Данг Тхань

ИКС-30 РВЁТ ПАУТИНУ

Фан Тхук Динь

Нго Динь Дьем внимательно рассматривал кошелёк, вручённый ему Лэнсдейлом и Фишелом.

— Мы уже ознакомились с этой вещицей, — сказал Лэнсдейл. — Прошу и вас посмотреть на неё повнимательнее. Через несколько дней нью-йоркская полиция позвонит владельцу, сообщит о находке и вернёт её.

Это был дорогой кошелёк французского производства. В нём находилось несколько долларов, французских франков и визитные карточки, на которых каллиграфически было выведено: «Фан Тхук Динь, доктор права».

— Вот как! — пробормотал Дьем. — Этот парень — уже доктор наук!

В паспорте Диня была виза, поставленная во Франции, на право въезда в США. Там же — фотография Диня на фоне Эйфелевой башни. Нго Динь Дьем бегло осмотрел содержимое кошелька. Его взгляд остановился лишь на двух вещах. Первая — фотография скульптурного изображения девы Марии, прекрасно исполненная в фотоателье Ватикана. Вторая — фотография преподобного отца святого храма Хайфон, с благородными, преисполненными скромной красоты чертами лица. Его глаза были грустные и излучали нежность. Вокруг головы светился нимб. Портрет был настолько впечатляющим, что на ум невольно приходило сравнение с образами великого Леонардо да Винчи. Это была необычная фотография. Внимательно всмотревшись в неё, Дьем узнал своего брата Нго Динь Тхука. Только братья семейного клана Дьемов знали, что человек, имеющий такую фотографию, прошёл контроль у Нго Динь Тхука и пользуется его доверием. Нго Динь Дьем очень верил американскому Центральному разведывательному управлению, но ещё больше верил своим братьям. Он знал, что его брат Нго Динь Тхук имел в стране разветвлённую сеть осведомителей, к услугам которых прибегала даже французская разведка. Иисус Христос учил апостолов: «К чему всё сущее и земное, если утерян рай?» Что касается Нго Динь Тхука, то он ставил земное выше рая и поэтому в земных, житейских делах он был сущим докой. Тот факт, что Нго Динь Тхук дал эту фотографию Диню, говорил Нго Динь Дьему о многом.

Ещё одной вещью, обратившей на себя внимание Дьема, был нагрудный значок из слоновой кости. Передавая кошелёк Дьему, ни Лэнсдейл, ни Фишел не знали его предназначения. Дьему пришлось пояснить американцам: такой значок выдавался в былые времена королём всем мандаринам. На значке выгравировывался ранг владельца и его штатный номер. Значок крепился на левой стороне груди, поверх одежды.

— А-а, это как в американской армии, — понимающе кивнул Лэнсдейл. — У нас подобный значок, с указанием имени и звания владельца, но сделанный из ткани, тоже крепится на груди. Разница только в том, что у нас он носится с правой стороны.

На значке было выгравировано несколько слов, судя по которым он был собственностью ушедшего в мир иной Фан Тхук Нгана. Фан Тхук Динь, видимо, хранил значок как память о том, что его отец принадлежал к клану мандаринов, как свидетельство своего знатного происхождения. Человек такого происхождения не мог не знать о ненависти коммунистов к своей семье. «Такие люди могут пригодиться нам, — подумал Нго Динь Дьем. — Фотография Нго Динь Тхука и значок, который Динь хранил как святыню, — этих двух предметов вполне достаточно, чтобы охарактеризовать его полностью. Эти господа из ЦРУ иногда излишне осторожны. Да и может ли американец понять вьетнамца, как понимаем его мы, вьетнамцы?»

Значок из слоновой кости лежал на пухлой ладони Дьема. Здесь, в этой Америке, где люди привыкли иметь дело с вещами реальными, разве могут здесь понять, что этот значок дороже любых богатств? Рассматривая значок, Дьем как бы окинул одним взглядом всю свою жизнь. Это был близкий его сердцу предмет. Он вызывал в нём бурю воспоминаний… Одно лишь то, что Фан Тхук Динь так бережно хранил этот значок, породило у Нго Динь Дьема чувство глубокого уважения к Диню.

В коридоре раздался едва слышимый звонок. Кто-то пришёл навестить Дьема. Он уложил в кошелёк все предметы точно в таком же порядке, в каком они лежали ранее, открыл гардероб и сунул кошелёк в дальний угол.

Мичиганский университет отвёл Нго Динь Дьему две просторные комнаты. Одна из них служила кабинетом и приёмной. В ней стояли книжный шкаф, письменный стол, несколько глубоких кресел и журнальный столик.

Дьем сел за письменный стол. На столе — открытая книга: «Майн Кампф» Гитлера. Он уже в который раз перечитывал этот труд. У Дьема было два способа принимать гостей. Американцев он принимал сидя за журнальным столиком, беседовал с ними непринуждённо. Вьетнамцев, хотя такие гости бывали у него редко и все они, и том числе и Чан Ким Туен и Фам Суан Фонг, были завербованы ЦРУ, он принимал так, чтобы дать им почувствовать своё превосходство, говорил с ними резко и надменно.

Через некоторое время послышался стук в дверь.

— Войдите, — громко сказал Дьем.

Дверь открыл служащий института. Он поприветствовал хозяина квартиры почтительным поклоном и жестом руки пригласил войти в комнату молодого, довольно высокого, опрятно одетого вьетнамца. Вошедший поздоровался с Дьемом глубоким наклоном головы и скромно произнёс:

— Сыновий вам поклон, почтенный. Не знаю, почтенный, помните ли вы меня.

Служащий университета молча вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Дьем ничего не ответил. Продолжая хранить молчание, он внимательно разглядывал посетителя. Молодой человек был вежлив. Он почтительно, с покорной улыбкой смотрел в глаза Дьему.

— Моё имя, почтенный, Фан Тхук Динь, — продолжал он. — Мой отец — Фан Тхук Нган. В тысяча девятьсот сорок пятом году вместе с вами, почтенный, он ездил в Сингапур. Я имел честь, почтенный, быть принятым вами в тысяча девятьсот сорок шестом году.

Дьем сделал вид, что начал что-то припоминать.

— О, конечно, молодой человек, ваше имя Динь, вы — сын Нгана. Да, прошло уже лет семь-восемь. Вы немного изменились. Стали прямо-таки щёголем. Немудрено, что я вас сразу и не узнал. — Он указал рукой на стул перед письменным столом. — Садитесь. Ну что ж, давайте побеседуем.

Поблагодарив Дьема, молодой человек сел.

— О, я хорошо помню бедного Нгана, — продолжал Дьем. — Я никогда… — Эти слова Дьема вызвали глубокую боль в душе Фан Тхук Диня. Он печально понурил голову, сжал губы. Дьем внимательно смотрел на юношу. — Коммунистические бандиты убили вашего отца, лишили вашу семью кормильца.

Фан Тхук Динь продолжал сидеть наклонив голову, учащённо моргая. Плотно сжав губы, он торопливо вытащил из кармана платок и приложил его к глазам. В комнате стояла гнетущая тишина. Нго Динь Дьем продолжал внимательно разглядывать каждую чёрточку лица юноши. Наконец Динь поднял голову. Глаза его покраснели от слёз.

— Я никогда не перестану ненавидеть этих бандитов, — тихо произнёс он.

Лицо Дьема повеселело, его голос изменился.

— Ты правильно рассуждаешь, мальчик, — сказал он, переходя на «ты». — Ты достоин твоего отца. Он погиб за справедливость. Долг живых отомстить за него. Не только ты, многие другие хотят отомстить. Я тоже сделаю всё, чтобы отомстить за твоего отца. Ты, мой мальчик, наверное знаешь, что, когда ты родился, я и твой отец поклялись бороться за общее дело. Твой отец оставил тебя на моё попечение.

— Да, отец рассказывал мне о ваших скитаниях, — сказал Динь всё ещё дрожащим от волнения голосом. — Увидев вас сегодня, я вновь вспомнил его. Я хочу следовать его воле готов выполнить любой ваш приказ.

— Я сознают свою ответственность перед тобой, мой мальчик, — сказал Дьем, наклонившись к столу. — Но, позволь мне спросить: как ты узнал, что я здесь? Как ты разыскал меня?

— Я никогда не забывал слов отца, завещавшего мне следовать за вами. Я долго искал вас. В начале года, закончив лицей во Франции, я вернулся во Вьетнам, в Хюэ, где повстречался с преподобным отцом Красом. Я рассказал ему о желании найти вас. Отец Крас направил меня к преподобному отцу Тхуку, настоятелю храма Виньлонг. Для меня было большим счастьем повстречаться с этим человеком. Преподобный Тхук сообщил, что вы находитесь в Америке. Но мне не удалось тогда обстоятельно поговорить с ним. Преподобный отец сказал, что очень занят и сможет вновь встретиться со мной недели через две. — Дьем улыбнулся. — Через две недели я вновь прим гол к отцу Тхуку, и тот посоветовал мне поехать в Америку и встретиться здесь с кардиналом Спелманом. Он написал мне два письма. Одно он просил передать Спелману, а другое — вам… — Динь вынул из кармана конверт и почтительно передал его Дьему. Тот внимательно осмотрел конверт, но не вскрыл его. Динь сбивчиво продолжал: —…Есть ещё одно обстоятельство, но я никак не осмелюсь сказать вам о нём…

Дьем внимательно слушал Диня:

— Что такое? Говори, не бойся…

— Я виноват перед вами, почтенный. Помимо этого письма преподобный отец Тхук просил передать вам фотографию святой девы Марии. Я положил её в кошелёк, но несколько дней назад уличные воришки вытащили его у меня из кармана. Я не подозревал, что в Америке так много воров. Хорошо ещё, что письмо лежало в портфеле и поэтому уцелело.

— Ты потерял кошелёк, сын мой? Что в нём находилось?

— Там были паспорт, деньги, — ответил Динь. — Паспорт, конечно, можно получить заново, денег не жалко. Жалко только фотографию девы Марии, сувенир преподобного Тхука вам, господин Дьем. В кошельке была ещё одна вещь — дорогая моему сердцу память об отце. С ней я не расставался все последние годы.

— Ты заявил в полицию о пропаже?

— Да, я уже сообщил об этом в полицию Нью-Йорка. Там обещали помочь, но я не очень в это верю. Судя по печати в этом городе ежегодно происходят тысячи подобных случаев воровства и более серьёзных преступлений: убийства, угон автомобилей, грабежи с применением оружия. Многие из этих происшествий не раскрываются. Я не думаю, чтобы кто-то обратил внимание на пропажу небольшого кошелька.

— Мой мальчик, нельзя так говорить об американцах! Ты только что приехал в Америку и ещё не знаешь этой страны. Местная печать любит раздувать подобные происшествия, чтобы разжигать любопытство читателя. Америка — страна свободы. Ты должен верить в американскую полицию. Она хорошо подготовлена. Если там обещали найти пропажу, ты увидишь, они найдут её. — Дьем ещё раз внимательно осмотрел Диня. — Ну что же, после того как мы виделись с тобой в тысяча девятьсот сорок шестом году, что же ты делал всё это время?

— После встречи с вами в Ханое в тысяча девятьсот сорок шестом году, — начал уверенно Динь, — я по-прежнему продолжал поддерживать связь с французами и господином Ню. Некоторое время спустя я узнал от французов, что вы уехали в Гонконг, а затем намеревались поехать во Францию, чтобы просить французов направлять больше солдат для борьбы с Вьетминем. Я очень хотел последовать за вами, но не смог сделать этого. Господин Ню послал меня в Хюэ со своим письмом к нунцию Драпье, который под эгидой французов готовил учредительную конференцию Союза борьбы против коммунизма. Мне пришлось преодолеть множество трудностей, чтобы встретиться с нунцием. Я участвовал в работе конференции. Она проходила тайно, в Фукаме. При проверке участников конференции преподобный Драпье допустил где-то ошибку. На заседание проникла какая-то девица — агент Вьетминя. В результате были раскрыты организация и планы нунция и господина Ню. Многие паши люди были арестованы, так и не приступив к активной деятельности. Я очень испугался. Перебрался во французский район города. При помощи генерала Лоборита мне удалось перелететь на самолёте в Сайгон. Приняв во внимание мою молодость, наклонности к учёбе и заслуги пашей семьи перед правительством Спасения, генерал Лоборит помог мне продолжить учёбу, чтобы познать прекрасную культуру Франции. В тысяча девятьсот сорок седьмом году я учился в Сайгоне, затем получил стипендию во Франции. В прошлом году я закончил университет и получил степень доктора права. Несколько французских университетов приглашали меня на преподавательскую работу. Однако, помня о том, что я не отомстил ещё за семью и что судьба моей страны в опасности, я решил не сидеть за границей сложа руки. В начале этого года я побывал дома, и, как уже сказал, мне посчастливилось встретить отца Коратцо.

— А какие же причины, сын мой, побудили тебя искать меня? — спросил, радостно улыбаясь, Дьем.

— Мой отец давно уже приказал мне во всём следовать за вами, — с ещё большей уверенностью ответил Динь. — Я молод, полон ненависти, но не знаю, с чего начать. Я в полной растерянности, как человек, сбившийся с пути и оказавшийся на перекрёстке дорог. Я полон решимости следовать завещанию моего отца и отдать всего себя делу, за которое вы боретесь. Я давно ждал встречи с вами, чтобы спросить, что я должен делать. Я готов выполнить любой ваш приказ. Все годы, прошедшие после встречи с вами, я жаждал вновь увидеть вас, чтобы всегда быть рядом. Не знаю, может быть, я слишком ещё молод, чтобы мстить за своих родителей?

— Ты рассуждаешь совершенно правильно, мой мальчик. И рад новой встрече с тобой. Нам нужно очень многое сделать. Очень многое. — Дьем встал, вытянул руку и перед и угрожающе произнёс: — Пока я жив, Вьетминю не будет покоя. Я восстановлю порядок. Я вернусь в страну и уничтожу всех, кто убил твоего отца. Я уничтожу всех, кто будет выступать против нас. Американцы нам помогут. У нас будут оружие, деньги. Мы будем уничтожать всех беспощадно. — Дьем взял со стола книгу Гитлера и процитировал: — «Путь к героизму — через жестокость. Чтобы совершить великое дело, надо быть безжалостным. Рука должна быть железной». Ты, мальчик, должен ном нить об этом.

Динь молча слушал Нго Динь Дьема, опьянённого собственными словами. Тот снова сел и жестом пригласил Диня придвинуться поближе.

— С сегодняшнего дня, — торжественно произнёс он, — ты принадлежишь мне. Сколько времени ты собираешься пробыть в Америке?

— У меня нет намерения задерживаться здесь, почтенный. И ещё не отомстил за отца и не могу спокойно отсиживаться в этой прекрасной стране.

— Правильно, — кивнул Дьем в знак согласия. — Ты должен незамедлительно вернуться во Вьетнам. Ты хочешь отомстить за родителей, отдать пыл своей юности славе. Поэтому ты должен следовать за мной, делать всё, что я тебе прикажу.

— Я готов следовать любому вашему приказу, — послушно согласился Динь.

— Возвращайся во Вьетнам, — торжественно продолжал Дьем. — Для великих дел нам нужны силы. За нами американцы, но они не хотят действовать открыто, они намерены направить в пашу страну лишь советников и оружие. У нас трудная задача. Мы должны бороться и против коммунистов, и против французов. Поэтому нам уже сейчас необходимо иметь в стране много наших людей как в районах, контролируемых французами, так и в районах, находящихся под господством коммунистов. В конце тысяча девятьсот пятьдесят первого года я направил в Хюэ известного профессора Ле May Тханя для инфильтрации в ряды коммунистов… — При упоминании этого имени Фан Тхук Динь нахмурил брови, пытаясь что-то вспомнить. Он уже где-то слышал о Ле May Тхане. — Я направил его в зону Центрального Вьетнама, находящуюся под коммунистическим контролем, для организации группы Национального сопротивления. Он готовит там почву для переворота. Не знаю, удалось ли ему собрать там какие-нибудь силы. Вот уже два года, как от него нет никакой информации. Сведения, поступающие оттуда, не очень ясны. Но, кажется, он жив, и ему удалось проникнуть в органы Вьетминя. Я поручаю тебе связаться с этим человеком, проверить, насколько широкую сеть удалось ему создать и готовы ли они приступить к действиям.

— Почтенный, — спросил Динь, пользуясь паузой, — я хотел бы знать, насколько можно доверять Ле May Тханю? Прошло ведь уже два года. Он до сих пор не дал о себе знать. Не мог ли он переметнуться на другую сторону?

— Это хорошо, что ты подумал об этом, — сказал Дьем, оперевшись о стол. — Но я верю Ле May Тханю так же, как верю тебе, сын мой. К примеру, я ещё не открывал письма настоятеля храма Виньлонг, но уже поверил тебе, мой мальчик. Профессор Ле May Тхань питает такую же горячую ненависть к Вьетминю, как и ты. Отец Ле May Тханя — Хан Зук — был плантатором. Он владел тысячами гектаров земли, прекрасными виллами. А теперь всё это пропало. Ле May Тхань — глубоко убеждённый националист. Он вполне достоин нашего доверия.

— Если мне удастся встретиться с Ле May Тханем, то как дать ему знать, что я послан вами?

— Я напишу ответ настоятелю храма Виньлонг, — сказал, улыбаясь, Дьем, — А ты передашь ему этот ответ.

Он сообщит тебе пароль, при помощи которого ты сможешь связаться с Ле May Тханем. Второе задание, которое я хотел бы поручить тебе, заключается в следующем. От имени националистически настроенной интеллигенции ты должен встретиться с представителями легальных организаций, с профессорами и учителями в зоне, контролируемой французами, и прозондировать их настроения, чтобы, возвратившись туда, я мог бы кое с кем из них встретиться. Надо постараться перетянуть кое-кого из них на нашу сторону. Некоторые партии сейчас работают там легально, такие, как вьетнамская Национальная партия, Национальный союз Великого Вьетнама. Постарайся встретиться и с ними. Они держат нос по ветру: в чьих руках будет сила, на сторону тех они и перекинутся. Что касается встреч с профессорами, то будь поосторожней. Настоятель храма Виньлонг сообщил, что на них сильно влияют французы. В этом деле ты можешь столкнуться с трудностями. Но настоятель поможет тебе.

Высказав всё это, Дьем внимательно посмотрел на Фан Тхук Диня.

— Я приложу все силы, чтобы быть достойным вашего доверия, — убеждённо произнёс Динь.

— Перед нами стоит очень трудная задача. Нам одновременно необходимы свои люди и в зоне, контролируемой Вьетминем, и в районах, контролируемых французами. Деньги — не проблема, американцы помогут. Наш враг — коммунисты Вьетконга. Что бы там ни было, мы должны признать, что у них сильная идеология. Она привлекает к себе массы людей. Для эффективного противоборства с Вьетминем нам нужно создать такую идеологию, Которая тоже смогла бы привлечь к себе значительные массы людей. Я поручил моему брату Ню воспользоваться помощью американских профессоров из Мичиганского университета и создать такую идеологию и философию, которые могли бы успешно противостоять коммунизму, такое учение, которому следуют слепо, как религии. — На лице Нго Динь Дьема появилась тупая, самодовольная улыбка. — После успешной операции, — продолжал он, — я вернусь в страну, и ты, сын мой, станешь моим доверенным человеком. Ты будешь заниматься великими делами. Твоя молодость станет твоим счастьем. — Фан Тхук Динь слушал эту речь, являвшуюся одновременно и приказом, и уроком, и обещанием, с покорным восхищением. — Приглашаю тебя, мой мальчик, отобедать со мной, — закончил Нго Динь Дьем.

— Я хотел бы, почтенный, вернуться в гостиницу и уложить вещи. Мне надо немедленно возвращаться на родину. Я польщён встречей с вами. Вы дали мне возможность принять участие в великом деле. Это верх всех моих мечтаний. Я не хочу напрасно терять ни минуты…

— Ну что же. Не смею задерживать. Прошу завтра ещё раз прибыть ко мне. Я напишу рекомендательное письмо настоятелю храма Виньлонг. Если тебе нужны деньги для пребывания здесь, в Америке, скажи. Что касается денег, которые будут необходимы тебе, когда ты вернёшься на родину, то ты сможешь получить любую необходимую сумму через настоятеля храма Виньлонг.

Фан Тхук Динь встал и голосом, полным сыновнего почтения, произнёс:

— Позвольте, господин Нго Динь Дьем, откланяться. Дьем продолжал сидеть. Покорно склонив голову, Фан Тхук Динь вышел из кабинета. Едва он закрыл за собой дверь, как в неё снова постучали.

— Войдите! — громко сказал Нго Динь Дьем.

Дверь широко распахнулась. В комнату вошли Фишел и Лэнсдейл. Дьем мгновенно, преобразился. Он поспешно вышел из-за стола и ринулся навстречу американцам.

— Доброе утро, — произнёс он по-английски.

— Кто это? Фан Тхук Динь? — бесцеремонно спросил Фишел.

— Да.

Американцы развалились в креслах, вытянули ноги и, достав сигареты, закурили.

— Ну как он вам показался? — спросил Лэнсдейл басом.

— Нормально. Этого парня наверняка проверили люди моего старшего брата, раз в его кошельке было рекомендательное письмо. — Дьем вскрыл конверт, в котором было письмо, и начал читать его вслух, сразу же переводя на английский. — «Дьем, пользуясь случаем, что Фан Тхук Динь направляется в Америку, пишу тебе это письмо». Эту фразу, — пояснил Дьем, — настоятель храма Виньлонг пишет только в том случае, если рекомендуемого можно использовать в делах. «Динь — это сын Туан Фан Тхук Нгана, нашего коллеги, которого ты наверняка помнишь. Динь давно просил встречи со мной, но я был очень занят и только недавно выбрал, время, чтобы написать ему рекомендательное письмо». Смысл этой фразы, — снова пояснил Дьем, — заключается в том, что Нго Динь Тхук уже провёл необходимую проверку. «Динь преисполнен стремлением отдать весь жар души служению делу. Наставь его на путь господний». Это означает, что Диню можно поручать задания. «Пользуясь случаем, сообщаю также о наших делах. У нас все здоровы. Внучат становится всё больше. Что касается соседей, то с ними мы живём не в ладу, так что сообщить что-либо тебе не могу». А это надо понимать так: организация в районах, контролируемых французами, функционирует нормально и пополняется новыми людьми. Что касается районов, находящихся под контролем Вьетминя, то там успехов пока нет. «Желаю тебе крепкого здоровья. Господь с нами. Нго Динь Тхук».

Письмо и комментарии к нему американцы выслушали молча. Когда Дьем закончил, Фишел сказал:

— Вьетминь действительно контролирует свой район очень прочно. Нам удалось внедрить своих людей повсеместно, и только эта зона остаётся для нас полной загадкой.

Как бы в подтверждение сказанного Фишелом, Лэнсдейл задумчиво произнёс:

— Я проанализировал доклады всех агентов из зоны, контролируемой Вьетминем. Положение там действительно довольно странное. В начале тысяча девятьсот пятидесятого года наши разведывательные органы попросили французское второе отделение направить в контролируемую Вьетминем провинцию Тхыатхиен одного служащего по фамилии Хо Минь с целью создания «зоны национального сопротивления», но он был провален. Господин Нго Динь Дьем направил в Центральный Вьетнам, в зону, контролируемую Вьетминем, Ле May Тханя. Но с тысяча девятьсот пятьдесят первого года до настоящего времени ему так и не удалось ничего сделать. Организации партии Национальный союз Великого Вьетнама и вьетнамской Национальной партии в ряде провинций готовы пойти за нами, но вынуждены бездействовать, забившись, словно кроты, в поры. В северной части Вьетнама группы Национального союза и Антикоммунистического союза религий, действовавшие в ряде городов, тоже распались, и даже группа Фонг Ни Фана, созданная в Тханьхоа, была арестована вьетконговцами. Наиболее подготовленное агенты, направленные в четвёртую зону, находящуюся под контролем Вьетминя, также всё ещё не дают никакой информации, Сколько французы потеряли там людей, сколько израсходовали сил и средств! А каковы результаты? Нам нужно подумать над этим. Когда Нго Динь Дьем вернётся в страну, мы будем вынуждены вести борьбу с разведкой Вьетконга уже не через французов, а напрямую.

— Мы должны действовать более умело, чем французское второе отделение, — поддержал его Фишел. — У нас прекрасная техника, достаточно денег, отличные средства, высокоподготовленные специалисты, тщательно разработанные планы.

Нго Динь Дьем кивнул в знак согласия.

— Вы дали какое-нибудь поручение Диню? — спросил его Лэнсдейл.

— Да, я поручил ему кое-что. Учитывая то обстоятельство, что он только начинает сотрудничать с нами, я дал ему такие поручения, на которых его можно хорошенько проверить. Он не должен знать ни одной более или менее важной детали нашей деятельности. — Дьем повернулся к шкафу, открыл его, взял кошелёк Фан Тхук Диня. — Динь рассказал мне о «пропаже», — продолжал он. — Ваши люди хорошо сработали. Он даже не знает, где и в какое время исчез его кошелёк, по правильно перечислил все предметы, лежавшие в нём. Прошу вас, полковник, вернуть ему «пропажу».

— Вечером я позвоню в полицию и попрошу их сообщить Диню о находке, — сказал Лэнсдейл, принимая кошелёк.

— Вы отдадите ему всё содержимое кошелька?

— О, господи, Дьем, о чём вы спрашиваете?! — удивлённо улыбнулся Лэнсдейл.

— Верните ему всё, за исключением долларов, так будет более естественно.

— Когда этот парень поедет во Вьетнам? — спросил Лэнсдейл.

— Он планирует отъезд на завтра, — ответил Дьем.

— На первое время надо будет приставить к нему нашего человека. Таков уж наш принцип, — заметил Лэнсдейл.

— Кого вы намерены послать?

— Мне думается, — ответил Лэнсдейл после некоторого размышления, — что к Фан Тхук Диню не следует приставлять человека, который уже работает во Вьетнаме, потому что этих людей органы французской разведки хорошо знают. Я намерен послать человека, которого ни Динь, ни французская разведка не знают. Я хочу предложить Фам Cyaн Фонгу тайно вернуться во Вьетнам и продолжать наблюдение за Фан Тхук Динем.

Ван Ань

Аэродром Тансоннят — самый крупный аэродром Сайгона. На нём скопище военных и гражданских самолётов. Широчайшие взлётные полосы покрыты бетоном, стальными листами. Отсюда начинаются дальние дороги во вое концы Юго-Восточной Азии, Европы, Азии, Америки…

Через каждые пять минут в воздух взмывает или приземляется самолёт. Здесь, на аэродроме, полно солдат французских ВВС, механиков. На них форма цвета хаки, голубые береты. То и дело проходят стюардессы в коротких юбочках цвета морской волны, в белых блузках и голубых беретах.

Фан Тхук Динь с лёгким чемоданчиком в руке, одетый по последнему слову моды, вошёл в зал ожидания аэровокзала. Огромное здание из стекла гудело, как улей. В одном углу зала расположились французские офицеры. Они о чём-то весело болтали. Напротив у стойки — очередь за прохладительными напитками. В средней часта зала, заложив руки за спину, прохаживались какие-то субъекты. Всем своим видом они показывали, что кого-то поджидают. Несколько человек развалились в креслах и, пробегая глазами газету, лениво покуривали. Опытным осторожным взглядом Фан Тхук Динь быстро окинул весь зал. Особенно внимательно он пригляделся к субъектам, развалившимся в креслах и делавшим вид, что читают газету: нет ли среди них людей, которых следует опасаться. Как правило, именно на этих типов приходится обращать наибольшее внимание.

Кажется, ничего особенного. Динь прилетел точно в назначенное время. Диктор объявил посадку на самолёт, следующий в Хюэ. Пассажиры дружно поворачивали голову в сторону проходивших к самолёту стройных улыбающихся стюардесс. К четырёхмоторному самолёту «Констеласьон» фирмы «Эр Франс» подали трап. Стюардессы остановились у самолёта. Приглашая пассажиров на посадку, одна из них махнула рукой и произнесла по-французски:

— Господа, прошу к самолёту.

Пассажиры поднялись по трапу и заняли свои места.

Фан Тхук Динь вошёл в салон, внимательно оглядел всех пассажиров. Он старался запомнить характерные особенности каждого из них. В одном углу салона, небрежно развалясь, сидели французские офицеры и капралы. Рядом с ними была группа вьетнамцев среднего возраста. Их Фан Тхук Динь поделил на две категории. Во-первых, те, которые явно торопились и суетились. Это наверняка коммерсанты. А вот несколько прекрасно одетых людей с лоснящимися лицами. Это — высшие чиновники правительства Бао Дая или люди без особого рода занятий, направляющиеся в Хюэ для поиска службы в марионеточном аппарате. Дальше сидит богатая старуха. Её причёска перехвачена заколкой из слоновой кости, на шее блестит золотое ожерелье. В глубине салона виднелся прекрасно одетый мужчина лет пятидесяти. Его глаза закрыты большими очками. Рядом с ним сидит девушка лет шестнадцати-семнадцати.

Мужчина говорил очень мало. Время от времени он лишь кивал головой щебетавшей без умолку девушке в знак согласия. Её волосы были собраны в пучок, какой обычно носят ученицы. На ней было длинное платье с рисунком в мелкий цветочек. Широкий лоб, прямые брови, чёрные умные глаза, прямой нос, небольшой рот. Свою речь девушка пересыпала французскими словечками. Из обрывков разговора, долетевших до него, Фан Тхук Динь понял, что эти двое — отец и дочь.

Он сел в кресло. Место рядом ещё пустовало. Ему пришло в голову: не этот ли сосед подослан к нему Центральным разведывательным управлением? А кто же тогда представляет здесь французскую разведку? Кто от Вьетминя? Приставлен ли кто следить за ним? Может быть, здесь есть агенты и других разведок? Ведь ещё в начале двадцатого века, после русско-японской войны, все государства мира глубоко осознали огромное значение разведки. Разведка может оказать решающее воздействие на исход войны, на победу или поражение в ней. Перед войной 1905 года тысячи японских агентов наводнили Россию под видом сапожников и парикмахеров. Эти агенты поставляли японскому генеральному штабу надёжные сведения о мобилизационной готовности, о военных планах России. А позднее, во время первой и второй мировых войн, какие напряжённые тайные сражения происходили между разведками различных стран мира! Накануне вторжения Японии в Индокитай в этом районе появились тысячи торговцев, студентов, учащихся. Они наводнили все уголки Индокитая. Во время вьетнамо-французской войны 1949 года Вьетминь получил в своё распоряжение доклад одного из французских генералов. В результате были сорваны все воздушные операции французской армии в Индокитае и чуть не пало правительство, а многие высокопоставленные деятели французской разведки были лишены своих постов. Во всех неспокойных районах планеты — огромное количество разведчиков.

Франция пытается остановить ураган наступления Вьетконга, американцы стремятся сменить французов, японцы хотят ловить рыбу в мутной воде. Чан Кай-ши действует через китайских эмигрантов, проживающих в Индокитае. Англичане следят за тем, чтобы сохранить своё влияние в Малайе, Сингапуре, Бирме…

«Знает ли какая-либо иностранная разведка о поручении, которое дал мне Нго Динь Дьем? — задался вопросом Фан Тхук Динь. — Как связаться с Ле May Тханем?»

Отправившись из Америки в Париж и из Парижа в Сайгон, Динь надеялся встретиться со священником Нго Динь Тхуком, который должен был помочь ему установить связи для выполнения задания, полученного от Нго Динь Дьема. Однако, прибыв в Виньлонг, он убедился, что следует рассчитывать прежде всего на собственные силы.

— С осени тысяча девятьсот пятьдесят первого года, — сообщил Нго Динь Тхук, — я не получил ни одной весточки от Ле May Тханя. От моих собственных источников я получил данные о том, что он жив и работает в одном из учреждений Вьетминя. Что касается его преданности Нго Динь Дьему, то судить об этом трудно, так как нет пи подтверждающих, ни опровергающих доказательств. Нго Динь Дьем далеко, и он не представляет, как трудно установить связь с Ле May Тханем. Не исключено, что Тхань был вынужден в целях самосохранения прекратить все связи. Возможно также, что он уже не наш человек, а переметнулся на сторону Вьетконга.

Фан Тхук Динь слушал настоятеля и не мог определить, говорит ли тот правду. В доме настоятеля храма Виньлонг организовывались многие дела секретного характера. Стены храма слышали не только проповеди. В этом доме настоятель неоднократно предавал националистов, а националисты предавали его. Поэтому в контактах с каждым новым человеком Нго Динь Тхук держал ухо востро. Понизив голос, он продолжал:

— Нго Динь Дьем поручил тебе задание, которое ты обязательно должен выполнить. Если тебе удастся встретиться с Тханем, то ты передай ему всё, что велел сказать Нго Динь Дьем.

— Но как мне установить связь с Тханем? Вы не могли бы помочь?

Глаза Нго Динь Тхука стали лукавыми, он засмеялся, его лицо преобразилось.

— Это зависит от твоих способностей. Я могу сообщить лишь пароль для связи с Тханем.

Нго Динь Тхук открыл дверцу шкафчика из железного дерева. Фан Тхук Динь успел заглянуть внутрь шкафчика и увидел, что он поделён на многочисленные отделения, что позволяло, по его мнению, удобно хранить досье. Нго Динь Тхук порылся в одном из отделений, достал конверт, передал его Диню, а затем быстро встал и пожал ему руку на прощанье.

Уходя от настоятеля храма Виньлонг, Фан Тхук Динь нервничал. «Уж не испытывает ли меня младший брат Нго Динь Дьема? — подумал он. — Если мне удастся встретиться с Ле May Тханем, то семейство Нго Динь Дьема задастся вопросом: как это молодой парень, только что вернувшийся из Франции, смог так легко найти Ле May Тханя? Но если я не встречусь с Ле May Тханем, то не выполню задание Нго Динь Дьема. Задание довольно простое, поэтому не известно, что решит Нго Динь Дьем, если не выполнить его. Надо всё хорошенько обдумать и рассчитать… Как решить вопрос? Ле May Тхань… Ле May Тхань… Где-то я уже слышал эту фамилию».

Сев в кресло, Фан Тхук Динь задумался. Внешне он был совершенно спокоен, будто бы всё, что происходило, не касалось его. В самолёт вошла девушка. Она направилась прямо к креслу рядом с Динем.

— О… Ван Ань! — воскликнул удивлённый и обрадованный Динь.

Девушка тоже узнала его и удивилась не меньше.

— Динь! Какими судьбами?!

У неё были прекрасные волосы, тщательно уложенные в высокую причёску, белая шея, немного грустные глаза, слегка подкрашенные длинные ресницы, небольшие, аккуратно сложенные губы. Она была одета в длинное голубое платье с вышитой на левой стороне груди белой розой. Ван Ань предстала перед Фан Тхук Динем такой же стройной, привлекательной и ослепительной, как и два года тому назад.

…Два года тому назад. Вечер в начале зимы. Первый парижский снежок. Снежинки падали так, словно их разбрасывала какая-то неведомая сила. В бедном студенческом Латинском квартале Фан Тхук Динь, готовившийся к защите диссертации доктора юридических наук, встретил в библиотеке девушку по фамилии Ван Ань. Вдали от родины люди знакомятся, как правило, легко и сразу же становятся друзьями. Встречи в библиотеке, прогулки вдвоём по улицам города, задушевные разговоры в маленьком кафе за чашкой кофе. Ван Ань за это время многое рассказала о себе и о своей жизни.

Она дочь чиновника прокуратуры в одной из провинций Центрального Вьетнама. Его фамилия Као Суан Тхо. За преступления перед пародом во время Августовской революции 1945 года Тхо был приговорён народным судом к смертной казни. Ван Ань была вынуждена перебраться в дом своего дяди Као Суан Данга в городе Хюэ. Дядя стал прислужником французских колонизаторов. За верную службу был назначен губернатором в одну из провинций Центрального Вьетнама. Данг вырастил Ван Ань и направил во Францию, в парижский университет.

Однажды погожим вечером Фан Тхук Динь и Ван Ань, прижавшись друг к другу, шли по набережной Сены. Они проходили мимо букинистических лавок, забитых книгами по различным наукам, литературе и истории, мимо примостившихся на берегу рыбаков и послушно сидящих возле них собак.

— Какой тихий вечер, ничто не тревожит эту замечательную тишину, — сказал тогда Ван Ань. — Но мне почему-то грустно. И эта грусть, говорят мне друзья, застыла у меня в глазах. У французов есть пословица: «Глаза — зеркало души». Это очень верно. Мне грустно, потому что я сирота. Мой отец был казнён.

— А ты ненавидишь тех, кто казнил его?

— Какой толк от моей ненависти?! История уже перевернула эту страницу, и потом — я всего лишь слабая женщина.

— Ты лишена родителей, но у тебя появятся прекрасные чувства, которые могут утешить тебя: дружба, любовь…

Ван Ань посмотрела на него долгим внимательным взглядом, говорящим о том, что она не хотела бы продолжать этот разговор.

— Я не хочу скрывать от тебя что-нибудь: у меня есть любимый человек.

В разговоре наступила пауза. Сумочка в руках Ван Ань раскачивалась в ритм их шагов. Они снова прошли мимо рядов букинистических лавок, рыбаков, мимо художников, стоящих у своих мольбертов.

— Мой любимый очень далеко, — сказала Ван Ань, глубоко вздохнув.

— Во Вьетнаме?

— Да, и ещё даже дальше, потому что… Потому что он по ту сторону фронта.

Снова наступило молчание.

— Извини. Ты не рассказывала мне об этом, а я не осмеливался спросить. Но поскольку ты завела разговор, позволь мне спросить, каков же этот человек?

— Тебе я могу сказать. Его зовут Ле May Тхань, преподаватель лицея в Хюэ.

— Но ты же сказала, что он по ту сторону фронта.

— Да. Прошлым летом, когда я сдавала экзамены за второй семестр, мы с ним расстались. — Ван Ань стала говорить тише, её голос дрожал от волнения. — Мы очень любим друг друга, но он предан идее больше, чем любимому человеку. Поэтому он и покинул Хюэ и ушёл в зону Вьетминя. Он оставил мне лишь записку в несколько строк. Я наизусть выучила её содержание: «Дорогая, ушёл но зову родины, во имя священных целей страны. Знаю, что ты не можешь последовать за мной, но, верю, придёт день, и мы вновь встретимся». После этого я не получила от него ни одной весточки. А дядя послал меня учиться во Францию.

Я писала письма старым приятелям Тханя и послала им свой парижский адрес, надеясь получить хоть какую-нибудь весточку. Но с тех пор он не прислал мне ни слова. Боюсь, что он решил порвать со мной, потому что знает, что я не могу последовать за ним. Мы с ним по разные стороны фронта: он пошёл вместе с Вьетминем, а для меня Вьетминь — враг на всю жизнь. К сожалению, идеи сильнее пространства.

— А раньше Тхань разговаривал с тобой о войне Сопротивления?

Ван Ань нахмурила брови, как бы вспоминая старую историю.

— Тхань — очень скромный человек. Обычно он беседовал о литературе, об искусстве. В этих областях он показывал глубокие и обширные знания, говорил горячо, но, как правило, не касался современных политических вопросов.

— Извини, не сочти меня излишне любопытным. Скажи, ты по-прежнему его любишь?

— Мои чувства к нему такие же, как и раньше. Любовь в сердце женщины не проходит так быстро. Да и он всегда проявлял ко мне самые благородные чувства. Мы любили друг друга уже несколько лет. У нас не было никаких размолвок до того, как Тхань неожиданно уехал. Я всё ещё надеюсь, что мы вновь встретимся, и по-прежнему жду его.

Это была последняя встреча с Ван Ань. После этого разговора она неожиданно исчезла. Поговаривали, будто она бросила учёбу и уехала в туманный Лондон. Но её стройная фигура, её грустные глаза с длинными ресницами как бы остались в Латинском квартале Парижа, в его маленьких уютных кафе, на берегах Сены, по которой снуют катера, вычерчивая за собой серебристый след.

Прошло два года…

Фан Тхук Динь взял маленькую ручку Ван Ань в свои, и в его памяти сразу же ожили их встречи два года назад. Он вспомнил все задушевные разговоры, в его воображении чётко, словно отпечатанное на листе белой бумаги, возникло имя Ле May Тханя. Эту фамилию надо запомнить. Этот человек — в колоде карт семейства Нго Динь Дьема.

Дверь самолёта закрыли, включили двигатели, и он начал постепенно набирать скорость. Пробежав до конца дорожки, самолёт оторвался от земли. Дома, деревья, улицы, заполненные людьми и машинами, — всё это быстро уменьшалось в размерах, потом замелькали рисовые поля, реки. А вот появилось и безбрежное голубое море. На горизонте — густые облака. Вскоре они нырнули под самолёт и закрыли собой всё, что было видно.

Фан Тхук Динь и Ван Ань, радуясь встрече, оживлённо беседовали и не обращали внимания на человека в очках и сидящую рядом с ним девушку. Девушка безумолчно щебетала:

— А Сайгон я люблю меньше, чем Хюэ. Да это и понятно. В Хюэ моя семья. И зачем только ты, дядя, заставил меня поселиться в Сайгоне! Мы теперь так мало бываем в Хюэ.

— Дорогая Лоан, учёба для тебя сейчас превыше всего. Сейчас ты должна целиком посвятить себя учёбе.

— Но я так скучаю о нашем доме, о реке Ароматной.

Мужчина в очках промолчал, как бы размышляя над тем, что сказала девушка. Он делал вид, что смотрит вдаль, но время от времени бросал взгляд на Фан Тхук Диня и Ван Ань.

— А я нисколько не удивился, увидев тебя здесь, — сказал Фан Тхук Динь.

— И я тоже. Вот уж действительно мир тесен.

— После нашего разговора на набережной Сены ты куда-то исчезла, и я не получал от тебя никаких вестей.

— В то время я много работала над драмами Шекспира… Мне захотелось глубже изучить английский язык. С согласия дяди я перебралась в Англию, поступила в Кембридж. Я очень много работала и в ту пору никому не писала писем, в том числе и тебе. Ну а ты, ты-то защитился?

— Спасибо, всё в порядке.

— Разреши тебя поздравить.

Французская стюардесса, проходя мимо, улыбалась. Она предлагала пассажирам карамель, печенье, воду. На подносе рядом с конфетами лежал красиво выполненный рекламный проспект «Эр Франс». Фан Тхук Динь, взяв несколько конфеток, попросил стюардессу:

— Извините, не могли бы вы дать мне этот проспект? Стюардесса посмотрела на него, улыбнулась и протянула проспект.

Динь внимательно осмотрел его. Проспект был сложен в несколько раз в форме книжечки. На первой странице были изображены эмблема «Эр Франс» — парящий на крыльях конь — и план-схема французской столицы.

— По какому номеру можно заранее заказать по телефону билеты на самолёт в Хюэ? — спросил Фан Тхук Динь стюардессу.

— Три-семь-семь. Наша фирма всегда к вашим услугам.

— Спасибо.

Стюардесса проследовала к другому креслу. Фан Тхук Динь засунул рекламный буклет в карман и сказал:

— Я люблю оставлять что-нибудь на память о каждой своей поездке. Тебя кто-нибудь будет встречать в Хюэ? — спросил он Ван Ань.

— Мой дядя работает в Хюэ. Я остановлюсь у него. Он обещал встретить меня в аэропорту.

— А какие у тебя планы в городе?

— Я хочу разыскать Ле May Тханя, — тихо прошептала она на ухо Диню.

Фан Тхук Динь внимательно посмотрел на Ван Ань. У него мелькнула мысль о том, что эта встреча с ней может помочь ему в решении задачи, порученной Нго Динь Дьемом. «Мне не надо немедленно встречаться с Ле May Тханем, а лучше попробовать наладить с ним связь. Это удобнее сделать через третьего человека, например через Ван Ань», — подумал он.

— А каким образом ты собираешься разыскать его? — спросил Динь шёпотом, наклонившись к её уху.

— Я скажу тебе об этом позже, — ответила Ван Ань с заговорщицким видом.

Под самолётом проплывали огромные лесные массивы, узкой лентой тянулась дорога № 1.

Самолёт приземлился на аэродроме Фубай. Пассажиры торопливо сошли по трапу на землю. Человек в очках вышел из самолёта вслед за Фан Тхук Динем и Ван Ань. В зале ожидания Ван Ань встретил модно одетый мужчина высокого роста с грубыми чертами лица и хорошо уложенной шевелюрой.

— Дядя! Зачем ты приехал, ты ведь так занят! — бросилась ему навстречу Ван Ань. Она представила его подошедшему Фан Тхук Диню — Это мой дядя, я тебе о нём говорила. Дядя, позволь представить тебе этого молодого человека: его имя Фан Тхук Динь, доктор права, мой друг с парижских времён.

— Рад познакомиться!

— Взаимно!

— Вас кто-нибудь встречает? — спросил Као Суан Данг.

— Нет.

— Куда вы едете? У меня машина, могу подвезти. — Спасибо, не стоит, я остановлюсь в гостинице.

Если вы позволите, я хотел бы навестить вас и Ван Ань через два-три дня.

Као Суан Данг достал портмоне, извлёк из него визитную карточку, написал на ней свой адрес, вручил её Диню и пожал ему руку на прощание.

— Это мой адрес. Когда будете свободны, заходите.

— Обязательно заходи! Пока! — сказала Ван Ань, также подав ему руку. Они сели в чёрный «Ситроен-15». Као Суан Данг включил двигатель. Расположившаяся на заднем сиденье Ван Ань помахала Диню на прощание рукой. Динь взял такси и поехал в гостиницу «Тхуанхоа». Пассажир в очках в сопровождении девушки не спеша пошёл по тротуару. Его губы шептали: «Триста семьдесят семь».

На его портфеле была прикреплена табличка с фамилией: «Фам Суан Фонг».

Три дня спустя Фан Тхук Динь, взяв визитную карточку с адресом Као Суан Данга, отправился навестить Ван Ань.

Као Суан Данга дома не было. Ван Ань приняла Диня в гостиной, заставленной старинными вещами: салонная мебель в традиционном китайском стиле, из железного дерева, обтянутого муаром. Шкаф, инкрустированный черепахой. На его дверцах были изображены драконы, держащие в своих хищных когтях китайские иероглифы.

Обменявшись с Ван Ань двумя-тремя, протокольными фразами, Фан Тхук Динь решил перевести разговор на тему о её намерении предпринять поездку к Ле May Тханю. Ван Ань, внимательно посмотрев на него, откровенно рассказала:

— Месяца три тому назад я вернулась из Лондона в Сайгон. Там я встретила одного молодого человека, с которым раньше училась в Хюэ, и он твёрдо сказал, что профессор Ле May Тхань проживает в зоне, контролируемой Вьетминем, в провинции Тхыатхиен. Этот молодой человек в своё время бросил учёбу и ушёл в зону, контролируемую Вьетминем. Там он и встретил профессора Ле May Тханя. Но этот парень не смог остаться там. Не выдержав трудностей, он вернулся в зону, контролируемую французами. Получив это сообщение, я решила во что бы то ни стало пойти к Тханю. Я знаю многих женщин, чьи мужья находятся по ту сторону. Им удаётся пробираться к мужьям…

Фан Тхук Динь обвёл взглядом прекрасную, вычурную мебель гостиной и спросил:

— Как ты собираешься перейти линию фронта?

— Я думаю договориться с какой-нибудь женщиной. Они знают туда дорогу и уже не раз ходили к мужьям. Можно также пройти с кем-нибудь из стариков, дети которых находятся по ту сторону. Можно ещё сначала передать через этих людей записочку властям в зоне Вьетминя о моём намерении перебраться из французской зоны. Думаю, что власти в зоне Вьетминя не откажутся принять образованного специалиста, желающего послужить им. Можно также написать письмо властям Вьетминя с просьбой разрешить встретиться с Ле May Тханем.

— Ты так говоришь, будто написать и передать такое письмо тебе не составляет никакого труда.

— Да, это не так сложно. В Хюэ имеется пункт связи с зоной Вьетминя. Он называется «Четырнадцатая городская база».

— Ну и ловкая же ты! Как же тебе удалось узнать об этой базе? Ведь прошло всего несколько месяцев, как ты вернулась из-за границы.

— Уж очень ты любопытен, — сказала Ван Ань, хитро посмотрев на Фан Тхук Диня.

Фан Тхук Динь понял, что она скрывает что-то. Как ей удалось раздобыть все эти сведения? Только ли любовь к Ле May Тханю движет её поступками? Вряд ли. А что ещё? Но заставить девушку говорить с абсолютной откровенностью — дело нелёгкое. Фан Тхук Динь решил пойти на хитрость.

— Ван Ань, я не хотел тебе раньше говорить, но сейчас, пожалуй, скажу. Я давно знаком с Ле May Тханем. Если тебе удастся с ним встретиться, передай ему следующее: старые друзья, проживающие у горы Нгыбинь, передают ему привет и интересуются, закончил ли он дело.

— Хорошо, я в точности передам эти слова, — улыбнулась Ван Ань.

— Скажи ему также, чтобы он постарался написать письмо «другу, проживающему у горы Нгы».

— О чём написать?

— А это по его усмотрению.

Уж нет ли между вами сговора? — спросила Ван Ань, загадочно улыбнувшись. — Поди догадайся. Сейчас такая жизнь, что почти каждый участвует в заговорах, у каждого свои секреты.

— Ты просто молодец! — воскликнул Фан Тхук Динь и засмеялся.

Ван Ань похлопала его по плечу.

— Господин доктор наук, со мной ты можешь говорить откровенно. Тебе поручили установить связь с Ле May Тханем? Если нет, то откуда тебе известен пароль «гора Нгыбинь»? Ну ладно, довольно об этом. Это твоё дело. Я хочу лишь встретиться с Ле May Тханем. Будь спокоен, при встрече с ним я передам ему всё, что ты сказал…

— Так кто же ты?

— Я — Ван Ань!

Встреча со старым другом

Товарищ By Лонг, начальник особого отдела провинции Читхьен, положил папки с досье на стол и спросил сидящего перед ним командира спецотряда города Хюэ — Чан Мая:

— На имя кого просит Ван Ань пропуск в освобождённую зону?

— Позвольте доложить, она просит разрешения посетить Ле May Тханя, своего жениха.

— Доложите поподробнее о Ван Ань.

Чан Май открыл полевую сумку, достал блокнот, поискал данные, о которых спрашивал By Лонг, и сказал:

— По имеющимся материалам установлено следующее. Ван Ань, двадцать пять лет, дочь чиновника прокуратуры Као Суан Тхо, который был крупным чиновником марионеточного королевского двора в Хюэ. Проживал в частной вилле. Был тестю связан с французами. У него имелась своя агентура. Она наблюдала за населением местных сёл и деревень. На его счету тяжёлые преступления перед борцами за независимость и свободу. Он выдавал французам даже чиновников королевского двора, если они проявляли какие-либо симпатии к народу. За эти услуги французы хорошо платили ему. Он располагал огромными суммами денег, был владельцем крупных земельных участков. Перед началом Августовской революции, в тысяча девятьсот сорок пятом году, французы намеревались назначить его губернатором провинции. Он рьяно боролся против революционного движения.

Однажды он приказал солдатам стрелять в мирную демонстрацию. Солдаты отказались выполнить его приказ и разбежались по домам. Као Суан Тхо был арестован и приговорён к смертной казни. Вдова Тхо отдала Ван Ань на воспитание младшему брату Као Суан Тхо — Као Суан Дангу. Он был судебным секретарём. Спустя некоторое время вдова Као Суан Тхо тоже умерла. С тех пор Ван Ань проживает в доме своего дяди. Данг тоже прислуживал колонизаторам. За заслуги старшего брата, за верность империалистам он был назначен губернатором провинции. Однако Данг мечтает подняться по служебной лестнице ещё выше. Он — частый гость в доме Нгуен Де — начальника канцелярии Бао Дая. Одержим желанием стать министром или заместителем министра марионеточного правительства. Взяв Ван Ань на воспитание, он преследовал свои корыстные цели. Спекулируя на заслугах отца Ван Ань перед колонизаторами, он всячески добивался «их расположения к себе. Хотя Данг считался её кормильцем, учёба Ван Ань — сначала в Хюэ, а затем в Париже — полностью оплачивалась французами. Ван Ань об этом, видимо, не знает, потому что все личные бумаги Као Суан Тхо находится у его младшего брата и он не афиширует своих связей с французами.

Что касается Ван Ань, то она чрезвычайно замкнута. Во время учёбы в Хюэ избегала студенческих компаний. Тогда она повстречалась с Ле May Тханем и полюбила его. Когда Тхань перешёл в нашу зону, она уехала во францию. По имеющимся сведениям, проживая во Франции, она занималась учёбой и не была замешана в какой-либо иной деятельности. Переехав в Кембридж, она часто посещала американский информационный центр, где брала литературу для чтения. Летом этого года, перед возвращением на родину, по рекомендации американского информационного центра в Англии она ездила на полтора месяца в Америку, якобы для изучения страны.

Об этой поездке Ван Ань в США никто из её близких не знает. Вернувшись на родину, она несколько раз помещала американский информационный центр в Сайгоне. Полагаю, что Ван Ань во время пребывания в Англии могла быть завербована иностранной разведкой. Посещения ею американского информационного центра в Сайгоне вряд ли вызваны интересом к литературе. Весьма вероятно, что она получала там инструкции. На эту мысль наводит также и тот факт, что американские агенты, как правило, держат связь с разведцентром не через своего посла, а через группу журналистов и работников информационного центра.

Товарищ By Лонг внимательно слушал Чан Мая, рассматривая его молодое лицо, покрытое лёгким, ещё не тронутым бритвой пушком. Время от времени он хмурил брови, записывал какие-то мысли.

— Ну что же, — сказал By Лонг, — картина ясна: Ван Ань завербована иностранной разведкой. Собранные вами материалы и их анализ полностью совпадают с теми сведениями, которые получены от товарища Икс-тридцать. Что касается вашего сообщения о просьбе Ван Ань посетить нашу зону, то Икс-тридцать также заблаговременно сообщил об этом. Но нам ещё не ясна до конца цель, с которой она намерена приехать. А то, что она запросила разрешение на въезд в нашу зону, свидетельствует, что она намерена вступить в какую-то игру. Ван Ань попросилась открыто. Она не стала переходить в нашу зону тайно. Она знает, что у нас налажен чёткий контроль и её тайный переход может принести ей серьёзные осложнения. И ещё. Если Ван Ань пошла бы на встречу с Ле May Тханем тайно, то это вызвало бы у нас серьёзные подозрения в отношении Тханя. Её открытая просьба, предполагает она, введёт нас в заблуждение, заставит предположить, что её приезд — ординарный случай, каких сотни тысяч. Если мы не разрешим ей приехать, то она воспользуется этим и будет говорить, что мы запрещаем свободу переезда, рушим семейные узы, возводим железный занавес, как любят утверждать наши противники. Более того, мы покажем, что знаем, кто она на самом деле, и спугнём Ле May Тханя.

Чан Май посмотрел на начальника. У того в последнее время прибавилось седины на висках. Ему приходится на протяжении долгого времени вести борьбу с очень коварным и опытным противником. Противник может оказаться везде. Его надо поймать и обезвредить. Тот, кто занимается обезвреживанием противника, должен ежедневно, ежечасно размышлять, сравнивать, сопоставлять, анализировать, обобщать, разрабатывать гипотезы, планы. Такие люди седеют уже к сорока годам. Он ещё раз посмотрел на начальника. Каждый раз, когда By Лонг погружается в размышления, его лицо суровеет, стареет. Но стоит ему улыбнуться, как он сразу преображается, становится молодым, жизнерадостным. В его чёрных глазах появляются искорки. „Эта работа очень старит человека, — подумал Чан Май. — Но нужно, как By Лонг, быть оптимистом. Это очень трудно, но это качество революционера“.

Поскольку By Лонг вернулся к вопросу о Ле May Тхане, Чан Май спросил:

— Ты определился в отношении Ле May Тханя?

— Вопрос о Ле May Тхане совершенно очевиден. Его настоящее имя Ле Хунг. Его отец, Ле Хоанг, известный больше как Нги Хоанг, кофейный плантатор в Контуме. Он имеет также большие участки земли в Куангнгае. Ле May Тхань — его второй сын. В период оккупации страны японцами он вступил в Великовьетнамскую национал-социалистическую партию. После капитуляции Японии пытался бежать из страны. Хунг взял себе имя Ле May Тханя, затаился. Стал преподавателем школы в Кхайдине. Он блестящий оратор, поэтому ему удалось увлечь за собой часть учащихся. В тысяча девятьсот пятьдесят первом году он установил контакт с нами, бросил преподавание, отказался от всех связей со своими бывшими друзьями, перешёл в освобождённую зону и просил разрешения примять участие в войне Сопротивления.

Мы приняли его с открытым сердцем. В соответствии с его желанием он был направлен на работу в органы просвещения. Прошедшие два года он активно работал, показал большие способности. Много ездит. Проявляет заботу о сослуживцах. На работе ему доверяют. Изучая его личное дело, я обратил внимание на то, что он скрыл своё членство в партии Великий Вьетнам и полагает, что нам этот факт из его биографии не известен. В то же время из его учреждения нам сообщили, что во время частых командировок он встречается со многими людьми, в том числе и с политически неустойчивыми. Всё это требует внимательного изучения. Определённый период мы не могли сделать какого-либо заключения о нём, так как в контакты с агентами французской разведки он не вступал. Как докладывает Икс-тридцать, Ле May Тхань был направлен к нам Нго Динь Дьемом…

Мы продолжаем наблюдать за его деятельностью, с тем чтобы иметь более конкретные улики, от которых он не смог бы отказаться; мы устанавливаем также его сообщников. Нам надо внимательно изучить цели встречи Ван Ань с Ле May Тханем. Вполне возможно, что в данном случае произойдёт не встреча двух любящих, а установление контакта между агентами.

— Товарищи из административного комитета провинции спрашивают: следует ли давать разрешение Ван Ань на въезд в нашу зону? Что им ответить? — спросил Чан Май.

— Надо разрешить Ван Ань встретиться с Ле May Тханем, — решительно сказал By Лонг. — Сделаем вид, будто у нас нет никаких компрометирующих данных на Тханя. Давайте поступим следующим образом. Я сообщу административному комитету о нашем мнении, предложу товарищам дать Ван Ань разрешение на посещение Тханя. Что касается нашего товарища, который будет работах!» в том же учреждении, где в настоящее время работает Ле May Тхань, то он, сохраняя в полной тайне информацию о предстоящем приезде Ван Ань, предложит отделу, в котором работает Тхань, срочно выехать в другое место, подальше от расположения учреждения. Неделю спустя мы разрешим Ван Ань посетить это учреждение. Наш товарищ попросит руководителей учреждения получше принять её. Затем поступим следующим образом…

— Боже, какая красивая луна! — воскликнула Ван Ань, посмотрев на небо.

Девушка стояла неподвижно. Рядом с пей был Тхань. В безбрежном тёмно-синем небе красовалась луна, огромная, круглая. Она проливала ровный серебристый свет на всю землю. Деревья в лунном свете были словно прозрачные. Лёгкое дуновение ветра приводило листья в движение, и тени от них становились на какой-то миг длиннее. Затем опять воцарялось спокойствие, и лунный свет снова ровно ложился на все предметы.

— Все эти годы я провела в городе и никогда не задумывалась над тем, что лунный свет может быть таким прекрасным, — мечтательно прошептала Ван Ань. — Ты видишь эту красоту? — спросила она.

— Знаешь, — ответил Тхань, — я уже привык и не обращаю внимания на всё это. Знаю только, что когда нет луны, то здесь очень худо, так как приходится пробираться в темноте. Когда же ночи лунные, то жизнь здесь намного легче.

Они прошли по пустоши и вышли на широкое, залитое лунным светом поле. Белый свет падал на их волосы и плечи.

Ван Ань обратилась в административный комитет провинции Тхыатхиен с письменной просьбой разрешить ей посетить Ле May Тханя. Это письмо она передала торговке, которая часто ходила в зону, контролируемую Вьетминем, и попросила вручить его кому-нибудь в административном комитете. Получив разрешение на посещение, Ван Ань стала готовиться в дорогу. Она сшила тёмно-синюю блузку, чёрные брюки, сделала простую причёску, которую обычно носили крестьянки. И однажды поздно вечером, когда умолкли петухи, она в сопровождении высланного к ней партизана тронулась в путь.

Дорога то поднималась вверх, то круто сбегала вниз. Небо затянуло облаками. Пожалуй, ни разу в жизни ей не приходилось так тяжело. Думая о предстоящей встрече с Ле May Тханем, она старалась поспевать за идущим впереди партизаном. Он шёл ритмичным, широким шагом, иногда останавливался, ожидая девушку. Несколько раз Ван Ань чуть было не падала, но ни разу не издала ни единого звука. Вдали, в районе города, раздавались автоматные очереди. Далёкие холмы время от времени освещались заревом пушечных залпов. Вблизи деревень их встречали неожиданно появлявшиеся из темноты партизаны, они показывали им документы, и те опять исчезали, В одном месте мимо них прошла группа человек в десять, с винтовками и гранатами. Они пересекли дорогу, словно тени. Вокруг ни лая собак, ни крика ночной птицы. Тревога и беспокойство охватывали Ван Ань всё больше и больше.

Около трёх часов утра Ван Ань подошла к освобождённому району Зыонгхоа. На сторожевой заставе её встретили представители милиции. Любопытство не давало покоя Ван Ань. Так вот они, люди Сопротивления! Вот они, коммунисты! Это люди, уничтожившие колониальное господство французов. Это люди, о которых французская печать, газеты других стран, каждый по своему, толкуют вкривь и вкось. Это люди, которые для неё являются врагами… Ван Ань внимательно посмотрела на первого встретившегося ей солдата Вьетконга. Все они были одеты в хлопчатобумажные костюмы. Лица обветренные, загорелые. И радостные. Это удивило её. Милиционеры привели Ван Ань отдохнуть в небольшую гостиницу и сообщили о её приходе Ле May Тханю.

Ле May Тхань пришёл около девяти часов утра. Они встретились в tip не мной отделения милиции. Пожалуй, слово «приёмная» не подходит для описания места их встречи. Это была небольшая хижина, сплетённая из бамбука и листьев. В комнате — портрет Хо Ши Мина. Деревянный стол, стулья, небольшой чайный сервиз, термос с горячей водой. Обстановка простая, но повсюду чистота.

— Боже, это ты! — удивлённо воскликнул Ле May Тхань, когда увидел Ван Ань.

— Тхань! — взволнованно ответила она, окинув его взглядом с ног до головы. Он осунулся, сильно загорел, стал очень подвижным. В коричневом хлопчатобумажном костюме, с резиновыми сандалиями на ногах, он походил на солдата вьетнамской Народной армии.

Ле May Тхань проводил Ван Ань в отдел, в котором работал.

Сотрудники Тханя встретили её тепло. Они кивали ей головой в знак приветствия, будто здоровались со знакомым человеком. Они уговорили Тханя взять на этот день отпуск, чтобы встретить Ban Ань как следует, приготовили для девушки место отдыха, предлагали ей остаться на несколько дней. Все предположения и догадки, которые она строила перед приходом сюда, рухнули. Она приходила в замешательство, когда её спрашивали о самочувствии, о здоровье её семьи. Вопреки её предположению и даже уверенности в том, что работники Вьетминя — безграмотные люди, она убедилась в их глубокой компетентности во многих вопросах. Среди этих людей Ле May Тхань уже не казался ей выдающимся интеллектуалом. Конечно, она ни на час не забывала, что это её враги, и ею овладевал страх. Страх перед врагом намного более сильным, чем она предполагала.

Целый день они были вынуждены принимать то одного, то другого сослуживца Тханя, и хотя было много такого, о чём им хотелось поговорить без свидетелей, осуществить это намерение не удавалось. После ужина Ле May Тхань и Ван Ань остались наконец вдвоём. Они вышли погулять, и единственным свидетелем их встречи и беседы теперь была лишь щедро светящая луна. Они шли в серебристом свете, словно в тумане. Деревня осталась далеко позади. Тишина кругом стала ещё более ощутимой. Ле May Тхань шёл молча, размышляя над чем-то. Сердце Ван Ань всё более наполнялось трепетным чувством. Да и какое девичье сердце не затрепещет рядом с любимым человеком!

— Ты не удивился, что я пришла сюда повидаться с Тобой? — спросила она.

— Думал, что ты ещё во Франции, — ответил Тхань. — Я не предполагал, что ты вернёшься на родину, пока я по эту сторону фронта!

— Люди встречаются далее по ту сторону горизонта, если любят друг друга.

— Спасибо, родная. Я буду достоин твоей любви.

— Всё это время я очень скучала о тебе. Ты знаешь, я обиделась, что ты ничего не сказал мне перед тем, как уйти сюда, и даже не захотел попрощаться.

— Ты должна меня понять. Я очень торопился. Была связь, и я должен был немедленно уйти. К тому же я встал на сторону сопротивления и боялся, что ты не одобришь моего поступка… Извини.

Некоторое время Ван Ань молчала. Она шла рядом с Ле May Тханем. Луна поднималась всё выше.

— Теперь я знаю, — сказала она, — знаю всё, что произошло. Я с тобой, и это главное. Нас не разделяет ни время, ни пространство. Я люблю тебя, как и прежде, и хочу всегда быть с тобой. Как только я вернулась в страну, я сразу же решила разыскать тебя.

— Я тоже очень люблю тебя. Если бы я вновь не встретил тебя, то в моей жизни никогда не было бы счастья. Но ты же знаешь, я принадлежу движению Сопротивления, а ты наверняка не сможешь остаться здесь…

— Ты прав, — согласилась Ван Ань. — Я не могу перейти на эту сторону. Здесь всё мне не по душе. И образ жизни, и манера думать, и люди здесь такие далёкие и непонятные дли меня. Да и могу ли я забыть, что все они враги моей семьи. Тхань, возвращайся со мной в Хюэ. Мы любим друг друга. Мы не можем ждать, когда пройдёт молодость. Ты должен вернуться вместе со мной. Здесь очень трудная жизнь. Посмотри, как ты похудел здесь. Возвращайся. Мы поженимся, мой дядя обеспечит тебя работой. Ты займёшь пост, достойный твоего таланта. Если ты не захочешь остаться в стране, мы уедем за границу. Мы будем счастливы.

— Ты хочешь, чтобы я шёл за французами, — нахмурился Ле May Тхань. — Нет. Я не могу вернуться туда. Французы в конце концов проиграют войну. Я очень люблю тебя, но я не могу ради любви предать свои идеалы. Если ты действительно любишь меня, то ты должна дождаться, когда я выполню свой долг. Этот день придёт скоро. И тогда мы действительно будем счастливы.

— Ты знаком с Фан Тхук Динем? — спросила Ван Ань после глубокого вздоха.

Ле May Тхань удивлённо и испытующе посмотрел в лицо Ван Аль, В её глазах отражался лунный свет.

— Почему ты меня спрашиваешь об этом? — поинтересовался он в свою очередь.

— Я кое-что вспомнила.

— Что вспомнила? — насторожился Ле May Тхань.

— Я вспомнила об этом, когда ты сказал: «Я выполню свой долг». И всё же ответь мне: знаком ли ты с Фан Тхук Динем?

— Зачем ты задаёшь мне этот вопрос? — спросил он медленно, как бы размышляя.

— Перед тем как прийти сюда, я видела Фан Тхук Диня, — сказала, испытующе посмотрев на него, Ван Ань. — Он заявил, что знаком с тобой, и просил передать, что старые друзья, проживающие у горы Нгыбинь, передают тебе привет и интересуются, закончил ли ты дело.

— Да, Фан Тхук Динь — мой очень близкий друг, — радостно оживился Ле May Тхань, — Как он поживает? Что делает?

— Он недавно защитил диссертацию и вернулся на родину. Пока он не занял никакого поста в правительстве Бао Дан. Он сказал, что намерен побывать в нескольких странах для дополнительного изучения юриспруденции.

— Передай ему мою глубокую признательность за то, что он не забыл обо мне. Скажи, что я никогда не откажусь от того дела, которому служу. Успех этого великого дела в руках решительных людей. Вскоре я выполню свою задачу. — Как бы спохватившись, Тхань умолк, однако, поняв, что Ван Ань больше ни о чём не спрашивает его, добавил: — Я очень рад, что Фан Тхук Динь передал мне привет.

Задушевный разговор

Ле May Тхань постучал и открыл дверь в кабинет руководителя своего учреждения товарища Нгуен Фонга. Услышав стук, Нгуен Фонг поднял голову, встал, улыбнулся.

— Заходи. Что, Ван Ань уже ушла? — спросил он.

— Да, она ушла ночью. Было очень поздно, и я не стал никого беспокоить. Решил зайти утром, чтобы поблагодарить тебя и всех товарищей за помощь.

— Ну что ты, за что благодарить?! Вчера вечером она заходила прощаться. Я беседовал с ней, просил передать привет её семье. Извинился, что не смогли как следует устроить её. Идёт война, положение трудное, мы все очень заняты, поэтому не смогли уделить ей достаточно внимания.

— Она говорила с тобой о чём-нибудь?

— По её словам, она очень рада, что наконец встретила тебя, что ты здоров. Сказала, что, находясь за границей, она была далека от действительности и не могла представить, что, несмотря на трудные условия войны, мы сохраняем оптимизм. Многое её здесь удивило. Радовалась и гордилась, что ты встал в ряды борцов Сопротивления.

— Да, она мне тоже об этом говорила, — улыбнулся Тхань, Он положил на стол Нгуен Фонга пачку сигарет «Филипс». — Вот тебе сувенир. Это она принесла с собой.

— Спасибо, я курю мало. Так, иногда, вместе с друзьями выкурю одну-другую сигарету. Она подарила и мне несколько пачек. Я поделился ими с ребятами.

— Это тебе от меня.

Нгуен Фонг взял пачку, открыл её, достал сигарету.

— Я возьму только одну штуку. Я ведь не курю, зачем зря добро переводить.

Оп вернул пачку Тханю. Тхань сконфуженно забрал сигареты.

— Считаю своим долгом, — сказал он, — доложить тебе, что Ван Ань принесла мне сигареты, сахар, сгущённое молоко, подарила часы, авторучку «Паркер-51», зажигалку. Я отказывался, но она настояла. Я ничего не скрываю и хотел бы, как это положено, уплатить налог.

Нгуен Фонг внимательно выслушал Ле May Тханя, посмотрел на подарки, которые Тхань принёс с собой, и сказал:

— Не надо этого делать. Это подарки от любимой. Эти вещи принадлежат тебе. Так что бери и пользуйся ими.

— Я счёл необходимым доложить тебе об этом, — повторял Ле May Тхань, улыбнувшись. — Потому что некоторые могут всякое подумать.

— Ничего. Не волнуйся, — успокоил его Нгуен Фонг. — Бери и пользуйся. Все прекрасно тебя понимают.

— Да, я знаю, что у нас в учреждении люди достаточно образованные, — согласился Тхань с Нгуен Фонгом.

Рядом с домом раздались голоса, кто-то спрашивал Нгуен Фонга. Через несколько секунд на пороге появился парень лет тридцати, высокий, загорелый, с живыми глазами. Он был одет в коричневый костюм. Тхань собрал сувениры Ван Ань, положил их в сумку, поднялся и хотел было уходить.

— Подожди, — остановил его Нгуен Фонг. — Хочу представить тебе товарища Ле Куанга. Он работник комиссии по изучению развития отраслей экономики нашего района.

— Извините, не помешал вашей беседе? — спросил подошедший к ним Ле Куанг.

Нгуен Фонг крепко пожал ему руку, представил Тханя.

— Мы уже закончили беседу. Заходи. Разреши представить: профессор Ле May Тхань, известный человек в дореволюционном Хюэ.

Давно уже слышал ваше имя, — сказал Ле Куанг, протягивая руку Тханю. — Рад познакомиться. Я тоже родом из Хюэ.

— Весьма рад, Будем знакомы, — ответил Ле May Тхань.

Ну вот, им как братья: из одного города, носите одну фамилию Ле. Может быть, вы родственники, но не догадываетесь об этом? Куанг пробудет у нас ещё несколько дней. Вот что. Поселю-ка я вас в одной комнате. Товарищ Тхань, ты не возражаешь? Ведь твой сосед Донг, кажется, в командировке?

Да что там, — одобрительно кивнул головой Тхань, — лучшего соседа мне и не надо. О чём разговор! Давай ко мне. Вспомним о Хюэ.

В этот вечер в учреждении проводилась политинформации. Все работники собрались в конференц-зале. Ле Куанга на политинформации не было. Он работал дома.

Политинформация закончилась около десяти часов вечера. Ле May Тхань вернулся домой. Куанг был один. Согнувшись у лампы, он что-то читал и записывал. Бросив взгляд на отпечатанные на машинке листы, Тхань заметил ни них гриф «Сов. секретно». Сделав вид, что не обратил на материалы никакого внимания, Тхань спросил:

— Ты почему не отдыхаешь?

Тщательно укладывая разложенные на столе материалы в вещевой мешок, Куанг ответил:

— Я привык работать по вечерам.

— А, ну тогда сиди, работай.

— Всё, хватит. — Куанг повесил вещевой мешок на гвоздь. — Сегодня много исходил, устал. У меня есть пачка отличного чая. Может, выпьем по чашечке?

— А у меня есть хороший табачок, — произнёс таким же тон Тхань. — Ты знаешь, у нас здесь уже установился обычай: по вечерам, после работы, когда нет никаких занятий, мы с приятелями сидим, гоняем чаи и ведём разговоры. — Тхань достал пачку сигарет «Филипс».

— Да, табачок отменный. Где же ты достал такой? — удивился Куанг.

— Это любимая девушка подарила. Куанг палил из термоса кипятку, заварил чай. Чая было как раз на две чашки.

— Она что же, из города прислала? — спросил он.

— Нет, только что была здесь. Ушла этой ночью. Куанг разлил чай по чашкам и одну из них подвинул Тханю.

— Выпей, выпей. Увидишь, какой он вкусный. Я пристрастился к чаю, когда был ещё жив мой дед. Он был большой любитель почаёвничать. Бывало, попьёт и начинает читать стихи.

Беседа зашла о старых обычаях, о привычках в городе Хюэ, о товарах, продававшихся на центральном городском рынке, о вечерних прогулках но мосту Чангтьен, о хрустальном звоне бегущей через город реки Ароматной, о старинной крепости, возведённой вокруг дворца последней королевской династии, о солнечных улицах, о шуме сосен, охраняющих могилы королевского дома Нгуенов, о вечерних прогулках с одноклассницами, одетыми в длинные фиолетового цвета платья и широкополые шляпы.

Тханю нравилась эта беседа о его любимом городе. Она будила в нём целую бурю лучших воспоминаний. Чем больше они говорили, тем более симпатичным становился ему Ле Куанг. Он увидел в нём поэтическую натуру, человека образованного, глубоко знающего историю. Тхань был готов говорить с ним всю ночь напролёт.

Постепенно беседа приобретала всё более задушевный характер. Тхань поинтересовался, женат ли Ле Куанг. Тот сообщил, что семьёй пока не обзавёлся. У него была девушка до того, как он вступил в движение Сопротивлении. Она была из религиозной семьи. Они были знакомы ещё по учёбе в государственном лицее. Когда вспыхнула война, их дороги разошлись.

— Мы очень любили друг друга. У неё прекрасное сердце. Мы думали, что никогда не сможем расстаться. Пришла революция и открыла передо мной путь в новую жизнь. Я понял, что в мире многое достойно высокого чувства любви — родина, народ.

Я начал заниматься общественной деятельностью. Страсти ней кипели. Конечно, у нас меньше стало времени для прогулок, встреч. Ей это не нравилось. Но как быть иначе? С победой революции дел стало ещё больше. Все дела были важные, неотложные. Их нужно было решать немедленно. Нельзя было сидеть и дожидаться, что и сделает кто-то ещё. Для того чтобы быть рядом Друг с другом, я видел только один путь. Она должна была заняться тем же делом, что и я. Я думал об этом. Что мажет быть прекраснее для любящих друг друга людей, когда они занимаются общим делом! Но я никак не мог оторвать её от старых привычек, феодальных взглядов на мир. Она, как и её родители, очень гордилась древностью своего рода, религиозностью. Она избегала какой бы то пи было общественной деятельности. При встречах с ней я рассказывал ей о своей работе, о сверстниках, вместе с которыми занимался общественной деятельностью. Но её это не привлекало. Постепенно я понял: если для меня революция открыла новую, счастливую жизнь, полную гордого смысла, то для неё и её семьи резолюция означала крушение. В то время, когда моё сердце кипело, она была холодна. Когда мне хотелось буквально петь о свободе, независимости, она слушала мои слова молча и холодно. С началом войны Сопротивления я немедленно встал на защиту родины и ушёл в джунгли. А она вместе со своей семьёй осталась в городе. С тех пор наши пути окончательно разошлись. Недавно и узнал, что она вышла замуж за офицера баодаевской армии. У неё двое детей…

Ле May Тхань внимательно слушал, не перебивая собеседника. Когда Ле Куанг сделал паузу, Тхань спросил:

— А ты не сожалеешь, что всё так повернулось?

— О разбитом не жалеют, — ответил Ле Куанг, улыбаясь, — даже если это любовь. Но для себя я сделал вывод, может быть, несколько идеалистический: любить, счастливо жить друг с другом могут только люди, имеющие одинаковое мировоззрение, общую судьбу. Если у любящих разные взгляды, то любовь рано или поздно уходит.

Это признание Куанга, казалось, разбередило любовную рану Ле May Тханя.

— Ты сказал абсолютно верно, — заметил он после небольшой паузы. — У меня почти то же самое. Я пока не порвал со своей девушкой, но думаю, что в будущем мне придётся это сделать. — Тхань подробно рассказал Куангу об истории своей любви к Ван Ань. Он поведал ему, что пренебрёг личным благополучием, беспечной, зажиточной жизнью, автомобилями, виллами и ушёл в Сопротивление. Рассказал о том, что дядя Ван Ань посылал её учиться во Францию и она, вернувшись на родину после окончания учёбы, пришла в освобождённый район, чтобы встретиться с любимым человеком. — Она по-прежнему красива и, как раньше, любит меня, — продолжал Тхань. — Какая нужна была любовь, чтобы, пройдя испытания, трудности, вновь найти меня! Как бы было здорово, если бы она смогла вместе со мной принять участие в движении Сопротивления! Я бы любил её во сто крат сильнее. Но, к сожалению, это невозможно. Я тебе признаюсь, она просила меня бросить воевать, вернуться в город и пожениться. Она говорила о медовом месяце в Ницце, о прекрасной вилле на берегу реки Ароматной, о матине новой марки, о кафедре профессора университета с жалованьем в несколько десятков тысяч франков в год. Но всё это мне уже знакомо, я бросил всё и ушёл в Сопротивление, потому что, как говорил поэт, «зачем дворцы, красавица жена, когда в несчастии страна». Ничто не может столкнуть меня с выбранного пути. Раньше, в Хюэ, живя в роскошной, благоустроенной вилле, я задумывался над тем, можно ли быть счастливым, если в твою страну пришли грабители можно ли отделять личное счастье от счастья борющегося народа. Ван Ань дарила мне часы, авторучки, дорогие сувениры… Но я от всего отказался и ушёл в Сопротивление. Я о многом говорил в эти дни с Ван Ань и убедился, что она не сможет отказаться от окружающих её вещей, от комфорта, в котором она живёт. Она не сможет справиться с трудностями, с которыми связана борьба в рядах Сопротивления. Она хочет, чтобы её семейная жизнь была во всех отношениях устроенной, чтобы жить обязательно в городе. Она говорила: «Мы уже давно живём вдали друг от друга. Молодость быстро проходит. Я хочу только, чтобы мы всегда были вместе. Мы должны пользоваться тем счастьем, имя которому — молодость. А если ты не можешь спокойно смотреть на то, как французы сжигают дома, давай уедем за границу».

Высказавшись, Ле May Тхань лёг на кровать, откинул голову назад, глубоко затянулся сигаретой, уставил взгляд в потолок.

— Ну и что ты ответил на это Ван Ань? — спросил его Куанг.

— Что ответил? — Тхань выдохнул табачный дым. — Я сказал, что всё, это самообман. Нельзя выступать на стороне врага и не быть замешанным в его преступлениях. А бегство за границу — это бегство от ответственности перед своим народом, родиной. Я не смогу так жить. В конце концов она не выдержала и уехала. — Тхань снова уставился в потолок. Куанг молчал в знак понимания той сложной борьбы, которая шла и душе Тханя. Спустя некоторое время Тхань продолжал: — Ни она, ни я не говорили о том, что любви пришёл конец, но я понял это. Мы живём по разные стороны фронта, идём разными путями. Нас ждут разные судьбы. Я не могу следовать за пей. Я не могу отказаться от своих идеалов, предать родину ради личного благополучия.

Некоторое время стояла тишина. Ни единого шороха. Глубокая ночь.

— Конечно, какое-то время тебе будет тяжело, — сказал наконец Ле Куанг, — но я уверен, что ты найдёшь успокоение в работе, в общении с друзьями. Твоя история не похожа на мою. Девушка, которую я любил, вышла замуж. У неё есть дети. Она наверняка уже позабыла о пашей любви. Ван Ань же любит тебя, ждёт. Если ты повстречаешь её, попробуй убедить в своей правоте… Ну что же, уже поздно. Пора спать.

— Верно, ты извини меня, я совсем забыл, что ты здорово устал, — согласился Тхань, как будто вспомнил об этом только теперь.

— Да что ты, я тоже с удовольствием с тобой беседовал. Думаю, у пас установились добрые отношения и мы сможем ещё поговорить по душам.

Тхань заправил москитник. Куанг погасил свет и тоже улёгся в кровать. Ночь окутала деревню тишиной, словно опасаясь нарушить сон уставших людей. В окна заглядывал тусклый свет луны, по лику которой время от времени пробегали лёгкие тучки. Ровное дыхание Ле Куанга говорило о том, что он спит глубоким сном. Около двух часов ночи Ле May Тхань повернулся на бок. Куанг продолжал спать. Ле May Тхань сел. Куанг по-прежнему издавал ровный храп. Ле May Тхань поднял полог москитника, встал. Делая вид, что продолжает спать, Куанг чуть-чуть приоткрыл глаза. Он увидел крадущегося к его вещевому мешку соседа. Затем Ле May Тхань надел сандалии, вышел во двор. Куанг спокойно лежал. Прошло несколько минут. Тхань вернулся в комнату. Легко стукнула дверь. Скрипнул засов. Куанг внимательно наблюдал за тенью Тханя. Тот тихо подошёл к своей кровати и снова лёг. Ровное дыхание Куанга говорило о том, что он по-прежнему спокойно спал. Ночь была тихой-тихой.

Ле Куанг, молодой человек лет тридцати, сидел перед By Лонгом.

— Продолжайте, товарищ Чан Май, — сказал ему By Лот, улыбаясь.

Чан Май, который назвал себя в беседе с Ле May Тханем Ле Куангом, докладывал:

— Вот информация учреждения, в котором работает Ле May Тхань. Товарищи из спецотдела этого учреждения никаких особенностей в его поведении не заметили. Руководитель учреждения товарищ Нгуен Фонг положительно характеризует его отношение к работе, к товарищам. Коллектив с ним дружит. Всё, что принесла Ван Ань из зоны противника, Тхань представил руководству учреждения, был готов уплатить за это необходимый налог, В общении ведёт себя достойно. Излишнего любопытства к моей работе не проявлял, «совершенно секретных» материалов читать не стал! Более того, он не скрывал, что Ван Ань предлагала ему вернуться в город.

By Лонг нахмурил брови, задумался. Он легонько постукивал карандашом по разложенным на столе листам бумаги.

— Всё, что ты доложил, — сказал он неторопливо, — требует дополнительного анализа, взвешивания. Но я хотел бы напомнить, что мы не должны недооценивать способностей таких людей, как Ле May Тхань. Приходи завтра утром, мы ещё раз всё тщательно взвесим.

Номер телефона — 377

Было утро. Фан Тхук Динь шёл от гостиницы по направлению к мосту Чангтьен. Лёгкий ветер от реки Ароматной приятно дул в лицо. Река Ароматная делит Хюэ на две части. На одном её берегу находится старый королевский дворец, вокруг которого возведены высокие каменные стены. На коньках дворцовой крыши причудливо изгибаются драконы, птицы-фениксы, тёсанные из камни, вырезанные из прочнейших пород древесины. При входе в цитадель вас охватывает чувство, будто жизнь отодвинулась на несколько веков назад. Вы попадаете в окружение храмов, часовен, покрытых лаком, золотом. По другую сторону реки возвышаются высокие современные здания, построенные французами: гостиницы, балки, учреждения, школы… Поражают воображение недавно возведённые доты, военные казармы.

Оба района связаны между собой мостом Чангтьен, перекинутым через реку Ароматную. Фан Тхук Динь смотрел на прохожих: одни шли на работу, другие на рынок. По мосту пробежала в школу стайка мальчишек. На всех жителях города Хюэ лежит какая-то особая печать. Нудь то старуха с сигаретой в губах, идущая на рынок, или же студентка в светло-фиолетовом платье. Всех их отмечает неторопливая уверенная походка. Фан Тхук Динь любил воздух этого города. Здесь он дышал глубоко, полной грудью набирая в лёгкие утреннюю прохладу. Каждый уголок этого города, каждый изгиб его улиц были памятны Диню. За время странствий за рубежом он привык к торопливому, напряжённому ритму, постоянному шуму городом Европы и Америки. Поэтому, возвратившись в Хюэ, он удивился его спокойствию, удивился, хотя хорошо знал свой любимый город, где он родился и вырос. Хюэ не похож даже на Сайгон. Тот по своей архитектуре, образу жизни — скорее европейский город. Та же суета, тот же напряжённый ритм, тот же звон и гул и ночью и днём. Такси снуют по городу, словно челноки. Такие же, как в Европе, многоэтажное дома, неоновая реклама, бешеный грохот музыки, вырывающийся из дверей и окоп ресторанов.

Здесь, в Хюэ, всё было иначе. Спокойствие, размеренность, скромность в убранстве города, одежда людей — всё это как-то больше вязалось с национальным характером. Удивление быстро прошло. Через несколько дней он вновь привык к родному городу. Спокойствие принесло Тханю прекрасные минуты отдыха после огромного напряжения, усталости от встреч с чужими ему городами, чужими людьми.

Пройдя к мосту Чангтьен, он остановился и стал любоваться этим огромным красавцем, поднявшимся над Ароматной. В душе каждого жителя города этот мост — символ. В нём огромный символический смысл для жителей Хюэ, как в озере Возвращённого меча для ханойца или очертания крытого рынка Бентхань для сайгонца. И сколько бы других больших, красивых мостов ни видел на своём веку Динь, ни один из них не мог сравниться с этим красавцем, перекинутым через реку Ароматную. Это и понятно, потому что мост был частицей его родного края. У берегов реки Ароматной — скопление заснувших сампанов. Они придут в движение лишь с приходом ночи. Рядом с Фан Тхук Динем прошло несколько учениц с портфелями, в широкополых шляпах, длинных платьях, со смышлёными глазами, улыбками, обнажающим и ослепительно белые зубы. По их щебетанию он понял, что ОНИ ведут речь о листовках, расклеенных ночью по юроду тайной рукой борцов Сопротивления. Они говорили об этом с восторгом, восхищением. Фан Тхук Динь улыбнулся. В этом, кажущемся очень тихим городе шла бурлящая, словно готовый к извержению вулкан, жизнь. Вулкан вот-вот готов был обрушить лаву на головы французских оккупантов и очистить от них родную землю. Революция привела в движение этот вулкан.

Звук ревущих двигателей заставил Фан Тхук Диня повернуться. На автомашинах в сторону Анкыу проезжали французские солдаты. Впереди машин, оставляя на асфальте глубокий след, шло несколько танков, за ними в колонне — более двадцати грузовиков, переполненных вооружёнными до зубов французскими солдатами. В их глазах было что-то звериное. За машинами шли на прицепах пушки, радиостанция. Куда могла следовать эта колонна? Прохожие останавливались, молчали. Это было многозначительное молчание.

Фан Тхук Динь невольно вспомнил 1946 год, когда французские колонизаторы только что вернулись во Вьетнам. Они также сидели на новеньких американских грузовиках. На их лицах сияли улыбки. Они ехали, словно на парад, и думали, что страна уже пала к их ногам. Минуло восемь лет. Сколько этих машин пошло на металлолом! Сколько солдат экспедиционного корпуса, с радостной улыбкой восседавших на машинах, осталось навечно лежать во вьетнамской земле, а их могилы заросли травой! Те солдаты, которые проезжали сейчас по мосту, были отнюдь не веселы. Это и понятно. Машины везли их на место тех, чьи трупы усеяли вьетнамскую землю.

Фан Тхук Динь подошёл к почте. Заказал телефонную кабину для разговора. В гостинице, где он остановился, телефон был, но Динь решил не пользоваться им. Войдя В кабину, он попросил соединить его с номером 377.

— Алло! Это «Эр Франс»? — спросил он по-французски.

— Да. Слушаю вас, — ответил женский голос.

— Соедините меня с начальником отделения.

— Одну минуту.

Фан Тхук Динь подождал. Через две минуты в трубке раздался шум.

— Алло, кто это? — спросил его кто-то по-французски. — Господин Рене?

— Да, это я.

— Добрый день. Это Фан Тхук Динь.

— А… Добрый день.

— Я хотел сообщить, что билет на самолёт до Сайгона мною пока не использован. Я остаюсь по делам в Хюэ ещё на несколько дней. Как только закончу дела, позвоню вам и попрошу прямой билет во Францию.

— Хорошо. Ото можно будет сделать. У вас есть ещё что-нибудь?

— Пожалуй, всё. Спасибо. До свидания.

— До свидания. Желаю удачи.

Фан Тхук Динь вышел из здания почты. Он оглядел быстрым взглядом проходивших мимо людей. Затем не торопясь направился к храму святой Марии, спустился к мосту Анкыу. Подойдя к двухэтажному особняку, окружённому красного цвета железным забором, он позвонил. Дверь открыла служанка. Динь увидел Као Суан Данга. Тот, засунув руки в карманы, вёл беседу с мужчиной высокого роста, одетым в военную форму. На погонах у мужчины виднелось два просвета. Говорившие повернули голову в сторону Диня. Фан Тхук Динь кивком головы поприветствовал их и спросил прислугу:

— Скажите, Ван Ань дома?

Та по успела ещё ответить, как Као Суан Данг произнёс:

— Приветствую, Динь. Ты к Ван Ань? Она ещё не вернулась. Заходи, заходи.

Фан Тхук Динь вошёл. Калитка защёлкнулась на замок. Као Cyaн Данг пожал ему руку и представил:

— Это мой друг, подполковник Тхиеу. Ван Тхук Динь — друг племянницы Ван Ань, доктор права, только что вернулся из Франции.

Динь и подполковник поздоровались. Подполковнику было немногим больше тридцати. Небольшое лоснящееся лицо, чёрные волосы, уложенные прямым пробором на обе стороны головы, хитрые, бегающие глаза. Као Суан Данг жестом руки пригласил:

— Заходите в дом, поговорим.

— Я не помешал? — спросил Фан Тхук Динь.

— Нет, нет. Мы просто болтали о том о сём. Гостиная, как и говорила Ван Ань однажды, была уставлена старинной мебелью. Као Cyaн Данг попросил прислугу приготовить чай. Они сели в глубокие кресла, на которых лежали вышитые подушечки. На столе — чайный сервиз, ваза с цукатами, пепельница.

