Николай Леонов, Алексей Макеев

Смерть расписывается кровью

© Леонова О. М., 2014

© Макеев А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Пролог

Утро начиналось как нельзя лучше: драгоценная супруга куда-то отлучилась! Алексей Константинович, весело насвистывая мотивчик «Yellow submarine», зажарил себе яичницу, насыпал в закипевшую турку две чайные ложки «Сантоса». Растворимый кофе Андронов считал бурдой для профанов.

Неторопливо и со вкусом позавтракав, Алексей Константинович развалился в кресле, дымя сигаретой. С улицы доносилось пение птиц, солнечные зайчики прыгали со стенки на стенку, на коленях мурлыкал пригревшийся кот.

И тут, разрушая всю благостность обстановки, раздалось призывное курлыканье мобильника. Это был хитрый телефон: его номер знали очень немногие люди, по пальцам перечесть. Коллеги, партнеры по бизнесу. Век бы их не видеть… И не слышать.

– Смольный на проводе. Да, я… А вы надеялись, что вам Николь Кидман ответит? У нее номер другой.

Некоторое время он молча вслушивался в крайне эмоциональную речь своего абонента.

– Ну и что мы имеем с гуся? – грустно спросил Алексей Константинович и сам же ответил: – С гуся мы имеем шкварки. Ах, не знаете, откуда это выражение? Читайте классику, милейший. Вот только не надо расписывать мне радужные перспективы и великие блага в будущем. Оно когда еще наступит. Пока же, в настоящем, блага как-то не просматриваются. Одни неприятности. Да, от вас. В том числе. Деньги? Я не Армия спасения, это вы меня с кем-то перепутали. Докажите, что это гм-м… нечто, тогда можно будет говорить об авансе. Хорошо. Через час, в Переверзевском. Но, учтите, если вы вновь притащите пустышку… Я оч-чень серьезно обижусь, а меня обижать не стоит.

Но вот ведь что интересно: закончив разговор, Алексей Константинович разительно переменился! Грустно-меланхолическое выражение с его лица словно ветром сдуло, напротив, сделалось оно напряженным донельзя, а в глазах загорелся хищный блеск, как у кота, подстерегшего жирную мышь. Он потер руки.

Конечно, может быть и пустышка. Очень даже может! А если… НЕ пустышка?!

Слегка подрагивающими от возбуждения пальцами Алексей Константинович набрал междугородный номер. Ему ответили почти сразу. Короткий разговор шел на хорошем английском языке.

…Этот переулочек, хоть и расположенный в самом центре города, был пыльным, грязным и неопрятным, точно метла дворника никогда не касалась его тротуаров и обочин. Всюду валялись пустые пачки из-под сигарет, окурки, рваные пакеты, тряпки, ржавые консервные банки, осколки бутылочного стекла. Из вытоптанной травы газонов торчали чахлые деревца. Серые бетонные стены пятиэтажек с рядами немытых окон навевали тяжелую тоску. Над дворами стоял густой помоечный дух и запах кошачьей мочи. И ни старичков, греющихся на солнышке, ни бабушек с внучатами, ни молодых мам с колясками, ни влюбленных парочек… Понятно: кому ж в здравом уме здесь прогуливаться захочется? Редкие прохожие спешат по своим делам…

Так что никто не обратил внимания на трех человек, остановившихся на углу Переверзевского и Трудовой.

Алексей Константинович всегда испытывал слабость к высококачественной и даже щегольской одежде. Вот и сейчас на Андронове был отлично сшитый костюм – не Карден, конечно, не Гуччи, но рядом с ним остальные двое выглядели несколько мешковато и затрапезно. Красная с искоркой рубашечка на Алексее Константиновиче была от «Тиффани», галстук идеально завязан и подобран в тон. Отличные летние полуботинки австрийского производства. И, как завершающий штрих, слабый запах очень дорогого бельгийского одеколона.

Двое других выглядели на фоне Андронова затрапезно: на высоком, мощного сложения блондине мятый костюмчик отечественного производства, на другом – джинсы со старенькой ветровкой.

Блондин протянул Андронову листок бумаги, тихо произнес несколько слов. Андронов недоверчиво хмыкнул, достал из кармана очки, несколько минут пристально всматривался в листок.

Затем он нервным жестом поправил очки, вернул ксерокопию блондину.

– Да. Скорее всего, – голос его стал взволнованным. – Что там, никаких сомнений! Но я должен…

Что именно он должен, осталось неизвестным. По всей вероятности, два человека, стоявшие рядом с Андроновым, догадывались, как Алексей Константинович завершит свою фразу, и один из них, невысокий коротко стриженный крепыш лет тридцати, не собирался дожидаться завершения. Он покосился на блондина. Тот чуть заметно кивнул.

Неуловимым движением крепыш выхватил из-под полы ветровки тускло блеснувший на солнце клинок, выкидной подпружиненный нож, поставленный на стопор, узкий и очень острый, и коротко, без замаха ударил им точно в сердце Алексея Константиновича. Тот сдавленно ахнул и умер, даже не успев осознать, что его убили.

…Многие потом никак не могли взять в толк: почему никто не заметил того, что произошло, не вмешался, не позвонил в милицию? Ведь ясный же день, переулок, пусть не особенно оживленный, но все-таки не на глухой окраине, а почти в центре города. И не то, чтобы полное безлюдье: и прохожие по своим делам спешат, и местные жители за окошками сидят, и так далее, и тому подобное…

Между тем все объясняется предельно просто. Во-первых, само убийство произошло стремительно, никто просто не успел обратить на это внимания. А, во-вторых, обращать внимание было, вообще говоря, не на что.

Убийца выдернул лезвие своего выкидушника, подхватил обмякшее мертвое тело, не давая ему упасть. Все как по нотам… Если удар нанесен точно и смерть жертвы мгновенна, то кровоизлияние бывает внутренним. Крохотное пятно на красной рубашке почти незаметно.

Высокий блондин, правда, побледнев, как известка, тут же ловко подхватил убитого Алексея Константиновича под другую руку.

Классическая картина, разве нет? Выпивали втроем, один не рассчитал сил, перебрал лишнего. Двое других тащат бесчувственного собутыльника, скажем, к ближайшей скамеечке. Зауряднейшее зрелище.

Через пятнадцать секунд труп Андронова оказался в придорожных кустах, где на него обратили внимание и забили тревогу лишь спустя шесть часов. Ну, лежит в кустиках упившийся тип, с кем не бывает и чего тут такого? Кого на российских просторах подобной картиной удивишь? Сейчас еще только четвертое сентября, на улице тепло, ветры с окрестных гор еще не затопили город волнами холода… Проспится!

Вот так. Полминуты – и нет человека. Стоит ли удивляться, что никто из прохожих ничего не заметил?

* * *

Ровно тремя месяцами позже, воскресным декабрьским вечером в небольшом, но весьма приличном кафе рядом со станцией метро «Беляево» сидели за столиком двое молодых мужчин. Кафе имело несколько странное название, «Под сиамским котом», – видимо, его владелец был неравнодушен к данной породе, и служило излюбленным местом встреч студентов и аспирантов из расположенных поблизости общежитий.

За окошком заведения наблюдались все прелести ранней московской зимы: слякоть, мокрый порывистый ветер, несущий замерзающую на лету водяную взвесь и промозглый холод. Мерзкая погода, в такую хороший хозяин собаку из дому не выгонит.

А вот внутри было очень даже неплохо. Тепло, на чистых скатертях вазочки с поздними астрами, вкусно пахнет свежесваренным кофе, негромко играет музыка – стереосистема выдавала финальную тему «Cats» Уэббера, видимо, для единства кошачьего стиля. Уютно! Все располагало к тому, чтобы посидеть, немного выпить и вкусно закусить, отдохнуть, неторопливо пообщаться с приятелем.

Вот двое и общались, только одному из них, невысокому темноволосому мужчине лет двадцати пяти – тридцати с грустными карими глазами это, похоже, никакого удовольствия не доставляло. Равно как и уют кафе.

– Знаешь, Петруша, чего я хочу? – кареглазый печально посмотрел на мужчину, сидящего напротив. По виду тот был его ровесником и, судя по всему, пребывал в превосходном расположении духа.

– Чего же?

– Чтобы последним, что я увижу перед смертью, стала твоя физиономия. А последним, что услышу, – твой голос.

– Это что, ты мне льстишь? – рассмеялся Петр.

– Ничуть. Просто тогда я расстанусь с жизнью, сознавая, что не слишком много теряю. Как бы не наоборот.

– Вот спасибо! – ничуть не обидевшись, Петруша расхохотался еще громче.

– Ничего не стоит. Пять рублей, – бледно усмехнулся темноволосый. – Да пойми ты, Петя, наконец. У меня депрессия, мне жить не хочется, а ты заладил, как попугай, право слово…

– Да я тебя, Колька, с такой телкой познакомлю! Всю депрессию снимет в момент, – жизнерадостно надрывался Петр. – Знаешь, какая у нее задница? У‑у‑у! Пальчики оближешь! Закачаешься!

Николай посмотрел на приятеля совсем уж мрачно.

– Не хочу я ничего облизывать – ни пальчики, ни задницу, – сухо ответил он. – Тем более не хочу качаться. Когда у меня такое желание возникнет, я лучше бутылку водки выпью. И не бычок я, чтобы телками интересоваться. Кстати, твоя, Петруша, сексуальная жизнь шокировала бы даже павиана. Как твоя Людка терпит – ума не приложу. И на доброе здоровье! Голодной куме все хлеб на уме. Но мне-то сейчас…

И тут Николая прорвало:

– Ведь четыре года работы вот этому милому зверьку под хвост! – злобно воскликнул он, указывая на здоровенную цветную фотографию сиамского красавца, висевшую на стене кафе. – Готовая же диссертация была, и с советом договорились, и автореферат соорудили, и… Я уж думал, в каком кабачке банкет заказывать. Хотел здесь. Здрасте вам! Вдруг тема стала неактуальна. Это за три месяца до защиты, каково?! А я уверен, что все очень просто объясняется. Шеф отвалил на историческую родину, причем с концами. У нового заведующего кафедрой свои аспиранты, свои любимчики. Женского пола, главным образом. Клушки. Дуры набитые, цветочки филфака, всеми старыми козлами грызенные. Меня просто обворуют! Вот увидишь, через годик тема вновь станет оч-чень актуальна! И под другим названием прокатит, как джип по грейдеру… Да что, будто сам не знаешь, как это бывает! И как ко мне на кафедре относятся, ты тоже знаешь, мы, чай, не первый год знакомы. А почему шеф уехал, а? Да не выдержал всей этой грызни, он ведь неплохой ученый, завистников – как на Жучке блох. А мне вот уезжать некуда, вес, знаешь ли, не тот. Да и кому в Израиле так уж интересен Михаил Юрьевич Лермонтов?

Петр кивнул, причем жизнерадостное выражение с его лица словно тряпкой стерли. Еще бы ему не знать! Сам он биолог, его школьный друг Коля Маркушев – филолог, но что в одной области, что в другой…

Хорошо известно: всякий талантливый человек, особенно если он добился успеха в своей работе, очень быстро обрастает кучей завистников и недоброжелателей. Точь-в‑точь как корабль – ракушками. Мало где это печальное правило столь богато проиллюстрировано, как в искусстве и науке. Действует зловещая закономерность: чем выше образовательный уровень и творческий потенциал некоего сообщества или корпорации, тем больше они напоминают банку с пауками.

Словом, до боли знакомые нравы научного сообщества: что-то новое может сказать один из сотни, большинство же только и способны жарко дышать друг другу в затылок и рвать лакомые куски из рук коллег. А если уж кто споткнется и зашатается, то непременно получит приятельский толчок в спину: «Подыхай, голубчик, поскорее! Нам больше достанется! Что-то ты шибко умный, мы этого страсть как не любим…»

– Тут недавно, с неделю назад, заходил ко мне твой однокурсник бывший, Аркадий, как его?.. Запамятовал фамилию, знакомство-то шапочное было.

– Арзамасцев? – брови Петра удивленно приподнялись. – Бог мой, надо же…

– Ага, он, – кивнул Николай. – Скользкий тип! Представь себе, живо интересовался моей диссертационной работой. Я еще посмеялся про себя: ну, хоть кому-то любопытно стало. Откуда бы ему узнать, чем я эти четыре года занимался?

– Вот это да-а… – медленно произнес Петр со странным выражением. – А две недели назад Аркаша заходил ко мне. Заползал, точнее. Полгода до того не виделись, он же из института ушел на вольные хлеба. До сих пор мы с Людмилкой этот визит забыть не можем!

– А что?

– Наблевал, скотина, в аквариум, – с мрачным видом пожаловался Петр.

– Куда?!

– В аквариум, – повторил Петр, и щека у него дернулась. – С рыбками.

– Бог мой! Он что, другой посудины найти не мог?

– Ни хрена он уже не мог. Даже мычать. Рыбок жалко.

– Сдохли?

– А то!.. Они к паленой водке непривычные. Другое интересно: когда Аркаша, век бы его не видать, проспался у нас на диване, он поутру принялся меня расспрашивать как раз о тебе. Да-да! Телефончик, адрес, чем ты занимаешься, как живешь… В частности, твоей диссертационной работой. Ну, ты, Коля, не засекреченный ядерный физик, так что информацию я дал. Хоть несказанно удивился: с какого перепуга Арзамасцев загорелся интересом к творчеству Лермонтова? Сколько я помню, раньше его литературные пристрастия выше Марининой с Корецким не поднимались.

– Творчество? – Маркушев задумчиво покачал головой. – Я бы не сказал. Тут не в творчестве дело. Я ведь, Петя, занимался главным образом историей последней дуэли Лермонтова. Да-да, с Мартыновым. Лермонтовские стихи этого времени меня, само собой, в первую очередь интересовали, но и сама дуэль тоже. Я на Северный Кавказ год назад специально ездил и архивные поиски проводил. Так вот, интерес Аркадия был весьма специфическим. Он меня все больше именно о дуэли расспрашивал. О причинах, об условиях, о деталях. Чуть ли не о марке пистолетов и их убойной силе. Но я ведь не оружейник! Кто где стоял, кто стрелял первым. И все прочее в том же духе. Очень он хотел узнать мое мнение: был ли у Михаила Юрьевича тогда, пятнадцатого июля, шанс остаться в живых.

– И что ты ответил? Мне, кстати, тоже любопытно.

– Ни малейшего шанса. Они стрелялись так, что все зависело лишь от одного: кто действительно хочет убить противника, – Николай Маркушев некоторое время печально молчал.

Затем совсем тихо добавил:

– А кто хочет быть убитым… Только кому сейчас это интересно?

Глава 1

Геннадий Вячеславович поднял затравленный взгляд на русоволосого мужчину, сидящего в кресле напротив. Мужчина был невысокого роста, очень плотного телосложения, напоминал внешностью борца или тяжелоатлета. Крепкий, чисто выбритый подбородок. Темно-карие, чуть навыкате глаза поблескивают из-под сросшихся на переносице густых бровей. Обычная, вообще говоря, внешность. Одет тоже вполне обычно, золотая цепь, на которую впору волкодава сажать, на шее не просматривается. Мужчина явно старался держаться солидно и с достоинством, соответствовать общепринятым представлениям о «приличном человеке». Вообще говоря, у него получалось. Встретишь такого на улице – не подумаешь, что бандит.

«А ведь бандит, – подумал Геннадий Вячеславович, – мне ли не знать? Я ошибся, я недооценил их. Юрия этого, в частности. Хоть не первый год с ним работаю. Или он со мной? Зачем я тогда вытащил его? Куковал бы Марадона сейчас на нарах! Нет, надо было вытаскивать. Если бы Юрий пошел ко дну, он и меня бы утопил заодно. И полировал бы я задницей соседние нары. Но сейчас я прокололся по полной программе. Я был уверен, что хотя бы неделя времени у меня есть. Если не две. А они заявились на следующий день после Нового года. Правильно, братва рождественских каникул не признает. Нужно было срочно сматываться с этой квартиры и залечь на дно. До той поры, покуда… Взять с собой все самое ценное и скрыться на время. А что теперь? Теперь нужно выкручиваться. Пытаться перевести стрелку на конкурирующую фирму. На Грузинский. А если впрямь конкуренты? Э-э, себе мозги пудрить – последнее дело! Чушь собачья. Нет у меня никаких сомнений!»

– Вы кого-нибудь подозреваете? – вопрос был задан обманчиво спокойным тоном, но в нем явственно звякнул металл.

Геннадий Вячеславович задумчиво помолчал с минуту, затем картинно развел руками:

– Нет. Никого. Сам теряюсь в догадках. Зачем мне врать вам, Юрий?!

Геннадий Вячеславович не врал. Он действительно никого не подозревал. Потому что абсолютно точно знал, чьих это рук дело.

– Мне поверить вам на слово? – Юрий, известный в определенных кругах под кличкой Марадона (чем-то внешне напоминал он прославленного аргентинца) изобразил вполне естественный скепсис. – Вы бы поверили, Геннадий Вячеславович? Сомневаюсь.

– Я готов заплатить, скажем так, неустойку, – торопливо произнес Геннадий Вячеславович. – В разумных пределах.

Марадона долгое время задумчиво молчал, а затем поднял на Геннадия Вячеславовича тяжелый взгляд прищуренных глаз. Ох, до чего нехороший был взгляд, хозяина квартиры аж холодком вдоль хребта продрало. Так обычно смотрят поверх направленного на тебя автоматного дула.

– В разумных… – медленно, врастяжку повторил Юрий. – Заплатите, это само собой. Только кто же будет определять разумность пределов, а? Получается, что вы же и будете. У вас было три месяца, и реальную стоимость вы, я уверен, узнали. Теперь я расскажу вам, Геннадий Вячеславович, что произошло затем. У вас закружилась голова! Вы почуяли запах больших денег. Очень больших, даже по вашим меркам. Вы решили нас кинуть. Рассуждали просто: что там, это же уголовщина необразованная, можно запудрить тупицам и неучам мозги. Риск, конечно, есть, но игра стоит свеч, слишком велик приз. Заплачу им неустойку, выжду, а потом через подставных лиц где-нибудь в Латинской Америке… Не узнают! Так, примерно, вы рассуждали, да? Молчите, Крокодил! Молчите, я сказал! Так вот, этот номер не пройдет! Есть такая хорошая поговорка: «Жадность фраера сгубила». Прямо про вас. Всегда я к вам с уважением относился, но такие финты наказуемы.

– Я… Но…

Одним легким, пружинистым движением Марадона вскочил на ноги и тут же оказался по другую сторону стола, рядом с сидящим Геннадием Вячеславовичем. Коротко размахнулся, отвесил звонкую оплеуху, сразу заткнувшую Геннадию Вячеславовичу рот.

– Говно. Это я про вас, милейший. Сказано же было: молчите.

Он повернулся к третьему человеку, находившемуся в кабинете хозяина квартиры, длинному нескладному мужику неопределенного возраста с выпирающими мослами и тусклыми рыбьими глазами с красноватым оттенком. За все время содержательной беседы тот не сказал ни слова, только мерно двигал челюстью, пережевывая жвачку.

– Придержи его, Кролик, чтобы не дергался. Аккуратно придержи. Пока – аккуратно, – коротко скомандовал Марадона.

Плечи Геннадия Вячеславовича оказались плотно прижаты к спинке кресла.

– Я вам не верю, – спокойно продолжил Юрий. – Но в одном вы не лжете: сейчас документа у вас нет. Иначе только бы мы вас и видели. Вы передали его кому-то, не очень представляю, с какими целями. Скорее всего, чтобы обмануть нас и одновременно продемонстрировать документ неким третьим лицам. Так вот, первое, что вы сделаете, это вернете документ нам! И неустойку будете платить не за то, что вы его якобы потеряли…

– Он украден! – рискнул вставить слово Геннадий Вячеславович и тут же получил еще одну оглушительную оплеуху.

– …а за то, что потратили столько драгоценного времени, да еще пытались нас обмануть. Срок – неделя. Кстати, свою часть работы вы все едино выполните. Кроме вас, это делать некому. Но теперь получите не половину, а десять процентов. Это и будет неустойка.

– Это невозможно! – отчаянно закричал Геннадий Вячеславович. – Да прекратите вы драться, Марадона, все не так! Его действительно украли!

– Кто?!

– Н-не знаю!

– Ах, так…

Тычок в солнечное сплетение на полминуты вышиб Геннадия Вячеславовича из реальности. Когда он очнулся, вынырнул из липкого тумана боли, то обнаружил, что руки его привязаны к подлокотникам кресла двумя полотенцами.

– Это лучше наручников, следов не оставляет, – лаконично пояснил Марадона, раскуривая сигарету. – И таскать с собой не надо, из вашей же ванной полотенчики. Следы оставляет кое-что другое. Сейчас, Геннадий Вячеславович, Крокодил вы наш драгоценный, я дам вам предметный урок на тему: жадничать, кидать партнеров и лгать – нехорошо. Сами напросились. Будет вам душевная беседа. Это когда за душу берут.

Он поднес тлеющий кончик сигареты к правой кисти привязанного к креслу человека. Прижал. Ненадолго – секунды на три.

Этого хватило.

– А‑а‑а! Юрий! Не надо, я расскажу! Все, что знаю!

– Надо! Чтобы впредь неповадно было, – теперь алый огонек коснулся левой кисти. – Говорите и не войте так громко, стены у вас толстые, все равно никто не услышит. Да не так уж и больно, мне в Мордовии посолонее доставалось.

За пять минут Геннадий Вячеславович действительно поделился всеми своими подозрениями. Одна беда – ему не слишком верили.

– Адрес?

– Его нет по прежнему адресу! О-о! Прекратите!

– Врешь, зараза, как иуда Троцкий! Комсомолку на допросе из себя корчишь. Зря!

У меня сигареток еще половина пачки. И у Кролика найдутся. Телефон?!

– Он не отвечает! Уже вторую неделю! Сменил номер, наверное… Прекратите, мне же больно!

– Это еще не больно, больно будет сейчас. Баба у него есть?

– Не знаю! Он мне ни о чем таком…

– Детский сад. Игры в песочнице. О чем ни спросишь, ничего ты не знаешь. Прямо Незнайка на Луне, была такая детская книжица. Кролик, дай ему по морде. Вполсилы, идиот! Еще раз. Вот так, отлично. И еще. А я пока сигаретку раскурю. Все здоровье я с вами растеряю, Геннадий Вячеславович! Знаете, о чем Минздрав предупреждает? На каждой пачке меленькими буковками… А я вторую сигарету за десять минут! Адрес и телефон, быстро, сука драная!! Шкуру спущу! На куски порежу!

– О‑о‑о! Я не зна…

И в эту секунду мир вокруг несчастного Геннадия Вячеславовича стремительно завертелся, выцвел, потерял звуки, а затем дернулся наискосок в пелену нежного молочного тумана.

И пропал. Навеки.

– Слышь, Марадона, – впервые за все это время открыл рот мосластый Кролик, – а он… Он того!

– Чего – того?!

– Дык… Не дышит. Похоже, кони бросил. Нет, сам посмотри: не дышит, падла!

Юрий стремительно нагнулся, приложил пальцы к яремной вене Геннадия Вячеславовича. И не ощутил пульсовой волны. Ударил по щекам безвольно мотнувшейся головы. Раз, другой, третий… Провел ладонью перед выпученными глазами привязанного к креслу человека. Нет, зрачки не реагировали.

Марадона длинно и витиевато выругался, сплюнул на ковер, по которому с ошарашенным видом топтался его подручный.

– Да с какой стати этот хрен окочурился?! – возмущенно заорал бандит, некоторый внешний лоск с которого соскочил мгновенно. – Мы же с ним деликатно! Я и в мыслях не держал, подумаешь, шкурку чуток подпалили… Правильно подпалили, он правду сказал, я ж по глазам видел!

– Дык… Хилый оказался. Вот ласты и склеил. Что делать-то будем, Марадона? На мне мокрухи еще не было… Сматываться надо! Когти рвать!

Это точно, хилый. Ну, откуда бандюгану Юрику было знать, что у Геннадия Вячеславовича ишемическая болезнь и очень низкий болевой порог? А в сочетании, да плюс сильное волнение… Получается спазм коронарных сосудов, и тогда без дефибриллятора человека с того света не вытянешь. Вот не нашлось у Марадоны в кармане дефибриллятора, он слова-то такого не знал.

И тут, резко и требовательно, как бы аккомпанируя паническому голосу Кролика, затрезвонил стоящий на журнальном столике телефон.

* * *

Так повелось, что с 25 декабря по 15 января в России никто толком не работает. По причине католического Рождества, плавно переходящего в Новый год, затем в Рождество православное, затем в старый Новый год, а там еще Крещение с водосвятием… Когда работать? То выпиваешь, то похмеляешься… Бороться с подобным положением вещей в наше, сравнительно либеральное, время никто не собирается.

Не так давно российским властям стала очевидна эта нехитрая истина, и они приняли соломоново решение: раз уж вся страна бездельничает, то нужно придать безделью официальный статус. Сказано – сделано, теперь народ дружно уходит на рождественские каникулы (или как там это блаженное времечко правильно называется?).

Однако по понятным причинам существуют организации и структуры, на которых такая праздничная лафа не распространяется. Медики, пожарные, аварийщики коммунального хозяйства, связисты, транспортники, эмчеэсовцы, милиционеры…

Поэтому утром девятого января полковник милиции Лев Иванович Гуров, старший оперуполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска МВД РФ неторопливо шагал на любимую службу, благо жил Гуров близко, в двух автобусных остановках от здания ГУ, а погодка выдалась превосходная.

Случаются зимой в столице такие изумительные деньки, прямо по Пушкину: мороз и солнце, небо высокое, бледно-голубое, и ажурные невесомые снежинки тихо плывут вниз, возникая словно бы из прозрачного студеного воздуха. Москва становится редкостно красива, особенно в центре, скажем, на Никитском бульваре, по которому шел сейчас Лев Иванович. Даже бензиновый чад и гарь автомобильных выхлопов точно примораживаются, дышится легко и свободно.

Лев Иванович, когда не было необходимости спешить, вообще предпочитал ходить пешком: для здоровья полезно, думается на ходу лучше, да попросту приятно, наконец. Можно полюбоваться на родной город, из автомобильного окошка так Москву не увидишь.

Полковник Гуров был спокоен и даже несколько расслаблен, что случалось нечасто. Лев Иванович по праву считался сыщиком самого высокого уровня, одним из лучших оперативников не только в Москве, но во всей России. У специалистов такого класса дел обычно бывает выше крыши, причем каких дел! Шерлок Холмс вкупе с Эркюлем Пуаро от многих из них в обморок бы попадали, такова уж российская криминальная специфика начала нашего века. Но случаются изредка совсем недолгие периоды, как сейчас, когда старые дела закрыты, а новых пока нет, остается лишь служебная рутина. Вот в такие редкие моменты можно почувствовать себя не сыскарем-волкодавом, а почти обычным человеком. И даже спокойно встретить с женой Рождество, а на следующий день выбраться в зимний подмосковный лесок на лыжную прогулку.

Тихонько насвистывая что-то из репертуара «Deep Purple», Гуров прикидывал планы на сегодняшнее утро. В такт его насвистыванию под ногами весело поскрипывал выпавший ночью свежий снежок.

Сегодня Лев Гуров собирался заниматься делами как раз рутинными: разобраться с некоторыми архивными материалами, составить перечень экзаменационных вопросов по курсу «Тактика оперативной работы», который он вел в ВАМВД им. Дзержинского, и все прочее в подобном же спокойном духе. Ни засад, ни погонь, ни перестрелок. Кабинетная работа, без которой тоже нельзя. Кстати сказать, помянутую оперативную «р‑ро‑мантику» типа ошалелой беготни с пальбой и тотальным мордобоем полковник Гуров терпеть не мог, считая ее браком в грамотной сыскной работе. Хоть приходилось порой и побегать, и пострелять, не без этого…

Однако дойти до собственного кабинета, который полковник Гуров делил со своим заместителем и ближайшим другом, Станиславом Васильевичем Крячко, Льву Ивановичу не довелось. На площадке второго этажа он увидел спускающуюся навстречу Верочку, секретаршу своего шефа.

– Здравствуйте, Лев Иванович! – радостно улыбнулась она. – Я как раз от вас, внутряшка не отвечает, я подумала, что сломалась. А генерал…

– Срочно захотел меня увидеть, – кивнул Гуров. – Здравствуй, Веруня! С чего бы это Петр с утра обо мне соскучился, не знаешь?

Петром полковник Гуров называл своего непосредственного начальника, генерал-лейтенанта милиции Петра Николаевича Орлова, возглавлявшего ГУ угрозыска МВД.

Петр Орлов, Лев Гуров и Станислав Крячко давно работали вместе и съели не один пуд соли! Их отношения были несколько странными, нетипичными для жесткой иерархической структуры МВД. Генерала Орлова и двух его лучших сыщиков связывало прежде всего глубокое взаимное уважение и доверие. Они были не столько сослуживцами, сколько друзьями и единомышленниками, делающими общее, порой очень трудное дело. А то, что уровень власти, полномочий и ответственности у генерал-лейтенанта был повыше, так ведь весь вопрос в том, как этой властью распоряжаться!

Петр Николаевич Орлов распоряжался ею с умом и пользой. В МВД генерала Орлова безоговорочно уважали за четкость позиции, за то, что «да» у него означало «да», а «нет» – означало «нет», без всяких там полутонов и переходов. А еще за то, что Петр Николаевич ни разу не поступился совестью и служебным долгом, мало того – эти понятия были для Орлова нераздельно связаны.

Лев Гуров и Станислав Крячко походили в этом на своего начальника.

«Раз приглашает к себе в кабинет, – подумал Гуров, – значит, спокойная жизнь мне сегодня не светит. И Станиславу тоже. Но и ничего сверхэкстремального, иначе объявился бы у нас сам».

Когда работаешь со своим начальником долгие годы, начинаешь разбираться в тончайших нюансах и оттенках его поведения. Это как в отношениях перешедших рубеж золотой свадьбы супругов: слова зачастую не нужны, своего рода бытовая телепатия начинается.

Так издавна повелось: если Орлов вызывал полковников Гурова и Крячко к себе, то предстоящая задача оказывалась умеренно сложной, если приходил к ним в кабинет сам, то дело обещало быть отменно «головоломным», ну а если предпочитал встретиться вообще вне стен ГУ, то наклевывалась работенка типа «тушите свет, сливайте воду, рубите мебель на гробы!».

Простыми, обычными, рутинными делами сыскной тандем Гуров – Крячко давно уже не занимался. Друзьям на долю всегда доставалось нечто особенное, с изюминкой, эксклюзив, как стало модно нынче выражаться. Лев Гуров и Станислав Крячко на такую суровую судьбину не жаловались, напротив, гордились такой своей «особостью», как были горды, наверное, ветераны – легионеры Древнего Рима, когда слышали от Цезаря: «Дошел черед и до триариев!»

Гуров захлопнул за собой тяжелую дверь генеральского кабинета. Орлов поднялся из-за стола, шагнул навстречу:

– Здравствуй, Лева. Присаживайся.

– Здравствуй, Петр, – Гуров пожал протянутую генералом руку и уселся на стул, который привычно считал своим.

Из угла кабинета донеслась длинная переливчатая трель. Это подал голосок любимец генерала Орлова – Капитан Флинт, желтенький кенар, похожий на лимон с лапками. Громадная клетка с птичкой несколько нарушала строгий интерьер кабинета начальника ГУ угрозыска МВД России. Там же, рядом с клеткой, над компьютерным столиком висела крупно распечатанная на принтере цитата из указа – наставления императора Петра Первого для младших чинов: «Подчиненному перед начальством иметь вид бравый и придурковатый, дабы своею разумностью не смущать старшего». У Петра Николаевича Орлова было своеобразное чувство юмора…

– Что, Петр, без предисловий обойдемся или как? – спросил Орлова Гуров. – Какую очередную дырищу нам с Крячко предстоит затыкать своими… э-э… телами? Как-то не верится, что ты пригласил меня к себе поутру потому, что ужасно соскучился по моей физиономии. Что стряслось?

– Если, как бы сказать, вразбивку, то ничего, что требовало бы вмешательства нашего управления и конкретно вас со Станиславом, – задумчиво ответил Орлов. – А вот если вместе и в комплексе… Впрочем, суди сам. Но сначала ответь мне: ты как к Лермонтову относишься?

– Очень хорошо отношусь, – чуть изумленно отозвался Гуров, который, впрочем, привык за годы совместной службы к тому, что вопросы генерала могут быть весьма нестандартными. – С любовью и уважением. Прекрасный русский поэт. Да что там, поэт мирового уровня. Превосходный прозаик. Настоящий мужчина. С трагической судьбой.

Лев прикрыл глаза, вспоминая, а затем процитировал:

– «Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки…»

– «…состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками о Грузии», – продолжил генерал Орлов, который тоже на память не жаловался. – Да, русский язык у Михаила Юрьевича был изумительный. И стихи волшебные.

– Совершенно с тобой согласен, – градус удивления в тоне Гурова существенно повысился, – но… Ты собрался переменить род деятельности? Нет, профессор филологии из тебя получится на загляденье, однако в качестве генерала милиции и моего начальника ты мне как-то больше нравишься.

– Почерк у него был очень характерный, – задумчиво сказал Орлов, не обращая внимания на прозвучавшую в тоне Гурова иронию. – Подойдем к монитору, я тебе кое-что покажу.

Орлов несколько раз щелкнул «мышкой», и на экране возникло изображение: неровно оборванный кусок какого-то документа, на котором можно было без труда разобрать летящие буквы, складывающиеся в несколько строк без начала и конца:

«…лая бабушка! Снова пишу вам из этого дрянного южного городишки. Третьего дня я получил с оказией ваше письмо. Дорогая бабушка, ваш несчастный внук меньше всего на свете желал бы огор…»

– Это фотокопия, а оригинал сейчас внизу, у Лисицына, – сказал Орлов. – Есть у Дмитрия программа сличения почерков.

Гуров только неопределенно хмыкнул. К своему молодому приятелю из группы обработки электронной информации Дмитрию Лисицыну полковник Гуров относился с неизменной симпатией и уважением. Но в то же время с долей чуть боязливой настороженности: так мы всегда относимся к людям, умеющим делать нечто, недоступное нам даже на самом примитивном уровне.

А Лисицын умел! Дмитрия Лисицына, выпускника мехмата МГУ, отличала фантастическая эрудиция во всем, что касалось мира компьютеров, редкая настойчивость в достижении цели и блестящие способности программиста.

За те пять лет, которые Лисицын проработал в управлении, он успел дорасти уже до звания капитана. Генерал Орлов никогда не боялся продвигать грамотных и нужных людей. Петр Николаевич умел делать ставку на талантливую молодежь, и молодежь его, как правило, не подводила. Дмитрий несколько раз очень серьезно помогал Гурову и Крячко в расследовании самых запутанных дел. Хотя другими делами прославленная пара сыщиков и не занималась…

– Как же, знаю, имеется такая программа. Почерк человека строго индивидуален. Это как те же отпечатки пальцев. Или рисунок радужки глаза. Идеомоторика движений кисти руки у каждого своя, и подделать чужой почерк абсолютно достоверно никому еще не удавалось, – сказал Лев. – Но почему…

В этот момент резко затрезвонил телефон внутренней связи. Орлов снял трубку:

– Слушаю вас. А, Дмитрий! Быстро справился, молодец. Сколько? Понимаю, что фрагментик маленький, и все же? Семьдесят два процента? Как, по-твоему, это значащая величина? Вот и мне тоже так кажется. А если учесть, что бумага старинная…

Орлов, положив трубку, повернулся к Гурову:

– Вот так. С весьма высокой вероятностью можно утверждать, что у нас в руках оказался фрагмент письма Лермонтова бабушке, Елизавете Алексеевне Арсеньевой. Причем до сей поры неизвестного письма, потому что таких слов ни в одном из известных писем нет, это мы в ИРЛИ уже выяснили. Как ты думаешь, сколько может стоить автограф Лермонтова? Его неизвестное письмо?

– Точно не скажу, – помедлив, ответил Гуров, – но много. Очень много. На международных аукционах типа «Сотби» или «Меркьюри» порядка нескольких сотен тысяч долларов.

– Если не на порядок больше, – убежденно произнес Орлов. – Каждая вещь стоит столько, сколько за нее согласны заплатить. Недавно один лист черновика Байрона ушел на «Артс Магна» в Нью-Йорке за полтора миллиона баксов. Я понимаю, что литература – не профессиональный теннис или бокс, тут четкое ранжирование не проведешь, но, на мой взгляд, Лермонтов уж никак не уступает Байрону. Во всех отношениях.

– Это верно, – согласился Лев. – Наверняка найдутся поклонники, любители… Фанаты, как принято нынче выражаться. Такие, будучи богатыми людьми, и больше заплатить могут. У коллекционеров свои особенности психологии.

– Очень бы, кстати, не хотелось, чтобы письмо оказалось продано на Западе, – с досадой сказал Орлов. – Автограф Лермонтова – наше национальное достояние, и место ему в музее. Неизвестно еще, что там было, в письме! А вдруг оно позволит посмотреть на Лермонтова с неожиданной стороны? Не допускаешь такой возможности?

– Отчегоже, вполне допускаю. Конечно, хорошо бы письмо найти. При том, понятно, условии, что сохранилось нечто, кроме обрывка. Но почему этим должны заниматься мы, уголовный розыск? – Гуров недоуменно пожал плечами. – Как этот фрагментик вообще оказался в поле нашего зрения?

Дверь кабинета открылась, и на пороге возник заместитель Льва Гурова, полковник и старший оперуполномоченный по особо важным делам Станислав Васильевич Крячко.

– Петр, Лев, здравствуйте! Я не помешал вашей содержательной беседе? Это ничего, что я врываюсь без доклада? – слегка ерническим тоном поинтересовался «друг и соратник», как называл Станислава Васильевича Гуров. – Как еще Верочка пустила…

За спиной Крячко раздался тихий женский смех. А то Верочка не знала, кого можно пропускать в кабинет начальника управления без доклада! Будь на то необходимость, она задержала бы на пороге генеральского кабинета хоть министра со взводом ОМОНа в качестве поддержки. Секретарша генерала безгранично любила и уважала своего шефа. Кстати, это именно она в свое время подарила Петру Николаевичу Капитана Флинта.

Кенар поприветствовал появившегося Крячко молодецким посвистом, сделавшим бы честь самому Соловью-разбойнику.

– Балаболка ты, Стас, – беззлобно отозвался генерал Орлов. – Как только Гуров тебя в заместителях терпит? Я бы не смог. Проходи, садись и слушай. Можешь даже закурить, но только чтобы весь дым в форточку, Капитану Флинту никотин без надобности. Это отлично, что ты подошел. Ведь вы с Гуровым вроде попугаев-неразлучников, друг без друга не можете.

– Господин генерал, объясни толком: кто, что, как, когда, – сказал Станислав, выслушав короткое, но эмоциональное выступление Орлова о месте Михаила Юрьевича Лермонтова в мировой культуре. – Я тоже поклонник поэта, но… Почему разбираться с этим грешным письмом придется нам? Мы все же не филиал Пушкинского Дома Российской академии наук. Как фрагмент оказался в нашем управлении? Не разбегайся, прыгай!

– Вот и я о том же, – поддержал друга Гуров. – Что произошло?

– Убийство произошло, – будничным тоном ответил генерал Орлов. – Точнее, два убийства. Одно точно связано с письмом. Второе – скорее всего. А убийства – это вполне по нашей части, не так ли? Особенно такие, когда никто не может понять, каким хитрым способом человека отправили на тот свет. Да еще считайте, что на глазах у патрульного экипажа ППС.

Глава 2

– Вчера, восьмого января, в десять тридцать утра на углу Старомонетного переулка и Кадашевской набережной был убит молодой человек, – продолжил генерал Орлов. – Личность убитого установили сразу, так как в кармане его куртки оказался паспорт. Арзамасцев Аркадий Анатольевич, семьдесят восьмого года рождения. Прописан в Черемушках. Вот, взгляните на монитор. Так он выглядел годом раньше.

Орлов вновь щелкнул «мышкой». Теперь фрагмент загадочного документа сменился фотографией молодого мужчины с правильными, хоть мелковатыми чертами лица и довольно наглым взглядом широко расставленных карих глаз.

– А вот так – через минуту после смерти, это пэпээсники расстарались, иногда даже они вспоминают о служебных инструкциях.

Еще один щелчок, картинка на экране сменилась на новую.

– Ни-и черта себе! – присвистнул Крячко. – Я столько трупов в своей жизни повидал, но чтобы такое выражение лица… Страсти какие!

– М‑да‑а, – согласился Гуров. – Как же его убили, этого бедолагу, что он так мучился?! Отравили чем-то экзотическим?

Лицо на экране выражало страшную, лютую боль, невыносимое страдание. Вылезшие из орбит глаза, прокушенная в пароксизме муки нижняя губа… Такие физиономии только в фильмах ужасов снимать!

– А вот никто не знает, как убили, – зло сказал генерал Орлов, – хоть убивали, как я уже заметил, чуть ли не на глазах милицейского наряда! Но не отравили, это точно.

– Подробности можно? – деловито поинтересовался Лев.

– Сколько угодно. «Уазик» ППС подъезжал со стороны Большой Полянки. Еще издалека увидели двух человек. У самого выезда на набережную. Они стояли и, по словам старшего сержанта, сидевшего рядом с водителем, мирно разговаривали. Вдруг один из них стал падать, точнее, опускаться на землю. Да, Арзамасцев. А второй наклонился и что-то выхватил у того из руки. Водитель «УАЗа» газанул, но этот человек заметил приближающуюся машину и успел нырнуть в проходной двор, что ведет в Лаврушинский. А там – старая застройка, настоящий лабиринт. Словом, патрульные лопухнулись и упустили его. Упустили еще и потому, что кинулись к потерпевшему. И растерялись от увиденного: никаких признаков огнестрельного или ножевого, да хоть какого-нибудь ранения, синяка или ссадины и то нет, а человек криком кричит от невыносимой боли и умирает прямо за полминуты у пэпээсников на руках, ничего не успев сказать! Да вы на лицо его посмотрите: не до показаний Арзамасцеву было.

– Может, какой-нибудь хитрый удар? – хмуро спросил Гуров. – Из арсенала спецназа…

– Они тоже сперва так подумали. Но, когда довезли Арзамасцева до больницы, выяснилось: не было там никакого удара. Довезли уже труп.

– А что было? Что эскулапы говорят?

– Сейчас и до этого дойдет. Только сначала поймите, совершенно, вообще говоря, случайное появление патруля сорвало планы убийцы, он свое дело не доделал, спортачил малость. Был вынужден смываться поскорее. Не повезло негодяю, с ними такое тоже случается. И обрывок листка остался в зажатом кулаке Арзамасцева.

– Ну да, – согласился Гуров, – это он от острой боли кулак судорожно сжал! Получается, что большая часть документа осталась в руках убийцы. Но почему убийцы, Петр? Если никаких наружных повреждений, если яд, как ты говорил, исключен, то, может, Арзамасцева сердечный приступ хватанул?! Или почечная колика. Тоже адская боль бывает, вполне загнуться можно.

– Ага, как же, – саркастически ответил Орлов. – А тот, второй, предвидел, что аккурат сейчас Арзамасцева этот приступ хватанет. Дождался, понимаешь ли, удобного момента и стал листочек из руки выхватывать. Не пори чушь, Лева! Было там убийство, было! Впрочем, вы со Стасом еще с протоколом вскрытия и патологоанатомическим заключением не ознакомились. Извольте. Редкий, кстати, случай, когда вскрытие проводили буквально через двадцать минут после смерти, труп даже остыть не успел. Только ни фигушеньки им это не помогло. Читайте, господа сыщики, только не смотрите на меня потом, как две козы на вход в кинотеатр: я тоже ничего не понимаю. Не представляю, что за оружие могло такое натворить, а опыт у меня немалый. Очень меня это огорчает. Почему – объясню чуть позже.

Снова щелчок «мышкой», и на экране возникли ровные черные строчки.

Гуров и Крячко принялись внимательно читать, временами обмениваясь недоуменными междометиями. Их проняло, и всерьез.

– Чертовски странно… – медленно проговорил Гуров. – Такое впечатление, что его изнутри грызла стая голодных крыс.

– Скорее уж муравьев, – уточнил Станислав. – Или пара ножей от мясорубки внутри тела крутились. Печень – чистый фарш, желудок искромсан, да внутри брюшной полости ни одного целого органа не осталось! А кости целы все… Еще бы ему от боли не помереть! Ясно, что спасти Арзамасцева ни при каком раскладе не могли.

– Вот так, навскидку: что в состоянии нанести такие повреждения? – спросил Орлов.

Полковник Гуров пожал плечами, посмотрел на Крячко, словно ожидая от «друга и соратника» совета.

– Н-ну… Вообще говоря, пуля небольшого калибра со смещенным центром тяжести, как думаешь, Станислав? Если такая пуля попадает в человека, она в теле такие кренделя и загогулины выписывать начинает, что оторопь берет.

– Это точно, что кренделя, – подтвердил Крячко. – И не только в человеческом теле. Мы, помнится, как-то раз поэкспериментировали: накрыли здоровенный кочан капусты ведром и пальнули по ведру такой вот пулькой из обычного «макара» метров с пяти. Так вот, капусту буквально нашинковало, а выходное отверстие под семьдесят градусов к директрисе оказалось расположено.

– Не сходится, – покачал головой генерал Орлов. – В нашем случае что входное отверстие, что дырочка на куртке диаметром всего-то в три с половиной миллиметра. Потому и не заметили его патрульные, потому и крови ни капли не оказалось снаружи. Не бывает таких пулек!

– Это уж скорее игла какая-то, – задумчиво сказал Гуров. – Или вязальная спица. Длинное шило. Но тогда раневой канал должен быть прямой. Кстати, тут, судя по всему, был еще эффект разбрызгивания. Словно нечто очень тонкое и острое попало в тело, там разделилось на несколько осколков, а затем каждый из них принялся крутиться по невообразимым траекториям. С соответствующими последствиями. Нет, право, как представишь… Даже меня жуть берет. Страшная смерть.

– Тогда это «нечто» должно быть твердым, но хрупким, – Крячко все больше загорался новым делом, даже глаза у Станислава засверкали. – Скажем, перекаленное стекло. Или кварц. Но куда, к песьей матери, пресловутое «нечто» вместе со своими осколками подевалось?!

На некоторое время в кабинете воцарилась полная тишина, даже Капитан Флинт насвистывать перестал. Последний вопрос «друга и соратника» напрямую касался самого странного и загадочного вывода патологоанатомического заключения: действительно, куда? Ни единого выходного отверстия не обнаружено. Тогда, следуя элементарной логике, зловредное «нечто» должно остаться в теле Арзамасцева! Так вот, ничего подобного! Искореженные ткани трупа чисты, никаких признаков травмирующего агента в них не нашли. Тогда что же их искорежило? Что, неизвестное, толщиной всего-то с вязальную иглу, пробило или прокололо сперва куртку, затем рубашку, кожу, брюшину, проникло в тело и мучительно убило человека?

Крячко все же подошел к открытой форточке, достал из кармана пачку сигарет. Гуров после некоторого размышления присоединился к Станиславу. Тот ехидно усмехнулся, молча протянул пачку Льву. По какому-то странному капризу памяти полковник Гуров, куривший очень редко, только когда что-то выбивало его из обычно спокойного расположения духа, купить дежурную пачку все время забывал и одалживался сигареткой у безотказного «друга и соратника», что служило тому поводом для беззлобных подначек. Сейчас был тот самый редкий момент, когда закурить Гурову хотелось: Льва раздражало и выводило из себя все непонятное и отдающее тухленькой мистикой, а в истории с убийством Аркадия Арзамасцева этот поганый запашок явственно ощущался. Человека угробили самым зверским образом буквально в прямой видимости патруля милиции, но как?..

Петр Николаевич Орлов, которому врачи курить запретили давно и категорически, завистливо вздохнул, покосившись на сыщиков, окутанных «дымом, уносящим здоровье».

– Петр, а проворонить медики не могли? – мрачно спросил генерала Гуров. – Не заметить выходного отверстия? Оно ведь в самом неожиданном месте могло оказаться. Или просмотреть фрагменты травмирующего агента? Ну, не бывает чудес на свете! С нашим-то бардаком да еще в послепраздничные дни… Могли прошляпить!

– Не могли, – мрачно отозвался Орлов. – Тем более что медиков Склифа, куда пэпээсники тело доставили, еще вчера вечером перепроверили наши эксперты, а у них таких проколов не бывает, сами знаете. Нет выходного отверстия. Нет в теле, выражаясь официальным языком, никаких «посторонних предметов, способных оказать травмирующее воздействие». И неспособных, кстати, тоже нет. Но не это даже самое главное. Все, кончайте дымить, вы мне птицу отравите. Подтягивайтесь поближе к монитору. Я вам сейчас еще сюрпризец преподнесу.

