравится.

Поезд двигался в сторону Лондона.

* * *

Фен и сэр Ричард ехали вместе. Фен уже почти забыл о деле, хотя, скажи ему кто-нибудь об этом, стал бы яростно отрицать. Его интерес к происходящему вокруг был настолько силен, что вытеснял более или менее длительные воспоминания; он был из тех, кто живет почти одним лишь настоящим. В данный момент он держал речь, в которой страстно превозносил достоинства Перси Уиндама Льюиса[201], прерываясь лишь затем, чтобы, проявляя хорошо рассчитанную грубость, уговаривать сэра Ричарда отказаться от написания хвалебной литературоведческой монографии о творчестве Роберта Уорнера, которую тот задумал. Он был счастлив, словно школьник на каникулах, делая громким шепотом все более оскорбительные замечания о внешности и возможных пороках других пассажиров их купе.

* * *

Хелен и Найджел, поженившиеся четырьмя днями ранее, забыли практически обо всем, кроме друг друга. Свой чрезвычайно короткий медовый месяц они провели, катаясь на велосипедах по окрестностям Оксфорда, и теперь Найджел возвращался к своей работе, а Хелен собиралась приступить к репетициям со знаменитым актером.

– До свидания, Оксфорд! – воскликнула Хелен, выглядывая из окна, когда поезд отходил от станции, и повернулась к Найджелу. – Знаешь, а мне жаль уезжать.

Найджел кивнул.

– Оксфорд – крайне утомительное место. Вся эта праздная, легкая, не скованная условностями жизнь – слишком суровое испытание для моей натуры. Всегда наступает момент, когда я начинаю ее ненавидеть. И тем не менее я никогда не мог устоять перед искушением туда вернуться.

Она взяла его за руку.

– Когда-нибудь мы возвратимся и исполним свой маленький реквием по тем, кого нет в живых. Но не для Роберта, потому что… Не думаю, что он в этом нуждается.

Какое-то время они сидели молча, каждый думая о своем. Затем Хелен сказала, повеселев:

– Думаю, Шейла поступила очень мудро, немедленно начав репетировать новую пьесу. И она хорошо с этим справилась. Ты видел инспектора и его жену, которые сидели в двух рядах от нас?

– Да уж. Она вылитая Хеди Ламарр[202]. Надо же, какой трофей он себе отхватил! «Как солнце бела, как лилея пригожа»[203]. Странное сравнение – разве солнце белое?

– Найджел, не будь занудой! – рассудительно отозвалась Хелен. – Не могу понять, – добавила она, возвращаясь к своему экземпляру «Цимбелина», – почему человеку, который «столь совершенен и внешне, и душевно»[204], непременно нужно было напиться и заключить такое идиотское пари.

– Кстати говоря, ты попрощалась с Джервейсом?

– Да, конечно. Мы говорили о садах, пище и о «государстве церкви Христовой, воинствующей на земли»[205]. Он был в этой своей необыкновенной шляпе…

– В этом деле и так чересчур много Шекспира, – мрачно сказал Фен.

Они с Найджелом встретились в баре после первого действия «Короля Лира», и Найджел, которого раздирали воспоминания о так и не разгаданной загадке, воспользовался случаем, чтобы спросить его о кольце – золотой мушке.

– Чересчур много Шекспира, – повторил Фен, словно зачарованный этой фразой. – Я готовлю новую антологию: «Ужасные строки у Шекспира». «Увы, о, бедный Глостер! Второй свой глаз он тоже потерял?»[206] – займет там почетное место.

– Кольцо! – не унимался Найджел. Фен сделал большой глоток: похоже, ему не слишком хотелось вспоминать об этом.

– Всего лишь барочная завитушка на главном здании его преступления, – после долгого молчания произнес он. – Небольшая деталь, отражение личного цинизма. Я не опознал аллюзию, пока мне не случилось упомянуть золотую мушку в одном контексте с лозунгом мистера Моррисона. Думаю, это был ироничный оммаж главному жизненному интересу Изольды и одновременно намек на «Меру за меру». Она жила сексом и из-за него же и погибла – такое вот поэтическое возмездие. Кольцо просто стало удобным символом. Мало кто из убийц может удержаться от украшательства.

– Но к чему все-таки эта отсылка? – спросил Найджел.

– Эти люди так ужасно искромсали пьесу, что почти невозможно понять, где именно всплывут эти строки, – сказал Фен. – Впрочем, если мне не изменяет память, это четвертый акт, четвертая сцена[207].

Прозвенел второй звонок. Джервейс Фен с неохотой допил свой бокал.

– Уму непостижимо, – уныло произнес он, когда они направились к выходу, – и как только они позволяют иностранным актерам играть Шекспира? Добрую половину времени невозможно разобрать, что они говорят.

Убийство в магазине игрушек

Не всяк пестрый праздник живых

Сравнится со зрелищем смерти.

Ч. Уэсли. Узрев мертвое тело[208]

Филипу Ларкину в знак дружбы и уважения

А. Магазин игрушек (второе местоположение); B. Сент-Кристоферс-колледж; С. Сент-Джонс-колледж; D. Баллиоль-колледж; E. Тринити-колледж; F. Леннокс-колледж; G. «Булава и Скипетр»; H. Шелдоновский театр; I. Контора Россетера; J. Рынок; K. Полицейский участок; L. Магазин игрушек (первое местоположение)

Глава 1

Случай с праздношатающимся поэтом

Ричард Кадоган поднял револьвер, тщательно прицелился и нажал на курок. Оглушительный звук выстрела заполнил маленький сад и, как расширяющиеся круги от камешка, брошенного в воду, разошелся постепенно затихающим шумом в пригороде, носящем название Сент-Джонс-Вуд. С черных деревьев, чьи листья переливались коричневыми и золотыми красками в лучах заходящего солнца, поднялись стайки вспугнутых птиц. Вдалеке залаяла собака. Ричард Кадоган подошел к мишени и изучил ее с разочарованным видом. На ней не было никаких отметин.

– Я промахнулся, – произнес он задумчиво. – Подумать только!

Мистер Споуд, представляющий издательство изысканной литературы «Споуд, Натлинг и Орлик», позвенел монетками в кармане брюк, надо полагать, для привлечения внимания.

– Пять процентов с первой тысячи, – сказал он. – Семь с половиной процентов со второй тысячи. Нам не продать больше. Аванса не будет, – он неуверенно кашлянул.

Кадоган вернулся на прежнее место, рассматривая револьвер, слегка нахмурившись.

– Не надо было целиться, конечно. Нужно стрелять от бедра, – произнес он. Наш герой был худ, с острыми чертами лица, надменно изогнутыми бровями и суровыми темными глазами. Но эта внешность, которая больше бы пристала кальвинисту, была обманчива, на самом деле это был дружелюбный, непритязательный, романтичный человек.

– Это ведь вас устроит? – продолжал мистер Споуд. – Обычное дело. – Он опять нервно кашлянул. Мистер Споуд ненавидел разговоры о деньгах.

Согнувшись пополам, Кадоган уставился в книгу, лежавшую на сухой чахлой траве у его ног.

– «При стрельбе из пистолета, – провозгласил он, – стрелок всегда смотрит на предмет, в который целится, а не на пистолет». Нет, я хочу аванс. Пятьдесят фунтов по меньшей мере.

– С чего это вы так помешались на пистолетах?

Кадоган выпрямился со слабым вздохом. Он ощущал тяжесть каждого месяца своих прожитых тридцати семи лет.

– Послушайте! – воскликнул он. – Давайте-ка лучше будем с вами оба говорить о чем-то одном. Мы же не в пьесе Чехова. Кроме того, вы уклоняетесь от ответа. Я спрашивал об авансе за книгу – пятьдесят фунтов.

– Но Натлинг… и Орлик… – мистер Споуд беспомощно развел руками.

– И Натлинг, и Орлик – личности вымышленные от начала до конца, – Ричард Кадоган был тверд. – Это козлы отпущения, которых вы выдумали в оправдание собственной скупости и филистерства. Перед вами стоит один из трех наиболее известных, увенчанных всеобщим признанием, ныне живущих поэтов, обо мне написаны три книги (все ужасны, но это не имеет значения), мне поют длинные дифирамбы во всех работах по литературе двадцатого века…

– Да, да, – поднял руку мистер Споуд, как будто хотел остановить автобус. – Конечно, вы чрезвычайно известны. Да, – он опять нервно кашлянул. – Но это не значит, что многие покупают ваши книги. Публика довольно-таки некультурна, а наша фирма не так богата, чтобы позволить себе…

– Я собираюсь в отпуск, и мне нужны деньги. – Кадоган отмахнулся от кружившего вокруг его головы комара.

– Да, конечно. Но, думается, еще немного текстов для танцевальных песенок, и…

– Позвольте мне доложить вам, мой дорогой Эрвин, – здесь Кадоган назидательно побарабанил пальцами по груди издателя, – что я застрял на два месяца, придумывая слова танцевальных песенок, потому что не мог подобрать рифму к «британский».

– «Хулиганский», – робко предложил мистер Споуд.

Кадоган смерил его презрительным взглядом.

– Не говоря уже о том, – продолжал он гнуть свою линию, – что мне осточертело зарабатывать на жизнь текстами песенок. Быть может, мне и следует служить опорой старику-издателю, – он опять побарабанил пальцами по груди мистера Споуда, – но всему есть предел.

Мистер Споуд обтер лицо носовым платком. Его профиль представлял собой почти идеальный полукруг: высокий покатый лоб незаметно сливался с лысой головой, нос загибался внутрь наподобие крючка, а подбородок, слабый и безвольный, утопал в шее.

– Может быть, – отважился он, – двадцать пять фунтов?..

– Двадцать пять фунтов! Двадцать пять фунтов! – Кадоган угрожающе помахал револьвером. – О каком отдыхе может идти речь при наличии лишь двадцати пяти фунтов? Я начинаю прокисать, мой дорогой Эрвин. Мне до смерти надоел Сент-Джонс-Вуд. У меня нет свежих идей. Мне необходимо переменить место – новые люди, впечатления, щекочущие нервы приключения. Как поздний Вордсворт[209], я живу на свой духовный капитал.

– Поздний Вордсворт, – хихикнул мистер Споуд и тут же осекся, заподозрив, что совершил бестактность.

Но Кадоган продолжал гнуть свою линию, несмотря ни на что:

– В сущности, я жажду романтики. Вот почему я учусь стрелять из револьвера. И вот почему мне, скорей всего, придется из него вас застрелить, если вы не дадите мне пятьдесят фунтов.

Мистер Споуд опасливо отступил назад. Кадоган продолжал:

– Я веду растительный образ жизни. Я преждевременно старею. Сами боги состарились, когда у них отняли Фрейю и некому стало ухаживать за золотыми яблоками[210]. Вы, мой дорогой Эрвин, должны были бы финансировать мне роскошные каникулы, вместо того чтобы мелочно препираться по поводу каких-то пятидесяти фунтов.

– Может быть, вы хотели бы провести со мной несколько дней в Кэкстонс-Фолли?

– А вы можете предоставить мне приключения, восторг, очаровательных женщин?

– Что за фантазии из плутовского романа, – сказал мистер Споуд. – Разве что мою жену… – Он, похоже, был бы не прочь пожертвовать своей женой ради возрождения к жизни выдающегося поэта, да и ради чего угодно и кого угодно еще, если на то пошло. Элси временами бывала крайне утомительна. – Кроме того, – продолжал он с надеждой, – есть еще эта поездка с лекциями в Америку…

– Я уже говорил вам, Эрвин, чтобы вы не заикались об этом снова. Я не могу читать лекции ни в коем случае, – с этими словами Кадоган стал широкими шагами ходить по лужайке. Мистер Споуд с грустью заметил небольшую проплешину в его коротко стриженных темных волосах. – У меня нет желания читать лекции. Я отказываюсь читать лекции. К чему мне Америка, когда меня тянет в Пуатем[211] или Логрес[212]? Повторяю: я старею и теряю свежесть восприятия. Я стал расчетлив. Я проявляю осмотрительность. Сегодня утром я поймал себя на том, что плачу по счету, как только он пришел. Всему этому надо положить конец. Будь на дворе другая эпоха, я бы пожирал сердца младенцев, только что вырванные из груди, лишь бы вернуть мою утраченную юность. А в наше время, – остановившись рядом с мистером Споудом, он хлопнул его по спине с таким энтузиазмом, что сей несчастный чуть не уткнулся носом в землю, – мне остается отправиться в Оксфорд.

– Оксфорд? Ах! – мистер Споуд вздохнул с облегчением. Он обрадовался этой временной передышке в приводящих его в замешательство деловых требованиях. – Очень хорошая идея. Я иногда жалею о том, что перевел свой бизнес в город, даже спустя год. Невозможно прожить там столько, сколько прожил я, и не испытывать порой ностальгии.

Он самодовольно похлопал себя по довольно кричащему жилету оттенка «лиловая петуния», обтягивающему его маленькую пухленькую фигурку, как будто это чувство каким-то образом делало ему честь.

– Еще бы вам ее не испытывать, – аристократические черты Кадогана исказила суровая гримаса, – «Оксфорд, ты – цвет всех городов»[213]. Или это был Лондон? Впрочем, какая разница.

Мистер Споуд нерешительно почесал кончик носа.

– Оксфорд, – продолжал нараспев Кадоган, – «град шпилей дремлющих»[214], кукования кукушки, отзывающегося эхом, город колоколов в великом изобилье (так что иной раз и сосредоточиться трудновато), зачарованный жаворонками, опутанный сетями грачиных стай, опоясанный реками. Вы когда-нибудь задумывались, насколько гений Хопкинса[215] заключался в расстановке предметов в неправильном порядке? «Оксфорд – питомник юности цветущей»[216]. Нет, это был Кембридж, но все равно. Конечно, – Кадоган наставительно помахал револьвером перед носом перепуганного мистера Споуда, – я терпеть не мог этот город, когда был студентом: я считал его убогим, инфантильным, ограниченным и незрелым. Но я забуду об этом. Я вернусь с глазами, блестящими ностальгической слезой, и с восторженно разинутым ртом. И для всего этого, – его голос прозвучал осуждающе, – мне понадобятся деньги. – Сердце мистера Споуда екнуло. – Пятьдесят фунтов.

Мистер Споуд кашлянул:

– По правде говоря, я не представляю…

– Так насядьте на Натлинга, отфутбольте Орлика, – с жаром произнес Кадоган. Он схватил мистера Споуда за руку. – Зайдемте-ка, обсудим это за выпивкой, чтобы успокоить нервишки. Бог ты мой! Я упакую багаж, сяду в поезд и снова приеду в Оксфорд…

И они это обсудили. Мистер Споуд был довольно-таки восприимчив к алкоголю, а кроме того, он не любил спорить о деньгах. Когда наконец он вышел, на корешке его чековой книжки значилась сумма в пятьдесят фунтов на предъявителя Ричарда Кадогана, эсквайра. Итак, поэт одержал победу в этом деле, что, впрочем, любой лишенный предрассудков сторонний наблюдатель мог бы предвидеть с самого начала.

* * *

Расставшись с издателем, Кадоган побросал несколько вещей в чемоданчик, отдал ряд строгих распоряжений своему слуге и немедленно отправился в Оксфорд, несмотря на то, что было уже половина девятого вечера. Так как ему не по карману было содержать машину, то он доехал до вокзала Паддингтон на метро и, проглотив в баре несколько пинт пива, уселся в поезд в направлении Оксфорда. Его не смущало, что поезд не был скорым. Он был счастлив уже потому, что на некоторое время убегает от беспокойного и омерзительного ощущения внезапного наступления среднего возраста, опостылевшей жизни в Сент-Джонс-Вуд, от скуки литературных вечеринок и пустой болтовни знакомых. Несмотря на свою литературную славу, он вел одинокое и, как ему казалось иногда, «бесчувственное» существование. Разумеется, он не был столь уж большим оптимистом, чтобы верить в самой глубине души, что эти каникулы, их удовольствия и неприятности будут в корне отличаться от тех, которые он испытывал и прежде. Но ему было приятно убедиться, что он, оказывается, не так глубоко погряз в благоразумии и разочарованности жизнью, чтобы стать совершенно невосприимчивым к сладким соблазнам перемен и новизны. Фэнд[217] все еще манила его из белых гребешков океанской пены, за далекими горами все еще благоухали розовые сады гесперид, и девы-цветы пели в зачарованном саду Клингзора[218]. Он весело засмеялся, вызвав настороженные взгляды попутчиков, а когда купе опустело, принялся распевать и дирижировать воображаемым оркестром.

В Дидкоте вдоль поезда прошел проводник, выкрикивая: «Все на пересадку!» Поэтому он вышел. Было уже около полуночи, но в небе светила бледная луна, над которой проплывали редкие рваные тучки. Наведя кое-какие справки, он узнал, что пересадка на Оксфорд должна быть скоро. Несколько пассажиров были его попутчиками. Они ходили взад и вперед по платформе, тихо, как в церкви, разговаривая, или, теснясь, сидели на деревянных скамейках. Кадоган присел на груду мешков с почтой, пока подошедший проводник не согнал его. Ночь была теплой и очень тихой.

Долгожданный поезд наконец медленно подошел к платформе, и пассажиры было вошли в него, но проводники снова закричали: «Все на пересадку!», так что им пришлось выбраться наружу и наблюдать, как в вагонах один за другим гаснут освещенные окна. Кадоган спросил у проводника, когда ожидается поезд на Оксфорд, но тот отослал его к другому проводнику. Сей авторитетный источник информации, обнаруженный за чаепитием в буфете, сообщил с довольно равнодушным видом, что этой ночью поездов до Оксфорда нет. Это вызвало возражения третьего проводника, который заметил, что поезд в 11.53 еще не пришел, на что проводник, пьющий чай, указал на тот факт, что со вчерашнего дня этот поезд вообще отменен навсегда. Он несколько раз сильно ударил кулаком по столу для вящей убедительности своих слов. Третий проводник все равно остался при своем мнении. Маленький паренек с сонными глазами был тем не менее откомандирован спросить у машиниста только что прибывшего поезда об этом составе, и тот подтвердил, что поездов до Оксфорда этой ночью больше не будет.

– Да к тому же, – добавил мальчишка малоутешительный факт, – все автобусы прекратили движение уже два часа назад.

Перед лицом таких неприятностей энтузиазм Кадогана по поводу его каникул начал было угасать, но он моментально заставил себя забыть об этом чувстве как о постыдном, ведь желание комфорта и покоя свойственно среднему возрасту. Другие пассажиры с недовольным ворчанием удалились в поисках мест в гостинице, а он решил, оставив багаж, направиться по дороге, ведущей в Оксфорд, в надежде поймать припозднившуюся легковую машину или грузовик. Шагая по дороге, наш герой с восхищением смотрел, как преображает тусклый, бесцветный лунный свет безобразные кирпичные домики с крошечными асфальтовыми дорожками, железными оградами и кружевными занавесками и мрачные окна методистских церквей. В то же время он ощутил какое-то странно холодное воодушевление, которое, как он знал, предвещало рождение поэзии, но опыт говорил ему, что чувство это – пугливый зверь, и на какое-то мгновение он притворился, что не замечает его из боязни спугнуть.

Было похоже, что легковые и грузовики не спешат останавливаться: шел 1938 год, и британские автомобилисты постоянно испытывали страх перед угонщиками. Но в конце концов большой восьмиколесный грузовик внезапно затормозил на призыв Кадогана, и он забрался в кабину. Водитель оказался огромным неразговорчивым мужчиной с красными, усталыми от долгой ночной дороги глазами.

– Старому моряку[219] удавалось это лучше, чем мне, – заметил весело Кадоган, когда они тронулись с места. – Ему в конце концов повезло остановить одного из трех.

– Я читал о нем в школе, – после довольно долгого раздумья ответил водитель. – «А слизких тварей миллион живет, а с ними я». И это называют поэзией! – с этими словами он пренебрежительно сплюнул в окно.

Несколько ошарашенный, Кадоган не ответил. Они сидели молча, пока грузовик трясся по окрестностям Дидкота и наконец выехал на открытую местность. Прошло около десяти минут.

– Книги, – произнес водитель. – Я большой любитель чтения. Да. Не поэзии. Любовные романы и книжки про убийства. Я был записан в одну, – он тяжело вздохнул, с огромным усилием его мозг произвел и выдал наконец, – «библиотеку на колесах». – Он мрачно задумался. – Но сейчас они мне надоели. Я уже прочел все, что было в них стоящего.

– Вы переросли их?

– На днях, однако, попалась одна стоящая: «Любовник леди как-то-там»[220]. Вот это да, доложу я вам! – с этими словами он хлопнул себя по ляжкам и двусмысленно фыркнул.

Кадоган, несколько удивленный такой начитанностью, опять не нашелся с ответом. Они все ехали, фары машины выхватывали из темноты математически правильные участки пролетающих мимо изгородей по обеим сторонам дороги. Вдруг кролик, ослепленный ярким светом, уселся посреди дороги, уставившись на них, и сидел так долго, что чуть не попал под колеса.

После долгого молчания, может быть, через четверть часа, Кадоган произнес с некоторым усилием:

– Черт подери, что за путешествие пришлось мне проделать из Лондона. Очень медленный поезд. Останавливался у каждого телеграфного столба, как кобель.

На это водитель после основательного раздумья начал смеяться. Он смеялся так безудержно и долго, что Кадоган испугался, как бы он не потерял контроль над своим средством передвижения. Но, к счастью, прежде чем это случилось, они оказались на хедингтонской кольцевой развязке и остановились, пронзительно заскрежетав тормозами.

– Должен ссадить вас д-десь, – сказал водитель, все еще сотрясаясь всем телом от беззвучного смеха. – Мне в город не надо. Спуститесь вниз по тому х-холму, и сию минуту будете в Оксфорде, глазом не моргнуть.

– Спасибо, – ответил Кадоган, выкарабкиваясь из машины на дорогу, – спасибо большое. И спокойной вам ночи!

– Спокойной ночи! – отозвался водитель. – Как кобель! Ну надо же! Это здорово, доложу я вам! – С этими словами он завел мотор, который взревел со звуком, напоминающим трубный клич слона, крушащего дерево, и уехал, громко хохоча.

Перекресток с редкими огнями показался очень пустынным после того, как затих звук удаляющегося грузовика. Кадоган вдруг осознал, что не знает, где будет спать в эту ночь. В гостиницах наверняка никого нет, кроме ночных портье, а колледжи закрыты. Внезапная мысль вызвала улыбку на его лице. Все это не имеет никакого значения в Оксфорде. Ему стоит только перелезть через стену своего колледжа (что он неоднократно проделывал в былые годы, бог свидетель) и улечься спать на кушетку в чьей-нибудь гостиной. Никто не обратит на это никакого внимания, владелец гостиной не удивится и не рассердится. Оксфорд – единственное место в Европе, где можно вести себя сколь угодно эксцентрично и при этом не вызвать никакого интереса или всплеска эмоций у окружающих. «В каком еще городе, – спросил сам себя Кадоган, припоминая свои студенческие годы, – ты можешь в полночь обратиться к полицейскому с рассуждениями об эпистемологии, не вызвав у того ни возмущения, ни подозрительности?»

Он отправился в путь, пройдя мимо магазинов, мимо кинотеатра, перейдя дорогу по светофору, и дальше вниз по длинному извилистому спуску. Сквозь просветы в деревьях стали проступать очертания Оксфорда – в этом неярком лунном свете выплывал подводный город, его башни и шпили вставали как призраки, как памятники затерянной Атлантиды, «что спит на дне морском». Крошечный желтый огонек сверкнул на несколько секунд, помигал и погас. В неподвижном воздухе его ухо едва уловило одинокий удар колокола, пробившего час ночи. За ним последовали удары других колоколов, отзвуки которых сливались на мгновение в призрачный аккорд, словно звонили колокола затонувшего собора из бретонского мифа[221], на мгновение поколебленные течениями глубоких зеленых вод, и затем наступила тишина. Ощутив неясный прилив радости, он ускорил шаги, тихонько напевая. Голова была свободна от всяких мыслей: он лишь смотрел по сторонам и любовался тем, что видел. В пригороде Оксфорда Кадоган немного растерялся и потратил несколько минут на то, чтобы опять выйти на правильную дорогу. Куда он попал: на Иффли-роуд или на Каули-роуд? Ему никогда не удавалось удержать в памяти отличие их друг от друга еще в студенческие годы. Не важно, в конце должен был быть Модлин-бридж, а за ним Хай-стрит[222] и, наконец, колледж Сент-Кристоферс, названный так в честь святого Христофора, покровителя путешественников. Он ощутил некоторое разочарование при мысли о том, что его путешествие окончится без особых приключений.

По дороге из Хедингтона ему не встретилось ни единого пешехода, ни одной машины, а в этом респектабельном и довольно безвкусном квартале Оксфорда обитатели давным-давно уже отправились почивать. Улица с рядами магазинов по обеим сторонам, длинная и пустынная, тянулась перед ним. Легкий ветерок, поднявшись, порывами задувал за углы зданий и слегка шевелил белый тент перед входом в магазин, который забыл опустить нерадивый лавочник. Кадоган на ходу невольно задержал свой взгляд на нем просто потому, что это было единственное, что привлекало внимание на этой пустой улице, и, подойдя поближе, поискал имя владельца, но его не было видно из-за тента. Затем он осмотрел сам магазин. Жалюзи на окнах были опущены, так что он не мог разглядеть, чем здесь торговали. Движимый праздным любопытством, он медленно приблизился к двери и тихонько толкнул ее. Она открылась.

Вот теперь он остановился в задумчивости. Это было так необычно, особенно для торговца – оставить магазин незапертым в ночное время. С другой стороны, было очень поздно, и если в лавку забрались воры, хозяину здорово не повезло, но это, безусловно, не его, Кадогана, дело. Возможно, хозяин живет над магазином. В таком случае, вероятно, он будет благодарен, если его разбудят и поставят в известность, а может быть, и нет. Кадоган испытывал ужас перед вмешательством в дела других людей, но в то же время он был любопытен.

Отступив назад, на улицу, он некоторое время внимательно разглядывал слепые, невыразительные окна над тентом, а затем, внезапно решившись, вернулся к двери. В конце концов он пустился в путешествие в погоне за вдохновением, а дверь магазина, если и не была вступлением к роману, тем не менее таила за собой загадку, достаточно необычную, чтобы исследовать ее. Он решительно толкнул ее и тотчас же ощутил, как стукнуло сердце, когда она громко скрипнула. Возможно, он поймает взломщика, но еще более вероятно, что его самого арестуют как такового. Он как только мог осторожно закрыл за собой дверь и постоял неподвижно, прислушиваясь.

Все тихо.

Луч его фонаря выхватил из темноты обычную обстановку маленького магазина игрушек с прилавком, кассовым аппаратом и игрушками, выстроившимися в ряд: наборы конструкторов «Меккано», паровозики, куклы и кукольные домики, разноцветные кубики и оловянные солдатики. Он двинулся дальше, проклиная свое безрассудство, и ухитрился довольно шумно споткнуться о коробку с большими воздушными шарами (ненадутыми), его запинка в тишине отозвалась в ушах настоящим взрывом.

Он опять застыл на месте, затаив дыхание.

Тихо по-прежнему…

По ту сторону прилавка виднелись деревянные ступени, ведущие наверх к какой-то двери. Он, крадучись, вошел в эту дверь и очутился в начале короткого лестничного пролета, потертые крутые ступеньки вели на следующий этаж. Кадоган карабкался по этим скрипучим ступеням, все больше проклиная себя в душе, ударяясь и спотыкаясь. Совершенно измученный и взвинченный, он наконец очутился в коротком коридоре, пол которого был покрыт линолеумом, а по обеим сторонам располагалось по две двери и одна в самом его конце. Теперь он почти обреченно приготовился к появлению рассвирепевшего домовладельца с ружьем на изготовку и старательно изобретал объяснения, способные того успокоить. В конце концов вполне резонно, что любой, обнаружив дверь магазина открытой, должен был бы войти и убедиться, что не произошло ничего плохого… Хотя нет, вряд ли поверят: ведь он так старался не шуметь, пусть из этого ничего и не вышло.

Но все же по-прежнему его окружала глухая тишина.

– Смешно, – сурово сказал сам себе Кадоган, – комнаты при входе, наверное, гостиные. Ты войдешь в одну из них и убедишься, что все в порядке. Тем самым требования чести будут исполнены, и тогда самое лучшее, что ты можешь сделать, это унести ноги, да побыстрее.

Набравшись мужества, он тихонько шагнул вперед и повернул круглую ручку одной из дверей. Маленький белый кружок света от его фонарика заплясал на плотно задернутых занавесках, на дешевом лакированном буфете, на радиоприемнике, на столе, на неудобных кожаных креслах с большими шелковыми подушками кричащих тонов, оранжевого и лилового; на голых, не украшенных картинами стенах, оклеенных обоями… Точно – гостиная. Но было еще нечто в этой комнате, что вызвало у него шумный вздох облегчения и позволило немного расслабиться. Затхлый запах плесени и пыли, толстым слоем покрывавшей все предметы обстановки, свидетельствовал о том, что квартира была необитаема некоторое время. Он сделал шаг вперед и, споткнувшись обо что-то, посветил фонариком под ноги. Тихонько свистнув, он несколько раз пробормотал: «Ну и ну…»

Потому что то, что лежало на полу, было телом пожилой женщины. И, вне всякого сомнения, она была мертва.

Как ни странно, это его не удивило: фантом обрел очертания, мистическая привлекательность пустого магазина игрушек больше не дразнила его воображение, найдя объяснение. Но тут он себя одернул: при виде тела, лежавшего на полу, рассуждать наобум не следовало. Осознавая, что света карманного фонарика недостаточно, он вернулся к двери и попытался включить свет, но ничего не получилось, так как под дешевым абажуром с оборочками не было лампочки. Кажется, он видел свечу на столике в коридоре? Да, она была на месте, и ему не составило труда зажечь ее. Он оставил фонарик на столике и, вернувшись в гостиную, установил свечу на полу рядом с телом женщины.

Она лежала на правом боку, ее левая рука была откинута назад, под стол, а ноги вытянуты вперед. Женщина лет шестидесяти, заключил он, так как волосы были почти полностью седыми, а кожа на руках морщинистая и коричневатая. На ней было твидовое пальто и юбка с белой кофточкой, подчеркивающей ее полноту, грубые шерстяные чулки и коричневые туфли. На левой руке нет кольца, да и грудь плоская, можно было подумать, что она была незамужней. Рядом с ней, в тени от стола, что-то белело. Кадоган поднял клочок бумаги, на котором карандашом наклонным женским почерком был нацарапан какой-то номер. Потом он снова вгляделся в лицо женщины.

Зрелище было не из приятных: оно было темно-фиолетового цвета так же, как и ее ногти. В углу приоткрытого рта, в глубине которого поблескивала золотая пломба, скопилась пена. В шею врезался тонкий шнур, крепко стянутый сзади. Он так глубоко утонул в складках плоти, что его почти не было видно. На полу возле головы застыла лужица крови. «Результат резкого удара пониже макушки», – понял Кадоган. Он пощупал кости черепа, но, насколько он мог судить, они не были сломаны.

До этого момента им руководило всего лишь бесстрастное детское любопытство, но прикосновение к трупу резко привело его в чувство. Кадоган поспешно обтер свои пальцы от крови и выпрямился. Он должен добраться до полиции как можно быстрее. Что еще стоило заметить? Ах да! Золотое пенсне, разбитое, рядом с ней на полу… Тут он внезапно застыл на месте, нервы напряглись, как провода под током.

Какой-то звук донесся из коридора.

Еле слышный, неопределенный звук, но сердце учащенно забилось, а руки задрожали. Странным образом до сих пор ему не приходило в голову, что убийца этой женщины мог все еще находиться в доме. Обернувшись, он пристально вглядывался в темноту за полуоткрытой дверью и ждал, застыв на месте. Звук не повторился. В этой мертвой тишине часы на его запястье тикали, казалось, так громко, как кухонный таймер. Он понимал, что если кто-то там есть, то все решают выдержка и нервы: тот, кто шевельнется первым, уступит преимущество противнику. Минуты тянулись бесконечно долго: три, пять, семь, девять, – словно космические эоны. И благоразумное терпение начало истощаться. Какой-то звук? Ну и что? Дом, словно остров Просперо[223], был «полон шумов». В любом случае что пользы стоять в неестественной позе, словно восковая фигура? Вдобавок мышцы ныли от неподвижности, и наконец он пошевелился, взяв свечу со столика и с величайшей осторожностью вглядываясь в коридор.

Коридор был пуст. Другие двери по-прежнему закрыты. Его фонарь стоял на столе, там, где он его оставил. Нужно выбраться из этого отвратительного дома как можно быстрее и добраться до полицейского участка. Он взял фонарик, задул свечу и поставил ее на место. Щелчок кнопки, и…

Фонарь не зажегся. Полминуты Кадоган яростно, но безрезультатно сражался с фонарем, пытаясь зажечь его, пока наконец не понял, в чем дело: фонарь в его руке казался непривычно легким. С тяжелым предчувствием он открутил донышко в поисках батарейки. Она исчезла.

Оказавшись в ловушке темного, как деготь, пахнущего плесенью коридора, Кадоган внезапно потерял самообладание. Он слышал мягкий глухой звук приближающихся шагов. Он помнил, как вслепую запустил на звук пустым фонарем и как тот ударился об стену. И скорее почувствовал, чем увидел, яркий луч света, вспыхнувший за его спиной. Затем – тупой, чудовищный удар, от которого его голова, казалось, взорвалась вспышкой ярко-красных слепящих искр; он слышал пронзительный взвизг, словно ветер в проводах, и последнее, что он видел: ярко-зеленый шар, крутящийся и уменьшающийся до полного исчезновения в чернильной темноте.

Он очнулся с раскалывающейся от боли головой и неприятным вкусом в пересохшем рту и через минуту встал, пошатываясь, на ноги. Накативший приступ тошноты заставил его опереться о стену, тупо бормоча что-то себе под нос. Немного погодя в голове прояснилось, и он смог осмотреться вокруг. Он находился в маленькой, чуть больше чулана, комнатке, набитой разными средствами для уборки: здесь были ведро, швабра с тряпкой, щетки и жестянка с мастикой. Слабый свет, проникавший через маленькое окно, заставил его взглянуть на часы. Половина шестого. Он был без сознания четыре часа, и сейчас уже начинало светать. Почувствовав себя немного лучше, он осторожно тронул дверь. Она была заперта. Но окно! Он не верил своим глазам: окно было не только не заперто, оно было открыто. Он с трудом забрался на какой-то ящик и выглянул наружу. Комнатка находилась на нижнем этаже, и перед его глазами лежала узкая полоска пустынного, заброшенного сада, по обеим сторонам которого тянулась деревянная крашенная олифой изгородь, кончавшаяся полуоткрытой калиткой. Даже при его нынешней слабости выбраться наружу не составило никакого труда. За калиткой на него опять накатил приступ тошноты, рот наполнился слюной, и его сильно вырвало. Но это принесло облегчение.

Поворот налево, и вот переулок, который вывел его обратно на дорогу, вниз по которой он шел четыре часа назад. Да, несомненно, это была та самая дорога, и через три магазина был тот самый магазин игрушек, он сосчитал, на стороне, ближайшей к Модлин-бридж. Помедлив немного, только чтобы запомнить приметы и место, он поспешил прочь по направлению к городу и полицейскому участку. Светлело, и Кадоган увидел табличку с надписью «Иффли-роуд», когда вышел на перекресток, где была каменная поилка для лошадей. Да, это было то самое место. Дальше Модлин-бридж, серый и широкий, и безопасность. Он оглянулся и убедился, что за ним никто не идет.

Оксфорд встает поздно, кроме Майского утра[224], и единственный человек, встретившийся ему, был молочник. Он довольно равнодушно взглянул на окровавленного и растрепанного Ричарда Кадогана и отвернулся, вероятно, приняв его за припозднившегося гуляку. Серая прохлада начинавшегося дня омывала стены Куинз-колледжа и Юниверсити-колледжа[225]. Луна прошедшей ночи, как тусклая монета, все еще виднелась в утреннем небе. Воздух был свеж и приятно ласкал кожу.

Голова Кадогана, хотя все еще чертовски болела, теперь, по крайней мере, приобрела способность думать. Полицейский участок, припоминал он, находился на Сент-Олдейтс, где-то возле почты и здания муниципалитета, как раз там, куда он и шел. Но вот что озадачило его: в кармане он обнаружил свой фонарь с батарейкой и, более того, бумажник с чеком мистера Споуда в целости и сохранности. Да, напавший на него проявил чуткость… Затем он вспомнил старую женщину со шнурком вокруг шеи, и чувство благодарности мгновенно исчезло.

В полиции его приняли как нельзя более любезно и радушно. Его довольно-таки бессвязную историю выслушали, не прерывая, и задали несколько дополнительных вопросов о нем самом. Затем дежурный сержант ночной смены, крепкий краснолицый мужчина с широкой полоской черных усов, сказал:

– Что ж, сэр, лучшее, что мы можем для вас сейчас сделать, – это перевязать вашу рану и дать вам чашечку горячего чая и аспирин в придачу. Вы, должно быть, чертовски плохо себя чувствуете?

Кадогана немного раздражала его неспособность понять всю срочность дела:

– Разве я не должен немедленно проводить вас на то место?

– Послушайте: если вы были без сознания целых четыре часа, как вы говорите, вряд ли стоит ожидать, что они оставили тело лежать там, дожидаясь нас, как вам, может быть, кажется. Так, значит, комнаты наверху пустуют?

– Мне так показалось.

– Ну вот. А это значит, что мы можем легко попасть туда прежде, чем магазин откроют, и осмотреть помещение. Вот ваш чай, сэр, и аспирин. Вам бы отдохнуть не помешало.

Он оказался прав. Отдых, чай и мазь, которой смазали его расшибленную голову, а главное, бодрая надежность окружавших его полицейских принесли Кадогану облегчение. Воспоминание о жажде щекочущих нервы приключений, о которой он толковал мистеру Споуду в своем саду в Сент-Джонс-Вуд, вызвало у него теперь суховатую усмешку. Да, он уж хлебнул их достаточно, решил он, вполне достаточно. Он не подозревал, возможно, к счастью для себя самого, что еще ему предстояло.

Уже совсем рассвело, и многочисленные башенные часы Оксфорда как раз звонили 6.30, когда они сели в полицейскую машину и поехали обратно по Хай-стрит. Тот же молочник, еще не закончивший свою работу, с мрачной усталостью покачал головой при виде Ричарда Кадогана, который, словно восточный владыка, восседал в тюрбане из бинтов посреди полицейского эскорта. Но Кадоган не обратил на него внимания. Он на какое-то время отвлекся от размышлений о роковом магазине игрушек, наслаждаясь пребыванием в Оксфорде. Прежде ему почти не хватало времени оглядеться вокруг, но теперь, сидя в машине, плавно мчавшейся среди величественных улиц по направлению к высокой башне Модлин-колледжа, он буквально упивался очарованием этого места. Ну почему, почему, ради всего святого, он не жил здесь? А погода сегодня снова обещала быть хорошей.

Проехав по мосту, они оказались на том перекрестке, где стояла каменная поилка для лошадей, и нырнули в Иффли-роуд. Вглядываясь в ряды домов, Кадоган заметил:

– Так-так! Они подняли тент!

– Вы уверены, что это то самое место, сэр?

– Конечно. Напротив церкви из красного кирпича. Как там она называется? Нонконформистская, что ли…

– А это, сэр? Это, надо думать, баптистская.

– Ну вот, водитель, здесь можно остановиться, – взволнованно воскликнул Кадоган. – Вот справа церковь, вот улочка, по которой я вышел, и тут…

Полицейская машина тем временем заехала на край тротуара. Наполовину приподнимаясь с сиденья, Кадоган вдруг застыл на месте, уставившись на магазин. Перед ним в витрине были выставлены в образцовом порядке консервы, мука, банки с рисом и чечевицей, прочей бакалеей и бекон. Это был, как гласила надпись: «Торговый дом Уинкворт. Бакалея и продовольствие».

Он растерянно озирался по сторонам. Аптека, магазин тканей. Дальше с правой стороны: мясник, булочник, магазин канцелярских принадлежностей; и слева: торговля зерном, шляпный магазин и еще одна аптека…

Магазин игрушек исчез.

Глава 2

Случай с нерешительным Доном[226]

На смену серенькому рассвету пришло золотое утро. Листья уже начинали опадать с деревьев в парках и на Сент-Джайлс[227], но все же старались держаться на ветках, переливаясь бронзовыми, желтыми и темно-коричневыми оттенками. Серый лабиринт Оксфорда, ибо с высоты он более всего напоминал лабиринт, начал приходить в движение. Первыми появились на улицах студентки: группки велосипедисток, мантии на которых казались чем-то диким, неслись по улицам, прижимая к себе многослойные папки, или толкались перед входами в библиотеки, ожидая, пока те откроются и снова допустят их изучать божественные тайны, коими окутаны вопросы христианского элемента в «Беовульфе», датировка Уртристана[228](если таковой вообще существует), сложности гидродинамики, кинетическая теория газов, закон о правонарушениях или расположение и роль паращитовидной железы. Мужчины появлялись позже, надев брюки, пальто и шарф поверх пижамы, ленивой походкой плелись через квадратные внутренние дворики колледжей ставить подпись в списках и так же лениво возвращались обратно, к постели. Студенты-художники появлялись на улице, смиряя свою плоть в поисках хорошего освещения, ускользающего и недосягаемого, почти как чаша Грааля. Проснулся и коммерческий Оксфорд, открылись магазины и появились автобусы, улицы были переполнены транспортом. По всему городу, в колледжах и на башнях зашумели, зазвенели часовые механизмы, отбивая девять часов сумасшедшими неровными синкопами, вразнобой по времени и по тембру.

Нечто красное выскочило на Вудсток-роуд.

Это была очень маленькая, шумная и потрепанная спортивная машина. По ее капоту шла небрежно нацарапанная белая надпись «Лили Кристин III». Обнаженная хромированная фигурка, страдающая стеатопигией[229], наклонялась вперед под опасным углом на крышке радиатора. Машина доехала до пересечения Вудсток-роуд и Банбери-роуд, резко свернула налево и въехала на частную дорогу, ведущую к колледжу Сент-Кристоферс – святого Христофора, покровителя путешествующих (для непосвященных следует сообщить, что Сент-Кристоферс расположен в непосредственной близости от Сент-Джонс). Затем она въехала в кованые железные ворота и на скорости около сорока миль в час покатила по подъездной аллее, вымощенной гравием и окаймленной лужайками и кустами рододендронов, которая оканчивалась чем-то вроде неопределенной петли, в которой было совершенно невозможно повернуть машину. Было очевидно, что водитель не мог управлять машиной должным образом. Он отчаянно сражался с рычагами. Машина направилась прямо к окну, сидя у которого президент[230] колледжа, худощавый, сдержанный мужчина с мягкими манерами эпикурейца, принимал солнечные ванны. Осознав опасность, он с панической поспешностью ретировался. Но машина миновала стену его покоев и промчалась до конца подъездной аллеи, где водитель, до предела вывернув руль и повредив край травяного газона, наконец справился с управлением, заставил машину повернуть. К этому моменту, казалось, уже ничто не могло остановить его стремительное движение задним ходом по пути, которым он приехал, но, к несчастью, поворачивая вправо, он крутанул руль слишком сильно, и машина прогрохотала через полоску газона, зарывшись носом в куст рододендрона, чихнула, заглохла и встала.

Водитель вышел и уставился на нее весьма сурово. Пока он ее так разглядывал, машина оглушительно выпустила выхлопные газы – это был хлопок, какого человечество еще не слышало. Нахмурившись, водитель взял молоток с заднего сиденья, открыл капот и ударил по чему-то внутри. Закрыв капот, он опять сел в машину. Мотор завелся, машина рванула и понеслась задним ходом в сторону покоев президента. Президент, который успел вернуться к окну и наблюдал за этой сценой как завороженный, в конце концов в ужасе ретировался не менее поспешно, чем в прошлый раз. Водитель кинул взгляд через плечо и обнаружил, что в непосредственной близости от него, как лайнер над моторной лодкой, воздвиглись президентские покои. Без всякого колебания он переключил передачу и поехал вперед. Машина с ужасным взвизгом содрогнулась, как больной болотной лихорадкой, и остановилась. Через некоторое время вновь раздался ее ничем не объяснимый прощальный выхлоп. Водитель с достоинством нажал на тормоз и вышел, взяв портфель с заднего сиденья.

В наступившей тишине президент снова подошел к окну. На этот раз он распахнул его.

– Мой дорогой Фен, – сказал он укоризненно, – рад, что вы оставили нам от колледжа хоть что-то. Я боялся, что вы вот-вот разрушите его до основания.

– О? Неужели? – ответил водитель. Он говорил весело и немного в нос. – Вам не стоило волноваться, мистер президент. У меня все под контролем. Что-то с мотором, вот и все. Не могу понять, почему она остановилась с таким шумом. Я сделал все, что от меня зависело.

– И, мне кажется, не было ни малейшей необходимости въезжать на машине на территорию колледжа, – придирчиво заметил президент и захлопнул окно, но без особого раздражения. Эксцентричные выходки Джервейса Фена, профессора английского языка и литературы и преподавателя Сент-Кристоферса, контрастировали с общепринятым поведением университетских преподавателей. Но его коллеги воспринимали их довольно добродушно, зная, что опрометчивые суждения о Фене по первому впечатлению зачастую оборачивались не в пользу осуждающего.

Фен энергично, большими шагами пересек лужайку, прошел в калитку в стене из необожженного кирпича, возле которой в это время года цвели персиковые деревья, и вошел в главный сад колледжа. Это был высокий, долговязый мужчина около сорока лет с худым, веселым и румяным чисто выбритым лицом. Его темные тщательно приглаженные при помощи изрядного количества воды волосы все же непослушно торчали на макушке. На нем был необъятный плащ, в руках он держал экстравагантную шляпу.

– А, мистер Хоскинс, – окликнул он студента, который расхаживал по лужайке, обнимая за талию хорошенькую девушку. – Я смотрю, вы очень заняты!

Мистер Хоскинс, огромный, тощий и меланхоличный, немного похожий на бордоского дога, смущенно заморгал.

– Доброе утро, сэр, – отозвался он.

Фен прошел мимо.

– Не беспокойся, Дженис, – сказал Хоскинс своей спутнице. – Посмотри, что у меня для тебя есть!

Он пошарил в кармане своего пальто и вытащил на свет божий большую коробку шоколадных конфет.

Тем временем Фен проследовал по открытому мощенному камнем переходу, ведущему в южный дворик колледжа, прошел через дверь справа, миновал комнатку органиста, взбежал по ступенькам, застланным ковром, на первый этаж и вошел в свой кабинет. Это была длинная светлая комната, одна сторона которой была обращена к дворику Иниго Джонса[231], а другая смотрела на сады. Стены – кремового цвета, занавески и ковер – темно-зеленого. На низких полках стояли ряды книг, на стенах висели китайские миниатюры, а на каминной доске стояли довольно обшарпанные медальоны и бюсты, изображающие английских писателей. Огромный неубранный широкий письменный стол с двумя телефонами стоял напротив окна у северной стены.

А в одном из самых комфортабельных кресел сидел Ричард Кадоган, и вид у него был затравленный.

– Да, Джервейс, – произнес он бесцветным голосом, – много воды утекло с тех пор, как мы учились вместе.

– Боже правый! – вскричал потрясенный Фен. – Ричард Кадоган!

– Да.

– Что ж, я, конечно, рад встрече, но ты появился в довольно неудачное время…

– Ты, как всегда, нелюбезен.

Фен присел на край письменного стола, всем своим видом выражая обиженное удивление.

– Что за странные вещи ты говоришь. Разве я хоть раз сказал тебе злое слово?

– Но именно ты написал о моих первых опубликованных стихах: «Это книга, без которой каждый может позволить себе обойтись».

– Ха! – воскликнул Фен, польщенный. – В те дни я был очень лаконичен. Ну, как ты поживаешь, дорогой друг?

– Ужасно. Конечно, ты еще не был профессором, когда мы виделись последний раз. Университет тогда был более благоразумен.

– Я стал профессором, – твердо ответил Фен, – благодаря моим необыкновенным научным способностям и острому, мощному уму.

– Ты, помнится, писал мне тогда, что все дело было в том, чтобы подергать за кое-какие старые, траченные молью ниточки.

– О! Неужели писал? – смущенно переспросил Фен. – Ну, все равно это теперь не имеет никакого значения. Ты уже завтракал?

– Да, в трапезной.

– Ну, тогда сигарету?

– Спасибо… Джервейс, я потерял магазин игрушек.

Джервейс Фен изумленно воззрился на него. Он протянул Кадогану зажигалку, и на его лице появилось выражение изрядной настороженности.

– Не будешь ли ты добр объяснить мне это загадочное высказывание? – осведомился он.

Кадоган объяснил. Он объяснял очень пространно, не скрывая праведного негодования и душевного разочарования.

– Мы прочесали все окрестности, – сообщил он горько. – И представь себе, нигде не было магазина игрушек. Мы расспрашивали людей, которые жили там всю жизнь, но они никогда не слышали об этом магазине. И тем не менее я уверен, что прекрасно помню это место. Бакалейщик! Подумать только! Мы вошли, и там действительно была бакалея, и дверь не скрипела. Хотя дверь можно и маслом смазать, – это средство Кадоган упомянул без особой уверенности. – Но, с другой стороны, задняя дверь там была ровно такая, как я видел в первый раз. При этом я обнаружил, что все магазины в том ряду построены по совершенно одинаковому плану. Но хуже всего были полицейские! – простонал он в заключение своей речи. – Нет, не то чтобы они были недоброжелательны и все такое. Нет, они как раз были ужасно добры, как бывают добры люди к кому-то, кому недолго уже осталось. Они думали, что я не слышу, как они говорят о сотрясении мозга. Беда в том, что, как ты понимаешь, все выглядело по-другому в дневном свете, и я, видимо, заметно колебался и выражал сомнения, делал ошибки и противоречил сам себе. Короче говоря, они отвезли меня обратно на Сент-Олдейтс и посоветовали обратиться к доктору, поэтому я ушел от них и пришел сюда, и позавтракал здесь. И вот я здесь.

– Надо думать, – сказал Фен задумчиво, – ты не поднимался на второй этаж в этой бакалейной лавке?

– Ах да! Я забыл сказать. Мы поднимались. Тела там, конечно, не было, и все было совсем по-другому. Дело в том, что ступени и коридор были застланы ковром, везде была чистота и свежий воздух, мебель была зачехлена от пыли, и гостиная весьма отличалась от той комнаты, в которой я побывал. Думаю, именно в этот момент полиция окончательно уверилась в моем сумасшествии, – упивался Кадоган чувством нестерпимой обиды.

– Ну, – сказал осторожно Фен, – предположим, что этот рассказ не является плодом расстроенного ума.

– Я абсолютно нормален!

– Не надо на меня рявкать, приятель, – обиделся Фен.

– Разумеется, я не виню полицию за то, что они считают меня сумасшедшим, – сказал Кадоган тоном самого язвительного осуждения.

– Допустим, – продолжал Фен с раздражающим спокойствием, – что магазины игрушек на Иффли-роуд не улетают в небеса, не оставив следа. Что же тогда побудило кого-то заменить бакалейный магазин на магазин игрушек глубокой ночью?

Кадоган презрительно фыркнул:

– Совершенно очевидно. Они знали, что я видел тело, и они хотели заставить людей поверить, что я сумасшедший, когда буду рассказывать об этом. В чем они и преуспели. За объяснением моего бреда теперь далеко ходить не надо, ведь они стукнули меня по голове. Ну а окно в чулане они оставили открытым специально, чтобы я мог выбраться оттуда.

Фен доброжелательно смотрел на Кадогана.

– До этого места выходит очень складно. Но это не объясняет самую главную загадку этого дела: почему бакалейная лавка сначала была превращена в магазин игрушек?

Кадоган не знал ответа.

– Видишь ли, – продолжал Фэн, – они не могли предугадать, что ты испортишь им все дело. Ты ложка дегтя в бочке меда. Нет, они передвинули бакалею и заменили ее игрушками с какой-то совершенно другой целью и собирались вернуть все на место с самого начала в любом случае.

Кадоган начал ощущать, как что-то похожее на чувство облегчения наполняет его душу. Ведь какое-то время он почти верил, что страдает галлюцинациями. Нет, первое впечатление лгало: в Фене было что-то в высшей степени надежное. Резкие, надменные черты Кадогана исказились в мрачной гримасе.

– Но почему? – спросил он.

– У меня есть несколько подходящих объяснений, – произнес хмуро Фен. – Но, скорей всего, все они никуда не годятся.

Кадоган загасил окурок и опустил руку в карман, ища новую сигарету. И тут его пальцы нащупали клочок бумаги, который он подобрал с полу возле тела. Он удивился, когда осознал, что совершенно не помнил о нем до этого момента.

– Вот! – воскликнул он возбужденно, доставая бумагу из кармана. – Смотри! Вещественное доказательство. Я подобрал это возле тела. Совершенно забыл о ней. Пожалуй, надо пойти в полицию.

Он приподнялся в кресле в крайнем волнении.

– Дружище, успокойся, – сказал Фен, беря клочок бумаги в руки. – Что, скажи на милость, доказывает эта бумажка? – Он прочел написанные карандашом цифры: 07691. По-видимому, телефонный номер.

– Возможно, номер телефона убитой женщины.

– Дорогой мой Ричард, что за неслыханная непонятливость… Никто не носит номер своего телефона с собой.

– Может быть, она записала его для кого-то. А может быть, это не ее телефон.

– Нет, – произнес задумчиво Фен, разглядывая клочок бумаги. – Так как ты, кажется, о многом забываешь, рискну предположить: сумочку ее ты не находил и не заглядывал в нее.

– Я уверен, что ее там не было. Само собой разумеется, что я первым делом сделал бы это.

– С вами, поэтами, ни в чем нельзя быть уверенным, – глубоко вздохнул Фен, возвращаясь к письменному столу. – Ну что ж, нам остается только одно: позвонить по этому номеру.

Он снял трубку, набрал 07691 и подождал. Через некоторое время ему ответили:

– Алло, – раздался несколько дребезжащий женский голос.

– Алло, мисс Скотт, – весело ответил Фен. – Как поживаете? Давно вернулись из Белуджистана?[232]

Кадоган смотрел на него, не понимая, что происходит.

– Простите, – ответил голос, – но я не мисс Скотт.

– О! – Фен взглянул на аппарат с видимым отвращением, как будто боялся, что тот немедленно развалится на части. – В таком случае с кем я говорю?

– Я миссис Уитли. Боюсь, вы ошиблись номером.

– Да, наверное. Очень глупо получилось. Простите за беспокойство. Всего хорошего, – с этими словами Фен схватил телефонный справочник и стал перелистывать страницы.

– Уитли, – бормотал он. – Уитли… А, вот она. Дж. Х. Уитли, миссис, 229 Нью-Инн – Холл-стрит, Оксфорд, 07691. Похоже, леди в полном здравии. И я надеюсь, ты понимаешь, мой дорогой Кадоган, что тут могла быть еще тысяча подмен.

– Да, знаю, – устало кивнул Кадоган, – это безнадежно, точно.

– Послушай, ты вместе с полицейскими заглянул на задворки магазина? Туда, откуда ты выбрался?

– По правде говоря, нет.

– Ну, хорошо, сделаем это сейчас. В любом случае мне хочется посмотреть на это место, – решил Фен. – У меня назначен тьюториал[233] в десять, но его можно отложить. – Он нацарапал записку на обратной стороне конверта и поставил его на каминной доске. – Пошли, – скомандовал он. – Мы поедем на машине.

* * *

Они поехали. Езда на автомобиле с Феном не могла доставить удовольствие человеку, находившемуся в состоянии Кадогана. Все было еще ничего на Сент-Джайлс, так как это очень широкая улица, где почти невозможно во что-нибудь врезаться, кроме пешеходов, постоянно перебегающих через ее обширное пространство, как перепуганные куры, в безумной и рискованной гонке. Но они чуть не въехали в фургон торговца на Броуд-стрит, несмотря на всю ее ширину, прорвались на другую сторону у светофора возле «Кингс Армс»[234] как раз в тот момент, когда менялся сигнал, и промчались по Холивелл-стрит и Лонгуолл-стрит меньше чем за минуту. Их появление на многолюдной Хай-стрит Ричард Кадоган воспринял как безусловно самый страшный эпизод в его рискованном путешествии, так как Фен был не из тех, кто ждет кого-либо или что-либо. Кадоган зажмурился, заткнул уши и попытался сосредоточиться, размышляя о вечных истинах. И тем не менее они добрались благополучно и проехали через Модлин-бридж, в третий раз за это утро он оказался на Иффли-роуд. Фен остановил вздрагивающую всем корпусом «Кристин III» немного поодаль от призрачного магазина игрушек.

– Ты уже был здесь, – заметил он. – Кто-нибудь, может быть, узнает тебя. – Выхлопная труба оглушительно выстрелила. – Как мне это надоело… Я схожу на разведку… Жди, пока я вернусь, – с этими словами он вылез из машины.

– Ладно, – согласился Кадоган. – Ты легко найдешь магазинчик. Как раз напротив вон той церкви.

– Когда я вернусь, мы обойдем магазин сзади, – с этими словами Фен удалился своей энергичной походкой.

Утренний наплыв покупателей еще не начался, и в заведении под названием «Торговый дом Уинкворт. Бакалея и продовольствие» не было никого, кроме самого бакалейщика, облаченного во все белое, словно священник, толстого мужчины с круглым, жизнерадостным лицом. Фен вошел довольно шумно, заметив, однако, что дверь не скрипнула.

– Доброе утро, сэр, – дружелюбно приветствовал его бакалейщик. – Чем могу быть полезен?

– О! – отвечал Фен, с любопытством оглядываясь вокруг. – Я бы хотел фунт, – он запнулся, прикидывая в уме, что бы такое сказать, – сардин.

Бакалейщик был явно несколько озадачен.

– Боюсь, сэр, мы не продаем их вразвес.

– Ну, тогда банку риса, – нахмурившись, сказал Фен.

– Прошу прощения, что-что, сэр?

– Вы мистер Уинкворт? – спросил Фен, моментально забыв о покупках.

– Да что вы, сэр. Я всего лишь служащий. Хозяйка магазина мисс Уинкворт. Мисс Элис Уинкворт.

