Хавьер Аспейтья

Плач Минотавра

Есть ли иной призрак, что делает столь сладостной слабость? Что ж, тебе принадлежит каждое слово, любовь моя, Кармен Пепинья.

Все святые оскорбляют ее, все мужчины — скорбят о ней.

Роберт Грэйвс

В этот период два города словно переплетаются друг с другом и остаются вместе, пока разум не разлучает их навсегда.

Святой Августин

Знания не есть мудрость.

Эврипид

Страх приносит человеку несчастье, но это не значит, что храбрость равнозначна счастью, счастье — это отсутствие страха; вовсе не храбрость, для которой порой недостаточно одной лишь силы духа (на моем курсе было два храбрых еврея, и оба застрелились то ли в институте, то ли вскоре после выпуска), таким образом, человеку нужна не храбрость, но отсутствие страха, спокойствие, прямой открытый взгляд, способность вынести все. Не ломай себя, но и не позволяй себе быть из-за этого несчастным, равно как и из-за того, что, в случае необходимости, ты все-таки перешагиваешь через себя. И уж если ты не ломаешь себя, то и не ищи жадно и постоянно возможности сломить себя. В жизни, впрочем, все гораздо сложнее и в то же время гораздо проще.

Франц Кафка

I

ЕВРОПА

Ночь охоты

Где-то высоко в небе сильный порыв ветра разогнал тучи, скрывавшие полную луну. Ее ясный свет выхватил из темноты силуэты двух разведчиков, заставив их задрожать и еще сильнее вжаться в густой кустарник. Оба они понимали, что слишком приблизились к этой странной группе критянок, зря понадеявшись на обманчивую защиту ночного леса. Теперь любое неосторожное движение, любой шорох могли выдать их.

— Уходим, Декапенд, — сказал первый. — Если мы оставим оружие, они не смогут догнать нас, даже если заметят, как мы убегаем.

— С ума сошел, Мормоликион? — прошипел второй. — Ты, разрази тебя гром, хочешь предстать перед Астерием безоружным и запыхавшимся, словно какой-нибудь перепуганный молокосос? Я скорее протанцую ночь напролет с этими ведьмами.

Женщины, укрытые оленьими шкурами действительно танцевали, образовав нестройный хоровод. На вытянутых руках они держали нечто, что разведчики поначалу приняли за гибкие ветви какого-то растения. Лунный свет, однако, показал, насколько они ошибались.

— Пусть Зевс вырвет мне бороду, если это не змеи! — сдавленно вскрикнул Мормоликион.

Одна из танцовщиц резко остановилась и, повернувшись лицом к скрывавшим двух лазутчиков зарослям, по-звериному втянула ноздрями воздух. Внезапно она испустила дикий вопль, от которого ее подруги в ужасе застыли, а у непрошеных гостей зашевелились на голове волосы. Хоровод развалился, женщины сгрудились вокруг кричавшей. Декапенд и Мормоликион, даже не взглянув друг на друга, опрометью выскочили из укрытия и в панике бросились бежать, побросав свои боевые копья. За спиной они слышали женский смех и стук копыт. Охота началась.

Сон Астерия

Астерий опрометью бросился сквозь туманную ночь, ломая руками хлеставшие по лицу ветки деревьев и стараясь не думать о судорогах, сводивших ноги. Обессиленный, он остановился, жадно хватая ртом те жалкие потоки воздуха, что пропускал лес, и спрятался за огромным деревом. Ему вдруг показалось, что он уже не раз переживал это паническое бегство. «Сейчас, — подумал он, — я обернусь, и она будет стоять прямо здесь, рядом с деревом, прекрасная, но бледная, словно ночной кошмар». Дрожа, Астерий выглянул из-за дерева, увидел ее и почувствовал, как желудок сжимается от боли, словно пронзенный мечом…

— Государь, разведчики уже вернулись.

Астерий резко сел на травяную циновку. Он не сразу понял, что находится все в той же пещере, где лег спать. На пороге виднелся силуэт стражника.

— На самом деле… не все разведчики.

Не сказав ни слова, Астерий поднялся на ноги. Он был выше и крупнее молодого солдата, но нагота и легкая дрожь, спутница ночного кошмара, придавали ему болезненный вид. Стражник, поставив на пол чашу с горячим кабаньим жиром, неловко набросил на плечи Астерию плащ из шкур. Царь поднял сосуд и выпил густую, согревающую жидкость, стараясь выбросить из головы сны и начать думать о вещах более насущных: всего день назад он вместе с горсткой закаленных в боях воинов высадился на этом острове, после долгого плавания в непокорных ладьях. Наконец-то он оказался на волшебном Крите. После стольких лет бесплодных скитаний по засушливым землям соседнего полуострова, после стольких лет бесполезного разбоя и ненужной крови он приплыл сюда в поисках серебра, о котором узнал от кочевников, некогда повстречавшихся греческому племени, давным-давно покинувшему свою опустошенную, нищую родину, и давших ахейцам, народу воинов, новую цель.

Он не раз повторил все это про себя, прежде чем выйти из пещеры в сопровождении стражника. Снаружи несколько солдат сгрудились вокруг какого-то человека. Завидев своего царя, они расступились. На земле в изорванной одежде и шкурах сидел один из его людей, посланных на разведку. Лицо Астерия перекосила недовольная гримаса.

— Что случилось? Где твое оружие? Где твой товарищ?

Несчастный даже не шевельнулся. Обхватив колени, он смотрел на свои босые, изодранные в кровь ноги, будто считая пальцы. Астерий наклонился к разведчику и, взяв за подбородок, заставил посмотреть себе прямо в глаза.

— Как тебя зовут?

— Мормоликион. Меня зовут Мормоликион.

— Хорошо, Мормоликион. Я знаю тебя. Ты хороший солдат, хотя и пьяница. Скажи мне, где твое оружие и твой товарищ?

— Меня зовут Мормоликион, — собравшись с силами, солдат поднялся на ноги перед царем. — Декапенд — кретин. Я ему говорю: «Мы должны найти какое-нибудь селение, так что пошли отсюда». А он смеется: «Ты что, провел столько времени среди мужчин, что женщины перестали тебя интересовать?». Я же знал, что это опасно, что у нас другой приказ. А теперь, посмотри на него, — Мормоликион снова сел на землю и безо всякой почтительности сжал своей дрожащей рукой руку своего царя, указывая куда-то в чащу, — посмотри на него, видишь? Его останки разбросаны по всему лесу, его кровь стала пищей для змей. Я спасся чудом, брат; они гнались за мной словно дикие собаки, они настолько могущественны, что деревья повиновались им и склонялись, пытаясь схватить меня ветвями. Посмотри на мое лицо, видишь? Лес ожил. Нас всех, всех разорвут на кусочки.

В предрассветном воздухе сухо прозвучала пощечина. Астерий ударил Мормоликиона по лицу, тот упал навзничь и, скуля, растянулся на земле.

— Выпивка свела его с ума, — сказал царь, — свяжите его и заткните ему рот, пусть придет в себя.

Астерий знал своих людей. Он понимал, что появление страха — вопрос нескольких часов, возникновение паники — нескольких дней. Нужно было срочно разыскать небольшую деревушку — подходящее место для бесчинств и грабежа, чтобы грубые души ахейцев нашли утешение.

— Так, мне нужны четыре добровольца.

Прежде чем отправить новую партию разведчиков, Астерий своими руками пробил у всех лодок дно и затопил их, чтобы избежать дезертирства.

Царь успел позабыть о видении, посланном ему Богиней. Он не видел никакой связи между своим загадочным сном и рассказом несчастного солдата. Воинственные, твердолобые, способные пробить стену головой — таковы настоящие ахейцы.

Гостеприимство Кносса

Людям Астерия хватило нескольких дней, чтобы дойти до предела. Боевой дух был подорван окончательно, когда вторая группа разведчиков обнаружила голову Декапенда, насаженную на острый ствол тростника и набитую какими-то странными травами, а тут еще и Мормоликион окончательно сошел с ума; все попытки Астерия отвлечь своих людей, заняв их добычей провианта и строительством временного лагеря, оказались напрасными.

Воин по имени Мормоликион, в сотый раз нарушая дисциплину, отбился от своих товарищей. Он сидел на камне, когда что-то легонько ударило его по затылку. Мормоликион обернулся, порядком напуганный. За ним стоял мальчик в нарядной, отделанной серебром тунике и прятал за спиной руку, которой за мгновение до этого кинул в ахейца маленький камень.

— Если я тебя поймаю, — сказал Мормоликион, — то спущу с тебя кожу полосами, сделаю из нее кнут и буду хлестать тебя им по голому мясу.

Затем он снова погрузился было в себя, но тут его помутненное сознание слегка просветлело. Он резко встал.

— Не бойся, мальчик, Мормоликион — твой друг. Он не сделает тебе ничего плохого.

Маленький критянин, впрочем, не выказывал никакого страха, а, наоборот, спокойно смотрел на чужеземца, который приближался к нему, пытаясь изобразить на свирепом лице жалкое подобие улыбки. Мормоликион не видел детей тысячу лет. Он протянул руку и погладил мальчика по длинным черным волосам.

— Как тебя зовут, малыш? Ты понимаешь, что я говорю?

— Я Минос, сын Европы, — ответил мальчик. Он говорил на ахейском несколько шероховато, но весьма уверенно.

— Хорошо, молодец. Хочешь подарок? У меня для тебя кое-что есть. Ай-ай-ай, как же так? Мои карманы пусты! Наверное, твой подарок у одного из моих товарищей. Пойдем посмотрим?

Представ перед Астерием, ребенок рассказал, что неподалеку от лагеря ахейцев находится город Кносс. Мальчик был настолько великодушен, что от имени своего народа решил оказать ахейцам гостеприимство.

Греки, само собой, и не подумали отказаться. Войдя в город, потрясший их своим великолепием, они не стали расчехлять оружия, хотя были готовы отразить любое нападение. Увиденное напугало их: город был открыт со всех сторон, каждая улица служила входом: никаких крепостных стен, никаких стражников. Какое же колдовство защищало жителей от воинственных соседей, безжалостных пиратов и пришлых завоевателей?

Вслед за царевичем Миносом ахейцы отправились во дворец, возвышавшийся на холме за городом, за ними следовала причудливая толпа нарядных критян: женщины были одеты в юбки с цветными воланами, мужчины — в льняные или кожаные напередники. На каждом из толпы — драгоценные камни, золотые и серебряные кольца, серьги, браслеты… Ахейцы никогда еще не видели, чтобы столь богатый город был совсем не готов к приходу многочисленного вооруженного отряда чужаков, и потому великолепие Кносса и горделивое величие дворца пугали греков все больше и больше. Прежде чем войти во дворец, Минос предложил им оставить оружие у входа. Астерий дрожащим голосом осведомился:

— Должны ли мы считать себя пленниками?

— Ни в коем случае. Вы сможете забрать оружие, когда захотите, а если ваши военные законы запрещают вам выпускать его из рук, оставьте его при себе. Мы лишь просим проявить к нам уважение и, поверьте, будем вам благодарны.

Сбитые с толку ахейцы беспомощно уставились друг на друга. Астерий первым отстегнул ножны с мечом и отдал их вместе с луком и колчаном. Все остальные молча последовали его примеру.

У входа во дворец их встречала мать Миноса, Европа, которую ахейцам представили как Госпожу Луны. Астерий уже целых три месяца не видел ни одной женщины, а эта предстала перед чужаками в ритуальном платье Богини. Ее кожа была покрыта белилами, обнаженную грудь поддерживал легкий, почти незаметный корсаж, прозрачную короткую тунику перехватывал на талии широкий пояс. Европе не было еще и тридцати, ее лицо, покрытое слоем белой краски, лучилось неземной красотой, а глаза смотрели холодно и проницательно.

Астерий, запинаясь, осведомился, может ли он видеть царя.

— Я говорю от лица Богини. Если ты предпочитаешь беседовать с мужчиной, выбери любого и говори с ним, — ответила ему Европа под дружный смех своих придворных дам.

От царицы греки узнали, что, войдя в город, они стали гражданами Кносса, что, если они захотят провести в городе ночь, их отведут в дома, отведенные для приема гостей, и если они решат задержаться на Крите, то им придется работать по три часа в день, как и всем остальным жителям Кносса.

— Мы — воины, — гордо заявил Астерий, и, стремясь разузнать побольше о защите города, продолжил: — Мы могли бы служить в вашем войске.

— Это не работа. Нас защищает Богиня. В Кноссе, да и вообще на Крите, нет армии. Это самый крупный город острова, но во всех остальных селениях вы увидите то же, что и здесь. Если захотите, мы обучим вас любому ремеслу. Впрочем, сейчас вам нужно отдохнуть. Можете оставаться в наших домах для гостей столько, сколько вам будет нужно, чтобы решить, уйдете вы или останетесь. Решите остаться — для вас выделят постоянное жилище.

Прежде чем уйти, ахейцы забрали свое оружие.

— Прости нас за недоверие, Госпожа, но мы редко сталкиваемся со столь радушным приемом. К тому же на следующий день после нашей высадки на остров двое моих людей подверглись нападению неких воительниц, один из них умер. Мы не хотели бы оказаться в западне.

— То были не воительницы, а жрицы, — ответила ему Европа. — Быть принесенным в жертву во время ежегодного празднества обручения Богини Луны и Диониса — великая честь, и любой из жителей этого города был бы счастлив оказаться на месте твоего воина. Ты волен забрать свое оружие, но не пускай его в ход.

Власть вина

Первой же ночью Астерий и его люди разработали план действий: они останутся в городе, чтобы разузнать, как устроена его оборона, позволяющая жителям чувствовать себя в полной безопасности. Разнюхав все, они нанесут внезапный удар изнутри и захватят власть.

В соответствии с планом, на следующий день ахейцы попросили, чтобы им предоставили собственное жилье. Разбившись на группы по четыре человека, они поселились в недавно построенных домах на окраине города. Затем греки обошли мастерские дворца, и каждый из них выбрал то ремесло, которое было ему по душе, хотя большая часть ахейцев предпочла стать охотниками и земледельцами. Как они и ожидали, горожане обрадовались их решению, и греки стали выжидать.

Настоящим открытием для ахейцев, привыкших к грубому вкусу ячменного пива, стало виноградное вино, которое кноссцы обильно употребляли во время праздников.

— Скажи своим людям, — предупредила Европа Астерия, — что они могут выпить столько вина, сколько найдут в кладовых дворца. Но вы не должны прикасаться к священному вину, что хранится в храме Богини. Это напиток богов, опасный для непосвященных. Его можно пить только в присутствии жрицы, следуя ее указаниям.

Слова Европы, которые Астерий передал своим людям, вызвали обратный эффект. Не прошло и трех дней, как Мормоликион стащил кувшин амброзии. Многие видели, как он, ошалевший от выпивки, метался по улицам города. Вино сыграло с беднягой злую шутку: ему чудилось, что он вновь и вновь убегает от чуть было не разорвавших его на кусочки жриц. Его схватили и заперли в доме, но даже привязанный к кровати он снова и снова пытался спастись от кровожадных женщин. Успокоился Мормоликион лишь через неделю, когда смерть, которой он чудом избежал в священной роще, вновь вернулась за ним.

Речь Астерия

Время шло, а ахейцы все не могли понять, как устроена оборона города — более того, многие из них пришли к выводу, что Богиня, оберегавшая остров, должно быть, очень могущественна, раз она смогла сделать так, что жители Крита ничуть не опасаются нападения. Астерий беспомощно наблюдал, как решимость греков захватить город постепенно сходит на нет: зачем осложнять себе жизнь, если у них и так есть все необходимое? Никогда еще им не жилось так хорошо: еда, внимание, отдых… Жалкие три часа работы не слишком утомляли людей, привыкших странствовать, воевать и добывать пропитание грабежом, занятием на редкость опасным. Зачем захватывать власть в городе, где ты и так живешь по-царски?

Астерий понимал, что скоро окончательно утратит власть над своими людьми, и потому, собрав ахейцев как-то вечером во дворе своего дома, он обратился к ним с речью:

— Братья мои, мы вошли в этот город, не пролив ни капли крови. Нас дружелюбно приняли, дали пищу и кров. Иногда ко мне, как и к вам, ночью приходит женщина. Я слышу стук в дверь и открываю Она входит в дом и раздевается, отдается мне и уходит, прежде чем я успею ее остановить. В такие ночи я, как и вы, не могу уснуть; наслаждение, которое эта женщина дает мне, превращается в пытку, когда она уходит.

Мы поклялись кровью наших предков, что завоюем эту землю или погибнем. Но вы усомнились в своей клятве. Не бойтесь, я никого не виню. Вы сомневаетесь. Ваши сомнения мне понятны, я сам прошел через них. Зачем нам подчинять себе этот народ, — спрашиваете вы себя, — если он и так дает нам все, о чем мы только можем мечтать, не требуя взамен ничего, лишь мира.

Так говорю себе я, и знаю, что вы думаете так же.

Но во мне живет более глубокое предчувствие. Братья, не забывайте свои имена… Я — Астерий, сын Тектама, царя ваших отцов, сына Дора, царя ваших дедов, сына Аполлона. Я никогда не знал имени своей матери, которую мой отец похитил лишь затем, чтобы она родила ему сына и вырастила его. Потом он бросил ее, так же как ваши отцы бросили ваших матерей. Он мог убить ее, но мы же не дикари. Пусть хоть один из вас назовет мне имя своей матери. Ну же! Я жду ответа!

Я не знаю, откуда я родом, так же как не знали того мой отец и мой дед. Так же как не знали того ваши отцы и деды. Моего отца лишили его земли. Умирая, отец не оставил мне в наследство ни клочка — лишь путь. «Астерий, — сказал он, — без устали ищи, ищи, ищи нашу землю, а когда найдешь, без устали бейся за нее, до тех пор пока она не станет твоей. Эта плодородная земля должна быть богата серебром и рабами. Когда ты провозгласишь себя царем этой земли и разделишь ее со своим народом, — сказал мой отец, — когда все мужчины и женщины на этой земле преклонят пред тобой колени, тогда закончатся наши скитания, что начались много лет назад. Если ты не найдешь этой земли, ее найдет твой сын или сын твоего сына, но пока ты жив — ищи, ищи, ищи».

Вот что сказал мне отец, и я говорю вам, что мы наконец-то нашли ту землю, что искали столько лет, и все вы, старые и молодые, знаете, что это так. Именно поэтому мы решили захватить этот остров, и все принесли клятву.

А теперь, прошу вас, посмотрите вокруг. Скажите мне, весь этот мир, покой и процветание — для кого это? Когда мой дед Дор принял свою судьбу, уготованную ему его отцом Аполлоном, он ожидал не долгой и спокойной жизни, но тернистого пути страданий и войн, поиска счастья не для себя и не для своего сына, но для всего своего народа. Он бросил свой кров и отказался от своей жалкой судьбы, потому что отец его Аполлон предсказывал ахейцам счастливое будущее, если они поступят так же, как их вождь. Скажите мне, если вы сложите оружие и превратитесь в простых крестьян, кто продолжит дело ваших отцов и отцов ваших отцов?

Мало того, вы знаете, что, если спросить у любого кносского ребенка, кто он, в ответ вы услышите его имя и имя его матери. «Я Минос, — сказал нам первый мальчик, которого мы повстречали, — сын Европы». Спрашивали ли вы себя, сколько проживет память о вас, о ваших отцах, о ваших дедах? Скажите мне, как вы собираетесь узнать своих детей, рожденных кносскими женщинами? Как вы узнаете, ваш ли это ребенок, если он не будет расти рядом с вами? Если так продлится и впредь, мы будем повинны в исчезновении нашего народа, мы — поколение, которое не смогло увековечить имени своих предков и покрыло их позором.

Да, мы сомневались. В этом нет ничего постыдного. Но я говорю вам, что жизнь, которую мы ведем здесь, — преступна. Ахейцы — народ, который царствует или гибнет. Мы не пастухи, не крестьяне — мы воины и уж точно не народ, живущий под властью женщин и слушающий волю капризной Богини. Те богатства, что я собрал, окропив кровью лезвие моего меча, никогда не будут растрачены на то, чтобы кормить каких-то там голодранцев; они перейдут моему сыну, который будет называть мое имя всякий раз, когда его спросят, кто он. «Сын Астерия, — скажет он, — сына Тектама, сына Дора», — скажет мой сын. Вы — ахейцы, и ваши дети будут ахейцами, и дети ваших детей тоже будут ахейцами: народом воинов и властителей, народом, который скоро станет править Кноссом.

Возглас одобрения и восхищения вырвался из глоток ахейцев. Они тотчас принесли в жертву Зевсу ягненка, чтобы бог богов защитил своих детей от критской Богини, и повторили свою клятву.

Плач Кносса

— Чего ты хочешь, Астерий? — спросила Европа. — Твои люди чем-то недовольны?

— Нет.

— Тогда почему ты пришел с оружием в мой дворец, где никто не намерен причинить тебе вреда? Ты все еще боишься нападения из-за угла или сам хочешь напасть на меня? Богиня предупреждала, что вы принесете несчастье. Ты пришел убить меня?

Астерий осмотрелся. Рядом с Европой было лишь три жрицы. Женщины смотрели на него, не скрывая беспокойства.

— Европа, я пришел лишить тебя власти. Ты должна сказать своему народу, что отныне царь — я. Мои люди заняли все наиболее важные точки города. Мы не хотим никому причинять вреда, мы благодарны вам за гостеприимство. Вашим жизням ничто не угрожает, но отныне в Кноссе все будет так, как я скажу.

Европа медленно подошла к Астерию и пристально посмотрела ему в глаза.

— А что ты будешь делать, когда получишь власть? Скажи мне, Астерий, что ты прикажешь?

Астерий не смог выдержать ее взгляда. Сильная пощечина отшвырнула Европу в другой конец зала. Жрицы, остолбенев, смотрели на это, не веря своим глазам. Одна из них пробормотала что-то на непонятном языке и поднесла руки к лицу. По ее телу пробежала судорога; наполненные ужасом глаза широко распахнулись. Астерий подошел к ней, взял за подбородок и посмотрел в ее бледное лицо; когда их взгляды встретились, жрица задрожала, и тело ее вновь свело судорогой, на этот раз куда более сильной. Глаза вылезли из орбит. Затем она испустила жуткий вопль; услышав его, Астерий обнажил меч и нанес удар. Его люди, ожидавшие снаружи, ворвались в зал. Две другие жрицы тоже бились в конвульсиях и кричали, вырывая волосы клоками. Одна из них стояла у окна, другая — в центре зала. Обе погибли от рук воинов Астерия, но это не помогло: пока Европа рыдала, забившись в угол, уткнувшись в подол юбки с семью разноцветными воланами, людей внизу охватила паника: пронзительный, нескончаемый крик распространился по всему городу.

Это был черный день. Сначала разбросанные по городу ахейцы, сходя с ума от жуткого, беспрестанного крика, убили нескольких женщин, которые в испуге выбежали из домов, и мужчин, которые, как могли, пытались им помешать. Потом, догадавшись, что вывести женщин из транса могла бы пара пощечин, они закрыли лица руками и начали тихо плакать. Крик постепенно сошел на нет, город охватил плач. Мужчины плакали, однако большинство из них сидело с потерянным взглядом. Стараясь не обращать внимания на стоны и причитания, ахейцы довершили захват города, не потеряв при этом ни одного человека.

Во время переворота случилось несколько преждевременных родов и внезапных смертей. Небо закрылось тучами, и мелкий моросящий дождь довершил картину печального вечера. Победу омрачило лишь одно происшествие, в котором Астерий винил себя: когда началась всеобщая паника, он оставил Европу в зале и поспешил на улицу, приняв стенания за шум битвы. Когда он вернулся, Европы уже не было.

Без нее ахейцы не могли успокоить женщин и мужчин. На несколько дней город словно погрузился в летаргический сон, и хотя греки перерыли дворец и дома критян, даже отправили несколько отрядов за пределы города, поиски ни к чему не привели. Более того, две группы разведчиков сгинули где-то во дворце.

Чтобы покончить с этим, Астерий выбрал двадцать пленников и объявил, что их будут казнить одного за другим на дворцовой площади, до тех пор пока не появится Европа. Она пришла еще до того, как убили первого пленника. Одетая в траурное платье, царица была совершенно раздавлена и готова принять свою долю. Ее сопровождали три сына: Минос, Радамант и Сарпедон. Самому старшему из них не было еще и двенадцати.

— Мой бог Зевс велит мне жениться на тебе, чтобы твой народ принял меня и жизнь в городе вернулась в свое русло.

— Все будет так, как ты захочешь: сила в твоих руках, — покорно согласилась Европа. — Богиня же велела мне рассказать о той каре, что постигнет тебя за твои прегрешения. Ты больше никогда не будешь спать спокойно: всю жизнь, до самой твоей смерти тебя будет преследовать ночной кошмар, терзающий душу и плоть.

В день свадьбы город хранил молчание. Ахейцы строго следовали придуманной ими варварской церемонии: невесту полагалось похитить, чтобы насильно овладеть ею на ложе в дальнем помещении дворца. Опустошенный, измученный и сонный Астерий падает на прекрасное, безвольное тело Европы. Его взгляд постепенно застилает легкая дымка безумия: с этой ночи его будет преследовать проклятие Богини, и всякий раз, закрыв глаза, он будет видеть один и тот же сон, будто на нем, как за минуту до того Европа, скачет страшная женщина с лошадиной головой, терзая и мучая, не давая ему уснуть.

Рассвет застал Астерия в саду, с черными кругами под глазами и смятением в мыслях. Он никак не мог решиться осмотреть свои новые владения, боясь потеряться так же, как разведчики, надежды на возвращение которых ни у кого уже не осталось.

Похищение Европы

— Что же до твоих детей, — сказал как-то раз Астерий своей новой жене, — мне придется убить их. Я не хочу, чтобы они выросли и решили отомстить мне за своего отца, кем бы он там ни был.

Европа содрогнулась, узнав, что задумал ахеец. Она не сразу придумала, как поступить. Конечно, она могла бы в священной ярости обратиться к Богине Матери, войти в транс и наводящим ужас голосом призвать все мыслимые проклятья на голову Астерия. Но Европа уже пробовала делать так раньше и знала, что это ни к чему не приведет. Он просто схватит ее и надает пощечин, чтобы вывести из транса.

— Ты не можешь убить моих детей, — сказала Европа.

— А как ты мне помешаешь?

— Ты не можешь убить моих детей, потому что их отец — Зевс, твой бог.

Астерий недоверчиво посмотрел на Европу. Та же поведала ему, что давным-давно, когда она вместе со своими подругами-пастушками играла на берегу моря неподалеку от Тира, города в далекой Финикии, к их стаду прибился огромный белый бык Сначала девушки испугались, но, убедившись, что зверь кроткий и ласковый, приблизились к нему. Бык ел у девушек с рук и мычал от удовольствия, когда его гладили. В конце концов Европа настолько осмелела, что оседлала его. В тот же миг животное бросилось к морю. Европа успела лишь поджать ноги, чтобы не замочить туники.

— Тот бык был воплощением твоего бога. Он отнес меня на этот остров и в южном городе Гортина, под вечнозеленым платаном, подарил мне троих детей, которых ты хочешь убить, и царство, которое ты у меня отнял.

Астерия встревожил рассказ Европы. Он прекрасно знал, что его бог часто похищает девушек. Царю и раньше приходилось слышать истории, подобные этой. К тому же его ничуть не удивляло, что Зевс соблазнился Европой, столь не похожей на других женщин: у самого Астерия порой мутился разум от ее красоты.

Европе же не пришлось особо стараться, чтобы выдумать эту небылицу. То, что она рассказала Астерию, ей однажды поведала мать, той — ее мать, а той — ее, которой в свою очередь рассказала об этом прапрабабушка царицы, тоже Европа. Правда, в начальной версии, которую рассказывали царевне после передачи ей двусторонней секиры, символа власти над жителями Крита, о Зевсе не говорилось ни слова. Считалось, что в стародавние времена Богиня послала критского быка за финикийской царевной, чтобы та основала Кносс и стала им править. У детей Европы не было отца, потому что критские женщины никогда не стремились узнать, кто из мужчин, с которыми они участвовали в обряде оплодотворения, зачал их детей. А даже если бы кто-то и стал интересоваться… Как бы они это узнали? Да и что бы это изменило?

Так Европа смогла уберечь троих своих отпрысков: Миноса, Радаманта и Сарпедона. Более того, Астерий стал заботиться о них так, словно это были его собственные дети.

Любовь Астерия

Став правителем города, Астерий перво-наперво запретил обряд оплодотворения. Вникать в его тонкости он не пожелал. Просто однажды на рассвете, когда Европа, чужая от запаха амброзии и афродизиака, вернулась во дворец, он сказал ей:

— Ты и я — это одно целое. Навсегда. Ты — моя рука. Никто не должен прикасаться к тебе. Первому, кто подойдет к тебе, я перережу горло и выпью его кровь.

Европа расхохоталась.

— С чего это тебе в голову пришла подобная глупость?

— Очень просто, — ответил Астерий. — Я хочу знать, какие дети мои, какие — Зевса, а какие еще кого-то, с кем ты повстречалась на одной из ваших оргий.

— Если я не буду исполнять обряд оплодотворения, Богиня Мать не даст мне детей, — ответила оскорбленная Европа. — Ты совершаешь очередную ошибку, которая заставит страдать нас обоих.

Весь день Европа прорыдала. Однако ей пришлось смириться с решением Астерия: тот приставил к жене стражников, чтобы она не покидала дворца по ночам.

Со временем запрет распространился на все население Кносса. Критянам пришлось проводить свои обряды в тайне от ахейцев.

Неспособная лгать, необученная этому с детства, Европа погрузилась в глубокую печаль. Богиня, как она и предвидела, лишила ее возможности иметь детей… до поры до времени… Отчаявшись получить наследника, Астерий посвятил себя воспитанию Миноса, Радаманта и Сарпедона.

Неприступный город

Через некоторое время жизнь Кносса вошла в свое русло. Горожане вернулись к привычным делам, а греки занялись другими, более важными, с точки зрения любого ахейца, вещами: разработкой плана обороны города и обучением критян военному делу. В результате жители города дни напролет занимались трудоемкими и бесполезными делами, а свободного времени у них теперь почти не оставалось.

Одной из основных задач, порученных Астерием своим людям, стало составление подробного плана города. Для этого созвали всех местных зодчих. Три дня без сна и отдыха работали они, запершись в одном из помещений дворца и наконец позвали Астерия, чтобы показать ему результаты своего труда. Увиденное ошеломило нового царя: вместо плана города зодчие нарисовали на одной из стен гигантскую фреску, на которой в беспорядке изобразили сцены из повседневной жизни города и несколько эпизодов кровавого захвата власти ахейцами.

Астерий потребовал объяснений — и тут же получил самые подробные. Оказалось, что картография в Кноссе считалась искусством устным и поэтическим. Имя каждой улицы было связано с неким событием и могло меняться в зависимости от времени года, суток и настроения говорившего: давая названия, кноссцы предпочитали использовать сложные метафоры. Так, например, улица, которая по диагонали пересекала то, что можно было бы назвать «Старым городом» (так, по крайней мере, сказали бы о ней ахейцы), летним утром называлась «Улицей глубоких снов», в память о крестьянине, заснувшем средь бела дня под фасадом одного из стоявших на ней домов. Ночью ее название менялось на «Бессонную улицу» в память о том, как тот же самый крестьянин, проснувшись, бродил по ней до утра; а зимой какой-нибудь человек в расстроенных чувствах вполне мог назвать это место «Улицей кошмаров». Чтобы указать путь, горожанину могло пригодиться тонкое поэтическое чутье, а план города превращался в эпос, продиктованный самой Богиней в самом изысканном стиле. Краткое изложение и пришлось выслушать Астерию, а фреска, нарисованная на стене, была лишь попыткой отобразить содержание в живописи. Сцены же захвата города ахейцами, как объяснил Астерию самый вменяемый из архитекторов, включили в «план города» из-за того, что после падения Кносса его улицы сильно изменились, а следовательно, их названия тоже.

Все усилия Астерия заставить зодчих уточнить план оказались напрасными. Венцом их совместных стараний стала странная, расширяющаяся книзу спиралевидная фигура, не дающая никакого представления о городе.

Убедившись, что так он ничего не добьется, Астерий поручил составить план своим людям. Очень скоро к нему стали поступать противоречивые сведения о домах, появляющихся ночью и пропадающих днем, о башнях, видимых из пригородов, но незаметных внутри города, о тупиках, что внезапно превращаются в широкие проспекты. Двоих ахейцев, принесших такие новости, пытали, и они после нескольких часов мучений признались, что все выдумали. Но, как бы то ни было, Астерий понял, что составить даже приблизительный план города будет очень трудно, а то и вовсе невозможно.

Через два месяца после переворота греки решили провести парад победителей. Астерий сам выбрал самый короткий и простой, как ему казалось, маршрут через город. При полном равнодушии критян ахейцы под его предводительством горделиво прошествовали по улицам Кносса. Однако вскоре греки заблудились: ночь застала их растерянными и сбившимися с пути на одном из бесчисленных перекрестков города. Вернуться во дворец они смогли, лишь разбудив одного из местных жителей, который любезно согласился проводить их до дома.

После этого случая Астерий забросил идею составить план города.

Ценные подношения

Как ни пытались Астерий и его люди привить критянам свое понимание жизни, вскоре стало ясно, что изменить этот счастливый народ будет непросто. Мало-помалу ахейцы сами начали приспосабливаться к их образу жизни.

Очень скоро Астерий понял, что жители Кносса были не так уж богаты: они просто держали все, что имели, на виду. Постепенно, шаг за шагом, стараясь запомнить свой путь, царь начал углубляться в хитросплетения дворцовых галерей, подвалов и террас, стараясь найти то место, где Европа, как ему казалось, должна была хранить свои сокровища. Не раз царь рисковал окончательно потеряться в дебрях этого лабиринта, так непохожего на степи и леса, милые сердцу кочевника. Заблудившись, Астерий криками призывал на помощь свою супругу. Европа не обращала никакого внимания, а если кто-то из придворных дам приходил сообщить ей, что Астерий вновь потерялся в залах «Крыла рождения», или в центральных подвалах, или на западных террасах, царица лишь смеялась и не прекращала заниматься вышивкой. Лишь спустя некоторое время она приходила на помощь царю, притворяясь разгневанной и обиженной, со слезами на глазах выговаривая ему: «Нам снова пришлось дожидаться тебя на ужин», — или: — «Я несчастная жена, брошенная мужем, который, вместо того чтобы пойти на охоту или обнять мое стареющее в одиночестве тело, бродит без дела по пустым залам?».

В один прекрасный день Европа застала Астерия, застывшего в растерянности на пересечении двух коридоров, и спросила его:

— Что ты ищешь?

Беспомощность Астерия, как это часто случалось, мгновенно переросла в бешенство:

— Ну все, ведьма, я сыт по горло! Отвечай, где ты прячешь свои сокровища?

Европа удивленно посмотрела на него:

— С чего бы это мне прятать свои драгоценности? Я ничего не прячу. Ты видишь их всякий раз, как приходишь в мои покои.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, что за все время своего правления ты ничего не накопила? Куда же тогда делась прибыль от торговли с другими островами?

Европа плохо знала, как управлять государством: за нее это делали специально отобранные наместники. Она объяснила Астерию, что как дворец, так и весь город постоянно растут. Каждый день строятся новые дома, чтобы приютить новых горожан. А если Астерию понравятся те или иные драгоценности, он может просто попросить их у владельца, и тот с радостью их отдаст. Жителям Кносса доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие делать подарки, особенно тем, кто искренне проявляет интерес к их вещам. Именно поэтому во дворце никогда нет никакой сокровищницы.

Астерий потратил немало времени, проверяя, правду ли сказала Европа. Он останавливал первого встречного, будь то мужчина или женщина, и просил их отдать ему золотой браслет, серебряное колье или кольцо с драгоценным камнем. Люди в ту же минуту отдавали греку то, что он просил, и радостно обнимали его. К удивлению ахейца, даритель уходил от него, напевая веселую песню.

Астерий создал специальные отряды, которые собирали горы драгоценностей и приносили их своему царю. Но сокровищница от этого не пополнялась. Европа раздавала людям то, что он собирал, даже и не думая спросить у мужа его разрешения. «Я не знаю, кто это был, может быть, обыкновенный попрошайка, который постучался в мою дверь, но под рукой у меня ничего не было, вот я и отдала ему твою корону — пусть она поможет бедняге продержаться, пока он не найдет себе достойное занятие». Дошло до того, что некоторые люди Астерия заразились жаждой дарить: иногда они возвращались во дворец с пустыми руками, а то и сами раздавали собственное имущество.

Борьба за Милета

Европа всегда говорила, что из трех ее сыновей Радамант был самым умным, а Сарпедон — самым красивым и удалым.

— А чем же хорош Минос, на твой взгляд? — спросил однажды у Европы Астерий.

— Минос? — Европа на некоторое время задумалась, глядя, как тот отнимает у своих братьев банку с медом. — Я не знаю, чем он хорош, но в нем кроется какая-то темная сила. Минос честолюбив, но это вряд ли можно отнести к достоинствам.

Минос больше всех почерпнул из уроков своего отчима, который, взявшись за воспитание детей, первым делом запретил им общаться со своими сверстниками, и особенно с кносскими девушками.

— Продолжай в том же духе, и я сделаю тебя своим наследником, — говорил Миносу Астерий. — И осторожнее с критскими женщинами, сынок. Они обманут тебя при первой же возможности. Взять хотя бы твою мать. С нее же ни на минуту нельзя глаз спускать.

И Минос кивал головой.

Когда мальчики подросли, Астерий привел во дворец прелестного малыша, отнятого у нимфы Арии.

— Дети мои, — сказал он, — этого мальчика зовут Милетом, с сегодняшнего дня он будет вашим товарищем. Тот из вас, кто сможет завоевать его любовь и уважение, станет моим наследником.

Европа постаралась помешать тому, чтобы ее дети боролись между собой, не видели своей матери, да и еще росли без женского присмотра. В тот день, когда Милета привели во дворец, она добавила к своей свите трех девушек и постоянно отправляла их с поручениями в комнаты детей. Астерий, однако, прознал об этой хитрости и сказал служанкам, что обреет их наголо и бросит их косы в огонь, если хоть одна из них перемолвится с его наследниками. Служанки не на шутку испугались, ведь длинные волосы были самой большой ценностью для критских девушек, постоянно состязавшихся между собой в составлении изысканных причесок.

Появление Милета всерьез перессорило братьев. Через несколько дней отчаянной борьбы Радамант отказался от трона. Юноша беззаветно любил безымянную нимфу, что каждую ночь появлялась в одном из фонтанов дворца. Узнав о том, что придумал для своих детей Астерий, нимфа своим журчащим голосом, похожим на переливы весеннего ручейка, стала умолять Радаманта, чтобы тот не мечтал о троне, ибо лицезреть ее может лишь человек, у которого ничего нет.

— У меня даже нет имени, — сказала она, — и счастье нищеты объединяет нас. А если когда-нибудь ты вдруг обретешь богатство и власть, а царство — это очень, очень много денег и власти, ты придешь сюда искать меня, но найти не сможешь. И сколько бы я тебя ни звала, ты не отличишь мой голос от шума воды и пения сверчков.

Поняв, что Радамант выходит из игры, Минос постарался всеми силами опорочить Сарпедона. Однако вскоре он понял, что сделать это будет гораздо сложнее, чем ему казалось поначалу: Сарпедон умел очень многое из того, что может поразить мальчика в возрасте Милета. Он мог сбить копьем летящего голубя, поймать голыми руками дикого кота, за одно погружение достать три жемчужины и взвалить себе на спину взрослого осла. Подарки, которыми Минос осыпал Милета, ничего не стоили по сравнению с подвигами Сарпедона, чье сердце к тому же пленили невинность и детская красота мальчика.

Поэтому, видя, что столь желанный трон может ускользнуть от него, Минос решил очернить Сарпедона и Милета в глазах Астерия. В один прекрасный день он подошел к Сарпедону и сказал ему:

— Брат мой, я хочу посоветоваться с тобой по поводу кошмара, который гложет мою душу вот уже несколько дней: снится мне, что некто входит в покои Астерия и крадет у него скипетр. Через несколько дней бесплодных поисков наш отчим умирает от горя. Тогда откуда-то появляется вор, который объявляет себя сыном Зевса и берет трон. Его первый приказ — казнить трех братьев. Я просыпаюсь, когда вижу твое тело, повешенное на тисе.

Холодок смерти пробежал по спине Сарпедона, но он был храбрым юношей.

— Дорогой брат, — сказал он, — почему ты не расскажешь о своем сне нашему отчиму?

— Обдумав все хорошенько, я так и собирался поступить, но, боюсь, никакая охрана не поможет уберечь скипетр, ведь сила вещих снов больше, чем сила простых смертных. Однако два дня назад мне приснился другой сон, в котором не вор, а ты украл скипетр. Вор из первого сна пришел к отчиму, чтобы украсть скипетр, но его уже не было в комнате. Тогда он разозлился, споткнулся, и на шум прибежал стражник, который схватил его. Потом ты вернул скипетр Астерию, а тот в знак благодарности сделал тебя своим полководцем.

— Ты считаешь, что я должен сам украсть скипетр, чтобы предотвратить беду?

Минос нахмурился, как человек, попавший в безвыходное положение.

— Я не знаю. Надо быть очень смелым человеком, чтобы пробраться в покои Астерия и выкрасть то, что он ценит больше всего на свете. Но сколько я ни думаю, я не могу найти другого выхода: лишь вещий сон может быть сильнее другого вещего сна. Я прошу тебя лишь подумать о моих словах.

Сказав это, Минос оставил Сарпедона в смятении размышлять над его лжевидениями.

Спустя два дня, как и предполагал юный интриган, скипетр украли, и царь пришел в бешенство. Минос побежал к своему брату и нашел его в саду бледного от страха, обхватившего голову беспокойными трясущимися руками.

— Ты украл скипетр?

Сарпедон посмотрел на брата и кивнул головой:

— Да, я украл его этим утром, когда Астерий был на охоте.

— Хвала Зевсу, могущественнейшему из богов! — весьма искренне воскликнул Минос.

— Что же мне теперь делать? Скипетр жжет мне руки. Даже голова пантеры на набалдашнике, кажется, смотрит на меня с яростью.

— Не бойся, я обо всем подумал. Отдай скипетр Милету и попроси спрятать его и никому не говорить, откуда он у него. Никто не заподозрит ребенка, а если скипетр вдруг найдут, все решат, что это просто детская шалость. Надо выждать, пока не появится настоящий вор.

Сарпедон вновь последовал коварным советам своего брата, а тот тем временем завладел одним из колец Милета и спрятал его между шкур, покрывавших ложе Астерия. Царь нашел кольцо и тотчас же приказал, чтобы стражники обыскали комнату Милета. Скипетр нашли почти сразу: малыш не придумал ничего умнее, как сунуть его под кровать. Несмотря на все угрозы Астерия, Милет отказался поведать, каким путем скипетр попал к нему в руки. Тогда его обвинили в краже, и Сарпедону пришлось признаться отчиму в совершенном преступлении. Он попросил, чтобы Астерий выслушал Миноса, который, по его словам, мог все объяснить.

Послали за Миносом. Тот, представ перед Астерием, сквозь слезы произнес слова, окончательно погубившие его брата:

— Не так давно мне приснился ночной кошмар, в котором Сарпедон входил в твои покои и крал скипетр. Я пытался разубедить его, но тщетно: теперь я понял, что вещие сны сильнее людских желаний.

— Первый сон! Расскажи и про первый сон! — отчаянно кричал оклеветанный Сарпедон, пока стража тащила его из зала.

Лишь вера Астерия в божественное происхождение Сарпедона спасла того от смерти. И его и Милета выслали с Крита. Теперь он живет в одном из городов на побережье Малой Азии, построенном им в честь своего возлюбленного в устье реки Меандр.

Нерадивая воспитанница

Бессонница рано состарила Астерия, истощила его тело, помутила разум. Царь тяжело заболел и несколько недель был очень плох. Когда ему немного полегчало, он велел позвать Европу.

— Европа, — сказал Астерий, — мы скоро умрем.

— Ты хочешь сказать, ты скоро умрешь. Что ж, ты и вправду совсем стар: слишком много пьешь и не знаешь, когда остановиться. Но я-то чувствую себя прекрасно.

— Ты не понимаешь, Европа. Мы умрем вместе. Когда умирает ахейский царь, его жену хоронят вместе с ним. Нельзя, чтобы она родила новых претендентов на трон. Минос, твой сын и сын Зевса, станет моим преемником. Мы же с тобой отправимся в рай, взявшись за руки, переплывем на ладье Харона воды реки забвения.

