Валерий Киселев

«Мы не дрогнем в бою». Отстоять Москву!

Предисловие

25 июня 1941-го сформированная в Горьковской области 137-я стрелковая дивизия – одна из лучших в Красной Армии – выехала на Западный фронт и вскоре, под Могилевом, вступила в бой против наиболее сильной группировки Вермахта, 2-й танковой группы Г. Гудериана.

Два окружения за лето… Дивизия, теряя людей, с упорными боями отошла на восток, но наконец-то встает в оборону у города Трубчевска. Казалось бы, позади самые тяжелые дни войны. Но 30 сентября начинается генеральное наступление Вермахта. Дивизия опять попадает в окружение, на этот раз в брянских лесах. Вышли к своим в Елец всего 806 человек. Из 14 тысяч, выехавших на фронт…

Лейтенант Вольхин, капитан Шапошников, полковник Гришин, а с ними сотни бойцов и командиров пробиваются из окружения под Брянском, стоят насмерть на берегу реки Красивая Меча, на самом краешке Куликова поля. Наконец, дивизия переходит в наступление, зимними полями идет на Мценск. Каждый день война забирает сотни жизней… У каждого солдата была своя судьба, и до Победы было еще далеко.

Нас пули с тобою пока еще милуют…

Вечером 28 августа полковники Гришин и Яманов, прихватив с собой капитана Шапошникова, выехали на совещание в штаб 3-й армии генерала Крейзера, куда теперь перешла дивизия после выхода из окружения.

– Товарищи, – обратился к собравшимся командирам генерал Крейзер, – ввожу в обстановку. Армия вошла в состав Брянского фронта, командующий генерал-лейтенант Еременко. Задача армии – прикрыть брянское направление с юго-запада. Перед нами по-прежнему вторая танковая группа Гудериана…

– Шестнадцать дивизий в составе фронта, а фронт – двести тридцать километров, – услышал Шапошников шепот слева, говорил незнакомый полковник своему соседу, – да и дивизии-то в основном номера, свежих всего три-четыре…

Шапошников вспомнил, как перед началом совещания видел карту приехавшего в армию начальника главпура Красной Армии Мехлиса. Трубчевск на ней был обведен красным кругом, рядом стояли крупные цифры – 137 СД. На карте их дивизия выглядела внушительно. «Если бы так было и на самом деле… Неужели он не знает нашего истинного состояния? – думал Шапошников. – Ведь на самом деле мы почти голые – одни винтовки…» Если бы знали в штабе фронта, что на самом деле в 137-й дивизии один полк, в этом полку – один батальон, а в батальоне – боеспособна одна рота…

Дивизия полковника Гришина получила подтверждение приказа оборонять Трубчевск. Фронт был впереди, в семидесяти километрах, на Судости. Но фронт «в нитку», там уже шли тяжелейшие бои, и немцев можно было ждать в ближайшее время.

И в тот же день, 28 августа, поздно вечером, едва вернувшись в свой полк, Шапошников узнал, что немцы еще утром форсировали реку Судость, оборонявшаяся там Ивановская дивизия не выдержала удара и начала отходить к Трубчевску.

«Ну, вот и отдохнули, называется, завтра и нам предстоит…» – понял капитан Шапошников.

Рано утром его поднял капитан Тихон Филимонов, новый начальник штаба, но старый приятель по службе еще в довоенное время.

– Пополнение, Александр Васильевич. Четыреста человек! И кто – сибиряки!

Шапошников искренне обрадовался, но оказалось – рановато: половину пополнения по записке Яманова тут же увели к Михееву, у него людей было совсем ничего. «И зачем так? – обескураженно думал Шапошников. – Имели бы хоть один полк, но более-менее, а теперь будет два, но оба слабых».

– Людей распределили по батальонам? – спросил он у Филимонова.

– Нет еще, прибыли полчаса назад.

– Постройте, хочу посмотреть.

Двести человек пополнения были выстроены на полянке.

Шапошников с Наумовым поздоровались, услышали в ответ сочное и дружное «здравствуйте!», довольно переглянулись и пошли вдоль строя, внимательно вглядывались в лица. Люди были молодые, крепкие на вид, в новеньком обмундировании, и сразу видно, что недавно с кадровой, это Шапошников определил по изящно сидящим на головах пилоткам.

– И все сибиряки? Откуда?

– С Омска все, – ответили сразу несколько человек.

– Ну, как народ, Алексей Дмитриевич? – спросил Шапошников Наумова. – Думаю, не подведут?

– Надо было всех у нас оставить, – тихо сказал ему Филимонов. – Орлы!

– А ведь у нас Калько омский! – вспомнил Наумов.

– Давайте, Тихон Васильевич, сто человек к Калько, остальных пополам в другие батальоны, – сказал Шапошников. – Распределите людей и позаботьтесь, чтобы накормили.

Лейтенант Вольхин принял в свою роту пятьдесят человек, и теперь она была почти по штату. Это и радовало, и немножко пугало. Вольхин хоть и был ротным вот уже третью неделю, но все же ощущал себя взводным, так как людей у него все это время было как раз со взвод и он еще не представлял себе, что командовать придется сразу сотней человек. Раньше и участок его был – сотня-другая метров, а теперь рота получила почти полтора километра, и надо было смотреть вперед и по сторонам уже гораздо внимательней.

– Давно из Сибири? – спросил он крайнего из пополнения.

– Красноармеец Ефим Беляев. Тринадцатого августа еще в поле был, комбайнером я работал, в тот же день мобилизовали – и в эшелон.

– Две недели и добирались? – удивился Вольхин.

– От Брянска шли пешком четверо суток, а по железной дороге, в общем-то, быстро, нигде долго не стояли.

«А мы все эти недели, да и раньше, все на своих двоих… – подумал Валентин. – Неужели и август кончился? И я все еще живой…»

К этому времени из взвода лейтенанта Вольхина, что выехал с ним на фронт, в живых осталось только пятеро: два сержанта – Фролов и Вертьянов, «Савва» Морозов, Латенков и Углов – самый высокий не только в роте, но, наверное, и в полку. Вольхин думал о нем, еще в первые дни, что вот его-то, с таким ростом, убьют быстрее всех, а он был живой до сих пор. Из полтавчан, что ему дали еще на Соже, у него осталось только трое, остальные все погибли в Милославичах, Семеновке, Церковищах, и фамилии их в записной книжке он обвел траурной рамкой – Алексеенко, Голубцов, Ишов, Кунгуров, Пистаков, Познюк, Ращеня, Фролов, Чубаров, Макаров, Каменский, Кушнеров, Ходыкин… Список был длинный, и Вольхину всегда становилось не по себе, когда он видел длинный ряд траурных рамочек, одну за другой.

Взводами командовали сержанты. Вот и сейчас пришло пополнение, а ни одного лейтенанта. Третьим взводом у него командовал сержант Жигулин, переведенный из другой роты. Горьковчанин, симпатичный, высокий блондин, спокойный, уверенный, и Вольхин был рад, что он попал именно к нему, да и мужики из отделения приняли его быстро. Иногда Вольхин думал, глядя на него: «Пока у нас есть такие ребята – ни за что немцам нас не одолеть», – и никак не мог представить себе его убитым – это было как-то даже противоестественно, невозможно, чтобы такого парня, образец русского солдата, и убили.

К вечеру рота Вольхина довольно неплохо окопалась – взводные опорные пункты были готовы. Он сам обошел все окопчики, с тоской думая, что слишком велик участок, пехоту они еще отобьют, а если танки – на полчаса, не больше. Он знал, что в полку осталось всего три орудия. Гранаты и бутылки у них были, но очень мало, и комбат ничего не обещал. Ночь прошла спокойно, впереди, правда, изредка раздавались танковые выстрелы, иногда стучали пулеметы, но чувствовалось, что немцы еще далеко. Вольхин даже поспал часа два, а на рассвете, еще раз обойдя свои окопчики, перекинувшись со взводными по паре фраз, решил все же послать разведку к хутору, что лежал перед его позициями километрах в трех.

– Давай я пойду, командир, – предложил его политрук, Павлик Бельков, высокий и плечистый парень с уверенными и отчаянными глазами.

В роту Вольхина Бельков был назначен после Милославичей, а в полку был со дня формирования, и вообще едва ли не единственный политрук оставался из тех, кто выехал на фронт в составе полка. Вольхин сразу понял, что политрук предпочитает показывать примером, чем слова говорить, это и хорошо, но рисковать то и дело надо и не надо – это ему не нравилось. Как-то Вольхин ему даже сказал, что лучше бы он политработой занимался, чем то и дело в разведку лазить по своей инициативе. «А это тоже политработа, командир, или, думаешь, мне только боевые листки выпускать да газеты читать? Тем более где их взять, да и в мирное время они мне надоели». – «А напорешься?» – «Нет, командир, если я после Сожа жив остался, то судьба мне до победы».

– Нет, Павлик, не ходи. На хуторе, чувствую, немцы. А ты нам нужен и здесь. Лучше давай пошлем из пополнения, пусть на живых фашистов посмотрят.

Вольхин приказал Фролову дать пятерых из пополнения, один из них оказался тот самый комбайнер Беляев, и лично поставил им задачу.

Разведчики, взяв винтовки наперевес, быстро пошли к хутору и скоро растворились в утреннем тумане.

Вольхин съел без аппетита полкотелка сухой каши и посмотрел на часы: «Восемь тридцать… Немцы тоже позавтракали. Если они точно на хуторе, то скоро надо ждать…»

Разведчики не возвращались более двух часов, и это начало беспокоить. «Что-то очень долго, – думал Вольхин, – не надо было посылать этого комбайнера. В пехоту он, конечно, угодил по ошибке, сидеть бы ему сейчас в танке. Ухлопают парня напрасно».

Со стороны хутора донеслось несколько выстрелов из танковых пушек, а вскоре показались и три танка, а перед ними метрах в пятистах бежали пятеро его разведчиков.

«Ну вот, так и знал – танки… Сейчас начнется…» – чувствуя холодок в душе, подумал Вольхин.

Минут через пятнадцать к позициям его роты вышли десять танков. До окопов оставалось не больше двухсот метров, когда они вдруг остановились, держа линию. «Заметили, сейчас рванут, – с тоской подумал Вольхин. Но танки стояли. Стреляли с места, но стояли. – Ждут – есть ли у нас артиллерия? Раньше были смелее».

Минут через десять один танк, переваливаясь на буграх и лязгая гусеницами, осторожно пополз к окопам. Возле него разорвалось несколько гранат, но танк шел, периодически стреляя из пулемета.

«Вот гад, что делает!» – смотрел Вольхин на танк. Бронированная машина утюжила окоп за окопом. На броне его хлопком разорвалась граната, но танк продолжал ползти. Раздавив несколько окопов, он резко развернулся и на скорости ушел к своим, на линию машин.

«Сейчас пойдут все, – обреченно подумал Вольхин. – Поняли, что ничего у нас нет, можно давить». Он доложил обстановку комбату, в душе надеясь услышать, что он посылает ему орудие, но услышал только требовательное и грозное: «Держаться!»

– Но ты смотри, командир, – услышал Вольхин голос своего политрука Белькова, – ни один из наших из окопов не выскочил.

– Вот сейчас как все танки пойдут, что будем делать? Ждать, пока передавят всю роту? Пять гранат бросили, и ни одна не попала!

Но танки все еще стояли. Пять минут, десять. Изредка стреляя, но так и не двигаясь с места.

«Ничего не понимаю. Чего же ждут? Боятся? Но кого им тут бояться?» – недоумевал Вольхин.

Когда капитану Шапошникову доложили, что атака противника началась, двумя группами танков по десять машин в каждой, он немедленно позвонил в штаб дивизии. У аппарата был майор Кустов, новый начальник оперативного отделения штаба, мужчина энергичный и веселый, так что Шапошников с первого же дня знакомства почувствовал к нему симпатию и они быстро стали приятелями.

– Алексей Федорович! – кричал в трубку аппарата Шапошников. – Танки пошли, двадцать машин. Подбрось огоньку, а то не отобьемся. У меня всего три орудия, ты знаешь, да и те без прицелов, стреляем, как при Иване Грозном…

– А ты выведи их на прямую наводку и расстреливай эти танки, – спокойно ответил Кустов.

«Ну и арап!» – удивился Шапошников.

– За Десной тяжелый артполк, попросил бы хотя бы два залпа!

– Да ты что, это только с разрешения командующего артиллерией армии! У них и снарядов-то всего на полчаса! А у меня откуда возьмутся орудия? Все у вас!

Шапошников положил трубку. «Что же делать? Танки, конечно, пойдут кулаком, а у меня пять километров фронта. Чего стоит смять роту, полчаса – и в городе».

– Меркулов! – позвал он начальника артиллерии полка. – Берите два орудия Терещенко от Калько и немедленно на позиции седьмой роты. Галопом!

К десяти танкам, что стояли против роты Вольхина, вскоре подошли еще десять, подъехали несколько автомашин с пехотой.

«Вот чего они ждали! – понял Вольхин. – Ну, теперь нам конец…» Бойцы его роты, тускло поблескивая касками, ждали идущие на них танки. Казалось, что даже чувствовалось, как напряглись в ожидании боя его люди.

«Если хотя бы один побежит, то, как цепная реакция, не устоять… Хотя все равно передавят…» В столь безнадежном положении Вольхин с начала войны, пожалуй, еще не бывал. Если бы только пехота, а тут еще двадцать танков. «А вот вроде бы не все на меня, машин пять повернули на соседа», – чуть успокоился Вольхин.

Танки открыли огонь с коротких остановок. Затрещали автоматы пехотинцев. Из окопов ответили из винтовок. Потом включились и два станковых пулемета. Несколько танков быстро переехали окопы, но потом сразу три из них, словно споткнувшись обо что-то, встали. Один закрутился, разматывая гусеницу, с брони другого потек огонь – кто-то ловко угодил бутылкой с бензином. Третий не горел, но стоял, тоже, видимо, подбитый.

Еще несколько танков, выпустив струи огня, отчего на траве образовались черные проплешины метров по десять, крутились на окопах. Вольхин видел, как вспыхнул расчет станкового пулемета, люди катались по земле, пытаясь сбить пламя. «Живьем сгорели!» – ужаснулся Вольхин. Еще кто-то, как живой факел, бежал с диким криком.

Вольхин то и дело поглядывал на часы, будто атака должна была продолжаться какое-то определенное время. «Всего пять минут!» Танков пять-шесть все-таки стояли, остальные давили гусеницами окопы и, бессильный чем-либо помочь, Вольхин только зло кусал губы. Политрук Бельков убежал в окопы, и Валентин, видя, что на НП он остался один – телефонист был убит и присыпан землей, – схватил гранату и бутылку с горючкой и тоже побежал навстречу танкам. «Теперь уже все равно!» Он не слышал и не видел, как сзади подъехали и развернулись два наших орудия, как они подожгли еще два танка. В бешеном исступлении, задохнувшись, он подбежал метров на двадцать к ближайшему танку. Метнул гранату – не попал, бутылку – на танке загорелось, но слабо, и мощная машина, вертясь по оси, сбила пламя. Вольхин стрелял в нее из пистолета, стоя во весь рост, не думая, что его могут убить, пока не упал – кто-то столкнул его на землю.

– Ты что, командир, – это был политрук Бельков. – Я вижу – ты на подвиг идешь, думаю – надо остановить, пока живой! Смотри: наши орудия!

Страшно болела голова, в теле была невероятная усталость, глаза слипались от пота.

– Отдохни маленько, командир, они уползают!

Танки действительно отходили, с левого фланга три машины и в центре две. Автоматчики поодиночке, отстреливаясь, догоняли танки.

– А ты говоришь – не устоим! Наша взяла! – услышал Вольхин знакомый, с хрипотцой, голос Белькова.

Было несколько минут, мгновений ли, когда он не слышал ни выстрелов – ничего.

Бой стих быстро. Танки ушли на хутор. Вольхин с Бельковым, отдышавшись, медленно пошли по окопам. Вся позиция их роты была настолько передавлена гусеницами, что казалось, ничего живого здесь быть не может. Пахло жареным человеческим мясом вперемешку с гарью и порохом.

Вольхин посмотрел на часы: «Всего тридцать минут!»

– Николай, живой! – обрадовался он, увидев сидевшего в окопе сержанта Фролова, он жадно курил самокрутку.

– Куда ж я денусь от тебя, командир…

– Сколько людей у тебя осталось?

– Погоди, дай покурить. Вон ту дуру, – Фролов показал окурком на танк, – на мой счет запиши.

В окоп спрыгнул политрук Бельков.

– У Вертьянова из пятнадцати осталось четверо. Одного вообще раскатали в лепешку… Пошли к Жигулину.

У сержанта Жигулина, взвод которого стоял на левом фланге, из двадцати убиты были трое, шестеро тяжело ранены. Один, обожженный, умирал. Это был Федор Углов, тот самый высокий в их роте парень.

– Просит, чтоб пристрелили, командир. Тяжело ему, – сказал Жигулин. – Страшная смерть парню досталась…

– Не вздумай! Где санинструктор? Неужели ничем нельзя помочь?

– Что он сделает? Не бог ведь…

Обожженный лежал на плащ-палатке, сильно дрожа, ловил ртом воздух, лицо его, черное, без глаз, выражало такую боль, что смотреть на него было невозможно.

«Вот чего стоит победа…» – глотая спазму, подумал Вольхин.

– Два танка все же сожгли, – услышал он голос Жигулина. – Но и покуражились они над нами, как хотели. Хорошо еще, что автоматчиков у них было немного, да трусоваты оказались.

– Семь танков наши, командир, – присел Бельков к Вольхину, – да человек двадцать автоматчиков все же уложили.

«Как он может быть спокойным! – поразился Валентин. Хотя после всего, что они увидели, пережили за это время, было ли еще чему удивляться? – За это железо столько людей положили! Неужели нельзя было попроще? Подойди эти пушки хотя бы на полчаса пораньше..» – и почувствовал, как его сердце словно сдавило клещами.

– Комбайнер? Живой? – через силу улыбнувшись спросил Вольхин, увидев Беляева.

– Я-то живой, а вот земляков моих многих не стало. У Атабаева все отделение передавило. Один он остался…

Вольхин не смог посмотреть ему в глаза. Проходя по раздавленным окопам мимо мертвых, он чувствовал себя виноватым в их смерти едва ли не больше, чем немцы. Ловя взгляды живых, Вольхину казалось, что все на него смотрят с укором. «Дурацкий у меня характер! Ну что я мог сделать!» – ругал он себя, но сердце точила боль.

– Товарищ лейтенант, комбат вызывает, – подбежал к Вольхину связной.

– Молодец, Вольхин! – услышал он в трубке голос комбата Осадчего. – Продержался, молодец. Потери большие?

– Двадцать пять убитых, восемнадцать раненых, есть безнадежные, – глухим, не своим голосом ответил он.

– Да, много… Но как ты семь танков подбил? Артиллеристы помогли?

– Какие артиллеристы? А, эти… Они в конце боя подошли. А может быть, они все и повернули, не знаю.

– Сосед твой три танка подбил, слышишь? Они нигде не прошли у нас, ты слышишь, Вольхин? Удержались мы!

«И как мы только удержались… – подумал Вольхин. – Люди железные».

– Ты проверь все в обороне, возможно, еще пойдут сегодня. Бутылок я тебе пришлю – ящик! – услышал он голос Осадчего.

Подошел лейтенант Терещенко.

– Спасибо, Борис. Выручил, – сказал ему Вольхин.

– Что мне, ты Ленскому говори. Как он здорово эти два танка саданул! Между прочим, последний был у него десятым с начала войны…

В этот день дивизию полковника Гришина немцы больше не атаковали. Тихо было и на следующий день.

«И как это не сбросили нас в Десну, – удивлялся капитан Шапошников, – ничего же у нас нет, воюем голыми руками…»

– Товарищ капитан, – вывел его из раздумий лейтенант Тюкаев, – Терещенко предлагает сходить на Судость, там ивановцы, должно быть, много чего оставили, а вытащить можно.

– А что – дело! – ответил Шапошников.

Кустов говорил ему, что остатки Ивановской дивизии после тяжелейших боев отведены к Трубчевску и занимают теперь всего два километра фронта. А была – свежая дивизия… После отхода с Судости много своего снаряжения и техники оставили у реки, часть людей дивизии перешли к полковнику Гришину, остальных спешно переформировывали в Трубчевске.

– Подготовьте несколько групп и этой же ночью, пока нет сплошного фронта – сходите, – распорядился Шапошников.

– Можно с повозками? – спросил его Терещенко.

– Возьми с десяток. Может быть, снаряды попадутся.

А на рассвете в расположение полка Шапошникова вернулись все группы, ходившие в поиск на Судость, и сходили они не напрасно. Удалось перетащить пять исправных орудий, три кухни и десять подвод со снарядами. Четверо «безлошадных» шоферов-грузинов вернулись на полуторках, счастливые, словно по невесте отхватили.

– Это как же вы сумели? Не у своих ли угнали? – спросил их Шапошников.

– Там еще есть! – ответил один из водителей.

«Ну и ивановцы, вот дали нам подлататься-то…» – довольно подумал Александр Васильевич.

– Агарышева убило, – подошел к нему Терещенко, когда шоферы отъехали.

– Как же так, Борис Тимофеевич, такого парня… Ну, что же вы… Как я теперь его матери напишу: единственный сын!

Лейтенант Николай Агарышев, командир похлебаевской батареи, весельчак, удалец, любимец бойцов, лежал на телеге, покрытый с головой шинелью.

– Единственный и погиб… Напоролись на засаду у Магара. Прямо в лоб пуля. Старик подвел: спрашивали дорогу на Погар, а он, глухой, показал на Магар. Ну а там немцы.

– Похороните его как следует. Матери я сам напишу, – сказал Шапошников и вспомнил ее, старушку. – Она до войны часто бывала в гарнизоне и перед отправкой просила поглядеть за Николаем, все еще считая его мальчишкой.

– Вот и остались, Борис, мы двое, – тяжело вздохнул политрук батареи Иванов. – Сасо в первом бою, Похлебаев, теперь вот Николай… А давно ли на танцы вместе бегали… Так и не узнает, кто у него родился. В сентябре, говорил, жена должна родить…

Похоронили лейтенанта Агарышева у трех берез, на высоком, чистом месте…

Вечером 5 сентября к Шапошникову приехал полковник Гришин.

– На тебя жалуются, что ты у ивановцев снаряды увез, – сухо поздоровавшись, сказал он.

– Не надо было бросать. Мы их вывезли, можно сказать, у немцев из-под носа. За их счет и ожили, и кухоньками опять разжились, и пушечками. Неужели опять отдавать?

– Нет. Ты нашел – твое. Не чувствуешь: немец как будто отходить собирается? – спросил Гришин. – Южнее Трубчевска Крейзер и Чумаков сильный контрудар нанесли, отбросили километров на пятьдесят. Нам их давить, увы, нечем, но есть данные, что и на нашем участке они уйдут за Судость. Так что готовься к преследованию… Начальник политотдела у нас новый – Кутузов, – добавил после паузы Гришин.

– Откуда?

– Из Ивановской дивизии. Перевели с полка. Хваткий мужик, дело знает. Да, доведи до личного состава, что товарищ Сталин за оборону Трубчевска дивизии благодарность объявил, – с удовольствием сказал Гришин.

– Да, устояли на этот раз…

– Крейзер помог. Когда немцы на Михеева пошли, а там же ни одного орудия, все, думаю, крышка, так попросил огоньку тяжелого артполка из-за Десны, и, какие молодцы – так точно дали! Да и помог-то он, считай, по знакомству, что в академии вместе учились. А так бы – отбивайтесь своими силами, «изыскивайте резервы на месте», у этого артполка каждый снаряд на особом учете.

В районе Карбовки ударная группа генерала Ермакова нанесла тяжелое поражение 47-му моторизованному корпусу гитлеровцев. Отбросила их на несколько десятков километров, и дивизия полковника Гришина, используя общий успех, за двенадцать дней, преследуя отходящие части немцев, вышла к реке Судость.

Как только полк капитана Шапошникова вышел к Судости, к нему снова приехал полковник Гришин.

– Смотри на карту, – сухо поздоровавшись, раскрыл он планшет, – вот Баклань, вот Юрково. Здесь берег пониже, тут и надо захватить плацдарм. Зацепимся – дальше пойдем. Приказываю: боем руководить лично. Я буду в Березовке, связь – туда…

Настроение у всех в дивизии в эти дни было приподнятое: наступали, впервые с начала войны шли на запад, а не на восток. Казалось, что и Судость не будет серьезной помехой. А там – дорога на Унечу, на Сураж.

Капитан Шапошников, придя в батальон Осадчего, который начал готовиться к бою за плацдарм, расположился с биноклем на бугре, откуда хорошо было видно и Баклань – справа, и Юрково – в центре, и Михновку – слева. Берег противника был заметно выше, пойма Судости – широкая по фронту, и Шапошников с неудовольствием думал, что атака будет явной авантюрой, тем более что без артподготовки и плавсредств.

Оторвавшись от бинокля, он спросил Осадчего:

– Что говорят ваши разведчики?

– Сунулись было, да обстреляли. Ничего толком не узнали. Засекли пять пулеметов. Траншеи у них отрыты по всему фронту. Когда только успели… Артиллерия и танки себя не проявляли.

– План боя продумал?

– Прикинул. Задачи ротным поставил, но все это «на авось».

С Шапошниковым на НП батальона были замполит полка Наумов и начальник штаба Филимонов. Тюкаева оставили на командном пункте полка для связи со штабом дивизии.

На душе у Шапошникова было нехорошо от предчувствия беды, но, посоветовавшись с Наумовым и Филимоновым, он все же решил отдать приказ на начало атаки, пока совсем не стемнело, да и Гришин уже два раза звонил и требовал начинать.

Около 7 часов вечера роты батальона Осадчего частично на лодках, плотах, а в основном вплавь перешли Судость.

Шапошников видел в бинокль, как фигурки его бойцов, выйдя на противоположный берег, быстро бежали через луг с кустарником к горе, как немцы, то ли прозевавшие переправу, то ли нарочно давшие возможность перейти реку всем, открыли огонь, когда цепочки атакующих уже начали подниматься в гору. Сначала огонь противника был довольно редким, и минут через десять бой шел на горе под Юрковом. В сумерках ход боя видно было плохо, Шапошников ждал первых донесений с того берега – вводить ли второй батальон, готовый к атаке, как с КП полка позвонил лейтенант Тюкаев.

– Товарищ командир, полковник Гришин спрашивает, как идет бой.

– Передай: переправились, бой идет в траншеях, для развития успеха готовлю второй батальон.

Но через десять минут поступило донесение, что противник атакует батальон с флангов, крупными силами, да Шапошников видел это и сам. Огонь со стороны немцев резко усилился, начали бить минометы, и скоро стало ясно, что батальон Осадчего от реки отрезан.

– Надо вводить второй батальон! – сказал Шапошникову Наумов. – Выручать надо, а то получится как с Леоненко!

– А если и этот батальон также? Теперь им ничем не помочь… «Эх, знали же, что авантюра – все равно лоб подставили!» – ругался Шапошников.

К ночи из батальона вышли около ста человек, мокрые, злые. Еще несколько часов с противоположного берега то и дело раздавались короткие очереди.

– Почти двести человек потерял! – ругался капитан Осадчий. – Полезли, «разведка боем»!

– Доложите в штаб дивизии об итогах боя, – вздохнул Шапошников, посмотрев на Филимонова.

Всю ночь он не сомкнул глаз, переживая случившееся, да и ждал звонка от Гришина с разносом: «Нет, немец не дурак. Безусловно, здесь была подготовленная оборона, система огня, и мы должны были это предвидеть… Сейчас будут искать виновного. Хотя в корне эта операция была построена на риске. Виноват тот, чья это была идея. Но и он не мог предвидеть, что немцы так грамотно дадут по носу. Только-только батальон восстановили…»

На КП батальона Осадчего Шапошников встретил сержанта Михаила Шикина, минометчика. В полку он был с кадровой, поэтому Шапошников знал его хорошо.

– Что с вами, Шикин?

Сержант встал, худой настолько, что невольно вызывал чувство жалости.

– Извините, товарищ капитан, задумался. Вернее, горюю. Осталось от роты нас всего четверо. Столько прошли, держались, а тут в одном бою – вся рота. Лейтенант Лисин погиб, Брызгалов Иван… – Шапошников, слушая, мысленно отметил: «Знаю, помню его…» – Волков Иван, Жохов Николай, Кулюхин, Замораев, Колесников», – Шикин тяжело вздохнул.

Лицо его, сухое, с влажными черными глазами, выражало такую боль, что Шапошников, обычно несентиментальный, дружески похлопал его по плечу:

– Ну, успокойся. Война, потери неизбежны. А нам надо жить. И мстить.

Рано утром в 771-й полк приехал заместитель начальника связи дивизии майор Бабур, посланный полковником Гришиным для проведения дознания. Выслушав доклады Шапошникова и Осадчего о ходе боя, по согласованию с командиром дивизии лейтенанта Тюкаева за неправильную информацию о ходе боя понизили в должности и перевели заместителем командира роты. Все понимали, что козла отпущения сделали из одного Тюкаева. Куда-то наверх пошла бумага, что конкретный виновный в провале операции наказан.

Через двое суток к Тюкаеву в роту пришли Шапошников и Наумов и сказали, что есть приказ полковника Гришина вернуться ему на прежнюю должность помощника начальника штаба полка.

– Ты извини нас, Вениамин. На войне всякое бывает… – сказал Шапошников.

– Я понимаю, – ответил Тюкаев, чувствуя в душе неприятный осадок.

Ему понятно было, что кто-то должен был быть наказан за неудачную операцию. Наказание это выпало ему, да и то чисто символически. Серьезного расследования причин поражения, он это знал, не было.

«Виноват противник… Вот так и бывает у нас: лошадь потерял – особый отдел затаскает, а батальон загубил – ничего…» – с горечью подумал Тюкаев.

Рота лейтенанта Вольхина в этом неудачном бою под Юрковом потеряла двадцать человек, и, что самое горькое для него, погиб сержант Вертьянов. Столько было пройдено с ним и пережито за это время, что смерть его Валентин воспринял как гибель родного брата. Сам он в этом бою жив остался, как сам считал, случайно…

Через три дня после боя под Юрковом в полк к Шапошникову приехал майор Кустов.

– Зарываться в землю. Встаем в глухую оборону. Слышал, что наши Ельню взяли?

– Слышал. А под Киевом как?

– Плохо. Несколько наших армий, похоже, в окружении. Давай «языка» срочно. И систему огня противника изучи досконально и как можно быстрее, даю трое суток.

– Работаем. Тридцать наблюдателей в полку. Но что толку ее изучать: стрелять все равно нечем. А немцы пограничные столбы ставят, кричат, что дальше не пойдут, – усмехнулся Шапошников.

– Дешевый приемчик. «Языка» давай сегодня же, – напомнил Кустов и пошел к машине.

Трое суток полк Шапошникова готовил оборону на Судости. Земля была сухая, погода стояла теплая – бабье лето, немцы не стреляли. Казалось, что война дала передышку, отчего и настроение становилось получше. Хотелось верить, что и зимовать придется в этих окопах, что противник наконец-то выдохся.

Сразу после того, как уехал майор Кустов, Шапошников вызвал своего помощника по разведке старшего лейтенанта Бакиновского.

– Есть у тебя кого послать сейчас же?

– Готовы группы лейтенантов Абрамова и Барского, да двоих подготовил для глубинной разведки, – ответил Бакиновский. – Оба добровольцы. Штатское им нашли, лапти, не бреются который день, даже листа березового насушили для табаку. Сегодня провожать буду, пойдут оба с Абрамовым. Если пройдут, конечно. У Осадчего вчера два раза пытались – никак, приходится возвращаться, смотрят за нами хорошо.

– Место перехода наметил?

– Все до кустика изучил. До проволоки поведу сам.

Той же ночью группа лейтенанта Абрамова ходила в поиск и удачно: приволокли немца-майора.

Шапошников сначала не поверил: «Фельдфебель, наверное, не может быть, чтобы майор…»

– Реку переплыли незаметно, – скупо рассказывал Абрамов, юный лейтенант с острым носом и мальчишескими губами. – Подползли. Метров с пятнадцати атаковали траншею и блиндаж, гранатой уничтожил пулемет и четверых гитлеровцев, а этот вот выскочил из блиндажа – и прямо в руки.

Немец, действительно майор, стоял с отрешенным видом, держа руки по швам, как новобранец.

– Иоффе, спросите его: какой он части? – приказал Шапошников переводчику.

– Австрийской восемнадцатой танковой дивизии, начальник штаба батальона, – перевел Иоффе.

– Собираются ли они наступать?

– Говорит, что если ему дадут кофе и приготовят ванну, то он расскажет все, что знает.

Шапошников невесело усмехнулся:

– Кофе? Мы его не пьем, и не только на фронте, а ближайшая ванна, думаю, где-нибудь в Брянске. Сам в баню ходил последний раз еще дома. Видно, тоже им несладко. Ишь ты, ванну захотел. – И Шапошников только сейчас подумал, что действительно они на фронте третий месяц, а помыться толком не пришлось ни разу. Даже умываться доводилось не каждый день, брились раз в три-четыре дня, а то и в неделю, по обстановке. – Переведите, что здесь фронт и удобств нет, – отрезал Шапошников.

Немец показал, что у них в полку ничего не слышно, когда будет наступление. Несколько дней они не получали никаких приказов. Сообщить какие-либо сведения о составе полка и его батальоне отказался категорически.

– Пожалуй, он действительно и сам ничего толком не знает. Отправьте его в дивизию, Бакиновский, – сказал Шапошников.

«Будут ли немцы наступать в скором времени? Загадка… Наступать, конечно, будут. До зимы им надо постараться выйти к Москве, – Шапошников не допускал и мысли, что немцы могут взять Москву. – Вопрос только в том, сколько времени у них уйдет на подготовку большого наступления… Если учесть, что против нас все время действуют одни и те же части, которые воевать начали от границы, понесли потери, измотаны не меньше нашего, и тоже долго не отдыхали и не пополнялись, то на подготовку большого наступления группе Гудериана потребуется не меньше десяти дней».

Через двое суток группа лейтенанта Абрамова привела пленного немца-сапера. Он сообщил, что у них каждый день выводят по одной роте с передовой в тыл на отдых.

«Значит, двигаться вперед пока не собираются…» – решил Шапошников.

Каждый день затишья для дивизии полковника Гришина был поистине золотым. После тяжелейших июльских и августовских боев она оживала, набирала пусть и не прежнюю, но достаточную силу. Кроме окруженцев из разных разбитых частей в дивизию пришло несколько маршевых батальонов из Саратова, Куйбышева, Сибири, за счет чего были восстановлены все стрелковые полки. Хотя и не до штата, но пополнены батальоны, воссозданы все роты. Из управления кадров фронта пришло необходимое число командиров, которые заменили многих взводных-сержантов, а то и рядовых.

409-м стрелковым полком стал командовать майор Петр Князев, а батальонный комиссар Максим Михеев свои полномочия командира 624-го полка сдал майору Павлу Тарасову. Дивизия получила немного пулеметов, минометов, лошадей, автомашин, но с артиллерией дело обстояло все еще неважно. 497-й гаубичный артполк майора Малыха с учетом тех людей, что влились к нему из артполка Смолина, насчитывал около ста пятидесяти человек, но орудий у него имелось всего три.

В один из сентябрьских дней в блиндаж к Гришину пришел его комиссар Петр Никифорович Канцедал:

– Иван Тихонович, есть сведения о последнем бое комиссара ЛАПа Макаревича. Вот товарищ, вчера вышел из окружения…

– Лейтенант Ковалев, командир взвода управления дивизиона старшего лейтенанта Братушевского.

– Садитесь, товарищ Ковалев, – предложил Гришин, – рассказывайте.

– Было это девятнадцатого августа, – начал свой рассказ лейтенант Ковалев. – Наш дивизион оборонял мост через Ипуть на станции Сураж. Где-то после обеда показалась колонна немецких танков, завязался бой. Стояли все насмерть. Комиссар Макаревич сам стрелял из орудия, когда погиб расчет, это я видел. Били прямой наводкой, но снарядов у нас оставалось мало, всего по одному зарядному ящику на орудие. Потом ко мне прибежал посыльный от Братушевского, там же был и комиссар. Они приказали мне забрать всех раненых и тех, кто не связан с орудиями, показали маршрут, и мы с проводником, местным жителем, пошли на Унечу. Прибыли туда к утру следующего дня. А вечером с места боя пришел сержант Славянский, он и рассказал, что дивизион погиб, Братушевский и Макаревич тоже. Ночью мы с разведчиками ходили на место боя. Тела убитых Макаревича и Братушевского мы не нашли, местные жители рассказали, что бойцы похоронили их в воронках возле реки…

Гришин переглянулся с Канцедалом. Оба нахмурились.

– А о полковнике Смолине[1] и капитане Полянцеве вам ничего не известно?

– Нет. Связь с ними мы потеряли раньше.

– Спасибо, товарищ Ковалев. Идите отдыхайте.

Когда Ковалев ушел, Гришин достал папиросу.

– Вот, Петр Никифорович, еще одна страничка истории нашей дивизии… Что же произошло со Смолиным? Не хочется думать о нем плохо.

– Да, жалко Макаревича, жалко. Как бы там ни было, но честь полка он спас. Ты веришь, что они в одном бою подбили одиннадцать танков?

– Братушевский – сильный артиллерист. Его батарея и до войны была лучшей в полку. Был бы жив да знать бы все обстоятельства этого боя – подали бы на Героя.

– Да-а, – протянул Канцедал. – Из пяти комиссаров полков остался один Михеев. А Иванова мне что-то больше всех жаль…

– Из командиров полков один Малых остался, – добавил Гришин. – Потери, потери… Разве думали, что такого сильного состава не хватит и на три месяца войны. Сколько людей потеряли, и каких людей…

– И что, думаешь, напрасно? – спросил Канцедал. – Я слежу за обстановкой и по газетам, и, по-моему, нам досталось воевать с самой сильной группировкой немцев на всем фронте. И, думаю, воевали мы в целом неплохо.

– Да, это большое дело, что у нас кадровая дивизия, – сказал Гришин. – Если бы не это, давно бы от нас ничего не осталось.

– Да, костяк у нас сохранился, несмотря ни на что. Как думаешь, дальше не побежим – к Волге?

– Немец подвыдохся, это чувствуется. Но маневрирует лучше нас. Ты думаешь, у нас так уж намного по сравнению с ним меньше сил? Не всегда умеем ими как следует распорядиться – вот беда. Но уверен, что если по нам будет нанесен главный удар, выстоим. Сейчас все же выстоим.

– Это без артиллерии-то, Иван Тихонович?

– Удар танковой дивизии сдержим, готов спорить. Ты вспомни бои под Трубчевском. Чем тогда воевали?

– Да, иной раз кажется, что хотя нас и меньше, но стали сильнее, чем тот состав, с которым выехали на фронт. Воевать стали злее и увереннее. Нет, с таким народом воевать можно…

Ветеринарный врач капитан Набель, уставший за день, сидел в избушке у дороги, дожидаясь, когда сварится ужин. На дороге послышался шум мотора, и вскоре в избушку постучались.

– Можно на огонек? – спросил, открыв дверь, высокий мужчина.

Вошли двое.

– О, почти коллеги, – Набель посмотрел на эмблемы медиков, – а я конский доктор. Проходите. Капитан ветслужбы Набель, или проще, если сумеете выговорить, Никтополион Антонович.

Вошедшие недоуменно переглянулись, услышав необычное имя.

– Никтополион – значит занимающийся государственными делами ночью. Хотите, конятиной угощу?

– А фронт здесь с какой стороны? – спросил худощавый, с впалыми щеками. – Стрельба отовсюду…

– А что вы за птицы?

– Мне в полк майора Князева. Назначен врачом, – ответил высокий в не по росту короткой шинели и представился: – Военврач Пиорунский.

– А мне в медсанбат, – ответил второй. – Гуменюк Иван Иванович.

– Располагайтесь, переночуете, – предложил Набель, – утром покажу дорогу, – он достал из чугуна три куска мяса. – Любите конину?

– Как вам сказать… Не пробовал еще, – ответил Гуменюк. – А вы давно на фронте?

– С третьей недели войны.

– И все время в этой дивизии?

– Да. С формирования. Два раза судьба меня от нее отрывала и снова, чудом, возвращала.

– Повидали, значит, много чего?

– Выгрузились мы под Чаусами, – начал свой рассказ Набель, чувствуя, что нашел хороших слушателей. – Только с эшелона – стрельба. Я пошел узнать, в чем дело, – немецкие танки. Стали запрягать лошадей, а у нас у одной повозки сломалось дышло, пока я его заменял, гляжу – остался один. Пошел на восток. Спустился лесом по речке Проня, вышел в район Кричева, там, на шоссе, – поток людей, повозки, орудия, машины, и все спешат на восток. Случайно узнал, что ветчасть полка впереди. А самолеты их – ну просто издевались над нами. Под Кричевом затор, сбрасывают с дороги повозки, машины. Врача там нашего убило, пулей в спину, с самолета. Добрался до Рославля. Там войск полно, а понять ничего не можно, все движется вперед. Указок на дорогах нет, едем на Юхнов, какие-то войска идут и на Брянск. Наконец, дошел, до столицы осталось всего сто километров. Завернули нас оттуда к Брянску, потом снова оказался в Рославле, оттуда опять со многими приключениями попал в свою дивизию, и то хорошо, что Бодякшина встретил, нашего дивизионного ветврача, он думал, что я уж давно убит. Вот какой крюк по России пришлось сделать. Потом отступали на Стародуб, и, наконец, Трубчевск. Вот только здесь и начал конями заниматься, а то все было не до них.

– Да-а, – протянул Пиорунский. – Вот это одиссея… Скажите, а раненых много сейчас?

– Нет. Сейчас затишье. Я вижу, вы спать хотите? Давайте я вам соломы постелю.

– А сами вы где ляжете?

– На лавке, не беспокойтесь.

Так началась дружба этих людей. На фронте они всегда были готовы к худшему, но верили в жизнь, хотя и отлично понимали, что всем дожить до Победы не удастся. Один из них не доживет до Победы всего несколько месяцев, когда позади будут такие испытания, что, казалось, сама судьба теперь должна бы смилостивиться и дать ему жить…

Роман Хмельнов, старший военфельдшер санроты полка Князева, прибывший в полк в середине сентября, несколько дней без сна и отдыха работавший на санитарной обработке прибывшего маршевого пополнения, после очередной бомбежки оказывал помощь раненым. К нему медленно подошел человек, тоже военфельдшер, судя по эмблемам в петлицах, среднего роста, с очень усталым видом.

– Здравствуйте, – не по-военному сказал он. – Я назначен военфельдшером батальона, со мной медсестра, совсем девочка. Голодные, конечно, но не в этом дело. Можно у вас отдохнуть? Завтра на рассвете мы уйдем.

– А сам откуда будешь?

– Из Ростова-на-Дону. Фамилия – Богатых. Иван Иванович.

– Хотите каши, селедка есть.

– Спасибо. А вы откуда?

– Из Москвы. Жена и сын там. Чувствую, вы на фронте не первый день?

– Начал под Белостоком.

– А я под Кобрином, у Бреста. Отступали, значит, вместе, только разными дорогами.

И оба, еще не зная друг друга, почувствовали взаимную симпатию, потому что понимали: проделать такой путь и остаться в живых – многое значит.

«Вот как бывает: от самой границы отступаем, а встретились в глубине России…» – подумал Хмельнов.

Иван Богатых начал есть, но от усталости аппетита не было и, завернувшись в шинель, быстро уснул.

«Чувствуется, волевой парень, сообразительный, подтянутый. Не скажешь, что окруженец», – думал Хмельнов о новом знакомом. Сколько друзей и товарищей полегло за эти три месяца войны, несколько частей сменил он за лето, в этой дивизии ни с кем еще не подружился, а с этим человеком поговорили всего несколько минут – и уже хотелось дружить.

«Бывает же такое, – думал потом Роман Хмельнов. – Или повлияло то, что судьба оказалась примерно одинаковой, или еще что-то неуловимое, но когда утром Иван ушел в батальон, мы расставались, как старые знакомые. Как друзья…»

Эти люди пронесли свою дружбу, которая началась в брянских лесах, через десятилетия…

Утром 20 сентября, до завтрака, в блиндаж к полковнику Гришину вошел его первый адъютант лейтенант Серый, которого послали в Горький, как только дивизия вышла из окружения в Трубчевск.

– Товарищ полковник, здравия желаю! Шефы приехали! Подарков – одиннадцать грузовиков да три орудия, две легковушки…

Гришин вышел из блиндажа. Под соснами стояла колонна автомашин, из которых уже выгружали какие-то ящики, а вокруг ходили, оживленно переговариваясь, бойцы и командиры. Гришин подошел к группе штатских.

– Товарищ Рогожин! – поздоровался он с заведующим военным отделом обкома партии. – Здравствуйте! Как доехали? Как там дома?

– Здравствуйте, Иван Тихонович. Привет вам от земляков, от товарища Родионова. Как воюете? А то никаких вестей от вас два месяца. Вот вам письмо от жены.

Гришин взял конверт, в глазах его потеплело, но сразу читать письмо он не стал, положил в нагрудный карман гимнастерки.

– Как там в тылу?

– Народ у нас трудится, ждем от вас победы.

– Вот победы пока нет…

– Настроение, вижу, у бойцов хорошее, рвутся в бой.

– Да, настроение есть.

– Собрались на скорую руку, но кое-что привезли. Своим ходом добрались, за неделю. А это от товарища Родионова подарок, – показал Рогожин на легковую машину.

– Спасибо, передайте ему от меня привет и благодарность.

– Передовую бы нам посмотреть, Иван Тихонович, с людьми поговорить. Мы писем много привезли. Как только узнали, что дивизия вышла из окружения, так жен в обком – целые делегации.

– Давайте сначала позавтракаем.

Весть о том, что приехали шефы из родного города, быстро разнеслась по дивизии. Читали письма от родных, и многие мысленно были в это время дома.

Полковник Гришин просмотрел областную газету. «Чувствуется, что глубокий тыл: даже фильмы в кинотеатрах идут, соревнования по французской борьбе… Странно, не верится», – думал он.

Гостям показали передовую, майор Малых стрелял по немцам из новых орудий. Он, кажется, подаркам рад был больше всех.

Гости побывали в полку Шапошникова, осмотрели оборону, сфотографировались.

– Снимки отдадим вашим женам, чтобы увидели документально, что вы живы, – сказал Рогожин, – и надо бы подготовить материал для статьи в газету, чтобы у нас там все знали, как вы воюете.

– А давайте прямо сейчас сядем и напишем, – предложил Канцедал, – я только Яманова позову.

– Прежде всего надо написать благодарность землякам за подарки, – предложил полковник Яманов, когда командование дивизии и делегаты собрались в блиндаже, чтобы написать письмо землякам, – и обязательно написать, что гордимся их успешной работой.

– Надо побольше отметить героев первых боев, – сказал Рогожин. – На их примерах нам пополнение воспитывать.

– Напиши о Фроленкове, что лично водил своих бойцов в атаку, его полк уничтожил передовые части гитлеровцев в первых боях, – сказал Гришин.

– О Нагопетьяне надо бы написать, – предложил Канцедал.

– Обязательно, только все названия населенных пунктов должны быть зашифрованы. А цифры можно давать, – сказал Яманов. – О Наумове напишите, дома его многие знают. Лично в одном бою убил семь гитлеровцев, чем обеспечил успех боя.

– О Братушевском можно подробно написать, – сказал полковник Кузьмин, начальник артиллерии дивизии. – Все же одиннадцать танков под Милославичами да тринадцать под Суражем. О лейтенанте Лебедеве надо бы написать: три танка подбил на Варшавском шоссе, в решающий момент боя. У Шапошникова в полку сколько героев: Терещенко, Похлебаев, Ленский, Чайко…

– Он и наградных листов написал больше всех: пятьдесят два, – сказал Яманов с гордостью. – Можно добавить, что, несмотря на общую неблагоприятную обстановку на фронте, дивизия добилась серьезных успехов. За два месяца боев выведено из строя до девяти тысяч гитлеровцев, более восьмидесяти танков, десятки орудий, минометов, автомашин.

В тот вечер много было воспоминаний, разговоров, всем казалось, что война идет долго, а прошло всего три месяца…

Утром 27 сентября делегация горьковчан уехала на родину.

– Товарищу Родионову передайте, – сказал на прощанье Гришин Рогожину, – что дивизия к новым боям готова, люди настроены воевать до победы.

– Скажите, что резко возрос поток заявлений в партию, – добавил Канцедал, – особенно от старых бойцов.

– Все передам, все расскажу, – пожимал им руки Рогожин, – будем готовить вам еще помощь. До свиданья, товарищи, берегите себя.

Они прощались, и одним из них суждено было воевать в этих лесах и остаться здесь навсегда, а другим – работать и работать, сутками, месяцами, годами, чтобы на фронте было все необходимое для победы. Делегация уехала, но если бы она задержалась еще хотя бы на три дня, ей пришлось бы разделить с дивизией и ее судьбу, по крайней мере, на ближайший месяц.

Кончался сентябрь, на фронте стояла тишина, но все понимали, что это ненадолго, впереди будут новые и еще более тяжелые, решающие бои.

Почти каждый день из дивизии Гришина в поиск уходили две-три группы, но «языка» взять не удавалось целую неделю.

Поздно вечером в блиндаж к Шапошникову заглянул старший лейтенант Бакиновский:

– Вернулся у меня один агент из глубинной разведки, товарищ капитан. Семь дней ходил, прошел вглубь до шестнадцати километров. Сведения, правда, общего характера и уже несвежие, но кое-что есть. Вот отметил по карте его данные, где и что у немцев стоит, да и то примерно – орудия, линии окопов.

– А второй не вернулся?

– Нет. Теперь уж не стоит и ждать, все сроки прошли. А этого немцы два раза брали, но почему-то отпускали. Группу лейтенанта Барского полчаса назад проводил в поиск…

– Хорошо. Давно собираюсь тебя спросить… Ты ведь в нашем разведбате еще до войны начал служить? Что там у вас случилось на Соже? Куда пропал батальон? Что произошло с Соломиным на самом деле?

– Да-а, такая сила была в батальоне… Пятьсот человек, бронемашины, двадцать мотоциклов, «амфибии». Столько готовились к войне, и все пошло прахом за неделю. На фронт мы выехали первые. Два выхода за Днепр сделали в первую неделю, а потом болтались в своих же тылах. Связи с Зайцевым у нас не было, оказались разные радиостанции. Да и комбат Соломин стремился не лезть на глаза начальству. А тогда на шоссе… Вышли мы к нему на сутки раньше всех, Соломин приказал технику уничтожить, прорывались налегке. Я вывел человек сто, а Соломин так там и остался. Говорит, командир должен оставаться там, где его матчасть, тем более, мол, он ранен. Технику, конечно, можно было вывезти… А Соломина, мне потом рассказывали, партизаны расстреляли.

– А что он был за человек?

– Холёный. Кавалерист. В технике не разбирался. Коня своего напинает сначала, прежде чем сесть. А сядет – обязательно с фасоном. Конечно, его вина большая, что батальон всю матчасть потерял, поэтому нас и расформировали. Я первое время в штабе дивизии на подхвате был, потом к вам направили. Соломин же незадолго до войны вышел из заключения. А сидел за то, что жена у него полька. Может быть, из-за этого и была у него обида на советскую власть…

Шапошников задумался: «Сколько потеряли по своей же глупости, расхлябанности, оттого, что не знали толком людей…»

Вечером Шапошникову доложили, что группа лейтенанта Барского блокирована в скотных дворах за деревней Михновкой. Всю ночь оттуда раздавались выстрелы. Никто из группы не вернулся.

– Очевидно, все погибли, товарищ капитан. Можно не ждать, – с горечью сказал Бакиновский Шапошникову. – Эх, Барский, Барский… Не сумел, видимо, проскочить незаметно. Лейтенанта Абрамова готовить? Это моя последняя группа, если не считать Шажка.

– Подождем, – ответил Шапошников, – готовьтесь лучше. Успех поиска должен быть гарантированным. Подумайте, как это сделать.

– Как сделать… Сколько ни думай, а все зависит от удачи. Оборона у немцев здесь сплошная, все подходы простреливаются. Может быть, опять разведка боем?

– За одного пленного платить десятками жизней?

На следующий день расчет сержанта Михаила Хренова из зенитно-пулеметной роты лейтенанта Николая Пизова подстрелил легкий бомбардировщик. Самолет сел на болото недалеко от штаба 771-го полка, и тут же к нему побежали десятки людей. Из кабины вылез летчик, но, видя, что к нему приближаются русские, застрелился. Второй пилот начал было отстреливаться, попал в одного, но и сам был убит наповал чьим-то выстрелом из винтовки. Пехотинцы, облепив самолет, как муравьи, вытащили из кабины третьего летчика.

– Ребята! – удивленно крикнул кто-то. – Да он же без ног! Смотрите – культяпки!

– Ишь ты, патриот фашистский, – со злостью сказал сержант Хренов. – Тащите его, ребята, в штаб полка.

– Молодец, – подошел к Хренову лейтенант Пизов, – у тебя это четвертый?

– Два «мессера», «юнкерс», а теперь вот и «хейнкель», – довольно ответил Хренов.

– Кто подбил самолет? – спросил Пизова Шапошников, когда в штаб принесли на руках пленного летчика.

– Опять Хренов.

– Как это ему все время везет? – удивился Шапошников. – Один из всего полка сбивает! Самолет сильно поврежден?

– Сел на брюхо. Да его там уже разбирают все, кому не лень. Пулемет сразу куда-то утащили.

Лейтенант Николай Пизов был назначен Шапошниковым командиром зенитно-пулеметной роты после гибели под Суражом старшего лейтенанта Христенко. В полк он попал в трубчевских лесах, из окруженцев. Шапошников сразу обратил на него внимание: небольшого роста, глаза черные, упрямые и умные.

– Откуда выходите? – спросил тогда Шапошников Пизова.

– От Барановичей. Есть там недалеко такая станция – Мир. Склады охраняли.

– Правда, что немцы долетали до вас перед войной?

– То и дело. Нам говорили: идут двухсторонние маневры. Сейчас это даже дико вспоминать. Их диверсанты связь у нас начали рвать еще с десятого июня, связистов наших подстреливали. К двадцатому июня мы к этому настолько привыкли, что ночью исправлять связь и не ходили, дожидались утра.

– А в Трубчевск с кем выходили?

– Одно время сами по себе, потом к «пролетарцам» пристали. Командир наш бросил нас в первые дни войны, ушел домой на Украину.

«Надежный, толковый парень. Воевать будет честно, – подумал о нем Шапошников. – Этот не сбежит никуда».

Не успел Шапошников допросить пленного летчика, как к нему привели еще одного немца.

