Анатолий Санжаровский

КАВКАЗУШКА

Грузинская поэма

Пока у женщины жив муж, она Амиран, а когда помрёт – она Амиран из Амиранов.

Всё тленно, кроме добрых дел.

Что отдано – твоё, а что нет – пропадёт.

Грузинские пословицы

1

А Жении слился всего-то пятнадцатый годок, когда однажды глухой холодной ночью её выкрал себе в жёны бедовый разбойник Дато Жвания.

Едва в девчошке завязались первые приманчивые женские прелести, домашние забеспокоились. Как уберечь юную небесную хорошку от жениха-вора? На ту пору далёкую – горячие, безумные двадцатые годы – в горцах ещё крепко сидел обычай непременно воровать себе молоденьких невест.

Старшие братья Трифонэ и Мамука – отец помер, они главные мужчины в доме – на домашнем совете сказали так:

– Дома Жении оставаться рискованно. Случись что, кто её защитит? Уж лучше пускай с нами пасёт скот. И нам будет нескучно, и сама вдали от людского глаза будет целей.

И стала Жения пастушкой.

Медленная надменная осень торжественно раздевала золотые леса.

Раз в самую силу ночи к сакле, где спали братья и сестра, осторожно подъехали три всадника. Все они были с ружьями.

Спешились.

Двое, Нестор и Кондратэ, подкрались к двери. Третий, Дато, закутанный в чёрный башлык – одни глаза на воле,– на пальчиках прожёг к окошку.

От двери позвали:

– Три-ифо-онэ-э… Ма-му-ука-а…

– Кто там? – прокинувшись, отозвался Трифонэ, доставая из-под подушки соломенный кнут.

За дверью с нажимом хохотнули.

– Трифонэ, – с мягким укором заговорил Нестор, – обижаешь, дорогой… Что же это с гостьми через дверь вы говорите? Неприлично… А гости какие? Я… Кондратэ… Уважаемые гости…

У Трифонэ откатилось от сердца. Чего осторожничать! И Кондратэ, и Нестор женатики. С глупостями не полезут. Наверняка что-нибудь дома…

– Что стряслось? – в один голос спросили Трифонэ и Мамука.

– Открывайте скорей! Узнаете.

И только братья выскочили во двор, тёмный простор открытой двери тесно загородили собой Нестор и Кондратэ.

Из глуби сакли полоснул истошный, хриплый крик Жении:

– Бра-атики-и!.. Абра-а-аги!.. [1]

Трифонэ с Мамукой дёрнулись назад в саклю – им в груди воткнулись нахолодалые дула ружей.

– Сунетесь – как слепых котят перехлопаем! – прорычал Кондратэ, стволом отжимая от двери Трифонэ.

Цепенея от бессилия, запросил Трифонэ:

– Одно… Одно прошу. Не стреляйте… Насмерть перепугаете ребёнка… На-асмерть!

Для Трифонэ Жения была ребёнок. Для Дато – невеста на возрасте.

А было Дато двадцать. Он на три года моложе Трифонэ.

И без стрельбы Жения, прокричав своё гортанное "Братики, абраги!", потеряла сознание. Дато сдержанно, благодарно поцеловал её, накинул на неё, полуголую, бурку, подхватил, как запелёнатого ребёнка, на руки, коршуном одним прыжком – на подоконник с чёрной добычей и, на лету воткнув ногу в стремя, во весь мах рванул прочь по каменистой стёжке. Только искры завспыхивали под конскими копытами.

Он летел, не касаясь поводьев, не правя конём. Конь сам знал дорогу домой. Дато бережно держал Жению на руках. Не совладая с собой, он украдкой осыпа́л поцелуями её тугое, налитое личико и хмелел. Тёплая со сна, она пахла ребёнком.

Тряская, яростная скачка, свежий воздух и поцелуи разбудили, вынесли её из обморока.

– Где я?.. – ёжась и боязливо выглядывая из узкого и глубокого, как тёмный колодец, распаха бурки, прошептала Жения.

– Там, где и я! – с игривым сочувствием ответил Датико.

Она в упор:

– Кто ты? Мне твой голос не знаком.

– Может, ты ещё скажешь, что и я тебе не знаком?! – выпалил Дато, сдирая, сталкивая с лица чёрное покрывало.

Она приподнялась, выпнулась из бурки, всмотрелась в его лицо и ахнула, потерянно закрывая своё лицо руками и отстраняясь от Дато.

– Я тебя совсем не знаю! У нас таких в Джангре ну совсем нету!

Сильный Датико весело покачал её на руках, словно баюкал младенца в чёрных пелёнках.

– Ты права. Таких как я в Джангре нету. Я из Лали. [2]

– Из Лали? – изумлённая Жения захлопала долгими мохнатыми ресницами. – От Лали до нас… Это ж такая немереная даль!

– Мереная, девочка! Ещё сколько раз мереная… Я видел тебя один раз. Ты тоже видела меня один раз.

– Не слишком ли много? И когда? Где?

– Воистину, память у тебя девичья. Я много раз бывал в Джангре. Всё пасся у вашего дома. Глаза у тебя так играли, что и через горы тянули к тебе… И только один раз я увидал тебя. Я спросил через плетень, как твои дела. Ты прыснула в кулак и пошла по двору дальше внаклонк. Несла поить корову. Ты даже, гордючка, не взглянула!

– Из этого ты сделал вывод, что я тебя видела? Ты что, в самом деле приезжал в Джангру только за тем, чтоб справиться у меня о моих делах?

– Конечно.

– И тебя отпускали одного из дому в такую даль?

– Боже! Да у тебя мешок вопросов! Ясно, отпускали. Я не девушка… Я говорил, что иду навестить Нестора… – Дато повёл головой назад, давая понять, что речь идёт о том Несторе, который едет сзади с Кондратэ. Слышен лишь торопливый, захлебывающийся цокот копыт. – Нестор нам родня. Живёт рядом. Но тогда он с месяц толокся у своей сладкой жёнушки Русико, помогал её старикам перекладывать дом. В Джангре.

От этой вести Жения немного подсмелела. Русико – это уже кое-что!

Русико года на три старше. Из одного села. Даже соседкой была в Джангре. Всего через двор. И в Лали соседка. Теперь дома стена в стену. Хорошо, что хоть общие знакомые начинают отыскиваться!

– Послушай, абраги, на что я тебе? Я ж глупая-глупая!

– Ну-ну! Чем прикидываться дурочкой, лучше прикидывайся умной.

– Умностей ты от меня не дождёшься. Ну зачем ты меня украл?

– Я женюсь на тебе.

– Разве это обязательно?

– Обязательно. Уже при жёнах Нестор, Кондратэ – мои дружки. А мы одногодки. Нам по двадцать.

– Боже мой! У какой ты, абраги, старючий! И хочешь таким стариком жениться?!

– Не хочу – обязан! На улице проходу не дают. Когда да когда женишься? Когда приведёшь в дом работницу?

– Так ты, абраги, ошибся. Какая я работница?! Господь меня ростом обидел. Курице до хвоста, козе до лодыжки…

Дато рассудительно ответил:

– Малый рост не порок: работать на земле, а не на дереве.

– И всё равно я меленькая! – капризно выкрикнула Жения.

– И всё равно я повторяю. Не беда, что маленькая. Положенное самой достанешь, а положенное другими доставать незачем.

– Так вот что я тебе положу, – пыхнула Жения. – Абраги! – выкрикнула она жёстко и осеклась. – Дато… Датико… Миленький… Я не посмотрю, что ты такой старенький… Я и за такого старенького пойду, только не сейчас. Я буду любить тебя, как ты хочешь… Только не сейчас… Дай год… На новую осень… Придёт новая осень, богатая, как груженый корабль… Я… Я сама сбегу к тебе хоть босиком, какая хочешь… Только не сейчас… А сейчас давай повернём назад. Давай вернёмся к братикам. Если б ты знал, как они там убиваются! Они взялись охранять меня от таких вот, как ты… Они с ума там сходят! Узна́ют в Джангре…

– Да-а… Стакан не разобьётся без звона.

– Покуда никакого звона. Мы вернёмся и скажем, что ты украл меня внарошку. Разыграл. Чтоб крепче меня стерегли… Не бойся, ругать больно не станут. Не воткнут заместушко кола в каменную землю… И ты будешь нам как братик родной! Повникни… Послушайся только один раз в жизни. И потом делай со мной, что захочешь!

В горячке Жения выдернулась из бурки, поймала болтавшиеся на холке поводья. Повернула лошадь назад.

Дато молчал, будто во рту вода у него замерзла.

Ком подкатило к горлу.

– Хо! Да что я вижу! – медведем взревел повстречавшийся вскоре Нестор. – Дато!.. Вай! Вай!! Вай!!! Да ты мужчина или?!.. Поехал воровать невесту, украл и – везёт назад! Что, внимательней рассмотрел и уже разонравилась?! Возвращаешь?

– Вот ещё сморозил, – буркнул Дато.

– Голорукая невеста правит конём из бурки! Ещё не взял девчонку в жёны, а она уже помыкает им как хочет! Вбыструю же она выхватила у тебя власть!

Нестор вкопанно стал поперёк дороги, остановил Датова коня, развернул, выхватил из рук Жении поводья.

– Да ведаешь ли ты, Дато, пустая голова!?.. Мох у тебя в башке курчавится! Возвращаться нам без невесты – преступление!

И комком швырнул поводья Дато в лицо:

– Бери поводья в свои руки! В свои! Мужчина!

Наутро к Жении подослали Русико.

Подослали на правах парламентёрши.

Ради приличия Жения едва выдавила из себя безучастную улыбку.

Русико начала с ласковых укоров:

–У-у! Какие мы гордые! Шестом до нашей гордости не достать… У-у! Какие мы неподступные… А я так, голубка, скажу: каждая собака у своих ворот храбра. А твои, сизая, ворота далеко-о… Ох и далеко-о-о… За далёкими-далёкими горами. Так что ты храбрости поубавь, поубавь… Смирись… Ты не первая… Снег на что бел, а весь мир его топчет… Смирись… И улыбнись мне сердцем. Добрую соседку прежде солнца следует замечать!

Со слабым любопытством Жения всматривалась в Русико.

– Нас с тобой, – вольней, охотней, разгонистей сыпала слова Русико, – как чёртушка повязал… И в Джангре, и в Лали мы в соседях. Твоего орёлика я знаю как свою ладошку. И потому, что я ни скажи, будет голая правда… Конечно, на своей родине каждая веточка улыбается. А тут село чужое. Люди всё чужие. Кто не затоскует на первой поре? Но ты особо не горюй. Я слыхала, монахов и монахинь полон ад… Тебе не знай как повезло. Вон… И никудышник муж, а всё ж изгородь! А Дато… Такой один на сто вёрст вокруг! Лицом видный, статью взял. Генерал! В работе первей его некого поставить. Чего тебе ещё?

– Мне никто не нужен.

Русико осудительно раскинула руки:

– Охохошеньки… Мышь на перину укладывали, а её в нору тянуло! Да если во все колодцы плевать, откуда тогда воду черпать, сизая?.. Иль будешь выискивать корабль с алыми парусами? Куда нам… А обхождение какое? Не всякая царица такое видала обхождение!

Жения молча согласилась.

Да, сажает за стол, пыль сперва со стула сдует. Не знает, как и угодить. Только что на божницу не посадит. Так на пальчиках и вьётся, так и вьётся… Нежными словами мозг в костях перемешивает… Ни одному слову не даст упасть до земли, любое желание предупредит… Ой Дато!.. Ой Датико!.. Что только и будет? Зачем ты мне к сердцу лёг?..

Бедолага Русико не знает, чем и вырвать у Жении согласие на брак с Дато. Русико приходит на ум история с греками, и она бегом докладывает:

– А тебе наши места должны понравиться! Места наши хорошие, громкие. Дорогая цена нашим местам сложена ещё когда… Рассказывали… В старую пору жили здесь какие-то не наши… Греки какие-то… Понимаешь, греки! Сами греки!

Жения холодно, зло ломает до хруста пальцы.

– Греки… Уреки… Да что мне твои древние греки! Древние греки без нас своё изжили. Древние греки не сушат головы, что мне отвечать Трифонэ, Мамуке… Трифонэ, Мамука не древние. С часу на час наявятся и спросят, по согласию ли тут всё у нас…

– А ты что? Не знаешь, как сказать? Так и ломи: всё по согласию! Простые слова.

– У нас, Русико, и без слов всё слилось в согласии. Да кто мне поверит? Ни разу не видела до той ночи парня и – по согласию?

– Ну, ляпани тогда, что Датико поставил тебе больно горячий, бешеный градусник. Да ещё без твоего дорогого письменного согласия!

– Бесстыжая! Что ты молотишь!?

Жения обеими руками разом махнула на Русико. Будто оттолкнула.

"Что же, – думает Жения, – отвечать братикам? Сказать, что всё тут вытворяют со мной против моей воли? Тогда братики должны отомстить за мою честь… Обычай, закон гор… Не завяжется ли родовая месть? Не пыхнет ли тогда война фамилий, двух фамилий до последнего корешка?"

Девушки устало смотрели, смотрели друг на дружку и, не сговариваясь, встречно повалились, соткнулись лицами и горько, с пристоном завыли.

У жалостливого слёзы всегда на краю…

2

Печальный лунный ком понуро катился за ближнюю гору. Проснулся зоревик, предутренний тугой ветерок, и, словно согреваясь, резво налетел на сад за окном.

Сад зашумел листвой, закачался. Ветки робко заскреблись по стеклу. Вставай, Жения! Встречай новый день у порога!

За всю жизнь Жения и разу не поднялась позже первого света. Пора подниматься и сейчас. Но нет сил заставить себя встать.

Уже которую ночь подряд Жения не может заснуть.

Лежит не шелохнётся, лежит трупом, вывалив остановившиеся глаза на Датов портрет на стене.

Давят воспоминания, давит прожитая жизнь.

Жения комкает, перебирает свою жизнь и не всё в изжитом, кажется ей, чисто и ясно. Например, вот это. Ну, зачем было стаивать это от Датико?

«Датико, Датико, – покаянно, без голоса шепчет Жения. – Я тебе это не говорила. Боялась, расстрою… Но теперь не умолчу… Знаешь ли ты, что и Трифонэ, и Мамука всё-таки отреклись от меня? Когда я им тогда сказала, что всё у нас с тобой легло в согласие, они не поверили. Почернели лицами: "Мы его не тронем. Всё зло в тебе… Ты нам больше не сестра!" Они запретили мне их оплакивать. Вдруг пом… примрут, я не смею даже показаться на их похоронах, на могилках… Уходили на войну – даже не простились со мной…»

Свет из Датикова сада – яблони, груши, сливы, орехи, мандарины, словом, всё до единого коренька сам Датико сажал – ровной белой полосой льётся в незашторенное окно, перетекает через лежащую на кровати Жению, упирается в стену с портретом Датико.

Портрет хорошо виден.

У Датико лицо напряжённое, сосредоточенное. Кажется, старательно вслушивается в слова жены, силится что-то важное сказать, а рта открыть никак не может.

"Датико, Датико… Горький мой Датико… Что же мы наделали? Чем мы не угодили Богу, не попали в честь?.. Кому Бог даст – даст обеими руками. А у кого уж отнимет – отнимет обеими… У нас отнял обеими… Неужели ты уже забыл наш уговор? Фронт позвал тебя в один день с Вано. Как я такое пережила, не знаю… В один день остаться без мужа и без сына… Как мне… Одинокое дерево ветер гнёт, как хочет… Бог из жадных рук послал нам лишь мальчика и девочку. Прощались мы, сговорились… Я буду растить, доводить до возраста нашу Тамару, а ты будешь там, на фронте, пуще глаза своего беречь Вано. Датико, Датико, чёрный час нас свенчал… Негодная я мать… Я с тёмного до тёмного на плантации. То чай, то кукуруза… До дома руки не доходили. Бедная Тамара бегала в седьмые классы и сама весь дом везла… Однажды она простудилась, в неделю жаром сомлела… Уже три недели, как мы без доченьки… Её смерть на мне на одной. Я готова любую кару понести. Да если б это подняло дочку… А ты… А как ты там?.. Как уходили, ты твердил, я хорошо запомнила: вернусь сам героем, приведу с фронта и живого сына-героя… Война развела вас… Полгода назад черкнул с дороги: "Едем на Сталинград!" – и больше ни граммочки от тебя известий. Где ты? Что ты? Живой ли?.. Вано аккуратно всё писал. А вот уже полтора месяца молчит. Неужели?.. Неужели?.. Неужели мне суждено всех вас потерять… Жить одной?.. Зачем мне такая жизнь? Зачем?.. Ну что ты молчишь? Или язык в лесу где оставил?.. Скажи хоть что-нибудь…"

В дверь ударили палкой.

Обычно палкой стучал старенький почтарь.

«А что если похоронки на Дато? На Вано?!» – прожгла её больная мысль.

Она машинально надвинула одеяло. Закрылась с головой.

– Эй, Жения! Засоня!.. Это на тебя не похоже, – тоненько, уважительно выговаривал ранний почтальон. – Вчера вечером не потащился в твою даль, болячка припекла. А вот на свету отпустила, я и вот он вот… Иди забери грамотку от сына.

Жению ветром сняло с койки. Подлетела к двери.

– Гиви! Солнышко! Радость моя! Читай через дверь, покуда я…

Она постеснялась добавить: "… одеваюсь".

Она бежала к Русико – не грела ступнями землю.

– Соседушка! Ты чего по теми прискакала? – удивилась Русико раннему налёту Жении. – Петухи ж ещё не пели!

– А ты что, думаешь, без петухов и день не завяжется? Профессорша твоя всё ещё давит соньку?

– Ясно. Спит как пропащая.

– Разбуди, а… Письмо от Вано… Какие мы с тобой толкушки тёмные… Э-э-э…

Русико жаль будить дочку. Но надо.

Русико садится на край койки, тихонько поталкивает в открытое детское плечико. Одной рукой будит, другой кутает.

– Медико… Зёрнышко… Проснись… Почитай нам письмо от дяди Вано…

Притворяшка Медико в другой раз и потянула бы всласть волынку, поломалась бы как медовый пряник. Но тут, заслышав про письмо с фронта, готовно, словно и не спала, а лежала ждала материной просьбы, выставила из-под одеяла розовую пятерню, как лучики проснувшегося молодого солнца. Давайте!

Жения почтительно подала письмо, проговорила, одновременно и винясь за свою неграмотность, и восторгаясь девочкой, умеющей читать:

– Грамотный человек – зрячий, неграмотный – слепой.