– О, а можно мне повидать ее?

– Боюсь, что ее сейчас нет в Оксфорде.

– Вот как! Она живет здесь, над магазином?

– Нет, сэр, – ответил служащий, подозрительно глядя на него. – Там никто не живет. А теперь давайте вернемся к вашим покупкам.

– Да ладно, я зайду попозже. Гораздо позже, – добавил он.

– Всегда к вашим услугам, сэр, – преувеличенно вежливо ответил бакалейщик.

– Какая жалость, – пристально наблюдая за продавцом, посетовал Фен, – какая жалость, что у вас не продаются игрушки.

– Игрушки?! – воскликнул бакалейщик с абсолютно искренним удивлением. – Послушайте, сэр, вряд ли можно найти игрушки в бакалейной лавке. Надеюсь, вы согласны?

– Да, и в самом деле. Или нет? – весело подхватил Фен. – Никаких трупов и тому подобного. Ну, счастливо оставаться! – с этими словами он вышел из магазина.

– Пока все без толку, – сообщил он Кадогану, который сидел в «Лили Кристин III», глядя вперед и пытаясь поправить свою повязку. – Ясно как день, что продавец ничего не знает об этом деле. Хотя он как-то странно вел себя, когда я спросил о владельце магазина. Некая мисс Элис Уинкворт, по-видимому.

Кадоган пробормотал что-то неопределенное в ответ на эту информацию.

– Ну хорошо, давай взглянем, что там с обратной стороны магазина, если тебе кажется, что от этого будет хоть какая-то польза, – в его голосе слышалась явная неуверенность.

– Да, кстати, – добавил Фен, когда они спускались по узкой уходящий вниз улочке, ведущей к обратной стороне магазинов, – был ли здесь кто-нибудь этим утром, когда ты приезжал с полицией?

– Ты имеешь в виду в магазине? Ни души. Полицейские вошли туда со своими отмычками или с чем-то вроде того. К тому времени дверь была закрыта.

Они определили, где именно в рядах деревянных покрытых олифой изгородей находится тот самый маленький садик.

– Это здесь, – сказал Кадоган.

– И кого-то здесь вырвало, – заметил Фен с отвращением.

– Да, это меня, – признался Кадоган, заглянув в калитку. Запущенный, заросший травой участок, который казался таким зловещим в утреннем полумраке, сейчас выглядел совершенно обычно.

– Видишь то маленькое окно? – спросил он. – Справа от парадной двери? Это что-то вроде чулана, из которого я выбрался наружу.

– Интересно, а что там сейчас? – задумчиво отвечал Фен. – Пойдем поглядим.

Маленькое окошко было до сих пор открыто, но оказалось выше, чем запомнилось Кадогану, и даже высокий Фен не смог заглянуть внутрь. Слегка разочарованные, они пошли к двери черного хода.

– Ну, здесь, по крайней мере, открыто, – заметил Фен. Кадоган ударился о мусорный бак, стоявший возле двери. – Ради бога, постарайся не шуметь! – прошипел Фен.

Он очень осторожно вошел внутрь, и Кадоган последовал за ним, хотя и не совсем представлял, что они будут делать. Перед ними был короткий коридор: слева что-то вроде кухни, совершенно пустой, а справа полуоткрытая дверь в чулан. Из магазина доносились невнятные голоса и звоночки работающего кассового аппарата.

Но в чулане больше не было моющих средств. Вместо этого там были груды бакалейных товаров и продуктов. Кадогана вдруг охватило внезапное сомнение. Может быть, это все и вправду было галлюцинацией. Уж больно фантастическим казалось все происшедшее, чтобы быть реальностью. В конце концов, не было ничего невозможного в том, что он упал по дороге в Оксфорд, ударился головой и ему пригрезились все эти события: и в самом деле, они были очень похожи на ночной кошмар. Он огляделся и прислушался. А затем в тревоге дернул Фена за рукав.

Никакого сомнения. К чулану приближались шаги.

Фен не колебался ни минуты. Вскричав: «Спасайся кто может!» – он вскочил на груду коробок и ногами вперед выпрыгнул в окно. К несчастью, коробки опрокинулись со страшным шумом, и, таким образом, путь к отступлению Кадогана был отрезан. Уже не было времени расчищать от коробок путь к окну, а о спасении через черный ход не могло быть и речи – ручка двери чулана уже поворачивалась. Кадоган, схватив банку консервированных бобов в правую руку, а в левую – пудинг из почек, ждал, приняв грозный вид.

Как и ожидалось, в чулан вошел продавец. При виде незваного гостя он застыл с выпученными глазами и приоткрытым ртом. Но, к удивлению Кадогана, он не проявил никакой агрессии. Наоборот, он поднял обе руки над головой, как имам, взывающий к Аллаху, завопил по-актерски громко: «Воры! Воры! Воры!» – и выскочил так стремительно, как только ему позволила его грузная комплекция. Было совершенно ясно, что он испугался Кадогана гораздо больше, чем тот его.

Но у Кадогана не было времени задуматься о таких вещах. Черный ход, запущенный сад, калитка, улочка – вот этапы его безумного отступления. Фен сидел в «Лили Кристин III», углубившись в чтение «Таймс», в то время как около парадной двери магазина собралась небольшая толпа праздных зевак, глазеющая на бакалейщика, который все кричал и кричал. Кадоган стремительно перебежал тротуар и вскочил на заднее сиденье машины, где тут же лег на пол. Они резко рванули с места.

Только когда они миновали Модлин-бридж, он сел и спросил с горечью:

– Ну?

– Sauve qui peut[235], – сказал Фен беспечно, настолько беспечно, насколько ему позволял ужасный гул мотора. – И запомни, я должен беречь свою репутацию. Это был продавец?

– Да.

– Ты сильно его огрел?

– Да нет, он убежал в ужасе… Черт подери! Вот глупо, – воскликнул Кадоган, – оказывается, я прихватил с собой пару консервных банок!

– Ну и прекрасно. Мы съедим их за ланчем. Если до этого тебя не посадят за мелкое воровство. Он тебя разглядел?

– Мне кажется, да, Джервейс.

– Ну и что дальше?

– Я хочу докопаться до сути этой истории. Меня это выводит из себя. Давай пойдем и посмотрим, что это за Уитли такая.

И они поехали на Нью-Инн-Холл-стрит.

Глава 3

Случай с честным стряпчим

Дом двести двадцать девять по Нью-Инн-Холл-стрит оказался скромным приятным домиком с меблированными комнатами, расположенным в двух шагах от школы для девочек, а миссис Уитли, его владелица, – маленькой, робкой, суетливой пожилой женщиной, которая во время разговора нервно теребила свой передник.

– Это я беру на себя, – сказал Кадоган Фену, когда они прибыли на место, – у меня есть план.

По правде говоря, никакого плана у него не было. Фен согласился довольно неохотно и погрузился в разгадывание кроссворда в «Таймс», без труда подыскивая литературные ключи к вопросам. Но остальное ему никак не давалось, поэтому он бросил это занятие и с раздражением праздно глазел на прохожих.

Когда миссис Уитли открыла дверь, Кадоган все еще пытался придумать, что сказать.

– Надо думать, – взволнованно начала она, – вы тот самый джентльмен, который интересовался комнатами?

– Совершенно верно, – с большим облегчением ответил он, – я насчет комнат.

Она пригласила его войти.

– Прекрасная погода, – продолжала она, как будто чувствовала личную ответственность за это явление природы. – Итак, вот гостиная…

– Миссис Уитли, боюсь, я обманул вас, – теперь, оказавшись в доме, Кадоган решил отказаться от своей уловки. – Я совсем не насчет комнат. Дело в том, что… – он откашлялся. – Есть ли у вас подруга или родственница, пожилая леди, незамужняя, седая и… Ммм… Имеющая обыкновение носить костюмы из твида и кофточки?

Миссис Уитли запнулась, лицо ее вспыхнуло.

– Уж не имеете ли вы в виду мисс Тарди, сэр?

– Ммм… Повторите, пожалуйста, фамилию.

– Мисс Тарди, сэр, Эмилия Тарди. Мы обычно называли ее «Лучше поздно, чем никогда». Из-за ее имени[236], понимаете? Ну, конечно, Эмилия моя самая давняя подруга. – Выражение ее лица внезапно омрачилось. – С ней все в порядке, не так ли, сэр? Ничего плохого не случилось?

– Нет, нет, – поспешно ответил Кадоган. – Мне только недавно довелось познакомиться с вашей э-э-э подругой, и она сказала, что если я когда-нибудь окажусь в Оксфорде, то, конечно, найду вас в справочнике. К сожалению, мне никак не удавалось точно запомнить ее имя, но я помнил ваше.

– Ну что вы, это очень хорошо, сэр, – просияла миссис Уитли. – И я очень рада вашему приходу, очень рада на самом деле. Здесь рады всем друзьям Эмилии. Если вы не против, мы спустимся в гостиную на чашечку чая, и я покажу вам ее фотографию, чтобы освежить вашу память.

«Вот повезло», – думал Кадоган, следуя за миссис Уитли на полуподвальный этаж, так как у него не было сомнений, что Эмилия Тарди и женщина, которую он видел в магазине, – одно и то же лицо.

Гостиная оказалась комнатой, набитой плетеными стульями, клетками с волнистыми попугайчиками, множеством откидных календарей, репродукциями Лэндсира[237] и безобразными декоративными тарелками с изображениями шатких китайских мостиков. Вдоль стены стояла плита огромных размеров, на которой закипал чайник. Закончив хлопоты по заварке чая, миссис Уитли поспешила к ящику комода и благоговейно протянула Кадогану довольно выцветшую коричневую фотографию.

– Вот она, сэр. Ну, что скажете? Это та самая леди, с которой вы познакомились?

Без сомнения, это была она, хотя фотография была сделана, должно быть, лет десять назад, и лицо, которое ему довелось недавно увидеть, было опухшим и мертвенно-бледным. Мисс Тарди ласково и рассеянно улыбалась фотографу, пенсне балансировало на кончике носа, прямые волосы были в легком беспорядке, и тем не менее ее лицо не было лицом неудачливой старой девы, в нем чувствовалась определенная уверенность в своих силах, несмотря на рассеянную улыбку.

– Да, это она, – кивнул он.

– Могу я узнать, ваше знакомство с ней состоялось в Англии, сэр? – заглядывая через его плечо, миссис Уитли неуверенно теребила фартук.

– Нет, за границей. – Судя по ее вопросу, это был наиболее безопасный выбор. – И довольно давно, шесть месяцев назад, по крайней мере, насколько я припоминаю.

– О да! Это, должно быть, когда она была во Франции. Великая путешественница Эмилия. Не могу понять, как у нее хватало смелости жить среди всех этих иностранцев. Надеюсь, вы простите мое любопытство, сэр, но вот уже целых четыре недели я не получала от нее никакой весточки, и это довольно странно, потому что она всегда предельно аккуратно писала письма. Боюсь, уж не случилось ли с ней что-нибудь?

– Что ж, мне очень жаль, но должен сказать, что ничем не могу быть вам полезен.

Кадогану, который попивал маленькими глотками чай и курил сигарету в веселой, безвкусно обставленной комнате под обеспокоенным взглядом маленькой миссис Уитли, становилось здесь все более не по себе. Но что пользы было бы жестоко поведать хозяйке гостиной всю правду об обстоятельствах этого дела, даже если он доподлинно знал о них.

– Она много путешествовала, вернее, путешествует, вы говорите? – спросил он, несколько повторяясь, как это принято в теперешних светских беседах.

– О да, сэр! В основном по провинциальным маленьким местечкам во Франции, Бельгии и Германии. Иногда она останавливается там на день или два, иногда на целый месяц в зависимости от того, как ей там понравится. Пожалуй, прошло уже целых три года с тех пор, как она последний раз приезжала в Англию.

– Да, так я и подумал: образ жизни, который не назовешь оседлым. У нее нет родных? Она произвела на меня впечатление довольно одинокого человека, сказать вам по правде.

– Мне кажется, у нее была только тетя, сэр… Где-то. И она умерла некоторое время назад. Ее звали мисс Снейт, очень богатая и эксцентричная особа, жила на Боарз-Хилл, увлекалась юмористической поэзией. Что касается Эмилии, так она любит путешествовать, как вам уже известно. Это ее устраивает. У нее есть свой небольшой капитал, и то, что она не тратит на детей, она тратит на то, чтобы увидеть новые места и людей.

– Дети?

– Она целиком отдает себя детям. Жертвует на больницы и приюты для них. В высшей степени похвальное занятие, если хотите знать мое мнение. Но позвольте спросить, сэр, как она выглядела, когда вы с ней познакомились?

– Не слишком хорошо, как мне показалось. Хотя, по правде говоря, я не так уж много с ней виделся. Мы оказались в одной гостинице всего на пару дней – единственные англичане в чужом месте, вы понимаете, естественно, что мы немного поболтали. – Кадоган сам удивился бойкости своей речи. Но не говорил ли Менкен где-то, что поэзия – это всего лишь ложь, доведенная до совершенства?[238]

– Да что вы! – сказала миссис Уитли. – Вам, должно быть, нелегко приходилось из-за ее глухоты.

– Что? Ах да, это было довольно трудно. Я уже почти забыл об этом, – произнес Кадоган, задумавшись: «Что же творится в голове у человека, способного подойти к старой глухой женщине, ударить ее по голове и задушить тонким шнуром?..» – Но меня огорчает, что вы давно не получали от нее ни словечка.

– Да, сэр, это может означать, что она сейчас возвращается домой из какого-то путешествия. Она мастерица устраивать сюрпризы: просто окажется вдруг у вашей двери без предупреждения. И она всегда останавливается у меня, когда бывает в Англии. Хотя, бог свидетель, она уж наверняка бы в Оксфорде совсем заблудилась, так как я переехала сюда всего лишь два года назад, и я точно знаю, что она еще ни разу здесь не бывала. – Тут миссис Уитли умолкла, чтобы перевести дух. – Словом, я стала до того беспокоиться, что пошла справиться к мистеру Россетеру…

– К мистеру Россетеру?

– Это стряпчий мисс Снейт. Я полагала, что Эмилия как близкая родственница могла дать ему знать о себе, когда скончалась старая леди. Но он ничего не знал, – вздохнула миссис Уитли. – И все же мы не должны прежде времени слишком уж волноваться, не правда ли, сэр? Не сомневаюсь, что все в порядке на самом деле. Еще чашечку чая?

– Нет-нет, в самом деле не нужно. Благодарю вас, миссис Уитли. – Кадоган поднялся под аккомпанемент громкого скрипа плетеного кресла. – Мне пора откланяться. Вы были так гостеприимны и добры.

– Что вы, сэр! Если Эмилия появится, что сказать ей, кто заходил?

* * *

Фен был в желчном настроении:

– Ты торчал там чертову уйму времени, – проворчал он, как только «Лили Кристин» снова отправилась в путь.

– Но это стоило того, – ответил Кадоган. Он рассказывал о том, что разузнал, почти все время, пока они ехали обратно в Сент-Кристоферс.

– Гм, – задумчиво пробормотал Фен. – Это уже кое-что, согласен. И тем не менее я не совсем ясно представляю, что нам с этим делать. Очень трудно расследовать убийство, пользуясь сведениями из вторых рук, да еще при отсутствии corpus delicti[239]. А ведь там, должно быть, болтался туда-обратно довольно большой фургон, пока ты валялся без сознания. Интересно, кто-нибудь из соседей видел или слышал его?

– Да, понимаю, что ты имеешь в виду: им нужно было перевозить игрушки, бакалею и мебель туда-сюда. Но ты совершенно прав: вопрос в том, зачем надо было вообще превращать это заведение в магазин игрушек?

– Не уверен, что это стало понятней теперь, – откликнулся Фен. – Твоя миссис Уитли сказала тебе, что мисс Тарди плохо ориентировалась в Оксфорде. Допустим, кто-то хотел заманить ее в такое место, которое она не смогла бы отыскать снова…

– Но какой в этом смысл? Если ты собираешься убить ее, какое значение имеет, что именно она увидит?

– Гм, – задумчиво произнес Фен, – и в самом деле, какое значение? О мои лапки![240] – с этими словами он остановил машину у главных ворот Сент-Кристоферса и сделал слабую попытку пригладить волосы. – Вопрос в том, кто ее наследник? Ты вроде бы говорил, что у нее был свой капитал?

– Да, но не очень большой. Мне кажется, она была из таких старых дев, каких описывал Осберт Ситвелл[241], они живут по дешевым пенсионам и кочуют по Ривьере… Но, как бы там ни было, она была не настолько богата, чтобы ее стоило убивать из-за денег. – Из выхлопной трубы с яростным шумом вырвался отработанный газ. – Тебе, право слово, пора отправить этот тарантас в мастерскую…

Фен покачал головой:

– Люди могут совершить убийство даже из-за совершенно незначительной суммы. Но должен признаться, что никак не возьму в толк, для чего понадобилось похищать тело после того, как убийство уже произошло. Впрочем, убийца, возможно, хотел подождать, пока факт смерти будет считаться признанным, но все-таки дело кажется странным. Эта миссис Уитли и не подозревала, что мисс Тарди вернулась в Англию?

– Нет, а, по моему представлению, если хоть кому-то на белом свете и было бы об этом известно, то это была бы именно миссис Уитли.

– Да, одинокая женщина, чье исчезновение вряд ли вызовет сильный переполох. Ты знаешь, – в голосе Фена зазвучали печальные нотки, – сдается мне, это довольно грязное дело.

Выйдя из машины, друзья вошли в колледж через маленькую калитку в больших дубовых воротах. Во дворе еще слонялось несколько студентов, перекинув через руку свои мантии; некоторые рассматривали заклеенную многочисленными объявлениями доску, свидетельствующую о весьма беспорядочной культурной жизни колледжа. Справа находилась привратницкая с чем-то вроде открытого окошечка, за которым, склонившись, сидел привратник, напоминая зачарованную принцессу, заточенную в некоей средневековой башне, напоминая всем, кроме внешности, потому что Парсонс был дюжим, грозным субъектом в роговых очках с ярко выраженной склонностью пугать тех, кто послабей, и с непоколебимой уверенностью, что на иерархической лестнице колледжа он стоит на самом верху: выше законов и пророков, выше донов и даже самого президента.

– Есть что-нибудь для меня? – окликнул его Фен, проходя мимо.

– Гм, нет, сэр, – ответил Парсонс, взглянув на ряд именных ячеек с корреспонденцией.

– Но, э… мистер Кадоган…

– Слушаю вас.

Привратник выглядел смущенно.

– Хотел бы спросить, – тут он бросил взгляд на праздношатающихся студентов, – не могли бы вы зайти на минутку?

Кадоган, весьма озадаченный, последовал приглашению в сопровождении Фена. В привратницкой было душно от огромного электрического камина, безвкусно декорированного под настоящий, с раскрашенными углями. Здесь были ячейки для ключей, разные случайные записки, газовая конфорка, университетский календарь, список членов колледжа, противопожарное оборудование и два неудобных кресла. У Парсонса был явно заговорщический вид. Кадогану показалось, что он вот-вот посвятит их в некий сатанинский ритуал.

– За вами приходили, сэр, – произнес Парсонс, тяжело дыша, – из полицейского участка.

– Подумать только…

– Два констебля и сержант. Они ушли примерно пять-десять минут назад, когда убедились, что вас здесь нет.

– Это те две консервные банки, которые я взял, чтоб им провалиться, – сказал Кадоган.

Привратник взглянул на него с интересом.

– Джервейс, что мне делать?

– Сделай чистосердечное признание, – бесстрастно посоветовал Фен, – и свяжись со своим адвокатом. Хотя нет, подожди минутку, – добавил он. – Я позвоню главному констеблю. Я с ним знаком.

– Я не хочу, чтобы меня арестовали.

– Тебе следовало думать об этом раньше. Ну, ладно, Парсонс, спасибо. Мы пойдем в мою комнату.

– Что мне сказать им, если они вернутся? – спросил Парсонс.

– Дайте им выпить пива и выпроводите их с лицемерными и высокопарными обещаниями.

– Слушаюсь, сэр.

Они пересекли северный и южный дворики, встретив на своем пути только одного запоздалого студента, закутанного в ярко-оранжевый купальный халат, направлявшегося в ванную комнату, и снова поднялись по лестнице, ведущей в комнату Фена. Здесь Фен занялся телефоном, в то время как Кадоган курил, с печальным видом рассматривая свои ногти. В доме сэра Ричарда Фримена на Боарз-Хилл раздался звонок. Весьма недовольный, он подошел к аппарату.

– Хэлло, – сказал он. – Что, что? Кто это?.. А! Это ты.

– Послушай, Дик, – начал Фен, – твои прислужники, черт бы их побрал, преследуют моего друга.

– Это ты о Кадогане? Да, слышал я ту чепуху, что он несет…

– Это не чепуха. Там был труп. В любом случае сейчас речь не об этом. Они пришли за ним из-за того, что он натворил в бакалейной лавке.

– Подумать только! Да он, должно быть, с приветом. Сначала магазины игрушек, теперь бакалейные лавки… Послушай, я не могу вмешиваться в дела городской полиции.

– Ну, право, Дик…

– Нет, нет, Джервейс, это исключено. Судебный процесс не может быть остановлен звонком по телефону.

– Но речь идет о самом Ричарде Кадогане. Поэте.

– Я ничего не могу поделать, будь это хоть сам Поуп… В любом случае, если он невиновен, ему ничего не грозит.

– Но он не невиновен.

– О, ну в таком случае спасти его может только министр внутренних дел… Джервейс, тебе никогда не приходило на ум, что «Мера за меру» – это пьеса о проблеме власти?

– Не приставай ко мне сейчас со своими банальностями, – раздраженно ответил Фен и бросил трубку.

– Ну что ж, разговор был очень полезен, – горько заметил Кадоган. – С таким же успехом я могу пойти в полицейский участок и сдаться.

– Нет, подожди минутку! – Фен пристально смотрел во двор. – Как фамилия того стряпчего, того, которого навестила миссис Уитли?

– Россетер. А что?

Фен нетерпеливо барабанил пальцами по подоконнику:

– Знаешь, мне кажется, мне эта фамилия где-то недавно попадалась, вот только где… Россетер… Россетер… Это было… О! Мои ушки и мои усики! – Тут он шагнул к груде бумаг и начал рыться в них. – Вот оно! Что-то было в столбце объявлений о розыске пропавших родственников в «Оксфорд мейл». Вчера или позавчера? – Он с головой погрузился в изучение газет. – Вот оно! Позавчера. Я обратил на него внимание, потому что оно показалось мне очень странным. Смотри, – с этими словами он протянул Кадогану газетную страницу, указывая на место в колонке частных объявлений.

– Ну и что? – отвечал Кадоган. – Не вижу, чем это может помочь. – Он прочитал объявление вслух: «Райд, Лидз, Уэст, Моулд, Берлин, Аарон Россетер, стряпчий, 193-а, Корнмаркет».

– Ну и какой вывод мы должны сделать из этого?

– Не знаю точно, – ответил Фен, – и все же я чувствую, что должен подумать над этим. Холмс бы мигом с этим разделался: он был мастер разгадывать, что кроется за этими объявлениями о розыске пропавших. Моулд, Моулд… Что такое Моулд в самом деле? – Он достал с полки том энциклопедии. И вскоре нашел. – «Моулд, – прочитал он, – городской район и торговый город в графстве Флинтшир. В тринадцати милях от Честера… Средоточие крупных шахт по добыче свинца и угля… Кирпичи, черепица, гвозди, пиво и так далее…» Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Совсем ни о чем. Мне кажется, что это все имена собственные.

– Да, может быть, – Фен поставил книгу на место. – Но если это и так, то сам их подбор заслуживает внимания. Моулд, Моулд, – добавил он немного сердито.

– В любом случае, – продолжал Кадоган, – было бы невероятным совпадением, если бы это имело какое-то отношение к этой нашей Тарди.

– Не отвергай совпадение так презрительно, – сурово возразил Фен. – Знаю я таких: вы утверждаете, что самое невинное совпадение в детективном романе надуманно, а сами всегда восклицаете: «Как тесен мир!» – повстречав за границей кого-то из соседнего прихода. Мое твердое убеждение, – сказал он торжественно, – что это объявление имеет какую-то связь со смертью Эмилии Тарди. Хотя у меня нет ни малейшего понятия какую. Но я предлагаю найти и повидать этого типа – Россетера.

– Отлично, – ответил Кадоган, – при условии, что мы не поедем на этой твоей адской красной машине. Где ты ухитрился откопать ее?

Фен выглядел задетым.

– Я купил ее у студента, которого выгнали из колледжа. Чем она тебе не угодили? Ездит очень быстро, – добавил он вкрадчиво.

– Я заметил.

– Ну ладно. Пойдем пешком. Это недалеко.

Кадоган что-то проворчал, занятый выдиранием объявления Россетера и закладыванием его в записную книжку.

– И если из этого ничего не получится, – сказал он, – я пойду прямо в полицию и расскажу им все, что знаю.

– Ну, конечно. А кстати, что ты сделал с теми консервными банками, которые стащил в лавке? Я довольно-таки проголодался.

– Они в машине, и оставь их в покое.

– Может, тебе стоит изменить внешность?

– Не будь таким дураком, Джервейс… Я опасаюсь вовсе не ареста. Похоже, они всего-навсего хотят меня оштрафовать. Но вся эта морока: давать им объяснения, хлопотать, чтобы меня отпустили на поруки, а потом появляться в суде… Ну, пошли. Вперед, если ты считаешь, что в этом есть смысл.

Корнмаркет – одна из самых оживленных улиц в Оксфорде, хотя вряд ли самая привлекательная. Но у нее есть свои достоинства – это стройный полинялый фасад старого «Кларендон-отеля», тихий каретный ряд Голден-Кросс с остроконечной крышей и прекрасный вид на купол башни Том-Тауэр, похожий на продолговатую тыкву, но в основном это улица больших магазинов. Над одним из них находился номер 193-а, контора мистера Аарона Россетера, стряпчего, такая же грязная, холодная и неудобная, как большинство подобных заведений.

«Интересно, что заставляет стряпчих быть столь нечувствительными к привлекательной стороне жизни?» – удивлялся про себя Кадоган.

Клерк, немного напоминающий диккенсовского персонажа, в очках в стальной оправе и в куртке с кожаными заплатами на локтях, проводил их в кабинет. Внешность мистера Россетера, хотя и восточная, все же не была так ярко выраженно библейской, как можно было бы заключить из его имени. Это был маленький человек с желтоватым цветом лица, с огромным выдающимся вперед подбородком, высоким лбом и лысым черепом. На нем были очки в роговой оправе, его брюки были немного коротковаты. У него была резкая манера вести разговор и странная привычка внезапно протирать очки носовым платком, вытянутым из рукава, и так же неожиданно водружать их на нос. Судя по тому, что он выглядел весьма потрепанно, можно было предположить, что дела его шли не так уж успешно.

– Итак, джентльмены, – сказал он, – могу я узнать, в чем состоит ваше дело? – Во взгляде, которым он изучал Джервейса Фена, внешность которого и в самом деле выдавала человека напористого, сквозили едва заметные признаки тревоги.

Фен навис над ним с высоты своего роста.

– Вот этот джентльмен, – произнес он, указывая на Кадогана, – доводится троюродным братом мисс Снейт, дела которой, как мне известно, вы вели всю ее жизнь.

Мистер Россетер был почти так же потрясен этим эффектным откровением, как и сам Кадоган.

– Да, вы не ошиблись, – ответил он, лихорадочно постукивая пальцами по столу. – Это так. Мне очень приятно познакомиться с вами, сэр. Окажите честь, садитесь!

Кадоган повиновался, с укоризной поглядывая на Фена, хотя какую честь он мог оказать мистеру Россетеру, водружая свое седалище на его кожаное кресло, ему было непонятно.

– Я совсем потерял связь с моей троюродной сестрой в последние годы ее жизни, – объявил он. – Фактически, если уж говорить точно, она вовсе и не была моей троюродной сестрой. – При этих словах Фен бросил на него злобный взгляд.

Кадоган продолжил:

– Моя мать, одна из шропширских Кадоганов, вышла замуж за моего отца. Нет, я не имею в виду, что именно так, или, сказать вернее, я имею в виду. Ну, в общем мой отец был одним из семерых детей, и его третья сестра, Марион, развелась с мистером Чайлдзом, а тот женился снова, и у него было трое детей: Пол, Артур и Летиция, – одна или один из которых (я забыл, кто именно) вступил или вступила в брак довольно поздно с племянником (а возможно, племянницей) некоей мисс Бозанкэ. Все это, боюсь, ужасно запутано, прямо как в каком-нибудь романе Голсуорси.

Мистер Россетер нахмурился, снял очки и начал быстрыми движениями полировать стекла. Он явно не находил в этом ничего забавного.

– Быть может, вы соблаговолите уточнить, в чем заключается ваше дело, сэр? – отрывисто произнес он.

К ужасу Кадогана, Фен в этот момент разразился громким смехом.

– Ха, ха! – воскликнул он, явно не в силах сдержать своего веселья. – Вы должны простить моего друга, мистер Россетер. Он у нас такой шутник! Но ничего не смыслит в делах, ну ничегошеньки! Ха-ха-ха! Вы только подумайте, роман Голсуорси! Это очень смешно, старина! Ха-ха! – Он с большим трудом наконец успокоился. – Но мы ведь не должны тратить драгоценное время мистера Россетера? – заключил он свирепо.

Подавляя приступ озорства, овладевший им, Кадоган кивнул:

– Я прошу прощения, мистер Россетер. Дело в том, что я иногда пишу маленькие вещицы для Би-би-си и люблю предварительно испытывать их на людях.

Мистер Россетер не ответил, его темные глаза глядели настороженно.

– Да, – продолжал Кадоган серьезно. – Итак, мистер Россетер, я слышал только голые факты о смерти моей кузины. Ее кончина была, надеюсь, мирной?

– По правде говоря, – сказал мистер Россетер, – нет. – Силуэт Россетера, стоявшего позади старомодного бюро с выдвижной крышкой, четко вырисовывался на фоне окна, выходящего на Корнмаркет. – Она попала под автобус.

– Как Савонарола Браун[242], – вставил Фен с заинтересованным видом.

– В самом деле? – резко ответил мистер Россетер, как будто подозревая, что из него хотят выудить опасное признание.

– Печально слышать это, – сказал Кадоган, пытаясь придать своему голосу сочувственные интонации. – Хотя, заметьте, – добавил он, чувствуя, что не удалась эта попытка, – я видел ее всего раз или два в жизни, так что известие о ее смерти не стало для меня таким уж потрясением. «Когда умру я, ты скорби не долее, чем будет возвещать унылый звон»[243], – вот так…

– Конечно, конечно, – некстати вставил Фен.

– Нет, я буду откровенен с вами, мистер Россетер, – продолжал Кадоган, – моя кузина была богатой женщиной, и у нее было мало родственников. Что касается завещания… – тут он деликатно замолчал.

– Итак, боюсь, что должен разочаровать вас в этом вопросе, мистер… э-э-э… Кадоган. Мисс Снейт оставила все свое довольно значительное состояние своей ближайшей родственнице – некой мисс Эмилии Тарди.

Кадоган резко вскинул на него глаза:

– Разумеется, мне знакомо это имя.

– Довольно значительное состояние, – с удовольствием объявил мистер Россетер, – где-то около миллиона фунтов. – Он окинул взглядом своих посетителей, наслаждаясь произведенным эффектом. – Большие суммы, естественно, были поглощены недвижимостью и налогами на наследство. Но более половины от первоначальной суммы осталось. К сожалению, мисс Эмилия Тарди больше не может предъявить свои права на нее.

Кадоган удивился:

– Больше не может?

– Условия завещания весьма своеобразны, если не сказать более, – мистер Россетер опять протер очки. – Я не против того, чтобы рассказать джентльменам о них, так как завещание утверждено, и вы можете найти все детали без моей помощи в Сомерсет-Хаус[244]. Мисс Снейт была эксцентричной старой леди, я бы сказал, очень эксцентричной. У нее было сильно развито чувство э… родственных уз, и более того, она обещала оставить свое состояние ближайшей живой родственнице, мисс Тарди. Но в то же самое время она была женщиной, э… как бы это сказать… старомодных взглядов и не одобряла образ жизни своей племянницы: ее пристрастие к путешествиям и долговременному проживанию на континенте. В результате она добавила странное условие в свое завещание: я должен был с определенной регулярностью давать объявления для мисс Тарди в английских газетах, но не в газетах на континенте, и если в течение шести месяцев со дня смерти мисс Снейт мисс Тарди не заявит о своих правах на наследство, она автоматически потеряет его. Таким образом мисс Снейт хотела наказать мисс Тарди за ее образ жизни и за ее пренебрежительное отношение к тетушке, с которой, как я полагаю, она не общалась в течение многих лет, и при этом, строго говоря, не нарушить своего обещания. Джентльмены, период в шесть месяцев пришел к окончанию в прошлую полночь, а мисс Тарди так и не вышла на связь.

Воцарилось долгое молчание. Затем Фен нарушил его:

– А состояние?

– Оно полностью уйдет благотворительному фонду.

– Благотворительному фонду! – воскликнул Кадоган.

– Я бы сказал: разным благотворительным фондам. – Мистер Россетер, который до сих пор разговаривал стоя, уселся на свой вращающийся стул за столом.

– Собственно говоря, я как раз был занят подробностями управления, когда вы вошли; мисс Снейт назначила меня своим душеприказчиком.

Кадогана охватило отчаяние. Если только Россетер не лгал, великолепный мотив преступления ускользнул у них из-под носа. Благотворительные организации не убивают пожилых незамужних женщин, чтобы завладеть их пожертвованиями.

– Таково, стало быть, положение, джентльмены, – резко произнес мистер Россетер. – А сейчас, надеюсь, вы простите меня, – он сделал нетерпеливый жест, – у меня куча дел.

– Еще один вопрос, будьте так добры, – прервал его Фен. – Или целых два вопроса вот только что пришли мне в голову: вы когда-нибудь видели мисс Тарди?

Кадогану показалось, что стряпчий прятал глаза от Фена.

– Однажды. Очень волевая и высоконравственная личность.

– Понимаю. И вы поместили объявление в «Оксфорд мейл» позавчера.

Мистер Россетер рассмеялся.

– А, вы об этом? Оно не имеет никакого отношения ни к мисс Снейт, ни к мисс Тарди, уверяю вас. Видите ли, я не так уж непопулярен, – при этих словах он осклабился с фальшивой игривостью, – чтобы иметь лишь одного клиента.

– Странное объявление.

– Да, странное, не правда ли? Но, боюсь, я обману доверие клиента, если объясню, в чем дело. А сейчас, джентльмены, если я когда-нибудь смогу быть вам полезным…

Диккенсовский клерк проводил их к выходу. Когда он удалился, Кадоган сказал с улыбкой горькой иронии:

– Моя единственная троюродная сестра. Миллионерша! И она не оставила мне ничего, даже книги юмористических стихов, – добавил он, вспомнив рассказ миссис Уитли об этом увлечении миссис Снейт. – Да, жесток этот мир!

Жаль, что, произнеся эти слова, он не оглянулся. Потому что лицо мистера Россетера, внимательно смотревшего ему вслед, приобрело странное выражение.

* * *

Мягкие лучи солнца встретили их, когда они вышли на многолюдную улицу. Студенты на велосипедах лавировали между застрявшими в пробке машинами и автобусами, а оксфордские домашние хозяйки отправились за покупками.

– Как ты думаешь, он говорил правду? – спросил Кадоган.

– Мы, может быть, и узнали бы, – ответил обиженно Фен, пока они проталкивались через толпу, запрудившую тротуар, – если бы ты не повел себя как пациент, вырвавшийся на волю из сумасшедшего дома.

– Но ты не должен был неожиданно превращать меня в самозванца. Заметь одну вещь: самое интересное, похоже, касается теперь не мисс Тарди, а мисс Снейт и ее миллионов.

– Ну, на мой взгляд, самое интересное касается мистера Россетера.

– Каким образом?

– Видишь ли, – Фен натолкнулся на женщину, которая внезапно остановилась перед ним, заглядевшись на витрину магазина, – видишь ли, – продолжил он, – любой обычный стряпчий, если бы двое совершенно незнакомых субъекта ворвались в его контору и потребовали подробности частных дел его клиента, просто-напросто вышвырнул бы их вон. Почему мистер Россетер был так откровенен и так разговорчив? Не потому ли, что все, что он сказал, было лишь нагромождением лжи? Но, по его собственному, совершенно верному замечанию, мы можем проверить все сказанное им в Сомерсет-Хаусе. И все же я не верю мистеру Россетеру.

– Что ж, тогда я иду в полицию, – сказал Кадоган. – Чего я терпеть не могу, так это книги, герои которых не идут с повинной, когда у них нет ни малейшей причины откладывать это.

– У тебя есть веская причина не торопиться.

– Какая же?

– Пабы открыты, – ответил Фен с видом человека, после долгой ночи узревшего утреннюю зарю над холмами, – пойдем выпьем, пока мы не успели совершить ничего опрометчивого.

Глава 4

Случай с негодующим джейнистом[245]

– И в результате, – резюмировал Кадоган, – мы остаемся там же, где начали. – Они сидели в баре «Булавы и Скипетра». Фен потягивал виски, Кадоган – пиво. «Булава и Скипетр» – большая и весьма неприглядная гостиница в самом центре Оксфорда, соединившая в себе без зазрения совести все архитектурные стили, какие человечество успело изобрести с первобытных времен. Но, вопреки этому изначальному изъяну, она благородно сражается за создание атмосферы домашнего уюта и комфорта. Бар – превосходный образец готики в стиле Строуберри-Хилл[246].

Было всего четверть двенадцатого утра, и мало кто в это время пил. Молодой человек с крючковатым носом и большим ртом разговаривал с барменом о лошадях. Другой юноша, в роговых очках, с длинной шеей, погрузился в чтение «Аббатства кошмаров»[247]. А бледный неряшливый студент с растрепанными рыжими волосами беседовал о политике с девицей серьезного вида в темно-зеленом джерси.

– Итак, вы видите, – говорил он, – таким способом богатые классы, спекулируя на фондовой бирже, разоряют миллионы бедных инвесторов.

– Но, наверное, бедные инвесторы тоже играли на фондовой бирже.

– О нет, это совсем другое дело…

Мистер Хоскинс, еще более, чем обычно, похожий на большого печального бордоского дога, сидел за столиком с красивой смуглой девушкой по имени Мириам.

– Но, дорогой, – говорила Мириам, – будет просто ужасно, если прокторы[248] застанут меня здесь. Ты ведь знаешь, они отчисляют из университета женщин, если застают их в барах.

– Прокторы никогда не приходят по утрам, – ответил мистер Хоскинс, – и ты ничуть не похожа на студентку. А сейчас просто успокойся. Смотри, у меня для тебя есть шоколадные конфеты! – с этими словами он достал из кармана коробку.

– О, ну какой же ты лапочка…

Последним из присутствующих посетителей бара был мужчина лет пятидесяти с кроличьим лицом, плотно закутанный в пальто и шарфы; он сидел в одиночестве, потребляя несколько больше спиртного, чем было бы ему полезно.

Фен и Кадоган обсуждали известные им факты, это были результаты расследования по сведениям Кадогана. В сухом остатке этих фактов оказалось безнадежно мало:

1. Бакалейную лавку на Иффли-роуд ночью кто-то превратил в магазин игрушек, а затем опять в бакалейную лавку.

2. Мисс Тарди была найдена там мертвой, а впоследствии ее тело исчезло.

3. Богатая тетка Эмилии Тарди, мисс Снейт, попала под автобус шесть месяцев назад, оставив наследство мисс Тарди на таких условиях, которые вряд ли позволили бы племяннице узнать об этом наследстве, если мистер Россетер говорил правду.

– И я предполагаю, – сказал Фен, – что ему запретили сообщить об этом непосредственно по какому-либо известному адресу мисс Тарди. Кстати, я хотел спросить тебя: ты вообще-то прикасался к телу?

– Да, в некотором роде.

– Ну и каково оно было на ощупь?

– Каково?

– Да, да, – нетерпеливо поторопил Фен. – Холодное? Окоченевшее?

Кадоган задумался:

– Да, оно несомненно было холодным, но не уверен, что окоченевшим. По правде говоря, уверен, что не было, потому что ее рука упала, когда я подвинул ее, чтобы взглянуть на голову, – при этом воспоминании его передернуло.

– Вряд ли это сильно поможет нам, – задумчиво произнес Фен, – но резонно предположить, судя по известным нам фактам, что она была убита до того самого ведовского[249] и важного для нас часа полуночи. А это, в свою очередь, позволяет предположить, что она на самом деле видела объявление и, возможно, обратилась к мистеру Россетеру. Следовательно, опять-таки предположительно, мистер Россетер лгал. И все это становится очень странным, потому что в таком случае вряд ли мистер Россетер убил ее.

– Почему?

– Ты согласен, что человек, который стукнул тебя по голове, и был убийцей?

– Да, Сократ.

Фен бросил на Кадогана свирепый взгляд и сделал глоток виски.

– И в таком случае он хорошо разглядел тебя?

– Ладно, ладно, согласен.

– Хорошо, предположим, что мистер Россетер убийца. Он узнает тебя, когда ты являешься в его контору, знает, что ты видел тело, и он в ужасе, когда ты наводишь справки о тетушке убитой женщины и о самой убитой. И что он делает? Он дает подробные сведения о сумме, оговоренной в завещании, которое мы можем проверить, а затем – затем, заметь, – говорит, что у него не было никаких вестей от мисс Тарди, зная, что ты просто не поверишь ему после того, что видел своими глазами. Ergo[250], он не узнал тебя. Ergo, он не бил тебя по голове. Ergo, он не был убийцей.

– Довольно умно, – нехотя согласился Кадоган.

– Совсем не умно, – проворчал Фен. – Это дает протечку в каждом сочленении, как паровоз Эмметта[251]. Во-первых, мы не знаем, был ли убийцей человек, стукнувший тебя по голове, а во-вторых, вся эта чушь о завещании могла быть просто-напросто ложью. Есть и другие явные пробелы. Возможно, мисс Тарди вообще была убита не в магазине игрушек. Но в таком случае зачем ее тело несут туда и затем уносят его? Все как-то шиворот-навыворот, и мы слишком мало знаем, чтобы составить определенное мнение.

Восхищение Кадогана отчасти померкло. Он мрачно взирал на вновь прибывших в бар, опустошив свою кружку пива.

– Ну, хорошо. Что же нам теперь делать?

Возможное направление их действий после обсуждения заключалось в четырех пунктах:

1. Попытаться найти тело (невозможно).

2. Расспросить мистера Россетера снова (маловероятно).

3. Получить дополнительную информацию о мисс Элис Уинкворт, владелице заведения «Торговый дом Уинкворт. Бакалея и продукты» (возможно).

4. Позвонить другу Фена в Сомерсет-Хаус и детально проверить завещание мисс Снейт (возможно и необходимо).

– Но что касается меня, – заявил Кадоган, – я иду в полицию. Мне до смерти надоело метаться, а кроме того, у меня все еще чертовски болит голова.

– Ну ладно, может быть, ты все-таки подождешь минутку, пока я допью свой виски? – спросил Фен. – Я не собираюсь страдать из-за твоей жалкой и нудной сознательности.

До сих пор они говорили приглушенными голосами, и теперь он мог позволить себе повысить голос. Кроме того, Фен уже выпил достаточное количество виски. Его раскрасневшееся, веселое лицо становилось все краснее и веселее: волосы встали дыбом с неудержимой энергией; длинный, тонкий, он ерзал на стуле, шаркал ногами и улыбался лучезарной улыбкой, глядя на сумрачно-надменное лицо Ричарда Кадогана, теперь приобретшее особенно унылое выражение.

– …И, наконец, частные школы, – молодой человек с рыжими волосами распалился не на шутку. Читатель, с головой погрузившийся в чтение «Аббатства кошмаров», устало поднял взгляд от книги при упоминании этой навязшей в зубах темы; личность с крючковатым носом у бара продолжала свою непрерывную речь о лошадях.

– Частные закрытые школы порождают грубое, снобистское самосознание причисления себя к правящему классу.

– Но разве ты не учился в одной из них?

– Да, но, видишь ли, я стряхнул это с себя.

– В таком случае другие разве нет?

– О нет! Это у них на всю жизнь. Только исключительные люди способны освободиться от скверны.

– Понимаю.

– Дело в том, что вся экономическая система нации должна быть реорганизована…

– Ну вот, и не беспокойся насчет прокторов, – продолжал успокаивать свою спутницу мистер Хоскинс, – нечего бояться. Давай съедим еще по одной шоколадке.

– Кстати, мы могли бы сыграть в какую-нибудь игру пока, – предложил Фен, у которого еще оставалось довольно много виски в стакане. – Гадкие персонажи в художественной литературе. Омерзительность персонажа должна быть бесспорна для обоих игроков, на то, чтобы выбрать подходящего персонажа, игроку дается пять секунд. Если он не может, то пропускает ход. Тот, кто первым пропустит три хода, проигрывает. Считаются только персонажи, которых автор хотел сделать симпатичными.

Кадоган что-то пробурчал в ответ, но в этот момент в бар вошел университетский проктор. Прокторы назначаются из числа донов по очереди; они обходят бары в сопровождении низкорослых коренастых мужчин, которых называют буллерами[252], облаченных в синие костюмы и шляпы-котелки. Членам университета in statu pupillari[253] разрешено посещать питейные заведения, и поэтому их основное занятие состоит в том, чтобы ходить с угрюмым видом из бара в бар, допытываться у посетителей, не студенты ли они, и записывать имена тех, кто ответил на этот вопрос положительно, а впоследствии штрафовать их. Эта процедура, выполняемая без особого энтузиазма, не влечет за собой сколько-нибудь значительного ущерба репутации провинившегося.

– Боже! – прошептала смуглая Мириам.

Самопровозглашенный реорганизатор государственных финансов ужасно побледнел.

Мистер Хоскинс заморгал.

Молодой человек в очках еще глубже погрузился в чтение «Аббатства кошмаров».

Человек с крючковатым носом, которого бармен толкнул локтем в бок, перестал разглагольствовать о лошадях.

Только Фен не шелохнулся.

– Вы член этого университета? – весело закричал он, обращаясь к проктору. – Эй, Уискерс! Вы член этого университета?

Проктор вздрогнул. Это был (как это свойственно донам) моложавый человек, отрастивший пару огромных кавалерийских усов во время Первой мировой войны и ни за что не желавший сбрить их. Он бегло осмотрел помещение, старательно избегая взгляда Фена, а затем вышел.

– О-о! – со вздохом облегчения сказала Мириам.

– Он не узнал тебя, не правда ли? – сказал мистер Хоскинс. – Вот, съешь еще шоколадку.

– Видите? – негодующе произнес рыжеволосый юноша, дрожащими руками поднимая свою полупинту эля, – даже капиталистические университеты управляются террористическими методами.

– Ну, давай продолжим нашу игру, – предложил Фен. – На старт, внимание, марш!

– Эти ужасные болтуны, Беатриче и Бенедикт[254].

– Хорошо. Леди Чаттерлей и тот егерь[255].

– Бритомарта в «Королеве фей»[256].

– Хорошо. Почти все персонажи Достоевского.

– Хорошо. Э… Э-э…

– А, попался! – победно воскликнул Фен. – Ты пропускаешь свой ход. Эти вульгарные охотницы за мужчинами, кокетки в «Гордости и предубеждении».

Услышав этот торжествующий вопль, закутанный, похожий на кролика человек за соседним столиком нахмурился, встал и на шатких ногах приблизился к ним.

– Сэр, – вмешался он в разговор в тот момент, когда Кадоган предложил Ричарда Феверела[257], – мне показалось, или я действительно слышал, как вы непочтительно отзывались о бессмертной Джейн?

– Собиратель пиявок[258], – произнес Фен, делая безуспешную попытку продолжить игру. Тем не менее он оставил ее и обратился к незваному пришельцу: – Послушайте, мой дорогой друг, вы немного подвыпили?

– Я совершенно трезв, благодарю вас. Большое спасибо. – Кроликообразный человек принес свою выпивку, придвинул свой стул и уселся рядом с ними. Одной рукой он прикрыл глаза, как будто от боли. – Не надо, умоляю вас, отзываться неуважительно о мисс Остен. Я прочел все ее романы много-много раз. Их доброта наполнена дыханием высокой и прекрасной культуры, их тонкий проницательный психологизм… – тут он немного помедлил, не находя нужных слов, и залпом осушил свой бокал.

У него было слабовольное, тонкое лицо, зубы выступали, как у грызуна, покрасневшие глаза, бесцветные кустистые брови и низкий лоб. Несмотря на теплое утро, он был одет самым необычным образом: меховые перчатки, два шарфа и, по-видимому, несколько пальто.

В ответ на изумленный, изучающий взгляд Кадогана кроликообразный мужчина сказал, стараясь соблюсти чувство собственного достоинства:

– Я очень чувствителен к холоду, сэр, а осенняя прохлада… – тут он прервал свою речь в поисках носового платка и высморкался с трубным звуком. – Я надеюсь, что вы, джентльмены, не возражаете против моего присутствия?

– Нет, возражаем, – раздраженно ответил Фен.

– Не будьте суровы, прошу вас, – умоляюще сказал кроликообразный человек. – Этим утром я так счастлив, так счастлив. Позвольте мне угостить вас. У меня куча денег… Официант! – Официант подошел к их столику. – Два больших виски и пинту горького пива.

– Послушай, Джервейс, я действительно должен идти, – тревожно заметил Кадоган.

– Не уходите, сэр. Останьтесь и разделите со мной мою радость! – Человек, похожий на кролика, был, несомненно, очень пьян. Он с таинственным видом наклонился к ним и, понизив голос, сказал: – Этим утром я избавился от своих мальчишек.

– А! – ответил Фен без всякого удивления. – И как же вы поступили с их маленькими трупиками?

Человек-кролик хихикнул:

– А вот как! Вы хотите поймать меня на слове? Мои уроки в школе – вот что я имею в виду. Я школьный учитель – вернее, я был школьным учителем. Бедным надсмотрщиком с розгой. Удельный вес ртути – 13.6, – бубнил он, – Caesar Galliam in tres partes divisit[259]. Причастие прошедшего времени от mourir – это mort[260].

Фен пристально, с отвращением смотрел на него. Официант принес напитки, и человечек расплатился, достав деньги из довольно потрепанного бумажника, добавил огромные чаевые.

– Ваше здоровье, джентльмены! – провозгласил он, поднимая бокал. Затем, помедлив, продолжил: – Но я не представился. Джордж Шарман, к вашим услугам, – с этими словами он отвесил низкий поклон и чуть было не уронил свой бокал, Кадоган успел подхватить его на лету. – Вот именно сейчас, – продолжил задумчиво мистер Шарман, – я должен был бы преподавать младшему четвертому классу[261] основы сочинения прозы на латинском языке. Сказать вам, почему я не буду этого делать? – Он опять наклонился вперед: – Прошлой ночью, джентльмены, я получил в наследство огромную сумму денег.

Кадоган подскочил на стуле, а глаза Фена посуровели. Наследства, казалось, витали в воздухе тем утром.

– «Ю… юридически подтверждено» огромную сумму денег, – невнятно продолжал бормотать мистер Шарман. – Итак, что же я сделаю? Я пойду к директору школы, и я скажу: «Спавин, – скажу я, – ты деспотичный старый пьяница, и я не собираюсь работать на тебя больше никогда. Я теперь джентльмен с собственными средствами, – скажу я, – мел у меня сидит в печенках, и я намерен оттуда его вытравить», – тут он с самодовольной улыбкой огляделся вокруг.

– Мои поздравления, – сказал Фен с угрожающей любезностью в голосе, – мои поздравления.

– Э-э, эт… то, не стоит, – дикция мистера Шармана становилась все более невнятной, – не такой уж я счастливчик. О нет. Есть другие, – он сделал неопределенный жест. – Многие. Многие другие, и все богаты, как Крез. И одна из них – прекрасная девушка с самыми голубыми, небесно-голубыми глазами. «Моя любовь, как голубая, голубая роза»[262], – запел он надтреснутым голосом. – Я попрошу ее руки, хотя она всего-навсего продавщица. Всего-навсего дочь продавщицы. Вы должны познакомиться с ней, – с серьезной миной обратился он к Кадогану.

– Я совсем не прочь.

– Вот это правильно, – одобрительно сказал мистер Шарман, опять трубно высморкавшись в свой платок.

– Давайте выпьем еще, старина, – предложил Фен, с дружеской фамильярностью хлопая Шармана по спине.

– П… позвольте мне, – тут мистер Шарман икнул. – Официант!

Они снова выпили.

– Ах, – сказал Фен с глубоким вздохом, – вы везунчик, мистер Шарман. Хотел бы я, чтобы какой-нибудь мой родственник умер, оставив мне кучу денег.

Но мистер Шарман погрозил пальцем:

– Даже и не пытайтесь выспрашивать у меня. Я не расскажу ничего, понятно? Я держу рот на замке, – с этими словами он демонстративно захлопнул рот, чтобы затем сразу открыть его для глотка виски. – Я удивлен, – добавил он плаксивым голосом, – после всего, что я для вас сделал, вы пыт… таетесь выспросить у меня…

– Нет, нет…

Лицо мистера Шармана исказилось. Голос ослабел, и он схватился за живот.

– Из. вините, джентльмены, – выдавил он, – скоро вернусь. – Он поднялся, качаясь, как былинка на ветру, и неуверенной походкой проследовал к уборной.

– У нас не получится много выведать у него, – мрачно заметил Фен, – если человек не хочет рассказать что-то, то в состоянии опьянения он делается еще только более упрямым и подозрительным. Но все-таки странное совпадение.

* * *

– Сова, – процитировал Кадоган, глядя вслед хилой, закутанной по горло фигуре мистера Шармана, – бедняжка, вся она промерзла до костей[263].

– Да, – откликнулся Фен, – как старый персонаж из… О моя шкурка, мои усики! – вдруг воскликнул он.

– Что? Что, черт подери, все это значит? – тревожно спросил Кадоган.

Фен поспешно выскочил из-за стола.

– Задержи его, пока я не вернусь, – настойчиво распорядился он. – Накачай его виски. Поговори с ним о Джейн Остен. Но не дай ему уйти.

– Но послушай, я собрался в полицию…

– Не будь таким размазней, Ричард. У нас ключ к разгадке. У меня нет ни малейшего представления, куда он нас приведет, но помоги мне, здесь таится разгадка. Не уходи. Я скоро, – с этими словами Фен выбежал из бара.

Мистер Шарман вернулся на свое место и более трезвым, и более подозрительным, чем прежде.

– Ваш друг ушел? – спросил он.

– Только на минутку.

– А! – мистер Шарман с удовольствием потянулся. – Чудесная свобода! Вы не представляете себе, что это такое – быть школьным учителем. Я видел, как сильные мужчины разваливались на куски от этого занятия. Это непрерывная война. Вы можете держать мальчишек в узде хоть целых тридцать лет, но в конце концов они доведут вас.

– Звучит ужасно.

– Это и в самом деле ужасно. Вы стареете, а они все время в одном и том же возрасте. Как император и толпа на форуме.

Разговор перешел на Джейн Остен, сам предмет разговора был труден для Кадогана из-за недостаточного знакомства с ее романами. Однако мистер Шарман восполнил этот недостаток как своей эрудицией, так и энтузиазмом. Кадоган чувствовал, как нарастает его антипатия к этому человеку: к слезящимся маленьким глазкам, к выступающим передним зубам, к доктринерскому восприятию культуры. Безусловно, мистер Шарман являл собой отвратительную картину воздействия на человека внезапно удовлетворенной всепоглощающей жадности. Он не упоминал больше о своем наследстве или о «других», разделивших с ним это наследство, но безапелляционно разглагольствовал о «Мэнсфилд-парке». Кадоган отделывался односложными репликами, размышляя при этом о странном поведении Джервейса Фена. По мере приближения времени ланча бар стал наполняться посетителями отеля, актерами, студентами. Говорили все громче, а лучи солнца, проникая сквозь готические окна, нарезали кисею, сотканную дымом сигарет, на бледно-голубые треугольники.

– Единственное решение, полагаю, – сказал кто-то с убежденностью в голосе, – это жидкое мыло.

– Решение чего? – рассеянно удивился Кадоган.

– Теперь взгляните на характер мистера Коллинза, – продолжал мистер Шарман. Кадоган с трудом сосредоточил свое внимание на этом персонаже.

За пять минут до полудня снаружи раздался оглушительный рев, сопровождаемый грохотом, как будто целая армия кастрюль пошла воевать стенка на стенку. Мгновение спустя под салют громкого взрыва Фен протиснулся через турникет гостиницы. C торжествующим видом он держал в руках книгу в ярком переплете, с которой обращался преувеличенно бережно. Оставив бар по левую руку, он, не задерживаясь, прошел в гостиницу по коридору, покрытому голубым ковром, прямо к конторке портье. Ридли, портье, великолепный в своей голубой с галунами униформе, приветствовал его с явным опасением, но Фен ограничился только тем, что зашел в одну из ближайших телефонных кабинок. Там он набрал номер Сомерсет-Хауса.

– Хэлло, Эванс, – сказал он, – это Фен… Да, очень хорошо, спасибо, дорогой старина. А как ты? Ты посмотришь кое-что для меня?

Неопределенное потрескивание в трубке.

– Что ты говоришь? Я не могу разобрать ни слова!.. Я хочу знать детали последней воли мисс Снейт, Боарз-Хилл, Оксфорд, которая скончалась примерно шесть месяцев назад… Оно не могло вступить в силу до сравнительно недавнего времени… Что? Да, хорошо, перезвони мне. Перезвонишь? Да… В «Булаву и Скипетр». Да, договорились… До свиданья. «Душа моя повержена в прах…»[264] – пропел он без особого смирения, кладя трубку на рычаг, и, опустив в щель автомата еще два пенни, набрал номер местной телефонной станции.

И снова в небольшой квартирке главного констебля участка Боарз-Хилл раздался резкий телефонный звонок.

– Слушаю, – ответил высокий чин, – боже мой, это ты опять? Надеюсь, не насчет того субъекта по фамилии Кадоган?

– Нет, – ответил Фен, задетый за живое, – по правде говоря, нет. Хотя, должен заметить, в этом деле ты проявляешь редкую неготовность к кооперации.