– Поганый небось?

– А то какой же? Других не держим. Если бы речь только о письме шла, я бы еще очень подумал, стоит ли ввязываться в это дело. К великому сожалению, имеется дополнительный фактор. Вся петрушка в том, что Аркадий Арзамасцев – не единственный человек, убитый столь загадочным способом.

– Это как? – удивился Гуров.

– Да очень просто. В смысле – ничего простого не просматривается. Я, друзья мои, пока еще годен не только на то, чтобы руководить, – с оттенком гордости сказал Петр Николаевич, – я еще иногда работать могу. Даже головой.

– Кто бы сомневался… – проворчал Станислав.

– Об убийстве Аркадия Арзамасцева мне стало известно вчера в пятнадцать тридцать. Это вы отдыхали, а я сидел вот в этом кабинете и сочинял доклад, мне же на коллегии министерства через два дня выступать, – вспомнив о предстоящем мероприятии, Орлов поморщился (Петр Николаевич терпеть не мог пустой говорильни, но порядок есть порядок, будь ты хоть трижды генерал-лейтенант). – Из райотдела доложили нашему дежурному об этом странном преступлении, дежурный доложил мне. Я заинтересовался.

– Почему заинтересовался? – жадно спросил Лев.

– Честно говоря, потому что предельно опротивело доклад сочинять, – усмехнулся Орлов. – О наших впечатляющих успехах и радужных перспективах тотального искоренения преступности. Зря хихикаешь, Станислав, по правилам бюрократических игр от меня именно такой доклад требуется, и придуманы правила не мной. Только я все же в душе сыщик, а не чиновник. А тут такая интересная информация: ведь вскрытие к тому времени уже провели. И о фрагменте некоего старинного, по всей вероятности, документа тоже уже было известно. Начальник оперчасти райотдела оказался мало того что умным, так еще и эрудированным мужиком и сразу понял, что документ ценный. Даже предположил, чей почерк! Это обыватели полагают, что все менты – поголовно тупицы и неучи…

В голосе Орлова явственно прозвучали нотки обиды.

Да, так уж складывалась последние два десятилетия российская жизнь, что отношение наших сограждан к милиции стало, мягко говоря, не слишком теплым, и никакие телесериалы тут не помогают. Мол, все они – мздоимцы и тупоголовые бездельники. А ведь это не так! Хватает, конечно, в структурах МВД, особенно, на нижних этажах, и тех, и других, но нельзя всю российскую милицию мазать черной краской.

– Само собой, была у районщиков мыслишка: запускать дело об убийстве Арзамасцева в производство – это почти с гарантией получить себе на шею глухой «висяк», которых у них и так хватает, – продолжал Петр Николаевич. – Вот они и понадеялись: а вдруг управление возьмется и от головной боли их избавит? Так эти надежды и остались бы надеждами, если бы я, любопытства и дотошности ради, не прошелся по всем базам данных министерства на предмет: а не было ли за последний год чего-либо похожего, хотя бы по Москве и области?

– Ты подразумеваешь способ убийства? – уточнил Гуров.

– Скорее его последствия. Картинка уж больно нестандартная. Вы же видели, с такими внутренними повреждениями не каждый день встречаешься, и в материалах дел, если таковые есть, это непременно будет отражено. Так я рассуждал. И что же? Увы, правильно рассуждал. Уже через час работы обнаружились крайне неприятные факты. Вот, посмотрите сами, я еще вчера всю раскопанную информацию воедино свел, для наглядности.

На экране возник короткий, на одну страницу, список. Некоторые строчки в нем были выделены цветом, рядом с другими стояли непонятные пометки, цифры и значки. Генерал довольно улыбнулся: он явно гордился тем, что, несмотря на возраст, научился работать с базами данных и вообще освоил хитроумную технику, которая в дни его молодости и во сне бы не приснилась.

– Пять трупов, как видите. Три дела ведет МУР. Бизнесмен средней руки, книготорговец из Чертанова, убит в марте прошлого года. Первая, так сказать, ласточка. Затем конец мая. Эстрадно-попсовая звезда, тоже невысокого пошиба. Но восходящая. Сценический псевдоним – Вальдемар. Именно через «а», я не оговорился. Не слышали про такого? Я до вчерашнего вечера тоже не слышал. Исполнитель хита сезона «Каждая вторая баба стерва, это не считая каждой первой». Найден мертвым в собственном подъезде. Теперь середина августа. Криминальный авторитет из останкинской группировки. Поэтому муровцы его безвременной кончиной и заинтересовались, они давно останкинскую братву разрабатывают. Заметим: опять же среднего уровня авторитет. Далее: конец сентября. За рулем своего «БМВ» обнаружен мертвый заместитель председателя инвестиционного фонда «Народная инициатива». Фонд громадными деньжищами не ворочает, но на плаву держится, и, похоже, крепко повязан с криминалом. Что интересно: с той же останкинской братвой. Дело ведет Октябрьский райотдел. Наконец, начало ноября. В Рязани убит директор тамошнего отделения Промстройбанка. Замечу, кстати, если вы не в курсе: летом в этом самом отделении разразился скандал, чуть было не запахло обвинением в мошенничестве в особо крупных размерах. По ящику передавали, в газетах было. Этакая революция в сфере банковских услуг – сверхдоходный вклад в рублях и валюте «Безвозвратный». Расследованием убийства занимается рязанское ГУВД. С ними я пока что связаться не успел, а с коллегами из МУРа и октябрьскими районщиками поговорил. Еще вчера. А сегодня утром – дополнительно.

– И… что? – с надеждой в голосе спросил Гуров, который уже понял, что генерал принял решение и придется им со Станиславом влезать в эту малопонятную кровавую кашу.

– И ничего, – с досадой ответил Петр Николаевич. – Никаких подвижек ни по одному из четырех дел. Ни свидетелей нет, ни подозреваемых, ни четких мотивов, ни вещдоков. Ни‑че‑го. Ясно только, что не бытовуха. Словом, наши коллеги в глубоком унынии. Почти уверен, что в Рязани тоже глухо. Кстати сказать, по двум из четырех московских трупов вообще не хотели следствие начинать, поскольку совершенно неясна была причина смерти! Этот, прости господи, певец пролежал в подъезде больше восьми часов, пока его обнаружили соседи с нижнего этажа и обратились в милицию. Конец мая, жара. Пока сделали патологоанатомическую экспертизу, еще часов пять прошло… Словом, входное отверстие они сперва проморгали: оно же маленькое совсем, а ткани трупа уже распухли. То же самое и по тем же причинам с останкинским «бригадиром».

– Но если внутренние повреждения сходны с теми, что у Арзамасцева, – покачал головой Крячко, – то ясно, что смерть естественной быть никак не может.

– Вот именно поэтому дела все-таки завели. Кроме того, у них уже был похожий случай с книготорговцем, а в МУРе дураков не держат. Догадались, сопоставили… И за голову схватились. Вы представьте себе, как были озадачены муровцы! Два трупа. И тот, и другой без всяких внешних повреждений. Зато изнутри – словно злой дух когтищами изорвал. А затем исчез бесследно, как и положено нечистой силе. Представьте и то, что если бы Аркадий Арзамасцев не попался на глаза патрулю, так и в этом случае неизвестно, сколько бы труп провалялся на набережной и что потом думали бы о причине его смерти. Итого имеем за год шесть только известных нам трупов, считая Арзамасцева. Возможно, есть и неизвестные. Понятно теперь, отчего я так расстроился и почему хочу, чтобы убийством Арзамасцева занялись вы? Здесь ведь пошла серия, друзья мои!

– Это если мы исходим из предположения, что все шесть убийств – дело рук одного человека, – возразил Станислав. – Но это вовсе не очевидно. Я вообще не вижу, что объединяет шесть жертв, кроме характера внутренних повреждений. Разное время, разные места преступлений, разные профессии жертв. Что общего?

Лев Иванович хмуро посмотрел на «друга и соратника». Чего уж тут непонятного… Но Станислав всегда отличался желанием поспорить, подвергая сомнению даже вполне очевидные вещи. Сейчас Лев прекрасно понимал Крячко: если выводы, к которым старательно подводит их Орлов, верны, то… То сложное же и муторное дело им предстоит! Гуров понимал и своего шефа. Генерал-лейтенант Орлов, умный и опытный служака, начальник ГУ уголовного розыска МВД РФ, всегда придерживался хорошо продуманного и крепко усвоенного правила: не вмешивайся в дела других структурных подразделений своего министерства, не пытайся прыгнуть выше головы. Собственных забот и дел с избытком хватает. Но на этот раз Петр Николаевич, похоже, пересмотрел свою позицию. Лев догадывался почему.

– Ясен пень, что на каждого верблюда грузят столько, сколько он может унести, – несколько неуверенным тоном продолжал между тем Крячко, – только ведь у нас с Гуровым от такого обращения горбы вырасти могут. Кому мы тогда, такие красивые, будем нужны? Петр, ты же можешь сбросить дело по убийству Арзамасцева муровцам? Четвертый случай к их трем, пусть и разбираются. А мы… Поможем.

– Могу, но не хочу, – обманчиво-спокойным тоном ответил Орлов. – Ты спрашивал, что общего, кроме неизвестного нам способа убийства? Я тебе скажу: именно то, что жертвы ничего вроде бы не объединяет! Профессии? Заметь, кстати: ни одного бомжа среди них нет. Умеренно серьезная публика: бизнесмен, криминальный авторитет, попсовый певец… Продолжать? Ключевое слово в моих рассуждениях – «убийство», если ты еще не догадался.

– Я понимаю, Петр, к чему ты ведешь, – сказал Крячко. – Да, такие люди часто становятся жертвами заказных убийств. Нетрадиционный способ? Да, он, пожалуй, соединяет эти пять дел. Согласен. Действительно, и четыре московских, и рязанский варианты очень напоминают грамотно выполненную заказуху. Допускаю даже, что одним человеком или одной группой лиц выполненную. Но Арзамасцев? Он, кстати, чем заниматься изволил? Ты, наверное, уже и это выяснил?

– Было бы что выяснять, имея паспортные данные, – проворчал Орлов. – Ничем он не занимался. Закончил биофак МГУ, некоторое время работал в Институте физиологии растений, что около Ботсада, чуть меньше года тому назад уволился. Да, явно не из хозяев жизни. Даже на так называемый средний класс не тянет. Только не забывайте о письме! Это вполне достаточная причина для заказухи. Каким бы образом Арзамасцев ни разжился этим документом, наверняка имелись люди, знающие об этом. Люди, которые хотели завладеть письмом. Либо вернуть его. Либо сурово наказать Арзамасцева. Тут возможен самый широкий спектр предположений, ясно только одно: когда человек влезает в игру с такими ставками, не стоит удивляться, если он станет мишенью для наемного убийцы. Это же азбука, господа сыскари! Мало того, я же говорил вам и про другое убийство. Мне кажется, да что там, я уверен – второе, а по времени первое убийство тоже связано с письмом. И с Арзамасцевым. Но об этом чуть позже. Самое главное: в Москве появился киллер, владеющий неизвестным нам оружием и способом убийства. И он активно работает. А мне это активно не нравится, понятно вам?! Предполагать, что такой способ использовал не один человек, а различные, не зависящие друг от друга преступники, – чистая ересь и ненаучная фантастика. Нет, это именно один человек, умный, хитрый и опасный. Изобретатель выискался на нашу голову! – Под конец своего монолога генерал Орлов явно разозлился, что случалось с ним не так уж часто. – Меня, как начальника ГУ, такая ситуация категорически не устраивает. Она сулит крупные неприятности. В самом ближайшем будущем. Есть, знаете ли, хорошая присказка: отчего не воровать, коли некому унять? Аналогично: отчего не убивать? Киллер, похоже, вошел во вкус. Шесть трупов за неполный год, и это только известных нам трупов. Кто станет следующей жертвой? Что, станем дожидаться, пока у какой-нибудь VIP-фигуры кишки в колбасный фарш превратятся? Тогда нас точно на уши поставят! Нет, мы тоже должны действовать активно. Именно поэтому я хочу, чтобы поиском убийцы Арзамасцева занялись именно вы. Я в вас верю. А «помогать», как ты изящно выразился, Станислав, вам станут другие. Те же коллеги из МУРа. Следственными материалами и наработками, своими соображениями, людьми, если потребуется.

– Побойся бога, Петр, какие там наработки и соображения! – печально произнес Гуров. – Какие, к лешему, следственные материалы, когда все эти дела давно остыли! Копать их теперь… Это все равно, что детским совочком застывшую глыбу схватившегося цементного раствора ковырять. Тут лом нужен. А лучше – отбойный молоток. И все равно толку не будет.

– Кто же вас заставляет в старых делах ковыряться? – живо возразил Орлов. – Мне такая радость совершенно ни к чему, я прагматик и статистику собственного ведомства портить не хочу. Но убийство Арзамасцева – вот оно, с пылу, с жару. Ничего там не застыло, копайте! Есть ведь еще один момент, третья сторона сыскного треугольника.

– Ты о чем, господин генерал? – настороженно поинтересовался Крячко. – Что за геометрия? И о каком таком втором убийстве ты говорил? В смысле – первом… Что-то я совсем запутался.

Петр Николаевич достал из ящика своего стола чистый листок бумаги, ручку. Провел на листке два отрезка, образующие угол.

– Это линия странного убийства Арзамасцева и убийцы с его загадочным способом, – сказал Орлов, указывая на один из отрезков. – А вот это – линия, связанная с неизвестно откуда всплывшим письмом Лермонтова. Понятно, что они соединяются: что-то же вырвал киллер из руки Арзамасцева? Что, если не письмо?! И убил его наверняка из-за письма же. Скорее всего, по заказу. Но хоть бы и по собственной инициативе, это не суть важно. Поймаете – разберемся.

– Ага. Если поймаем! – подал реплику Крячко.

– Куда ж вы денетесь? Как правило, ловите. К чему хорошую традицию нарушать? Теперь переходим к третьей стороне нашей геометрической фигуры. Я еще вчера вечером, когда решил, что заниматься этим комплексом дел станем мы, посмотрел круг родственников Аркадия Арзамасцева. Связался с городской ПВС, там эти данные имеются.

«А вот это очень верно, – одобрительно подумал Гуров. – Нет, какой все-таки Петр молодчина! Вот кому возраст не помеха, и хватка, и оперативные навыки такие, что на десяток молодых сыскарей хватит. И насколько легче стало работать, когда внутренняя электронная сеть МВД появилась. Десять лет тому назад подобный поиск занял бы минимум день. Сейчас – меньше получаса».

– Арзамасцев холост, родители погибли пять лет назад в авиакатастрофе, братьев и сестер нет, – продолжал Орлов. – Обратите внимание, господа сыщики, какую работу ваш начальник уже успел проделать. А теперь вот вам отчитывается. Нет, пора погонами меняться. Только ведь сами не захотите.

– Боже упаси! – воскликнул Лев.

– Словом, из близких родственников у него только дядя имеется, старший брат погибшей матери. Точнее, имелся.

– В смысле?

– В прямом. Неделю назад дядя Арзамасцева отбыл в мир иной. Есть серьезные основания предполагать, что с отбытием ему помогли. То, что случилось, убийством в прямом смысле слова назвать, пожалуй, нельзя, – задумчиво сказал генерал. – Уголовное дело пока не заведено. И неизвестно, будет ли. Но в ориентировку по столице эта странная кончина попала. Именно поэтому я о смерти дяди и узнал. Потому что его фамилия уже неделю в общегородской сводке засвечена. В чем-то повезло мне, конечно, но тут не только везение. Когда я узнал, кто убиенному Аркадию дядей доводится, я тут же уши насторожил и стал интересоваться: где эта личность сейчас и чем она занимается. Оказалось, что личность в могиле. Сейчас сами все поймете, надоело мне вас интриговать. Вот еще один сюрприз: дядюшку звали Геннадий Вячеславович Салманов. Вам эта фамилия ничего не напоминает? Мне вот – да. Одну нашу недоработку.

Лев Гуров и Станислав Крячко переглянулись. Напоминает. Еще как! В сочетании с именем и отчеством. Профессиональная память оперативников четко удерживает детали прошлых дел.

В том числе и не самые приятные детали, «недоработки», как выразился генерал Орлов.

Чуть более трех лет назад они расследовали кражу серии уникальных художественных миниатюр из Пушкинского музея. Там не только кража была, но и два связанных с ней убийства, так что вмешательство ГУ угрозыска МВД оказалось вполне оправданным. Миниатюры общей стоимостью около полутора миллионов долларов чуть не уплыли за рубеж, в частные коллекции. Одной из центральных фигур этого грязного дела был, по убеждению Гурова, которое Крячко полностью разделял, Геннадий Вячеславович Салманов, в ту пору – старший научный сотрудник музея. Нет, сам он не крал, тем более не убивал, но мозгом преступного замысла являлся. Что неудивительно: в краже из наших музеев нет ничего сложного, любой дурак сумеет, не высшая, чай, математика. Особенно из фондов. Достаточно вспомнить нашумевшие дела недавних лет: тащили из Эрмитажа, из Русского музея, из Публичной библиотеки… Откуда только не тащили! Трудно не красть, трудно утащить что-то стоящее… Вот в «стоящем» и путях его реализации Салманов разбирался отлично, а исполнителей среди криминалитета отыскать – не такая уж проблема, было бы желание. Но посадить Салманова на скамеечку подсудимых не удалось, не хватило доказательств, вмешались очень дорогие адвокаты, да и покровители у старшего научного сотрудника нашлись весьма высокие. На процессе Геннадий Вячеславович присутствовал лишь в качестве свидетеля. Сроки, и весьма немалые, получили как раз исполнители. Да и то не все! По мнению полковника Гурова, это было в высшей степени несправедливо. В который раз сыщики сталкивались с подобной ситуацией: все вроде бы всем понятно – вот он, преступник! А наказать его, оставаясь в рамках закона, невозможно. Профессионалам уровня Льва Гурова и Станислава Крячко волком выть хочется в таких случаях от собственного бессилия. Да и генерал Орлов, отслеживавший ход «музейного» дела от начала до конца, остался очень недоволен. Мало того, несколько человек, попавшие в орбиту следствия усилиями Гурова и Крячко, были освобождены в зале суда с формулировкой «по недоказанности». Обвинение развалилось, причем основные усилия для этого приложил Салманов и его адвокаты. А сыщики были твердо убеждены: фигуранты активно участвовали и в кражах миниатюр, и в двух убийствах.

Из музея Салманова, само собой, выгнали. Но в нищету Геннадий Вячеславович отнюдь не впал. В известных кругах Москвы Салманов издавна пользовался репутацией одного из самых крупных коллекционеров и знатоков антиквариата. Его основной деятельностью были и оставались скупка и торговля старинными рукописями, картинами, манускриптами, инкунабулами и прочими, как принято выражаться официальным языком, «материальными объектами, имеющими культурно-историческую ценность». Надо отдать Геннадию Вячеславовичу должное: среди тех «объектов», которые он коллекционировал, которые скупал и перепродавал, дешевок и подделок не было. Показательно, что в среде столичных антикваров и коллекционеров Салманов имел о многом говорящее прозвище Крокодил. И отнюдь не потому, что был тезкой симпатичного героя прославленного мультфильма про Чебурашку.

Тогда, три года назад, полковник Лев Гуров волей-неволей близко познакомился с Геннадием Вячеславовичем Салмановым. Оперативная необходимость! Удовольствия такое знакомство Гурову не доставило, как раз наоборот. Мало кто сподобился вызвать у Льва Ивановича столь неприязненные чувства и подлинную брезгливость, а уж Гуров-то каких только негодяев за время работы в розыске не видел!

Хитрый, жадный и трусливый, скользкий, как обмылок, Салманов был начисто лишен даже зачатков совести. При этом Геннадий Вячеславович смотрел на полковника Гурова – в его понимании нищего и тупого мента! – с откровенным презрением. Дескать, руки у тебя коротки причинить мне серьезные неприятности, а тем более упечь на нары.

Прав ведь был Геннадий Вячеславович, коротки оказались у сыщиков руки.

Глава 3

В то же самое время, когда Лев Гуров, Станислав Крячко и Петр Николаевич Орлов проводили в генеральском кабинете первое оперативное совещание по «делу Арзамасцева», в небольшой подсобке книжного магазинчика на Грузинском Валу состоялся еще один примечательный разговор.

Собеседников было двое, и для одного из них, высокого щеголеватого мужчины средних лет с короткой стрижкой, английский язык, на котором велся разговор, явно был родным. Второй выглядел помоложе и попроще, а произношение и некоторая неуклюжесть в строении фраз выдавали в нем нашего соотечественника. И еще что-то неуловимое в его внешности и манере поведения натолкнуло бы опытного человека, тем более профессионала уровня Льва Гурова, на мысль: этот из блатных. Не из «пехоты», нет. Хороший средний уровень.

А то, что английский неплохо знает, особо удивлять не должно. Далеко не все российские мафиози – тупые скоты с одной извилиной.

– Вчерашний прокол не может быть дурацким совпадением! – возбужденно говорил второй, и было ясно, что он оправдывается. – Тут, скорее всего, трюк. Почему только половина? В записке Арзамасцева речь шла о целом документе, не так ли? А теперь этот уголовник набивает себе цену, он хочет вас кинуть, понимаете вы это, лорд? Пользуется тем, что проверить правдивость его слов мы не можем! Арзамасцева теперь не расспросишь… Стоило ли торопиться? Зачем вам вообще понадобились такие крайние решения? Мы так не договаривались. Или мое слово здесь вообще ничего не значит?

– Нас кинуть, – холодно поправил его «англичанин». – Нас, а не «вас», мы в одной лодке. Забыли, сколько денег мы уже выплатили вам? Среди порядочных людей авансы принято отрабатывать. А непорядочных людей принято воспитывать. Не стесняясь в средствах. Еще раз: я ведь плачу вам хорошие деньги, не так ли? И если до вас еще не дошло, то поясню: плачу я их не только за то, чтобы вы делали свое дело, согласно нашим предварительным договоренностям, но и за то, чтобы вы не проявляли излишнего и неуместного любопытства. Не забывайте, Павел, кто здесь главный. Помните, что вы второе лицо лишь номинально, вас за этим и нанимали. Для вывески. Для обеспечения безопасности нашего предприятия. Для связи с вашими гм-м… знакомыми в определенных сферах. Но не более! Что, зачем и для каких целей понадобилось мне и моим гм-м… коллегам и заказчикам, вас совершенно не касается. Есть хорошее правило: «Меньше знаешь – крепче спишь!» А вот если знаешь больше, чем тебе положено, особенно в таких делах, как наше, то появляется солидный шанс уснуть совсем крепко. Навеки. Замечу, кстати, что этого, как вы изволили выразиться, уголовника мы наняли с вашей подачи.

– И что с того? Настоящие профессионалы продаются. Но не перепродаются. Особенно профессионалы такого… э-э… профиля.

– Верно, только с одним уточнением. В цивилизованных странах. А в вашей проклятой России возможно все. Ненавижу эту страну. Хоть третий год сижу здесь, как проклятый, не могу ее понять.

– Если бы только вы, – криво усмехнулся его собеседник. – Третий год, говорите? Э‑хе‑хе… Я вот тут родился тридцать с лишним лет тому назад, каких только дорожек не топтал, пять лет у хозяина чалился, а это те еще университеты с академиями. И то никак привыкнуть не могу. Какое тут, к лешему, понимание!

Что верно, то верно. В России многое, если не все, делается сдуру, словно по пьяни, как бы само собой. На халяву. Дворцовые перевороты, реформы и революции, стройки и перестройки, репрессии и реабилитации, приватизации и деприватизации… Особенность национального характера! Раз уж даже Федор Иванович Тютчев свою родину «умом понять» не мог, то куда там нам, грешным! И тем более какой спрос может быть с западных обывателей? Ведь в массе своей они до сей поры уверены, что Россия – дикая страна, где в городах не встретишь домов выше двух этажей, а по заснеженным улицам шляются медведи и толпы нищих. А хоть бы и не к обывателям это относилось, а к более серьезным людям со специфическими интересами. Какой тут третий год! Тут жизни не хватит. Оттого-то и попадают западные варяги впросак. Кстати, «варяги» очень похожи на «ворюги». Коими, заметим, варяги и были.

– Этот его трюк, если это действительно трюк, не должен был сработать, – задумчиво произнес «англичанин».

Потом помолчал и добавил:

– А вот, однако же… Сработал. Почему? Я вижу только одно объяснение.

– Догадываюсь, какое.

– Держите свои догадки при себе. Даже в разговоре со мной. Я вот держу. Очень рекомендую брать с меня пример. Жадность плохо сочетается с осторожностью, а она вам необходима. Не зарывайтесь!

– Да не боюсь я никого! Я и сам у хозяина в гостях побывал.

– Ну? В самом деле? Так-таки никого? Это вы, Бульдозер, зря. Иных стоит бояться. Опасаться, по крайней мере. Меня, например…

– Расспросить бы его, – с тоской выговорил наш соотечественник с весьма оригинальной кличкой Бульдозер. – С надлежащей… э-э… настойчивостью.

«Англичанин» поднял на собеседника тяжелый взгляд.

– Это было бы замечательно! – не скрывая сарказма, сказал он. – В том, однако, случае, если расспрашивать будем мы. А если кто-нибудь другой? С надлежащей настойчивостью?.. Тогда как? В каком мы можем оказаться положении, это вы представляете? Бог мой, пока лишь чистые убытки… Пять тысяч евро – это же не шутка… Когда назначена встреча?

– Он отзвонился вчера вечером. Контрольный звонок сегодня, в шесть, я думал…

– А вот этого не надо. Не думайте. Не для вас занятие. Отложите встречу на… Скажем, послезавтра. А еще лучше на четверг.

Запись нашего с вами разговора, – он кивнул на диктофон, совершенно открыто лежавший на столе, – пойдет моим, скажем так, коллегам и спонсорам. В Женеву. У них должно быть время, чтобы просчитать изменившуюся ситуацию.

Тот, кого «англичанин» именовал Павлом, посмотрел на диктофон с кривоватой усмешкой. Ему явно не нравилось, что их разговор писали. И говорить на чужом языке, с трудом подбирая слова, когда знаешь, что собеседник прекрасно владеет русским, ему тоже было против шерсти. Но что поделаешь! «Коллеги и спонсоры» в Женеве изучением русского языка в свое время не озаботились.

– Значит, в четверг. Ближе к вечеру. Здесь он появиться не должен. Где встречаться – решите сами. Как станете подстраховываться – тоже. Но завтра доложите мне, что вы напридумывали. Он знает вас в лицо?

– Нет. Переговоры и постановка задания шли через…

– Избавьте меня от подробностей! – Некоторое время «англичанин» задумчиво молчал. – Что ж, тогда все в порядке, – уверенным тоном сказал он наконец. – Раз не знает. Все хорошо. Не о чем беспокоиться.

Это он врал. Все было из рук вон как плохо и вот-вот собиралось становиться еще хуже. Оснований для беспокойства хватало с избытком…

…Узнав, что Геннадий Вячеславович покинул этот мир, Лев не особенно опечалился: как уже было сказано, к досаде на «недоработку» у Гурова примешивались личные мотивы, – уж очень не нравился ему господин Салманов.

«Этому типусу и после смерти теплое местечко гарантировано, – думал Лев. – Теплее некуда: сковородки шкворчат, смола в котлах булькает… Обслуживающий персонал сплошь с рогами. Но что это Петр шарадами говорить принялся? Что значит выражение «с отбытием ему помогли»? Было там убийство или нет?»

– Петр Николаевич, скажи на милость, как понимать твои слова? – словно подслушав мысли друга, спросил Станислав. – «Убийством в прямом смысле слова назвать нельзя…» А как можно?

– Браком в нелегкой бандитской работе, – совершенно серьезно ответил генерал. – Убийство, конечно. Но неумышленное, а по неосторожности. Причем доказать в суде, что это убийство, будет нелегко. Если вообще возможно. Я еще не решил, будем мы возбуждать дело или спустим на тормозах. Труп Салманова обнаружила соседка по лестничной площадке в четырнадцать тридцать второго января. Она у него убиралась и готовила ему. Вроде как приходящая домработница. Геннадий Вячеславович, чтоб вы знали, два года тому назад овдовел, детей у него не было. Забегая вперед: как Салманов остался единственным более или менее близким родственником Аркадия Арзамасцева, так и Аркадий – единственным близким родственником Салманова. Такая вот мрачноватая ирония судьбы.

«Ничего себе ирония, – усмехнулся про себя Лев. – Племянник не стал долго тянуть со сборами. Бросился догонять любимого дядюшку».

– Геннадий Вячеславович отличался редкой пунктуальностью и, по мнению соседки, просто обязан был быть дома. Но на настойчивые звонки соседки не открывал. Замок у него не английский, а шведский, ригельный, сам такой защелкнуться не может. Соседка увидела, что дверь незаперта, оставалась там маленькая щелка. Она перепугалась: не случилось ли чего. Салманов ведь был сердечником. Толкнула, вошла…

– И натурально обнаружила, что случилось… – закончил Крячко.

– Труп она обнаружила, – продолжил Петр Николаевич, – а ты, Станислав, не перебивай начальство. Вызвала «Скорую». Милицию тоже вызвала, на всякий случай. И правильно сделала. Медики определили, что смерть наступила около десяти утра. Причина – острая сердечно-сосудистая недостаточность.

– Замечательная причина! – с иронией произнес Гуров. – Это медики просто молодцы, тут уж точно не ошибешься. Все там будем, и, что характерно, именно по этой причине. Вопрос в том, что оную недостаточность вызывает.

– Вот-вот! – кивнул генерал. – Вызвал ее спазм коронарных сосудов с последующим обширным инфарктом миокарда.

– Земля ему прахом, в смысле – пухом, – сказал Крячко. (Многозначительная, однако, оговорочка… Прямо по Фрейду.) – Но при чем тут некие гипотетические бандиты? Вполне рядовая смерть. Я помню, он еще тогда, три года назад, на сердце жаловался. И вовсе не симулировал. Таблетки разные горстями лопал.

– При том, что наши коллеги, вызванные соседкой, оказались людьми грамотными, добросовестными, труп осмотрели как следует. И обнаружили на обеих кистях трупа совсем свежие точечные ожоги. Словно сигареткой прижигали Геннадия Вячеславовича. В квартире явственно пахло табачным дымом, меж тем как Салманов не курил. А хоть бы и курил, не мазохист же он, чтобы самому себе сигаретой в руку тыкать. Еще интересный момент: он сидел в кресле, но поза была совершенно неестественная. Точно его что-то или кто-то насильно удерживал. На что это похоже?

– На то, что его пытали, – кивнул Гуров. – Только вот доказать это… Но нам-то понятно, откуда здесь ноги растут. Сигареткой, значит, прижигали… Н‑да‑а…

– Вот! Законопослушные граждане такими развлечениями не балуются, поэтому я и называю визитеров бандитами. Вопросы типа: почему он их впустил и куда они потом делись, считаю на данном этапе работы несущественными. Почти уверен, что они не хотели его смерти, желали просто… э-э… откровенного разговора. Перепугались того, что натворили. Или что-то их спугнуло. Поэтому быстренько смылись, не стали обыскивать труп и квартиру в поисках ключа, дверь за собой не заперли. Преступники, как вам известно, тоже всякие бывают. Далеко не все – хладнокровные убийцы.

– Почему множественное число? – поинтересовался придирающийся ко всему Станислав. – Может, там один человек был.

– Может, – покладисто согласился генерал Орлов. – А может, десяток. Нам это пока опять-таки без разницы. Важно, что мое предположение тебя не удивило. И правильно. Потому что это наиболее логичное предположение. Допрыгался Геннадий Вячеславович. Мне, скажу откровенно, не слишком его жаль. Редкостная была гнида.

«Вот так вот! Мы все чего-то ждем, а в конце каждого ждет деревянный ящик, – невесело подумал Лев Иванович. – Хотя образ жизни и занятия Салманова предполагали что-то подобное в конце, тут Петр прав. Сколько веревочке ни виться…»

Орлов провел третий отрезок, соединивший концы первых двух.

– Это – смерть Салманова. Точнее, убийство Салманова, как мы договорились считать. Вот теперь мы имеем тот самый треугольник, который почему-то так напугал пана Крячко. Простейшая геометрическая фигура.

– Откуда у тебя уверенность, что смерть Салманова связана с убийством его племянника и документом? – вскинулся Станислав. – Совпадения ты не допускаешь?

Теперь переглянулись уже генерал Орлов с Гуровым. Обменялись понимающими усмешками. Нет, в каком-то смысле Крячко неисправим, и упрямства у него – любому итттаку обзавидоваться!

– Ты шестой десяток разменял, а ума не нажил, – укоризненно сказал Гуров. – Помилуй, какие тут могут быть совпадения? Совпадения, как правило, тщательно готовятся. И, откровенно говоря, я давно отучен верить в совпадения. Чем Геннадий Вячеславович Салманов зарабатывал на черствый такой бутербродик с черной икоркой, напомнить тебе? Коллекционированием, скупкой и перепродажей антиквариата. И вот, через пять дней после его не совсем, как мы полагаем, естественной смерти, убивают его племянника. Нетрадиционным способом. И всплывает обрывок письма Лермонтова. В руке того же племянника. Это надо крепко об асфальт головушкой приложиться, чтобы не связать такие факты.

– Обидеть подчиненного – дело нехитрое, а вас тут двое начальников на меня, сиротинушку! – с театральным жестом воскликнул Крячко и тут же рассмеялся. – Ладно, убедили. Что практически следует из ваших рассуждений и геометрических построений, господин генерал? Нет, что треугольничком придется заниматься нам со Львом, – это до меня уже дошло. Мотивы твоего решения мне тоже понятны. Не совсем понятно, как за это дело ухватиться и с чего конкретно начинать. Раз уж ты, Петр, все так замечательно продумал, поделись соображениями. Не слышу ценных руководящих указаний.

– И не услышишь, – усмехнулся Орлов. – Кроме единственного. Позволю себе процитировать твоего непосредственного начальника: «Думать надо. Я не доктор, у меня готовых рецептов нет».

– Кстати, – заметил Гуров, – я эту примечательную фразу впервые от тебя, Петр, услышал, лет двадцать пять тому назад. Ты еще подполковником был, а я, соответственно, сопливым старшим лейтенантом.

– Надо же, как время-то летит! – снова усмехнулся генерал. – Думайте! Соображения у меня лишь самые общие. Смысл их прост: там, внутри треугольника, находятся решения по всем трем его сторонам. Значит? Стоит взломать одну из сторон, наш треугольник рассыпается. И сразу мы все в белом!

– Легко сказать! – недовольно проворчал Крячко. – Петр, попросил бы Верочку кофе организовать. С печенюшками. Мы же знаем, что она тебе из дома постоянно всякие вкусности таскает. Я сегодня толком не позавтракал.

– Пожалуй, – согласился Орлов. – И птицу пора кормить. Капитан Флинт по часам питаться приучен. В книжке про канареек написано, что птичкам четкий режим питания для здоровья полезен.

– У меня что-то аппетита нет, – сказал Гуров. – Как вспомню фотографию бедолаги Арзамасцева… Знаешь, Стас, Петр прав: не дело, когда по Москве спокойно разгуливает человек, который убивает, да еще и таким изуверским образом.

– Да не спорю я, – кивнул Крячко. – Займемся мы этим изобретателем, такова наша доля сыскарская. А что до аппетита, так он у меня всегда хороший. Люблю, грешным делом, вкусную еду. Хотя… Как подумаешь, куда все это потом девается и во что превращается…

Генерал и Гуров рассмеялись. Станислав был в своем амплуа, Крячко славился в управлении как любитель похохмить. Это среди сыщиков ценится: помогает отвлечься и снять напряжение.

– Могу подбросить еще одну мыслишку, – сказал генерал Орлов через десять минут, отставив в сторону исходящую ароматным парком чашку с «Арабикой». – Зададимся вопросом: откуда может всплыть некий документ, написанный лермонтовским почерком? Неизвестный ранее документ. Письмо. Скорее всего, из мест, как-то связанных с жизнью поэта, а таких немного. Питер, Москва, Тарханы, Северный Кавказ. Так вот, советую провести анализ глубиной примерно в год – не случилось ли чего в этих местах такого, что как-то могло быть связано с пропажей или обнаружением подобного документа? Не было ли подозрительного криминала? Может, где-то архив ограбили. Или подожгли. Или… Много чего может быть «или». Используйте базу данных нашего управления, к нам сведения со всей России стекаются. Задействуйте Лисицына и его команду. Вот подсказывает мне интуиция, что две эти смерти – дяди и племянника – не первые в ряду смертей, связанных с письмом. Слишком уж добыча соблазнительная: спрятать легко, весу никакого, а стоит дороже бриллиантов. И вывезти за бугор в отличие от бриллиантов не в пример проще. Тот, кто владеет такой ценностью, должен быть предельно осторожен.

– Согласен, мысль отличная, – вслух сказал Гуров, а про себя подумал, что им с Крячко еще учиться и учиться у Орлова точности и цепкости аналитического мышления.

* * *

Сергей Павлович Осинцев, известный среди блатных под напрашивающимся погонялом Оса, умирал.

Осинцев знал, что умирает. За три месяца, проведенных им то на койке в палате Четвертой московской клинической больницы, то в реанимации той же клиники, он уже почти смирился с тем, что ему не выкарабкаться. Смерти Сергей не слишком боялся, в загробную жизнь и воздаяние за грехи, которых на нем висело, как на Жучке блох, не верил совершенно. Досадно, конечно, уходить так рано, ведь только-только тридцать пять исполнилось, но раз уж так легла масть…

Нет, Сергей Осинцев не мог пожаловаться на свой организм: он сопротивлялся костлявой старухе изо всех сил, на пределе возможностей. И медики старались, делали, что могли. Одно время, недели две назад, даже появилась надежда, что дело пошло на поправку. Но нет, сразу после Нового года Сергей вновь, уже в пятый раз, оказался в палате интенсивной терапии. В реанимации. Откуда, как известно, две дорожки: одна в обычную палату, а другая…

Ясно, куда.

Такое часто бывает, когда причина болезни – проникающие в брюшную полость ножевые ранения с последующим воспалением брюшины и гнойным перитонитом. Холмики и впадины: раненому то становится чуть лучше, то он вновь скатывается вниз, на грань гибели. Только вот каждый следующий раз холмик становится все ниже, а впадина все глубже. Та самая грань приближается, и нет никакой возможности затормозить скольжение к ней. Счастливы те, кто впадает в беспамятство, не чувствует боли, не ощущает ледяного дыхания скорого конца. Только Сергею и здесь не повезло, Осинцев все время оставался в сознании.

И врачи, и сам Осинцев понимали: шестого попадания в реанимацию ему не перенести. Оттуда он отправится прямиком в больничный морг.

Нет, не близость неизбежной смерти доводила Сергея до исступления в бесконечные бессонные часы, не страх и не жалость к себе. И даже не боль, с которой он сжился, заставляла Осу до хруста и судороги челюстей сжимать зубы, чтобы не заорать в голос.

Его мучило то, что он не сможет отомстить, бесило осознание чудовищной несправедливости и предательства, жертвой которых он стал. И собственной глупой наивности. Ох, как неприятно в преддверии смерти ощущать себя лопоухим дурачком, жалким фраером, которого развели, точно мелкую сявку. И списали двумя ударами финки в бок.

Жаль, что не дорезали. Прямо тогда. Чего проще: чиркнули бы перышком по горлу, и всего делов. Если бы он совершил такую подлость, то так бы и сделал. Нет, решили, видать, что он спекся с тех двух ударов. Руки пачкать не захотели. Тоже ведь нелегко своего резать. Ни за что резать, только чтобы нажиться, кусок изо рта вырвать. Самый поганый мент, вертухай гнусный, и то так не поступит. Хороши оказались московские блатные, нечего сказать. Гаже любой свиньи.

Правильно, вообще говоря, решили. Один шанс на сто у него был остаться в живых после такого угощения. А вот поди ж ты… Остался. Ненадолго, правда.

И зачем остался? Чтобы весь этот жалкий довесок, который не сегодня-завтра завершится, так страдать, вспоминая о своей глупости и чужой подлости?

Но как же так?! Он, Оса, всегда жил по понятиям, всегда строго исполнял блатные законы, главный из которых гласит: не крысятничай! Не делай подлянку своим!

А с ним как обошлись?! И кто обошелся! Это что же получается: полный беспредел, все понятия прахом пошли, даже своим, с кем рядом на шконках лежали, даже им доверять нельзя?! Тогда действительно лучше смерть, чем такая жизнь. Вот только рассчитаться бы кое с кем, наказать иуд. Да ведь как накажешь, если не то что на ноги встать, а рукой пошевелить еле-еле можешь, даже глаза поворачиваются вроде как со скрипом? Плюс к тому липкий холодный пот и страшная слабость…

Он лежал на спине – три месяца только на спине, не повернуться, – и смотрел незрячим взглядом в белый больничный потолок. Ему виделась громадная вырубка в сибирской тайге. А посередине вырубки большущий квадрат, огороженный глухим бетонным забором в два человеческих роста. Поверх забора пущена спираль колючей проволоки нового образца, «бритвочка». По углам квадрата – четыре вышки. С каждой стороны периметра – прожекторные мачты. Приглушенный лай собак. ИТК строгого режима номер 130/11. Там, на зоне, он сошелся с Колей Зиминым. С Зимой.

Нет, не сказать, что они были кореша не разлей вода. И все же… В одном бараке жили, в одних мехмастерских работали; зона была «красная», и отрицаловка в ней не приветствовалась. Так пять лет. Зима откинулся на три месяца раньше Сергея, четыре года с того дня прошло.

А когда откидывался, сказал Осе, что непременно вернется в Москву, хотя бы и по нелегалке. Назло Юрию Михайловичу Лужкову. Он москвичом был, Зима. Из солнцевской братвы. Приглашал в гости.

Тогда Оса только посмеялся про себя такому приглашению: на что ему столица? Нет, дома, на юге, проще, сытнее и спокойнее, да и ментовня не такая озверевшая.

Но жизнь – штука непредсказуемая, очень по-разному она порой оборачивается. Когда три с половиной месяца назад Сергей Осинцев оказался в Москве, первое, что пришло ему в голову, – найти Зимина. Оса сам загнал себя в тупик, злость на Кайлинского сыграла с ним плохую шутку, да еще водка проклятая… Сорвался он тогда, ох как сорвался! Сам себе подгадил. Москва – суровый город, она, как известно, бьет с носка и слезам не верит. Чужаку в столице плохо и неуютно, особенно с таким прошлым, как у Осинцева. Нет, документы у него были чистые, не подкопаешься, но и с такими становиться в столице на учет лучше не стоит!

За последние два «эпизода» Оса не особенно волновался: пока еще менты встанут на след… Если встанут! В родной город он возвращаться не собирался, а вычислить его в столице да связать случившееся неделю тому назад в Кислогорске с ним, Осинцевым… Это уж нужно, чтобы совсем не повезло. Плохо было другое!

Дурацкая сложилась ситуация: впервые в жизни у него появился шанс действительно выиграть по-крупному, сорвать хороший куш. Дураком Осинцев не был, догадывался, что волею судьбы у него в руках оказалось нечто необычайно ценное. И вот он сам, в прямом смысле слова теми же руками, перекрыл себе все дороги. Не сдержался. Откровенно психанул, когда понял, что его хотят надуть, кинуть, как несмышленыша.

Но все поправимо, думал он тогда. Главное: он добрался до Москвы, сумел раствориться в столице, и документ при нем. Придется поделиться? Да разве же он против? Господь заповедовал делиться, жадность никого до добра не доводила. Того же Кайлинского, к примеру. Так что только бы найти Зиму, а тот сведет его с понимающими людьми из деловых, есть же такие в Москве! Давал ему Николай один хитрый адресок, по которому можно выйти на одно из логовищ солнцевских братков… Вот и пришла пора им воспользоваться. Осторожно и аккуратно, не привлекая к себе внимания.

Да, думал он сейчас, с трудом сдерживая рвущиеся наружу стоны от острой боли в животе и груди, какая досада, что адресок оказался не липовым… Совсем не так погано все могло обернуться. Вовсе даже по-другому.

…Поначалу Сергею везло: не прошло и недели, как он уже вышел на Николая Зимина. Зима, надо отдать ему должное, принял его отлично. И норка нарисовалась укромная, и жратвы с выпивкой – хоть завались, и с девочками никаких проблем.

Слишком даже хорошо принял, как понимал теперь Осинцев! Что бы Сергею прямо тогда не насторожиться?! Зачем было раскрывать все карты? Но, с другой стороны, недомолвками и намеками он бы не отделался. Не было у него выхода на нужных людей.

У Зимы такой выход нашелся! Правда, потребовалась на это еще неделя. На встречу Сергей пошел один, позвонив предварительно по номеру, продиктованному ему Николаем. До самой смерти, которой недолго ждать, он не забудет этот номер. И эту встречу.

Сейчас, лежа на измятой, мокрой от пота простыне, тяжко мучаясь от боли и бессильной злости, Осинцев в который раз прокручивал в памяти эпизоды этой окаянной встречи. Он был уверен: уже тогда Зима и те, с кем Николай связался, решили списать его. Или Николая тоже разыграли втемную? Нет, это вряд ли… Слишком быстро и четко все было организовано, у него не оставалось ни единого шанса уйти из того полуподвала целым. Да еще такая ошибка: он имел глупость взять документ с собой! И они об этом знали, потому и повели себя так нагло и откровенно.

Полуподвал, где его ждали, производил самое тягостное впечатление, Сергей и представить себе не мог, что в Москве еще остались такие трущобы. А ведь старая улочка, почти в самом центре столицы. На полу валяются разбитые бутылки, куски штукатурки, осыпавшиеся со стен, обрывки старых газет, пустые консервные банки, кирпичные обломки, гнутые арматурные прутья. Все это покрыто густым слоем пыли. Углы густо затянуты паутиной, грязные оконные стекла все в трещинах.

И трое человек, один из которых сразу же оказался у Осинцева за спиной, отрезая его от двери. Выражение лиц у двух других тоже ничего хорошего не предвещало. Так на возможных партнеров по делу не смотрят. Так смотрят на фраеров, которых собираются… ясно, что.

Вот когда Сергей понял, что влип, и влип крепко! Что его предали и пытаются нагло кинуть. Что миром разойтись не удастся. Что придется защищать свою добычу, а возможно, и жизнь. Все эти малоприятные мысли за какую-то секунду мелькнули у него в голове.

И точно, правильного базара не получилось.

Совсем даже наоборот. От него потребовали немедленно отдать документ и сматываться, пока отпускают. В самом оскорбительном тоне потребовали, в таких выражениях, за которые на зоне принято выпускать оскорбителю кишки. Такие слова следует вбивать в глотку, чтобы ни у кого не возникло желания их повторить.

Ему ясно давали понять: с ним считаются не больше, чем с окурками и рваными тряпками на полу.

В глазах Осинцева зажглись характерные огоньки, скулы порозовели: пошел залповый выброс адреналина. Сергей знал и любил это особое состояние, в котором сливаются воедино предвкушение смертельной схватки, пьянящий боевой азарт, манящая и в то же время слегка пугающая жажда драки… Сердце гулко и тяжело заколотилось о ребра, кулаки сжались сами собой, налились свинцовой тяжестью, ногти впились в ладони, на шее набухла синяя жила, напоминающая цветом наколки, обильно украшавшие тело Сергея Осинцева.

В такие мгновения смерть кажется совсем не страшной, в нее просто не веришь. Там, в лагере, такое состояние пару раз выручало его в предельных, пиковых ситуациях. Позволяло не только выжить, но и победить.

Что, если бы он сразу же согласился, размышлял Осинцев теперь, лежа в больничной палате. Остался бы цел и невредим? Да вот фигушки! Точно так же списали бы. К чему им свидетель? Кроме того, не мог он согласиться, гордость не позволяла: даже помойная кошка царапается, когда у нее из пасти хотят выхватить кусок! Он – не кошка, у него за спиной две ходки по серьезным статьям, и добыча, которую так нагло собирались отнять эти трое, досталась ему не так просто. Она уже обильно полита кровью! И кровь эту пролил он, Сергей Осинцев! Получается, лишь для того, чтобы остаться с носом? Нет, этому не бывать! Мы еще посмотрим, кто здесь круче!

Он хорошо помнил, как его захлестнуло волной тяжелого бешенства, точно так же, как двумя неделями ранее… Горечь обиды и бешенство – плохие советчики, в этом он успел убедиться, подъезжая к Москве. Когда осознал, что натворил. Ведь если бы не его дурацкий срыв, если бы он был выдержаннее и хитрее, то сегодняшняя встреча просто не понадобилась бы.