Медико – Тамарина подружка, бегали в один класс, за одной партой сидели – навалилась читать торопливо, взахлёб и невыразимо громко, на весь упор, точно на трибуне была.

– Ты на скорый поезд опаздываешь или на пожар? – осадила дочку Русико. – И чего кричишь?

– Торопливая нога спотыкается. Не спеши, – ласково попросила Жения, из стороны в сторону запретно проведя перед Медико жёстким указательным пальцем, широко лопнувшим сбоку на впадинке. Это от большого сбора чая растёрла. Распекла до косточки. – Не спеши, читай получше, – уже как-то заискивающе кланялась Жения. – Ничего не пропускай…

Медико самой не терпится узнать, что же в письме дальше.

Однако, сдерживаясь, теперь она читает вежливо, на заказ. Медленно, чётко выговаривает каждое словушко и раз по разу посматривает поверх письма на Жению. Всё ли понятно?

Жения в спешке кивает.

Понятно, понятно. Дальше читай!

Но чем дальше читает Медико, тем всё заметней тускнеет Жения.

Не нравится Жении чтение. Ведь и про сквозное ранение в шею, и про госпиталь Жения уже слыхала от старика Гиви.

К Гиви она отнеслась с недоверием. Старый человек, вполне мог чего не разобрать. Пропустил. Самое хорошее, самое важное, может, и пропустил!

И Жения, с быстрыми поклонами проводив Гиви, помела к Медико. Молодые глаза наверняка увидят то, что не увидели старые!

Но странно…

Разные люди, старое и малое, а читают слово в слово одно и то же. Как сговорились!

Жения панически косится на Медико.

Письмо уже к концу… Неужели ничегошеньки, ни полсловечка нету про то, что и мучения, и госпиталь уже позади, что Вано уже снова в деле?

Вот письмо уже кончилось. Но даже намёка нет на то, чего так ждала Жения.

Помолчав в нерешительности, она всё же с открытым сарказмом бросила Медико:

– Читаешь не лучше старчика Гиви!

Подумала:

"Похоже, в школу ты бегаешь лишь от дождя укрываться!"

А вслух добавила:

– Зря тебе пятёрки ставят!

И холодно забрала письмо.

Что же делать? Что?

Может, всё так и есть, сговорились Гиви с Медико?

Не-ет, ваша не спляшет!

Бог любит троицу. А чем я хуже? Написанное не сотрёшь. Для верности пускай вот почитает мне ещё сам председатель сельсовета, наша верховная власть. Последняя косточка покажет! Как верховный прочитает, так тому и положу веру.

Но Совет закрыт.

Рань.

День ещё толком глаза не разлепил.

Жения к председателю домой.

– Чего тебе, ласточка? – насторожённо встретил сановитый председатель на крыльце – чинил порожки.

– А чего, батоно, [3] слепой хочет? Два зрячих глаза… Чтоб прочитать, что пишет сын, – и устало, с надеждой подала письмо.

Верховный топор в пень. Прочитал.

Он ни слова не прибавил к тому, что уже дважды слыхала Жения.

– Горько… Рубятся на войне, а сюда, – верховный медленно складывая письмо, – какие щепки летят…

– А знаешь, батоно, – вслух думает Жения, заворачивая письмо в платок, – я поеду к Вано…

– Женико! Ты ненормальная! – вскричал председатель.

– Не кричи в кувшин, а то и кувшин на тебя крикнет.

– Ненормальная! Там же стреляют. Война!

Она рассудительно ответила:

– Кому суждено умереть – хоть в сундук запри, всё равно умрёт.

– Хоп-хоп! – уступчиво проворчал председатель. – Когда женщина потянет, девять пар волов не удержат…

– И все сто девять не удержат! Если не мать, так кто же поднимет сынка с госпитальной койки? Сын – один, последний свет в окне. Мне больше не для кого жить…

Председатель надвое хмыкнул. Что же закручивается? Если каждый пожелает быть там, где ему вздумается, это ж будет полная чепуха. Дай ему, председателю, волю, он бы, больной, давно б стриганул на фронт. Но его держат здесь. Значит, так нужней… Кто спорит, мать в госпитале – подарок сыну. Да кому же прикажешь тянуть её воз дома? В Лали? Для каждого фронт там, к чему он приставлен. Мать вряд ли поднимет сына. У врачей это лучше получится. А ну уйди она отсюда, не крутнётся ли так, что сын сядет утром чаю попить, а ему новость на блюдечке подносят: нету чаю, нечем заваривать. Не повернётся ли так, что именно Вано не хватит именно того чая, который не соберёт его же мать? Жения?.. Нет, нет… Видно, она хочет, чтоб я помог ей с поездкой в госпиталь… Ну уж увольте! Не тот дурак, кто на чердаке сеял, а тот, кто ему помогал.

– Наверно, батоно, – сказала Жения, – ты думаешь, как же её отпускать, а кто ж за неё будет здесь?.. А ты не бойся… Я как-то говорила в бригаде, а вдруг меня прижмёт катнуться на время к сыну – как чуяла! – возьмётся ли кто собирать и мою норму? Нашлись такие. Взялись. Русико, Пация, Натела. Так что меня не будет, а норма моя будет исправно идти!

– Ну, это куда ни шло, – смято посветил бледной улыбкой председатель. – Дальше. Дам я тебе справку, что ты, такая-то, направляешься к раненому сыну в геленджикский госпиталь. И что, ты пошла? Ка-ак?

– Ножками! – радостно выкрикнула Жения. – Будешь спрашивать – до Греции дойдёшь! Язык до края земли доведёт!

– Это ты-то будешь спрашивать? А по-каковски? Ну, за Абхазию выскочила, по-каковски станешь спрашивать? Ты хоть одно русское слово знаешь?

Жения срезанно сникла.

– Одно-то знаю… Здравствуй … – И трудно произнесла по-русски: – Д…ра-а…сти…

– Не густо, калбатоно [4] Жения. Вай, как не густо… В справке я попрошу, чтоб помогали в дороге с транспортом, с ночёвкой… А вдруг ты посеешь мою бумагу? Ты для подстраховки выучи ещё несколько русских слов. Язык, знаешь, может и продать и выкупить человека. Тут на одном драсти далече не ускачешь. Уж запомни, пожалуйста, ещё такие: Гэлэнжик, госпитал, син .

Возвращалась Жения от председателя и заведённо твердила про себя:

«Гэлэнжик… госпитал… син… Гэлэнжик… госпитал… син… Гэ…»

Жения осеклась, уколовшись взглядом о карточку Тамары на своей утлой пацхе, старинной избе-плетёнке. Карточка была на чёрной ленте. Лента широко закрывала посредине убитое лицо домика.

"Ка-ак я могла забыть?.. Прости, сынок… Простите, раны… Не мучайте Вы больно моего Вано… Прошу Вас… Нельзя мне сейчас к Вам… Как же я оставлю Тамару? Мёртвые не ждут… Вот отмечу Тамаре сороковой день… Пообедает Тамара в последний раз дома, [5] тогда…"

До больших поминок оставалось недели три. Времени вполне достаточно, чтоб проведать Вано. Но Жения не собиралась просто проведать. Она будет там непременно до того самого часа, покуда Вано не поднимется совсем. А сколько надо на это? Неделю? Месяц? Два? Разве кто скажет?

И потому Жения уцелилась ехать только после сороковин.

3

В день отъезда Жения по первому зыбкому свету пошла к Тамаре. Поглаживая возглавие холмика, рассказала, куда едет, повинилась: не знаю, на сколько оставляю тебя одну, и слёзы, не спросившись, тихо закрыли Жении глаза.

От Тамары она взяла назад к дому, а забрела на плантацию.

Широкие печальные чайные ряды лились к ней, накатывались зелёными гребешками, обступали со всех сторон.

Давно ли тут в непогоду с пристоном гудели дикие леса? Вместе с Датико пилила, корчевала пни… Копала, сажала чай… Датико нет уже два года дома, а чай его живёт, живёт…

Жения очнулась. Её звали.

Глянула в сторону, откуда слышался голос.

Долговязик Бата, подросток, весело махал кепкой с подножки полуувечной полуторки.

– Тётя! Я бы мог подбросить Вас до Сухума. Удачный попутный рейс. Мне с Вами по пути…

Вечно этот Бата с шуточками!

Они подъехали к дому. Жения молча ткнула пальцем в два высоких чемодана, скрученных одной плотной бечёвкой. Эти с нами!

Бата растерянно заозирался:

"Это что, всё мне одному? Это я донесу или нет… Я бы, знаете, и не прочь поделаться с кем по-братски…"

Жения было уже подхватила один чемодан, как Бата, царским жестом отстранив её, подлез под верёвку и, крякнув, поднял чемоданы.

И тут свои каверзные шутки стали строить над Батой чемоданы. Сначала они резко дёрнули его влево, потом вправо. Бата едва успевал проворно бегать из стороны в сторону, пропаще держа на прицеле открытый кузов. Как ни метился попасть он к кузову по прямой, не мог. Бедняга был уже у самого опущенного борта, как невесть какая злая сила бегом его протащила, прогнала мимо машины.

Бата еле остановился на срезе косогора, очумело вывалил глаза.

Казалось, он отключился. Рука, упиравшаяся в бок и подпиравшая заносчивое плечо с чемоданами, упала плетью, плечо обмякло, опустилось, и чемоданы съехали на хрупкое плечико малорослой Жении, едва успела подскочить под них.

Как показалось Бате, Жения в укор ему легко, как-то играючи, что ли, пронесла чемоданы к откинутому борту.

– Я с ними кружился-кружился, плясал-плясал… – загнанно спешил он словами. – А Вы взяли – будто пустые! – спокойно так понесли. Безо всякой корячки…

– Козе, мальчик, свои рога не тяжесть… А ты молодца! Весёлый растёшь. Ну и правильно делаешь, расти весёлый.

Бата обречённо разнёс в стороны руки.

– А что, тётя, остаётся делать? Уж какой зародился… Моя бабунюшка говорит: горбатого могила исправляет, но иногда и она бессильна.

Грянул залпом смех.

Жения с Батой поворачиваются. Боже! Соседи кружком облепили их!

Бата закрывает борт. Не в спехе пробует, надёжно ли закрыл.

А Жения, розовея от стеснения, с кроткими поклонами прощается со всеми подряд за ручку. Со взрослыми. С детьми.

Жении неловко, что вот из-за неё народ отлепился от своих хлопот. За свою жизнь она и разу никуда не уезжала из села и теперь не знает, надо ли что при отъезде говорить или не надо…

Но когда руку ей сжимает Русико, Жения задерживает её, не выпускает сразу. Чувствует, как рука наливается теплом Русико.

– Ты уж горячо не пуши когда меня под момент, – благодарно Жения смотрит прямо в глаза Русико.

– За что? – искренне удивляется Русико.

– Есть за что… Целый же дом на тебя вешаю. Ключ знаешь где… Корову не забывай доить… Я так старалась, так старалась поменьше тебе забот оставить… Всех несушек приобжарила, позапихала в чемоданы… Сыр, хачапури, чурчхела, чурек, баночка мацони… Ну что ещё туда возьмёшь?..

А тем временем Бата завёл своего динозавра.

Машина хрипло затакала, суматошно затряслась.

– Лёгкой дороги тебе! – приобняла Русико Жению. – Здоровья твоему орлу молодому. Передавай поклоны ото всех нас… Пускай поскорей подымается. Орлу – летать!

Нетерпеливый, норовистый Бата тихомолком пустил машину под уклон. И Жения с близко зреющими безропотными слезами уже на ходу втянулась в кабинку.

Суровая, истомлённая, она неподвижно, отрешённо уставилась в окно и, пожалуй, ничего ни впереди, ни тем более по бокам не видела, не замечала, вся ушла в себя, и только в Очамчире, когда дорога выскочила вдруг к морю, к его холодному, свинцовому рокоту, Жения коротко покосилась на кипящий жёлтый простор воды и вздохнула. Море сердитым, разъярённым медведем кидалось на берег, на бетонный бок дороги и со змеиным, захлёбывающимся шипом откатывалось назад.

Жения грустно подумала, какая близь до моря, а так ни с Датиком, одни, ни с ребятишками так ни разу и не выбрались на выходной к морю. Дела, дела… Вас только и переделаешь, как могильной доской саму прикроют…

В Сухуме долговязик Бата – вот уж где Гулливеров племяш – с земли одним толчком вжал Жению в тамбурную давку отходящего поезда.

– Тётя! Снимите чемоданы! – кричал Бата, вышагивая рядом с подножкой. – Поставьте на пол!

Жения думала иначе.

Ну да, сними! Поставь! Того и жди, какой суматошник в этой толкотне без злой воли, по нечайке смахнёт ногой чемоданы в открытую дверь. А будут чемоданы на мне – не столкнут со мной. И потом, куда поставь? Теснота – палец не продёрнешь!

Едва подумала так Жения, как продиравшийся из вагона в вагон какой-то брюхан, проламывая себе дорогу вперёд выставленным утёсным плечом, этако двинул, что Жения, обмерев, срезанным налитым колоском повалилась спиной в белый распах открытой двери и чисто инстинктивно успела вкогтиться в поручень.

– Ваймэ! Ваймэ!.. [6] – застонала Жения.

Заплечный чемодан тяжело раскачивался, отрывая Жению от поручня. Другой лежал на груди и непомерным грузом сверху давил на неё.

–Что ж вы, паразиты, вытворяете! – причитала Жения, в ужасе пялясь на чемоданы. – Как с-срядились… Спихнёте же меня!

А поезд накручивал силу, весело кидал жизнерадостные облака пара. Всё проворней перебирая длинными, как жерди, ногами, Бата бежал рядом, ладясь поймать поручни. Наконец он ухватился за поручни, взлетел на нижнюю ступеньку, остановил плечом болтавшийся, как маятник, чемодан и со всей молодой силой упёрся в чемодан, чемодан – в Жению, и Жения снова вдавилась в толпу.

На какой-то миг место у входа немного расчистилось. Бата рванул на себя дверь и закрыл её.

Возвращаясь к машине, он не без насмешки отметил:

"Фу! Ну, хоть раз в жизни пригодился для доброго дела мой поднебесный рост…"

4

Жения вольней вздохнула при закрытой двери. Спустила чемоданы один на один к стеночке, с усталости припала к верхнему щекой.

"Что ж вы, – без зла корила в мыслях чемоданы, поглаживая разгонистые их бока, – что ж вы, шелапутики, чуть было не сдёрнули меня под колеса? Один сзади вниз тянет, другой в грудь сверху толкает… Двое против одной… Гер-рои-и… А сорвись я, вам бы тоже досталось…"

У Жении похолодело, разом выстыло всё нутро от жуткой догадки. Где, где она могла умереть! На рельсах, которые укладывал сам Вано! Её Вано, к которому ехала!

После училища уже перед войной тянул Вано дорогу от Сухума на Адлер. Эшера, Новый Афон… Всё его места…

"Строил сынок… Как знать, может, на то и строил, чтоб я сейчас быстрей приехала к нему…"

Глянет Жения в окно – море неспокойное разламывается. Глянет в окно напротив – зелёные скобки гор причудливо льются одна дальше другой.

Горы Родины медленно уходили назад, приседали…

В Туапсе Жения сошла с поезда и почерепашилась дальше пешком.

Было на ней всё чёрное: на голове креповая накидка, платье с долгими рукавами, чулки, лёгкие самодельные чустры (тапочки). Чёрными были и чемоданищи, свисавшие с плеча и закрывавшие её спереди и сзади до самых колен. Сверху глянь – чёрный жук плетётся.

Припекало солнце. Было парко.

И не так донимало солнце, как жгли своей тяжестью чемоданы. Горько было видеть эту былинку на ветру. Бедная росточком, худенькая, откуда только и шли к ней силы тащить эти громоздкости?

Она заслышала сзади машину. Оттопырила чуть в сторону руку, насколько позволяли чемоданы.

Вильнув к боку дороги, машина пристыла со вздохом.

Вровень с бортами алели в кузове яблоки врассып.

В кабине двое в военном.

– Швилебо! Мэ!.. [7] – зачастила Жения, с коротким поклоном пробуя поднести руку к груди. – Драсти! Гэлэнжик!.. Госпитал!.. Син!..

Шофёр кивнул.

Сидевший рядом парень, не снимая с плеча автомата, определил чемоданы в кузов подальше от борта. Подсадил её на своё место. Сам на подножку.

С одной попутки Жения перекочёвывала на другую.

Однако к вечеру в Геленджик так и не выкружила.

Лиловой тяжестью наливались сумерки, когда она, еле переставляя ноги, постучалась в угрюмый придорожный домок на отшибе горного селения. Тукнула негнущимся, затёкшим пальцем в шибку, будто птица клювом ударила.

Вышедшей на стук пасмурной женщине сунула председателеву справку.

Женщина отвела от себя её руку со справкой.

– Да кому, ходебщица, твои бумажки читать? Не грамотейка я… Ты на словах скажи, кто ты, чего надо. И говори громше. А то у меня особая примета – совсемко глуха, как осиновый пень.

Жения потерянно молчала.

Женщина выжидательно посмотрела на неё и, сложив разбитые в грубой работе ладонь к ладони, поднесла под склонённую щёку:

– На ночь, бабонька, просишься?

Не поняла Жения слов, но по жесту догадалась, про что речь. Затрясла головой:

– Хо!.. Хо!.. [8] Хачу Гэлэнжик… Госпитал… Син…

– Везёт же людям… Есть к кому иттить… А тут…

Женщина подняла на Жению скорбные глаза:

– Месяц назад привезла из твоего Геленджика, из госпиталя, покойника хозяина. Схоронила дома… Теперь вот одна со своим госпиталем, – качнула головой в открытую дверь на троих ребятишек-заморышей с книжками, обсыпали за столом тусклую лампёшку. – Совсема малые, школьничают… Да… Выкарабкаемся… Не век нараскорячку… Разь рыбу в воде утопишь?

Школа по-грузински будет скола. Уж куда похожей! И Жения уловила, что детвора учится в школе. Учится!

Это поразило её. Как же так… Под боком полыхает война, а жизнь не мрёт старая, не замыкается на одной войне! В день, поди, демонята до поту пластались в поле, убирались по дому, а в вечер бьются над уроками, утром в школу. Совсем как в хорошую мирную пору.

Ужинали картошкой в мундире и постным маслом.

Засовестилась Жения, вымахнула на стол обжаренную с лучком курицу. Мальчишки в минуту её и прибери.

Перетомлённая дорогой Жения проснулась поздно.

Было уже светло. Только сейчас она ясно разглядела, какая бедность жила в этой халупке. Кругом одни пустые стены.