Подполковник сел в кресло и принялся за цукаты.

— Данг, ты знаешь майора Фук Сона? — спросил он. — Это прекрасный физиономист. Отлично гадает. Пользуется известностью в Сайгоне уже лет двадцать.

— Ну и что?

— О, он прекрасно угадывает судьбу, — продолжал Тхиеу, размахивая руками, — но хапает за это большущие деньги. С меня содрал пятьсот пиастров да с жены — ещё пятьсот. Тысячи как не бывало. Но он, дьявол, здорово угадывает. Он говорил, что я везучий, что фортуна повернулась ко мне лицом. И верно. Ты посмотри, сколько раз парни из Сайгона собирались гнать меня в шею из этого округа, но я до сих пор сижу. У меня прекрасное местечко. Французские генералы ценят, уважают меня. А генерал Шалон обещал посодействовать, чтобы мне дали французское подданство. Моя жена прямо загорелась от радости, всё толкала меня, чтобы быстрее устроить это дельце. Получить французское гражданство, конечно, совсем неплохо, и французы будут больше доверять. Но — с другой стороны — я во вьетнамской армии, и торопиться не следует. Надо быть половчее, похитрее, порасчетливее.

Као Суан Данг пригласил гостей к чаю. Подполковник Тхиеу рассматривал свою ладонь.

— Фук Сон описал по моей руке всё моё будущее, — продолжал Тхиеу. — Сначала он отказывался, не говорил. Потом пощёлкал языком, покрутил мою ладонь, долго расспрашивал и сказал, что я буду богатым и знаменитым человеком. Не знаю, можно ли верить ему, но пока всё, что ОН говорил, сбывается. Жена от него прямо в восторге. Он сказал ей, что мои и её линии совпадают, что у пас будет общая судьба. Фук Сон говорил мне, что он гадал императору Бао Даю, губернатору Бревье и многим другим высокопоставленным лицам. — Пить чай подполковник, видимо, не хотел. Он непрестанно жевал цукаты и всё время говорил о себе. Казалось, для него не было более любимой темы. — Он как-то произнёс слова, над которыми я ПОСТОЯННО размышляю. Он сказал, что счастье придёт ко мне не с Запада, а из ещё более дальних краёв. И когда придёт этот счастливый момент, то им надо воспользоваться немедленно, потому что такое бывает один раз и жизни. Потом он спросил, в какой день я родился, и сказал, что если я приду к нему позже один, то он более точно предскажет мою судьбу. Я бы уплатил ему ещё тысячу пиастров, лишь бы знать, что он имел в виду, когда произносил эту фразу.

— Одно совершенно ясно, — заметил Као Cyaн Данг, воспользовавшись паузой. — С твоим талантом ты наверняка добьёшься многого.

В наше время французы очень нуждаются в таких людях, как мы, — самодовольно улыбнулся подполковник. — Жизнь течёт. Мой отец был безграмотным солдатом. Я стал подполковником. Не за горами и звание генерала. Правильно говорится: «время рождает героев».

Но есть факты, над которыми надо как следует поразмыслить, сказал Као Суан Данг, подливая чай Фан Тхук Диню. Генерал Наварр провёл уже несколько наступательных операций против Вьетконга, но все они не… не принесли победы. В чём причина? В дезертирстве солдат?

— Теперь мы будем отступать, не наступая, — заметил подполковник, расправив плечи. — Зачем удерживать районы, которые в стратегическом отношении не выгодны? А что касается солдат, то ведь вместо дезертировавших всегда можно набрать новых. Надо только, чтобы французы подбросили деньжат.

— Недавно в пашем округе была группа американских военных, — сказал Као Cyaн Данг. — Во время беседы в штабе округа они удивлённо спрашивали меня, почему у нас старые джины, хотя они передавали французам новые машины. Я сказал, что это нам не известно. А несколько дней спустя французы пригнали пять новеньких машин.

Поняв, что беседа переключается на не интересующие его темы, подполковник встал, взял фуражку и сказал: Ладно, разрешите попрощаться, я ещё должен проверить, устроены ли ребята в Далате. — Он пожал руку Као Суан Дангу и Фан Тхук Диню. — Оревуар.

Као Суан Данг проводил его до двери. Вернувшись, он доверительно сказал:

— Подполковник Нгуен Ван Тхиеу — хитрая бестия. Хотя он и поддерживает со мной отношения, но в особо близкие контакты не вступает. Ты слышал его речи и, наверное, уже сам убедился в этом. Эти офицеры все такие. Я с нетерпением жду возвращения Ван Ань, — перевёл он разговор на другую тему. — Она сказала, что на несколько дней поедет с подружками в Дананг, обещала сегодня вернуться. Если завтра она не вернётся, я пошлю телеграмму своему другу в Дананг, чтобы он разыскал её. — Данг пододвинулся к Фан Тхук Диню вплотную. — Ван Ань говорила мне, что ты был в Америке.

— Да, я ездил туда как турист, — подтвердил Фан Тхук Динь, посмотрев Дангу в глаза.

— Скажи правду ты встречался с Нго Динь Дьемом? — поинтересовался Данг вкрадчивым голосом.

— Извините, с кем? спросил Фан Тхук Динь, сделав удивлённый вид.

— С Нго Динь Дьемом. Я слышал, что он сейчас там. И американцы готовят его к возвращению во Вьетнам. Ты что же, был в Америке и ничего не знаешь?

— Ничего не знаю, — сказал Фан Тхук Динь, покачав головой. — Я был там в туристической поездке. К тому же я уже говорил вам, что занимался учёбой и у меня по было никакого желания заниматься политикой.

Као Cyaн Данг уставился сердитым взглядом на стоящую на полу вазу.

— Жаль, что ты не встречался с Нго Динь Дьемом. Интересно, каково его мнение. Да, времена меняются. Ты говоришь, что во время учёбы не интересовался политикой? Сейчас ты учёбу закончил и, когда поступишь на работу, хочешь ты того или нет, должен будешь заниматься и политикой. Потому что твоя работа будет связана с ней. Я намного старше тебя и хочу дать совет: чтобы жить, надо знать дух времени. Твёрдое дерево легко ломается. Мягкое дерево сгибается от ветра в любом направлении и никогда не ломается.

— Спасибо….

— Сейчас в Хюэ многие поговаривают о Нго Динь Дьеме. Некоторые тайно уже побывали у него. А ты, как я погляжу, хитёр.

— Наверняка им там весело, — заметил Фан Тхук Динь. — Вы успокойтесь. В Дананге безопасно.

— Ты только вернулся из-за границы, — покачал головой Као Суан Данг, — и пока не очень разбираешься в обстановке. Сейчас нет ни одного абсолютно безопасного района. Днём территория находится в руках националистов, ночью — во власти вьетконговцев. Вьетконговцы действуют открыто даже в районах, которые французы считают вполне безопасными. Для нас наибольшая опасность состоит в том, что вьетконговцев скрывает и поддерживает население. — Он пододвинул Фан Тхук Диню коробку с сигаретами, пригласил закурить и спросил: — Сейчас многие подумывают об отъезде за границу. Как ты полагаешь, стоит ли мне уезжать во Францию? Ты был там, какая там обстановка? Можно там жить спокойно?

— Во Франции я занимался учёбой и в политику особо не вникал, — ответил Фан Тхук Динь, взяв сигарету.

— У наших боссов в Сайгоне денег много, — продолжал Као Суан Данг, как бы убеждая самого себя. — Им живётся легче. Начальник канцелярии Бао Дая уже вложил огромные деньги во французские текстильные и нефтяные компании. Начальник Центрального Вьетнама скупил многие акции компании «Мартини», переправил свои деньги во французский банк. Все готовят себе пути для быстрого отхода. А я только вступил в должность. Мне нужно было купить в Хюэ виллу, машину. Неужели придётся всё бросить? Во Франции я буду гол как сокол. На что я буду там жить? Даже страшно подумать.

— И что же все эти люди говорят о Нго Динь Дьеме? — спросил Динь.

— Так как же это получается? — удивился Као Суан Данг. — Ты говоришь, политикой не интересуешься, а задаёшь такие вопросы.

— Вы только что сказали, что я скоро пойду работать и должен знать, в какое время мы живём, — отпарировал Фан Тхук Динь. — Я выслушал ваш совет и хочу спросить, чтобы лучше понять: открывать ли мне свою контору, поступать ли на преподавательскую работу или пока не спешить с работой?

— Конечно, эти парни из Сайгона пойдут за Нго Динь Дьемом, если он сохранит их на постах, которые они занимали в последние годы, — сказал Као Суан Данг, улыбаясь.

Выпив чашку чая, Фан Тхук Динь встал и откланялся.

— Разрешите идти? Мне пора. Надеюсь, как-нибудь в другой раз нам удастся поговорить. Когда Ван Ань вернётся, скажите, что я заходил. Пусть она мне позвонит. Я остановился в гостинице «Тхуанхоа», номер телефона двенадцать-ноль-три.

Као Cyaн Данг проводил Фан Тхук Диня до калитки и, прощаясь, сказал:

— Я передам ей. Как будете посвободнее, заходите. Фан Тхук Динь не спеша направился к гостинице.

Он размышлял. Они чувствуют поражение французов и ищут новых хозяев. Но кто распространяет слухи о Нго Динь Дьеме? Почему эти слухи ползут так быстро? Насколько далеко зашла подготовка к возвращению Нго Динь Дьема в страну? Фан Тхук Динь не знал, что в это время с джонки, приставшей к берегу реки Анкыу, за ним внимательно наблюдал человек в очках. На верхней палубе был виден лишь китаец, который не спеша помешивал варившийся на огне рис…

В Хюэ царили тишина и спокойствие…

Сразу же после телефонного звонка Ван Ань Фан Тхук Динь снова пришёл в дом Као Суан Данга. Ван Ань ждала его в гостиной. На ней было белое шёлковое платье, волосы стянуты в тугой пучок, под глазами синева. Усталый вид свидетельствовал, что она не спала всю ночь. Она вяло протянула ему руку с тщательно отполированными ногтями.

— Наверное, ты заждался.

— В этом городе ты единственная моя знакомая, — сказал Фан Тхук Динь, пожимая ей руку, — поэтому, конечно, я постоянно думал о тебе. Как самочувствие?

— Не очень хорошее. Я увидела там то, что выше моего воображения.

— Что такое?

— Питание отвратительное. Пришлось много ходить, постоянно быть в напряжении. Откуда быть здоровью?

— Если можно, расскажи о Вьетмине. Я не представляю, как там можно жить.

— У меня сейчас нет никакого настроения рассказывать. — Ван Ань поправила причёску, слегка наклонилась. — В голове всё перепуталось.

— Это, наверное, из-за Ле May Тханя? Ты встречалась с ним?

— Он совершенно переменился, — глубоко вздохнула Ван Ань. — Он стал красным. Исхудал. Решительно отказался возвращаться. И моя любовь нисколько не поколебала его. Между нами образовался глубокий ров непонимания, мы пошли разными путями, наша любовь разбита. Её никогда не вернуть вновь. Посоветуй, что мне делать?

— Надо подождать, когда всё уляжется, — предложил Фан Тхук Динь.

— Когда люди духовно разные, можно ли надеяться, что они вновь полюбят друг друга? — спросила Ван Ань с неподдельной грустью. Затем, как бы неожиданно вспомнив о чём-то, она продолжала: — Извини, я всё о себе да о себе, совсем забыла. Я передала Тханю от тебя привет. Он поблагодарил и просил передать, что никогда не откажется от великого дела, а потом добавил, что великое дело находится в руках решительных людей и что он скоро выполнит свою задачу.

— Тхань действительно мужественный человек, — сказал Фан Тхук Динь, улыбаясь. — Я уверен, что, закончив дело, он вернётся к тебе.

— Но он сказал, что в этом деле мне нет места.

В тот же вечер Фан Тхук Динь пошёл прогуляться, посетил несколько лавочек на другом берегу реки, приобрёл какие-то безделушки, затем завернул в книжную лавку на улице Чан Хынг Дао. Вечерело. Посетителей в магазине уже не было. Хозяин — мужчина средних лет, с седой головой, в очках, — сидел и читал книгу. Фан Тхук Динь, посмотрев на полки с книгами, спросил:

— У вас нет каких-нибудь старых романов?

Хозяин отложил книгу и переспросил позднего посетителя:

— А какие именно вам нужны?

— Я ищу исторические романы, изданные в период с тысяча девятьсот тридцатого по сорок пятый год.

— У пас есть только современные романы на социально психологические темы, — сказал хозяин. — Если вам нужны старые романы, то я достану их вам к следующему разу.

Оба засмеялись. Фан Тхук Динь отобрал на полках несколько книг и попросил хозяина завернуть их в бумагу. Когда Динь платил деньги, он передал хозяину небольшой листок бумаги с заранее написанным текстом, затем попрощался и вышел. Хозяин проводил Диня долгим взглядом.

Вернувшись на почту, Фан Тхук Динь вошёл в телефонную кабину и набрал помер 377.

— Алло, соедините меня с господином Рене. — После небольшой паузы он продолжал: — Алло, это господин Рене? Добрый вечер. Я — Фан Тхук Динь. Свои дела в Хюэ закончил. Приготовьте, пожалуйста, на завтра два билета. Один — до Сайгона, другой — во Францию… Спасибо.

Образование кабинета министров

Произошло то что должно было произойти. 7 мая 1954 года французский экспедиционный корпус в Дьенбьенфу капитулировал. Это был взрыв огромной, потрясающей силы. Победа вьетнамской Народной армии в Дьенбьенфу оказала огромное социально-психологическое воздействие на весь вьетнамский народ, на народы, ведущие борьбу за национальное освобождение. Эта победа открыла новую страницу в истории освободительной борьбы. На Женевской конференции по Индокитаю Франция готовилась к полной капитуляции. Эта старая колониальная держава была готова признать совершённые ею преступления, грабежи, жестокое уничтожение людей. Но новая колониальная держава — США, опираясь на атомные бомбы и реактивные самолёты, разрабатывала человеконенавистнические планы мирового господства.

В то время как французские колонизаторы и их марионетки пребывали в отчаянии, представители различных американских служб совершали челночные визиты в Сайгон и Ханой. Там побывали и работники ЦРУ и военной разведки. Среди них оказались и полковник Лэнсдейл, и профессор Фишел, и майор Томас… В то время как госсекретарь США Даллес покинул Женеву и вёл сепаратные переговоры с министром иностранных дел Великобритании Иденом, французским премьер-министром Ланшелем, а затем с Мендес-Франсом, переговоры, имевшие своей целью воспрепятствовать признанию суверенитета народов Индокитая, затянуть войну и подготовить американскую армию для экспедиции во Вьетнам, в самом Вьетнаме американские самолёты начали сбрасывать бомбы на мирные деревни, Седьмой американский флот вошёл в Тонкинский залив. Американские чиновники лихорадочно составляли доклады о положении во Вьетнаме, вели переговоры с генералом Наварром, Бао Даём, высшими государственными чиновниками колониального Вьетнама. Наряду с этим весьма активно проводились тайные встречи неофициальных деятелей и представителей секретных служб. Во встречах участвовали чиновники различных ведомств марионеточного административного аппарата, сайгонской армии, временщики, называвшие себя лидерами национальных партий, проходимцы в рясах служителей культа, астрологи, хироманты, крупные торговцы и мелкие лавочники, бродяги и повесы. Ещё никогда посольство США, американские информационные центры, агентства по оказанию помощи в Ханое, Хюэ и Сайгоне не работали столь активно.

Со всех сторон ползли туманные, расплывчатые слухи. Давались обещания, заверения. Шёл открытый торг. Затем, как однажды выразился кто-то из журналистов, из широкого рукава дяди Сэма появилась новая марионетка.

18 июня 1954 года в Сайгоне на аэродроме Тансоннят происходила странная церемония — полуофициальная и полузакрытая, и привычная, и нереальная. Прибывала какая-то важная персона. Встреча была неофициальной, потому что о ней знал довольно узкий круг людей. На аэродроме не было ни флагов, ни транспарантов, ни оркестра, ни почётного караула. Но встреча была, видимо, открытой, узаконенной, ибо к прибытию самолёта на аэродром была стянута полиция, кругом шныряли тайные агенты, пришло несколько журналистов с фотокамерами. Все встречавшие важную персону были и сами важными, хотя и не главными в колониальном аппарате и в марионеточной армии. Здесь были высшие французские чиновники. Рядом с американским полковником Лэнсдейлом стоял представитель Бао Дая. Бок о бок с представителем американского посольства был епископ Нго Динь Тхук. Миопия но поводу прибытия важной персоны были самые противоречивые. Одни утверждали, что теперь в руках нации будет «знамя», другие испытывали большое раздражение, будто у них изо рта вырывали кусок мяса. Одни утверждали, что прибывающий займёт пост министра, другие были заняты сложным анализом и решали — садиться ли им на новый стул или служить старому хозяину.

Четырёхмоторный самолёт американской компании «Фридом эр лайнс» остановился в конце посадочной полосы. Все молчали, дожидаясь подачи к воздушному лайнеру трапа. Наконец дверь самолёта широко открылась, и из него вышел Нго Динь Дьем. Ему было уже за пятьдесят. Белый костюм. Чёрный галстук. Широкие брюки.

Он сощурил глаза от ярко светившего солнца, широко улыбнулся, поприветствовал встречавших взмахом руки. Позади него, словно офицер охраны, суетился американец — профессор Фишел. Затем с самолёта спустились Нго Динь Ню, Чан Ким Туен, Фан Тхук Динь. Защёлкали фотоаппараты.

Нго Динь Дьем быстрыми шагами направился к встречающим. Он поздоровался с каждым в отдельности. Внимательно выслушал имя и должность каждого. Когда он пожимал руки французам, на его лице отразилась некоторая напряжённость, которая быстро исчезла при виде американцев. Этих он знал по имени и обрадовался им, словно близким родственникам. Встречающим нового хозяина вьетнамцам Нго Динь Дьем подарил многообещающие улыбки.

Когда к Нго Динь Дьему приблизились журналисты и попросили его дать интервью, он, улыбаясь, сказал:

— Пока что заявления с моей стороны преждевременны. Подождите дней десять.

Затем и прибывшие и встречавшие сели в машины и уехали. На аэродроме остались лишь полицейские и ничего не понявшие тайные сыскные агенты. Им приказали наблюдать за реакцией встречающих. Но попробуй понаблюдай, если здесь собрались такие большие шишки. Можно ведь ошибиться и без работы остаться. Им приказали также наблюдать за прибывающими. Но как они могли выполнить этот приказ, если ни одного агента не допустили к трапу? Да, трудненько им пришлось.

Тем же вечером в американском посольстве проходило совещание, в котором участвовали три человека: Колин, Лэнсдейл и Нго Динь Дьем. Участники совещания выпили за здоровье Нго Динь Дьема.

— Поздравляем вас, господин Нго, с возвращением.

— Ну вот мы и встретились в Сайгоне.

— Спасибо, спасибо, господа, — то и дело любезно раскланивался Нго Динь Дьем. — Неё это благодаря вашей помощи.

— Конечно, здесь прежде всего необходимо отметить роль полковника и его службы, — заметил Колин, повернув голову в сторону Лэнсдейла.

— По-моему, французы не очень-то довольны моим возвращением, — сказал Нго Динь Дьем с беспокойством. — Мне кажется, их следует побыстрее нейтрализовать.

— Вы правы, — улыбнулся Лэнсдейл. — Но, заверяю вас, не следует слишком беспокоиться. С французами мы договорились, они обещали вам полную безопасность. Конечно, эти господа из колониального аппарата пытаются строить кислые мины, но решают ведь не они. А Париж и Вашингтон уже обо всём договорились. Пройдёт время, и мы отделаемся от этих господ. Госсекретарь Даллес постоянно поторапливает нас. Обстановка развивается очень быстро и не терпит отлагательства. Необходимо в срочном порядке приступить к реализации нашего плана.

— Согласи, действовать надо немедленно, — поддержал его Нго Динь Дьем, не скрывая радости.

— У нас ещё не всё готово, — включился в разговор Колин. — Поверьте мне, я ведь знаю обстановку в Сайгоне лучше.

— В любом случае мы должны немедленно приступить к выполнению главного пункта этого плана, — настаивал Лэнсдейл. — Французы уже согласились с нами, и необходимо заставить их полностью выполнить договорённость. Нельзя давать им время на раздумье. Надо потребовать от них, чтобы уже в следующем месяце они распустили правительство Быу Лока и дали возможность господин Нго Динь Дьему сформировать новое правительство. Мы не потребовали немедленного удаления с арены Бао Дая, и это уже большая уступка с нашей стороны…

— Позвольте, но по утверждённому плану нам предстоит убрать и Бао Дая, — насторожился Нго Динь Дьем.

— Да, — сказал Лэнсдейл. — Мы постепенно придём к этому. Пока Бао Дая необходимо оставить. Нам нужно взять полную власть в свои руки ещё до окончания Женевской конференции. Мы будем выступать против любого решения проблемы в Женеве, потому что совершенно очевидно, что это решение будет идти вразрез с планами, разработанными в Вашингтоне. Необходимо уже в следующем месяце создать правительство во главе с господином Нго Динь Дьемом. Если этого сделать не удастся, то конгресс откажется голосовать за оказание помощи Вьетнаму. Таково мнение Даллеса. Наша страна оплачивает восемьдесят процентов расходов французов на войну. С пятидесятого года мы уже вложили в это дело более двух миллиардов долларов.

— Предлагаю, господа, не тратить времени зря, — решительно заметил Колин. — Следует немедленно обсудить состав нового правительства, подобрать людей на все ведущие роли в государственном аппарате, чтобы господин Нго Динь Дьем, заняв пост главы правительства, мог немедленно приступить к управлению страной. Нужно окружить господина Нго Динь Дьема людьми, которые будут верны ему с первого часа. Я думаю, что уже в первом официальном выступлении господин Нго должен заявить, что французы уйдут из Индокитая в самые короткие сроки, что американцы будут оказывать прямую помощь новому правительству во главе с Нго Динь Дьемом в борьбе против коммунизма в этом полушарии…

У нас мало времени, мы по горло завалены работой, но в данном вопросе следует быть максимально точными. — Голос Колина становился всё решительнее. — Я уже имел возможность обменяться мнениями с полковником Лэнсдейлом относительно состава нового правительства Вьетнама. Сегодня я хотел бы сообщить об этом господину Нго Динь Дьему. В настоящее время, когда проводится первый этап операции, нам нужно быть более гибкими. Состав существующего правительства надо изменить лишь частично, ибо в противном случае мы создадим многие дополнительные трудности для господина Нго Динь Дьема, да и для Америки. Поэтому представляется целесообразным пока взять в свои руки лишь ключевые посты, а на остальных временно использовать людей нынешнего кабинета министров. Я уже беседовал со многими министрами и пришёл к окончательному выводу, что нам удастся их купить. Я попросил бы полковника Лэнсдейла изложить господину Нго Динь Дьему паши соображения относительно состава нового правительства.

Расхаживавший из угла в угол Лэнсдейл открыл кожаную папку, достал из неё несколько списков и вручил их Нго Динь Дьему. Пока тот знакомился с ними, Лэнсдейл пояснил:

— Нёс эти люди тщательно проверены ЦРУ.

— Мне нужны только такие, которые постоянно оказывали бы мне помощь, — сказал Нго Динь Дьем.

— Вашим советником будет Нго Динь Ню, а личным секретарём — Хо Хай, — сказал Лэнсдейл.

— Хо Хай? — удивился Нго Динь Дьем. — Почему Хо Хай?

— А вы не довольны им? Он ведь очень близок к вам. Его отец — ваш большой друг. Сам Хо Хай принимал активное участие в создании партии Союз возрождения родины, оказывал вам помощь во время вашего пребывания в Японии. Он заслуженный антикоммунист.

— Я не имею никаких претензий к Хо Хаю, — возразил Нго Динь Дьем, — но хотел бы видеть своим личным секретарём Фан Тхук Диня. Мне нужен способный, мудрый, интеллигентный человек.

— Что касается нас, то мы ему пока не доверяем, — заявил Лэнсдейл.

— Уж не потому ли, что он работал на французскую разведку?

— Нет, тысячу раз нет. Мы уже говорили вам, мы можем купить любого французского разведчика, даже тех, кто стоит над Фан Тхук Динем. Но Диня мы пока не раскусили. Каким бы он хорошим ни казался, считать его своим человеком мы пока не можем. Когда у нас возникает необходимость получить данные на любого человека, мы получаем их в довольно короткие сроки.

Нам становятся известными привычки человека, его друзья, связи, биография, родственники, мы узнаём, что он любит пить, какие книги любить читать… Что же касается Диня, то у нас пока остаётся много невыясненных вопросов.

— Что касается его происхождения, то оно мне хороню известно, — сказал Нго Динь Дьем.

— Возможно, — согласился Лэнсдейл.

— Я тщательно проверил его, — продолжал Нго. — А вы запрашивали о нём французскую разведку?

— Да, запрашивали.

— Ну и что они сообщают?

— Вы что же, не знаете разведчиков? Любой из них занят своим делом и действует в секрете от других и, разумеется, не может как следует знать другого разведчика. Правда, наши люди докладывают, что французская разведка доверяет Диню. Но у нас остаётся много неясных моментов: где его семья, как он оказался во Франции?

— А вы не можете связаться непосредственно с руководством французской разведки? Как-никак они наши союзники.

Лэнсдейл и Колин громко засмеялись.

— У разведчиков не бывает союзников, — пояснил Лэнсдейл. — Союзники — это тоже агенты, за ними тоже необходимо наблюдать, и иногда не меньше, чем за противником. Мы внедряем своих людей во французскую разведку, а французы внедряют своих людей в нашу. Они могут многое рассказать о коммунистах, но расспрашивать их об агентах лучше не пытаться. Это ни к чему хорошему не приведёт.

— А что сообщил Фан Cyaн Фонг о работе Фан Тхук Дни я после возвращения во Вьетнам? — спросил Нго Динь Дьем.

— По возвращении во Вьетнам Фан Тхук Динь находится под наблюдением Фам Суан Фонга, — ответил Лэнсдейл. — На самолёте, во время полёта из Сайгона в Хюэ, он спросил у стюардессы номер телефона «Эр Франс», а во время пребывания в Хюэ несколько раз звонил по телефону «триста семьдесят семь». Мы проверили этот номер. Абонента зовут Репе Казань. Он заведующий отделением «Эр Франс» в Хюэ, тайный агент французской разведки. Нам не удалось записать содержание разговоров Фан Тхук Диня с этим господином. Находясь в Сайгоне, Динь часто посещал дансинги «Арк-ан-Сьель» и «Американский уголок»…

— Во время пребывания в Хюэ, — сообщил Нго Динь Дьем, улыбаясь, — Динь выполнял одно очень важное поручение, о котором Фан Суан Фонг ничего не знал.

— Какое поручение? — удивился Лэнсдейл. — Мы ни о каком поручении не знаем.

— По моему заданию Динь изучал обстановку в этом городе, и, что самое главное, он установил связь с Ле May Тханем.

— Да, да. И что же Ле May Тхань сообщил вам? — спросил Лэнсдейл, положив руки на спинку кресла. — Насколько я понимаю, этот парень был одним из руководителей партии Великий Вьетнам. Затем он перешёл в зону, контролируемую Вьетконгом, с тем чтобы, перекрасившись в красный цвет, подрывать коммунистический режим изнутри.

— Откуда вам это известно?

— Извините, вы направили Диня для установления связи с Ле May Тханем. Мы тоже направили человека для связи с профессором и одновременно для выяснения характера отношений между Ле May Тханем и Фан Тхук Динем. Похоже, что Тхань завербован коммунистами и они ему полностью доверяют.

— Ваш человек ошибся, — медленно произнёс Нго Динь Дьем. — Он увидел только внешнюю сторону фактом. Ле May Тхань — опытнейший разведчик. Он пробыл в зоне Вьетминя несколько лет и вскоре намерен возвратиться. Коммунисты неотступно следят за ним. Но ему удаётся обводить их вокруг пальца. Он готовит им большой сюрприз. У нас с Тханем уже давно установлен пароль, при помощи которого мы поддерживаем связь друг с другом через наших агентов. Тхань — мой доверенный человек, он предан национальным идеалам и никогда не отступит ОТ дела, которому служит. Он имеет огромный опыт в борьбе с коммунистами. Я уже получил от него первый доклад. И большую помощь в этом деле оказал мне Фан Тхук Динь.

— Хорошо, — сказал Колин, решив несколько ослабить напряжённость разговора. — Как бы там ни было, но мы считаем преждевременным назначать Фан Тхук Диня на какой-либо официальный пост в правительстве. Мы несём ответственность перед президентом Эйзенхауэром и госсекретарём Даллесом за оказание вам, господин Нго Динь Дьем, помощи в осуществлении разработанного плана. Итак, помимо вашего советника Нго Динь Ню и вашего личного секретаря Хо Хая вы можете взять себе ещё одного человека в качестве помощника. Им будет Чан Ким Туен. На него будет возложена ответственность за анализ общественно-политической обстановки.

— Господа, я, кажется, кое-что придумал, — сказал Лэнсдейл, прохаживаясь из угла в угол. — Мы используем Фан Тхук Диня для других целей. У нас есть хорошая возможность проверить его. В то же время он окажет нам большую услугу. Динь тесно связан с французской разведкой. Он наверняка отлично знает эту организацию. Я думаю, господин Нго Динь Дьем, вам следует поручить ему вскрыть сеть французской разведки во Вьетнаме и передать нам полный список агентов этой сети. Французы на протяжении многих лет готовили этих людей, создали хорошую организацию, и было бы грешно не использован, эти возможности, Я думаю, мы найдём применение этим людям. Ну а тех, кто откажется работать с нами, мы устраним. Мы должны полностью очистить эту землю от какого бы то ни было постороннего влияния.

— Окей! — согласился Колин. — Меня устраивает ваше соображение, господин полковник. Если Фан Тхук Динь проявит себя, зарекомендует, тогда, я думаю, будет не поздно предложить ему какой-нибудь официальный ноет. Как вы считаете, господин Нго Динь Дьем?

Нго Динь Дьем ещё раз просмотрел лежавший перед ним список.

— Мне нравится ваша мысль, господа, — сказал он. — Я просил бы вас только как можно быстрее уладить дела с французами, с тем чтобы я скорее приступил к исполнению обязанностей. Если мы затянем с решением данного вопроса, то обстановка может повернуться в неблагоприятную для нас сторону.

— Не волнуйтесь, — успокоил его Колин. — Считайте, что с французами мы уже договорились.

— С этого часа на нас ложится огромная ответственность, — торжественно произнёс Лэнсдейл.

7 июля 1954 года под давлением американцев французы согласились распустить правительство Быу Лока. Нго Динь Дьему было поручено сформировать новое проамериканское марионеточное правительство. В этом правительстве все ключевые посты заняли родственники Нго Динь Дьема и люди из ближайшего окружения этой семьи.

Фронт ширится

В Сайгонском морском порту шум и оживление. Шныряют катера французского экспедиционного корпуса. Медленно передвигаются торговые суда. К пирсам пришвартовались корабли американского военно-морского флота. На многих судах — доставленные с севера вьетнамцы, насильно эвакуированные в зону, контролируемую французами. Большинство из них католики Фатзьема, Садоая, Буйтю. На их лицах усталость, беспокойство. Они бросили всё — дом, землю, семью и, слепо следуя призывам американской пропаганды, развернувшей мощную психологическую кампанию, поехали на юг, не зная, ради чего они бросают родные места и что их ждёт завтра. Многие старики и дети, не выдержав изнурительного перехода, погибли в пути.

Каждый раз, когда судно пришвартовывалось к пирсу, перед тем как пассажиры выходили на берег, команда выносила несколько носилок с тяжелобольными или умершими в пути. В эти минуты на палубе раздавался плач родных и близких. Пассажиры тащили на плечах скарб, нажитый не одним семейным поколением. Здесь же, как правило, находилось несколько американцев, с ухмылкой наблюдавших за трагедией тысяч людей.

Из громкоговорителей, установленных на пристани, время от времени неслась одна и та же фраза: «Внимание, соотечественники! При выходе на берег не забудьте получить талон. Каждый человек может получить по нему сто пиастров. Их вам дарят наши американские союзники». На пирсе крутились американские журналисты. Они снимали на киноплёнку сцену получения американских подарков.

Молодой парень, сайгонский таксист, наблюдавший эту сцену, удивлённо спросил подошедшего к нему пожилого мужчину, только что сошедшего с судна:

— Ты что, братец, и впрямь поверил, что тебя ждёт здесь независимость? Проснись, посмотри кругом.

— Эх! Как бы повернуть отсюда в обратную сторону, — невнятно пробормотал тот.

Но огромные четырёхосные грузовики военного ведомства уже подкатывали к группе собравшихся на пирсе. Рядом стояли хозяева каучуковых плантаций. Они жадно, словно дорогой товар, ощупывали прибывших оценивающим взглядом. Здесь же, пряча глаза за стёклами очков, прохаживались какие-то тёмные дельцы. Грузовики развозили прибывших в концлагеря или на плантации. Так свободные люди становились рабами. По пирсам в промокших в просоленных от пота рубахах быстро сновали кули.

В общей суматохе и шуме никто не обратил внимания на то, как к концу пирса подошёл небольшой американский катер. Внешне катер ничем особенно не отличался от других стоявших по соседству кораблей. Около него, как и около других судов, сновали кули, перетаскивавшие мешки и ящики, на которых жирным шрифтом было выведено: «Американская помощь». На катере помимо американской команды было несколько филиппинских моряков.

Катер разгрузили, с него сошли все кули. Команда занялась большой приборкой корабля. В это время на пирс прибыла легковая машина. Из неё вышли два американца в штатском. Один из них был полковник Лэнсдейл: белые брюки, белая сорочка, спокойное энергичное лицо. Рядом с ним — майор Томас: серые тергалевые брюки, белая сорочка. Они подошли к катеру и поднялись на палубу. Командир и его помощник замерли в приветствии. Лэнсдейл и Томас ответили взмахом руки.

— Полковник Лэнсдейл, — представил его Томас, — руководитель нашей службы безопасности в этой стране. Господин полковник, позвольте представить вам капитана второго ранга Аллена — командира корабля — и лейтенанта Эндрюса — специалиста по особо секретным операциям. О нём, господин полковник, я уже докладывал вам.

Офицеры пожали друг другу руки.

— Ну как, закончили? — спросил Лэнсдейл.

— Так точно, господин полковник, — ответил Эндрюс.

— Сколько человек?

— Разрешите доложить, двадцать один человек и два повара.

— Их кто-нибудь видел?

— Никак нет, господин полковник. — Лицо Эндрюса вытянулось в самодовольной улыбке. — Они были замаскированы под кули. Сейчас все они ожидают в трюме.

— Им можно доверять?

— Майор Томас и я подобрали самых надёжных, господин полковник. Они горят желанием служить нам.

— А на базе Кларк всё готово?

— Так точно, господин полковник. Для тренировки: этих людей на базе отведён специальный район. Там ужо находятся наши специалисты — подрывники, разведчики, радисты, диверсанты. Они дожидаются прибытия людей из Вьетнама. Майор Томас уже доложил вам программу обучения этих людей.

— Да, я познакомился с программой. Время подготовки необходимо сократить. Ранее планировалось отвести на их обучение два с половиной месяца, но теперь надо, чтобы подготовка заняла по более полутора месяцев. Время не ждёт. Мы должны максимально использовать благоприятную обстановку, пока французы ещё не полностью ушли из Северного Вьетнама. Надо внедрить наших людей туда одновременно с группой подполковника Конэна. Необходимо максимально сократить период подготовки и за счёт этого увеличить количество засылаемых групп. Сейчас главное — это количество засылаемых людей. Каждая группа должна взорвать но несколько объектов в тылу у коммунистов. И здесь не следует опасаться жертв среди исполнителей.

— Понятно.

— Теперь позвольте взглянуть на отобранных вами людей.

Эндрюс и Аллен провели Лэнсдейла и Томаса в трюм катера, в котором находились двадцать три вьетнамца, словно кули, одетые во что попало. Увидев американцев, они подскочили, будто под них подложили горячие угли. Эндрюс начал представлять их Лэнсдейлу.

— Этого пария зовут Бинь, член партии Великий Вьетнам, служил в японской армии. Хао — католик из Фатзьема, служил парашютистом у французов; за воровство и грабежи на армии отчислен. Этого парня зовут Фай, за убийства приговорён коммунистами к высшей мере наказания. Этого зовут Динь, состоял во французской разведке с тысяча девятьсот сорок шестого года.

Эндрюс кратко охарактеризовал каждого вьетнамца. У всех на счету были убийства, грабежи. Все они неоднократно предавали родину. Лэнсдейл внимательно осмотрел людей. У всех разные лица. У одного отвисшая челюсть, у другого нависший лоб, заросшие брови, у третьего вместо причёски пушок, как у утки на гузке, золотые зубы. Но все они были похожи друг на друга и на… волков: хитрые, коварные, раболепствующие, заискивающие перед своим хозяином.

— Они говорят по-английски? — спросил Лэнсдейл, удовлетворённо кивнув головой.

— Некоторые из них знают французский язык, господин полковник.

— Какие у них просьбы?

— Они просят дать им часть денег вперёд. Некоторые просили также о поездке после этой операции на отдых в Сингапур или в Японию.

— Выдайте им, майор, деньги, пообещайте, что они смогут поехать куда угодно, если выполнят задание. Ну и хватит, уведите их и приготовьте катер к выходу.

Аллен и Эндрюс проводили Лэнсдейл а и Томаса на верхнюю палубу. Там они попрощались.

Офицеры ЦРУ в штатском пошли вдоль набережной порта среди гудящей перепуганной толпы переселенцев. За их спиной раздался гудок прошедшего мимо катера.

Неожиданно Лэнсдейл слегка толкнул Томаса, показывая кивком головы вперёд. На набережной стоял Фан Тхук Динь. На боку у него на ремешке висел фотоаппарат. Он разглядывал беженцев и стоящие вдоль набережной корабли. Среди занятых, спешащих людей у него был вид человека, вышедшего на прогулку. Фан Тхук Динь также увидел американцев. Он улыбнулся и кивнул головой в знак приветствия. Подойдя к Диню, Лэнсдейл спросил:

— Господин Динь, что вы здесь поделываете?

— То же, что и вы, — ответил тот, улыбаясь.

— Мы пришли в порт, чтобы посмотреть беженцев из Северного Вьетнама, — сказал Лэнсдейл.

— Я здесь с тем же намерением, — вежливо сообщил Фан Тхук Динь.

— Вы видите, — продолжал Лэнсдейл, — как американцы заботливо помогают людям, сбежавшим от коммунистического гнёта?

— Премьер-министр Нго Динь Дьем непременно выразит вам благодарность, — заметил Динь.

Беседа не клеилась, к тому же американцы не хотели затягивать её. Прощаясь, они пожали руку Фан Тхук Диню. Когда они сели в машину и завели двигатель, Томас спросил Лэнсдейла:

— А как со списком агентов французской разведки, который Динь передал Нго Динь Дьему?

— В списке указаны все фамилии, но это не имеет значения.

— Почему же?

— В этом списке есть действительно важные для нас люди, имеющие заслуги в борьбе против коммунизма, располагающие широкой информацией. Их мы могли бы использовать. Но когда наши агенты попытались наладить с ними контакты, они все куда то исчезли, осталось лишь несколько ничего не стоящих типов, жадных, болтливых, тупых. Таких у нас и у самих много. Для эффективной борьбы против коммунистов мы должны иметь убеждённых антикоммунистов. Глубоко ненавидящих коммунизм людей. Поэтому список, который передал Фан Тхук Динь Нго Динь Дьему, можно сказать, ничего не стоит. Против некоторых фамилий в списке я поставил знак вопроса. Этих мы не успели пока проверить и не знаем, живы ли они. Если эти люди ликвидированы или арестованы Вьетконгом — это большая потеря для нас, потому что они прекрасно разбирались в здешней обстановке. Мы потеряли действительно способных помощников. Если мы не найдём преданных нам аборигенов, то встретимся в последующем с огромными трудностями.

— Господин полковник, как вы считаете, нельзя ли использовать Фан Тхук Диня?

— Это надо взвесить.

— А почему?

— Причин много. Динь — доверенный человек Нго Динь Дьема, способный, образованный, с широким кругозором. Его нельзя использовать на мелких делах, на текучке, в таких операциях, где надо действовать напролом, создавать беспорядки, как это, скажем, было в операциях, проведённых группой Бинь или группой Хао. Если и использовать Дм ни, то только в больших делах, для выполнения наших долгосрочных планов в этой стране. Но пока его лицо нам не совсем ясно. Если он предай не нам, а работает на французскую разведку или на Нго Динь Дьема, то это полбеды. Но если он работает на какую-то третью силу, например на сайгонскую интеллигенцию, а такое движение существует, то очевидно, что использовать его мы не сможем. Спим надо разобраться повнимательнее. И ещё одно важное обстоятельство: наш агент, работающий в отеле «Мажестик», доложил, что у Диня имеется список активистов Вьетминя, находящихся в зоне Сайгон — Шолон. Этот список был продан Диню агентом французской разведки.

Томас подскочил, будто кто-то подложил ему на сиденье угольков.

— Нам немедленно надо перехватить этот список, — сказал он.

Лэнсдейл изобразил на споём холодном лице постную улыбку.

— Всё это так, — сказал он. — Но вот вопрос: как достать этот документ?

Их машина чуть было не сшибла медленно переходившего улицу старика. Томас нажал на тормоз, резко отвернул и смачно выругался. Раздался свисток полицейского, но Томас, даже не повернув головы, прибавил газ и обогнал мчавшееся впереди такси. Они ехали по оживлённым улицам Сайгона, запруженным повозками. Нарушая всякие правила дорожного движения, машина мчалась к резиденции верховного.

Подъехав к воротам дворца Залонг, Томас дал сигнал. Увидев знакомый автомобиль, постовой открыл чугунные ворота. Американцы въехали на территорию дворца. Когда Томас и Лэнсдейл вышли из машины, охрана и другие дворцовые служащие, узнавшие в пассажирах американцев, застыли в немом приветствии. Американцы холодно поздоровались кивком головы и направились прямо к центральному подъезду, ведущему в рабочий кабинет Нго Динь Дьема. В кабинете в это время находились Нго Динь Дьем, Нго Динь Ню и несколько высших сайгонских чиновников. Увидев входящих американцев, чиновники поспешно вышли, и в кабинете остались лишь Нго Динь Дьем и Нго Динь Ню. На первый взгляд братья совершенно не походили друг на друга. Ню был более худым и рослым, чем Дьем. Выражение его лица говорило о присущих этому человеку хитрости и коварстве, во рту постоянно торчала сигарета, а пальцы пожелтели от табака. Вид у него был сосредоточенный, словно у хищника перед прыжком:

— Приветствую премьер-министра и политического советника, — сказал Лэнсдейл шутливым тоном. — Похоже, вы заняты великими делами. Мы не помешали?

Нго Динь Дьем протянул руку, предложил американцам сесть.

Мы как раз собирались встретиться с вами, — сказал он, — чтобы сообщить, что только что арестовали двух человек Подполковника Лана и капитана Зая. Они открыто выступили по сайгонскому радио против нас и призывали к свержению правительства.

Мы должны немедленно, прямо, в зародыше подавлять какую бы то ни было оппозицию, — добавил Нго Динь Ню.

— Тем не менее предлагаю освободить этих людей, — возразил Лэнсдейл серьёзным тоном. — И не потому, что я их защищаю. Мы всегда выступаем на вашей стороне, господни Дьем, но сейчас ещё не время для расправы с оппозицией. В данный момент нам следует собрать все силы для борьбы против коммунистов.

— Именно для этого я уже организовал политическую партию, сказал Нго Динь Ню.

— Партия — это ещё не всё, — возразил Лэнсдейл. — Если вы не отпустите арестованных, то число ваших противников возрастёт. Вы стоите ещё не прочно, поэтому ваши резкие меры могут ожесточить тех, кто ранее поддерживал французов. Вам эти люди ещё пригодятся. Они осмеливаются на такие действия, так как знают, что их поддерживают силы, с которыми вы пока ничего сделать не можете. Угроза переворота какое-то время ещё будет существовать. Мне хотелось бы сообщить вам конфиденциально: в настоящее время усиленную подготовку к свержению вас ведёт генерал Нгуен Ван Хинь. Он намерен окружить ваш дворец танками.

— Армия предала! — воскликнул Нго Динь Дьем, подскочив от неожиданности.

Нго Динь Ню крепко сжал зубами сигарету.

— И ещё, — продолжал Лэнсдейл, — только что в Канне Бао Дай встречался с Бай Вьеном. Бао Дай знает о готовящемся при помощи верных вам министров заговоре против него. Он подстрекает Бай Вьена собрать все силы и свергнуть вас. Если заговор удастся, то Вьен будет назначен премьер-министром. И в этих обстоятельствах я позволю себе спросить: видите ли вы всю меру нависшей над вами опасности?

Нго Динь Дьем сидел молча. Нго Динь Ню плотно сжимал зубами дымящуюся сигарету. Время от времени он делал глубокие затяжки. Его лицо стало ещё более жёстким, насупившимся.

Лэнсдейл и Томас, смотря на пришедших в замешательство и приобретших покорный вид братьев, казалось, наслаждались. Это был взгляд хозяина на животных, которых он кормит и которые после вспышки ярости вновь покорно прижимаются к ноге хозяина.

Некоторое время спустя Нго Динь Дьем спросил:

— Мне необходимо знать мнение американского правительства. Будьте добры, скажите, что оно думает на этот счёт?

— Я ваш старый друг, — туманно начал Лэнсдейл, не отвечая прямо на поставленный вопрос. — Я помогу вам, господин Дьем. Как я уже говорил, мы помогли вам вернуться в страну и несём ответственность перед вами. Вам следует прислушиваться к нашему мнению.

— Я с готовностью выслушаю вас.

— Пока нет необходимости в каких-либо предложениях с вашей стороны, так как у нас есть подробный план действий, продолжал Лэнсдейл самодовольно. — Прежде всего мы предотвратим переворот, подготавливаемый генералом Хинем. Он надеется на помощь подполковника Лана и капитана Зая. Посмотрим, на какой день они спланировали начало переворота, и предложим генералу О'Дэниелу пригласить этих людей совершить заграничную туристскую поездку, скажем, на Филиппины. Это мы сделаем очень деликатно, без всякого шума. С другой стороны, господин Дьем, вам нужно подготовить надёжные воинские части, на которые можно было бы полностью положиться. Посол Колин договорился со мной о том, что мы окажем вам финансовую помощь, чтобы купить некоторых высших офицеров и руководителей религиозных сект, располагающих вооружёнными силами.

Необходимо быть бдительными. Нельзя доверять даже дворцовой охране. Я направил соответствующее предложение одному моему близкому другу, находящемуся на Филиппинах, полковнику Наполеону Валериана. Он — правая рука и организатор охраны президента Максайсая. Он готов приехать сюда для организации и выучки отдельного батальона охраны вашей резиденции и для борьбы против возможных выступлений… Вы, надеюсь, довольны?

— Вы очень заботливы, — ответил Нго Динь Дьем, не скрывая удовлетворения. — Разрешите ещё раз выразить вам признательность.

Нго Динь Ню ничего не сказал. Он молча потягивал сигарету. Но лицо его размякло, затяжки табачного дыма стали короче.

— Мы затратили массу денег на переброску из Северного Вьетнама беженцев, — продолжал Лэнсдейл. — Из них многих можно отобрать для дела. Это надёжный источник пополнения вашей армии и хорошая база для создания в будущем отделений американских фирм в вашей стране.

— Мы постараемся решить вопрос с беженцами, — вступил в разговор и Нго Динь Ню.

— Хорошо, — сказал Лэнсдейл, кивнув в знак одобрения головой. — Есть ещё один вопрос. Мы намереваемся взять на себя подрывную деятельность на территории Северного Вьетнама, в районах, контролируемых Вьетконгом. В ближайшее время вы услышите о крупных взрывах, разрушениях и беспорядках. Вам же следует в первую очередь сосредоточить силы для борьбы против оппозиции в районах, находящихся под вашим контролем. Среди оппозиционеров имеются группы Бинь Суена и группы сторонников религиозных сект. Наши люди пока не смогли установить полного контроля за их деятельностью. Нет ли у вас человека, которому можно было бы поручить это дело?

— У меня есть такой человек, — медленно произнёс Нго Динь Дьем, — это Фан Тхук Динь.

— Почему вы считаете, что Фан Тхук Динь сможет осуществить это? — удивился Лэнсдейл.

— Дело в том, что раньше Фан Тхук Динь находился на службе у французов. Он хорошо знает многих агентов французской разведки. Для него не составит труда вскрыть их сеть. А эти группы нуждаются в таком человеке, как Фан Тхук Динь, — в человеке интеллигентном, имеющем хорошую военную подготовку. Он сможет быть у них советником. У них не возникнет подозрений на его счёт. Я уверен, что Динь отдаст все свои силы любому делу, которое я ему поручу.

— Ну что же, кандидатура приемлемая, — согласился Лэнсдейл после короткого размышления. Затем, как бы что-то вдруг вспомнив, спросил у Нго Динь Дьема: — У Фан Тхук Диня имеется список участников войны Сопротивления в зоне Сайгон — Шолон. Он доложил вам об этом?

— Поразительно, полковник, — удивился Нго Динь Дьем, — вы знаете буквально всё. Он передал этот список моему брату Ню.

— Да, действительно, этот список у нас, — подтвердил Нго Динь Ню. — Фан Тхук Динь передал его мне три дня назад. Вместе с Чан Ким Туеном я обсуждал план немедленного создания сети по борьбе с коммунистами. Господин Туен доложит вам об этом плане.

Лэнсдейл кивнул головой в знак согласия. Затем американцы спустились к машине. Томас включил двигатель, посмотрел вопросительно на Лэнсдейла. Тот, взглянув на часы, сказал:

— Поехали обедать. Через час я должен давать урок английского языка жёнам кабинета министров.

Первые удары по ЦРУ

By Лонг внимательно рассматривал фотографию. Изучив всё, что попало в ноле зрения объектива фотоаппарата, он передал её Чан Маю. Показав пальцем на двух запечатлённых на снимке американцев, шагающих по пристани Сайгона, By Лонг сказал:

— Это и есть наши противники. Этот высокий — Лэнсдейл. Другой, пониже, в цветастой рубахе, — Томас. «Мы смогли одержать победу в борьбе против французской разведки. Нового противника мы пока знаем слабо. Наша задача состоит в том, чтобы изучить его самым тщательным образом. Его нельзя недооценивать. У американцев много денег, огромное количество новейших технических средств. Они ведут подрывную деятельность во всём мире и могут широко использовать у нас опыт, накопленный ими в других странах. Борьба сил, борьба умов наверняка будет острой, трудной, ожесточённой.

На другой фотографии было морское судно. Фотограф оказался искусным. Ему удалось заснять судно так, что был хорошо виден бортовой номер. Покапав эту фотографию, By Лонг сказал:

— Как докладывает Икс тридцать, на этот катер следует обратить особое внимание. Зачем, с какой целью два видных сотрудника американской разведки оказались на этом судне? — By Лонг замолчал и задумался. Так уж повелось у него. Он всегда искал ниточку связи одного факта с другим, пытался установить логику взаимоотношений между ними и событиями. Вот и сейчас он, как бы размышляя вслух, тщательно взвешивал все имеющиеся данные: — Если судить по информации, полученной от Икс тридцать, то этот катер совершает рейсы Сайгон — Хайфон, Сайгон — Филиппины. Хайфон — это место перегруппировки французского экспедиционного корпуса, город, в который стекаются религиозные фанатики, тёмные, забитые элементы, все, кто бежит от меча революции, кто готов на всё в угоду нашему противнику. В то же время Хайфон — место, откуда противник засылает к нам диверсантов, шпионов, откуда он ведёт подрывную психологическую ной ну. Филиппины — это большая военная база США на Тихом океане. В то же время это место, где американцы проводят подготовку отрядов особого назначения. Итак, катер совершает рейсы Сайгон — Хайфон, Сайгон — Филиппины. Его посещают два видных сотрудника ЦРУ… Какая здесь взаимосвязь? Как ты считаешь, эти факты связаны между собой? Каково твоё мнение?

Чан Май не спешил с ответом. Он спросил By Лонга:

— А ты читал донесение нашей группы из Сайгонского порта?

— Да, конечно. Донесение тоже имеет отношение к этому катеру. Товарищи из нашей группы в порту сообщают, что там появились подозрительные на вид грузчики, которых ранее в порту не наблюдали. Они поднялись на один из кораблей, и с тех пор их никто более не видел. Если сопоставить все имеющиеся у нас данные, то получится довольно ясная картина. В предварительном порядке мы можем заключить, что ЦРУ ведёт тайную подготовку агентов для осуществления каких-то тёмных замыслов против только что освободившегося Северного Вьетнама. Необходимо немедленно направить в центр фотоплёнку, полученную от Икс-тридцать, а также докладную пашей подпольной группы, работающей в порту Сайгон.

После того как Чан Май вышел из кабинета, By Лонг ещё раз внимательно просмотрел все фотографии, пытаясь обнаружить какие-нибудь дополнительные сведения. Опыт подсказывал ему, что иногда для изучения фотографии или документа их надо посмотреть несколько раз. При первом чтении или просмотре часто ускользают важные детали. А вот если пронести доскональное изучение документа, то норой можно дополнительно обнаружить весьма существенные элементы. Он внимательно разглядывал фотографию, на которой были запечатлены два американских разведчика, одетые в гражданские костюмы, прогуливающиеся в Сайгонском порту. By Лонгу снова подумалось о том, что это — новый противник. Он более жестокий, чем тот, с которым приходилось вести борьбу раньше. „Конечно, мы ещё недостаточно знаем его, но мы верим в силы народа, в опыт и знания наших товарищей. Народ стоит за нас. У противника есть много денег, новейших средств. Он хитёр, коварен, но здесь, в пашей стране, он изолирован. Он не сможет сунуть свой нос в наши ряды. Ему будут нужны вьетнамцы: информаторы, секретарши, старики, которые прибирали бы дом, водители. Эти люди станут нашими глазами и ушами. Они внесут невидимую для внешнего мира лепту в освобождение страны от агрессора. Конечно, на деньги можно купить нескольких приспешников, но нельзя завладеть душами, патриотическими чувствами вьетнамцев. При помощи самых современных средств агрессор может создать для нас много трудностей, но, используя новейшие средства, нельзя держать под контролем людей, даже тех, кто работает с ними рядом. Захватчики не смогут понять мысли и чувства вьетнамцев. Вьетнамцы — пламенные патриоты, они ненавидят агрессоров. Нельзя недооценивать противника, по американцы, как и другие иноземные агрессоры, вторгавшиеся на нашу землю, в конце концов потерпят поражение, причём поражение куда более тяжёлое“.

By Лонг улыбнулся. Это была улыбка человека, который, вступая в бой, знал, что предстоит трудное, ожесточённое, полное опасностей сражение. Но он верил в свои силы. Он верил, что придёт день и Южный Вьетнам будет освобождён, как был освобождён Северный.

Северный Вьетнам уже освобождён. Только район Хайфона в соответствии с Женевскими соглашениями временно предоставлялся французам для эвакуации частей экспедиционного корпуса. Здесь на какое-то время установилось несовместимое двоевластие. Улицы Хайфона были запружены французской солдатнёй, одетой в самые пёстрые одеянии. Солдаты были повсюду: в пагодах, в буддистских монастырях. Они разбили брезентовые палатки в скверах и садах города, на его стадионах. Они ждали, Когда придут корабли. Сколько зверств и жестокостей совершили они на рисовых полях Северного Вьетнама, покрытых бетонными дотами! Теперь весь этот сброд погромщиков оказался в маленьком городе. Нет такого пера, которое» могло бы описать бесчинства и безобразия, творимые солдатнёй экспедиционного корпуса. Многие семьи во избежание насилия отправляли своих детей в Ханой.

Вместе с экспедиционным корпусом из всех уголков Северного Вьетнама сюда стекались жулики, аферисты, проститутки, все те, у кого руки были запачканы народной кровью. Все они были не чем иным, как грудой мусора, которую вот-вот выбросят в море. Чувствуя приближение конца, они пьянствовали, дебоширили, грабили. Эту нечисть подбирали корабли, транспортные самолёты, на борту которых был изображён полосатый американский флаг. До самой последней минуты, вплоть до отправки из города, бандиты совершали преступления. Они скандалили, дрались с людьми, которые оставались в городе. И время от времени, словно ядовитые змеи, делали вылазки в Ханой.

А в это время в Ханой пришла новая жизнь, радостная, полная веры жизнь народа, ставшего хозяином своей земли. Незабываем день, когда в столицу вернулись партийные органы, правительственный совет. В тот день в городе состоялся грандиозный праздник искусств, символизирующий возрождение народа, родины. На заводах, фабриках, в учебных заведениях, учреждениях, в госпиталях целыми днями шли бурные собрания, на которых обсуждался вопрос о том, как строить новую жизнь.

Вновь ожил Ханойский вокзал. От него то и дело отходили железнодорожные составы. Они бежали по железным артериям и словно вливали свежую кровь в организм страны. Вновь забурлил жизненный поток. На вокзалах засновали рабочие в синих комбинезонах. Молодые проводницы и станционные работницы с красными повязками на рукавах следили за порядком, помогали пассажирам, объясняли им, как добраться до того или иного пункта.

Двое рабочих, молодой парень и машинист постарше, проверяли локомотив, делали последние приготовления к отправке поезда в путь. Подали вагоны. В них — матери с грудными младенцами на руках. Они беседовали с ребятишками. Время от времени поглядывали в окна. Здесь же переговаривались молодые парни и девчата, бурно обсуждая вопрос о том, на строительство какого завода или фабрики им податься. Умудрённые старцы тихо сидели на лавках, внимательно читали последний номер газеты. Здесь же хлопотали вокруг своей поклажи женщины, раскладывая вещи поудобнее. Паровоз пыхтел парами, готовый отправиться в путь. Пожилой машинист, поглядывая на часы, стёр пот со лба и крикнул молодому помощнику:

— А ну, подкинь уголька!

Парень со всего маха кинул здоровенную глыбу в пасть топки. Затем ещё, ещё… Вдруг рука его дрогнула. Он резко остановил размах. Что это? Чёрный блестящий кусок антрацита, такой же, как и все другие. Он собрался бросить его в топку, но что-то остановило его. Старик крикнул:

— Поживее, поторапливайся! Скоро отправлять поезд.

Парень положил уголь на пол.

— Папаша, а ну глянь. Какой-то странный кусок, а? — Что ещё там? Подумаешь, ну чуть поменьше, чем другие, ну и что? — недовольно проворчал машинист.

— Да ты посмотри. Это что-то другое, да и на вес легче.

Машинист стёр пот со лба, шагнул к парню.

— А ну, дай взгляну. — Чёрными от угля руками он повертел кусок, переданный ему подручным. Наклонившись, стал прослушивать его, осторожно перекидывая с руки на руку. Лицо его посуровело. Кивнув головой, он произнёс: — И впрямь какой-то странный кусок. С ним надо быть поосторожней. — Он вспомнил слова начальника депо, который, призывая к бдительности, говорил, что, хотя противник и вынужден был уйти из Северного Вьетнама, он по-прежнему стремится сорвать мирное строительство. Машинист вспомнил также, что всего неделю назад жители, проживающие рядом с бензохранилищем Залам, задержали двух подозрительных типов, шнырявших рядом с хранилищами. Их, как выяснилось, разыскивала милиция. Милиционерам удалось обнаружить взрывчатку, при помощи которой те намеревались взорвать хранилище. Поговаривали, что этих молодчиков подготовили американцы на каком-то острове, расположенном и Тихом океане. Подумав немного, машинист сказал парню: — Надо задержать поезд. Если и запоздаем немного, ничего страшного. Ведь в наших руках судьбы сотен людей. Вот что, сбегай-ка с этим куском побыстрее к начальнику депо, пусть он вызовет милицию.

Помощник машиниста, вымыв наскоро руки, схватил подозрительный кусок угля, побежал в депо. Тем временем машинист внимательно осмотрел весь локомотив. Он хорошо знал и любил этот паровоз, потому что своими руками спас его от угона французами и, когда пришла народная власть, сам лично передал паровоз в руки революционных органов. Для пожилого машиниста этот паровоз был частичкой его самого. А теперь враги хотели уничтожить эту машину его собственными руками. Ну что ж, он всё сделает, чтобы врагам не удался этот грязный коварный замысел, он ничего не побоится.

Через несколько минут помощник машиниста в сопровождении нескольких милиционеров вернулся к паровозу. Те внимательно осмотрели необычный кусок угля. Это была мощная мина, замаскированная под антрацит. Милиционеры при помощи машиниста и его помощника внимательно осмотрели весь уголь в бункере поезда, прошли по всему составу. Ничего не подозревавшие пассажиры провожали проходивших милиционеров весёлыми взглядами.

Через несколько минут раздался громкий гудок паровоза и поезд тронулся в дальний путь. Машинист, натянув поглубже кепку, внимательно глядел на рельсы, на мелькавшие мимо дома, мосты, на бескрайние поля созревающего риса, на проплывавшие по голубому небу высокие облака. На его лице сияла улыбка. Взрывы, которых так ждал противник, наконец раздались, но раздались на юге страны, там, куда ступила нога американских агрессоров.

В игорном доме «Вселенная»

Стоя перед зеркалом, Фан Тхук Динь завязывал галстук. Слуга — его звали Нам — спросил:

— Вы возьмёте с собой рубашку?

Диню этот человек был глубоко противен, но на его лице сияла вежливая улыбка:

— Спасибо, не надо. Сегодня я выйду лишь на прогулку.

Слуга, попятившись, вышел из комнаты. Ему было уже за сорок. Квадратное лицо, плотно сжатые губы, низкий лоб, густые брови, тупой взгляд, медленная походка, низкий голос. Его глаза производили странное впечатление: обычно они были сонные, безжизненные, но иногда их взгляд становился острым, быстрым, словно взгляд детектива. Фан Тхук Динь знал, что Лам в течение двадцати лет прислуживал семье Нго Динь Дьема. Ещё в то время, когда тот служил при императорском дворе в Хюэ, Нам стал особо доверенным человеком семейства Нго.

Фан Тхук Динь знал также, что Нго Динь Ню имел особые соображения, руководствуясь которыми и приказал Наму прислуживать ему. Однажды, вернувшись домой, Динь обнаружил, что его письменный стол кто-то открывал, хотя ящик стола был заперт на ключ. По распоряжению Нго Динь Дьема Фан Тхук Диня разместили во дворне Залонг, где ему предоставили две просторные комнаты: спальню и кабинет. В его распоряжении имелся автомобиль марки «Рено», выезжая на котором в город, он имел возможность полностью затеряться среди тысяч других таких же машин. Машины марки «Рено» были распространены в городе.

Завязав галстук, Динь закрыл дверь и сказал Наму, постоянно крутившемуся поблизости:

— Ты оставайся дома. Если господин Дьем спросит меня, скажи, что я пошёл прогуляться.

Динь прошёл через двор к гаражу. Неожиданно до его слуха донёсся нежный женский голос. Это была жена Нго. Динь Ню, Она сидела на каменной скамейке в тени деревьев и пристально смотрела на него. Динь почтительно, слегка наклонив голову, произнёс:

— Здравствуйте, госпожа Чан Ле Суан.

Ей было за тридцать. Но лицо её и фигура говорили о том, что она всячески стремится сохранить прелесть молодости и для этого многие часы проводит в институте красоты. Она была одета в длинное белое платье без рукавов, с большим декольте. Из-под платья виднелись широкие белью брюки и белые босоножки. На её руке сиял золотой браслет с бриллиантами. Каждая её фраза, каждый жест, любое слово были тщательно отрепетированы, словно слова из пьесы. Она пребывала в постоянном напряжении, будто находилась перед кинокамерой. Посмотрев на Фан Тхук Диня, госпожа Суан пожурила его:

— Сколько раз я просила вас не называть меня так. Я ведь ещё молода.

— Прошу извинения, — вновь очень вежливо произнёс Динь, — но вы ведь супруга советника, и я хотел бы к какой то форме выразить уважение к вам.

— Да поймите же, — продолжала Ле Суан, покачав головой, — у нас с мужем очень мало общего. Дела, которыми он занят, быстро старят его. Я же молода душой. Мой муж малоразговорчив, а я люблю поговорить. Муж занят лишь одними делами, он живёт очень замкнуто, а мне необходимо общение. Испытующе посмотрев на Диня, она добавила: — Когда рядом со мной муж или посторонние люди, вы можете называть меня, как называли прежде, но когда мы один, прошу вас, не будьте так официальны.

— Хорошо…

— Я очень высокого мнения о вас, вы знаете об этом?

— Спасибо.

— И вот что я ещё скажу вам. Я очень ценю вас и поэтому хочу предупредить: профессор Фишел не доверяет вам и внимательно следит за каждым вашим шагом. В чём тут дело?

— Не знаю… Не пойму, почему он уделяет такое повышенное внимание моей персоне. — Фан Тхук Динь бросил на Ле Cyaн пленительный взгляд.

— Может быть, из-за меня, — улыбнулась Ле Суан. — Профессор Фишел — специальный политический советник Нго Динь Дьема. Он постоянно бывает во дворце Залонг и не отходит от меня. Он заискивает передо мной, уделяет мне повышенное внимание, и это приводит в замешательство даже Нго Динь Ню. А в это время я… — Ле Суан посмотрела на Фан Тхук Диня печальным взглядом. — Поймите меня. Мне вовсе не нужно его внимание…

— Я никогда не задумывался над этим. — Фан Тхук Динь заметил, что Фишел постоянно обращает внимание на него. Однако причины тому он не склонен был видеть в упрощённых конструкциях, которые нарисовала ему Ле Суан. О каких бы любовных страстях ни шла речь, Фишел был прежде всего сотрудником ЦРУ и оставался им при любых обстоятельствах.

— Я слышала, что вы якобы не хотите жить во дворце, — сказала Ле Суан.

— Да, мне хотелось бы перебраться в город.

— Почему? Вас обидел кто-нибудь из пашей семьи? Или вы недовольны тем, что не занимаете никакого поста в правительстве? Если так, то вы не правы. Есть люди, которые, не занимая никакого официального поста, куда важнее, чем официальные деятели. Вы же видите, ни я, пи мой муж не занимаем никакого официального поста.

— Нет, дело не в этом. Я хочу, госпожа… Извините… Я хочу, чтобы вы правильно поняли меня. Я признателен шефу и его семье, все вы так много сделали для меня и считаете меня близким человеком. Я хочу выехать из дворца, извините за откровенность, чтобы обезопасить вас.

— Я не совсем понимаю вас, — сказала Ле Суан, нахмурив брови.

— Боюсь, что Фишел распустит порочащие вас слухи.

— О, этого вы можете не опасаться. Я не боюсь слухов. Но если вы покинете дворец, то можете подвергнуться опасности. Я не преувеличиваю своих заслуг, но хочу сказать, что до тех нор, пока вы проживаете здесь, я могу защитить вас от любых неожиданностей. Я ваша надёжная защитница. Кроме премьер-министра у вас есть ещё один человек, на которого вы можете положиться. Это — я. — Ле Суан повернула голову к спинке скамейки, подставляя спою белую шею лучам солнца.

— Большое нам спасибо, — произнёс Фан Тхук Динь голосом, полным признательности.

— Вы очень заняты? Садитесь, поговорим. — Ле Суан подвинулась на край скамьи. — Я чувствую себя неловко, когда вы стоите.

— Извините, у меня дела. Я должен идти.

— Я слышала, вы в последнее время зачастили в различные ресторанчики, дансинги?

— Я делаю это исключительно для развлечения.

— А что же, во дворце Залонг вас ничто не развлекает?

— Очень прошу вас, не понимайте мои слова превратно. Внимание, которое уделяет мне премьер-министр и его семья, доставляет мне огромную радость…

Фан Тхук Динь понимал, что разговор может пойти и нежелательном для него направлении, и, извинившись ещё раз, попрощался и пошёл к машине. У Ле Суан, провожавшей его взглядом, вырвался невольный вздох. Надвигались вечерние сумерки. Тени огромных деревьев парка становились с каждой минутой темнее и гуще.

Фан Тхук Динь подъехал к воротам, часовой поспешно распахнул их. Машина, выехав в город, быстро смешалась с потоком автомобилей, мчавшихся но вечернему Сайгону. В городе зажигались уличные фонари. С наступлением темноты палящая дневная жара сменилась прохладным ветерком, дувшим в город с реки. В Сайгоне царило необычное оживление.

Все обитатели города, казалось, высыпали на улицу. Такси, малолитражки, автобусы, мотороллеры, моторикши сновали друг за другом. Витрины магазинов ярко сверкали неоновым светом. Музыка, выкрики торговцев, шум двигателей всё мешалось в сплошной гул. В маленьких харчевнях, устроенных прямо на тротуаре, ели лапшу с луком, яйцами, устрицами. Особенно много таких харчевен было у входа на рынок Бентхань. Народ толпился у театров «Золотой колокольчик», «Вселенная», у дансингов, кинотеатром. Любители острых ощущений устремлялись в район Шолон. После напряжённого, полного поиском куска хлеба дня люди, как говорили в те времена, искали забвения. Солдаты французского экспедиционного корпуса — белые, негры, — одетые в форму самых различных цветов, стекались в город со всех уголков Индокитая. Перед возвращением на родину они искали развлечений, шныряли по улицам в поисках покупок. После поражения при Дьенбьенфу они здорово присмирели.

Всё это Фан Тхук Динь наблюдал из окна автомобили, мчавшегося по улицам города. Он свернул на улицу Гальени, затем проехал в Шолон. Машина остановилась у кинотеатра «Вселенная». Под вывеской кинотеатра в этом здании расположился большой игорный дом, открытый недавно марионеточными властями. Здесь собирались аферисты, бандиты различных мастей, действовавшие под вывеской секты Бинь Суен, которой командовал Ле Ван Вьен, в прошлом Бай Вьен. Ежедневно банда Бинь Суен выплачивала властям Сайгона налог, доходивший до одного миллиона пиастров. Только одна эта цифра говорила, сколько людей находилось во власти этой банды, сколько семей было ею ограблено. В дверях кинотеатра стояли два бандита из секты и строгим взглядом осматривали всех входящих. Они опасались, что какой-нибудь посетитель может пронести в игорный дом взрывчатку или оружие.

Фан Тхук Динь вышел из машины. Подойдя к двум парням, охранявшим кинотеатр, он спросил: — Хай Пон здесь?

Хай Пон был сыном Бай Вьена. Ему было лет двадцать — двадцать пять, но, пользуясь влиянием отца, он стал знаменитым та весь Сайгон кутилой, прожигателем жизни. Фан Тхук Динь познакомился с ним в дансинге. Увидев, что Фан Тхук Динь танцует с девушками в парижском стиле и обучен французским манерам обхождения, Пон буквально прилип к нему, бегал за ним по пятам и называл его своим братом. Динь покорил Хай Пона, и тот стал хорошей опорой для него в работе в секте Бинь Суен. Пон посвящал Диня во все тайны секты, которые он узнавал от своего отца. Динь был хорошо информирован и о личных делах семейства Бай Вьена. Зная, какую силу имеет его отец, к Хай Пону стали присоединяться молодые люди из реакционных профранцузских кругов, называя себя сторонниками сект Као Дай, Хоа Хао.

Под видом религиозной деятельности они вели аморальную, развратную жизнь, не опасаясь преследований со стороны тайной полиции Нго Динь Дьема. Пользуясь именем своего отца, Пон вошёл в доверие к полицейским властям города. Он был в приятельских отношениях со многими офицерами марионеточной армии. Что касается Фан Тхук Диня, то Пон знал его лишь как Фана, студента, обучающегося во Франции и приехавшего на некоторое время в Сайгон погостить. Для Попа Тхань представлял интерес прежде всего как человек, который хорошо знаком с парижской жизнью, знает, что такое роскошь, умеет быть галантным, щедрым, привлекательным.

Парни, охранявшие кинотеатр, увидев элегантно, со вкусом одетого Фан Тхук Диня, не посмели обыскать его. Они быстро послали мальчика посмотреть, на месте ли Пон, и заискивающим голосом сказали:

— Проходите, Пон скорее всего в большом зале.

Фан Тхук Динь не торопясь вошёл в кинотеатр. В здании было несколько больших залов. В каждом из них столы, вокруг которых толпились люди. Здесь же прохаживались солдаты из секты Бинь Суен.

В кинотеатре играли во все азартные игры: карты, рулетка, игральные автоматы и многие другие. Всё для вытягивания денег из карманов. За одним столом играли в карты на мелкую монету. За другим — ставки были выше. За третьим — такие, что деньги не выплачивались наличными, а записывались на счёт выигравшего. Для отдыха имелись все виды развлечений: ресторан с изысканной кухней, бары, дансинг, музыкальный салон, драматическая сцена. Здесь бесплатно можно было посмотреть кинофильм, познакомиться с рекламой новейших автомобилей. Для молодёжи функционировали различные аттракционы.

В этом мутном потоке людей вертелись сводницы, сутенёры с шальными взглядами, с потерявшими всякую надежду глазами. На их лицах нельзя было заметить даже проблесков сознания, это были люди, раздавленные крупным проигрышем. Они торопливо ходили по залу, бессвязно бормотали что-то обезумевшим голосом, умоляли присутствующих взять под залог часы или золотые кольца. А если проигрывала женщина и ей нечего было больше отдать в залог, она, прищёлкивая языком, показывала взглядом на какую-нибудь ближайшую гостиницу.

Фан Тхук Динь прошёл мимо столов, вокруг которых толпились играющие в карты, Здесь прохаживались молодые китаянки, одетые в платья «морская богиня», с обнажёнными плечами. Время от времени они призывно вскрики пали, надеясь обратить на себя внимание мужчин. Он прошёл мимо стола с рулеткой, около которой сотни глаз жадно всматривались в движение шарика, решающего их судьбу. Наконец он вошёл в большой зал. Эта часть дома предназначалась для самых состоятельных людей. Над дверью при входе висела табличка: «Вход босякам запрещён». В отличие от других помещений, где постоянно стоял шум, здесь было тихо. Игроки — среди них множество иностранцев — одеты изысканно. Они бесшумно расхаживали вокруг столов, спокойно выкладывали на стол толстые пачки денег и без каких-либо эмоций раскладывали их по карманам, если выигрывали. Многие вообще не имели при себе денег. Они лишь записывали ту или иную цифру на листке бумаги и передавали его крупье. Изредка присутствующие обменивались короткими фразами.

Фан Тхук Динь увидел Хай Нона. Тот стоял рядом с какой-то девушкой у игрального стола. Среднего роста, коренастый. Квадратное лицо, длинная, нечёсаная шевелюра, густые брови. На загорелом теле плотно обтягивающий костюм из американского хаки. Рукава рубашки засучены выше локтей. Стоявшей рядом с ним девушке в светло-голубом платье лет девятнадцать-двадцать. Видимо, это была беженка из Северного Вьетнама. Время от времени Хай Нон вытаскивал из кармана толстую пачку денег и передавал девушке, а та выкладывала их на стол.

Фан Тхук Динь подошёл к Хай Иону. Тот сразу же узнал приятеля. Увидев Диня, он просиял, крепко пожал ему руку и представил девушку:

— Это Нунг, а это (показывая ей на Диня) мой побратим. Он для меня словно старший брат. Приехал к нам погостить из Парижа.

Кивком головы девушка поприветствовала Диня. Он в свою очередь отвесил ей галантный поклон и повернулся к Хай Пону:

— Отец здоров?

— Он только что улетел в Париж на встречу с главой государства Бао Даём, — ответил Хай Пои тихо, но с явным хвастовством и так, чтобы его услышала девушка.

— Что, важное дело? Он улетел один?

— В телеграмме Бао Дая говорилось, чтобы отец вылетал немедленно. Подробностей пока не знаю.

— А я тебя везде разыскивал. Ты что, был занят?

— Да, сегодня я был занят, — рассмеялся Пон. — Возил Нунг в магазин смотреть дальневосточные жемчуга. А что, какое-нибудь срочное дело?

— Нет, ничего особенного. Я просто хотел поехать с тобой в Микань. Сегодня там выступает только что приехавший филиппинский джаз. Можно было бы послушать самую современную джазовую музыку.

Девушка, стоявшая рядом с Попом, поняв, что друзья ведут разговор, который её не касается, повернулась и стала осматривать игроков.

— Да, ты как то собирался свозить меня в дом личного секретаря генерала Нам Лыа сказал Фан Тхук Динь как бы невзначай. — Когда поедем к нему?

— Завтра вечером, хорошо?

— Отлично. Вот уж напьёмся там!

Фан Тхук Динь пожал руку Хай Пону, попрощался кивком головы с девушкой и вышел из кинотеатра. Сев в машину, он вернулся в Сайгон, на улицу Катина — фешенебельный район города со множеством европейских магазинов, подъехал к дансингу «Либерти палас». Это был самый большой и изысканный дансинг в Сайгоне, и его имели право посещать только французские офицеры, американские советники да высшие круги города. Он припарковал машину на стоянке, принадлежащей дансингу, вышел из автомобиля, неторопливо открыл пачку сигарет, достал зажигалку, закурил. Затем стал рассматривать красочную витрину дансинга, освещённую яркими неоновыми лампами. Из здания неслись завывания гобоев, отрывистые оглушающие удары барабанов.

Фан Тхук Динь вошёл в дом. Дансинг занимал два этажа. Внизу — европейский ресторан, покрытые белоснежными скатертями столы, снующие официанты, одетые в униформу «спенсер». Наверху — танцевальный зал, паркетные полы, ярко освещённая эстрада, танцующие девушки. Красота девушек отвечала любым изысканным вкусам, это были самые высокооплачиваемые танцовщицы во всём Сайгоне. Динь прошёл через автоматически открывающуюся дверь, поднялся по лестнице на второй этаж.

Как только Фан Тхук Динь исчез в здании, крутившийся на улице чистильщик ботинок, мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати, внимательно оглядевшись по сторонам, подошёл со своим ящиком к стоянке машин. Около «рено» Фан Тхук Диня он быстро нагнулся, подобрал какой-то свёрток, лежавший под машиной, и быстро удалился, беззаботно насвистывая озорную мелодию.

Динь вошёл в танцевальный зал. Выступал филиппинский ансамбль. Артисты, одетые в пёстрые рубахи с короткими рукавами, исполняли какую-то джазовую мелодию, выкрикивая в микрофон нечленораздельные звуки. Время от времени здоровенный парень, сидевший за барабаном, и тот, который отбивал ритм на литаврах, начинали завывать словно бешеные. Тогда танцующие пары начинали вздрагивать, извиваться, трястись. Это был танец буги-вуги.

Фан Тхук Динь сел за столик в углу зала. Подошедший официант принял от него плату за вход в зал и заказ на виски. Музыка кончилась. Стало светлее. Танцевавшие пары усаживались за столики. Одна из танцевавших девушек, извинившись перед партнёром, подошла к Диню.

— Ты только что пришёл?

— А, это ты. Что заказать?

— Спасибо. Немного сока. За густым слоем косметики всё же можно было разглядеть настоящие черты её лица. Длинное белое платье. Высокий воротник. Слегка подчёркивающий талию пояс. Тхюи Ханг — так звали девушку — отлично знала привычки Фан Тхук Диня. Он приглашал танцевать её только спокойные, красивые танцы: вальс, танго, бостон. Танцевал он действительно хорошо. Он не любил широко распространённые в то время шумные американские танцы: ча-ча-ча, мамбо, буги-вуги. Иногда, при хорошем расположении духа, Динь танцевал свинг, самбу, румбу, и танцевал легко, умело. Потанцевав, они садились за стол, шутили, смеялись. Он не позволял себе никаких грубостей в присутствии девушки. Тхюи Ханг очень уважала этого воспитанного, внимательного молодого человека.

В одиннадцать часов Фан Тхук Динь, расплатившись и оставив несколько монет на чай, поднялся из-за стола.

Тхюи Ханг проводила его до самой двери. Как обычно, они обменялись рукопожатиями, и девушка снова поднялась в танцевальный зал. Магазины уже закрылись, но на улицах всё ещё царило оживление. Фан Тхук Динь направился во дворец Залонг.

Американо-вьетнамский план № 1

В Сайгоне царили шум и беспорядок. Бронемашины, джипы с вооружёнными до зубов солдатами, одетыми в боевую форму, с рёвом проносились по улицам города.

Антенны радиопередатчиков поблёскивали рядом с жерлами орудий, готовыми выплеснуть на город море огня. Солдаты недоверчиво, с опаской посматривали друг на друга. Куда они едут, зачем? Этого никто не знал. Кто ими командует? Неизвестно. Солдаты не задают себе подобных вопросов. Надев форму марионеточной армии, они превратились в механизм и должны беспрекословно подчиняться, чтобы получать деньги, пускай даже ценой кровопролития. Им всё равно в кого стрелять, они даже готовы стрелять друг в друга, если за это платят деньги. Иногда колонна покрытых брезентом машин выползала из города. Что везли машины, куда они ехали? Этого тоже никто не знал.

К городу непрерывно подтягивались полицейские части. Многие из них попали сюда впервые. Вооружённые новеньким оружием полицейские занимали перекрёстки улиц. В полицейских участках появились пулемёты, автоматы, пистолеты. Откуда доставлено это оружие? Что намеревались делать полицейские? Этого тоже никто не знал.

Этого никто не знал потому, что в Сайгоне в те дни но было хозяина, а точнее — происходила смена хозяев. Между проамериканскими и профранцузскими силами шла ожесточённая схватка. А за их спинами велась борьба между их хозяевами — старыми и новыми колонизаторами. Радиостанция Сайгона не жалела слов и красок, расхваливая премьера Нго, который «после долгих лет вынужденной разлуки с родиной вернулся в страну». Радиостанция марионеточной армии в свою очередь изображала Нго Динь Дьема в самых чёрных красках, заявляя, что он намерен расколоть государство, уничтожить свободу и демократию.

Генерал Ле Куанг Винь (Ба Кут), отколовшийся от секты Хоа Хао, тайно ввёл в город четыре тысячи солдат. Радиостанция секты Бинь Суен, расположенная в пригороде Сайгона, в районе моста «Y», поносила Нго Динь Дьема, подстрекала жителей эвакуироваться из города. Все магазины закрылись. Громкие орудийные залпы наводили на всех страх. Рыночные цены на рис и другие продукты питания подскочили вверх. Люди, которым необходимо было выйти в город, пробирались по улицам, озираясь по сторонам. Время от времени, разрезая плотные тучи, над городом пролетали самолёты. По улицам, разбрасывая листовки, пронёсся джип без опознавательных знаков. Из репродуктора на нём доносился призыв решительно поддерживать премьера Нго. Джип задержали полицейские из секты Бинь Суен. Сайгонская печать писала в те дни, что американцы могут «сменить лошадей посреди реки». Распространялись слухи, что американский посол Колин тоже якобы хочет сменить Нго Динь Дьема.

Сайгон был как бы на пороховой бочке, которая вот-вот взлетит на воздух. Дворец Залонг казался полностью изолированным. С Нго Динь Дьемом здесь оставалась лишь специальная рота во главе с филиппинским полковником Наполеоном Валериано и тремя другими филиппинскими офицерами, организовавшими и обучившими эту роту.

Солдаты всех других подразделений из дворца ушли. Нго Динь Дьем не покидал своей резиденции. С ним неотступно находился Нго Динь Ню, который беспрерывно курил, проводил совещания, вёл сложные подсчёты, расставлял солдат, звонил по телефону известным ему генералам марионеточной армии и подкупленным на американские деньги руководителям воинских подразделений религиозных сект. Марионеточные деятели, имевшие богатый опыт, знали, что время французов на вьетнамской земле прошло, и поэтому стремились через братьев Нго укрыться под крылышко новых хозяев, располагавших несравненно большими суммами денег.

Рядом с Нго Динь Дьемом находились, как правило, ещё два человека: полковник американской разведки Лэнсдейл и… Фан Тхук Динь. Нго Динь Дьем удержался у власти в те сложные для него дни благодаря этой старой лисе — полковнику американской разведки. Для полковника история с Нго Динь Дьемом была повторением филиппинского опыта, где он привёл к власти Максайсая.

В тот вечер во дворце Залонг Нго Динь Дьем созвал в экстренном порядке тайное совещание. Для братьев Нго это совещание имело решающее значение. В тот вечер они разрабатывали тактику подавления оппозиционных сил.

Войдя в кабинет Нго Динь Дьема, Фан Тхук Динь увидел братьев Нго. Они читали какой-то документ, постоянно вспыхивая от злобы. Дьем протянул бумаги Фан Тхук Диню.

— Ты только посмотри, — сказал он взволнованно. — Они хотят использовать против меня силу. Это — заявление об отставке четырёх министров, представителей секты Као Дай. А вот такое же заявление от представителей секты Хоа Хао. Я уступил им восемь мест в правительстве. Назначил Чан Ван Соая членом военного совета. Отдал в руки секты Бинь Суен всю полицию. А они всё ещё недовольны. Сегодня утром Лай Хыу Санг открыто отказался выполнять мой приказ. А Фам Конг Так направил Бао Даю телеграмму, требуя отставки кабинета министров «во избежание кровопролития среди государственных деятелей». Они хотят свергнуть нас и захватить всю полноту власти в свои руки. Но они не понимают, что их время прошло. Американцы не позволят французам остаться на вьетнамской земле. Решать будут американцы, а не французы. Эти деятели говорят о кровопролитии. Ну что же. Они прольют кровь. Мне нужно дождаться лишь мнения американцев… — Нго Динь Дьем бросил ласковый взгляд на Фан Тхук Диня. — Человек проверяется в трудностях. Я очень признателен тебе, что в эти сложные для меня минуты ты рядом со мной. Ты не платишь мне чёрной неблагодарностью за мою веру в тебя.

— Я, как и раньше, уверен, что, только следуя за вами, можно отомстить нашим врагам, совершить настоящее дело, помочь родине, — угодливо сказал Фан Тхук Динь.

— Я благодарен тебе за преданность. Не считая родственников, преданность мне сохранили лишь несколько человек.

Вошли Лэнсдейл и Фишел. Дьем и Ню пожали им руки и пригласили сесть. Прежде чем открыть совещание, Дьем, повернувшись к брату, спросил:

— А не проверить ли нам охрану дворца?

— Не надо, — ответил за Нго Динь Ню Лэнсдейл. — Солдаты этой роты сохраняют полную преданность вам. Полковник Валериано внимательно следит за каждым из них. К тому же оппозиция не осмелится наступать на дворец, зная, что в нём находятся представители Соединённых Штатов. А французский командующий был у вас сегодня утром? — спросил он Нго Динь Дьема.

— Да. Генерал Эли только вчера прилетел в Сайгон из Парижа. Сегодня он совещался со мной. Он предложил провести переговоры с руководителями религиозных сект, с тем чтобы разрядить обстановку…

— Прошу прощения, — перебил его Лэнсдейл, — а вы не могли бы передать точное содержание вашего разговора с ним?

— Французский командующий сказал, что существующая неразбериха может привести к неожиданному повороту событий. Надо сделать всё, чтобы избежать войны. Обстановка чревата серьёзными, непоправимыми осложнениями, которые на руку только Вьетконгу. Для выхода из создавшегося положения он предложил немедленно провести переговоры с руководителями религиозных сект. Генерал советовал мне также пойти на уступки.

— Французы всё ещё мечтают о возвращении, — заметил Фишел с иронической улыбкой.

— И что же вы ответили на это предложение? — настойчиво расспрашивал Нго Динь Дьема Лэнсдейл.

— Я не говорил конкретно о моих намерениях, потому что до такого разговора должен был посоветоваться с вами. Я только сказал, что внимательно изучу его предложение и вступлю по этому поводу в контакты с компетентными лицами. Видимо, Эли остался неудовлетворённым таким ответом и поэтому ещё раз настоятельно повторил, что создавшееся положение необходимо выправить в самые короткие сроки и что любая заминка может привести к краху, нанести непоправимый ущерб.

— Это что же, французы угрожают вам? — спросил Фишел риторически.

Обстановка чрезвычайно сложная, — продолжал Нго Динь Дьем высокопарно. — Она не позволяет медлить.

Я пригласил вас, господа, чтобы обсудить вопрос о возможных формах действий. Следует изучить обстановку, проанализировать планы, намерения и практическую деятельность наших противников. Я уполномочил Фан Тхук Диня следить за действиями оппозиции. Он выполнил задание и может изложить полученную информацию в обобщённом виде.

Фан Тхук Динь вытащил из портфеля пухлую папку. Пользуясь посредничеством Хай Иона и личного секретаря Чан Ван Соая, он в короткое время создал сеть собственных информаторов о деятельности религиозных сект против Нго Динь Дьема. Ему удалось собрать большое количество полезной информации. Но время доклада Фан Тхук Диня Лэнсдейл тоже достал из своего портфеля папку. Полковник хотел сверить данные Фан Тхук Диня с информацией, собранной американской разведывательной сетью. Динь бросил взгляд на папку полковника: в ней были даже фотографии. Динь знал, что о деятельности религиозных групп, выступивших против Нго Динь Дьема, хорошо информирован не только он, но и ЦРУ, и личная разведка Чан Ким Туена, Нго Динь Ню, Нго Динь Тхука, которые отпускают на сбор информации огромные деньги и затрачивают массу времени. Это и понятно. Деятельность этих сект имела важное значение для судеб братьев Нго. Вот почему американские разведчики и братья Нго решили сверить имевшуюся в их распоряжении информацию.

— Господин Нго Динь Дьем, — начал докладывать Фан Тхук Динь, — я регулярно доводил до вашего сведения всю получаемую мной информацию. Сегодня, согласно вашему указанию, разрешите изложить эту информацию для присутствующих здесь господ в обобщённом виде.

Как вам, господа, известно, приход господина Дьема к власти не встретил одобрительного отношения со стороны бывшего императора Бао Дая. Следуя рекомендациям американского посла и французского правительства, Бао Дай был вынужден согласиться на то, чтобы господин Нго Динь Дьем создал кабинет министров. Однако с самого начала он выдвинул условие, чтобы восемь — двенадцать ключевых постов в этом кабинете были предоставь лены верным ему, профранцузски настроенным деятелям. Он рассчитывал, что, хотя во главе правительства будет Нго Динь Дьем, решающую роль в нём по-прежнему будут играть преданные ему люди. Таким образом, правительство по-прежнему будет верным ему. Но в действительности произошло другое, Уже через несколько месяцев после прихода к власти Нго Динь Дьем показал, что он человек решительный и у него есть собственная линия.

Бай Дай был вынужден хранить молчание. Однако вместе с этим он начал искать возможности свалить Нго Динь Дьема. В конце сентября 1954 года в Канне состоялась встреча между Бао Даём и Бай Вьеном. На этой встрече Бао Дай выразил недовольство тем, что Нго Динь Дьем предпринимает направленные против него шаги и выводит из правительства верных императору людей. Бао Дай обещал, что, если Бай Вьен свалит Нго Динь Дьема и создаст правительство Национального союза, он будет назначен премьер-министром этого правительства.

Вернувшись в Сайгон, Вьен развернул бурную деятельность среди руководителей религиозных сект Као Дай и Хоа Хао, имевших свои воинские подразделения. Он предложил объединить эти силы с тем, чтобы свергнуть Нго Динь Дьема. Политический советник Вьена — Лай Хыу Тай — неоднократно встречался с генералами Чан Ван Соаем и Ле Куанг Винем. Кроме того, Бай Вьен имел регулярные секретные переговоры с генералом Нгуен Ван Хинем.