Он просчитался. Теперь за просчет предстояло платить. Дорогой ценой.

На этот раз противники у него были куда опаснее. Он видел, как двое – тот, который у двери, и еще один, длинный, как жердь, стоящий рядом с Сергеем, – многозначительно перемигнулись. Сейчас начнется!.. Никаких сомнений относительно их намерений у Сергея не оставалось. Базар закончился. Теперь можно было только драться, чтобы продать свою жизнь подороже.

Как и две недели назад, Осинцев действовал импульсивно, не рассуждая. Была в его характере такая черта, и не раз она сильно подводила Сергея. С другой стороны, терять было нечего! Он пошел на прорыв, и – сыграл свою роль фактор неожиданности! – удача едва не улыбнулась ему.

Осинцев ударил невысокого крепко сбитого русоволосого мужчину, судя по всему, главного в этой тройке, без предупреждения, с разворота, в солнечное сплетение. Попал! Этот удар у Сергея Осинцева был отлично поставлен. Мужчина охнул, скрючился и медленно опустился на грязный пол полуподвала. Где-то с минуту он толком вздохнуть не сможет, не то что драться. Теперь против Сергея оставались только двое.

Не теряя ни секунды, Оса молниеносно выбросил вперед прямую правую руку со скрюченными, словно когти хищной птицы, пальцами, целясь в лицо длинного. Отличный удар из лагерного арсенала! А в левой руке Осинцева уже оказался выхваченный из кармана шведский подпружиненный выкидной нож, его излюбленное оружие. Щелчок – и клинок выскочил из рифленой рукоятки, встал на фиксатор. Теперь так просто Осу не возьмешь. У него острое стальное жало появилось.

Длинный, спасая глаза от удара растопыренными пальцами, неуклюже отшатнулся, потерял равновесие. Сергей на ходу ударил его носком кроссовки в голень, под коленную чашечку. Очень удачно ударил, знал, куда бить: длинный зашипел от острой боли, опрокинулся на спину, вновь сбивая на пол начавшего подниматься крепыша. Осинцев тенью метнулся к выходу. Пусть ненадолго, но противник у него только один! Лишь бы миновать его, вырваться на лестницу и затем на улицу, а там ни черта они его не догонят! Стволов у них, похоже, нет. Да и не станут они в шесть часов вечера пальбу в центре Москвы затевать, даже если и имеется у кого-то ствол.

Поглядим еще, кто здесь козел! А там можно будет и с Николаем по душам покалякать. В том же стиле, как он поговорил с Иннокентием Кайлинским. И, если повезет, с теми же последствиями.

Ну, на рывке! Удача с нами! В два прыжка Сергей преодолел расстояние, отделяющее его от двери. Перебросил нож в правую руку, сделал обманный финт. Замахнулся сверху, желая только одного: чтобы враг испугался, отступил, перестал загораживать путь. Убрался с дороги.

Нет, не получилось. Все резко пошло наперекосяк. Тот, перед дверью, оказался куда как не прост, и опыт подобного рода жестоких стычек у него, похоже, был изрядный. Он не запаниковал, не растерялся, резко уклонился вправо, сблокировал верхний удар предплечьем и поймал кисть Осинцева в прямой захват, нанося при этом Сергею удар коленом в пах.

Ничего страшного, вообще-то говоря. Оса успел прикрыться, развернув бедро навстречу удару. Грамотный получился блок. Ударил сам свободной левой рукой, целя противнику в переносицу. Но не попал, тот оказался на удивление вертким, успел уйти, так что кулак Осинцева лишь мазнул вскользь по виску врага. Если бы драка шла один на один, у Сергея имелись бы неплохие шансы одолеть своего противника: Осинцев был тяжелее, сильнее, пожалуй что и опытнее. А то, что куда злее – это точно. Злость и решимость в драке не на жизнь, а на смерть очень, очень многое значат, дают громадное преимущество. Там, за колючей проволокой зоны, драться ему приходилось частенько. Смолчать, стерпеть оскорбление – себе дороже выходило. Сергей недаром проходил жестокую школу выживания, драться он умел.

Но вот времени у Осинцева не было. Потому что те двое у него за спиной уже пришли в себя, поднялись на ноги. Зрителями происходящего они оставаться явно не собирались. Активно вмешались в действие…

Проклятье! И еще раз проклятье: ведь его прорыв почти удался! Эх, если бы Сергей был не один, если бы кто-нибудь прикрывал ему спину, держал тыл! Тогда еще неизвестно, как бы все закончилось. А так… Это только в дурацких боевиках один человек с легкостью необычайной от троих отмахивается. В жизни, увы, таких чудес не бывает.

Длинный повис у Сергея на левом плече, лишая подвижности. Правая рука Осинцева с зажатым в ней ножом так и оставалась в захвате. Единственное, что еще успел сделать Сергей, это изо всех сил ударить пяткой по своду стопы долговязого, ломая тому хрупкие косточки свода и пальцев правой ноги. И услышать громкий вскрик своего врага.

Затем тело Осинцева пронзила обжигающая боль. Раз. И еще раз. Это постарался тот русоволосый крепыш, которого Осинцев свалил первым ударом. Хорошо постарался… Мир перед глазами Сергея подернулся туманной пеленой, пробиваемой сполохами зеленоватых молний. А потом исчез.

Жаль, что не навсегда! Но судьба распорядилась так, что окончательный расчет с этим миром был для него отложен. Теперь было совершенно ясно – ненадолго.

Он совершенно не помнил, как два часа спустя, очнувшись в луже крови, сумел доползти до двери и выбраться на лестницу. Там он снова потерял сознание и вторично очнулся уже в больнице. В совершенно непривычной для себя роли потерпевшего.

На бледно-сером, предельно исхудавшем лице Сергея Осинцева проступила тень усмешки. Эх, крысы, мародеры натуральные!.. Надо же – подобрали и уволокли его шведский выкидушник, пожадничали… Хороший ножик был.

Кто он такой, менты вычислили в тот же день. Наколки характерные, вроде восьмиконечных звезд на коленях, перстней на пальцах обеих рук и церковки на груди. На спине улыбающаяся кошачья морда наколота. Кот. Коренной Обитатель Тюрьмы, если кто не знает.

Чего там, пока его везли в приемный покой «четверочки», так успели пальчики откатать, даром что он без сознания был. А установить его по дактилограмме – дело простейшее. Вот его и установили. Он, кстати, не скрывал, когда очнулся, и увидел на стуле перед кроватью молодого мужичка в кителе с капитанскими погонами: да, Осинцев Сергей Павлович, семьдесят первого года рождения. Да, постоянно проживает в Кислогорске. Да, дважды судим. Но то – дела прошлые, а сейчас он чист, как поцелуй младенца. Что делает в Москве? Да вот, захотелось в Мавзолей Ленина зайти, пионерское детство вспомнить. Давненько в Мавзолее не бывал. Кто его порезал и за что? Понятия не имеет, эти отморозки забыли представиться. Ткнули его ножичком дважды, и вся любовь. Манеры у них мерзкие такие, незнакомых людей ножичками тыкать. Нет, в лицо он нападавших не запомнил. И сколько их было, забыл.

А все же, как он думает, почему некие незнакомые отморозки напали именно на него?

Кто ж их знает, отморозков? Может, нарики в ломке… Они, когда на дозу не хватает, за десять копеек прирезать могут.

Не пропало ли у него чего?

Нет, ничего не пропало. Наверное, потому, что ничего сколько-нибудь ценного у него при себе не было.

Ох, знали бы менты, что у него было и что пропало! Одно хорошо, со злобной иронией думал Сергей: крысы польстились на его выкидушник, утащили его. Иначе упомянули бы менты про выкидушник. Так что он совершенно, ну совершенно чист! Ничего не пришьете, граждане начальники. Я был безоружен, я даже сопротивляться толком не мог. Наехали, понимаете ли, как самосвал на кошку…

Но он осознает, что, независимо от его желания, уголовное дело по факту нанесения ему тяжких телесных повреждений придется заводить?

Отчего же, осознает. Во всю спину. Не маленький. Заводите, гражданин начальник, у вас работа такая. А вот относительно сотрудничества со следствием – извините!.. Рад бы со всей душой, но не видит он, чем бы мог следствию помочь. Вот если бы это не его, а он кого-нибудь перышком пощекотал, тогда обязательно помог бы. Чистосердечным признанием и раскаянием. Но в данном случае признаваться и раскаиваться ему решительно не в чем. Ведь не является же с его стороны нарушением закона то, что он дважды получил ножом в бок? С каждым может случиться, время такое дурацкое на дворе. Плохо мы еще воспитываем подрастающее поколение! Куда только милиция смотрит! Почему подрастающее? Ему так показалось. Что щенки на него напали, малолетки. Да и не режут серьезные люди незнакомцев ни с того ни с сего.

Вообще говоря, не стоит ли гражданину начальнику отцепиться от тяжело раненного человека? Который, может, желает о чем-то возвышенном подумать, а не на милицейскую форму любоваться? В свое время налюбовался досыта. Не стоит ли дать тяжело раненному человеку помереть спокойно?

В течение первых полутора месяцев мерзкого больничного существования – жизнью это назвать язык не поворачивается! – его еще дважды вяло и нехотя пытались разговорить люди в погонах. Он так же вяло отбрехивался, ерничал, находя в таком тоне даже какое-то извращенное удовольствие.

А потом менты махнули на него рукой. Просто он их совершенно перестал интересовать. Так… Очередная жертва межбандитской разборки, бывший зэк, который не хочет выдавать порезавших его дружбанов. Или заезжий гастролер, решивший удивить Москву лаптями и нарвавшийся на столичных крутых парней, которые гастролеров страсть как не любят. Видели-перевидели. В любом случае оперативного интереса он не представляет, потому что натворить Осинцев, как полагали московские милиционеры, ничего не успел. Это с ним натворили. А если он не желает откровенно сказать, кто натворил и за какие грехи, так это его право.

Как говорится, баба с воза – кобыле легче.

Дел и так выше крыши. Дьявол бы с ним, с Сергеем Осинцевым. Инкриминировать ему нечего. Выживет – его счастье, помрет, что скорее всего, – не велика потеря для России. Однако в больнице Осинцева оставили, не на улицу же его выкидывать. И – ирония судьбы! – поскольку числился он потерпевшим, а уголовное дело закрыто не было, расходы на его лечение и питание, весьма солидные расходы, оплачивало МВД.

Но – и вот это очень важно! – сведения о том, где сейчас находится дважды в прошлом судимый житель Кислогорска Сергей Павлович Осинцев по кличке Оса и чем он в данный момент занимается, в информационной сети столичного ГУВД были.

Где находится? Лежит в хирургическом отделении Четвертой городской клинической больницы. Помирает потихоньку, такое вот занятие. Как помрет окончательно – спишем дело в архив и вздохнем с облегчением.

Весь вопрос заключался в том, заинтересуется ли кто-нибудь Сергеем Осинцевым, пока он еще жив. Но кто? Кому Осинцев нужен?

Однако им заинтересовались.

Глава 4

Станислав Васильевич Крячко терпеть не мог воздушного транспорта: при взлете и посадке его мутило и болела голова. Как-то раз он сказал Гурову, что самолет и в самом деле здорово сокращает время: за два часа можно потратить то, что заработал за две недели, а, кроме того, если бы создатель хотел, чтобы люди летали, он позаботился бы снабдить их крыльями. Кроме того, Станислав упорно не мог понять: как это такая махина тяжелая летает?! Все время ему казалось, что самолет вот-вот грохнется на землю.

Вот и сейчас, когда аэробус «Як‑42», клюнув носом, пробил низко нависшие над столицей облака и вышел на пологую посадочную глиссаду, желудок Станислава болезненно сжался и подпрыгнул куда-то к самому горлу, а во рту появился мерзкий медный привкус. Уши заложило, аэробус катился, как салазки с горки, то и дело ухая в воздушные ямы. Еще пять минут мучений, пока самолет не приземлится в Быково.

При всем при том настроение у полковника Крячко все же было отличным! Суточная командировка в Кислогорск дала хорошие плоды. Одна из сторон придуманного генералом Орловым «сыскного треугольника», похоже, начала поддаваться давлению.

Позавчера, после совещания в генеральском кабинете, они с Гуровым поднялись к себе и, не откладывая дела в долгий ящик, воспользовались советом генерала. Им повезло: почти сразу обнаружилось, что в одном из мест, о котором упоминал Орлов, в начале сентября случилось необычное событие с явственно криминальным оттенком. В Кислогорске, а этот кавказский город тесно связан с жизнью и тем более смертью Михаила Юрьевича Лермонтова.

Да ведь и в обрывке документа, оставшемся в судорожно сжатом кулаке Аркадия Арзамасцева, были слова: «Снова пишу вам из этого дрянного южного городишки». Из какого городишки, не из Кислогорска ли? И если письмо по каким-либо причинам не было отправлено в Тарханы, то оно вполне могло всплыть именно на Кавказе!

Точности ради стоит отметить, что событие, на которое обратили внимание сыщики, случилось не в самом городе Кислогорске. На пути из Кислогорска в Москву.

…Одиннадцатого сентября в Кислогорское ГУВД обратилась с заявлением жена заведующего архивом Кислогорского музея краеведения Елизавета Кайлинская.

Шесть дней тому назад ее муж, Иннокентий Сергеевич Кайлинский, вдруг уволился с работы и сказал, что ненадолго уезжает в Москву. Ни причин своего увольнения, ни того, что ему понадобилось в столице, он ей не пояснил. Что, как она уверена, совершенно нетипично для поведения Иннокентия. Выглядел Кеша очень возбужденным. Обещал позвонить из Москвы, когда доберется. Но не позвонил. Нет, вы понимаете?! Не позвонил! И его мобильник не отвечает на вызовы. Обещал вернуться через три дня. Но не вернулся. Она беспокоится. Очень беспокоится. Нельзя ли узнать, где сейчас ее муж и что с ним? У нее дурные предчувствия. С мужем, наверное, случилось какое-то несчастье.

Ясное дело, большого энтузиазма ее заявление в милиции не вызвало. Мало ли по каким причинам мужчина тридцати четырех лет от роду мог рвануть в Москву. Мало ли почему он молчит и не сообщает супруге о месте своего пребывания и о том, чем в данный момент занимается? Подумаешь, раньше такого не случалось! Все когда-нибудь случается в первый раз. А если супруга ему просто до рвоты надоела? Что, не бывает такого? Да сплошь и рядом. А если он в столице запил до зелененьких человечков? А если у него в Москве молодая любовница? Самое, кстати сказать, логичное объяснение.

Но Елизавета Кайлинская оказалась особой настырной, появлялась в ГУВД ежедневно в течение всей следующей недели, требовала принять меры, грозила жалобами во все мыслимые и немыслимые инстанции. Так что ориентировку на Иннокентия Кайлинского с детальным описанием его внешности и фотографией все-таки дали. Под известной шапкой «Найти человека». А поскольку, по словам жены, до Москвы Иннокентий Сергеевич собирался добираться поездом, пошла эта ориентировка во все линейные отделы железной дороги по пути следования составов Кислогорск – Москва.

Вот тут и выяснилось, что опасения и дурные предчувствия супруги бывшего заведующего архивом имели под собой основания и в полной мере оправдались, а любовницы в данном случае ни при чем. Потому что еще шестого сентября вблизи железнодорожного моста через Волгу на перегоне Синенькие – Саратов был обнаружен труп мужчины. Поезда, следующие маршрутом Кислогорск – Москва, проходят этот перегон. Документов при мужчине не оказалось, но словесный портрет и фотографии не оставляли никаких сомнений: это был Иннокентий Сергеевич Кайлинский.

Не вызывала сомнения причина смерти: ножевое ранение в сердце и множественные переломы, последствия того, что тело Кайлинского катилось вниз по насыпи. Убили, а затем выбросили из вагона. Случилось это почти наверняка ночью, когда один из скорых поездов проходит этот участок дороги.

Изначально было яснее ясного: дело безнадежное, глухой висяк. Ни линейщикам, ни кислогорской милиции заниматься им и портить себе отчетность не хотелось. Поэтому пошли затянувшиеся чуть ли не на месяц межведомственные разборки, в которых победило ГУВД города Кислогорска. Аргументация простая: да, постоянно проживал Иннокентий Сергеевич, конечно же, в Кислогорске. Но убили-то его не в городе, а в полосе отчуждения, в поезде, на территории совсем другой губернии. Труп обнаружил путевой обходчик, первичный протокол составили сотрудники линейного отдела. Вот пусть они, совместно с транспортной прокуратурой, этим убийством и занимаются. Или в крайнем случае работники ГУВД города Саратова.

Словом, расследование если и велось, то формально и для вида. Что неудивительно: мотив просматривался простейший. Убийство с целью ограбления. Скорее всего, жертва пыталась сопротивляться, ну вот и… Печально, но хватает таких инцидентов на российских железных дорогах. Только вот поймать преступника в подобных случаях безумно сложно. Свидетелей нет, своей визитной карточки убийца на теле жертвы не оставил… Чего там говорить? Сделал преступник свое черное дело и растворился среди просторов родины чудесной. Соскочил на ближайшем полустанке и рванул в направлении на все тридцать два румба, вот и лови его по всей России от Мурманска до Владивостока. Случается, что ловят. Но только по горячим или по совсем свежим следам.

– Стас, логику кислогорских ментов я понять могу, – сказал тогда, в понедельник, Гуров. – Никому не хочется вешать на шею такой груз, да и работать черт знает за сколько километров от родной конторы – удовольствие невеликое. Логику транспортной милиции тоже: линейщикам просто не за что ухватиться, ничего, кроме трупа, у них нет. Но я уверен: тут не простое разбойное нападение с ограблением, как все считают! Корешки этого убийства тянутся в Кислогорск. Прямых оснований нет, но вот подсказывает что-то мне…

– Думаешь, это как-то связано с нашими заморочками? – скептически поинтересовался Станислав. – С письмом? Достаточно произвольное допущение, тебе не кажется?

– Есть такое дело, – тут же согласился Гуров. – Произвольное. Ни на чем, кроме чутья и интуиции, не основанное. Но мы с тобой сыскари, а не ученые. Это у них бритва Оккама работает: не множь лишних сущностей, объясняй все наиболее экономно, самыми простыми причинами. То есть в данном случае вульгарным вооруженным грабежом.

– Или пьяной разборкой, – заметил Крячко. – Не поладил с попутчиком, началась драка…

– Нет! – возразил Лев. – Не похоже. Карманы-то у Кайлинского были вычищены до нуля. Ни денег, ни документов. При пьяных драках содержимое карманов обычно игнорируют. Хотя да, обрати внимание: содержимое алкоголя в крови Кайлинского весьма приличное! Может, и была там пьяная драка. Только вот какова ее истинная причина? Но мне не дает покоя другое – профессия убитого: он имел отношение к краеведческому музею, заведовал архивом. Доходит моя мысль? Вижу, что доходит… Словом, стоит кому-то из нас слетать туда, попытаться разобраться на месте. Поискать те самые корешки. Поговорить с вдовой. Поинтересоваться в музее: с чего бы их сотрудник так неожиданно уволился? Посмотреть, что творилось вокруг Кайлинского в последнее время, с кем он контачил.

– И лететь, конечно, придется мне?

– Ага. Я попытаюсь выйти на знакомых Арзамасцева. Старый принцип, эмпирическое правило: если не можешь сразу выйти на преступника, изучи получше жертву. Ее психологию. Ее окружение. Ее связи и контакты.

Станислав несколько неодобрительно покачал головой, он не слишком одобрял увлечение Гурова психологическими изысками, хоть вынужден был признать, что такой подход зачастую приводил к успеху. Ладно, этим действительно лучше заняться Льву.

– Мой визит в Кислогорск может оказаться пустой тратой времени, – безнадежно сказал Крячко. – Если твои предположения – пустышка…

– Много времени ты не потратишь! – живо возразил Лев. – Все в первые сутки выяснится. Если там нет никакой ниточки из нашего клубочка, то и леший с ним, тут же возвращаешься, нам в чужом огороде копаться нет никакого резона. А вот если есть… Тамошние менты в этом направлении не рыли! Вдруг обнаружится еще что-то, связанное с Кайлинским? Да и проветришься за казенный счет, на вершины Кавказа полюбуешься. Приходилось в тех краях бывать?

…Самолет тряхнуло на бетонной дорожке взлетно-посадочной полосы. Крячко с облегчением перевел дух, улыбнулся своим мыслям. Прав оказался Гуров, обнаружилось.

Лев встретил «друга и соратника» у выхода из аэровокзала:

– Стас, здравствуй! Давненько не виделись! Поехали в управление, по дороге расскажешь, что нарыл. Нарыл ведь? По глазам вижу.

– Давненько, сутки с хвостиком, – рассмеялся Крячко, с наслаждением вдыхая морозный московский воздух. Погода, которая в Кислогорске считается зимней, за сутки вымотала Станиславу все нервы. Слякоть, туманная морось и сырость, повезло еще, что рейс не задержали. Нет, настоящей зимы в южной России не бывает. – Ты на служебной?

– Нет, вон мой «Пежо» стоит. Так что буду у тебя персональным шофером. Домчу в лучшем виде, с ветерком.

– Тогда по дороге ничего рассказывать не стану. Сыщик ты хороший, а вот водитель весьма посредственный. Домчишь, пожалуй. До приемного покоя Склифа. Наедешь на столб, меня заслушавшись. Нарыл, нарыл, не беспокойся. Но результаты раскопок лучше в кабинете обсудить. И сразу же подключать Петра, потому что одного типа неплохо бы объявить во всероссийский розыск. Кроме того, я голоден, как стая бродячих псов. Ты меня сперва накорми, напои, а потом отчета требуй. Бери пример с Бабы-яги. Умная старушка была и психолог хороший. Не тебе, бурбону, чета.

– Может, тебя еще и в баньке попарить, а потом спать уложить, Иван-царевич ты наш? – не без ехидства поинтересовался Гуров. – Ладно, меня Маша сегодня жареной курицей снабдила. Приготовлена по какому-то особому польскому рецепту. Поделюсь. Курицей, рецептом пусть с тобой Маша делится, ты же гурман известный. Своими результатами тоже поделюсь, я эти сутки не бездельничал. Но сначала мы с генералом тебя выслушаем.

– О! Сначала я все же поем. Люблю Машину стряпню. Твоя жена – лучший кулинар-любитель в Москве. После меня, конечно, – рассмеялся Станислав. – Курица – это то, что доктор прописал. Тем более если рецепт польский, я сам из великолитовской шляхты происхожу. Небось Маша, когда курицу жарила, полонез Огинского напевала.

– Уж не похоронный марш Шопена, это точно, – рассмеялся Гуров. – Жизнеутверждающая мелодия…

Машей они называли Марию Строеву, жену Льва Гурова, известную столичную актрису. Что до польско-литовских корней родословного древа Станислава Васильевича, то были такие корни, все верно. Боковая и обедневшая ветвь то ли Потоцких, то ли Вишневецких… «Друг и соратник» любил, больше в шутку, конечно, упоминать о своем шляхетском происхождении, а генерал Орлов часто называл Станислава паном Крячко.

Сейчас, глядя на проплывающую за окошком «Пежо» столицу, пан Крячко тихонько мурлыкал под нос что-то вроде: «Порвались струны моей гитары, когда мы драли из-под Самары». Фальшивил он безбожно. Но пойди сделай замечание или попроси умолкнуть! Станислав Васильевич пребывал в абсолютной уверенности, что обладает отличным слухом и неплохим голосом. И разубеждать его Гуров как-то не рвался, знал, какой обидой это может закончиться. Да и примета хорошая: Лев знал, что эту песенку «друг и соратник» напевает лишь в превосходном настроении. Значит, впрямь нарыл!..

…Еще в понедельник Петр Николаевич связался с Кислогорским ГУВД, и вопрос о кратковременной командировке полковника Крячко был решен. Петр Николаевич сразу же поддержал идею Гурова. Возможность того, что смерть заведующего архивом и дальнейшие заморочки с письмом Лермонтова каким-то образом связаны между собой, казалась Орлову весьма вероятной. Утром вторника, то есть сутки назад, Станислав прилетел в Кислогорск. Кислогорские коллеги встретили Крячко без особой радости, букетов, салютов и фанфар не наблюдалось. Заезжих варягов нигде не любят, да и вновь связываться с убийством Иннокентия Кайлинского кислогорцам не улыбалось, но авторитет ГУ угрозыска МВД был достаточно высок. Пришлось связаться, и, как быстро выяснилось, не только с этим убийством.

Прежде всего Крячко поднял информацию по всем уголовным делам, возбужденным местными следственными органами в августе – сентябре прошлого года. И сразу обратил внимание на еще один висяк, еще одну насильственную смерть, случившуюся буквально за день до отбытия Иннокентия Кайлинского в Москву. Когда они с Гуровым накануне анализировали сводки по России, то не обратили на это убийство внимания, потому что профессия убитого указана не была.

Но в Кислогорске быстро выяснилось, что Алексей Константинович Андронов, труп которого обнаружили вечером четвертого сентября в кустах на обочине Переверзевского переулка, только два года как числится лицом, нигде не работающим. А до того трудился Алексей Константинович на кафедре истории русской литературы Кислогорского педагогического института. Был доцентом и заместителем заведующего кафедры.

Крячко сразу насторожился. Город Кислогорск… История русской литературы… Михаил Юрьевич Лермонтов… Как-то все это удобно укладывалось рядышком, тянулось друг к другу. Получалось, что чуть ли не в один день погибли насильственной смертью два человека, которые могли иметь, в силу своих профессий, отношение к наследию Лермонтова. Доцент кафедры истории русской литературы Андронов. Заведующий архивом местного краеведческого музея Кайлинский.

Тут уж даже Крячко решил, что простым совпадением это, пожалуй, быть не может. Статистически недостоверно.

– Работать пришлось, как шахтеру в забое, – посмеиваясь, пожаловался Станислав внимательно слушающим его Гурову и генералу Орлову. Крячко, до того, как они с Гуровым оказались в кабинете Петра Николаевича, успел подкрепиться половинкой жареной польской курицы и пребывал в благодушном настроении.

Выпустив в открытую форточку струйку табачного дыма, Станислав продолжил свой отчет:

– Поесть некогда было. Мотался по пресловутому Кислогорску, словно песик Бобик с высунутым языком. Решил я для начала навестить их пединститут, выяснить, с какой стати Андронов уволился. Тем более что вдова Кайлинского тоже в этом институте преподает. Английский язык. А мне, как сами понимаете, нужно было с ней встретиться. Местных же ментов я сориентировал на железнодорожные билетные кассы. Чтобы точно выяснили, на какой поезд и в какой вагон брал билет Кайлинский. Это раньше в проблему бы выросло, а теперь нам лафа – билеты только по паспортам продают, и сведения о проданных билетах хранятся не меньше восьми месяцев.

– Так неужели пинкертоны тамошние сами до такой элементарщины не додумались? – возмущенно поинтересовался Лев. – Нет, черт знает что такое! Совсем мышей не ловят.

– Кто не ловит, Лева? – усмехнулся Станислав. – Мыши для всех чужие, из соседней норки. Пойми, ГУВД Кислогорска делом об убийстве Кайлинского вообще не занималось! Линейщики с Приволжской железной дороги, если даже посылали такой запрос своим коллегам из транспортного отдела Кислогорска, то о результатах ничего не сообщили. Обычная наша ведомственная неразбериха. Очень, кстати, хорошо, что я поездом и вагоном заинтересовался! Сам себя не похвалишь, дураком помрешь. Но об этом чуть позже, сперва дослушайте про Андронова и встречу с вдовой.

На кафедре истории русской литературы говорить с московским полковником об Алексее Андронове сперва не очень-то хотели, неприятна была для ученых мужей и дам эта тема. Но Крячко умел быть настырным, когда этого требовали интересы дела. Выяснилось, что Алексей Константинович вульгарно погорел на взятке во время вступительных экзаменов, чуть было не попал под следствие, только в последний момент дело удалось замять и уволить его от греха подальше по собственному желанию.

Так, подумал Станислав, значит, определенные криминальные наклонности у доцента Андронова имелись. А не было ли еще чего-нибудь этакого, не вполне законного, связанного с Алексеем Константиновичем?

Да как сказать…

Ходили слухи, что пытался Алексей Константинович Андронов спекулировать некоторыми архивными материалами. Но это именно сплетни!

Совсем интересно! О чем сплетничали? Кто сплетничал? Что за материалы? Кому он хотел их продать?

– И мне с многочисленными недомолвками и фигурами умолчания сообщают, – продолжал Крячко, – что существует полуофициальная практика продажи некоторых не особо ценных документов на Запад. Ректорат делает вид, что подобной практики не замечает. Жить-то надо, а государство историческую науку не слишком торопится субсидировать. Финансирование идет по принципу «кот наплакал». Мы, дескать, и выкручиваемся, как можем. Деньги при этом получает кафедра, а западные слависты – уникальный материал. Скажем, об истории декабристского движения и судьбах некоторых декабристов. Например, Бестужева-Марлинского или Одоевского, погибших вблизи Кислогорска во времена Кавказской войны. Признанным специалистом в области таких негоций заслуженно считался Алексей Константинович Андронов. Так вот, у руководства института возникли подозрения, что Андронов нечист на руку, немалую часть выручки присваивает. Но доказать ничего не смогли. Однако отношение к нему стало соответствующим.

– Любопытный, однако, типчик вырисовывается, – задумчиво сказал Гуров. – Кого-то он мне напоминает. Из недавно ушедших в мир иной. Этакий Геннадий Вячеславович Салманов местного масштаба.

– Вот-вот, – Крячко энергично кивнул. – И я о том же подумал. Поэтому, когда я встретился с вдовой Иннокентия Кайлинского, чуть ли не первое, о чем спросил: не был ли он знаком с Андроновым?

– Был? – спокойно поинтересовался Орлов, уже догадываясь, что ответ будет положительным.

– Представьте себе, да. Мало того, по словам Елизаветы Федоровны, связывали ее мужа и Алексея Константиновича какие-то общие дела, в детали которых Иннокентий ее не посвящал. Вот тут ваш покорный слуга совершенно явственно почуял запах жареного.

– Правильно почуял, – одобрительно сказал генерал Орлов. – Напрашивается версия, что заведующий архивом мог приторговывать какими-то материалами, используя каналы Андронова.

– И консультируясь с ним, – добавил Крячко. – Сам Кайлинский – специалист аховый, «профессиональный руководитель» среднего звена, хоть тот же самый филфак местного пединститута с грехом пополам закончил. Это я в музее выяснил, уже после разговора с вдовой. Такому что баней заведовать, что драмтеатром, что архивом музея… Интересное, замечу, совпадение получается: в музее Иннокентия Сергеевича не любили, точно так же, как на кафедре – господина Андронова. И тоже считали если не явным жуликом, то кем-то очень на жулика похожим. Однако это не самое любопытное! Елизавету Кайлинскую я сумел основательно разговорить. Она решила, что опер – важняк из столицы – приехал специально, чтобы разобраться с убийством ее мужа.

– Вообще-то, в чем-то так оно и есть, – заметил Гуров. – Ладно, Стас! Не хмурься, я не собираюсь приуменьшать твоих достижений. Мы с Петром знаем: ты при желании снулую рыбину разговоришь.

– Так вот, еще раз: она сказала мне, что ее муж знаком с Алексеем Андроновым, тот несколько раз бывал у них дома. Что их связывало, Елизавета не знает.

– Нетрудно догадаться, тут Петр совершенно прав, – сказал Гуров. – Что еще ты вытянул из вдовушки?

– То, что за два дня до своего неожиданного отъезда в Москву господин Кайлинский заявился вечером домой не один, а в сопровождении некоего типа, который Елизавете Федоровне сразу и решительно не понравился. Чем именно – она объяснить не смогла. Но, по ее выражению, от этого человека веяло опасностью. Он был как бы из другой жизни, из другого социального слоя. Не вязался с ее мужем, понимаете? Они просидели за бутылкой водки около полутора часов, причем Кайлинский сказал жене, чтобы она не мешала, им, мол, надо поговорить наедине. По словам Кайлинской, это, опять же, для мужа не совсем типичное поведение. В чем она могла помешать? Какие тайны услышать? Кайлинская несколько раз заходила на кухню, где они расположились, вроде по своим делам. Беспокоил ее этот визит, чувствовала она что-то недоброе. У женщин подобные вещи на инстинктивном уровне проявляются. Но, как только она заходила, разговор сразу же прекращался. Почему бы?

– Он хоть представил супруге своего гостя? Или… нет? – спросил Лев, тщательно подбирая слова и прекрасно понимая, что Крячко не просто так заговорил о визите какого-то типа, не понравившегося жене Иннокентия Сергеевича. Что-то «друг и соратник» приберегает, словно туза в рукаве. Станислав всегда отличался любовью к эффектам. Вон как глаза возбужденно сверкают!

– То-то и оно. Познакомил. Сказал, что это его школьный приятель. Учились в параллельных классах. Что зовут приятеля Сергеем. Кстати, Елизавете показалось, что гость отнесся к этому квазиофициальному представлению не слишком одобрительно. Так, по ее словам, зыркнул на Иннокентия… Когда тип ушел, Елизавета попыталась расспросить мужа подробнее: кто такой, мол, о чем разговаривали… Но Иннокентий отделался ничего не значащими фразами, что, дескать, случайно встретились, много лет не виделись, школьные годы вспоминали. Она мужу не поверила. С такими напряженными лицами о детстве-отрочестве и прочей юности не вспоминают. Считает, что разговор у них шел о чем-то весьма серьезном. Я, как ты выражаешься, неизвестно почему, заинтересовался этой новой фигурой. Да! Елизавета еще неуверенно так сказала, дескать, словно бы у гостя на пальцах что-то такое синее виднелось, вроде татуировок.

– Ого! Перстни, надо понимать? А говоришь, неизвестно почему… Правильно заинтересовался. Восходящего солнышка на тыльной стороне ладони она не заметила?

– Я тоже ее об этом спросил. Нет, не обратила внимания. Откуда мирной преподавательнице английского языка знать о некоторых характерных деталях? Но я уже сделал классическую стойку: подумал, что, возможно, гость Иннокентия Сергеевича Кайлинского несколько раньше гостил совсем в других местах. Нюх. Недаром нас блатота легавыми называет. Решил попытаться выяснить: кто бы это мог быть? Исходя из предположения, что Кайлинский жене не соврал: насторожившего Елизавету типа действительно зовут Сергеем, и он когда-то учился в одной школе с Иннокентием. Поэтому из пединститута я отправился в местное управление Минобразования.

– Надо же, – улыбнулся молчавший все это время генерал Орлов, – что-то все твои контакты там с педагогическим уклоном. Н‑но… Побегать тебе и вправду пришлось!

– А я о чем говорю!.. Устал, как черт у топки. Но! Через два часа я уже знал, что одновременно с Кайлинским школу оканчивали десять Сергеев. Не так уж много. И один, точно, пошел по кривой дорожке. Некий Осинцев Сергей Павлович. Рецидивист. Две судимости. На свободу вышел четыре года тому назад. А теперь – самое главное! Когда я вернулся в ГУВД, уже были получены данные из билетных касс. Мои местные помощники все же подсуетились. Кайлинский брал билет в спальный вагон фирменного поезда «Кавказ». Я, понятное дело, захотел выяснить: а кто был у Кайлинского в попутчиках? И, представьте себе, в тот же СВ того же поезда на то же число выписан билет на… Кого бы вы думали? – Станислав с победным видом посмотрел на Гурова и Орлова.

– Неужто на Сергея Осинцева? – чуточку преувеличенно удивился Лев, подыгрывая другу.

Отчего не сделать человеку приятное? Тем более что работу Станислав проделал колоссальную. И в рекордно короткий срок. Большая редкость по нынешним временам!

– Не тяни резину, ныряй, здесь неглубоко. Осинцев?

– Точно так! Оба билета до Москвы. Вот после такой новости мой интерес к Сергею Осинцеву резко возрос. Нет, билеты в разные купе. Но это – детали, поменяться недолго. Конечно, нельзя исключить возможность случайного совпадения…

– Ой, держите меня трое! – рассмеялся Гуров, и генерал Орлов вторил ему. – Не кокетничай, Стас. Ты, похоже, действительно нарыл что-то ценное. Понятно, что посетить Москву два бывших школьных приятеля собрались вместе. И один из них до столицы не доехал. Эх, как хорошо было бы узнать, доехал ли второй и где он сейчас…

– Это еще не все! – с победным торжеством в голосе произнес Крячко. Станиславу Васильевичу было приятно, что поездка, на которую он не возлагал особых надежд, удалась. – Я привез копии первичных протоколов обнаружения обоих трупов. Андронова и Кайлинского. И акты судмедэкспертиз. И протоколы, и акты выполнены до безобразия халтурно. Но кое-что бросается в глаза. Впрочем, посмотрите сами. Свежим взглядом, незамыленным, а то у меня уже определенная версия выстраиваться начала.

На некоторое время в кабинете генерала Орлова воцарилась тишина, нарушаемая лишь доносящимся из клетки мелодичным пощелкиванием и пересвистом Капитана Флинта да шелестом листов бумаги.

– Я понял твою мысль, – неторопливо сказал Гуров. – Характер смертельных ранений в обоих случаях весьма сходен… Кайлинского в сердце и Андронова в сердце. Направление удара, его сила, раневой канал… Словно один и тот же человек оба удара нанес. Одним клинком. Характерный клинок, кстати: довольно длинный, узкий и не слишком тонкий. Явно, что не кухонный ножик из Китая. Ты ведь это имел в виду?

Станислав утвердительно кивнул.

– Да, – согласился с мнением Льва генерал Орлов. – Может, оно и так. Категорически утверждать нельзя, потому что эксперты косорукие. Филькина грамота, а не акты. Два крупных города, Кислогорск и Саратов, рядом с которым тело Кайлинского обнаружили… А впечатление такое, словно обе экспертизы в фельдшерском пункте села Мухосранцева делали. Жаль, фотографий нет. Но… Скорее всего, вы, друзья, правы. Картина ранений разительно сходная. И ты, пан Крячко, предполагаешь, что оба смертельных удара нанес Осинцев?

– Вполне разумное предположение, разве нет? – несколько задиристым тоном отозвался Крячко. – А чтобы его досконально проверить, неплохо бы нам свести с Сергеем Осинцевым личное знакомство. Надо объявлять его в розыск. Да, Петр! Во всероссийский. Пали главным калибром, господин генерал. Бей во все колокола.

– Боюсь, не получится даже у меня, – после непродолжительного молчания сказал Орлов. – С пальбой и битьем. Это уровень не мой, ребята. Слишком зыбкие резоны для всероссийского розыска.

– Но… Петр, откуда ж резонам взяться, если…

Вот сейчас Крячко действительно волновался. Версия уже захватила Станислава, он верил в нее! Опасное для хорошего сыщика дело, сказать по правде. Того и гляди, начнешь подгонять факты под концепцию.

А вдруг концепция ошибочна?! Бывало ведь так, и не раз.

– Помолчи, прошу тебя. Что значит если? Я ведь отнюдь не всесилен, надо мной тоже начальства хватает. А мероприятие это, сам знаешь, не из дешевых. Времена сейчас такие, что деньги считать все приучены. В том числе планово-финансовый отдел нашего министерства. Нет у тебя безупречно четких доказательств причастности Осинцева к этим двум смертям. Допустим, ты прав. И что тогда? На каком основании задерживать Сергея Осинцева, даже если мы его быстро отыщем? Мало ли что рецидивист… Сколько в России рецидивистов? Вот то-то и оно. Министр не поддержит. Его заместитель по оперативке – тем более. А у меня с ним далеко не самые лучшие отношения.

Крячко на какое-то время задумался, потом спросил:

– Но хоть прямую директивную ориентировку ты дать можешь? По всей сети региональных управлений уголовного розыска? Пусть, скажем так, полуофициально. С твоим-то авторитетом!.. В конце-то концов, ты для того и сидишь в этом кабинете, чтобы… – Станислав сделал некий неопределенный жест рукой.

Орлов поднялся из кресла, наискось прошел через весь кабинет к дальнему окну, к столику, на котором стояла клетка с Капитаном Флинтом. Тяжело вздохнул.

«Бог мой, – потрясенно подумал Лев Гуров, глядя в ссутулившуюся спину генерала, – как же постарел Петр! Да и мы со Стасом ох – не мальчики!»

– Чтобы что? – грустно поинтересовался генерал Орлов у своих гвардейцев. – Прикрывать ваши задницы и устраивать режим наибольшего благоприятствования? Вообще говоря, верная точка зрения. Когда я был моложе, я тоже полагал, что начальство только на это и годится. Э-э, не бери в голову, пан Крячко! Вовсе я не обижен. Для меня главное – дело. Хорошо. Ориентировку дам. Прямо сейчас. И Славе Боброву позвоню. Он не откажет. Только знали бы вы, как мне надоело прикрываться собственным авторитетом и старыми неформальными связями… Еще раз, друзья мои: если вы думаете, что в нашей системе я могу все, то зря вы так думаете.

Генерал-лейтенант Мстислав Федорович Бобров, однокашник Петра Николаевича по ВАМВД им. Дзержинского, курировал всю систему линейных отделов транспортной милиции России. Мало кто из простых обывателей догадывается, как важны в эффективной работе МВД вот такие неформальные горизонтальные связи.

– А по Москве? – жадно поинтересовался Станислав. – По столице мы Осинцева можем в розыск объявить?

– Это – сколько угодно, – кивнул Орлов. – Это в моей власти. Только с чего ты взял, что он задержался в Москве?

Глава 5

После того как генерал Орлов отдал соответствующие распоряжения, настала пора Льву Ивановичу поведать о своих успехах. Кое-что за вчерашний вторник Гуров, по своему излюбленному выражению, «нарыл», составил себе психологический и бытовой портрет Аркадия Арзамасцева.

Поначалу Лев посетил соседей Аркадия по лестничной клетке. Тут помогли упомянутые рождественские каникулы, люди отдыхали, были дома. Особых надежд, надо сказать, полковник Гуров на эти встречи не возлагал. Давно миновали времена коммуналок и уютных московских двориков, где соседи знали друг о друге всю подноготную. Теперь народ стал более замкнутым. Что нам нынче известно о людях, живущих с нами в одном подъезде? Хорошо, если имя да возраст!

Так и получилось: ничего существенного из встреч с соседями Арзамасцева полковник Гуров не вынес. Они даже не могли с уверенностью ответить на вопрос, была ли у Аркадия какая-то постоянная подруга. Так… Приходила вроде одна молодая женщина. А может, они разные были.

В наше время узнать побольше о человеке можно скорее не там, где он живет, а там, где работает. Или работал. Не от соседей, а от коллег и сослуживцев. Последним местом работы Аркадия Арзамасцева был Институт физиологии растений РАН, где он трудился в должности старшего лаборанта.

Полковнику Гурову ничего не оставалось, кроме как выйти на бывших сослуживцев Аркадия Арзамасцева, желательно – близких Аркадию по возрасту. Еще лучше – тех, с кем Арзамасцев когда-то учился в МГУ.

Эта задача оказалась несложной. К полудню Гуров, перебрав списочный состав сотрудников лаборатории, где работал Аркадий, наметил две подходящие кандидатуры. Ровесники Арзамасцева, оканчивали ту же кафедру биофака, что и Аркадий. Должны же эти люди неплохо знать своего бывшего однокашника, который еще и работал с ними бок о бок довольно продолжительное время? Лев Иванович попытался созвониться с ними, чтобы договориться о встрече.

– Одного не оказалось в Москве, уехал на каникулы к родне, – рассказывал Лев, – так что выбора у меня не было. Второй, Петр Николаевич Решетов, оказался дома. К нему я и отправился. Предварительно представившись по полной форме и сказав, что причина моего предстоящего визита весьма печальна: погиб его знакомый, возможно, приятель. Ясно, что, услышав такое, отказать мне он не мог.

– Петр Николаевич Решетов… Мой тезка, значит, – усмехнулся генерал Орлов. – И как он тебе понравился? Был от вашей встречи толк?

– Представь себе, понравился. А вот портрет Аркадия Арзамасцева, набросанный Решетовым, не слишком.

Решетов оказался высоким широкоплечим мужчиной лет под тридцать с виду, с добродушным и располагающим выражением круглого лица, обрамленного русой бородкой.

– Полковник Лев Иванович Гуров – это вы? – спросил он, открывая Льву дверь. – Надо же, совсем на милиционера не похожи. Да спрячьте вы свое удостоверение, я вам и так верю. На жулика и мошенника вы похожи еще меньше. Что ж, проходите… Не очень, правда, представляю, чем смогу вам помочь: не скажу, чтобы мы с Аркашей Арзамасцевым были близкими друзьями. Контачили последнее время редко. И большого удовольствия от встреч не получали. По крайней мере, я. Вы по телефону сказали, что Аркадий погиб. Как это случилось?

– Его убили, – коротко ответил Гуров, не вдаваясь в подробности.

– Бог мой! – вздохнул Решетов. – Арзамасцева убили… Да кому это могло понадобиться?

– Нам самим очень хотелось бы знать ответ на этот вопрос, – мягко сказал Гуров, проходя за хозяином в симпатичную уютную комнатку, в углу которой стояла небольшая елочка.

– Присаживайтесь, господин полковник. Людмилы, супруги моей, дома нет, так что, если хотите кофе с домашним печеньем, придется подождать несколько минут, пока я все организую. Хотите?

– Пожалуй, – кивнул Гуров, которому Петр сразу же чем-то понравился.

…Трудно сказать, почему одни люди сразу, с первого взгляда, становятся нам симпатичны, а другие наоборот. Психологи до сей поры на этот вопрос вразумительно ответить не могут! Ведь как порой бывает: ровным счетом ничего дурного тебе этот человек не сделал, просто не успел, а вот глаза бы на него не глядели. Или встретился ты с человеком впервые в жизни, поговорил с ним пять минут, улыбнулись вы друг другу, и непонятно почему завязался между вами узелок взаимной приязни.

Та же знаменитая «любовь с первого взгляда» – ее ведь не романисты придумали, такое и в жизни встречается.

Лев Иванович привык доверять своим первым впечатлениям о людях. В словах Решетова он услышал искреннюю доброжелательность. Да и разговор за кофе приобретет менее официальный, доверительный характер.

– Кстати, если вы курящий, то не стесняйтесь. Я сам дымлю, как паровоз, – предложил Петр через несколько минут, пододвигая Гурову чашку кофе. – И печенюшки попробуйте, Людка их сама делала.

«Везет мне в последнее время на кофе с печенюшками! – усмехнулся про себя Гуров, делая небольшой глоток обжигающего напитка. – То у генерала вчера, теперь вот здесь…»

– Вот чего я понять не могу, – неторопливо и задумчиво сказал Решетов. – Аркаша, конечно, был из тех, кто способен удавиться, завязывая галстук, и утонуть, парясь в бане. Всегда Арзамасцев невезучестью отличался. А также редкостным разгильдяйством и авантюризмом. В том, что его кто-то убил, ничего невероятного я не вижу, сейчас кого только не убивают. По самым ничтожным причинам. Никто не застрахован.

– Порой и вовсе без причин, – кивнул Гуров.

– Вот-вот. Только с какой бы стати, Лев Иванович, давайте я вас так буду называть, а то господин полковник – слишком официально, хорошо, что хоть не гражданин начальник…

Гуров весело рассмеялся, перебивая хозяина. И сам Петр Решетов, и его манера общаться нравились Льву Ивановичу все больше.

– Так вот, с какой бы стати его убийством занялся старший оперуполномоченный по особо важным делам ГУ уголовного розыска МВД России? – с некоторым недоумением продолжил Решетов. – Вы же мне так представились… Да еще полковник… Больно уж калибр не соответствует личности убитого, я Аркашу все же неплохо знал. Понятно, что о мертвых либо хорошо, либо – никак, но, честно скажу вам, Лев Иванович: ничтожная была личность. Это, замечу, не только мое мнение. Остается предположить, что Аркадий сдуру вляпался в какое-то очень серьезное дело, поэтому заинтересовал ваше… э-э… ведомство и конкретно вас.

– А вы хорошо соображаете, – одобрительно заметил Гуров. – Похоже, так оно и есть. Именно что вляпался. С фатальными для себя последствиями. Только, простите великодушно, в детали я вас посвящать не стану. Не имею права, да, кроме того, нам эти детали самим, сказать по совести, не слишком ясны. Меня вот что интересует: каков был круг общения Аркадия, его интересы? Его, если угодно, жизненные ценности? Кто его окружал? Была ли у него м… м… любимая женщина? Или хотя бы постоянная партнерша?