Она выждала, когда осталась одна, достала из-под чулочной резинки на ноге платочек с деньгами. Копились эти деньги для Вано. Ей подумалось, ну что с ними делать Вано на фронте? Заряжать ими свой автомат и бить немца? На то есть пули… Здесь же этот тощий капиталишко не навредит.

С табуретки она заглянула за рамку с фотографиями на стене. Там лежали трубочкой две старые трёшки. Жения воровато бросила на них свой узелок.

Ей не хотелось, чтоб на неё тратились завтраком. Она было уже сунулась в путь, когда хозяйка, как-то скорбно-укоризненно глядя на неё, завернула её с порога – навстречу шла с подойником от коровы. Не отпустила без утреннего стола.

– Тебе ж, горькая кавказушка, день… Не знамо эсколь качаться… Как на пустой бечь? А кружечку парного молочка прими – дорога мякша да короче скажется…

И не отошла от стола, покуда Жения не съела весь тяжеленный ломоть хлеба вприхлёбку с молоком.

– Ну, теперько и с Богом… Подай тебе Господь доли поднять сы́нушку…

Со слезами хозяйка вальнулась к Жении.

Ответные горевые слёзы блеснули и у Жении.

5

Начальник госпиталя ошеломил Жению.

– Вашего сына мы вылечили. Откомандирован в свою часть. Так что его у нас нет.

Жения остановила дыхание. Ка-ак нету? Вот и письмо. Посмотрите. Писал своей рукой: лежу в госпитале. Вот номер. Ваш номер. Что ещё надо?

– Видите, мамаша, – мягко объяснял начальник, – пока вы собрались, мы вылечили вашего сына. Только и всего. Что ж мы будем попусту разводить огонь на воде? Где ж я вам возьму сына, если его здесь нет?

Не может быть!

Жения ехала и не могла даже мысли допустить, что не застанет Вано в госпитале. Раненый, где ему ещё быть? В госпитале, думалось ей, надёжней как-то. Ну, что раненый, конечно, плохо. Зато живой! Поправится. А так уже где-то… Может, начальник хочет сказать, что Вано вообще нету в живых?

Жения наливается гневом и твёрдо, осудительно проводит перед начальником туда-сюда указательным пальцем.

– Нэту, кацо, нэ нада… Нэ скажи так… Хачу син Вано… – потребовала.

Начальник вызвал уже готовившегося к выписке грузина, койка которого была вприжим с койкой Вано.

– Пожалуйста, – сказал ему, – переведите. Может, мамаша не всё понимает…

Парень прежде всего сам подтвердил, что Вано действительно уже выписан, и перевёл всё, что сказал начальник.

Жения успокоилась. Всё-таки начальник не сказал, что Вано уже нет в живых. Даже напротив. Вон отправили в сам Новороссийск, в район цементного завода, откуда доносилось тяжёлое, могильное уханье.

Бои… Там идут бои…

Жения опало затосковала и побрела навстречу растущим, роковитым гулам канонады.

На контрольных пунктах ей советовали вернуться.

– Поймите, – показывали на Новороссийск, откуда накатывался тревожный, вязкий шум, – это вам не праздничный салют. Будьте благоразумны, возвращайтесь. Не до ваших гостинцев там сыну. Там не знают, куда деваться от фрицевских гостинцев.

Жения виновато, разбито улыбалась и просяще-молитвенно твердила своё:

– Хачу син Вано… Хачу син Вано…

Если Вано суждено сгаснуть в этом адовом грохоте, то чего же ей бояться этого грома? Ради чего тогда ей жить? «Может, чем я помогу ему там?.. Может, даст напоследок Господ счастья… перехвачу ту пулю, что летела в моего Вано?..»

За своими мыслями чутьистая Жения расслышала в ближних кустах слабый стон.

Спустила она наземь тяжеленные чемоданюги и, расталкивая низкие ветки, на цыпочках побежала на стон. Наткнулась она на солдата. Лежал ничком. Пальцы собраны в кулаки. Кулаки выброшены впёред, туда, где тяжко ворочалась и откуда шла канонада. "Вано?!"

– Ва…но… – запинаясь и млея от ужаса, позвала тихонько.

– Циури!.. Милая моя Циури!.. Звёздочка ты моя!.. – торопливо, горячечно зашептал солдат по-грузински. – Голос твой!.. Я верил, мы встретимся!.. Я не мог так!.. Вот и!.. Я ждал!.. Огня в сене не утаишь… Я люблю тебя… Не суди строго… Я виноват перед тобой… Прости… Когда уезжал… я… я…

Солдату было трудно говорить.

Боясь разреветься и до боли закусив губу, Жения медленно перевернула его на спину.

Грудь у солдата была вся в крови. Был он совсем молоденький. Он силился улыбнуться и не мог.

– Я виноват… Уезжал на фронт… Не смог с тобой свидеться… Не успел тебя, звёздочка, поцеловать…

Заговорил он так слабо, что Жения ничего не могла разобрать. Она склонилась к нему.

Солдат привстал, прильнул к Жениной щеке губами и упал, разметав руки. Остановившиеся глаза смотрели в небо.

Жения прижала руку солдата к своему лицу и заплакала.

"Бедная, бедная твоя Циури… Не дождаться невесте тебя…"

Издалека тянулось "Воздух!.. Воздух!.." и скоро с той стороны стал наползать злобный, давящий рёв самолётов. Что делать? Как спасаться?

Подтащила Жения чемоданы, развязала, составила двускатной хаткой над изголовьем солдата и сама, когда самолётная туча чёрно вывалилась из-за холма, сунула голову в свой спасительный домок.

Самолёты прошили так низко, с таким исступлённым гулом, что земля дрогнула, и стремительно пропали за горой.

Жения закрыла солдату глаза, поклонилась ему и пошла.

Шла она теперь так быстро, будто вовсе и не было долгой, изнурительной дороги.

«Надо спешить… Надо ой как спешить… Война опозданий не прощает…»

По обеим сторонам в канавах, полных подкрашенной кровью воды, уже пахлой, лежали трупы. Жения боялась на них смотреть. Боялась увидеть среди них своего Вано.

Её нагоняла первая от самого Геленджика подвода, запряжённая парой гнедых. Жения зовуще вскинула руку.

Правивший стоя военный в годах приложил кулак с намотанными на него вожжами к груди.

– Душою я рад тебе подмогти… А не могу… Не во власти… У меня командир Иван Грозный! Заметит – нахлобучки не объехать!

Жения посветлела.

– Моя син… тожа Вано…

– Да ну?! – изумился возница. – Кругом сплетённая родня! Увы и ах, вздохнул товарищ монах. Сдаюсь без боя. Как не уважишь родне самого Грозного? По такой лавочке милости прошу к нашему шалашу!

6

Военных попадается всё гуще…

«То одинцом… То целыми кучками вышагивают в ногу, отбивают шаг… Совсем мальчишечки… Все одинаковые, как цыплятки суточные. Поди угадай своего…»

До звенящей ломоты в висках вглядывалась Жения в военные лица.

Горького взгляда её не выдерживали, совестливо отворачивались. Стыдились. Мол, до таких степеней аховые мы защитнички, что немчурёнок уже посреди державы вольничает…

Потеряла Жения всякую надежду увидеть своего Вано и потому, пригорюнившись, в печали машинально скользила глазами по военным.

– – Дэда!.. Дэдико!.. Дэдико!.. Аи мэсмис!.. [9]

Жения встрепенулась. Родная грузинская речь!

Вано! Голос Вано!!

Откуда?!

– Чемо швило!.. Сада хар шен?.. Сада?.. [10] – с плачем за – кричала Жения.

Она сорвалась с подводы, кинулась к проходившему мимо строю, откуда хрустально звенел голос Вано. Голос она ясно слышала, но никак не могла увидеть самого Вано и потому, заполошно перебирая глазами идущих, вприбежку засеменила боком рядом со строем.

– Ме ака вар!.. Ака!!.. Мартла ака вар!!!.. [11] – надрывчато сыпал Вано, в яростной досаде подскаживая себя в грудь и порываясь выскочить из строя и одновременно не решаясь. Был он в середине строя.

Строй срезал шаг, стал. С любопытством ждёт, что ж дальше.

Взводный Селецкий сердито выпрямил спину, раздул ноздри.

– Рядовой Жвания! Наговорились? Что это за непонятная темпераментная перекличка в строю с неизвестной гражданкой?

– Никак нэт, товарищ лэйтэнант!.. Хорошо исвесни гражданка… Мой мат вижу!

– Откуда мать?!

– Ис доме, товарищ лэйтэнант! Мой мат пришёл! Я спокойно скажи: мама, мамочка, я сдэс… Болша я ничаво непанятни нэ скажи…

Лейтенант потеплел, отступчиво качнул головой. "Ну, Генацвалик, совсем как в детском саду… Вечером матуня приходит за сынком. Сынок соскучился за день, летит навстречу со всех ног…" И, подпуская в голос строгости, приказал:

– Рядовой Жвания! Выйти из строя. Отправляйтесь с матерью к командиру роты Морозову.

Счастливые вышли мать и сын от Морозова.

У Вано в каждой руке по чемодану. Шагает он широко, развалисто. Жения семенит рядком, едва поспевает; не сводит горячих глаз с сына.

"Война не курорт… Совсем спал с тела. Высох. Потемнел… Ещё этот шрам на шее… Не беда, главное – живой. Идёт! На домашних харчах поправится у меня, разбежится в плечах…"

Жения ловит себя на том, ой как плохо сделала, что не догадалась хоть что-нибудь дать Морозову. Какого человека обошла!

– Вано! А давай Морозову хоть маленького цыплёнка отнесём. Когда он в последний раз ел домашнюю еду?

– Думаю, не позже июня сорок первого… Но под каким соусом поднесёшь? Ещё подумает, маленький дар туда шагает, откуда большого дара ждут. Нет, неудобно.

– Нашёл неудобно! Человек золотой! Смотри, совсем молодой. А уже начальник! Из десятка не выбросишь. Умный, мягкий, уважительный… Красивый ещё, из-под ручки посмотреть… Взгляд с веселинкой. И добрый… На целый день отпустил тебя ко мне! Уважил мать. Мне кажется, он не такой, как тот первый начальник.

– Селецкий?

– Ну… Который командовал строем… Не знаю, чем я не попала ему в честь. Но он немножко холодновато смотрел на меня.

– Хорошо, что немножко! – сказал Вано. – На его месте… У тебя ж во лбу, вижу, не сияет, что ты мать солдата, а не лазутчица.

– Лазутчицам только и осталось пробираться к врагу с чемоданищами наперевеску!

– Пожалуй, его насторожило то, что ты вломилась с немецкой стороны.

– Это ка-ак? – не поняла Жения.

– Я вот тоже только сейчас начинаю туго соображать… Дорога на Геленджик под немцем. Всю неделю бои. Мы раненых не решаемся отправить в Геленджик, в тыловой госпиталь. Даже трупы свои не можем собрать. Вот только сегодня послали наш взвод подбирать убитых… Мы и шли… Как ты проскочила?

– Не знаю… Нигде я не проскакивала… Я просто шла. Я не видела ни одного немца. Может, они тоже хоть немножко люди. Не посмели стрелять в мать.

И мать, и сын разом обернулись на гулкий топот сапог.

К ним бежал солдат с забинтованным горлом.

Мать с сыном остановились.

– Эй! Милай Генацвалик! [12] – просяще позвал солдат, простирая руки к Вано.

У Вано было ласковое прозвище Генацвалик. Прозвище Вано нравилось. Знакомые всегда звали его Генацваликом.

– Слушай, Генацвалик! – хрипло продолжал солдат, подойдя. – Вот такая петрушка… Я от Морозова. Морозов сказал: приказать не могу – мамаша приехала! – а попросить от его имени разрешил… Такая, значит, петрушенция… Не тебе докладать… Знаешь… Кухню разнесло… Народу нашего уцелело раз, два и закрывай счёт. А кормить вас, бомбистов, надо? А кто готовить будет? На аркане ж на кухонные должностя никакого холерца не затянешь! Всем дай-подай стрелять. Дай бить немчуру. А разве я не хочу? У меня поболе кого прав бить! – вполголоса твёрдо сказал солдат, показывая на завязанное горло.

– Нэ агитируй, Заваров! На кухни я нэ иду, чемо карго мегобаро! [13] – чужевато бормотнул Вано.

– О! Ляпанул. Ни в какую гору не складёшь! Вот так все! Не хочешь – не иди. Но… Я тоже человек мало-маленький… Время обедать – у меня нетути обеда… А однех ранетых эскоко? Да что… Тебе печали… ни мой Бог… Два чумадана нескоро в себя впихнёшь. У тебя припасу до горла. Вдохват!

– Скажи, чито канкретни нада? – хмурится Вано.

– Капелюшку! – ликующе вскрикивает Заваров, довольный. – Раскомандировка такая… Всего на два-три часика… Притарань на лошадях пять бочек воды. А то как же готовить без воды?

– Будэт вада, – соглашается Вано и переносит чемоданы в тень от палатки.

– Вы уж, мамаша, – повинно заглядывает Заваров Жении в глаза, – сильно на меня не пообижайтесь. Нужда… Беда мир качает… Не бойтесь, это доточно… Не на век скраду я у Вас Вашего Ванюшку…

Передал Вано матери разговор с Заваровым. Приобнял её за плечи.

– Мама, не серчай. Мне надо отлучиться ненадолго.

– Какое серчанье! – отвечает мать и себе жмётся в тень от палатки, в прохладу.

7

Палатка, в тени от которой на воле дожидалась Жения возвращения сына, оказалась операционной.

Жения приникла к щёлке, может, от пули, и видит: двое в халатах, пожилой мужчина и девчушка, хлопочут над раненым. А раненый ох и долгий столбушка – на двух содвинутых операционных столах еле уместился.

– Водки пили много, Царенко? – утомлённо спрашивает девушка.

– Да было дело… Бабьи слёзки, крепляк… Не то что уважаю, но под момент не брезгую… Водочкой балуюсь… На спор могу за раз один принять на грудь целый бомбер… [14] Наш Генацвалик боевую не пьёт свою стограммушку-погремушку… Как дают, я в очередь за ним. Ему нальют, а я оприходую его стограмидзе… А так… До офицерского троеборья [15] сейчас не добежишь…

– Кто много пил, того наркоз плохо берёт, – жалуется девушка.

– Дак эт его дорогая печаль! – оживляется Царенко. – А мы вашему наркозу не обучены кланяться.

Девушка начинает давать наркоз.

Обычно на счёте десять-двадцать больной засыпает.

–… шестнадцать, семнадцать… – бормочет Царенко. – Восемнадцать, девятнадцать, два-а… два-а… а-а-а…

Протяжное, унылое а-а-а льётся, растекается по всей палатке.

Заело. Забуксовал Царенко. Как ни силится, не может выехать на двадцать и уже не пытается, сражённо пялясь на девчушку. Сронив головку на грудь, она заснула, тихонько, жалобно, с подвывом всхрапывая.

– Что ж вы хотите, – говорит изумлённому Царенке мужчина в халате, говорит, съезжая почти на шёпот, стараясь не разбудить девчонишку. – Пускай какую минутоньку заспит. Трое ж суток не ложилась. Всё шёл приём и обработка раненых. Как только и носят бедняжку ноги… Сама от этого наркоза первая и подалась в Сонькино. А у вас, гляжу, сна ни в одном глазу?

– Ни в одном, – прошептал и раненый.

– Нинушка-а, – ласково позвал мужчина в халате.

Нина пролупила глаза. Зарделась.

– Извините, Василий Иванович. Я, кажется…

Василий Иванович утвердительно покачал головой:

– Не кажется, а точно… Не спите. А то раненый убежит со стола.

– Глаза так и сплющиваются… В секунду как провалилась, – выговаривает себе Нина и снова подступается с наркозом.

Наконец Царенко засыпает.

Василий Иванович Кручинин, ведущий хирург, принимается вылавливать осколки из бедра. Да раненько.

Царенко очнулся, так дерганул ногой, хотя и был привязан, – столы под ним заходили ходуном.

– Вы что выкамариваете, коновалюки? По живому полосуете!.. А!.. Режьте, а штоб тя язвило, да быстрей лечите. Не собираюсь я у вас отлёживаться… Позавчера письмо явилось… Мать в Германию угнали… Мне есть за кого бежмя бежать в бой…

После операции Василий Иванович сказал Царенке:

– Смотри, резвач, какой ты разогромный, плотный – что поставь, что положи! – и как вёл себя. А она, – показал на Нину, – сухонькая, дробненькая, в меру не вошла, совсем пацанушка, а кровь-то тебе свою отдала она! И ты не первый, кому она отдаёт свою кровушку. Она каждые пятнадцать дней отдаёт по четверти литра. Сдала и никакого отдыха. После Победы отдохнём! И, между прочим, с перебитыми ногами лежала в своём же госпитале, на излечении сама была, а кровушку отдавала. Кровушка не ранена… Уже… Шестнадцать уже кило отдала… Вынесла травинушка эта, выхватила из боя четыреста пятьдесят молодцов. И четыреста пятидесятый – ты! Волоком еле дотащила. На плечики экий подарочек не взвалить… А знаешь ли ты, что ещё с полгода назад…

Василий Иванович бросил на Нину колючий взгляд и осёкся.

Нина умоляюще уставилась на него, жертвенно сложив беззащитные ладошки на груди. Ну про это-то к чему?

– Надо и про это, Нинушка! – твёрдо пристукнул он костью указательного пальца по краю стола. Крутнулся к больному. – А знаешь, почему эта девушка всегда поджимает губы и стесняется улыбаться? Отчего ещё с полгода тому назад похлёбочку она пила прямо из котелка, а хлебушко размачивала, как ветхая старушоночка? И это-то в двадцать три! Сейчас у неё все передние зубы вставные… А где свои? Может, скажешь, сластёна, с конфетками скушала? Скушала! – набавил он яду в голос. – Скушала под бомбёжкой!.. Переносили раненых по понтонному мосту.. . А бомбёжка… А гололёд… А дождина с крупой… Нинушка поскользнулась, раненый и ухни у неё с плеча в воду. Плавать сама не может… Умница, не растерялась. Хлоп на коленки, выловила за шинельный воротник… Тянет из воды, кричит со страху: "Ма-а-ама-а!" Тут ей и пуля в рот… Выбила зубы, выскочила из шеи… Снова госпиталь. Снова по-старому, без перерыва, сдаёт она кровь… Кровь у неё знатная… Первая группа… Взаменки любой годится…

Царенко притих, сник и как-то жалко заморгал, стыдясь смотреть прямо в глаза и Василию Ивановичу, и Нине.