– Бесполезно. Бакалейщик раскипятился по поводу этого дела. Лучше бы тебе держаться в стороне. Сам знаешь, что бывает, когда пытаешься вмешаться.

– Сейчас это не важно. Ты случайно не помнишь что-нибудь о мисс Снейт, которая жила рядом с тобой?

– Снейт? Снейт? Ах да, помню. Эксцентричная старая леди.

– Эксцентричная? А в чем это выражалось?

– О, боялась, что ее убьют из-за денег. Жила в чем-то вроде укрепленной усадьбы с гигантскими свирепыми мастифами повсюду. Умерла недавно. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Ты когда-нибудь видел ее?

– Ну, раз или два. Мы никогда не были близко знакомы. Но в чем дело?

– А чем она интересовалась?

– Интересовалась? Ну, образованием, полагаю. Ах да, она еще бесконечно кропала какие-то сочинения о спиритизме. Не знаю, публиковала ли она их когда-нибудь. Надеюсь, что нет. Но она ужасно боялась смерти, особенно насильственной, и я предполагаю, что ее утешала мысль о том, что существует жизнь после смерти. Хотя, должен сказать, что если мне предстоит вернуться после смерти и диктовать идиотские послания на спиритическую доску, то уж лучше мне не знать об этом заранее.

– А что-нибудь еще?

– Ну, она была довольно милая старушка и очень отзывчива на доброту. Но, как я уже говорил, она панически боялась, что ее собираются убить. Единственный человек, которому она доверяла, был какой-то стряпчий.

– Россетер?

– Дай подумать. Да так его звали. Но послушай, зачем тебе…

– Полагаю, нет сомнений, что ее смерть была результатом несчастного случая?

– Бог мой, ну, разумеется, никаких. Она попала под автобус. Она как раз входила в него, и никого рядом не было. Можешь поверить, в таких обстоятельствах мы расследовали это дело более чем тщательно.

– Она много путешествовала?

– Нет, никогда, что тоже было одним из ее чудачеств. Торчала в Оксфорде всю жизнь. Странный персонаж. Кстати, Джервейс, как насчет «Меры за меру»?

Фен повесил трубку. Он не был готов обсуждать «Меру за меру» в данный момент. Пока он обдумывал полученную информацию, в телефонной будке раздался звонок, и он поднял трубку.

– Алло! – отозвался он. – Да, это Фен. А, это ты, Эванс. Как быстро.

– Легко разузнал, – ответил отставной представитель Сомерсет-Хауса, – Элизабет Энн Снейт, «Валгалла», Боарз-Хилл, Оксфорд. Завещание датировано 13 августа 1937 года и засвидетельствовано Р. А. Старки и Джейн Ли. Состояние на сумму 937 642 фунта – кругленькая сумма. Вступающий в права получает 740 760 фунта. Несколько маленьких сумм полагается слугам, как мне кажется, но основная сумма причитается «моей племяннице, Эмилии Тарди» со множеством странных условий вроде распоряжения подавать объявления о завещании только в английские газеты, не вступать в непосредственный контакт с наследницей, и бог знает еще какой вздор. Кроме того, необходимо заявить о полученном наследстве в течение шести месяцев после смерти мисс Снейт. Похоже на то, что она сделала все, чтобы помешать этой несчастной Тарди даже прикоснуться к деньгам.

– А что будет, если она не заявит о нем?

На другом конце провода повисла пауза.

– Одну секунду. Это на обороте. А, вот. В этом случае все отходит мистеру Аарону Россетеру, 193-а, Корнмаркет, Оксфорд. Вот повезло человеку! На этом все, пожалуй.

– Да-а, – задумчиво проронил Фен. – Спасибо, Эванс. Большое спасибо.

– Всегда к твоим услугам, – ответил чиновник. – Привет Оксфорду.

Фен некоторое время стоял у телефонной будки, погрузившись в раздумье. Клиенты гостиницы проходили мимо, останавливались попросить расписание или газету, просили вызвать такси. Ридли обслуживал их с привычной сноровкой. В столовой накрывали для ланча, и метрдотель проверял забронированные столики, сверяясь со списком, написанным карандашом на обратной стороне меню.

Безусловно, у мистера Россетера были очень веские причины расправиться с мисс Эмилией Тарди. Если он был единственным душеприказчиком завещания, то не мог обмануть мисс Тарди и не дать ей вступить в права наследства, просто не опубликовав адресованного объявления. А когда она откликнулась… Фен тряхнул головой. Эта версия не годилась. Во-первых, вряд ли мисс Снейт могла отдать такую необычайную власть в руки мистера Россетера, как бы сильно она ни доверяла ему; во-вторых, если мистер Россетер убил мисс Тарди и стукнул по голове Кадогана, то почему же он не узнал его, или если узнал, то почему так много сообщил им? Конечно, Кадогана ударил по голове необязательно сам убийца; возможно, это был его сообщник… Но все-таки – при чем здесь магазин игрушек?

Фен глубоко вздохнул и похлопал по книге, которую принес с собой. Его настроение было очень переменчиво, и сейчас он почувствовал легкую подавленность. Помахав Ридли, он вернулся к бару. Беседа Кадогана и мистера Шармана зашла в тупик; мистер Шарман к этому моменту изложил все свои взгляды на творчество Джейн Остен, а Кадоган не мог придумать никакой свежей темы для беседы. Однако в настоящий момент Фен старался избежать встречи с ними, вместо этого он обратился к меланхоличному тощему мистеру Хоскинсу.

Мистер Хоскинс ни в коем случае не был трудным студентом, он работал продуктивно и даже с энтузиазмом, воздерживался от пьянства и вел себя как джентльмен. Единственным необыкновенным его качеством было то, что в глазах молодых женщин он обладал, по-видимому, совершенно неотразимым обаянием. В данный момент он сидел перед своим вторым стаканчиком шерри и уговаривал черноволосую Мириам съесть еще одну шоколадку.

Извинившись перед девушкой, которая посмотрела на него снизу вверх с каким-то благоговейным почтением, Фен увлек студента в сторонку.

– Мистер Хоскинс, – обратился к нему Фен с мягкой строгостью в голосе, – я не стану спрашивать вас, почему вы посвящаете золотые часы вашей юности незаконному поглощению шерри, этого суррогата шартреза.

– Очень благодарен вам, сэр, – сказал юноша без особого смущения.

– Я только хотел бы спросить вас, – продолжал Фен, – не согласитесь ли вы оказать мне услугу?

Молодой человек моргнул и молча поклонился.

– Питаете ли вы интерес к романам Джейн Остен, мистер Хоскинс?

– Мне всегда казалось, сэр, – ответил мистер Хоскинс, – что женские персонажи у нее обрисованы неудачно.

– Прекрасно, вы, должно быть, знакомы с ее творчеством, – заключил Фен с ухмылкой. – Вон там сидит меланхоличный, безобразный тип, который обожает Джейн Остен. Не могли бы вы задержать его там на часок или около того?

– Запросто, – согласился мистер Хоскинс с кроткой самонадеянностью. – Хотя, боюсь, перед этим я должен вернуться и проводить свою даму.

– Конечно, конечно, – поспешно произнес Фен.

Мистер Хоскинс снова поклонился, вернулся к бару и вскоре появился вновь, ведя Мириам к двери и что-то объясняя ей на ходу. Затем он ласково пожал ей руку, помахал вслед и вернулся к Фену.

– Скажите мне, мистер Хоскинс, – сказал Фен, внезапно охваченный бескорыстным любопытством, – как вы объясняете свой успех у женщин? Можете не отвечать, если мой вопрос кажется вам слишком бесцеремонным.

– Вовсе нет, – студент, казалось, был весьма польщен этим вопросом, – это на самом деле очень просто: я успокаиваю их и кормлю сладостями. Похоже, действует всегда безотказно.

– Вот как, – сказал Фен, несколько этим ошарашенный. – Хм, большое спасибо, мистер Хоскинс. А теперь, если вы вернетесь к бару… – И он рассказал юному мистеру, что следует делать.

Кадоган был только в восторге, когда мистер Хоскинс освободил его от дежурства. Когда они с Феном уходили из бара, тот и мистер Шарман уже беседовали самым дружеским образом.

– Ну что? Как идут дела? – спросил Кадоган, когда они вышли наружу. Его сознание было слегка затуманено пятью пинтами пива, но голова болела гораздо меньше.

Фен потащил его в конец коридора, где они уселись в два деревянных кресла, декорированных с легкой претензией на ассирийский стиль. Фен рассказал о телефонных разговорах.

– Нет, нет! – проворчал он, оборвав испуганный короткий возглас Кадогана по поводу мистера Россетера. – Я действительно не думаю, что он мог сделать это. – И он объяснил почему.

– Ты просто выгораживаешь его, – ответил Кадоган, – и только потому, что находишься в плену своих романтических фантазий насчет объявления в газете.

– Я постепенно приходил к этому выводу, – сердито возразил Фен. Он на некоторое время замолчал, разглядывая молодую расфуфыренную блондинку в мехах и на неимоверно высоких каблуках. – Потому что на самом деле между тем объявлением и мисс Снейт существует связь.

– И что же это может быть?

– Вот! – с каким-то показным торжеством Фен протянул книгу, которую держал в руках; при этом у него было такое выражение лица, как будто он представитель обвинения, готовый предъявить особо дискредитирующие доказательства. Кадоган разглядывал ее, не очень хорошо понимая, в чем дело. Это была «Книга нонсенса» Эдварда Лира. – Может быть, ты помнишь, – продолжал Фен, назидательно помахивая указательным пальцем в воздухе, – что мисс Снейт интересовалась юмористическими стихами. А это, – тут он с многозначительным видом постучал пальцами по книге, – они и есть.

– Ты меня удивляешь.

– Да-да, и к тому же юмористические стихи самой высокой пробы, – Фен вдруг отказался от назидательной манеры и погрустнел. – Как ни странно, находятся люди, которые воображают, что Лир[265] был не способен придумать последние строки своих лимериков так, чтобы они отличались от первых, тогда как дело в том…

– Да, да, – сказал Кадоган нетерпеливо, доставая газетную вырезку из своей карманной книжечки, – понимаю, о чем ты: «Райд, Лидз, Уэст, Моулд, Берлин». Некий фантастический метод обозначать людей посредством лимериков.

– Мм… – рылся в страницах Фен, – я смутно подозреваю, что наш мистер Шарман – один из персонажей. Вот: «Жил да был старикашка из Моулда, что ужасно терзался от холода; он купил душегрейку, на меху телогрейку, и не мучился больше от холода». На картинке он похож на какого-то круглого медведя. Ну как? Подходит?

– Да, но…

– Более того, мистер Шарман вступил в действительные права наследства прошлой ночью. Так же, как и другие, вероятно.

– Райд, Лидз, Уэст и Берлин.

– Совершенно верно. «Жил в Уэсте старик, что одет, – если помнишь, – был в лилового цвета жилет».

– А еще был, кажется, в Уэсте старик, что «к бессоннице страшной привык».

– Да, но о нем известно только, что его «излечили тем, что долго лупили». Это нам ничего не говорит, разве что посвящает в оригинальные медицинские методы.

– Эх, – помолчав, вздохнул Кадоган и подумал, что, пожалуй, выпил слишком много. – А как насчет Райда?

– «Молодая девица из Райда, – прочитал Фен, после недолгих поисков, – ненавидела остров Хоккайдо, но, из города Осака взяв пятнистого песика, с ним частенько гуляла по Райду». Да, неожиданная неприязнь к географической точке, но, боюсь, в качестве вещественной особой приметы здесь нам остаются только пятнистые песики.

– Остается еще Берлин.

– Да-да, вот: «Пожилой обитатель Берлина исхудал от подагры и сплина», – Фен впервые заколебался. – Все это звучит довольно дико, тебе не кажется?

– Ну тогда в чем заключается твоя идея?

– Я на самом деле пока и сам не знаю, – Фен задумался. – Вот довольно непрочная цепь совпадений: мисс Снейт – юмористические стихи – Россетер – объявление – наследство Шармана. Но, признаюсь, мне пришло на ум, что мистер Шарман и «другие», о которых он говорил, могли бы быть наследниками в том случае, если мисс Тарди не предъявила свои права.

– Но они не наследники. Наследник – Россетер.

– На первый взгляд вроде бы, – доставая сигарету из золотого портсигара, Фен медленно поднес ее ко рту. – Но, видишь ли, есть такая штука под названием «доверительная собственность». Ты оставляешь деньги одному человеку и даешь распоряжение передать их другому с определенными предосторожностями, которые гарантируют тебе, что он это и в самом деле сделает. В этом случае широкая общественность не может узнать, кто получает их.

– Но с какой стати мисс Снейт понадобилось затеять такую канитель?

– Не знаю, – ответил Фен, зажигая сигарету и пытаясь пустить кольцо дыма. – Рискну утверждать, что Россетер мог бы рассказать нам, но не сделает этого. Он то, что у американцев называется «с каторги ноги унес», а попросту подонок, – добавил он, отдавая дань своему пристрастию к старомодным американизмам.

– Не скажет и Шарман, – мрачно отозвался Кадоган. Его лицо несколько просветлело, когда он увидел, как одна популярная писательница-романистка споткнулась при входе в лифт. – Я пытался.

– О, ты там порядком напортачил? – спросил Фен с интересом. – Как слон в посудной лавке? Ну, какая разница! Я не сомневался, что он так и так не раскроет свои карты.

– Кстати, почему ты всучил его тому студенту?

– В основном чтобы держать его под присмотром, пока я разговариваю с тобой.

– Понятно. Итак, остается только найти джентльмена в пиджаке цвета сливы, мужчину, который исхудал от сплина, девицу с пятнистым песиком… Да, а кстати, как насчет Лидса?

– «Одна старая леди из Лидса, чья прическа от бусин искрится…»

– Дорогой мой Джервейс, – промолвил Кадоган, – все это звучит фантастично, и толку от этого никакого.

Но Фен покачал головой.

– Не совсем, – возразил он. – Если мы сможем найти хорошенькую продавщицу с голубыми глазами и маленькой пятнистой собачкой… Давай приступим к этому сейчас же!

– Приступим? Сейчас?

И они приступили.

Глава 5

Случай с бесплотным свидетелем

Обдумывая этот случай впоследствии, нудно пересказывая его в который раз скучающим или откровенно недоверчивым слушателям, Кадоган в конце концов убедился, что это был, безусловно, самый из ряда вон выходящий и невероятный эпизод во всем этом деле. Правда, ощущение действительности было до некоторой степени ослаблено воздействием пива; правда и то, что невероятному в городе Оксфорд удивляются меньше, чем в любом другом населенном пункте на земном шаре. И все же даже в момент, когда все это происходило, наш герой понимал, что поэту и профессору, упорно прочесывающим весь город в поисках голубоглазой прелестной девушки с пятнистым песиком в надежде на то, что она прольет свет на загадку исчезновения магазина игрушек с Иффли-роуд, в здравомыслящем и уважающем себя обществе вряд ли удалось бы долго разгуливать на свободе. Однако Джервейс явно не испытывал таких сомнений; он был уверен, что мистер Хоскинс не отстанет от мистера Шармана до тех пор, пока его не освободят от этого дежурства; он был уверен, что объявление мистера Россетера имеет какое-то отношение к смерти мисс Тарди и что он правильно разгадал его; он был уверен, что прелестная голубоглазая девушка с маленькой пятнистой собачкой не сможет долго скрываться от них в таком небольшом городе, как Оксфорд (Кадоган, напротив, придерживался мнения, что она может скрываться от них до бесконечности), и уж во всяком случае производил впечатление человека, которому, кроме поисков этой девушки, ровным счетом нечем заняться.

План Фена состоял в том, чтобы каждый из них прошел вниз по одной стороне Джордж-стрит, заходя в каждый магазин по пути в поисках красивых голубоглазых девушек, а обнаружив таковых, расспрашивал бы их о любимых скачках, насколько позволят обстоятельства; эту процедуру надлежало повторять от лавки к лавке всего торгового центра. Стоя на запруженном толпой тротуаре и слушая, как часы отбивают пятнадцать минут пополудни, Кадоган довольно мрачно согласился с этим предложением; по всей вероятности, подумал он, его самого наверняка арестуют прежде, чем он успеет особенно далеко продвинуться.

– Райд – единственная молодая леди в этих пяти лимериках, – заметил Фен, окинув длинную Джордж-стрит несколько унылым взглядом, – так что это, должно быть, та самая девица, о которой рассказывал Шарман. Встретимся в конце улицы и сравним наши записи.

Они пустились в путь. Первым магазинчиком на пути Кадогана оказалась табачная лавка, в которой хозяйничала полная крашеная блондинка неопределенного возраста. Кадогану пришло на ум, что трудности этого предприятия состоят в том, что: а) они точно не знают, каковы стандарты женской привлекательности у мистера Шармана, и б) довольно трудно определить цвет глаз человека, не разглядывая его с близкого расстояния. Притворясь близоруким, он придвинулся к лицу крашеной блондинки. Она поспешно отклонилась с глуповатой улыбкой. «Глаза у нее, – решил он, – кажется, то ли голубые, то ли зеленые».

– Чем могу быть полезна, сэр? – спросила она.

– У вас есть маленькая пятнистая собачка?

К его удивлению и досаде, она пронзительно закричала:

– Мистер Ригз! Мистер Ригз!

Из глубины магазина появился взволнованный прыщавый молодой человек с набриолиненными волосами в мятом костюме.

– Что случилось, мисс Блаунт? – спросил он. – В чем дело?

Мисс Блаунт, указывая дрожащим пальцем на Кадогана, еле-еле выговорила:

– Он спросил, есть ли у меня маленькая пятнистая собачка.

– В самом деле, сэр…

– Ну, да. А что в этом такого?

– Ну, сэр, вам не кажется… Что это чуть-чуть… Ну как бы вам это сказать, немного… Мм…

– Если только со времен моей юности бранный лексикон не пополнился новыми словами, то нет, – сказал он и удалился.

И в магазинах, которые Кадоган посетил впоследствии, толку не вышло. Либо там не было прелестных девушек с голубыми глазами, либо, если они и были, у них не было маленьких пятнистых песиков. Его встречали то с гневом, то с изумлением, то озадаченно, то с холодной вежливостью. Время от времени он видел сквозь поток транспорта, как на другой стороне улицы откуда-то выныривает Фен, который жестами давал ему понять, что ничего не получается, и снова исчезал. Кадоган начал терять боевой дух и стал покупать в магазинах разные вещицы: тюбик зубной пасты, шнурки для ботинок, ошейник для собаки. Когда он наконец встретил Фена у светофора на перекрестке Джордж-стрит и Корнмаркет, то был похож на рождественскую елку, увешанную игрушками.

– Бог ты мой, зачем тебе сдалось все это барахло? – спросил Фен и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ну, скажу тебе, это работенка! На моей стороне улицы – ничего. Одна женщина, кажется, решила, что я делаю ей предложение руки и сердца.

Кадоган с несчастным видом переложил из одной руки в другую самое крупное из своих приобретений, плетеную корзину, и что-то проворчал себе под нос. По правде говоря, его не оставляла уверенность, что за ними следят. Двое мужчин крепкого сложения в темных костюмах следовали за ними всю дорогу, а сейчас стояли неподалеку, на противоположном углу, делая вид, что один никак не может помочь другому зажечь сигарету. Невозможно было представить, что это полицейские, а это означало, что они, по-видимому, были каким-то образом причастны к смерти Эмилии Тарди. Но в тот момент, когда Кадоган уже был готов указать на них Фену, тот внезапно схватил его за руку.

– Смотри! – воскликнул Фен. Кадоган посмотрел: какая-то девушка как раз появилась из переулка, отходившего от одного из магазинов на Корнмаркет. Ей было около двадцати трех лет, высокая, прекрасно сложенная, гибкая, с некрашеными золотистыми волосами, с ясными голубыми глазами, высокими скулами и твердо очерченным подбородком. На алых губах вдруг заиграла озорная улыбка, когда она окликнула кого-то позади в переулке. На ней была рубашка с галстуком, темно-коричневые пиджак с юбкой, грубые ботинки. Она двигалась с грацией человека, наделенного безупречным здоровьем, как будто слегка пританцовывая.

А позади нее трусил пес-далматин.

– Не очень-то маленький песик, – сказал Фен, когда она подошла ближе.

– Ну, он мог и подрасти, – заметил Кадоган. Облегчение, которое он испытал оттого, что больше не нужно заходить ни в какие магазины, заставило его неблагоразумно повысить голос. – Вот это-то, наверное, и есть та самая девушка.

Она услышала его голос, увидела их и остановилась. Улыбка померкла. В глазах мелькнуло нечто, похожее на страх. Резко развернувшись, она перебежала через дорогу и быстро, почти бегом, пошла от них по Броуд-стрит, оглядываясь через плечо.

Как только прошло первое оцепенение, Фен схватил Кадогана за рукав и потащил его за ней через дорогу, не обращая внимания на меняющиеся сигналы светофора и угрожающее рычание машин. Они перебежали на противоположный тротуар с такой же скоростью, как Орест, преследуемый фуриями, должно быть, несся в рощу Ифигении в Тавриде. Краем глаза Кадоган видел, что двое мужчин в темных костюмах шли за ними. На какое-то мгновение девушка скрылась из виду за витринами большого магазина фарфора, но вскоре они опять увидели, как она проталкивается сквозь неспешно идущую по тротуару толпу. Не сговариваясь, они бросились бежать за ней.

Броуд-стрит[266] оправдывает название «широкой». Вдобавок она короткая и прямая. В центре улицы расположена стоянка такси, а в конце открывается вид на Хертфорд-колледж, там же расположены книжный магазин мистера Блэквелла, Шелдоновский театр[267], украшенный с фасада головами римских императоров, суровыми и предостерегающими, как тотемы какого-то примитивного племени, и Бодлианская библиотека. Полуденное солнце, ласковое и теплое, зажгло голубые и золотые искры на пепельно-сером камне стен. Студентки неустанно крутили педали велосипедов, спеша завершить свои утренние дела. А Фен и Кадоган все бежали, и Кадоган пронзительно кричал на бегу:

– Привет!

Девушка тоже побежала, как только они стали догонять ее, собака быстро трусила рядом. Но Фен и Кадоган были сильными энергичными мужчинами, и они неминуемо настигли бы ее через минуту-другую, если бы внезапно им не преградила путь солидная фигура в униформе полиции Оксфорда.

– Ну? – произнесла фигура, как и положено в таких случаях. – Что все это значит?

Кадоган впал в панику, но через секунду осознал, что констебль не узнал его и просто не одобряет эту погоню сатиров за нимфой.

– Эта девушка! – кипятился Фен, указывая пальцем вслед. – Эта девушка!

Констебль почесал нос.

– Ну хорошо, – сказал он. – Мы в полиции все за любовь, но только честно, вы понимаете. Кто-то один из вас в свое время. И без погони всем стадом. Лучше бы вам пойти перекусить за ланчем, – добавил он добродушно. Он явно предполагал, что его слова послужат неким антиафродизиаком и усмирят пыл преследователей.

– Фу-ты! – с отвращением воскликнул Фен. – Пойдем, Ричард. Нечего теперь и пытаться ее догнать.

Под благожелательным взглядом представителя закона он, увлекая за собой Кадогана, направился через дорогу к Баллиоль-колледжу, друзья вошли в его готические ворота с очевидным чувством собственного достоинства. Но, очутившись внутри, они промчались по его территории в примыкающие к нему владения Тринити-колледжа. Быстрая оценка обстановки сквозь решетки кованых ворот показала, что успокоенный их притворной покорностью констебль неторопливо удаляется в сторону Корнмаркета, а девушка стоит в нерешительности перед Шелдоновским театром. Разведка также показала, что возле витрины портного на противоположной стороне ошиваются два типа в темных костюмах. Кадоган указал на них Фену и поделился своими подозрениями.

– Гм, – произнес задумчиво Фен. – Я бы предпочел оторваться от них. Но, с другой стороны, мы рискуем потерять девушку. Лучше пойти за ней как можно быстрее и понадеяться на удачу. Те, кто ударил тебя сегодня ночью по голове, кем бы они ни были, не хотят упускать тебя из виду, но, кажется, им не особенно хочется предпринимать что-то еще. – Он был явно в приподнятом настроении от всего этого дела. – Ну хорошо! Вперед!

Как только они снова оказались на Броуд-стрит, девушка, увидев их, после минутного колебания скрылась в дверях Шелдоновского театра, оставив собаку снаружи. Собака терпеливо уселась ждать. Фен и Кадоган ускорили шаги. Два типа в темных костюмах, чье знание топографии Оксфорда явно хромало, не заметили, как друзья вышли на улицу, и пустились вслед за ними, только когда они уже были совсем у входа в Шелдоновский театр.

Здание, построенное по проекту сэра Кристофера Рена[268], состоит (кроме нескольких таинственных, напоминающих лабиринт коридоров по всему периметру) из высокого круглого зала с галереями-ложами, органа и крашеной крыши. Здесь дают концерты; здесь университет проводит награждение учеными степенями; здесь проходят официальные собрания; здесь репетируют большие хоры и оркестры. Подобная репетиция – Генделевского общества – происходила и сейчас под управлением страстного и необычайно худого, энергичного дирижера, доктора Артемуса Рейнза. Когда Фен и Кадоган взобрались по каменным ступеням и перешли через мощеный двор к дверям зала, до их ушей долетел взрыв музыки Брамса, вдохновленной фаталистической поэзией Гельдерлина в переводе преподобного Дж. Троутбека: «Слепыми, – пел хор, – слепыми нам суждено скончаться неизбежно». Оркестр сопровождал пение хора стремительными арпеджио и резкими, энергичными аккордами духовых инструментов.

Фен и Кадоган заглянули внутрь. Оркестр располагался внизу зала. Вокруг него ярусами выстроилось около трехсот или более того хористов с текстами в руках, они напряженно переводили взгляд от напечатанных нот к неистово жестикулирующему доктору Рейнзу; рты их слаженно открывались и закрывались: «Не можно медлить человекам – покоя им нигде найти не суждено». Среди мрачно гудевших, как корабли в тумане Ла-Манша, альтов, что свойственно альтам по всему миру, Кадоган заметил ту самую девушку. Он толкнул локтем Фена, указав на нее. Фен кивнул, и они вошли в зал.

Вернее сказать, попытались войти, ибо, к несчастью, в этот критический момент путь им преградила некрасивая, но решительная студентка в очках, немного косоглазая.

– Пожалуйста, ваши членские удостоверения! – прошипела она театральным шепотом.

– Мы просто заглянули послушать, – ответил нетерпеливо Фен.

– Шшш! – приложила девица палец к губам. Музыка взревела еще оглушительнее. – Никому нельзя входить в зал, профессор Фен, кроме хора и оркестра.

– О! О! А ему? – спросил Фен, показывая на Кадогана. – Ведь это доктор Пауль Хиндемит, знаменитый немецкий композитор.

– Рад знакомству, – прошептал Кадоган с иностранным акцентом. – Sehr vergnugt. Wie geht’s Ihnen?[269]

– Не до того сейчас, – перебил Фен. – Я уверен, доктор Рейнз будет страшно счастлив нас видеть, – с этими словами они, не дожидаясь дальнейших возражений, протиснулись внутрь.

Девушка с голубыми глазами и золотыми волосами стояла в самой середине, стиснутая другими альтами, и подойти к ней можно было только через басы, стоявшие неподалеку, за оркестром. Поэтому они прокладывали себе путь между оркестрантами под негодующим взглядом доктора Артемуса Рейнза. Второй рожок, рыжеватый низенький человек, от возмущения взял фальшивую ноту. Брамс гремел и гремел у них в ушах. «Вслепую, – ревел хор, – вслепую бредем мы от одной годины черной к другой». Они опрокинули пюпитр барабанщика, который от усердия при подсчете тактов совсем взмок, и он не смог вовремя вступить в своей последней партии.

Когда наконец Кадоган и Фен добрались до желанной гавани, где стояли басы, новые трудности не заставили себя ждать. Шелдоновский театр не особенно-то просторное помещение, и певцы огромного хора были вынуждены тесниться в условиях, воскрешающих в памяти Калькуттскую черную яму[270]. Когда Фен с Кадоганом, толкаясь, потея и создавая всяческий переполох тут и там на своем пути, внедрились в ряды басов на определенное расстояние (Кадоган ронял по дороге то плетеную корзинку, то шнурки от ботинок, то собачий ошейник), они в буквальном смысле слова не смогли продвинуться дальше, были как в загоне, и даже узкий проход, по которому они прошли, был теперь закрыт и закупорен. Все глаза были устремлены на них. Мало того, старик, который пел в хоре Генделевского общества в течение уже пятидесяти лет, швырнул в них нотами Брамса. Это было напрасно, потому что Фен, не видя возможности двигаться и смирившись с необходимостью стоять на месте, откуда он мог следить за девушкой, решил использовать удобный случай и присоединиться к хору, но голос Фена, хоть и пронзительный, не был ни музыкальным, ни точным.

– Мы не СТО-О-О-О-ИМ, – внезапно вступил он, – но СКИ-И-И-И-ТАЕМСЯ! – Несколько басов впереди сразу обернулись, как будто их ударили в спину. – Мы, обреченные на страдания, – продолжал Фен, не обращая на них внимания, – обрЕ-Е-Е-Е-ченные на страдания смертные!

Это переполнило чашу терпения доктора Артемуса Рейнза. Он постучал дирижерской палочкой по кафедре, хор и оркестр замерли в молчании. Послышался всеобщий шепот, и все взгляды с любопытством устремились к друзьям.

– Профессор Фен, – произнес доктор Рейнз с едва сдерживаемой яростью. Наступила гробовая тишина. – Вы, насколько мне известно, не относитесь к числу членов этого хора. А посему не будете ли вы так добры удалиться?

Однако Фена было нелегко смутить даже в присутствии четырехсот смутно враждебных музыкантов.

– Я полагаю, что вы проявляете крайне нетерпимое отношение ко мне, Рейнз, – прокричал он через ряды изумленно вытаращивших глаза хористов. – Крайне нетерпимое и неучтивое. Только потому, что я допустил маленькую ошибку, пропев крайне трудный отрывок.

Доктор Рейнз наклонился вперед, согнувшись всем своим паукообразным телом над кафедрой.

– Профессор Фен… – начал он вкрадчивым, нежным голосом.

Но ему не позволили окончить фразу. Девушка с голубыми глазами, пользуясь удобным моментом, протиснулась сквозь ряды альтов и теперь быстрой походкой направлялась к дверям. Сбитый с толку этой внезапной помехой, доктор Рейнз быстро обернулся и сердито посмотрел на нее. Фен и Кадоган опять пустились в погоню, проворно прокладывая себе путь, продираясь сквозь группу басов и оркестр без всяких церемоний и задержек. Но этот процесс все-таки задержал их, и девушка выбралась из зала всего на полминуты раньше, чем они добежали до открытой двери. Доктор Рейнз смотрел им вслед с сардоническим любопытством.

– Теперь, когда факультет английского языка покинул нас, – услышал Кадоган его голос, – мы вернемся к такту номер пятьдесят.

Репетиция возобновилась. Было около часа дня, когда они поспешно вышли опять на залитую солнцем улицу. Броуд-стрит была почти безлюдна. Какое-то мгновение Кадоган не видел девушку; затем он заметил далматина, бегущего вверх по улице тем путем, каким они пришли сюда, и ее в нескольких шагах впереди собаки. На противоположном тротуаре двое мужчин в темных костюмах изучали содержание витрины книжного магазина мистера Блэквелла.

– Сцилла и Харибда все еще преследуют нас, – заметил Фен с каким-то удовольствием. – Но у нас сейчас нет времени на них. У этой девушки должны быть довольно веские причины спасаться бегством от двух совершенно незнакомых людей на многолюдной улице. Конечно, если бы ты не заорал: «Вот она!»

– Может быть, она узнала меня, – сказал Кадоган, – возможно, это она стукнула меня по голове.

– Мы должны припереть к стенке эту девчонку!

– Что?

– Не обращай внимания.

Итак, преследование началось снова, хотя на этот раз с большими предосторожностями. Фен и Кадоган следовали за девушкой, а Сцилла и Харибда следовали за Феном и Кадоганом. Они свернули направо на улицу Сент-Джайлс с ее рядами деревьев по обочинам, миновали автостоянку и въезд на Бомонт-стрит, миновали ворота колледжа Сент-Джонс.

А затем, к величайшему удивлению Кадогана, девушка свернула в Сент-Кристоферс.

* * *

В колледже Сент-Кристоферс издавна существует неудобная традиция: ланч начинается в 1.30, а утренняя служба предшествует ему по будням в час дня. Соответственно, служба как раз началась, когда появились Фен и Кадоган. Привратник Парсонс, сообщив им, что полиция приходила опять и удалилась, сказал, что девушка совсем недавно вошла в часовню, и в подтверждение своих слов указал на далматина, сидящего снаружи. Фен и Кадоган последовали за ней в часовню.

Эта часть колледжа была хорошо отреставрирована в конце прошлого века. Жукам-точильщикам не было здесь места, но в то же время она не выглядела кричаще новой. Витраж славный, хоть и непримечательный, позолоченные трубки органа расположены в простой и приятной геометрической симметрии, новые церковные скамьи, как это принято в большинстве часовен колледжей, поставлены одна напротив другой, как сиденья в железнодорожном купе, и не отличаются ни излишней декоративностью, ни скучной скромностью отделки. Единственная особенность часовни состоит в том, что в ней есть отдельное огороженное пространство для женщин, прозванное здесь «Кухней ведьм» и имеющее отдельный вход.

Именно в это утро президент колледжа, сейчас спрятавшийся, словно в кокон, в свои личные молельные покои в часовне[271], пребывал в плохом расположении духа. Во-первых, эксцентричные маневры Фена на «Лили Кристин III» потрясли его сильнее, чем он хотел бы в этом признаться; во-вторых, в «Санди таймс» отказались напечатать его стихотворение; и в-третьих, еще в мальчишеские годы он привык получать ланч в час дня и никак не мог после своего назначения привыкнуть к задержке этой трапезы до половины второго. Когда в час дня началась служба, его желудок ныл от голода, а ко времени чтения второго отрывка из Священного Писания гастрономические мучения президента достигли апогея, и на все оставшееся время он погрузился в тоскливое болезненное состояние, пагубное для любого праведного порыва. Неудивительно, что он нахмурился, когда девушка с голубыми глазами и золотыми волосами вошла в «Кухню ведьм»; он нахмурился еще сильнее через несколько мгновений, когда появились Фен и Кадоган, громко перешептываясь, а когда через короткое время вслед за ними вошли двое мужчин в темно-синих костюмах, чьи познания в англиканской литургии были крайне поверхностны, он уже не скрывал возмущенного взгляда.

Для того чтобы подобраться как можно ближе к девушке, Фен и Кадоган направились к общественной скамье возле хора. Сцилла и Харибда устроились поблизости. Служба шла своим чередом с непринужденным изяществом, и пока она не завершилась, никто не двинулся с места. Фен, не любивший пение членов прихода, развлекался тем, что сверлил взглядом всякого, кто открывал рот. Кадоган, отказавшись от воспоминаний о мучительных событиях, в которые он был вовлечен, присоединился к президенту в смутных мечтаниях о ланче (по неудачному совпадению, первый отрывок из Священного Писания в основном касался яств, которые разрешалось употреблять в древности приверженцам иудаизма). Девушка скромно молилась. Сцилла и Харибда падали на колени и поднимались с явной неловкостью. Казалось, что только во время чтения «Отче наш» они могли взять верный тон, но, к несчастью, не знали, что в одном месте службы эта молитва читается не полностью, и поэтому произнесли: «Ибо Твое есть Царство…», в то время как все прихожане уже возглашали: «Аминь!»

Но только в конце службы обнаружились настоящие проблемы, связанные с их местоположением. Строгие правила соблюдения старшинства предписаны при исходе из часовни, и за тем, чтобы они неукоснительно соблюдались, следят дежурные, избираемые из числа студентов. Женщины, и так изолированные, как в восточном серале, выходят через отдельную дверь. Хор во главе с капелланом следует в ризницу в восточной части часовни, пока все еще стоят. И основная часть прихожан выходит через западные двери по порядку, начиная с президента и преподавателей. Дело в дальнейшем замедляется привычкой вставать на колени. Тот, кто не уверен, в каком порядке совершаются все эти действия, должен почесть за лучшее вжаться в скамью, изображая, что добровольно слушает орган, пока все не уйдут.

Трудность в данном случае состояла в том, что, если девушка с голубыми глазами могла уйти немедленно и беспрепятственно, ни Сцилла и Харибда, бывшие далеко от двери, ни Фен и Кадоган, стоявшие еще дальше, и не рассчитывали выбраться наружу за три минуты; тем более что Фен не сидел вместе с другими преподавателями во время службы, не мог протиснуться через толпу и присоединиться к ним. Девушка это явно понимала. Вышла бы она во время службы, они изобразили бы приступ дурноты и последовали за ней тотчас же. Но теперь, когда служба закончилась, разве что внезапно приключившийся апоплексический удар мог бы помочь друзьям выбраться из здания в обход заведенного порядка.

Девушка ушла немедленно после того, как произнесли благословения, как раз в тот момент, когда органист начинал так называемую «дорическую» токкату[272], и как раз в тот момент, когда до Фена и Кадогана стало доходить, какое препятствие их ожидает. Трех минут ей с лихвой хватило бы, чтобы затеряться в запутанных закоулках колледжа и прилегающей территории, и было ясно как день, что преследователи могут ее больше никогда не увидеть. Дежурные, очень угрюмые и мускулистые, предотвращали любое проявление беспорядка. Оставалось только одно. Фен шепотом объяснил, как именно следует поступить, и так они и сделали: пристроились в конец процессии хористов и с капелланом, одетым в пурпур, замыкавшим их ряды, выбрались наружу. Уголком глаза Кадоган видел, как Сцилла и Харибда, вставая со своих мест, были задержаны одним из дежурных. Второй, застигнутый врасплох столь необычным способом выхода из часовни, не шелохнулся до тех пор, пока не стало слишком поздно. Сосредоточив взгляд на тощей шее и спине облаченного в стихарь баса северного клироса впереди него, Кадоган следовал своим путем, вписавшись в торжественное и размеренное шарканье очереди по направлению к ризнице.

Очутившись внутри ризницы, они оба тотчас же торопливо раздвинули толпу хихикающих мальчиков из хора и выскочили из дверей, ведущих в северный дворик. Капеллан бросил на них суровый взгляд.

– Тихо! – прикрикнул он на мальчишек и прочел заключительную молитву. В конце ее внезапная мысль осенила его: – И да ниспошлет господь профессорам этого древнего и благородного университета должное чувство достоинства Дома Твоего вкупе с чувством их собственного достоинства. Аминь.

Во дворе девушки не было. Парсонс не видел ее так же, как и слонявшиеся без дела студенты, которых расспросил Фен. Улица Сент-Джайлс была пуста во всех направлениях.

– У юристов, – заметил Кадоган, – есть, кажется, такой термин – «вещественный свидетель». Тогда эта девушка, пожалуй, может быть…

Фен перебил его. На его худом красноватом лице застыло выражение растерянности, а его волосы топорщились сильнее обычного.

– Она должна быть где-то в колледже, но в то же время я не представляю, как мы сможем обыскать все комнаты в этом месте… Давай пройдем насквозь по направлению к южному дворику.

Это был неудачный выбор. Южный дворик, с его фонтаном в стиле рококо в центре и колоннадой в стиле эпохи Иакова Ι[273], был пуст, если не считать молодого бездельника, обладателя болтающегося красного галстука и зеленых вельветовых брюк. Из его смущенного заикания они не извлекли никакой информации.

– Что ж, мы, кажется, ее упустили, – сказал Кадоган. – Как насчет ланча? – Он не любил пропускать время еды.

– …Впрочем, можно и в других местах посмотреть, вполне очевидных, – отозвался Фен, игнорируя это требование «котлов мясных»[274]. – То есть в часовне. Пойдем обратно!

– Хоть какой-то ланч был бы очень кстати…

– К черту ланч! Она не могла уйти далеко. Пошли, и хватит скулить, как голодное животное. Это отвратительно.

И они вернулись в часовню. Там не было ни души, как и в ризнице. Из ризницы совершенно темный переход ведет в помещение с каменным полом, где расположены комнаты нескольких преподавателей. Здесь есть выключатель, но никто и никогда не может найти его, и никто и никогда не воспользовался им. Было довольно неосторожно со стороны Фена и Кадогана войти в эту тесную черную расселину. Слишком поздно вспомнил Кадоган о существовании Сциллы и Харибды, лишь тогда, когда почувствовал, как чья-то рука, словно стальными тисками, зажала его талию из-за спины и он услышал сдавленный крик Фена. Эти полузабытые, незначительные персоны в пьесе о погоне, по поводу которых они отпускали насмешливые комментарии, вдруг вышли на передний план из тумана, превратившись в опасную реальность. Кто-то сильно и умело сжал большим и указательным пальцами обе ветви сонной артерии Кадогана чуть пониже ушей. Он пытался крикнуть и не смог. В те несколько мгновений прежде, чем потерять сознание, он слышал слабые, до смешного слабые звуки потасовки рядом с собой. Силясь избавиться от свирепой хватки, он вертел головой из стороны в сторону до тех пор, пока не потемнело в глазах.

Глава 6

Случай с достойным возничим

– «Фен не остается в стороне», – сказал Фен. – «Возвращение Фена». «Дон бросает вызов смерти». «Повесть о Джервейсе Фене».

Кадоган со стоном открыл глаза. Его удивило, что это ничуть не изменило зрелище, представшее перед ним, разве что узор из зеленых и фиолетовых звезд исчез и на его месте возникли оранжевые мячи для гольфа. Фон оставался таким же черным, как прежде. Он закрыл глаза, и шары для гольфа ушли, зато опять появились звезды; он снова застонал, но на этот раз гораздо более осознанно. Рядом с ним что-то бубнил Фен. Кадоган начал болезненно ощущать свое тело. Он пробовал шевелить конечностями, но мало преуспел в этом, так как его ноги и руки были связаны. Потом он потряс головой и внезапно почувствовал себя гораздо лучше. Более того, нанесенный ему удар не сделал его слепым, как ему сначала показалось: слева над собой он увидел тонкий белый луч света.

– «Убийство – наваждение университета», – продолжил Фен. – «Кровь на университетской шапочке. Фен наносит ответный удар».

– Что ты говоришь? – спросил Кадоган слабым, довольно хриплым голосом.

– Мой дорогой старина, ты в порядке? Я придумываю заголовки для Криспина.

– Где мы?

– Я полагаю, мы в чулане в конце прохода, в котором они напали на нас. Это я, идиот этакий, был недостаточно осторожен. Ты связан?

– Да.

– Я тоже. Но они торопились, поэтому развязаться должно быть нетрудно.

– Прекрасно. Давай, Гудини![275]

– Хорошо, – ответил задетый Фен. – Тогда сам придумай способ вытащить нас отсюда.

– Подними шум. Кричи.

– Уж как только я не шумел. Беда в том, что здесь редко кто-нибудь бывает, особенно во время ланча. Комнаты Уилкса и Бэрроуза снаружи, но Уилкс глухой, а Бэрроуз вечно ошивается без дела в Лондоне. Мы просто должны ждать, пока кто-нибудь придет. Эта часть колледжа слишком изолирована, чтобы отсюда донесся хоть какой-то шум.

– И все же, я думаю, надо попытаться.

– Какой ты надоедливый… Хорошо, что мы должны делать?

– Нам полагается кричать: «Помогите!» Разве не так? И колотить ногами в дверь.

– Очень хорошо, но только поосторожней там, не попади по мне.

Но сколько они ни кричали и ни стучали – все безрезультатно.

– Пожалуй, не стоило так надрываться, – наконец вымолвил Кадоган. – Как ты думаешь, который сейчас час?

– Всего лишь без десяти или без пяти два. Я ни разу не потерял сознание полностью и все время смутно понимал происходящее. Я вполне пришел в себя почти сразу же, как они бросили нас сюда.

– Что-то колет меня пониже спины…

– Знаешь, что интересно, – тут голос Фена, доносившийся из темноты, приобрел слегка педагогические нотки, – кажется, все говорит о том, что, если бы мы поймали эту девушку, она могла бы рассказать нам нечто важное. Задачей Сциллы и Харибды явно было не дать нам это услышать. При этом у меня неприятное чувство, что именно в данный момент они как раз пытаются заставить ее замолчать… – голос его зазвучал тише.

Спустя некоторое время он продолжил:

– Россетер или тот тип, который стукнул тебя по голове, могли напустить их на нас. Ставлю на последнего.

– Шарман?

– Нет, он ни разу не уходил из бара после того, как мы увидели его там. Если он узнал тебя (и подготовился заранее), он бы не говорил так раскованно. Шарман исключается.

Наступило долгое и мрачное молчание. Оба были в таких неудобных позах, что мало-помалу начали ощущать покалывание во всем теле. Во рту у Кадогана пересохло, голова болела, и ему хотелось курить.

– Давай играть в «Нечитабельные книги», – предложил он.

– Давай! «Улисс».

– Годится. «Рабле».

– Годится. «Тристрам Шенди».

– Годится. «Золотая чаша».

– Годится. «Расселас».

– Нет, мне он нравится.

– О боже! Ну тогда «Кларисса».

– Годится. «Титус».

– Помолчи минуту. Мне кажется, я слышу, как кто-то идет сюда.

* * *

И действительно, снаружи послышались шаги, приближающиеся по каменному полу, слабые и неуверенные шаги.

– Ну, а теперь вместе, – отрывисто скомандовал Фен. – Раз… Два… Три…

Они издали оглушительный, ужасающий крик.

– «Словно ветер, – по привычке процитировал Фен, – что всю ночь пронзительно свищет на пустоши, где нет ни души»[276].

… Шаги нерешительно замерли, приблизились, ключ в замке повернулся, дверь чулана открылась, и поток дневного света заставил их заморгать. Маленький, глухой и очень старый дон в мантии заглянул внутрь.

– Крыса! – пропищал он пронзительным голосом. – Крыса за ковром![277] – Он сделал ряд выпадов в их сторону, как будто хотел проткнуть их шпагой, чем взбесил Фена.

– Уилкс! – воскликнул Фен. – Ради всего святого, выпусти нас отсюда!

– А что это вы тут делаете, а? – спросил Уилкс.

– Развяжи нас, глупый ты старик! – раздраженно заорал на него Фен.

– Наверное, какие-то детские розыгрыши, – продолжал Уилкс бесстрастно. – Ну, хорошо. Полагаю, кто-то должен спасти вас от последствий ваших глупостей.

Дрожащими, но твердыми пальцами он энергично взялся за узел из носового платка, которым были связаны запястья Фена.

– А все эта игра в детектива. Те, кто играет с огнем, должны знать, что и сами обожгутся, хе-хе-хе…

– Полно занудствовать, – проворчал Фен. Он развязал толстую веревку вокруг щиколоток и неуклюже выбрался из чулана. – Который час, Уилкс?

– Полчаса после поцелуя, – ответил Уилкс, – и время опять целовать[278].

Он развязал запястья Кадогана. Часы колледжа прозвенели и пробили два. Кадоган высвободился и встал, нетвердо держась на ногах.

– Теперь слушай, Уилкс, – сказал Фен очень серьезно, – потому что это важно.

– Ни слова не могу разобрать.

– Я сказал: «Это серьезно».

– Что серьезно?

– Я еще пока не сказал тебе.

– Знаю, что не сказал, потому и спрашиваю, хе-хе, – ответил Уилкс, с радостным видом потирая руки и выделывая антраша на мощенном камнем полу. Фен злобно взглянул на него. – Но ты не думай, что я не знаю. Речь идет о той девушке, за которой вы гнались. Я видел.

– Да, да. Ты видел ее?

– Казанова Фен.

– О моя шкурка и мои усики!

– Я видел ее, – сказал Уилкс, – когда входил сюда.

– Ну и? – не мог сдержать своего нетерпения Фен.

– Ее утащили привидения.

– Нет, правда, Уилкс. Это страшно важно…

– Хе, – хмыкнул Уилкс. – Ха! Важно, а? Не верю ни одному слову. Ну ладно, она была во дворе, когда я проходил мимо, разговаривала с парой головорезов. Похоже, они торопились увести ее…

Он не договорил, потому что Фена и Кадогана уже след простыл. Когда они, тяжело топая, бежали по мощенным камнем коридорам, сквозь готические арки, чтобы оказаться в переднем дворике под обветшавшим бюстом основателя, Кадоган, который пыхтел и стонал от неимоверных усилий, позавидовал неожиданно обнаружившимся спортивным способностям Фена. Студенты разбредались по своим комнатам после ланча в трапезной, но никого постороннего среди них не было. В едином порыве они очутились у ворот и увидели на противоположной стороне Сент-Джайлс девушку, далматина и двоих мужчин, которые как раз садились в седан марки «Хамбер». Они выбежали на мостовую, крича и махая им руками, но это только ускорило события. Двери быстро закрылись, мотор завелся, и большая машина двинулась прочь, вверх по Банбери-роуд.

– «Лили Кристин»! – воскликнул Фен, как будто вызывал джинна. – Где моя «Лили Кристин»? – повторил он еще настойчивее, не обнаружив никаких следов машины.

– Ты оставил ее у «Булавы и Скипетра», – напомнил ему Кадоган.

– О мои лапки! – вскричал Фен в отчаянии. Он осмотрел улицу от начала и до конца. Если бы там была припаркована какая-нибудь машина, он угнал бы ее, но машины не было. Единственное транспортное средство, едущее по направлению Банбери, был огромный восьмиколесный грузовик. И тем не менее Фен проголосовал, и, что удивительно, грузовик остановился.

– Здорово, – приветствовал водитель Кадогана. Ты – тот самый чокнутый парень, которого я подбросил прошлой ночью. «Телеграфные столбы»! – засмеялся он добродушно при этом воспоминании.

– Хэлло! – ответил Кадоган. – Мы хотим догнать черный «Хамбер». Смотрите, его еще видно.

Водитель посмотрел.

– Черт подери, – сказал он. – Как ты думаешь, что такое моя колымага? Бешеный торнадо? Не то чтобы, – добавил он скромно, – из нее нельзя было выжать сносного аллюра, если, конечно, не боишься поломать себе при этом пару костей.

Кадоган в отчаянии посмотрел на дорогу, но никакого другого транспорта не было в поле зрения. Он увидел, что Фен занят перепалкой со старым Уилксом, который только что подбежал к нему.

– Нет, нет, Уилкс, – возражал он, – ты будешь только ужасно мешать. Возвращайся в свои комнаты! – Он замахал руками, прогоняя Уилкса.

– Ради бога, поехали! – нетерпеливо позвал Кадоган. – Иначе мы с таким же успехом можем никуда не ехать.

Отчаянно переругиваясь, они все трое вскарабкались в кабину, и грузовик тронулся с места.

Машина в самом деле могла задать жару. Более всего это напоминало виброэлектромассаж с двумя каменными жерновами вместо массажера.

– Бак пустой, – пояснил водитель, когда стрелка спидометра качнулась на сорока. Они переехали через рытвину, и, подскочив на сиденье, водитель чертыхнулся. – Эту проклятую машину уже не видно. Нам ее никогда не догнать.

Фен, казалось, был готов согласиться с этим. Из-за тесноты в кабине грузовика он был вынужден держать Уилкса у себя на коленях, и ни у кого не оставляли сомнений чувства, которые он испытывал по этому поводу. Улучшению его настроения не способствовало то, что Уилкса очевидным образом забавляла эта ситуация. Кадоган опять стал мечтать о ланче. Водитель был довольно безмятежен, очевидно, считая такое вторжение в кабину частью обычной ежедневной работы. Они представляли собой странное зрелище.

– Не могу понять, зачем тебе понадобилось ехать с нами, Уилкс, – горько проворчал Фен, – ты только путаешься под ногами.

– Брр! – фыркнул Уилкс презрительно. – В чем тут дело? Ну-ка рассказывай! Ох! – Тут он ударился головой о потолок кабины. – Черт подери, черт подери, черт подери, черт все это разнеси!

За окном мелькали дома Банбери-роуд. Они выезжали уже на более открытое пространство, и грузовик выжимал пятьдесят миль, несмотря на ограничение скорости. И все-таки, как напомнил им Фен, обыкновенно это правило скорее нарушали, чем соблюдали.

– Какова вероятность, что та машина свернула где-то здесь? – добавил он.

– Сто против одного, сдается мне, – откликнулся Кадоган. – Но в любом случае это была приятная поездка.

– Что? – переспросил Уилкс.

– Я сказал: «Это приятная поездка!»

– Рад, что вы так считаете, – проворчал Уилкс. – Если бы колени этого субъекта кололи вас, вы вряд ли бы сохраняли такой самодовольный вид.

Они приблизились к перекрестку, на котором стоял работник Автомобильной ассоциации[279], и водитель сбавил скорость.

– Эй, приятель! – окликнул он представителя ассоциации. – Ты случайно не видел, проезжал здесь черный «Хамбер»?

– Смотри, попадешься копам, – сказал в ответ тот. – Копы поймают тебя, если будешь гнать на такой скорости. Разобьешь грузовик.

– Ничего, братишка, – ответил водитель. – Как насчет того «Хамбера»? Ты видел его?

– Пару минут назад, – неохотно снизошел до ответа человек из Автомобильной ассоциации. – Мчался как сумасшедший. Свернул налево.

Водитель крутанул руль на полный оборот, грузовик взревел и помчался в указанную сторону. Вскоре они оказались вдали от всякого жилья, навстречу попадались только то какой-нибудь домишко, то ферма, стоящие на отшибе. По обе стороны дороги раскинулись поля, а вдали на севере горизонт замыкала низкая гряда холмов. Несколько раз машина переезжала по узким горбатым мостикам, перекинутым через извилистые ручьи, окаймленные ивами и ольхой. Изгороди то сплошь белели пышно цветущими клематисами, то чернели от спелой ежевики. Над головой сияло жаркое солнце бабьего лета, на фарфорово-голубом небе не было ни облачка.

– Индустриальная цивилизация, – неожиданно произнес водитель, – это проклятие нашего века. – Кадоган уставился на него с изумлением. – Мы потеряли связь с природой. Мы все увяли. – Тут он сурово взглянул на цветущее здоровьем лицо Фена. – Мы потеряли связь, – помедлил он угрожающе, – с телом.

– Я не потерял, – желчно заметил Фен, встряхивая Уилкса.

Кадогана посетило озарение.

– Все еще читаете Лоуренса? – спросил он.

– Ага, – ответил утвердительно водитель. – В яблочко!

Он пошарил вокруг себя и извлек замусоленное издание «Сыновей и любовников» на всеобщее обозрение, а затем положил его на место.

– Мы потеряли связь, – продолжал он, – с сексом – великой первозданной энергией; темным, загадочным источником жизни. Нет, – добавил он доверительно, – не то чтобы я всегда чувствовал именно это, прошу прощения, когда бывал в постели со своей старухой. Но это как раз потому, что индустриальная цивилизация держит меня в когтях.

– О, я бы так не сказал.

Водитель предостерегающе поднял руку.

– Да нет уж, держит! Я – бездушная машина, вот что я такое, больше ничего. – Тут он оборвал себя на полуслове. – Ну, что мы теперь будем делать?

Они приближались к развилке на дороге, первый поворот после того, как они повстречали работника Автомобильной ассоциации. Здесь, довольно далеко от дороги, налево от них стоял коттедж, но вблизи не было ни души, у кого бы они могли справиться о черном «Хамбере». Это была безнадежная ситуация.

– Давайте свернем налево, – предложил Кадоган. – В конце концов, ведь этот роман Криспина издает сам Голланц[280]. Интересно…

Но что именно интересно, им не суждено было узнать никогда. Потому что в тот самый момент они услышали выстрел, донесшийся из коттеджа, мимо которого проезжали.

– Остановитесь, водитель! – возбужденно воскликнул Кадоган. – Остановитесь во имя Лоуренса!

Водитель затормозил так резко, что их отбросило назад на сиденьях. Уилкс крепко обхватил обеими руками шею Фена.

– Ишь, вцепился, – проворчал Фен, – как морской старик…[281]

Но продолжить ему уже не удалось. Что-то протолкнулось сквозь густо заросшую изгородь перед их машиной и вылетело на поросшую травой обочину. Это был далматин, и на его боку расплывалось красное пятно. Он сделал несколько шагов по направлению к грузовику на дрожавших лапах, пролаял один раз и затем, заскулив, упал на бок и умер.

* * *

Салли Карстейрс ненавидела жизнь. Что довольно странно, ведь до сих пор жизнь неизменно обходилась с ней милостиво. Не в финансовом отношении, разумеется; с тех пор как умер отец, они с матерью обходились маленькими средствами, которых хватало только на то, чтобы сводить концы с концами. (Но как-то они сводили, и обустроили удобный дом, и жили дружно, за исключением обычных маленьких размолвок.) Конечно, ее жизнь не была цепью безудержных удовольствий или безмятежных дней, работу в магазине тканей Леннокса вряд ли можно было считать облагораживающим или творческим занятием. Но, несмотря на эти неприятные моменты, жизнь была просто обязана обходиться с Салли Карстейрс хорошо; она легко шагала по ней, и ее не пугали и не смущали незначительные опасения и тревоги, приводящие в отчаяние тех, кого называют hoi polloi[282]; ей на самом деле совершенно не была свойственна жеманность, она питала живой интерес к миру, другим людям и в избытке обладала той естественной живостью, о которой (хотя она не знала об этом) водитель грузовика как раз в этот момент читал лекцию двум донам и крупному английскому поэту. «Ты кобылка благородных кровей», – сказал ей однажды мужчина средних лет. «Черт подери, какая наглость», – возмутилась Салли, твердо отводя его руки от того направления, куда они стремились. Но в его высказывании была доля правды; Салли обладала такой сильной нервной энергией и производила впечатление такой первоклассной физической породистости, которая редко встречается во всех слоях общества, но чаще всего обнаруживается в тех, что эвфемистически называют низшими классами, а то, что она не претендовала на интеллектуальность, совершенно ничего не значило. Жизнь казалась ей хорошей и приятной вещью. До прошлой ночи.