– А этот откуда? – невольно удивился он.

– Едет на мотоцикле, между Бакланью и Юрковом, там дорога у берега, и, видно, решил срезать угол, наши пулеметчики и подстрелили, – рассказал Бакиновский. – Лежит, колеса у мотоцикла крутятся. Решили сплавать – Богомолов из роты Вольхина. Он и подстрелил. Сел в лодку – и на ту сторону. Как немцы его не увидели – удивляюсь. Спали, наверное. А этот фриц даже не ранен был, только каблук пулей отбило. Без оружия и ехал. Богомолов подполз – он сам и руки поднял, и мотоцикл покатил – вполне исправный, ребята пробовали заводить.

– Да, вот так подарок. Иоффе, спросите его: куда он ездил?

– Возил приказ в штаб полка о переброске их дивизии на другой участок фронта, – перевел Иоффе.

Шапошников сразу оживился:

– Какой он дивизии? Восемнадцатой танковой?

– Да, а южнее, говорит, стоят части двадцать девятой моторизованной, четвертой и третьей танковых дивизий. Их дивизия будет сменяться первой кавалерийской.

– Спросите его: когда они собираются наступать?

– Не знает, не интересовался. Говорит, что он до войны пекарем был, в Вене. Спрашивает, где у нас здесь почта.

– Это зачем ему?

– Хочет матери пятьдесят марок отправить, в плену они ему все равно будут не нужны.

Все засмеялись.

– Ну и фриц. От нас матери в Германию деньги посылать! Вот чудак-то.

– Тихон Васильевич, – попросил Шапошников капитана Филимонова, – срочно доставьте пленного в штаб дивизии.

«А ведь это интересно, что их дивизию отсюда снимают. Видимо, готовят группировку для удара», – подумал Шапошников и сказал Бакиновскому:

– Сегодня ночью надо обязательно взять еще одного пленного. Готовьте группу Абрамова.

– Разрешите я сам схожу, товарищ капитан.

– Разве больше некому?

– Шажок только вчера ходил, отсыпается. А Абрамов – что-то глаза мне его сегодня не нравятся: убьют еще.

Поздно ночью Бакиновский разбудил Шапошникова.

– Товарищ капитан, есть пленный, кавалерист!

«Неужели танковая дивизия уже ушла? Быстро…»

– Разбудите Иоффе. Как ты его приволок? Сам брал? – спросил Шапошников, затягивая ремень.

– Нет. Помните, я говорил, что есть у меня один юрист недоучившийся, бывший вор-наводчик из Одессы. Он и взял. Парень безответственный, но смелый.

Быстро допросив пленного, Шапошников позвонил в штаб дивизии. У телефона был майор Кустов.

– Алексей Федорович, только что привели пленного, из первой кавалерийской дивизии. Сегодня ночью они начали менять танкистов. Значит, тот пекарь-австриец сказал правду.

– Хорошо, – сонным голосом ответил Кустов. – Я доложу Гришину. Ты смотри: пятый пленный за две недели! А в тех полках, сколько ни ползают, ни одного.

30 сентября, перед обедом, командир роты лейтенант Вольхин сидел у своего блиндажа и сушил портянки, щурясь на осеннем солнышке. Было тихо, немцы не стреляли второй день, и поэтому напряжение спало, хотелось лежать и смотреть в небо, на бегущие белые облака. «Эх, за грибами бы сейчас…» – тоскливо подумал Валентин.

– Нет, я тебе точно говорю: Рот Фронт у них действует, – услышал Вольхин разговор за спиной. – Ну, сам посуди: позавчера десять снарядов упали и только два разорвались. Значит, кто-то их там испортил!

– Дожидайся. Просто упали в болото, поэтому и не разорвались.

– Ну что ты мне говоришь? И в болоте рвутся так же, я же знаю!

– Рот Фронт… Все они за Рот Фронт, когда за глотку его возьмешь. Помнишь, когда сюда от Трубчевска шли, колодец нам попался – битком набитый ребятишками мертвыми. Тогда еще немца взяли, шахтером оказался, руки свои показывал – «арбайтер». Вот тебе и пролетарий…

«А ведь обоим хочется верить, что есть в Германии Рот Фронт», – думал Вольхин. Первые дни они все наивно ждали, что в Германии вот-вот вспыхнет восстание рабочих…

За все время с начала войны Вольхин видел всего одного немца-антифашиста, который сам сдался, когда они выходили из окружения от Суража. Шел он с колонной несколько дней, как-то даже сходил в разведку. Относились к нему все хорошо, но из немцев он был явно исключением, и никто уже не верил, что в Германии осталось много антифашистов. Очень часто Вольхин и его товарищи видели таких немцев, которых и людьми-то назвать язык не поворачивался. Впрочем, этого немца-антифашиста тоже расстреляли под горячую руку, за день до выхода из окружения.

Он выплюнул травинку, достал пачку папирос, а с ней и свою записную книжку. Вольхин нарочно старался делать записи реже, суеверно думая, что как только кончится последняя страничка, так его и убьют. «А ведь из взводных, из старых, в батальоне я остался, пожалуй, один… Данилов убит, Серебренников тоже, Фирсов и Баринов ранены, Макарова и Цабута в Милославичах убило… Остальных он знал только в лицо и, перебирая их в памяти, вспоминал, кого, где и как убило. – Пожалуй, так и моя очередь скоро дойдет, – равнодушно подумал Вольхин. Смерти он не боялся давно. Столько раз приходилось видеть, как погибают люди, что иной раз думал: то, что он еще жив, – случайность. Иногда Вольхин искал в своей душе предчувствия смерти. Он слышал от бойцов, что тот, кто должен быть убит, это предчувствует, но у него ничего такого пока не было, и снов никаких не снилось с самого дома. – На фронте три месяца, а как будто три дня. Сто раз могли убить, а все как-то везет и везет. Странная все-таки штука – жизнь человеческая… Судьба… От чего она зависит? Старшину нашего во сне убило, так и не понял, что его уже не будет никогда. А Лашов, пулеметчик, умирал целый день, в сознании…»

– Товарищ лейтенант, к командиру батальона, – вывел Вольхина из раздумий подошедший связной.

– Командир полка тебя чего-то вызывает, – сказал ему капитан Осадчий. – Заберут, наверное, из батальона.

– Никуда я не собираюсь, – удивился Вольхин.

– А ведь у вас высшее образование, товарищ лейтенант? – спросил Шапошников, когда Вольхин вошел в блиндаж командира полка и представился.

– Пединститут, товарищ капитан. Работал учителем в школе, математик.

– И чертить, конечно, умеете?

– Когда теоремы доказывал – чертил.

– Хотите работать в штабе?

– В штабе? – удивился Вольхин. – Не знаю. Не думал. Я же ничего не понимаю в штабной работе.

– Ничего, научим, – улыбнулся Шапошников.

«А как же рота? – подумал Вольхин, – Что скажут ребята? Неудобно…»

– Можно подумать, товарищ капитан?

– Подумайте, – кивнул Шапошников.

К лейтенанту Вольхину он приглядывался давно. Как-то увидел у Осадчего схему обороны батальона – выполнена чисто, аккуратно и профессионально. Осадчий так чертить не умел.

– Кто это делал вам схему? – спросил его тогда Шапошников.

– Командир седьмой роты лейтенант Вольхин.

«Седьмая рота… Вольхин… – И Шапошников вспомнил, что этот лейтенант с ними с первых дней. Отличился под Трубчевском, в Милославичах, в Церковищах. Воюет грамотно, хотя и не кадровый. Скромный, аккуратный. Эти качества Шапошников ценил в людях особенно. – Можно сделать из него неплохого штабного работника, если есть задатки. Зачем держать такого человека на роте? – думал Шапошников. – Хотя сейчас в управлении полка все по штату, запас не помешает».

Вольхин вышел из блиндажа и столкнулся с писарем штаба сержантом Ляшко, которого он немного знал.

– Слушай, Петро, ты сам что конкретно в штабе делаешь? – спросил его Вольхин. – А то командир предлагает в штаб перейти.

– Соглашайтесь, товарищ лейтенант, если есть возможность. Командир у нас хороший, не смотри, что всего лишь капитан, – ответил Ляшко. – Выдержанный, никогда не орет, не матерится. Всегда разберется, обдумает. Он и меня давно натаскивает на штабную работу. Я ведь с первого курса МИСИ призван. Иногда карту сделаю, веду обстановку, дежурю по штабу. Учусь сводки составлять, приказы. Работа интересная, тем более для вас, математика. Да и военный опыт у вас теперь есть, так что справитесь. А что, разве из штаба кого-нибудь переводят, не слыхал вроде…

– А я откуда знаю? Вызвал Шапошников, предложил в штаб.

– Ну и соглашайтесь. Вам головой надо воевать[2].

Лейтенант Вольхин, капитан Шапошников, полковник Гришин, другие бойцы, командиры дивизии, да и в штабах армии и фронта, никто не догадывался, как круто через несколько дней изменится обстановка, что одним скоро придется погибнуть, а другим судьба выпадет пройти всю войну.

…Вторая танковая группа генерала Гудериана, закончив операции в котле восточнее Киева, готовилась к решающему наступлению на Москву.

Простите пехоте…

Вечером 6 октября командующий 3-й армией генерал-лейтенант Крейзер вызвал на совещание командиров дивизий.

– Товарищи, – начал он, как всегда спокойно и деловито, – обстановка за последние дни резко изменилась. Гитлеровцы начали, по всей видимости, генеральное наступление. Танковая группа Гудериана из района Шостки вышла в район Орла. Есть сведения, что город уже у немцев. Другая их группировка подходит к Брянску.

Командиры дивизий недоуменно зашевелились, кто-то даже спросил:

– Как же немцы могут быть уже в Орле?

– Ставка дала директиву на отход нашей и тринадцатой армий, – продолжал Крейзер. – Общее направление отхода: линия Щигры – Фатеж.

– Триста километров назад! – ахнул кто-то из командиров.

– Показываю для каждой дивизии маршруты, – командующий подошел к карте. – Иван Тихонович, – Крейзер посмотрел на полковника Гришина, – твоя дивизия ставится в ударную группу. Сутки на сборы, и чтобы к утру девятого был за Десной в районе Салтановка – Святое.

Полковник Гришин посмотрел на карту: около восьмидесяти километров от Судости. А надо еще поднять дивизию, собраться, и на все – двое суток.

Приехав после совещания к себе в дивизию, он приказал начальнику штаба полковнику Яманову подготовить приказ на марш к Десне.

– Срочно, Алексей Александрович, на все сборы только сутки, в ночь на восьмое выступаем. Немцы в Орле, а возможно, и в Брянске. Не сегодня завтра захлопнут нас здесь.

– Как прошла разведка боем? – позвонил Гришин Шапошникову.

– Чуть не взяли Юрково, – ответил Шапошников. – Немцы главные силы с нашего участка сняли. К преследованию нас, по-видимому, не готовы.

– Ясно. Быстро собирай все свое хозяйство, готовность к маршу – девятнадцать часов завтра. Пойдешь в авангарде. Приказ Яманов готовит, через два часа получишь.

Полк Шапошникова был самым сильным в дивизии, более полутора тысяч человек, поэтому Гришин именно его решил поставить в авангард, зная, что Шапошников и соберется быстрее всех, и сделает все как надо.

Всю ночь и весь день 7 октября в дивизии полковника Гришина была лихорадочная суета: грузили на машины и повозки ящики с боеприпасами и продуктами, накопившимся за три недели имуществом, проверяли – все ли взяли, собирали повозки и автомашины в колонны, пряча их до начала марша в лесах.

– Что-то сомневаюсь я, что на отдых нас отводят, – сказал Вольхину сержант Фролов, – собираемся как на пожар.

Больше всех обидно было уходить с насиженных мест начальнику инженерной службы дивизии майору Туркину. Почти три недели под его руководством готовила дивизия оборону, он лично побывал чуть не в каждой роте, впервые с начала войны подготовлено было все действительно как положено. И вот – все бросать.

– Немедленно бери саперный батальон и на машинах – к Десне, – Гришин показал Туркину точку на карте. – Как хочешь, из чего хочешь, но чтобы через сутки здесь было две переправы.

– А с минами что делать? Три дня назад получил, больше половины не успели по полкам развезти.

– Закопай, – без раздумий приказал Гришин. – И когда только успели накопить столько барахла, – выругался он, оглядывая колонну штаба дивизии, – как цыганский табор!

В ночь на 8 октября 137-я стрелковая дивизия полковника Гришина, оставив позиции на Судости, тремя колоннами двинулась к Десне.

К утру 9 октября все колонны, пройдя более шестидесяти километров, вышли к Десне. Изнурительный, безостановочный марш и бессонная ночь утомили всех, и полковник Гришин дал несколько часов на отдых.

Саперы майора Туркина сделали, казалось, невозможное: две переправы были наведены в рекордно короткие сроки. Полковник Гришин, выйдя на высокий западный берег Десны, наблюдал, как огромный поток автомашин, повозок и людей, перейдя мосты, растекался по восточному берегу реки.

«Такая силища, и отступаем, – с горечью подумал он, – но чудо, что до сих пор нет ни одного самолета…»

– Дивизия перешла вся, Иван Тихонович, пошли обозы армии и госпиталя, – услышал Гришин сзади голос полковника Яманова, – и штаб наш весь за Десной.

– Надо и нам переправляться. Лукьянюк! Быстро сматывайте связь – и на ту сторону.

Но не успел полковник Гришин подойти к переправе, как над ней пролетела тройка самолетов. Засвистели падающие бомбы, и одна из них разорвалась прямо на мосту. Видя, как шарахнулись лошади и люди, услышав крики и ржание раненых лошадей, Гришин зло махнул рукой: «Ну вот, теперь придется вплавь…»

Капитан Лукьянюк, почти весь батальон которого был за Десной, у разбитого моста выше реки нашел пару бревен. Связав их ремнем, он столкнул бревна в воду, и, разгребая одной рукой, поплыл к тому берегу. Десятки людей также кто на чем переплывали Десну, когда переправа была разбита. «Ничего нет глупее сейчас утонуть… Надо было с батальоном переходить, досидел до последней минуты…» – ругал себя Лукьянюк.

Недалеко от берега он спрыгнул в воду, оказалось по грудь, но пошел, чувствуя, как все тело пронизывает холод. Ночью выпал снег, первый снег, подморозило, и шинель на берегу быстро замерзла. Пробежав метров триста от берега, пытаясь согреться, Лукьянюк услышал шум. Это оказался полковник Яманов. Его плащ-палатка, покрывшаяся ледяной коркой, шелестела об кусты.

– Давай выжимай одежду и погрейся в кабине, – показал ему Яманов на машину. – Можешь немного поспать.

Здесь же были Гришин с Канцедалом. Несколько десятков человек сидели у костров, просушивая одежду.

– Немедленно подготовь записки Князеву, Шапошникову и Тарасову, – подошел Гришин к Яманову. – Шапошникову взять Святое и обеспечивать переправу с юго-востока. Князеву выйти к Салтановке и обеспечивать переправу от атак противника с северо-востока. А Тарасову – ударить на Алешенку и идти к Навле. Это будет отвлекающий удар. Пусть свяжет там как можно больше сил немцев.

Яманов посветил на карту фонариком.

– Да, главные силы армии пройдут между Святым и Салтановкой, – добавил Гришин.

– Это на участке всего пять километров шириной? – удивился Яманов. – А мы раскидаем дивизию по разным сторонам, потом и не собраться будет.

– Это приказ Крейзера, – жестко ответил Гришин. – Наша задача теперь – прикрыть переправу, чтобы прошли все армейские обозы.

– А потом, значит, в арьергарде пойдем?

– Пока не знаю. Там видно будет. Перед нами опять танковая дивизия. А может быть, и больше, – тяжело вздохнул Гришин.

Полк капитана Шапошникова два дня, 9 и 10 октября, отбивал атаки противника на армейские переправы, с боем взял Святое и занял здесь оборону. Немцы все это время атаковали его участок, словно нехотя, хотя и имели здесь тридцать танков. «Боятся потерь, – понял Шапошников. – В общем-то, главное для них сейчас уже не здесь. Видимо, рассчитывают, что обозы свои мы и так бросим…»

К вечеру 11 октября у Шапошникова под рукой осталась всего одна рота. Еще утром комбат-3 старший лейтенант Андросенко, сменивший раненого Чижова, доложил, что полковник Гришин лично приказал ему остаться в Святом и прикрывать обозы армии с тыла. Потом комбат-1 старший лейтенант Калько сообщил, что Гришин забрал у него одну роту для охраны штаба дивизии, а потом и сам куда-то пропал с двумя оставшимися с ним ротами. Под вечер Гришин сам нашел Шапошникова.

– Калько я у тебя забрал, – не поздоровавшись, сказал он Шапошникову, – Андросенко оставил в Святом. Давай выходи с Осадчим восточнее Алешенки и будешь наступать на Навлю.

Гришин был очень возбужден, и хотя Шапошникову было обидно и неприятно, что командир дивизии отдавал приказы через голову командира полка, все же решил промолчать. И так все было на нервах который день.

Когда Шапошников с батальоном Осадчего вышел на рубеж развертывания для атаки на Навлю, к нему снова прискакал на коне полковник Гришин. Он был даже без охраны.

– Противник вон на той опушке, возможно – до батальона. Атаковать будешь полем.

Шапошникову еще не приходилось выслушивать приказы и выполнять их в такой спешке, на ходу, хотя вроде бы чего только с ним не бывало с начала войны.

– Лесом же удобнее, – возразил он Гришину, – а так, в поле, перебьют, как зайцев.

– Лесом пойдет другая дивизия. У тебя отвлекающий удар, – тоном, не терпящим возражений, отрезал Гришин.

– Да у меня на фланге семьдесят автомашин пехоты противника, раздавят нас, если пойдем полем!

– Выполнять приказ! – оборвал Гришин Шапошникова и стал садиться на коня.

– Осадчий! – позвал Шапошников комбата-2. – Готовься к атаке через поле. Батальон разверни пошире. И не торопись, понял?

– Да чего он хочет-то? Не понимаю! – рассердился Осадчий, слушавший в стороне весь разговор с командиром дивизии.

– Бесполезно с ним сейчас спорить. Не знаю, что у него сейчас за планы.

Как только батальон развернулся на опушке для атаки через поле, на фланге показалась группа немецких танков.

– Осадчий! Немедленно уводи батальон в лес! – закричал Шапошников. – «Хватит и этой демонстрации».

Подъехал на уставшем коне командир взвода разведки лейтенант Шажок.

– Никакого соседа справа у нас нет, товарищ капитан, – доложил он Шапошникову.

«Ну вот, а обещал дивизию… – с досадой подумал Шапошников. – Зачем было обманывать? Сказал бы прямо, что атака батальона – демонстрация, чтобы отвлечь немцев от главных сил дивизии».

– Товарищ капитан, – к Шапошникову подошел лейтенант Тюкаев, – представитель штаба армии вас спрашивает.

Шапошников узнал полковника Ивашечкина.

– Какую выполняете задачу, капитан?

– Готовлю атаку в направлении Навли, – ответил Шапошников.

– Какие силы у вас под рукой?

– Батальон.

– Приказ отменяю. Следуйте с батальоном прямо по просеке, там, километрах в трех, найдете штаб армии. Будете его охранять.

– Слушаюсь, товарищ полковник, – с облегчением воскликнул Шапошников. Этот приказ означал, что, по крайней мере, в ближайшие часы ни он, ни его люди не погибнут напрасно. – «Теперь надо Гришина искать…»

– Бакиновский! Берите взвод Шажка и поезжайте найдите полковника Гришина. Доложите, что Ивашечкин снял нас отсюда на охрану штаба армии.

Найдя штаб армии в густом ельнике, припорошенном снегом, Шапошников представился первому попавшемуся полковнику.

– Займите батальоном круговую оборону по всему периметру расположения штаба, – приказал полковник.

«Ну вот, еще не лучше: потом батальон и не собрать будет», – огорчился Шапошников.

В лесу, где расположился штаб 3-й армии, бродили группы людей, что-то зарывали, жгли какие-то бумаги, тут же ели, сидя на снегу. Многие спали на нарубленном лапнике, прижавшись друг к другу.

Вечером полковник Гришин сам нашел Шапошникова. С ним было несколько конных.

– Ты как здесь оказался? Почему меня не искали?

– Полковник Ивашечкин приказал охранять штаб армии.

– Срочно собирай батальон и выводи его вот сюда, смотри на карту… – Гришин открыл планшет, – Борщево – Литовня. Здесь будем прорываться. Ищи меня в домике лесника вот здесь. Жду завтра к восемнадцати часам. Пойдем ночью. – Гришин нахмурился и тяжело вздохнул: – Есть сведения, что против нас действуют части еще двух дивизий кроме восемнадцатой танковой. Да, обстановочка… Надо бы изо всех сил держать сейчас Гудериана за хвост, а то он и до Москвы дойдет…

Гришин, когда узнал, что они в окружении, подумал, что гитлеровцы свои главные силы бросили вперед, по большаку на Тулу, но это оказалось не так, и против них были оставлены крупные силы, так что надеяться в этот раз на легкий выход из окружения было нечего. Была лишь надежда, что выйти на восток лесами будет все же проще.

– Что делать с обозом? – спросил его Шапошников.

– Все еще таскаешь? Давно пора бросить. Возьми все, что можно, продовольствие прежде всего, а остальное – закопать или сжечь.

624-й стрелковый полк майора Тарасова, 11 октября брошенный под деревню Алешенка для нанесения отвлекающего удара, мысленно был списан Гришиным с баланса сил дивизии, поэтому он удивился и обрадовался, когда комиссар полка Михеев нашел его днем 14 октября в лесу под Литовней.

– Как ты нас нашел? Задачу выполнил? Что с полком? – быстро спрашивал его Гришин.

– Бой вели весь день одиннадцатого. Уничтожено до трехсот гитлеровцев, тридцать пять автомашин, четыре орудия, две бронемашины, танк, – хмуро и устало докладывал Михеев. – Держались бы и еще, но к противнику из Навли подошло сильное подкрепление: двадцать танков и до двух батальонов пехоты.

– Потери большие? – спросил его Гришин.

– Почти ничего не осталось. Раненых двадцать повозок…

– Да, плохо. Сейчас мы пойдем на прорыв, будешь идти вторым эшелоном. Где у тебя командир полка, не потеряли? – спросил Гришин. – Не прозевайте, когда прорвемся, а то останетесь здесь.

Михеев пошел к своим людям. Колонна его полка, сбившаяся повозками в кучу, на первый взгляд представляла внушительную силу, но боеспособность ее равнялась нулю. Люди были измотаны до предела, раненые на повозках стонали, беспрерывно просили пить, медики еле держались на ногах от усталости, атмосфера и настроение были гнетущими. Все понимали, что близятся события, которые решат судьбу каждого, кто оказался в этом лесу.

Старший лейтенант Шкурин, или, как его звал Михеев, Саша, потому что он годился ему в сыновья, в 624-м полку находился всего три недели, но успел зарекомендовать себя настоящим бойцом и коммунистом. Под Алешенкой он по своей инициативе принял командование ротой, когда командир был ранен, дрался умело и отчаянно: почти все автомашины из тех тридцати пяти были уничтожены его ротой, сам Шкурин гранатой подбил бронетранспортер, да и немцев уложил с десяток. За этот день он ни разу не вспомнил, что он не командир стрелковой роты, а уполномоченный особого отдела полка.

– Сколько у тебя сейчас в роте людей? – спросил его Михеев.

– Двадцать два человека, политрук Кравцов и я.

– Саша, тебе придется идти на прорыв последним: надо обеспечить вывоз раненых. Сам сопровождай повозки и смотри за всем. Я в тебя верю…

– Конечно, товарищ комиссар, я понимаю.

– Себя береги, на рожон не лезь… – голос у Михеева дрогнул.

– Надо бы построить людей и поговорить, товарищ полковник, – подошел к Гришину полковой комиссар Кутузов, начальник политотдела дивизии.

– Да-да, обязательно. Заодно и задачу доведем.

Минут через десять к Гришину, сидевшему на пеньке с картой, снова подошел Кутузов.

– Люди построены, товарищ полковник.

– Скажите сначала вы… – Гришин тяжело поднялся с пенька и посчитал глазами выстроившихся на поляне людей. – «Человек двести всего…»

– Я из полка Тарасова не строил людей, пусть отдыхают.

– Правильно. Начинайте.

– Товарищи! – громко и уверенно сказал Кутузов. – Сейчас мы пойдем на прорыв. Все вы представляете, что нас ждет. Не хочу от вас ничего скрывать, будет очень тяжело. Многим из нас придется погибнуть, но идти надо. Если будем действовать дружно и смело, то задачу выполним и останемся живы.

Гришин смотрел на осунувшиеся, усталые лица своих бойцов и думал: «Если к утру останется нас хотя бы половина…»

– Лукьянюк! Сколько здесь ваших людей? – спросил Гришин командира батальона связи.

– Человек пятьдесят, товарищ полковник. Те, кто в маскхалатах, все мои.

Остатки батальона связи выделялись в строю не только внешним видом (остальные были кто в чем – в фуфайках, в шинелях), но и какой-то внутренней слитностью. Чувствовалось, что эта группа – коллектив, боевая единица.

– Кто не уверен в себе, пусть выйдет из строя, – продолжал Кутузов. – Пойдете со вторым эшелоном.

Строй не шелохнулся, казалось, наоборот, все после этих слов еще больше слились воедино.

– Товарищи! Запомните, что в этот бой все идем коммунистами! – закончил Кутузов.

– Командиры подразделений – ко мне, остальные – разойтись, – скомандовал полковник Гришин.

Никогда еще ему не приходилось продумывать план боя в такой обстановке и такими силами. Названий подразделений и частей вроде бы и много, но сейчас нельзя было оперировать привычными мерками. Наиболее боеспособной единицей оказались сейчас не стрелковые полки, а батальон связи.

– Точное местоположение противника установить не удалось, Иван Тихонович, – присел с Гришиным полковник Яманов. – Три группы послал на разведку, и ни одна не вернулась. Лес мешает, заблудились или на противника нарвались. Предположительно, немцы не только в Литовне, но и южнее ее, за просекой.

– А севернее?

– Там до батальона с пулеметами.

– Пошли туда Шапошникова, прикроет нас во время прорыва. Я сейчас задачу поставлю и сходим с тобой к Литовне, посмотрим. Федор Михайлович, – позвал Гришин Лукьянюка, – от меня ни на шаг. Батальон пусть ведет Ткачев.

Пройдя метров пятьсот в направлении Литовни, Гришин и Яманов встретили группу своих бойцов.

– Пономарев? Вы как здесь? – узнал Гришин поднявшегося с земли бывшего командира дивизиона легкоартиллерийского полка Смолина.

– В дозоре, товарищ полковник. По приказу майора Малыха. Наблюдаем за противником.

Вместе с группой Пономарева Гришин и Яманов редколесьем вышли на опушку. За лугом с редким кустарником стоял густой ельник.

Гришин лег на снег, всматриваясь в чуть припорошенный снежком ельник. Было удивительно тихо, какая-то посвистывавшая птичка лишь подчеркивала эту тишину.

Минут пять Гришин тщательно изучал в бинокль опушку леса за лугом. Никаких следов присутствия немцев не ощущалось, даже снег перед опушкой лежал нетронутым.

– Пономарев, а вы сами ходили к опушке?

– Не ходил, товарищ полковник, но полчаса назад оттуда стреляли.

«Тоже мне, разведчик… А если тут и нет никого?»

– Пошлите двоих к опушке, – приказал Гришин.

– Я сам схожу, товарищ полковник, – ответил Пономарев.

Когда Гришин готов был сказать, что вот, никого за лугом в лесу, как на самой опушке на Пономарева набросились двое немцев, сбили его с ног и потащили в глубь леса.

«Как глупо все получилось, – ругал себя Гришин. – Конечно, он пошел на смерть, чтобы доказать мне, что не трус…»

– Возвращаться надо, – с укором посмотрел на Гришина полковник Яманов.

– Прорываться будем здесь, да и все равно больше негде и выбирать некогда, – вставая с земли, сказал полковник Гришин. – Начало движения – двадцать часов.

К назначенному времени отряд полковника Гришина вышел на рубеж развертывания и по сигналу красной ракеты, в полной темноте, без выстрелов ринулся через луг в лес. Противник почти сразу же открыл плотный пулеметный огонь, но масса людей, с решимостью идущих на смерть, бежала на вспышки выстрелов, не обращая внимания ни на что.

Лейтенант Андрей Червов, радиотехник батальона связи, перед прорывом назначенный командиром отделения в роту старшего лейтенанта Михайленко, сразу же после вспышки ракеты поднявшийся вместе со всеми, бежал на выстрелы, не чуя ног, хотя всего лишь час назад мог с трудом подняться с земли.

Краем глаза Червов видел, как единственное их орудие, сделавшее всего два-три выстрела, было накрыто серией мин, как вздыбились кони от близких разрывов, как слева и справа спотыкались, падали, кричали, стреляли и бежали его товарищи. Он даже сразу не понял, что луг, метров двести в глубину, уже проскочили, начался ельник, и только когда он споткнулся об убитого немецкого танкиста и увидел рядом остов танка, броню которого лизал огонь, понял, что они среди немцев.

Рядом густо застучал пулемет, ярко вспыхнули кучи хвороста. Андрей упал, но, услышав чью-то команду «Вперед!», снова поднялся и побежал в темноту, боясь, что столкнется лоб в лоб с немцем. По всему лесу шел частый треск автоматных очередей и винтовочных выстрелов, слышались немецкие лающие команды и русская матерщина. Мимо Червова, чуть не сбив его, проехали, давя мелкий ельник, два броневика.

Уже совсем обессилевшего, его примерно через полчаса догнали несколько наших повозок, но никто не посадил, потом обогнали два наших танка. Перед рассветом, в глухой темноте, Червов услышал, наконец, голоса своих. Он из последних сил подошел к сидевшей на снегу группе и тоже сел, прислонясь головой к сосне. В висках стучало, спина была мокрой от пота, во рту жгло от сухости, а Андрей, глотая снег, думал одно: «И в этот раз все-таки остался жив…»

Командир 771-го полка капитан Шапошников, оставленный с батальоном капитана Осадчего прикрывать прорыв отряда Гришина, весь день 14 октября вел огневой бой с крупной немецкой частью. Никакого приказа от полковника Гришина не поступало, и Шапошников решил действовать по своему усмотрению. Решение двигаться вслед за отрядом Гришина представлялось ему крайне рискованным: в месте прорыва шел ожесточенный бой. Причем результат боя в пользу своих представлялся Шапошникову сомнительным.

– Давай думать, – сказал он Наумову, – или пойдем на прорыв вслед за командиром дивизии, или другим маршрутом.

– А сам как думаешь, Александр Васильевич?

– Если пойдем за Гришиным, то прорвемся или нет – как получится. Они сейчас как магнит притянули к себе немцев, и те не отпустят их долго, пока в леса не войдут или не уничтожат. Если даже и встретим Гришина, что маловероятно, то он нами опять прикрываться будет или опять дыру какую-нибудь заткнет, а это опять ближе к гибели, если нас еще при прорыве не перебьют.

– Да, это точно… – задумчиво произнес Наумов.

– Поэтому предлагаю: в бой не ввязываться, район прорыва обойти южнее и двигаться дальше на восток параллельно колонне Гришина.

– Сделать ход конем? – с надеждой спросил Наумов.

– Да, примерно так. Нам, главное, сам понимаешь, людей сохранить. До победы еще воевать и воевать. Ну, допустим, вступим мы сейчас в бой – что это даст? Лишние жертвы. А через неделю-месяц с кем воевать останемся? А Гришина, если повезет, в Ельце встретим, там пункт сбора всей третьей армии.

– Не подведем ли мы его этим своим маневром, Александр Васильевич? Кто знает, они там, может быть, кровью истекают и нашей помощи ждут, а мы стороной пройдем.

– Ты думаешь, он нас еще ждет? Вряд ли… Сходи к Осадчему и Терещенко, пусть выводят своих людей сюда. Семен Иванович, – позвал Шапошников своего зама по тылу капитана Татаринова, – продукты, все что можно, раздать бойцам, остальное уничтожить или закопать, спрятать, как хочешь. Лошадей распустить, машины сжечь, и, пожалуйста, все это надо сделать побыстрее.

– С таким трудом все это доставал и все бросить? – тяжело вздохнул Татаринов. – Может быть, попробуем все же вывезти?

– Нет, Семен Иванович, с обозом нам не выйти вообще. Ну, сам подумай: почти триста километров! Сержант Ляшко! – позвал Шапошников старшего писаря штаба полка. – Возьмите в машине все документы и положите их в противогазные сумки. Отвечаете за них головой.

– Есть товарищ капитан, – ответил Ляшко.

Тогда он не мог и представить, что такое простое задание – вынести две противогазных сумки с бумагами – не будет им выполнено…

Батарея лейтенанта Терещенко, приданная на время боя под Алешенкой полку Тарасова, все же догнала своих в лесу под Литовней. Комиссар полка Наумов, встретив Терещенко, приказал ему распустить лошадей, орудия привести в негодность и догонять своих.

– Последний снаряд остался, – сказал Терещенко. – Может быть, выпустить его?

– Не надо привлекать внимания, – остановил его Наумов.

К ним подошел сержант Ленский, в руках его была панорама от орудия.

– А расчет где, Ленский? Что с орудием?

– Пока получал задачу от майора Тарасова, вернулся – орудие разбито, из расчета никого, ни живых, ни убитых, только Боярский, ездовой. А это – как доказательство, – протянул Ленский панораму Терещенко.

– Все ясно. Иди, догоняй наших, они метрах в трехстах отсюда, – показал Терещенко направление. – А мы следом. Орудия уничтожим и догоним.

Борис Терещенко, командир батареи, лично снял замки со своих последних трех орудий, побросал их в кусты, сел на корточки и задумался. «Вот и кончилась моя батарея… Ну, ничего, двадцать танков мы все же уничтожили, счет в мою пользу…»

– Двух лошадей забили сейчас на мясо, остальных распустили. Пора двигаться, Борис. – К Терещенко подошел его политрук Евгений Иванов.

Судьба разведет их всех – Терещенко, Иванова и Ленского. И получилось это потому, что догоняли колонну полка они все по разным тропинкам огромного брянского леса…[3]

Разделившись на две части, батарея полка догоняла свой полк. С Борисом Терещенко пошли полтавчане, считая, что их командир, сам полтавский, поведет их на Украину. Когда они поняли, что Терещенко ведет их на восток, все ушли от него ночью, и Терещенко остался вдвоем с грузином-коноводом. Догнать свой полк ему не удалось, попал в другую часть, получил назначение на должность командира батареи и воевал, так и не зная, что же стало с Ивановым, Ленским, Шапошниковым. Политрук Иванов со своей частью батареи колонну Шапошникова догнал.

А сержант Ленский с ездовым Боярским, свернув в лесу не на ту тропку, своих догнать не сумели и через несколько дней напоролись на группу конных немцев. Бежать не было смысла. Отстреливаться – нечем. Их разули и втолкнули в колонну таких же бедолаг. Через несколько часов они оказались в Навле, за колючей проволокой…

Поздно вечером колонна капитана Шапошникова, спешно собравшись, вышла в направлении станции Локоть, от места прорыва отряда Гришина и главных сил 3-й армии взяв резко к югу. Глухой ночью колонна прошла по окраине станции, рискуя напороться на немцев, и уже за полночь, пройдя без остановки более двадцати километров, вышла к мелиоративным каналам.

– Не знаю, где они кончаются, и справа и слева прошел метров по триста – везде вода, – подошел к капитану Шапошникову старший лейтенант Бакиновский, начальник разведки полка.

– Придется идти вперед. Возвращаться и ждать больше нельзя. Если до рассвета не войдем в лес, немцы нас заметят, – сказал Шапошников.

Прошли по грудь в ледяной воде один канал, за ним, метрах в пятидесяти, второй, третий.

– Какой Сусанин нас сюда завел? – слышал Шапошников чей-то злой голос. – Да будет ли им и конец!

Только к рассвету люди вышли к лесу, на сухое место.

– Может быть – костерок? – подошел к Шапошникову капитан Филимонов, цокая зубами от холода.

– Не может быть и речи, Тихон Васильевич. Углубимся в лес, тогда и обогреемся.

Когда часа через два колонна встала на дневку в густом сосновом бору, обмундирование на всех было почти сухое.

– Тихон Васильевич, соберите всех командиров, – подошел Шапошников к Филимонову. – Людям можно отдыхать. Костры жечь, но небольшие.

Шапошников больше недели спал один-два часа в сутки. Голова гудела от напряжения, мысли ворочались, словно жернова на мельнице, мучили боли в желудке, но он все же удержался от соблазна присесть, только прислонился спиной к сосне. Бойцы, услышав команду «Привал!», большей частью, наскоро наломав лапника, повалились спать, лишь несколько человек раздували костры.

Минут через десять подошли все командиры, что оказались в колонне.

«Филимонов, Тюкаев, Наумов, – считал Шапошников глазами подходивших, – Бакиновский, Меркулов, Осадчий, Степанцев, Бородин, Иоффе, Татаринов, Пизов, Бельков, – фамилии еще троих лейтенантов он не мог сразу вспомнить. – Где же Шажок? Кого-то еще не стало…» – но напрягать память было тяжело, и Шапошников, прокашлявшись, сказал:

– Товарищи командиры, я собрал вас, чтобы вместе посоветоваться, как быть дальше, как мы будем выходить из этого окружения. Большинство из вас не в первый раз в таком положении, но, наверное, это окружение будет самым тяжелым. И не только потому, что предстоит пройти не одну сотню километров и погода не летняя. Где сейчас линия фронта, мне неизвестно. Возможно, противник подходит к Москве. И наше место на фронте, мы остаемся регулярной частью Красной Армии. Выйти надо, чего бы это ни стоило, и, главное, как можно быстрее, и сохранить при этом людей. Если будем действовать так же дружно и с таким же настроем, как раньше, то к своим обязательно выйдем. Сегодня весь день отдыхать, надо набраться сил. Двигаться будем в основном ночью. Пересчитайте в своих подразделениях людей, оружие, боеприпасы, продукты – до сухаря. Все должно быть на строгом учете. И все сведения – начальнику штаба полка. При движении в головном дозоре пойдет лейтенант Пизов, маршрут разработаем подробно сегодня. Лейтенанта Степанцева назначаю ответственным за снабжение колонны продовольствием. Какие будут предложения, вопросы?

Все стояли молча.

– Если все ясно и никаких вопросов нет, то прошу идти к своим людям.

– Обязательно переговорите с каждым, – добавил политрук Наумов. – Настройте людей на оптимизм.

– Семен Иванович, – повернулся Шапошников к Татаринову, – подсчитайте все продукты, что у нас есть, спросите каждого бойца, и все в общий котел. Подберите из ездовых покрепче носильщиков.

– Иди приляг, Александр Васильевич, бойцы веток наломали, плащ-палаткой накрыли – как перина, – подошел к Шапошникову Филимонов.

В саперный батальон 137-й стрелковой дивизии связной с приказом на прорыв прибежал утром, когда прорываться вслед за колонной полковника Гришина было, в общем-то, поздно. Оказавшийся в батальоне майор Зайцев, начальник разведки дивизии, собрал командиров на совет. Подошли старший лейтенант Ремизов, командир саперного батальона, его комиссар политрук Моисеев, артиллерист капитан Малахов, начальник снабжения дивизии майор Ефремов, несколько человек политработников и медиков, группа из особого отдела дивизии.

Надо было кому-то возглавить оказавшихся вместе людей, но никто не решался взять это на себя.

– Товарищ майор, – обратился к Зайцеву политрук саперного батальона Моисеев, – командуйте вы, как старший по званию.

– Может быть, лучше вы? – посмотрел Зайцев на капитана Малахова. – Я неважно себя чувствую, и вообще… – он не закончил фразу.

Брать на себя ответственность за судьбы сотен людей майор Зайцев считал себя не вправе, и вообще он хотел предложить выходить из окружения мелкими группами, а не колонной.

– Какая теперь разница? Ну, давайте командовать вместе, если так, – рассердился Малахов. – Командуйте вы, вас все знают.

– Хорошо. Тогда соберите людей, пересчитайте всех.

На разбитой дороге показался забрызганный грязью «козлик».

– Что вы стоите здесь, еще можно прорваться вслед за командиром дивизии!

Зайцев узнал в выглянувшем из машины человеке прокурора дивизии Ваксмана. Глаза их встретились. Зайцев не любил этого человека, а после унизительной процедуры трибунала, когда ему пришлось оправдываться, почему он в августе вышел в Трубчевск, а выход колонны штаба дивизии не обеспечил и не вернулся к Гришину, просто ненавидел.

– Так догоняйте и прорывайтесь, – сквозь зубы ответил ему Зайцев.

Ваксман сел в машину, с силой захлопнул дверцу и поехал по направлению к месту прорыва.

Минут через десять «козлик» с Ваксманом вернулся.

– Обстреляли, – тихо и виновато сказал он.

Майор Зайцев даже не посмотрел на него, углубившись в изучение карты.

– Предлагаю идти не на восток, за Гришиным, а на север. К Брянску. Там и леса погуще, проще будет идти, и безопаснее, – предложил Зайцев Малахову.

– Как же мы тогда в Елец выйдем?

– А тебе обязательно именно с Гришиным воевать? «Мне вот что-то больше не хочется под его командованием быть», – подумал он про себя. – Готовы к движению?

– Готовы, – ответил капитан Малахов. – Всего нас здесь четыреста человек. Из батальона Ремизова двести пятьдесят, остальные из политотдела, финчасти, медсанбата.

– Смотри маршрут. – Майор Зайцев достал карту. – Пойдем лесами, раз решили идти все вместе. В бой по возможности не вступать, все равно нас и на один серьезный бой не хватит. А еще и линию фронта придется переходить.

Зайцев посмотрел на голову колонны, там стояли саперы. Угрюмые, в основном пожилые, все в фуфайках, они выглядели крепче остальных. «Эти не подведут и не разбегутся. Может быть, так и выйдем», – повеселел Зайцев и дал команду на движение. Он подумал, что если ему удастся вывести из окружения эту колонну, и именно не по маршруту полковника Гришина, то так будет лучше и для него, и для его людей.

Колонна быстро прошла мелколесье и через полчаса углубилась в густой молодой ельник.

В день прорыва дивизии у Литовни лейтенант Вольхин, передав роту на политрука Белькова, по заданию Шапошникова ходил к Салтановке, в районе которой должен был действовать батальон Калько. Надо было вывести его в расположение штаба или, если это не удастся, указать место прорыва и пункт сбора дивизии после выхода из окружения.

За несколько часов блуждания по лесным дорогам Вольхину и его группе, а с ним было трое бойцов, кроме одиночек, мелких групп отставших, в основном из других дивизий, никого не удалось встретить. Добросовестно прочесав район, где примерно мог действовать батальон Калько, и никого там не встретив, Вольхин решил вернуться и догонять своих.

Накрутив за день туда и обратно километров пятьдесят, Вольхин вернулся на место, откуда они ушли искать батальон Калько и где должны были быть, как он надеялся, Шапошников и его штаб, но никого там не встретил. В лесу стояли несколько десятков повозок с имуществом, частью разбросанным, частью сожженным. Чувствовалось, что люди отсюда ушли по крайней мере час назад.

Покрутившись по лесным тропинкам, он догнал сержанта Ляшко, старшего писаря штаба. Оказалось, что пока он набивал сумки из-под противогазов продовольствием из брошенных повозок, колонна штаба ушла, и он даже не обратил внимания, в каком точно направлении. Ляшко так и остался один с документами полка, которые Шапошников приказал ему выносить.

Вольхин и Ляшко решили двигаться вместе. К ночи они вышли к каким-то баракам, где лежали несколько десятков раненых красноармейцев.

– Карманов! – обрадовался Ляшко, встретив в лесу у бараков своего приятеля, политрука зенитно-пулеметной роты. – Наших не видел?

– Сам ищу. Вас что, всего пятеро? – спросил он.

– Давай вместе двигаться, – предложил Ляшко. С Кармановым было восемь бойцов.

Переночевали на еловом лапнике. Утром они нагнали колонну майора Зайцева. Узнав, что колонна идет на северо-восток, Вольхин забеспокоился, так как знал, что его полк должен идти на Елец. «Не по пути», – подумал Ляшко, но оставить колонну не решился, помня, что отвечает за сохранность документов, многие из которых были секретными. Посоветовавшись с Вольхиным и Кармановым, он решил не испытывать судьбу и идти вместе с этой колонной.

Но в этот же день колонна майора Зайцева напоролась на засаду немцев. После перестрелки колонна рассеялась по лесу, только к вечеру капитану Малахову удалось собрать часть людей.

– Я же говорил, что не пройти нам такой ордой, – ругался майор Зайцев. – Надо разделиться на группы и идти параллельными маршрутами, а то пропадем все вместе.

– Я тоже так думаю, – сказал старший лейтенант Ремизов, командир саперного батальона, – да и прокормиться так будет легче. Давайте оставим ядро человек в пятьдесят, а остальных по двадцать разобьем или по небольшим подразделениям. Так хоть кто-то выйдет, а если напоремся все вместе еще раз – всем и конец.

– Ваксман застрелился, товарищ майор, – подбежал к Зайцеву боец.

– Вот те раз… – удивился Зайцев. – «Рано нервишки сдали…»

В тот же день на привале к Ляшко и Вольхину подошел исчезнувший было политрук Карманов.

– Слушайте, хлопцы. Мне Чоботов сказал, что знает место, где казну всей дивизии зарыли – семьсот тысяч рублей. Он при финчасти состоял, сам видел, как закапывали. Давайте сходим туда.

– О деньгах ли сейчас думать? Зачем они тебе, опомнись, – сказал Вольхин.

– Да ты что, не пропадать же добру!

Вольхин и Ляшко отказались, а Карманов и с ним еще двое все-таки пошли. Вечером из четверых вернулись двое. Николаев тащил на спине раненого Карманова.

Осторожно опустил его на землю.

– А те двое?

– Погибли. Напоролись на немцев. Вот тебе и миллион… – выругался Николаев.

– Братцы, вы меня только до ближайшей деревни донесите, – простонал Карманов.

Чоботов, видевший, как работники финчасти зарывали под елкой мешок, ошибся. Это была не вся казна дивизии, а только мелочь, медные деньги. У начальника полевого госбанка Лексина, старшего кассира Мокрецова и бухгалтера Медведева и мысли не возникало, чтобы бросить казну дивизии. Мешок с мелочью нести было тяжело, и они, и то после долгих колебаний, решили его закопать. Акт был составлен по всем правилам. Все остальные деньги, в купюрах, более семисот тысяч рублей, решили вынести любой ценой. Никто из отряда майора Зайцева не подозревал, что эти трое голодных, исхудавших, оборванных людей несут в своих мешках почти миллион рублей. Спасают деньги, когда в любой момент можно было расстаться не только с деньгами, но и с жизнями. Шли неделю, вторую, третью, в полной неизвестности, по глухим лесам, болотам, впроголодь, в лохмотьях, лаптях, потому что сапоги расползлись, но – с миллионом за плечами – люди с чистой совестью и с сознанием своего долга…[4]

Когда колонна начальника разведки дивизии майора Зайцева разбилась на группы, то Вольхин оказался командиром группы в пятнадцать человек. Посоветовавшись, они решили вернуться на маршрут движения главных сил дивизии и все-таки догнать свой полк. Оставив раненого политрука Карманова в деревне на попечение двух старушек, они решили переночевать в гумне, одиноко стоявшем посреди большой поляны.

Вольхину не давала покоя мысль, что он идет совсем не той дорогой, по которой ушел его полк, он то и дело ругал себя, что тогда замешкался и отстал. Сумки с документами, которые нес сержант Ляшко, тоже обостряли нервозность. Он уже несколько раз ссорился с товарищами, которые думали, что в них что-то съестное.

Примерно через час, когда они всей группой начали готовиться ко сну, из леса раздался громкий и уверенный голос:

– Товарищи красноармейцы! Вы окружены, сдавайтесь!

По знаку Вольхина все быстро заняли выходы из гумна и приготовились к бою.

– Вот так влипли! – услышал Вольхин чей-то голос. – Я же говорил, что нельзя здесь было останавливаться.

– Погоди, если предлагают сдаваться, а не атакуют сразу, то, значит, сил у них здесь немного, – успокоил всех Ляшко, – да и побоятся они сунуться через поляну. Попробуем поторговаться…

Вышлите офицера на переговоры! – крикнул он в темноту.

– Выходите сдаваться, потом решим, – послышался голос с немецким акцентом.

– Дайте нам десять минут, посоветоваться!

Ляшко встал, отошел в глубь гумна. Сел и задумался, обхватив голову руками… «Нас пятнадцать человек. Прорываться – перестреляют. Сидеть здесь – сожгут живьем…»

Он достал из сумки чистый лист бумаги и быстро написал: «Акт». «Что же делать, придется документы сжечь, рисковать ими нельзя». И, пока кто-то из бойцов по его просьбе рвал и поджигал папки со списками личного состава полка, боевыми донесениями и приказами, написал акт об уничтожении документов. Он попросил подписать его двоих бойцов как свидетелей.

Раздалось несколько автоматных очередей сразу с трех направлений.

– Ну, что будем делать, командир? – Кто-то из бойцов подошел к Вольхину. – Решай скорее, немцы торопят. Сдаваться или гореть живьем?

– Дождь! Дождь пошел! – обрадованно крикнул Ляшко. По крыше гумна зашелестели струйки осеннего дождя. В проемах дверей стало еще темнее.

Вольхин внимательно всмотрелся в полосу леса. От гумна до опушки было не больше ста метров. Чуть левее он еще засветло заметил болотце, там немцев быть не должно.

– Все ко мне, – позвал он бойцов. Когда все четырнадцать его товарищей встали вокруг него, Вольхин сказал: – Двое останутся у выходов, стрелять как можно чаще, создавать видимость, а остальные – за мной. Полезем в болото. Вся надежда у нас сейчас на темноту и дождь.

Вольхин первым, а за ним и все остальные, вжимаясь в мокрую, со снегом, некошеную траву, поползли к болоту. «Только бы повезло, – шептал он сам себе. – Не полезут же они в болото…»

Из гумна то и дело раздавались винтовочные выстрелы. Немцы отвечали из автоматов, и чувствовалось, что здесь их не меньше двух десятков.

Когда они вползли в болото и гумно осталось метрах в двухстах сзади, Вольхин долго не решался подать команду, что можно вставать. Но переползать по жиже от кочки к кочке становилось все невыносимей, и Вольхин встал. Он посчитал глазами: «Двенадцать человек».

– Теперь можно и в рост, – отряхиваясь, сказал кто-то из бойцов, – не догонят.

Перепрыгивая с коча на коч, группа Вольхина к утру вышла в сухой лес. Пройдя еще около километра, они увидели деревню.

– Может быть, нет там немцев, командир. Обсохнуть бы, а то совсем задубели, – сказал кто-то из бойцов.

– Стойте все здесь, я схожу разведаю, – предложил Ляшко.

Из деревни не доносилось никаких звуков, и он решил подойти к ближайшему дому. На дереве висела совершенно голая женщина, и Ляшко невольно отпрянул, оглядываясь по сторонам. Только теперь он заметил, что правее калитки длинным рядом лежат тела женщин и детей. Ляшко подошел поближе, чувствуя, как у него останавливается дыхание и леденеет кровь. Он всмотрелся в лицо первой в ряду молодой женщины. Ее открытые глаза невидяще смотрели в небо, рот был перекошен гримасой ужаса. Рядом с ней лежали два мальчика, а дальше на несколько десятков метров – тела женщин и детей.

Ляшко осторожно огляделся по сторонам. На дереве висел фанерный щит с надписью «Похороны не разрешаются». Он зашел в дом. У печки в луже засыхающей крови лежала женщина. Рядом – двое детей с разбитыми головами. В люльке лежал младенец с воткнутым в грудь немецким кинжалом.

Петр Ляшко не помнил, как вышел из этого дома. В себя он пришел, когда увидел своих.

– Ну, что там? – спросил его Вольхин.

– Не могу говорить… Звери, нелюди… Мертвая деревня…

Успокоившись, он сбивчиво рассказал об увиденном.

Все с полчаса сидели в оцепенении, не глядя друг другу в глаза.

В тот же день, переходя шоссе, они наткнулись на немецкий патруль. Хотя патронов почти не было, вступили в бой. Двое гитлеровцев были убиты, третий сумел убежать.

– Сколько можно прятаться! Так они совсем обнаглеют, – сказал Ляшко, снимая с убитого немца карабин.

Вечером им повезло: удалось угнать у немцев десять лошадей. Дальше на восток группа двигалась верхом.

На лошадях группа лейтенанта Вольхина через сутки почти безостановочной езды, выехав на колею, где прошла большая колонна явно наших, утром 18 октября догнала хвост огромной, километра на три растянувшейся колонны.

Хмурый ездовой на последней повозке на вопрос Вольхина, кто они, ответил коротко:

– Хозяйство Тарасова дивизии Гришина.

Услышав это, Вольхин невольно пришпорил коней: «Сейчас увидим своих!» Мрачного вида раненный в голову капитан, сидевший на одной из повозок в середине колонны, сказал, что полка Шапошникова здесь точно нет. Какой-то настырный старший лейтенант заставил Вольхина и его бойцов отдать им лошадей – их перепрягли в повозки вместо совсем изнуренных – немецкие оказались свежее.

– Ничего, и то хорошо, что своих догнали, – успокоился Вольхин, – Пешком так пешком. – Он не сомневался, что теперь-то они обязательно выйдут из окружения, главное, что они в своей дивизии.

После ночного боя при прорыве колонна управления дивизии, полка Тарасова, батальона связи и остатков артполка Малыха несколько дней шла, не встречая и признаков присутствия противника.

Отряд майора Малыха и полк Тарасова шли в голове колонны, когда из стогов, стоявших вдоль широкой ложбины метрах в ста от дороги, выползли два танка.

– Мы вас встречаем! – услышал лейтенант Вольхин голоса с танков.

«Что за чертовщина: в нашей форме, а танки – немецкие!» – Вольхин оглянулся направо. Оттуда к колонне подходили еще два танка, чуть дальше и вдали – еще несколько машин.

– Сдавайтесь! – услышал он голос с танка. – У вас безвыходное положение! – кричал с немецким акцентом одетый в советскую шинель человек.

Колонна остановилась, но как только танки открыли огонь, сразу сломалась – те, кто был сзади, повернули назад, передние рванули вперед, надеясь все же проскочить.

– Разворачивай орудие! – вне себя закричал Вольхин оторопевшему расчету, оказавшемуся поблизости в колонне.