Василий Иванович помолчал и продолжал уже ровней, мягче:

– Недалече ушагала от детства наша Нинушка, а уже вдова. Погиб муж. Добровольно пошла сама на фронт. На бабушку спокинула сынишку… Нинушка – само милосердие… Это редкий случай, когда в фамилии – высокая суть человека. Это от самого Бога такая у неё фамилия. Милых! Нина Милых! Медицинская сестра… Это я тебе, Царенко, про сестричку рассказал. Про твоего одного коновала , как ты изволишь нас навеличивать. А разве нечего рассказать про другого? Про старого? Разве мне нечего про себя рассказать? Да не стану… Вот лучше полюбуйся, – Василий Иванович поднёс к Царенке горку осколков в лотке. – Вот что добыли из тебя коновалюки … Этого твоего металлолома хватит хорошему мартену на сутки… Ну что ж, мартенам тоже надо работать. Живи и ты, друже… Будешь долго жить. Коновалы честно свою работу сделали…

– Простите, – простонал Царенко с близкой слезой в голосе.

Василий Иванович и Нина еле уложили Царенку на носилки и, трудно подняв его на носилках, шатаясь, побрели из операционной.

Со смятенным чувством отпала Жения от щёлки. Ничегошеньки из русского разговора не поняла!

"Совсем из тетёрок тетёрка! – ругнула себя. – Как же я буду среди русских? Хорошо, что есть Вано. Вано знает всё! С Морозовым говорил! С Селецким! Всё понимают у него! Всё понимает сам!.. Скоро явится… А так, без Вано, хоть лазаря, девка, пой…"

Василий Иванович и Нина, пригибаясь под тяжестью, с прибежкой пронесли Царенку в соседнюю, широкую и длинную, палатку, служившую санбатом.

Назад они шли медленно, без аппетита, всем своим видом показывая, что они заслужили право больше не торопиться сегодня. И вот они не спешат, идут враскачку, с наслаждением, как бы смакуя каждый свой вольный шаг по земле.

Трое суток не отпускала их беда от операционного стола. И – сделана последняя операция. Операционный конвейер остановился. Некого пока оперировать. Выскочило свободное оконце. Спешить не к кому…

Василий Иванович щурится на солнце. Солнце пригревает. Василий Иванович ликующе делает для себя открытие:

– Нинушка, оказывается, сейчас день. Солнце! А как шли с Царенкой туда, мне мерещилась ночь. Ясная, лунная… До чего укататься… Непостижи…

Василий Иванович недоговаривает. Замолкает с открытым ртом: на носилках осторожно проносили кого-то в операционную.

Через минуту Нина подошла к Жении. Помогая себе жестами, Нина попросила её отойти от операционной.

Жения в недоумении. Как это уйти? Меня здесь оставил ждать сам Вано! Я здесь и буду его ждать. Иначе мы вовсе ещё разминёмся.

– Да поймите, – уговаривает девушка, – здесь очень опасно. Вы представить себе даже не можете… Момент страшный. Доставили человека – в ноге неразорвавшаяся мина! Пятидесятимиллиметровка. Чуть шевельнётся – мина вздрагивает. То и жди – рванёт! Вот смотрите, смотрите, – показывает на торопливо выходивших из операционной двоих, что принесли раненого. – Смотрите, как угорело, во весь мах улепётывают. А ведь они чё-нить да смыслят. Один из них сапёр… Давайте! – строже настаивает Нина. -Берите чемоданы и во-он туда. К санбату.

Что делать? Коль в лодке сидишь, с лодочником не дерись. Жения подлезает под верёвку, что связывала чемоданы. Но встать с ними не может. "Боже, как же я столько пёрла экую радость?" – дивится сама себе и волоком тянет чемоданы в сторону санбата.

– Ре-е-бя-я!.. К кому-т матя приехала! – звонким, весёлым полудетским голоском выкрикивает молоденький солдатко, лежал на носилках у самого входа в палатку.

Жения оборачивается на крик и цепенеет. Носилки с ранеными уставлены плотно, вприжим, и уходят далеко в тёмную глубь жёлтобрезентовой трубы санбата.

– Матя приехала! – хлопочет всё тот же мальчишеский голосок. – Матя приехала!..

– Не блажи, паря, – обрывает голос постарше. – Невеста… Молодю-ющая ж… А скорей всего жена-а…

– Матя!.. Матя-а!..

В щемящей растерянности кивает Жения.

"Наверно, это те самые раненые, про которых говорил повар сыну. Не кормлёные, без обеда…"

Жения наотмашь распахивает чемоданы, и один, и второй, в спешке ломает кур, хачапури, чуреки, сыр и суетливо, с поклонами обносит всех подряд гостинцами…

Выпорожнив чемоданы, Жения обомлела. Ой, не хватило всем! Что же она положит в уже протянутые к ней с носилок руки? Что скажет? Как посмотрит в эти страдальческие лица?

Не спросясь, слёзы ливнем посыпались из глаз. И Жения, прикрываясь чёрной, траурной накидкой, сгорая со стыда, со всех ног бросилась к выходу.

8

Сердитой девушки не было видно.

Немного подумав, Жения побрела назад к операционной. К тому старому месту, где рассталась с Вано, и где Вано велел ждать.

«Не нарушать же наказ. И потом, у операционной надёжней. Не разминёмся…»

У операционной Жения села на сухо скрипнувший пустой чемодан. В печали подпёрла щёку кулачком.

Вернулся Вано. Не узнал мать.

– Ты чего вся в грусти? Что случилось?

Жения отмахнулась. Не поднимает головы.

– Да-а, с-сынок… У н-нас в-всегда что-нибудь д-да с-случается…

У Вано круглеют глаза.

– Да что случилось?! Ты чего заикаешься?

Жения в сторону утягивает взгляд.

– Р-раз, с-сынок, в-виновата, п-приходится з-заикаться… Я и п-перед р-ранеными… я и п-перед т-тобой в-виновата… Я, с-сынок, – локтем ткнула в бок чемодана, стоял перед ней, – в-всё р-разнесла по р-раненым…

Вано светло смотрит на мать. Благодарно обнимает за плечи.

– Ну и прекрасно!

Жения глубоко, с судорогой вздыхает:

– Да не хватило всем…

– И не твоя вина. Было б два человека. А то… Солнце вон одно, а всех по-разному пригревает.

Довод кажется самому же Вано аховым.

Вано торопливо выставляет новый:

– Бог даже пальцев на руке не уравнял! А ты…

С усталым укором покосилась мать:

– Солнце, Бог… Что ты, мудрец, тут собрал?.. Слезь на землю. Этих раненых орлов, – повела бровями к санбату, – уравняла беда. И как плохо… Не смогла я поровну поделить так, чтоб по каплюшке хоть, да достанься всем. Ка-ак плохо… А тебе даже напоказ не осталось ни крошки. Тоже плохо… Прости, сынок… Не хватило совести припрятать… Оно вон в жизни как… И маленькая свинья для себя хрюкает, и большая для себя…

Вано осудительно поджал губы.

– Так то, мама, свиньи. А мы – люди. Разницу улавливаешь?

– Что её ловить… Всё равно плохо, что я сижу перед тобой без самого бедного гостинца домашнего…

– Не бери так близко к сердцу. И знай, ел я домашние гостинцы, когда в Геленджике в госпитале лежал. Из-под Махарадзе приезжала к товарищу по койке невеста.

Восторг разлился по лицу матери.

– Правда, сынок?

– Ну!

Помолчав, Вано добавил задумчиво:

– Им, в санбате, твои гостинцы нужней, чем мне… У раненого гостинцу особая цена. Рад ты не гостинцу как таковому, а рад тому, что за ним, – состраданию, доброте людей, желающих тебе скорого выздоровления. А здоровому всякая пища – домашний гостинчик. Как считает генерал-повар Заваров, здоровому всё полезно, что в рот полезло. Ну, побыл я у Заварова, навозил воды – на скромненький потоп хватит! – он и угости от души меня жеребцовским пловом. Так Заваров величает овсяную кашу. И я впросыть до утра. Как жеребец, готов ржать и рыть копытом землю!

В колодишко из ладоней Вано тихонько заржал молодым жеребчиком.

Стал бить-рыть землю ногой.

Это так рассмешило Жению, что она не могла даже остановиться, когда из операционной вышла бледная Нина, эта, по мнению Жении, строгая девушка.

Нездешне, отринуто смотрела девушка на смеявшуюся женщину и молчала.

Откуда-то из-за санбата вывернулся один из тех солдат, что приносили раненого, подбежал к Нине. С чрезвычайной бережностью взял у неё что-то и с чрезвычайной осторожностью, потихоньку засеменил к овражку, держа этот и непонятный и невидимый предмет на несколько вытянутых вперёд руках.

– Чито она понэсла? – спросил у Нины Вано, указывая на удаляющегося солдата.

– Мину. Всего-навсего неразорвавшуюся. Извлекли из раненого.

– Вах-вах-вах! – смято зацокал языком Вано.

Мать спросила у сына, что ему такое страшное сказала девушка.

Вано перевёл Нинины слова.

– Боже праведный! – забеспокоилась Жения. – Тут не знаешь, где помрёшь. Через немецкую территорию прожгла – живая. А стою с родным сыном возле своих врачей – и могу погибнуть! Это справедливо?

Вано познакомил Нину с матерью, сказал, что мать определена Морозовым к Нине на постой. Всего на одну ночь.

– А хоть на пять, – слабо улыбнулась Нина. – В землянке места хватит.

Всю ночь просидели у землянки Жения и Вано.

Вспоминали дом, отца, Тамару…

И только на первом свету разошлись.

На сдвинутые пустые чемоданы намахнула Жения сынову шинелишку, пихнула под щёку ладошки и – провалилась в сон.

Впервые за трое суток вошла Нина в свою землянку. Не раздеваясь, упала на постель. Как упала, тут и уснула, лишь калачиком успела слиться.

И приснился Нине сон.

Будто приехала она в отпуск по ранению в своё Погожево.

От самой станции до дома всё бегом, всё бегом. Никак не могла вбиться в спокойный шаг и счастливая такая была.

"Как хорошо, что меня ранило. А то без ранения в кои веки повидала б своего Ваняточку… сы́ночку?.."

Вот и своя избушка-курюшка.

Вот и порожек со щербинкой…

Дверь бросила открытой наотмашку, влетает – никого! За сарайки, на огород – никого! Куда ж все свои подевались?

Сиротой смотрит Нина во все стороны.

Огород унылый, растерзанный. Там горкой сухие будылья, там блюдца настоялой дождевой воды, там допревает бок ведёрной тыквы…

А денёк над землёй пронзительно ясный. Пускай и осень, а тепло. В небе чисто, как будто выстирано и подсинено…

"Где же все наши?" – в тоске ищуще озирается Нина.

Откуда-то издалёшки, от погоста, сочится глухой, точно из-под земли, голос.

По пустынной уличке правится Нина на голос, добегает до погоста. Кругом народу черным-черно. Слышит: какая-то горевая старуха причитает-убивается:

– Подойти мни-ка, кручинноей, победноей головушке

К своему-то к сердечному, дорогому-то дитятку;

Как сегоднешного раннего-то утрышка,

Как сегоднешним господним божьим денечком

Как лежит-то дорогое, сердечно, мило дитятко,

Крепко спит-то он сегодни, не пробудитце,

С крепка сну да не прохватитце.

Хоть личико смотреть его бумажное –

Не бежат-то слезушки жемчужныи

И не упрашивает есвушек [16] сахарныих,

Не просит-то он питвицев медвяных

И не подходит ко мни, беднушке,

К моим-то, ко белыим ко рученькам.

Рассердилсе ты теперь на нас, знать, поразгневалсе:

Не хорошее было тебе смотреньице

И не нежное было да воспитаньице

И побоялсе ты нашеей бедной жирушки. [17]

Как ходила я по крестьянским по работушкам,

Оставляла со чужима тебя со людюшками,

И тебя-то оны да обижали;

Верно, за наше-то большое прегрешеньицо

Не наставил [18] тебе Господи…

Кто это причитает? Чей это голос, такой знакомый?

Нина наливается страхом.

Придерживая дыхание, вслушивается в далёкую в тугой толпе причетчицу.

– Все я думала, кручинная головушка,

Што повырощу хоть удалую головушку,

Хоть, может, будет мни-ка сменушка-надеюшка,

А то как продлитца нам долгий векушко,

Пристареют наши младыи головушки –

Нету нам великоей надеюшки,

Не с кого ждать нам хлебушков.

Нет житья у нас, живленьиця,

Нет хоромного строеньиця,

Нету скотушка рогатого,

Нет ступистыих лошадушек,

Не накоплено у нас да золотой казны.

Пристареют наши младыи головушки,

Мы страшимсе своей-то волокидноей,

победноей жирушки.

Што по всему миру мы, бедны, пошатаемся,

По подоконьям мы, бедны, наскитаемся.

Мы на имечко Христово насбираемся,

Ты послушась-ко, рожоно, сердечно, мило дитятко,

Я не к праздничку тебя да отправляю,

Не в гостебищо тебя да снаряжаю,

А на уную, [19] бесконечну, вековечную на жирушку.

Ты послушай-ко, рожоное дитятко,

Што спрошу-то я, кручинная головушка,

Теби по люби ль теперичу, по разуму

Наладила вековечно, последне одеяньице?

Хоть не славное, не дорого -

По своему да возможеньицю;

По недугу ли тебе хоромное строеньице,

Вековое тебе да домовищечко?

Хоть покрашено оно, да не побашено: [20]

Нету терема высокого,

Не прорублено косивчата [21] окошечка,

Не врезано хрустальное стеколышко.

Как схороним тебя во матушку сыру землю,

Как я буду ходить к тебе на буяву-могилушку [22],

Я частешенько буду похаживать

Да долго буду посиживать;

Мне стоснетце, стоскуетце

По теби-то, рожоно, сердечно, мило дитятко,

Посижу хоть на буявой могилушке.

Может, убудет великой кручинушки…

Да кто ж это причитает? Кто?

Нина продирается сквозь чёрную тесноту и видит Андрея, мужа. Старый, седой.

"Откуда тут взяться Андрею? Андрей погиб в самой завязи войны. Погиб молодым. Не может он быть здесь…"

Рядом с Андреем причетчица.

Но лица её Нина не видит. Закрыто чёрным платком ближней старухи.

Вдавливается плечом Нина чуть вбок. Теперь ясно видит: у причетчицы её, Нинино, лицо! Тоже старое, тяжёлое, смурое.

Нина обмерла. Андрей и она, белые старики, плачут над Ваняточкой в гробике.

Надсадно завыла Нина по-бабьи, на полный крик.

Растолкала её Жения.

Не переставая плакать, выбежала Нина из землянки.

На дворе зачинался пасмурный день.

Прячась от редкого постороннего глаза, Нина достала из нагрудного кармана гимнастёрки сынову карточку, уткнулась в неё лицом и ничком припала к земле.

Ударившие во сне слёзы не кончались, не выкипали. Всё лились, всё жгли и в яви уже…

Встали в памяти, навалились проводы.

Провожали полрайона. Целый состав. Целый состав под завязку забит. Шёл прямушкой на фронт.

У Нины была броня. Может, и по сегодня хлопотала б в своей сельской больничке. Может быть, но… Пал Андрей. И что же, от их семьи никого теперь на фронте? Что же, фронт их больше никак не касается? Неужели ни одно плечо Милых не подопрёт русский фронт?

Жаль, Ванятка мал. На пятый годок только полез…

Постой, а что Ванятка? С бабушкой не проживёт?

Сдала Нина свою броню, добровольцем записалась на фронт.

Отправка…

Был на станции митинг…

Садиться в вагон – Ванюшку от себя не отлепить. Заревел – душу выворачивает.

– Я с тобой, мамка! С тобой!..

Подал скорбный голос станционный колокол.

Выдохнул паровоз смертно белое облако.

Кое-как отодрала Нина в слезах Ванюшку от себя, сунула матери:

– Держи!

А сама – к поплывшей медленно подножке головного вагона.

Зажала бабака Ванятку меж коленками. Да не удержала.

Выюжил налимом и в заполошных слезах – к паровозу. Пропал в паровозных парах, обогнал пары и хлоп на рельс поперечной веточкой.

Станция так и оделась холодом. Застыла.

Стал убранный флагами паровоз.

Уже у самых колёс подняли мальчика, передали бабке.

Поезд снова тронулся.

И мальчик снова вырвался.

И когда уже в третий раз стал поезд, сам военный комиссар района пробился сквозь провожавших, поднял мальчика с рельса.

– Ну, ты что, сынок? – жалконько спрашивает. А сам головой дёрг, дёрг. Гонит фуражку на самые глаза.

– Хочу с мамкой, – тычет плачущий Ванюшка в Нину, прилипла ни жива ни мертва на траурно ползущей подножке.

Комиссар увидел Нину – молча слезой слезу погоняла.

И сказал комиссар:

– Мамка у тебя хорошая. Добровольно идёт!

– Я тоже хочу к мамке добровольно…

– Сейчас нельзя. Потерпи три дня. Я возьму своего сына. Он у меня такой же, как и ты… Вместе поедем, будем там гулять… Не плачь… Ну, не роси… Потерпи три дня. Ты ж уже во-он какой взрослюка мужчина!

Ванятка с недоверием смотрит на красивого комиссара и затихает.

9

Заступил на землю новый день, и поднёс новый день расставанье.

Морозов сказал, можно матери побыть одни сутки.

Сутки слились. Время прощаться.

Вано вывел мать на геленджикский большак.

Только тут до Вано дошло.

– Мама! Никуда ты одна не пойдёшь!

Жения удивилась:

– Почему?

– Да как же ты одна пойдёшь через линию фронта?

Жения рассмеялась.

– Сюда прошла, а уж назад… Каюсь… Сюда шла, боялась. А ну нарвусь на каких нечистох, отымут сыночковы гостинцы. А чего сейчас бояться с пустыми чемоданиками? Да сорок воров не смогут обокрасть одного голодранца!

– Да не про мазуриков я! – нетерпеливо отмахнулся Вано. – Я про фрицев. Дорогу на Геленджик не немцы ли контролируют?