Она окинула взглядом маленькую гостиную коттеджа. Уродливо и убого обставлена – полная противоположность маленькой гостиной в ее родном доме. Стулья, стол и шкафчики из дешевого дерева, выкрашены в тусклый, наводящий тоску коричневый цвет; покрышки и занавеси – тошнотворно зеленого оттенка и очень изношенные; картины на стенах свидетельствовали о безрадостной религиозности: святой Себастьян, пронзенный стрелами, несчастный Иона, выброшенный за борт, и (несколько неожиданно) пышнотелая Сусанна, резвящаяся на глазах у скучающих старцев. Салли энергично встряхнулась и, чувствуя, что ее трясет самый настоящий озноб, села, положив сумку на колени, и попыталась вернуть себе присутствие духа, глядя через грязное решетчатое окно на заброшенный сад. Она слышала, как в соседней комнате двое мужчин разговаривают приглушенными голосами. Если бы только она не была так беспомощна и одинока… Но она не посмела ничего сказать своей матери.

Она мысленно вернулась к событиям этого дня. Она не собиралась идти на ту репетицию Генделевского общества, хоть и знала, что должна была: она была слишком, слишком взволнована, чтобы петь. Но тот человек с холодным взглядом что-то прокричал о ней, и она впала в панику. В конце концов, эти двое могли быть из полиции. А когда более высокий из них, кого, как она смутно помнила, Салли встречала где-то в городе, оказался профессором Феном, она встревожилась еще больше, хотя, вспомнила она, была и слегка удивлена в то же самое время, что человек, чьи подвиги в качестве детектива были так хорошо известны, выглядел таким дружелюбным. «Идиотка, а чего же ты ждала?» – добавила она про себя. Погоня была кошмаром, даже когда стало очевидно, что они не из полиции, ведь если бы они были оттуда, то могли бы просто остановить репетицию. Она раньше бывала в часовне Сент-Кристоферс и знала, что если эти люди войдут туда вслед за ней, то будет шанс убежать от них в конце службы. Девушка была так испугана, что не могла придумать никакого другого пути. В тот момент она не спросила себя, какая польза ей от этого бегства; это было инстинктивное движение и, как она готова была признать сейчас, глупое. И все-таки…

Затем появились другие двое мужчин, те, что здесь сейчас. Они догнали ее сразу же, как она вышла из часовни, когда она думала, что наконец-то снова вырвалась на свободу. И, несмотря на их внешность («Как будто вышли из дешевого триллера», – подумалось ей), она прониклась к ним некоторым доверием. Прежде всего, они разговаривали вежливо, а Салли инстинктивно доверяла учтивым людям. Старший, тот, что был с расплющенным носом, очевидно главный, сказал:

– Простите, мисс, но мне кажется, что вас беспокоили те двое мужчин. Не позволяйте им тревожить вас: они не из полиции, и они ничего не знают, во всяком случае, о том, что было прошлой ночью.

Она резко повернулась к нему:

– А вы знаете?

– Немножко, мисс. Нам рассказал Берлин. Вы помните Берлина? – Она кивнула. – И, по правде говоря, мисс, это он послал нас разыскать вас. Похоже, он выяснил нечто о прошлой ночи, что здорово оправдывает вас. Он хочет, чтобы мы сейчас доставили вас к нему для разговора.

Она колебалась, чувствуя одновременно и внезапное, огромное облегчение, и иррациональное беспокойство.

– Я… А где это? Далеко?

– Нет, мисс, это за городом в направлении Банбери. У нас есть машина на улице, это займет не больше десяти минут.

Затем, заметив ее сомнение, добавил:

– Поехали, поехали, мисс, нам нет смысла причинять вам какой-нибудь вред, поверьте. Насколько я слышал, вы уже сейчас так запутались, что хуже быть не может. Давайте посмотрим на вещи с другой стороны: даже если Берлин был убийцей – хотя он им не был, – последнее, что он хотел бы сделать, так это навредить той, у кого нет неопровержимого алиби. Разве не так?

Она вздрогнула, но его слова звучали убедительно, и в конце концов она согласилась.

– А где те двое, что за мной гнались?

Младший ухмыльнулся:

– Здесь все в порядке, мисс. Мы пустили их по ложному следу. Они теперь уже очень далеко.

Вот она и уехала с ними. Кто-то кричал им вслед, когда садились в машину, но они тронулись с места так быстро, что Салли не смогла рассмотреть кто. А теперь – теперь они приехали, и ей показалось странным, что никто не встретил их здесь. Мужчины сказали, что он, должно быть, задержался, и предложили ей подождать, затем извинились и вышли поговорить. Но девушка больше не хотела ждать, ей было тревожно, у нее вызывала отвращение эта маленькая, безобразная гостиная, в которой она сидела.

– Дэнни! – позвала она.

Далматин, безостановочно бродивший по комнате, подошел и положил голову ей на колени. Она погладила, потрепала его и решила, что во что бы то ни стало должна покинуть это место. Еще раньше Салли попыталась открыть окна, но они оказались запертыми, поэтому единственный путь наружу лежал через крохотную прихожую, где разговаривали те двое. Недоверие к ним росло в ее душе стремительно, она очень медленно и неуверенно открыла дверь и услышала какой-то обрывок их разговора: «Всегда нужно выяснить, кому принадлежит это место», – и тут они оглянулись на нее.

Их было бы не узнать, если бы не та же внешность. Их обращение с девушкой полностью изменилось. Она поймала жадный, оценивающий взгляд младшего, которым тот окинул ее фигуру, а в глазах старшего было что-то еще похуже.

– Я думаю… Я думаю, что мне пора идти… – пролепетала она слабым голосом, в то же время сознавая, как это бесполезно. – Вы отвезете меня обратно в Оксфорд?

– Нет, мисс. Не думаю, что вам можно уйти сейчас. И еще долго будет нельзя, – сказал старший. – Мы должны задержать вас здесь надолго.

Она метнулась к двери, но младший оказался быстрее. Он обхватил ее одной рукой, а другой зажал ей рот. Салли кусалась и брыкалась отчаянно, потому что была не из тех девиц, что падают в обморок, когда оказываются в опасности. Пес рычал и лаял, кусал мужчину за пятки.

– Ради всего святого! – заорал он другому. – Убери животное с дороги!

Раздался внезапный резкий хлопок, и собака взвыла от боли. На мгновение Салли удалось высвободить рот.

– Вы дьяволы! – она чуть не задохнулась. – Дэнни! Беги! Беги, мой мальчик! – Тут опять горячая потная рука заткнула ей рот. Пес, поколебавшись, прокрался в заднюю часть коттеджа.

– Останови собаку! – рявкнул младший. – Нет, пойди сюда и помоги мне справиться с этой сукой!

Все трое, сцепившись, боролись в тесной прихожей. Силы Салли шли на убыль, и они намертво заломили ее левую руку за спину. Она сделала последнюю попытку вырваться и почувствовала, как чья-то рука сдавливает ее шею. Через несколько мгновений свет померк в ее глазах.

* * *

Салли пришла в себя, чувствуя себя не так плохо, как могла ожидать. Правда, у нее болела голова, а тело казалось чужим, но оба этих болезненных ощущения, пожалуй, уже проходили и быстро. Первым делом она сочла нужным проверить, что юбка чинно прикрывает колени, вторым – воскликнуть: «Черт возьми!» – слабым голоском.

Она снова была в гостиной и лежала на кушетке, пахнущей нафталином. Вокруг нее неподвижно в разных позах расположились четверо мужчин, двоих из которых она уже видела раньше. Джервейс Фен, чьи волосы торчали на макушке наподобие игл дикобраза, внимательно разглядывал картину «Сусанна и старцы»; Ричард Кадоган обеспокоенно смотрел на нее, повязка на его голове сползла набок, так что он выглядел как римский император после продолжительной и безудержной оргии; Уилкс стоял позади, подливая виски себе в стакан; а водитель грузовика, тяжело дыша, был занят, как обычно, своими фанфаронскими рассуждениями.

– Ублюдки, – говорил он, – я, может быть, знал, что отсюда должна была быть другая дорога. Бесполезно пытаться остановить их. Конечно, что ни говори, у одного из них был револьвер, – тут он чуть не сплюнул от отвращения, но увидев, что глаза Салли открылись, передумал. – Ну, мисс, – спросил он, – как вы себя чувствуете?

– Черт возьми, – сказала Салли и села. Так как ничего плохого с ней не случилось, она осмелела. – Вы спасли меня?

– Не совсем так, – сказал Кадоган. – Наши два дорогих приятеля сбежали на своей машине, как только увидели, что мы подъезжаем. Мы нашли вас на полу в прихожей. С вами все в порядке?

– Со мной… Да, мне кажется, что со мной все в порядке. Спасибо.

Фен закончил изучение Сусанны и обернулся.

– Я думаю, что они провернули тот же фо… – Тут он оборвал себя на полуслове. – Эй, Уилкс, перестань глушить виски!

– Его не так уж и много, – укоризненно ответил Уилкс.

– Тем более нечего выхлебывать все самому. А, жадный старый пьяница?

– Не беспокойтесь, честно, – сказала Салли. – Я все равно терпеть не могу виски.

– Тогда дай мне немного, – сказал Фен.

– Дэнни! – В глазах Салли появилась тревога. – Что с ним? С моей собакой, я имею в виду.

– Увы, он мертв, – ответил Кадоган. – Застрелили.

Она кивнула, и в ее глазах блеснули слезы. Ненадолго.

– Я знаю.

– Если бы не он, мы бы не узнали, что вы здесь.

(Что, как подумал Кадоган, было неправдой – выстрел в любом случае привел бы их сюда. Но вдаваться в подробности уже не было смысла, пес сослужил свою службу.)

– А теперь, – ласково сказал Фен, – вы расскажете нам, в чем тут дело?

Но неожиданно они наткнулись на каменную стену. Девушка была слишком напугана. Она уже поверила одним людям сегодня и не собиралась доверять другим, каким бы убедительным ни казалось их желание помочь ей. А кроме того, Салли поклялась держать в секрете всю жизнь для своей же пользы то, о чем они просили рассказать. Ни Фен, ни Кадоган, ни Уилкс, от которого, впрочем, не было никакого толку, ни водитель грузовика – никто из них ни поодиночке, ни вместе не смогли вытянуть из нее ни слова. Ни предостережения, ни увещевания, ни упрашивания, казалось, не действовали на нее. Она сказала, что благодарна им, очень благодарна, но ничего не может рассказать, и все тут. В конце концов Фен, что-то бормоча себе под нос, выскользнул в прихожую и позвонил в «Булаву и Скипетр».

– Мистер Хоскинс? – спросил он, когда его соединили, – это Фен. У меня есть еще одно дело. Как раз для вас, если вы можете.

– Что именно, сэр? – спросил мистер Хоскинс меланхолическим голосом.

– Здесь у нас привлекательная женщина, которую мы не можем убедить довериться нам. Вы можете как-нибудь помочь?

– Это можно.

– Хорошо. Приезжайте немедленно. На «Лили Кристин III», она на улице возле гостиницы. Поедете по Банбери-роуд до перекрестка, где стоит человек из Автомобильной ассоциации. Там поверните налево и поезжайте прямо через три моста до развилки, мы здесь. Невозможно ошибиться.

– Очень хорошо, сэр. Что касается мистера Шармана…

– Ах да. Ну и?

– Здесь как раз закрывают, сэр, и мы должны уйти. Однако, кажется, ему понравилось мое общество, – мистер Хоскинс, казалось, сам с трудом верил в это. – И он дал мне свой адрес, так что я могу нанести ему визит.

– Прекрасно. Оставьте мистера Шармана на произвол судьбы. Он очень пьян?

– Очень.

– Ну, до свиданья.

– До свиданья.

Фен уже собрался отойти от телефона, как внезапная мысль пришла ему в голову, и он вернулся, чтобы набрать номер главного констебля.

– Алло!

– Алло. Это опять я.

– О господи, нет справедливости на этом свете… В чем дело на этот раз? Послушай, Джервейс, надеюсь, ты не покрываешь этого типа Кадогана?

– Как тебе могла прийти в голову такая мысль? Я хочу узнать, кто владелец одного коттеджа.

– Для чего тебе?

– Не твое дело.

– Как он называется?

– Как он называется? – крикнул Фен в гостиную.

– Что как называется? – переспросил Кадоган.

– Этот коттедж.

– А… «Вязы». Я заметил по дороге сюда.

– «Вязы», – сказал Фен по телефону.

– Прошу, не кричи так громко. Я чуть не подскочил от страха. На какой это дороге?

– Б-507, как раз там, где она соединяется с Б-309. Где-то между Такли и Вуттоном.

– Хорошо. Я перезвоню.

– Я думал, у тебя прямая связь с полицейским участком. Можешь воспользоваться?

– Да, действительно. Я совсем забыл. Подожди минуту. – Последовала долгая пауза. И наконец: – Ну вот. Коттедж принадлежит мисс Элис Уинкворт. Ты доволен?

– Да, – задумчиво ответил Фен. – Пожалуй, да. Спасибо.

– Джервейс, это общепринятое мнение, что «Мера за меру» – пьеса о непорочности?

– Чересчур общепринятое, – откликнулся Фен, – и весьма достойное порицания. До свиданья, – сказал он и повесил трубку.

Вернувшись в гостиную, он тихо объяснил, что за ними выезжает машина; на что водитель, последние несколько минут проявлявший признаки нетерпения, сказал, что должен уехать.

– Если я задержусь здесь еще дольше, потеряю работу. Вот что будет.

Все стали благодарить его.

– Не стоит, это было в удовольствие, – ответил он небрежно. – Хотя вы все, похоже, чокнутые. Ну, как бы там ни было, удачи вам! – тут он подмигнул Кадогану. – «Соба-а-а-ки!» – и ушел, тихо посмеиваясь себе под нос.

Так как им не о чем было говорить и нечего делать, все стояли или сидели в молчании, пока оглушительный рев, сопровождаемый громким выхлопом, не возвестил о прибытии мистера Хоскинса.

Он был великолепен. Он предложил Салли шоколад и с видом, располагающим к доверию даже Кадогана, расположил свою крупную фигуру в кресле. Они все потихоньку вышли из комнаты, необходимость объяснять суть дела Уилксу отпала: он допил виски и ушел на поиски новой порции. И менее чем через десять минут мистер Хоскинс пришел за ними, и все вернулись в гостиную, где их встретил сияющий взгляд голубых глаз Салли и улыбка на губах мистера Хоскинса.

– Обалдеть! Ну и дура же я была! – сказала она. – Я не хотела говорить вам. Честно. Но это было так ужасно, и я так напугалась… Одну старую леди убили прошлой ночью, – сообщила она, вздрогнув, и быстро добавила: – Я ее не убивала.

– Да, – сказал Фен. – Но кто?

Салли взглянула на него.

– Это ужасно, – ответила она, – но у меня нет ни малейшего представления об этом.

Глава 7

Случай с хорошенькой молодой леди

Фен оставался веселым и невозмутимым, несмотря на разочаровывающий рассказ.

– Если вы были там, когда мисс Тарди убили…

– Вы знаете, кто это был? – прервала его Салли. – Нашли тело?

– Нашли, – ответил Фен с важным видом, – и опять потеряли. Да, мы немного знаем об этом, но недостаточно. Давайте послушаем ваш рассказ. С самого начала, – он обернулся к Кадогану: – Я прав: это не может быть несчастный случай или самубийство? Принимая во внимание другие обстоятельства, вряд ли это возможно, но лучше с самого начала устранить всякие сомнения.

Кадоган, мысленно возвращаясь в темную, душную маленькую гостиную на Иффли-роуд, покачал головой.

– Это совершенно точно не несчастный случай, – сказал он медленно. – Этот шнур вокруг ее шеи был очень тщательно завязан. Что касается самоубийства… Разве возможно совершить такое самоубийство? Как бы там ни было, давайте послушаем, что мисс… мисс…

– Салли Карстейрс, – сказала девушка. – Зовите меня Салли. Все меня так зовут. Вы хотите послушать, что случилось. Ей-богу, это странно, но я, честно, сейчас хочу рассказать кому-нибудь… У вас есть сигарета?

Фен протянул свой портсигар и зажигалку. Салли сидела некоторое время молча, хмурясь и выпуская дым. Послеполуденное солнце пылало на ее роскошных волосах и четко обрисовывало твердый, маленький подбородок. Она выглядела растерянной, но уже не испуганной. Уилкс вернулся после бесплодных поисков алкоголя и, будучи предупрежден Феном о необходимости соблюдать тишину, сел удивительно покорно. Мистер Хоскинс то и дело моргал своими сонными, меланхолическими серыми глазами. Кадоган пытался поправить съехавшую набок повязку на голове. А высокий, долговязый Фен – руки в карманах, сигарета в зубах – оперся о подоконник, и его бледно-голубые глаза выражали интерес и внимание.

– Понимаете, все это началось на самом деле больше года назад, – начала Салли. – Кажется, в июле: было очень жарко, и оставалось всего два дня до моего двухнедельного отпуска. И еще я знаю, что это было во вторник, потому что по утрам во вторник я всегда одна в магазине, и оставалось всего пять минут до того, как я обычно закрываю магазин на время ланча.

О большое зеркальное стекло витрины билась навозная муха, непрерывно жужжа, словно будильник, который заело. Шум транспорта на Корнмаркет утих. В витрине магазина мало-помалу выцветало под яркими лучами солнца голубое и розовое нижнее белье. Но внутри магазина было темно и прохладно, как в пещере. Салли, складывая обратно в большую красную картонную коробку черные шелковые панталоны, на минутку прервалась, чтобы убрать со лба непослушный локон, и снова принялась за работу. Как кто-то может носить такие ужасающе безобразные вещи, было для нее непостижимо. Однако приближалось время ланча, а в тот день она после ланча не обедала. Через одну-две минуты она могла закрыть магазин, оставить ключи для Дженет Гиббс в доме номер двадцать семь и отправиться домой к своему ланчу и своей книге. Потом, после обеда, она собиралась прокатиться до Уитли с Филипом Пейджем, надежным, хотя и не стоящим внимания молодым человеком, а затем вечером пойти в кино с Дженет. Она подумала, что это будет не особо весело, но в любом случае лучше, чем работа в магазине, и, в конце концов, у нее скоро отпуск, и она уедет из Оксфорда хоть ненадолго. Она от души надеялась, что никому не придет в голову покупать что-нибудь в это время. Это значило бы позднее закрыть магазин, потом второпях проглотить свой ланч и мчаться обратно в паб «Ягненок и знамя»[283] на встречу с Филипом, чтобы выпить, прежде чем отправиться в путь, и она торопилась, потому что времени было в обрез.

Большой автомобиль остановился на улице возле магазина, и Салли вздохнула, когда услышала щелчок отворяющейся двери магазина. И все-таки она с улыбкой вышла помочь старой леди, вошедшей, опираясь на руку своего шофера. Она была поистине феноменально некрасивая старая леди: во-первых, толстая, во-вторых, с длинным носом, а ее коричневое лицо было испещрено тысячью глубоких морщин. Она выглядела сущей ведьмой и к тому же обладала ведьминским нравом, судя по тому, как она, вяло капризничая, упрекала за неповоротливость Салли и шофера, пока они вместе наконец не усадили ее достаточно удобно.

– Теперь, дитя мое, – скомандовала она, – покажи мне несколько носовых платков.

Она смотрела на платки; она смотрела и смотрела, так что Салли чуть не завопила. Ей ничего не нравилось: ткань одних была слишком плохого качества, другие по размеру напоминали простыни, у этих было слишком много рюшей, а эти слишком просты на вид и годятся только на покрышки для банок с вареньем. Те слишком плохо подрублены и разлезутся моментально, а эти бы подошли ей прекрасно, если бы не инициалы в уголке. Стрелки часов переползли на четверть, затем – на двадцать минут второго. Шофер, который явно привык к такого рода вещам, уставился в потолок. А Салли, сдерживая свое нетерпение из последних сил, улыбалась, была вежлива и бегала от полки к прилавку все с бо́льшим количеством коробок с носовыми платками. Но она уже почти (но не полностью) потеряла контроль над собой, когда наконец старая леди сказала:

– Не думаю, что здесь есть что-нибудь, чего мне хочется. Все это сильно утомило меня. Я должна очень заботиться о своем здоровье. Из-за сердца, знаете ли. – Эта неуклюжая демонстрация слабости вызвала у Салли раздражение. – Джарвис! – Шофер двинулся к ней. – Подойди и помоги мне выйти отсюда.

Но, уходя, она обернулась к Салли, которая теперь была вынуждена опять задержаться, чтобы разложить все платки по своим местам, и неожиданно сказала:

– Полагаю, я ужасно задержала тебя, моя милая. Ты хочешь уйти на ланч.

– Ничего страшного, мадам, – сказала Салли с улыбкой, которая, надо признаться, далась ей с некоторым усилием. – Мне жаль, что у нас не оказалось ничего, что вам бы понравилось.

Старая леди некоторое время внимательно смотрела на нее.

– Ты вежливая девочка, – сказала она. – Вежливая и внимательная. Мне нравятся вежливые и внимательные люди, а в наши дни таких немного. Интересно…

Но тут она замолкла на полуслове, услышав, как кто-то скребется по ту сторону двери, ведущей из магазина, позади прилавка, и Салли с ужасом заметила, что она вздрогнула и вся задрожала.

– Что там? – прошептала дама.

Салли сделала шаг назад к двери.

– Это всего-навсего моя собака, – ответила она, вздрогнув в свою очередь от неожиданно сильной реакции старой леди, – Дэнни. Я думаю, он хочет получить свой обед.

– О! – старая леди с трудом овладела собой. – Впусти его, голубушка.

Салли открыла дверь, и Дэнни, тогда еще шестимесячный щенок, прыгнул к ним навстречу.

– Надо же, – сказала старая леди, – маленький пятнистый песик… Джарвис, подними его так, чтобы я могла погладить его. – Шофер повиновался, и Дэнни, который в силу возраста одинаково хорошо относился ко всем человеческим существам, от души лизнул его в нос.

– Ну какой же ты славный… – леди вдруг неожиданно засмеялась. – А ты – молодая девица из Райда, – сообщила она Салли.

Салли, не зная, что еще делать, опять улыбнулась.

– Ты будешь здесь завтра, дитя мое, если я зайду? На этот раз не за платками.

– Да, да, буду.

– Тогда увидимся. Ну, не буду тебя больше задерживать… Джарвис, возьми меня за руку. – Старая леди медленно проковыляла наружу. Тем пока дело и кончилось. Но на следующий день она все-таки пришла, как обещала, узнала имя и адрес Салли и выдала ей конверт.

– Храни его, – сказала необычная посетительница, – и не потеряй. Ты просматриваешь «Оксфорд мейл» каждый день?

– Да.

– Продолжай это делать и дальше. Просматривай колонки с личными объявлениями каждый день, не пропускай. Когда увидишь фамилию Райд – не твою настоящую фамилию, а Райд, – в объявлении, отнеси этот конверт в Ллойдз-банк и передай его менеджеру. Он даст тебе взамен другой конверт. Ты поняла?

– Да, поняла, но…

– Это маленькая побрякушка. – Леди была необычно настойчива. – Она стоит не больше нескольких шиллингов, но я хочу оставить ее тебе в моем завещании. Она мне очень дорога. Ну, обещаешь ли ты исполнить все это?

– Да, обещаю. Вы очень добры ко мне.

– Даешь честное слово?

– Даю честное слово.

И больше никогда Салли ее не видела.

Она положила конверт в ящик, не вскрывая его, и вспоминала о нем только тогда, когда просматривала колонку личных объявлений в «Оксфорд мейл». Это превратилось в довольно бессмысленный ритуал, но она все равно продолжала ему следовать, так как это не требовало много времени, и весьма удивилась, обнаружив, что когда она один раз забыла проделать это и подумала, что газету сожгли, и вправду очень разволновалась. Что было, конечно, глупо – все слишком напоминало сказку о Золушке, чтобы быть реальным, да и старушка, если уж на то пошло, скорей всего, попросту была сумасшедшей.

Но в один прекрасный день год с лишним спустя объявление действительно появилось: «Райд, Лидз, Уэст, Моулд, Берлин – Аарон Россетер, поверенный, 193-а Корнмаркет». Салли так удивилась, что застыла, уставившись на объявление, но потом взяла себя в руки и взглянула на часы. Магазин скоро должен был закрыться на ланч, и она могла бы пойти в банк прямо сейчас. Конечно, она будет выглядеть крайне глупо, если на самом деле это окажется розыгрышем, но рискнуть стоило. Ей слишком хотелось узнать, в чем дело, чтобы не предпринять ничего.

И все оказалось точно так, как сказала старая леди; в обмен на ее конверт девушке выдали другой, большой, толстый и коричневый, и она вышла в уличную сутолоку возле Карфакса, чувствуя себя, как во сне, совершенно ошеломленной, не веря в реальность происходящего. Она отправилась прямо по адресу, данному в объявлении, но контора была закрыта на время ланча, поэтому ей пришлось вернуться сюда попозже в тот же день.

Ей сразу же, с первого взгляда, не понравился мистер Россетер, и она с некоторым недоверием вручила ему конверт. Он был очень вежлив, очень услужлив; он задавал ей вопросы о ее работе, о семье, о ее доходах. И под конец сказал:

– У меня для вас очень хорошие новости, мисс Карстайрс: вам оставлена большая сумма денег по завещанию мисс Снейт.

Салли посмотрела на него с изумлением.

– Вы имеете в виду ту старую леди, которая…

Мистер Россетер покачал головой.

– Боюсь, мне неизвестны обстоятельства, при которых вы познакомились с мисс Снейт. Но в любом случае это факт. Потребуется еще шесть месяцев, пока дела по оформлению имущества будут улажены, но вы можете быть уверены, что я свяжусь с вами снова как можно скорее.

– Но это, должно быть, какая-то ошибка, – сказала Салли.

– Никакой ошибки, мисс Карстайрс. Эти документы подтверждают ваши права. Конечно, может быть небольшая задержка с получением денег, но я не сомневаюсь, что тем временем банк выдаст вам любую сумму в кредит по вашему требованию.

– Послушайте, – упорно продолжала Салли, – я всего два раза в жизни видела эту мисс… мисс Снейт. Она приходила в магазин за покупками. Ей-богу, не будете же вы говорить мне, что она оставила мне какие-то деньги только потому, что взглянула на какие-то носовые платки и не купила ни одного?

Мистер Россетер сдернул очки, отполировал их носовым платком и снова водрузил их на нос.

– Моя покойная клиентка была очень эксцентричной старой леди, мисс Карстайрс. Очень эксцентричной, уверяю вас. Ее поступки редко выглядели адекватными, с точки зрения других людей.

– И не говорите, – сказала Салли, – но все-таки к чему вся эта возня с конвертами и объявлением? Почему она не могла просто оставить мне это обычным способом?

– Ах, здесь вы коснулись другой стороны ее эксцентричности. Понимаете, мисс Снейт жила в постоянном страхе за свою жизнь, она боялась, что ее убьют. Это была ее мания. Она предпринимала самые тщательно продуманные меры предосторожности и жила, как на осадном положении, таясь даже от своих слуг и родственников. Естественно, она не могла придумать ничего более правильного, чем оставить деньги незнакомым людям так, чтобы они при этом ничего не знали о ее намерениях заранее, и, таким образом, даже если они, возможно, и были предрасположены к убийству, у них не возникло бы соблазна, как это можно выразиться, ускорить события.

– Да, правда, – сказала Салли, припоминая, – она сказала, что оставляет мне всего лишь дешевую побрякушку. Ну и чудна́я же она, видать, была. Мне даже немного жаль ее, правда, – она помолчала. – Послушайте, мистер Россетер: я не хочу казаться любопытной, но я все еще не понимаю…

– При чем здесь эти конверты? Все очень просто. Мисс Снейт предпочла оставить свои деньги в форме доверительной собственности, иначе говоря, в завещании я был назван в качестве ее наследника. Настоящие наследники, такие, как вы, должны были обратиться ко мне за своим наследством. Документы, полученные вами, копии которых хранятся в банке, составлены так, чтобы гарантировать, что я не обману вас, неправомерно присвоив ваше наследство. – Тут мистер Россетер позволил себе засмеяться деликатным, тихим смешком.

– О, – только и сказала Салли беспомощно. – О, понятно. – Она взяла сумочку и уже готова была уйти, как вспомнила что-то еще: – И какую сумму я унаследую?

– Где-то около ста тысяч фунтов, мисс Карстайрс.

– Я… я не ослышалась?

Мистер Россетер снова назвал сумму. Салли просто онемела: она никогда и не мечтала о чем-либо подобном. Сто тысяч! Невероятная, астрономическая сумма. Салли не была эгоисткой, склонной баловать себя, но какая девушка в такой момент не увидела бы мысленным взором и божественно красивые платья, и автомобили, и путешествия, и свободу, и роскошь? И Салли увидела. А она-то рассчитывала самое большее на сотню…

Она опять невольно села, думая: все это сон…

– Вам крупно повезло, – дружески убеждал мистер Россетер, – поздравляю вас, мисс Карстайрс. Разумеется, вам будет нужен кто-то, кто займется вашими делами. Могу я предложить свои услуги?

– Я э… Пожалуй, да. У меня просто шок от всего этого, вы понимаете.

Это и в самом деле был шок, такой сильный, что когда Салли вышла из конторы мистера Россетера, она должна была все время напоминать себе, что разговор с ним в действительности имел место. Это было все равно как пытаться убедить кого-то в чем-то, во что никто не поверит, и в то же самое время самой быть тем другим, недоверчивым собеседником. Странное, необъяснимое чувство сродни суеверию заставило ее держать все в секрете от матери, потому что Салли уже доводилось считать цыплят, не дожидаясь осени, и затем переживать избавление от иллюзий. Что ж, пока она будет жить прежней жизнью.

Но на следующее утро ей пришло письмо. Адрес наверху гласил: 193-а Корнмаркет, и все, кроме подписи, было напечатано на машинке:

Дорогая мисс Карстайрс!

Надеюсь, Вы простите мне, что я бесцеремонно решился Вам написать, но я хотел бы знать, не сможете ли Вы оказать мне небольшую любезность. Другая наследница по завещанию мисс Снейт, мисс Эмилия Тарди, приезжает в Оксфорд поездом этим вечером, и мне крайне необходимо увидеться с ней сразу же. Мисс Тарди совсем не знает Оксфорд и к тому же довольно беспомощная пожилая дама. Не очень ли Вас затруднит встретить ее и проводить до моей квартиры на Иффли-роуд – № 474? Разумеется, я должен был бы сделать это сам, но у меня неотложное дело, а мой клерк, которого я в другом случае послал бы за ней, сейчас в отпуске. Поезд приходит в 10.12, а мисс Тарди – полная пожилая леди в золотом пенсне. Если Вы можете оказать такую любезность, не затрудняйте себя ответом на это письмо; а если нет, не позвоните ли мне в контору – Оксфорд 07022?

Приношу тысячу извинений за беспокойство!

Искренне Ваш,

Аарон Россетер.

Салли могла выполнить эту просьбу и потому в тот вечер отправилась на станцию.

* * *

В гостиной коттеджа Салли, подняв взгляд на своих слушателей, сказала сконфуженно:

– Не знаю, может быть, я слишком путано все это рассказываю.

– Ничуть, – мрачно ответил Фен. – Кое-что, наоборот, становится ясным, как стеклышко.

– Мерзавец! – сказал Уилкс с неожиданной вспышкой негодования. Кадоган вкратце описал ему ситуацию, в то время как мистер Хоскинс упражнялся в своих уловках.

– Что вы сделали с письмом? – спросил Фен.

– Боюсь, я сожгла его, – беспомощно ответила Салли, – я не думала, что это так важно, понимаете?

– Эх, – сказал Фен, – ну, ничего не попишешь… Видите ли, мне бы хотелось немного уточнить даты. Это пятое октября… Одну минуту. – Он вышел в прихожую, откуда доносился его разговор по телефону, и через некоторое время вернулся. – Так я и думал! – сказал он. – Я попросил кое-кого в «Оксфорд мейл» просмотреть их старые подшивки. Вчера исполнилось шесть месяцев с того дня, как мисс Снейт покинула сию юдоль скорбей, то есть с четвертого апреля этого года.

– Значит, права мисс Тарди истекали в прошлую полночь! – вмешался Кадоган.

– Да, в прошлую полночь. Любопытно, что объявление мистера Россетера, которое должно было бы выйти сегодня, вышло позавчера. Не так ли? – Салли кивнула. – Собственно, на два дня раньше. Продолжайте, Салли. Мы ведь еще не добрались до самого главного, не правда ли? Хотите еще сигарету?

– Не сейчас, спасибо, – нахмурившись, ответила Салли. – Нет, самое худшее еще впереди. Я встретила поезд, как видите, и нашла мисс Тарди в полном порядке и объяснила ей, что я от мистера Россетера, и для нее, похоже, в этом не было ничего неожиданного, так что все шло как надо. Мы взяли такси и поехали по Иффли-роуд. Кстати, поезд опоздал на десять минут, и, само собой, к этому времени уже порядком стемнело. Мне понравилась мисс Тарди: она жуть как много путешествовала и страшно интересно об этом рассказывала и еще кучу всего говорила про какие-то детские дома, в которых она принимала участие. Но я не сказала ей ничего о завещании. Ну вот, а квартира мистера Россетера была как раз над одной кошмарной лавчонкой, магазином игрушек, и мы через дверь магазина и поднялись наверх по лестнице в глубине, как Россетер мне и говорил, и прошли в гостиную в передней части. Она казалась ужасно пыльной и нежилой, и мы очень удивились, что никого там не оказалось. Но я решила, что мы вошли не в ту комнату, и сказала мисс Тарди, чтобы она посидела там минутку. Она себя не очень хорошо чувствовала, бедняжка, и эта крутая лестница ее утомила. А я пошла в соседнюю комнату вдоль по коридору и постучала. Потом я жутко напугалась, потому что вышел мужчина со сплошь забинтованным лицом, я не знала, кто это был. Но он объяснил, что попал в аварию и получил ожог лица и что мистер Россетер еще не вернулся. Он также извинился за состояние квартиры, сказал, что в доме мистера Россетера взорвался бак и тот был вынужден временно переехать в эту квартиру. Потом он сказал, что мистер Россетер попросил его занять мисс Тарди разговором до его прихода, назвался мистером Скэдмором. Я представила их друг другу и довольно скоро ушла. Верней, притворилась, что ушла. На самом деле мне все это казалось довольно странным. Должно быть, интуиция сработала. Я хотела, чтобы мисс Тарди благополучно выбралась из этого дома. Поэтому я громко хлопнула дверью магазина (она скрипнула в ответ) и села немного подождать в магазине. Это было чертовски гнусное местечко, и я толком не понимала, зачем там сижу, но мне было как-то тревожно. Тут же стало понятно, что в доме был кто-то еще, кроме мисс Тарди и человека, назвавшегося мистером Скэдмором. Сначала слышались какие-то разговоры и ходьба, а затем долгое молчание, а потом, примерно через двадцать минут, вдруг началась довольно сильная суматоха. Мне хотелось посмотреть, что происходит, поэтому я, крадучись, поднялась по ступенькам. Не успела я улизнуть, как по лестнице спустился мистер Россетер и с ним мужчина и женщина, оба в масках.

Он так и остолбенел, увидев меня, и сказал каким-то дрожащим голосом: «Ах, вы, оказывается, еще здесь? Это было очень глупо с вашей стороны: остаться. Поднимитесь-ка наверх и посмотрите, что случилось». Я была в ужасе, но решила, что мне стоит подняться ради мисс Тарди. Она… Она лежала на полу, синяя и распухшая, с обрывком веревки вокруг шеи. Человек с забинтованным лицом склонился над ней. Он, мистер Россетер, сказал: «Ее убили, как видите, но вы ведь не собираетесь рассказывать об этом. Никогда. Сидите тихо, и вы получите ваши деньги, и никто не тронет вас. Понимаете, вы должны были получить эти деньги только в том случае, если бы она не заявила о своих правах до полуночи, но прежде, чем она успела сделать это официально, она была убита». Он говорил очень быстро, глухим монотонным голосом, при этом ужасно волновался. Остальные стояли неподвижно, не сводя с меня глаз все это время. Из-за того, что я сидела в магазине, вся моя одежда перепачкалась и измялась, и я чувствовала ужасный зуд, как будто по мне ползали насекомые. – Салли передернуло. – Он сказал: «Может быть, это вы убили ее. Не знаю. Вам это очень выгодно, и полиция захочет узнать все об этом, особенно потому, что это вы привезли ее сюда». Я ответила: «Но вы меня попросили». Он сказал: «Я буду все отрицать, и вам никто не поверит. Я скажу, что не посылал вам письмо, и вы не сможете доказать, что посылал. Все остальные поклянутся, что вы прекрасно знали, что везете ее на смерть. Мне нет никакой выгоды от этого, а вам – есть. Они поверят скорее мне, чем вам. Поэтому вам стоит сидеть тихо. Все, что от вас требуется, это пойти домой и забыть ее и нас». И я… я…

– Вы пошли домой, – спокойно вставил Фен, – и поступили весьма благоразумно.

– Я оказалась ужасной трусихой, – сказала Салли.

– Чепуха. Окажись я на вашем месте, я бы вообще сбежал за границу. Было там что-нибудь еще?

– Нет, на этом все кончилось. Я очень плохо рассказала. Ах да, я думаю, что мужчина с забинтованным лицом был доктор, и один из них называл его Берлин. Это одно из имен в объявлении, как вы знаете. Эти мужчины, которых вы прогнали, сказали мне, что он нашел что-то, что могло бы оправдать меня. Я должна была поехать с ними. Я помню, что он был очень худой.

Фен кивнул.

– А как насчет тех двоих?

– Я была слишком напугана, чтобы как следует рассмотреть их. Женщина была полная и пожилая, а мужчина – хилый недомерок. Правда, лиц их мне не было видно.

– Шарман? – предположил Кадоган.

– Возможно, – ответил Фен, – это были Берлин и Моулд. А Лидз, вероятно, женщина, и Райд – это вы, Салли. Остается еще Уэст, о котором ничего не знаем. Не могли бы вы нам сказать поточней, во сколько это, по-вашему, происходило?

Салли отрицательно покачала головой:

– Увы… Это было где-то между одиннадцатью и двенадцатью. Я слышала, как пробило полночь, когда возвращалась домой.

Наступила долгая пауза. Затем Кадоган сказал, обращаясь к Фену:

– Как же там было дело, как ты думаешь?

Фен пожал плечами:

– Совершенно очевиден сговор со стороны некоторых остальных наследников. Россетер подстрекает их убить мисс Тарди и тем самым предотвратить ее заявление о правах на наследство. Как только она умрет, они собирались избавиться от тела (что им, по-видимому, удалось), и все бы пошло по плану. Вы, Салли, должны были доставить мисс Тарди в магазин игрушек так, чтобы ни один из действительных участников сговора не был даже отдаленно причастен к преступлению, если когда-нибудь возникнет какое-либо подозрение; а затем, – тут он мрачно усмехнулся, – затем вы бы не стали больше вспоминать об этом. Не так ли? А если бы вспомнили, Россетер стал бы отрицать, что писал вам письмо, отрицать все. В таких обстоятельствах и при отсутствии corpus delicti[284] и самого магазина игрушек в чем их можно было бы обвинить и за какое преступление? Но, к их несчастью, все пошло наперекосяк: а) вы остались в магазине вместо того, чтобы уйти; б) Кадогана угораздило забрести туда и обнаружить тело; и в) они видели, как он потом гнался за вами с явным намерением получить информацию. Теперь они не могли позволить вам разгуливать на свободе, вы тоже должны были исчезнуть. И вы чуть было не исчезли. Единственное, что мне непонятно, так это почему Россетер был так потрясен и почему он подумал, что вы могли убить эту женщину? Это скорее наводит на мысль… Нет, не знаю. Так или иначе, я возвращаюсь в Оксфорд, чтобы еще разок поговорить с Россетером, и по дороге я загляну в колледж за револьвером.

Глава 8

Случай с эксцентричной миллионершей

Но прежде чем Фен смог осуществить свой план, произошла одна заминка. Они с большим трудом впятером втиснулись в «Лили Кристин III». Салли села на колени к Кадогану, чему он, пожалуй, был рад, и они отправились в путь. Фен вел машину на бешеной скорости по узкой дороге, перепрыгивая через мосты, как поезд, мчащийся по дороге с живописным рельефом, чуть ли не на вершок не задевая то отбившуюся от стада скотину, то редких пешеходов. Как им удалось не искалечить и не задавить насмерть человека из Автомобильной ассоциации на перекрестке Банбери-роуд, осталось навсегда загадкой для Кадогана: они промчались мимо, а он оторопело смотрел им вслед, не в силах даже вскрикнуть от испуга. Кадоган в телеграфном стиле, отрывочными фразами посвятил Салли и мистера Хоскинса в то, что нашим друзьям стало известно об этом деле до настоящего времени.

– Ничего себе… – сказала Салли, когда он закончил, и добавила немного робко: – Вы ведь верите тому, что я рассказала вам, правда? Понимаю, это звучит неправдоподобно, но…

– Моя дорогая Салли, это такое невероятное дело, что я поверил бы, даже если бы вы сказали, что вы волшебница Шалот[285].

– Ну и чудно́ же вы говорите, а! – сказала Салли, но ее слова потонули в порыве ветра и шуме мотора.

– Что? – переспросил Кадоган.

Уилкс обернулся назад с переднего сиденья. Он лучше слышал, когда вокруг было шумно.

– Она говорит, что ты разговариваешь чудно́.

– Разве? – Кадогану раньше не приходило в голову, что его манера говорить может быть сочтена чудно́й: эта мысль расстроила его.

– Я не хотела обидеть вас, – сказала Салли. – Чем вы занимаетесь? Я имею в виду, какая у вас работа?

– Я поэт.

– Ну ничего себе! – это произвело впечатление на Салли. – Я никогда раньше не была знакома ни с одним поэтом. Но вы не похожи на поэта.

– А я и не хочу.

– Я, бывало, читала стихи в школе. Один отрывок мне понравился. Вот как он звучал:

Но радость пятится назад

К зеленым снам в зеленый сад[286].

Я не имею ни малейшего представления, что это значит, но звучит красиво, что ни говори. Это было в книжке «Поэзия для средней школы»… Надеюсь, вам не слишком тяжело держать меня на коленях?

– Нет, мне приятно.

– А здорово, наверное, быть поэтом, – промолвила Салли задумчиво. – Никто тобой не командует, и никто не заставляет тебя работать, если тебе этого не хочется.

– Было бы еще лучше, если бы этим можно было зарабатывать какие-то деньги, – ответил Кадоган.

– Интересно. А сколько вы зарабатываете?

– Поэзией? Около двух фунтов в неделю.

– Ничего себе! Да, не густо. Может быть, вы пока еще не такой маститый?

– Да, наверное, дело как раз в этом.

Казалось, такой ответ удовлетворил Салли, потому что она принялась что-то весело напевать себе под нос, пока Фен не въехал двумя колесами на тротуар, пытаясь преодолеть особенно крутой поворот, что отвлекло всеобщее внимание.

Вскоре, однако, им пришлось остановиться. Когда они подъехали к Оксфорду, по дороге стали попадаться магазины, дорожное движение стало более интенсивным, а в городе стало больше студентов. Как раз перед поворотом, ведущим к Леди Маргарет Холл[287], Кадоган, до сих пор рассеянно взиравший на пейзаж, вдруг закричал, чтобы Фен остановился, и Фен затормозил так внезапно, что в них чуть не врезалась следующая за ними машина, которая, к счастью, объехала их, хотя и не без ругани. Фен обернулся назад со своего сиденья со словами:

– Что, ради всего святого, это значит?

Кадоган указал пальцем, и все взгляды обратились по направлению его руки. Примерно в ста ярдах от того места, где они остановились, находился магазин игрушек.

– Я думаю, это тот самый магазин, – сказал Кадоган, вылезая из машины. – То есть я в этом почти уверен.

Все остальные последовали за ним и столпились у витрины.

– Да, – сказал Кадоган, – помню, я еще тогда подумал, какой уродец эта кукла с надтреснутым лицом.

– Я тоже помню ее, – сказала Салли.

– А вот и коробка с воздушными шарами, которую я опрокинул… В общем, похоже, что это он самый.

Кадоган поднял глаза в поисках названия. Выцветшие белые буквы, тщательно изукрашенные завитками, гласили «Хелстон».

Вдвоем с Феном они вошли в магазин. Внутри никого не было, кроме покрытого пылью молодого человека с копной рыжих волос.

– Добрый день, сэр. Добрый день, сэр, – приветствовал он вошедших, – чем могу служить? Кукольный домик для маленькой девочки? – До их прихода он читал руководство для продавцов.

– Какой маленькой девочки? – безучастно спросил Фен.

– Может быть, коробку кирпичиков или несколько оловянных солдатиков?

Кадоган купил воздушный шар и вышел подарить его Салли.

– Кто хозяйка этого магазина? Это мисс Элис Уинкворт, не так ли? – спросил Фен.

– Да, сэр, мисс Уинкворт. Нет, сэр, боюсь, ее нет на месте. Все, что я могу сделать для вас…

– Нет, я бы хотел лично повидать ее. У вас случайно нет ее адреса?

– Нет, сэр, боюсь, что нет. Понимаете, я здесь недавно. Она не живет здесь, насколько мне известно.

Больше спрашивать было не о чем. Но, уходя, Фен поинтересовался:

– Заметили ли вы что-нибудь необычное в магазине, когда открыли его сегодня утром?

– Да, сэр, и как странно, что вы спрашиваете: дело в том, что мне показалось утром, будто некоторые вещи стояли не на своих местах, так что я было испугался, что нас ограбили. Но никаких признаков взлома не было, и ничего, насколько я вижу, не пропало…

Когда они снова сели в машину, Фен сказал:

– Это явно обычное место обитания нашего магазинчика игрушек. Любопытно, хотя в этом и мало неожиданного, что хозяйкой оказалась та самая Уинкворт. Похоже, она обеспечила декорациями всю аферу. Думаю, это она – Лидз.

– Мы должны были похоронить Дэнни, – неожиданно сказала Салли. – Мы не должны были оставлять его так.

Они подъехали к главным воротам Сент-Кристоферс.

Парсонс, привратник, окликнул их, когда они проходили через привратницкую.

– Полиция в третий раз приходила за мистером Кадоганом, – мрачно сообщил он. – Они уже порядком разозлились. Они заглянули в вашу комнату, профессор Фен. Я присмотрел за тем, чтобы они там не наделали беспорядка.

– Что вы им сказали?

– Сказал, что ничего не знаю. Лжесвидетельство! – Парсонс с ворчанием удалился изучать «Дейли миррор»[288].

Они все вместе пересекли два внутренних двора по пути в комнату Фена.

– Зачем он нужен полиции? – шепотом спросила Салли Фена.

– Порнографические книги, – многозначительно ответил Фен.

– Нет, серьезно!

– Он украл еду в бакалейной лавке, когда мы рыскали там этим утром.

– Подумать только, какая глупая выходка!

Оказалось, что в комнате Фена кое-кто был. Мистер Эрвин Споуд из «Споуд, Натлинг и Орлик», издательства изысканной литературы, вскочил в крайнем возбуждении им навстречу.

– Привет, Эрвин! – удивленно воскликнул Кадоган. – Что вы здесь делаете?

Мистер Споуд нервно прокашлялся.

– По правде говоря, я искал вас. Я был в Оксфорде и решил заглянуть. Речь идет о той поездке с лекциями в Америку.

Кадоган застонал.

– Разрешите представить вам, – сказал он, – это мистер Споуд, мой издатель. А это профессор Фен, мисс Карстайрс, мистер Хоскинс, доктор Уилкс.

– Я решил, что раз вы учились в этом колледже, то я, может быть, застану вас здесь. – Тут мистер Споуд обратился к Фену: – Надеюсь, вы простите мне мое вторжение. – Его полукруглый профиль выражал беспокойство, жидкие волосы были взъерошены. – Жарко, – пожаловался он, вытирая лицо носовым платком.

И правда было жарко. Солнце на небесах клонилось ниже, но все еще жгло с неослабевающей силой. Зеленые и кремовые цвета комнаты создавали впечатление прохлады, и все окна были распахнуты настежь, но все равно было жарко. Кадоган был бы не прочь принять ванну.

– Когда вы приехали? – спросил он мистера Споуда, не столько из интереса, сколько потому, что не знал, что еще сказать.

– Вчера вечером, – с явным смущением ответил мистер Споуд.

– Ах, вот как? – переспросил Кадоган с внезапно возросшим интересом. – Но вы сказали, когда уходили от меня, что собираетесь в Кэкстонс-Фолли.

Мистер Споуд почувствовал себя еще более неловко, чем обычно, он несколько раз кашлянул и объяснил:

– Я зашел в свой офис на обратном пути и обнаружил сообщение, в котором меня просили приехать сюда немедленно. Я поехал на автомобиле. Я должен был бы подвезти вас, но когда я позвонил вам по телефону, вы уже уехали. Я остановился здесь в «Булаве и Скипетре», – заключил он тоном оправдания, как будто этот факт все объяснял и извинял.

Фен, занятый приготовлением чая для всех вместе с пожилым грустным субъектом, оказавшимся его скаутом[289], вернулся в комнату, отпер ящик своего захламленного письменного стола и вынул маленький автоматический пистолет. На мгновение разговоры затихли: некий скрытый смысл этого поступка стал ясен всем присутствующим.

– Боюсь, я должен покинуть вас, – сказал он, – но этот разговор в самом деле нельзя откладывать. Чувствуйте себя как дома. Салли, оставайтесь здесь, пока я не вернусь, помните, что вы еще представляете опасность для тех людей. Мистер Хоскинс, пока не сводите глаз с Салли.

– Даже если бы вы меня об этом не просили, сэр, я все равно не смог бы этого сделать! – галантно ответил мистер Хоскинс. Салли наградила его озорной улыбкой.

Любопытство и желание выпить чаю вели невидимую борьбу в душе Кадогана, любопытство победило.

– Я тоже пойду, – объявил он.

– Ты мне не нужен, – отрезал Фен. – Вспомни, как обернулось дело в прошлый раз.

– Но если я останусь здесь, – заспорил Кадоган, – меня найдет полиция.

– И давно пора, – пробурчал Фен.

– Кроме того, мне интересно!

– О, мои лапки! – только и воскликнул Фен. – Вижу, что бесполезно пытаться тебя отговорить.

– Я думаю, что для начала мог бы заглянуть на станцию, захватить свою сумку: в ней пистолет.

– Ну уж нет, – резко возразил Фен. – Кому нужно, чтобы ты устроил ковбойскую пальбу на улицах Оксфорда? Кроме того, подумай, что будет, если тебя арестуют с этой штукой… Кончай спорить, пошли! – в Фене чувствовалась такая сильная воля, что Кадоган безропотно последовал за ним.

* * *

– Я не жалею, что убежал от Споуда, – сказал он Фену по дороге к конторе мистера Россетера.

– Почему?

– Он хочет, чтобы я читал в Америке лекции по современной английской литературе.

– Никто никогда не просил меня читать лекции в Америке, – мрачно ответил Фен. – Тебе бы радоваться! Я бы на твоем месте был рад. – Настроение у него менялось быстро, как ртуть. – Ну а что ты думаешь об этой девушке, Салли?

– Красавица.

– Да я не о том, старый греховодник, – ласково ответил Фен. – Я имел в виду, можно ли верить ее рассказу?

– Мне он кажется весьма убедительным. А тебе что, нет?

– Должен был бы казаться и мне, но у меня все-таки недоверчивый характер. Но ведь и вся эта история изрядно странновата, ты не находишь?

– Настолько, что ни одному нормальному человеку такого не придумать.

– Да, тут с тобой не поспоришь. Знаешь, вот какая мысль пришла мне в голову, хотя и несколько запоздало: временно́е ограничение, оговоренное в завещании, тут не так уж и важно. От мисс Тарди им надо было избавиться до того, как она начала бы раздувать скандал по поводу заявления прав на наследство, вот и все. Интересно, когда она на самом деле приехала, останавливалась ли на ночь еще где-нибудь, навещала ли кого-нибудь до своего появления в Оксфорде? Сдается мне, что нет, иначе осталось бы слишком много свидетелей и в таких обстоятельствах было бы рискованно избавиться от нее.

– Как ты думаешь, что случилось с телом?

– Бросили в печь, а то и зарыли у кого-то в саду за домом. Скорей всего, сейчас его уже не сыскать, – пожал плечами Фен.

Они прошли мимо церкви Михаила Архангела, почти ровно напротив которой был магазин, где работала Салли, пересекли Корнмаркет и направились за отелем «Кларедон» к офису мистера Россетера. Поток уличного движения ослабевал. Кадоган был очень голоден, голова опять начала болеть; он чувствовал, что перебрал пива в «Булаве и Скипетре».

– Я чувствую себя как Геронтиус, – произнес он мрачно, нарушив долгое молчание.

– Геронтиус?

– «Опустошенье всех моих составов…»[290] Мне дурно, вот что я хотел сказать.

– Ничего. Мы выпьем чаю у Фуллера после визита к Россетеру… Ну вот, пришли.

Они поднялись вверх по запыленной деревянной лестнице, вдоль которой тянулись в ряд посредственные охотничьи эстампы и карикатуры дю Морье[291] на давно забытых знаменитостей судебного мира. В приемной, где раньше сидел диккенсовский клерк, было пусто, и они проследовали дальше, к застекленной матовым стеклом двери, ведущей в кабинет мистера Россетера. Кадоган заметил, что Фен держал руку в кармане с пистолетом и что он толкнул дверь, не торопясь входить внутрь. Длинная комната с низким потолком также была пуста, и большой письменный стол перед окнами на Корнмаркет тоже был пуст. Несколько тяжелых сборников судебных решений, вытащенные с полок, открыли взору маленький сейф, дверца которого была не заперта. Солнечный свет, косыми лучами проникавший сквозь окна, освещал всю комнату, опустевшую и заброшенную.

– Да он, надо думать, дал деру, – без всякого удивления заметил Кадоган.

– Сомневаюсь, – ответил Фен, входя в комнату.

– А ну-ка оба! Руки вверх! – услышали они голос позади себя. – Немедленно, а иначе я буду стрелять!

Кадоган круто обернулся и в эту долю секунды увидел взведенный курок револьвера и плотно прижатый спусковой крючок. Он приготовился (без особого энтузиазма) к вечности. Но выстрела не последовало.

– Это было очень неразумно с вашей стороны, мистер Кадоган, – произнес мистер Россетер слегка дрожащим голосом. – Вы должны были бы помнить, что я не могу позволить себе ни малейшего риска.

Ствол револьвера у него в руках был каким-то странным, что-то вроде трубки, усеянной мелкими отверстиями, словно решето. Рука, державшая оружие, лоснилась от пота, но была совершенно непоколебима. На мистере Россетере больше не было темной одежды, свойственной его профессии, наоборот, он был облачен в светло-серый костюм в тонкую полосочку. Зеленые глаза за стеклами очков сузились почти до щелочек в тщательном прицеле меткого стрелка. Его лысая голова, слегка заостренная к макушке, сияла, отражая свет, и Кадоган впервые заметил, что жирные тщательно наманикюренные руки поверенного были покрыты рыжеватым пушком.

– Я предполагал, что рано или поздно вы явитесь сюда, джентльмены, – продолжал он, – поэтому ждал вас этажом выше. Вас, уверен, обрадует известие, что я отправил своего клерка в отпуск: мы сможем поговорить без помех. Пожалуйте в мое бюро, прошу вас, и не пытайтесь опускать руки: я все равно нахожусь слишком далеко позади вас, вне досягаемости. – Он вошел вслед за ними и повернул ключ в замке.

– Позвольте мне избавить вас от этого пистолета, профессор. Бросьте его на пол, пожалуйста… Спасибо. Мистер Кадоган, я вынужден проверить, есть ли у вас… – Он ощупал одежду Кадогана.

– Вы меня щекочете, – сказал Кадоган.

– Приношу извинения, – саркастически ответил мистер Россетер. – Теперь вы можете опустить руки, но не делайте резких движений, пожалуйста. Как вы могли заметить, у меня крайне напряжены нервы. Держитесь в конце комнаты, возле двери.

Закинув ногой револьвер Фена к письменному столу, он вернулся за ним и осторожно опустился в свое вращающееся кресло. Затем он пристроил дуло пистолета на краю стола, не теряя бдительности: их было двое против одного, и он не хотел полагаться на судьбу.

– Как завзятый кинозритель, – продолжал он, – я сознаю, как опасно ваше присутствие поблизости. Я могу застрелить одного из вас там, где вы сейчас стоите, прежде чем другой сможет взять меня за горло, не дав дотянуться до пистолета. И я в самом деле довольно умелый стрелок – в прошлом году, например, я выиграл на Международном чемпионате в Швеции.

– Хотя эти биографические детали необыкновенно интересны, – мягко заметил Фен, – это не то, за чем мы пришли.

– Разумеется, нет, – промурлыкал мистер Россетер. – Дело в том, что, когда я узнал о глупом провале, – тут он повысил голос, – о глупом провале тех двух субъектов, я был вне себя. Мне стало нехорошо, джентльмены.

– Очень прискорбно, – заметил Фен.

– Но я знал, что вы придете ко мне, поэтому, само собой, я стал ждать. Что и говорить, вы доставили мне массу неприятностей. Я должен был разделаться с вами, то есть я хотел убить вас, даже если это не было так уж необходимо для моей безопасности.

– Честно говоря, не понимаю, как вы надеетесь избавиться от нас.

– Ну что ж: во-первых, этот револьвер, как вы и сами видите, с глушителем; во-вторых, я знаю, где спрятать ваши трупы до тех пор, как окажусь вне досягаемости закона…

– У нас есть друзья, представьте себе, которые знают, где мы сейчас. Они будут интересоваться, где мы, если мы не вернемся.

– Конечно, у вас есть друзья, – мягко ответил мистер Россетер. Могло даже показаться, что он хвалит их за это. – Этот факт не ускользнул от моего внимания. Они получат сообщение, что вы отправились в погоню за мной до… Ну, скажем, до Эдинбурга… Словом, до любого достаточно отдаленного места.

– А вы?

– А у меня как раз хватит времени поспеть на вечерний самолет из Кройдона. В Париже я потеряю мое удостоверение личности и завтра в полдень буду на корабле, принадлежащем стране, с которой у Британии нет договора об экстрадиции… Как видите, все это очень утомительно и совсем не похоже на то, чего я хотел с самого начала. А сейчас у меня совсем нет времени улаживать имущественные дела мисс Снейт.