Деятельность Бай Вьена и Лай Хыу Тая подогрела тайные амбиции Бао Дая и Нгуен Ван Хиня и привела их к созданию в середине марта 1955 года так называемого единого фронта всех сил государства.

Этот фронт опубликовал сообщение о том, что восемь министров — представителей сект Као Дай, Хоа Хао ушли в отставку, чтобы сорвать деятельность правительства. Это сообщение, распространённое группой Бинь Суен, было согласовано лишь с Фам Конг Таком, Чан Ван Соаем и Ле Куанг Винем. У некоторых генералов сект Хоа Хао и Као Дай мнения на этот счёт никто не спрашивал. Поэтому генералы Чинь Минь Тхе и Нгуен Тхань Фыонг — представители секты Као Дай — выступили с решительным протестом, заявив, что они остаются в правительстве и будут дальше сотрудничать с господином Нго Динь Дьемом.

28 марта президиум единого фронта всех сил государства был созван на чрезвычайное заседание под председательством генерала Ле Ван Вьена. На заседании группу Бинь Суен представлял Ле Ван Вьен, группу Као Дай — Фам Конг Так. Генерал Лам Тхань Нгуен представлял секту Хоа Хао. На заседании президиума было решено.

Первое. Потребовать от Нго Динь Дьема переговоров с единым фронтом всех сил государства. Место переговоров должно быть назначено фронтом. Не идти на переговоры во дворце Залонг во избежание ареста и расправы.

Второе. Вывести из правительства представителя Као Дай генерала Нгуен Тхань Фыонга, не подчинившегося приказу фронта. Назначить генерала Ле Пап Тата представителем армии Као Дай во фронте вместо генерала Фыонга; генерала Чинь Минь Тхе — представителя Као Дай — также вывести из фронта. Дисциплинарные меры по отношению к нему определить позже.

Третье. Обязать всех государственных деятелей — представителей сект Као Дай и Хоа Хао уйти в отставку и отказаться от сотрудничества с кабинетом министров и тем самым создать серьёзные затруднения и вызвать падение правительства.

Четвёртое. Привести в готовность все вооружённые силы религиозных сект. Поручить секте Хоа Хао организовать экономическую блокаду города. Используя вооружённые силы трёх религиозных сект, при поддержке сил полиции, подчинённых Лай Хыу Сангу, а также при молчаливом одобрении генерала Нгуен Ван Хиня отобрать власть у господина Нго Динь Дьема и создать правительство профранцузской ориентации.

Вы знаете, господа, что сразу же после этого заседании был создан комитет по экономической блокаде города, который возглавил генерал Ба Кут — представитель секты Хоа Хао.

Армия Хоа Хао перерезала все дороги, ведущие в Сайгон и Шолон. Генерал Ле Ван Вьен занял позиции за мостом «Y», организовав там штаб-квартиру группы Бинь Суен. Генерал Нгуен Ван Хинь доставил из тайников большое количество оружия, принадлежавшего армии французского союза и отрядам секты Бинь Суен. Солдаты секты Винт, Суен заняли полицейские участки шестого, седьмого и восьмого районов в Шолоне. Городской штаб полиции на проспекте Чан Хынг Дао был подкреплён ещё тремя батальонами. Все полицейские части приведены в полную боевую готовность. По абсолютно достоверным данным, завтра они откроют огонь.

Докладывая, Фан Тхук Динь внимательно наблюдал за лицами присутствовавших. Нго Динь Дьем не скрывал своего гнева и злобы против оппозиции. Толстые короткие пальцы его рук сжимались в кулаки. Нго Динь Ню сидел с бесстрастным видом и внешне даже спокойно. Его волнение выдавало лишь то обстоятельство, что он не переставая курил одну сигарету за другой. Он неторопливо, тщательно, словно хозяин, обводил взглядом помещение, в котором они сидели. Лэнсдейл делал вид, что погружён в изучение лежавшего перед ним досье, но Фан Тхук Динь знал, что тот внимательно следит за каждым его словом. Фишел время от времени кивал головой, реагируя на тот или иной вывод.

Когда Фан Тхук Динь закончил доклад, Фишел пробормотал:

— Они забыли, что французы уже проиграли. Лэнсдейл, не сказав ни слова, протянул Нго Динь Дьему и Фан Тхук Диню фотографии. На одной из них были запечатлены Бао Дай и Бай Вьен в Канне. На другой— беседующие Бай Вьен и генералы — руководители сект Као Дай и Хоа Хао. На третьей — затянутые брезентом машины армии французского союза, проходящие по мосту «Y». На четвёртой — готовый к боевым действиям полицейский участок в Шолоне.

Лэнсдейл явно хотел показать, что у американской разведки везде есть глаза и уши и что информация, с которой выступил Фан Тхук Динь, хорошо известна американцам, и более того, они располагают такими конкретными и ясными свидетельствами и доказательствами, как фотографии. Всем своим поведением Лэнсдейл хотел показать, что нет такого дела, которое прошло бы мимо ЦРУ.

Пока Фан Тхук Динь рассматривал фотографии, пытаясь определить, каким фотоаппаратом и с какого места они были засняты, Нго Динь Дьем, как бы размышляя, произнёс:

— У меня такое впечатление, что весь мир в ваших руках.

Лэнсдейл самодовольно улыбнулся.

— Каково твоё мнение? — спросил Нго Динь Дьем, повернувшись к брату.

Ню, как правило, говорил очень мало, а когда всё же приходилось, голос его был вкрадчивый, тихий, будто главное, что он мог бы ещё сказать, он оставлял про запас.

Уважаемый премьер-министр, господа, — начал он официальным тоном. — Я полагаю, что нами уже сделано множество уступок. Перед тем как вернуться в страну, во время встречи с Бао Даём во Франции, премьер-министр договорился с ним предоставить в своём правительстве от восьми до двенадцати мест сторонникам императора. В то время мы считали, что у пас лишь один враг — коммунисты; мы надеялись, что пас объединяет общая цель — борьба против коммунистов. Мы готовы были протянуть руку и согласиться со всеми, кто, как и мы, выступает против общего врага. Мы пошли на уступки Бао Даю и его людям в целях организации наиболее эффективного отпора коммунистам. Это позволило бы нам не топтаться на месте, что чревато, как показывает опыт французов, поражением.

Лэнсдейл и Фишел одобрительно кивнули головой.

— Какую же позицию в отношении нас занял Бао Дай? Этот принц, ставший королём, не располагал никакой властью. Он следовал за теми, кто сильнее, преследуя единственную цель: пользоваться наслаждениями жизни. В 1945 году он сдался коммунистам, затем перешёл на сторону французов. Его интересуют только деньги и женщины. Что ему ещё надо, если мы даём ему возможность пользоваться всем этим? Бао Дай и его сторонники не смогли правильно оценить нашей доброй воли. Они не захотели служить посланной нам богом священной миссии — бороться против коммунистов и руководить народом.

Нго Динь Дьем одобрительно кивнул.

— Сейчас, как никогда, стало очевидно: под лозунгом борьбы они стремятся лишь к обогащению. С этой целью они требовали от нас поделить с ними власть. Пришёл момент, когда они стали тормозом в борьбе против коммунизма. Сегодня они требуют от нас одно, завтра они выдвинут нам новые требования. Они не сознают, какую роль играют, какими возможностями располагают. Они рассчитывают, что с десятком тысяч винтовок смогут заставить нас подчиниться. Но их желания — это одно, а реальность — это другое. Их поджидают многие неожиданности, которые приведут их к… гибели. Позвольте мне поделиться с вами некоторыми размышлениями на этот счёт.

Его голос становился всё более решительным по мере того, как он убеждался, что Фишел и Лэнсдейл следят за его речью с одобрением и вниманием.

— Профессор Фишел, — продолжал Ню, — в начале нашего совещания совершенно справедливо заметил: они забыли, что французы, их опора, уже потерпели поражение. Французы, конечно, втайне занимаются подстрекательством, но выступить открыто не посмеют. И предложение генерала Эли ещё раз убедительно об этом свидетельствует. Генерал заявил о своём желании разрядить обстановку, но он даже не посмел говорить о поддержке Бао Дая и его сторонников. Американцы заверили нас, что французы окончательно уйдут на Вьетнама. И как только они уйдут, почва из-под ног этих людей будет окончательно выбита. Борьбу против коммунизма во Вьетнаме официально поддерживают американцы. Американские представители заявили о нежелании видеть Бао Дая и его людей в рядах борцов, подлинных борцов против коммунизма. — Нго Динь Ню внимательно следил за реакцией Лэнсдейла и Фишела. Воспользовавшись паузой в речи Ню, Лэнсдейл заметил:

— Центральное разведывательное управление США лучше чем кто-либо знает 9 беспомощности этих людей.

— Далее, господа, — продолжал Ню, — несмотря на видимость единства и сплочённости вокруг Бао Дая, в рядах этих людей царят разногласия. В армии, за исключением генерала Нгуен Ван Хиня и группы преданных ему офицеров, большинство ненавидят французов за их поражение и уход из Северного Вьетнама. В душе они ждут прихода американцев. Они надеются получить новейшее американское вооружение, ждут от США щедрой помощи. Они мечтают об американизации. Они знают, что Америка поддерживает только Нго Динь Дьема. Я связывался со многими высшими офицерами армии. Они, и особенно молодые офицеры, не верят в генерала Хиня, ждут перемен, нашего приказа. Эти люди готовы продемонстрировать верность премьер-министру. Что касается солдат, то им всё равно, кто будет ими командовать, против кого воевать, лишь бы получать побольше денег. Рядовой состав также надеется получать помощь непосредственно от СИТА. Солдаты знают, что в этом случае они будут лучше одеваться и питаться, что появятся новые самолёты и автомашины.

Что касается религиозных сект, то благодаря помощи полковника Лэнсдейла нам удалось подкупить генерала Нгуен Лак Нго — представителя секты Хоа Хао — и генерала Нгуен Тхань Фыонга — представителя секты Као Дай. Они заявили о том, что готовы бороться против Фам Конг Гака и Чан Ван Соая и будут преданными премьер-министру Нго Динь Дьему. И если оппозиция откроет огонь, то вверенные им части встанут на сторону премьер-министра.

Итак, силы Као Дай и Хоа Хао с каждым днём тают. Что касается группы Бинь Сyeн, то это типичные грабители, Если их поддерживают, они чувствуют себя сильными; если же по ним как следует ударить, они заклокочут от испуга, как курицы. Короче говоря, во всех отношениях оппозиция ослаблена и не представляет серьёзной угрозы.

Нго Динь Дьем радостно улыбнулся. В своём воображении он уже видел оппозицию разгромленной.

— Не могли бы вы поделиться вашим планом действии? — обратился Лэнсдейл к Нго Динь Ню.

Домашнему стратегу и теоретику семейства Нго не надо было смотреть справки и документы. Весь план был словно по полочкам разложен в его голове. Он сразу же начал рассказывать, чётко отделяя пункт от пункта, вспомнив свою старую профессию, словно перебирал карточки в каталоге.

— Я считаю, — продолжал Нго Динь Ню, — что перед км, как сконцентрировать наши силы для борьбы против коммунистов, необходимо полностью покончить со всеми другими оппозиционными силами на юге страны. Республиканская армия и полиция должны быть полностью в наших руках, в руках абсолютно преданных нам людей. В настоящее время, когда Вьетконг производит перегруппировку сил на Севере, имеются благоприятные условия для того, чтобы свести счёты со всеми оппозиционными силами. Я предлагаю.

Мерное. Необходимо реорганизовать республиканскую армию и полицию. В срочном порядке расставить верных нам людей на ключевые посты. Использовать предоставляемую нам помощь для подкупа старых генералов из армии французского союза. Нам хотелось бы, чтобы американские советники полностью заменили французов, чтобы американское правительство взяло на себя все заботы по организации, обучению и оснащению армии. Следует убрать из министерства обороны Нгуен Ван Хиня и преданных ему людей, очистить полицию от представителей секты Бинь Суен. Мы просим, чтобы присутствующие на сегодняшней встрече полковник Лэнсдейл и профессор Фишел доложили о нашем мнении послу Колину и американскому правительству о необходимости устранения Нгуен Ван Хиня, направления во Вьетнам американских советников, оказания помощи в организации, обучении и обеспечении оружием нашей армии и полиции.

Второе. Произвести уничтожение вооружённых сил религиозных группировок и оппозиционных политических организаций. Это можно сделать двумя способами.

а) Заставить руководителей оппозиционных сил передать имеющиеся у них воинские подразделения в армию республики, провести национализацию этих сил, как это было сделано с воинскими подразделениями генералов Чинь Минь Тхе и Нгуен Тхань Фыонга. Но прежде всего следует осуществить роспуск пятитысячной армии секты Као Дай, которой командует генерал Нгуен Тхань Фыонг. Такую же операцию необходимо провести и в отношении отрядов Хоа Хао, находящихся под руководством Нгуен Зак Нго.

И ещё одно соображение. Хотя эти генералы и заявили, что складывают перед нами оружие, им нельзя доверять. Нельзя держать змею на груди. Она в любой момент может ужалить. Эти воинские подразделения следует распустить. Что касается генералов этих сил, их необходимо нейтрализовать, подбросив им гранату со спины. Но это следует сделать не сразу, чтобы избежать осложнений.

Нго Динь Дьем, Лэнсдейл и Фишел одобрительно кивнули головой.

б) Необходимо немедленно использовать вооружённую силу для подавления мятежа оппозиционных сил во главе с генералами Бай Вьеном, Нам Лыа и Ба Кутом. В Центральном Вьетнаме предстоит немедленно покончить с сектой Као Дай. С ними следует расправиться безжалостно. И нанести удар по ним раньше, чем они поднимут оружие.

Третье. Необходимо в кратчайшие сроки покончить с авторитетом Бао Дая как главы государства. В Южном Вьетнаме должен быть один руководитель — Нго Динь Дьем. Следует создать политическую систему, подобную американской. И премьер-министр Нго Динь Дьем должен стать президентом. Важно немедленно начать работу по укреплению социально-политической базы премьер-министра Нго Динь Дьема.

Пока в высших и средних слоях нашего общества ещё силён престиж французов. Среди трудовых слоёв населении велико влияние коммунистов. Нейтрализация Бао Дан это средство ликвидации влияния французов. В то же время нам предстоит усилить работу по укреплению пашей партии, с тем чтобы упрочить наше влияние среди масс и подорвать престиж коммунистов. После того как мы покончим со всеми оппозиционными группами и надёжно укрепим власть Нго Динь Дьема, мы сможем мобилизовать все силы и энергию для уничтожения коммунистов на вьетнамской земле.

Нго Динь Дьем внимательно слушал выступление брата, и его мясистое лицо буквально расплывалось от удовольствия. Лэнсдейл и Фишел полушёпотом обменивались мнениями. Затем Лэнсдейл, обращаясь к Дьему и Ню, сказал:

— Мы во всём согласны с планом, изложенным политическим советником. Ваши соображения полностью совпадают с теми намётками, которые были разработаны ЦРУ и изложены премьер-министру Нго Динь Дьему ещё до его возвращения во Вьетнам. Почему вы медлите, почему не предпринимаете решительных действий?

— Мы выжидаем, — осторожно начал зондировать почву Нго Динь Дьем. — МЫ хотим знать позицию США. Не только по слухам, которые муссируются в различных общественных кругах и в американской печати, но и от нашего посла в Вашингтоне нам известно, что вы намереваетесь прекратить поддержку нашего правительства. Нам хотелось бы услышать ваше чётко выраженное мнение на этот счёт.

— Мы уже говорили о нашей позиции, — ответил Лэнсдейл, улыбаясь. — Мы считаем, что во Вьетнаме должен быть сильный лидер… Вы являетесь премьер-министром. И мы можем вновь заверить, что мы на вашей стороне. Что касается меня лично, то я полностью поддерживаю вас как премьер-министра.

Нго Динь Дьем пришёл в восторг. Он решительным тоном заявил:

— Ну что же, тогда мы немедленно приступаем к действиям.

— И ещё одно, — добавил Лэнсдейл. — Чтобы обеспечить поддержку правительства США, вы должны полностью разгромить профранцузские оппозиционные группировки и направить свои усилия на борьбу против коммунистов.

— Это я вам обещаю, — сказал Нго Динь Дьем с готовностью. — Итак, договорились.

— Да, да. Что же касается различных слухов относительно судьбы вашего правительства, то нам хотелось бы спросить вас, чтобы вы отметали любую информацию, которая поступает не от нас, как не имеющую под собой никакой почвы.

— Ну что же, господа, — начал Нго Динь Дьем с торжественным видом, — я думаю, мы пришли к общему мнению и обсуждать нам больше нечего. Разрешите провозгласить, что план, который изложил здесь политический советник и который мы назовём «вьетнамо-американский план номер один», с этой минуты вступает в действие. — Он посмотрел на часы. — С ноля часов тридцати минут. Отдавайте приказ о подготовке контрнаступления, — продолжал он, повернувшись к Нго Динь Нго. К утру надо быть готовыми открыть огонь. Соберите все силы. Никакой нерешительности. Пусть подготовят мне текст обращения к народу. Эта речь должна быть выдержана в скорбных тонах.

Под утро бронемашины из центра Сайгона направились по проспекту Чан Хынг Дао в Шолон. По тревоге пехотинцы занимали все перекрёстки дорог. Парашютисты в пятнистых формах с автоматами за плечами перегородили все улицы, окружили полицейские участки. Тапки и бронетранспортёры перерезали центральные артерии города.

В девять часов утра на головы солдат армии Бинь Суен и других религиозных сект обрушился огонь. Во дворце Залонг Нго Динь Дьем, скрестив руки на груди, удовлетворённо слушал поступавшую к нему информацию.

Полковник Лэнсдейл, находившийся в тот момент в сайгонском отделении ЦРУ, приказал Томасу продолжать следить за развитием событий, а сам сел писать срочную радиограмму директору ЦРУ Аллену Даллесу. Он написал:

«Нго Динь Дьем абсолютно преданный США человек. Прошу связаться с госсекретарём и попросить его аннулировать радиограмму, только что направленную им послу Колину в Сайгон, в которой рекомендовано подыскать вместо Нго Динь Дьема другого человека. Рекомендую оставить Дьема».

Это было 28 апреля 1954 года.

Опасения Тхюи Ханг

Подъехав к «Либерти палас», Фан Тхук Динь заметил выходившую из здания Тхюи Ханг. Она долго озиралась по сторонам, будто кого-то разыскивая. Динь вышел из машины. Увидев его, Тхюи Ханг улыбнулась. Динь удивился, что Тхюи Ханг внешне выглядела совершенно спокойной, будто кругом ничего не происходило. Подойдя к ней, он поздоровался. Она улыбнулась, но было видно, что это ей стоило большого труда. Он спросил:

— Что произошло? Почему у тебя такое бледное лицо? Ты кого-то разыскиваешь? Что ты потеряла?

— Извини, я сегодня не работаю, — поспешно ответила Тхюи Ханг. — Я разыскиваю такси, чтобы вернуться домой.

— Ты заболела? Где твоя машина?

— Нет, нет. Я не больна. У меня недомогание. Машина дома. Номером ко мне приезжал Репе.

— А что, Репе вернулся из Хюэ?

— Да!

На какую-то долю секунды Динь пришёл в замешательство, но мгновенно справился с собой. Он показал на свою машину:

— Если не возражаешь, я могу подвезти тебя. И тебе не надо будет дожидаться такси.

— Но мне надо сначала заехать по делам, — смущённо пролепетала Тхюи Ханг.

— Я сегодня свободен. Могу подвезти, — вежливо настаивал Фан Тхук Динь.

Хорошо, если можешь, подвези, — согласилась Тхюи Ханг после минутного размышления. Идя за Фан Тхук Динем, Тхюи Ханг, словно разговаривая сама с собой, произнесла: — Сейчас мне так необходимо, чтобы кто-то был рядом со мной.

Динь сделал вид, что не расслышал. Он размышлял: почему Тхюи Ханг так растеряна, почему она в таком замешательстве? Почему её лицо никак не может справиться с испугом? Имеет ли какое-либо отношение это её состояние ко встрече с Рене? Динь уже давно был знаком с Рене, французским эмигрантом, директором отделения «Эр Франс» в Xюэ, крупным агентом французской разведки. Он знал также, что тот любил Тхюи Ханг. Каждый раз, когда тот бывал в Сайгоне, он навещал «Либерти палас». Рене всегда приносил с собой подарки для Тхюи Ханг: дорогую пазу для цветов парижской работы или отрезы яркого шёлка из Бомбея, большую куклу японского производства или изящные наручные швейцарские часики. Неизвестно, покупал ли Рене все эти подарки сам или присылали ему служащие «Эр Франс» из других городов мира. Тхюи Ханг несколько раз пыталась отказываться принимать от него сувениры. Но ей. это не удавалось, потому что Репе делал преподношения очень изысканно, чисто по-французски, присылал их, как правило, по почте со своей визитной карточкой, на которой писал несколько фраз, одновременно утончённых и сальных. Подарки не вскружили ей голову. В силу своей профессии она должна была быть с Рене общительной, проявляла готовность потанцевать с ним, но её никогда не покидала насторожённость к этому иностранцу. Она была вежливой, но не фамильярной, держалась естественно, но не грубо. Возможно, это было связано с тем, что чем больше Рене показывал к ней своё расположение, тем больше в этом расположении чувствовалась покровительственная снисходительность.

Фан Тхук Динь открыл дверцу машины, подождал, когда Тхюи Ханг заняла в ней место.

— Отвези меня в Задинь, — сказала она.

Машина тронулась. Мимо мелькали освещённые витрины магазинов, автомобили. Время от времени, когда зажигался красный свет светофора, они останавливались у перекрёстка. Перед лобовым стеклом возникали полицейские, одетые в белое. По площади мчались на высокой скорости полицейские машины. Машина Фан Тхук Диня вновь смешалась с потоком других. Больше всего было военных грузовиков, окрашенных в защитный цвет, с жёлтыми номерками, Они с рёвом неслись к окраинам и, словно грязные типа на ярком платье, расплывались по всему городу.

Фан Тхук Динь и Тхюи Ханг ехали молча. До их слуха то и дело доносился рёв проезжавших мимо машин, трель полицейских свистков, звуки музыки и речь из радиоприёмников. Миновав большие проспекты, они въехали в район Задинь. Фан Тхук Динь вёл машину в направлении, которое указывала Тхюи Ханг. Она то и дело беспокойно глядела вперёд, будто ждала, что Фан Тхук, Динь прибавит скорость. Время от времени она говорила «здесь налево», «здесь — прямо». Наконец на одной из улиц Задиня она попросила остановиться.

— Подожди меня здесь, — сказала она. Она вышла из машины. Пройдя несколько шагов, свернула в небольшой переулок. Тхюи Ханг очень торопились, почти бежала. Сначала её фигурка мелькала среди прогуливавшихся люден, а затем исчезла в переулке. Фан Тхук Динь, набравшись терпения, закурил и стал ждать, Через десять минут Тхюи Ханг вернулась. Лицо её стало ещё бледнее. Она быстро села в машину.

— Возвращайся в Сайгон, — сказала она взволнованно.

Хотя Динь И был несколько удивлён её поведением, он сохранял терпение и ни о чём не спрашивал. Машина быстро набрала скорость. Подъехав к Сайгону, он выжидающе посмотрел на девушку.

— Сверни, будь добр, на улицу Вотань. — Её голос слегка дрожал.

На улице Вотань Тхюи Ханг попросила Диня остановиться и подождать её возвращения. Через несколько минут она возвратилась в крайне взволнованном состоянии, учащённо дыша. Динь открыл дверцу машины. Не сказав ни слова, она тяжело опустилась на заднее сиденье, учащённо моргая, готовая вот-вот расплакаться. Выждав немного, Динь спросил:

— Куда теперь?

— Не знаю прямо, куда и ехать. Может быть, в дансинг?

— Нет, сегодня я не смогу работать.

— Тогда домой?

— Я и дома не смогу спокойно находиться.

— Извини, чем ты так напугана, чего ты опасаешься? — осторожно спросил Фан Тхук Динь. — Может быть, я смогу помочь тебе чем-нибудь?

Тхюи Ханг с надеждой посмотрела на Диня. Этого молодого интеллигентного человека, вернувшегося из Франции, она не опасалась. Во время многих встреч и бесед с ним Тхюи Ханг убедилась, что он порядочный, достойный уважения человек. Он всегда держался вежливо, почтительно. Хорошо разбирался во многих вопросах. Она верила ему, потому что он всегда был с ней искренним и откровенным. Она интересовалась его мнением по разным вопросам, и он всегда давал ей разумные и дельные советы. И если в своей довольно трудной жизни она и могла кому-то довериться кроме своих родных, то это был Фан Тхук Динь.

— Я смотрю, ты так чем-то напугана. Не связано ли это с твоей последней встречей с Рене? — спросил Динь.

— Да, связано, ты прав, — ответила Тхюи Ханг. — Я только что виделась с ним. Он меня очень напугал. Я вся в смятении. Не могу ни о чём спокойно думать, собраться с мыслями.

— Может быть, он тебе угрожал? Заставлял тебя делать что-то против воли?

— Нет. Я не боюсь угроз, — покачала головой Тхюи Ханг. — Я не буду скрывать от тебя правды. Я всё расскажу тебе. Поедем на какую-нибудь тихую улицу, к берегу реки или за город. Мне надо успокоиться, прийти в себя.

Фан Тхук Динь нажал на акселератор, и машина быстро набрала скорость. Они выбрались в тихий район города. Тхюи Ханг начала рассказывать:

— Моя мать умерла много лет назад. После её смерти отец отослал меня к своим родственникам. Это было в самом начале войны Сопротивления против французов. Всю войну он находился в городе на подпольной работе. Но никто на родственников этого не знал. Я тоже не знала, где мой отец и чем он занимался. Изредка, раза два-три в год, я получала от него конверт с короткой, наспех написанной записочкой. Он интересовался здоровьем, давал те или иные советы. Подпись всегда была неразборчивой. Но я эти несколько строчек придавали мне силы.

Том временем жить становилось всё труднее, и я, чтобы получить средства к пропитанию, пошла работать в дансинг. Только короткие письма отца — участника Сопротивления вселяли в меня гордость. Благодаря им я не скатилась на дно, не опустилась, как это случилось со многими моими подругами в годы оккупации. Сколько раз я мечтала, что придёт счастливый день и я снова увижу отца. В такие минуты я не могла сдерживать слёз. Я видела себя маленькой девочкой, уткнувшейся в плечо отца, воображала, как отец, в прошлом рабочий, гладит мои полосы своей широкой ладонью и из его глаз украдкой льются слёзы. Я мечтало рассказать ему о том, как ждала его какую гордость испытывала за него. Сколько слов… сколько слов я приготовила ему…

Я очень обрадовалась, когда в 1954 году были подписаны Женевские соглашения по Индокитаю. Мечтала, что наконец увижу отца. Ждала его, ждала дни и ночи. Но время шло, а отец так и не появился. Однажды от него снова пришло письмо. Оно было несколько длиннее, чем обычно. Для меня оно было как глоток воды для заблудшего путника. Прочитав письмо, я увидела, какие глубокие чувства испытывает он ко мне. Я прижала письмо к груди, из глаз у меня покатились слёзы. Я поняла, что увидеть его мне суждено не скоро. «Наверное, он далеко уехал», — подумала я в те минуты. Тогда мне было непонятно, почему, несмотря на мир, мы не можем встретиться.

Лишь потом, когда в Сайгоне к власти пришёл Нго Динь Дьем, когда начались аресты, погромы, преследовании бывших участников войны Сопротивления, я постепенно всё поняла. Когда на улице Катина французских солдат смен ил и американские советники, мне стало понятно, почему отец не возвращается домой. И я стала ещё больше гордиться им.

Я думала, что отец уехал. Но один человек знал, что он по-прежнему находится в Сайгоне. Этот человек — Рене. Рене — французский разведчик. При помощи агентуры и реакционеров ему удалось составить список явок подпольщиков в Сайгоне и Шолоне. В этом списке был и мой отец. Недавно Рене получил приказ возвратиться в Париж. Перед отлётом он, в знак симпатии ко мне, сообщил, что знает два адреса, в Задние и на улице Вотань, где бывает отец, и сказал, чтобы я связалась с ним и передала ему, чтобы он как можно скорее покинул явочную квартиру. Провожая меня в дансинг, Рене сказал:

«Я должен отдать этот список начальству. Как его используют в дальнейшем. — я не знаю. Для меня этот документ потерял своё значение, так как я возвращаюсь во Францию и буду заниматься другим делом. Прежде чем услать, я хочу, чтобы вы знали о моей к вам любви. Я знаю, что вы не ответите мне на моё чувство, но я хочу показать вам искренность моих к вам симпатий, хочу оставить о себе хорошую память в вашем сердце, хочу, чтобы вы никогда не забывали меня. И думаю, что лучший способ оставить о себе память — это уберечь вашего отца от катастрофы. Прошу вас, будьте спокойны…»

Тхюи Ханг дрожала от волнения. Если бы речь шла об опасности для неё лично, она бы так не волновалась. Но под угрозой был её родной отец. Она опасалась, что не успеет предупредить его, что полицейские опередят её. Она очень опасалась этого, хотя Рене и говорил, что не передаст начальству список раньше, чем Тхюи Ханг побывает на указанных им явках. Подойдя с Рене к дансингу, она дрожащим голосом поблагодарила его: «Спасибо, мсье. Я всегда буду признательна вам».

Рене влюблёнными глазами смотрел на неё и не мог выговорить ни слова.

Ханг словно лишилась рассудка. Она сразу же побежала к хозяину дансинга, сказала ему, что вечером работать не сможет. Затем стала искать такси. В этот момент её и увидел Динь.

Девушка поднесла платок ко рту, крепко сжала его зубами.

— Я побывала по обоим адресам, которые дал мне Рене, — продолжала она, — по никто там не знает моего отца. Может быть, Рене солгал или напутал? Нет, не может быть. Он совершенно точно назвал фамилию отца. Где мне теперь искать его? Если мне не повезёт, то как дальше искать? У них зверская полиция, служба сыска.

Не снимая рук с руля, Фан Тхук Динь внимательно и спокойно слушал девушку. Пока она говорила, он не перебивал её ни единым словом; он молчал даже и тогда, когда она умолкала. Закончив рассказ, Ханг уже была готова заплакать, но он улыбнулся.

— Чему ты улыбаешься? — спросила она удивлённо. — Ну скажи что-нибудь, успокой меня. Может быть, Рене соврал мне? Не приложу ума, где можно найти отца, что делать? Я очень за него беспокоюсь.

Лицо Диня по-прежнему сияло от улыбки.

— Успокойся, — сказал он. — Возможно, Рене не лжёт. Но если всё, что он сказал о твоём отце, правда, то ты должна радоваться. Ведь ты уже предупредила его об опасности.

— Как это? — снова удивилась девушка. — Я его даже не видела. Ведь по обоим адресам мне сказали, что ничего не знают об отце, что я ошиблась.

— Ты очень взволнована и поэтому ещё но успела до конца осознать все стороны дела. Я хочу тебе задать вопрос: люди, которых ты спрашивала об отце, но не назвала им пароль, разве они уже не предупредили его об этом? — Глаза Ханг радостно засветились. Динь продолжал: — Конечно, ты больше не поступай так наивно. Теперь я тебе задам второй вопрос: если ты была на явке, которой пользуется отец, и там тебя, постороннего человека, не связанного с их организацией, видели, то возникает вопрос, может ли отец оставаться на этой квартире? Или же он, как только узнал, что явка раскрыта, немедленно сменил место проживания?

— Верно! — чуть не закричала от радости Ханг. — А я даже не подумала об этом. У меня совсем помутилось сознание. Знает ли отец, как я волнуюсь за него? — Постепенно она стала успокаиваться, продолжая от волнения перебирать в руках платочек.

— Итак, — тихо сказал Динь, — отцу уже всё известно. Рене тоже знает, что он предупреждён. Отец найдёт способ избежать ареста. Теперь ты можешь возвращаться домой, отдохнуть и больше ни о чём не беспокоиться.

Машина свернула на улицу Во Зи Нгуи. Ханг всё ещё дрожала от испуга и радости. Динь как бы невзначай спросил её:

— Рене не говорил, когда он вернётся во Францию?

— Он сказал, что не позднее чем дней через десять.

— В Сайгоне он живёт по старому адресу?

— Нет, он живёт в гостинице «Мажестик», номер «двадцать восемь».

Машина остановилась перед домом Ханг. Динь быстро вышел, открыл дверцу.

— Заходи в гости, — пригласила его Ханг, выходя из машины.

— Извини, в другой раз. Сейчас ты должна отдохнуть. Спокойной ночи. Встретимся завтра.

— Спасибо, — сказала она, ласково посмотрев на него, — Если бы не ты, то эта ночь была бы самой страшной в моей жизни.

Как только Тхюи Ханг вернулась домой, Фан Тхук Динь снял с себя маску спокойствия и равнодушия. Он увеличивал и увеличивал скорость, направляясь к гостинице «Мажестик». Поставив машину на стоянке, он быстро прошёл через автоматические двери в здание, приблизился к столику, за которым сидела дежурная. За её спиной находился ящик с пронумерованными полочками. На одних из них лежали ключи, другие были пусты. Он посмотрел номер «двадцать восемь». Ключа на полочке не было. «Значит, Рене здесь», — подумал он и сказал девушке:

— Я хотел бы увидеть господина Рене из двадцать восьмого номера.

— Поднимитесь, пожалуйста, на второй этаж и поверните налево, — отозвалась девушка, очаровательно улыбнувшись.

Он прошёл мимо лифта к лестнице. Если Рене ещё не спит и надумает погулять, он непременно будет спускаться по лестнице. Мимо него прошла ярко накрашенная девица. Она вызывающе посмотрела на Фан Тхук Диня. Поднявшись на второй этаж, Динь остановился у двери в комнату № 28. Он вновь стал спокойным, уверенным. Из-за слегка открытой двери раздавалось какое-то невнятное бормотание на французском языке. В комнате находился молодой мужчина лет тридцати. Он был одет в пижаму.

— Добрый вечер, господин Рене, — сказал, входя в номер, Фан Тхук Динь. — Прошу извинения, что пришёл навестить вас в столь поздний час. Вы заняты?

Узнав Фан Тхук Диня, Рене широко открыл дверь.

— Здравствуйте, господин Динь, — сказал он. — Нет, я не занят. Каким счастливым ветром занесло вас ко мне? Прошу, заходите…

Номер, который занимал Рене, был светлый, просторный. Рене жестом руки пригласил гостя сесть. Достал хрустальные бокалы.

— Немного мартини? — предложил он.

— Рад встрече с вами.

— Господин советник занят? — спросил Рене, отпив глоток мартини. — Да… были дни, когда вы, тогда ещё бедный студент, бродили по Парижу. А теперь вы советник, доверенное лицо президента. Для меня великая честь, что вы не забыли такого маленького человека, как я.

Они чокнулись бокалами.

— За ваше здоровье!

— За успехи на вашем жизненном пути, — сказал Рене. Он сел в глубокое кресло напротив Диня, поставил бокал на стол. — Вы разыскали меня в такой поздний час. У вас наверняка есть ко мне какое-то срочное дело.

— Да, — ответил Фан Тхук Динь напрямик! — Так же как в Париже, когда вы разыскивали меня. Мне понравился откровенный разговор, который тогда состоялся между нами.

— Тогда я нуждался в вас и поэтому пришёл к вам, — сказал Рене, улыбаясь. — А теперь, я уверен, вы нуждаетесь во мне. Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен? Вам, видимо, необходим специальный рейс самолёта нашей компании? — осторожно допытывался Рене.

— Правы те, кто говорит, что французы любят шутку, — сказал Фан Тхук Динь, рассмеявшись. — Я думаю, вам хорошо известно, что для меня организовать спецрейс не проблема. Нет, господин Рене, меня привело к вам другое. — Он посмотрел прямо в лицо Рене и сказал: — Позвольте мне быть предельно откровенным с вами. Я хочу купить у вас список кадровых работников Вьетконга, работающих в Сайгоне — Шолоне.

— Откуда вам известно об этом списке? — спросил Репе, слегка побледнев.

— Неважно. Вы должны только знать, что мы хорошо заплатим.

Рене молчал.

— Теперь вам этот список не нужен, — продолжал Фан Тхук Динь. — Ведь французы уходят из страны. Вы скоро вернётесь во Францию. И, я думаю, вам понадобятся деньги, чтобы открыть своё дело и обеспечить себе хорошее будущее. Какая будет для вас польза, если вы передадите этот список своему руководству? Если же вы его не передадите, то ваш авторитет в глазах руководства тоже не упадёт. Я думаю, мы должны сойтись. Нам нужен этот список, а вам нужно открыть дело во Франции…

Рене подлил вина в свой бокал и разом осушил его. Он продолжал молчать. Фан Тхук Динь достал сигарету из лежавшей на столе пачки, закурил.

— Я думаю, вам не следует долго размышлять, — продолжал он. — Сделка, которую я предлагаю, не нанесёт ущерба Франции. Если вы не продадите нам этот список, то мы будем искать возможности обесценить секрет, который вы храните. Честно говоря, уже тот факт, что нам известно о наличии у вас этого списка, существенно обесценивает значение вашей тайны. Я уверен, господин Рене, что вы ещё раз захотите вернуться во Вьетнам и вам будет нужна наша помощь…

— А для кого вы покупаете этот список? Зачем он вам? — спросил Рене.

— Дорогой друг, — рассмеялся Фан Тхук Динь, — в принципе вам не следовало бы задавать подобного вопроса. Но коли вы хотите знать и в подтверждение моего к вам расположения, я скажу: это задание дал мне президент Нго Динь Дьем. Мы используем этот список для тех целей, которых вы не смогли добиться.

— А если о списке спросит моё руководство?

— Будьте спокойны. Вы можете сохранить у себя оригинал. Мы обеспечим потную секретность. Я только попрошу, чтобы вы передали список своему руководству, если вы решите это сделать, неделю спустя после того, как вручите его мне. Давайте договоримся, что мы сдержим слово.

Рене протянул руку Фан Тхук Динго. Они обменялись рукопожатием, и Рене спросил:

— Сколько вы сможете заплатить?

Похороненные списки вьетконговцев

Впереди ехал джип, в котором сидели полковник — заместитель начальника полиции Сайгона — Шолона и два тайных агента из Центрального бюро по изучению социально-политических вопросов. За джипом следовали два трёхосных грузовика: на одном сидела рота полицейских, другая машина, марки «Рено», была закрыта со всех сторон. Машины быстро мчались по улицам Сайгона. Глядя на них, жители города сразу догадывались: едут арестовывать людей. Операция предстояла серьёзная. Поэтому её возглавил сам заместитель начальника городской полиции. Результатов этой операции с нетерпением ждали все, начиная от начальника полиции Нгуен Нгок Ле до Чан Ким Туена — директора Центрального бюро по изучению социально-политических вопросов, от советника Нго Динь Ню до американского полковника Лэнсдейла.

Машины внезапно остановились у дома на улице Фан Тхань Зань. Два тайных агента в гражданском быстро спрыгнули на тротуар. За ними последовали полицейские. Вооружённые до зубов, они ворвались в дом, будто намеревались учинить погром. Их встретила женщина да трое детей, которым не было ещё и десяти лет.

— Где Нгуен Лонг? — спросил сыщик, озираясь по сторонам.

Пока один из агентов беседовал с женщиной, другой в сопровождении полицейских обыскал весь дом, побывал на кухне, в туалете.

— Муж мой ушёл лет семь-восемь назад и не возвращался. — Сыщик наставил на неё пистолет, но женщина стояла на своём: — Если вы думаете, что он здесь, то арестуйте его.

— Ах, ты ещё и упорствуешь! — угрожал сыщик. — Ну подожди!

— Нгуен Лонг ушёл, — доложили второй сыщик и полицейский, обшарившие весь дом.

— Доложи подполковнику, — приказал сыщик, допрашивавший женщину.

— Приказано опечатать дом и арестовать жену Лонга — сообщил второй сыщик, вернувшись от подполковника.

— Для обыска у вас должно быть разрешение от прокурора, — хотела остановить их бесчинства женщина.

— Не болтай! — вскипел сыщик. — У нас есть приказ. Закон на нашей стороне.

Полицейские тщательно обыскали весь дом. Они вскрыли все шкафы, перевернули всю одежду, проверили все столы, стулья. Ничего не нашли. Сопротивлявшуюся женщину отделили от трёх обступивших её плачущих детей, силой втолкнули в закрытый «рено» и захлопнули дверцу. Ребятишки, в слезах, остались посреди перевёрнутой вверх дном квартиры. Жители квартала проводили машины возмущёнными взглядами.

Автомобили направились к Виньхою. Внезапно они остановились перед швейной мастерской. Несколько находившихся в ней посетителей быстро выбежали на улицу. Ворвавшись в дом, полицейские стали расспрашивать удивлённого хозяина:

— Где Чан Тхе Тыонг?

В это время сыщики с группой полицейских шарили по всему дому. Хозяин ответил:

— Он два дня назад взял отгул.

— Почему?

— А я откуда знаю? У меня несколько рабочих. Он поступил ко мне недавно, и я его ещё не очень хорошо знаю.

— Врёшь, ты скрываешь вьетконговца, ты за это поплатишься.

— Откуда я знаю, вьетконговец он или нет. Он нанялся работать, я плачу ему деньги, как другим.

Полицейские просмотрели удостоверения личности всех рабочих, сверяя фотографии, тщательно проверили всех, кто находился в мастерской. Человека по имени Чан Тхе Тыонг, которого они так искали, не было. Они долго крутились с недовольным видом по мастерской, угрожая хозяину.

Затем машины поехали к другому дому, в котором жил чиновник одного из министерств. Хозяина не было. В доме была его жена и ребятишки. И опять вопрос:

— Где Нгуен Мань?

— Он уехал несколько дней назад.

— Куда?

— Сказал, что поехал домой.

— А где он живёт? Кто его родители?

— Не знаю. Кто-то говорил, что в провинции Тхузаумот.

— Вам известно, что он вьетконговец?

— Что вы говорите! Откуда мне знать?

— Как вы с ним познакомились?

— У меня ребятишки школьного возраста. Им нужен был репетитор. Мы дали объявление. Приходило несколько человек. Этот парень понравился больше других. Он скромный, почтительный. Решили нанять его. Сначала он преподавал три раза в неделю. Затем мы, убедившись, что он хороший человек, что дети его любят, предложили ему снять квартиру в нашем доме.

— Как это? Вьетконговец — и хороший человек? — недовольно поморщился сыщик. — Чему он учил ребят?

— Математике и физике.

— Нет, я не об этом. Вёл ли он какую-нибудь пропаганду?

— Нет! Нет! — не задумываясь, ответила женщина. — Он только говорил ребятам, что они должны быть прилежными, слушаться отца, мать, не смотреть непристойных фильмов…

— Так это же пропаганда чистой воды! — прервал сыщик женщину. Она стояла молча, ничего по понимая, — А чем он занимался помимо уроков?

— Я только видела, что он учится; Обычно он говорил, что идёт в библиотеку или помогать разбирать книги в книжных лавках. Так он зарабатывал себе на учёбу.

— А в каких лавках?

— Не знаю.

— У него были друзья? К нему приходил кто-нибудь?

— Иногда к нему приходило несколько человек. Он представлял их как своих друзей.

— А вы знаете, что это за люди? Как он их звал?

— Не знаю, не помню. Ведь это были его личные друзья, и мне не хотелось проявлять любопытство. К нему приходили разные люди. Откуда мне упомнить?

— Мы допросим вашего мужа. Если он будет говорить неправду, то ему придётся распрощаться с работой.

— Что мы знаем, то и говорим.

— Этот парень оставил какие-нибудь вещи?

— Нет. У него был всего один чемодан с одеждой и книгами. Он принёс его с собой. А когда уходил, забрал. Ничего не оставил.

Пока один сыщик допрашивал женщину, другой вместе с полицейскими обшарил весь дом. После обыска они, недовольные, вышли из дома, приказав, чтобы муж хозяйки дома на следующее утро явился в Центральное бюро по изучению социально-политических вопросов.

Машины направились в рабочий пригород Сайгона. Подъехав к одному из домов в начале улицы, сыщики и полиция ворвались в квартиру. Их встретили худой старик, ему было за шестьдесят, и девушка лет двадцати, измождённая непосильным трудом на заводе. И опять вопросы:

— Где Хюинь Ван Синь?

— Он уехал на Север, — твёрдо ответил старик, смотря в глаза сыщику.

— Что, что?! — воскликнул ошарашенный сыщик.

— Я говорю, он уехал на Север, — медленно повторил старик.

— Нет! Мы знаем, что он здесь.

— Если вы знаете больше меня, так зачем же спрашиваете?

— Спрашиваем, чтобы узнать, скажете вы правду или нет, — пробормотал сыщик.

Полицейские начали обыск квартиры, затем тщательно проверили весь дом, опросили каждого человека. Увидев фотографию на столе, сыщик спросил:

— Кто?

— Это фотография Синя, — твёрдо ответил старик.

— А-а, ты что же это, повесил портрет вьетконговца?

— Это мой сын, — бесстрашно продолжал старик. — Может быть, я не имею права повесить на стену фотографию сына? У вас в квартире висят портреты родителей, детей, близких?

— Если бы кто-то из моих родственников был вьетконговцем, я казнил бы его! — рявкнул сыщик.

— Разве вы человек! — воскликнул старик, бросив на сыщика презрительный взгляд.

— А-а, ты ещё позволяешь себе оскорблять представителя власти! Ах ты? оборванец! — возмутился сыщик.

— Не хами, — спокойно сказал старик. — Ты в сыновья мне годишься, так что будь повежливее.

Второй сыщик, закончив обыск, вернулся в квартиру.

— Он убежал перед самым нашим приездом, — сказал он.

Сыщики сняли со стены фотографию Синя и повели старика с девушкой к машине.

Подполковник, стоя рядом с джипом, внимательно рассматривал список. Он отдал приказ обыскать ещё несколько десятков домов, в том числе и по адресам, которые Репе сообщил Тхюи Ханг. Целое утро они рыскали по городу, но так и не нашли никого. Фамилии, названия улиц пестрели в глазах заместителя начальника полиции. За день он окончательно вымотался.

Чан Ким Туен, директор Центрального бюро по изучению социально-политических вопросов, был разъярён, словно хищник, у которого из-под носа ушла добыча. Он хотел излить весь гнев на головы начальника городской полиции и его заместителя. В то же время он был в растерянности от своей беспомощности, не знал куда девать себя в присутствии советника Нго Динь Ню.

Да и сам господин Ню потерял спокойствие. С его лица слетела обычная маска хладнокровия. Глаза его были полны ярости и гнева. Его первоначальный план арестовать ушедших в подполье коммунистов в Сайгоне — Шолоне рухнул. Выпускник Мичиганского университета пристально вглядывался в лица шефа городской полиции и его заместители.

— В ваших руках список агентов Вьетконга, их адреса, у вас достаточно технических средств. Почему же вы не смогли их арестовать? Как вы работаете?

— Уважаемый господин Ню, мы действовали точно в соответствии с разработанным планом, — пробормотал напуганный подполковник. — Сохраняли абсолютную секретность. Кроме нас, о существовании списка никто не знает. Все наши работники узнали о цели операции лишь непосредственно перед её началом. Нам совершенно непонятно, почему на явках не оказалось ни одного коммуниста. Видимо, они заранее знали об операции и вовремя ушли.

— Почему вы считаете, что они заранее знали о предстоящих арестах?

— Я так думаю, господин Ню, потому, что все они покинули явки за несколько дней до операции.

Лицо Чан Ким Туена потемнело.

— Они не могли знать заранее. Кто же их предупредил? Кто?

Ему никто не ответил. Оба полицейских находились в растерянности, они тупо смотрели на советника. А Нго Динь Ню в это время по привычке курил одну сигарету за другой. В его пожелтевших от никотина пальцах появлялись всё новые и новые сигареты.

— Итак, облава не принесла результатов? — спросил Чан Ким Туен подполковника.

— Нам удалось арестовать несколько человек, связанных с вьетконговцами, а также собрать некоторые фотографии…

— Вы арестовали детей и стариков, — прервал его Чан Ким Туен с презрением. — Американцы будут до упаду смеяться над вашей работой. Зачем вы арестовали этих людей? Только тратить на них рис? Отпустите их…

— Отпускать их не надо, — вмешался Нго Динь Ню, приминая сигарету в пепельнице. — В их аресте тоже есть польза. Лучше зря арестовать девяносто девять человек, чем пропустить хотя бы одного. Эти люди жили рядом с коммунистами, они подверглись коммунистическому влиянию. Я предлагаю следующее. Во-первых, допросить всех арестованных о тех, кто бежал, и, как только те скажут, куда бежали коммунисты, немедленно ехать и арестовывать их. В результате постоянных арестов, допросов, я уверен, мы сможем извлечь для себя пользу. Во-вторых, я не думаю, что коммунисты успели далеко уйти. Вам следует немедленно навести на них дела, получить фотографии, расставить своих людей на всех перекрёстках для слежки. Уверен, что таким образом вам удастся арестовать кое-кого. Через них мы постепенно сможем раскрыть всю сеть. — Присутствующие молча внимательно выслушивали ценные предложения господина советника. В голове у Чан Ким Туена мелькнула мысль: «Уж не опиум ли помогает ему плодить такие бесовские идеи?» Нго Динь Ню встал и сказал: — О всём происшедшем нужно немедленно доложить господину Лэнсдейлу.

Когда Лэнсдейл услышал от Чан Ким Туена о том, что ему не удалось арестовать бывших участников Сопротивления, оставшихся я районе Сайгон — Шолон, гнев его был куда более сильные чем гнев Чан Ким Туена, которому доложили об этом отцы городской полиции. Он сразу же обвинил своих приспешников в неспособности и сказал, что, оказывая им помощь, он бросает деньги на ветер. Он стучал по столу и ругал Чан Ким Туена прямо в лицо.

— Это поражение! Поражение! — кричал оп. — Это позорный провал! Коммунисты зло подшутили над нами. До чего же вы медленно работаете! Вы топчетесь на месте, словно черепахи. Вы сорвали весь наш план. Это поражение… Они все ушли. А это значит, что Сайгон — Шолон по-прежнему для нас будет западнёй, несмотря на то, что мы держим под контролем этот район. Теперь каждый из них создаст свой отряд. Они будут нападать на нас и в конце концов уничтожат. — Заложив руки за спину, он широченными шагами ходил по кабинету. — В Америке полиция в состоянии поймать даже самых опытных гангстеров. А здесь вы не в состоянии арестовать нескольких коммунистов.

— Я сам непосредственно руководил операцией, — начал оправдываться Чан Ким Туей. — Заместитель начальника городской полиции вёл группу. Но коммунисты знали о готовящейся операции заранее и ушли.

— А как они заранее узнали? — спросил Лэнсдейл, остановившись перед ним.

— Не знаю, — развёл руками Чан Ким Туен.

— «Не знаю, не знаю»! — передразнил его Лэнсдейл. — Вы ничего не знаете!

«Они знали о готовящейся операции заранее и ушли» — эти слова не выходили из головы полковника. Он оставил Чан Ким Туена в своём кабинете, а сам прошёл в кабинет Нго Динь Дьема.

— Господин Дьем! Вы знаете, что все коммунисты, указанные в списке, ушли? — спросил он.

— Да, знаю. Мне об этом только что сообщил Ню.

— Ваше мнение?

— Мне пока тоже не очень ясно, — ответил Нго Динь Дьем, пожав плечами. — Нам надо всё начать сначала. У нас есть время всё спокойно обсудить.

— Я хочу спросить вас вот о чём, — прервал его Лэнсдейл, убедившись, что Нго Динь Дьем не понял его вопроса. — Как вьетконговцы узнали об операции? Этот список был известен только нам и Фан Тхук Динго. Мы передали список Чан Ким Туену для немедленного проведения арестов. Чан Ким Туей готовился у нас, в Мичигане. Он — надёжный человек. Остаётся только Фан Тхук Динь.

— Вы что, сомневаетесь в нём? — спросил Нго Динь Дьем.

Лэнсдейл молчал. Молчание уже было ответом. Он понимал, что никаких доказательств у него нет.

— Вам не следует сомневаться в Фан Тхук Дине, — продолжал Нго Динь Дьем. — Коммунисты вырезали всю его семью. Он вырвал меня из рук коммунистов в самые трудные и опасные для меня дни. У него нет никаких оснований помогать коммунистам. Подумайте сами!

— Но откуда коммунисты узнали об операции? — гневно спросил Лэнсдейл.

— Коммунисты, действующие в подполье, регулярно меняют свои явки, — ответил Нго Динь Дьем с видом знатока коммунистической тактики. — У них, как правило, пять — семь адресов. И потом — кто может поручиться, что, прежде чем список попал в руки Фан Тхук Диня, он не побывал в других руках? Может быть, этот французский разведчик, прежде чем продать список Фан Тхук Диню, продал его ещё кому-нибудь, например вьетконговцам? Мало ли случаев, когда секретные материалы французской разведки становились предметом гласности? Сбежало несколько коммунистов, — развивал свою мысль Нго Динь Дьем. — Ну и что же? Если бы они ушли на Север, тогда другое дело. Но поскольку они остались в городе, то непременно попадутся. Прежде чем бросать все силы на борьбу с коммунистами, я предлагаю сосредоточить усилия на борьбе против религиозных сект и оппозиционеров в наших рядах- Фан Тхук Динь оказал нам огромную помощь в изучении положения внутри религиозных сект. И в отличие от вас я хотел бы отметить его заслуга.

Особняк Хоанг Тионг

На проспекте Минь Манг под сенью развесистых крон притаился изысканный по красоте особняк Хоанг Тионг, во дворе которого на зелёных газонах полно всевозможных роз. Люди здесь появлялись редко. Плотно закрываемые ворота и длинный железный забор как бы сторожили внешнюю тишину и спокойствие особняка. Прохожим могло показаться, что это вилла какого-нибудь высокопоставленного чиновника сайгонского режима или крупного торговца, любящего отдыхать здесь после суетных и нечистоплотных дел.

Но это было обманчивое впечатление.

За внешней красотой здесь скрывалось чёртово логово. Тут размещалась техническая служба № 5 сайгонского отделения ЦРУ, под кодовым названием А-47. Это был один из десятков домов в Сайгоне, которые внешне ничем не отличались от обычных домов, но в действительности представляли собой места пыток и истребления людей, места преступлений, творимых сотрудниками ЦРУ или секретной службы марионеточных властей.

В особняке Хоанг Тионг был подвал, в котором содержались заключённые, была комната допросов, оборудованная современными орудиями пыток американского производства, был кинозал, а также специальное хранилище образцов, по которым изготовлялись различные фальшивые документы.

Сегодня в кинозале особняка Лэнсдейл, Фишел и Томас просматривали киноленту Д/15. Главным действующим лицом в ней был Фан Тхук Динь. Особенность ленты состояла в том, что её главный персонаж не знал, что его снимали на плёнку. Упомянутые сотрудника ЦРУ устроились в зале каждый в своей манере. Лэнсдейл скрестил руки на груди и положил ноги на впереди стоящее кресло. Фишел сидел, облокотившись на ручку кресла. Томас запрокинул голову на спинку кресла и возбуждённо теребил руки. Все трое внимательно смотрели на экран. Слышался лишь размеренный стрёкот кинопроектора.

Киноплёнка была снята с самых разнообразных позиций: из закрытой легковой автомашины, сквозь приоткрытую дверь какого-то дома на углу улицы, а некоторые события были зафиксированы телеобъективом… Вот «рено» Фан Тхук Диня выезжает из дворца Залонг… Множество машин, мотороллеров… Вот опять машина Диня… Она едет по улице Чан Хынг Дао… Теперь она остановилась у театра «Вселенная»… Из неё выходит Фан Тхук Динь… Он подходит к двум парням в пятнистой одежде, стоящим у входа, и говорит с ними. Лицо Диня и лица парней даны крупным планом…

— Стоп! — скомандовал Лэнсдейл. — Повторить этот эпизод.

На экране снова Фан Тхук Динь в тот момент, когда он подходит к парням. Трое в зале внимательно наблюдают. Лента пропускается замедленно, поэтому движения на экране неестественные и смешные.

— Кто эти двое в чёрном? — спрашивает Лэнсдейл.

— Два охранника из секты Бинь Суен, полковник, — отвечает Томас.

— Скажите Туену, пусть проверит обоих и доложит. Посмотрим, что они собой представляют, — приказал Лэнсдейл и добавил: — Продолжайте.

Движения на экране вновь стали нормальными. Фая Тхук Динь входит в театр. Его заслоняют какие-то люди…

Динь у двери в большой зал… Он разговаривает с парнем, рядом с которым стоит девица… Крупный план…

— Повторить. Кто это? — спросил Лэнсдейл.

— Сын Бай Вьена, руководителя секты, — ответил Томас.

— Пусть проверят отношения между этим типом и Фан Тхук Динем. А заодно пусть узнают, не связана ли с ними эта девица. Продолжайте, — распорядился Лэнсдейл.

… Фан Тхук Динь выходит из театра… «Рено» Диня… Машина возвращается в город… Какое-то такси закрыло собой «рено»… Кинокамера обгоняет такси… Машина Диня останавливается у «Либерти палас»… Объектив следит за Динем, тот входит в дверь… (В поле зрения объектива кинокамеры постоянно Фан Тхук Динь; маленький чистильщик сапог, который вскоре подошёл к машине Диня, в кадр не попадает.) Несколько неразборчивых кадров… Динь усаживается за стол вместе с красивой девушкой…

— Кто это? — снова вопрошает Лэнсдейл.

— Тхюи Ханг, танцовщица из бара «Либерти», — с готовностью поясняет Томас.

…Фан Тхук Динь танцует с девушкой… Перед объективом другие пары, видны головы, спины, но лиц не разобрать… Динь говорит что-то танцовщице… Та отвечает… Оба смеются.

— Разговор-то их не записан, — раздражённо замечает Фишел. — Ничего, найдём способ и узнаем, о чём они говорили, — успокоил его Лэнсдейл.

…Фан Тхук Динь провожает девушку к столу. Они беседуют… Динь поднимается из-за стола… Тхюи Ханг провожает его к выходу. Динь достаёт из кармана несколько бумажек и вкладывает их в руку Тхюи Ханг… У неё растерянный вид… Динь улыбается и сдержанно кивает головой (прощается или делает знак?)… Тхюи Ханг так же сдержанно кивает головой (почему она всё ещё растеряна?)… Динь подходит к машине… Тхюи Ханг тщательно укладывает деньги в сумочку (почему это делается с такой аккуратностью?)…

— Повторить в замедленном темпе, — распорядился Лэнсдейл.

Сотрудники ЦРУ изменили позу и устремили профессиональный взгляд на экран, следя за малейшими деталями движения Фан Тхук Диня и Тхюи Ханг. Когда Тхюи Ханг бережно складывала данные ей Динем деньги, чтобы вложить их в сумочку, все трое, не сговариваясь, облегчённо рассмеялись. В зале вспыхнул свет.

— Всё дело в деньгах, которые Динь дал Тхюи Ханг, — заключил Фишел.

— Тхюи Ханг наверняка работает связной у Диня, — согласился с ним Лэнсдейл. — Почти каждый вечер он танцует с ней. На деньгах, которые Динь передаёт Тхюи Ханг, имеются какие-то важные сведения. Но она, может быть, и просто почтовый ящик, тогда важной птицей является адресат. А что этот Динь, он из французской или из какой-нибудь другой разведывательной организации? Что это за организация? Помимо работы на Нго Динь Дьема, чем ещё занимается Динь? — Лэнсдейл повернулся к Томасу: — Майор Томас, надо узнать, что представляет собой Тхюи Ханг. С кем кроме Диня поддерживает она связь? Это дело поручается лично вам и Туену. Самое позднее через три дня вы должны иметь сумочку и деньги, которые Динь дал Тхюи Ханг.

— Слушаюсь, полковник, — выпятил грудь Томас.

Полночь. Фан Тхук Динь поднялся из-за стола. Как обычно, Тхюи Ханг прошла с ним вниз до конца лестницы, к выходу. Динь вежливо поклонился в знак прощания и пожал ей руку.

В час ночи Тхюи Ханг покинула бар. Она села на мотороллер и направилась домой. На перекрёстке её задержали двое полицейских, которые стояли там неизвестно сколько времени со своими мотоциклами. У каждого на бедре болтался пистолет. Один из них перегородил дорогу, другой, смерив Тхюи Ханг взглядом с ног до головы, спросил:

— Откуда так поздно?

— С работы, — спокойно ответила Тхюи Ханг.

— Где работаешь?

Допрос начинал выводить Тхюи Ханг из себя.

— В баре «Либерти палас».

— Где документы?

— Комендантского часа нет, я не нарушила правил уличного движения, я не совершила ничего противозаконного, так почему же вы спрашиваете документы?

Полицейский вытаращил глаза и угрожающе положил руку на кобуру.

— Подозрительная, поэтому и спрашиваю! Дашь документы или нет? Ты что, хочешь поговорить, да?

Тхюи Ханг, сдерживая себя, открыла сумочку и протянула им удостоверение. Но оно не интересовало их. Оба уставились на сумочку, и один из них с угрозой в голосе спросил:

— Эй, а нет ли там у тебя листовок? А ну, покажи.

— Какие листовки? Что за странный вопрос?

— Не разглагольствуй, давай! Уж не намерена ли ты противиться представителям власти?

Тхюи Ханг была вынуждена дать полицейским сумочку. Один из них вытащил пистолет.

— Будешь кричать, застрелю.

Взревели двигатели и мотоциклы исчезли. Только тогда Тхюи Ханг осмелилась закричать. К ней подбежали какие-то люди, но полицейских и след простыл.

Сумочку Тхюи Ханг немедленно доставили в техническую службу № 5 Сайгоне кого отделения ЦРУ. Её всю распороли по швам. Особое внимание было обращено на деньги, которые Фан Тхук Динь дал Тхюи Ханг. С помощью новейших приборов за их изучение принялись технические специалисты ЦРУ. Бумажные купюры освещали, разглядывали через увеличительные стёкла, а затем обрабатывали различными химическими реактивами, По ничего обнаружено не было. От воздействия химического раствора просматривался лишь поблекший портрет главы марионеточного правительства, смахивавшего на утопленника.

В соседней комнате Лэнсдейл, Томас и Фишел изучали доклад и краткие характеристики, присланные Чан Ким Туеном.

— «Двое из секты Бинь Суен, дежурившие у театра „Вселенная“, с которыми разговаривал Фан Тхук Динь, вне подозрений, — начал читать вслух Лэнсдейл. — Первый из них имеет кличку Шрам (у него шрам на щеке, оставшийся от ножевого ранения), второй — Тигр (на груди у него вытатуирована голова тигра). Оба в прошлом бродяги, хулиганы, из тех, которые болтаются на автобусных стоянках и за деньги изобьют кого угодно. В секту приняты Бай Вьеном. Способны только на воровство, бандитизм, пьянку, ругань, драку — и не более. Постоянных связей с Фан Тхук Динем не имеют.

Хай Пон — сын Бай Вьена, недоучка, перенявший от отца его худшие черты. Целыми днями занят поиском девиц и драками. С Фан Тхук Динем познакомился недавно. Обычно сопровождает Диня на встречи с деятелями из сект и офицерами армии.

Тхюи Ханг — танцовщица из бара „Либерти палас“. Её отец — электрик, родом с Севера, мать — южанка, рано умерла. Отец был в джунглях, действовал против французов. Прошёл слух, что он умер. Тхюи Ханг живёт самостоятельно. Малообщительна. Работает танцовщицей, но не опустилась, как большинство девиц её профессии. Каждый вечер, когда приходит Фан Тхук Динь, общается с ним».

Закончив чтение, Лэнсдейл принялся за анализ.

— Вот видите, — начал он, — те двое из секты Бинь Суен, воришки и бандиты, не в счёт, они не имеют к Диню никакого отношения. Что касается гуляки Хай Пона, то он используется Динем для выяснения обстановки в сектах; это не тот, кто мог бы вести разговор с Динем. Так кто же? Тхюи Ханг. Отец участвовал в войне против французов и умер в джунглях. Это первое, что заслуживает внимания. Второе. Каждый вечер, когда появляется Фан Тхук Динь, она общается с ним. Третье. Она малообщительна, не развращена. Вывод: от Тхюи Ханг мы можем получить ответ на вопрос о Фан Тхук Дине.

Томас и Фишел полностью согласились с мнением полковника.

У Лэнсдейла был самодовольный вид. Именно в этот момент из соседней комнаты принесли результаты анализа бумажных купюр, которые Фан Тхук Динь дал Тхюи Ханг: обычные деньги, на которых ничего не обнаружено.

— Почему ничего нет? — раздражённо спросил одетого в белый халат эксперта Томас.

Тот только пожал плечами и тихо удалился. Лэнсдейл сидел молча, а Томас риторически повторил вопрос:

— Почему же ничего нет?

— Терпение, майор. — Полковник тихонько постучал по ручке кресла. — Не всегда на деньгах должны быть тайные знаки. Возможно, он наносит их раз в неделю или в какой-нибудь другой условленный срок…

— Полковник, но не будем же мы обыскивать их каждую ночь! Мы и так уже нашумели, забрав эти бумажки у Тхюи Ханг. Не такой уж глупый Фан Тхук Динь, чтобы продолжать писать на купюрах.

— Но ведь писали же, — возразил Лэнсдейл тоном знатока. — Они будут бить на неожиданность, решат, что раз мы нашумели, то прекратим обыски. И будут писать, полагая, что хитрее нас. Но им не уйти. Невозможно, чтобы они оказались выше нас. У меня имеется опыт на Филиппинах.

— То есть вы, полковник, приказываете продолжать отбирать деньги у Тхюи Ханг? — спросил Фишел.

— Профессор, я не думаю так упрощённо. Обыска не будет ни завтра, ни следующей ночью, ни на третью ночь. Но однажды внезапно мы устроим это. Но не так открыто, как это сделал майор Томас. У меня будет иной способ.

Раздался стук в дверь. Томас выглянул и сказал:

— Входите.

В комнату вошёл сотрудник ЦРУ и вытянулся по стойке «смирно».

— Разрешите доложить, полковника Лэнсдейла и майора Томаса вызывают к телефону.

— Откуда звонят? — спросил Томас, нахмурив брови.

— Из канцелярии Центра, майор.

Они поспешили в аппаратную. Трубку взял Лэнсдейл.

— Алло! Полковник Лэнсдейл слушает. Кто у телефона?

На другом конце провода послышался голос лейтенанта Эндрюса, специалиста по особо секретным делам, который сегодня был явно взволнован.

— Здравствуйте, полковник. Лейтенант Эндрюс. Только что получено сообщение из Северного Вьетнама относительно заброшенных туда спецгрупп.

— Какое? — громко крикнул Лэнсдейл.

— Вы меня хорошо слышите, полковник?

— Хорошо.

— Докладываю, в сообщении говорится: «Группа Биня проникла на Ханойский вокзал, подложила мины, замаскированные под уголь, в паровозы, но они были обнаружены. Вся группа схвачена».

— А группа Хао? — раздражённо спросил Лэнсдейл.

— Докладываю, полковник: «Двое, распространявшие листовки отдела психологической войны, пропали, и от них нет никаких сообщений. Трое других пробрались на склад с горючим, чтобы подмешать в бензин химические реактивы, выводящие из строя двигатели, но что-то сделали там не так, как надо, задохнулись от ядовитого газа и были схвачены. Кроме того, коммунисты как будто обнаружили тайники, в которых после отхода французской армии нами были спрятаны радиоаппаратура и оружие».

Лэнсдейл швырнул трубку. Слушать дальше было выше его сил. Тонкие губы его плотно сжались, а лицо приобрело фиолетовый оттенок. Так он и стоял в застывшей позе перед растерянными Томасом и Фишелом. Потом тяжело опустился на стул, вытащил носовой платок и вытер вспотевший лоб.

Под наблюдением

Число американских советников быстро увеличивалось. В Сайгонский порт всё чаще заходили американские суда, доставляющие оружие и транспортные средства. На улице Катина — именуемой ныне по неоколониальной моде улицей Свободы — всё реже встретишь французских офицеров и солдат, зато всё больше стало появляться американских советников. Одни из них, облачённые в простые одежды цвета хаки, растерянно осматриваются по сторонам, впервые попав в далёкую юго-восточную страну. Другие, затянутые в строгие костюмы, вышагивают с надменным видом, полагая, что все в этом мире должны склонять голову перед их набитой долларами мошной. Магазины, называвшиеся прежде «Аркансьель», «Сюзанна», «Пари бар», «Модерн таер», очень быстро сменили вывески на «Парамаунт», «Элизабет», «Голливуд бар», «Нью стар тэйлор».

Газеты запестрели объявлениями о краткосрочных курсах английского языка, публикуемыми вместе с рекламой американских кинобоевиков «Семь грабителей и одна женщина», «Обжигающая любовь», «Кровавая рука». Служащие, которые до этого вставляли в разговор французские словечки, стали говорить «окей», «йес, сэр», «ол-райт». На торжественные случаи марионеточная армия уже не выходила со значками и знаками различия французского типа, а перешла на соответствующие украшения и нашивки американского образца.

На трибунах раздавался хохот американских офицеров.

Нго Динь Дьем заявил: «Граница США простирается до семнадцатой параллели».

Заслуги Лэнсдейла были отмечены и руководством ЦРУ, и командованием Пентагона, и Белым домом.

Указания Вашингтона попадали во дворец Залонг в центре Сайгона, где они конкретизировались, дорабатывались и направлялись на исполнение.

И каждый вечер из того же дворца на красивом «рено» выезжал стройный, аккуратно одетый и вежливый молодой человек, который вёл свою машину по запруженным улицам города…

Пребывание Фан Тхук Диня во дворце Залонг в то бурное время, когда многие другие из него ушли, когда профранцузские силы шли на сговор с целью свергнуть Нго Динь Дьема, ещё более укрепило доверие Дьема к этому молодому человеку. Дьем считал его своим доверенным лицом. Нго Динь Ню тоже уважал глубокие знания Фан Тхук Диня по всем вопросам и не мог ни в чём пожаловаться на него. Иногда Ню слегка подозревал свою жену в её особом отношении к этому молодому человеку, но, будучи по натуре скрытным, никак этого не показывал. Он видел, что нет никаких данных, чтобы подозревать Фан Тхук Диня в этом плане. Если уж подозревать, то скорее нужно было подозревать Фишела. Он часто замечал похотливый взгляд американского профессора, обращённый на Ле Cyaн. Особенно с тех пор, когда с захватом братьями всей полноты власти семья Чан по линии его жены вознеслась на такую же высоту, как и семья Нго, и когда его жена, став первой дамой, начала наряжаться и жить на ещё более широкую ногу. Она изобрела фасон платья, плотно облегающего фигуру, с высокими разрезами по бокам и с глубоким вырезом на груди. В таком платье, сшитом из тонкой нейлоновой ткани и надеваемом без нижнего белья, женщина казалась выставленной всем напоказ.

Эта модель платья была названа её именем — «Чан Ле Суан». Она надевала его и когда выходила на трибуну, и когда ездила открывать собственный завод братьев Нго, построивших его на средства, выкроенные из американской помощи, и когда навещала посёлок солдатских жён… Кроме того, она часто посещала салон красоты, где рассчитывала исправить свой приплюснутый от рождения нос. И однажды она похвалилась Диню:

— Мой носик стал выше на один миллиметр. Обычно она уговаривала Диня поехать вместе то на ярмарку вспомоществования раненым и инвалидам, то на фестиваль джазовой музыки, то на курорт Далат на собственную виллу, которая обошлась ей и её мужу в сотни миллионов пиастров… Фан Тхук Динь ездил с ней только тогда, когда не мог отговориться, а в других случаях, как правило, уступал эту честь профессору, советнику Фишелу.

Укрепив свои позиции, Нго Динь Дьем выражал желание отблагодарить Фан Тхук Диня предоставлением ему какого-нибудь поста в своём кабинете, но Лэнсдейл и слышать не хотел об этом.

— Если назначить Диня на маленькую должность, он будет недоволен, — возражал Лэнсдейл, — если предоставить ему важный пост в правительстве — министра, например, — он ещё слишком молод и не имеет авторитета в политических кругах Вьетнама. Мы опасаемся, что вам не удастся собрать силы, которые поддерживали бы вас. Мы хотели бы использовать только таких людей, прошлое и настоящее которых гарантирует, что они вполне справятся с задачами антикоммунистической борьбы.

О своих подозрениях Лэнсдейл говорил туманно, тем не менее у Нго Динь Дьема закралось сомнение, и он решил отблагодарить Диня материально. Нго Динь Дьем высказал Нго Динь Ню предложение: поручить Диню строительство ряда объектов, которое семья Нго вела для себя, используя американскую помощь. Нго Динь Ню не согласился.

— Если хочешь отблагодарить Диня, — сказал он, — можешь дать ему любую сумму, я не стану возражать. И пусть он тратит деньги, как ему вздумается. Что же касается личного хозяйства нашей семьи, то о нём не должен знать никто.

«Ню прав», — подумал Нго Динь Дьем.

Фан Тхук Динь по-прежнему был вхож в президентский дворец, не имея никакого официального поста в правительстве Дьема. Каждый вечер он выезжал на своей машине, посещал кафе, танцбары. Этих заведений становилось всё больше и больше. В пивных барах, кафе и чайных люди открыто обсуждали всё и вся. Чтобы ни произошло в Сайгоне — Шолоне, от наезда автобуса на людей на улице Ле Лой до появления новой любовницы у какого-нибудь министра, от рассказа о том, как дезертир из республиканской армии, не имея средств к существованию, зарезал своих троих детей и покончил жизнь самоубийством, до сообщения о том, кого сегодня принимал американский посол, — обо всём этом можно было услышать в подобных заведениях. Здесь можно было встретить самых различных людей, от вечно болтающих журналистов, охотящихся за мелкими происшествиями, и писателей, пишущих книги на заказ, до угрюмых офицеров марионеточной армии; от бурно спорящих студентов до говорящих шёпотом спекулянтов; от подмигивающих друг Другу хулиганов, сидящих в обнимку с подружками, до шпиков из всевозможных секретных служб сайгонского режима: бюро но изучению социально-политических вопросов Чан Ким Туена, городской полиции, второго управления, управления армейской безопасности и других.

В барах высшего разряда публика была иной. Здесь можно было встретить иностранцев, приезжавших в Сайгон, эту жемчужину Дальнего Востока, с различными целями. Американские советники желали развлечься, чтобы заглушить тоску по дому. Сюда же заглядывали начинающие дельцы — капиталисты. В таких барах появлялись и дети богатых семей, вернувшиеся домой после учёбы за границей. Сюда приходили и гуляки офицеры из генерального штаба марионеточной армии.

Фан Тхук Динь направился в чайную «Тхиентхай». Она была набита битком. Сплошная завеса дыма. Рядом с кассой стоял магнитофон, и удручённый женский голос пел:

…Слезами холодная жизнь истекает.

Как скорбны эти звуки тоски,

И только ночь обиду убивает…

Динь обвёл взглядом зал в поисках свободного места. За одним из столиков сидел одинокий мужчина. Увидев Диня, он встал и радостно предложил:

— Динь, садись ко мне.

Ему было около пятидесяти лет, одет изысканно, серый костюм, гладкая причёска. Запоминался довольно крупный нос. Динь часто встречал этого мужчину в чайных и танцбарах. Несколько раз они разговаривали, сидя за одним столиком. Днём тот носил тёмные очки в большой оправе, и у Диня было впечатление, что он уже видел его где-то раньше.

Из предшествующих встреч тот знал, что Динь вернулся из Франции, имеет звание доктора наук и подыскивает работу. Позже он стал рассказывать о себе. Он представился как Шань, невропатолог, вернувшийся из Англии. Узнав, что мир восстановлен и страна обрела независимость, он решил вернуться, по теперь жалеет, что вернулся в Южный Вьетнам. «Лучше было бы вернуться в Северный Вьетнам, ибо подлинная независимость там. А здесь, на Юге, независимость ложная. Французы ушли, их сменили американцы. Я допустил ошибку, вернувшись на Юг», — как-то сказал он.

Он говорил Диню о своём патриотизме и желании действовать, чтобы способствовать общей борьбе нации. Обычно, приглушая голос, он начинал расхваливать некоторых представителей интеллигенции за их мужественную борьбу в рядах движения за мир и воссоединение, действующего в Сайгоне — Шолоне, таких, как адвокат Нгуен Хыу Тхо, профессор Фам Хюи Тхонг и другие. Он говорил: «Если бы я вернулся раньше, то тоже вошёл бы в это движение. Интеллигенты должны быть патриотами, встающими на сторону справедливости. Я считаю, что во Вьетнаме есть единственный вождь— это Хо Ши Мин».

Первое время Динь молчал. Позднее он, хотя и не говорил ничего, стал внимательно слушать собеседника и кивать головой в знак сочувствия, и тот становился всё более разговорчивым и откровенным.

За отсутствием свободного столика Динь направился к столику Шаня. К ним подошла официантка, улыбнулась, слегка наклонила голову.

— Чашечку чёрного кофе, — сказал Динь. — Только, пожалуйста, покрепче.

Официантка ушла. Динь и Шань обменялись любезными вопросами о здоровье и работе. Оба рассмеялись, узнав, что никто из них до сих пор не нашёл себе работу по душе.

— Это потому, — сказал сквозь смех Шань, — что нам не нужна просто работа, чтобы зарабатывать как можно больше денег или иметь имя. Если бы мы хотели только этого, то я остался бы в Англии, а ты вернулся бы во Францию, правда? Нам же нужно нечто большее.

За соседним столиком сидела разношёрстная мужская компания: кто при галстуке, в отутюженных брюках и в начищенных до блеска туфлях, а кто в рубашке с короткими рукавами навыпуск и в сандалиях. Одни беспрерывно курили сигареты, другие потягивали трубку. Столик был заставлен кофейными чашечками вперемежку с чайными. По разговору мужчин Динь определил, что это журналисты и работники редакций ряда крупных сайгонских газет. Ему нравилось слушать разговоры журналистов. Чего только они не знали, и никто не держал язык за зубами, к тому же все они ни с кем не считались. То, о чём они знали, но не могли писать на страницах газет, разглашалось ими на таких вот встречах в чайных или барах. Слушая Шаня, Фан Тхук Динь в то же время прислушивался к разговору за соседним столиком.

— А первая дама поехала в Токио и в пух и прах разнесла там посла Нгуен Нгок Тхо, — сказал один из них.

— Ну а тот что же?

— Да что там Тхо! Когда старушка ругается, то и президент в своём дворце не осмеливается поднять голову.

— Тхо ведь выдвинули после убийства Ба Кута, ты слышал?

— Разве? Ну-ка расскажи, расскажи эту историю.

— А ты что, не знаешь? Дело было так. После того как Дьем и Ню оттеснили войска Бинь Суен, они поручили Тхо миссию признать Ба Кута к капитуляции. Тхо вошёл в контакт с Хюинь Ким Хоаном, дядей Ба Кута. Тот по совету Тхо стал уговаривать Ба Кута вернуться на сторону правительства и передал ему выданный Дьемом пропуск. Взяв пропуск, Ба Кут направился в условленное место, но тут же был схвачен. Его взяли под предлогом, что он пришёл уже после прекращения огня. И его дядя Хюинь Ким Хоан пропал без вести. А военный трибунал в Кантхо с ходу приговорил Ба Кута к смертной казни, и приговор был немедленно приведён в исполнение. Что касается Тхо, то он был назначен послом.

— Вот это да… Ну и ловок же!

— Тс-с… Это табу. На всякую глотку найдётся и затычка.

— Что, разве кроме цензуры печати у нас закрывают ещё и рот?

— Цензурой печати занимается управление информации, а контролем за ртами — жандармерия и полиция. И не только за ртами, но и за твоими мыслями, парень!

— Молчание масс — это нехорошее дело.

— Ха-ха-ха!

— А многим пришлось ещё хуже, чем Ба Куту. Давай-ка прикинем. Возьмём Чинь Минь Тхе, например. Он, видимо, думал, что если вернётся, то станет генералом в национальной армии, будет иметь дворец, машины и несколько миллионов долларов премиальных. Разве кто ожидал, что он получит пулю в спину и подохнет. А сколько денег получил от Дьема генерал каодайистов Нгуен Тхань Фыонг! Лично у него было три миллиона шестьсот тысяч долларов, но считай того, что он пасся за счёт американских субсидии, выделяемых для солдат каодайистов. Кроме того, он создал партию национального возрождения в поддержку Дьема. Кто думал, что Дьем через какой-нибудь год усядется на трон, смешает Фыонга с грязью, а Ню конфискует у него всё имущество и заберёт все деньги, полученные тем в своё время от Дьема!

— Ха-ха-ха! Если заяц всех перехитрил, то погибнуть должна охотничья собака, такова политика сильных мира сего.

— Диктаторская политика всегда идёт в одной упряжке с обманом и жестокостью.

— Тс-с! Опять заговорился!

— Интересный урок даёт и Европа… Я слышал, что, когда Гитлер стал главой государства, он стремился уничтожить всех, кто хорошо знал о его прошлом, так ведь?

Подошла официантка и поставила перед Динем чашечку горячего кофе.

— Спасибо, — сказал он, кивнув головой.

Разговор за соседним столиком зашёл о делах, которые творил Гитлер после прихода к власти в Германии, об ужасных зверствах гестаповцев по отношению к противникам и к безвинным евреям. Некоторые фразы говорящих слышал и Шань, сидящий по другую сторону столика. Он понял, о чём беседовали журналисты, и, передёрнув плечами, сказал:

— Вот видишь! Любой, у кого есть хоть немного разума, выражает недовольство нынешним режимом. — Он наклонился к Диню и, понизив тон, продолжал: — Я только что вернулся из-за рубежа и во многом не имею опыта. Скажу прямо, если бы я знал хоть одного участника войны Сопротивления, если бы можно было связаться с кем-нибудь из фронта Вьетминь, я был бы подобен другим интеллигентам-патриотам.

— Я могу тебе верить? — спросил Динь, посмотрев ему прямо в глаза.

— Я вернулся по зову отчизны. — Лицо Шаня засияло, ноздри расширились. — Что ещё я могу сказать? Кто из вьетнамцев не любит своей страны, не хочет, чтобы она была независимой и воссоединённой! Разве я от тебя что-нибудь скрываю?

Фан Тхук Динь всем своим видом всё ещё выражал нерешительность.

— Что бы такое сделать, чтобы я мог полностью тебе доверять? — произнёс он, как бы спрашивая самого себя.

— Клянусь…

Фан Тхук Динь отпил глоток кофе и погрузился в себя, словно борясь с собой в душе.

— Это же моя судьба, вся моя жизнь, — сказал Шань взволнованно. — Разве с этим можно шутить? Клянусь тебе… Ты не должен пренебрегать мной.

— Прошу прощения, я не пренебрегаю тобой. Вопрос это важный, и речь идёт о жизни, а не о пустяке каком-нибудь, поэтому я обязан быть осторожным. Не сердись, ты должен меня понять.

— Нет! Нет! Как я могу сердиться на тебя! Ты прав, что действуешь осторожно. Сейчас хороших людей единицы, а плохих хватает. Повсюду полно шпиков. К тому же об этом я не могу говорить ни родителям, ни жене, ни детям, да?

Фан Тхук Динь бросил взгляд вокруг и, наклонившись к Шаню, сказал ему на ухо:

— Я тебе полностью доверяю. Я знаю участника войны Сопротивления, который может тебе помочь, так как всё ещё поддерживает связь с Вьетминем. Ты должен хранить всё это в тайне.

— И ты скрывал это?! — радостно воскликнул Шань. — А я всё это время собирался уехать за границу и просить оттуда разрешение вернуться на Север. Ты можешь меня представить этому человеку? Я возьмусь за любое дело, лишь бы помочь как можно более быстрому воссоединению страны. А этот человек в Сайгоне или нет?

— Он здесь, в Сайгоне. Но почему ты так горячишься?

— Как же я могу не горячиться после того, что ты мне сказал! Последнее время я видел, что жизнь моя утратила всякий смысл. Я жаждал перемен. У меня есть разум, душа, чувство патриотизма, я не могу допустить, чтобы любая иностранная держава попирала эту землю, не могу согласиться с господством деспотизма на этой земле, не могу выносить боли от раздела страны.

Он говорил вдохновенно и пылко, и это побудило Фан Тхук Диня принять решение.

— Восхищаюсь такими патриотами, как ты, — сказал он. — Я познакомлю тебя с этим человеком, Я такой же, как и ты.

— Прямо сейчас? — ухватился за слово Шаль.

— Говори потише. Допьём кофе и пойдём со мной.

Шань одним глотком допил кофе и сбегал рассчитаться. Затем они оба вышли на улицу. Фан Тхук Динь показал на свою машину:

— Прошу садиться.

Он открыл ему дверцу, а сам сел с другой стороны, к рулю. Сильно захлопнув свою дверцу, он достал из кармана пачку сигарет и предложил Шаню. Тот вытащил сигарету, прикурил от предложенной ему зажигалки и глубоко затянулся.

Я представляю себе революционеров как людей, которые должны во многом разбираться, — сказал он. — Раньше, говоря честно, я любил только науку и не разбирался в политике. Но после триумфа нашей нации в битве при Дьенбьенфу, которая потрясла мир, я словно очнулся. — Заметив, что Динь кладёт пачку сигарет в карман, он спросил: — Ты не будешь курить?

— За рулём я не курю, — улыбнулся Динь.

Они медленно пробирались по дороге, забитой машинами. По вечерам казалось, будто все обитатели Сайгона устремлялись на улицы. Кругом разноцветным неоновым светом горела реклама, которой стало гораздо больше, чем прежде. В городе начали подниматься высотные дома американского образца. Шань вновь глубоко затянулся и, указав на шедших по улице нескольких американских советников, сказал:

— Разве эти типы чем-то отличаются от прежних солдат французского экспедиционного корпуса? Глядя на них, я не могу терпеть… Не понимаю почему, но меня подташнивает.

— Наверное, от табака, — заметил Динь, по-прежнему смотря вперёд.

— Да, возможно… Хочется спать, — тихо сказал Шань вялым голосом.

Динь повернулся в его сторону. Голова Шаня запрокинулась на спинку сиденья. Сбавив газ и продолжая держать руль левой рукой, Динь взял правой рукой недокуренную сигарету у Шаня и выбросил её. Потом он прибавил скорость, выехал на тихую улочку и остановился. Он обшарил все карманы Шаня. Никаких бумаг, только деньги. Во внутреннем кармане он обнаружил вещичку, похожую на пачку американских сигарет. Динь улыбнулся. Это был магнитофон. Он повертел его в руках, затем нажал в нескольких местах и поднёс к уху: на лепте был записан весь разговор между ним и Шанем в чайной. Положив магнитофон в карман, он включил скорость и поехал.

Динь вернулся на улицу Чан Хынг Дао и остановился у главного управления полиции. Показав дежурному удостоверение специального сотрудника канцелярии президента, он попросил присмотреть за сидящим в машине и сказал, что хочет видеть начальника полиции полковника Нгуен Нгок Ле. Последний заменил на этом посту Лай Хыу Санга, после того как Нго Динь Дьем расправился с сектой Бинь Суен. К счастью, в тот вечер полковник был на месте. Дежурный полицейский быстро пригласил Фан Тхук Диня в приёмную. Через минуту, пройдя через двор, забитый полицейскими в белой форме, выкрашенными в серый цвет мотоциклами и дежурными автомашинами, он вошёл в рабочий кабинет Нгуен Нгок Ле, с которым виделся несколько раз в президентском дворце. Тот с радостью вышел к нему навстречу:

— Здравствуйте, господин Динь. Вы, кажется, хотите поручить нам какое-то дело?

Фан Тхук Динь протянул ему руку. Тот угодливо пожал её двумя, зная, что это человек, которого жалует Нго Динь Дьем.

— Только что я задержал типа, который выступает против президента Нго, открыто поносит государственную власть и расхваливает Вьетминь. Он решил связаться с Вьетминем, чтобы вести подрывную деятельность. Хочу передать его вам, полковник, до того, как доложу об этом президенту.

— Отлично! Оставьте его мне! — воскликнул Нгуен Нгок Ле. — Я немедленно допрошу его сам. — Он стиснул в кулак свои толстые и крепкие пальцы. — Ишь, смельчак какой, задумал идти против президента Нго, ругает государственную власть… Решил связаться с коммунистами! Какой бы он ни был смельчак, под током заговорит по-другому…

— Вот свидетельство, которое он не сможет отрицать. — Фан Тхук Динь поставил магнитофон Шаня на стол. — Здесь записан весь разговор мятежника. Передаю вам это как вещественное доказательство… — Он включил магнитофон. Чем больше слушал запись Нгуен Нгок Ле, тем сильнее искривлялось его лицо. Челюсть его сделалась квадратной.

— Он у меня попляшет! — воскликнул он. — Я покажу ему!

— Я оставил этого типа в машине, — сказал Фан Тхук Динь, выключив магнитофон. — Пусть ваши люди, полковник, втащат его сюда. Он без сознания. Примерно минут через десять он начнёт приходить в себя.

— Да, да, — затараторил Нгуен Нгок Ле. — Если потребуется, то ведро воды быстро приведёт его в чувство.

— Поступайте, как считаете нужным, полковник. Нгуен Нгок Ле вышел вслед за Фан Тхук Динем. Поравнявшись с ним, он тихо спросил:

— Каково мнение президента и господина советника о нашей службе?

— Президент и господин Ню очень довольны вашей активной работой, полковник, и вашей лично, и заслугами полиции под вашим началом в целом, — ответил Фан Тхук Динь с важным видом.

— Прошу передать президенту и господину советнику, что я крайне признателен и буду с беспредельной преданностью выполнять все их приказы, — сказал просиявший Нгуен Нгок Ле. Он махнул рукой нескольким вооружённым полицейским, находившимся во дворе, чтобы те шли за ним. Приказав доставить Шаня в комнату допросов, он сказал Фан Тхук Диню на прощание: — Сообщите президенту, что я лично допрошу этого типа и завтра же представлю отчёт.

Машина Фан Тхук Диня снова затерялась в бурном транспортном потоке. Он направился в центр города и вскоре остановился у бара «Либерти палас». Пока он, как обычно, беседовал с Тхюи Ханг наверху, маленький чистильщик сапог, насвистывая, прошёл рядом с багажником его машины.

Утром следующего дня Шань сидел перед Лэнсдейлом и Чан Ким Туеном. На нём были разорванные рубаха и брюки, выпачканные грязью и кровью. Всё лицо было вздуто от синяков. Дышал он тяжело, и у него не было ни малейшего желания даже шевелиться. Изредка он лишь вскрикивал от боли… Лэнсдейл метался, как угодивший в западню тигр.

— Обезьяна, ведь ты же испортил всё дело! — кричал он на Шаня.

Чан Ким Туен смотрел на Шаня с жалостью.

— Фонг, отчего ты не сказал сразу же полковнику Ле о том, кто ты, и почему не позвонил нам? — спросил он.

— Разве он меня слушал? — простонал Фам Суан Фонг. — Я говорил. Он не верил. Магнитофон подвёл меня… Меня били, очень больно… Дохлая тварь! Они пытали электричеством, вливали воду в рот… Я погиб… Как больно! — Он поднял руку и потрогал челюсть, которая, казалось, была вся раздроблена. Не б силах сдержаться, он выплюнул на пол какую-то кровавую жижу.

— Тебя же тренировали, чтобы ты мог выдержать пытки, когда попадёшь к коммунистам, — сказал Чан Ким Туен как бы в утешение.