– Ну и пускай себе контролируют. Я им не помешаю… Я сюда шла. Контролировали? Вроде контролировали. Я и не знала про их контроль… Но я живая? Как видишь… Сейчас я догадываюсь, почему они меня не заметили. Я сама во всём в чёрном. Мелкорослая. Чемоданы чёрные. Издали глянь – чемоданы пошли. Меня ж за чемоданами совсем не видать! А глянь совсем издалека – черный комок. Чёрный камень для немца твоя мать с чемоданами. Не больше. А мало в горах камней? Ко всему приглядываться, когда немцу и воевать? Для надёжности можно положить в чемоданы по железному листу. Защита! Пускай стреляют, если охота…

Вано несогласно дерганул головой.

– О мама!.. Мышь рыла, рыла – до кошки дорылась! Смотри. Одну не пущу. Провожу за линию… Только надо отпроситься.

Беспокойство вздрогнуло, качнулось в Жениных глазах.

– Никаких проводин. Со мной ничего не случится! Я мать. Заговорённая! А ты, сынок, не ходи… У тебя дела свои… Чего со мной прохлаждаться?

– Я сказал, одну не пущу. Я вбыструю… Стриженая девка не успеет расчесаться.

Вано уёрзнул и, действительно, скоро вернулся.

Радостный.

Мать расстроилась. Уныло спросила:

– Что? Отпустили?

– Неа!

– А чего сияешь?

– Потому что не отпустили!

Жения довольна. Ну и отлично!

Но из вежливости спрашивает на всякий случай:

– Ты был у плохого начальника? У Селецкого?

– Нет, я был как раз у Морозова. А Морозов тебе глянулся. Морозов как раз и не отпустил. Как гаркнет: что это ещё за променаж на линии фронта?! Сам, говорит, лезешь дуриком под пули, ещё и мать родную за собой тянешь? Пока, говорит, не очистим полностью дорогу, мать из части ни ногой! Это ж мать! Не щепка!

От изумления у Жении замутилось в голове.

Каждый день видеть сына!

Дороже подарка судьба не подносила ей.

Сидеть без дела Жения не могла и не собиралась.

Про это она и доложи Вано, едва занесли они пустые чемоданы назад в землянку.

– Ну-у… Чего-чего, а рук у нас кругом нехват. Возьми санбат – прорыв. Доктор с медсестрой нянчат на носилках раненых… Некому за ранеными смотреть… Возьми кухню – опять прорыв. А кухня штука повышенного внимания. Будешь лучше кормить, быстрей поднимутся раненые. Сильней будем трясти фашистскую гаду… На кухне тебе привычней. Сосватаю-ка я тебя генерал-повару Заварову…

Картинка выскочила занимательная.

Жения не знала русского. Заваров ни слова не знал по-грузински. Как же работать вместе?

Загоревала Жения, затосковал Заваров.

Помощнице, конечно, он рад.

Да по-каковски толковать с ней?

– Я вот тоже про то же, – вздохнул Заваров. – В рай подняться – лестница коротковата… Что ж мы, вот так и будем, Генацвалечка, сидеть друг против дружки немыми чурками с глазками? А я считаю, учение спины не горбит. Поучись, сударушка…

И наладился Заваров натаскивать Жению.

Схватил ведро. Затряс над головой:

– Ведро! Ведро-о!.. Повторя-яй! Ве-едро-о-о!..

Осердилась Жения. И чего мужик блажит?

Заваров подпустил ласки в голос:

– Ты, Генацвалечка, не отквашивай губочки по пустякам, не мокни, как говорил у меня дед, малой водой. А подучись, милоха, сперва… Так мы на чём? На ведре остановились?

Податливая Жения весело махнула рукой и несмело, конфузливо по слогам потянула следом за Заваровым.

Раз двадцать прогремел Заваров про то ведро. А на двадцать первом уже и Жения твёрдо отрезала: "Ведро!" – и отдохнула…

Потом тыкал он в ближние предметы, по нескольку раз называл каждый. И Жения добросовестно повторяла за ним.

На кухне уже ничего не осталось, что бы они не прошли.

Заваров мельком стрельнул на стенные часы и вытаращил глаза, как зарезанный бугай:

– Э-э-э!.. На носу обед, а у нас кроме лекций ни шиша!

– Шиш – эта чито? – полюбопытствовала Жения.

– Что, что!.. Ликбез, сударушка, прикрывается! Распечатаем-ка дело… Вскорую чисть картохи. А мясом я займусь.

Он вложил ей в руку нож, картофелину. Знаками показал: чисть, ну чисть!

Жения послушно сняла с картофелины одну тоненькую, живописную завитушку.

– На перви, – выставила указательный палец, – чито будэт?

Заваров молча поднёс к ней полную кастрюлю прокислых вчерашних щей.

Жения страдальчески поморщилась.

Осудительно покосилась на Заварова.

– А я бы на твоём месте не фыркал! – вскозырился Заваров. – Щи, они и есть щи. Русский из-за стола встанет без щей – голодный!

Заваров стушевался.

У него-то и со щами встаёт голодный.

Сам он к своим щам не притрагивается.

Скинул он на полтона.

– Чего… Щи – фирменное блюдо, – заоправдывался. – Как могу… Война… Здесь не ресторан "Националь"… Не до деликатесовщины… А окормлять народушко надо! Оне каждый день половину не съедают. А я каждый день варю по норме. Не свари – начальство в одно место целую перчину воткнё. А так… Норма есть! А что не едят, так это, извиняюсь, ихняя мировая скорбь… Перед ихними капризами мы шапчонку не ломаем. Хотя… по чести… Тоскли-ивенькие у меня щи…

Заваров обругал себя мямлей. Встрепенулся. Налёг голосом:

– Хватит антимоний! Ну да чисть картохи! Даём пролетарские щи!

Жения медленно, вызывающе провела перед ним из стороны в сторону ножом:

– Дайом харчо!

– Щи! – прикрикнул Заваров.

– Харчо!

– Щи! – притопнул Заваров. – И заруби на своём носу, сударка. В армии приказ начальника не обсуждается, а выполняется! Оно хоть я и сам рядовой, да ты всё одно рядовее… Упрямиха!.. Воистину, бабы всех мастей родом из пекла. – И выкрикнул фальцетом, гневно вскинув руку, мол, дискуссия окончена: – Щи!

Жения бросила нож, недочищенную картофелину в ведро с картошкой и обиженно пошла из кухни.

"Наступи мышке на хвост и та огрызнётся", – в лёгкой растерянности подумал Заваров, направляясь за Женией.

Он настиг её уже в двери, опасливо тронул за локоть.

– Мы так, Генацвалечка, не договаривались. Совсемушко у нас житуха наперекрёс ломанула…

Остановилась Жения, вслушивается в голос. Будет глотку драть – к чёрту от такого генерал-повара!

– Ми-илая! Радость ты моя всекавказская! – сносит Заварова на самые нежные тона. – Ты уж не шали так… Нам нельзя подврозь… Уж куда оглобли, туда и сани… А ты… Спокинуть одного… Я всё рабочее время вбубенил в твой ликбезишко. А ты теперища хвосток трубочкой и прочь? Дорогуша! Уж горшок об горшок не надо бы. Не уходи… Извиняй, погорячился… Вышел из градусов… Пойми, чего я боюсь… Я сготовил… Ну, несъедобно… Не… Помякша… Ну невкусно… Дак несмертельно. А я не знаю, а я не ведаю, как ты стряпаешь. А ну наготовишь – с дудками под трибунал подпихнёшь! Как-то, понимаешь, не больно охота, чтобушки мои кулинарские доблести, то есть наши с тобой, разбирал, на часто ситечко сеял сам трибуналий…

Жения отлепила, столкнула с локтя его цепкие пальцы.

Пошла дальше.

– Ну и жизнюка! – взмолился Заваров. – В огонь зайдёшь – сгоришь, в воду полезешь – захлебнёшься, в лес пойдёшь – заблудишься, с бабой свяжешься – спокаешься. Без обеда столько миру оставить! Генацвалечка! Да крест на те есть?

Жения обернулась, выставила прежнее условие:

– А харчо дайом?

– Даём! Даём!! – согласно затряс Заваров и головой, и руками. – Как не дать? Да на тебе белый свет углом сведён! Любой харч!.. Абы только давай! Да-ава-ай!! Генацвалечка!!!

Через два часа Заваров гордовито вышагивал среди раненых с двумя вёдрами харчо.

– Дорогие граждане больные! Чижолые и лёгкие! Но все одинаково голодные по моей милости! Спешу вас о…

Его перебили. Заворчали со всех сторон:

– Да кончай трёп!

– Не кайся загодя! Лей уж свои портяночные щи!

– Загодя прощаем…

– И без митинга!

Заваров защитительно выставил поварёшку.

– Извиняюсь, граждане голодные! Но с сёдни фирменные щи – хоть портянки полощи, схлопотали отставку! По этому поводу маленький митинг. Спешу вас обрадовать! Как вы знаете, всё живое требует пищи и притом хоть чуток вкусной. Сёдни, докладываю, всё вкуснотень! Сёдни обед у нас с кавказским уклоном. На первое вместо тоскливых вечных щей будет дано хорчо. Что это такое? Во-первостях, это все едят, а умные просют добавки. А переводится с голодного так: хор – ай хоррошо! А чо – чо мало налил?! Лично я так понял.

– Ну-ну, хитруля! – подстегнули снизу, с носилок. – Сам-то опробование произвёл?

– И неоднократное! – готовно выпалил Заваров. – Раньше я ел посля всех. Не то что совестно наперёд всех наедаться – просто не лезло в глотку то, что сам навертишь… Я как на духу… Чего секретничать, опротивело самому. Изо дня ж в день репертуаришко несменяемый! Щи да овсянка, овсянка да щи. А другого не могу. Против ведь воли пристегнули к котлам. Я под козырёк. Слушаюсь! Исполняю, как знаю… А какое там исполнение? Тоска-а… У меня ж, миряне, по кухарничанью неначатое нижнее образование. А про верхнее и полный молчок… А жить, понятно, манит. Вот и ел… По нужде давился своим. А тут поел слегка, раздуло, как телка… А честно… Невтерпёж… Напёрся раньше всех, как твой поп на Масленицу.

– Оно, конечно, повар с пальчика сыт.

– С поварёшки! – уточнил Заваров. – Горячо и за вкус поручусь! Во рту, в нутрях всё огнём горит. А всё равно ел бы так и ел. Хоть ведро одному поставь – уговорил бы! Ешь, братцы, и чуешь, кровя заиграли марш, побежали озорней. Силища в тебе нелюдская пробуждается! Жестоко зовёт тебя!..

– Страхи-то какие, зуб за зуб забегает, – подкусил кто-то ласково с полу. – Выражайся ясней, чтоба знали. Куда зовёт-то?

– Вот поешь и узнаешь… Только добавлю. Аплодисменты – мамаше нашего Генацвалика. Вот ведь как… По-нашенски, по-русски, ни чох-мох, ни аза не понимает. А наварила-напекла – радости вагон!

Заваров положил руку на плечо стоявшей рядом Жении.

Жения зарделась и поклонилась неловко.

Заваров сел на низенький стульчик, стал наливать в миски харчо.

Жения пошла разносить.

Ей радостно было разносить. Уж сегодня-то её гостинца хватит всем. Отказу никому не подадут!

Навалились есть.

Лица наливаются светом, хмурь тонет.

Едят нахваливают да покрякивают.

– Иль на вас крякун напал? – удивляется притворяшка белёсый мужичок. – Иль вы все селезни? – И ласково зовёт: – Ути, ути, ути-и…

– Кря! Кря!! Кря!!! – отвечают ясно, отчётливо.

Мужичок лукаво подумал и себе крякнул сквозь весёлую слезу.

В дальнем углу поднялся парень. Улыбка вздрагивает слабенькая, толкётся на полинялом лице. Бредёт парнишка с пустой миской к Заварову.

– Это я, ваша светлость, подавал запрос, куда зовёт-то ваше харчо. Я все дни лежмя лежал. К щам не притрагивался. А тут ухайдокай миску с верхом! Чую – позвало! За добавкою! Я и топаю… Впервые встал…

Общий хохот потопил его слова.

На второе тоже новое. Вместо наскучившего жеребцовского плова – овсяной каши – хачапури. Этакие сдобненькие лепёшечки с сыром и на яйцах. Свеженькие, мяконькие. Только что с огня соскочили. Во рту смеются!

– Боже! – сказал уже в летах солдат с "самолетом". [23] – Да ну так корми нас, так весь санбат в неделю поднимется и станет к оружию. Мамаше, доброй мамаше наше солдатское спасибо да поклон…

В ответ Жения как-то виновато улыбается и норовит утянуться за широкую заваровскую спину.

10

Знатная выявилась Жения стряпуха. Что ни сготовь, за всё спасибо. За всё поклоны. Полное уважение, полное почтение ото всех.

День она на кухне. Вечера все напролёт с сыном. Чего ещё? Каких благ по нынешней военной поре желать?

Выше края не просила и не мечтала просить у судьбы. Однако покой не шёл к душе. Гвоздём сидел в ней какой-то незлой чёртушка, знай нудил своё: не по всей правде живёшь, не по всей…

А где она, вся правда? Кто её вымерял?

Жению ни в чём не упрекнёшь. Ни в лени, ни в разгильдяйстве. Весь день как взвихренная заведёнка за троих пашет на кухне – нехват, нехват народу! – и на минуту не присядет.

"А может, вся правда в том, чтоб ещё быстрей крутиться? На последнем пределе каждый день? Каждый час? Поскорей свали кухонные хлопоты и…"

Умудрилась она выжимать время и на то, чтоб после кухни объявиться в санбате.

В санбат только приди. Этому поправь в головах, тому подай утку, тому костыль, тому, однорукому, помоги закурить, чиркни спичкой ("Сестричка, угости огоньком…"), тому заштопай, тому пришей, тому постирай, тому…

Постепенно голоса просьб смолкают. Наконец, совсем тихо. Неслышно, печальной тенью проходит Жения меж носилок, заглядывает в лица. Ничего не надо? Ничего не надо?

Нет, ничего никому не надо.

Одни спят, другие благодарно улыбаются.

Жения сторожко вслушивается в себя – чёртушка молчит про правду, и Жения в крайней усталости убредает к операционной, "где с того света достают".

Войти в операционную не решается – очень там нужна! – и притаивается к старой щёлке.

Видит: операция удачно закончилась, довольные Кручинин и Нина снимают халаты. Нина кладёт свой халат, точнее, роняет из усталых рук на табурет, берёт грязный полный таз вынести. Взять взялась, а поднять не может, до того уходилась. Так и торчит над тазом, переломленная.

Неясная сила легонько толкнула Жению в плечо. Чего стоишь? Помоги!

И Жения твёрдо вошла, взяла у Нины таз и во двор.

Таз ох и тяжелина, трудно нести на весу. Жения и подтяни ближе к себе.

Вприбежку еле допёрла до оврага. Чуть запрокинула вылить, было уже плесканула – что-то шлёпнулось в таз. Звук короткий, резкий – пак! Что? Откуда?

Жения медленно выворачивает из таза и видит на дне – пуля!

"Боже, – обомлела Жения, – неужели?.. Неужели, – поражённо смотрит на горку вывернутых бинтов в крови, -неужели этот красный комок тряпья уберёг меня? Ну да… Не завязни пуля в бинтах, она б взяла меня. Как просто на войне пропасть…"

Бледная, вся выстывшая Жения показала пулю Кручинину.

Кручинин грустно шатнул головой.

– Ёк-макарёк… Снайперская пуля всегда в карауле…

Со спокойной рассудительностью добавила Нина:

– Считайте, что Вам повезло. Боевое крещение прошло нормально.

Жения недоумевала. Почему так спокойны эти люди? Только потому, что не они оказались у оврага? Но ведь наверняка понеси Нина и что, разве не могло б её убить? Спокойны потому, что не они были там? Конечно! Не слепому жалеть о том, что на рынке свечи подорожали.

Нина догадалась, о чём думала растерянная Жения.

Всё тем же ровным, скорее, равнодушно усталым голосом сказала Нина:

– На войне отучишься удивляться и тому, что ранен, и тому, что в иной момент уцелел. Оттого за одного битого двух небитых дают, да и то не берут… Вы свою пульку не выбрасывайте. А заверните в салфеточку и носите как сувенир войны. Вот так…

Из нагрудного кармана гимнастёрки Нина достала ползвездочки, аккуратно завернутой в чистый листок из школьной тетради в клетку.

– Была когда-то целая звёздочка. Висела у меня на беретке. Пуля угадала в звёздочку. Половинку звёздочки отбило, половинка осталась…

Жения изумилась.

– А голове бил поломани?

Нина слабо усмехнулась:

– Да считай нет, не поломанная. Бог миловал… Голова целая. А ползвёздочки нету. Вот таковецкая потеря. Уцелевшую половинку храню я пуще ордена.

Нина нахмурилась своим словам. Показались они ей высокопарными, чужими и заговорила глуховато, безразлично:

– Всё это не стоит и иголки без ушка… Я вот бы что Вас попросила, раз Вы уже крещённые пулей… – В голос к ней втекло сострадание. – У нас в тяжёлой палатке лежит один грузин. Лицо обгорело… Говорит, умру и слова родного не услышу. Умереть-то… Такой роскоши ему никто не подаст. А насчёт родной речи… Я сведу Вас к нему. Посидите… Поговорите…

Жения с укором раскинула руки. О чём разговор?! Веди!

Парень тот был невысокий, щупленький. Лицо до того обожжено – кости едва не выпирают.

Глянула на него Жения – слёзы захлестнули её. Совсем слезокапая стала.

Нина приложила палец к губам: тихо, сдерживайтесь.

Жения кивнула.

Она понаблюдала, как незнакомая санитарка прикладывала парню марганцовые примочки – жар вытягивала – и жестом показала Нине: пускай санитарка уходит, я сама смогу прикладывать.

Жения обмакнула салфетку в розовый раствор, положила осторожно салфетку парню на щёку.

– Здравствуй, сынок, – по-грузински сказала Жения.

– Здравствуй, мама! – Парень крепко сжал обеими руками её руку, нашарил ощупкой. – Человек я пропащий, отжитой…

Жалеюще и вместе с тем жестковато перебила его Жения:

– Не нравится, сынок, мне твой запев… Отжитой, отжитой… Это ты-то отжитой? У тебя рук-ног нету? Головы нету? Вон до тебя был тут один, как самовар…

– Это как – как самовар?