Решетов долгое время молчал, задумчиво разглядывая голубоватую струйку дымка, поднимавшегося от тлеющего кончика сигареты. Потом решительно посмотрел в глаза Гурову и сказал:

– Буду откровенен. Да вы, Лев Иванович, наверное, догадываетесь: уважения и большой симпатии мой однокурсник у меня не вызывал, хоть сам я далеко не ангел небесный. Круг общения? Интересы? Интересы сводились в основном к выпивке. Аркаша был способен напиться в честь того, что его выпустили из вытрезвителя. Круг общения был соответствующим. И студентом, и специалистом Аркаша был слабеньким. Нет, в каком-то смысле он был неплохо образован. Кроссворды, во всяком случае, не хуже других разгадывал. Отсюда и… гм… энциклопедические познания. Вечный дилетант. Как-то, помнится, заявил на полном серьезе, что жизнь ему не удалась! И теперь ему остается только проклинать своих родителей за то, что когда-то их угораздило влюбиться друг в друга с первого взгляда. Мол, его единственная и самая главная ошибка – то, что он вообще появился на белый свет. При всем при том обожал Аркаша халяву. Мечтал о больших деньгах. Но как-то по-глупому мечтал! Не заработать, нет. А вот в стиле того, что найдет как-нибудь на улице кошелек, а в нем – сто тысяч долларов! Или наследство получит громадное от неизвестного пока заграничного родственника. Или еще что-нибудь в таком духе.

…Станислав Крячко и генерал Орлов, внимательно слушающие рассказ Льва о встрече с Петром Решетовым, понимающе переглянулись. Аркадий Арзамасцев – необыкновенно знакомый типаж, перевидели они подобных ребят не один десяток. Только вот плохо все это вязалось с темой заказного убийства. Да еще столь жутким способом. Есть славный анекдот с глубоким подтекстом: едут два ковбоя по прерии, и один говорит своему приятелю, указывая рукой вдаль: «Смотри-ка, вон скачет Джон Неуловимый!» Приятель, заинтересовавшись, спрашивает: «Что, неужели его никто поймать не может?!» И слышит в ответ: «Да кому он на фиг нужен?..» В самом деле, кому может потребоваться смерть такого ничтожества, как Аркадий Арзамасцев?

– Решетов мне много еще чего порассказал, – продолжил Гуров. – Ну, например, как, забежав на полчасика проведать друзей в общежитие, Аркадий Арзамасцев мог застрять там на неделю. Он перекочевывал из комнаты в комнату, с этажа на этаж, временами вообще пропадал из вида, но потом вдруг обнаруживался мертвецки пьяным в самых неожиданных местах.

– Все это весьма любопытно, – ехидным тоном сказал Станислав. – Для психолога.

Может быть, для беллетриста-бытописателя. Но мы-то сыщики или кто? Не вижу конкретики!

– Есть и конкретика, – невозмутимо парировал Лев. – Три момента. Первое: постоянная подруга у Арзамасцева была. Некая Маргарита Олеговна Хаданская. К счастью, Решетов знал ее телефон. Вот, как закончим совещаться, позвоню ей и постараюсь договориться о встрече.

– Думаешь, будет от такой встречи толк? – с некоторым скепсисом спросил Станислав.

– Уверен, что будет. Должна же эта Маргарита что-то знать про мужчину, с которым близка? Кроме того, соседи говорили, что Аркадий последний месяц дома не появлялся. Так вот, может быть, он у своей королевы Марго отсиживался, а? Тогда совсем интересно получается.

– Остальные два момента? – поинтересовался Орлов.

– Второе: я спросил Решетова, доводилось ли ему слышать что-нибудь о дяде Аркадия, Геннадии Вячеславовиче Салманове. Представьте, доводилось! По словам Петра, Арзамасцев не раз хвастался, что после гибели родителей дядюшка в нем души не чает, чуть ли не в зубах носит, материально поддерживает и все такое прочее. Я сразу вспомнил, что у Салманова в роду были какие-то кавказцы, то ли чечены, то ли ингуши.

– Верно, – подтвердил Орлов. – Он на четверть ингуш. По отцовской линии. Но при чем тут это?

– Ну, как же… Ты ведь сам говорил, что Аркадий Арзамасцев остался единственным близким родственником Салманова. И наоборот.

– Понял, – кивнул генерал. – Ты прав. По традициям кавказских народов это предопределяет особые отношения. Очень тесные и близкие. Ясно, почему Геннадий Вячеславович так поддерживал Арзамасцева.

– Несмотря на то, что Аркадий был редкостным разгильдяем и человеком, судя по всему, совершенно никчемным. Что, замечу, вовсе не исключает хитрости и пронырливости. А если Салманов помогал Аркадию не только и не столько из-за родственных отношений? Геннадий Вячеславович вполне мог доверять племяннику, возможно, как-то использовать Арзамасцева в своих темных делишках и махинациях. Только ведь тот был в состоянии и кинуть дядюшку. Я понимаю, что это довольно произвольное допущение, однако ничего невероятного в нем нет. Наконец, третье, – сказал Гуров. – Мне повезло. В жизни не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Я на всякий случай, наудачу поинтересовался у Решетова: не было ли последнее время такого, чтобы Арзамасцев заводил разговор о Михаиле Юрьевиче Лермонтове? О его жизни, его смерти… Его, скажем, письмах… Я не слишком надеялся на положительный ответ. Однако, представьте себе, Петр ответил мне, что, да, заговаривал с ним Арзамасцев чуть больше месяца назад на такие темы. Точнее, не с ним, а с Николаем Маркушевым, школьным приятелем Решетова, филологом, который как раз изучает творчество Лермонтова. И хронику жизни Лермонтова, особенно последний период второй кавказской ссылки. Мало того, Арзамасцев специально узнавал у Петра телефон и адрес Маркушева. Петр хорошо запомнил это, потому что был сильно удивлен такому неожиданно вспыхнувшему интересу. А несколько позже Решетов встретился со своим приятелем. И тот рассказал Петру, что Аркадий Арзамасцев заходил к нему. Расспрашивал о Лермонтове. Особенно о последних днях его жизни. О дуэли с Мартыновым. С чего бы такой интерес у Аркадия возник, как вы думаете?

– Последние дни жизни… – задумчиво произнес Петр Николаевич Орлов. – Снова ниточка на Северный Кавказ. Это неплохо монтируется со сведениями, собранными Станиславом. Если интересующий нас документ пропал именно из того самого архива, которым заведовал Иннокентий Кайлинский… Да, интересная цепочка выстраивается. Видите: прав я оказался, когда треугольничек рисовал.

– И все же совершенно непонятно, каким образом документ попал в руки Арзамасцева, – раздраженно сказал Крячко. – От дяди? Допускаю. Просто потому, что не видно, откуда бы еще. А у того он откуда взялся?

– Вопрос, конечно, интересный. Но мы не поймем этого, пока не выясним, кто и для чего пытал Салманова, – сказал Гуров. – Однако я пока не слишком представляю, как нам это сделать.

Зазвонил телефон внутренней связи. Генерал снял трубку:

– Слушаю. Что? Вот как… – Генерал изумленно поднял брови. – И когда? Ага, понятно… Два ножевых ранения? Молчит, значит?.. Уголовное дело возбуждено? Какой райотдел занимается этим? Гагаринский? Хорошо, свяжитесь с начальником отдела, насколько я помню, это Георгий Пашутин, пусть в ближайшее время позвонит мне. И скажите, чтобы готовил дело к передаче. Теперь им мы займемся, надо же человека обрадовать.

Орлов повернулся к своим гвардейцам:

– Интересные дела. Не было ни гроша, да вдруг – алтын! Нам, похоже, начинает улыбаться удача, – несколько даже растерянно сказал он. – Не потребовался всероссийский розыск – Сергей Павлович Осинцев отыскался в Москве. Повезло тебе, Станислав. Потому что заниматься им будешь именно ты. Раз уж начал взламывать эту сторону нашего треугольника.

– Отлично! – радостно воскликнул Крячко. – Что там за ножевые ранения, кого и когда наш забавник еще порезать успел?

– То-то и штука, что не он порезал, а его, – усмехнулся генерал. – А кто – неизвестно. И почему, тоже неясно. Он, как считают районщики, знает, но молчит, как комсомолка на допросе. Осинцев в Четвертой клинической, в хирургии. Отправляйся туда, а предварительно заскочи к гагаринцам, забери материалы по делу. Вот ведь Пашутин обрадуется, одной головной болью у человека меньше станет. Помнишь Жору Пашутина, Лев?

Гуров кивнул:

– Помню. Он у нас стажировался лет десять тому назад. Толковый был паренек. Надо же, уже начальник районного отдела… Растут люди. Станислав, постарайся вытащить из этого порезанного рецидивиста побольше! Что-то мне подсказывает: его в связи с нашими делами приласкали.

– И мне так кажется, – согласился с мнением Гурова генерал. – А ты, Лев, чем займешься?

Вместо ответа Гуров достал записную книжку, раскрыл ее, затем снял трубку городского телефона и набрал номер:

– Алло? Я говорю с Маргаритой Олеговной Хаданской? Здравствуйте, Маргарита. Меня зовут Лев Иванович Гуров, я полковник милиции, старший оперуполномоченный ГУ уголовного розыска МВД. Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос: как давно вы последний раз видели своего… э-э… знакомого Аркадия Анатольевича Арзамасцева? Нет уж, вы поверьте, уважаемая гражданка Хаданская, я имею право задавать такие вопросы, – в голосе полковника Гурова звякнул металл. – И основания для того, чтобы спрашивать, у меня есть. Самые серьезные. Не стоит сразу ссориться со мной из-за такого невинного вопроса. Нет, Маргарита Олеговна, у меня не возникает ни малейшего желания надевать на вас наручники и тащить в застенок. Да и возможностями такими я не располагаю. Равно как и застенком, это надо же, какие вы слова интересные используете! Но, знаете ли, у рассерженного мента моего уровня и без застенка с наручниками имеется масса способов причинить человеку крупные огорчения на фоне сплошных неприятностей. Не советую вам проверять это мое утверждение. Еще раз: ответьте на простенький вопрос, добром прошу. Итак, когда? Ага… Значит, Рождество встречали вместе. А на следующее утро Арзамасцев ушел, и с тех пор вы его не видели. И он вам не звонил, хоть и обещал.

Крячко и Орлов, слушавшие, как Гуров беседует с подругой Аркадия, при этих словах Льва одновременно невесело усмехнулись. Еще бы он позвонил ей! На тот свет телефонный кабель пока что не провели, мобильная связь тоже как-то не срабатывает… Но хорошо Лев эту дамочку придавил, грамотно. С подобной публикой только так и надо!

– А теперь о том, почему я задал вам этот вопрос, – продолжал говорить в трубку Гуров, но теперь тон его сменился, стал сочувствующим. – Боюсь, что буду вынужден серьезно огорчить вас. Ваш приятель погиб. Восьмого января, на следующий день после того, как встретил с вами Рождество. Причем при таких обстоятельствах, что этим делом занимаемся мы, Главное управление. Только прошу вас, Маргарита Олеговна, постарайтесь обойтись без истерик и обмороков. Мне необходимо встретиться с вами. То есть как это «когда?». Чем скорее, тем лучше. Нет, давайте я сам приеду к вам, диктуйте адрес. Так, Большая Ордынка… Ждите, я буду у вас примерно через час.

Он положил трубку, вытер вспотевший лоб. Да, сообщать такие новости – не самое приятное занятие.

– Вот, всегда так! – с деланой грустью произнес Крячко. – Как с молодой и, возможно, симпатичной дамой общаться, так это Лев Иванович Гуров. А как в больницу к порезанному уголовнику, так это, конечно, Станиславу Васильевичу Крячко отдуваться!

– Сильно сомневаюсь, – сказал Гуров, покачав головой, – что при личной встрече эта дама вызовет у меня горячую симпатию. Ладно, не стоит терять времени. Ты – в больницу, я – на Большую Ордынку.

– А я? – с иронической улыбкой поинтересовался Орлов. Чуткое ухо смогло бы уловить в голосе генерала едва заметную нотку зависти. В душе Петр Николаевич все же оставался оперативником, скучал по сыскной работе.

– А ты, Петр, – сидишь в своем кабинете и осуществляешь, как это называется?.. Общую координацию! – ответил Гуров. – Начальство не стоит баловать. Тем более что коллегия министерства у тебя сегодня, так? Доклад-то успел сочинить?

– Успел, – тяжело вздохнул Орлов. – Век бы тот доклад не видеть.

Он поднялся из-за стола, подошел к тоже вставшим Льву и Станиславу, крепко пожал им руки, традиционно пожелав:

– Удачи, сыщики!

…Сергей Осинцев с трудом повернул тяжелую голову, сфокусировал взгляд на посетителе, усевшемся на стул рядом с его кроватью. Теперь любое движение требовало от Осы предельного напряжения сил… Кто ж это к нему пожаловал? Симпатичный с виду жилистый мужик лет пятидесяти с небольшим. В гражданской одежде, поверх которой небрежно наброшен белый халат. Улыбается… Но вот глаза у него… Специфические такие глаза, с характерным прищуром. И взгляд исполнен холодного любопытства, смотрит он на Осинцева, как экспериментатор на лягушку. Уже, наверное, и скальпелек припасен.

«На врача не похож, – подумал Оса, который вообще-то соображал быстро и неплохо, даже сейчас, будучи едва живым. И глаз у него был наметан. – А на кого похож? На мента. На гражданина начальника. И не из простых. От такого типа можно ждать чего угодно. Какой холеры, интересно, им от меня еще потребовалось? Больше месяца никто не беспокоил… Какой холеры?.. Мне же недолго жить осталось».

– Что, неважны твои дела, Сергей Павлович, – медленно проговорил мужчина, причем интонация его была не вопросительной, а утвердительной. – Совсем, прямо скажем, поганенькие дела. Ты не подумай, что я злорадствую. Просто куда ж от факта деваться: основательно тебе здоровье попортили. Меня Станиславом Васильевичем зовут. Кто я такой, ты, наверное, догадываешься. Но представлюсь по всей форме: полковник ГУ уголовного розыска России, старший оперуполномоченный по особо важным делам Крячко. Не приходилось такую фамилию слышать? Или такую: Гуров Лев Иванович… Это мой начальник. Жаль. Не дошла еще молва о нас до провинции. Если бы слышал, глядишь, легче бы нам разговаривать стало.

Осинцев промолчал. Ни малейшего желания разговаривать о чем бы то ни было с этим ментом он не испытывал. Только удивился: полковник? Да еще из Главного управления? С какого бы это перепугу им, Осинцевым, такие чины заинтересовались? И фамилия, вторая фамилия… Чем-то она его цепляла. А вот еще интересный момент: его соседа по палате переложили на каталку и шустренько так куда-то увезли. За пять минут до того, как этот матерый ментяра объявился. Надо понимать, чтобы тот не слышал, о чем с ним ментяра говорить станет. Раньше ничего подобного не было.

– А поговорить нам все же придется, – жестко произнес Крячко, будто бы прочитавший мысли Сергея Осинцева. – С глазу на глаз. Ты со Священным Писанием знаком? Доводилось читать?

Оса тихонько хмыкнул. Ничего себе дела… Сплошные странности и непонятки. Полковник милиции о Священном Писании заговорил! Еще и проповедь прочтет…

– Там хорошо сказано, – продолжал Крячко, словно бы не обращая внимания на молчание Осинцева, словно бы просто рассуждая вслух. – Что поднявший меч от меча и погибнет. Ну, у тебя, понятно, не меч был. Но к ножам это наблюдение, выходит, тоже относится. Сперва ты, понимаешь ли, ножом орудовал, а потом и на тебя нож нашелся. В чем-то даже справедливо, не находишь?

Глаза Осинцева превратились в узкие щелочки.

– Чего ты хочешь от меня, полковник? – скривив рот, тихим хриплым голосом спросил Сергей. – Какого пса тебе, ментяра, от меня надо? Чем это я там орудовал?

Станислав словно бы не расслышал вопроса. Так же спокойно и неторопливо, не обращая внимания на злобный тон Осинцева, он произнес:

– Вот ткнул ты ножиком Иннокентия Кайлинского… Грамотно ткнул, профессионально, с одного удара положил насмерть. Это с тобой какие-то неумехи косорукие разбирались.

Услышав эти слова, Осинцев дернулся так, что игла от системы, торчавшая у него в локтевой вене левой руки, чуть не вывалилась наружу. Нет, такого он не ожидал!

– Знать не знаю никакого Кайлинского, – просипел он. – Впервые про такого слышу.

– Впервые? Да будет тебе! – устало выговорил Крячко. Станислав сейчас испытывал острую радость: по непроизвольной реакции Осинцева сыщик понял, что его предположение оказалось верным, а блеф удался. Только не стоило демонстрировать эту радость Осинцеву. – Чего ты дурака валяешь? Жена Кайлинского, Елизавета, тебя запомнила. Да, это когда ты к Иннокентию в гости заходил. Аккурат за два дня до того, как вы с ним в столицу отправились. В одном, замечу, вагоне. Однако до столицы Иннокентий не доехал. Сошел, так сказать, по дороге. С твоей помощью. И отправился совсем в другое место. Откуда не возвращаются. Бедняга. А ты ведь в одной школе с ним учился. Только он в «А», а ты – в «Б» классе. Почти одноклассники, а ты его перышком. Ай‑яй‑яй… Нехорошо как-то! И чего вы не поделили? Неужто жадность замучила? Всегда я говорил, что жадность – мать всех пороков.

– Мало ли, к кому я в гости мог зайти, – со злостью сказал Осинцев. Говорить Сергею было трудно. – Ничего ты не докажешь, полковник! На пушку меня берешь. А в Москву я по своим делам двинул, имел право. Подумаешь, в одном вагоне… Больно я знал, кто еще в нем едет.

Станислав осуждающе покачал головой:

– Ну что ты, как малолетка, право слово! – Крячко, убедившись в том, что идет в правильном направлении, решил еще немного сблефовать. Очень полезный прием. – Что, скажешь, и ножик не твой?

– Какой еще ножик? – с трудом выговорил Осинцев. Голос его заметно дрогнул, и Крячко понял, что вновь попал в центр мишени.

– Да тот самый, которым ты приятеля Кешу ткнул. Клинок там интересный…

«Вот оно что, – лихорадочно думал Оса. – Получается, это не крысы поганые мой выкидушник прикарманили. Получается, его менты подобрали. Но почему молчали до сих пор?! Ох, нехорошо как все получается… Этот тип от меня не отстанет. Вцепится намертво, вон глаза какие. Ишь, выяснил даже, что мы с Кешкой в параллельных классах учились. Сдохнуть спокойно не дадут теперь, сволочи. Но как они вышли на кислогорские дела? На поезд? Ничего не понимаю. И где-то я слышал эту фамилию: Гуров. Да, точно, Лев Гуров. Надо вспомнить, от кого».

– Ты же грамотный, Осинцев, – утомленно усмехнулся Станислав. – Десять классов закончил. Ты же не дурак. Детективы небось читаешь. Сериалы по ящику смотришь. Впрочем, на кой черт тебе детективы? У тебя же к хозяину две ходки, по серьезным статьям. Вроде как курсы повышения квалификации за плечами, если не криминальный университет, а то и академия. Так что должен ты понимать: клинки все разные, двух одинаковых нет. И по виду раны хороший эксперт всегда сможет определить, каким клинком ее нанесли. А эксперты у нас хорошие!

Здесь полковник Крячко преувеличивал, выдавая желаемое за действительное. Что касается огнестрельных ранений, то да. Особенно, если в наличии имеется пуля. С холодным оружием несколько сложнее. Тут полной достоверности достичь не удается.

Но Осинцев купился!

На что Станислав и рассчитывал. Кадык у Сергея непроизвольно дернулся, пальцы левой руки медленно сжались в кулак. Теперь нужно было развивать давление, потрошить Осинцева по полной программе.

Станиславу было даже немного жаль его: было совершенно очевидно, что Сергей навряд ли выберется. Никакого медицинского образования не требовалось, чтобы это понять. Достаточно лишь поглядеть на то, что от Осинцева осталось! Скелет, обтянутый кожей. Кроме того, перед тем, как зайти в палату, Крячко поговорил с врачами. Те вообще сначала не хотели допускать его к пациенту, но Станислав умел настоять на своем. Ему ясно сказали: жить Осинцеву осталось недолго. Неделя, максимум – две. И ничего сделать нельзя. Насколько Осинцев осознает безнадежность своего положения? От этого многое зависит.

Необходимо было развивать давление. Но как? Крячко решил рискнуть, продолжить блеф и проверить еще одну свою догадку.

– А в Кислогорске ведь тоже ты отметился, – задумчиво сказал Станислав. – Тем же самым ножиком… Зачем тебе потребовалось Алексея Андронова убивать, скажи на милость? Он чем тебе помешал? Или не тебе, а вам с Иннокентием?

При этих словах лицо Осинцева снова чуть заметно перекосилось, и Крячко понял: еще одно попадание. Прямо в десятку.

– Ничего не докажете, – хрипло выговорил Осинцев. – Ни‑че‑го!

– Еще как докажу! – уверенно произнес Крячко, хоть никакой уверенности не испытывал. – Только на это время потребуется. У меня его нет. У тебя – тоже. Давай начистоту. Я тебе сейчас жестокую вещь скажу, Сергей, но ведь ты не ребенок, а я клятвой Гиппократа не связан. Жить тебе осталось недолго. Никак не больше месяца.

Он внимательно и жестко посмотрел в глаза Осинцева, и по тому, как они изменились, словно бы чуть поплыли, понял: Осинцев не строит иллюзий относительно своей судьбы, понимает, что ему не выкарабкаться. Такие вещи, как неминуемое приближение конца, люди, подобные Осинцеву, чувствуют безошибочно.

Под холодным оценивающим взглядом этого странного мента Осинцев ощутил себя так, как будто он вновь лежит на операционном столе в ярком режущем свете бестеневых ламп.

С чувством горького и тяжелого отчаяния Сергей подумал, что не хочет те последние дни, которые остались ему на земле, провести в медчасти ИВС. Вот не хочет, и все! Не хочет, чтобы его вновь допрашивали, устраивали очную ставку с женой Кайлинского… Ну почему его не могут оставить в покое?! Нет, этот полковник с цепкими глазами спокойно помереть ему не даст. А еще грызли Сергея изнутри бессильная, а потому особенно острая злость и обида. Все-таки разные вещи: самому осознавать безнадежность своего положения и неотвратимость скорого конца и услышать об этом из чужих уст, вот так, напрямую. Ведь не врал ему мент, не запугивал. Незачем ему Осинцева запугивать! Как же так? Он умрет, станет ничем, даже имя его забудется чуть ли не на следующий день после смерти, а те сволочи, которые… Почему, в конце-то концов, они останутся безнаказанными?! Мало того что безнаказанными, еще и поживятся! Уже небось поживились… А за чей счет? Сам он расплатиться, увы, не сможет…

Крячко вновь словно бы прочитал мысли лежащего перед ним уголовника, рецидивиста и убийцы Сергея Осинцева по кличке Оса.

– Вот что, – решительно и твердо сказал Станислав, – я предлагаю тебе сделку. Я согласен пойти на серьезное служебное нарушение. Не буду врать: не из-за того, что мне так уж жаль тебя. Хоть, поверь, и этот момент присутствует. Но в основном – в интересах дела, которым я сейчас занимаюсь. Мне некогда долго и вдумчиво раскрывать тебя по всем правилам. Да и не слишком хочется, откровенно говоря. Ты скоро перед таким судом предстанешь, что…

– Не верю я в тот суд, – тихо откликнулся Осинцев и тяжело сглотнул.

– А там все равно, веришь ты или нет. Впрочем, твое дело. Но зачем тебя зря мучить? Давай так: ты мне под протокол рассказываешь подробно все. Про Кислогорск. Про ссору в поезде и смерть Иннокентия Кайлинского. Про то, что произошло здесь, в Москве. Не верю я в то, что ты не знаешь, кто и почему тебя порезал! Подписываешь протокол. На это у тебя должно сил хватить. Правая рука шевелится? Ну, вот… А я даю тебе честное слово офицера, что пущу твои признания в ход только после твоей смерти. Нет, я неточно выразился. Что касается того или тех, кто тебя на эту койку уложил, кто тебя, Осинцев, по сути убил, тут я примусь за дело сразу же. И, смею тебя заверить, мы с Гуровым, с моим начальником, их найдем. Пойми: я тебе не вру и то, что обещаю, выполню.

Осинцев молчал, но дыхание его заметно участилось, стало неровным. Станислав, сыграв в открытую, сделал совершенно правильный ход. Да, в обычных условиях любое сотрудничество с заклятыми врагами, с ментами, было для Сергея немыслимым. Есть свои. Блатные. Братки. Кореша. А есть менты. Своих сдавать нельзя! Будь у него хоть тень надежды на то, что удастся выкарабкаться, послал бы Оса полковника Крячко по известному маршруту. Но не было даже тени. А близость неминуемой смерти здорово меняет людей…

А крысятничать со своими поподлому можно?! Так какие же они ему, Сергею Осинцеву, свои?! Хороши кореша! После того, что они с ним сделали, после того, как сами нарушили неписаные законы… Нет, была бы даже малейшая возможность расплатиться самому, ни слова бы он не сказал. Только не предвиделось такой возможности. Так какого же черта?! Если бы мент ничего не знал о смертях этого типа в Кислогорске и Кайлинского!.. Однако он откуда-то знает, пусть не все, но главное: что убивал он, Оса. И, может быть, стоит отомстить отморозкам? Пусть и руками ментов. Тогда ему спокойнее будет расставаться с этим миром. Только вот можно ли положиться на слово мента? Выполнит ли он свое обещание, получив признание Осинцева? Оставит ли его в покое на то недолгое время, которое Осе осталось?

– Я не первый год своим ремеслом занимаюсь, – продолжал меж тем Крячко. – Не могу поверить, чтобы тебя ножом какие-то мелкие шпанцы ткнули. Наверняка нападение на тебя не было случайным, не бывает таких случайностей! Ведь везли вы с Кайлинским что-то в Москву! Я даже скажу тебе, что. Один документ. Старинный. Угадал?

Крячко опять же блефовал напропалую, весь его разговор с Осинцевым был построен на зыбких догадках, которые Станислав преподносил Сергею Осинцеву как установленные факты. Но эти догадки прекрасно укладывались в единую концепцию, а проверить, насколько они доказательны, Осинцев никак не мог. Поэтому снова сработало.

«И это он знает… – безнадежно подумал Осинцев. – Умный, зараза…»

Полковнику Крячко повезло! Он дважды упомянул фамилию Гурова, и сейчас Осинцев вдруг вспомнил, где он ее слышал. И в каком контексте. Там же, где с Зиминым познакомился. В ИТК строгого режима номер 130/11. Длинными зимними вечерами о чем только не заходил треп в бараке. Народец в ИТК подобрался тертый и битый, было, чем поделиться. Крячко знал, что говорил, когда упомянул про курсы повышения квалификации.

Разговаривали и о ментах. Как же извечных врагов не помянуть добрым словом. Есть среди блатных такая известная байка: сидят двое братков на берегу реки, один говорит другому, что самая его большая мечта – это чтобы по течению мимо них менты в гробах проплывали. Тот вяло возражает, что, мол, есть совсем поганые менты, а есть – ничего. Порядочные. На что слышит категоричный ответ: вот пусть поганые в плохих гробах плывут, а которые ничего – в хороших!

Так вот, в одном из таких разговоров и услышал Осинцев о московском сыскаре полковнике Льве Гурове. Причем отзывался о нем один из соседей Осы и Зимы по бараку, здоровенный детина по кличке Барин, очень уважительно. Дескать, опасен полковник, как гремучая змея, и хватка у него почище капкана медвежьего, но… Но в туфте не замечен, пакетик героина или замазанный ствол в карман не подсунет. А главное – железно держит слово. Уж если чего сказал… Вот и Барину в обмен на чистяк – чистосердечное признание – обещал переквалификацию статьи. И обещание выполнил! С умышленного убийства с отягчающими на причинение тяжких телесных повреждений, повлекших впоследствии смерть потерпевшего. Разница для понимающих людей громадная. Особенно, когда две ходки за спиной уже есть. Тут же слова Барина подтвердил еще один москвич. Нет, сам он с Гуровым дел не имел. Бог миловал. Но слышал многое…

Так что по всему выходило, достоин полковник Гуров хорошего гроба! Отложилась эта фамилия где-то в подсознании Сереги Осинцева, канула в глубины памяти. А теперь вот всплыла.

Все правильно. Была у Льва Ивановича такая излюбленная фраза: «А я что, даром пашу огород третий десяток лет? Можно иногда и урожай собирать!» Это рассуждение относилось в полной мере и к той настороженно-злобной уважительности, с какой смотрел на пару Гуров – Крячко московский криминалитет. Была у этих двух незаурядных сыщиков вполне определенная репутация. А репутация – такая хитрая штука, что сначала ты работаешь на нее, а потом она на тебя. Москва же – столица России во всех смыслах. В том числе и криминальная столица, а поэтому серьезная братва не только в Москве, но и на периферии кое-что слышала о полковнике Гурове и его друге и соратнике.

Крячко внимательно следил за выражением лица Осинцева. И в какой-то момент понял: тот словно переламывал что-то в себе, принимал ответственное решение. Теперь мягко подтолкнуть его в нужную сторону. Так, чтобы не спугнуть.

– Ты, Сергей, конечно, можешь мне не поверить. Можешь молчать. Но послушай, нельзя же так… Ведь если я прав, получается, что двух человек ты положил совершенно зазря! Разве нет, Осинцев? Если тебя впрямь порезали из-за того, что вы в Москву на пару с Кайлинским в клювиках тащили, так, выходит, ты для своих же убийц всю грязную работу сделал, а? Что, в самом деле не понимаешь этого? Неужели не обидно?

Болевую точку зацеплял раз за разом Станислав. Волком выть хотелось Сергею Осинцеву от жгучей обиды и бессилия. Дави на него сейчас Крячко, пугай его, кричи на него, ничего бы не вышло. Но вот так, осторожно, мелкими шажками подводя к нужному решению…

– Рискни довериться мне, – подчеркнуто медленно произнес Крячко. – Для начала ответь: был у вас с Кайлинским документ, о котором я толкую? Решайся, Сергей. Ну?

– Чем ты подтвердишь, полковник, что сдержишь свое обещание? – едва слышно спросил Оса. – Что не обманешь, что дашь мне спокойно умереть, не будешь больше мурыжить? Какие гарантии?

– Ого! Сразу видать образованного человека, – чуточку насмешливо протянул Станислав, но насмешка была мягкой. – Слова какие знаешь… Ну какие я тебе могу дать гарантии, Осинцев? Письменное обязательство, что ли? Не смеши, у нас тут не шпионский роман. Подумай сам. Чем, кроме честного слова офицера милиции, я могу тебе доказать свою искренность?

– Посмотри мне в глаза, – тихо произнес Осинцев. – Просто посмотри. Я пойму, правду ты говоришь или врешь.

Минуту в палате стояла напряженная тишина, которую только подчеркивало хриплое и неровное дыхание Сергея.

Когда за спиной уже слышны приближающиеся шаги старухи с косой и спасения от скорой встречи с ней не предвидится, это по-разному влияет на людей. Кто-то впадает в панику, в животный ужас, стремительно глупеет. А некоторые, наоборот, становятся на это время, на последний срок, умнее и проницательнее.

Сергей Осинцев относился ко вторым.

Глава 6

– Хорошо, – сказал Осинцев, опустив глаза. – Как, говоришь, фамилия твоего начальника? Гуров, значит? Приходилось мне о нем слышать кое-что… Никогда я ментам не верил, а тебе попробую. Да, был у Кеши документ. Письмо. Старое. Разорванное пополам. Нет, не Кешей. Оно раньше разорвано было, мне Кеша сказал. Его Кеша в Москву и вез. Хотел загнать. А я у него вроде как охранником. Чтобы не кинули. Только Кеша сам еще тем кидалой оказался.

– Зачем было убивать Андронова? – спросил Крячко. – Да, того мужика, которого ты в переулке ножом ударил.

– Не знаю толком, это Кешина идея. Он мне сразу сказал, что если подаст мне один знак, то этого типа нужно мочить. Быстро и наверняка. И пообещал мне заплатить за это штуку баксов. А потом, в поезде… Мы с ним быстро в одном купе оказались, я местами с его соседкой поменялся. Кеша дерганый был, нервный. Трясло его.

«Еще бы, – подумал Станислав. – Будешь тут нервным! Одно дело – приторговывать втихую архивными документами, и совсем другое – стать организатором и соучастником убийства. А ликвидация Андронова, скорее всего, была вызвана тем, что Кайлинский опасался конкуренции с его стороны. И разглашения информации. Иннокентий сразу понял, какие деньги на кону. И вовсе не хотел делиться с Андроновым. Собирался найти свой канал для продажи письма. Андронов становился не просто ненужным, он становился опасным. И Кайлинский подстраховался».

– Меня тоже потряхивало. Мы крепко выпили. И Кеша проговорился. Стал хвастать, какой он крутой и какой документ ценный. Что того типа надо, дескать, было мочкануть, чтобы он всю малину не испортил, не связался с Москвой. Тогда, мол, Кеше удачи там не будет, у типа в Москве прихваты, он там ходы знает и для Кеши их закроет. Чтобы тамошний народ с Кешей дела вообще не имел. Чтобы, значит, самому присосаться. А если не получится – то стукнуть. Чтобы никому не досталось, просекаешь, полковник? А Кеша жадный был до невозможности. Тут меня проняло, я понял, что дело об очень больших деньгах идет!

«Ясно, – решил для себя Крячко. – Кайлинский наверняка неплохо знал господина Андронова, раз раньше крутил с ним дела, мог представить, чего от того следует ожидать, в случае, если даже дело у Кайлинского выгорит, а своего консультанта он в долю не возьмет, оставит с носом. Андронов при таком варианте мог пойти на примитивный шантаж. Проще было сразу обезопасить себя от неприятной возможности. Нет человека – нет проблемы…»

– И ты решил, что тысяча баксов – маловато? – усмехнулся Крячко. – Аппетит разыгрался?

– Да. И не видел я еще этих баксов. Он обещал расплатиться, когда бумаженцию толкнет. Если бы в Кислогорске сразу мне деньги отдал, ничего бы не было. Не поехал бы я с ним в Москву. Но убивать я его не собирался. Так получилось. До чего же по-дурацки.

Осинцев устало прикрыл глаза. Который раз перед его внутренним взором предстали события той ночи. Словно запись в мозгу прокручивалась.

Спальный вагон мерно постукивал колесами на стыках рельс, в приоткрытое окошко двухместного купе врывался, потрепывая занавеску, поток прохладного ночного воздуха, а двое человек, сидящие напротив друг друга за столиком, все больше наливались водкой и взаимной злобой. Со дна души Сергея Осинцева мутной волной поднималась жгучая обида. Как же так?! Его хотят кинуть, бросить жалкую подачку…

– Я сказал ему, – Осинцев облизал пересохшие губы, – что хочу войти в долю. Получить тридцать процентов. Даже не половину, понял, полковник? Даже не половину… А он…

Трусом Иннокентий Кайлинский не был, а был он жадным хамом и дураком, плохо разбиравшимся в людях и жизненных ситуациях. К тому же он был уже изрядно пьян и перевозбужден, а такое состояние не способствует осторожности. Лицо его исказилось, налилось кровью. Как это ничтожество, этот уголовник смеет чего-то требовать? Даже не представляя, о чем идет речь! Нет, какова наглость! Ну, сейчас он поставит школьного приятеля на место. Кайлинский резко вскочил…

– Дай закурить, полковник, – попросил Осинцев. – Знаю, что тут нельзя. Что мне вообще нельзя, тоже знаю. Плевать. Что уж теперь! Все едино помирать скоро! Который месяц о сигарете мечтаю.

Крячко пожал плечами, молча протянул Осинцеву сигарету, щелкнул зажигалкой. Свободной левой рукой – в правой торчала иголка системы – Осинцев поднес сигарету ко рту. Затянулся, закашлялся… Ах, до чего же приятно закружилась голова! Ну, спасибо, ментяра. Тебе за эту сигаретку пару грехов спишут.

– Сам виноват. Он тогда заорал на меня, что вообще, дескать, ничего не даст, – переведя дух, сказал Сергей. – А если, мол, я буду выдрючиваться, так он заявит на меня. Что я того типа пришил. А он вроде как свидетель случайный. Никогда бы он этого не сделал, вдвоем бы тонуть пришлось. Дурак. Прошмандовка мелкая. Напугать меня хотел. Я с ходу вломил ему в рыло. Он ответил, он сильный мужик был. Решительный. И не робкого десятка. Разъярился. От жадности своей дурной. Я тоже в ярость впал. Но даже тогда убивать не хотел! Разве что отметелить как следует. Проучить. Да вот только…

Удар Кайлинского, в который он вложил весь свой вес, пришелся точно в челюсть Сергею, отшвырнул его в угол купе. Голова Осинцева стукнулась о стенку, рот наполнился кровью. Сергей резко выпрямил ногу, попытался попасть Кайлинскому в пах. Промахнулся.

– А, блатота вшивая, – зашипел Иннокентий, – словил, каз-зел безрогий?!

Ох, не стоит так называть человека, прошедшего зону!.. На глаза Осинцева упала багровая пелена ярости, кулаки словно свинцом налились. Вкус собственной крови во рту туманил сознание. Секунда – и он снова оказался на ногах, одним движением сгреб Иннокентия за грудки. Сцепившихся подельников разделял только узенький столик спального купе. Оба были пьяны, но не до такой степени, когда падаешь без сил, а как раз до состояния повышенной агрессивности, когда человеку становится море по колено. Когда и жизнь противника, и своя жизнь гроша ломаного не стоит.

А тут еще совсем недавно пролитая кровь, которая, по народному поверью, зовет за собой еще кровь. И жадность, кружащий голову запах больших денег, халявной наживы. Что поделаешь: многие люди, внешне вполне вменяемые, совершенно теряют рассудок от алчности.

Вагон дернулся на стрелке, подскочил слегка, одновременно резко дернулся Кайлинский, освобождаясь из захвата. И снова со всего размаха ударил Осинцева, попав туда же, в челюсть. Боль была адская, но на этот раз Сергей удержался на ногах. Только теперь бешенство, неудержимое желание изуродовать «приятеля Кешу» окончательно затопили его мозг. Такое же бешенство плескалось в глазах бывшего заведующего архивом Кислогорского краеведческого музея. Все, уже не было в двухместном купе людей. Были два питекантропа, пещерных троглодита.

Хуже! Два хищных зверя, готовые идти до конца, перегрызть друг другу глотки.

Кайлинский схватил за горлышко пустую бутылку из-под «Смирновской». Замахнулся. Удар был направлен точно в лоб Осинцева. Будь движения Иннокентия более скоординированны и не отклонись Сергей в самый последний момент, мало бы ему не показалось: бутылка была тяжелой, из толстого стекла, и бил приятель Кеша со всей силы. Спокойно мог и черепушку проломить. А так удар пришелся по плечу Сергея, левая рука его мгновенно онемела, он болезненно охнул. Зато правая рука Осинцева нырнула во внутренний карман ветровки. Раздался щелчок встающего на фиксатор лезвия, на клинке выкидушника тускло блеснул свет вагонной лампы. Испугайся в тот момент Иннокентий Кайлинский, отступи, попроси пощады… Глядишь, все и обошлось бы. Но Кайлинский не испугался, наоборот – вид ножа окончательно сорвал его с тормозов. Он сдавленно зарычал, вновь замахнулся бутылкой.

– Тогда я ударил его ножом, – глухо, еле слышно произнес Осинцев. – Что мне еще оставалось? Тут схлест конкретный пошел, полковник. Или он. Или я.

– А труп куда дел? – спокойно спросил Крячко. Все это время Станислав прилежно писал протокол, перелагая эмоциональный и дерганый рассказ Осинцева на язык официального документа. – Письмо, листок тот самый, быстро нашел?

– Быстро. Когда опомнился чуток. Схлест-то короткий получился, никто ничего толком не услышал, ночь была ближе к рассвету, все спали. Протрезвел я мгновенно. Он лежит на полу, крови нет почти. Окошко приоткрыто. Я приналег малость, опустил до половины. Ну и… Туда его. Как только сил хватило! Кеша здоровущий мужик был. Но справился. А перед тем как в окошко его пропихивать, обыскал. И нашел во внутреннем кармане этот самый… документ. Сразу понял, что он и есть: с ятями, бумага старая, желтая. Решил прибрать себе. Понял, что он больших денег стоит. Не пропадать же добру. Не успел Кешу в окошко спровадить, состав ход замедлять начал. Когда уже мост через Волгу миновали. Значит, полустанок впереди. Вот на нем я и соскочил. Названия не помню. Не доезжая Саратова. Глухой такой полустаночек. На ходу соскочил, поезд там не останавливался, но шел совсем медленно. А двери тамбурные я открывать умею. Никто не заметил. Чемоданчик свой прихватил, шмоток у меня с собой, почитай, не было. Решил добираться до Москвы «на собаках».

Крячко понимающе кивнул. «На собаках» – значит пересаживаясь с электрички на электричку. Таким способом при известной настырности и сноровке можно всю Россию из конца в конец, от Питера до Владивостока, проехать. И паспорт при покупке билетов предъявлять не надо. Да и билеты брать далеко не обязательно. Раз – и растворился человек в полосе отчуждения, пойди сыщи его следы в переплетении российских железных дорог.

– Почему в Москву? – Осинцев чуть заметно усмехнулся. – Затеряться легче. Столица большая, народу в ней много. Разного.

– Ну, не только, – спокойно возразил Станислав. – Тем более в Москве сейчас регистрация обязательная. Не может быть, чтобы не возникла у тебя мыслишка самому попробовать документик толкнуть. Не на память же о Кайлинском ты его прихватил!

Их разговор как-то сам собой вошел в спокойное русло, совсем перестал походить на допрос. Крячко видел – Осинцев ему не врет. Решившись на то, чтобы поверить обещаниям странноватого милицейского полковника, Сергей шел до конца и вовсе не пытался выставить себя и свои действия в выгодном свете. Просто говорил правду. Кому еще ее расскажешь в преддверии приближающейся смерти, которая черной кошкой лежит под боком и уже выпустила свои безжалостные когти? А рассказать хотелось! Ох, недаром существует в христианстве такое таинство, как исповедь… Людям свойственно полагать, что кого-кого, а самих себя они знают неплохо. Чаще всего люди заблуждаются, а в ситуациях экстремальных, когда гибель близка, вдруг самые неожиданные черты характера прорезаются. Только диву даешься. Не мог и не хотел сейчас Сергей Осинцев врать и выкручиваться. Да и смысла в этом никакого не видел.

– Возникла, – немного помедлив, сказал Сергей. – Не без того. Лучше бы не возникала… Не лежал бы я тут сейчас. И на кладбище перебираться, глядишь, не так скоро бы пришлось. Так ведь жадность – штука заразительная.

«Это точно, – мысленно согласился Станислав. – Нет более прилипчивой заразы, чем жадность. И глупость. Того же Иннокентия Кайлинского взять. Как он мог не понимать, что смертельно рискует, когда берет с собой в Москву Осинцева? Когда распускает язык, позволяет своему школьному «приятелю» – уголовнику догадаться, какая ценность стоит на кону? На что Кайлинский надеялся? На то, что Осинцев станет его послушным орудием? Из волка собаки не сделаешь, волчара таскать поноску не станет. На то, что Осинцева удастся запугать? Сделать совсем ручным? Так это сильно надо было головушкой об асфальт приложиться, чтобы на такое надеяться. Воистину: кого бог хочет наказать, того лишает разума».

– Вот тут я допер, что сам себя глухо в угол загнал, – продолжал Осинцев. – Когда до Москвы добрался. Что я сдуру и по пьянке натворил. Я же без понятия: на кого Кеша в столице выходить собирался? Мне бы, идиоту, подождать, пока Кеша товар толкнет и деньги получит, а уж тогда требовать свою долю по справедливости. И по-трезвому, спокойно, без склоки с мордобоем. Глядишь, совсем по-другому дело бы обернулось: и Кеша жив остался бы, да и я ножом в бок не получил бы. Или если уж бить Кешу, так надо было в плечо. Чтобы не насмерть. Атак… Как мне искать покупателя? Я ведь даже не слишком понимал, что ко мне в руки попало. Догадывался только, что листочек этот большую ценность имеет. Словом, идиотское положение. На мне два трупа, в кармане – бумажка, которая черт знает сколько бабок стоит, а кому ее толкнуть? Плюнуть бы мне тогда на это дело, не лезть в чужой огород. Но это я сейчас такой умный стал. А тогда… Почуял фарт, дай, думаю, попробую удачу за хвост ухватить.

– И ты решил искать контакты? – понимающе спросил Крячко.

– Вот-вот. Нашел я контакты. На свою дурную голову. Свинья грязи сыщет. Подвернулся мне один старый корешок, с каким еще у хозяина чалились…

– Кто такой? – Крячко оторвал настороженный взгляд от протокола. Надо же, почти шесть листов исписал!

«Нет, Зиму я сдавать не стану, – подумал Осинцев. – Вот не уверен я до конца, что Колька знал, чего эти шакалы задумали. Могли ведь его втемную разыграть. Даже если и догадывался Зима, все равно не хочу я его сдавать. Пусть он, может, и сволочь. Только я сволочью быть не желаю. Ножом меня Колька не бил. Били другие. А вот их я жалеть не собираюсь. Сами виноваты».

– Этого, полковник, я тебе не скажу, – сказал он вслух таким решительным тоном, что Станислав понял: нажимать не имеет смысла. – А вот на кого он меня вывел… Устал я, полковник. Голова кружится, круги перед глазами. Дай еще сигарету. Плевал я на врачей, а ты – тем более. Эх, выпить бы сейчас. Может, сбегаешь за пузырем? Буду потом в преисподней хвастаться, что мне полковник ментовский за водкой бегал. Да шучу я, шучу. И в ад не верю. Нет там ничего. Хорошо. Слушай. Хоть знаю я про них немного.

…Еще через полчаса Станислав закрыл за собой дверь больничной палаты. Желать Осинцеву скорейшего выздоровления Станислав Васильевич не стал. Фальшиво прозвучало бы. Но обещание свое подтвердил.

Полковнику Крячко было о чем задуматься.

Хоть ничего неожиданного он от Сергея не услышал. По словам Осинцева, выходило, что некий «корешок» – уточнять, кто именно, Сергей категорически отказался, да и не было это на данном этапе принципиально важным, – вывел его на организованную преступную группировку, в просторечии – банду братков, контролирующую столичную торговлю антиквариатом. О, конечно, не всю торговлю, лишь какую-то ее часть. Еще раз: в самом факте такого контроля ничего удивительного и необычного Станислав не усматривал. С некоторых недобрых пор так уж повелось в России, что любое дело, приносящее мало-мальский доход, «крышуют» братки. Ничего с этим не поделаешь, примета времени.

Тот самый «корешок» непосредственно с бандитствующими любителями старинных раритетов дел не имел, но был у него на братков выход, канал связи. Московский криминал весь пронизан такими связями. Реально это выглядело так: столичный знакомец Осинцева дал Сергею номер телефона, по которому можно было связаться с этими деятелями. А сам обещал замолвить за Осинцева словечко. Дальше уж – как Сергей договориться сумеет.

Ну, как Осинцев сумел «договориться», Станислав своими глазами видел. Последствия гм-м… переговоров. Да и рассказал ему Сергей о деталях встречи с «крысаками». Опять же, ничуть эти детали и общий итог встречи Крячко не удивили. Разве что провинциальная наивность Осинцева несколько обескуражила: это ж умудриться надо в наше время сплошного беспредела сохранить веру в какие-то там «блатные законы»! Сейчас среди столичных мафиози среднего пошиба один закон в чести: кто смел, тот и съел. Право сильного, закон джунглей. Среди своих, московских, еще поддерживается какой-то паритет, существуют правила, даже некая блатная взаимопомощь просматривается. Сегодня я тебе помог добычу загнать или свидетеля опасного убрать, а завтра – ты мне. Но что до залетных гастролеров… Ничего им в Москве не светит, кроме таких вот печальных вариантов. Как с Осой.

Однако что же есть в сухом остатке после встречи с умирающим Осинцевым? Не так уж много, но кое-что есть, а курочка по зернышку клюет. И сыта бывает. Начать с того, что теперь, когда Осинцев подписал протокол, два дела, проходящие как стопроцентные глухие висяки, можно считать раскрытыми. Убийство Андронова. Убийство Кайлинского. Это, конечно, хороший подарок сыскарям из Кислогорска и линейщикам Приволжской железки.