Фам Суан Фонг вытер рукой губы.

— Но разве меня тренировали, чтобы терпеть пытку электротоком? По-американски! — гневно воскликнул он.

Чан Ким Туен слегка скривил губы. Лэнсдейл, невзирая на вид и страдания Фам Суан Фонга, обрушился на него:

— Обезьяна! Всё испорчено! Ты провалился, Фонг. Отныне ты не можешь больше следить за Фан Тхук Динем. Скройся и займись чем-нибудь другим, — Повернувшись к Чан Ким Туену, он продолжал: — Мы покончили с оппозиционными нам прояпонскими, профранцузскими сектами и партиями. Но мы никак не можем утихомирить тех, кто требует мира и единства, требует диалога с Севером, требует всеобщих выборов, кто выступает против господина Дьема и американского присутствия здесь. Это движение усиливается и всё более угрожает нам. Влияние Вьетминя и Хо Ши Мина среди населения всё ещё велико. В ряде сельских районов нам пока не удалось установить полного контроля. Многие начальники деревень бесследно исчезают. В городах, как явствует из докладов инспекционных служб, среди интеллигенции и молодёжи много открытого или скрытого недовольства, имеются различные подпольные организации. Всё это наверняка дело рук Вьетминя. Всё это вызывает большее беспокойство, чем только что подавленные нами профранцузские секты. Поэтому, если Фан Тхук Динь из французской разведки, то это меня не тревожит, но если он человек Вьетконга, то его необходимо немедленно устранить. Последние данные Фонга так или иначе принесут нам пользу. Пока мы ещё не видим никаких следов, ведущих Диня к Вьетконгу. В любом случае для уверенности мы должны сделать ещё одну, последнюю попытку, чтобы успокоиться и уяснить, целиком ли Динь с нами и против коммунистов или же он из какой-то другой организации. Имеется ещё одна связь, которую нам надо проверить… — Он открыл ключиком портфель, который держал в руках, и достал газеты «Тхой дай» и «Сайгон». Оба номера были заблаговременно развёрнуты на восьмой странице, где среди разных мелких объявлений красным карандашом было очерчено несколько строк: «Покупаю старинные картины: 165, улица Во Зи Нгуи».

Быстро прочитав объявление, Чан Ким Туен посмотрел на Лэнсдейла вопросительно.

— Чей это адрес, знаешь? — спросил тот.

— Откуда я могу знать все дома в районе Сайгона? — возразил Чан Ким Туен.

— Должен знать! Если не все, то почти все, дорогой директор бюро по изучению социально-политических вопросов… Это адрес Тхюи Ханг, красивой танцовщицы из бара «Либерти», которая всё ещё встречается с Фан Тхук Динем, если ты, конечно, не забыл её.

Фам Суан Фонг, сидевший поддерживая рукой челюсть, сплюнул на пол кровавую слюну.

Похищение

Остановив машину у бара «Либерти», Фан Тхук Динь ещё издали увидел грациозную девушку. Он не мог ошибиться: те же изящные черты, та же раскачивающаяся на руке сумочка.

Она была такая же, когда они прогуливались по берегу Сены. Он открыл дверцу и вышел навстречу. Ван Ань, казалось только теперь узнала его, и её лицо озарилось очаровательной улыбкой.

— Здравствуй, Динь! Вот так удача! — воскликнула Ван Ань, приближаясь к нему.

— Ван Ань, ты здорова? Что делаешь? Где? — Он нежно пожал её мягкую руку.

— Ты же видишь, я здорова. А что делаю? В общем-то много, а по сути — ничего. Я не хочу быть привязанной к какому-нибудь постоянному делу, которое может лишить меня свободы. Ты ведь помнишь, я окончила Кембриджский университет, а в Сайгоне сейчас все наперегонки изучают английский язык. Так что недостатка в работе нет. Ну а ты?

— Да всё так же, — улыбнулся Фан Тхук Динь.

— А как это — всё так же? — спросила Ван Ань и, подняв глаза, добавила: — От меня ничего не скроешь. Мне ведь известно, что ты стал крупной фигурой: личным советником господина президента! Или боишься, что стану надоедать с просьбами?

— Чем бы ни занимался, я всё равно остаюсь самим собой! — засмеялся Динь. — Что имеется в виду? Жизнь моя ничем не отличается от той, которую я вёл во время учёбы во Франции. И более того, по отношению к тебе…

— Ты здорово умеешь, оправдываться. Куда ты сейчас направляешься?

— Если согласна, прошу. — Динь показал на бар. — В этом Сайгоне в нерабочее время у меня других развлечений нет.

— Ну вот! Молодой советник, красивый, уже начинает вести разгульный образ жизни! А говоришь, что всё такой же… Но, прошу прощения, можно задать прямой вопрос: у тебя там зазноба? Не помешаю ли, если пойду?

— Ничего, — пожал плечами Динь. — Если бы мне здесь нравилась какая-нибудь девушка, я не рискнул бы тебя пригласить.

Они вошли в бар. Несколько танцовщиц, знавшие Диня в лицо, увидев, что он появился с неизвестной красавицей, приветствовали его кивком головы и хитро, улыбнулись. Динь обвёл взглядом зал: Тхюи Ханг здесь не было. Он повёл Ван Ань к свободному столику. Зазвучала мелодия танго.

— Помнишь? Французам очень нравится танго, — сказала Ван Ань. — Разве забыть те дни во Франции и лирическую песню «Самое прекрасное танго в моей жизни…»!

— Разреши, — пригласил её Динь, поднявшись из-за стола. — Да, именно так… «Самое прекрасное танго в моей жизни…», — произнёс он начальные слова песни по-французски.

Ван Ань подала ему руку. Через танцплощадку, тяжело ступая, прошла группа американцев.

— Этим-то наверняка нравится лишь семи: да хула-хуп, — сказала Ван Ань. Бескультурная, сумасбродная и циничная свора.

— Они самые богатые и сильные в мире, — возразил Динь. — Они помогают нам.

— Почему же ты не сотрудничаешь с ними? — слегка удивилась Ван Ань.

— Я служу президенту Нго. Президент — умный человек, и он укажет нам, по какой дороге идти. Ты получила что-нибудь новенькое от Ле May Тханя? — спросил он, меняя тему разговора.

С момента нашей встречи и до настоящего времени — ничего.

— Если Тхань не вернётся, то так и будет идти за Вьетконгом.

— Тхань не только мой любимый, — сказала недовольным тоном Ван Ань, — он ведь ещё и твой старый друг с горы Нгыбинь!

— Всё обстоит иначе, чем прелюде, — сказал, ничуть не изменившись в лице, Динь. — Ныне антикоммунизм стал государственной политикой.

— О боже! Да ты действительно стал официальным лицом.

— Всё, что я делаю, я делаю для того, чтобы отомстить за семью. Мой отец погиб, как погиб и твой отец. Служение президенту — это путь, на котором я смогу отомстить за родных и выполнить долг перед страной. — Динь заглянул в её глаза, обрамлённые длинными загнутыми ресницами. — Рядом с тобой я не официальное лицо, я вообще никто. — Он видел, как встрепенулись её ресницы.

— Мне хотелось бы быть таким же мужчиной, как ты, — сказала Ван Ань, — чтобы быть способной на большие дела и чтобы я могла идти за… за тобой. Но я просто слабая и бессильная женщина. У меня нет родителей. У моего дяди ещё много забот о семье и о своей репутации. Есть любимый человек, но он пошёл другой дорогой и совсем не желает возрождать былые чувства. На кого ещё я могу опереться в этой неспокойной жизни? Очень часто я чувствую себя слишком одинокой и удручённой. А время, холодное и жестокое, неумолимо течёт. Время течёт, а одиночество и печаль только усиливаются… Как же мне жить?

Она тяжело вздохнула. Эти слова, тихо произнесённые Ван Ань, тронули Фан Тхук Диня, как будто бы она коснулась его сердца своей мягкой и нежной рукой. Он ощущал тонкий аромат духов, исходивший от её красиво уложенных волос. Звучала плавная музыка.

Фан Тхук Диня обуревали разные вопросы. Что за человек Ван Ань? Случайна ли сегодняшняя встреча? Связана ли она ещё с Ле May Тханем? Её признания — правда или ложь? В чём она искренна, а в чём фальшивит? Возможно, что признания столь красивой женщины, вызывающей такое сочувствие, вовсе и не ложь…

— Помню, как мы с тобой были в Латинском квартале, — тихо продолжала Ван Ань под очаровательную музыку. — Тогда я ещё не любила Тханя и не думала связывать с ним свою судьбу. Как быстро летит время, ведь прошло уже несколько лет! Сколько разных перемен, сколько людей изменилось за это время! А я всё такая же, неудачливая… Часто хочется забыть всё это, но никак не удаётся. Моя жизнь состоит из одних сменяющих друг друга крушений, разочарований, печалей. Иногда так хочется встретиться с тобой, как бывало прежде, и о многом, многом рассказать. Есть всего один человек, с которым можно поделиться в надежде, что это прогонит печаль…

И вновь словно чья-то рука сжала сердце Фан Тхук Диня. «Искренность или фальшь? — размышлял он. — Ван Ань прелестна, образованна, с налётом грусти, она предана в любви, но неудачлива. Достойна она сожаления или нет? Она одинока. Нужна ли ей опора и нужны ли ей чувства, чтобы согреть её холодную жизнь, или за её спиной кто-то стоит? Если за этой красотой и привлекательностью кроется ложь, то это было бы действительно горько и страшно. А может?.. Нет… А вдруг… Но…»

— А почему ты ничего не рассказываешь о себе? — поднялись вверх её длинные и загнутые ресницы. — Ты проявляешь жадность, слушаешь только меня, а сам молчишь.

Фан Тхук Динь словно очнулся. Сердце его вновь обрело спокойный ритм.

— История моей жизни очень проста. Учился, завершил занятия, вернулся на родину, стал работать, ничего особенного.

Оркестр умолк. Вспыхнули яркие огни. Фан Тхук Динь повёл Ван Ань к столику. Она по — прежнему смотрела на него выжидательно.

— Жил во Франции, в США, потом вернулся во Вьетнам, в прошлом бедный студент, а ныне пользуешься особым доверием президента Нго, стал его личным советником и говоришь, что всё просто? Не верю…

— Просто потому, — пожал Фан Тхук Динь плечами, — что, куда бы я ни направлялся и что бы ни делал, всё совершается по приказу почтенного Нго, вот и всё. — Уловив в её глазах тень разочарования, он улыбнулся: — Из своих старых знакомых я никогда не забывал тебя. Я очень дорожу тобой и хотел бы всегда видеться. В любой момент, когда тебе нужно, дай только знать.

Когда Фан Тхук Динь и Ван Ань вышли на улицу, был уже поздний вечер.

— Я провожу тебя, — предложил он.

— Я живу в районе Кханьхой.

Они сели в машину и поехали. Динь не ожидал, что за его «рено» пристроится чёрный «ситроен». По бокам мелькали такси, мотороллеры, неоновые огни…

По вот оживлённые кварталы остались позади. На одной из тихих улочек «ситроен» пошёл на обгон «рено», и из чёрного лимузина раздался зычный голос: «Остановись!» «Ситроен» вышел вперёд и преградил путь. Фан Тхук Динь резко нажал на тормоз.

— Что происходит? — взволнованно спросила Ван Ань, ухватившись за его руку.

— Сам не знаю, — ответил Фан Тхук Динь, остановив машину. — Но ты не волнуйся.

Из «ситроена» выскочил мужчина в чёрном пятнистом костюме и в надвинутой до бровей фетровой шляпе. Он направился к «рено», остановился с той стороны, где сидел Фан Тхук Динь, и открыл дверцу.

— Здравствуй… А а, здесь и девушка. Не ожидал… Кто вы? Извините, мы с нами не знакомы.

— Я также не имею чести вас знать, — строго посмотрела на него Ван Ань.

— Ничего, — улыбнулся незнакомец, — это вас не касается. Тем не менее ваше присутствие здесь создаёт определённое неудобство. Прошу вас обоих выйти из машины, надо поговорить.

— Весьма сожалею, — покачал головой Фан Тхук Динь, — но я тоже не знаю, кто вы такой. Не вижу никакой необходимости выходить из машины. Если вы хотите о чём-то спросить, спрашивайте, я готов отвечать.

Незнакомец больше не улыбался. Он вытащил пистолет и направил его на Диня.

Есть необходимость, поэтому и хочу с тобой поговорить. Прошу вас обоих выйти и предупреждаю: любой крик, любая попытка сопротивления вынудят меня стрелять.

Динь слегка сдвинул брови. Повернувшись к Ван Ань, он сказал:

— Ну что же, выйдем и посмотрим, о чём будет спрашивать этот друг.

Он спокойно, как будто ничего не произошло, вышел из машины и, подав руку Ван Ань, помог выбраться ей. В тот же миг он скользнул взглядом по впереди стоящему «ситроену». Из-за приоткрытой задней дверцы выглядывал второй мужчина, который также взял его на прицел. «Что делать? — мелькнула мысль. — Обстановка сложная. Да ещё и Ван Ань тут».

Незнакомец захлопнул дверцы «рено» и попросил Фан Тхук Диня и Ван Ань сесть в «ситроен».

Динь посмотрел вперёд, потом назад: на него смотрели два пистолета.

— Это похоже на похищение, — сказал он.

Рука Ван Ань впилась в его руку. Он перехватил её ладонь и притянул к себе.

Задняя дверца «ситроена» распахнулась. Из машины вышел второй мужчина. Он был без головного убора, в белой с короткими рукавами рубашке навыпуск, в серых брюках. Покачивая пистолетом, он сделал знак Фан Тхук Диню и Ван Ань сесть в машину. Там ещё был и шофёр, который сидел, не оборачиваясь, и держал руки на руле.

Двигатель автомобиля тихо работал на холостом ходу.

Когда Динь и Ван Ань сели в машину, к ним на заднее сиденье пристроился незнакомец в белой рубашке. Он захлопнул дверцу, по-прежнему держа наготове свой пистолет. На переднем сиденье рядом с шофёром уселся тот, что был в чёрном костюме. Он развернулся так, чтобы можно было наблюдать за Фан Тхук Динем и Ван Ань. Машина неожиданно рванулась с места. Попетляв по улицам, «ситроен» устремился в пригородную зону.

Они остановились у двухэтажного дома, похожего на виллу, с железными воротами. Человек в чёрном вышел первым, чтобы открыть ворота.

— Останься в машине и посмотри за девушкой, — приказал шофёру незнакомец в белой рубашке. Потом, обратившись к Фан Тхук Диню, он сказал: — А тебя мы приглашаем в дом, там и побеседуем.

Ван Ань хотела задержать Диня. Он выждал немного, затем осторожно освободил свою руку из её руки и вышел из машины.

По знаку сопровождающего он вошёл в ярко освещённую комнату. Здесь стояли холодильник, длинный стол, по обеим сторонам которого были расставлены стулья. Что-то похожее на комнату заседаний. Теперь, при свете, он мог хорошо разглядеть лицо незнакомца в белой рубашке. Ему было лет за сорок, квадратная физиономия, густые брови, пронзительный взгляд. Он указал Диню на стул, а сам сел напротив него.

— Прошу прощения, товарищ Динь, — сказал он мягко. — Мы были вынуждены таким вот образом пригласить вас сюда, чтобы девушка, которая с вами, ни о чём не догадалась. Кроме того, непонятно, почему вы не явились с докладом о работе, хотя решение руководства по этому вопросу вам было передано ещё на прошлой неделе. Вы получили это решение? Вы регулярно получаете депеши?

Фан Тхук Динь ничего не ответил, он внимательно вглядывался в незнакомца. Тот улыбнулся, обнажив тёмные, прокуренные зубы.

— Вы не знаете меня, так как я был назначен в организацию после того, как вы уже проникли в город.

Поскольку Фан Тхук Динь продолжал молчать, он перестал улыбаться.

— Вы регулярно получаете паши депеши, не так ли? Почему не отвечаете? Я спрашиваю потому, что организация просит вас объяснить: почему в последнее время ваши донесения стали запаздывать и почему их стало меньше?

— Вы ошиблись, — вздохнул Динь. — Я не тот, кого вы хотели встретить. Что за организация и что за донесения? Ничего не понял из того, о чём вы тут говорили.

Незнакомец достал какую-то бумагу и положил её на стол перед Динем.

— Вы действуете осторожно, это правильно. Вот, посмотрите на моё удостоверение, и вы поймёте. Будьте спокойны, этот дом — одна из наших явок в городе.

— Я уже сказал: вы ошиблись, — решительно заявил Фан Тхук Динь, не глядя на бумагу. — Вы должны выпустить меня отсюда. Если нет, то вам не избежать ответа за это перед генеральным управлением жандармерии и полиции. Выходит, что вы из подпольной организации, выступающей против государственной власти. А знаете ли вы, что ожидает нас за подрывную деятельность?

— Ты не имеешь правд так говорить, — изменил тон незнакомец. — Запомни: я пришёл сюда, чтобы от имени организации поговорить с тобой. Приказываю отвечать на мои вопросы, чтобы можно было проверить всю твою работу за последнее время. Или ты уже сдался на милость американцам и марионеткам? Что, неужели доллары и весёлое времяпрепровождение заставили тебя забыть о народе и о родине?

— Я запрещаю вам употреблять столь грубые слова в адрес Соединённых Штатов Америки и государственной власти! — гневно? сказал Динь. — Кто убил моего отца? Кто разорил мою семью? Если хотите знать, куда я направляю свои доклады, то скажу прямо: я направляю их президенту Нго.

— А-а, ты открыто признал свою измену, — рассмеялся незнакомец. — Ты не оправдал доверия к тебе со стороны товарищей. А знаешь, что за предательство полагается смертная казнь? Даю тебе несколько минут на размышление. Ты можешь восстановить доверие организации к себе, если ясно объяснишь свои дела за последнее время, кроме тех, о которых ты уже сообщал в своих донесениях нам.

— Смертная казнь грозит тем, — ответил Фан Тхук Динь, смотря на него в упор, — кто выступает против государственной власти, против президента Нго; закон десять дробь пятьдесят девять никого не прощает. Но, с другой стороны, президент Нго и государственная власть проявляют милосердие к раскаявшимся. Я искренне советую вам сдаться.

— Ну ладно, хватит играть спектакль, — сказал незнакомец примирительным тоном. — Мы ведь свои люди. Уж здесь-то ты сбрось свою личину преданности президенту Нго, надень её, когда вернёшься во дворец. А пока организация просит тебя сообщить, почему от тебя стало поступать меньше донесений, в которых к тому же много неясного, и почему ты даже не сообщает в о многом из того, что делаешь? Мы с тобой товарищи, и я только хочу тебе помочь, обещаю, что в точности передам всё сказанное тобой и буду защищать тебя. Если же ты дурно думаешь об организации, то я буду вынужден привести вынесенный тебе организацией смертный приговор в исполнение. Так что пеняй тогда на себя. — Незнакомец направил пистолет на Диня.

— Вам всем надо сдаться, — продолжал Динь, не обращая на него внимания. — Вам не удастся подорвать государственную власть. Не затевайте это бесполезное дело. Вам предстоит либо положить голову на гильотину, либо сгнить на острове Контон. Честно предлагаю, у вас лишь один путь сохранить жизнь — вернитесь и служите государственной власти и президенту Нго. Тогда вас оценят.

— Замолчи! — стукнул но столу незнакомец. — Предатель! Вздумал ещё агитировать и меня, да? Я убью тебя, как собаку! Руки вверх! Считаю до трёх. Это то время, за которое ты должен одуматься и ответить. Лицом к стене!

Фан Тхук Динь медленно поднял руки и повернулся к стене.

— Я готов умереть за президента Нго. Больше я ничего не скажу.

— Раз! — раздался за его спиной леденящий голос. Фан Тхук Динь даже не шелохнулся.

— Два! — произнёс тот же голос, прозвучавший как удар гонга на месте казни.

Неожиданно Фан Тхук Динь резко, как молния, присел и перевернул стол прямо на незнакомца. Тот в ужасе отпрянул назад. Одним прыжком Динь оказался около него и вырвал у него пистолет. Руку, в которой он только что держал оружие, пронзила острая боль — Динь сильно вывернул её. Незнакомец дико вскрикнул и бросился бежать. Пистолет был в руках Диня. Он поднял дуло вверх и нажал на курок. От выстрела зазвенело в ушах. Человек в чёрном, охранявший вход, стремглав бросился вслед за мужчиной в белой рубашке.

Фан Тхук Динь подбежал к окну. Он видел, как они оба вскочили в «ситроен». Машина рванулась и стремительно вылетела на улицу. Ещё он успел услышать приглушённый крик Ван Ань, донёсшийся из машины.

Фан Тхук Динь внимательно осмотрел комнату. Потом перевёл взгляд на пистолет: это был новенький пистолет американского производства. На губах Диня мелькнула улыбка. Он быстро покинул дом, остановил первое попавшееся такси и направился в ближайший полицейский участок.

Жестокости ЦРУ

Проснувшись, Тхюи Ханг почувствовала, как болит всё тело. Она медленно открыла глаза. За окном виднелись тусклые пятна света. С улицы в комнату врывались все шумы города. Она осмотрелась вокруг: это была её маленькая и уютная комнатка. Она лежала на своей низкой кровати, на своей подушке. Вот и большой платяной шкаф с зеркалом, и туалетный столик с пудреницами и тушью. У изголовья всё та же маленькая тумбочка, на которой стоит портативный транзисторный приёмник «Филипс», и достаточно только протянуть руку, чтобы включить его и найти музыку. Она почувствовала радостное успокоение, потому что была у себя дома, среди своих знакомых вещей. Очень многие, живущие в этом обществе, при американо-сайгонском режиме, могли чувствовать себя относительно спокойно лишь у себя дома, с наглухо закрытыми дверями и окнами. Ибо как только выйдешь на улицу, сразу же попадаешь в окружение бронетранспортёров, машин жандармерии и американской военной полиции и моментально окунаешься в водоворот насилия, убийств, обмана и лжи. А как только откроешь окно, тут же будешь оглушён гулом автомашин и рёвом громкоговорителей, весь день твердящих об осуждении коммунистов, о борьбе с коммунистами, справедливости, государстве, «свободном мире», вьетнамо-американском союзе и одновременно передающих рекламные объявления о сдаче спальных номеров, о продаже лекарств для излечения сифилиса…

Тхюи Ханг взглянула на календарь с фотографией американской киноактрисы, висевший над туалетным столиком.

— Прошла уже целая неделя, — пробормотала она едва слышно.

С того дня, как Тхюи Ханг выпустили из логова ЦРУ, прошла ровно неделя. Минула недели, потом пройдёт месяц, год, пусть ещё и двадцать, и тридцать лет, по никогда не забудутся те дни, когда она угодила в лапы американцев, дни, когда она как никогда явственно разглядела их подлип кое лицо. До этого она видела, как они ходят по улицам в выглаженных костюмах и начищенных туфлях, как они, если что-то удивляет их, останавливаются и созерцают, как маленькие дети; она видела их по вечерам, когда они подъезжали к бару и сильно захлопывали дверцы машин, как они, пахнущие одеколоном, заказывали виски и резвились в танцах. Но тогда она, по существу, не знала американцев. Теперь же, когда она начинала думать о них, перед ней всплывал образ Томаса.

После того как двое полицейских отобрали у неё сумочку с деньгами, Тхюи Ханг, чтобы не нарваться вновь на неприятности, больше не ездила с работы ночью на мотороллере. Она стала закалывать такси к бару к часу возвращения домой.

В тот вечер водитель такси едва успел набрать скорость, как за машиной погнались двое полицейских на своих мотоциклах. Один обогнал такси, а второй вытащил пистолет и крикнул водителю:

— Поезжай за первым мотоциклом, понял? Иначе буду стрелять!

Водитель такси удивлённо посмотрел на полицейского. Тот в свою очередь бросил на него грозный взгляд. Таксисту, хотя он и понимал, что происходит что-то неладное, ничего не оставалось, как молча следовать за первым мотоциклом. Обстановка становилась всё более напряжённой и угрожающей. Тхюи Ханг поочерёдно смотрела то на водителя такси, то на двух полицейских.

У подъезда к высотному дому, недалеко от ипподрома Футхо, первый мотоциклист вскинул вверх левую руку, давая знак следующим за ним, тут же сбавил ход и остановился. За ним остановилось такси. Второй полицейский притормозил у машины и с угрозой в голосе сказал Тхюи Ханг:

— Иди сюда, есть дело.

— Нет, — спокойно ответила Тхюи Ханг. — Вы меня с кем-то перепутали. Я никого в этом доме не знаю.

Полицейский медленно подошёл к машине и открыл дверцу:

— Сказал ведь, выходи. Там узнаешь.

Тхюи Ханг отрицательно покачала головой. Тогда он схватил её за руку и стал вытаскивать из машины. Она хотела было закричать, но в этот момент из дома выскочило несколько человек с перекошенными от злости лицами. Водитель такси начал было что-то бормотать, но полицейский приставил к его щеке дуло пистолета.

— Заткнись! — крикнул он. — Я уже записал твой номер. Не смей открывать рот и после того, как уберёшься отсюда.

Поняв, что сопротивляться бесполезно, Тхюи Ханг вышла из машины и в сопровождении полицейских вошла в дом. Здесь было много комнат, каждая из которых не походила на другую. Полицейский ввёл её в залитое неоновым светом помещение, обставленное под гостиную: кожаные кресла, бар, в углу телевизор. Полицейский — а точнее, сотрудник разведки, переодетый в полицейскую форму, ибо этот высотный дом был одним из четырёх, в которых размещались следственные органы сайгонского отделения ЦРУ, — указал Тхюи Ханг на кресло и тут же исчез.

Она с тревогой разглядывала обстановку комнаты, лихорадочно думая о том, зачем её задержали и что с ней намерены сделать. Вскоре в комнате появился высокий американец в серых брюках, в пёстрой рубашке с короткими рукавами. В руках у него был портфель, Он спокойно уселся напротив Тхюи Ханг, щёлкнул зажигалкой и закурил. Своим по-кошачьему цепким и немигающим взглядом он пробежал по всей фигуре Тхюи Ханг. Она не выдержала и отвернулась. Он ухмыльнулся и заговорил на не совсем чистом вьетнамском языке:

— Здравствуйте, Тхюи Ханг, вы здоровы? — Не дождавшись ответа, продолжал: — Чем занимается ваш отец? Где он?

— Восемь или девять лет назад он покинул дом и куда-то ушёл, куда — мне не известно, — неохотно ответила Тхюи Ханг.

— То есть ушёл за Вьетконгом, да?

— Я сказала, что мне не известно.

— Мать ваша работает? Где?

— Мама умерла.

— Что вы делали во времена, когда здесь были французы?

— Училась.

— Как долго вы работаете в баре «Либерти»?

— Два года.

— Какой у вас заработок?

— Восемь тысяч шестьсот пятьдесят пиастров, не считая чаевых.

— Кто обычно даёт вам чаевые?

— Посетители бара, всех не помню.

Томас хмыкнул, открыл набитый бумагами портфель, достал фотографию и протянул её Тхюи Ханг.

— Кто это? Вы знаете его?

— Да, я знаю этого человека, — ответила Тхюи Ханг, посмотрев на фото.

— Вот и хорошо, — обрадовался Томас— Я хочу, чтобы вы рассказали мне о нём.

— Это завсегдатай нашего бара. Он обычно разговаривает со мной, он весел, вежлив. Он говорил мне, что учился во Франции.

— Нет, — прервал её Томас. — Мы хотим знать больше.

— Говорю, что знаю, — покачала головой Тхюи Ханг. — Большего я о нём не знаю.

Томас пытливо посмотрел на неё и перешёл на другую тему.

— Вы покупаете старинные картины, не так ли? Вы что, занимаетесь ими? А какого жанра вам правятся старинные картины?

— Нет, я не занимаюсь старинными картинами, — холодно ответила Тхюи Ханг.

Томас по-прежнему внимательно смотрел на неё.

— Как же так, разве они не нравятся вам? А почему же печатаете объявления о покупке картин? — Он достал из портфеля газету «Тхой дай» и указал Тхюи Ханг на помещённое там объявление, полагая, что. припёр её к стенке.

— Это не моё объявление, — всё так же холодно сказала Тхюи Ханг.

— Почему? — удивился Томас— Здесь же ясно написан адрес. Если это объявление дали не вы, то кто же?

— В доме помер сто шестьдесят пять по улице Во Зи Нгуи два съёмщика, — продолжала Тхюи Ханг прежним тоном. — Я живу наверху. А внизу хозяин другой. Я думала, что, перед тем как спрашивать меня, вы это тщательно проверили. Почему вы не спросили в редакции, кто давал это объявление?

Томас не ожидал такого поворота. Он верил в документ, вручённый ему Лэнсдейлом, и потому не стал его перепроверять. Встретив нежданный контрудар, он утратил равновесие и повысил тон.

— Так кто там живёт внизу? — спросил он.

— Никто там не живёт, — с расстановкой ответила Тхюи Ханг. — По раз вы хотите знать, то могу уточнить следующее. Нижний этаж снимает министр Чан Ван Тхиен, там он встречается со своими любовницами, там он договаривается с разными начальниками и их жёнами, с высшими офицерами об увеселительных поездках в Далат. Разве вы не слышали об обществе нудистов, созданном этими господами и дамами? Каждое объявление о покупке старинных картин — это их условный знак об очередной вечеринке в духе группового секса.

Мне известно об этом, поскольку однажды один из них по ошибке обратился ко мне, сказав, что он продаёт картины, и я адресовала его к министру…

— Ложь! — закричал Томас. — Вы лжёте!

— Зачем же мне лгать? — спокойно возразила Тхюи Ханг. — Вы можете проверить. Всё, что я сказала, — правда. А разве вами это не установлено? Что странного в том, что у какого-то министра или генерала есть по четыре, пять любовниц, которые живут в разных местах и с которыми они развлекаются так дико, как это могут выдумать только мужчины.

— Ладно, я верю, что вы говорите правду, — смягчил тон Томас, почувствовав слабость своей позиции. — Хотелось, чтобы вы продолжали говорить правду, я буду это только приветствовать. Расскажите о Фан Тхук Дине.

О ком?

— Ну и ловки же вы! — Томас показал на фотографию. — О молодом человеке, который всё время беседует с вами и даёт вам чаевые.

— О нём я ничего не знаю больше того, что уже сказала.

— Мы, американцы, не любим крутить вокруг да около. Прошу сказать прямо: к какой организации принадлежит Фан Тхук Динь? Что он говорил вам и с кем через вас он связан? Если вы представите все данные, то мы не только гарантируем вам полную безопасность, по и выдадим от одной до десяти тысяч долларов наградных, в зависимости от ценности сообщённого. Повторяю — до десяти тысяч долларов, что равняется вашему многолетнему заработку. Мы откровенны в этом вопросе. Но если вы не захотите говорить правду, тогда не взыщите…

— Но я ведь уже сказала вам и повторяю: больше я не знаю ничего. Почему вы не спросите у него? — настойчиво возразила Тхюи Ханг.

Томас встал.

— Или вы не намерены дать ответ вообще, или вы полагаете, что названная сумма мала. Что касается суммы, то она может быть и больше, учитывая значимость документов, которые вы передадите нам. Далеко не так часто и далеко не всем представляется случай получить такую крупную сумму, дорогая. Посидите; когда надумаете, скажите, я с удовольствием выслушаю вас в любое время. Однако ожидание не может быть безграничным. Я могу подождать лишь до утра. Когда вы ответите нам, тогда мы и отпустим вас домой.

— Вы не имеете права задерживать меня, — решительно поднялась с места Тхюи Ханг.

— Отчего же?

— Президент Дьем заявил, что наша страна является. независимым государством, Вы — американцы — не имеете права посягать на нас, вьетнамцев.

— До чего же вы наивны! — рассмеялся Томас— Так вы говорите, что у нас нет права? А кто сделал господина Дьема президентом? Кто оказывает помощь правительству господина Дьема? Кто создал армию и полицию и кто тратит на это деньги? Не обязательно быть умным, чтобы знать: мы, американцы.

— У вас нет права задерживать меня! — воскликнула Тхюи Ханг и бросилась к двери.

В тот же момент в дверях показались два рослых американца с холодными и жестокими лицами гангстеров, с засученными рукавами и скрещёнными на груди руками. Они медленно вошли в комнату и уставились на Тхюи Ханг. Она отступила.

В ту ночь, Тхюи Ханг не сказала ничего нового. Утром её провели в комнату на втором этаже. Стены здесь были выкрашены в стальной цвет, от которого веяло холодом, кругом были нагромождены чудовищные вещи и инструменты: от генератора до щипцов и клещей, от мотков проволоки до мощных ламп, от колодок в виде восьмёрки до резиновых с железным стержнем дубинок, выкрашенных белой краской. Всё это было привезено из США, и всё это выглядело чисто и аккуратно, словно медицинский инструментарий.

Увидев эти вещи, Тхюи Ханг сразу же догадалась о том, что её здесь ожидает. От возмущения у неё перехватило дыхание. Так вот что такое независимость и свобода республики Вьетнам, что хочет разъяснить ей американское ЦРУ, вот что означает цивилизация самой могущественной страны так называемого свободного мира, вот что такое правда о присутствии американцев в Южном Вьетнаме!

— Ну, что, дорогая красавица, вы хорошо всё обдумали? — спросил находившийся в комнате Томас — Мы, американцы, цивилизованны и гуманны, особенно по отношению к таким достойным любви женщинам, как вы. Если вы скажете правду, то не только немедленно обретёте свободу, но и получите обещанные деньги. Это останется между нами, и больше никто не будет знать об этом, на этот счёт вы можете быть совершенно спокойны.

Мы, — продолжал он, — щедры и корректны. Если вы пожелаете поехать на прогулку в США, мы устроим вам такое турне. С такими внешними данными в Америке вас, как знать, могут пригласить сниматься в кино. Ваши фотографии появятся во всех журналах. Вы обретёте богатство и станете кинозвездой… Мало кому может повезти так, как вам. Не упускайте этот великолепный шанс, о котором другие только мечтают. Ну а если вы не последуете моему совету, то эти бездушные вещи, которые вы видите здесь, не пожалеют вас.

Она выслушала медоточивую речь Томаса и, посмотрев на орудия пыток, сказала:

— Да, я понимаю гуманизм американцев. Данные вещи как раз и выражают этот гуманизм, не так ли?

— А наивности у вас поубавилось по сравнению со вчерашним, — скривил губы в ухмылке Томас. — Да, гуманизм у нас зиждется только на долларах и насилии. Так была создана наша страна, и так она стала самой процветающей в мире. Ну да ладно… теперь не время теоретизировать тут с вами. Вы должны помнить, что у всякого имеется предел терпения. Вы будете говорить?

— Что именно? Я думаю, что всё интересующее вас я уже сказала. Больше я ничего не знаю.

— Это не так. Кто это? Чем он занимается? — заорал Томас, тыча фотографией Фан Тхук Диня.

— Не знаю.

Разъярённый, Томас вскочил и ударил Тхюи Ханг по лицу. От этого неожиданного удара профессионала у неё потемнело в глазах, и она едва не упала.

— Моя дорогая красавица! — молвил слащавым голосом Томас. — О, май дарлинг! Вы должны быть хоть чуточку осмотрительны. Вам не очень больно?

Он нажал кнопку в стене. Зазвенел звонок. В комнату вошёл какой-то верзила. Томас повернулся к Тхюи Ханг и сказал уже совсем по-иному:

— Ну так что? Пока ещё есть время, чтобы ты сама избрала форму обращения с тобой.

— Я знаю только то, что сказала, — гордо ответила Тхюи Ханг, глядя в его наглые глаза. — Я не выбираю ничего. Для нас, вьетнамцев, гуманизм не строился на долларах и насилии…

Томас поднял палец к виску, показав своему подручному, что надо делать.

— Ударь током в её упрямую голову, — злобно сказал он.

Так начались пытки. Колокол в какой-то церкви поблизости пробил восемь раз.

В логове ЦРУ Тхюи Ханг продержали две недели. В течение этого времени её постепенно истязали так, что она находилась буквально на грани между жизнью и смертью. Иногда пытки прерывались, и тогда в ход шло заигрывание или применялся шантаж. Когда и это не действовало, возвращались к истязаниям. Её пытали током, и чтобы заглушить крики, на полную мощность включалась джазовая музыка. Когда она, потеряв сознание, лежала распластанная на столе, они пили виски, кока-колу. Она будет всегда помнить, как мгновенно менялся в лице Томас каждый раз, когда она отвечала «не знаю», как он, покуривая сигарету, кивал головой и что-то говорил своим слащавым голосом, потом вдруг швырял сигарету, весь зеленел и начинал цедить слова сквозь стиснутые зубы, взъерошенный, будто бешеная собака.

Иногда он менял тактику, принимался за длительные допросы. Жуя резиновую жвачку, он ставил подряд один за другим вопросы с таким расчётом, чтобы не дать Тхюи Ханг времени на размышление. К тому же многие вопросы были туманными и не связанными с задержанием Тхюи Ханг. Затем изменял их таким образом, чтобы найти противоречия в её ответах, выжать из неё то, что она хотела скрыть.

Но все эти попытки успеха не имели. Им так и не удалось узнать от неё ничего больше о Фан Тхук Дине. Убедившись в том, что им ничего не добиться, в последние дни заключения Тхюи Ханг они стали предлагать ей нормальное питание, стали чуть ли не осыпать её ласками и утешениями.

Наступил день, когда её вновь провели в гостиную на первом этаже. Томас изображал радушие, он предложил ей сесть за стол, на котором стояли кофе и пирожные. Но она не притронулась ни к чему.

— Скажите, — спросил он, — за время, проведённое здесь, многое ли вам пришлось не по душе?

— Что бы вы думали на моём месте? Мне кажется, что вам не следует спрашивать об этом.

— Забудьте всё, что прошло, — улыбнулся Томас. — Мы ведём себя таким же образом по отношению и к самим американцам, которые выступают против Соединённых Штатов Америки. Мы уважаем справедливость и свободу, поэтому должны докапываться до истины, поймите. Мы счастливы, что, установив вашу невиновность, проявили к вам должное внимание в последние дни и теперь возвращаем вам свободу. Всё, что мы делали, было сделано во имя свободы, во имя интересов вашего государства, и только. Только таким образом удалось установить, что вы хороший человек. Отныне вы можете жить в полном покое, ибо вы получили аттестацию. С радостью расстаюсь с вами…

Как бы там ни было, но вы рассказали нам кое о чём. — Он полез в карман и вытащил пачку денег. — Проверка подтвердила правильность этих данных, и чтобы возместить ваш вынужденный перерыв в работе, разрешите вручить вам двадцать тысяч пиастров.

Всё здесь ей казалось мерзким: и его наглое лицо, и его циничные слова, и деньги, которые он держал в руке, так же как и угощение, приготовленное на столе. Ибо она знала, что за этими словами, деньгами, угощениями были генератор тока, колодки, резиновые дубинки с железным стержнем, были так называемые справедливость и свобода Соединённых Штатов Америки. Она отстранила его руку с деньгами.

— Спасибо. Ни только что сказало о свободе. Самым ценным для меня сейчас является свобода. А деньги у меня ещё есть, я не приму этих денег от вас.

— Ну, как хотите, — Лицо Томаса стало строгим. — Но перед тем как вы уйдёте, считаю необходимым договориться с вами об одном: о том, что вы находились здесь, и обо всём, что вы слышали и видели, не должен знать никто! До самой смерти вы не должны ни с кем говорить об этом, особенно никоим образом нельзя дать Фан Тхук Диню повод догадаться об этом. Если же кто-нибудь узнает, то мы будем вынуждены устранить все свидетельства, — он сделал упор на этом слове, — и это может стоить вам жизни. Я отнюдь не угрожаю вам… Вы должны защищать престиж Соединённых Штатов Америки.

Тхюи Ханг ничего не ответила. Он проводил её к двери и сказал:

— Нам очень нужны такие сотрудники, как вы. Если однажды вы надумаете или вам что-нибудь понадобится, приходите сюда и спросите майора Томаса.

Лёжа в кровати, Тхюи Ханг продолжала думать о подлинном лице американцев, находящихся в Южном Вьетнаме, о независимости и свободе республики Вьетнам. Всё тело ныло от боли. Как же жестоко её били! Они били так, чтобы на теле не оставалось никаких следов, но боль, от которой ломило все кости и которая пронизывала каждый нерв, то и дело давала себя знать.

Её размышления неожиданно прервал стук в дверь. Она привстала:

— Кто там?

— Тхюи Ханг? У меня к вам срочное дело, — послышался женский голос.

Тхюи Ханг открыла дверь и увидела незнакомую женщину. Длинные ресницы, тонкие губы. Она юркнула в комнату и тут же закрыла за собой дверь. Это удивило Тхюи Ханг, которая никогда до этого не встречалась с ней. Она вопросительно посмотрела на вошедшую женщину.

— Вы спрашивали меня?

— Ну как, вы здоровы? — спросила незнакомка. — Вы готовы получить задание? За время вашего ареста работа организации разладилась. Меня направил Динь, чтобы восстановить связь. Я, конечно, должна была прийти в день вашего возвращения, но у вашего дома всё время крутились шпики, поэтому я только сегодня смогла пробраться к вам.

— Вы не ошиблись? — испуганно спросила Тхюи Ханг. — Вы упомянули какую-то организацию и наговорили здесь такого, что я ничего вообще но поняла.

Незнакомка, озираясь на дверь, словно боясь, что их кто-то подслушивает, тихо сказала на ухо Тхюи Ханг:

— Я от Фан Тхук Диня. Вы мне не верите, наверное, потому, что я не сказала пароль. Но поймите, после вашего ареста все старые пароли были изменены. А новый, поскольку Динь не смог встретиться со мной, он не сообщил.

— Теперь я тем более, не понимаю, о чём вы говорите, — строго сказала Тхюи Ханг. — Вы, конечно же, обознались. Не имею чести вас знать. Вам лучше бы найти именно того, кто вам нужен.

Это было равносильно изгнанию незваной гостьи. Незнакомка смешалась.

— Да, кажется, я ошиблась, прошу прощения, — сказала она. — Наверное, другая Тхюи Ханг… Но прошу держать это в секрете.

Она пробормотала что-то на прощание и удалилась. Тхюи Ханг раздражённо захлопнула за нею дверь. В голову лезли разные вопросы: «Что за чертовщина! Почему опять Фан Тхук Динь?»

Незнакомка уже шла по улице, приближаясь к перекрёстку. Потом она повернула налево и исчезла. Её поджидал сверкающий «мерседес». Директор Центрального бюро по изучению социально-политических вопросов Чан Ким Туен, держа одну руку на руле, другой открыл дверцу.

— Ну, и каковы результаты, Зуй Ли? — спросил он.

Согласование одного плана

Пресс-конференция продолжалась уже полтора часа. Нго Динь Дьем нервничал. Он не любил эти пресс-конференции, поскольку довольно часто его ограниченный ум оказывался в тупике от непредвиденных вопросов журналистов. Конечно, это относилось только к зарубежным корреспондентам, так как из сайгонских журналистов никто не смел задавать неугодных ему вопросов. Иначе он просто рассердился бы, а потом такого смельчака непременно пригласил бы к себе, в главное управление жандармерии и полиции, полковник Нгуен Нгок Ле, чтобы дать там ему вразумительный ответ.

Рядом с Нго Динь Дьемом, словно тень и душа его, всегда находился Нго Динь Ню. Этот семейный стратег не занимал никакого официального административного поста и был всего советником, но власть его распространялась на всё, он решал всё и подчинил себе тоже всё. Он руководил тайной агентурной сетью из 60–70 тысяч служащих, разбросанных по деревням и общинам, учреждениям, городским кварталам и предприятиям. Эти агенты следили за деятельностью и высказываниями всех окружающих. Он же слушал или читал донесения, намечал планы, руководил их выполнением. Сколько же чёрных планов вынашивалось по ночам в его голове, когда он лежал в своей тёмной комнате во дворце Залонг, засунув под подушку очередной роман об американских гангстерах и поглядывал на установленный у кровати столик с приборами для курения опиума.

Сейчас он сидел рядом с Нго Динь Дьемом на пресс-конференции и то шептал ему что-нибудь на ухо, то сам отвечал за него, когда для Дьема вопрос оказывался трудным. При этом он никогда не вынимал изо рта сигареты. Журналисты сыпали вопросы один за другим.

— Каково ваше мнение относительно утверждений о том, что вы не хотите расширять состав правительства и что ваше правительство имеет характер семейного клана? — спросил французский корреспондент.

— Это утверждения коммунистов, — не задумываясь ответил Нго Динь Дьем.

— Но, позвольте, — возразил корреспондент, — я слышал, что многие из тех, кто придерживается такой точки зрения, отнюдь не являются коммунистами. У них достаточно оснований для подобной точки зрения: вы стоите во главе правительства, супруги Ню обладают всей полнотой власти. Помощник по вопросам обороны Чан Чунг Зунг является родственником мадам Ню. Посол республики Вьетнам в Вашингтоне Чан Ван Тионг — отец мадам Ню. Послом по особым поручениям в Европе является Нго Динь Луен, ваш младший брат. В Центральном Вьетнаме верховным лицом является Нго Динь Кан, тоже ваш родной брат:

— Это тоже тезисы коммунистов, — прервал его Дьем.

— Бели не коммунистов, то во всяком случае прокоммунистических лиц, — добавил Нго Динь Ню.

Французский корреспондент улыбнулся и стал писать.

— Прошу прощения, — сказал шведский журналист. — Я недавно приехал в Сайгон, по и некоторые интеллигенты, и мои коллеги по профессии, с которыми я встречался, сетуют на отсутствие здесь свободы мысли, свободы печати, свободы слова…

Дьем повернулся к Нго Динь Ню. Тот как ни в чём не бывало ответил:

— Здесь ни у кого нет права иметь собственные мысли, кроме меня.

Все замерли от удивления. Затем зал грохнул от смеха. Следующий вопрос задал польский журналист:

— Прошу рассказать о положении с тюрьмами. По имеющимся сведениям, в заключении находится около полумиллиона человек, которые содержатся в невыносимых условиях и к тому же постоянно подвергаются пыткам и побоям, в результате чего многие умирают или становятся калеками. Помимо того, несколько миллионов человек подвергаются разного рода преследованиям.

— Это — коммунисты, — последовал ответ Дьема.

— По моим данным, — продолжал польский журналист, — в тюрьмах находятся женщины, дети и старики. Там есть и священнослужители, профессора, студенты, которые, как мне точно известно, не являются коммунистами. Я имел встречу с девушкой двадцати лет, у которой после двухлетнего пребывания в тюрьме парализованы обе ноги, на голове не осталось волос, а на теле сохранились следы от изуверских истязаний. Она всего лишь студентка, не имеющая никакой вины. Вам известны подобные факты?

— Если не коммунисты, то, во всяком случае, работают на коммунистов.

— У тех, кто делает политику, нет права быть слабохарактерными, — добавил Нго Динь Ню.

— А вы не боитесь реакции со стороны различных слоёв населения?

— Ни у кого нет права на какую либо реакцию, ибо Южный Вьетнам сейчас находится в состоянии войны.

Сказав это, Дьем поднялся. За ним встал Нго Динь Ню. Зная привычки Дьема, его личный секретарь Во Хай объявил о закрытии пресс-конференции. Журналисты потянулись к выходу, оживлённо обсуждая услышанное.

В одном из коридоров дворца Дьем и Ню повстречали Чан Ле Суан с дочкой Ле Тхюи. На Чан Ле Суан, державшей белую роскошную сумочку в руке, было длинное белое платье, подчёркивающее изящность и соблазнительность фигуры. Дьем смущённо отвёл глаза в сторону. Отношения между одиноким старшим братом её мужа и этой сравнительно молодой и красивой женщиной были предметом всеобщих разговоров. Было известно только, что он сильно побаивается жены своего брата. Если ей что-либо не нравилось, она тут же вся вскипала, начинала кричать и даже хватала господина президента за галстук. Господин президент всегда отмалчивался.

Ле Тхюи, дочери супругов Нго Динь Ню, было чуть больше десяти лет, но уже было видно, что она унаследовала как капризность матери, так и жестокость отца. На ней были джинсы в обтяжку со многими карманами и застёжками, ковбойка, широкий пояс с пистолетом на бедре, одним словом — точная копия главаря женской банды из американского фильма.

Мать с дочерью только что вернулись из Далата, где они отдыхали, и от них так и веяло воздухом горного плато.

— Тебе понравилось в Далате? — спросил Дьем у Ле Тхюи.

— Мне больше правится отдыхать в Швейцарии или Франции, — ответила девочка. — В Далате не с кем играть. Мама все дни была занята приёмом гостей.

— А как идут дела у Ка и Кана? — обратился Нго Динь Ню к жене.

— Весьма успешно, — ответила Ле Суан. — Сестрица Ка и Кан прибрали все источники доходов в Центральной зоне. Без руки Ка не обходится ни одна внешнеторговая операция. Случается, что без каких-либо затрат и усилий ей достаются сразу сотни тысяч долларов. Свой капитал она увеличивает и тем, что вместе с рядом высших офицеров взяла подряд на обеспечение всем необходимым войск в первой и второй тактических зонах. Да вот и после недавнего наводнения, когда она взялась за распределение риса, лекарств и ткани среди населения пострадавших районов, она получила себе кое-что. Должно быть, у неё состояние на несколько сотен миллионов долларов. Что касается Кана, то ему не нравится занятие Ка. Он держит в своих руках лесные угодья и острова, владеет богатствами джунглей и моря. Господи, он показывал мне такие ожерелья из жемчуга и нефрита, что я чуть не ослепла. Он говорил, что может достать их сколько угодно. Он прислал отцу Тхуку и вам обоим разные подарки, сложенные в той вон комнате: несколько слоновых бивней по метру с лишним, несколько килограммов тигровой мази, пару десятков медвежьих желчных пузырей, разные пряности, да всего и не упомнишь.

— Бедняга, — вздохнул Дьем. — Он не любит никуда выезжать.

— А наш курорт скоро будет построен? — спросил Нго Динь Ню.

— Скоро. — У Чан Ле Суан, раскачивающей сумочку на руке, был счастливый и довольный вид. — Пришлось, правда, потратить около двух миллионов долларов. Когда ты приедешь на отдых, ты будешь доволен. Я сказала французским архитекторам, чтобы они не экономили, а проектировали бы, рассчитывая на самые дорогие стройматериалы, нечто шикарное и поистине великое, как личные курорты американских миллиардеров. С зеркальными интимными комнатами, плавательными бассейнами, садом с вольерами, кинозалом, музыкальным салоном… Особенно шикарным будет твой курительный зал в восточноазиатском стиле, с видом на красивейший горный пейзаж, с дорогим гарнитуром старинной эпохи, за которым я направляла на самолёте в Гонконг одного китайца из Шолона. Второе — это моя ванная комната, отделанная такими материалами, что их едва ли может достать самая известная, самая богатая кинозвезда. Там будет научная система пара и душевых устройств, которые снимают усталость и вызывают особые ощущения на разных участках тела. Строительные работы на две трети уже завершены… Я назову этот курорт своим именем.

Дьем даже заморгал, когда она рассказывала о своей ванной. Нго Динь Ню, желая изменить тому, оборвал жену:

— Довольно, об этом поговорим потом. А сейчас мы с Дьемом должны встретиться с американскими должностными лицами для обсуждения общего положения. Как ты нашла политическую обстановку в Центральной зоне, а?

— Господи, — сказала Чан Ле Суан, — чуть не забыла, ведь Кан передал письмо Дьему. — Она достала из сумочки запечатанный конверт и протянула его Нго Динь Дьему. — Кана многое беспокоит в тамошней политической обстановке.

Дьем вскрыл конверт. В нём были письмо и секретный доклад о положении в Центральной зоне. В письме говорилось следующее:

«…Настроение масс также вызывает тревогу. Интеллигенты часто собираются и обсуждают вопросы, в которых мы не заинтересованы. Они занимаются сравнением одного строя с другим, хвалят Вьетконг и критикуют пас. Студенты и учащиеся, вместо того чтобы заниматься, стали упрямы и непослушны, они тайком передают друг другу бунтарские газеты, листовки, создают группы и организации, которые ведут неизвестно какую деятельность. Буддисты считают нас непримиримыми смертельными врагами. Их влияние в массах весьма сильно. Трудно понять поведение рабочего и крестьянского люда. Я по-всякому пытаюсь подкупить, заманить их, но как только они встречают вьетконговцев, то сразу же идут за ними. Из наших людей никто не рискует оставаться ночью в деревнях. По ночам полными хозяевами этих деревень становятся вьетконговцы. Не понимаю, откуда вьетконговцы знают всё о нас, от мелочей до крупных дел, в то время как мы ничего не знаем об их деятельности. Жаль, что я вдали от вас, братья, и не могу обратиться за вашим умным советом. Но я обещаю вам, что отдам все силы тому, чтобы никто у меня здесь не посмел поднять головы.

Уважаемый президент, есть ещё одна новость, о которой я должен немедленно поставить вас в известность: профессор Ле May Тхань сообщил, что в скором времени следует ожидать усиления деятельности Вьетконга во всех областях. Мы должны нанести предупреждающий удар. У профессора имеются сведения, так что прошу вас направить доверенное лицо для постоянной связи с ним и разрешить профессору действовать. Он считает, что время уже пришло, что он больше не может ждать, и хочет нанести по вьетконговцам очень чувствительный удар. Я полностью согласен с профессором и прошу вас принять его предложение. После этого мы могли бы отозвать его и поставить во главе университета, так как нам нужно много своих людей, которых можно было бы внедрить в бунтующую и никого не боящуюся молодёжь. Что касается этой молодёжи, то если я буду точно знать, кто из них занимается подрывной деятельностью, я безжалостно расстреляю их, а остальных загоню в армию, чтобы отбить у них надежду пойти за Вьетконгом.

Если в обстановке появится что-нибудь новое, я немедленно сообщу лично вам, президент, и брату Ню. К сему прилагается секретный доклад об обстановке в Центральной зоне для передачи его на просмотр американцам. Конечно, в этом докладе я не говорю всего, с тем чтобы американцы не могли знать, ибо они могут неверно оцепить усилия вашей семьи, что в свою очередь может привести к уменьшению их помощи нам и к тому, что они потребуют от нас разделить власть с какими-нибудь глупцами. Не могу скрыть от вас своё раздражение американскими инспекторами, которые вмешиваются в личные дела нашей семьи и рыщут буквально повсюду.

Смею просить вас, президент, направить способного человека, который мог бы как помогать мне в секретных делах на пользу вам и государству, так и сотрудничать с профессором Ле May Тханем в пресечении активизирующейся деятельности Вьетконга и в организации наступления на противника.

Молю всевышнего, да ниспошлёт он вам благодать. С уважением

Нго Динь Кан».

Дочитав послание наместника в Центральном Вьетнаме, Дьем задумался и молча передал письмо Нго Динь Ню. Прошло несколько минут, потом Дьем повернулся к Чан Ле Суан:

— В этом месяце… вы перевели новые суммы в банки за рубежом?

— Да, перевела. Помимо двух банков в США в один банк в Гонконге, потом в Швейцарии, затем во Франции, кроме того, недавно я открыла счёт в римском банке.

Дьем с довольным видом кивнул головой.

— В США переводите меньше, а больше в Швейцарию и Рим.

Когда Ню дочитал письмо, Дьем спросил:

— Ты гарантируешь, что никто не знает о нашем подземном ходе здесь? Можно ли доверять старику китайцу у входа в подземелье?

— Будь спокоен, — ответил Нго Динь Ню. — Старик знает, что ему не сносить головы, если он проговорится. Я его прямо об этом предупредил. Это мой верный слуга, я его хорошо знаю и к тому же дал ему много денег.

В комнате, где была назначена встреча, руководители американской разведки, шефы Нго Динь Дьема, поджидали братьев Нго. Когда те появились, Лэнсдейл и профессор Фишел, любезно улыбаясь, пожали им руки. Вслед за ними вошла и Чан Ле Суан, отправившая дочку погулять во дворе. Пожав её руку, Фишел церемонно и в то же время галантно, что никак не вязалось с его рыхлой фигурой, поднёс её пальцы к своим губам. Нго Динь Ню, казалось, не обратил на это внимания.

Дьем, спрятав письмо Нго Динь Кана, передал Лэнсдейлу доклад. Пока тот внимательно вчитывался в него, Дьем тихо переговаривался с Ню:

— Ни я, ни ты не можем оставить Сайгон. Но кто-то из нашей семьи должен поехать к Кану, чтобы он успокоился. Я очень люблю его. Завтра, когда ты встретишь Тхука, предложи ему навестить Кана на несколько дней…

В это же время Фишел вёл беседу с Чан Ле Суан о балах, организованных Союзом американских друзей Вьетнама.

— Вы были королевой на этих балах. Рядом с вами поблекли все другие красавицы. Все бывавшие там чувствовали, что наш муж счастливчик.

— Ну а вы?

— Что касается нас, то мы считаем, что не напрасно были преодолены десятки тысяч километров, чтобы добраться сюда. Я побывал во многих местах: Париж, Токио, Гавайи, Бангкок, Манила, но только здесь…

Он оборвал фразу. Чан Ле Суан улыбнулась. Лэнсдейл закончил чтение доклада Нго Динь Кана. Всем своим видом он выражал неудовлетворённость.

— Здесь слишком много говорится о деятельности господина представителя в Центральном Вьетнаме. Опасаюсь, что он слишком высокого мнения о себе и что его деятельность пс приносит в действительности тех результатов, которых нам хотелось бы. Согласно донесениям агентов ЦРУ, которыми я располагаю в том районе, обстановка в Центральной зоне ухудшилась катастрофически и господин представитель находится в большом замешательстве. Влияние Вьетконга там расширяется с каждым днём. Наше же влияние сократилось до нескольких городов и посёлков. Верными нам остаются только те, кому мы платим деньги. У меня есть конкретные цифры и факты. Президент Эйзенхауэр будет очень недоволен, узнав, что наш план за эти пять лет не только не получил развития, но и срывается по частям. Прошу прощения, президент, но иногда мне кажется, что ваш родной младший брат в Центральной зоне не пользуется доверием населения и что он располагает ограниченными способностями, чтобы справиться с осуществлением нашего плана в этом обширном районе. Если обстановка будет ухудшаться, боюсь, что в наступающем финансовом году нам будет трудно уговорить Вашингтон сохранить помощь на нынешнем уровне. Президент и сенаторы в Вашингтоне требуют от нас очевидного прогресса.

— Мы по-прежнему твёрдо удерживаем власть в своих руках, — попытался оправдаться Нго Динь Дьем. — Вы же знаете, Кан делает всё, что в его силах.

— Долг американцев ещё больше помогать нам, — поддержала брата мужа Чан Ле Суан. — Ибо если мы не одержим победу, то тем самым будет утрачена честь Соединённых Штатов Америки, нашего великого союзника.

— Мадам, — повернулся к ней Лэнсдейл, — вы говорите совершенно верно, но и я хочу вам сказать, что мы, американцы, большие прагматики.

Наступило молчание, поскольку глубина скрытой в словах Лэнсдейла мысли была непонятной. Напряжённую паузу нарушил Нго Динь Ню.

— Скоро мы начнём развёрнутое наступление на все оппозиционные силы и Вьетконг, — сказал он, стряхнув пепел в пепельницу. — Наши люди, находящиеся в рядах Вьетконга как в горных деревнях, так и в городских массовых организациях, готовы к действию. Мы сможем быстро изменить обстановку, Мы непременно с успехом проведём умиротворение, и прежде всего в Центральной зоне.

— Мы, — подался в его сторону Фишел, — приветствуем ваши решительные действия.

— Мне и вам встречаться здесь просто, — снова вступил в разговор Нго Динь Дьем. — Наша агентурная сеть ежедневно снабжает сведениями службы и господина Лэнсдейла, и Ню, и Чан Ким Туена… У Кана же нет таких благоприятных условий, к тому же у него нет помощника, и я считаю, что необходимо кого-то направить в помощь ему.

— Правильно, — кивнул Лэнсдейл, — у нас должен быть действительно конкретный план ориентирования представителя в Центральной зоне, опираясь на который он мог бы действовать. Наша задача остаётся неизменной: бить противника изнутри и извне, по всем направлениям, повсеместно, всеми способами, любым оружием, чтобы раскалывать и рассеивать его ряды, вносить разброд в каждую его организацию, нейтрализовать каждого члена этих организаций, стремясь к полному уничтожению противника и завершению умиротворения Южного Вьетнама. Для достижения нашей цели хороши любые средства. Мы во что бы то ни стало должны выполнить план, одобренный Вашингтоном. В нынешней новой обстановке нам нужно действовать с ещё большей ответственностью, чтобы шаг за шагом проводить план в жизнь. Предлагаю, чтобы профессор Фишел разработал конкретный план для господина Кана, соответствующий положению в Центральной зоне. План должен быть готов на следующей неделе.

— А как реализовать этот план? — спросил Нго Динь Ню.

— Шефство над реализацией плана возьмёт на себя наше Центральное разведывательное управление, — сказал Лэнсдейл. Мы предложим органам нашей экономической помощи выделить для этой цели пятьдесят миллионов долларов.

От этих слов лицо Чан Ле Суан засияло, она улыбнулась и тихо сказала Фишелу:

— Имея таких союзников, как вы, мы преисполнены верой.

Лэнсдейл продолжал свою речь, слова его звучали категорично, как приказ:

— Предлагаю, чтобы майор Томас и директор бюро по изучению социально-политических вопросов Чан Ким Туен выехали на встречу с господином Каном, чтобы дополнительно изучить обстановку в Центральной зоне, а также чтобы передать наши соображения, выраженные в этом плане. Вся наша деятельность должна воплощать в себе вьетнамо-американское единство.

— Мы полностью согласны, — произнёс Нго Динь Дьем. — Я направлю ещё своего доверенного человека в качестве специального советника Кана.

— И кого же вы решили направить? — спросил Лэнсдейл.

— Фан Тхук Диня.

Все посмотрели на Нго Динь Дьема. Он решил пояснить свою мысль:

— Я хочу направить Фа и Тхук Диня, потому что он, как преданный человек, вернулся со мной из Америки. Он прошёл сквозь различные испытания в самые трудные моменты, как это было, например, в 1955 году. Фан Тхук Динь один из тех, кто не покидал меня и помогал мне во многом. Он высокообразован, имеет опыт в работе и сможет помочь Кану в организации тайной сети, в быстром сборе сведений так же, как он помогал мне самому. К тому же он уже установил связь с профессором Ле May Тханем и теперь, находясь там, может при взаимодействии с ним подрывать Вьетконг изнутри. Как вы считаете?

Когда Лэнсдейл согласился, Дьем слегка удивился. Он ничего не знал о наблюдении и проверке, проведённых ЦРУ в отношении Фан Тхук Диня, после которых был сделан вывод о том, что он действительно антикоммунист и предан Нго Динь Дьему и что он не вызывает больше никаких подозрений.

Фишел, Нго Динь Ню и Чан Ле Суан также согласились с идеей Нго Динь Дьема направить Диня в Центральную зону, причём у каждого были свои мотивы. Фишел согласился, ибо знал, что Чан Ле Суан неравнодушна к Фан Тхук Диню, и поэтому решил, что таким образом он как бы выведет своего соперника из игры. С другой стороны, работники ЦРУ хотя уже и не подозревали Фан Тхук Диня, но всё же считали, что он же являлся целиком их человеком, таким, как Чан Ким Туей или Фам Суан Фонг; поэтому им не хотелось, чтобы он находился во дворце Залонг, где он узнавал многое из того, что происходило между ними и Нго Динь Дьемом. Нго Динь Ню согласился, ибо он верил в талант Фан Тхук Диня, который сможет помочь их младшему брату, наместнику в Центральной зоне, удержаться на месте, а также ещё и потому, что он знал свою жену лучше других и ревновал её к этому красивому и гораздо более учтивому, чем он, молодому человеку. Чан Ле Суан согласилась, ибо сразу же представила себе, как она будет приезжать в Далат на свой курорт, где есть комнаты с большими зеркалами, освещённые лунным светом балконы, откуда открывается вид на таинственный лес, шикарная и уютная ванная комната… Там она встретит Диня.

— Я знал, что вы будете единодушны, — сказал Нго Динь Дьем в заключение.

Спустя пять дней спецсамолёт доставил Томаса и Чан Ким Туена в Хюэ с планом под кодовым названием «Ветер меняет направление»…

Журналист Фулитстон

Субботний день в Сайгоне.

Перед То Лоан, сидевшей на балконе третьего этажа, открывался вид на мост Бонг. По нему, продираясь сквозь человеческий поток, ревя моторами, шли автобусы, военные машины. Неожиданно раздался настолько резкий скрип тормозов, что То Лоан даже вздрогнула: в начале моста едва не столкнулись два больших грузовика. Из кабин высунулись водители-американцы, обругали друг друга и разъехались в разные стороны.

Спустя несколько минут появился военный автобус, который на большой скорости ворвался на мост и устремился навстречу мотороллеру, так что водителю последнего ничего по оставалось, как броситься в воду, чтобы избежать несчастного случая. Подмяв под себя мотороллер, автобус остановился посреди моста. Из него вышел шофёр. Это был американец. Он подбежал с искажённым от злобы лицом к полицейскому, стоявшему у въезда на мост, схватил его за нос и стал кричать, почему, видите ли, здесь чинят препятствия на пути. В этот момент другой американец, оставшийся в автобусе, видя, как на берег выбирается, весь мокрый и грязный, водитель мотороллера, начал от удовольствия стучать ногами по кузову машины.

— Мерзавцы! — воскликнула возмущённая То Лоан.

Вот уже на протяжении почти трёх лет, с тех пор как отец направил её в Сайгой учиться в юридическом институте, она постоянно была свидетельницей такого рода и ещё более вопиющих фактов: американцы убивают и грабят, американцы среди бела дня похищают женщин и насилуют их в своих казармах, американцы разъезжают на машинах, не считаясь с правилами уличного движения…

Из мечтательной девушки, которая упивалась красотой Ароматной реки, тишиной полей Анкыу и которая жила долгие года под сенью материнской ласки, она постепенно, участвуя в патриотическом движении студентов, становилась дерзкой и пылкой.

То Лоан часто находилась в рядах демонстрантов, требующих от американо-дьемовских властей строгого выполнения Женевских соглашений и устранения американской консультативной группы по осуществлению военной помощи. Её сердце вскипало каждый раз и когда она слушала выступления своих товарищей по институту о традициях мужественной и победоносной борьбы народа против чужеземных агрессоров, и когда принимала участие в студенческих днях выхода на улицы и в ночных песнопениях для соотечественников… А на прошлой неделе она сама вышла на трибуну перед студентами-юристами и произнесла речь по вопросу о национальном суверенитете и территориальной целостности в свете международного права. Она гордилась тем, что смогла намекнуть при этом на марионеточный режим Нго Динь Дьема и на вмешательство в дела Вьетнама со стороны правительства США.

Её выступление было встречено бурными аплодисментами, и имя её было взято на заметку агентами из управления политико-социальных исследований при канцелярии президента. Только что увиденные ею новые нарушения законности со стороны американцев вызвали у То Лоан решимость ещё более повысить свой голос протеста во имя защиты достоинства вьетнамцев и их правопорядка.

Её мысли прервал приход домашнего служащего, сообщившего, что внизу его ожидает американский журналист, который хочет взять у неё интервью. На визитной карточке было напечатано: «Уильям Фулитстон, корреспондент газеты „Нью-Йорк геральд трибюн“. „А что, — подумала То Лоан, — это возможность использовать американского журналиста, чтобы обвинить американо-дьемовские власти в незаконных действиях“. Приведя себя в порядок, она медленно, будто считая ступеньки на лестнице, спустилась в гостиную.

— Здравствуйте! — раздался голос Фулитстона, когда То Лоан вошла в комнату. Он быстро поднялся и весьма галантно поклонился. — Уильям Фулитстон, корреспондент газеты „Нью-Йорк геральд трибюн“, — представился он.

— Очень рада! — подала ему руку То Лоан.

— Прошу простить, что я пришёл за интервью без предварительной просьбы. Я журналист и в то же время юрист. Американский демократ. На прошлой неделе мне посчастливилось присутствовать на вашем выступлении на тему национального суверенитета и территориальной целостности в свете международного права. Я приветствую ваши глубокомысленные тезисы. Вчера, увидев вас в рядах демонстрантов, я с ещё большим восхищением оценил вашу смелость. Ваши слова и действия непременно вызовут горячее сочувствие нашего народа. Мы, американцы, каждодневно следим за вьетнамской проблемой и очень хотим как можно глубже понять вьетнамского человека. Поэтому сегодня я прошу принять меня, чтобы задать вам ряд вопросов. Надеюсь отразить ваши прекрасные мысли на страницах газеты, чтобы удовлетворить запросы американского народа.

Глядя на Фулитстона, То Лоан отметила, что он не похож на других американцев, которых можно встретить на дорогах между Хюэ и Сайгоном. На нём была белая поплиновая рубашка с короткими рукавами без всяких рисунков, разноцветных птиц или откровенных изображений женщин. Брюки на нём не были в обтяжку. Волосы не топорщились над ушами и не ниспадали на плечи, а были аккуратно подстрижены. На чисто выбритом лице оставлена модная полоска усиков. На вид ему было лет тридцать — тридцать два, Он воплощал собой вежливость и интеллигентность, заметно отличаясь от напористых, хвастливых и грубых гражданских и военных сотрудников американской миссии военной помощи.

— Слушаю вас, — улыбнулась То Лоан.

Фулитстон погасил сигарету в стоявшей на столе старинной фарфоровой пепельнице и приступил к вопросам.

— Мы, журналисты, уважаем правду и стремимся говорить правду. Свобода мысли и свобода слова записаны в конституции Соединённых Штатов Америки. Наша газета, уважая и отстаивая правду, уже много раз резко критиковала бывшего президента Эйзенхауэра и нынешнего президента Кеннеди за политику США в отношении Вьетнама. Мы бескорыстно хотим обратить своё перо на служение правде. Исходя из дружественных отношений между вьетнамским и американским народами и из стремления дать американкам, которым дороги свобода и демократии, правдивые материалы для борьбы против действий ряда гражданских и военных лиц США в Южном Вьетнаме и в правительстве США, направленных против свободы и демократии и наносящих ущерб вьетнамо-американским отношениям, мы просили бы вас изложить ваше мнение по следующим двум вопросам. Первый: в чём хороши или плохи американцы во Вьетнаме? И второй: что следовало бы предпринять, чтобы усилить хорошее и устранить плохое?

То Лоан восприняла это как подходящий случай изложить иностранному журналисту теорию о государственном суверенитете своей нации. Кроме того, на высказывания её побуждала недавно произошедшая сцена на мосту Бонг, и она заговорила с чувством убеждённости:

— Перед приходом сюда вы, очевидно, видели, как вели себя американцы на мосту и как американские военнослужащие отнеслись к вьетнамцам. Не могу подобрать подходящего слова, чтобы охарактеризовать их поведение. Именно эти американцы и дали вам ответ за меня на ваш первый вопрос.

Что касается второго вопроса, то для яркого и точного ответа на него было бы достаточно привести лозунги, под которыми прошли вчера демонстрации представителей всех слоёв вьетнамского народа. Честно говоря, то, что нужно было бы сделать американскому правительству, — это последовать примеру французов и уйти на другую сторону земного полушария, не вмешиваясь в дела Вьетнама и не подрывая Женевские соглашения, С тем чтобы дать нам возможность провести свободные всеобщие выборы И объединить нашу страну.

Фулитстон слегка кивнул головой и, улыбаясь, спокойно заметил:

— Я вполне понимаю вас. Ваши слова выражают искренность патриотически настроенного интеллигентного человека. Мне довелось изучать историю Вьетнама. Могу сказать, что американцы и вьетнамцы одинаково полны энергии и готовности пойти на риск. Наши деды и отцы из разных стран Европы покорили Америку, а деды и отцы тех, кто живёт в Южном Вьетнаме, пришли с Севера и покорили эти места. Я думаю так: Земля состоит из двух полушарий, и американцы и вьетнамцы — на том же полушарии; как нельзя расколоть земной шар, так нельзя разделить надвое и полушарие. Поэтому американцы и вьетнамцы не могут противостоять друг другу. Мы должны быть близкими друзьями. Помогать друзьям идти вперёд по пути свободы — это историческая миссия американцев. Я возмущён недавним поведением нескольких американских военнослужащих. Их действия заслуживают наказания. Их отношение к вьетнамцам осуждается американским народом. Это тем более серьёзно, что они посягают на вьетнамских друзей. Я хочу, чтобы вы поняли: в нашей собственной стране ежедневно и в большом количестве происходят в сотни тысяч раз более серьёзные случаи, например убийства, грабежи, изнасилования… Автомобильных же аварий, наподобие той, что была недавно здесь, — бесчисленное множество. И правонарушители и жертвы в таких случаях — американцы, а не вьетнамцы.

Что касается правонарушений, то когда они происходят в Америке — ущерб наносится американцам, а когда во Вьетнаме — вьетнамцам. Думается, что вопрос здесь не в суверенитете или во вмешательстве, а в нарушении законности со стороны индивидуумов. То же самое и в Сайгоне. Печать ежедневно сообщает о тысячах убийств, грабежей, изнасилований, жертвами которых являются вьетнамцы. То есть это лишь проблема взаимоотношений между личностями, ведь нет же никаких оснований говорить, что вьетнамцы тем самым покушаются на свой собственный суверенитет, не так ли?

Сказав это, Фулитстон сделал вид, что задумался, выжидая, какова будет реакция То Лоан. Заметив на её лице разочарование и неудовлетворённость, он продолжал:

— Я уже сказал, что в нашей стране убийства и грабежи отнюдь не редкость. Это естественно. Преступники — это всегда бедняки, и верно говорил Ломброзо, что они врождённые преступники. В вашей стране то же самое. Но до степени жестокости, варварства ни с чем не сравнится случай, произошедший на днях в ваших родных местах. Этот случай наверняка взбудоражит общественность, вызовет волну возмущения. Вы знаете, о чём идёт речь?

— Нет, — ответила То Лоан тоном, будто ожидая неожиданного поворота событий на экране. — В газетах ничего пока не было.

— Если вы готовы простить меня за злоупотребление вашим терпением, я расскажу. Конечно, для вас, как юриста, обладающего глубокими знаниями юриспруденции, я изложу это дело со всеми необходимыми деталями, так что это не будет просто журналистский репортаж. Но дабы не уклониться от темы, хотел бы задать вам ещё один вопрос, чтобы закончить интервью, которое было чрезвычайно насыщенным по содержанию и весьма полезным для меня…

— Спрашивайте.

— Как демократ, я восхищён вашим мужественным участием в политической деятельности. Поэтому хотелось бы спросить о вашей цели в борьбе против так называемого насилия в Сайгоне в настоящее время. Борьба во имя защиты чего? Вашей ли родины, семьи или коммунистических идеалов?

— Я не коммунистка. Мне ещё не доводилось изучать коммунизм. Но если коммунисты борются против иностранной агрессии, за независимость моей родины, за процветание моей страны, то я бы хотела стать коммунисткой. А сейчас, как патриотка, я борюсь лишь в защиту своей родины…

— И в защиту семьи? — вставил Фулитстон.

— Да, конечно! — продолжала То Лоан. — Конечно, и в защиту своей семьи. Ибо семья — это ячейка родины.

— Вы бы пожертвовали жизнью для защиты своей семьи?

— Для родины, для семьи мне не жаль ничего.

— Давайте закончим на этом интервью. Благодарю вас. Теперь я расскажу вам то, что обещал. Это странное, но и исключительно жестокое дело, вы будете потрясены. Я участвовал в разбирательстве этого дела в качестве корреспондента.

— И наверняка запутанные и странные моменты с точки зрения юриспруденции придали перу журналиста и юриста по совместительству дополнительный яркий колорит.

— Да, это так. Сделанные на месте фотографии также дают возможность глубже и шире взглянуть на события. Позвольте начать моё изложение с этих фотографий. Дело произошло в красивом особняке на берегу Ароматной реки, в пяти километрах к юго-востоку от города Хюэ. О, этот особняк очарователей, как в сказке! Да к тому же ещё и вызывающее столько чувств название его: Бонглай!

— Как вы сказали? — побледнела взволнованная То Лоан.

— Бонглай. Не думал, что столь волшебное место станет местом трагедии, — ответил Фулитстон печальным голосом. Он видел состояние То Лоан, начавшей терять спокойствие, и продолжал столь же грустно: —…И мостик Ламкиеу, — Фулитстон особо подчеркнул название, — этот изящный мостик, соединяющий виллу с садом, также был свидетелем злодеяния убийц!

От этих слов То Лоан вся вздрогнула и голос её сорвался:

— Что… что там произошло?

Оп открыл кожаную папку, достал альбом фотографий, потом встал и протянул их То Лоан:

— Поймите, я настолько взволнован, что не могу говорить, пусть они заменят слова.

Она поспешно открыла альбом. Едва взглянув на первое же фото, почувствовала, как всё вокруг поплыло.

Фулитстон стоял, скорбно склонив голову, как в минуту молчания.

Вилла Бонглай на берегу Ароматной реки, в пяти километрах от города Хюэ.

Прежде этот дом принадлежал компрадору, построившему его для своей второй жены. Новым хозяином особняка стал Фам Суан Фонг, который приобрёл его и переехал в него в 1953 году. Прежнему владельцу обстановка здесь показалась неспокойной, и он вместе с семьёй уехал в Сайгон. Фам Суан Фонга в этих местах не знали. Одни, отмечая его степенный возраст, привычку всегда носить томные очки и манеру изящно говорить, приняли незнакомца за интеллигента, который разошёлся в мнениях с баодаевцами и поэтому перебрался сюда, чтобы просто отдохнуть. Другие, видя, с каким азартом он занимался греблей, считали, что он спортсмен. Третьи, обратив внимание, что он часто появлялся в рабочих посёлках и при этом обычно говорил о морали и выражал готовность помочь неимущим семьям лекарствами и деньгами, предполагали, что он из бывших учителей, сохранивший чувства благотворительности.

Никто никогда не слышал, чтобы в семье Фам Суан Фонга поднимали голос друг на друга, так же как и на посторонних. Все считали, что он хочет жить в спокойствии, что он не падок на славу и богатства. Тем не менее биография его была хорошо известна в двух местах: в отделе безопасности сил освобождения провинции Тхыа-тхиен и в Центральном разведывательном управлении США.

Его отец, Фам Суан Де, в годы первой мировой войны, будучи наёмным солдатом, попал во Францию. К 1920 году он демобилизовался офицером. Затем Де стал служить в легионе Нгуен Кхоа К…, который в ту пору был губернатором провинции. Между слугой и хозяином установились близкие отношения, хозяин доверял Де: когда он поручал ему нести шкатулку с драгоценностями, то сам следовал за ним с плетью. Де начал идти в гору в 1930 году, когда он помог хозяину в разработке планов подавления революционного движения. После того как Нгуен Кхоа К… получил повышение и обосновался в Хюэ, Де заполучил должность помощника начальника уезда в Вине.

От двух жён у него было несколько детей, которым уделялось слишком мало внимания, так что в конце концов остался единственный сын — Фам Суан Фонг. Пользуясь поддержкой со стороны Суаня, руководителя агентурной сети в Центральном Вьетнаме, и своего старого хозяина, Де думал лишь о том, как дать образование сыну, чтобы после получения им диплома французы могли бы назначить его на должность помощника начальника уезда.

Он не жалел средств дли этого и направил Фонга в Ханой, где у него было больше связей, чем в Вине или Хюэ.

За шесть-семь лет пребывания в Ханое Фам Суан Фонг побывал в разных школах: сперва закончил лицей Хонгбанг, потом перешёл в лицеи Тханглонг, Залонг. Учился он быстро, перепрыгивая, словно лягушка, через два-три класса по своему усмотрению. Отец очень обрадовался, узнав, что его сыну не нужно будет защищать диплом и что он допущен сразу к экзаменам на звание бакалавра. Он приступал к этим экзаменам много раз, и после каждой такой попытки его отец писал ему утешительные письма: мол, „учишься ты толково, а с экзаменами вот не везёт“.

Фам Суан Фонг учился посредственно, но в одном он перещеголял всех остальных: он одевался и любил покушать с большим шиком и хорошо знал все злачные места в Ханое и его окрестностях. Он умел самыми разными способами добывать деньги как у своих родителей, так и у посторонних. К тому же он обладал даром речи, а про таких говорят, что даже муравьи и те вылезают из муравейника, чтобы только послушать их. Перед друзьями он похвалялся: „Сейчас я, хотя ещё студент, ежемесячно трачу сотни пиастров, в то время как отец расходует всего пятьдесят. Вот выйду в люди, тогда посмотрите я буду жить, как Рокфеллер“. Друзья отмечали широту круга его знакомств. Он бывал в домах литераторов, принадлежащих к группе „Субботний роман“ или к кружку „Селезень“. Иногда он трапезничал с такими отъявленными бродягами, как Искалеченный, Кудрявый.

А иногда видели, как он якшался с тайными агентами Ланекко, Люиком, Лионом и другими.

Его отец умер в начале 1937 года, и спустя несколько месяцев Фонг женился. Жена его носила полуевропейское-полуазиатское имя: Ганриета Воонг. Она говорила по-вьетнамски, по-французски, знала кантонский диалект. Ганриета Воонг славилась в высшем свете красотой, как, впрочем, и своим дурным характером. Если кто-то хотел пригласить её на танец, он должен был одеваться по последнему крику моды и заказывать сразу по три-четыре бутылки лучшего шампанского в баре „Фигаро“ или „Дотхан“. Если же кто-нибудь хотел пригласить её на обед, он должен был иметь шикарную двухместную машину марки „Форд“ или „Крайслер“. А женился на ней счастливчик Фам Суан Фонг.

Для того чтобы не отставать от других и чтобы потакать её вкусам, он продал сотню гектаров земли и два дома из оставленных ему в Вине отцом двухсот гектаров и пяти двухэтажных домов. Через год с небольшим он подписал бумаги на продажу всего остального.

В конце 1938 года Ганриета Воонг, видя, что с собственностью мужа покончено, бросила Фам Суан Фонга и стала жить с одним из ханойских адвокатов, который был известен тем, что в своё время слыл гулякой во Франции и оставил свою жену. У него был собственный дом на одной из красивых улиц. Что касается Фам Суан Фонга, то ему не оставалось ничего, как с горечью думать о выброшенных на ветер всех своих средствах. По совету и по рекомендации инспектора тайной службы Ланекко Фонг стал работать управляющим и по совместительству бухгалтером и кассиром у Циньва, занимавшегося поставкой фуража для французского гарнизона в Ханое. Зная ловкачество Фонга, хозяин проникся к нему большим доверием. Но особым доверием он пользовался у жены Циньва.

Циньва было уже за шестьдесят, по целым дням он возлежал у столика с опиумокурителиными приборами и обмахивался веером. Все дела, а их было немало, он перепоручил Фонгу. В начале 1939 года Циньва неожиданно умер. Преемником его в подрядных делах по поставкам фуража для коней и мулов французских войск стал Фам Суан Фонг. Он же занял место хозяина в семье, включая права на всё состояние и на забавную вдову, которая была сорока пяти лет от роду и на двадцать лет старше его. В тот период французские колонизаторы наращивали свои войска в Индокитае, чтобы противостоять японским фашистам, поэтому у Фонга была возможность идти дальше в гору.

В конце 1940 года, когда в Индокитай пришли японцы, французские агенты посоветовали ему обратиться к Симомуре, торговавшему на углу центральной улицы, и к Танаке, мороженщику в кинотеатре „Олимпия“, чтобы те рекомендовали его подрядчиком по поставкам фуража для японских войск. Эти два японских шпиона уже давно находились в Ханое под видом торговцев и знали Фам Суан Фонга ещё в бытность его учащимся бездельником. Французские же агенты мыслили использовать Фонга для шпионажа в свою пользу. Но Симомура и Танака отнюдь не были посредственностями. У них тоже были свои собственные расчёты. Таким образом, доходы Фам Суан Фонга стали стремительно расти из нескольких источников сразу: за счёт махинаций в подрядческих поставках фуража для французских и японских войск, а также за работу агентом-двойником французской и японской разведок.

9 марта 1945 года японцы вытеснили французов со всей территории Индокитая. Спустя два месяца, после того как Фам Суан Фонг съездил вместе с Симомурой в Японию, он по воле случая вернулся обратно, став монопольным представителем фирмы „Тарадзука“ по экспорту-импорту сельскохозяйственной и лесной продукции, бывая поочерёдно то в ханойском, то в сайгонском филиалах.

Что касается семейных дел, то он задумал избавиться от бывшей жены Циньва, после того как овладел всем его имуществом. До этого, однажды побывав в гостях у одного из друзей, он обратил внимание на его красивую девятнадцатилетнюю дочь, которая понравилась ему и которую он во что бы то ни стало решил сделать своей женой. Прежде всего, опираясь на японцев, он обвинил свою жену, доставшуюся ему от Циньва, в том, что она связана с агентами Чан Кай-ши. Она тут же была арестована японцами и вскоре умерла в тюрьме. В то же время он сообщил французским службам, что его упомянутый друг работает на японскую разведку. Этот друг был арестован французами. Через несколько дней в управление французской контрразведки была вызвана и девятнадцатилетняя студентка. Тогда Фам Суан Фонг дал взятку французам, чтобы спасти друга. Он навещал его, заботился о нём, покупал ему лекарства для залечивания ран, полученных в результате пыток на протяжении месячного пребывания в тюрьме, где от него остались одна кожа да кости. В знак благодарности за хорошее посредничество и за спасение от смерти друг заставил свою дочь выйти замуж за Фам Суан Фонга, В 1941 году молодая жена родила Фам Тхи То Лоан.

В дни Августовской революции 1945 года Фам Суан Фонг находился в Сайгоне. Он поспешно передал свой роскошный дом на улице Катина одной из своих родственниц, а вам с женой и дочерью перебрался в скромный домик на улице Шампань. Затем, в 1947 году, он вместе с семьёй переехал во Францию, потом в Швейцарию. Пока обстановка в Индокитае оставалась запутанной, как ворох бамбуковых стружек, он переезжал с места на место в поисках выхода.

Из Швейцарии он направился в Японию, где вновь повстречал Симомуру. Тот представил его в Токио Нго Динь Дьему. Через последнего он познакомился с Фишелом. Фишел рекомендовал его для годичного специального обучения в Мичиганском университете. После завершения курса он стал работать в штаб-квартире ЦРУ в Вашингтоне. Затем по срочному приказу его поревели на работу в канцелярию кардинала Спелмана в Нью Йорке.

В начале 1953 года Спелман в целях обеспечения секретности переправил его в Швейцарию, а оттуда во Францию. Через два месяца пребывания в Париже к нему пришёл посланник Лэнсдейла, который передал ему фотографию и досье Фан Тхук Диня, сопроводив это коротким приказом ЦРУ: „Вернуться во Вьетнам, следить, оперативно и регулярно передавать всё, что удастся узнать о Фан Тхук Дине“. Вместе с женой и дочерью он возвратился в Хюэ И купил виллу Бонглай.

Внешне он вол как бы спокойную и размеренную жизнь на поэтической вилле в кругу жены и дочери. На самом же деле он был „хвостом“ Фан Тхук Диня. ЦРУ получало от него полные и регулярные сведения о всех действиях Фан Тхук Диня.

После того как в роли профессора Шаня он был раскрыт Фан Тхук Динем и избит до полусмерти Нгуен Нгок Ле, Фам Суан Фонг по приказу ЦРУ затаился в городе Хюэ. Ему было поручено сосредоточить здесь всю разведывательную деятельность в отношении революционного движения, а также следить за деятельностью Нго Динь Кана в Центральном Вьетнаме.

Другим американским шпионам ничего не было известно о Фонге, и ЦРУ связывалось с ним по особому каналу — через бывшего агента Чан Кай-ши. Раз в неделю, в девять часов утра в четверг, этот агент под видом старого рыбака на маленькой лодке встречал Фонга в двух километрах от виллы Бонглай. Когда же другой возможности не было, Фонг направлялся в город под предлогом поездки за лекарствами или продуктами и встречался там со Смитом, майором ЦРУ, руководителем сил особого назначения в Хюэ.

Согласно докладам Смита в ЦРУ, всего за двадцать четыре месяца Фам Суан Фонгу удалось раскрыть десятки акций Вьетконга и он помог в аресте сотен людей и в ликвидации многих революционных кадров. Кроме того, Фам Суан Фонг организовал агентурную сеть для наблюдения за действиями Нго Динь Кана в Центральной зоне.

Фонг настолько соблюдал конспирацию, что даже жена и дочь ни о чём не догадывались. Он обычно говорил им, что за свою жизнь, мол, он уже много наскитался и сейчас, имея свыше десятка больших домов в Сайгоне, Далате и несколько миллионов долларов в швейцарском банке, можно пожить в достатке и ни к чему заниматься политикой, от которой только устаёшь. Но иногда, наедине с собой, ОН, корчась в гримасах, указывал в сторону Севера и давал себе клятву вернуть два десятка домов в Ханое и Хайфоне и порядка пятисот гектаров земли в Шонтэйе и Бакзянге. „И это не всё, мы вернём себе в сто, тысячу раз большее состояние!“

Каждый раз, когда то ли по газетам, то ли по радио он узнавал, что население Северного Вьетнама и народы мира с возмущением осуждают злодейские преступления американо-дьемовского режима, такие, например, как убийство нескольких тысяч патриотов в один день в концлагере Фулой или истребление сотен деревень, он злорадствовал и по ночам, бывало, бормотал во сне: „Надо убивать, надо уничтожать всех вьетконговцев!“

Как-то его жена, возвращаясь с прогулки, увидела, что его лодка повстречалась посреди Ароматной реки с лодкой старого рыбака. В тот день лил проливной дождь. Когда он вернулся домой, она сказала, что нужно беречь здоровье и нечего было в такую дождливую и ветреную погоду выходить на реку. Он стал расспрашивать жену, где и при каких обстоятельствах она его видела. Когда она назвала точное место его встречи с рыбаком, в его глазах под нахмуренными бровями появился холодный блеск, но он только рассмеялся как ни в чём не бывало: „Но это ведь спортивный азарт! Попробуй сама сесть в лодку, сразу понравится!“ На следующий день он настоял, чтобы она начала тренировки. Когда она научилась грести, они стали по вечерам кататься каждый на своей лодке, отплывали на два-три километра и потом гребли наперегонки обратно. Побеждал тот, кто возвращался первым. Всегда он был первым, обгоняя её порой на полчаса. Однажды его лодка вернулась к мостику Ламкиеу, как обычно, первой, но, сколько он ни ждал, жена не возвращалась. Фонг вместе с дочерью, испытывая тревогу, направился на поиски и увидели посреди реки перевёрнутую лодку… Он крепко обнял дочь, весь оцепенев. Только на следующий день удалось обнаружить труп жены в трёх километрах от дома.

В тот же год То Лоан закончила среднюю школу. Фам Суан Фонг направил её учиться в Сайгонский юридический институт. За три года занятий она ни разу не возвращалась в Хюэ. Один раз в каждые три месяца Фам Суан Фонг с чёрным бантом на лацкане, в знак траура по жене, приезжал в Сайгон, чтобы проведать дочь, и через несколько дней быстро возвращался в Хюэ. Он не расставался с лодкой, как и прежде. И вот однажды его увидели мёртвым в этой лодке, стоявшей под мостиком Ламкиеу. У него был пробит череп.