– Ну… Без рук, без ног, одно туловище. Вместо рук – одни культюшки, вместо ног – одни очурупки, одни обрубки. Делаешь массаж культюшки, а он и скажи: "Сестричка, вы задели за мизинец за больной". Дивишься. Какой мизинец да ещё больной? Рука ж по плечо отхвачена! Растираешь куцый обрубок ноги, опять вроде попрёка: "Такое чувство, будто задеваете за пальцы за больные…" Понимаешь, человек чувствует боль в пальцах, которых у него уже нет. И никогда не ныл, не жалился. Дух в нём круто, надёжно стоял. Говорил, протезные руки-ноги надену, снова пойду бить фашину. [24] А ты… отжитой…

– Всё равно, – уже слабей возражает паренёк. – Скажи, ну зачем такому жить? Глаза выгорели… Я урод… Зачем мучить? В Германии вон сунут в вену два кубика воздуха и полный писец, никому не будешь обузой.

– Ты, сынок, не забывкивай. Ты не в Германии. Ты Победу добывал. Добывал Родине, а Родина в ответ на это – убей тебя? Какая мать убьёт своего сына? Не-е, Родина тебя поднимет. Обязательно поднимет! Сделают пластическую операцию… У тебя девушка есть?

– Да.

– Будешь снова ты интересный, пригожий… Девушка не узнает! Даже ни граммочки не узнает, что у тебя был такой ожог лица.

– И вы про это?.. Вы серьёзно?

– А какие могут быть шутки у нашей медицины?

Парень тихонько сжимает её руку в запястье. Замолкает.

Воцаряется смирная тишина.

11

А в соседней, лёгкой, палатке, где лежат легкораненые, Нину просят:

– Сестричка, спо-ой… "Землянку". Или "Платочек"… Ты хорошо поёшь. Слушаешь тя – душа в рай идёт!

– А то лежмя лежать тоска-а смёртная…

Нина баловливо щурится.

– Ладно, – соглашается. – Будет вам концерт по заявкам. Только сперва я вам стишок расскажу. А то ускачет из головы. Стишок я сама составила. А называется "Акулина в городе".

Нина покашляла в кулачок, повернулась в улыбке к воображаемой товарке:

– Расскажу те, Катерина,

Как намедни мы с Петром

Собрались кинокартину

Посмотреть мы с ним вдвоём.

В зале рядом с героиней сидел парень, который…

– А потом, чтоб он прокиснул,

Три червонца мои свистнул.

Просыпались сдержанные смешки. И Нина сразу не заметила, что её оробело поталкивает в локоть Жения.

– Там, – Жения потянула руку в сторону тяжёлой палатки, – Сарэнко… Зову…

– Царенко! Ему плохо? – выпугалась вся Нина, сломленно заглядывая Жении в глаза. Жения лишь смущённо краснела. – Извините, товарищи. Мне… срочно уйти…

Царенко лежал с закрытыми глазами.

Нина опустилась перед ним на корточки, взяла руку – покоилась поверх одеяла.

– Царенко, миленький… Вам очень плохо? Да?

Он трудно разлепил веки. Сине посветил улыбкой глаз:

– Кому плохо, тот уже в земле… Я, Нинаша, чего позвал… На речи я не профессор. Не взыщи дорого… Но доброту человечью я держу в почёте…

Нина пялилась на Царенку во все глаза и терялась. "Вот коломенская вёрстушка! Как только и доволокла… Доведись сейчас – и с места не строну…"

Ей вспомнилось, как она тогда с натуги пукнула. Ей показалось, услышали все сейчас, и она, густо рдея, с опаской обвела простор вокруг ищущим взглядом, успокоилась. Кругом всё держал в своей власти сон.

– И благодарность моя таковская… – Царенко положил руку на топорщившийся из-под одеяла бугорок совсем рядом с Ниной. – Ты потиху прими это. Я от чистоты души…

Нина обиженно отмахнулась от него разом обеими руками и, не подымаясь с корточек, попятилась.

– Ну, Царенко, у вас и шуточки!

– Какие ещё шуточки? Примай… Народ спит. Я языком брякать не стану. Не какой-нить козёл бесхвостой… Не бойси. Тут такое… И слова доброго не стоит. Пустяки.

– Вот эти пустяки и приберегите своим дочкам. У вас же их шесть?

– Шесть!– не то с вызовом, не то с удивлением для самого себя подтвердил Царенко. – Надо же… Целых шесть! Мужик я багажистый. У меня всего до горла… Только… Иле я умом граблен… Что-то я никак толку не сведу… Ты чё сапуришься? Илько брать отказываешься?

– А не то разбежалась!

Царенко уныло поджал губы.

– Гладка дорожка, да не хочешь перейти, брезгуша? Ну что ж… Тогда и я тебе такой ответ положу, а чтоб тя язвило! Не возьмёшь, мне ведь сразу худо сделается. Ей-бо!.. Вроде как брезгуешь… Не привечаешь мой отдарок? Так на кой ляд мне твой подарок?!

У Нины округлились глаза.

– Интересно, что же я вам такое дарила? Выдумываете чего?

– Не-ет, Нинаша, этого не выдумаешь… Твой подарочек не развернёшь. Не покажешь… В сумочку не положишь. На пальчик не нацепишь… Кровушка… Чья во мне добрым медведем бегает кровушка?

– А-а… Плата за кровь…

Никакая не плата. А так… От души… Ты крови своей не пожалела! А невжель мне, пузогрею, жалко, – он давнул кулаком в свёрток, в свёртке под одеялом тонко хрустнуло, – а невжель мне жалко поднесть тебе ответно шёлковый отрез да золотое колечко с глазом-бирюзой? Одно слово… Не возьмёшь моё, я солью из себя твои кровя до основания. Мне бритовкой что по палочке чикнуть, что по жиле. И нарисую, мадама, расписку, что вся карусель из-за тебя. Вот такой окончательный расчётец. А само лучшо, моя ты беда и выручка, [25] бери!

Царенко так властно, так уверенно подал Нине свёрток, что она, вовсе не желая его брать, всё же взяла. Не посмела отказать.

А позже, когда в крепкий сон въехала вся палатка, Нина на пальчиках пробрызнула к Царенке и пихнула нераспакованный свёрток на самое дно его вещмешка.

12

За ужином Жения не увидала Вано.

Что бы это значило? Почему не пришёл Вано на ужин? За то время, что мать здесь, это впервые. Заболел или ещё что случилось?

Вопросы налезали, громоздились один на один в безалаберную кучу, и Жения никак не могла ничего понять, никак не могла дать им ладу. Она торопилась побыстрей раздать ужин и упулиться к себе в землянку. Наверняка Вано не захотел ужинать и стриганул сразу к ней в землянку. Он пошёл, а она всё торчит здесь. Надо живей поворачиваться. Меня ждёт сын!

Прилетает Жения в землянку – Вано нету. Ваймэ!

Надо искать. Солнце село, а Вано нету. Этого не было, чтоб он хоть один вечер пропустил и не заглянул к ней в землянку. Жения туда, Жения сюда – нигде нету Вано!

Надо бежать к начальству и построже спросить, куда оно, глядя на ночь, дело её Вано.

Жении объяснили, где искать хорошего начальника Морозова – Морозов у неё никогда не выходил из ранга хорошего начальника,– и она пошла-побежала к Морозову.

Она б и достучалась до самого Морозова, не останови её этот странный, осторожный кашель.

Бросила Жения глаза на кашлюка.

Вано!

– Сынок! Ты чего здесь му-му валяешь? [26] Один… С автоматом… Все уже поели, легли, наверное. А ты всё стоишь!

– Я на посту.

– День кончился. Какие ещё посты?

– Не подходи ко мне. Нельзя! Я охраняю стратегический объект. Не подходи. Я могу стрелять.

– Господи! Чем хвастаешься? Да какой военный не умеет стрелять?

– Не подходи! Я могу стрелять!

– Господи! Какие страхи! Постыдись говорить такое родной матери! Научили стрелять он и рад… Да охраняй на здоровье свой объект! Я его у тебя не отнимаю. Только я никакого объекта не вижу… Или вот этот? Под брезентом? Но бухнуть матери – я могу в тебя выстрелить – можно только с большого голода! Я принесла… Захватила в газете хлеб с яйцами.

– Мама! – простонал Вано. – Ради всего святого уходи от меня поскорей, если не желаешь мне зла! Мы не у себя в деревне. Умоляю, иди. Не жди меня сегодня. Я не приду.

Жения обиделась. Дожили!.. К родному сыну нельзя подойти!

Она молча отошла на несколько шагов.

Было темно.

Её, всю в чёрном, не видать, и она стала. Долго, без мысли смотрела на Вано, на размытого Вано, похожего в ночи на смутно серевший столбик, и не уходила. Не хотелось ей плестись к землянке без сына.

Ну, хочется не хочется, а идти надо. И она пошла.

У землянки Жения столкнулась с Ниной – возвращалась, относила назад царенковский подарок.

Спать рано.

Они зажгли коптушок.

Нина села за письмо домой.

«Работайте спокойно, вражья сила не придёт к вам. Мы здесь и за вас бьёмся…»

Писала Нина разведённым марганцем.

Жения восхищённо следила, как та легко да живо бегает пером по листу.

– Что, мелко царапаю? – весело бросила Нина. – Ничего, там есть увеличилка. Разберут.

– Ти харашё пишу… Я учи…

– Хотите, чтобушко я научила Вас писать по-русски?

Жения согласно кивнула.

– Это у нас запросто. Глазом не мелькнуть, как научу.

Нина сложила письмо в треугольник. Надписала адрес.

Потом пододвинула к Жении раскрытую тетрадку.

Макнула перо в марганец и подала ручку.

Жения не удержала ручку, и ручка ртутным, вертячим змеёнышем вывернулась у неё меж пальцев. Шлёпнулась на пол.

Жения сконфузилась.

Её руки сверх всякой меры до мозольного остекленения навертелись всякой работы, женской и неженской, лёгкой и нелёгкой. Но не было в её жизни минутушки, чтоб посидела с этой чертовкой ручкой перед белым господином Листом.

Нина снова подала ей ручку.

Ручка снова тукнулась пером в пол.

Тогда Нина вложила Жении меж пальцев ручку и, поверх обхватив её кулачок с ручкой, стала водить по листу.

С пера стекла на бумагу первая буква.

А.

Жения поразилась.

Как легко! Как просто!

Пускай написала не сама, но ручка, ручка-то была именно у неё, у Жении, в пальцах!

– Теперь сама, – сказала Нина.

Сама Жения не могла. А у Жении под пером почему-то сразу падала и растягивалась, будто укладывалась спать.

Нина написала большую печатную «А».

Печатная "А" сразу глянулась Жении. Какая тут мудрость? Две худые и высокие палочки столкни верхами, точно двух пьяниц лбами, а посередке для надёжности свяжи их ещё одной короткой палочкой-верёвочкой. Разве это сложно?

Всю первую страницу в тетрадке измазала Жения печатной буквой «А». Вторая страница пошла под «Б».

– В вечер проходим по две буковки, – сказала Нина.

Она старательно и строго, как настоящая русачка, [27] учила Жению писать русские буквы и частенько вспоминала себя в детстве. Вспоминала, как сама начинала учиться.

Нина только-только вбежала в третий годок, когда у неё померла мать.

Отец скоро ещё женился. Мачеха не любила Нину. Нина не любила мачеху. Девочка росла возле отца.

Утром, бывало, идёт отец на работу, на пальце болтается Нинушка. Сидит отец, на счётах кости гоняет. Капиталов тогда больших не водилось, отцу то и нужны кости что пониже, не выше тысяч, а Нина на тех же счётах гоняет верхние, миллионные, кости. Стоит на стуле напротив и со стула сводит свой дебет-кредит.

Отец огородину сажать, Нинушка туда же. Отец ткнул в лунку тыковку-семечку, Нинушка рядком пяточкой вниз старательно воткнёт весёлыми пальчиками свою семечку. Отец с мужиками лясы точить – Нинушка вкруг ног вьётся. Отец курить, табачную соску сосать да пускать дым в Нинушку – Нинушка не уступит. У неё во рту воображаемая козья ножка. Она её потягивает, потягивает чинно, солидно и окуривает отца. Отец закрывается от её дыма , а она назидательно выставляет ему его же резон:

– От дыма загородку не поставишь. Терпи.

Дожили они так до той поры, когда стали по вечерам собирать мужиков, баб где-нибудь в избе и учить грамоте. Подъехала пора ликбеза.

И в учителя выставили Нинушкина отца.

Был он в грамоте сам не особо какой резвый казак, и всякий раз на работе и дома, как идти в школу, готовился аккуратно. То, вывалив на сторону лопатистый язык, обстоятельно выписывал буквы, то до хрипоты заучивал какой стишок из деревенского букваря для взрослых "Красный пахарь".

А Нина смотрит и себе пишет, рисует каракули.

А Нина слушает и себе запоминает.

Вечером, в школе, Нина опять рядышком с отцом.

Отец сидит на своём стуле, Нина стоит на своём.

Перед ними долгий грубый стол. Вокруг стола на лавках больше девки, бабы. Мужиков не очень-то и затащишь.

Начинается урок.

– Ну, – спрашивает отец, – кто скажет, какую на дом букву задавали?

Молчат. Вывернутые взгляды исподлобья.

Не стерпит Нинушка, скок на стол и во всё горлушко:

– Пы-ы! Покой! И пишется так…

Хлоп на коленки и поползла по столу, всем подряд бабам строчит в тетрадки ту злополучную "пы".

В другой раз отец спрашивает, кто расскажет стишок "Красный пахарь", который задавал на дом, и тут уж, раздосадованный всеобщей молчанкой, подтолкнёт Нинушку к столу:

– Ну-ка, дочушка, вжарь этим сырым кулебякам!

Отец ставит её на край стола, приобнимает одной рукой за коленки, жмётся к ней щекой.

– Бабы… Бабунюшки… Ну какие вы неразумные! – срывает сердце отец.

Ему возражают:

– Тихон ты Лексеич! Ну игде ты удумал разуму искать? Ой… Ты от горя за речку, а оно уже стоит на берегу!.. Да мы, бабы, умом ещё когда отшиблены! Скоко пережили… Скоко горшков разбилось об наши головы? Всю умность вышибло! Какие уж стишки нам упомнить!?

– Учитесь, должны помнить, – подпекает отец. – Вон дочушка… Малое дитё, а всё знает! Я для себя читал стишок. Три разка прочитал. Она всё и положь на память. На четвёртые разы она уже мне наизусть его выпевает!.. Она вот вам по памяти отгремит, а вы слухайте. Повторяйте за ей… Ну, доча, врежь!

Голос-звоночек льётся серебристо. На околице слыхать.

В лад вторят ему, гудят бабьи причетные голоса:

– В стране, где всюду барин правил,

Преграды нам повсюду ставил,

Где рабством скованный народ

Не видел радости и света,

Где жизнь тяжёлая была, -

Там наша власть Советов

Решает нынче все дела.

Мудрил над тьмою хмурый знахарь,

И поп обманывал народ,

Но ныне вольный красный пахарь

Свершает жизни поворот!

– О! – вскинул отец указательный палец. – Без запинушки! Дитё! А вы, холодные печурки, никак не можете…

Однажды, на излёте августа, Нина попросила отца:

– Папунюшка! Миленький! Запиши меня в настоящую школушку.

– Рано тебе ещё. Тебе только шесть. Ещё годик ужди. Побегаешь со мной на ликбез, почитаешь мой букварь "Красный пахарь", а там и сведу.

– Да что мне твой "Красный пахарь"? Я его уже ве-есь наизустушку знаю! В-ве-есь!

И первого сентября Нина в первый раз не побежала с отцом на работу в сельсовет. Она аккуратно завернула деревенский букварь для взрослых в красный платок, взяла тетрадку, самоловчик (чернильницу-непроливайку), железную ручку-трубочку – с одной стороны карандаш, а с другой стороны перо "Пионер", так и написано, Нина сама прочитала: "Пионер" – и пошла, куда шли все дети первого сентября. В школу.

Вошла.

Широкий светлый коридор.

И друг за дружкой высокие двери.

Бежит радостная Нина по коридору, читает, что написано на дверях.

"4-ый класс". Сюда ещё рано.

"3-ий класс"…

"2-ой класс"…

"1-ый класс". Ага, сюда! Сюда!

Нина влетела в класс.

И учительница, и ребята – уже сидели за низкими столиками – все упулились, пристально уставились на неё.

– Здравствуйте! – ясно сказала Нина. – Я пришла в школу. Я хочу учиться.

– Девочка, ты мала, – холодно сказала учительница и вывела Нину за дверь.

Нина громко заплакала и снова вбежала в класс.

– Я хочу учиться!

– Тебе только кашу есть! – сердито пальнула учительница. – Ты ещё маленькая.

– Нет! Я хочу учиться!

– Девочка, не мешай мне работать с классом.

Учительница снова стала выводить Нину.

Нина нарастопашку уперлась руками-ногами в дверные косяки.

– Не мешай, девочка! Иди домой!

– Я хочу учиться! Не пойду! Не пойду домой! Не пойду! Не пойду! Совсем не пойду!.. Никогда не пойду!!!..

Нине стало невперенос обидно, что её выпроваживают из класса.

Она заплакала так громко, что её услышала вся школа.

В её крике было что-то требовательное, даже провокационное, властно зовущее кого угодно сильного, лишь бы унял эту вредину училку.

В класс заглянул директор.

Учительница сказала ему:

– Вот пришла учиться. Как писать будет? Из-за столика ж не видать!

Столики, за которыми сидели ребята, сколочены наскоро, непрочно. Мизинчиком ткнёшь – шатаются. Ребята звали их "корабли Магеллана".

Директор подмигнул учительнице и тихо сказал:

– Давайте её посадим. Что станет делать?

А у Нины спросил:

– Ты писать не умеешь?

– Умею.

– А ну пиши!

Нина хотела положить букварь на столик – с пальчиков навытяжку еле достала до середины стола.

– Вот видишь, какая ты маленькая, – сказала учительница. – Ты даже не достаёшь. А писать и подавно не умеешь. И читать не умеешь.

Нина заплакала и сказала:

– Не верите? А я умею!

– Показывай, что ты умеешь.

Нина села на краешек ближней скамейки. Поставила чернильницу на пол, положила на коленки свой букварь для взрослых. На букварь пристроила тетрадку и стала писать по порядку весь алфавит печатными, а рядом рукописными буквами.

Тут весь класс сбежался смотреть и притих.

– Гм! – уверенно просиял директор. – Азбуку ты… Правильно… – Открыл её букварь: – Читай-ка.

– А давайте… «Саша пахала пар… Паша пахала – охала… У Пахома пар – пух» , – бегло, захлёбисто читала Нина.

Открыла в другом месте. Бойко, напористо:

– «Давайте, братцы, в каждой хате раздуем искры Октября!»