– Это вы убили мисс Тарди? – спросил Кадоган.

– В этом-то и заключается вся несправедливость, – левой рукой мистер Россетер сделал широкий жест, как будто желая вызвать перед глазами своих слушателей призрачные видения каких-то невыносимых гонений. – Нет, не убивал! У меня было твердое намерение сделать это, но меня кто-то опередил.

– Вы знаете, кто это сделал? – резко спросил Фен.

Неожиданно мистер Россетер тихонько захихикал. Это был искренний спонтанный смех, выражавший неподдельное удовольствие, ничего зловещего в нем не было.

– Представьте себе, знаю. И как же вы удивитесь, когда я расскажу вам! Все это выглядело так запутанно, так неправдоподобно… Тянет на «загадку запертой комнаты»[292], самое настоящее «невероятное убийство». Но я разгадал загадку. Я разгадал ее! – тихонько захихикал он снова. – И убийца, которым, разумеется, оказался один из оставшихся наследников, собирается платить мне за эту осведомленность. Шантаж – такое милое занятие. Мой отлет, как вы понимаете, не имеет особого влияния на право распоряжения деньгами мисс Снейт; статус душеприказчика будет у меня и в другом месте, и в положенное время оставшиеся наследники получат свою долю наследства. Но одному из них не так-то много достанется, потому что львиная доля того, что ему причитается, уплывет ко мне за границу. В противном случае некий мой друг, сторона совершенно незаинтересованная, предоставит полиции массу любопытнейших сведений, – с этими словами он кивнул в сторону портфеля, прислоненного к письменному столу. – Я пошлю ему эту информацию сразу же, как окажусь далеко от Оксфорда.

– Вам не приходило в голову, – осведомился Фен, – что оставшиеся наследники привлекут пристальное внимание полиции после вашего отъезда?

– Конечно, привлекут, – кротко ответил мистер Россетер. – Но в чем же их можно будет обвинить? В вашем убийстве? Но явным преступником буду считаться я. В убийстве мисс Тарди? Но как это будет установлено? Только лишь на основании свидетельства этой девочки Карстайрс? Любезнейший, в полиции нет таких дураков, чтобы по этому делу был выписан хоть один ордер на арест. У меня хватило предусмотрительности удостовериться у мисс Тарди, что нет абсолютно никаких свидетельств о том, что она вообще приезжала в Англию. Она села на пароход в Дьеппе[293], который прибыл вчера в полдень, и поехала прямо в Оксфорд, нигде не останавливаясь и ни с кем не встречаясь. Что касается контролеров на транспорте и прочих, то даже если они и запомнили ее (что крайне маловероятно), умелый адвокат в два счета собьет их с толку. И, наконец, от тела уже избавились, не оставив никаких следов. Нет, нет! У оставшихся наследников могут быть некоторые неприятности, но им абсолютно нечего опасаться всерьез.

Только сейчас Кадоган по-настоящему поверил, что мистер Россетер в самом деле собирается их убить: после того как он рассказал им все это, ему не оставалось ничего другого. Кадоган почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу; каждое слово мистера Россетера, каждый новый факт, который он им рассказывал, были для них еще одним гвоздем в крышке гроба. Но, глядя в окно на так хорошо знакомую улицу, Кадоган никак не мог поверить в свое неминуемое уничтожение. В его уме боролись две мысли. Одна из них: «Я не сплю, все происходит наяву, а значит, этого не миновать», и другая: «Этого быть никак не может». Он взглянул на Фена. В этих решительных голубых глазах больше не было следов привычной мечтательной наивности, но понять, о чем он думает, было невозможно.

– А теперь, – заговорил мистер Россетер, – вам, наверное, любопытно будет узнать, как было дело, с самого начала. У меня есть полчаса, прежде чем мне нужно будет удалиться, и вы заслужили право узнать подробности. Мне не нужно рассказывать снова все с самого начала. Вы знаете о чувствах мисс Снейт по отношению к племяннице, мисс Тарди, вы знаете о ее эксцентричности, и вы, без сомнения, обнаружили, что я назван в завещании наследником очищенного от долгов и завещательных отказов имущества. Однако вам уже должно быть известно, что я всего-навсего наделен правом доверительной собственности. Вы должны узнать причину такого соглашения: дело в том, что мисс Снейт так часто меняла наследников в своем завещании, что составление все новых завещаний стало затруднять кого угодно. Доверительное управление существенно упрощало для нее внесение изменений. Естественно, как ее законный советник, я критиковал такую необычную форму, но воспрепятствовать этому никак не мог. И в последнем документе я составил для нее определенные гарантии, которые могли быть переданы любому, кого она выбрала бы как своего наследника. Она склонялась к тому, чтобы назвать мне их имена, но, как вам известно, она была одержима неодолимым страхом насильственной смерти и опасалась, что я разыщу тех, кого она задумала облагодетельствовать, и подговорю их убить ее. Трудно поверить в ребячество, которым обернулись ее меры предосторожности, но факт есть факт: после ее смерти я должен был получить документ с именами этих наследников, и по прошествии шести месяцев, в которые о своих правах могла заявить мисс Тарди, я должен был дать объявление в «Оксфорд мейл». Наследникам следовало отдать свои гарантиийные документы в банк и получить там бумаги, подтверждающие их права и одновременно страхующие наследство от возможных посягательств с моей стороны. Должен добавить, что мисс Снейт, будучи поклонницей творчества Эдварда Лира, выбрала для своих наследников имена, взятые из его лимериков. Они появились в объявлении, которое вы видели – Райд, Лидз, Уэст, Моулд и Берлин.

«Преждевременные похороны»[294], – подумал Кадоган. – Интересно, слышал ли герой того рассказа, как забивают крышку его гроба?»

– Я поместил объявление для мисс Тарди в соответствии с требованиями завещания, – продолжил мистер Россетер, твердо удерживая револьвер на краю стола. – Понимаете, в то время у меня не было преступных намерений; мне просто было жаль, что такие огромные деньги будут растрачены на ничтожества, про которых мисс Снейт вообразила, будто обязана им за какие-то оказанные ей ничем не примечательные любезности. И, признаться, мне было досадно, что она сочла уместным не оставить мне ничего. Боюсь, что кое-что в моем профессиональном прошлом вряд ли выдержит слишком тщательное расследование, я бы не упомянул об этом, если бы этот факт не имел важного влияния на то, что последует.

Еще один гвоздь.

– За три дня до истечения шести месяцев я получил письмо от мисс Тарди, формально заявляющее ее право на наследство, и сообщение о том, что она уже на пути в Англию. Она написала из Динкельсбюля[295], из Германии. И примерно через час случилось событие, с которого началось все это дело.

Ко мне сюда зашел человек, пока что назовем его Берлин. Он узнал, что я был поверенным мисс Снейт и получил от нее одно из гарантийных писем, о которых я упоминал. Сложив два и два, он пришел ко мне спросить, является ли он наследником по завещанию. Конечно, я ответил, что не могу ничего ему сказать. С этого момента мое профессиональное прошлое начало работать против меня.

Этот человек был в Америке в одно время со мной и знал обо мне кое-какие факты, которых хватило бы как минимум на то, чтобы сильно затруднить мою профессиональную жизнь, выплыви они наружу. Я был вынужден, джентльмены, рассказать ему о завещании и о мисс Тарди, и мысль о том, что такая крупная сумма денег ускользает из его рук, была для него явно невыносима. Сначала он потребовал, чтобы я скрыл заявление мисс Тарди о ее правах, на что я, разумеется, ответил, что такой план нелеп и невозможен. Тогда он предложил угрозами заставить мисс Тарди подписать отказ от денег. Но вероятность того, что такой образ действий принесет желаемый результат, была крайне мала; любой такой документ, пусть и подписанный мисс Тарди, оставшимся законным наследникам пришлось бы предъявлять в суде, и обстоятельства подписания были бы тщательно расследованы. Но, слушая его, я обдумывал свой собственный план, поэтому я предпочел не знакомить его с этими трудностями, а, напротив, притворился, что согласен.

Мы договорились обсудить это дело позже, и он ушел. А я занялся своими делами. Я телеграфировал мисс Тарди, придумав для отвода глаз некую юридическую формальность, чтобы, когда она прибудет в Англию, она первым делом отправилась ко мне, а за два дня до этого я дал объявление для других наследников. В надлежащее время все они, кроме одного, пришли ко мне сюда. Нет надобности вдаваться в детали, просто скажу, что эти двое оказались людьми сомнительной репутации и что жадность заставила их стать соучастниками этого дикого сговора по запугиванию, они даже пообещали мне долю в своем наследстве за мои труды. Один из них предложил к нашим услугам помещение – магазин на Иффли-роуд, временно замаскировав его под магазин игрушек с тем, чтобы мисс Тарди, покинув магазин, никогда больше не смогла его отыскать. Мне все это казалось форменной комедией. Замешанные в сговоре тоже должны были быть в масках, чтобы впоследствии они не могли узнать друг друга. Я поддался на этот бредовый план, удивляясь в душе породившему его идиотизму. Дело в том, что я знал, что единственный способ добиться толку от мисс Тарди – это ее убить.

На минуту наступила тишина. До Кадогана доносился снаружи глухой шум уличного движения, он видел блики солнечного света на окнах пустой квартиры напротив. На подоконник уселся воробей, почистил перышки и улетел.

– Жаль, что все пошло так неудачно, – задумчиво продолжал мистер Россетер. При этом он ни на мгновение не убирал свой палец со спускового крючка. – Ужасно жаль, во-первых, что кто-то убил ее прежде, чем я успел приступить к моему плану; во-вторых, эта девчонка Карстайрс вернулась в магазин и увидела нас; и в-третьих, вы, мистер Кадоган, забрели в магазин и наткнулись на тело. Это была цепь непредвиденных случайностей. План сам по себе был прекрасно продуман. Мисс Тарди телеграфировала время своего прибытия, и эта девчонка Карстайрс, сама того не подозревая, должна была служить подсадной уткой. Явившись в магазин, мисс Тарди не должна была увидеть меня. Только нашего друга Берлина, который назвался бы вымышленным именем, так что она бы не узнала о моей причастности к делу, если бы что-нибудь пошло не так. Разве что меня выдало бы то письмо, но я бы поклялся, что не писал его. Не буду утомлять вас подробностями моего плана, упомяну только, что если бы что-то пошло не так и исчезновение мисс Тарди было бы замечено, то основные подозрения должны были пасть на наследников и ничтожные или совсем никаких – на меня. Конечно, я надеялся, что все пройдет как по маслу и мисс Тарди просто исчезнет. Я должен был убить ее, разумеется, сделав это так, чтобы не было никаких доказательств моей вины, и напомнить остальным о незавидности их положения. Насильственная смерть не новое для меня дело, так же, как и устройство «подставы», как это называется в Америке. Им бы только и оставалось, что меня благодарить (в финансовом выражении) за то, что все осталось шито-крыто, и все бы было прекрасно.

Как вам известно, план провалился, – с этими словами мистер Россетер встал и медленно прошел вдоль боковой стороны стола. – Но позвольте мне рассказать вам, что на самом деле случилось. И позвольте назвать имена замешанных в этом людей – смешно продолжать с этими ребяческими псевдонимами. – Он стоял так, что его силуэт мрачно вырисовывался на фоне окна. – Во-первых, там был…

С улицы раздался хлопок, как будто из выхлопной трубы автомобиля вырвался газ. Мистер Россетер запнулся на середине фразы. Его глаза затуманились как фонари, перед которыми пала завеса внезапного ливня, в уголке открытого рта показалась струйка крови. Он упал ничком на письменный стол, а оттуда соскользнул на пол. Мгновение спустя Кадоган застал себя за тем, что в остолбенении разглядывает аккуратную круглую дырку на оконном стекле.

Глава 9

Случай с недоброжелательным медиумом

– Сомнений быть не может – он мертв, – констатировал Фен, склоняясь над телом. – Пуля вошла в шею. Стреляли, надо думать, из чего-то вроде скорострельной винтовки. Такое иногда случается с шантажистами. В любом случае хорошо, что он, а не мы.

Их чудесное спасение не принесло Кадогану ожидаемого облегчения: поэт объяснял это тем – и едва ли ошибался, – что никогда до конца не верил, что его могут убить. Но Фен не позволил ему слишком долго размышлять на эту тему.

– Пуля вошла горизонтально, – сказал он, – это значит, что стреляли из верхних окон дома напротив. Наверняка наш приятель прямо сейчас уносит оттуда ноги. Давай-ка перейдем на ту сторону, – с этими словами он поднял свой револьвер и взял ключи от двери бюро из кармана мистера Россетера.

– Разве мы не должны позвонить в полицию?

– Позже, позже, – отвечал Фен, таща Кадогана из комнаты. – Много пользы от звонков в полицию, когда убийца в это время убегает!

– Ну, конечно, он убежит, – при этих словах Кадоган споткнулся о прут, прижимавший лестничный ковер, и чуть не упал. – Не думаешь же ты, что он стоит там и ждет нас? – Но на этот вопрос ответа не последовало.

Светофор у Карфакса задерживал движение в одном направлении, поэтому наши герои пересекли Корнмаркет без проволочек. Однако они потеряли несколько минут в поисках входа в квартиру напротив, а когда отыскали его в проулке позади магазинов, он оказался заперт.

– Если это тоже владение мисс Элис Уинкворт, – сказал Фен, – я закричу. – У него был такой вид, что ему можно было поверить.

Констебль, стоявший на противоположном тротуаре, наблюдал за их ужимками с некоторым любопытством, но Фен настолько забыл об этом важном факте, что открыл окно и стал влезать внутрь, прежде чем Кадоган успел остановить его. Констебль поспешил перейти на их сторону и обратился к Фену, исчезающему в окне с негодованием.

– Стойте, стойте! – окликнул он. – Что это вы тут устраиваете?

Успешно проникнув через окно, Фен обернулся и высунулся наружу. Он заговорил почти как духовное лицо, обращающееся к прихожанам с кафедры:

– В квартире напротив был только что застрелен человек, – ответил он, – и его застрелили отсюда. Достаточно ли для вас такое объяснение?

Констебль уставился на Фена совсем как Валаам, должно быть, смотрел на свою ослицу:

– Постойте, вы шутите? – произнес он.

– Конечно же, не шучу, – с возмущением возразил Фен. – Пойдите и убедитесь сами, если не верите мне.

– Боже святый! – воскликнул констебль и поспешил обратно через Корнмаркет.

– А он простак, – заметил Кадоган, – почем знать, может быть, ты собрался грабить эту квартиру.

– Она пуста, голова твоя садовая, – возразил Фен и исчез внутри. Через очень короткое время он опять вернулся к окну. – Там никого, – сказал он. – Но есть пожарная лестница, спускающаяся на маленькую зеленую лужайку за углом, а окно рядом с ней взломано. Бог знает, где ружье. Все равно сейчас у меня нет времени на его поиски.

– Почему нет?

Фен выкарабкался из окна и упал на тротуар рядом с Кадоганом.

– Потому что, пойми, старый пьяница, я не хочу терять время, давая показания этому констеблю. Нам тогда придется идти в участок, а это значит потерять по меньшей мере час.

– Но послушай, разве сейчас не самое время полиции взять все это дело в свои руки?

– Да, – честно ответил Фен, – ты прав. И если бы я был сознательным гражданином, я должен был бы позволить им это. Но я несознательный гражданин и считаю, что этим делом должны заниматься мы. Во-первых, полиция не поверит нам, когда мы выложим им всю правду. И это мы провели все расследование, это мы рисковали собой. Я считаю, что мы имеем полное право довести это дело до конца и именно так, как мы хотим. Я, признаться, вошел в азарт. Во мне есть что-то романтическое, – добавил он задумчиво. – Я несостоявшийся искатель приключений, рожденный не в свое время.

– Что за чушь!

– Что ж, ты можешь держаться в стороне, если хочешь. Давай беги, рассказывай полиции. Они, кстати, упрячут тебя в тюрьму за кражу продуктов.

– Ты, кажется, забыл, что я нездоров.

– Ладно, – сказал Фен с деланым равнодушием, – поступай как хочешь. Мне все равно. Могу обойтись и без тебя.

– Мне странно такое отношение…

– Мой дорогой друг, я прекрасно понимаю. Не говори об этом больше. В конце концов, ты поэт, и этого следовало ожидать.

– Чего следовало ожидать? – в бешенстве переспросил Кадоган.

– Ничего. Я ничего не имел в виду. Ну ладно, я должен спешить, пока не вернулся этот полицейский.

– Конечно, если ты упорно ведешь себя как двухлетний ребенок, я считаю, что должен пойти с тобой.

– О! Правда? Смею сказать, что ты только будешь мешать.

– Ничуть.

– До сих пор ты только путался под ногами.

– Какая несправедливость! Смотри, опять тот полицейский.

Переулок огибал здание с его задней стороны и выходил на Маркет-стрит, которая соединялась с Корнмаркет примерно напротив конторы мистера Россетера. Именно здесь Фен и Кадоган осторожно вынырнули, какое-то мгновение полицейского не было в поле зрения.

– На рынок, – отрывисто сказал Фен. И торопливо пройдя по улице, они свернули у входа с правой стороны.

Оксфордский рынок довольно велик и расположен там, где Хай-стрит и Корнмаркет сходятся под прямым углом. Здесь друзья могли укрыться от глаз констебля, если бы он решил преследовать их, хотя, как заметил Фен, он вряд ли бы смог пуститься за ними в погоню прежде, чем его сменили бы в офисе мистера Россетера. Вдоль двух главных проходов рынка тянулись прилавки, где продавали мясо, фрукты, цветы, овощи, и они пошли по одному из них, натыкаясь на домашних хозяек, которые, как жуки, роились повсюду в поисках товара подешевле. В воздухе носились аппетитные запахи свежих продуктов, и после залитой солнечным светом улицы похожее на огромный амбар здание казалось прохладным и сумрачным.

– Все, что я хочу сказать, – продолжал Фен, – это наша, и только наша задача. Да, может статься, главное завоевание эры торжества законности и состоит в том, что человеку не приходится сражаться в одиночку в прямом смысле этого слова, но это делает жизнь пресной. Собственно, мы не выходим за рамки своих полномочий. Мы обнаружили тяжкое уголовное преступление и ищем преступника, и если полиция захочет помешать нам, им же хуже. – Тут он внезапно устал от своей софистики. – Но вообще-то мне плевать с высокой колокольни, выхожу я за рамки своих полномочий или нет. Смотри, кафе. Давай зайдем и выпьем чаю.

Кадоган жадно выпил свой чай и опять почувствовал присущий ему интерес к жизни. Фен между тем отлучился в поисках телефона, чтобы побеседовать с мистером Хоскинсом, находящимся в его комнате.

– Мистер Споуд ушел, – сообщил Хоскинс, – сразу же после вас с Кадоганом, а куда – я не знаю, но, видно, ему было неудобно. В светском смысле слова, я имею в виду. Салли и доктор Уилкс все еще здесь.

– Прекрасно. Вас, думаю, обрадует известие, что мистера Россетера кокнули прямо у нас под носом. Но он успел сообщить, что не убивал мисс Тарди.

– Подумать только! – мистер Хоскинс был явно поражен этим известием. – Он сказал правду, как вы думаете?

– Надо полагать, да. Он намеревался нас убить под конец разговора, поэтому у него не было особенных причин нам врать. Кто-то застрелил его из ружья из квартиры напротив, кто-то, кого он обв… О моя шкурка, о мои усики!

– С вами все в порядке? – встревожился мистер Хоскинс.

– Физически да, но не с головой. До меня только сейчас кое-что дошло, но теперь слишком поздно. Ну ничего, вы еще услышите об этом. Потом. А пока я хочу спросить вас, не могли бы вы помочь мне раскрыть личность одного подозреваемого – Берлина? Он доктор, и он необыкновенно тощий. Кажется, что это легко, но на самом деле может оказаться довольно трудной задачей.

– Увидим, что я смогу сделать. Но мне тогда придется отлучиться от Салли. Она говорит, что ей давным-давно пора бы вернуться на работу в магазин.

– Она должна оставаться в моей комнате! Уилкс присмотрит за ней. Жаль, конечно, что этот старикашка при всем своем маразме отличается одновременно крепким здоровьем и влюбчивостью, но уж придется ей рискнуть.

– Вы сейчас возвращаетесь? Где мне искать вас, если я найду того человека?

– Я буду в «Булаве и Скипетре» около четверти седьмого. Позвоните мне туда, – и Фен, понизив голос, стал давать дальнейшие распоряжения.

Ко времени его возвращения Кадоган покончил с масляными сконами[296] и поглощал кусок эйнджел-кейка[297].

– «Случай с жадно лопающим бардом», – сказал Фен, зажигая сигарету. – Ты можешь, если хочешь, пнуть меня ногой… Нет уж, уволь! – сердито продолжал он. – Я это только для красного словца. Да, пожалуй, старческий упадок не пощадил мою голову…

– Что случилось? – спросил Кадоган с полным ртом.

– Тебе вовсе не обязательно разом запихивать в рот такие большие куски… Вопрос в том, куда наш приятель-убийца отправился из той квартиры.

– Ну и куда же?

– Ясное дело, в офис Россетера. Разве не помнишь, что сведения, которые могли стоить ему головы, были в портфеле Россетера? Не было бы смысла убивать его, если бы убийца не стремился заполучить его в свои руки. А я вошел в раж, как мальчишка, и оставил портфель там.

– Господи! – воскликнул пораженный Кадоган. – То есть мы могли бы все узнать еще там…

– Ну да. Как бы там ни было, сейчас уже поздно. Портфель заполучили либо убийца, либо полиция. Еще один вопрос, который меня интересует, это каким образом убийца вынес свое ружье. Я думаю, что оно было очень маленькое, может быть, даже 22-го калибра, но преступнику, чтобы вынести его, понадобилось бы что-то безобидное с виду вроде сумки для гольфа, – сказал Фен с глубоким вздохом.

– Что будем сейчас делать?

– Думаю, что нам следует разыскать мисс Элис Уинкворт.

Женщина, сидевшая за соседним столиком, встала и подошла к ним:

– Вы упомянули мое имя? – спросила она.

* * *

Кадоган подпрыгнул от неожиданности, и даже Фен на мгновение потерял самообладание. Это вторжение было необъяснимо, но, с другой стороны, если хорошенько поразмыслить, то почему бы мисс Элис Уинкворт не очутиться за чаем в том же кафе, что и им? Им это показалось странным, как, без сомнения, и ей, но для стороннего наблюдателя в этом совпадении не было бы ничего удивительного.

Она смотрела на них сверху вниз с явным неодобрением. У нее было жирное лунообразное лицо с желтоватой кожей и едва заметными черными усиками, носик пуговкой и маленькие поросячьи глазки – лицо женщины, привыкшей вести себя эгоистично и властно. Седеющие волосы были закручены в два пучка над ушами и увенчаны черной шляпкой, расшитой множеством красных и лиловых шариков. На безымянном пальце правой руки красовалось претенциозное кольцо с бриллиантом. Одета она была в дорогие, но плохо сидящие на фигуре черные жакет и юбку.

– Вы говорили обо мне? – повторила она.

– Садитесь, – любезно предложил Фен, – и давайте поболтаем.

– У меня нет желания сидеть с вами, – ответила мисс Уинкворт. – Полагаю, вы мистер Кадоган и мистер Фен. Мои служащие говорили мне, что вы донимали их расспросами обо мне и что вы, мистер Кадоган, имели наглость украсть часть моей собственности. Теперь, когда я нашла вас, я пойду прямо в полицию и сообщу им, что вы здесь.

Фен поднялся с места.

– Садитесь, – повторил он, но уже не таким любезным тоном.

– Как вы смеете угрожать…

– Как вам хорошо известно, прошлой ночью была убита одна женщина. Нам нужны кое-какие сведения, которые вы можете нам сообщить.

– Что за чушь! Я отрицаю…

– Она была убита в вашем магазине и при вашем потворстве, – безжалостно продолжал Фен, – и вам выгодна ее смерть.

– Вы ничего не можете доказать…

– Наоборот, я могу доказать очень многое. Россетер проговорился. Он тоже, как вам, возможно, известно, мертв. У вас сейчас в самом деле очень незавидное положение. Лучше бы вы рассказали нам, что вам известно.

– Я пойду к своему адвокату! Как вы смеете так оскорблять меня? Вы у меня оба отправитесь в тюрьму за клевету!

– Хватит валять дурака, – резко сказал Фен. – Ступайте в полицию на здоровье. Вас немедленно арестуют за сокрытие убийства, если не за самое убийство.

В маленьких, алчных глазках женщины отразились колебание и страх.

– Зато если, – продолжал Фен, – вы расскажете нам все, что вам известно об этом деле, может быть, удастся устроить так, что вы и вовсе выйдете сухой из воды, подчеркиваю: может быть, хоть и не наверняка. Итак, каков будет ваш выбор?

Тут мисс Уинкворт вдруг тяжело осела обратно в кресло и, достав пахнущий лавандой кружевной носовой платок, вытерла вспотевшие руки.

– Я не убивала ее, – сказала она тихо. – Я не убивала ее. Мы и не думали ее убивать. – Она вдруг обернулась: – Мы не можем разговаривать здесь!

– Не вижу никаких причин не делать этого, – ответил Фен. И действительно, в кафе было почти пусто. Единственная официантка с бледным и безучастным лицом стояла, опершись о дверной косяк, держа в руках посудное полотенце. Хозяин кафе неумело возился с большим сияющим баком для кипятка.

– А теперь, – отрывисто произнес Фен, – отвечайте на мои вопросы.

Вытянуть связный рассказ из мисс Уинкворт оказалось непросто, но в итоге общая картина выяснилась достаточно ясно. Она подтвердила то, что рассказал мистер Россетер о плане запугивания мисс Тарди, добавив к его рассказу парочку незначительных подробностей, но на вопрос, знакомы ли ей двое других мужчин, замешанных в это дело, отрицательно покачала головой.

– Они были в масках, – сказала она, – и я тоже. Мы пользовались именами, которые дала нам старуха.

– Как вы познакомились с мисс Снейт?

– Я медиум. Медиум-экстрасенс. Я обладаю способностями. Старушка хотела вступить в контакт с загробным миром, она боялась умереть, – мисс Уинкворт лукаво улыбнулась. – Разумеется, не всякий раз, как нам заблагорассудится, мы можем вступить в контакт с потусторонним миром. Поэтому мне иногда приходилось устраивать все таким образом, чтобы оградить ее от разочарования. Мы получали очень утешительные послания оттуда, ровно такие, как ей нравилось.

– Итак, бедное введенное в заблуждение создание оставило вам деньги за подделку эктоплазмы[298]? Продолжайте. Вы владеете магазином на Иффли-роуд и еще одним на Банбери-роуд?

– Да.

– Это вы ответственны за смену ассортимента?

– Да, я перевезла игрушки с Банбери-роуд на Иффли-роуд на своей машине. Это было нетрудно. Мы сложили все продукты в задней части другого магазина и расставили игрушки по местам. Жалюзи были опущены на обоих магазинах, так что снаружи никто не мог заметить перемену.

– Знаешь, – сказал Фен, обращаясь к Кадогану, – в картине, как эти полоумные преступники таскают игрушки и продукты туда-сюда глубокой ночью, есть нечто глубоко комичное. Не могу не согласиться с Россетером: трудно вообразить себе большее ребячество, чем этот план.

– Но он сработал, не правда ли? – ядовито заметила женщина. – Полиция не поверила вашему другу, когда он рассказывал о своем драгоценном магазине игрушек.

– Это долго не действовало. Магазин игрушек, стоящий там, где стоит, не вызывает особых подозрений, но передвижной магазин… Право слово, тут все кричит о необходимости расследования. Кстати, как вы узнали о Кадогане и полиции?

– Мистер Россетер узнал об этом и сообщил мне по телефону.

– Понятно. А кто потом доставил игрушки на их прежнее место, в другой магазин?

– Тот же, кто избавился от тела.

– И кто же это?

– Я не знаю, – неожиданно ответила женщина. – Они тянули жребий…

– Что?

– Говорю вам: они тянули жребий. Это было опасное дело, и никто не хотел брать его на себя добровольно. Они тянули жребий.

– Это уже превращается из комедии в фарс, – сухо заметил Фен. – Впрочем, не то чтобы в этом не было ни грана смысла. И кто же вытащил роковую карту?

– Уговор был: не говорить остальным. Я не знаю. Тот, кто это делал, должен был вернуть игрушки на место. Я оставила машину и ключи от обоих магазинов. Машину должны были оставить в определенном месте – я нашла ее сегодня утром, а ключи вернули мне заказным письмом. Потом я ушла. Я не знаю, кто там оставался.

– В котором часу вы ушли?

– Кажется, в половине первого ночи.

– А! – воскликнул Фен. Он обернулся к Кадогану. – А ты ввалился in medias res[299] сразу же после. Должно быть, ты доставил «похитителю тел» пренеприятнейшую встряску.

– Да и он в долгу не остался, – проворчал Кадоган.

Они замолчали, когда официантка подошла убрать со стола чайную посуду и выдала им счет. Когда она удалилась, Фен спросил:

– Кто именно участвовал в этом деле?

– Я и мистер Россетер, а также двое мужчин под кличками Моулд и Берлин.

– Как они выглядели?

– Один, скажем так, коротышка, другой очень худой. И этот, второй, которого мы звали Берлин, был врач.

– Хорошо, – Фен стряхнул пепел с сигареты в ближайшее блюдце. – А теперь послушаем, что же на самом деле произошло.

Мисс Уинкворт принялась запираться:

– Я не хочу больше ни о чем рассказывать. Вы не можете меня заставить.

– Не можем? В таком случае пойдемте-ка в полицию. Уж у них-то вы живо разговоритесь.

– Я имею право…

– В любом нормальном обществе у преступника никаких прав не имеется. – Кадоган никогда до сих пор не слышал, чтобы Фен был так резок; ему открылась новая, незнакомая черта его характера. Хотя, может статься, он просто избрал такой метод для достижения своей цели? – Неужели вы думаете, что после вашего гнусного сговора с целью убийства глухой беспомощной женщины кто-нибудь озаботится защитой ваших прав? Лучше бы вам держаться от полиции подальше и не проверять, как они отнесутся к вашему появлению.

Мисс Уинкворт приложила носовой платок к своему толстому носу и высморкалась.

– Мы не хотели убивать ее, – сказала она.

– Но один из вас ее убил.

– Это не я, говорю вам! – так громко воскликнула она, что хозяин кафе уставился на нее.

– В этом разбираться предоставьте мне, – возразил Фен. – И говорите потише, если не хотите, чтобы об этом стало известно всему свету.

– Я… я… Вы ведь не допустите, чтобы у меня случились неприятности? Я ничего плохого ей не желала. Мы не собирались ее трогать, – тихо скулила она злобным голоском. – Мне… Мне кажется, было примерно четверть одиннадцатого, когда мы закончили перестановку в магазине. Потом мы все поднялись наверх. Мистер Россетер, Моулд и я прошли в задние комнаты, а мужчина по прозвищу Берлин остался встретить старую женщину. У него было забинтовано лицо, так что впоследствии никто бы не смог узнать его. За все отвечал мистер Россетер, он сказал, что сообщит нам, что и как делать. Мы платили ему за помощь.

Кадоган мысленно вернулся в тот темный, безобразный маленький домик: коридор с устланным линолеумом полом, где стоял шаткий столик, на котором он оставил свой фонарик, две спальни в задней части и две гостиные сразу у входа; крутые узкие ступеньки без ковра; запах пыли и ощущение этой пыли на кончиках пальцев; занавешенные окна, дешевый буфет и кожаные кресла; липкое тепло, приторный запах крови – и синее распухшее лицо трупа на полу…

– Затем девушка привела эту женщину и ушла. Верней, мы так думали, что ушла. Мы слышали, как мужчина по имени Берлин немного поговорил с ней, а потом он вернулся к нам. Затем мистер Россетер сказал, что ему нужно поговорить с ней, а мы должны подождать. Мне показалось это странным, потому что он был без маски, но я тогда промолчала. Прежде чем выйти, он велел нам разделиться и ждать в разных комнатах. Мужчина по имени Моулд спросил, зачем бы это могло понадобиться (он был пьян и агрессивен), но второй велел ему вести себя тихо и делать, что говорят. Он сказал, что они с мистером Россетером все обсудили и все идет точно по плану. Мне показалось, что мистер Россетер был несколько удивлен, но он кивнул. Берлин прошел в другую комнату у главного входа, а я осталась, где была, Моулд прошел во вторую спальню. Через некоторое время Берлин вернулся туда, где сидела я, а немного позже мистер Россетер…

– Одну минуту! – прервал ее Фен. – Где был Россетер все это время?

– Он был с этой женщиной. Я видела, как он входил.

– Она была жива, когда он вышел?

– Да, я слышала ее голос, она что-то сказала ему, когда он закрывал дверь.

– Кто-нибудь еще входил туда, пока он был там?

– Нет, моя дверь была открыта, и мне было бы видно.

– А когда он ушел, то сразу же вернулся обратно в вашу комнату?

– Совершенно верно. Он сказал Берлину и мне, что запугать ее не так-то просто, и они с Берлином о чем-то спорили недолгое время, а я сказала, что они оставили дверь открытой, и она может услышать их. Тогда они закрыли дверь.

– Значит, это Шарман убил ее, – вмешался Кадоган.

– Постойте-ка, – сказал Фен. – О чем они спорили?

– О чем-то юридическом, о заверении или о чем-то еще в этом роде. А примерно через пять минут другой мужчина, Моулд, пришел и сказал, что ему показалось, будто кто-то ходит по магазину, и что нам надо немного помолчать. Но мистер Россетер прошептал, что все в порядке, потому что она пока еще не испугалась, и он сказал ей, что должен приготовить некоторые документы, на это потребуется какое-то время. Ну вот, мы сидели тихо довольно-таки порядочное время, и я припоминаю, что под конец послышалось, как часы где-то в городе пробили без четверти двенадцать. Мистер Россетер и Берлин опять принялись спорить и сказали, что тревога была ложной, а мистер Россетер дал так называемому Моулду револьвер и какую-то юридическую бумагу и велел ему идти и приступать к делу.

– Одну минуту. Вы все были вместе в той комнате с того самого времени, как пришел Моулд и сказал, что кто-то ходит по магазину?

– Да.

– И никто не отлучался ни на минуту?

– Нет.

– Как вы думаете, сколько времени вы все вместе прождали там?

– Около двадцати минут.

– Хорошо. Продолжайте.

– Этому Моулду, видимо, поручили осуществить задуманное. Он сказал, что позовет нас, когда мы понадобимся, и ушел. Но примерно через минуту он вернулся и сообщил, что в комнате, где сидела та женщина, нет света. Кто-то выкрутил лампочку. Решив, что она ушла, он стал шарить в темноте в поисках свечи, которую прежде там заметил, как вдруг споткнулся о женщину, она лежала на полу. Мы пошли туда с фонариком: она была мертва и вся опухла, а вокруг шеи была обмотана тонкая веревка. Человек по имени Берлин назвался врачом. Он наклонился осмотреть ее. Мистер Россетер весь пожелтел от испуга. Он сказал, что это сделал кто-то посторонний, и нам следует заглянуть в магазин внизу. Спускаясь по лестнице вниз, мы сразу же увидели девушку, прятавшуюся там. Мистер Россетер показал ей тело и сказал что-то, что ее напугало, а потом отпустил. Нам это не понравилось, но он сказал, что мы были в масках, поэтому она не должна узнать нас потом, и она будет молчать в своих же интересах. Берлин поднялся и окинул нас подозрительным взглядом, а затем неожиданно сказал: «Никто из здесь присутствующих не делал этого». Мистер Россетер возразил: «Не будьте идиотом. Кто же еще мог это сделать? Вы все окажетесь под подозрением, если дело выйдет наружу». Моулд сказал: «Мы должны сохранить это в тайне», и я с ним согласилась. Тогда они решили тащить жребий, кому поручить избавиться от тела.

Она внезапно замолчала. Рассказ физически утомил ее, но Кадоган не заметил никаких признаков, которые говорили бы о том, будто она хоть как-то оценивает то, о чем рассказывает, с точки зрения морали. Она говорила об убийстве так, как могла бы беседовать о погоде, слишком эгоистичная, толстокожая и лишенная воображения, чтобы предвидеть возможные последствия как этого рокового, необратимого действия, так и своего положения.

– Ну вот, мы подходим ближе к делу, – задумчиво промолвил Фен. – Действующие лица: Моулд (идентичен нашему мистеру Шарману), Берлин (доктор, не опознан), Лидз (вот эта присутствующая здесь особа), Райд (Салли) и Уэст. Каким боком этот загадочный Уэст здесь замешан, хотел бы я знать… Предъявил ли он права на свое наследство? Россетер ничего о нем не сказал. Создается впечатление, что все пошло вкривь и вкось, за исключением одного, конечно. Бог знает, какую чепуху наговорил Россетер Шарману и доктору или каким был их изощренный план. Это сейчас уже не имеет значения. Сдается мне, что также не имеет значения, как Россетер собирался осуществить это убийство и свою «подставу», это ему тоже не удалось. Вопрос не в том, кто намеревался убить эту женщину, а в том, кто это сделал. Признаться, любопытно было бы узнать, что имел в виду доктор, сказав, что никто из присутствующих не мог этого сделать, это связано со словами Россетера о «невозможном убийстве». – Фен опять повернулся к женщине, которая держала у носа маленькую желтую бутылочку с нюхательной солью, Кадоган заметил, что под ногтями на ее руках были черные каемки грязи.

– Возможно ли, что кто-то прятался в квартире или магазине еще до вашего прихода?

– Нет, он был заперт, да и мы как следует осмотрели все помещение.

– А мог ли кто-нибудь проникнуть через окно той комнаты, где находилась мисс Тарди?

– Нет, оно было заколочено. Все окна были заколочены. Я не пользовалась квартирой в течение года.

– Что позволило Уэсту выйти, – сказал Фен. – Если бы кто-нибудь прошел через магазин, Салли сказала бы. А пути наверх в квартиру, кроме как по лестнице, ведущей из магазина, не было?

– Нет.

– Пожарной лестницы, например?

– Нет. Я убеждена, – неожиданно сказала женщина, – что это сделала девушка.

– На основании тех сведений, которыми мы располагаем на настоящее время, это вполне возможно, – согласился Фен. – За исключением того, – добавил он, обращаясь к Кадогану, – что она в этом случае вряд ли бы с такой готовностью рассказала нам все, что знала. Такая ложь потребовала бы колоссального напряжения нервов, и ей вовсе не обязательно было вообще что-либо рассказывать. Посмотрим… – Он взглянул на часы. – Пять двадцать – нам надо идти. Я хочу убедиться, что с Салли все в порядке, а потом пойти в «Булаву и Скипетр» ждать новостей от мистера Хоскинса. Мы должны вернуться окольным путем. Если тот констебль поступил, как ему полагается по службе, половина полиции Оксфорда сейчас рыщет вокруг в поисках нас, – с этими словами он встал с места.

– Послушайте, – сказала женщина взволнованно, – вы ведь не впутаете в эту историю мое имя? Не впутаете?

– Что вы, как можно! – ответил Фен, чья привычная веселость вернулась к нему. – Ваши показания слишком важны. Вы ведь никогда и не думали, что я пойду на это, разве не так?

– Негодяй! – ответила она. – Гнусный негодяй!

– Что за выражения! – благожелательно ответил Фен. – Выбирайте выражения. И, кстати, не пытайтесь уехать из Оксфорда: вас тут же поймают. Приятного дня.

– Но послушайте…

– Приятного вам дня.

Глава 10

Случай с прерванным семинаром

Солнечные лучи уже перестали прямо светить в окна одной комнаты в Нью-колледже; в ней стало приятно прохладно. «Мученичество»[300] Уччелло, висевшее над камином, было почти в тени. На книжных полках скромно выстроились первоиздания. Кресла были комфортабельные и глубокие, и у каждого почтительно ожидала пепла гигантских размеров медная пепельница, а в буфете красного дерева посверкивали графины и рюмки. Хозяин комнаты, мистер Адриан Барнеби, свободно откинулся в кресле, держа в руке рюмку мадеры и закусывая глазированным кексом, с неудовольствием слушал разговор студентов, набившихся в его комнату. «Эти вечеринки с чаем и мадерой в духе Реставрации[301], – думал он, – были бы очень приятны, если бы на них не являлись люди, плохо одетые и недостаточно чистые после напряженных тренировок на реке». Сейчас он старался понять, по какой причине здесь оказались несколько человек, которых он, в чем он был совершенно уверен, не приглашал и, уж если на то пошло, никогда раньше не видел. В нем довольно лениво зашевелилось возмущение. Его взгляд упал на лохматого юношу, стоявшего неподалеку, с жадностью волка пожиравшего масляные сконы. Он наклонился вперед и с видом человека, сообщающего нечто конфиденциальное, спросил:

– Кто вы такой?

– О, ну тут, если что, все в порядке! – ответил юноша. – Я пришел, если что, вместе с Кроликом. А он сказал, что вы не будете против.

– Кролик? – переспросил мистер Барнеби, ничего не слыхавший о таком.

– Да. Посмотрите. Вон тот тип с волосами торчком.

– А! – ответил мистер Барнеби, не в силах воскресить в памяти ничего об этом Кролике ни при каких обстоятельствах.

– Ну и, в общем, надеюсь, вы не против, если что, – продолжал лохматый юноша. – А то врываться в дом, и все такое…

– Конечно, – ответил мистер Барнеби, – вы очень кстати.

– Восхитительный херес, – юноша показал на свой стакан с мадерой.

Мистер Барнеби покровительственно улыбнулся ему вслед, когда тот отошел. Другой молодой человек, почти такой же элегантный, как сам мистер Барнеби, подошел к хозяину.

– Адриан, – спросил он, – кто все эти ужасные люди? Они разговаривают о гребле.

– Мой дорогой Чарльз, я знаю: «шишки»[302] и прочая дребедень. Ни дать ни взять френологи[303]… Но мне и в самом деле пора закрыть дверь, а иначе все это племя гребцов будет здесь. Поглядите-ка! – простонал мистер Барнеби, внезапно оседая в кресло. – Еще один!

Но через мгновение он расплылся в улыбке, потому что вновь пришедшим оказался мистер Хоскинс, за которым никогда не водилось увлечения каким-либо спортом, за исключением одного, самого древнего. Он сконфуженно пытался протиснуть свою огромную фигуру среди расположившихся группами болтающих гостей и предстал перед мистером Барнеби, улыбаясь своей неуловимой меланхолической улыбкой.

– Мой дорогой Энтони, как я рад видеть тебя, – сказал мистер Барнеби с явным удовольствием. – Мне жаль, что здесь полно этих ужасных физкультурников, но они явились без приглашения. Что ты будешь пить?

– А что пьет Чарльз?

– А! Эфир с молоком или еще какую-то жуткую субстанцию в этом духе. Но ты знаешь Чарльза. Бедняга никак не может понять, что романтический декаданс закончился. Он все еще пишет стихи об «affreuses Juives»[304] и так далее и тому подобное. Как насчет мадеры?

– Адриан, – спросил мистер Хоскинс, когда ему принесли мадеру. – Знаешь ли ты что-нибудь о местных докторах?

– Боже милостивый, нет. Ведь ты не болен, Энтони?

– Нет, совершенно здоров. Я пытаюсь найти человека для Фена.

– Для Фена?.. Понимаю: кто-то совершил леденящее кровь преступление, – с явным удовольствием провозгласил мистер Барнеби. – Но я езжу в Лондон, когда чувствую себя плохо. Дай подумать, кто… Конечно, это Гауэр.

– Гауэр?

– Ипохондрический валлиец, мой дорогой Энтони, в Джизусе[305]. Но он снимает квартиру на Холивелл[306], всего в нескольких ярдах отсюда. Он побывал у всех врачей на много миль вокруг. Мы могли бы пойти к нему прямо сейчас, если хочешь. Я буду только рад убежать с этой вечеринки.

– Очень любезно с твоей стороны.

– Ерунда! Это чистейшей воды себялюбие и эгоизм. Пошли прямо сейчас. Только сначала допей свою мадеру.

Они стали пробираться к выходу, причем мистер Барнеби на ходу бормотал совершенно необязательные извинения. Они вышли на Холивелл-стрит через вторые ворота колледжа и, пройдя совсем немного под неумолкающую болтовню Барнеби, подошли к квартире мистера Гауэра. Спальня, в которой полулежа обретался мистер Гауэр, являла собой картину, невиданную со времен Мольера[307]. Она была набита бутылками, ночными горшками, медицинскими стаканчиками и спреями для горла; в комнате было нестерпимо жарко из-за плотно закрытых окон, а занавески были опущены так низко, что едва пропускали свет. Однако его было достаточно, чтобы разглядеть, что мистер Гауэр выглядел необычайно здоровым.

– Видите ли, я сейчас болен, – заметил мистер Гауэр, когда они вошли в комнату, – и мне не до визитеров, когда я пытаюсь спить[308] температуру.

– Старина, вы выглядите совершенно изможденным, – сказал мистер Барнеби. Едва заметное выражение удовольствия скользнуло по лицу Гауэра. – Вижу: вы можете отправиться в мир иной в любой момент. Это мистер Хоскинс, я привел его посоветоваться с вами.

– Нам бы не следовало беспокоить вас в вашем состоянии, – произнес мистер Хоскинс похоронным голосом. Мистер Гауэр протянул слабую руку из-под одеял для рукопожатия.

– Мой дорогой Тейтрин, я купил вам немного фруктов, – сказал мистер Барнеби, чья способность к импровизации была достойна восхищения, – но в минуту рассеянности я сам съел их.

– Мне нельзя фрукты, видите ли, – ответил мистер Гауэр, – но благодарю вас за добрые намерения. Чем может служить вам бедный инвалид вроде меня?

– Известен ли вам оксфордский врач, – осведомился мистер Хоскинс, – который обладал бы чрезмерно худым телосложением?

– О, так вы пришли поговорить о врачах? Они все шарлатаны, смею вас заверить. Их счета больше, чем их успехи, скажу я вам. Я не питаю никаких иллюзий насчет этих докторишек! Человек, о котором вы говорите, один из самых худших. Слабительное – вот чем он лечит все болезни. Не советую вам обращаться к нему.

– Как его зовут?

– Его фамилия Хейверинг, доктор Хейверинг, он специалист по сердечным болезням. Но не ходите к нему. Он никуда не годится. Однако, видите ли, меня утомляет разговор.

– Конечно, – сказал мистер Хоскинс успокаивающим тоном. – Мы уходим. Значит, его зовут Хейверинг, правильно?

– Бедный вы, бедный, – сказал мистер Барнеби, – вы должны попытаться уснуть. Я скажу вашей хозяйке, что никто не должен тревожить вас.

– Пожалуйста, верните держатели двери на место, когда будете выходить, – попросил мистер Гауэр. – Дверь без конца хлопает, у меня так и стучит в голове. – Он перевернулся на другой бок в постели в знак того, что аудиенция подошла к концу, и мистер Хоскинс с мистером Барнеби удалились.

– Славный Гауэр, – сказал последний, когда они снова оказались на улице. – Он просто пышет здоровьем, принимая все эти ужасные снадобья и зелья. Но ты узнал, что хотел, не правда ли, Энтони?

– Да, – ответил мистер Хоскинс, стоя в нерешительности. – Я думаю, стоит пойти повидать человека по имени Хейверинг. Но мне нужно, чтобы кто-нибудь пошел со мной. Он может оказаться опасным.

– О, дорогой, ты меня пугаешь, – озабоченно ответил мистер Барнеби, не выказывая однако особых признаков страха. – Ты – храбрец, Энтони. Позволь мне пойти с тобой.

– Хорошо. И мы могли бы захватить кого-нибудь из той компании в твоей комнате.

– Стоит ли? – казалось, мистер Барнеби был разочарован. – Хотя, надо думать, физическая мощь незаменима в делах, связанных с убийством. Мы узнаем адрес этого человека в телефонной книге, а потом прихватим с собой кое-кого из моих гостей. Они решат, что это какой-то розыгрыш, мой дорогой. Вот смешно. Я знаю совершенно устрашающих типов.

В кои-то веки мистер Барнеби не преувеличивал, он действительно знал нескольких ужасающих личностей. Их собрали типичным для Оксфорда способом: туманными посулами чего-то интересного и куда более определенными обещаниями предоставить выпивку. Мистер Барнеби оказался великолепным импресарио – «“как офицер, набирающий рекрутов”, мой дорогой Энтони, тот же Фаркер»[309] – он так и сыпал зловещими, невероятными деталями, изобретенными на ходу. Когда набралось около двенадцати более или менее заинтересовавшихся и одурманенных винными парами молодых людей, мистер Хоскинс обратился к ним с речью, полной мрачных намеков на убийство и молодую женщину, попавшую в беду, ответом ему были общие одобрительные восклицания. Оказалось, что доктор Хейверинг проживает недалеко от Рэдклифф-Хоспитал[310] на Вудсток-роуд, и вся толпа, воодушевленная отчасти мадерой мистера Барнеби, отправилась именно туда. Не ведающий о приближающихся неприятностях, доктор Хейверинг сидел в одиночестве в своей приемной, глядя в окно.

* * *

Фен и Кадоган вернулись в Сент-Кристоферс беспрепятственно. Казалось, что о Кадогане на время забыли и больше не ищут, а может быть, констебль, которому они рассказали об убийстве мистера Россетера, пока еще не смог выяснить, кто они. Привратник, когда друзья пришли в колледж, не сообщал им больше о непрошеном визите.

– Уилкс и Салли, должно быть, играют сейчас в стрип-рамми[311], – сказал Фен, пока они поднимались по лестнице в его комнату, а затем более серьезным тоном присовокупил: – Надеюсь, что с ними все в порядке.

Все и в самом деле было благополучно, хотя Салли проявляла заметные признаки волнения по поводу своего послеобеденного отсутствия на работе в магазине. Уилкс нашел виски Фена и впал в полудрему, но его разбудил звонок телефона. Фен взял трубку, из нее донесся возмущенный голос главного констебля.

– Вот вы где! – воскликнул он. – Черт возьми, что вы еще задумали? Насколько я понял, вы и этот сумасшедший Кадоган были свидетелями убийства и тут же скрылись?

– Ха-ха! – безжалостно рассмеялся Фен. – Нужно было выслушать меня в тот, первый раз.

– Вы знаете, кто это сделал?

– Нет, но я бы уже знал это сейчас, если бы вы не отнимали у меня время своими глупыми телефонными звонками. Нашли ли портфель возле тела?

– Зачем вам это знать? Нет, не нашли.

– Я так и знал, – спокойно сказал Фен. – Слухи об убийстве Россетера уже распространились?

– Нет.

– Вы уверены?

– Конечно, уверен. Они не опубликуют новости до завтра. Никому, кроме вас, этого полоумного Кадогана и полиции, ничего об этом не известно. Теперь послушайте: я собираюсь в город и хочу встретиться с вами. Оставайтесь на месте, вы слышите? Вас надо было бы держать взаперти вместе с вашим драгоценным другом. С меня хватит! Да с вас бы сталось самому убить этого поверенного!

– Я все время размышлял о том, что вы говорили о «Мере за меру…»

– Тьфу! – сказал главный констебль и повесил трубку.

– «Пожар на лебедке, – весело запел Фен, опустив трубку, – пожар и внизу. Тушите, ребята, пожар…»[312] Кстати, Салли, не проходил ли кто через магазин, пока вы прятались там?

– Ей-богу, нет.

– Вы абсолютно уверены?

– Абсолютно. Я бы перепугалась до потери сознания, если бы кто-нибудь там прошел.

– Ну, расскажите нам, что там у вас происходило? – раздраженно спросил Уилкс. – Вы ведь не собираетесь утаить это от нас? А, детектив?

– Мистер Россетер, – начал Фен, награждая Уилкса строгим взглядом, – получил по заслугам. Нам кое-что известно о том, что случилось в том магазине, но пока недостаточно для того, чтобы сказать, кто убил мисс Тарди. Россетер собирался ее убить, но не убил. У остальных был некий план по запугиванию, с помощью которого они собирались заставить ее подписать отказ от денег. Мы познакомились с владелицей магазина игрушек – таким гадким созданием, каких еще поискать.

– Мистер Хоскинс ушел на поиски доктора, – сообщила Салли.

– Понятно. А почему ушел Споуд?

– Откуда мне знать? Кажется, у него была назначена встреча или что-то в этом духе. Он залпом выпил чашку чая и ушел.

– Больше ничего не происходило: никаких визитов или телефонных звонков?

– Какой-то студент оставил для вас эссе. Я его читала. Оно называется… – Салли наморщила свой красивый лоб. – Влияние «Сэра Гавейна» на Эмпедокла на Этне Арнольда[313].

– Боже, – простонал Фен, – это, должно быть, Ларкин, самый упорный выискиватель бессмысленных соответствий, какого видел этот мир. Однако мы не можем сейчас думать об этом. У меня семинар по «Гамлету» без четверти шесть, уже вот-вот. Я должен отменить его, если не хочу попасться в лапы полиции. Минутку, – он щелкнул пальцами, – придумал!

– Помоги нам бог, – с чувством произнес Уилкс.

– Хорошо, – сказал Фен, – сейчас мы спустимся вниз на этот семинар, все, кроме тебя, Уилкс, – добавил он поспешно.

– Я тоже пойду, – решительно заявил Уилкс.

– Почему тебе вечно надо быть таким надоедой? – раздраженно сказал Фен. – Никак от тебя не отделаешься!

– Позвольте ему пойти, профессор Фен, – умоляющим тоном попросила Салли, – он был таким милым.

– «Милым», – многозначительно повторил Фен, но, не в силах придумать возражений, нехотя уступил. Он взял пальто и шляпу с буфета, и все вышли. Кадоган терялся в догадках, что еще такое задумал Фен, а скоро ему предстояло это увидеть.

Лекционный зал, в котором должен был состояться семинар Фена, был маленький. О том, что он обычно принадлежит классическому факультету, свидетельствовали коричневато-серая фотография Праксителева Гермеса в одном конце зала и такая же фотография Афродиты Каллипиги в другом его конце. На нее в минуты скуки имели обыкновение задумчиво глазеть студенты мужского пола. Невероятно потрепанное издание Лидделла и Скотта[314] лежало на столике, водруженном на непрочную кафедру у входа. На деревянных скамейках сидели около двадцати студентов: оживленно болтавшие девушки в мантиях и юноши не в мантиях, рассеянно глядящие по сторонам. Их тексты и тетради беспорядочно лежали на партах. При входе Фена и его спутников воцарилась выжидательная тишина. Он взошел на кафедру и, прежде чем заговорить, обвел их внимательным взглядом. Затем сказал:

– Моя нелегкая задача состоит сегодня вечером в том, чтобы обсудить с вами «Гамлета», принадлежащего перу знаменитого английского драматурга Уильяма Шекспира. Может быть, лучше было бы сказать, что это должно было бы стать моей нелегкой задачей, потому что в силу обстоятельств я не намерен делать ничего подобного. Вы, наверное, помните, что главный герой этой пьесы в определенный момент делает уместное замечание, что «блекнет в нас румянец сильной воли, когда начнем мы размышлять» и, более того, «слабеет живой полет отважных предприятий, робкий путь склоняет прочь от цели»[315]. А если выразиться короче, но менее точно (и запомните, пожалуйста, что поэзия прежде всего есть точность), то это значит: «Поменьше речей и побольше коней!»[316]

– «Поэзия прежде всего есть точность», – записали в своих тетрадях девушки.

– Леди и джентльмены, – продолжил Фен драматическим тоном, – меня преследует полиция. – Все посмотрели на него с интересом. – Не за то, что я совершил какое-нибудь преступление, а просто потому, что в своем неведении они и не подозревают, что я иду по следу виновника особо хладнокровного и жестокого убийства! – Тут с задних рядов послышались неуверенные аплодисменты. Фен поклонился: – Благодарю вас. Наверное, прежде всего я должен представить вам своих спутников. – Он оглянулся с неприязненным видом. – Этот потрепанный субъект – мистер Ричард Кадоган, знаменитый поэт.

Громкие одобрительные возгласы, способные вогнать в краску.

– Это доктор Уилкс, его откопали при закладке Нью-Бодлиан[317].

Приветственные возгласы еще громче. («Нью-Бодлиан, – благодушно заметил Уилкс, – ужасное сооружение».)

– А эту привлекательную девушку зовут Салли.

Чрезмерно громкие возгласы одобрения со стороны студентов мужского пола и несколько выкриков: «Номер телефона!» Салли ухмыльнулась довольно смущенно.

– Они мои товарищи, – торжественно провозгласил Фен, – я бы даже сказал – мои союзники.

– Давай-ка поскорее, – внезапно вмешался Уилкс, – мы не можем болтаться здесь весь вечер, пока ты разглагольствуешь. Что ты собираешься делать?

– Успокойся, – сказал раздраженно Фен, – я как раз подвожу разговор к этому. Мистер Скотт, – обратился он к высокому тощему молодому человеку, сидевшему в задних рядах.

– Слушаю, сэр, – откликнулся мистер Скотт, вставая.

– Вы водите машину, мистер Скотт?

– Да, сэр.

– Вы готовы пожертвовать своим обедом, чтобы перевоплотиться в меня?

– С удовольствием, сэр.

– От вас потребуется проявить большую изобретательность, мистер Скотт.

– Моя изобретательность безгранична, сэр.

– Хорошо, замечательно. Понимаете, вы должны будете переодеться, чтобы выглядеть, как я. – Фен достал из кармана темные очки. – Если вы наденете это, а также мой плащ и шляпу…

Мистер Скотт так и сделал. Для начала он прошелся взад-вперед по аудитории. Даже с близкого расстояния сходство выглядело довольно убедительно, что заслужило одобрение Фена.

– Теперь нам нужен кто-нибудь, чтобы изобразить мистера Кадогана, – обратился он к присутствующим. – Вот вы, мистер Бивис, примерно такого же роста. Но вам тоже нужны шляпа, плащ и темные очки. Салли, дорогая, не подниметесь ли в мою комнату, – сказал он, подумав, – вы найдете шляпу и плащ в шкафу. Любые подойдут, а темные очки в левом верхнем ящике стола. Я вот подумываю насчет фальшивой бороды… Нет, пожалуй, не надо.

Салли выбежала из аудитории.