Узнав от Смита о гибели Фам Суан Фонга, Лэнсдейл разъярённо кричал в телефонную трубку:

— Как так, господин Смит? Почему он мёртв? Каким образом это произошло?

— Господин генерал-майор, это был день встречи Фам Суан Фонга с нашим рыбаком. Пока я не нашёл разгадки, почему он лежал убитым в лодке прямо под мостиком Ламкиеу. Странно и то, что та же участь постигла и нашего рыбака.

— Алло! Что? Что? Повторите! И китаец тоже?

— Да, и тот китаец также был убит в канале у своего дома. У обоих пробит череп. У одного — со лба, у другого— с макушки… Алло! Да, да! Ещё не найдено объяснений!

— Так что же! — прервал его Лэнсдейл. — Наверняка это дело рук Вьетконга! Приказываю найти убийцу максимум за двадцать четыре часа.

Лэнсдейл швырнул телефонную трубку и повернулся к Фишелу:

— Фам Суан Фонг боялся покушения, и он конечно же принял меры предосторожности, чтобы не пасть от руки Вьетконга. Что то сомнительно, чтобы он был убит Вьетконгом…

— Найти такого, как он, совсем не просто, — глубоко вздохнул Фишел. — Он был не только непримиримым врагом Вьетконга, но и яростным противником профессионального грабителя Нго Динь Кана… Ну да ладно, он мёртв, а кем он убит, узнаем позже. Его не воскресишь, как бы того ни хотелось. Нам нужно найти замену ему.

— Друг мой профессор, — кивнул головой Лэнсдейл в знак согласия, — вы подумали как раз о том, о чём подумал и я. Так кого бы вы могли предложить для замены Фам Суан Фонга?

— Никого нет лучше, чем его дочь, — сказал убеждённо Фишел. — Хотя желтокожие и относятся к низшей категории людей, но по хитрости они не уступят никому. Особенно женщины. Для подтверждения этого тезиса имеется достаточно данных, собранных этнографической службой Мичиганского университета. Я тщательно изучил досье на дочь Фам Cyaн Фонга. Она отвечает всем необходимым условиям, чтобы заняться делами отца.

— Вы имеете в виду То Лоан, не так ли?

— А вы тоже знаете эту крошку? — удивлённо посмотрел на него Фишел. — И с каких же пор вы встречались?

— Я никогда не встречал эту крошку, — стал тут же оправдываться Лэнсдейл. — Клянусь! О ней мне только вчера сказал майор Томас.

— Наверное, Томас также доложил вам и об антиамериканском движении студенчества в Сайгоне, да?

— Да.

— Так вы согласны со мной, что, если нам удастся привлечь То Лоан, из неё может получиться многоликая козырная карта нашего ЦРУ?

— Окей! — быстро согласился Лэнсдейл. — Понял! Вы хотите использовать смерть её отца, чтобы привлечь её на нашу сторону, так? Ваш план?

— Именно так! — не торопясь ответил Фишел. — Вы немедленно арестуете родственника Фам Cyaн Фонга — младшего брата его жены, а также того крестьянина, которому Фонг обычно помогал деньгами и лекарствами. Избейте их, заставьте признаться в том, что они вьетконговцы и что являются убийцами Фам Суан Фонга. Арестовав их, нужно построить всё дело по нашему сценарию. Пусть будут сделаны во всех подробностях фотографии об этом „покушении“, да так, чтобы рассеять все сомнения, и кроме фото дайте текст признаний этих типов о том, что они убили Фам Суан Фонга с целью ограбления…

— Окей! Здорово! Отлично! — похвалил Лэнсдейл разработку Фишела.

— Тем самым будет обманута То Лоан, — продолжал Фишел, — и она непременно придёт к нам. Одновременно будут введены в заблуждение и подлинные убийцы. Поняв, что мы схватили и преследуем по суду мнимых убийц, они потеряют бдительность и угодят в нашу ловушку. Да, нужно действовать немедленно. Что касается разговора с То Лоан, то это уже поручено Фулитстону.

Фулитстон стоял, склонив голову, перед снимками трупа Фам Суан Фонга с размозжённой головой. Он подождал, пока То Лоан придёт в себя, потом тихо сказал:

— От имени американской интеллигенции, от имени свободолюбивых людей нашей страны и от себя лично выражаю самые глубокие соболезнования. Что было, то уже прошло, и ничего тут не поделаешь. — Он неторопливо открыл пайку и достал другие документы. Это были протоколы допросов родственника их семьи и крестьянина с признаниями в том, что они — люди Вьетконга и убили Фам Суан Фонга. — Взгляните ещё вот на эти материалы.

То Лоан стала совсем бледной, потом расплакалась и только минут через десять смогла наконец произнести:

— Какая жестокость! Не думала, что они до такой степени бесчеловечны! Что же теперь делать? Что я должна делать? Благодарю вас за то, что вы сообщили мне об этом прискорбном факте. Спасибо за выраженные вами соболезнования… Ну что же, отныне я остаюсь одна-одинёшенька в этом ужасном мире.

— Нет. Я так сопереживаю с вами. Вы любящая и преданная дочь и должны отплатить за своих родителей. Как же не разрываться сердцу, когда теряешь самых близких людей! Но вы не совсем одиноки. Рядом с вами отныне стоим мы, миллионы американцев, которым дороги свобода и братство. Мы готовы оказать вам всемерную помощь.

То Лоан достала носовой платок и вытерла слёзы на щеках. Фулитстон продолжал:

— Месть, чтобы смыть обиды, — вот то единственно правильное, что должно делать любящее чадо, что должен делать мудрый и более умный, чем другие, интеллигентный человек…

— Но что могу сделать я при своей неопытности?

— Сила человека в интеллекте, а не в мускулах. Мы, американцы, по физическим данным не можем сравниться с чернокожими африканцами, однако благодаря безграничным интеллектуальным возможностям овладели атомной энергией, что может перевернуть Землю и Вселенную. А у вас по сравнению с мужчинами есть одно большое преимущество — ваша красота. Одна лишь красота и та способна склонить чашу весов. Человек, сильный, как слон, закалённый и ловкий, сможет справиться с двумя-тремя противниками — не больше, а смекалкой можно одолеть целое войско. Думаю, что вы способны на большие дела, лишь бы была на то решимость — решимость выполнить долг в отношении родного отца, убитого вражеской рукой. До этого вы, проявляя незаурядную смелость и ум, находились в рядах тех людей, в которых вы только что разглядели своих врагов; теперь с той же смелостью и тем же умом вы непременно одержите славную победу в неумолимой борьбе с ними, дабы отомстить за семью и выполнить долг перед родиной. А мы обещаем помочь вам всеми средствами для уничтожения нашего общего врага.

— Благодарю вас. И тогда возрадуется душа отца моего.

— Его преосвященство епископ Урутиа уже отслужил молебен по вашему отцу.

Фулитстон поднялся и, склонив голову в знак прощания, сказал, что придёт через два дня. Перед тем как сесть в машину, он бросил ещё одну фразу:

— Верьте в нашу бескорыстную, открытую и неограниченную помощь.

На аэродроме Фубай творилось что-то необычное. По обе стороны дороги, ведущей от шоссе № 1 до аэродрома, было пёстрым-пёстро от десантников. Они изнывали от полуденного зноя. Но оружие держали наготове, направляя его в сторону далёких посёлков. Изредка проезжал джип военной полиции. И хотя кругом не было ни одной посторонней души, сидящие в машине зорко просматривали каждый участок поля и каждое дерево, поглядывая сквозь свои большие чёрные очки из-под нахлобученных белых касок.

Вокруг аэродрома, опоясанного сетью дотов с усиленной охраной, было расставлено десять громоздких танков „шерман“, приведённых в полную боевую готовность. Сам аэродром был битком забит военной полицией. От касок, отражавших солнечный свет, слепило глаза. Тянулись напряжённые минуты ожидания.

В зале находилось двое гражданских. Они беседовали и, судя по всему, оба нервничали. Они были похожи друг на друга: нахмуренные лица, густые брови, одинаковая манера насторожённо бросать взгляды по сторонам, после чего делался вид, будто бы ни на что вокруг не обращалось внимания. Но разница была. Одному из них было уже за шестьдесят, и он, рыхлый, был облачён в чёрное одеяние, и на груди у него висел большой крест. Другому было лет пятьдесят пять, на голове у него был повязан платок, одет он был в парчовую блузу, шёлковые штаны, носил очки и, чавкая, жевал бетель. Тот, что в рясе, был епископ Нго Динь Тхук. А тот, что в парче, — Нго Динь Кан, представитель правительства республики Вьетнам в Центральной зоне. Хотя тайные агенты и телохранители находились от них далеко, эти двое говорили между собой почти шёпотом.

— Святой отец, а что за человек этот господин Томас?

Нго Динь Тхук, улыбаясь, посмотрел на младшего брата. Этот-то хорошо знал свои края, особенно город Хюэ, но круг его познаний тем и ограничивался, ибо он никуда не выезжал, мало общался с различными важными иностранными персонами. Да к тому же дела младшего брата в семье полностью зависели от старших братьев. Поэтому приходилось восполнять пробелы в знаниях Нго Динь Кана.

— Мало кто знает подноготную Томаса, — поглаживая крест, с гордостью сказал Нго Динь Тхук. — Но мы-то, слава богу, кое-что знаем. В тридцать девятом году, когда началась вторая мировая война, Томасу Гнило двадцать пять лет. Хотя у него было американское гражданство, а место рождения — штат Техас, работал он на гестапо. Гестапо направило его в Швейцарию для выяснения разведывательной деятельности союзнических стран. Там, пользуясь американским гражданством, он познакомился с многими американцами, приезжавшими в Швейцарию. Благодаря этому он передал гестапо довольно много сведений. В сорок втором году, когда господин Аллен Даллес, директор Центрального разведывательного управления, прибыл в Швейцарию с возложенной на него президентом Рузвельтом особой миссией — установить связь с с правительством гитлеровской нацистской Германии, он встретился с Томасом. Томас сыграл роль посредника во встрече господина Даллеса с представителями Гитлера. Эта его большая заслуга не была забыта, и после окончания войны он был принят Даллесом в США. Он стал его активным сотрудником и побывал во многих странах Южной Америки в качестве дипломатического работника. В июле 1954 года, всего через несколько часов после подписания Женевских соглашений по Индокитаю, Даллес спешно направил Томаса с секретной миссией в Сайгон. Именно в тот раз он явился на встречу со мной, доставив личное письмо брата Дьема…

Нго Динь Кан сплюнул остатки бетеля прямо на выдраенный до блеска пол зала. Нго Динь Тхук спокойно продолжал:

— Он доверенное лицо господина Даллеса, правой руки президента США. Он важная фигура, хотя и не выпячивается. Томас, Фишел, Лэнсдейл — всё это важные персоны. Их голоса имеют решающий вес в политике США во Вьетнаме. Нам не следует разочаровывать их.

— Святой отец, наверное, он прибудет вместе с Чан Ким Туеном.

— Именно так, — кивнул Нго Динь Тхук.

— Но мне что-то не по душе этот Туен, — нахмурил брови Нго Динь Кан.

— И мне тоже. Но как бы там ни было, а он решительный антикоммунист. Мы должны собирать таких людей. И ему очень верят американцы.

— Именно это мне и претит. Так не должно быть. Всё должно проходить через нас. Что касается его отношения к коммунистам, то я знаю…

Перед Каном всплыла круглая физиономия с нездоровой кожей, низким лбом, острыми и чуть раскосыми глазами — лицо директора Центрального бюро по изучению социально-политических вопросов при канцелярии президента республики Вьетнам. Физиономия Чан Ким Туена издавна вызывала у Кана отвращение.

Туен был сыном Чан Ким Дака, губернатора провинции, который получил известность подавлением революционного движения в предгорных районах Северного Вьетнама. Сотни людей в тех местах, где правил Чан Ким Дак, были арестованы и убиты по обвинению в „заговоре против государства великого французского протектората“. Поэтому он неоднократно получал благодарности, а его сын Туен получил возможность учиться в лицее Альберта Capo, затем в Ханойском юридическом, с тем чтобы сын мог идти по стопам отца. В 1944 году Туен закончил институт и стал юристом. Он уже готовился занять должность начальника уезда, но произошёл мартовский переворот 1945 года, когда японцы вытеснили французов, затем последовало всеобщее вооружённое восстание Вьетминя. Августовская революция разбила золотые мечты Туена. К тому же революция поставила перед народным судом его отца, заставив его отвечать за все кровавые дела.

Свой шанс Чан Ким Туен увидел с приходом чанкайшистских войск. Он тут же вступил в партию вьетнамского гоминдана и стал яростно бороться против народной власти. Опираясь на чанкайшистов, Туен совершил целый ряд убийств, ограблений и похищений работников Вьетминя.

В июле 1946 года, когда была раскрыта террористическая организация вьетнамского гоминдана, секретная служба чанкайшистов спешно перебросила Туена в Гонконг, представив его там американской разведывательной организации „Оверси сервис“. Там Туен изредка удостаивался аудиенции у Бао Дая.

В 1948 году „Оверси сервис“ направила Туена учиться в Мичиганский университет. Именно в этом заведении он в 1950 году общался с другим вьетнамцем, который был послан туда после Туена: Нго Динь Дьемом. Чан Ким Туен стал близким человеком „большого господина“ Дьема.

Всё это было хорошо известно Кану. Но одного Кан не мог знать: почему с 1950 года и до настоящего времени американцы постоянно держат Чан Ким Туена рядом с Нго Динь Дьемом… Кан чувствовал только, что Туен как будто пользуется особым доверием американцев. Но именно этого-то Кан и не мог вынести. Ему хотелось, чтобы здесь, на вьетнамской земле, только его родня могла общаться с американцами и чтобы американцы общались только с его роднёй…

Послышался отдалённый гул приближающегося к аэродрому самолёта. Стрелки часов в зале показывали 12 часов 20 минут. Полицейские и тайные агенты пришли в движение. Они смотрели на появившийся в небе „констеласьон“, два серебристых крыла которого, отражая солнце, казалось, были выкрашены в молочный цвет. Перед посадкой самолёт сделал круг. Братья Нго вышли из зала навстречу. За ними с насторожёнными лицами проследовали охранники.

Из самолёта вышли двое: американец и вьетнамец. Обоим было за сорок. Американец высокий и сухопарый, коротко подстриженные волосы, большие тёмные очки, серые техасы и тонкая рубаха с короткими рукавами с пёстрыми цветными изображениями птиц и обнажённых женщин. На запястье левой руки среди рыжих густых волос отсвечивал золотой браслет. Вьетнамец был низкорослым, он спускался по трапу женской походкой. Перед Нго Динь Каном теперь уже наяву появились ординарное лицо и острые глаза человека, который торжественно вышагивал в белом костюме. Братья заспешили навстречу.

— Здравствуйте, святой отец, здравствуйте, господин представитель…

Американец говорил по-вьетнамски бегло. Чан Ким Туен слегка скривил губы.

— Здравствуйте, господин майор, — сказал Нго Динь Тхук, улыбаясь, — здравствуйте, господин директор.

Нго Динь Кан двумя руками пожал руку Томаса. Четверо вошли в зал.

— Помимо вас двоих кто-нибудь ещё знает о нашем прибытии? — тихо спросил Томас у Кана.

— Ваш приезд держится в полной тайне.

— Отлично! — кивнул, довольный, Томас.

Охранники шли сзади на расстоянии нескольких метров. В эту минуту один из военных полицейских, уловив миг, когда вся четвёрка увлеклась разговором, поднёс руку к пуговице на своей груди.

У выезда с аэродрома стояла колонна сверкающих автомобилей. Охранники открыли дверцы и вытянулись по стойке „смирно“. Томас и Тхук сели в одну машину, Туен и Кан, подобно стесняющимся любовникам, уселись в другую. Охранники захлопнули дверцы и быстро расселись но остальным машинам.

Впереди, указывая дорогу, мчался джип с включённой сиреной. За ним следовало свыше десятка „кадиллаков“ и „мерседесов“. Замыкал колонну другой джип. Они въехали в город, пересекли мост Анкыу, проехали улицу Ле Тхай То и прибыли к резиденции представителя правительства в Центральной зоне — старинному дому на улице Хамнги, в который, казалось, не мог проникнуть даже свет и вокруг которого было полным-полно часовых и одетых в штатское агентов.

На следующее утро эти четыре важные персоны встретились в шикарной гостиной Нго Динь Кана. Они сидели на обшитых бархатом креслах у стола, украшенного причудливой деревянной резьбой. На столе стояли бутылки виски и четыре недопитых стакана. Разговор был ещё не закончен.

Председательствовал Томас. Он был явно вне себя и сердито говорил Нго Динь Кану:

— Мы крайне недовольны обеспечением безопасности в вашей зоне, господин представитель.

— Прошу прощения, но я не понял, что вы имеете в виду, господин майор, — удивился Нго Динь Кан.

— Едва мы прибыли сюда, как узнали, что здесь, прямо в городе, происходят покушения, — гневно пояснил Томас.

— Майор Томас имеет в виду недавнюю смерть Фам Суан Фонга, — вмешался ледяным голосом Чан Ким Туен.

— А-а, — облегчённо вздохнул Кан. — Господа, мы провели соответствующее расследование… По данным, которыми я располагаю, он был убит вьетконговцами… Мы продолжаем допросы преступников, чтобы разобраться в мотивах этого убийства.

— Убили вьетконговцы? Вот уж действительно странно! — удивился Томас. — Они что, убили человека прямо перед вашим носом? В своих докладах вы обычно с гордостью сообщаете об организации системы безопасности, о своей агентурной сети, о положения и Центральной зоне.

Губы Чан Ким Туена искривила загадочная улыбка. Томас изменил тон.

— Наше мнение состоит в том — и прошу, господа, простить в случае вашего несогласия со мной, — что вы работаете плохо, если не сказать — просто безобразно. Президент Нго передал господину советнику Лэнсдейлу специальный доклад о положении в Центральной зоне, представленный господином представителем. — Он махнул рукой в сторону Нго Динь Кана. — Мы внимательно изучили этот секретный документ. И хочу устно передать следующее заключение генерал-майора Лэнсдейла. — Он так посмотрел на Нго Динь Кана, что тот стушевался. — Генерал-майор Лэнсдейл сказал, что, возможно, господин лидер в Центральной зоне либо чересчур большой оптимист, либо он просто не знает обстановки и потому составил подобный доклад.

Епископ Нго Динь Тхук, лицо которого налилось кровью, вытаращенными глазами уставился на Томаса, измерив его от зелёных, как у котики, глаз и раздутых ноздрей до нагих женщин на его рубашке, и хотел было что-то сказать, но, видимо, раздумал. В отличие от брата лицо Нго Динь Кана приобрело бледный, а затем вообще белый цвет; затаив злобу, он молчал. Чан Ким Туен поднёс хрустальный стакан к губам, не упуская из виду ни малейшего движения братьев Нго.

— Возможно, господа забыли, — снова начал раздражённым голосом Томас, — что повсюду на этой земле имеются наши люди. Собственные, достойные доверия источники господина Лэнсдейла сообщили, что обстановка в Центральной зоне в пятьдесят девятом году не была столь спокойной, как прежде. Многие места стали недоступны для нас и превратились в базы Вьетконга. Во многих районах горные племена идут вместе с вьетконговцами против нас. Имеются трудности со сгоном населения в стратегические деревни, в результате чего не выполнена даже третья часть намеченного плана. Вьетконговцы, подобно призракам, просачиваются в наши казармы и разлагают людей. Равнинные районы уже не являются более умиротворёнными. В городах положение также выбывает беспокойство.

В печати используются словечки „чужеземцы“, „иностранная держава“ и разные прозвища в статьях, в которых критикуются США. В учебных заведениях, особенно в институтах, как вам известно, преподаватели открыто призывают студентов и учащихся выступать против „агрессии иностранной державы“ и тому подобное… Такова реальная обстановка. Вьетконг всё ещё не уничтожен, он с каждым днём усиливается и значительно активизировал свою деятельность. А мы бросили сюда, истратили на вас, господа, уже несколько миллиардов долларов!

Томас встал и стал ходить по комнате, отчеканивая каждое слово:

— Вы можете считать, что генерал-майор Лэнсдейл не знает положения в Центральной зоне так, как вы. Вы можете говорить, что американцы любят всё преувеличивать. Вы можете сомневаться в доброй воле ЦРУ. Как хотите. Но разрешите напомнить вам, господа, для ясности: наш противник преобразился, он уже начал вести открытое наступление на нас со всех сторон. Вы в своих виллах и дворцах, знаете ли вы о том, что Вьетконг уже начал действовать? Или вы знаете, но не решаетесь говорить из-за боязни, вызванной соображениями престижа? Или из-за боязни потерять источник помощи? Нет! Мы должны смотреть правде в глаза, хотя эта правда и достойна сожаления. Генерал-майор Лэнсдейл просил меня сообщить вам о своём недовольство и беспокойстве. Последние сведения говорят нам о том, что в обстановке наступает переломный момент. Ветер изменил направление. Если мы не примем своевременные меры, то встречный ветер выметет нас в море и эта территория наверняка достанется Вьетконгу. Это будет означать провал вашего плана „атака на Север“ и прорыв одного из звеньев американской глобальной стратегии. Если мы не начнём энергичных действий, думаю, что господин Даллес не оставит в покое ни вас, ни нас тоже!

Наступила напряжённая пауза. Хотя по показаниям термометра в комнате было 20° по Цельсию, братья Нго чувствовали себя словно на раскалённых угольях. Лицо Кана стало вообще мертвенным. Сказанное Томасом вызывало у него ответную реакцию, но он не осмеливался открыто выразить своё несогласие. Томас подошёл к столу, выпил подряд два стаканчика виски, после чего наклонился в сторону Кана и с расстановкой заявил:

— Поэтому то, в соответствии с приказом генерал-майора Лэнсдейла и президента Нго, я и господин директор Центрального бюро по изучению социально-политических вопросов и прибыли сюда. Вчера я передал вам план „ветер изменил направление“. Это план, одобренный юго-восточным филиалом нашего Центрального разведывательного управления, вам надлежало изучить. Он представляет собой составную часть и дальнейшее развитие в новой обстановке плана „четырёх пунктов“, который был намечен президентом Нго в первые дни после прихода к власти. Сегодня мы хотели бы выслушать ваше мнение, с тем чтобы проводить этот план в жизнь в духе сотрудничества.

Кан затаил дыхание. Подумав о том, насколько большую помощь можно будет получить для осуществления этого плана, он почувствовал, что злоба на Томаса у него прошла.

— Мы тщательно изучили и целиком одобряем ваш план „ветер изменил направление“, — сказал он, — Цель плана полностью совпадает с той целью, которую мы постоянно преследуем. Для подготовки плана „атака на Север“ необходимо умиротворить Юг. Мы восхищены тем, как вы внимательно, детально и конкретно разработали комплекс мероприятий, господа. И в городах, и в сельской местности, и даже на базах вьетконговцев мы должны иметь своих людей во всех их организациях, чтобы знать обстановку и вести подрывную работу изнутри. Одновременно мы будем проводить открытые операции по очистке местности силами национальной армии в сочетании с тайными и молниеносными рейдами отрядов особого назначения для ликвидации пристанищ и вновь сформированных вооружённых отрядов Вьетконга. Нам нужно также готовить людей для засылки на Север с диверсионными целями, чтобы не давать там покоя коммунистам, ибо только в этом случае мы сможем умиротворить Юг.

Епископ Нго Динь Тхук сидел ровно, на груди его покоился крест. Глаза его были слегка прищурены. Слушая младшего брата, он изредка кивал головой в знак согласия. Томас, осушив очередной стаканчик, тоже кивнул головой и похвалил Кана:

— Верно! Именно так! Мы должны заставить ветер повернуть вспять, чтобы он вымел всех коммунистов, всех, кто выступает против нас, всех, кто призывает к консультациям, всеобщим выборам и не признаёт американского влияния на этой земле. Все они будут либо уничтожены, либо посажены в тюрьмы… Нужен план для полного их искоренения.

Похвала Томаса словно опьянила Нго Динь Кана.

— Полностью искоренить Вьетконг? Это же наша государственная политика! Президент Нго ввёл указ десять дробь пятьдесят девять и создал чрезвычайный военный трибунал. Мы приступили к непосредственному уничтожению коммунистов и всех оппозиционных сил — это вам, господа, наверняка известно, но этого ещё недостаточно. Как сказал однажды мой старший брат Нго Динь Ню, политический советник президента Нго: „Нужно подавить ненависть масс и идти вперёд“. Что касается коммунистов, то паша рука никогда не дрогнет. Мы приветствуем вашу искреннюю помощь и признательны за неё, господа. План „ветер меняет направление“ будет нами осуществлён. — Он замолчал на мгновение, взглянул на Томаса, пытаясь определить его реакцию, и, понизив голос, добавил: — Только бы Соединённые Штаты Америки предоставляли нам достаточно средств.

Томас посмотрел на Чан Ким Туена: тот слегка ухмыльнулся, затем рассмеялся и, не меняя позы, словно каменная статуя, сказал:

— По предложению ЦРУ американская миссия экономической помощи соглашается выделить нам пятьдесят миллионов долларов для реализации этого плана.

Лицо Нго Динь Кана просветлело. Томас посчитал нужным дополнить сказанное Чан Ким Туеном:

— Мы, американцы, просим вас, господа, лишь о том, чтобы эти деньги были целиком и эффективно использованы для целей умиротворения.

— Господин Томас, — вмешался шутливым тоном епископ Тхук, — в библии, как известно, Томас олицетворял сомнения и отсутствие веры!

Это ничуть не задело самолюбия Томаса.

— Прошу прощения, ваше преосвященство, но такова наша профессия.

Нго Динь Кан, сделав вид, что он ничего не знает, заявил:

— Есть ещё одно обстоятельство, которое вызывает у нас заботу и о котором я хотел бы сказать вам, господа: нам нужно несколько способных человек, которым можно было бы доверять.

Чан Ким Туен, вертевший в руках хрустальный стакан, поставил его на стол и выпрямил спину:

— Об этом уже побеспокоился президент Нго. Он направит сюда человека, к которому чрезвычайно благоволит, человека, который вместе с ним находился в дальних скитаниях, человека, испытанного нами, обладающего всеми способностями, человека, имя которого вы определённо слышали, господа… Это Фан Тхук Динь.

У этих юношей ясные глаза, энергичный и собранный вид, таким никакая преграда нипочём. Рядом с ними изящные и нежные девушки в длинных белых платьях, но лица их серьёзны и решительны. В руках молодёжи плакаты: „Мы против вмешательства иностранной державы во внутренние дела Вьетнама!“, „Независимость прежде“ всего!», «Обеспечить демократические свободы!».

На трибуне, позади алтаря Отчизны с благовонными дымящимися палочками, во всю ширь стены протянулся большой плакат: «Вьетнамские студенты и учащиеся борются за интересы Родины».

Аудитория «В» института города Хюэ постепенно наполнялась. Здесь собирались студенты и учащиеся четырёх высших учебных заведений города. Были среди них и те, кто не состоял в общественных организациях, и просто любопытные. И, конечно, сюда затесалось немало и агентов, которые даже не знали друг друга.

Радостные приветствия, искренний смех, твёрдые заверения, летучие совещания, сочувствующие взгляды. Но были здесь и блуждающие взгляды, перешёптывания, и уши, прислушивающиеся к каждому слову, и лица, высматривающие что-то своё…

Самыми деятельными здесь были журналисты. Вот иностранные корреспонденты. У каждого свой неповторимый вид, одежда, причёска. У одного два, у другого три фотоаппарата сразу, у третьего магнитофон, четвёртый не расстаётся с кинокамерой. Местные корреспонденты заняты в основном взятием интервью. Спрашивают одного, задают вопросы другому и строчат, строчат в своих блокнотах. Тут же и несколько профессоров: стоят молча, погрузившись в свои думы.

Фан Тхук Динь находился среди любопытствующих. Глядя на молодые, задорные лица, он чувствовал симпатию и волнение. Неожиданно вспомнился состоявшийся накануне разговор с Нго Динь Каном.

По прибытии В Хюэ он был встречен по-особому. Ему направили личную машину Нго Динь Кана. На аэродроме его ожидало несколько высокопоставленных чинов из представительства при канцелярии президента. Тут же была и военная полиция для охраны. Наблюдая из окна машины, он заметил большие изменения в облике города. Аэродром Фубай расширили. Вертолёты, выстроенные в ряд, похожи на огромных стрекоз. Повсюду много военнослужащих. То в одном, то в другом месте громоздятся горы ящиков с военными грузами. Всюду военные посты, казармы. И везде колючая проволока, доты и разношёрстная солдатня. То тут, то там расставлены артиллерийские орудия с чёрными стальными стволами.

А вот и центральная часть города. Да, многое исчезло из старинной архитектуры. Появились какие-то новые корпуса. Современные многоэтажные здания тянутся вверх и смотрят на заросшие мхом дворцы на противоположном берегу Ароматной реки. По водной глади, где раньше размеренно, будто в растянутых местных напевах, плавали только лодки, теперь носятся катера республиканского флота. И на катерах этих опять же солдаты, оружие. Улицы в центре города наполнены грохотом армейских машин. Машины американских советников, машины республиканских войск.

Десятиколесные бронетранспортёры чем-то напоминают слонов. Из джипов торчат чёрные туфли и штанины брюк американских офицеров. «Мерседесы», «бьюики» и «кадиллаки» появились здесь недавно. Открыты магазины по продаже предметов роскоши, работают пивные бары, кафе, магазины с полуевропейскими-полуазиатскими названиями по продаже армейского барахла. Английские слова перемешаны с вьетнамскими. Традиционные длинные фиолетовые платья, какие раньше носили здешние женщины, куда-то исчезли. На смену пришли длинные одеяния из нейлона различных оттенков с яркими цветами или брюки в обтяжку и блузки с открытой шеей и короткими рукавчиками. А пот кинотеатр с огромной рекламой, изображающей полуобнажённую женщину с дико растрёпанными волосами и похотливым взглядом, которая подмигивает краешком глаза, соблазняя прохожих. На этой же рекламе ниже женщины несколько мужчин в широкополых шляпах целятся друг в друга из пистолетов. Рекламу сопровождает дешёвенький текст: «Великое зарубежное кинотворение в цвете. Интригующе, сногсшибательно, захватывающе от начала до конца». Несколько юнцов стоят вытаращив глаза. По улицам бродит много детей. Но больше всех всё же солдат: парашютисты, морские пехотинцы, танкисты, солдаты частей особого назначении.

Фан Тхук Динь вдруг испытал какое-то, смятение, будто он чего то лишился, он словно почувствовал боль расставания с чем то на области мечтаний и тишины, с тем, что прошло и никогда не вернётся.

В тот же вечер его принял Нго Динь Кан. Жуя бетель и пытливо поглядывая на Диня, правитель Центральной зоны сказал:

— Очень рад, что вы присланы президентом сюда на помощь, Но я должен заранее сказать вам одну вещь: обстановка здесь несколько отличается от тамошней.

Динь знал, что тот хочет и напугать, и в то же время проверить его. Перед тем как приехать сюда, Динь внимательно расспросил многих об этой личности. Нго Динь Кан был крайне подозрителен, своенравен и жесток. Он подозревал даже самых близких к нему людей, подозревал и тех, кого присылали к нему Нго Динь Дьем и Нго Динь Ню. Он не хотел, чтобы кто-либо знал о том, что он уже сделал и что он делает. Насторожённость и своеволие его были схожи с подозрительностью и произволом, характерными для феодалов средневековья.

Динь сидел молча, всем своим видом подчёркивая глубочайшее уважение к сказанному Нго Динь Каном. Отметив вежливость и благопристойность молодого человека, тот несколько смягчился.

Он выплюнул бетель и стал разглагольствовать о своём авторитете среди соотечественников, о своём таланте руководителя, организовавшего в здешних местах аппарат власти, абсолютно преданный президенту Нго и ему самому… Потом он стал расспрашивать о Нго Динь Дьеме, о супругах Нго Динь Ню, поинтересовался, как работалось с американцами в канцелярии президента. Затем перешёл к вопросам о семье и о жизни самого Фан Тхук Диня. Узнав, что Динь родился в семье, враждебной революции, и что он живёт один, так же как и он сам, Нго Динь Кан улыбнулся довольной улыбкой.

— Ну что ж, мы, видимо, сработаемся, — сказал он. — Президент Нго поступил очень умно, направив вас ко мне в помощники.

Он рассказал Диню о плане «ветер изменил направление». Фан Тхук Динь уже слышал о нём от Лэнсдейла перед выездом в Хюэ. Лэнсдейл тогда подробно изложил его на встрече братьев Нго с представителями ЦРУ. Динь там тоже присутствовал, так как было уже решено, что его направят в помощь Нго Динь Кану для осуществления этого плана в Центральной зоне. Теперь, слушая изложение Нго Динь Кана, он отметил лишь ту особенность, что тот присвоил себе разработку данного плана, который, оказывается, потребовал большого напряжения мысли, подготовки разных вариантов, перед тем как был послан президенту на утверждение.

— Президент похвалил план и призвал к выполнению его во что бы то ни стало, — изрёк Нго Динь Кан. — Он же прислал вас помочь мне в делах. В плане я говорю предельно ясно: коммунисты готовят удар с трёх направлений: из горно-лесистой местности, которую они контролируют, из равнины и изнутри города. Мы соответственно должны, ударить по ним на всех этих избранных ими направлениях. Это будет решающая схватка.

— И вы наверняка уже имеете план конкретных действий? — в голосе Фан Тхук Диня была сама вежливость.

— Своя же палка бьёт по собственному горбу! — самодовольно засмеялся Нго Динь Кан. — Этого вам знать пока не нужно. Я расставил достаточно сил на всех этих трёх направлениях. Коммунисты подвергнутся совершенно неожиданным ударам, и когда они схватятся, то вся их организация будет уже полностью развалена. Ха-ха… В одном из этих направлений — город, и мы должны обратить внимание на рабочих и учащуюся молодёжь. Я считаю, что институты открывать незачем. Нынешняя молодёжь, нахватавшись зданий, любит рассусоливать то одну, то другую теорию, не считается со взрослыми и вообще ничего не признаёт. После средней школы их всех надо забирать в военные училища. Как вы думаете? Нашей армии не хватает людей, к тому же будет меньше беспокойстве с оппозицией, да и вообще тогда будет меньше бед от них.

Вы не могли бы сказать, что мне предстоит делать, чтобы оказаться достойным доверия президента? — спросил Фан Тхук Динь, пытаясь вернуть собеседника к нужной теме.

— Вы только что приехали, отдохните несколько дней, разберитесь в обстановке. Когда появится дело, которое потребует вашего участия, тогда я попрошу вас дать мне совет. А пока отдыхайте…

«Опять подозрительность и своеволие», — подумал про себя Динь. Он больше ничем не интересовался, а лишь попросил, чтобы ему предоставили личный автомобиль без шофёра и чтобы к нему не приставляли никаких телохранителей. Это нужно для того, пояснил он, чтобы можно было свободно, всесторонне и непосредственно изучить обстановку, чтобы быть способным оказать действенную помощь во многих делах, так же как в своё время он имел честь оказывать её, находясь подле президента.

— Будьте самим собой, покровительственно сказал Нго Динь Кан и с хитрецой посмотрел на него. Он подумал о дошедших до него слухах относительно того, что Динь любитель пошляться по барам и чайным. Поэтому Кан рассмеялся и добавил: — Всякий одинокий человек предпочитает свободу.

Сегодня, глядя на учащуюся и студенческую молодёжь, собравшуюся в институте, Динь вспомнил слова Нго Динь Кана: «…город, и мы должны обратить внимание на рабочих и учащуюся молодёжь»… Он подумал: «А ведь это именно и есть один из узлов тревоги Нго Динь Кана. Это также один из объектов, на которые нацелен план „ветер изменил направление“. Он ведь сказал, что уже расставил силы. Что это за силы?»

— Динь!

Этот весёлый окрик заставил его вздрогнуть; он повернулся: всё такая же шикарная причёска, всё те же длинные загнутые ресницы и те же маленькие, аккуратные и чуть надменные губы. Это была Ван Ань. Диню с трудом удалось подавить внезапно нахлынувшее на него волнение.

Она выглядела изящно в брюках и блузке с обнажёнными белыми руками. Ван Ань держала записную книжку, сбоку висел фотоаппарат «роллейфлекс» с открытым объективом. Рядом с ней была девушка моложе её на несколько лет, одетая в длинное платье нефритового цвета, с белой сумочкой в руке.

— Здравствуй, Ван Ань.

Ван Ань подвела подругу к Фан Тхук Диню и представила их друг другу:

— Фан Тхук Динь, доктор юридических наук, мой друг по учёбе во Франции… А это То Лоан, учительница средней школы Кимлонг, моя близкая подруга в этом городе. Оба слегка поклонились друг другу. Динь повернулся к Ван Ань.

— Ну а ты? — спросил он её. — Ты не сказала, чем теперь занимаешься. Где?

— Прошу прощения, — засмеялась Ван Ань, — я и позабыла. Теперь я корреспондент газеты «Зиен дан».

— Ого, уже стала корреспондентом! И как тебе эта профессия?

— Мне она подходит, так как это свободная профессия и она даёт возможность много ездить, со многими общаться.

— Я верю, что с твоими знаниями, твоим умом и твоим пониманием окружающего ты станешь незаурядной журналисткой.

— Ты перехваливаешь, — пожала плечами Ван Ань. — Каким там пониманием, если я часто не могу понять даже тебя!

Динь прыснул от смеха и повернулся в сторону То Лоан:

— Прошу простить меня, мы встретились с вашей подругой после большого перерыва, и это просто смешно. Вы не слушайте, что говорит Ван Ань обо мне, будто я труднопонимаемый человек.

— Вы не стесняйтесь. — сказала То Лоан, посмотрев в глаза Диню. — Хотя мы и подружки, у меня свои собственные взгляды и мысли.

— Например, помнишь, — продолжала Пан Ань, — как мы были с тобой в тот день вместе в Сайгоне и вдруг произошла та неожиданность. Я так переживала за тебя. Когда же я нашла возможность вернуться, то тебя нигде не было. Я так и не знаю, чем закончилось тогда это дело. Не понимаю, как тебе удалось спастись?

— Уважаемая журналистка, — сказал Фан Тхук Динь, смотря прямо в полные иронии глаза Ван Ань, — вы берёте интервью в неположенное время. Среди нас новая знакомая, а мы всё говорим о своём, это ведь невежливо, правда, То Лоан?

— Прошу прощения, но у меня дела, нужно встретиться с несколькими знакомыми, — сказала То Лоан, решив уйти.

— Нет-нет, оставайся здесь, — схватила её за руку Ван Ань. — Динь же сказал: мы давно не виделись, и нам просто весело, и нет никаких серьёзных разговоров.

— В первый раз встретились, и я ещё не имел удовольствия побеседовать с вами, — поддержал её Динь, явно желая, чтобы То Лоан осталась.

В этот момент раздались аплодисменты. Зал был полон. Все смотрели в сторону трибуны. Там перед микрофоном появился пухлый юноша с круглым белокожим лицом. Он предложил всем спеть перед митингом песню «В путь». И грянула песня. Её звуки неслись, как ветер, как рокот бушующих волн. Песня ещё более сблизила людей, слитых теперь в прочнейший монолит, она очищала души и сердца от всего наносного.

Ребята, давайте вместе в путь

Под светлым небом,

Клянёмся преобразить горы и реки.

Отныне мы будем вместе.

И мы идём, плечо к плечу,

Не боясь никаких преград,

Вперёд, в путь!..

Песня уже кончилась, но её отзвуки, казалось, ещё не утихли, отзываясь волнами в человеческих душах.

Пухлый белолицый студент начал выступление. Он говорил о славной национальной истории, о непокорённости и бесстрашии предков, говорил о силе молодёжи и её ответственности перед страной. Он говорил самозабвенно, выразительно и увлекающе. Каждое его слово дышало огнём. Аплодисменты то и дело прерывали его речь. Глаза всех были устремлены к нему, и в них горели восхищение и любовь.

— Хорошо говорит! Кто это? — наклонился к Ван Ань Фан Тхук Динь.

— А ты не знаешь? Это один из руководителей движения студенческой и учащейся молодёжи в Хюэ Ли Нгок Ту, студент литературного факультета.

После небольшой паузы То Лоан добавила:

— Его очень любит молодёжь.

Оратор продолжал свою речь. Он говорил теперь о вмешательстве иностранной державы и посягательствах на суверенитет страны, он призывал всех, прежде всего молодую интеллигенцию, студентов, учащихся, придерживаться национальных традиций. Когда выступление закончилось, в аудитории долго, не утихая, гремели аплодисменты.

Фан Тхук Динь вытащил сигарету и закурил. Краем глаза он увидел, как напряглось лицо То Лоан и как в тот же момент Ван Ань нажала на спуск фотоаппарата.

С улицы послышался скрип тормозов машин. С них стали спрыгивать полицейские, которые ринулись в институтский двор.

Нго Динь Кан согласился с тем, чтобы Фан Тхук Динь жил в отдельном особняке, вне стен представительства, и имел в своём распоряжении «мерседес». Но Динь не смог отказаться от двух служащих, приставленных к нему Каном. Один из них был помощником и телохранителем Диня.

Прибыв в особняк, Динь разместил этих двух людей в нижних комнатах, а сам, заложив руки за спину, стал делать обход всех помещений. Во всём здесь чувствовался комфорт: кровати, стулья, модерновые столы, радиоприёмники, кондиционеры. Внешне равнодушный, Динь в то же время самым внимательным образом изучал всё, включая расстановку мебели, украшения комнат, электропроводку и даже дверные щели.

Утром, около девяти часов, Динь пошёл на встречу с Нго Динь Каном, ибо тот всегда просыпался поздно, канителился до этого часа и только тогда приступал к работе.

В это утро перед встречей с Нго Динь Каном Динь пошёл прогуляться по городу. Это стало его привычкой после возвращения в Хюэ. Пешая прогулка по утрам успокаивала его морально и поддерживала физическую форму. В эти минуты он проникался ещё Полыней любовью и привязанностью к своему городу. Каждое дерево, каждый перекрёсток, каждый переулок, казалось, несли на себе печать чего-то такого, что отличает родные места от других. Утренний ветерок с Ароматной реки веял прохладой. В такие минуты он чувствовал, как радуется душа, и лица прохожих по утрам выглядели более ясными, чем в другое время дня: лица женщин, идущих на рынок, лица рабочих, служащих — они ещё не успели устать от изнурительного дня, и новые тяжести ещё не проложили на них новых морщин и не затаились печалью в уголках глаз.

Он неторопливо шёл по улице Чан Хынг Дао, ещё малолюдной в этот час. Многие магазины были пока закрыты. Он шёл дальше, миновал фотоателье, гостиницу, потом заглянул в книжный магазин, в котором несколько лет назад покупал романы, и взял там утреннюю газету. Потом он вышел в парк Нгуен Хоанг, сел на каменную скамейку и стал любоваться видом на реку. Внимательно оглядевшись по сторонам и никого не заметив, вытащил из газеты листочек бумаги и незаметно положил его в карман. После этого он занялся чтением газеты. Ознакомившись с новостями, он не торопясь пошёл обратно. Придя в свою комнату, Динь достал листочек бумаги. Там было написано:

«Уважаемый господин!

На вашем личном счету за книги недостаёт трёхсот пиастров. Просьба рассчитаться. Наше почтение и признательность».

Фан Тхук Динь достал из ящика коробочку с белым порошком и слегка присыпал им листок. Потом из другого ящика взял колбочку с синей жидкостью, капнул немного на ватку и стал растирать ею порошок на бумаге. Вскоре появилась новая строчка: «Разобраться в То Лоан, дочери Фам Cyaн Фонга». Он чиркнул зажигалкой, сжёг листок и растёр пепел в пепельнице.

Чёрный «мерседес» медленно ехал по дороге, проложенной по берегу реки Анкыу. Машина остановилась у огромного дома с обширным садом. Раньше это был дворец Андинь, место отдыха матери Бао Дая.

Из машины вышли Нго Динь Кан и Фан Тхук Динь. Они не торопясь вошли в дом, который, хотя и претендовал своей архитектурой на роскошь и элегантность, имел тем не менее мрачный вид. Охранники, выскочившие ил двух джипов, тут же рассеялись по сторонам, кроме пристроившегося к двум господам личного телохранителя Кана. Это был высокий и крепкий мужчина. Кан говорил как-то, что этот парень стреляет одновременно из двух пистолетов не хуже, чем любой ковбой в фильме. К тому же он знал всевозможные приёмы, в том числе японского каратэ, и мог один уложить несколько десятков людей. Он был предан Кану, как собака своему хозяину.

Нго Динь Кан повёл Диня в свой апельсиновый сад, расположенный с тыловой стороны этого укреплённого, как настоящая крепость, замок. Сад не имел конца. Апельсиновые деревья с их соприкасающимися зелёными кронами, казалось, образуют сплошной ковёр. Большие круглые плоды сгибали ветки своей тяжестью, поэтому под них кое-где были поставлены подпорки, чтобы апельсины не касались земли. Глядя на эти ровные ряды деревьев без единого завядшего листочка и подпорченного плода, невольно думалось о том, сколько же сюда вложено труда. Но кругом не видно ни души. Какая-то мрачная тень исходила от этой зелени. Пустынно. Безмолвно. Непонятно почему, по Фан Тхук Динь испытывал какие-то странные чувства. Едва он вошёл с Нго Динь Каном в этот сад, как сразу же уловил противоречие между ослепительной зеленью листьев и пугающей атмосферой заросшего мхом здания, между ухоженными рядами деревьев, где выщипана каждая травинка, где перебран каждый листочек, и какой-то скорбной и леденящей душу общей атмосферой.

— Те, кто ухаживает за этим садом, достойны наград, — сказал Фан Тхук Динь.

— Это работа заключённых, — ответил Нго Динь Кан, жуя бетель. — Я приказал тюремщикам выводить сюда каждое утро заключённых и заставлять их прореживать листья, убирать сад, удобрять землю. Если кто-нибудь из них пропустит хоть один испорченный лист или собьёт апельсин, его расстреливают на, месте. — Помолчав несколько секунд, он пробормотал себе под нос: — Надо расстреливать их как можно больше, чтобы сокращать количество.

Только теперь Динь понял, отчего здесь такая мрачная обстановка, покрывающая своей пеленой зелень этого сада, который в другом случае был бы источником радости и жизненных сил. Кан остановился у одного из деревьев с налитыми золотистыми плодами, выплюнул бетель, сорвал один апельсин и протянул его Диню.

— Это очень сладкий плод, — сказал он. — Вы знаете, почему мои апельсины такие сладкие и сочные, а?

— Уважаемый господин, я ведь не садовник, — улыбнулся Динь.

— А был бы и садовником, всё равно не смог бы точно ответить, — рассмеялся, довольный, Кан. — Так и быть, скажу: это место расположено близко к тюрьме, где сидят коммунисты. Я приказал, чтобы здесь были вырыты ямы заранее, и когда какой-нибудь вьетконговец умирает, то его хоронят в этой яме и в неё сажают дерево. Некоторых я хороню заживо, заливая потом известью. Лучшего удобрения и быть не может… Ха-ха… Вы видели, как иногда под корни дерева закапывают дохлых кошек? Хе-хе… а человеческий труп и того лучше… Попробуйте апельсин, убедитесь!

— Благодарю вас, — слегка поклонился Динь. — Со вчерашнего дня у меня что-то болит живот, слабит, сейчас я ничего не беру в рот.

— А жаль, — причмокнул губами Нго Динь Кан. Он повернулся и швырнул апельсин идущему позади охраннику. — На, держи!

Тот ловко поймал апельсин. Кан сорвал другой спелый плод и своими длинными, как у учёного-конфуцианца, ногтями стал очищать кожуру. Он с большим аппетитом клал каждую дольку в рот. По губам, красным от недавнего выплюнутого бетеля, тёк апельсиновый сок. Фан Тхук Диню померещилось, что это сочится кровь.

— Вы только что сказали, господин, что здесь близко тюрьма с коммунистами? — спросил он, отведя взгляд в сторону.

— Ага, — выдавил Кан, проглотив дольку апельсина. — Я поведу вас туда… Чуть ли не ежедневно я отправляю самолётом апельсины в подарок президенту и обоим Ню, — продолжал он рассказ о своём саде. — Президенту тоже очень нравятся эти апельсины.

Видя, что телохранитель съел первый апельсин с большим аппетитом, Кан сорвал ещё один и, как первый, швырнул ему со словами:

— На, держи!

Затем Нго Динь Кан повернул влево и направился к усыпанному плодами дереву. Апельсины на нём были крупные, томно-красного цвета. Он показал рукой и сказал:

— Хорошее дерево, а плоды несъедобные, вот что странно. Здесь, под корнем, лежит труп связного коммунистов. До чего же был отчаянный: ему уже выкопали яму, чтобы зарыть живьём, а он так и не выдал своих! — Он повернулся к охраннику: — Скажешь начальнику тюрьмы, пусть добавит извести под это дерево. Если на будущий год плоды будут кислыми, то вырвем его и посадим здесь мандариновое дерево из Гонконга. Пойдёмте, я покажу вам ещё свои орхидеи, — обратился он к Фан Тхук Диню.

Они вышли из апельсиновой рощи и направились к орхидеям, расположенным всего в двадцати шагах. Позади брёл телохранитель. Так же пустынно и так же безмолвно. Только шарканье босоножек Кана и стук каблуков Диня.

Они вошли в зону орхидей. Раньше этот уголок сада был отведён под скороспелые плодовые деревья. Теперь же Кан поставил здесь бамбуковые решётки, которые тянулись под кронами деревьев до самого дома. Под этими решётками были подвешены сотни корзиночек с орхидеями, Казалось, что цветы растут прямо на стволах деревьев, и это придавало им естественный вид. Каждая корзиночка была размещена по-особому. В одних цветы уже распустились давно. В других они напоминали летящих бабочек; были и такие цветы, которые чем-то походили на длинный и пушистый лисий хвост. От цветов исходил терпкий аромат. Несмотря на это, и здесь была тень мрака и пустоты. Изредка Диню чудились какие-то звуки, напоминавшие шёпот и стенания. Но они были настолько неуловимы и расплывчаты— словно доносились из иного мира, — что он не верил даже своим ушам. Ему стало не по себе. «Почему мне это почудилось?» — спрашивал он себя с беспокойством. Разобраться в своих ощущениях ему было трудно.

Нго Динь Кан, указывая на корзиночки с орхидеями, объяснял:

— Это Тигровый хвост, это Коричный аромат, вон там Плавники дракона…

Вое эти названии, однако, звучали словно в пустыне, ибо Динь только делал вид, что слушает; мысленно он был очень далеко отсюда.

— А эти цветы доставлены только что с горного плато, я не знаю их названия, — продолжал Нго Динь Кан. — Может быть, стоит назвать их как-то по-новому. Я сделаю свой сад известным, ничуть не уступающим прославленным цветникам, которые есть во Франции или у президента Индонезии Сукарно. Вы были во Франции? А ходили смотреть орхидеи в Люксембургском саду?

— Нет, господин, во Франции я был слишком занят учёбой.

— Что вы думаете о декорации этого уголка сада?

— Уважаемый господин, ваш набор орхидей действительно богат. Думаю, что во Вьетнаме не найти другого места, где было бы столько красивых орхидей, как здесь.

Польщённый, Нго Динь Кан пустился в дальнейшие рассуждении.

— Вы правы. На юге Центральной зоны и в джунглях к западу от плато имеется много цепных пород деревьев. Орхидеи, растущие на них, резко отличаются от всех обычных орхидей, где бы они ни росли в мире. А вот этот вид мало кому известен вообще, про него в книгах совсем ничего не говорится. Недавно полковник Тхиеу прислал мне из Банметхуэта несколько корзинок. По его словам, целый полк в течение нескольких месяцев рыскал по джунглям в районе трёх границ, нарывался там на всякие засады, потерял более двух рот личного состава, но всё же вот эти цветы были найдены…

«Полковник Тхиеу…» Неожиданно Фан Тхук Динь вспомнил, что однажды встретил этого человека, когда тот был лейтенантом во французском легионе, в доме Као Суан Данга. Он, помнится, очень верит в предсказания, знает, где можно выгадать, умеет угодничать. Он прошёл путь от рядового, служил при дворе начальника провинции Ниньтхуан ещё при французах. А теперь он полковник в рядах национальной армии. Вот на что он способен ради собственной карьеры!

Нго Динь Кан показал Диню несколько корзиночек с орхидеями, присланными Нгуен Ван Тхиеу в подарок.

— Взгляните, это по-настоящему редкие цветы… В лунные ночи ветки орхидеи благоухают. Сами же цветы источают ещё более тонкий аромат… По правде говоря, не жаль и двух рот в обмен на несколько таких корзиночек. Я уже попросил президента присвоить Тхиеу звание старшего полковника.

«Ле Нгоа Чиеу из Южного Вьетнама в старину и Нерон времён Римской империи были не так жестоки, как этот правитель», — подумал Динь. Его захлестнуло чувство омерзения, доходящее до тошноты, в то время как Нго Динь Кан, снова жевавший бетель, упивался своими орхидеями.

Со стороны мрачного дома послышались какие-то стоны, на этот раз более отчётливые, так как Динь стоял вплотную к стене. «Тюрьма где-то здесь», — подумал он. У него больше не оставалось никаких сомнений на этот счёт. Как бы невзначай он спросил:

— Этот цветник такой ценный, так почему бы вам не разместить его у себя, чтобы получать больше наслаждений.

Словно заранее предвидя такой вопрос, Нго Динь Кан рассмеялся:

— Ха-ха, а вы сами не догадываетесь? — Не дожидаясь ответа, он указал рукой на дом. — Здесь есть кому удобрить. Тут заточены коммунисты, они и удобряют. Их жизни и служат гарантией. А некоторые из них поплатились головой за то, что не стали удобрять.

Ощущения Фан Тхук Диня обрели ясность. Это уже не были какие-то расплывчатые тени. Хотя он стоял посреди орхидей, забивших всё своим запахом, и перед домом, который прежде был закрытым дворцом, он не испытывал ничего, кроме жжения в груди. Вокруг него больше не было ни пустоты, ни безмолвия. Повсюду было множество людей, они вставали, брались за руки и кричали во весь голос. Листья орхидей — это человеческие глаза, пытливо всматривающиеся в тебя. Гирлянды цветов— это трясущиеся руки людей. Он отчётливо слышал стенания заключённых, даже звон цепей, почти ощущал присутствие этих людей.

— Что с вами? — спросил Нго Динь Кан. Лицо Фан Тхук Диня слегка перекосилось.

— Прошу прощения, приступ боли в животе, — сказал он.

— Давайте возвращаться. Как-нибудь в другой раз я свожу вас в тюрьму для коммунистов в этом здании…

Чёрный «мерседес» помчал Нго Динь Кана и Фан Тхук Диня обратно. Спереди и сзади ехали джипы с охранниками.

Загоревший от солнца и словно обрубленный топором затылок телохранителя, сидевшего впереди, рядом с водителем, раздражал Диня, поэтому он стал смотреть в боковое стекло. Неожиданно он увидел девушку на мотороллере. «Мерседес» обогнал её, но Динь повернулся назад, чтобы ещё раз взглянуть на девушку.

Заметив, с каким вниманием он смотрел на неё, Нго Динь Кан спросил:

— Вы, кажется, заинтересовались этой девушкой?

— Уважаемый господин, — сказал спокойно Фан Тхук Динь, — очень красивая девушка. Вы знаете её?

— Ха-ха! А вы как думаете? Если бы я не знал каждого в этом маленьком городе, то разве сидел бы сейчас так спокойно? А у меня ещё вся Центральная зона, за которой я слежу. А вы что, действительно обратили на неё внимание, да?

— Господин, я ведь такой же мужчина, как и все другие.

— Вы хорошо знаете эту девушку?

— Да нет ещё.

— Ничего не выйдет! У неё уже есть любимый.

— А кто? — полюбопытствовал Фан Тхук Динь.

— Один американский парень, сын миллионера Дэнта Фулитстона из Майами.

— Уильям Фулитстон! — воскликнул поражённый Динь.

— Вы и его знаете? — последовал вопрос.

— Когда я был подле президента, он сообщил мне несколько фамилий сотрудников американской разведки в Сайгоне. Он советовал не общаться с ними. Среди них была фамилия и Уильяма Фулитстона, которую вы только что упомянули.

Нго Динь Кан посмотрел на Диня и придал своему голосу сердечность:

— То, что советовал вам президент, правильно. Не вздумайте трогать этого типа, он опасен. Лучше я познакомлю вас с другим.

— Да, хорошо бы, господин.

В мозгу Диня вспыхнула строка из записки, возникли вопросы: каковы отношения между То Лоан и Фулитстоном? почему они знакомы? что за человек эта То Лоан?

На следующей вечер Фан Тхук Динь получил приглашение от Нго Динь Кана пожаловать к нему в его личную резиденцию на улице Хамнги.

В ходе беседы Кан много расспрашивал об опыте обращения с американцами, ибо хочешь или не хочешь, а американцев в Центральной зоне становится с каждым днём всё больше и больше. Он спрашивал о чертах характера, привычках, вкусах каждого из высокопоставленных служащих США, особенно посла и руководителей военной и экономической миссий.

«Вы жили в Сайгоне и постоянно общались с ними, — говорил он Диню, — вы их всех знаете, поэтому вы должны быть моим советником и по дипломатическим вопросам». Он спрашивал о том, какой опыт в этом отношении имеется у его старших братьев — Нго Динь Дьема и Нго Динь Ню. «Как нужно действовать, чтобы знать всё о деятельности интересующих меня лиц и управлять ими? — спрашивал он. — Конечно, у меня будет свой способ, но президент и братец Ню, должно быть, более умелы, чем я, поскольку я вижу, как чётко и эффективно они действуют».

После небольшой паузы он сказал:

— Всё это беспокойство в порядке вещей. Самое же большое беспокойство наше — это по-прежнему коммунисты. Они есть, кажется, всюду, и в то же время их нигде не видно. Такое впечатление, что только отрубишь голову, как тут же вырастает новая. Любой встречный может оказаться вьетконговцем. Вас направил сюда президент, и я хочу, чтобы вы помогали мне в основном в этом… В городе появились листовки Вьетконга. Им удалось доставить в город партию оружия. Возможно, они готовятся развязать террор.

До сих пор Динь отвечал Кану поверхностно. Его мысли были заняты То Лоан. Почему «Ароматная река» дал задание разобраться в То Лоан? Отчего То Лоан, возможно, является любовницей Уильяма Фулитстона — этого агента ЦРУ в личине корреспондента? В бытность свою в Сайгоне, по газетам и по разговорам в чайных, Динь знал кое-что о То Лоан. Эта девушка часто выступала на тему о национальном суверенитете, она участвовала в борьбе за демократические свободы, требовала защиты национальных прав, выступала против иностранного вмешательства. Многие отзывались о ней с уважением и симпатией. Такая девушка — и любит агента ЦРУ?

Нужно прикинуть различные варианты. Обманул ли меня Нго Динь Кан? Если да, то с какой целью? Или он посчитал моё внимание к То Лоан чем-то необычным? А если он сказал правду? Значит ли это, что всё, что делала То Лоан в Сайгоне, было фальшью? То Лоан — дочь Фам Суан Фонга?

Диню пришла в голову мысль — как будто в потёмках блеснул луч света. Имя Фам Cyaн Фонга немедленно вызвало в его мозгу ряд ассоциаций, связанных совсем с другими делами: он вспомнил, что печать и весь пропагандистский аппарат в Сайгоне подняли шумиху вокруг смерти человека по имени Фам Суан Фонг, утверждая, что он был убит вьетконговцами. Были опубликованы и снимки, и подробный рассказ о том, как вьетконговцы, решив ограбить Фам Cyaн Фонга, устроили к нему на виллу Бонглай своих людей, которые зверски убили его. Благодаря активно и быстро проведённому полицией расследованию, преступники были арестованы, и они полностью признали свою вину. Фотографии жертвы и её убийц были помещены во всех газетах. Когда Фан Тхук Динь рассматривал фотографию жертвы, лежащей в луже крови, перед ним возник образ старика Шаня. Фам Суан Фонг и старик Шань — одно ли это лицо? Почему он был убит? Почему сайгонская пропаганда так расшумелась, утверждая, что это бесчеловечное злодеяние Вьетконга?

Когда это случилось, Фан Тхук Динь, помнится, задавал много подобных вопросов. Но постепенно другие дела оттеснили этот случай и вопросы, на которые не было получено ответов, временно были отодвинуты в сторону. Теперь же проблема То Лоан вновь поставила все эти вопросы. Фан Тхук Динь старался расставить их в последовательный ряд в соответствии с фактами: старик Шань — Фам Суан Фонг — отец То Лоан — убит вьетконговцами — То Лоан настроена антиамерикански — отец убит — становится любовницей агента ЦРУ… Но действительно ли вьетконговцы убили Фам Суан Фонга? Кто это сделал? Американцы? Нго Динь Кан? Свет едва-едва забрезжил в этом месте, но вновь погас, ничего больше так и не прояснив в мыслях. «Нужно будет спросить у „Ароматном реки“». Эта мысль приходила ему каждый раз, когда не удавалось самому решить какую-нибудь проблему. «Ароматная река» прольёт свет на все эти вопросы, и, когда они станут ясными, он получит конкретные и точные ответы.

— В настоящее время мы должны действовать собранно, — продолжал Нго Динь Кан, — без дрожи в руках, без всяких компромиссов. Нам нужно уничтожить всех вьетконговцев. Предстоящий план мой состоит в следующем…

Эти слова Нго Динь Кана привлекли внимание Фан Тхук Диня.

— Необходимо, — продолжал тот, — немедленно перекрыть каналы заброски ими оружия и листовок в город. Не нужно давать разрастаться гнойнику на нашем теле.

— Странно, — притворно удивился Динь, — мы так ведь строго контролируем положение. Как же им удаётся доставлять в город оружие?

— Ничего странного, Динь, нет. Ну и хитрецы же эти вьетконговцы! Они перевозят оружие из своих военных баз в пункты связи в загородной зоне, а оттуда перебрасывают его в организации в городе. В этих низовых организациях состоят даже наши полицейские и жандармы. Я приказал выявить всех этих людей, которые, как говорится, жрут государственный рис, а поклоняются коммунистам. Нельзя их так оставлять. А что касается пунктов связи вьетконговцев в пригороде, то ряд из них мне известен, ибо… — Нго Динь Кан рассмеялся. — Ибо во многих организациях вьетконговцев есть наши люди. Скоро я начну с помощью армии операцию по очистке пригородной зоны. Как ваше мнение?

Подумав минуту, Фан Тхук Динь предложил:

— Уважаемый господин, можно было бы начать с района Кимлонг, а потом и дальше.

Нго Динь Кан сразу не ответил. Он задумался.

— Этот район, — сказал он наконец, — мы пока оставим в покое. Военная операция — это значит стрельба, убийства. Сеть наших организаций в этом районе работает хорошо, и если мы начнём там действовать, то могут быть ненужные потери. Необходимо время, чтобы они подготовились заранее.

— А какой район ВЫ решили очистить первым?

— Правобережье Ароматной реки. Начнём с района Лонгтхо…

— А левобережье?

— Потом. Срочной необходимости в этом нет. Двусмысленность ответов Нго Динь Кана отозвалась сполохом света в мозгу Фан Тхук Диня. Правобережье — это район, где живут преимущественно трудящиеся. А на левом берегу Кану удалось создать многие организации партии Труд и персонализм и разбросать там сеть своих тайных агентов. То Лоан тоже живёт в этом районе…

Когда они возвращались домой, было уже совсем поздно. Телохранитель Кана, угрюмо скрестив руки на груди, прогуливался но двору. Он всегда укладывался спать позже Нго Динь Кана и спал в маленькой комнатке в коридоре, ведущем к спальне Кана. Не проронив ни слова, он кивком головы попрощался с Фан Тхук Динем.

Машина Диня мчалась по улицам. Перед глазами мельтешили пятна света фонарей и тени, отбрасываемые кронами деревьев. Хюэ не знал ночной жизни, как Сайгон. У этого города был свой стиль. Семейная жизнь тут была чем-то священным. Пустынные улицы. Не видно ни одного такси. Встречались только военные машины. Проехал полицейский патруль. На тротуарах тоже лишь солдаты.

Вдруг Динь увидел женщину, которая бежала, крепко держа на руках ребёнка. Она бежала, шатаясь от усталости и страха. Вот она остановилась, быстро открыла личико ребёнка, прикрытое тонким платком, взглянула на него и вновь бросилась бежать. Динь подъехал ближе к тротуару и на ходу окликнул её:

— Вам нужно доставить ребёнка в больницу? Садитесь, я подвезу.

Женщина остановилась, посмотрела на машину и на Фан Тхук Диня, словно проверяя его. Он отметил, что она ещё молода, что ей, наверное, около тридцати, волосы собраны в пучок на затылке, лицо утончённой красоты, а глаза, хотя и горели беспокойством и испугом, светились умом и грустью. Динь вышел из машины и широко распахнул дверцу.

— Ребёнок, кажется, тяжело болен. Я знаю больницу. Я быстро отвезу вас, — предложил он. — Любая минута опоздания может стоить ребёнку жизни.

Почувствовав искренность и честность в словах Диня, женщина оставила свои сомнения и села в машину.

— Я благодарна вам… Большое спасибо.

— Что с ребёнком? — спросил Динь, когда машина тронулась.

— Вот уже два дня держится температура, — ответила она, прикрывая ножки ребёнка. — Думала, обычная простуда. Но у него начались судороги, и даже глазки стали вылезать из орбит, вот я и бросилась искать «Скорую помощь».

— Сколько ребёнку лет?

— Два с небольшим.

— Прошу меня извинить, но где ваш муж, почему он не вместе с вами, ведь одной ходить ночью опасно, вдруг что случится?

Женщина промолчала. Она была смущена. Фан Тхук Динь сразу почувствовал это смущение и не стал больше задавать вопросов. Однако, взяв себя в руки и успокоившись, женщина заговорила:

— Отец ребёнка работает, его нет по целым суткам, он редко бывает дома…

Ребёнок неожиданно заплакал и стал кричать. Для матери это было хуже всякой пытки, она побледнела и дрожащим голосом воскликнула:

— Что с тобой? Маленький мой…

Ребёнок продолжал громко плакать, он сбросил ножками покрывало, его сводили судороги. Лицо женщины побледнело от испуга, она заливалась слезами. Фан Тхук Динь, стиснув зубы, увеличил скорость.

Машина подъехала к больнице. Он сразу же бросился к дежурным. Представившись, попросил врачей срочно заняться ребёнком. Услышав, что он близок к Нго Динь Кану, персонал дежурного отделения тут же пришёл в движение. Медсестра выбежала встретить женщину с ребёнком. Вокруг малыша собрались люди в белых халатах. Это был симпатичный мальчик, но боль обезобразила его личико. Головка ребёнка, словно каменная, была запрокинута назад, губы пересохли, глаза сильно выпячены. Он кричал, и эти крики разрывали материнское сердце. Врачи расспросили о течение болезни. Они измерили температуру, осмотрели глаза, полость рта, прослушали сердце, составили историю болезни. Мать с болью смотрела на дитя и странно поглядывала на врачей, как бы безмолвно о чём-то их спрашивая.

В конце концов один из врачей сказал Фан Тхук Диню и женщине:

— У ребёнка симптомы заболевания мозга, весьма редкой болезни. Придётся взять на анализ спинной мозг. К счастью, ребёнок доставлен к нам своевременно. Опоздание в подобном случае было бы крайне нежелательным. Мы примем все меры для спасения ребёнка. Оставляйте его здесь на лечение, и пусть с ним побудет мать.

Женщина растерялась и от испуга не могла ничего сказать. Фан Тхук Динь стал её утешать:

— Вы должны смотреть за ребёнком. Вам надо остаться. Всё, что нужно передать семье, я передам. У меня машина, и это не составит труда, вы не стесняйтесь…

— У меня дома остались двое детей без присмотра, — сказала сквозь слёзы женщина. — Я не знаю, что делать… Как бы скорее сообщить об этом мужу.

— Скажите только, где он, и я немедленно разыщу его, — решительно предложил Фан Тхук Динь.

Женщина продолжала всхлипывать. Она часто моргала ресницами, слёзы по её лицу текли ручьём. Но поняв наконец, что другого выхода нет, она извинилась и попросила Фан Тхук Диня выйти с ней на улицу.

— Не знаю, как передать отцу ребёнка, чтобы он немедленно возвращался. Ну что же, придётся положиться на вас. Я не буду ничего скрывать. Мой муж работает личным охранником господина Кана, поэтому он обязан круглыми сутками быть рядом с ним. Будьте настолько любезны, спросите в резиденции Ли Лама.

Фан Тхук Динь оторопело смотрел в красивое, благочестивое лицо женщины. Может ли такое быть? Перед его взором всплыл образ неотёсанного и вечно угрюмого охранника Нго Динь Кана. Этого человека семья Нго воспитывала с детства, он прошёл специальный курс подготовки, был известен тем, что с помощью разных приёмов мог побороть подряд несколько десятков людей, и стрелял он обеими руками без промаха. Образ верзилы явно не вязался с нежной и красивой внешностью этой женщины, которая так изысканно говорит и так глубоко привязана к ребёнку. Может ли такое быть? Но факт был налицо.

Чувствуя удивлённый взгляд Диня, женщина не поднимала глаз, продолжая плакать. Голос её был исполнен внутренней боли.

— Вы помогли мне с ребёнком, — сказала она, — прошу помочь уж до конца. Я и мой ребёнок будем вечно нам признательны. Если вы не поможете, то дома мои крошки останутся без присмотра. Пойдите в резиденцию господина Кана на улице Хамнги и спросите Ли Лама.

Динь видел перед собой только её заплаканные глаза, которые стали ещё более печальными.

— Я найду его, привезу сюда, а потом доставлю домой к детям, — ответил Динь уверенно.

Он вернулся в больницу, сказал что-то врачам и быстро направился к машине. Он мчался обратно по дороге, ведущей к дому Нго Динь Кана. В машине его охватили сложные ощущения, смешанные с какой-то растерянностью, которые трудно поддаются описанию. Он радовался, что женщина успела вовремя доставить ребёнка в больницу. Но отцом ребёнка был тот мрачный телохранитель Нго Динь Кана… Печальные глаза женщины… Непроницаемое лицо охранника… Благочестивый вид, подёрнутые грустью глаза женщины… Жестокость и угловатость мужа… Но ярче всех других был образ ребёнка, захлёбывающегося от крика посреди обступивших его людей в белых халатах.

Фан Тхук Динь прибавил скорость.

Май Лан и Ли Лам

Образы супругов Май Лан и Ли Лама, как бы олицетворявшие собой черты феи и демона, преследовали Фан Тхук Диня. Он чувствовал, что здесь скрыто нечто таинственное. И вот, гонимый желанием постичь эту тайну, он навестил женщину, которая была уже дома. Май Лан оказалась умным собеседником. По выражению глаз, по обронённым словам она хорошо поняла состояние Фан Тхук Диня.

Вы, возможно, удивились, когда встретили моего мужа? Да, это мой нынешний супруг. А настоящего мужа… его нет в живых…

Она уткнулась лицом в ладони и не поднимала головы. Её хрупкие плечи задрожали. Двое старших ребятишек вышли погулять. Младший ребёнок дремал на кровати. На его щеках проступали синие прожилки.

Комната была просторной, но в ней не было ни картин, ни фотографий, отчего она казалась неуютной. Обстановка была простой: две кровати, платяной шкаф, стол, стулья. На столе стояли принесённые Фан Тхук Динем байки с молоком и фрукты. Ли Лама дома не было, он находился на службе.

Фан Тхук Динь молчал, выражая сочувствие к страданиям женщины.

— Вы такой хороший! Не знаю, как вас и отблагодарить. С вашим участием мой ребёнок спасён, — проговорила она сквозь слёзы. — Я ничего не хочу от вас скрывать. Я знаю, кто вы, но ничего. Моя история известна окружающим, известна многим. Жизнь моя кончилась давно. Со дня гибели мужа. С той поры я живу лишь ради моих детей. Двое первых — от погибшего мужа. Его кровинушки… А этот от Ли Лама, но ведь тоже мой сын, мой горемыка… Ли Лам — мой теперешний муж, но в сердце моем…

Она вновь уткнулась лицом в ладони и разрыдалась. Прошлое оставляет такие глубокие следы, что никакое время не в силах изгладить их в человеческом сердце.

Когда началась война Сопротивления против французских колонизаторов, Май Лан оставила школу и вместе с родителями эвакуировалась из Хюэ в Диньмон — в то время это был один из освобождённых районов. Мать её открыла торговую точку, чтобы прокормить семью. Многие бойцы и кадровые работники любили останавливаться у неё, чтобы отдохнуть за столиком, выпить чаю или прохладительного напитка. Многих ИЗ них влекли сюда милая улыбка и красивые глава дочери хозяйки. Некоторые дарили ей стихи. Другие говорили, что после войны, когда будут изгнаны все французы, непременно придут сюда свататься. Лан только посмеивалась. Она так хорошо смеялась! Она смотрела на жизнь широко раскрытыми глазами, как смотрит любая взрослая девушка, не знающая, что ожидает её впереди.

Но вот она полюбила. Он был кадровым работником, действовавшим в городе. Однажды он заскочил к ним, чтобы выпить воды, и Лап, поговорив с ним, поняла, что не может больше тратить свою молодую жизнь в чайной родителей, когда другие сражаются с оружием в руках. Этот парень пробудил в ней жажду к красивой, осмысленной жизни. Она стала участвовать в его работе. Между ними зародилась любовь. Свадьба у них была простенькой, как и у других в годы войны. После этого они перебрались в город, где стали работать вместе. Она входила в женскую патриотическую организацию в районе рынка Донгба. В отрезах тканей, что она приносила на рынок, были спрятаны листовки. Она была участницей борьбы мелких торговцев против политики налогообложений. Счастье молодых было связано с борьбой. У них появился ребёнок, через два года — второй. Дети были светом и надеждой молодых родителей.

После подписания Женевских соглашений 1954 года люди думали, что смогут жить в условиях мира, ожидая дня воссоединения страны. Но из США прибыл Нго Динь Дьем, и винтовки заговорили вновь. Стали расширяться старые и строиться новые тюрьмы, концлагеря. На Юге повсеместно качались аресты бывших участников войны Сопротивления, их пытали, бросали в застенки, преследовали.

Май Лан с мужем оставались в городе. После войны оба вернулись к обычным трудовым будням. Муж работал в канцелярии одной частной фирмы. Жена по-прежнему торговала мануфактурой на рынке Донгба. Но однажды перед их домом остановилась серая закрытая машина из управления тайной агентуры Нго Динь Кана. Приехавшие схватили мужа и избили жену и детей. Так в эту счастливую семью вошли горе и слёзы. Когда Май Лан узнала, что её любимый человек убит агентами Кана, она потеряла сознание.

Она пролежала в постели несколько месяцев, то приходя в себя, то вновь впадая в забытье. У изголовья сидели двое детей, глядя сквозь слёзы на мать. Они сильно похудели за это время. Соседи не решались открыто помогать ей, так как люди Кана жестоко преследовали каждого, кто имел связь с Вьетконгом. Они устраивали облавы и погромы под девизами «Осуждайте коммунистов», «Уничтожайте коммунистов». Такова была государственная политика, выдвинутая Дьемом и Ню. Только по ночам кто-нибудь приносил еду детям, оставляя у кровати Май Лан хлеб, молоко, а также лекарства для неё самой. Люди жалели её семью, но старались никому не показывать своего сочувствия. Сколько таких семей было тогда на Юге! И разве можно было выплакать всё горе слезами?

В то время только один человек запросто приходил в эту семью, принося женщине и детям различные подарки. Он как ни в чём не бывало проходил под взглядами разных кустовых старост и руководителей кружков персоналистской партии, каждый день навещая семью Май Лан. И так же спокойно приводил с собой врача для ухода за ней. Больше того, все шпики и агенты, вообще все, кто встречал его, отступали в сторону. Он входил в дом, не глядя ни на кого. Оставался он там недолго, потом уходил угрюмый, и никому не было известно, о чём же он думает. Люди шёпотом называли его имя: Ли Лам, личный охранник Нго Динь Кана.

Прошлое проносилось перед её глазами, словно кинолента.

Ли Лам увидел её случайно, проходя однажды через рынок Донгба. Милая улыбка, красивые глаза и ласковое лицо врезались в память и стали преследовать его. Увидев улыбающуюся Май Лан, он вдруг почувствовал, что жизнь его до сих пор была слишком чёрствой, что в ней никогда не было никакой нежности. Он ощутил такую безысходность и одиночество прожитых лет, как будто был диким зверем без берлоги. В нём ожило что-то человеческое. Ему захотелось иметь свой дом, в котором всегда бы улыбалось это нежное лицо. Но у Май Лан был муж, были дети. Он знал об этом, потому что уже давно расспросил людей. Больше он ничего никогда не говорил, а только иногда приходил на рынок, останавливался как вкопанный, молча смотрел на неё и тихо удалялся прочь.

Май Лап знала, что он поглядывает на неё. Поначалу она подумала, что он что-то высматривает. А когда поняла постепенно, в чём тут дело, то испугалась. Такие люди способны пойти на всё, в том числе и на убийство, лишь бы добиться своего. Очень часто красота женщины не только не приносит ей счастья, а, наоборот, служит источником бед. Май Лап с тревогой рассказала всё мужу. Они пришли к решению, что ей надо на какое-то время оставить рынок. Но и это был не выход из положения. Зарплата мужа была недостаточной, чтобы прокормить всю семью. Жизнь их резко изменилась.

Прошло немного времени, и она увидела Ли Лама, прошедшего мимо её дома. Он легко узнал её адрес. Тихо взглянув на Май Лан, он тут же удалился… Тогда она пошла на риск и вновь вернулась на рынок. Прошёл месяц, другой, потом пять, шесть месяцев… Она видела, что ничего не происходит, и страх постепенно стал исчезать. Ли Лам по-прежнему изредка проходил через рынок, бросал на неё взгляд и шёл дальше. В его поведении не было ничего опасного для кого бы то ни было. А некоторые подружки стали даже подтрунивать над ней. Когда же муж Май Лан был арестован и она лежала в полубреду дома, Ли Лам явился на порог, несмотря ни на что. Ещё бы, ведь ему некого было бояться.

Эта история дошла до Нго Динь Кана. Тот не только не остановил Ли Лама, а напротив — выразил понимание и стал даже подталкивать, его. В этом тоже был элемент государственной политики семьи Нго: разрушать счастье и чувства коммунистических семей, семей бывших участников войны Сопротивления. Обычно они заставляли жён разводиться, разрывать снизь с мужьями и принуждали таких женщин выходить замуж за военнослужащих или чиновников марионеточного режима.

Нго Динь Кан показал своему телохранителю приказ об аресте Май Лан. Ли Лам медленно прочитал эту бумагу с красной печатью и, не отдавая её, выдавил из себя:

— Дайте мне, я прошу.

Нго Динь Кан задумался, потом сказал:

— Ладно. Я отдам тебе этот приказ, держи его у себя. Когда Май Лан пришла в себя, она увидела Ли Лама в комнате и в ужасе закричала. Тот немного растерялся:

— Я… не обижу вас… Я ничего не сделал плохого вашему парню.

— Убирайтесь! Убирайтесь из моего дома! — закричала она.

Ли Лам стоял остолбенев посреди комнаты. Через минуту он очнулся:

— Я ухожу!

Он действительно ушёл. Но на следующий день пришёл опять, принёс сахар, молоко, пироги и, положив всё это на стол, разделил между двумя детьми. Они познакомились чуть раньше, когда она ещё не проснулась. Дети стали охотно есть, но она так одёрнула их, что они в страхе всё побросали и с удивлением уставились на мать.

Он тоже молча глядел на неё. Май Лан сильно исхудала. Её красивые глаза глубоко ввалились и были едва видны из-под прядей спутавшихся и спадавших на лоб волос. Ему стало не по себе.

— Немедленно уходите! — решительно произнесла она. — Я ведь уже сказала. Я не хочу, чтобы вы приходили в этот дом. Ваши люди убили отца этих детей, а теперь вы угощаете их пирогами!

Ли Лам потупился, сдвинул брови, на его лице было глубокое страдание, он не знал, куда деть свои грубые руки.

— Я не сделал никакого вреда вашему мужу, — сказал он с трудом. — Его арестовала полиция, и я ничего не знал. — Он открыл свой кошелёк, вытащил приказ об аресте Май Лап и положил его перед ней. — Если бы я не пришёл… они схватили бы вас. Я упросил Кана.

Май Лан закрыла глаза, не желая смотреть ни на Ли Лама, ни на бумагу. Из её впавших глаз выкатились крупные слёзы и покатились по щекам. Он с грустью смотрел на неё, потом тяжело вздохнул и ушёл.

Когда она открыла глаза, в комнате были только дети. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и опасливо посматривали на мать. Они так отощали! Сквозь пелену слёз ей казалось, что их трепетные лица то меркнут, то снова светлеют. Двое детишек, оба родные кровинушки её любимого. Если её арестуют, что же будет с ними? Родных никого не осталось. Родные места мужа далеко. Его братья и сёстры ушли воевать. Кто же будет кормить детей? Они что, умрут? Или будут бродяжничать, бездомные, голодные и оборванные? Потом их упрячут в приют для беспризорных, а когда они оттуда выйдут, то будут совсем испорченными и превратятся в орудие этих южновьетнамских властей, которые будут использовать их для разрушения всего того, что с таким трудом было завоёвано отцом и матерью. Нет! Нет! Она хотела крикнуть: «Нет! Так не должно быть!» Никогда она не бросит их. Она не допустит, чтобы они стали беспризорниками. Они должны быть достойными своего отца. Они должны быть рядом с ней, чтобы она могла воспитывать их так, как хочет она, как хотел при жизни их отец. Лучше она принесёт себя в жертву.

Но что нужно для этого? О, как же горька и тяжела эта жизнь! Разве могла думать она, что настанет момент, когда придётся выбирать жизнь для себя или для детей своих! Сердце матери разрывалось…

Ради детей мать способна на всё. Май Лан решила пожертвовать собой. После отчаянных переживаний, кипевших в её душе не один день и не одну ночь, она решила стиснуть зубы и жить с Ли Ламом, лишь бы защитить детей. Придёт Ли Лам, значит, не появится машина с агентами Кана. Если Ли Лама здесь не будет, тогда машина тут же придёт за ней. И окажется она в тюрьме, а дети останутся одни. Кто мог бы понять её душу? Ты бы понял её, муж? А вы, люди, вы-то понимаете?

Ли Лам был скрытным, неразговорчивым, но он старался угодить ей, слушался её и заботился о её детях. Он знал, что она вышла за него не по доброй воле, поэтому он стремился делать всё так, чтобы ей обязательно понравилось, желая таким образом повлиять на её чувство. С другой стороны находясь рядом с ней и видя её благочестие и её поведение в быту, он в какой-то мере стал меняться сам. Раньше он мало говорил, потому что был подобен машине, которая выполняет любой приказ своего начальника. Теперь он стал говорить ещё меньше, потому что начал задумываться. В нём началась борьба между безропотной машиной и человеком, который начал мыслить. Но он по-прежнему вынужден был жить на деньги Нго Динь Кана, жить под неослабным его контролем, поэтому человек-машина в нём обычно побеждал, едва Кан отдавал какое-нибудь приказание. Но когда он возвращался домой…

Фан Тхук Динь молча слушал рассказ женщины, который часто прерывался слезами и рыданиями. Она старалась подыскивать такие слова, которые не задевали бы режим власти семейства Нго. Но из невысказанных Май Лан слов, по её лицу, по которому то и дело пробегали тени боли и негодования, он полностью представил себе, что она хотела сказать и всё, что ей пришлось пережить. Всем своим видом он выражал ей сочувствие и уважение. Он внимательно слушал её, она прониклась к нему ещё большим доверием, и поэтому рассказ её стал более откровенным. В тех местах, где она затруднялась высказать мысль до конца, он подбирал подходящее слово, чтобы ей было легче вести рассказ. Одновременно её горести передавались ему, западали в его сердце. Сколько ещё боли кругом!..

Неожиданно внимание Диня обострилось до предела.

…Май Лан пыталась переделать Ли Лама. Она не хотела, по была вынуждена жить вместе с ним. В этой принудительной жизни беды не могли кончиться просто. Недавно Ли Лам принёс домой большую сумму денег, сказав, чтобы она купила что-нибудь для дома и для детей. Она удивилась и спросила, откуда эти деньги. Ли Лам угрюмо ответил, что их дал ему Кан. Почему Нго Динь Кан отвалил такую сумму денег? Её насторожил угрюмый ответ Ли Лама, который, казалось, всё ещё скрывал что-то. Если он не скажет, то она не возьмёт этих денег. В конце концов Ли Лам признался, что Кан заставил его убить одного человека и что это премия, которую Кан дал ему после того, как дело было сделано.

У неё началось головокружение. Она почувствовала, что во всём теле появились резкие боли. Она в ужасе закрыла глаза. Посмотрев на неё, Ли Лам забрал деньги обратно. Она стиснула ладони между коленями и долго сидела опустив голову и закрыв глаза, не желая даже смотреть на этого человека.

— Я не хочу покупать что-нибудь моим детям на деньги, обагрённые кровью, — сказала она. — Не хочу никаких вещей. Я уже много раз говорила тебе… Ты хочешь, чтобы твой сын думал о тебе хорошо, или не хочешь? Потом, когда твой сын узнает обо всех этих делах, что он подумает о тебе? О боже! Почему же я должна жить с тобой?

— Это был приказ господина, я должен был исполнить, — растерянно произнёс он в оправдание. — Если бы я не сделал этого, то господин прикончил бы меня. — И он привёл ещё один довод, который, как он думал, может успокоить её: — Убитый не был хорошим человеком.

— Откуда ты знаешь, что он не был хорошим человеком?

— Знаю… Он американский агент, который следил за всем, что делал господин. Но я запрещаю… запрещаю тебе говорить об этом кому бы то ни было. Я знаю хорошо…

Май Лан стала допытываться дальше и узнала, что убийство произошло на вилле Бонглай.

«Фам Суан Фонг!» Это имя сразу же мелькнуло в голове Фан Тхук Диня. Так вот как выглядит на самом деле «убийство, совершённое вьетконговцами», убийство, о котором так шумели сайгонские газеты!

В этот момент домой вернулись детишки. Старшему было около семи, младшему — лет пять. У них были чистые глаза и умные лица. Фан Тхук Динь привлёк их к себе и крепко обнял.

На кровати зашевелился третий ребёнок, стал хныкать, ворочаться. Женщина положила на него свою руку, и стала убаюкивать.

Фан Тхук Динь сидел, приголубив двух детей, и не хотел их отпускать. Он посмотрел в лицо женщине и проникновенно сказал:

— Верьте мне, я понимаю вас, понимаю всё, что с вами произошло, все ваши ужасы и тревоги, всё, что вы пережили и что вам ещё предстоит пережить. Верьте мне. Не знаю, что сказать ещё, ибо я только недавно встретил вас, но я повторяю: верьте мне. Отныне, если вам что-нибудь понадобится, вспомните обо мне.

Он поднялся и стал прощаться.

— А что касается убийства на вилле Бонглай, то хочу сказать вам следующее: кое-кто сваливает это убийство на Вьетконг. Если наступит нужный момент, то не могли бы вы рассказать всё, как было на самом деле? Конечно, только в нужном случае и нужным людям. Если вы скажете правду, то это, по-моему, во многом облегчит вашу совесть… Ли Лам совершил злодейство, но у вас есть совесть, и вы наверняка не хотите, чтобы другие добропорядочные люди считались злыми, чтобы их обвинили в том, чего они не совершали.

Женщина опустила голову и начала часто моргать. Из её глаз снова побежали слёзы.

— Да! — тихо произнесла она.

Выйдя из знакомого книжного магазина со свежей газетой, Фан Тхук Динь увидел Ван Ань, которая стояла у витрины и рассматривала книги. Неожиданное появление Ван Ань привело Диня в секундное замешательство. У него сразу же возникли вопросы: случайно или специально появилась здесь Ван Ань? что ей известно об этом книжном магазине? что она знает о связи между им и этим магазином? — Здравствуй, Ван Ань, — спокойно сказал он.

Она подняла голову и посмотрела на Диня. В её глазах было лукавство.

— О, Динь! Купил газету? — спросила она.

— Ты куда так рано? — задал он встречный вопрос.

— Да вот решила посмотреть, есть ли новые романы, хотела купить почитать, но, вижу, ничего нет занимательного.

Динь хотел уже прощаться, но она сказала: — Давно не виделись с тобой, хочу немного поговорить. Согласен?

Держать газету в руках было как-то неловко, он сложил её и сунул в карман.

— Извини, сегодня у меня дела, — сказал он. — Давай выберем другой день.

— Я знаю, что ты сегодня ничем не занят, — возразила она с упрёком. — Каждый день, купив газету, ты выходишь в парк Нгуен Хоанг, садишься там и читаешь. Не от того ли, что встретил меня, ты позабыл эту свою привычку? — Поймав его удивлённый взгляд, Ван Ань стала слегка подтрунивать — Те, кто бывал во Франции, никогда не отказывают никаким просьбам женщин.

«Каждый раз, когда мы встречаемся, она заставляет меня думать, — размышлял Фан Тхук Динь. — Не понимаю, когда она говорит правду, а когда шутит. Она всё ещё следит за мной? Что означает сказанное ею? Зачем она следит за мной? Нужно признать, она красива и умна. Если бы эту красоту и этот ум да другому человеку… Почему, однако, в душе моей эта горечь, смятение, сожаление и к тому же ещё и раздражение? Но вернёмся к делу. Она проследила, что я хожу в книжный магазин, она изучает мои повседневные привычки. Что ей ещё известно? Нужно поговорить с этой красивой и умной девушкой. Только будь трезвым…»

Они медленно шли, касаясь друг друга плечом. Слова Ван Ань удержали Диня, но он не знал, что ей известно о нём ещё. Не знать своего соперника опасно. Ещё более опасно не знать соперника, который кое-что знает о тебе. А ему как раз надо было всё знать о других и не давать никому знать ничего о себе. Если позволить другому знать что-либо о себе, это будет серьёзной ошибкой. Динь шёл рядом с Ван Ань и напряжённо думал.

— Ты помнишь, как однажды мы гуляли в Булонском лесу? — спросила Ван Ань, переключаясь на другую тему. — Ты сказал тогда, что вспоминаешь сосновые рощи в Хюэ. Я же, помнится, сравнивала европейские леса, настолько чистые и ухоженные, что ложись на траву и наслаждайся солнцем, с вьетнамским лесом, сырым, неуютным, грязным. Ты тогда ещё сказал: «Но ведь это наш лес». Ты произнёс слово «наш» с такой гордостью!

Динь, не представляя пока, куда заведёт этот наивный разговор с Ван Ань, осторожно сказал:

— Сейчас я думаю то же самое. То, что наше, мы должны ценить выше, хотя оно и уступает в чём-то другому. Если не поступать так, то зачем мы вернулись сюда? Лес, река, переправа, рынок, улица, дом с соломенной крышей… Обо всём этом мы с такой болью думали и вспоминали, находясь за границей. Ван Ань задумалась о чём-то и промолчала. У неё было такое выражение, словно она смотрела в пустоту. — Зайдём куда-нибудь перекусим, — предложил Фан Тхук Динь. — Ты согласна?

— Нет! — покачала она головой. — Давай лучше пойдём в парк, полюбуемся видом на Ароматную реку.

С каждой минутой становилось всё более трудно понять её настроение. Они направились в парк Нгуен Хоанг.