А вот что касается заморочек с дальнейшей судьбой письма… С убийством Арзамасцева, с тем, чем они с Львом сами занимаются…

Крячко недовольно покачал головой: тут все совсем не так радужно. Кошкины слезки, а не информация. Да, подтвердилось то, что они с Гуровым и без Осинцева считали наиболее вероятным: письмо Лермонтова попало в Москву из Кислогорска. Из архива местного краеведческого музея.

А почему письмо не обнаружили раньше? Опять же, считал Станислав, ничего удивительного в этом нет. Революция, Гражданская война, тридцать седьмой да и все предыдущие годы, чехарда начальства, затем Отечественная, переезды, прочие пертурбации плюс обычный российский бардак… Может быть, просто оказалось не в той папке. Вот и не замечали. До поры до времени. А потом Кайлинскому повезло. Счастливый случай. Если не вспоминать о том, чем это везение для Иннокентия Сергеевича закончилось.

Что еще?

Осинцев дал словесный портрет тех людей, с которыми встретился после звонка. Только вот толку от словесного портрета… Правда, был еще телефон. Тот самый, по которому Осинцев связался с братками. Обычный городской телефон.

На этот канал Крячко особых надежд не возлагал. На телефоне почти наверняка сидит «попка». Подобная ситуация прекрасно показана в народном сериале «Место встречи изменить нельзя». Установить место, где поставлен телефон, никакого труда не составляет. Но… Никого там не сцапаешь!

Станислав набрал номер сотового телефона Гурова.

– Лев? Это я. Да, только что закончил разговор с Осинцевым. Результаты? Да как тебе сказать… Не самые впечатляющие, хоть все наши предположения оправдались. Убийства Андронова и Кайлинского – его рук дело. Да, было письмо, именно его Осинцев с Кайлинским везли в Москву. Но вот как оно оказалось у Арзамасцева, мне яснее не стало. Не прослеживаю я связи между бандитами, саданувшими ножом Осинцева, и Аркадием Арзамасцевым. Хорошо бы встретиться и посоветоваться.

– За чем же дело стало? – прозвучал в трубке голос Гурова. – Подъезжай на Ордынку, я тут с мадам Хаданской беседу веду. Может, ты поспособствуешь нашему взаимопониманию.

По тону Льва, усталому и чуть злобноватому, Крячко сразу же понял, что беседа с подругой покойного Арзамасцева складывается нелегко. Особого удовольствия общение с прекрасной дамой Гурову явно не доставило.

– Так что я тебя жду. И поторопись, ситуация может стать опасной. Для кого? Да вот для Маргариты Олеговны. Только нам, понимаешь ли, еще одного трупа не хватало для ровного счета.

Крячко только усмехнулся: на публику Лев работает! На Маргариту. Страху нагоняет, психологический прессинг использует. Это Гуров умеет, тут он мастер. Правильно делает.

Оказалось, однако, что дело не только в психологическом давлении, и некоторые причины для опасений у Гурова действительно имелись.

– Видишь ли, – голос Льва звучал с нешуточной озабоченностью, – перед тем как уйти утром восьмого января, Арзамасцев нечто у Маргариты Олеговны оставил. Вроде как на хранение. И это самое «нечто» вполне может заинтересовать тех, кто расправился с самим Арзамасцевым. Если мы достаточно быстро смогли выйти на госпожу Хаданскую, то ведь и они могут пойти тем же путем. И вряд ли станут церемониться.

– Не говори загадками, Лев! – попросил Крячко. – Что Аркадий у нее оставил?

– Представь себе, половину того самого письма. Лист, на котором оно написано, разорван пополам. Возможно, сам Арзамасцев и разорвал.

– Ого! – воскликнул Станислав. – Ничего себе, новости! Нет, Лева, это не Аркадий. Я ведь только что узнал от Осинцева: письмо уже было разорвано. Еще тогда, когда они с Кайлинским в Москву ехали. Да, срочно нужно посоветоваться. Жди. Через полчаса буду.

…Подъездная дверь дома на Большой Ордынке уважения не внушала: вместо обычного для столицы домофона – примитивный кодовый замок, да и тот раскуроченный. Подъезд был классический! С настенной живописью, которая до икоты напугала бы пещерного человека. А уж надписи… Не для слабонервных тексты! Троглодиты, правда, были неграмотны, но такого они точно не написали бы. Странно даже – центр Москвы, как ни говори, такой приличный район, как Замоскворечье…

Дверь двухкомнатной квартиры Маргариты Хаданской открыл Гуров. Он довольно хмуро кивнул Станиславу, посторонился, давая тому пройти.

– По коридору на кухню. Там покурить можно. Хозяйка курящая, но в комнатах просила не дымить. Я опять сигареты купить забыл, на тебя одна надежда.

– Ну, раз тебя на курево потянуло, значит, события набирают ход. А где курящая хозяйка? – поинтересовался Крячко.

– Напугана до икоты, – мрачно ответил Лев, – к двери подходить боится. Это я малость перестарался.

Тут появилась и хозяйка. Невысокая и довольно стройная молодая женщина с широко раскрытыми карими глазами и пучком каштановых волос на затылке выглядела неважно. Страх никого не красит. Хотя и в нормальном состоянии пассия Аркадия Арзамасцева на топ-модель явно не тянула.

– Три недели! – слегка истеричным тоном воскликнула она. Голосок у Маргариты был приятный, хоть слегка визгливый. – Три недели этот подлец жил у меня! Я еще удивлялась: за два года если появится раз в месяц, так радость! Радость, понимаешь ли, великая!

Непонятно, кому Маргарита адресовала свои путаные и сбивчивые фразы. Создавалось впечатление, что ни Гурова, ни Крячко она в упор не видит. Нет, тут был не только страх. Тут и обида нешуточная проглядывала. Разочарование и обманутые надежды. А вот чего совершенно не замечалось, так это безутешного горя.

– А он, получается, отсиживался у меня, – с нарастающим возмущением продолжала Хаданская. – Чувства, видите ли, на него нежные нахлынули. А что за бумажку эту убить могут, ни полсловечком не обмолвился. Я, мол, Маргоша, на тебе женюсь! То нос воротил, когда я о свадьбе… А тут… Я поверила. Иначе на черта он бы мне нужен был?!

Крячко только вздохнул, подумав, что картина взаимоотношений Аркадия Арзамасцева с Маргаритой Хаданской вырисовывается хрестоматийная. Та еще парочка подобралась. Хоть сейчас в похабную телепрограмму Ксюши Собчак про «дом». Аркадий, конечно, тот еще был фруктик. Но его подруга… Явно из тех, о которых говорят: добра до брака, после брака – собака.

«Да, – продолжал грустно размышлять Станислав, – в современной России добрых, ласковых и отзывчивых баб – хорошо, если одна на десяток. Но и та непременно дура. А кто поумней, те либо патентованные стервы, либо законченные психопатки, истерички, которых лучше десятой дорогой обходить. Впрочем… Встречаются исключения. Вроде Маши у Гурова, повезло же человеку».

– И сим-карту из мобильника своего вынул. Я спрашиваю: зачем? А он: чтобы, Маргоша, меня никто от тебя, сладенькой такой, не отвлекал! Я, говорит, осознал, что жить без тебя не могу. Дескать, как закончу одно денежное дельце, так сразу заявление подавать пойдем. Чтоб свадьба как у людей получилась. Чтоб дым коромыслом! Чтоб чертям тошно стало! – лицо Хаданской перекосилось презрительной гримасой. – Да он из дома выходить не хотел! За хлебом – я, за выпивкой – я… А это он чтобы найти его никто не мог. И сим-карту новую поставил, а старую выбросил. Я же видела! Вот тебе и сладенькая! Хорошее заявление получилось! Его, выходит, уже убили, а если теперь и меня найдут?! Вот тебе и женился… Вот тебе и чертям… Это мне тошно стало!

…Умная женщина может испытывать те же чувства, что и дура. Однако выразит она эти чувства гораздо тоньше, приведя несравненно более убедительные доводы в свою пользу.

Дура же просто говорит, что думает.

К мужчинам это тоже относится. Но в несколько меньшей степени.

То, что Маргарита Олеговна Хаданская интеллектом не блистала, становилось ясно с первого взгляда. Ясно было и то, что в своей комбинации с письмом Арзамасцев использовал любовницу втемную, не посвящая ее в свой замысел, вообще ничего не объясняя. Отсюда непреложно следовало, что ценность информации, которую можно выкачать из перепуганной смертью Аркадия женщины, окажется невысока.

– Мне Людка когда еще говорила, что Аркадий меня обманет, потому что по Зодиаку неподходящий! И по китайскому тоже… Знак у него плохой. Я же к гадалке ходила! Она, зараза такая, наоборот сказала, что он меня любит и женится скоро. Но меня опасности ожидают. Вот они, опасности! Я магу-целителю письмо послала и полсотни баксов перевела. И Аркашкину фотографию…

…Гадалки, астрологи, хироманты, маги всех цветов радуги, шаманы, «природные колдуны» и прочая малопочтенная публика, зарабатывающая на кусок хлеба с маслом предсказаниями чьей-то индивидуальной судьбы – прожженные жулики и записные шарлатаны. Это ясно любому здравомыслящему человеку. Невозможно в принципе точно предсказать заранее, как упадет подброшенная монетка – орлом или решкой. Что уж говорить о случаях неизмеримо более сложных! Но поскольку предсказатели судьбы, как правило, на два порядка умнее тех, кто за предсказаниями обращается, эти мошенники без особого труда морочат головы наивным простофилям. Между тем, если бы судьбу человека действительно можно было предсказать, вычислить по звездам, линиям ладони, внутренностям крупного рогатого скота, кофейной гуще или еще каким-то способом, это стало бы величайшим проклятием и подлинным кошмаром рода людского. Если бы человек в точности знал, что с ним должно приключиться, жизнь его стала бы невыносима. Неведение – условие, необходимое для человеческого счастья, и надо признать, что чаще всего люди вполне удовлетворяют этому требованию. Даже о самих себе мы знаем весьма немного, о наших ближних – почти ничего.

Маргарита продолжала бубнить что-то жалостливо-опасливое. Про астрал и руку судьбы, которая (судьба то есть) персонально на мадам Хаданскую ополчилась. Избрав в качестве своего орудия подлеца и обманщика Арзамасцева. Гуров сморщился, как от приступа зубной боли. Сразу становилось понятно, что ламентации Хаданской он выслушивает не по первому и не по второму кругу.

– Посидите пока в комнате, Маргарита Олеговна, – сказал он. – Нам надо посовещаться. И не тряситесь вы так, никто вас не тронет. Пока мы здесь.

Сыщики уселись за кухонный стол. Станислав протянул Гурову пачку сигарет, подумав, что всего-то часом раньше он давал закурить Осинцеву.

Выслушав рассказ Станислава, Гуров надолго задумался. Он смотрел в кухонное окно, за которым лениво кружились большие пушистые снежинки. Тонкая струйка голубоватого дымка покачивалась над недокуренной сигаретой. Станислав не торопил друга.

– Сумбурный у меня получился разговор с Хаданской, – сказал наконец Лев, повернувшись к Крячко. – Сам видишь, что за подарок. Все сворачивает на то, что некому теперь на ней жениться. И на астрал проклятый… Но один момент она уловила точно: за этой половинкой письма, которую оставил ей Аркадий, наверняка идет охота.

– Поясни.

– Все просто. Судя по словам Осинцева, письмо, которое у него отняли братки, уже было разорвано. Теперь смотри: пусть мы пока не знаем, как обе половинки оказались у Арзамасцева, важно другое: почему он оставил одну половину у Маргариты? Кстати, сама эта тема, про письмо, всплыла в разговоре совершенно случайно. Я расспрашивал ее об Аркадии, о его связях, о его настроении в последние дни. И она сказала, что все три недели, которые Арзамасцев безвылазно просидел у нее, настроение у него было возбужденным. Он словно бы и хотел сделать что-то важное, решительное, сулящее выгоду, даже напрямую говорил, что скоро хорошие деньги получит. И в то же время боялся. А сразу после Нового года все время уходил куда-то на полдня. Вернувшись, был взвинчен сверх всякой меры. Маргарита, конечно, глупа. Но наблюдательна. Седьмого, на Рождество, Аркадий довольно долго говорил с кем-то по телефону. Да, ему позвонили на мобильный, на новый номер, сим-карту он сменил. Кому он этот номер мог дать? Перед тем как уходить восьмого утром, он сказал Хаданской, что сегодня многое решится. И оставил половинку письма, мол, заберет позже. Что это такое, не объяснил. А сама она, по причине пещерной тупости, не догадалась. Вопрос: почему он оказался на Кадашевской набережной со второй половиной письма?

– Ты считаешь, что он пошел на встречу, назначенную ему накануне? – полуутвердительно проговорил Крячко. – И решил подстраховаться, взять не весь документ, а лишь половину? Предъявить ее, а потом начать торг?

– Самое логичное предположение, – утвердительно кивнул Лев. – Но тот, кто его убил, знать этого не мог, вот ведь в чем штука! Иначе сначала бы спросил у Аркадия, где вторая половина. Но поторопился. Люди торопятся, поэтому ошибаются. И теперь эта вторая половина позарез необходима тем, кто стоит за киллером.

– Думаешь, за таинственным киллером кто-то стоит?

– Уверен. Убийство Арзамасцева – явная заказуха. Сам знаешь, в блатном мире сейчас довольно узкая специализация. И те, кто хотел завладеть письмом, вполне могли нанять для мокрого дела профессионала. Почти наверняка эти люди как-то связаны с братками, порезавшими Осинцева.

– Но как письмо попало к Арзамасцеву? Как они упустили письмо, оно же было у них в руках?! – раздраженно спросил Станислав. – У тебя, Лева, какой-то безудержный полет фантазии.

Гуров невесело рассмеялся:

– А вот на этот вопрос нам с тобой никто, кроме романтиков с большой дороги, заваривших кровавую кашу вокруг письма, не ответит. Отсюда следует вывод: хорошо бы с ними встретиться. Причем поскорее. Вот организацией такой встречи мы с тобой и займемся. Прямо сейчас.

Глава 7

Теперь столь же невесело рассмеялся уже Станислав. На взгляд Крячко, его друга явно занесло.

– И как, позволь поинтересоваться, ты себе это представляешь? – с нескрываемой иронией поинтересовался он. – Пригласишь братков на встречу? Объявление в газете дашь?

– Боюсь, не откликнутся. Но есть у меня одна сумасшедшая идея.

Крячко только скривился и головой тряхнул. Знал он сумасшедшие идеи своего друга! И нередко их поначалу не одобрял.

Кстати сказать, самое интересное заключалось в том, что чаще всего эти идеи блестяще реализовывались и приносили отличные результаты…

– Телефончик-то у тебя есть? – продолжал Гуров. – А что, если по этому телефончику будет передана информация об адресе подруги покойного Аркадия Арзамасцева? Поставь себя на место бандюков: не могут они пресловутой подругой не интересоваться, не искать ее. Просто обязаны, если не полные дебилы, предположить, что вторая половина письма может быть у нее. Хотя бы как один из возможных вариантов, который они наверняка мечтают проверить. Даже если они полагают, что Аркадий Арзамасцев спрятал вторую половинку письма не у нее, то вдумчиво побеседовать с женщиной Аркадия они наверняка хотят. Вдруг она что-то знает? Значит, они Маргариту ищут. Не как конкретную мадам Хаданскую, это понятно, а именно как женщину Арзамасцева. И рано или поздно непременно найдут. Мы же нашли… Ну, эти соображения я тебе совсем недавно по телефону излагал. С ними ты согласен?

– С ними, да. Но я не вижу, как ты собираешься…

– Подожди! – нетерпеливым жестом вскинул руку Лев, – дослушай сначала. Так вот, почему бы им в поисках слегка не помочь? Телефонным звоночком? Подхлестнуть события.

– Бред, – убежденно сказал Станислав и досадливо поморщился. – Кто звонить будет? Ты? Или я? И кому звонить? Тому «попке», что на номере сидит? Это же даже не смешно, Лева! И на кой черт их, события то есть, подхлестывать?!

– Стоп, стоп! Ребятишки, вступившие в эту игру, судя по всему, достаточно серьезный народ, коли они, по словам Осинцева, контролируют столичную торговлю антиквариатом.

– Часть! Осинцев сказал, что только часть.

– Пусть часть. Тоже немало. Ясно, что не мелкая шпана. Отсюда следует, что связи среди столичного криминалитета у них должны быть налажены. Значит, по всей поганой сети групп и группировочек пошел их запрос: неплохо бы, братва, отыскать бабенку, которая крутилась с таким вот типом, Аркашей Арзамасцевым. Преступность у нас нынче какая? Правильно, организованная. Нам еще кое-чему поучиться! Сегодня ты мне помог свидетеля убрать, завтра – я тебе. Сегодня ты мне помог нужного человечка разыскать… Что, не так?

– Хорошо, – кивнул Крячко, хоть ничего хорошего, на его взгляд, пока что не просматривалось. – С этим тоже согласен. Дальше что?

– Да то, что, если по контактному телефону позвонит кто-то, достаточно авторитетный в криминальных кругах… Смекаешь?

Станислав удивленно вскинул было брови, но тут до него стало доходить. Ирония и недоверие во взгляде Крячко сменились пониманием и острым интересом.

– Во-он ты что задумал! – протянул Станислав. – Это любопытно. Но тогда надо не с шестерки ходить. Тут крупная карта нужна. Она у тебя есть? Или на меня рассчитываешь? Или, может, на Орлова?

– Своими силами обойдусь. А Петра вообще пока в известность ставить не стану. Без ведома руководства, рискуя лампасами. Почему? Сейчас поймешь, если еще не догадался. Есть у меня пара должников подходящего масштаба. Не тузы, конечно. Но и не фоски. Как раз необходимый уровень. И есть средства заставить их сделать то, что мне нужно. Хорошие такие средства.

Тут Гуров очень недобро улыбнулся.

Вот теперь замысел Гурова, по крайней мере его часть, становился понятен Станиславу. Любой оперативник имеет в криминальной среде «своих людей», в некотором роде агентов. Называют их по-разному: «тихушники», «внедренки», «песики», «крестнички», просто информаторы. Суть в том, что работа сыщика без таких агентов была бы безумно сложна, если вообще возможна. И чем выше уровень оперативника, тем, соответственно, выше криминальный ранг его «крестников».

На крючок и короткий поводок к сыскарям такие типы попадают опять же по-разному. Кого-то можно купить, не обязательно деньгами, а, скажем, переквалификацией статьи обвинения на более легкую. Кого-то – запугать. Словом, способов, которыми «тихушников» берут в оборот и склоняют к вынужденному сотрудничеству, существует великое множество. Есть неписаный, но строжайший закон: ни об этих способах, ни о личностях самих своих креатур, ни о каналах связи с ними сыщик не говорит никому. Ни лучшему другу, ни начальнику, ни министру внутренних дел. Их стараются беречь, используют очень осторожно. Потому что как только в преступной среде становится известно, что некто – ментовский «песик»… Под асфальт закатывают гарантированно, никакие ранги не спасают.

Некоторые чистоплюи, живого преступника в глаза не видавшие, считают подобную практику морально порочной. Так на то они и чистоплюи. Практические же работники на многое вынуждены смотреть по-иному, чем прекраснодушные блюстители незапятнанной чистоты одежд. Давно уже ушла в прошлое «борьба с преступностью». Сейчас идет настоящая война, которая от борьбы отличается тем, что правил в ней нет. К великому сожалению, никак нельзя сказать, что мы войну выигрываем.

– Для милого дружка, хоть сережку из ушка, – мрачновато усмехнулся Гуров. – И займусь я этим немедленно, в ближайшие часы.

Станислав достал сигарету, закурил. На несколько минут воцарилась полная тишина, лишь усилившийся январский ветер швырял сухие снежинки, царапался в оконное стекло бездомной замерзшей кошкой.

– Допустим, сработает, – задумчиво проговорил Крячко. – Хоть шансы я оцениваю не слишком высоко. Допустим, они нагрянут к Хаданской, дабы вытрясти из Маргариты вторую половинку письма. Или возможное место, где данная половинка находится. Что дальше?

– Неужели не ясно? Пошевели мозгами, Станислав Васильевич!

– Кажется, догадываюсь. Ох, и авантюрист же ты, Лев Иванович! Поэтому и генерала в известность ставить не хочешь. Петр может санкции не дать.

– Правильно догадываешься. Здесь бандюков поджидаем мы с тобой. Происходит долгожданная встреча. Мило беседуем. Не стесняясь в средствах. И наступает момент истины.

– Классическая засада с силовым контактом и экстренным потрошением, – тихо, словно бы самому себе, сказал Станислав. – Без особой оглядки на УПК и должностные инструкции. Да, это типично твой ковбойский стиль. Шериф ты наш с Дикого Запада. А в качестве живца – мадам Хаданская. Ведь не согласится!

– Кто ж ее спросит?! – не на шутку удивился Гуров. – С какой стати разъяснять Маргарите Олеговне наши планы? Для Хаданской мы попросту ангелы-хранители, оберегающие ее драгоценную персону. От злых, нехороших парней. Что, замечу, полностью соответствует истине, вот в чем юмор! Мы лишь немного ускорим неизбежные события, но ей об этом знать необязательно. Да она нам по гроб жизни признательна будет, еще и перед подружками потом хвастать станет, как ее два милицейских полковника охраняли да берегли. Словом, Маргариту Олеговну я беру на себя. Даром, что ли, я ее запугивал до трясучки?

Станислав не выдержал, рассмеялся.

Действительно, обработать такую дуру, как Хаданская, тем более отчаянно трусившую, для Льва Гурова труда не составит. Да ведь и врать не придется, лишь недоговорить кое-что. Затем Крячко резко посерьезнел.

– А ты не боишься начисто спалить своего «тихушника»? – озабоченно спросил он. – Тут ведь не информация, тут провокация натуральная. Не представляю, как ты заставишь его на такое пойти, но если братва дознается, то «внедренке» твоей каюк!

Станислав нахмурился и умолк.

– Где здесь провокация? Адрес-то он сообщит самый настоящий, а уж соваться по нему или нет – не его забота, пусть сами бандюки решают, в том-то и хитрость. Но они непременно сунутся, жадность заставит. Бегом прибегут, и ждать долго не придется, вот увидишь, – ехидно возразил «другу и соратнику» Лев, затем добавил довольно жестким тоном: – Это во-первых. А во-вторых, со своими «внедренками» я уж как-нибудь сам разберусь! Ты лучше скажи: оружие при тебе?

– С какой бы стати? Я же на встречу с помирающим Осинцевым собирался, а о твоих наполеоновских планах догадываться не мог. И про то, что у Маргариты что-то ценное от Арзамасцева осталось, даже не подозревал. А ты при стволе?

– Тоже нет. Поскольку план наполеоновский у меня только что родился. Тебе спасибо за контактный телефон. Точнее, Осинцеву. Иначе ничего не родилось бы. Поэтому ты остаешься здесь, развлекаешь хозяйку. В чем-то даже очаровываешь и околдовываешь. На контрасте со мной, злым и черствым. А я в управление за стволами. Оттуда же свяжусь со своим «крестником». Только поговорю сейчас с Маргаритой Олеговной, растолкую ей, что к чему. Чтобы тебя, сиротинушку, не обижала. И морально подготовилась к визиту нехороших парней.

– Постой, к чему такая спешка? – возмутился Станислав. – Я голодный, между прочим. Польскую курицу мы с тобой когда еще умяли! С тех пор ни крошки. Кишка кишке колотит по башке!

– К тому, что поверь моему чутью: все случится очень быстро. Как только мой «песик» прогавкает нашу информацию, события понесутся вскачь. Заглотят крючок, никуда не денутся. А накормить, тебя Хаданская накормит. Попросишь, так и напоит.

– Может, еще и спать уложит? – едко поинтересовался Крячко. – Себе под тепленький бочок?

– А ты бы не прочь? М-да, ну и вкусы у тебя, дружище! Ладно, шутки в сторону. Считай, что мы уже в засаде. Переночуем у мадам Хаданской. Не думаю, что все затянется больше, чем на сутки. Жадность, жадность их будет гнать! Но! Эта публика могла ведь гнездышко Хаданской и без наших подсказок вычислить, вот что у меня из головы не идет. Как-то мне тревожно. Без пистолета чувствую себя в такой ситуации, как голый в библиотеке. Так что бди. Управление близко, за час управлюсь, если в пробку не попаду. И вот еще что: если тебе на сотовый будет звонить Петр, ври, что хочешь. Но о наполеоновских планах – ни словечка.

– Учить ты меня будешь! – возмущенно фыркнул Станислав. – Ты Маше позвонить не забудь, предупреди, что ночевать не придешь. А то решит еще, что ты на старости лет любовницей обзавелся.

– Вот спасибо, позаботился о моей семейной жизни! – рассмеялся в ответ Гуров. – Мария привычная. Знала, за кого выходила. Понимает, что в моей работе есть вещи, с которыми приходится мириться. В ее, кстати, тоже. Одни гастроли проклятые чего стоят. Эх, жаль, курица только одна была!

Когда Лев Иванович вышел на улицу, он вдруг с некоторым удивлением обнаружил, что эта бесконечная среда, уже вместившая в себя столько событий, близится к завершению. На город опускалась темнота. В домах зажглись первые огни, вспыхнули фонари. Их свет отражался в подернутых тоненькой пленочкой льда лужах. По ледку луж струились белые змейки поземки. Слегка подморозило. Тихий утренний ветерок окреп, продувал Большую Ордынку насквозь, посвистывал в голых ветвях старых лип, которыми знаменито Замоскворечье. Гуров любил этот район Москвы, до сих пор избежавший стандартизации и нивелировки, сохранивший свое особое выражение лица и спокойное, неброское очарование. Уродливая серая пятиэтажка хрущобистого вида, в которой проживала Маргарита Хаданская, – печальное исключение.

Будь у него побольше времени, Лев с превеликим удовольствием прошелся бы до управления пешком. И поразмышлял бы неторопливо, благо было о чем. За рулем «Пежо» в такую погоду не очень-то поразмышляешь.

Но времени не было. В свете последней оперативной информации, нарытой им самим и Крячко, полковник Гуров вполне допускал, что незваные гости могут нагрянуть к Маргарите Хаданской в ближайшие часы. Даже без всякого подстегивания. Нужно спешить. И продумать тактику засады.

…Не через час, а через полтора, когда уже совсем стемнело, Лев Гуров вновь позвонил в дверь квартиры Маргариты Хаданской. Дверь, кстати, была ничуть не лучше подъездной с точки зрения безопасности. Никакой тебе листовой стали, шведских ригельных замков и прочих наворотов, для Москвы почти обязательных. Фанера, обитая дерматином, хиленький «английский» замочек, словно в блаженную эпоху застоя… В такую, с позволения сказать, цитадель не то что бандиты, обкурившаяся шпана запросто вломится. Глазка примитивного – и того нет. Удивительная беспечность по нашим временам.

– Кто там? – послышался настороженный голос хозяйки.

– Полковник Гуров, – раздраженно ответил Лев. – Открывайте, Маргарита Олеговна. Теперь можете ничего не бояться. Давайте я повторю вам еще раз, – продолжил он, захлопнув за собой хлипкую дверку. – На любой звонок к двери подходите вы. Именно вы, а не я или Станислав Васильевич. Да, надо так. И впускаете всех. Да, кто бы ни пришел, хоть черт с рогами. На всякого черта святая вода отыщется. Что потом? Все просто: проходите с гостями в комнату. Ближнюю. Отвечаете на их вопросы. Правдиво, долго вам отвечать не придется. А мы с напарником появляемся неожиданно, чуть позже. Откуда? Ну, не из шкафа же, как любовник в дурном анекдоте. Мы, знаете ли, не в детском саду трудимся, так что пусть вас это не волнует. Так вот, появляемся мы. И, будьте уверены, делаем все, что… э-э… нужно. Уж поверьте, это единственно надежный способ раз и навсегда избавить вас от нежелательных визитеров. Если это будут люди, которых вы совершенно справедливо опасаетесь, то их непременно нужно брать. А не спугнуть, понимаете вы это? Если мы их спугнем, то они ведь могут в следующий раз появиться тогда, когда нас здесь уже не будет. Не на месяц же нам у вас поселяться. Кроме того, нам с полковником Крячко необходимо будет убедиться, что это именно те люди. Так что три-четыре минуты вам придется остаться с ними наедине, убедительно делая вид, что, кроме вас, в квартире никого нет. Все поняли, Маргарита Олеговна?

– Поняла, – подрагивающим голосом откликнулась Хаданская. – А вы справитесь? Что-то я боюсь! И гадалка про опасность предупреждала… Может, мне лучше к маме в Мариуполь уехать на время? Прямо сейчас, а?

«Я тебе уеду, – мрачно подумал Гуров. – Будет тебе Мариуполь. Пополам с Севастополем! Не хватало, чтобы ты мне такую комбинацию сорвала».

– Справимся, справимся! – раздался из-за спины женщины веселый голос «друга и соратника». – Всегда справлялись, иначе не в полковниках, а в сержантах ходили бы. Тем более что после того как вы накормили меня таким замечательным гуляшом, я считаю себя вашим личным должником. Лев, прекрасную женщину, которая к тому же так изумительно готовит, мы просто не имеем права дать в обиду! Прирожденный кулинар, хоть сейчас шеф-поваром в ресторан «Будапешт». Милая Марго, не извольте беспокоиться. За мной вы как за каменной стеной! Видите, вы меня так очаровали, что я даже в рифму заговорил. О, конечно же, Лев Иванович окажет мне посильную помощь.

Маргарита Олеговна аж покраснела от удовольствия. Еще бы! Каждой женщине приятно, когда хвалят ее стряпню. И даже вроде бы успокоилась. Мало того, кокетливо стрельнула глазками в сторону Крячко. Тот ответил Хаданской таким восхищенным взглядом, что Гурову стоило больших усилий не рассмеяться в голос. Нет, Мария Строева, жена Льва, «друга и соратника» раскритиковала бы. За вульгарный наигрыш. Хоть с дамами типа Маргариты так, наверное, и надо.

«Ну, Стас! – весело думал Гуров. – Донжуан ментовского разлива… Казанова в полковничьих погонах… Уже «милая Марго»!.. Того и гляди на «ты» перейдут. Это он молодец, сейчас очень кстати. Посильную, значит, помощь окажу? А что… Идея».

– Но вы… Вы ведь не оставите меня одну, пока не изловите этих негодяев? – жалобно пропищала Маргарита, обращаясь к Гурову. – Пусть не месяц, но… Но хоть недельку!

– Как можно, Маргарита Олеговна! Ни за что не оставим, пока не изловим! – совершенно искренне воскликнул Лев. – Недельки, я думаю, хватит.

О том, что ловля негодяев намечается в ближайшие сутки, он предпочел не упоминать.

Диспозиция установилась прежняя: хозяйка в комнате перед включенным ящиком в предвкушении надцатой серии «Сердца, порванного в клочья». Тут хоть Всемирный потоп начнись, но пропустить серию этого отечественного телешедевра Маргарита была решительно не в состоянии. Сыщики остались на кухне. Свет там Гуров решил не зажигать. В целях маскировки. Хоть раньше утра гостей не ждал.

– Держи, – он протянул Станиславу «макар». – Когда ты наконец обзаведешься приличным пистолетом вместо этого позора российских оружейников? Из него только застрелиться можно. И то если очень повезет!

Сам Лев Иванович прихватил австрийский десятизарядный «штайр» семидесятого года выпуска, любимый, идеально пристрелянный полуавтоматический пистолет. Владел им Гуров виртуозно, по праву считался одним из лучших стрелков управления. В их тандеме Крячко, пожалуй, был чуть посильнее в рукопашке, не говоря уже об искусстве управления любыми автомобилями, но что касается стрельбы… Тут он с Гуровым близко рядом не стоял. Из своего «австрийца» Лев с пятидесяти метров попадал в спичечный коробок. Понимающему человеку это о многом скажет.

При всем том огневых контактов Гуров не любил, старался избегать, считая их, равно как и мордобой, беготню по крышам, автородео в исполнении «друга и соратника» и прочую атрибутику голливудских полицейских боевиков, как было уже замечено, браком в сыскной работе. Настоящий оперативник высокого класса должен не кулаками и стволом добиваться успеха, а мозгами. Этот нехитрый тезис еще совсем молодым Льву и Станиславу настойчиво вдалбливал в свое время Петр Николаевич Орлов. Тоже еще начальник отдела ГУ МВД. Однако бывали экстремальные обстоятельства. Все же не настройщиками музыкальных инструментов Гуров и Крячко работали. А случалось и так, что не оставалось иного выхода, кроме силового решения. Вот как в этом случае, например. Как еще выйти на организаторов убийства Аркадия Арзамасцева и охотников за лермонтовским письмом? Засада с силовым контактом и элементами грамотной провокации, ничего лучше не придумаешь. Пусть бандиты проявят себя, а уж они со Станиславом выжмут из такой ситуации все, что только можно.

И все же генералу о своих планах Лев так ни словом и не обмолвился. Вот когда все будет позади… Победителей не судят. И не порицают за ковбойщину.

– Ну, раз наши ржавые шпалеры ты все же притащил, – посмеиваясь, проговорил Крячко, – значит, пошла плясать губерния. Ты дал своему «песику» команду «Голос!», и он послушался хозяина?

– Попробовал бы не послушаться! Сейчас, видимо, уже отлаялся в телефонную трубку. Попутно представившись «попке» под соответствующим погонялом. А он персона, скажем так, известная. И погоняло такое, что… Шансы на то, что братки купятся и очертя голову полезут разбираться к нашей королеве Марго, оцениваю как пятьдесят на пятьдесят. Нет, ты меня не понял! Полезут стопроцентно, но половина шансов, что в ближайшие двенадцать часов. Так что готовность номер один. Лишь бы эта дурища в последний момент не подвела! Лихо ты с ней! Что, в самом деле вкусный гуляш? Чтобы ты, привереда, чью-то, кроме Машиной, стряпню похвалил… Не иначе, волк в лесу сдох! Я, кстати, тоже голодный. Как тот волк. Пойти напроситься, что ли, на ужин, дабы не разделить судьбу несчастного животного? Да и завидки берут: начальство оперативкой занимается, оруженосцем параллельно работает, а подчиненный прекрасных дам очаровывает и вкусности килограммами лопает.

Тяжелый вздох, чуть ли не стон, стал ответом Гурову. Глаза Крячко страдальчески закатились.

– Лева! – с чувством сказал он. – По сравнению с так называемым гуляшом, которым Маргарита свет Олеговна меня накормила, жареная подметка – это пища богов. А гарнир?! Чтобы из обычной вермишели сварганить такую умопомрачительную гадость, это нужно незаурядными способностями обладать. Так что не советую. Лучше поголодай. Стройнее будешь. Ладно, это все лирика. Давай о деле. Я уже понял, что ты хочешь сперва послушать, какие вопросы визитеры начнут Маргоше задавать.

– Именно. И в каком тоне. Хамском или не слишком. Не забудь: они ведь вовсе не обязаны быть уверенными в том, что Хаданская знает о смерти своего любовника. Тем более о том, что они к этой смерти причастны! Могут попробовать решить дело миром. А меня это категорически не устраивает, мне нужно их на горячем подловить. Ты, милый мой, сам напросился. Рвался на роль главного защитника прекрасной дамы? Вот ты им и будешь. Особенно в том случае, если разговор пойдет вежливо. Тогда ты должен обострить ситуацию, перевести беседу в плоскость наглой разборки. Желательно с мордобоем. А я окажу посильную помощь. Чуточку позже. Тебе главное – продержаться эту чуточку. Словом, их нужно будет спровоцировать.

Станислав Крячко работал с Львом Гуровым не первый десяток лет. Он понимал друга с полуслова. Станислав оживился, глаза у него заблестели.

– Ага, – довольно сказал он, – намечается театр одного актера. Я врываюсь в комнату разъяренным медведем, размахиваю красной книжечкой и наручниками…

– Но ни в коем случае не стволом! – уточнил Гуров. – Нет у тебя никакого ствола.

– Ну, ты меня совсем за курсанта школы милиции держишь! – обиженно пропыхтел Станислав. – Неужто я не понимаю, что играю роль живца номер два. Я громко ору какую-нибудь несусветную чушь, типа: «Стой! Сдавайся! Руки вверх! Милиция!» Как ты думаешь, сколько их будет?

– Двое. Возможно, трое. Вряд ли больше. Но двое – минимум.

– А почему не один? На одинокую опять же дамочку за глаза хватит.

– Потому, что это бандиты. Пауки в банке. Крысы в бочке. Они друг другу изначально не доверяют. Тебе ли объяснять, что все романтические бредни о блатном братстве они бредни и есть? Сказочки для недоумков в стиле «Радио Шансон». За чем они припрутся к Маргарите? За половинкой письма, а половинка эта – сама по себе громадная ценность. Пошли одного, а он половинку у Маргоши отнимет, припрячет, Маргошу придушит, чтобы больше никому ничего не сказала, и заявит своим на голубом глазу, что не было у Хаданской ни хрена. И пойди его проверь. Или просто смоется с добычей. А вот если пара или тройка, такой номер не проходит. Тут каждый следит за каждым.

– Ну, если двое-трое… То с минуту я в любом случае продержусь, – немного подумав, деловито сказал Крячко. – Сомнительно, чтобы они сразу начали из волын меня валить. Зачем им с ходу на себя убийство сотрудника органов вешать? А вот сущность свою они непременно проявят. У них численный перевес, рядом – добыча. Подумаешь, какой-то чокнутый мент! Они на меня наваливаются… И в этот момент, как чертик из табакерки, появляешься ты. Весь в белом. Вот, кстати: ты их дырявить собираешься?

– Не решил еще, – задумчиво отозвался Гуров. – По обстоятельствам. Скорее нет, чем да. Но если и буду, то ювелирно. Ты тоже постарайся без особого членовредительства обойтись, а то я тебя знаю. Минуту он, понимаешь ли, продержится… Навалятся, понимаешь ли, на него, бедненького… Как навалятся, так и отвалятся, но помни, хотя бы кто-то один нам нужен в сознании. Чтобы говорить мог. И с работающей правой рукой. Дабы протокольчик подписать.

Речь о том, чтобы поменяться ролями, даже не заходила. Понятно, почему. Опытные сыщики были уверены: спаситель прекрасной дамы, он же «живец номер два», завязнет в рукопашном бою. А в этом, как уже было замечено, сильнее был Станислав. Зато потом возможен (да что там, чуть ли не желателен!) «скоротечный огневой контакт», а тут уж Льву Ивановичу карты в руки. Каждый должен заниматься тем, что хорошо умеет делать.

Некоторый риск, конечно же, был. Но хорошо осознанный, просчитанный, и, откровенно говоря, минимальный. Пара Гуров и Крячко, да еще при оружии, да еще выступающие, как активная сторона, плюс фактор внезапности… При таком раскладе они, с их опытом и профессионализмом, с десятком бандюков справиться бы смогли. Случались прецеденты. Основной риск состоял скорее в том, что сам замысел Гурова даст случайный сбой на одном из этапов. Тогда сыщики засветятся, и дальнейшая оперативка значительно усложнится. Братки поймут, что за ними пошла правильная охота. Залягут на дно, и пойди найди подходы к ним, – второй раз так, как с Сергеем Осинцевым, вряд ли повезет. Зато в случае успеха засады, если все пойдет по сценарию, в руках оперативников оказались бы не только бандиты, но и великолепные средства давления на них. Сопротивление сотрудникам милиции, возможно, даже вооруженное! Это же конфетка, а не статья, вешать которую на себя самый последний отморозок не захочет! Это же неубиенный козырь в возможной торговле! А торговаться придется, тут сомнений у Гурова не было. Хотя бы для того, чтобы получить пропавший фрагмент письма, унесенный таинственным киллером. Где он сейчас, тот фрагмент? И чтобы получить информацию о самом киллере, столь нетрадиционно угробившем Аркадия Арзамасцева. Вряд ли он появится в квартире Хаданской, бандитам нет особого смысла убивать Маргариту. Их цель – второй фрагмент письма. А если даже с Маргошей решат расправиться, то в подобной ситуации этого можно достичь куда более простыми домашними средствами. Вроде пера в бок, как с Осинцевым.

– Ладушки, – подвел итог Гуров. – Трепотня закончилась, каждый знает свое место и маневр. Спим по очереди. Кто первый? Ночью они заявятся вряд ли, а вот утречком… Вполне. Ждать они, узнав адресок Хаданской, не захотят, вот увидишь, нетерпячка замучит. Так что часам к восьми утра мы должны быть в хорошей форме.

– Иди отсыпайся, – великодушно сказал Крячко. – Благо, есть где. У Маргоши во второй комнате кушетка имеется. А то пришлось бы под теплый бочок… Хорошо, что мы с тобой оба умеем по желанию засыпать где и когда угодно. Маргошу тоже нужно баиньки уложить, нервы целее будут. И у нее, и у нас. Эх, я бы сейчас пивка хорошего выпил.

Холодного «Будвайзера». И перекусил бы чего-нибудь. А то до сих пор во рту вкус Маргошиного гуляша стоит.

– Я бы тоже перекусил, – очень мрачно отозвался Лев. – Пополам. Тех сволочей, по милости которых нам тут сидеть приходится. И, видит бог, завтра я это сделаю. В извращенной форме и с особым цинизмом. Сейчас около десяти, как раз сериал похабный кончается. Разбудишь меня в два часа. А я, если до той поры все будет спокойно, подниму тебя в семь.

– Постой, Лев! Меня одна деталька напрягает. Как бы нам Маргарита всю обедню не испортила. Не дай господь, успеет ей кто из бандюков ствол к башке или нож к горлу приставить, начнется тягомотина с заложницей. Да и вообще… Пока я буду героически спасать прекрасную даму, дама-то под ногами будет путаться. Что крайне нежелательно.

Гуров нахмурился. Станислав был прав. Эта безмозглая курица в самом деле могла здорово осложнить им жизнь. К несчастью, без нее не обойдешься. Дверь визитерам должна открыть Хаданская. Нет, ну какая редкостная клушка! Убит не кто-нибудь, а близкий ей человек, в ее квартире засада, в ближайшие часы ожидается появление братков, а ей хоть бы хны. Смотрит идиотскую мелодраму, слезами небось обливается. Это не от твердости характера. Это от пещерной тупости и полного отсутствия фантазии. Подобным дамочкам «ящик для идиотов» почти полностью реальную жизнь заменяет.

– Маргарита Олеговна! – громко позвал Лев. – Как там, сердце в клочья уже порвали? Ах, все еще рвут? Что ж долго-то как… Ну ничего, без вас справятся. Подойдите сюда, пожалуйста.

Когда Маргарита, предельно недовольная тем, что ее оторвали от клокочущих страстей любимых телегероев, вошла в кухню, Гуров поднял на нее тяжелый взгляд:

– Я смотрю, Маргарита Олеговна, вы успокоились. Это замечательно. Но все хорошо в меру. Окончательно расслабляться рановато. Напомню: мы с полковником Крячко не для собственного удовольствия здесь находимся, и визит к вам, того и гляди, нанесут не герои «Бандитского Петербурга», а вполне реальные негодяи. Теперь слушайте: в дополнение к тем инструкциям, что я вам дал. Как только в комнате, где вы будете разговаривать с э‑э… гостями, появится Станислав Васильевич, немедленно падайте на пол. И отползайте.

– К-куда отползать? – вид у Хаданской сделался совершенно ошарашенным.

– Куда угодно! – рявкнул Гуров, нервы у которого тоже были не из стали. – Хоть под кровать. А теперь повторите мне подробно все, что я вам говорил. Весь порядок своих действий. После звонка в дверь. Затем вы примете валерьянки… Есть она у вас? И отправитесь спать.

Маргарита Олеговна (надо же!) повторила. И даже не сбилась. Валерьянка у нее нашлась. Еще через сорок минут в квартире Хаданской остался лишь один бодрствующий – Станислав Васильевич Крячко. Он сидел в темной кухне, задумчиво смотрел в окошко, за которым танцевали снежинки. Алый огонек сигареты отражался в двойных стеклах оконных рам, точно чьи-то недобрые глаза смотрели на него из мрака.

Глава 8

План, придуманный Львом Гуровым и одобренный Станиславом Крячко, был всем хорош. Дерзкий, простой, красивый. Он просто обязан был реализоваться в полной мере и дать отличные результаты. Капкан, настороженный Гуровым, должен был сработать. С соответствующим эффектом. Так бы все и случилось. Если бы не одно «но». Беда заключалась в том, что Лев Иванович исходил из ложной посылки. Получалась полная аналогия с параноидальным бредом, который внутренне последователен, непротиворечив и несокрушимо логичен, да вот только базируется на неверном предположении.

Поэтому, хоть результаты засада дала, но оказались они несколько странными и неожиданными. Ловушка захлопнулась, дичь попалась. Но не та дичь, которую ожидали сыщики. Точнее, не совсем та.

…Расчет, опыт, подкрепленные интуицией, не подвели полковника Гурова и на этот раз: время визита он угадал почти со снайперской точностью. Дверной звонок задребезжал в половине десятого утра. На кухню, где сидели сыщики, выскочила побледневшая, как мел, Маргарита Хаданская.

– Я… – губы женщины с трудом выговаривали слова, тряслись. – Сегодня четверг… Я не жду никого. Они?!

– Открывайте, Маргарита Олеговна, – тихо и совершенно спокойно произнес Гуров. – Действуйте, как договорились. Не бойтесь. Сейчас все будет в порядке. Сразу в ближнюю комнату их, помните?!

Звонок вторично залился донельзя противной требовательной трелью, Маргарита, чуть пошатываясь, двинулась к входной двери. Лев и Станислав переглянулись, кивнули друг другу. Все было обговорено еще вчера. Крячко молниеносно кинулся в дальнюю комнату Маргошиной квартиры, спрятался за портьеру у окна. Гуров передернул затвор «штайра», досылая патрон в ствол, опустил флажок предохранителя и встал в простенок за кухонной дверью. Прятаться более тщательно не имело смысла: все решится в считаные минуты.

Щелкнул дверной замок, скрипнула открываемая хлипкая дверка…

И все сразу пошло наперекосяк. Хоть стоит заметить, что число визитеров Гуров тоже угадал. Их оказалось трое.

– Где он, у тебя?! – донесся до слуха Гурова низкий угрожающий рык. – У тебя подлец Аркашка?! Отвечай, прошмандовка недоделанная!

Затем раздался такой затейливый коллекционный мат, что пьяному боцманюге парусного флота от зависти удавиться. В коридорчике гулко зазвучали тяжелые шаги.

«Какой Аркашка?! – успело мелькнуть у Гурова в голове. – При чем здесь Аркашка?!»

– К‑к‑какой Аркашка? – в унисон этому мысленному мельканию взвизгнула Хаданская, которую, судя по доносившимся из коридорчика звукам, грубо тащили в глубь квартиры.

– Арзамасцев, какой же еще! Или Аркашек у тебя десяток? – злобно заорал тот же низкий голос. – Знаешь такого? Ах, зна-аешь! У тебя эта гнида скользкая скрывается? Отвечай, зараза!!! Как это не-ет? Если не у тебя, то где? У кого он, с‑с‑скотина, прячется?! Я ж тебя порву, как Тузик грелку! Я ж тебя вместо Аркашки на фарш пущу! Где этот пакостник, ворюга, где этот…

Снова взрыв отборного мата. В исключительно сочных выражениях, не жалея колоритных эпитетов и ярких метафор, описывалось, каким именно способом Аркадий Арзамасцев произошел от своих родителей, каковы его нетрадиционные сексуальные пристрастия и что конкретно с ним сделают, когда он наконец-то попадется. Велик и могуч русский матерный язык, ничего не скажешь!

Раздался звук щедро отвешенной пощечины. И еще одной. И еще. Топот ног. Треск. Это, похоже, кого-то с размаху в кресло швырнули. Снова многоголосая матерщина. Поросячий визг. Щенячий скулеж.

Причем вся эта похабная оратория доносилась уже из комнаты. Той самой, в которую, по замыслу Гурова, хозяйка квартиры должна была пригласить дорогих гостей на предмет неспешного разговора относительно половинки одного любопытного документа. Нет, Лев в своих предположениях отнюдь не исключал, что разговор о местонахождении фрагмента письма пойдет на повышенных тонах. Даже желал этого. Но всему же есть предел, братцы! Тут уже не повышенные тона, это по-другому называется. А самое главное: о письме вообще не было сказано ни словечка! Вместо этого наблюдался, точнее прослушивался, типичный психдом. Палата для буйных.

– Он же ме-ертвый! – визг Маргариты приблизился к ультразвуковому барьеру. – Вы ж его сами уби‑и‑или!

– Она че, крышей поехала, а, Марадона? – раздался удивленный голос с характерной гнусавинкой. – Она че лепит? Кто мертвый? Кого это мы убили? Что за херня такая?! Че она волну на берег гонит?! Куда этот курвин сын деваться мог, мы ж думали… Думали, тут он!

