Анна Попова, Елена Яворская

Заскоки Пегаса (сборник)

Муза в халате и бигуди, или О быте и бытии

Елена Яворская

ГОСТевое

Увы, для гостей

не придуманы ГОСТы:

застолье без шума, без пьяных речей,

без грубости тосты,

душевно и просто,

без всяких «тудыть тебя, Маша, в качель!»

И кушаний – вдосталь,

и кушать – не постно,

и выпить – не поздно,

ведь ломится стол.

И речи – как звёзды,

всем радости – вдосталь,

на все девяносто,

а лучше – на сто!

На этом обеде –

ни жалоб, ни сплетен,

никто про болезни

ни слова – ни-ни.

Задорно бенгальские светят огни.

С горчинкою песни,

и юмор не пресный,

и сладкое тесто –

пирог удался!

Хозяйка смеётся,

она – словно солнце –

хвалу принимает и светится вся.

Хвала – что халва,

всем сладостей – вдосталь…

Увы, для гостей

не придуманы ГОСТы…

Анна Попова

Окорочок

1. Ода

Окорочок! Венец всего земного!

Варёных ножек пламенная страсть!

О тайна крылышек! Я чую снова

Пьянящих запахов божественную власть!

О детище природы кулинарной!

Симметрия пупырышков твоих!

Окорочок! Прости мой стих бездарный!

Окорочок! Прости мой нежный стих!

Как пламенно ты оплываешь жиром,

На раскалённой сковородке лёжа!

Окорочок! Ты стал моим кумиром!

О, как прекрасна розовая кожа!

Что пред тобой Нероны и Помпеи?

Что пред тобою Цезари и Бруты?

Лишь ты один, душой моей владея,

Божественные даришь мне минуты!

2. Эпитафия

Всё кончено. Разверзлись два крыла.

О, как бела ощипанная кожа!

Израненное сердце мне тревожа,

Лежишь ты, гордый, на краю стола.

Нет, весь ты не умрёшь! Твоя душа

Сольётся в плач с душой природы кроткой.

О, так прижмись ногами к сковородке,

На судном пламени сгореть спеша!

О эта боль утраченной любви!

О эта страсть последнего экстаза!

Умри над мертвенным сияньем газа,

В безумье чувства жиром оплыви!..

Трепещешь ты над раскалённым дном.

Как жарок путь твоей прощальной страсти!

…И две ноги, раскинутые насмерть.

И два крыла в отчаянье немом…

3. Басня

Однажды (на турнире дело было)

Красавица тарелку обронила,

Где зеленел салат, белел творог,

А главное – окорочок

Лежал на ней, девицу поджидая…

И что же – дева молодая

Вдруг уронила свой обед!

Она и стонет, и ревет,

Но не успел окорочок упасть,

Летя с высокого балкона,

Как рыцарь молодой, в красавицу влюблённый,

Увидел повод доказать ей страсть

Свою; схватил окорочок,

Внезапно робость превозмог

И поспешил с добычею к девице.

Но… запах юношу прельстил,

И обо всём он позабыл,

К окорочку душа его стремится…

Себя наш рыцарь не сдержал

И – ах! – окорочок до кости обглодал.

Мораль сей басни вам ясна:

Голодным рыцарям лишь курица нужна!

Елена Яворская

Драма-мелодрама

Серия 1. Явь

День-деньской – дела, заботы,

Нет конца им, нету счёта,

Круговертит круговерть.

Вечно – до седьмого пота,

Всё работа да зевота…

Только всё-таки охота

Телевизор посмотреть.

Кресло, мягкая пижама,

Муж храпит… прибить бы хама,

Но влечет телеэкран!

Ну а там – такие дамы,

Королевы, скажем прямо,

И у них такие драмы,

Страсти – просто ураган!

А мужчины-то, мужчины!

С каждого – писать картины

И за баксы продавать!

Бизнесмены, властелины,

Кинозвёзды, паладины…

Спи, усатая скотина!

Всё! Пора и мне в кровать.

Серия 2. Сон

Раз под вечер собрались

Побеседовать за жизнь

Марианна, и Мария,

И другие, всем родные.

Накопилось новостей

Про мужей да про детей,

Про злодеев, про злодеек,

Лиходеев, лиходеек…

Как вода лилась текила.

Только руки заломила

В ужасе Мария вдруг:

«Через час придет супруг,

А у нас в квартире ужас –

Хлам везде, холодный ужин!

Ох, беда! Со мной ругаться

Муж способен серий двадцать

С перерывом на рекламу.

Жизнь моя – сплошная драма!»

Если дружно помогать

Будет в доме тишь да гладь.

Быстро побросала Рита

Грязное бельё в корыто.

Умница Марисабель

Вмиг заправила постель.

А тем временем Рамона

Выметала пыль с балкона.

Роза штопала носки.

У гладильной у доски

Хлопотала Карменсита.

Сеяла муку сквозь сито

Госпожа Леопольдина.

Принесла из магазина

Две авоськи Миридад.

Вместе горе не беда!

А красавица Ракель

Ловко чистила форель.

Марианна мыла раму…

Вот такая мылодрама!

Елена Яворская

В конторе

Особо

опасная

особа

опасная

в контору зашла на пару минут.

И все мужички уставились в оба

(а что вы хотите? мужик – не робот),

друг друга локтями мнут:

гляди, мол, какая краля!

такую, мол, и не ждали!

(не ждали… но все – желали –

а нынче – пришла).

Дела-а!

Фантастика просто!

На морды наводят глянец…

Шуршат купюры в кармане…

И вот побежал посланец

за кофе и коньяком

(конечно, от шефа тайком)…

Хвостами крутят, барбосы…

…Но есть ведь и боссы.

Мизинчиком босс поманит –

к услугам готовы враз –

ну хоть сейчас –

и Леды, и Афродиты,

и Геры

сурового вида.

Такие ведь кавалеры –

ну просто балдёж и улёт!

Авто у подъезда ждет.

Вдвоём отбывают в сауну.

В печали прочие замерли.

Поможешь горю слезами ли?

А может – ударным трудом?..

…У босса – вилла с прудом

и в городе каменный дом.

И вправду – улёт и балдёж,

А тут – ничего не ждешь…

А тут – паши

за гроши,

считай – для души…

И краля ему, и тусняк!..

Да ну всех к чертям собачьим!

Не плачь! Мужики не плачут!..

А просто пьют – за удачу

премерзкий дешёвый коньяк.

Елена Яворская

Стена

Со спокойствием олимпийца

(то ли Зевса, то ли спортсмена)

головой пробиваю стену.

Да, не мудро. Но современно.

Хрустко сыплется штукатурка,

и состроил строгое рыльце

старый кот (мышами затуркан,

но со мной – ариец арийцем).

Лоб мой твёрд – потвёрже гранита.

И стена весьма твердолоба.

Что ж такое придумать, чтобы

победить? Нет, сдаюсь. Финита.

Все, финита!.. Стена пробита!

Из дыры: «Приветствую, Вика!»

Мой сосед – бухой и небритый.

Эх, не вышла победа ликом!

Елена Яворская

Дачная лирика

На ветках – вишни,

В тетрадке – вирши,

Под лавкой – пёс.

Взлететь бы выше –

до самых вишен,

до сладких вишен…

Да вот вопрос:

как стих наладить,

когда в тетради,

в моей тетради

листы желты,

и в сердце осень,

и муза косит,

нахально косит?..

В саду – кроты,

в башке – мыслишка:

изменщик Мишка

с подружкой Машкой

баклуши бьёт…

Созрели вишни.

Не вышли вирши.

А получился

опять компот!

Анна Попова

Огородная лирика

Ах вы, банки мои, банки,

Вы стерильные мои,

Рыночные, новые,

Двух– и трёхлитровые!

Ой, чики-чики-чики́,

Засолю я кабачки,

А для пущего фасону

К ним нарежу патиссоны,

Закатаю всё в рассоле

По рецепту бабы Сони,

Баба Соня местная,

На весь район известная:

Приворот и отворот,

Совсем недорого берёт!

Засолю грибочки

Для любимой дочки,

Ай люли, люлюшечки,

Для моей Валюшечки!

На ближайший праздник ей

Передам с оказией!

Плавают грибочки

Да в дубовой бочке…

Вон сосед, Козюлин Петя,

В воскресенье в город едет,

Тили-тили, ай люли,

Есть у Петьки «Жигули»,

Ржавые, немытые,

В аварии побитые!

С баклажанами лечо –

Будет сердцу горячо,

С перчиком, ядрёное

И на вкус мудрёное:

Положи пол-ложки в рот –

И до печёнок проберёт!

У меня в кладовочке

Свёкла да морковочка,

Погодка жаркая была,

Ох, как бы вся не погнила!

Сохраню в подвальчике,

То-то радость Валечке!

Ой, грибы сушёные,

Варёные, тушёные,

Ножичком скоблённые,

Не пересолённые,

Не грибочки – прямо клад,

И в картошку, и в салат!

Тили-тили, ту-ру-ру,

Красна ягода в бору,

Стоит берёзка на ветру,

А я страдаю по Петру.

И при хате, и вдовец,

И собою удалец,

А то, что ростом маловат,

Прыщеват и лысоват,

Ну так ему ж, едрёна мать,

Не в стриптизе выступать!

Клавка, хитрая лисица,

На него уже косится:

Мол, осталась без родни,

Так ей забор теперь чини!

Заманю Петра в кладовку,

Пусть увидит заготовку,

Вот он, Петя, урожай,

Да ты гляди, соображай,

Кто хозяйка хоть куда,

А кто кукушка без гнезда,

Где бардак, а где уют,

Где берут, а где дают,

Где ты сто́ляр да маляр,

А где – семейный экземпляр!

Прут стихи без передышки!

То закатываю крышки,

То стираю, то полю,

То сажаю, то пилю,

Каждый миг полна задора,

Всё рифмую без разбора!

А чего тут разбирать:

Что увижу – то в тетрадь!

Пишу стихи народные,

Садово-огородные,

Морковно-кабачковые,

Немножко бестолковые,

Зато усем понятные,

Засолочно-салатные,

Заквасочно-капустные,

Наваристые, вкусные!

Про дубы так про дубы,

Про грибы так про грибы,

Про Тимошку, про гармошку,

Про засохшую картошку,

Про скотину на лугу

И про любовь ишшо могу!

Елена Яворская

Неделя

Понедельник –

Тяжкий стон.

Жидкий чай

И сигарета.

Щёлк замок –

Из дома вон…

Словом, вечные сюжеты.

Вторник –

Пуля у виска.

Вздрогнул, взвыл –

И вновь за дело.

В сердце –

Темень и тоска…

Главное, что не задело!

А среда…

Ну что среда?

На морозе стынут ноги,

Даже мозг –

Кусочек льда…

Что ж возьмёте с нас, убогих?

А четверг…

Ну что четверг?

Всё отчёты

Да проверки.

Мы карабкаемся

Вверх,

Но плюет начальство сверху.

Ну а пятница –

Предел

Всех страданий,

Всех мечтаний.

Колька-хват

Не усидел –

Самогон хорош у Тани!

А суббота –

Чудеса,

Словно в пятом

Измеренье:

Мы проснулись

В три часа…

Глядь – сегодня воскресенье.

Понедельник –

Маета

Для несчастного поэта.

Душу ломит,

Жизнь пуста…

Словом, вечные сюжеты.

Анна Попова, Елена Яворская

Дача: докопаться до сути

1. Вместо пролога

Стихов про милый край у всех навалом,

и, прославляя новую весну,

в газете местной опубликовала

стишок про дачу Антилопа Гну.

Петрова Маня, то есть Антилопа,

приходит в наш литературный клуб.

Прочтет стишок – и ну глазами хлопать,

на критику – глазами луп да луп.

А глянь-ка – напечаталась в газете,

заполнила собою весь «подвал».

Небось, уже в Союз ударно метит

(ей мэтр рекомендацию давал).

А я-то что?! А я совсем не хуже,

к тому же – прирожденный реалист!

Вот приготовлю мужу поздний ужин –

и окроплю стихами чистый лист.

Ужо управлюсь с творческой задачей:

мне Кипры и Мальдивы не нужны!

Я стих о русской даче замастрячу –

и дружно возрыдает полстраны!

2. Как всё начиналось

Диван. Телефон. Я о тряпках судачу.

Супруг от лежания джинсы протёр.

И вдруг – передача: «Все звёзды – на дачу»!

Эжен Писарчук, сериальный актёр,

вещает про новую суперзасолку

и граблями машет картинно-легко.

Певец Филимонов идёт на прополку,

ах, как он прекрасен в зелёных трико!

Хоромы в цветах, на участке порядок,

прислуга спешит к овощному столу,

блистают на фоне ухоженных грядок

певица Лилли и болонка Лулу…

Анютины глазки с экрана глазеют,

в пруду вдохновенно поймал карася

ведущий ток-шоу Альфред Оборзеев –

стоит и хохочет, рыбёшкой тряся…

Весь год мы копили, не ели – не пили,

обнов не купили, считали таньга…

О море, о край кипарисов и пиний!

Короче, хотели махнуть на юга…

Но муж загорелся: мол, труд – наше кредо!

И овощи с рынка – мол, пища калек!

И хочется мускулы, как у Альфреда!

Поездка – на месяц, а дача – навек!

Как раз подвернулся нам Генка Чубаров,

фазенда его пропадает зазря.

Почти что задаром, два с лишним гектара,

в шести километрах, в посёлке Заря!

Супруг обещал мне (какой же он душка!):

«Увидишь, всё лето мы будем в раю!

Покрою сарай! Починю развалюшку!

Вскопаю,

взрыхлю,

прополю

и полью!»

3. Мечты и реальность

«Приобрел почти что даром!

Дача – супер! Два гектара,

с садом и прудом!

Есть цветник – на загляденье,

и другие насажденья,

и кирпичный дом!»

Мы с подружками судачим:

вот уж дача – так уж дача!

Истинный Клондайк!

Всё! Наутро уезжаем!

Скоро будем с урожаем!..

…Боже! Силы дай

Пережить кошмар в реале:

в огороде хлам навален,

вишни – сухостой,

вьюн стволы опутал леской –

в общем, страшный сон Раневской.

А бадья с водой –

типа, пруд… воняет тиной.

Закатил глаза картинно,

видя сад в парше,

муж-эстет. Надел бахилы

и похлюпал к хате…

С милым

рай и в шалаше! –

так, поплакав, я решила –

и рвала весь вечер жилы,

чтоб себе внушить:

помещение – жилое!

Будем мы, как Дафнис с Хлоей,

идиллично жить!

4. В доме

Дом забит какими-то жердями,

кучи тряпок жмутся по углам,

доски ощетинились гвоздями,

пыль и грязь, вонища и бедлам…

Лыжи без креплений и без палок,

битый велик, порванный сачок…

Этот Генка – Плюшкина аналог!

А на вид – приличный мужичок.

Я с ведром и тряпками горюю:

поле действий – вовсе не курорт!

Шкаф хромой и битые кастрюли,

у стены замшелый натюрморт,

сапоги (кошмары костюмера),

в них носки (кошмары парфюмера),

за диваном пыльные штаны

и бюстгальтер пятого размера –

ясно, что не Генкиной жены…

5. Как мы ездим на дачу

Сочиняю я стишок

о житейской прозе:

мчит вперед ночной горшок,

проще – скотовозик.

Мчится, весело звеня

каждой гайкой ржавой.

Эх, полцарства за коня!

Эдакой оравой

как мы влезли в скотовоз,

да еще с поклажей? –

нам ответа на вопрос

Вассерман не скажет!

Мчится терем-теремок,

сказочное диво.

От жары водитель взмок,

мы висим, как сливы,

на окне пчела жу-жу –

дескать, мир прекрасен!

Я на дядечке лежу,

словно на матрасе.

Даль, как водится, чиста,

воздух – несравненный…

Кто-то прищемил кота –

дальше мчим с сиреной.

«Потеснитесь, господа!

Ну еще немного!»

Люди! Нет у вас стыда!

Оттоптали ногу!

Пот на лбу залёг росой,

сразу стало зябко:

рядом – бабушка с косой…

…Оказалось – тяпка.

6. Клад

Я снова берусь за лопату,

копаю, как бешеный крот.

Вот жили когда-то пираты,

отчаянный, дикий народ.

Да только в Орле и в Рязани

пиратский не выроешь клад.

Я землю лопатой пронзаю,

спина и ладони болят.

Однако ж под старым ранетом,

под слоем прогнившей коры,

нашла я две старых монеты

суровой хрущёвской поры.

А после я враз постарела

на добрых полдюжины лет:

под россыпью битых тарелок

большущий лежал пистолет.

Я сразу бегом к телефону,

трясусь и звоню в МЧС.

Приехали. Все при погонах.

Кинолог к ранету полез.

И выдал: «Ну, диво так диво!»

(культурный мужчина, ей-ей).

Ждала я кошмара и взрывов,

но хохот вспугнул голубей.

Я нервно забилась под грушку.

«Копайте спокойно, мадам, –

кинолог промолвил. – А пушку,

пардон, я детишкам отдам».

7. Соло для мужа с оркестром

Он прошептал, в тени с компрессом лёжа,

туманно глядя в солнечную даль:

«Я весь разбит, как старая галоша…

ещё пивка с таранкой мне подай!»

Ступив на тяпку, он стонал неловко,

отделавшись лишь парой кувырков:

«Я не могу прореживать морковку…

и кстати, что из этого – морковь?»

Он сетовал особенно тоскливо,

размазывая по коленкам йод:

«Ах, чёрт возьми, далась мне эта слива!

С меня довольно, пусть себе гниёт!»

Он чуть не плакал, будучи покусан

шальной осой при сборе кабачков.

Он горевал по-детски безыскусно,

ступив на муравейник без очков.

Как он мечтал – моим мечтам вдогонку –

о спелых грушах в тонкой кожуре,

взмахнуть гантелькой – для души, легонько,

но не лопатой двигать по жаре!

Он устранился от работы адской

и бросил даму – тут же, на земле –

на растерзанье гадам колорадским,

медведкам и смородиновой тле…

8. Дачный акростих

Семнадцатое (кажется) ведро.

Мечтаю сдохнуть, под кустом елозя.

О ветки оцарапано бедро.

Рыдаю в три ручья – в стихах и в прозе!

Одна, одна, с тяжёлой соковаркой

До ночи провожусь я в кухне жаркой!

Иначе – пропадает урожай.

Нарви – помой – и в агрегат сгружай!

Ах! Как же мне себя, родную, жаль…

9. Вишня

Летний вечер. Хрип шансона.

Над посёлком благодать.

Я пасу дроздов бессонно…

Век мне воли не видать!

Веет свежестью озона,

спеют вишни да ирга.

Тут у нас не то чтоб зона…

Зона отдыха, ага.

Харе Рама, харе Кришна!

Отгоняю я беду

(чпок фасолью по дрозду!),

стерегу иргу и вышки

(чтоб тебя! Иргу и вишни!)

и спокойствие блюду.

Ну а муж забрался в хатку,

болен сплином и хандрой.

Слёзно просит ягод сладких…

Дулю с маком! Хрен с икрой!!!

Смачно мужа я ругала,

как на зоне вертухай.

В это время стая галок

подняла нахальный хай.

Прогоняла так и сяк я

жадный выводок галчат.

Тырят вишню эти сявки

и – стучат, стучат, стучат…

10. Огурцы

Тридцать градусов в тени: злой, песочной, пыльной.

Где спастись, куда сбежать – никаких идей.

Нужен огурцам полив, долгий и обильный.

А вода – по вечерам, и не каждый день.

Жабы смолкли от тоски у пруда в низине.

Муж под яблоней задрых, выхлебав компот.

Льётся вялая струя – толщиной с мизинец.

Матюкается сосед, утирая пот.

Через дачу дядя Пётр – звучно, филигранно

к чьей-то маме шлёт насос, краны и трубу…

Легче с рынка принести пару килограммов,

чем по десять волочить на своем горбу…

Надо свёклу прополоть, перчики окучить,

надо прорыхлить морковь, выдергать укроп.

У межи, в резной листве спрятался огурчик…

Как бы мужа разбудить?..

Вот сорву – и в лоб!..

11. Весёлая песенка

Половинкой огурца смажусь вместо крема,

рожу потную свою малость освежу.

Где бы мне позагорать? Вовсе нет проблемы!

Знойно выдохнул сосед: «Нимфа на пляжу!»

Я иду такая вся в розовых бикини,

у меня в руках ведро… Счастье – до краёв.

Поливаю я морковь, свёклу и цуккини –

и опять меня манит ближний водоём.

Если в кране той воды – кот, подлец, наплакал,

если наш водопровод безнадёжно стар…

…я свой бывший маникюр подправляю лаком,

чтоб красиво оттенить бронзовый загар!

12. Промежуточный итог

Затрепетало сердце, как карасик,

попавший к рыболову на крючок.

На дачу отбываю, как на праздник,

взвалив на плечи старый рюкзачок.

Соседи – на пикник и на курорты,

а эти вон – на шопинг… наплевать!

И у меня купальник есть, и шорты,

я в них морковку буду поливать.

Бездельники валяются на пляже,

идут бухать на мутный дальний пруд,

А у меня в глазах веселье пляшет,

трудом я прославляю трезвый труд.

Ползут домой, как будто бы пахали

весь день. Бредут, как зайцы во хмелю.

А я танцую с тяпкой хали-гали,

и этот мир пронзительно люблю.

………………………..

О, дача, я тебя любила крепко,

любила с мая и до сентября!

Ударно культивировала репку…

или сурепку… Жизнь прошла не зря!

13. Хрен и семейная жизнь

Полдень. Ни тенька, ни ветерка.

Только хрен отбрасывает тень.

Я пашу… пашу ещё… пока…

Не на урожай – на бюллетень.

А супруг залег себе под хрен,

трубочкой дымит для куражу.

Я, как раб, поднявшийся с колен,

на него пронзительно гляжу.

Муж вещает про патриархат,

что-то там о русской старине…

Я ему – с поклоном: «Лысый гад!

Ты, конкретно, барин, охренел!»

14. Увы, не романтическое

Прохлада, утро, птички вразнобой…

Супруг остался дрыхнуть, сыч помятый!

Я обалденно хороша собой –

пока что в сарафане и с помадой.

Ещё не тянет бремя дачных дум,

ещё свечусь улыбкой беззаботной.

Ещё не сбились волосы в колтун,

не свисли паклей под косынкой потной.

И не валюсь ещё я, как бревно,

и не грязна ещё, как поросёнок…

А мимо едет белое «Рено»,

буквально ослепляя весь посёлок…

И на ветру морковка лебезит,

и клонится покорно кукуруза…

И – рядом с нашей дачей тормозит

близнец кинокрасавца Тома Круза!

Заговорил приятным тенорком –

ох, комплименты с лестью вперемешку! –

и предложил заехать вечерком,

подкинуть в город, завернуть в кафешку!

Как жаль, что муж не слышал в тот момент!

Заревновал бы, взялся за работу!

Увы, последний мужнин комплимент –

и то не мне, а моему компоту!

Сам виноват, не ценит – ну и пусть!

Блесну я эрудицией и шляпкой –

не перед мужем. Вот я оторвусь!..

Хорош мечтать, пошла в сарай за тяпкой…

О гром небес, сильнее, громче грянь!

И срезонируй ярости и шоку!

Меня куснула редкостная дрянь!

Пролётом жало мне вонзила в щёку.

Я злобно перед зеркалом бурчу.

Щека лилова и шарообразна.

С такой щекой мне прямиком к врачу,

а не в кафешку источать соблазны…

Моей надежды призрачная даль,

Моей мечты невинной эфемерность…

Мораль?

Ну что ж, да здравствует мораль,

да здравствует супружеская верность!

15. Элегия

Вечерняя луна блестит нежней опала.

Сгустилась «облаков летучая гряда».

До синих чертенят картошку я копала,

но где её хранить?! Волочь её куда?!

Кто врал и не краснел: «Сиди и нюхай розы!..»

Кто призывал: «Даёшь уик-энд и шашлыки!»

Спина моя скрипит от остеохондроза,

растянута нога, не чувствую руки…

Когда родной «звездец» уйдёт из лексикона,

когда из ржавых труб закапает вода,

я памятник себе воздвигну из дайкона.

К нему не зарастёт свекольная гряда.

16. Романс

Зачем грустить о том, чего не будет,

зачем скорбеть о том, чего уж нет!

Не подадут мне ягоды на блюде,

и не украсит тыква мой обед!

Звени, звени романсами, гитара,

звени, да не порви себе струну!

А я гляжу, гляжу на два гектара,

скорей загнусь, чем спину разогну.

В моём саду роняют хризантемы

неяркие, как грезы, лепестки,

а я, не просекая этой темы,

над кучкой свёклы вою от тоски.

Звени, звени романсами, гитара,

рождая трепет чувственных сердец!

Я, блин, не Скарлетт, даже не О’Хара,

и это, блин, не Тара, а звездец!

Мой нежный друг, скажу тебе стихами,

такими, чтоб ударило под дых:

на кой же чёрт полгода мы пахали,

как будто пара чокнутых гнедых?

Звени, звени, романсами, гитара!

Душа моя светла и лёгок шаг.

А муж, вздыхая, тащит снедь с базара…

Нет, вы, мон шер, не лошадь! вы – ишак.

17. Хэппи-энд

Опустел огород,

улетели поганцы-дрозды.

Подбиваю итоги –

увы, это быстро и просто.

Вместо прудика –

старая ванна для ржавой воды.

Вместо горки альпийской –

пахучая куча компоста.

Помидоры погнили,

редис безнадёжно зарос,

на заборе фасоль заглушил симпатичный вьюночек.

Вместо сил и здоровья –

мигрени, мозоли, хондроз,

две растянутых связки, давленье,

больной позвоночник.

Вместо прибыли –

чистый убыток: рассада, навоз,

мастерам за ремонт

(ибо муж у меня не рукастый),

ну и деньги за собственно дачу

(за русский «авось»).

Плюс «доплаты» врачам

и четыре немецких лекарства!..

Вместо отдыха –

тяпки и тряпки висят над душой…

Ни подруг, ни кино:

то полю, то полы отскребаю.

Правда, муж – молодец!

Круг общенья за лето нашёл:

двух опухших от пива, здоровых

дружков-раздолбаев!

]

В коридоре соленья,

полкухни забито битком.

Спотыкаясь о банки, свекровь на меня же рычала…

Огурцов полкладовки.

Вареньем заставлен балкон.

За три года не съесть.

А весной – начинай всё сначала…

Анна Попова

Дневник худеющей гурманки

День первый

Мне намекнули деликатно, за прошлый год альбом смотря, что щёки – вылезли из кадра, а торс – мечта богатыря… Я знаю, пицца – мой наркотик, без булки на ночь я умру! Но сколь ни втягивай животик, вид сбоку – самка кенгуру!

Сижу над вязким геркулесом и ложкой шкрябаю по дну… Вот в это я уже не влезу и то уже не застегну, а как стройна была я в этом – не вспоминай, душа болит… Мне шортики надеть бы летом – куда?! на этот целлюлит?!

Но мой настрой – конечно, бодрый, я за рога беру быка. Слеплю я талию и бёдра из кучи рыхлого жирка!

День второй

Моё голодное сознанье определяет бытие… Прощай, индейка в пармезане, прощай, салатик оливье, картошка жареная с мяском, в сметане кроличий бочок… Прощайте, чипсики с колбаской, прощай, говяжий шашлычок! Порой сгущёночкой грешу я и майонез в салаты лью… Прощай, селёдочка под шубой, ты губишь талию мою! Прощайте, жареные куры, я обмираю, вас грызя…

Убийцы девичьей фигуры, я вас люблю. Мне вас – нельзя…

Законы физики престранны! – мне что-то крупно не свезло: съедаешь на ночь двести граммов – наутро в плюсе полкило…

День третий

Ну что за день такой проклятый… У нас открыт «Колбасный мир»!

Я вновь терзаю калькулятор: кефир… вода… опять кефир, калории плюсую ловко, спешу голодной в институт, как заяц, хрумкаю морковку, – о, так и уши отрастут…

Примером вдохновилась Катя, поклонница картошки фри, плакат прибила над кроватью с унылой надписью «Не жри…»

День четвёртый

На тренажёрах вместе с Катей ударно мы качаем пресс, а муж, ревнивый злопыхатель, блюдёт корыстный интерес: «На прежние твои размеры, когда жирку совсем ни-ни, слетались мигом кавалеры, оно мне надо, объясни! Уж лучше будь моей пампулькой – и с голодовкой не дури!»

Злодей, он покупает булку…

И мажет маслом… Слоя в три…

День пятый

О килограммы роковые… А Катька ткнула фэйсом в грязь, с таким трагическим подвывом она сказала, что сдалась, что жить не может без печенья, что хлопья мутные – долой! И что сейчас, в момент общенья, в «Колбасный мир» летит стрелой…

День шестой

Терзаю тело, истязаю душу, но есть и поощренье за труды: мол, если очень хочется покушать – не мучь себя… Сходи попей воды!!

День седьмой

Шесть вечера. Капустой отварной мой рацион сегодняшний закончен. Молчу, голодной исходя слюной. Заклеиваю холодильник скотчем.

День восьмой

У Таньки свадьба – новые соблазны. Я вам скажу, ребята, это жесть… Невесту крала я четыре раза, а туфельку, наверно, целых шесть, чтоб не смотреть на всякие тарелки, судочки, блюда, полные еды. Была я в колесе той самой белкой и, натурально, замом тамады…

Когда вносили торт, шепнула Таня (увидев, что рыдала я одна): «Не думала, что ты сентиментальна»…

Да если бы… я просто голодна!..

День девятый

Мне снятся по ночам сосиски… они со мной… они везде… И сервелат… и сыр «Российский»…

Расслабься. Счастье не в еде. Ищи его в духовной пище! Сейчас Ахматову найду. Ага, посмотрим, что там пишут…

«…на блюде устрицы во льду»!!

День десятый

Меня назвали «щепкой» снова – как здорово, не в бровь, а в глаз! Я влезла в платье выпускное и в шорты за девятый класс! Не умерла без пармезана и прожила без колбасы!

Я в исступлении лобзаю свои напольные весы – да, я стройна! Я (чмок) прелестна, я (чмок) роскошна, я звезда!

Я мужа так в медовый месяц не целовала никогда…

День одиннадцатый и последний

Не прыгай, детка, выше головы.

Курс похуденья был весьма недолог.

Его наглядный результат, увы,

теперь заценит гастроэнтеролог.

Елена Яворская

Страсти по фэн-шуй

Самое обычное утро понедельника началось не совсем обычно (хороший, в меру тривиальный зачин для истории, правда?). Директор, вместо того, чтобы, по привычке, выкликать к себе в кабинет всех работников поименно-поочередно (пятеро работников, три кабинета, селектор нафиг не сдался… даже если бы прямое начальство и подкинуло списанный, как на днях поступило с побитым жизнью холодильником), вошёл в наш кабинет – медленно так, озираясь, будто бы с опаской. Помаялся, помялся, оглядел стены, пол и потолок… Я почти что успела испугаться – неужто опять предложит сделать косметический ремонт помещения силами сотрудников?.. краска – самая дешёвая, на респираторах тоже экономим… так и до токсикомании можно докатиться! А я ещё так молода!.. Почти что успела – как вдруг…

– Вовчик, у тебя компас где?

Вовчик, в довесок к официальным должностным обязанностям, неофициально отвечал за сектор туризма, сиречь два-три раза в год выезжал со школярами в пригородный Медведевский лес на пикник; поэтому у Вовчика хранились компас, ракетки для бадминтона, сдутый мячик и рюкзак.

– В поход собрались? – ехидно осведомился специалист по туризму.

– Спрашиваю, значит, надо, – директор нахмурился и уселся подле Вовчика. Надёжно так уселся, как будто бы изготовился держать оборону.

– Да пожалуйста, – сдался без боя Вовчик, выдал затребованный агрегат и погромче врубил магнитофон. Динамики содрогнулись от «Раммштайна». Директор ретировался.

Вовчик облегчённо вздохнул и поменял кассету. Гитарно-лирические мотивы вкупе с жутко теоретической статьей из жутко умного журнала подействовали на меня усыпляюще, и вялые мысли о том, для чего же любимому начальству так срочно потребовался компас, сменились более оживлёнными – как бы не проспать обеденный перерыв.

Впрочем, второй вопрос снялся сам собою, когда ровно в час дня хлынул ливень – и радостно пожираемый комплексный обед трансформировался в грустно поглощаемую вермишель быстрого приготовления. А ответ на первый нашёлся на следующее утро. На этот раз директор зашел с утра пораньше, чтобы вернуть компас. Вернул, но не ушёл, а снова уселся – на этот раз так, чтобы видеть и Вовчика, и меня.

– Когда тебе полтинник, приходится думать о здоровье…

Впечатляющее начало, особенно для таких впечатлительных натур, как я. Уже доводилось слушать пространные и престранные лекции о правильной диете (не завтракать, не обедать, а вот ужинать поплотней), о контрафактной водке (если с дозатором, то верняк не паленая), о птичьем гриппе (даже бройлеры с местной птицефабрики, которые весь свой век воли не видали и вкусного червячка не пробовали, – смертельная угроза). А ещё – о том, чем отечественные «мыльные оперы» лучше отечественных же выпусков новостей. А еще о… Между собой мы называли эти лекции политинформациями, потому что основой для них служили газетные статьи и высмотренное в телевизоре… Хорошо ещё, что наш директор криминальные хроники не глядит и оккультные газеты не читает!..

… – Знаете, как опасно, когда дома мебель неправильно расставлена? Бывают такие зоны, в которых ни есть, ни спать нельзя. А определять их лучше всего по компасу. Это целая наука, фэн-шуй называется. Вовчик, ну что ты ухмыляешься? Вот у тебя сбережения есть? Нет? А знаешь, почему?

– Потому что зарплата – курам на смех.

– Ну, и поэтому тоже, но если мебель расставить… ну, по этому, по фэн-шую́ …

– Что, и здесь тоже?! Ой, ну можно хотя бы сейф не двигать, он же неподъемный! (Сейф без ключа достался нам от почившей в бозе конторы; это многокилограммовый монстр, выкрашенный в гламурный розовый цвет и служащий подставкой для цветов).

– Сейф можно и не двигать, – недолго думая согласилось начальство. – Не хотите – не надо. А вот в моем кабинете стол, пожалуй, надо передвинуть… И шкаф…

…В этом же месяце долгожданные повышение зарплаты, наконец, свершилось. Индексация вновь не догнала инфляцию, но ведь у нас всегда так: главное – не победа, главное – участие.

А в следующем месяце грядёт глобальная проверка. Заранее подготовлена любимая бюджетниками (дёшево и сердито) наглядность – буклеты-раскладушки. Директор самозабвенно планирует:

– Вот здесь мы поставим стол, вот здесь – раскладушку…

Добрый хозяин ждет гостей. Постороннему слушателю может показаться, что в программу включены банкет и ночлег. Вовчик привычно шарит в верхнем ящике стола в поисках компаса.

Елена Яворская

В цеху

Двое соображали на троих. Третий, похоже, угодил под домашний арест и на вечеринку в честь какого-то там юбилея любимого завода не попал… Не попал, потому как попал по полной программе. Жена с двадцатилетним стажем семейной жизни – не то же самое, что жена двадцатилетняя, ага. Не врут анекдоты. Они ж – не заводская многотиражка, чтобы врать…

Двое соображали за шатким столиком в светлом углу тёмного цеха. Солнышко в сорок ватт с усилием просвечивало сквозь никотиновые тучи. Из темноты проступали монструозные очертания станков.

Двое соображали неофициально, потому как официальное торжество ничего, кроме чаепития, не предполагало. Директор, трезвенник-язвенник… ну да пусть будет здоров!

Двое соображали. Соображали поначалу неплохо, поэтому на газетке были селёдочка, картошечка в мундирах, малосольные огурчики, ливерная колбаска. И хлеб, конечно, потому как хлеб – всему голова.

Головы блаженно дурманились. Голова селёдки испуганно таращилась из мусорного ведра широко открытыми золотисто-чёрными окулярами на забредшего в цех одноглазого кота. Кот покамест не обращал на неё внимания – он вдохновенно клянчил. «Третьим буду!» – клялась в вечной верности его честная разбойничья рожа.

Когтями по металлической ножке стула – цвирк! Бр-р-р!

– Мя-а-ау! – голосом ещё противнее, чем когтями.

– Огурец хочешь?

– Мяу-у-у!

– Гля, Сань, жрёт! Ей-богу жрёт! Подожди, мохнатый, у меня где-то тут сальце…

Сальца не нашлось. Зато, к всеобщей радости, обнаружилась банка кильки в томатном соусе.

«Мирровой закусон!» – подмурлыкивал Мурзик, вылизывая остатки соуса.

– Молочка бы тебе… – вздохнул сердобольный Саня. – Но у нас, прости, брат, только с-под бешеной коровки…

Соображалось всё лучше и лучше. Головы варили всё хуже и хуже. Поэтому тосты были отброшены, как чуждый пролетариям предрассудок. И так без лишних слов предполагалось, что пьётся за всё хорошее. Да и разговор пошел серьёзный, грех перебивать.

– У генерального, слышь, машина новая.

– «Волга»?

– А то! Эх, Серёг, когда мы-то с тобой на «Волги» себе накопим?

– Хотя б на «Жигуль»! – со всхлипом. – Хотя б на подержанный!

– Э, нет! У человека должна быть мечта. Мечта, поня́л?! Я-то, слышь, моряком быть хотел. Ну да, в Нахимовское даже поступал.

– И-и? – нетрезво икнул Серега.

– И не поступил. Поступил в Суворовское. А учиться не стал. Потому как нафига? У человека мечта должна быть! Да что у человека! У Мурзика, вон, и то мечта есть. Правда, мохнорылый?

– Да знаем мы его мечты. Кошки-мышки и коты-кошки, – Серёга сочувственно сплюнул. – Да и мы, если без брехни, типа него. Пожрали – и в койку.

– Э-э, нет, Серег! У нас всё ж таки по-другому. Я вот жену свою люблю, – Саня хрустнул огурчиком. – Ну чё ты лыбишься? И тёщу люблю, да!

Серёга торопливо придвинул Сане стакан: на, мол, поправься, болезный.

– Хотя обе они, прямо сказать, с-стервы!

– Ты, Сань, лучше Родину люби. Оно надёжней, чес-слово! А бабы… У Мурзика и то больше понятия.

Мурзик догрыз селёдочью голову и теперь шнырял по углам в поисках живого корма.

– А «Волги» нам, правда твоя, не видать, как своих ушей… – поскрёб за лопухом Саня. – Как там? Легче верблюду пройти в Верховный Совет, чем… У-у-у!.. Я что хотел спросить-то… Футбол показывают когда, сегодня или завтра? А то я телек из ремонта забираю послезавтра…

…Закономерно перетекал в ночь очередной тёплый августовский вечер. И Саня, в душе поэт, вдруг с какой-то необъяснимой печалью подумал: а дата сегодня, как ни глянь, красивая: девятнадцатое августа тысяча девятьсот девяносто первого года.

Анна Попова, Елена Яворская

Будни и праздники Семена Бухалина

Попытка переосмысления классики

Отрывки для заучивания наизусть из поэмы в прозе

1. Похмелье

…И какой же русский не любит быстрой езды?..

Н.В. Гоголь. Мёртвые души.

…И какой же русский не любит анисовой водки? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «чёрт побери все!» – его ли душе не любить её? Её ли не любить, когда в одном только бульканье в стакане слышится что-то востороженно-чудное? Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и всё летит: летят стены, летят сотоварищи, летят сверху и снизу потолок и пол, летит навстречу кулак рассерженной жены, и что-то страшное заключено в сём неумолимом движении, от коего невозможно уклониться, а потом – только потолок над головою, засиженный мухами, да тусклая лампочка в сорок ватт, только они кажутся недвижны.

Эх, похмелье! заморенная кляча, кто тебя заездил? знать, бойкий народ, что не любит шутить, а в горе и в радости водку пивом запивает до тех пор, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, напиток, не по салонам подают, а наскоро, пока начальник да жена не заприметили, прямо из горла употребляет тебя ярославский расторопный мужик. Не во фраке подавальщик: трёхдневная щетина да футболка adidas, и сидит черт знает за чем, ящик не ящик, прилавок не прилавок, а привстал, да маханул за компанию, да врубил на полную громкость радио «Шансон» – и зазвучали здравицы, и понеслось, и смешалось, только дрогнула пивнуха, да вскрикнул в испуге остановившийся участковый милиционер, – и снова понеслось, понеслось, понеслось!.. И не понять уже, понедельник сегодня или пятница…

2. Увольнение

…Над седой равниной моря ветер тучи собирает.

М. Горький. Песня о Буревестнике

Над моею головою ветер тучи собирает. Между складом и подсобкой грозно реет мой начальник, чёрной молнии подобный.

«Где Бухалин, маму вашу?! В водке, что ли, утопился?!» – он кричит, и уши вянут от его противных воплей.

В этом крике – жажда мести! Силу гнева, пламя страсти и желание расправы слышат люди в этом крике.

Сердце стонет перед бурей, – стонет, мечется от страха, в пятках стынущих готово спрятать ужас свой пред бурей.

Собутыльники все стонут, – негодяям недоступно наслажденье самогоном, водка с пивом их пугает.

Грозный дирик злобно смотрит на меня из кабинета, ну а я стою в печали, не успел опохмелиться.

Всё мрачней и злобней дирик нависает надо мною, и орёт он, и плюется: «Растудыть тебя в малину!

Алкоголик! В пене винной утопил свою ты совесть! Ты бухаешь беспросветно, по три дня в подсобке дрыхнешь! Ты воняешь самогонкой, с перегару мухи дохнут! Вот скажи мне, где отчеты?! Кто на них селёдку резал?!»

Грозный дирик бисер мечет, он визжит и матерится, как свинья на живодерне вкупе с пьяным живодером.

Вот он носится, как демон, – жуткий, чёрный демон бури, – и плюётся, и рыдает… Он от ярости плюется, он от бешенства рыдает!

«Ты зачем, твою марусю, самогонку лил в столовой, соблазнил бухнуть главбуха и спалил четыре стула?!»

Дирик воет… Зам хохочет…

Синим пламенем горите вместе с долбаной столовкой! Вот главбух – мужик конкретный, он меня не обижает. Ну чего вы привязались, я же вам не наливаю!

«Сеня! Как не стыдно, Сеня!» – это зам ко мне взывает, подхалим и прихлебатель, он всегда про совесть лепит… ну а сам женат три раза!

«Что же ты наделал, Сеня?..»

«Всё, Бухалин! Ты уволен!»

3. Деревня

Вчера я приехал в Пятигорск…

М.Ю. Лермонтов. Герой нашего времени

Вчера я приехал в Бухаловку, занял пустую избу на краю деревни, на самом поганом месте, у ворот свинофермы: во время кормёжки с моего крыльца будет слышно, как чавкают свиньи. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом давно не мытых свиней, гуляющих в загоне. Два пьяных рыла смотрят мне в окна, и ветер доносит до меня запах перегара. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад запущенная свиноферма чернеет, как куча удобрения в потёмках; на север подымается фонарный столб, как облезлая, обглоданная сосна, и на ней маячит вечно пьяный монтер; на восток смотреть веселее: внизу передо мной пестреют чистенькие, новенькие домики, шумит прозрачная речушка, шумят голопузые детишки, – а там, дальше, громоздится винзавод, окутанный голубым туманом, а на краю горизонта тянется заброшенное поле, начиная с Бухаловки и кончая Гнилыми Дворами… Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Самогон здесь чист и свеж, как поцелуй ребенка; таранка солёная, огурчики хрусткие – чего бы, кажется, больше? – зачем тут страсти, желания, сожаления?.. Однако пора. Пойду к Глашке-самогонщице: там, говорят, утром собирается всё местное общество…

Ухмылки Купидона, или Вновь любовь

Елена Яворская

Объяснение в любви

Приплёлся в ночь: «Я бедный раб страстей!»

Она: «Незваных не люблю гостей.

Незваный гость – что в горле кость,

Незваный гость – что в стуле гвоздь,

Незваный гость – тоска и злость…

Поди-ка прочь, незваный гость!»

А он: «Ты – мой высокий идеал!»

Она в ответ: «Как ты меня достал!»

Он снова: «Я с тобою буду вечно!»

Она шипит: «Как залеплю в скворечню!»

Он со слезой: «За что мне эти муки?!»

Она: «Куда, подлец, ты тянешь руки?!»

«О, стань моей прекрасною загадкой!»

«Прочь убирайся, прилипала гадкий!»

Рыдает он: «О, сжалься, сжалься, Люба!»

«Ну, так и быть. Налью тарелку супа».

Стенает он: «Пропьюсь! Уйду в поэты!»

«Да чёрт с тобой!.. Ну, ладно, ешь котлеты».

«В душе горят больших надежд огни!»

«Чайку плесну. Но крепкого – ни-ни!»

Анна Попова

Любовь программиста

Вроде, тридцатник: уже не пацан, а дядя,

Бабки шибу сисадмином в реальной конторе,

Что ж я ночами по клаве стучу, как дятел,

Глупо таращусь днём на тебя в коридоре,

Со стороны поглядел на себя – противно:

Кент прыщеватый стоит и чего-то мямлит,

Выглядит, прямо скажем, неперспективно,

Что б мне устроить, чтоб точно и эффективно:

Съесть крокодила, как думал ну этот, Гамлет?

Я б с удовольствием – негде взять крокодила!

Ни шимпанзе, ни верблюда, ни кенгуру.

Вот и пишу я тебе по ночам на «мыло»,

Адрес «маринка собака мэйл ру»…

Ходишь с бойфрэндом, я знаю, начальников кореш,

Лох он и чайник, понтуется не по годам.

Так почему ж ты в «аське» меня игноришь,

Не отвечаешь на мой сумасшедший спам?

Пьяная ночь без тебя – с монитором в обнимку,

Видеоролики, фоток четыре гига,

Вот как люблю тебя, «мэйл собаку маринку»,

Ник – «Афродита», я знаю, всё это пурга,

Вышел в инет, аватарки твоей коснулся,

Фотки твои фотошоплю… но чёрта с два,

Проц перегрелся, и комп уже висанулся,

Проги заглючили, все послетели дрова…

Кликаю мышью без отклика, всё накрылось,

В пальцах – противная дрожь, а в горле комок…

Утром я понял, что ты мне прислала вирус,

И обновленный Касперский уже не помог…

Елена Яворская

Влюблённые

Не по Сеньке шапка, но по Сеньке Фенька,

будет на гитаре он для Феньки тренькать,

словно бы случайно тронет за коленку,

сбегает за пивом, ловко сдует пенку,

Фенька засмеется и закусит чипсом.

Купидон-проказник мимо не промчится.

Сенька – искуситель, Сеньке только двадцать,

будет Сенька с Фенькой в парке целоваться.

Фенька – продавщица, ей уже за тридцать,

С мужем-тунеядцем хочет разводиться.

Сенька – работяга, лучший слесарь ЖЭКа,

нет счастливей Сеньки в мире человека:

Сенька любит Феньку, Фенька любит Сеньку.

Остальное – сдуем, словно с пива пенку!

Анна Попова

Кумир

(злая шутка)

У ларька стоит с бутылкой,

Тянет чудный эликсир

Бывший мой избранник пылкий,

Нежной юности кумир!

Ах ты, прелесть! Ах ты, душка!

Как ты был красив и свеж!

А теперь – пивное брюшко

И внушительная плешь.

Безотрадная картина:

Взгляд рассеян и угрюм,

Двухнедельная щетина,

Мятый, вытертый костюм,

Окуляры минус десять,

Весь опух от кутежей…

Что ж ты, милый мой, оделся

Как на выставку бомжей?

…Снег, январь, стихи на крыше,

Был ты весел и влюблён…

Ты ли это, юный, бывший,

Златокудрый Аполлон?

Распустился, опустился,

Ожирел, обрюзг, обмяк…

До чего ж ты докатился

И в кого ж ты превратился,

Одураченный дурак…

Ах ты, рыцарь, свет в окошке!..

Сам себе уже не рад:

Та же должность мелкой сошки,

Что и десять лет назад,

Те же фразы краснобая,

То же грустное враньё,

На работе прозябая,

Ненавидишь и её!

Ну а я-то… как страдала,

Не хотела отпустить,

И с подружками рыдала,

И мечтала отомстить,

Опивалась валерьянкой –

В день четыре пузыря,

Чуть не стала графоманкой…

Всё, наверно, было зря!

Жизнь моя – сплошной сиропчик,

Сладкий, вкусный – только пей!

На работе всё тип-топчик,

В личной жизни всё о’кей,

И одежда – всем на зависть,

И бриллианты в сто карат!

Муж мой – писаный красавец,

Бизнесмен и меценат!

Лимузины, виллы, слуги,

Покупаю, что хочу,

А ещё я на досуге

Монографию строчу!

И в народе уважуха,

И в науке мне респект…

Ну а ты, властитель духа,

Где твой мощный интеллект?

Эх, судьба… тычки, ушибы,

Жизнь скатилась под уклон…

Парцифаль ты мой плешивый,

Полупьяный Аполлон…

Елена Яворская

Порядок есть порядок

Старшина милиции Алексей Братенев выполнял особую миссию. Почётную, как не уставал напоминать молодёжи полковник Сливенко. Лёха оберегал покой слуг народа. Проще говоря, дежурил на входе в областную администрацию.

За три месяца пообвык, на службу ходил, как домой. Дома-то, в холостяцкой квартирке, всего и разносолов, что утром – глазунья, а вечером – омлет. От этого меню даже тараканы сбежали, в поисках лучшей жизни. А здесь гардеробщица, она же уборщица (на полставки), тётя Люся что ни день – пирожками угощает, с мясом, с картошечкой. На сыновей-балбесов жалуется: не едят мамкиных пирожков, все пиццы по телефону заказывают, в микроволновке разогреют – и давятся, пивом в нутро пропихивают, без слёз не глянешь. То ли дело – пирожки из духовочки, с пылу-с жару, домашние.

Лёха согласно кивал – и тянулся за пятым по счёту пирожком. Тёте Люсе на радость и себе на пользу.

Тётя Люся так и его и звала – «радость моя». Только ей он такую фамильярность и позволял. А вообще на службе он старался всегда быть подтянутым и серьёзным. Как полагается. «Порядок есть порядок!» – так неизменно заканчивал свои инструктажи полковник Сливенко. Лёха взял эту фразу на вооружение, наряду с табельным оружием. Оружие, по счастью, применять не приходилось (в глубине души старшина Братенев был пацифистом… а что вы хотите, после бабушкиного-то воспитания?), а вот фразочку – десять раз на дню.

– Гражданин, это не ко мне, это в бюро пропусков, там вам всё объяснят. Порядок есть порядок!

– Женщина, ну откуда я знаю номер мобильника Николая Константиновича? Звоните по внутреннему. Порядок есть порядок!

– Бабушка, до обеда пятнадцать минут… Пятнадцать минут, говорю! Не успеют вас принять. Приходите к двум. К двум, говорю, приходите! Порядок есть порядок!

Лёха любил порядок, как любят жену в первый месяц совместной жизни, – нежно и страстно.

– Ой, радость моя, какой же ты аккуратист, прям залюбуешься! – нахваливала тётя Люся. – На брючках стрелочки, на кителе ни пылинки. То ли дело мои балбесы, а ведь Борька-то уже женатый. А по тебе и не скажешь, что холостой!

Лёха даже сканвордов никогда на рабочем месте не разгадывал… разве что в обеденный перерыв. Одним словом, был образцовым милиционером, как сказал о нём однажды полковник Сливенко. И при всём при этом Леха воспринимал мир эстетически тонко, любовно. Бывало, сядет он в перерыв у окна – и созерцает ели, желтовато-зеленые, в солнечных бликах – будто бы в камуфляже, созерцает большую клумбу, на которой белые, синие и красные цветы образуют надпись: «Нашему городу – 300 лет»…

Стоп! В привычном, таком правильном пейзаже вдруг возникла лишняя деталь. Да что там лишняя! – просто отвратительная, оскорбляющая Лёхин эстетический вкус. Так, наверное, возмутился бы искусствовед, обнаружив в золотой шишкинской ржи заморенную лошадку кисти Сальвадора Дали.

Старшина Братенев, уронив надкушенный пирожок на недоразгаданный сканворд, выскочил на площадь.

– Гражданин! Здесь нельзя разгуливать в таком виде!

Молодой загорелый парень воззрился на Лёху с искренним недоумением.

– В каком таком виде, товарищ старшина? Я ж не пьяный, вроде бы…

– Пьяный вы или не пьяный – это другой вопрос. Видите, вы и сами не уверены, – добавил металла в голос старшина. – Почему вы не одеты, как надлежит?

– Что я, без штанов, что ли?

– По-вашему, без штанов ходить нельзя, а без рубашки разгуливать можно?! – Лёха почувствовал, что теряет терпение, и укорил себя: непорядок!

– Так ведь жарко же!

– Если жарко вам – идите на пляж. А здесь, между прочим, администрация области!

– Ну и что, что администрация между прочим? – не унимался нахальный осквернитель пейзажа, наивно хлопая глазами то вправо, в сторону элитной парикмахерской «Сoolёр», то влево – в сторону кафе-бара «Земляничка». – Покажите мне закон, который я нарушаю.

– Проходите, гражданин! Некогда мне с вами диспусировать! Порядок есть порядок.

– Дискуссировать, вы хотели сказать? – парень прищурился. – А что, интересная дискуссия вырисовывается. О порядке… О нравственности. О…

– Наряд вызову! – мрачно пообещал смущённый Лёха – ну только сегодня ведь это словечко в сканворд вписывал и вдруг забыл!

– Вот так всегда: вместо дискуссии – разговор с позиции силы, – парень вздохнул – и зашагал восвояси.

Лёха ругнулся – разумеется, мысленно – и снял со штанины невесть откуда взявшуюся белую ниточку. До конца перерыва оставалось больше четверти часа. Интересно, а у тёти Люси еще остались ненадкусанные пирожки?

– Та-аварищ милиционер!

Лёха поднял глаза – и обомлел. Перед ним стояла Мечта. Солнечная блондинка в прозрачной кофточке серо-голубого, почти что уставного цвета. Под кофточкой без труда просматривалось кружевное нечто… так сказать, верхняя часть нижнего белья. И простор для фантазии оставался…

– Та-аварищ милиционер, – ещё более чувственно выдохнула красавица во второй раз. – Вы не подскажете, где тут магазин «Неглиже»?

– Как-как? – старшина Братенев сглотнул. – Если очень надо, могу уточнить.

– Уточните, па-ажалуйста. На-адо. О-очень!

Лёха опрометью кинулся в фойе.

– Теть Люсь, тут где-то магазин открылся, да… Как его? То ли «Не гляжу», то ли… ну как же его?! «Неглиже»?

– А зачем тебе, радость моя, женские-то тряпки? – слегка испугалась добрая женщина. И обрадовалась догадке: – Жениться, никак, надумал?

– Тёть Люсь, ну говори, знаешь или нет?

– Да за углом, в Совхозном, – кивнула в сторону вешалок тётя Люся.

Лёха ринулся наружу, успев услыхать вслед растроганное: «Ну, точно – жениться!»

– Девушка, это тут рядом, в Совхозном переулке… За угол завернете, и… А я, между прочим, в администрации работаю. Меня Алексеем зовут.

– Анжелика, – лучезарно улыбнулась Мечта.

– Если что нужно – заходите, всегда готов, – торопливо, сбивчиво заговорил Лёха. – Братенев моя фамилия. Алексей Братенев. Если вдруг не моя смена, спросите, когда моя, и…

– Спа-асибо, – и Мечта легко, целеустремлённо двинулась в направлении Совхозного. Над ярко-красным пояском низко посаженных штанишек изящно покачивались полукружья ягодиц. Обомлевший Лёха смотрел ей вслед. Долго-долго… Пока не закончился обеденный перерыв.

В сентябре того же года полковник Сливенко получил из рук цветущего Лёхи розовенькое, благоухающее духами сердечко.

– Чего это? Валентинка, что ли? Алексей, ну ты бы хоть февраля дождался, – хохотнул полковник – и тотчас же посерьезнел. – Бракосочетание? Алексей Братенев и Анжела Веревкина, во как! Поприсутствую, конечно. Это дело хорошее, даже очень. Молодцы, что надумали. В соответствии с законом Российской Федерации и всё такое. Порядок есть порядок.

Анна Попова

Модный стишок

Посвящается $еrg'у LoveО4кину

1

Ну да, посиди ещё да похлюпай, в стихах расширяя набор лексем, любовь такая – идёт по трупам, мечтать, ну да, это как бы глупо, а жить, ну да, и не прёт совсем…

А снег-то сегодня белый-пребелый… Белее открытого Ворда. Любовь – это раз! – и ножом в подреберье, и я подыхаю, слабея, робея, глухим обертоном аккорда.

Это бессмысленно – будто на ноль делить.

Это как текст набираешь – и жмёшь delete.

Мальчик-красавчик, да, не лицо, а фэйс.

Можно убиться. Или нажать backspace…

Рупь за погляд,

гад.

На поцелуи – прайс.

Больше не верю в «tomorrow never dies».

Хватит. Кранты. Приехали. Финиш, однако.

Не заливаюсь пунцово и не робею.

Вот говорят же: усталая, как @

(или ещё грубее).

3

лавочкин люблю тебя до визга

взгляд бездонен кожа шелковиста

атрибуты мачо давят сообща

лавочкин я над тобой зависла

но судьба стервоза мир завистлив

всё прощай

4

Не помогает чтение мантр,

внутренний голос гнусит.

Даже рехнувшийся некромант

нас омертвелых не воскресит.

…За плинтус упал мой рейтинг.

Ну кто б меня проапгрейдил…

5

Надоело. Пойду развеюсь.

Что ж, отстреливайся, если ранена.

На потеху пиплу – беспонтовый экшн.

Я сижу, лакаю правильный «бейлис».

Но только это и правильно

в абсолютно неправильной ситуэйшн.

6

Нет в любви ни ответов, ни аксиом,

буду жить, так как show всегда must go on,

счастье – это иллюзион

или аттракцион…

Имя подобным тебе – легион

по гороскопу ты Скорпион,

мальчик-бисквит,

блин, ядовит –

и не вписался в мой рацион,

и в результате,

кстати,

расстройство желудка.

Жутко.

7

Я лимонная долька – съешь! –

Правда, выжатая и сухая.

Я шепчу твоё имя: «$еrg» —

Сигаретным дымком выдыхая.

Я наивная роза – срежь! –

Буду выцветшая труха я.

Встану, выстону имя: «$еrg» —

И бессильно свалюсь бухая.

Анна Попова

Семейное счастье

1

Ты опять за старые разборки!

Каждый вечер – праздник для души.

Снова разразился бранью горькой

С видом оскорблённого паши.

Если этот чёртов мир не рухнет –

Знаешь сам, какой у нас тут строй, –

Мы с тобою встретимся на кухне,

После нашей свадьбы (золотой).

Будет разговор у нас короткий,

Нечего тут логикой блистать!

У меня в руках по сковородке,

А тебе до швабры не достать!

На ползвуке захлебнулась ругань.

Ты стоишь, покорный и седой.

– Ну, любимый, чем ты так напуган? –

Говорю, тряхнув сковородой.

Замолчал. Ну, что же, грех неволить,

Видно, ты пока не хочешь в рай.

Съем-ка я твой ужин, алкоголик…

Я т-тебе… сиди, не выступай.

2

Осторожно! Берегите женщин!

Наша доля – неподъёмный крест.

Вот, пришёл. С соседом водку хлещет.

Боже, как ему не надоест!

Раньше был неписаный красавец,

А теперь – оброс, как старый дед!

Можно хоть полы мести усами

И сушить белье на бороде!

И с фигурой нынче просто драма:

Даже боком в двери не пролезть.

Растолстел на двадцать килограммов,

А заставь попробуй не поесть!

– Где влюблённых писем миллиарды?

Где цветы, – спросила, – где кино?

– А сегодня что – Восьмое марта?

И опять уставился в окно.

Чем-то грохнул по столу привычно:

Суп не тот и овощи не те.

Иностранным словом неприличным

Обозвал котлеты на плите.

Вот такие наши отношенья:

Страсть и нежность, просто караул!

Чтоб ты подавился вермишелью

Иль хотя бы в ванне утонул!

Развестись бы, что ли, поскорее,

А не то повешусь от тоски,

Нагло разложив на батарее

Все твои дырявые носки.

Анна Попова

«Мой бывший муж завёл себе страничку…»

Мой бывший муж завёл себе страничку, где пишет (ох, неймётся болтуну) про мышку, зайку, рыбоньку и птичку… и это всё – про новую жену! Прям зоопарк. Уменья – кот наплакал, и грация медведя из тайги, штампует вирши, словно кура лапой (увы и ах – куриные мозги…).

Его признанья откровенно льстивы, но даже для дошкольника просты. А рифмы-то – одни инфинитивы, да «вновь – любовь», да «ты – цветы – мечты»! Метафоры на уровне детсада, пряма, как рельса, логика стиха. Согласные топорщатся с досады, а ударенье скачет, как блоха. Где запятые? – даже не гадайте. А ритм! Козы взбесившейся бодрей, чёрт знает что: какой-то пьяный дактиль с уклоном в ямб с опорой на хорей…

Он пишет, ничего не упуская: «Поужинал и страстью окрылён, всю ночь, до петухов, тебя ласкал я!» Ага, всю ночь… ну ты, мужик, силён…

Теперь про бёдра пишет – ну поди ты! И резко стал подкован и учён: «Они как у Венеры с Афродитой!» Наверно, в Википедии прочёл… Читая каждый твой любовный опус (ты плодовит – по два стишка на дню), когда-нибудь я с табуретки хлопнусь от смеха, или чашку уроню…

Я хмыкала, как явная садистка, когда твой стих на конкурсе блистал. Из конкурса ты вылетел со свистом, был на последнем месте лонг-листа!

Я целый день была… слегка поддата, я думала, от счастья заскулю, когда жюри, любимцы Самиздата, все как один влепили по нулю.

Я даже торт купила (калорийный!), я пела так, что заглянул сосед, когда подборку «Я люблю Марину», по слухам, отклонило пять газет!

Да, я могу ворчать и придираться, щипать стихи, как птичница курят, давать разбор твоих аллитераций: сквозное Ч, по три взрывных подряд… И упиваться странной несвободой – читать того, кто не рождён писать…

Я каждый день! с утра! перед работой! включаю комп. Спешу на чёртов сайт…

Анна Попова

Обольщение

(сценка в трактире)

Он говорит: «Любовь – костёр!»

Вздыхает тяжело:

«Я весь горю! Пойдём на двор!»

А мне и здесь тепло…

Шептал: «Хоть чуточку прижмись,

За счастье жизнь отдам!»

На гору звал – Олимп, кажись…

Сам прыгай по горам!

Мол, пища там – чудесный дар,

Мол, Зевс пока не стар,

Вздыхал: «Амброзия… нектар…»

На что мне твой нектар?

Я лучше с голоду помру,

Съем собственную шаль,

Чем буду на таком пиру

Незнамо что вкушать!

А сам всё жалостней глядит –

Псом на тугой цепи.

Чем врать про всяких афродит,

Ты ужин мне купи!

За три-девять земель зовёшь?

В какой-то там Эдем?

А чем наш город нехорош?

По мне, хорош он всем!

И день, мол, без меня не день,

И ночь – кромешный ад…

В какие юбки не одень,

А всё одно разврат!

«Седые парки нить прядут…»

Аж захватило дух!

А мне родная тётка тут

Страшней твоих старух.

«Глаза твои растопят лёд

И камни в пыль сотрут…»

Ну надо же, как складно врёт!

Да все мужчины врут!

Он пел о встрече двух планид,

Шептал: «Ты мой палач»!

И сердце глупое щемит:

Не плачь, не плачь, не плачь…

Ах, жалость-то… совсем погиб!

«О, подари мне рай!»

Ну, что ж, пойдём на твой Олимп –

А попросту, в сарай…

Анна Попова

Полиглотка

Я в юности ин. язовку любил.

И сох по ней, по белобрысой дуре.

Всю душу я себе растеребил.

Аморе и футуре, блин, в натуре.

Культурная – как пять профессоров,

И вся в своей учебной, блин, нагрузке.

Пять языков вдолбила – будь здоров!

А я не петрю акромя по-русски…

Хочу, мол, говорит, люля-кебаб!

Хочу – и всё. А ты как хочешь, Генка.

Я не вдуплил, каких ей нужно баб.

Сказал ей: «Блин, окстись… интеллигентка!»

Полдня потом зудела, как оса,

Короче, довела меня до сдвига:

Ах, кес-кесе, май фрэнд, комси-комса,

Ариведерчи типа, мон амиго.

А я-то на последние гроши

Ей покупал копчёную селёдку!

Обидно прям до глубины души!

Пошто я встретил эту… полиглотку?!

Ей не по нраву мой простецкий фэйс,

А зря. Ведь я непьющий и сурьёзный.

У ней, блин, новый кекс – очки и кейс,

Машину ей вчера прихэппибёздил.

И вот она – невеста из невест.

А я стою в толпе у ЗАГСа, кисну.

Она щебечет: «Игорёк де бест!

Ах, бэсса мэ! Мерси, ай лав ю, кисс ми!»

Пойду-ка я. А то душа горит.

Жених, поганец, щурится ехидно.

В ларёк! Там Зинка… блин, обматерит.

Ну, хоть по-русски. Хоть не так обидно…

Суровый виртуал, или О тех, кто живёт в сети

Елена Яворская

Фанфики

А хорошо, присев на кромку крыши,

Со звёздами болтать – глаза в глаза!

О Мальчике, Который Выжил,

Пишу второй абзац.

Конечно, я пока ещё не Роулинг,

И даже не Джей Кей,

А просто Ксюха.

Я люблю гонять на роликах

Ну и совсем чуть-чуть – смотреть хоккей.

Герой мечты? Конечно, Гарри Поттер!

Седьмую книгу я прочла семь раз!

И плакала, и обливалась потом…

А Тонкс в последней книжке не спаслась!

И Ремуса Люпина очень жалко…

И тут мне говорит подруга Жанка:

«Давай о том, что станет с этими героями,

Писать по-своему!»

Давай!

И вот он – файл,

Уже семнадцать килобайт!

Ну всё, глаза болят, пора бай-бай…

Но прежде – Жанке отошлю на «мыло»

С пометочкой: «Немедленно прочти!»

Она сама-то сколько сочинила?

Не более пяти!

Теперь – в кровать.

Ну а наутро

Примусь писать я фанфик по «Наруто».

А Олька из шестой квартиры

Строчит десятый фанфик про вампиров.

Я – Ксю Ха-сан, она – то Белла, то Акаша,

И все миры чужих фантазий – наши!

Да, все мы понемногу пишем,

Ведь есть нам, что сказать,

Ведь здорово, присев на кромку крыши,

Со звёздами болтать – глаза в глаза.

Елена Яворская

Анимешник

По-японски я, Любка, не бе и не ме,

но я понял Японию:

Я СМОТРЕЛ АНИМЕ…

Там девчонки такие прикольные!

Не гляди, коль не хочешь,

не любо – не слушай,

только мне икебану лепить не мешай!

Что пристала ко мне, как к собаке лишай?!

Я не воблу сушу на балконе, а суши!

Вообще, мне по вкусу минтай и хентай…

На пирожные нету – сама посчитай,

что осталось в кармане.

И дай сигарету.

Покурю-подымлю, как курильский вулкан.

Ну и чем, говоришь, недоволен декан?

Что?! Отчислить грозился?! Ну, точно с приветом!

Если снова злодейски не даст мне стипуху,

в деканате я сделаю, Любка, сеппуку,

обо мне пусть поплачут потом!

Что, уходишь? Ну ладно.

Аригато!

Анна Попова

Геймерское

Быт – унылая поклажа,

с Гришкой снова я не лажу,

на работе просто лажа,

словом, жизнь – и мрак, и ложь.

Но игра, игра – она же…

виртуал – спасенье наше!

Вот создам я персонажа,

чтоб на Гришку был похож!

Обомри, дыши едва ты…

Правда, ушки островаты,

волосёнки длинноваты

и висят, как вермишель.

Гриш, постой-ка тут, красуясь,

я ж ещё в святое сунусь:

на́ тебе эльфийский суффикс,

будешь ты Григориэль.

Сублимация, однако.

А игра – такая няка,

квест, пейзаж, орудья мага,

лёгкий музыкальный фон…

Вижу, сервер тут серьёзный.

Вон гребёт крылами грозный,

нереально монструозный,

исключительно стервозный

и пока ещё бесхозный

мегасуперский грифон!!

Скрытым бзиком из подкорки

с дальней горки

лезут орки,

гоблин скалится из норки,

воет орочий главарь,

приодетый в чёрный пластик…

Начинается ужастик.

Ну, давай же, мой ушастик,

диверсанта крепче вдарь…

Что, клыкастый? – ну, приветик.

Зацени мой амулетик,

и колечко, и браслетик, –

встал за ёлкой, тормозя…

Заклинаньем по бельмесам –

и ступай… эльфийским лесом,

хоть в Ородруин, хоть к бесам,

неча шастать, где низя!

«Вот и всё, а ты боялась»:)

В небе звёздочки-стеклярус,

я опять качаю ярость,

у меня теперь броня

и такой процент удачи,

что стою тут, мачо мачем,

и одет я, и прокачан,

фиг завалите меня!

Вон идёт тропой звериной

тип какой-то упыриный,

ишь, ступает балериной,

ну герой, ядрёна вошь, –

но не моего романа:

морда Джека-добермана,

и на Пашку-наркомана

тоже малость он похож.

Я же танк, надёжа клана,

у меня в кармане мана,

для вампира-наркомана

заготовлю пузырёк…

Будешь ты гореть красиво,

чисто так, без керосина,

вот как жахну эликсира –

до свиданья, упырёк!

Но – готовка, но – уборка.

Просит комп, канючит Борька,

и ещё похмельным орком

у соседа воет дрель.

Не хватает лексикона,

прямо хоть сигай с балкона…

Завтра двинет на дракона

светлый эльф Григориэль…

Елена Яворская

Реплика

Русь гуглящая,

яндексоокая,

не Рублёва, не Врубеля – Рамблера.

Виндус в мир.

Электронные ящики.

И не ахая, и не охая

всё отыщем…

Кола и гамбургер –

рацион калорийный, но вкусно ведь!

Плод познания. Ветка дискуссии…

Мы сидим на ветвях (макаками).

Будь собою! (все одинаковы).

Зеркала не терзай укорами –

дорисуем, доправим в Кореле.

Красотища! Ну хоть на подиум!

Подбирая слова и мелодии,

ту же Оперу эксплуатируем.

Все углы в дому паутиною

поопутаны, позавешены.

Утро доброе, утро вешнее.

Всё – как в песне – зелёное и голубое…

Хороши на столе на рабочем обои!

Елена Яворская

Разновидность интернет-зависимости

Словно витязь на привале

Отдыхаю я у Вали.

Рассуждаю о Кавалли,

О бразильском карнавале

И о том, почём давали

Водку двадцать лет назад.

Валя радостно кивает

И в рюмашку подливает.

У красавицы у Вали

С поволокою глаза.

Я сегодня нализа…

Ну, а впрочем, наплевать мне!

Не столом и не кроватью,

Не манерами, не статью,

Не прической и не платьем

Примагнитила меня.

Нет, не стал я изменять бы

Дорогой любимой Наде…

Я ж не думал изменять!

Но Надюха вечно пилит:

Мол, в башку тебе забыли

Ум-рассудок поместить,

Две извилины – в мобиле

С подключением к сети.

Ну, Надюшенька, прости!

Как приду к своей Валюше –

Тут же в сеть. Беруши – в уши,

Так спокойнее и лучше.

Зреет, зреет план в мозгу.

Я чуть-чуть, конечно, трушу,

Но по ссылкам побегу

И найду тебя, могутный,

Светозарный добрый Гудвин.

Дай ума – и будет гуд!

Елена Яворская

Автор сетевой…

Муха-муха-цокотуха,

Автор сетевой,

Посиди на теме тухлой,

Видно – не впервой.

Неж-ж-жно пожужжи с соседкой,

С другом пофлуди.

Модератора с газеткой

Рядом нет, поди!

А приятели – не промах,

Так тебя расхвалят в коммах:

«Ах, почти что слон!»

Некий Моська (незнакомый,

Явно чей-то клон)

Забежит к тебе, нагадит

В тёмный уголок.

Что ж, на век мушиный хватит

Дружественных блох!

Насыщаясь местью сладкой

(Правда ведь – сладка?),

Флегматично кормишь с лапки

Троллепаука…

…А в реале – сплошь непруха,

С публикациями глухо,

Деньги – тоже ёк.

Заведи себе, подруга,

Яндекс-кошелёк.

Прилетел к тебе комарик,

Написал: «Улёт!»

Может, денежку подарит

И… в реал вернёт.

Заскоки Пегаса, или Возвращаясь к непечатному

Елена Яворская

Что волнует поэтесс?

Что волнует поэтесс?

Непогода. Лишний вес.

Поседевшие виски.

Думы. Рваные носки.

Полинявший сарафан

и разбившийся стакан.

Сплетни. Грязное бельё…

То сосед опять зальёт,

то в подъезде надымят,

то в трамвае нахамят,

то бухгалтер-кровосос

доведёт до горьких слёз…

Не простуда – так невроз!

То котлеты подгорят,

То не выгорит подряд

у супруга… Маета!

Приключился у кота

в январе досрочный март…

Жизнь командует: «На старт!»

Все бегут – и ты беги…

Денег нет. Одни долги.

На работе карантин.

Матом высказался сын.

Дочка курит. Братец пьёт.

У сестры – второй развод…

Ненадежен путь земной…

К счастью, завтра выходной!

Снова будни? Ну так что ж?

Все ползут – и ты ползёшь.

Все бегут. И я бегу.

Всё уложится в строку!

Елена Яворская

Откровения поэтессы

Во мне вы жили… Нет, вы были мною.

Но – родились… Теперь живите сами!

Герои книг съезжаются на саммит,

а может, прилетают на шабаш…

…Муж на пороге. И скулит, и ноет,

и – вечный зов: «Ну выручи, Любаш!»

Конечно! Ищет, где опохмелиться.

А здесь ему – пивная, и больница,

и сауна, и клуб, и кинозал…

И всё – в пределах малогабаритки.

Уж лучше оставался бы у Ритки,

клинической блондинки… Ну глаза

не видели бы этого амура!

Пьеро – по жизни, Арлекин – в запой…

Ну а еще – шикарные конуры

даны нам жилконторой и судьбой,

хоть вой белугой, хоть частушки пой!

Состроил муж трагическую мину.

…Глаза мои черны, уста карминны,

короче, гений чистой красоты.

Ах, мне бы не конурку, а домину,

сидеть бы мне с бокалом у камина,

а не стоять у чёртовой плиты

с шумовкой и в потрёпанном халате.

Вот послезавтра гонорар заплатят –

и аккурат мне хватит на халат.

…В диване спрятан мой бесценный клад,

с амбиции мои величиною,

не фолианты, даже не тома –

брошюры…

Эти книги были мною,

теперь – живут. Безрадостно весьма.

Как я живу – не ведаю сама.

Елена Яворская

П-о-э-з-и-я

На перекладине П

подтянуться или повеситься?

Японские палочки…

Я предпочту канапе!

А на стопе

бумаг поисчёрканных –

пыльная стопка.

Охает ночь обречённо,

и светятся звездочки робко.

О — несу околесицу

окололитературную,

влюбляюсь в поэтов заочно.

Вальсируют музы с амурами,

но не стихи, а корявый подстрочник…

Дразнится Э язычком заострённым змеиным…

З что ни день – то приносит мне по две корзины

всяких забавных идеек –

благодеяние или злодейство?

И продолжения требует, ноет,

в зеркало глянет, кокетка, вздохнёт: «Вот так номер!»

И продолжает меня теребить и стращать:

дескать, ты время упустишь, не примут в печать!

Самоуверенно Я ставит ножку на верхний порожек,

строит мне рожи: «Ну что ж ты? Ну что же?..

Надо идти. Огонёк твой пока не погас!»

Хлопая крыльями,

мимо

промчался Пегас.

Елена Яворская

Пегас и муза

Я зрел невидимое глазу,

Я слышал вдохновенья глас.

Моя жена была зараза,

Хоть Музою она звалась.

Я написал стихов немало,

Словарный накопив запас,

И в стойле у меня стояла

Коняга добрая – Пегас.

И вдруг – кошмар, не слышно гласа!

Чудес не зрю – что за дела?!

На живодёрню сдал Пегаса,

И Муза от меня ушла!

Елена Яворская

Очень творческое

Если бы куры

строили куры,

если бы куры курили,

кто бы тогда красовался на гриле?

Так начинается триллер.

Вновь я в стихах принялась бедокурить,

вирши – цветные заплаты.

Нет, не сумела меня окультурить

муза. И смылась куда-то.

Анна Попова

Литературный садизм

Встаёт заря в безмолвии кровавом,

Как призраки, застыли тополя.

Лишь на дубу, немом и величавом,

Заманчиво колышется петля.

Отвергнутый безжалостной кокеткой

И поражённый скорбью мировой,

В последний путь пустился с табуреткой

Замученный лирический герой!

Анна Попова

Памятник

Я без пяти минут лауреат!

На днях чевой-то там себе воздвигну!

Мне выбили на памятник деньжат,

Да только вот пропили половину…

Сегодня скульптор показал эскиз.

Ну, тут-то мы с супругой и присели:

Я с заду – Пушкин, с переду – Есенин,

Ишь, постарался. Абстракционист!

Мне депутаты заявили все:

«Не трусь, Валера, будет в лучшем виде!

Мы вымостим народное шоссе

Вот к этой вот… башке на пирамиде!»

Ну, наконец! Настало торжество!

Супруга прослезилась: «Ах, Валера…»

Собрались возле бюста моего

Пяток чиновников

и три пенсионера.

Дурак, а я-то ждал народных масс!

Нет, не читает классику Россия!..

Наш депутат Пупков отдал приказ,

Мы выпили и тут же закусили.

Прошло пять лет, а воз и ныне там:

Туристы мимо – к Бунину, Лескову…

А на «шоссе» на этом по утрам

С метёлкой бродит бабушка Прасковья.

Плохое место – в парке, у ручья,

А может, нету должного дизайна?

Башка-то ведь не чья-нибудь – моя!

Поэтому – обидно чрезвычайно.

Однажды я услышал разговор,

Гуляли тут культурные старушки:

«Чей памятник? Не знаю до сих пор…»

«Похож на Пушкина…

Но вроде бы не Пушкин!»

Елена Яворская

Стихоплетное

Ах, как мне хочется слагать

Стихи страдательно, по-женски

(слова, трагические жесты

и вновь слова, слова, слова),

рыдать, как юная вдова,

вздыхать, как вечная невеста,

слегка хитрить, немножко лгать,

за отраженьем отраженье

искать бессонно в море грёз…

Да в том беда, что я матрос

на странном корабле без флага,

мой капитан – простой бродяга,

мои собратья – всякий сброд,

мой путь… надеюсь, что вперед.

Слова.

Небрежны и грубы.

Шторма.

Эстетика борьбы.

Беда, беда с высоким штилем!

Кабацким песням – благодать.

По полдуши мы прокутили.

А мне все хочется слагать

воздушно, трепетно, по-женски!

Но жаль, на молоке обжегшись,

ожоги нечем залечить…

Корабль мой мчит, напев звучит.

А курс – на дальний островок,

где вольно бродят стаи строк.

Елена Яворская

Вдохновенное (Мой герой)

Ну вот, финал опять неоднозначен!

Опять герои сбились в гулкий рой.

Жужжат. Спешат куда-то наудачу.

А я опять отчаянно чудачу,

крою, корю, и крою, и портачу,

обрывки фраз по закоулкам прячу…

А в дверь стучат и требуют: «Открой!»

А на пороге – нет, не участковый.

Не слесарь. Не сосед. Не санитар.

А мой герой.

И ну жужжать как овод!

Да знаю, знаю, дай вам только повод,

Шекспира перекрасите в Баркова…

…Герой мой импозантен. И не стар.

Почти что идеал. Почти что дар.

Хоть и небрит. В костюмчике измятом.

В глазах – сосредоточье всех скорбей.

Пригладить! Отучить ругаться матом!

(На автора хватает компромата,

Ведь слово, говорят, не воробей…)

Герой хорош. Он самый-самый (просто

самец… простите, барышни, – герой!),

откормлен карбонатом да икрой,

любезен. При цилиндре и при трости

уже спешит к читательницам в гости.

Не своеволен (гамадрил бесхвостый!

мне повезло с тобою хоть в одном!)

Жужжат, жужжат герои под окном…

Елена Яворская

Новости книгоиздания

– У него всего-то пара приличных стихов, а туда же – издаваться! – кипятился чиновник от литературы.

– Так за свой же счёт, – утешал коллега. – От нас только благословение требуется и больше ничего.

– Вот то-то и оно – благословение! А как прикажешь держать марку, сохранять дух и всё такое? А попробуй зарубить, молодняк сразу в истерику ударится. Мне тут один скороспелый наглец уже намекнул, что мои разгромные рецензии диктует зависть. Ты только вообрази: я – и вдруг завидую! Я! – сорвался на фальцет. – Завидую!

Коллега неопределённо пожал плечами.

Дебютная книга молодого автора была издана. Без той самой пары стихов. Зато с коротенькой вступительной статьёй, подписанной громким (по провинциальным меркам) именем рецензента.

Анна Попова

Муза, жена и собака

Говорят же: не понимают дамы высокой поэзии! Правильно, между прочим, говорят. Вот хоть мою жену возьми. Издаю шестой поэтический сборник – хоть бы строчечку прочитала, да что там, хоть бы в руки взяла! Ну, в руки-то она взяла, когда в шкафу пыль вытирала. Глянула так равнодушно, название прочла – «Орловщина, земля поэта» – и дальше читать не стала. А зря! В литературном клубе меня всегда хвалили. Даже сказали: «Так, как Звонков (это у меня фамилия такая), о природе никто не напишет!»

Вот недавно сочинил я стишок, стою у окна, и в сердце такая радость, такая гордость… что прямо жене решил похвалиться. Декламирую:

Орловская заря, поёт петух,

И соловьи в ответ ему запели…

Так она меня старым петухом обозвала, чтобы я замолчал. И вообще, что это такое?! У нас в клубе все пишут и про петухов, и про соловьёв, а мне – нельзя?

Или вот ещё один стишок… Наш председатель по клубу очень его уважает. А моя лахудра как услышит, так молча из себя выходит. И ведь хороший стих-то:

Люблю вас, родные просторы,

Орловщина, край мой родной!

Цветов разноцветных узоры

Горят над зелёной травой.

И сколько же гениев славных

Вспоил ты, о край дорогой!

Люблю тебя, город державный

Над ласковой речкой Окой!

Ну и так далее – целая поэма. «Любимая Орловщина» называется.

А вчера – ну просто вдохновение накатило! Читаю моей драгоценной:

Орловщина моя! Поля, леса и реки!

Я сердцем к родникам твоим приник!

Ты – всё, что воплотилось в человеке,

О край тургеневский, о фетовский родник!

И что вы думаете? Драгоценная супруга наглейшим образом прерывает меня на полуслове и говорит: «Весь ваш литературный клуб лечить пора. У вас навязчивая идея», – это на Орловщину, значит, намекает. Так чего ж она хочет, я не понимаю? Председатель про Орловщину пишет, заместитель – тоже пишет, вон

хрестоматию почитал – опять все про Орловщину пишут, ну, и я стараюсь не отставать…

Так вот что я хотел рассказать-то. Вы не поверите: жене понравился один мой стих!! Выслушала как миленькая, из комнаты не ушла, бровки не нахмурила, губки не покривила. Даже улыбнулась.

А дела вот как обстояли. У нашего соседа, Василь Петровича, собака есть. Ну вредная, зараза, так и норовит сорваться с поводка и тяпнуть. Одного Петровича слушается. А вчерась, видать, нашло что-то на неё, так она родного хозяина покусала. Ну просто ужас! Брюки новые, жена его чуть не убила (она и так эту псину с самого начала не выносит…). Ну, я ему, конечно, посочувствовал: вчера бутылочку-поллитровочку вместе раздавили. Вот тут-то у меня стишок и родился! Экспромт! Я и название заковыристое придумал:

Ода на покусание Петровича собственной шавкой

Сосед, не трусь, гляди смелее,

Василь Петрович, мать твою!

Нет, не собаку ты взлелеял,

Пригрел ты на груди змею!

Она похожа на мартышку,

Я так скажу тебе любя.

И блохи бегают вприпрыжку

С твоей собаки на тебя.

Твоя змея (собака, то бишь) —

Такая тварь, что ё-моё!

Ты с нею на прогулки ходишь,

Купил ты «Чаппи» для неё!

Собака! Чтоб ей пусто было! —

Весь день Петровичу твержу, —

Твои же брюки прокусила —

В котором месте, не скажу.

Так вот, жена послушала и улыбнулась! Вы представляете?! Улыбнулась! Неужели я и вправду про соседских шавок пишу лучше, чем про любимую Орловщину? Стоит задуматься: а не сменить ли мне тематику стихотворений? Про всех соседей напишу, благо подъезд большой, интересных жильцов у нас много. Хоть Зойку возьми, хоть Мишку, хоть Саньку-алкоголика.

А Орловщина… да бог с ней. Про неё и так вон сколько народу пишет…

Елена Яворская

Стенографистка

N был известным писателем. Правда, газеты губернского города О. освещали как важное культурное событие не его редкие визиты в родной город, а нечастые отъезды в столицу, а однажды, было дело, – и за рубеж. Он числил в лучших друзьях редакторов всех местных газет, а те, в свою очередь, говорили о нём как о самом одарённом из современных писателей. Стоит ли удивляться, что его стихи и рассказы много и охотно публиковали… а писал он ещё больше, нежели успевал напечатать. В неторопливых беседах с коллегами-ровесниками, происходивших, как правило, в раз и навсегда облюбованной кафешке («Вы ведь знаете, что на Западе богема предпочитает общаться в такой вот тёплой, почти домашней обстановке?») или в полуподвальном подсобном помещении одного местного издательства («А что мы, не русские люди, что ли?! На кой чёрт нам сдался весь этот выпендреж ненашенский!») он всякий раз пространно описывал художественные достоинства романа, над которым работал вот уже восемь… девять… десять лет и который, безусловно, должен стать лучшим его произведением, венцом литературного творчества. Молодёжи, почитавшей его как наставника, время от времени прозрачно намекал: ждёт и зовёт его столица и тянется он к ней, как дерево к солнцу, да только корни его здесь, на малой родине. Правда, завистники поговаривали… Ну да кто их слушает, этих клеветников, напрочь лишенных чести, совести и писательского таланта?!

N по праву был ярчайшей звездой из всех, видимых в этой точке Земного шара. В полной мере осознавая высокий долг художника перед обществом, долг, о коем ему столько твердила первая учительница русского языка и литературы и ни на минуту не давали забыть супруга, друзья и изданные книги коллег, он стремился поведать миру как можно больше своих мыслей и чувств в единицу времени. Покуда в один солнечный или дождливый, счастливый или несчастный день не осознал несовершенство органа, выступающего посредником между мыслями, обретающимися в высокомудрой голове, и словами, красиво и значительно ложащимися на бумагу. О, ты, тщившаяся заслужить гордое наименование длани Мастера! ты оказалась самой обычной рукой, не поспевающей даже за ходом мысли, не говоря уж о полете фантазии!

И вскоре в доме появилось невзрачное существо, похожее на курсистку со старинной фотографии. N называл ее Милочкой, но, как ни силился, не мог припомнить, представилась ли она этим именем при знакомстве или он сам стал так её именовать – галантности ради и собственного удобства для. Теперь ничто не отвлекало писателя от благородных его трудов. Он просто думал вслух, он самовыражался. Всё прочее стало заботой Милочки. А она оказалась ещё более ценным приобретением, нежели виделось поначалу.

Сначала выяснилось, что она в ладу с запятыми и прочими многоточиями.

Потом она осмелилась предложить иной порядок слов в какой-то фразе, к счастью, не самой значительной, N открыл было рот для реплики, исполненной праведного гнева на столь бесцеремонное вмешательство в сакральное действо… и понял: ему нравится!

Далее началось и вовсе необыкновенное, если не сказать – необычайное. Причиной давней и глубокой печали N было осознание того, что золотой век гусиных перьев и серебряный век чернильных ручек ушли безвозвратно; создать что-либо стоящее при помощи шариковой или (тяжкий вздох) гелевой ручки, да ещё при неживом электрическом свете, так некстати заменившем собою дружелюбное мерцание свечей и тёплые огоньки газовых рожков, несопоставимо… невыразимо труднее! Примиряя себя с враждебной творчеству действительностью, N нашёл компромиссное решение: неизменно перепечатывал рукопись на механической пишущей машинке, коей сама судьба повелевала через каких-нибудь полвека стать антиквариатом, если не обрести почетное место в доме-музее знаменитого писателя. Порождённое бездуховным прогрессом монструозное устройство, для краткости именуемое компьютером, стыдливо пылилось в дальнем углу, отбывая, как думалось писателю и его домочадцам, пожизненное наказание.

Но Милочка привнесла изменения и в эти казалось бы незыблемые правила, вновь проявив возмутительное… очаровательное своеволие: она набрала новые рассказы N и, буквально на глазах у потерявшего дар речи автора, с помощью какой-то нехитрой программки в считанные минуты превратила в книжку. N хотел было трагически уронить оскверненные листы в корзину для мусора, после чего снисходительно попенять Милочке за самоуправство, как вдруг ощутил прилив необычайного воодушевления. У него в руках была книга! С которой можно прийти к самому Y, заместителю X… а можно даже и лично к X, и попросить… нет, не попросить – деликатно, но понятно намекнуть: нужны материальные средства на издание сего столь необходимого городу труда тиражом… ну, скажем…

Милочка была вознаграждена небольшой премией и большой шоколадкой.

Со временем N стал приглашать стенографистку, обретшую новый статус секретаря писателя, на домашние, почти семейные, встречи с друзьями, которых он почитал коллегами, и с коллегами, которых называл друзьями. Факт наличия собственного секретаря возносил N на недосягаемую для прочих высоту профессионализма и выгодно подчёркивал значимость его трудов для современников, а быть может, и для потомков. После одного из таких вечеров Милочка, проявив удивительную для своего возраста и пола наблюдательность и проницательность, сказала: он, N, среди прочих – как полная луна среди звёзд, которые оттеняют её… ну, то есть, его величие.

Если у визитеров и возникали вопросы, что делает среди богемы это существо с внешностью заурядного книжного червя, то вскоре…

Вскоре выяснилось, что Милочка читала книги каждого из них… да что книги! даже публикации в периодике. И может с легкостью, присущей истинным знатокам художественного слова, расхвалить эпитеты, с помощью которых поэту P удалось создать трепетный образ своей лирической возлюбленной… более того! убедительно доказать, что скрипучая калитка в рассказе новеллиста R – не избыточность в описании пейзажа, а трогательная метафора одинокой старости…

«А где твоя замечательная помощница?» – настойчиво допытывался R, когда Милочка простудилась и не смогла присутствовать на встрече.

«Зачем вы прячете от нас такое сокровище?» – с печалью в голосе вторил ему P.

И N вдруг понял, что ревнует. Мучительно и страстно… и сладостно ревнует свою Милочку к этой компании жадных до похвал литераторствующих субъектов. И она! – как может она говорить всем им те слова, которые предназначены для него одного?!

После бессонной ночи, проведенной в сомнениях и терзаниях, он, ни до чего боле не додумавшись, решился на поступок.

И твёрдой рукою приписал на распечатке нового рассказа (сюжет коего был подсказан – ну, не то чтобы прямо-таки подсказан, но вроде того, – Милочкой) посвящение.

Всего одну букву.

М.

Милочка при вычитке рассказа добавила (увы, даже не изменившись в лице, автор следил) точку после буквы, и рассказ умчался по почте – к несчастью, не с голубем и не в конверте, а по новомодной электронной, – в газету, редактора которой N уважал как собеседника и ненавидел как лицо, чьи очерки удостоились внимания Милочки.

Нет, правильно всё-таки N считал публицистов литераторами второго сорта! Но даже и не предполагал, что они могут быть настолько циничны, желчны и подозрительны. Не прошло и пары недель, как один из друзей-коллег повторил, с едва различимым злорадством в голосе, слова того самого редактора: дескать, совершенно очевидно, что у N с Милочкой шуры-муры. Надо же, какое словечко мерзкое выбрал, негодяй! И этого человека N поил наливкой собственного приготовления и считал почти что другом!

Сражённый в самое сердце и раненный в самолюбие писатель едва не пал в пучину страданий, удержавшись за хрупкую, как молодой побег кустарника, мысль: у большинства тех, чьи имена так почтительно и бережно сохранила история литературы, были прекрасные и в высшей степени драматические истории любви к женщинам, с коими их разделяла сама судьба… О, да, сама судьба послала ему Милочку!

Мысль пришла за завтраком, и сразу ощутилось, отозвалось трепетом в животе, сколь она притягательна. К обеду она стала всепоглощающей. А за полдником живой классик не удержался и поделился ею с г-жой N.

– Ну, это уж слишком! – разозлилась супруга, мгновенно превращаясь в самую обычную сварливую жену.

И вместо неторопливой, приятной для слуха и души беседы о фабуле и о системе образов получился некрасивый, шумный, дурно пахнущий семейный скандал со слезами и с подгоревшей картошкой, предназначавшейся на ужин.

Двери дома N затворились для Милочки навсегда.

Писатель смирился с потерей, страсти улеглись, г-жа N беспечально, не сказать беспечно, читала историю о том, как немолодой, но всё еще очень перспективный композитор (она вместе с мужем выбирала из трех вариантов, предлагались ещё художник и актёр) влюбился в студентку консерватории, которая приходила к нему переписывать набело ноты, и она стала его музой, и… Чем все закончится, не знал никто. Впрочем, если уж признаваться, издатели в поле зрения не мельтешили, то есть можно было не торопиться и работать над словом медленно, со вкусом, не забывая напоминать друзьям, что сейчас, именно сейчас создается лучшее из написанного за долгие годы плодотворной литературной деятельности.

Редактор-недруг вдруг отбыл в Москву, да не просто так, а по приглашению в столичное издание, и этим самым ещё раз доказал, что человек он, прямо скажем, прескверный.

А через несколько лет неожиданно объявилась Милочка. Нет, не пришла с тоской в глазах по знакомому адресу. И даже не встретилась случайно на улице. Нет…

N увидел её фотопортрет в газете… потом ещё в одной… а в третьей – и вовсе статью на целый разворот. Милочку, «стремительно взошедшую на литературный Олимп» (дословная цитата; когда ж эти публицисты отучатся говорить банальности?!) восхваляли все, кому не лень; её визит на малую родину казалось, был событием космического масштаба. Вчера состоялась презентация её пятнадцатой книги, на этот раз о любви пожилого художника к юной натурщице… плагиаторша несчастная!

N качал головой и страдальчески морщился: такая одарённая была девочка – и какая судьба! Не позавидуешь! Вышла замуж за этого прохиндея, этого выскочку, готового на всё ради места в московском издании! Строчит романчики для чтения в метро! Ведь невозможно, право, работать над словом с такой чудовищной скоростью! А ведь могла бы…

Он пенял, и сетовал, и вздыхал… и старательно следил за публикациями той, которую когда-то – кажется, совсем ещё недавно – звал Милочкой. «Она, конечно, небесталанна, – говорил он друзьям, – однако же писать на потребу… в то время как истинная литература…» – и снова тяжко вздыхал, не закончив мысли.

А ещё через пару лет в одной центральной газете, очень низкопробной, но очень популярной, появилось интервью с Милочкой, в котором, в ответ на дежурный вопрос корреспондента о том, что же побудило заняться литературным творчеством, она намекнула на пережитый в юности бурный роман с неким человеком, имени которого не назовет, ибо, во-первых, оно слишком известно, а во-вторых, эти события оставили слишком уж глубокий след в её ранимом сердце. N не раз и не два процитировал сие в дружеском кругу, не забывая ворчливо присовокупить: «Туману нагоняет, пиарится! Без пиара такие, как она, просто исчезают, испаряются, и уже завтра о них никто не вспоминает. Но мы же с вами понимаем, что истинная литература…» – и многозначительно замолкал. Храня в тайне драгоценную уверенность, что все понимают, кто он – тот человек, по которому до сих пор безнадежно страдает знаменитая на всю страну писательница.

Анна Попова

История выкладки вампирского романа на Литсайт

…Вот задвину сказку в лицах про вампира и девицу, как изящный кровопийца зубки-слюнки распустил! – чтоб от страсти той размякли, словно макароны «Макфа», Бертрис Смол и Джудит Макнот вместе с Даниэлой Стил…

Мой вампир весьма фактурен, и скульптурен, и культурен, и фигурен, и гламурен, острозуб и чернобров, с алым отсветом глазищи за версту девиц разыщут! Не в постель, так сразу в пищу – потребляет будь здоров…

А ГГ… ну просто душка, не какая-то соплюшка, а красотка, мэрисьюшка! «Будет сага «пра любофф», будет страсть… – шептала муза, – будут роковые узы, чтобы с первого укуса до осиновых гробов…»

Было здорово в начале, все девчонки-форумчане по-олбански затрещали:

1. > «аффтар жжот, пеши исчо!»

2. > «твой вампирчик просто дусик, мусик, пусик и лапусик!»

3. > «аффтар, проду! аффтар, плюсег!»

4. > «гранд респект, глава – зачот!»

5. > William пишет: «Дева эта – жертва подлого навета, в монастырь, базара нету! И туда ж её родню! Лучше так, чем страсти эти при вампирьем этикете, где девица на банкете – гвоздь банкетного меню…»

6. > Подолжает Pushkin гордо: «Опиши вампирий город, прямо в сердце шпарь глаголом (для издательства «Эксмо»). Твой вампир – кумир кумиров, лишний в обществе вампиров, не стесняйся, процитируй страсти полное письмо!»

7. > Лев Толстой под ником Лёва критикнул весьма сурово: «Я читал до полвторого, как-то ни вода ни квас… Здесь у вас война ведётся – надо с орками бороться – где же личность полководца?! где же роль вампирьих масс?! Не видал труда глупее, вам, мамзель, до эпопеи – как козе до портупеи… Ваш вампирчик – пошлый враль, ваша доля – грабли в поле, да в пелёнках Оля с Полей, я вам истину глаголю, такова моя мораль».

8. > Gordon Byron: «Это тролли!! Ну какие Оли в поле? – Сэр, да вы ослепли, что ли? Леди аффтар, Вам поклон! Ваш вампир – такой страдалец, мы с супругой обрыдались, жаль, что он не попаданец в наш туманный Альбион…»

9. > А потом ещё Некрасов тоже долго придирался: «Разгроми вампирье рабство, монархистов уничтожь, прочь крестьянские оковы! Сёла назови толково: Чесноково, и Клыково, и Непокусайка тож…»

10. > Разозлился в. распутин: «Ваш роман тяжёл и мутен, город слишком многолюден, и вообще, ответьте мне, где народные мотивы, огороды, груши, сливы, и гармошки переливы, и частушки при луне, шобы в пляс от шума-гама, шобы тутока и тама, опосля, вампирья мама, домовёнка на порог… На дожже раздолье жабам… Лошадёнки по ухабам… Дед Вампир пошёл по бабам под селянский говорок…»

11. > Пишет Толкиен: «Мне как-то не хватает артефакта… Нету с орками контакта, где-то тут у вас провал и сюжетная незрелость…»

Сразу мысли разогрелись, вот колечко… моя прелессссть, даже орк расцеловал!

12. > С. Лукьян: «Роман бездарен… недожарен-недоварен, рефлексирующий парень, няшка, он же кровосос, рыхл и неорганизован, не служил в Дневных Дозорах, и вообще, не нюхал порох, до героя не дорос…»

13. >Чёрный ник: «Твоей сатире место, извини, в сортире…»

Всё не так ему, придире, пусть вообще покинет сайт…

14. > «Автор, скучная зараза, не доставил мне экстаза, нет любви без садо-мазо! С уваженьем. Ваш де Сад…

15. > «При таком обилье монстров – где рецепт кровавых морсов? Не хватает пары мопсов вкупе с доблестным ментом, также трупа в чемодане… и на этом до свиданья, ухожу. Донцова Дарья. Загляну ещё потом».

Путь к Парнасу – ох, не розов…

Столько каверзных вопросов…

Может, ну их, кровососов –

не мужчин, а муляжей!

Впрочем… автор не озлоблен,

у него сюжет прикоплен:

«Полюбил русалку гоблин…»

Так пикантней.

И свежей…

Анна Попова

Формула поэзии на Орловщине

Правило 1. Первая строка должна смотреться свежо и оригинально, поэтому начните стихотворение с описания природы.

Правило 2. После краткого сообщения о погоде, состоянии деревьев и времени суток в Орле сразу переходите к делу! Срочно называйте любую Орловскую достопримечательность (Тургеневский бережок, Дворянское гнездо, памятник какому-либо орловскому писателю и т. д.).

Правило 3. Намертво закрепите в сознании читателя информацию о том, что вы пишете именно об Орловщине. Обязательно перечислите протекающие в Орле и области реки!

Примечание. Наибольшим поэтическим спросом у современников пользуются Ока и Орлик.

Правило 4. Каждому четверостишию – по цветущему саду, аллее, парку и т. п. Вы скажете, что описание природы уже было? Это ничего. Читатель давно успел забыть, про что вы писали в начале стихотворения. И потом, надо же вам чем-то заполнить следующее четверостишие – так заполните его перечнем деревьев, произрастающих на территории орловского сада, парка и т. п.

Правило 5. Каждой улице – по гуляющему писателю (фамилия писателя подбирается с учетом стихотворного размера). Не бойтесь ошибиться! Смело вставляйте в стихотворение практически любого из русских классиков!

Исторические факты и стихотворения орловских поэтов приводят нас к отрадному выводу: и кто ж только по Орлу не гулял?!

Многие поэты неоднократно упоминают гуляющих по Орлу классиков – то одного, то другого… Не разбрасывайтесь по мелочам! Лучше уж сразу проведите полное собрание наших гениев по всему Орлу и больше к этой экскурсионной группе не возвращайтесь.

Прогулку по Тургеневскому бережку у вас, естественно, возглавит Тургенев. Пушкина выведите под ручку с Ермоловым. В стихах наших современников ассоциация «Пушкин – Ермолов» необычайно устойчива. К тому же, историки похвалят вас за глубокое знание литературы, а литераторы – за глубокое знание истории… Следом за этой неразлучной парочкой бодро шагает Лесков. Опираясь на палку, в крестьянской рубахе мерно выступает Лев Толстой. Далее – Тютчев, Фет, Андреев и – Бунин с обязательным эпитетом «молодой». Немолодой Бунин, как доподлинно известно, предпочитал для прогулок европейские столицы.

Совет для особо начитанных: опишите прогулку Бальмонта по Дворянскому гнезду.

Рядом с фамилиями писателей неплохо смотрятся упоминания об их героях. В настоящее время, бесспорно, лидирует Лиза Калитина. Хотя зачем на ней зацикливаться? Вспомните Левшу, Касьяна с Красивой Мечи, Базарова и Муму.

Правило 6. Каждому кусту – по соловью (желательно, издающему музыкальные звуки). Описанию музыкальных звуков можете посвятить целое четверостишие (ничего, бумага все стерпит).

Правило 7. Не забудьте напомнить читателю, что вы продолжаете говорить об Орле. Многие поэты пользуются для этого старым, многократно проверенным способом: упоминают летящего орла и очень, очень прозрачно намекают на название любимого города.

Правило 8. В заключение обязательно с пафосом скажите о связи прошлого и настоящего. Сделать это вовсе не так трудно, как вам кажется. Либо вы описываете оставленный гениями след (только не в буквальном смысле!). Либо вы стараетесь увидеть на Тургеневском бережку – тень Тургенева, на улице Лескова – тень Лескова и т. д. Ну, а если с фантазией совсем худо, перечислите памятники нашим писателям, даже если это уже было сделано в начале стихотворения.

Наши поэты, руководствуясь перечисленными правилами, вовсю публикуются и даже получают премии. Бесспорно, такое точное соблюдение перечисленных правил заслуживает морального и материального поощрения. Нелегкая это работа – и орловских писателей перечислить вперемешку с их героями, и орловскую флору срифмовать с орловской фауной, наиболее заметным представителем которой неизменно выступает соловей. И Орлик вспомнить, и Оку, и орла, который уже в сто двадцатый раз над городом взлетает и парит. Так что не парьтесь – пусть и у вас парит.

А теперь почитайте, какие замечательные стихи можно написать, следуя этим безотказным, как молоток, правилам.

Цвели над Окою каштаны,

Зеленой листвой шевеля.

И сердцу открылась нежданно

Орловская наша земля.

Вот берег, полог и сиренев

В сиянии солнечных стрел.

Отсюда великий Тургенев

На русскую землю глядел.

Века незаметно промчались,

Растаяли в сумрачной мгле.

Ермолов и Пушкин встречались

На славной Орловской земле.

Бродили по гулким аллеям,

Стояли над быстрой водой

И Тютчев, и Фет, и Андреев,

И Бунин, поэт молодой.

В цветенье все тех же каштанов,

Забыв о минувших годах,

Бродил здесь когда-то Русанов,

В родимых Орловских садах.

Орёл утопает в цветенье,

Не молкнут в Орле соловьи.

О, нежное яблонь смятенье

И грезы о первой любви!

В закате, печальном и сизом,

В сиреневом майском дыму

Стояли: Калитина Лиза,

Базаров, Касьян и Муму.

И чудится мне, как в тумане,

И снится мне сон о былом:

Когда-то при Грозном Иване

Кружился орёл над Орлом.

Поют соловьи спозаранку

И славят родимую Русь.

Я часто хожу на Дворянку,

Я знаю «Левшу» наизусть.

О, Пушкин, и Фет, и Тургенев….

Вы видели край мой родной!

И ваши великие тени

Навеки пребудут со мной!!!

Прочитали? Понравилось?

Ну, дорогие мои, если вам понравилось, если вы не плевались, не хохотали, не заснули от скуки и не вскочили в негодовании: «Да ведь это уже было!!! Это уже писано-переписано по сто раз!!!»… тогда… тогда вы имеете все шансы претендовать на очередную литературную премию.

Анна Попова

Поэт Семёныч

Обидно было поэту Семёнычу, ой, как обидно. И горька была эта обида, и неотвязчива, и что-то было в ней такое неправильное, как осадок на дне бутылки, недопитой во вчерашнем застолье.

Вроде и народным недавно назвали – прямо от сохи. Вроде и в антологии местного значения напечатали (а тут уже и до классиков недалеко). Вроде и премии сердобольная администрация регулярно подкидывает. Ан нет, гложет позор мелочных обид чуткое сердце поэта.

Дошла до нашего Семёныча эпиграмма. Долго шла, окольными путями, и настигла-таки адресата. «Из молодёжи кто-то. С нашего литературного клуба. Учи их, пестуй, и на тебе, – обреченно думал Семёныч. – Нет бы сказали: «Спасибо, Иннокентий Семёныч, ценим, чтим и читаем ваше творчество». А они, пакостники, утверждают: мол, знаменитый Иннокентий Семёныч пишет, как же там… «про любовь к природе да про хрен в огороде»!

Ну и про любовь, ну и к природе. А как же не любить-то её? Как не любить нашу губернию славную, полями-лесами богатую, край наш, вскормивший… вспоивший… тьфу, опять забыл цитату. Я вон каждый отпуск в родной деревне провожу. Чем всю жизнь и гордился. Не нужны мне Мадриды-Парижи, башни Эйфелевы, Пизанские и эти, как их, Вавилонские, что ль?

Ну и хрен в огороде, свой, между прочим, без нитратов, на родной дачке вскормленный, навозом удобренный. Да такого хрена в Амстердаме не купишь!

Писал Семёныч честно. Всё, что видел, слышал в родной деревне, – добросовестно рифмовал и на бумагу переносил. Его ли, в самом деле, вина, что великой Малой Родиной мировая литература не ограничивается…

«Эх, позвоню-ка я Петровичу, другу ситному, – подумал поэт. – Душевный человек наш Петрович. Завсегда поможет ценным советом. Скажет: «Беги, Семёныч, до ларька, враз полегчает». Настоящий друг!».

А Петрович был тоже, разумеется, почти классиком и тоже народным поэтом. И премии от сердобольной администрации получал примерно с такой же регулярностью.

И вот… Сидят два народных поэта, без пяти минут классики, в руках по вилке, на столе бутылки – то ли виски, а то ли горилки, и глаза уже на затылке.

– Слышь, Петрович! На последнем-то собрании что было! Пацан стихи читал. Про войну. А сам в армии не был, ну, сопляк ещё семнадцатилетний. Да он же эту войну только по телевизору видел – а туда же! Фан-та-зёры сплошные.

– Да ладно, Семёныч. Вон девушка новенькая пришла. Сидела бы лучше дома. Стих читала про эту, фею – не фею. Из мифологии, кажется. Ну, я эту девицу сразу так – от души, по-русски, с размахом отчихвостил. Небось, мифологию свою сразу позабыла.

– Мировая скорбь, понимаешь. Философия, – задумчиво вставил Семёныч. – Вздрогнули?

Вздрогнули.

– А одна вообще про Отелло написала. Плагиат! Я ей сразу сказал, чтобы в нашем собрании никаких цитат из Байрона не звучало!

– Слушай, Семёныч, а «Отелло» точно Байрон написал? – вдруг засомневался Петрович.

– Он, он, родимый, – авторитетно успокоил Семёныч и продолжал, – и ведь что у них в голове? Библеизмы, мифологические герои, русская и зарубежная классика разных веков… поди их пойми, как прочтут что-нибудь… Хоть бы нашу, современную, местную поэзию освоили. Это ж корни наши!.. Давай по чарочке?

Дали по чарочке.

– Эх, и не говори. Одна тут про этих, как их… филистёров читала. А кто они, эти филистёры? Из зоологии что-то? Не помню. Сделал вид, что понял.

– Ведь корни-то где? Где корни-то? – как агроном на сельскохозяйственной выставке, вопрошал Семёныч. – Это только, хе-хе-хе, стебли, а корни где?

– Э, Семёныч… Дёрнем?

Дёрнули.

– А! Новость-то какая! Со всей России к нам поэты собираются. Нужно встречу организовать. Хорошо, что при закрытых, так сказать, дверях… Все свои, хоть расслабится можно. А то прорвется мо́лодежь со своими филистёрами. Вопросы будет задавать, карандашиками строчить. А кто его знает, чего они там настрочат?

– Да плюнь ты, Петрович. Налей лучше еще по маленькой. Вот, слыхал? Наш Михалыч четырнадцатый сборник издает. Администрация – честь ей и хвала, кормилице, поилице нашей – спонсировала к юбилею города.

– Как четырнадцатый? – возмутился Семёныч. – У меня еще двенадцатая книга в печати, у Сергеича одиннадцатая, а этот шустрый какой!

– Да не волнуйся ты. Сразу две издашь – и двенадцатую, и тринадцатую. Ко Дню города приурочим. У тебя как с тематикой? Как обычно? Ну и в чем загвоздка? А что Михалыч издается, так это, знаешь, какая презентация будет? Эх, погуляем… как раз до твоей презентации голова трещать будет!

А за окном начиналась гроза. Ветер с силой рванул тяжелую раму – так, что задребезжали стекла, окно вздрогнуло и с натужным скрипом отворилось. В душной, пропитанной винными парами комнате мелькнула легкая тень. Полыхнула молния. Перед ошалевшими поэтами буквально из воздуха появилась молоденькая девушка в чем-то белом (как ни странно, бывшие дамские угодники – Петрович и Семёныч – толком не рассмотрели детали её весьма вольного наряда).

– Привет вам, коллеги, собратья мои по вдохновенью. Не ожидали? И правильно. Некоторые меня всю жизнь ждут, и всё без толку. Считайте, что вам повезло. Только запомните: говорить я с вами буду первый и последний раз.

Зовут меня Эвтерпа, профессия – муза лирической поэзии, к которой вы, дорогие мои коллеги, питаете большое пристрастие. Мне, честно сказать, ваши двадцать пять сборников – в общей сумме, двенадцать Семёныча и тринадцать Петровича – нимало не нужны. Скажу сразу: я тут ни при чём! А вот мальчиков, которые о чужой боли как о своей пишут – попрошу не трогать. Да у них в душе эта война идет, бойцы умирают, мамы в церкви свечки ставят, невесты становятся старыми девами… И девочек не трогайте, которые о любви заговорили и родной край забыли к ней приплести. Да какая разница, о ком пишут эти девочки – о нашей греческой Федре или о вашей русской Фросе, если мне плакать о ней хотелось. О женской любви, для которой нет ни стран, ни расстояний.

Классику молодёжь читает, русскую и зарубежную! А кого ж ей читать присоветуете?.. Скромно молчите.

А читали вы новую книгу вашего Михалыча, четырнадцатую по счету? Нет? Правильно делали, потому что четырнадцатая книга – это перепечатка предыдущих тринадцати. Плюс четыре новых стихотворения.

Родную природу, видите ли, молодёжь ваша забыла… Да они же в одной строчечке, мимоходом больше о ней скажут, чем вы в своих двадцати пяти книжках плюс четырнадцать от Михалыча! Эх, вы, «филистёры»…

Вновь стукнуло окошко, заскрипела тяжелая рама. Вновь голубая молния на миг озарила комнату.

Музы не было.

– Петрович, а, Петрович… – слабо простонал наш народный поэт от сохи. – Мне это что, по пьяни привиделось? Баба какая-то в простыне…

– Эх, Семёныч… плохо дело. И у меня такое же видение было, – выдохнул второй классик местного масштаба. – И впрямь нас муза посетила на старости лет. Да-с… муза лирической поэзии. Как звали-то её? Эвклида? Эврипида? Чёрт… не вспомню. Про филистёров опять же что-то было. А что за филистёры-то… Семёныч, у тебя словарь есть?

– Ка-ка-какой словарь? – ошарашено пробормотал хозяин. – Орфографический – на нижней полочке.

– Ну, какой, какой. Обычный, толковый.

– А-а… Вон, Ожегов стоит. Возьми сам, брат. Что-то меня ноги не держат. Коленки дрожат и в голове шум какой-то. Отчего бы это? Водка, что ль, неправильная была?

– Та-ак… – протянул Петрович, – так-так-так, филистер… чёрт, мы еще и ударение неправильно ставили… – «человек с узким обывательским кругозором и ханжеским поведением»… Чего-о-о?!

– Ах, подлая девчонка! Да это мы-то филистеры?! Наш кругозор ей не понравился?! Прилетела тут, учить нас вздумала! – обозлился Семёныч. – Вот пусть только прилетит еще раз, крылья пообрываем!

– Пусть только прилетит, муза недоделанная, – вторил ему Петрович.

Но напрасно беспокоились два народных поэта, почти классика, регулярно получающие премии от сердобольной администрации.

Муза и не думала их навещать.

Анна Попова, Елена Яворская

О, бедный Гамлет!

1. Хроника репетиции

– Офелия, ну что ты лежишь, как неживая?! Положи ноги на плечи Гамлету!.. В который раз репетируем, а динамики никакой! Это Шекспир, а не Вася Пупкин! Сколько можно объяснять?! Елизаветинская Англия, суровая мораль, пуританские нравы, а человек создан для любви, как птица для полета, и загнанный вглубь эротизм прорывается наружу! И вот представьте себе трагедию! Только в двадцатом веке доктор Фрейд дал психологическую трактовку этому феномену! Слово такое научное – су-бли-ма-ци-я! Вот и сублимируйте мне, сублимируйте! Ну?!! Начали!

– «Ступай в монастырь. К чему плодить грешников?» – вымученно выдавил Гамлет, пытаясь устроиться поудобнее на полузадушенной Офелии.

– Не верю!! – рявкнул главреж. – С вашим темпераментом, действительно, только в монастырь идти! Активнее, активнее!

– «Сам я сносной нравственности…» – взбодрился Гамлет, игриво вихляя бедрами. – «Но и у меня столько всего, чем попрекнуть себя, что лучше бы моя мать не рожала меня».

– Если ты так будешь на премьере играть, то лучше б тебя мать и вправду не рожала!.. А ты что притихла, Офелия?! Двигайся, двигайся! Динамика прежде всего! Последняя репетиция, а вы как нецелованные!

– Да третий час репетируем одну и ту же сцену, ребята устали, – пробасил Клавдий. – Жрать хочется.

– Ладно. Перерыв, – мученически вымолвил главреж.

Гамлет радостно сполз с Офелии. Офелия поспешно встала и стыдливо запахнулась.

– «Офелия, о нимфа…» – плотоядно облизнулся Клавдий. – Деточка, ты была великолепна. Интересно, буфет уже закрылся?

Жена Клавдия Гертруда Альбертовна почти двадцать лет занимала почётный пост завотдела культуры. Поэтому Клавдия в театре уважали.

– На сегодня всё, – вздохнул режиссер и даже не добавил привычное «ёперный балет».

По залу пронесся вздох облегчения. Клавдий с Полонием целеустремленно потрусили к выходу.

Юрик Черепанов (исполнитель роли Йорика)

2. «Гамлет» в нашем городе

(статья в газете «Районная хрень»)

Наш экспериментальный театр вновь порадовал зрителей замечательной премьерой. Великолепная постановка Г.Г. Сизорыльского отличается свежестью и оригинальностью режиссерского видения.

С первых же секунд поражает непривычная простота и даже скупость декораций. Вместо пышности королевского дворца зрители с изумлением обнаружили на сцене три белых столба с поперечными перекладинами и широкий черный стол. Как выяснилось по ходу спектакля, это и трон, и скамья, и брачное ложе. И только в правом углу сцены мы наблюдаем изящную деталь – дань минувшей эпохе – резной столик с огромным бронзовым канделябром.

Игра актеров трогает зрителя своей искренностью и глубиной. Роль Клавдия блистательно сыграл заслуженный артист России В. Иванов. Молодой актер А. Петров – Гамлет – был весьма убедителен в этой очень непростой и трагической роли; особенно удачными были, на наш взгляд, любовные сцены. Прекрасно справился с ролью и заслуженный артист России Н. Сидоров (Полоний). Нельзя не отметить успешный дебют студентки 3 курса культпросветучилища М. Кузнецовой (Офелия), создавшей трепетный образ нежной и страстной возлюбленной Гамлета. Замечательно смотрелся в роли верного и беспристрастного Горацио актер Ю. Петухов. Бурные эмоции зала вызвала прекрасная юмористическая сцена с двумя могильщиками (К. Розенкранц и В. Абрамович).

Вообще, спектакль, несмотря на его трагичность, отличает некоторая фарсовость, всегда уместны вкрапления искромётного юмора: вспомним, например, самоубийство Офелии и сцену смерти Гамлета.

По завершении спектакля актерам и режиссеру-постановщику Г.Г. Сизорыльскому достались бурные аплодисменты благодарных зрителей.

Итак, Гамлет умер, но так хочется сказать нашему экспериментальному театру: «Да здравствует «Гамлет»!

Соб. кор.

3. Необычайный «Гамлет»

(рецензия театрального критика)

Я всегда с огромным эмоциональным подъемом открываю дверь городского экспериментального театра. Я стараюсь не пропускать ни одной премьеры, потому что в каждом новом спектакле главный режиссер Г.Г. Сизорыльский превосходит самого себя.

К несчастью, работники транспорта не разделяют моей страсти к театру. У троллейбуса сорвало рога, и, пока я томился в закрытом салоне, у меня едва не сорвало башню: я совершенно недопустимо, совершенно безобразно опаздывал! К дверям театра я подлетел ровно через десять минут и тридцать секунд с момента начала спектакля!

Галантно извиняясь и стараясь никого не побеспокоить, я наощупь пробрался к своему креслу.

Занавес уже поднялся. Первое впечатление – изящный минимализм декораций, который так много говорит сердцу опытного зрителя. Три белых ионических колонны, соединенные невесомым кружевом перекрытий. Меж ними – гигантское, драматически черное ложе – арена любви, трагедий, смертей. А на авансцене немым свидетелем разворачивающихся событий застыл миниатюрный столик с внушительным, готически суровым канделябром.

Работа актеров вызвала всеобщий восторг. Они играли не просто на переделе – за пределом своих творческих возможностей! Клавдий, похожий на преуспевающего бизнесмена, а рядом – томная аристократичная Гертруда. Полоний, полунравственный служака. Созерцательно приподнятый над действительностью Горацио.

Сизорыльский новаторски сместил кульминацию спектакля с финальной дуэли к сцене на кладбище. На протяжении всей сцены неослабевающее внимание зрителей приковывал к себе Йорик в исполнении Ю. Черепанова. Органично вписался в эту сцену и кордебалет весёлых могильщиков.

Не разочаровали и Гамлет с Офелией. Какой драматизм! Какой накал страстей! Он в страстном порыве бросается к ней, спотыкается о резной столик на авансцене, со столика падает массивный кованый канделябр… Зрители первых рядов вжимаются в кресла, в амфитеатре испуганно икает небезызвестный Р., знаток и завсегдатай, для которого театр начинается даже не с вешалки, нет – сразу с буфета. Но герой-любовник, демонстрируя чудеса эквилибристики, ловит канделябр у самого пола, не прерывая прочувствованного монолога! Зал рукоплещет. Овации сотрясают своды.

Следует упомянуть, что премьера спектакля была приурочена к 50-летию творческой деятельности патриарха нашей сцены и закулисья Г.Г. Сизорыльского.

Обычно рецензенты отмечают дерзкое новаторство Генриха Гаврииловича в преобразовании драму в фарс. Да, это, безусловно, смелая и новаторская художественная задача для режиссера. Но, увы, прием этот безнадежно устарел, есть в нем что-то, как бы выразиться, наивно-провинциальное, что ли? Мы же способны играть по-столичному, неклассично, современно. А в столицах нынче, милостивые государыни и государи, хорошим тоном считается на сцене обнажаться. В этом есть нечто возвышенно-символическое: обнажая тело, актер и душу свою как бы обнажает перед зрителем. Действие, диалог, мимика становятся второстепенными. Актёр бросает к своим ногам лживое тряпье ограничений, условностей, предрассудков. Между актёром и зрителем больше нет преград и тайн… Всё! Катарсис!

Я. Партер-Амфитеатров

На окраине Вселенной, или О трудах и досуге

Елена Яворская

Цыплёнок жареный

Цыплёнок – тот самый, ну, жареный-пареный –

вдруг вымахал – жареным стал петухом.

А думали: сядем с дружком да стопариком,

пичугу сожрем да покатим во Льгов,

подальше от всякой мудреной политики,

поближе к родне, так сказать, от сохи,

захватим в дорогу «Столичной» поллитрика…

Да вот разлетались в ночи петухи.

Повеяло жутью…

Эх, кабы мы в бархате,

в желудке – коньяк, на губах – шоколад…

А так – что анархия, что олигархи те –

плевать нам на все, чем газеты пестрят!

Хотели – к природе, без всякой там зауми,

без блажи в башке, но с блаженством в душе…

Петух – в небесах, на крутом вираже,

а мы на земле перепугано замерли.

Повеяло жутью, повеяло бедами.

Ну да, проморгали. А кто без греха?

Давно ли цыпленком он был табака?..

Не знали…

Не ведали…

Не пообедали…

Елена Яворская

Философы

(На окраине Диканьки…)

На окраине Диканьки

Мы сидели возле баньки.

Мы – ну то есть я и Данька,

Замечательный дружок.

На скатёрочке – таранка,

Две ватрушки и баранка,

Хлеба черного буханка…

Ну, давай на посошок!

На окраине державы

Пили мы – о век! о нравы! –

Всё горилку, не какао.

Вот – краюшка, вот – рукав.

Занюхнём – да не заплачем,

Эх, задача – незадача!

Эх, удача – неудача!..

Слушай, Данька, ты не прав!..

На окраине вселенной

Мы вещали вдохновенно.

Данька хлопнул по колену –

Содрогнулся старый хлев.

Эх, таранка! Эх, баранка!

Данька, слушай, ты же – Данко!..

А Маруська-басурманка

Всё бранится, обнаглев.

Ей, Маруське, и не светит

Осознать проблемы эти.

У неё по лавкам дети,

Бабка старая и кот.

А в хлеву – свинья и боров.

У Маруськи скверный норов:

«Эй, домой! Без разговоров!»

Ну, пойдём. А то прибьёт…

Вот непруха так непруха!

Расходилась, чтоб тя в ухо!

Даньке-то она – сеструха,

Ну а мне – ох-ох – жена!..

Повздыхали, поворчали:

Как же бабы измельчали!

Ей бы наши, Дань, печали!..

Эх, не знать ей бодуна!

Елена Яворская

Помяну добрым словом…

Помяну добрым словом

Я заморские страны:

Ежедневно готова

Есть на завтрак бананы.

И теперь, без обмана,

В этом деле я профи:

Запиваю бананы

Свежесваренным кофе.

Не желудку в угоду –

Ради мысли высокой

Пью в обед я не воду,

А ликеры и соки.

Нет причины для спора,

Есть страшнее пороки:

Душу греют ликеры,

Тело радуют соки.

Вечер зол и простужен.

Только счастья основа –

Мой тропический ужин,

Мой салатик фруктовый.

Вечно славить готова

Я заморские страны…

Ах, салатик фруктовый!

Ах, а-ля тропикано!

Жаль, что кризис – не тётка.

И, печалям в угоду,

Потребляю селёдку

И жую бутерброды…

Анна Попова

Неудачник, или Чёрная зависть

Давай поговорим. Ответь мне на вопрос,

Что делать, если жизнь пошла наперекос?

Дыханья не щадя, бежал я этот кросс,

На финише стою. И всё – коту под хвост!

А двоечник сосед – уже не бомж, а босс!

Сынок его – премьер! Папашу перерос…

Настюха-нищета… откуда что взялось:

Мужик – миллионер, детишек целый воз,

А Митька Иванов – зазнался хуже звёзд,

По ящику поёт, везде желанный гость!

А Сашка Кузнецов пошёл, собака, в рост,

Уже не зам, а зав, супруге выбил пост,

А сын его, Иван, в отличниках, небось –

Родители суют конверты вкривь и вкось,

Петров купил жильё, хапуга и прохвост,

Семёнов, подхалим, всё пашет наизнос,

Ах, чтоб ты, негодяй, к компьютеру прирос!

Эх, высидел диплом… доцент, молокосос!

И с Машкою с моей любовь и дружба врозь,

На курсы как пошла, так всё и началось,

Директорша теперь… Ишь, задирает нос,

А выпить не даёт. Обидно – аж до слёз!

…Ну, что же ты молчишь? Ответь мне на вопрос,

Что делать, если жизнь пошла коту под хвост?!

Елена Яворская

Утреннее

Утро.

Утроены силы.

Спит интеллект.

Смотрит вполглаза светило.

Щурится с карты валет.

Грустно шестерка и дама

Мокнут в тарелке с борщом.

Кот промяукал: беда, мол.

Что-то случится ещё,

Что-то опять повторится,

словно в дурацком кино.

ёкнул пескарик на дно,

скоро зачахнет синица.

Чашка.

Разбитая рюмка.

Вилки и ложки вразброс.

Кот покосился угрюмо.

Что-то опять не срослось…

Утро опять обещает

и ухмыляется: «Щаз!»

Снова котлеты с хрущами,

пиво – не пиво, а квас.

Утро.

У трона патрона

хмуро молчишь.

Он – словно злая ворона,

ты – будто маленький чиж.

Были бы слёзы – утёр бы,

но не избыть маету.

Вот она, участь шестёрки –

Чертополох на меду.

Утро как утро. Любое.

(Мастер погладит любовно

Старенький добрый копир).

Утро.

Наш быт утрамбован.

Утро.

Утрирован мир.

Елена Яворская

В сезон отпусков

Сезон отпусков. Беспардонная бурая муха,

На солнышке млея, тихонько жужжит о своём.

Взбираюсь на офисный стол. Поддавайся, фрамуга!

Мы с мухой дуэтом о главном… о вечном споём!

О том, как прекрасны пустые песчаные пляжи,

Как трепетно ластится к сердцу взволнованный бриз,

Как солнце в глазах восхищенных дурашливо пляшет

И всё удается тебе – ну за что ни берись.

Наряды мои поражают изысканно-белым,

И весь в изумрудном сиянии дальний атолл…

…А принтер противно жужжит, и фрамугу заело,

И шаток трудами замученный офисный стол.

Анна Попова

Трудовой день в нашей конторе

До чего же мне охота

На любимую работу,

Просто кайф и позитив!

Не работа – санаторий!

А ещё у нас в конторе

Расчудесный коллектив!

С тёти Нины взятки гладки,

Принимает шоколадки,

Кто ж работает за так?

Иванов сидит в курилке,

А ему несут бутылки,

То ликёрчик, то коньяк.

А Галина, секретарша, –

Кадровик с огромным стажем,

У неё подход простой:

– Поскорее? Это можно…

Сложно… Нет, уже не сложно… –

И коробку тянет в стол.

Посетитель. Это к Машке.

– Подмахните мне бумажки.

Глядь, и розу ей суёт.

Во, а это мне букетик.

– Ну, давайте ваш пакетик.

Всё оформим в свой черёд.

Наш начальник, Тумакова,

Тоже действует толково,

У неё всегда народ,

Раз конвертик, два конвертик,

И попробуйте проверьте,

Что и как она берёт.

А Петрова, наша замша,

Вечно в золоте и в замше,

Строит загородный дом.

А её племянник Вася

С посетителями квасит,

Клеит ласты за кордон.

Наша новенькая, Катя,

Загребает будьте-нате,

Всё себе, в родной карман…

Полшестого, между прочим…

Вот и кончен день рабочий,

Так, пора и по домам.

В двух руках несём пакеты,

В них бутылки и конфеты,

Каждый хапнул, сколько смог.

Катька с Васькой все подарки

Загрузили в иномарки…

Эх, удачный был денёк!

Елена Яворская

День первый, день последний

Первый день на новой работе. Точнее, на первой в моей жизни работе. Осознание этапного момента вступления во взрослую жизнь (приятно и немножко страшно). Мне нравится мой кабинет, достаточно просторный и при этом довольно-таки уютный. Правда, самую малость раздражают обои в цветочек. Мне хочется работать. Но работы, как назло, нет: середина лета – мёртвый сезон для учреждения дополнительного образования. Как хорошо, что я по студенческой привычке ношу в сумке книгу! На этот раз и книгу я подобрала сообразно моменту – справочник по истории авиации. Правда, я ещё сомневаюсь, позволительно ли читать на рабочем месте, а спрашивать как-то неудобно. Поэтому, когда входит директор, быстро прячу книгу в верхний ящик стола и по-школярски складываю руки перед собой.

– Ну что, осваиваешься? – заботливо спрашивает директор.

– Осваиваюсь, – дисциплинированно докладываю я.

– А чего на обед-то не идёшь? Уж десять минут, как перерыв…

Возвращаюсь за десять минут до конца перерыва. В пищеводе в поисках пути к желудку слепо шарится наскоро проглоченный бутерброд. Протолкнуть бы его горяченьким чайком… Но по правилам ТБ электрочайник включать нельзя. Это мне сразу объяснили. Что ТБ в данном случае – нифига не тяжелый бомбардировщик, я интуитивно поняла. Но звучит всё равно очень внушительно и даже зловеще, как любая непонятная аббревиатура. Интересно, если включать нельзя, для чего же сей агрегат вообще тут стоит? Спросить опять-таки стесняюсь. Наливаю в стакан холодную воду, с отвращением пью.

До конца рабочего дня утешаюсь книжкой, при каждом шорохе – прячу. Уровень адреналина в крови не позволяет впасть в дремоту.

Половина шестого. Радостно бегу домой, предчувствуя сытость и отсутствие непоняток.

День последний. Нет, я ещё не знаю наверняка, что последний. Пока что – просто предотпускной. Но вокруг нашего домика рыщут подозрительного вида полярные зверьки, а по безоблачному небу время от времени пролетают на бреющем петухи, распространяя в воздухе тревожный запах жареного. Успокаиваю нервы чтением любовного романа. А что, дела не так уж и плохи. Тепло, светло, книжка прикольная… Правда, очень раздражают обои в цветочек, многократно подклеенные моими руками, но всё равно отклеивающиеся по швам. Скотчем, что ль, залепить? А-а-а, лень! Совсем не отвалились – и ладно.

– Ле-ен!.. – кричит на весь коридор директор, аж эхо тревожно мечется.

– Что-о?.. – поддразниваю директора и эхо я.

– Подь сюды!

Лениво всовываю ноги в шлёпанцы, лениво шуршу по коридору.

– У тебя все отчетность за учебный год сдали? – спрашивает директор.

– Не-а. Двое ещё в провисе. Но сдадут. Не сегодня, так завтра.

– Ну чо за дела? – выразительно печалится директор. – Ладно, шут с ними. Ты чего на обед не идёшь?

– Влом.

– А остальные?

– Да тоже, вроде, не хотят. Мы чайник поставили, – меланхолично созерцаю сбитые носки шлёпанцев. – Алексевна в булочную собралась… почти.

– В какую-такую булочную? Отпуска ж начинаются! Значит, так. Собирай по полтиннику с ры… с человека, и пусть, что ли, кто-нибудь в гастроном сгоняет.

У нас у всех уровень адреналина в крови превышает норму – очень уж нервирует соседство песцов и жареных петухов. Утешаемся проверенным способом.

Шесть. Вот уже полчаса, как кончился рабочий день. Уже полчаса, как официально я в отпуске. А уходить совсем не хочется.

Елена Яворская

О «зайчиках» и о дружбе

Дружба русских и белорусов – одна из немногих вещей, в которые я верю безоговорочно. И вот с каких пор.

По окончании первого курса собрались три подруги навестить друзей, живущих совсем рядом, рукой подать, – в замечательном городе Брянске. Между Орлом и Брянском курсирует поезд, именуемый пригородным, то есть билет на него можно купить без предъявления паспорта. А раз никто не требует – значит, и с собой брать ценный документ не имеет смысла, дома сохраннее будет. Порешив так, безалаберная компашка храбро отправилась в путь, не предвидя, впрочем, никаких приключений. Знаете ли, Бильбо Бэггинс тоже приключений не искал, просто имел неосторожность открыть дверь незнакомцу…

Надо такому случиться – на следующий день одному из наших брянских друзей понадобилось прокатиться к знакомым. За границу. В Гомель. В машине были свободные места. Аккурат три. На халяву – оно всегда по пути, даже если лично тебе туда совсем не надо. А если кошке с мышкой по пути… (и далее по тексту).

Соблазнившись даровой экскурсией, мы с ветерком и с песнями двинулись по направлению к российско-белорусской границе. Такая вот новая модификация зайчиков, только не безбилетных, а беспаспортных. Правда, мы об этом горестном обстоятельстве всё ещё не вспоминали. «А доку́менты у вас есть?» – на полпути спохватился предусмотрительный (хи-хи!) Вовка. Увы, мы не могли предъявить даже усов и хвостов… Мы приуныли: назад – далеко, а что впереди – у-у-у!.. Изобретательный Вовка принялся сочинять Жутко Мрачный Повод, по которому мы едем в Гомель, позабыв и удостоверяющие наши личности документы, и мозги. Напридумывал такого – Брэм Стокер отдыхает. На всякий случай предложил сделать лица попроще – авось разжалобим погранцов. Мы, в меру наших скромных актерских способностей, разыграли мимическую сценку «Как я на ёжика сел… бе-е-едный ёжик!!!» А Вовка-негодяй так проникся, что за два метра от границы запел, громко и оглушающе фальшиво: «На границе тучи ходят хмуро, край суровый тра-ля-ля-ля-ля…» (ему-то чего, он при паспорте… ну, или паспорт при нём…) И в этот самый патетический момент к машине приблизился пограничник…

…Ой, мамочки! Приплыли, швартуемся! Здесь мой причал, тра-ля-ля-ля-ля-ля…

…Пограничник радушно улыбнулся и задал самый неожиданный из когда-либо слышанных мною вопросов:

– Ребят, а вы «зайчиков» на рубли поменять не хотите?

– Не-а… – испуганно выдохнули мы.

– Тогда проезжайте. Счастливого пути.

Дальше ехали в полном молчании. Даже вредина Вовка озадаченно помалкивал. Впечатлился, значит.

Вот она – дружба народов. Так сказать, в действии. И зайчики на белорусских рублях реально симпатичные, и волки замечательные, и зубры, и вообще…

А паспорт я с тех пор всегда с собой ношу – мало ли какая еще даровщинка обломится? Как и старина Бильбо Бэггинс, я не люблю приключений, но отказаться от халявы – выше моих сил.

Елена Яворская

Производственный роман

Родись он в былые времена, его могли бы произвести в рыцари. Ему случалось производить впечатление – просыпалось в нем иногда что-то эдакое, бесшабашно-героическое, что так нравится писателям и женщинам. На менее чувствительные натуры он производил впечатление человека… Просто человека – и всё. Хомо сапиенса, каких дюжина на десяток.

Родители произвели его на свет с нетрезвой головы. Он стал головной болью сначала для соседей, потом для учителей, потом для заводского начальства. А ведь мог бы стать видным производственником! Но, увы, его производительные силы не соответствовали рамкам производственных отношений. Так и жил бы он – ни то, ни сё, вроде бы человек, а присмотришься – так, производная. Но новые времена произвели его из мелких расхитителей социалистической собственности в предприниматели, из бракованных винтиков – в несущие (всё и отовсюду) конструкции. И он, мня себя венцом творения, лучшим из произведений, созданных природой, в меру сил производит произвол.

Пегаскины сказки, или О встречах с непознанным

Елена Яворская

По грибы

И снова я с рюкзаком.

Утро солнечным языком

гладит мне спину,

словно рождённый недавно

телёнок

белёсый.

Яркая просинь.

Шляпу поглубже надвину.

Опёнок

стоит при дороге и кукиши вертит:

«Вот я какой, ничего не боюсь я, поверьте!»

Верим…

И все-таки варим.

Будет бульон ароматно – янтарен…

Ум-м-м…

Возьмись-ка, мой милый, за ум,

а то ведь раскаешься слёзно!

Поздно!

Гляди, не твоя ли судьба в обличье Катюхи

следом за мною идёт – не спешит?

А ведь мог и пожить!

Бывает, мы глухи

К поступи тётки-судьбы!

Грибы

в супчике – это ведь шик!

Катька идёт – не спешит…

Елена Яворская

Зимняя сказка о лете

В краю берёз –

изба на курьих ножках.

Курьёз?

Ну а поодаль кости гложет

кудлатый пёс.

Хвостом покрутит флегматично –

ну да, культура!

Потом задвинет про античность

и трубадуров…

А где же кот?

А кот нашкодил –

ушёл по кошкам.

«Там чудеса, там леший бродит…»

Я пригляделась: леший вроде –

лесничий местный, дед Володя,

сидит на струганных порожках.

Он знает заговор от сглаза

и отворот, и приворот…

Когда вернётся шкода кот,

коту он что-то отвернет,

чтоб место знал своё, зараза –

«на дубе том…»

Чтоб грызунов ловил в подвале

и толковал о Ювенале…

И всё же – верится с трудом,

что с нашим сказочным котом

лесничий как-нибудь поладит.

Сижу. Строчу стихи в тетради –

всё о любви…

А ввечеру

я эту страстную муру

прочту русалкам. Еже-ей!

Так и попадают с ветвей!

Судьбу несчастного кота

оплачут хором,

в ручье поднимется вода.

По тёмным норам

все волколаки, как один,

завоют дико…

Гляди-ка, вот он, кошкин сын!

Пришёл, мурлыка.

Пришёл, в мои коленки нос

уткнул, пройдоха…

…Избушка та – в краю берёз.

И тут неплохо

за летом лето я живу,

за летом лето.

Тут сказки падают в траву,

как самоцветы…

Елена Яворская

Островок

Щебечет разноптичье а капелла.

Тарантулы танцуют тарантеллу.

Скорбят о скарабеях скорпионы.

Кокос подрос – он бурый и косматый.

Ну а банан ещё совсем зеленый.

И ананас весь в шишках, как мальчишка,

как уличный мальчишка после драки.

Здесь бродят робинзоны и пираты,

пьют ром, азартно прячут золотишко

и «йо-хо-хо» выкрикивают хором…

Из бездны вод всплывёт Великий Кракен –

и авантюра обратится в хоррор.

Прости-прощай, мой островок туманный,

не по душе мне грустные легенды!

Пойду читать любовные романы –

я с детства обожаю хэппи-энды.

Елена Яворская

Диалог культур

На развалины древних Дельф

не приходят античные боги…

Вот и мне повстречался эльф

(может, чуточку козлорогий).

С ним плясала я гопака,

и шумели над нами лавры,

и дивились нам облака,

гомерически ржали кентавры.

Кипарисы уселись в кружок

(оказалось – южные энты).

Нам пастушеский пел рожок,

были счастливы мы стопроцентно.

О своем реноме печась,

рядом хмуро лежали сфинксы.

А у нас – развесёлый час,

портить праздник – ну просто свинство!

Эльф назвался: «Король Артур!»

«Будьте, – молвил, – моей Гвиниверой!»

Все путём. Диалог культур…

…Жаль, что снам я уже не верю.

Анна Попова

Виртуал

Всё, табаком пропиталась берлога…

Вот что, любитель изящного слога,

Надо пройтись, отдышаться немного,

Выгнать в окошки сиреневый чад,

Встал, оглянулся… Ой, мама родная!

Вот они… господи, я же их знаю!

Вот они… те, про кого сочиняю…

В кучку собрались и грозно молчат.

Вот подошел седовласый красавец,

Начал негромко вещать приосанясь:

«Что ж ты, разбойник, не смотришь в глаза мне,

Бабку пришил, укокошил отца!

Ты негодяй и бесчувственный идол,

Отнял наследство, супругу и титул,

Ты ж меня предал, ты ж меня выдал

Гаду по кличке Сундук Мертвеца!»

…Что за девица? Немного вульгарна,

Как-то «Шанель» отдаёт перегаром,

Это ж воровка, красотка с бульвара,

Чудом сбежавшая из тюрьмы:

Жесткими пальцами гасит окурок:

«Слушай, тебя бы на нары, придурок,

Сам не устал от дурацких придумок?

Ты сочинил, отдуваемся – мы!»

Юная барышня скорбно кивает:

«Право, чего на земле не бывает…

Критик такой-то меня называет

В тёмном гадюшнике светлым лучом!

Автор, давай, прекрати эти штучки

В стиле волшебника-недоучки…

Он меня хуже свекрови замучил,

Лезет с моралью, а ты ни при чём!»

Дама с собачкой раскланялась мило:

«Слушай, я правда тебя удивила,

Выскочив замуж?.. Кого отравила?!

Ах, это будет в четвёртой главе?!

Слушай, давай уж отравим и тётку –

Век бы не видела старую жмотку! –

Дядьке подсунем палёную водку,

Чтобы не клеился к юной вдове…»

Юноши – крепкие, черноглазые,

Заговорили со мною все сразу:

– Сам породил (плодовитый, зараза!),

Думаешь, сам нас теперь и убьёшь?!

– Атакувати мы в поле поскачем,

Колья возьмем, к лиходиям собачьим,

Ратуйте, хлопцы! О це побачим,

Як ридний батько воюет…

– А то ж!

Славный ребёнок из детского сада

(В будущем он переплюнет де Сада)

Тихо канючит:

«А может, не надо?! –

И продолжает, уставился вниз, –

Что тебя, в детстве друзья обижали?

Правильно делали, соображали!

Лучше бы вовсе меня не рожали…

Можно, я буду простой машинист?»

Вот они двинулись… «Хватит! Не смейте!

Граждане, милые, только не бейте!

Эх, и в кого же вы… Стыд поимейте!»

Дверь перекрыли… попал в западню…

«Завтра же сделаю всем хэппи-энды,

Всех поженю, уберу алименты,

Всех – в олигархи и в президенты,

В общем, шикарный финал сочиню…»

Елена Яворская

О встрече с непознанным

А начиналось всё довольно-таки невинно. В какой-то газете написали, что в Московском метро водятся крысы размером с собаку. Скучно было главному редактору, или перебрал накануне, или просто работать надоело – вот и пошла байка в тираж. Ну, потрещали бабушки на скамеечках: как, дескать, становится страшно жить! (учитывая, что по стране летела в неведомое перестройка, были они не так уж и неправы)… В конце концов, мало ли какую тварюку создала природа нам, дуракам, в назидание!

Потом к нам стали прилетать НЛО, не иначе как одержимые любопытством: и как же мы тут всё-таки живём?

Потом мы, перехватывая инициативу из цепких лапок зелёных человечков, всерьёз озаботились проблемами поиска Атлантиды, Шамбалы, йети, лохнесского чудовища… кажется, даже сильнее, нежели извечными вопросами – где бы взять опохмелиться и куда муж спрятал заначку. И наверняка сильнее, нежели были озадачены сами необычайные существа.

Потом телевидение порадовало откровением под названием «Секретные материалы». А так как деятели надстройки, что бы они там ни говорили, прочно стоят на презренном базисе из всеобщего эквивалента, радостей нам хватало, хватает и хватит ещё на-адолго. Вон экстрасенсы бьются уже чёртову дюжину сезонов подряд. А до того, в процессе встреч с непознанным, выяснилось, что кроме соседки бабы Нюры, что лечит заговорами, и знаменитой травницы Лидии Николавны, в деревню к которой легковерные валом валят, есть ещё эти самые экстра, диковинные сверхчеловеки, у них вообще каждый второй – Гудвин.

Шабаш на Лысой горе, перестав быть сугубо официальным мероприятием, понемногу превращается в домашнюю пьянку с выяснением отношений.

Я могу путаться в последовательности, я ж не архивист. Однако же ведаю, как у одной старушки в материалистические пятидесятые произошла судьбоносная встреча с непознанным.

Жила себе бабуся… Ой, я чуть было не добавила механически: «никого не трогала». Жила бабуся в коммуналке… видимо не один год, потому как мимикрировала в полной мере. И всем, кого судьба наказала сосуществованием с ней, приходилось ох как несладко. Однако же в один прекрасный день… Да что я говорю, не день это был, а поздний вечер, настолько поздний, что бодрствовали только бабуся и тараканы…

Впрочем, обо всём по порядку. За несколько месяцев до знаменательного для бабуси вечера в коммуналку вселилась очень приличная молодая семья: старший лейтенант-связист с женой – работником культуры и двумя малышами, мальчиком и девочкой. Молодые они, ясное дело, глупые, нуждаются в руководстве и наставлениях. Есть где разгуляться. Вдобавок – с высшим образованием, то есть ой какие воспитанные и можно (нужно!) учить их уму-разуму, не рискуя нарваться на грубость. И бабуся развернулась во всю широту души. А ежели у русской бабы душа развернулась, то, как известно, скатать эту самую душу и прибрать в пыльный шкафчик до лучших времён – задача, которая по плечу разве что сильномогучему богатырю. Или… Ну да я опять забегаю вперёд.

Итак, однажды поздним вечером вышла бабуся в кухню. Чайку попить. Ну и, само собой, соседские кастрюли проинспектировать, дабы было чем молодую хозяйку уесть. Не успела бабуся зажечь свет, как откуда-то из самого тёмного угла вынырнуло Нечто Белое. И двинулось на бабусю. Бабуся попятилась. Вряд ли она была столь же внушаема, как её обсмотревшиеся телевизора потомки, но… лицо у Нечто было выразительное до жути. В самом прямом и примитивном смысле слова. И, что самое страшное, Нечто СВЕТИЛОСЬ!

Как говорится в подобных случаях, описать дальнейшее моё перо не в силах. Отдышалась бабуля только в своей комнате. Не берусь раскладывать по полочкам, какие там биохимические процессы протекали в мозгу несчастной старушки в последующие несколько часов, но утро она встретила переродившейся. Очевидцы утверждают: милейшая оказалась старушенция. Правда, с той поры завелась у неё одна странность, которая, вне всякого сомнения, порадовала бы современных диетологов: по ночам бабуся ничего не кушала. А если уж возникала необходимость пройти в потемках до кухни и обратно, стучалась в дверь к соседям и тянула просительно:

– Витечка-а, проводи меня до кухни, а то я вижу ж плохо, ещё завалюся где-нить…

Не факт, что я поверила бы в эту историю. Однако ж поверила. По двум причинам. Во-первых, услыхала я ее за чаем от своей учительницы и доброй подруги (именно подруги, несмотря на то, что была она на тот момент всего лишь втрое старше меня), режиссера и просто замечательного человека. Во-вторых, я сама видела (она показывала, ага), какие чудеса можно творить с помощью театрального грима и обычных карманных фонариков. А в-третьих… в-третьих – кто его знает, на какие шутки способно наше воображение. Оно же – непознанное. А может, и вовсе – непознаваемое.

Елена Яворская

про ёжиков

О том, как, слагая стихи,

ухрюкался автор с тоски…

…Серьёзные ёжики бегали босенько,

бессонные символы чести и долга.

Искали, таскали для будущей осени

топазы, рубины, воздев на иголки…

Опять мне приснились бессонные ёжики.

Над пыльным листком я застыла скукоженно:

ну где бы красивым словечком разжиться?

Топазы рассеять по серой странице,

рубины рассыпать без меры и счёта!

За ними готова идти и ползти,

я ставлю на красное, ставлю на жёлтое,

должно ведь когда-то и мне повезти!..

Но знаю: одни только жёлуди

найдутся.

Да ну их, походы!

Уныло сижу я над полным корытцем,

сижу и вздыхаю: ах, боже мой,

хочу быть не свинкой, а ёжиком!

Елена Яворская

Разговор с поэтом

Дружище! Что я слышу?! Что ты видишь?!

Неладно что-то в средней полосе!

Крестьянки бойко говорят на идиш,

В ответ парле крестьяне ву франсе.

Они давно не пашут и не сеют,

К чему такой трансцендентальный стресс?

С утра бухну́т – и бойко фарисеют,

А если кто с косой – попутал бес!

Почистив щеткой карму спозаранку,

Сверяя жизнь по первым петухам,

На луг выходит Марьюшка-вакханка,

И пляшет, пляшет… Просто стыд и срам!

Домой бредёт печально наша Глаша –

Видать, не пощадил ее Амур…

Ну, точно, – Глаша. Да уже не наша,

На ней теперь одёжка от кутюр.

А тётя Дуся замесила тесто,

Да жалко – пирогов не испекла.

Опять пришла не вовремя фиеста,

Пропало тесто. Горькие дела!

Ещё вчера, тверёзый и спортивный,

Примером всем был Вася, наш сосед.

Теперь вопит: «Я – гений креативный!

В натуре, я и пахарь, и поэт!»

Наш Барсик был с утра вполне нормальным,

Ловил мышей и лазал на сарай.

И как начнёт вдруг бабку крыть вербально –

Хоть в лес беги и водку забирай!

Наш Тузик был с утра собакой милой,

Был всех окрестных Тузиков добрей.

И вдруг как возомнит себя Годзиллой –

И рысью поскакал давить курей!

Небесному послушен алгоритму,

Гуляет Сивка-Бурка, волчья сыть…

…Мой друг поэт! Когда ты ищешь рифму,

Не забывай по-русски говорить!

Елена Яворская

Сказка о Елене Ужасной

Настроенье у меня сегодня праздное.

Рассказать вам на ночь сказку я не прочь

Про волшебницу, про Елену Ужасную,

Говорят, была она ёжкина дочь.

Каждый год, едва весна являлась ясная,

Вместе с птицами Горыныч прилетал.

Сказывают, был он змеюка опасная,

Сказывают, был мерзавец и нахал.

Сказывают, что не жрал он каши разные,

Жрал бифштекс, форель и черную икру,

Ублажали его девицы прекрасные,

В карты он летал играть к попу Петру.

Как-то учинить хотел он безобразное:

Девку умыкнуть и схавать пуд котлет…

Сел во двор.

Ну а там Елена Ужасная

Зелье мерзкое готовила в котле.

Сделал стойку Змей, как будто бык на красное,

Помычал, качнулся и в обморок – хлоп!

Лапы разбросал. А Елена Ужасная

Р-раз его в котёл – не бедокурил чтоб.

Так ушла в легенду скотина несчастная,

Чучело на въезде встречает гостей.

Трудится усердно Елена Ужасная –

Замордован ею недавно Кощей.

Елена Яворская

Сказка о братце Иванушке

В небе зорька-заряница,

Ширь – докуда видит глаз,

Ни посёлка, ни криницы…

На дороге – след копытца.

– Дай, Алёнушка, напиться!..

…Что?! Какой ещё Пегас?!

Сказка – ложь, да не обман:

Стал поэтом наш Иван.

Анна Попова

Античные мотивы

Сессия. Учебник на коленях.

Солнышко злорадствует в окне…

И – на почве переутомленья

Вдруг являться муза стала мне.

Где являться? – В спальне на балконе

(Чтобы сразу в комнату войти).

В чём она была? – В чём, в чём – в хитоне!

Молодая? – Лет так двадцати.

«Здравствуй! Можно, я у вас умоюсь?»

(Надо же: сама открыла кран!).

И, мгновенно в комнате освоясь,

Плюхнулась устало на диван.

«Ну, у вас сегодня и жарища!

Вот бы скинуть этот весь наряд…

Где у вас тут водоём почище?

Боги! Точно плечи обгорят…»

Ткнулась в шкаф: «Прости, примерить можно?»

Замерла в восторге над бельём.

На меня взглянула безнадёжно:

«Как же мы от моды отстаём!

Боги, боги! Ой, какая прелесть!

Гера с Афродитой упадут!

Можно, я пойду переоденусь?»

Я кивнула. Через пять минут

Вышла муза в топике и в шортах,

Навела попутно марафет

И, призвав Аида (или чёрта),

Устремилась в папин кабинет.

По второму слою красит глазки –

Дорвалась! Ну что поделать с ней?

И лукаво скорчила гримаску:

«Слушай, как у вас насчёт парней?

…Вот везёт! Полным-полно студентов!

Каждый третий вежлив и умён!

А у нас-то всех интеллигентов –

Старенький Гомер да Аполлон!

…Есть ли о любви литература?

Ой, не надо только про Сапфо!

Как у вас вообще… насчет амура?

Ладно, дай мне лучше «Спид-инфо»!»

«Знаешь, муз, давай-ка сменим тему:

Что мы о любви да о любви?

Ты меня уж лучше на поэму

Или хоть на повесть вдохнови!»

На меня уставилась понуро:

«Блин! И здесь покою не дадут…

Музы для развития культуры,

Между прочим, ходят в институт!

В нём вообще от снобов нет спасенья,

Всяк поизмываться норовит!

То Гомер долдонит «Одиссею»,

То Медеей стонет Эврипид!

Плинием и Лонгом загрузили,

В сессию и вовсе нет житья!

И под зорким оком Мнемозины

Чахнет юность пылкая моя!»

«Муз, не плачь, ну хватит, ну чего ты…»

«Всех, к Аиду, переколочу!

Может, у меня свои заботы,

Может, личной жизни я хочу!

Может, у меня своя дорога!

Ты не бойся, я не пропаду!

Вот еще помучаюсь немного

И в Союз писателей уйду!»

«Вот тогда и будешь горько плакать…

Лучше в Грецию свою вернись!

Нет у нас Овидиев и Плавтов,

И Софоклы все перевелись…

Хочешь выпить?»

«Что?»

«Да что найдётся…»

«Я нектар с амброзией хочу!»

«Этого у нас не продаётся…

Может, лучше чаю вскипячу?

Выпьем-ка за наших корифеев!

Не ломайся, муз, ну я прошу!

…Хочешь, я для вашего Орфея

Пару новых текстов напишу?»

«Ну, давай! Он человек приятный,

Сразу в турпоездку пригласит!

Хочешь, в Фивы – город семивратный,

Хочешь, в Дельфы и на остров Крит?

Дело даже не в античной сцене,

Не в карьере – да цена им грош!

Просто по российским вашим ценам

Ты туда вовек не попадёшь!

Напиши о жребии великом,

О созвучьях лиры и души.

Только… не пиши про Эвридику

И о расставаньях не пиши…»

«Не волнуйся, буду петь я радость,

Счастье и улыбки в полный рот,

А уродливый палач Танатос

Даже и в подтексте не мелькнёт!

Ваш Парнас не нужен мне и даром

С полчищем прославленных теней!

Не хочу ни терний и ни лавров,

Мне другое, видишь ли, важней…

Нет, не олимпийские медали

И не миллион амурных стрел,

Просто… чтоб друзья не покидали

И любимый честен был и смел».

«Ну и ну, у всех одно и то же…

Что поделать – на одну мы стать.

Вот мужчины – вылезут из кожи,

Чтоб подругу жизни обогнать!

О, Зевес, домой лететь пора мне!..»

(И стоит, глаза скосила вниз).

Дай, сфотографирую на память…

Только не мигай! Вниманье!.. Чи-и-из!

Анна Попова, Елена Яворская

Первый укус, последний укус

Всю сознательную жизнь Ираида Лукова мечтала о собственной книге. Толстой, в глянцевом переплете… словом, такой, которая сама просилась бы в руки: «Прочитай меня!» Вот только не знала она, как становятся писателями. То есть, конечно, предполагала, что для этого надо что-то писать. И писала. В тонких школьных тетрадках и толстых амбарных книгах с маминой работы. Но волшебного слова, чтобы превратить амбарную книгу в ту самую, с глянцевой обложкой, не знала.

Принялась рассуждать логически: у кого можно подслушать, выспросить, выпытать это самое слово? Ясное дело, у волшебников. У которых дома на полочках стоят экземпляры собственноручно настроченных шедевров. Но где бы в родном городе этих волшебников разыскать?

Тут и подружка, Галина, кстати разговор завела. Дочурка-то у неё – поэтесса! Стихи враз на слезу пробивают, а как начнёт своего парня описывать да расписывать, так прям эта… Ахматова… Каждую субботу в клуб литературный бегает. «Родные осинки». Вон, и в сборнике опубликовали: Вершкова Полина, три страницы, даже фотография имеется!

Ираида почтительно пролистала худосочный сборничек. Полюбовалась на полупропечатанные, «в сеточку», чёрно-белые фотографии. Зацепилась глазами за название: «Разлив на реке Малой Подосиновке» – рассказ какой-то. А вот стихотворение: Рождён я в деревне Осиновый кол, Счастливое детство я там и провёл… «Душевно написано… куда мне…», – обреченно вздохнула Ираида. Следующая – Галкина дочка: три страницы, фото. Вот оно, признание… а ведь ей всего-то шестнадцать, не больше.

С досады Ираида чуть не захлопнула книжицу, но мужественно долистала до конца. И, как оказалось, правильно сделала. На последней странице, чуть выше слов «Тираж 150 экз.», значилось: «Собрания литературного клуба «Родные осинки» проводятся каждую субботу в 15.00 во Дворце творчества им. А.С. Пушкина. Поэты и прозаики! Ждём Вас в гости! Мы будем рады всем!»

А вот и суббота на носу.

Стеснительная Ираида робко просидела на стуле у стеночки всё собрание. Какой-то крепкий мужичок упоенно, с жаром читал всё про тот же Осиновый кол. Галкина Полинка прочувствованно, слегка запинаясь, завела про несчастную любовь и даже про попытку утопиться с горя (вот тут-то Ираида поняла, что Галка не врёт насчёт дочкиных стихов, – и осторожно промокнула глаза платочком). Буйно-рыжеволосая, всклокоченная писательница прострекотала рассказ (Ираида так и не сообразила: кто там в конце кого убил).

Лишь по окончании собрания Ираида робко попросила председательского вида дядю уделить ей пару минут. Впрочем, всклокоченная тётя с жаром присоединилась к пестованию нового дарования.

– Пишите о том, что вам известно лично, – авторитетно убеждал дядя. – Не уноситесь в заоблачные выси. Не сочиняйте не-пойми-кого и не-пойми-где. На не-пойми-каких планетах. Вы там были? Нет. И я не был. И читатели не были. Ре-а-лизм! – дядя торжественно постучал карандашом по столу.

– Вот вы кем работаете? – напористо подключилась тётя.

– Стоматологом, – растерянно проблеяла Ираида. – Как из деревни в город приехала, сначала медучилище, потом институт… потом устроилась во вторую поликлинику… и уже пятнадцать лет…

– Прекрасная трудовая биография! – оживился дядя. – Вот и опишите, так сказать, жизненный путь. И правдиво, и поучительно! И порядочный, ответственный читатель мимо не пройдёт!

«Ну, не пройдёт – так не пройдёт!» – возрадовалась Ираида. Наконец-то – чёткая программа действий. Кстати вспомнилось, как школьная литераторша за сочинения хвалила, особенно по «Евгению Онегину». Купила две общих тетрадки – и вперёд…

«Я родилась в деревне Лоховое в 1970 году. Моя мама была учительницей…» – вот и недели нет как нет.

«Помню выпускной вечер. На мне было голубое платье, мы с мамой сшили его сами. И Миша Корягин всё время на меня смотрел…» – вот и вторая неделя промчалась.

«В городе мне было непривычно…» – месяц пролетел.

«В первый раз я лечила кариес парню, он был симпатичный, черноглазый и старался не кричать…» – и второй месяц минул.

«Встретилась с запущенным пульпитом, не знаю, кто кого больше напугал…» – третий месяц.

«Марта Ивановна меня притесняет и унижает, а сплетник Петров у неё в любимчиках…» – четвёртый.

«Тяжела, но необходима и полезна людям наша профессия – стоматолог!»

Всё. Точка. Перечитала. Нравится… Всё правдиво, всё как есть. Никаких фантазий. Читатель мимо не пройдёт. Теперь найти бы его, читателя…

Впрочем, ищущий – обрящет. А при наличии Интернета – обрящет не когда-нибудь в перспективе, а прямо сейчас.