– Итак, джентльмены, вот чего я от вас хочу: через несколько минут здесь будет полиция, которая ищет нас с мистером Кадоганом. Вам знакома моя машина?

– Ее ни с чем нельзя спутать, сэр.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Она стоит около главных ворот незапертая. Как только появится полиция, я хочу, джентльмены, чтобы вы сели в машину и помчались прочь отсюда как можно быстрее. Требуется очень точный расчет времени, так как вы должны вынудить полицейских преследовать вас и в то же время оторваться от них на приличное расстояние.

– Вы хотите, чтобы мы их сбили со следа, сэр? – спросил мистер Скотт.

– Вот именно. И можете водить их за нос сколько угодно и куда угодно. Надеюсь на вашу изобретательность. В баке полно бензина, и «Лили Кристин» способна ездить очень быстро. Само собой, они не должны будут вас догнать и обнаружить, что это не мы.

– Сомневаюсь, что этот номер пройдет, – заметил мистер Бивис с некоторым опасением.

– Пройдет, – уверенно возразил Фен, – потому что никому не придет в голову, что кто-то проделывает трюки, как в книжках. Мне остается добавить, что я заплачу штрафы за превышение скорости и выручу вас из любых неприятностей, в которые вы можете угодить. Я надеюсь, что чуть попозже, еще сегодня вечером, все прояснится, но пока мне нужно убрать с моей дороги полицию. Ну как? Вы готовы в этом участвовать?

Мистер Скотт и мистер Бивис обменялись взглядами и кивнули в знак согласия. Салли вернулась со шляпой, плащом и очками и помогла Бивису одеться.

– Он на меня не похож, – сказал Кадоган.

– Нет, он очень на тебя похож, – ответил Фен, – такая же шаркающая, крадущаяся походка… Леди и джентльмены, благодарю всех за внимание. Семинар окончен. В следующий раз, – добавил он, внезапно вспомнив о своих обязанностях, – мы вернемся к «Гамлету» и поговорим о его источниках и, в частности, о несохранившейся ранней версии. Вы обнаружите, что это неиссякаемый кладезь для самых смелых догадок… Ну, если все готово…

Студенты, которые до этого слушали как зачарованные, стали расходиться, не переставая возбужденно разговаривать. Мистер Скотт и мистер Бивис, совещаясь друг с другом тихими голосами, отправились на свое задание.

– Фигура как фигура, ничего особенного, – сказала Салли, изучая Афродиту.

– Давайте все поднимемся на башню, – сказал Фен. – Там есть окно, и нам оттуда будет видно, что происходит.

Им не пришлось долго ждать. У колледжа остановилась черная полицейская машина, и из нее вышли главный констебль (шевелюра и усы серо-стального цвета), сержант и констебль. У них был очень решительный и мрачный вид. Мистер Скотт и мистер Бивис дождались, чтобы те очутились у главных ворот, и, выбежав из соседней калитки, вскочили в «Лили Кристин III». Кадоган испугался, ему было показалось, что машина не желает заводиться, но затем она с ревом и шумом уехала по Вудсток-роуд, туда, где, как только им одним было известно, доктор Реджинальд Хейверинг в тот момент стоял лицом к лицу со своей судьбой. Шум привлек внимание главного констебля, как раз когда он входил в колледж.

– Вон они! – закричал он в пароксизме раздражения. – За ними, идиоты! – И все трое бросились в полицейскую машину и сразу же тронулись с места.

Фен с облегчением вздохнул.

– Мой бедный друг, – заметил он. – Теперь мы некоторое время можем быть свободны. Поторапливайтесь, друзья. Мы идем в «Булаву и Скипетр». Меня там ждет сообщение от мистера Хоскинса.

* * *

В те идиллические времена, когда в реках вместо воды тек крепкий эль и запасы спиртных напитков были неистощимы, бар «Булава и Скипетр» открывался в 5.30 пополудни. Было именно шесть, когда Фен, Салли, Кадоган и Уилкс появились там. Молодой человек в очках, с длинной шеей сидел в углу, дочитывая «Аббатство кошмаров», а единственным обитателем этой готической роскоши, кроме него, был мистер Шарман, теперь известный под именем Моулд, обладатель кроличьих зубов, как всегда, закутанный в шарфы. Казалось, будто он и не двигался с места с тех пор, как друзья ушли на поиски продавщицы из Оксфорда. Мистер Шарман помахал им, когда они вошли, а затем вжался в кресло, завидев Салли. Его лицо внезапно побледнело, стало жалким и испуганным.

– Вот кого я хотел увидеть, – сказал Фен дружелюбно, шагая по направлению к его столику. – Ричард, дайте нам что-нибудь выпить, не будете ли так любезны? – Он навис над тщедушным «кроликом». – Ну, мистер Шарман, я полагаю, вы помните мисс Карстайрс, вашу сонаследницу, которую вы видели прошлой ночью на Иффли-роуд?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – ответил мистер Шарман, облизнув сухие губы.

– Ну, ну, – с этими словами Фен пододвинул стул Салли и сел сам. Уилкс стоял возле бара, помогая Кадогану с напитками. – Мы выяснили уйму нового с тех пор, как видели вас последний раз, и вы уже не сможете притворяться дальше. Мисс Уинкворт заговорила. А теперь заговорите и вы, – зловещим тоном произнес Фен.

– Говорят вам, я не понимаю, что вы имеете в виду. Я никогда в жизни не видел этой девушки. Отстаньте от меня.

– Собственно, мисс Уинкворт, которую вы знаете как Лидз, сказала нам, что она видела, как вы убили мисс Тарди.

Мистер Шарман впал в панику.

– Это ложь! – закричал он.

– И тем не менее вам известно, что она была убита, не так ли? – спокойно напомнил Фен, – А это с несомненностью означает, что вы там были.

– Я…

– Давайте послушаем ваш рассказ о том, что именно произошло. И лучше бы, чтобы это был правдивый рассказ, потому что у нас есть способ его проверить.

– Вы не дождетесь от меня ни единого слова.

– Как бы не так, дождемся, – спокойно возразил Фен. – И слов этих, правды ради, будет немало.

Он подождал, пока не появились Уилкс и Кадоган с пивом, виски и сидром для Салли.

– Продолжайте, мистер Шарман.

Но к мистеру Шарману стало возвращаться присутствие духа. Его длинные зубы обнажились в подобии улыбки.

– Вы не полицейские, – заявил он. – И не имеете права задавать мне вопросы.

– В таком случае мы вас отведем в полицейский участок, и вопросы вам будут задавать они.

– Вы не имеете права куда-либо меня отводить!

– Правды ради, очень даже имеем. Каждому гражданину дано право – и вменяется в обязанность! – арестовать преступника, застав его на месте преступления. А сговор с целью убийства, видите ли, является преступлением, – объяснил Фен с лучезарной улыбкой.

– Докажите это, – резко сказал мистер Шарман.

Фен смерил его долгим задумчивым взглядом.

– Когда дело касается убийства, мы бываем вынуждены оставить в стороне гуманные чувства, не так ли? Отсюда – наказание за убийство третьей степени тяжести в Америке… И в случае, подобном нашему, пожалуй, начинаешь чувствовать, что оно оправдано.

В глазах Шармана, обведенных красными веками, стоял страх.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что мы можем завести вас куда-нибудь и нанести вам серьезные телесные повреждения.

Мистер Шарман начал вставать со стула. Кадоган, который с интересом следил за перебранкой, сильно ударил его ногой по голени. Коротко взвизгнув, Шарман опустился на место.

– Так вашу…! – злобно выругался он.

– Ну как, вы собираетесь рассказать нам, что знаете? – спросил Фен.

Мистер Шарман призадумался.

– Признание, данное под угрозами, не имеет силы в суде, – сказал он, – и ни одна душа не сможет дать свидетельские показания, будто я был вовлечен в какой-либо сговор. Хорошо, я расскажу вам, и можете делать с этим, что вам угодно.

– Вот это более благоразумно.

Несколько новых посетителей вошло в бар, и мистер Шарман понизил голос.

– Я пошел в магазин и помогал там переставлять эти чертовы игрушки. Уж раз вы такие умные, то должны знать, зачем я это делал. Потом мы ждали, когда появится эта женщина. После того как она пришла, Россетер разместил нас в разных комнатах, а потом поговорил с ней немного. Затем трое других собрались вместе: Россетер, Берлин и еще одна женщина, а немного спустя я услышал, что кто-то тихо ходит по магазину, поэтому я пошел предупредить их. Некоторое время мы соблюдали тишину. Потом я вошел взглянуть на ту женщину и обнаружил, что свет выключен, а она мертва. Вот и все. Делайте с этим что хотите. Если когда-нибудь дойдет до дела, я буду все отрицать.

– Parturiunt montes, – процитировал Фен, – nascetur ridiculus mus[318]. Ну-ну… И все-таки это не так уж мало нам дает. Это вы избавились от тела и нокаутировали Кадогана?

– Нет, не я. Это, наверное, сделал либо Россетер, либо Берлин. А теперь убирайтесь и оставьте меня в покое, – сказал мистер Шарман, вытирая грязной рукой непричесанные брови.

В бар вошел мальчик-посыльный.

– Мистера Т. С. Эллиота к телефону! – прокричал он. – Мистер Т. С. Эллиот?!

Ко всеобщему удивлению, откликнулся Фен:

– Это я.

Он встал и вышел, сопровождаемый заинтересованными взглядами всех присутствующих в баре. В телефонной будке он поговорил с мистером Хоскинсом, который, увы, порядком запыхался и чья обычная сдержанность была серьезно поколеблена.

– Лис убежал, сэр, – пропыхтел он, – он на воле и ищет укрытия.

– У-лю-лю! – присвистнул Фен. – И в каком направлении он бежит?

– Если вы доберетесь до Сент-Кристоферс, то сможете отрезать ему путь. Он на велосипеде. Несколько моих друзей пустились за ним в погоню. Я говорю из его дома. Вам надо поторопиться. – И мистер Хоскинс повесил трубку.

Фен мрачно появился в дверях бара и громогласно обратился к остальным:

– Идем! – завопил он. – Быстро!

Кадоган, сделавший большой глоток пива, ужасно подавился. Они бросились со всех ног к Фену, предоставив мистеру Шарману предаваться пакостным размышлениям в одиночестве.

– Они нашли доктора, – возбужденно пояснил Фен, – он улизнул. Мы должны бежать. Ох, как не хватает моей «Лили Кристин»!

Они кинулись на улицу через вращающиеся двери. Уилкс, дни спортивных успехов которого остались в прошлом, схватил единственный велосипед, бывший в поле зрения (стоит ли говорить, что он был чужой) и, вихляя, поехал на нем, в то время как Фен, Кадоган и Салли бежали как дервиши: вниз по Джордж-стрит, за угол возле музыкального магазина Тэпхауза, через Бомонт-стрит, где чуть не попали под автобус, мимо Тейлориан, мимо «Птицы и младенца»…[319] И тут они остановились, ловя воздух ртами, разглядывая удивительную сцену, представшую перед их взорами.

По Вудсток-роуд по направлению к ним крутил педали велосипеда пожилой, невероятно худой человек, его редкие седые волосы развевались на ветру, а в глазах застыло выражение беспросветного отчаяния. Сразу же за ним изо всех сил мчались, нагоняя его, Сцилла и Харибда, за ними беспорядочная орущая толпа студентов во главе с далеко обогнавшим их мистером Адрианом Барнеби на велосипеде, за ними – младший проктор, главный университетский надзиратель и два буллера, втиснутые в маленький «Остен», выглядевшие очень изысканно, сурово и бесполезно, и, наконец, позади всех тащилась нескладная фигура мистера Хоскинса, ослабевшего, но продолжавшего преследование.

Это было зрелище, которое Кадоган не мог забыть до конца своих дней.

Глава 11

Случай с нервным врачом

Тем временем, однако, события разворачивались так стремительно, что у Кадогана не было возможности рассмотреть эту сцену в подробностях. Доктор Хейверинг въезжал на улицу Сент-Джайлс из центра, а вдоль той же улицы навстречу ему и вопреки правилам движения приближался Уилкс. Доктор тотчас же осознал угрожавшую ему опасность. Он свернул чуть-чуть вправо, уклоняясь от столкновения с Уилксом, и очутился лицом к лицу с Феном и Кадоганом, бежавшими ему навстречу. Толпа студентов надвигалась сзади. После недолгого колебания доктор с неожиданной решимостью вильнул налево. Уилкс яростно затормозил, чуть не свалившись с велосипеда. А Хейверинг, изо всех сил накручивая педали, покатил в узкий переулок между «Ягненком и флагом» и Сент-Джонс-колледжем. Без малейших колебаний все последовали за ним, все, кроме власти в лице прокторов, которые остановились озадаченные, так как переулок был слишком узок для проезда машины. Поразмыслив, они решили направиться в объезд по направлению к Паркс-роуд, где переулок выходил на открытое место, и когда бы не злополучная случайность (они наехали на гвоздь, что надолго их задержало), они, конечно, ни за что не отстали бы от погони…

Некто очень остроумный когда-то придумал поставить в середине переулка, где и так-то можно было пройти только пешком, целое сооружение из столбиков и цепочек, и стайка преследователей почти настигла доктора Хейверинга в этом месте. Но ему удалось ускользнуть у них из-под самого носа, и видно было, как он отчаянно крутит педали, направляясь по проезду, ведущему к Парк-роуд вдоль различных научных лабораторий. Шансы, однако, были неравны, и ни мистер Барнеби, ни Уилкс на велосипедах не могли захватить доктора в одиночку или даже вместе. Сердце Кадогана билось неистово. Но в то время как в армии мистера Барнеби было едва заметно некоторое разочарование, Фен все еще бежал легким, размашистым шагом, да и Салли, которая была в отличной физической форме и по удачному стечению обстоятельств в обуви на плоской подошве и в юбке с разрезом, похоже, без малейшего труда удавалось не отставать. Деморализованные Сцилла и Харибда выбыли из гонки, на них никто не обращал внимания, и они держались в хвосте, передвигаясь неуклюжей трусцой.

От Паркс-роуд доктор Хейверинг повернул налево на Саут-Паркс-роуд, приятную улицу с деревьями по обеим сторонам дороги, а за ним – по-прежнему не знающая устали группа преследователей. Два дона с классического факультета, увлеченные дискуссией о Вергилии, попали в толпу и выбрались из нее, удивленные, но не сломленные.

– Дорогой коллега, – сказал один из них, – может быть, это университетские соревнования по бегу с препятствиями?

Но разъяснений не последовало, и он оставил эту тему:

– Итак, как я уже говорил ранее, в «Эклогах»…

В конце Саут-Паркс-роуд доктор Хейверинг допустил роковую ошибку – ошибку, которую можно объяснить только влиянием слепой паники. Несомненно, он надеялся отделаться от своих преследователей гораздо раньше и чувствовал себя как в кошмаре. Так или иначе, но в то время как Фен напрасно тратил запас дыхания, нараспев декламируя мало приличествующее случаю: «Се Нози сильные за мной грядут в неспешной гонке, мерным шагом, величественно и неотвратимо»[320], – Хейверинг проехал по узкой улочке, ведущей к Парсонс-Плежер[321], слез с велосипеда, бросил шестипенсовик сторожу и исчез внутри. И раздался победный рев гончих собак.

Здесь требуются некоторые пояснения. Поскольку Оксфорд является одним из немногих цивилизованных городов мира, он предоставляет своим обитателям единственно правильные для купания условия, сиречь голыми, хотя, так как даже цивилизованные люди несвободны от кое-каких первородных физических изъянов, была введена некоторая сегрегация. Парсонс-Плежер – пляж «Услада холостяка» – предназначен только для мужчин. Он представляет собой широкую полосу зеленого дерна, обнесенную забором, на которой расположены похожие на лошадиные стойла купальни, спускающиеся к речной петле, которая огибает остров. Молодым девушкам в плоскодонках, если они не изберут себе другой маршрут, приходится, заливаясь румянцем и смущаясь, проплывать здесь сквозь строй весьма вульгарных замечаний. Есть и другая часть реки, именуемая Деймс-Дилайт – «Услада дамы», – куда им открыт путь, хотя, по слухам, они пользуются этой возможностью не слишком широко, но, во всяком случае, здесь мы ведем речь не об этом. Главное, что следует заметить, так это то, что из Парсонс-Плежер нет иного выхода, кроме как через калитку или вплавь, чем и объясняется восторг преследователей доктора Хейверинга.

Первым появился мистер Барнеби. Слезая с велосипеда, он незаметно вложил фунтовую банкноту в руку сторожа у калитки, заметив:

– Все это мои друзья. Пропустите, пожалуйста, всех.

Но он переоценил свои возможности, требуя этого. Ничто не могло заставить сторожа пропустить Салли, и она была вынуждена остаться снаружи, одинокая и печальная. Кадоган протиснулся вслед за остальными, пообещав как можно скорее вернуться и рассказать ей все новости.

Вечер был теплый, и несколько человек плескались в воде или стояли на берегу, когда доктор Хейверинг нарушил их покой. Один старик был так напуган нарастающим шумом, что тотчас же убежал обратно в свою купальную кабинку. Доктор, некоторое время постояв в нерешительности, растерянно оглядываясь вокруг, побежал в противоположную сторону забора и предпринял попытку вскарабкаться на него. Он преуспел в этом начинании ровно наполовину, когда появился мистер Барнеби. Беспомощно осмотревшись, Хейверинг опять спустился на упругий зеленый дерн и направился к плоскодонке, пришвартованной как раз к мосткам для прыжков в воду. После короткой схватки с лодочником он очутился в ней и стал отталкиваться от берега. Но к этому моменту подоспел авангард, и доктор опоздал. Издавая несвязные вопли и сопротивляясь, словно грешник, которого тащат в ад, он был извлечен на берег на глазах у изумленных купальщиков.

И тут с дорожки снаружи они услышали отчаянный крик зовущей на помощь Салли. Незадачливые Сцилла и Харибда, следовавшие, всеми позабытые, в хвосте погони, схватили ее. Оставив доктора Хейверинга под надежной охраной, Кадоган возглавил отряд спасателей. Битва, последовавшая за этим, была короткой, жестокой и решительной, а ее немногочисленными жертвами оказались Сцилла, Харибда и сам Кадоган, получивший удар в челюсть, чуть не уложивший его на месте, от своего же соратника. В конце концов два злодея были доставлены на Парсонс-Плежер отчасти волоком, а отчасти на руках (сторож у калитки получил еще один фунт от мистера Барнеби, сопровождаемый заговорщицким взглядом) и затем торжественно брошены в реку, несмотря на их громкие вопли и проклятия. Очутившись в воде, они попытались помириться в основном потому, что не умели плавать. Некий преподаватель естественных наук, стоявший на берегу, похлопывая себя по животу, проявил заботливость.

– Самое время учиться, – сказал он, – приведите ваше тело в горизонтальное положение и расслабьте мускулатуру. Поверхностное натяжение удержит вас на плаву.

Но они только еще громче вопили: «Помогите!», в то время как их шляпы сиротливо плавали рядом. В конце концов река вынесла Сциллу и Харибду вниз по течению на неглубокое место, где они смогли с трудом выкарабкаться на сушу. Вероятно, после этого фиаско они оставили Оксфорд, так как впоследствии от них не было ни слуху ни духу.

За это время назрели более важные события. Они заключались, во-первых, в том, что Фен взял взаймы плоскодонку, уговорив сопротивлявшегося владельца льстивыми словами, а во-вторых, в доставке в эту лодку доктора Хейверинга. Если кому-нибудь придет в голову, что доктор легко согласился с этой процедурой, надо заметить, что этого не было: он жалобно умолял голых купальщиков, с которых капала вода, спасти его. Но даже если бы они не были в столь беззащитном состоянии, они, должно быть, знали, что лучше не пытаться останавливать разбушевавшихся студентов в апофеозе бесчинства. Было похоже, что его поддерживали (нет, организовали) знаменитый поэт и оксфордский профессор английского языка и литературы. Некоторые из купающихся, уступая, даже оказали поддержку всему предприятию, что является еще одним доказательством общеизвестной силы мнения большинства. Доктор Хейверинг вошел в лодку вместе с Феном, Кадоганом, Уилксом и мистером Хоскинсом. Салли обещала вернуться в комнату Фена и ждать их там. А мистер Барнеби остановился вместе со своим войском на берегу, чтобы помахать им вслед.

– Это чересчур напоминает Ватто[322], дорогой Чарльз, – заметил он. – «Паломничество на остров Кифера»[323]. А может быть, это душа Артура, переправляемая на Авалон[324]?

Чарльз придерживался мнения, что это скорее похоже на Летучего Голландца. Лодка к этому времени плыла уже по самой середине реки, и они вернулись в апартаменты мистера Барнеби, дабы чего-нибудь выпить. Через некоторое время, когда они уже вышли с пляжа Парсонс-Плежер, то отчетливо услышали, как сторож звонил в офис проктора Кларендон-Билдинг[325]. Его рассказ о напастях, долетая сквозь открытое окно, преследовал их некоторое время, как некий дух, а затем остался далеко позади, вне пределов слышимости.

Некоторое время пятеро мужчин в лодке хранили молчание. Гнев Хейверинга утих и сменился страхом, и Кадоган с любопытством изучал его, гребя вместе с мистером Хоскинсом в направлении, неопределенно указанном Феном. Он был, безусловно, очень худ. Кости черепа, казалось, проступали сквозь туго натянутую блестящую кожу лица, тело напоминало скелет. Тонкая паутина волос дыбом стояла над сводом черепа. Острый нос немного загибался крючком на конце, большие зеленые глаза с длинными ресницами прятались под выпуклыми надбровными дугами и казались безжизненно остекленевшими. На лбу заметно выступила сетка вен, движения его были странно судорожными, руки непрестанно тряслись, как будто у него начиналось какое-то нервное заболевание. Кадогану он напомнил голодную, злую дворняжку, скорчившуюся в водосточной канаве, которую он однажды видел в Ист-Энде. Как и Россетер, Хейверинг производил неприятное впечатление запущенности и профессиональной неудачливости.

– Куда вы меня везете? – слабый, лишенный интонаций голос Хейверинга нарушил тишину. – Вы за это ответите, все вы.

– В красивую заводь, – задумчиво ответил Фен. – Это совсем недалеко отсюда. Когда мы прибудем на место, вы расскажете нам обо всем, что случилось прошлой ночью.

– Вы ошибаетесь, сэр. И не подумаю.

Фен не ответил, его бледно-голубые глаза смотрели задумчиво, он как бы отсутствовал, скользя взглядом по берегам, ивам, густо нависшим над водой, зарослям тростника, в которых запутались сухие ветки, по слабым вечерним отблескам света на реке. Тучи собирались на западе, набегая на заходящее солнце, дождевые тучи. Воздух становился прохладнее. Зимородок, блеснув синим и зеленым оперением, вспорхнул с нависшей над водой ветки, когда они проплывали под ней. Уилкс на носу лодки, казалось, совсем засыпал. Мистер Хоскинс, большой и меланхоличный, греб неутомимо и размеренно, Кадоган, все еще несколько оглушенный после того удара в челюсть, греб менее уверенно. По правде говоря, он уже чуть-чуть подустал от жизни, полной приключений; накануне вечером, произнося перед мистером Споудом речь, он и не думал ни о чем подобном, а если и думал, то мысль эта была подернута флером романтики, надлежащим образом завуалирована и смягчена. Он лишь надеялся, что теперь все близится к концу, что Хейверинг и есть убийца и что его больше не будут бить. Он начал думать о том, как живут мистер Скотт и мистер Бивис, а затем, найдя это занятие немного скучным, обратился к мистеру Хоскинсу:

– Как вы нашли этого человека?

Мистер Хоскинс начал свой отчет медленным и мрачным тоном при злобном молчании Хейверинга, не спускавшего с него глаз.

– Валлиец из Джизуса, – сказал он, – первым навел нас на его след. По нашему описанию он, похоже, решил, что тут ошибки быть не может. Так и оказалось, – едва заметное выражение удовлетворения осветило лицо мистера Хоскинса. – Я проник в его приемную, – продолжал он иносказательно, – употребив стратегию, подразумевавшую упоминание опасностей, связанных с деторождением, и необходимости немедленной гинекологической помощи. Несколько человек, к счастью, заняли разные позиции вокруг дома во избежание попыток доктора к бегству. Как только я увидел его, то сразу же перешел к делу, осведомившись, как ему удалось избавиться от тела. Он был очень встревожен, хотя теперь, надо думать, станет это отрицать.

– Ах ты, клеветник недоспелый! – прервал его доктор. – Конечно, я отрицаю это.

– Я продолжал настойчиво расспрашивать врача, – продолжал мистер Хоскинс с невозмутимым видом, – задавая вопросы о его передвижениях прошлой ночью, о наследстве, о мистере Россетере и еще кое о чем. Я видел, что с каждым следующим вопросом его страх нарастал, хотя он старался скрыть его. В конце концов я сказал, что ввиду неудовлетворительного характера его ответов я должен препроводить мистера Хейверинга в полицейский участок. Он ответил, что это дикость, что я принял его за кого-то другого, что он понятия не имеет, о чем я говорю, и так далее. Добавил, однако, что он готов идти вместе со мной в полицию, чтобы доказать свою невиновность и заставить меня заплатить за то, что он загадочно назвал «клеветническим вторжением». Затем доктор вышел якобы за шляпой и пальто и, как я и ожидал, не вернулся. Собственно, через пару минут он уже потихоньку выкатывал свой велосипед с привязанным к багажнику чемоданчиком через заднюю калитку.

Тут мистер Хоскинс сделал паузу и нахмурился.

– Наша засада не схватила его там и тотчас же только потому, что за этот пункт отвечал мистер Адриан Барнеби, а он не из тех, кто способен надолго сосредоточиться на чем-то одном. Как бы там ни было, но доктор вскочил на велосипед и уехал прежде, чем они подняли тревогу. Я ненадолго задержался в приемной, чтобы позвонить вам в «Булаву и Скипетр», а остальное вам известно.

– А почему, – спросил Фен, – вы не уехали на своей машине, Хейверинг?

– Я ехал по своим делам, как обычно, – огрызнулся тот.

– О мои бедные лапки! – с отвращением прервал его Фен. – Должно быть, вы боялись, что мистер Хоскинс услышит шум машины. Или у вас как раз не оказалось ее на месте? – Он огляделся по сторонам. – Что ж, вот мы и приехали. Клади руль штирборт… Нет, штирборт, Ричард. Это лево руля.

Лодка проплыла сквозь заросли тростника в заводь, на которую он указал. Это было нездоровое место с застоявшейся водой. Мелководье было покрыто зеленой ряской, и обилие водившихся здесь комаров отнюдь не способствовало приятному времяпрепровождению. Кадоган не мог понять, почему Фен привез их сюда, но к этому времени ему было не до вопросов о чем бы то ни было, его охватило тупое безразличие ко всему.

– Так вот… – сказал Фен, вставая. Лодку сильно качнуло, и Уилкс проснулся. Кадоган и мистер Хоскинс вставили весла в уключины и выжидательно взглянули на Фена. В огромных зеленых глазах Хейверинга нарастало выражение страха, но взгляд, которым он обводил их, все еще был каким-то безжизненно остекленевшим, как если бы испуганное лицо лишь смутно виднелось сквозь мутное оконное стекло.

– В этом деле слишком много неопределенности, – медленно заговорил Фен, – и у меня нет времени тянуть с ним, Хейверинг, пока вы то по-детски пытаетесь увильнуть, то потчуете нас притворными вспышками негодования. Нам достаточно известно об убийстве мисс Тарди, чтобы обвинить вас в участии в сговоре, но мы пока не знаем, кто убил ее. Это единственная причина, по которой вы нас интересуете.

– Если вы думаете, что угрозами…

Фен поднял руку:

– Нет, нет. Действия, мой дорогой медик, действия. У меня нет времени на угрозы. Отвечайте на мои вопросы.

– Не буду. Как вы смеете держать меня здесь? Как?..

– Я же вас предупреждал насчет подобной болтовни! – сказал Фен грубо. – Мистер Хоскинс, будьте добры, помогите мне опустить его голову в эту грязную воду и подержать ее там.

Затеять потасовку в плоскодонке безопаснее, чем в какой-либо другой лодке: перевернуть ее практически невозможно. У Хейверинга не было никаких шансов. Шесть раз его голову погружали в зеленую ряску при ободряющих невнятных комментариях Уилкса, которые он сопровождал аплодисментами.

– Окунайте его! – визжал он со средневековой жестокостью. – Окунайте чертова душегуба! – Кадоган довольствовался ролью зрителя и советами Хейверингу как следует наполнять свои легкие воздухом перед каждым погружением. После того как они окунули его в шестой раз, Фен скомандовал:

– Довольно. Пора «честь, утопленницу, вытащить за кудри»[326].

Хейверинг упал обратно в лодку на спину, задыхаясь и ловя воздух ртом. Он являл собой поистине тягостное зрелище. Редкие волосы, мокрые и растрепанные, прилипли к черепу. Зеленая ряска прилипла к нему комками и пятнами. От него исходил невыносимый запах, и было очевидно, что этак он долго не протянет.

– Черт бы вас побрал, – прошипел он, – черт бы побрал! Хватит! Я расскажу вам, расскажу все, что хотите.

Кадогана внезапно кольнула жалость. Он протянул Хейверингу носовой платок, чтобы тот обтер лицо и голову, и пожилой человек взял его с благодарностью.

– Теперь, – энергично сказал Фен, – прежде всего расскажите, что вы знаете о Россетере и что побудило его принять участие в этом плане по присвоению денег?

– Он, он был адвокатом в Филадельфии, когда я практиковал там в молодости. Он был причастен к какому-то темному делу: манипуляциям на фондовой бирже и, в конце концов, к растрате попечительского фонда. Он – не дадите ли мне сигарету? – Хейверинг взял одну из пачки Фена, нервно затянулся, зажав ее дрожащими пальцами. – Не стоит входить во все подробности, но кончилось это тем, что Россетеру (тогда его звали по-другому) пришлось убраться из страны и переехать сюда. Я никогда не был лично знаком с ним, вы понимаете, только по слухам. Несколькими месяцами позже я испортил свою карьеру в Америке, сделав аборт. Люди тогда не были столь терпимы. У меня было отложено немного денег, поэтому я приехал в Англию и открыл свою практику. Десять лет назад я обосновался здесь, в Оксфорде. Я узнал Россетера, хотя он меня нет, конечно. Но мне не хотелось возвращаться к прошлому, поэтому я не стал ничего говорить и предпринимать. – Доктор быстро огляделся по сторонам, стараясь увидеть реакцию слушателей. – Понимаете, у меня были газетные вырезки о Россетере с фотографиями. Он не мог позволить, чтобы они были обнародованы.

Лягушка-бык квакала в камышах, комары становились все злее. Кадоган зажег сигарету и выпустил густые клубы дыма в тщетной попытке прогнать их. Темнело, и одинокая бледная звездочка проглянула сквозь рваные края облаков. Похолодало. Кадогана немного знобило, и он поплотнее запахнул свой плащ.

– Я обзавелся неплохой практикой, – продолжал Хейверинг. – В основном как кардиолог. С материальной точки зрения ничего особенного, но на жизнь хватало. И вот однажды меня позвали к старухе.

– Вы имеете в виду мисс Снейт?

– Да, – вяло посасывая сигарету, ответил Хейверинг. – Ей казалось, что у нее слабое сердце. Ничего, кроме обычных возрастных изменений, у нее не было. Но она хорошо платила, и если ей хотелось воображать себя на краю могилы, я не собирался разубеждать ее. Я давал ей пить подкрашенную воду и регулярно обследовал ее. И вот в один прекрасный день, примерно за месяц до того, как ее сбил тот автобус, она сказала: «Хейверинг, вы подхалим и дурак, но вы все-таки старались поддерживать мою жизнь. Вот, возьмите». И она вручила мне конверт, говоря при этом, чтобы я просматривал колонки частных объявлений в «Оксфорд мейл»…

– Да, да, – нетерпеливо ответил Фен, – нам все об этом известно. И вы догадались, что она оставляет вам кое-что в своем завещании?

– Она назвала меня Берлин, – продолжал Хейверинг, – из-за какого-то дурацкого стишка. Да, – он замялся на мгновение, по-видимому, не зная, что говорить дальше. – Я обнаружил, что Россетер был ее поверенным, и через некоторое время после ее смерти пошел к нему. Я медлил некоторое время, потому что не хотел возвращаться к прошлому. Но у нее были деньги, у этой старухи. Она могла оставить мне много, и я хотел знать. – Хейверинг пристально смотрел на них, и Кадоган заметил в его глазах отблеск заката, отраженный от воды. – Забавно, если вдуматься, что я так сильно мог хотеть денег. Я не был беден, у меня не было долгов, и меня никто не шантажировал. Я просто хотел денег, много денег. Мне приходилось видеть людей с большими деньгами в Америке, и это не были деньги, заработанные одним лишь трудом. – Он затрясся от смеха. – Вы, наверное, думаете, что, когда вы доживете до моих лет, вам и в голову не придет мечтать о том, чтобы купить себе женщин или вести роскошную жизнь? Но это именно то, чего я хотел.

Он опять пристально поглядел на них. Это была в своем роде нерешительная просьба о понимании и сочувствии, но у Кадогана кровь застыла в жилах. На берегу сверчки уже завели свою немолчную звенящую песнь.

– Этого хотели многие люди, – сухо заметил Фен. – Тюремные кладбища переполнены ими.

– Я не убивал ее! Меня не могут повесить! – почти выкрикнул Хейверинг. Затем чуть потише он сказал: – Повешение отвратительно. Когда я был тюремным врачом, я видел казнь в Пентонвиле[327]. Женщина. Она кричала и вырывалась, потребовалось пять минут только для того, чтобы накинуть веревку ей на шею. Она была вне себя от страха, понимаете. Я думал, каково это: ждать, когда у тебя из-под ног вышибут доски… – Он закрыл лицо руками.

– Продолжайте ваш рассказ, – немедленно приказал Фен. Его голос звучал совершенно бесстрастно.

Хейверинг собрался с духом.

– Я… встретился с Россетером и сообщил ему, что мне известно его прошлое. Сначала он не хотел признаваться, но долго отрицать это он не мог. Россетер сообщил мне условия завещания. Вы знаете их?

– Да, знаем. Продолжайте.

– Мы планировали заставить эту женщину, Тарди, подписать отказ от денег. Россетер сказал, что ее будет легко запугать.

– Не совсем похоже на то, что он сказал нам, – вмешался Кадоган.

– Нет, – сказал Фен, – но, учитывая обстоятельства, в этом нет ничего удивительного.

– Как бы я хотел не иметь к этому никакого отношения, – горько сказал Хейверинг. – Много пользы мне будет от этого наследства? А все эта проклятая старуха, с ее идиотскими выдумками. – Он помолчал. – Россетер ввел в дело еще двух других наследников. Я был против, но он сказал, что мы устроим все так, что если когда-нибудь что-то выплывет наружу, мы свалим вину на них. Это была не такая плохая мысль. Настал вечер, и мы все приготовили в квартирке на Иффли-роуд. Россетер не хотел, чтобы женщина увидела его, потому что, хотя она и не знала нас, с ним она была знакома и могла узнать его. Итак, мы решили, что я обмотаю лицо бинтами для маскировки, но не нарочитой, так как я мог сказать, что со мной был несчастный случай. Затем, после того как я отошлю девицу домой, другой человек – мы называли его Моулд – должен был перейти к делу.

Хейверинг опять сделал паузу, оглядывая присутствующих.

– Я, должно быть, нервничал, иначе бы я сразу же увидел, что значило, когда Россетер сказал, что зайдет взглянуть на старушку. Он прибавил, что хочет, чтобы мы разошлись по разным комнатам. Я подумал, что это было частью его плана, чтобы свалить вину на других, поэтому я поддержал его. Но потом, оставшись в одиночестве, я внезапно понял, что он, должно быть, намерен убить ее, если показывается ей на глаза, и что это разделение по комнатам было задумано, чтобы взвалить вину на одного из нас. – Он вновь зажег погасшую сигарету. – Звучит дико. Вы не находите? И это действительно было дико. Я думаю, нам всем было понятно, что происходит что-то странное и нехорошее, но беда в том, что мы слишком многое отдали в руки Россетера, и теперь мне стало ясно, что он обманывает нас. Я пошел к женщине в другой комнате, чтобы у меня было алиби. Потом, через некоторое время, вернулся Россетер. Я думал, что он убил старушку, но нет, потому что я слышал, как она, когда Россетер выходил из ее комнаты, сказала ему что-то о каких-то затруднительных юридических формальностях.

– Одну минуту. В котором часу это происходило? Вы знаете?

– Да, я как раз взглянул на свои часы. Было двадцать пять минут двенадцатого.

– Значит, она все еще была жива. Вы имеете хоть какое-то представление, о чем и зачем Россетер разговаривал с ней?

– Не знаю. Думаю, он каким-то образом готовил свою инсценировку. Спросите у него.

Кадоган бросил быстрый взгляд на своих друзей. Та же самая мысль промелькнула и в их головах. Что это: искусно продуманный блеф, притворное незнание о смерти Россетера или он на самом деле не знает об этом? Хоть убей, Кадоган не мог понять. Эта реплика проскользнула прежде, чем они успели обратить внимание на выражение лица Хейверинга или что-то уловить в модуляциях его монотонного голоса. Уилкс безмятежно сидел на носу лодки, маленькая старческая фигурка, разжигающая видавшую виды трубку.

– Россетер сказал, что женщину, кажется, не так-то просто запугать, как он думал, и что, может быть, нам стоило бы отказаться от нашего плана, потому что для нас он слишком опасен. Я некоторое время спорил с ним по этому поводу, но больше для проформы. Я видел, что он собирается убить ее, но мне не хотелось, чтобы он понял, что я это вижу. Затем другой человек, Моулд, пришел к нам из своей комнаты и сказал, что кто-то бродит по магазину. Мы выключили свет и затаились на некоторое время, довольно-таки надолго. В конце концов мы решили, что это была ложная тревога, и Россетер дал тому, другому, револьвер и велел ему идти и выполнить это дело.

– В котором часу это было?

– Примерно без четверти или без десяти двенадцать. Он скоро вернулся и сообщил, что старушка мертва.

Наступила недолгая пауза. «Эвтаназия, – подумал Кадоган. – Они все считают это эвтаназией, а не преднамеренным жестоким убийством, не насильственным прерыванием невосстановимого сочетания чувств, желаний, привязанностей и воли, не толчком в невообразимую и беспредельную темноту». Он хотел рассмотреть лицо Хейверинга, но в угасающем свете дня виделся только его узкий силуэт. Что-то начало расти в его душе, что через неделю, месяц или год станет поэзией. Неожиданное волнение вместе со странным чувством удовлетворения охватило его. Слова его предшественников в этом великом искусстве вспомнились ему: «Они отбыли в светоносный мир»[328]. «Я был беспечален, был в здравье»[329], «Взор Елены скрыл прах»[330]. Огромная и пугающая значительность смерти на мгновение сомкнулась вокруг него, как лепестки темного цветка.

– Я пошел и осмотрел ее, – рассказывал Хейверинг. – Вокруг ее шеи я обнаружил тонкий шнурок, на шее были характерные синяки. Смерть, несомненно, последовала от удушья. Именно в тот момент, когда я осматривал тело, появилась эта девушка. Россетер прогнал ее и обещал нам, что она не будет поднимать шума о том, что увидела. Он был растерян и взволнован, что удивило меня, потому что я считал, что это он убил старую женщину. Мы все были растеряны и хотели выбраться оттуда, но кто-то должен был избавиться от тела и вернуть игрушки в другой магазин. Договорились, как это сделать, и потом мы, трое мужчин, стали тянуть жребий, и исполнить это выпало мне. На некоторое время я задержался в квартире, раздумывая. Я был перепуган и опасался, что меня застанут возле трупа. И тут кто-то вошел в магазин внизу, – сказал он, бросив взгляд на Кадогана. – Это были вы. Что случилось потом, вам известно. Я оглушил вас и уложил в кладовке внизу. Запер дверь так, чтобы вы не смогли войти обратно в магазин и обнаружить, что он изменился, но оставил окно открытым, чтобы вы могли выбраться наружу. Я знал, что вы пойдете в полицию, но думал, что если полицейские не найдут тела, им здесь будет нечего делать. Я… я не нарочно ранил вас, вы должны понять…

– Извинения ни к чему, – прервал его Фен. – Что случилось с телом?

– Я втащил его в машину, которую оставила женщина. Оно было тяжелым, а я не силач, поэтому это заняло много времени. К тому моменту началось окоченение, и я был вынужден довольно грубо обращаться с головой и руками, чтобы протиснуть тело через дверцу машины. Это было ужасно. Я отвез его к реке и, набив камнями одежду, столкнул в воду. Я думал, что там глубоко, но я ошибся, и оно просто лежало, покачиваясь на краю, в грязи и камнях. Мне пришлось поднять его снова и отправиться искать другое место. Было темно, и в какой-то момент оно выскользнуло, и влажные руки обвились вокруг моей шеи… Потом мне пришлось опять вынуть камни из одежды, потому что оно было слишком тяжелым… – Хейверинг во второй раз закрыл лицо руками.

– Где в конце концов вы его оставили? – спросил Фен.

– Невдалеке отсюда, чуть выше по течению. Там, у края воды, стоят близко друг к другу три ивы.

В сумерках летали летучие мыши; без конца раздавалось пронзительное, скрипучее пиликанье сверчков; далеко-далеко в городе часы отбивали половину восьмого. Вода в реке сейчас казалась черной. Должно быть, у глаз той женщины роились маленькие рыбки. В темноте, нарушаемой лишь светящимися точками их сигарет, виднелись только силуэты сидящих в плоскодонке.

– А ее сумочка? Что сталось с ней? – спросил Фен.

– Россетер забрал ее с собой. Не знаю, что он с ней сделал.

– Продолжайте.

– Я промок и перепачкался, но мне еще предстояло вернуться, увезти эти игрушки, заменить их на бакалейные товары и все переделать в квартире. К тому времени, как я закончил, уже почти рассвело. Я слышал, как вы ушли, – сказал он, обращаясь к Кадогану, – и, запихнув часть товара в кладовку, вышел сам. Не думаю, что меня кто-нибудь видел. – С монотонной интонации он перешел на хныканье: – Никто не сможет ничего доказать…

– Что вы имеете в виду под словами «все переделать в квартире»? – потребовал ответа Кадоган.

– Я убрался в ней, передвинул мебель и смазал дверь маслом. Я знал, что вы видели только одну комнату, и подумал: вы решите, что перепутали квартиру.

– Ваш расчет оправдался, – признал Кадоган, – некоторое время я так и думал. Но почему дверь оставалась открытой?

Хейверинг помрачнел.

– Это по вине остальных. Эти идиоты не закрыли ее, когда ушли. Я не знал, что она открыта. Если бы не это, дело бы не приняло своего нынешнего оборота…

Фен вытянул свои длинные ноги и пригладил волосы.

– Раз уж мы заговорили о вашем возвращении домой, мог ли кто-нибудь знать, что вы не ночевали дома?

– Никто, – мрачно ответил Хейверинг. – У меня приходящая прислуга. Она уходит в 9 часов вечера и приходит обратно к 7.30 утра.

– И к этому часу вы, несомненно, спали в своей постели. А что вы делали между 4.30 и 5 часами вечера?

– Что? – уставился на него Хейверинг. – Что вы имеете в виду?

– Не важно. Отвечайте на вопрос?

– Я… я возвращался домой после дневного посещения больных на дому.

– Когда вы пришли домой?

– Чуть позже пяти. Не помню точно.

– Кто-нибудь видел, как вы входили?

– Служанка. Но куда вы кло…

– Когда вы ушли от последнего пациента?

– Да пропади оно пропадом, не помню! – воскликнул Хейверинг. – Что все это значит, в конце концов? Это не имеет никакого отношения к прошлой ночи. Послушайте: я не убивал старушку, и вы не можете доказать обратное. Я не собираюсь на виселицу. Я больной человек и больше не могу все это выносить.

– Успокойтесь, – сказал Фен. – Это вы послали тех двоих следить за Кадоганом и мной?

– Да.

– Откуда они появились?

– У меня есть знакомый в Лондоне, который прислал мне их. Они были готовы выполнить любое поручение без лишних расспросов, лишь бы им хорошо заплатили.

– И что дальше?

Хейверинг обратился к Кадогану:

– Россетер позвонил мне и сказал, что вы заходили к нему. Он описал вашу внешность и спросил меня, знаю ли я, как случилось, что вы вмешались в это дело. Я понял, что речь идет о человеке из магазина, то есть о вас. Это меня насторожило. Я послал Уивера и Фолкса следить за вами, приказав им препятствовать вашим разговорам с кем-либо, кто мог разболтать секрет, в особенности с девицей.

– Поэтому, когда мы почти догнали ее, они отделались от нас и увезли девушку, чтобы заткнуть ей рот раз и навсегда.

– Я не давал приказа убивать…

– Не спорьте, пожалуйста. Коттедж, в который они привезли ее, принадлежит мисс Уинкворт. Как они догадались привезти ее туда?

– Я был с ней знаком. Я узнал ее прошлой ночью, несмотря на маску, а она узнала меня. Я позвонил ей и сказал, что девица опасна и что нужно заставить ее замолчать на несколько часов. Она предложила свой коттедж неподалеку от Вуттона к моим услугам.

– Понимая, несомненно, что означает эвфемизм «замолчать на несколько часов».

– Это ложь.

– Девушка могла бы потом отыскать владелицу дома. Разве не так?

– Мы договорились с Уивером и Фолксом разыграть незаконное вторжение в жилище. Поэтому на нее не могло упасть подозрение.

– Пусть так. Отговорка не хуже прочих. А теперь, – сказал Фен, наклоняясь вперед, – мы подходим к самому важному моменту. Что именно, когда вы обследовали тело, заставило вас тогда утверждать, что никто из присутствовавших не мог убить мисс Тарди?

Хейверинг глубоко вздохнул.

– А, вы внимательно слушали, не правда ли? Да, это правда. Я был полицейским врачом, как я уже говорил вам. Никогда нельзя в точности сказать, как давно человек мертв, но чем раньше вы осмотрите тело, тем точнее сможете определить время. Я обследовал тело примерно без девяти минут двенадцать. И я готов поклясться, что женщина умерла не позже 11.45 и не раньше 11.35. Вы понимаете, что это означает?

– Разумеется, – спокойно ответил Фен. – Просто интересно, сообщили ли вы об этом факте другим?

– Я сказал Россетеру.

– Ах да, – несмотря на темноту, было видно, что Фен улыбнулся, – между 11.35 и 11.45 вы все вместе были в другой комнате. И никто не мог проникнуть в дом снаружи.

Хейверинг дрожал и был на грани истерики.

– Так что, если только девушка не убила ее, – сказал он, – то ее не убивал никто, потому что это невозможно.

Глава 12

Недостающее звено

– Черт! – воскликнула Салли. – Дождь начинается.

К сожалению, она оказалась права. Темные дождевые тучи еще более омрачили ночное небо, и теперь уже не было видно звезд. Капли шуршали и плескались в листве.

– Помнится, в этом конце сада был летний домик, – откликнулся Кадоган. – Быстрей, бежим туда!

Летний домик все еще был на прежнем месте, и они, запыхавшись и спотыкаясь, поспешили подняться туда по лестнице. Кадоган чиркнул спичкой, огонек выхватил из тьмы пыльную неуютную обстановку: сложенные у стен шезлонги, кое-какие садовые инструменты и большую коробку с набором шаров для кеглей. Напротив двери была дубовая скамья, и они уселись на нее. Кадоган огляделся вокруг в темноте.

– У меня мурашки по спине, – заметил он, добавив ни к селу ни к городу: – Когда я был студентом, то как-то занимался здесь любовью с одной девицей.

– Хорошенькой?

– Нет, не особенно. У нее были довольно толстые ноги, а звали ее… Ее звали… Фу-ты! Забыл начисто. Tout lasse, tout casse, tout passe[331]. Помнится, я неважно себя чувствовал и не проявлял большого энтузиазма. Не думаю, что бедняжка получила от этого особенное удовольствие.

Прошел уже час с тех пор, как Хейверинг сделал свое признание на реке, и сейчас, апатичный и как будто одурманенный, он был временно заперт в комнате, прилегающей к кабинету Фена. Сам Фен выгнал их на улицу, потому что, как он объяснил, ему надо подумать. С лужайки, по которой они слонялись, им был виден свет в его комнате и все освещенные окна Сент-Кристоферс, обращенные в сад. Мистер Хоскинс ушел туда вместе с Уилксом выпить, так как оказалось, что запасы виски Фена истощились. Некоторое время вокруг все было тихо, если не считать джаза, доносившегося иногда из комнаты какого-то студента.

– Некоторые совершают необычные поступки, – сказал задумчиво Кадоган, – но в общем не такие необычные, как другие. Взять хоть мисс Снейт. Или мистера Россетера. Или, – он немного помрачнел, – Фена.

– Вы все свое время тратите на то, чтобы с ним за компанию бегать за убийцами?

– Я? – внезапно усмехнулся Кадоган. – Нет, слава богу! Но, вообще говоря, смешно…

– Что смешно?

– Вчера вечером, всего лишь вчера вечером я страстно хотел приключений, напряжения душевных сил: чего угодно, что отсрочит наступление среднего возраста. Гёте говорил, что с желаниями следует быть поосторожней, потому что они могут осуществиться. Как он был прав! Мне хотелось, чтобы меня увезли от скуки, и боги исполнили мою просьбу.

– Никогда бы не подумала, что ваша жизнь была скучна.

– И тем не менее она именно такова. Видишь одних и тех же людей, делаешь одно и то же. Пытаешься устроить так, чтобы любимое дело хотя бы отчасти пересекалось с занятиями, за которые в этом мире принято платить деньги…

– Но вы знамениты, – возразила Салли. – Профессор Фен так говорил, а тут я и сама вспомнила, где видела ваше лицо раньше. Это было в «Рэдио таймс»[332].

– А! – сказал Кадоган без особого энтузиазма. – Лучше бы они не пускали в эфир такие вещи без спроса. Я получился похожим на мистика, который пытается в одно и то же время вступить в контакт с Бесконечным и сопротивляться жестокому расстройству желудка.

– Что вы там делали?

– Делал? О, понимаю… Я читал стихи.

– Какие стихи?

– Кое-что собственного сочинения.

В полутьме было видно, как Салли усмехнулась.

– Я все еще не могу себе представить вас пишущим стихи. Во-первых, вы слишком просто держитесь для такого занятия.

Кадоган приободрился.

– Знаете, это меня утешает. А я уж боялся, что превращаюсь в банального рифмоплета, этакого Вормиуса[333].

– Конечно, то, как вы говорите, скорее опровергает ваши опасения.

– Извините. Я цитировал Поупа.

– Мне все равно, откуда эта цитата. Довольно невоспитанно с вашей стороны цитировать то, чего я не пойму. Все равно что говорить с кем-то на языке, которого тот не знает.

– О, простите, – раскаялся Кадоган. – Честно, это всего лишь привычка. Но было бы еще более невежливо, если бы я разговаривал с вами, как с ребенком.

Салли все еще обдумывала недостоверность притязаний Кадогана на то, чтобы быть поэтом. Ее смущала его хотя и мрачная, но заурядная внешность.

– Вы должны были бы выглядеть по-другому, – сказала она.

– Почему? – спросил Кадоган. Он закурил сигарету и протянул еще одну ей. – Поэтам вовсе не обязательно выглядеть как-то особенно. Вордсворт был похож на упрямую лошадь с твердыми убеждениями; Честертон был вылитый Фальстаф; Уитмен был лохматым силачом, похожим на золотоискателя. Правда заключается в том, что никакого поэтического типа не существует. Чосер был правительственным чиновником; Сидни – солдатом, Вийон – вором, Марвелл – членом Парламента; Бёрнс – деревенским парнем; Хаусмен – университетским преподавателем. Вы можете быть кем угодно – и все-таки поэтом. Вы можете быть чванливым, как Вордсворт, или скромным, как Харди, богатым, как Байрон, или бедным, как Фрэнсис Томпсон, религиозным, как Купер, или язычником, как Кэрью. Не важно, во что вы верите; Шелли верил во все безумные идеи, какие только бывают на белом свете, Китс не верил ни во что, кроме святости сердечных чувств. И я готов поклясться, Салли, что вы могли бы проходить мимо Шекспира каждое утро по дороге на работу в течение двадцати лет, не заметив его… Боже мой, это превращается в лекцию.

– Однако у поэтов должно быть хоть что-то общее!

– Конечно! Они пишут стихи.

– Ну тогда это должно делать их похожими друг на друга хотя бы отчасти.

– Должно? – Кадоган выдохнул облако дыма и смотрел, как оно проплывало, призрачное и прозрачное, сквозь бледный прямоугольник двери. – Если собрать всех поэтов в прихожей перед вратами рая, возникнет масса светских неловкостей в общении. Марлоу не станет разговаривать с Доусоном, а Эмилия Бронте убежит при приближении Чосера… – Он усмехнулся, но продолжал серьезно: – Думаю, что единственная черта, общая для всех поэтов, – это своего рода творческая щедрость души по отношению к своим собратьям, но даже в этом мы не можем быть слишком уверены в случае с такими поэтами, как Бодлер и Поуп, и неприятными невротиками вроде Суинберна. Нет, никакого «поэтического типа» не существует. И не без причины.

– Но почему?

Кадоган тихо простонал:

– Очень мило с вашей стороны быть такой вежливой, но я хорошо знаю, когда становлюсь скучным.

Салли ущипнула его.

– Осел, – сказала она, – мне интересно. Скажите мне, почему поэту необязательно быть нестриженым субъектом?

– Потому что, – ответил Кадоган, неловко пытаясь измерить длину собственных волос левой рукой, – поэзия не является порождением личности. Я имею в виду, что она существует независимо от вашего ума, ваших привычек, ваших чувств и всего того, что составляет вашу личность. Поэтическое чувство безлично: греки были правы, когда называли его вдохновением. Таким образом, то, что лично вам нравится, не стоит ломаного гроша: важно только, хороший ли вы радиоприемник для поэтических волн. Поэзия – посещение свыше, она появляется и уходит по собственной сладостной воле.

– Ну и на что же она похожа?

– Собственно говоря, я не могу как следует объяснить это, потому что сам не вполне понимаю и надеюсь, что никогда не пойму. Но это уж точно не имеет ничего общего с «О, какие хорошенькие розочки» или «О, как мне грустно сегодня». Если бы это было так, сейчас в Англии было бы сорок миллионов поэтов. Это странное, пассивное чувство. Некоторые говорят, что это так, как если бы вы что-то заметили в первый раз, но, мне кажется, это скорее как если бы оно само заметило вас в первый раз. У вас такое чувство, будто роза или что бы там ни было светит на вас. И всегда после первого импульса приходит фраза, описывающая этот предмет. Как только это произошло, вы выходите из этого состояния, ваша личность мгновенно возвращается к вам, и вы пишете «Кентерберийские рассказы» или «Короля Лира» в зависимости от того, что вам ближе по складу. Это уж зависит от вас.

– И часто это происходит?

В темноте было заметно, как Кадоган пожал плечами.

– Каждый день. Каждый год. И каждый раз, когда это случается, думаешь: не последний ли… А тем временем, само собой, ты становишься скучнее, приближаясь к среднему возрасту.

Дождь равномерно стучал по крыше беседки.

– Я думаю, что вам бы не повредило жениться, – после некоторого молчания произнесла Салли. – Вы ведь не женаты, да?

– Нет. Но какой странный диагноз. С какой стати я должен жениться?

– Вам нужен кто-то, кто заботился бы о вас и подбадривал, когда у вас плохо на душе.

– Может быть, вы правы, – ответил Кадоган, – хотя я в этом сомневаюсь. Я только раз в жизни был влюблен, и это было давным-давно.

– А кто она? Нет, – быстро поправила себя Салли, – я не должна была проявлять такое любопытство. Наверное, вы не хотите говорить об этом.

– На самом деле я ничуть не прочь об этом рассказать, – повеселев, ответил Кадоган. – Все уже закончилось, и к этому нет возврата. Ее звали Филлис Хьюм, и она была актрисой, темноволосая, с большими глазами и великолепной фигурой. Но нам пришлось бы провести вместе чертову уйму времени, если бы поженились, а мы оба были адски эгоистичны и могли выносить друг друга только в минимальных дозах. Стоило нам пробыть вместе хотя бы неделю, и наша жизнь превращалась в борьбу Иакова с ангелом.

– Беда в том, – сказала Салли, – что вы плоховато знаете женщин.

– Да, вы правы, – согласился Кадоган. – Но так как я не собираюсь жениться, это меня не особенно волнует. А вот вам…

– Э-э…

– Теперь многие захотят жениться на вас.

– Спасибо за комплимент, но к чему вы…

– К тому, Салли Карстайрс, что вы очень богаты.

Она насторожилась:

– Вы имеете в виду, что я все же получу деньги?

– А почему бы нет?

– Но я совсем так не думаю. Ведь мисс Тарди предъявила свои права, и деньги принадлежат ей.

– Не знаю, – возразил Кадоган. – В отсутствие родственников мисс Тарди, которые могли бы оспорить ваше право – а миссис Уитли сказала, что таковых вообще не имеется, – я склонен думать, что деньги достанутся вам. Впрочем, познаний в юриспруденции у меня маловато.

– Ох, – воскликнула ошеломленная Салли, – мне придется быть осторожной.

– Не стоит быть слишком осторожной.

– Что вы имеете в виду?

Кадоган бросил сигарету на пол и затоптал ее.

– В одной немецкой повести говорится об очень богатой и очень красивой молодой женщине, которая была окружена поклонниками. Но каждый раз, когда она было решалась выйти за одного из них, ее внезапно пугала мысль, что тот добивается ее руки только из-за денег, и страх ее был так силен, что заставлял ее разрывать помолвку. И вот однажды, путешествуя по Италии, она встретила молодого купца, и они влюбились друг в друга. Но даже настоящая любовь не смогла избавить ее от прежнего наваждения, и она решила испытать его. Она сказала, что у нее есть жених в Германии, что все ее деньги растрачены и что ее жениху нужны десять тысяч гульденов для восстановления бизнеса (она знала, что десять тысяч гульденов – все состояние, которым владел молодой купец). Ну что ж, из любви к ней он дал ей эти деньги, а она взяла с него слово приехать в Германию в условленный день к ней на свадьбу. Потом она, счастливая, уехала домой, потому что, сам не зная того, он с честью выдержал проверку, и распорядилась, чтобы ее дом великолепно украсили к его приезду. Он не приехал, потому что она зашла слишком далеко в этом испытании. Вместо этого он отправился на войну, где был убит.