– Убить я эту паскудину убью, это точно! – прозвучал в ответ тот же низкий рык. – Своими руками придушу сучьего выползка! Только его сначала найти надо! А ну, обшмонали хату по-быстрому! Может, Аркашка под кроватью у нее прячется? Или в шифоньере? Или в сортире? В сливной бачок сховался. Кролик! Ты в ту комнату. Лысый! На кухню, в ванную, в сортир. В темпе давайте. Слушай, ты, сучка драная! Я тебя сейчас точно удавлю, если не перестанешь придуриваться и не скажешь, где твой любовник!

– Ой! А‑а‑а! Спасите!!!

На минуту с небольшим, которую заняла эта безобразная сцена театра абсурда, полковник милиции, старший оперуполномоченный по особо важным делам Лев Иванович Гуров впал в легкий ступор. По пальцам можно было пересчитать случаи, когда Гуров бывал настолько обескуражен. Лев ничего не понимал. Настолько не понимал, что на мгновение ему показалось, что он еще не проснулся. Кошмар натуральный, сюрреализм. Не бывает такого наяву! Чтобы все шло как по нотам, а потом вдруг началась полная фантасмагория.

Нет, воля ваша, но происходило нечто предельно несуразное. Вроде выступления коллектива пациентов сумасшедшего дома на арене цирка…

Станислав Васильевич Крячко испытывал примерно сходные чувства. Если даже не в большей степени. Это что же получается, в лужу сели? С плеском и брызгами?!

Кто, черт возьми, пожаловал в гости к Маргарите?! Ясно, что бандиты, а не законопослушные граждане. Но столь же ясно, что к убийству Аркадия Арзамасцева они не имеют ни малейшего отношения. Мало того, они свято убеждены, что Арзамасцев живехонек. И скрывается от них. Такую мизансцену не сыграешь, да и не перед кем бандюкам было ее разыгрывать. Они же знать не знают о том, что их слышат Гуров и Крячко!

Но сейчас узнают. И тогда сыщики лишатся своего основного преимущества – внезапности. Это простенькое соображение вернуло Льва Гурова в реальность. Надо было что-то делать! Впрочем, почему «что-то»? Лучше всего следовать начальному плану. Брать этих непонятных субъектов необходимо в любом случае. Брать жестко. Ломать на месте, как пучок соломы. А уж потом разбираться, что к чему и почему. Лишь бы «друг и соратник» успел опомниться и пришел к тем же выводам. Лишь бы не растерялся…

Станислав успел опомниться. Кроме того, должен же он был защищать прекрасную даму, которая завывала в соседней комнате, как пожарная сирена! Хотя бы в благодарность за редкостный гуляш с вермишелью. Так что Кролик в дальнюю комнату сунуться не успел. Только дверь открыл.

И начались половецкие пляски…

Крячко, в два прыжка преодолев расстояние от окна до порога, всей своей немалой массой врезался в длинного мосластого мужика с громадными кулаками и глазами, красноватыми от сетки вздувшихся воспаленных сосудиков. Поэтому и Кроликом, наверное, прозвали, что глаза красные.

Бандит нелепо взмахнул руками, влетел в соседнюю комнату и врезался спиной в кресло, на котором сидела полумертвая от страха Хаданская. Кресло с грохотом рухнуло на пол, Кролик, не удержав равновесия, упал сверху. Такого потрясения Маргарита вынести не смогла. Она придушенно пискнула и потеряла сознание.

«Как кстати, одной заботой меньше! – успел подумать Крячко. – Не будет под ногами болтаться».

Сейчас, в азарте схватки, под влиянием залпового выброса адреналина, мысли и движения Станислава стали необыкновенно быстрыми и четкими, а секунды начали растягиваться резиной, вмещая в себя словно больше событий, чем обычно. Людям, побывавшим в бою, такое состояние хорошо известно.

Станислав очень надеялся на выдержку Гурова. Лишь бы Лев не вмешался раньше времени! Лишь бы дал бандюкам завязнуть в драке! А еще лучше – обнажить хоть один ствол! Должно, должно быть сопротивление правоохранительным органам. Вот сейчас мы красной книжечкой помашем… Заодно покажем себя совсем уж круглыми дураками. Это исключительно полезно, когда противник тебя идиотом считает.

– Милиция! – надсаживаясь, заорал Крячко. Он действовал строго в рамках плана. – Всем стоять! Всем лечь на пол! Руки за голову! Сдавайтесь! Руки вверх!

Нет, все-таки переигрывал немного Станислав Васильевич… Ничего не попишешь, натура такая. Артистическая.

Старшим среди бандюков был, похоже, крепкий невысокий мужик с фигурой, напоминающей шкаф. Марадона, надо понимать, подумал Крячко. Реакция у него оказалась отменной: он прыгнул вперед и сильно, с разворота, ударил Станислава в подбородок.

Точнее сказать, он ударил в то место, где мгновение тому назад был подбородок Крячко. Сыщик чуть отшатнулся и повернул голову влево. Кулак шкафообразного ухнул в пустоту. Передняя подсечка, плюс добавить вдогон по затылку, чтобы набрал должный импульс. Отлично! Бандит впечатался физиономией аккурат в сервант. Зазвенело стекло. За долю секунды до этого сыщик успел заметить, что физиономия шкафообразного Марадоны ему смутно знакома.

«Совсем интересно, – холодно и отстраненно успел подумать Крячко. – Это что же, бывший клиент? И погоняло это я где-то слышал».

Тут Станиславу стало не до воспоминаний: на него уже, как бык на матадора, летел третий бандит, так и не успевший выполнить распоряжение своего атамана и дойти до сортира. Этот действительно соответствовал своей кличке и был лыс, как колено. Еще раз громко выкрикнув: «Милиция! Всем стоять!», Крячко проделал простейший правый пируэт и угодил носком ботинка точно в коленную чашечку Лысого. Это очень, очень больно! Плешивый романтик с большой дороги свалился, завывая, прямо на поднимающегося Кролика, вновь сшибив того с ног.

Крячко снова обнаружил перед собой Марадону. Надо же, быстро оклемался, болезный. Мелкие порезы на его оскаленной физиономии обильно кровоточили. Так оно обычно и бывает, когда со всего размаха физиономией в сервант с посудой втыкаешься.

Бандит бросился в отчаянную атаку. Хук справа! Мимо. Длинный свинг! Снова мимо. Еще хук! В корпус. В голову. В корпус. Ага, боксу тебя когда-то учили. Но давно и плохо.

Станислав нырнул под очередной размашистый удар и сам провел классический апперкот точно в подбородок. И, в отличие от незадачливого противника, попал идеально. Марадона рухнул на колени, глаза его подернулись мутной пленкой. Бей Крячко в полную силу, нокаут с долговременным раушем был бы обеспечен. Но Станиславу не нужен был нокаут!

Нет, пусть подрыгаются, попрыгают, ручонками блудливыми помашут… Когда же кто-нибудь из них ствол достанет?! Или хоть ножик, право слово! А то деремся, как гости на деревенской свадьбе, скучно даже. Лева молодчина. Не показывается. Выжидает нужный момент. Это отличную выдержку надо иметь.

Из-под обломков кресла раздался слабый стон. Ага, прекрасная дама в себя приходит. Рановато, черт! Чтобы ей еще несколько минут в отключке не поваляться для пользы дела!..

– Лежи, дура! Не смей вставать! – крикнул Станислав, добавив попутно Кролику ботинком под ребра. – Лева! Пора, твой выход!

И то верно, пора. Голова у Марадоны оказалась крепкой: он хоть и пошатывался, но встал на ноги, а правая рука недвусмысленно нырнула за отворот куртки. Бандюки так торопились встретиться с Аркадием Арзамасцевым и пребывали в таком градусе злости, что снять верхнюю одежду как-то позабыли.

– А ну, спокойно все, – ровным голосом произнес появившийся из коридорчика Гуров. – Юрик, будь любезен, волыну свою вынь двумя пальчиками и урони на пол. Впрочем, можешь попробовать устроить со мной дуэль. Обещаю, в лоб я тебе не засажу. Хоть очень хочется. Ты мне живой нужен. Пока. Но рученьку прострелю качественно. Ну! Бросай пушку, тварь такая, а то у моего «штайра» спуск слабый!

Ствол «штайра» смотрел именно в лоб задыхающемуся от бессильной злости Марадоне. Через две секунды двенадцатизарядный «зауэр» с лязгом упал на пол.

«Юрик? – подумал Крячко. – Ну, конечно, Юрий Ивченко! Так вот откуда я его знаю!»

– Вот так лучше будет, – довольно произнес Лев. – И скажи своим гоблинам, чтоб не рыпались. Не то их Станислав Васильевич реально поуродует. Просто по стенкам размажет. Он ведь с вами пока только так… Развлекался. Сеанс оздоровительного ударного массажа проводил. А вот если осерчает, то не взыщите. Нет, Стас, наручников не надо. Они и так хорошо себя вести станут. Верно я говорю, братаны лысые кролики? Вы, двое придурков! Быстро к стене, сесть на корточки, руки за голову и молчать, пока не спросят! Отлично. Гляди-ка, Стас, они иногда даже человеческую речь понимают. Нет, у этих одноклеточных не может быть огнестрельного оружия. Кто ж им хоть рогатку доверит? Впрочем, посмотри… Ну вот, я же говорил. О! Вы живы, Маргарита Олеговна? Вот и славно. Идите приведите себя в порядок и сварите нам кофе. Как, только растворимый? Ну, что поделаешь. Сделайте две чашечки, будьте любезны. А ты, Юрий, садись на стул. Поговорим о делах наших скорбных. Твоих, точнее. Надеюсь, без глупостей обойдешься? А то ведь влеплю пулю в ногу, у меня не задержится. Кстати, Стас, прибери пистолетик. Марадоне он больше не понадобится. Это наш честный боевой трофей. Швейцарский «зиг-зауэр П226». Неплохая машинка, хоть мой «штайр» и лучше. Говорил я тебе: пора нормальным оружием разжиться. Как в воду глядел, по моему слову и вышло.

Все приказы Гурова были выполнены быстро и четко. Охающий от боли в коленке Лысый дохромал при помощи Кролика, который болезненно хватался за бок, до стенки, где оба и присели, угрюмо заложив руки за голову. Маргарита отправилась в ванную приводить себя в порядок. Создавалось впечатление – она вообще не поняла, что произошло, но решила: все неприятности позади.

Юрик – Марадона, предельно угрюмый и подавленный, опустился на стул.

– Узнал его, Стас? – стволом «штайра» Гуров небрежно указал на Марадону. – Вижу, что узнал. Юрий Сергеевич Ивченко, кличка – Марадона. Звезда аргентинского футбола, прости господи. Ну, да. Не так уж много времени прошло. Музейное дело. Он нас, похоже, тоже узнал. Когда остыл маленько. Это, Станислав, он в запале не разобрал, на кого с кулачками кидается! Иначе он, тебя увидев, от страха в штаны бы наложил.

Затравленный злобный взгляд, который Ивченко бросил на сыщиков, свидетельствовал: Лев не ошибся. Узнал Марадона оперов. А как не узнаешь, если это они брали его в подвале Пушкинского музея?!

– Свинья ты, Юрик, – печально сказал Гуров. – Гиена ты полосатая. Шакал ты шелудивый. Тогда, три с половиной года назад, суду не хватило улик, чтобы тебя посадить. И прекратили в отношении тебя дело за недоказанностью. В чем-то это наша со Станиславом недоработка, не спорю. Но кто не стал тебя топить, мало того, помог тебе отмазаться? Геннадий Вячеславович Салманов! Большой души человек, а? Был. Без его адвокатов ты сел бы, как миленький. И не за что-нибудь, не за кражу миниатюр, а за соучастие в убийстве охранника музея. А у тебя к тому моменту уже была ходка. И не по хулиганке жалкой, а по солидной статье. И если бы не Салманов… Рецидив тебе светил бы и восьмерка строгого режима минимально. Доходит, свиньища африканская? Словом, как ни посмотри, а Геннадий Вячеславович твой, Марадона, благодетель!

Последнюю фразу Гуров произнес с такой ядовитой иронией, что Станислав не выдержал и рассмеялся. Как же, благодетель! Просто не было у Салманова иного выхода, кроме как всеми силами выгораживать Юрия Ивченко и еще парочку его подельников. Иначе те утопили бы самого Геннадия Вячеславовича почище, чем Герасим собачку Му-му. Пузырей бы на воде не осталось. Салманов из свидетеля моментально превратился бы в подсудимого.

На Кролика каждое упоминание Гуровым фамилии Салманова действовало буквально как укол шилом в зад. Его прямо-таки подбрасывало на месте, а в красноватых глазах плескался откровенный страх. Контролировать себя он совершенно не умел.

– Да-а, большой души был человек Геннадий Вячеславович, земля ему прахом. То есть пухом. И как же у тебя хватило совести, Юра, – все более тихо и грустно продолжал Гуров, – из благодетеля его большую душу вытрясти?

Лев вдруг изо всех сил хрястнул кулаком по столу:

– Ты зачем Салманова замучил, урод?! Чего ты добивался от Крокодила?!

Ивченко дернулся, как от удара током, однако промолчал, только губу до крови закусил. Но психическая атака, мастерски проведенная Гуровым, все же возымела успех. Порвалось слабое звено. Не выдержал Кролик, ни умом, ни волей не отличавшийся. Он решил, что ментам известно все!

– Мы ж с Марадоной не хотели! – взвыл красноглазый бандит. – Мы ж не знали, что Салманов задохлик такой! Он же нас кинул, а мы…

Но в это мгновение на Кролика с хриплым воплем: «Идиот долбаный!» – яростно кинулся Юрий. Доберись Ивченко до красноглазого, туго пришлось бы Кролику! Но Крячко успел подставить ногу, и в который раз за последние полчаса Марадона оказался на полу. Еще через минуту тяжело дышащий, багроволицый Ивченко вновь оказался на стуле под прицелом гуровского «штайра».

– Это можно как чистосердечное признание рассматривать, как считаешь? – весело спросил у Станислава Гуров. – Значит, они, голубчики, и уконтрапупили господина Салманова.

– Ни фига вы этого не докажете, – мрачно заявил пришедший в себя Марадона. – Мало ли что этот придурок тут орал. Не трогал я Салманова. На кой леший мне было его мучить?

– Это мы сейчас и выясним, – ничего хорошего не сулящим тоном пообещал Гуров. – Хоть некоторые предположения у меня уже имеются.

Тут в содержательную беседу вступил Станислав Васильевич Крячко. Пора было выложить на стол один из старших козырей.

– Знаешь, Лев, – доверительно сказал он, – на нашем старом знакомце еще одна мокруха висит. Стопроцентно доказуемая. Потому как словесный портрет одного из бандитов, порезавших Осинцева, детально совпадает с внешностью Юрия Ивченко. Протокол допроса Осинцева, кстати, у меня. Дайка я его Марадоне зачитаю. Ручаюсь: заслушается!

– Какой еще Осинцев? – вскинул голову Юрий. – Какой, к чертям, протокол? Что вы на меня вешаете, менты позорные?!

– Тот самый Осинцев, – холодно отозвался Станислав. – Который привез в Москву письмо Михаила Юрьевича Лермонтова. А ты с подручными это письмо у него отнял. Самого же Осинцева ткнул дважды ножом в бок. Ладно, я в чтецы-декламаторы для бандитов не нанимался. Но… Вот его показания вчерашние, оформленные протоколом, посмотри. Нет, в руки тебе я протокол не дам.

– Так он что? Жив?! – лицо Марадоны сделалось серым, словно мокрая штукатурка, челюсть отвисла. – Врешь, начальник! Не может такого быть…

Гуров и Крячко одновременно жестко усмехнулись. Станислав еще раз поднес листочки мелко исписанной бумаги к лицу Ивченко:

– Как еще может! Сам подумай, Марадона, откуда бы я об этом узнал, не от покойника же! Вот подписи Осинцева, на каждом листе, как положено. Не придумали еще способа подпись под протоколом у бесплотных духов брать. Живучим Сергей Осинцев оказался. А ты и тут спортачил, Марадона! Опознание устроить недолго. Тебе не отвертеться. Спекся ты, Ивченко, как бабусин колобок. Только колобок до поры до времени уходил от всех, а тебе от нас гарантированно не уйти. Никакая лиса не потребуется, чтобы тебя схарчить.

Станислав Крячко был человеком слова, понятие офицерской чести не выродилось для него в пустой звук. Он поклялся Сергею Осинцеву, что более не потревожит его, даст умереть спокойно. Поэтому никакое официальное опознание Юрию не грозило, не повез бы его Станислав в больницу, тем более и так все было предельно ясно. Только вот докладывать об этом Ивченко сыщик не собирался!

– Это еще не все, – тут же подхватил Гуров. – Добавим к роскошному букету несколько скромных цветочков. Незаконное ношение огнестрельного оружия, вооруженное сопротивление сотрудникам правоохранительных органов… Групповой налет на квартиру гражданки Хаданской на этом фоне смотрится бледновато. Но и его до кучи. Так что, даже если не сможем доказать твою вину в эпизоде с Геннадием Вячеславовичем, тебе оттого не легче.

Марадона низко опустил голову. Он понимал, что влип по самое не могу. Кролик с Лысым так и сидели у стеночки, не издавая не звука. Лица у них были кислые. Несколько минут в комнате стояла полная тишина, лишь слышалось посвистывание чайника на кухне – там Маргарита готовила завтрак. За окошком в унисон чайнику посвистывал холодный январский ветер.

А затем вновь заговорил Лев Гуров.

– В наших руках, – медленно произнес он, обращаясь к Марадоне, – лишь половинка письма. Та, которую Аркадий Арзамасцев оставил здесь, у своей любовницы. Я и Станислав были уверены, что она-то вам и нужна, что первая половина у вас. Но раз это не с вашей подачи убили Аркадия…

– Нет! – перебивая Гурова, отчаянно воскликнул Марадона. На его лбу выступили капельки пота. – Чем угодно клянусь, мы даже не знали, что он мертв! Мы думали, он прячется от нас, скрывается, отсиживается у этой телки!

– Ты не на исповеди, не надо клятв. Просто говори правду, – устало сказал Лев. – Помоги нам разобраться в происходящей путанице. Помоги нам выйти на тех, в чьих руках фрагмент письма, на тех, кто организовал убийство Арзамасцева. Тогда, возможно, я немного помогу тебе. Чем? Ну, не Почетную грамоту с ценным подарком получить. Но! Налета на квартиру Хаданской не было. Вооруженного сопротивления не было. С Салмановым? Там дело пока не возбуждено. И будет ли возбуждено, зависит от нас. А вот за Сергея Осинцева тебе ответ держать придется. Подлость нужно наказывать, да и Станислав Васильевич слово Осинцеву дал. Но, сам понимаешь, по какой статье, мне решать. Напишешь чистосердечку, и получится нанесение тяжких телесных в драке. Можно ведь и этак посмотреть. Это все же не покушение на убийство. Вот так. Чем богаты. Сейчас ты ответишь мне на несколько вопросов. Только помни: врать грешно, и вранье я распознаю сразу. Нет, протокола вести не будем. Это позже. Сейчас у нас разговор насквозь неофициальный. Оцени мое доверие: ты же потом от всех своих показаний отказаться сможешь.

И Юрий Ивченко «поплыл». Лев рассчитал точно. Зная репутацию Гурова, – тот не обманет! – Марадона начал колоться, как сухое полено, в надежде на более мягкую статью и меньший срок. Сразу же выяснилась масса интересных моментов.

…С Геннадием Салмановым небольшая группировка Марадоны, контролирующая часть столичной торговли антиквариатом, работала давно. Как с экспертом и консультантом. Иногда – как с наводчиком. Часто – как с посредником при сбыте товара. И на этот раз, завладев письмом Лермонтова, Ивченко со своими братками опять же стали нуждаться в независимой экспертизе и канале сбыта. Салманову очень вежливо предложили оценить письмо и продать его на одном из зарубежных аукционов, доходы – пополам. Геннадий Вячеславович с радостью согласился. Еще бы! И Геннадий Вячеславович, и братки с Марадоной во главе понимали: обман невозможен, аукционы достаточно прозрачны, и по какой цене ушел тот или иной лот, проверить нетрудно.

Быстро дела такого уровня не делаются, да и крупные аукционы ранга «Сотби» или «Меркьюри» не каждую неделю проводятся. Нужно было время. Что ж… Можно подождать. Спешка нужна при ловле блох, в серьезных же делах потребна осторожность.

– Все прошло бы как по маслу. Вы бы про это письмо и не услышали никогда. Но этот старый идиот проговорился о письме своему шалопаю племяннику, – с горечью сказал Ивченко. – Похвастаться ему захотелось, в пример этому раздолбаю себя поставить, мол, вот какой я крутой, чего достиг, какие деньжищи заработать могу… Учись, мол, у любимого дядюшки! Откуда знаю? Да сам он мне это рассказал. Когда мы его с Кроликом того… прижали слегка. Нет, не врал. Уверен я, что все так и было. Сам Крокодил нас кидать побоялся бы, знал, с кем дело имеет. Да и какой смысл?! А этот мальчишка, щенок, ворюга, сявка позорная… Решил всех на драной козе объехать, и нас, и дядюшку. Свистнул письмо и смылся с ним. Исчез. Начал искать свой канал сбыта, сопля зеленая. А не хватило умишка сообразить, что в таких каналах запросто утонуть можно. Вот и доискался. Но какого же дурака я свалял! Да если б я знал, что Аркашку замочили, разве б я сюда сунулся! Десятой дорогой обходил бы. А Крокодил, видать, впрямь ничего про племянникову ляльку не знал.

Лев и Станислав в очередной раз переглянулись. Надо же! В своих предположениях о том, как письмо попало к Аркадию Арзамасцеву генерал Орлов попал прямо в центр мишени. Что значит опыт и знание человеческой натуры!

Вот теперь сыщикам стало понятно, что Салманова до смерти ухайдакали Марадона с Кроликом, но к странной и страшной гибели Аркадия Арзамасцева братки и впрямь непричастны. Марадона не врал и не лукавил. Они в самом деле не знали до сегодняшнего утра, что Аркадий убит. А откуда им знать?! Потому и запытали от большого усердия не по уму своего консультанта, что хотели выйти на Аркадия. И у Маргариты, попавшись на заброшенную Гуровым блесну, появились вовсе не для того, чтобы забрать вторую половинку письма. Ивченко пребывал в железной уверенности, что обе половинки у подлого ворюги Аркашки! Арзамасцева, именно Арзамасцева искал Марадона. Сегодняшний налет на Хаданскую был затеян исключительно для того, чтобы выведать у той, где может скрываться ее любовник. Или сразу взять его за глотку, если как раз у Маргариты он и отсиживается. Никто не стал бы Арзамасцева и Хаданскую убивать. Аркадию просто как следует настучали бы по физиономии, чтобы понял: красть грешно. Отняли бы документ, и все на этом кончилось бы. Но Арзамасцев, по образному выражению Марадоны, «утонул в канале». Знать бы еще, в каком!

Настроение у полковника Гурова резко упало. Было от чего! Станислав тоже победителем не выглядел.

«Что же получается? – невесело размышлял Гуров. – Получается, что за письмом охотится кто-то еще, и смерть Арзамасцева – его рук дело. А таинственный киллер связан с этим «кем-то»! Это для нас крайне неприятный сюрприз, как бы не пришлось начинать все сначала! Вот попали, на ровном месте, и мордой об асфальт».

Слов нет, были у Льва Ивановича основания занести в свой актив несколько плюсов. За два дня он и Крячко раскрыли три висяка. Убийство Андронова. Убийство Кайлинского. Покушение на убийство Осинцева. Окончательно прояснилась ситуация с Геннадием Салмановым. Пусть теперь генерал Орлов решает, стоит ли заводить уголовное дело по факту смерти Крокодила. Сам Гуров считал, что смысла в этом нет. Становился понятен неожиданно возникший у Аркадия Арзамасцева интерес к Лермонтову. Прояснялась еще одна ситуация. Та, в которую угодил Аркадий. У него возникла та же проблема, что и у Осинцева: письмо на руках, сомнений в его подлинности и высокой стоимости нет, но как сбыть, хотя бы за треть цены?

Далее Марадона уже пошел на сотрудничество, осталось еще немного прижать его, и у Гурова появится новый «песик», да какой клыкастый! Большого срока Ивченко не получит, тут Лев собирался скрупулезно выполнить свое обещание. Салманову и Осинцеву все едино не поможешь, а когда Марадона выйдет на свободу… Большой прок может получиться.

Все это хорошо, конечно. Недаром казенные сапоги стаптывали. Вот только две главные проблемы, тесно связанные между собой, зависли. Страшная смерть Аркадия Арзамасцева как была загадкой, так и осталась. Ничего нового о таинственном киллере, убивающем людей непонятным и жутким способом, они не узнали. Где искать недостающий фрагмент лермонтовского письма, по-прежнему неясно. И потому выходит, что петь победные гимны и сверлить дырочки для орденов несколько преждевременно.

Гуров тяжело вздохнул, снял телефонную трубку и позвонил дежурному по управлению.

– Слушайте адрес и высылайте машину. У меня трое задержанных. Нет, не в ИВС. Пусть пока посидят у нас. Нет, пока никаких допросов. Я сам займусь этим позже, – Лев повернулся к Марадоне: – Видишь, Ивченко, я держу слово. У нас тебе будет уютнее. Подумай, Юрий, может быть, хоть какие-то догадки у тебя есть? К кому еще мог сунуться губошлеп Арзамасцев? В каком треклятом канале его утопили? Пойми, Ивченко, для тебя письмо потеряно безвозвратно. Так напряги мозги, помоги мне, чтобы оно и кому другому не досталось.

Юрий Ивченко нервно облизнул пересохшие губы. Он решился. Гурову Марадона верил. И уж если говоришь «А», то нужно говорить «Б».

Глава 9

Ко всему прочему, было сейчас Марадоне чуть ли не до слез досадно. Он ведь в любом случае пойдет нары задницей полировать, пусть Гуров и обеспечит ему кое-какие послабления на следствии и в суде. А конкуренты, отморозки с Грузинского Вала, получается, хапнут жирный куш? Ведь даже половина письма, оставшаяся в их руках, больших денег стоит! В их? А в чьих же еще? И Аркашку небось они грохнули, просто больше некому. Очень на них, беспредельщиков, похоже. Аркашку, значит, грохнули, а половинку письма отняли. Пусть уж лучше она ментам достанется, все не так обидно будет за проволоку идти.

– Вот что, господин полковник, – хриплым голосом произнес Ивченко и поднял взгляд на Гурова, – появилась тут у меня одна мыслишка. Но дайте слово, что чистосердечку по этому, как его, Осинцеву, примете. И Крола с Лысым прикроете.

– Слово даю, – немедленно откликнулся Лев. – Твердо обещаю помочь в пределах разумного. Обращаться ко мне можешь по имени-отчеству, Лев Иванович. А теперь пой, пташка. Но без вранья.

– Мы когда еще с Салмановым э-э… говорили, – явно волнуясь, начал Ивченко, – он, значит, поначалу хотел стрелку с племянничка своего перевести. Дескать, не скот Аркашка в краже виноват, а… Словом, есть такие. На Грузинском Валу засели, у них там книжный магазинчик имеется. Но магазинчик – это для вида только. А конкретно – типа штаб-квартиры. Это, мол, они письмо стащили. Если так, то поди его проверь! Вот только… Крокодил неуверенно так излагал, мы ему не поверили. Правильно не поверили, это он Аркашку, придурка, отмазать хотел. Но там, на Грузинском, вправду есть крутые такие ребята. Очень нам даже хорошо известные. Те еще волчары. Зубастые. Им только пальчик протяни, всю руку оттяпают. Могут и голову.

– Конкуренты ваши, надо понимать? – поинтересовался молчавший до сей поры Станислав. – Тоже антиквариат крышуют? И как уживаетесь?

– А? Н-ну… да. Типа конкуренты. – Лицо Ивченко перекосило злобной гримасой. – Появились они в Москве лет шесть тому назад, я как раз от хозяина откинулся тогда. Повели они себя сразу жестко и нагло. Интересуют их иконки, картины, бронза и серебро старинные, книжечки, которые до Наполеона напечатаны, и все такое прочее.

– Как и вас, – уточнил Гуров. – На одном поле играете, один огородик пашете. – Он смотрел на Ивченко пристально и немного насмешливо.

– Один, но… не совсем, – чуть неуверенно продолжил Марадона, чувствуя эту недоверчивую насмешку во взгляде Гурова. – Эти, с Грузинского, они конкретно больше всего вот на такие штуки западают. Типа, как мы у мужика отняли. У этого… Осинцева. На автографы. Прям зубищами вцепляются, почище любого питбуля.

Чувствовалось, что рассуждать на такие темы ему до сих пор тяжело и непривычно. И кой черт понес Юрия Сергеевича Ивченко крышевать торговлю столь специфическим товаром, как антиквариат? Что Марадоне спокойно не жилось? Ему бы не отрываться от родной и знакомой до слез измайловской группировки, оставаться смотрящим на Первомайском рынке, своим среди своих, крепким бригадиром с перспективами карьерного бандитского роста. Сшибал бы себе налоги с торгующего люда и жил в свое удовольствие. Так нет, самостоятельности захотелось! Нового поля деятельности и грандиозных свершений! Иного статуса и больших денег! Честолюбие, опять же, взыграло…

Рэкет, он, конечно, и есть рэкет, чай, не ядерная физика. Занятие это семи пядей во лбу не требует. Но все же желательно разбираться в товаре, торговлю которым рэкетируешь. Иначе неизбежны накладки.

Нет, за эти годы Марадона поднахватался кое-чего, умом его природа не обделила. Даже внешний лоск приобрел, и, когда пребывал в спокойном расположении духа, изъяснялся правильным русским языком, без матерка и фени. Знал, что такое «фолиант» и «инкунабула», «манускрипт» и «раритет». Понимал, что «автограф» – это не только когда Филя Киркоров свою фотографию восторженной поклоннице подпишет. Есть и другие автографы. Куда более ценные. Умел держаться так, что походил на вполне приличного человека. Затылок не брил, золотую цепь толщиной в палец на шее не таскал. Так сказать, типичный представитель пресловутого среднего класса, о котором нам все уши прожужжали. Надежда и опора новой России.

Однако в пиковых ситуациях упорно вылезала из-под благостной личины блатная рожа измайловского братка.

Станислав Крячко очень любил белорусскую поговорку: «Не дай бог свинье рог, а мужику – панство». В яблочко. Точно про таких вот типусов, как Ивченко. Только… С загадочными конкурентами все, судя по словам Марадоны, обстояло несколько сложнее.

– Мне Салманов когда еще жаловался, что они, которые с Грузинского, что-то вроде мафии. Самой натуральной, международной. Не только в России работают, а по всему миру, – все более возбуждаясь, продолжал Ивченко. – Вот такой фортель, туды их налево! Крокодил рассказывал… Сейчас вспомню… Вот! В Испании их ребята несколько листов отшакалили, а писал их своей рукой Сервантес. В Дании на черновики одной сказки Андерсена вышли. Не помню какой. Но ушла она, сказка эта, за жуткую сумму на «Меркьюри». Почти миллион баксов, это ж не шуточки. А у нас из-под носа у Крокодила увели три года назад альбомчик какой-то барышни. В том альбомчике стихи Тютчева, им самим записанные, каково? И еще кого-то вроде Тютчева, не помню фамилию. Но тоже крутейший поэт был, не нынешним чета. Которые сейчас, они не поэты никакие, а полное дешевое фуфло. Через сто лет за их автографы никто и цента не даст. Это мне Салманов говорил, а он в этом деле толк знал. Да я и сам так думаю.

Сыщики внимали Марадоне с некоторым даже изумлением. Надо же! Что ни говори, а какие фамилии знает бывший смотрящий Первомайского рынка! Сервантес, Андерсен, Тютчев… Современную поэзию критикует… Это что же, проникает культура в широкие бандитские массы? Да еще про международную мафию упоминает. С явным осуждением.

– Салманов про них говорить спокойно не мог, трясти Крокодила начинало. Предлагал мне с мальчиками неплохие деньги, чтобы мы этот магазинчик на Грузинском Валу подожгли. Или взорвали к такой-то мамаше. Словом, устроили им конкретную веселуху. Панихиду с танцами.

– И как? Попробовали? – поинтересовался Крячко, чуть презрительно кривя губы.

– Ага. Попытались мы несколько раз на них наехать, – уныло ответил Марадона. По его тону можно было безошибочно определить, что триумфом наезды не увенчались. – И не только мы. Я еще братву с Парковых подвинтил. С Первомайки и Бауманской. У меня там хорошие корешки остались. Надежные. Филимон, Василек, Чайник… Слышали про измайловских? А, ну, конечно, слышали. Вам по должности положено. Крепкие ребята. Тут ведь в чем еще фишка, Лев Иванович… Ведь что обидно: ладно нам, природным русским пацанам, башли достаются, а тут всякая заграничная шелупонь на наших гениях наживается… Нехорошо! Неправильно! Словом, грех было не попробовать этим деятелям хвост в мясорубку засунуть. Пусть мотают в свою Англию и там делают, что хотят. Нам их Шекспиры-Байроны без надобности. А в России мы должны быть хозяевами. Братва согласилась. Филимон даже от денег отказался. И Чайник тоже. Что они, не русские, что ли?

«Бог ты мой! – потрясенно думал Лев Гуров. – Ведь он это вполне серьезно говорит. С искренним чувством и непоколебимой уверенностью в собственной правоте. Чуть ли не со слезой на глазах и разрыванием рубахи до пупа. И с полной убежденностью, что здесь-то мы со Станиславом всецело на его стороне. Нет, ну надо же, бандитствующий патриот выискался. Или патриотический бандит. Кто бы мог подумать… Его же хоть сейчас на парламентскую трибуну выпускай. Они, видите ли, должны быть в России хозяевами. Природные русские пацаны. К тому, похоже, дело и идет. Нет, что-то основательно в нашей стране свихнулось. Еще бы нам с Крячко не слышать про измайловскую братву! В печенках и селезенках она у нас сидит, не считая прочей требухи. А также братва останкинская, солнцевская, кунцевская, подольская… Имя им легион. Беда в том, что ничегошеньки мы на законном основании со всеми этими чайниками-кофейниками сделать не можем. Связаны по рукам и ногам. Права человека, изволите ли видеть. Далеко же мы зайдем по этой дорожке. Если вовремя не опомнимся. А дорожка-то в один конец. Петр говорил как-то, что в суде Линча есть немалое рациональное зерно. Я еще с ним спорил. Но вот сейчас спорить что-то не хочется. Хочется запить по-черному».

Марадона между тем увлекся не на шутку. Лицо его раскраснелось от возбуждения, голос окреп. Дела-то были прошлые, остывшие. Да и базар ведь не под протокол! Не веришь – прими за сказку. Веришь – слушай, мотай на ус, но хрен докажешь в случае чего, что это не хвастовство с загибами… Слушали его сыщики тем не менее внимательно, и, как казалось Ивченко, даже с одобрением. А что? Он ведь повествовал о наездах не на отечественных лохов и фраерков, а на, можно сказать, иноземных захватчиков и их пособников. Кстати, Юрий оказался неплохим рассказчиком. Из угла, от стеночки, доносились изредка одобрительные междометия Кролика и столь же одобрительное посапыванье Лысого.

Суммируя, картина вырисовывалась следующая: решительной победы над пришлыми московским браткам одержать не удалось. В прошлом были серьезные разборки – стрельба, поножовщина, даже машины взрывались. Сейчас же вооруженное перемирие, нарушать которое стороны не торопятся. Потому что силы примерно равны. Если что-то попало в руки одним, то противники вынуждены с этим соглашаться. Некая форма паритета.

– Лю‑бо‑пы‑этно… – в растяжку и по слогам произнес Гуров, когда Марадона наконец иссяк. – Даже более чем любопытно. Просто оч-чень интересно. Станислав, дай закурить, я опять сигареты купить забыл.

– У меня тоже кончились, – с огорченным видом признался Крячко. – Вот незадача какая. У Маргоши стрельнуть, что ли? У нее «More» с ментолом. В них никотина вовсе нет. Вроде безалкогольного пива. По мне лучше уж веник. Может, в лавку сбегать? Черт, тоже курить до смерти охота.

– Возьмите у меня, – нейтральным тоном, чтобы не подумали чего, сказал Ивченко. – Если не побрезгуете. Я «Кент» курю. Только и я с вами за компанию, хорошо?

– Не побрезгуем, – одними уголками рта улыбнулся Гуров. – Есть у меня, Юрий, правило: не есть, не выпивать и не курить с теми, кого я за решетку закатаю. Но для тебя я сделаю исключение. Давай свой «Кент». Этой сладкой парочке, – Лев кивнул в сторону Кролика и Лысого, – тоже разрешается посмолить. Еще разрешается сесть поудобнее, руки опустить, а ты, Марадона, даже по комнате свободно передвигаться можешь. Что-то мне подсказывает, ты уже раздумал с нами ссориться. Эх, и надымим мы здесь впятером, почище, чем в вагонном тамбуре.

Некоторое время все молча курили. Гуров полуприкрыл глаза и медленно поглаживал пальцами левой руки лоб над бровями. «Друг и соратник», прекрасно изучивший привычки Льва, сразу же понял: в голову тому пришла очередная безумная идея, и сейчас Гуров мысленно обкатывает ее, проверяет на разрыв, изгиб и сжатие.

Появилась подкрашенная Хаданская с двумя чашками кофе в руках, но Станислав сперва приложил палец к губам, а затем жестом отправил хозяйку квартиры снова на кухню. Мол, не мешай. Чапай думает.

– Как, по-твоему, он не врет? – спросил Гуров наконец.

– По-моему, нет, – отозвался Станислав. – Так… Привирает немного. Для пущей художественной убедительности. Юрик с выбором профессии ошибся. Ему бы в сценаристы. Такой криминальный сериал по его рассказу можно забабахать… «Убойный отдел» отдыхал бы. Нет, не врет.

– Вот и я того же мнения, – Гуров повернулся к Марадоне. – Юрий, получается, что в столице торговлю антиквариатом контролируют две группировки, твоя и эти, с Грузинского Вала. Так? Или еще кто-то есть?

– Ну, как сказать, – пожал плечами Марадона. – Есть еще… махновцы отдельные. Несознательные. Браконьеры, старатели-одиночки. Им вообще никакие законы не писаны. Но это несерьезно. Если что конкретное надыбают, то все едино ко мне придут. Или к тем. Потому как у самих ни экспертов прикормленных, ни покупателей толковых нет. Не было никогда. И не будет.

– Значит, ты полагаешь, что Аркадий мог сдуру сунуться к парням с Грузинского Вала?

– Лев Иванович! А к кому Аркашке еще соваться было? Не ко мне же… То, что письмо Крокодилом от меня было получено, это и ежу понятно. Аркашка, хоть дурее любого ежа, не мог до такого не докумекать, он же знал, что мы с Салмановым в связке. Пару раз даже поручения мелкие выполнял, я, кстати, с ним встречался. От кого он скрывался? От дядюшки и от нас, ясное дело. Теперь дальше. Сам он никогда бы письма не сбыл, чтобы это сообразить, даже у Аркашки мозгов хватило. Крокодил наверняка племяннику рассказывал о конкурентах своих. В смысле наших. Вот сопляк и решил на них выйти. С уворованным письмом. Нашел дорожку, не знаю уж как. Засветился. А дальше… Ясно, что дальше. У Аркашки ни подстраховки, ни оружия, ни опыта, ни мозгов. Вообще ничего. И получилась самая короткая сказка: пришел Иван-царевич к Бабе-яге, тут ему и амбец настал. Мне его даже жаль немного, Аркашку, кутенка глупого. Ей-богу, не вру.

– Логично, – сказал Гуров. – Вполне логично. Это прекрасно объясняет, почему Арзамасцев половинку письма у Маргариты оставил. Он все же думал о подстраховке, и вот таким дурацким образом… Как тебе версия, Станислав?

– Вполне, – недовольно пробурчал Крячко. – Очень даже неплохая версия. А толку с того? Шиш да маленько. Как ты эту версию проверишь?

– Так тряханите их как следует! – возбужденно встрял в разговор Ивченко. – Дайте по рогам импортной скотине! Вы же контора, за вами государство. Послать взвод ОМОНа на Грузинский… Кишки по кустам висеть будут! А кто живой останется, тот вам все выложит. И про Аркашку, и про письмо.

Марадона хищно оскалился, детально вообразив, что может понатворить взвод ОМОНа с проклятыми конкурентами. Греющая душу картинка представилась…

– Тряхануть, конечно, хорошо бы… – задумчиво произнес Лев. – Только нет у нас ни малейших оснований их трясти. Одни догадки пополам с предположениями. Как эти предположения подтвердить?

– Или опровергнуть… – тут же подал реплику вечный скептик Крячко. – Нет, похоже на правду, но… То-то и беда, Юрик, что мы – структура государственная. ОМОН тоже. Причем ни мне, ни Льву Ивановичу ОМОН не подчиняется. Официально мы ничего сделать не сможем. По крайней мере в ближайшее время.

«Вот-вот, – подумал Гуров. – Ключевое слово здесь – официально. А если НЕофициально? В порядке самодеятельности? Мы со Стасиком все же и без взвода ОМОНа чего-то стоим. Два опера-важняка могут устроить нехорошим парням нехилую оперетту».

Идея, пришедшая ему в голову во время перекура, окончательно оформлялась, ее скелет стремительно обрастал мясом. Комбинация получалась предельно дерзкая, на грани фола, но имела все шансы на успех. Правда, для запуска комбинации в ход требовалось задействовать один фактор…

«Ну а если наши догадки не верны? – спросил себя Лев. – Если никакого отношения народец с Грузинского Вала к смерти Арзамасцева и письму не имеет? Мало ли чего по злобе на конкурентов Марадона наговорил… Дурака ведь сваляем, причем второй раз за одни сутки, а это уже перебор. Хотя… Что мы теряем, в конце-то концов? Познакомимся… Кроме того, я Марадоне почему-то верю. Станислав тоже. Если Ивченко гонит откровенную пургу, а мы оба купились, то пора менять профессию и на пару уходить в слесари-сантехники. Время, вот что главное. Мы в цейтноте! Нам дорог каждый час: в любой момент киллер может сдать своим заказчикам кусок письма, получить деньги и смыться, а тогда где его и фрагмент текста потом искать?»

– А почему ты хочешь, чтобы они убрались в Англию, а не, допустим, в Бразилию? – поинтересовался Станислав.

– Да хоть в Антарктиду, – злобновато прищурился Марадона. – Хоть на Луну, это бы самое лучшее. Их главный, бугор то есть, вроде как из Англии и есть. Это мне Салманов балакал. За что купил, за то и продаю. И кликуха у него соответственная – Лорд.

У моего братишки младшего собаку так зовут. Говорит по-русски чисто, но с акцентом.

– Кто говорит? – рассмеялся неугомонный Крячко. – Собака? Или братишка?

– Шуточки у вас, господин полковник, – укоризненно сказал Ивченко. – Бугор говорит. И морда у него какая-то… Заграничная. А второй после англичанина вполне даже наш. Паша Бульдозер. Валуев его фамилия, не слышали? Я с Бульдозером малость знаком. Нет, корешиться не корешились никогда, а сейчас так вовсе враги. Он чуток меня постарше. Был нормальным пацаном, корефанил с Танкистом и кунцевскими, у хозяина отметился лет десять назад. Правда, ненадолго, но на зоне вел себя по понятиям. Так люди говорили. И вот связался с Лордом этим. Тьфу!.. Я сам слышал, как они по-английски говорили. Была у нас стрелка забита с ними. И, видать, когда перетерли кой-какие непонятки, Лорду понадобилось Пашке что-то сказать, чтобы я не понял, о чем у них базар. Так Лорд ему по-своему и наболтал чего-то. А я стою дурак дураком, ни хрена понять не могу, о чем они сговариваются. Потому что Бульдозер ему тоже по-английски отвечает! Чудно… Где и когда Пашка наблутыкаться успел?!

– А ты, получается, с ними хорошо знаком, – задумчиво сказал Гуров. – С главным бугром, который Лорд, и с его помощником. С Валуевым. Знатоком английского языка…

– Само собой, – пожал плечами Ивченко. – Как я их могу не знать, раз мы стрелку забивали? И не одну. Воевать надоело, пришлось договариваться. Как по нашим дорожкам ходить, чтобы друг другу хвосты не оттаптывать. Пока договорились, очень даже друг друга узнали. Только ничего хорошего в этом знакомстве нет.

– Ты знаешь их, они знают тебя. Как говорится, не столько мир тесен, сколько прослойка тонка. И сейчас у вас что-то вроде холодной войны, прямых боевых действий не ведете, но до сердечного согласия далеко и спорных вопросов навалом, – Лев, чуть прищурившись, смотрел на Марадону. – Появись возможность, по их хвостам ты бы с величайшим удовольствием потоптался. А то и отрезал бы хвосты. По самые уши. Так? Но у бодливой коровы, как известно, вечные проблемы с рогами.

Гуров помолчал с минуту, пристально глядел на Юрия, думая о чем-то своем. Затем он глубоко вздохнул, точно приняв какое-то нелегкое решение, и собирался продолжить. Но тут раздался дверной звонок.

Лев подошел к окошку, выглянул во двор.

– Открой дверь, Стас. Это наши, за уловом. Надо же, какая скорость! Часа не прошло. Пешком дойти можно. Собирайтесь, гаврики. Договорим позже, а то мы хозяйке, боюсь, надоесть успели.

Старший лейтенант, вошедший в комнату вместе с Крячко, смотрел на Гурова с нескрываемым восторгом, точно старшеклассница на Валерия Меладзе. Молодежь ГУ уголовного розыска МВД РФ относилась ко Льву Ивановичу и Станиславу Васильевичу с огромным пиететом. Гуров и Крячко были своего рода живой легендой, на их операциях учились молодые сыскари.

– Здравствуйте, Лев Иванович! – старлей знал, что Гуров предпочитает, когда свои обращаются к нему по имени-отчеству. – Задержанные – вот эти? Пройдемте, граждане. Только наручники я на вас все же надену. Порядок такой.

– Здравствуйте, Магницкий. Заберете покамест двоих, – Гуров указал старлею на Кролика с Лысым. Затем обратился к Ивченко: – А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – и повернулся в сторону Магницкого: – Старший лейтенант Магницкий! Третьего задержанного мы с полковником Крячко доставим сами. Но у меня к вам личная просьба. Никому в управлении об этом не говорите. Так нужно, уж поверьте бывалому оперу. Могу я на вас рассчитывать?

Старший лейтенант, оперуполномоченный ГУ Сергей Магницкий, даже покраснел от гордости. Это же надо! В управлении немало народу служит, а сам прославленный Лев Гуров помнит его фамилию! Это вам не хухры-мухры!..

– Конечно, можете, Лев Иванович! Раз так надо… Я ведь помню ваш курс «Тактика оперативной работы», я его вам сдавал три года назад, когда в Академии имени Дзержинского учился!

Вид у Ивченко, переводящего во время этого диалога взгляд с Гурова на старшего лейтенанта и вновь на Гурова, становился с каждой их репликой все более удивленным. Марадона ничего не понимал. Зачем Гуров оставил его? Хочет спросить о чем-то без Кролика и Лысого? Чтобы те не слышали вопроса? Или… ответа?

Станислав же, похоже, сразу догадался, что к чему. Брови Крячко сперва изумленно поползли вверх, затем сошлись на переносице: «друг и соратник» недовольно нахмурился, покачал головой и тяжело вздохнул.

Гуров дождался, пока входная дверь захлопнется за старшим лейтенантом Магницким с двумя задержанными, повернулся к Марадоне, поймал его недоумевающий взгляд.

– Садись, Юрий, – негромко сказал он. – Выслушай меня внимательно и не перебивая. То, что я сейчас скажу тебе, – очень серьезно. Чтобы больше не возвращаться к этой теме: я отвечаю за каждое свое слово. Ты меня немного знаешь, да и наверняка наслышан: я свои обещания выполняю. То же самое к Станиславу Васильевичу относится.

Ивченко кивнул. Все верно. Он не сомневался в том, что Гуров его не кинет.

– Ты можешь очень помочь нам. Я склонен думать, что твое предположение верно. Половинка письма у людей с Грузинского Вала. Добыли они ее у Арзамасцева, организовав убийство Аркадия. Тебя они знают. И не только в лицо, они знают, кто ты такой и чем занимаешься. А вот нас со Станиславом они не знают. Наши портреты в газетах не печатают и по ящику не показывают. На лбах у нас не написано, что мы сыщики. Мы не в форме, обычный гражданский прикид. Теперь представь, Юра, что получится, если мы втроем заявимся в этот гадючник, в их штаб-квартиру, имея на руках вторую половину письма. Ту самую, которую Аркадий оставил на хранение Хаданской.