Сев на скамейку, Ван Ань взглянула на Диня и протянула руку:

— Дай мне газету, что там пишут нового?

Динь на мгновение растерялся, но тут же решительно вытащил газету из кармана. Перед тем как передать её, он открыл газету и на глазах у Ван Ань достал из неё листок бумаги, прихваченный скрепкой. Она взяла газету, по её взгляд был направлен на листок бумаги.

— Тебе в газеты вкладывают личные письма? Динь развернул листок и дал его Ван Ань.

— Не личные письма, а счёт за купленные книги, за которые я задолжал магазину. Хозяин вручил его мне сегодня, и для удобства я положил счёт в газету. Я беру книги, газеты и раз в полмесяца или в месяц расплачиваюсь.

Ван Ань внимательно читала счёт. В нём были указаны названия всех книг и сбоку проставлена их стоимость. Среди них было несколько романов, книг по истории. Внизу стояла общая сумма. Листок слегка дрожал в руке Ван Ань.

— Ты много читаешь, — сказала она, вернув ему бумажку.

— Это моя привычка с тех пор, когда я начал учиться, — сказал Динь, небрежно засовывая бумажку в карман. — А здесь, в Хюэ, кроме чтения, никаких, как ты сама говоришь, развлечений нет.

Ван Ань развернула газету и быстро пробежала заголовки, набранные крупным шрифтом.

— У тебя есть какие-нибудь новости о Ле May Тхане? — спросил Динь.

— Я не получаю никаких писем от Тханя, — ответила опа, не отрывая взгляда от газеты, — но я знаю, что он по-прежнему среди вьетконговцев. А ты?

— Почему «а ты»?

— Потому что ты и Тхань — старые друзья из района горы Нгыбинь и ты наверняка должен знать о нём больше, чем я, не так ли?

— Я только вернулся сюда, — спокойно сказал он. — Ещё не было времени поинтересоваться старыми друзьями, но в последующем я непременно получу новости от Тханя.

— Когда получишь, не забудь сказать мне.

— Ну конечно же.

Ван Ань сложила газету и вернула её Фан Тхук Диню.

— Ты ещё помнишь дни во Франции? — спросила она. — В то время я вела жизнь наивной и по-настоящему бескорыстной студентки. Когда речь шла о любимом, я вспоминала Тханя. А что касается брата и друга, то у меня был ты. Думая о тебе, я так жалею те прекрасные дни… Я никогда их не забуду… Дни, когда ты стряхивал для меня первый снег с каштанов в Латинском квартале, когда мы поднимались с тобой на Эйфелеву башню и любовались Парижем, когда мы вместе искали книги у букинистов на берегу Сены…

Хотя Динь и дал себе слово быть трезвым, слова Ван Ань, воскресавшие старые воспоминания, взволновали его. Он молча смотрел на спокойное течение Ароматной реки, которая вызывала образ другой реки из прошлого, реки, над которой неслись гудки катеров… Рядом с ним девушка с Полой сумочкой на руке, белые облака в голубом небе…

— А теперь, — вернула его в сегодняшний день Ван Ань, — у нас появилось слишком много забот, не так ли? И не стали ли мы замкнутыми и труднопостижимыми? Да, стали. Труднопонимаемыми для окружающих, и даже для тех, кто рядом. А часто мы плохо понимаем и самих себя.

Голос Ван Ань был полон тоски. Она открыла сумочку:

— Но как бы там ни было, каждый раз, когда я думаю о тебе, мне вспоминается замечательное время в прошлом, я представляю себе человека, который был мне так дорог… И в знак воспоминаний о том прекрасном времени, в знак моего к тебе уважения, хотя я до конца так и не постигла тебя, дарю тебе вот это…

Ван Ань достала из сумочки несколько фотографий и дала их Фан Тхук Диню. Он стал рассматривать их. Брови его от удивления приподнялись. Это были снимки, запечатлевшие его в книжном магазине и при выходе из него. — Эти фото есть только у меня, — сказала Ван Ань, поднимаясь, — я никому не давала их. Поверь мне. Теперь ты, наверное, не будешь жалеть, что встретил меня и что я тебе мешала сегодня утром. До свидания, Динь, — тихо сказала она, протянув ему руку.

Вернувшись домой, Фан Тхук Динь сразу же поднялся и свою комнату, открыл окно и осмотрел двор и ворота: двое служащих сидели за чаем и курили. Он закрыл окно, достал из кармана счёт за книги, положил его на стол и разгладил рукой. Потом достал реактив. Вскоре он прочитал:

«Информация об убийстве ФСФ получена. — Поддерживайте постоянный контакт с женой Л. Л. — 12 час дня. Двенадцатый километр шоссе X. Человек в белой шляпе, с траурной лентой на рукаве. Вопрос: „Вы не знаете, кто здесь продаёт корицу?“ Ответ: „Вы покупаете к столу или для продажи?“

„Ароматная река“».

Динь поднёс к бумаге огонь. Немного подумав, он взял фотографии, которые дала ему Ван Ань, и тоже сунул в огонь. Потом он вытряхнул пепельницу в раковину для умывания и открыл кран. Вода тут же смыла пепел. Он помыл руки.

Как относиться к Ван Ань? Достойна ли она презрении или жалости? Поговорить С ней ещё придётся. Прекрасные воспоминания о ней остаются, и их невозможно забыть. Ну а теперь время поработать с Нго Динь Каном… В 12 часов дня. Двенадцатый километр. Вопрос: «Вы не знаете, кто здесь продаёт корицу?» Ответ: «Вы покупаете к столу или для продажи?»

Фан Тхук Динь спустился в гараж и сел в машину. Охранник уже поджидал его на выезде; Динь дал ему знак остаться дома и не следовать за ним.

Он поехал в резиденцию Нго Динь Кана. В коридоре стоял Ли Лам, который приветствовал его. Лицо его было, как всегда, угрюмым, но в глазах, обычно холодных, вспыхнула искра уважения к Диню.

— Ну как ребёнок, уже совсем здоров? — протянул руку Динь.

Тот взял его руку обеими ручищами и произнёс:

— Спасибо. Ему намного лучше…

Динь вытащил! несколько купюр и сунул их в карман Ли Ламу.

— Купите от меня что-нибудь ребятам.

Ли Лам растерялся, застыв как вкопанный, он не знал, что сказать.

Фан Тхук Динь вошёл в кабинет Нго Динь Кана. Он сел и стал просматривать газеты. Минут через десять появился правитель Центральной зоны, облачённый в парчу и шёлк.

— Здравствуйте, уважаемый господин, — приветствовал его Динь стоя.

— Здравствуйте, Динь.

По выражению лица Динь догадался, что у Кана сегодня приятные новости. Так оно и было, поскольку тот тут же стал хвалиться перед Динем:

— Динь, вы знаете, средства для осуществления плана «ветер изменил направление» уже имеются. Не думал, что голос Томаса такой авторитетный. После возвращения отсюда он доложил обо всём Лэнсдейлу, и из фонда американской помощи сразу же были выделены средства. Президент и советник позвонили и сказали мне, что нужно срочно приступать к действиям. Они считают, что действия против коммунистов нельзя откладывать ни на день. В противном случае они распространятся повсюду, как растекается масляное пятно. Да, президент прислал вам личное письмо…

Он передал Диню письмо Нго Динь Дьема, написанное размашистым почерком:

«Племянник Динь, шлю тебе пожелания здоровья. Ты должен всеми силами помочь дядюшке Кану. Когда тот план будет осуществлён, я могу быть спокойным за Центральную зону. Заранее вижу в этом твою заслугу, как это бы пало и раньше.

Попробуй связаться с профессором Ле May Тханем. Он поможет тебе разобраться в коммунистах и будет твоим действенным сотрудником в их районах.

Желаю тебе благополучия.

Дядя».

Когда Динь дочитал письмо до конца, Нго Динь Кан продолжал:

— Я решил обсудить с вами действия, которые мы намерены проводить одновременно на разных участках, с тем чтобы запутать коммунистов и не дать им выхода. Потом мы поставим об этом в известность и америкашек.

Фан Тхук Динь степенно сказал:

— Хотел бы дать вам, господин, один важный совет: перед тем как приступать к действиям, нужно проверить для надёжности все каналы связи, всех наших людей. Как вы считаете?

— Ну что ж, давайте обсудим, — согласился Нго Динь Кан после минутного размышления.

То Лоан узнаёт страшную правду

Фан Тхук Динь вёл машину по поросшей травой дорожке. Он остановил её под кроной огромного дерева, выключил двигатель, вышел из автомобиля и не спеша направился к школе.

У То Лоан сегодня был свободный день. Одетая в простую чёрную блузу и такие же шаровары, девушка сидела в тени деревьев и читала книгу. Фан Тхук Динь осторожно вошёл во дворик. Услышав шаги, То Лоан подняла голову. Динь вежливо поклонился ей.

— Здравствуйте, То Лоан. Сегодня четверг, и я знаю, что вы не работаете. Вот я и решил навестить вас.

Узнав Фан Тхук Диня, То Лоан быстро встала.

— Здравствуйте, здравствуйте! Какая радость! Вот уж действительно «морской дракой я пился в домик креветки». Каким это ветром вас сюда занесло? Да проходите же!

Она жестом пригласила Диня в дом. Комната, куда они вошли, была уютной: посередине — столик и стулья для приёма гостей; в одном углу стоял рабочий стол, на полках аккуратными стопками лежали книги, рядом — небольшой шкафчик; в глубине комнаты за голубоватым шёлковым пологом спряталась кровать.

— Вы одна? — спросил Динь, осматривая комнату.

— Да. Старушка, которая мне помогает, пошла на рынок.

Не понимая, что привело к ней Диня, То Лоан вопрошающе взглянула на него:

— А я думала, что у вас вовсе нет свободного времени. Всё работа и работа.

Динь решил сразу приступить к делу.

— Это так, но я пришёл к вам, чтобы рассказать небольшую историю.

— Что это за история? Она имеет какое-нибудь отношение ко мне? — нахмурилась То Лоан.

— Разумеется! А история довольно запутанная. Я прошу вас спокойно выслушать меня.

— Поверьте, я всегда готова спокойно и терпеливо слушать вас, — ответила То Лоан.

Фан Тхук Динь вынул из портфеля плотный, твёрдый конверт и положил его на стол.

— Для начала взгляните на это, — предложил он.

То Лоан взяла конверт. В нём были фотографии. Девушка посмотрела на них, и в глазах у неё потемнело: это были те же самые снимки, которые частично публиковались в печати после убийства Фам Суан Фонга на загородной вилле Бонглай. Когда То Лоан вкладывала фотографии обратно в конверт, у неё дрожали кончики пальцев. Посмотрев в глаза Диню, она спросила:

— Позвольте узнать, с какой целью вы пришли сюда?

— Дорогая девочка, как я уже говорил, надо, чтобы вы не теряли самообладания, — мягко сказал Динь. — Меня привели к вам самые добрые намерения. Я хочу, чтобы вы узнали всю правду об этом деле.

То Лоан сразу же вспомнила свою первую встречу с Фулитстоном. Он тоже принёс фотографии, такие же, как эти. Принёс и показал ей. Девушка тогда ещё ничего не знала о смерти отца в Хюэ. Она с упоением, свойственным юности, отдавалась работе, ещё лелеяла мечту сделать хоть что-то для народа и страны. Встреча с Фулитстоном, горестная весть о смерти отца как буря ворвались в её девичью жизнь, испепелили все взлелеянные ею прекрасные мечты, внесли смятение в мысли. И с тех пор каждая встреча с Фулитстоном, приятные слова этого богатого американского парня, его обходительность постепенно укрепляли в сознании То Лоан одну только ненависть к тем, кто убил её отца, затушёвывая все другие чувства и мысли. Она думала лишь о мести. Общаясь с Фулитстоном, она постепенно склонилась к тому, что американцы вовсе не такие, как о них думалось раньше. Конечно, американские солдаты далеко от дома, от семей, есть среди них и такие и сякие, они могут делать даже и что-то нехорошее. Но ведь есть и такие американцы, как Фулитстон.

Встречи То Лоан со старыми друзьями возрождали в её душе прежние прекрасные чувства. Но она сразу же вспоминала об ужасной смерти отца, и это видение одерживало верх над всем другим, заставляло тускнеть и пропадать все иные мысли. А встречи с Фулитстоном становились всё чаще… Потом она познакомилась с образованной, умной Ван Ань, которую считала человеком своего круга, человеком с одного корабля. То Лоан сблизилась с этими двумя людьми и отошла от старых друзей. Теперь она слушала только Фулитстона и Ван Ань…

Поэтому, когда Фан Тхук Динь, придя к ней впервые, сразу же показал ей фотографии, запечатлевшие смерть её отца, девушка сразу же вспомнила свою первую встречу с молодым американцем. Она забеспокоилась:

— Вы знаете что-то плохое?

— Нет, я просто хочу помочь вам лучше разобраться в этом деле, — ответил Фан Тхук Динь, улыбаясь.

И опять То Лоан невольно подумала о Фулитстоне. Со слов Ван Ань она знала, что Динь тоже человек влиятельный и знающий многое.

— Вы хотите помочь мне отомстить за то, что затронуло всю нашу семью?

— Совершенно верно. Но не лучше ли сначала узнать, кто враг? Кто враг ваш и вашей семьи?

— Уважаемый господин, — насторожилась То Лоан, — убийца попался сразу же после того, как совершил преступление. Он ждёт суда, чтобы получить по заслугам.

— Именно потому, что все так считают, я и пришёл к вам. Дело в том, что тот, кого называют убийцей, вовсе не преступник. А настоящий убийца никогда не предстанет перед судом и никогда не понесёт наказания.

— Простите, я не понимаю, что вы хотите этим сказать, — нахмурилась То Лоан.

Фан Тхук Динь посмотрел прямо в глаза То Лоан, в которых застыл вопрос, и строго сказал:

— Я хочу помочь вам узнать, кто убил Фам Суан Фонга. Убийца Фам Суан Фонга вовсе не тот человек, о котором пишут газеты и о ком думаете вы. Вы, разумеется, понимаете, что, занимая известный пост, я имею возможность знать об этой истории больше, чем вы. Кроме того, я никогда не говорю неправды. Мне хочется, чтобы вы знали правду.

— Я верю только конкретным доказательствам.

— Вы их получите. Я знаю, что вы правовед и сами должны сделать соответствующие выводы из этих доказательств. И даже из показаний свидетелей. Мне хотелось бы, чтобы мы вместе встретились с людьми, осведомлёнными об этом убийстве. Ставлю только одно условие: сохранить в полной тайне всё, что они скажут.

В голосе Диня звучала такая серьёзность и уверенность, что То Лоан поверила ему. Слова Фан Тхук Диня возбудили в ней любопытство, которое она хотела бы удовлетворить.

— Хорошо, я поеду с вами, чтобы узнать правду, и обещаю хранить в тайне всё, что узнаю.

То Лоан встала и, извинившись перед Динем, вынула из шкафчика длинное выходное платье…

Динь помог То Лоан выйти из машины. Он заранее условился с Май Лан и твёрдо знал, что Ли Лама не будет дома. Сегодня телохранитель должен был сопровождать Нго Динь Кана в поезде в Далат.

Выходя из дома Май Лан, То Лоан думала, что не сможет ступить и шага. Она не чувствовала под собою земли, мысли путались… Май Лан подробно рассказала ей ту историю, о которой говорил Фан Тхук Динь. Кроме того, эта женщина дала То Лоан одну вещицу, которую ей оставил на сохранение Ли Лам после того, как он убил Фам Суан Фонга. Это была золотая булавка с большим алмазом. Фам Суан Фонг постоянно носил её в галстуке.

Убив Фам Cyaн Фонга, Ли Лам сообразил, что это — ценная штучка, и решил стянуть её, а потом отдал жене, чтобы та припрятала её. Май Лан не знала толка в ювелирных изделиях, и, когда То Лоан попросила у неё эту булавку с алмазом, она тотчас же отдала её девушке.

И вот сейчас, сидя в автомобиле рядом с Динем, То Лоан крепко сжимала в кулаке булавку от отцовского галстука. По щекам девушки текли слёзы. Эта золотая вещица вызвала в памяти образ отца, воспоминания об его ужасной смерти. Девушка слышала, как Динь — то громче, то совсем тихо — говорил:

— Теперь вы окончательно убедились, что убийца господина Фонга — это не тот человек, о котором вопили газеты. Вы знаете преступника. Ну а если смотреть глубже, то и Ли Лам тоже не убивал его, хотя у этого парня руки и в крови. Лам только подчинялся приказу других, он — только орудие. А исполнителю не мстят. Тот, кто замыслил убийство господина Фонга, и тот, кто организовал после этого дутый процесс, должны иметь для этого какой-то мотив. И я уверен, что это отнюдь не личный мотив. Попробуйте взглянуть поглубже, подумайте…

Золотая булавка была крепко зажата в кулачке То Лоан. Нет! Сейчас девушка не думала, не могла думать. Всё перепуталось… Отец, лежащий в луже крови. Эта знакомая золотая булавка, которую девушка столько раз видела в его галстуке. Бедняжка Май Лан, то крепко прижимающая к себе ребёнка, то рыдающая в голос… Ли Лам? Нет! Ли Лам только орудие. Никто не мстит исполнителю! К тому же он муж Май Лан, отец несчастного ребёнка, которого обнимала Май Лан. А кто стоит позади него? Кто же отдал приказ Ли Ламу убить её отца? Нго Динь Кан? Зачем этот властелин Центрального Вьетнама приказал уничтожить Фам Суан Фонга? До сих пор девушка ни разу не слыхала 0 том, что между Нго Динь Каном и её отцом существует какая-то связь. По какой же причине Нго Динь Кан уничтожил его? Конечно, То Лоан было известно, что он уничтожил — и прямо и косвенно — много людей. Но ведь то, как думала То Лоан, были коммунисты, противники Нго Динь Кана.

А теперь жертвой был её отец. Он жил как отшельник на доходы от акций одной внешнеторговой компании, так почему же Нго Динь Кан его убил? А может, отец занимался чем-то таким, о чём она и не догадывалась?

То Лоан сжимала в кулаке горячую и мокрую золотую булавку. Фан Тхук Динь повернул на улицу, ведущую к, выезду из города.

— Если вы позволите, я хотел бы познакомить вас ещё с одним свидетелем, — сказал он.

То Лоан молчала. В такой момент она ничего не могла решить. Она даже не взглянула на Фан Тхук Диня. Её глаза били устремлены вперёд, будто вглядывались в нечто. Мелькали дома, деревья, люди, но ничто не могло вывести девушку из оцепенения.

Понемногу То Лоан приходила в себя. Когда спокойствие вернулось, она почувствовала непреодолимое желание узнать всю правду, все её мельчайшие детали. Теперь она была готова ехать с Фан Тхук Динем куда угодно и к кому угодно, лишь бы узнать новое, узнать больше. Она поверила в то, что Динь искренне хочет помочь ей разобраться В атом деле.

Молодые люди подъехали к хутору в районе Нгуен Бьеу. Фан Тхук Динь выключил двигатель и помог девушке выйти из автомашины.

— Я привёз вас ещё к одному очевидцу. Мы встретимся с человеком, которому можно верить. Не волнуйтесь, прошу вас.

Они прошли ещё квартал, затем Фан Тхук Динь подвёл То Лоан к одинокому дому, стоящему за садиком с дикорастущими фруктовыми деревьями. Худой старик С белоснежной бородой сидел и расщеплял для ароматических палочек кусок бамбукового ствола. Завидя их, он поднялся. Узнав Фан Тхук Диня, старик поклонился, потом собрал все свои палочки. Динь в свою очередь тоже учтиво приветствовал старика.

— Дедушка, будьте любезны, мы хотим повидать господина Тхо.

Услыхав это имя, То Лоан вздрогнула. Она старалась оставаться невозмутимой, но сердце билось всё сильнее. Девушка следила взглядом, как старик скрылся в доме. Несколько мгновений спустя из него вышел мужчина. Едва То Лоан взглянула на этого человека, как почувствовала, что у неё онемели руки и ноги. Не говоря ни слова, она опустилась на стул и не отводила взгляда от этого мужчины, смотрела на него и не верила своим глазам.

Мужчине было за сорок. Выглядел он явно старше своего возраста: в волосах много седины, лоб в морщинах, морщинки и в уголках глаз — как следы птичьих лапок. Взгляд его был глубоким и печальным, а лицо — измученным. Глядя на него, можно было подумать, что этот человек не любит много говорить и таит в душе какую-то печаль. Почувствовав на себе недоумевающий упорный взгляд То Лоан, мужчина вздрогнул. Помолчав минуту, он заговорил печально и умоляюще:

— Доченька, не смотри на меня как на закоренелого грешника. Я не убивал, не убивал людей.

То Лоан закрыла лицо руками, бессильно согнулась:

— Я не понимаю ничего! Что это значит?

Фан Тхук Динь пододвинул мужчине стул и предложил ему сигарету. Тот грустно покачал головой, отказываясь. Динь закурил и повернулся к То Лоан:

— Я ещё раз прошу, не волнуйтесь и спокойно выслушайте всё, что расскажет господин Тхо. Этому свидетелю вы можете верить больше, чем кому бы то ни было. Ведь он из вашей семьи.

Действительно, Тхо был дядей То Лоан по материнской линии. Много лет он прожил в их доме. А именно он был представлен сайгонскими правительственными газетами как человек, связанный с вьетконговцами, как их прислужник, убивший и ограбивший Фам Суан Фонга, именно он отчётливо зафиксирован на фотографиях, тех самых, которые Фулитстон показывал То Лоан.

То Лоан помнила дядю Тхо столько, сколько помнила себя. Он был немногословен, всё время читал книги. Для То Лоан он был вторым после матери человеком; девочка привязалась к дяде. Она видела, как его ценит её мать, дядя заботился о племяннице, приучил её к чтению. Он мог просто и легко объяснить То Лоан любую непонятную вещь, случай, слово.

Когда семья То Лоан уехала за границу, дядя Тхо остался в Хюэ. Когда они вернулись на виллу Бонглай, мать То Лоан опять пригласила дядю жить вместе с ними. Дядя Тхо так и не женился, жил уединённо в пристройке, молчал ещё больше, чем раньше, и всё время был чем-то обеспокоен.

Мать То Лоан всё так же очень ценила дядю Тхо. Казалось, любое дело в доме, даже самое личное, она обсуждала с ним. То Лоан заметила, что, когда дома бывал отец, мать меньше разговаривала с дядей. Отец тоже редко говорил с ним, но было видно, что он побаивался родственника. То Лоан решила, что это — особенность их семьи: каждый живёт по-своему, и никто не интересуется жизнью других. Когда мама умерла, дядя очень сильно переживал. Он не спал, перестал есть, начал быстро седеть. Тхо часто ходил на её могилу и подолгу оставался у надгробья. Он хотел было уехать, снять отдельную квартиру, но отец То Лоан уговорил его остаться.

Однажды в разговоре с племянницей у него неожиданно вырвалось:

— Я ведь остался здесь из-за тебя. Ты дочь своей матери. Ты должна учиться.

То Лоан уважала дядю по-прежнему, как в детстве, как в годы, когда мама была ещё жива.

И вдруг этот ужас — словно удар грома. Фотографии, которые дал Фулитстон: на них ясно видно, что дядя убивает отца. Эти заявления Фулитстона и вопли газет о том, что дядя — прислужник Вьетконга — убил и ограбил человека. То Лоан упала в обморок, когда ей сообщили эту новость и показали фотографии. Девушка засомневалась, но снимки были такие чёткие, газеты писали так определённо, а очевидцы подтверждали… Как тут было не поверить!

Но сегодня…

Фан Тхук Динь обратился к мужчине:

— Господин Тхо, расскажите Лоан правдиво всё, что вам известно. Говорите правду, как бы она ни была ужасна и жестока.

Дядя печально посмотрел на То Лоан и грустно произнёс:

— Я вижу, что настал момент рассказать тебе всё, как было. Прежде всего, Фам Cyaн Фонг не твой отец, ты дочь не этого человека.

Что это значит? То Лоан, широко раскрыв глаза, уставилась на дядю. Отчего жизнь так сложна, так запутанна? То печально, то гневно дядя рассказывал о прошлом, которое, казалось, годы стёрли в памяти. Но нет! Есть события, не подвластные времени, не поддающиеся забвению.

Лет двадцать с лишним назад мать То Лоан была очаровательной девушкой. Многие называли её королевой школы, где она училась. В дни больших ярмарок, в праздники она выделялась среди подруг. Девушка любила студента Ханойского фармацевтического колледжа. Молодые люди решили пожениться.

То было время могущества Фам Cyaн Фонга. Он сделал так, что японцы, убившие старую жену Циньва, схватили и отца очаровательной студентки, бывшего давним другом Фонга. Он добился того, что отец настоял, чтобы девушка дала согласие выйти замуж за Фам Суан Фонга. Словно яркий бутон, расцветший в саду и сорванный безжалостной рукой, увядала молодая жена Фонга, а вся её душа, все помыслы по-прежнему стремились к студенту-фармацевту из Ханоя. Прочь от Фонга — скандального, развратного человека, видевшего в ней только самку.

То Лоан появилась на свет после того, как молодая супруга Фам Cyaн Фонга один только раз встретилась со студентом-фармацевтом, своим единственным, своим любимым. Этот секрет молодая женщина доверила только своему младшему брату.

Проживая долгое время с семьёй старшей сестры, Тхо не только знал, насколько трудно ей живётся, но и постепенно догадался о том, чем занимается Фам Суан Фонг. И чем больше узнавал зятя, тем сильнее жалел старшую сестру, тем больше замыкался в себе. Он вынужден был молчать и делать вид, что ничего не замечает.

Однажды жена Фам Cyaн Фонга случайно увидела мужа пасмурным днём, когда мокрое небо плавало в реке. Он отправился на реку Ароматную побеседовать со старым китайцем. Вернувшись домой, она всё рассказала Тхо. Тхо разволновался, рассуждая, что если Фонг узнает о том, что его заметили, когда он шёл на это тайное свидание, то его сестре несдобровать. Тхо не мог представить себе, в чём причина этого безотчётного волнения и каждодневной боязни за сестру, и поэтому предпочёл умалчивать о своих чувствах.

Однажды супруги Фам Cyaн Фонг отправились покататься на лодках, и жена Фонга во время этой поездки погибла. После похорон Тхо несколько дней не выходил из своей комнаты. Он поседел. Горюя после гибели старшей сестры и страшась приближающейся к нему самому какой-то грозы, Тхо в то же время должен был постоянно быть внимательным до предела, чтобы ни словом, ни жестом не выдать переполнявшие его чувства. Он знал, что любая неосмотрительность может привести к тому, что его постигнет участь сестры. Он хотел уехать с виллы, но Фам Суан Фонг заставил его остаться. Тхо прекрасно понимал, зачем зять сделал это. У него была своя корысть: Фонг хотел выяснить, как поведёт себя Тхо после смерти старшей сестры и как он относится к этому печальному событию. Со своей стороны Тхо решил остаться на вилле Бонглай по многим причинам. Он рассуждал так: если я буду упорствовать и сразу уеду, зятёк всё равно не оставит меня в покое; мне надо осторожно и скрытно найти свидетельства гибели сестры; на моей совести — позаботиться о воспитании единственной дочери сестры, и надеюсь, наступит такой день, когда я смогу рассказать ей всю правду. Если я этого не сделаю, она ожесточится и обидится на меня.

И вот в это самое время Фам Суан Фонг был убит.

Тайная полиция сразу же схватила Тхо. Тхо пытали изо дня в день, добиваясь от него утвердительного ответа на один вопрос: «Верно ли, что Вьетконг послал тебя убить Фам Cyaн Фонга и завладеть его имуществом?» Его силой заставляли подписать заготовленный протокол. Тхо заметил, что на допросах присутствовал молодой американец, который сидел молча, курил сигарету либо жевал резинку. И хотя Тхо ни в чём не признался, они завели на него судебное дело и вынудили его разыграть акт убийства по написанному ими сценарию, чтобы сфотографировать всё это.

На одном из пересыльных пунктов ему удалось убежать из-под стражи.

То Лоан молча слушала рассказ дяди. Всё было для неё необычным. Почему жизнь такая запутанная, почему в ней так много неясного? Ей казалось, что она уже больше не властна над своими мыслями. Сон это или явь? Что это — рассказ о её собственной семье или о жизни каких-то других людей? Глаза дяди, его полные искреннего горя и печали слова говорили девушке о том, что ему нельзя не верить. Ещё ни разу в жизни её нервы не были напряжены так, как сейчас. Девушка уронила голову на руки и простонала:

— Мамочка!

— Успокойтесь, успокойтесь, прошу вас, — мягко сказал Фан Тхук Динь. — Я хотел бы только добавить несколько слов о том, как я понимаю это дело. Тот, кто организовал убийство Фам Суан Фонга, хотел устранить американца, тайно следившего за его деятельностью. Этого американцы ещё не знают. А если и знают, то должны будут делать вид, что им ничего не известно. Однако они быстро состряпали дело о преступлении, организовали шумиху и с какой-то целью далее встретились с вами. Наверное, чтобы попытаться выяснить, что вы обо всём этом думаете. Насколько я знаю, до суда вы были совсем другим человеком, не так ли?

Всю дорогу, пока Фан Тхук Динь вёз То Лоан домой, она была в каком-то полузабытьи. Вдруг, вспомнив, что у неё в кулаке по-прежнему золотая булавка с бриллиантом, она протянула это украшение Фан Тхук Диню.

— Мне… мне больше не нужна эта вещь, — сказала она тихо. — Но, умоляю, почему вас так интересует этот судебный процесс?

— Видите ли, дорогая девушка, я тоже юрист и тоже пытаюсь понять смысл странных судебных процессов, — спокойно ответил Фан Тхук Динь. — Но сегодня вам и так досталось, вы измучены. Давайте поговорим об этом подробнее в следующий раз.

Подсадная утка

В аудитории «С» слушатели, собравшиеся без разрешения начальства, сидели рядами. Здесь были не только литературоведы, шумели студенты и других факультетов. Кроме студентов эти беседы в аудитории привлекали и многих других патриотически настроенных молодых интеллигентов города Хюэ. Обычно эти разговоры переходили в дискуссии. Здесь спорили, высказывали мнения, разъясняли друг другу непонятные вопросы. Здесь проявлялась горячность, свойственная молодёжи. Здесь произносили искренние, пламенные речи, говорили прямо о том, что лежит на душе и волнует ум. Здесь легко относились к угрозам и опасности. Круг обсуждаемых вопросов был весьма широким. Стоило только посмотреть на названия тем для дискуссий, чтобы понять пылкость этих молодых людей: «реформа преподавания в высшей школе для сохранения её национального характера»; «использование вьетнамского языка вместо иностранных языков на всех факультетах университета»; «ответственность студенческой молодёжи за существование государства и нации»; «охрана национальной культуры от иностранного влияния». Мало-помалу среди дискуссионных тем появились и такие, за которые тайная полиция могла бы арестовать на месте: «о конституции республики, о свободе и демократии»; «вьетнамская нация и вьетнамская земля— единое целое» и другие.

Ли Нгок Ту заметно выделялся на этих беседах. Ту был студентом-третьекурсником литературного факультета. Элегантный, изящный, белокожий, со светлыми глазами, он был не только кумиром многих девчонок. Его уважали и студенты других университетов за отвагу и красноречие. Каждый раз, когда он поднимался на трибуну, гром аплодисментов заполнял аудиторию. Его мелодичная, целенаправленная, как бы идущая из самого сердца речь сильно увлекала, словно призыв, побуждение к действию. Содержание его речей, как и содержание его статей, которые публиковал университетский журнал, захватывало и убеждало. Дискуссий в аудитории «С» ждали, чтобы послушать Ту, точно так же, как ждали выхода университетского журнала с его статьёй, чтобы первыми прочитать её. Преподаватели также причмокивали языком от удовольствия, расхваливая молодого студента. В своих выступлениях он касался даже таких вопросов, за которые его могли в два счёта выставить из университета: мир и нейтрализм, переговоры между Севером и Югом и другие. Студенты считали Ту выразителем чаяний молодёжи.

Сегодня аудитория тоже была до отказа заполнена. Ждали Ли Нгок Ту. Данг Хоанг, друг Ту, крепко пожал ему руку, когда тот собирался подняться на трибуну.

— Мы все восхищаемся твоей твёрдостью, — сказал он, — но советуем быть осторожнее; если будешь говорить слишком резко, они не оставят тебя в покое.

— Революция — это борьба, это уничтожение несправедливого сегодня, чтобы построить прекрасное завтра. В борьбе нельзя осторожничать. Это слишком большая подлость, — возразил Ли Нгок Ту.

— Неужели ты ничего не боишься?

— Нет! Если будешь бояться всего, кто же выйдет на борьбу за независимость и единство? Если хочешь быть спокойным — вступай в борьбу. Выбрав путь борьбы, надо готовить себя духовно к пыткам, к тюрьме и ссылке, к террору. Я сам решил поступать именно так.

— Но нам предстоит долгая борьба.

— Я согласен с тобой насчёт долгой борьбы. И для такой борьбы нужно организовать движение. Я хочу отдать все свои силы, чтобы организовать его. Если движение начнётся, а мы попадёмся им в лапы, не будем сожалеть. Нас заменят другие.

Чем больше говорил Ту, тем более взволнованно звучал его голос. Хоанг восхищённым взором следил за Ту, поднимающимся на трибуну; он безгранично любил его. Хоанг думал: «Мало таких, как этот парень. Если бы у всех был такой несгибаемый боевой дух…»

Появление Ли Нгок Ту на трибуне аудитория встретила бурными аплодисментами. Журналистка Ван Ань щёлкнула затвором фотоаппарата. Ли Нгок Ту улыбнулся и слегка наклонил голову, отвечая на аплодисменты. Дождавшись тишины, Ту сказал:

— Дорогие друзья! Я хотел бы изложить вам сегодня некоторые свои соображения и мысли об идеалах молодого человека на современном этапе. Молодёжь — это становой хребет государства, его надежда, его будущее. Будет процветать государство или придёт в упадок — это во многом зависит от молодых. Поэтому у каждого из нас должен быть в жизни идеал. Без идеалов наша жизнь превратится либо в бессмыслицу, похороненную в тине пошлости, либо в достойный презрения эгоизм и индивидуализм. Идеалы — это крылья, на которых мы отправимся в жизненный полёт.

Речь Ту воодушевляла всех, в аудитории то и дело раздавался гром аплодисментов и крики одобрения: «Верно, правильно!», «Браво, Ту!». Глаза оратора блестели, лицо раскраснелось, в голосе всё больше слышался энтузиазм. Аудитория становилась всё более единодушной, будто в неё бросили какой-то реактив, соединивший слушателей в один возбуждённый организм.

В это мгновение за окнами аудитории послышался резкий звук сирен и визг тормозов автомобилей. Студенты насторожились. Собравшиеся были полны решимости дать отпор, ибо они всегда были готовы ответить на принудительные акты, применявшиеся дьемовским правительством против студенческой молодёжи. В динамиках но-прежнему звучал звонкий голос Ли Нгок Ту:

— Друзья, храпите спокойствие. Насилие никогда не сломит наш дух. Станем плечом к плечу, будем единым монолитом, и никакая сила не одолеет нас.

Литературовед Данг Хоанг, медик Чан Минь и другие студенты, составляющие ядро зарождающегося движения, быстро расставили сильных и смелых ребят по периметру аудитории и ближе к двери, чтобы защитить девушек и дать им возможность отступить в дальние углы помещения.

На сей раз была не простая облава, не обычный разгон собрания. Нго Динь Кан официально начал наступление на студенческое движение, которое являлось для него своеобразной раковой опухолью, разъедающей порядок изнутри. Кан бросил два десятка бронемашин и полторы сотни полицейских и солдат войск спецназначения — «зелёных беретов», чтобы окружить университет, терроризировать студентов. Полицейские с пистолетами и резиновыми дубинками в руках, солдаты войск спецназначения, обвешанные гранатами, кинжалами, автоматами, ворвались в аудиторию. Студенты, крепко взявшись за руки, встали стеной возле входа и преградили им путь. Солдаты и полицейские обрушили на юношей град ударов, безжалостно били их дубинками и прикладами, но жестокие удары не сломили духа молодых людей. Защищавшиеся не расцепляли рук, преградили путь нападавшим, не позволяя им дотянуться до друзей. И девушки-студентки тоже показали, что они способны бороться: пришли на помощь юношам. Солдаты били студентов прикладами по рукам, полицейские надевали сопротивляющимся наручники, валили их на пол, выволакивали и бросали в крытый грузовик, поджидавший у входа. Они схватили более сорока человек, среди которых были Ли Нгок Ту и Данг Хоанг.

А в дальнем углу аудитории находился человек, молча наблюдавший с самого начала зверское нападение полицейских и «зелёных беретов» на студентов. Сначала этот человек растерялся. Но потом, убедившись в жестокости и бесчинстве нападающих, он бросился к группе студентов и вместе с ними стал швырять в полицейских всё, что попадётся под руку. Это была То Лоан.

Ли Нгок Ту и Данг Хоанга бросили в тесную, тёмную и сырую камеру в тюрьме Тхыатхиен. Ту громко поносил всё семейство Нго Динь Дьема:

— Вот тебе и демократическая свобода по-дьемовски! Фашисты проклятые! Сколько волк ни рядись в овечью шкуру, всё равно хвост не спрячешь! Сукин сын! — Повернувшись к Данг Хоангу, он сказал: — Мы перед новой борьбой. Сейчас испытывается стойкость нашего духа. Всё станет ясно — где ложь, где правда. Сейчас, как никогда, нам надо сохранять присутствие духа. Отступать нельзя. Мы должны быть едины в решимости вынести любые пытки, в отвержении любых посул и в разоблачении клеветы.

— Я клянусь тебе, что не струшу, — взволнованно произнёс Данг Хоанг.

Вечером того же дня начальник отделения тайной полиции вызвав Данг Хоанга и Ли Нгок Ту на допрос. Сначала он говорил ласково:

— Вы неопытны, да, да, неопытны. Вы же студенты, почему же вы не болеете за учёбу? Вот сдадите выпускные экзамены, будет у вас положение, много денег, хороший дом, автомобиль. Разве есть большее счастье? А вы посмели публично нападать на представителей власти. Вы же знаете, что ожидает тех, кто выступает против государственной власти, — тюрьма! И — прощай будущее, прощай счастье…

— Каждый человек представляет будущее и счастье по-своему, — сказал Ту, глядя начальнику прямо в лицо. — Мы учимся и считаем, что наше будущее и наше счастье заключены в счастливом будущем нации. Мы не помышляем о хороших домах и лимузинах, когда строятся тюрьмы для наших соотечественников, когда используют иностранное оружие и иностранных солдат, чтобы убивать их, когда нашу родину разорвали надвое.

Начальник побагровел, но продолжал с улыбкой:

— Ну, такие слова недостойны настоящего гражданина. Вы знаете, что здесь надо выбирать выражения, чтобы потом не раскаиваться. Это, знаете, не пустая угроза. Ваша судьба в наших руках. Или вы ответите чистосердечно на все вопросы, поклянётесь, что отныне будете заняты только учёбой, и тогда получите милостивое прощение президента Нго, или будете продолжать упорствовать — и тогда распрощайтесь с семьями и с университетом. Ну-ка скажите, кто вас подбил выступать против государственных властей, а?

— Напрасно настаиваете, господин, — отчеканил Ли Нгок Ту. — Нас никто не подбивал. Только патриотизм наших душ, только совесть интеллигента побудили нас пойти на это. Мы выступаем против несправедливого угнетения, против торговли нашей родиной, против притеснений народа, против…

Не ожидая, пока Ли Нгок Ту закончит фразу, начальник стукнул кулаком по столу.

— Наглец! — воскликнул он, выпучив глаза. — Да ты уже отравлен вьетконговским ядом!

— Я не вьетконговец, — не уступал Ли Нгок Ту. — Это большая честь, что вы считаете меня за вьетконговца, потому что Вьетконг — это патриоты. Начальник взревел как дикий зверь. Побледнев, он выскочил из-за стола, схватил стоявший в стороне стул и швырнул его в Ту. Юноша ловко увернулся. Тогда начальник подбежал к нему и начал избивать. Ту упал на пол, закрыв лицо от ударов.

Данг Хоанг подбежал к ним и попытался удержать разбушевавшегося полицейского:

— Нельзя так бить!

— А-а, теперь ещё и ты, ублюдок! — взревел тот. Из коридора вбежало несколько охранников. Они набросились на Данг Хоанга.

Изрядно потрудившись и отдуваясь, начальник отделения тайной полиции ткнул пальцем в сторону обоих студентов:

— Ладно, ублюдки, я даю вам возможность подумать. А там посмотрим, как вы будете сопротивляться мне. Оставьте их! — приказал он подручным.

Охранники впихнули юношей в камеру. Мужественное поведение Ту перед врагами вызвало у Данг Хоанга ещё большее восхищение другом.

В последующие дни юношей неоднократно вызывали на допросы, то вместе, то поодиночке. И каждый раз Хоанг видел, что Ту сохраняет свой гордый, непреклонный дух. Однажды они увели Ту одного. Данг Хоанг остался в камере и с беспокойством ждал возвращения друга. Когда дверь наконец открылась, два охранника внесли Ту и с порога бросили его на пол камеры. Юноша был без сознания. Одежда его была изодрана в клочья и запятнана кровью, лицо — в грязи. Хоанг испуганно позвал друга. Не открывая глаз, Ту проговорил как в бреду:

— Предатели родины! Эти сволочи не дождутся, чтобы я заговорил!

То тихонько доглаживая, то окликая, Данг Хоанг наконец привёл друга в чувство. Ту открыл глаза, увидел Хоанга и медленно, с трудом произнёс:

— Они всё время пытали меня. Я потерял сознание и ничего не помню. Ну и звери! Надо предупредить всех наших, чтобы были тверды духом.

Весть о гордом и несгибаемом Ли Нгок Ту тайно распространилась по всей тюрьме, а из неё — через освобождённых студентов и через родителей, державших связь друг с другом, — пошла по всему городу. Люди передавали её из уст в уста Авторитет Ли Нгок Ту среди студенческой молодёжи неизмеримо вырос.

Эта новость дошла и до епископа Као Ван Люана — директора университета в Хюэ. Святой отец только рассмеялся.

После трёх месяцев заключения, пыток и допросов Ли Нгок Ту и Данг Хоанг были препровождены к начальнику управления полиции в Тхыатхиен. Он смотрел на студентов исподлобья, наклонив своё полное лицо к столу, но придал голосу деланную доброту и мягкость:

— Президент Нго жалеет юношей, которым ещё надо учиться; он считает, что вы не вели открытой подрывной деятельности против государственной власти. Поэтому он прощает вас с условием, что ответственность за вас берут на себя отцы и матери. Вы должны быть безмерно благодарны гуманному и милосердному президенту Нго, раскаяться в своих проступках и исправиться, учиться прилежно и не слушать всяких подстрекателей, сдать экзамены и верно служить государству. Понятно? — Начальник устало махнул рукой, дав понять студентам, что они могут идти.

Освобождённые из-под стражи, два друга быстро вышли из полицейского управления, как вырвавшиеся из клетки птицы. Перед ними был беспредельный простор. Небо, деревья и, главное, встречные прохожие были так прекрасны. В этот радостный момент Данг Хоанг тихонько сказал Ли Нгок Ту:

— А ты на самом деле решительный парень. Я даже не могу сказать, как я тебя уважаю. Я тебя познакомлю с Чан Минем.

— А кто такой этот Чан Минь? — удивился Ли Нгок Ту.

— Один из руководителей движения.

Люди пересказывали друг другу весть о том, как смело держал себя Ли Нгок Ту в тюрьме, прибавляя к ней каждый понемножку свои подробности. Прошло немного времени, и этот случай превратился в легенду. Если раньше Ту симпатизировали только те, кто слушал его выступления на университетских беседах, то теперь круг людей, испытывающих любовь и уважение к нему, значительно расширился и его авторитет среди молодёжи неизмеримо вырос.

Данг Хоанг познакомил его с Чан Минем. Ту сразу понравился Чан Миню, и Минь познакомил юношу с Хонг Нятом — главным руководителем студенческого движения в городе. Хонг Нят обещал встретиться с Чан Минем и Ли Нгок Ту в укромном месте района Зяхой в один из последних дней месяца в восемь часов вечера.

Был конец осени, и весь вечер шёл дождь. Район Зяхой затих. Две тёмные фигуры в полном молчании шлёпали по грязи. Когда они дошли до конца улицы, от стены одного из небольших домиков отделилась ещё одна тёмная фигура. Обменявшись с Чан Минем паролем, связной проводил его и Ли Нгок Ту к маленькому домику, который как бы обособился от других на берегу реки. Юноши остались на улице, а связник подошёл к двери дома и постучал условным стуком. После того как он несколько раз постучал таким образом, дверь наполовину приоткрылась и его пригласили в дом. Связной обернулся к Чан Миню и Ли Нгок Ту и дал им знак следовать за собой.

В комнате за столом, на котором стояла малюсенькая электролампа с абажуром, сидел человек, явно ожидающий прихода Чан Миня и Ли Нгок Ту.

— Здравствуйте, друзья. Садитесь, — предложил он. Ли Нгок Ту старался хорошенько рассмотреть лицо Хонг Нята. В слабом свете лампочки Ту видел черты человека, которому ещё не исполнилось тридцати, решительного, со светлыми глазами и чуть впалыми щеками.

— Мне уже рассказывали о Ли Нгок Ту, — сказал Хонг Нят, — и я восхищён твоим боевым духом. — Он помолчал мгновение, потом посоветовал молодым людям: — Прежде чем начать нашу беседу, запомните, что в случае чего вы выпрыгиваете в окно и бежите через сад. Там есть выход на берег реки. Переберётесь на противоположный берег и будете в безопасности.

— А вы? — спросил Ли Нгок Ту.

— Я найду способ уйти. — Хонг Нят усмехнулся. — Ну, давайте побеседуем. Товарищ Ту хотел встретиться со мной, и, наверное, у него много важных вопросов.

Неожиданно снаружи раздалось громкое кошачье мяуканье.

— Тревога! — приглушённо воскликнул Хонг Нят. Он нажал кнопку выключателя. Свет погас. Чан Минь схватил Ли Нгок Ту за руку и подвёл к окну. Они выпрыгнули в сад. В дверь домика уже громко стучали прикладами автоматов. Юноши отыскали выход из сада и выбежали на берег реки. На той стороне её был район Конхен. Юноши вброд перешли протоку, оделись и не спеша пошли по берегу. Потом они наняли лодку, которая доставила их по реке до хутора Виза. Когда Ли Нгок Ту вернулся домой, часы на церкви Фукам пробили одиннадцать.

Пятеро полицейских, взломав двери, с оружием на изготовку ворвались в домик. Они включили сильные электрические фонари, обшарили все уголки дома, но Хонг Нят как в воду канул — домик был пуст.

После этого вечера Ли Нгок Ту вновь договорился с Хонг Нятом о встрече, но уже в другом месте. В дальнейшем их контакты стали регулярными. Больше всего они говорили о том, как расширить движение среди студенческой молодёжи. Выполнив несколько заданий, Ли Нгок Ту завоевал доверие Хонг Нята. Помимо чисто деловых отношений между ними возникла взаимная симпатия, вскоре переросшая в дружбу. Получая от Хонг Нята пароль для связи, когда это было необходимо, Ту обычно сам вместо связного приходил договариваться о месте встречи.

Однажды Хонг Нят находился на явке в районе Ванзыонг, когда туда явились агенты секретной службы. Присутствовавшим удалось скрыться в тайнике. Хозяйка квартиры, шестидесятитрехлетняя старуха, замаскировав вход в тайник после того, как туда спустился Нят, поднялась на второй этаж, где встретила агентов. Не говоря ни слова, они на месте убили женщину, Потом спустились вниз, направились прямо к тайнику, в котором спрятался Хонг Нят, и открыли его. Нят пытался убежать, но тщетно. Они сбили его с ног и скрутили.

Нго Динь Кан лично допрашивал Хонг Нята. Он жевал бетель, как это делал всегда на службе или когда принимал гостей. Двигая челюстью, он сказал:

— Здравствуйте, господин Нят. Как поживаете? Боже, как давно я слушаю ваш голос, а вот только сегодня удалось вас встретить. Отлично! Отлично!

Хонг Нят молчал. Нго Динь Кан смерил его взглядом с ног до головы, и продолжал:

— Ну что же вы молчите, господин Нят? Я хорошо понимаю, что я вам не по душе. Но это пустяк. Мы вполне можем сосуществовать друг с другом, лишь бы нам хоть на минуту взаимно уступить и договориться. — Кан самодовольно хихикнул. — Я хочу лишь спросить, господин Нят: кто вами непосредственно руководит? В каком месте находится руководство? Кто ответствен за связь между городом и военными округами? Стоит вам ответить на эти вопросы, и вы тотчас же будете на свободе!

Хонг Нят по-прежнему не проронил ни слова, лишь спокойно смотрел на Нго Динь Кана. Казалось, он хотел воспользоваться случаем и запечатлеть в памяти образ этого всесильного властелина Центрального Вьетнама, сравнить с оригиналом те характеристики, которые давал ему народ. У Нята мелькнула мысль, что перед ним сидит старый, коварный и жестокий феодал, один из тех, кого похоронила Августовская революция 1945 года, вставший теперь из могилы и появившийся здесь. Он производил впечатление неестественного сочетания реального и призрачного, потустороннего. И в голосе его и в жестах проглядывали властолюбие, привычка повелевать.

Нго Динь Кан был поражён спокойным, изучающим взглядом Хонг Нята. Он привык к испуганным, покорным и заискивающим взглядам подчинённых.

— Хорошо, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие. — Тогда позвольте спросить о другом. Где расположен руководящий орган провинции Тхуанхоа? Сколько человек входит в него? С кем вы связаны? Будет достаточно, если вы ответите хотя бы на один из этих вопросов.

— Я ничего не знаю, и мне не о чем говорить, — ответил Хонг Нят.

Молодой человек говорил решительно и равнодушно, и это подействовало на Нго Динь Кана так, будто он натолкнулся на каменную стену. Стараясь не показывать гнева, Кан продолжил:

— Господин Хонг Нят, неужто трудно понять, что ваша дальнейшая судьба полностью зависит от моего решения? Мне необходимо, чтобы вы ответили на мои вопросы, — и тогда я немедленно верну вам свободу. Вы будете жить легко и счастливо там, где пожелаете, и не будете заниматься такими делами, которые требуют скрываться в тайниках и валяться в пыли. Если вы согласитесь сотрудничать с нами, я буду относиться к вам очень хорошо и вам будет дозволено всё. Вы сможете сразу же строить счастье с любимой женщиной. Я знаю, она учится в Сайгоне. Ну так как, вы ответите мне? Государство сурово карает те, кто идёт против него, но оно гуманно и милосердно к тем, кто умеет исправляться. Постарайтесь понять это, и, если понадобится время, чтобы подумать, я от души готов дать дня два, чтобы вы всё взвесили, а затем ответили на мои вопросы, которые…

— Мне не о чем думать, — прервал его речь Хонг Нят. — Вы то так, то этак пытаетесь заставить меня говорить. Я отвечу вам прямо: зря теряете время, пытаясь заставить меня сказать хоть слово, или прельстить посулами, или добиться, чтобы я пошёл за вами. Причина элементарно проста: если я поступлю так, как вы хотите, я стану предателем народа и родины. Это вам надо задуматься и раскаяться. То, что вы называете вашим государством, по сути дела, создано Соединёнными Штатами и является не чем иным, как орудием осуществления агрессивных замыслов американского империализма. А ведь история говорит о том, что тот, кто, опираясь на иностранную помощь, шёл против народа и родины, бывал жестоко бит и осуждён историей, как, например, Чан Ить Так и Ле Тьеу Тхонг.

Хонг Нят всё более воодушевлялся, а Нго Динь Кан, слушая его, всё больше наполнялся злобой. Он выплюнул в угол бетель, на его щеках заиграли желваки, лицо побагровело. С большим трудом сохраняя в голосе безмятежность, Кан сказал поучительно:

— Ну, ну, господин Хонг Нят! Здесь не место для пропаганды, да и не время нам дискутировать. Лучше запомните-ка, что у вошедшего сюда только два пути: первый — рассказать всё, что я хочу знать; второй — отправиться к праотцам. Третьего пути не дано. А у меня есть достаточно средств, чтобы заставить вас сказать всё, что меня интересует.

Лицо Хонг Нята оставалось решительным и суровым. Он лишь слегка усмехнулся. Нго Динь Кан поднялся:

— Я дам вам время подумать. Поразмыслите и решайте так, чтобы потом не жалеть.

Нго Динь Кан вышел из комнаты, в которой он допрашивал Хонг Нята. В душе его бушевала ярость. Ему было необходимо, чтобы Хонг Нят раскрыл систему организации студенческой молодёжи, выдал комитет, руководящий революционным движением в городе, рассказал об основных направлениях революционной деятельности. К людям, попавшим к нему в руки, применялись ультраизощренные методы и пытки: вырезали кусок мяса из живого тела, а потом запихивали в рану паклю, смоченную в бензине, и поджигали; ломали рёбра или выворачивали суставы рук и ног; выдёргивали щипцами зубы или выдирали ногти на пальцах рук и ног; наливали известковую воду в ноздри, в глаза, в уши. Лишь бы тот, кого пытали, не выдержал — хоть на мгновение, — не выдержал и заговорил. Лишь бы вырвать необдуманное словечко, и тогда пытки усиливались, чтобы истязуемый сказал всё, что знал. Но ведь были такие, кто умирал, так и не промолвив ни слова. Каков же этот Хонг Нят? Конечно, это важная птица, к нему сходится, наверное, много нитей. Сколько сил надо положить, сколько подходов обдумать, сколько дел переделать, чтобы заставить его говорить! Будет слишком неразумно его просто ликвидировать, если он не заговорит. Конечно, когда он расскажет, ему тоже не жить. Президент ведь приказал не оставлять в живых ни одного коммуниста. Что же предпринять, чтобы заставить его заговорить прежде, чем он отойдёт в лучший мир? Слишком этот парень твёрдый и упрямый.

Фан Тхук Динь дожидался Кана в его рабочем кабинете.

— Я сомневаюсь, что пытки подействуют на этого человека, — поделился с ним своим беспокойством Нго Динь Кан. — Подумайте, как заставить его заговорить. Это очень важно. Его признании дадут нам возможность ликвидировать движение студентов и школяров, помогут вскрыть нарыв, который доставляет нам такое беспокойство. Полагаю, вы сможете помочь мне на допросах? Как вы считаете?

— Мне очень трудно говорить о возможных результатах заранее, поскольку я ещё не вник во все детали этого дела, — ответил Фан Тхук Динь.

— Почему? Разве для того, чтобы раскрыть дело, надо знать детали?

— Допрос следует провести на научной основе, — продолжал Динь, — Только тогда он будет эффективен. И данном случае подход, видимо, состоит в том, чтобы знать психологию обвиняемого, обстановку в его семье, ого деятельность. Когда мы узнаем всё это в общих чертах, включая и подробности его интимной жизни, мы сумеем понять его, и тогда он будет бояться нас. А потом, паше превосходительство, мы будем добиваться того, чтобы этот человек уразумел справедливость действий властей, убедим его в своей правоте. Иными словами — он заговорит. По-моему, неразумно всегда и везде применять только крайние меры и пытки. В цивилизованных странах допросы ведут научными методами, не применяя пыток. Поэтому я и хотел вникнуть в детали, поскольку…

— Для чего подробности, для чего? — прервал Диня Нго Динь Кан. — Если сам Нят не откроет их нам, то никто и не узнает этих подробностей. Только благодаря нашему осведомителю мы схватили его горяченьким, на месте. Примитивно, но эффективно. К тому же у нас нет никаких бумаг, никаких изобличающих документов. Смотрите, получится ли у вас?

— Согласен, но разрешите мне всё-таки попытаться.

— Я просто уверен, что вы добьётесь результата, — рассмеялся Нго Динь Кан.

— Но, ваше превосходительство, у ваших людей есть хоть какие-нибудь данные о нём? — спросил Фан Тхук Динь.

— Пока нет, ничего нет. Хотя наши люди и близки к нему, но он искусно засекречен. Им ничего не удалось выяснить. Ясно одно: он верховодит всей этой массой студентов в Хюэ. Ну ладно. Постарайтесь помочь мне. Для сохранении вашего могущества необходимы только такие талантливые люди, как вы.

Выйдя из кабинета Нго Динь Кана, Динь задумался. О чём? О том, как вести допрос Хонг Нята? А может быть, о чём-то другом?

Прежде чем отправиться домой, Фан Тхук Динь завернул в маленькое кафе, где торговали прохладительными напитками. Он попросил бутылочку кока-колы, сел за столик и закурил. К нему подошёл мужчина в простеньких очках и вежливо попросил огоньку. Динь достал из кармана спичечный коробок. Только с третьей спички мужчине удалось зажечь сигарету. Когда он возвращал Диню коробок, в нём уже лежал малюсенький клочок бумаги. Динь небрежно поклонился в ответ на благодарность и сунул спички в карман. Если бы мы внимательно присмотрелись к мужчине в простеньких очках, то убедились бы, что он знаком нам. Это был хозяин той самой книжной лавчонки, в которую Динь заходил по утрам, чтобы купить свежую газету.

После того как Динь встретил Ван Ань в этой книжной лавочке и та передала ему несколько сделанных ею фотографий, он продолжал каждый день покупать в лавчонке газету, по-прежнему выходил в садик и читал её. Но контакты с хозяином этой лавочки — человеком в простеньких очках — прекратились. Старик вдруг уступил свою лавчонку вдове одного солдата республиканской армии.

На клочке бумаги было написано: «X. Н. схвачен. Постарайся перевести его в госпиталь. Найдём способ выкрасть его. Найди ищейку, проникшую в движение С. X.»

Два охранника развязали Хонг Няту руки и молча удалились. Дверь захлопнулась. Нят осмотрелся. Посреди комнаты стоял большой стол…

Фан Тхук Динь и Хонг Нят сидели друг против друга. Наверное, никогда в жизни Динь не переживал столь напряжённых часов и минут, как эти, когда ему пришлось допрашивать Хонг Нята. Он старался сохранять спокойное, располагающее выражение лица.

— Здравствуйте, господин Хонг Нят, очень рад познакомиться с вами, — начал он с обычного приветствия. — Позвольте представиться — Фан Тхук Динь, специальный советник его превосходительства, представителя правительства в Центральном Вьетнаме.

— При таком большом чине вам можно было бы служить и более значительным превосходительствам, — отпарировал немедленно Хонг Нят.

— Не будьте глупцом, господин Хонг Нят. Чем может помочь вам такой, с позволения сказать, героизм в этих стенах, да ещё в такой момент? Подумайте об этом. Вам наверняка известно, что много людей так и не вышли отсюда только потому, что не умели рассчитывать и думать.

— Для чего рассчитывать-то? Для того, чтобы стать прислужником врага, так, что ли?

— Это тоже метод думать. Ваш метод, — спокойно ответил Фан Тхук Динь. — Но постарайтесь не горячиться. Сравните: наша судьба в наших руках, но мы вежливы, тогда как вы говорите о нас очень неучтиво.

— Вы, господа, только этого и достойны…

— Господин Хонг Нят, послушайте. — Фан Тхук Динь по-прежнему говорил терпеливо. — Вас уже спрашивали, какую партийную работу вы вели, что дали вы своей организации? Ведь, как ни крути, все ваши заслуги в конце концов состоят в том, что вас схватили как спящего ребёнка. Если вы будете упорствовать и не измените вашей позиции, мы будем вынуждены ликвидировать вас. Спрашивается, какую же пользу принесёт партии и организации ваша жизнь? Очевидно, только лишь бессмысленные потери, да ещё непонятно, во имя чего.

— Ваши сладенькие речи, уважаемый, могут только обмануть и купить человека, не искушённого в политике, цепляющегося за жизнь и боящегося смерти.

Фан Тхук Динь сделал вид, что не придал значения этим бьющим наотмашь словам Хонг Нята, и продолжал:

— Вы, по существу, ещё ничего не совершили, а по вашей вине уже погибли люди. Вы знаете, что женщина на вашей явке была убита? Вам не приходит в голову, что эта смерть только на вашей совести? Возникает вопрос: имеете ли вы право гордиться и громко оскорблять других?

Фан Тхук Динь рассчитанно нанёс удар Хонг Няту по самому больному месту. Все эти два дня в камере Хонг Нят совсем не думал о себе и о том, что его ждёт. Все подпольщики, работающие в городе, были идейно и духовно подготовлены к самому страшному, они знали, что враг может их схватить в любое время. Однако, анализируя последствия, которые будет иметь его арест для борьбы друзей, мучаясь тем, что хозяйка конспиративной квартиры погибла из-за его халатности, Хонг Нят испытывал жгучую боль в душе. Но горькое раскаяние, терзавшее Нята, помогало ему сохранять присутствие духа, контролировать себя, чтобы не допустить других ошибок. Слова Фан Тхук Диня вновь всколыхнули боль и терзания Нята, которые он не хотел обнажать перед лицом врага. Он молчал.

— Ну хорошо, господин Хонг Нят, — продолжал Динь. — Я прошу вас сначала ответить на вопрос до предела ясный, всем известный: вы на самом деле являетесь руководителем движения студенческой молодёжи и учащихся в Хюэ?

— Если это известно господам, почему тогда они об этом спрашивают? — поинтересовался Хонг Нят.

— Мне хочется, чтобы вы лично признались в этом.

— Не надо заставлять меня признаваться в том, что вы сами выдумали.

— С кем вы обычно сотрудничали в вашем комитете?

— Ни с кем.

— Но, по крайней мере, вы должны признать, что, являясь членом комитета, вы поддерживали знакомство с другими людьми. Разве не так?

— Оставьте надежды на то, что я предам товарищей и нанесу вред другим патриотам.

— А кто входит в руководящий комитет?

— Только я.

— Ваш более высокий руководитель бывал здесь?

— Никогда.

— Где он встречался с вами?

— Не могу вам сказать.

— Вы знаете его имя?

— Нет.

— А его псевдоним, кличку?

— Не знаю.

— Можете вы обрисовать его?

— Он такой же, как я.

— Кто ответствен за ваши связи с другими организациями?

— Я поддерживал эти связи лично.

— На связи никого не было. Вы никого не знаете. Выходит, вы работали в одиночку?

— Совершенно верно.

— Ну если так, то это противоречит принципам вашей организации. Не считайте нас глупенькими. Ваш организационный принцип состоит в том, чтобы всё делать коллективно. Разве не так?

— Организационный принцип подпольной деятельности состоит в том, что каждый знает только своё дело.

— Ну а если я скажу, что женщина, которую убили на явке, тоже была связной, каков будет ваш ответ? И эта женщина знала тех, кто обычно приходил к вам.

— Зачем же вы тогда спрашиваете меня? Почему бы вам не допросить эту женщину? Вместо этого вы убиваете её самым варварским способом. Почему вы допустили такое?

— Мы расстреливали и будем безжалостно расстреливать всех, кто выступает против нас, — сказал Фан Тхук Динь холодно.

В этот момент у него мелькнула мысль, порождённая ответом Хонг Нята: среди тех, кто пришёл брать Нята на конспиративной квартире, был и тайный агент, он не раз встречался с ним, и хозяйка квартиры знала его в лицо. Они сообразили, что, если женщина останется жива, этот агент будет раскрыт. Либо она, не выдержав пыток, расскажет на допросе о его деятельности (и тогда он уже не будет играть в дальнейшем никакой роли), либо она каким-то способом доведёт это до сведения других руководителей движения. Кто же этот агент? Кто же эта ищейка?

Что же касается Хонг Нята, то он был крайне удивлён ледяным тоном, но в глазах его светилась симпатия к Няту. Нят не имел права ошибаться. Отвечая на вопросы Диня, Нят в то же время внимательно изучал его лицо, проверяя свои предположения, боясь, что заметит в нём признаки фальши. Но нет, он видел, что его предположения верны. Почему такое странное раздвоение?

Удивление Нята ещё более возросло, когда Динь, занудно продолжая его выспрашивать, что-то быстро написал на клочке бумаги и протянул её Няту. На листочке было несколько строк: «Держись твёрдо своей версии. Я буду искать возможность спасти тебя. Агент-провокатор часто с тобой встречался. Женщина его узнала».

Как только Нят пробежал листок глазами, Динь взял его обратно, сложил и сунул в рот. Потом продолжал нудить:

— Ну вот что, господин Хонг Нят, вы много говорили, но ничего не сказали.

— А что вам надо сказать?

— Не забывайте, что вы в наших руках. Мы уважаем разумных и безжалостны к непослушным. И это не просто угроза. Мы исполняем то, что обещаем. Вы должны полностью ответить на мои вопросы. Мы хотим знать всё о деятельности вашей лично и вашей организации в городе. Только это. Перед вами два пути, и вы должны выбрать: либо вас ждёт счастливая, зажиточная жизнь, дом, авто, либо вы умрёте мученической смертью, и, уверяю вас, эта смерть отнюдь не будет мгновенной.

— Мне нечего сказать вам, господин, кроме того, что я уже сказал.

Закончив допрос, Фан Тхук Динь устало вышел из камеры.

Эту ночь, как и предыдущую, Хонг Нят не мог уснуть. Нервы его были напряжены. Он думал. Думал о том, что надо противостоять врагу, о движении, которое продолжает подниматься там, на воле, и от которого он отделён тюремными стенами. К нему приходили и горькие мысли об убитой хозяйке явочной квартиры. Он долго и упорно анализировал свои собственные шаги, пытаясь понять, как полиции удалось устроить ловушку. Нят строил предположение за предположением, но так и не находил ответа на вопрос о том, как секретная служба узнала его конспиративную квартиру, адрес которой был известен лишь некоторым людям, друзьям по работе, пользующимся полным доверием.

Этой ночью сон не шёл к Няту ещё и потому, что у него не выходило из головы странное поведение на допросе этого высокопоставленного советника Нго Динь Кана. Что он за человек? Почему его дотошные вопросы никак не вяжутся с тем, как он смотрел? А эти несколько строк, которые он написал: «Агент-провокатор часто с тобой встречался…»

«А со мной часто встречался представитель студентов, активно участвующих в движении, это ведь… Не может быть! Разве он не проходил испытания? А может, этот грязный предатель — это… Нельзя исключать и того, что всё это — хитрая ловушка, расставленная подручными Кана, чтобы мы стали подозревать друг друга и сами ликвидировали своих друзей. Я у них в руках, и неудивительно, если они назовут мне одного из своих секретных агентов. Конечно, это ловушка, расставленная умело. Надо держать ухо востро. Но почему он так странно смотрел на меня? Враг не может так смотреть. Может, он просто интеллигент, сам когда-то был студентом и теперь сочувствует нашей борьбе? Нет! Не может этого быть! Он ведь занимает высокий пост, он же доверенный советник этого палача Нго Динь Кана. Можно ли ему верить? Надо быть осторожным».

Хонг Нят задавал сам себе множество вопросов, делал десятки предположений и сам же отвергал их. Было уже далеко за полночь, а он так и не сомкнул глаз. Камера была погружена во мрак, только слабый луч света от лампочки в коридоре проникал в неё через вентиляционное окошечко в двери, в которое была вставлена решётка, а сверх этого — ещё и проволочная сетка. Стояла мёртвая тишина. Лишь комар нудно звенел над ухом и его всё время приходилось отгонять, да изредка откуда-то издали доносился шум проезжающих автомобилей. Вдруг он услышал осторожные шаги, они смолкли возле двери в камеру. Потом лёгкое постукивание в вентиляционное окошко. Нят привстал и стал следить за дверью. Кто-то протолкнул сквозь железную сетку полоску бумаги. Рука скрылась, и шорох затих. Нят посмотрел в вентиляционное окошко. Ему удалось заметить часового, уходившего за угол тюремного коридора.

Нят поднёс листочек к свету, проникающему через вентиляционное окошко. Несколько строк, написанных знакомым почерком, вызвали в нём чувство радости, вселили в сердце надежду на спасение. Он ещё и ещё раз перечитал записку. В ней было написано: «Хвалю твою твёрдость. Скажись больным и просись в больницу на лечение. Шонг Хыонг».

Нят крепко зажал листочек в кулаке. Потом положил его в рот, разжевал и проглотил. Ему было радостно. Несколько строк на клочке бумаги, подписанные знакомым псевдонимом Шонг Хыонг, были подобны чуду, которое, сломав железные засовы, вошло в его каменный мешок.

Теперь всё время рядом с ним была организация, были товарищи. Все эти кандалы, тюрьмы, решётки не могут пресечь его связи с организацией, с товарищами. Именно поэтому, находясь в руках врагов, будучи окружённым ими, Нят не чувствовал себя одиноким, не ощущал себя изолированным. Он всё время верил в ту великую силу, в тот коллектив, который раздавит врага. Эта вера помогала ему смотреть в лицо врага глазами уверенного в своей правоте несгибаемого борца и победителя.

Он убедился в том, что организация существует и что члены этой организации есть в любом месте. Он чувствовал, что во тьме камеры на него смотрят верящие глаза друзей, их оптимистические улыбки подбадривают его, их верные руки протягиваются к нему. Его сердце наполнилось радостью.

Оп не заметил, как рассвело. Дверь камеры со скрипом открылась. Два охранника сделали Няту знак выходить. Его повели в камеру для допросов.

На следующий день, войдя в кабинет Нго Динь Кана, Фан Тхук Динь увидел, что шеф прослушивает допрос Хонг Нята, записанный на магнитную ленту. Кан сделал ему знак молчать и продолжал внимательно слушать записанный разговор, звучавший с почти невидимой ленты в специальном устройстве величиной с половину авторучки. Динь не представлял себе, где был установлен в комнате для допросов записывающий аппарат, по мысленно похвалил его чувствительность: он записал каждое слово, каждый вздох, каждую интонацию собеседников.

Прослушав кассету до конца, Нго Динь Кан сказал:

— Вы хорошо говорите. У вас есть такие качества, как настойчивость и мягкость, которыми я не обладаю. Думаю, что в конце концов вы убедите его.

— Вы чересчур расхваливаете меня, ваше превосходительство, — скромно заметил Фан Тхук Динь.

— Этот коммунист опасен. Очень жаль, что нельзя использовать решительных мер. А всё потому, что он держит в руках много нитей и пользуется авторитетом среди студентов-бунтарей. Я думаю, надо применить другой способ. Видели вы когда-нибудь муху, запутавшуюся в паутине? Понаблюдайте, и вы увидите, что паук даёт попавшейся мухе биться до тех пор, пока у неё достаёт сил. Каждый день он её понемножку посасывает и посасывает, а в результате от мухи остаётся одна оболочка, а внутри — пустота. — Глядя на внимательно слушающего Диня, он самодовольно расхохотался. — Вы, видимо, не до конца понимаете смысл моих слов? Уточню. В наших руках этот Хонг Нят сохранит оболочку, свой коммунистический облик, но душа его будет принадлежать нам. Надо сделать из него подсадную утку, которая будет крякать, подзывая своих. Нас очень интересует эта стая, очень. И он будет жить и крякать, подзывая её. Редко удаётся заполучить такую утку, очень редко. Помогите же мне воспитать и обучить эту птичку.

— А если он нас не послушает? — спросил Фан Тхук Динь.

— Тогда остаётся единственный путь, — ответил Кан, ехидно улыбаясь, — пустить его на мыло. Если тигры не поддаются приручению, их не оставляют в доме, но и не выпускают обратно в джунгли. Президент всё время говорит, что наши руки не должны дрожать. Чем больше уничтожишь, тем лучше.

У Диня мороз пробежал по коже от того, как спокойно говорил всё это Кан, но он вежливо согласился:

— Совершенно верно, ваше превосходительство.

— А вы действительно верите, что он заговорит? — неожиданно спросил Нго Динь Кан.

— Видите ли, ваше превосходительство, я полагаю, что это не очень важно, — ответил осторожно Динь. — Мне кажется, что у нас иная цель. Какая будет польза, если он провалит на каких-то своих явках и наших людей?

— Я думаю, вы рассуждаете правильно, — согласился Кан. — Больше всего меня беспокоит то обстоятельство, что ему известно о наших людях, внедрённых в их организацию.

— Пусть это вас не беспокоит, ваше превосходительство, — сказал Динь решительно и уверенно. — Хонг Нят никогда никого не подозревал.

— А на каком основании вы так уверены в этом?

— На основании разговора с ним, ваше превосходительство, — ответил Динь. — Я понял, что он очень верит в спою организацию, поэтому так и защищается. Я тоже ничего не узнал бы, если бы вы не сказали, что этого пария взяли благодаря нашему секретному агенту.

— Конечно, усмехнулся Нго Динь Кан. — Наш человек по прежнему не раскрыт, поэтому-то мы и можем устраивать засады на вьетконговцев непосредственно в их рядах. Ха-ха! Ещё несколько таких злых шуток, и я очищу Центральный Вьетнам от коммунистов, добьюсь того, что и духу их тут не будет. План «ветер переменился» будет выполнен, по крайней мере, на год раньше срока! Ну ладно, кончим. Этот разговор и так уж отнял у меня много времени. Самое главное, продолжайте убеждать его, убеждать… для меня.

Опять дна человека сидели друг против друга в камере для допросов. Фан Тхук Динь предложил Няту сигарету.

— Спасибо, не курю, — покачал тот головой.

— Как вы спали прошлой ночью? — начал беседу Динь.

— Очень хорошо, — ответил Хонг Нят, не моргнув глазом.

— Вы не задумывались над теми вопросами, которые я поставил в прошлый раз?

— По-моему, вопросов, над которыми мне надо было бы думать, не существует.

— А вы лучше всё же подумали бы, ведь речь идёт о вашей жизни, о жизни или смерти. Речь идёт о вашем выборе между справедливостью нашего государства и устаревшими коммунистическими догмами. Либо вы будете жить счастливо с человеком, который вас любит, захотите иметь дом, машину — у вас будут дом и машина, захотите поехать в Америку, Англию, Японию — поедете в Америку, Англию, Японию; либо вы умрёте — и об этом никто не будет знать. Вы можете встать на нашу сторону, на сторону антикоммунистических сил, которые поддерживает весь свободный мир, возглавляемый такой супердержавой, как США; вы можете занять соответствующую должность в государственном аппарате: мы готовы предоставить вам, как говорится, достойное кресло. Но может быть, вы захотите открыто выступить на политической арене? Отчего же, мы готовы содействовать этому в любом месте и в любое время. Одно лишь условие: вы скажете нам всё, что знаете, напишете ответы на наши вопросы. Всего-навсего! Ну а если вы будете продолжать ваше бессмысленное упрямство и перейдёте в мир иной? Что тогда? Тогда вся ваша жизнь, построенная на каких-то условных принципах, окажется прожитой без пользы.

Говоря так сурово, Фан Тхук Динь в то же время легонько подвигал к Хонг Няту листочек, на котором было написано: «Если у тебя есть необходимость ночь в больницу, я помогу». Едва Нят прочитал эти несколько слов, Динь взял листочек обратно, скатал в шарик величиной чуть больше рисового зёрнышка и проглотил. Нят вспомнил полученную им ночью записку от Шонг Хыонга. Не представляя себе чётко связи между этими двумя посланиями, Нят попытался немного прозондировать:

— Всё, что вы, господин, пытаетесь мне внушить, свидетельствует о полном непонимании коммунизма. Коммунисты любят страну и свой народ более чем кто бы то ни было.

— Это мы-то не понимаем коммунизма?! — возмутился Фан Тхук Динь. — Чего же мы добьёмся, объявив коммунизму войну, если мы не будем изучать его, если не постараемся понять его? Я прочитал очень много книг Маркса и Ленина и готов подискутировать с вами.

— Бесполезно. Дискуссии с такими, как вы, бессмысленны. Я устал и чувствую себя неважно.

Фан Тхук Динь сразу же ухватился за эти слова Хонг Нята.

— Если вы занемогли, то отдохните. Можно даже в курортных условиях. Подумайте там обо всём. Мы готовы пойти на то, чтобы направить вас в дом отдыха на непродолжительное время. Вы сможете убедиться там в справедливости нашего государства.

— У меня есть необходимость лечь в больницу, — сказал Хонг Нят, болезненно наклонив голову.

Вечером того же дня Хонг Нята перевели в больницу. Когда Фан Тхук Динь докладывал своему шефу о допросе и упомянул, что Нят просится в больницу, Кан глубокомысленно спросил:

— Что это — настораживающий или успокаивающий признак?

— Ваше превосходительство, я сегодня заметил, что этот парень, когда я изложил ему наши условия и сильно пригрозил смертью, не стал больше упрямиться и спорить. Он принуждал себя упорствовать. Но не думаю, чтобы он сразу сломался, поскольку счастливая и обеспеченная жизнь почти не интересует его и он не боится смерти. Полагаю, что этот признак должен беспокоить нас.

Нго Динь Кан свернул кусочек бетеля и сунул в рот. Громко чавкая, он сказал:

— Ну если так, то мы должны постоянно давить на него. Надо, чтобы он почувствовал в больнице всю полноту нашей гуманности. Передайте директору больницы от моего имени, чтобы к нему отнеслись со всей заботой и вниманием.

— А как наше превосходительство распорядится насчёт караульных? — спросил Фан Тхук Динь с беспокойством. — Может, лучше пригласить врача, чтобы он лечил заключённого прямо в тюрьме?

— Ни в коем случае, — возразил Нго Динь Кан. — Где же тогда будет справедливость нашего государства? Хорошо, что вы беспокоитесь об этом, но мы располагаем другими средствами…

По приказу Нго Динь Кана директор центральной больницы поместил Хонг Нята в отдельную палату с ванной и туалетом. Палата была расположена на одном из верхних этажей. В палате — Нят подумал, что это было сделано специально, — стояла кровать с пружинным матрацем, подушкой в белоснежной наволочке, покрытая простынёй. На прикроватной тумбочке ваза с розами; на нижней полочке — стопка книг, развлекательных и антикоммунистических. Посреди палаты низенький столик и два мягких кресла для приёма гостей. На столе несколько иллюстрированных изданий и ежедневных газет. В шкафчике в углу комнаты была всякая мелочь. Короче говоря, в этой палате не было ничего больничного, комфорт располагал к отдыху и безмятежному времяпрепровождению. Хонг Нят взял со стола несколько журналов. Это были красочные издания на английском и французском языках, с фотографиями бесстыдно обнажённых женщин, призванными возбудить звериные чувства и низменную похоть: «Плейбой», «Вивр дабор»… Нят положил их на прежнее место. Потом прочёл заглавия книг, лежавших на тумбочке: «Десять лет ненависти», «Я умею только любить», «Её браслет», а также перевод книги одного зарубежного ренегата, напечатанный американским информационным агентством под заглавием «Я выбрал свободу». Хонг Нят усмехнулся и положил книжки обратно. «Грубая дешёвка, — подумал он, — глупый заход, плод тупого мозга».

Нят открыл дверь палаты и выглянул. Он увидел мужчину в штатской одежде — рубашка выпущена поверх брюк, на глазах чёрные очки. Он сидел, скрестив руки на груди, как раз напротив палаты Нята; увидев выглядывающего Хонг Нята, он сделал ему знак закрыть дверь. Нят подошёл к окну и посмотрел вниз. Гладкая стена — ни пожарной лестницы, ни трубы, ни провода от антенны. «Ну, вот тебе и современная тюремная камера, — подумал Нят. — Раз уж им угодно, полежу тут несколько дней, отдохну. Ещё один шаг в борьбе». Он лёг на белоснежную кровать.

Вскоре послышался осторожный стук в дверь. Не поднимаясь, Нят крикнул:

— Войдите!

Дверь медленно открылась, и Хонг Нят поспешил, принять вертикальное положение: в комнату вошла девушка, одетая в бело-голубую форму. Она несла поднос со стаканом оранжада с содой и пачкой сигарет «Бостон». Нят прикинул, что ей, должно быть, года двадцать четыре. У неё пышная грудь, короткая стрижка, круглые глаза, рот тоже круглый, с толстыми губами. Бело-голубая форма на ней такая топкая и короткая, что можно без труда разглядеть: под ней только маленькие трусики. Палата наполнилась терпким и влекущим запахом духов.

— Добрый день, господин! — сказала она, улыбаясь.

— Извините. Здравствуйте, девушка, — смутился Хонг Нят.

Девушка поставила поднос на стол и представилась:

— Меня зовут Бить Лан. Я медсестра. Директор поручил мне заботиться о вас, чтоб вы провели время так, как пожелаете. Попробуйте оранжаду.

— Благодарю вас.

Девушка смотрела на Хонг Нята в упор и призывно ворковала:

— Что касается питания и… вообще, то скажите мне, и я постараюсь удовлетворить вас.

— Благодарю вас, девушка, — ответил Хонг Нят насторожённо. — Мне ничего не надо, кроме покоя. Постарайтесь не докучать мне.

— Что значит докучать? — возразила девушка, улыбаясь. — Это — моя обязанность. Для меня большое счастье, если я приношу другому человеку радость и удовлетворение.

— Я не об этом, — холодно пояснил Хонг Нят. — Я прошу, чтобы меня не тревожили.

Девица бросила на него лукавый взгляд и, словно не замечая его холодности, продолжала:

— Ах вот как! Тогда прошу прощения. У изголовья кровати есть кнопка электрического звонка. Если вы захотите, чтобы я пришла — в любое время дня и ночи, — нажмите эту кнопочку, и я тут же буду у вас. Только один разик нажмите…

— Мне ничего не нужно, — резко сказал Нят.

Девица поправила упавшие на лоб локоны волос, жеманно подошла к изголовью кровати, наклонилась над цветами в вазе.

— Красиво, правда? — сказала она восхищённо. Когда она нагнулась, её голубая форма, небрежно перехваченная пояском-тесёмочкой, распахнулась сзади, обнажив белоснежную спину от шеи до эластичных трусиков. Запах духов стал ещё сильнее, ещё призывнее. Не разгибаясь, она прощебетала: — Не надо так обращаться со мной. Вы меня ещё не знаете, а я очень люблю, очень уважаю патриотов.

Хонг Нят вскочил и, отойдя в угол комнаты, строго сказал:

— Если вы настоящая патриотка, участвуйте в борьбе против тех, кто грабит страну и продаёт её. У патриотов сейчас хватает дела. Но вы, если я не ошибаюсь, исполняете тут роль сиделки. А это никак не вяжется с тем, что вы говорите.

Девица резко выпрямилась, в её глазах зажёгся, но тут же погас огонёк, и они вновь стали мягкими.

— Вы меня неправильно поняли. Видно, я что-то не так сделала…

— Если у вас сохранилась хоть капля совести, хоть немного национальной гордости и веры в людей, то проснитесь!

Девица резко отбросила выбившиеся из причёски пряди и продолжала игриво улыбаться круглым мягким ртом.

— О, какой вы сердитый! Давайте побеседуем в другой раз. Запомните: когда бы я вам ни понадобилась, нажмите кнопочку, и я тотчас же буду здесь. Немножко потерпите — я принесу вам поесть. А пока отдыхайте. — Она жеманно удалилась. Белоснежная спина её то обнажалась, то вновь скрывалась в разрезе бело-голубой формы.

Она рывком, как бы с раздражением, закрыла за собой дверь. Парень в чёрных очках, сидевший в коридоре, вопросительно поднял голову. Девица надула пухлые губы, пожала плечами и отрицательно покачала головой.

Полдень.

В больнице мёртвая тишина. Парень в чёрных очках, сидящий возле палаты Хонг Нята, сложил руки на груди и зажмурился, как кот: поймёшь, то ли действительно спит, то ли притворяется. В палате медсестра Бить Дан жеманничает перед Хонг Нятом.

— Сегодня моя очередь дежурить. Можно, я возьму у вас несколько журнальчиков?

— Можете взять отсюда все газеты, журналы и книги, — недовольно ответил Хонг Нят. — Я никогда не читаю подобной макулатуры.

— Хорошо. Но неужели вам не правятся такие красивые фотографии? — удивилась девушка. — Любую, из них прямо хоть на стенку вешай.

Она сунула ему журнальную страницу. На фотографии была изображена во весь рост нагая девушка. Она стояла, закинув руки за голову, демонстрируя самые сокровенные места своего тела.

— Взгляните, какая милашка! Очень привлекательна, не правда ли?

Шлюхи все они! — гневно сказал Хонг Нят. Почему вы так грубы? — спросила девица, поджав губы и складывая цветную вкладку.

— Вы находите, что я не прав? — не уступал Хонг Нят. Какая же уважающая себя девушка позволит, чтобы кто-то фотографировал её обнажённой и выставлял на всеобщее обозрение в журналах? Простите, но я хочу немного отдохнуть. Пожалуй, засну, — сказал он, явно стремясь выпроводить девицу.

Хорошо, спите, я вас не трону, — выпалила она и плюхнулась в кресло. — Я посижу, почитаю журналы. В дежурке так скучно…

Она устроилась поудобнее, откинулась на спинку кресла, отчего грудь её выпятилась, бесстыдно раздвинула ноги в тоненьких облегающих брючках и уткнулась носом в журнал.

Хонг Нят решил отбросить галантность и резко заявил:

— Вы сделали бы мне большое одолжение, если бы ушли. Мне совершенно ни к чему, чтобы в палате во время полуденного отдыха находилась женщина.

В тот момент в коридоре послышались решительные шаги, охранник по-кошачьи потянулся, навострил уши, открыл глаза под тёмными очками и потрогал спрятанный под рубахой пистолет. В конце коридора показался лейтенант в сопровождении трёх вооружённых полицейских. Они приближались к охраннику, который следил за ними, не отнимая руки от пистолета. Лейтенант-полицейский подошёл к охраннику и, кивнув головой в сторону палаты, спросил:

— Здесь этот Хонг Нят?

— Господин лейтенант, у меня приказ… — начал было охранник.

— Приказываю: Хонг Нята надо немедленно увезти, — властно сказал лейтенант, приставив пистолет к груди охранника.

Охранник не успел ничего сообразить, заметив только, что все полицейские одновременно расстегнули кобуру.

— Слушаюсь, слушаюсь, — засуетился охранник. — Пройдите в палату, господин лейтенант.

Один из полицейских подошёл к охраннику и выдернул у него из-за пояса пистолет.

Охранник кинулся к двери в палату. Четверо полицейских пошли за ним. Скрытые за тёмными стёклами очков глаза охранника лихорадочно обшаривали взглядом всё вокруг. Открывая палату, он быстро согнулся, прыгнул в сторону, приёмом каратэ сбил с ног лейтенанта и выхватил его пистолет. Но лейтенант моментально поднялся и ударил охранника по голове. Тот рухнул на землю, как отрубленный лист банана, не успев даже крикнуть. Двое полицейских подхватили его и втащили в палату.

И Хонг Нят, и тем более девица Бить Лан были страшно изумлены, увидев, что полицейские волокут в палату оглушённого охранника и поспешно закрывают за собой дверь. Один из полицейских заткнул девице рот кляпом и, крепко привязывая её к креслу, сказал:

— Извините, мадемуазель. Конечно, это невежливо но отношению к женщине, но, поймите, нам иначе нельзя. Повремените, вас кто-нибудь развяжет…

Удивление Хонг Нята мгновенно исчезло, когда он узнал в лейтенанте-полицейском Чан Мая. Он едва удержался от восклицания и только крепко обнял его и ребят, переодетых полицейскими:

— Товарищи!

— Ладно, разговаривать будем потом, — поторопил Чан Май, — а сейчас быстрота решает всё. Живее!

По приказу Чан Мая охраннику, недвижимо лежащему на полу, заткнули рот кляпом и крепко связали руки и ноги. Потом по очереди вышли из начаты и заперли дверь. Когда спускались вниз, ни кто из встречных не обращал внимания на полицейского лейтенанта, который в сопровождении трёх конвоиров вёл какого-то штатского. Такие аресты были делом обычным.

Они спокойно прошли через проходную, где их дожидался ещё один полицейский. Подпольщики и здесь примяли меры предосторожности: прежде чем подняться наверх, в палату Хонг Нята, они связали охранника во дворе и дежурного больницы и положили их рядышком в углу проходной, перерезали телефонные провода и оставили внизу одного товарища.

У входа в больницу стоял автобус. Шестеро подпольщиков разместились в салоне машины, а Чан Май сел за руль. Заурчал двигатель, автобус набрал скорость, покатил по шоссе в сторону моста Анкыу и вскоре скрылся.

Чан Мая и Хонг Нята встретил By Лонг.

— Рад, что вы вернулись с победой, — сказал он, пожимая им руки. — Ты здоров? — спросил он Нята, крепко обнимая его.

— Разрешите доложить, — шутливо отрапортовал Хонг Нят, — как не быть здоровым после пребывания в доме отдыха? Если бы не господин лейтенант полиции, я с удовольствием отдохнул бы там подольше.

— Господина лейтенанта полиции надо поблагодарить за заслуги перед Вьетконгом, — сказал By Лонг, улыбаясь.

Он провёл друзей в свою рабочую комнату, очень скромное помещение, разделённое пополам. Там был стол, несколько стульев да кровать. В изголовье кровати висела металлическая коробка. Рядом с кроватью — простенький шкафчик. By Лонг пригласил их сесть и налил из термоса чая. Выпив чашечку горячего чая, он начал серьёзный разговор.

— О чём ты думал, когда тебя схватили?

— Я думал о борьбе, которая продолжается за стенами тюрьмы, о наших организациях, о женщине, которую они убили, о наших явках, — ответил Хонг Нят.

— А ты не задумался над тем, почему им удалось тебя схватить? В чём причина? Мы должны извлечь урок из этого случая.

— Причина во мне самом, — признался Хонг Нят после непродолжительного молчания.

— Верно! — согласился By Лонг. — Все или почти все потери среди наших кадровых работников произошли из-за их собственных ошибок. Это знают все, а между тем полиция продолжает аресты наших работников. Одинаковых случаев не бывает. В чём заключается твоя личная ошибка во всей этой истории?

— Я позволил им раскрыть себя, выследить. Кое-какие детали надо ещё проверить… Я ещё не до конца уверен…

— В чём же? — спросил By Лонг.

— В том, что касается людей, с которыми я встречался, которые работали со мной.

— Кого ты имеешь в виду?

— Я пока не могу сказать точно, мне недостаёт доказательств.

By Лонг подошёл к своей кровати, снял металлическую коробку, поставил её на пол и вынул оттуда донесение, присланное X-30. Он положил этот листочек перед Хонг Нятом. Увидев в донесении знакомое имя, Хонг Нят вздрогнул.

X-30 писал о Ли Нгок Ту. Дед Ту служил офицером в императорской армии Нгуенов. Вместе с Тон Тхан Тхюетом он поддерживал некоторое время короля. Хам Нги, затем предал его и переметнулся на службу к французским колонизаторам. Отец Ли Нгок Ту был судьёй в Кханьхоа; этот крайне реакционный чиновник безжалостно подавлял патриотические выступления в южных районах Центрального Вьетнама. У него много кровавых долгов перед народом. Сам Ту был использован Нго Динь Каном как агент в патриотическом студенческом движении в Хюэ. Он изображал на себя патриота, активничал, чтобы завоевать доверие. Благодаря артистическим способностям и умелому исполнению своей роли, особенно в момент ареста и во время пребывания в тюрьме, сценарий которых был разработан самим Нго Динь Каном, Ту проник в группу руководителей движения. Он узнал несколько явок и встретился с Хонг Нятом, навёл полицейских Кана на некоторые подпольные группы и явочные квартиры, разведал и указал агентам убежище Хонг Нята. Только Ли Нгок Ту встречался с Нятом у женщины в посёлке Виза, другие подпольщики не бывали на этой явке. Поэтому-то, арестовав Нята, полицейские сразу застрелили хозяйку квартиры, чтобы замести следы. Секретная служба опасалась, что если женщина останется жива, то во время следствия разоблачит провокатора Ли Нгок Ту.