В считаные секунды орудие было снято с передков, и с первого же выстрела почти в упор один танк словно споткнулся и окутался дымом. Но второй на полной скорости врезался в колонну и начал давить повозки с ранеными. Вольхин, чувствуя, как по лбу в глаза бежит кровь, присел, словно так можно было спрятаться, и, быстро вертя головой, стал оглядываться. Несколько человек, кто был на конях, скакали назад, остальных, побросавших оружие, немецкие автоматчики уже сгоняли в кучу.

Все произошло настолько внезапно и быстро, что люди словно оцепенели. Никто даже не отстреливался. Леденящие душу крики раненых, которых танки давили вместе с повозками, перекрывались густым треском автоматных очередей.

Вольхин, спрятавшийся под повозку, уже слышал крики немцев, отдававших команды на ломаном русском и прикладами сгонявших в колонну красноармейцев без винтовок, щупал в кармане партбилет: «Эх, не отдал бы я свою кобылу…»

– Ребята! – закричал он. – Кто не хочет сдаваться, за мной! – и изо всех сил бросился бежать.

Метров через пятьдесят, оглянувшись – надо было сориентироваться – над головой свистели пули, он увидел за собой человек пятнадцать, а когда упал на опушке леса, совершенно обессиленный, то увидел, что бегут за ним всего лишь семеро.

Старший лейтенант Александр Шкурин, тот самый, кто реквизировал у Вольхина лошадей для раненых, понял, что организовать сейчас сопротивление в колонне невозможно, поэтому пришпорил коня и галопом помчался к лесу. Навстречу ему и еще нескольким конным мчался, стреляя из пулемета, легкий танк. Когда конь соскочил в овраг и встал там, Шкурин достал планшет с секретными документами особого отдела полка, пистолет, намереваясь сжечь бумаги и тут же застрелиться.

Из танка больше не стреляли, и Шкурин решился выглянуть из оврага. Конь, кажется, немного перевел дух, и Шкурин решил рискнуть и все-таки добраться на нем до леса. Он снова вскочил в седло и пришпорил коня. Танк открыл огонь, но конь скакал. Капюшон плащ-палатки сполз Шкурину на горло, он ничего не видел перед собой, каждую секунду ожидая пули. Конь споткнулся. «Конец!» – пронеслось в голове у Шкурина, он упал, ударившись всем телом о землю. Когда Шкурин выпутался из плащ-палатки, то увидел, что лошадь медленно идет к нему. Танк не стрелял, он вообще куда-то исчез.

Через несколько часов, блуждая по лесу, Александр Шкурин увидел группу людей в грязных фуфайках. «Михеев!» – узнал он одного из них.

– Товарищ комиссар! – закричал от радости лейтенант Шкурин.

– Саша, – повернулся Михеев, – живой! А мы думали, что тебя убили. – И оба они, не в силах сдержаться, словно смывая с себя напряжение, заплакали, обнявшись, как отец с сыном.

В густом лесу, на снегу или на сучьях, сидели и лежали, молча, в оцепенении, несколько десятков человек – остатки 624-го стрелкового полка.

– Как же разведка прошла мимо этих стогов и ничего не заметили! – ругался Михеев. – Была же у нас разведка!

– Да, самая настоящая ловушка. Такое ощущение, что нас кто-то завел в эту проклятую ложбину, – сказал майор Тарасов.

– Кто-нибудь видел начальника штаба, товарищи? – подошел к группе бойцов, лежавших на земле, прижавшихся друг к другу, комиссар полка Михеев.

– Я видел майора Ненашева, товарищ комиссар, – привстал кто-то из группы. – Погиб он.

– Василенко, кажется? Ты сам видел?

– Когда танк орудие наше раздавил, из расчета все были убиты, меня немного контузило, а немцы прошли мимо, – начал свой рассказ политрук батареи Василенко. – Колонну наших построили, несколько человек сразу расстреляли, а нас, пятеро, выползли, спрятались мы между разбитыми повозками. Майор Ненашев, лейтенант Максимов, я и еще двое бойцов. Пошли искать своих – навстречу люди в маскхалатах, явно немцы, а майор Ненашев мне говорит: «Видишь «максим» – наши, наверное». Я пошел к ним, а по мне очередь из автомата. Бросил гранату и побежал. Тут товарища майора и убило. Даже не смогли его подобрать…

Батальон связи и управление дивизии, двигавшиеся в арьергарде колонны полковника Гришина, в начале боя в районе Чаянки сумели оторваться от противника.

– Придется бросить лишний автотранспорт и повозки, дальше нам с ними не пройти, – сказал полковник Гришин своему начштаба Яманову, который только что обошел оставшиеся после боя группы.

– Примерно двести человек нас осталось, Иван Тихонович, – грустно сказал Яманов, – и батальон связи сейчас – главная сила. Дивизии, можно сказать, у нас больше нет.

– Погоди умирать раньше времени, – резко оборвал его Гришин. – Пока мы с тобой и Канцедалом живы, есть и дивизия. Не может быть, чтобы у Тарасова все погибли. Кто на лошадях был – почти все спаслись, да и так – кто-то же должен уцелеть. И Шапошников где-то следом идет, а это мужик хитрый, погоди, еще раньше нас отсюда выберется, я его, балахнинца, знаю. И Князев тоже не лыком шит, если жив, то полк выведет. Но как же у нас разведка прошляпила?

– Немцы тоже не дураки, – сказал Яманов. – Значит, так и вели нас от Литовни к этой Чаянке в засаду.

– Майор Туркин! – позвал Гришин инженера дивизии. – Пойдете в головном дозоре. Подберите себе группу покрепче – и через два часа вперед. Смотрите маршрут. – Гришин достал карту.

Пройдя после боя у Чаянки километров тридцать, отряд полковника Гришина вышел из зоны густых лесов и подошел к дороге Курск – Москва.

– Товарищ полковник, – подбежал к Гришину связной, – вам записка от майора Туркина.

«В районе Гремячее – Трояновский наблюдаю большую автоколонну немцев. Несколько десятков автомашин с грузами перед деревней. Охрана небольшая. Туркин».

– Алексей Александрович, – Гришин протянул Яманову записку, – подумай, что мы можем сделать.

– Да, соблазнительно…

– Я считаю, что нужно ударить и уничтожить эту колонну.

– Ударить… Иван Тихонович, люди еле бредут.

– Ничего, порох еще есть. Балакин! – Гришин позвал бывшего помощника начальника штаба полка Смолина. – Возьмите человек пятьдесят – и к майору Туркину, связной проведет. Прощупайте силы немцев в Гремячем, установите наличие огневых точек, количество автомашин в колонне, ее расположение. И быстро назад, ждем вас здесь.

Полковник Гришин уже чувствовал, что бой будет, и обязательно удачным, поэтому настроение у него сразу поднялось, и всего его охватила жажда деятельности.

– Поехали к связистам, – сказал он Канцедалу, садясь в телегу и берясь за вожжи.

Канцедал улыбнулся:

– Ну и вид у тебя, Иван Тихонович. Сними пилотку, и не командир дивизии, а председатель колхоза в этой фуфайке.

Гришин слез с телеги, подтянул супонь, поправил чересседельник.

– Где так научился со сбруей управляться? – шутливо спросил Канцедал.

– Я же до девятнадцати лет батрачил. И сейчас лошадь запрягу с закрытыми глазами.

Лейтенант Вольхин, еще раз чудом избежавший смерти в ложбине под Чаянкой, пристал к связистам. Он выпил на каком-то хуторе три ковша холодной воды и, не в силах встать, привалился спиной к сосне. До его затухающего сознания не доходили слова команд, и он не слышал, как колонна ушла. Только вечером он с трудом встал, выдернул из изгороди кол и пошел, с трудом переставляя затекшие ноги. Своих он догнал к ночи, с трудом вырыл траншейку и поспал, сидя на корточках, – от холода все тело само складывалось калачиком.

Утром Вольхин проснулся от запаха каши. В колонне каким-то чудом оказалась кухня, он съел немного каши, это и поставило его на ноги.

В подъехавшем на телеге человеке в фуфайке он узнал командира дивизии. Полковник Гришин ловко спрыгнул, жестом остановил политрука Попова, который хотел было подать команду «смирно!»

– Постройте людей, политрук.

Гришин прошел вдоль строя, вглядываясь в лица. Небритые, тронутые голодом, с уставшими равнодушными глазами.

– Товарищи! Сейчас мы пойдем в бой. Не обещаю, что после него выйдем к своим. До линии фронта еще далеко, но и здесь надо дать понять фашистам, что мы хозяева на своей земле, – оглядывая строй, говорил Гришин. – За лесом растянулась колонна их автомашин, застряли в грязи. Разгромим ее – поможем своим на фронте. Действовать дерзко, стремительно. Надо найти в себе силы. После боя обещаю отдых и хороший обед. Утром всех покормили?

– Нормально… Закусили… – послышались голоса из строя.

– Тогда готовиться к бою. Выступаем через пятнадцать минут. Политрук, соберите командиров.

Подошли лейтенанты Михайленко, Баранов, Манов, Червов, Вольхин, политруки Старостин, Бобков и Попов.

– Все старые знакомые, – улыбнулся полковник Гришин. – Сколько у вас сейчас бойцов в батальоне?

– Человек шестьдесят, – ответил политрук Попов.

– Пусть будет сводная рота, – сказал Гришин, – поведете ее вы, товарищ Михайленко, вместе со Старостиным. Пройдете лесом с километр и заранее развертывайтесь в цепь. Настройте людей, что немцев там мало, одни шоферы. Машины захватывать и уничтожать все, кроме продовольствия. Там перед дорогой будет группа майора Туркина. Они вас встретят и выведут на рубеж атаки.

На коне к группе командиров подскакал старший политрук Филипченко, комиссар штаба дивизии:

– Товарищ полковник, Балакин провел разведку боем, даже чуть не взяли Гремячее. Огневых точек у них немного, выявили всего пять пулеметов. Пленного взяли, сказал, что это тылы восемнадцатой танковой дивизии.

– Старые знакомые, отлично, – сказал Гришин. – Сейчас мы с ними и посчитаемся. Скачите обратно, передайте, чтобы по выстрелу из орудия начинали атаку на Гремячее.

Майор Туркин с группой в двадцать человек вышел к Гремячему с противоположной стороны, слышал перестрелку, которую вел отряд Балакина, но по ней установить точное количество немцев в деревне было невозможно, и он решил послать разведку, пока не подошли главные силы.

– Сержант, возьмите с собой кого-нибудь и ко мне, – позвал Туркин крепкого с виду связиста. – Пойдете к деревне, выясните, сколько там примерно немцев.

Сержант Гаврилов и красноармеец Егоров, сняв карабины с плеч, перебежками двинулись к деревне, до которой было не более трехсот метров. Туркин видел, как разведчики перешли речонку, залегли у плетня, но вскоре вернулись.

– До огорода дошли, а дальше ничего не видно, деревья мешают, – доложил Гаврилов, переводя дыхание.

– Что, крови боишься? – ядовито процедил Туркин. – Иди на те тополя, пока не услышишь выстрела нашей пушки.

«Сказал бы сразу, что надо вызвать огонь на себя, чтобы можно было их засечь, – подумал Гаврилов, – а то как молодого обманывает, на самолюбии играет: «Крови боишься…»

Гаврилов перебежками добрался до большого голого куста, залег, осмотрелся. В деревне было тихо. Он пополз к тополям, но метров через двадцать был обстрелян автоматчиками. Минут через десять неожиданно, а потому особенно громко и раскатисто выстрелила пушка.

Рота лейтенанта Михайленко – сам он со Старостиным шел в центре, слева Червов, Вольхин и Манов, Баранов справа – прошла лес и залегла в кустарнике метрах в двухстах от дороги. Хорошо была видна стоявшая на дороге колонна грузовиков. К Михайленко подошел старший лейтенант-артиллерист:

– Дайте сигнал, как будете готовы, я открою огонь. Но у меня всего четыре снаряда, учтите.

– Целься по танкетке, что на пригорке стоит. Коробков! – тихонько окликнул Михайленко. – И вы трое, вам задача: уничтожить танк. Сколько у вас гранат?

– У меня есть противотанковая, – сказал сержант Коробков, похлопав себя по поясу, на котором висела большая граната.

Старший лейтенант Михайленко еще раз посмотрел на дорогу, на цепь залегших бойцов, растянувшихся по опушке метров на триста, потом встал и махнул фуражкой, давая тем самым сигнал к атаке.

Рота поднялась и быстрым шагом с винтовками наперевес пошла к дороге.

Танкетка была подбита первым же снарядом – вздрогнула и ярко загорелась, как деревянная. Почти одновременно разорвалось несколько гранат: сержант Коробков с группой подорвал танк. А меньше чем через полминуты по всей дороге стоял сплошной треск от выстрелов.

Немцы, шоферы, сидевшие в машинах по двое-трое, с началом боя почти не отстреливались и побежали врассыпную прочь от своих машин.

Бойцы взвода лейтенанта Баранова, атаковавшие колонну непосредственно на дороге, быстро вышли на деревню, разгоняя ошалевших от неожиданности немцев по чердакам и сараям.

Сержант Гаврилов, залегший под кустом, когда ходил в разведку, видя со стороны начало боя, почувствовал себя вначале как-то не у дел, но когда из-под плетня начал стрелять немецкий пулеметчик, понял, что если он его сейчас не снимет, то немец запросто сможет положить всю роту. Тщательно прицелившись в зеленую каску пулеметчика, Гаврилов выстрелил. Еще раз, еще, и немец безвольно опустил голову на пулемет.

Весь бой шел не более пятнадцати минут. Немцы, шоферы и охрана частью были перебиты, частью попрятались. В колонне то и дело еще раздавались выстрелы. Несколько машин горели.

Старший лейтенант Михайленко быстро шел по обочине, пересчитывая машины, то и дело заглядывая за борта. Машины были в основном с боеприпасами.

– Подождите, товарищ старший лейтенант, – задержал его какой-то боец. – Там машина со снарядами горит, сейчас рванет.

Через несколько минут впереди раздался долгий, протяжный взрыв. Ударило волной воздуха, и сразу стало тихо. Прекратились и выстрелы.

– Какой дурак это сделал! – ругался Михайленко. – Так же можно и своих задеть! – «Ровно семьдесят», – удивился он, закончив счет стоявших на дороге автомашин.

Группа лейтенанта Червова, с которой был и Вольхин, на своем участке немцев разогнала быстро. Бойцы уже шарили по машинам, а Червов, подойдя к легковушке, по кузов застрявшей в грязи, увидел на сиденье портфель.

– Эй, рус! – услышал Червов и оглянулся.

Из бурьяна метрах в двадцати встали несколько немцев с поднятым руками.

Червов сначала опешил, но потом приказал пленным построиться в шеренгу. Пересчитал их, оказалось ровно двадцать человек, приказал сдать документы. Немцы поняли, начали дружно расстегивать карманы своих френчей.

Лейтенант Червов собрал у всех документы.

– Ну, как тут у вас? – подошел к Червову Михайленко.

– Все машины оказались со снарядами. – ответил Червов, – пятерых убили, да вот двадцать сами сдались. Что с ними делать? И портфель вот, с документами.

– Пленных пока охраняйте. Портфель давай, полковнику Гришину отнесем.

– А у нас там целая машина со шнапсом стоит, в другой – куры жареные в пакетах, – рассказал подошедший политрук Старостин. – Две машины шоколаду, а в одной «Тройной» одеколон – где-то, значит, грабанули наш магазин.

– Дай-ка хлебнуть, – попросил Михайленко фляжку у бойца. – А у меня, представляешь, фляжку пулей сбило. Так, ладно, охраняйте колонну, а мы к Баранову сходим.

Солдаты лейтенанта Семена Баранова, когда к ним подошли Михайленко и Старостин, сбившись в кучу, громко хохотали.

– Что у вас тут смешного? – спросил Михайленко, войдя в круг.

Какой-то тощий боец напялил на себя немецкий мундир и изображал генерала.

– А ведь мундир-то, похоже, и правда генеральский, – сказал Старостин.

– Так это с него и сняли померить, – показал кто-то на немца, стоявшего в сторонке и дрожавшего от холода или от страха.

– Это не его мундир. Генерал пожилой, в избе лежит, ранили его в обе ноги, – добавил кто-то.

– Так уж и генерал, – усомнился Михайленко. – Полковник хотя бы.

– Смотрите, погоны какие: плетеные, серебряные.

Бойцы опять чему-то громко засмеялись.

Михайленко вывел Баранова из круга.

– Ну, Семен, молодцы твои ребята. Как действовали – я не ожидал. Ведь вчера все еще еле ноги таскали.

– У меня и убитых-то всего один человек, – сказал Баранов, – а раненых вообще нет. Коробков молодец, не ожидал от него: первый бросился в атаку, когда к деревне подошли. За ним и все поднялись. Пятерых, кажется, уложил. Григорьев двоих застрелил, троих в плен взял, а Папанов семерых привел, как на веревочке, да троих, говорит, убил. Они было в контратаку сунулись, так Яковлев их один остановил, человек двадцать было – гранатами забросал. Арисов отлично действовал, четверых уложил. И все из отделения Корчагина. Молодцы ребята, я просто не ожидал такой инициативы. Выше всяких похвал!

– А Корчагин где? – спросил Старостин Баранова.

– Молодец, командует уверенно. Самое дружное отделение. Представь себе: с начала войны все держатся как заговоренные. А сам Корчагин в каком-то сарае десять немцев уложил. Они сидят лопочут – ала-ла, а он туда гранату, и – тишина.

– Товарищи командиры, – к Михайленко подошел старик в драном овчинном полушубке, – не вижу, кто у вас здесь старший…

– Что тебе, отец? – спросил его Старостин.

– У соседнего хутора тоже полно немецких машин.

– Далеко отсюда?

– Версты две, не боле. Трояновским хутор прозывается.

– Проводишь, отец? – спросил Михайленко. – Баранов, возьми с собой человек пять и сходи разведай. Николай, – повернулся он к Старостину, – я сейчас записку набросаю, отвезешь ее полковнику Гришину. Передай, что могут идти сюда.

Старик, как и договорились, что если немцев нет, дал сигнал Баранову, и разведка смело вошла на хутор. Баранов отослал двоих к Михайленко, а сам с сержантами Олейником, Коробковым и Литвиновым принялись считать и осматривать автомашины. Стояло их, застрявших в непролазной грязи, около двадцати, все с обмундированием и продуктами. Только они начали набивать свои вещмешки шоколадом, как на хутор въехал немецкий танк. Он сделал выстрел, зацепил одну машину корпусом и остановился, поводя башней.

– Уходим, – тихо сказал своим сержантам лейтенант Баранов. – Никуда они от нас теперь не денутся.

Полковники Гришин и Яманов и комиссар дивизии Канцедал, когда пришли со штабом в Гремячее, не сразу и поверили своим глазам, что на дороге стоит столь длинная колонна захваченных их бойцами автомашин.

– А ведь большое дело сделали, Алексей Александрович, – довольно сказал Гришин Яманову. – Вот что значит действовать решительно и смело. Этой операцией мы за многое оправдаемся, да и с фрицами посчитались неплохо.

– Товарищ полковник, здесь в избе раненый немецкий генерал, – подошел к Гришину взволнованный капитан Лукьянюк.

– Пойдем посмотрим.

У крыльца на бревнах сидели двое пленных немцев. Полковник Яманов, заходивший в избу последним, услышал, как один из них нарочно громко сказал: «Руссише швайне».

– Что-о? – Яманов, бледнея от ненависти, вытащил из кобуры браунинг.

– О, белгиен, – кивнул на браунинг немец, сразу расплываясь в подобострастной улыбке.

Яманов выстрелил ему в грудь, немец, выкатив глаза, медленно и молча повалился на землю. Второй пленный в ужасе вытянулся по стойке «смирно». Опешил от этой сцены и часовой, курносый парень с винтовкой.

– Оттащи эту шваль отсюда, – сказал Яманов часовому. Ему было неловко перед ним за свою минутную слабость. Он не должен был убивать этого пленного, но и сдержать себя после всего пережитого за последние дни не смог.

В избе полковник Гришин допрашивал пленного генерала:

– Значит, говорить с нами отказываетесь? Ну что ж, дело ваше.

Немец, холеный, седой, с аккуратным пробором, лежал на лавке. Ноги его были обмотаны какими-то тряпками.

– Что с ним делать, товарищ полковник? – спросил Лукьянюк Гришина.

– А что бы он с тобой делал, если бы ты к нему в лапы попал?

Они вышли из избы, и как раз подошел лейтенант Баранов.

– Немедленно поднимай роту и на хутор, – выслушав его доклад, приказал полковник Гришин старшему лейтенанту Михайленко, – а то уйдут еще. Капитан Балакин, вы тоже со своими людьми идите за Михайленко.

– Там танк был, товарищ полковник, – перебил его Баранов.

– Эй, танкист, – постучал Гришин по броне забрызганного грязью «Т-34», отставшего от бригады Бахарова и двое суток двигавшегося со штабом полковника Гришина.

Из люка вылез капитан, явно навеселе, с папиросой в зубах.

– Съезди на соседний хутор, дело есть, – приказал Гришин, – ребята мои покажут.

– Пусть садятся на броню, – сказал капитан и скрылся в башне.

Лейтенанту Вольхину до этого никогда не приходилось ездить на танке, да и видел-то он его близко впервые в жизни, поэтому залез на броню с большой охотой. Бойцы облепили танк так, что, казалось, именно из-за них он и сдвинулся с места с таким трудом.

Рота старшего лейтенанта Михайленко и отряд капитана Балакина прибыли на хутор, думая, что придется вести бой, но немецкий танк незадолго до их прихода ушел, и Михайленко, пожав руки вылезшим размяться танкистам, сказал:

– Спасибо, но помощь ваша не понадобится. Можете возвращаться.

– Стоило горючку жечь? Другой раз не зовите.

К бойцам, облепившим машины, со всех сторон сбегались женщины и ребятишки.

– Товарищи! Забирайте из машин все, что хотите. Муки вот – целая машина. Только побыстрее, сейчас будем сжигать и уходить, – кричал лейтенант Михайленко.

Бойцы быстро скидывали с машин мешки и ящики.

– А вы уходите или оборонять нас будете? – спросила Михайленко молодая женщина.

– Уходим, бабоньки, но скоро вернемся.

– А нас, значит, на немцев оставляете? – заголосила другая. – Куда я с тремя детьми – мал мала меньше.

– Поджигайте скорее, – не обращая внимания на женщин, крикнул Михайленко своим бойцам. – Тряпку в бензин и на двигатель.

Несколько автомашин быстро занялись огнем.

– Отгоните от домов, сгорим все! – закричала какая-то женщина.

– Как теперь отгонишь? Да мы и не шоферы, – ответил ей Вольхин. – Ничего, не сгоришь.

Вдруг в одной машине сильно рвануло, и через ребра, на которых крепится тент, во все стороны полетели десятки разноцветных ракет.

– Вот и фейерверк по случаю победы, – улыбнулся Вольхин.

– Всем обратно! – подал команду лейтенант Михайленко. – Дело сделано.

– В общей сложности сто пятьдесят автомашин с боеприпасами, обмундированием, продовольствием, – радовался победе полковник Гришин. – Такого успеха и ожидать было невозможно в наших-то обстоятельствах! Петр Никифорович, – обратился он к Канцедалу. – Сейчас же запиши всех отличившихся. Выйдем – всех к наградам представлю! Туркина, Михайленко, Филиппченко, Балакина – особенно. Ну, связисты, ну, молодцы, вот что значит кадр!

Рано утром к колонне немецких автомашин у хутора Гремячего подошли два наших «Т-34».

– Эй, кто тут старший? – из башни вылез чумазый танкист. – Мне сказали, что здесь должны стоять два бензовоза.

Лейтенант Червов показал машины танкистам, они быстро зацепили их тросом и утащили в деревню. А минут через пять на колонну снова вышел танк, на этот раз – немецкий, встал метрах в двухстах и начал методично поливать дорогу из пулемета.

– Не мог ты раньше подойти, ох и получил бы по зубам! – ругался Червов.

По танку выстрелила наша сорокапятка, единственная, оставшаяся в отряде полковника Гришина, и танк перенес огонь на нее. От второго попадания у танка заклинило пулемет. Он выстрелил болванкой, и одна из сосен, стоявших за дорогой, переломилась пополам.

– Снаряды кончились! – закричал кто-то из артиллеристов. – Эй, кто там, в передке, еще есть! Принесите скорее!

Лейтенант Червов, все это время лежавший за обочиной как раз напротив танка, привстал, чтобы сбегать за снарядом, но в эту же секунду что-то сильно ударило ему под мышку. Рука сразу онемела, по всему телу разлилась чудовищная боль.

– Что с тобой, лейтенант? – подполз к нему Вольхин.

– Рука… – простонал Червов.

– Ну и везучий же ты, Андрей. Смотри, чем тебя: болванка! Всю лопатку сплющило. Хорошо еще, что не в лоб, – говорил Вольхин, оттаскивая Червова в сторону. – Ничего, пройдет. Благодари бога, что у него не снаряды, а болванки оказались, и то калибра тридцать семь миллиметров, а то – конец бы тебе. Да и эта болванка: ладно что под мышку, а не в лоб.

Червов лежал бледный от пережитого потрясения и страха.

Они подружились с первого взгляда. У обоих было такое чувство, что знают друг друга давно. Что их сблизило – может быть, то, что один не имел подчиненных, хотя и был лейтенантом, как Червов, потому что занимался радио, а другой не имел их, потому что потерял свою роту. Оба они были в эти дни как бы сами по себе, хотя и среди людей, это их и сблизило.

– Сейчас я тебе попить принесу, – сказал Вольхин Червову.

У немецкого танка заглох мотор. Не стреляло и наше орудие – снарядов ему так никто и не подал. Несколько минут бойцы, лежавшие в придорожной канаве, напряженно ждали, что же будет дальше. Наконец, у танка заработал двигатель, он дал задний ход, круто развернулся и уполз за бугор.

– Зажигай машины! – услышали все знакомый голос лейтенанта Михайленко. – Отходим в деревню!

Минут через десять на дороге дымными кострами занялась вся автоколонна, так и не дошедшая до фронта, снаряды, которые предназначались для гудериановских дивизий, рвались не в русских окопах, а в немецких машинах.

Полковник Гришин после боя у Гремячего почти сутки ждал сведений от своих разведгрупп, посланных в разные стороны километров на пятнадцать. Крупных сил немцев в близлежащих деревнях не было, а одна из разведгрупп принесла весть, что параллельно их маршруту, чуть севернее, движется большая колонна наших.

Это были остатки 269-й стрелковой дивизии.

– Будем соединяться с ними, – решил полковник Гришин. – Яманов, готовьте людей к движению.

Лицо одного из танкистов, ремонтировавшего траки, показалось Гришину знакомым, и он, пока собиралась и строилась колонна, подошел к нему.

– Здравствуйте, товарищ полковник, – улыбнулся танкист.

– Что-то лицо ваше мне знакомо, лейтенант.

– А я вас еще вчера узнал, товарищ полковник. Помните Оршу? Вы тогда на машине подъехали к нашему эшелону, меня как раз собирались вносить в вагон.

– Да-да, вы лежали на носилках, раненный в обе ноги, – и полковник Гришин вспомнил этого лейтенанта.

Тогда Гришину, только что приехавшему на фронт, было интересно узнать: как там, в бою. На путях как раз стоял санитарный эшелон, грузили раненых, и Гришин, обратив внимание, что лейтенант-танкист очень похож на него в молодости, заговорил с ним. Лейтенант был ранен под Минском, чуть ли не ползком добирался до Борисова.

– И уже снова воюете? – удивился Гришин.

– Я тогда целых три недели в госпитале пролежал. Потом попал в эту бригаду, в августе еще раз горел, а как на этот пересел, так пока везет. Не машина, а чудо. На ней вообще не страшно воевать.

– Как ваша фамилия, лейтенант?

– Клюшин, товарищ полковник. А что?

– Может быть, встретимся. А то – оставайтесь у меня в дивизии.

– Нет, мне надо искать своих. Не имею права[5].

Колонна капитана Шапошникова, численностью около ста человек, после того как ночью прошла станцию Локоть и мелиоративные каналы, пять суток двигалась сплошными лесами, не встречая ни немцев, ни своих. И все пять суток люди ели только ягоды.

На исходе этих пяти суток лейтенант Степанцев, которому было поручено кормить отряд, вышел со своей группой на окраину лесной деревушки. Было тихо, не слышно было и собак – верный признак того, что немцы здесь проходили и, возможно, стоят и сейчас.

Пройдя к крайней избе, Степанцев увидел женщину, она копошилась в огороде.

– Тетя, тетя, – тихо позвал ее Степанцев.

Женщина, увидев его, от неожиданности охнула и села на ботву.

– Немцев у нас полная деревня, уходите, – и замахала руками, оглядываясь по сторонам.

Близко послышалась немецкая речь, и Степанцев, не оглядываясь, побежал к своей группе, залегшей в кустарнике. Вслед ему ударила автоматная очередь, потом еще и еще.

– Немцы в деревне – сказал он Шапошникову, с трудом дойдя до стоянки отряда.

– Может быть, возьмем ее с боем? – предложил Наумов.

– Какой там бой… – рассердился Шапошников. – Люди еле бредут. Я сапоги снимать боюсь – так ноги опухли.

– Иоффе поймал гуся, а нести сил не было, – рассказал Степанцев, – Так и бросил. Это скажи ему до войны, что не хватит сил поднять гусака…

– Пока как следует не поедим, в бой ввязываться не будем, – сказал Шапошников медленно, но твердо. – Попробуйте сходить в деревню, что за полем. Пизов там проходил мимо, немцев еще не было.

С трудом добрела группа Степанцева до этой деревушки. Немцев там, на их счастье, не оказалось. Удалось найти даже председателя колхоза.

– Нам бы поесть… – вежливо сказал Степанцев председателю.

– Конечно, конечно, товарищи. Заходите в дом, жена накормит, – предложил председатель, пожилой лысый мужчина в стареньком пальто.

– Да ведь нас не пятеро, в лесу еще сто человек.

– Тогда мы вам щей наварим, с мясом!

Капитан Шапошников, увидев, как к стоянке отряда подъехала лошадь, а на телеге стоят две бочки и от них вкусно пахнет щами, почувствовал, как закружилась голова.

– Товарищ капитан, я обед привез! – услышал он голос Степанцева. – В деревне немцев нет, жители приглашают к себе. Можно и переночевать.

Бойцов, съевших по котелку наваристых щей и опьяневших от сытости, с трудом удалось поднять.

Колонну мокрых от дождя, пошатывавшихся от утомления красноармейцев еще на окраине деревни встретила толпа женщин.

– Родимые, да какие же вы все… – заплакала одна из них, утирая глаза кончиком платка.

Женщины обступили бойцов, ребятишки совали ломти хлеба, картофелины.

– Куда ж вы пойдете, такие слабые, не дойдете, – запричитала одна из женщин, подойдя к Шапошникову. – Оставайтесь, вон у нас невест сколько. И немец, говорят, уже Москву взял.

– Замолчи, дура, – оборвал ее председатель.

– Дяденька военный, – подошел к Шапошникову мальчишка лет десяти, – а вы у нас правда насовсем останетесь? А ведь правда, что наши все равно победят?

– Победим обязательно, – ответил Шапошников. – Нельзя не победить.

У него от этих детских вопросов и таких доверчивых синих глаз навернулись слезы.

– Как же вы вот так все идете и идете? Давно? – спросил его председатель.

– От Десны, третью неделю.

– А ночуете где?

– На земле, где же еще, – просто ответил Шапошников.

– Да-а, – участливо протянул председатель. – И погода как нарочно, вот-вот морозы ударят.

– Скажите, а в соседних деревнях есть немцы? – спросил Шапошников.

– Про все не знаю. Они только проезжали, а на постое нигде нет. На большаке их много, каждый день прут и прут, конца не видать. На Москву, – вздохнул председатель. – Стало быть, не взяли еще столицу нашу. Ночевать будете или дальше пойдете?

– Если не прогоните, то заночуем, – ответил Шапошников.

Военфельдшер Иван Богатых, потерявший своего друга Романа Хмельнова в первые дни окружения, несколько дней сильно переживал, тосковал и начал свыкаться с мыслью, что никогда им больше не встретиться, как на одном из привалов к его костру подошел, словно с неба свалился, сам Роман Хмельнов!

Оба, несмотря на страшную, отупляющую усталость, обрадовались друг другу, как родные после долгой разлуки.

– Как ты нашел нас, Рома? – удивился Богатых. – Ты же в Трубчевск уезжал!

– Это, конечно, просто чудо, что я вас встретил, такое только в кино и в книжках бывает, – начал свой рассказ Роман Хмельнов. – Поехал я тогда в Трубчевск, раненого лейтенанта отвозить, а мне каждый встречный говорит, что там немцы. Я не верю, доехал, сдал раненого в медсанбат и обратно. А вы уже ушли… Где полк искать, куда идти – не знаю. Кругом лес и ни души, где мы стояли. Сначала примкнул к какой-то части в Салтановке, но после боя с немецкими кавалеристами все разбежались, дальше шли мелкими группами. Потом опять примкнул к какой-то большой группе, но они нас что-то недружелюбно встретили. Утром проснулся – нас всего трое, остальные ушли, не сказав ни слова. С ними вот и набрел на тебя. Вижу – огонек, надо, думаю, погреться, а тут ты сидишь. Я глазам своим не верю, думаю – от голода мне кажется.

– Да ты ведь есть хочешь! Давай я тебе щей налью настоящих! Ложку не потерял?

– С собой. Хотя дней десять уж, как за голенищем сидит, нечего было хлебать.

– А сапоги у тебя каши просят, – Богатых посмотрел Хмельнову на ноги.

От его сапог остались одни верха, ступни были перевязаны тряпками и веревками.

– Не обморозился? И пальцы наружу!

– Утром не чувствую, а потом расходишься и ничего.

– Я тебе лапти дам, у меня есть запасные, выпросил у одного деда.

– Щи замечательные, корыто бы съел. А запах… – очищал котелок Роман.

– Это из предпоследней нашей лошади. Адъютант Князева целый час плакал, просил не убивать, так было жалко. Красавица, вся белая, как у Чапаева. А ее в кусты и в ухо из нагана… Последняя лошадь утонула сегодня в болоте, не суждено ей было быть съеденной.

– Я гляжу – ты даже побрит, – удивился Хмельнов.

– А как же. Стараемся не распускаться, комиссар не дает. Даже строевые записки начальнику штаба каждый день подаем. Вчера одного бойца чуть не расстреляли: украл в деревне кусок сала. Помиловали только после коллективного плача женщин.

– А много вас в колонне?

– Человек семьсот, весь полк. И майор Князев, и Александровский, комиссар. Все так вместе и идем.

– А как же кормитесь, столько народу…

– Лошадей ели, но обычно – что в поле найдем: картошка сырая, свекла, калина. В деревнях иной раз покормят, а бывает, что и отказывают, упрекают, что не можем Родину защитить. И то верно: по своей земле идем, а как воры, по лесам да оврагам, кусок хлеба просим. Хорошо еще, что на немцев ни разу не напоролись, а то патронов на один бой осталось.

– Мне, Иван, ничего теперь не страшно. Главное, что я у своих…

На третий день после боя у Гремячего отряд полковника Гришина присоединился к колонне 269-й стрелковой дивизии, в которой было несколько сот человек, три танка и порядочный обоз. Колонну несколько раз облетали немецкие самолеты, но стычек с пехотой не было, пока не подошли к реке Нерусса. За ней стояли пехотные подразделения гитлеровцев, но это была все еще не линия фронта, а заслоны против выходивших из окружения советских войск. Несколько орудий и с десяток крупнокалиберных пулеметов противника простреливали местность перед колонной, которая оказалась загнанной в овраг перед рекой.

Здесь же, в овраге, был и командующий 3-й армией генерал Крейзер с остатками танковой бригады.

Полковник Гришин подошел к командующему, который ставил задачу не дивизиям, как это должно бы быть, а трем танкам «Т-34», стоявшим рядом.

– Иван Тихонович, готовься к прорыву, – приказал Крейзер Гришину. – Идем следом за этими танками. Метров четыреста придется идти полем, а потом будет лес. Медлить нельзя: авиацию вызовут – всем нам здесь крышка. Ракету пущу – поднимай своих.

Полковник Гришин пошел к своему отряду, обходя группы сидящих на корточках пехотинцев в мокрых фуфайках и шинелях.

Когда по сигналу красной ракеты почти тысячная масса людей поднялась из оврага и устремилась к лесу вслед за танками, лейтенант Вольхин побежал вместе с Червовым, стараясь не отставать от него. Он то и дело оглядывался направо, откуда с горы били немецкие пулеметы. В один дух люди перемахнули реку, покрытую у берега коркой льда и, уже не оглядываясь, побежали в глубь леса.

Шли долго, потеряв чувство времени. Если утром еще подмораживало, то днем становилось совсем тепло. Но мокрая одежда не грела. Во время броска Вольхин и Червов потеряли своих из батальона связи и теперь бродили по лесу, всматриваясь в лица сидящих у костров бойцов. Проходя мимо группы танкистов, Червов услышал: «Я адъютант командующего… Они идут параллельно…» Хотелось спать, и они с Вольхиным наломали веток и легли, прижавшись спинами друг к другу. Сквозь сон Вольхин слышал, как какой-то командир говорил: «Вы, танкисты, и без машин остаетесь танкистами… Идем сейчас на Фатеж, там нас встретит кавдивизия, это последний рывок…»

«Последний рывок…» – Вольхин проваливался в сон. Сил, чтобы встать, не осталось совсем, и он быстро заснул.

Проснулся Вольхин от холода, как ему показалось, через минуту-две, после того как он уснул. Но стояло утро, значит, проспали они несколько часов. Вольхин растолкал Червова, и они стали бегать по кругу, чтобы согреться.

По лесу бродили какие-то группы бойцов, от кого-то он услышали: «Рядом село Золотое!» Туда пошла группа, и Вольхин с Червовым, польстившись на название села, побрели следом.

В первой же избе какая-то женщина молча налила им щей, дала по кусочку хлеба. От горячего их снова потянуло в сон.

Услышав за окном знакомые до боли голоса, Червов стряхнул дремоту и с трудом вышел из избы. На улице – как виденье – стоял полковник Гришин, а рядом с ним начальник связи их дивизии капитан Румянцев и еще несколько человек.

– О, Червов, хорошо, что ты здесь, – как ни в чем не бывало, словно они и не расставались, подошел к нему Румянцев. – Будешь при нас. Вот тебе семь бойцов, охраняй командира дивизии, – и отошел к костру.

Червов сходил в избу, позвал Вольхина, они вместе пошли к костру. Но там спать захотелось еще сильнее: огонь расслаблял, хотелось лечь и не вставать.

– Ну, вот и Червов, – услышал Андрей голос капитана Лукьянюка. – Нигде не пропадет! Наших никого не встречал?

– Подъем! – услышали они громкий голос полковника Гришина.

Пристроившись к полковнику Гришину, Вольхин оглянулся – за ними тянулось не больше полусотни человек. В грязных шинелях, ватниках, облепленных черноземом сапогах, люди шли медленно, с трудом переставляя ноги. В стороне от дороги ехал танк и сбивал один за другим телефонные столбы, чтобы связью не могли воспользоваться гитлеровцы.

Под вечер к ним присоединились отряды лейтенантов Баранова и Михайленко, в каждом человек по двадцать, потом еще несколько мелких групп из их же дивизии.

На привалах все валились как попало, не выбирая места – грязь так грязь. Поднимались медленно, поэтому полковник Гришин давал команду на подъем раньше, чем истечет время привала.

– Захожу я в одну деревню, – услышал Вольхин голос сзади, это был сержант Коробков, – оладьями пахнет! Запах – невозможный! А я один шел, ну, думаю, сейчас наемся. Захожу в избу и точно: баба оладьи печет. Спросил поесть, а она: «Оставайся в мужьях, тогда дам. Бросай, – говорит, – свою Красную Армию». – «Ах ты, свинья, – говорю. – Я Родину защищаю, а ты мне такое предлагаешь!» Она из избы, а потом гляжу – немцев двоих ведет, вот ведь стерва! Я скорей в сени да в овраг. Догнал Михайленко, давай, говорю, вернемся и прибьем эту бабу. Отговорил он меня. А я уж еле стою, так изнемог. Надо идти, а не могу. Затащил он меня в сарай, положил на солому, дал поспать два часа. Так и спас меня, а то бы не дойти. Вот я удивляюсь: как он умеет так сказать, что бодрость появляется!

– Попов тоже мужик что надо. Комиссар, одно слово, – добавил кто-то идущий рядом с Коробковым.

– Немцы догоняют, товарищ полковник! До роты, не меньше, – услышал Вольхин встревоженный голос адъютанта командира дивизии.

– Прибавить шагу! Приготовиться к бою! – понеслось по колонне. – Всем быстро к болоту!

Вольхина и еще человек пять-шесть, оказавшихся в колонне последними и отставшими, догоняли немцы.

Они шли редкой цепочкой, лениво постреливая и громко переговариваясь.

– Я больше не могу…

Вольхин оглянулся. Он и этот боец были последними, все из их отряда скрылись в лесу. Боец сидел на кочке, тяжело дыша и опустив голову на грудь.

– Вставай! Убьют же!

– Не могу… Ты иди, лейтенант… Запомни: Солдатов я, Иван, с автозавода. Скажи ребятам нашим…

Вольхин пошатнулся, хотел было поднять его, но сам с трудом удержался на ногах.

– Оставь, браток, смерть пришла…

Метров через двести, оглянувшись, Вольхин увидел, как к Солдатову подошел немец, приставил к его голове автомат и дал короткую очередь…

Колонна капитана Шапошникова 30 октября вышла на станцию Щигры, где стояли уже свои. Сплошной линии фронта не было и здесь, все последние пять дней его отряд шел по ничейной территории, не встречая никаких следов армии. Когда разведгруппа лейтенанта Пизова доложила, что в Щиграх на станции наш комендант, Шапошников, еще не веря сам себе, все же понял, что и на этот раз они все-таки уцелели, будут воевать и дальше, и все-таки полком.

Через двое суток на станцию Косоржа, недалеко от Щигров, вышла колонна полковника Гришина.

Лейтенант Вольхин, когда услышал из репродуктора на станции голос Левитана и увидел наплясывавших пьяных бойцов, ощутил такое состояние, что первая его нелепая мысль была: «Неужели Победа!» На всех окружавших его лицах было такое неописуемое веселье, что первой в голову пришла именно эта мысль, о Победе. И только вслушавшись в голос Левитана, Вольхин понял, что люди радуются тому, что они сейчас живы, вышли к своим, они не остались в болотах мертвецами, а поживут еще – кому сколько отмерено.

Цистерну на перроне облепила толпа окруженцев, слышались песни, тут же плясали, многие пили прямо из касок, даже из пилоток.

– Петр Никифорович, – Гришин позвал Канцедала, – найдите противотанковую мину и прекратите это безобразие, перепьются же от радости. И какой дурак ее здесь оставил…

Вечером того же дня колонна полковника Гришина товарняком по узкоколейке была переброшена в Щигры, где его встретил капитан Шапошников.

– Опять раньше меня вышел? – не скрывая радости, усмехнулся Гришин. – Сколько у тебя людей?

– Со мной семьдесят шесть.

– Это все, что осталось от полка? – Гришин хотел было выругаться, но вспомнил, что сам же растащил у него полк еще под Навлей.

– Управление полка все со мной. Людей дадите – могу воевать.

– Штаб-то и у меня есть, командовать нечем.

– Должны подойти еще две колонны полка, разведчики мои ведут, – сказал Шапошников.

– Михеев тоже вышел. Сто десять человек с ним.

– А полк Князева разве не с вами шел, товарищ полковник? – спросил Шапошников.

– Они в сторону Брянска ушли, еще до Литовни, – ответил Гришин, – Алексей Александрович, – позвал он Яманова, – посчитай, сколько нас сейчас в наличии.

– Посчитал уже. Триста тридцать человек всего. Но должны выйти еще, надеюсь, – ответил Яманов.

– А построй-ка всех, кто есть. Хочу посмотреть, – приказал Гришин.

Он медленно шел вдоль строя, вглядываясь в лица бойцов своей дивизии. Сейчас ему, как никогда, важно было убедиться, что дивизия жива, все же жива. Надо было показать и себя, чтобы люди поняли: пусть их сейчас немного, но они сейчас не окруженцы, а дивизия. Пусть битая-перебитая, измученная, без единого сухаря, в рваной, но – в форме, и, главное, с оружием, со знаменем – все-таки дивизия!

Полк Шапошникова заметно выделялся из остальных, стоявших в строю. Люди выглядели посвежее, обмундирование было более-менее подшито.

– Что же вы, товарищ капитан, – Гришин подошел к Филимонову, – в солдатской шинели, без знаков различия, вы же командир, начальник штаба полка. А вы – доктор, и в таком рванье… – но Гришин говорил тихо, чтобы не слышали бойцы, и с мягким укором.

– А это кто? Как тебя мама на фронт отпустила, такую маленькую? – Гришин остановился напротив ладной девушки в фуфайке.

– Санинструктор Анна Салынина! – бойко ответила девушка. – Мама меня на фронт не отпускала, это я сама, товарищ полковник.

– А сколько же тебе лет, дочка?

– Семнадцать скоро!

– Она с нами, товарищ полковник, от Судости идет. А вообще – из артполка Малых, еще с Мурома, все окружения прошла, – сказал Шапошников. – Как наши мужики посмотрят на нее, так шагу и прибавляют: стыдно перед девчонкой слабым показаться. Моральный фактор…

– Так берегите же ее, тем более что она сейчас одна на всю дивизию и осталась!

– Бобков, кажется? – спросил полковник Гришин. – Почему без петлиц? Вы же политрук.

– Он разжалован, товарищ полковник. – сказал капитан Лукьянюк. – Порвал партбилет в окружении.

Последним в строю оказался… немец. Худой солдатик в одном мундире и в драных коротких сапогах.

– Это еще что за фрукт? – удивился Гришин.

– Разрешите доложить, товарищ полковник, – подошел капитан Лукьянюк. – Сдался добровольно в плен под Гремячим, водитель. Так и шел с нами все это время…

– Но почему в строю? – возмутился Гришин.

– Сейчас уберем…

Лукьянюк так привык к этому немцу, что перед построением даже не обратил внимания на него. Надо было приказать ему постоять пока в сторонке, но забыл.

Полковник Гришин вышел на середину строя, еще раз оглядел его и сказал:

– Товарищи, поздравляю вас всех, что вышли к своим. Благодарю за службу! Рад, что и дальше воевать будем вместе. Москва стоит, и мы еще погоним гитлеровцев с нашей земли. Дивизия наша жива, несмотря на все испытания, что нам выпали. Насчет отдыха… Никто за нас воевать не будет. Обстановка сейчас – сами знаете какая. Через полчаса всех вас накормят досыта, а потом сразу на погрузку – и в Елец. А там командование решит, дать нам отдохнуть или снова в бой.

После построения была дана команда приготовиться к обеду, и все потянулись к кухням. Лейтенант Вольхин подошел к своему батальонному повару Мише, который орудовал длинным половником в котле новенькой кухни, и, заранее зная ответ, все же спросил, как он это делал не раз:

– Что варишь, Мишя?

– Кашю, – с неизменным достоинством, гордо ответил Миша.

И этот их короткий разговор, ничего не значащий для постороннего, вернул Вольхину и силы, и настроение. Жив повар, снова варит свою кашу, значит – живы и он, и полк. Было какое-то ощущение зависимости существования этого вечно чумазого повара Миши с его кашей и полка.

После третьего окружения живой Миша с котлом каши был для Вольхина уже символом прочности бытия.

С первых дней окружения, рассказали Вольхину бойцы, Миша им ничего не готовил и кухню они бросили. Кормились кое-как, но повара своего все равно любили за его прежнее искусство и берегли, иногда даже подкармливали – то картофелину кто даст, кто сухарик – и беззлобно шутили, что вот теперь не повар бойцов, а бойцы повара кормят.

Котелки и ложки, хотя не пользовались ими больше трех недель, сохранились почти у всех, и Вольхин, увидев это, понял, что этих людей ничем не сломать, если они в самое тяжелое время, когда легко можно было расстаться не только с котелком, но и с головой, не побросали ложек.

Получая свою порцию, бойцы отходили в сторону, бережно держа котелок. Есть принимались не спеша, со вкусом. Вольхин съел свой котелок каши, тщательно вытер его изнутри кусочком хлеба так, что не надо было и мыть, и в который раз начал собирать крошки табака в кармане телогрейки.

– Закури, командир, свеженького, – предложил ему сержант Фролов, протягивая кисет. – Разжился я, моршанская махорочка.

– Спасибо, Николай, – Вольхин скрутил «козью ножку», затянулся, что голова закружилась.

– Так что, выходит, повоюем еще, командир. Поспать бы только суток двое. А там можно и опять в окопы, – сказал Фролов.

То, что он встретил единственного и последнего из живых его взвода бойца, сержанта Фролова, потрясло Вольхина: «Это сколько же мы отмахали пешком, сколько же пролили крови…» – «Куда ж я от тебя денусь, командир…» – вспомнил он слова Фролова.

Полковник Гришин с построения пошел обедать в домик, где временно расположился штаб его дивизии. Открывая дверь в комнату, увидел на столе тарелки, стаканы, а за столом несколько человек.

– Это ты кому целый стакан водки налил? Бабуру? – шутливо спросил Гришин Яманова. – Он нас в окружении наперстками поил…

Майор Бабур, отставший где-то за Гремячим, считавшийся без вести пропавшим, появился во время построения. Полковник Гришин на глазах у всех обнял его под сдержанный гул одобрения. Майор Бабур, участник империалистической войны, в дивизии считался стариком. Гришин любил его за умение дать разумный совет и всегда старался держать его при себе, тем более что радиосвязь в дивизии почти не работала и Бабуру мало приходилось заниматься своими прямыми обязанностями заместителя начальника связи дивизии по радио.

– И в полной форме, даже подворотничок свежий, портупея новая. Ты с парада или из окружения? – шутил Гришин.

– Иван Тихонович, это что, а вот Дейч отчудил: на телеге из окружения приехал, – сказал Канцедал.

– А где он? Позовите сюда.

Пришел лейтенант Дейч, капельмейстер 409-го стрелкового полка, маленький, похудевший, но в чистой форме.

– Как это ты на телеге линию фронта переехал? – весело спросил его Гришин.

– Как, и сам не знаю. Неделю ехал. Помаленьку везла и везла. А линию фронта – и не заметил, как проехал.

Все дружно захохотали, Дейчу, наверное, стало обидно, что над ним смеются, и он сказал:

– А в первые дни, под Навлей, я чуть в плен не попал. Зашли мы четверо в какую-то деревню, и немцев вроде бы не было. Как вдруг из переулка выходят наши, колонна пленных, немцы их гонят. Куда побежишь – автоматчик мигом срежет, стоим. К нам немец подошел, троих втолкнул в колону, а меня почему-то оставил. Видно, я и на бойца был уже не похож. Пришлось пережить страшную минуту.

Все сидевшие за столом посмотрели на Дейча с сочувствием.

– Давай, поешь с нами. Бери вот консервы, – предложил ему Гришин.

– Саша, расскажи, как тебя самолет чуть не задавил, – сказал командир 624-го полка Михеев лейтенанту Шкурину.

Теперь все посмотрели на него, но у Шкурина, видно, не было никакого настроения вспоминать этот почему-то казавшийся командиру полка смешной эпизод.

– Это уже на шоссе, перед Косоржей, – продолжал Михеев. – Прилетел какой-то гад, патроны расстрелял, а не улетает. И вот привязался почему-то именно к нему: один заход на бреющем, второй, кулаком из кабины грозит. Все хотел его колесами задеть. А Саша лежит себе, нам со стороны и то было страшно смотреть.

Перед погрузкой дивизии в эшелон над станцией пролетела пара «мессершмиттов». Они дали по пулеметной очереди и ушли на запад. Разбежавшиеся было бойцы возвращались, перекидываясь шутками.

– Иоффе убило, товарищ капитан, – подошел к Шапошникову лейтенант Степанцев. – Сел на пенек, письмо домой написать, что вышли, живой, а тут на тебе, очередь с неба…

«Да, жалко парня, – с горечью подумал Шапошников, – хотя, наверное, кроме жены, его ничего в жизни не интересовало, был он покладистым и безобидным, вынес все наравне со всеми, ни разу не застонал. На мятом листке письма домой было написано всего три слова: «Здравствуйте, мои дорогие…»

– Распорядись, чтобы похоронили здесь. До погрузки успеем, – сказал Шапошников Степанцеву.

Переброшенная из Щигров в Елец 137-я стрелковая дивизия полковника Гришина двое суток вбирала в себя догонявшие ее мелкие группы, одиночек из своих и чужих частей. Люди отмылись в бане, дополучили снаряжение и обмундирование, отоспались и отъелись, насколько это было возможно.

Капитан Шапошников все эти двое суток так и не сомкнул глаз – столько было неотложных и не получавшихся без него дел. Пришли две колонны его полка, людей стало ровно сто пятьдесят человек, и из этой овчинки надо было скроить и роты, и батальоны, при полном отсутствии всех командиров батальонов. В Ельце они получили две сорокапятки, но командовать ими было некому: из батареи Терещенко вышел только ее политрук Иванов с десятком бойцов. Получил Шапошников и пятьдесят ручных пулеметов, но без боекомплекта.

Но когда все проблемы, казалось, были решены, и Шапошников, проваливаясь в сон, машинально снимал сапоги, сидя на старом диване, в сознание вошел резкий телефонный звонок:

– Шапошников? Поднимай полк. На погрузку, срочно.

«Так и не удалось отдохнуть», – наматывая портянки, с трудом борясь со сном, подумал Александр Васильевич Шапошников.

Много было пройдено, страшно оглянуться, но и впереди была еще целая война…

Мы не дрогнем в бою…

Вышедшая из окружения 137-я стрелковая дивизия была переброшена сначала в Елец, а к утру 5 ноября – в Ефремов. Командующий 3-й армией генерал Крейзер поставил дивизии задачу занять оборону по реке Красивая Меча и прикрыть шоссе Ефремов – Тула.

«Понимаю, что не отдохнули и не успели доформироваться, – вспоминал полковник Гришин слова генерала Крейзера, – но пойми: твоя дивизия сейчас самая боеспособная единица в армии».

Полковник Гришин, пока разгружался эшелон, в который раз за последние сутки достал карту. «Пятнадцать километров фронта… Это на восемьсот-то человек!» – подумал он и вспомнил ориентировку Крейзера: «Противник – части 2-й полевой армии – от Ефремова примерно в 30–50 километрах… До двух пехотных и одна танковая дивизия». «Конечно, шоссе Ефремов – Тула немцам сейчас крайне необходимо, – думал Гришин. – Можно ударить на Тулу с юга, а там дорога и на Москву…»

– Иван Тихонович, – к Гришину подошел полковник Кузьмин, начальник артиллерии дивизии, – обещанный командующим артполк прибыл. Состояние отличное, только что переформировались. Матчасть новая. Теперь с ними у нас сорок одно орудие в дивизии. Живем! – довольно заключил Кузьмин.