– А… э… – казалось, что Марадона был совершенно ошеломлен словами Гурова. А вот Станислав, похоже, ничуть не удивился, только складка между бровей Крячко обозначилась еще резче. Ясно теперь, какой вариант просчитывал Лев во время перекура.

– Ты старший, а мы твои помощники. Надеюсь, более толковые, чем Кролик с Лысым, – слабо улыбнулся Гуров. – Говоришь ты. Мы молчим с суровыми рожами: мы твоя пехота, подстраховка на случай осложнений.

Ты делаешь им предъяву: письмо ведь изначально досталось тебе! А в доказательство своих слов показываешь им половинку, которая у нас. Я тебе ее сейчас дам. Если мы угадали верно, то парни с Грузинского обязательно заглотят наживку, у них же слюни потекут! Ты начинаешь торг.

«Лева авантюрист, каких поискать, – думал Крячко, не спуская взгляд с Марадоны, наблюдая за его реакцией, – но какой же блестящий психолог! Он походя, незаметно пристегивает Ивченко к нам. «Если мы угадали верно…» Одна эта фраза чего стоит! «Я тебе ее дам…» Соратники и единомышленники, волк меня загрызи! Но если он уболтает Марадону, и мы сунемся в это гадючье гнездо, то все будет гораздо серьезнее, чем час назад. Там без пальбы не обойдется».

– Либо предлагаешь, чтобы они выкупили у тебя твою половинку. Подороже. Либо предлагаешь, чтобы они продали свою. Подешевле. Ведешь себя жестко, напористо. Даже нагло: ты в своем праве! Делаешь акцент на то, что досталась им эта половинка не по-честному, они ее отшакалили у Аркадия! А тот украл письмо у дяди, по сути, у тебя украл. Намекаешь, что тебе прекрасно известно о смерти Арзамасцева. Словом, по обстоятельствам. И, как только они раскрываются, как только становится ясно, что наши догадки верны, в игру вступаем мы с Крячко. Уже именно как два полковника милиции. Появляются у нас основания взять ребятушек с Грузинского за известное место. Мы сбрасываем маски. И устраиваем твоим недругам большие огорчения на фоне крупных неприятностей.

– Это что же, – по лицу Ивченко пробежала тень, он потупил взгляд, – мне вам помогать? Ментам?.. На вашей стороне играть? Не по понятиям…

– На своей тоже, – Лев говорил с Марадоной, точно взрослый, растолковывающий элементарные вещи несмышленому малышу. – Приказать я тебе не могу, давить на тебя и запугивать не хочу. Могу только попросить. Но подумай, Юрий! Не по понятиям? А свой ум у тебя на что? Ты же сам их отморозками и беспредельщиками считаешь, а какие понятия с беспредельщиками?! Потом, ты тут только что разглагольствовал, какой ты весь из себя «русский пацан». Так за базар отвечать надо! Прикинь: если мы им с твоей помощью не помешаем, если опоздаем, то хоть половина письма Лермонтова, а уйдет ведь за бугор. Как же так?! Неужели ты этого хочешь, это ж наше национальное достояние!

Никакой логики в словах полковника Гурова не прослеживалось начисто. Окажись письмо у Марадоны со товарищи, оно точно так же уплыло бы из России. Именно к этому они изначально стремились, для этого и передавали письмо Геннадию Салманову. Но сейчас была важна вовсе не логика, а эмоции. Вот на них-то Гуров целенаправленно и давил: пусть Ивченко почувствует себя истинным патриотом, богатырем земли русской и защитником национальных интересов. Первая струнка психологического аккорда, взятого Гуровым. А другие струнки?

– Ты можешь отказаться. Я все равно сделаю все, что обещал тебе час тому назад, я слово держу, – негромко и сухо произнес Гуров. – Но, если ты не откажешься, я сделаю для тебя куда больше. Да, в зону за Осинцева ты пойдешь, тут ничего не поделаешь. Но, честью клянусь, я тебя вытащу из-за проволоки меньше, чем за год. Либо ты попадешь под ближайшую амнистию. Либо будет условно-досрочное.

– Так как же? – растерянно спросил Ивченко, переводя взгляд с Гурова на Крячко и опять на Гурова. – У меня ведь рецидив, третья ходка получится. Как же условно-досрочное? Не выйдет ничего…

«Все, Юрик у нас почти что в сумке, – внутренне усмехнулся Станислав. – Раз уж стал рассуждать на тему выйдет – не выйдет. Как это в песне поется: еще немного, еще чуть-чуть… Ай, молодец Лева! Надо его поддержать».

– А мы попробуем, – уверенным тоном сказал Лев. – Мало ли что рецидив! Я не волшебник, но много чего могу. Кстати, Кролика твоего я вообще из-под удара выведу. И Лысого. Будут тебя твои адъютанты на свободе дожидаться. Как Ярославна князя Игоря.

– Попробуем, и у нас получится! – ввернул Крячко. – Мы с Гуровым слов на ветер не бросаем. А вот конкурентам твоим с Грузинского Вала солоно придется. Там о совсем других сроках речь пойдет.

– От них попросту мокрого места не останется, – подтвердил Гуров. – Сотрем в порошок, разнесем напополам и вдребезги.

Вот и зазвучала еще одна струна психологического аккорда. Юрий Ивченко задумался всерьез. Это что же получается? Конкурентов громят так, что им уже не подняться. А он сам, – если Гуров сдержит обещание! – меньше чем через год оказывается на свободе. Вот тогда действительно большую часть столичной торговли антиквариатом можно будет подгрести под себя… Широкая и ясная, однако, дорога открывается!

Само собой, Лев Иванович догадывался, в каком направлении потекут мысли Марадоны. Черного кобеля не отмоешь добела, и Гуров иллюзий не имел: как только с его помощью Ивченко откинется, он тут же примется за старое. Просто потому, что ничего другого Марадона делать не умеет, а кушать хочется каждый день. Не в разнорабочие же ему подаваться, если он за всю свою жизнь ничего тяжелее пистолета в руках не держал. Но – вот ведь парадокс! – Гурова такая перспектива вполне устраивала. Природа не терпит пустоты, и кто-то из братвы все равно оседлает торговлю антиквариатом, примета времени, как уже было замечено. Надеяться на то, что в этой одной области криминал удастся отсечь – типичная маниловщина, а Гуров строителем воздушных замков не был. Так лучше знакомое зло, чем незнакомое. Лучше Марадона, чем неизвестно кто. Тем более что Гуров крепко надеялся взять-таки Марадону на достаточно короткий поводок. И вот тогда все сложилось бы не так уж плохо: без совсем запредельных перехлестов. Взбреди, скажем, кому в голову попереть и загнать налево икону Андрея Рублева, «Апостол» первопечатника Ивана Федорова, пивную кружку Петра Первого или шпагу генералиссимуса Суворова, так ведь тот же Ивченко полковника Гурова предупредить может о таких интересных планах. И помочь их расстроить. Словом, полковник Гуров намеревался со временем сделать из Ивченко «внедренку» очень высокого уровня. Нет в этом никакого цинизма, а есть здоровый прагматизм и четкое осознание невеселых российских реалий.

– Конечно, такой визит может оказаться опасным, – вздохнул Гуров. – Мы же сунемся туда, как кот головой в голенище, нет времени ни на разведку, ни на подготовку. Как бы уже не опоздали, вот я чего больше всего боюсь! Но ведь только сегодня, только от тебя у нас информация о твоих конкурентах появилась. Так что тебе в любом случае моя благодарность обеспечена. Словом, если ввязываться, то прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. Может получиться крутая заварушка. Это тебе не на Салманова наехать или на Маргариту. Так что, Юра, подсобишь? Не перетрусишь? Неволить я тебя не могу. Скажешь «нет» – отвезем мы тебя со Станиславом Васильевичем в управление, а сами что-то другое измышлять станем. Но, скажу тебе по секрету, ничего лучшего не изобретем. Думай, Марадона. Только недолго, времени у нас совсем нет.

Вот и третья струнка психологического аккорда присоединилась к первым двум. Гуров применил примитивную, вообще говоря, тактику подначки. В типично детсадовском стиле: «А слабо тебе, Васек, пока Марья Ивановна не видит, во-он на ту яблоню залезть? Испугаешься небось!» На что возмущенный Васек пищит: «Мне?! Слабо?!» И лезет. Давно известно, что подначка – лучший способ сподвигнуть нашего брата славянина на все, что угодно. Попробуйте, поставьте на перилах моста табличку с надписью «С моста не прыгать! Опасно!», так замучаетесь прыгунов из воды вылавливать…

«Ну, Лева! – продолжал мысленно восхищаться другом Крячко. – Ну, артист! Говорит так, точно Ивченко уже дал согласие, точно он уже в нашей команде. И между делом гладит Марадону по шерстке: мол, молодец ты какой, информация твоя бесценная, – что, кстати, недалеко от истины! – и без тебя нам прямо никак. А ведь выгорит, рубль за сто – выгорит!»

Выгорело. Сработал психологический аккорд на трех струнах. Хоть весьма загадочная штука – человеческая душа, но некоторым законам подчиняется. Хороший сыщик обязан эти законы знать.

В какой-то момент Марадона почувствовал, что просто не может отказаться, если не хочет самоуважение потерять. Он только что, на глазах у Гурова и Крячко, их усилиями сел в галошу с идиотским налетом на квартиру Хаданской. Его ведь щелкнули по носу, как нашкодившего щенка. Да и смерть Салманова… Тоже ведь, откровенно говоря, редкостного дурака свалял. И вот представляется возможность доказать этим странным, непростым ментам, что он чего-то стоит! Не только ментам, самому себе в первую очередь. И в драку тянет неудержимо, когда еще такой шанс представится поквитаться с конкурентами! Мало ли, что за компанию с ментами в свалку лезть… Вовсе это не западло! Они хоть и менты, а люди. Хоть враги по жизни, но уважать их можно. Не то что этих тварей болотных. У-у, змеюки мерзкие… А! Где наша не пропадала, кто бабушке не внук!

Юрий Сергеевич Ивченко, среднего пошиба московский браток по кличке Марадона вдруг ощутил прилив отчаянной и бесшабашной решимости, пьянящий азарт, словно вернулась буйная хулиганская молодость. Ему стало весело! Он поднялся, повернулся к Гурову, посмотрел в глаза Льву Ивановичу слегка ошалелым взглядом:

– Какого дьявола! Была не была, я согласен. Поехали топить гадюк в болоте, господа полковники!

«Гадюк в болоте – это сильно сказано, – подумал Крячко, нисколько не удивившийся такому решению Марадоны. – Они же вроде бы там и водятся? Или нет? Слабоват я в зоологии».

– Какая у тебя тачка? На чем вы приехали? – деловым тоном поинтересовался Гуров. – На моем «Пежо» как-то несолидно к ним в гости заявляться.

– Черный «Форд Галлопер», – с гордостью отозвался Марадона. – Перед подъездом стоит.

Крячко мечтательно прикрыл глаза: превосходная машина! Нет, нехило живут столичные братки… А приготовленный Хаданской кофе попить и съесть хоть бутерброд, похоже, так и не удастся. Может, оно и к лучшему, памятуя о вчерашнем гуляше с вермишелью.

– Вот на нем и поедем. Да, прямо сейчас. Время дорого. И так боюсь, что опоздали. Станислав, ты за рулем. Прощаемся с очаровательной Маргошей и по коням, шашки наголо! – скомандовал Гуров.

Нет, они не опоздали.

Глава 10

Лев Гуров еще раз бросил осторожный, как бы равнодушный взгляд на двоих людей по ту сторону стола. Становилось ясно: на этот раз – никакой ошибки. Его импровизация оказалась верной. Еще несколько слов, и можно раскрываться. Тогда, скорее всего, схватки не избежать. Не дадут они себя тихо и спокойно сцапать. Расклад такой, что непременно захотят подергаться. Численный перевес у противника, и играет противник на своем поле.

Сейчас в тесноватой подсобке книжного магазина на Грузинском Валу находилось восемь человек. Пятеро за столом, по разные стороны, как и положено при переговорах. Гуров и Крячко, между ними Марадона. Напротив высокий мужчина средних лет с короткой стрижкой, одетый в отлично сшитый темно-серый костюм. Глаза под цвет костюма, холодные и презрительные. Лицо, как у манекена или робота, не выражает ничего. Лишь на секунду на нем мелькнула тень досады: когда Марадона продемонстрировал клочок старой желтоватой бумаги, исписанный характерным почерком Лермонтова. Половинку письма, которую вручил ему Гуров.

Да, не соврал Ивченко, по-русски мужчина в сером костюме изъяснялся правильно, акцент был почти незаметен. Но предпочитал молчать и слушать, за все эти полчаса тремя фразами ограничился. Говорил в основном второй, сидящий рядом с Лордом. Тоже отлично одетый, чисто выбритый, с таким же презрительным взглядом широко расставленных карих глаз. Но проступали в его внешности, манере поведения и разговора какие-то черты, которые подсказывали: это вполне отечественный фрукт. С известного деревца, которое за колючей проволокой произрастает. Надо понимать, вторая фигура в здешней фирмочке. Упомянутый Марадоной Паша Бульдозер. Валуев. Что характерно, – как только Марадона с двумя сопровождающими – Львом и Станиславом – вошел в подсобку, Бульдозер засунул руку в правый карман своего спортивного пиджака и больше ее оттуда не доставал. Дурной это тон – таскать ствол в кармане. Неужели на кобуру денег жалко?.. Лорд вряд ли вооружен. Ему не по чину. Такие предпочитают, чтобы стрелял и, соответственно, подставлялся под ответные выстрелы кто-то другой.

Ну а кто другой? Кто еще присутствует? Трое мордоворотов, похожих друг на друга, как две капли воды. Двое стоят у задней стенки подсобки, за спинами Лорда и Бульдозера, третий как-то незаметно сместился к двери. На классическую «коробочку» не слишком похоже, не учили блатную пехоту таким тонкостям, но если насядут все разом, то мало не покажется. Интересно, стволы у всех троих имеются? Физиономии тупо-напряженные, ждут команды хозяев, точно сторожевые псы. Во взглядах, которые они изредка бросали на Лорда, читалось восхищение, смешанное с опаской. Сразу становилось ясно, кто тут главный! Три пехотинца, «бычки». Пока что они в этой сцене статисты. Кстати, Лорд с Бульдозером такими же «бычками» и статистами считают Гурова и Крячко. Ничего. В самое ближайшее время им предстоит столкнуться с неожиданным и неприятным сюрпризом.

Итак, трое против пятерых. Хорошо еще, что подсобка тесновата, заставлена какими-то ящиками, коробками… Бой на ограниченном пространстве – это настоящее искусство. Такой бой стремителен и скоротечен, он требует специфических навыков и умения быстро соображать. В таком бою численный перевес, даже двукратный, не имеет решающего значения. Сыщиков ему учили, а братков – нет. Лишняя гирька на чашу весов.

Ивченко оказался не только превосходным рассказчиком, но и неплохим актером! Прямо хоть к Марии в театр пристраивай, когда из зоны выйдет. Сцену «конкретная предъява за письмо» он разыграл, как по нотам. Ему поверили, и разговор пошел откровенный. Марадоне даже в образ входить не было надобности: он говорил то, что думал. Цедил через губу высокопробную феню, презрительно сощурив глаза и подчеркнуто обращаясь только к Бульдозеру. Лорда, невозмутимого и молчаливого, Ивченко как бы и не замечал. Сейчас толковище близилось к завершению. Напряжение зашкаливало, становилось критическим. Пора сбрасывать маски, выкладывать карты на стол. Сейчас, еще несколько минут, несколько реплик…

– …на кой леший?! Зачем вы пацаненка глупого замочили? – наседал Ивченко. – Добром разобраться нельзя было? Что за манера, Бульдозер, кровушку, как воду, лить, раньше ты таким не был. Письмо мое, у меня его Аркашка свистнул, но я бы его мочить не стал. Это, Паша, беспределом называется. Не по понятиям это! И на чужой кусок пасть разевать тоже не по понятиям, так ведь зубы обломать можно.

Паша Бульдозер недовольно засопел. Гуров ясно видел, что упоминание о смерти Арзамасцева ему явно неприятно, точно он признавал некоторую правоту Марадоны. За эти полчаса Гуров попытался вчерне набросать для себя психологический портрет Бульдозера. Похоже, что «второй человек на Грузинском Валу» был далеко не прост, и подчинялся он кому бы то ни было лишь в том случае, когда полагал это выгодным для себя. Мало того, Гуров заметил, что пару раз Бульдозер бросал на своего шефа весьма неприязненные взгляды.

– Чего вы добиваетесь, Марадона? – неожиданно спросил Лорд. Голос его звучал ровно и холодно. – Чего вы конкретно хотите? Если, как это у вас говорят, мораль читать, так вы не по адресу. Обойдемся без ваших проповедей.

– То есть как чего?! – взвился Ивченко, даже руками всплеснул. – Справедливости я добиваюсь! Мы о чем договаривались, Лорд? Что мое – то мое, а что твое – то твое. Или опять воевать начнем? Оно тебе нужно? Кому письмо первому досталось?! Мне. Вот и отдавай недостающую половину. Я даже заплатить согласен. Десять… ладно, двадцать штук баксов.

– Какая щедрость, – без тени улыбки откликнулся Лорд. – У вас, русских, есть хорошая пословица. Что-то вроде: упавшая с повозки вещь больше мне не принадлежит.

– Что с воза упало, то пропало, – счел нужным пояснить мысль шефа Бульдозер. – Не надо было хавалкой щелкать, Марадона. А сейчас, извини-подвинься, – крести козыри. Наши козыри, понял? Пацаненка пожалел? Следил бы, как положено, за письмом, глядишь, и пацаненок бы жив остался.

– Именно! – кивнул Лорд. – Поэтому я выступаю с контрпредложением. Это я вам плачу отступные. Причем вдвое больше, чем предлагали вы. Сорок тысяч баксов. Прямо сейчас, немедленно. Но вы немедленно отдаете мне свой фрагмент. Это не обсуждается. Вы глупец, Марадона. И всегда были глупцом. Вы показали мне фрагмент, теперь я знаю, что он у вас. Вы сказали, где взяли фрагмент. Значит, Аркадий оставил его у любовницы… А мы-то думали… Впрочем, это неважно и вас не касается. Не очень понимаю, на что вы рассчитывали. Да и не хочу понимать.

«Еще одна непонятка, – озадаченно подумал Гуров. – Я специально сказал Марадоне, чтобы он упомянул о Маргарите, о том, что нашел ее и отобрал кусок письма, оставленный Арзамасцевым! А из оговорки Лорда следует: они полагали, что фрагмент совсем в другом месте! У кого-то другого! И Хаданскую они вовсе не искали. То-то Лорд и Бульдозер выпялились на продемонстрированный им фрагмент, как два папуаса на белого медведя… Ладно, сделаем себе мысленную зарубочку на будущее. Сейчас не до непоняток. Того и гляди, начнется. Нельзя им инициативу отдавать!»

Гуров решил: все, пора сбрасывать маски. Вот-вот, с минуты на минуту Ивченко взорвется не хуже гранаты «РГД». Лорд сознательно провоцирует его, дожидается, когда у противника сдадут нервы, когда Марадона соскочит с нарезки. Лицо Ивченко медленно наливалось багровым цветом.

Лев медленно поднял пустую левую руку, дважды провел по волосам особым жестом, который на их с Крячко тайном языке означал: «Приготовься! Начинаю активные действия!» Станислав откинулся на спинку стула, приняв внешне расслабленную позу. На несколько секунд прикрыл глаза. «Понял. Готов». Столь же медленным и плавным движением Гуров запустил два пальца в нагрудный карман пиджака.

Это не могло вызвать опасений в стане противника, пистолета там не спрячешь. Ножа тоже. Может, человек расческу хочет достать. Или платочек. Нервничает небось, потеет. Вспотеешь тут. Понимает, что попал в очень паскудное положение. Вон, побледнел. Губы облизывает. Догадывается, как может дело обернуться. А не фига ходить под психованным Марадоной!

Гуров нащупал в прорези нагрудного кармана не расческу или платок, а корочки служебного удостоверения. Когда они на «Форде» уже подъезжали к магазину, ему пришла в голову неприятная мысль: а что, если перед тем, как начинать толковище, их обыщут? Тогда придется менять разработанный план прямо по ходу дела, а это крайне нежелательно. Хотя бы некоторое время ребятушки с Грузинского Вала должны считать его и Крячко пешками из команды Марадоны. Да и оружие понадобится, а если его попытаются отобрать еще на входе? Но Марадона заверил Льва, что это вряд ли. Слишком уж против блатного этикета. Подобные встречи проводятся по строгим, освященным традициями правилам. Обыскивать? Никогда такого не бывало. К тому же противник уверен в своем подавляющем превосходстве. Нет, не захотят позориться!

Верно, не захотели. Вот оно, удостоверение.

Правда, мелькнула получасом раньше у Гурова одна мысль. Когда они уже уселись за «стол переговоров», Лев подумал, что дело, возможно, не в приверженности блатным традициям и дипломатическому протоколу «стрелок-разборок», а в том, что свалились они на компанию Лорда совершенно неожиданно, точно кирпич с крыши. Нехорошие парни с Грузинского Вала просто не успели организовать им «подобающую» встречу. Марадона перед тем, как отправиться в путь, предлагал отзвониться на Грузинский Вал, предупредить о визите. Опять же, чтобы все было по правилам разборок. Но Лев посчитал такое скрупулезное следование блатному этикету излишним. Зачем терять преимущество внезапности? Правильно, как выяснилось, посчитал. Они уже поворачивали с площади Белорусского вокзала налево, когда Лев сказал Марадоне:

– Твоя отмазка перед Лордом хороша тем, что врать не придется. Все просто: ты сегодня, буквально только что, час назад, узнал о смерти Аркадия. Так ведь оно и есть, правда? Ты знал, что Аркадий утащил письмо, ты сделал соответствующие выводы… Взбеленился, кровь в голову ударила. И помчался к Лорду разбираться без всяких предупреждений. Ты крайне возмущен таким беспределом, понятно? Вот соответственно себя и веди.

– Ему даже притворяться не придется, – добавил с водительского места Станислав. – Ты посмотри на него! Сразу вспоминаются строчки какого-то революционного поэта, то ли Демьяна Бедного, то ли Ивана Долбанутого: хорошо бы гордым лордам надавать по ихним мордам… Не сомневайся, Юрий! Надаем. Мало не покажется.

Словом, как бы то ни было, а оружие при них. Станиславу решили оставить его «макар», а вот трофейный «зауэр» Гуров засунул за брючный ремень, в латиноамериканском стиле. Там носить оружие в кобуре считается недостойным настоящего мужчины. У Гурова кобура была. Подмышечная. Заранее расстегнутая. И лежал в ней «штайр» с патроном в стволе и опущенным флажком предохранителя. «Зауэр» тоже стоял на боевом взводе. Итого – два превосходных пистолета, а стрелял Лев отлично с обеих рук.

…Уже потом, много позже, когда все давно завершилось, Лев Иванович думал: не ошибся ли он? Может быть, поверив Марадоне, приняв его, пусть на время, в свою команду, следовало верить до конца? Вернуть ему пистолет? Как знать, возможно, в таком случае события развернулись бы несколько по-другому…

– Мне не нужна война, – столь же спокойно и размеренно продолжал между тем Лорд. – Но мне нужна вторая половина письма. Поэтому я предлагаю мирный вариант, Марадона: отдавайте фрагмент, забирайте деньги и проваливайте. Вместе со своими телохранителями, или как они там у вас называются? И побыстрее, пока я не передумал. Альтернатива такова: ваш фрагмент все равно остается у меня. И вы, все трое, остаетесь здесь. Только вместо денег, Марадона, вы получаете по пуле. Да, я знаю, это, как вы любите выражаться, не по понятиям. Я догадываюсь, что ваша шайка знает, куда вы направились и зачем. И, если вы не вернетесь, ваши пехотинцы могут обратиться в «рулежку». Именно поэтому я все же предлагаю вам решить дело без крови. Но если мы не сможем договориться добром и на моих условиях, я крови не испугаюсь.

Гуров чуть заметно усмехнулся. Вон оно что! Не хочет Лорд идти совсем уж поперек некоторым блатным законам и правилам. Не хочет сомнительной славы отморозка и беспредельщика, которому на все и на всех плевать, в том числе на авторитетов, «расписных» и даже воров в законе. Понимает, что это слишком. Криминалитет наказывает по-своему… Могут бойкот объявить, а могут и куда более крутые меры принять.

«Разрулеж», или «развод» – это своего рода форма бандитской демократии, криминальный суд чести. Сходка, на которой блатные, «правильные пацаны», живущие «по понятиям», обсуждают неблаговидные с точки зрения их традиций и обычаев поступки своих собратьев, «положенцев», «смотрящих» и других членов преступных кланов. Решающее слово на «рулежках» принадлежит ворам в законе, «коронованным»… Ветеранам и лидерам преступного мира. Их влияние огромно. Иногда оно распространяется на криминалитет целых городов, а то отдельных или даже нескольких регионов России.

«Расписные» непогрешимы перед братвой. Считается, что они могут «развести» даже крутых мафиози.

Видно было, что Юрий сдерживается лишь неимоверным усилием воли. Надолго его не хватит.

– Так что ответишь, Марадона? – спросил Бульдозер, пристально глядя в глаза задыхавшемуся от гнева Ивченко. – Какой вариант выбираешь? Мы тебя сюда не звали, ты сам заявился. Так что советую проявить благоразумие, что-то неохота мне тебя мочить…

«Сейчас начнется, – понял Гуров. – Мирные переговоры можно считать проваленными. Не стоит упускать инициативу. Мы уже услышали более чем достаточно. Пора и нам высказаться».

Одним движением он выхватил из нагрудного кармана красную книжечку служебного удостоверения, небрежно швырнул ее на стол:

– Отвечу я. Полковник Гуров, старший оперуполномоченный, – правая кисть Льва уже сомкнулась на рукоятке «штайра». – Объявляю всех, кто находится в этой комнате, задержанными. Сдавайте оружие!

Ага, как же! Прямо сейчас! Нет, трое «быков» еще ничего толком не поняли, мозгов в их головах было негусто, и то, что ситуация кардинально изменилась, доходило до гоблинов туго. Общая и неустранимая родовая черта криминальной «пехоты» – куриные мозги в бычьих черепах. А вот Бульдозер, после секундного замешательства и растерянности, понял все. И рванул руку из кармана.

В то же мгновение Ивченко обеими руками вцепился в край стола и одним резким движением, на выдохе, опрокинул его на не успевшего встать Лорда и поднимающегося Бульдозера. А сам, используя обратный импульс и оттолкнувшись что есть силы от пола, совершил немыслимый кувырок и оказался лежащим у ног «бычка», который прикрывал дверь. Тот и мекнуть не успел, как рука Марадоны, распрямившись, выстрелила ему в пах молниеносным ударом. Бандит со сдавленным криком согнулся пополам, тяжело рухнул на пол рядом с Марадоной, прижал обе руки к своим мужским причиндалам и завыл жутким голосом от нестерпимой боли. Да, после такого угощения не скоро захочется ему смотреть на женщин с определенным интересом…

Один – ноль в пользу команды Льва Гурова. Первый гол забил, как и положено, Марадона.

– Юрий, не вставай! Лежи, мать твою так!! – крикнул вскочивший на ноги Крячко. «ПМ» в руке Станислава был нацелен на одного из гоблинов у задней стенки. – Бросайте оружие, козлы!

У тех в руках уже тоже появились пистолеты, у одного отечественный «стечкин», у другого «гренделл‑р17», полуавтоматический бельгийский пистолет тридцать восьмого калибра.

Куда как серьезно! Но к бою «бычки» оказались не готовы, патронов в стволах их пушек не было, и сейчас оба лихорадочно передергивали затворы, теряя на этом драгоценные мгновения. Бросать оружие козлы не собирались.

Крячко же не хотел стрелять! Станислав знал: до виртуоза Гурова ему далеко. Нет, промахнуться он не боялся. На таком расстоянии не промахнешься. Как раз наоборот: Станислав опасался того, что попадет «слишком хорошо». Лев мог бы выборочно бить по конечностям, а вот «друг и соратник», скорее всего, ухлопал бы своих противников. Но брать их желательно живыми, так они договаривались, когда подъезжали к магазину.

Вот пусть Лев братков и дырявит. Раз он ювелир!

Из-под опрокинутого Ивченко стола выкарабкивался Лорд. Бульдозер, уже успевший принять вертикальное положение, все никак не мог вытащить застрявший в пиджачном кармане пистолет. Нет, такую штуку, как кобура, все же умные люди придумали.

…Вновь время как бы замедлилось, его течение приморозило, и секунды стали падать медленными снежинками.

Просто поразительно, как много успевает увидеть, услышать и сделать человек за такие короткие секунды, если вопрос становится ребром: или ты, или тебя.

События начали приобретать серьезный оборот, но сыщики и не настраивались на увеселительную прогулку!

Участники батальной сцены образовали внутри тесной подсобки правильный ромб. По длинной диагонали: с одного конца завывающий от неимоверной боли в паху страж двери и Марадона, успевший встать на колени, вопреки приказанию Станислава, с другого конца – двое сотоварищей подбитого стража с пистолетами в руках. По короткой диагонали: на двух противоположных концах Лев Гуров и Станислав Крячко. У Крячко табельный пистолет Макарова. У Гурова в правой руке «штайр», а левая уже вытаскивает из-за пояса «зауэр».

В центре ромба, там, где диагонали пересекаются, нелепо торчит ножками вверх перевернутый стол. Рядом со столом оба здешних босса. Лорд еще только поднимается, Бульдозер уже на ногах и почти в боевой готовности, только пистолет в кармане застрял.

Обычная невозмутимость изменила Лорду: лицо у него было именно как у природного аристократа, только что схлопотавшего по физиономии от собственного камердинера. Нет, право слово, мало того, что с идиотскими претензиями заявился Ивченко – Марадона, так он вдобавок полковника милиции на хвосте притащил! И еще бог знает кого!

Станислав представиться не успел, поэтому пока что оставался для хозяев подсобки загадкой. Ясно было только одно: ни одного из трех гостей выпускать отсюда живым нельзя. Слишком много было сказано за прошедшие полчаса. Не для ментовских ушей…

Оп‑па! Паша Бульдозер умудрился-таки вытащить из кармана свой ствол. Явно не для того, чтобы сдать его по требованию полковника Гурова. Лев, знаток стрелкового оружия, с одного взгляда определил, какую отличную, редкую и довольно дорогую машинку видит в руке Бульдозера. «Браунинг» «икс‑пауэр» «МК‑3», бельгийского производства, восемьдесят девятого года выпуска, оснащен усиленной затворной рамой, подпружиненным выбрасывателем. Ударно-спусковой механизм двойного действия, может работать в режиме пистолета-пулемета. Прямой коробчатый магазин на четырнадцать патронов. Патрон европейского стандарта, девять на девятнадцать. Начальная скорость пули никак не меньше четырехсот метров в секунду.

Право, завидно даже! Но обезоружить Бульдозера нужно немедленно. Если рычажок переключателя режимов стрельбы у него на «F»… Пара-тройка коротких очередей, и тут одни трупы останутся. В том числе и сам стрелок, рикошетить от стен будет по-страшному.

Гуров поднял «штайр»…

Сыщик стрелял навскидку. Лев собирался выбить своей пулей оружие из руки бандита или простелить тому запястье. Все бы получилось так, как хотел Гуров, промахнуться он не мог и на впятеро большем расстоянии. Но…

Ведь как Гуров твердил Марадоне: если начнется крутая заваруха с возможной пальбой, не суйся под ноги! Твое дело сторона, вдвоем справимся. Немедленно ложись и не шевелись, покуда все не закончится. То есть почти в тех же выражениях инструктировал, как накануне Маргариту Хаданскую. Ивченко кивал и соглашался. Хотел он было попросить у Гурова, чтобы тот на время «стрелки» ствол ему вернул. Но не решился, подумал, что это уж слишком.

И вот сейчас, в азарте схватки, так удачно завалив с одного удара мордоворота у двери, сорвался Марадона с нарезки начисто. В голову почище любой выпивки ударил хмель драки. Бог весть почему, но особую ненависть Ивченко испытывал к Лорду. Так бы и задушил заграничного мерзавца собственными руками! А тут еще босс конкурентов, заклятый враг «правильных русских пацанов», позволил себе в открытую издеваться над Юрием! Такое стерпеть?! Лежать и не шевелиться на манер половой тряпки, об которую всякий ноги вытирает?!

Ну, уж это фигушки вам! Без волыны обойдемся. Сейчас этот лощеный хлыщ кровянкой умоется! В этот момент Юрий Ивченко готов был сцепиться с самим дьяволом.

За какое-то мгновение до того как Гуров потянул спуск «штайра», Марадона с места прыгнул в ноги уже почти вставшему Лорду. Провел подсечку, да еще локтем сверху по шее добавил. Удачно добавил, Лорд повалился навзничь, даже не охнув. Да, не его был сегодня день!..

Одна беда: Ивченко попутно оттолкнул бедром Бульдозера, развернул и отбросил его с линии стрельбы, директрисы. А Гуров уже потянул спуск!

Первый выстрел!

«Штайр» не слишком громко кашлянул, но пуля прошла мимо, не зацепив ни пистолет, ни руку Бульдозера. Зато на директрисе оказался еще один объект. У боковой стенки подсобки, почти в самом углу, стоял бог весть зачем притащенный сюда устрашающих габаритов и немалого веса ящик – один из первых советских цветных телевизоров с диагональю шестьдесят сантиметров – «Горизонт‑600». Изделие минских мастеров, выпущенное аж в семидесятых годах прошлого века, смотрелось жутковато, словно доисторический динозавр.

Точнехонько в его громадный кинескоп и вошла пуля, выпущенная Гуровым. Ахнуло так, точно в маленькой комнатушке противотанковую мину взорвали, веером полетели осколки стекла. Тут же чисто рефлекторно дернулся палец Валуева, лежавший на спусковом крючке бельгийского браунинга. Усиленный патрон девять на девятнадцать – это не «масленок» к «ПМ». Тоже грохнуло, хоть уши затыкай!

Ни в кого Бульдозер не целился, и пуля, пролетев в нескольких сантиметрах над головой Крячко, ушла в окно, оставив в стекле аккуратную дырочку. По счастью, переключатель режимов стрельбы у «икс-пауэр» стоял на «L». Очереди не получилось.

И без того пальба пошла как в техасском салуне времен покорения Дикого Запада. Крячко, крикнув во всю мочь: «Бросай оружие!!!» – влепил две пули между братками, стоящими у дальней стенки. Он специально взял прицел несколько выше их голов, Станислав не собирался бить на поражение, он хотел испугать.

Ему это удалось наполовину. Один из гоблинов, тот, в руках которого был «грен‑делл‑р17», бессмысленно, чисто автоматически пальнул туда, куда дуло смотрело. А смотрело оно в потолок. Затем тоненько взвизгнул и ничком рухнул на пол, обхватив голову руками. Не выдержали нервы. Зато второй, со «стечкиным», оказался покрепче. Он упал на одно колено, держа пистолет обеими, вытянутыми вперед, руками. Левая кисть поддерживает и фиксирует запястье правой руки, в которой пистолет. Видать, голливудских фильмов насмотрелся, там именно такая хватка и демонстрируется, считается признаком крайней крутизны. Правда, профессионалы утверждают, что это чушь собачья…

«Стечкин» в отличие от «макара» пистолет очень неплохой. Недаром хитрые конторы вроде ГРУ или СВР именно этим пистолетом вооружали своих силовиков. Для ближнего боя ничего лучше, пожалуй, не придумаешь. Разве что девяносто вторая «беретта», вот только она тяжелая, и, чтобы грамотно управляться с ней, особый навык нужен.

Но не столько оружие важно, сколько тот, кто держит его в руках. В данном случае «стечкин» в руках держал дурак и неумеха. Если уж он решился на сопротивление, на огневой контакт, то стрелять надо было именно в Гурова! Гоблин же развернулся всем телом в направлении Станислава, да еще начал старательно прицеливаться, словно в тире, хоть прицеливаться, когда между тобой и противником три метра, – это верх идиотизма.

Лев вскинул левую руку с зажатым в ней «зауэром». Довольно гуманизма, а то боком выйдет. Не хватало еще, чтобы недоумок сдуру подстрелил Станислава! Нет, пальнуть ему на этот раз не доведется. Гуров плавно потянул спуск. Треск выстрела!.. Он попал туда, куда и хотел: в плечо недоумка.

Пуля прошла навылет, но, видимо, задела по касательной кость. Такое ранение для жизни не опасно, но обычно приводит к кратковременному, минут на десять, шоку. Что и произошло на сей раз: «бычок» сдавленно охнул и ткнулся лицом в пол, так и не выпустив из рук пистолета.

В тесной подсобке уже основательно воняло тухлятиной сгоревшего пороха.

Грузинский Вал – улица оживленная, и кто-то из прохожих наверняка обеспокоился канонадой… Да и покупатели в торговом зале, от которого подсобка была отделена коротким коридорчиком и довольно хлипкой дверью, не могли не обратить внимания на яростную пальбу. Нет, сюда, в подсобку никто не сунется, перевелись среди москвичей дураки. Но вот милицию сейчас вызовут. Ближайшее отделение совсем рядом, на площади Белорусского вокзала. Значит, через пять, максимум через десять минут патруль будет здесь. За это время необходимо окончательно сломить сопротивление противника и начать потрошение. Хотя бы начать! Занятие специфическое, жесткое, если не жестокое, в рамки УПК решительно не укладывается, и лучше бы обойтись без посторонних, хотя бы и своих.

Вот такие мысли мелькали в голове полковника Льва Гурова, ничуть не мешая ему отслеживать ситуацию и держать ее под контролем.

Все, что произошло с того момента, когда Гуров бросил на стол служебное удостоверение и до того, как пуля «штайра» клюнула бандюгана со «стечкиным» в плечо, заняло едва ли больше четверти минуты. Как раз хватит, чтобы достать из пачки сигарету и неторопливо закурить… Недаром подобные коллизии на официальном языке рапортов и протоколов называются СОК – скоротечный огневой контакт. Ключевое слово здесь – «скоротечный».

Пока все складывалось очень неплохо для сыщиков. Можно было с уверенностью утверждать: мафиози с Грузинского Вала причастны к убийству Аркадия Арзамасцева! Значит, и фрагмент письма должен быть у них. Осталось прояснить детали со способом убийства и исполнителем, а также выяснить, где конкретно находится сейчас половинка письма. Задача вполне решаемая.

Схватку команда Гурова выигрывала с разгромным счетом. Если еще четверть минуты назад противостояние описывалось уравнением «трое против пяти», то в настоящий момент формула изменилась до «те же трое против двоих». «Бычки» оказались вынесены за скобки, выведены из строя. Один – знатно приголубил его Марадона! – воет от нестерпимой боли в паху, другой полностью деморализован, мелкой дрожью трясется от ужаса, третий вообще лежит без чувств после меткого выстрела Гурова. Толку от гоблинов все равно не предвидится: пехота, она пехота и есть. Таких типов ни во что серьезное не посвящают, и как источники информации они бесполезны.

Но двое их шефов, что немаловажно, живы и относительно здоровы. Разве что Лорду основательно досталось от Ивченко, но главный босс уже приходит в себя, как раз встать пытается. У Бульдозера вообще ни царапины.

Правда, в руках у Паши отличный пистолет, и отчаянной решимости Бульдозеру не занимать. Это самая опасная тонкость, наиболее досадная особенность настоящего момента. Но стоит только Валуева обезоружить… И потроши на выбор: хочешь – босса, хочешь – его помощника, хочешь – обоих сразу.

Нет, Бульдозер сдаваться не желал! Он прекрасно сообразил, что из троих противников самый опасный – Гуров. Ствол бельгийского «браунинга» развернулся в сторону Льва. Выстрел, еще выстрел!

Но по пустому месту.

Гуров успел упасть и перекатом через плечо уйти с линии огня. Теперь уже он выстрелил с обеих рук, стараясь поразить Пашу в руку чуть повыше локтя, так же, как гоблина со «стечкиным». Тоже безуспешно! Бульдозера спасла быстрая реакция: за мгновение до выстрелов он присел, и пули Гурова прошли на несколько сантиметров выше, чем нужно. Кроме того, даже такому стрелку-снайперу, как Гуров, трудно демонстрировать блестящую технику владения оружием из положения лежа сразу после переката.

Бульдозеру было проще и легче сражаться! Уже потому, что он-то ничуть не боялся убить сыщиков, напротив, стремился к такому результату изо всех сил. А вот Льву и Станиславу убивать Пашу было нельзя! Покойники – народ молчаливый, их не расспросишь… Даже ранить можно только легко, чтобы оставался в сознании…

Одновременно с сухим треском «штайра» дважды гулко бухнул «ПМ». Станислав не старался попасть, он сознательно бил выше головы Бульдозера. Отвлечь того от Гурова, вызвать огонь на себя, вот чего хотел Крячко. На какой-то момент ему это удалось. Бульдозер дернулся, потерял Гурова из вида… Но Лев чуточку запоздал с выстрелом, пуля лишь чиркнула по локтю врага. Тот отпрыгнул назад, споткнулся, его резко повело в сторону. Именно это спасло Бульдозера от следующей пули, выпущенной Гуровым.

Лев никак не мог попасть в руку противника, сжимавшую «браунинг». Но и нескольких мгновений, необходимых Паше, чтобы перекинуть рычажок указателя режимов с «L» на «F», Гуров ему не давал. Бульдозер уже выстрелил четыре раза. Если магазин «икс-пауэра» был до начала веселухи полон, то у противника еще десять патронов. На три короткие очереди хватит, девать некуда! Нельзя допустить, чтобы он начал сажать очередями, тогда точно кранты!

И сыщики, и Паша Бульдозер, затянутые в омут огневого контакта, совершенно не обращали внимания на то, что творится рядом с ними, между ножками перевернутого стола. Но ведь в схватке принимали участие еще два человека! Лидеры двух издавна противоборствующих преступных группировок, боссы. Лорд и Юрий Ивченко, Марадона.

Очень зря, как выяснилось, не обращали внимания!

Глава 11

Еще раз: бог его знает, отчего Марадона испытывал к Лорду такую лютую ненависть. Но факт остается фактом: Ивченко словно обезумел, забыл обо всем на свете, себя самого забыл. Марадону захлестнула волна бешеной ярости, во всем мире осталось только горло врага, в которое надо вцепиться и не отпускать, покуда Лорд не умрет.

Но Лорд умирать вовсе не хотел и голубиной кротостью отнюдь не отличался. Он на удивление быстро пришел в себя после первой атаки Марадоны. Холодное презрительное высокомерие моментально слетело с него, лицо зверски перекосилось, и ярость он испытывал ничуть не меньшую, чем Ивченко.

Они сцепились, как два кота, разве что шерсть клочьями не летела. Катались по полу, не давая друг другу подняться на ноги, хрипели, задыхались, совершенно игнорируя ожесточенную пальбу и свистящие над ними пули.

Марадона был немного посильнее, к тому же его первый удар все-таки хорошо достал Лорда! Но у того тоже был какой-то козырь в рукаве; Лорд упрямо старался разорвать захват, хоть на несколько мгновений избавиться от объятий Юрия, вырваться из клинча, «разорвать дистанцию», как говорят боксеры.

Лорду повезло. Его «заместитель», в очередной раз уходя с линии прицела, случайно наступил Юрию на левую кисть. Боль была адская, и Марадона на какую-то секунду разжал другую руку, которая сжимала правое предплечье врага. Лорду этой секунды хватило. Он сильно оттолкнулся от Ивченко обеими ногами, как-то по-рачьи пятясь, но очень ловко и быстро отполз чуть в сторону. И вдруг, совершенно неожиданно, в руке у Лорда оказался пистолет. Вот он, припрятанный в рукаве джокер!

Ошибся Лев Иванович в своих предположениях и рассуждениях, что, мол, нет у здешнего босса при себе оружия. Оказалось вот! Изготовленное к стрельбе, с патроном в стволе и снятым предохранителем. Хотя, конечно, серьезным оружием эту пукалку назвать было нельзя, ни в какое сравнение с пушками, задействованными в свалке, она не шла.

Скорее не пистолет, а пистолетик. Никелированный, блестящий, как елочная игрушка, «чезет‑225». Дамский двадцать второй калибр. Пять патронов в магазине. Вообще говоря, из этой изящной пятизарядки разве что мышей стрелять…

Но стоит вспомнить, что из приблизительно такого же игрушечного пугача Богров завалил в свое время двумя пульками Петра Аркадьевича Столыпина, а тот могучим был мужчиной!

Тут многое зависит от расстояния до противника и от везения. Если больше пяти метров, то и пробовать не стоит. Но сейчас между дулом нарядного «чезета» и грудью Марадоны и метра не было! Лорд стрелял в упор. Не промахнешься!..

Дважды раздался совсем негромкий трескучий звук, словно ветка сломалась. И удача ненадолго, на несколько мгновений, улыбнулась Лорду.

Юрий Ивченко вдруг почувствовал тупой удар в грудь. И еще один удар. Марадона глубоко вздохнул, но выдохнуть уже не смог… Он дернулся всем телом, словно под ударом высоковольтного разряда. И умер. Тело Марадоны еще раз конвульсивно содрогнулось и затихло. Обе пульки двадцать второго калибра попали точно в сердце.

Ирония судьбы! Такие мини-гаубицы задействованы были, что только держись, такая канонада гремела… А первый труп в этой ожесточенной схватке появился после двух выстрелов почти игрушечного пистолетика…

Второго трупа долго ждать не пришлось. Как улыбнулась фортуна Лорду, так и отвернулась от него. Паша Бульдозер и Лев Гуров вообще не заметили случившегося, они были поглощены своей дуэлью. А вот Станислав увидел пистолетик в руке Лорда. И если бы это случилось на секунду раньше, остался бы Юрий Ивченко в живых. Да и Лорд, пожалуй, тоже.

Крячко действовал автоматически, на вбитых в подсознание рефлексах. Опять же потом, позже, при «разборе полетов», Станислав горько каялся и винил себя. Но Гуров успокоил «друга и соратника»: не исключено, что сам Лев наломал бы точно таких же дров.

Все дело в том, что в этот момент Марадона воспринимался Станиславом Крячко как свой, как – пусть ненадолго! – игрок их с Гуровым команды. Своих надо выручать!

И Крячко дважды нажал на спусковой крючок «ПМ».

Первая пуля угодила туда, куда и хотел попасть сыщик: в правый локоть Лорда. Увы, было уже поздно, выстрел Крячко запоздал на неуловимо короткий момент времени, Лорд успел выстрелить раньше. «Макар» – это не дамский «чезет‑225», при стрельбе в упор ударная сила его пули о‑го‑го какая! Лорд стоял на четвереньках, опираясь на колени и вытянутую левую руку. Первый выстрел Крячко бросил его лицом вниз, на пол, и развернул в горизонтальной плоскости градусов на тридцать.

Плюс к тому сказался один из органически присущих пистолету Макарова недостатков: после выстрела его ствол повело немного вправо и вверх. Совсем немного! Однако этого хватило: вторая пуля вошла в затылок Лорда. В затылке образовалась небольшая аккуратная дырочка входного отверстия. Зато на выходе… Даже привычным людям не стоило смотреть на то, что наделала пуля на выходе! Лицевую часть черепа Лорду снесло начисто.

«Друг и соратник» потом не мог толком объяснить ни Гурову, ни самому себе один момент: зачем он вообще стрелял второй раз?! Ведь цель была достигнута с первого выстрела. А вот как будто чья-то чужая воля заставила его палец еще раз потянуть спуск… Не верь после этого в судьбу!..

Тремя секундами позже Льву Гурову все же удалось обезоружить Бульдозера. Два выстрела с левой руки из «зауэра» отвлекли внимание братка, пули прошли впритирку к голове, свистнули около самого уха, как и хотел Гуров. Это ох как нервирует! Поэтому ответный выстрел Бульдозера оказался неприцельным, пуля ушла «в молоко». Тут-то Лев наконец улучил момент! Сухой кашель «штайра», и бельгийский «браунинг» падает на пол. Падает на колени и Бульдозер: пуля, посланная Гуровым, попала точно под скобу и оторвала указательный палец бандита, лежавший на спусковом крючке.

Но сознания он не потерял, недаром Бульдозером прозвали. Только лицо сразу посерело, искривилось в гримасе боли, а на лбу и щеках выступили мелкие капли пота. Он даже потянулся к «браунингу» левой рукой, но Гуров был уже рядом, схватил за запястье. Сил для сопротивления у Бульдозера уже не было. Из покалеченной кисти плескало алым, толчками, как бывает при артериальном кровотечении.