Перекинула несколько листков:

– «У нас была коммуна. Лука был наш староста. Он будил нас рано. Наша работа была: пахать, боронить, скотину убирать…»

Нина серьёзно переворачивала странички и выхватывала отовсюду:

– «Товарищи, Советы ваша защита. Смотрите, чтобы кулак не попал в Совет…». «Покупай товар только в кооперативе. Подумай, сколько передашь, если будешь покупать на базаре…» «Шефы помогают деревне строить новую жизнь. Шефы посылают в деревню делегаток. Делегатки помогают устраивать ясли…» «Зимой потную лошадь вытирай и попоной накрывай. Овёс давай за два часа до работы…» «Помните, крестьяне, что не под силу одному, то легче артели…» «Со всяким крестьянином может случиться беда – пожар, наводнение, град, падёж скота. Здесь нужна скорая помощь. Вот для такой помощи выбираются крестьянские комитеты взаимопомощи (кресткомы). Средства для помощи комитеты добывают сами…» «Помни – трёхполье хуже чумы. Помни – легко с ним дожить до сумы. Поэтому бросай трёхполье и заводи многополье…»

– Интересней что-нибудь поищи, – ласково попросил директор.

Нина молча листает букварь, читает про себя. Выбирает.

– Может, – думает вслух, – вот это?.. «Никогда не клади ребёнка спать с собой в постель: ты его можешь заспать. Не тряси и не качай; если есть дома качка или люлька, выбрось её и клади ребёнка в чистую корзину. На дно положи чистый матрац, набитый сеном, а сверху покрой клеёнкой и чистой простынкой…» Ой, неинтересно это… Может… «Церкви – под клубы, колокола – на машины!»  Или… «Денег дома не держи, лучше в кассу их снеси».

Ребята засмеялись.

А Нина назло им стала читать ещё громче. Ещё выразительней:

– «Только общими силами, только путём кооперации крестьяне могут улучшить своё хозяйство…»

Нина с опаской покосилась на директора.

Директор приветливо улыбался. И Нина, подумав, – чтение начинало её утомлять – распахнула свой букварь в конце.

– «Разумные развлечения отвлекут мужчин от пьянства. Не запрещайте вашим сыновьям заниматься в кружках военных, сельскохозяйственных, физкультурных и др. Кружки – это спасение молодежи от пьянства…» Или… «Прошу выслать мне „Крестьянскую газету“ на 6 мес. и журнал „Лапоть“ тоже на 6 мес. по следующему адресу…»

Нина понуро посмотрела на директора:

– Скукота всё это… А давайте я вам лучше стихи из своего взрослого букварика расскажу. По памяти… Про красного пахаря… Про "улица волнуется…" Иль вот эти…

Проталинка, проталинка,

Широкий водопой.

Вот слух идёт немаленький,

Грозится враг войной.

Уж подули ветры буйны,

Вскрылись замыслы буржуйны.

В бой хотят втянуть Союз.

Союз молвил: «Не боюсь».

И директор, и учительница, и все ребята смотрели на Нину большими глазами.

После стихов началась арифметика.

– Два прибавить два. Сколько будет?

Нина отвечает со смешком директору:

– А не больше, чем и у вас. Четыре!

Умножение, деление…

Что ни спроси, так всё от зубов и отскакивает.

– Откуда ты всё знаешь?

– Папушка научил.

– А кто твой папа?

– Секретарь сельсовета.

– А-а! – сказали в один голос директор и учительница. – Мы у него зарплату получаем.

А один директор сказал потом:

– Ты нам всё хорошо рассказала. Уже время обеда. Иди отдыхай. Иди и скажи папе, что ты молодца! А взять сейчас тебя в школу мы не можем. Тебе только шесть. На будущий год приходи. В первом классе тебе делать нечего. Сразу возьмём во второй.

Отец сразу и купи Нине учебники для второго класса.

13

Нина сказала:

– Девчонки, если что… Не пишите домой сглупу, что убили. Не пугайте… Не вас учить, уже знаете… А напишите, жива, здорова… А сойдёт, сольётся война – сами узнают…

Жения разнесла раненым ужин.

Собрала посуду.

Больше ей в санбате делать нечего. Но она не уходит. Угнулась в ведро, ложкой дёрг, дёрг по стенке, будто соскребает что, а сама – сплошной слух! – не сведёт с Нины удивлённых глаз, вперехват ловит, что та за странности говорит своим подругам, говорит да ещё со всеми прощально обнимается, целуется.

Куда-нибудь уходит? На задание?

А куда сунешься навстречу ночи? И в таком непотребном виде?

На Нине гражданское тряпьё. Драная ватная фуфайка, тёплые штаны. На лице сажа, грязь. В руке кривая палка.

На пробу Нина делает несколько шагов, с усилием налегает на палку.

– О! Под старуху кондыляешь на ять! – в печальной улыбке поднимает палец одна из подруг.

Нина выходит.

Жения семенит следом.

– Нина! – окликает Жения. – Ти зачэм всё это надэл?

Нина дурашливо хохотнула:

– Без перчаток чай пила! Простудёхалась. Вот толсто и оделась… Упугучилась… [28]

– Ти кюда?

– На бал-маскарад! – внешне весело раскланивается Нина. Но в душе ох и не нравится ей, когда перед важной дорогой вот так лупят в лоб: куда? Надо же! Закудахтала дорожку!

– Ти иди заданий? Да? Возми мне… Я свободни до утра.

– Какое ещё задание? – насильно смеётся Нина. – На танцы иду… На половецкие плясандины… А вы танцуйте на здоровье с ложками-мисками… Всяк танцуй свои танцы.

– Я хочу иди месте тобой…

Нина остановила глаза на Жении.

«Отбыли Вы, мамаша, здесь семнадцать дней. Изучили, прошли всю русскую азбуку. А что ж дальше? А дальше вот что. Засиделись, загостились Вы у сыночка, пора пробивать Вам дорожку на Геленджик да провожать Вас домой… Узнаем поточней, где главный немец, чем он "богат" и двинем…»

И твёрдо провела рукой из стороны в сторону:

– Со мной нельзя.

Жения передала Вано подслушанные обрывки странного разговора Нины с подругами, не забыла, разумеется, про свой разговор с Ниной, подивилась её диковинному наряду. Спросила:

– Что бы всё это, сынок, значило?

– Это только то и значит, что значит, – уклончиво ответил Вано. – Давай об этом не будем. Лучше свежий пришей подворотничок.

Белых ниток не было. Жения надёргала долевых ниток из бинта, пришила к стойке-воротнику гимнастёрки узкую бинтовую полоску. Получилось вроде недурно.

Вано ушёл к себе позже обычного.

Нина так и не приходила спать.

А утром, свет ещё и не думал, как показалось Жении, разбивать, разбавлять тьму, прибежал ликующий Вано.

– Мама! Мамочка! Я принёс радость! Только что был совет…

– На рассвете какой совет?! – ничего не понимала Жения. – Мало дня, что на рассвете? Или у них там у всех бессонница?

– Сейчас, мама, у всего мира бессонница.

Жения задумалась.

– Ты хорошо, сынок, сказал. Сейчас никому не спится сладко. Даже врагу.

– Я обязан драться и за себя, и за отца…

– Посто-ой… Как это и за отца? Разве он не мужчина? Сам не постоит за себя? Или – он погиб? Может, у тебя есть какие бумаги, что так говоришь? Не таись… Что с тобой? От тебя невозможно добиться языка… [29]

Глаза всегда выдают виноватого. И хорошо, что было ещё темновато, что была ещё полуразмытая ночь, и мать не видела ни перемены в его дрогнувшем лице, ни в его глазах.

Действительно, за час до её приезда Вано получил ответ на свой запрос. Отец погиб. Но, узнав, что мать ещё не получила похоронку, несколько успокоился, для верности в мелочь изодрал сталинградское извещение, полагая, что это ни больше ни меньше какое-нибудь недоразумение. И о нём сын не заикался матери. Ну, чего, в сам деле, до времени жечь матери душу? А ну скажется это послание всего-навсего ошибкой? Уж лучше пока помалкивать.

Вано молчал, и это молчание угнетало его.

Он частенько порывался вывалить всю правду. И всякий раз удерживал себя. Может, сейчас рубнуть? Ну, рубнёшь. А дальше что? Чем эта правда поможет матери? Она её убьёт… А вдруг эта правда повернётся после заурядной путаницей?

И, опуская глаза, Вано так повёл разговор:

– На войне бывает всё. Кто-то где-то недосмотрел… перепутал фамилию… адрес… Могло и сильно ранить отца. Сам не может писать, поблизости нет грузина-знакомца, а русскую сестру попроси написать – как дома станете читать? Мог ведь отец так подумать? Мог? Вот и молчит до поры… Я должен биться и за него, и за Тамару, и за тебя…

Жения глубоко вздохнула.

– Я ведь, мама, – виноватясь голосом, продолжал Вано, – заскочил на минутку. Проститься…

Мать отшатнулась.

– Ка-ак проститься?

– Мы выступаем в бой. Мне по штату положено быть впереди… А впереди всегда ураганней, – смущаясь, тихо проговорил Вано.

Жения помертвела.

– Ты хочешь сказать, вся твоя радость в том, чтоб скорей погибнуть? Тебе надоело жить?

– Ма-ма-а…

– Прости… что я молочу… Как в лихорадке… Насчёт боя ты правильно… Но в бой я тебя одного не пущу! Не пущу! Я с тобой… Буду рядом… Я заговорённая… – Жения горячечно похлопала себя по нагрудному карману, где лежала попавшая ей в таз пуля. – Я заговорённая. Меня пули не трогают. Буду я рядом, не тронут и тебя…

«Вот так номер, – опало думает Вано. – С мамкой вперёд на врага! С мамкой на передовую… Засмеют ребята. А потом… Мало нам отца? А ну угадает пуля ещё и в мать? Да при мне! Как я тогда?..»

Твердея духом, мать положила руку сыну на плечо:

– Я догадываюсь, про что ты думаешь. Не думай, выбрось всё то из головы. Пускай я не держала в руках автомат. Пускай я не умею стрелять. Не это вовсе главное. Главное – я рядом. Буду я рядом, уцелеешь и ты… И… Я могу сгодиться там! Ранят кого, вынесу из боя… Могу подать первую помощь. Остановить кровь, перевязать… Я всё умею! Нина научила. Мне сам Кручинин доверяет накладывать сапожок из гипса!

14

Из боя мать и сын вышли невредимыми.

Вано ликовал, как младенец.

–Ну, так я не права? – пожурила его мать. – Не будь меня там, ты б сейчас был далеко-о. Как я только и углядела… Ко времени глянула… Ты из автомата косишь-ломаешь их цепь, а я не будь дура знаю, беда и спереди навалится, и с задов может цапнуть. Раз за разом зырк, зырк вокруг. Никого сзади и с боков. А тут гляну – из плотного туманного сумрака гада ползёт. Со штыком. Из-за камня. Я по каске узнала, уже когда совсем близко подполз. Толкнула тебя в плечо и рукой на него, ты в секунд очередь по нему… А то б он нас обоих по-тихому надел на один штык… А фашину надо бить, би-ить… И глупо пропадать самим…

Оконфуженный Вано с минуту молчал.

Согласился после:

– Без тебя я б уже как жив не бывал… Ты у нас геройша! Сама очистила себе дорогу домой!

– Это как?

– Обыкновенно. Дорога, которую мы взяли, ведёт на Геленджик и дальше. К дому… А знаешь, – в голосе Вано качнулись хвастливые нотки, – а ведаешь ли ты, только из-за тебя пошли биться за дорогу на Геленджик? Совет был про то именно.

Мать осуждающе покосилась на сына.

– Болтушок же ты… Из-за меня…

– Ничуть! Только то из горшка льётся, что было в горшок налито. Уже после боя побежал среди солдат шепоток… На сегодня вроде намечались бои и за дорогу на Геленджик, и в другом месте. Вот собралось большое начальство и решает, за что ж сперва драться. Говорили, говорили и тогда самый главный на совете говорит: прежде всего мы должны отнять дорогу на Геленджик. Из-за того, что эта дорога не у нас, мать одного нашего солдата не может вернуться домой. Надо срочно расчистить ей дорогу. Уже более двух недель гостится в части…

Жения с ядком улыбается. Ну и трепач! Ну и ляпалка!

Она не верит Вано.

А Вано и сам не знает, то ли верить ему своим словам, то ли нет. То ли он всё это действительно слышал, то ли присочинил сам. Ни то, ни другое он сказать твёрдо не может.

– Одним словом, мама, – подбивает Вано бабки, – не хотела ты сегодня прощаться на рассвете, придётся прощаться сейчас. Дорога открыта! Тебе надо возвращаться. Я об этом похлопочу.

Жения сражённо остановилась.

– Вано! Ти чито мелешь?! – закричала она по-русски, уверенная, что на русском всякий довод звучит убедительней.

И, отдёрнув злость, спокойней попрекала по-грузински:

– Он похлопочет!.. Хлопотун выискался. Хлопочи, хлопочи… Да не заплачь! Что вы тут без меня, пеленашки, станете делать?! С голоду прежде всего перемрёте! Кто вам будет шить да штопать? Кто станет вас перевязывать да накладывать вам гипсовые сапожки?!.. Хлопочи! Только и я похлопочу. До Берлина дойду, а от единственного сына не отстану живая! К самому к Морозову пойду! Он не ты! Поймёт мать… Пошли вместе к Морозову!

Вано надел свой боевой орденок, все три медали. Всё солидней. Пускай знает Морозов, кому отказывает!

Увидев Вано при наградах, Жения пыхнула, сердито подумала:

"Это ж он выряжается, чтоб взять надо мной верх. Прямо иконостас… Понацепил пятаки… Думает, начальство безразговорочно возьмёт во внимание его погремушки и обязательно всё свернёт на его дорожку…"

Не отрываясь, смотрела Жения на сына.

Она поймала себя на мысли, что ещё никогда не видела сына таким красивым, и открыто любовалась им. Эти награды так набавили ему пригожести!

"Ордена-медали Вано добыл кровью в боях. А я – пятаки, погремушки… Совсем с горя очумела. Совсем вся выпала из ума…"

А вслух повинилась, ластясь и прижимаясь к крепкому сынову плечу:

– Мать тоже может лишнее уронить с языка. Ты уж не дуйся на старую…

– А разве по мне заметно, что я дуюсь? – разлился в светлой улыбке Вано.

Про себя Морозов потянул руку Вано.

Несомненно, считал и Морозов, нечего матери пихать голову под пули. Пускай возвращается. Но как это сказать ей в лицо и не обидеть? Иначе… Такой ведь жар-бор поднимется!

Морозов что-то написал на листке. Подал Жении.

– Я тут всё ясно расписал. Поскольку открылась дорога, срочно повезёте прямо сейчас раненых в Геленджик, в знакомый вам госпиталь. Будете сопровождать. Водитель знает адрес… Эту мою записку передадите начальнику госпиталя. А дальше… В записке всё сказано. Вы оба свободны.

Вано обмяк.

Едва вышли от Морозова, Жения хлопнула Вано запиской, дразняще показала язык. Как маленькая:

– Ну, хлопотун! Кто лезгинку пляшет?

И, выструнив руки в одну сторону, подобравшись, озорно заскакала на пальчиках, коротко и упруго перебирая ногами.

– Оно, сынок, хоть и говорят, что козы перед гибелью бодаются, да я ещё…

Жения осеклась.

Прямо на нее из-за угла выворотился Заваров и, поражённый увиденным, от изумления раскрыл рот.

Жения охладело опустила руки, стала.

– Ба-ба-ба! Что я вижу, Генацвалечка! – загремел Заваров, тяжело дыша с долгой беготни. – Утром на кухню не явилась… На обед ни крошульки, а у неё плясочки до упаду! Умучился, исказнился весь, пока в бегах рыскал всюду, всё искал… Фу-у!.. Мы так, Генацвалечка, не уговаривались. Ей-бо! – И съехал на плаксивый тон: – Женечка, веточка ты моя! Радость ты моя всепланетная! Давай, родненькая, на кухоньку. Боевой народище ведь кормить через час! Да без твоего харчо в обед меня самого слопают! Перспективушка!..

С жалостью взглянула Жения на Заварова.

Отводя лицо, сбивчиво пробормотала:

– Нэ-эт, дорогой… Ложка-поварёшка командуй ти сама… У мнэ, – потёрла в пальцах записку, – задани боэвой… Вэзу ранени на госпитал!

Заваров дыхание остановил – так подсекла его эта новость.

– Зарезала без ножа! Убила без выстрела! – прошептал Заваров, тупо глядя перед собой. – Даже баба вырвала открепление от котлов. На повышение стриганула! Снова я один одним… А за что ж мне такая кара? Я как чувствовал… Мы с тобой масло и вода… Масло и вода не соединяются. Не по судьбе, знать, вместе… Чего лукавить… Му́ка с тобой была. Да мука сладкая!.. Ты ловкая. Такая в море кинется и не промокнет… Ты чего хотела, добилась, взяла. Ближе к боевому делу! Не зря всё пела: если падать, дорогой Заваров, то лучше с коня, чем с осла. А я никак не выкружу на боевую дорожку… Падать мне с осла?.. Женечка… Генацвалечка… – Заваров беспомощно разметал руки. – Да что я буду делать без тебя?!

Жения ободряюще подмигнула:

– А вари харчо! У тбэ хорошё получайси… Я расказвал, ти записвал… Читай… дэ́ли… У тбэ хорошё получайси…

– Я только воду могу хорошо вскипятить. А всё прочее у меня отвратно.

Жения мелко поклонилась Заварову, мол, чем же я ещё тебе помогу, и, толкнув Вано в локоть, пошла.

Остановившимися глазами Заваров пялился на мать с сыном.

Они всё больше отдалялись.

Вано как-то сразу выпал из поля его зрения.

Заваров видел одну Жению.

– Эх! Генацвалечка! – пропаще покачал он головой и запел-зажаловался.

Точней, он не пел, а по слогам проговаривал в тоске прилипчивую частушку, не теряя из виду Жению:

– Нога моя левая,

Чего хоча делая.

Не спит, не лежит,

А на улицу бежит…

Три машины с ранеными уже стояли у санбата.

Жения ласково провела пальцем по колковатой щеке сына.

– Не вешай низко нос, – сказала. – Не скучай. Я скоро… Мы скоро снова будем вместе. Поэтому я не говорю тебе прощай. До свиданья, сынок! К вечеру вернусь…

– До свиданья, мама… Лёгкой тебе дороги…

Неясная горечь разлилась в ней, и Жения, легонько оттолкнув от себя Вано – медали жалобно тенькнули, – быстро засеменила к ближней машине. Взялась за борт, ногу на лесенку…

– Сюда нельзя! Нельзя!! Нельзя!!! – заполошно зашептал ей в затылок тонкий, писклявый голос.

Жения обернулась – никого.

Она как-то растерянно улыбнулась и уже медленней перешла к соседней машине.

– И сюда нельзя! Нельзя!! Нельзя!!! – всё тот же голос.

"Не к добру это…"

Ей расхотелось ехать.

Однако она заставила себя подойти к третьей машине.

Занесла ногу на лесенку. Подождала, прислушиваясь.

Голоса не было.

Она взобралась. Слабо, в нерешительности помахала сыну.

Вано постеснялся поднять руку и лишь грустно, плохо скрывая огорчение, покивал.

Дорога была вся в нырках. В выбоинах.

Машины ползли по ним черепахами с каким-то жалобным, воющим пристоном.

Где-то в середине пути настиг немецкий самолёт. Уничтожил две машины с ранеными. Прямое попадание. И только третья машина, которая шла в голове и в которой ехала Жения, – среди раненых был там и грузин с обожженным лицом – благополучно добралась до госпиталя.

Начальник госпиталя, увидев входившую к нему в тесный кабинетик Жению, обрадовался:

– А-а!.. Те же люди в ту же хату!.. Ну-ну! С чем пожаловали?

Жения отдала записку.

Он прочитал. Почесал кончик носа:

– Придётся снова звать грузина…

– Зачэм? Я тепер понимай мала-мала рюски. На фронт учи…

– Значит, не зря ходили… Раз фронт научил, должны понять. Тут, – тряхнул запиской, – предписано…

Начальник запнулся.

– Да что я вам толкую? Раз вы теперь знаете по-русски, наверно, читали записку?

– Зачэм, кацо? – насупилась, сбычила глаза Жения. – Записка нэ мнэ. Зачэм читай я?

– Логично, – оживился начальник. – Тогда поясню. В записке предписано… Руководство приказывает препроводить Вас отсюда домой.

– Хачу часть, – тихо, но твёрдо возразила Жения. – Там син. Дом нэ хачу…

– Хочу… не хочу… Таких понятий не существует на фронте. Если надо, – начальник ещё раз тряхнул запиской, – значит, ладошку к виску. Слушаюсь! До железнодорожной станции Туапсе мы Вам найдём, мамаша, транспорт… За помощь Вас тут, – показал бровями на записку, – сердечно благодарят. Спасибо…

Жения не стала ждать обещанного транспорта.

Она побрела по старой знакомой дороге и заплакала.

"Неужели всё это подстроил Морозов? Я так верила ему… А он – на… Какой-то писулькой отогнал меня от Вано. Прямушкой в глаза скажи, разве я б посмела ослушаться военную власть? Никуда б не делась, подалась бы домой… Так хоть бы честь честью простилась с сынком… А то… так… Вроде шапочные знакомцы… До свидания – до свидания… Будто до нового дня расстались… Даже не обнялись, не поцеловались… Вот тебе раз… Из моря выплыла, в росе утонула… Наверное, я не так поняла Морозова?.."

В своё село Жения вошла поздним вечером.

Кругом всё было черно. Нигде ни огонёчка. Мёртвая тишина, словно жизнь из села вовсе вытекла…

И чем ближе подходила она к своей пацхе, ступала всё медленней, всё тяжелей. Боязно было ей взойти на холодный, шаткий порог своего домка, всеми забытого, зачужелого.

От калитки Жения насторожённо всматривается в свои окна.

О Боже!

Окна изнутри меркло светятся! Кто там? Кто?

Да никого там не может быть. Мерещится!

Подбежала Жения к крайнему окну.

На столе коптит лампёшка без стекла.

У печки хлопочет бедная мамушка Минандар.

Стороной, поди, узнала, что увеялась я к Вано, бросила свою Джангру, перебралась, родная, ко мне под крышу… И сколько я ни пропадала, жизнь в доме в моём не умерла… Жизнь продолжается!

Делать нечего. Надо жить дальше, надо жить… надо жить…

Жения уткнулась лицом в плетёную стенку избы.

Стенка была тёплая, живая…

Эпилог

Промигнули долгие годы.

Случается, при гостях достают внуки с комода коробку, где ратные и трудовые награды семьи. И больше всего дивятся гости не орденам-медалям, а всегда холодной, блёсткой бабушкиной пуле. Пуле бабушки Жении.

В ранге бабушки Жения давно. Да что бабушка! Тяни выше. Доехала уже Жения и до прабабушки Бог знает когда!

Многое из того, как ходила к сыну на фронт, выстегнулось из ума. Но пуля, едва не угадавшая в неё тогда, глубоко сидит в ней и ничем ту пулю не выковырнешь из памяти. Никогда не забудешь этот вечный сувенир войны.

Жения так и не дождалась с фронта мужа Датико.

Пал под Сталинградом.

А Вано миловала беда. Вернулся целёхонький.

Как вернулся, запрягли в бригадиры и по сегодня не выпрягли. То ли забыли, то ли понравилось.

Похоже, понравилось.

Бригадирствует Вано ладно. Косяком награды, премии… Только вон одна Выставка московская возьми отвали в подарок "Москвича". Катайся не хочу! Да когда раскатывать?

С зари до зари толкётся Вано в бригаде.

Чай – мудрый капризник. На него только в пачке спокойно и взглянешь. В пачке он не перерастёт, не загрубеет в день. Какой с корня взяли, такой и будет до второго пришествия.

У Вано самая большая в селе бригада. Ну что тут разособенного? Лягушка и та хочет, чтоб её болото было больше всех. Мечется Вано белкой. И в зиму и в лето перемены нету.

Ох, не перестоял бы участок у чинары!

А не пролежал ли лишнего под навесом уже собранный чай?..

Зазевался, совсем зазевался с удобрением! Копка же на носу…

Управиться бы в самую пору с формовкой, ох, управиться бы. Ничего не надо!

Сплошные охи да ахи у Вано.

Смотрит, смотрит на него старушка мать, вздохнёт и пошаталась с корзиночкой на плантацию. Годы её уклонные. Восемьдесят. Какая из неё помощница?

Да как усидишь дома, раз у сына такая неуправка?

Неуправка неуправкой, но у старушки и свой резон одной, именно одной пойти на чай.

Ей совестно самой себе сознаться, что не на чай она прежде всего ходит. На свидания с Датиком ходит. Только завидит свои чайные рядки, просквозившие невысокие холмы, защемит в груди, кинется на глаза пелена.

Остановится. Тихо поклонится холмикам.

«Здравствуй, Датико… Здравствуй, любимый…»

Это для молодых чайная плантация только чайная плантация и больше ничего.

А для Жении…

В этих холмах вся её жизнь с Датиком. Короткая, светлая. Как жизнь свечи.

По росистым утрам не вечно на этих холмах празднично сверкал под солнцем зелёным изумрудом чай. Когда-то здесь кисли-кручинились под малярийными дождями непроходимые чащобы. Насыпались люди с топорами, с цальдами. [30] Вымахнули леса, насадили чай. И Жения помнит, где какое дерево срубила, где какой пень выкорчевала вместе с Датиком. Помнит всё, всё, всё.

Вот здесь княжил на воле кряжеватый дуб. За ним, в прохладушке, укрывшись от солнца и любопытного глаза, целовал-миловал её Датико…

Под этим вот грабом угощал в обед ожиной. Полную фуражку надёргал. С горкой!

За ольхой вот за этой она, светясь радостью, призналась, что у неё будет ребёнок. Первыш. И Датико в слезах с колен целовал её в живот…

Первенький и единственный. Вано…

«А знаешь, Датико, Вано у нас не промах. Ухватистый, проворливый…

Как фронт закалил, так и работает. Сноровисто бригадирствует на плантации, которую мы с тобой сажали… Не заспал и отцовское счастье. С Медико, с чудесницей жёнушкой, сказались запасливыми. Накопили полный двор ребятишек.

Семеро!

Ту ветхую плетёную пацху, куда ты ночью привёз меня на коне, давно сломали.

На её месте взметнули дворец! Приди ты сейчас, постеснялся бы в него войти. А вошёл бы – заблудился. Такой большой. В два высоких этажа, окон без счёту. Я так и не сосчитала, сколько же их… Просторный, нарядный. Расписан, как куколка. А что ты хочешь! Строили по проекту самого главного в районе архитектора!

Мы с тобой, Датико, когда сошлись, не могли расписаться…

Вано кончил четыре класса…

А внуки, думаешь, какие у нас? Тоже не могут расписаться? Как же! Все пробежали через институты-техникумы!

Нугзар, старший наш внучек, агроном. Понимаешь, самый главный агроном у нас в Лали! Отец бригадир. А сын – агроном! Шагнул дальше отца. Власть над отцом! Домину, как школа, вывел себе на самом берегу Чёрного моря…

Заира качнулась в Гали. Технолог на чайной фабрике…

Зураб заочно учится в Ростове. На экономиста. Заочно – это не значит, что он и учебники в глаза не видит. Видит! Это просто так учёба называется. Дома работает и учится. А экзамены ездит в институт сдавать.

Мадонна копит ума в Сухуме. В университете!

Русико выскочила замуж в Очамчиру. Аптекарша.

Роланд отслужил армию. Сейчас в бригаде у Вано.

Самая младшенькая, Индира, в прошлом году дожала среднюю школу. Тоже пока в бригаде у Вано. Поработает три года и на подготовительные курсы в Сухум. Настраивается на педагогический институт. Учительница будет…

Нашу с тобой, Датико, молодую жизнь и близко не поставишь с жизнью наших внуков. Жизнь у внуков безбедная, без горюшка. Гладкая, ровная, как эти чайные рядки, которые мы с тобой сажали босиком…

Ой, Дато!.. Если б ты только знал, какие мы с тобой древние…

Да что я…

Это я стала старая. Меленькая, страшненькая. Морщины, как овражки, по лицу… Отходная пора… А думала, не будет мне износу…

Старость и к камню подкрадётся. Только не к тебе… Ты ушёл на фронт молодым. Навеки молодым и остался. Приди ты сейчас, я б не знала, куда со стыда деться. Некрасивая, на всех зверей похожая…

Что вытворяет старость…

Но она и радость несёт. У нас внуки уже старше тебя того, когда ты уходил на фронт.

А! Что внуки!

Правнуки уже земелюшку обихаживают!

Видишь, всего один Вано, всего один отросточек наш уцелел. И пошли, и пошли от него веточки…

На праздник Победы съехались все – еле на карточке поместились. Семнадцать душ! Во какая наша семеюшка. Фотографироваться – меня посадили в центр. В самую в серёдку.

По левую руку Вано. По правую – пустой стул.

Это твоё, милый, место…

Рву я на наших холмиках чай и часто думаю, так ли я изжила жизнь, по всей ли правде? Знаешь, греха я за собой не вижу…

Сорок два года ношу по тебе траур. Как узнала, что ты погиб, так и надела.

Это не жалоба… Я не знаю, как это назвать… В себе носить… молчать… Говорят, старость пожинает то, что молодость посеяла. Так что я посеяла? Я тебе рассказывала… Да не всё…

Помнишь, ты увёз меня ночью…

Наутро прибежали братья мои, Трифонэ и Мамука, пытают меня: у вас всё было по согласию?

Я от чиста сердца: по согласию.

«По солгасию!», – ядовито пальнули они в один голос.

Не поверили мне мои милые братики. Не во нрав лёг им мой ответ. Им хотелось, чтоб я сказала: «Всё было против моей воли». И тогда, как требует обычай, они должны были бы убить тебя.

Правдой я не допустила крови.

И братья отреклись от меня. Запретили мне даже появляться на их похоронах.

Умер старший, Трифонэ, – Мамука не подпустил меня к гробу…

Через три месяца отошёл Мамука. В завещании он просил не пускать меня на его похороны. И меня не пустили…

Датико, милый, за что же так со мной? Мне вражьи пули кланялись, не трогали на войне. Я с гостинцами к сыночку ходила на фронт вон по занятой немцем земле – ни одна пуля не обидела меня, не посмела остановить. Так там были враги… Но здесь… Почему же так жестоко ни за что покарал меня обычай родных гор?

Разве имеет право на жизнь обычай, который разлучает брата и сестру? Который ополчается против правды сердца и любви?.. Если бы тогда, в молодости, я соврала и сказала, что ты поступил со мной против моей воли, то эта ложь приблизила бы меня к братьям, которые, сам же знаешь, с той поры только для того и должны были бы жить, чтобы убить тебя и кровью смыть с сестры позор, которого не было…

Злые, пещерные обычаи из прошлого примирают. Но всё ж кое в ком, в стариках, ещё цепляются за жизнь, чадят…

Я хочу, чтоб на земле всегда жили счастье, мир. Не за это ли ты отдал жизнь?

Да-а…

В больное, в ядерное время влетели мы, Датико…

Жуткие вести разносит по свету заокеанщина. Не знает она, что такое война.

Вчера [31] американский президент вон что ляпонул по радио – проверял звук у микрофона: «Мои соотечественники-американцы! Я рад сообщить вам, что только что подписал законодательный акт, который навсегда ставит Россию вне закона. Бомбардировка начинается через пять минут».

Позже он сказал, что всё это "не предназначается для печати". Видите, он и не собирался бомбить. Видите, шутка! Да бывает ли шутка, чтоб в ней не сидел хоть далёкий намёк на правду?"

"Жения, дорогая, не отчаивайся… Ну, киношный ковбоишка… [32] Ну, какие с киношного ковбоишки спросы?.. Удивительно, кто только и подпускает таких к микрофону?"

А больше Датико ничего не сказал.

1985

Послесловие

СКОЛЬКО ПЕРЕЖИЛИ…

Поначалу название повести Анатолия Никифоровича Санжаровского «Кавказушка», даже для «грузинской поэмы», как определил жанр сам автор, кажется несколько инфантильным. Язык – нарочитым. Теряешься в догадках: какую задачу ставит перед собой автор? Но погружаясь в текст, проникаешься настроением. На ум приходят рассказы Андрея Платонова, например «Возвращение» – капитан Иванов возвращается к жене, изменившей от безысходности, растившей двоих детей в невыносимом ожидании либо смерти мужа, либо собственной… Знаменитый платоновский язык помогает говорить о самом важном наиболее точно. По задачам и даже по пластике язык Санжаровского близок языку Платонова: в «Кавказушке» фронтовая медсестра Нина «заговорила глуховато» о тяжелораненом: «Умереть-то… Такой роскоши ему никто не подаст». Впечатление искренности, обреченной открытости героев достигается именно такими языковыми средствами.

Меткий народный юмор навевает еще одну аналогию. Вот эпизод, в котором деревенских женщин грамоте учили: «– Тихон ты Лексеич! Ну игде ты удумал разуму искать? Ой… Ты от горя за речку, а оно уже стоит на берегу!.. Да мы, бабы, умом еще когда отшиблены! Скоко пережили… Скоко горшков разбилось об наши головы? Всю умность и вышибло!» (Отточия здесь авторские.) Большинство читателей помнят архангельского писателя Бориса Шергина, работавшего в традиции северных сказов, по нескольким мультипликационным фильмам, однако его книги решены именно в стилистике такого народного языка, более богатого оттенками эмоций, чем литературный. Сколько в вышеприведенной короткой цитате горя, и сколько к нему мудрого отношения!

Большинство изданий, как водится, «отстрелялось» публикациями в юбилейную кампанию 65-летия Победы и возвратилось к обычным темам. Отрадно, что «Подвиг» не оставляет темы Великой Победы весь юбилейный год, да и в другие годы – тоже. Но помимо темы войны, и шире, темы восстановления искореженного войной и обычаями быта, безжалостного, болезненного восстановления, которое может обеспечить только цельная, не распыленная на фронте и в последующей жизни душа главной героини Жении, в «Кавказушке» звучит и еще один мотив, у некоторых вызывающий скрежет зубовный. Это момент естественного единения русских и грузин. Не России и Грузии, хотя исторически более оправданно именно это, а людей того и другого народа – такие связи прочнее трактатов и распоряжений полубезумных политиков.

Сергей ШУЛАКОВ

Примечания

1

Абраги (грузинское) – абрек. Абреки – вероятно, от осетинского абрег – скиталец, разбойник – в прошлом у народов Северного Кавказа изгнанники из рода, ведшие скитальческую или разбойничью жизнь.

2

Лали – рубин. Здесь – название села.

3

Батоно – вежливая форма обращения к мужчине. Буквально: сударь, господин.

4

Калбатоно – форма вежливого обращения к женщине. Буквально: госпожа, барыня.

5

В сороковины покойник обедает в последний раз за хозяйским столом (для чего и ставят ему прибор и кладут ложку). В.Даль.

6

Ваймэ! Ваймэ! – горе мне!

7

Швилебо! Мэ!.. – Сынки!.. Я!..

8

Х о!.. Х о!.. – Да!.. Да!..

9

– Дэда!.. Дэдико!.. Дэдико!.. Аи мэсмис!.. – Мама!.. Мамочка! Мамочка! Вот это да-а!..

10

– Чемо швило!.. Сада хар шен?.. Сада?.. – Сыночек мой!.. Где ты?.. Где?..

11

– Ме ака вар!.. Ака!.. Мартла ака вар!!.. – Здесь я!.. Здесь!.. Да здесь!!!..

12

Генацвалик – от слова генацвале. Генацвале – непереводимое слово, выражающее ласку. Дословно: да заменю я тебя в несчастье, в беде.

13

Чемо карго мегобаро! – мой милый друг!

14

Бомбер – один литр водки.

15

Офицерское троеборье – распитие спиртного напитка, состоящего из пива, вина и водки.

16

Е́сва, е́свушка – кушанье, пища.

17

Жирушка – жизнь.

18

Наставить (веку) – продлить.

19

Уная – иная.

20

Побасить – украсить.

21

Косивчато окно – косящатое, с косяками и рамой.

22

Буево, буява – могила.

23

«Самолёт» – забинтованная рука на подвязке.

24

Фашина (здесь) – фашист.

25

Беда  и  выручка – помогающий в крайних случаях.

26

Му-му  валять – бездельничать.

27

Русачка (здесь) – учительница русского языка.

28

Упугучиться – надеть на себя много одежды.

29

Добиться языка – добиться слова.

30

Цальда, цальди – удлинённый топорик с крюком на носу лезвия.

31

Суббота, 11 августа 1984 года.

32

Рональд Рейган в прошлом киноактёр. Часто играл ковбоев.

Content

Анатолий Санжаровский
КАВКАЗУШКА
Грузинская поэма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог

Послесловие СКОЛЬКО ПЕРЕЖИЛИ…

Примечания