«Да, если действительно полк хороший и свежий, то воевать можно», – с удовлетворением подумал полковник Гришин.

– Алексей Александрович, – позвал он своего начальника штаба полковника Яманова, – мы с Кузьминым и Кустовым поедем на рекогносцировку, а ты с Канцедалом размещай людей и готовься к маршу.

На единственной в полку полуторке Гришин и Кузьмин с небольшой охраной выехали из Ефремова на указанную полосу обороны по Красивой Мече.

– Как думаешь распорядиться своим богатством? – спросил Гришин Кузьмина, снова доставая карту.

Машина быстро ехала по подмерзшей дороге. С серого неба белыми хлопьями шел снег, но чувствовалось, что зимняя погода еще не установилась.

– Конкретно решим после того, как все осмотрим, но уже сейчас видно, что самый опасный участок у Яблоново. Туда хотя бы один дивизион сразу надо поставить, – сказал Кузьмин.

Западный берег реки оказался значительно выше, но, посоветовавшись с Кузьминым, Гришин решил поставить артиллерию по восточному берегу реки: там позиции были удобнее и в случае необходимости отхода не надо будет переправляться через реку.

– А пехоту придется ставить все же и по западному берегу, – уверенно сказал Гришин после некоторого раздумья. – Усильте ее полковой артиллерией. У Михеева шесть орудий, у Шапошникова два. Сорокапятки в случае чего перетащим, а артполк весь придется ставить вдоль реки по восточному берегу.

Около трех часов ездили они вдоль Красивой Мечи, сверяя местность с картой, прикидывая, где поставить батарею, а где можно обойтись и одним орудием, где придется развернуть батальон, а где можно оставить и необороняемый участок.

– Как Тришкин кафтан, – беззлобно ругался Гришин. – Попробуй растяни восемьсот человек на пятнадцать километров!

– Нельзя быть сильным везде, Иван Тихонович, – с шутливой назидательностью напомнил ему Кузьмин.

– Этот закон сейчас не годится. Слабым нельзя быть ни в одном месте, – серьезно ответил Гришин. – Проткнут оборону хотя бы в одной точке – и вся наша оборона потеряет смысл. За танками же не угонишься. И эшелонировать оборону нечем.

– Вот я и предлагаю в резерве держать половину всех орудий, как пожарные команды, – предложил полковник Кузьмин. – Где будет жарко, туда и посылать. Как думаешь, сколько дней в нашем распоряжении?

– Все зависит от погоды. Пристынет по-настоящему – и пойдут. Может быть, дней пять, может, неделя, – ответил Гришин. – Поехали к своим. В целом все ясно. «Но как же воевать без обоих соседей… – тревожился Гришин. – Это опять верное окружение…»

К вечеру 5 ноября оба стрелковых и артиллерийский полки 137-й дивизии выступили из Ефремова занимать отведенные им участки обороны.

В 624-м стрелковом полку «старички «обсуждали новость: вернулся из госпиталя их первый командир полка майор Фроленков, раненный еще в июльских боях.

– Ну, Андрей Григорьевич, принимай полк, командуй, а я опять при тебе комиссарить буду, – сказал Фроленкову Михеев. – Задача поставлена, людей в полку ты знаешь.

– После марша собери всех командиров рот и батальонов, хочу посмотреть, кто из старых остался.

Когда полк вышел к Красивой Мече и занял оборону, вечером к Фроленкову стали приходить и представляться командиры. Хотя на марше он мельком и видел некоторых из них, все равно сейчас встреча с каждым была теплой и дружеской.

Комбатов было только двое – лейтенанты Нагопетьян и Савин. Нагопетьяна майор Фроленков до этого знал только в лицо, в июле он был лишь взводным, и теперь с удовольствием оглядывал этого высокого красивого парня с живыми черными глазами.

– Вот, Андрей Григорьевич, есть предложение представить его к очередному званию, – сказал Михеев. – Парень что надо, в полку первый смельчак.

В избу вошли еще двое. Фроленков узнал Тарасова и Александрова.

– О, парторг с комсоргом, неразлучные друзья, – пробасил Фроленков. – Садитесь на лавку, – он видел их обоих днем и поговорил подробно с каждым.

Вошли, крякая с мороза, еще несколько человек.

– Дзешкович, минометчик? – спросил Фроленков.

– Так точно, товарищ майор, – ответил краснощекий лейтенант.

– Командир полковой батареи старший лейтенант Денисенко… Комиссар батареи младший политрук Василенко, – представились двое молодцеватых командиров в хорошо подогнанных шинелях.

– Товарищ майор, младший политрук Василенко с нами с августа воюет, – сказал комиссар полка Михеев. – Командир батареи новенький, но тоже с боевым опытом.

Фроленков поздоровался с каждым, предложил сесть.

В госпитале он часто думал, как вернется в свой полк, мечтал об этом и мысли не допускал, что попадет в другую часть. Поэтому был искренне рад, когда из управления кадров фронта его направили в родной полк.

Фроленков знал, что полк трижды попадал в окружения, вышел из последнего с тяжелыми потерями, поэтому боялся, что из своих старых командиров никого не встретит. А тут – живы оказались многие, кого он хорошо знал и любил. И Михеев с Тарасовым, с которыми он формировал полк, и комсорг полка Александров, заметно возмужавший за это время. Адъютант командира полка лейтенант Рак, который тогда, в июле, когда Фроленкова ранило, сумел вывезти и сдать его в госпиталь. Старший лейтенант Новиков, первый помощник начштаба. Фроленков любил его за холодный трезвый ум не по годам, уважал, как отличного штабиста. Начальник штаба в полку был третьим за четвертый месяц, а помощник оставался все тот же, одно это вызывало у Фроленкова уважение к Новикову.

Майор Фроленков еще на построении и марше узнал в лицо многих старых бойцов-арзамасцев, нескольких человек взводных, но большинство в строю стояли незнакомые.

За четыре месяца войны из строя выбыло шесть командиров батальонов, среди них такие опытные, как капитаны Козлов, Елькин, Терехин. Теперь батальонами командовали мальчишки-лейтенанты.

Хотя какие это батальоны – с роту каждый. Фроленков всегда любил и уважал смелых и отчаянных, но ценил и опыт. Ему сразу понравились оба комбата, но закралось и сомнение: сумеют ли они четко управлять своими батальонами в такой сложнейшей обстановке, когда решается судьба войны?

Пригласив всех к разложенной на столе карте, майор Фроленков поставил задачи командирам батальонов, артиллеристам и минометчикам:

– У вас, Савин, участок обороны вдвое больше, потому что у Нагопетьяна танкоопасное направление. Но тоже быть готовыми встретить и танки. Оборону строить отдельными опорными пунктами. Завтра с утра все с тобой наметим вместе. Ну а тебе, Нагопетьян, – Яблоново. Тут и переправа через реку, и немцам кратчайший и наиболее удобный путь. Денисенко, здесь четыре орудия поставите. Зарываться в землю капитально и стоять насмерть, а то придется еще и родную арзамасскую земельку покидать. Вам, товарищи коммунисты, довести до каждого бойца, подчеркиваю – до каждого, мысль, что это последний рубеж. От нас зависит сейчас судьба Родины, чтобы это поняли все.

Сдал свои полномочия командира полка и капитан Шапошников. С 9 августа он считался временно исполняющим обязанности командира полка. Несколько раз предлагал ему полковник Гришин утвердить в должности постоянно, но всякий раз Александр Васильевич отказывался. Штабная работа ему была больше по душе, на командной же требовалось и больше чисто физических качеств, а со здоровьем у Шапошникова было неважно: мучили боли в желудке. Перед Гришиным свой отказ он мотивировал и тем, что по званию не может быть командиром полка. Полковник Гришин понял, что Шапошникова не уговорить. А тут как раз Крейзер предложил нового командира полка, и Гришин, решив, что хуже не будет, если Шапошников останется начальником штаба, быстро смирился с этим. А после первого же разговора с новым командиром полка был и рад, что заполучил к себе в дивизию такого человека.

Новый командир 771-го стрелкового полка 39-летний майор Гогичайшвили, высокий, красивый грузин в отлично сидевшем новом белом полушубке, показался Шапошникову таким свежим, что он невольно подумал: «Майор на фронте еще не был».

Поздоровавшись с Шапошниковым и Наумовым, Гогичайшвили сказал:

– У меня раньше полк был с такими же цифрами, только в другом сочетании. У вас семь-семь-один, а у меня семь-один-семь. Когда об этом узнал, было такое чувство, что вернулся в родной полк.

– А где вы раньше воевали, товарищ майор? – спросил Шапошников.

– Под Себежем начал, потом у Полоцка. В сентябре ранен. Госпиталь. И вот назначен сюда.

– Не о вас ли как-то статья была в «Красной Звезде»? – спросил Наумов. – Что-то фамилия ваша показалась знакомой.

– Да, как-то летом писали. Это о том, как мы под Себежем немецкий полк расколошматили. А вы где воевали? Расскажите хотя бы кратко о пути полка. И давайте обращаться не по званиям. Не люблю я этого. Малхаз Ираклиевич, – протянул Гогичайшвили руку Шапошникову.

– Александр Васильевич, – удивленно ответил Шапошников. – Начали мы от Орши, вернее, там выгружались. В первый бой вступили под Чаусами, там же попали в окружение, вышли за Сож у Пропойска, потом воевали западнее Рославля. Отходили через Сураж до Трубчевска. Еще раз в окружении оказались. Сентябрь стояли у Погара на Судости, и вот – из третьего окружения только что вышли.

– Да, досталось вам… Доложите о состоянии полка в данный момент.

– Активных штыков – сто пятьдесят, ручных и станковых пулеметов – пятьдесят, орудий – два, – доложил Шапошников. – Очень плохо со средним комсоставом. Нет ни одного командира батальона. Но штаб полка в хорошем состоянии, сколочен, люди все на своих местах, с боевым опытом.

– Я хочу познакомиться с каждым, Александр Васильевич.

– Хорошо, я сейчас распоряжусь, чтобы подготовились к представлению.

Шапошников с удовольствием рассказывал о каждом своем помощнике, приходившем представляться, и Гогичайшвили заметил:

– Ну что ж, вижу – в полку подобрались замечательные люди, вам можно только позавидовать. Я думаю – сработаемся, – улыбнулся Гогичайшвили. – Давайте подумаем, кого можно поставить комбатами.

– Товарищ майор, может быть, не будем дробить те силы, что у нас есть, и сведем их все в один батальон, а дадут пополнение – развернемся, – предложил Шапошников. – Так и управлять будет легче. А комбатом предлагаю старшего лейтенанта Свинаренко, он кадровый, до войны командовал ротой. Наиболее опытный. В полку, правда, только с сентября, но в окружении показал себя отлично.

– Хорошо, готовьте приказ на утверждение. Но как же мы растянем все, что у нас есть, на семь километров…

– Давайте завтра на местности и решим, вплоть до пулемета. Бойцы в полку надежные, не побегут, ручаюсь за каждого, поэтому пулеметчиков можно ставить и на самостоятельные участки, – предложил Шапошников. – Будем считать каждого за взвод, что же поделать. Иного выхода не вижу.

– Да, надеяться на пополнение сейчас бессмысленно. Все, что есть, идет под Москву, там самое главное, – сказал Гогичайшвили.

– У нас кадровые бойцы, хотя их немного и осталось, но как корешки, если зацепятся, то ничем их не выдернуть, – сказал Наумов.

– Да, кадр есть кадр, – с гордостью добавил Шапошников.

– В полку сейчас ненадежных и нестойких нет, такие в окружении остались, – сказал Бородин, уполномоченный особого отдела полка. – Настроение у людей – драться до победы или до смерти.

– Ну, что ж, товарищи, – заключил майор Гогичайшвили, – теперь воевать будем вместе.

Весь день 6 ноября бойцы дивизии полковника Гришина вгрызались в начавшую подмерзать заснеженную землю у неприметных деревенек Ереминка, Верхний Изрог, Яблоново, Закопы, раскинувшихся на многие километры вдоль Красивой Мечи. Не только комбаты, но и командиры полков лично обошли все участки обороны, осмотрели буквально каждый окоп и огневую позицию каждого пулемета и орудия.

Лейтенант Вольхин, получив на свою роту в сорок пять человек участок почти в полтора километра, даже не удивился. Настолько он привык за эти четыре месяца войны к вынужденным нарушениям боевого устава, к бесконечным трудностям и условностям, что, казалось, удивляться больше нечему.

Небо на западе было затянуто низкими серыми облаками, незаметно смыкалось с землей, и от самого горизонта до их позиций было огромное, чуть холмистое поле, изредка перерезанное оврагами, лишь кое-где стояли голые кусты, да очень редко одинокие голые березки.

Часа два расставлял Вольхин своих людей. Особенно повозиться пришлось с пулеметами. Хотя имелось их всего три, но поставить их надо было так, чтобы в бою не передвигать. Дорога с запада проходила метрах в пятистах севернее его позиций, Вольхин оценил это и успел порадоваться, что если немцы пойдут, то сначала на соседа, у него будет время осмотреться.

Продрогнув на ветру, Вольхин пошел к своему будущему КП. Трое бойцов, скинув ватники, копали яму под блиндаж. Еще двое пилили бревна от разобранного гумна.

Вольхин присел у костра, протянул к огню ладони. Быстро стало темно, потянуло в сон. Последние несколько дней он спал довольно много, но, видимо, из-за прежнего недосыпа и напряжения спать все равно хотелось все время. С питанием стало нормально. Пшенной каши с подсолнечным маслом давали в неограниченном количестве, и Вольхина после еды всегда клонило в сон.

Заметив, что с правого фланга, от дороги, к нему идут двое, Вольхин встал.

Один из них был сержант Фролов, его командир взвода.

– Новый политрук у нас, командир, – сказал Фролов.

Старого политрука, Белькова, назначили комиссаром формировавшегося минометного батальона, и несколько дней Вольхин жил без политрука.

– Назначен к вам в роту, младший политрук Очерванюк, Анатолий.

Крепко пожали руки. Вольхин быстро и внимательно оглядел своего нового товарища: небольшого роста, но внушительный, подтянутый, вид сосредоточенный, серьезный.

– Воевали? – спросил его Вольхин.

– Немного. Выходил из окружения под Трубчевском.

– Ну, так и мы тоже оттуда.

– Я в другой дивизии тогда служил. Секретарем в политотделе. Работа бумажная, одна канцелярия. А здесь попросился на роту, – начал рассказывать Очерванюк, – с начальником политотдела мы еще в той дивизии служили. Я газеты свежие привез. Думаю сразу познакомиться с людьми.

– Давай, знакомься, – ответил Вольхин. – Позиции – от той березы до бугорка – все наши.

Очерванюк сразу же ушел, и Фролов сказал Вольхину:

– Вот человек, даже не погрелся.

– Хорошо, значит – парень дельный, – ответил Вольхин.

Полковник Кузьмин, весь день вместе с командиром артполка майором Новицким расставлявший батареи на позиции, в штаб дивизии приехал поздно вечером.

– А Новицкий где? – спросил его полковник Гришин.

– Остался со штабом в первом дивизионе. Ну и командир нам достался, Иван Тихонович, золото-человек.

– Да уж, от самого Бреста вывел полк и сохранил в стольких боях, это редкость большая, – ответил Гришин.

Оба артиллерийских полка – 497-й гаубичный и 278-й легкоартиллерийский – были расформированы и исключены из штатов дивизии, люди частично переданы в 17-й артполк, частично выбыли в распоряжение командующего артиллерией фронта.

– У него в полку большинство бойцов еще с финской служат, а сам он и в Гражданскую воевал. Чапаевского склада командир, в полку его все, как отца, любят, – сказал Кузьмин.

– Давай поешь быстрее, и над картой надо поработать. Яманову скоро оперсводку делать, – ответил Гришин.

Политрук Николай Мазурин, получивший назначение в дивизию Гришина, не ожидал здесь встретить кого-нибудь из знакомых. Из-под Трубчевска он выходил с группой из Ивановской дивизии, в которой воевал весь сентябрь и октябрь. Дивизия была на переформировке, и в отделе кадров армии его, как политработника, решили сразу направить в боевую часть. Найдя политотдел дивизии, он неожиданно узнал в батальонном комиссаре их бывшего комиссара полка Кутузова.

– Мазурин? Вот так встреча!

Не виделись они с августа, оба обрадовались, так как хорошо знали друг друга и раньше.

– Назначен секретарем в дивизионную газету, – сказал Мазурин.

– А я здесь начальник политотдела. Но какая газета? – удивился Кутузов. – Заявку на газетчиков, правда, подавали, но никакой материальной базы для издания газеты еще нет.

В избу вошел мрачноватый военный с четырьмя шпалами в петлицах старой шинели.

– Товарищ полковой комиссар, это политрук Мазурин, наш будущий газетчик, – представил его Кутузов.

Комиссар дивизии Канцедал подозрительно посмотрел на Мазурина. Весь его вид, типичного окруженца, не внушал доверия.

– А партбилет у вас с собой?

Мазурин заметил, как побледнел начальник политотдела. «Эх, не догадался спросить…» – было написано на его лице.

– Все в порядке, товарищ полковой комиссар. – И Мазурин откуда-то из-за шеи достал партбилет.

Канцедал посмотрел документ. Кутузов ожил, чуть заметно облегченно вздохнул.

– Хорошо… А почему вы так одеты? – спросил Канцедал. – Снимите это немедленно, – и потянул Мазурина за грязное полотенце, заменявшее шарф. – Назначен секретарем редакции газеты… Какой еще редакции? У нас сейчас главная задача – сплотить людей в частях. Пошли его агитатором к Фроленкову, в Яблоново. Там бой ожидается.

Канцедал вышел, и Кутузов с Мазуриным остались одни.

– Ты не думай, это он только внешне такой сердитый, а так очень доброжелательный человек, работать с ним легко, – сказал Кутузов. – Старый большевик, орден Красного Знамени за финскую кампанию.

– А что, вы один в политотделе?

– Сейчас да. Все ушли в части. Штат укомплектован, но все равно людей не хватает. Здесь много наших из той дивизии. Очерванюка помнишь? Упросил меня послать его политруком роты. Надоело, говорит, бумагами заниматься. А народ в политотделе подобрался хороший, многие кадровые, фронтовой опыт у всех, и дело знают. Постепенно познакомишься со всеми. А с газетой пока подожди. Редактора пришлют, тогда и будешь заниматься. Но материалы собирай, знакомься с людьми, вникай в дела. Переночуешь у меня – и с утра в полк. Есть хочешь, конечно? У меня картошка где-то была, вот только без хлеба.

Весь день 7 ноября работники политотдела дивизии находились в частях. Беседовали с бойцами, читали газеты, проводили партийные и комсомольские собрания. О том, что в Москве в этот день был традиционный парад на Красной площади, узнали вечером – в Ефремове слушали по радио выступление Сталина, записали его от руки и быстро распространили по частям. Эта весть, что в такое тяжелейшее время, когда враг у Москвы, все же был парад, всколыхнула даже самых равнодушных и уставших. «Под Москвой должен начаться перелом в войне!» – эти слова Сталина, его непреклонная уверенность в Победе передались и каждому бойцу дивизии.

– Какой подъем у людей! – сказал Кутузов Гришину, вернувшись поздно вечером в штаб. – Я такого еще не видел! Даже бойцы говорят, что чувствуется перелом. Почти семьдесят заявлений в партию за один день! Даже спрашивают: почему стоим, а не наступаем?

Полковник Гришин только что закончил подписывать наградные листы. Было их двадцать один, в основном на связистов, героев боя в Гремячее – Трояновский.

– Подпиши наградной на Михайленко, – сказал Гришин.

– К ордену Ленина? Хороший парень, сегодня тоже заявление в партию написал, – отметил Кутузов. – Туркин, Филипченко – к Красному Знамени? Достойны оба.

Подписав остальные наградные листы, Кутузов сказал:

– Теперь хоть есть на чьих примерах воспитывать. Это же очень важно, когда в дивизии свои герои. А то пятый месяц воюем, и ни у кого наград нет.

– Завтра же отвези в военный совет армии и скажи, чтобы по возможности не задерживали, – сказал Гришин.

Он понимал, что этих награжденных еще мало, в действительности следовало бы наградить в десятки раз больше. Многие погибли героями в такое время, когда было не до наград, часто наградные и писать было некому, потому что в подразделениях погибли все командиры, случалось и так, что не умели и описать факт подвига.

Многие бойцы, честно воевавшие с первых дней и имевшие на своем счету по десятку уничтоженных гитлеровцев, считали, что ничего особенного они не сделали. Это как работа, только с военной спецификой. Затем они и воюют, чтобы фашистов бить. А новые командиры, пришедшие в дивизию недавно, не подавали наградных листов, потому что еще плохо знали людей, а часто и не догадывались спросить, как они воевали месяц-два назад.

– Впредь позаботьтесь и доведите до всех командиров и политработников, чтобы ни один факт отличия или подвига не оставался без внимания, – сказал Кутузову Гришин, – а то ведь у нас как бывает: уничтожил в одном бою десяток – герой, а за два месяца нащелкал три десятка – не замечаем.

Еще несколько дней после октябрьских праздников в полосе дивизии было тихо, и полковник Гришин ежедневно прочитывал в боевых донесениях из полков одни и те же фразы: «Противника на участке обороны нет… Потерь нет… Политико-моральное состояние личного состава хорошее… Боеприпасы есть. Продукты есть». «Еще бы недельку такого затишья…» – мечтал Гришин.

Из-под Тулы прибыла группа командиров 409-го полка во главе с майором Князевым. Из окружения они вышли организованно, с оружием, более четырехсот человек, но по приказу местного командования весь рядовой состав был влит в действующие под Тулой части, и в Ефремов приехали лишь человек тридцать среднего комсостава. Так по существу, полк предстояло формировать заново, и даже при самых лучших темпах раньше чем к 1 декабря он не мог быть боеготов.

Никакого пополнения за эти дни стояния на Красивой Мече дивизия не получила, не считая нескольких десятков человек из расформированного батальона аэродромного обслуживания.

Еще 7 ноября от полков в направлении Корсаково были высланы разведгруппы, а утром 12-го полковник Гришин получил донесение, что видели немецкую разведку. Вечером этого же дня один из комбатов прислал в штаб дивизии срочное донесение, что видели движение групп немецких танков – двадцать, десять и двенадцать машин.

В этом же донесении Гришин прочитал, что через боевые порядки стрелкового батальона прошли подразделения 6-й гвардейской дивизии. «Мы не удержали, а вы и тем более», – цитировал комбат слова одного из командиров гвардейцев. Гришин ревниво усмехнулся: «Как будто гвардейцы – значит какие-то особые». И распорядился привести все части дивизии в полную боевую готовность.

С утра 13 ноября он еще раз объехал всю полосу обороны дивизии, тщательно осматривая в бинокль серый горизонт. Занесенные снегом поля казались безжизненными, но свинцовые облака на западе словно предвещали что-то грозное и страшное.

А утром 14-го полковнику Гришину позвонил майор Гогичайшвили и словно оглушил:

– Немцы! Пытались прорваться с ходу. Колонна в пятьдесят автомашин, через Яблоново.

– Ну и как?

– Пять автомашин уничтожили из сорокапяток, остальные развернулись и отошли. Противник готовит вторую атаку.

– Танки видел?

– Нет, только машины. Но засекли и минометы.

– Держись, назад ни шагу, – строго сказал Гришин.

Он положил трубку на телефонный аппарат, встал и начал быстро-быстро ходить взад-вперед по избе. «Думали с налету, нахалы… Неужели не знают, что здесь дивизия развернута? Хотя, по их понятиям, здесь не больше батальона. Надо ждать и танки, – Гришин вспомнил донесение о трех замеченных группах танков противника. – Вся надежда сейчас на артиллеристов…»

Около 11 часов дня лейтенант Георгий Зайцев, командир взвода управления батареи старшего лейтенанта Николая Белякова, находившийся с разведчиком и телефонистом у шоссе на западном берегу Красивой Мечи, доложил комбату по телефону:

– Товарищ старший лейтенант! Вижу двенадцать танков. За ними автомашины с пехотой, много, трудно сосчитать.

– На каком расстоянии от тебя? – спросил комбат.

– Полтора километра.

– Давай данные для стрельбы.

Зайцев, быстро подготовив данные для стрельбы, передал их комбату. Танки приближались, хорошо стал слышен утробный рокот их моторов. Ровной цепью сползавшие по склону на позицию батареи, они медленно увеличивались в размерах.

– Страшно? – услышал Зайцев в трубке голос Белякова. – Ничего, не дрейфь. Сейчас начнем, и все пройдет.

Зайцеву действительно было страшно, потому что впереди только немцы, а свои – далеко и сзади. Эти несколько минут ожидания, когда танки подойдут поближе, казались ему бесконечными.

– Даю первый залп. Корректируй! – услышал Зайцев по телефону.

Чуть впереди танков встали шесть разрывов.

– Даю поправку! – Зайцев почувствовал, как проходит нервная дрожь.

После нескольких залпов по ним танки стали разъезжаться в стороны, но потом все же упрямо поползли вперед, оставляя за собой облака снежной пыли.

Батарея сорокапяток старшего лейтенанта Денисенко стояла чуть впереди и левее батареи Белякова, готовая открыть огонь прямой наводкой.

Политрук Василенко, когда на горизонте показались шедшие веером танки, еще раз обошел расчеты своих орудий.

– Ребята! Танки не тяжелые! Цельтесь лучше, без команды не стрелять!

Его самого охватило нервное возбуждение, но страха не было, голова оставалась ясной. Едва встав за наводчика к первому орудию, Василенко услышал, как от расчета к расчету прокатилось:

– Батарея! Приготовиться! Огонь!

Василенко поймал в перекрестье прицела танк, немного выждал и выстрелил. Орудие дернулось, звякнула упавшая гильза.

– Снаряд!

Снова поймав в прицеле танк, Василенко увидел, что он уже стоит и из верхнего люка густо идет дым. «С первого выстрела?» – удивился Михаил.

Еще несколько снарядов Василенко выпустил, действуя автоматически – только звякали гильзы под ногами. Стояли и горели четыре танка, а через несколько минут задымились и еще два. Оставшиеся шесть танков, не дойдя метров триста до позиций батареи, дружно развернулись и ушли на запад.

Политрук Михаил Василенко, пятясь от орудия, сел на зарядный ящик и смахнул пот с разгоряченного лица. Вытер лицо снегом.

– Как будто поленницу дров нарубил, – прогудел Василенко, всматриваясь в два подбитых им танка.

– Товарищ политрук, вас командир батареи на свой НП вызывает, – подбежал к Василенко связной.

– Здорово ты их, Михаил, – комбат Денисенко крепко пожал ему руку. – А почему сам встал к орудию?

– Да вижу, что наводчик молодой, волнуется. Хотел только показать, но увлекся.

– Начальник артиллерии дивизии звонил. Благодарность тебе объявил.

– А остальные танки чьи? – спросил Василенко.

– Два сержант Орлов подбил, из взвода Гуммерова, а два кто-то из батареи Белякова. А хорошо мы им дали! – оживился Денисенко. – И потерь никаких, удивительно.

– Ты думаешь, что они теперь и успокоятся? Наше счастье, что нелетная погода, да танки шли без пехоты, – сказал Василенко.

Первые нахальные попытки гитлеровцев с ходу прорваться к Ефремову провалились. Весь день 15 ноября они вели разведку и готовились к новому броску.

В штабе дивизии у полковника Яманова весь этот день скрупулезно собирали любые сведения о противнике. И от разведки, и от беженцев. Анализировали, считали, прикидывали, и получалось, что в полосе дивизии не менее сорока-шестидесяти танков, четыре-пять батальонов пехоты, пять-шесть батарей артиллерии.

– Над чем голову ломаешь, Алексей Александрович? – пришел к нему вечером полковник Гришин. Он устало сел на лавку.

Яманов сидел над картой, испещренной значками:

– Да вот думаю. Или это передовой отряд, так очень сильный, или битая танковая дивизия плюс один-два пехотных полка… А фланги у нас совсем голые, – повысил он голос.

– А может быть, они поленятся нас широко охватывать, – предположил Гришин. – Ведь это крюк километров тридцать, да по бездорожью. Опять в лоб танками – вряд ли, вчера обожглись. Ну-ка, поставь себя на место противника…

– С Архангельского на Ереминку хорошая дорога, а оттуда хоть на Кадное, хоть на Медведки, нам во фланг и в тыл. А там и на Ефремов.

– Вот и я на их месте сделал бы все так же. Что у нас там, дивизион Яскевича? – спросил Гришин.

– Так точно, – задумчиво ответил Яманов и добавил: – И две роты.

Политрук Николай Мазурин был послан батальонным комиссаром Кутузовым к артиллеристам утром 16 ноября с заданием проверить наличие снарядов, узнать, как с питанием, и помочь, если надо. В дивизион Яскевича он пришел как раз в начале атаки немцев.

Танки противника черными коробками сползали по снежному холму к Красивой Мече. Мазурин видел впереди себя лишь три наших орудия, а немецких танков шло в поле его зрения пятнадцать.

Старший лейтенант Яскевич, рядом с которым стоял в окопе Мазурин, в бинокль смотрел спокойно, даже с интересом. Потом, переговорив по телефону со своими комбатами, отдал команду «Огонь!».

Между танками то и дело стали вырастать большие черные разрывы, и Мазурин до боли в глазах всматривался, как они надвигались, и все ждал – когда же танки начнут гореть. А танки вели огонь с коротких остановок, и несколько их снарядов разорвались вблизи командного пункта дивизиона.

Мазурин впервые почувствовал себя лишним. До сих пор ему не приходилось стоять в окопе без дела и просто наблюдать за ходом боя.

Уже несколько минут его подмывало желание бежать к ближайшему стрелявшему по танкам орудию.

– Какой вид, а, политрук? – позвал Яскевич Мазурина. – Настоящая панорама боя! Кинооператора бы сюда!

Действительно, если бы не было немного жутко, то картина рисовалась великолепная: на три беспрерывно стреляющих орудия – пятнадцать танков, идущих в линию, с ровными дистанциями друг от друга.

– А не боитесь, что прорвутся? – с холодком в душе спросил Мазурин Яскевича.

– Не должны. У нас преимуществ больше. Сейчас начнут гореть, – спокойно ответил Яскевич.

«Какие же преимущества, – не понял Мазурин, – если у немцев пятикратное превосходство в численности».

Но не более чем за десять минут на поле загорелись один за другим четыре танка. К небу поползли четыре столба густого черного дыма.

– Разрешите бинокль, – торопливо спросил Мазурин, пока Яскевич говорил с кем-то по телефону.

Мазурин переводил бинокль с одного танка на другой, в окуляры они казались огромными чудовищами. Хорошо были видны кресты на башнях и даже снежная пыль из-под гусениц. В какой-то момент танк выстрелил, Мазурин невольно втянул голову в плечи, ожидая рядом разрыва. Но снаряд, видимо, ушел с перелетом. А еще через несколько минут Мазурин увидел, как по танку словно ударили гигантской кувалдой, так резко он встал. Из моторной части повалил дым, а из башни один за другим вылезли два танкиста.

– Еще один! – весело крикнул Мазурин Яскевичу.

– Вроде бы и тот стоит… Да, задымил.

На поле горели восемь танков.

– Кто командует этой батареей? – спросил Мазурин.

– Лейтенант Медведь, – ответил Яскевич и усмехнулся: – Это фамилия у него грозная, сам с виду он нестрашный.

Когда танки противника вышли из боя, Мазурин спросил Яскевича:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите я схожу на батарею к лейтенанту Медведю, для дивизионной газеты материал нужен.

– Сходите, только провожатого возьмите, – Яскевич крикнул связного, – и недолго, а то в случае чего мне за вас влетит.

На батарее Мазурин оказался в сумерках. Орудия, остывшие от огня, успели покрыться инеем. Лейтенант Медведь оказался приземистым, с широким русским лицом парнем, красным от постоянного пребывания на холоде. Глаза у него были добрые и внимательные. Мазурин представился и спросил:

– Ваша батарея подбила сегодня восемь танков. А кто особенно отличился, товарищ лейтенант? Поговорить бы надо, для газеты.

– Два танка подбил Мезенцев. Кстати, доброволец. А остальные шесть – сержант Кладов.

– Один – шесть танков? – удивился Мазурин, сразу загораясь в предвкушении сенсационного материала, возможно, и для «Красной Звезды».

– Давайте я провожу. Комиссар батареи младший политрук Сирота.

Перед Мазуриным стоял человек – полная противоположность комбату: высокий, черноглазый, с лихим казацким чубом. «Вот бы ему Мелехова в кино играть!» – сразу отметил про себя Мазурин.

До орудия сержанта Кладова было метров двести, и политрук Мазурин успел выяснить, что его провожатый политрук батареи Григорий Сирота из кубанских казаков, кадровый, в полку с финской кампании, войну встретил под Брестом, неравнодушен к литературе.

– А командира нашего полка вы видели? – спросил Мазурина Сирота.

– Нет еще, – с видимым огорчением ответил Николай.

– Тогда представьте себе Чапаева, только постарше, так это он. И не только внешне, но вообще по складу натуры. В полку его любят, он с нами с финской. Вот бы о ком писать!

Подошли к горевшему у орудия костру.

– Кладов, к тебе, из газеты, – сказал Сирота.

Один из сидевших на ящиках вокруг костра артиллеристов встал.

Герой боя оказался крепко сбитым, коренастым, ладным парнем. По тому, как сидело на нем обмундирование, нетрудно было догадаться, что он кадровый.

Мазурин поздоровался со всеми. Присел на пустой зарядный ящик.

– Расскажите о себе, товарищ Кладов, – тихонько попросил Мазурин. – Откуда вы родом, давно ли служите, о сегодняшнем бое… – Мазурин приготовил блокнот и карандаш.

– Звать меня Михаил. Родился неподалеку, курский. Окончил полковую школу, – Кладов говорил свободно, без стеснения, но по-военному кратко.

– А раньше у вас были подбитые танки?

– Нет, не сталкивался с ними. Хотя отступаем от самого Бреста. А тут вот довелось сразу за все отквитаться. Расчет у меня хороший, товарищ политрук. А один – что бы я сделал. Вот замковый мой, Михайленко Семен, без него я никуда.

– Ты не скромничай, – сказал Сирота. – От тебя главное зависит, наводчик все же, и командир орудия. Расскажи, как танки подбивал.

– Как подбивал, – улыбнулся Кладов, – прицелюсь – р-раз! И бью. Главное – спокойствие. Р-раз – он и горит.

– Все бы так воевали на батарее, как ты и Мезенцев Сергей, – сказал Сирота и с гордостью улыбнулся.

Мазурин задал еще несколько вопросов о деталях боя, Кладов отвечал охотно, но односложно, просто, как будто ничего особенного и нет, что он в одном бою подбил шесть танков. Мазурин почувствовал разочарование, что не получается интересного материала, опять придется многое дорисовывать самому. Да еще эти странные слова, что отступал от Бреста, артиллерист, а танки встретил впервые.

– А как под Москвой, товарищ политрук? – спросил Кладов, давая этим понять, что дотошные расспросы ему надоели.

– Тяжелые бои. Да это вы и без меня знаете, – неохотно ответил Мазурин. – На Волоколамском направлении, на Тульском. У нас тоже очень важный участок фронта.

– Это мы понимаем, – спокойно сказал Кладов.

Как-то сам собой разговор перешел на литературу, и Мазурин с удивлением отметил, что сержант оказался начитанным парнем.

– А может быть, вы сами заметку напишете в газету? – предложил ему Мазурин.

– Попробовать можно, – охотно согласился Кладов, – но не сегодня. Как потише будет и если жив останусь.

Политрук Мазурин уходил из батареи со сложным чувством: надеялся написать хороший очерк, а разговор с героем получился каким-то обычным. В голове его выстраивались фразы будущей статьи, но чего-то не хватало в ней. «Драматизма, необычности, патетики? – думал Мазурин. – Какой-то странный человек, все время дает понять, что ничего особенного он не сделал. А может быть, таким и надо его подать в статье?»

Весь облик сержанта Кладова и его расчета, комиссара батареи, да и всех артиллеристов, которых он увидел за этот день, внушал Мазурину уверенность в прочности бытия. Хотелось верить, что страшнее, чем в октябре, уже не будет, не может быть, что эти люди и есть те, кто остановят, наконец, врага.

На КП дивизиона, а оттуда в штаб дивизии Николай Мазурин добирался под бешеным артиллерийским обстрелом, но даже чувство опасности исчезло, такое было настроение боевой злости и уверенности, что выстоят они и в этот раз.

До самой темноты гитлеровцы мелкими группами пытались пробиться через боевые порядки частей дивизии полковника Гришина, чтобы уничтожить расчеты орудий, поэтому артиллеристы были в постоянном напряжении. То и дело приходилось открывать огонь, отбиваться от внезапно появлявшихся автоматчиков.

Ночь прошла тревожно, а на рассвете наблюдатели стали один за другим докладывать своим командирам о движении танков.

Против колонны в двадцать танков, направлявшейся в обход позиций дивизии с севера через Крестищи, была спешно выдвинута батарея лейтенанта Медведя. Расчеты едва успели установить орудия, как колонна развернулась веером и на полной скорости пошла на батарею. Плохо замаскированные орудия один за другим выходили из строя, разметанные выстрелами из танковых пушек.

Когда на батарею прибыл командир полка майор Новицкий с подмогой из трех орудий на автомашинах, бой уже закончился: семнадцать танков уходили на запад, три стояли обгоревшими грудами металла и слабо коптили небо.

У орудия сидел сержант Кладов с забинтованной головой и жадно, часто курил. Узнав командира полка и своего комбата, он встал.

– Ну, сынок, спасибо, – Новицкий обнял его, поцеловал в черные от дыма и с подтеками от пота щеки. – Ты смотри, удирают. От одного орудия удирают семнадцать танков! – майор чуть не заплакал от нахлынувших чувств.

– Не совсем так, товарищ майор, – поправил его Кладов. – Сначала у нас было четыре орудия.

– Но эти три танка твои, – сказал лейтенант Медведь.

– Эти мои, – глядя в снег, согласился Кладов.

– Как голова? – спросил командир полка. – Воевать можешь?

– Могу, – Кладов потрогал повязку. Он с трудом скрывал сильную боль. – Но у меня в расчете двое убитых. Надо добавить людей.

– Дадим с других орудий, теперь есть, – вздохнул лейтенант Медведь.

– Представим вас на Героя Советского Союза, – сказал майор Новицкий и подумал: «Дожить бы тебе, парень, до вручения Звезды».

Как часто он видел смерть, погибали такие же молодые, симпатичные ребята. И было жутко, невозможно представить, что и этот явно геройский парень будет разметан в ближайшем бою снарядом по чистому полю, как только что двое его товарищей…[6]

К Новицкому подбежал связной, и майор, пожав Кладову и его расчету руки, пошел к стоявшим неподалеку коням.

В этот же день, после полудня, две батареи старшего лейтенанта Яскевича атаковали сорок немецких танков. Это был стальной таран, отразить который, казалось, было уже невозможно.

Все орудия дивизиона открыли беглый огонь по танкам с предельных дистанций, чтобы заставить их рассредоточиться, разжать кулак. В район боя начальник артиллерии дивизии полковник Кузьмин направлял срочно снятые с других участков орудия, бой, казавшийся неуправляемым, шел на десятках километров по фронту. Покрытые первым снегом поля чернели воронками, потемнели от сажи, были исполосованы гусеницами танков.

И все же таран не прошел, рассыпался. Пять танков стояли сожженными, остальные частью выходили из боя, частью редко стреляли с места.

Полковник Гришин, наблюдавший бой с НП у деревни Закопы, видел, как действовали и немецкие танки, и наши артиллеристы, как несколько рот немецкой пехоты атаковали позиции полка Гогичайшвили и были отброшены.

Хотелось верить, что эта, наверное, самая сильная атака противника все же провалилась.

«До вечера второй такой атаки организовать они не сумеют, – успокаивал себя Гришин. – Будем считать, что и сегодня устояли».

– Иван Тихонович, – спросил его полковник Кузьмин, – не замечаешь, что они как будто боятся идти на обострение. Нет такого нажима, как в июле.

– Боятся лишних потерь. Каждый танк сейчас на счету. А пехоту, как видишь, не жалеют.

Тактика ведения боя противником давно была ясна полковнику Гришину. Если немцы успеха добиваются сразу, то стараются его быстрее развивать. Если же сразу что-то не получается, то выходят из боя, ищут другие возможности прорваться на оперативный простор. Вот и сейчас надо было ждать, что после провалившегося таранного удара противник будет действовать мелкими группами и искать прорехи в обороне. Гришин был почти уверен, что не сегодня, так завтра гитлеровцам это удастся. Как ни растягивай дивизию, как ни маневрируй, надолго ее не хватит. Получая донесения из полков да и из разговоров с командирами он убеждался, что все, буквально все бойцы до единого дерутся насмерть, с невиданным до сих пор упорством, причем против врага, превосходящего по численности в несколько раз.

Дивизия скорее погибнет до последнего человека, чем оставит свой рубеж, в этом полковник Гришин не сомневался. Несмотря на то что за время войны должна накопиться страшная, безмерная усталость, он ощущал все эти дни даже вдохновение, словно открылось второе дыхание. Чувствовалось, что именно здесь, именно сейчас фронт все же встанет. Его не покидало ощущение, что сейчас приближается середина войны, после чего должна уже замаячить Победа. И эту свою уверенность он видел и в товарищах по оружию, иной раз удивляясь, что они чувствуют и думают так же, как он.

Политрук Николай Мазурин, которого использовали как агитатора, от артиллеристов утром 17 ноября был направлен начальником политотдела Кутузовым в 771-й стрелковый полк, под Яблоново.

Штаб полка располагался в нескольких наспех отрытых блиндажах за селом, со всех сторон раздавалась беспорядочная пулеметная стрельба, и Мазурину несколько раз приходилось ложиться на снег – то и дело рвались мины. Спросив у двоих раненых бойцов, направлявшихся в тыл, где их командир полка, Мазурин подошел к показанному ими блиндажу.

Молодой грузин в новой шапке и с длинными острыми усами щеточкой говорил с кем-то по телефону. Мазурин понял, что это и есть командир 771-го полка майор Гогичайшвили.

– Я из политотдела дивизии, товарищ майор, – представился Мазурин, когда Гогичайшвили закончил разговор.

– Вместо Потыляко?

– Нет, товарищ Кутузов послал узнать, как дела, настроение людей, помочь чем, если надо, и материал для газеты заодно собрать.

– Вы газетчик? – удивился Гогичайшвили.

– Да, но газеты у нас пока нет. А что с Потыляко?

– Убит час назад. Погиб геройски, – вздохнул Гогичайшвили.

Политрук Василий Потыляко был инструктором политотдела дивизии. Мазурин еще вчера вечером делил с ним пополам кусок сахару, когда они пили кипяток.

– Да, у нас сейчас все герои, – после паузы продолжил майор Гогичайшвили. – Четвертые сутки держим полк противника. А у нас к началу боев в полку было едва две сотни человек, оборона «в нитку». Все стоят насмерть, очень упорно. Такие люди – всех надо награждать, – майор взмахнул рукой. – Вчера только пулеметная рота младшего лейтенанта Ковалева до трехсот фрицев уложила! Товарищ Наумов, – он позвал комиссара полка, – расскажи корреспонденту из будущей газеты дивизии о наиболее отличившихся. А мне, извините, надо боем руководить, опять начинается.

В тесном блиндаже, когда сели за самодельный, грубо сколоченный стол, Наумов снял шапку, пригладил волосы и сразу же начал говорить, что полк держится прочно, хотя всем очень тяжело.

– Люди почти не спят четвертые сутки, горячая пища раз в день, да и то не всем удается ее доставить – пулеметчики друг от друга далеко, а простреливается все насквозь, – рассказал Наумов. – А герои… Первый, конечно, сержант Лакута, пулеметчик, омский, а с нами от Трубчевска. Трое суток отбивал атаки один из своего окопа, – Наумов подчеркнул, что именно один. – Сколько он немцев уложил, сказать трудно, но точно, что не один десяток. Вчера вечером погиб[7]. Перед боем заявление в партию подал… Потом, запишите, пулеметчики Голованов и Кузин, оба рязанские, каждый на своем участке в первый же день отбили по две атаки, уничтожили примерно по двадцать гитлеровцев. Сержант Петров, лучший пулеметчик в полку, на своем боевом счету имеет уже более семидесяти гитлеровцев, а сейчас, может быть, и больше. Если, конечно, живой.

– А как бы мне его увидеть?

– Туда сейчас нельзя. Слишком опасно, и вызвать нет возможности, – ответил Наумов.

– А политрука Очерванюка можно увидеть? Это мой товарищ, – попросил Мазурин.

– Если только на самый передний край, в окопы.

Наумов пристально посмотрел Мазурину в глаза, ожидая, что тот дрогнет.

– Пусть меня кто-нибудь проводит, товарищ старший политрук, – твердо и спокойно попросил Мазурин.

Рота, в которой был политруком Анатолий Очерванюк, когда туда пришел Мазурин, только что отбила немецкую атаку. Узнав друг друга, они долго обнимались, радостно похлопывая один другого по плечам.

– А я и не знал, что ты тоже теперь в этой дивизии, – сказал Очерванюк. – Мы же с Трубчевска с тобой не виделись.

– Мне про тебя Кутузов давно сказал, что ты здесь. А тут дай, думаю, забегу.

– Так ты кем сейчас, Николай?

– Да, в общем-то, на подхвате в политотделе.

– Знакомься, мой ротный, – Очерванюк показал глазами на высокого и худого командира в фуфайке, подошедшего к ним по траншее.

– Лейтенант Вольхин, Валентин, – пожали друг другу руки, посмотрели в глаза.

– Из политотдела к нам. Мой старый товарищ, еще из той дивизии. Кстати, в газете до войны работал, – сказал Очерванюк.

– Ну, как ты воюешь, Толя? Расскажи, – перебил Мазурин друга.

– Бьем их здесь четвертый день, а они лезут и лезут. Сегодня с утра вторую атаку отбили. Посмотри – сколько их впереди валяется, – показал Очерванюк на поле.

Впереди, перед оврагом, черными кулями лежали несколько десятков трупов.

– А пулеметчик Петров не в вашей ли случайно роте? – спросил Мазурин.

– У нас, на правом фланге. Они все больше на него что-то и лезут на одного, – ответил Очерванюк.

Позади бруствера разорвалось несколько мин, потом левее еще целая серия.

– Ну вот, не дадут поговорить. Сейчас опять полезут. Лучше бы тебе, Николай, уйти. Хотя сейчас уже и поздно, – сказал Очерванюк.

О бруствер застучали пули, левее в траншее опять разорвалась мина, а через какую-то минуту все вокруг грохотало, визжало и свистело, летели комья земли, воняло порохом и гарью.

От полуразрушенных домов стоявшей позади деревни взлетали обломки бревен и снопы искр, где-то недалеко жутко выла собака.

– Посмотри, опять идут, – Очерванюк легонько тронул Мазурина за рукав.

Метрах в пятистах от рощи показалась редкая цепочка немцев в шинелях. Мазурин вгляделся в быстро бегущие фигурки, посчитал их глазами. Выходило не менее сотни.

– Сколько у вас людей, Толя?

– Перед налетом с нами оставалось двадцать три, – ответил Очерванюк.

Мины продолжали рваться так же часто, но Вольхин, очнувшись от оцепенения смертельной усталости, побежал по ходу сообщения к ближайшей пулеметной точке, которая все еще молчала. С обеих флангов роты работали короткими очередями оба его станкача, кое-где стреляли и из винтовок, но расчет центрального пулемета молчал. Когда Вольхин подбежал к нему, то увидел, что оба номера сидят на корточках. Он хотел было закричать на них: «Почему не стреляете!», но увидел, что у обоих головы опущены на грудь, каски закрыли лица, а через ватники на груди и плечах проступили пятна крови.

Чертыхнувшись, Вольхин быстро осмотрел пулемет. Лента была заправлена новая, он выпустил ее несколькими очередями по группе немцев, бежавших в рост в левой части сектора обстрела, заставил их залечь, прислушался к звукам боя и, не услышав через две-три минуты своего левого пулемета, побежал по траншее на свой НП. На двухстах метрах позиции его роты остались всего семеро бойцов. Трое, убитых уже в этой атаке, лежали, чуть присыпанные землей от взрывов на дне траншеи.

Очерванюк стрелял из ручного пулемета куда-то влево, откуда то и дело выскакивали фигурки немцев.

– Обходят нас, командир. Неужели первый взвод весь?

Мазурин стрелял из винтовки, тщательно целясь и аккуратно передергивая затвор.

«Вот тоже, пришел не вовремя, – с неприязнью подумал о нем Вольхин. – Убьют – отвечай за него».

Зазуммерил телефон, и Вольхин быстро снял трубку.

– Да! Товарищ капитан! Идут через левый фланг! До двух взводов. Да нечем мне контратаковать, нас четверо на НП. Да и всего-то человек пятнадцать осталось… Если уже не поздно! – и положил трубку. – Шапошников звонил. Разрешил оставить позиции и вывести роту из боя. Я так понял, что и весь полк за реку уходит, – сказал Вольхин Очерванюку.

– А роту куда вывести-то? – спросил Очерванюк.

– За реку, куда же еще. На Медведки надо отходить.

Оставив своего второго взводного младшего лейтенанта Солдатенкова с шестью бойцами прикрывать отход остальных, Вольхин приказал Очерванюку отводить остатки роты к мосту через Красивую Мечу, который, на их счастье, удачно прикрывался от противника отлогой горой.

– Продержись, Коля, хотя бы полчаса, а там уходите, – сказал Вольхин Солдатенкову, видя, как немцы, человек пятьдесят, снова дружно поднялись для очередного броска. – Черников, сколько у тебя лент осталось?

– Двенадцать еще, командир.

– Пока все не израсходуешь, сиди тут. Понял?

Остатки роты Вольхина удачно перемахнули через реку и метров через триста заняли отрытые еще неделю назад местными жителями окопы на высотке. Отсюда хорошо было видно и оставленную совсем уже сгоревшую деревню Верхний Изрог, и уходящее на север к Туле шоссе, ради защиты которого они и дрались здесь столько времени, и черневшее избами Яблоново на юго-востоке, где тоже шел бой.

Часа через два к Вольхину присоединился и Солдатенков с пятью бойцами. Вольхин был уверен, что вряд ли кто-нибудь из них выйдет оттуда живым, и был удивлен, что их осталось чуть больше, чем могло бы остаться.

– А Черников? – спросил Вольхин, заранее зная ответ, потому что если его нет с ними, то раненого они бы не бросили.

– Погиб Петро, на последней ленте, – ответил Солдатенков. – Если бы не он, то не стоял бы я сейчас перед тобой…

Вольхин вспомнил лицо этого паренька. Простое, русское рязанское лицо, без особых примет, безусое, краснощекое. И теперь тронутое смертельной белизной…

– Слушай, политрук, – подошел Вольхин к сидящему в окопе Мазурину, – давай-ка в Медведки. Там, наверное, штаб дивизии. Доложи им обстановку. Может быть, подмогу нам пришлют. На полк-то какая нам надежда… – посмотрел он на Очерванюка.

– Держи, Толя, – Мазурин подал руку, – когда теперь увидимся, не знаю, – и подумал: «Если вообще увидимся…»

Мазурин ушел в Медведки, а Вольхин с Очерванюком сели думать, как похитрее растянуть пятнадцать человек по окопам, чтобы и оборона чувствовалась, и можно было бы удержаться. Надо было найти соседей, хотя бы увидеть их, доложить о себе в штаб полка и одновременно быть готовыми встретить немцев, надо было и думать, чем накормить людей, которые ничего не ели со вчерашнего вечера, когда завтрак и обед были в ужин.

Николай Мазурин нашел в Медведках только два наших орудия и пулеметную роту. Командир ее, младший лейтенант, сказал, что штаб дивизии уехал на машине в Закопы, и Мазурин решил идти туда пешком.

В третьем часу дня, отмахав по снежному полю километров пять и никого не встретив, он вышел на восточную окраину деревни. У стоявшей прямо в поле, на открытом месте, машины он увидел несколько человек и среди них знакомые фигуры полковников Гришина и Яманова. Оба они внимательно смотрели в бинокли на западный берег Красивой Мечи.

– Я тебе говорю – прорвались! – услышал Мазурин слова Гришина. – Ну, Фроленков. Все-таки пропустил!

Скоро отчетливо стало видно, как с холма по направлению к ним спускаются пять танков.

– Яманов, – крикнул Гришин, – быстро все в машину и в Ефремов. – «Удивительно, что еще не стреляют, разнесут всех в щепки».

Все бросились к машине, а полковник Гришин с адъютантом побежали в окопчик. Танки медленно приближались, и стреляло по ним всего одно орудие, приданное штабу от артполка. Скоро Гришин увидел, что от расчета орудия остался всего один человек.

Орудие стреляло редко, но снаряды ложились хорошо. Один танк встал и загорелся, а остальные притормозили, постреляли с места и минут через пять повернули на запад, видимо, не рискуя идти вперед без пехоты.

– Ваня, сбегай к орудию, помощь окажи, если надо. И фамилию спроси, кто стрелял, – приказал полковник Гришин своему адъютанту Мельниченко. Он коротко вздохнул, достал папиросы, ругая себя, что не уехал со всеми, а остался, сам не зная зачем, как будто мог один остановить эти танки.

– Там один живой, политрук Луценко, из артполка, – доложил бегавший к орудию Мельниченко. – Ранен тяжело, но санинструктор подошел, перевязывает.

Посмотрев в бинокль, полковник Гришин увидел, что танки противника ушли за линию нашей обороны и оттуда уже постреливают им вслед из пулеметов – это Фроленков закрывал образовавшуюся брешь.

Политрук Николай Мазурин, вместе с работниками штаба дивизий севший в машину, когда они выехали из опасной зоны, решил вернуться: надо было побывать в полку майора Фроленкова.

Под вечер он был в блиндаже командира 624-го стрелкового полка. Майор Фроленков как раз диктовал адъютанту боевое донесение за день.

– Опять корреспондент? – спросил он, когда Мазурин ему представился. – У Михеева только что были двое, из фронтовой газеты. Наверное, еще не ушли.

– Товарищ майор, тогда хотя бы очень кратко: как шел сегодня бой и кто особенно отличился?

– Батальон Нагопетьяна хорошо дерется. Да он должен сейчас подойти, – сказал Фроленков. – Рота капитана Баранникова отразила сегодня три атаки, сотни гитлеровцев уничтожено. Лейтенант Савин, комбат-два, лично уничтожил десять гитлеровцев из пулемета. Сегодня удержались, – вздохнул Фроленков, – но что будет завтра… Людей очень мало. А немцы лезут просто яростно. Чувствуют, гады, свое превосходство. Знаете, политрук, сейчас нет времени подробно говорить… А вот и Нагопетьян… – В блиндаж вошел молодой черноглазый лейтенант в белом полушубке с ППШ в руке. – Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты не ходил сам в разведку! – набросился на него Фроленков. – Батальоном командуешь, а такое мальчишество! Смотри, действительно накажу! – уже без злобы погрозил майор.

– А как вы меня накажете? – улыбнулся Нагопетьян.

– Есть же у нас разведка и без тебя! Лейтенант Ребрик справляется. Вот товарищ из газеты, тобой интересуется.

– Почему мною? – удивился Нагопетьян. – Вот у меня политруки рот Ваня Пилипенко и Андрей Александров – геройские ребята, о них писать надо. Приходите ко мне завтра в батальон, познакомимся, товарищ политрук, – предложил Нагопетьян Мазурину.

– Да, а то у нас сейчас неотложные дела, – добавил майор Фроленков.

Мазурин спросил, как найти фронтовых корреспондентов, ему показали, и минут через пять он уже сидел за столом. Корреспонденты, это были Осипов и Качкуров, молодые пробивные ребята, остановились у начальника АХО капитана Марушкова. Старый служака, газетчиков он встретил с удовольствием.

– У него, говорит, все есть, – сказал Качкуров Мазурину, когда Марушков на минуту вышел из избы. – Ждем ужина, курицу обещал, потом входит его повар и говорит: «Чугун был худой, бульон вытек, а куренок сгорел». Но картошки нашел. Да вот во фляжке немного еще булькает.

Поужинав парой холодных картофелин без хлеба, Мазурин, находившийся за день, с удовольствием растянулся на полу, завернувшись в шинель.

Проснулся он от выстрелов. Стреляли совсем близко, и бой разгорался быстро. Мазурин вышел из избы, хотел было идти в батальон Нагопетьяна, но кто-то из работников штаба сказал ему на бегу, что батальон отходит и они все сейчас будут отсюда уходить.

Друзья-корреспонденты уговорили его идти на Медведки, но и отсюда было видно, что там идет бой. Капитан Марушков с трудом убедил их никуда от них не отрываться.

– Эх, пропали мои новые валенки, и зачем я оставил их в этих Медведках, – сокрушался Качкуров.

Марушков, у которого машину с новым обмундированием прошила очередь с самолета, бегал вокруг нее, не зная, что теперь делать.

– Эй, хозяйка! Забирайте все, что сможете, все равно пропадет! – подбежал он к женщине.

– А что с машиной? – подошел к Марушкову кто-то из бойцов с эмблемами артиллериста на петлицах шинели.

– Да в мотор пуля попала, не заводится!

Двое бойцов, открыв капот, начали копаться в моторе, третий быстро крутил ручку, пытаясь завести двигатель.

Мотор почихал и скоро заработал.

– Напрямую провода соединили, и все нормально. Можно ехать. Давайте с нами, товарищ политрук, – позвал лейтенант-артиллерист Мазурина.

– А вы куда поедете?

– В штаб артполка.

Лейтенант поймал взгляд Мазурина, наблюдавшего, как в машину забросили два теодолита.

– «Землемеры» мы, товарищ политрук. Взвод топоразведки, – сказал лейтенант.

– А я подумал, уж не геологи ли, – улыбнулся Мазурин, – давно на фронте?

– С Бреста. Лейтенант Криворучко моя фамилия.

В штаб 17-го артполка в Буреломы Мазурин и Криворучко приехали под вечер, голодные и мокрые.

– Как мне политотдел дивизии найти? – спросил Мазурин начальника штаба полка майора Ришняка.

– Он должен быть в Ефремове. Но ехать туда сейчас не советую: немцы фронт прорвали и могут быть уже там. Медведки заняли, Яблоново, и вообще сплошного фронта сейчас нет. Оставайтесь пока у нас.

Мазурин снова встретил лейтенанта Криворучко у одного из домов в группе командиров-артиллеристов.

– Пей, лейтенант. – Один из артиллеристов держал в руках кружку.

– Не пью.

– А кому ты нужен больной? Пей!

Василий Криворучко глотнул и запил водой из котелка.

– Ну вот, сразу тепло стало… Голова закружилась.

– Что, раньше не пробовал? – удивился Мазурин.

– Нет, не до этого было. В юности жизнь была голодная, а в армии, сами знаете, какой закон. У нас история тут произошла неприятная, – вдруг начал рассказывать Криворучко Мазурину. – Заспорили политрук с комбатом: перетаскивать или нет орудия на ту сторону реки. За пистолеты схватились, боец хотел отвести руку, дернул – выстрел, и в живот, насмерть. Пистолет не был на предохранителе. Политрука приговорили к расстрелу. Бойцы пришли в трибунал: «Ну вот, комбата потеряли, а теперь еще и комиссара?» Трибунал посовещался и отправил комиссара бойцом в пехоту. Вот какая нелепая история…

– Да, чего только на войне не бывает, – грустно сказал Мазурин и подумал: «Но как же мне теперь найти политотдел?..»

За день 19 ноября гитлеровцы ценой серьезных потерь – только за Медведки они потеряли до батальона пехоты и четыре танка – все же оттеснили дивизию полковника Гришина с позиций на Красивой Мече. Части ее были настолько ослаблены, что с трудом удерживали и крупные села, контролировать дороги сил уже не было. Промежутки между частями достигали нескольких километров, многие участки обороны находились под огнем одного-двух пулеметов. Но уничтожить дивизию гитлеровцам так и не удалось – они и сами выдыхались с каждым часом.

Вечером 19-го полковник Гришин, находившийся в 771-м полку, получил записку от своего начальника штаба Яманова: «Сегодня немцы весь день бомбят Ефремов. Крейзер приказал выбраться в колхоз «Красное знамя», километров 7–8 от города на восток. Высылаю квартирьеров. Я с остатками штаба перешел на северную окраину Ефремова».

Полк майора Гогичайшвили, если можно считать полком сотню измученных недельными боями бойцов, занимал оборону на железнодорожной насыпи километрах в пяти за Медведками, имея у себя в тылу Буреломы. Полк майора Фроленкова оказался разорванным надвое: один батальон прикрывал деревню Сафоновку севернее 771-го полка, а другой оборонялся южнее, в селе Поддонье. Шоссе от Медведок до Ефремова простреливали всего несколько орудий 17-го артполка, и это было сейчас самым уязвимым местом в обороне дивизии. В артполку почти не осталось боеприпасов. Усилить хотя бы немного оборону Ефремова за счет дивизии Гришина было уже невозможно, и командующий 3-й армией генерал Крейзер понимал, что бои здесь вступили в критическую фазу. Там оборонялись лишь остатки танковой бригады с одним исправным танком, четырьмя сорокапятками да остатки кавалерийской дивизии.

От Крейзера Гришин знал, что резервы на подходе, но будут они лишь через несколько дней, и сейчас все зависит от одного: хватит ли у противника сил для последнего натиска. По данным разведки, их танки большей частью ушли на Тулу по шоссе, на которое им все же удалось выйти, и под Ефремовом оставалась лишь пехотная дивизия численностью не менее трех-четырех тысяч человек.

К вечеру 20 ноября гитлеровцы ценой серьезных потерь, предпринимая отчаянные усилия, сумели частично овладеть Ефремовом[8]. В ходе боя удалось установить, что против дивизии Гришина действуют два полка гитлеровцев, а в Ефремове – один.

С утра 21-го гитлеровцы не атаковали. Даже мелкими группами. Только вели беспокоящий минометный и пулеметный огонь. Полковник Гришин понял, что противник на его участке выдохся. Днем он приехал к Фроленкову и дал ему приказ наступать на Медведки.

– И овладеть селом! – подчеркнул Гришин. – Надо бить их, пока они думают, что мы не можем наступать.

А утром 22 ноября полковник Гришин узнал от генерала Крейзера, что ночью к Ефремову подошли две стрелковые, кавалерийская дивизии, артполк и танковая бригада.

– Ну, кризис миновал, Петр Никифорович, – с облегчением сказал Гришин Канцедалу, – тяжелейшая была неделя, давно такой не помню.

– Да, все на нервах, все на волоске держалось, и не только у нас. Весь фронт в страшнейшем напряжении. Сводки слушать не хочется, – вздохнул Канцедал. – Немцы-то у самой Москвы стоят…

– Ничего, теперь не возьмут, если до сих пор не взяли, – сказал Гришин. – Выдыхаются везде, чувствуется и по сводкам, и по газетам. Итоги боев подвел, Алексей Александрович? – спросил он Яманова.

– За три недели уничтожили двадцать пять танков, столько же автомашин, до семисот гитлеровцев, – спокойно доложил Яманов.

– Ну вот, за неполных пять месяцев войны только мы, считай, танковую дивизию уничтожили, – с гордостью произнес Гришин.

– Нам и досталось, не дай бог еще кому-нибудь столько, – сказал Яманов, – и надеяться, что хоть немного дадут теперь отдохнуть или на переформировку отправят, как других, бесполезно.

– Крейзер сегодня сказал мне, что не сдали бы Ефремов – были бы мы гвардейцами, – с досадой сказал Гришин.

– Так не мы же сдали! – возмутился Канцедал.

– Все равно. Хотя к нашей дивизии никаких претензий нет, воевали все добросовестно.

– Да, в такое время и такой приток в партию, это какой же показатель уверенности в победе, – сказал Канцедал. – Вчера пошел вручать партбилеты к Гогичайшвили, так из десяти кандидатов четверо уже убиты. Наводчик Фляга погиб за час до вручения. Так вместо убитых еще шестеро в полку заявления в партию подали. Вообще у бойцов подъем царит необычайный. Хватит, говорят, отступать, вперед пора, немец устал больше нашего.

– Наступать, – усмехнулся полковник Гришин. – Было бы чем… И на сколько нас в наступлении хватит… Да и немец, по-моему, не так уж слаб, наступать пытаться еще будет.

Несколько дней на фронте дивизии было тихо, но 29 ноября гитлеровцы снова начали атаки. Чувствовалось, что из последних сил. В каждой атаке не больше чем по роте и по два-три танка. И вновь разгорелись упорные бои. Ротой автоматчиков гитлеровцы заняли деревню Сафоново, наутро фроленковцы их оттуда выбили, но на следующий день деревню снова пришлось сдать, хотя в этой атаке гитлеровцы шли численностью не более тридцати автоматчиков. Выбить даже такое их небольшое количество из деревни было нечем. Да не было и особого смысла.

Не удалось удержать и Буреломы. Это большое село оборонять одной ротой было невозможно, пришлось оставить.

Но с 3 декабря на всей линии обороны 137-й стрелковой дивизии установилась тишина. Полковник Гришин еще не знал, что к этому дню гитлеровские войска выдохлись и на всем советско-германском фронте.

Темная ночь, только пули свистят…

Шестого декабря в дивизии полковника Гришина люди еще не знали, что гитлеровское наступление на Москву провалилось окончательно и войска Западного фронта перешли в контрнаступление. Начал наступление на Елец и Юго-Западный фронт.

– Готовьтесь, Иван Тихонович, – сказал Гришину генерал Крейзер, командующий 3-й армией, – хотя твоя дивизия сейчас и на второстепенном направлении, но противника перед собой разбить обязан. Первая задача тебе – Буреломы. Отбирай их побыстрее и выходи на Красивую Мечу.

Полковник Гришин за несколько дней подготовки к наступлению преобразился: стал веселее, настроение было всегда приподнятое, да и день рождения – сорокалетие – совпал с началом контрнаступления.

Дивизия получила пополнение, и к 10 декабря в ней было около трех тысяч человек. Самое главное событие – вернулся с переформировки 409-й стрелковый полк. Хотя и двухбатальонного состава, но прибавка существенная. Командовал им вместо заболевшего Князева майор Тарасов. Многие командиры были из старых, еще с Судости. Велик был соблазн у полковника Гришина в кризисные дни ввести полк в бой, но все же удержался, не раздергал его, сохранил как боевую единицу для наступления.

Артиллеристы наконец-то получили боеприпасы, а то все последнее время сидели на голодном пайке. Артполк, орудия которого сведены были в два дивизиона, вновь стал действительно ударной силой. Часть орудий, поврежденных в боях, техники лейтенанта Зверева вновь поставили в строй.

Готовясь к наступлению, дивизия перебралась поближе к Буреломам, собралась в кулак. Сплошного фронта в эти дни не было, обе стороны занимали лишь деревни и близлежащие дороги.

Приехав в полк к Фроленкову поздно вечером, полковник Гришин, красный с мороза, в хорошем настроении, что скоро наступать, спросил:

– Опять сам не спишь и немцам не даешь?

– Каждую ночь по два-три налета делаем, – ответил Фроленков. – Вчера особенно удачно. Группа лейтенанта Ребрика уничтожила десять гитлеровцев и два пулемета, лейтенанта Прокуратова – три автомашины и четыре дома с гитлеровцами, а позавчера они же – в шести домах до тридцати гитлеровцев, два орудия и две автомашины. По мелочам вроде бы, а набралось неплохо.

– Да, молодцы, – похвалил Гришин, – представляй к наградам, не тяни. Значит, партизанишь вовсю? А как у тебя Нагопетьян?

– Ходит, чуть не каждую ночь. Я запрещаю, а он говорит, что это вместо сна, в личное, дескать, время. – Фроленков улыбнулся. – Вчера попал в засаду, один выдержал бой с целым взводом. Двенадцать фрицев уложил. Позавчера тоже двенадцать да орудие на санях привез!

– Ну? – воскликнул Гришин. – Так ты теперь с артиллерией? У Гогичайшвили тоже есть такой, Очерванюк, политрук роты, тоже орудие вывез. Прямо из-под носа у немцев уволок. – И уже серьезно: – Так сколько, говоришь, немцев в Буреломах?

– Человек четыреста. Думаю, батальон.

– А Гогичайшвили говорит, что до пятисот и два батальона. Укрепились они – вот что плохо. И артиллерии засечено две батареи.

– Ночью бы атаковать, Иван Тихонович.

– А так и придется. Без фактора внезапности и темноты у нас вряд ли что и получится. Ну, готовься, Андрей Григорьевич, а я еще к Лукьянюку заеду.

Утром полковник Гришин собрал на совещание начальника связи дивизии капитана Румянцева, его помощника капитана Бабура, комбата связи капитана Лукьянюка и начальников связи полков.

– С организацией связи дело у нас, товарищи, обстоит плохо, – начал совещание полковник Гришин. – Я, конечно, понимаю, что трудно. Но как-то выкручиваться надо. Из-за такой связи страдает прежде всего управление боем, а из-за этого и дела у нас обстоят неважно.

– Разрешите, товарищ полковник, – сказал капитан Румянцев. – Может быть, резко будет сказано, но своими руками мы провода не заменим, голова вместо аппарата не годится. Были бы хорошие технические средства…

– Получили десять километров звонкового кабеля, – перебил Лукьянюк, – а он рвется от малейшего натяжения, не успеваем чинить. Телефонные аппараты системы ТАБИП – без источников питания. И слышимость всего до пятисот метров, это мало. Приходится снимать со столбов телефонные провода в тылу, но этого мало, да они, когда намокают, тоже теряют слышимость. По сельсоветам насобирали стенных аппаратов, но они громоздкие, и этих мало.

– Мы на полк получили двухпроводной кабель с медными жилами в хлорвиниловой изоляции, – сказал старший лейтенант Качкалда, начальник связи 17-го артполка, – но он предназначен только для помещений. От взрывной волны обрывается, закапываем – слышимость теряется, изоляция при морозе крошится, на катушку начнешь сматывать – осыпается, как сухая глина. Да и мыши ее едят.

– Радиостанций всего две, – добавил капитан Бабур. – Одна рация РБ для связи с армией да в артполку «5-АК». Лейтенант Червов пытается отремонтировать еще несколько штук, но запчастей нет.

– А конных посыльных как используете?

– Всего десяток лошадей, а кормить их нечем, еле бродят. Две роты я использовал по цепочке, взвод на полк, а то и больше, так и передаем донесения.

– Начальник связи армии сказал, что ничего в ближайшее время дать нам не может, – сказал Румянцев. – Предложил проявлять инициативу на месте.

– Пойдем в наступление – все немецкие средства связи надо будет тщательно собирать, – сказал Гришин.

– Это конечно, – согласился Лукьянюк. – Только бы добраться до трофеев.

– А может быть, колючую проволоку использовать? – предложил Качкалда. – Мы на финской иногда пробовали. А вместо изоляторов можно использовать резину от автопокрышек.

– Колючки надоест снимать, – усмехнулся Лукьянюк, – но попробуем. Тоже выход.

Полковник Гришин еще раз всмотрелся в схему связи дивизии. На бумаге она выглядела нормально. Он вздохнул, выругался про себя, что в ходе боя, особенно наступательного, он руководить им будет почти не в состоянии, встал и вышел из блиндажа.

Покрытое белой дымкой, светило зимнее солнце. Ветер был теплым, чувствовалось, что будет оттепель.

– Вот некстати, если потеплеет, лучше бы морозец, – сказал Гришин Яманову. – Пошли в политотдел.

Совещание политработников как раз заканчивалось, и полковник Гришин, чтобы не занимать времени, решил сказать всего несколько слов:

– Товарищи, костяк дивизии у нас надежный, много раз проверенный, но пополнение в основном молодежь, необстрелянные. И процент коммунистов невелик. Кстати, Петр Никифорович, сколько сейчас в среднем в стрелковых ротах коммунистов?

– По три-пять, есть и больше. Это на пятьдесят-восемьдесят человек в ротах.

– Да, раньше было больше.

– Но комсомольцев процент гораздо больше, – добавил Кутузов, начальник политотдела дивизии.

– Это хорошо. Всему составу политотдела сегодня же быть в батальонах. Командиров в бою не подменять, не мешать им руководить боем. Ваша задача – прежде всего настроить людей на наступление. Ну, а что делать в критические минуты, вы все знаете. Завтра последний день подготовки, а двенадцатого – в наступление, товарищи, – чуть торжественно сказал полковник Гришин.

Все заулыбались. Сразу в избе стало шумно.

– Наконец-то! – громко сказал кто-то.

– Товарищи, в беседах с бойцами обязательно скажите, что наступление мы начинаем от исторического Куликова поля, где один раз уже решалась судьба Родины, – сказал Кутузов. – На этом у нас все, товарищ полковник, – повернулся он к Гришину. – Задача всем поставлена, людей по полкам распределил.

– Хорошо, пусть все идут в батальоны. Федор Иванович, – обратился Гришин к старшему политруку Архипову. Он хорошо знал его несколько лет, уважал и ценил как политработника, – вы в какой полк назначены?

– К Фроленкову, товарищ полковник.

– Очень хорошо, а то он в бою бывает излишне горячим. Вы будьте в батальоне Нагопетьяна. Он хотя и смелый парень, даже слишком, но смотреть за ним надо. Может и сам пойти в атаку, никак не отвыкнет от привычки взводного. Воротынцев, – позвал Гришин небольшого роста командира, – Антон Корнеевич, а вас куда определили?

– В полк к Тарасову.

– Разумно. Полк необстрелянный, учтите это. И посмотрите там за комиссаром, это между нами, конечно. Связь можете держать непосредственно со мной. Я вам верю, Антон Корнеевич. – И Гришин крепко пожал Воротынцеву руку.

И Архипов, и Воротынцев были горьковчане, а к ним полковник Гришин питал особую слабость. Больше доверял, чем другим, и сейчас был уверен, что оба они не подведут и задачи свои выполнят.

Утром 11 декабря полковник Гришин сел в сани и поехал на последнюю рекогносцировку перед наступлением. В 771-м полку он долго рассматривал из окопа село Буреломы.

– Ну, как, Малхаз Ираклиевич, волнуетесь? – спросил Гришин майора Гогичайшвили.

– Есть маленько, товарищ полковник. Ночью наши привели пленного. Хотите посмотреть?

– Давай своего пленного. Давненько с немцами не спорил. – И Гришин пошел по ходу сообщения в блиндаж командира полка.

– Пригнитесь, товарищ полковник. Снайпер может стрелять, мою шапку прострелили, – услышал Гришин знакомый голос.

– Багадаев? Шапку тебе прострелили? Как твои артисты?

Политрук Багадаев, приземистый бурят с раскосыми глазами на плоском лице, был завклубом дивизии, с бригадой артистов давал концерты на передовой. Гришин знал, что однажды бригада, переходя из одного полка в другой, напоролась на немецкую разведку, но Багадаев не растерялся, принял бой со своими музыкантами, двоих немцев они тогда убили, а остальных отогнали выстрелами.

– Я слышал, ты и немцев развлекаешь? – снова спросил его Гришин.

– Было, товарищ полковник. Вчера поставил на патефоне «Катюшу», смотрим, а немцы высунулись из окопов – слушают. Интересная наша песня и для них оказалась.

– Завтра им будет «Катюша», – сказал Гришин, – она им не только споет, но и сплясать заставит.

Вошли в блиндаж. Пленный сидел на корточках.

– Разрешите доложить, товарищ полковник, – обратился к Гришину лейтенант Бакиновский, начальник разведки полка, – пленный – рядовой Эрик Ферстер, двести девяносто третья пехотная дивизия.

– Какие дал сведения?

– А никаких. О целях войны и то не знает. На все кивает головой, говорим ему: «У тебя что, голова мякиной набита?» – «Я, я», – отвечает.

– А вид-то, вид, – поморщился Гришин.

Пленный был в грязной шинели, в истоптанных коротких сапогах, в старой пилотке на ушах, небритый и очень худой.

– А знаете, что мы у него в кармане нашли? – спросил Бакиновский. – Иконку Казанской Божьей Матери. Вот украсть ее – ума хватило.

– Смотрите, оставит вам вшей немецких. Кто его привел?

– Красноармеец Козлов. Сам был ранен, но нес нашего раненого бойца и вел пленного.

– Козлов? Это тот, которого вы Эвой зовете? – спросил Гришин.

Козлов, простодушный тамбовский парень, свое прозвище получил за то, что часто от удивления говорил: «Э-ва…»

Полковник Гришин заметил среди командиров секретаря дивизионной газеты политрука Мазурина.

– Я газету привез, товарищ полковник, первый номер, – радостно сообщил ему Мазурин свою главную новость.

– Отлично, как раз перед наступлением. Я в штаб, могу прихватить с собой.

В двадцатых числах ноября в дивизию наконец-то прибыл редактор газеты старший политрук Дмитрий Васильев. Оказалось, что с Мазуриным они виделись и раньше, под Трубчевском. Там Васильев работал в редакции фронтовой газеты. В первый же вечер они подружились. Дмитрий Михайлович оказался интересным человеком и отличным рассказчиком. Невеселый внешне, по внутреннему складу он оказался душевным человеком, и Мазурин скоро понял, что он умеет ценить дружбу. В дивизии Васильев быстро познакомился со всеми работниками политотдела, любил бывать и на передовой.

Имелась у Васильева интересная привычка: не мог ужинать один, обязательно в компании, чтобы можно было пообщаться. Да и сам ужин для него был обычно поводом для какого-нибудь разговора. Биография у Васильева оказалась интересной. Ивановский рабочий, старый партиец, в Гражданскую – чапаевец, был знаком с Маяковским. Стихи писать начал с юности. Сначала рабкор на заводе, потом журналист ивановской газеты «Рабочий край», перед войной – редактор газеты в Вязниках. На фронт пошел добровольно. Когда он приехал в дивизию, редакции как таковой не было – ни сотрудников, кроме Мазурина, ни материальной базы. Но у Мазурина уже был собран материал, в частях подобраны корреспонденты, и, посоветовавшись, они на следующий же день обратились к начальнику политотдела дивизии с предложением поехать в ближайший райцентр и там отпечатать номер. Газете придумали название – «За Родину!», составили план номера, Кутузов одобрил, и в тот же день на санях они поехали в Воскресенское, ближайший к дивизии райцентр в Рязанской области. Через несколько дней номер был отпечатан тиражом в сто экземпляров. Распределили газету по ротам, и надо было видеть, с каким интересом и удовольствием бойцы держали в руках собственную газету и читали статьи и заметки о себе и своих товарищах.

– Когда думаете второй номер выпускать? – спросил Гришин Мазурина, когда они отъехали от штаба полка. – Угощайтесь, фрицевские. – Гришин протянул пачку сигарет в яркой обертке.

«Юно», – прочитал Мазурин на пачке.

– Разведчики дали попробовать.

– Думаем в ближайшие дни выпустить, товарищ полковник, но теперь материал нужен о наступлении. А вообще, чаще, чем раз в неделю, не получится: далеко ездить в типографию.

– Товарищ политрук, как вы думаете, что сейчас у нас в дивизионной газете должно быть главным? – спросил Гришин Мазурина.

Мазурин удивился вопросу, что командир дивизии, человек, далекий от газетных дел, советуется с ним.

Он в нескольких фразах высказал свое мнение. Гришин внимательно выслушал, не перебивая, а потом сказал:

– Передовая статья, по-моему, должна быть более масштабной. Конечно, о начавшемся контрнаступлении, о взятии Ростова, Тихвина, о работе тыла. Но подчеркнуть также, что война с фашизмом разгорается по всей земле. Англия объявила войну Финляндии, Румынии, а США – Японии. Надо, чтобы люди поняли: в мире в целом начинается перелом в нашу сторону. Надо вселить в людей не только надежду, но и уверенность в нашей победе.

Мазурин слушал Гришина и оценивал его профессионально, как газетчик. Он уже довольно много слышал о командире дивизии от других – и только хорошее. В дивизии полковника Гришина уважали заслуженно. Заметно было, что у него ум преобладает над чувствами, всегда умеет требовать от подчиненных. А если и просил о чем-нибудь, то так, что нельзя было не выполнить. Очень собранный, с людьми говорит без позерства. Своего мнения навязывать не стремится, очень располагает к себе в неофициальной обстановке.

И внешность у полковника Гришина соответствовала характеру: плотный, красивый, с симпатичной холеностью в лице, прямым взглядом. Однажды Мазурин услышал от бойцов: «В окружении мы знали, что с ним не пропадем». Бойцы заметили и такую деталь: командир дивизии никогда не матерится, не орет, ни разу его не видели выпившим. «Вот на таких людях и держится наша армия, такие будут драться до Победы, с ними нам нельзя не победить», – подумал Мазурин.

Майор Гогичайшвили со своим штабом отработал план наступления в деталях, даже на несколько вариантов. Работалось ему в эти дни, как, впрочем, и всем его подчиненным, как никогда легко, настрой у всех был только на победу. Он не допускал и мысли, что наступление сорвется. Хотя полк был ненамного сильнее, чем прибывший из Ельца, и было в нем всего два батальона, переформированных из одного.

– Александр Васильевич, продиктуйте вечернее боевое донесение машинистке и можете отдыхать, – сказал Гогичайшвили Шапошникову.

Машинистка сидела на ящике из-под немецкого шоколада и печатала на машинке, которую лейтенант Тюкаев сменял в Ельце в каком-то учреждении на два мешка урюка.

Шапошников диктовал донесение, думая про себя, что это последнее «тихое» донесение, с завтрашнего дня начнутся новые бои. Опять повышенная нервотрепка, кровь, смерть, сон урывками, еда один раз в сутки. Но он научился отдыхать в редкие минуты затишья. Порой хватало часа хорошего сна, чтобы восстановить силы. Сказывалась и многолетняя армейская закалка. Шапошникову и хотелось верить в успех предстоящего наступления, и в глубине души были сомнения, что дело пойдет, как задумано. Он привык, что они почти всю войну воюют голыми руками, но это в обороне, а как будет в наступлении?

С новым командиром полка Шапошников сработался быстро. Ему это было легко и потому, что он всегда тяготился своей вынужденной должностью командира полка. И не потому, что он боялся ответственности, просто штабная работа была больше по душе. Он не считал, что вполне обладает качествами, необходимыми для командира полка. А новый его командир, вызывавший симпатию с первого дня знакомства, оказался человеком, по складу характера и души подходящим для Шапошникова – культурный, корректный, чрезвычайно спокойный, несмотря на то что кавказец по рождению.

– Товарищ капитан, – отвлек Шапошникова лейтенант Тюкаев, – Кирченков прибыл, да на конях, всем взводом.

– Подожди, я сейчас закончу.

Старшина Кирченков, назначенный перед наступлением командиром взвода конной разведки, был из тех людей, которые нигде не пропадут. Во время октябрьского окружения под Литовней, когда остатки взвода лейтенанта Шажка прикрывали отход колонны полка, все они попали в плен. Немцы навалились сзади в темноте, когда они отстреливались. Когда их одиннадцать человек трое немцев-конвоиров подводили к дороге, по которой шла на Навлю колонна наших пленных, то Кирченков – один! – сумел спрятаться в канаве, дождался, когда колонна прошла мимо, и спокойно пошел на восток. Через полтора месяца, минуя все проверочные пункты в нашем ближнем тылу, сумел найти свой полк и явился, словно с того света, прямо в штаб. Шапошников долго с горечью вспоминал лейтенанта Шажка. Не верилось, что он не найдет возможности убежать из плена и погибнет…

Посоветовавшись с Гогичайшвили и Наумовым, Шапошников сказал Кирченкову, что он назначен командиром конного взвода разведки. Парень он был отчаянной храбрости, как разведчик – непревзойденный мастер, свалить способен и медведя, а что без соответствующего звания, так Шапошников пообещал при первой же возможности послать его на командирские курсы.

– Пока походи старшиной, – сказал он Кирченкову.

– А коней-то нет. Как же быть?

Шапошников развел руками:

– У нас много чего не было. Проявляй инициативу, ты теперь командир.

Он знал, что Кирченков, известный в полку плут, без коней не останется. Под Трубчевском он, бывший одно время безлошадным, привел себе отличного коня. На другой день в полк пришел председатель ближайшего колхоза, с подозрением, что у него кто-то из военных увел коня.

– Смотри, все здесь, найдешь – твой, – сказал ему Кирченков.

Председатель внимательно осмотрел всех коней, но своего – с уже остриженной гривой и коротким хвостом – не признал.

– Вот человек, – ругался потом Кирченков, – коня для армии пожалел. А что увел, так все равно бы мобилизовали его коня. Не мне, так другому бы достался, а еще хуже – немцам.

– И как же ты на этот раз конями разжился? – спросил Шапошников Кирченкова, ладившего столбики для коновязи за штабным блиндажом. Десяток оседланных коней стояли рядом.

– В кавдивизии занял, у соседа нашего, – не моргнув глазом, сообщил Кирченков. – Пришли туда, ходим, на нас все ноль внимания, коней полно, никто не охраняет. Я своим дал команду: «По коням!» Богомолов хотел и бурку прихватить, кто-то спросил: «Это ты куда?» – «Нашему командиру». – «Так вот же наш командир стоит». – «А я думал, это нашего висит». Так сели на коней и поехали. Спокойно, шагом, товарищ капитан, – Кирченков рассказывал это без малейших угрызений совести.

– Ну, смотри, найдут тебя – сам и выкручивайся.

– А я их перекрашу – мать родная не узнает.

– Ну и плут… Ты смотри, у нас в полку – конокрад настоящий, – рассмеялся Шапошников, когда к нему подошел лейтенант Степанцев.

Степанцев, сменивший ушедшего на повышение Татаринова, заместителя командира полка по тылу, все это время занимался обеспечением снабжения полка всем необходимым. Вот где в полной мере проявилась его хозяйственная сметка… Бойцы всегда были вовремя и сытно накормлены, переобуты в валенки, получили теплое белье и телогрейки, рукавицы, а многие командиры щеголяли и в полушубках. Лошади были более-менее сыты – сено удалось, хотя и с немалым трудом, выменять в одном из колхозов на две трофейные автомашины. Нашлись в полку и свои кузнецы – перековали на подковы немало борон и даже кроватей. Нашлись и шорники – сшили хомуты и сделали сбрую для коней, изготовили три десятка саней, в полку не хватало ложек – Степанцев организовал их отливку. Словом, пока тыл не мог дать фронту все необходимое, в полку многое научились делать своими руками, перешли на самообеспечение.

– Чего опять привез, Александр Петрович? – спросил его Шапошников.

– Табачку три сутодачи, двадцать мешков картошки, десять – муки, маргарину, консервов рыбных ну и – водчонки, конечно. Тоже надо. Теперь у нас все есть, можно воевать, – довольно сказал Степанцев.

В тылах 409-го стрелкового полка четверо медиков – Богатых, Хмельнов, Гуменюк и Пиорунский – решили сходить в гости к капитану Набелю.

– Не виделись, почитай, три месяца, как в окружение попали. Давайте сходим, – предложил Иван Богатых, – может быть, кониной угостит.

Капитан ветеринарной службы Набель, или конский доктор, как он любил себя называть, гостей не ждал, но был рад увидеть знакомые лица.

– Антоныч! – обрадовался Богатых, увидев его у блиндажа, похожего на нору. – Мы слышали, что ты в полку, а никак что-то не соберемся повидаться.

– Ездил в колхозы лошадей получать, потому и не было меня, – Набель дружески поздоровался с каждым, – да и сейчас дел много. Ну, да и у вас скоро работы будет много. Заходите. Посидим.

Они забрались в тесный блиндаж, сели у маленькой железной печурки.

– Живой, значит, Антоныч? А как ты от нас тогда оторвался? – спросил Богатых Набеля.

– Это вы от нас оторвались, ушли куда-то в Тулу. А я на Щигры вышел, как и вся дивизия.

– Так мы же с полком шли, – сказал Пиорунский.

– С полком… – протянул Набель. – А я вот тогда оказался вообще один без всякого полка и ждал вас здесь целый месяц.

– А мы вышли к Косой горе, это под самой Тулой, – начал объяснять Богатых, – как раз седьмого ноября. Фронт прошли без выстрела, да и стрелять-то было уж нечем, по обойме на брата оставалось. Привыкли ходить по болотам, что долго по полу и ступать казалось твердо. Были мы все как французы в двенадцатом году. Князев перед расставанием с бойцами устроил смотр, даже что-то вроде парада, местных жителей много собралось, а мы все в рванье стоим, перевязанные.

– Да, похудели вы все – смотреть страшно, – сказал Набель.

– Это еще что, – Богатых кивнул на Гуменюка: – Иван Иваныч из пончика вообще в прошлогодний соленый огурец превратился.

– Пиорунский тоже, гляжу, стройный стал, – усмехнулся Набель, – один кадык остался.

– Ну, и как ты управляешься со своими лошадками? – спросил Богатых.

– Одно горе с ними, – ответил Набель, – кормить нечем, а есть такие одры, что ткнешь – она шатается. Болеют. Особенно потертостей много. Сбруя плохая, да и той не хватает. Вожжей – и то не найти. Послали делегацию в тыл за сеном, а они не столько сена, сколько самогонки привезли. Ковать надо давно, а нечем… Давайте лучше о мирной жизни поговорим.

– Да, у нас тоже несладко живется, – сказал Пиорунский. – Вши замучили. Да какие-то они живучие, ни мороза, ни жары не боятся. А немцы – вообще! Видел я недавно троих пленных, до того их вши закусали, что скинули они шинельки, мундиры – и ну их ногтями давить, только треск стоит. Как это у нас еще тифа нет, удивительно.

– В медсанбате бывали? – спросил Набель. – Я слышал, что там врачей много новых, медсестер интересных.

– Бывали, – ответил Пиорунский. – Новый хирург Комоцкий. Колесникова, тоже хирург.

– А про Шестакова слышали? Тоже в медсанбат перевели, – сказал Богатых. – Он же раньше в батальоне связи был. Хороший, говорят, терапевт.

– Эх, ребята… – грустно сказал Гуменюк, – даже не верится, что недавно мы были студентами, в белых халатах ходили, руки мыли с мылом. Все бы отдал, чтобы хотя бы на денек в Краснодар попасть… В этом году ни одного гарбуза не съел.

– Размечтались о чем, – протянул Набель. – Я вот мечтаю, как бы на соломе поспать, а он о гарбузах. Да скажи мне в июне перед отправкой на фронт, что через пять месяцев я не на Ла-Манше буду загорать, а в снегу под Тулой замерзать – в глаза бы плюнул…

Так и беседовали приятели вечером перед наступлением. А к ночи разошлись по своим местам, чтобы утром опять перевязывать раны, слышать стоны и крики, видеть кровь и безмерные страдания…

Полковник Гришин в ночь перед наступлением не спал. Хотя к бою все было готово – все шесть батальонов его дивизии могли подняться и пойти в атаку по первому сигналу, – сон не шел. Не спал он и потому, что ждал от генерала Крейзера нового диковинного оружия – гвардейских минометов.

Гришин пошел на КП и окликнул дремавшего у аппарата связиста.

– Гаврилов! Дай командующего.

Связист покрутил ручку аппарата, подал трубку и отошел в сторону.

– Алексей, – растормошил Гаврилов своего напарника Коробкова.

– Что? Смена?

– Нет пока. Полковник Гришин пришел, один. Спроси его насчет Героя-то.

Коробков почувствовал в голосе Гаврилова насмешливый тон и снова закрыл глаза.

Связисты изредка подшучивали над Коробковым, когда к ним приходил полковник Гришин.

Как-то в августе, после боев за Милославичи, Гришин и Коробков с его катушками оказались одни. Вдруг показалась машина с немцами. – «Прикроешь меня – к Герою представлю!» – пообещал будто бы Гришин Коробкову. Отстрелялся он тогда от немцев удачно. Догнали они с полковником Гришиным своих, об обещании он забыл, а Коробков так и не решился напомнить ему об этом. Потом он и сам понял, что Гришин пообещал ему Героя Советского Союза сгоряча, но ребята в батальоне узнали об этом и нет-нет да и вспоминали. Когда выходили из окружения, Коробков нес мешок с наградами на всю дивизию. Их как раз получили накануне, но вручить не успели. Шел и думал, что несет, конечно, и свою награду, но не на груди, а в мешке.

– Ну, товарищ генерал, вы же обещали, что будут три «катюши», – услышал Гаврилов разговор Гришина с Крейзером.

«Катюши какие-то… О девчонках в такое время, – подумал с неприязнью Гаврилов. – И куда ему сразу три?»

– Я понимаю, что оттепель, но проехать же можно. Дорогу расчистили специально… Хорошо… Жду, – Гришин положил трубку. – Гаврилов, как придет капитан-артиллерист, сразу ко мне в блиндаж.

Под утро Гаврилов услышал шум моторов. Вышел посмотреть. Приехали три автомашины с зачехленными кузовами.

Рослый капитан, выйдя из кабины, позвал его:

– Иди доложи командиру дивизии, что прибыла батарея «катюш».

«Так вот они о каких «катюшах» говорили!» – опомнился Гаврилов, никогда их до этого не видевший, но сразу догадавшийся, что это и есть те самые чудо-машины с рельсами вместо кузовов, о которых по фронту ходят легенды, что немцы бегут от них как от огня.

А еще через час, в 6 утра, когда было еще темно, с этих машин сорвались и полетели на запад с чудовищным визгом страшные огненные стрелы.

– Вот это да! Илья-пророк позавидовал бы! – сказал кто-то из стоявших рядом с полковником Гришиным. – Смотреть-то страшно, а как же тогда там…

– С таким оружием и не победить вшивых немцев? – воскликнул Гришин. – Ну, расплата начинается…

«Катюши» дали три залпа и тут же уехали, а по всему участку фронта перед Буреломами застучали винтовочные выстрелы, в них вплелись пулеметные очереди, трассами уходя на запад и рассыпаясь у горизонта.

Каждые десять минут полковник Гришин звонил командирам полков: «Как поднялись? Хорошо. Сколько прошли? Мало! Поднять немедленно и – вперед! Почему опять залегли?» От возбуждения он часто курил. Связь с полками то и дело обрывалась, линейные исчезали в темноте один за другим, полковник Гришин ждал связи и ругался, ходил взад-вперед, то и дело выходил на воздух, но на улице все еще было темно и видны были только вспышки выстрелов да кое-где начавшиеся пожары.

Примерно через час майор Гогичайшвили доложил командиру дивизии, что батальон старшего лейтенанта Мызникова ворвался в Буреломы в центре села.

Гитлеровцы, растерявшиеся от удара «катюш» и дружной атаки в темноте, сумели организовать сопротивление, но главные свои силы бросили против полка Гогичайшвили, а фроленковцы – 1-й батальон капитана Баранникова, – атаковавшие Буреломы с левого фланга, используя первый успех, тоже ворвались в село.

В Буреломах, раскинувшихся почти на полтора километра, бой шел едва ли не за каждый дом. Связь с атакующими батальонами то и дело рвалась, полковник Гришин нервничал, что не может, как это необходимо, влиять на ход боя. Несколько раз он порывался идти в боевые порядки, но полковник Яманов, более спокойный, останавливал его:

– Все равно наша берет, Иван Тихонович, возьмем теперь эти Буреломы, вопрос времени.

Полк майора Тарасова к 10 часам утра начал выходить в тыл противника, оборонявшегося в Буреломах. Гитлеровцы, прикрываясь огнем пулеметов, по раскисшим от оттепели сугробам начали уходить из села.

В 12 часов дня полковнику Гришину доложили, что Буреломы взяты, противник бежит. Со всем своим штабом он немедленно поехал в село.

Кое-где еще горели избы, их тушили уставшие бойцы под плач и причитания женщин. На улицах то и дело можно было видеть трупы людей и лошадей, брошенные автомашины, орудия и повозки.

Гришин увидел Гогичайшвили и Шапошникова и приказал ездовому ехать к ним.

– Ну, как, Малхаз Ираклиевич?

– Все нормально, Иван Тихонович, – ответил майор Гогичайшвили. – Плохо то, что многим дали уйти живыми.

– Преследование организовали?

– Пока нет. Люди очень устали, все-таки шесть часов боя. Пообедаем и будем немца догонять.

– Потери большие?

– Подсчитываются, – ответил за своего командира капитан Шапошников. – Раненых много. Хорошо, что затемно начали: самое простреливаемое место в атаке проскочили незамеченными. Вот какими они против нас воевали, – Александр Васильевич показал на трупы двоих гитлеровцев в кителях и в нижнем белье. – Штаны одеть некогда было.

– Пойдемте в дом, товарищ полковник, – предложил Гогичайшвили.

– Мельниченко, – позвал Гришин своего адъютанта, – всех командиров полков ко мне сюда, на совещание.

В горнице, куда вошел Гришин, пожилая женщина ножом скоблила столешницу.

– На столе спали, нелюди…

– Сильно они здесь зверствовали, мать? – спросил женщину политрук Мазурин.

– Мальчонку расстреляли, дочку учительницы изнасиловали, старика со старухой, соседей наших, тяжело поранили. А сколько всего сожрали да нагадили – хуже скотов… Курей всех поели до единой. Корову мою, кормилицу, стельную, закололи… – Женщина заплакала, вытирая кончиками платка глаза.

– Товарищ полковник, ребята немца поймали, – вошел в избу лейтенант Бакиновский, – говорит, что он командир полка. Здоровый такой фриц…

– Ну-ка, ну-ка, где он у тебя? – заинтересовался Гришин.

Ввели пленного. Очень высокий, с хорошей выправкой, типичный пруссак.

– Переводчик, спросите его: «Действительно ли он командир полка? Какой номер полка?»

– Я неплохо говорю по-русски, полковник, – сказал пленный.

– Ого, и где же научились? – с удивлением спросил Гришин.

– Я десять лет жил в Москве, служил в атташате.

– Ответьте, Буреломы действительно оборонял полк?

– Да, но раньше полк имел большие потери.

– Как вас взяли в плен?

Немец плотно сжал губы и злобно сверкнул глазами.

– Разрешите, товарищ полковник? – спросил Бакиновский. – Снаряд попал в дом, его немного придавило бревнами. Свои выручать не стали, сбежали, а мы слышим, что кто-то громко ругается, ну и вытащили.

– Какое настроение у ваших солдат? – спросил пленного Гришин.

– Мы под Москвой, а не под Берлином, поэтому вопрос неуместный.

Полковник Гришин неприязненно посмотрел на немца и подумал: «Хорохоришься, ганс. Насчет хорошего настроения у вас я что-то не верю…»

– Уведите пленного.

Немец вытянулся и вдруг, весь собравшись, сказал:

– Я знаю, что вы меня расстреляете, но покажите сначала ваши «катюши».

– Понравились? – усмехнулся Гришин. – Не имеем возможности показать.

Хотел добавить, что и сам увидел их вчера первый раз, но сдержался.

– А расстреливать вас никто не собирается, зря трусите, – сказал пленному Гришин.

В избу вошли вызванные командиры полков.

– Можно, хозяюшка, нам за стол? – спросил Гришин.

– Садитесь, пожалуйста, вот только угостить вас нечем…

Все сели на широкие лавки вокруг стола, достали планшеты с картами.

– Ну что, товарищи, ближайшую задачу мы выполнили, – начал полковник Гришин. – Бой провели в целом грамотно. Хотя и порядком его затянули. Вам, майор Тарасов, надо было действовать побыстрее, тогда бы мы противника здесь захлопнули и не выпустили.

– Поздновато вышли, не рассчитали, и на пулеметы напоролись, – нахмурился Тарасов.

– Теперь – Медведки, и к вечеру быть у Яблоново – Закопы, – продолжил полковник Гришин. – Гогичайшвили в центре, вам, Фроленков, Медведки обойти с севера, а Тарасову с юга.

Все командиры полков с сомнением переглянулись: задача на день была поставлена явно завышенная.

– Надо не дать им закрепиться, и, я думаю, драпать они теперь будут до Красивой Мечи, – добавил Гришин. – А вот там они постараются зацепиться.

Лейтенант Вольхин, когда бой закончился, собрал свою роту и сразу пересчитал людей. Из сорока пяти в строю оставались тридцать два. Пока не было никаких команд от комбата, решил дать людям немного отдохнуть.

Некоторые бойцы снова начали шарить по брошенным немцами автомашинам, но большинство пошли греться в избы. Приехала кухня. Повар Миша надел на грязную фуфайку серый фартук и приготовился к раздаче пищи. Но бойцы к кухне не спешили: многие разжились и наскоро закусывали трофейными консервами. Не торопились обедать и потому, что понимали: чем скорее они поедят, тем быстрее пойдут дальше, в бой. Сидеть так просто им теперь никто не даст.

У брошенных немецких орудий возились командир полковой батареи лейтенант Беззубенко, его политрук Иванов, командир взвода лейтенант Корнильев и несколько бойцов.

Подошли Гогичайшвили, Шапошников и Меркулов.

– Ну, как, Беззубенко, исправны? – спросил Гогичайшвили.

– Исправны, товарищ майор. Все три. Не понимаю, почему они их здесь оставили.

– А снарядов сколько бросили, тысячи три, не меньше, – добавил Иванов.

– Калибр маловат. Ну что это – тридцать семь миллиметров, – сказал старший лейтенант Меркулов, – нашей сорокапятке в подметки не годятся.

– Ничего, воевать можно. Включайте их в состав батареи, – приказал майор Гогичайшвили, – теперь будет у нас пять орудий. И снаряды забирайте, сколько сможете погрузить на сани.

У саней в разных позах лежали несколько наших погибших бойцов.

– Ящики были с шоколадом, – объяснил политрук Иванов, – только они подбежали, стали осматривать – и мина туда, прямо в сани. Откуда и взялась эта мина, бой-то уже заканчивался.

«Да, что может быть глупей: остаться в живых в атаке и погибнуть из-за шоколада», – с горечью подумал капитан Шапошников.

Подошел лейтенант Степанцев, который должен был взять на учет все трофеи.

– Разрешите доложить, товарищ майор, – обратился он к Гогичайшвили, – Мерецкий лошадей подогнал, сейчас грузим. Очень много всего, особенно консервов, муки. Сигарет несколько ящиков. Точнее подсчитаю позднее.

– Раздайте часть трофеев местным жителям, – приказал Гогичайшвили.

– Тут столько всего немцы побросали, что нам все равно не увезти, – сказал Степанцев.

– Кого вместо Свинаренко поставим, товарищ майор? – спросил Шапошников.

Старший лейтенант Свинаренко, командир второго батальона, отчаянной храбрости парень, лично уничтожил, как говорили его бойцы, десять немцев, но погиб от разрыва гранаты.

Майор Гогичайшвили задумался и нахмурил лоб.

– Сколько у нас сейчас точно в наличии штыков?

– В обоих батальонах сто тридцать три.

– Тогда зачем их дробить? Два слабых пальца, а так хоть какой-то кулак. Пусть Мызников принимает и батальон Свинаренко, все равно взводных и ротных на один батальон.

К Гогичайшвили рысью подъехали старшина Кирченков и двое бойцов.

– Разрешите доложить, товарищ майор? Догнали немцев у Медведок, они даже на насыпи никого не оставили. Отходят несколькими группами, всего насчитали их сотни три, не меньше, несколько повозок с пулеметами.

– Поднимайте полк, товарищ Наумов, – приказал Гогичайшвили, – выступаем немедленно.

Раздались команды, и группы бойцов, до этого беспорядочно стоявшие или бродившие по улице села, стали выстраиваться повзводно и поротно, заправлялись, закрепляли за спинами друг у друга вещмешки.

Николай Мазурин спрашивал у каждого встречного: «Не видел ли политрука Очерванюка?» Нашел его перед построением полка.

– Анатолий! – обрадовался он другу.

– Николай! Вот так встреча!

Они не виделись больше двух недель, хотя все это время и были недалеко друг от друга. Эта встреча была еще более радостной, чем первая, после окружения.

– Ну, рассказывай, как ты? Я иногда узнаю о тебе – хвалят! – Мазурин всматривался в лицо друга, похудевшее, но возмужавшее. Глаза его, черные, живые, показались сейчас такими родными. – Слышал, что ты пушку от немцев укатил.

– Да это так, приключения, – смущенно улыбнулся Очерванюк. – Не делай ты из меня героя, Николай. Не нужно этого, я, как все, воюю. Вот у нас Петров, пулеметчик, сегодня еще пятнадцать уложил. Помнишь его?

– Как же, конечно, помню. А у тебя сколько на боевом счету?

– Я только двоих, и то уж в конце боя. А когда в атаке стреляешь, то не видно, попал или нет. Вот у нас в первой роте особенно отличился младший политрук Владимиров, комсорг полка. Боевой парень: двух автоматчиков снял из винтовки, роту поднял и первым в село ворвался. А мы уж за ним поднялись.

Донеслась команда на построение.

– Ну вот, опять так и не поговорили толком, Николай, – огорчился Очерванюк. – Да, газету я нашу читал, молодцы вы! Знаешь, как у меня ребята радовались! – Он оглянулся на строй своей роты, бойцы выстраивались, надо было идти и ему. – Ты больше знаешь, скажи, правда, что наши теперь везде наступают? А то я хотя и политрук, отстал от жизни, газет три дня не получали.

– Наши Елец взяли, двенадцать тысяч немцев там убито и ранено! Немцев бьют вовсю, за Клин бои, за Калинин, – сказал Мазурин.

– Ну, до встречи, Николай, догоняй нас! – Очерванюк быстро пошел в строй своей роты, а Мазурин в сторону, чтобы не стоять на виду построившегося батальона.

Мазурин видел, как майор Гогичайшвили что-то говорит своим бойцам, энергично взмахивая рукой, показывая на запад, как полк поротно пошел колонной в сторону тускло светившегося над горизонтом зимнего солнца.

Почти одновременно из Бурелом вышли полки Фроленкова и Тарасова, догонять спешно уходившего на позиции на Красивой Мече противника.

Редактора дивизионной газеты Васильева политрук Мазурин нашел в избе, где временно расположился политотдел. Дмитрий Михайлович сидел за столом и что-то записывал в блокнот.

– Сколько впечатлений сегодня! – увидел он Мазурина. – Все бы записать надо, для истории. Садись. Я у Фроленкова был, помнишь, ты рассказывал про Нагопетьяна. Вижу – идет по улице и поет свою «Эх, Андрюша, нам бы знать печали…», значит, думаю, он. Познакомились. Интересный человек, видно, что герой, гроза фашистов. А вот рассказывать не любит, еле добился от него подробностей. Вот политрук роты у него есть, Иван Пилипенко, когда ранило ротного, принял командование на себя. Лично уничтожил семнадцать гитлеровцев. Аверин, инструктор пропаганды полка, – Васильев заглянул в блокнот, – один уничтожил расчеты двух орудий, снайпер Биндюг – двенадцать гансов в одном бою на тот свет отправил. Фроленков сказал, что особенно дружно у него действовал батальон капитана Баранникова, а в нем рота лейтенанта Савина: пятьдесят фашистов и восемь автомашин на ее счету. Герои! Вот и материал для номера. А у тебя много интересного?

– Я Очерванюка встретил, а вот поговорить толком и не получилось. Но так, конечно, тоже материал есть. У Тарасова был, там один красноармеец, Юрьев Александр, гранатами подавил огонь четырех пулеметов, обеспечил успех роты.

Мазурин после боя говорил со многими бойцами и командирами. Одни из них рассказывали охотно, другие отмалчивались. Рассказывала, как правило, молодежь – с жестикуляцией, возгласами, очень бурно: «А он… Я в него… Он раз, я ему…» Чувствовалось, что бой хотя и был долгим и трудным, но люди удовлетворены им, перешагнули через что-то такое, после чего они не могут больше отступать. Как-то все сразу и вдруг почувствовали свое превосходство над противником, поняли, что могут его гнать и бить теперь на равных.

В селе то и дело попадались быстро замерзшие трупы немцев в нижнем белье, в нелепых позах, как их застала смерть, с остекленевшими глазами, оскаленными ртами. Кучка пленных – некоторые в женских платках под пилотками, худые, жалкие, смирные. Почти все пленные чесались. Насмешил всех один немец, когда не в силах больше терпеть укусы вшей – скинул мундир и давай его топтать. Бойцы, увидев, что на нем не рубашка, не майка, а женская сорочка, разразились таким хохотом, что пленный стал тут же одеваться.

Глядя на пленных, Мазурину не верилось, что еще вчера они грабили, стреляли в наших бойцов, насиловали в деревнях женщин – такими безобидными и смирными они стали.

К двум часам дня полки 137-й стрелковой дивизии ушли дальше на запад, подсчитаны были потери и трофеи, составлено боевое донесение в штаб армии. Полковник Гришин, когда майор Кустов подал ему на подпись донесение, с удовольствием размашисто расписался красным карандашом. «Уничтожено свыше пехотной роты немцев… трофеи – 20 машин, 3 миномета, 8 37-мм орудий», – снова вчитывался Гришин в текст. «В общем-то, неплохо, – думал он, – и свои потери умеренные: убито двадцать четыре, ранено шестьдесят два».

Цифры своих потерь в оперативных сводках всегда резали Гришину глаза. Если эти цифры были большими, а успехи незначительными, то Гришин всегда с неприятным осадком в душе вспоминал слова, сказанные ему как-то в конце августа начальником штаба фронта: «Воюете вы хорошо, но вот потери у вас, полковник, большие». Как ни старайся делать, чтобы потери были поменьше, не получалось воевать совсем без потерь. Вот и теперь, начиная утром бой, он знал, что вечером обязательно будет хоронить своих бойцов. Таков закон войны: победил ты или проиграл, все равно платишь кровью. И далеко не всегда от командира дивизии зависит, погибнут сегодня сто человек или только двадцать. Полковник Гришин знал, что бойцы верят ему, но тем горше было знать, что бойцы верят ему и в Победу, а он ничего не может сделать, чтобы они не погибали.

«У побежденных могил не бывает», – вспомнил Иван Тихонович чьи-то слова. Сколько раз так и было: уходили с места боя – убитых оставляли. На Варшавском шоссе, под Милославичами, на всем пути дивизии было не до похорон, и вот – первый раз, когда своих погибших можно похоронить по-человечески.

– Товарищ полковник, – вошел в избу адъютант Иван Мельниченко, – все готово. Вас ждут.

Гришин быстро оделся и вышел на улицу. В центре села была вырыта братская могила. Возле нее лежали в два ряда убитые бойцы, свезенные со всего села и с поля. Вокруг стояли местные жители, в основном женщины и ребятишки.

Стояла тишина, только где-то за селом каркали вороны, радуясь оттепели, и от этого еще тяжелей было смотреть на погибших. Полковник Гришин, с застывшей на лице болью, прошел вдоль убитых. С них уже сняли шинели. Гимнастерки на многих были в пятнах крови. Лица у всех были спокойные, все словно спали.

– Начинайте, Рыбин, – сказал Гришин начальнику похоронной команды дивизии.

Старший лейтенант Рыбин, пожилой мужчина с большими равнодушными глазами, в которых все же угадывалась скрытая боль, дал команду своим подчиненным. Двое из них, что помоложе, спрыгнули в могилу и, принимая убитых, бережно клали их на дно, на постеленное туда полотно.

Гришин не вслушивался в речь полкового комиссара Кутузова, слова его доносились как будто бы откуда-то издалека. Обычные слова, какие говорят в таких случаях на братских могилах. «Отомстим за смерть наших товарищей! Смерть немецким оккупантам!» – закончил Кутузов.

Сухо щелкнул винтовочный залп. Полковник Гришин первым бросил горсть мерзлой земли в могилу и, не оглядываясь, пошел к избе, в которой расположился его штаб. Сзади причитали женщины и позвякивали о камни лопаты.

К вечеру, засветло пройдя километров десять-двенадцать по начавшему смерзаться после оттепели снегу, полки вышли к Яблонову и деревням по Красивой Мече. Здесь противник их ждал, приготовившись к бою.

Батальон лейтенанта Нагопетьяна, развернувшись в боевой порядок, когда немцы из деревни, это была Ереминка, открыли по колонне редкий пулеметный огонь, залег в снегу. Комбат, осмотревшись, выдвинул вперед пулеметы и орудие поддержки. Сорокапятка заняла позицию и через головы залегших пехотинцев методично, снаряд за снарядом, вела огонь по деревне.

– Батальон! В атаку – вперед! – подал команду Нагопетьян.

– Рота! Взвод – вперед! – услышал он впереди команды своих ротных и взводных.

Фигурки бойцов неуверенно поднялись в нескольких местах. Многие, Нагопетьян видел это, еще лежали на снегу и кто-то из командиров бегал вдоль цепи, размахивая руками.

Батальон недружно и медленно продвинулся еще метров на триста и все же залег под самой деревней. Стрельба с обеих сторон усиливалась с каждой минутой. Пули взбивали фонтанчики снега. Тут и там лежали скорчившиеся или распластанные тела убитых.

– Перебьют батальон, – ругался Нагопетьян, – всего бросок остался!

В бинокль он видел, что немцев в деревне немного, всего несколько десятков, многие то и дело перебегают с места на место, от одной избы к другой. Только два пулемета, пристрелявшись, стегали свинцом по залегшим в снегу редким цепям пехоты. Ротные и взводные были убиты, или ранены, или, разуверившись, что можно поднять людей, лежали вместе с оставшимися в живых, вжавшись в снег.

Старший политрук Антон Воротынцев, так и воевавший с самого утра в батальоне, видел, что Нагопетьян уже порывается подняться и бежать в цепи.

– Погоди, комбат, не торопись. Сейчас будет моя работа.

Перекинувшись парой слов с парторгом батальона, плотным пожилым старшиной в простреленной и обожженной шинели, Воротынцев короткими перебежками направился в цепь, на правый фланг, где бойцов было побольше. Парторг пошел на левый фланг. Последние несколько десятков метров пришлось ползти: заметивший их немецкий пулеметчик выпустил несколько точных очередей, пока Воротынцев не заполз за бугорок.

Лейтенант Нагопетьян видел, как Воротынцев, поговорив с одним бойцом, пополз ко второму, потом к третьему, как встали сразу несколько человек, потом, словно они потащили за собой всех какими-то невидимыми нитями, поднялась и вся цепь, и все дружнее и смелее. Нагопетьян хорошо слышал негустое, но уверенное «ура!», заглушаемое треском выстрелов, видел, как несколько групп его бойцов ворвались в деревню и исчезли за плетнями огородов, за избами.

Не в силах больше сидеть в снегу и лишь наблюдать за боем, он махнул рукой всем, кто был рядом с ним – адъютанту старшему, связистам, человек пять-шесть всего, – и побежал к деревне, подгоняя отставших в атаке бойцов.

Меньше чем через полчаса батальон был в деревне, и немцы, прикрываясь пулеметами, стрелявшими из саней, нестройной колонной ушли на запад, в сгущавшиеся сумерки.

Бой за Яблоново шел три часа, и все безуспешно. Немцы, хорошо закрепившиеся на высоком берегу Красивой Мечи, уверенно отбивали атаки почти обессилевших за день рот 624-го полка. Артиллерия отстала, застрявши в снегу, и пехотинцам приходилось рассчитывать только на самих себя. Несколько часов ползали они по снегу. Сгущались сумерки, а бой все не кончался. Немцы не хотели уходить на ночь глядя из села, и у бойцов дивизии Гришина не было сил для последнего броска вперед…

Несколько раз посылал полковник Гришин связных – узнать, взяли ли Яблоново, но с ответом никто не возвращался. Тогда он на санях сам поехал в 624-й полк. На полковом медпункте Гришин увидел несколько человек раненых, которые только что вышли из боя, их еще даже не всех перевязали как следует.

– Товарищи, есть раненые из-под Яблоново?

– Есть, вот политрук, – фельдшер показал на молодого командира, которому санитар бинтовал плечо.

– Как там обстановка? – спросил его Гришин. В раненом он узнал политрука роты 624-го полка Андрея Александрова.

– Взяли, – тихо, почти не разжимая зубов, сказал Александров.

– Точно?

– Только что сам оттуда, товарищ полковник.

– Молодец, политрук. Выздоравливай, а я Фроленкову про вас расскажу.

Политрук Александров с резервной ротой командира дивизии и приданным ей танком «Т-34» пришли под Яблоново на четвертом часу боя. В первые же минуты был убит ротный, и Александров принял командование на себя, хотя и сам был ранен осколком мины в плечо.

Танк, против которого немцы без артиллерии оказались бессильны, заполз на гору, несколькими выстрелами заставил замолчать пулеметы вдоль обороны немцев, и, увидев это, поднялась лежавшая на снегу пехота.

Гитлеровцы вынуждены были уходить и из Яблонова, в сгущавшиеся сумерки. Александров, подойдя к танку, постучал прикладом по броне. Вылез капитан без шлема, чумазый и веселый, очень гордый, что сидит в такой машине.

– Товарищ капитан, молодцом действовали! – прокричал ему Александров.

Капитан принял похвалу молча, с достоинством, вылез из башни и спросил у Александрова огоньку.

– Так ты же ранен, политрук! Весь рукав в крови!

Андрей, в горячке боя не заметивший, что он ранен, только сейчас почувствовал острую боль в плече. До этого от напряжения он не понимал, где и что у него болит.

– Давай в медпункт! Без тебя здесь довоюем! – сказал ему капитан-танкист.

Александров, встретив кого-то своих из полка, попросил, чтобы передали майору Фроленкову, что он ранен. Бойцам своей роты сказал, что командование передает младшему лейтенанту, единственному оставшемуся в живых командиру взвода.

Поздно вечером в избу работников штаба, еще стоявшего в Буреломах, вошел красноармеец:

– Просили передать, что политрук Очерванюк умер в медсанбате.

Все – и Гришин, и Канцедал, и Кутузов – замолчали, и только через минуту-другую в зловещей тишине прозвучали чьи-то слова:

– Каких людей теряем…

Политрук Анатолий Очерванюк, хотя и был в дивизии сравнительно недолго, но так успел показать себя, что запомнился всем, кто его знал. А знали его или слышали о нем многие.

Николаю Мазурину не было известно, что его друг был тяжело ранен и в эти часы умирает где-то рядом, поэтому ему было особенно тяжело услышать эту страшную весть.

Выйдя из избы вслед за красноармейцем, принесшим эту весть, Мазурин спросил его:

– Как все это случилось?

– Под Яблоново. Немцы в контратаку пошли, а нас в роте совсем мало осталось. Сколько часов бой шел и сколько контратак отбили – не знаю, не помню. Пришла бригада артистов, человек десять, с политруком Багадаевым. Очерванюк был уже тяжело ранен, но все равно вел бой, переходил от одного пулемета к другому. Когда подмога пришла, мы отнесли его в сторону, перевязали. Восемь ранений у него было. Как стало потише, я и повез раненых в медсанбат. Только привез, стали выносить из саней – тут он и умер. Крови много потерял…

– А Багадаев?

– В тяжелом состоянии. Снаряд возле него разорвался. Пришел он с артистами вовремя. Помогли, особенно сам Багадаев. Хорошим пулеметчиком оказался.

Мазурин, привыкший с начала войны к смертям и повидавший за это время много убитых, и молодых, и пожилых, и понимавший, конечно, что от смерти никто не застрахован, никак не мог понять, поверить, что человек, с которым он днем стоял, разговаривал, такой молодой, красивый, сильный, сейчас уже неживой, и он не услышит его четкого «Здравия желаю!», и не увидит его ясных глаз…

А утром – война продолжалась. Снова гибли молодые и сильные парни, и опять кому-то не суждено было дожить до вечера. Утром 13 декабря немцы начали отход с Красивой Мечи, а под вечер полковник Гришин узнал, что части их 3-й армии взяли Ефремов и там разгромлен полк гитлеровцев.

Теперь штаб дивизии едва поспевал за наступающими полками. Людей не надо было подгонять: лучшей агитацией было то, что они видели в деревнях.

Лейтенант Вольхин, когда ему попадались газеты и он читал их, если было время, своим бойцам, верил и не верил, что фашисты способны на такие зверства. Иной раз он поражался: как только бумага терпит описание такой жестокости, как люди еще могут спокойно рассказывать о них.

Особенно потрясли его описания зверств гитлеровцев во Львове и в Киеве. О насилиях над девушками он вообще не мог читать спокойно, хотелось идти и убивать, убивать этих скотов, пришедших на нашу землю. Все эти факты, о которых он читал в газетах, казались все же такими далекими, иной раз думалось, что авторы статей в пропагандистских целях сгущают краски – ну не могут же люди вытворять такое с людьми! И во время отступления, и в обороне ему как-то не приходилось лично видеть случаи зверств фашистов, он думал, что фронтовые немцы воюют без этого, а истребляют мирных жителей эсэсовцы. Но когда они пошли в наступление, с первого же дня им стали попадаться растерзанные тела мирных жителей – дети, старики, женщины. Ум отказывался понимать и глаза верить, что такое могли сделать люди: колодец, доверху набитый мертвыми детьми, голые растерзанные девушки, замерзшие насмерть в снегу, виселицы. От деревень оставались одни печные трубы. Все чаще в них не было ни одной живой души. Поэтому в его роте не было ни одного пленного, ни в первый день наступления, ни в другие. За все время наступления они взяли одного пленного, да и его пожалели лишь потому, что этот семнадцатилетний австриец дрожал одновременно от страха и от холода и непрерывно и громко кричал: «Сталин! Сталин!»

Ненависть сжигала души, заменяла хлеб, тепло и патроны, и Вольхин, если раньше и приходилось испытывать чувство страха, в первые же дни наступления забыл о нем. А чувства ненависти и жажда мести были такими, что иной раз он думал: не сможет теперь смеяться и любить как прежде.

Через трое суток наступления в его роте остались двадцать человек. Из старых, выехавших с ними на фронт, остались всего двое – сержанты Фролов и Жигулин. Знал он, что и в полку людей со всеми ездовыми, связистами и штабными немногим более четырехсот в общей сложности, и фактически они не полк, а батальон.

Как-то на привале он услышал от капитана Шапошникова, что дивизия наступает по фронту в двадцать километров.

– А сколько же нас сейчас в дивизии, товарищ капитан? – спросил Вольхин.

– Меньше трех тысяч. И на пополнение в ближайшее время никакой надежды. Потому днем теперь и не наступаем. Это соседи, уральцы да сибиряки, могут и днем воевать, а для нас это теперь слишком большая роскошь.

– Так мы же за ночь соседей все равно догоняем, – сказал Вольхин.

– А бывает, что перегоняем, – добавил Шапошников.

После гибели Очерванюка Вольхин вел роту без политрука. Смерть его он переживал как личную потерю. Большим уроном это было и для всей роты.

Анатолий Очерванюк так умело поставил в роте политработу, что Вольхину многие завидовали. Очень общительный, Очерванюк умел так поговорить с бойцами, что настроение поднималось даже после тяжелого и неудачного боя. В любую минуту его можно было видеть с людьми. То короткая беседа, политинформация, есть газеты – читает сводки и статьи Эренбурга. Несколько человек из роты за это время подали заявления в партию, и тот факт, что у людей в такое тяжелое время была тяга в партию, было показателем умело поставленной политработы.

А воевать становилось тяжелее с каждым днем просто физически. Отступая, немцы сжигали деревни, и размещаться на ночлег часто приходилось под открытым небом, на морозе, в снегу, в лучшем случае в погребах, а то и у печных труб. Отставали кухни, горячая пища была один раз в сутки, как правило, к ночи, когда спать хотелось сильнее, чем есть. А гитлеровцы ни одной деревеньки не отдавали без боя. Приходилось их выкуривать, выталкивать и за все платить кровью. Иной раз Вольхин ловил себя на мысли, что вперед они идут на одной ненависти.

Вечером 19 декабря к капитану Шапошникову разведчики привели двоих мальчишек. Они, перебивая друг друга, начали торопливо рассказывать:

– Дяденька командир, в соседнем селе немцев полно, пьянствуют, Рождество свое справляют… И часовых у них нет…

– Как называется село?

– Прудки. Там у нас совхоз «Власть труда».

Шапошников достал планшет с картой. Прудки были в стороне от маршрута полка, в полосе соседней дивизии.

– Соблазнительно расправиться с ними, Александр Васильевич, – сказал ему Гогичайшвили, когда Шапошников доложил сведения юных разведчиков.

– Роты ушли далеко вперед, пока заворачиваем, потеряем время, – с сожалением сказал Шапошников.

– Батарея у нас с собой, обоз, наконец, связисты, штабные. В разведку я пойду сам, раз такое дело, а вы все же заверните одну роту. Вольхин как раз идет на правом фланге. И выводите всех на исходный. Я вас встречу, – сказал Гогичайшвили.

К двум часам ночи деревня с немцами была обложена с трех сторон. Несмотря на позднее время и тридцатиградусный мороз, гитлеровцам было весело: из деревни доносились пьяные гортанные крики, звуки губных гармошек.

– Их здесь не меньше сотни! – сказал Шапошникову Гогичайшвили, лично ходивший с группой бойцов в разведку. – Караулов нет, полная беспечность. Видимо, считают, что фронт где-то далеко впереди.

– Так оно и есть, – ответил Шапошников. – Это мы опять от соседа справа оторвались, а перед ним у немцев оборона была.

– У тебя все готово?

– Орудия расставил, люди ждут приказа.

– Тогда начинаем. Учти, что гуляют они в основном в школе, в центре села.

Майор Гогичайшвили дал красную ракету, и с трех сторон на село поднялись редкие цепочки его бойцов. От артиллерийских выстрелов, ударивших по старой бревенчатой школе, немцы, и без того то и дело что-то пьяно выкрикивавшие, заорали еще громче. Гармоники сразу смолкли, а в винтовочный треск и пулеметные очереди вплелись несколько автоматов. Артиллеристы батареи лейтенанта Беззубенко из немецких же орудий били прямой наводкой по окнам, из которых раздавались редкие ответные выстрелы. Минут через пятнадцать немцы отстреливались только из школы.

Капитан Шапошников, быстро обойдя своих людей, блокировавших немцев в школе, и найдя майора Гогичайшвили, стрелявшего по окнам из ручного пулемета, лег на снег рядом с ним.

– Обложили надежно, товарищ майор. Плохо, что эти две избы мешают, а то разнесли бы их из орудий. Да и орудия, как нарочно, застряли в сугробе, никак не вытащат.

– Надо попробовать без орудийной стрельбы. Спасти школу! – сказал Гогичайшвили. – Опять полезли! – Он открыл огонь по группе немцев, выпрыгнувших из окон. Тела их, еле видимые в ночи, распластались на темно-сером снегу.

Несмотря на внезапность и первый успех, расправиться с блокированными немцами оказалось не так-то просто. Хмель с них сошел быстро, и сопротивление становилось все более организованным. Несколько раз гитлеровцы пытались контратаковать, но пулеметчики метким огнем заставляли их возвращаться в здание.

Только часа через два на прямую наводку к школе удалось выкатить два орудия.

– Товарищ майор, у нас все готово! – подошел к Гогичайшвили политрук батареи Иванов.

– Отставить! В здании женщины и дети! – резко сказал он. – Слышите – плачут. Надо что-то придумать…

– А давайте сделаем вид, что поджигаем. Тогда, может быть, и сдадутся, – предложил Иванов.

Несколько бойцов с охапками соломы подползли к торцу школы и зажгли ее, но так, чтобы само здание не загорелось.

– Эй, кто там! Женщины! – закричал Иванов. – Скажите немцам, что сейчас всех вас сожжем, если они не сдадутся!

В школе начался истошный бабий вой.

– Да как же им, иродам, сказать!

– Ну, растолкуйте как-нибудь!

Уговоры женщин на немцев подействовали. Да они и сами, видимо, убедились. что отсюда им не вырваться. Через несколько минут в окно вылез немец с белой тряпкой и закричал:

– Эй, рюс! Плэн! Плэн! Нихьт эршиссен!

– Выходи без оружия!

Человек двадцать немцев тенями вышли из дверей и с поднятыми руками встали у стены. За ними вышли несколько женщин с плачущими от страха детьми.

Шапошников посмотрел на часы: «Часов пять провозились! Скоро восемь…»

Пленных обыскали, построили в колонну по два.

– Иванов, где Беззубенко? – Шапошников окликнул политрука батареи, стоявшего в группе бойцов, смотревших на пленных.

– Пошел остальные орудия вытаскивать.

– Эти два орудия поставьте на восточную окраину деревни, и смотреть в оба, не спать, – приказал Шапошников.

Предупреждение Шапошникова оказалось своевременным. Не успели повара накормить людей, как прибежал наблюдатель и доложил, что к деревне с востока идет колонна немцев.

– Приготовиться к бою! – дал команду майор Гогичайшвили. – Пулеметы – за мной!

Шапошников посмотрел на колонну в бинокль: не меньше роты, тянут орудие. Несколько саней.

Обойдя занявших оборону по окраине деревни своих людей, Шапошников заметил, что командир полка опять лежит за пулеметом. Сам он залег с сержантом Петровым.

– Сколько у тебя на сегодня, Михаил? – спросил его Шапошников. Петрова, лучшего пулеметчика полка, он хорошо знал и уважал за хладнокровие и мастерство.

– Сегодня тринадцать, а всего – к ста подходит, – поправляя прицел, ответил Петров.

Майор Гогичайшвили дал длинную очередь по растянувшейся колонне, тут же быстро защелкали выстрелы из винтовок, заработал и пулемет Петрова.

Немцы, не ожидавшие, что деревня занята противником, и попавшие под прицельный пулеметный огонь, частью сразу побежали в ближний овраг у леса, частью залегли. Но через минуту-другую и эти, сориентировавшись в обстановке, бросив орудие и обоз, поползли к оврагу.

– Как бы их выкурить оттуда? – Гогичайшвили показал на овраг.

– Местность открытая, подождем. А если и уйдут оврагом, так перехватим в другом месте.

За последние дни это был не первый случай, когда полку приходилось вступать в бои с двигавшимися параллельно колоннами противника. Если замечали это, то по обстановке, или вступали в бой, или спешили до ближайшей деревни – занять выгодные позиции. Поэтому Шапошников и был уверен, что эту рассеянную роту немцев они еще встретят.

Лейтенант Тюкаев, ходивший с группой бойцов комендантского взвода на дорогу, где они обстреляли колонну противника, доложил Шапошникову:

– Пятнадцать убитых. Раненых они, видимо, все же с собой утащили. Орудие исправно, опять Беззубенко разбогател.

– Сколько всего получается за эти сутки?

– Считая с итогами ночного боя, то восемьдесят убитых, двадцать пленных. Наши потери – двое убитых, четверо раненых, – доложил Тюкаев.

– А ты хорошо посчитал? – удивился Шапошников. Потери немцев показались ему слишком большими по сравнению со своими.

– Все точно, ровно восемьдесят, никого не забыл, – с нарочитой обидой ответил Тюкаев.

– Иди, пиши донесение.

День был действительно на редкость удачным. Обычно во взятых деревнях находили всего по несколько трупов гитлеровцев, хотя повозиться приходилось порядком, а тут сразу сотню вывели из строя, да сколько должно быть раненых, и все это со своими минимальными потерями. «А мальчишки-то где? – вспомнил Шапошников. – Если бы не они, то и у нас не было бы такого успеха».

– Алексей Дмитриевич, – окликнул он комиссара полка Наумова, – а где те двое ребятишек, что нас на немцев навели?

– Эх, и я не подумал их отблагодарить, – расстроился Наумов. – Где теперь их искать… Я и в лицо их не запомнил.

– Я тоже в темноте не разглядел и даже имен не спросил, – с огорчением сказал Шапошников.

Отдыхать долго не пришлось, на горизонте опять показались дымы от горящих деревень. С наступлением сумерек колонна управления полка, спецподразделения и обозы пошли на запад, догонять свои роты, связи с которыми не было почти сутки.

На следующий день в одной из отбитых у противника деревень в штаб к Шапошникову приехал майор Кустов. Шапошников не видел его с начала наступления, штаб дивизии шел на переход сзади. Если уж Кустов приехал в полк, то по важному делу, понял Шапошников.

– Мороз какой! Продрог как собака! Нет ли чего погреться? – обметывая валенки от снега, спросил Кустов. – Как вы устроились! – позавидовал он, осматривая избу. – Тепло, даже стол есть. А мы и спим, бывает, прямо в санях. Жгут, сволочи, все подчистую.

– Неужели без охраны? – Шапошников посмотрел в окно.

– Как же, на двух санях приехал, с пулеметом теперь не расстаюсь.

Шапошников знал, что Кустов под Ефремовом чуть не угодил в плен. Ехал на машине без охраны, только с адъютантом Гришина, и на окраине города въехал в колонну немецких автомашин. Каким-то чудом ему тогда удалось уйти. Выручил пистолет и быстрота реакции. А адъютант, лейтенант Серый, и шофер попали в плен. После этого случая майор Кустов в полки ездил только с охраной.

– Приказ командира дивизии привез. От этого места, – Кустов отчеркнул на листе бумаги карандашом, – зачитать личному составу.

«…Учесть, что перед фронтом дивизии действуют разбитые в боях 512-й и 63-й пехотные полки, поэтому только дерзкие с нашей стороны действия приведут к полному разгрому противника. При наступлении не выжимать и не отталкивать противника, а окружать и уничтожать его, не боясь за фланги».

«Мы так именно и делаем», – подумал Шапошников.

– Полковник Гришин просил передать всему личному составу благодарность, а на тебя и Гогичайшвили, скажу по секрету, наградной подготовили, на Красное Знамя. И шпалу вторую готовь, представление оформлено, – улыбнулся Кустов.

Шапошников по его глазам и загадочной улыбке понял, что Кустов хочет рассказать что-то интересное.

– А у нас-то вчера что было… Вечером заняли немецкие блиндажи. Впереди полки, никого не ждем, как вдруг кто-то из связистов докладывает: идет колонна с востока, и танк впереди. Гришину доложили, к бою приготовились. А было нас здесь всего человек тридцать. И ночь, мороз, ни зги не видно. Танк этот заехал на блиндаж, вылез из него немец, сняли его быстренько. А тут и колонна подошла, точно – немцы, человек пятьдесят, к бою не готовы. И какая, представь, ситуация: и бой не начнется, и не знаем, кто кому должен в плен сдаваться. Переводчик через Гришина кричит: «Сдавайтесь. Вы у нас в тылу!» А они в ответ: «Почему в тылу, когда справа еще наши, а тут должен быть штаб нашего полка». Ну, немцы подумали, посовещались и пошли все же сдаваться. Всей колонной. Половину штаба пришлось на охрану пленных ставить. Мало ли чего. Вдруг передумают.

Шапошников улыбнулся:

– Да, история… А если бы они решили прорываться?

– Воевали бы вы сейчас без штаба дивизии.

– Немец не тот пошел, – сказал Шапошников, – не такой, как летом. Чувствуется, что устали они, намерзлись.

– Погоди. Вот дойдем до Зуши, там жди подготовленную оборону и свежие части. А эти арьергарды, конечно, измотаны. На Мценск мы выходим, а его немцы так просто не отдадут: прямая дорога на Орел![9]

К концу декабря дивизия полковника Гришина, постепенно сужая фронт наступления, начала выходить на подступы к Мценску. В пяти стрелковых батальонах дивизии насчитывалось немногим более тысячи трехсот активных штыков, остальные – артиллеристы, связисты, медики, обозы. Дивизия накопила около пятисот лошадей, они с трудом пробивались по сугробам вслед за пехотой. А впереди стрелковых батальонов действовали разведгруппы, часто всего по пять-десять человек, но это были храбрецы, закаленные, отлично знающие свое дело бойцы.

Особенно в эти дни в разведке отличались фроленковцы. Как-то взвод автоматчиков старшего лейтенанта Прокуратова смелой атакой буквально разогнал целую роту немцев и без потерь занял деревню Чижиково.

Когда в 624-й полк из редакции дивизионной газеты приехали Васильев и Мазурин, то майор Фроленков приказал специально для них вызвать из разведвзвода сержанта Литвинова.

– Он у меня один целой роты стоит! – с гордостью сказал Фроленков Васильеву. – В одном поиске уничтожил – один! – больше двадцати гитлеровцев!

Сержант Литвинов оказался крепким парнем, но вовсе не богатырского вида, каким его представляли себе Васильев и Мазурин.

– Сразу видно, что кадровый, – вглядываясь в его фигуру, сказал Васильев.

– Угадали, товарищ старший политрук, – просто и открыто улыбнулся сержант.

– А родом откуда?

– Из Горьковской области.

– Значит, в полку с первого дня? – оживился Васильев. – Расскажите, как это вам удалось в одном бою более двадцати гитлеровцев истребить?

– Как удалось… – сержант Литвинов наморщил лоб, словно вспоминая что-то очень далекое. – В поиск пошел один, надо было разведать одну деревушку по маршруту движения полка. Слышу – гуляют в одной избе. Часового тихонько снял, в окно бросил гранату. Они повалили в дверь, кто жив остался, я из автомата… – Литвинов немного помолчал, а потом добавил: – В доме семерых насчитал, у крыльца пятнадцать. Да три машины у крыльца стояли, то сжег. Вот и все дела, – улыбнулся сержант.

– Как же вы решились вступить в бой один?

– Почему один… У меня был автомат и три гранаты, – с удивлением ответил Литвинов.

– А раньше как вы воевали? Много фашистов на личном счету? – спросил его Мазурин.

– Как воевал… В основном по окружениям. Не успеешь из одного выйти, как в другое попал. Какой там личный счет… Автомат этот у меня недавно, перед наступлением получил. А сколько из винтовки убил, не знаю, с пяток, не больше. Да и не видно, когда стреляешь из винтовки, попал или нет, потому что далеко.

– У нас недавно был случай с разведчиками… Страшная история, – сказал комиссар полка Михеев.

Васильев и Мазурин повернулись к нему, приготовились слушать.

– Пошли в разведку пятеро, – начал рассказывать Михеев. – Попали в засаду. Отбивались, а когда кончились патроны, встали в полный рост и пошли с гранатами навстречу смерти. Одного из них, Фокина Николая, гитлеровцы притащили в деревню. Когда мы ее освободили, то жители рассказали нам, что немцы раздели его, истекавшего кровью, начали делить одежду и валенки, допрашивали, но он ничего не сказал. Тогда выволокли его на крыльцо и бросили в снег. А мороз стоял – градусов тридцать, как сейчас. Женщины его подобрали. Пять часов он еще жил, назвал адреса жены и матери, был он из Пензы, сказал: «Скоро наши придут» – и умер.

– Обязательно напишем о нем, – сказал после тягостной паузы Васильев. – Ну, товарищи, нам надо ехать.

– А где вы сейчас газету делаете? – спросил Михеев.

– До последнего времени в Воскресенском печатали, а теперь попробуем в Ефремове.

В тот же день Васильев и Мазурин выехали в Ефремов. Там уже работала почта и дали электричество. В районной типографии они разобрали валявшийся на полу шрифт и с горем пополам все же отпечатали очередной номер. Там же они встретили Новый год и на следующий день поехали в дивизию. В политотделе их встретили, как всегда, тепло. Распределив по полкам свежий номер газеты, они зашли в штаб к майору Кустову за новостями.

Настроение у всех в дивизии было в эти дни приподнятым. Сводки с фронта стали повеселее. Наши войска наступали по всем фронтам. Тяжелые бои шли на Ржевском, Мценском, Сухиничском направлениях.

– Танковую армию Гудериана от Тулы отбросили, – сказал майор Кустов. – К Зуше вышли, а тут у немцев подготовленная оборона. Бой за переправу начали двадцать восьмого декабря, но местность открытая, снег глубокий. А силы у нас уже не те. Сорок автомашин пехоты к немцам подошли, начали контратаки при поддержке танков, да еще, подлецы, местное население впереди себя пускали! – Кустов зло сверкнул глазами. – Женщинами прикрывались, вояки!

– И как же отбились? – спросил Васильев.

– Пулеметы на фланги выдвинули, отсекли пехоту. А женщины в это время и перебежали к нам. Не все, конечно, – вздохнул Кустов.

– Дмитрий Михайлович, – вступил в разговор капитан Лукьянюк, командир батальона связи. – Послушай, какие бывают встречи и судьбы на войне. Когда беженцы к нам перешли, а все изможденные, оборванные, многие с детьми, без слез нельзя было смотреть, подбегает ко мне мальчонка лет семи, в лаптишках, пиджаке рваном. «Дяденька, дай хоть кусочек хлеба!» – а сзади мать его идет, с другим ребенком на руках. Я приказал ездовому взять из вещмешка сухарей, и в это время из дома выбегает мой командир роты Рыслин, и этот мальчик бросается к нему и кричит: «Папа! Папа!» Рыслин увидел его: «Сынок!» А женщина с ребенком так на снег и повалилась. Сцена была ужасная… – Лукьянюк замолчал на минуту, проглотил комок в горле. – Я приказал Рыслину отвезти жену и детей в тыл, покормить, помыть, отчистить от вшей. Дали ей одежды, что нашлось, военной, и отправил он ее к матери, в Тамбов. Оказалось, что Рыслин отступал от самой границы, семью оставил там, жена с детьми двигались на восток, но никак из окружения выйти не могли и вот оказались здесь. А маленький у ней где-то при бомбежке был ранен в ручку. – У Лукьянюка опять подернулись влагой глаза.

– Ну, фашисты, сволочи, до чего народ довели… – скрипнул зубами Васильев.

– Мы им тоже даем неплохо, – сказал майор Кустов. – Двадцать девятого три контратаки отбили, от роты до батальона, так потом двести пятьдесят трупов насчитали.

– Кладова помнишь? – спросил Мазурина Кутузов.

– Конечно, а что?

– Они с Мезенцевым подпустили немцев на шрапнель и как косой – семьдесят пять за несколько минут. Петров, у Гогичайшвили пулеметчик, довел свой счет до ста двадцати. Вчера его тяжело ранило. Крови много потерял, говорят.

– Да, а мы ехали и думали, что вы уже Мценск взяли, – сказал Васильев.

– Полк Тарасова всего семисот метров до окраины не дошел, – сказал Кустов. – Огонь был сильнейший, все подступы у них пристреляны. А у нас артиллерия без снарядов сидит, по лотку на орудие.

– Давайте в артполк сходим, – предложил Мазурин.

– Сначала к Яманову, а потом к артиллеристам.

Полковник Яманов, начальник штаба дивизии, итоги боев дивизии за декабрь представил газетчикам с удовольствием:

– За две недели прошли с боями до ста километров. Взяли сто сорок деревень, из них семьдесят – несожженными, – подчеркнул Яманов. – На полях остались, по нашим подсчетам, более тысячи восьмисот трупов гитлеровцев, двадцать танков, двадцать девять орудий. Итоги хорошие, как видите.

«Итоги-то хорошие, но сколько жизней они стоили…» – подумал Васильев.

– А у нас, товарищ полковник, большие потери? – спросил Мазурин.

– За декабрь безвозвратные потери составили сорок шесть командиров и двести пятьдесят красноармейцев. Я считаю, что это по сравнению с потерями немцев немного. Воюем теперь не числом, а уменьем. За декабрь восемьдесят шесть человек представили к наградам. К ордену Ленина – лейтенанта Савина, это ротный у Фроленкова. Отчаянный парень, дерзкий даже, вчера немцы пошли у Хальзево в контратаку, со ста метров открыл огонь – семьдесят трупов. И второй к ордену Ленина – Мезенцев, наводчик из артполка. Доброволец, лучший агитатор в полку, он и помог местных жителей освободить, когда немцы ими в бою прикрывались, – Мазурин отметил себе в блокноте: «Срочно познакомиться с Мезенцевым». – А сержанта Кладова представили к званию Героя Советского Союза, но военный совет пожалел, утвердили орден Ленина. На Красное Знамя подали человек десять: Петров, пулеметчик, его вы знаете; в 624-м полку Ребрик, что ни поиск – пять-шесть убитых, а то и больше. Вот на днях: устроил засаду, идет группа немцев, так они шестерых убили, троих взяли в плен, в том числе Ребрик лично четверых уложил.

– А сержант Клюсов, – перебил сидевший с Ямановым батальонный комиссар Кутузов, – с отделением был в боевом охранении, окружили их человек сто двадцать, но ничего, бой выдержали, до полусотни уложили. Лично Клюсов – двенадцать. Ранен был, но вел огонь. А Карпенко – один пошел в разведку. Немцы в доме сидят, не растерялся. Пара гранат в окна – двадцать фашистов как не бывало. Притащил семь винтовок и пулемет. Вообще примеров героизма стало гораздо больше, чем месяц назад. И опыта больше, да и злее стали.

– Все бы хорошо, – вздохнул Михеев, – да несчастье у нас: лейтенант Нагопетьян убит. Такой был парень…

Мазурин вспомнил, как он пел: «Ах, Андрюша, нам бы знать печали…» Не хотелось верить, что этого отчаянного храбреца больше нет в живых… Пять ранений за лето и осень, и всегда обходился без госпиталя. Он так и не узнал, что награжден орденом Красной Звезды и что ему присвоено внеочередное звание капитана.

В 17-й артполк Мазурин и Васильев пришли под вечер. Новостей и здесь было много. Вместо раненого майора Новицкого полком командовал подполковник Савченко, старший лейтенант Яскевич тоже был ранен, вместо него – лейтенант Шилов. Были и другие перестановки, но самое огорчительное, что наводчики Кладов и Мезенцев, с которыми хотел встретиться Мазурин, были тяжело ранены и отправлены в тыл.

На батарее Мазурин встретил ее комиссара политрука Сироту.

– Здравия желаю, давненько вы у нас не были, – сказал Сирота.

– Слышал, что у вас несчастье на батарее.

– Да, таких наводчиков потеряли…

– Как же это произошло?

– Перед самым Новым годом. Ночью преследовали немцев, утром заняли боевые позиции, не успели окопаться – танки, шесть машин. Сначала они на шестую батарею поползли, там что-то попасть никак не могут, потом на нас. А снарядов мало, сектор обстрела ограничен – мешали деревья, танки бьют с восьмисот метров, у нас же, если по панораме наводить, все мимо и мимо, рассеивание большое. Стали по стволу наводить – сразу два танка подбили, остальные ушли. Вот здесь Кладов и Мезенцев и были ранены[10].

А до смерти четыре шага…

Первые попытки взять Мценск показали, что противник имеет здесь мощную подготовленную оборону, поэтому командование 3-й армии решило попытаться пробиться севернее города. Дивизия полковника Гришина была переброшена в район села Кузнецово-1, это семь-восемь километров севернее Мценска. В случае успеха на этом участке наши войска должны были наступать на Болхов, что значительно помогло бы дивизиям 61-й армии, наступавшим на Брянск – Карачев.

Перед наступлением дивизия получила два маршевых батальона пополнения, по четыреста человек в каждом, но было оно плохо обученное и коммунистов имело единицы.

Лейтенант Вольхин был назначен на должность комбата вместо младшего лейтенанта Ковалева, тяжело раненного в начале января в бою за деревню Кручь. Из пополнения был сформирован и 2-й батальон под командованием прибывшего из отдела кадров армии старшего лейтенанта Настеко.

Времени на детальное изучение обороны противника не было, и полковник Гришин решил одним батальоном 771-го полка провести разведку боем.

На рассвете 23 января батальон старшего лейтенанта Настеко пошел в бой. Связь с ним прервалась в первые же полчаса боя. Гогичайшвили и Шапошников послали в батальон несколько связных, но назад никто не вернулся: местность до батальона простреливалась из крупнокалиберных пулеметов. Уже несколько раз звонил полковник Гришин, но майор Гогичайшвили ничего определенного сказать ему не мог: батальон Настеко вел бой самостоятельно. Только через пять часов в расположение полка вернулись остатки батальона, не более сотни человек. Старший лейтенант Настеко, бледный, несмотря на мороз, злой, вошел в блиндаж к командиру полка.

– Залезли в мешок, еле ноги унесли. Половину людей потерял! – ругался Настеко. – Какое же наступление без артиллерии! Местность открытая, все пристреляно до метра, минные поля поставлены, проволока. Немцы на высотах на берегу, в блиндажах, окопы, есть дзоты. Нет, без артиллерии нечего даже соваться!

– Почему такие большие потери? Надо было сразу выходить из боя, – сказал Шапошников. Он вспомнил случай с батальоном Осадчего. Тот урок пошел не впрок.

– Не так-то просто оказалось и отступить… – ответил Настеко. – Немцы контратаковали ротой, зашли нам во фланг и в тыл, раненых человек тридцать перестреляли. Могло быть и хуже, да все спасла пулеметчица, не вспомню, как ее фамилия, Аней звать. В упор всю роту перестреляла, один немец только и остался, приполз сдаваться.

– К награде ее надо представить, – тихо сказал Гогичайшвили.

– Она… – после тягостной паузы сказал Настеко, – застрелилась. Как узнала, что ротного Иванова убило, так и застрелилась, бойцы сказали. Она ему женой, что ли, была?

– Изложите подробно ход боя и свои соображения, – сказал майор Гогичайшвили. – Будем докладывать в штаб дивизии.

Через неделю, 30 января, разведку боем повторил 3-й батальон 409-го стрелкового полка. И опять неудачно: четверо убитых и тридцать один раненый.

Все эти дни активно работали полковые и дивизионные разведчики. Удалось установить, что перед фронтом дивизии действуют два пехотных полка гитлеровцев, оборона создана, насыщенная артиллерией и минометами и, самое главное, на господствующих высотах.

Четвертого февраля полковник Гришин вернулся в дивизию из штаба армии, куда ездил на совещание.

– Послезавтра наступление. Читай приказ, – сказал он Яманову.

Полковник Яманов вчитался в текст. Задумался. Потом усмехнулся:

– «Стремительно двигаясь на плечах противника…» Ты что, Иван Тихонович, ничего не мог им объяснить? Сейчас же не лето, да и чтобы начать «стремительно двигаться», надо сначала Зушу перейти, на тот берег забраться.

– Думаешь, легко там спорить? – рассердился Гришин. – Дают нам танковую бригаду из шести танков. Да своих тридцать восемь орудий на два километра фронта – считается более чем достаточно. И людей у нас сейчас все же четыре тысячи.

– А снаряды дают?

– Половину боекомплекта выпросил. Операция армейская. Кроме нас еще четыре дивизии пойдут. Мы в центре, как самые сильные. За нами три лыжных батальона и кавдивизия для развития успеха. Давай думать, как выполнить приказ, Алексей Александрович, – вздохнул Гришин.

За вечер они составили план боя, подготовили боевые приказы полкам, переговорили о взаимодействии с танкистами. Весь следующий день ушел на подготовку к бою в полках и батальонах.

Обещанный авианалет на немцев возмутил всех, кто его видел. Самолеты сбросили на противника не бомбы, а листовки, да и те ветром отнесло на свои позиции.

С 7 часов утра 6 февраля артиллерия дивизии начала артподготовку. Для корректировки огня еще ночью под самый передний край немцев была послана группа артиллеристов-корректировщиков и отделение связистов сержанта Папанова.

– Есть связь, сержант? – к Гаврилову подполз лейтенант Георгий Зайцев.

– Все готово, товарищ лейтенант.

– «Гвоздика»! «Гвоздика»! Я – «Фиалка», как слышите?

– Слышу хорошо. Где вы?

– Под самым берегом. Хорошо вижу блиндажи, дзоты, засек несколько орудий, минометную батарею. Даю координаты…

Через несколько минут в обороне немцев разорвалось несколько десятков снарядов.

– Даю поправку… Десять метров правее… Есть попадание!

C помощью корректировщиков наши артиллеристы вели огонь уверенно, и уже минут через десять было накрыто несколько блиндажей и дзотов. Гитлеровцы открыли ответный огонь, и вскоре связь с командным пунктом прервалась.

– Гаврилов! Егоров! На линию! – приказал сержант Папанов.

– Связь! Связь! Быстрее, сержант! – кричал лейтенант Зайцев.

– Уже отправил, товарищ лейтенант.

Георгий Зайцев увидел, как две фигурки, прижимаясь к земле, ползли вдоль линии, то и дело замирая в местах обрывов.

Минут через двадцать связисты вернулись.

– Четыре обрыва, – выдохнул Иван Гаврилов. – Работает? Да опять не надолго – вон как хлещут из минометов!

Лейтенант Зайцев успел передать еще несколько координат, и связь снова оборвалась.

По линии поползли трое. За полчаса было соединено еще семь обрывов. Возвращаясь, Гаврилов увидел, что Папанов лежит на спине.

– Куда тебя, Алексей?

– В позвоночник… Конец мне, Иван.

– Ну, погоди умирать, вытащим.

Вокруг них то и дело рвались мины.

Гаврилов потащил товарища в направлении тыла, но через несколько минут сам был ранен пулей в бедро. Чувствуя, что от потери крови теряет сознание, он увидел, как к ним ползут двое. Это были Баторин и Егоров.

– Крови-то за вами на снегу! – сказал Баторин. – Держись, братцы, вытащим.

Последнее, что видел Гаврилов, пока не потерял сознание, это как навстречу им, но чуть левее идут шесть наших танков, а за ними медленно бегут цепочки пехотинцев.

Лейтенант Андрей Зайцев на НП дивизиона прибыл часа через два, когда бой шел полным ходом.

– Уничтожено двенадцать дзотов, два орудия, подавлено шесть минометных батарей, – доложил он командиру дивизиона старшему лейтенанту Шилову. – Но это капля в море!

– Понимаю, – вздохнул Шилов. – Тут надо долбить несколько дней подряд. Эх, снарядов бы побольше…

Все шесть приданных дивизии танков дошли до Зуши, но забраться на ее крутой западный берег не удалось ни двум КВ, ни тем более легким танкам. Они буксовали в снегу на склоне, сползали и, наконец, все застряли в снегу окончательно.

Пехота с большими потерями преодолела открытую местность перед замерзшей рекой, саму Зушу, несколько групп бойцов даже взобрались на ее высокий берег, но фланкирующим пулеметным огнем все атакующие были отброшены.

Не удалась и вечерняя атака.

Поздним вечером майор Гогичайшвили получил приказ утром возобновить наступление.

– За день мы потеряли треть боевого состава, – сказал Шапошников. – Если и дальше так будем воевать – без артподготовки и в полный рост ходить на пулеметы, то надолго же нас тут хватит…

Гогичайшвили нахмурился:

– Приказ есть приказ. Полковник Гришин обещал с утра дать часовую артподготовку. Давай подумаем, что мы можем сделать, чтобы максимально сберечь людей и выполнить боевую задачу. Основные потери несем, когда выходим на рубеж атаки… Добраться бы до траншей…

– Больше километра по открытой, пристрелянной местности, – напомнил Шапошников. – И все по снегу.

– Надо быстрее преодолевать открытое пространство, – неуверенно сказал Гогичайшвили.

Он понимал, конечно, что быстрее, чем они пробовали атаковать, вряд ли возможно.

– По-пластунски? Тоже не выход…

И следующий день не принес успеха. Все попытки атаковать пресекались мощным минометным и пулеметным огнем гитлеровцев. В полку Гогичайшвили за двое суток боев из шестисот штыков осталась одна треть.

Полковник Гришин дал один день передышки, как раз в этот день пришло пополнение – четыреста человек. И снова начались атаки, одна за другой.

На четвертый день боев на НП полка Гогичайшвили приехали полковник Гришин и командир соседней гвардейской дивизии.

– Где командир полка? – спросил Гришин в штабе.

– У артиллеристов.

– Шапошников, почему у тебя люди не атакуют, а лежат? – спросил Гришин, глядя в бинокль на заснеженное поле боя.

– А они и не встанут, товарищ полковник. Они убитые, – с трудом сдерживая горечь, ответил Шапошников. – За вчерашний день тоже семьдесят восемь убитых и сто двадцать семь раненых. И так – каждый день.

Полковник Гришин молча продолжал смотреть в бинокль, хотя и так были видны десятки застывших на снегу фигурок.

– Подготовим атаку, поднимем людей, пройдем немного – немцы нам по носу, – продолжал Шапошников, – сильнейший пулеметный огонь. Люди четвертые сутки в снегу, и днем и ночью. Огневые средства противника не подавляются совершенно.

Полковник Гришин вспомнил цифры потерь в других полках за вчерашний день: у Фроленкова – сто убитых и сто сорок пять раненых, у Тарасова – семьдесят убитых и сто восемьдесят раненых.

– Приказ остается прежним, – сказал он Шапошникову, – ты же должен понимать: и на меня давят сверху! – Глаза у Гришина сверкнули болью и обидой, он отвернулся, скрипнув зубами.

Политрук Андрей Александров после лечения в госпитале в свой полк вернулся в разгар боев. По дороге на фронт ему удалось заехать домой, поэтому на передовую он попал с хорошим настроением, свежий и энергичный. Политрук Иван Пилипенко, заменявший его на должности комсорга полка, как раз уехал на курсы, и Андрей вновь стал комсоргом.

Когда он пришел в батальон, которым после гибели Нагопетьяна командовал лейтенант Максимов, там готовились к бою. Наступление было назначено на 13 часов, но гитлеровцы, заметив, что батальон русских накапливается для атаки в ложбинке, начали сильнейший минометный обстрел. Только Андрей успел перекинуться с комбатом парой фраз, как Максимова ранило осколком близко разорвавшейся мины.

– Ну вот, политрук, командуй теперь ты, раз здесь оказался. – Лейтенант, морщась, зажимал ладонью плечо, куда попал осколок.

– Санитары, быстро в санроту комбата! – крикнул Андрей и побежал в цепь. «Человек сто пятьдесят нас», – быстро прикинул он, оглядев ложбинку и поле, в котором залег батальон.

Гитлеровцы, не менее сотни, треща автоматами, быстро приближались, несмотря на глубокий снег.

Никакой проводной связи с ротами не было, и Александров лишь перебежками успел обойти участок обороны роты – метров триста-четыреста.

Первую атаку немцев они отбили довольно легко. Гитлеровцы отошли в овраг. Через полчаса они полезли снова, еще напористей. Отбили ее – через полчаса третья атака. И опять немцев поднялось не менее сотни.

Александров, переползая от одного бойца к другому, обходя убитых, успевал сказать кому слово, кому фразу, подбадривал, успевая и изредка стрелять по набегавшим фигуркам гитлеровцев.

В начале четвертой атаки он услышал с правого фланга: «Пулеметчика убило!» Перебравшись туда, Андрей быстро осмотрел пулемет – цел, лента есть. Второй номер был ранен, но помогать может. Немцы пристрелялись, пули стучали в двух шагах. Он быстро перенес пулемет левее за бугорок и открыл огонь.

Человек двадцать гитлеровцев, бежавшие на него метрах в двухстах, залегли от первой же длинной очереди. Еще очередь, еще – откатываются, но с десяток гитлеровцев не поднимутся больше никогда.

Кто-то из своих закричал с правого фланга, и Андрей, смахнув со лба пот, пригибаясь, потащил пулемет туда. Успел вовремя: пулеметчик на фланге был убит, против трех десятков немцев отстреливались из винтовок несколько наших бойцов.

Пулемет Александрова заработал сразу, лента шла хорошо. Гитлеровцы сначала залегли, отстреливаясь с места, а потом поодиночке начали отходить. Когда кончилась лента, Андрей огляделся по сторонам. Фигурки бойцов были видны везде, но кто из них жив – не поймешь. Впереди залегли группы гитлеровцев. Из оврага, где они укрылись, больше не стреляли. Тихо было и по сторонам.

Незаметно стемнело, поднялась поземка. С трудом разогнувшись, Андрей привстал из-за пулемета. Он ползком обошел участок обороны батальона. Из командиров рот остался один, мальчишка-лейтенант, из взводных – двое, такие же пацаны.

По ложбине ходили двое санитаров, отыскивая еще живых раненых.

Александров прикинул, что живых из всего батальона осталось не более сорока-пятидесяти человек. Он приказал пятерке бойцов сползать к убитым немцам и собрать их оружие, а сам пошел на НП батальона.

Двое связистов, только что вернувшихся с линии, проверяли слышимость.

– Связь есть? – устало спросил Александров.

– Есть, товарищ командир, – простуженным голосом ответил связист.

– Дай Первого.

– Кто там есть живой? – скоро услышал Андрей в трубке знакомый голос Фроленкова.

– Слушаю, товарищ Первый, Александров.

– Андрей? Ты разве живой? – радостно закричал Фроленков. – А мы с Михеевым уже по сто грамм выпили за твой упокой. Немедленно ко мне! Знаю, что комбат ранен. Оставь за себя ротного. Трофеи взял? Молодец, неси сюда…

Штаб полка был в полутора километрах, и Андрей, с трудом переставляя ноги, пришел туда в полной темноте.

В блиндаже было темно, и только здесь он почувствовал, как устал за этот день.

Вытряхнув из противогазной сумки на стол Фроленкову десять пистолетов, Андрей сказал:

– Автоматов еще штук двадцать, там оставил.

– Ты не кушал? Ну-ка по сто грамм, теперь за то, что ты живой.

На столе были банки с консервами, котелки, лежали ломти черного хлеба.

– Да я же не пью совсем… – начал отказываться Александров.

– Михеев, как это ты своего комиссаренка до сих пор пить не выучил? – рассмеялся Фроленков.

Андрей все же проглотил водку, пожевал тушенки с хлебом и, видя, что Фроленков и Михеев, заговорившись, не обращают на него никакого внимания, прилег в углу на полушубке.

– Да, каких людей теряем, – понурив голову, говорил Фроленков, – Нагопетьяна убили, Тарасов ранен, Рак Анатолий убит, Аверин – такой прекрасный человек – убит. Прокуратов ранен, Баранников убит. Геройский был человек, полюбил я его. Думали, и тебя, Андрей, убили. Игоря Максимова тоже жаль. Он ведь к нам как штрафной пришел, разжаловали его за пустячное, в общем-то, дело. Через три дня взвод принял, через неделю – роту, еще дней через пять – батальон. В штабе его хотел оставить…

Александров полежал немного и понял, что так раскиснет еще больше: только движения давали ему бодрость. Он встал и засобирался, чтобы идти.

– Куда ты? – удивленно спросил Михеев.

– В батальон пойду.

– Утром пополнение должно прийти, дождался бы.

– Нет, пойду сейчас.

Сидеть сейчас в теплом блиндаже, когда его бойцы коротают ночь в снегу, и даже костров разжигать нельзя, Андрей не мог.

– Пусть люди хотя бы на КП по очереди приходят греться, там же у вас есть где приткнуться, – сказал Михеев.

На КП батальона в маленьком блиндаже у железной печки, сделанной из бочки, сидели и лежали, прижавшись друг к другу, человек двадцать бойцов. Кто-то сильно храпел, стоял густой запах от сохнувших портянок и валенок.

– Охранение поставил? – Александров разбудил ротного. Он сидел на корточках у печки, без валенок.

– Конечно, сразу же. Тридцать пять осталось. Раненых всех собрали и вывезли на санях, сорок два человека.

«Вот и еще один день прошел… Остался жив. А зачем?» – подумал Александров. Он никогда не боялся, что его могут убить: за лето и осень было столько всяких передряг, столько возможностей потерять голову, что трудно было представить – может ли дальше быть что-то еще более страшное. Андрей был уверен, что в нормальном бою он всегда сумеет уцелеть. Опыт накопился такой, что, казалось, знал заранее – куда и какая пуля ударит, а не только снаряд или бомба. А вероятность погибнуть от шальной пули была столь мала, что Андрей не думал об этом.

Убедившись, что бои за Кузнецово-1 и Кривцово не могут быть успешными из-за сильного противодействия противника, командование 3-й армии решило перенести направление главного удара. Дивизия полковника Гришина была выведена из боя и передислоцирована в район севернее Мценска, в направлении Бабинково-1, Чегодаево, Фатнево, где оборона противника представлялась менее организованной.

Полкам предстояло по льду перейти Оку и захватить плацдарм, в прорыв готовы были идти два лыжных батальона и бригада тихоокеанских моряков.

С утра 11 февраля полки 137-й после жиденькой артподготовки при поддержке нескольких старых танков пошли в бой.

К вечеру ценой больших потерь удалось захватить плацдарм километра четыре по фронту и до трех в глубину. Но во все стороны от плацдарма лежала совершенно открытая местность, лишь кое-где росли кустарники да рощицы, а гитлеровцы хотя и отошли, но превратили захваченный советскими войсками плацдарм и подступы к нему в огненный мешок.

Танковая бригада потеряла все свои танки в первый же час боя. Артиллеристы сидели на голодном пайке – снаряды приходилось носить на руках за несколько километров. Главная надежда опять была на пулеметы и винтовочки.

Лейтенант Вольхин, командовавший батальоном вторую неделю, все это время не выходил из боев. Чувствуя, что он на пределе физических сил – больше недели сон по два-три часа урывками, не раздеваясь и не разуваясь, все это время обмундирование и валенки сохли на ходу, – он держался только на злости. Сколько раз в эти дни Вольхину казалось, что и немцы тоже на пределе, еще одна наша атака, и они не выдержат, побегут, но пулеметы их вновь оживали, а после наших, казалось бы, сильных, если издали смотреть, артналетов, когда разрывы снарядов вставали в боевых порядках так часто, что, наверное, от осколков должны бы погибнуть, они опять пускали в наших атакующих бойцов мины, стреляли из оживших неведомо как пулеметов…

За неделю боев через батальон прошла не одна сотня людей. Многие из них мертвецами остались в снегу, еще больше искалеченные, окровавленные, уползли в тыл, и многие из них провоевали всего час или два. Оба вольхинских сержанта-«старичка», Фролов и Жигулин, которые то впадали в пессимизм, что все равно убьют не сегодня, так завтра, то, наоборот, уверяли других и себя, что они заговоренные – были ранены, и оба очень тяжело; а Вольхин все держался, хотя несколько раз ему просто везло. То пуля пробила полы полушубка, то другая попала в каску, то осколок на излете ударил в руку. Некогда было думать – убьют или не убьют, но все же подсознательно Вольхин отмерил для себя, что если его до весны не убьют, то пока поживет.

Ночью лейтенант Степанцев привел Вольхину очередное пополнение – пятьдесят человек.

– Так вот каждую ночь, сколько уж дней человек по четыреста-пятьсот приходят в дивизию и – как в прорву, – грустно сказал Степанцев.

– И пополнение стало почти необученное, – закусил губу от злости Вольхин. – Винтовку в руки и на фронт – разве это дело! Где там метко стрелять – бегать не умеют, маскироваться… Прислали позавчера сорок казахов, одного снайпер снял, так они все к нему сбежались – и давай лопотать по-своему да плакать. Немцы туда десяток мин. И все дружно кто в госпиталь, кто на тот свет.

Вольхин вспомнил, как в честь прибытия этого экзотического пополнения он устроил им бешбармак из убитой как по заказу лошади. Казахи, насытившись, вытирали руки о голенища сапог: «Чтобы блестели и сало не пропадало».

– Да, вчера на четыреста человек – всего два коммуниста. Зато восемнадцать ранее осужденных. Один солдатик так ко мне пристал – часовщик, говорит, я первоклассный, любые часы отремонтирую. Это чтобы я его в тылу где-нибудь оставил. А куда нам здесь часовщик, – сказал Степанцев. – Лучше бы он был гробовщиком, легче бы в тыл было попасть, – и замолчал, потирая красные от бессонницы глаза.

Вольхин вспомнил рассказ Тюкаева, который приходил к нему накануне: «Трибунал приговорил одного солдатика к расстрелу, а он и говорит в последнем слове: «Что вы меня смертью пугаете, когда мне жить страшнее…»

Чегодаево, большое полусожженное село, главный узел обороны немцев на участке 137-й стрелковой дивизии, несколько дней было всепожирающим фокусом.

На третий день боев здесь был тяжело ранен командир 409-го полка майор Тарасов. К заступившему вместо него майору Филимонову пришел командир дивизии полковник Гришин. Всматриваясь через бинокль в передний край немцев, спросил:

– Ну что, Филимонов, может, ты возьмешь Чегодаево? – Гришину было тошно, но все же говорить он старался повеселее.

– Снарядов мало, товарищ полковник.

– А сколько надо? – «Интересно, сколько спросит», – подумал Гришин.

– Полторы тысячи.

– Ого! Сказал… Если бы вся дивизия могла сейчас столько иметь!

– Но ведь это же минимум! Двадцать пять снарядов на дзот по норме положено. Да и высоту сначала надо взять, а как же без снарядов?

Высота перед Чегодаевом – широкая, безлесная, у гитлеровцев была здесь главным опорным пунктом.

– Атака завтра в восемь ноль-ноль. Пойдут твой полк, Гогичайшвили и соседняя дивизия, полностью. Пять танков тебе дадут. И попробуй не взять! – отрезал Гришин.

Батальонный комиссар Антон Воротынцев, больше месяца исполнявший обязанности комиссара 409-го полка, которым теперь командовал майор Филимонов, наблюдал в бинокль, как началась атака на высоту под Чегодаевом. Полк, растянувшись в несколько цепей, медленно полз вперед по глубокому снегу.

Воротынцев и радовался, что люди, несмотря на шквальный огонь, все же идут вперед, и сердце сжимало, что после каждого разрыва мины кто-нибудь оставался в снегу навсегда. Он хорошо знал в лицо многих бойцов и не переставал удивляться, с каким мужеством и презрением к смерти воевали большинство из них. Хотя он и был не любитель громких слов, но сейчас без такого понятия, как мужество, в оценке этой атаки было не обойтись.

Старший лейтенант Чаплыгин, раненный несколько дней назад в плечо, продолжал командовать своим батальоном, а врача, который пришел за ним, чтобы увести в тыл, просто прогнал. Командиры рот лейтенанты Ермилов и Сушков, тоже раненые, уничтожившие каждый по десятку гитлеровцев лично, также не уходили из боя. Политрук роты Полянский, сам раненый, заменил убитого командира роты и продолжал вести бой. Политрук роты Запорожец лично поднял роту в атаку, в которой было уничтожено сорок гитлеровцев, и восемь из них – на счету политрука. И таких примеров Воротынцев знал множество. «Побольше бы техники, – думал он. – Особенно артиллерии, а с такими людьми воевать можно». Он не переставал удивляться, откуда, несмотря на потери, берутся из тыла люди и какие замечательные, готовые умереть в любой момент – прекрасные русские люди…

Бой за высоту шел четвертый час, вся она была покрыта воронками от разрывов снарядов и мин, трупами, в бинокль уже плохо был виден ход боя, пропала связь. Наконец прибежавший из боя посыльный доложил, что наши на высоте, закрепляются.

Майор Филимонов, обрадовавшись этому известию, сгоряча решил идти туда сам, чтобы с высоты организовывать бой дальше.

На подходах к высоте, между двумя сгоревшими танками, он был ранен. Это произошло на глазах Воротынцева, и он уже пожалел, что не смог отговорить Филимонова не торопиться, дождаться темноты.

Полковой врач Пиорунский послал к месту ранения командира полка двоих санитаров, но оба они погибли от пулеметных очередей – с колокольни в Чегодаево бил крупнокалиберный.

– Дайте мне лошадь и сто граммов спирта – мигом вывезу командира! – вызвался фельдшер Осипенко.

– Что, с ума сошел, Гриша? Мигом срежут, видишь, как он пристрелялся, – ответил ему врач Пиорунский.

Но и ждать до темноты было нельзя: даже с легким ранением на морозе можно было быстро погибнуть. Пиорунский, махнув в сердцах рукой, согласился: авось повезет Грише и на этот раз.

На глазах у всех, кто был в это время на НП полка, Осипенко, встав в полный рост в розвальни, за какую-то минуту галопом домчал до раненого Филимонова, уложил его в розвальни и, лавируя между разрывами мин, довез-таки его до НП.

Майор Филимонов, раненный в легкие, был без сознания.

– Да, еще бы полчаса, – сказал, осмотрев раненого Пиорунский, – и было бы поздно.

Воротынцев, быстро прокрутив в памяти ход боя, по телефону доложил полковнику Гришину, что высота перед Чегодаевом взята, но ранен майор Филимонов.

– Принимай полк, Антон Корнеевич, – услышал он от Гришина.

– Товарищ Первый, разрешите взять в помощь комбата Мызникова, я же политработник.

Серия мин вокруг НП прервала этот разговор: близким разрывом у Воротынцева из рук вырвало телефонную трубку, а самого швырнуло в стенку окопа.

Когда через пятнадцать минут Воротынцева откопали из снежного окопа, он снова связался с Гришиным.

– Что там у тебя? – снова услышал он голос Гришина.

– Мина попала в окоп. Телефониста и Мызникова тяжело ранило.

– А сам как, ничего? Командуй полком! – отрезал полковник Гришин.

На следующий день гитлеровцы дважды пытались сбросить с высоты у Чегодаева поредевшие полки 137-й, оба раза дело доходило до рукопашной. Высоту все же удержали.

Бои под Чегодаевом, не смолкая, шли которые сутки, и долина маленькой речки Березуйки, впадавшей в Оку, превратилась в долину смерти.

Продвинувшись по долине Березуйки на три километра на запад, дивизия оказалась в узком бутылочном горле, со всех сторон простреливавшемся противником.

После тяжелых боев и потерь полкам удалось несколько раздвинуть фланги в стороны от Березуйки, но берега ее в основном были у противника, а наши бойцы укрывались в оврагах, пересекавших речку, наскоро рыли себе снежные норы, в которых и спали, когда появлялась возможность.

Лед Березуйки во многих местах был разбит разрывами снарядов, берега ее покрыты трупами, снег побурел от крови и пороха.

Смерть собирала в эти дни обильную жатву. Ежедневно гибли десятки людей, сотни получали ранения. Санитары ползали среди убитых, искали еще живых и спускали их по накатанному берегу на лед Березуйки.

Восемнадцать санитаров и фельдшеров 409-го полка, работая без смены, едва успевали обрабатывать поступавших раненых. Убитых, если удавалось вынести из огня, складывали в штабеля в одной из балок.

Фельдшеры Богатых и Хмельнов, проходя мимо этого страшного штабеля, иногда видели, как рядом у костра сидят бойцы похоронной команды Рыбина и едят из котелков кашу.

– Я вчера так же иду здесь, – сказал Богатых, проглотив комок в горле. – Сидит один боец, в руках котелок, и – улыбается. Я подошел: «Что он улыбается?» А он мертвый, и была это не улыбка, а оскал мертвеца.

В этот же день фельдшеры Богатых, Осипенко и санинструктор Курочкин доставили на волокушах очередную парию раненых в разрушенное село. От села оставались одни печные трубы. Но это был все же тыл. Раненых здесь принимали представители от медсанбата.

– Погреться бы, – цокая зубами, предложил Осипенко, когда они сдали раненых.

– Давайте костер разожжем, – предложил Богатых.

Из остатков досок какого-то сарая они разожгли костерок. Сели на корточки и протянули к огню руки. В деревне то и дело рвались одиночные мины – передовая была не дальше километра. И здесь снег был истоптанный и грязный, засыпанный осколками.

– Надо бы еще дровишек, а то эти быстро прогорят, – устало сказал Гриша Осипенко.

– Я схожу сарай доломаю, – встал Богатых.

– Я с тобой, – встал и Курочкин.

Они раскололи топором несколько досок.

– Иван, а почему Гриша все время в танковом шлеме ходит? В нем же плохо слышно. Бывает, спрошу его что-нибудь, а он не слышит.

Богатых улыбнулся:

– А ты видел, какая у Гриши лысина? Вот он и носит теперь шлем, потому что шапку легко сдернуть. Женщины над ним подшучивают, а он стеснятся – лысина-то не по годам.

– Помню-помню, – улыбнулся Курочкин, – женщин боится, а командира полка вынести из огня не побоялся.

– В Буреломах был случай… Немец один, пулеметчик, пробрался нам в тыл, готов был стрелять, а тут Гриша – кинул в него масленку, оказалась под рукой. Не растерялся, в общем. А немец подумал, что это граната, уткнулся в снег, тут Гриша на него и сел верхом.

Набрав дров, Богатых и Курочкин вернулись к костру. На месте, где только что сидел Гриша Осипенко, была дымящаяся воронка от разорвавшейся мины. Метрах в десяти от воронки они нашли его танковый шлем, чуть подальше – клочки тела и одежды…

Взлетевшая от немцев белая ракета медленно гасла, опускаясь, и растаяла, как звезда в утреннем небе.

«Вот так и Гриша…» – глотая слезы, подумал Иван Богатых.

Днем 19 февраля 42-го, только отойдя с НП по вызову полковника Гришина, был убит осколком мины в грудь командир 771-го стрелкового полка майор Малхаз Гогичайшвили.

Лейтенант Пизов, стоявший за ним в нескольких метрах, побежал к майору сразу после взрыва.

– Не дышит, – тихо сказал он кому-то из подбежавших бойцов.

Через шинель на груди майора проступило большое кровавое пятно.

– Литвинов тоже наповал, – сказал боец, осмотрев адъютанта Гогичайшвили.

Капитан Шапошников немедленно доложил о случившемся в штаб дивизии.

– Временно будешь командовать полком, – приказал ему полковник Гришин.

По голосу Шапошников понял, что и Гришин потрясен гибелью Гогичайшвили. Тем более что если бы он не приказал ему немедленно прибыть в штаб дивизии, Гогичайшвили мог бы быть жив.

– Доложите обстановку, – машинально сказал полковник Гришин.

– Ведем огневой бой, – так же машинально, едва сдерживая подступившие к горлу спазмы, докладывал капитан Шапошников, – продвиженья нет. Потери большие.

Шапошников назвал цифры, глубоко вздохнул и замолчал.

Он знал, что майора Гогичайшвили Гришин вызывал для того, чтобы посоветоваться, как вести бой дальше. Сам Шапошников давно уже понял, что успеха в этих боях не будет. Без огневой поддержки атаки пехоты по глубокому снегу бессмысленны, если не преступны.

Воевать одной пехотой на открытой местности, без артиллерийской поддержки, атакуя при этом дзоты, с минимальной надеждой на успех значило нести неоправданные потери. Шапошников не верил, что Гришин этого не понимает и не видит со своего НП, как бездумно ежедневно расходуются люди, как на пределе возможностей воюет дивизия, да и не только их – в таких же условиях воевали на этом участке еще несколько частей.

За день до гибели Гогичайшвили Шапошников наблюдал, как на их участке пошла в бой лыжная бригада, сформированная из тихоокеанских моряков. Поднялись они хорошо, красиво и дружно, смело. Но у гитлеровцев все здесь было пристреляно до метра – бригада вошла в сплошную пелену разрывов. К вечеру остатки ее, выведенные из боя, уместились на двух полуторках. Через полковой медпункт тогда прошло несколько сот человек из этой бригады, и Шапошникову, когда он пришел туда, запомнилось, как один молодой моряк, весь в бинтах, плакал: «Цусима… Устроили нам самую настоящую Цусиму…»

– Тебе немцев хорошо видно? – спросил после паузы Гришин Шапошникова.

– С НП они за снежным валом всего в ста метрах. А НП сейчас в боевых порядках первого батальона. Тюкаев на дежурстве вчера двух нахалов снял, высунулись посмотреть.

А про себя Шапошников подумал: «Если немцы узнают, что НП нашего полка всего в ста метрах от передовой, то ощиплют, как куропаток».

– Как с питанием? – спросил полковник Гришин.

– Очень плохо. Горячая пища почти не доставляется. Носят ее по реке, но немцы все освещают и простреливают. Пока донесут – все остынет, а часто вообще не доносят.

Шапошников последнее время чувствовал себя все хуже и хуже, боли в желудке обострились, сказалось и нервное напряжение, да и, как нарочно, в конце января съел американских консервов – от них стало еще хуже. Держался он из последних сил, на одной воле. Все, кто его долго не видел, удивлялись, насколько он похудел.

– Как последнее пополнение? – спросил Гришин.

– Это одно количество, товарищ полковник. Лучше прислали бы всего одну роту, но качественно подготовленную, – вздохнул Шапошников.

– Готовься на завтра снова к бою. Подполковник Смирнов приведет с собой ночью маршевую роту.

– Есть.

«Готовься… – подумал Шапошников. – Бой и не заканчивался, идет днем и ночью целую неделю…»

Подполковник Смирнов оказался одних лет с Шапошниковым, энергичным, уверенным в себе командиром. Они быстро распределили пополнение по ротам.

В первую атаку рано утром, в минуты, когда немцы обычно завтракают, поднялись довольно дружно, но через пятнадцать минут цепи лежали на снегу и живые прятались за убитых.

Подполковник Смирнов несколько раз энергично требовал от комбатов поднять людей, но цепи не двигались.

– Это просто психологический шок, – доказывал он комиссару полка Наумову. – Люди боятся подняться, когда вокруг тебя неубранные тела убитых!

– Люди не хотят гибнуть напрасно! – отрезал Наумов.

– За ходом боя наблюдает командир дивизии, а мы людей поднять не можем, – повысил голос подполковник Смирнов.

Шапошников и Наумов знали, что полковник Гришин с высоты у Чегодаева наблюдает атаку их полка, но это нисколько не прибавило им рвения. Шапошников ждал, как тогда в Милославичах, что Гришин прикажет ему идти в цепи с комиссаром, чтобы поднимать людей, и знал, что если пойдет, то не вернется. Но думал он обо всем этом совершенно спокойно и как-то даже отрешенно.

– Смотрите, поднимаются! – Смирнов позвал Шапошникова и Наумова.

Прильнули к окулярам биноклей. Действительно, несколько десятков бойцов неуверенно шли вперед. Метрах в ста впереди них шел кто-то в белом полушубке.

«Ну, еще бросок, ребята! Главное, не останавливаться, – думал Шапошников. – Если удастся зацепиться за вал, то большое бы дело сегодня сделали».

– Первый, товарищ подполковник, – связист сержант Корчагин подал Смирнову трубку аппарата.

– Наблюдаю атаку! Узнай, кто это идет впереди, и немедленно представь к награде.

– Кто поднял людей, Александр Васильевич? – спросил Смирнов Шапошникова.

– Это Кадушин, товарищ подполковник, – ответил за Шапошникова стоявший здесь же лейтенант Тюкаев.

– Кто он по званию?

– Был старший лейтенант в батальоне связи, но решением трибунала, не знаю за что, разжалован в рядовые, – ответил Тюкаев. С Кадушиным он был давно и хорошо знаком, однажды он спас ему жизнь.

Смирнов подумал немного, но доложил Гришину так, как рассказал ему Тюкаев.

Батальон, который так дружно поднялся после призыва или личного примера Кадушина, сумел-таки забраться и на вал. Но гитлеровцев там все же оказалось намного больше, чем предполагалось. Они стреляли из автоматов почти в упор и не допускали до штыковой.

Через полчаса остатки батальона отошли на исходный.

Связисты Корчагин и Коробков, ходившие на линию исправлять связь, у НП полка увидели командира 624-го полка майора Фроленкова, без шапки и с забинтованной головой.

– Как он вчера плакал, что друга у него убили, – с сочувствием сказал сержант Корчагин.

– Ты про Гогичайшвили?

– Ну да. Ходит по траншее туда-сюда, слезы по щекам горохом, и только зубами скрипит от злости.

На бруствере окопа Корчагин среди нескольких убитых увидел отдельно лежащую голову. Голова смеялась – так исказила смерть последний миг жизни. Каким образом ужас смерти перешел в смех – было непонятно. Но голова показалась Корчагину знакомой.

– Алексей, посмотри-ка, да это же, кажется, Кадушина голова! – вскрикнул Корчагин. – Он же утром еще «Синий платочек» ходил напевал. С него же сегодня судимость сняли и в звании восстановили!

– Да, – с трудом отведя взгляд от мертвой головы, протянул Коробков, – пел, это помню. Значит, не было у него предчувствия, что убьют. А позавчера, слышь, Михаил, парня-то у нас убило, из Сергача, забыл фамилию… Сидим с ним в траншее, только что дали связь, а он говорит: «Что-то у меня сердце болит. Или дома что случилось, или убьют меня нынче». Я ему: «Да ты что, брось об этом думать». И вдруг, откуда ни возьмись, разрыв мины на бруствере, и ему осколок в шею, да так, что голова его мне на колени. Как бритвой срезало. Я, не помня себя, голову стряхнул и вылетел из траншеи. А ты веришь в предчувствия, Михаил?

– Как тебе сказать… У меня предчувствий еще не было. Лучше об этом не думать. Я только знаю, что чем больше думаешь, что убьют, то тем скорее и убивают. Помнишь, рассказывал начальник первого отдела штаба дивизии, не помню фамилии, когда они на фронт ехали, у них один командир все время стонал, что убьют его, прощай жизнь. И первой же очередью с самолета, еще и до фронта не доехали.

Из блиндажа, норы в снегу, перекрытой десятком бревен, вышли в траншею Фроленков и Шапошников. Корчагин посмотрел на них – оба что-то хмурые, не глядят друг на друга. Майор Фроленков постоял немного и пошел к себе в полк, а к Шапошникову подошел комиссар полка Наумов.

– Что он приходил, Александр Васильевич?

– Людей просил взаймы, хотя бы взвод.

– Что уж, у него совсем никого не осталось?

– Тридцать активных штыков в полку.

– Ну, и дал?

– Нет. А сами с чем останемся?

Старший лейтенант Манов, командир взвода связи, был тяжело ранен, когда пришел с проверкой в отделение Корчагина. Неосторожно встал над бруствером, когда обходил убитых, и – пуля в грудь.

– Что ж вы так, товарищ старший лейтенант, я же предупреждал: пригнитесь, – говорил ему Корчагин, видя, как мутнеют у Манова глаза и быстро бледнеет лицо.

Врач, капитан Алексей Шестаков, оказавшийся на КП полка, сам перевязал раненого, помог положить его на волокушу.

– Не доедет он до госпиталя, – тихо сказал Шестаков Корчагину.

– Прощай, Михаил… – прошептал Манов. – Командуй теперь за меня. – Глаза его наполнились слезами, чувствовалось, что даже слабый вздох причиняет ему непереносимую боль.

Сержант Михаил Корчагин был ранен через каких-то полчаса пулей в шею навылет. Он упал в снег, захлебываясь кровью и теряя сознание, и последней его мыслью была такая: «Но не было же никакого предчувствия…»

Майор Фроленков был ранен, на этот раз тяжело, когда лично поднимал остатки своего полка в атаку.

Подполковник Смирнов был убит утром, прокомандовав полком всего сутки. Капитан Шапошников, когда убитого принесли в штабной блиндаж, невольно обратил внимание, какие стоптанные и старые сапоги были на подполковнике…

По приказу полковника Гришина Шапошников вновь заступил в командование полком, сменив за восемь месяцев войны четвертого командира. Но Гришина он предупредил, что сам свалится от болезни максимум через трое суток…

Вечером 21 февраля на КП дивизии позвонил начальник тыла майор Ровнов.

– Что там такое? – спросил Гришин Канцедала, видя, как он улыбается, разговаривая по телефону.

– Наши приехали! Делегация вернулась! Жена ваша, и к Туркину тоже. Горы студня, говорят, привезли.

Гришин улыбнулся, вспомнив лицо своей жены – Веры Глебовны. «Неужели я через несколько часов смогу ее увидеть?» – с удивлением подумал он. Но, вспомнив, что завтра предстоят похороны майора Гогичайшвили, Гришин опять нахмурился. Гибель его, всеобщего любимца, быстро ставшего среди ветеранов дивизии своим, не выходила у Гришина из головы. Он настолько привык к Гогичайшвили, что всегда, если вызовешь, придет подтянутый, стройный, симпатичный, что как-то и в голову не приходило, что его могут убить. «Еще бы суток трое – был бы под рукой, был бы жив», – с горечью думал Гришин. Приказ о назначении Гогичайшвили заместителем командира дивизии по строевой был подписан в штабе армии.

Раздумывая, как бы завтра сделать так, чтобы и похороны провести торжественно, как подобает, и в то же время делегацию встретить, Гришин засиделся на КП допоздна и во второй эшелон дивизии выехал за полночь.

Хоронили майора Гогичайшвили днем 22 февраля. Полковник Гришин сам помогал нести гроб. Опускали гроб в могилу под залпы. Начальник политотдела дивизии Кутузов сказал прощальную речь. Настроение у всех собравшихся было тяжелым, и впечатление от встречи с делегацией из дома было, конечно, смазано.

Политрук Николай Мазурин, приехавший с делегацией в дивизию, не мог и подумать, что попадет сразу на похороны, причем человека, которого он уважал и успел полюбить. Еще месяц назад он разговаривал с ним, а теперь вот нес его гроб и опускал в могилу.

Поездка на родину теперь казалась ему сном. После тыла снова попасть на фронт, снова видеть смерть, хоронить товарищей было непереносимо тяжело.

Вечером в штабе дивизии была встреча с делегатами-земляками. Узнав, что приехали из дома, в штаб дивизии то и дело приходили командиры, спрашивая новости и письма.

– Ну, рассказывайте все по порядку, – попросил полковник Гришин Мазурина, когда немного улеглась суета встречи.

– Так, с чего начинать… Туда добрались благополучно. Двадцать восьмого выехали, а первого февраля были уже дома. На дорогах заносы, то и дело приходилось толкать машину.

– А как Москва? – перебил его Гришин.

– Чувствуется настороженность во всем. Противотанковые ежи на улицах, следы бомб, но больших разрушений я не видел. Утром второго были уже в нашем обкоме, все четверо. Принимал нас сам товарищ Родионов – привет вам от него. Вошел в кабинет – ковры на полу, и как-то странно было видеть это после фронта, – улыбнулся Мазурин. – Встретил нас хорошо, с каждым за руку поздоровался, на стулья посадил. Я сказал, что командование нашей дивизии рапортует о делах, о подвигах, передал от вас привет, конечно. В кабинете было еще несколько человек обкомовских. Михаил Иванович зачитал им наш рапорт, потом о вас стал расспрашивать, о Канцедале. Потом предложил побывать в коллективах, рассказал, как много город делает для фронта: сормовичи – танки, самолеты, орудия, автозавод – «катюши». Даже папиросная фабрика переключилась на изготовление мин – начиняет их порохом. Люди, Иван Тихонович, сутками в цехах, народ трудится добросовестно. Я сказал, что кроме рапорта привез несколько статей для газеты. Родионов тут же позвонил Камчатову, редактору «Горьковской коммуны», спросил, сумеют ли они в газете дать целую страницу о нашей дивизии. После беседы Михаил Иванович угостил нас чаем, он вообще человек обаятельный. Как-то быстро располагает к себе.

Полковник Гришин вздохнул, задумавшись. Родионова он знал хорошо несколько лет, все заботы военных он всегда воспринимал как главнейшие в городе, а в снаряжении дивизии на фронт принимал такое живейшее участие, как будто сам должен был в ней воевать.

– В редакцию пришли, – продолжал Мазурин, – там сразу аврал, срочно начали номер готовить. Да, я ведь его показать-то вам забыл! – Мазурин вытащил из планшетки пачку газет, развернул одну. – Вот наш рапорт городу, моя статья, а это – Коваленко написал.

– Даже фотографию вашу дали, – удивился Канцедал.

На снимке в центре номера были Мазурин, адъютант комдива Мельниченко, политрук Оленин и шофер сержант Катушев.

– Еще в одном номере должна быть моя статья о дивизии, обещали прислать на днях, – сказал Мазурин.

– А на каких заводах были? Как там вообще в тылу настроение? – спросил Канцедал.

– Я был в Канавине на кожзаводе, это за «Двигателем революции», ремни там делают, портупеи. Настолько трогательная была встреча… Слушали все исключительно внимательно, жадно даже. Когда стал рассказывать о зверствах немцев, то многие плакали, потом кричали все: «Смерть палачам!» Я от них еще больший заряд ненависти получил. Многие нас спрашивали о мужьях, как воюют, но мы ведь мало кого знаем… Подарили нам новые ремни и голички хромовые. Были и в обкоме комсомола, Кудряшов собрал всех своих работников, выступали. Особенно всех их интересовало, как воюют комсомольцы. И так – каждый день: встречи, разъезды, беседы.

– Иван Тихонович, посмотри, – удивился Канцедал, взглянув на объявление на четвертой странице газеты, – все кинотеатры работают. В «Паласе» «Александр Невский» идет, как будто и войны нет. Неужели где-то в кино люди ходят?

– И мы ходили, в «Прогресс». Все там, как до войны. Только в середине сеанса зажгли свет, и патрули стали проверять документы. Идет обычная тыловая жизнь, – сказал Мазурин. – И кино, и театры, и даже филармония работает. Хотя, конечно, чувствуется, что война: то и дело на площадях попадаются прожектора, а то и зенитки.

– И в Горьком налеты были? – спросил Гришин.

– При нас два раза, – сказал Мазурин. – Но, конечно, не такие, как на фронте.

– В ноябре часто летали, а теперь раз в неделю, а то и реже, – вступила в разговор Вера Глебовна.

Мазурин отметил про себя, как они похожи с Иваном Тихоновичем. Такая же ладная, сбитая. Удивительно длинная и красивая коса.

– Как у вас там со снабжением? – спросил жену Гришин.

– Конечно, не так, как до войны, но жить можно. На рынке все дорого: мясо – сто сорок рублей, молоко – двадцать.

– Я тебя не спросил: как ты в состав делегации сумела попасть? – спросил ее Иван Тихонович.

– Это Лизы Туркиной инициатива, но все официально, через горвоенкомат.

Своему адъютанту Ивану Мельниченко, который тоже ездил в Горький, поскольку у него со дня на день должна была родить жена, Гришин строго-настрого приказал ни в коем случае не брать с собой на фронт Веру Глебовну, как бы ни просилась. Но она все же сумела убедить секретаря обкома партии Родионова в необходимости этой поездки.

Догадавшись, что Гришиным надо поговорить и о своих домашних делах, Мазурин оставил их и подошел к редактору дивизионной газеты Васильеву, сидевшему в штабе за соседним столом.

– Ну, Дмитрий Михайлович, теперь у нас настоящая газета будет. Своя материальная база – автомашина, печатная машина, шрифт.

– И как же ты сумел все это выбить? – удивился Васильев.

– Товарищ Родионов помог. Да и я же – старый газетчик. Представляете, пришел к себе в редакцию – как налетели все, расспрашивали да расспрашивали, как будто и газет не читают.

– Хорошо, значит, дома… – позавидовал Васильев.

– Конечно, как в другом мире. Патефон, шампанское, занавески на окнах – так отвык от всего этого.

– А ты же говорил, что у тебя жена с сыном где-то под Москвой сейчас.

– Да, вот заехать не получилось, надо было двигаться строго по маршруту. А дома я был – у сестры жены. Если бы Вязники стояли далеко в стороне от маршрута, я бы к вашим не сумел заехать.

Мазурин уже рассказывал Васильеву подробно, как он со всей делегацией на обратном пути побывал у него дома, также подробно пришлось рассказывать об их семьях и Канцедалу, Бабуру, куда он отвозил письма и гостинцы. После этих рассказов он почувствовал, что стал как-то ближе к Канцедалу, в неофициальной обстановке тот не был таким суровым и недоступным. До этой поездки в Горький Мазурину как-то и в голову не приходило, что у всех командиров дома остались жены и дети, что каждый из них – муж и отец.

Разговор за столом давно стал общим, делегаты подробно рассказывали о жизни в тылу, фронтовики вспоминали минувшие бои – для них это был редкий повод собраться за столом всем вместе, хотя бы немного забыть о войне и смерти. Но все равно все разговоры так или иначе сводились к войне.

– Товарищ полковник, – спросил Гришина один из делегатов, рабочий с «Красного Сормова», – нам бы передовую завтра посмотреть, своими глазами увидеть войну.

Гришин взглянул на часы, было уже за полночь.

– Тогда уж не завтра, а сегодня. Давайте-ка, товарищи, отдохнем, и вы устали с дороги, и нам завтра еще воевать надо.

Утром делегатам показали передовую. Издали, конечно. Начался бой, и в полки идти было опасно, но и то, что видели делегаты, почувствовал Мазурин, потрясло их. Хотя и не в окопах, но и не в кинозале – война показалась всем такой, какая есть: с убитыми, искалеченными. Утром делегаты увидели десятки измученных до предела бойцов, разбитую технику и деревни, от которых остались одни печные трубы.

Делегаты раздали подарки из тыла и уезжали домой без того настроения, с которым приехали. Лейтенант Иван Мельниченко даже услышал, как один из делегатов, пожилой заводской рабочий, с вызовом спросил Гришина: «Почему вы так много губите людей?» – «Потому что война без жертв не бывает», – неуверенно ответил Гришин.

Гришин был даже рад, когда делегация, наконец, уехала. Гости приезжали, в общем-то, и не вовремя: бои шли тяжелые и неудачные, все время на нервах, а тут еще на гостей надо отвлекаться.

Политрук Николай Мазурин все же добился у начальника политотдела разрешения съездить на передовую, на речку Березуйку. В «долину смерти», как ее теперь называли в дивизии. На следующий день после отъезда делегации из Горького Мазурин вместе с политруком Скородумовым из политотдела выехал на санях в 624-й полк.

Чем ближе к передовой, тем чернее был снег от разрывов снарядов и мин, редкие деревья стояли словно обгрызенные в бешенстве каким-то чудовищем, то и дело попадались трупы лошадей. Ехали Окой, берега реки прикрывали от гитлеровцев, но на повороте они все же попали под пулемет – стреляли с церкви из Чегодаева.

Комиссар 624-го полка Михеев, встретив их у блиндажа, удивился:

– Умные люди к нам и ночью-то не ездят, а вы днем рискуете.

С последней встречи, заметил Мазурин, Михеев заметно сдал. Огромное напряжение и нечеловеческая усталость сказались и на нем. Заметив, как Скородумов вслушивается в вой пролетающих над головой снарядов, наших и немецких, Михеев сказал:

– А мы уж и привыкли к этому, не замечаем, как мух летом. Если свистит, значит, не наш. А наш все равно не услышим.

– Командир полка у вас новый, товарищ комиссар? – спросил Мазурин.

– Да, майор Кондратенко, – вздохнул Михеев, – а от Фроленкова вчера было письмо из госпиталя. Надолго его на этот раз уложили.

– Как обстановка сейчас? – спросил Мазурин.

– Смотрите сами, – Михееву явно было не до разговоров.

Мазурин долго смотрел в бинокль на позиции противника. Хорошо были видны блиндажи, ходы сообщения. На нейтральной полосе стояло несколько наших подбитых танков. На проволоке перед окопами немцев висел в белом полушубке какой-то убитый в атаке командир.

Знакомых у Мазурина в 624-м полку почти не осталось. Кто был убит, кто попал в госпиталь. Да и вообще людей в полку оставалось всего несколько десятков. В разговоры с ним все вступали неохотно, чувствовалось общее переутомление. Мазурин собрал материал всего для нескольких заметок, на настоящую статью впечатлений было мало.

В блиндаже, который назывался так только потому, что был накат, было тепло, когда Мазурин со Скородумовым пришли туда вечером, но даже сесть было негде, поэтому ночевать пришлось в окопе. Прикорнули вместе с группой бойцов, прижавшись друг к другу. Заснули быстро, хотя то и дело вокруг раздавались короткие пулеметные очереди.

Еще до рассвета Скородумов растолкал Мазурина:

– Николай, мы с покойниками спим!

Боец, спиной к которому прижался Мазурин, был действительно мертв. Был ли он убит еще днем и лежал здесь давно или умер ночью, они не знали. Еще полгода назад Мазурин содрогнулся бы от такого соседства, а теперь поймал себя на мысли, что даже не удивился.

Вернувшись к полудню в политотдел, Мазурин сдал материал Васильеву и тут же лег спать до вечера. Когда Васильев его разбудил, поехали в типографию печатать номер газеты.

От картин, увиденных на передовой, настроение у Мазурина было мрачное. Васильев тоже был не в духе. Обычно разговорчивый, сейчас он угрюмо молчал.

– Да, действительно «долина смерти», – задумчиво произнес Мазурин.

– Знаешь, почему, оказывается, так упорно хотим взять это Чегодаево? – спросил, наконец, Васильев. – Есть такой слух, что командованию передали: этими боями интересуется сам товарищ Сталин. Вот и стремятся взять Чегодаево во что бы то ни стало. Пять дивизий здесь топчутся, сколько людей потеряли, а толку никакого. Ты в медсанбате был? Завтра съездим, хотя сейчас там не то, что было неделю назад. Командир медсанбата Востроносов рассказывал мне, что в иные дни они по шестьсот-семьсот раненых в сутки обрабатывали.

Старший военврач 409-го полка капитан ветеринарной службы Набель еще по приказу майора Тарасова должен был находиться в первом эшелоне как начальник службы. Хотя сам ветлазарет располагался во втором эшелоне. Впрочем, лошадей в полку почти не было, а те, что оставались – больные и здоровые, – работали одинаково.

В деревушке осталось всего два целых дома. В одном из них разместился штаб полка, а во втором санрота. Набель решил перейти туда, он был хотя и конский, но все же доктор. В доме кроме хозяев жили и все медики санроты, человек двадцать, врачи, фельдшеры, санитарки, повозочные. Все время несколько человек сидели за столом – процедура питания шла беспрерывно.

Вечером приносили и клали на пол солому, покрывали ее плащ-палатками и ложились спать впритык. Из-за тесноты спать можно было только на боку. Если требовалось повернуться на другой бок, то приходилось сначала вставать, разворачиваться на одной ноге, втиснуться опять на свое место можно было с большим трудом. Вытянуть ноги опять же из-за тесноты было некуда.

Спали в этом доме на столе, на печке и на нарах, которые изобрел фельдшер Богатых. Но все равно было тесно. Хозяин, худой старик, спал обычно, сидя на пороге.

Раза два за ночь открывалась дверь, и кто-то кричал: «Раненые!» Все вставали и выходили на улицу. Изба быстро заполнялась стонущими ранеными и запахом лекарств. А на столе под светом коптилки начиналась работа. Врачи Пиорунский и Гуменюк, фельдшеры, медсестры меняли повязки и делали жгуты, инъекции, и все быстро, как на конвейере. Санитары едва успевали снимать раненых со стола.

Повар тут же давал раненым горячий чай, по сто граммов водки, санитары относили их на пол, на солому, и люди почти сразу же засыпали.

Когда был обработан последний из партии раненых, всех по одному поднимали с пола и уносили в сани. Надо было везти их дальше, в медсанбат. С пола убирали окровавленные бинты, и санитары ложились досыпать.

Когда ночью привозили раненых, Набеля обычно не будили. У него была туляремия, случались тяжелые приступы. Болезнь обидная, из-за обыкновенных мышей. Как-то раз, когда полк стоял в Спасском-Лутовинове, приступ застал Набеля во время немецкой контратаки. Расположились они тогда в усадьбе Тургенева. Когда Набелю стало полегче и он выглянул из окна, увидел в поле цепь немецких автоматчиков. К счастью, у дома еще стояли сани, и начальник аптеки Ира Мамонова вывезла его, спасла от верной гибели.

Во время очередного приступа Набеля не стали тревожить, и он, когда очнулся и выглянул из-под полушубка, увидел рядом с собой бледное лицо раненого бойца с обострившимся носом. Подошли два санитара и сказали спокойно: «Умер он, сейчас заберем». Набель перевернулся на другой бок и стал быстро засыпать.

Утром первой проблемой у обитателей этого дома было найти свои валенки. Перед отбоем, когда все разувались, на полу их образовывалась целая груда, и, хотя на каждом валенке были метки – зубчики, кружочки или квадратики, – каждый находил потом свои с трудом.

– Тяжелый какой-то и мокрый, – не узнал Набель свой валенок, брошенный ему от печки.

– Он в чугун с водой попал, вот и мок всю ночь, – сказал кто-то из санитаров.

Валенки себе Набель добыл с трудом. Почти до декабря он ходил в сапогах. Но как-то среди убитых немцев его бойцы нашли одного, обутого в русские валенки. Снять их не удавалось, так примерзли, пришлось отрубать ноги топором, отогревать валенки, и только после этого их можно было использовать.

– Куда же я в мокром валенке! – рассердился Набель.

Все засмеялись, посыпались советы. Чувство юмора у большинства все же сохранилось, но Набелю было не до смеха. Кто-то из медсестер подала ему чистые портянки, но они тут же промокли.

– Бери вот одеяло, обмотаешь, а в лазарете своем у кого-нибудь займешь. А этот пусть пока здесь сохнет, – предложил Набелю фельдшер Кудашев.

Надо было везти раненых в медсанбат, а Набелю ехать в свой лазарет, осмотреть несколько больных лошадей.

– Ну вот, даже ходить можно, – смеясь, сказал Кудашев, глядя, как Набель с намотанным на одну ногу одеялом садится в сани.

– Смешно тебе, а мне не до смеха, сейчас ведь не лето, – с укором сказал Набель.

Отъехали метров сто от избы, где ночевали.

– Помнишь Зиночку-хохотушку? Ты еще говорил, что ее, наверное, и не убьют никогда, такую оптимистку, – спросил Кудашев Набеля.

– Конечно, а что ее не видно который день?

– А вот посмотри на этот холмик. Теперь она здесь. Везла раненых – и фугаска рядом разорвалась.

«А я о своем валенке переживаю, – Набелю стало стыдно, – господи, но сколько же можно убивать людей…» Он вспомнил смеющееся с ямочками лицо Зиночки, ее темно-синие глаза, и ему стало не по себе: «Посмотри на этот холмик…»

На следующий день, как и было запланировано, Николай Мазурин приехал в медсанбат дивизии. Расположился он километрах в шести от передовой, в полуразрушенной деревеньке Хохлы, в чудом уцелевшем помещении детского сада. Мазурин нашел комиссара медсанбата капитана Воробьева, представился ему и сказал:

– Хотелось бы познакомиться с работой медиков. А то, по правде говоря, имею о ней весьма смутное представление.

– С работой знакомьтесь, конечно, а вот попадать к нам не советую, – устало ответил Воробьев. – Врачи сейчас все заняты, работы много. Не так, конечно, как две недели назад, полегче стало, но все равно нам пока не до отдыха.

Первая палата, куда они вошли, была послеоперационная. Койки в несколько рядов, свободных мест не было. Кто-то из раненых негромко и протяжно стонал.

В углу у окна Мазурин узнал капитана Шапошникова. Был он очень худ, глаза ввалились. Рядом с ним сидел врач капитан Шестаков и что-то тихо ему говорил. В другом раненом Мазурин узнал лейтенанта Вольхина.

– Вот так встреча, Валентин, – подошел к нему Мазурин, – а мне сказали, что ты ранен, но я не думал, что ты здесь. Куда тебя?

– В плечо и грудь, осколками. Вот уж третью неделю здесь.

Вольхин был ранен в тот же день, когда погиб майор Гогичайшвили.

– Хотели увезти меня в тыл, – продолжал Вольхин, – но упросил врачей оставить. А то потом в свою часть уже не попадешь. Здесь отлежусь, заживает на мне быстро. Как там у нас?

– По-прежнему. В сводках передают, как бои местного значения. За овраги и бугорки.

– Чегодаево так и не взяли?

– Нет. Пробовали соседи – тоже бесполезно.

– Слышал, ты домой ездил?

– Да, здесь уже вторую неделю, – ответил Мазурин.

– Как там дома?

– Как тебе сказать… Трудно всем. Кому сейчас легко? Хотя тыл есть тыл.

– Пойдемте, товарищ политрук, – прервал их разговор капитан Воробьев. – Ему нельзя долго разговаривать.

Кивнули друг другу, Мазурин пожал Вольхину руку, безвольно лежавшую поверх одеяла.

– Пойдемте в операционную, – предложил Воробьев, – сейчас доктор Комоцкий оперирует.

Мазурин много слышал об этом замечательном хирурге. Бойцы верили в его искусство, как в чудо. Слышал он и про случай, скорее легенду, как одному бойцу почти срезало осколком голову, так его, безнадежного, товарищи все равно принесли в медсанбат: «Доктор Комоцкий пришьет!»

– По двадцать часов стоит, не разгибаясь, до шестидесяти сложных операций в сутки. Ампутацию бедра за пять минут делает! – с гордостью сказал Воробьев. – Поесть некогда. Мы его уж в приказном порядке заставляем обедать. Прямо за этим столом. Кровь смоют санитарки, котелок сюда с супом, и через пять минут опять операция. И второй хирург наш, Колесникова Матильда Ханаановна, превосходный мастер своего дела, добрейшие руки. Ассистент – одна на двоих, Закунина Елена. Надо успевать обоим инструмент подавать и не ошибаться. А это Катя Пожидаева, – Воробьев посмотрел на миловидную девочку в белом халатике, – регистратор наш. Надо же всех раненых зарегистрировать, записать ход операции, заполнить на всех карточки передового района. А медсестры у нас какие хорошие – Козлова Дуся, Салошкина Аня, Ермоленко Аня… Представляете, какой ловкостью надо обладать, чтобы на коленках, на общих нарах, при коптилке попасть в вену, перелить кровь или раствор. А раненые многие в шоковом состоянии, обескровленные, со впавшими венами, оторванными руками, ногами, ранениями бедренных артерий, с открытыми пневмотораксами…

Воробьев говорил бурно, речь его, наполовину состоявшая из медицинских терминов, была малопонятна неискушенному в медицине Мазурину, но только поэтому он еще и сдерживал слезы, слушая его бесхитростный рассказ..

– Какие люди, вы не представляете… Смены никакой, работают, пока не свалятся, два-три часа отдыха в сутки не набирается, – продолжал рассказывать Воробьев.

– Да, тут у вас как конвейер, – сказал Мазурин, заметив, как с одного стола понесли в перевязочную раненого, а на его место санитары тут же кладут другого.

– Это Деев и Матвеев, – сказал Воробьев, – наши санитары. Незаменимые люди. Я иной раз удивляюсь, как они все это выдерживают. Видеть столько крови и страданий каждый день много месяцев подряд не у каждого, знаете ли, психика может выдержать.

Мазурин невольно вспомнил описание лазарета в романе «Война и мир» и подумал, что, сколько уже было за это время войн, медицина шагнула вперед, но кровь и стоны раненых остаются, а на смену врачам и сестрам милосердия 1812 года пришли другие, такие же русские девушки…

– Как у вас с эвакуацией раненых? – спросил Мазурин.

– Тяжело. Транспорта не хватает. Машины буксуют в снегу, только лошади и спасают, – ответил Воробьев. – Хорошо помогли нам местные жители: сплели каркасы из соломы на сани. Кладем туда лежачих и сажаем двух впереди. Но все равно очень медленно вывозим. Первичных раненых не успеваем обрабатывать, а уже необходимо вторичные обработки делать: гангрены развиваются, другие осложнения.

– Мне бы с кем-нибудь поговорить из врачей или медсестер, – попросил его Мазурин.

– Врачей… Сейчас все очень заняты. Захарова и Базанов в перевязочной. Посмотрю, может быть, кто-нибудь отдыхает.

Воробьев сходил в комнатку рядом с операционной.

– Вот, рекомендую поговорить с Аней Ермоленко. Она у нас хотя и самая молодая, но уже с наградой. Отличная медсестра. Из киевского окружения вышла. До смены у нее полчаса, можете поговорить.

Аня Ермоленко оказалась столь юной, почти ребенком, с большими синими глазами на румяном миловидном лице, что Мазурин, удивившись ее возрасту, невольно спросил:

– Сколько же вам лет, Аня?

– Семнадцатый пошел с первого сентября. Ой, а почему именно со мной вы хотите поговорить? Я же недавно всех так подвела…

Мазурин переглянулся с Воробьевым: «Подвела?»

– Заснула во время операции, – улыбнулся Воробьев. – Работала без смены третьи сутки, вечером я подхожу к ней: «Дочка, вытянешь еще ночь или нужна замена?» Вытяну, говорит, а на рассвете и свалилась.

– Помню, что санитары кладут тяжелораненого на стол и говорят: «Доктор, это последний с красной полосой, то есть срочный», – дополнила Аня, – а мне показалось, что он падает со стола. Я протянула руки, чтобы его поддержать, и сама упала и тут же уснула. Меня не смогли разбудить и нашатырным спиртом. Отнесли в послеоперационную палату, положили вместе с ранеными, и проспала я там восемнадцать часов. В тот день, потом мне говорили, была солнечная и без метели погода, командование прислало в медсанбат весь свободный транспорт и почти всех раненых перевезли в госпиталь, и к нам был уже меньший поток раненых, потому что дивизия воевала неделю без передышки…

У Мазурина от бесхитростного рассказа этой девочки перехватило горло. «Посмотрели бы на нее те, с той стороны, может быть, поняли, что с такими девушками нас не победить».

– А как же вы, такая маленькая, вообще в армии оказались? – Мазурин понял, что девочка умеет хорошо рассказывать, а то, что она побывала в окружении под Киевом, было и вдвойне интересно.

– Училась я в Мозырьском медучилище. В июне сдали экзамены экстерном, и направили нас, несколько девчат, в областную больницу. Сразу же она стала военным госпиталем. А оттуда я и выпросилась на фронт. Пятого июля была в санчасти стрелкового полка, как раз началось отступление. Везде бомбежки, на переправах через Днепр и Десну что творилось – вспоминать страшно. Мосты были понтонные, немцы их то и дело топят, саперы в воде были до посинения. Раненые стонут, куда их везти – не знаем. Кое-как раненых через Днепр переправили, это уже в начале сентября. Мне тогда медаль и вручили, «За боевые заслуги», за вынос тринадцати раненых с поля боя. А потом я одна три дня ездила по дорогам Черниговской области с шестью подводами тяжелораненых. Лошади устали, кормить их нечем. Один раненый у меня умер, ездового убило, многих ранило вторично. Ночью вижу, как едет легковая машина. Я подбежала, зажгла спичку специально, знала, что выйдут и будут ругать. Так и случилось. Вышел из машины командир и стал меня ругать, что я демаскирую местность. Я рассказала, что вожу четвертые сутки раненых и мне нечем их кормить. Этот командир тут же обошел колонну на дороге, мобилизовал машины и людей, и всех раненых у меня забрали. А через несколько дней я опять увидела этого командира, смертельно раненного, и был это, оказывается, командующий фронтом генерал-полковник Кирпонос. После первой встречи с ним меня контузило при бомбежке, голова шумела, плохо слышала. Шла с совсем незнакомыми людьми, все время под обстрелом. А с командующим встретилась в каком-то овраге. Он был ранен в ногу. Я бинтовала раненых, тут появились самолеты, начался артобстрел со всех сторон. Овраг окружили немецкие танки и автоматчики. Многие наши с оружием выскочили на поле, думали прорваться, но немцы всех передавили танками. Генерал Кирпонос был еще раз ранен и умер. Похоронили мы его в этом овраге, кто уцелел, и вечером ушли. Вернее, уползли в лес. Там какой-то полковник разбил всех нас на группы, и стали все по одной уходить на восток. Вышли в Курск где-то в конце ноября, а наши его оставляют. Какой-то шофер посадил в свою машину, уснула я с куском колбасы в руках, а проснулась от того, что кажется: нас давят танками. Шофер меня успокоил, сказал, что это танковая бригада наша грузится на платформы. А потом я прошла проверку и оказалась в Ефремове. До медсанбата, куда меня назначили, шла пешком три дня, ни разу не удалось выспаться в тепле…

Мазурин слушал рассказ Ани Ермоленко, стараясь не забыть ни слова, а когда она закончила, подумал, сколько же ей, еще ребенку, уже довелось пережить такого, чего не выдерживали и здоровые мужики… Что такое окружение, он знал по своему опыту, наслышан был и о киевском окружении, из которого мало кто вышел.

А через несколько дней 137-я стрелковая дивизия прощалась со своим командиром. Иван Тихонович Гришин получил звание генерал-майора и новое назначение: начальником штаба соседней армии.

Шестнадцатого марта за ужином он прощался со своими боевыми друзьями.

Васильев с Мазуриным на квартиру к Гришину пришли вечером. За столом сидели несколько человек, ближайших его помощников, – Канцедал, Яманов, Кустов, Кутузов, Кузьмин, Румянцев, Бабур.

– О, газета, – сказал Гришин. – Проходите за стол, – он встал и поздоровался с обоими.

У Мазурина защемило сердце: «Неужели его больше не будет с нами?»

Говорили о прошедших боях, о товарищах, павших и раненых. Мазурин в эти минуты особенно отчетливо понял, сколько же они прошли и пережили и сколько еще предстоит пройти до Победы. Хотелось верить, что самое тяжелое все-таки позади и именно отсюда пойдут они на запад. Но многим ли из них доведется дойти до Победы…

Иван Тихонович Гришин оставлял дивизию в тяжелое для нее время. Наверное, вообще в самое тяжелое, после неудачных кровопролитных боев. Он не мог знать, что с этих же рубежей поведет на запад не одну, а одиннадцать дивизий, что доведется идти ему на запад той же дорогой, что и отступал, придется освобождать родные места, деревню, в которой жили его отец и мать. Он опоздает, их расстреляют гитлеровцы как родителей советского генерала. Спалят немцы и всю его родную деревню, так что и ветлы не останется.

Но на тех полях под Милославичами доведется отомстить генералу Гришину за горечь поражений 41-го. Тогда, 16 марта 42-го, он не мог знать, что его армия пройдет Днепр и десятки рек и речек, но, прощаясь со своими товарищами, верил, что войну он закончит обязательно в Германии, а не с позором в арзамасских лесах.

Новая должность, новые люди – все это было интересно, но и в дивизии он оставлял часть души. Больше полутора лет командовать дивизией в труднейших боевых условиях – это дало громадный командный опыт, закалило волю и характер.

Наступила минута прощания, минута, которую все ждали, – какой она будет…

Иван Тихонович крепко обнял Канцедала, своего бессменного комиссара, первого советника, с которым и работалось всегда легко, и всегда можно было поговорить по душам.

– Не забывай нас, Иван Тихонович, – сказал полковник Яманов дрогнувшим голосом.

Гришин уважал его за то, что всегда умеет настоять на своем, если чувствует свою правоту. А от скольких ошибок он его предостерег…

Невольно на глазах у всех блеснули слезы.

– Мельниченко, – позвал Канцедал адъютанта нарочно веселым голосом, чтобы разрядить обстановку, – подайте простынь, газетчики прощаться будут.

Все засмеялись, стараясь незаметно руками промокнуть глаза.

Увидев лейтенанта Тюкаева, который пришел в штаб с донесением, Гришин подал ему руку и сказал:

– Ты извини меня за тот случай на Судости…

Когда санки с генералом Гришиным скрылись во мгле, все сразу почувствовали, что им теперь будет не хватать этого человека…

– Да, умница человек Иван Тихонович, – первым сказал батальонный комиссар Воротынцев. – Повезло нам, что с таким человеком довелось вместе воевать.