– Все, Бульдозер. Отстрелялся, – спокойным голосом и без всякого торжества сказал Гуров. – Держался ты неплохо, гражданин Валуев. Чуть меня не зацепил.

Бульдозер, в миру Павел Юрьевич Валуев, поднял взгляд на Гурова. Не было в его глазах ни ярости, ни даже злости, одна бесконечная усталость, боль и горечь поражения.

– Наложи жгут, полковник, – тихо сказал он. – Видишь, как кровища хлещет… Лихо ты меня… Эх, сявки позорные! Золотая рота. Если бы хоть один настоящий боец мне спину держал…

Павел Валуев презрительно прищурился, окинув взглядом тройку своих поверженных пехотинцев. Гоблин, лежащий у входной двери, затих, лишь постанывал негромко. Подстреленный Гуровым браток так еще и не пришел в сознание. Третий, единственный из «быков», кто хоть раз нажал на спуск своего пистолета, лихо поразив потолок, валялся на полу в позе зародыша, обхватив голову руками, и трясся мелкой дрожью, точно лабораторная мышь под током. Никак не мог отойти от пароксизма смертного ужаса, не понимал, похоже, на каком он свете.

Лев, уловив недосказанное, скупо ухмыльнулся:

– Откуда б им у тебя взяться, настоящим? Думаешь, увешал свою пехоту навороченными шпалерами, так из «бычков» безмозглых путное что выйдет? Это дудки! Стас! Вытащи у кого-нибудь из этих орлов щипаных ремень, жгут делать будем. Мне гражданин Валуев нужен в сознании, – повернулся Гуров к Станиславу. И увидел две неподвижные фигуры, лежащие между ножками перевернутого стола. Из-под головы одной из них быстро растекалась кровавая лужа. – Ого! Что с ними, Стас?

– Холодные оба, – зло сказал Крячко и сплюнул на пол. – Господа конкуренты, холера ясна! Волки от испуга скушали друг друга!.. Лорда, правда, я упокоил. Э-эх, как неудачно получилось!

– Ладно, об этом потом и не здесь, – оборвал «друга и соратника» Гуров. – Давай ремень!

Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы Валуев лишился чувств от потери крови и болевого шока. Теперь, когда его босса не было в живых, только Бульдозер мог дать жизненно необходимую сыщикам информацию.

Через минуту жгут был наложен. Валуев побледнел еще сильнее, скрипел зубами от боли, но сознания и ясности рассудка не терял. Гуров угрюмо посмотрел на трупы Марадоны и Лорда, а затем обратился к Станиславу, совершенно не понижая голоса, так, чтобы Бульдозер хорошо расслышал каждое слово:

– Стас, с минуты на минуту появится патруль. Хорошо, если наш, с Белорусского. Но после такой канонады могут ведь и собровцев пригнать, и УБОП, и пес знает, кого еще. Вплоть до группы «Антитеррор» из ФСБ.

Выходи из подсобки, стой у двери и никого не пускай.

– Как я их не пущу, – пожал плечами Крячко, – не подчинятся ведь, если из чужой конторы.

– Как хочешь. Размахивай корочками, ты все же не сержант, а полковник. Мобильник у тебя с собой? В крайнем случае звони Петру. Но только в крайнем, и о подробностях нашего набега не докладывай. Мне нужно поговорить с Валуевым. Наедине. Пяти минут хватит. И вот еще что: мой клиент в отключке, – Гуров кивком указал на подстреленного «бычка» у задней стенки. – Приведи его трусливого соседа в такое же состояние… Выруби его на полчасика. Только аккуратно и гуманно. Мы же не звери-леопарды. А я займусь тем, которого Марадона, покойный, изобидел.

– Вырубить не проблема, – пожав плечами отозвался Крячко. – А на кой черт? Неужели ты думаешь, что они рыпаться начнут? Это вряд ли.

– Я же ясно сказал, хочу с гражданином Валуевым один на один пообщаться. Без свидетелей.

Станислав удивленно хмыкнул, шагнул к братку и несильно ударил его «клювом орла» чуть повыше правой ключицы. Гуров проделал то же самое с «бычком», кряхтящим у входной двери. Лицо Паши Бульдозера, наблюдающего за манипуляциями сыщиков, сделалось совсем мрачным.

– Без свидетелей, значит, – пробормотал он себе под нос.

Дождавшись, когда за «другом и соратником» закрылась дверь, Лев подошел к Валуеву и с минуту пристально разглядывал его. Бульдозер тоже смотрел на Гурова снизу вверх и не говорил ни слова.

«Я-то думал, что придется его ломать, – подумал Лев. – А он, похоже, уже сломан. Тем лучше. Попробую сыграть с ним в открытую. Без страшилок».

– Знаешь, что такое потрошение, Павел? Что менты, вроде нас с Крячко, таким словом называют? Не знаешь? – тихим голосом спросил Гуров. – Твое счастье… На нашем профессиональном жаргоне это означает жесткое давление на фигуранта по делу с целью срочно получить от него оперативную информацию. Применяется тогда, когда нет времени на вдумчивую и кропотливую разработку задержанного. Это незаконно, конечно. Но случается, что по-другому никак. И тогда не до УПК, тогда все средства хороши. Запугивание. Психологическое воздействие. Иногда и физическое…

– Ты этим и занимаешься сейчас, полковник? – криво ухмыльнулся Бульдозер. – Психологически давишь? Даешь понять, что сейчас мне уши отстреливать начнешь? Физически воздействовать? Для того и парнишек моих пригасил, чтобы без свидетелей?

– Откровенно тебе скажу, думал, что придется с тобой этак невежливо обойтись. А сейчас больше так не думаю. Хочу попытаться по-хорошему. Сразу предупреждаю: я сейчас тебя не запугиваю и не давлю, просто ситуацию проясняю, чтобы недомолвок не было. Для начала: ты, Павел, понимаешь, в какой заднице сидишь? Если повесить на тебя впечатляющие результаты этой разборки? Мало того, что два трупа, так еще и покушение на убийство сотрудников милиции. Во время исполнения сотрудниками служебных обязанностей, так это на официальном языке называется. И пехотинцы твои, будь уверен, подтвердят на следствии и в суде, что удостоверение я тебе продемонстрировал. Что полностью соответствует действительности. А также то, что шефа своего и Марадону завалил не кто иной, как ты. Да, это не так, но ты этого не докажешь.

С каждым словом Гурова голова Бульдозера опускалась все ниже и ниже. И вовсе не от потери крови и упадка сил. Валуев и сам прекрасно понимал: положение у него – хуже не бывает.

– Ты пойдешь к хозяину по второму разу, – все так же спокойно, не стараясь запугать, а просто информируя, продолжал Гуров. – Рецидив. Уже полновесная десятка строгача. Если прокурор постарается, то пятнашка. Но ситуация неоднозначна. И все можно повернуть совсем по-другому. Допустим, мы с Крячко появились не вместе с Марадоной, до того, как началась стрельба, а позже, когда все почти закончилось. И сами по себе. Тогда ты, Валуев вообще проскакиваешь как свидетель! Эти двое, – Лев повел рукой в сторону трупов, – ухлопали друг друга. Мы подтвердим, твои парнишки – тоже. Палец тебе шальной пулей оторвало, когда Марадона с Лордом перестрелку затеяли. Никакого сопротивления нам ты не оказывал, ты уже к тому моменту ранен был и в отключке валялся. Как тебе такой расклад? Я тебе помогу, даю слово чести. Хоть ты меня чуть не ухлопал. Но ответь мне на два вопроса. Только без вранья. Я знаю, что ни ты, ни Лорд, ни тем более ваши шестерки Аркадия Арзамасцева не убивали. Но ведь по вашему заказу, так? Кто его убил? И как? Второй вопрос: где половинка письма, которую взяли у Аркадия?

Павел Валуев молча поднял взгляд на сыщика. Посеревшее лицо Бульдозера подергивалось от боли, на скулах ходили желваки – он чуть ли не до хруста сжимал зубы, чтобы не застонать.

Теперь Лев постепенно стал увеличивать темп и нажим, заговорил более напористо, не давая Паше Бульдозеру передышки:

– Бульдозер, не разыгрывай из себя комсомолку на допросе. Тебе нет смысла молчать! Подумай, взвесь все. Я ведь помогу тебе не из гуманизма и не из расчета на вечную благодарность, а по здравом размышлении. Мне это выгодно. Я хочу хорошо выполнить свою работу. Но и тебе же прямая выгода пойти мне навстречу. Пойми, лавочка ваша накрылась медным тазом. Босс твой убит…

– Туда ему и дорога, – чуть слышно сказал, точно самому себе, Валуев. – Какой он мне босс? Я, полковник, в этой хитрожопой фирмочке был… вроде пятого колеса у телеги.

«Даже так? – подумал Гуров. – То-то Бульдозер такие неприязненные взгляды на Лорда бросал…»

Выражение лица Валуева неуловимо изменилось, стало мягче. Гуров мысленно похвалил себя: похоже, он избрал правильную тактику. Прямым и грубым давлением ничего бы он от Бульдозера не добился. А так… Дело как будто идет на лад.

– А пацаненка завалили зря. Мне и то его жаль. Но Лорд меня не спрашивал. Не хотел он свидетеля оставлять, слишком большие деньги на кону стояли. Кто ж мог подумать, что у Арзамасцева с собой только половина письма будет? Ты прав, это не я его убил. И не парни. Со стороны исполнитель. Но вот подвинтил Лорду его я. Знал бы, как все обернется, нипочем бы этого делать не стал.

– Кого? Кого ты подвинтил?

– Плохо мне, полковник. Голова кружится, в глазах двоится. – Лев видел, что Валуев не врал, ему действительно становилось все хуже. – Я попробую тебе поверить. Потому что чужие грехи на себя брать мне нет никакого резона. Своих – как на помойке кошек. Видишь, полочка висит? Вон, над телевизором, который ты грохнул. Там в глубине початая бутылка вискаря и стаканчики. Тащи сюда и налей мне граммов сто пятьдесят. Иначе, боюсь, отключусь я сейчас. Можешь и себе плеснуть, если ты шотландскую самогонку употребляешь. Тогда и продолжим беседу. Я тебе мно-ого чего интересного порасскажу.

Порцию «Катти Сарк» Валуев опрокинул не поморщившись, точно воду. Лев от угощения отказался. Время поджимало, с минуты на минуту появятся силовики, – разобраться, что за балет с пальбой устроили неизвестные личности в центре столицы. Вовсе не обязательно силовики будут из родного МВД…

– Итак? – полковник Гуров выжидающе смотрел на Павла Валуева, который не далее чем десять минут тому назад чуть было не отправил его на тот свет. – Кто убил Арзамасцева? Кого ты подвинтил Лорду? И где фрагмент письма?

– Убийца убил, – коротко ответил Валуев. – Киллер, как принято выражаться нынче. Нет, лично я его не знаю. Присоветовали старые приятели…

– Из останкинской группировки, – сказал Лев так, что непонятно было, вопрос это или утверждение.

– Точно, – кивнул Бульдозер. – Оттуда. Кто – не спрашивай, все равно не отвечу. Да тебе и без разницы. В лицо я его не знаю, никогда не встречался. Он сам с нами связывался, звонил, а аванс, пять тысяч евро, мы в тайнике для него оставили. Его тайник, не наш. Где тайник? Не торопись, полковник, дойдет и до этого очередь. Что? Нет, понятия не имею, как именно он убивает. Знаю его погоняло: Басмач. Но это лажа, никакой он не азиат, наоборот, прибалт. Это мне… Ну, говорю же, неважно, кто сказал. Заказ ему давал Лорд. Встретиться в обусловленном месте с Арзамасцевым, забрать у него документ, а самого Аркадия… Ну, понятно. Теперь самое главное: тот кусок письма, половинка, до сих пор у него!

Вот это было неожиданно. Сбивало с толку.

– Что?! Не здесь, у вас, а…

– Да, полковник. Окончательный расчет – сегодня. На встречу должен был ехать я. Отдаю ему деньги. А он мне – фрагмент. Мы ведь были уверены, что вторая половинка тоже у него, что от трюкачит, хочет выдоить побольше. Поэтому и тянули до четверга.

Лорд ждал инструкций от своего заграничного начальства. Вчера вечером дождался.

Всего несколько секунд потребовалось Гурову, чтобы освоиться с такой неожиданной новостью. Итак, фрагмент письма до сих пор у таинственного киллера по кличке Басмач. Значит, надо бить одним выстрелом двух зайцев. Брать киллера вместе с письмом.

– Когда вы должны встретиться? – многое зависело от ответа на этот вопрос.

– В пятнадцать тридцать.

Гуров бросил взгляд на свои часы. Четверть третьего. Чуть больше часа осталось. Опять нет времени на согласование с генералом Орловым и прочую подготовку. Снова, дышло всем в зубы, придется импровизировать на ходу.

– Киллер точно не знает тебя в лицо? Как тогда вы опознаете друг друга? Пароль? Условный знак? Какая-то особенность в одежде? Где вы должны встретиться? – вопросы сыпались градом…

Глава 12

…Сыщикам повезло: первыми из расплодившихся в постсоветской России стражей правопорядка к месту нехилой разборки со стрельбой прикатили представители родного ведомства. Милиционеры. Менты. Три битком набитые «канарейки» ППС из ближайшего райотдела и «луноход» с десятком «гонорейщиков» – так ласково называют парней из ГНР, группы немедленного реагирования, линейного отделения железнодорожной милиции Белорусского вокзала.

Сразу стало тесно и шумно: больше десятка крепких парней с короткоствольными «Кедрами» и аж две эсэрэски, служебно-разыскные собаки, набились в подсобку книжного магазинчика на Грузинском Валу так, что не повернешься. Изумленные восклицания, матерок, собачий лай…

Полковников Льва Гурова и Станислава Крячко в родном министерстве знали хорошо. Никаких недоразумений не возникло, тратить время на долгие объяснения не пришлось, обошлись без формальных процедур. Очень кстати, потому что времени у сыщиков было в обрез. Гуров просто сбросил все текущие заботы и хлопоты на средних лет русоволосого майора, старшего в этой сборной ментовской команде.

– Все разборки потом, – категорическим тоном сказал Лев, – мне сейчас не до того. Мы с полковником Крячко немедленно уезжаем, это оперативная необходимость. Действуйте по обстоятельствам, майор. Тут, как видите, два трупа, и четверо, которых нужно задержать. Трое без сознания, четвертый ранен. Сейчас сюда подтянутся бездельники и дармоеды из ФСБ. Может, еще кто появится из конкурирующих контор, вроде убоповцев. Вперемешку со спецназом… Так вот, хоть круговую оборону занимайте, но задержанных им не отдавать! Никому! Даже ангельской рати, буде таковая предстанет перед вашими глазами. Это мой приказ как старшего по званию. При необходимости ссылайтесь на генерал-лейтенанта милиции Петра Николаевича Орлова, начальника ГУ угрозыска МВД. Это должно горячие головы остудить. Можете на министра нашего ссылаться. Можете на самого господа бога. Еще лучше – поскорее грузите трупы и задержанных и в темпе смывайтесь отсюда к себе в райотдел. И еще: никаких допросов и прочих следственных мероприятий. Я запрещаю. Этим займется управление. Всех четверых – в обезьянник, за крепкую решетку. Раненому предварительно окажите медицинскую помощь. Вам все ясно?

– Да, – майор большого восторга от такого оборота дел не испытывал, но возражать не пытался. Знал он, кто такой Лев Иванович Гуров, и признавал за ним право отдавать приказы.

– Тогда удачи! Станислав! Быстро в машину! По дороге все объясню. Лишь бы не опоздать к песьей матери!

– Вам удачи! – послышалось вдогонку.

– Куда? – коротко бросил Крячко, оказавшись за рулем «Форда», который достался сыщикам в наследство от Марадоны.

– К Измайловскому парку, подъезжай со стороны Челябинской улицы. Знаешь такую? – отрывисто спросил Гуров.

– Само собой. Сколько у нас времени?

– Пятьдесят минут.

– А, холера ясная! – Станислав притопил акселератор. – Другой конец Москвы. Лишь бы в пробку не попасть! Нам бы маячок на крышу. И сирену. Ладно, бог не выдаст, чушка не сожрет, успеем. Рассказывай, чем мы в Измайловском займемся. Полюбуемся красотами зимней природы, чтобы нервы успокоить после всех наших приключений? И что это у тебя за похабень? – Крячко кивком указал на лежащий на коленях у Гурова номер «Пентхауза» с чьей-то голой задницей во всю обложку. – Никак на старости лет эротикой заинтересовался? Только это скорее порнография. Все Маше расскажу…

За окошками «Форда», стремительно мчащегося по Большой Садовой, пестрым калейдоскопом домов, площадей, скверов, машин, пешеходов мелькала столица.

– Будем брать киллера. Басмача, это у него кличка такая. В Измайловском парке у него тайник. На лодочной станции. Там в парке речушка такая, Серебрянка, знаешь? И два небольших водохранилища на ней. Одно – рядом с пересечением 15‑й Парковой и Челябинской, второе – чуть поглубже. Как раз на южном берегу второго имеется лодочная станция, пункт проката гидроциклов и все прочее в том же духе. Сейчас, зимой, там пусто, нет никого.

– Знаю эту лодочную станцию, – откликнулся из-за руля Крячко. – Я года три назад позагорать туда выбирался.

– Через… Ага, уже через тридцать пять минут Басмач будет ждать Валуева у причальных мостков станции. Тот должен передать киллеру деньги и забрать половинку письма.

– Как?! Разве она не на Грузинском Валу? – Станислав так удивился, что чуть не выехал на тротуар. Пришлось срочно выравнивать машину.

– Представь себе! У меня, когда я такое от Бульдозера услышал, тоже челюсть отвисла. Эта, как ты выражаешься, похабень – опознавательный знак, вроде визуального пароля. Валуев должен держать журнал в руках, когда будет подходить к мосткам. Именно последний номер «Пентхауза» с голой попой. Даже издали не перепутаешь. Вместо Валуева пойду я. На наше счастье, Басмач не знает Валуева в лицо. Именно я, это не обсуждается. Ты на подстраховке. Незаметно, за кустиками подкрадешься к месту действия. Машину оставим перед входом в парк, на Челябинской.

«Форд» уже миновал площадь Курского вокзала. Еще немного, и поворот налево, на шоссе Энтузиастов. Там пробок в это время суток обычно не бывает. Должны бы успеть…

– Ты его тоже в лицо не знаешь, – сказал Станислав. – Как определишь, что перед тобой наш объект? У него в руках «Плейбой» будет? Или «Секс-миссия», для единства стиля?

– Нет. Оговорено, что Басмач будет одет в длинное черное пальто. Знаешь, как сейчас у молодежи модным считается. И на шее у него будет красный шарф. А главное – там сейчас пусто. Место грамотно выбрано. Откуда там народу взяться? Лыжные маршруты в стороне, ближе к центру парка. Рыбы в Серебрянке давно не водится, так что на любителей подледного лова не нарвешься.

…Когда дверцы «Форда» захлопнулись за сыщиками, до обусловленного времени встречи оставалось еще восемь минут. Как раз дойти спокойным шагом.

– Лева, ты уж поосторожнее, – очень серьезным тоном сказал Крячко. – Мы ведь до сих пор не знаем, что за оружие использует киллер. А у меня предсмертная фотография Арзамасцева до сих пор перед глазами стоит. Как только ты поймешь, что это Басмач и есть, бери его на прицел. И все. Тут и я подтянусь. Из кустов. Схомутаем голубчика, а дальше разбираться станем.

– Нет, Стас. Я хочу подойти к нему вплотную, чтобы он показал мне фрагмент письма.

Представь: вдруг он половинку свою где-то спрятал, хоть бы и рядом, на станции, пришел на встречу без нее? Из осторожности? Где нам потом ее искать, если Басмач пойдет в полную несознанку? А ведь он пойдет, ему терять нечего, на нем минимум шесть трупов.

– Вот и я о том же, – очень мрачно произнес Станислав, – что терять ему нечего!.. Ты уж поберегись!

– Как только он достанет фрагментик, я немедленно вырублю его, – продолжал Гуров. – Фактор неожиданности на моей стороне!

– Точно. Сразу давай ему в репу, и посильнее. Без абстрактного гуманизма. Вот еще что: ты не опасаешься, что Валуев мог тебя подставить? Дать неверный опознавательный знак?

– Нет, не опасаюсь, – уверенно сказал Гуров. – Я, смею надеяться, могу заметить, когда мне врут в глаза. Бульдозер не врал. Журнал похабный был заранее приготовлен, лежал на полочке. А самое главное: мы с Пашей, конечно, враги, но сейчас наши интересы совпадают. Теплых чувств ко мне Бульдозеру испытывать не обязательно. Равно как и мне к нему. Мы заключили сделку, она устраивает нас обоих, а больше ничего не надо. Если он меня подставил, дал неверный визуальный пароль, я просто не выполню свои обязательства, не может Бульдозер этого не понимать!

…Стоило Льву миновать небольшие ворота в ограде и пройти первые пятьсот метров по узенькой петляющей тропинке, как он оказался словно в другом мире. Москва с ее рваным ритмом суетливой толчеи, шумом, урчанием автомобилей осталась за спиной. Исчезла, будто ее никогда и на свете не было! Измайловский парк, чуть ли не самый красивый и гармоничный из всех столичных парков, как-то разом ласково охватил его, дружелюбно сомкнулся вокруг, точно теплая морская вода вокруг пловца.

Здесь, особенно по дальним окраинам, еще чувствовалось что-то от настоящего дикого леса. Немногое, конечно, и все же… Это не насквозь цивилизованные Фили или ЦПКО имени Горького, где шага не сделаешь, чтобы на всяческие павильоны-аттракционы не наткнуться и по которым в любой сезон и при любой погоде ходят взад-вперед толпы алчущего развлечений народа.

По крайней мере сейчас в этом уголке парка было пусто, ни одного человека. Только Станислав сопровождает Гурова где-то «за кустами», но его не видно. Красться и маскироваться «друг и соратник» умеет не хуже индейцев из романов Фенимора Купера.

Этот зимний день выдался просто замечательным. После полудня солнце в белесовато-голубом, точно вылинявшем январском небе засияло в полную силу, окрашивая в ало-розовые оттенки молодой утренний снежок, не знающий копоти автомобильных выхлопов. В зените неторопливо плыло несколько серебристых облаков. Воздух был прозрачен, свеж той особой, ни с чем не сравнимой зимней свежестью, когда вдохнешь – и кажется, что впервые дышишь по-настоящему. Даже голова слегка кружится.

В мощном потоке солнечных лучей, насквозь пробивающих высокие светло-зеленые кроны сосен, купались, весело пересвистываясь, неугомонные московские синицы. Вверх по красному чешуйчатому стволу винтом прошмыгнула быстрая черноглазая белка, помахивая пушистым хвостиком.

«Хорошо бы сюда с Машей на лыжную прогулку как-нибудь выбраться, – мечтательно подумал Гуров. – И Стасика позвать… Вот закончим это дело, и… Эге, господин полковник, что-то вы рано расслабились. Так, вон лед отблескивает. Ага, что-то темное, похоже, несколько домиков. Я на месте. Это как раз та лодочная станция. И мостки видны. Теперь – внимание! Объект должен вот-вот появиться… Я прибыл к пункту встречи минута в минуту».

Лев расстегнул куртку, проверил, удобно ли расположена подмышечная кобура с «штайром», и прибавил ходу, внимательно вглядываясь в белое снежное поле, на котором контрастно выделялись четыре одноэтажных домика лодочной станции.

Речушка Серебрянка в этом месте, перед тем как выбежать из второго водохранилища, делает крутую излучину, как бы обнимая выдающийся вперед, слегка нависающий над водой невысокий береговой урез. Вниз, к мосткам, куда причаливают лодки, вела неширокая лестница с фигурными деревянными перилами. И там внизу, у самых мостков, Гуров увидел длинную фигуру в длинном же черном пальто с красным шарфом на шее.

Вот он, Басмач, убийца Аркадия Арзамасцева!

Полковник Гуров, очень надеясь, что лицо его остается бесстрастным, начал медленно спускаться вниз. «Пентхауз» с голой задницей на обложке он демонстративно выставил вперед, мол, убедись, все в порядке, свои!..

Оказалось, однако, что ничего не в порядке. Совсем даже наоборот.

…Позже, когда все уже закончилось, вместе с Крячко детально разбирая по косточкам все их решения, Лев Иванович был вынужден признать: он ошибся! Нужно было сразу же брать Басмача на прицел, как и советовал Станислав.

Но и Павла Валуева полковник Гуров не винил, особенно после того, как поговорил с ним по душам в своем рабочем кабинете.

Бульдозер чуть волосы на себе не рвал, убеждая Гурова, что подстава была неумышленной. И Лев в конечном итоге поверил Бульдозеру.

Что сыграло с Павлом Валуевым дурную шутку, чуть не стоившую Льву Гурову жизни? Туманящая голову боль от ранения? Сильнейший стресс? Психологический шок, вызванный поражением в схватке и полным крахом фирмочки на Грузинском Валу? Сто пятьдесят граммов «шотландской самогонки»? Все вместе, в комплексе?

Нет, с «Пентхаузом» все оказалось правильно. Именно этот номер и требовался, с голой задницей. Других, кстати, в магазинчике на Грузинском Валу и не было. Только – вот незадача! – забыл Паша Бульдозер сказать полковнику Гурову, что журнал нужно уронить! Вроде бы нечаянно выпустить из рук. А потом поднять. И лишь после этого приближаться к Басмачу ближе, чем на пять метров.

…Между ними оставалось всего лишь с десяток шагов. Гуров медленно спускался по ступенькам лесенки, пристально глядя на человека, стоящего внизу. Так вот ты какой, северный олень!

Высокий и худой, чуть сутулится. Гладко выбрит, волосы, видимо, короткие, спрятаны под вязаной лыжной шапочкой. Глаза маленькие, глубоко посаженные, светло-серого цвета. Выцветшие какие-то глаза, блеклые. Выражение лица? А нет никакого выражения лица! Этим он чем-то напоминает Лорда в первые минуты сегодняшней встречи на Грузинском Валу. Что характерно: правая рука в кармане пальто. Вот и думай: сжимает она рукоятку чего-нибудь стреляющего или нет.

Ступенька, еще ступенька вниз. Только не торопиться!

В мозгу у Гурова вдруг зазвенел тревожный звоночек: что-то не так! Шестое чувство сработало, инстинкт и тренированное чутье опытного охотничьего пса. Лев на мгновение сбился с ритма, точно невидимая преграда мешала ему сделать шаг вниз, опустить ногу на следующую ступеньку лестницы.

В следующее мгновение рука киллера вынырнула из кармана пальто. Не пустая. Лев успел заметить это движение и среагировал на него. Он как-то сразу понял, что его хитрость раскрыта, что Басмач попытается оказать сопротивление и уйти. Прозрачная преграда лопнула, Гуров перепрыгнул через ступеньку, теперь до Басмача оставалось не более трех метров.

Успел Лев Иванович даже заметить, что оказалось в руке долговязого человека с красным шарфом на шее. Больше всего этот предмет напоминал обычный газовый пистолет. Да это и был газовый пистолет – пятизарядная «перфекта». Только ствол у газовушки был ненормально длинным, словно глушитель на него навернули. Чушь, конечно. Самый явный псих глушитель на газовый пистолет накручивать не станет. Ненужно это да и невозможно. Только определенно просматривалась на «перфекте» какая-то насадка, черный цилиндр сантиметров семи в длину и диаметром, вдвое превосходящим диаметр ствола. А смотрел этот цилиндр прямо в грудь полковника Гурова. Смотрел? Самое странное заключалось в том, что в торце цилиндрика не было видно отверстия! Полное впечатление складывалось, что газовый пистолетик просто «заткнули» цельным цилиндрическим куском металла.

Лев чисто инстинктивно, бессознательно прикрыл грудь, как щитом, номером «Пентхауза». В то же мгновение тишину парка нарушил очень странный звук более всего походивший на шипение рассерженной змеи. Только раз в десять громче. Рука Гурова, сжимающая «Пентхауз», дернулась – в журнал явно нечто попало. Раздался негромкий треск. Прямо перед лицом сыщика мелькнули осколки непонятно чего, ярко, словно бриллиантовые крошки, сверкнувшие в лучах солнца.

Этот странный выстрел – а что же еще? – вновь на пару секунд остановил Гурова. Басмач воспользовался драгоценными секундами. Путь вверх по лестнице был для него закрыт, лестницу блокировал Гуров. Поэтому киллер развернулся направо и, быстро перебирая длинными ногами, побежал вдоль кромки замерзшей воды туда, где береговой откос становился пологим и можно было взобраться наверх. Его намерения не вызывали сомнений: покинуть открытое место, где он виден, как на ладони, нырнуть в заросли можжевельника на береговом откосе, оторваться, затеряться в старом парке, как в настоящем лесу. Могло бы, кстати, получиться: бегал Басмач очень быстро.

Сыщик опомнился, одним прыжком преодолел последние шесть ступенек лестницы и оказался там, где еще несколько мгновений назад стоял киллер. В руке Гурова, словно по волшебству, возник «штайр».

Первый выстрел в воздух. Предупредительный. Теперь уже зимнюю тишину нарушили кашель «штайра» и громкий окрик Льва:

– Стой! Стой, сволочь! Стрелять буду!

Басмач окрик проигнорировал, он и не думал останавливаться, он уже приближался к плавно поднимающемуся вверх участку берега…

Но тут наверху показалась фигура Станислава. Крячко, страховавший Гурова из кустов, услышал и выстрел, и окрик, понял – ситуация обострилась, что-то пошло совсем не так, как они задумали. И появился на сцене.

– Стой! – Станислав, точно эхо, продублировал крик Гурова. И также, как Лев, пальнул в воздух из своего «ПМ».

Басмач соображал быстро. Ему оставалось только одно: свернуть под прямым углом налево, попытаться пересечь по льду водохранилище и скрыться в кустах лещины и бересклета на том берегу.

Нет, шансов у киллера изначально не оставалось никаких. Водохранилище было крохотным, шириной метров в семьдесят, не более. Но на идеально ровном белом поле чуть присыпанного снежком льда черная фигура бегущего киллера становилась идеальной же мишенью. Зачем догонять? От пули не убежит!

– Стреляй, Лева! Стреляй! – закричал Крячко.

Гуров вскинул пистолет, тщательно прицелился в правую ногу Басмача, в подколенную впадину, плавно потянул спуск.

Но не везло сегодня полковнику Гурову! То никак в руку Бульдозеру попасть не мог во время схватки на Грузинском Валу, и теперь вот… Так ведь и репутацию снайпера недолго подмочить!

Нет сомнений: Лев Иванович непременно попал бы туда, куда целился. Но за мгновение до выстрела мчащийся зигзагами Басмач поскользнулся. И со всего размаха, нелепо взмахнув руками, шлепнулся на лед.

…Этой зимой морозы еще не наваливались на Москву всерьез. Температура крутилась около нуля: то чуть повыше, то чуть пониже. Так что солидный, надежный слой льда намерзнуть просто не успел.

И тонкий лед не выдержал удара обрушившегося на него тела Басмача. Раздался треск, и киллер ухнул в черную стылую воду. Даже крикнуть не успел!

Сыщики, не раздумывая, бросились к образовавшейся овальной полынье. Этот порыв, этот импульс был, вообще говоря, полнейшим безрассудством: тонкий ледок одинаково хорошо ломается и под преследуемым, и под преследователем, законам природы безразлично, преступник ты или милиционер.

Но нельзя же было допустить, чтобы Басмач утонул и унес с собой на дно загадку своих странных и жутких убийств! Да и фрагмент письма, если он у киллера в кармане, может пропасть. Пока найдут труп, пока извлекут его, вода все размоет! А если половинка письма в тайнике? Тогда она будет безвозвратно потеряна. Утопленника не допросишь!

Конечно же, Гуров и Крячко вовсе не выстраивали подобных логических цепочек, не думали о целесообразности, они действовали, не рассуждая: добычу упускать нельзя! Кроме того, действовал еще один мощный подсознательный посыл: человек попал в беду, провалился под лед, он сейчас утонет! Нужно спасти человека. Хотя бы попытаться.

Гуров, набрав скорость, упал на живот, раскинул пошире руки и ноги, чтобы увеличить площадь касания и, соответственно, уменьшить давление на лед. И заскользил прямо к полынье. Станиславу, бежавшему справа, от пологого берегового спуска, нужно было преодолеть еще тридцать метров, когда край полыньи обломился подо Львом Ивановичем.

Р‑р‑раз! И нет никакого Гурова, только плещет черная вода об обломанные края.

Глаза Крячко побелели от ужаса: как, и Лев?! Прямо на его глазах может погибнуть лучший друг?!

Станислав стремительно бросился вперед. Он непременно составил бы компанию Басмачу и Гурову, но в этот момент ситуация резко изменилась.

Никакой трагедии не получилось. Трагедия обернулась фарсом. Оказалось, что глубина водохранилища в этом месте была не более полутора метров.

Первым «из глубин» показался Басмач. Он выпрямился в полный рост, отфыркиваясь, как тюлень. Вода лила с него потоками, лыжная шапочка осталась на дне, и длинные соломенные пряди падали на плечи киллера слипшимися сосульками. Пара-тройка минут, и они превратятся в самые настоящие сосульки. Взгляд у Басмача был совершенно безумный.

Двумя секундами позже на поверхности появилась голова полковника Гурова. Лев, пошатываясь, поднялся на ноги, вода доходила ему до середины груди. Увидев прямо перед собой человека с красным шарфом на шее, Лев Иванович крякнул, широко размахнулся и по-простонародному, без шаолиньских изысков, въехал-таки Басмачу «в репу». А поскольку в кулаке Гуров сжимал рукоятку верного «штайра», удар получился что надо.

– Стас! Подползай сюда, только осторожно! – крикнул Лев, поддерживая «вырубленного» Басмача. – Помоги эту гниду на лед вытащить. Теперь он не подергается и не побегает.

Через минуту сыщики объединенными усилиями – причем Гуров из полыньи! – выбросили мокрую гниду на лед. После молодецкого удара Льва Ивановича гнида пребывала в бесчувствии.

Крячко протянул Гурову руку, чтобы тому было удобнее выкарабкиваться из полыньи. Но тут Лев вдруг глубоко вздохнул, набрав полную грудь воздуха и… нырнул! Точнее, присел. Голова его скрылась под стылой водичкой.

«Отцы святители! Святые угодники! У Левы никак башню сорвало! Чего он там позабыл? Нет, умом тронулся, право слово», – успел панически подумать Крячко. Но тут Гуров снова появился на поверхности.

– Лева! – дрожащим голосом сказал Станислав. – Заканчивай водные процедуры! Или очень понравилось?

– Он в меня стрелял, понимаешь?! – злобно заорал трясущийся от лютого холода Гуров, который явно не собирался выбираться из полыньи. – Из газовушки с какой-то хитрой насадкой! Газовушка где-то тут, на дне, он ее выпустил. Пока не найду, не вылезу! Ты карманы у него обшарь пока, поищи фрагментик!

И он вновь погрузился в воду.

«Ну, ни фига себе! «Майская ночь» или «Утопленница». «Бедная Лиза», понимаешь ли, а не полковник милиции. Гоголь с Карамзиным в гробах ворочаются, – уже чуть спокойнее подумал Станислав. – Лева сейчас в азарте, ему все нипочем. Схватит воспаление легких, дурила! Карманы обшарить? С полным нашим удовольствием!»

Оружие Басмача Лев нащупал в иле только с пятой попытки.

– Вы‑вы-тас-ки‑вай! – губы Гурова не слушались.

Оказавшись на льду, Гуров метнулся к лежащему ничком киллеру.

– П-письмо?!

– Нашел! – радостно заорал Крячко. – Во внутреннем кармане пальто. Подмокло малость. Но буквы видны. Хватай сволочугу под руку, а я под другую, и бегом к джипу, там печка хорошая!

– Жу-журнал!

– Что – журнал?!

– Стас, «Пентхауз» подбери! Вон, возле лесенки лежит!

– Ты сдурел вконец?! Рехнулся?! Какой журнал?! Я тебе такой же куплю. С голой задницей.

– Нужен этот! Там след от его выстрела!

…Автомобильная печка джипа гнала в салон волны сухого горячего воздуха. На заднем сиденье лежал, поскрипывая от злости зубами, пришедший в себя киллер по кличке Басмач. Его руки, стянутые за спиной пояском его же модного черного пальто, были надежно примотаны к лодыжкам. Неудобная поза, но придется потерпеть…

– Я уж подумал, тебе каюк, – произнес Станислав дрогнувшим голосом, – когда ты булькнул. В жизни ничего подобного не испытывал. Ужаса такого.

– Ерунда, – небрежно проговорил Гуров, стараясь приуменьшить остроту происшедшего, – не по зубам мы с тобой Костлявой Дуре. Ты лучше посмотри, какая конструкция любопытная.

Лев вертел в руках свинченный с «перфекты» цилиндрик. Насадку, больше всего похожую внешне на пистолетный глушитель. Дырочка в торце у насадки все-таки обнаружилась. Только совсем крохотная, диаметром всего-то миллиметра четыре. Гуров щелкнул двумя маленькими затяжными скобками, и насадка распалась вдоль на две половинки. Внутри, по центру, проходил еще один цилиндрик – совсем тоненькая трубочка, заканчивающаяся той самой дыркой в торце. С другой стороны трубочка расширялась до внешнего диаметра дула газовушки. Все остальное пространство насадки было заполнено мелкими кусками какого-то белого вещества, похожего на колотый сахар. От кусков поднимался чуть заметный белый дымок, на ощупь они были очень холодными.

– Что это? – Станислав недоуменно ткнул пальцем в один из дымящихся кусочков. – Ой, холодный, зар-раза!

– По-моему, сухой лед. Твердая углекислота, – ответил Гуров. – Знаешь, мороженщики на лотках такой используют. Чтобы продукт не таял. Понял теперь, чем он в меня пальнул? Чем Арзамасцева и всех остальных угробил? Вот ведь изобретательная сволочь нашлась…

– Ни фига я не понял, – мрачно сказал Крячко.

– Посмотри на след в журнале, – Гуров протянул Станиславу «Пентхауз». – Эта, как ты говоришь, похабень меня спасла. Иначе лежал бы я сейчас совсем мертвый и с такой же живописной физиономией, как у покойного Арзамасцева.

Почти точно в центре обнаженного седалища можно было разглядеть небольшое отверстие, которое немного не доходило до задней обложки журнала.

– Все равно не понял, – пробурчал Крячко. – Так чем он стрелял-то? Сухим льдом, что ли?!

– Зачем сухим? Самым обыкновенным…

С заднего сиденья раздалось сдавленное рычание, перешедшее в поток хриплых ругательств.

– Пробрало стервеца, – довольно заметил Гуров. – Поехали в управление, Стас.

Эпилог

Громадная воронка атлантического циклона, промчавшись над Белоруссией, добралась и до Москвы. Теплый атмосферный фронт, насыщенный влагой незамерзающего Гольфстрима, столкнулся с массами холодного воздуха. Над столицей забушевала роскошная, просто изумительная метель.

Генерал Орлов подошел к окну кабинета, слегка отдернул занавеску. Вот это да! Сплошная белая стена за стеклом. Расшалившийся ветер хулиганил, без передышки швыряя в окошко заряды мокрого снега. Один за другим, один за другим… Петр Николаевич улыбнулся: он любил такую погоду.

– Петр, не жадничай, налей коньяка, – гнусавым простуженным голосом сказал Лев Гуров. – Я после вчерашнего купания в проруби простуженный совсем. У тебя же бутылка «Двина» в сейфе стоит, я знаю.

– Коньяка тебе?! – грозно рыкнул генерал, повернувшись к Гурову. – А стакан касторки не хочешь? И клизму на полведра. С битым стеклом и патефонными иголками. Дружку твоему такая же порция достанется!

– Обидеть подчиненного – дело нехитрое, – вздохнул Гуров, но голос у него был очень веселым. – Все же обошлось! Мы на коне и в белых одеждах!

– Вы чуть в белых тапочках не оказались! – еще свирепее гаркнул Орлов. – Вы хоть понимаете, герои, что дважды по самому краешку прошлись? На Грузинском Валу и в Измайловском?

– Работа такая, – развел руками сидящий рядом с Гуровым «друг и соратник». – Налей Леве коньяка, господин генерал. Видишь, как у него от чихания нос распух? Хреновый из полковника Гурова морж получился. Закаляться надо с детства и постоянно. Я, кстати, тоже от коньячка не откажусь. За успешное окончание дела грех не принять по капелюшке.

– Вот никогда не знаешь, – задумчиво сказал Орлов, – что с вами делать. То ли к орденам представлять, то ли до капитанов в звании понизить. Ведь безумно рисковали! А ваши торжественные похороны – это не то зрелище, которое я мечтаю на старости лет увидеть.

Орлов открыл сейф, достал из его глубин бутылку «Двина» и три посеребренные чарочки.

– Как ты догадался, Лев? – спросил он, когда выпили по первой. – Когда?

– Когда сухой лед увидел. Мне сразу стало ясно, что он нужен для того, чтобы поддерживать во внутренней тоненькой трубочке очень низкую температуру. Минус двадцать приблизительно. Кстати, первым чуть не догадался Стас. Еще на первом совещании, в понедельник. Он тогда сказал, что убивший Арзамасцева предмет должен быть твердым, но хрупким, вроде перекаленного стекла. Так вот, обыкновенный лед при температурах ниже пятнадцати градусов прекрасно этим требованиям соответствует. Очень твердый, ножом нипочем не разрежешь, пилы тупятся в момент. И хрупкий. Вспомните: сосулька с крыши падает – и в мелкие дребезги. Теперь представьте: если взять специальную формочку раскладную, которую приличный слесарь за десять минут выточит, и налить в нее простой воды. А потом заморозить до, скажем, минус пятидесяти. Как? Просто: смесь сухого льда с ацетоном именно столько и дает. А с медицинским эфиром – все минус восемьдесят. Достать сухой лед и ацетон проще пареной репы, чай, не тротил. Открываем формочку, она же раскладывается, и вынимаем тонкую и острую ледяную иголку. Остается зарядить ее в насадку, которую за пузырь водки выточил тот же слесарь. От таяния иголку защищает кожух с сухим льдом. Точь-в‑точь, как с мороженым в ящике! Она, иголка, так и остается очень холодной, твердой и хрупкой. В любую жару, даже летом! Давай, Петр Николаевич, еще по рюмашке. За то, что я такой умный.

Орлов хмыкнул, но по рюмашке налил.

– Теперь навинчиваем насадку с иголкой на газовый пистолет. Можно стрелять! Заметьте: диаметр канала насадки много меньше диаметра ствола пистолета. Соответственно, давление в канале насадки много больше. Начальная скорость иголки, я прикинул, около восьмисот метров в секунду получается. Издалека стрелять нельзя: растает от трения о воздух на такой скорости. Но вот метров с пяти… Как только попадает в тело – резко тормозится. И разлетается на осколки. Они рвут все внутри, затем тают… И никаких следов! Воды в организме предостаточно.

– Это ты молодец, – проворчал Орлов. – Ну, детали пусть следствие выясняет. Мы свое дело сделали. Киллер изловлен и сидит в ИВС. Что тебе еще Бульдозер рассказать успел? Как там все с Арзамасцевым вышло?

– Тут некоторые неясности имеются. Но… Общая картина такая. Шестого января Арзамасцев оставил в магазинчике на Грузинском Валу анонимную записку с предложением «очень выгодной сделки», причем упомянул, что речь идет о подлинном письме «одного из крупнейших русских поэтов» и новый номер своего мобильника. Долго сомневался, искал иные пути, но не нашел. И решился сунуться к конкурентам Салманова, дурачок такой. Дядюшка ему о них много чего порассказывал. О смерти дяди Аркадий ничего не знает! Но оказывается, что перед тем, как пойти на встречу с Кайлинским, Алексей Андронов тогда, четвертого сентября, за полчаса до своей смерти, отзвонился своим контрагентам в Москву, нашим международным мафиози – скупщикам с Грузинского Вала. Лорду. И упомянул фамилию Лермонтова. Дескать, есть подлинное письмо, готовьте бабки. Уже через три недели те узнали, что убит сам Андронов. И Кайлинский тоже. Бульдозер сказал, что есть у них и в Кислогорске информаторы, только он их не знает. А буквально накануне того дня, когда дурачок Арзамасцев подбросил свою записку, на Грузинском узнают о смерти своего конкурента – Крокодила. А тут такая анонимка! Делают соответствующие выводы. Связываются по мобильнику с Аркадием. Предлагают ему предварительную встречу, уже точно зная, что он принесет! Платить не собираются, да и лишний свидетель им не нужен. Но Аркадий ведать не ведает, что его уже просчитали, поэтому не слишком опасается, да и предвкушение наживы голову туманит. Он все же слегка подстраховывается: берет с собой лишь половину письма, а половину оставляет у Маргариты, не объясняя ей, что это такое. Именно этот его поступок вызвал самые большие заморочки. Вот, собственно, и все!

– Молодцы вы все-таки, – после долгого молчания сказал Орлов.

– Петр, а где сейчас письмо? – вдруг спросил Станислав.

– Еще сегодня утром приехала комиссия из филиала Пушкинского Дома. С академиком бородатым во главе. Забрали под расписку все три фрагмента. И ваш, подмоченный, и тот, что у Хаданской оставался, и тот клочок, что у несчастного Аркадия в кулаке был. Аж тряслись от возбуждения!

– Петр, нам не до того было, – печально произнес Гуров. – Но ты хоть раз текст письма прочитал? Неужели нет? Ради чего мы старались? Что там было, Петр?

Орлов медленно кивнул.

– Прочитал. Не удержался, тоже любопытство заело. Он прощался с бабушкой. Во всех смыслах, в том числе и в таком: просил прощения за боль, которую ей причинит. Это его последнее письмо, чуть ли не в ночь перед дуэлью написанное. Он знал, он был уверен, что погибнет!

– Почему знал? – ошарашенно спросил Станислав.

– Из письма следует, что Лермонтов сознательно спровоцировал Николая Мартынова на поединок, потому что хотел уйти из жизни. Своего рода самоубийство, – очень печально сказал Орлов. – Вы знаете, каковы были условия дуэли? Барьер на пятнадцати шагах. Пистолеты – тяжелые «кухенрейтеры». Пуля весит около сорока граммов, представляете себе, что это такое?! Да, пистолеты гладкоствольные, но на таком расстоянии… До барьера – еще по десять шагов. Хочешь – сразу стреляй, хочешь – иди к барьеру под пистолетом противника, если нервы крепкие. Н-но… Если ты выстрелил, то целую минуту обязан ждать ответного выстрела! А твой противник может подойти прямо к самой черте! Самое главное: ведь Михаил Юрьевич был не просто боевой офицер, а, по нашим понятиям, как бы спецназовец. С изрядным боевым опытом. Великолепный стрелок. Он же мог в первые секунды дуэли ухлопать Мартынова, как куропатку! Но предпочел сам подставиться под пулю…

– Да почему? – с болью в голосе спросил Гуров.

– Он не просто гений, – задумчиво произнес Орлов. – У Лермонтова были… особые отношения с господом богом. Перечитайте его стихи последнего года жизни… Мне вот кажется, что он додумался, дочувствовался, дошел до таких тайн и откровений, узнав которые, нельзя жить на земле. И все же он остался человеком. И в последний момент не смог отправить бабушке свое страшное письмо… Даже у Михаила Юрьевича духу не хватило. Разорвал и выбросил. А уж как оно попало в архив… Разве это столь важно?

…Лев и Станислав вышли из дверей управления прямо в метель. Снег струился белыми змеями поземки по асфальту, завивался в воронки, залеплял лицо.

– Два дня на отдых нам Петр дал, – сказал Гуров «другу и соратнику». – Чем займешься?

– Лермонтова перечитывать буду, – ответил Крячко. – Всего. От корки до корки. Разбередил мне душу этот разговор!

– Это мысль, – кивнул Лев. – Последую, пожалуй, твоему примеру. Но давай с завтрашнего дня начнем, а? Сегодня пятница, у Марии вечернего спектакля нет. Она велела передать, что приглашает тебя на ужин. Будет форель по-армянски.

– Надо думать, – рассмеялся Станислав, – Маша, когда форель готовила, вальс из «Маскарада» напевала. Арама Хачатуряна. Что-то никак меня лермонтовская тема не отпускает… А коньяк армянский будет?

– Всенепременно, – ответил Гуров. – Чем же я, по-твоему, от простуды лечиться собираюсь?

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Смерть расписывается кровью

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог