Элизабет Макнилл

Девять с половиной недельElizabeth McNeill

Nine and a Half Weeks: A Memoir of a Love Affair

Copyright © 1978 by Elizabeth McNeill. All rights reserved.

Introduction copyright © 2005 by Francine Prose.

All rights reserved.

© Милоградова Ю.А., перевод на русский язык, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Предисловие

«Мы с ним занимались любовью впервые, и он крепко держал мои руки над головой».

Мы, не медля, переходим к делу. Все разрешается оперативно и ловко, стадия исследования заканчивается сразу, как только завершена первая фраза романа. Мы, подобно рассказчику, знаем, каков будет финал истории. Ее будущее еще не до конца просматривается, но интуиция подсказывает, что добром это не кончится.

Смутное предчувствие набирает силу вместе с просыпающимся интересом и приятным чувством возбуждения, и наша героиня считает ступени, по которым взбирается ее накаляющийся роман. В следующий раз, когда она и ее любовник будут вместе, он попросит разрешения завязать ей глаза шарфом. На третий – доведет до оргазма и заставит умолять о большем. В четвертый раз тем же самым шарфом свяжет ей руки. «В то утро он прислал тринадцать роз ко мне в офис». Завершается эта краткая, словно телеграмма, прелюдия, но мы, как и рассказчица, уже не можем выбраться и спрашиваем себя, насколько далеко это зайдет и насколько откровенна она будет с нами.

Прошло почти 30 лет с момента первой публикации мемуаров под названием «Девять с половиной недель». Автор взяла себе псевдоним Элизабет МакНилл.

Книга вызвала невероятную шумиху, чего никак нельзя было ожидать, учитывая, что так называемая сексуальная революция совершилась уже давно.

Появление книги спровоцировало ударную волну – вероятно, потому, что граница между порнографией и привычной мемуарной литературой здесь явно была размытой. Лишь за последние десять лет писатели обоих полов начали соперничать друг с другом в определении пределов допустимого. Они норовили повысить ставки в саморазоблачении – исповедуясь читателю в интимных подробностях: инцест, насилие в детстве, необычные формы секса.

Прежде, конечно, тоже выходили откровенные книги. Некоторые произведения Генри Миллера, романы Джойса и Набокова вызвали скандалы, завершившиеся обвинением в непристойности. А еще Фрэнк Харрис и его друзья-мемуаристы, рассказывавшие о сокровенных аспектах жизни… Но те писатели были мужчинами (и это следует выделить особо). Правда, выходили и разрекламированные женские признания вроде «Веселой шлюшки» Ксавьеры Холландер, литературной порнографии «История О» и дневников Анаис Нин, в которых она вспоминает свои романы с убедительным лиризмом, который лишь немногие могли бы назвать эротикой. И опять же, повествование Нин создавало у читателя ясное ощущение, что в ее жизни есть множество вещей, которые значат для нее гораздо больше, чем секс: занятия психоанализом, брак с литературным агентом, писательство!

Автор же «Девяти с половиной недель» целиком сосредоточена на том, что происходит между женщиной и мужчиной, и преимущественно – в постели. Происходит на протяжении примерно двух месяцев, когда все остальное перестает иметь всякое значение. Она была написана женщиной (или с полным правом претендовала на это), однако автора можно назвать кем угодно, но только не «веселой шлюшкой». И, как и в случае с «Книгой Генри Роббинса», в выходных данных значилось имя авторитетного издательства, печатавшего Джона Ирвинга, Джойс Кэрол Оутс и Исаака Башевиса-Зингера.

Однако славе романа еще больше способствовало то обстоятельство, что он вышел в конце эпохи, ознаменовавшейся борьбой феминисток за контроль, власть, самостоятельность, самореализацию женщин. От всех этих феминистских благ рассказчица «Девяти с половиной недель» с радостью отказывается, отваживаясь на роман с человеком, которого встречает на манхэттенской барахолке. Ирония становится тем острее, что социальное положение этой Новой Женщины, казалось бы, олицетворяет все преимущества, отвоеванные ее «сестрами». И она наслаждается этими преимуществами. Она – «эффектная бизнесвумен, которую любят друзья и ценит начальство», у нее есть клиенты, у нее есть обязательства, и «собственный портфель, и летняя сумочка, и каблуки, и блеск для губ, и свежая укладка». Она получила хорошее образование, много путешествовала, и, что касается секса, ее можно назвать искушенной. Одним словом, она одарена возможностями, которыми нынче пользуется молодая, незамужняя, работающая женщина среднего уровня дохода в Нью-Йорке. И к чему же, как оказалось, она стремится? Встретив своего прекрасного принца, она неожиданно обнаруживает, к собственному удивлению, что отчаянно хочет, чтобы ее связали, избили и унизили, обращались с ней, как с беспомощным ребенком, который не способен удовлетворить свои первичные потребности.