Хонг Нят прикусил губу. Он не мог вымолвить ни слова.

Мы перепроверили. В донесении всё верно, — спокойно сказал By Лонг.

— Я готов ответить за всё перед организацией, — заявил Хонг Нят, посмотрев ему в глаза. — Надо отыскать и уничтожить этого подлеца, чтобы он больше не наносил вреда нашему делу.

By Лонг спрятал листочек в металлическую коробку.

— Эта ищейка сама уже попала в западню, — сказал он.

Хонг Нят удивлённо посмотрел на друзей. Чан Май разъяснил ему:

— После твоего ареста Нго Динь Кан распустил слух, что, мол, Хонг Нят выдал все подпольные организации в городе. Он задумал использовать любые средства, чтобы посеять сомнения, разобщить ряды наших кадровых работников и подпольных организаций. Используя доносы Ту, они схватили ещё несколько наших товарищей. Не зная правды, некоторые подпольные студенческие группы, активно действовавшие в городе, решили уйти в освобождённые районы. Это было сделано с согласия руководства городского подполья. Что же тогда предпринял Ли Нгок Ту? Он решил, что ему полностью доверяют и что никто не догадывается о его тайной деятельности. Ту задумал войти в ту группу, которая направлялась в освобождённые зоны. Игра стоила свеч: можно было попытаться проникнуть поглубже в наши ряды, узнать наших руководителей в освобождённых районах. Он и не подозревал, что X-30 уже разоблачил его как секретного агента Нго Динь Кана. Ну а наш отдел безопасности сделал своё дело. Едва нога Ту ступила в освобождённый район, его сразу же схватили, что называется, за шиворот, и он признался в своих чёрных делах.

By Лонг внимательно посмотрел на Хонг Нята и строго произнёс:

— Ты должен извлечь урок из этой своей ошибки. Ты, товарищ, видимо, забыл об особенностях нашей работы и борьбы. А это привело к тому, что ты попал в руки врага, а женщина-патриотка, мать, погибла. Подумай и о том, сколько усилий мы затратили на то, чтобы разработать и осуществить план твоего освобождения. Видишь, какой вред общему делу наносит небрежность каждого из нас! Наш противник становится всё более коварным, и поэтому нам нельзя расслабляться и допускать хоть малейшую оплошность. Ну ладно, позднее мы ещё поговорим об этом.

Нят сидел молча, низко опустив голову. Тогда By Лонг добавил подбадривающе:

— Но враг всё равно потерпел поражение. И будет терпеть поражения, сколь бы коварен он ни был. Вот проанализируешь свои ошибки, сделаешь выводы — займись прежней работой, бери группу, наступай на врага. Молодёжное студенческое движение растёт, взрывая изнутри вражеский город. И здесь у врага нет и не может быть твёрдой позиции, ибо студенты, да и молодёжь в целом настроена глубоко патриотически, всей душой ненавидит оккупантов. Так что готовься вернуться в город, продолжать борьбу. Теперь ступай отдохни, а ты, Май, останься. Поработаем.

— Я очень сожалею о своих ошибках и готов к самой серьёзной критике, — сказал Хонг Нят, вставая. — В то же время я чрезвычайно взволнован тем, что организация по-прежнему доверяет мне, разрешает продолжать борьбу. Я клянусь, что никогда не уроню себя в глазах товарищей.

Когда Нят вышел, By Лонг вынул из металлической коробки несколько фотографий и донесений. Вместе с Маем они начали обсуждать сложившееся положение.

Противник активизирует реализацию плана «ветер переменился», — сказал Лонг. — Он спешит, и мы обязаны торопиться ещё больше. Мы сорвали выполнение этого плана в части, касающейся уничтожения подпольных организаций в городе, и теперь наша задача состоит в том, чтобы провалить этот план полностью.

Чан Май взял фотографии и занялся их изучением. Если бы посторонний посмотрел на эти снимки, он очень удивился бы их подбору. Тут была, например, фотография американских советников и высших чинов марионеточного сайгонского правительства, только что вышедших из самолёта, сделавшего посадку на аэродроме Фубай. На другой был запечатлён Нго Динь Кан с Фан Тхук Динем во время их секретного разговора. Была фотография с общим видом тюрьмы Тхыафу, снятой с верхней угловой точки. Вот снимок учений спецвойск США, а вот фотокопия секретных документов, направленных Нго Динь Дьемом Нго Динь Кану. В них были данные о патриотическом движении, об отдельных его деятелях.

— Томас опять тайно направился из Сайгона в Хюэ, посетит лагеря спецвойск США, над которыми начальствует Смит, — неторопливо говорил By Лонг. — А Нго Динь Кан недавно приглашал для тайной беседы руководителя спецвойск. Ван Ань только что написала письмо Ле May Тханю. Объявился новый американский корреспондент… Что они задумали?

Старинная вещь для друга с горы Нгыбинь

Нго Динь Кан пришёл в ярость, когда ему доложили, что Хонг Нят ускользнул из рук полиции. Динь предполагал, что патрон будет бушевать, но Кан, напротив, бесстрастно сидел на на диване, только бетеля жевал больше, нем раньше. Выплёвывая жвачку, Кан делал нижней челюстью такое движение, как будто скрежетал зубами. Его нагловатые глазки иногда вспыхивали нехорошим огоньком, словно он был не в силах сдержать гнев, по потом опять приобретали обычное равнодушно-высокомерное выражение. Он выговаривал директору департамента полиции и безопасности:

— Возьмите под стражу полицейских, дежуривших в тот день в больнице. Можете забить их до смерти, но узнайте, не связан ли кто-нибудь из них с Вьетконгом.

Директор департамента полиции и безопасности испуганно лепетал:

— Разрешите доложить, эти люди все проверены, они прошли строгий отбор.

— Я ни на йоту не верю вашим людям! — гневно рявкнул Нго Динь Кан. — Что вы можете сказать о том, чем они занимаются в свободное время, с кем встречаются? А вы можете поклясться в том, что среди их близких или дальних родственников нет коммунистов?

Директор департамента полиции и безопасности молчал. Фан Тхук Динь заметил:

— Его превосходительство приказывает устроить перепроверку всех ваших сотрудников. Возможно, найдутся среди них и такие, кто внешне старается вовсю, а сам только и ищет, чем бы нам навредить. Вы же знаете, сколько сил мы затратили на то, чтобы поймать этого коммуниста, и, надеюсь, отдаёте себе отчёт в том, какой ущерб нашей борьбе с коммунистами нанёс его побег.

Директор департамента полиции и безопасности невинно посмотрел на него:

— Вы знаете, что вьетконговцы пришли освободить Хонг Нята переодетыми в форму полицейских, да ещё подкатили к больнице на машине, так что их никто и не заподозрил. Я сам всё очень тщательно подготовил, охранник был не только возле палаты. Второй дежурил во дворе, у входа. Даже в начале и в конце улицы, ведущей к этой больнице, постовые были заменены секретными агентами. И это не считая тех служащих больницы, которые работают на нас. На самом деле никто и…

— Вы никого не будете подозревать до тех пор, покуда они не свернут мне голову, пока они не поднимут красное знамя и не сядут здесь, в нашем городе, — сказал Нго Динь Кан. — Бандиты, укравшие Нята, находятся где-то в городе или поблизости. Даю вам десять дней, чтобы выследить их, в противном случае вся ответственность за побег Хонг Нята ляжет на вас лично.

Директор департамента полиции и безопасности удалился.

А что, собственно, может он сделать за эти десять дней, чтобы выследить тех, кто выкрал Хонг Нята? Узнав о бегстве узника, директор департамента полиции и безопасности сразу же поспешил в больницу. Оба секретных агента-охранника и медсестра были освобождены группой психологической борьбы, которая прибыла в больницу для «обработки» Нята. Толку от них было мало: все они ещё пребывали в прострации. Тогда директор сразу же объявил тревогу и приказал всем полицейским постам, а также всем окружающим город военным постам останавливать и проверять не только все автомобили, но и всех велосипедистов и пешеходов. Потом устроил жестокий разнос своим подручным в больнице.

Был приглашён американский эксперт из Мичиганского университета, работавший техническим советником в полиции Центрального Вьетнама, чтобы расследовать происшествие. Он принёс с собой новейший фотоаппарат, изготовленный по специальному заказу ЦРУ. Как разъяснил эксперт, хотя бандитская машина уже скрылась, на том месте, где она стояла, якобы сохранился её отпечаток. И этот новейший фотоаппарат может сей отпечаток зафиксировать, по при условии, что автомобиль отъехал не более пяти минут тому назад, ибо, если пройдёт шесть минут, указанный отпечаток уже исчезнет. Новейший фотоаппарат американского советника пользы не принёс, поскольку с тех пор, как скрылась машина, в которой были Нят и его спасители, прошло уже полчаса.

Пытаясь найти что-нибудь в палате, советник всю её обильно засыпал порошком, но был вынужден бессильно развести руками: везде остались следы только от каучуковых подошв полицейских ботинок, специально поставляемых во Вьетнам из Соединённых Штатов. Были тщательно допрошены охранник из коридора и медсестра Бить Лан. Они не добавили ничего нового. Директор департамента приказал показать им целую кучу фотографий разных людей, чтобы они хоть приблизительно указали, на кого похожи те, кто выкрал Хонг Нята. Но эти изготовленные на основе словесных описаний портреты могли принести какую-то пользу только в том случае, если полицейские, побывавшие в больнице, были но загримированы. Короче говоря, достижения современной американской криминалистики в реальных условиях Вьетнама не имели того успеха, который приписывал им пропагандистский аппарат США.

Посты и блокгаузы на дорогах, ведущих из города, тоже донесли, что такая машина, в которой ехали бы люда в полицейской форме, как это было указано в ориентировке, не проходила. Во всех проверенных автомобилях не было замечено ничего такого, что вызывало бы малейшие подозрения. Более того, едва удалось избежать потасовки между гарнизоном одного из постов и парашютистами, машина которых была остановлена для проверки. Парашютисты заявили, что не позволят никому шарить в принадлежащем им транспорте.

Директор департамента полиции и безопасности и не подозревал, что машина Чан Мая, спасшего Хонг Нята, вовсе не выезжала из города. Хоть она и умчалась по направлению к мосту Анкыу, но моста-то не проезжала, а скрылась на участке одного иностранца, живущего в квартале, который прежде населяли французы. Этот иностранец был прогрессивным человеком и поддерживал связи с подпольщиками. У него друзья Чан Мая оставили мундиры полицейских и, переодевшись в гражданское платье, поодиночке ушли в город, на свои конспиративные квартиры. Только Чан Май и Хонг Нят несколько дней провели здесь в полной безопасности, дожидаясь специального проводника, чтобы отправиться в одну из боевых зон на встречу с By Лонгом. За эти несколько дней они помогли иностранцу изменить внешний вид и номер автомобиля.

Итак, директор департамента полиции и безопасности думал о тех десяти днях, которые дал ему Нго Динь Кан. А что можно сделать за эти десять дней? Ну, допросят с пристрастием несчастных агентов, дежуривших в тот день, а что это даст? Будут эти насмерть перепуганные и измученные парни униженно валяться в ногах, умолять, рыдать, выворачивать наизнанку свои мерзкие душонки.

Но директор тут же показал своему невидимому оппоненту язык: на-ка вот, не выйдет! «Если надо, организуем нужные свидетельские показания и представим их как ниточку, ведущую к поимке бандитов. А потом свидетели вдруг умрут. Мы же с шефом родственники, он ничего не посмеет сделать мне и не решится передать мою должность другому человеку».

Несколькими днями позже Нго Динь Кан узнал о том, что Ли Нгок Ту схвачен. Не сдерживаясь больше перед Фан Тхук Динем, он в ярости плюхнулся на свой диван.

— Вы знали, что Ту был моим человеком? — гневно спросил он.

Прочтя недоумение на лице Диня, он повторил:

— Я вас спрашиваю, знали вы или нет, что Ту был моим человеком?

Не понимая, куда клонит Кан, Динь ответил удивлённо:

— А разве он был вашим человеком, ваше превосходительство? Вы шутите! Ведь он — один из тех, кто верховодит этими желторотыми студентами, выступающими против государства. Помнится, мы даже однажды арестовали его.

— Да, он был моим человеком, — горестно покачал головой Кан.

— Ваше превосходительство, это невозможно! — воскликнул Фан Тхук Динь, изобразив на лице восхищение. — Вы везде успеваете, вы всё видите. Я преклоняюсь перед вами.

Не обращая внимания на восторги Диня, Кан продолжал:

— Конечно, вы не могли знать этого. Об этом было известно только мне да директору департамента полиции и безопасности. Как же об этом пронюхал Вьетконг?

— А кому мог сказать об этом господин директор департамента полиции и безопасности? — вежливо спросил Фан Тхук Динь. — Возможно, вьетконговцы задержали Ту только по подозрению или временно, без определённого повода?

— Вьетконг никого не хватает по подозрению, — покачал головой Нго Динь Кан. — Потеряв Ли Нгок Ту, мы упустили из рук важнейшую нить, утратили неоценимый источник информации. Вы не знаете, какой это был работник! — Кан глубоко вздохнул. Видя, как остервенело он ищет бетель, как в его глазах загорается злой огонёк, Динь понял, насколько безгранична ненависть этого человека к коммунистам. — А сейчас как раз несколько твердолобых в колледжах опять готовят беспорядки, — продолжал Кан, как бы разговаривая сам с собой. — Как теперь к ним подобраться? — Затем, словно очнувшись, он сказал Фан Тхук Диню: — В драке жертвы неизбежны. Потеряв в одном, мы приобретаем в другом. План «ветер переменился» надо выполнять. Это мой план. Мы ещё поговорим об этом…

Потом в течение нескольких дней Нго Динь Кан рассуждал с Фан Тхук Динем о том, как самым неотложным образом установить связь с Ле May Тханем. Из Виньлонга прилетел епископ Нго Динь Тхук. И Кан и епископ с нетерпением ждали каких-то известий от Ле, чтобы осуществить нечто такое, о чём Динь пока ещё не догадывался. Если судить по их высказываниям, то среди заданий, данных Ли Нгок Ту, было и поручение установить связь с Тханем. От него, разумеется, скрыли имя Ле May Тхань, сказали только, что на такое-то условленное место и с таким-то паролем придёт человек. Они ждали от Тханя чего-то чрезвычайно важного. Поэтому-то и нужно было любой ценой и как можно быстрее установить с ним связь.

Фан Тхук Динь подумал о Ван Ань. Вот кто может открыто установить связь с Ле May Тханем под видом свидания с женихом, как она делала это и раньше. Он отправился к Ван Ань. Помимо того, что Динь хотел попросить её встретиться с Тханем, он намеревался выяснить отношение девушки к себе самому. Он никогда не мог понять Ван Ань до конца. Она преследовала его по пятам, фотографировала его где придётся. Но что это ей дало? Зачем она так навязчиво встречалась с ним в книжной лавочке, приглашала в парк Нгуен Хоанг? Зачем она отдала ему сделанные ею фотографии? Пусть он уверен в том, что работает правильно, не совершает ошибок. Но надо быть осмотрительным, всё время помнить, что взгляды окружающих устремлены на тебя, надо всё время контролировать себя, каждый день, в жизни и в работе. И если подходить с такой точки зрения, то что за человек Ван Ань? Что ей от него нужно?

Увидев Диня, Ван Ань, казалось, очень обрадовалась. Она встретила его так, как принимают дорогого, долгожданного человека. Однако, поболтав с ней немного, Фан Тхук Динь заметил, что рядышком с этой показной радостью девушки таится и нечто другое. И это другое было не в том, что умненькая Ван Ань тоскует по Франции, и не в том, что она лукавит, говоря о недавно минувшем. В ней что-то изменилось. Она выглядела уставшей, как будто всё ей надоело, мало говорила, а то, что говорила, резко отличалось от её прежних мыслей. Чтобы удостовериться, Динь прямо высказал ей всё это. Ван Ань опустила голову, вымученно улыбнулась. Динь не мог не вспомнить её прежний весёлый, заразительный, даже игривый, смех, блеск её чуть влажных зубов, когда она широко улыбалась.

— Ого, ты наблюдателен! Но ты не поймёшь меня до конца. Даже если я скажу всё, открою тебе душу, всё равно не поймёшь.

— Ну и серьёзно же ты говоришь! — рассмеялся Динь. — Отвечу тем же: уж если кто кого не понимает, так это ты меня.

Ван Ань продолжала в том же духе. Динь вспомнил, как она смеялась раньше, вступая в такую шутливую перебранку с ним.

— Нет, это не совсем так. Дело в том, что я иногда и саму себя-то не понимаю. Да, да, я не шучу. А что касается тебя, то, я знаю, ты сам-то себя хорошо понимаешь, хорошо сознаёшь всё, что делаешь. Я уверена, что ты всё продумываешь и взвешиваешь наперёд.

— Ну так что же ты думаешь обо мне после таких заключений? Может, скажешь? — спросил Динь беззаботным, весёлым тоном.

— Я только сказала, что ты хорошо знаешь себя, хорошо знаешь свою работу, но я даже не заикнулась о том, что я тебя хорошо понимаю. Разве я могу тебя понять? Ну, может быть, только чуть-чуть. Но это чуть-чуть не даёт мне права делать какие-то выводы и заключения.

— Неужто я такая уж загадочная фигура?

— А как ты относишься ко мне? — спросила Вань Ань. — Иногда ты добрый, дружелюбный, открытый, а чаще — какой-то безразличный, странный.

— Ну это уж неправда! По-моему, я отношусь к тебе всегда одинаково.

— Нет, нет! Разве я не вижу? — грустно покачала головой Ван Ань. — Ты совсем по-другому относился ко мне во Франции. Когда же мы вернулись на родину, что-то изменилось.

Фан Тхук Динь поколебался, по потом сделал вид, что решился открыть карты:

— Потому что ты сейчас совсем не такая, какой была во Франции.

Ван Ань опустила длинные ресницы. Её слегка знобило. Время, проведённое во Франции? Ну что же, всё верно. Тогда она училась, ходила в библиотеку и думала о будущем, как о чём-то красивом. Жизненный путь представлялся ей мягким, как бархат, и лёгким, как шёлк. А когда всё переменилось? Когда? Она вспомнила жизнь в Лондоне, его пронизывающие до костей туманы. Лондон! Там она затосковала по дому, по далёкой родине. Люди в той стране молчаливы, холодны, замкнуты. Лишь один англичанин-преподаватель проявил заботу о ней, стал своего рода покровителем, пока она училась. Он устроил ей комфортабельное жильё, следил за тем, чтобы она хорошо питалась, часто делал ей подарки. У него она брала книги для чтения.

Первое время он всё рассказывал Ван Ань об истории, литературе Англии, о нравах и обычаях англичан, расспрашивал о Вьетнаме и вьетнамцах. Постепенно беседы приобрели иной характер. Ван Ань неожиданно поняла, что этому англичанину было известно многое о её семье. Он глубоко сочувствовал ей, когда узнал о гибели её отца. И вот тогда-то он начал осторожно, но последовательно воспитывать в её душе ненависть и злобу. Всё чаще среди книг, которые он ей давал, стали появляться писания разного рода ренегатов и предателей о коммунизме и революционерах, сочинения, превозносящие жизнь и деятельность международных шпионов как героев — борцов за высокие идеалы. Англичанин восхищался её умом и говорил, что её таланты надо развивать и тогда она сможет удивить мировую общественность.

Он научил её фотографировать (сначала пейзажи, не больше!), способам радиосвязи (так, для развлечения и забавы во время отдыха), методам наблюдения в толпе (первоначально — в виде соревнования в сообразительности).

Так мало-помалу преподаватель-англичанин, используя им же самим подогреваемое любопытство Ван Ань, свойственный ей, как всякой девушке её возраста, интерес к новому, а также её ненависть к тем, из-за кого погиб отец, сделал из неё осведомителя. А потом последовали тайные встречи Ван Ань с какими-то интеллигентами, лингвистами, с какими-то американцами, которых ей представлял её английский покровитель. Потом начались краткосрочные семинары под видом изучения достопримечательностей страны, где слушателем была одна Ван Ань. Прежде чем вернуться на родину, Ван Ань нелегально съездила в США. Тогда-то и произошёл надлом в её душе и сознании. Она уже не смотрела на жизнь через розовые очки, как было раньше, и всё чаще и чаще размышляла над тем, что происходило. Первым чувством по отношению к каждому новому знакомому у неё теперь стало подозрение. Она должна была постоянно фальшивить, всё больше и больше скрывая свои подлинные симпатии. Какой-то безотчётный страх постоянно держал её в своих тисках. Она хотела отделаться от него, хотела заставить себя забыть о нём, но тщетно. Он всегда был с ней, этот страх.

Бывая в доме Као Cyaн Данга, она видела все те гнусные способы, коими её дядюшка достигал расположения Нго Динь Кана, чтоб заполучить должность начальника провинции и разбогатеть. Она слышала, как близкие к Дангу, его доверенные люди обсуждали политические дела, и знала, что они занимаются контрабандой. Ван Ань после этого перестала уважать дядю. Он поняла, что такое реальная действительность её родной страны, столкнулась с молодёжным и студенческим движением, встречалась с буддистами и с представителями других групп и слоёв населения. Она видела, что все эти крупные социальные группировки идут в одном направлении, что их сила растёт, гнев накапливается, что они подобны вздымающейся волне во время наводнения. Чувство одиночества, изолированности, постоянно владевшее ею, отступало временами перед сознанием всего происходящего. Однако ей никогда не приходила мысль о том, что и она могла бы быть с этими людьми, что и она могла бы стать капелькой в этой вздымающейся волне, в этом могучем потоке.

Прежде Ван Ань верила, что самое высокое, самое прекрасное чувство — любовь. Но и это оказалось совсем-совсем не так. Мужчина относится к любви иначе, чем женщина. В жизни много вещей, которые привлекают мужчину больше, чем любовь. Сколько лет она была вдали от Ле May Тханя, а когда разыскала его, убедилась, что он стал совсем не таким, каким был в то время, когда они впервые встретились, не таким, каким она рисовала его в мечтах. Тогда её сердечко открылось навстречу другому человеку, человеку, который, посмотри ни на что, сохранил, как и она, добрые воспоминания о прошлом. Она потянулась к нему потому, что видела в нём красоту, отличающую его от других, потому что он возбудил в ней тёплое чувство. О нём она думала в минуты самого большого и горького одиночества, в бессонные ночи, когда в её комнату влетал невесть откуда появившийся бродяга-ветерок, когда фантастические белые ночи заставляли её вспоминать лунные вечера прошлых лет. Она знала, что это друг — близкий и в то же время такой далёкий. И чем больше она о нём думала, тем глубже понимала, что совсем не знает его. Она смутно догадывалась, что их жизненные пути не совпадают и не совпадут. Сейчас этот человек был перед ней.

Ван Ань взглянула из-под длинных ресниц на Фан Тхук Диня и ответила на искренность искренностью:

— Ты прав, дорогой Динь. Здесь я не такая, какой была во Франции. Но по отношению к тебе я никогда не изменюсь. — Помолчав немного, она добавила с болью в голосе: — Будет время, я расскажу тебе всё. Но не теперь…

Фан Тхук Динь понял, что не следует углубляться в выяснение отношений. Он заговорил о Ле May Тхане, посоветовал Ван Ань встретиться с ним. Девушка наотрез отказалась.

Фан Тхук Диню было грустно. Что произошло с Ван Ань? Такая красивая, умная девушка и такая печальная, жалкая. Однако надо было заботиться о неотложных делах: найти агента, чтобы установить связь с Ле May Тханем. Нужен был такой связник, которого знал и одобрил бы Нго Динь Кан и который мог бы в то же время открыто пойти на ту сторону. Нужен такой человек, которому можно хоть немного доверять, такой, который и там и здесь может работать легально. Динь не мог послать человека, которого не знал бы Кан. Кан ему не поверит и забросает его ненужными вопросами: откуда вы знаете его? почему выбрали именно этого человека? почему он может пойти в зону, контролируемую Вьетконгом? Динь не мог использовать и такого человека, у которого не было очевидных причин для посещения этой зоны. Всё очень сложно, а тут ещё и Ван Ань отказалась наотрез.

И вдруг Диня озарило: Май Лан, жена Ли Лама! У неё есть знакомые в той зоне, и почему бы ей не посетить их? Она к тому же жена охранника, человека, известного Кану. Её девочки останутся здесь, в руках Кана. Она, видимо, знает дорогу туда и обратно, знает, как живут в той зоне.

Фан Тхук Динь решительно направился к дому Май Лан.

К By Лонгу привели женщину лет тридцати. Она объявилась в уезде Хыонгтхюи, расположенном в освобождённой зоне. Бдительные жители заподозрили в ней переброшенную врагом шпионку и сообщили куда следует. Под каким-то предлогом её доставили в уездный центр, где она потребовала встречи с «самым высоким руководителем» безопасности в освобождённых районах, чтобы «сообщить важное известие».

И вот она сидит перед By Лонгом — начальником спецслужбы освобождённого района. Видно, что волнуется. Он внимательно изучает эту женщину. Открытое лицо, но глаза почему-то потухшие, растерянные, печальные. Кое-как заколотые волосы. Не очень-то она заботится о своей внешности. После первых фраз женщина, кажется, успокоилась. Седина в волосах By Лонга и его доброе лицо оказали на неё благоприятное действие.

— Я хотела бы поговорить с вами наедине, господин… — робко начала женщина, явно не зная, как обратиться к By Лонгу.

By Лонг сделал знак находившимся в комнате товарищам и улыбнулся:

— Я готов выслушать вас, ти.

— Не знаю, поверите ли вы мне или нет… — продолжала она, всё ещё робея.

— Вы хотели поговорить наедине, — строго заметил By Лонг. — Мы верим вам, ти. Скажите всё, ничего не скрывая.

Женщина потупилась и опустила голову, как бы не решаясь перейти к главному.

— Вот что я скажу вам сначала, господин. Я хотела поговорить с вами, потому что мой муж — личный охранник Нго Динь Кана.

Она подняла глаза на By Лонга, ожидая его реакции, полагая, что её слова вызовут гнев и удивление у этого начальника. Он же, напротив, был невозмутим, будто ничего не слышал, и спокойно ждал, что она скажет дальше. Женщина, разумеется, не догадывалась, что сидящей перед ней человек получил подробное сообщение о ней ещё до того, как она перешла на территорию освобождённых районов. И с первого же её шага здесь за ней скрытно следили внимательные глаза. Она не могла также знать, что её засылка в освобождённые районы была согласована с органами безопасности патриотов, с By Лонгом.

А Лонг сидел и думал: «Вот это и есть тот человек, о котором сообщал X-30. Сама ли она пришла в органы безопасности? Ведь в донесении X-30 не предусматривалось такого варианта. Что бы это значило?»

Внешне By Лонг оставался безразличным, а в действительности лихорадочно думал, перебирая в уме различные предположения. Он всегда старался удержать инициативу в своих руках. Когда Май Лан замолчала, он заметил:

— Говорите, говорите, прошу вас. Я внимательно слушаю. Успокоитесь, не надо себя взвинчивать. Мы поверим тому, что вы скажете искренне и правдиво.

Май Лан, казалось, немного повеселела.

— Раньше я тоже работала для Сопротивления, была кадровым работником. Но теперь всё не так. Поймите мою беду.

— Если кто захочет помочь родине — поможет, какие бы ни были сложные условия. Мы вас понимаем, — подбодрил её By Лонг.

Май Лан почувствовала, что может рассказать этому человеку всё. Она видела его впервые в жизни, но сразу те прониклась к нему доверием и уважением.

Она вкратце рассказала By Лонгу о своей жизни. О счастье, которое испытала с любимым человеком, когда вышла замуж. Об участии в революционном движении — это было очень трудное, но радостное, весёлое время. О тяжести возвращения в Хюэ после заключения Женевских соглашений 1954 года. О торговле текстильными изделиями с лотка на рынке Донгба и прилипчивых взглядах Ли Лама. О чудовищном страхе, парализовавшем её всю после того, как семейство Нго убило её мужа. О терзающих душу мыслях, когда она в полубессознательном состоянии лежала больная, а рядом было двое малышей и молчавший как столб Ли Лам. О тяжести решения — будто сам себя осуждаешь на смерть — пожертвовать собою, чтобы любой ценой сохранить детишек — плоть и кровь любимого человека. Она и не подозревала, как это будет трудно — жить рядом с Ли Ламом под презрительными взглядами знакомых и незнакомых.

By Лонг слушал её рассказ очень серьёзно, не подавая виду, что всё это ему уже известно. Видя, что её повествование слушают с сочувствием, она сказала и о том, что однажды, когда её ребёнку потребовалась неотложная помощь, она случайно повстречала Фан Тхук Диня, который оказал ей неоценимую помощь. И она и Ли Лам безмерно благодарны Диню. А недавно Фан Тхук Динь попросил её встретиться с одним старым другом в освобождённых районах.

— Господин Динь, — говорила Май Лан, — сказал, что этот человек поверит мне, и поэтому-то он обратился ко мне с просьбой. Я, мол, и дорогу знаю, есть у меня здесь и знакомые, и пристанище (на самом-то деле нет уже у меня здесь никого), а поэтому мне, мол, более сподручно сделать это, чем кому-нибудь другому. Господин Динь очень добр ко мне, он мой благодетель. Вот я и согласилась. А потом подумала: хоть господин Динь и добр ко мне и к моим детям, но он всё-таки советник Нго Динь Кана. Так ведь? А как же может доверенный советник Кана знать нашего кадрового работника и зачем он меня посылает разузнать о нём? Я вместе с мужем работала в подполье. (By Лонг отметил, что она употребляет слово «муж» только по отношению к своему погибшему супругу и не называет так Ли Лама.) И потом, чудно как-то: Динь советовал мне разузнать об этом его здешнем друге по-особенному, дать знать о себе тайным знаком, и встречи наши должны быть тоже особенными. Я много думала. Конечно, господин Динь по-настоящему добр ко мне, но я ещё не забыла погибшего мужа, двое его детишек стерегут мою душу. А подумаю о жизни, и придёт на ум: неужто я так и не встречусь больше с вами? Неужели никогда не увижу друзей моего мужа? Поэтому я и постаралась прийти к вам, рассказать о моих делах и попросить у вас совета, как это бывало прежде.

By Лонг хорошо понимал все трудности и волнения Май Лан. Эх, вьетнамская душа! Удивительна ты, вьетнамская душа! Сколько горя вынесла эта женщина, но никогда и не в чем не опозорила она память мужа и не предала веру детей. Сколько, наверное, слёз пролила, сколько презрительных, унизительных слов о себе выслушала, но никто де мог упрекнуть её в измене родине и революции. Она ждала судного дня, хотя каждый день её судил суд собственной совести. Она не уклонялась от суда своих детей, друзей своего мужа, суда тех, с кем она работала в прежние дни, она — невиновная. Она хотела вернуться, чтобы стать рядовым бойцом патриотов… «Поэтому я и постаралась прийти к вам, рассказать о моих делах и попросить у вас совета, как это бывало прежде». Её прерывающийся от волнения голос, рассказ о бедах подтверждали то, что было сказано о ней в доставленном By Лонгу донесении. Если и были у него какие-то сомнения, они рассеялись. Он посмотрел на неё и искренне сказал:

— Если вы хотите, чтобы мы относились к вам, «как бывало прежде», когда был жив ваш муж, прежде всего не называйте нас господами. Мы знали вашего мужа. Мы были его друзьями. Нам многое известно и о вас.

По её щекам катились слёзы, и она не вытирала их. Но дымок печали постепенно улетучился, глаза женщины радостно заблестели. Это была радость человека, вновь завоевавшего доверие людей. Май Лан прошептала:

— Спасибо вам, друзья.

Напряжение спало. Женщина продолжала рассказ более спокойно. Она сообщила By Лонгу, с кем её просил встретиться Фан Тхук Динь, как должна проходить эта встреча, что на пей надо было передать. Временами она улыбалась. В эти моменты она забывала и Ли Лама, и всю горечь своей нелёгкой жизни.

А By Лонг подумал о том, что его дела, пожалуй, усложняются. Некоторые места из рассказа Май Лан он записал в рабочую тетрадь, потом расспросил Май Лан о деталях, обсудил с ней некоторые стороны её дальнейшего пребывания в освобождённых районах.

На перекрёстке трёх пыльных дорог, окаймлённых леском, неподалёку от хутора переселенцев из равнинных районов, была лавчонка. Даже не лавчонка, а заведение, где можно было и подстричься, и купить сладости или выпить зелёного чая. Приземистая хижина была построена из бамбука, покрыта листьями и ничем не отличалась от лавчонок, торгующих прохладительными напитками и чаем, которые встречаются повсюду на сельских дорогах Вьетнама. Хозяин заведения был уже в возрасте: было ему что-то около пятидесяти. Он носил очки для дальнозорких, у него было квадратное лицо, тонкие губы, короткая стрижка. Ростом он был высок, медлителен в движениях, ходил неизменно только в чёрной одежде и, казалось, ничем не интересовался, кроме своих ножниц. Но если присмотреться внимательно, можно было заметить, что, хоть он и делал вид, что сосредоточивается на обслуживании очередного клиента, все разговоры посетителей у стойки, где торговала чаем его жена, не пролетали мимо его ушей.

Как бы специально контрастируя с ростом мужа, женщина была миниатюрной, худенькой, словно её точил туберкулёз. Она говорила мало, молча наливала чай либо, так же молча, если просил посетитель, подавала несколько конфеток или пачку табака. У них не было детей. На расспросы любопытных муж и жена отвечали, что, мол, были дети, да не удалось поднять — померли. Заведеньице это супружеская пара держала довольно давно, с тех пор как переселенцы из других районов обосновались на хуторе. У них не было друзей, они обычно никуда не ходили, с наступлением темноты запирали двери, так что и к ним никто не ходил. В округе мужчину звали Шинь-парикмахер, поскольку над входом в заведение висела доска с выведенным киноварью словом: «Парикмахерская». Мебель в домишке была самая немудрёная: кровать, бамбуковая лежанка, шкаф из досок, постоянно закрытый наглухо, кое-какая, довольно неряшливая, одежда.

Май Лан шла именно в заведение Шиня-парикмахера. Она внимательно прочитала вывеску над дверью, увидела условный знак, о котором ей говорили.

Прошли только сутки с тех пор, как она, побеседовав с Фан Тхук Динем, перешла в освобождённую зону. Он тогда встретил её на автомашине и привёз в особнячок, где их ждал старик лет шестидесяти, одетый в рясу католического священника. У него было невыразительное, даже туповатое, лицо, кустистые брови, отвисшая челюсть, большой рот. Всё это, вместе взятое, чем-то напомнило женщине сайгонского президента Нго Динь Дьема, портрет которого был обязательным украшением любой респектабельной квартиры в городе.

Этот человек внимательно разглядывал Май Лан, и ей это было очень неприятно. Старец спросил её о семье. Вспомнив советы Фан Тхук Диня, Май Лан рассказала ему о Ли Ламе и детях. Тогда он поинтересовался, знает ли она дорогу в освобождённую зону, попросил назвать знакомых, которые там живут, и задал несколько вопросов: что нужно отвечать, если Вьетконг потребует у неё документы или спросит причину, по которой она пришла в освобождённые районы? как вести себя, если Вьетконг вдруг заподозрит её и задержит? что делать, если не встретится с человеком, к которому послана? что делать, если встретит его и получит от него письмо, но будет схвачена? если привяжется сыщик, как от него отвязаться?

Ответы Май Лав удовлетворили старца, он успокоился и спросил её:

— В чём ты видишь трудность для себя в этом задании? Может, тебя что-то останавливает? Скажи, дочь моя, и я не стану тебя принуждать. Ничего? Вот и славно! Бог будет милостив к тебе. Закончишь дела, вернёшься, получишь много денег. Сколько пожелаешь, столько и получишь. Я постараюсь помочь тебе договориться с большими магазинами, чтоб тебе дали торговый кредит.

Старец дотошно объяснил женщине, куда ей явиться после возвращения из освобождённой зоны, дал пароль для связи. Под конец разговора он дал ей пачку денег и маленькую таблетку, похожую на облатку рыбьего жира.

— Возьми немного денег и купи что-нибудь детишкам. Это только малая часть от того, что ты получишь, когда вернёшься. Гораздо больше получишь, гораздо больше. Таблетку эту возьми и надёжно спрячь, чтобы вьетконговцы не нашли, если тебя схватят. Когда будет совсем плохо, разгрызи её. Ну, это так, на крайний случай. Будь спокойна, у твоих детишек теперь есть «дядя», да и господин Динь о них тоже позаботится. Помни и о том, что мы безжалостно наказываем предателей. Ну ладно, ступай. Да поможет тебе бог!

Май Лан ничего не ответила. Она вышла вслед за Фан Тхук Динем, сжимая в руке пакетик с деньгами и конвертик с таблеткой. Уже сидя в машине, по пути к дому Май Лан, Динь спросил:

— Вы всё запомнили, что сказал святой отец?

— Да, конечно, не беспокойтесь.

— Ну-ка, повторите, я послушаю, как вы запомнили: куда идти, как встречаться, что говорить?

Май Лай повторила всё без запинки. Потом сказала:

— Всё, что сказал святой отец, я уже слышала от вас, но помалкивала, Теперь вот что: возьмите-ка эти деньги обратно. Я помогу вашему старому другу, сделаю это для вас, ведь я так обязана вам. Не нужны мне эти деньги.

— Я понимаю ваши добрые чувства, Май Лан, и благодарю за помощь, — сказал Фан Тхук Динь, отстраняя её руку с деньгами. — Я никогда бы не стал недооценивать вас, думать, что вы помогаете мне в уплату за что-то. Но это не мои деньги. Святой отец тоже хочет помочь мне, даёт возможность отыскать своего старого друга. Берите их, расходуйте так, как вам заблагорассудится. Не хотите их использовать — оставьте здесь. Мало ли что может случиться, вдруг они понадобятся? Ещё одно: верните мне эту таблетку, но чтоб об этом не знала ни одна душа! Слышите?

Май Лан прочла написанную киноварью вывеску, разглядела очкастого, коротко стриженного хозяина. Парикмахерское кресло пустовало, у прилавка тоже никого не было. Она подошла к хозяину, правившему бритву на оселке, шепнула тихо, чтоб слышал только он:

— Здравствуйте, хозяин. Я могу продать японский антибиотик. Не желаете?

С этими словами она вынула из ручной корзинки маленькую коробочку из белого металла в форме половины иероглифа, обозначающего «счастье», и держала её так, чтоб мужчина видел. Услыхав её вопрос, хозяин вздрогнул и оглянулся. Простенькие очки съехали на кончик носа. Мужчина внимательно осмотрел её и покачал головой:

— Здесь, милая, только стригут. Мы не занимаемся куплей-продажей.

Произнеся это, он опять наклонился к оселку и занялся своей бритвой. Май Лан остолбенела. События разворачивались вовсе не так, как предупреждал старик в рясе католического священника. Может, она ошиблась? Май Лан решила попробовать ещё раз. Вновь вынув баночку из корзинки, она сказала:

— У меня есть японский антибиотик на продажу. Мне сказали, что вы хотите купить.

Мужчина, даже не подняв головы, пробурчал, будто злясь на то, что его отрывают от дел:

— Я уже сказал тебе, что не занимаюсь куплей-продажей!

Май Лан пришла в отчаяние. Что делать? Может, лучше уйти? Не зная, как поступить дальше, она вышла из хижины.

Не успела она сделать и нескольких шагов, как мужчина вскочил, бросил бритву в ящичек с ножницами, вымыл руки, выглянул в дверь и стал следить за женщиной.

А она шагала неуверенно, словно сбилась с пути. На дороге не было ни души.

В этом районе, куда люди переселились с равнин, дома были поставлены относительно далеко друг от друга, разбросаны по кустам. Так строились, потому что боялись бомбёжек. Женщина не повернула ни к одному из домов. Ясно, что она была не здешняя. Да и её манеры говорили, что она — из города. Мужчина осмотрелся. По-прежнему на дороге никого, а Май Лан уже подходила к группе сосен, растущих вдоль кювета. Мужчина быстро выбежал из дома и бросился догонять женщину. Он шёл напрямик и, когда женщина была ещё в сосновых зарослях, окликнул её:

— Эй, торговка!

Она обернулась. Парикмахер подошёл к ней и сказал тихо:

— Я куплю твой антибиотик. Дай взглянуть. Май Лан почувствовала, как сильнее забилось сердце.

Она вынула металлическую коробочку и протянула её парикмахеру. Тот в свою очередь тоже вытащил из кармана какую-то металлическую штучку. Он сложил их вместе, и из двух половинок получилась фигурка, похожая очертаниями на иероглиф «счастье». Мужчина вернул Май Лан металлическую коробочку и сказал уже совсем иным тоном:

— Извините меня. В нашем деле осторожность не мешает. «Товарищи» — большие хитрецы! Следуйте за мной.

Пока они шли, парикмахер поучал Май Лан:

— Будут расспрашивать, скажете, что вы моя племянница, называйте меня дядей, и не дай господи ошибиться. Вы меня разыскивали для того, чтобы разузнать о муже, который вместе с армией красных ушёл на Север. О нём уже четыре, нет, лучше пять лет вы не имеете никаких сведений.

— Хорошо, святой отец мне уже говорил об этом.

— Вы только что оттуда?

— Да, дядюшка, я сразу же отправилась искать вас.

— Что вам поручил святой отец?

— Его святейшество велел мне встретиться с вами, дядюшка, чтобы вы свели меня со старым другом с горы Нгыбинь.

Мужчина пробормотал что-то в знак согласия. Май Лан продолжала:

— Скажите ему, дядя, что племянница пришла от его старого друга, который просит у него одну старинную вещь.

Мужчина кивнул. Он привёл Май Лан в своё заведение и объяснил жене:

— Это моя племянница, понятно? Она приехала нас проведать. — И обернулся к Май Лан — Ну, поздоровайся же с тётей. Потом поедим.

Жена парикмахера поклонилась в ответ на приветствие Май Лан. Было видно, что она привыкла к таким посещениям и ни о чём не спрашивала мужа, помалкивала за своим прилавком.

Парикмахер показал Май Лан, куда поставить корзинку, потом сказал, чтоб она пошла во двор и принесла воды: пора готовить еду.

— Я дам тебе, племянница, рис — свари его. Спать ты будешь здесь, с тётей. Я ненадолго уйду.

Парикмахер дал Май Лан дрова, рис, сказал жене несколько фраз и ушёл. Май Лан отправилась во двор варить еду. Хозяйка сидела на пороге. Едва рис сварился, вернулся парикмахер. Он тихонько сказал Май Лан, что всё в порядке, и позвал всех ужинать.

Покончив с едой, парикмахер спросил Май Лан:

— Здоров ли святой отец?

— Его святейшество здоров, — ответила она.

— Он ничего не передавал лично мне?

— Он говорил, что очень доволен вами и верит вам, дядя.

Мужчина сделал вид, что эти слова не вызвали у него никакой реакции, только прижмурился за очками.

— И больше ничего?

— Я всё сказала, дядя. Он ещё добавил, что вам ежемесячно отчисляются деньги. Если вы хотите взять проценты с них или захотите вложить капитал в какое-то предприятие, его святейшество поможет вам.

— А мои дети?

Май Лан повторила то, что наказал ей передать старец:

— Старший собрался в военное училище в США. Второй скоро окончит школу в Далате.

Глаза за стёклами очков заблестели.

До самого позднего вечера парикмахер больше ни о чём не спрашивал Май Лан. Когда стало совсем темно, он запер дверь и сказал Май Лай, чтобы она ложилась спать на кровать вместе с его женой. Сам же он пододвинул бамбуковую лежанку вплотную к двери и лёг на неё.

Май Лан лежала во тьме без сна, думала, что почему-то не может заснуть на новом месте. Рядом с нею храпела, свернувшись клубочком, худенькая жена парикмахера.

Уже три дня ждала Май Лан старого друга с горы Нгыбинь. Когда в заведение входил какой-нибудь кадровый работник, старик Шинь спрашивал у него, не слыхал ли тот о зяте, перегруппированном на Север в 1954 году. Потом, указывая на Май Лан, вздыхал:

— Жена его… Жалко её. И где он сейчас находится? Кого ни спросишь, никто не знает…

Этой ночью, часов в двенадцать, не спавшая Май Лан услыхала, что кто-то стучится в дверь. Тотчас же проснувшийся хозяин внимательно прислушался к осторожному стуку. Узнав условный сигнал, он, не зажигая лампы, тихонько отодвинул задвижку. В дом проскользнула высокая стройная фигура. Узенький лучик от маленького карманного фонарика вырывал из тьмы светлое пятнышко, чуть больше крупной фасолины. Парикмахер позвал Май Лан и прошептал:

— Бери коробочку и пойдём!

И опять узкий луч фонаря выхватывал из тьмы светлое пятнышко тропинки — чуть побольше крупной фасолины. Три тёмные тени прошли из дома в подсобное строение. Ночная тьма не позволила Май Лан рассмотреть лицо пришельца, обратившегося к ней со словами:

— Я слышал, у вас есть японские антибиотики на продажу? Не откажите в любезности, разрешите, я взгляну.

Речь незнакомца свидетельствовала о том, что это образованный человек. Май Лан вынула металлическую коробку. Он взял её, потом вынул что-то из кармана. В лучике света блеснуло металлическое изображение иероглифа счастье. Фонарик погас, и мужчина возвратил Май Лан её коробочку. Потом обратился к хозяину дома:

— Будьте добры, выйдите, пожалуйста. Повинуясь приказанию, парикмахер молча удалился.

Когда они остались вдвоём, незнакомец спросил Май Лан:

— Что вам угодно?

— Старый друг с горы Нгыбинь справляется о здоровье и хотел бы получить от вас старинные вещи, — чётко произнесла Май Лан.

Казалось, незнакомец был взволнован. Минуту помолчав, он сказал:

— Мне нужна информация! Мне так нужна информация! Что он ещё передавал мне?

— Он передал, что готовится встретить вас. Собирайтесь возвращаться.

Незнакомец глубоко вздохнул. Потом вынул из кармана узенькую металлическую трубочку, похожую на капсулу для таблеток, и протянул её Май Лан:

— Будьте добры, передайте моему другу эту вещь. Спрячьте её как можно надёжнее. Здесь и ваша судьба, и моя тоже. Мы обязаны умереть, но не допустить, чтобы эта вещь попала в руки другого человека. — Он поднялся и совсем тихо добавил: — Хозяину ни слова. Я не боюсь, что он продаст, но каждый должен знать только своё дело. Таков принцип. Будет лучше, если эту ночь вы не поспите; А завтра утром, но раньше, отправляйтесь в путь. Помните, ваша судьба в наших руках. А я… Что ж, работа закончена, и я постараюсь стереть эту строку в дневнике моей жизни. Так и передайте моему другу.

Май Лан не поняла, какой смысл незнакомец вкладывал в слова «постараюсь стереть эту строку в дневнике моей жизни», и хотела было переспросить его, но тот поднялся и пожал ей руку:

— Ну, всего вам доброго. Обещаю встретиться с вами в день победы.

Незнакомец вышел. Его тень потонула в ночном мраке. Задержавшись возле хозяина дома, он что-то сказал ему. Говорили тихо. Он скрылся в ночи.

Следующим утром, едва рассвело, Май Лан отправилась в обратный путь.

Нго Динь Тхук осторожно открыл узенькую металлическую трубочку, похожую на капсулу для таблеток. Он извлёк оттуда киноплёнку шириной восемь миллиметров. Взяв сильную лупу и включив мощную лампу, Тхук принялся разглядывать её. Через некоторое время он удовлетворённо воскликнул:

— Прекрасно! Прекрасно! Хвала господу! Надо тотчас же отправить её в лабораторию, чтобы увеличить.

Потом он извлёк из трубочки аккуратно сложенный лист бумаги, расстелил его на столе. Лист был покрыт строчками цифр и слов, которые для непосвящённого были бессмыслицей: «57 Шадек… Чыонгшон, условный знак 448… гора Вонгфу… в Сайгоне жарко… Плейку… Нго… Тхонг Тю… Нгуен Ань, 721… Кыулонг…»

Нго Динь Тхук достал из внутреннего кармана своего широкого одеянии записную книжку в красивом кожаном переплёте. Он читал слово за словом на листе, а потом, как со словарём, сверялся с этой книжкой. С каждым прочитанным словом его старческое лицо светлело. Он прочитал послание, затем перечитал его ещё раз и начал объяснять Нго Динь Кану. Радость старика передалась и его младшему брату. Нго Динь Тхук опять воскликнул:

— Хвала господу! Надо действовать немедленно. Ещё ость надежда, что наш план «ветер переменился» будет выполнен. Мы решительно померяемся силами с Вьетконгом на фронте. Он ещё дождётся!

Склонив голову, он погладил висящий на груди крест.

— Только теперь я понял, как далеко заглядывает наш брат Дьем. Профессор Ле ещё не создал такую сеть наших людей, какая задумана, но уже сделал большое дело: даёт нам информацию, действует, организует и даже размещает некоторые органы Вьетконга. Он предлагает напасть на местные организации Вьетконга. Это совпадает с нашим планом «ветер переменился». Это — вершина нашего плана. Нападение на аппарат Вьетконга и его уничтожение парализуют деятельность коммунистов. И тогда все наши неудачи в осуществлении плана «ветер переменился» уже не будут иметь никакого значения. Неожиданный удар по голове парализует их организации в подконтрольных нам районах, и тогда они попадут к нам в клетку. Надо отметить заслуги профессора Ле как верного гражданина, отдающего всего себя святому делу борьбы против коммунизма.

План «Ветер переменился»

Спешно созвано особое совещание. Участников пятеро: председательствующий Нго Динь Кан, епископ Нго Динь Тхук, советник Фан Тхук Динь, старший полковник Ле Куанг Тунг, подполковник Фан Куанг Донг, начальник 2-го управления Центрального округа. Обсуждается вопрос о выполнении основных положений плана «ветер переменился» в целях выработки мероприятий по предотвращению окончательного его краха. А он трещал по всем швам в главном аспекте — уничтожении подпольных революционных организаций и ликвидации студенческого и молодёжного движения, а также противодействия влиянию революционного движения в периферийных областях, Братья Нго настаивали на выполнении этого плана. Они придавали большое значение этому совещанию, надеясь, что оно сыграет решающую роль и заставит «ветер перемениться», что принесёт им успех.

Первым выступил Фан Куанг Донг. Он сообщил секретную новость, которая заставила братьев Нго призадуматься.

— Ваше преосвященство, ваше превосходительство, я только что получил известие о том, что майор Смит, руководитель группы спецвойск дружественных нам Соединённых Штатов Америки, решил внезапно атаковать военный округ Донгтюон, где, по имеющимся данным, находятся места сосредоточения вьетконговцев… Операцию он начнёт завтра вечером. Подразделение спецвойск во главе с самим майором будет переброшено на вертолётах и скрытно высажено в определённом месте, откуда оно атакует предполагаемое расположение руководящих органов Вьетконга.

— А почему он единолично принял решение об операции? — возмутился Нго Динь Тхук. — Насколько верны эти сведения?

— Сведения абсолютно точные, ваше преосвященство, — подтвердил Фан Куанг Донг. — У меня есть свой человек у Смита, и поэтому мы в курсе того, чем занимаются спецвойска.

— Ни к чему бы Смиту делать так, — заворчал Нго Динь Кан. — Он, видите ли, хочет опередить нас, снять пенки. Ему нужна известность. Недавно он всячески поносил паши собственные спецвойска, созданные президентом. Надо, чтоб он узнал…

Фан Тхук Динь смотрел на рассерженного Нго Динь Кана и размышлял. Он знал, что между братьями Нго и ЦРУ давно существуют разногласия по вопросу о руководстве спецвойсками. Их суть, если говорить откровенно, заключалась в страстном желании и той и другой стороны поживиться за счёт американской помощи.

Когда Соединённые Штаты отдали власть Нго Динь Дьему, организованная французами армия государства Вьетнам входила в состав вооружённых сил французского союза. И, несмотря на то что Франция уступила свои позиции США, а Нго Динь Дьем не раз проводил чистки, в армии по-прежнему оставались офицеры, особенно низший состав, обученные ещё французами и получившие от них чины и должности. События 1955–1956 годов достаточно ясно продемонстрировали Нго Динь Дьему их профранцузские настроения.

Среди них были и такие, кто был тайно связан с соответствующим управлением французского министерства обороны, другие просто не хотели подчиняться семейству Нго. Однако существовали и такие, кто быстро сориентировался, переметнулся на сторону новых хозяев и стал платным агентом ЦРУ и ФБР. У них не было возможности, да, пожалуй, не хватало и смелости для того, чтобы свергнуть Нго Динь Дьема в первые годы его правления. Но они накапливали силы и выжидали. Они были готовы изменить президенту и пойти на всё, вплоть до того, чтобы расстрелять его. Их заокеанские хозяева могли в любой момент дать им зелёный свет. Таковы были эти люди, верноподданно горланящие песню «Прославим президента Нго». Поэтому Нго Динь Дьем и решил создать совершенно особые воинские формирования, которые были бы абсолютно верны ему. Они предназначались для охраны его особы, но использовались также в качестве той силы, опираясь на которую он мог выжимать большую помощь от Соединённых Штатов. Нго Динь Дьем создал спецвойска, не подчинённые генеральному штабу вооружённых сил республики, а находящиеся под особым командованием, которое возглавил Ле Куанг Тунг, и расквартированные непосредственно в Сайгоне. Эти спецвойска состояли из отрядов головорезов-предателей, обученных американскими инструкторами и экипированных Соединёнными Штатами Америки.

Но ЦРУ ввели в Южный Вьетнам и американские спецвойска, состоящие из военнослужащих, обученных в Форт-Брагге методам контрпартизанской борьбы, умеющих воевать в горах и джунглях и на заболоченных равнинах. Эти парни могли убить человека не моргнув глазом, тем более что среди них было немало жуликов, имевших не по одной судимости. Они имели право безнаказанно грабить, унижать и уничтожать другие народы, как их отцы и деды истребляли краснокожих. Нго Динь Дьем понимал, что эти американские парни в зелёных беретах, высадившиеся в Южном Вьетнаме, помогут ему задушить партизанское движение на Юге. Но была тут и тёмная для него сторона. Выходило так, что, управляя этими спецвойсками, аппарат ЦРУ контролировал и семейство Нго, заставлял его выделять какую-то часть американской помощи на содержание «зелёных беретов» и, по существу, вмешивался в его дела. А клан Нго не хотел делиться с кем-либо долларами, текущими из-за океана, стремился монопольно властвовать во всех уголках Южного Вьетнама.

Поэтому-то в Южном Вьетнаме было два вида войск специального назначения. Они были схожи между собой лишь жестокостью, высоким жалованьем и полным попустительством властей, какие бы бесчинства ни творили. Но в то же время они постоянно соперничали друг с другом, ненавидели и презирали друг друга, стычки между ними были обычным делом. Американские спецвойска считали местные войска специального назначения трусливым сбродом, умеющим лишь клянчить жалованье.

Командование и солдаты местных спецвойск называли американские войска специального назначения бандой грабителей, умеющей только жечь, убивать и творить грязные дела. Действительно, было много случаев, когда американские «зелёные береты» грабили семьи солдат марионеточной армии, вырезали их, сжигали дома. ЦРУ Проверяло каждую акцию, проведённую местными спецвойсками. Не оставалось в долгу и семейство Нго, используя переводчиков, обслуживающий персонал, даже офицеров американских спецвойск, чтобы шпионить за боевым союзником.

Нго Динь Тхук был более уравновешенным человеком, чем Нго Динь Кан. Он никогда не выражал недовольство столь явно, как его младший брат. Вот и сейчас он сидел нахмурясь, на лице его было такое выражение, словно он мучительно соображает что-то и вот-вот сделает какой-то умный вывод. Так и случилось, он сказал как отрезал:

— Ясно, что мы не должны позволить Смиту обскакать нас. Вы приглашены сюда для того, чтобы обсудить план операции в районе, который контролирует Вьетконг. А теперь получается, что нам ни к чему говорить о подготовке операции, которую мы имели в виду провести в подходящий момент. Нельзя атаковать вьетконговцев после того, как Смит сделает то же самое. Итак, завтра вечером. Господин Донг, в каком часу начнётся операция?

— Если не будет изменений, вертолёты поднимутся в воздух в ноль часов тридцать минут в ночь с завтра на послезавтра. В час ночи они должны приземлиться в назначенном пункте, — ответил Фан Куанг Донг.

— Если не произойдёт ничего непредвиденного, — решительно сказал Нго Динь Тхук, повернувшись к Кану, — то мы начнём нашу операцию на час раньше, чем в дело вступит Смит. Когда наш друг окажется у цели, всё уже будет закончено. — Он обвёл всех присутствующих взглядом: — Как вы на это смотрите?

Присутствующие наперебой заговорили:

— Ваше преосвященство, вашей прозорливости нет границ!

— Ваше преосвященство, вы правы! Мы нанесём неожиданный удар по Вьетконгу на его базах и преподадим урок американцам, а то они недооценивают нас. Одним ударом убьём двух зайцев!

Мрачное лицо Нго Динь Кана повеселело.

— Мы поставим Смита перед фактом, — сказал он, — как говорится, одним кулаком раздавим двух врагов. Не так ли, господа? — И, не дожидаясь ответа, приказал — Ответственный за разработку операции от начала до конца — старший полковник Тунг. Он же потом доложит о её результатах президенту Нго. Подполковник Донг даст старшему полковнику Тунгу все необходимые данные, а также поможет ему разработать операцию, чтобы обеспечить стопроцентный успех. Вы, господин Динь, подготовьте и, после того как получим первые известия об успехе, проведите пресс-конференцию, широко разгласите весть о победе, чтобы поднять дух населения.

— Немедленно подготовьте телеграмму лично господину Аллену Даллесу со всеми аргументами и выводами, чтоб он извлёк из нашего сообщения ценный опыт для антикоммунистической борьбы в Азии и во всём мире, — добавил Нго Динь Тхук.

Когда шумок одобрения стих, Нго Динь Тхук зачитал сообщения, только что полученные «оттуда, где хозяйничает Вьетконг». Фан Куанг Донг принёс очень хорошую, подробную карту провинций Куангчи и Тхыатхиен, напечатанную в министерстве обороны США. Все склонились над ней. Леса и горы, обозначения дорог, пересекающих карту по вертикали и горизонтали, извилистые синие нити рек и ручьёв… А обширное зелёное пятно, обозначающее вьетнамские джунгли, скрывало такое, о чём карта была не в состоянии рассказать.

Указующие персты ползали по глянцевой бумаге, глаза присутствующих впивались в условные обозначения. Звучали отрывистые фразы. Потом пятерня Нго Динь Тхука накрыла зелёное пятно, изображающее огромный лесной массив.

Вечером того же дня Фан Тхук Динь пришёл в особняк Смита на проспекте Кхай Динь. Они были знакомы, ибо не раз встречались на официальных приёмах у Нго Динь Кана, а также во время частных бесед Кана с американцем. Смит приготовил виски и, прищурившись, поглядывал на Диня. Ноздри его толстого, красного, как помидор, носа раздулись, словно он принюхивался.

— Мистер Динь, дорогой! — воскликнул он. — По глазам вижу, что у вас есть ко мне какое-то дело. Но сначала — прошу! Виски, виски, прошу!

Фан Тхук Динь взял стаканчик, но пить не стал.

— Да, я пришёл попрощаться с вами, — сказал он.

— Не в Штаты ли вы направляетесь?

— Нет, не в Штаты. Я направляюсь в зону, контролируемую Вьетконгом.

— Ага! Прекрасно! И когда же вы туда, каким путём? Не боитесь, что вьетконговцы свернут вам шею?

— Если бы я боялся, то не согласился бы на, это, мистер Смит, — усмехнулся Фан Тхук Динь. — Завтра в двадцать три ноль-ноль я вылетаю. Спустя полчаса мы приземлимся в пункте «X» и будем там ждать вас. Если спектакль найдёт так, как его задумал режиссёр, мы с вами чокнемся во вьетконговском пункте «C». Послезавтра утром мы соберём корреспондентов, чтобы объявить о блестящей победе вооружённых сил республики Вьетнам, и, возможно, направим сообщение об этом подвиге в министерство обороны США и мистеру Даллесу.

Смит так стукнул стаканчиком по столу, что виски выплеснулось на полированную поверхность. Он вытаращил глаза и не мигая уставился на Диня.

— Что вы говорите?! И с кем же вы туда двинетесь? — спросил он удивлённо.

— С подразделением специальных войск мистера Кана, — спокойно ответил Динь и добавил с некоторым ударением: — И мы вырвем победу из ваших рук, мистер Смит.

— А откуда вам известно, что завтра вечером мы начинаем дело во вьетконговской зоне «C»?

— Мистеру Кану сообщили об этом наши информаторы, — ответил Фан Тхук Динь, многозначительно улыбнувшись. — Мало ли в жизни двуличных людей! Но стоп! Я не могу допустить, чтобы вы догадались о том, кто это сделал. Одним словом, мистер Кан намерен показать, что его вьетнамские специальные войска — это совсем не «всякий сброд», как вы их обычно называете.

В бесцветных глазах Смита вспыхнул угрожающий огонёк. Он набычился, глотнул виски, вытер ладонью губы и причмокнул. Потом резко вскочил и, заложив руки за спину, забегал большими шагами по комнате, как зверь по клетке.

— Спасибо, мистер Динь, за откровенность, — сказал он. — Я понимаю вас и уверен, вы также понимаете меня. Вы пользуетесь уважением Нго Динь Дьема, но мистер Ню не любит вас из-за того, что ему наболтала та известная вам женщина. Поэтому-то вас и отправили в Хюэ. Вам помогает мистер Дьем, но Фишел и Лэнсдейл что-то замышляют против вас. А разве вы не знаете, как к вам относится мистер Кан?..

— Простите, прервал его Хан Тхук Динь, — но президент Нго, господин специальный советник Ню и господин специальный представитель в Центральном Вьетнаме Кан ценят меня и полностью доверяют мне. Я не понимаю, с какой целью вы всё это говорите мне? Не надейтесь отыскать какую-то трещинку в наших отношениях: вы не преуспеете, ибо исходите из ошибочной посылки.

— Бросьте! Лучше скажите уж всё до конца, — не уступал Смит. — Мы, американцы, — реалисты. Я хочу выложить карты на стол. Почему? Да потому, что я тоже ничего но простил Фишелу и Лэнсдейлу. Эти бандиты постоянно хотят подвести меня под монастырь. Я уже давным-давно должен быть подполковником. Этот тип Томас — ничто по сравнению со мною, но он якшается с Лэнсдейлом и поэтому лезет вверх. Сегодня они в Сайгоне, завтра — в Вашингтоне; сколотили шайку, суют руки то в одну кассу, то в другую; сегодня едут отдыхать в Токио, а завтра — на Филиппины позабавиться с девчонками. А я всё хожу в майорах, торчу в джунглях и прыгаю по горам, и никакой суммы на счету в банке у меня нет. Сволочи кругом!

Он схватил со стола стаканчик с виски. Фан Тхук Динь, наоборот, спокойно поставил свой и спросил:

— Я могу быть вам чем-нибудь полезен?

— Ещё бы! В каком часу завтра подразделения спецвойск мистера Кана будут в районе «С»? Координаты? Какие опознавательные знаки будут выложены на земле?

— Вы что же, считаете меня ребёнком? — рассмеялся Фан Тхук Динь. — Может быть, вы думаете, что мне надоела жизнь?

— Что вы, мистер Динь! У меня и в мыслях этого не было. Поймите: если мистер Кан вмешается в это дело, Фишел и Лэнсдейл не дадут мне покоя. Когда наступит время получить новый чин, эти подлецы снова меня надуют.

Динь перестал смеяться и продолжал уже вполне серьёзно:

— Мы можем договориться с вами. Но сначала — карты на стол! Я скажу всё, что вас интересует. Вам известно, что Фишел и Лэнсдейл что-то тайно замышляют против меня. Вы тоже работник ЦРУ и можете мне сказать, кто осуществляет их замысел. Что думают обо мне Фишел и Лэнсдейл?

— Дорогой мой Динь, — рассмеялся в свою очередь Смит, — вам не откажешь в способностях. Вы знаете, что вам надо купить и где это что лежит! — Он протянул руку Диню. — Мы можем быть полезны друг другу. Согласны? Вы мне сообщаете то, что известно вам и интересно мне. Я рассказываю, что знаю я и чем интересуетесь вы. Такой обмен не нанесёт вреда ни одной из сторон. Наоборот, он будет только полезен, так ведь, мистер Динь? — Динь пожал ему руку. — Ну вот, я и начну с того, что вам полезно знать. Фам Суан Фонг уже на том свете… Фишел и Лэнсдейл поручили девице Ван Ань следить за вами, и если она сообщит хоть что-то компрометирующее, вас сразу же ликвидируют.

— А что они обо мне думают?

— Как выразился однажды Томас, Фишел и Лэнсдейл считают вас ярым националистом, беспредельно верным Нго Динь Дьему и своему Вьетнаму. Они убеждены, что вы не питаете ни малейших симпатий к США и что вы до мозга костей профранцуз.

— Ну, в этом для меня нет ничего нового! — сказал Фан Тхук Динь, рассмеявшись. — Я-то ждал, что вы расскажете что-то свежее! Ну ладно, коль скоро наши отношения кончаются не сегодня, скажу то, что я знаю. А это не идёт ни в какое сравнение с тем, что вы мне только что откровенно раскрыли. Завтра ночью, ровно в двадцать два, а не в двадцать три часа, как я сказал, наши вертолёты поднимутся в воздух. В двадцать два тридцать они приземлятся в точке «семьдесят пять» между тремя кострами на площадке примерно в пятьсот квадратных метров.

Смит извлёк из кармана трубку в форме человеческой головы, поспешно набил её, закурил, глубоко затянулся и медленно выпустил струю дыма. Он озабоченно размышлял.

— Ну что вы думаете об этом, мистер Смит? — спросил Динь.

— Надо сохранить авторитет специальных войск США, уважаемый мистер Динь, — ответил Смит, выпустив струю дыма. — Возможно, братья Нго Динь Дьема забыли, что выпускники Форт-Брагга не жалеют никого. Ровно в двадцать два часа мы приземлимся в пункте «семьдесят пять». Завтра во второй половине дня я прикажу разведчикам сфотографировать это место и заранее насыпать там три кучи фосфора. Их свет будет хорошо виден сверху. В двадцать два тридцать приземлятся спецвойска мистера Кана, и я уничтожу их всех прежде, чем ликвидирую вьетконговцев.

— И меня в том числе? — усмехнулся Фан Тхук Динь.

— Нет, дорогой мистер Динь. Вам не следует спешить к старухе смерти. Вы мне ещё нужны здесь, рядышком с Нго Динь Каном. Я обещаю давать взамен равноценные сведения. Мы, американцы, расплачиваемся в таких делах точно. — Он прищурил глаз с видом продувного парня. — Кроме того, эта баба, Ле Суан, тоже не желает, чтобы вы погибли без пользы.

Американец поднял стаканчик и протянул его прямо к лицу Диня. Динь чокнулся с ним.

— В таком случае я не полечу вместе с ребятами из спецвойск мистера Кана, — сказал он. — Я тоже думаю, что наши связи будут долгими.

Когда Фан Тхук Динь вышел от Смита, до семнадцати часов оставалось всего пять минут. Он сел в машину, написал несколько строк на маленьком листочке, спрятал его и поехал в сторону Ароматной реки. В одном из пустынных кварталов он увидел пожилого человека в низко опущенной на лоб шляпе и тёмных очках. Мужчина медленно шёл по тротуару, заложив руки за спину. Фан Тхук Динь огляделся. Не заметив ничего подозрительного, он подрулил к тротуару и остановился под огромным деревом, раскинувшим могучие ветви над проезжей частью. Пожилой мужчина в тёмных очках приблизился к нему. Это был хозяин книжной лавки, которого посторонний мог бы узнать с великим трудом, так изменили его облик низко надвинутая шляпа и тёмные очки, которые он надел вместо своих обычных, простеньких, в металлической оправе.

Динь незаметно передал ему листочек с сообщением. Потом вышел из машины и зашагал по набережной Ароматной реки с видом человека праздного, фланирующего без цели, чтобы убить время. Закрывшись от солнца рукой, он смотрел на сверкавшие в воде блики.

Несколько фосфоресцирующих пятен мерцали мертвенно-бледным светом в ночи. Лес гудел от рёва авиационных моторов. Вертолёты опускались на широкую поляну. Струи воздуха от винтов пригибали к земле траву и деревья. Винты ещё вращались, когда из чрева вертолётов, подгоняя и подталкивая друг друга, посыпались американские «зелёные береты». Они были вооружены до зубов, их снаряжение было приспособлено для боёв в джунглях: скорострельные автоматы, автоматические винтовки, портативные миномёты, кинжалы, гранаты… Одетые в покрытую маскировочными пятнами форму, солдаты, сутулясь, передвигались длинными перебежками, готовые в любой момент нажать на спусковой крючок. Да, они были готовы открыть огонь из всего имеющегося у них оружия, но сердца «зелёных беретов» бились учащённо. Конечно, все они были людьми дна, на счету некоторых из них было по нескольку убийств там, дома, в Штатах. Конечно, их готовили специально для войны в джунглях, для ночных боёв. Но тёмные джунгли этой тропической страны таили в себе ужасную угрозу. Немало парней почувствовали слабость в животе, оказавшись в этом лесистом горном месте среди ночи, когда кругом не видно ни зги.

Команды офицеров подгоняли их, заставляли двигаться быстрее. Бряцание оружия, тяжёлое дыхание, шуршание травы под ногами и листьев над головой — все эти звуки тонули в рёве вертолётных двигателей.

Высадив последнего солдата, вертолёты взмыли и легли на обратный курс, к базе. В ночном небе кружил только вертолёт с наблюдателями. «Зелёные береты», пригибаясь к земле, перегруппировались, установили радиосвязь с командованием. Первые шаги операции сделаны в полном соответствии с планом. Были быстро приведены в порядок кучи фосфора, чтобы сделать их незаметными. Сами «зелёные береты» затаились в ожидании. Они растворились в траве и ночной тьме.

Но джунгли и эта непроглядная тропическая ночь по-прежнему хранили тайну от «зелёных беретов». Уже в тот момент, когда они выпрыгивали из вертолётов на землю, за ними следили внимательные глаза, и какие бы скрытные перемещения ни делали «зелёные береты», они всё время были на мушке. Джунгли безмолвствовали. Но в них замерли в ожидании не одни только американские «зелёные береты».

Примерно через час тишина вновь была нарушена нарастающим рокотом авиационных двигателей. В тёмном небе появились чёрные тени вертолётов. Во тьме внезапно выросла высокая стройная фигура. Стремительно, как пантера, она скользнула на поляну. Неизвестный наклонился. Вспыхнул огонёк, и на поляне один за другим запылали три костра. Вертолёты подоспели вовремя. Чёрная тень пропала — неизвестный лёг, чтобы не попасть в мощные потоки воздуха от винтов приземляющихся машин.

Несколько вертолётов опустилось между пылающими кострами. Из открытых дверей кабин выпрыгивали солдата войск спецназначения Нго Динь Кана. Вертолётчики высадили десант и оторвали машины от земли.

Американцы открыли огонь ещё до того, как солдаты марионеточной армии сконцентрировались в одном месте. Они безжалостно поливали их огнём, не экономя патронов. Десантники растерялись от неожиданности. Перекрёстный огонь косил их, как траву. Сдавленные крики ужаса. Руки, держащие оружие, протянутые вверх в мольбе о помощи… Все десантники полегли под пулями.

В это время из джунглей, разрывая тьму ночи, взвилась в небо зелёная сигнальная ракета. Непонятно откуда, на американцев обрушился шквал огня. Теперь паника охватила «зелёные береты». Они метались по поляне, но огонь невидимого противника был точен. Высокие тёмные фигуры продолжали валиться на землю. Зелёные каски мелькали меж стволов. Многие американцы кинулись к вьетнамским солдатам, которых только что безжалостно расстреливали, по пули настигали их. Тьму ночи прошивали светлые пунктиры очередей трассирующих пуль…

Некоторые уже торопливо поднимали руки, другие опускались на колени. Кое-кто валялся на земле полумёртвый от страха, не смея пошевелить ни рукой, ни ногой.

Операция «одним кулаком раздавим двух врагов» закончилась. Слышались только чёткие фразы, которыми обменивались бойцы армии освобождения.

Утром следующего дня более четырёх десятков местных и зарубежных корреспондентов, приглашения которым были разосланы накануне, явились в информационный центр Центрального Вьетнама. Они приготовили фотоаппараты, магнитофоны, кинокамеры, поскольку в полученных ими билетах было написано, что им сообщат важную новость.

Всех томило любопытство. Может, США предоставили новую помощь? Может, произошла какая-то внутренняя реорганизация, осуществлённая Нго Динь Дьемом? Дьем опубликовал новый закон? Или, может быть, подавлена новая попытка переворота? Или тандем Нго Динь Ню — Чан Ле Суан выкинул какую-то новую штуку? Корреспондентская братия терялась в догадках. Иностранные газетчики пытали местных, надеясь, что те лучше информированы. Местные корреспонденты приставали к иностранным, считая, что их чаще допускают к секретной информации.

Ван Ань, одетая подчёркнуто аккуратно, по последней моде, с западногерманским фотоаппаратом на плече, толкалась в толпе журналистов. Красота Ван Ань, её аристократическая грациозность вызывали у присутствующих восхищение. Но глаза девушки, скрытые за длинными ресницами, казалось, не замечали ничего вокруг. Она равнодушно проходила мимо восхищённых взглядов. Но это лишь заставляло присутствующих с ещё большим вниманием разглядывать её.

Наступил назначенный час, а пресс-конференция всё не открывалась. Прошло пять минут… десять… пятнадцать… Журналисты заволновались, начали задавать вопросы чиновникам информационного центра. Но те сами ничего не понимали, стали спрашивать у директора, в чём дело. Он был вынужден выйти к журналистам, чтобы извиниться.

— Прошу подождать ещё десять минут. Дело в том, что сегодняшнюю пресс-конференцию организует не информационный центр. Мы лишь получили указание его превосходительства представителя центрального правительства в Центральном Вьетнаме собрать вас, чтобы сообщить срочную и важную информацию. Характер информации нам не известен. Пресс-конференцию будет вести специальный чиновник из канцелярии господина представителя центрального правительства. Он сообщит вам, господа, эту информацию. Ещё раз прошу вас подождать десять минут.

Директор тоже сгорал от любопытства. Ему очень хотелось узнать: что это за важная информация? Он снял телефонную трубку и набрал номер резиденции его превосходительства представителя центрального правительства.

А в этот момент в кабинете Нго Динь Кана бушевала буря. Опять он попал в ловушку, поставленную Вьетконгом! Вчера вечером, отдав приказ спецвойскам действовать, Нго Динь Тхук и Нго Динь Кан спокойно отправились почивать. Поручив Ле Куанг Тунгу непосредственное руководство операцией, они были уверены, что завтра на рассвете Тунг сообщит о том, что «оба врага раздавлены одним кулаком». Пресс-конференция об этой победе станет началом психологического наступления на противника, эхо победы прокатится по всей стране. Нго Динь Дьем сразу же похвалит. Фишел и Лэнсдейл перестанут недооценивать Нго Динь Кана как правителя Центрального Вьетнама, да и сейфы с американской помощью будет после этого легче открывать, Вьетконг будет сокрушён. Подпольщикам в городе не на кого будет опираться, и они либо сдадутся, либо попадут в ловушки, расставленные им, Каном. План «ветер переменился» был бы блестяще выполнен. Кроме того, Кан отплатил бы американским спецвойскам за давние обиды.

И кто бы мог предположить, что среди ночи в спальне Нго Динь Кана прозвучит этот телефонный звонок! Ле Куанг Тунг и Фан Куанг Донг просили немедленной аудиенции, чтобы доложить об обстановке. Кап сразу понял, что не услышит от них ничего хорошего. Нго Динь Тхук, который спал в одной из соседних комнат резиденции, также был разбужен. Резиденция гудела, как потревоженный улей. По телефону вызвали Фан Тхук Динь.

Когда Динь вошёл, Ле Куанг Тунг и Фан Куанг Донг докладывали братьям Нго. Вести действительно были трагическими. Точно в заданное время вертолёты доставили подразделения спецвойск в нужный пункт. Опознавательные знаки на земле были выложены, как условлено. Не было ничего подозрительного. Участники операции имели надёжную связь со штабом спецвойск. Ле Куанг Тунг был на радиостанции и вёл разговор с капитаном, командиром роты десантников. Когда самолёт сопровождения заметил сигнальные костры, Ле Куанг Тунг отдал приказ о высадке. Едва смолк голос капитана, доложившего по радио, что высадка окончена, Тунг вдруг вновь услышал в наушниках крик офицера: «„Орёл“! „Орёл“! Я — „Чёрный ворон“! Я — „Чёрный ворон“! Докладываю: попал под сильный огонь. Не знаю — почему, откуда. Возможно — засада. Окружён со всех сторон. Все убиты. Прошу спасти!» Потом всё смолкло. Напрасно Ле Куанг Тунг надрывался: «„Чёрный ворон“! „Чёрный ворон“! Я — „Орёл“! Я — „Орёл“!» Тунг сорвал наушники и приказал связаться с лётчиками. Командир вертолёта доложил, что слышал беспорядочные взрывы внизу, но не понял, что произошло. Стреляли и по вертолёту, поэтому они решили быстро вернуться на базу.

В глазах Ле Куанг Тунга потемнело. Что делать? Спасать? А как спасать тёмной ночью, когда нет никаких данных о том, что там происходит? Высаживать войска на место означало бы игру в карты с завязанными глазами. Откуда там взялись вьетконговцы? Как Вьетконг узнал обо всём и устроил засаду? Что на этот раз он скажет «дяде» и президенту?

Тунг вызвал Фан Куанг Донга. Тот тоже не мог понять, что произошло. В штабе американских спецвойск делали вид, что не меньше взволнованы и растеряны. Тунг и Донг решили, что надо немедленно доложить обо всём Нго Динь Кану.

Всю ночь трезвонили телефоны…

Были подняты в воздух самолёты, вооружённые ракетами…

По тревоге подняты второй и шестой отделы военного округа…

К утру выяснилось, что рота американских спецвойск и рота местных спецвойск, высадившиеся в контролируемом Вьетконгом районе, были полностью уничтожены.

Нго Динь Кан и Нго Динь Тхук сидели в глубоком молчании. Военная операция «одним кулаком раздавить двух врагов», на которую они возлагали столько надежд, решающее мероприятие плана «ветер переменился», провалилась, а это влекло за собою крах плана в целом. Потеряли около трёхсот своих и американских «зелёных беретов». Всё их оружие и снаряжение попало в руки Вьетконга. А кто знает, сколько другого вооружения ещё захватит Вьетконг, используя эти самые автоматы и винтовки? Базы Вьетконга опять остались в целости и сохранности. А уж Вьетконг постарается использовать этот случай, чтобы развернуть пропаганду, поднять бурю. Поистине — ветер переменился…

Нижняя челюсть Нго Динь Тхука отвисла. Епископ сжал кулаки. Ну, что теперь? Почему Вьетконг вывернулся, будто заранее знал все его задумки? Почему? Может, те два профессора служат и тем и другим? Но для этого нет резона! Может, какой-нибудь из наших парней неосторожно выдал тайну? Или Вьетконг проник в наш аппарат? Эти. вопросы требовали ответа и выяснения. Несколько сотен солдат погибли бессмысленно. Надо немедленно вербовать других… Ну а если и дальше дело пойдёт так, как теперь, потеряем всех… Ладно, всё это — позднее. А теперь… Он обратился к Кану:

— Прикажи, чтобы авиация начисто разбомбила весь этот квадрат!

— Ваше преосвященство, а если там ещё остались живые и раненые наши ребята и американцы? — спросил Фан Тхук Динь.

Лицо Нго Динь Тхука не дрогнуло.

— Ничего! — властно ответил он. — В противном случае они попадут в лапы Вьетконга. Надо сделать то, что необходимо сделать.

Зазвонил телефон. Нго Динь Кан снял трубку. Директор информационного центра вежливо лепетал о пресс-конференции.

— Звонят о собрании этих писак, — сообщил Кан, посмотрев в сторону Фан Тхук Диня.

— Ваше превосходительство, а нельзя их распустить? — спросил Фан Тхук Динь.

— Не надо, — покачал головой Нго Динь Кан. — Мы ведь пригласили и иностранцев. Попробуй распусти их, они пронюхают обо всём и раззвонят по всему миру.

— Тогда, ваше превосходительство, определите смысл и главное направление разговора с ними.

— Скажите им, что мы провели военную операцию и одержали полную победу. Пусть все знают. А они уж сумеют об этом написать.

Когда Динь уходил, зазвенел телефон прямой связи с Сайгоном. Ясно, что американцы из Хюэ уже проинформировали обо всём Лэнсдейла и Фишела. Нго Динь Дьем спрашивал об обстановке: «Лэнсдейл и Фишел хотят до конца знать правду, ибо должны немедленно информировать посольство США. Такая серьёзная ситуация требует, чтобы посол безотлагательно сообщил о ней в Вашингтон. Они говорят: „Мы сразу же направим своего человека в Хюэ, чтобы разобраться во всём на месте“».

Фан Тхук Динь вошёл в зал, где собрались журналисты. Он сразу же увидел Ван Ань и поклонился ей. Она посмотрела на Диня, и он уловил в её глазах печаль. Отчего? Будто она хотела сказать что-то, но не решалась. Динь подумал: «Что-то в ней изменилось. Почему она на меня так смотрит?» Но у него не было возможности поговорить с ней, так как директор информационного центра поспешил представить его журналистам. Шум в зале смолк. Динь предложил всем сесть и сказал:

— Сегодня по поручению канцелярии представителя правительства в Центральном Вьетнаме мы пригласили вас, уважаемые господа, чтобы сообщить о большой и блистательной победе нашего государства. Минувшей ночью президентские войска спецназначения совершили героическое внезапное нападение на притоны Вьетконга. Они разгромлены одним ударом. Славные воины президента уничтожили базы Вьетконга и истребили около трёхсот человек. Эта победа коренным образом изменяет обстановку. Отныне у Вьетконга не будет больше опоры в Центральном Вьетнаме.

Чиновник центра информации развернул карту провинций Куангчи, Тхыатхиен. Фан Тхук Динь взял длинную указку и детально рассказал о военной операции, как подсказывало ему воображение. Посмотрев в зал, он увидел, как хмурится Ван Ань, относясь явно недоверчиво к его рассказу. Динь продолжал. В одном месте рассказа он стал говорить округлыми фразами, мямлить, в другом месте впал в явное противоречие с самим собою.

Как принято, в конце рассказа он заявил:

— Сейчас мы готовы ответить на ваши вопросы, господа.

— Скажите, господин советник, сколько ваших солдат участвовало в операции? — спросил французский корреспондент.

— В операции участвовал наш отборный батальон, — ответил Динь.

— Батальон пехоты уничтожает триста солдат противника, — сказал француз, улыбаясь. — Мировой рекорд! Кроме того, насколько мне известно, дело было ночью, а противник был в лесу.

— Уважаемый господин советник, — поднялся японский корреспондент, — вы сказали, что Вьетконг уже не имеет больше опоры в Центральном Вьетнаме, поскольку вы ликвидировали его базы. Иначе говоря, вы контролируете всю территорию Центрального Вьетнама. Исходя из этого, не разрешите ли вы нам посетить место боя, вновь освобождённые вами зоны, чтобы мы на месте могли убедиться в поражении противника? Гарантируете ли вы нашу безопасность во время этой поездки?

— Мы не можем удовлетворить ваше пожелание, — ответил Фан Тхук Динь.

— А не могли бы вы разрешить нам взять интервью у участников боя? — задал японец второй вопрос.

— Сейчас это невозможно, — ответил Фан Тхук Динь, улыбнувшись.

Японский корреспондент только пожал плечами.

Было задано ещё несколько вопросов, и на все Фан Тхук Динь ответил уклончиво.

Пресс-конференция закончилась. Динь поблагодарил всех за внимание. Журналисты заспешили к выходу. Ван Ань задержалась, подошла к Диню:

— Проводи меня.

Уже сидя в автомашине, она спросила:

— Ты сегодня свободен?

— Сегодня я занят, — ответил Динь. — Меня ждут его преосвященство епископ Тхук и господин Кан. Я тебе зачем-то нужен?

— Да нет, ничего. Я только хотела бы немного поговорить с тобой. Ну ладно, в следующий раз. — Помолчав немного, она неожиданно спросила — Скажи, а как на самом деле закончилась эта военная операция?

Фан Тхук Динь обернулся к ней. Она печально смотрела на него. Он ответил прямо:

— Рота американских специальных войск и рота вьетнамских специальных войск уничтожены полностью. Сегодня утром епископ Тхук и господин Кан отдали приказ разбомбить этот квадрат, чтобы уничтожить все следы.

— Спасибо тебе за правду, — сказала Ван Ань со вздохом облегчения.

Автомашина, прошуршав по асфальту, остановилась возле дома Као Суан Данга. Динь открыл дверцу и помог Ван Ань выйти.

— Я приеду к тебе на этой неделе, — сказал он.

Ван Ань остановилась в нерешительности, словно хотела что-то сказать. Но не сказала. Динь протянул ей руку:

— До свидания.

Когда Фан Тхук Динь садился в машину, девушка умоляюще взглянула на него, робко позвала:

— Динь!..

Динь захлопнул дверцу.

То ли он очень спешил, то ли не расслышал робкий зов девушки.

Предсмертное письмо Ван Ань

«Динь!

Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Не пугайся и не спеши ко мне, чтобы предотвратить самое ужасное. Поздно. Всё кончено. Если бы я была ещё жива, это письмо не попало бы в твои руки.

Таблетка, которую наш человек дал мне, чтобы использовать, когда наступит конец пути, предо мной. Маленькая симпатичная таблетка, изготовленная на секретном фармацевтическом предприятии в США по заказу ЦРУ. Стоит её положить в рот и разгрызть — и через несколько мгновений моя душа расстанется с телом. Конец радостям и печалям, конец мучительным раздумьям и ненависти, конец любви… Нет ни „вчера“, ни „завтра“. Все последние дни меня одолевают эти раздирающие душу мысли. Я думаю, что не вынесу этого. Могу ли я быть весёлой? Почему я печальна? Есть ли ещё во мне ненависть? Не ошибка ли моя любовь?.. Я не могу разобраться В этом сама, не могу ответить себе на этот вопрос.

Конечно, лучше бы промолчать. Может, было бы лучше, чтобы никто не узнал о моей смерти. Завтра газеты сообщат о самоубийстве одной молодой особы. И начнутся предположения. Пошумят два-три дня, а потом забудут и никогда не вспомнят. Мало ли на свете более серьёзных вещей, чем самоубийство какой-то девицы. Все утверждают, что нынче каждый человек несёт в своей душе все трагедии современности. Может, это и на самом деле так. Но я не требую, чтобы меня понимали. Я не хочу, чтобы кто-то всё понял. Я лишь хочу, чтобы ты, моя прекрасная, моя первая и последняя любовь, чтобы ты не понял меня превратно, не презирал меня. Пусть все понимают как хотят: ошибочно, извращённо, но только не ты, только не ты!

Поэтому я решила поговорить с тобой, прежде чем уйти навсегда. Не для того, чтобы вызвать в тебе жалость и сожаление, и не для того, чтобы доказать, что я невиновна. Я прошу, чтобы ты понял меня больше и лучше, чем прежде.

Любимый мой! Помнишь ли ты наши дни во Франции? Ах, какое это было прекрасное время! Можно ли забыть его? Я была совсем одинокой до встречи с тобой. Мать и отец умерли, братьев и сестёр у меня нет. Не было и верных, близких друзей. У меня был только дядя, чувства которого ко мне всегда оставались какими-то дозированными, прохладными. Был у меня любимый человек, которого я обожала так, как только может любить молоденькая девчонка, жаждущая чувства. Разумеется, он меня бросил (чем больше впоследствии я стала разбираться в жизни, тем яснее понимала, как мы были далеки друг от друга). Я жила, как монашка, вдали от людей, со своей скрытой болью о семье, с ребячьим романтизмом. Я зарылась в книги, ушла в себя. Так было до того дня, когда я встретила тебя.

Почти каждый мужчина, знакомясь с женщиной, преследует определённую цель. Это заставляет нас быть осмотрительными в отношениях с вами. Но ты вошёл в мою жизнь естественно, как член семьи, добрый и уважительный, как старший брат. Ты вошёл в мою жизнь, и я не заметила у тебя никаких тайных замыслов по отношению ко мне. Я полностью поверила тебе. Ты водил меня по музеям, этим хранилищам бесценных свидетельств роста человечества, по библиотекам, где тысячи и тысячи книг говорили о беспредельном кругозоре человеческого сознания за многие столетия. Ты мне показывал исторические места и достопримечательности Парижа, которые оберегают и хранят: от пушки, из которой обстреливали Бастилию, до дома Виктора Гюго… Ты возил меня в сверкающий золотом Версаль, в спокойный Булонский лес… Мы поднимались на самый верх Эйфелевой башни, мы заходили в строгий классический Пантеон. Ты в те дни сделал так много для моей души и для моего ума! Я радовалась, что отношения между нами чисты и естественны. Я нашла в тебе старшего брата, надёжного друга, позабыла о своём одиночестве, перестала тосковать о далёком доме и родине. Ты вновь вселил в меня веру в людей, в искренность и чистоту чувств. Всё это осталось у меня в душе навсегда (чем больше я возвращалась к прошлому после этого, чем дольше жила, тем лучше понимала, что не могла бы сама возродить в себе эти чувства).

Любимый мой! Тогда я ещё не умела понять тебя до конца. Могла ли я в моём возрасте представить глубину твоих знаний, твоей души, когда ты говорил мне о национальных героях или когда ты замечал, видя моё неподдельное восхищение европейскими раритетами: „Но это не наше, не вьетнамское“. (Увы! Если бы я тебя понимала тогда, как поняла сейчас!)

Это прекрасное время продолжалось недолго. Дядя сказал мне, чтобы я ехала учиться в Англию. Я до сих пор не знаю, может быть, это было распоряжение какого-то секретного начальника, связанного с моим дядей. Он посоветовал отправиться в Англию, чтобы „ознакомиться с ещё одной державой, расширить кругозор, а также чтоб изучить ещё один иностранный язык, „поднять себе цену, что немаловажно для будущего“. Я понимала, что в советах дяди есть резон. К тому же он был моим опекуном, он отвечал за меня, и я должна была жить, подчиняясь ему. Удивительно ли, что я послушалась дядю и поехала в страну Диккенса и… Интеллидженс сервис.

Я изучала филологию в Кембридже. Преподаватель, которому дядя меня поручил, покровительствовал мне. Он работал на ЦРУ. Именно в университете и именно благодаря усилиям этого преподавателя — не сердись, я знаю, что тебе это известно, — я стала агентом ЦРУ. Любимый мой! Прости меня, но если бы они сказали правду о том, что от меня хотят, если бы я знала цели ЦРУ, я бы не стала работать на него. Но они говорили мне о государстве Вьетнам без коммунистов, которое при помощи США и Англии станет в один ряд с другими могущественными государствами мира; они говорили о свободе и неприкосновенности личности, о родовой мести, которую должен носить в сердце каждый, кто почитает погибших родителей… Я это слышала каждый день понемножку, и они добились своего: превратили меня из неопытной студенточки в своё орудие.

Так пришёл конец моей беспечной жизни. Я всё время должна была думать, сравнивать, рассчитывать. С тех пор я вела двойную жизнь: внешне — как актриса, говорила, ходила, действовала, как положено по роли, а внутри у меня была совершенно другая, особая жизнь. Тогда же я убедилась в том, что отношение человека к человеку может быть не только прекрасным; кто бы со мной ни встречался, это был объект для изучения, анализа, подозрения. Я была, с одной стороны, как дикий зверь, выслеживающий добычу, а с другой — постоянно носила в себе страх, как животное, за которым гонится хищник.

Любимый мой! Когда ты будешь читать эти строки, я уже уйду. Я кончаю с этой двойной жизнью. Эти люди полагали, что они накрепко взяли меня в руки, но они ошибались. Они не поняли моей тоски и не поймут, почему я умерла. Только ты — человек, которого я всю жизнь уважала, — поймёшь меня. Только ты! Ты видишь, что моя душа, мои чувства были светлы только тогда, когда я встречалась с тобой. Когда же ты был вдали, когда я связалась с ЦРУ, моя душа и помыслы стали чернее ночи, и я не помню, чтобы мне хоть на минуту было так же светло, как раньше. Этот свет вновь вернулся ко мне сейчас, когда я пишу тебе.

Я вернулась на родину. Здесь я встретила Ле May Тханя. Я была в отчаянии. Тот человек, о котором я мечтала в юности, был вовсе не таким, каким я его воображала. Да и любила я его совсем не так, как когда-то давно. А он не любил так, как я. У него были свои мысли и планы, которые он ставил выше любви. Было в нём и что-то похожее на растерянность, какая-то неправда. В том числе и в отношениях со мной. Я опять замкнулась в себе.

Опять я встретилась с дядей. Прежде, будучи студенткой, когда я думала только об учёбе, я видела в дяде серьёзного, благородного человека. Теперь же, зная тёмные стороны всех его дел, я поняла, что он использовал всё, прибегал к любым, даже позорным, средствам, чтобы добиться продвижения по службе, повышения жалованья. Все усилия дяди и его друзей, направленные на то, чтобы сохранить высокое положение в государственном аппарате, объяснялись ими высокими выражениями о „государственных реформах“, „обществе согласия“, о „необходимости трудиться во имя подъёма“. А за всем этим скрывались эгоистические расчёты, личные, чудовищно мелочные интересы. Я-то хорошо знала это, наслышавшись разговоров в дядином доме.

Я встречалась и со своими старыми товарищами. Я видела, как в их среде растёт недовольство, как они начинают задумываться, как они готовы подняться, когда наступит время. Они были настроены против американской оккупации, против Нго Динь Дьема и его братьев, против правительства, которое называли действующим по указке иностранных банков, они выступали против диктатуры (господи, ведь это всё то, что они призывали меня защищать!). Мои старые друзья радовались победе над французами, восхищались сражением в Дьенбьенфу, гордились Вьетминем, который они называли борцом за свободу и независимость родины (боже, ведь это было то, против чего они призывали меня бороться!). У меня были широкие знакомства, и я убеждалась, что все люди, кроме разве правительственных чиновников, думают точно так же.

Как же так? В моей душе появилась какая-то трещинка. Я чувствовала, что мои друзья, окружающие меня люди шли совсем иным путём, чем тот, которым шла я. Какой из них был правильным?

Потом я узнала о военных операциях вооружённых сил республики, о сожжённых хуторах и замученных людях, я услышала о так называемых стратегических деревнях — этих концентрационных лагерях, о каторжных тюрьмах, битком набитых заключёнными, среди которых — я знаю это точно — были люди, не имеющие абсолютно никакого отношения к Вьетконгу. Я видела, как начинается движение среди молодёжи, студентов, буддистов, среди трудового народа. И среди них — я тоже это точно знаю — было много людей, не имеющих никакого отношения к Вьетконгу. Я должна была войти в это движение, чтобы шпионить. Однако это привело меня в ещё большее замешательство. „Правы или нет те, кто в нём участвует?“ — спрашивала я себя.

(Какой путь правильный — мой или их? О, любимый мой, почему я тогда не спросила тебя?! Потому что…)

Потом мне приказали следить за тобой. Я была очень озадачена. Зачем за тобой шпионить? Для чего? Но никто не имеет права задавать вопросы, если есть приказ. Но ведь никто не запретит мне думать. Так зачем же я должна выслеживать тебя? И мне разъяснили: „За таким ловкачом, как Фан Тхук Динь, должен следить такой умный человек, как ты. Иначе ничего не получится. Это — необычный противник. Это — образованный и занимающий важный пост чиновник, с ним не каждый поговорит. Только ты. Нам известно, что вы были знакомы ещё во Франции. Это очень важно для того, чтобы сблизиться с ним, раскусить его, заставить быть искренним. Ты красивая женщина. Это тоже важно для твоей работы. Изучи его связи, выясни, с кем Динь встречается. Какие у него есть тайные дела, помимо тех, которыми он занимается вполне легально? Что он думает о Соединённых Штатах, как он к ним относится и, вообще, каково его отношение к свободному миру? Что он говорит о Вьетконге, как к нему относится? Короче говоря, надо хорошо знать его. мысли и дела. Но будь осторожна, не допускай, чтобы личные симпатии притупляли бдительность. И не думай, что ты одна следишь за Динем: мы держим в поле зрения то задание, которое ты выполняешь“.

Любимый мой! Я следила за тобой открыто и исподтишка. Я знала почти всех, с кем ты встречался, я была в курсе твоей повседневной работы. И только одного я не знала: того, что ты думаешь. Но не надо беспокоиться. Я ничего не докладывала им. Ничего! Если бы это было не так, я не осмелилась бы смотреть тебе в глаза, у меня не поднялась бы рука написать тебе это письмо.

Разумеется, я была обязана постоянно сообщать им о тебе, но я-то знала, что можно им передавать, а что — нельзя. Ведь объектом был ты, мой любимый! Умоляю тебя, верь тому, что я написала и напишу ещё. Перед лицом смерти никто не солжёт! А ты читаешь письмо человека, который мёртв, который умер, освободившись от физической и духовной унижающей зависимости. К чему такому человеку лгать?

Моим хозяевам и в голову не могло прийти, что мои умственные способности, на которые они возлагали надежды, поручая следить за тобой, всё больше и больше направлялись совсем на другое. Я старалась так составлять информацию о тебе, так представлять им тебя, чтобы тем самым защитить тебя, Динь. Я делала это потому, что чем больше тебя изучала, тем более приходила к выводу, что ты вьетконговец. Это меня очень испугало. Может ли это быть? Я сама не поверила своему открытию.

Они обычно говорили мне, что вьетконговцы бесчеловечны, неграмотны, что им недоступны человеческие чувства, что они не признают семью, что они без разбора уничтожают всех: женщин, детей… Короче говоря, всё самое жестокое, зверское — это дело рук Вьетконга.

Несколько лет тому назад, ещё в годы антифранцузского Сопротивления, разыскивая Ле May Тханя, я не раз встречалась с кадровыми работниками. Мои хозяева утверждали, что в рядах антифранцузского Сопротивления много деятелей, которые служат „истинному национализму“, а „кровожадные коммунисты“ борются против него. В действительности же выходило, что ты — вьетконговец, ты, которого я всегда считала таким чистым, ты, который дал так много хорошего моему сердцу и разуму, ты, которого все близкие любят за прав и уважают за знания. Вьетконг — это ты! Это было правдой. Но если ты вьетконговец, то что же такое Вьетконг? Что это за люди, вьетконговцы? Могут ли такие люди, как ты, быть моими врагами? Всё, что они мне говорили о Вьетконге, рассыпалось в прах.

Я утаила моё открытие, никому не обмолвилась о своих мыслях, хотя это меня и потрясло, смутило мою душу. Я знаю, что ты связан с Тхюи Ханг, танцовщицей из бара „Либерти“ в Сайгоне. Я знаю эту девушку, встречалась с ней, но тебе об этом не известно. Она как цветок лотоса, выросший из грязи, но не пахнущий грязью. Она достойна того, чтобы быть любимой! После твоего отъезда из Сайгона эта девушка — это известно только мне — стала подпольщицей, связной Вьетконга. Как же так: эта созданная для любви танцовщица — тоже вьетконговец? Ох, сколько вопросов возникало у меня!

Я знала, что у тебя были контакты с Рене, что у тебя на руках был список вьетконговцев района Сайгон — Шолон. Знала и молчала. Однажды я раскаялась и раскаиваюсь до сих пор. Это было, когда меня заставили встретиться с тобой в баре „Либерти“, чтобы завлечь в западню: подсадные „товарищи“ должны были тебя кое о чём расспросить. Я не могла не выполнить этого приказа потому, что знала: поступи я хоть чуточку не так, как нужно ЦРУ, меня тут же ликвидируют. Я его выполнила. Но ты вспомни, если позабыл, весь вечер в „Либерти“ я неотступно была возле тебя. Я знала, что за нами следят агенты ЦРУ. Я была Готова подставить своё влюблённое сердце, чтобы закрыть им тебя, если они попытаются устроить покушение. Если ты припомнишь, я, начав разговор, сразу же повернула его так, чтобы насторожить тебя. Может быть, ты уже забыл, но, когда они повели тебя в машину, чтобы увезти на эту квартиру, я долго цеплялась за твою руку, не желая отпускать, я хотела дать тебе понять, подать знак, но ты вырвал руку… Я долго страдала после этого случая, страдала от своего бессилия, от своей любви, страдала от того, что, если с тобой произойдёт что-то нехорошее, совесть будет казнить меня всю жизнь.

Я уехала следом за тобою в Хюэ. Я знала, что ты ходишь в эту книжную лавчонку вовсе не для того, чтобы покупать книги и газеты. Я знаю, что ты повстречался с То Лоан и после этого она стала совсем другим человеком. Мне известно о твоих отношениях с Май Лан и о её достойной всякого сочувствия горькой жизни. Я знала и — молчала. Я не только молчала, но и передала тебе фотографии, а другие, которыми заинтересовалось бы ЦРУ, — утаила. Даже этого одного достаточно для того, чтобы понять, что моё будущее под угрозой. Только этого достаточно, чтобы убедиться в том, как я к тебе отношусь.

Любимый мой! В Хюэ, как и в Сайгоне, я встречалась со многими людьми, я была и среди участников молодёжного и студенческого движения, у меня были широкие связи с интеллигенцией, я подолгу беседовала с адептами буддизма. И везде я видела недовольных, не признающих национальное правительство. С кем бы пи встречалась, только и слышала, как люди говорят о героических традициях, о национальном патриотизме, только и слышала, как они восхваляют Сопротивление и Хо Ши Мина.

Повсюду народ говорит о борьбе за свободу и независимость, о справедливом и счастливом обществе. И чем больше было у меня таких встреч, тем сильнее становилось моё замешательство, тем сильнее я чего-то боялась. Каждый человек был для меня как море, готовое каждую минуту забурлить, вылиться из берегов и смыть всё на своём пути. Я чувствовала себя ничтожно маленькой, слабенькой. И что я могла противопоставить могучей силе этой волны? Покажись я хоть на мгновение — и меня тут же сомнёт, раздавит.

Я была обязана поддерживать постоянные контакты с американцами, с ЦРУ. Они говорили со мной только о шпионских делах, о донесениях, о том, как лучше расставить для кого-то западню, как кого-то ликвидировать. И ещё они любили поговорить о деньгах, о должностях, расписывали мне прелести жизни в США либо вспоминали о разных убийствах, наверное, для того, чтобы запугать меня. У меня были контакты и с правительственными чиновниками. Все они были похожи на моего дядю, только и думали о продаже недвижимости, разных автопокрышек и других товаров, наперегонки переводили деньги в иностранные банки, дрались меж собой за начальнические кресла.

Вот и получилось, что всё, о чём пели мне американцы — о „свободном могучем государстве“, об „антикоммунистической власти“, о моей обязанности служить „свободному миру“ во имя „будущего свободного Вьетнама“, — на деле служило только им, помогало им реализовывать их грязные замыслы. Это я понимала всё лучше и лучше. Я всё более чётко сознавала, что и та работа, которую я выполняю, бессмысленна, нечистоплотна. А ведь я принесла ей в жертву всю мою молодость, лучшие годы, усилия, затраченные на учёбу. Я стала всё больше и больше страшиться того, что я делаю.

Любимый мой! Знаешь ли ты, сколько я думала о тебе! Ты был для меня светлым лучом в этом мерзком обществе. Ты не думал о должностях, не был ослеплён жаждой наживы, не стыдился бедности и не боялся её. В отличие от меня ты знал путь, по которому надо идти. А если говорить высокими словами, у тебя был идеал, которому ты следовал. И я поняла, что твой путь, твой идеал — правильные. Я ведь видела, что весь народ идёт по этому пути, а идеал, которому следуешь ты, переделал таких людей, как Тхюи Ханг и То Лоан. Я верю тебе, любимый, и знаю, что ты никогда по совершишь позорящего поступка, никогда не свернёшь с избранного пути. Я верю в тебя так, как верю в добро, в совесть.

Но я не только верю в тебя. Постепенно я поняла, что не могу думать ни о ком другом, только о тебе. Я полюбила тебя. Да, полюбила, полюбила тебя, полюбила безнадёжно. Я знаю, что ты никогда не полюбишь меня, ведь мы с тобой по разные стороны линии фронта. Мы — противники!

Любимый мой! Теперь, надеюсь, ты поймёшь меня, поймёшь, как мне больно и трудно. У меня такое чувство, что на меня надвигается ураган, буря, от которых мне не спастись. От всего того прекрасного, что было в далёкие годы юности, не осталось и следа. А следовать тому, что я осознала, у меня уже нет сил. Я не могу освободиться от тех крепких пут, которые надело на меня ЦРУ, я ведь знаю жестокость этого ведомства, знаю, что оно так или иначе устранит меня как можно быстрее, и без всякой жалости. Я не могу идти и за революцией, потому что на мне висит грузом моё воспитание, жизнь и всё то, что я сделала. У меня есть только ты. Но ты так далёк! Я понимаю, что ты никогда не полюбил бы меня. Ну что ещё написать тебе, любимый? Кажется, это всё.

Симпатичная таблеточка, которая передо мной, разрешит все мои заблуждения. И даже сейчас я думаю только о тебе. Я хочу сделать это, чтобы частично исправить свои ошибки, и пусть моя смерть, хоть немного очистит меня.

Я направляю тебе киноплёнку и материалы о тебе. Всё это сделано и собрано мною, я их сохраняла, никто, кроме меня, их не видел. Используй их как знаешь, по своему усмотрению. Это — от сердца.

И ещё одно хотелось бы мне сказать тебе. Ты поверь мне, поверь последним словам ушедшего из жизни человека: очевидно, у ЦРУ что-то есть против тебя. Оно собирается направить Фишела в Хюэ. Умоляю, береги себя, будь осмотрительным.

Любимый мой! Они дали мне маленький бесшумный пистолет и эту таблеточку. Когда мне было приказано следить за тобой, они запретили мне использовать это оружие для самозащиты, а пускать его в ход против тебя только в том случае, если ты будешь делать что-то такое, что наносит вред США и государственной власти. Я ни разу не пользовалась этим пистолетом. Вместо предназначенной для тебя пули я посылаю это письмо. Ну а на мою долю осталась таблеточка. Что ж, всё правильно!

Любимый мой! Я очень хочу, чтобы ты думал обо мне. Вспомни маленькую студентку, которая была знакома с тобой в те далёкие, безумно далёкие и прекрасные дни. Ещё раз умоляю: береги себя, будь осмотрительным. Прощай, прощай, мой любимый!

Ван Ань».

Драма у километрового столба 13 + 500

Лэнсдейл стоял, облокотившись на перила балкона, смотрел вниз, вдоль улицы, и ворчал:

— Чёрт побери! Уже полчаса прошло, а этот тип всё не показывает глаз! Наверное, опять тянет за подол даму номер один.

Он вернулся в комнату и зашагал из угла в угол, словно перетаскивал кирпичи. Каблуки стучали по паркету. Побегав так минут пять, он неторопливо подошёл к книжному шкафу и стал рассматривать корешки стоящих в нём книг. Издания были неплохие, в кожаных и ледериновых переплётах, в суперобложках, с золотым тиснением. Это было собрание английских и американских детективных романов о разведчиках и убийцах. Среди авторов этих книг были и люди из ФБР, ЦРУ, Интеллидженс сервис, были и настоящие преступники, обвинённые в убийствах, изнасилованиях, отбывающие заключение в каторжных тюрьмах и пописывающие воспоминания о своей жизни. Были тут и авантюрные и порнографические романы: «Похищение Сейсмана», «Я убил сорок семь человек», «Любимый грабитель», «Беспутная женщина». Ни одна из них не привлекла внимания Лэнсдейла. Он плюхнулся в кресло, стоявшее рядом со столиком, достал альбом и стал рассматривать фотографии нагих женщин, подобранных на любой вкус. Раздался стук в дверь.

— Прошу, — произнёс Лэнсдейл, быстро захлопнув альбом.

В комнату ворвался, будто спасаясь от погони, тучный высокий янки.

— А-а, профессор Фишел! Здравствуйте, дорогой друг. Я жду вас целую вечность. Садитесь, дружище.

— Здравствуйте, генерал! Тысяча извинений. Я уже собирался садиться в машину, но тут, как назло, этой госпоже Ню приспичило посоветоваться по ряду неотложных дел. — Фишел тяжело рухнул в круглое кресло и устало вытянул длинные ноги.

— А обратно выйти было уже невозможно, а? — спросил Лэнсдейл, усмехнувшись. — Это, конечно, хорошо, но вы, дружище, выполняете наше дело куда как медленно. Вместо того чтобы сразу же по приезде отправиться во дворец Залонг, вы; «друг мой, только и делаете, что позволяете приглашать себя для советов по ряду неотложных дел.

— Это не моя вина, — пожал плечами Фишел. — Таковы обстоятельства. Чему вы ещё удивляетесь, генерал? Это ничтожество — Фан Тхук Динь — сейчас здесь. А первая дама государства, как вы знаете, от него без ума.

— И всё-таки вы, профессор, зеваете. — Лэнсдейл открыл ящичек с сигарами, предложил Фишелу. — Вы уступаете французам, уступаете таким парням, как Кони, Салан. Эти люди умели влиять на жён здешних аристократов, создавая… — Не закончив фразы, он помолчал немного, а потом сказал — Перекину мостик от этой темы к другой. Хотя французы и были вынуждены уйти, их культура пустила глубокие корни в среде здешней интеллигенции. Для того чтобы взять в руки туземцев, нам надо внедрить американский образ жизни, уничтожить любое влияние французской культуры, изменить навыки, верования, обычаи, традиции местного населения.

— Не хотите ли вы сказать, генерал, что американизация не даёт результата? — спросил Фишел, положив сигару на столик. — Вспомните, ежегодно мы завозим в Южный Вьетнам — относительно небольшую страну — сотни тонн американских газет, журналов, книг, кинофильмов. И это не считая такой же продукции из союзных стран: Западной Германии, националистического Китая, Японии. Мы открыли путь десяткам тысяч южно-вьетнамцев в американские учебные заведения. Десятки наших театральных групп, джазов, шоу со стриптизом приезжают сюда на гастроли. И это всего за каких-то пять лет. Посмотрите, генерал, на сайгонские улицы: все одеты в американское хаки, в наши каскетки, в барах и ресторанах звучит американская музыка, продают американские напитки, в кинотеатрах крутят голливудские ленты. Местные интеллигенты предпочитают говорить на английском языке, приохотились к виски. Молодёжь потянулась в ночные клубы, мечтает о поездке в Штаты. Мне кажется, генерал, что мы бежим в более высоком темпе, чем когда-то французы.

Выслушав тираду Фишела, Лэнсдейл удовлетворённо кивнул:

— Вы правы, профессор, не спорю. Я вовсе не думаю критиковать вас. Напротив, каждый американец, включая президента и директора ЦРУ, признаёт ваш огромный вклад в это дело. Но мы должны действовать ещё решительнее, ещё быстрее. — Лэнсдейл поднялся, подошёл к Фишелу и доверительно положил руку на его плечо: — Ладно, покончим с этим. Давайте обратимся к главному вопросу — к делу Фан Тхук Диня. — Он вернулся на место, отпил виски, вытер уголки рта. — Что он за человек? Почему ему так верят все: и Дьем, и Ню, и Кан? И в то же время он наш вероятный противник. Мы должны с недоверием относиться к каждому, кто не в наших руках. Лично для меня вопрос о Фан Тхук Дине частично прояснился. Я думаю, что он работает не на французов, как мы полагали долгое время.

— Так чей же он, по-вашему, человек? — спросил Фишел, не скрывая любопытства.

— Если проанализировать события, можно прийти к выводу, что он, возможно, человек Вьетконга, — ответил Лэнсдейл медленно, выделяя каждое слово.

Фишел оторопел, словно перед ним был не Лэнсдейл, а невесть откуда взявшийся настоящий вьетконговец. Он промычал что-то нечленораздельное, глубже втиснулся в кресло и остановившимися глазами смотрел на Лэнсдейла. Генерал продолжал:

— Бесспорно, Ван Ань покончила жизнь самоубийством. Я внимательно перечитал все её донесения о Фан Тхук Дине и нашёл в них мало конкретного. В смерти Ван Ань есть что-то таинственное, чего мы ещё не поняли до конца. Осмотр тела Ван Ань, обыск её квартиры и изучение личных вещей не дали ничего, что имело бы касательство к Диню. Что бы это значило? Смерть Ван Ань имеет прямое отношение к Фан Тхук Диню, ибо одно из главных заданий, которое мы ей дали, было следить за ним. Почему Ван Ань умерла? Конечно, она ушла из жизни при помощи той таблетки, которую мы ей дали. Но всё же по какой причине она использовала её? Она умерла, не оставив нам никакого намёка хоть на малейшие сведения об этом парне. Я продолжаю изучать другие его дела и связи, в которых он принимал участие. Возьмём план „ветер переменился“. Кроме наших людей и Нго Динь Кана о нём знал только он. Возникает вопрос, почему в ходе реализации этого плана мы только и делали, что считали провалы и поражения, как будто Вьетконг знал этот план наизусть, знал наперёд все наши шаги, ставил нам чувствительные подножки. Не может же быть, чтобы его раскрыли Нго Динь Тхук или Нго Динь Кан и тем более Томас или Чан Ким Туен! А если не они, то кто это мог сделать?

Фишел внимательно слушал Лэнсдейла. Он ошеломлённо таращил глаза, словно открыл нечто ужасное для себя, но не проронил ни слова, внимая словам собеседника. Лэнсдейл глотнул виски и продолжал:

— Или вот ещё. Несколько лет назад список руководящих лидеров Вьетконга в зоне Сайгон — Шолон попал к нам в руки. Кроме того, он был и у Фан Тхук Диня. Почему же все вьетконговцы тогда успели скрыться? Уж конечно, не я и не вы, профессор Фишел, предупредили их. И не Нго Динь Дьем, и не советник Нго Динь Ню, Кто же в таком случае дал знак вьетконговцам?

— Ну конечно, это он предупредил Вьетконг! — воскликнул Фишел, вскочив с кресла.

— Не волнуйтесь, профессор, — успокоил его Лэнсдейл жестом руки. — Я только предполагаю, что Фан Тхук Динь может быть вьетконговцем, но меня не может не беспокоить одно обстоятельство. Господин Нго Динь Дьем, конечно, поручится за него как за благодетеля, спасшего его от коммунистов в сорок шестом году. Дьем хорошо знает членов его семьи как ярых антикоммунистов, за что коммунисты и уничтожили их. Во время проверки Динь продемонстрировал верность Дьему и всем местным антикоммунистическим силам. Поэтому весь план Нго не только доверяет ему, но и защищает его.

— По-моему, — предложил Фишел», — этого парня надо либо запереть куда-нибудь и хорошенько обработать, либо дать дозу содиум пентаона, а потом испытать на детекторе лжи, и всё станет ясно. Кто бы что ни говорил, генерал, но больше всего вас должен заботить этот Динь.

— Ни в коем случае, — возразил Лэнсдейл. — Для нас не составляет труда поймать и допросить его с пристрастием. Но сделать это так, чтобы узнал каждый, — слишком накладно. Поползут слухи, газеты будут печатать скандальные материальчики о том, как нас надули, как мы прохлопали шпиона-вьетконговца в высших сферах государства. Такие сведения распространяются очень быстро. Всё это сведётся к одному, а именно к тому, что мы публично распропагандируем деятельность Вьетконга и столь же публично признаем наше поражение. Нам определённо влетит от мистера Даллеса. Принцип ЦРУ состоит в том, чтобы в любом деле чувствовалась рука, но так, чтобы никто эту руку не видел. Итак, дорогой друг, к чему мы пришли? Если Фан Тхук Динь действительно вьетконговец, то, хоть небо обвались, он не станет распускать нюни. И никакие пытки не помогут…

— Вы правы, генерал, — согласился Фишел. — Мы сглупим, если поступим так. Хорошо бы для начала создать вокруг него пустоту. Так надо поступать с каждым подозрительным типом. Когда же дело будет закончено — изолировать по-настоящему. Попал на заметку — окружим пустотой; раскроем — тогда изолируем. Изоляция Фан Тхук Диня — это освобождение от забот и гарантия от бед на будущее. Стрела не должна уничтожать только одну муху. Я думаю, что средство для этого есть. — Он замолчал и, посасывая сигару, любовался эффектом, который произвёл на собеседника.

— Сдаюсь, сдаюсь! — поспешно поднял руки Лэнсдейл. — Дорогой друг, не надо слов. Я разделяю ваше мнение. Давайте сделаем так: вы напишите свои соображения, а я изложу свои. Потом сравним их.

— Окей.

Фишел оживился, будто ему предстояло играть в увлекательную игру. Лэнсдейл дал ему лист бумаги. Оба американца вынули авторучки и принялись быстро писать. Несколько минут спустя они обменялись листочками, углубились в чтение. Потом удовлетворённо рассмеялись.

Фишел выпил пару стаканчиков виски, докурил почти до конца сигару, протянул Лэнсдейлу руку.

— У нас с вами как в писании: «и встречаются два великих учения», — сказал он. — Позвольте мне откланяться, ибо… ибо… — Он подмигнул: — Первая дама… Обещал ей встретиться, чтобы обсудить кое-какие дела.

Лэнсдейл проводил его до двери и пожал руку:

— Желаю вам, дружище, всего наилучшего.

— Благодарю, генерал. Я только выполняю устав…

Зал штаба американских специальных войск в Хюэ был украшен более пышно, чем это делалось на предыдущих мероприятиях. Было приглашено более сорока корреспондентов, представляющих газеты разных направлений и оттенков. Самой многочисленной и самой суматошной, как всегда, была группа западных журналистов. Одни разглядывали портрет президента Кеннеди, вставленный в резную золочёную рамку, исполненную в восточно-азиатском стиле. Другие сидели на стульях по углам, скрестив ноги. Выпуская клубы дыма, они с отрешённым видом думали о чём-то своём. Некоторые, видимо уважая торжественность события, пришли как на приём — в белых нейлоновых рубашках с длинным рукавом и теперь толпились возле буфета с прохладительными напитками. Здесь встречались и те, кто Долгие годы не виделись. Они хлопали друг друга по спине, обнимались, оживлённо говорили о чём-то. В конце коридора группа мужчин любовалась видом Ароматной реки, её светлым, сверкающим на солнце потоком.

Хозяином собрания был Смит. Он облачился в костюм свободного покроя, на шею повязал цветной фуляр. Смит прохаживался по залу, пожимая руки одним, приветствуя издали других.

Настенные часы размеренно пробили девять раз. Журналисты шумно повалили в зал заседаний. К микрофону подошёл подполковник американской армии, развернул карту, которая закрыла всю стену, поклонился присутствующим и торжественно начал:

— Уважаемые гости! Вчера несколько взрывов потрясли город Хюэ — древнюю столицу страны. Вы вошли в этот зал несколько минут назад, тоже обеспокоенные этими взрывами, спорящие по их поводу. Скажу вам по секрету, уважаемые господа: виновником первых взрывов был Вьетконг, последних — паши специальные войска. Как действует Вьетконг? Какие цели он преследует? Почему мы применяем меры против него? Как действуем мы и какие цели при этом преследуем? Вы представляете здесь органы печати, вы формируете общественное мнение, информируете народ. Поэтому мы и пригласили вас сегодня, уважаемые господа, чтобы изложить детали происшествия. Разрешите представить вам, господа, майора Смита. Он расскажет вам об этом достигнутом нами большом успехе.

Он улыбнулся и поклонился ещё раз. Раздались аплодисменты — словно затрещали петарды. На сцене появился Смит. Он был одет уже в мундир и шёл, развернув грудь, чтобы каждый мог разглядеть над левым карманом его хаки два ярких ряда орденских колодок. Он поклонился присутствующим. Кое-где в зале раздались хлопки. Смит начал просто, даже с оттенком доверительности:

— Уважаемые гости! Чтобы не заставлять вас томиться в этой жаре, я сразу возьму быка за рога. Позвольте рассказать об успех о, достигнутом войсками специального назначения Соединённых Штатов Америки вчера вечером. Ими была ликвидирована вылазка Вьетконга и уничтожено полностью два отделения диверсантов. — Он подошёл к карте и взял указку. В зале установилась тишина. — Это карта первого военного округа, — Смит очертил на карте круг, а потом ткнул указкой в один из обозначенных на ней пунктов, — а это пункт, в котором вчера вечером Вьетконг пытался осуществить диверсию: километровый столб с обозначением 13 + 500 на периферийной дороге к северо-западу от Хюэ. Чтобы яснее понять обстановку, посмотрите на этот чертёж.

Американский лейтенант вынес пластмассовую доску, укреплённую на треноге. На доске цветным мелком был нарисован план местности. Указка Смита поползла по разноцветным линиям.

— На большой карте участок дороги 13 + 500 слишком мал. На этой доске мы изобразили его для вас в более крупном масштабе. Периферийная дорога, о которой я говорю, изобилует поворотами, на ней много перекрёстков, зарослей. Как видите, это удобное место для устройства засад. На этот раз вьетконговцы задумали уничтожить одного важного служащего государственного аппарата, человека, имеющего заслуги перед президентом Нго и очень уважаемого в кругах интеллигенции.

Смит нарочито смолк на мгновение. Все были заинтригованы, ждали продолжения. В зале раздались голоса: «Кто?», «Кто это?». Смит продолжал:

— Наверное, среди вас, господа, нет такого, кто не знал бы его. Это — господин Фан Тхук Динь. (В зале оживление, послышались возгласы: «О-го!», «Фан Тхук Динь!».) Да, господа, речь идёт о Фан Тхук Дине, интеллигенте-патриоте, личном советнике президента Нго Динь Дьема, работавшем с ним ещё в то время, когда президент, как изгнанник, жил в США. Речь идёт о человеке, который многим помог президенту, начиная с тех дней, когда президент только что вернулся на родину, и затем, когда президент направил его работать вместе с господином Нго Динь Каном. (В зале стояла мёртвая тишина, все внимательно слушали Смита, боясь пропустить хоть слово.) Изучив сообщения наших людей и побывав на месте происшествия, едва смолкла стрельба, мы сделали определённые выводы и можем теперь совершенно уверенно сообщить вам следующее.

Советник Фан Тхук Динь имел обыкновение проводить уик-энд в Кимлонге. Часов в восемнадцать-девятнадцать, то есть с наступлением темноты, он возвращался в город. Вьетконговцы решили воспользоваться тем, что он неизменно следует этому правилу, и уничтожить его. Совсем недавно они убили интеллигента-патриота Ле May Тханя, который был среди них с самого начала Сопротивления. Теперь они решили осуществить акцию против господина Фан Тхук Диня, человека, которого любило и уважало национальное правительство. Вьетконг решил терроризировать интеллигенцию, чтобы запугать людей, верных нации и работающих на благо вьетнамско-американской дружбы. Они решили нанести удар по правительству республики Вьетнам, возглавляемому президентом Нго, спровоцировать тёмных людей на борьбу против его правительства. Они надеялись распустить слухи об этом своём успехе, дабы ввести народ в заблуждение. Одним словом, Вьетконг намеревался провести военную операцию, но придавал ей огромное политическое значение.

Для нападения на участок дороги 13 + 500 они выделили два отделения партизан. Как они и предполагали, во второй половине дня в минувшую субботу Фан Тхук Динь выехал в Кимлонг. В восемнадцать тридцать «мерседес», на котором ом возвращался в город, попал в засаду, и господин Фан Тхук Динь был убит. — Голос Смита задрожал. — Его «мерседес» был расстрелян и подожжён, а он умер прямо за рулём. Вьетконговцы, совершившие это преступление, попытались было скрыться. — Смит помолчал мгновение, чтобы голос окреп. — Но они не ушли от возмездия. Мы получили сообщение разведчика о готовящейся диверсии. Две роты наших спецвойск тайно приблизились к этому участку дороги. Они пытались спасти господина Диня и уничтожить вьетконговцев. Но, к сожалению, мы получили это сообщение слишком поздно. Когда мы прибыли на место, господин Динь был уже мёртв. Наши солдаты быстро окружили бандитов. Оба вьетконговских отделения были нами полностью уничтожены.

Вновь появился американский лейтенант и передал Смиту несколько фотографий. Смит стал их демонстрировать журналистам:

— Вот господин Динь у своего тёмно-коричневого «мерседеса». А вот этот «мерседес» после того, как его обстреляли и подожгли вьетконговцы… Это трупы вьетконговцев как раз на том месте, где они совершили преступление. Ну а сейчас — уже не фотографии, а вещественные доказательства.

Он обернулся и подал знак. Американские солдаты вынесли и положили на стол несколько ручных пулемётов, автоматы, гранаты. Смит, указав на них, сказал:

— Эти автоматы и гранаты, принадлежавшие вьетконговцам, мы подобрали на месте боя. — Смит повысил голос, как актёр, понявший, что удачно играет роль. — Это вооружение из Советского Союза и коммунистического Китая, о чём и свидетельствует его маркировка.

Несколько журналистов зааплодировали. Защёлкали фотоаппараты, застрекотали кинокамеры. Мощные лампы фоторепортёров и кинооператоров слепили глаза. Смит помолчал, пока в зале не восстановилась тишина, и сказал горестно:

— Советник Фан Тхук Динь был моим личным другом. Я его очень хорошо знал и понимал. Это был очень способный человек, умный, глубоко воспринявший влияние западной культуры. Он был верным националистом, свято чтившим идеалы антикоммунизма. Это большая потеря для правительства республики Вьетнам и для всего свободного мира. Прошу вас, господа, почтить минутой молчания память нашего дорогого друга, друга всего свободного мира, человека, всю жизнь боровшегося против коммунизма.

Несколько мгновений все стояли склонив голову.

После минуты молчания зал наполнился шумом: солдаты американской армии в аккуратной форме, вьетнамские девушки-официантки в ладненьких костюмчиках, приглашённые из гостиницы, обносили гостей вином. Смит предложил выпить за важную победу спецвойск США.

Пресс-конференция закончилась. Один из журналистов, пожимая руку Смиту, сказал:

— Поздравляю вас с победой, майор. Очень хотелось бы, чтобы на следующей пресс-конференции я искренне пожал руку уже подполковнику Смиту.

О пресс-конференции Смита сразу же сообщили телевидение и газеты под кричащими заголовками в американском стиле: «Преступление Вьетконга отомщено», «Разбойничья диверсия на дороге 13 + 500, Хюэ», «Убит талант». Весть о том, что Фат Тхук Динь убит, в тот же день стала известна и в других городах Южного Вьетнама.

Дворец Залонг в Сайгоне. Нго Динь Дьем и Нго Динь Ню проводили совещание с Чан Ким Туеном. Дверь в комнату, где они заседали, внезапно с шумом распахнулась. Трое мужчин вздрогнули. Чан Ким Туен схватился за кобуру. В дверях перед ними предстала Чан Ле Суан с перекошенным лицом. Нго Динь Ню вскочил:

— Что такое?

— Вы ещё не слышали новость?

— О чём?

Мужчины забеспокоились: кто его знает, что это за весть, вдруг ещё один переворот или восстание, а то, может быть, не дан бог, американцы поставили крест на семействе Нго.

— Фан Тхук Динь умер! — простонала Чан Ле Суан, прижав руку к груди.

— Как так умер? — удивился Нго Динь Дьем.

— Убит вьетконговцами.

— Откуда ты знаешь?

— Телевидение только что передало репортаж о пресс-конференции в Хюэ.

Наступила напряжённая тишина. Чан Ким Туен с любопытством поглядывал на братьев Нго. Нго Динь Дьем сидел молча, закрыв жирное лицо ладонями. Нго Динь Ню нервно курил, уставясь невидящим взглядом в пространство. Было непонятно, радуется он или печалится.

— Будь он здесь, с нами, ничего бы с ним не случилось! — простонала Чан Ле Суан.

— Ему было необходимо уехать. Это всё взаимосвязано, — возразил Нго Динь Ню.

— Я поеду в Хюэ на его могилу, хорошо? — сказала Чан Ле Суан, обращаясь к мужу. — Всё-таки у него нет никого из близких, только, пожалуй, мы.

— Подожди меня немного в приёмной, — уклонился от ответа Нго Динь Ню.

Чан Ле Суан вышла.

— Отца убили вьетконговцы, теперь и сын пал от их руки, — сказал со вздохом Нго Динь Дьем. — Как же Кан допускает такое? Что делают его хвалёные агенты, что дало нам выделение центральной части страны в специальный округ? Я был другом Диня. Он поехал в Хюэ по моему приказанию, значит, его гибель на моей совести. Ню, запроси Кана об обстановке. Туен, прикажи, чтобы секретная служба Центрального Вьетнама сообщила мне лично все подробности об убийстве Фан Тхук Диня. Смотри, чтобы виновные за это происшествие не избежали ответственности. Пусть сразу расстреляют пленных, если они есть. Без всякой жалости. Действуйте решительно, а то в один прекрасный момент они проникнут сюда и свернут всем нам шею. — В обычно равнодушных глазах Нго Динь Дьема появился злой огонёк. Он приказал: — Надо вбить каждому в голову, как мы ценим людей, работающих на благо нации. Надо организовать торжественное погребение Диня и посмертно наградить его орденом «Защита отечества» первой степени.

Резиденция представителя правительства в Центральном Вьетнаме. Нго Динь Кан лично беседует по телефону со Смитом. Возле дверей в его кабинете стоит, как статуя, Ли Лам. Всё его внимание сосредоточено на двери, ведущей в коридор. Он готов броситься на любого незнакомца, если тот попытается проникнуть в кабинет, или мгновенно среагировать, если в комнату вдруг подкинут что-нибудь нежелательное. Все его чувства и мышцы были напряжены, как у верной собаки, готовой в любой момент броситься на помощь хозяину, прислушивающейся ко всем непонятным и подозрительным шумам, доносящимся извне. По привычке он не вникал в то, что говорил по телефону патрон. Но вот одна любопытная фраза Кана заинтересовала его. Ли Лам насторожился, хотя внешне и не подал виду; лицо его по-прежнему оставалось бесстрастным, а глаза сверлили входную дверь. Фраза, насторожившая его, касалась Фан Тхук Диня.

— Я хочу, чтобы вы рассказали нам о всех мельчайших подробностях, — говорил Кан. — Где труп Фан Тхук Диня? Нет, мы не можем ждать подробного доклада от мистера Лэнсдейла, нам надо всё знать сейчас же. Мы протестуем против ваших действий, поскольку они не согласованы с нами. Почему вы ничего не сообщили нам вчера вечером? Мы могли бы работать совместно. Мы будем протестовать, мы обратимся к послу США в Сайгоне, обратимся в госдепартамент и в Пентагон. Вы тоже несёте ответственность за гибель нашего талантливого советника… Почему?.. Что?.. Что вы говорите?!

Заметив, что шеф заговорил другим тоном, Ли Лам осторожно повёл глазами в его сторону. Кан едва не выронил телефонную трубку. Он сидел столбенело, прижав трубку к груди, словно у него не было сил слушать то, что говорил ему американец, Глаза у него вылезли из орбит, на лице застыла гримаса крайнего удивления. Что же такое сказал ему американец? Что так ошарашило господина Кана?

Очнувшись от потрясения, представитель правительства в Центральном Вьетнаме снова приник к трубке, чтобы не пропустить ни одного слова. Он переспросил:

— …вьетконговец? Крошу прощения, повторите. А у вас есть основания? Учтите, вы отвечаете за свои слова. Вы не забыли, что в Хюэ его направил президент? Президент хорошо знает семью Диня и его самого. У него большие заслуги лично перед президентом. Что? У мистера Лэнсдейла имеются доказательства? Не может быть! Нет, я в это не верю! Не верю! Слышите, не верю! Вы обязаны доложить непосредственно президенту.

Нго Динь Кан положил трубку, нажал кнопку звонка. В дверях выросла фигура личного секретаря. Кан рявкнул:

— Директора департамента полиции ко мне! Немедленно!

— Слушаюсь! — поклонился секретарь и повернулся.

— Стойте! — вдруг крикнул ему вслед Кан. — Не надо! Не надо! Ступайте к себе! — Секретарь удалился, не скрывая удивления.

Кан выдвинул ящик стола и принялся изучать лежащие в нём бумаги, вынимая их по листочку. Потом открыл вмонтированный в стену сейф, в котором хранились его личные секретные бумаги и который закрывался особым способом. Ключ от сейфа всегда был у Кана. Он вынул из сейфа несколько картонных папок и больших конвертов. Извлекая из них листочки бумаги, Кан быстро, но в то же время внимательно прочитывал их. Затем всё положил обратно в сейф, закрыл его и направился в спальню. Ли Лам неслышно следовал за ним. Кан подбежал к металлической кассе, которая, как и сейф, была вмонтирована в стену в головах кровати, дрожащими руками набрал цифровой шифр и открыл её.

Ли Лам застыл у порога, потому что Кан не позволял никому входить в свою спальню. Ли Лам не видел, чем занимался его патрон в спальне.

Дверца кассы открылась. Внутри ящика было три отделения. В нижнем лежало листовое золото; в среднем — сверкающие бриллианты и драгоценные камни всех цветов радуги; в верхнем — документы, личные письма. Кан пробежал глазами по золоту и драгоценностям, убедился, что тут всё в порядке, ничего не изменилось. Он немного успокоился. Потом вынул из третьего отделения бумаги, тщательно просмотрел их и остолбенел. Он поспешно положил их обратно и запер кассу. На лбу Кана выступили крупные капли пота. Представитель правительства беспомощно бормотал: «План… план…»

Кан вбежал в кабинет и приказал Ли Ламу:

— Скажи шофёру: сейчас поедем. Охрана готова? Ли Лам помчался сломя голову. Личная машина Кана, чёрная, с пуленепробиваемыми стёклами, стояла посреди двора. Тут же были два «виллиса» для охраны. Ли Лам открыл заднюю дверцу. Кан сел в машину. Ли Лам захлопнул дверцу и проворно юркнул на своё место рядом с шофёром. Нго Динь Кан приказал:

— К дому Фан Тхук Диня!

Три автомобиля вырвались из двора резиденции представителя правительства в Центральном Вьетнаме. Услышав завывание их сирен, все автомашины, мотороллеры, велосипеды, пешеходы поспешно жались к обочине. Возле дома Фан Тхук Диня охранники шумно повыскакивали из «виллисов». Один встал у дверей, другой — во дворе. Ли Лам сначала огляделся по сторонам, потом открыл дверцу машины, помогая патрону выйти.

Нго Динь Кан приказал позвать охранника, прикреплённого к Фан Тхук Диню. Прислуга ответила, что он уехал вместе с господином Динем ещё вчера вечером. В сопровождении Ли Лама и ещё нескольких охранников Кан вошёл в дом. Он приказал обыскать всё, собственноручно шарил в несгораемом шкафу, в ящиках, ощупывал ковры и накидки на креслах, перелистывал книги. Если какой-нибудь шкаф или ящик был заперт, его безжалостно взламывали. Кан лично простукал каждый кирпичик в стене, метался по квартире, как раненый зверь.

Опасность позади

Тот же полдень в доме Ли Лама. Хозяин вошёл в комнату чем-то недовольный. Май Лан позвала детей обедать. Семья сидела вокруг стола. Молчали. Только мать сказала детям несколько фраз. А с мужем, как обычно, ни слова. Каждый делал своё дело. Только уж когда, как говорится, припирало, они обменивались одной-двумя фразами. И опять молчание. Каждый думал о чём-то своём и ничего не хотел говорить другому.

Вот и сегодня обед проходил обычно. Но Ли Лам вдруг сказал жене:

— Господин Фан Тхук Динь-то того… — и опять замолчал.

Май Лан привыкла к тому, как изъясняется её муж, насколько ему сложно выражать мысли, и спросила:

— Что «того»?

— Помер, значит.

Май Лан вздрогнула, приложила ладони к щекам.

— Как? От чего умер? Не врёшь?

— А я почём знаю, — ответил Ли Лам.

Май Лап всполошилась и принялась выпытывать у мужа:

— Как же так? Господин Динь умер, и ты ничего не знаешь?

— Не знаю я, от чего он помер, — отмахнулся Ли Лам. — Говорят, будто вьетконговцы хлопнули.

Май Лан горестно качала головой, печально вздыхала. Ей было жаль Диня. Она вспомнила, как встретила его, когда металась в поисках кого-нибудь, кто помог бы её ребёнку. Она вспомнила и о том, как Динь приходил к ним в дом. Было в нём что-то такое, отчего люди верили ему. Было только непонятно, почему такой человек стал советником у братьев Нго, почему согласился занять должность в национальном правительстве и служил ему, почему он поддерживал связи с реакционерами в зоне, контролируемой Вьетконгом. А если его убили патриоты, то как они это сделали, для чего? Может быть, вся его доброта была показная, фальшивая; может, прикрываясь ею, он выполнял какие-то задания? Для того, чтобы подкупать людей? Что она об этом знает? Май Лан совсем запуталась.

— Чудно всё же, — прервал её размышления Ли Лам.

— Что?

— Да вот, выходит, что он-то вроде бы вьетконговец.

Май Лан оторопело смотрела на мужа не в состоянии вымолвить ни слова. Ли Лам заговорил тихо, словно сам с собой, не глядя на жену:

— Американцы его ненавидят. «Дядя» сам лично обыскивал дом Диня всё утро. Похоже, что он потерял какую-то ценную вещь. А может, бумагу.

— Ну, нашли что-нибудь?

— Да нет, не нашли. Ничего не нашли.

Май Лан тоже ничего не понимала. Она помнила, как «там» ей говорили: «Если произойдёт что-нибудь особенное, сообщи нам». Да, об этом надо немедленно сообщить «туда».

Вечер того же дня в сайгонской конторе ЦРУ. Лэнсдейл держит в руках подробное сообщение Смита и несколько фотографий, сделанных на том месте, где «в результате диверсии Вьетконга погиб Фан Тхук Динь».

Он прочитал бумаги спокойно. Потом вдруг нахмурился и стал их тщательно, слово за словом, перечитывать. Снова взял фотографии, на которых был зафиксирован труп Фан Тхук Диня, и начал дотошно их рассматривать, принялся лихорадочно искать протокол осмотра тела судебно-медицинскими экспертами, стукнув кулаком по столу, Лэнсдейл прорычал:

— Провал! Свинство! Всё пошло прахом!

Он надавил на кнопку звонка с такой силой, что стол затрещал, будто Лэнсдейл навалился на него всем телом. Вбежавший военнослужащий, щёлкнув каблуками, вытянулся в ожидании.

— Фулитстона ко мне! Быстро! — приказал Лэнсдейл. Солдат убежал. Лэнсдейл оттянул узел галстука и расстегнул ворот рубашки. Ему было душно, хотя кондиционер поддерживал в комнате постоянную температуру — 18 градусов. Лэнсдейл подошёл к холодильнику, вынул бутылку свежего сока, жадно выпил. В висках у него стучало. Ненависть и злоба разрывали грудь. Он не мог сидеть спокойно, метался по комнате, как зверь по клетке. Хотелось что-нибудь разбить, раздавить, разрушить. Какой стыд! Какой позор! Что он будет отвечать Даллесу, когда тот обо всём узнает? Вьетконговцы сейчас, наверное, хихикают от радости. Ну почему, почему всё идёт кувырком? Разве бывало что-нибудь подобное на Филиппинах или в Латинской Америке?

Ничего не разбив, ничего не разрушив, Лэнсдейл тем не менее постепенно успокоился. Он тяжело опустился в мягкое кресло. Молоточки в висках продолжали настойчиво стучать. Послышались шаги. В комнату вошёл элегантный, красивый Фулитстон. Посмотрев на Лэнсдейла, он понял, что произошло что-то необычное, и широкая улыбка, игравшая на его лице, быстро улетучилась. Обращаясь к Лэнсдейлу, он в то же время внимательно изучал его:

— Вы меня звали, генерал?

— Да, звал. Есть дело, — улыбнулся Лэнсдейл. — Скажите, вы говорили кому-нибудь о поручении относительно Фан Тхук Диня, с которым я направлял вас к Смиту, в Хюэ?

— Господин генерал, никому, кроме Смита, я об этом не говорил, — покачал головой Фулитстон. — А что, собственно, произошло?

— Вы всё передали Смиту так, как я говорил? И замысел и метод осуществления операции? — спросил Лэнсдейл.

— Господин генерал, у меня память разведчика, — обиделся Фулитстон. — Я повторил Смиту всё, что вы говорили, всё до мельчайших подробностей. Я очень удивлён, что вы задаёте мне подобные вопросы.

— Дорогой мой Фулитстон, — произнёс иронически Лэнсдейл, — я, знаете ли, тоже немало удивляюсь, когда узнаю, что события разворачиваются вовсе не так, как мы задумали.

— Господин генерал, но я искренне верю, что любое дело, срежиссированное так, как это, — великолепно. Ничего другого не может выйти из рук такого замечательного режиссёра, как вы. Майор Смит уже сообщил обо всём подробно. Деталей столько, что позже я смогу написать великолепный сценарий.

— Выбросьте его в Тихий океан! — злобно рявкнул Лэнсдейл. — Здесь Вьетнам, а не Голливуд, а я — Лэнсдейл, а не глава фирмы «Метро Голдвин-Мейер». Нас надули. Ясно? — Он сунул прямо в лицо Фулитстону протокол судебно-медицинской экспертизы и сделанные Смитом фотографии. — У трупа два золотых зуба. Вы часто встречались с Фан Тхук Динем, вспомните, были у него золотые зубы? Как я понял из протокола, труп с золотыми зубами — это охранник Диня.

Фулитстон побледнел, быстро пробежал протокол судебно-медицинской экспертизы об обследовании трупа Фан Тхук Диня. Потом поднял глаза и недоумённо спросил:

— Значит, убитый — это не Фан Тхук Динь?

— Вот именно, уважаемый Фулитстон, вот именно!

Вот он, ваш великолепный сценарий! А вопросы ваши, уважаемый, не к лицу настоящему разведчику. «Мерседес», несомненно, Фан Тхук Диня, — продолжил он уже другим тоном, — но сам он избежал смерти. Это — наше горькое поражение, позор для ЦРУ.

Как он сумел увернуться? Откуда он знал наши планы? Где та дырка, через которую вытекают секретные данные? За неё несёте ответственность вы вместе со Смитом. Где сейчас Фан Тхук Динь? Чем он занимается? Мы должны это знать. Мы обязаны найти его. Очень сожалею, что я уже подал ходатайство о повышении Смита в звании. Ну а что касаемся вас… Я очень уважаю вашего отца, настоящего бизнесмена, знакомого со многими сенаторами. Если бы этого не было, я пошёл бы до конца в том смысле, что разделил бы ответственность за провал поровну: между вами и Смитом.

— Господин генерал, — залепетал Фулитстон, — я и не подозревал… Я ведь только провёл разведку и передал ваш приказ.

В дверях комнаты появился солдат.

— Господин генерал! Сообщение из первого военного округа, — доложил он, протянув Лэнсдейлу маленький листок бумаги.

Лэнсдейл взял листок, прочёл сообщение, прищурился, заговорил растерянно:

— О господи! Кан потерял свой план! Фулитстон, отдайте приказ Чан Ким Туену и всем нашим людям: где бы ни встретили Фан Тхук Диня, немедленно хватать его. Если не смогут взять — пусть убивают на месте. Тому, кто поймает Диня, награда — пятьдесят тысяч долларов. Тому, кто убьёт, — десять тысяч. Попросите ко мне Фишела и Томаса. Предупредите господина Нго Динь Дьема, что сегодня вечером я хочу видеть его по неотложному делу. Приготовьте машину, сейчас поедем в посольство. И будьте готовы отправиться вместе с Томасом в Хюэ.

Ещё не понимая, что произошло, но уловив из слов и по виду Лэнсдейла, что случилось что-то весьма важное и неприятное, Фулитстон отчеканил: «Есть, сэр» — и поспешно покинул комнату начальника.

Телефоны штаб-квартиры ЦРУ в Сайгоне долго были перегружены: вызывали разных абонентов в разных местах…

Фулитстон не посмел сказать Лэнсдейлу правду. О намерении ЦРУ уничтожить Фан Тхук Диня знали не только он и Смит. Был в Хюэ ещё один человек, который знал об этом: То Лоан.

Отправляясь в Хюэ по заданию Лэнсдейла, Фулитстон намеревался выполнить там и кое-какие свои дела. Он хотел встретиться с То Лоан. Эта милая, грациозная, образованная вьетнамка возбуждала его. Он терял голову, потому что никогда и нигде — в Европе и Америке — он не встречал такой красивой, привлекательной, по-восточному особенной женщины, как То Лоан. Он терял голову, потому что никогда ещё не встречал женщины с таким тактом, с такой естественной манерой оставаться самой собой, с таким умом и кругозором, как То Лоан. Он мечтал о том, что убедит её уехать вместе с ним в Штаты, и тогда он может хвалиться друзьям где-нибудь на пляже в Майами, как он укротил эту азиатскую красотку и как она, бросив всё, помчалась вслед за ним за десятки тысяч миль от дома.

Пока ему нечем было особенно гордиться. Он понижал, что То Лоан не любит его, но самонадеянно рассчитывал, что полюбит. Он был убеждён, что оказывает на девушку сильное влияние. Разве не он добился крутого поворота в её взглядах и убеждениях? Разве не он сделал из неё, участницы молодёжного движения прокоммунистического толка, ярую антикоммунистку? (Фулитстон, разумеется, не мог догадаться о тех потрясениях, которые пережила То Лоан в последнее время.) Разве не его заслуга в том, что То Лоан, прежде так не любившая американцев, стала сотрудничать с ЦРУ? Что в сравнении с этими большими успехами завоевание её любви?! Фулитстон был уверен, что и сердце девушки скоро будет принадлежать ему. «Дело это несложное, — думал он, — нужны только соответствующие методы и верный расчёт».

Он верил в успех, ибо был американцем, молодым, красивым, воспитанным, образованным американцем — идеалом мужчины для любой женщины. Более того, он был богат. Он пообещает То Лоан жениться на ней, по-настоящему жениться, обеспечит ей беззаботную красивую жизнь в Штатах, поездки в Париж, Рим или на Гавайи — куда она захочет. Чёрт побери! Доллары и жизнь в Штатах! Кто может устоять против этого? Доллары и жизнь в Штатах! Никакие клятвы и уверения не привлекают так, как эти слова.

В его воображении возникали феерически заманчивые картины. Вот он рука об руку с То Лоан на свадебной церемонии, которая будет, конечно, в Сайгоне. Отец, мать и родственники прилетят из Штатов на специальном самолёте. На свадьбу придут посол США, высокие американские чины и высшие чиновники сайгонского правительства. Их будет венчать сайгонский епископ. А как будет одета невеста? Пусть она наденет своё, вьетнамское нарядное платье, а поверх его накинет белую фату. Вьетнамско-американская свадьба!

Стоит ли говорить о том, что, едва кончив свои дела со Смитом, Фулитстон бросился на поиски То Лоан. Девушка получила шифровку, которую Фулитстон направил ей из Сайгона перед вылетом в Хюэ. После того как Фулитстон убедил То Лоан сотрудничать с ЦРУ и поехать в Хюэ, он избегал открытых встреч с ней, чтобы не нарушать её инкогнито.

Получив телеграмму Фулитстона, То Лоан заколебалась в нерешительности. Встречаться ли с ним? Это будет тяжело для неё. После того как Фан Тхук Динь помог ей узнать всю правду о жизни и смерти Фам Суан Фонга, она некоторое время была как безумная. Всё смешалось в её сознании: печаль, опустошённость, ненависть, сомнения. Узнав, что американцы использовали смерть Фам Cyaн Фонга для того, чтобы обмануть, а затем заставить её работать на ЦРУ, То Лоан убедилась в их низости и коварстве. Каждый раз, слушая рассуждения своих знакомых — американцев, девушка понимала, что они фальшивят, обманывают её. И Ван Ань тоже обманывала. Так кому же она может верить? Кто открыл ей глаза и уши, чтобы она поняла этот гнусный, бессердечный обман? Фан Тхук Динь!

Она вернулась к старым друзьям, с кем шла одним путём ещё в годы учёбы, поняла, что они по-прежнему сохраняют пыл души, представляют себе сущность американцев куда лучше, чем она сама.

Друзья несколько раз приглашали её на собрания молодёжи, где высказывались прямо и откровенно. Она сравнивала эти высказывания с тем, что говорил ей Фулитстон. То Лоан видела, как солдаты и полицейские преследовали, выслеживали, избивали и даже убивали молодых людей, студентов только за то, что они хотели, чтобы Вьетнам был независим, чтобы никто не оккупировал его, чтобы никто не вмешивался во внутренние дела вьетнамцев и чтобы уважалось их достоинство. Всё, что девушка видела, слышала, всё, что она сравнивала, ставило перед ней, как и перед всеми интеллигентами, живущими во временно контролируемых марионетками районах, серьёзный вопрос: каким путём идти? На чью сторону встать?

Чувство необходимости отомстить за свою семью, так ловко воспитанное в душе То Лоан врагами, оторвало её от друзей, увело от своих соотечественников. Теперь же, разобравшись в жестоких и беспардонных попытках использовать её, девушка поняла бессмысленность своего отрыва от народа. Она испытывала жгучий стыд за те несколько донесений, которые направила Фулитстону. Ей хотелось сделать что-нибудь важное, что помогло бы ей искупить вину за отступничество. К ней будто снова вернулись силы. Жизнь снова стала ясной и чистой, как безбрежное небо, по которому только что пронеслись чёрные тучи.

После того как То Лоан узнала правду о своей семье и особенно об обстоятельствах смерти Фам Суан Фонга, она стала чаще встречаться с Динем. Она дивилась широте его кругозора, его осведомлённости. Любопытство, присущее юности, ведёт к знанию. Она могла свободно расспрашивать его о том, что плохо знала, просила разъяснить те или иные новости, если не могла решить, хорошие они или плохие. Были и такие вопросы, когда он прямо отвечал: «Об этом нельзя говорить», но она видела, что, как правило, Динь старался давать верные и исчерпывающие разъяснения. Исключение составляло только то, что касалось его лично. Тут он либо отмалчивался, либо переводил разговор на другое, либо отвечал односложно: «Я учился во Франции и точно так же, как вы, хочу отдать свои знания нашей стране».

Как и в первые дни их знакомства, Фан Тхук Динь считал, что То Лоан, возможно, секретный агент, и поэтому разговаривал с ней только о самых обычных вещах. Потом он убедился, что содержание их бесед, даже и правду о смерти Фам Cyaн Фонга, девушка никому не передаёт. И тогда Динь начал осторожно разговаривать с ней на более широкие темы, рассказывал ей о таких событиях и новостях, которые были не известны другим.

Постепенно То Лоан стала чаще спрашивать мнение Диня о том, как ей поступить в том или ином случае. Она убедилась, что он всегда даёт ей верные, продуманные советы, искрение высказывает своё мнение. В то время когда она ещё мучилась вопросом, кому же верить, такие разговоры с Фан Тхук Динем постепенно, по крупице, оседали и укреплялись в её сознании. А вместе с этой верой в её девичьем сердечке зародилось ещё неясное, зыбкое, как туман, чувство. Она ощущала, что с того момента, как встретила Диня, в её жизнь вошли спокойствие и радость. Когда девушка думала о нём, её одиночество улетучивалось. Она верила, что у неё появился друг, который её хорошо знает и понимает.

Послушавшись совета Диня, она опять сблизилась со старыми друзьями и забыла, что было такое время, когда она сотрудничала с ЦРУ. А теперь телеграмма Фулитстона звала её вернуться к прежним контактам с американцами. Ей было больно и стыдно, когда она думала об этих связях, она хотела забыть о них, стереть их в памяти. Её опять втягивали в ту жизнь, с которой она хотела покончить навсегда. Она ненавидела их, как ненавидела тех, кто обманным путём опутал её липкими нитями. Она представила себе маску лживой доброты на лице Фулитстона, его слова, хвастливые, лукавые, завлекающие. Что же теперь делать? Встретиться — значит перенести пытку, мучительную духовную казнь. Встретиться с ним — значит укрепить те связи, которые она так жаждет порвать. А не встретиться — значат вызвать у него подозрение, дать ему повод подумать о том, что она изменилась. А тогда уже ЦРУ не оставит её в покое. Смерть Фам Суан Фонга заставляла её подумать и об этом. Так что же делать? То Лоан набрала номер телефона Фан Тхук Диня.

Двое поднимались рядом но заросшему соснами холму как влюблённые, идущие возложить цветы на усыпальницу. То Лоан рассказывала Фан Тхук Диню, что Фулитстон прилетает в Хюэ. Сбывалось то, что писала ему в своём предсмертном письме Ван Ань. Что надо в Хюэ этому агенту ЦРУ, выдающему себя за журналиста, этому волку в овечьей шкуре? И он сказал То Лоан:

— Встречайтесь с ним. Конечно, Фулитстон будет здесь, разумеется, не для того, чтобы повстречаться с вами. Вы не раз говорили, что хотите приносить пользу обществу, стране. Так узнайте во что бы то ни стало, зачем он пожаловал сюда. Это очень важно.

— Я не выношу его наглую, самоуверенную физиономию, — нахмурилась То Лоан.

— Я понимаю, что это трудно для вас. Однако считайте, — осторожно настоял Фан Тхук Динь, — что эта встреча не ради него, она нужна для дела. Постарайтесь вести себя так, чтобы он ни на мгновение не почувствовал вашего отвращения к нему. Ведь одной секунды достаточно, чтобы понять, что вы изменились, и уж тогда он насторожится; ничего, конечно, вам не скажет, по может стать очень опасным для вас.

В верхушках сосен шумел ветер. То Лоан чувствовала, что Фан Тхук Динь говорит как никогда серьёзно, и понимала, что надо сделать именно так, как он предлагает.

— Вообразите, — сказал он, — что вы по-прежнему служите Фулитстону. Нам необходимо знать все замыслы американцев, тогда как мы не должны допускать, чтобы им стало хоть что-нибудь известно о нас.

То Лоан точно в назначенное время пришла к указанному в шифровке месту встречи. Фулитстон успокоился. Никаких подозрений у него не возникло. Умело подведённый девушкой к нужной теме, желая её задобрить своей откровенностью, Фулитстон сказал То Лоан, что ЦРУ решило убрать Фан Тхук Диня.

Оп передал приказ Лэнсдейла Смиту. Вместе с майором они разработали план убийства Диня. Фулитстон сказал Смиту, что каждую субботу, примерно в 16 часов, Фан Тхук Динь выезжает из города, едет в машине один. Примерно в 15 километрах от города, в том месте, где работает учительницей То Лоан, он останавливается и гуляет. Неподалёку есть поросшие лесом высокие холмы, тянущиеся вдоль дороги примерно на километр.

Несколько предателей, служивших в американских спецвойсках, которых Смит считал людьми Нго Динь Кана, получили приказ одеться как партизаны-вьетконговцы и укрыться вдоль дороги у отметки 13 + 500. Им приказали также, что, если приблизительно в 18 часов они заметят машину марки «Мерседес», такого-то цвета, с таким-то номером, нужно расстрелять её и, главное, убить на месте человека, сидящего за рулём.

Одновременно Смит поручил американским солдатам из войск спецназначения окружить то место, где расположились вьетнамские «зелёные береты».

Задача американских солдат заключалась в том, чтобы не дать Фан Тхук Диню скрыться. Если он каким-то чудом ускользнёт от пуль вьетнамцев-предателей, американцы всё равно убьют его. И ещё одну задачу поставил перед ними Смит: убьют вьетнамцы Фан Тхук Диня или нет — в любом случае перестрелять их всех до единого.

Такой исход сулил американцам большие выгоды. Ликвидируя Фан Тхук Диня, которого они так и не завлекли в свои сети, американцы сваливали всю ответственность за это убийство на Вьетконг. Распространяя слухи о большой победе над вьетконговскими диверсантами, они расправлялись с группой перешедших к ним на службу вьетнамцев, которым не доверяли. При этом ЦРУ избегало возникновения напряжённости в отношениях с братьями Нго, которая могла бы появиться, если бы Фан Тхук Диня убрали открыто. Услышав от Фулитстона, что решено ликвидировать Диня, То Лоан внутренне вся сжалась и изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Она спросила с напускным удивлением:

— А зачем убивать Фан Тхук Диня? Разве он уже не советник господина Нго Динь Дьема и господина Нго Динь Кана?

— Лэнсдейл и Фишел лучше меня разбираются в этом, — усмехнулся Фулитстон. — А они считают, что он — вьетконговец.

— Да как же можно этому поверить? — ещё больше изумилась То Лоан. — Как же вьетконговец может стать советником президента Нго? Если бы он был вьетконговцем, он давно бы уже убил и Нго Динь Дьема и Нго Динь Кана. У вас, американцев, слишком развито воображение. Вы попали под влияние тех детективных романов, которые сами сочиняете.

— Я бы не хотел дискутировать по этому поводу, — ответил Фулитстон. — Французы в своё время прохлопали агента Вьетминя, который был государственным канцлером у Бао Дая. Мы не намерены повторять их ошибки. И пусть Динь не на сто процентов вьетконговец, всё равно он не наш человек. А этого не должно быть. И потом — наш долг выполнять приказы начальства.

Потом Фулитстон вернулся к тому, с чего начальства.

— Хватит об этом, милая Лоан. Теперь пусть болит голова у Смита. Вы видите, как я доверяю, я говорю вам всё. И, скажу но чести, я ещё не встречал в жизни другой такой женщины, которую так ценил и уважал бы, как вас. Я думаю, что любой мужчина был бы безмерно счастлив, имея такого друга жизни, как вы. Мы, американцы, привыкли говорить прямо то, что думаем. Позвольте мне сказать без обиняков. Я мечтаю об этом счастье. У моих родителей в Майами дело в несколько десятков миллионов долларов. Я единственный наследник. У меня свой счёт в банке, своя вилла, своя машина… И если вы согласны…

Но То Лоан больше не слушала его. До её сознания доходили лишь отдельные слова его монолога: «Красивый… Париж… Тайвань… самолёт… доходы… доллары… Соединённые Штаты…» Она отвечала односложно, дожидаясь конца разговора, и думала о том, как бы ей увидеть как можно скорее Фан Тхук Диня. Во что бы то ни стало надо было немедленно встретиться с ним.

То Лоан сумела тайно встретиться с Динем, рассказала ему всё, что в порыве откровенности выболтал ей Фулитстон. Она немало удивилась, заметив, как Фан Тхук Динь спокойно выслушал её, словно всё, что она говорила, его нисколько не касалось.

— Завтра уже суббота. На завтра они назначили убийство. Надо, чтобы вы уже сегодня скрылись, — умоляла она его.

Фан Тхук Динь молчал, думая о чём-то своём. Она даже несколько оторопела, когда он столь же спокойно ответил на её мольбы:

— Нет, я не стану убегать и скрываться. Завтра, как обычно, я поезду отдохнуть в Кимлонг.

Спецотдел посетил секретарь партийной организации района. Он был оживлён, весел, и работники отдела понимали, что он приехал с добрыми новостями. Но порядок в отделе был такой: каждый знает только своё дело. Поэтому секретарю не задавали никаких вопросов, не проявляли любопытства. Секретарь приветливо пожал руку одним, других спросил о здоровье.

By Лонг провёл секретаря в свой кабинет — скромное помещение, как и всё в освобождённых районах, построенное из бамбука. Здесь By Лонг работал, проводил совещания с товарищами. В комнате сидел мужчина. Ему было за тридцать, он был светлокожий, стройный, с вежливым выражением лица. Мужчина внимательно читал газету. Увидев, что By Лонг привёл гостя, он встал. By Лонг представил ему пришедшего:

— Знакомьтесь, товарищ Ньон: это товарищ секретарь партийной организации района. — Обернувшись к секретарю и указав на молодого человека, Лонг сказал: — А это Икс-тридцать, то есть товарищ Нгуен Тхань Ньон.

Секретарь громко рассмеялся и крепко пожал руку молодому человеку:

— Ну, здравствуйте, господин Фан Тхук Динь, специальный советник президента Нго!

Все трое весело расхохотались, как могут смеяться люди, успешно выполнившие сложное задание. By Лонг обратился к Нгуен Тхань Ньону:

— Руководству уже доложено о вашей работе, но товарищ секретарь приехал, чтобы поговорить о ней подробнее.

— Стоило ли из-за этого беспокоиться, — сказал молодой человек. — Наша работа — капля по сравнению с гигантской борьбой, которую ведёт весь народ…

— Любое дело покажется малым, — перебил его секретарь, — если сравнивать его с трудной, продолжающейся уже несколько десятилетий борьбой нашего народа. Но если не обращать внимания на малые дела, не будет и больших свершений. Как, товарищ Ньон? Каждая капля воды вливается в море! Это хорошо, что вы такой скромный, чересчур скромный по сравнению с теми успехами, которые мы высоко оцениваем. Есть решение соответствующим образом отметить ваши заслуги.

— Да, но я работал не один, — ответил молодой человек. — Это успех целой группы людей. Если бы не было хоть одного из них, вряд ли удалось бы что-то сделать.

— Разумеется, — кивнул секретарь. — Но ведь в такой работе помимо взаимопомощи и заботы друг о друге нужны и личная смелость, смекалка, хладнокровие, ум, творчество. Это чрезвычайно важно. Согласны вы со мной?

Молодой человек потупился и ничего не сказал.

— Ну хорошо, — поднял ладонь секретарь. — Теперь послушаем вас.

Только сейчас By Лонг вспомнил о том, что он здесь хозяин, быстро поставил на стол горячий чайник со свежим чаем. Запах ароматного напитка возбуждал жажду.

Молодой человек начал рассказ.

Он начал с того времени, когда Фан Тхук Нган ещё не был назначен губернатором провинции Хатинь. Нган всячески угодничал французским властям, пытаясь быстрее продвинуться по служебной лестнице. Где бы ни служил этот чиновник, он был известен как развратный человек, поломавший жизнь многим молодым женщинам. Мать Фан Тхук Ньона была красивой девушкой. И случилось так, что красавица попалась на глаза Фан Тхук Нгану, когда он приехал в их деревню собирать налог. И несмотря на то что девушка была помолвлена со своим односельчанином, Нган приказал деревенскому старосте расстроить их свадьбу. Староста и другие деревенские чиновники вынудили юношу завербоваться на Новые Гебриды, а отцу девушки приказали отдать дочь в услужение Нгану. Сколько слёз она пролила, не решаясь покончить жизнь самоубийством, жалея наречённого, который, страдая от бессильного гнева, уехал на чужбину! Сколько слёз она пролила, потому что все свои лучшие годы прожила в доме Фан Тхук Нгана как крепостная!

И случилось так, что старшая жена Фан Тхук Нгана и эта девушка почти одновременно — с разницей в несколько месяцев — родили мальчиков. Законным сыном Фан Тхук Нгана был Фан Тхук Динь, а незаконным — Фан Тхук Ньон.

Только и было общего у мальчишек, что они родились почти в одно и то же время. В остальном они были далеки друг от друга, как небо от земли. Законный сынок чиновника жил, как говорится, под балдахином, сладко ел и мягко спал, множество людей берегло его пуще глаза. Сын деревенской девушки — незаконный — не знал ничьей заботы, не встречал ничего, кроме презрения. Ведь он был незаконный.

Не выдержав презрительного отношения к себе, не перенеся ненависти старшей жены чиновника, молодая мать с ребёнком на руках бежала из дома Фан Тхук Нгана. Нган и не пытался её разыскивать: он своё взял, натешился — и хватит. Теперь можно было поискать новую жертву. Кроме того, Нган побаивался старшей жены.

Покинув дом чиновника, молодая женщина не осмелилась вернуться в родную деревню. Она была вынуждена наняться на электростанцию чернорабочей. Все её помыслы были о том, чтобы поднять сына. Она старалась, чтобы её не отыскали родные; скрывала, откуда она родом, где её деревня, кто родители. Она хотела, чтоб от прошлого не осталось и следа. Окружающие жалели её, думали, что она немного ненормальная. Нашли и причину — считали, что её кто-то обманул, что у неё неудачная любовь, а поэтому она, мол, и убежала из дому. Люди, вынужденные непрестанно, до изнеможения трудиться, заботясь лишь о том, чтобы прокормить себя и свою семью, смотрели на жизнь мрачно, не выходя за пределы феодальных канонов. На молодую женщину из бригады угольщиков, всегда молчаливую, озабоченную, покрытую угольной пылью, которая всё же не могла скрыть её красоту, обратил внимание один из рабочих электростанции. Он заботился о ней, расспрашивал о жизни. Тронутая вниманием, молодая женщина рассказала ему всю правду о себе. Он стал её ещё больше жалеть. Прошло немного времени, и они поженились. Он любил её всей душой и заботился о её сыне, как о своём. Рабочий не хотел, чтобы мальчик носил имя бесчестного человека, не признавшего его своим ребёнком. Он добился, чтобы имя Фан Тхук, означавшее принадлежность мальчика к семье Фан, изменили на имя его семьи — Нгуен. Мать и отчим решили, несмотря ни на что, дать Ньону образование. Вскоре в семье появилось ещё двое детей — девочка и мальчик, но отчим, как и прежде, внимательно заботился о Ньоне.

Ньон рос среди людей, которых нещадно эксплуатировали, которые работали от зари до зари, теряя здоровье и силы на адской работе. У Ньона были друзья, мальчишки лет тринадцати-четырнадцати, бросившие из-за нужды учёбу и пошедшие зарабатывать на чашку риса. Очень скоро они стали выглядеть как уставшие животные, ходили сутулясь, как старики.

С малых лет Ньон видел все тёмные стороны этой жизни, видел, как унижают и угнетают рабочих. В свободное от учёбы время он тоже ходил на подённую работу, помогал семье. Он познал все тяготы, которые выносил рабочий человек. Но рабочие не покорялись безропотно эксплуататорам. Из уст в уста передавались вести о том, как борется трудовой люд в других странах.

Они подолгу беседовали между собой о далёкой России, где рабочие поднялись на борьбу и стали хозяевами заводов, шахт, стали хозяевами своей жизни, свободной и счастливой, где нет больше эксплуатации и угнетения. Нашёлся человек, который объяснял им, в чём причина их тяжёлой жизни, и обсуждал с ними, что надо сделать, чтобы её изменить. Они усвоили его уроки и сплачивали свои ряды для борьбы.

Отчим Ньона был членом одной из боевых подпольных организаций и постепенно стал настоящим революционером. Подрастал и Ньон. Как и отчим, он стал рабочим и вместе со старшими товарищами и друзьями окунулся в революционную борьбу с юношеской горячностью.

Пока Ньон рос в условиях тяжёлого труда и борьбы, Фан Тхук Нган, его отец, всё выше поднимался по служебной лестнице, а вместе с тем и всё больше богател. А чем больше богател, тем больше низкопоклонствовал перед французами, ибо жаждал всё быстрее ползти вверх по должностным ступеням. В такой атмосфере и рос Фан Тхук Динь. С детства его приучили к тому, что надо бить и унижать слуг и бедняков, ибо только тогда они будут бояться, что надо гнуть спину перед французскими чиновниками. Отца перемещали по службе, и семья неизменно следовала за ним. Динь был свидетелем того, как в 1930–1931 годах отец, будучи губернатором провинции Хатинь, безжалостно приказывал сжигать целые деревни, казнил без суда десятки людей и не чувствовал никаких угрызений совести. Мальчик мечтал о том, как он станет чиновником, будет жить счастливо, у него будут слуги и власть, как у отца.

Если бы кто-нибудь знал и Ньона и Диня, он очень удивился бы: так похожи были эти два мальчика, рождённые разными женщинами от одного отца.

Августовская революция 1945 года разорвала цепи, которыми в течение тысячелетия феодализм и в течение почти столетия французский колониализм опутывали народ. На знамённой башне в Хюэ был спущен флаг мракобесия и отсталости, и в голубое небо взвилось красное знамя с золотой звездой. Император Бао Дай отрёкся от престола, марионеточная династия прекратила существование; все её сторонники трепетали от страха за будущее. Некоторые из них, чьи руки были обагрены кровью народа, а на совести было множество преступлений перед ним, были расстреляны но приговору суда. В этом списке был и Фан Тхук Нган.

В дни триумфального шествия революции по стране Ньон и его отчим принимали самое активное участие в захвате власти. Рабочий-электрик был одним из руководителей восстания в Хюэ, а Ньон принимал участие в организации органов охраны революции. Это было крайне необходимо, поскольку обстановка как в стране, так и за её пределами оставалась очень напряжённой.

Благодаря знанию жизни, постоянной связи с людьми труда, образованию, рано воспитанной политической сознательности Ньон с первых шагов проявил себя вдумчивым, цельным, активным работником в создании революционных органов безопасности, в подавлении реакционеров и защите новой власти. Товарищ By Лонг, его начальник с первых дней революции, теперь стал руководителем органов безопасности. Он высоко ценил способности юноши и любил его, как родного.

Фан Тхук Динь не принял тех великих изменений, которые произошли в жизни страны и всего народа. Затаив ненависть, наблюдал он за массовыми демонстрациями на улицах города. Он весь кипел, когда вспоминал о смерти отца, сожалел о прежней праздной жизни повесы, об утерянных правах господина.

Динь верил, что власть черни не продержится долго, поскольку чернь, по его мнению, лишь воспользовалась затруднениями Франции в Европе, и что с этим бунтом будет покончено так же, как было покончено в 1930 году с восстанием в Нгеане и Хатине. Потом вернутся французы. И все эти людишки, что сейчас кричат и размахивают руками перед его глазами, полетят вверх тормашками, да так, что не хватит места на земле, чтобы закопать их трупы. Возвратятся старые друзья отца и займут прежние должности. И снова будут дорожить людьми, норными Франции, Тогда придёт время отличиться.

А обстановка в стране становилась всё более напряжённой. Французские колонизаторы вернулись и захватили Южный Вьетнам. На севере, до 16-й параллели, хозяйничали чанкайшисты, вступившие в страну под предлогом разоружения японской армии. Оживились контрреволюционеры. Полные непримиримой ненависти, они использовали все средства, чтобы наносить удары по революционной власти. Работы у By Лонга, у отчима Ньона было хоть отбавляй.

А народная власть существовала и крепла. Уже было подписано прелиминарное соглашение от 6 марта 1946 года, по которому революция согласилась, чтобы французские гарнизоны были в некоторых городах и провинциальных центрах и заменили бы чанкайшистов в разоружении японской армии. Борьба вступила в новую стадию.

Узнав, что французы высадились на Юге, Фан Тхук Динь чуть не запрыгал от радости. Его состояние можно было сравнить с чувством безнадёжно больного человека, который вдруг выздоровел. Несколько раз он намеревался пробраться в Сайгон, но, выяснив, что военная обстановка сложная, а все дороги надёжно контролируются, решил выждать. Постоянно встречаясь с членами семей бывших чиновников Хюэ, Фан Тхук Динь услышал о Нго Динь Дьеме. Некоторые из них возлагали большие надежды на семью Нго как на спасителей. А что им оставалось делать: в это время Бао Дай уже капитулировал перед Вьетконгом, а Чан Чонг Ким со своим правительством ушёл в небытие вместе с армией микадо. Оставалась только одна карта в руках — семейство Нго. Фая Тхук Динь полагал, что Нго Динь Дьем может быстро взлететь. Он знал, что отец был знаком с ним, а поэтому решил найти возможность встретиться с Дьемом уже сейчас. Один из близких к Нго Динь Дьему людей дал понять Диню, что тот находится в Ханое.

Фан Тхук Динь отправился в Ханой. Это было в те дни, когда экспедиционный корпус генерала Леклерка ударил по столице. Динь видел, как солдаты экспедиционного корпуса, в беретах набекрень, с шевронами отличий, сидя в джипах или в броневиках, кружили по улицам Ханоя, и чувствовал себя родившимся заново. Это были его спасители. Это были люди, которые помогут ему вернуть дом и имущество, помогут ему подняться. Один старый знакомый из Хюэ представил его Нго Динь Ню. Ню в это время работал для революционной власти, но в то же время вынашивал свои тёмные планы и начал сколачивать свою шпионскую службу. Он установил секретные связи со вторым отделом французского экспедиционного корпуса и подобрал несколько человек верных ему и его братьям.

Ню был рад встрече с Фан Тхук Динем. Ему были нужны такие ребята. Он связал Диня с вторым отделом корпуса Леклерка. И французы, только что возвратившиеся во Вьетнам, тоже нуждались в парнях, подобных Диню.

Занимая пост в государственном аппарате демократической республики, Нго Динь Ню хранил в глубочайшей тайне свои связи с вторым отделом. Именно Динь по поручению Ню встретился с генералом Молье, предложившим, чтобы Дьем бежал за границу, и оказавшим помощь в этом деле. Ню приказал Диню тайно встретиться с Дьемом, чтобы познакомиться с ним. Затем, в полном соответствии с договорённостью между Ню и Молье, вечером того же дня Динь прибыл к условленному месту на автомашине, принадлежащей армии французского союза, быстро усадил в неё Дьема и увёз его во французскую казарму.

Молье сразу принял Нго Динь Дьема. Два высокопоставленных чина встретились по-дружески, но о чём они говорили, Динь не слышал. С тех пор Динь больше не встречал Нго Динь Дьема. Немного спустя он узнал, что французы тайно вывезли его из Вьетнама.

Французские колонизаторы готовились к войне. Обстановка накалялась с каждым днём. Внутренняя реакция действовала всё более нагло. Органам безопасности приходилось много работать, чтобы подавлять вылазки контрреволюционеров.

Нго Динь Ню посоветовал Диню возвратиться в Хюэ и поручил ему отвезти письмо к епископу Драпье с предложением создать антикоммунистическую лигу католиков.

Деятельность контрреволюционеров была пресечена органами безопасности. Фан Тхук Динь был арестован, едва он успел вернуться в Хюэ. Допрашивавший Диня By Лонг был потрясён тем, что Динь очень походил на Ньона. Это абсолютное сходство натолкнуло By Лонга на мысль о возможности подмены Диня Ньоном и засылки его в стаи противника.

Осторожность была у By Лонга в крови. Он дотошно расспрашивал Фан Тхук Диня на допросах. Изучал, думал и снова изучал мельчайшие подробности его жизни, а потом заставил Ньона столь же скрупулёзно выучить всё, что рассказывал Динь. Лонг сказал Ньону о своём замысле направить его к противнику вместо Диня. Первоначально имелось в виду, что он примет участие только в собрании антикоммунистической лиги католиков. Изучив все материалы, связанные с делом Фан Тхук Динем, Ньон убедился, в реальности дерзкого замысла By Лонга.

Они потратили много времени, чтобы обсудить все детали операции, даже самые незначительные — как говорить, как вести себя там, у врагов, и самые крупные, предусматривающие возможные изменения обстановки, когда Ньон будет по ту сторону.

Таким образом, Нгуен Тхань Ньон, он же Фан Тхук Ньон, получил кодовое имя X-30, стал Фан Тхук Динем, который везёт письмо Ню к епископу Драпье. Он присутствовал на тайном сборище реакционеров, выступавших под видом католиков, которыми руководил колонизатор, переодетый в сутану, на том самом сборище, где была основана антикоммунистическая лига католиков. На этом собрании вместе с ним присутствовала ещё одна разведчица.

Сообразительный и расторопный молодой человек обратил на себя внимание колонизаторов — устроителей этого собрания католиков. Благодаря тому, что Ньон и девушка-разведчица были на этом важном мероприятии, правительству ДРВ стали известны все обсуждавшиеся на нём секретные вопросы и замыслы реакции против народной власти.

Убедившись в том, что Ньон успешно сделал первый шаг и приобрёл доверие у колонизаторов, By Лонг решил поручить ему глубже внедриться в ряды противника. Это решение было одобрено вышестоящими органами. Генерал Лебре, находившийся в то время в Хюэ, приказал секретной службе охранять Ньона. Он размышлял так: Ньон ещё молод, образовал, сметлив, и из него можно сформировать такую личность, какими в прежние времена были Фам Куинь, Нгуен Ван Винь. Он направил Ньона в Сайгон на учёбу. Ньон получил «добро» от By Лонга, спокойно учился в Сайгоне и окончил полный курс специальной школы. Во время учёбы он постоянно посылал своему Центру сообщения о положении в Сайгоне, о на строениях учащихся в занятых врагом районах. Связь X-30 с центром никогда не прерывалась. После окончания школы французские власти направили его учиться в Париж, поскольку он был одним из лучших в выпуске и поскольку его семья имела большие заслуги перед властями протектората.

С начала 50-х годов, после победы китайской революции, американские империалисты начали активно вмешиваться в дела Индокитая. Постепенно они стали вытеснить французских колонизаторов, проявивших полное бессилие в борьбе против вьетнамского народа, ведущего войну Сопротивления. Дело шло к их полному поражению во Вьетнаме. Одной из задач народной власти в то время была работа по изучению замыслов американского империализма. Поэтому после возвращения Ньона из Франции, когда ему был предоставлен кратковременный отпуск, с ним тайно встретились By Лонг и один из руководителей службы безопасности ДРВ. Разговор продолжался несколько дней. X-30 получил новое задание.

Ньон отправился в Соединённые Штаты, где должен был встретиться с Нго Динь Дьемом, живущим на американских хлебах. Ему удалось успешно разведать некоторые аспекты стратегических замыслов США относительно Вьетнама, а также познакомиться с главными людьми из тех, на кого империалисты делали ставку. Ему удалось также раскрыть истинное лицо Ле May Тханя и Ван Ань.

После поражения французских колонизаторов американцы привезли Нго Динь Дьема во Вьетнам, создали марионеточное проамериканское правительство. Ньон стал человеком, близким к дьемовскому правительству, — господином советником Фан Тхук Динем. Вместе с братьями Нго он усмирял противника, громил оппозицию, укреплял их власть. И в то же время поддерживал тесные связи с патриотическими силами и с Центром. X-30 передал им список бывших участников Сопротивления, находившихся в Сайгоне — Шолоне, которых дьемовская охранка намеревалась расстрелять. Их своевременно перевели в другое место. Он направил материалы (в том числе и фотографии) о том, как южновьетнамские власти преследовали и терроризировали переселенцев с севера, о шпионах и диверсантах, которых забрасывали в Северный Вьетнам. Специальные органы, благодаря этим сообщениям, смогли быстро их обезвредить.

После того как То Лоан сообщила о намерении ЦРУ убрать его, Ньон запросил мнение руководства и высказал свои соображения. Взвесив всё и придя к выводу, что Ньон выполнил задание и оставаться в логове врага ему нет смысла, Центр принял решение отозвать его.

И Ньон пообещал То Лоан, как обычно, поехать отдыхать в Кимлонг.

— А как же вам удалось избежать покушения, подготовленного американцами? — спросил секретарь.

— Я поехал в Кимлонг раньше обычного, — улыбнулся Нгуен Тхань Ньон. — В отличие от предыдущих поездок на этот раз я взял с собой охранника, приставленного ко мне службой Нго Динь Кана. То Лоан, поджидая меня, приготовила поистине королевский ужин. Поужинав, я сделал вид, что немного перебрал, и сказал охраннику, чтобы он поехал к одному моему знакомому, который живёт неподалёку, на пятнадцатом километре, и передал мои извинения за то, что я не смогу к нему приехать. Этот парень-охранник был одним из самых верных у Кана. Он сразу же отправился исполнять приказание, потому что полагал, что на сей раз сможет найти в машине какие-то компрометирующие меня материалы и доложить своему шефу. Я ждал его у То Лоан. В восемнадцать ноль-пять раздались звуки выстрелов в северном направлении. Я понял, что мой охранник попал в западню, устроенную американцами. С наступлением темноты я ушёл от То Лоан…

— Товарищ Икс-тридцать не сказал ещё об одном, — перебил его By Лонг. — Прежде чем вернуться к нам, он совершил ещё один подвиг. Будучи советником Нго Динь Кана, он изучил все подходы к его личному сейфу. Перед самым уходом ему удалось пробраться в спальню Кана и взять из этого сейфа много документов, в том числе представленный американцами план умиротворения Южного Вьетнама в течение восемнадцати месяцев. После обсуждения этого секретного плана с Нго Динь Дьемом американцы передали его Нго Динь Кану, и об этом никто не знал. Мы уже докладывали в Центр…

— Да, я знаю, — утвердительно кивнул секретарь.

— Разрешите мне? — вновь заговорил Ньон. — Я всё думаю о том, что мне ничего не удалось бы сделать, если бы я действовал в одиночку, если бы мне не помогали By Лонг и другие товарищи, если бы не было этого маленького чистильщика ботинок в Сайгоне, хозяина книжной лавки в Хюэ, если бы даже не было таких людей, как Май Лан, То Лоан… Это наше общее дело.

Широко улыбнувшись, секретарь парторганизации освобождённой зоны сказал:

— Вы верно говорите. А знаете, почему так происходит? Об этом хорошо сказал президент Хо Ши Мин. Наш народ, как один человек, горячо любит родину и ненавидит врага. Именно эта любовь, эта ненависть превратили каждого из нас в бойца. Я вижу ещё один успех кроме тех, о которых уже сказал товарищ By Лонг. Очень важно, что товарищу Ньону удалось переделать таких людей, как Май Лан, То Лоан, и дать им возможность внести пусть даже маленький вклад в общее дело.

By Лонг, улыбаясь, смотрел на Ньона, кивая в знак согласия с мнением секретаря.

Секретарь доброжелательно посмотрел на Ньона:

— Когда вы будете готовы получить новое задание?

— Хоть сейчас, — ответил, вставая, Нгуен Тхань Ньон.

Content

Данг Тхань
ИКС-30 РВЁТ ПАУТИНУ

Фан Тхук Динь

Ван Ань

Встреча со старым другом

Задушевный разговор

Номер телефона — 377

Образование кабинета министров

Фронт ширится

Первые удары по ЦРУ

В игорном доме «Вселенная»

Американо-вьетнамский план № 1

Опасения Тхюи Ханг

Похороненные списки вьетконговцев

Особняк Хоанг Тионг

Под наблюдением

Похищение

Жестокости ЦРУ

Согласование одного плана

Журналист Фулитстон

Май Лан и Ли Лам

То Лоан узнаёт страшную правду

Подсадная утка

Старинная вещь для друга с горы Нгыбинь

План «Ветер переменился»

Предсмертное письмо Ван Ань

Драма у километрового столба 13 + 500

Опасность позади