– А она?

– Она до конца своих дней осталась старой девой.

– Она поступила глупо, – сказала Салли, – но я могу ее понять. Конечно, я никогда не смогу поверить, что обладаю такими деньгами. А что бы вы сделали, если бы они принадлежали вам?

– Ездил бы в Италию, чтобы убежать от английской зимы, – не задумываясь ответил Кадоган, – и завел бы винный погреб. А вы?

– Купила бы для мамы домик и наняла ей служанку. Купила бы кучу одежды. Машину. Поехала бы в Лондон и Париж, и куда только захочу… – дальше ее фантазии не хватило, и она добавила со смехом: – Тем не менее до тех пор, пока я не получу деньги в действительности, мне придется служить в магазине Леннокса.

Кадоган вздохнул:

– Итак, сегодняшняя несолидная пробежка принесла вам удачу. А что же она принесла мне?

– Приключения, – напомнила Салли не без ехидства. – Душевное волнение. Разве не этого вы хотели?

Кадоган, почувствовав, что ему необходимо размяться, встал и начал расхаживать туда-сюда.

– Да, – согласился он, – именно этого я хотел. Но больше не хочется. Для душевного волнения мне хватит загородной прогулки в какой угодно день, и я склоняюсь к мысли, что просто открыть занавески утром – гораздо более значительное приключение. Боюсь, это покажется вялостью, свойственной среднему возрасту, но, в конце концов, я и на самом деле человек средних лет. И от этого никуда не денешься. Да и, по правде говоря, после сегодняшнего приключения я рад этому. Быть человеком средних лет значит, что ты понимаешь, что для тебя важно. Во всем этом приключении не было ровным счетом ничего, что имело бы для меня смысл, и отныне я буду сохранять силы, сколько их есть, для вещей, которые мне действительно дороги. Если меня когда-нибудь будут искушать плакаты с рекламой круизов, я прошепчу: «Шарман»; всякий раз, когда мне на глаза в газете попадется заголовок статьи о мошенниках международного класса, я пробормочу: «Россетер». Отныне и навеки я буду остерегаться Пуатема[334] и Логреса[335]. Честно говоря, через пару дней я должен вернуться в Лондон и опять приступить к работе, хотя у меня и есть предчувствие, какое бывает в кошмаре, будто наше дело еще не окончено.

– О, черт возьми, я почти забыла обо всем этом. – Она затянулась, и огонек ее сигареты ярко вспыхнул в темноте. – Вы так мне и не рассказали, что вам удалось вытянуть из этого доктора.

– Он сказал, что вы – единственная, кто мог убить мисс Тарди.

Мертвое молчание было ему ответом, и Кадоган отчаянно клял себя за эти слова. Но сказанного не воротишь…

– Что он имел в виду? – тихо спросила Салли. – У него должна была быть какая-то причина так сказать.

Кадоган рассказал ей про неувязку со временем смерти.

– Но доктор мог и соврать, – заключил он.

– Вы правда так думаете?

– Если честно, нет, – ответил он после некоторого колебания. – Но это не должно вас тревожить. Должно быть, там оставалась какая-то лазейка. Если бы только знать… Или же он просто ошибся. – Но Кадоган и сам не верил в то, что говорил.

Последовала еще одна пауза.

– Понимаете, это совпадает с тем, что рассказали Россетер и эта Уинкворт, – продолжил он наконец. – Про «невозможное убийство» и про те слова Хейверинга, сказанные тогда, на месте: что, дескать, никто из присутствующих не мог этого сделать.

– Но ведь он и им мог солгать.

– Зачем?

– Потому что… Ну, предположим, потому, что он сам убил ее и знал, что истинное время смерти его выдаст.

– Но в таком случае зачем говорить, будто никто не мог совершить это убийство? В конце концов, в то время он не знал, что вы были внизу.

– Может быть, он кого-нибудь покрывал.

– Что ж, и это не вполне исключается. Но, ради всего святого, кого? – ответил Кадоган, глубоко вздохнув.

– Может быть, ту женщину? Вы сказали, что он знаком с ней.

– Да, но если бы вы ее видели… И, кроме того, она оставалась в одиночестве, только пока Россетер находился в комнате с мисс Тарди. Как она могла сделать это?

– Может быть, все они врут?

– И опять же зачем? Дело в том, что, если вы собираетесь отвести от себя или от кого-то еще подозрения в убийстве, вы не будете специально подстраивать, чтобы убийство казалось невозможным…

– А вам не кажется, что они могли сочинить эту историю после того, как узнали, что я была там?

Кадоган застыл на месте. Это и в самом деле казалось возможным. Но немедленно ему представилось очевидное возражение:

– В таком случае они не пытались бы избавиться от вас.

– Нет, пытались бы, потому что безопаснее для них было бы, чтобы никто вообще ничего не узнал, чем прибегать к выдумкам о том, будто это сделала я.

– Понимаю, но я все же думаю, что Хейверинг сказал правду.

Он так увлекся рассуждениями, что не понимал, что методически разрушает ее оборону. Но слезы, послышавшиеся в ее голосе, заставили его внезапно осознать это.

– Господи, – сказала Салли, – ну я и угодила…

– Чепуха! – энергично начал Кадоган, стараясь загладить сказанное. – Никуда вы не угодили. Мы знаем, что вы этого не совершали, и найти виновного – всего лишь вопрос времени. – Желая успокоить Салли, он положил руку ей на ногу, но опомнился и поспешно ее отдернул.

– Ну и осел вы! Не беспокойтесь, вы годитесь мне в отцы, – полусмеясь, выдохнула Салли сквозь слезы.

– Ну уж нет, не гожусь! – И они оба рассмеялись.

– Так-то лучше, – сказал он.

– Ох, я веду себя как ребенок. Не обращайте внимания. Ненавижу плачущих женщин.

– Ну, пудря нос в темноте, делу не поможешь.

– Нет уж, без этого никак нельзя. Но если я буду выглядеть так, словно вылезла из мешка с мукой, когда мы выйдем отсюда, вы ведь скажете мне, правда?

Кадоган обещал.

– Знаете, мне пора идти домой, – сказала она, – мама, наверное, волнуется, куда же я запропастилась.

– Нет, не уходите пока. Позвоните ей и останьтесь этим вечером с нами. К тому времени, как мы войдем в дом, Джервейс уже будет знать, кто убийца.

– Черт возьми, хотелось бы верить. Он странный человек, вам не кажется?

– Да, он может показаться таким, если вы привыкли к обычному типу дона. Но под этой маской… Ох, никому не пожелаешь такого врага. В нем есть нечто необыкновенное, что на первый взгляд, конечно, незаметно. Фен будто бы обезоруживающе наивен. Но если кто и может докопаться до сути этого дела, так это именно он.

– Но он знает о том, что произошло ночью, не больше, чем вы.

– Он лучше меня может свести концы с концами. Эта задача не для моего слабого интеллекта.

– И все же, как по-вашему, кто сделал это?

Кадоган задумался, вызывая в памяти скорее лица, чем факты. Россетер, с желтым восточным лицом, с выступающим вперед подбородком, с его профессиональной непринужденностью в манерах; Шарман, робкий, закутанный в шарфы, пьяный и ничтожный; мисс Уинкворт, с ее усиками и поросячьими глазками; Хейверинг, нервный, худой, неуступчивый, напуганный. Юрист и школьный учитель, мошенница, притворяющаяся медиумом, и доктор. Это в их руки та вздорная старуха передала свои дела и жизнь своей племянницы. Но, конечно, существовал и другой – загадочный Уэст. Заявлял ли он когда-либо свои права на наследство? Был ли он той силой, которая контролировала все эти махинации? Кадоган покачал головой.

– Многое в этой истории ясно, – произнес он вслух. – В ней прослеживаются три нити: план запугать мисс Тарди, план Россетера убить ее и еще чей-то план сделать то же самое. Две первых ни к чему не привели, и нет ничего, что может помочь найти решение в третьем случае. Честно говоря, у меня нет никакой идеи. Кажется, что решение состоит в выборе между Хейверингом, Шарманом и женщиной, так как никто другой не мог зайти в магазин. Но на этом исчерпывается то, что мне известно. И, как вы и сказали, всегда остается возможность, что они все лгут. Тогда все безнадежно, и мы можем попросту оставить эту затею.

В наступившей тишине они поняли, что дождь прекратился.

– Что ж, – сказала Салли, – вернемся и посмотрим, нет ли чего-нибудь новенького.

Не возобновляя разговора, они пересекли мокрую лужайку по направлению к колледжу и освещенному окну комнаты Фена.

* * *

Однако на пути их ожидала остановка. В проходе, который вел из сада в задний дворик, освещенном единственным фонарем под сводчатой крышей, они натолкнулись на пухлую маленькую фигуру мистера Споуда, направлявшегося туда же, что и они. Его лицо просветлело, когда он увидел Кадогана.

– А, вот вы где, старина, – приветствовал он их. – Вот удача!

– Послушайте, Эрвин, – строго сказал Кадоган, – не знаю, за каким чертом вы приехали в Оксфорд, но считаю, что очень бессердечно, когда я уехал на каникулы, преследовать меня, как привидение, и требовать, чтобы я читал лекции американцам по предмету, к которому они явно не питают никакого интереса.

Привидение моргнуло и кашлянуло.

– Это будет очень хорошая поездка, – пробормотало оно, – Йель, Гарвард, Брин-Мор…[336] Вы знаете, что в Америке полно красивых женщин?

– Какое, господи помилуй, это имеет отношение к делу? Я не хочу ехать в Америку и не хочу читать там лекции… Ради бога, или поднимайтесь по этой лестнице, или уйдите и дайте нам пройти.

– Вы идете к профессору Фену?

– А вы как думали куда? В зоопарк Риджентс-парка?[337]

– У меня с собой корректура вашей новой книги.

– Давно пора! Не сомневаюсь, что там полно опечаток. Пошли, Эрвин. Пойдем выпьем. Мы на пороге решения важного уголовного дела.

Мистера Споуда, который слабо протестовал, указывая на то, что подобное вторжение неприлично с его стороны, проводили обратно вверх по лестнице. Когда они вошли, Фен разговаривал по телефону (он сделал им знак, чтобы они соблюдали тишину), а Уилкс и мистер Хоскинс, заметно повеселевшие от виски, вольготно расположились в двух креслах. Высокий торшер, бросавший мягкий отблеск возле камина, был единственным источником света в комнате. Пистолет Фена лежал на письменном столе, свет отражался на его коротком стволе, блестя, словно тонкая полоска ртути. Атмосфера в комнате неуловимо изменилась: это была смесь напряжения и удовлетворенности, и Кадоган с удивлением перехватил обращенные на мистера Споуда быстрые, любопытные взгляды всех присутствующих.

– Да, – говорил Фен по телефону, – да, мистер Барнеби, как можно больше. Они пьяны, говорите? Ну, покуда они держатся на ногах, ничего. Да, все правильно. И, ради бога, не позволяйте им поднимать шум. Дело предстоит нешуточное. Да, мы скоро придем, и я обещаю, что это последний раз. Хорошо. До свиданья.

Он обернулся, чтобы поздороваться с вошедшими.

– Итак, – приветливо сказал он, – очень приятно видеть всех вас снова. Вы поспели как раз к последнему акту.

– Я хочу пообедать, – заявил Кадоган.

– «Всякий, кому охоты нет сражаться, может, – продекламировал Фен, – уйти домой»[338]. Включая тебя.

– Я полагаю, – нелюбезно откликнулся Кадоган, – что ты решил, что знаешь, кто убийца.

– Это очень просто, – ответил Фен, – Sancta simplicitas[339]. Этот твой мистер Споуд…

Для Кадогана это было уж слишком.

– Эрвин? – вскричал он. – Эрвин – убийца? Не неси ерунды, – с этими словами он повернулся к мистеру Споуду, вытаращившему глаза от изумления.

– Если позволишь мне закончить, – язвительно произнес Фен, – то, может быть, узнаешь кое-что. Я собирался сообщить: яснее ясного, что твой мистер Споуд – пятый наследник. Старик из Уэста, как ты помнишь, носил лилового цвета жилет. – Тут он указал на жилет мистера Споуда цвета петунии.

– Потерянное звено! – возбужденно воскликнул Кадоган. – Эрвин – потерянное звено!

Мистер Споуд кашлянул.

– Не вижу ничего смешного, Кадоган, – сказал он с достоинством. – Не имею понятия, чем вы тут занимаетесь, но когда дело доходит до личных оскорблений…

– Мистер Споуд, – прервал его Фен, – на вас нашло помутнение. Ваша фирма примерно два года назад располагалась в Оксфорде, правда?

– Да, – растерянно ответил мистер Споуд, – это правда.

– Имели ли вы когда-нибудь дело с мисс Снейт из виллы «Валгалла», Боурз-Хилл?

Мистер Споуд побледнел:

– Да-да, припоминаю…

– Профессионального характера?

– Да. Она хотела, чтобы мы опубликовали ее книгу. О спиритизме. Это была очень плохая книга.

– И вы ее опубликовали?

– Да, – беспомощно ответил мистер Споуд. – Опубликовали. Хотя совсем не собирались. По правде говоря, я потерял ее сразу же после того, как получил.

– Ох, уж эти кабинеты издателей, – проворчал Кадоган, поясняя присутствующим, – вечно там все теряется. Неизменный хаос!

– Мы нигде не могли найти ее, – продолжал мистер Споуд. – Понимаете, мы даже не прочли ее тогда, и никто не решался написать ей и сообщить, что случилось. Мисс Снейт продолжала звонить и спрашивать, как нам понравилось ее произведение, и мы были вынуждены отделываться от нее, извиняясь на все лады. Потом кто-то случайно обнаружил рукопись среди множества американской корреспонденции, которую никогда никто не просматривал, и мы решили, что просто обязаны напечатать книгу после того, как держали ее целый год.

– Нравственный подвиг в издательском деле, – великодушно заметил Кадоган.

– И она была очень благодарна, – сказал Фен. – И прислала вам конверт, попросив просматривать колонки частных объявлений в «Оксфорд мейл»…

Мистер Споуд дико уставился на него:

– Как вы узнали?

– Он увидел это в магическом кристалле, Эрвин, – сказал Кадоган. – Или же это сообщили ему духи. Скажите, вы выполнили то, что сказала вам старуха?

– Нет, – ответил мистер Споуд смущенно, – я не выполнил. Я отложил конверт, намереваясь просмотреть его позже, а затем на некоторое время забыл о нем, а когда вспомнил, он был утерян, – слабым голосом заключил он.

– Ну что ж, лучше бы вам найти его снова, – сказал Кадоган, – потому что конверт стоит примерно сто тысяч фунтов, и все они причитаются вам.

– Ч-что? – мистер Споуд, казалось, вот-вот упадет в обморок.

Как можно короче, они объяснили ему суть дела. Но, к их досаде, он только твердил:

– Полно вам шутить!

Однако в конце концов мистер Споуд поверил в чудо.

Для Кадогана имеющиеся сведения от повторения не стали более понятными, и как Фен благодаря им смог вычислить имя убийцы, для него было загадкой. Конечно, подозрительно было поведение Шармана…

– Любопытно, кстати, было бы узнать: что заставило вас приехать в Оксфорд прошлой ночью? – в заключение спросил Фен.

– Дела, – ответил мистер Споуд. – Здесь живет Натлинг, и он хотел, чтобы мы вместе просмотрели гранки нового романа Стейвлинга. Роман клеветнический, – пожаловался мистер Споуд.

– В котором часу вы приехали сюда?

– Кажется, около часа ночи. У меня случилась поломка возле Тейма[340], и несколько часов ушло на починку. Можете проверить, – тревожно добавил мистер Споуд.

– А почему вы так неожиданно ушли с чаепития сегодня днем? Когда убили Россетера, я вас сильно подозревал.

– О… о… Хорошо. Дело в том, что я стеснителен, – ответил мистер Споуд со страдальческим видом. Все посмотрели на него внимательно, и он покраснел. – Да, стеснителен, – добавил он воинственно. – Я никого не знал, и мне казалось, что я некстати.

– Конечно, вы были кстати, – заметила растроганная Салли.

– Итак, Эрвин не убийца, – заключил Кадоган с некоторым разочарованием в голосе.

– Нет, – сказал Фен и добавил афористично: – Хотя, если бы всякому это дозволялось, он мог бы быть им. – Он окинул мистера Споуда оценивающим взглядом, словно людоед, размышляющий о кулинарных достоинствах христианского миссионера.

– Он – только Ложный След, – оскорбительным тоном заметил Кадоган. – Ложный След и Недостающее Звено, и безнравственный скупой эксплуататор божественного гения, то есть меня. И теперь он получил такую прорву денег, что даже и представить не сможет, что с ними делать, только за то, что потерял рукопись и не имел смелости в этом признаться. Ах, как мне бы пригодилась хотя бы малая толика этих денег!

– Да и мне, – обиженно заявил Фен, моментально отвлекшись от своей высокой цели из-за несправедливости и чудовищности экономической ситуации. – Но никто не оставляет мне денег. – Тут он взглянул на часы: – Бог мой! Нам пора идти.

– Ты так и не сказал нам, кто убийца.

– Да неужели? – откликнулся Фен. – Ну а кто, как по-твоему? Пораскинь немного умишком, сколько его у тебя ни есть милостью божьей.

– Ну… – нерешительно произнес Кадоган. – Пожалуй, Шарман.

– На каком основании?

– Ну, главным образом из-за слов этой Уинкворт: помнишь, она сказала, что, когда они вместе с Хейверингом и Россетером вместе сидели в одной комнате, они закрыли дверь? Значит, он мог в этот момент прийти к мисс Тарди и убить ее.

Фен широко улыбнулся.

– Но ты, кажется, забыл, что Россетер присоединился к Хейверингу и Уинкворт в 11.25. В 11.30, если верить словам Уинкворт, к ним пришел Шарман, а время смерти мисс Тарди не могло быть ранее 11.35.

– Хейверинг наверняка сочинил эту историю о времени смерти.

– Чего ради? Чтобы защитить Шармана, когда он сам умирает со страху, что угодит на виселицу?

– Ну, тогда он мог ошибиться.

– Я бы сказал, практически невозможно, так как он подошел к телу очень быстро после наступления смерти. Признаки на ранних стадиях вполне определенны.

– А не мог ли Шарман совершить убийство, когда вошел к мисс Тарди с револьвером? Помнишь, он болтал какую-то чепуху о вышедшей из строя электрической лампочке, чтобы объяснить свою задержку.

– Дорогой Ричард, Хейверинг сразу бы понял, что женщину убили ровно минуту назад. Это бы сразу указало на Шармана. И опять-таки, у Хейверинга нет никакого резона защищать его, раз уж все вышло наружу. В сущности, все говорит за то, что он не должен был бы этого сделать. И соответствие всех рассказов такое точное, и они содержат так много фактов, которые можно проверить, что все вполне может быть правдой. Но вот какая нестыковка в действительности есть в твоей теории: хотя Шарман и имел возможность задушить мисс Тарди между 11.25 и 11.30 или в 11.50, на самом деле она скончалась между 11.35 и 11.45.

– Ну ладно, – с раздражением согласился Кадоган. – Шарман не убивал ее. Тогда кто же убил?

– Разумеется, Шарман, – ответил Фен, шагая через всю комнату к двери, за которой был заперт Хейверинг.

– Ч-что? – заикаясь от негодования, произнес Кадоган.

Фен отпер дверь.

– Подумать только, Хейверинг-то спит! – сказал он, заглядывая внутрь. – Спит, повязав голову полотенцем, под гнетом совершенных им преступлений, – с этими словами он снова запер дверь.

– Послушай, Джервейс, это смешно. Ты только что доказал, что он не мог…

– Не стоит так стонать, – ответил, рассердившись, Фен, – Шарман убил Эмилию Тарди. Шарман убил Эмилию Тарди.

– Ладно-ладно! Ты же только что сам опроверг это. Не волнуйся ты так!

– О мои дорогие лапки! – сказал Фен. – Конечно, где тебе понять, как он это сделал? Ты слишком неумен. Ну, так или иначе, сейчас нам пора отправляться на встречу с Барнеби и его армией в дом Шармана. Салли, вам не стоит идти вместе с нами. Помните, этот человек уже убил двух.

– Я иду, – быстро ответила Салли.

Фен улыбнулся в ответ:

– К оружию! «Кто невредим домой вернется, тот воспрянет духом, станет выше ростом, при имени святого Криспина…»[341] Нет, может быть, не совсем так. В путь!

Глава 13

Случай с вращающимся профессором

Джордж Шарман жил на Грейт-Кинг-стрит, улице с дешевыми жилыми домами возле Оксфордского вокзала. Дом, в котором он обитал вместе с приходящей стряпухой, которая готовила ему еду и делала вид, что убирает, стоял немного поодаль от основного ряда зданий и мог похвастаться чем-то вроде сада, если несколько чахлых кустиков рододендрона, массу буйно разросшейся травы, несколько кочанов капусты и две большие, но бесплодные яблони заслуживают этого гордого звания. Домик был мал, сложен из серого камня с белой облицовкой по фасаду, зеленая краска на деревянном крыльце облупилась и пошла пузырями. Он назывался «Гавань». Стряпуха, проводившая дни напролет за питьем стаута[342] и чтением бульварных романов, сидя в гостиной, возвращалась к себе домой в восемь вечера. Таким образом, когда Фен, Уилкс, Салли и мистер Хоскинс столкнулись с мистером Барнеби в конце улицы, мистер Шарман, по всей вероятности, был дома один.

Мистер Барнеби был полон эксцентричных планов. Он внимательно, хотя и без особого понимания, изучал под фонарем большой план города.

– Они все здесь, дорогой Энтони, – сообщил он мистеру Хоскинсу, – и под влиянием спиртных напитков изрядно разгорячились и преисполнились боевого духа. Определенно любой путь к спасению отрезан несколькими головорезами из оксфордской спортивной команды.

– Конечно, вполне возможно, что он уже ушел, – заметил Фен. – Но я не собираюсь полагаться на случай. Уилкс, ты не мог бы остаться подальше, в тылу, с Салли? – Уилкс, воинственно потрясая зонтиком, кивнул, и Фен был так поражен его немедленным согласием, что на минуту лишился дара речи. Опомнившись, он спросил:

– Мистер Барнеби, у вас кто-нибудь стоит у задней калитки?

– О, ну конечно же.

– Хорошо. Мистер Хоскинс, останьтесь здесь и помогайте мистеру Барнеби. Ричард, главный вход – твой. Я войду и побеседую с джентльменом, если только он здесь.

– Ну прямо битва при Сомме[343], – пробормотал мистер Барнеби, – «Накануне сражения» кисти Берн-Джонса.

Все они, чувствуя себя немного глуповато, пошли по своим постам. Дождь пошел снова, и отражения уличных фонарей ярче и четче заблестели на влажной, черной дороге. Приглушенные звуки перебранки, доносившиеся откуда-то издалека, свидетельствовали о том, что рекруты мистера Барнеби были недовольны какими-то элементами плана военной кампании. Кадоган стоял возле телеграфного столба и, приложив к нему ухо, слушал пение проводов. Анализируя свои чувства, он пришел к выводу, что испытывает скорее любопытство, чем волнение. В конце концов, все преимущества были на их стороне.

Фен быстро прошагал по короткой асфальтированной дорожке, ведущей к двери. Заметив записку с просьбой стучать и звонить, он постучал и позвонил. Подождав, он постучал снова, снова позвонил; и в конце концов, не дождавшись ответа, вышел из поля зрения, обойдя вокруг дома, где, надо думать, проник в дом на воровской манер – через окно. Дождь усилился, и Кадоган поднял воротник плаща. Было слышно, как мистер Барнеби беседует с мистером Хоскинсом о чем-то, не имеющем отношения к их нынешнему делу. Две-три минуты прошли без всяких происшествий. И вдруг внезапно дом вздрогнул от выстрела. Хлопок прогремел в одной из темных комнат, и блеснуло пламя. Вслед за этим раздался крик Фена, но слов разобрать было нельзя. Сердце Кадогана, который был как струнка натянут от напряжения, бешено колотилось. Он не знал, куда бежать и что делать. Через секунду он опомнился и, спотыкаясь, припустил по мокрой лужайке туда, куда ушел Фен, оставив парадный вход без охраны, ведь вдоль дороги во всех направлениях стояли стражи. Зайдя за угол дома, он заметил краем глаза темную фигуру, проскользнувшую через кусты на другую сторону, и издал предупреждающий крик. Почти одновременно с этим Фен вывалился из ближайшего окна и, сыпля ругательствами на нескольких языках, замахал руками, призывая его вернуться на свой пост.

– Он выбрался наружу, – объявил он и без того очевидную новость. – И у него есть оружие. С той стороны!

Они побежали обратно, поскальзываясь в темноте. Кто-то из соседнего дома распахнул окно и спросил:

– В чем дело? – но они не обратили на него внимания, и к тому времени, как вопрошающий надел шляпу, плащ и вышел на улицу, почти все удалились.

Кадогану так никогда и не удалось толком разобраться в последовавшем за этими событиями фиаско. Стоит учесть, что армия мистера Барнеби была не совсем трезва, что в темноте было трудно отличить друга от врага, в результате чего мистер Барнеби был атакован своими же, пока сетования в присущей ему манере не помогли обнаружить ошибку, и что каждый из них в ложной уверенности, что видит добычу, покинул свой пост в решающий момент и присоединился к общему бесполезному снованию туда-сюда. Вскоре стало очевидно, что Шарман убежал через дыру в изгороди в заднем углу сада в ближайший переулок, и Фен, невероятно взбешенный, послал двух студентов обратно в дом, на тот случай, если они ошиблись, отослал мистера Барнеби, предавшегося скорби из-за телесных повреждений, и остальных в направлении вокзала, а сам вместе с Кадоганом, мистером Хоскинсом, Салли и Уилксом пустился вдоль единственного другого вероятного пути бегства преступника, дороги, которая вела в предместье Ботли[344].

– Он хотел отвлечь наше внимание, – сказал Фен, – и ему это удалось. «Не надейтесь на принцев», и далее по тексту…[345] Всем просьба: внимательно смотреть по сторонам! И, умоляю, помните: он вооружен.

Дальнейшие его унылые сетования крайне угнетающе действовали на окружающих.

– Если он не совсем с ума сошел, то на вокзал не пойдет, – рискнул высказать свое мнение Кадоган.

– Нет, – отозвался, немного успокоившись, Фен. – Вот почему я послал остальных туда. Они так пьяны, что не смогут даже черепаху загнать в клетку для кролика…[346] Салли, я действительно считаю, что вам следует вернуться домой.

– Мне? Ни в коем случае. Тем более что я под защитой доктора Уилкса.

– Вот видишь? – самодовольно сказал Уилкс.

– Старческое тщеславие, – парировал Фен. – Надеюсь, Уилкс, ты понимаешь, что тебе следует на закате дней подумать о душе и не гоняться за молоденькими девушками под предлогом их защиты?

– Где твой рыцарский дух, негодяй? – ответил Уилкс, чем так обескуражил Фена, что некоторое время тот не мог вымолвить ни слова.

Эта улица в отличие от Грейт-Кинг-стрит была оживленной, и в нескольких местах им пришлось лавировать среди скоплений мокрых зонтиков. Ярко освещенные автобусы, от радиаторов которых под дождем шел пар, с шумом проезжали мимо. По водостокам, булькая, струилась вода. Полицейский в плаще с капюшоном, властный и величественный, стоя на перекрестке, командовал уличным движением, но здесь не было и следа мистера Шармана.

– Тьфу ты, черт, – сказал Фен, – сами видите: нам его никогда не найти. Он мог забежать в любую дверь. Черт бы побрал Барнеби и его команду за то, что все испортили.

Салли взяла дело в свои руки. Она выбежала на мостовую и, едва не попав под такси, подбежала к полицейскому.

– Привет, Боб, – сказала она.

– Ба! Привет, Салли, – ответил тот. – Ну и ночка выдалась. Тебе бы не стоило разговаривать со мной. Ну, то есть когда я на посту.

– Я тут ищу одного мужчину, Боб…

– А когда такого за тобой не водилось? – подмигнул Боб. Он подозвал жестом грузовик с той стороны дороги.

– Скажите, пожалуйста, как смешно! – отозвалась Салли. – Нет, Боб, тут серьезное дело. Он должен был здесь пробегать. Тощий коротышка с кроличьими зубами, кутаный-перекутаный…

– А, точно, я видел его меньше минуты назад. Его чуть не раздавило в кашу, когда перебегал на красный свет.

– Куда он направился?

– Зашел вон в ту киношку, – сказал Боб, быстрым движением головы указывая направление. – Никогда бы не подумал, что такие твой тип.

Но Салли, недослушав, уже возвращалась к остальным, раскрасневшаяся, с победоносным видом.

– Он пошел в «Колоссаль», – сообщила она.

– Мои поздравления, – сказал Фен, – приятно сознавать, что в нашей компании есть кто-то, кроме меня, обладающий интеллектом. – Тут он кинул пристальный и сердитый взгляд на Уилкса. – Что ж, пойдемте.

«Колоссаль», который находился менее чем в ста ярдах впереди, – самый заштатный и сомнительный кинотеатришка, какой только можно себе вообразить. Вдобавок его оснащение до того примитивно, что можно было бы подумать, будто это первый удавшийся эксперимент на заре кинематографа. Билетерши ленивы, а швейцар стар и имеет обыкновение устраивать ненужную очередь из кинозрителей, в то время как в зале полно свободных мест. Здесь показывают допотопные фильмы, подверженные всем «тысячам мучений – наследью кинопленки»: от постоянного потрескивания и дрожания, как при болезни Паркинсона, до полной путаницы в порядке эпизодов, с чем не в состоянии бороться киномеханик, беспробудно пьяный и, по-видимому, не пошедший в своей профессии дальше самых ее азов. «Колоссаль» – любимое прибежище парочек, чей роман уже зашел довольно далеко. Это излюбленное заведение студентов начальных курсов, наиболее склонных к хулиганству, которые ходят туда только затем, чтобы полюбоваться, как все идет наперекосяк.

Фен выстраивал свое войско с наружной стороны кинотеатра.

– Нет смысла нам всем вместе заходить сюда, – распорядился он. – Кто-нибудь должен следить за этим выходом, и еще один пусть останется за углом. Надеюсь, что Шарман не успел, едва зайдя внутрь, снова выбежать, но и этого исключить нельзя. Ричард и вы, мистер Хоскинс, постойте снаружи, хорошо?

Он вошел внутрь вместе с Салли и Уилксом купить билеты. Швейцар пытался заставить их встать в очередь, но они отмахнулись от него. К счастью, в «Колоссале» не было галерки, и они не могли, таким образом, начать искать беглеца там.

Некто разорвал их билеты пополам и, проделав это простое, но разрушительное действие, опять впал в апатию, в то время как они прошли через двустворчатую дверь, раскрывающуюся в обе стороны, в теплую мерцающую тьму. На экране на мгновение возникла медленно открывающаяся дверь с просунутым в нее дулом пистолета, затем этот кадр быстро сменился, и появился убеленный сединами господин, что-то строчивший за письменным столом. Невидимые скрипки сыграли полный аккорд tremolo в высоком регистре, расстроенные тромбоны зловеще заворчали. Музыка взмыла до энергичного fortissimo и вдруг оборвалась резким хлопком, при котором седовласый господин упал головой на стол, а ручка выпала из его безжизненных рук. («Мертв», – замогильным голосом объявил Фен.) В этот критический момент, однако, их отвлекли от происходящего на экране, препровождая на места.

Кинотеатр явно не был переполнен. Непосредственно перед ними сидела тесная компания студентов, но остальные места почти пустовали. Молодая женщина рядом с ними, открыв взорам неимоверной длины ногу, полулежала в крепких объятиях молодого человека, очевидно, совершенно равнодушная к волнующим событиям, разыгрывавшимся на экране ради ее развлечения. Света от экрана и маленьких желтых лампочек по краям рядов было мало, но не настолько, чтобы найти Шармана представлялось совсем уж невозможной задачей.

– «Папочка был такой хороший, – прозвучало с экрана, – и кому только могло понадобиться его убить?»

Фен встал и побрел вдоль прохода между рядами. Билетерша, жаждавшая быть полезной, подошла, дабы указать ему местонахождение мужского туалета. Не обратив на нее никакого внимания, Фен продолжал пристально разглядывать сидящих вокруг.

«О’кей, ребята! – донеслось с экрана. – Отвезите его в морг. Ну, миссис Хагбен, известен вам кто-нибудь, у кого были бы причины плохо относиться к вашему мужу?»

Фен загораживал экран сидевшим по сторонам зрителям. Кто-то вскочил со словами: «А ну-ка сядь, приятель!» «Сам ты сядь!» – раздалось позади говорившего. Фен не обратил внимания ни на того, ни на другого и вернулся к Салли и Уилксу.

– Я должен попытать счастья с другой стороны, – сказал он им.

«Хорошо. А теперь навестим эту дамочку по фамилии Клэнси».

«Это грязное дело, шеф. Ох, и не нравится мне оно».

И тут два детектива исчезли с экрана, а на смену им появились герой и героиня, приклеившиеся друг к другу в поцелуе. Этот кадр мгновенно сменился видом каменистой дороги с ковбоями, бешено стреляющими на полном скаку в кого-то впереди.

– Не та пленка! – вне себя от радости взревели студенты. – Осберт опять надрался!

Но тут экран (быть может, из сочувствия к Осберту), переживая жестокий приступ белой горячки, замигал и совсем погас, оставив кинозал почти в полной темноте.

– Проклятье, – сказал Фен.

Студенты все разом повскакивали со своих мест, решительно выражая намерение окунуть Осберта головой в ведро. Некоторые из них и в самом деле ринулись в глубь кинотеатра. Директор, коротенький толстяк в смокинге, встав перед экраном в красном свете рампы, что делало его похожим на вампира, готового вот-вот лопнуть от свежевыпитой крови, призывал всех – впрочем, без особенной надежды на то, что его призыв будет услышан, – потерпеть.

– Небольшая техническая неполадка, – пропыхтел он, – она немедленно будет исправлена. Оставайтесь на своих местах, леди и джентльмены. Пожалуйста, оставайтесь на местах.

Но никто не обращал на него ни малейшего внимания. Из будки киномеханика доносились звуки борьбы и пронзительные крики.

Фен, Уилкс и Салли встали.

– Мы можем упустить его в этом бедламе, – сказал Фен. – Пошли скорей, надо выбираться наружу. Если он заметил, как мы вошли, то, вне всякого сомнения, воспользуется этой возможностью.

В то время как они проталкивались к выходу, фильм внезапно включился, наложившись на макушку директора и делая его странно похожим на привидение.

«Послушай, дорогая, – говорил герой фильма, – если они будут спрашивать тебя, где ты была прошлой ночью, ничего не говори. Это подстава, понимаешь?»

Но за дверями главного входа никого не было, кроме девушки в билетной кассе, огромной фигуры мистера Хоскинса и швейцара, перебирающего пальцами свои медали за неимением лучшего занятия.

– Что происходит? – спросил мистер Хоскинс. – Я слышал ужасный шум. – Он стряхнул дождевую воду с волос, теперь уже совсем промокших.

– Он не выходил отсюда?

– Нет.

Тут послышался звук бегущих шагов, и Кадоган, мокрый и расстроенный, вылетел из-за угла.

– Его здесь нет! – прокричал он. – Он убежал!

Фен простонал:

– О мои дорогие лапки! Почему ты не задержал его?

– У него был пистолет, – ответил Кадоган, – и если ты думаешь, что я готов броситься грудью на пистолет, как кинематографический персонаж, ты сильно заблуждаешься.

– В какую сторону он побежал? – снова простонал Фен.

– По той боковой дорожке. Он украл велосипед.

Без всяких колебаний Фен подбежал к пустому голубому «Хиллману»[347], стоявшему у края тротуара, вскочил в него и завел.

– Скорей сюда! – подозвал он своих друзей. – «La propriete, c’est le vol»[348], и будь я проклят, если потеряю его снова за неимением транспортного средства.

С грехом пополам они все влезли в машину, и она тронулась с места. Владелец, который пил светлый эль в пабе по соседству, еще долго ни сном ни духом не подозревал, что его машины и след простыл.

Они свернули на узенькую улочку, идущую вдоль кинотеатра. Передние колеса автомашины, вскользь задевшие забитый водосток, обдали волной воды стену из красного кирпича, сплошь заклеенную рекламой, и в свете фар, словно серебряные иглы, сверкнули струи дождя. Вскоре дорога стала шире, и они увидели Шармана, который как одержимый крутил педали, то и дело оглядываясь через плечо. Как только они приблизились, фары на мгновение выхватили из темноты белки его глаз и кроличий ротик. Они поравнялись, и Фен прокричал:

– Послушайте, Шарман, если вы не остановитесь, я впечатаю вас в тротуар!

Но тут Шарман внезапно вильнул и исчез. Это было так похоже на волшебство, что им потребовалось некоторое время, чтобы понять, что на самом деле он свернул на узкую грязную дорожку слева. Фен притормозил и дал задний ход в присущей ему рискованной манере вождения. «И на пять миль, изгибами излучин…»[349], – кстати процитировал Кадоган, но дорожка была слишком узкой для их машины. Они выскочили из нее и побежали, шлепая по лужам и мгновенно промокнув до нитки, туда, где брезжил свет, откуда пахло бензином и доносились резкие звуки музыки. Но только Салли поняла, что Шарман попал в тупик. Дорожка упиралась в Ботли-Фэйр[350], откуда можно было спастись только тем путем, по которому они пришли. Пройдя мимо паровоза, пыхтящего и пускающего пар под проливным дождем, они обнаружили велосипед Шармана на земле у входа в первый же большой полосатый шатер. Фен оставил Кадогана и мистера Хоскинса на страже снаружи, а сам вместе с Уилксом и Салли прошел вовнутрь. В первое мгновение блеск огней и громкая музыка ослепили и оглушили их. Здесь было малолюдно – погода не благоприятствовала ярмарке. Направо от них находился тир, в котором набриолиненный юнец демонстрировал свое мастерство девушке; прямо перед ними – скудно посещаемые восьмиугольные палатки для катания монеток достоинством в пенни по пронумерованным доскам; слева – балаганы для метания дротиков, кегли, хиромант. В дальнем конце набирала скорость массивная карусель, на которой сидели всего два человека. Бесцельно кружились электрические автомобильчики, контакты на их штангах трещали и искрились, сцепляясь с проволочной сеткой, громкоговорители изрыгали оглушительную танцевальную музыку.

«Де-е-тка, – пел великанский голос, достойный Гаргантюа. – Не говори: “Быть мо-о-жет…”» Механизм карусели дребезжал и грохотал все сильнее по мере того, как она набирала скорость, с тяжелой, пружинистой мощью поезда, мчащегося по туннелю. Надпись на ней гласила: «Эта карусель не имеет ограничения в скорости». В одном месте крыша прохудилась, вода стекала на заскорузлую утоптанную грязь. Стайка молоденьких девушек с голыми тонкими белыми ногами, в беретах и дешевых шерстяных пальтишках, с ярко накрашенными губами, неподвижно стояла, глядя на машинки или на призы: на кукол, кружки «Тоби джаг»[351], канареек, золотых рыбок, пачки сигарет, – высоко громоздящиеся горы дешевой роскоши, словно в некоем пролетарском раю. В горячем воздухе, наполненном беспрерывным шумом, стояли запахи дыма, керосина и брезента.

«Ни дать ни взять сцена из повести Грэма Грина, – подумал Кадоган, заглянув внутрь, – и где-то тут должен быть кто-то, кто читает “Богородице”…»

Но никто из них не успел ни толком рассмотреть детали обстановки, ни предаться удовольствию выискивания дальнейших литературных реминисценций. Из-за одного из киосков вынырнул Шарман и пустился наутек – в дальний конец, к брезентовой стенке, в поисках выхода. Но выхода там не было. Он обернулся, издав какой-то звериный рык, когда Фен, с силой оттолкнув Салли с линии огня, выступил вперед. Тогда, будучи вне себя от паники, Шарман помчался к быстро вращающейся карусели и, не обращая внимания на крики служителя, стоявшего, прислонившись к столбу окружавшей ее деревянной платформы, ухватился за один из поручней пролетавшей мимо конструкции и резким движением, чуть не вывихнув руки, поднялся на нее. Не колеблясь ни минуты, Фен последовал за ним. Где-то вскрикнула женщина, и служитель, теперь уже не на шутку встревоженный, попытался стащить его обратно, но не смог. Фен тоже споткнулся, стараясь залезть на эти вращающиеся американские горки, и, вцепившись болевшими руками в деревянный мотоцикл с бархатным сиденьем, старался найти равновесие и удержаться вопреки центробежной силе. Шарман немного впереди него изготовился, нащупывая оружие.

– Чертовы идиоты, – сказал служитель Кадогану, подошедшему вместе с мистером Хоскинсом к Салли и Уилксу, – они что, убить себя решили?

Лампочки карусели разом резко потускнели, когда она достигла той скорости, которая обычно была для нее наивысшей. Механик, изолированный в неподвижном островке в ее центре, равнодушно ждал, когда карусель сделает несколько оборотов, которые выдержат ее напряженные мускулы, прежде чем она снова замедлит свое движение.

– Вы должны остановить эту штуковину, – резко сказал Кадоган. – Человек, который вскочил на нее первым, – убийца. Он вооружен и опасен. Ради всего святого, остановите ее!

Служитель уставился на него:

– Какого черта…

– Это чистая правда, – промолвил Уилкс с неожиданной властностью в голосе. – Салли, идите звонить в полицию. А потом зайдите за остальными на вокзал и скажите им, чтобы шли сюда.

Салли, бледная и безмолвная, кивнула и выбежала наружу. К ним стали подходить люди, интересуясь, что стряслось.

– Боже! – воскликнул служитель, до которого вдруг дошел смысл происходящего, и он закричал человеку в центре: – Эй, Берт, останови-ка ее! Да побыстрей!

Его слова потонули в сильном порыве ветра и железном грохоте карусели. Человек в центре вопросительно качнул головой. Шарман вынул пистолет из кармана. Он прицелился и выстрелил. Человек, управлявший каруселью, застыл на мгновение с бессмысленным выражением лица и рухнул куда-то, где его уже не было видно.

– Сволочь! – воскликнул служитель с неожиданной яростью. – Эта сволочь застрелила его.

К ним подходили теперь владельцы палаток и развлечений. А карусель все еще набирала скорость: весь шатер сотрясался от ее монотонного жуткого шума. Совершенно некстати взревела музыка: «Душка, крошка, дорогая, невозможного желаю…» Лица у всех внезапно исказились от испуга. Один из тех двоих, кто катался на карусели, издал пронзительный, полный неподдельного ужаса крик.

– Ложитесь! – громко крикнул служитель. – Прижмитесь к перилам. Господи, – добавил он тихо, – если кто-нибудь из них соскочит, пока она крутится с такой скоростью, то рассказать, каково ему было, ему уже не приведется…

А карусель продолжала набирать ход. В пещерной полутьме лица и фигуры людей были едва различимы, то исчезали из поля зрения, то возвращались обратно, словно их вбрасывала и прятала вновь рука великана. В балагане все, кроме карусели, замерло, все палатки опустели. Стоявшие ближе к ней ощущали яростные завихрения поднятого ее движением ветра.

– Мы не сможем остановить ее, – пробормотал служитель. – Мы не сможем остановить ее сейчас. До тех пор, пока не кончится пар.

– Что это значит, черт возьми? – спросил Кадоган, внезапно похолодев от ужаса.

– Все механизмы в середине. Туда невозможно пробраться. Попробуйте вскочить на нее на такой скорости – свернете шею к чертям.

– Как долго это будет продолжаться?

Служитель пожал плечами.

– С полчаса, – мрачно процедил он. – Если только прежде она не снесет балаган ко всем чертям.

– О господи! – воскликнул Кадоган, почувствовав, как на него накатывает дурнота. – Может, взять ружье и выстрелить в него?

– Попробуете выстрелить и попадете куда угодно, только не в него.

Карусель крутилась все быстрее.

– Придумал! – воскликнул вдруг Кадоган. – Если выпилить бортик, может быть, получится пробраться под ней?

Служитель пристально взглянул на Кадогана.

– Может-то может, – ответил он. – Только там чертова уйма разных устройств, и вам наверняка оторвет башку, даже если вы будете ползти по-пластунски.

– Мы обязаны попробовать, хотя бы ради спасения тех двоих посетителей. Они охвачены паникой и – ставлю десять к одному – в любой момент могут решиться спрыгнуть.

Служитель колебался недолго.

– Я с вами, – сказал он. – Фил, тащи инструменты.

Случалось ли вам, о равнодушный читатель, удерживаться на краю карусели, которая движется с огромной скоростью? Если ваши ноги имеют прочную опору, вы можете наклониться вовнутрь под углом 60° и все еще не утратить равновесия. Собственно говоря, только таким образом его и можно сохранить. Если же вы сидите прямо, вам нужно напрячь все силы, чтобы вас не выбросило наружу, как иголку, поставленную на самый край вращающейся граммофонной пластинки. Трудно придумать худшее место для схватки с доведенным до отчаяния человеком, хотя и следует признать, что в одинаково невыгодном положении находятся обе стороны.

Надо добавить, что ваше восприятие начинает искажаться. Через некоторое время только мучительное ощущение, что какая-то сила тянет вас наружу, продолжает напоминать вам о том, что вы двигаетесь по кругу. Все остальное, включая зрение, дает иллюзию движения вверх, вверх по темному, крутому, нескончаемому склону, который становится все круче по мере возрастания скорости. Под конец вам начинает казаться, что земное притяжение, в действительности уже не действующее на вас, все же тянет вас вниз, и вы начинаете сопротивляться ему. Странное ощущение: это стремительное движение наверх сквозь темный тоннель, наполненный ветром, лица зрителей, сливающиеся в одну смазанную полосу под уклоном к вам. Все это поначалу веселит, потом становится утомительным и под конец, когда мышцы напряжены нестерпимо, выше сил человеческих, превращается в кошмар, состоящий из сплошного сопротивления и боли.

Руки Фена болели от первого сильного рывка, но поначалу ощущение от кружения на карусели не было неприятным. Задним умом он понимал, что в этом мелодраматическом финальном преследовании не было особого смысла: какой-то довольно иррациональный импульс заставил его сделать это, точно так же, как желание продлить немного дольше свое бегство загнало Шармана в это бесполезное временное убежище. Но раз уж он сейчас здесь, то нужно, чтобы от этого был толк. С острой досадой он вспомнил, что оставил пистолет на письменном столе в своей комнате, но потом ему пришла в голову успокоительная мысль, что если даже Шарман выстрелит в него, то почти наверняка промажет. Ближе к центру карусели у него была бы большая свобода движения, но в то же время он бы представлял собой гораздо более удобную мишень. Взвесив все «за» и «против», он решил оставаться на месте, и даже более того, не предпринимать ничего против Шармана до тех пор, пока карусель не остановится. У него будет достаточно времени.

Но от этих решений пришлось отказаться при первом выстреле Шармана. Этот злонамеренный, бессмысленный поступок вызвал в душе Фена нечто, что нельзя назвать ни героизмом, ни сентиментальностью, ни праведным гневом, ни даже инстинктивным отвращением. Я сказал, чем это не было, но трудно описать словами, чем это было. Это чувство, не так уж часто испытываемое людьми, в то же время было основой личности Фена. Думаю, что мы ближе всего подойдем к истине, назвав это неким бесстрастным чувством справедливости и гармонии и глубоко укоренившимся отвращением к напрасным потерям. Так или иначе, ему внезапно захотелось действовать, и, фальшивя, тихо напевая себе под нос финал из «Энигма-вариаций»[352], он пригнулся, прячась за одним из деревянных мотоциклов, прижатый к нему центробежной силой, и начал пробираться вперед.

Шарман с пистолетом в руке обернулся, заметил его и стал ждать удобного момента, чтобы не промахнуться. Его глаза с красными веками горели безумным огнем, он что-то кричал, но его слова уносили порывы ветра. То поднимаясь, то опускаясь на вращающихся раскачивающихся подмостках в этом идущем под откос, наполненном черным ветром туннеле, оба они, что бы ни предприняли сейчас, были предоставлены лишь самим себе и друг другу. То, что происходило вне этого коридора, значило все меньше и меньше по мере того, как карусель все более набирала ход.

Фен стал продвигаться дальше. Это было медленное, изматывающее нервы продвижение, особенно трудно было пробираться через промежутки между мотоциклами. То рука, то нога оскальзывались, изо всех сил стараясь удержаться на карусели, он вцеплялся в опоры, срывая себе ногти. Пот градом катил с него, а в ушах стоял шум, как от проливного дождя. Он не представлял, что будет потом. Если бы он попытался бросить чем-нибудь в Шармана, вряд ли бы ему это удалось, да и под рукой у него все равно ничего не было. И все же Фен продолжал двигаться в его сторону. Они были уже почти в шести футах друг от друга, не зная, что Кадоган и служитель пробираются под каруселью к пульту управления в ее середине. Настала пора отдать дань исторической правде: изобретательность Фена отказала ему. Он не знал, что ему делать: броситься на Шармана не только было невозможно физически, но и почти наверняка грозило немедленной гибелью. И тут, будучи по складу ума человеком старомодным, он воззвал к богам.

И они откликнулись. Может быть, они помнили о нем как о горячем приверженце приема deus ex machina в драме, а может быть, просто решили, что события этого вечера слишком затянулись. Шарман на мгновение потерял опору под ногами и, пытаясь вновь ее обрести, уронил пистолет. Фену понадобилось мгновение, чтобы осознать это. И на это мгновение он оставался неподвижен, а затем бросился на Шармана.

Обстоятельства исключали долгую борьбу. Через секунду обоих сцепившихся противников уже несло к просвету между перилами, причем Фен был дальше от середины карусели. Он знал, как действовать, так и поступил. Когда их вынесло к просвету, он резко расцепил свою хватку, выпустив Шармана. На мгновение вес обоих тел пришелся на его левую руку, которой он ухватился за перила, а затем Фен, с силой размахнувшись правой рукой, раскачал ею своего противника и столкнул его с края карусели. Поток воздуха подхватил Шармана, как листок. Из толпы стоявших у карусели, побелевших от ужаса людей было видно, как его со страшной силой ударило об опорную стойку. Он покатился по ступенькам и упал, недвижимый, на землю у их ног. И почти в тот же миг Кадогану и служителю, которым это стоило героических усилий, удалось целыми и невредимыми наконец добраться до пульта управления. Карусель замедлила свой бег. Когда она остановилась, множество рук с готовностью протянулось, чтобы помочь Фену и двум напуганным, но невредимым пассажирам вновь ступить на terra firma[353]. Голова у них кружилась, они были в поту и грязи. Механик был без сознания, но вне опасности, пуля перебила ему руку.

Уилкс, склонившийся над разбитым и окровавленным телом Шармана, поднялся.

– Он не умер, – сказал он. – У него множество переломов, но он выживет.

– Чтобы быть повешенным, – сказал Фен дрожащим голосом. – Что ж, – добавил он уже более бодрым тоном, – одним поклонником Джейн Остен меньше…

И это, пожалуй, будет последней репликой в летописании этого дня. Почти сразу же, как Фен произнес ее, на «Лили Кристин III» подъехали мистер Скотт и мистер Бивис. За ними следовал главный констебль в окружении подчиненных, за ними – владелец голубого «Хиллмана», за ним полицейские, которых вызвала по телефону Салли, за полицейскими – хозяин велосипеда, который угнал Шарман, за ним следовал мистер Барнеби со своей армией, изрядно взбодренной запасами станционного бара, а за ними – младший проктор, главный университетский надзиратель и два буллера, которым железнодорожное начальство сообщило, что происходит что-то неладное, и которые выглядели все такими же суровыми, важными и бесполезными, как всегда.

Да, наконец-то все собрались вместе!

Глава 14

Случай с сатириком-провидцем

– Объяснения, – сказал Фен мрачно. – Объяснения, объяснения, объяснения. Объяснения для полиции, объяснения для прокторов, объяснения для газет. Собачья у меня жизнь в эти последние сорок восемь часов. Моей репутации – конец. Отныне меня никто не уважает. Мои студенты откровенно хихикают. Люди показывают пальцами на «Лили Кристин», когда я проезжаю мимо. И мне до сих пор непонятно, чем я заслужил такое, – он с обреченным видом пил виски. Но было непохоже, чтобы хоть кто-то из его слушателей сочувствовал ему – хотя прошло уже два дня, они не испытывали ничего, кроме ликования.

Кадоган, Уилкс, Салли и мистер Хоскинс сидели вместе с Феном в готическом баре гостиницы «Булава и Скипетр». Было восемь часов вечера, поэтому зал был довольно полон. Молодой человек в очках и с длинной шеей закончил чтение «Аббатства кошмаров» и теперь читал «Замок капризов»[354], большеротый студент по-прежнему обсуждал лошадей с барменом, а рыжеволосый социалист, как и раньше, излагал свои взгляды на всемирное экономическое неравенство своей подруге.

– Коронерское расследование по делу Россетера, – продолжал Фен. – Допросы в полиции. Почему это я угнал машину? Почему доктор Уилкс украл велосипед? Почему мистер Кадоган стащил продукты? Какая мелочность мысли! Это действует мне на нервы. Нет справедливости.

– Полагаю, что признание Шармана подтвердило твои умозаключения, но я все еще не постигаю, в чем они состояли.

– Все подтверждается. – Фен был очень мрачен. – Тело мисс Тарди было обнаружено там, где сказал Хейверинг. Портфель Россетера и ружье, из которого его застрелили, были найдены в доме Шармана. Кстати, оно было небольшое, и я думаю, что он прятал его под одеждой. Полиция поймала Уинкворт. Представьте себе, сегодня во второй половине дня она пыталась убежать за границу! И, конечно, они схватили Хейверинга. Думаю, оба они предстанут перед судом не за одно, так за другое. – Он заказал еще порцию выпивки. – Шарману потребуется еще шесть месяцев, чтобы прийти в себя, говорят доктора. Да и мне тоже, если уж на то пошло. Мне пришлось извиняться перед капелланом за происшествие в ризнице. Сплошное унижение. И никакой благодарности.

– Я думаю, что все рассказы свидетелей о том, что произошло в магазине игрушек, имели своей целью обвинить в преступлении Салли.

– Вполне может быть. Я подходил к этому делу непредвзято. Единственно, если предположить, что они говорили правду, существует один-единственный возможный способ, которым могло быть совершено убийство, и единственный человек, который мог совершить его, – Шарман.

– Я все еще не понимаю. Что, она в самом деле умерла в 10.40, как говорил Хейверинг? Потому что, если это так, все остальные были в то время в другой комнате.

Принесли выпивку, и Фен заплатил.

– О да, она умерла в 10.40, все правильно, – сказал он. – И совсем не по естественным причинам. Видите ли, это и не может быть по-другому; она была удушена.

– Удушена?

– Да, должно быть. Признаки смерти от удушения и удавления совершенно одинаковы, очевидно, потому, что оба этих способа означают прекращение доступа в легкие воздуха, но один – через рот, а другой – через глотку. Таким образом, если ее не могли удавить, то ее, должно быть, задушили. Удавление действует почти немедленно, а смерть от удушения может занять некоторое время.

Кадоган залпом допил свое пиво.

– А как же следы – синяки на горле?

– Их появления можно было добиться и после ее смерти, – Фен пошарил в кармане и извлек запачканный узкий клочок бумаги. – Я выписал это для вас. Это из авторитетного источника: «Судебной медициной установлено, что следы от удавления живого человека почти или совсем не отличаются от нанесенных трупу, в особенности если смерть наступила совсем недавно»[355]. А смерть наступила совсем недавно.

Причина явной невозможности другого вывода заключалась в следующем: если убийца удавливает жертву, он должен быть на месте преступления до тех пор, пока она не умрет, но если он подстраивает удушение, ему нет необходимости лично присутствовать.

Конечно, предположение о смерти от удушения недвусмысленно указывало на Шармана. Помните, какова была расстановка сил? Россетер разговаривал с женщиной, и, согласно двум другим свидетелям, не считая его самого, она была жива и разговаривала, когда он выходил из ее комнаты. А раз она разговаривала, она точно не могла находиться в первой стадии удушения. Затем Россетер присоединился к Хейверингу и Уинкворт, и единственным человеком, предоставленным самому себе до времени ее смерти, был Шарман. Это просто, как дважды два.

Вот как было дело: он понял, что из затеи с ее запугиванием ничего не получится. Поэтому он вошел, оглушил ее ударом по голове, заткнул ей ноздри, запихнул в глотку носовой платок и оставил умирать. Потом, когда Россетер послал его обратно с пистолетом, он убрал свидетельства удушения и обвязал ее шею шнурком, прибегнув в свое оправдание к выдуманной истории о потухшей лампочке.

– Но, ради всего святого, – прервал его Кадоган, – зачем ему понадобилось организовывать все таким образом? Зачем стараться, чтобы это казалось невозможным? Кроме того, почем ему знать, умерла ли она к тому времени, как он вернулся. А что, если нет? Это могло бы разрушить весь его план.

– Само собой, он не собирался сделать так, чтобы это казалось невозможным, – нетерпеливо ответил Фен. – Но дело в том, что когда он вернулся, подстроив весь механизм удушения, то увидел, что все остальные находятся вместе, в то время как он думал, что они в разных комнатах. А это, как мы уже говорили, безошибочно указало бы на него. Поэтому он должен был сделать так, чтобы казалось, будто убийство было совершено другим способом. А удавление, если учитывать внешние признаки, было единственно возможным вариантом.

– А как насчет его россказней о том, что кто-то ходил в магазине? Салли сказала, что никто там не ходил.

– Конечно, нет, – ответил Фен тоном, в котором чувствовалось отвращение. – Он слышал, как ходила Салли. Ведь так, Уилкс? – резко добавил он.

– А? – переспросил Уилкс, вздрогнув от внезапного оклика.

– Видите, – продолжал Фен, – проницательный и живой ум Уилкса моментально пришел к тому же заключению. – Тут он бросил злорадный взгляд на своего престарелого коллегу. – Естественно, – продолжал Фен, – все дело было в том, насколько правдивыми были рассказы свидетелей. К счастью, глубоко копаться в этом не пришлось, потому что Шарман выдал себя во время второго допроса. Он сказал: «Ни одна живая душа не сможет подтвердить, что я был участником какого-либо сговора». Но Россетер-то мог бы подтвердить, будь он жив. А единственными людьми, знавшими, что он мертв, были мы с вами и полиция. Следовательно, Шарман убил Россетера. Следовательно, он также убил мисс Тарди.

– Как он добился того, что мисс Снейт оставила ему деньги? Кто-нибудь узнал об этом?

– О, он опубликовал какую-то дрянную книжонку об образовании, а ее интересовал этот предмет. Они переписывались и в конце концов встретились. Он заискивал перед ней, а ей это нравилось. Жалкий, ничтожный подхалим.

В наступившей тишине стало слышно:

– Каждому по потребностям, – вещал рыжий студент, – не означает абсолютное равенство, потому что у людей разные потребности.

– Кто должен решать, какие у людей потребности? – спросила его подружка.

– Государство, разумеется. Не задавай глупых вопросов.

Фен опять вспомнил о своих обидах:

– Я отказываюсь признавать, что только потому, что по милости Скотта и Бивиса главному констеблю пришлось проехать полпути до Лондона и столько же обратно, он имел право ругать меня, как железнодорожный грузчик.

– Кстати, как они оказались на ярмарке?

– Они наткнулись на кого-то из команды Барнеби на станции. Да, чуть было не забыл: через десять минут он ждет нас на выпивку в Нью-колледже. Давайте еще выпьем на дорожку.

– Я угощаю! – сказал Кадоган. Он заказал напитки. – Споуд уехал обратно в Лондон. Я пытался добиться от него увеличения гонораров, но где уж там. Скользок, как рыба.

– Значит, вы собираетесь опять сочинять стихи? – спросила Салли.

– Да, это мое métier[356]. Я, может быть, даже попробую взяться за роман.

– Да уж, коней на переправе не меняют, особенно дохлых… – проворчал Фен. – А что собираетесь делать вы, Салли?

– Ну, я не знаю. Буду работать на прежнем месте еще какое-то время. Не вижу другого способа справляться со скукой. А вы, Энтони?

Мистер Хоскинс очнулся от задумчивости:

– Я буду продолжать учебу… Добрый вечер, Жаклин, – приветствовал он проходившую мимо блондинку.

– Уилкс! – резко окликнул Фен.

– А?

– Чем будете заниматься теперь?

– Не ваше дело, – ответил Уилкс.

– А ты, Джервейс? – поспешно вмешался Кадоган.

– Я? – переспросил Фен. – Я продолжу свое размеренное и величественное шествование к могиле.

Толпа в баре увеличилась, дым начал щипать глаза. Фен мрачно выпил свой виски. Молодой человек с длинной шеей и в очках закончил чтение «Замка капризов» и приступил к «Безумному дому»[357]. Салли и мистер Хоскинс углубились в разговор. Уилкс, казалось, вот-вот впадет в дремоту. В голове у Кадогана царила приятная пустота.

– Давайте играть в «Ужасные строки у Шекспира», – предложил он.

Но им не суждено было немедленно осуществить это намерение.

– Женщины, – вдруг произнес мистер Хоскинс, – не лишены странностей. – Все с почтительным вниманием приготовились его слушать. – Если бы не причуды мисс Снейт, ничего бы не случилось. Помните, что Поуп сказал о женщинах в «Похищении локона»?[358] – он окинул своих слушателей вопросительным взглядом. – Вот как это звучит:

За новою стремится суетой

Их сердце – магазин передвижной

Игрушек…

Да…

Примечания

1

Дар в память (лат.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Кристофер М. Парижская резня (1593). – Здесь и далее стихотворные цитаты и эпиграфы в пер. А. Калининой, если не указано иное.

3

«Ложных выходов» (фр.).

4

Том-Тауэр – надвратная башня-колокольня оксфордского колледжа Крайст-Чёрч.

5

Бирбом М. (1872–1956) – английский писатель, художник-карикатурист, книжный иллюстратор.

6

Джервейс Фен в романах Криспина занимает престижную кафедру английского языка и литературы в Оксфорде, вымышленную, но, по-видимому, соответствующую действительно существующей кафедре английского языка и литературы при Мертон-колледже, которую во время действия романа занимал Генри Сесил Уайлд, а позже – Дж. Р. Р. Толкин.

7

Данбар У. – крупнейший шотландский поэт XVI в. Родился в 1460 г., дата и место смерти в точности неизвестны.

8

Крэг Г. (1872–1966) – английский театральный режиссер, актер, художник.

9

О’Нил Ю. (1888–1953) – американский драматург.

10

Лондонский блиц – бомбардировка Великобритании Германией в период с 7 сентября 1940 г. по 10 мая 1941 г. На момент начала действия романа, таким образом, блиц продолжается уже около месяца.

11

Детективный роман Дж. Х. Чейза, вышедший в 1939 г.

12

Елена, Николетта, Крессида… – имена героинь средневековых рыцарских романов («Роман о Трое», «Окассен и Николетта»). …Джульетта – вероятно, по ассоциации с Крессидой, фигурировавшей не только в рыцарских романах, но и у Шекспира («Троил и Крессида»), насмешники продолжают ряд шекспировским именам.

13

Шоу Дж. Б. (1856–1950) – британский писатель, романист, драматург.

14

Шекспир У. Цимбелин. Акт 5, сцена 5. «Смертельный минерал» – яд.

15

Черчилль Ч. (1731–1764) – английский поэт-сатирик.

16

«Росциада», поэма, написанная Ч. Черчиллем, не переведена на русский язык. Это сатира на актеров и актрис театров Лондона. Название происходит от имени Квинта Росция – древнеримского актера, подзащитного Цицерона, на процессе которого тот произнес частично сохранившуюся до наших времен речь «В защиту Квинта Росция, актера».

17

Джонсон С. (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения.

18

«Benedictus» (иначе «Песнь Захарии») – у католиков и в англиканской Высокой церкви одно из важнейших богослужебных песнопений.

19

«Te Deum laudamus» (лат.), «Тебе Бога хвалим» (церк. – сл.) – один из древнейших христианских гимнов, по преданию, написанный св. Амвросием Медиоланским в V в. В англиканской службе «Te Deum» – одна из двух неизменных песней утрени. Пианиссимо – «очень тихо», музыкальный термин.

20

Вымышленный оксфордский колледж в романах Криспина.

21

Расхожее название Оксфорда – «город дремлющих шпилей» (цитата из стихотворения английского поэта М. Арнольда (1822–1888) «Тирсис»).

22

Пер. С. М. Соловьева.

23

«Увы, Изольда, дочь короля, свободная, куртуазная, чистосердечная…» – Т. Беруль, поэма «Тристан и Изольда». Беруль – нормандский поэт XII в.

24

Баптистерий Святого Иоанна Крестителя в Пизе – пример смешения романского и готического архитектурных стилей.

25

Пирон А. (1689–1773) – французский поэт и драматург. Пирон действительно написал комедию в стихах под названием «Метромания, или Поэт», отчасти основанную на случае, о котором рассказывает Роберт.

26

Строчка из «Троила и Крессиды» У. Шекспира/Пер. А. Федорова. Слова влюбленного Троила, акт III, сцена 2.

27

«Блэквеллз» – главный книжный магазин Оксфорда, основанный в 1879 г. и расположенный на одной из центральных улиц города – Броуд-стрит.

28

Нью-колледж (название при основании – Колледж Девы Марии Винчестерской в Оксфорде) – один из старейших и известнейших колледжей Оксфорда, основан в 1379 г.

29

Дюнкерк – город на берегу Ла-Манша, откуда в мае 1940 г. Британия эвакуировала отрезанные от суши войска. Операция потребовала огромного напряжения всех сил британской авиации и флота.

30

Трагедия У. Шекспира (точная датировка неизвестна, впервые опубликована в так называемом «первом фолио» – посмертном издании Шекспира, вышедшем в 1623 г.).

31

«Кориолан». Акт ΙΙΙ, сцена 3.

32

Драйден Дж. (1631–1700) – английский поэт, драматург, критик. В эпиграфе приведена строфа из его сатирической поэмы «Мак-Флекно». Название одного из районов Лондона, «Барбикан», означает сторожевую башню. Максимин – отсылка к собственной трагедии Драйдена «Любовь тирана, или Царственная мученица», основанной на легенде о мученичестве святой Екатерины Александрийской и любви к ней римского императора Максимина.

33

Коммон-рум – объединение студентов или профессоров по принципу их положения в образовательной иерархии, а также помещение в колледже, где они могут собираться за разговором и чтением газет, нечто вроде клуба. В Оксфордских колледжах существуют три типа коммон-рум: младшая и средняя – для студентов начальных и старших курсов и старшая – для преподавательского состава.

34

«Оксфорд плейхаус» – основное театральное здание в Оксфорде, не имеющее своей труппы, но предоставляющее сцену приезжим и оксфордским театральным компаниям. Расположено на Бомонт-стрит (не случайно Изольда и Хелен снимают апартаменты именно на этой улице).

35

Песня 1929 г., музыка Дж. Керна, стихи О. Хаммерстайна-мл. То есть к моменту постановки пьесы этой популярной некогда песне было 11 лет.

36

В английском репертуарном театре новую пьесу ставят каждую неделю, и поэтому каждый день недели посвящен какому-то одному аспекту репетиций.

37

Терл-стрит – улица в центре Оксфорда, где располагаются старинные антикварные, книжные, портновские и сапожные лавки.

38

Льюис П. У. (1882–1957) – английский художник, основавший собственное направление абстрактной живописи, близкое кубизму – «вортицизм» (от лат. vortex – воронка), и писатель-романист.

39

Вполголоса (ит.).

40

Ньюмен Дж. Г. (1801–1890) – английский кардинал Викторианской эпохи, литератор/Пер. М. Сарабьяновой.

41

Уичерли У. (1640–1715) – английский драматург эпохи Реставрации.

42

Беркли Дж. (1685–1753) – английский философ.

43

Шекспир У. Троил и Крессида. Акт 5, сцена 5/Пер. А. Федорова.

44

Шекспир У. Двенадцатая ночь. Акт 1, сцена 3.

45

Берегись, как бы оно не вышло наружу (лат.).

46

Томсон Дж. (1834–1882) – шотландский поэт, писал под псевдонимом «Б.В.» (Биши Ванолис). Самое известное произведение Томсона – философская поэма «Город страшной ночи», строчка из которой в переводе В. Вотрина цитируется в эпиграфе.

47

Квадрангль, или квод – элемент оксфордской или кембриджской архитектуры: квадратный внутренний двор колледжа. Квадранглей в одном колледже может быть несколько.

48

Джонс И. (1573–1652) – английский архитектор и художник.

49

Джонсон Б. (1572–1637) – английский поэт, драматург, актер, теоретик драмы. Драйден Дж. (1631–1700) – английский поэт, переводчик, литературный критик и драматург.

50

Общество психических исследований (ОПИ) – некоммерческое общество, образованное в Великобритании в 1882 г., целью которого было научное изучение сверхъестественных человеческих способностей и явлений.

51

Церковная прихожая – помещение в некоторых англиканских университетских церквях, обыкновенно к западу от мест для хора, где собираются хористы перед богослужением.

52

«39 статей англиканского вероисповедания» – документ Англиканской церкви, сформировавшийся примерно в середине XVI в. В нем излагаются принципы этого вероисповедания. «34 статья» называется «О традициях в Церкви», где говорится, что нельзя нарушать традиции и церемонии.

53

Дата смерти Дж. Кеттенбурга приходится на годы царствования (1553–1558) Марии I Тюдор, или «кровавой Мэри», знаменитой своими жестокими гонениями на сторонников Реформации.

54

«Придите» (лат.) – название 95-го псалма.

55

Спенсер Г. (1820–1903) – английский философ и социолог, один из родоначальников эволюционизма. Моррис У. (1834–1896) – английский поэт, художник, издатель, социалист. Крупнейший представитель второго поколения «прерафаэлитов». «Б.В.» (Ванолис Б.) – псевдоним викторианского шотландского поэта Дж. Томсона (1834–1882) (см. примечание к эпиграфу к данной главе).

56

Брэдлоу Ч. (1833–1891) – английский политический деятель.

57

Первое соборное послание апостола Петра, глава 5, стих 8: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить».

58

Строка из стихотворения Т. Нэша (1567–1601) «Во время чумы».

59

Пер. В. Вотрина.

60

Шекспир У. Мера за меру. Акт ΙΙΙ, сцена 1.

61

Цитату из лимерика Э. Лира Криспин цитирует с небольшим искажением, в оригинале леди пожилая.

62

«Свободная Франция» – патриотическое движение французов за национальную независимость Франции в 1940–1945 гг.

63

Если читатель соблаговолит воспроизвести этот эксперимент самостоятельно, то убедится в истинности утверждения Фена. – Примеч. авт.

64

В Англии горячая и холодная вода поступают из двух раздельных кранов, и для того, чтобы получить теплую воду, раковину затыкают пробкой и наполняют ее из двух кранов разом. Инспектор услышал шум, с которым обыкновенно заканчивают мыть руки.

65

Quia absurdum – «ибо абсурдно». Часть анонимного афоризма, восходящего к сочинению раннехристианского богослова Тертуллиана «О плоти Христовой»: «Credo, quia absurdum est» (лат.) – «Верую, ибо абсурдно».

66

Кэмпион Т. (1567–1620) – современник Шекспира, английский поэт и музыкант.

67

Соня – персонаж «Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла.

68

Описание Найджела Блейка соответствует укороченной версии повествования 2–4-й глав. Ничего существенного не было ни опущено, ни добавлено. – Примеч. авт.

69

Мэссинджер Ф. (1583–1640) – английский драматург, один из непосредственных преемников Шекспира.

70

В Оксфорде времен Фена еще сохранялись многие пережитки формально отмененного целибата, бывшего обязательным для всех членов университета, от преподавателей до студентов, до Викторианской эпохи, когда его отменили сначала для глав колледжа, а затем и для остальных преподавателей. Сами колледжи исторически были сообществами для совместного проживания, ведения хозяйства и вкушения пищи, во многом по своему уставу напоминавшими монастыри.

71

Сложная французская карточная игра со взятками для двоих, троих или четверых игроков.

72

Реплика шута из «Короля Лира» У. Шекспира. Акт 2, сцена 4/Пер. М. Кузмина.

73

Пандемос – эпитет одной из ипостасей Афродиты (или, в римской мифологии, Венеры). Афродита Пандемос и Афродита Урания противопоставляются в диалоге Платона «Пир» – одна (Пандемос) есть любовь земная, другая (Урания) – небесная.

74

Катары – религиозное движение XII–XIV вв., распространенное в южной Европе, в первую очередь на юге Франции, и католическими богословами признанное ересью.

75

Скаут – персональный слуга, приставленный к студенту в Оксфорде, в обязанности которого входило убирать комнаты, стелить постель и подавать завтрак (эта практика была отменена в начале 1970-х).

76

Переиначенная латинская фраза «De mortuis nil nisi bene» («О мертвых говорят либо хорошо, либо ничего»). Здесь: «О мертвых либо плохо, либо ничего».

77

Из стихотворения Э. Марвелла «Застенчивой возлюбленной». /Пер. И. Бродского.

78

Марвелл Э. (1621–1678) – английский поэт, один из последних представителей школы метафизиков и один из первых мастеров поэзии английского классицизма.

79

Убийство на почве страсти (фр.).

80

Шекспир У. Мера за меру. Акт ΙΙΙ, сцена 1. Другая цитата из этого монолога Клавдио, в котором он размышляет об участи тела и души после смерти, уже приводилась выше («и, лежа, тлеть в стеснении холодном»).

81

Шекспир У. Перикл/Пер. П. Козлова.

82

Полное название «Нюрнбергские мейстерзингеры» – опера Р. Вагнера.

83

Обри Дж. (1626–1697) – английский литератор, ученый, любитель древностей. Обри прославился своими «Краткими жизнеописаниями» (конец XVII в.), в которых собрал биографии знаменитых людей (в т. ч. Б. Джонсона, У. Шекспира, У. Рэйли, Ф. Бэкона). Биографии эти написаны очень живо и изобилуют занимательными анекдотическими деталями, иной раз скандальными, что и дает основание Николасу сравнить себя с ним.

84

Джонсон Б. (1572–1637) – английский драматург, актер.

85

Фен, намеренно или нет, путает две карточные игры со взятками – безик и шипсхед.

86

Респиги О. (1879–1936) – итальянский композитор.

87

Дайсон Дж. (1883–1964) – британский композитор.

88

То есть между чувственной любовью и христианской любовью к ближнему.

89

Апосиопеза – умолчание (риторический термин).

90

Героиня романа Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782).

91

Джонс И. (1573–1652) – английский архитектор, дизайнер, художник и сценограф, который стоял у истоков британской архитектурной традиции.

92

Дон – любой старший член колледжа (например, преподаватель, исследователь, священник).

93

Персонажи абсурдистского стихотворения Э. Лира «Шляпа Квангль-Вангля».

94

«Коллекшнз» – репетиция письменного экзамена, в отличие от настоящих общеоксфордских промежуточных или выпускных экзаменов проходящая внутри колледжа, задания для которой готовит преподаватель для собственных студентов (в то время как настоящий экзамен готовится в секрете коллективом преподавателей).

95

Крайст-Черч – один из оксфордских колледжей и одновременно кафедральный собор оксфордской диоцезы Англиканской церкви.

96

Бон М. (1876–1953) – шотландский художник, гравер и акварелист, известный своими индустриальными пейзажами.

97

Портаменто (музыкальный термин) – скользящий переход одного звука в другой.

98

Отуэй Т. (1651–1685) – английский драматург и поэт. Приведенная цитата взята из его пьесы «Спасенная Венеция, или Разоблаченный заговор» (1681).

99

… палладиева архитектура – течение в западноевропейской архитектуре, отмеченное подражанием А. Палладио (итальянский архитектор XVI в.). В Англии пик палладианства пришелся на XVIII в. Неоготическая архитектура распространилась в Англии вообще и в Оксфорде в частности в викторианские времена. В это время некоторые из старейших колледжей, например Нью-колледж, обзавелись неоготическими пристройками и фасадами. Готические и неоготические постройки изобилуют декоративными водостоками на крышах, откуда в сильный дождь льют потоки воды.

100

Карфакс – башня XII в., центр Оксфорда согласно университетским статутам, от нее отсчитываются все расстояния внутри города. Карфакс, само название которого означает «перекресток», находится на пересечении четырех улиц, одна из которых – Хай-стрит, главная улица Оксфорда. На Хай-стрит расположены ресторан «Митра» и главная университетская церковь Святой Девы Марии, а также упомянутый здесь Квинс-колледж (1341 г., назван в честь королевы Филиппы, жены Эдварда III). Модлин-колледж с его издалека заметной башней-колокольней находится перед въездом на мост, соединяющий центр Оксфорда и улицы, ведущие к пригородам – Хедингтону, Иффли и Каули.

101

Сент-Джонс-колледж расположен по другую сторону от центра Оксфорда, на Сент-Джайлс-стрит, ведущей на север города.

102

Тейлориана – библиотека и здание факультета средневековых и современных языков в Оксфорде (1845). Название дано в честь знаменитого архитектора, сэра Р. Тейлора (1714–1788), на чьи деньги она была построена. Расположена напротив колледжа Сент-Джонс. Архитрав в данном случае – перекладина над колоннадой (здание библиотеки построено в неоклассическом стиле).

103

Корнмаркет – улица в центре Оксфорда, соединяющая две основные улицы – Хай-стрит и Броуд-стрит.

104

Брейзноуз-колледж (1509) расположен на Рэдклифф-сквер в центре Оксфорда.

105

Кибл-колледж (1870) – один из новейших, «северных» колледжей Оксфорда (в отличие от старинных «южных», расположенных к югу от центра колледжей), находится близ Сент-Джонс-колледжа. Назван в честь религиозного деятеля Дж. Кибла. Неоготическая архитектура кирпично-красных построек Кибл-колледжа нередко становилась объектом критики и насмешек среди ценителей традиционного облика Оксфорда, где доминируют строения из серовато-песочного камня.

106

Тринити (колледж Святой Троицы) – один из старинных колледжей, соседствующий с Сент-Джонсом и Киблом. Гордость Тринити-колледжа – узорные кованые чугунные ворота.

107

Рэдклифф-камера – одно из зданий университетской библиотеки, расположенное в центре Рэдклифф-сквер.

108

Оксфордский триместр состоит из восьми недель «полного триместра», предварительной «нулевой» недели и заключительной «девятой». Во время нулевой и девятой недель занятий не бывает.

109

Кларендон-билдинг – здание в центре Оксфорда, в непосредственной близости от Бодлианской библиотеки. Ныне часть библиотеки, во время действия романа оно служило помещением для администрации университета, поэтому-то там и находилась контора прокторов – университетских чиновников, обязанность которых – следить за дисциплиной, в том числе – не допускать студентов в питейные заведения.

110

На студенческом положении (лат.).

111

Место перед кабинкой привратника в колледже служит для объявлений, и там же оставляют почту.

112

Тьютор – персональный наставник и попечитель студента в оксфордской и кембриджской университетских системах.

113

Королевский профессор – профессор, кафедра которого учреждена одним из английских королей, чрезвычайно почетное академическое звание.

114

Рюйсбрук И. (1293–1381) – фламандский мистик.

115

Стриндберг Ю. А. (1849–1912) – шведский писатель, драматург. Оден У. Х. (1907–1973) – англо-американский поэт. Эллиот Т. С. (1888–1965) – крупнейший англоязычный поэт, драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе. Брайди Дж. (1888–1951) – шотландский драматург, сценарист. Кокто Ж. (1889–1963) – французский писатель, поэт, драматург, режиссер.

116

Шекспир У. Гамлет. Акт 1, сцена 5 (слова тени отца Гамлета о своей кончине).

117

Китс – разговорное название вымышленного колледжа Сент-Кристоферс (Кит – сокращение от имени «Кристофер»).

118

Сэр Норман Бишоп Хартнелл (1901–1979) – английский модельер.

119

Питер Брейгель Старший, прозванный «мужицким» (1525–1569) – нидерландский художник.

120

Хейден Ф. С. (1818–1910) – английский художник-график.

121

Шотовер – герой пьесы Б. Шоу «Дом, где разбиваются сердца».

122

Сэр Джайлз Оверрич – главный герой пьесы Ф. Мэссинджера.

123

Робинсон Х. (1872–1944) – английский художник карикатурист, известный своими рисунками нелепых, чрезмерно сложных механизмов, предназначенных для выполнения простых действий.

124

Приведенная цитата взята из поэмы «Росциада», сатиры на театральные нравы Лондона. Пассаж, предшествующий этому отрывку, иронически рисует более прагматические поприща, где мог бы проявить себя бездарный актер, если бы ему не пришло в голову пытать удачи на сцене, и где его бездарность и глупость были бы менее заметны. Эти-то профессии Черчилль и именует «блестящей будущностью».

125

Цитата из стихотворения в «Алисе в Стране чудес» Л. Кэрролла в стихотворном пер. Б. Заходера.

126

Избирательное сродство (нем.). «Die Wahlverwandschaften» (1809) – роман Гёте, в названии которого переосмысляется химический термин, означавший избирательную способность химических элементов к взаимодействию; Гёте говорит об «избирательном сродстве» людей, предопределяющем их влечение друг к другу.

127

Цитата из комедии Р. Б. Шеридана (1751–1816) «Критик»/Пер. М. Богословской, С. Боброва.

128

Наоборот (лат.).

129

Моррисон Г. – заместитель премьер-министра Великобритании с 1945 по 1951 г.

130

Гидеон Фелл – герой романов английского писателя американского происхождения Джона Диксона Карра, профессор-лексикограф, детектив-любитель.

131

«Послеполуденный отдых фавна» (фр.) – эклога французского поэта-символиста С. Малларме (1842–1898).

132

Первые строки из стихотворения Г. Гейне «Лорелея» в переводе Блока звучат следующим образом: «Не знаю, что значит такое, что скорбью я смущен…» (нем.)

133

Литературный типаж авантюриста, мошенника, проказника, нарушающего социальные нормы (исп.).

134

«Над страшной высотою девушка дивной красы…» (нем.) (Гейне. Лорелея/Пер. А. Блока.

135

«И всякий так погибает от песен Лорелей» (нем.) (Гейне. Лорелея/Пер. А. Блока.

136

Джулиус Вэндер – персонаж антифашистского романа английского писателя, ученого, поэта и переводчика Р. Уорнера (1905–1986) «Профессор».

137

Криспин допускает неточность. Источник этой легенды о святом Франциске Ассизском – глава 115 «Второго жития Святого Франциска», написанной в 1244–1246 гг. Томмазо да Челано (1200–1265). Некий брат Барбаро в присутствии «высокородного мужа с острова Кипр» оскорбил грубым словом своего собрата по ордену, но затем, увидев, что тот задет его словами, раскаялся и в гневе на самого себя взял пригоршню ослиного навоза и съел его, сопроводив это словами: «Пусть язык, изрыгнувший яд гнева на брата моего, отведает навоза».

138

Непременное условие (лат.).

139

Миранда К. (1909–1955) – бразильская и американская певица и актриса.

140

Вернемся к нашим баранам (фр.).

141

Уильямс Ч. (1886–1945) – английский поэт-мистик, романист и теолог, автор нескольких поэм на мотивы средневекового артуровского цикла. Эпиграф к настоящей главе взят из стихотворения «Прибытие Паломида», в котором говорится о прибытии сарацинского рыцаря и поэта Паломида ко двору корнуоллского короля Марка, где его поражает красота королевы Изольды. Зверь рыкающий, или зверь лающий, – персонаж артуровского бестиария, чудовище с телом леопарда, длинной шеей и змеиной головой. В контексте поэмы Уильямса зверь рыкающий, по мнению некоторых комментаторов, означает ревность Паломида, которая приводит к тому, что краткое видение им метафизической красоты королевы, которую он воспевает на пиру у Марка, рассыпается, как только он допел свою песнь.

142

Международная организация – предшественница ООН, распущенная в 1946 г.

143

Сокращенное название Брейзноуз-колледжа.

144

Разновидность граммофона.

145

Уэбстер Дж. (1580–1634) – английский драматург. В своем стихотворении «Шепоты бессмертия» Т. С. Эллиот говорит о Уэбстере, что тот всегда видел «под кожей – череп» и был «одержим смертью».

146

Выпускные экзамены по курсу древней истории и философии в Оксфорде.

147

Пойдемте (фр.).

148

«Торквато Тассо» – пьеса И. В. Гёте об итальянском поэте XVI в. Торквато Тассо.

149

Тайно (лат.).

150

Смотри (лат.).

151

Менкен Г. (1880–1956) – американский журналист, писатель, сатирик.

152

Шекспир У. Мера за меру. Акт ΙΙΙ, сцена 1.

153

Погибший при Флоддене (фр.). Согласно одной из гипотез, У. Данбар погиб в битве при Флоддене вместе с шотландским королем Иаковом IV (1513) и всем цветом шотландского королевского двора.

154

Джеффри Чосер (ок. 1343–1400). Кентерберийские рассказы, Рассказ купца/Пер. И. Кашкина.

155

Университетские парки – обширный парк, расположенный на западном берегу реки Чарвелл. К парку относится также узкая полоска земли между двумя рукавами Чарвелла, именуемая на университетском жаргоне Месопотамией («междуречьем», др. – греч.).

156

Высокая церковь – применительно к англиканской церкви, течение в ней, наиболее близкое с богословской и обрядовой точки зрения к католицизму, в противоположность Низкой (или, в более современной терминологии, евангелической) церкви.

157

Патентованный офицер в королевских войсках получал свое звание или ранг в качестве патента или диплома, выданного экзаменационной комиссией за успешно сданный экзамен.

158

Хорал из оратории Генделя «Самсон».

159

Антем – многоголосое песнопение в англиканской церкви на английском языке, в основном на библейские темы.

160

Полная цитата звучит следующим образом: «[Брак] был установлен как средство против греха, позволяющее избежать блуда тем, кто не наделен даром воздержания». «Книга общих молитв» (основная богослужебная книга англиканской церкви); это, в свою очередь, – слегка видоизмененная цитата из Блаженного Августина.

161

Чин покаяния – богослужение в первый день Великого поста.

162

Тимон – главное действующее лицо трагедии Шекспира «Жизнь Тимона Афинского», легендарный афинский мизантроп. Фрина и Тимандра – действующие лица пьесы «Жизнь Тимона Афинского», гетеры, любовницы Алкивиада, которых Тимон осыпает оскорблениями и одновременно оделяет золотом (акт 4, сцена 3).

163

«Троил» – имеется в виду пьеса Шекспира «Троил и Крессида», условно относимая к трагедиям.

164

Анри де Монтерлан (1845–1972) – французский писатель. Костальс – имя героя его романа «Девушки».

165

Просперо – герой пьесы Шекспира «Буря», волшебник, стремящийся выдать свою дочь замуж за благородного юношу Фернанда.

166

Пьер Корнель, французский драматург (1606–1684), для пьес которого характерна ситуация, в которой любой выбор героя влечет за собой губительные последствия либо для него самого, либо для кого-либо, кто ему дорог.

167

По-английски «перед дилеммой» буквально звучит как «на рогах дилеммы» (on the horns of a dilemma).

168

«Вольпоне» – комедия Джонсона.

169

«Занято! Занято! Мест нет!» – цитата из главы 7 «Алисы в Стране чудес» – «Безумное чаепитие»/Пер. Н. Демуровой.

170

Один из наиболее известных пабов в окрестностях Оксфорда расположен в Вольверкоте (на момент действия романа – деревне, еще не ставшей частью города).

171

Ну вот, моя дорогая (фр.).

172

Имеются в виду «Эклоги» Вергилия – цикл из десяти стихотворений на пасторальные темы, положивший начало европейской пасторальной поэзии.

173

Коридон и Филлида – персонажи эклог Вергилия, идиллические пастух и пастушка.

174

Строки из стихотворения Р. Гэррика (1591–1674).

175

Крэшоу Р. (1613–1649), прозванный «божественным» – один из главных английских поэтов-метафизиков, блестящий знаток древних языков, одаренный живописец и гравер. Цитата взята из его стихотворения «На смерть одного благородного мужа», оплакивающего безвременную кончину некоего подававшего надежды молодого человека.

176

Гораций. Сатиры. 1, 2, 132: «Скверно попасться: я прав, хоть пусть сам Фабий рассудит»/Пер. А. Фета.

177

В часовнях оксфордских колледжей обычно отведено специальное место для молитвенной скамьи главы колледжа – замкнутое пространство под балдахином, куда часто ведет особая дверь из покоев главы колледжа.

178

«Ричмонд» – название гимна композитора Т. Хэйвиса (1734–1820).

179

Джонсон С. (1822–1882) – американский священник-нонконформист, автор слов гимна, который исполняют на мелодию Хэйвиса. Слова гимна – переложение из «Откровения Иоанна Богослова» 21:2 («И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба…»).

180

Отрывок из «Книги общих молитв», который священник в англиканской церкви читает перед общей исповедью на вечерней службе, после чего все становятся на колени.

181

«Бойся, как бы он не вышел…» (лат.).

182

«Величит душа моя Господа» – хвалебная песнь, часть англиканской вечерни (лат.).

183

Студент, выигравший колледжную стипендию по какой-либо дисциплине, в данном случае по музыке.

184

«Ныне отпущаеши» (молитва и церковное песнопение на слова Евангелия от Луки).

185

«Слава в вышних Богу» (короткая молитва, которой завершается чтение некоторых молитв).

186

Коллект – краткая молитва, которая произносится перед чтением апостольских посланий во время богослужения.

187

«Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне» (псалом Давида).

188

Стандартное собрание гимнов Англиканской церкви.

189

Город в Корнуолле.

190

Джеймс М. Р. (1862–1936) – английский писатель, автор пользовавшихся огромным успехом рассказов о привидениях.

191

«Буду искать, пока не найду» (лат.).

192

Эпиграф взят из трагедии английского драматурга Дж. Форда (1586–1639) «Как жаль, что она шлюха» о кровосмесительной любви брата и сестры – Джованни и Аннабеллы.

193

Шекспир У. Много шума из ничего. Акт 3, сцена 1. (Весь пассаж у Шекспира – о невозможности угодить чрезмерно взыскательному вкусу.)

194

В младшем, четвертом классе английской школы учатся школьники 12–13 лет.

195

Это стихотворение, насколько нам удалось выяснить, неизвестно по другим источникам. Скорее всего, имеется в виду Дж. Максвелл, актер, друг Эдмунда Криспина, на чьи стихи он писал музыку. Это один из характерных для Криспина рассыпанных в его тексте намеков, адресованных узкому кругу друзей.

196

См. иллюстрацию. – Примеч. авт.

197

«В вакууме», т. е. вне контекста, как таковое (лат.).

198

Преступление на почве страсти (фр.).

199

Общепринятые немецкие названия регистров органа. Первые буквы составляют имя «Роберт».

200

Уэбстер Дж. Герцогиня Амальфи/Пер. П. Мелковой.

201

Льюис П. У. (1882–1957) – английский художник, основавший собственное направление абстрактной живописи, близкое кубизму – «вортицизм» (от лат. vortex – воронка), и писатель-романист.

202

Хеди Ламарр (Хедвига Ева Мария Кизлер, 1914–2000) – киноактриса, пик славы которой пришелся на тридцатые-сороковые годы.

203

Цитата из стихотворения английского поэта Г. Констебля (1562–1613) «Диафения».

204

Шекспир У. Цимбелин. Акт 1, сцена 1. Один из движущих элементов сюжета «Цимбелина» – пари, заключенное Постумом – мужем дочери Цимбелина, Имогены. Постум бьется об заклад со своим другом Якимо, что тому не удастся соблазнить его верную жену Имогену. Якимо, не преуспев, подглядывает за обнаженной Имогеной и клевещет на нее перед Постумом, что дает начало нескольким сюжетным линиям.

205

Начальные слова молитвы перед причастием в англиканской службе, согласно «Книге общих молитв»: «Помолимся обо всем государстве церкви Христовой, воинствующей на земли».

206

Шекспир У. Король Лир. Акт 4, сцена 2.

207

Фен ошибается – четвертый акт, шестая сцена «Короля Лира»: «Прелюбодей? Пускай живет. За это умирать? И королек и золотая мушка/ Пускай блудят при мне»/Пер. М. Кузмина. «Эти люди так ужасно искромсали пьесу…» – имеется в виду сложная текстологическая история «Короля Лира» и огромные расхождения между вариантами пьесы в прижизненном издании, т. н. «кварто» (1608) и посмертном издании, т. н. «первом фолио» (1623).

208

Уэсли Ч. (1707–1788) – основатель методистского течения богословия внутри Англиканской церкви, после его смерти ставшего отдельным религиозным направлением, поэт, автор религиозных гимнов.

209

Вордсворт У. (1770–1850) – английский поэт-романтик, представитель так называемой «озерной школы».

210

Отсылка к опере Р. Вагнера «Золото Рейна». Фрейя – в германском пантеоне богиня юности и красоты. Золотые яблоки, которые она растит, способны вернуть молодость. По вагнеровскому сюжету, Фрейю силой уводят у богов великаны Фафнер и Фазольт, надеясь получить за нее выкуп.

211

Пуатем – вымышленная местность на юге Франции (из романов в жанре фэнтези американского писателя Дж. Б. Кейбелла (1879–1958), составляющих цикл «Сказание о Мануэле»).

212

Логрес – легендарное царство короля Артура.

213

Искаженная цитата из стихотворения шотландского поэта эпохи Возрождения У. Данбара (1465–1530) «Ко граду Лондону» – «Лондон, ты – цвет всех городов…».

214

Эпитет «град дремлющих шпилей» принадлежит викторианскому поэту М. Арнольду (1822–1888), назвавшему так Оксфорд в своей элегии «Тирсис».

215

«… Кукования кукушки» – развернутый пересказ строки из стихотворения Дж. М. Хопкинса «Оксфорд Дунса Скотта». Поэзии Хопкинса свойствен сложный синтаксис и необычный порядок слов.

216

Стихотворение «Оксфорд, 30 мая 1820 года» У. Вордсворта открывается строкой: «О ты, святой питомник юности цветущей».

217

Фэнд – древнеирландская богиня моря.

218

Злой волшебник Клингзор – персонаж оперы Р. Вагнера «Парсифаль». Клингзор не был принят в число рыцарей, охраняющих священный Грааль. По воле отвергнутого Клингзора близ замка рыцарей Грааля выросли волшебные сады, населенные девами-цветами, которые должны были манить своими чарами рыцарей.

219

«Поэма о старом моряке» С. Т. Кольриджа, опубликованная в совместной книге Кольриджа и У. Вордсворта «Лирические баллады» в 1792 г. Цитата в тексте дана в переводе Н. С. Гумилева. В этой мистической поэме повествуется о мореходе, который, убив альбатроса, обрек товарищей на гибель, а себя на скитания по волнам. Очутившись на суше после долгих мытарств, он пытается рассказать прохожим о том, что с ним случилось. Только юноша, спешивший на свадьбу, остановился и выслушал его («Старик моряк, он одного из трех сдержал рукой»).

220

Имеется в виду повесть «Любовник леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса.

221

Имеется в виду фортепьянное произведение К. Дебюсси из цикла «Двенадцать фортепьянных прелюдий» (1910–1913). Одна из этих прелюдий называлась «Затонувший собор». Она воплощает сюжет популярной бретонской легенды о затонувшем соборе, скрытом в морских глубинах. Основная тема прелюдии – тема всплывшего собора – представляет собой величавый хорал: глубокий бас имитирует звон колокола.

222

Иффли-роуд и Каули-роуд – улицы Оксфорда (в 30-е гг. еще его окраина), Хай-стрит – главная улица Оксфорда, Модлин-бридж – мост через реку Чаруэлл, ведущий из центра Оксфорда, от Модлин-колледжа, откуда мост берет свое название, к Плейн – развилке нескольких дорог на тогдашней окраине города.

223

Шекспир У. Буря. Акт 2. Сцена 2: «Не бойся, этот остров полон шумов и звуков, нежных, радостных, невнятных порой»/Пер. М. Кузмина.

224

Майский день – традиционный праздник наступления весны, когда население Оксфорда собирается у колокольни Модлин-колледжа, с которой певчие колледжа исполняют евхаристический гимн, сочиненный его преподавателем в XVII в. Это происходит в 6 часов утра 1 мая. Модлин-бридж перекрывают для движения транспорта с 4.30 до 9 утра, чтобы люди могли петь, танцевать и веселиться, отмечая приход весны. Некоторые отчаянные головы прыгают с Модлин-бридж в реку.

225

Куинз-колледж, Юниверсити-колледж – колледжи на центральной улице Оксфорда – Хай-стрит.

226

Дон – преподаватель Оксфордского или Кембриджского университетов (от лат. dominus – господин).

227

Сент-Джайлс – улица, ведущая из центра на север Оксфорда.

228

«Уртристан» – гипотетический первоначальный вариант средневековой легенды о Тристане, приставка «ур» (нем.) означает «истинный».

229

Особенность строения тела у ряда первобытных племен – избыточное ожирение в районе ягодиц.

230

Президент – глава администрации в некоторых оксфордских колледжах, в частности, в колледже Сент-Джонс, в котором учился сам Криспин.

231

Джонс И. (1573–1652) – английский архитектор и театральный художник.

232

Белуджистан – провинция в Пакистане.

233

Тьюториал – основная форма преподавания в Оксфорде и Кембридже, при которой преподаватель занимается со студентом индивидуально, иногда с двумя студентами одновременно, подробно разбирая какую-либо тему, на которую студент предварительно пишет сочинение.

234

«Кингс Армс» («Королевский герб») – популярный у студентов паб в центре Оксфорда на углу Холивелл-стрит.

235

Спасайся кто может (фр.).

236

Tardy (англ.) – медлительный, опаздывающий.

237

Скорее всего, имеется в виду наиболее известный из четырех представителей английской династии художников Лэндсиров, сэр Эдвин Лэндсир, живописец-анималист (1802–1873).

238

Менкен Г. Л. (1880–1956) – американский журналист, эссеист и сатирик.

239

Состав преступления (лат.) – вещественное свидетельство совершения преступления, т. е. в данном случае тело мисс Тарди.

240

«О мои лапки, мои усики!» – так говорил, опаздывая, белый Кролик, персонаж «Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла.

241

Ситвелл О. (1892–1969) – английский аристократ, писатель и поэт, журналист, сатирик, автор романов, эссе и автобиографической прозы.

242

«Савонарола Браун» – рассказ из сборника «Семь мужчин» М. Бирбома (1872–1956), английского писателя, эссеиста, художника-карикатуриста.

243

Начало сонета 71 Шекспира/Пер. А. Шаракшана.

244

Сомерсет-Хаус – здание в Лондоне, где в разное время располагались различные правительственные организации. Во время действия повести Криспина там, в частности, была Центральная контора регистрации актов гражданского состояния.

245

Джейнист – последователь культа Джейн Остен.

246

Готика в стиле Строуберри-Хилл – появление этого стиля связывают с именем четвертого графа Орфорд, Х. Уолпола – английского писателя, издавшего в 1764 г. «готический» роман, действие которого происходит в средневековом замке, описание которого навеяно имением графа, называвшегося «Строуберри-Хилл».

247

«Аббатство кошмаров» – сатирический роман английского писателя Т. Л. Пикока (1785–1866).

248

Проктор – университетский инспектор.

249

Шекспир У. Гамлет. Акт 3. Сцена 2. «Сейчас тот самый ведовской час ночи…»

250

Следовательно (лат.).

251

Эмметт Ф. Р. (1906–1990) – английский карикатурист, сотрудник журнала «Панч», конструктор кинетических скульптур.

252

Буллер – помощник проктора.

253

В статусе студента (лат.).

254

Беатриче и Бенедикт – персонажи пьесы Шекспира «Много шума из ничего».

255

Герои романа «Любовник леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса.

256

Бритомарта – дева-рыцарь, персонаж неоконченной поэмы «Королева фей» Э. Спенсера (1552–1599).

257

«Испытание Ричарда Феверела» – роман английского писателя Дж. Мередита (1828–1909).

258

Собиратель пиявок – герой стихотворения У. Вордсворта.

259

Цезарь разделил Галлию на три части (лат.) – искаженная цитата из «Записок о Галльской войне» Ю. Цезаря.

260

Умирать, мертвый (фр.).

261

Мальчики двенадцати лет.

262

Парафраз строки из знаменитого стихотворения Р. Бёрнса «Моя любовь – как алая, алая роза». На языке цветов, принятом в Викторианскую эпоху, голубая роза – символ таинственного и недостижимого.

263

«Сова – все перышки ее промерзли до костей» – цитата из поэмы Дж. Китса (1795–1821), английского поэта-романтика, «Канун святой Агнессы». Праздник в честь святой Агнессы приходится на 21 января.

264

«Душа моя повержена в прах…» – начало псалма 119:25.

265

Лир Э. (1812–1888) – английский поэт и художник, прославившийся сочинением лимериков, пятистрочных юмористических стихотворений, зарифмованных по схеме ААВВА, причем конец последней строки повторяет конец первой.

266

Широкий (англ.).

267

Шелдоновский театр – церемониальный зал университета, в котором также проводятся концерты.

268

Рен К. (1632–1723) – выдающийся английский архитектор и математик.

269

Весьма рад. Как поживаете? (нем.).

270

Калькуттская черная яма – название маленькой тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 г. задохнулись много защищавших город англичан, брошенных туда бенгальским набобом, захватившим Калькутту в ответ на ее укрепление англичанами.

271

В часовнях оксфордских колледжей обычно отведено специальное место для молитвенной скамьи главы колледжа – замкнутое пространство под резным балдахином, куда часто ведет особая дверь из его покоев.

272

Дорическая токката – токката и фуга ре минор И.-С. Баха (1685–1750).

273

Иаков Ι – первый король Англии из династии Стюартов (годы царствования – 1603–1625).

274

«Котлы мясные» (библ.) – «когда мы сидели у котлов мясных, когда мы ели хлеба досыта», Исход 16:3. Во время скитания по пустыне евреи возроптали на Бога и пророка Моисея, пожалев о том, что оставили египетский плен и сытную пищу, которую ели в рабстве.

275

Гудини Г. (1874–1926) – американский иллюзионист, в числе коронных номеров которого были трюки с выпутыванием из цепей и побеги из тюремных камер.

276

«Словно ветер, что всю ночь пронзительно свищет…» – цитата из поэмы английского поэта Викторианской эпохи А. Теннисона (1809–1892) «Смерть Артура».

277

«Крыса за ковром» – цитата из «Гамлета» У. Шекспира.

278

«Полчаса после поцелуя, и время опять целовать» – цитата из стихотворения американского поэта и журналиста Ю. Филда (1850–1895).

279

Автомобильная ассоциация Великобритании была основана в 1905 г., чтобы оградить водителей от ловушек полиции за нарушение скорости и в других затруднительных случаях, например, со страховкой.

280

«Виктор Голланц» – одно из крупнейших издательств Великобритании, основано в 1927 г.

281

Морской старик – персонаж многих сказок, в частности, он фигурирует в сказке о пятом путешествии Синдбада-морехода. Морской старик заманивал путешественников, прося перенести его через поток на плечах. Оседлав свою жертву, он более не отпускал ее ни днем ни ночью, заставляя добывать для него пропитание и повсюду носить. Синдбаду удалось освободиться от своего поработителя, напоив его вином и убив.

282

Большинство (древнегреч.).

283

«Ягненок и знамя» – популярный паб на Сент-Джайлс-стрит, в северной части центра Оксфорда, принадлежащий колледжу Сент-Джонс и, таким образом, расположенный, согласно географии криспиновского Оксфорда, рядом с вымышленным колледжем Сент-Кристоферс.

284

Состав преступления (лат., юридический термин).

285

«Леди Шалот», или, как она названа в пер. К. Бальмонта, «волшебница Шалот» – персонаж одноименной баллады английского поэта А. Теннисона, основанной на средневековой легенде из артуровского цикла. Волшебница Шалот – жертва таинственного проклятия, которое обрекло ее постоянно прясть и никогда не смотреть на мир напрямую, довольствуясь его отражением в волшебном зеркале. Увидев рыцаря Ланселота, она полюбила его и ради него нарушила условия заклятья, тем самым себя погубив.

286

Строки из поэмы «Сад», принадлежащей перу Э. Марвелла (1621–1678)/Пер. Г. Кружкова.

287

Леди Маргарет Холл – первый женский колледж Оксфорда (ныне смешанный), основанный в 1878 г. и расположенный в северной части города.

288

«Дейли миррор» – британский таблоид.

289

Скаут – служитель в Оксфордском и некоторых других университетах.

290

«Опустошенье всех моих составов…» – цитата из поэмы «Сон Геронтия» английского поэта, кардинала Дж. Г. Ньюмена (1801–1890).

291

Морье Дж. дю (1834–1896) – английский писатель, карикатурист, иллюстратор, много работавший в этом качестве для журнала «Панч».

292

«Загадка запертой комнаты» – название жанра детективного повествования, когда разгадывается убийство (реже – кража), произошедшее в закрытом помещении, куда никто из посторонних не мог войти и откуда никто не мог выйти. В этом жанре писали Э. А. По (1809–1849), А. К. Дойль (1859–1930) и другие писатели детективного жанра.

293

Дьепп – город во Франции.

294

«Преждевременные похороны» – рассказ Э. А. По.

295

Динкельсбюль – город в земле Баварии, Германия.

296

Масляные сконы – небольшие кексы, подаются к чаю вместе с густыми топлеными сливками.

297

Эйнджел-кейк – бисквитный пирог, состоящий из белого, желтого и розового коржей с кремом и глазурью.

298

Эктоплазма – в спиритической терминологии «загадочная субстанция», эманация медиума, позволяющая духам становиться видимыми на время спиритического сеанса.

299

В разгар действия (лат.).

300

Очевидно, копия картины итальянского художника эпохи Раннего Возрождения П. Уччелло (1397–1475) «Мученичество святого Стефана».

301

Реставрация – имеется в виду Реставрация Стюартов, 1660 г., восстановление на территории Англии, Шотландии и Ирландии монархии, ранее упраздненной указом английского Парламента 1649 г. Новым королем всех трех государств стал Карл II Стюарт, сын казненного во время революции короля Карла I.

302

Один из критериев победы на гребных соревнованиях в Оксфорде: сколько раз лодке команды одного колледжа удалось на реке толкнуть лодку команды другого (шансы на победу повышаются у толкнувшей стороны), иначе говоря, наставленные лодке противника «шишки».

303

Френология – псевдонаука, чрезвычайно популярная в начале XIX в., объяснявшая психические и интеллектуальные свойства человека строением его черепа, наличием на нем определенных шишек. Основателем френологии был австрийский врач-анатом Ф. Й. Галль.

304

Ср. Бодлер Ш. «Цветы зла», стихотворение «Une nuit que j’étais près d’une affreuse Juive…» («С еврейкой страшною мое лежало тело…», пер. В. Микушевича).

305

В Джизусе – один из колледжей Оксфорда – Джизус-колледж, колледж Иисуса.

306

Холивелл-стрит – улица в центре Оксфорда, на которую выходят одни из ворот Нью-колледжа, где происходила вечеринка, описываемая в главе.

307

«…Невиданную со времен Мольера» – отсылка к комедии Ж.-Б. Мольера (1622–1673) «Мнимый больной».

308

Спить – автор копирует акцент валлийца, который вместо звонкого «б» употребляет глухой «п».

309

Фаркер Дж. (1677–1707), – ирландский драматург, написавший комедию «Офицер рекрутов».

310

Рэдклифф-Хоспитал, или Джон Рэдклифф – университетская больница им. Джона Рэдклиффа, основная больница Оксфорда.

311

Стрип-рамми – карточная игра с раздеванием по мере проигрыша.

312

«Пожар на лебедке, пожар и внизу» – шуточная морская песня.

313

«Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» – аллитеративная поэма на среднеанглийском языке (XIV в.) о сэре Гавейне, рыцаре Круглого стола, одном из центральных персонажей Артурианского цикла, племяннике короля Артура. Арнольд М. (1822–1888) – английский поэт, искусствовед и критик, занимавший почетнейший пост профессора поэзии в Оксфорде с 1857 по 1867 г. «Эмпедокл на Этне» – принадлежащая перу Арнольда пьеса в стихах. Название студенческого эссе (якобы написанного Филипом Ларкином, которому посвящена повесть Криспина), в котором связываются эти столь разные произведения, намеренно абсурдно.

314

Имеется в виду знаменитый греко-английский словарь Лидделла и Скотта. Один из авторов, Г. Дж. Лидделл (1811–1898), английский филолог-классик, лексикограф. Занимал различные руководящие должности в Оксфордском университете. Отец Алисы Лидделл, вдохновившей Л. Кэрролла на создание его книг об Алисе.

315

Цитата из «Гамлета» в пер. А. Кронеберга.

316

Высказывание, приписываемое Э. Дакроу, цирковому наезднику и театральному импресарио XIX в., применяемое им по отношению к пьесам, которые он принимал на постановку, как критерий качества: в пьесе должно быть поменьше слов и побольше действия.

317

Нью-Бодлиан – новый корпус Бодлианской библиотеки в Оксфорде.

318

Цитата из произведения Горация (65 г. до н. э. – 8 г. н. э.) «Наука поэзии»: «Будет рожать гора, а родится смешная мышь» (лат.)/Пер. М. Л. Гаспарова.

319

«Птица и младенец» – имеется в виду шуточное название старинного паба «Орел и дитя» в Оксфорде.

320

Строки из мистической поэмы английского поэта Ф. Томпсона (1859–1907) «Небесная гончая» (1909).

321

Парсонс-Плежер – название нудистского пляжа на берегу речки Чарвелл, где купались и загорали исключительно преподаватели и студенты мужского пола. Находился в юго-восточной части Университетского парка Оксфорда.

322

Ватто А. (1684–1721) – французский художник, основоположник стиля рококо.

323

«Паломничество на остров Кифера» – название картины А. Ватто.

324

Авалон – мифический остров из кельтских легенд, место упокоения короля Артура.

325

Кларендон-Билдинг – здание построено в 1715 г. по проекту архитектора Н.Хоксмура. Первоначально это здание предназначалось для издания печатной продукции Оксфордского университета. В начале XIX в. было освобождено и использовалось в административных целях. В 1975 г. было передано Бодлианской библиотеке.

326

Шекспир У. Генрих IV. Акт 1. Сцена 3/Пер. Е. Бируковой.

327

Пентонвиль – название тюрьмы в Лондоне.

328

Воган Г. (1621–1695) – уэльский поэт-метафизик. «Они отбыли в светоносный мир» – название (по первой строке) его стихотворения.

329

Первая строка стихотворения «Плач по поэтам» шотландского поэта У. Данбара (род. в 1459 или 1460 г., дата смерти неизвестна).

330

«Взор Елены скрыл прах» – цитата из стихотворения английского поэта и драматурга Т. Нэша (1567–1601) «Литания во время чумы».

331

Французская пословица «Ничто не вечно под луной», букв.: «Все слабеет, все ломается, все проходит» (фр.).

332

«Рэдио таймс» – еженедельный журнал радио-, а позже телерадиопрограмм, издаваемый Би-би-си. Был основан в 1923 г. и существовал вплоть до 2011 г.

333

«… Вормиуса» – отсылка к стихотворению А. Поупа (1688–1744) «Послание к доктору Арбетноту».

334

Пуатем – вымышленная местность на юге Франции из романов в жанре фэнтези американского писателя Дж. Б. Кейбелла (1879–1958), составляющих цикл «Сказание о Мануэле».

335

Логрес – легендарное царство короля Артура.

336

Брин-Мор – престижный западный пригород Филадельфии, где находится женский колледж Брин-Мор.

337

Зоопарк Риджентс-парка – старейший научный зоопарк, расположенный в северной части Риджентс-парка в Лондоне.

338

Шекспир У. Генрих V. Акт IV. Сцена 3/Пер. Е. Бируковой. Строка выбрана Криспином, по-видимому, не случайно. Она взята из монолога Генриха перед битвой «в Криспинов день», так что это скрытая отсылка автора к собственному псевдониму.

339

Святая простота (лат.).

340

Тейм – город на расстоянии 14 км от Оксфорда.

341

Шекспир У. Генрих V. Акт IV. Сцена 3/Пер. Е. Бируковой. Отрывок из этого монолога уже цитировался выше. Здесь Криспин намеренно меняет вариант Шекспира: «Криспиан» – на «Криспин».

342

Стаут – сорт темного пива, популярного наряду с элем и портером.

343

Сомма – одно из важнейших, самых длительных и кровопролитных сражений Первой мировой войны, продолжавшееся с 1 июля по 18 ноября 1916 г. на обоих берегах реки Сомма во Франции. И англичане, и французы, сражавшиеся в этой битве в составе Антанты, понесли огромные потери, как и их противник.

344

Ботли – деревня к западу от Оксфорда.

345

«Не надейтесь на принцев…» – предсмертные слова Т. Вентворта, 1-го графа Стаффорда (1593–1641), английского государственного деятеля. Сторонник Карла I в его конфликте с Парламентом во время Английской революции. Карл в свое время обещал всецело защищать Вентворта, но вынужден был, спасая себя от смерти, подписать по настоянию Парламента ему смертный приговор. По некоторым свидетельствам, Вентворт произнес тогда фразу: «Не надейтесь на королей». Был казнен в Тауэре. Под «принцами» в данном случае Фен имеет в виду аристократичного мистера Барнеби.

346

Это необычное сравнение – отсылка к оксфордской традиции ежегодных черепашьих гонок, проходящих летом в колледже Корпус-Кристи.

347

«Хиллман» – марка легкового автомобиля.

348

«Собственность – это кража» (фр.) – афоризм П.-Ж. Прудона (1809–1865), французского философа, общественного деятеля, одного из основоположников анархизма.

349

«И на пять миль, изгибами излучин…» – цитата из поэмы С. Т. Кольриджа (1772–1834) «Кубла Хан, или Видение во сне»/Пер. К. Бальмонта.

350

Ботли-Фэйр – ярмарка в районе Ботли.

351

Кружка «Тоби джаг» – пивная кружка в виде толстяка в треуголке.

352

«Энигма-вариации» – 14 вариаций для оркестра английского композитора Э. Элгара (1857–1934). Все они написаны на скрытую тему, которая ни разу не звучит и которую слушателю следует отгадать. Каждая из вариаций – это портрет одного из друзей композитора.

353

Твердая земля (лат.).

354

«Замок капризов» – роман Т. Л. Пикока.

355

Кросс Х. Уголовное расследование (Суит энд Марвелл, 1934. – Примеч. автора).

356

Ремесло, занятие (фр.).

357

«Безумный дом» – роман Т. А. Пикока.

358

«Похищение локона» – поэма А. Поупа (1688–1744).

Content

Эдмунд Криспин
Дело о золотой мушке. Убийство в магазине игрушек (сборник)

Дело о золотой мушке

Глава 1 Пролог на железной дороге

Глава 2 Изольда

Глава 3 Пробы неокрепших голосов

Глава 4 Догнав призраков

Глава 5 «Cave ne exeat»

Глава 6 «Прощай, земное наслажденье»

Глава 7 Рассмотрение мотивов

Глава 8 Недурной приют

Глава 9 Последняя воля и завещание

Глава 10 Загубленная будущность

Глава 11 Зверь рыкающий

Глава 12 Виньетки

Глава 13 Происшествие на вечерней службе

Глава 14 Скверно попасться

Глава 15 Дело закрыто

Эпилог Золотая мушка

Убийство в магазине игрушек

Глава 1 Случай с праздношатающимся поэтом

Глава 2 Случай с нерешительным Доном

Глава 3 Случай с честным стряпчим

Глава 4 Случай с негодующим джейнистом

Глава 5 Случай с бесплотным свидетелем

Глава 6 Случай с достойным возничим

Глава 7 Случай с хорошенькой молодой леди

Глава 8 Случай с эксцентричной миллионершей

Глава 9 Случай с недоброжелательным медиумом

Глава 10 Случай с прерванным семинаром

Глава 11 Случай с нервным врачом

Глава 12 Недостающее звено

Глава 13 Случай с вращающимся профессором

Глава 14 Случай с сатириком-провидцем

Примечания