– Да уж, сколько было критических ситуаций, но он никогда не терялся и не падал духом, – добавил полковник Яманов.

– Я думаю, он теперь далеко пойдет, – сказал Канцедал. – Военные знания у него прочные, характер исключительно волевой, а интуиция и хватка – дай бог каждому – и после паузы добавил: – Что ж, давайте расходиться, товарищи, завтра новый командир дивизии приезжает[11].

По пути на новое место службы Гришин заехал в госпиталь попрощаться с Шапошниковым. Александр Васильевич знал, что Гришину присвоено звание генерала и что он уходит из дивизии, но был удивлен, увидев его входящим к ним в палату.

– Вот заехал попрощаться, Александр Васильевич, – сказал Гришин, поздоровавшись. Он сел к нему на койку. – Спасибо тебе за все, что ты сделал для дивизии. Выздоравливай, береги себя. После госпиталя у тебя другое назначение будет, слышал я разговор, что нужен человек с боевым опытом, начальник армейских курсов младших лейтенантов. Я рекомендовал тебя. Да, и самое главное: готовь шпалу, майора тебе присвоили, и дырочку для ордена Красного Знамени можешь провинтить.

– Спасибо, товарищ генерал, Иван Тихонович, – сказал Шапошников, стараясь запомнить лицо Гришина в эти минуты. Он невольно посмотрел и ему на грудь: рядом с орденом Красной Звезды, полученным еще в 1940 году, появилась новенькая медаль «За отвагу».

«Что ж, командиру дивизии и за столько трудов… Скупо…» – подумал Шапошников[12].

– После войны напишешь мемуары, как мы воевали, – улыбнувшись, сказал Гришин. – Честнее тебя никто не расскажет.

– Да, я иногда думаю: как мы все это выдержали… Мемуары… Для этого нужен божий дар, да и правду писать – никто не поверит, а неправду не стоит и писать, – тихо сказал Шапошников.

Когда Гришин уехал, лейтенант Вольхин, койка которого стояла теперь рядом, спросил Шапошникова:

– Он в нашей армии теперь будет начальником штаба?

– Нет, в соседней. Хотя, думаю, и эта должность для него будет недолгой. Он давно готовый командующий армией. Собственно, еще в сороковом его на дивизию ставили для стажировки, не более, и если бы не окружения одно за другим, он бы еще в начале войны стал бы командующим армией.

– А вы давно его знаете? – спросил Вольхин.

– Много лет. Пройдено и пережито с ним было немало, – ответил, задумавшись, Шапошников. – Человек он сильный, большого военного таланта, сложный. Хотя он меня и расстрелять грозился, и два раза на верную смерть посылал, плохого о нем ничего не могу сказать.

Гришин, когда вошел в палату, узнал, конечно, и Вольхина, поздоровался со всеми, лежавшими в палате, но Вольхин по его цепкому взгляду понял, что Гришин его узнал, хотя близко им за все время войны и приходилось встречаться два-три раза. Конечно, и положение у них было разное, и звания, да и откуда бы Гришину знать, что этот худющий лейтенант через семь лет встретится ему в Германии с погонами генерал-майора…

Вольхин с Шапошниковым лежали рядом несколько дней, и почти все время у них уходило на разговоры, причем не на обычную болтовню выздоравливающих раненых – они разбирали подробно ход боев полка всего периода с начала войны. Шапошников неплохо ориентировался в действиях дивизии и их армии в целом, поэтому такие беседы были вдвойне интересней.

Шапошникову нравился этот молодой лейтенант. Пытливый, с острым умом, жадный до военных знаний. Вольхин и сам чувствовал, что все его знания военного дела после долгих разговоров с Шапошниковым постепенно приобретают какую-то стройную систему. Шапошникову, когда он рассказывал, самому нравилось вспоминать тактические подробности боев, он чувствовал, что его рассказы ложатся на благодатную почву. И Вольхин в этих беседах быстро полюбил штабное дело, четкую красоту схем, их логичность.

До госпиталя он, в недавнем прошлом учитель математики, слабо разбирался в военной терминологии, Шапошников тактично его поправлял, если тот говорил неправильным с точки зрения военного языком: «Уши режет. Запомните, военный язык такой же четкий, как математический».

Вольхин теперь интересовался и деталями штабной службы. Особенно его интересовала работа оператора. По прошедшим боям тренировался составлять боевые донесения и приказы в масштабе полка, а то и дивизии, вникал в схемы боевых порядков, которые составлял для него Шапошников. Все это оказалось настолько интересным, что и на войну Вольхин стал смотреть теперь несколько иными глазами: это не только стрельба, но и кропотливый труд в штабах, где требуется высокая культура. Раньше он, считавший себя окопником, относился к штабникам с некоторым презрением, но после бесед с Шапошниковым понял, что успех боя зависит прежде всего от хорошей работы штаба.

– Возьмем первые бои дивизии, под Чаусами, – начал говорить Шапошников, – Может быть, мне и нельзя судить о работе штаба корпуса, но все-таки: почему корпус, такая сильная оперативная единица, так и не сыграл по-настоящему там своей роли? Конечно, большая беда, что немцы сорвали сосредоточение, в бой шли прямо с эшелонов, но многое зависело и от того, как штаб корпуса сумеет распорядиться наличными силами. А он год как сформирован, но ни разу не проводил штабных учений. Люди даже плохо знали друг друга. Штаб есть, но не сколочен, механизм работы как следует не отлажен. Другое дело – штаб нашей дивизии. Условия – тяжелейшие, на острие удара сильнейшей группировки противника все лето и осень. А дивизия жива, управление не терялось, исключая, конечно, брянское окружение.

«А штаб нашего полка, – невольно подумал Вольхин. – Как это Шапошников так умеет подбирать и готовить людей, что все знают свое дело и столько времени держатся вместе. В двух других полках люди в штабах за это время терялись по несколько раз».

– Плохо, конечно, что до войны мы не отрабатывали такие вопросы, как выход из окружения и отход, – продолжал Шапошников, – да и после финской войны у многих появилась боязнь охватов и окружений.

– Разве на финской нас окружали? – удивился Вольхин.

– Я имею в виду бои мелких подразделений, такие случаи были. Люди боялись остаться без связи, боялись плена, и не столько потому, что зверств боялись – последующего суда своих. Многих летчиков, попавших в плен, после войны судили за измену Родине. И сейчас многие боялись окружения, поэтому нередко отступали тогда, когда еще можно было сражаться.

– А помните Милославичи? Я все хочу вас спросить, почему мы тогда атаковали только в лоб? Неужели нельзя было обойти лесом, с правого фланга?

– Там сидел батальон немцев с пулеметами и танками, ждали нас специально.

– Вообще, Александр Васильевич, мне эти бои представляются неоправданно тяжелыми.

– В смысле потерь? Да, потери тогда были невосполнимые. Лучшие кадры, наиболее обученных и храбрых мы потеряли именно под Милославичами.

– Как вспомню эти атаки… Поле – как стол, укрывались лопаткой. – Вольхин со злостью кусал губы. – Таких парней там потеряли ни за что…

– Вы поймите, что это же не инициатива Гришина – взять Милославичи любой ценой. И на него сверху давили. А командир корпуса, видимо, боялся не выполнить приказ, он же недавно из заключения пришел. Потом, знаю, наш удар по времени совпал с действиями двух наших армейских групп, наступавших на Смоленск. Все-таки мы большие силы противника тогда к себе приковали. Наш корпус притянул на себя до четырех дивизий противника, а одна наша – две немецкие. И вспомните, как немцы тогда дрались…

– Да, с редким остервенением, иной раз как в деревенской драке, хотели нам что-то доказать…

– Мне Гришин потом говорил, что эта седьмая пехотная дивизия у немцев особая: в ней еще в ту войну Гитлер служил, а командовал ей одно время генерал Гальдер, начальник Генштаба.

– А что вы думаете о последствиях тех боев за Милославичи в большом масштабе? Мне кажется, что корень киевской катастрофы растет оттуда, – спросил Вольхин.

– Это не совсем так. Да, если бы наша дивизия не была настолько измотана и обескровлена в тех боях, то Гудериану или бы вообще не удалось тогда пробиться на Унечу – Стародуб, или он прошел бы этот путь с гораздо большими потерями и за большее время.

– А так получается, что мы тащили Гудериана за собой на хвосте.

– Ну, это неправильно. Да и не только вина нашей дивизии, если можно назвать это виной, что пустили Гудериана так далеко. Мы-то как раз и воевали лучше многих. Когда полк использовался правильно, то задачу он всегда выполнял.

– А последние бои на Березуйке, как вы их оцениваете?

– С оперативной точки зрения мне трудно судить, кругозор у меня не фронтовой, но думаю, что бои эти неудачны по следующим причинам: слабое техническое обеспечение, недооценка сил противника и плохо обученное пополнение. «Ура!» не заменит снарядов, а выучка – энтузиазма.

– Зачем же наступать без гарантии, что победим? Авось после двадцатой атаки немец испугается и побежит?

– Спросите, Вольхин, что полегче… Есть какие-то высшие соображения у нашего командования. Наверное, есть смысл в том, чтобы изматывать их нашими постоянными атаками, держать их в напряжении, заставлять вводить в бой новые резервы.

– Без танков, авиации и тяжелой артиллерии немцев отсюда нам не столкнуть, – тяжело вздохнул Вольхин, – и никакое оперативное искусство этого не заменит.

– Хочется верить, что все это у нас скоро будет в достаточном количестве, – ответил Шапошников.

А в 137-й дивизии в это время шла, точнее сказать – теплилась, своя жизнь…

Подполковник Алексей Владимирский, назначенный командиром 137-й, на эту должность пришел с должности начальника оперативного отдела штаба 3-й армии[13]. Обстановку в целом он знал, как думал, хорошо, но когда ознакомился с ней детально на участке дивизии, то понял, что дальнейшее ведение боевых действий почти невозможно.

На плацдарме за Березуйкой скопилось много раненых, всех их по категорическому приказу нового комдива эвакуировали за одну ночь. Но полки были крайне обескровлены. Изучив донесения командиров полков, подполковник Владимирский крепко задумался.

В 771-м полку, которым вместо Шапошникова командовал Наумов, оставалось около сотни активных штыков, в 409-м майора Князева – пятьдесят семь, у майора Кондратенко в 624-м полку – чуть более тридцати.

Владимирский понимал, что с такими силами наступать бессмысленно, можно загубить остатки дивизии. Посоветовавшись с работниками штаба дивизии, он решил просить командование армии разрешить отвезти дивизию с плацдарма на Березуйке.

Двадцатого марта подполковник Владимирский получил приказ командующего армией вывезти дивизию в армейский резерв на пополнение. Отход должен был осуществляться ночью. На 771-й полк возлагалась обязанность вывоза трупов погибших с плацдарма и прикрытие отхода других частей.

Батальон связи капитана Лукьянюка, в котором оставалось не более двух десятков бойцов, должен был поддерживать связь во время отхода. Как нарочно, в ночь отхода она рвалась постоянно, и дело дошло до того, что под рукой у него не осталось ни одного человека. Он доложил об этом подполковнику Владимирскому и услышал:

– Идите с Румянцевым по линии, я останусь за телефониста.

Оба капитана взяли по аппарату и ушли в темноту. Примерно за час они устранили десять обрывов, то и дело обходя тела убитых линейных. Они все же приползли в полк к Наумову.

– Товарищ Первый, Лукьянюк на проводе.

– Понял, давайте Наумова, – ответил подполковник Владимирский.

«Неужели этот кошмар когда-нибудь кончится…» – думал Федор Лукьянюк. Он впервые позавидовал своим погибшим раньше товарищам. За последние дни в боях на Березуйке тяжело заболели и получили контузии политруки Старостин и Хрусталев, умер от ран лейтенант Манов, тяжело ранены сержанты Папанов, Гаврилов, Корчагин – лучшие специалисты батальона, с которыми он воевал с первых дней. У него остались всего несколько человек – лейтенанты Баранов и Червов, сержанты Коробков, Баторин, Дурнев, Тихонов, Макаров. Все они работали на износ, из последних сил.

Капитан Лукьянюк, с трудом борясь со сном, еще слышал, как командир дивизии дает указания Наумову, куда и как выводить полк, и думал, что в таком крайне критическом положении ни он, ни его батальон с начала войны еще не бывали…

Я убит и не знаю…

Остатки полков выведенной, наконец, с передовой 137-й стрелковой дивизии медленно шли вдоль фронта, утопая в мартовской грязи. Полки, численностью с пару взводов каждый. Измученные бойцы, все еще не верившие, что их наконец-то сменили. Для «старичков» дивизии, тех, кто начал воевать с первого дня, это была первая возможность отдохнуть от боев во втором эшелоне.

Лейтенант Степанцев, заместитель командира 771-го полка по тылу, с болью смотрел, как истощенные лошади с трудом тащат повозки через грязь. Во многих местах их буквально на руках, крякая и матерясь, выносили из грязи бойцы.

Все хозяйство полка погрузить на лошадей было невозможно, и многие бойцы в вещмешках несли продукты, патроны и даже снаряды.

Увидев впереди себя знакомую фигуру капитана Набеля, Степанцев, то и дело выдергивая промокшие насквозь сапоги из грязи, с трудом догнал его.

– Антоныч, подожди немного. Дал бы ты мне еще кофеина, хотя бы несколько ампул.

Перед походом они сделали лошадям уколы кофеина, для бодрости, но все равно от истощения они были не в состоянии тянуть повозки.

– Кончился кофеин, весь раздал.

– А то у меня кобыла совсем не идет. Ткнул ее, упала и сама встать не может, за хвост уж поднимал.

– Посмотри, – сказал Набель, кивая на обочину.

У худой лошаденки, лежавшей на обочине, какой-то ездовой забрал последний клок сена, брошенный умирающей из жалости…

409-й стрелковый полк майора Князева остановился на переформировку в полусожженном селе с церквушкой. Наступала Пасха, но в избушках этого русского села праздником не пахло. Немногие оставшиеся в живых местные жители рады были грубому армейскому хлебу.

В санроту полка накануне Пасхи пришел новый комиссар полка Александровский. Старого, Акимова, сняли: на Березуйке, пьяный, угрожая пистолетом, хотел отобрать машину, которая должна была везти раненых в тыл.

– Делегация рабочих-шефов послезавтра приедет, – сказал Александровский военфельдшеру Богатых, – надо подготовить концерт. Мне рекомендовали вас как хорошего конферансье. Сможете?

Иван Богатых долго не мог понять, что хочет от него комиссар. Он после пережитого кошмара боев даже забыл, что означает это слово – конферансье.

– Попробую. А где выступать будем? – наконец, спросил он.

– В церкви. Чем не театр?

Делегаты от завода «Красное Сормово» привезли знамя и посылки с записками, которые все как одна заканчивались фразой: «Бейте фашистских гадов!»

Церковь была набита битком. Иван Богатых с наспех сколоченного подмостка объявлял номера – «Три танкиста», «Катюша», «Синий платочек», врач Пиорунский дирижировал, фельдшеры Хмельнов и Кравцов, Ира Мамонова, Катя Белоусова пели под баян. И так пели, что у многих собравшихся в церкви старушек блестели слезы на глазах. Бойцы, отвыкшие от музыки, месяцами слышавшие только свист снарядов и грохот разрывов, затаив дыхание, слушали хорошо всем известные песни. И каждая песня напоминала им что-то свое из мирной жизни.

– «Последний выстрел на войне», стихотворение, – объявил Иван Богатых.

Читая стихотворение, он всматривался в лица бойцов и женщин, в лики святых на стенах, а когда закончил и все закричали «Смерть немецким оккупантам!», ему показалось, что и святые со стен смотрят сейчас на него с одобрением, а не с укором, как раньше.

После концерта делегаты пригласили артистов к себе, долго расспрашивали о войне, а артисты – врачи и медсестры, санитары – вновь вспоминали, как ползали среди убитых, как перевязывали раны зубами, когда коченеют руки, как поднимали на столы до четырехсот раненых в сутки, как спали стоя, урывками, по пять минут.

Прощались с грустью. Иван Богатых заметил, с каким сочувствием делегаты из тыла смотрят им в глаза, как будто зная, что все они скоро станут холмиками вдоль дорог…

Всего лишь четыре недели отдыхала дивизия. В двадцатых числах апреля 137-я вновь получила боевую задачу: взять штурмом город Мценск.

Подполковник Владимирский понимал, что взять город будет труднейшей задачей. Мценск и до него неоднократно, но безуспешно штурмовали несколько дивизий. Но приказ был дан категорично: «К 1 мая Мценск взять».

Готовясь к операции, подполковник Владимирский понимал, что построена она в основном на риске и большая надежда будет на энтузиазм. Но в то же время он делал все возможное, чтобы задачу выполнить.

Дивизия получила пополнение, но без винтовок, поэтому решено было атаковать Мценск сводным полком, куда и было передано все вооружение и боеприпасы.

– В дивизии всего двадцать пять орудий, – напомнил Владимирскому новый начальник артиллерии дивизии полковник Трушников, – так что я со своей стороны успеха не гарантирую, тем более что снарядов выделили очень мало, всего половину боекомплекта на всю операцию.

– Командующий обещал помочь авиацией и «катюшами», с соседями о взаимодействии я договорился. Главный удар наносит наша дивизия, поэтому, думаю, вся помощь будет прежде всего нам. Завтра с утра на рекогносцировку. Алексей Федорович, – обратился Владимирский к майору Кустову, который исполнял обязанности начальника штаба дивизии вместо ушедшего на повышение и получившего звание генерала Яманова, – обеспечьте к утру явку всех командиров батальонов и рот. А потом вместе составим план боя.

Утром Владимирский и Кустов вместе со всеми комбатами и ротными, кто должен был участвовать в операции, вышли на рекогносцировку.

– Прежде чем Мценск штурмовать, надо сначала эту высоту взять, – сказал подполковник Владимирский, посмотрев в бинокль.

Было тихо, немцы не стреляли, хотя на рекогносцировку вышла большая группа командиров и был риск попасть под артобстрел.

– Три ряда проволоки, две линии траншей, – сказал майор Кустов, посмотрев в бинокль. – Данные разведки видны и отсюда. Наверняка есть минные поля. Да и сама высота – до нее еще километра два, если не больше. Там у них не менее двух батальонов, если не полк. Подступы, конечно, пристреляны артиллерией из-за Зуши.

Майор Шапошников, который только вышел из госпиталя и получил новое назначение, по просьбе командира дивизии оставленный в полку на период операции, тоже был на рекогносцировке. «Даже примерно не знаем, сколько здесь у немцев пулеметов, система огня не изучена, да они ее и не проявляют, – с огорчением думал Шапошников. – Атаковать Мценск одним полком… Тут нужна полнокровная дивизия, да артподготовка часа на четыре из сотни стволов, да авиации, лучше штурмовиков, надо бы заходов десять. А для развития успеха нужен хотя бы один свежий полк». О танках Шапошников и не думал: грязь вокруг была непролазная, а берега Зуши столь высокие, что до противника они вряд ли бы и дошли. Да и где их взять, танки…

Шапошников видел, что подготовка к операции ведется энергично, новый командир дивизии показался ему умелым организатором, с сильным характером, волей и явно с безупречной личной храбростью. Но все-таки ему казалось, что вся операция страдает прежде всего переоценкой своих сил. Главная надежда у нас была на стремительность атаки и пулеметы. Наконец, если физически после госпиталя Шапошников вполне отдохнул и набрался сил, то психологически он был не готов к новому кровопролитию. После всего пережитого, особенно в январских и февральских боях, когда дивизия теряла в бессмысленных боях тысячи людей убитыми и искалеченными, любое наступление сейчас, после серьезного отдыха и тщательной подготовки, казалось Шапошникову авантюрой.

Когда рекогносцировка была закончена и все собрались уходить из траншеи, гитлеровцы внезапно открыли беглый минометный огонь. Убит был только один командир минометной роты, молодой красивый парень. Ему оторвало ногу, и он быстро умер от болевого шока на глазах у всех. Смерть эта, хотя и была не в диковинку, потрясла своей обнаженностью и нелепостью. Каждый подумал: «А ведь на его месте мог бы быть и я, – и каждый подумал: – Не к добру эта смерть».

Когда в штабе дивизии работали над планом боя, Шапошников почувствовал, что до сих пор у всех не выходит из головы этот случай. В штабе все, подавленные случившимся, говорили между собой скованно и мало. Потом стало известно, что к немцам от штаба армии улетел на самолете наш летчик, он мог знать о плане операции. Наконец, выяснилось, что Владимирский потерял план операции, когда ездил на рекогносцировку, а с передовой к немцам ушел перебежчик, который тоже мог знать о готовящемся наступлении. Но отменять операцию было нельзя.

Командир батальона старший лейтенант Максим Настеко вывел свои роты на исходный рубеж в ночь на 29 апреля. Люди были хорошо накормлены, и, разговаривая с бойцами, Настеко убедился, что настроение у всех боевое. Особые надежды он возлагал на первую роту лейтенанта Степового, где один взвод из добровольцев был вооружен автоматами ППД.

Солнце в день наступления встало какое-то особенное – огромное, красное, и теперь Настеко с сомнением думал, как пойдет бой, если будет тепло. Зима была затяжная, но в ложбинках, оврагах уже стояла вода, хотя и подмерзшая за ночь.

«Лучше бы все-таки в шинелях идти, – думал Настеко, – жарко в полушубках и неудобно». Он вглядывался в бинокль в оборону немцев, там было тихо. Хотелось верить, что они не ждут наступления и хотя бы в начале боя можно будет использовать внезапность.

Задача, поставленная батальону, была отработана, взаимодействие с артиллерией тоже, все, не только взводные, но и каждый боец, знали, кому и что делать. Батальон хорошо был укомплектован пулеметами – шестнадцать станковых и тридцать два ручных, боеприпасов достаточно, люди несколько дней тренировались до седьмого пота, так что стремительность атаки должна бы получиться.

В 5:30 начала работать наша артиллерия. Старший лейтенант Настеко с удовлетворением всматривался в высоту, на которой то и дело вставали черные разрывы. Ровно в 6 часов утра он дал сигнал к атаке – зеленую ракету.

С НП батальона ему хорошо было видно, как дружно поднялись роты в атаку. Метров пятьсот люди шли в рост, и когда противник открыл плотный пулеметный огонь, то все равно бойцы хотя и медленней, перебежками, но продвигались вперед.

Приданные батальону два легких танка загорелись в первые же минуты, не дойдя даже до проволочных заграждений, но Настеко видел, как его бойцы обходят танки и упрямо идут вперед, падая, но все же идут.

Позвонил командир дивизии подполковник Владимирский:

– Как там у вас?

– Нормально. Сейчас была заминка перед колючей проволокой, проходов сделано мало, но перешли. Полушубки бросали на проволоку. Батальон на высоте, вижу хорошо! – доложил старший лейтенант Настеко.

– Идем к тебе на НП! – услышал в трубке Настеко.

Он хотел начать передвижение к высоте, но если идет начальство, то придется остаться. Связные от ротных, прибежавшие на НП, хрипло дышавшие, бледные, докладывали, что роты на высоте, но потери очень большие.

Подполковник Владимирский со своего НП видел, что все три батальона сразу пошли хорошо, зацепились за высоту. Генерал Жмаченко, командующий 3-й армией, наблюдавший за ходом боя сзади, со своего НП, тоже все видел и даже похвалил. Но скоро из-за дыма от разрывов ход боя почти не стало видно, прервалась и связь, и Владимирский начал беспокоиться: в самое критическое время он упускал управление.

– Ну, что там у тебя? – снова позвонил Владимирскому командующий армией.

Владимирский доложил и, приняв решение, сказал:

– Иду с Гордиенко в батальоны.

Старший лейтенант Настеко увидел группу конных, подъезжавших с тыла, и подумал: «Эх, не вовремя начальство». Немцы только что начали артналет на НП батальона.

С визгом рвались снаряды, разбрызгивая грязь, а конные уже были в нескольких шагах. Настеко сам побежал навстречу, махая им руками:

– Давайте в овраг, товарищ командир! Накроют!

Подполковники Владимирский и Гордиенко, только что назначенный командиром 771-го полка вместо Наумова, а с ними и несколько человек бойцов едва успели укрыться в овраге, как на месте, где они спешились, разорвалось несколько снарядов.

Они благополучно преодолели несколько сот метров до подножия высоты. Там было относительно тихо. Замкомбата лейтенант Андрей Серган, увидевший начальство, доложил об обстановке. От немцев то и дело летели мины, но чувствовалось, что это беспокоящий огонь, а не артналет.

– Докладывайте обстановку! – приказал Владимирский Настеко.

– Батальон на высоте, под сильным обстрелом, занимает круговую оборону.

– Потеряли управление, старший лейтенант? – зло спросил подполковник Владимирский.

– Никак нет, товарищ подполковник, хотя связь и только через посыльных, управление есть.

– Тогда почему не наступаете?

– Потери большие. Взводами некому командовать. Политруки Жуков и Артельников убиты в начале атаки, Сыроваткин, комиссар батальона, тоже убит. И соседей я не чувствую! А немцы уже второй раз контратакуют.

Он хотел еще сказать, что наступать дальше сейчас вообще бесполезно и губительно, но по глазам комдива понял, что говорить это ему сейчас не надо ни в коем случае.

– Минут пятнадцать, как отбили вторую контратаку, силой до роты. Соседа тоже атаковали.

Владимирский, оглядевшись по сторонам, нахмурился: тут и там группами и поодиночке лежали тела убитых, несколько десятков. В глубокой воронке сидели несколько раненых, еще человек десять вокруг них перевязывали друг друга. Уцелевшие бойцы батальона Настеко, видно было человек около ста, окапывались лежа. Захваченные немецкие окопы для обороны фронтом на запад не годились. Убитых гитлеровцев тоже было порядочно, Владимирский, когда шел по траншее, то и дело переступал через трупы.

С высоты Мценск был виден хорошо.

«Один рывок остался!» – с досадой подумал Владимирский.

– Товарищ подполковник, – Настеко подошел к командиру дивизии, – двое командиров рот убиты, семеро взводных.

– Так назначайте сержантов командирами взводов! – повысил голос Владимирский.

Все, что происходило сейчас в батальоне, казалось ему неорганизованностью, безалаберностью, в эти минуты он словно чувствовал на себе укоряющий взгляд командующего.

– Наведите в батальоне наконец-то порядок! – едва сдерживая гнев, приказал Владимирский комбату Настеко.

Старший лейтенант Настеко, молодой, очень худой, с маленькими мягкими глазами, козырнул и побежал в цепь.

Владимирский, подумав немного, пошел на другой фланг батальона. Спрашивая у окапывавшихся бойцов, кто у них командир взвода, он слышал: «Убит…», «Ранен…», и если боец был сержантом, тут же назначал его командиром взвода и шел к следующей группе. Одного младшего лейтенанта подполковник Владимирский назначил командиром роты, приказал обойти всех своих людей и готовиться к атаке.

Когда он вернулся на то место, откуда пошел в цепи, туда только что подошли Настеко и подполковник Гордиенко. Тут же был и начальник артиллерии дивизии подполковник Трушников.

– Более-менее стал порядок, – сказал Гордиенко, – пульрота вполне боеспособна, поставил ее прикрывать атаку первой роты на мост.

– Так, хорошо. Кто командир первой роты? – спросил Владимирский.

– Назначил лейтенанта Степового, у него же взвод автоматчиков. Лейтенант Земсков командует автоматчиками, – ответил старший лейтенант Настеко.

– У вас есть связь с артполком? – спросил Владимирский Трушникова.

– Есть, – кивнул он на сидевшего на корточках телефониста с аппаратом.

Владимирский посмотрел на часы.

– Вызывайте огонь через тридцать минут, а вы, – Владимирский посмотрел на Настеко, – готовьтесь к атаке. Первая рота атакует мост, пулеметчики прикрывают. И сразу поднимайтесь к городу. Связь с соседом есть? – спросил он у Гордиенко.

– Сейчас только с батальоном Двойнина.

– Дайте его.

Старший лейтенант Двойнин, батальон которого захватил северные склоны высоты на первом фланге наступления, сам был ранен, но батальон не оставил.

– Сколько у вас сейчас людей в батальоне? – спросил его подполковник Владимирский.

– Человек двести пятьдесят, не считая минометной батареи и пулеметной роты, – ответил Двойнин.

– Через пятнадцать минут по зеленой ракете поднимайте батальон. Зушу перейдете вброд, тут она неглубокая, и стремительно поднимайтесь в гору.

В третий батальон подполковник Владимирский отправил посыльного с запиской.

– Дай майора Кустова, – спросил он телефониста.

– Кустов? – слышно было плохо, в трубке что-то трещало. – Слышишь меня? Попроси у командующего залп «катюшами» по окраине Мценска, в район моста. Скажи, чтобы как можно быстрее.

– Он говорит, что снарядов осталось всего на один залп. Оставили на случай контратаки немцев. Не даст он «катюш», – скоро ответил Кустов.

– Как соседи? Начали продвижение? – спросил его Владимирский.

– Только наобещали. Ни с места. Раз сунулись было, получили по носу и теперь сидят. Ни черта они не помогут!

– Пошли к нам сюда трофейную команду, пусть соберет все оружие. И немедленно раздавай оружие пополнению и хотя бы повзводно направляй к нам, – приказал Владимирский.

– Так я уже направил лейтенанта Тельнова, вся его команда работает по сбору оружия, – ответил Кустов.

Владимирский горько усмехнулся: «Прежде чем прислать пополнение, сначала приходится собирать для него оружие убитых…»

В оставшееся до начала атаки время он успел побывать в пулеметной роте, у минометчиков, которые на себе притащили и минометы, и ящики с боеприпасами за три километра. Минометы были установлены, и возле них сидели бледные от напряжения бойцы, ожидая приказа на открытие огня.

Подполковник Владимирский еще несколько минут тщательно осматривал Мценск. Траншеи, блиндажи, дзоты в бинокль видны были хорошо, казалось, рукой подать. Он разглядел даже лица немецких солдат, многие из них нервно курили, вглядываясь в позиции противника.

«Ждут нашей атаки, – понял Владимирский. Он прогонял от себя тяжелые мысли и плохие предчувствия. – Все будет нормально, немцев здесь не так и много».

Увидев, как на взятую высоту перед Мценском закатывают четыре сорокапятки, Владимирский посмотрел на часы: «Не успеют, пять минут осталось до начала артналета».

Он понимал, что все, что он делал в последние час-два, это в принципе не его работа. И назначать взводных, и готовить людей к атаке – все это должен делать командир батальона, а не дивизии. По складу характера и мышления штабист, подполковник кого-нибудь другого на его месте обругал бы, но война есть война, бывало в его жизни и не такое.

В боях летом 41-го, когда он работал помощником начальника оперативного отдела 5-й армии, а потом в окружении под Киевом в сентябре, пришлось столько повидать и побывать в таких ситуациях, что личное участие командира дивизии в бою батальона или роты считалось чуть ли не нормой. С осени 41-го порядка в армии прибавилось, воевать стали грамотнее, но сейчас, успокаивал себя Владимирский, такая ситуация, что его нахождение в полку и даже в батальоне необходимо. Да и что сейчас делать на КП дивизии, откуда мало что видно… А руководить боем по телефону, когда связь то и дело выходит из строя, он не мог. Лучше действовать за комбата, но действовать, а не сидеть, хотя и командиром дивизии.

Он посмотрел на часы, зарядил ракетницу, а когда стрелка часов встала на цифре 10, выстрелил в воздух. Зеленая ракета медленно опускалась с голубого солнечного неба, в которое из воронок и горевших на окраине Мценска домов тянулись дымы.

Над головой сухо зашелестели снаряды. За мостом встало несколько разрывов, потом еще и еще, но уже дальше, где были немецкие окопы и дзоты.

– Минут на пять наш артналет, не больше, – сказал Владимирскому подполковник Трушников и развел руками, – а то вечером стрелять будет нечем.

Владимирский видел, как рота, атаковавшая мост несколькими группами человек по десять-пятнадцать, быстро приближалась к Зуше. Даже слышны были отдаленные крики «ура!». Поднялись цепи и в центре наступления батальона, но не так дружно.

Лейтенант Беззубенко, командир батареи сорокапяток, успел выкатить свои орудия на высоту. Они даже сделали по несколько выстрелов, но до дзотов было далеко, и Беззубенко приказал катить орудия следом за пехотой.

Политрук батареи Евгений Иванов, находившийся при одном из орудий, хорошо видел всю картину боя. Пехота дошла до обрыва над Зушей. Их орудие то и дело катилось мимо тел убитых в атаке наших бойцов, впереди были слышны крики команд, пехотинцы перебежками продвигались вперед, но их становилось все меньше и меньше. Раненые отползали назад, прикрываясь трупами. То и дело в грязь вокруг со свистом шлепались мины.

Лейтенант Серган, заместитель командира батальона, шел с ротой, атаковавшей мост. Он не помнил тех минут, когда пробежали открытое пространство перед мостом, не помнил, как они перемахнули мост, даже когда с группой бойцов в сорок-пятьдесят человек взобрался по склону и впереди была видна метрах в трехстах окраина Мценска с высоким зданием тюрьмы, он все еще не верил, что жив: через такой огонь и так быстро они прошли.

Несколько наших автоматчиков броском вышли к крайним домам Мценска, сзади подавал команды своим пулеметчикам лейтенант Земсков, и немцев впереди было видно немного – одиночки, группы по два-три человека, они отстреливались лежа или на бегу. Серган понял, что еще немного, нужна какая-то свежая сила, хотя бы взвод из-за Зуши, или передохнуть всем минут пять, тогда потом после броска они выйдут на улицы Мценска, а там, главное, зацепиться за дома, там они удержатся.

Подполковник Владимирский видел, как фигурки наших пехотинцев поднялись на гору, но их было немного, и скоро они скрылись из виду, зато хорошо стало видно, как с юго-запада к Мценску подходит колонна гитлеровских автомашин и танков.

– Двадцать машин пехоты и шесть танков, – доложил Владимирскому подполковник Трушников, – а у меня батареи Белякова и Бондарева только к высоте подходят.

– Ставь их справа и слева от высоты, а то и ее не удержим.

«Опять сорвалось», – ругался мысленно Владимирский. Ему хотелось верить, что если бы не эта так не вовремя подошедшая колонна, то они все-таки зацепились бы за окраину Мценска. Но он не знал еще, что те несколько групп бойцов из батальона Настеко все равно ничего не смогли бы сделать, даже если к немцам и не подошло бы подкрепление.

Наступление батальона окончательно захлебнулось на самой окраине. Владимирский был с Гордиенко и Трушниковым на берегу Зуши, высота, с которой атаковал батальон Настеко, осталась сзади метрах в пятистах, им хорошо было видно, как группы наших пехотинцев отходят от окраины Мценска, а гитлеровцы, спешившиеся с автомашин, заходят на высоту, быстро перейдя Зушу с обоих флангов. Впереди их цепи с одной стороны шло шесть танков.

– Окружают, надо отходить на высоту, – сказал Трушников.

– Вижу, – зло ответил Владимирский. – Давай ракету на отход.

Из Мценска по бегущим к Зуше нашим пехотинцам гитлеровцы открыли минометный огонь. Погибали те, кто уцелел в первой атаке на высоту, кто дошел до первых улиц города, кто не погиб в контратаках. Отход под обстрелом – порядка всегда мало, и Владимирский с горечью думал, что вот с таким трудом подготовил эту атаку, с такими жертвами, но вышли на окраину Мценска, почти выполнили задачу, и теперь все идет насмарку и нужно хотя бы удержать высоту…

«Если артиллеристы не успеют встать на позиции – все пропало», – подумал Владимирский, скатываясь в старую воронку. Она была наполовину заполнена талой водой, тонкий ледок по краям сразу сломался.

– Я не могу больше бежать, оставьте меня, – с трудом переводя дыхание и держась за сердце, сказал подполковник Трушников.

– Переждем здесь, под заградительный огонь попали, – сказал Владимирский.

В этой воронке кроме них оказался еще ординарец комдива, остальные, бежавшие с ними, залегли в соседних.

Минут десять они просидели, вжавшись в густую грязь, прикрыв головы руками, и все это время вокруг то и дело рвались тяжелые снаряды, сотрясая землю и забрызгивая их комьями земли.

Командиры батарей 17-го артполка Беляков и Бондарев только-только успели развернуть свои орудия, как гитлеровцы, приблизившиеся уже метров на триста, поднялись в атаку. Их танки стреляли с места, прикрываясь буграми и не решаясь идти в атаку на орудия прямой наводки. Обе батареи, не имевшие стрелкового прикрытия, вели огонь почти в упор, заставили противника залечь, но гитлеровцы перебежками все же приближались к батареям.

Старший лейтенант Беляков подал команду снимать орудия и отходить, а сам с группой артиллеристов, взявших карабины и пистолеты, остался прикрывать отход. Стрелять из орудий было уже нельзя. Отбивались почти врукопашную, немцы, численностью около взвода, подбегали метров на тридцать-пятьдесят. Старший лейтенант Беляков из пистолета застрелил пятерых гитлеровцев, лейтенант Зайцев – двоих, они чудом не получили даже ранений.

Вышли из боя, когда увидели, что вся батарея в безопасном месте. Лейтенант Бондарев, батарею которого атаковали до роты гитлеровцев, отбивался из орудия сколько было можно, остался с группой бойцов прикрывать ее отход и погиб в самом конце боя.

Минометная батарея, позиции которой были на южных склонах высоты, вела огонь беспрерывно, посылая мину за миной в атакующих гитлеровцев, но и к ее позициям они приблизились метров на сто. Лейтенант Владимир Тумас, командир минометного взвода, у которого, казалось, было два выхода, оставить минометы и браться за карабины или отходить, бросив при этом матчасть, нашел третье решение.

– Подкладывай под станины камни! – приказал он своим расчетам, которые еще опускали мины в стволы, сидя на корточках, а то и полулежа.

Несколько человек, поняв мысль лейтенанта, быстро закатили крупные булыжники под плиты, и стволы минометов встали почти вертикально.

Гитлеровцы, подбежавшие к позициям батареи Тумаса, были буквально сметены разрывами нескольких мин, выпущенных беглым огнем. Лейтенант Тумас, командовавший огнем все это время, несколько минут, пока закатывали камни под плиты, был в страшном напряжении, потому что одна минута промедления стоила бы жизни им всем: немцы бежали на них, не стреляя, намереваясь расстрелять в упор или взять живыми. Он с наслаждением смотрел, как от разрывов мин в небо летят клочки тел, остальные атакующие, словно споткнувшись, залегли, а еще через минуту-другую всего несколько человек убегали от позиций минометной роты. Лейтенант Тумас огляделся по сторонам: «Если бы нас сейчас смяли, то немцы прорвались бы на высоту».

Рота противотанковых ружей лейтенанта Николая Пизова еще в первые часы боя подавила огонь трех дзотов. Во время контратаки гитлеровцев она оказалась на северных склонах высоты, и когда им навстречу с окраины Мценска побежали остатки батальона Настеко, за ними поползли три немецких танка, то лейтенант Пизов приказал стрелять из ружей и по немецкой пехоте, и по танкам. Гитлеровцы, атаковавшие на этом участке ротой, попали под хорошо организованный огонь из противотанковых ружей, патроны которых разрывались, если попадали в человека. Гитлеровцы быстро смешались и залегли. Встали и их танки, стреляя с места, но стояли, не рискуя получить в корпус бронебойный патрон. Лейтенант Пизов был ранен в руку, но из боя не выходил до тех пор, пока гитлеровцы не отошли вместе с танками.

Подполковники Владимирский и Трушников добежали до высоты в то время, когда батареи Белякова и Бондарева, минометчики Тумаса и пэтээрщики Пизова отбивали контратаки гитлеровцев с флангов.

– Связь есть? – спросил Владимирский у Настеко. Тот был ранен, на голове белел бинт.

– Есть, – и окликнул телефониста.

– Кустов! Кустов! – закричал в трубку Владимирский.

– Слушаю, товарищ подполковник. Как вы там? Ничего отсюда не видно. Вас контратакуют?

– Да, с флангов. Проси у командующего залп «катюш» по флангам высоты, а то нам не удержаться.

– Давайте координаты! – прокричал Кустов.

– Точных дать не могу, – ответил подполковник Трушников.

– Данных дать не можем! – взял трубку Владимирский.

– Тогда как же вести огонь? В белый свет? Возвращайтесь на КП, а то и командующий уже беспокоится.

Старший лейтенант Настеко, используя те десять-пятнадцать минут, которые ему дали артиллеристы, прикрывавшие его отход на высоту, сумел быстро расставить оставшиеся пулеметы и противотанковые ружья с расчетом на круговую оборону. Он успел обойти линию обороны, подбодрить оставшихся бойцов, их было не более шести-семи десятков, и немного перевести дух самому.

Когда гитлеровцы пошли в атаку на батальон с трех сторон, Настеко понял, что оба соседних батальона отошли, артбатареи тоже, и сейчас они или погибнут, если будут прорываться назад, или, если не струсят, продержатся на высоте.

Первую атаку гитлеровцев отбили уверенно, пулеметчики Земскова работали отлично. Настеко, сидя в окопе, жадно ловил звуки пулеметных очередей со всех сторон – одновременно работали более десятка станковых и столько же ручных пулеметов. Он был ранен второй раз, в предплечье. Кто-то наспех перетянул ему руку у самого плеча, она быстро онемела, но командовать было можно, а голова стала даже ясней. «От потери крови», – понял Настеко.

Вторая атака гитлеровцев началась вслед за первой, так что не успели остыть пулеметы из-за перегрева стволов, как пришлось устанавливать очередность ведения огня. Склоны высоты, перепаханные снарядами и минами, были завалены трупами – наших и гитлеровских солдат. Настеко успел доложить в штаб полка, что отбивают третью атаку, но попросить помощи не успел – прервалась связь. Поле, по которому были проложены провода связи, все было вспахано разрывами. Через несколько минут осколками разбило и рацию.

К Настеко подполз помначштаба батальона младший лейтенант Горошко.

– Ранен я, товарищ комбат, – Горошко, как показалось Настеко, доложил об этом не с сожалением, а с удовлетворением.

– Ну и что?

– Ничего, – Горошко вытащил из противотанковой сумки полотенце, обмотал им шею, которую чиркнула пуля. – Что будем делать? Обстановка все хуже и хуже.

– Надо кого-нибудь послать в полк за подкреплениями.

Боец, лежавший рядом с ними, татарин по внешности, с перебитой рукой, подполз к Настеко:

– Товарищ комбат, разрешите я ползком доберусь в штаб полка и доложу.

– Ты же ранен.

– Ничего, одна рука может работать, а ноги в порядке.

– Попробуй. Винтовку оставь, возьми пару гранат. Хватит и для немцев, и для себя, если что.

Старший лейтенант Настеко в этот день был ранен еще два раза, когда отбивали восьмую и девятую атаки. Сознание он не терял, хотя и держался с трудом. Он видел, с каким упорством держались бойцы его батальона, их становилось все меньше и меньше, а атаки гитлеровцев с промежутками в десять-пятнадцать минут следовали одна за другой. Их автоматчики несколько раз поднимались группами на гребень высоты, казалось, еще одна атака, каких-то полчаса – и случится непоправимое.

Настеко удивлялся и упрямству, с каким атаковали гитлеровцы. В первой атаке их было сотни три, не менее батальона. За это время они потеряли в атаках не менее двухсот человек, к оставшимся несколько раз подходило подкрепление, и атаки продолжались с неослабевающим упорством. «Наверное, у них приказ – взять высоту во что бы то ни стало», – подумал Настеко.

– У нас тоже приказ: удержаться во что бы то ни стало. Вот и посмотрим, кто кого, – сказал Настеко своему заместителю лейтенанту Сергану.

В середине дня, около 15 часов, позади позиций батальона Настеко раздалось раскатистое «ура!».

Пришло подкрепление, сто двадцать человек. Бойцы принесли несколько ящиков с патронами.

– А поесть? – спросил кто-то из бойцов Настеко. – Мы голодные со вчерашнего вечера.

– Знаю, что за нами должны были идти с термосами, – ответил младший лейтенант, который привел маршевую роту. – Отстали, наверное.

– Снова идут! – закричал кто-то впереди.

– Десятая или одиннадцатая? – спросил Настеко Сергана.

– Если с утра считать, то двенадцатая, – ответил Серган. – Связь дали, товарищ комбат.

– Настеко? – услышал он в трубке голос подполковника Гордиенко. – Подкрепление пришло?

– Да, только что. Они снова атакуют, товарищ подполковник, огоньку бы.

– Давай координаты, «катюши» сейчас ударят.

С десяток огненных стрел, с жутким воем пронесшихся над высотой и разорвавшихся, хотя и позади атаковавшей высоты роты немцев, сделали свое дело: гитлеровцы сразу залегли, а потом и побежали назад.

Больше в этот день атак они не возобновляли.

Вечером в батальон принесли термосы с пищей и водкой – завтрак, обед и ужин сразу. Командиры накормили своих людей, хотя многим от усталости кусок в горло не шел, да и есть, когда вокруг трупы, не всем было привычно.

Политрук противотанковой батареи Евгений Иванов, еще днем раненный пулей в плечо, с трудом проглотил всего несколько ложек каши. Боль в плече не утихала, а при неосторожном движении усиливалась, и он с трудом сдерживался, чтобы не стонать. Командир его батареи старший лейтенант Александр Беззубенко был тяжело ранен и лежал на шинели, кое-как забинтованный бойцами. Из командиров на батарее нераненым остался один лейтенант Виктор Корнильев. Неразбитых орудий осталось два, снаряды кончились, и Иванов, сидя в воронке, думал, что теперь ему на батарею после госпиталя вернуться вряд ли доведется. Пришел и его черед уходить…

Из состава батареи, выехавшей на фронт, он оставался последним. Позади был невероятно долгий и адски трудный путь от Орши через половину России. Батарея несколько раз обновлялась за это время полностью, а его судьба все еще хранила. Он ждал, что его ранят или убьют, такой момент должен был наступить неизбежно. Невозможно было воевать десять месяцев и не получить хотя бы царапину. Но и расставаться с полком было для Иванова невыносимо тяжело. Хотелось знать, как будет дальше…

Ночью с высоты были эвакуированы все раненые, в том числе командир батальона старший лейтенант Настеко. Батальон он сдал лейтенанту Андрею Сергану. Тоже ночью пришло и еще одно пополнение, человек сто пятьдесят. Старший адъютант батальона лейтенант Головкин распределил его по ротам. Так и не сомкнув за ночь глаз, они обошли все позиции батальона, проверяя, как расположились люди и вывезены ли раненые.

Приказ на наступление они получили вместе с пополнением. Надо было готовиться. Ночью они слышали под высотой на восточном берегу Зуши стук лопат и голоса немцев, шум танковых моторов. Послали две группы на разведку, но их обстреляли. Стало ясно, что противник копает траншею. Можно было попробовать атаковать, но пополнение совершенно не ориентировалось в темноте, а те, кто воевал с утра, были до предела измотаны боем.

Утром после жиденькой артподготовки батальон поднялся в атаку, и где перебежками, а где и ползком по грязи все же достигли траншей противника и в нескольких местах ворвались в них.

Лейтенанты Серган и Головкин, а с ними телефонист с катушкой, бежавшие чуть сзади, хорошо это видели. В траншеях шел рукопашный бой, гитлеровцев было немного, а атакующие, с разбегу и с азарта перемахнувшие самое опасное открытое пространство, дрались совершенно без страха.

Все в траншеях было кончено в несколько минут. Лейтенант Серган посмотрел на часы и удивился: весь бой длился только десять минут.

– Володька тяжело ранен! – подбежал к Сергану лейтенант Головкин.

Командира взвода разведки Владимира Милюшковского, прошитого в грудь автоматной очередью, бинтовали двое бойцов. Он, бледный, с синими губами, сидел, сжимая в руке автомат.

– Как же ты напоролся? – подошел к нему Серган.

– Диск кончился, а он тут как тут, выскочил откуда-то. Хорошо, вот Иван не дал меня добить.

Иван Калмыков, огромного роста боец в короткой шинели, перевязывавший Милюшковского, сказал:

– Не надо вам сейчас говорить, товарищ лейтенант, кровь горлом может пойти.

– Эй, смотрите-ка, танки! – привстал лейтенант Головкин.

На правофланговую роту лейтенанта Коновалова ползли четыре танка, близко друг к другу. За танками рассыпался взвод автоматчиков.

– Калмыков, тащи лейтенанта в тыл, – приказал Серган.

– Не надо меня никуда тащить, я еще могу воевать, – пытаясь встать, сказал Милюшковский, – Калмыков, дай мне руку.

– Не пускайте его никуда! – приказал Серган. – Я побегу в роту Коновалова, а ты, Головкин, подбрось сюда два пэтээра.

Лейтенант Андрей Серган видел, как наискосок к крайнему справа танку пополз лейтенант Коновалов. Он узнал его по нескладной фигуре и манере сутулиться. Бойцы роты Коновалова стреляли из винтовок по автоматчикам, и никто из обороняющихся не побежал назад, хотя танки были все ближе и ближе. Серган видел, как один танк встал и развернулся боком, подбитый лейтенантом Коноваловым противотанковой гранатой. Коновалов был убит, когда пополз назад. Серган понял это, когда увидел, что он полз и вдруг остановился и стал поджимать под себя колени. Серган еще видел, как второй танк подбил связкой гранат лейтенант Головкин, а потом вдруг что-то бросило со страшной силой, он больно ударился спиной о землю.

Когда Андрей очнулся, увидел над собой лицо лейтенанта Головкина.

– Ты здесь? – прошептал Серган. Он попробовал встать, но почувствовал сильные боли в ногах и в груди.

– Миной тебя. Лежи, скоро вынесем.

– Как батальон? – спросил Серган. Он понял, что батальоном теперь командовать придется лейтенанту Головкину.

– Нормально. Два танка подбили.

До вечера батальон отбил еще две атаки немцев, но сам наступать был не в состоянии. Ночью лейтенант Головкин получил приказ отвести батальон, а к утру весь сводный полк дивизии, безуспешно штурмовавший Мценск и так и не взявший город к празднику 1 Мая, был выведен в тыл.

Еще через двое суток вся 137-я стрелковая дивизия была переведена в район села Вяжи на речке Зуша с задачей занять здесь оборону и быть готовой отражать возможные атаки противника в направлении высоты с отметкой 252.

Майор Шапошников уехал из дивизии сразу после окончания Мценской операции. Никогда еще не было ему так тяжело на душе. Не радовало и новое назначение, которое давало относительный отдых в ближнем тылу.

На душе было горько от осознания того, что скоро год как началась война, а они от Победы дальше, чем тогда, в июле 41-го, их дивизия стала гораздо слабее, понесла невосполнимые потери, и вообще вся война шла не так, как хотелось бы. В будущее страшно было заглядывать. С холодком в душе думал Шапошников, что им придется вновь отбивать эти деревеньки, за каждую платить кровью и разбитой техникой, и так – до самого Берлина. Единственное, что утешало его в эти минуты расставания с дивизией, это то, что ему удалось в последние дни спасти жизни лейтенантам Тюкаеву и Вольхину. Первому он помог отправиться в академию, и это означало, что Тюкаев будет жить по крайней мере еще полгода, а второй был переведен в оперативный отдел штаба дивизии, и это давало возможность Вольхину не погибнуть в очередной напрасной атаке.

…Наступил май 1942 года. Земля, усеянная за зиму осколками, робко покрывалась первой зеленью и медленно оживала. До предела обескровленная после тяжелого боя за Мценск 137-я стрелковая дивизия расчищала оставшиеся после зимних боев окопы на Зуше, уставшие мужики-пехотинцы, бросив ватники, не торопясь, рыли новые землянки, изредка поглядывая на запад, где в таких же окопах с надеждой уже не на победу, а хотя бы на отпуск домой сидели за пулеметами немецкие солдаты.

На огромном, в сотни верст, Брянском фронте наступило затишье…

Примечания

1

Полковник Т. Смолин оставшийся период войны провел в плену, в крепости для старших офицеров. После освобождения из плена по ходатайству И. Гришина за бои лета 41-го награжден орденом Ленина.

2

П. Ляшко, начав войну старшим писарем полка, закончил ее заместителем начальника оперативного отдела 33-й армии. После войны закончил академию, служил военным атташе в Афганистане, полковник в отставке.

3

Сержант Е. Ленский находился в концлагере в Навле, потом в Германии. После освобождения из гитлеровского концлагеря получил 10 лет лишения свободы. За каждый подбитый немецкий танк отсидел в советском лагере по году… Он был представлен А. Шапошниковым к ордену Красного Знамени, но документы погибли в окружении. Награды за 10 танков Е. Ленский так и не получил.

4

После войны В. Медведев работал управляющим областным отделением Госбанка.

5

Судьба сведет их еще раз, после войны, на дипломатическом приеме в Албании. Тогда военный атташе в Албании генерал-лейтенант Гришин узнает в молодом майоре того лейтенанта-танкиста.

6

Сержант М. Кладов будет ранен в январе 42-го. Он будет представлен к званию Героя Советского Союза, но военный совет армии напишет: «Достоин ордена Ленина». О том, что он должен получить эту награду, М. Кладов узнает через 45 лет. Однако власти так и не решатся вручить орден Ленина М. Кладову, поскольку в 1943 году, во время Курской битвы, он бежал с передовой и длительное время скрывался у себя дома. Амнистирован в 1947 году.

7

Сержант М. Лакута, считавшийся погибшим, чудом остался жив. Его раненого подобрали и выходили местные жители. За этот бой награжден орденом Красной Звезды, но награду получил только в 1967 году.

8

Как установил начальник особого отдела 624-го стрелкового полка А. Шкурин, Ефремов был взят благодаря предательству учителя местной школы, немца по национальности, который показал танкам безопасную дорогу. Предатель был разоблачен и расстрелян.

9

В августе 1943-го 380-я стрелковая дивизия генерал-майора А. Кустова первой ворвется в г. Орел. Он погибнет при форсировании Десны.

10

Сержант В. Мезенцев вскоре умер от ран. Посмертно он будет награжден орденом Ленина.

11

Оба они вскоре получат новые назначения. А. Яманов станет генералом и будет работать начальником штаба армии, П. Канцедал – комиссаром и начальником политотдела другой дивизии.

12

Всего И. Гришин за время командования 137-й дивизией был награжден тремя орденами Красного Знамени. Но эти награды он получил позднее.

13

А. В. Владимирский закончил войну начальником штаба 69-й армии, генерал-лейтенант в отставке.

Content

Валерий Киселев
«Мы не дрогнем в бою». Отстоять Москву!

Предисловие

Нас пули с тобою пока еще милуют…

Простите пехоте…

Мы не дрогнем в бою…

Темная ночь, только пули свистят…

А до смерти четыре шага…

Я убит и не знаю…

Примечания