Новая блажь Астерия заставила Европу серьезно задуматься. Она не стала спорить с мужем по поводу появления новых наследников, поскольку, несмотря на то, что детородный возраст для нее давно прошел, за несколько ночей до разговора с Астерием звезды сказали царице нечто удивительное. Эта чудесная новость заставила ее вспомнить звериный запах своего последнего любовника, который разделил с ней ложе в прошедшее полнолуние. Он настолько истощил Европу своими ласками, слишком страстными для женщины ее возраста, что она не сразу смогла припомнить слова, что обронила его рогатая тень, прежде чем уйти: «Убереги своего сына от Астерия, чтобы уберечь Кносс от погибели».

Если бы еще месяц назад царице сказали, что она должна умереть, это ничуть бы не огорчило ее, но сейчас все существо Европы бунтовало против смерти. Она была уверена, что Минос в точности исполнит волю своего отчима. Астерий хорошо поработал над ним, превратив его в такого же глупца, как и он сам.

Тем же вечером Европа отправилась в южный город Гортина. Приехав во дворец, где прошло ее детство, она потребовала, чтобы к ней привели юную Пасифаю. Встречавшие царицу жрицы радостно переглянулись, и через несколько мгновений весь дворец запестрел от цветных юбок, мелькавших в залах и на лестницах, наполнился смехом и восторженными криками. Пасифая предстала перед Европой немного оторопевшей от того, что шесть женщин одновременно причесывали ее, мыли, растирали благовониями и одевали. Ее льняные волосы были уложены в прическу, напоминавшую клубок змей, тугие косы стягивали кожу на лице и придавали глазам девушки хищное выражение. Молчаливой, сдержанной и прекрасной предстала Пасифая перед Госпожой Луны.

— Мой сын Минос недостоин тебя, — тихо сказала Европа, потрясенная красотой девушки. В ее голосе слышалась печаль. Пасифая нетерпеливо кашлянула. — Ты готова принести свою жизнь в жертву и провести ее вместе с этим… этим…?

Европа тщетно пыталась подыскать нужное слово. Рядом, на подоконнике, лениво сворачивалась в клубок змея.

— Недоумком? — спросила Пасифая.

— Да, пожалуй, недоумком. Так ты готова?

Пасифая вновь кашлянула. Она прекрасно знала о существовании гораздо более искушенных претенденток, готовых оспорить титул Госпожи Луны, и никогда не думала, что сама сможет стать одной из них.

— Госпожа, меня учили, как найти среди мужчин того, кто готов любить, как уйти от него, когда он захочет этого, как не ранить его чувства, как сделать так, чтобы его не ослепили гнев или ревность, как…

— Да, — оборвала ее Европа, — тебя действительно пытались всему этому научить, но, насколько мне известно, особого успеха в этом не достигли. Твои учителя говорят, что ты дерзкая, своенравная, непокорная и капризная. Ты ни с кем не считаешься, ты постоянно даешь волю своему гневу, да к тому же еще и подаешь другим воспитанницам дурной пример.

Пасифая на мгновение опустила голову и тут же горделиво вскинула ее, столкнувшись своим ядовитым взглядом со взглядом Европы.

— Тогда, — воскликнула она, — зачем я здесь? Зачем я тебе понадобилась? Ты могла бы спокойно дождаться, пока у тебя не вырастет собственная дочь.

Европа инстинктивно провела кончиками пальцев по горлышку маленькой амфоры.

— Ты далеко не столь проницательна, как тебе кажется. Ребенок, дарованный мне Богиней, — мальчик. Быть может, он станет воином, первым воином Кносса, который сможет спасти город от разрушения. Ты ведь знаешь, что в последнее время Крит сильно изменился, не так ли? Даже я не в силах справиться с той бедой, что принесли на нашу землю ахейцы. И я не верю, что хоть одна из девочек, которых готовили заменить меня, сможет приспособиться к новой жизни. Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется, что в тебе есть сила, что именно ты — одна из последних надежд Крита.

Пасифая глубоко вздохнула. Ей совсем не хотелось покидать Гортину.

— А то, что ты не хочешь стать Госпожой Луны, — продолжала Европа, — еще сильнее убеждает меня в правильности моего выбора. К тому же я знаю твою сестру, Цирцею, женщину из женщин. Если ты согласишься, я назначу тебя своей преемницей. Я так решила.

Пасифая бросила взгляд в окно. Легкий вечерний ветер играл складками ее шелковой накидки. Почуяв где-то в углу комнаты мышь, змея бесшумно соскользнула с подоконника на пол. Погруженная в себя, Пасифая даже не заметила этого. Она вдруг поняла, что в ее мыслях этот разговор повторялся уже не раз. Ей осталось лишь произнести два слова, которые она говорила раньше:

— Я согласна.

— Великолепно, — Европа наконец улыбнулась. — Теперь слушай меня внимательно и запоминай, у нас нет времени: ты должна превратить жизнь Миноса в пытку, сделать так, чтобы он позабыл, чему научил его отчим. Но прежде подчини его себе настолько, чтобы он жить не мог без твоего голоса и твоего тела. Делай все, что умеешь, но своего добейся. Как я понимаю, в тебе недавно проснулась семейная склонность к магии, — Пасифая недовольно нахмурилась. — Так вот, с сегодняшнего дня ты используй ее полностью, без остатка: приходи к нему во сне в обличье кобылицы, заставь его страдать от бессонницы, так же, как я заставила страдать Астерия, не дай Криту погибнуть…

Европа остановилась на мгновение, чтобы вдохнуть. Пасифая решила, что настала ее очередь высказаться. Девушка говорила сквозь зубы, в голосе ее слышались истерические нотки.

— Для меня нет лучшей доли, Мать, чем терзать сердце твоего сына.

— Послушай меня хорошенько, девочка, — сказала ей Европа со всей строгостью, на которую была способна, — помни, что ты можешь пролить человеческую кровь лишь по воле Богини, будучи подвластной ее чарам, в священной ярости. Если же хоть раз ты совершишь грех, убив человека по собственной прихоти, Минос победит навсегда.

Молниеносным броском змея вцепилась в мышь и начала неторопливо заглатывать ее.

Превращение

Астерий посвятил немало времени строительству роскошной усыпальницы: большой подземной пещеры, вырытой на склоне священной горы Юктас. Помпезный и безвкусный мавзолей был возведен стараниями недоумевающих кносских зодчих: до того на Крите умерших всегда клали в амфору в позе зародыша в материнской утробе и закапывали неглубоко в землю. Хороня своего отчима, Минос в точности следовал всем варварским ритуалам, хотя ему было очень непросто сделать так, чтобы люди не унесли оружие и другие вещи Астерия, решив, что тот просто забыл раздать перед смертью свое имущество, как часто бывает с теми, кто слишком много думает о собственной смерти. В конце обряда Минос потребовал, чтобы к нему привели мать. Царевич собирался оставить ее в пещере, завалив вход камнями, и замуровать заживо.

Когда вместо матери Минос увидел молочного теленка, возмущению его не было предела.

— Что это? Зачем мне это животное? — раздраженно спросил он у жрицы, отдавшей ему теленка.

— Этот теленок — воплощение Европы, — и глазом не моргнув, заявила жрица. — Богиня… я хотела сказать… Зевс превратил ее в животное, чтобы облегчить ей переход в мир мертвых.

Минос попытался оценить соотношение сил, хорошо помня, что его отчим не слишком преуспел в войне против жриц. Он видел, что все критяне, участвовавшие в церемонии, смотрят на него с нетерпением. Они хотели как можно быстрее выбраться из пещеры и покончить с абсурдной церемонией. Минос повернулся к старым товарищам Астерия. Многие из них успели стать настоящими критянами. В ответ на взгляд молодого царевича они лишь пожали плечами. В конце концов Минос оставил в пещере тихо и жалобно мычащего теленка и приказал своим людям замуровать гробницу.

В это самое время в расположенном неподалеку морском порту Катсамба Европа, поддерживая рукой юбки, с помощью двух финикийских моряков поднималась на торговое судно.

— Жрица! — воскликнул один из моряков, узнав ее. — Плохие времена настали для Крита.

— Крит переживет ахейцев, — твердо сказала Европа. — Но кто знает, какая беда придет за ними.

Корабль, медленно переваливаясь на волнах, начал удаляться от берега, направляясь в бесконечное зеленое море. Беременная Европа одиноко застыла на корме и со слезами на глазах смотрела, как за горизонтом исчезает берег острова, земли где она родилась, но умереть не сможет.

II

ПАСИФАЯ

Ведьмы Эа

Пасифая была дочерью Персеиды, дочери Тетис, дочери Геи. Она родилась в Гортине, в полнолуние за шестнадцать лет до того, как Европа навсегда покинула Крит. Как и все женщины, родившиеся под полной луной, Пасифая отличалась необычайной остротой чувств и силой страстей: легко полюбить, тяжело удержать, невозможно обмануть, говорит о таких критская поговорка. Детство Пасифаи проходило среди дубрав острова Эа, что в Адриатическом море, под присмотром старшей сестры, знаменитой жрицы Цирцеи, учившей девочку, как чтить Богиню, как с помощью танца находить дорогу в священной роще, как усмирять животных, как прясть, чтобы навлечь смерть или отвести ее, как добывать лекарства и яды, скрытые в растениях, и как находить те немногие двери в преисподнюю, что еще оставались на земле, и открывать их с помощью человеческих жертвоприношений.

Маленькая Пасифая вела вольную жизнь среди лесов, пока сестра не отправила ее на Крит. Цирцея решила, что так будет лучше, когда обнаружила пропавшую на две недели сестренку спящей с окровавленным ртом на теле недавно убитого олененка и обвившейся вокруг ног большой змеей.

— Я собирала в лесу цветы, устала и решила немного вздремнуть, — рассказала девочка, когда Цирцея погрузила ее в гипнотический транс. — Внезапно земля разверзлась, и оттуда появился человек на огромной колеснице, который хотел похитить меня. Я пыталась убежать, но не могла двинуться с места. Человек бросил меня в свою колесницу и повез в глубь земли. Когда я проснулась, здесь была только эта змея. Мне кажется, что это она меня спасла.

Цирцея серьезно задумалась над видением девочки, в жилах которой, как и в ее собственных, текла кровь Эмпусы[1], и поняла, что сестру ждет великое будущее. Повинуясь своему чутью, она вместе с Пасифаей отправилась в Гортину, на Крит, и передала сестру на попечение жрицам Богини.

— Поклянись мне именем Богини, — сказала она Пасифае на прощание, — что эта змея всегда будет с тобой.

В пышных дворцовых залах Гортины Пасифая тосковала по священным рощам Эа. Она росла красивой, но нелюдимой, друзья восхищались ею и боялись ее: не раз и не два Пасифая, к величайшему неудовольствию своих наставниц, шутя втаптывала в грязь чувства очередного юнца, покоренного ее пленительным взглядом. Девушка внушала несчастному, что он свинья, затем отводила его в хлев и бросала ему желуди, чтобы тот ел их.

Посланник

Как только Европа во всеуслышание объявила Пасифаю своей преемницей, поведение девушки, на радость наставницам, резко изменилось. Еще недавно столь непокорная воспитанница стала вдруг послушной и ласковой, преисполнившись величавости и чувства собственного достоинства, приличествующих ее новому положению.

Спустя некоторое время новой Госпоже Луны сообщили, что в Гортинский дворец прибыл один из советников Миноса, чтобы от имени будущего царя познакомиться с будущей супругой. Перед Пасифаей предстал молодой бородач, слишком тучный для своего возраста.

— Меня зовут Апат, Минос прислал меня вручить тебе этот подарок.

Пасифая взяла из рук посланника серебряное кольцо. От ее внимательных глаз не ускользнули ни легкое дрожание век, ни пылающие щеки, ни расширенные зрачки посланца.

— Скажи мне, Апат, — спросила царевна, надев кольцо на безымянный палец и с удовольствием отметив, как блеск серебра оттеняет белизну ее кожи, — почему Минос, вместо того чтобы приехать самому, прислал сюда гонца? Уж не потому ли, что он один из тех грязных, безродных ахейцев, что привыкли отдавать своих жен друзьям на потеху, словно собак, которых одалживают на время охоты?

Посланник застыл, разинув рот. Змея Пасифаи выползла из неприметного угла за его спиной и неспешно стала приближаться к нему. Через несколько секунд гонец выдавил из себя:

— Но закон запрещает Миносу видеть свою жену до начала церемонии бракосочетания.

Змея коснулась лодыжки посланника своей шершавой кожей, тот вскрикнул и отодвинулся как можно дальше, изо всех сил стараясь держаться с достоинством.

— Не бойся, — засмеялась царевна, — она ест только мышей и голубиные яйца. Так вот, значит, каков мой будущий муж, которому через несколько дней предстоит править всем Критом. Он боится нарушить глупый, наспех придуманный ахейский обычай, а потому, глазом не моргнув, шлет ко мне одного молодого советника, чтобы тот посмотрел на меня. Ну что ж, смотри, — с усмешкой сказала Пасифая, плавно разведя руками. — Кстати, скажи-ка мне, не велел ли царевич, чтобы я сделала для тебя что-нибудь еще? Его желания для меня закон.

— Достаточно, будь ты проклята! — гость покраснел от гнева. — Держи себя подобающе, когда говоришь с будущим царем Крита. Я — Минос.

— Минос, говоришь? — вскричала Пасифая, сорвав с пальца кольцо и яростно швырнув его к ногам гостя. — Ты — лжец, я поняла это, лишь только ты вошел в комнату, по блеску твоих глаз. С чего бы мне теперь тебе доверять? Должна ли я поверить, что мой будущий муж способен прятать свое лицо, как преступник? Если ты Минос, тебе стоило предупредить моих наставниц о своем визите. Я не знаю, кто ты, но если бы ты был Миносом, ты бы понимал, что я, Пасифая, Госпожа Луны, должна всегда оставаться настороже и не верить самозванцам.

Ошеломленный Минос вышел из комнаты и отправился искать наставниц, как и велела ему Пасифая. Через некоторое время аудиенция продолжилась. Минос настоял на том, чтобы змею убрали из комнаты. Войдя в покои Пасифаи, царевич уселся на деревянный стул и вперил свой тяжелый пристальный взгляд в глаза девушки.

— Послушай, Пасифая, дочь Персеиды. — Минос встал и начал ходить по комнате. — Мне не хотелось бы, чтобы у тебя возникли какие-то иллюзии. Я не собираюсь жениться на тебе лишь потому, что так решила моя мать. Моя супруга должна обладать рядом добродетелей, не говоря уже о целомудрии, которому здесь не особо-то учат… Как бы то ни было, твоя вспышка гнева не разозлила меня, скорее наоборот. Именно такого поведения ждет любой муж от своей жены, когда та говорит с незнакомцем.

Пасифая склонила голову, прикрыла глаза и смягчила выражение лица легкой улыбкой:

— Будет так, как ты захочешь, Минос, сын Европы, царь Крита. Я сделаю все, чтобы не разочаровать тебя.

— Вот и хорошо. — Минос даже остановился, воодушевленный внезапной покорностью девушки, и посмотрел в ее прикрытые длинными ресницами глаза. — Ты так же умна, как и красива. У моей матери были свои недостатки, но она всегда хорошо разбиралась в людях.

Лунный бык

Путь Миноса к власти оказался тернистым, поскольку критяне, мечтавшие искоренить дикие обычаи ахейцев, перевернувшие их счастливую жизнь, полагали, что он продолжит бездарную политику своего отца. Минос знал, что народ ненавидит его и восхищается его братом Радамантом, который славился своей мудростью. Поэтому он, как и советовал Астерий, заключил сделку с Посейдоном: тот пообещал помочь Миносу завладеть троном, а царевич в свою очередь поклялся ежегодно приносить в жертву Посейдону лучшего быка из своих стад.

— Нам надо придумать что-нибудь исключительное, — сказал Миносу горделивый бородач, бог моря. — Что-нибудь, не уступающее хитростям Богини.

Заключив договор с Посейдоном, Минос, как и было условлено, собрал на берегу всех своих будущих подданных включая Радаманта. Стояла безоблачная ночь, светила луна, дул легкий морской ветерок. Толпа нетерпеливо гудела, ожидая прибытия царевича, который не вскоре появился. Минос вышел к критянам с напыщенным видом с лавровым венком на голове.

— Боги покровительствуют мне, — сказал он надменно, — и вам придется смириться с тем, что я ваш царь. Неодобрительный шепоток пробежал по рядам. Но Минос был бы глупцом, если бы рассчитывал, за одну ночь стать царем Крита с помощью одних только слов. Он повернулся лицом к морю и, вытянув руки, воскликнул:

— Посейдон, пошли этим неверующим знак моего могущества.

Над бескрайней равниной моря воцарилась тишина. Внезапно на фоне заходящей луны из воды начала подниматься тень. Недовольство критян превратилось в удивление и чуть было не переросло в панику. По берегу несся огромный белый бык, и шкура его сверкала в лунном свете. Животное подошло к Миносу и улеглось у его ног, слизывая с них соленый песок.

Одиночество Радаманта

Радамант обрадовался такому повороту событий, ведь теперь он был свободен от царства и вновь мог наслаждаться своей любовью к безымянной нимфе, каждый вечер слушая переливы ее голоса. Но Миноса все еще тревожили отлучки брата, в которых он видел какой-то дьявольский замысел, и потому новоиспеченный царь решил проследить за Радамантом. Каждый вечер он наблюдал за братом, который говорил о чем-то сам с собой, сидя на краю фонтана: Минос был слишком богат, чтобы увидеть безымянную нимфу. То, что натолкнуло бы любого другого на мысль о помрачении рассудка, для царевича явилось признаком предательства: он решил, что его брат сговаривается с могущественными духами, чтобы отнять у него власть, которую он едва успел заполучить.

Садовником во дворце служил человек очень тихий и нелюдимый. Его звали Леска, и он слыл царем растений. Он умел подобрать такое сочетание цветов или так обрезать ветви, чтобы изобразить любой предмет, любое существо, любое чувство; каждый листик в его саду говорил о чем-то, растения переплетались между собой в бесконечном несмолкаемом диалоге. Когда Минос натолкнулся на него, Леска рассматривал оливковое дерево. Он смотрел на него так, словно сам его создал. Миносу это дерево сразу же представилось произведением искусства, непохожим на обычные деревья, результатом долгого и кропотливого труда садовника, обуздавшего силы природы.

— Что оно символизирует? — поинтересовался царевич.

Леска посмотрел на него сверху вниз.

— Ничего, — ответил он, — это просто оливковое дерево.

— А, понятно… Ну да. Я имел в виду обрезку.

— Обрезку? Я ни разу не коснулся ножницами этого дерева.

Минос прищелкнул языком, раздосадованный немногословностью Лески. Он попробовал подойти к разговору с другой стороны:

— Послушай, Леска. Мы с тобой никогда раньше не говорили наедине.

Леска повернулся лицом к царевичу. Улыбнулся.

— Должно быть, потому, — продолжал Минос, — что я с детства благоговел перед твоим искусством. Я завидую тебе, Леска. Ты правишь этим садом, и твои подданные слушают тебя и твои ножницы. Ты можешь обрезать непокорную ветку. В этом состоит и задача царя: смотреть, чтобы все были равны и жили счастливо.

— И подрезать непокорные ветки, — вклинился безо всякого почтения Леска. — Так оно и есть. В определенном смысле мы с тобой похожи. Впрочем, все похоже на все в определенном смысле.

— Да, да, да, — продолжил Минос, нечеловеческим усилием воли подавив в себе вспышку гнева. — Ты прав. Мне кажется, что ты человек наблюдательный и наверняка обращал внимание на то, что мой брат Радамант ведет себя несколько странно.

Леска наморщил лоб. Затем он посмотрел в сторону фонтана, где Радамант обычно болтал со своей нимфой.

— Это дурная женщина, — сказал Леска.

— О ком ты?

— О нимфе.

— Они что-то замышляют, я уверен, — предположил Минос. — Ты понимаешь, о чем они говорят?

— Нимфа очень жадна и честолюбива, она хочет заполучить всю силу этого места. Я знаю, как выгнать ее отсюда, я бы давно это сделал, но она — возлюбленная царя.

— Послушай меня, Леска. Если ты скажешь мне, как избавиться от этого духа, я дам тебе все, что ты пожелаешь.

— Я лишь хочу, чтобы эта нимфа оставила в покое мои цветы. Ты только посмотри на мой бессмертник. В саду же не осталось ни одной белой розы!

— Ну, Леска, так что же нам надо сделать, чтобы прогнать нимфу из сада?

— Отдай своему брату трон, и нимфа исчезнет.

Минос глубоко вздохнул. Разговор начал утомлять его.

— Слушай-ка, ты, садовничек, ты хочешь убрать отсюда невидимую нимфу, а я — своего брата, но я не собираюсь преподносить ему на блюдечке трон, к которому столько лет прокладывал дорогу. Теперь скажи мне, можешь ли ты хоть чем-то помочь мне или придется отправить тебя сеять овес к Аиду?

— Если ты не хочешь отдать ему всю власть, отдай худшую ее часть.

— И какова же, о мудрейший из мудрейших, по-твоему, эта худшая часть?

В этот момент в саду появился Радамант и направился к своему любимому фонтану. Садовник, не обращая на царевича ровным счетом никакого внимания, протянул руки вслед заходящему солнцу и улыбнулся.

— Среди всех отравленных плодов власти нет яства более ядовитого, нежели власть судить. Самые грязные из свиней плещутся в помоях, что в сотни раз чище, нежели грязь, в которой приходится мараться судьям. Тот, кто судит, покрывается коростой несовершенных законов, которые защищает.

Минос задумался. В этом вздоре, очевидно, что-то было. Помолчав еще немного, он сказал:

— Хорошо, но имей в виду, что, если твой совет не поможет мне избавиться от моего брата и его духов, твои кости пойдут на удобрения для твоего сада.

Минос подозвал к себе Радаманта и торжественно, в присутствии единственного свидетеля, садовника Лески, назначил своего брата главным судьей Крита. Ничего не подозревающий Радамант с благоговением повторил за Миносом слова клятвы. В самом конце его перебил садовник Леска, прямо-таки подпрыгивающий от радости:

— Смотри, господин, как улепетывает безымянная нимфа, смотри! Ставлю свою лопату на то, что мы больше никогда не увидим ее!

Минос ничего не увидел, но Радамант в ужасе бросился к фонтану и, не найдя своей возлюбленной, сошел с ума от тоски и бежал из дворца в поисках своей безымянной нимфы. Потом он стал отшельником и поселился в пещере на горе Дикта, расположенной в восточной части Крита. До сих пор туда приходят путники и пастухи, которые просят Радаманта рассудить их по справедливости, а он молча выслушивает их и ждет, пока спорщики не разберутся сами и не уйдут восвояси. Радамант не вынес ни одного приговора и не осудил ни одного человека, и потому люди называют его самым справедливым судьей в мире.

Старуха из дубовой рощи

— Ты звала меня, госпожа.

— Я хочу, чтобы мы немедленно сделали привал. Мне нужно передохнуть.

Военачальник, прищурив глаза, посмотрел на солнце.

— Царевна, мы должны прибыть в Кносс до заката. Царевич ждет нас. К тому же здесь нет места, достойного дать вам приют.

— Пошли в Кносс гонца, пусть передаст Миносу, что мы приедем только завтра. А моя свита пока найдет мне место для отдыха.

Небольшой караван сошел с дороги и углубился в дубовую рощу. Выйдя на опушку, слуги остановились, и Пасифая спустилась с носилок. Ей хотелось отсрочить приезд в каменный город и расстроить тем самым, пусть и немного, планы своего жениха.

У подножия ближнего холма придворные дамы Пасифаи нашли небольшую пещеру, в которой жила полоумная старуха, с радостью согласившаяся приютить царевну.

— Какая прекрасная лента схватывает твои волосы, — заявила старуха, лишь увидев Пасифаю, — а мои шпильки совсем старые, грубые — того и гляди рассыплются. Подари мне эту ленту.

Пасифая со смехом развязала ленту и отдала ее старухе. Та в свою очередь вытащила изъеденные временем шпильки, державшие пучок седых волос, и отдала их Пасифае.

Вместе со старухой царевна вошла в пещеру, а ее свита отправилась в лагерь, разбитый охраной неподалеку. На огне стоял небольшой котелок с ароматно пахнущим супом.

— Какие у тебя красивые сандалии, — сказала старуха, лишь только они вошли в пещеру, — а мои-то совсем износились, того и гляди развалятся. Подари мне свои.

Пасифая, смеясь, скинула обувь и отдала старухе. Та тоже сняла свои старые сандалии и протянула их девушке. Ноги старухи были гораздо меньше, чем у Пасифаи, и ее сандалии сильно жали царевне.

После этого старуха разлила суп из котелка в две плошки и отдала одну Пасифае. За ужином женщины не проронили ни слова. Доев свой суп, старуха сказала:

— Твое пурпурное платье такое легкое и красивое, а моя шерстяная юбка изъедена временем и весит больше, чем греет. Подари мне свое платье.

Пасифая, смеясь, разделась и отдала старухе царское платье. Старуха тоже скинула одежду, чтобы отдать царевне свою юбку; белая кожа двух женщин, старой и молодой, будто светилась в темноте. Старуха была намного ниже Пасифаи, и ее юбка едва доставала той до колен.

— Я не могла оторвать от тебя глаз, когда ты разделась, — сказала старуха, одевшись в царский наряд, — твоя кожа такая же белая, как моя, но такая чистая и нежная. Моя же — шершава, как губка, суха и сморщена от света многих лун, что я прожила. Подари мне свою кожу.

Пасифаю охватила сонливость. Теплая волна пробежала от ее ступней, сжатых маленькими, неудобными сандалиями старухи, вверх по ногам и распространилась по всему телу. Царевна едва удержалась от того, чтобы закрыть глаза. Подавив зевок, она спросила у старухи сонным голосом:

— Скажи мне, мать, как могла бы я, даже если бы захотела, поменяться с тобой своей кожей?

— Все возможно, — сказала старуха и усмехнулась, обнажив ряд черных и желтых зубов.

На следующее утро военачальник, сопровождавший караван, пришел к пещере сказать царевне, что солдаты свернули лагерь и готовы выступить. Пасифая вышла ему навстречу. Она была одета в короткую пастушескую юбку, старые сандалии жали ей ступни, а кожа напоминала сушеный виноград.

— Разбейте лагерь, — сказала она военачальнику, — и пошлите в Кносс гонца, пусть скажет, что мы приедем в город не ранее завтрашнего дня.

— Но царевич ждет нас, госпожа, — попытался возразить военачальник, недовольный новой задержкой, — и наверняка решит, что с нами что-то случилось. Я не хочу, чтобы меня разжаловали и оставили в солдатах до конца моих дней.

— Я замолвлю за тебя словечко перед Миносом, если ты сделаешь все, как я скажу.

Две недели приходил генерал к пещере, и две недели Пасифая, одетая, как попрошайка, сморщенная, словно засохшее яблоко, просила его подождать. На пятнадцатый день в дубовую рощу в сопровождении личной гвардии прибыл сам Минос.

— Теперь ты знаешь танец, — сказала старуха Пасифае. — Вот твоя лента, твои сандалии, твое платье и твоя нежная и красивая кожа. Никогда не забывай этот танец, научи ему всех женщин Кносса, научи ему свою дочь, пусть она научит ему свою дочь, а та — свою, и пусть так будет всегда.

— Мать, — сказала Пасифая, — ты закалила мою кожу и одела меня, как царицу. Я сделаю то, о чем ты просишь меня, и не забуду твой танец.

Они поцеловали друг друга в щеки, и лишь тогда Пасифая покинула пещеру и направилась к ожидавшему ее жениху.

Куклы Дедала

Весь остров начал готовиться к коронации и свадьбе Миноса, которые было решено отпраздновать вместе. Две недели кряду во дворце звучала музыка, царевич и его гости выезжали охотиться на кабанов, жители острова состязались в плавании и умении управлять лодкой. По договору Миноса с Посейдоном праздник должен был закончиться жертвоприношением лучшего быка из царского стада.

Выбрать быка оказалось несложно: тот, что был послан самим Посейдоном, отличался мощной статью и редкостной красотой. Минос, не забывший обещание, данное морскому богу, выбрал его, ни с кем не посоветовавшись.

Утром накануне свадьбы Пасифая проснулась с предчувствием беды. В одном из своих снов она видела Европу. Та сидела в глубине небольшой пещеры, протянув руки к умирающему, едва дымящемуся костерку, с печатью гнева на увядшем лице. Во втором сне она увидела себя, запертую в подвалах дворца с двумя плачущими детьми на руках. Пасифая долго ворочалась на своем ложе, размышляя, какой груз взвалила ей на плечи Европа, покинув остров. Что бы сделала она, если бы ей пришлось стать женой такого, как Минос? По совету двух девушек из своей свиты царевна потребовала, чтобы ей приготовили повозку, и отправилась в небольшую бухту, расположенную неподалеку от города Порос, чтобы, глядя на море, постараться успокоить свой дух.

Когда царевна со свитой уже собиралась покинуть морской берег, раздался зычный крик, спугнувший с насиженного места целую стаю чаек. К ней, прихрамывая и радостно размахивая руками, бежал толстый бородатый человек, одетый в странные лохмотья. Приблизившись к Пасифае, чьи пурпурные одежды выдавали в ней царевну, незнакомец рухнул на колени и сбивчиво произнес:

— Госпожа, перед тобой верный раб твой. Я знаю твой язык. Я родился в Кноссе. Хотя сейчас я в обносках и без гроша в кармане, хоть все мое имущество нынче и умещается в этой наплечной сумке, а сам я потерпел кораблекрушение, еще совсем недавно удача улыбалась мне: мой дом отличался пышностью и убранством среди самых богатых домов на холме Ликабетт, что в Афинах. Но мой подлый и властолюбивый племянник, да покарает его Зевс, отнял у меня все. Однако славу свою я заработал не богатством, но вот этой головой и вот этими руками. Может быть, ты слышала о великом Дедале? Еще юношей я работал вместе с дворцовыми зодчими.

Потерпевший кораблекрушение с надеждой смотрел в глаза царевне и ее свите, но никто его не узнавал.

— Этот болтун говорит по-критски, но похож на ахейца, — сказала Пасифая своим спутницам. — Кто еще, кроме ахейцев, может быть уверен, что на каком-то острове, куда занесло его бушующее море, все непременно должны знать, кто он и что он? Мне он не нравится. Кто-нибудь из вас хочет помочь ему?

— Этот толстяк довольно забавен, — неприязненно сказала Эа, самая младшая из спутниц, — у него совсем не осталось волос на голове, да слишком много на лице… К тому же от него несет, как от кита, выбросившегося на берег неделю назад. Я не взяла бы его с собой, даже если бы мне пообещали за это гору изумрудов.

— Он определенно слишком много болтает, — проревела великанша Навкрата голосом, способным напугать медведя. — Быть может, хорошенько отмыв его, мы смогли бы избавиться от вони, но где найти источник, что, кроме въевшейся грязи, унесет излишнее словоблудие? Впрочем, я, кажется, где-то видела это лицо. Он вам никого не напоминает?

— Ну конечно, — сказала Эа. — Он похож на лицо статуи Диониса во дворце. Не правда ли? Посмотрите, убрать бороду, скинуть двадцать или тридцать лет и немного лишнего веса, и у нас получится точная копия! — девушки рассмеялись.

Дедал понимал, что оказался в трудном положении. Он встал на ноги, положил на песок свой посох и достал из сумки деревянную куклу с глиняными руками и ногами, связанными между собой веревочками, крепящимися к крестовине.

— Никто меня не любит, никому я не нужен, — пропищала кукла фальцетом, в то время как Дедал с закрытым ртом и странной гримасой на лице искусно дергал за ниточки, заставляя марионетку пританцовывать. — Бедный я, несчастный! Что же мне делать?

Женщины во все глаза уставились на глупый танец. Дедал довольно улыбнулся.

— Хорошо, — сказала Пасифая, сердясь на себя за недостойное царевны поведение. — Скажи, чего ты хочешь за свою куклу.

— Госпожа, ты обижаешь меня. Я не торговец. Я Дедал, изобретатель. Я с удовольствием сделаю для тебя десять таких кукол, и ты сможешь развесить их на фруктовых деревьях, чтобы они пугали птиц и защищали плоды. Я хочу служить тебе, хочу войти в твою свиту. Я изобретатель и строитель, скульптор и инженер, кузнец и гончар, советник и пчеловод…

— Мне кажется, — пробасила Навкрата, — мы могли бы взять его с собой. Он глуп и смешон. Можно посадить его в клетку и заставить рассказывать о себе на разных языках. «Я умею делать это, я умею делать то, это мне нравится, а это — нет…»

Бродяга смиренно промолчал, и Пасифая решила взять его с собой в Кносс.

Лицо Диониса

Дедал и вправду родился в Кноссе. Родители отдали его обучаться гончарному делу, но любознательный мальчик освоил и кузнечное ремесло, и работу каменщика, и пчеловодство. Его первым изобретением стал быстрый гончарный круг, значительно облегчивший процесс лепки. Едва достигнув пятнадцати лет, Дедал принял участие в строительстве дворца: он пришел к зодчим и показал им свой проект вывода сточных вод посредством конусообразных, покрытых свинцом глиняных труб, проложенных под брусчатым полом дворца. Пораженные зодчие включили изобретение Дедала в общий проект дворца, а вскоре и большая часть домов Кносса была оборудована такой же канализацией.

Однако Дедал был не только способным, но и честолюбивым. Через некоторое время он по праву занял место среди зодчих, ваявших статую Диониса для приемного зала. Хитростью он заставил скульпторов придать Дионису свои черты: по своей воле они бы никогда не пошли на это. Когда работы над северным крылом дворца были завершены, жители Кносса принесли богу в дар первые плоды нового урожая. Один из земледельцев заметил сходство и рассказал о нем своим товарищам, которых эта новость изрядно повеселила. Очень скоро весь город знал о случившемся. Старая Европа, мать последней царицы, решила, что статуя безупречна, и переделывать ей лицо — настоящее преступление. «Дионис любит посмеяться. Смех и станет наказанием этому юноше», — сказала она. Так и случилось: очень скоро непомерное тщеславие Дедала стало притчей во языцех. Завидев его, люди начинали перешептываться и смеяться в голос. Уязвленное самолюбие и невозможность исправить содеянное натолкнули Дедала на мысль о том, чтобы уехать с острова хотя бы до того времени, пока у него не вырастет борода.

Так Дедал покинул Крит. Он уплыл один на маленькой лодке, к которой приспособил льняной холст, привязанный к стволу молодого деревца, и, к изумлению портового люда, устройство это позволяло управлять лодкой без весел, при помощи ветра. Вскоре многие критские моряки дополнили свои лодки такими же конструкциями. Парус стал последним подарком юного изобретателя Криту.

Недолгий полет Талоса

В Афинах Дедал открыл гончарную мастерскую. Стяжав славу благодаря быстрому гончарному кругу и критским росписям, Дедал открыл для себя вкус к богатой жизни, которой не знали на острове. Хотя афинские гончары не раз обращались к нему с просьбой взять своих детей в ученики, Дедал предпочел хранить свои секреты в тайне, а те немногие свободные часы, что оставались в его распоряжении, он посвятил работе над двумя изобретениями своей жизни: бронзовым монстром и крыльями, которые позволят человеку взлететь.

Шло время, но все усилия изобретателя не приносили плодов. В сорок пять лет Дедал решил все-таки нанять себе помощника, поставив условием, что тот, обучившись у него гончарному делу, будет работать только на него самого; мастер надеялся, что так он сможет посвящать больше времени своим сумасбродным изобретениям. Он объявил о своем намерении и собрал претендентов на обучение, сорок три мальчика в возрасте от десяти до тринадцати лет.

Жадный и честолюбивый мастер поставил перед претендентами простое условие: он возьмет в ученики того, кто нарисует идеальную окружность на куске влажной глины. Тогда Талос, мальчик, которому едва исполнилось десять лет, взял раздвоенную на конце ветку, опер ее о кусок глины одним концом рогатины и повернул второй вокруг него, получив идеальную окружность. Дедал, ни секунды не сомневаясь, взял его в ученики и стал пользоваться его находкой. Так появился первый циркуль.

Талос, росший без отца, переехал в дом Дедала вместе со своей матерью Пардис. Из мальчика быстро получился хороший гончар, но, будучи не менее любопытным, чем его учитель, он захотел научиться и кузнечному делу. Дедал, видя, что тот справляется со своими обязанностями, научил его закаливанию металла, плавке его и очистке. В двенадцать лет Талое знал не меньше своего учителя и отличался живым умом и большой изобретательностью. Задумавшись над строением змеиной челюсти и рыбьего хребта, он придумал первую пилу. Когда Талое показал ее своему учителю, тот лишь отмахнулся от него и сказал, что использовал такие инструменты еще на Крите.

— Тогда почему же вы рубите дерево топором, а не пилите? — обиженно поинтересовался ученик.

Дедал на это велел оставить его в покое: он как раз заканчивал работу над одним из своих изобретений: громадными крыльями, составленными из бессчетного количества оловянных трубочек, к которым при помощи воска крепились перья.

Разозлившись, Талое, не уступавший учителю не только в ремесле, но и в заносчивости, ушел из дома и отправился на площадь, где обычно собирались плотники. Он как раз демонстрировал всем свое изобретение, отпиливая от бруска кусок за куском, когда на площади появился Дедал и, схватив мальчишку за ухо, потащил домой. По всем Афинам прокатился слух, что Дедал черной завистью завидовал своему ученику, который давно превзошел мастера.

Дедал тем временем учил Талоса пользоваться крыльями, которые, согласно его расчетам, никак не могли выдержать такого толстого человека, как он сам. Предпринятый Дедалом пробный полет закончился болезненным падением в десяти метрах от крыши его дома и сломанной лодыжкой. С тех пор он заметно прихрамывал, утверждая, что эта хромота — признак его божественного происхождения. Однажды ночью Дедал вместе с мальчиком отправился в Акрополь, к храму Афины. Они дождались, пока подует нужный ветер, и тогда учитель дал Талосу последние наставления:

— Делай взмахи крыльями, только когда тебе будет нужно набрать высоту, старайся как можно больше планировать, иначе устанешь, собьешься и упадешь. Не делай лишних движений.

Мальчик, бледный от страха, бросил на Дедала умоляющий взгляд, но тот, горя желанием увидеть, как работают его крылья, был непреклонен. К чести Талоса надо сказать, что он в точности выполнил все указания своего учителя: некоторое время мальчик планировал, сильно теряя высоту, с трудом протянул до края Акрополя и затем рухнул вниз, в ущелье. Крылья оказались слишком тяжелыми.

Раздосадованный тем, что его изобретение не сработало, Дедал спустился вниз, подобрал тело своего несчастного ученика, засунул его в мешок и направился к окраинам Афин, намереваясь закопать там Талоса.

По пути ему повстречались двое афинян, которые возвращались с прогулки. Увидев пятна крови на мешке, они спросили Дедала, что у него в мешке.

— Я нашел мертвую змею, — соврал Дедал, — и хочу похоронить ее со всеми почестями.

Ложь была не самой удачной. Когда Дедал удалился, прохожие решили, что он вполне мог сам убить змею, а в Афинах это считалось преступлением куда более серьезным, нежели даже убийство ребенка. Вернувшись в город, они сообщили обо всем городской страже, и Дедала задержали, когда он, вырыв могилу, собирался закопать в ней Талоса.

Охваченная горем мать Талоса, Пардис, покончила с собой, по афинскому обычаю повесившись на дереве, чтобы отдать ему свою способность плодоносить (этот случай натолкнул Дедала на мысль о куклах-пугалах). Афинский ареопаг с молодым царем Эгеем во главе признал мастера виновным в смерти Талоса, хотя тот и уверял суд, что своими глазами видел, как душа мальчика выпорхнула из тела в виде куропатки. Все Афины знали, как изобретатель завидовал своему ученику. Слава спасла его от смерти, но не от изгнания. Дедал решил вернуться на Крит, но так перегрузил корабль своими пожитками, что он затонул на полпути. Вцепившись в какие-то доски, мастер смог добраться до Крита, где, как мы уже знаем, его подобрала Пасифая.

Танец белой колдуньи

В первый день свадьбы, накануне жертвоприношения в центральном дворе дворца были устроены игры с быком, подаренным Посейдоном Миносу, которого надлежало раздразнить, дождаться, пока зверь бросится в атаку, и оседлать его на бегу. Этот ритуал знаменовал торжество женского разума над мужской похотью, хотя с тех пор как ахейцы приплыли на Крит, в играх стали участвовать и мужчины. Оказалось, что покорность, с которой животное подчинялось Миносу, было лишь знаком расположения богов к новому царю. Первого участника игр, хорошо сложенного юношу, происходившего из старинной критской семьи, недооценившего скорость, с которой двигался бык, разъяренное животное просто втоптало в землю. Отбросив неподвижное тело, бык застыл посередине прямоугольного двора, не обращая внимания на уносивших труп стражников, и с нетерпением поджидал новую жертву.

Следующей на арену должна была выйти девушка из египетской семьи, давным-давно перебравшейся на Крит. Несчастная с детства дружила с убитым юношей и с ужасом смотрела, как бык топчет его тело. Теперь, к немалому удивлению других акробатов, вопреки обычаям девушка рыдала над телом друга.

На Крите никто никогда и не думал о том, чтобы оплакивать погибших акробатов. Критяне берегли слезы для тех, кто был убит человеком, и даже тогда люди плакали не по умершему, а по оскорбленной чести Богини Матери. Любое убийство считалось оскорблением богини плодородия, богини продолжения рода. Для кноссцев оно было равносильно убийству матери, безумной попытке убить Богиню. Смерть же от рогов и копыт быка давала погибшему пристанище под сенью деревьев, которые посадила в своем саду Богиня, и право сопровождать ее во время вечерних прогулок. Как бы то ни было, никто не спешил выйти на арену вместо девушки. Через какое-то время бык успокоится, а вот будет ли это время удачным для тех, кто окажется на арене, — большой вопрос. Право выйти первым считалось большой честью и давалось непосредственно советом жриц, многие из игроков отдали бы за это руку; но выйти вторым было не более почетным, чем выйти, скажем, пятым или последним. Очередность определялась жребием. Никому из молодых критян не хотелось вытянуть роковой жребий.

Акробаты готовились к представлению в небольшом зале, выходившем во двор. Внезапно открылась одна из внутренних дверей, и в помещение вошла девушка, одетая в запрещенный Астерием наряд Богини: золотой корсет, приподымающий белую грудь, и юбку, исчерченную геометрическими узорами, которую акробаты обычно скидывали, выйдя на арену. Волосы девушки были собраны на затылке в пучок. Судя по замысловатым красивым узлам, на прическу ушел не один час. Кожа незнакомки была покрыта белилами в честь Богини, лица ее не было видно под слоем краски. Сопровождавшая акробатов жрица выжидающе посмотрела на девушку.

— Богиня велела мне заменить следующую участницу, — сказала незнакомка, — если та не будет возражать.

Жрице не хотелось нарушать обряд, но как успокоить несчастную египтянку, она не знала. Она спросила у незнакомки ее имя.

— Ты узнаешь его позже, — ответила девушка и вышла во двор.

Зрители притихли, ошеломленные нежданной яростью животного. Все знали, чем рискуют акробаты, выходя один на один против дикого быка, запертого на несколько часов в тесный загон. И все же смерть юноши была для них полной неожиданностью и, казалось, бесповоротно испортила праздник. Появление девушки в наряде Богини немного развеселило публику. Критяне стали оглядываться на балкон, где восседал Минос, стараясь увидеть реакцию правителя. Тот не смог сдержать гримасу недовольства.

Таинственная девушка тем временем решительно направилась к центру арены и остановилась шагах в сорока от быка, который не двигался с места после убийства акробата. Весь двор замер. Девушка плавно подняла руки к небу и резко опустила их вниз. Бык, не догадываясь, что подчиняется этому сигналу, подобно пущен ному из катапульты снаряду, устремился к ней. Зрители тщетно пытались угадать, что же предпримет девушка, а когда та начала двигаться, всем показалось, что было слишком поздно. Крики ужаса пронеслись над трибунами. Акробатка тем временем начала отходить влево, заставив животное сбиться со своей траектории и сильно потерять скорость. Затем она подпрыгнула, ухватила быка за холку, взлетела ему на спину, и, сделав стойку на руках, завершила полет, приземлившись позади животного, которого ни на минуту не выпускала из виду. Крики ужаса сменились аплодисментами и восхищенными возгласами, а ослепленный яростью бык, взбешенный своей неудачей, метался по двору из угла в угол. Незнакомка, следя за ним краешком глаза, начала древний танец любви, который вырвал вздох восхищения даже у Миноса. Пораженные зрители увидели, что сумасшедший бег быка каким-то образом соотносился с ритмом танца девушки, и тот двигался вокруг незнакомки по постепенно сужающейся спирали. В вечернем небе промелькнул силуэт низко летящего орла. То было знамение, открывающее празднество. В девушку и быка словно вселился благодатный, чувственный дух Богини, их танец рисовал на песке вселенную, неспешный поворот планет, мировую гармонию. На небе засверкали молнии — это Богиня читала в лабиринте следов на песке прошлое и будущее его создателей. Души всех зрителей, казалось, слились воедино и завращались вокруг девушки и быка.

В конце представления акробатка легким движением отправила быка в загон и пересекла двор, чтобы нарочито дерзко поклониться Миносу, кинувшему ей лавровый венец. Воцарилась тишина, и Минос потребовал, чтобы незнакомка открыла свое имя. Та резко, вызывающе засмеялась, и все вдруг увидели, что молодой царь оцепенел. Он разглядел наконец под толстым слоем белил прекрасное лицо своей жены Пасифаи.

— Насколько я знаю, мне полагается награда за выступление, — сказала она, не обращая внимания на выпученные от изумления глаза Миноса, — так вот, я хотела бы, чтобы ты сохранил жизнь этому быку.

Миноса разрывали на части страсть, вызванная танцем Пасифаи, и гнев, вызванный ее бесстыдством. Царь недовольно хмыкнул; покинуть балкон в этот момент означало разозлить публику, которая на все лады восхваляла Пасифаю.

— Я должен просить совета богов, — сказал он наконец и величественно удалился. Впрочем, Минос прекрасно понимал, что советоваться ему не с кем.

Как совместить несовместимое

Войдя в свои покои, Минос с силой хлопнул дверью. Трудно придумать худшее начало царствования: жена обвела его вокруг пальца, и теперь ему придется нарушить обещание, которое он дал своему покровителю Посейдону. Царь злился, потому что никак не мог придумать решения, которое удовлетворило бы всех. В дверь постучали, и царь, все еще погруженный в свои думы, дал разрешение войти. Увидев грубые мужские руки, наливающие ему чашу медовухи, Минос резко встал. Слуга от неожиданности выронил сосуд.

— Где мой виночерпий? Кто ты такой?

— Прости мою неуклюжесть, господин, — ответил тот дрожащим голосом, протирая стол полой своей туники. — Обещаю, такого больше не повторится.

— Проклятье, почему я должен терпеть такую образину? Кто назначил тебя моим виночерпием?

— Прости, господин, но царица Пасифая не предупредила меня, что вино тебе должен подносить молодой и красивый юноша…

— Что вообразила себе эта женщина? Ладно, налей мне вина и убирайся отсюда.

Новый виночерпий прикинул в уме, сколько шансов есть у него сохранить это место: выходило, что почти никаких.

— Я вижу, ты чем-то обеспокоен, господин. Быть может, толстый и неуклюжий виночерпий может тебе чем-нибудь помочь? Моя голова работает куда как лучше моих рук, которые трясутся от страха всякий раз, как я вижу тебя.

Минос сел. Виночерпий, снова наполняя ему чашу, продолжал говорить, словно про себя:

— Ты, я полагаю, попал в трудное положение. Даже отсюда слышно, как публика восхваляет Пасифаю. Впрочем, почему бы тебе не сохранить жизнь этому быку? Разве что есть еще какие-то обстоятельства, о которых никто не знает…

Минос покосился на дерзкого слугу, но тот, казалось, отвечал своим собственным мыслям.

— Как тебя зовут?

— Дедал, господин. Могу заверить тебя в своей преданности. Пасифая меня почти не знает. Она лишь дала мне должность твоего виночерпия. Я изгнанный критянин, недавно вернувшийся из Афин, известный изобретатель и мудрец, человек, который умеет добиваться успеха в любых делах. Незадолго до свадьбы твоя нареченная подобрала меня на берегу, где я очутился, потерпев кораблекрушение. Царица очень красива и добра.

— Скажи мне, как бы ты поступил, если бы ненароком пообещал сделать две взаимоисключающие вещи?

— Не все то, что кажется несовместимым, на самом деле несовместимо.

— Согласен. Но как убить быка, оставив его в живых?

На размышления у Дедала ушло чуть больше секунды.

— Мне кажется, что мы с тобой говорим о двух разных быках, господин.

Говорящая голова

На следующее утро Минос вместе со своими ахейскими советниками и Дедалом отправился на поле, где паслось царское стадо. Пожилые советники с опаской и недоумением глядели на полуобнаженного великана в маске с двусторонним топором в руках, замыкавшего процессию. Дойдя до места, Софиас, самый старый из ахейцев, сел на землю, прислонившись к стволу тиса, и скрестил ноги. На Дедала он смотрел с подозрением, как на проходимца.

— Друзья мои, — Минос с улыбкой повернулся к старикам, — мой отчим Астерий учил меня всегда слушать голос Совета при самых важных решениях. Так вот, сегодня я должен выбрать лучшего из своих быков, чтобы принести его в жертву моему покровителю Посейдону…

— Проклятье, Минос. Ты ради этого нас сюда притащил? — говоря это, Софиас даже не взглянул на стадо. — О чем здесь спорить. Ты отлично знаешь, что бык, которого послал тебе Посейдон, — лучший из лучших. Потому его и выбрали для игр, а танец царицы Пасифаи лишь доказывает верность такого выбора. Быка нужно помиловать, а не заменить; если мы поступим иначе, в народе…

Одним ударом палач снес голову Софиаса, засадив топор глубоко в дерево, на которое опирался старик.

— …растет недовольство, — отчетливо произнесла голова Софиаса, слетев с плеч и упав на подол туники убитого.

— Я уверен, что вы сможете дать мне правильный совет, — продолжил Минос, как ни в чем не бывало. — Скажите, какого быка, на ваш взгляд, мы должны принести в жертву?

На минуту воцарилась тишина. Затем палач с силой выдернул топор из ствола, опер его обухом о землю и из-под маски внимательно посмотрел на лица оцепеневших советников. Лишь Дедал спокойно сидел на корточках спиной к Совету, созерцая открывавшийся перед ним пейзаж Наконец слово взял один из молодых советников:

— Не кажется ли тебе, господин, — начал он дрожащим голосом, — что вон тот здоровый черный бык, что пасется в стороне от других, станет достойной жертвой?

— Тот, что сейчас смотрит на нас? — с напускным интересом спросил Минос. — Не знаю… Что думает по этому поводу Совет?

Все с тревогой посмотрели на стадо. В нем выделялась величественная фигура белого быка, боровшегося с Пасифаей. Палач даже не шевельнулся. Нестройный хор голосов повторял, что бык хорош и что лучше жертвы не найти.

— Ну вот и отлично, — не переставая улыбаться, сказал Минос, — похоже, что мы пришли к соглашению. Прежде чем начать голосование, я хотел бы представить вам Дедала, моего нового старшего советника. — (Дедал поднялся с земли и отвесил членам Совета шутовской поклон.) — Я решил освободить Софиаса от этой должности, тяжким грузом давившей на его старые плечи. Мне кажется, он заслужил отдых. Долгий отдых.

Гадание по внутренностям

На бледном сумеречном небе взошла луна и осветила до отказа забитые людьми террасы дворца. К приходу Миноса жертвенного быка привязали к двум столбам, вкопанным посреди центрального двора. Пока его вели на место заклания, зверь вел себя покорно и как-то безразлично.

— Начнем, — сказал Минос, довольный тем, что все наконец пошло так, как ему хотелось.

Царь вытянул вперед руки, и жрицы омыли их водой из священного источника. Затем он взял большую глиняную чашу с зерном и высыпал его на голову жертвенного быка, который недовольно затряс выкрашенными для ритуала в золотой цвет рогами. Ахейцы решили, что бык соглашается, чтобы его принесли в жертву.

Минос слегка ударил животное по морде, и ряды зрителей замерли в ожидании. Царь вырвал у быка из загривка клок волос, бросил его в огонь и хриплым голосом завел хвалебную песнь Посейдону.

Затем палач передал царю ритуальный двусторонний топор. Минос, встав перед быком, занес секиру, завел ее за спину и с жутким криком обрушил удар на загривок животного, буквально разрубив его надвое и вогнав голову агонизирующего быка в землю. Довольный собой, царь поднял топор над головой, ожидая услышать крики одобрения, но их не было. Затем жрицы собрали кровь в ритуальный сосуд в форме бычьей головы, чтобы оросить ею землю, смешанную с оливковым маслом, вином и молоком, а палач принялся свежевать тушу. Пасифая, до того угрюмо и неподвижно наблюдавшая за происходящим, с помощью двух слуг перевернула ее и сделала длинный, широкий надрез ритуальным ножом. Стоявшие неподалеку с трудом сдержали гримасу отвращения, когда их ноздрей коснулся отвратительный запах больных кишок. Пасифая же умело выпотрошила быка и принялась читать по внутренностям будущее. Когда она подняла вверх окровавленные руки, во взгляде ее не было и тени сомнения.

— Эта жертва не угодна ни моей Матери, ни Посейдону, для которого ее выбрал Минос. Внутренности говорят, что нас ждет несчастье.

Затем Пасифая глубоко вдохнула, приготовившись произнести пророчество. Каждое слово ранило ее подобно кинжалу, но в тот вечер из уст Пасифаи звучал хриплый голос Богини:

Познайте чрез глас безликий,

Кто Кноссу несет погибель.

Потомок богов безбожно

Душит народ великий:

И любящих, и бегущих

От страха предаст он смерти.

Кто Кноссу несет погибель?

Землей плодородной вскормлен,

Предастся морской стихии.

Когда же сын Богини

В священном чреве найдет погибель,

Земля содрогнется в гневе.

Богиня же удалится

В мир радости и покоя,

Где распрям людским нет места.

Богиня огласила свое пророчество, и воцарилась мертвая тишина, которую нарушил все тот же голос:

— Хотя в сердце нашем и поселилась боль, — сказала Пасифая, обращаясь к Миносу, — праздник будет продолжаться, этой ночью я стану твоей женой, выпьем же за наследника, за твоего будущего сына.

И Пасифая стала кричать, сначала негромко, потом сильнее, и сильнее, и сильнее, крик подхватили все женщины, присутствовавшие при прорицании, он становился все громче — и оборвался, достигнув наивысшей силы.

Жрицы разделывали тушу жертвенного быка. Внутренности и жирные окорока, полив вином, бросили в жертвенный костер, остальные куски пошли на свадебный стол.

Минос наклонил голову, чтобы супруга надела на него ритуальную маску быка, в которой царю надлежало присутствовать на пиру. Пасифая надела корону из коровьих рогов, затем супруги сели на носилки и во главе шумной процессии отправились в город. Стемнело, и город наполнился отсветами факелов, беготней и женскими криками. Повсюду на дверях висели льняные тряпки с восковыми печатями, еще недавно затыкавшие амфоры с вином.

Минос и змея

Критяне водили вокруг носилок причудливые хороводы, имитируя танец, в котором новая лунная владычица закружила быка. Чтобы отвлечься от охватившего его ужаса, Минос безостановочно пил вино, которое ему любезно подливали слуги. Носильщики постоянно менялись: как только одни падали от усталости и выпитого вина, носилки подхватывались новыми добровольцами. «Должно быть, они гордятся тем, что несут своего царя», — не без удовольствия подумал Минос и с некоторой завистью взглянул на носилки прекрасной Пасифаи, вокруг которых толпилось куда больше народу. Великолепный наряд, тот самый, в котором она участвовала в священных игрищах, и обильно покрытая белилами кожа делали ее похожей на саму Богиню. А этот танец с быком… Миноса передернуло: когда он видел ее такой, ему хотелось убить ее или, скорее, дать ей убить его. Что же это такое? Безумие? Страсть? Досада? Страх? В толпе становилось все больше девушек, одетых как Богиня, которые танцевали и пели с вопиющим бесстыдством — вот, пожалуй, нужное слово, — но при этом в них было что-то безумно притягательное. «Дай этим женщинам палец, — вспомнил Минос слова своего отчима, — и они откусят тебе руку по локоть. Они похожи на змей».

На змей. Царь отпил еще вина и вспомнил, как впервые увидел змею. В то время он вместе со своей матерью, Европой, и братьями гулял по садам дворца. Сколько же лет ему было? Пять, шесть? Он тогда отбился от всех: братья относились к нему с неприязнью, наверняка завидовали тому, кого выделял его отчим. Тут он и увидел змею: она лежала, свернувшись клубком, и негромко шипела. Мальчик смотрел на нее, словно заколдованный, его захватила волна противоречивых ощущений: по спине пробежал холодок, на коже выступил холодный пот, во рту пересохло, волосы поднялись дыбом, на глазах выступили слезы… То же самое он чувствовал, когда видел Пасифаю: ему одновременно хотелось и убежать, и потрогать змею. Из оцепенения его вывела Европа, кошкой прыгнувшая на змею и схватившая ее за шею. Затем она достала откуда-то хрустальный сосуд с длинным узким горлышком и сцедила туда змеиный яд. Минос никогда не восхищался никем так, как в тот момент своей матерью, которая показала ему змею и сказала:

— Это животное не для мужчин, но для женщин. Завидев змею, не приближайся к ней, она знает, как тебя обмануть, но сейчас потрогай ее, чтобы в следующий раз тебе не захотелось этого сделать. Видишь? Это опасное, очень опасное животное, особенно для таких, как ты.

«Странный урок», — подумал Минос, вновь ощутив кончиками пальцев зеленоватую, холодную и влажную змеиную кожу, и вдруг заметил, что его носилки постепенно удаляются от носилок Пасифаи. Царь понял, что, если он не вмешается, его болваны-носильщики свернут не на ту улицу. Он ударил скипетром по плечу одного из них, но тот даже не обернулся: как и три его товарища, он уже ничего не слышал, кроме ритмичной музыки, раздававшейся отовсюду, и не думал ни о чем, кроме вина, которым их поили на каждом углу.

— Эй, недоумок! — в бешенстве заорал Минос. — Не туда! Направо, направо! Ты что, оглох?

Будь у царя секира, он бы разрубил тупицу напополам. Носильщики вынесли его на почти безлюдную улицу. Царь решил спрыгнуть с носилок, чтобы остановить их. Сколько же он выпил? Его отчим всегда говорил, что на кносских праздниках надо пить очень осторожно, в противном случае «ты сделаешь все, что велят тебе эти женщины». Царь выпил столько, что не мог даже спуститься с носилок, уносивших его в неизвестность, а носильщики, словно одержимые, все шагали и шагали, удаляясь от процессии, и вскоре Минос потерял празднующих из виду, музыка стихла, и лишь изредка ветер доносил до него звуки барабанов и пение флейт. Царь подумал, что надо бы снять маску быка, но вино взяло свое, и он заснул.

Стрела и мишень

Пасифая и не заметила, как Минос исчез. Она размышляла о том, что сказала ей ее предшественница, Европа: «Когда Минос овладеет тобой, не улыбайся. Человек может подчинить твое тело, но не твой дух. Мой сын немного туповат, уроки Астерия не прошли для него даром, так что сладить с ним тебе будет легко. И все же Минос не Астерий. Будь осторожна и не улыбайся, когда он приблизится к тебе».

Что ж, ей не нравился Минос, упрямый и тщеславный болван. Но сейчас отчего же не улыбаться? Ее окружала восторженная толпа. Вокруг носилок, в точности повторяя ее танец на арене, плясали девушки, одетые как она, хотя и не такие красивые. В первый же день своего царствования Пасифая возродила к жизни многие традиции и обычаи, запрещенные Астерием, и Минос не посмел ей перечить. В этом состояли обязанности царицы, и она успешно с ними справлялась. Определенно сейчас Пасифая могла улыбаться. Музыка и танец постепенно захватили ее, ей вдруг захотелось спуститься с носилок и танцевать вместе со всеми. Процессия уже давно покинула пределы города и направлялась к возвышавшейся впереди величественной горе Юктас. Пасифая посмотрела налево, ища глазами носилки супруга: Минос был там, где ему и положено было находиться, его несли четверо мужчин с мощными обнаженными торсами. Царице показалось, что он стал немного выше и худее, но она списала это на маску и пурпурную тунику.

— Потанцуем? — спросил Пасифаю супруг, царственным жестом протянув ей руку.

Надо же. Маска изменила и голос Миноса: вместо обычного похрюкивания из-под маски слышался зычный мужской бас. Царь тем временем одним махом опустошил свою чашу, не пролив ни капли вина.

Пасифая спрыгнула с носилок, Минос последовал за ней. Он взял ее за руку, другой ухватился за крайнего танцевавшего в длинном хороводе. Пасифаю поразило проворство, с которым двигался ее супруг, и то, что от него до сих пор исходил запах жертвенного быка. Она не сразу поняла, какая удивительная перемена произошла с Миносом. Неужто у него и вправду бычьи ноги? Отвратительные и прекрасные одновременно. Пасифая отпустила руку царя и остановилась. Заметив это, остановился и ее супруг. Они молча стояли и смотрели друг на друга.

— Хочешь, я отведу тебя в поле и заставлю кричать от удовольствия? — сказал он ей все тем же мощным, чарующим голосом. — Хочешь бежать с распущенными волосами, подобно одержимой вакханке? Хочешь знать, кто я? Ну же!

— Ты охотник и жертва, — зачарованно прошептала Пасифая. — Ты и лучник, и стрела, и мишень. Ты сын Богини — Дионис.

— Любимый сын! — ответил он заносчиво и гордо. — Я готов отвести тебя туда, куда ты пожелаешь пойти.

Дионисий зачерпнул амброзии, которую разносили жрицы, и протянул чашу Пасифае.

Толпа у подножия горы Юктас с любопытством следила за бегущими вакханками и слушала их дикие крики, но одна мысль о том, чтобы подняться по склону, вызывала у людей ужас. Устав ждать, они принялись петь и танцевать вокруг жаровен, на которых готовилось мясо, стараясь четко выговаривать слова, которые даже порожденные вином и страхом оставались священными словами.

Стражник-философ

Уже светало, когда изнуренный долгой дорогой Минос, опираясь на скипетр, дошел до дворцовых ворот. Ночью он проснулся неизвестно где, в нескольких тысячах шагов от дворца. Вспомнив события прошедшей ночи, Минос не смог сдержаться, одного за другим убил носильщиков ударами своего скипетра и лишь тогда понял, что теперь ему придется добираться до дворца пешком. Улицы города наконец стали пустынны и тихи, о вчерашнем празднике напоминали лишь мусор и спящие пьянчужки. Минос громко постучал в ворота. Прошло какое-то время, затем из-за стены раздался сонный голос стражника: «Кто идет?»

— Эй, бестолочь! — в бешенстве проревел Минос. — Или ты сейчас же откроешь ворота своему царю, или еще до заката твое тело будет болтаться посреди двора на утеху воронам!

— Я же не спрашиваю вас, повесите вы меня или не повесите, — удивленно ответил стражник, — не спрашиваю, смешно будет воронам или нет. Я только спрашиваю, кому так не терпится войти.

Минос похолодел, догадавшись, что наткнулся на одного из тех солдат своей личной гвардии, которых вербовала Пасифая, предпочитавшая подбирать себе охрану из критских крестьян, чье своеобразное чувство юмора могло вывести из себя самого терпеливого человека. И зачем ей только понадобились эти совершенно бесполезные недоумки?

— Ну хорошо, друг, — крикнул Минос, пытаясь успокоиться и настраивая себя на долгий разговор. — Скажи-ка мне, как зовут твоего господина, царя Крита?

— Минос? — ответил ему вопросом солдат.

— Вот именно, Минос, — согласился Минос. — А что бы ты сделал, если бы твой царь приказал тебе отпереть ворота?

— Открыл бы? — спросил у Миноса солдат.

— Вот именно, приятель. Так вот, я — Минос, поэтому открой ворота и дай мне пройти. А если ты этого не сделаешь, — царь изо всех сил старался говорить все тем же спокойным и поучительным тоном, — я повешу тебя на ближайшем столбе на корм воронам. Понятно?

— Не совсем. — (Минос с трудом сдержал вспышку ярости.) — Не совсем. Теперь я буду задавать тебе вопросы. Что делает мой царь Минос за стенами дворца, в то время как мой царь Минос возлежит со своей супругой Пасифаей в его стенах, как и должно быть в ночь после свадьбы?

— Я убью тебя, вонючая деревенщина, сын змеи! — взревел Минос и начал остервенело бить ворота ногами.

К удивлению царя, как только он остановился, ворота открылись. За ними стоял улыбающийся, довольный собой солдат.

— Это был правильный ответ, — только и сказал он.

Ярость Миноса

Царь бегом пересек центральный двор и стрелой ворвался в восточное крыло, где располагались покои Пасифаи. Теперь ему все стало ясно: его жена, эта соблазнительная ведьма с невинным личиком, это воплощение коварства, задумала обдурить его. Пролетая по коридорам, разъяренный Минос думал о том, как поступит теперь. Он ворвется в покои жены, убив охрану, которую наверняка выставила Пасифая. Неверная царица и ее любовник, спавшие на царском ложе после долгой ночи любовных утех, в ужасе прижмутся друг к другу. Пасифая со слезами и мольбами бросится к Миносу, стараясь разжалобить его, а ее дружок, какой-нибудь женоподобный юнец, примется искать свою одежду или попытается спрятаться под кроватью, чтобы спастись от… Но где это он оказался? Минос остановился. Гнев помешал ему выбрать правильный путь. Растерявшись, он сделал несколько шагов в обратную сторону. Что за ерунда! Он отлично знал каждый уголок дворца. Он тысячи раз играл в прятки в этих самых коридорах со своими братьями и ни разу не потерялся. Он всегда свободно ориентировался здесь. Лишь его гнев и кровь, бурлящая в жилах, могли сыграть с ним такую шутку. И надо же было, чтобы это случилось в такой момент! Царь понимал, что, если он еще ненадолго задержится, какой-нибудь слуга наверняка предупредит царицу о его приходе, и любовник успеет скрыться, а царица встретит его слезами и упреками… Вдруг Миносу показалось, что он узнает место, в котором находится. Царь снова остановился. Куда же ему пойти: налево или направо? Он метнулся налево, но, пройдя совсем чуть-чуть, повернулся и пошел в противоположную сторону. Через два часа, много раз пройдя по переходам дворца, совершенно измученный Минос уткнулся в глухую стену. Он заплакал и стал звать свою пропавшую мать Европу.

Семя Диониса

Навкрата разбудила Пасифаю, раздвинув кожаные занавески на окнах. Госпоже Луны совсем не хотелось просыпаться, к тому же ей понадобилось некоторое время, чтобы понять, где она находится. От прошедшей ночи у нее почти не осталось воспоминаний, лишь какие-то жалкие обрывки. Она помнила, что отдалась под сосной Дионису, который оказался самым нежным и неутомимым любовником, которого только можно было представить. Помнила, что пела и танцевала в свете луны с другими кносскими женщинами. Помнила, как они догнали, схватили и разорвали на куски маленького олененка. Ночь празднества оживила дух Пасифаи, она вновь чувствовала себя молодой и прекрасной, способной править целым миром и справляться не с одним, но с тридцатью самодовольными Миносами.

— Наш царь, — со смехом рассказывала царице Навкрата, — вернулся сегодня во дворец разъяренным. Гнев настолько застлал ему глаза, что он потерялся в переходах так же, как когда-то его отчим Астерий.

— А что слышно про Дедала? Не знаю, верно ли мы поступили, приблизив его к Миносу. Я боюсь, что со временем он станет нашим самым опасным врагом. Меня пугают его страсть к никому не нужным диковинным механизмам и его извращенный ум… Скажи мне, ты смогла соблазнить его?

— Дедал готов лизать мне ноги. Он думает, что я без ума от него, и хочет просить царя, чтобы тот сделал меня его женой.

— Какой ужас! Минос может заставить тебя выйти за него замуж. Что ты тогда будешь делать?

— Ничего. Мы сделаем все, как он хочет, я все равно знаю, как мне держать его в узде. Мне не помешает такой изобретательный слуга.

Пасифая улыбнулась. Как бы то ни было, ей все это не нравилось. Несмотря на усилия ахейцев, люди на Крите редко женились и создавали семьи. Те же, кто все-таки решался на этот шаг, были плохим примером для подражания. Мужья изо всех сил отлынивали от общественных работ и запрещали своим женам выходить из дома, а детям — учиться вместе с остальными детьми. К тому же они с самого раннего детства разделяли своих сыновей и дочерей, боясь, что те испытают плотское влечение друг к другу. Каждому мальчику назначался наставник, выбранный из членов семьи. Он обучал ребенка охоте и умению драться, зачастую превращая его при этом в своего любовника. Вообще воспитание детей велось на ахейский манер: жестокость и масса запретов; мальчиков старательно изолировали от женского влияния, которое, как считалось, могло сделать их изнеженными и слабыми. С девочками было проще, поскольку их воспитанием занимались кносские женщины, но все усилия матерей шли прахом, когда девушек выдавали замуж. Обычно девицу отдавали жениху с согласия ее родителей, получавших за это откуп серебром или драгоценностями в благодарность за то, что они сберегли девственность своей дочери. В этих так называемых семьях росла страсть к накоплению богатств, которые родители оставляли своим детям в наследство. Впрочем, кносские женщины с легкостью обводили мужей вокруг пальца: они поили мужчин усыпляющими настоями, и те погружались в такой глубокий сон, что не догадывались о том, что их жены отсутствовали ночью. Ахейцы вообще боялись ночи, то было время настоящих критян.

— Пойду приведу себя в порядок. Кстати, где сейчас Минос? — спросила Пасифая у Навкраты.

— Кто его знает. Наверное, в одном из южных переходов восточного крыла. По крайней мере его стенания доносятся оттуда.

Первым делом Пасифая вышла в центральный двор, где уже начинало жестоко припекать солнце, и приказала солдатам, чтобы те отвязали от позорного столба стражника, не пускавшего Миноса во дворец. Два часа спустя Госпожа Луны предстала перед своим супругом. Отчаяние Миноса тем временем уже переросло в слепую ярость. Лицо Пасифаи было бледным и напряженным, волосы отливали рыжим. В зыбком свете факелов Миносу показалось, что его жена сильно постарела за эту ночь.

— Поднимайся, — повелительно сказала ему Пасифая. (Минос медленно встал.) — Вчера тебя подменил другой. Я хотела сохранить тебе верность, но, пока ты напивался, тебе наставили рога. Теперь во мне живет семя Диониса, сына Богини.

— Я убью любого чужого ребенка, которого ты родишь.

— И думать забудь. Дионис велел мне передать тебе слова пророчества: из его семени на свет появятся мальчик и девочка. Лишь они смогут спасти Кносс от великого воина из Афин. Если ты не хочешь потерять свое царство, тебе придется оставить их в живых. Ты тяжко оскорбил своих богов, ты и сам об этом знаешь, и потерял их милость навеки.

Покаяние Миноса

Минос прекрасно понимал, как сильно он оскорбил Посейдона, и поэтому поверил пророчеству. Опечалившись, он решил искупить свое святотатство. В тот же день он удалился в оскверненный ахейцами храм Богини на горе Ида и принялся поститься.

Пещера, в которой располагался храм, была доступна только шесть месяцев в году: все остальное время путникам мешал снег, толстым слоем покрывавший склон горы. До того как на Крит пришли ахейцы, за храмом следили три юные жрицы, совершавшие здесь обряды в честь Богини, но когда греки захватили власть, Астерий поставил смотрителями трех евнухов, Лабрандо, Мелисея и Пиррика, которым в то время едва исполнилось двадцать лет.

Минос отправился в храм, чтобы совершить ритуал очищения, скопированный Лабрандо, Мелисеем и Пирриком с древних обрядов жриц Богини. После трехдневного поста Минос принес в жертву ягненка, и жрецы, гадавшие по его внутренностям, сказали царю, что жертва была угодна Зевсу. Затем он совершил омовение в горной реке и вернулся в пещеру, где жрецы умастили его тело ароматическими маслами. Потом Минос отпил воды из двух источников, бьющих у входа в пещеру: Леты, источника забвения, чьи воды уносят прошлое смертных, и Мнемозины, источника памяти.

Широкий вход в пещеру Иды постепенно сужался и в конце концов превращался в узкий колодец, по которому с трудом мог спуститься один человек Перед входом в колодец жрецы поднесли Миносу две кружки ячменного пива, чтобы он, захмелев, спустился в пещеру и погрузился там в священный сон, однако тучный царь, несмотря на пост, застрял в проходе, да так и заснул в нем, опустившись в колодец только по пояс.

Богиня наказала царя бесконечным кошмаром, от которого он не смог избавиться до самого конца своих дней. Миносу снилось, что он лежит в термах в бассейне, наполовину погрузившись в мягкую, теплую воду, и спину ему массируют три прекрасные девушки. Царь закрывает глаза, чтобы отдаться наслаждению, и вдруг чувствует, что массаж прекратился и вода в бассейне начинает убывать. Открыв глаза, он видит, что две массажистки вылезли из бассейна, отошли от воды и с нехорошей улыбкой смотрят на него. Минос оглядывается в поисках третьей и видит, как та, усмехаясь, опускает какой-то рычаг в глубине зала, не спуская с царя глаз. В потолке открывается люк, через который в бассейн льется крутой кипяток Сон обрывается и начинается снова, и снова Минос лежит в теплой мягкой воде, наслаждаясь нежным массажем трех юных мстительниц.

Минос проснулся совершенно разбитым и при помощи Лабранда, Мелисея и Пиррика выбрался из колодца. Утолив многодневный голод, царь поведал жрецам о своем сне.

— Не нужно считать этот сон дурным предзнаменованием, — заверил его Лабрандо. — Огонь боли, пожирающий твою плоть, возносит твою смертную душу к небу, причисляя тебя к сонму богов.

— Истинно так, — согласился с ним Мелисей. — Мы, жрецы, здесь для того, чтобы помочь человеку стать богом.

— Разумеется, — продолжил Пиррик. — И если ты позаботишься об этом храме и его служителях, Зевс отблагодарит тебя, возведя в сонм богов.

Польщенный Минос задумчиво молчал.

— Но я же пришел сюда, — сказал он наконец, — чтобы узнать, как искупить то оскорбление, что я нанес богам.

— Ну конечно… — Пиррик не собирался сдаваться: жрецам определенно стоило держаться своего толкования. — Однако Зевс не стал отвечать на твой вопрос. Это значит, что ты должен вести такую жизнь, как раньше. Готовься защитить Крит от врагов и, если это будет тебе по силам, напади на Афины раньше, чем Афины нападут на тебя.

— Хорошо. А что же мне делать с моей женой Пасифаей? Я не могу позволить ей родить ребенка не моей крови. Тогда я стану посмешищем для ахейских семей, а ведь это они возвели меня на трон и дали мне скипетр Астерия.

— Неужто они посмеют перечить тебе? — возразил царю Мелисей. — Ведь ты сын Зевса. То, что Дионис стал отцом твоих детей, играет тебе на руку: можно сказать, что божественное происхождение царей Крита становится своего рода традицией. Стой на своем, слушай голос собственного разума и, если надо, обращайся за помощью к советникам.

Минос слушал жреца, не поднимая глаз. После смерти Софиаса его советники не решались говорить то, что думают, и давно уже никто не давал ему столь дельных советов, как сейчас Мелисей.

Бронзовый монстр

Войдя в кузнечные залы дворца, Минос увидел, как Дедал вытаскивает из огня щипцами огромную бычью голову, отлитую из бронзы. От огня лицо изобретателя защищала маска женщины с губами, искривленными сардонической улыбкой, такую гримасу обычно оставляет своим жертвам столбняк.

— Я боюсь, что тебе придется отложить работу над статуей, Дедал. Грядут тяжелые времена. Мне нужно, чтобы ты разработал план обороны города. Клянусь бородой Гефеста, это самая отвратительная морда, которую я когда-либо видел.

— Это голова лучшего в мире воина, — маска придавала голосу Дедала неприятный металлический отзвук. — Если все пойдет, как я задумал, скоро у вас будет идеальное войско для защиты Крита: это последняя часть бронзового монстра, который сделает Крит непобедимым.

Минос попытался представить себе размер монстра.

— А как ты заставишь его двигаться?

— Он не просто будет двигаться. Я оживлю его, — ответил изобретатель, постукивая небольшим молоточком по детали, лежавшей перед ним на наковальне. — В те дни, когда я еще не впал в немилость Богини, она поведала мне, как сделать неживое живым. В изгнании я не раз пытался создать такое существо, но мне всегда чего-то не хватало. Здесь, на Крите, у меня есть все необходимое.

— Меня тревожат твои слова! — воскликнул Минос, подходя поближе, чтобы рассмотреть творение мастера. — Кузнечная гильдия более всех противилась моей власти, а твой монстр — страшное оружие.

— Этот секрет знаю я один, хоть милость Богини и оставила меня. Лишь один кузнец в поколении знает его, а мой ученик погиб… — В глазах Дедала на мгновение вспыхнул тот же огонь, что и в глазах его чудовищного творения. — Пожалуй, я назову этого монстра Талосом в честь своего ученика.

— Хорошо. Скоро мы увидим, насколько Талос хорош в деле. Я хотел поговорить с тобой еще кое о чем. Мой отчим пытался составить план города… Похоже, все его усилия были тщетными. В Кноссе есть уголки, скрытые от моих глаз. Стража не решается ходить ночью в центр города. Как бы хорошо ни защитили мы остров от вторжения, мы никогда не сможем быть уверены в том, что на нас не нападут со спины.

Дедал поставил голову остывать на каменный стол и снял наконец с себя маску.

— Кносс не любит показывать свое лицо, Минос. Это касается не только города, но и дворца. Я не знаю, как нарисовать карту города. Мне нужно поразмыслить.

Минос задумался над словами изобретателя. Царь досадовал на то, что город, находящийся в его власти, отказывался открыть ему свои секреты. Более того, взойдя на трон, Минос почти разучился ориентироваться и в городе, и во дворце: стоило ему хоть на шаг сойти с нахоженных маршрутов, и он тут же оказывался в незнакомом месте.

Дедал вновь заговорил:

— Как бы то ни было, мне кажется, что тебе пришло время подчинить остальные критские города. Для этого достаточно заключить ритуальный брак с хозяйкой каждого города.

— Ты спятил? Эти гарпии съедят меня заживо. С меня хватит Пасифаи.

— Все зависит от того, как ты себя поставишь, от церемонии…

На лице Дедала Минос увидел ту же кошмарную улыбку, что и на маске.

— У меня тоже не все гладко с Навкратой, — продолжал хитрый мастер. — Ты мог бы выпустить свод законов, устанавливающий правила поведения в браке. Что подобает делать замужней женщине и чего не подобает. Достаточно написать три-четыре закона, и все получится само собой.

На каменном столе постепенно остывала бронзовая голова. На губах ее застыл отвратительный оскал. На город опустилась ночь, и только лунный свет, падающий сквозь окна, освещал лица двоих заблудших, возомнивших себя мудрецами.

Любовный яд

За время беременности лицо Пасифаи обманчиво смягчилось. Минос решил, что царица смирилась со своей судьбой и, на всякий случай все же избегая ее, приступил к осуществлению своих планов. Значительную часть прибыли, которую царю и ахейским семьям приносила активная торговля с другими островами, еще при Астерии стала направляться на расширение порта и строительство мощного торгового флота. Подряды на строительство и право на торговлю распределялись между теми, кто поддерживал царя, и постепенно из этих людей сформировалась кносская знать. Со временем многие греки, устав от торговли, взялись за пиратство, приносившее куда больше прибыли и к тому же позволявшее им чувствовать себя воинами, достойными потомками своих отцов, прямых наследников бога войны Ареса, чьи алтари вновь курились запахом мяса.

Подчинение Кноссу других критских городов прошло очень помпезно и практически бескровно. За несколько дней до приезда царя в город прибывал его посланник и оглашал свод законов, наспех придуманный Миносом и Дедалом. Своей славой великого законописца Минос был обязан именно этой горстке нелепых правил, которые царские глашатаи несколько лет талдычили на всех углах Крита с таким усердием, словно это была великая поэма в честь Богини. Суть нововведений сводилась к тому, чтобы поставить женщину в рабскую зависимость от ее отца или мужа, подобно тому как было принято на востоке, а в прошлом и на всем полуострове.

Когда люди уже готовы были на стену лезть от воплей глашатая, в город входила гвардия Миноса, царь врывался во дворец и насиловал Хозяйку города, что, согласно им же написанным законам, делало ее его супругой и давало ему высшую власть над городом.

Чтобы остановить это безумие, Пасифае пришлось использовать все свое колдовство. Опережая супруга на несколько дней, царица при помощи чар создавала фантом Хозяйки города, который и представал перед Миносом. Не раз наспех созданный призрак растворялся прямо под телом надсадно пыхтящего царя, заставляя того догадываться о происках жены. К тому же призраки почти не умели говорить: речь отнимала у фантомов слишком много сил, и они растворялись в воздухе. Догадавшись об этом, Минос завел привычку беседовать со своими жертвами, прежде чем овладеть ими. Как только призрак растворялся в воздухе, царь спокойно отправлялся на поиски настоящей Хозяйки.

Бритомартис, хозяйка города Гортина, дочь Карме, поклялась перед Богиней, что Минос не коснется ее. Женщина знала, что царь заядлый охотник, но стреляет из лука и метает копье из рук вон плохо, а, промахнувшись, винит во всем Посейдона. Слова: «Опять морской бог отвел копье!.. Будь проклят тот день, когда я не принес ему в жертву белого быка!» — превратились в поговорку, и почти все ахейцы бормотали их сквозь зубы, попав мимо цели. Бритомартис научила свой фантом одной-единственной фразе: «Если ты пощадишь меня, я подарю тебе копье, которое поражает любую цель, и собаку, которая всегда настигает добычу». По словам фантома, копье и собака были подарены Бритомартис Богиней и никогда ее не подводили.

Минос принял дары и тотчас же подло набросился на призрак, который мгновенно исчез. Разъяренный царь, распаленный красотой фантома, приказал обыскать дворец и город, чтобы найти его Хозяйку, которая была куда прекраснее призрака. Три месяца скрывалась Бритомартис от царя в лесах и полях, ночуя под ветвями елей; три месяца преследовал ее Минос, не жалея сил. В конце концов он загнал несчастную на край обрыва, и жрица, не раздумывая, бросилась в море, но рыбаки спасли ее. Сочтя Бритомартис мертвой, Минос прекратил преследование, и жрица предпочла возвращению в Гортину жизнь в лесу среди диких зверей.

Пасифаю приводили в ярость попытки царя предстать неутомимым самцом, воплощением великого Зевса. Царица пригласила Миноса на ужин в свои покои и встретила его лаской и любовью. Минос пробовал предложенные яства и наслаждался: наконец-то он сломил гордый нрав Пасифаи, наконец-то она поняла, что лучше его не найти! Наверное, его любовные подвиги пробудили в прекрасной царице жгучее любопытство. Она, конечно, жаждет попробовать, каков он в деле. Погрузившись в приятные размышления, царь не заметил, что Пасифая даже не прикоснулась к еде. Прекрасное тело царицы, которое беременность сделала особенно нежным и белым, сводило Миноса с ума, а Пасифая умело притворялась, что ей приятны его неуклюжие ласки. Были стоны и объятия, была игра лунных бликов на пленительной шелковистой коже. Но за мгновение до конца чертова ведьма толкнула царя так, что тот упал на пол. Ошеломленный Минос с ужасом увидел, как из его гениталий выползают змеи, скорпионы, пауки, сороконожки, и понял, что его жена околдовала его. Вопль ужаса сотряс самые дальние уголки дворца.

Минос был готов убить Пасифаю на месте, но сдержался, вспомнив, что в ее набухшем животе растет спасение его царства.

— Твари, что копошатся у тебя промеж ног, — холодно сказала Пасифая, не скрывая гримасы отвращения, — послужат тебе наказанием за невоздержанность. Когда ты научишься вести себя с женщинами подобающим образом, ты вновь станешь таким, как все.

Любовь Миноса и Прокриды

Тем временем по дворцу пошли слухи, что Дедал, которого никто не видел уже несколько дней, закончил работу над своим бронзовым чудовищем. Главы ахейских семей отправились в небольшую бухту, расположенную невдалеке от порта Порос, где предстояло его испытать. Мастер дожидался на берегу, глядя со скалы, как небольшой кораблик обходит остров в поисках причала.

— Представь себе, мой господин, что этот греческий корабль везет на борту не безобидных купцов, а отряд вооруженных до зубов воинов.

В этот момент послышался страшный рык, заставивший ахейцев попадать на землю. Словно повинуясь мысленному приказу своего создателя, из-за скал появился бронзовый Талос. Это было чудище в три человеческих роста. Бычья морда крепилась к антропоморфному бесполому телу, на губах монстра застыла бездушная холодная улыбка. Талос подхватил с земли огромный камень и запустил им в корабль.

— Превосходно! — воскликнул Минос, увидев, что обломок скалы попал аккурат посередине цели, разбив ее на две части. — Если бы у нас было десять таких воинов, мы смогли бы охранять наши берега и днем и ночью.

— Десять Талосов? — разгневанно воскликнул Дедал. — Ты обижаешь меня, господин. Мое творение не только сильно и метко, как ты уже успел убедиться. За один день Талос может дважды обойти остров. Достаточно построить десять сторожевых башен, и берег будет защищен. Талос — единственный в своем роде, и сделать с него копию значит оскорбить высокое искусство.

Крики о помощи привлекли внимание царя и его советника. На беспокойной поверхности моря виднелась голова тонущей девушки.

— Странно, — задумчиво пробормотал Дедал, — что делать девице на борту афинского торгового судна?

Девушку успели спасти. Пока она приходила в себя, отплевывала морскую воду и восстанавливала силы, Дедал узнал в ней Прокриду, младшую дочь Пракситеи и Эрехтея, старого царя Афин, где сейчас правил Эгей.

— Шкатулка! — сквозь кашель закричала спасенная. — Моя шкатулка с драгоценностями!

Девушка была готова броситься в море за своими драгоценностями, и ее с трудом удалось удержать на берегу. Дедал принес благородной афинянке свои извинения и предложил ей покровительство, заверив, что сделает все возможное, чтобы возместить ей причиненный ущерб.

Прокрида поселилась в одном из небольших кносских дворцов, и спустя несколько дней ее посетил Минос. Одновременно надменный и смущенный, царь предстал перед девушкой, держа в одной руке копье, а в другой — поводок, на котором привел прекрасную охотничью собаку. Минос кашлянул и заговорил:

— Я решил сделать тебе небольшой подарок. Кхе-кхе… Дедал сказал мне, что ты, э-э-э… замечательная охотница.

Прокрида провела царя в сад. Минос уселся на скамейку и принял из рук хозяйки кубок белого вина с медом.

— Это копье бесценно. Испытай его в деле и увидишь сама. Оно всегда попадает в цель. Что же до собаки, то ее зовут Лелап, и она, как и копье, никогда не промахивается и всегда приносит добычу хозяину. Мне-то они не нужны — я и так хороший охотник, — вот я и подумал…

— Давай начистоту, господин. — Прокрида оборвала вконец запутавшегося, раскрасневшегося от смущения Миноса. — Твои подарки бесценны, и я готова поверить тебе на слово, что они не знают промаха. Но незадолго до тебя я принимала у себя одну гостью.

— Пасифая! — Вне себя от ярости воскликнул Минос. — Я так и знал. Эта змея…

— Дело в том, что она рассказала мне ужасные вещи о неком, скажем, недуге, которым ты страдаешь.

— Недуге?! Да эта ведьма просто отравила меня своими зельями! Ладно, — сказал Минос, поднимаясь на ноги, — я забираю свое копье и свою собаку. Спасибо за вино.

— Да, да, именно это она мне и сказала: отравила. Но зачем же так переживать по этому поводу? — (Минос, который уже было начал свистом подзывать к себе неугомонную Лелап, удивленно остановился и повернулся к своей собеседнице.) Девушка продолжала как ни в чем не бывало: — Твои подарки великолепны и было бы на редкость бестактно с моей стороны отвергнуть их. Кстати, ты знаешь, что не так давно я познакомилась с сестрой Пасифаи? Ее зовут Цирцея. Очаровательная и страшная женщина. Не знаю, видел ли ты когда-нибудь Цирцею, но твоя жена очень на нее похожа. Так вот, она научила меня готовить кое-какие зелья, и среди них, кажется, есть то, которое может нам помочь. Зелье это сложное, мне понадобится время, чтобы собрать все компоненты, к тому же, зная, как тяжел твой недуг, мы должны быть уверены, что оно поможет, а не усугубит его. — (Минос перестал подзывать собаку, которая вовсю носилась по саду и ловила ртом бабочек.) — К тому же у меня есть идея, как справиться с последствиями твоей… болезни. Сколько времени ты болен?

— Сорок девять дней и ночей, — тотчас же ответил Минос.

Прокрида оказалась на редкость умной девушкой. В тот же день она смогла удовлетворить желания Миноса, предохраняясь с помощью мочевого пузыря коровы, в котором остались все твари, извергнутые телом царя. А еще через несколько дней девушка заставила царя выпить малоприятное на вкус зелье, сваренное из различных трав с добавлением капельки яда змеи, которую удалось поймать в коровий пузырь. Прокрида просила царя, чтобы тот никому не говорил о своем выздоровлении, но Минос ходил со столь довольной физиономией, что афинская царевна, опасаясь мести со стороны Пасифаи, решила бежать с Крита. Переодевшись юношей, под именем Птереланта, она села на финикийский корабль, отправлявшийся в Афины. Копье, не знающее промаха, поразило свою новую хозяйку, а Лелап Зевс превратил в камень, оборвав бессмысленную и бесконечную погоню не знающей устали собаки за неуловимой лисой.

Талосова пята

Жители Крита по-разному восприняли появление Талоса. Ахейские семьи Кносса решили воздвигнуть в честь Дедала храм, сочтя, что простому смертному не по силам оживить бронзового монстра. Критские крестьяне, нимало не напуганные размерами чудовища, сначала пытались разговорить его, а потом стали презирать за неумение шутить и смеяться. Ну а горожане, которых Талос первоначально оставил равнодушными, быстро возненавидели монстра, способного разрушить все вокруг, но не умевшего отличать друзей от врагов. Дедал же наслаждался своим триумфом, горделиво вышагивая рядом со своим детищем и читая поклонникам заунывные проповеди о смысле жизни.

В один из таких вечеров, когда Дедал со своим монстром прогуливался по побережью, на горизонте показался белый парус. Мастер остановил Талоса, уже схватившего огромный камень, и дал кораблю подойти поближе: ему хотелось посмотреть на лица приговоренных к смерти путешественников. На роскошном носу корабля Дедал увидел светловолосую женщину, которая смотрела прямо на него. В тот же миг разум мастера, всегда столь ясный, помутился, и он потерял власть над Талосом. Тот немедля швырнул свой камень, сильно промахнулся и, словно сойдя с ума, принялся биться головой о скалы, оставляя на бронзовых пластинах глубокие вмятины.

Не в состоянии пошевелиться, Дедал смотрел, как корабль подходит все ближе к берегу. Мастер понял, что его околдовали, но было уже поздно: ведьма наслала на него давно забытый детский кошмар. Ему чудилось, что он идет по бесконечному темному каменному туннелю и не может найти выхода. Когда он очнулся, женщина уже была на берегу, около обессилевшего Талоса и осматривала его пятку, ища, как сразу понял Дедал, восковую затычку, которая удерживала в теле монстра кровь. Затычка была единственным слабым местом чудовища, и знал о ней только его создатель. Изобретатель попытался подняться, чтобы помешать колдунье, но ее взгляд вновь повалил его на песок Достав из волос шпильку, девушка проткнула ею пробку, и жизнь Талоса вытекла на песок.

— А ты, — сказала девушка, — если не хочешь, чтобы тебя постигло то же, что и его, отведешь Медею в Кносс к Пасифае. Царица давно ждет меня.

Боль утраты уступила место изумлению, когда Дедал узнал, кто стоит перед ним. Медея была царевной Колхиды, царства, расположенного на берегах Понта Эвксинского, в горах Кавказа. Еще когда Дедал жил в Афинах, он не раз слышал от потрясенных путешественников рассказы о могущественной колдунье. Как же очутилась Медея здесь, на далеком Крите?

— Прежде всего скажи мне, — голос молодой царевны звучал угрожающе, невыносимо цепкий взгляд не отпускал Дедала ни на минуту, — родила ли уже моя тетя Пасифая детей.

— Детей? Никто не говорил, что у Пасифаи будет несколько детей. Все ждут рождения наследника Миноса к новолунию, — выдавил из себя Дедал.

Медея отошла к своему кораблю и о чем-то поговорила с остальными путешественниками. Затем она вернулась к Дедалу, валявшемуся подле останков самого своего нелепого творения, ставшего куском мертвой бронзы, и они вместе направились в Кносс.

Не мне суждено поведать о безумном путешествии аргонавтов и о тех преступлениях, что заставили влюбленную в Ясона Медею бежать из родных краев на «Арго». Пророчество гласило, что корабль никогда не вернется в Иолк, если Медея не получит прощения за грехи у своей тети Цирцеи, которая тогда неотлучно находилась при Пасифае, стараясь наворожить ее детям счастливую судьбу.

Едва прибыв во дворец, Медея, не обращая внимания на Пасифаю, в слезах бросилась в ноги своей тетке Цирцее.

— Убийство брата твоего Абсирта, совершенное не во имя благой цели, но для того, чтобы сбить со следа погоню за твоим возлюбленным, Ясоном, — преступление, которым ты навсегда отлучила себя от Богини, — торжественно произнесла неумолимая Цирцея, совершив обряд очищения.

— Есть еще кое-что, что ты должна знать, — сказала Пасифая. — По неведомому капризу судьбы твоя жизнь как-то пересечется с жизнью афинского воина, несущего Кноссу погибель. Этот человек — первенец Эгея, царя Афин. Найди его и помешай ему занять трон, чего бы тебе это ни стоило, но помни: ты не должна убивать его своими руками. Ты уже и так достаточно нагрешила. Найди человека, который сделает это за тебя.

— Но я поплыву не в Афины, — запротестовала Медея. — Мой путь лежит в Иолк, где будет править Ясон, после того как вернет городу золотое руно.

— Что ж, ступай своей дорогой, — разрешила Пасифая. — До рождения этого человека еще осталось несколько месяцев. Ты узнаешь его, едва увидишь, и тогда твоей единственной целью будет спасение Кносса.

Роды

Через неделю после отплытия Медеи, в полнолуние, Пасифая допоздна засиделась со своей сестрой Цирцеей. В полночь она отправилась к роще священных кипарисов, расположенной рядом с дворцом. Там родила она двоих детей. Затем царица заперлась в своих покоях и запретила Миносу навещать ее.

На следующее утро солдаты выбили дверь в опочивальню Пасифаи. Царь торжественно вошел в покои с таким видом, словно двери рухнули от одного его присутствия.

— Я пришел увидеть того, кого с таким нетерпением…

Внезапно голос Миноса задрожал и превратился в стон. Пасифая держала на руках двоих детей. Большеглазую девочку, без страха смотревшую навстречу встающему солнцу, и мальчика с головой быка. В глазах Миноса, застывшего у ложа царицы, потемнело. За какое-то мгновение царь прочувствовал все самые ничтожные оттенки гнева и боли. Он и не предполагал, что неверность его жены будет столь очевидной. Не сказав ни слова, Минос повернулся, покинул опочивальню и бросился в сад, где приказал своей страже:

— Отнимите у царицы плоды греха ее и уничтожьте. Не появляйтесь передо мной, пока не выполните приказа.

Солдаты больше не появились перед своим повелителем. Вернувшись в покои царицы, они не обнаружили ни ее, ни детей, ни Цирцеи. На кровати, свернувшись клубком, угрожающе шипела змея Пасифаи. Стражники с ужасом переглянулись: чтобы приказ исполнить, им придется обыскать дворцовые подвалы. Они вошли в подземелье дворца, уже зная, что не вернутся. И не вернулись.

III

АРИАДНА

Мертвая хранительница

Пасифаю с детьми не могли найти три недели. Дворцовый сад начал чахнуть, долину закрыли тучи, на лица горожан легла печать тоски. Поняв тщетность поисков, изрядно выкосивших его личную гвардию, Минос решил нанести Пасифае удар в спину. Он вошел в ее покои с секирой наперевес и после долгого, тяжелого боя вытащил на улицу обезглавленную змею царицы. Даже на расстоянии, скрываясь где-то далеко от тайного, неприступного Кносса Пасифая почувствовала, что ее верной соратницы больше нет. Боль словно копьем пронзила ее сердце, и царица поняла, что должна вернуться и похоронить подругу.

Минос ждал ее в центральном дворе, стоя над трупом змеи.

— Ну, вот я, — сказала своему мужу Госпожа Луны, с трудом сдерживая гнев. — Хватит кровопролития, давай поговорим. Я пойду на все, кроме смерти моих детей.

Разговор у них вышел долгим и нелегким, а соглашение — болезненным для обеих сторон. Было решено, что девочка, которую назвали Ариадной, будет воспитываться матерью, а Минос признает ее своей дочерью перед всеми подданными. Взамен Пасифая поклялась, что спрячет мальчика, ведь никто не поверит, что Минос может быть отцом получеловека-полубыка. Когда ребенку исполнится пять лет, она отдаст его Миносу, а тот — подготовит его для выполнения главной его задачи: победы над афинским воителем, разрушителем Кносса. Помимо этого, Пасифая согласилась удовлетворять любовные прихоти Миноса, когда он этого пожелает.

— Мне жаль моего сына и твое царство, — сказала Пасифая, принеся клятву. — Один-одинешенек, воспитанный тобой… Я назову его в честь твоего отчима Астерия. Хорошее имя для зверя.

Этой же ночью на свет появился сын Навкраты и Дедала, которого назвали Икаром.

Гаварский лабиринт

Следующие несколько месяцев Минос и Дедал посвятили размышлениям о том, где держать человекобыка Астерия. Для будущего победителя афинского воина нужно было подобрать убежище, которое смогло бы стать полем боя и дать своему хозяину решающее преимущество.

— Нам нужно, — размышлял Дедал, сидя со стилом над девственно чистой глиняной дощечкой, — найти место, куда легко будет войти и откуда невозможно выйти, чтобы афинянин, даже если он победит в бою, станет узником этого места.

— То есть преисподняя, — невесело пошутил Минос.

— Точно. Скажи, Минос, что ты чувствовал, потерявшись в коридорах дворца?

— Я до сих пор не понимаю, как меня угораздило потеряться. Я провел все свое детство, играя в этих переходах, и всегда самостоятельно находил выход.

— Кносские пути невозможно запомнить: ты либо чувствуешь их, либо нет. Раньше я тоже всегда знал дорогу… Но за время моего отсутствия на Крите это знание стерлось из моей памяти, и теперь мне приходится прибегать к массе расчетов и ухищрений, чтобы просто передвигаться по улицам Кносса. То же самое происходит и с дворцом.

— Любой житель города, если это не ахеец, легко находит дорогу, — Минос с силой сжал голову пантеры, венчавшую скипетр. — Быть может, унаследовав трон моего отчима, я утратил часть своего знания?

— Гаварский лабиринт! — Дедал, вскочив на ноги, возбужденно зашагал из угла в угол. — Вот решение! Давным-давно, еще ребенком, я работал подмастерьем у архитектора Каванта. Вместе с ним я побывал в Египте, и он отвел меня посмотреть на Баварский лабиринт, построенный фараоном Аменехметом III в Фаюмском оазисе. Я до сих пор помню его бесконечные изогнутые переходы и наклонные стены, подпертые колоннами. У того лабиринта было два этажа, но я, вцепившись в руку учителя, прошел лишь по верхнему. Говорят, что еще никто из тех, кто вошел на нижний уровень, не зная секрета, не смог выйти оттуда. Так вот, тогда мой наставник в разговоре со стражником упомянул о том, что неподалеку от Кносса, в недрах горы Юктас, есть похожий лабиринт, построенный критянами, перебравшимися сюда из Гортины, где они жили в небольшой, запутанной природной пещере; ты, верно, и сам о нем слышал. Гортинский лабиринт несложен, но там темно, и это сильно сбивает с толку. Похоже, что основатели Кносса построили город именно здесь, потому что нашли в недрах горы пещеру, похожую на гортинскую, но гораздо больше и запутанней. Они не только исследовали ее, но и расширили. Критяне верят, что эти темные и запутанные пещеры — чрево Богини.

Дедал остановился у окна, повернулся к Миносу и пальцем указал на грозный силуэт горы Юктас, видневшийся на горизонте.

— Господин, — продолжил он, — если только меня не подводит чутье, наша крепость уже существует, и будет глупо строить ее заново. Нам остается лишь отыскать ее.

Минос неспешно приблизился к советнику и, глядя на Юктас, с грустью сказал:

— Если мы сунемся на священную гору, жрицы выпьют нашу кровь и скормят наши внутренности воронам.

— Кто здесь царь, господин мой?

Собачьи головы

Поскольку ни один критянин не осмелился ступить на священную гору, Миносу пришлось занять в работах ахейских солдат. Отряд вышел из дворца рано утром. Люди были спокойны, они еще не знали, что их ждет. В боевом порядке солдаты направились к подножию горы, Минос и Дедал сопровождали их на носилках. Хотя они и держали свои цели в секрете, никто не удивился, когда на пути у них возникла Пасифая в окружении трех жриц.

— Возвращайся туда, откуда пришел, Минос! — воскликнула царица, преградив путь царским носилкам. — Даже твой отчим Астерий не осмелился осквернить это место.

— Я сожалею, но наше дело чрезвычайно важное. От этой горы зависит безопасность Кносса. Астерий сделал бы то же, что и я, окажись он сейчас на моем месте.

— Послушайте, — обратилась Пасифая уже к солдатам, — проклятие Богини падет на каждого, кто взойдет на эту гору без сопровождения жрицы.

По рядам солдат прокатился испуганный и недоверчивый ропот. Тогда заговорил Минос:

— Воины, не бойтесь ее. Зевс защитит нас, к тому же с нами его жрец. — (Вперед колонны выступил палач Миноса, сжимавший в руках секиру. Воцарилась тишина.) — Все за мной!

Минос и Дедал спустились с носилок и возглавили трясущийся от страха отряд. И царь, и советник обошли царицу, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Если мы будем копать отсюда вниз, — сказал Дедал, стоя на вершине перед командирами отряда, — мы почти наверняка рано или поздно окажемся в центре лабиринта. Однако может оказаться, что это самая удаленная точка от потолка подземелья; а если выяснится, что лабиринт находится не внутри горы, но под ней, на раскопки уйдет несколько месяцев. В любом случае это самый верный путь, и поэтому часть наших людей будет работать здесь. Кроме того, мы начнем копать в четырехстах шагах к востоку отсюда и в шестистах шагах к западу, двигаясь по направлению к центру, а другая группа займется прочесыванием склонов, с тем чтобы обнаружить замаскированные входы и воздуховоды, обращая особое внимание на заросли кустарника и кучи камней.

Работы начали немедленно, и тишина, с незапамятных времен окутывавшая гору, сменилась стуком лопат, кирок и людским гулом. На закате Минос и Дедал, довольные, вернулись во дворец: с началом работ все протесты смолкли, и топор палача остался не при деле.

Совсем другую картину застали они, вернувшись в лагерь поутру: стоянка была пуста, никого из командиров на месте не оказалось. Чуть поодаль валялось несколько обезглавленных трупов. Единственным живым человеком оказался тот самый палач, бродивший с потерянным видом по склону горы в лучах встающего солнца. Когда Минос и Дедал попытались допросить его, в ответ они услышали бессвязный бред, из которого им удалось вычленить лишь: «Я отрубил сто голов псу Богини, но это только начало»; «Для того, кто мечтает о сне, который не придет, лучшее лекарство — вечный сон» и «Жадное дыхание земли подобно дыханию умирающего». Отобрав у палача топор, который тот волочил за собой по земле, Минос приказал страже схватить его и запереть в подземельях дворца.

Раненая лиса

Поиски лабиринта оборвались на второй день. После долгих раздумий Дедал смог найти лишь один выход: необходимо было набрать рабов с окрестных островов, привезти их на Крит и заставить работать днем на горе, а на ночь уводить в другое место.

— Наверняка, — сказал Дедал Миносу, — Богиня не будет столь же сурово карать людей, почитающих ее, которых силой заставили совершить кощунство.

На то, чтобы снарядить пиратские команды, способные захватить рабов и доставить их на Крит, ушло несколько лет, но Минос не пожалел о потраченном времени: набеги на соседние острова не только помогли заполучить невольников, но и позволили царю умножить богатство.

Как и предвидел Дедал, работа пошла без особых помех, но через несколько месяцев три прокопанных туннеля сошлись в центре горы, так и не выйдя к лабиринту, и, обыскав пядь за пядью склон Юктаса, не миновав даже усыпальницы Астерия, мастер не нашел ничего, кроме крысиных и кроличьих нор. Дедалу пришлось признать, что либо лабиринт был гораздо меньше, чем он предполагал, либо он находится не в горе, а под горой.

— Смотри, как бы ты не ошибся, — сказал изобретателю Минос, — с горой, городом и царем, которого решил водить за нос.

Работы приостановили до принятия окончательного решения. Дедал решил провести некоторое время в лагере, разбитом на внушительном расстоянии от подножия Юктаса. Как-то утром он вместе с четверкой охотников направился к склону горы. На пути им встретилась лиса, и опрометчивая стрела ранила животное в ногу. Охромевший зверь сумел добежать до густых зарослей и скрылся из глаз. Оборванный кровавый след не оставлял никаких сомнений: лиса испарилась. Дедал тотчас же приказал рабам прочесать кусты. За ними обнаружилась куча камней, скрывавшая вход в пещеру, из которой тянуло прохладным влажным воздухом. Дедал посмотрел на гору Юктас. Вход в пещеру располагался не далее чем в ста шагах от ее подножия. Он все-таки нашел затерянный лабиринт!

Лабиринт и числа

Охотники споро разбросали скрывавшие вход камни, и взгляду их открылся хорошо сохранившийся природный лаз. За небольшим обрывистым и тесным участком с полуразрушенными колоннами открывался широкий проход, под легким уклоном устремившийся по направлению к горе, по которому вполне могли пройти плечом к плечу, выпрямившись во весь рост, два взрослых человека. Дедал приказал одному из охотников зажечь пучок стрел, обмазанных салом, и следом за ним углубился в проход. Через некоторое время туннель привел их в большую белую пещеру, наполовину затопленную водой из подземных источников; из этой пещеры вели пять подземных ходов. Дойдя до этого места, Дедал повернулся и двинулся назад по собственным следам. Миносу достаточно будет дойти до первой пещеры, чтобы поверить в правоту мастера. Исследовать же любой из четырех новых коридоров без предварительного плана, провизии и факелов было чистым безумством.

В тот же день Минос, пройдя по первому проходу, поручил Дедалу заниматься изучением и расчисткой лабиринта. Советник отправил в каждый новый коридор группу из трех человек, дав им четкие и ясные указания. Каждой группе выдали глиняные таблички, на которых командир отряда должен был записывать количество шагов до новой развязки и описание пройденных пещер; всем группам строго-настрого наказали поворачивать направо, и только направо. Пройдя тридцать тысяч шагов, отряду надлежало повернуться и направиться обратно по своим следам, все время сворачивая только налево и на каждой развязке сверяя описание места с табличками. В начале каждого нового участка пути нужно было ставить две цифры: номер группы (с первой по четвертую) и номер участка. Каждая пещера также отмечалась двумя номерами: на полу, если, конечно, он не был залит водой, и на стене. Обнаружив пометки, сделанные другой группой, исследователи должны были поставить свою пометку ниже (на стене) или левее (на полу) и сделать соответствующую запись. При встрече с другой поисковой группой полагалось продолжить работу по намеченному плану.

Первая группа вернулась быстро. По пути они прошли два поворота налево и уткнулись в тупик. Поскольку они прошли всего полторы тысячи шагов и не знали, как нумеровать отрезок при движении в обратном направлении, было решено вернуться. Выслушав их, Дедал схватился за голову. Такие сомнения могли погубить экспедиции, навечно оставив их блуждать в лабиринте. Изобретатель понял, что ему надо было настоять на беспрекословном исполнении своих приказов, пригрозив смертью любому, кто их ослушается. Он послал группу рабов очистить тупиковую галерею и, ни на что особенно не надеясь, стал ждать возвращения трех оставшихся групп.

Грызня

Через несколько дней Дедалу, муштровавшему три новые группы исследователей, сообщили, что рабы, расчищавшие тупиковую галерею, столкнулись с одним из пропавших без вести. Бедняга был страшно изможден, глаза его горели огнем безумия. К несчастью, у него не было при себе глиняных табличек, лишь запас еды и несколько факелов. Несмотря на это, Дедал решил попридержать новые группы, до тех пор пока перевезенный в Кносс исследователь не объяснит, что с ним приключилось.

— Поначалу все шло хорошо, — начал свой рассказ член второй экспедиции Калорама, уроженец острова Тера, — правда, Фобаридм, наш писец, сильно нервничал, и чем дальше мы углублялись, тем сильнее. Мы решили, что постепенно приближаемся к центру, поскольку всякий раз расстояние между пещерами и развилками становилось все меньше и меньше. Структура лабиринта не меняется: коридоры с развилками и снова коридоры, ведущие в пещеру, от которой отходят еще четыре прохода. Все пещеры примерно одного размера, коридоры же все время сужаются или расширяются. Иногда приходится пробираться ползком, иногда хватает места для пяти человек и потолок поднимается так высоко, что до него едва достает свет факелов. Часть коридоров идет вверх, часть — вниз. Иногда мы возвращались в пещеру, из которой только что вышли, иногда в ту, которую прошли сто шагов назад, часто проходили один и тот же отрезок в разные стороны.

Мы прошли примерно двенадцать тысяч шагов, когда уткнулись в тупик. Тогда Фобаридм сказал, что про тупики нам никто не говорил и что мы должны повернуть назад. Я ответил, что нам были даны четкие приказы и что мы не прошли еще и половины пути. Тогда он рухнул на колени и со слезами начал причитать, что Богиня поймала нас в ловушку и что мы никогда не сможем выбраться наружу. «Мы заплутали в чреве Богини, — стенал он, — мы умрем здесь». Состояние Фобаридма было столь тяжелым, что мы решили вернуться. Мойрамабра забрал у него таблички и отдал мне факелы. Мы двинулись назад, и Фобаридм, весь в слезах, поплелся за нами. Через сто шагов мы пришли в пещеру, которую, согласно нашим записям, уже проходили два раза. Мойрамабра предложил срезать дорогу, повернув в галерею, через которую мы вошли в пещеру в первый раз. Мы сильно повздорили, поскольку я не мог согласиться с таким очевидным несоблюдением приказов. Я настаивал на том, что на обратном пути мы, согласно вашим указаниям, должны все время сворачивать налево. Мойрамабра же твердил, что больше не может слушать причитания Фобаридма и что, если так пойдет дальше, то первым сойдет с ума он. Я предложил разделиться, и Мойрамабра согласился. Я должен был забрать часть факелов, провизии и таблички. Поразмыслив, я сообразил, что это уже ни в какие ворота не лезет, и решил уступить. Сначала Мойрамабра срезал в одном месте, потом в другом, голос его звучал уже не так уверенно, как в начале. Затем он начал ругать записи Фобаридма: «Что за ерунду ты тут нагородил. Если бы не моя память, мы бы уже тысячу раз заблудились». В конце концов мы вышли в пещеру, которой не проходили. Мойрамабра взбесился и начал оскорблять и избивать Фобаридма. Тот же перестал стенать и начал смеяться над нами: «Вы можете избить меня до смерти, — говорил он. — Мы все равно умрем в чреве Богини, мы уже мертвы!». Мойрамабра вырвал у меня из рук факел и ударил им Фобаридма по голове раз, потом другой, потом еще. Так он его убил.

«Успокойся, Мойрамабра, — сказал я ему, ни словом не упрекнув в содеянном, так как боялся, что та же участь постигнет и меня. — Мы с тобой действительно потерялись. Мне кажется, что лучше нам будет разойтись, как мы и собирались раньше». Я отдал ему таблички, большую часть еды и три факела. Мойрамабра как-то затих после того приступа ярости. Он сказал мне, что, прежде чем идти дальше, ему нужно поесть и отдохнуть. Я ответил, что первый, кто найдет дорогу обратно, должен будет организовать поиски оставшегося в лабиринте, и ушел по тому же коридору, по которому мы пришли в пещеру. Я более или менее помнил, как мы шли под конец, и рассчитывал добраться хотя бы до одной из пройденных нами точек, а оттуда, все время сворачивая налево, выйти из лабиринта. Но оказалось, Мойрамабра преследует меня, чтобы убить: он не мог позволить, чтобы свидетель его преступления вышел из лабиринта живым. Я слышал его шаги у себя за спиной в темноте. Он не зажигал факела, чтобы я его не заметил. Я ускорил шаг, он, судя по его дыханию, тоже. Я побежал вперед и, стрелой пролетев пещеру, метнулся в первый попавшийся коридор. Я бежал и бежал, не замечая ничего вокруг, пока не упал без сил. Какое-то время, не знаю сколько, я пролежал без сознания.

Когда я очнулся, мой факел уже погас. Где-то вдалеке я увидел огонек и подумал, что это, должно быть, Мойрамабра. Тогда я спрятался в укромной нише и, едва он поравнялся со мной, запрыгнул ему на спину и начал бить факелом по голове. Он рухнул как подкошенный, не издав ни звука. Я бил его, до тех пор пока не понял, что он уже никогда не поднимется. Затем я перевернул его, чтобы взглянуть в лицо. Это был не Мойрамабра, но один из тех, кто был в первой группе. В моей душе даже ничего не шевельнулось. У жертвы моей не было табличек, лишь факел и немного еды. Я подумал, что с ним, должно быть, приключилось то же, что со мной и моими товарищами. Я забрал у него все вещи и вновь продолжил бессмысленные метания. По пути мне не раз встречались скелеты людей и животных. Не раз видел я галереи, отмеченные геометрическими фигурами, нашими цифрами, какими-то странными знаками. Я бродил по лабиринту, словно призрак, без устали молясь Богине, вспоминая молитвы или придумывая их на ходу. То, что я стою здесь, перед вами, если мне, конечно, это не снится, — настоящее чудо. Все переходы лабиринта ведут в никуда и спуститься туда — все равно что целоваться со смертью.

Лабиринт и время

Пораженный откровенностью и рассудительностью Калорамы и видя к тому же, что печальный опыт научил его в должной мере бояться подземных коридоров, Дедал освободил несчастного от рабства, запретил рассказывать о том, что с ним произошло, и назначил начальником работ по освоению лабиринта. Калорама тщетно пытался отказаться, моля, чтобы его посадили в тюрьму или казнили на месте. Дедал на это пригрозил, что, если он будет упрямиться, его вернут в лабиринт без факелов и пищи.

Было организовано еще четыре группы, но на этот раз все они получили жесточайшие указания. Командирам групп было велено строго соблюдать их, что бы ни случилось. Обязательный путь сократили до пятнадцати тысяч шагов. Помимо этого, писцам поручили стирать любые знаки, не соответствующие установленному коду, дополненному датой из календаря, специально разработанного для исследования лабиринта (первый день первого месяца первого года исследования лабиринта 1-1-1 ИЛ)… В случае, если один из членов группы почувствует приступ страха, его полагалось напоить наркотическими снадобьями и оставить там, откуда потом легко будет забрать. Результаты не заставили себя ждать: из четырех экспедиций в первый день потерялась только одна. Вернувшихся исследователей повысили до командиров групп, которые теперь стали отправляться в новые, еще не исследованные пещеры.

Тем не менее очень скоро с экспедициями стали происходить какие-то необъяснимые вещи. Пропавшая в день 12-1-1 ИЛ группа вдруг возвратилась двадцатого. Ее члены, не в первый раз спускавшиеся в лабиринт, не подозревали, что пробыли внизу девять дней, и представили обычный отчет. Мало того, у них еще и осталась провизия, словно они действительно провели в лабиринте всего несколько часов.

Третья группа от 27-1-1 ИЛ столкнулась с другим отрядом. В соответствии с приказом писцы обменялись табличками, чтобы отметить на них свои данные. Лишь через полчаса после того как они разошлись, писец третьей группы от 27-1-1 ИЛ заметил, что его напарник неверно отметил дату и номер группы: 2-я/22-1-1 ИЛ. Только выйдя из лабиринта, он понял, что тот написал. Организовали поиски группы, чей маршрут совпадал бы с третьим отрядом, но в тот день такая группа не выходила. Пропавших групп в лабиринте тоже не числилось. Более того, когда на следующий день проверили таблички второй группы от 22-1-1 ИЛ, в них стояла пометка о встрече с третьей группой от 27-1-1 ИЛ, причем писец мало что мог вспомнить об этой встрече. После такие случаи не раз повторялись и даже приводили к человеческим жертвам. Четвертая группа от 5-2-1 ИЛ вернулась из лабиринта с трупом одного из своих товарищей. «Командир приказал, — рассказывал писец, чтобы мы попытались задержать членов второго отряда 16-1-1 ИЛ за предоставление неверных данных. Поскольку члены второй группы утверждали, что все сказанное ими — правда, и ставили под сомнение номер нашей группы, мы потребовали, чтобы они сдались в плен, но, встретив сопротивление, применили силу. Два члена второго отряда 16-1-1 ИЛ были убиты, а последний, увидев, что дело плохо, бежал». Позже вторая группа 16-1-1 ИЛ действительно пропала в лабиринте. Ее маршрут, по крайней мере в самом его начале, в точности соответствовал тому, что был указан на их табличках, принесенных 11 дней назад. По истечении нескольких месяцев Дедал свел воедино все данные и убедился в том, что карта, которая получилась в результате, абсолютно нереальна. Она не давала возможности сориентироваться в лабиринте, разве что в первых десяти коридорах, которые изучили более или менее тщательно. До настоящего плана, который позволил бы перемещаться по всему лабиринту, было так же далеко, как и в первый день работы. Исследование приостановили, и мастер погрузился в изучение полученных данных. Через два месяца он нарисовал новую, исправленную карту лабиринта, которая вышла такой же нереальной, как и предыдущая. Дедалу пришлось сказать Миносу, что лабиринт непознаваем силами математических наук, по крайней мере в той степени, в которой они были ему известны. Сам мастер подозревал, но никак не мог доказать, что переходы движутся, повторяя путь небесных тел во Вселенной, следуя непознанным законам астрономии. Это объясняло и изменчивость переходов, и временную путаницу.

Путь во тьму

После долгих раздумий на четвертом месяце второго года ИЛ Дедал отказался от идеи познать лабиринт.

— В плане нет необходимости, — сказал он царю, — ведь если лабиринт не поддается логике, вероятность того, что пленник, кем бы он ни был, найдет дорогу наружу, резко уменьшается.

Оставалось всего несколько месяцев, до того как Ариадне и Астерию исполнится пять лет. По Кноссу уже ходили слухи о том, что кроме Ариадны Пасифая родила мальчика, сына Диониса, воплотившегося в быке Миноса, чтобы соединиться с царицей, в которую вселилась коровья богиня. Никто не видел таинственного сына Пасифаи, но люди не сомневались в его существовании и дали ему прозвище Минотавр. Тщетно Минос пытался покончить с этими слухами, которые, и он знал это как никто другой, были весьма близки к истине. Узнав о том, что горожане каждый год отмечают день рождения царя и царицы, исполняя на празднестве неприличный танец, в деталях повторяющий совокупление царицы и Диониса, Минос под страхом смертной казни запретил этот праздник.

На рассвете того дня, когда Астерию исполнилось пять лет, Минос предстал перед царицей.

— Отдай то, что теперь принадлежит мне.

— Ты что, считал каждый день с момента его рождения, чтобы ненароком не упустить своего? — воскликнула царица, с трудом сдерживая гнев. — Что ж, уговор есть уговор.

Астерий предстал перед отчимом. На его бычьей голове уже начали прорезаться маленькие рожки. Тело мальчика было сильным и крепким, как у молодого атлета.

— Послушай меня, мальчик, — сказал Минос, с трудом перебарывая отвращение, которое вызывал у него этот получеловек-полузверь, — с сегодняшнего дня твоя жизнь сильно переменится. Тебе предстоят нелегкие испытания…

— Я знаю свою судьбу, — перебил его Минотавр сильным и звучным голосом, столь неподходящим его возрасту и облику, — и я готов принять ее.

Минос оторопел, услышав эти слова. Астерий был слишком умен для пятилетнего ребенка, если только не мать заставила его выучить эти слова, чтобы он бросил их в лицо своему отчиму и палачу, когда придет время. На мгновение в голову Миноса закралась мысль, что его обманули, что пять лет — чрезмерно большой срок для существа, чье тело живет по другим законам, нежели людские. Впрочем, царь хотел забрать ребенка в пять лет, потому что боялся, что тот будет сопротивляться его решению. А если он готов принять свою судьбу, возраст и ум не имеют ровным счетом никакого значения.

Астерий больше не сказал Миносу ни слова. Он поклонился матери и молча последовал за отчимом. Во дворе их ждали Дедал и три паланкина, у носильщиков были завязаны глаза. В сопровождении царской гвардии небольшой караван направился к горе Юктас. Из-за занавесок Минотавр с тоской наблюдал за последним в его жизни восходом солнца.

Проклятье Эмпусы

Если Астерий воспитывался за стенами дворца, то Ариадна, напротив, росла на воле. У нее были рыжие прямые волосы и зеленые глаза, еще более чарующие, чем у матери. Чтобы сохранить белизну ее кожи, Пасифая заставляла девочку ложиться спать поздно ночью и вставать после обеда. Любимым занятием царевны было играть в саду и качаться на качелях, которые соорудил для нее Дедал. Днем на ветвях тиса пели птицы, ночью — ухала одинокая бурая сова. Еще девочка любила прясть, завороженно глядя на бесконечный бег веретена.

Через год после рождения Ариадны и Астерия царь отпраздновал рождение своего наследника Андрогея и его сестры Федры, а еще через год у Миноса и Пасифаи родились два мальчика: Катрей и Главк. Затем царица наложила на себя заклятие бесплодия. «Я не хочу делать Миноса сильней, — говорила она, — рожая ему мальчиков, которых так ценят ахейцы».

Ариадна была любимой дочерью Пасифаи. Однажды ночью мать тайком наблюдала, как ее маленькая Луна качается на качелях в лучах луны настоящей. В воздухе послышалось уханье совы, и под ноги Ариадне вдруг выскочил заяц. Не медля ни секунды, девочка спрыгнула с качелей и схватила зверька за шею.

Пасифая поспешно отвернулась, она не стала смотреть, как ее дочь зубами вырывает куски мяса из тельца беззащитного животного.

Танец Ариадны

Однажды вечером Дедал сидел в висячих садах восточного крыла, удобно устроившись на каменной скамье, и размышлял о том, не вернуться ли ему к одному из своих неудавшихся изобретений: крыльям, которые дали бы человеку возможность летать. Его рассеянный взгляд упал на Ариадну, которая танцевала на площадке, расположенной несколькими уровнями ниже. Рядом сын Дедала Икар неуклюже пытался повторить изящные движения девочки. На фоне ее легкого кружения тяжелые шаги Икара казались злой пародией, неловкими потугами пьяного попрошайки. За Ариадной на земле стелилась цепочка следов, рисовавшая причудливый узор. Просто так, чтобы чем-то занять мозг, изобретатель попробовал понять логику танца, непонятным образом ускользавшую от него. К удивлению Дедала, танец оказался гораздо сложнее, чем можно было ожидать от маленькой девочки. Чем-то он напоминал знаменитый танец Пасифаи с быком. Его траектория тяготела к спирали, но круговое движение всякий раз внезапно обрывалось и начиналось вновь.

Дедал вскочил на ноги. Он уже видел рисунок, подобный тому, что рисовала своим танцем Ариадна, когда анализировал сведения, принесенные разведчиками из недр горы Юктас. Интересно, импровизировала девочка или повторяла заученные движения? Откуда взялась зловещая гармония ее танца? Где находилась точка, вокруг которой двигалась Ариадна? С ответом на эти вопросы, по всей видимости, была связана загадка лабиринта. Дедал быстрым шагом спустился к детям. Заслышав его, Ариадна оборвала танец. Она застыла спиной к мастеру, воздев к небу руки.

— Послушай, малышка. Ты прекрасная танцовщица. Хочешь, я выложу мозаику, которая будет танцевать вместе с тобой? Если ты повторишь для меня свой танец, завтра же мозаика будет красоваться на полу центрального двора.

Ариадна обернулась и внимательно посмотрела на Дедала своими оливковыми глазами.

— Зачем рисовать путь, — спросила она, — по которому тебя, хоть и против твоей воли, ведет за собой Богиня?

Дедал, растерянно промолчал. Впрочем, Ариадна не стала требовать от него ответа и, дождавшись, пока он разровняет для нее песчаную площадку, возобновила танец.

Дедал следил за ее движениями, рисуя посохом на земле их последовательность. Ариадна танцевала весь вечер. Солнце скрылось за горизонтом, и уставший Икар заснул подле своего отца. Взошла красная луна и осветила танцующую девушку. Лишь когда мерцающий свет звезд был готов смениться новым солнечным днем, Ариадна завершила свой танец и ошеломленный Дедал смог разглядеть готовый рисунок.

Тем же утром Дедал разбудил Миноса.

— В моих руках, — сказал он, упреждая царский гнев, — тайна лабиринта.

Потом, выполняя данное Ариадне обещание, великий мастер поручил рабочим выложить мозаику в центральном дворе. Он отрядил нескольких человек снять старое покрытие, затем разыскал на складах остатки прежних мозаик, произвел все необходимые расчеты и отправил несколько отрядов на поиски недостающих цветных камней.

Через три недели мозаика была готова. Извилистый лабиринт сверкал в лучах весеннего солнца. При скоплении народа под звуки флейт и свирелей Ариадна исполнила свой бесконечный танец. Кносские мужчины и женщины плакали, вспоминая дни былого счастья, ахейцы словно окаменели, пытаясь отогнать горькие воспоминания о своей давно покинутой родине. С первыми лучами солнца Ариадна завершила последнюю спираль своего танца, остановившись ровно в центре двора, где горделиво блистал выложенный золотистыми камнями символ царской власти — двусторонняя секира, две неполные луны, сошедшиеся друг с другом.

Сова и мышь

Однажды вечером Ариадна вместе со своим братом Главком гуляла по дворцовым садам. Они возвращались из хлева, куда ходили, чтобы напоить молоком с медом чудесного новорожденного теленка, чья кожа несколько раз на дню меняла свой цвет: поутру она была белой, днем — рыжей, а ночью становилась черной. Внезапно они услышали, что на качелях Ариадны гулко заухала сова. Царевна жестом приказала брату не двигаться и стала наблюдать за хищной птицей, та же следила за полевой мышью, силившейся разгрызть прочную скорлупу лесного ореха. Непоседливый Главк ослушался сестры и, едва она отвлеклась, попытался поймать грызуна, но в тот же миг к мыши устремилась и сова. Испуганный зверек бросился в один из дворцовых переходов, птица метнулась следом, а за ней побежал Главк, зажавший в руке орех. Разъяренная Ариадна тоже последовала за ними, чтобы задать Главку взбучку: Госпожа Луны должна следить за тем, чтобы совы были сыты.

До слуха Ариадны доносился постепенно стихающий звук шагов Главка. Царевна трижды позвала брата и, не дождавшись ответа, поняла, что случилась беда. В слезах девушка бросилась к матери.

Пасифая заканчивала шить юбку, когда Ариадна вбежала в ее покои.

— Видишь? — сказала она дочери. — Эту юбку я сшила для тебя. Когда ты будешь танцевать, все подумают, что у тебя за спиной выросли крылья. Еще увидишь, как станут завидовать тебе подружки. Ариадна, доченька, почему ты плачешь?

— Главк умер, мама!

Пасифая опрометью бросилась в ту часть дворца, куда убежал ее сын. Она шла вперед, пока не увидела сову, гонявшую злобно жужжащий пчелиный рой у входа в подвал. Царица спустилась в подземелье, где в больших чанах хранился мед. Подойдя к одному из чанов, она увидела, что Главк свалился в него вниз головой и захлебнулся.

Когда Минос вошел в подвал, он увидел свою жену сидящей подле злосчастного чана.

— Твои дети так же неуемны, как и ты, Минос, — со слезами в голосе произнесла Пасифая, — как и твой отчим Астерий. Главк ослушался своей сестры, и теперь я не могу вытащить его отсюда, не убив. Если хочешь увидеть своего сына живым — приготовься. Нас ждет нелегкий путь.

Горе и гнев затмили Миносу разум, и он в сердцах ударил своим скипетром по одному из чанов. Этим он напугал сову и разозлил пчел, которые тут же облепили его с головы до ног и запутались в волосах и в бороде. Царь выбежал во двор и, как безумный, стал носиться по кругу, дико крича и пытаясь стряхнуть насекомых. Оказавшиеся поблизости ахейцы долго с недоумением наблюдали за этой картиной, а потом решили, что царь так отчаянно оплакивает погибшего сына. Испугавшись, что их обвинят в равнодушии к судьбе царя, они принялись подражать Миносу.

Ближе к ночи почти все придворные бегали по двору и самозабвенно лупцевали себя по физиономии. А через несколько лет все ахейские роды переняли этот обычай.

На следующее утро соглядатаи Миноса доложили, что ночью из поросской гавани вышел корабль и отправился в неизвестном направлении. Царь тотчас же бросился к своей супруге и потребовал объяснений.

— Этот корабль направляется в Дельфы, к оракулу, по твоему приказу, — ответила Пасифая. — Команда корабля должна объявить о скором приезде царя Миноса, приплывшего с дарами, для того чтобы испросить совета у пифии. Мы должны найти способ оживить Главка.

— Великолепно! — недовольно воскликнул Минос. — Мало того, что я узнаю о своих приказах из третьих рук, так мне теперь еще придется и тратиться на поездку в Дельфы, снаряжать целый флот… — царь на секунду задумался. — Хотя думаю, что трех кораблей будет достаточно. Зачем нам тащиться в Дельфы, если у нас есть храм Зевса здесь, на горе Ида, прямо под боком? Для чего он, по-твоему, нужен?

— Он существует, лишь для того чтобы ты заваливал золотом этих псевдо-жрецов, осквернивших пещеру Богини, этих зажравшихся прохвостов, неспособных понять даже, мертва ли принесенная ими жертва, пригодных лишь для того чтобы распугивать окрестную живность, с утра до ночи барабаня по своим дурацким щитам.

— Мне кажется, ты не совсем справедлива к труду куретов. Недавно, например, они напророчили нам два месяца безоблачного счастья.

— Проклятье, Минос, какое может быть «безоблачное счастье», когда мой сын Главк лежит мертвым в чане с медом?

Пасифая ощерилась на мужа, словно дикая кошка. Миноса пробил легкий озноб, его напугали желтые блестящие глаза, налившиеся кровью вены и сжатые кулаки царицы.

— Ладно, ладно, договорились… Хотя я не понимаю: если ты и презираешь храм Зевса, зачем бросаться за советом к пифии из храма Аполлона?

Пасифая не ответила на этот вопрос. Ахейцы считали, что Дельфийский оракул принадлежит богу Аполлону-лучнику, убившему прежнюю хозяйку храма, богиню Питон. Эту басню придумали, для того чтобы утвердить превосходство новых богов над древней богиней. Пифии надежно берегут оракула, открывающего миру его будущее. Каждый день паломники со всего света вопрошают о своей судьбе, но предсказания старшей пифии, Иеноклеи, темны и непонятны. А у святилища толпится немало лжепророков, которые жаждут объяснить путникам слова богов, облегчив попутно их кошельки.

Дельфы

Чем ближе критские корабли подходили к Иампее и Навплии, двум гигантским скалам, защищавшим вход в Дельфы, тем больше Миноса терзали сомнения. Все время, что они провели на корабле, Пасифая вела себя очень сдержанно и старалась не показываться на палубе. Вот и сейчас с раннего утра она заперлась в своей каюте на полубаке, сославшись на сильную головную боль. Минос же понятия не имел, как полагается вести себя в присутствии оракула. «Ладно, — решил он, — главное — держаться свободно. Людям нравится, когда цари ведут себя с ними по-свойски. А может, лучше вообще молчать? Молчание не оставляет места сомнениям, а царю не пристало сомневаться».

В порту Криса на борт царского судна поднялся человек в белой тунике до пят в сопровождении двух гигантов в набедренных повязках. Жрец заговорил:

— Госпожа Луны?

— Это я, — поспешно соврал Минос.

Жрец с недоумением посмотрел на царя.

— Ясно…

— Хороший денек, не правда ли? — продолжил Минос, стараясь держаться по-свойски. — Вот… вон там лежат наши дары. Больше двух талантов серебром. Неплохая плата непонятно за что, верно?

Минос было рассмеялся, но оборвал себя, увидев, что недоумение на лице жреца сменилось ледяным презрением. В этот момент на палубе появилась Пасифая в сопровождении Ариадны. Лицо царицы было густо набелено, на плечи она набросила черный плащ, под которым угадывалось ритуальное платье. Так же была одета и царевна. Завидев женщин, жрец, повернулся к Миносу спиной и отвесил глубокий почтительный поклон. Пасифая вместе с Ариадной величественно сошли на берег, так и не промолвив не слова.

Дельфы в то время постоянно росли: вокруг старого города, где располагался храм Пифии, уже образовался новый город типично ахейской застройки — там и здесь были беспорядочно разбросаны небольшие дома. К тому же, как это часто бывает в местах расположения святынь, обилие паломников, искавших совета оракула, придавало Дельфам поистине космополитический дух.

Дедал, неотлучно сопровождавший Миноса в каждой поездке, провел весь день, общаясь с учеными, изобретателями и мастерами из свит других правителей. Уже тогда Дельфы были идеальным местом для обмена знаниями. К моменту приезда Миноса среди местных зодчих разгорелся жаркий спор о том, каким должен быть новый храм Аполлона. Дедал тут же сцепился с неким коринфским мудрецом, клявшимся, что сможет построить храм всего за неделю и поможет ему в этом сам Аполлон.

— Я один и за одну ночь могу возвести такой храм, — заявил Дедал прямо в лицо коринфскому старцу, — какого еще не видел мир: двенадцать ярусов и двадцать башен, по пять на каждую сторону.

Мастера заключили пари, и Дедал пообещал построить храм до завтрашнего утра.

Критянам повезло: совет пифий назначил им явиться тем же вечером. Верховная жрица входила в транс лишь два раза в неделю; за день до церемонии ей полагалось поститься и пить воду из источника Касотис, что бьет рядом с горой оракула. К тому же широко известно, что злоупотребление лавровым листом, без которого нельзя было войти в транс и вещать голосом Богини, часто приводило к безумию.

Врата темного мира

Иеноклея ожидала Миноса, Пасифаю и Ариадну подле бронзовой треноги, украшенной лавровыми листьями. На жрице была нелепая туника, дань варварским обычаям ахейцев. Ей было сто двенадцать лет, и за свою жизнь она родила пятнадцать детей.

— Ты внучка Госпожи Луны Европы? — спросила пифия Ариадну своим дребезжащим голосом, не переставая жевать лавровые листья. — Подойди ко мне, детка. — (Ариадна, слегка оробев, приблизилась к старухе. Но лишь только жрица, начавшая терять зрение два года назад и едва различавшая расплывчатые контуры окружавших ее предметов, коснулась лица девушки своей старческой рукой, страх пропал.) — Мы часто говорим с ней во снах.

Взгляд Ариадны остановился на расселине в земле, входе в ужасное царство Богини. Из узкой дыры тянуло холодом и сыростью. Закрыв глаза, девушка вдохнула воздух подземного мира.

— Скажи Европе, — попросила пифию Пасифая, — что имя ее переживет смутные времена. Несмотря ни на что, Кносс все еще стоит.

— Несмотря на сына своего Миноса. Это ведь Минос стоит там, да? Слава о нем идет повсюду.

Минос промолчал. После памятного разговора со жрецом он ни разу не решился открыть рот. К тому же ему совсем не хотелось вспоминать о своей матери, которой, согласно последней воле Астерия, давно полагалось быть мертвой.

— Люди долго будут помнить его царство! — воскликнула Пасифая язвительно. — Еще бы, подумать только, сколько серебра он скопил в дворцовых покоях!

— Да уж, — кивнула Иеноклея. Затем она при помощи трех жриц поднялась на треногу. — Кстати, это Минос научил своего сына Главка пугать сов?

— Сын, — сказала Пасифая, тщательно взвешивая свои слова, — унаследовал непоседливость и неразумность своего отца. Однако если дать ему еще немного времени, он, возможно, изменится.

Воцарилась тишина. Предзакатное солнце осветило безлюдные Дельфы. Иеноклея подняла чашу с кровью белого быка, принесенного в жертву Миносом, и залпом осушила ее, закончив свой пост. Из входа в расселину потянуло ароматным дымом. Какое-то время Иеноклея оставалась неподвижной, но внезапно по ее телу пробежала судорога, затем еще одна, и еще, и еще. Жрица глубоко вдохнула дым, идущий из отверстия, и резко выпрямилась. Затем лицо старухи разгладилось, и она заговорила чужим сильным и глубоким голосом:

Кто сможет беду исправить,

случившуюся на Крите,

когда под крылатым стоном

ребенок погиб? Ищите

подростка — ему подобных

найти вы могли бы много,

однако особым даром

его наградили боги.

Во мраке кромешном смерти

будет ему виденье,

а с ним — и средство,

что Главку сулит спасенье.

Завершив пророчество, жрица склонила голову и опала на треноге.

— Великолепно! — буркнул Минос, нарушив столь благоразумно взятый им обет молчания. — Теперь у нас вместо одного вопроса целая дюжина!

Две жрицы приблизились к Иеноклее, чтобы увести ее. Пасифая взяла дочь за руку и при свете факелов начала спускаться к новому городу, где им предстояло остановиться. Миноса облепили попрошайки, обещавшие разъяснить царю смысл полученного пророчества (жрец, сопровождающий просителей, запоминает пророчество и пересказывает его любому желающему в обмен на скромные подношения).

— Я считаю, — с важным видом заявил один из прохвостов, — что юный Главк должен провести один лунный цикл на мышах и меде; это, безусловно, поможет царю излечиться.

— Главк мертв, недоумок ты эдакий, — оборвал его старый полуслепой иониец, выдававший себя за отшельника, — и меда он наелся до отвала. — Доверься мне, Минос, я могу распознать истину даже во тьме, в которую меня погрузили боги.

— А как насчет того, что помочь Миносу должен отрок? — подначил его молодой фессалиец. — Ты, верно, думаешь, что наворованное у царя серебро поможет тебе купить молодость? Мой господин, не обращай внимания на этих пройдох. Возьми меня с собой, я разгадаю тайну пророчества и, само собой, помогу оживить твоего сына.

Тогда-то моя жизнь и пересеклась с жизнью царей Крита. Я сидел под старым дубом на улице, где остановились Минос и Пасифая, и, аккомпанируя себе на небольшой лире из черепашьего панциря, пел для зевак песнь о том, как змей Питон погиб от незнающих промаха стрел Аполлона. Музыка привлекла внимание Ариадны, и она упросила мать дослушать песню до конца. Когда песня кончилась, царевна, для которой в тот вечер навсегда закончилось детство, подошла ко мне и сказала странные слова: «У меня есть теленок, который бел утром, красен днем и черен ночью».

Бледная кожа, рыжие волосы и бездонные глаза Ариадны околдовали меня. Я ответил ей, сам не понимая, что говорю: «Твой теленок подобен опорам треноги пифии, обтянутым кожей змея Питона: одна бела, другая красна, третья черна. Твой теленок подобен трем струнам моей лиры: бел и тонок звук первой, красен и чист звук второй, низок и черен — третьей. Твой теленок бел, словно полная луна, красен, словно месяц, и черен, словно новая луна. Твой теленок подобен бронзе, брошенной в огонь: сначала черной, затем белой и, наконец, красной. Но больше всего похож твой теленок на ежевику, что родится белой, зреет красной, а созрев — чернеет».

Сгорающая от любопытства Пасифая наклонилась ко мне, взяла за плечи, встряхнула пару раз, выводя из транса, и спросила, как меня зовут.

— Полиид, — ответил я.

Разговор стервятников

Итак, меня зовут Полиид. В тот год, когда Ариадна в первый раз увидела меня, мне было пятнадцать лет, или чуть больше. До этого момента жизнь моя была преисполнена унижений и лишений: в два года, если верить пифиям, мой отец авгур Церан, сын Абанта, внук знаменитого провидца Мелампея, известного тем, что понимал язык птиц (он знал наречия всех живых существ, но птицы лучше остальных видят человеческое будущее и чаще говорят о нем между собой), оставил меня подле дельфийского оракула. Пифии нашли меня, когда коза и собака дрались за право накормить меня своим молоком (это, конечно, жалкая ложь, которую придумал я сам, чтобы намекнуть на свое божественное происхождение), и мое детство прошло в кругу жриц: меня учили запоминать стихи, складывать их любым метром и играть на лире, сведшей меня с Ариадной. В десять лет моя неуемная фантазия, обостренная бесконечным потоком стихов, вечно крутившихся в моей голове, заставила меня объявить, что, когда я пил воду из источника Касталия, бьющего у скалы Ямпеи (я надеялся, что музы, обитавшие в нем, сжалятся и посетят мою бедную голову), мой прадед Мелампей явился ко мне в образе змеи и передал мне способность понимать язык животных.

То ли я так хорошо умел врать, то ли те, кто проверял мои способности, оказались глупцами, но вскоре я приобрел славу ясновидца. Мне удавалось дурачить людей с помощью обманчивых предсказаний и заученных стихов, а двусмысленность языка и недалекий ум тех, кто слушал меня, довершали мой труд.

Своего апогея моя слава достигла за несколько недель до того, как кноссцы приплыли в Дельфы. Вожди одного небольшого кочевого племени обратились к оракулу с вопросом, куда им направить свои заблудшие стопы. Пророчество Иеноклеи, как это чаще всего и бывает, поставило их в тупик, но вожди все же решили, что будет уместно в благодарность принести Аполлону в жертву теленка. Во время церемонии жертвоприношения пропал один из кусков, предназначенных богу. Поднялась страшная буза, чуть было не переросшая в драку. Тут кому-то пришла в голову светлая мысль обратиться за советом к дельфийским жрицам. Пифия велела кочевникам поручить поиски виновного мне, что и было незамедлительно исполнено.

Я попросил, чтобы жалобщики оставили жертвенное мясо на алтаре и отошли не меньше чем на двести шагов. Перед тем как уйти, предводитель племени с удивлением посмотрел на меня.

— Почему ты дрожишь, парень?

— Всякий раз, когда я собираюсь предсказывать будущее, дух Аполлона овладевает мной, сковывая все мое естество неземным холодом.

Я, кажется, забыл сказать, что это я украл, зажарил и съел предназначавшийся Аполлону окорок. А дрожал я лишь оттого, что понимал: Иеноклея знает или подозревает, кто совершил кражу, и безумно боялся, как бы об этом не прознали сами вожди.

Жалобщики, как я и велел, удалились на значительное расстояние, а я уселся на камни и стал ждать. Через некоторое время в небе появилась пара стервятников; завидев нежданный обед, с жадным хриплым карканьем они спикировали на алтарь и принялись кусками заглатывать мясо. Я выждал немного, затем поднялся и направился к вождям.

— Один стервятник, — нагло врал я, — сказал второму: «Как хорошо, что вор стащил только один окорок, да?», а второй ответил ему: «Не только для нас, но и для него. Этот теленок был сильно болен, да ты и сам почувствовал смрадный запах его кишок Если бы вор стащил больше, он вряд ли смог бы это кому-нибудь рассказать». «Это уж точно», — довольно подтвердил первый. «Но все равно воришке придется несладко этой ночью: когда племя, принесшее быка в жертву, отплывет от причала, украденное мясо станет ему поперек горла. Поганца стошнит, и все узнают имя вора». «Да уж, люди, как и боги, слишком чувствительны к пище», — довольно проворчал второй. «Как бы то ни было, все к лучшему. Наш хозяин Аполлон сильно разозлился бы, если бы получил в жертву мясо больного теленка, пригодное в пищу разве что таким голодным и бессовестным стервятникам, как мы с тобой».

Выслушав всю эту наспех придуманную чушь, вожди тут же отправились в порт, твердо вознамерившись следовать букве моего пророчества и с нетерпением стали ожидать ночи, чтобы выкинуть за борт первого, кто почувствует недомогание. Впрочем, таких наверняка было множество: мореходы этого племени плавали еще хуже ахейцев.

К несчастью, мое предсказание обернулось против меня: как только корабль отошел от берега, я почувствовал себя нехорошо, всю ночь меня мутило, а наутро стошнило украденным окороком. Пять дней я валялся в бреду, а мой организм боролся с отравлением. Не знаю, что стало бы со мной, если бы не пифии, которые меня выходили.

Миссия

После того случая я поклялся больше никогда никому не давать фальшивых пророчеств. Только тогда я понял, как сложно бывает порой сбросить с себя маску, которую носишь изо дня в день. Мои друзья решили, что я отказываюсь переводить им слова животных, потому что возгордился или потому что вознамерился брать с них за это деньги, как с приезжих.

Узнав о решении Пасифаи взять меня на Кносс, Минос призвал меня к себе. Идя к царю, я терзался сомнениями: хоть я и обещал никогда больше не браться за старое, меня словно магнитом тянуло к Ариадне, и я ни за что не хотел расставаться с ней. Подумав, я решил ничего царю не обещать. На нашей встрече присутствовал один из жрецов Аполлона.

— Итак, — сказал мне Минос, — ты, как я слышал, понимаешь язык птиц…

— Так говорят, господин, — ответил я.

— Так говорят? Ты хочешь сказать, что те, кто так говорит, заблуждаются?

— Люди часто ошибаются. Птицы — нет.

— Ясно. Скажи-ка, о чем поет та птица, слышишь?

Где-то вдалеке, приветствуя ночь, кричала кукушка.

— Ни о чем, мой господин.

— Да что ты?!

— Она просто поет.

Жрец Аполлона нервно заерзал на стуле.

— Послушай меня, юноша. — Миноса быстро утомляли разговоры, которые шли не так, как ему хотелось. Царь заговорил резче: — Я человек терпеливый, но не люблю, когда мне врут.

— Да, мой господин.

— Так будь любезен, объясни мне, чем ты сможешь нам помочь. Ты ведь не будешь со мной спорить, что, если мы увезем тебя на Крит, а ты не сможешь помочь моему сыну из-за того, что, например, все птицы будут лишь петь ни о чем, люди поднимут нас на смех.

Оживить его сына? До этого момента я и не подозревал, чего на самом деле хотела от меня царская семья. Мысль о том, что придется всего-навсего оживить человека, грела меня мало. Едва ли теперь удастся выкрутиться с помощью умения красиво и вдохновенно врать.

— Ты что-то сказал? — спросил меня Минос, впустую прождав моего ответа. — Мне кажется, что я что-то слышал, или это была все та же поющая птица?

— Я не Асклепий, мой господин.

— Я знаю это, парень. Будь ты богом врачевания, мне бы вряд ли так хотелось влепить тебе пару хороших оплеух.

Похоже, дело мое было плохо.

— Я не считаю себя способным оживить кого бы то ни было, господин. Тебе лучше испросить совета у Аполлона.

— А зачем же мы еще, по-твоему, приехали, умник?

— Если Аполлон скажет, что я должен кого-то оживить, я исполню его волю.

Это было хорошим выходом, может быть, единственным. Минос на мгновение задумался. В присутствии жреца Аполлона ему не хотелось выражать сомнение в силе Бога Солнца.

— Хорошо! — воскликнул он наконец. — Моя жена утверждает, что тебя избрал Аполлон. Мне лично кажется, что ты бессовестный плут, но боги часто распределяют таланты, следуя своей, непонятной нам логике. Вот как мы поступим: я отвезу тебя на Крит, и если ты сумеешь воскресить моего сына, щедро вознагражу. Если же ты, как мне и кажется, окажешься презренным шарлатаном, я спущу с тебя кожу и отправлю кормить кносских птиц, пусть поют на радостях.

Храм пчел

На следующий день все Дельфы собрались посмотреть, чем закончится спор двух зодчих. Дедал сидел на большом валуне и ждал, пока появится коринфец, а тот пришел одним из последних, сияя улыбкой победителя: ученики уже донесли ему, что никакого храма построено не было.

— Ну, глубокоуважаемый и великомудрый Дедал, — воскликнул коринфец, — где же твой храм? Только не пытайся убедить нас, что его могут увидеть только истинные последователи бога, а нам, простым людям, красоты его недоступны. Лучше сразу заплати свой проигрыш и убирайся восвояси, поджав хвост.

— Ты ошибаешься, мой дорогой друг. Очень скоро взору твоему предстанет храм, прекраснее которого ты еще не видел. Однако, хоть я знаю тебя совсем недавно, мне кажется, что ты заносчив и твердолоб, поэтому я прошу тебя назначить судей, которые определят, действительно ли перед нами самый прекрасный храм в мире, и удостоверятся в том, что его описание в точности соответствует тому, что я говорил вчера. Само собой, среди судей не должно быть ни критян, ни коринфцев.

Озадаченный коринфец, предчувствуя неблагоприятную для него развязку, отобрал пять зодчих-судей из числа тех, кто присутствовал при заключении пари. После этого Дедал слез с камня и направился к небольшому свертку, на который никто до этого не обращал внимания, эффектным жестом мастер сдернул ткань, и взору окружающих предстал маленький, но прекрасный храм из воска, украшенный разноцветными перьями. Его центральная часть была составлена из двенадцати ярусов, окруженных двадцатью башнями. В окошках храма то и дело появлялись и исчезали пчелы. Раздался всеобщий вздох восхищения, и судьи, к вящему неудовольствию коринфского архитектора, которому пришлось заплатить далеко не маленькую сумму, единодушно признали победу за Дедалом.

Насколько мне известно, храм Аполлона до сих пор стоит в Дельфах, паломники со всех окрестных островов приезжают поклониться ему и с нетерпением ждут, когда будет построен настоящий, каменный храм.

Смех куклы

Когда поздно вечером корабль вошел в порт Катсамба, что стоит в устье реки Амнис, я своими глазами увидел, как на горе Палеогора зажегся огонь, затем вдали вспыхнул еще один, потом еще и еще: так передавалась весть о возвращении Миноса, в считанные часы облетевшая Крит. В порту нас ждала царская свита, которая встретила царя символическим танцем, изображавшим воскрешение Главка и его освобождение из медового плена.

На двухколесных повозках, влекомых мулами и волами, мы направились в Кносс, неспешно продвигаясь по бесконечной аллее. За последним поворотом дороги мы наконец увидели дворец, окруженный волшебными садами. Здания словно зависли в предрассветном воздухе над пологим склоном горы Кефала, вокруг раскинулись плодородные земли, поросшие фруктовыми деревьями и виноградниками, а неподалеку маленькая, но быстрая речушка Влихия вливалась в Кератос.

Но еще до того как я вошел во дворец, меня околдовал город, раскинувшийся в долине по другую сторону Влихии. Мне казалось, что эти мощеные улицы, по которым, кряхтя, во все стороны разбегались толстые гуси, эти невысокие, непохожие друг на друга двух-, трехэтажные дома, прилепившиеся друг к другу, — лишь сон. К своему стыду, я должен признаться, что решил было, будто весь город высечен из камня умелыми скульпторами и камнетесами. По мере того как мы продвигались по улицам, из окон домов выглядывали люди, своим уважительным молчанием выказывая свою скорбь и сочувствуя горю Пасифаи.

Войдя во дворец, мы поднесли дары в жертву Дионису: положили фрукты и несколько голов сыра у подножия поражавшей воображение девятифутовой статуи божества из крашеного дерева, лицо которой было неотличимо от лица молодого, гладко выбритого Дедала.

Первые два дня, проведенные на Крите, показались мне бесконечными. Женщины на улицах показывали на меня пальцем со словами «вон идет паренек, который воскресит Главка». Сколько я ни ломал голову, я так и не придумал, как обмануть мою судьбу. Единственное, что мне оставалось, — попытаться разжалобить Ариадну.

— Друг мой… — позвал я ее, — сестра…

Ариадна даже не подняла головы. Она играла с одной из кукол Дедала, на лице куклы красовалась улыбка висельника, по крайней мере мне так казалось, с тех пор как я узнал о ее предназначении.

— Ночью холодно, — сказала кукла голосом Ариадны, — но я не чувствую холода. На мою голову уселась черно-белая сорока. — Смотри, глупая птица похожа на запутавшийся ум этого смешного мальчика.

Я никак не отреагировал. Я уже понял, что Ариадне взбрело в голову говорить со мной через марионетку.

— Послушай, Ариадна. Если ты не поможешь мне, я погибну, как и Главк.

— Я буду спать рядом с Главком, — заверещала кукла, тряся ручками. — Я буду гулять среди звезд.

Мой план был прост: я знал, что меня вместе с телом Главка собирались замуровать в могиле отчима Миноса Астерия, и хотел, чтобы Ариадна спряталась там, чтобы остаться со мной. Когда, замуровав могилу, царь и царица хватятся девочки, они либо решат, что она пропала, либо заподозрят, что царевна могла остаться в гробнице. Открыв склеп, они будут настолько рады увидеть свою дочь живой и невредимой, что, скорее всего, на радостях простят меня. В крайнем случае всегда можно придумать какую-нибудь небылицу. Мы можем сказать, что Зевс перенес Ариадну в пещеру, что Главк (тело которого мы закопаем где-нибудь в углу пещеры) воплотился в теле девочки — уж если они ждут от меня воскрешения, то никакое чудо не покажется им неправдоподобным. Я рассказал все это Ариадне, пытаясь хоть на мгновение соприкоснуться с ней взглядом, но натыкался лишь на грустные черные глаза куклы.

Ариадна засмеялась. Опечалившись, я направился к выходу, как вдруг увидел, что кукла помахала мне рукой и сказала на прощание:

— Увидимся в могиле Главка.

Среди мертвых

На третий день моего пребывания в Кноссе меня замуровали в гробнице Астерия, куда положили тело Главка. Я плохо помню, как протекало мое заключение: день, два, три, четыре я просто сидел рядом с телом. Я потерял всякую надежду остаться в живых и, уже ни на что не надеясь, позвал Ариадну. Никто мне не ответил. Я обшарил всю пещеру в поисках дыры, через которую смог бы выбраться наружу, но нашел только куклу, которую Ариадна — так я тогда подумал — оставила там, чтобы исполнить свое обманчивое обещание.

Мои глаза привыкли к темноте, и я убивал время, наблюдая за насекомыми, делившими мое одиночество. Мед, в котором хранилось тело Главка, уберег его от разложения, но теперь на запах приползали тысячи муравьев, которых я убивал, пока хватало сил. Вскоре появился еще один незваный гость: лебетийская гадюка, наверное, самая ядовитая змея острова. Заботясь больше о себе, чем о теле покойного, я отвлек змею, делая круговые движения одной рукой, и схватил ее другой за основание головы. Этому трюку научили меня пифии, когда я еще едва умел ходить. Я удушил змею, но не стал есть священную плоть. До этого момента я помню все более или менее четко. Потом я, должно быть, заснул, изнуренный голодом, жаждой и отчаянием. Мне снилось, как еще одна такая же змея, еле слышно шурша, ползет вдоль стены по камням. Она подползает к своей убитой товарке и куда-то исчезает. Через несколько минут змея возвращается с какой-то веточкой в зубах, кладет ее в пасть дохлой змеи, и та оживает, словно проснувшись от глубокого сна, и выползает вслед за спасительницей из пещеры.

Когда я проснулся, на том месте, где лежала убитая змея, я обнаружил веточку омелы, что растет на критских дубах: ветка была куда больше, чем в моем сне. Я знал о целебных и живительных свойствах некоторых разновидностей омелы — пифии нередко использовали ее в своих обрядах, — но был уверен, что это растение не может воскресить мертвого. Я сорвал с ветки красную ягоду и разжевал ее. Через несколько минут я вновь погрузился в полусон, но на этот раз он был гораздо более четким и запоминающимся. Мрак подземелья исчез, вытесненный ярким светом, вместо грубых каменных стен возникли белые мраморные, пещера стала прекрасным дворцом, за стенами которого простиралась бескрайняя равнина, засаженная редкими гигантскими деревьями. Почему-то я знал, что вижу место, откуда я, моя мать или мать моей матери родом, место, где мы жили давным-давно, в незапамятные времена. Не соображая, что делаю, я сорвал с омелы еще несколько ягод и выжал их сок на тело Главка. Мальчик пошевельнулся, медленно открыл глаза и удивленно огляделся, прежде чем заметил меня. Затем он вцепился в куклу Ариадны, которую я забыл у него на груди.

Не воскрешение мальчика, но первые его слова, которые он сказал слишком звучным, взрослым для своего возраста голосом, повергли меня в панику. Я тогда еще почти не знал критского наречия и не понял ничего, кроме своего имени. Через несколько дней я выяснил, что означали его слова, и они намертво засели в моей голове, но лишь теперь, когда я пишу эту историю, я понимаю их подлинный смысл.

— Воскресить человека — высокая ступень мастерства. Коли уж ты начал с конца, Полиид, тебе придется повторить свои шаги, когда ты пройдешь путем мертвых.

Это звучало как проклятие. В тот самый момент, когда Главк закончил говорить, каменная кладка, закрывавшая выход, с грохотом, сотрясшим стены усыпальницы, развалилась на части. Дворец и окружавшая его равнина словно испарились. Первым, кто вошел в гробницу, был Минос. Чтобы попасть внутрь, ему пришлось согнуться в три погибели и наглотаться пыли. Главк подбежал к царю и обнял его, радостно выкрикивая: «Отец! Отец!»

— Ну, а ты чего расселся? — спросил Минос, найдя меня взглядом. — Мы не станем ждать тебя целый день.

Наставник

Близость смерти и очевидное предательство Ариадны укрепили меня в намерении навсегда покинуть этот остров безумцев и вернуться в Дельфы как можно скорее. Я попросил аудиенции у Миноса, и царь, сопровождаемый своим советником Дедалом, встретил меня широкой улыбкой.

— Да, Полиид, надо сказать, тебе удалось удивить меня.

— Благодарю тебя, мой господин. Теперь я смогу вернуться домой с высоко поднятой головой.

— Я хотел бы наградить тебя. Ты волен выбрать для себя любой подарок, какой только найдется в Кноссе.

— Мне достаточно будет корабля, что отвезет меня в Дельфы.

— Скромность этого мальчика впечатляет, Дедал. Тебе есть чему у него поучиться.

— Господин, — ответил ему советник, — когда ты молод, тебе кажется, что до богатства и славы рукой подать. Боюсь к тому же, что наш маленький провидец просто не решается попросить у тебя то, чего действительно хочет, боясь распрощаться с жизнью.

— Что ж, я сам выберу дар, достойный твоего подвига, — продолжил Минос, не обращая никакого внимания на речи Дедала. — С сегодняшнего дня ты будешь наставником Главка. Я хочу, чтобы ты жил здесь, словно мой сын, и научил воскрешенного тобой видеть будущее.

— Нет для меня доли желанней, господин. Но в Дельфах меня ждет смиренное служение Аполлону, без которого магические силы мои иссякнут.

— Ерунда! Мы построим храм Аполлона в Кноссе. Пифии не ждут твоего возвращения. Я сказал им, что выпущу тебе кишки, если ты не справишься со своей задачей. Они, кстати, не слишком-то волновались о твоем будущем.

Поразмыслив, я решил, что воля Миноса отвечает моим тайным устремлениям. Как я мог оставить Кносс, после того как познал его вечно меняющиеся улицы, познакомился с его никуда не спешащими обитателями и рыжими девушками? Местные жители полюбили меня, а Пасифая в благодарность за воскрешение Главка предложила мне свою защиту. К тому же и кноссцам, и ахейцам нравились мои незатейливые стихи и песни.

Я быстро убедился в том, что быть наставником — работа не из легких. Свои занятия с Главком я решил начать с того, что я на самом деле умел: петь и аккомпанировать себе на лире. Музыкальные способности у царевича были не ахти, но уж если я что и понял в жизни, так это то, что упорный и целеустремленный человек всегда может научиться тому, что умеют другие (эта несложная истина помогла мне забыть о зависти к талантам многих моих товарищей). Главк, правда, и думать не хотел ни о чем, кроме драк с товарищами по играм, и его музыкальные потуги распугивали не только птиц в окрестных садах, но и дворцовых слуг.

— Твой сын не хочет учиться предвидению, — сказал я Миносу при очередной встрече. — Он предпочитает заниматься другими вещами.

— Не думаю, что неумение петь может помешать видеть будущее. Я тоже не могу запомнить твои нескончаемые песни, которые, кстати, никогда не говорят о будущем, а рассказывают о делах прошедших. Они кажутся мне надуманными, завиральными и, честно говоря, скучными.

— Дело здесь не в том, чтобы запомнить стих, но в том, чтобы усвоить метр. Потом стихи пойдут сами собой. Будущее изменчиво и неопределенно, как и прошлое, которое всегда рядом, но окутано скрывающей и искажающей его дымкой: делая предсказания, ты словно вспоминаешь что-то давно забытое. Чтобы научиться видеть будущее, надо уметь вспоминать и отбрасывать ложные домыслы и догадки. Главк даже не слушает меня. Почему ты не хочешь, чтобы его воспитывали как воина? Он желает этого больше всего на свете, и мне кажется, что никто его не изменит, и уж точно не жалкий предсказатель вроде меня.

Убедить Миноса в бесполезности возложенной на меня задачи оказалось еще сложнее, чем научить Главка предсказывать будущее. Даже несмотря на то что в последнем мы с царевичем были где-то на одинаковом уровне. Я смирился со своей участью и продолжил напрасные уроки.

Однако спустя какое-то время Главк огорошил меня самым настоящим пророчеством. Мы с ним сидели на одной из смотровых площадок восточного крыла. Вдруг царевич затрясся мелкой дрожью, глаза его побелели, и он сказал:

— Земля стремится уйти из-под моих ног.

Я оторопел: пророчество можно было принять за очередную дурацкую шутку, если бы не тон и не слова. Я было подумал, что царевич серьезно заболел, но той же ночью случилось одно из столь частых на Крите несильных землетрясений, и наутро я с удивлением обнаружил, что смотровая площадка, на которой мы сидели, рухнула, не выдержав колебаний земли.

Вероятность того, что я, не имея ни малейшего представления об искусстве предсказания будущего, смог обучить этому одного из сыновей Миноса, встревожила меня еще больше, чем мысль о том, что я никогда ничему не смогу обучить царевича. Я и так был порядком напуган тем, что мои наспех выдуманные предсказания все чаще сбывались, не говоря уже о том, что я смог оживить Главка. Как бы то ни было, при следующей встрече я попросил Главка, чтобы он плюнул мне в рот. Он с удовольствием выполнил мою просьбу, подумав, что это какая-то игра. Пифии говорили, что при помощи этого обряда наставник может забрать у ученика все, чему он его научил.

Под тисами

Хотя мои занятия с Главком и нагоняли на меня смертную тоску, сил они отнимали не так уж и много. Свободное время я посвящал исследованиям изменчивого и скрытного Кносса. Как и любой другой чужеземец, я тщетно пытался считать шаги и запоминать перекрестки. Мне удалось лишь выучить какие-то повседневные маршруты. Сбившись с пути, я вынужден был обращаться за помощью к жителям города, чьи ответы превосходили все мои поэтические потуги: «Пусть шаг твой будет быстр, подобно мечтам. Дойдя же до угла, поверни, словно скрываясь от себя»; «Спускаясь по этому склону, остановись, поразмысли, поднимись обратно и вновь начни спускаться; лишь тогда сбоку появится небольшая улочка: войди в нее полным надежд»; «Иди все время прямо, пока не дойдешь до белой площади плача, потом наберись терпения, чтобы дождаться единственной улицы, ведущей за пределы площади; не вздумай идти по первой, выбери третью или, на худой конец, вторую».

Опасность заблудиться нависала надо мной всякий раз, когда я сворачивал с нахоженных тропок, лишая чувства свободы. Как-то вечером, глядя, как Ариадна качается на качелях, я поведал ей о своих страхах. У меня появилась привычка потихоньку приближаться к тисам и наслаждаться зрелищем ночного полета под негромкое уханье совы, казавшееся самой прекрасной музыкой.

— У тебя что, нет матери? — спросила она меня, размахивая ногами, чтобы вновь раскачать остановившиеся было качели.

— Ну, — ответил я несколько раздраженно, поскольку эта тема меня не очень радовала, — я просто не знаю своей матери, меня воспитали пифии.

— По нашей земле нельзя ходить без защиты матери. Я могла бы научить тебя ориентироваться в городе, но, поскольку я не твоя мать, тебе придется признать меня своим проводником и вручить мне свою волю.

Она произнесла это совсем обыденно. Несмотря на то что полная луна скрылась за ветвями тисов, царевна наверняка заметила, как я покраснел. Ни один из моих друзей ахейцев в Дельфах не согласился бы на подобное предложение. Они бы набросились на предложившую им это девушку и лупили бы ее, пока она не взмолилась бы о пощаде. Подумав об этом, я решил быть осторожным.

— А что значит признать тебя проводником и отдать тебе свою волю?

— Ничего страшного, — заверила мена Ариадна, присев рядом, — тебе придется всегда делать то, что я скажу, и не смотреть на вещи так, словно это вопросы, на которые надо найти ответ. Тогда все придет само собой.

Я тут же попытался найти ответ на первый вопрос: Ариадна — девушка капризная, так что мне придется целыми днями носиться по всему дворцу, потакая ее прихотям. Но эта несвобода никогда не будет для меня такой же страшной, как боязнь заблудиться в городе, мне всего лишь придется исполнять ее пожелания, и если она будет перегибать палку, я всегда смогу выйти из игры. К тому же, хоть и неприятно было в этом сознаваться, мне хотелось подчиняться Ариадне, пленившей мое сердце.

— Договорились, — сказал я, решив, что этого будет достаточно.

— Тогда ты должен поцеловать меня, — ее лицо с широко распахнутыми глазами опасно приблизилось к моему. Мне вновь стало невыносимо стыдно и в то же время легко, ведь это была ее идея.

В общем, я ее поцеловал. Поначалу я не почувствовал ничего, кроме ее нежных влажных губ, а потом вдруг ощутил, как тьма заполняет меня изнутри, как Ариадна буквально вырывает из меня мою душу и оставляет ее себе. Я знал, что все кносские женщины — ведьмы, подобно пифиям. Когда Ариадна отстранилась, меня переполняли гнев и растерянность. Мне пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не влепить ей пощечину.

Она же поднялась на ноги, как ни в чем не бывало.

— Город ждет нас, — сказала она.

Прежде чем покинуть сад, она остановилась подле плюща, покрывавшего стену вокруг центральных ворот, и, придирчиво выбрав, сорвала несколько листьев.

— Это необязательно, — Ариадна протянула мне два листа, — но когда идешь в Магог, боль лучше оставить позади.

Я не понял ее слов. Впервые я слышал о каком-то Магоге. Ариадна положила в рот лист и начала его тщательно разжевывать. Я последовал ее примеру.

Два города

Вслед за Ариадной я вышел из дворца, все еще чувствуя горький привкус плюща. Мы перешли мост через Влихию и углубились в город, казавшийся царством застывших теней. Сначала мы, как я и ожидал, поднимались вверх по склону горы, затем, повернув, бесконечно долго шли вниз по извилистым улочкам.

— Эта башня, — сказала мне Ариадна, показав на возвышавшееся в центре города здание, — сейчас не более чем мираж, но она реальна в другом городе и служит проводником в него. Если пойдешь сюда один, ищи ее. Не думай о том, как найти дорогу, думай о том, куда ты хочешь попасть. Сейчас мы с тобой в Гоге, городе, которым правят ахейцы, а идем мы в Магог, куда можно попасть лишь путями Богини, доверив ей свое тело и душу.

Мы молча продолжили наш путь в свете ущербной луны. Под далекий собачий лай мы проходили пустые улицы, огромные площади, покосившиеся стены. Красное платье Ариадны сияло в опускающемся тумане. Горький вкус плюща, сушивший рот, мало-помалу стал рассасываться.

В тот день я узнал, что Кносс не один город, а два, и, исполняя данное мной обещание, не пытался этого понять. Два города связывает бессчетное количество улиц, которые пересекает один прямой путь. Гог и Магог сосуществуют, накладываются друг на друга, перетекают один в другой. Этого невозможно понять или осознать.

В какой-то момент Ариадна внезапно остановилась.

— Вот мы и в Магоге, — сказала она.

Я вдруг заметил, что нескончаемый лай собак сменился праздничной музыкой. Между двумя городами нет ни стен, ни границ, но душа человека всегда чувствует, когда находится в одном из них, а когда — в другом.

Теперь горящие факелы освещали наш путь, и чем дальше мы углублялись в Магог, тем оживленнее становился город. Словно во сне, я увидел, как по улице, взявшись за руки, бегут две девушки в одеяниях Богини; видел пьяного старика, мирно храпящего на углу улицы, каких-то людей, оживленно пирующих за столом, выставленным посреди улицы; бродячих музыкантов, за которыми двигалась толпа танцующих; старух, собравшихся погреть руки вокруг больших костров; детей, играющих в мяч, мужчин и женщин, кувшинами пьющих веселящее кносское вино… Здесь, в Магоге, городе, недоступном тем, кто отвергал Богиню, бесконечным потоком текла та праздная и беззаботная жизнь, что ушла из Гога с приходом Астерия и его людей.

Мы с Ариадной присоединились к одной из многочисленных компаний. Сначала нас угостили вином, затем какой-то молодой музыкант, к вящему моему удивлению, передал мне мою лиру из черепашьего панциря, которую я оставил во дворце. Пьяный от вина и листьев плюща и гордый тем, что меня здесь ждали — моя лира недвусмысленно говорила об этом, — я, сам того не ожидая, запел песню, текст которой навсегда запечатлелся в моей памяти:

Коли в локонах ее манящих,

в темной бездне, заблудился ты,

а ее две длани указуют

два пути на лабиринт мечты,

позабудь о страхе перед вечным,

позабудь об узах бренных дней,

бросься в море: и тебя накроют

волны иль поднимут.

Слейся с ней

в тот миг, что канет в вечность…

и она, и время необъятны.

Когда я закончил, на мгновение воцарилась тишина, затем слушатели разразились овациями. Незнакомая женщина в одеждах Богини подошла ко мне и поцеловала в губы, выказывая свое восхищение. Прежде чем она отвернула свое лицо, я успел заметить, что из-под белой маски на меня глядели оливковые глаза Пасифаи. Другие музыканты заиграли веселую музыку, Пасифая взяла дочь за руку и начала танцевать. Я оставил свою лиру и присоединился к танцующим. Я почти не помню ту ночь, знаю лишь, что покинул Магог на рассвете вновь в сопровождении Ариадны. Удалившись в свои покои, я завалился спать, чтобы наутро проснуться с первым из моих жесточайших критских похмелий, и всю ночь мне снилось, как Богиня с головой кобылицы вырывает из моей груди сердце и съедает его у меня на глазах.

Ибо Богиня такова: она прекрасна и жестока, она дарит мужчинам наслаждение и терзает их, потому они и ненавидят ее настолько, что предали ее забвению, навечно заперев в эмпиреях.

Дни города снов

С первого же мгновения Магог стал смыслом моей жизни. Следуя за моей путеводной звездой Ариадной, я отдался ее миру, в котором день был коротким и неясным, подобно сну, а ночь — прекрасной и полной жизни.

Каждую ночь Ариадна отводила меня в Магог и, прежде чем я успевал что-нибудь предпринять, исчезала до утра. Мое сердце разрывалось от радости и тоски: поцелуй Ариадны и ее откровенное презрение оставили в моей душе пустоту, которая заполнилась меланхолией и желанием. Мои песни, что плакали о ней, не называя ее, сделались короткими и горькими. Скоро моя кожа, давно не видевшая солнца, стала белее белого, а моя страсть к вину приобрела такую же известность, как моя музыка, каждый вечер собиравшая толпы слушателей.

Среди тех, кто приходил меня послушать, я заприметил одну молоденькую бледную девочку. Она часто бывала на моих выступлениях, а однажды вечером подошла почти вплотную ко мне и встала, глядя на меня жалостливым взглядом, столь странным для человека, привыкшего к властным кносским женщинам.

Я был уже пьян и отпустил вожжи своего красноречия. Потом я узнал, что девочку звали Эвридамия и что она была родом с Лемноса. Вместе с родителями ее привезли на остров во времена освоения лабиринта. Отец Эвридамии исчез в одной из пропавших экспедиций, а мать, по ее словам, «отдали на съедение Минотавру».

К тому времени Дедал, считавший освоение лабиринта главным делом своей жизни, уже успел поведать мне его историю со всеми подробностями; но о запертом в лабиринте человекобыке он едва упомянул, а доходившие до меня слухи казались небылицами, и я не принимал их на веру. Эвридамия рассказала мне, что Минотавр питается мясом рабов, привезенных с окрестных островов. Сама же она росла служанкой в одной из ахейских семей: такова была обычно участь всех детей рабов, которых держали в качестве прислуги до того времени, пока они подрастут, а затем отправляли на съедение Минотавру. Эвридамия спаслась от страшной участи, сбежав из семьи, где служила, и укрывшись в трущобах Кносса.

Когда я приехал на остров, никаких трущоб там не было. Но Кносс, как и Дельфы когда-то, постепенно принимал очертания ахейского города. Вокруг таких городов всегда образуется своеобразный пояс бедности: переселенцы, бродяги и попрошайки, которые стекаются туда в поисках счастья. После того как богатство стало оседать в одних руках, в Кноссе перестали строить дома для приезжих. Никто не предлагал им освоить новое ремесло, из всех доступных занятий им оставили лишь службу в армии: армия всегда состоит из людей без будущего. Некоторые из подразделений Миноса были специально созданы, для того чтобы патрулировать трущобы и предотвращать неизбежные насилия и грабежи. И, как ни удивительно, большую часть солдат этих подразделений составляли рекруты из тех же трущоб. Быть битым — самый лучший способ научиться бить. Это отвратительное свойство человеческой души стало основой ахейского общества. Именно поэтому они с такой легкостью насаждают свои порядки повсюду, куда приходят. Чтобы новые обычаи укоренились, надо лишь дать время верхам общества прибрать к рукам все богатства, а дальше все пойдет само собой.

Из трущоб Эвридамия отправилась бродить по Гогу и случайно набрела на дорогу в Магог. Первое, что она услышала, войдя в призрачный город, была моя музыка, и с тех пор она каждую ночь старалась отыскать меня. Познакомившись с этой девушкой, я сразу понял, что она станет мне верным другом, и воспользовался своим положением во дворце, чтобы о ней позаботиться. Через несколько дней Эвридамия покинула трущобы и перебралась во дворец, заняв место в свите Пасифаи и Ариадны.

Полнолуние

Богиня Луна правила ночами Магога, так же как правит она морскими приливами. В новолуние призрачный город становился хмурым и неприветливым. Ему нужно было несколько дней, чтобы вместе с растущей луной набрать силу. После того как я впервые попал в Магог, я с нетерпением ждал полнолуния, и когда этот день пришел, решил сделать все, чтобы не потерять из виду Ариадны. Царевна в этот день была в каком-то особенном, нездоровом возбуждении, до того я никогда не видел ее такой.

Небо над Магогом было настолько безоблачным и чистым, что даже не понадобилось зажигать факелы, которые обычно освещали улицы; Магог, еще более призрачный в белом свете луны, был полон народу: по улицам ходили женщины в одеждах Богини, их сопровождали мужчины, напряженные и молчаливые, как и я.

На центральной площади, у основания статуи работы вездесущего Дедала, изображавшей быка Диониса, взобравшегося на корову Пасифаю, царица принесла в жертву ягненка в честь бракосочетания Богини и ее сына. Жрицы начали разливать амброзию, которую я давно мечтал попробовать. Из одного сосуда мужчинам, из другого — женщинам. Ариадна протянула мне чашу.

— Много не пей, — сказала она, — сначала посмотри, насколько сильно это на тебя подействует. Подожди немного, прежде чем сделать второй глоток.

Я чокнулся с ней, но она не смотрела на меня, ее глаза искали кого-то в толпе. К нам подошел какой-то жалкий безбородый бродяга и обратился к Ариадне с таинственными словами:

— Царевна, если твое тело ищет меня, возможно, наше время пришло. Бойся опоздать, кто знает, сколько еще ночей осталось Магогу.

Ариадна презрительно повернулась к нему спиной и сделала еще один глоток, но по блеску ее глаз я понял, что она притворяется. Юноша безо всякого почтения вырвал у нее кубок и прижался губами к тому месту, где белел след от ее губ. Затем он вернул царевне сосуд, повернулся и ушел, затерявшись в толпе.

Тут я почувствовал, что кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел оборванную старуху.

— Скажи, не ты ли тот юноша, что был воспитан в Дельфах пифиями?

Не отвечая, я внимательно посмотрел на старуху. Раньше я никогда ее не встречал.

— У меня для тебя послание от Иеноклеи. Сейчас, подожди. — Она закрыла глаза и несколько раз кивнула, проговаривая про себя те слова, что должна была передать мне. — Вот: «Чтобы предупредить убийство, береги кровавую женщину, обрежь нить нежданного воина, беги от поцелуя, ведущего в ад».

«Она пьяна», — подумал я, но сообразил, что и сам несколько захмелел. Хотя слова старухи и показались мне бессмысленными, я все же запомнил их, прибегнув к простому способу запоминания при помощи цепочки образов, а старуха тем временем, ковыляя, убралась восвояси. Я вдруг понял, что совсем забыл про Ариадну. Девушки уже не было рядом. Я мысленно проклял старуху и с растущим беспокойством отправился искать царевну.

Все мои усилия были тщетны. Я бродил по городу, а амброзия тем временем овладевала моими мыслями. Перед глазами стоял мучительный образ Ариадны в руках того молодого бродяги. Я представлял сцены немыслимого сладострастия, мое тело жаждало любви, но что-то мешало мне слиться с толпой. Покинув площадь, я отправился в сад, где в тени деревьев и кустов пытались укрыться самые застенчивые. Я видел их возбужденные лица, искаженные страстью; слышал их сладострастные стоны, с трудом сдерживаемые крики, сводившие меня с ума. Меня тошнило. Вдруг кто-то сильно ударил меня в бок, и я очутился на земле. Передо мной стояла полураздетая девушка, лицо ее было скрыто под критской маской Богини. Хотя ее волосы, собранные на затылке в пучок, были черными, на какое-то мгновение мне показалось, что передо мной стоит Ариадна. Девушка опустилась на мой живот. Затем она сняла маску и сказала низким голосом:

— Тебе не убежать, Полиид. Покорись.

Лишь тогда я узнал Эвридамию. К счастью, тоска по Ариадне не оставила мне сил, чтобы сопротивляться. Это сейчас я знаю, что транс девушки был вызван женской амброзией, в которую добавляют специальный грибок, растущий у основания критской сосны. Этот грибок дает женщинам огромную силу, которая позволяет вакханкам разрывать свои жертвы на куски голыми руками.

Эвридамия схватила мои руки и положила их на свою грудь, не переставая выкрикивать непристойности. Она скакала на мне, а я чувствовал себя змеей, свернувшейся на ее теле, рекой, ломающей лед, пантерой, раздирающей ей спину, деревом, хлестающим ветвями ее плечи. В тот момент я понял тайный смысл своего имени и увидел, как изменчивое лицо Эвридамии принимает черты моей матери, которую я никогда не знал.

Когда она остановилась, моя голова вдруг просветлела. Я схватил за руку Эвридамию, уставшую терзать мое обессилевшее тело.

— В тебе мое семя, — сказал я ей. — У тебя родится сын. Его будут звать Эвкенор. Сделай так, чтобы он никогда не взял в руки меч.

Она презрительно посмотрела на меня, полуоткрыв рот, облизала верхнюю губу и резким движением вырвала руку. Затем она отправилась на поиски другого мужчины.

Я проснулся днем, посреди аллеи, с ног до головы покрытый собственной рвотой. Рядом никого не было. Я чувствовал себя избитым, все мое тело болело, и в довершение ко всему ногти Эвридамии оставили мне на шее глубокую кровоточащую царапину. Я поискал воды и, не найдя ее, не спеша отправился в Гог.

Клыки богини

Когда несколько дней спустя меня срочно вызвали к Миносу, я был удивлен тем, что в царских покоях собрались все дворцовые врачи. Было видно, что царь сильно не в духе.

— Дорогой Полиид, у меня есть для тебя прекрасная новость. Я решил назначить тебя своим личным врачом и выгнать взашей всех этих шарлатанов, — сказал он, кивнув на злобно косящихся на меня ахейцев. — Вот уже несколько недель я чувствую себя усталым и разбитым, а эти бесполезные профаны, вместо того чтобы вылечить меня, лишь заискивают передо мной в надежде урвать кусочек послаще. Они говорят, что этот недуг — плод моего воображения и что у меня железное здоровье.

Новость привела меня в ужас. Над головой врача такого непредсказуемого и капризного царя, как Минос, вечно весит дамоклов меч. Но как отказаться от столь «заманчивого» предложения, я не знал.

— Господин, — сказал я, — ты хочешь оказать мне честь, которой я недостоин. Твой врач должен быть опытным и разбираться в разных снадобьях.

— Чушь! Здоровье Главка, особенно после… после его смерти, — лучшее доказательство того, что ты прирожденный врач.

— Я буду счастлив оберегать твое здоровье, господин.

Последнюю фразу я произнес тонким дрожащим голосом. Я ничуть не врал, когда говорил, что мои познания в области лекарственных трав оставляли желать много лучшего: несколько раз я присутствовал при том, как пифии лечили людей. Меня всегда притягивали точность их движений и та чистоплотность, которой они дорожили, в отличие от ахейцев, искренне веривших, что грязь закаляет кожу и укрепляет кости. Еще я знал пару заклинаний, ничуть не помогавших мне в моей повседневной жизни. В общем-то, это было все, что я мог предложить царю как врач. Впрочем, я сильно надеялся на то, что по сравнению с ахейскими врачевателями, чье лечение обычно состояло в вознесении молитв Асклепию, прижигании болячек и самом разнообразном кровопускании, мои методы не покажутся царю странными.

— Я хочу, — воскликнул Минос, с презрением глядя на своих врачей, — чтобы ты сегодня же приступил к своим обязанностям!

— Прежде всего прикажи этой кучке шарлатанов убраться отсюда, — сказал я царю, повторив его слова и подражая его тону. Я не хотел, чтобы они увидели, как мало я смыслю во врачевании.

Вся молчаливая ненависть, на которую только были способны почтенные старцы, излилась на меня, когда они покидали зал. Чтобы избежать сглаза, я два раза плюнул на грудь собственной туники. Оставшись один на один с царем, я попросил его раздеться. В комнате запахло медведем. Я отодвинул кожаные занавески, чтобы немного проветрить помещение. Потом я вызвал слугу и приказал ему приготовить дворцовую баню.

— Неужели я действительно должен мыться? — спросил меня Минос голосом испуганного ребенка.

— Грязь, покрывающая твое тело, без всякого сомнения, полезна для здоровья, но мне все же придется смыть ее, чтобы взглянуть на твою кожу и определить, какие целебные травы подойдут тебе, а какие — нет.

Минос несколько растерялся и, подумав, решил делать все, как я скажу. После того как слуги отмыли и надушили царя, я внимательно осмотрел его. Когда-то я слышал, что тело взрослого человека подобно карте, на которой видны все его слабости и болезни. Может быть, так оно и было, но мой осмотр не принес мне ничего особенного: царь был толст, как слон, как и у любого воина, у него было много шрамов по всему телу, особенно на правой руке, ударом по которой враг всегда стремится обезоружить противника.

— Во-первых, — сказал я твердо, — тебе, господин, придется отказаться от носилок и больше ходить пешком, чтобы укрепить ноги. К тому же всю следующую неделю ты будешь питаться только рыбой.

— Проклятье! — воскликнул Минос, вставая. — Ни один врач не будет мне указывать, как перемещаться и что есть.

И тут я увидел их: у основания шеи царя виднелись две крошечные, едва затянувшиеся ранки на расстоянии в два пальца. Они не могли быть нанесены никаким оружием. Я уже слышал об Эмпусах, женщинах-демонах, которые сосут кровь из укромных мест на шеях и лодыжках своих любовников, когда те спят, утомленные любовными утехами. По моей спине пробежал холодок.

— Я не могу отвечать за твое здоровье, если ты не будешь в точности следовать моим предписаниям, — сказал я царю. — Ты всегда можешь вновь обратиться за помощью к своим шарлатанам. Скажи, скольких женщин ты посетил за последнюю неделю?

— Я старею, — ответил он после долгого напряженного молчания. — Вот уже несколько месяцев я не знаю другой женщины, кроме моей жены Пасифаи, хоть это, сказать по правде, и не приносит мне особой радости. Она самая настоящая ведьма. Ее любовные ласки изматывают меня. Я надеюсь, что все это останется между нами.

Пасифая. Я не мог раскрыть царю истинную причину его слабости, не причинив зла моей истинной покровительнице здесь, в Кноссе. С другой стороны, если я скажу царю, что не могу вылечить его, он наверняка вызовет какого-нибудь заморского лекаря, а тот рано или поздно найдет причину, которую я обнаружил в первый же день.

— Ты действительно серьезно болен, господин, и тебе придется последовать моему совету: никаких носилок и рыбная диета.

Если бы царь и вправду последовал моим советам, моя голова вскоре распрощалась бы с моими любимыми плечами. Но я надеялся на его лень и неизлечимое обжорство. Помимо этого, я посоветовал ему принимать отвар абсолютно бесполезных трав и начал усиленно молиться Богине.

Атлет Андрогей

Андрогею, брату-близнецу Федры и наследнику Миноса, исполнилось пятнадцать лет. С самого детства мальчик был очень силен, а когда он подрос, стал самым быстрым бегуном и самым опасным борцом острова, чем очень гордился.

С разрешения Миноса Андрогей отправился в Афины, чтобы участвовать в Панафинеях, самых важных ахейских играх, проходивших каждые четыре года. Там его с почестями принял сам царь Эгей. Андрогей легко победил во всех соревнованиях и покрыл славой имя Крита. Упиваясь своими победами, Андрогей решил задержаться в Афинах, и вскоре весь город говорил о нем как о жутком пьянице и знатном хвастуне. Благодаря этим качествам он сдружился с сыновьями Паланта, младшего брата Эгея, всеми правдами и неправдами стремившегося захватить трон. Напрасно Эгей старался уберечь своего гостя от опасного пути. Однажды ночью, позабыв всякий стыд, Андрогей явился во дворец и прилюдно пригрозил, что отнимет трон Эгея и отдаст его брату царя, чтобы палантиды могли унаследовать царство.

Эгей удалился, не сказав ни слова. На следующий день он вызвал гостя к себе.

— Я призвал тебя, — сказал Эгей Андрогею, который стоял перед ним с тяжелой хмельной головой, — чтобы попросить тебя исправить тот огромный ущерб, что нанес Крит земле нашей. Огромный бык, приплывший сюда с вашего острова, опустошил окрестности города Марафон. Если уж ты так храбр и силен — покончи с ним или возвращайся домой.

Речь шла о том самом быке, что вышел из моря на критский берег по просьбе Миноса и предназначался в качестве жертвы Посейдону. Долгий и странный путь проделал он, прежде чем добраться до Марафона, и столь сильна была живущая в этом звере жажда разрушений, что повсюду за ним тянулся кровавый след.

Даже похмелье не могло сбить с Андрогея спесь. Источая презрение, он ответил:

— Мне ли бояться быка, что лизал ноги моего отца и танцевал с моей матерью подобно теленку? Если уж никто из вас, афинян, не набрался храбрости убить его, придется мне это сделать.

Андрогей умер, пронзенный рогами марафонского быка, который, прежде чем добить царевича, измотал его бессмысленным бегом и поиграл с ним, как ветер играет с куклами Дедала. Когда забальзамированное тело царевича привезли на Крит, на острове объявили четырехнедельный траур. А потом началась война: Минос, давно искавший предлога, чтобы напасть на Афины, откуда должна была прийти погибель его царства, собрал критский флот и не пожалел ни серебра, ни золота, чтобы усилить его кораблями и наемниками с соседних островов. Затем армада отправилась к Коринфскому перешейку.

Перед тем как отправиться в путь, Минос в тронном зале держал совет с главами ахейских семей, когда двери распахнулись и в зал вошел одетый в боевые доспехи Главк. Царевич подошел к своему отцу и поклонился ему.

— Я прошу тебя взять меня в Афины, хотя бы простым солдатом. Мой долг — сражаться вместе с твоими людьми.

Главк к тому времени сильно вырос и во многом напоминал Андрогея.

— Все вы знаете моего сына Главка, который ребенком упал в чан с медом, — сказал Минос снисходительно. — Он хороший музыкант, но ему еще есть чему поучиться.

Отцы семейств улыбнулись. Я увидел, как лицо Главка покраснело от гнева, он уже было собирался ответить отцу, как вдруг тело его затряслось, глаза побелели, и царевич произнес:

— Твоими победами, Минос, выстлан путь к погибели Кносса.

Оторопев, Минос яростно сказал сыну:

— Я тебе уже сотни раз говорил, Главк, чтобы ты прекратил свои шутки и уж тем более не молол всякой чепухи в присутствии совета. Когда ты научишься себя вести, ты будешь драться, как и положено настоящему мужчине, пока же твое место во дворце, среди женщин.

Я не мог поверить своим глазам. Меня поразила не столько непроходимая тупость Миноса, сколько то, что никто из присутствовавших в зале, похоже, не услышал тех роковых слов человека, явно находившегося в пророческом трансе. Тогда я понял, что, заставив Главка плюнуть мне в рот, я не отнял у него дара пророчества, но сделал так, что никто, к кому будут обращены предсказания царевича, не поверит ему.

Падение Афин

Я участвовал в походе на Аттику в качестве врача Миноса, за что, кстати, был хорошо вознагражден. В отсутствие Пасифаи царь быстро пошел на поправку и ошибочно приписал свое выздоровление моим рекомендациям: носилки на корабле ему были ни к чему, да и есть приходилось в основном рыбу.

Видимо, считая, что музыкант неспособен держать в руках оружия — в моем случае так оно и было, — никто не сказал мне, чтобы я присоединился к войску Миноса. Таким образом, я получил сомнительное удовольствие наблюдать все сражения в непосредственной близости, не участвуя в них. Война нисколько не походила на ту, какой она представала в поэмах и песнях, что я слагал в Дельфах. Ахейцы почитают бога грабежа Ареса и в бою подражают его отвратительным повадкам. Сразив врага, они склоняются над еще теплым телом, чтобы забрать все мало-мальски ценное, и это отнимает у них столько сил, что они уже не могут сопротивляться другим своим противникам, которые ведут себя ничуть не лучше. Слава богам, мне не пришлось слишком часто наблюдать это зрелище: через несколько дней после высадки на берег войско Миноса наголову разбило небольшой отряд, вышедший из города нам навстречу, и осадило Нису, ключ к коринфской части Аттики, а через неделю голова самого правителя Нисы, брата афинского Эгея, уже висела на стене города.

Весть о том, что Минос взял неприступную Нису, разнеслась по всей Аттике и посеяла панику. Через пару недель критское войско, разрушив и разграбив по пути несколько небольших селений, приступило к осаде Афин. Город охватил плач, многие женщины покончили с собой, повесившись по афинской традиции на фруктовых деревьях в окрестностях города: странно и страшно было смотреть, как раскачиваются на ветру их тела.

Афины не сдавались, но на город одно за другим стали обрушиваться несчастья: в течение месяца страшные землетрясения сотрясали Аттику, сея разрушения, голод и болезни, при этом оставляя критян невредимыми. Афинское посольство отправилось в Дельфы за советом и получило страшный для Эгея ответ: «Отдайте Миносу все, что он попросит за смерть Андрогея». Эгей пришел в наш лагерь один, без охраны, и поведал Миносу о пророчестве.

— Мои требования будут справедливыми, ведь я ценю справедливость больше всего на свете, — сказал Минос. — Ты убил моего сына Андрогея. Я хочу, чтобы ты принес мне в жертву всех своих сыновей.

— Мне жаль это говорить, — ответил Эгей, — но, несмотря на все мои мольбы, боги не захотели послать мне детей.

Минос не поверил афинскому царю, но все допрошенные жители города подтвердили: у Эгея не было наследников. Тогда критский царь решил, что сына Эгея, должно быть, прячут от народа, а может быть, и от самого царя, и сформулировал свои требования по-другому:

— Каждые девять лет мои люди будут приезжать в Афины, чтобы выбрать семь самых статных юношей и семь самых красивых девушек из числа афинской знати и царской семьи. Их станут отвозить на Крит, чтобы отдать на съедение Минотавру, чудовищу, живущему в недрах горы Юктас. Лишь эта кровь утолит мою жажду мести.

Получив согласие Эгея и отобрав первые четырнадцать жертв, Минос снял осаду, и критский флот отправился домой.

Дни вина

Когда я вернулся из Аттики, моя жизнь резко изменилась: Минос щедро отблагодарил меня за успешное лечение, и я вдруг стал богат. Разумеется, с возвращением к Пасифае к Миносу вернулся его недуг, но, поскольку он опять стал пользоваться носилками и есть без удержу, моей славе великого врачевателя ничто не угрожало.

Однако увиденные мной ужасы войны навсегда превратили меня в грустного человека и истового почитателя Богини. Так что почти все свое богатство я отдал жрицам, чтобы те раздали его жителям трущоб. Себе я оставил достаточно денег для безбедной жизни и испросил у царя разрешения остаться во дворце, вместо того чтобы переехать в собственную усадьбу, как поступало большинство разбогатевших ахейцев.

Я с неохотой вернулся к своим ночным похождениям в Магог и каждую ночь смотрел, как счастье рекой течет перед моими глазами, но сам себя счастливым не чувствовал. Я почти позабыл Ариадну, хотя она стала столь близкой, сколь и недоступной. Вино, которое дарило радость другим, превратилось для меня в медленный яд. Каждое полнолуние я страшно напивался и отчужденно бродил по улицам, пока какая-нибудь женщина не останавливала на мне свое внимание и не овладевала мной. Так прошло несколько лет: я разрушал свое тело, ни о чем не заботясь, ничем не интересуясь, с трудом справляясь с немногими возложенными на меня обязанностями, лишь благодаря которым и не наложил на себя руки.

Я смутно помню ночь, когда познакомился с Пиритом. Я как раз покидал Магог, твердо решив на время бросить пить, чтобы очистить разум и тело, а он появился передо мной с протянутой рукой.

— Что тебе нужно, чужеземец? — спросил я, подняв взгляд и наткнувшись на его черные блестящие глаза.

— Меня устроит любая милостыня, — ответил он, — но если бы я мог выбирать, я бы хотел быть таким же пьяным, как и ты.

Я отдал ему единственное, что у меня было: подаренную Ариадной серебряную сережку, которую я не без труда вытащил из уха. Прохожий поблагодарил меня и засмеялся странным смехом, заставившим меня еще раз внимательно посмотреть на него: его улыбка была одновременно привлекательной и жестокой, а под лохмотьями угадывалось молодое и сильное тело.

— А теперь, — слова давались мне с невыносимым трудом, — мы напоим тебя как следует.

Я отвел его в Магог или, скорее, дотащился до Магога вместе с ним. Мы вновь попали в самый разгар праздника, с которого я только-только ушел. Хотя все увиденное и было ему в новинку, Пирит быстро освоился. Он легко сошелся с кноссцами, которые в разговоре с ахейцами обычно замыкаются и молчат.

— Внезапно откуда-то появилась Ариадна. Глаза Пирита засверкали, едва он увидел, как она входит в сад, где мы праздновали возвращение одного нашего близкого друга из Лидии. Увидев, что я не один, Ариадна подошла поздороваться. Ее поцелуй на некоторое время вернул мне способность соображать.

— Дорогой, да ты, как я погляжу, умеешь утолять жажду, — насмешливо сказала она, учуяв, как от меня разит вином.

Я почувствовал, как удивился мой спутник. Греки считают, что кносские женщины ведут себя как ахейские блудницы и их повадки вызывают у мужчин смесь возмущения, стыда и возбуждения.

— Да и ты, милая, как я погляжу, тоже это умеешь, — выдавил из себя я.

Польщенная Ариадна скорчила милую гримаску, хотя было видно, что она пришла сюда не выслушивать мои комплименты. Заметив смущенного и немного пьяного Пирита, царица переключилась на него.

— Эта сережка мне что-то напоминает, чужеземец, — сказала она, признав свой подарок.

— Она напоминает тебе о том, как будет украшать твое прекрасное лицо, — сказал Пирит, снимая ее. — Я носил ее, чтобы отдать первой женщине, которой она понравится.

Неслыханный жест для ахейского попрошайки. Под белой маской Ариадны мелькнула улыбка: ее не столько обрадовал неожиданный поступок ахейца, сколько насмешила судьба сережки, нежданно вновь попавшей к ней в руки.

— Какой же ахейский народ имеет обычай носить лохмотья с серебряными украшениями? — спросила она.

Пирит слегка покраснел.

— Я афинянин или, вернее, был им до недавнего времени. Теперь я кноссец, если я правильно понял ваши правила гостеприимства.

Ариадна улыбнулась и оглянулась, ища глазами хозяина сада. Пирит смущенно замолчал и вернулся к выпивке. Ночь была длинной. Кто-то дал мне лиру, но я был уже слишком пьян, чтобы играть. Ариадна, повинуясь желанию хозяина, освятила вино, которое мы пили. Она сама ввела обычай освящать питье не для религиозных празднеств, а для обычных посиделок. Эта маленькая ересь получила широкое признание среди кносской молодежи, которая злоупотребляла божественной амброзией, стремясь прожить короткую, но полнокровную жизнь. Дело в том, что жрицы добавляли в священный напиток особый сорт маслин, и он давал ощущения в десятки раз более сильные, чем от обычного вина, но при этом становился смертельно опасным. Человек, не знающий меры, быстро терял связь с реальностью: вино превращало его в блаженного, устами которого говорила Богиня, жизнь несчастного мало-помалу превращалась в кошмар наяву, и вскоре он умирал. Должен признать, что сам во многом поспособствовал распространению подобного обычая своими песнями.

— Для чужеземцев одна часть вина на десять воды, — сказала Ариадна, поднося чашу Пириту. — Для пьяниц и блаженных тоже, — добавила она сквозь смех, глядя на меня.

Я молча взял у нее кубок с разведенным вином, потому что всегда мог отлить себе чистого напитка из других чаш, которые обычно отставляли, лишь слегка отхлебнув. Пирит попробовал амброзию, строго следуя указаниям Ариадны. Очень скоро его стошнило, и Ариадна, умело подбирая слова, повела его по всем стадиям наркотического опьянения. Я отправился в мир блаженства в одиночестве, напутствуемый улыбкой царевны. В своем видении я оказался в родном краю, хотя никогда не бывал там и даже не знал, где он находится: обрамленная высокими деревьями равнина и серебристая солнечная дорожка на глади моря казались мне странно знакомыми. Это видение было единственным утешением для сироты, не знавшего собственной матери. Но, блуждая по полям и аллеям неведомой родины, я краем глаза видел, как руки Ариадны скользнули под лохмотья Пирита, и даже музыка моего детства не могла заглушить их сладких стонов.

Прошлое Пирита

На следующий день меня разбудил светящийся от счастья Пирит. Он сказал, что прошлой ночью словно заново родился. Я посмеялся над его наивностью и попросил оставить меня в покое. Ариадна переодела юношу, взяла его в свою свиту и сделала одним из своих фаворитов. Я сразу заметил, что наряд придворного подходил ему гораздо больше, чем обноски попрошайки. Откровенно говоря, Пирит, с гордо поднятой головой выхаживавший вокруг Ариадны, выглядел довольно нелепо, но многие прощали наивному и неотесанному парню напыщенность за открытую и щедрую улыбку.

От остальных ахейцев Пирита выгодно отличало одно качество: он был крайне любознателен, причиной чему, как я думал, была его любовь к Ариадне. Юноша очень быстро освоил все кносские обычаи и традиции, постоянно расспрашивал меня об истории города, которой я тогда почти не знал, о судьбе Европы, которую я видел лишь в самых своих болезненных снах, и о лабиринте, до которого я добредал лишь в серьезном подпитии.

— В Афинах, — сказал он мне как-то, — говорят, что у Минотавра огромные рога и что он живет в самом центре земли, что он выскакивает непонятно откуда и хватает свои жертвы, а его похоть столь необузданна, что он насилует их, прежде чем съесть, будь то мужчина или женщина…

— Если ты хочешь попасть в лабиринт, поищи себе другого спутника. Не считая моего собственного сердца, нет на земле места, которое пугало бы меня больше, — повторил я излюбленную кносскую поговорку. И добавил: — Тебе лучше поговорить со своей возлюбленной. Уж она-то с радостью отведет тебя в обитель своего брата.

Любознательность Пирита сочеталась с необычайной скрытностью, особенно когда речь заходила о его прошлом. «Я приехал на Кносс, спасаясь от нищеты», «Я бежал из Афин, спасаясь от разъяренного отца одной девушки», «Я бежал, спасаясь от кары за несовершенное мной преступление», — устало отвечал он на мои вопросы, не особенно скрывая, что все это — наспех выдуманная ложь. Однако в один прекрасный день Ариадна в моем присутствии задала ему тот же вопрос. Пирит на секунду задумался, прежде чем ответить. У него наверняка была заготовлена какая-нибудь очередная отговорка, но солгать царевне или уйти от ответа он не решался.

— У меня возникли некоторые разногласия с одним очень влиятельным человеком, я впал в немилость и был изгнан из Афин, — сказал он, тщательно обдумывая каждое слово. — Я должен хранить в тайне имя своего недруга, поскольку даже несправедливость не дает мне права открывать секреты Афин кноссцам, если только я не хочу навлечь на себя бесчестья.

— Надо же, какие секреты, — расхохоталась Ариадна. — Если ты скрываешь, что в Афинах объявился сын Эгея Тесей, так об этом знает даже мой отчим Минос. Он собирается отплыть туда, чтобы схватить мальчишку как можно быстрее.

Пирит на секунду остолбенел, кровь отхлынула от его лица. Затем он заговорил, изо всех сил стараясь придать своему голосу обиженный тон, но нервное заикание выдавало его истинные чувства.

— Если уж ты столько обо мне знаешь, зачем было спрашивать?

— Незачем, — ответила ему Ариадна, пожав плечами, — просто мне безумно нравится смотреть, как ты врешь.

Подозрения Миноса

Через девять лет после захвата Аттики, незадолго до того как мы должны были вновь предпринять путешествие в Афины, чтобы взять дань, Минос ворвался в покои, где я занимался с Главком. Не обращая никакого внимания на жалкие попытки царевича извлечь из своей лиры хотя бы слабое подобие гармоничных звуков, царь заговорил.

— Мне часто кажется, — сказал он, — что в моем царстве… в этом самом городе… происходят вещи, о которых я ничего не знаю. Я понимаю, как странно это звучит, но тишина ночного Кносса кажется мне угрожающей, а с тех пор как я занял трон, мне не удается тайно передвигаться по городу. У меня создается впечатление, что все кноссцы ломают передо мной комедию, которая не имеет ничего общего с их настоящей жизнью.

Как и всегда во время разговора с царем, я почувствовал легкую дрожь. Минос догадывался о существовании Магога, места, не совместимого с его ахейским укладом, тайного города, которого и Европа, и Пасифая прятали от царя всю его жизнь. Я сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит.

— Как бы то ни было, я решил разгадать эту загадку, — продолжил Минос. — И выяснил, что из всех моих подданных именно ты лучше всех приспособился к жизни в этом городе, который порой кажется столь далеким, словно расположен на другом конце острова.

— Но, мой господин… — попытался я возразить.

— Да, да, — оборвал меня Минос. — И не смотри на меня глазами протухшей рыбы: я видел, как ты не таясь уходишь в город и, самое главное, как и каким возвращаешься. Не знаю, может быть, твоя примитивность или твоя глупость помогают тебе находить дорогу. Наивным ребенком я и сам свободно передвигался по городу. Так или иначе, я хочу, чтобы ближайшей ночью мы с тобой отправились инкогнито прогуляться по Кноссу. Мы переоденемся крестьянами и немного пройдемся.

— Мой господин, это безумие: мы потеряемся в закоулках…

Мою пламенную речь оборвал голос Главка, до того момента не издавшего ни звука. Тело юноши тряслось в конвульсиях, а глаза закатились и побелели, придав ему уже знакомый мне жуткий вид. Главк скривил рот и глухим утробным голосом произнес:

— Напрасно ты стремишься увидеть то, чего не сможешь понять, Минос. Гулял бы ты лучше по своему саду, не то темная сторона Кносса разобьет твое сердце и навсегда запечатает тебе рот.

Минос с отвращением поглядел на сына, который, произнеся пророчество, вновь превратился в жизнерадостного балбеса.

— Ты все еще не научился себя вести, — возмутился он, — хотя уже и достиг возраста, в котором царевич должен готовить себя к управлению страной, Главк. Сколько раз мне говорить тебе, чтобы ты не вел себя как ребенок и не прерывал своего отца, болтая все, что взбредет тебе в голову.

Царь-дровосек

Для своей вылазки в город царь выбрал ближайшее полнолуние. Когда за несколько минут до выхода он сообщил мне об этом, меня обуял ужас.

— Надень-ка вот это, — сказал он, сунув мне в руки одежду из мешковины и плащ с капюшоном, какие обычно носят лесорубы. — Никто не должен заподозрить, кто мы на самом деле.

Напрасно я пытался отговорить его, упирая на то, что, если мы пойдем в город в полнолуние, нас точно узнают.

— Я не хочу, чтобы меня разоблачили, но я же не кошка, чтобы видеть в темноте.

Дворец мы покинули подобно ворам, укутавшись в плащи и накинув капюшоны.

— Ты знаешь, как вернуться? — спрашивал меня Минос перед каждым перекрестком. — Знаешь, как дойти отсюда до дворца?

— Пожалуй, да, мой господин. Но я не до конца в этом уверен. Лучше бы нам возвратиться, пока не поздно.

Я шел в никуда, всеми силами стараясь избегать башни. То и дело на нашем пути попадался загулявший горожанин, который либо шел в Магог, либо возвращался оттуда. Вскоре мы наткнулись на большую группу молчаливых мужчин и женщин. Они внезапно оказались перед нами, вынырнув из соседнего переулка. Минос потихоньку пристроился к ним. Мне оставалось только последовать за царем. Как водится, компания словно и не заметила нашего присутствия и продолжила свой путь, ничего не спросив. Я молил Богиню, чтобы эти люди не шли в Магог, но, повернув за угол, группа направилась прямиком к башне.

Войдя в Магог, мы оставили наших проводников, так и не перебросившись с ними ни единым словом. Я видел знакомые лица и, надвинув капюшон, молился, чтобы никто не узнал меня. Неподалеку, стоя под сенью виноградной лозы, о чем-то болтали несколько старух. Одна из них показалась мне знакомой, и, ведомый любопытством, я, позабыв об осторожности, уставился на нее. Она подняла глаза, и наши взгляды встретились. Эта была та самая старуха, что когда-то передала мне послание от Иеноклеи. Я схватил Миноса за пояс, ускорил шаг и свернул в первый же переулок. Удивленный царь последовал было за мной, но затем резко остановился.

— Можно узнать, куда это ты так торопишься?

Я уже собирался наспех состряпать какую-нибудь ложь, как вдруг увидел, что Минос как-то сжался и спрятал лицо. На мое плечо легла чья-то рука. Я знал, чья именно.

— Ты Полиид, мальчик, воспитанный дельфийскими пифиями, — сказала старуха. — Я должна повторить то, что сказала тебе несколько лет назад. Я вернулась на Крит, чтобы исправить ошибку…

— Оставь меня, безумная старуха, — прошипел я и толкнул ее так, что она упала на землю. Затем я поспешно скрылся. Минос, изо всех сил стараясь сохранить свое царское достоинство, быстрым шагом последовал за мной.

— Если так пойдет и дальше, — гневно сказал он, когда мы отошли на приличное расстояние, — весь город будет знать, что мы здесь. Слушай меня внимательно: если нас раскроют, я скормлю твою голову дворцовым свиньям.

Словно решив, что эта угроза послужит ему защитой, царь пядь за пядью решительно принялся обследовать дотоле неизвестную часть своих владений, словно хотел обойти все закоулки, все сады, все дворы Магога, знать в лицо всех, кто населяет этот таинственный город.

Устав бродить, мы присели отдохнуть в тени одного из садов подальше от факелов. Я знал, что до того момента, когда Пасифая принесет в жертву ягненка и начнется оргия, оставалось совсем немного.

— Мы уже достаточно увидели, господин, — сказал я, всеми силами изображая чрезмерную усталость. — Это место безобидно.

Минос жестом приказал мне умолкнуть. Неподалеку от нас мирно беседовали два пастуха.

— Наш царь Минос — жирный, безмозглый болван, — говорил первый. — Я сам участвовал в ритуальных оргиях с царицей и отлично знаю, что дети Пасифаи настолько же его, насколько и мои. Я могу сказать ему это в лицо, если потребуется.

— Еще бы, — отвечал ему второй. — Я уверен, что, если бы ты сказал это ему, он бы лишь стыдливо потупил взгляд, подобно лисе, пойманной в курятнике.

Сидевшего рядом со мной Миноса буквально передернуло от гнева, и он действительно спрятал голову, но не от стыда, а лишь опасаясь быть узнанным. Ослепленный яростью, царь даже не понял, что пастухи отлично знали, кто сидит рядом с ними, и издевались над ним, пользуясь тем, что он боялся раскрыть себя.

— Пошли отсюда, — яростно прошипел мне Минос.

Мы вышли на центральную площадь как раз в тот момент, когда Пасифая потрясала перед толпой головой жертвенного ягненка. Завидев ее, Минос остановился.

— Старая ведьма, — только и процедил он сквозь зубы.

И застыл в растерянности, не обращая внимания на мой жалобный взгляд, молящий о том, чтобы поскорее убраться отсюда. Я отказался от освященного вина, царь же принял кубок и осушил его одним махом, по-ахейски.

— А это, верно, работа Дедала, — удивленно воскликнул он, указывая на статую быка Диониса, взгромоздившегося на корову Пасифаю. — Так, значит, моих даров ему было мало; что ж, ладно, теперь-то он получит от меня сполна.

Когда началась оргия, Минос все старался не потерять из виду царицу. Я понял, что мы не уйдем, пока он не увидит ее в объятиях другого мужчины. Царь, кулаками прокладывая себе путь, пробился к жертвенному алтарю и вслед за царицей, сопровождаемой измазанным в крови ягненка юношей, вошел в сад. Я предпочел постоять в стороне, пока опозоренный Минос наблюдал за своим бесчестьем. Потом мы снова вышли на площадь, где вовсю разыгралась оргия. Минос взял еще амброзии, потом еще и еще. Несколько часов он просто ходил в полуобморочном состоянии, отбросив капюшон. Потом царь вспомнил, что пришел сюда не один. Найдя меня взглядом, он подал мне знак. Мы наконец-то возвращались во дворец.

Но прежде чем мы ушли, царя ждало еще одно потрясение. Рука его метнулась к рукояти меча, но на поясе ничего не было. Минос увидел, как его дочь Ариадна, нагая, отдавалась Пириту и какому-то чужеземцу. Царь попытался отмахнуться от страшного видения, затем повернулся и продолжил свой путь. Я же какое-то время не мог сдвинуться с места, поглощенный страстным, прерывистым ритмом, в котором двигались их тела. Когда я догнал Миноса, он пьяным голосом сказал мне:

— Послушай меня, Полиид: об этом никто не должен знать.

— Клянусь самим Зевсом, — тут же ответил я, — что не открою ни одной живой душе, что я видел и слышал этой ночью.

— Вот и молодец! — воскликнул царь и мешком повалился на землю.

Мне пришлось обратиться за помощью к двум критским пастухам, которые шли за нами, погрузившись в бесконечный, монотонный спор. Я понял, кто передо мной, лишь когда они продолжили путь, взвалив на плечи бесчувственного царя.

— Поскольку я отец Ариадны, — сказал тот, что нес Миноса за плечи, — я могу войти во дворец и при царе сказать девчонке: «Дочка, начисть-ка мне сандалии из змеиной кожи, да пошустрее». Как тебе кажется, это будет достаточно по-ахейски?

— Очень по-ахейски, да, — ответил ему тот, что нес царя за ноги. — Я уверен, это у тебя здорово бы получилось. А еще ты мог бы сказать твоему сыну Главку: «Малой, принеси-ка мне копье и щит, я собираюсь поохотиться на кабана».

Не обращая внимания на их шутки, я плелся за пастухами, умирая от желания сомкнуть глаза и поспать. Даже раздавленный мыслью о том, что Ариадна никогда не будет моей, я не уставал поражаться тому, насколько точным оказалось пророчество Главка: «Темная сторона Кносса разобьет твое сердце и навсегда запечатает тебе рот». А еще я боялся встретить завтрашний день: я слишком много знал, и царю вполне могло прийти в голову, что проще отделаться от меня, чем в страхе ожидать, что у меня развяжется язык.

Кинжал

На следующее утро, выйдя в центральный двор, первое, что я увидел, была насаженная на кол голова моряка, любившего Ариадну прошлой ночью. Убедившись, что за мной никто не следит, я разыскал Пирита и поведал ему о вчерашней вылазке Миноса в Магог и о том, как печально закончилась она для товарища Пирита по любовным утехам. Афинянин сказал мне, что я тоже в опасности, и предложил бежать вместе. Я высмеял его трусость. Он попросил меня передать Ариадне, что вернется. Я посмеялся над его самовлюбленностью. Он дал мне пощечину, и я высмеял его неумение держать себя в руках.

— Поступай, как знаешь! — бросил он мне, несколько поостыв и лихорадочно собирая в узелок те подарки Ариадны, что мог увезти с собой. — Как бы то ни было, афиняне, над которыми ты так смеешься, никогда не забывают оказанной им услуги. Я обязан тебе жизнью.

Когда он направился к выходу, я посмеялся над его афинской напыщенностью.

Два дня спустя Дедал пригласил меня прогуляться, и я попытался прочесть на его бесстрастном лице, пришел ли мой час. Я не нашел никакого предлога, чтобы отказаться, но, если царский советник и вправду пришел, чтобы привести в исполнение приговор, толку от моих отговорок было бы немного.

— Мне что-нибудь взять с собой?

— А что ты хочешь взять? — спросил он меня со своей загадочной улыбкой.

Мы уселись на носилки. Я сразу заметил, что нас окружали солдаты из личной гвардии Миноса. Когда же носильщики взяли курс на гору Юктас, моя дальнейшая судьба стала мне абсолютно ясна. Храбрость никогда не была моим достоинством. Мне пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не разрыдаться.

Посредине пути Дедал предложил оставить носилки и пройтись пешком. Я согласился. Тело отказывалось мне повиноваться, словно я уже был мертв.

— Ты знаешь, куда мы идем? — спросил он меня.

— Более или менее.

— Умный мальчик. Скажи мне, что ты сделал, чтобы умереть молодым?

Я задумался. Не то чтобы я боялся нарушить клятву, данную под угрозой именем Зевса, просто Дедал никогда не внушал мне особого доверия.

— Ты зря молчишь, — продолжил он. — У тебя почти не осталось надежды. Я один из немногих, кто все еще может тебе помочь: не забывай, я знаю секрет лабиринта. Я попробую угадать: Минос видел, как Ариадна ночью пробралась в твои покои, так?

Дедал был прав: я мог попытаться спастись, лишь рассказав ему, что он тоже в опасности, поскольку Минос считал, что мастер в сговоре с Пасифаей. Я ни разу не видел Дедала в Магоге, но не знать о существовании тайного города он не мог. Об этом свидетельствовала статуя на центральной площади. Его умение разгадывать тайны Кносса уже не нуждалось в доказательствах, но, несмотря на двуличность мастера, Госпожа Луны предпочитала держать его при себе: пусть лучше знаток лабиринта будет ненадежным союзником, чем заклятым врагом.

— Минос заставил меня отвести его в Магог, — сказал я, глядя сквозь полуприкрытые веки на предзакатное солнце. — Мне пришлось подчиниться.

Дедал остановился как вкопанный.

— Так, значит, Минос прознал про тайный город. Выходит, у этого старого тупицы в голове не только опилки. Когда же это случилось?

— Две ночи назад.

Дедал не смог сдержать усмешки.

— В полнолуние, — воскликнул он. — Могло быть хуже, да некуда. Теперь я понимаю. Да-а-а, тебе и вправду не повезло. Скажи-ка, он видел мою статую?

— Видел… и узнал руку скульптора.

Какое-то время мы шли молча. Наконец Дедал заговорил:

— Знаешь, ты мне нравишься, — он оглянулся вокруг, чтобы убедиться, что солдаты царской гвардии следовали за нами на почтительном расстоянии. — Возьми это, — он тайком передал мне кинжал, который я тут же спрятал под своей набедренной повязкой. Потом он заговорил быстро и четко: вход в лабиринт становился все ближе и ближе. — Перед тем как оставить тебя в лабиринте, я дам тебе факел. Если ты знаешь путь в Магог, найдешь дорогу и в лабиринте. Но не обольщайся. Еще никто не сумел выбраться оттуда, хотя многие знали путь. Я не углублялся в лабиринт, но представляю себе, как он устроен. Он в точности повторяет мозаику, выложенную на земле в центральном дворе дворца. Ключ к разгадке лабиринта тот же, что и к мозаике; подумай, и решение придет. Не забывай ни на секунду о Минотавре, об Астерии. Я не знаю, насколько он силен. Скорее всего, он движется быстро, как паук в паутине. Но он привык иметь дело с безоружными. Если ты сумеешь спрятать клинок и вовремя им воспользоваться, он, возможно, поможет тебе спастись.

Паук и муха

Меня оставили в лабиринте без особых церемоний: просто завязали глаза и заставили какое-то время идти вперед. Сначала был небольшой спуск, потом несколько поворотов. Мы остановились. Я немного подождал, прислушался и понял, что остался один.

Сорвав с глаз повязку, я ничего не увидел, меня окружала непроницаемая темнота. Я обшарил первую из бессчетного числа пещер лабиринта и нашел факел, обещанный мне Дедалом. Затем я подобрал два крупных камня, зажег от них немного сухой травы, а от нее — факел.

Первым делом я избавился от кинжала, бросив его в одном из переходов. Каким бы ни был Минотавр, я знал, что не смогу справиться с ним при помощи этого жалкого оружия. По правде говоря, мысль о том, чтобы отнять у него жизнь, пугала меня гораздо больше, чем мысль о собственной гибели. Да и вообще, зачем мне было выбираться из лабиринта? Я по-прежнему владел секретом, за который на Крите с меня могли спустить шкуру, а возвращение в Дельфы было равносильно смерти.

На всякий случай я попробовал разыскать следы солдат, заведших меня сюда. Бесполезно: эти люди отлично знали свое дело, а я никогда не был хорошим следопытом. Так куда бы мне пойти? «Если ты знаешь путь в Магог, найдешь дорогу и в лабиринте». Знал ли я на самом деле путь в Магог? Нет. По крайней мере не так, как дорогу в Дельфы, дорогу в Афины, дорогу Дня. Чтобы попасть в Магог, я искал башню, но ведь одного этого недостаточно. Ахейцы в одиночку никогда не могли добраться до башни, хотя и видели ее расплывчатый силуэт. Чтобы попасть в Магог, я просто шел куда глаза глядят и думал, что хочу туда попасть. Хотел ли я выйти из лабиринта? Что ж, атмосферу этого места приятной назвать можно было лишь с большой натяжкой. Я выбрал первый понравившийся мне проход и зашагал вперед, разгоняя мрак светом своего факела.

Я понял, что не хочу выйти из лабиринта, когда миновал пятую по счету пещеру и успел пройти гораздо больше, чем нужно было, для того чтобы найти выход. Войдя в один из наклонных, плавно изгибающихся коридоров, я вдруг ощутил его присутствие и чуть не умер от страха. «Скорее всего, он движется быстро, как паук в паутине», — так сказал мне Дедал. Я уже достаточно знал о лабиринте, чтобы понимать, что поспешное бегство может помочь скрыться, а может и вывести меня прямо к преследователю. Как ни странно, я не ощущал никакой угрозы. «Вот оно как, — подумал я, — его присутствие внушает не ужас, но спокойствие. Наверное, так мух успокаивает присутствие паука».

Я неспешно отступил и вернулся в последнюю пройденную пещеру. Затем воткнул факел в пол, прислонился спиной к стене и стал ждать.

Запах

Я не услышал никакого шума, даже шагов. Порыв ветра чуть было не потушил факел. За ним последовал еще один, более сильный, и огонь погас. Я обругал себя за то, что воткнул факел так далеко от себя. Затем подумал, что, может быть, еще успею нашарить его и вновь зажечь, но тут же отбросил эту идею. Мне не хотелось умереть во время тщетной попытки зажечь свет. Кто знает, может, в темноте монстр покажется менее страшным, а смерть — более сладкой?

Время потекло медленно. Внезапно я почувствовал исходящее от тела чудовища тепло. Он сидел прямо напротив меня, я мог слышать его дыхание. Глаза монстра блестели в темноте, словно кошачьи. Рядом с ним было тепло, от него исходил легкий, но очень знакомый запах. Когда он заговорил, сердце мое готово было выпрыгнуть из груди.

— Рядом с тобой тоже очень уютно, хоть ты и боишься смерти.

Это был голос Ариадны. Я погладил ее длинные волосы, мне казалось, что я даже могу разглядеть ее силуэт. Я приблизил к ней свое лицо. Я не хотел целовать ее, лишь почувствовать ее запах.

— Ты шел прямо к центру, — сказала она. — С тех пор как ты вернулся с войны в Аттике, я перестала тебя понимать. Ты что, хочешь убить себя?

Даже темнота не могла уберечь меня от ее чар.

— Смерть, — сказал я, — единственный выход для того, кто не хочет принять судьбы, уготованной ему Богиней.

И тут она меня поцеловала. Ее второй поцелуй был столь же болезненным, как и первый. Я слишком долго ждал его.

— Что ж, если ты выбрал смерть, — сказала она, — ничто меня не удерживает. Я не хочу, чтобы ты спал, когда я стану делать это.

Она вцепилась в мою шею, и я почувствовал, как ее зубы пронзают кожу. Мое тело, скрытое тьмой лабиринта, взорвалось фонтаном крови, и я наконец познал истинную цену любви Ариадны. Мне никогда не забыть этого жгучего, невыносимого, мучительного удовольствия, ее страсть всегда будет преследовать меня во снах.

Плач Минотавра

Я проснулся от света зажженного факела. Ариадна подождала, пока я встану, и направилась к одной из галерей. Мы спускались вниз по спирали, так же, как и в Магог, и с каждым шагом воздух казался все более разреженным, к тому же нас окружал резкий и неприятный запах. Я понял, что мы приближаемся к узнику лабиринта. Словно в подтверждение моих мыслей, прозвучал долгий и протяжный животный крик, скорее жалобный, чем пугающий.

Пещера Минотавра по своим размерам не отличалась от остальных, но из нее был только один выход. Когда мы вошли, Астерий стыдливо спрятал лицо, защищая глаза от света факела.

— Привет, братишка, — сказала ему Ариадна.

Астерий был громаден, примерно в два человеческих роста, и в свете факела мне показалось, что вся его кожа такая же черная, как бычья шкура на голове. Останки тех, кто стал жертвой Астерия, густо устилали пол, превратив пещеру в подобие склепа, а тряпки, кости, экскременты, кишащие насекомыми, и крысы тем более не добавляли этому месту уюта. Ариадна подождала, пока я усядусь в уголке, и погасила факел.

Астерий заговорил:

— Только ты приходишь ко мне, сестра. Да благословит тебя за это Богиня. И все же всякий раз, когда я слышу твои шаги, мне кажется, будто приближается моя смерть. Почему?

Я никогда не видел его раньше, и мне было трудно поверить, что такой глубокий и красивый голос может принадлежать столь причудливо изуродованному существу. Ариадна не ответила. Я представил, как она сидит рядом с ним, может быть, даже обнимает его.

— Это он, тот воин, что должен помериться со мной силами?

— Меня зовут Полиид, и я не воин. Я всего лишь музыкант.

— Тогда, Полиид, возможно, ты сможешь понять этот лабиринт, услышать его бесконечную мелодию. Вся моя жизнь здесь наполнена музыкой: музыкой подземных потоков, музыкой звездного неба, которого я никогда не забуду, музыкой танца планет, их спокойный бег навсегда запечатлен в контурах этих подземных галерей… Ты знаешь, что еще ни один человек не вышел живым из лабиринта, с тех пор как я здесь?

Я не стал отвечать на этот вопрос. В любом случае, даже если мне предстояло умереть, смерть моя уже была куда как слаще, чем я мог себе представить.

— Иногда я разговариваю с моими жертвами. Это помогает им меньше бояться смерти. Это очень интересно, говорить с тем, кто знает, что скоро умрет. Он забывает обо всех своих прошлых горестях: им овладевает абсурдная, иррациональная, необузданная жажда жить. Она настолько сильна, что некоторые женщины добровольно отдавались мне, даже не прося, чтобы я оставил их в живых, хотя втайне и надеясь на это. Они учились любить монстра, а я — любить и пожирать, пожирать то, что любишь. Когда они обнимали меня, я на какое-то мгновение становился частью их красоты. Во мраке любви я так же красив, как и они, я заражаюсь человеческой прелестью, а они — получают частичку моей животной красоты или открывают свою собственную, внутреннюю.

Здесь, в сердце лабиринта, зов плоти объединяет нас, но подлинное единение приходит, только когда я пожираю их. Вкус человеческого мяса лишь поначалу был мне отвратителен, а теперь я не променяю его ни на одно из яств, которые успел попробовать за свое короткое детство. Люди гораздо вкуснее крыс или собак, случайно оказавшихся в лабиринте. У вкуса человеческого мяса есть множество оттенков, так же как и у разлагающейся плоти, чей запах так волнует тебя, музыкант Полиид.

Все это пугает вас. Страх, ужас — это странные слова, которые трудно понять, сидя здесь, во тьме лабиринта. Хотя, может, и нет… Для меня самое страшное — это моя судьба, или, вернее, мои возможные судьбы, читать которые меня научила моя мать Пасифая. Если я погибну, вместе со мной умрет мой мир, мир, который я защищаю всю свою жизнь, хоть и не могу увидеть его и насладиться им; а если я не умру, жизнь моего мира продолжится, а с ней и мое заключение, вечное заключение: вечный страх. Два страха, и один противоречит другому…

В последнее время мне часто снится один и тот же сон. Все, что я вижу, происходит там, снаружи, под солнцем, которое жжет мне глаза, так же как жгло их в мой последний день наверху. Мне снится, что я воин, в разгар битвы оставшийся без меча. Я шагаю между трупов, думая только о том, где найти меч. Я вижу несколько мечей, зажатых в кулаках убитых, и пытаюсь разжать их пальцы, но тела вдруг становятся бронзовыми, и мне не хватает сил, чтобы вынуть из их рук бесполезное оружие, которое никого уже не сможет ранить. И я просыпаюсь, намертво сцепив руки. К чему этот сон? Ты знаешь ответ, музыкант Полиид? Почему мои безутешные руки сплетаются во сне? Почему мертвые в моих снах так вцепляются в свои мечи, словно они их продолжение, словно они вместе выкованы из металла? А ты, Ариадна, которая может гулять по моим снам, совокупляясь со мной, со мной, который наяву не может даже помыслить о том, чтобы коснуться тебя? Знаешь ли ты ответ? Нет…

Реальность полна тайн, но она не так ранит. Лабиринт отучил меня упиваться своими страданиями, будущее и прошлое для меня несущественны, бесцветны и туманны, все равно что кусок мяса в желудке. Они сосуществуют в спокойном и тихом настоящем, в настоящем, где нет ничего, кроме гниющего мяса. Все остальное находится вне времени или в худшем случае создает другое время, обычно скоротечное и недолговременное. Вы приходите выслушать меня или умереть. Приходите удовлетворить мои желания во тьме лабиринта или в моих снах. Но никто не приходит убить меня, и все, что окружает меня, разрушается и гниет. А я не старею…

Астерий замолчал. Через некоторое время Ариадна встала, зажгла факел и вместе со мной покинула пещеру Астерия. Обратный путь ничем не отличался от пути туда. В какой-то момент сырые мрачные переходы превратились в коридоры с колоннами, а мрачные норы — в богато украшенные залы, но я даже не заметил, когда это произошло. Внезапно у меня закружилась голова, я закрыл глаза, а когда открыл их — Ариадна исчезла, оставив в напоминание о себе легкую боль в висках. Дальнейший путь был мне хорошо знаком. У самого выхода я увидел женщину, спускавшуюся мне навстречу, но солнце светило ей в спину, и я не мог увидеть ее лица. Я подумал было, что это Ариадна, но когда она заговорила, оказалось, что это Пасифая.

— Будет лучше, если перед тем как идти в свои покои, ты повидаешься с Миносом, — сказала она мне. — Я уверена, что он простит тебя, увидев, что ты выбрался из лабиринта. Почему ты так смотришь на меня?

— Прости, госпожа. У меня просто кружится голова. Мне вдруг показалось, что все это уже было со мной. Но разве ты не?.. Не?..

Я хотел сказать «умерла», но понял, что это прозвучало бы совсем нелепо: ведь это я был на волосок от гибели, а не она. Пасифая загадочно улыбнулась. Следуя ее совету, я отправился прямиком в тронный зал, где мне предстояло узнать, закончилась ли моя битва со смертью или же только началась.

Чужая любимая

Минос встретил меня в окружении солдат своей личной гвардии, хмурый и напряженный, словно уставший от моего лица, которого надеялся больше никогда не увидеть.

— Я вышел из лабиринта, — сказал я ему, — и пришел сюда, чтобы сказать тебе, что я верен своей клятве.

Он поднялся с трона и подошел ко мне, должно быть, чтобы убедиться, что перед ним стою я, а не мой призрак.

— Это и так было ясно, — сказал он наконец, устало махнув рукой, — что ж, если у меня не получилось отделаться от тебя по-тихому, придется тебя терпеть.

Магог навсегда изменил царя: бегающий взгляд, тонкие прямые губы. Он весь был воплощенная ненависть.

Впрочем, эти перемены волновали меня куда меньше выпавшей мне удачи. Все последующие дни я провел с Ариадной, которая учила меня познавать себя. Именно она открыла во мне дар к предвидению, который я никогда бы не нашел в себе сам, хотя усердно его изображал. Я научился входить в транс, концентрироваться на конкретных вещах, событиях, людях… Я узнал, что будущее подобно прошлому, что пророчества могут быть столь же лживыми, сколь и воспоминания, которые сознание незаметно меняет в угоду владельцу. Для того чтобы предсказывать будущее, надо знать прошлое и уметь отвлекаться от себя, забывать о своем существовании. Теперь я знаю, что будущее, как и прошлое, нельзя изменить. Именно эта невыносимая правда бытия сводит с ума настоящих пророков.

Я научился не только этому. Ариадна открыла мне вещи, которые нельзя описать словами. Та кровь, которой я отблагодарил ее, никогда не будет достойной платой за все те тайны, что открыла мне царевна. Эмпусы, почитающие Богиню и дающие обет не убивать, берут у своих любовников ровно столько крови, чтобы обновить свою собственную. Моя любовь к Ариадне не умирала, потому что я знал: она никогда не будет принадлежать мне, у нее всегда будет кто-то еще, но когда она придет ко мне, я вновь почувствую себя частичкой матери-земли и любого из тех существ, что живут и страдают на ней.

Трон забвения

Но мое счастье было недолгим: вскоре после моего возвращения из лабиринта Минос собрал небольшую группу, которая должна была поехать в Афины, чтобы вновь взять ужасную дань. Среди этих людей оказался и я. Весть о Тесее, недавно объявившемся в Афинах царевиче, уже докатилась до Крита. Минос был уверен, что Эгей сделает все, чтобы его сын не оказался в числе жертв, отданных на съедение Минотавру, и полагал, что я могу пригодиться ему, для того чтобы расстроить афинские козни.

В Афинах о Тесее ходило уже множество легенд, напоминавших искушенному слушателю истории о Геракле: говорили, что его родителями были царевна Этра, царь Эгей и бог Посейдон. По совету дельфийского оракула Эгей не забрал ребенка у матери, чтобы укрыть его от цепких лап Миноса, и оставил Этре свой меч, велев передать его сыну, когда тот подрастет, чтобы отец смог узнать его. Еще подростком на пути в Афины Тесей в одиночку справился с разбойниками, напавшими на него в Коринфском проливе. Приехав в Афины, он повстречал колдунью Медею — ту, что одолела монстра Талоса во исполнение обета, данного Пасифае, — оставившую Ясона и вышедшую замуж за Эгея. Поскольку бывшая жрица не могла своими руками разделаться с Тесеем, она сделала все, чтобы с ним покончил его собственный отец; ведьма обвинила царевича в предательстве, но Эгей узнал меч, которым собирался защищаться обвиняемый, и поединок окончился воссоединением отца и сына и бегством Медеи. Теперь имя Тесея повторяли все Афины, рассказывали даже, что он разделался со злополучным марафонским быком. Все говорили о нем как о наследнике трона и будущем освободителе города от тирании Миноса.

Лишь только мы сошли с корабля в Пирее[2], стало понятно, что найти Тесея будет непросто. Все жители города стали участниками театрального действа, целью которого было любой ценой убедить нас, что царевич вновь пропал. Нас встретили в траурном молчании, усадили на повозки и отвезли на Акрополь. Во дворце Эгей со слезами на глазах поведал нам о причине охватившего весь город горя.

— Мой любимый сын, столь недолго радовавший своего отца, не пощадил больное сердце старика. Несколько месяцев назад он, сжигаемый страстью к своему другу Пириту, возжелавшему жениться на повелительнице ада Персефоне, спустился в преисподнюю. Оба они, и Тесей и Пирит, попались на уловку коварного Гадеса, предложившего им Трон забвения. Всякий, кто сядет на этот трон, уже не поднимется и превратится в камень. В своих снах я вижу сына на каменном троне, обвитом змеями, под неустанным оком трехголового Цербера, стража мира мертвых.

Эгей закончил свой жалобный монолог протяжным стоном, который тут же подхватили плакальщицы. Упоминание друга Тесея Пирита, таинственного бродяги, недавно сбежавшего с Крита, едва не сбило меня с толку. Что ж, лжец всегда стремится спрятать обман среди правды. Минос повернулся ко мне и пристально посмотрел мне в глаза.

— Он лжет, — сказал я.

Эгей украдкой покосился на меня. Он понял, что я раскрыл его тайну, а я — что с этого момента моя жизнь в опасности.

Несмотря на то что траур продолжался, афиняне устроили в честь нашего приезда пышные празднества, на которых присутствовали юноши из самых богатых афинских семей. Минос вовсю упивался своей властью, заговаривал с ними, наслаждаясь их дрожащими голосами: каждый из них симулировал какой-нибудь дефект, неизлечимую болезнь, тихое, но все же заметное сумасшествие, что сделало бы его в наших глазах калекой и позволило не попасть в число обреченных. На третий день Эгею сообщили семь имен, и в афинских семьях воцарился настоящий траур. Матери требовали встречи с тираном, пытались предлагать ему свои сморщенные тела в обмен на жизнь сыновей, а Минос словно питался их горем, отвечая женщинам тоном умудренного и несчастного человека, вынужденного чинить малое зло, чтобы избежать большого. Я своими ушами слышал, как проникновенно он произносил простые слова соболезнования, которые бы от любого другого человека звучали как чистой воды насмешка. Своими глазами видел, как он с гордо поднятой головой вышагивал по переходам дворца. Так царь давал выход душившей его ненависти, злобе, поселившейся в его сердце: в глубине души он верил, что и вправду жертвует собой во имя собственного народа. Душа человека, развязавшего войну, равно как и победившего в ней, отвратительна и ничтожна, она просто не может быть иной.

Ласки воина

Когда имя последнего из семи юношей было произнесено, во дворце установилось обманчивое спокойствие. Минос сделал вид, что смирился с исчезновением Тесея, а Эгей продолжал скорбеть, при этом оба знали, что притворяются. Нам оставалось выбрать девушек, и Минос поручил мне посетить женскую половину дворца, где собрали дочерей всех богатых семей города. Царь надеялся, что я смогу нащупать след неуловимого царевича. Я подчинился его приказу и в сопровождении гвардейцев отправился в женские покои.

Поскольку моя официальная миссия состояла в том, чтобы выбрать семь самых красивых и благородных девушек на съедение Минотавру, я ожидал, что все они постараются нарочно изуродовать свои лица и встретят меня жуткими гримасами, подобными той, что искажают лица критских женщин в гневе или в порыве сладострастия. Я заблуждался.

Хотя ахейские женщины куда умнее своих мужей, их полностью лишили свободы, превратив во что-то вроде прислуги. Но их сдержанность и покорность превращаются в небывалую чувственность, когда их не видят их отцы и мужья. Девушки знали, что посланник Миноса еще очень молод. Жажда жизни заставила их прийти к нелогичному на первый взгляд решению: лишь самые красивые, чувственные и соблазнительные смогут тронуть сердце палачей. Потому на женской половине дворца нас ожидал невиданный спектакль. Сквозь смех девушек я слышал непристойности гвардейцев. Всего за несколько минут мы были разбиты наголову, словно горстка разбойников, столкнувшаяся с регулярной армией. Не успев сказать ни слова, я очутился на диване, окруженный прелестными девушками, едой и питьем. Вокруг меня все пестрело от роскошных одежд, не скрывающих, но подчеркивающих все женские прелести. На протяжении нескольких часов я чувствовал себя на седьмом небе от счастья: сплетенья рук и множество лиц сливались в единое женское тело…

Вдруг, всего на мгновение, я ощутил, как кто-то неловко коснулся моей спины. Я попытался поймать того, кто это сделал, но промахнулся и схватил какую-то светловолосую девчонку. Покидая злополучное место, я твердо знал две вещи: во-первых, у одной из девиц грубые руки воина и, во-вторых, жизнь моя теперь не стоит и ломаного гроша.

Игры разума

Той ночью Эгей устроил нам, как он надеялся, прощальный пир. Изображая сострадание, он торопил Миноса с выбором девушек, которых отдадут на съедение Минотавру. До, во время и после ужина всем было предложено море ахейского грубого пива, и критские солдаты во главе с Миносом предались безудержной пьянке. Дети одиннадцати-двенадцати лет из благородных афинских семей были отданы гостям для любовных утех. С растущим беспокойством я следил за тем, как выпивка косила ряды критской царской гвардии.

Поскольку я, с точки зрения афинян, был слишком молод, чтобы насладиться обществом несчастных детей, ко мне приставили одного их этих афинских шарлатанов, что зовут себя философами и занимаются тем, что произносят бесконечные речи на агоре, завлекая своей болтовней случайных прохожих. Они всегда поражали меня чудовищным словесным недержанием и умением рассуждать о самых тривиальных вещах часами, не говоря ничего конкретного. Как звали того философа, я позабыл.

— Чем отличается человек от животного? Вот в чем вопрос, — говорил он мне, наслаждаясь переливами своего голоса. — Есть три основополагающих отличия человека от животного, вот они: умение ценить девственность самок, осознание того, что Зевс направляет нас, и владение огнем. Более того: все эти три отличия суть одно.

Он многозначительно улыбнулся и протянул паузу. Я понял, что оратор сам загнал себя в тупик и не знает, как оттуда выбраться.

— Я дело говорю, Полиид. Подумай о моих словах и поймешь, что я прав.

Затем он залпом осушил свою чашу, побуждая меня последовать его примеру. Виночерпий тут же наполнил чаши заново. Задача болтуна состояла в том, чтобы напоить меня, но это не мешало ему наслаждаться моей растерянностью, хотя на самом деле только вежливость мешала мне растоптать в прах все досужие домыслы этого выскочки, раздавить его и смешать с грязью.

— Все эти три отличия суть одно, и ты сам поймешь это, если прислушаешься к тому, что я сейчас тебе скажу. Ты ведь знаешь, что все вещи в какой-то степени состоят из трех первичных субстанций: воды, земли и огня. Таким образом, мы можем утверждать, что те вещи, в которых преобладает вода, — суть вода, в которых больше огня — огонь, а в которых земли — земля, не так ли? Ты со мной согласен?

— Что ж, с этим мало кто может поспорить, — отвечал я, стараясь тем временем расплескать как можно больше пива: этой ночью я хотел быть абсолютно трезвым.

— Ну а если ты согласен с этим, то согласен и со всем остальным. Ведь очевидно, что в страстных девушках преобладает огонь, что Зевс, хозяин и повелитель молний небесных, тоже полон огня и что огонь, недоступный животным, но слушающийся человека, тоже состоит не из воды, не из земли, но из огня (насчет последнего я был с ним абсолютно согласен: утверждать, что огонь состоит не из огня, было бы просто свинством); ну а если во всех этих вещах основная составляющая — огонь, значит, только огонь отличает человека от животных. Со мной непросто поспорить, не правда ли? — при этом он тяжело дышал, становился все пьянее, словно ребенок радуясь тому, сколько чепухи он выдал на-гора. — Ну, мой дорогой друг, что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю, что любой гусак, если бы мог говорить, сказал бы в точности то же, что и ты, ведь все твои утверждения бесспорны, следовательно, мы ничем не отличаемся от животных, хотя следует помнить, что я говорю чисто гипотетически.

Он нахмурил лоб, словно размышляя над моими словами.

— Вопрос не из легких, — выдал он наконец, поднял свою чашу, подождал, пока я последую его примеру, и опустошил свой сосуд.

Когда философ был уже совсем пьян, он предложил мне соединить наш огонь на моем ложе. Я поднялся и последовал за ним, изображая сильное опьянение. Мы вошли в мои покои, и пьяный тут же рухнул на пол, но я поднял его, уложил на кровать, укрыл шкурами и поспешно удалился. Позже я узнал, что беднягу зарезали во сне. Официальная версия гласила, что во дворец пробрались разбойники, но я прекрасно понимал, что солдаты Эгея приняли несчастного за меня. Что же до меня, то, выйдя из своей комнаты, я отправился в единственное место, где меня никто не стал бы искать, — на женскую половину, где укрывался царевич. Обойти стражу было очень легко, тем паче что на пиру и они хватили лишнего. Я тайком пробрался внутрь, молясь о том, чтобы случайно не угодить в руки моего нежданного палача. Засыпал я под неумелые, но полные страсти ласки греческих прелестниц.

Девушка и меч

Когда на следующее утро в женские покои вошли Минос и Эгей в сопровождении своих телохранителей, я был уже там. Афинский царь посмотрел на меня с вполне понятным изумлением.

— Надо же! — радостно воскликнул Минос. — А мне сказали, что ты бесследно исчез. Но я-то знал, что ты не оставишь своего царя.

Трясущиеся, словно листья на ветру, девушки выстроились в ряд, отчаянно пытаясь заглянуть мне в глаза. В этот момент я понял, как отвратительна и сладка власть над жизнью другого человека. Я вдруг почувствовал, что в моих жилах течет кровь ахейцев, и в то же время ощутил жуткий, неописуемый стыд. Смущенный, я попросил, чтобы мне принесли мешок, который просил приготовить еще вечером, затем отобрал у покорного Миноса меч, который он всегда носил на поясе, и вытряхнул содержимое мешка на пол. На ковер вылетели кольца, сережки, подвески, кулоны, костяные гребни, золотые колье, серебряные браслеты… Молящее выражение в глазах девушек сменилось хищным блеском, но ни одна из них не осмелилась тронуться с места. Я бросил поверх кучи побрякушек меч. Его усыпанный драгоценными камнями эфес засверкал среди украшений.

— Каждая из вас может выбрать себе подарок по душе, — обратился я к девицам; на долю секунды воцарилось нерешительное молчание, а затем шорох шелковых одежд, смущенный шепот и, наконец, переливистый и яркий девичий смех заполнили зал.

Подобно чайкам, накинувшимся на гору мусора, ринулись благородные афинянки на кучу драгоценностей. Вот две или три клубком покатились по полу, вот еще несколько сцепились друг с другом, и кровь окропила золото и серебро.

Решив, что время пришло, я высунулся в окно и подал солдатам, ожидавшим во дворе, условный сигнал. Заревели трубы, и прозвучал сигнал тревоги, предупреждение о том, что враг входит в город. Услышав его, одна из девушек резко выпрямилась и оттолкнула от себя двух других. Затем она схватила меч Миноса, воздела его над головой и застыла, с трудом сдержав боевой клич. Застыли и остальные девушки. Эгей закрыл лицо руками, а Минос улыбнулся. Я заговорил:

— Вот, господин, тот воин, которого ты хотел найти.

Я сказал это не без удовольствия, ведь простая ловушка, которую я придумал, сработала. Остолбеневший, бледный Тесей переводил взгляд с отца на Миноса, затем на меня. И тут я его узнал: это был тот самый бродяга Пирит, которого я подобрал в Кноссе и отвел в Магог, передав его там Ариадне. Тут я понял, что упустил из виду важную деталь. Женское платье в сочетании с сильными мускулистыми руками и квадратным подбородком смотрелось более чем смешно, а пышный парик не скрывал гладко выбритой головы Пирита, срезавшего волосы по обычаю воинов, чтобы враг не смог схватиться за них; да и воздетый в победном жесте меч вкупе с изумленно-испуганным выражением лица смотрелся нелепо. К моему несчастью, кое-кто из солдат Миноса просто не смог сдержать смех.

Пирит-Тесей вновь посмотрел на меня, и глаза его засветились дотоле незнакомой мне ненавистью. Подобно тигру, он бросился на меня с занесенным мечом. Я беспомощно выставил вперед руки, словно это могло спасти от неминуемой смерти, которая, безусловно, настигла бы меня в тот день, если бы не Эгей. Внезапно он толкнул сына под руку, и тот промахнулся. Из правой руки хлынула кровь, и я с ужасом увидел, что царевич отсек мне мизинец. Я нагнулся и подобрал его с пола, заливая ковер кровью. Лежавший на ладони палец был каким-то маленьким и очень белым, похожим на подыхающую ящерку.

Несколько девушек, проведших со мной ночь, устремились перевязать рану. Я смирился со своей потерей, посчитав ее достойной платой за опасную игру. В голове моей крутилась лишь одна мысль: «Не беда, это же палец на правой руке. Я все равно смогу играть на моей черепаховой лире».

Как бы мне того ни хотелось, я так и не потерял сознание.

Путь домой

Горькое молчание, которым провожал нас пирейский порт, было куда мрачнее недавнего подложного траура. Для жертв отрядили отдельный корабль с черными парусами. Минос, однако, распорядился, чтобы все заложники плыли на его судне, а афинский корабль тащили на буксире: он не хотел неприятных сюрпризов. Последние слова Эгея к Тесею были словами надежды:

— Я верю в тебя, сынок, ты не раз уже показывал себя в деле. Я верю, что ты победишь чудовище и вернешься домой. Если так и вправду случится, возвращайся на нашем корабле, но смени черные паруса на белые, чтобы порадовать отца вестью о том, что его сын и наследник жив.

Море на обратном пути было спокойным, небо безоблачным. Пленники, хорошо сложенные юноши и цветущие девушки, бродили по палубе, бледнея от ужаса при мысли о близкой смерти. Последней каплей стало устроенное Миносом еще в Афинах состязание: царь устроил бои, выставив против Тесея заведомо слабого противника, и, к разочарованию абсолютного победителя, пощадил слабейшего. Минос знал, как заставить человека страдать, не пролив при этом ни капли крови. Перед нашим отплытием помилованный вскрыл себе вены. Все это безмерно радовало Миноса: его душа гнила и разлагалась все сильнее, с тех пор как он побывал в Магоге.

Что же до девушек, то они быстро смирились со своей участью. Теперь, когда я знаю, какой будет моя собственная судьба, я тщетно пытаюсь разгадать величайшую тайну человеческой природы. Отчего афинские женщины, пусть даже робкие рабыни мужчин, могли так спокойно ждать приближения смерти? Лишь одна из них, самая молодая, боролась за жизнь, пытаясь соблазнить Миноса. Тщетно, ибо царь куда больше интересовался Тесеем; с тех пор как он увидел его в женском платье с фальшивой грудью, перекошенным лицом и воздетым мечом над головой царь не мог от него глаз отвести. Минос не узнал в царевиче того юнца, что ласкал Ариадну в Магоге, иначе Тесея незамедлительно постигла бы месть. Царь забавлялся тем, что докучал Тесею часами и называл его именем, под которым тот прятался среди женщин.

— Дорогая Перибея, сегодня ты прекрасна, как никогда, — говорил он, хлопая его по заду.

Пирит-Тесей-Перибея краснел от гнева, а Минос с хохотом шел дальше.

Как-то раз царь притворился, что собирается поговорить с ним всерьез:

— Послушай-ка, Тесей, ты так и не рассказал мне, как тебе удалось удрать из подземного мира. Твой отец поведал мне, что Аид хитростью усадил тебя и твоего друга на Трон забвения.

У Тесея уже была готова отговорка, чтобы объяснить предполагаемое отсутствие в Афинах. Со скорбным лицом царевич принялся рассказывать, как было дело: не кто иной, как Геракл, — тот самый, что, совершая один из своих двенадцати подвигов для царя Еврисфея, спустился в Тартар в поисках трехглавого Цербера — пришел к ним на помощь, прознав об их несчастье. Сил героя хватило на то, чтобы вырвать Тесея из камня, но когда он попробовал спасти и Пирита, то весь подземный мир содрогнулся, и Гераклу пришлось отступиться.

Искушенный во лжи, Тесей не стал вдаваться в детали. Несмотря на мое присутствие, он все же назвал своего лжедруга и спутника Пиритом.

— Надо же! — воскликнул Минос, ловко изображая изумление. — Воистину, не позавидуешь этому Пириту, оставшемуся там в одиночестве. Ты, похоже, счастливо отделался, хотя большая часть твоей задницы все-таки прикипела к камню, не так ли? Поэтому-то у тебя она такая маленькая… Перибея! — Минос шлепнул царевича по ягодицам и расхохотался.

Тесей вышел из себя и издал боевой клич. Царя тут же окружили гвардейцы.

— Успокойся, сынок, — предупредил его Минос. — Не забывай, что я сын Зевса.

— Мне все равно! — крикнул Тесей. — Я сын Посейдона.

— Что ж, замечательно. Но мало сказать, что ты сын бога. Это надо еще доказать.

— Докажи ты, что ты сын Зевса!

Минос улыбнулся.

— Отец, слышал ли ты его? — воскликнул он, театрально вздымая руки к небу. — Подай мне знак.

В то же мгновение все услышали удар грома, и чистое, без единой тучки небо прорезала голубая молния. Минос всегда умел договариваться с богами, которые в своем тщеславии никогда не упускали случая покрасоваться перед смертными.

Тесей застыл в изумлении. Тогда Минос снял со своего безымянного пальца одно из трех серебряных колец и швырнул его в море.

— Будь так добр, попроси своего отца вернуть мне кольцо. Это подарок Пасифаи, она придет в ярость, если я вернусь в Кносс без него.

И Тесей, не раздумывая, бросился в море за кольцом.

— Клянусь бородой Протея[3], — проворчал Минос, качая головой, — у этого парня не все в порядке с головой. За ним, — приказал он двум морякам.

Моряки спустили паруса, и мы принялись ждать, когда над водой появится голова афинского царевича. Уже отчаявшись и собравшись тронуться дальше, мы увидели, как тот размахивает руками невдалеке от корабля.

Как ни удивительно, царевич достал со дна не только кольцо, которое тут же с торжествующей улыбкой было возвращено хозяину, но и великолепную корону, усыпанную драгоценностями. Позже Тесей рассказал, что под водой его встретила стая дельфинов и проводила в подводный дворец его тетки, нереиды Тетис. Узнав о том, что привело к ней племянника, она немедля распорядилась разыскать кольцо, что и было сделано. Миносу оставалось лишь терпеливо выслушать рассказ, принести извинения и при всех назвать Тесея сыном Посейдона.

Голова Пасифаи

Для благородных афинян в Кноссе устроили пир, но те, помня о близившейся смерти в пасти Минотавра, почти не коснулись угощенья. Минос же ел за десятерых и еще успевал отпускать шуточки по адресу поникшего и безропотного Тесея. Ну а я наконец напился, радуясь тому, что все еще мог считать на пальцах до девяти.

После ужина пленники, ведомые Ариадной, Федрой и Тесеем, исполнили символический танец смерти в лабиринте, выложенном Дедалом на полу центрального двора. Тесей, которого Ариадна научила этому танцу еще в Магоге, двигался почти безукоризненно и привлек внимание кносских ценителей. Под конец пленников вознаградили долгими и бурными аплодисментами, лишь захмелевший Минос взирал на действо равнодушно. Затем пленников посадили под замок, а мы с Ариадной направились в Магог на ритуальные празднества в честь полнолуния.

В ту ночь луна была скрыта тучами. Впервые с тех пор как я попал в Магог, Пасифая не участвовала в церемонии жертвоприношения. Ее ждали до последней минуты, но заколоть ягненка пришлось Ариадне. Она окропила меня его кровью, дала отхлебнуть из своей чаши и увлекла в тень садов. Я не почувствовал, что это наша последняя ночь, и до сих пор корю себя за это. То была самая короткая ночь в моей жизни.

Скоро мы покинули Магог: встревоженная Ариадна так спешила попасть во дворец, словно что-то тянуло ее туда. Несмотря на хмель и усталость от долгой дороги, я чувствовал, что она беспокоится о своей матери. Я попытался представить себе Пасифаю идущей по переходам дворца — и не смог; попробовал найти ее в будущем, но вспомнил лишь обрывки прошлого. Почти бегом мы перешли мост через Влихию, Ариадна едва не стонала от беспокойства. Мы прошли главную стену и центральный двор. Вдруг Ариадна остановилась как вкопанная. На верхней ступени лестницы, слегка пошатываясь, стоял Минос, в одной его руке был меч, в другой — бесформенный предмет, который он презрительно швырнул на камни, заметив наше присутствие. Он покатился по лестнице и остановился почти у ног Ариадны. Это была голова Пасифаи. В глазах ее навсегда застыла ненависть. Крик Ариадны разорвал ночную тишину. Затем она бегом поднялась наверх и набросилась на своего отчима, но тот легко отшвырнул ее одним ударом руки.

— Ты мне не дочь, и я не позволю тебе касаться меня. Эта змея, — он презрительно показал на голову своей жены, — пила мою кровь. Я — царь без наследников, и я могу покончить со своим народом, если он не признает меня и прячется от меня.

Царь был совершенно пьян. Ариадна поспешила скрыться во дворце. Я хотел последовать за ней, но наверху меня ждал Минос.

— Подойди-ка ко мне, мальчик. Я хочу отблагодарить тебя за лечение.

Тогда-то все и произошло, всего за одно мгновение. Спускаясь по лестнице быстрее, чем позволял ему хмель, Минос потерял равновесие, споткнулся и покатился вниз. Его тело рухнуло к моим ногам, меч выскользнул из его рук Голова Пасифаи все еще смотрела на меня. Повинуясь ее взгляду, я поднял меч, занес его и… В какой-то момент мне показалось, что голова Миноса легла рядом с головой Пасифаи. Этого оказалось достаточно. Я воззвал к Богине и понял, что земля не позволяет убивать. Все очень просто: либо ты почитаешь Богиню, либо нет; выбор за тобой, но никаких поблажек быть не может. Я отбросил меч подальше. Минос, ворча, стал подниматься, в нем боролись ярость и пьяная лень.

Нежданный воин

Я побежал за Ариадной. Смятение и страх мешали мне сосредоточиться и понять, куда она направилась. Миновав сады, я вошел в ее покои, но там никого не было. Я не знал, к кому обратиться за помощью, и решил разбудить Дедала. Пока тот протирал глаза, в покои вломился Главк, одетый в броню.

— Полиид, — воскликнул он, завидев меня, — я везде искал тебя. Мой отец сошел с ума. Он приказал гвардейцам убить всех его детей и советников. Я выжил лишь чудом. Я не мог заснуть, и это меня спасло, хоть мне и пришлось биться с гвардейцами. Что же до твоей жены Навкраты, — добавил он, обращаясь к Дедалу, — ее уже казнили.

Дедал молча закрыл лицо руками. Затем он сказал:

— Час настал, и теперь мы должны вывести из лабиринта твоего брата Астерия, наследника Миноса: только он сможет остановить царя.

Порывшись в сумке с одеждой, Дедал достал клубок ниток размером с кулак. Мы покинули комнату и направились к дворцовым подвалам. Спустившись вниз, мы увидели, что камера Тесея открыта и пуста. Остерегаясь возможной засады, мы подошли к галерее, с которой начинался путь в лабиринт. Там стояли Ариадна и Тесей, вооруженный мечом.

В этот момент в голове моей всплыли слова пророчества: «Чтобы предупредить убийство, береги спину окровавленной женщины, обрежь нить нежданного воина, беги от поцелуя, ведущего в подземный мир». Послание пифии Иеноклеи, переданное мне загадочной старухой в Магоге. «Окровавленной женщиной» наверняка была Ариадна. Мысль о том, что кто-то может причинить ей зло, ослепила меня, и я побежал вперед, хотя царевне ничто не угрожало.

Внезапно Тесей бросился на Главка с яростью, подтверждавшей ходившие о нем легенды. Я уже было попрощался с моим учеником, но он неожиданно легко и изящно ушел от удара и поставил подножку. Тесей с разбегу ткнулся лицом в землю. Главк повернулся к нему и спокойно принялся ждать следующей атаки. Афинянин поднялся и осторожно двинулся вперед. Поединок был коротким: Главк легко остановил двуручный меч своего противника, повернулся вокруг своей оси и нанес Тесею сокрушительный удар локтем в подбородок. Тесей на несколько мгновений перестал ориентироваться в пространстве, и Главк, нанеся легкий, но болезненный укол, вырвал у него оружие.

Меч Тесея отлетел в сторону. Главк победил. Я мысленно благословил своего ученика. Я поблагодарил его так, как не благодарил его ни один учитель за то, что все эти годы его подопечный отлынивал от занятий и учился драться назло своему отцу, назло тому, что его всегда оставляли в Кноссе с женщинами и детьми, когда Минос отправлялся на войну, во главе армии, воины которой были беспомощны по сравнению с этим гигантом.

— Убить безоружного — малая честь, чужеземец, — сказал царевич с улыбкой, крепко держа обескураженного Тесея. — Возьми свой меч и встреть смерть, как мужчина.

Главк повернулся спиной к своему врагу и отошел, чтобы дать тому поднять оружие. Я увидел блеск в глазах Тесея, его губы беззвучно сосчитали до трех. Я вспомнил другие слова старухи, которые она сказала, когда встретила меня вместе с Миносом в одеждах дровосека: «Я должна повторить послание и исправить ошибку…». Да, она ошиблась, послание гласило: «Береги спину нежданного воина». Теперь я точно знал это: Тесей метнул свой меч в спину Главку, словно насадив царевича на вертел. С широко распахнутыми от удивления глазами Главк мешком рухнул на землю.

Нить Ариадны

Окрыленный своей победой, Тесей склонился над трупом Главка, уперся ногой ему в спину и двумя руками рывком вытащил меч из раны. Затем он вытер клинок о тунику убитого и повернулся к Дедалу, намереваясь покончить и с ним.

— Не смотри на меня так, господин, — воскликнул ученый на ахейском наречии. — Меня зовут Дедал, я афинский врачеватель, я работал гончаром на службе у твоего отца Эгея и теперь готов предложить свои услуги тебе.

Тут вмешалась Ариадна, увидев, что жажда убийства в Тесее переросла все границы, и Дедал находится на волосок от смерти.

— Нет, Тесей, — сказал она; ее равнодушие к участи Главка поразило меня. — Я не могу провести тебя по лабиринту, я больше не вижу пути. Дедал — твой единственный шанс добраться до Минотавра.

— Да, я могу помочь. Я знаю, что делать, — поспешно сказал Дедал. Он достал клубок и показал его нам.

Тесей остановился и, опустив меч, выжидающе посмотрел на мастера.

— Ариадна, тебе знаком этот клубок? — продолжил Дедал. — Ты сама плела эту нить долгие годы, с самого детства. У нее нет конца, как нет его и у лабиринта. Я знаю это, потому что как-то пытался распустить клубок, но он не уменьшался, сколько я его ни разматывал. Привяжите конец нити к одной из колонн этой галереи, дающей начало лабиринту. Потом вы смело можете идти искать Астерия, а затем вернуться, сматывая нить.

Тесей взял клубок, решив в точности следовать советам Дедала. Я же повернулся к Ариадне.

— Зачем тебе Астерий?

Она молча посмотрела на меня. Я вдруг понял: ничто не заставит ее переменить своего решения.

— Это конец Кносса! — выкрикнула царевна. — Неужели ты до сих пор не понял? Я не оставлю эту землю в руках Миноса. Я уже не борюсь с пророчеством, произнесенным моей матерью в день ее свадьбы, я хочу только, чтобы Кносс был разрушен, а для этого должен умереть мой брат, чья жизнь к тому же сплошная пытка, от которой я обязана его избавить.

— Ты не должна убивать его. Тебя покинула Богиня, и ты не можешь найти дороги в лабиринте. Надо покончить с разрушителем Крита, с Тесеем.

— Проклятый глупец, — зло сказала она, — погибель Крита не Тесей, но Минос. Богиня покинула всех нас. Моя мать мертва, и я могу сделать лишь то, что делаю сейчас.

Она отвернулась, и я схватил ее за руку. Я хотел поцеловать ее, или ударить, или даже убить и оплакать. Я сам не знаю, чего я хотел, но это продолжалось недолго. Я услышал боевой клич Тесея и почувствовал тяжелый удар меча по руке. С окровавленным предплечьем я упал на пол, мне хотелось лишь одного — умереть. Афинского царевича остановил лишь сухой властный голос Ариадны.

— Если ты убьешь этого человека, мой дух будет преследовать тебя вечно. Я — Ариадна, дочь Пасифаи и Госпожа Луны после ее смерти, говорю тебе это. Если ты убьешь его, ты никогда не будешь знать покоя.

Она не кричала, но ее голос, тяжелый и властный, казалось, заполнил все вокруг. Тесей остановил занесенный меч и зло посмотрел мне в глаза.

— Ты связан со мной, — продолжила Ариадна, — клятвой, которую принес в обмен на свою свободу. Повинуйся мне или я тебя покину.

Тесей наконец опустил оружие.

— Я был должен тебе свою жизнь, и я возвращаю тебе долг, Полиид! — воскликнул он. — Не попадайся больше на моем пути.

Он повернулся и покрепче завязал нить на ближайшей колонне. Дедал подошел ко мне.

— Мальчик, — сказал он, осмотрев мою окровавленную руку, — это нехорошая рана, ее нужно лечить как следует. Прости, но сам я не смогу тебе помочь. Я знаю, как сбежать с острова, но места хватит лишь для меня и моего сына Икара.

Затем он решительно направился обратно во дворец, Ариадна же и Тесей пошли в лабиринт: она несла в руках факел, он бережно разматывал клубок. Я сел, разорвал плащ Главка и начал перевязывать свою руку. Уже второй раз за последние несколько дней я проливал свою кровь по вине афинского царевича.

Что же я должен был сделать? Старуха ошиблась, передавая мне послание Иеноклеи, но сейчас я легко мог восстановить его истинный смысл. «Чтобы предупредить убийство, береги спину окровавленной женщины, обрежь нить нежданного воина, беги от поцелуя, ведущего в подземный мир». Если в первой части было «Береги спину нежданного воина», во второй, видимо, говорилось «Беги от поцелуя кровавой женщины», чего я тоже не смог сделать. Третья же часть гласила «Обрежь нить, ведущую в подземный мир». Вот она, последняя возможность исполнить волю Иеноклеи, «чтобы предупредить убийство». Я взял меч Главка. Обрезать нить в самом начале лабиринта было бессмысленно, поэтому я взял факел и пошел вглубь, держась белой дорожки.

Тесей и Минотавр

Ариадна шла куда глаза глядят. Очень скоро я понял, что она не лгала, когда сказала, что не может найти дороги к Астерию и теперь продвигается наугад, старясь лишь обходить пещеры, в которых уже была. Достаточно углубившись в лабиринт, я решил исполнить предначертанное: перерезать нить и смотать клубок Я уже поднял меч Главка. Но тут перед моими глазами возник образ Ариадны, умирающей вместе с Тесеем от жажды и отчаяния в одном из переходов этой бесконечной пещеры. Я знал, что воля Иеноклеи — воля Богини. И все же я решил не делать этого и отбросил меч точно так же, как прежде кинжал Дедала и всего несколько часов назад меч Миноса. Потом я решил бросить нить и пошел вперед, повинуясь своей интуиции. Я нашел Минотавра первым. Он ждал меня, стоя посреди своей жуткой пещеры. На сей раз он не прятал своего звериного лица.

— Музыкант Полиид! — воскликнул он, увидев меня. — Ты снова не взял с собой лиры? Неужели я умру, так и не услышав твоих песен?

— Смерть и вправду спешит к тебе сквозь толщу стен лабиринта.

— Сегодня смерть идет отовсюду. Разве ты не чувствуешь гнева Богини? Она сотрясает почву под твоими ногами, ведь ты тоже ослушался ее… ослушался из-за любви, как это ни удивительно. Да… настоящие чувства. Любовь. Очень трогательно. Но мне незнакомы все эти тонкости. Мне больше нравится тело сестры, что приходит ко мне в моих снах, а оно потеряно и для меня, и для тебя. Наступило время ахейцев, дорогой Полиид. А что можем мы с тобой делать в мире, в котором правят ахейцы, а?

— Неужто даже ты, — сказал я ему, — не сможешь победить этого чужака?

— Победить, что за странное слово. Служба у Миноса и его воинственная философия испортили твою речь. Для меня единственная победа — это победа времени над телом. Посмотри на меня: даже ты постарел за эти дни, с твоего лица исчезло выражение напутанного ребенка… я же остаюсь таким, каким был. Мое тело побеждает время, скажешь ты, но эта победа над старостью и есть мое поражение. Что ж, есть и другие способы умереть, к тому же ты говоришь, что сегодня смерть сама идет ко мне. Как ты думаешь, зачем ты здесь, Полиид?

— Я пришел обрезать нить.

— Мудрое решение. Если ты перережешь нить, Ариадна умрет в лабиринте. Ты знаешь это? Конечно, знаешь. Это первый раз, когда ты приходишь перерезать нить, или второй?.. Не понимаешь, о чем я? Значит, первый… Что ж, мы еще поговорим в следующий раз.

Он повернулся лицом к вновь осветившейся галерее. К моему удивлению, Тесей и Ариадна добрались до центра лабиринта, хотя я не верил, что они смогут дойти сюда так быстро. Увидев Минотавра, Тесей остолбенел и чуть не выронил свой меч.

Астерий засмеялся:

— Столько лет, и ничего нового. Храбрость не входит сюда, все как один дрожат от страха. Так, значит, это ты герой из Афин, что пришел убить меня? Ну, так давай, что же ты медлишь, царевич Тесей?

Ариадна нетерпеливо отошла в сторону. Минотавр двинулся на своего палача, тот поднял меч, приготовившись защищаться. Он был так напуган, что не решался даже убежать. Астерий сделал несколько обманных движений, притворяясь, что хочет напасть на своего соперника. Движимый больше страхом, чем отвагой, Тесей, размахивая мечом, бросился на Минотавра. Астерий легко ушел от атаки, схватил Тесея за руки и, выбив у него меч, заставил встать на колени. Неясно, сколько времени прошло. Потом я увидел, как Ариадна подобрала с земли меч и со всей силы вонзила его в загривок своего брата. Тесей вновь победил.

Дрожь сотрясла землю, и часть пещеры обвалилась. Ариадна неподвижно стояла, наблюдая за агонией своего брата. Я взял ее за руку и устремился в один из проходов. Теперь я вел ее. Тесей, испуганно постанывая, бежал за нами.

Возвращение

Землетрясение казалось бесконечным. На нашем пути то и дело с ужасающим грохотом рушились стены. Выход из лабиринта подле горы Юктас завалило прямо перед нами. Пришлось пробираться через подземный ход, ведущий во дворец.

Даже самый короткий путь во дворец длиннее, чем до выхода у подножия горы. Когда мы достигли подвалов, ноги у меня подкашивались от усталости, а голова кружилась так сильно, что я остановился и закрыл глаза. Может быть, я даже на время потерял сознание, но при этом удержался на ногах. Очнувшись, я почувствовал легкую головную боль и понял, что Ариадна и Тесей пропали. Я направился к выходу, ведущему во дворец через сады. У самых дверей я увидел женщину. Она спускалась мне навстречу, солнце светило ей в спину, и я не мог увидеть ее лица. Я подумал было, что это Ариадна, но, когда она заговорила, оказалось, что это Пасифая.

— Будет лучше, если перед тем как идти в свои покои, ты повидаешься с Миносом, — сказала она мне. — Я уверена, что он простит тебя, увидев, что ты выбрался из лабиринта. Почему ты так смотришь на меня?

— Прости, госпожа. У меня просто кружится голова. Мне вдруг показалось, что все это со мной уже было. Но разве ты не?.. Не… умерла?

Что-то здесь было не так. Я точно знал, что все это уже происходило со мной. Но Пасифая, чью отрубленную голову я видел несколько часов назад, действительно стояла передо мной и загадочно улыбалась.

— Всему свое время, — сказала она, — в том числе и расплате. Тебя наказали за то, что ты оживил Главка; человек, который пользуется силой Богини, платит болью. Ты сам знаешь, что тебе нужно делать, тем более что я уже мертва, слову провидца нельзя не верить. Ты должен разыскать последнего сына Европы, младшего брата Миноса, имени которого никто не знает. Лишь он может спасти Кносс.

Ее слова озадачили меня. Я вышел на солнечный свет и задумался. Сад и дворец оставались нетронутыми, несмотря на сильнейшее землетрясение, сотрясшее город. Я посмотрел на свою правую руку: все пальцы были на месте. Отрубленный Тесеем мизинец никуда не делся, да и рана, нанесенная мне царевичем, исчезла, не оставив следа. Руку, правда, свело судорогой, но с этим можно было смириться. Словно пьяный, я отправился в тронный зал. Там меня встретил Минос. Он посмотрел на меня с невыразимым удивлением (на этот раз, правда, я был удивлен не меньше его), затем нахмурился и приготовился выслушать меня.

— Я вышел из лабиринта, — сказал я, зная, что говорю эту фразу не в первый раз, — и пришел сюда, чтобы сказать тебе, что я верен своей клятве.

Я в точности помнил все его движения: вот сейчас он поднимется с трона и подойдет ко мне, чтобы убедиться в том, что я не призрак.

— Это и так было ясно, — сказал он наконец, устало махнув рукой. — Что ж, если у меня не получилось отделаться от тебя по-тихому, придется тебя терпеть.

В смятении я направился в свои покои, но по пути все начало становиться на свои места: я понял, что, возвращаясь из лабиринта, перенесся назад во времени. Я попал в тот день, когда Дедал отвел меня в логово Минотавра. Во мне загорелась искра надежды. Если я и вправду вернулся на несколько недель назад, у меня был шанс изменить будущее и не допустить того, свидетелем чему я был. И все же поверить в происходящее было крайне непросто, к тому же я не мог выкинуть из головы слов Пасифаи: мне предстояло найти последнего сына Европы, спасителя Кносса, известного лишь по легендам. Это означало, что у меня еще была возможность все изменить, избежать смерти самой Пасифаи и, быть может, даже приезда Тесея на Крит. Знать будущее и надеяться его изменить. Самая большая глупость, какая только может прийти в голову глупейшего из смертных.

Против судьбы

Следующие дни я вновь учился познавать себя и наслаждаться столь недолгой любовью Ариадны. Два раза прожить один и тот же кусок своей жизни, каждое движение, каждый жест, каждое слово — довольно скучно, но может дать тебе интересный опыт: будущее становится предсказуемым ровно настолько, насколько ты его помнишь, и удивляет настолько, насколько ты его забыл. Хороший урок для тех, кто недооценивает роль забвения. Я, правда, думал не столько о новом опыте, сколько о том, как мне правильно использовать второй шанс, который, как тогда казалось, мне выпал. Как я ни старался, я никак не мог придумать, где отыскать след младшего сына Европы, превратившейся, как все считали, в теленка после смерти ее мужа Астерия. Для спасения Крита нужно было более действенное средство. Я учился понемногу изменять настоящее и будущее. Любая, даже самая мизерная удача давала мне надежду.

Так, вернувшись в Афины за Тесеем, я постарался сделать все, чтобы царевича не нашли. Путешествие ничем не отличалось бы от прошлого, если бы не одно: теперь с нами был Дедал, который в прошлый раз оставался в Кноссе. Как ни странно, это изменение произошло помимо моей воли. Я уже привык к тому, что все происходило в точности так, как должно было происходить, и присутствие Дедала тревожило меня, словно оно могло внести в окружающий мир хаос и неопределенность.

По прибытии в Афины мы вновь выслушали от Эгея историю о том, как его сын пропал в подземном мире.

— Быть может, он не врет, — сказал я Миносу на этот раз.

Когда мы пришли на женскую половину, я уже знал, как выглядит Пирит-Тесей, и быстро отыскал его среди девушек. Потому, когда в этот раз меня ласкали женские руки, я правильно выбрал момент и схватил царевича за запястье. Я сразу же почувствовал, как его рука окаменела от напряжения. Глядя прямо в глаза переодетому воину, я сказал:

— Беги отсюда, Пирит или Тесей, как тебе больше нравится; если останешься, завтра я тебя выдам.

Я отпустил его, он поднялся и скрылся среди девушек. Ночью мне вновь пришлось выслушать болтовню афинского философа и оставить его на моей кровати, укрыв одеялами, зная при этом, что его вот-вот убьют: я был уверен, что Тесей опять приказал лишить меня жизни. Я вновь спрятался на женской половине и уже там увидел, что царевич пренебрег моим предупреждением и не убежал: словно бездыханный, лежал он на своем ложе. Девушки рассказали мне, что Тесей решил спуститься по веревке из окон дворца на улицу, но веревка лопнула, он с большой высоты грохнулся оземь. От страшного удара царевич потерял сознание. Девушки позвали стражников, и те принесли его обратно. Его жизни — я это уже знал — ничто не угрожало. Как бы то ни было, я надеялся, что тех изменений, что я уже внес, будет достаточно, и не приказал приготовить мешка с подарками. Когда на следующее утро Минос и Эгей вошли на женскую половину, а за ними внесли тот самый мешок, я чуть не взвыл от удивления и досады.

— Надо же! — жизнерадостно воскликнул Минос. — А мне сказали, что ты бесследно исчез. Но я то знал, что ты не оставишь своего царя.

Затем он подошел к солдатам, несшим мешок.

— Кто велел вам приготовить этот мешок? — спросил он их.

— Дедал, — ответили они.

В эту самую минуту в зал с улыбкой вошел хитроумный мастер. И я, несчастный, наконец понял, зачем он отправился в это путешествие: чтобы сыграть мою роль.

Я взглядом отыскал среди девушек Тесея, который уже очнулся и тревожно наблюдал за происходящим. Дедал отобрал у Миноса меч и распорол им мешок. На пол посыпались подарки. Мастер бросил поверх них меч и повторил мои слова:

— Каждая из вас может выбрать себе подарок по душе.

Все девушки, и Тесей вместе с ними, бросились к куче драгоценностей. Я вдруг вспомнил, что сейчас должен потерять палец. Пока Дедал открывал окно и подавал условный знак, я спрятался за спину Миноса.

— Смотри, мальчик, — царь взял меня за плечи, поставил перед собой и, перекрикивая трубы, сказал моими же словами, — вот тот воин, которого мы искали.

В этот момент Тесей вновь застыл в своей нелепой позе, воздев к небу меч. Я пытался освободиться от рук Миноса, который с нечеловеческой силой удерживал меня. Я подумал, что держит меня не Минос, но моя судьба. Вновь захохотали солдаты, которых насмешил переодетый женщиной воин, и глаза Тесея снова остановились на моем лице. Он, видимо, решил, что его выдал я, ведь именно я накануне угрожал ему. Потом Эгей вновь спас меня от смертельного удара, толкнув под локоть своего сына. Когда я поднялся, моя рука была опять искалечена: новый палец был отрублен. Я смиренно подобрал его с пола, зная, что не упаду в обморок.

Возвращение на Крит ничем не отличалось от предыдущего: Минос издевался над Тесеем, оба доказывали свое божественное происхождение, царевич совершил свое безумное путешествие на дно морское. По прибытии во дворец я, не дожидаясь танца обреченных, разыскал Эвридамию, мать моего сына Эвкенора, и предупредил ее об опасности, грозящей Кноссу. Я велел ей не мешкая покинуть город и отправляться в Дельфы.

— Приготовь нашего сына к его судьбе: он умрет под Троей от руки Париса. Научи его никогда не бороться с пророчествами, и ему не будет так больно, когда они начнут исполняться.

Тесей, Федра и Ариадна танцевали свой танец, Минос пил. Я же решил не брать в рот ни капли, чтобы в последний раз постараться хоть что-то изменить. Но внезапно мной овладела апатия, и всю мою решимость словно ветром сдуло. Я напился еще сильнее, чем в прошлый раз. В Магоге Ариадна вновь принесла в жертву ягненка, вновь я позабыл о том, что она отдается мне в последний раз, и опять, спотыкаясь, возвращался за ней во дворец, не чувствуя даже тени беспокойства. Лишь скатившаяся вниз по лестнице голова Пасифаи привела меня в чувство. Когда обезумевшая от горя Ариадна бросилась во дворец, я подождал, пока Минос свалится к моим ногам, но не стал поднимать его меч, а сразу же бросился в покои Дедала, чтобы дождаться там Главка, который ворвался в мои покои, неся весть о безумии отца. Я взял его за руку и сказал:

— Послушай меня, Главк. Сегодня ты будешь биться с Тесеем и разоружишь его. Не поворачивайся к нему спиной… Даже не вздумай…

— Отстань, Полиид, — грубо сказал мне мой ученик, — ты пьян.

Так оно и было, я был настолько пьян, что с трудом выговаривал слова. Я расхохотался, поняв, что все мои попытки изменить неизбежное ни к чему не приведут. Одновременно удивленный, встревоженный и отчаявшийся, я видел, что все происходит, как и должно было происходить: смерть Главка, меч Тесея, пронзивший мне руку, сумасшедший бег по лабиринту, меч Ариадны, вонзившийся в тело Астерия, землетрясение, обрушивающее переходы на нашем пути… Но наш последний разговор с Минотавром врезался в мою память. Только сейчас я понял, насколько мудрым было это существо.

— Это первый раз, когда ты приходишь перерезать нить или второй? — спросил он меня так же, как и тогда.

— Второй, — ответил я, превозмогая хмель.

— Что ж, тогда ты уже знаешь, что не перережешь нить. У тебя другая судьба. Позволь мне принять мою: меч в руках сестры. Эта смерть — ее единственный дар, и я жажду ее больше, чем жаждал тела Ариадны.

— Я хочу задать тебе один вопрос, пока мы с тобой вдвоем. Кто он, тот последний сын Европы, что должен предотвратить все это?

— Это не тот вопрос, который ты должен задать, — ответил он. — Даже не так: ты неверно поставил вопрос. Не старайся узнать, кто он, старайся понять, кто ты. Впрочем, этого тебе пока не понять.

В коридоре послышались неотвратимо приближающиеся торопливые шаги Ариадны и Тесея.

Руины

В этот раз я выбирался из лабиринта, крепко вцепившись в руку Ариадны, чтобы избежать еще одного бесполезного путешествия в прошлое. После землетрясения мертвая тишина воцарилась в залах и переходах столь шумного обычно дворца. Выйдя на улицу, мы увидели безрадостную картину: дворцовые сады выгорели дотла, то там, то здесь из домов столбом валил дым, над руинами медленно вставало солнце. Большая часть наружной стены обвалилась, самые высокие башни покоились в развалинах или были наполовину разрушены, кое-где сквозь разломы можно было увидеть полуобвалившиеся этажи, ненужную теперь мебель, оборванные цветные занавески, развевающиеся на ветру.

Мы с Ариадной некоторое время молча взирали на страшные разрушения, куда более впечатляющие, чем та красота, что услаждала наш взор многие годы. Тесей тем временем освободил своих товарищей, переждавших землетрясение в темнице. Мы встретились с ним в центральном саду под запорошенными пылью тисами. Ариадна подошла к останкам своих качелей и горько заплакала. Неподалеку, в одном из обвалившихся залов, мы обнаружили тяжело раненную, но живую Федру: землетрясение застало ее подле фрески, изображавшей море, небо и летающих рыб.

— Мы возвращаемся в Афины, — сказал Тесей. — Я победил Минотавра и освободил свой город и свой народ от ужасной дани. Здесь больше нечего делать.

— Победа отдается тебе, словно забитая ахейская женщина своему мужу! — презрительно выкрикнул я, даже не посмотрев на него. — Мастер удара в спину и непобедимый танцор: Клио, несомненно, воспоет твои подвиги.

Страшный удар повалил меня на землю.

Когда я очнулся, солнце стояло в зените, его лучи с трудом пробивались через плотную дымку, окутавшую город. У меня появилась еще одна рана, на лице: длинный шрам пересекал мою щеку. Тесей не собирался убивать меня, хотел только оглушить; скорее всего, он ударил меня эфесом. Я потрогал лицо, рана распухла и болела.

От моста через Влихию осталась лишь половина. Я спустился к реке и, хотя воды в ней прибавилось, перебрался вброд по обломкам моста. Город, как и дворец, лежал в руинах, но здесь все было усеяно трупами. Я легко добрался до Магога, хотя из-за дымки не мог увидеть башни. Возможно, ее просто разрушило землетрясение. Я надеялся на чудо, на то, что Богиня защитит таинственный город, но и там не осталось камня на камне. Среди искалеченных трупов я обнаружил тело той самой старухи, что тщетно пыталась передать мне слова истинного послания Иеноклеи. Она лежала на спине, обхватив руками древко вонзенного в грудь копья, словно стараясь вытащить из раны холодный металл. Повернув за угол, я вдруг наткнулся на солдат царской гвардии Миноса. Они добивали раненых. Я поднял руки и сдался им со словами, которые по крайней мере на какое-то время спасли мне жизнь:

— Я Полиид, советник Миноса. Я нужен царю живым.

Полет Икара

Я сказал это лишь для того, чтобы спастись, но оказался прав. Минос покончил почти со всеми своими советниками и с радостью поступил бы так же со мной, но прежде он хотел поквитаться с Дедалом. Царь знал, что мастер избежал смерти, поскольку собственными глазами видел, как тот вместе со своим сыном Икаром пролетал над городом: изобретателю все-таки удалось усовершенствовать конструкцию крыльев, погубивших Талоса, а мысль о том, что Минос видел его скульптуру в Магоге, ускорила работу. Царь посчитал, что я смогу быть ему полезным в поисках бородача. Меня поразили трезвость и рассудительность вечно хмельного Миноса. Его ничуть не волновало разрушение Кносса, доведенное до конца с помощью землетрясения, как он полагал посланного Зевсом.

Собрав почти шестьсот солдат, царь оставил в Кноссе небольшой отряд под командованием своего приемного сына Катрея (брата Главка, которому он еще доверял) и отправился в порт Катсамба. Когда мы прибыли на место, солдаты, охранявшие порт, сообщили нам, что Тесей и его товарищи напали на них внезапно, когда они были заняты перевязкой раненых и спасением того, что еще можно было спасти. Сопротивление не привело ни к чему, кроме новых жертв. После долгого боя царевич забрал свой корабль и отчалил.

Но Миноса уже не интересовала судьба афинского недруга и своей приемной дочери Ариадны. «Зевс не даст мне покоя, пока я не найду Дедала», — повторял он без конца. Мы отправились в море, довольствуясь самыми скудными зацепками: какие-то рыбаки сказали нам, что видели двух богов, летящих в сторону моря на северо-запад. Сильный шторм заставил нас высадиться на острове Наксос или одном из близлежащих островов. Большая часть нашего флота пошла ко дну, оставшаяся же была в ужасном состоянии. Все, что мы могли, — следовать воле ветра и стараться держаться вместе. Никто из нас не знал этого острова, но на этот раз нам повезло. Словно рука Зевса вела нас: местные жители сказали, что незадолго до нас на остров приплыл Дедал с телом своего сына.

Дедал, конечно, предупредил своего Икара о том, что ему надо во всем подражать отцу и ни в коем случае не подниматься слишком высоко, чтобы солнце не растопило воск, и не опускаться слишком низко, чтобы крылья не намокли. Однако тот, опьяненный свободой полета, потерял осторожность и решил подняться к солнцу. Солнечные лучи растопили воск, и мальчик камнем рухнул в воду. Несчастный Дедал ничем не мог помочь своему отпрыску. Он плавно опустился туда, где на воде качались белые перья, поднял тело и поплыл по направлению к ближайшему острову. Этот остров и оказался тем, на который мы высадились (с тех пор его называют Икария). Рыбаки, которые видели, что произошло, подобрали обоих.

На могиле Икара весело распевала куропатка. В этой птице жила душа матери Талоса Пардис, и она радовалась тому, что ее сын наконец отомщен. Дедал же, опечаленный смертью Икара, смастерил себе новые крылья и отправился за советом к сивилле[4], не так давно обосновавшейся где-то на побережье Тирренского моря[5]. Как только мы починили наши корабли, Минос велел поднять паруса и взять курс на запад.

Раковина Тритона

Дни тянулись медленно, словно нехотя: погрузившись в молчание, я тщетно старался стереть из своей памяти воспоминания об Ариадне и изо всех сил противился желанию войти в транс, чтобы узнать, где она находится. Как-то вечером, когда я в растерянности стоял на корме и бесцельно смотрел на след, остающийся за кораблем, ко мне подошел Минос и сухо сказал:

— Если ты не хочешь совершенно случайно оказаться за бортом, тебе лучше подумать, как мы будем искать Дедала. У тебя есть два дня.

Судьба глупого мудреца и его бесполезных изобретений, да и моя собственная судьба не особо-то волновали меня, но задачка Миноса позволила мне хоть как-то отвлечься. Когда отведенный мне срок закончился, я предстал перед Миносом с раковиной тритона, попавшей в наши сети.

— Чтобы поймать человека, надо расставить ловушку, использовав в качестве приманки его слабости, — сказал я. — Дедала интересуют лишь деньги и загадки. Внутренности этой раковины — запутанный лабиринт. В каждом порту, не открывая своего имени и происхождения, предлагай ларец драгоценностей тому, кто сможет продеть через эту раковину нить. Такая задача по плечу только Дедалу. Как только тебе отдадут раковину с продетой через нее нитью, считай, что ты поймал мастера.

Минос в точности последовал моим советам: наши люди высаживались на каждом острове, встречавшемся на пути, и от имени Миноса, назвавшегося Апатом, объявляли о том, что человек, сумевший продеть нить сквозь раковину, получит ларец с драгоценностями. Крестьяне, богачи, бродяги, царевичи, пастухи и даже цари пытались справиться с этой задачей в надежде заполучить ларец, но никто из них так и не смог продеть льняную нить через раковину. На Сицилии нас с почетом принял царь Кокал. Во время пира он сказал, что слышал о загадке царя Апата и попросил Миноса показать ему эту ракушку.

— Да, твоя задачка кажется невыполнимой! — воскликнул он, внимательно осмотрев ракушку. — Но если ты оставишь мне ее ненадолго, я думаю, что смогу справиться с ней.

Минос с удовольствием согласился удовлетворить просьбу Кокала. Мы понимали, что Дедал никогда не появится перед чужеземцами. Остаток ужина мы провели, наблюдая за танцем трех дочерей Кокала, тройняшек, которым не исполнилось еще и пятнадцати. Они настолько разгорячили Миноса, что тот даже полез к ним танцевать, испортив чудесное зрелище.

На следующее утро Кокал лично принес Миносу раковину с продетой через нее нитью. Было видно, что работа выполнена очень аккуратно и чисто. Миносу пришлось раскрыть свое имя.

— Я требую, чтобы ты выдал мне Дедала, человека, который справился с моей задачей. Он повинен в предательстве царя Крита. За его голову я отдам тебе два ларца, подобных тем, что ты уже видел.

Кокал уступил с неохотой: хотя Дедал и пробыл в городе всего несколько недель, он уже готовил проект нового царского дворца. Мудреца, закованного в кандалы, отдали солдатам Миноса. Минос даже не заговорил с ним, лишь злобно и ядовито улыбнулся.

— Мне хотелось бы принять ванну, — сказал он хозяину. — Я несколько перепил прошлой ночью.

К удовольствию Миноса, Кокал распорядился, чтобы его дочери растопили для гостя баню. Девушки принялись исполнять распоряжение отца со слезами на глазах: они успели полюбить Дедала, развлекавшего их своими говорящими куклами. На прощание все три расцеловали мастера.

Я поговорил с Дедалом, который, несмотря на свое положение, не скрывая гордости, поведал мне о том, как ему удалось справиться с задачкой Миноса:

— Сначала я проделал небольшое отверстие в конце ракушки и намазал его медом. Потом я взял тонюсенькую нитку и привязал ее к муравью. Затем посадил муравья в ракушку, и он пополз внутрь на запах меда. Когда же он вытащил тонкую нить с другого конца ракушки, я привязал к ней нить Миноса и протащил ее.

Дедал не выглядел особо напуганным, и я подумал, что он просто устал скрываться. Я ошибался.

Время разрушения

Через некоторое время передо мной предстал крайне озабоченный Кокал.

— Кто командует вашим отрядом? — спросил он меня.

— С нами нет командиров, — ответил я, — все военачальники погибли во время бури. Остался лишь Минос. Если хочешь, поговори с капитаном корабля, он, наверное, в порту.

— У нас нет на это времени… Случилось страшное несчастье.

Я резко поднялся. Кокал отвел меня в термы. На полу лежало обожженное тело Миноса.

— Ужасное несчастье. Выйдя из бассейна, Минос споткнулся о ковер и упал в котел с кипящей водой. Какое горе, какое горе! В моем дворце еще никогда не умирали гости.

Сказав это, Кокал принялся рыдать, рвать на себе одежды и биться головой о стены, чтобы выразить свою скорбь.

Я посмотрел на его дочерей, невозмутимо наблюдавших за стенаниями отца. Бассейн Миноса был пуст, но на дне еще бурлила вода. Над ним я увидел закрытый люк. Я вспомнил, как Минос рассказывал мне о преследовавшем его кошмаре: три прекрасные сексуальные девушки открывают люк, из которого на него льется кипяток. Я даже и не думал, что тот сон настолько точно отражал его судьбу. Интересно, догадался ли царь, что проживает свой извечный кошмар, что он наконец-то избавляется от него навсегда?

— Богиня, а не мы, выбирает, когда умереть ее слугам, — сказал я Кокалу, который тут же перестал стенать, даже не пытаясь скрыть облегчение, что принесли ему мои слова. — Я поговорю с людьми Миноса. Как бы то ни было, наше путешествие должно было кончиться здесь. Нам некуда возвращаться, царство Миноса разрушено. Мы будем рады, если вы сможете устроить Миносу погребение, достойное царя Крита, Аттики и Циклад.

Люди Миноса, потерявшие своих военачальников, измотанные долгим путешествием, опечаленные разрушением родного города, даже не поинтересовались судьбой царя. Они понимали, что смерть Миноса принесла им долгожданное освобождение. Большинство из них решило остаться на Сицилии и основать на месте нашей высадки город Миноса.

Дедал, благодарный за то, что я смог уладить дело миром, указал мне путь:

— Прежде чем оказаться здесь, — сказал он, — я побывал в Кумах у сивиллы Герофилы, не так давно поселившейся в этом городе. Смерть Навкраты и Икара опустошила мое сердце, я чувствовал, что должен примириться с Богиней. Герофила вернула моей душе мир и покой. Я осознал, что вся моя жизнь была неправильной, и решил остаться здесь, где меня любят и где нет места стяжательству и тщеславию. Герофила говорила и о тебе: она велела мне передать, чтобы ты навестил ее, и она укажет тебе путь, так же как указала его мне.

Мать

Я отправился в Кумы на небольшом этрусском корабле. Над входом в пещеру Герофилы на горе Гауро Дедал нарисовал фреску, изображавшую, как Тесей убивает Минотавра. Благодаря Дедалу люди во веки веков станут верить в эту легенду. Как и Дельфийский оракул, оракул Герофилы располагался в храме Аполлона, и, прежде чем войти к сивилле за советом, я принес богу в жертву быка, и уже по своей воле принес жертву и его сестре, Артемиде.

Чтобы попасть в пещеру, мне пришлось взбираться вверх по отвесной скале. Да и наверху путь не стал легче: ведущая к оракулу тропинка была узкой, сильно петляла и терялась меж камней. Внутри, в небольшой пещере, сидя на кресле из слоновой кости, меня ждала Герофила. Меня поразил ее возраст: я был уверен, что встречусь с иссушенной временем дряхлой старухой, ей же было не больше семидесяти. Ее мягкое лицо вызвало у меня необъяснимое смущение, в горле моем застыл комок. Единственным источником света была большая восковая свеча, придававшая пещере вид подводного грота. Я сел перед сивиллой и молча уставился на нее.

— Юный Полиид… — твердо начала она, затем остановилась. Когда она снова заговорила, голос ее звучал слабее и начал срываться, — Полиид, я столько ждала тебя… ты… я… я хотела…

К моему удивлению, голос сивиллы вдруг перешел в плач. Женщина склонила голову и глухо зарыдала. Я молчал и глубоко дышал, стараясь не разрыдаться вместе с ней, не зная источника боли, но чувствуя ее как свою собственную. Хоть что-то еще может разбередить мою душу, подумал я тогда. Прошло какое-то время, сивилла успокоилась и заговорила:

— Юный Полиид, ты, наверно, спрашиваешь себя, в чем причина моих слез. Что ж, ты не знаешь, кто я, но я знаю тебя. Сегодня тебе откроется многое и начать, наверно, надо с самого простого и важного: я — твоя мать.

Любовь и ненависть захлестнули меня при этих словах, кровь забурлила в жилах.

— Я расскажу тебе, почему вышло так, что не я воспитала тебя. Прежде всего я должна назвать тебе свое настоящее имя: Герофила — ширма, имя, призванное помочь скрыть себя от врагов. Я — Европа, Госпожа Луны, предшественница Пасифаи. Не буду вдаваться в подробности, ты узнаешь их позже. Сейчас же тебе достаточно будет знать, что ты родился в Коринфе по воле Богини, давшей мне ребенка, когда детородный возраст мой давно окончился. После твоего рождения я велела Церану, человеку, которого ты считал своим отцом, отвезти тебя в Дельфы и оставить там на воспитание пифиям. Жрицы должны были приготовить тебя к твоей миссии, которую ты не выполнил: ты должен был спасти Кносс от его разрушителя, своего брата Миноса.

Сегодня ты узнаешь, что поражения куда ценнее побед. Ты должен твердить себе это каждый день до самой смерти, которая, увы, недалека. Поражения питают силу Богини, ее мощь. Поражение — удел слабых мира сего, тех, кому суждено исчезнуть, тех, кому мы служим. Поражение прекрасно и печально. Это достойный удел служителей Богини. Пойми это и запомни.

Все, что я услышал за последующие несколько дней в Кумах, не касается никого, кроме меня. Моя мать Европа смогла сорвать с меня маску, показала мне мое истинное лицо и дала дар Слова, дар, который постепенно покидает меня, убегая от приближающейся смерти. «Люди отступаются от Богини, — сказала она мне, — и она замыкается в своем раю или в пещерах, подобных этой: дойти сюда тяжело, но все же можно. Она придет посмотреть на тебя». Мать дала мне сил, чтобы заглянуть в себя и увидеть, что время мое подходит к концу, но не сломаться.

Ариадна на Наксосе

В последнюю ночь в Кумах мне приснился кошмар. Во сне я увидел, как крошечная Ариадна взбирается на отвесные прибрежные скалы Наксоса, острова, на котором я пишу эти строки. Этот остров — обязательная остановка для любого путника, плывущего с Крита в Афины и не желающего оскорбить Диониса, чей храм высится среди здешних гор. На горизонте виднеется черный парус корабля Тесея: пока Ариадна спала, он сбежал, прихватив с собой ее сестру Федру. Ариадна хочет прыгнуть вниз на камни и навсегда уйти под воду. Ее губы шепчут: может ли Госпожа Луны взлететь? Может ли ее божественная плоть разбиться о камни жалкого обрыва?

В этот момент она чувствует, что рядом кто-то есть. Она оборачивается и видит, что подле нее стоит безбородый юноша с золотистыми кудрями, одетый в пурпурную тунику. Взгляд его устремлен за горизонт. Он улыбается.

— К чему этот черный парус? Куда теперь отправится Тесей? Очень интересная игра, — говорит он наигранно тонким голосом, словно пародируя мысли Ариадны, но ей совсем не смешно: она знает откуда-то, что скоро умрет. — Не смотри на меня так, — продолжает юноша, — лучше отгадай, о чем я:

Поступью землю

не ранит вовеки:

то — не следы,

а молочные реки.

— Ну, что это? Что? Понятия не имеешь, да?

— Ненавижу загадки, — разозлившись, бросает ему в лицо Ариадна.

— А зря. Послушай-ка вот эту:

Танца забыт узор.

Мать ее спит. Укор

чудится ей. Как зверь,

ищет из клетки дверь.

— Это же про меня, — говорит Ариадна и склоняет голову. Она вот-вот расплачется.

— Ах, ах, ах! Что за самомнение! Ты что, считаешь себя центром земли? Скажи, ты, может быть, думаешь, что ты самая красивая девушка на этих островах? Если тебе интересно мое мнение, то ты просто ведьма, опасная, но не более того. Впрочем, надо признать, что со второй загадкой ты была права: да, это ты, та, что не выучила танца. И твоя мать Пасифая действительно спит, а вернее, мертва, ну это ты и сама знаешь. Что же до двери, то здесь речь идет о выходе из лабиринта, а его может найти лишь тот, кто знает танец. Ты должна была стать Госпожой Луны, символом ясности, а стала Госпожой Лабиринта, символом путаницы и безысходности… Если сможешь отгадать первую загадку, я отдам тебе то, что у меня с собой. Эй, эй, не подглядывать! Пока еще рано.

— Копыто! — вскрикивает испуганно Ариадна.

— Надо же, догадалась! И как это у тебя получилось? Выходит, ты все же не так глупа, как мне казалось. Хотя, не знаю, могу ли я засчитать твой ответ… Ты должна была сказать «Копыто бога Диониса», ведь это из его следов бьют молочные родники, иссякающие с уходом вакханок… Вот правильный ответ, а не просто какое-то копыто. Ну да ладно, будем считать, что ты ответила правильно. Иди за мной.

Юноша повернулся и звериными прыжками направился в глубь острова, где скалы переходят в цветочный луг. Его следы и вправду тотчас заполнялись молоком, образуя в траве молочные лужицы. Ариадна еще раз посмотрела вниз, на камни. Ей вдруг расхотелось бросаться туда. Она последовала за таинственным незнакомцем, который тем временем уселся на траву так, чтобы не было видно копыт. Ариадна подсела к нему и взяла у него из рук искусно отделанный бронзовый обруч с ручкой, обрамляющий отполированный до блеска камень. Она всмотрелась в поверхность камня, потрогала ее, пытаясь найти хоть какую-то неровность, и вдруг увидела в нем свое отражение.

— Тебе нравится? — спрашивает он. — Это зеркало. Тебе кажется, что оно служит, для того чтобы отображать твою внешнюю красоту, но на самом деле оно показывает человека изнутри. Оно показывает его во времени: от прошлого к будущему и обратно. Конечно, ты можешь увидеть все это, только если у тебя в голове есть хоть немного мозгов и ты не позволишь одурачить себя твоим собственным отражением. Все зависит от того, кто смотрится в зеркало.

Вдалеке слышится какая-то кутерьма — наверное, этот неясный шум был в моем сне с самого начала и именно он заставлял меня страшиться. Я слышу барабаны и флейты, кажется, они приближаются к Ариадне.

— Что это за звуки? — спрашивает она.

— Неважно. Посмотри в зеркало и скажи мне, что ты видишь?

Она вновь смотрит в зеркало и видит в нем то же отражение, что видела в воде по утрам. Но в зеркале она гораздо прекрасней. Она приводит в порядок свои прямые и длинные рыжие волосы, проводит по ним руками, вынимает несколько запутавшихся в них веточек. Ее лицо белеет даже на фоне бледного лика ее быконогого спутника. Иногда Ариадна напоминает маленькую девочку, но только не сейчас. Она чувственно, непристойно облизывает кончиком языка верхнюю губу. Сколько претерпел я в Магоге от этого язычка!

— Я вижу лицо предательницы.

— Так-так-так. Значит, ты считаешь себя предательницей. Если ты права, дело плохо. А могу я полюбопытствовать, кого же ты предала?

Девушка поворачивается лицом к растущей неподалеку тополиной роще. Меж деревьев в бешеном, безудержном танце мелькают силуэты женщин. Это вакханки — свита Диониса. В их волосах, на их шеях и руках извиваются змеи. Некоторые из них исступленно бьют в барабан или играют на флейтах. Их музыка — одновременно порождение хаоса и гармонии.

— Они пришли за мной? — спрашивает она. В ее голосе нет страха. Она уже знает, что повстречала Диониса, сына Богини, существо, которое решит ее судьбу.

— Ах, ах, ах. Ты, наверное, очень плохо себя вела, если так думаешь. Ты открыла кому-то страшную тайну? Нет, не думаю. Это было бы уже чересчур. Мне кажется, что ты немного не в себе, дай-ка я угадаю: ты девушка взбалмошная и забывчивая… Ты забыла что-то… очень важное. Я прав?

Не отвечая, Ариадна стыдливо потупила взгляд.

— Тогда, — продолжил человекобык, или быкочеловек, — тебе надо еще раз посмотреть в зеркало, но постараться заглянуть за свое лицо, забыть о своей красоте. Ты сможешь это сделать?

Она поднимает к глазам зеркало. Ей не хочется смотреть в него, она боится увидеть в нем больше, чем ожидает. Ей нравится быть в плену иллюзий, удобных, но обманчивых.

Видение приходит против ее воли, и я разделяю его с ней. Оно длится всего мгновение, но охватывает время с того момента, как вакханки начали охоту на двух солдат Астерия, до разрушения Кносса. Это та история, которую я сейчас заканчиваю рассказывать.

Это конец того кошмара, что приснился мне в Кумах несколько недель назад. Я проснулся, все еще чувствуя дыхание смерти, преследовавшей меня в мире снов. То, что увидела, то, что видит Ариадна в зеркале, наверно, можно описать в нескольких словах одной из тех песен, что слагают о великих деяниях. Мне же понадобилось на это несколько часов. Пока я записывал свою историю, я чувствовал присутствие Богини, помогавшей мне, направлявшей меня.

Что я могу еще сказать? Я прожил не одну жизнь, чужие судьбы захлестывают меня. Тесей действительно бросил Ариадну здесь, на Наксосе. Он отправился в Афины вместе с Федрой, так и не поменяв черный парус на белый. Когда царевич высадился на берег, ему сообщили, что Эгей покончил с собой, не выдержав мысли о том, что Афины достанутся представителю другого рода. Тесей занял трон, чтобы установить новый порядок: началась эпоха Зевса, эпоха войн, грабежа, чванства, сухой логики и честолюбия. За ним придут тысячи новых Тесеев и Миносов. Их победы станут и их поражениями.

Оставшаяся на Наксосе Ариадна со слезами на глазах проводила корабль Тесея, понимая, что, как и я, она была лишь орудием в руках беспощадной судьбы, положившей конец эре Богини. Дионис показал царевне выход. Я прибыл на Наксос, чтобы забрать ее тело и сжечь его, но, найдя, оставил его висеть на дереве: пчелы устроили в нем свои соты…

Удар копья

Этой ночью меня посетила Богиня. Она и вправду прекрасна и ужасна одновременно, как говорят поэты, как описывал ее когда-то я сам в надежде вытянуть денег с тех, что приезжали за советом в Дельфы. У нее бледное, болезненное лицо, глаза цвета морской волны, красные губы и сухие ломкие волосы… Воспоминания о ней подобны удару копья… В моем видении она поведала мне о том, зачем я живу: мне, последнему сыну Европы, суждено спасти Кносс, город, выстроенный из камня, не от разрушения, но от забвения.

Письмо, еще одно из сотен изобретений беспокойного ума Дедала, больше пригодно для воссоздания убранств дворца, чем для снов, посланных мне Богиней… Но как еще запечатлеть эти сны для потомков, когда весь мир сошел с ума, стремясь урвать кусочек будущего, не оборачиваясь на прошлое?

И еще один вопрос. Вопрос, который важнее предыдущего, но ответ на него убегает от недалеких умов, подобно раненому оленю, бегущему от охотников.

Где сова печалится?

Где луна качается?

Где, в каких краях ночь черная рождается?

Ответ на них, а вернее, на него — ведь это, по сути, один вопрос — прост: в Кноссе. Сова ухает в кронах тисов кносских садов, Ариадна качается на качелях, что поставил меж двух тисов для нее Дедал, и там, на Крите, где начинается ночь, начинается и тот лабиринт, в котором заблудились все мы.

Я, что притворялся предсказателем, познал, какую боль приносит это ремесло. Теперь мне ведомо, что нет ничего ужасней, чем прошлое, которое стирается из памяти. Перед глазами моими стоят жизни многих поколений моих потомков, в ушах звенят крики рожениц, терзаемых невыносимыми схватками. Я вижу Крит, его глухие леса и залитые солнцем долины. Вижу, как под стенами Трои в первой настоящей войне меч еще не рожденного Гекубой Париса пронзает насквозь моего сына Эвкенора; как ветер шевелит волосы Ариадны… Теперь я выполнил свой долг и вырвал из тьмы забвения дни, которые для меня означали конец времен.

Ящик Пандоры

Старость, болезнь, страсть, ненависть, сумасшествие… Я уже ничего не боюсь. Из всех тех зол, что принесла в этот мир Пандора, открыв запечатанный Прометеем сосуд, наибольшее — надежда. Надежда, которая не дает нам убить себя и уйти к Матери Богине раньше срока. Если бы не она, я бы давно уже отказался от того, чтобы удерживать искру жизни в моем изможденном теле.

Но что же мне осталось, если последние слова моей истории уже написаны? Ночь больше не принесет обрывков деяний дней прошедших. Мои мысли заполняет не прошлое, но будущее. Оно переполняет меня, бьет через край, превращая прошедшие дни в труху, в хаос, в ничто. Перо и чернила донесут мою историю до людей, но адепты Аполлона вряд ли поймут ее. Их недалекая вера не может принять того, что не умещается в рамках обыденности.

За стенами своей хижины я слышу музыку и вопли вакханок. Мой слух ласкает бой барабана, отбивающий ритм моих последних шагов, моей охоты. Видя, как входит в свои права последняя в моей жизни ночь, я почему-то чувствую себя счастливым. Сегодня мое тело будет разорвано на части, а моя кровь напитает землю. Во мне все еще теплится глупая гордость настоящего провидца, я еще не могу поверить, что мои слова, мои мысли не принадлежат мне. Но это ненадолго. Сегодня ночь моей смерти, ночь, когда я покину свое тело, оставив его этому издыхающему миру.

Вакх, Эвое[6]!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

В народных преданьях греков Эмпуса считалась многоликим и изменчивым приведением из окружения Гекаты. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Порт Афин в Сароническом заливе.

3

Протей, греческое морское божество, старец, который как слуга Посейдона защищал тюленей.

4

Сивилла — греч. sibylla — женщина-пророк) Ясновидящая, получившая от божества дар предсказаний.

5

Тирренское море — часть Средиземного моря, лежащая между Италией, Корсикой, Сардинией и Сицилией.

6

Крик Вакханок, восхваляющих Вакха.

Content

Хавьер Аспейтья
Плач Минотавра

I ЕВРОПА

Ночь охоты

Сон Астерия

Гостеприимство Кносса

Власть вина

Речь Астерия

Плач Кносса

Похищение Европы

Любовь Астерия

Неприступный город

Ценные подношения

Борьба за Милета

Нерадивая воспитанница

Превращение

II ПАСИФАЯ

Ведьмы Эа

Посланник

Лунный бык

Одиночество Радаманта

Старуха из дубовой рощи

Куклы Дедала

Лицо Диониса

Недолгий полет Талоса

Танец белой колдуньи

Как совместить несовместимое

Говорящая голова

Гадание по внутренностям

Минос и змея

Стрела и мишень

Стражник-философ

Ярость Миноса

Семя Диониса

Покаяние Миноса

Бронзовый монстр

Любовный яд

Любовь Миноса и Прокриды

Талосова пята

Роды

III АРИАДНА

Мертвая хранительница

Гаварский лабиринт

Собачьи головы

Раненая лиса

Лабиринт и числа

Грызня

Лабиринт и время

Путь во тьму

Проклятье Эмпусы

Танец Ариадны

Сова и мышь

Дельфы

Врата темного мира

Разговор стервятников

Миссия

Храм пчел

Смех куклы

Среди мертвых

Наставник

Под тисами

Два города

Дни города снов

Полнолуние

Клыки богини

Атлет Андрогей

Падение Афин

Дни вина

Прошлое Пирита

Подозрения Миноса

Царь-дровосек

Кинжал

Паук и муха

Запах

Плач Минотавра

Чужая любимая

Трон забвения

Ласки воина

Игры разума

Девушка и меч

Путь домой

Голова Пасифаи

Нежданный воин

Нить Ариадны

Тесей и Минотавр

Возвращение

Против судьбы

Руины

Полет Икара

Раковина Тритона

Время разрушения

Мать

Ариадна на Наксосе

Удар копья

Ящик Пандоры

Примечания