Тьфу!.. «Рукописи принимаются в электронном виде». Вот и ещё месяц улетел…

На типовых бланках ответов, присланных из трёх издательств, – убийственно чернел примерно одинаковый текст: «… к сожалению, Ваша рукопись не соответствует формату издательства…».

Формат!.. А как же правдивость, реализм, будни стоматолога? А может, наврал тот писатель из «Родных осинок», надавил авторитетом, а сам, кроме как на домашнем принтере, нигде и не печатается? Три страницы, фотография: реализм… осиновый.

Ну уж нет. Впредь умнее будем. «Спрос определяет предложение» – давно забытая фраза ехидно показала носик из какого-то кармашка памяти. Ираида снова полезла в спасительный Гугл и прогуглилась по сайтам бессердечно отказавших ей издательств.

«Ага… Издательству требуется… готическая проза… рассказы о вампирах… фэнтези о вампирах… любовные романы о вампирах». Последняя фраза показалась особенно окрыляющей. Настолько, что руки зачесались, да так и потянулись к клавиатуре…

Что самое главное в романе? Название! Впрочем, не только, но… Что-то надо такое яркое, броское… чтобы издатель, даже если он полный идиот, сразу понял: перед ним – роман про вампиров. А не про каких-нибудь стоматологов из деревни Осиновый кол.

Названия повалили валом: «Последние вампиры Орловщины» – нет, провинциально как-то. Надо шире, масштабнее брать. «Поцелуй вампирши» – куда лучше, да и любовный интерес намечен. «Вампирьи грёзы» – тоже ничего, но уж как-то… по-девчоночьи, сентиментально, вот для Полинки – самое оно. «Страсть её укуса» – это уже по-взрослому звучит, только подкорректируем чуток. Есть! «Первый укус, последний укус…»!

Теперь имена… Ну, главную героиню назвать в честь себя, любимой. А мужчин – в отместку любимой работе – с эдакими стоматологическими намёками. Для загадочности. Но главное – атмосфера: мрачная, романтическая, вязко-жутковатая, поистине вампирья.

Файл «Укус. doc» катастрофически прирастал в объёме…

На «Укус» откликнулись все три издательства… можно сказать, с руками оторвали! Ираида ещё и покочевряжилась, выбирая.

Не прошло и полугода с начала трудов праведных, как Ираида начала раздаривать вымечтанные, долгожданные, глянцевито поблескивающие книжки в твёрдых обложках.

Ах, эта обложка… просто супер, два дня безотрывно разглядывала! На чёрном фоне в страстном полуоскале замерла чувственная угольноглазая брюнетка. Сзади, в серо-дымчатом провале зеркала, выпятил клыки остроносый красавец типично вампирьего вида. Сверху, прямо на буквы заглавия, лился поток устрашающе красной субстанции…

Ираида решила и в «Родные осинки» заглянуть – с презентом уважаемым коллегам, дескать. «И с благодарностью за совет, – ехидно хмыкала она. – Да уж, насоветовали… сколько времени на зряшную писанину ухлопала. Вот пусть теперь посмотрят да посравнивают. У самих-то – обложка мягкая, чёрно-белая, и всего-то страниц сто от силы… А у меня – страниц аж четыреста, ну и обложка – говорит сама за себя!»

Да, сочувственно-покровительственные вопросы «осинщиков» быстро сменились завистливыми взглядами. А затем и тирадами о засилье ширпотреба в литературе, о презрении масс к настоящему искусству, о забвении родных корней… Ираида даже не обижалась. Всё было ожидаемо и предсказуемо. Однако же председатель сумел таки удивить Ираиду неожиданным предложением. Дескать, новый сборник в работе, а прозы маловато, не хотите ли отрывки из романа опубликовать? За авторский счет, разумеется. Оплата постраничная, с каждого автора – пятьдесят рэ страница.

Свежеприобретенная слава ещё не приелась Ираиде, и потому она, неожиданно для себя самой, обещала подумать. Чувствуя себя уже не робкой просительницей, а приглашенной знаменитостью.

Помахала на прощанье новенькой книжечкой и ушла…

На шесть страниц Ираида таки раскошелилась. Отобрала самые удачные фрагменты – из начала, из середины и, конечно же, заключительный эпизод.

Впрочем, оперативность «Родных осинок» порадовала. Ну да были бы деньги! Рядом с профессионально сделанными авторскими экземплярами на полочке скромно притулились несколько тонких серых книжечек.

Всё четко: шесть страниц. С обязательной фоткой (надо же, а когда-то – предел мечтаний!). Чёрно-белой и «в сеточку». И – ах! любимый, выпестованный текст… Села перечитывать – теперь уже в «осинковском» сборнике…

Первый укус, последний укус…

1

Ира всё глубже увязала в липком, ядовитом кошмаре, как в зыбучей болотной мути: благополучно похороненная в прошлый вторник бабушка Дуся, отпихивая зонтиком синюшного призрака, сипло покряхтывая, лезет на подоконник. Навязчивый морок бесцеремонно приникает к её аристократически бледной шее… целуя? или кусая? «Подите вы прочь, любезный, – мужественно шепчет бабуля, балансируя на подоконнике, – или хоть клыки почистите…»

Ира рывком села на кровати. Приснится же!.. То ли вчерашний томатный сок перебродил, то ли грибной суп недоварился… Но откуда взялось это ощущение неотступного, голодного взгляда?

Вроде бы, в бабулином доме всё по-прежнему. Всё так же зловеще отстукивают секунды старинные часы. Всё так же уныло стонут на суровом ветру потрескавшиеся рамы. Всё так же таинственно скрипят старые половицы, словно призраки прошлого танцуют здесь свои упоительные, дьявольски прекрасные танцы.

Повинуясь чьей-то таинственной воле, Ира подошла к зеркалу. Невидимый взгляд кинжалом вонзился в её хрупкую, нервную спину и алчно задержался на тонкой, девически нежной шейке.

– Ира-а-а… – шепнула ночь…

– А-а-а! Бабуля, это ты?!

– Сама ты бабуля, – ожесточённо зашипела тьма. – Помню эту костлявую недотрогу с крокодильей шеей… Кожаный портфель – и тот вкуснее…

Ира покрылась холодным потом. Зеркало по-прежнему отражало пустоту. Невидимые пальцы заскользили по её плечам, невидимые губы прильнули к тонкой шейке…

И вдруг – пронзительное, опьяняющее, болезненно-томное прикосновение острых зубов… Мир зашатался и поплыл перед глазами Иры, обжигающая лава заструилась по её жилам. Комната осветилась дымчато-серым, а в зеркале, за Ириной спиной, отчетливо проступил облик незнакомого мужчины…

Страшно, неестественно бледного. Бесстрастное, безжизненное лицо было прекрасным и… нечеловеческим. Угольно-чёрные глаза, в которых мелькали красноватые искорки, треугольный подбородок, узкие бескровные губы и – два серо-стальных, длинных, заостренных клыка…

Незнакомец громко задышал Ире прямо в ухо.

– Теперь ты такая же, как я, – удовлетворенно хмыкнул он, проведя тонкой, жилистой рукой с длинными ногтями по шее Иры. Девушка вздрогнула, увидев, как её зеркальный двойник полыхнул заалевшими глазами…

– Кто ты? – севшим от страха голосом пискнула она.

– Кто я? – громко переспросил он и отчетливо, зловеще захохотал. – Хо-хо-хо! Я – Дентовиэль! Да, таково моё нынешнее имя. Я – Дентовиэль из клана Чёрного Пульпиэля! Скоро и тебе дадут подобное имя, столь же достойное и благозвучное. Я – избранный! А вашу мерзкую человеческую пищу мне заменяет лишь один божественный напиток – кр-ровь! Хо-хо-хо! – и комната вновь наполнилась гулким, нечеловеческим хохотом.

– Закрой глаза… – властно приказал Дентовиэль.

Ира вновь ощутила сладостное, обжигающее блаженство его укуса, и всё погрузилось во тьму…

2

В зябком полумраке подземелья загадочно мерцали факелы, озаряя стены неровным светом. Ира с содроганием узрела на стене… Что это? Неведомый художник изобразил юного, белокурого и голубоглазого вампира, сладострастно вонзающего клыки в нежную шейку полуобнаженной девственницы. «Выпил сам – оставь другому», – готической вязью значилось под изображением. «Каждому вампиру – по девственнице. Каждой девственнице – по вампиру», – было от руки приписано ниже несмываемым маркером.

– Крик души, – покаянно вздохнув, прошептал Дентовиэль.

Ира только передёрнула плечами.

Еще через два шага она сообразила, что находится в вампирьей картинной галерее.

Рекламно улыбающийся седовласый вампир. В протянутой длани – бокал на высокой ножке… У Иры не было никаких сомнений, что темно-рубиновая субстанция, наполняющая бокал, не что иное, как кровь… Кровь девственницы… «Группа I, резус отрицательный. Сохрани здоровье и долголетие!»

Маниакального вида врач кровожадно заносит шприц над щупленьким вампиром-подростком, а за спиной убийцы в белом халате – мать-вампирка, мстительно нацелившая клыки. «Даешь переливание без иглоукалывания!»

Все было изображено настолько реалистично, что Ира на несколько мгновений замерла, боясь сделать хотя бы шаг.

Дентовиэль по-вампирьи деликатно подтолкнул её вперед:

– Нас заждались, – чувственным шепотом пояснил он.

Обширный круглый зал был заполнен фигурами в чёрных длиннополых одеждах. Вампирок можно было отличить от вампиров только по высоким парадным прическам, украшенным цветами чертополоха, – точно такую же прическу Дентовиэль сделал и ей перед выездом.

В центре, на невысоком помосте – гигантский муляж чесночины, похожий на отрубленную голову злобного великана.

– Успели, – тихо проговорил Дентовиэль. – Всё только начинается…

И в этот миг, как по мановению чьей-то властной руки, вампирки стали вокруг помоста, взялись за руки и запели высокими голосами. Их песне вторило эхо под потолком.

Во поле вампирка гуляла,

Во поле голодная гуляла.

Люли-люли, гуляла…

С корнем весь чеснок вырывала,

Весь чеснок поганый вырывала,

Люли-люли, вырывала…

Вампиркам слаженно отозвался мужской хор:

На кла– на кладбище,

На кладбище молодые удальцы,

Ой, вампиры, молодые удальцы.

Они, они грызут,

Они грызут – приговаривают,

К себе Дуню привораживают:

Пойдём, Дуня, во лесок, во лесок,

Возьмём Дуню на зубок, на зубок.

Невидимый духовой оркестр грянул марш. Вампирья община дружно гаркнула:

– Вампирушки, бравы ребятушки,

Где же ваши зубы?

– Наши зубы метят на сосуды,

Вот где наши зубы!

Внезапно вспыхнувшие факелы высветили высокий трон, похожий на роскошно убранный катафалк. На троне, в окружении обворожительно прекрасных юных вампирок, восседал пожилой величественный вампир. У его ног – еловый венок с чёрной траурной лентой, на которой мерцающим серебром начертано: «Кусавиэль Сто Одиннадцатый».

– Подойди, о юная дева!

Ира не сразу сообразила, что слова повелителя вампиров обращены к ней.

– Подойди, не бойся, – прошептал Дентовиэль.

Ира сделала несколько нетвёрдых шагов вперёд.

– Твое имя, о новообращённая!

– И-ира…

– Отныне это низкое человеческое имя тебе не принадлежит. Твое истинное имя?

– Гингвиэль! – громко и четко произнес Дентовиэль.

– Ты принята в общину Страдающих Бессонницей, о Гингвиэль!

Зал взорвался овациями.

Молоденькие вампирки, плотным кольцом окружив чесночину, принялись украшать её разноцветными ленточками.

Ой, растет осина

В поле у ручья.

Наглого вампира

Полюбила я,

Наглого вампира

На свою беду…

За купца-грузина

Замуж не пойду…

Появился двухметрового роста вампир, в одной его мускулистой руке был зажат факел, другая сжимала тонкую шею чучела в плаще и широкополой шляпе.

Вампирки приветствовали атлета задорной песней:

Как у нашего у огородника

Завязался чеснок.

Говорил вампирушка охотнику:

«Чтоб ты, клятый, подох!»

Вокруг чесночины скакал вприсядку, с гиканьем похлопывая себя по бёдрам, здоровяк вампир в просторных шароварах и белой косоворотке, вышитой чёрным крестиком.

– О, Гемоглобиэль! – то тут, то там восторженно раздавалось в подземелье.

Атлет швырнул чучело Охотника Вампиров на помост, к подножию гигантской чесночины. Следом полетел факел, направленный могучей и меткой рукой.

– Ну, теперь начнётся веселье, – прокомментировал Дентовиэль. На этот раз он говорил в полный голос, иначе Ира-Гингвиэль попросту не расслышала бы его в шуме всеобщего ликования. Неведомо откуда появились кубки с хмельной кровью («Шестнадцать оборотов!» – со значением пояснил Дентовиэль).

Задорный старичок-вампир потряс плешивой головёнкой, молодецки ухнул и подскочил к весело пылающей чесночине.

Ах вы зубы мои, зубы

Зубы новые мои,

Зубы новые, дешёвые,

Пластмассовые, – зачастил он козлиным тенорком.

– Пенсионер, что с него возьмёшь, – со вздохом пояснил Дентовиэль. – Заслуженный. Дядя Пломбиэль. Сто двенадцать девственниц на счету. А зубы ему вне очереди вставили.

На обугленный помост вышел, пританцовывая и поднимая облачка пахнущей дымком пыли, вампир, явно достигший вершины зрелой мужской привлекательности. Красная шёлковая рубаха облегала мускулистые плечи, чёрные зауженные штаны подчеркивали идеальную пропорцию бедер.

– Прикусиэль, рубаха-парень и надёжный друг… – отрекомендовал Дентовиэль. – Эх, и покутили-покусали же мы с ним в юности!

В Трансильванью едет

Молодой вампир,

Всех мадьярских девок

Дорогой кумир… – хорошо поставленным голосом пропел Прикусиэль.

На помост, приплясывая, выскочила бойкая перезрелая вампирка:

Говорил мне мой миленок,

Что в ГАИ он командир.

А как начал целоваться —

Оказалось, что вампир!

Её оттеснила бледноликая вампирочка-цветочек и запела, стеснительно сверкая глазками в сторону Прикусиэля:

Мне милок ночами снится,

Про любовь хочу спросить,

Да стесняюсь объясниться…

Может, сразу укусить?

Вампиры на удивление быстро перепились… Гингвиэль тоже чувствовала себя изрядно под хмельком, хотя осушила один-единственный кубок. «Какие шестнадцать? Да тут не меньше сорока!» – подумала она, а вслух сказала, обращаясь к Дентовиэлю:

– Милый, окажи любезность, плесни мне во-он из того бочонка!

Из толпы вынырнула благообразного вида клыкастенькая бабушка божий одуванчик.

– Из того бочонка? Это мы щаз, это мы мигом…

Старушку как ветром сдуло. Буквально через секунду она уже протягивала Гингвиэль невесть откуда взявшийся пластиковый стакан, доверху наполненный густо-бордовой субстанцией.

– На доброе здоровьичко, – добродушно посмеиваясь, пожелала бабуля. – Пей, деточка, четвёртая группа – она дефицитная. Да и резус какой, чувствуешь, аж до печёнок пробирает!

– Тётушка Стоматиэль, – запоздало представил Дентовиэль. – Жена дяди Пломбиэля.

…Шестнадцатиоборотный вампирий нектар и дефицитная жидкость из бочонка давали себя знать. Ноги почему-то стали непослушно-ватными, и Гингвиэль в изнеможении боком привалилась к стене, прямо на портрет какого-то игривого вампирчика. «Ой, з-здрасьте», – кокетливо хихикнула она.

– Не старайся, не ответит, – ехидно прокомментировал Дентовиэль. – Это Кровососиэль, основатель Лиги Ночных Кровососов. Хеллсинг добрался до него еще лет сто тому назад.

– О-о, – пьяно всхлипнула Гингвиэль. – Жаль! Симпатич-ненький!

Стройное, мускулистое тело Дентовиэля было близко как никогда, и Гингвиэль замерла от неизведанного ранее, обжигающе-острого наслаждения. Она не отрываясь смотрела в его бледное, узкое лицо с тонкими полуоткрытыми губы, за которыми явственно виднелись клыки, загадочно поблескивающие в призрачном свете факелов.

«Ну же, кусни меня, глупый», – страстно прошептала Гингвиэль, и в этот миг её губы ощутили волнующее прикосновение вампирьих клыков. Дентовиэль покусывал её долго и умело: легкие прикосновения сменялись резкими, и длинные, сильные руки с острыми ногтями нежно прошлись по шее Гингвиэль.

Даже прогорклый запах перегара от вампирьей бражки не мог затмить этого безумного наслаждения…

3

Все чувства сгорели в душе прекрасной Гингвиэль, когда серебряной пулей подло, в спину был убит отважный и благородный Дентовиэль. Гингвиэль теперь не волновали ни намерения людей, ни дела вампиров. Даже месть не могла принести утешения её измученному сердцу: охотник на вампиров был убит Прикусиэлем в жестоком поединке. Единственное, что оставалось несчастной, – каждую ночь выходить на охоту и бродить под луной в поисках свежей крови. Но это был не призыв души, а жалкая потребность слабого тела…

Лунная дорога вывела Гингвиэль к маленькому, будто бы игрушечному, домику на окраине. Дверь была не заперта и только тихонько скрипнула, когда Гингвиэль тронула её ладонью. «Доверчивые люди!» – отстраненно, без любопытства, без печали подумала Гингвиэль. Её кровь давно перестала волноваться в предчувствии охоты и будто бы застыла в тот миг, когда перестало биться сердце её возлюбленного Дентовиэля. Её кровь… может быть, глоток юной крови согреет хотя бы на несколько минут…

Миновав темную пустую гостиную, Гингвиэль бесшумно вплыла в спальню. Да, это здесь… Чутьё на свежую кровь ещё ни разу не обманывало её. Не подвело оно и в ту безлунную ночь, ставшую роковой для милого, бесшабашного Дентовиэля, так любившего риск и азарт ночной охоты…

В комнату мягко лился лунный свет. Мерно тикали часы… Юноша спал. Его чёрные волосы разметались по подушке, правая рука беспомощно свесилась с кровати. Человек. «Пока», – про себя хмыкнула Гингвиэль. Намётанным взглядом она отмечала и острый подбородок, и тонкое, нервное лицо, и упрямо сомкнутые губы…

Крови! – да, теперь же! сию минуту! – этой божественно прекрасной, свежей, здоровой крови, омывающей сильное мускулистое тело!

– Уррр, – возбужденно заурчала Гингвиэль. Ее верхняя губа инстинктивно приподнялась, обнажая изящные, только вчера наточенные у дантиста клыки.

Юноша слабо дёрнулся на кровати, коротко вздохнул и открыл глаза.

– К-кто здесь?..

Его взгляд заметался по комнате и застыл, остановившись на Гингвиэль.

– Что вам надо? – вскрикнул юноша.

– Ха-ха-ха, – громко произнесла Гингвиэль. – Я – Гингвиэль из клана Чёрного Пульпиэля… А ты…

– Э-эдик, – робко пробормотал юноша.

– Нет… Дентовиэль! Я назову тебя в честь погибшего возлюбленного… не бойся, милый, больно не будет… Подставляй шейку…

Content

Анна Попова, Елена Яворская
Заскоки Пегаса (сборник)

Муза в халате и бигуди, или О быте и бытии

Елена Яворская ГОСТевое

Анна Попова Окорочок

1. Ода

2. Эпитафия

3. Басня

Елена Яворская Драма-мелодрама

Серия 1. Явь

Серия 2. Сон

Елена Яворская В конторе

Елена Яворская Стена

Елена Яворская Дачная лирика

Анна Попова Огородная лирика

Елена Яворская Неделя

Анна Попова, Елена Яворская Дача: докопаться до сути

1. Вместо пролога

2. Как всё начиналось

3. Мечты и реальность

4. В доме

5. Как мы ездим на дачу

6. Клад

7. Соло для мужа с оркестром

8. Дачный акростих

9. Вишня

10. Огурцы

11. Весёлая песенка

12. Промежуточный итог

13. Хрен и семейная жизнь

14. Увы, не романтическое

15. Элегия

16. Романс

17. Хэппи-энд

Анна Попова Дневник худеющей гурманки

День первый

День второй

День третий

День четвёртый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый

День десятый

День одиннадцатый и последний

Елена Яворская Страсти по фэн-шуй

Елена Яворская В цеху

Анна Попова, Елена Яворская Будни и праздники Семена Бухалина Попытка переосмысления классики Отрывки для заучивания наизусть из поэмы в прозе

1. Похмелье

2. Увольнение

3. Деревня

Ухмылки Купидона, или Вновь любовь

Елена Яворская Объяснение в любви

Анна Попова Любовь программиста

Елена Яворская Влюблённые

Анна Попова Кумир (злая шутка)

Елена Яворская Порядок есть порядок

Анна Попова Модный стишок

1

3

4

5

6

7

Анна Попова Семейное счастье

1

2

Анна Попова «Мой бывший муж завёл себе страничку…»

Анна Попова Обольщение (сценка в трактире)

Анна Попова Полиглотка

Суровый виртуал, или О тех, кто живёт в сети

Елена Яворская Фанфики

Елена Яворская Анимешник

Анна Попова Геймерское

Елена Яворская Реплика

Елена Яворская Разновидность интернет-зависимости

Елена Яворская Автор сетевой…

Заскоки Пегаса, или Возвращаясь к непечатному

Елена Яворская Что волнует поэтесс?

Елена Яворская Откровения поэтессы

Елена Яворская П-о-э-з-и-я

Елена Яворская Пегас и муза

Елена Яворская Очень творческое

Анна Попова Литературный садизм

Анна Попова Памятник

Елена Яворская Стихоплетное

Елена Яворская Вдохновенное (Мой герой)

Елена Яворская Новости книгоиздания

Анна Попова Муза, жена и собака

Елена Яворская Стенографистка

Анна Попова История выкладки вампирского романа на Литсайт

Анна Попова Формула поэзии на Орловщине

Анна Попова Поэт Семёныч

Анна Попова, Елена Яворская О, бедный Гамлет!

1. Хроника репетиции

2. «Гамлет» в нашем городе (статья в газете «Районная хрень»)

3. Необычайный «Гамлет» (рецензия театрального критика)

На окраине Вселенной, или О трудах и досуге

Елена Яворская Цыплёнок жареный

Елена Яворская Философы (На окраине Диканьки…)

Елена Яворская Помяну добрым словом…

Анна Попова Неудачник, или Чёрная зависть

Елена Яворская Утреннее

Елена Яворская В сезон отпусков

Анна Попова Трудовой день в нашей конторе

Елена Яворская День первый, день последний

Елена Яворская О «зайчиках» и о дружбе

Елена Яворская Производственный роман

Пегаскины сказки, или О встречах с непознанным

Елена Яворская По грибы

Елена Яворская Зимняя сказка о лете

Елена Яворская Островок

Елена Яворская Диалог культур

Анна Попова Виртуал

Елена Яворская О встрече с непознанным

Елена Яворская про ёжиков

Елена Яворская Разговор с поэтом

Елена Яворская Сказка о Елене Ужасной

Елена Яворская Сказка о братце Иванушке

Анна Попова Античные мотивы

Анна Попова, Елена Яворская Первый укус, последний укус

Первый укус, последний укус…

1

2

3