В разделе, который обобщает оказавшиеся наиболее невинными аспекты взаимоотношений, МакНилл разъясняет подход этой пары к вопросу о разделении труда. Под заголовком «Что делал он» она сообщает: Он «кормил меня. Он покупал еду, всегда готовил сам и всегда сам мыл посуду». Он одевал и раздевал ее, носил обувь в ремонт, читал ей, мыл, сушил и расчесывал волосы дорогой расческой, которой позже избивал ее, покупал и вставлял тампоны, мыл в ванной, снимал макияж. А в главе «Что делала я» одно слово – «ничего». Но, как выяснится вскоре, это не совсем правда. Она делала больше, чем «ничего». Она ползала по полу, принимала вызывающие позы на матрасах в магазине мебели и, переодетая мужчиной, приставляла нож к горлу незнакомца просто потому, что ее любовник приказал это сделать. И все это время она упивалась своей двойной жизнью: «Мой дневной распорядок оставался прежним: я была независимой женщиной, сама зарабатывала себе на жизнь… принимала решения, самостоятельно делала выбор. Но ночные правила гласили: я беспомощна, зависима, неспособна обслуживать себя. От меня не ждали никаких решений, на мне не лежало никакой ответственности. Выбора у меня не было».

«И это было восхитительно».

Революционной (или контрреволюционной, смотря с какой стороны смотреть) книгу «Девять с половиной недель» сделала уверенность автора, подкрепленная, казалось, собственным опытом, в том, что в некоторых обстоятельствах, для некоторых типов личности секс – это козырь, который бьет не только политические соображения, но и всё остальное.

* * *

Прошла четверть века, и мы привыкли читать мемуары, где описаны ужасы притеснений, которые беззащитные терпят от наделенных властью. Нам пришлось признать, что эмоции и чувственность ведут двойную игру с нашими принципами и эстетическими убеждениями. Фетишистские атрибуты садомазохизма вышли из сексуального подполья на глянцевые страницы журналов о высокой моде. Можно лишь надеяться, что книга МакНилл уже пережила тот период, когда ассоциировалась исключительно с порочащим оригинал, низкопробным фильмом с Микки Рурком и Ким Бейсингер. У книги нет с ним ничего общего, кроме названия да отдаленно схожего сюжета. Очевидно, с годами многое изменилось. Тогда почему история садомазохистских отношений двух взрослых людей, добровольно вступивших в них, по-прежнему сохраняет свою актуальность, выводит из равновесия и волнует нас?

Я могла бы поспорить, что книга обязана этим мастерству автора – обманчивой легкости, с которой она сочетает приемы художественной прозы и убедительность личного дневника. Книга была опубликована всего два года спустя после того, как рассказ Раймонда Карвера «Не будете так добры помолчать?» ввел новую манеру повествования – короткие, сжатые предложения в настоящем времени, характерные для стиля, который позже назовут минимализмом. И этот стиль, эту манеру использует МакНилл в своих мемуарах. Они появились за девять лет до того, как Джей Макинерни в книге «Яркие огни, большой город» воспользовался тем же методом, чтобы передать ритм и атмосферу враждебного человеку мегаполиса, но это (если убрать наркотики и ночную жизнь) и есть та социальная среда, в которой вращаются герои МакНилл. Книгу «Девять с половиной недель» – сдержанную, отрывистую, ясную – можно назвать едва ли не первыми мемуарами в стиле минимализма. В отличие от множества писателей своей эпохи, чьи произведения полнятся меланхолическим ощущением безответной жажды романтики, МакНилл понимала, что Эрос гораздо более настойчиво взывает к нашему вниманию.

Что касается языка книги, автор отказывается от прерывистого дыхания дамских романов, фальшивого лиризма романтической литературы, комичных клише порнографии. Описание ощущений и чувств дается будничным тоном, в едва ли не журналистской манере, как если бы репортер стремился придерживаться фактов, реальных событий, откровенно рассказывая о случившемся.

Эта книга – образец для подражания в искусстве утаивания информации. То, что нам известно о любовнике, – предельно общие сведения, как в каталоге мужской одежды: цвета, стили, крой его рубашек и брюк, – все, что она выясняет во время первой попытки обыскать его спальню. Мы не знаем его имени, он всегда обозначен местоимением – «он», как если бы на свете существовал один «Он». Иными словами, как если бы он был единственным мужчиной в мире. Мы узнаем, что ее почти заброшенная квартира, набитая сувенирами и памятными вещичками, напоминает склад, хранящий обломки непростого прошлого. А ее совместная жизнь с ним, сконцентрированная исключительно на сексе и садомазохизме, остается такой же безликой и бесцветной, как обстановка его дома. Его отношения с друзьями покрыты тайной, чуть ли не зловещей. А ее подруга, с которой рассказчица совершила судьбоносную прогулку на барахолку, исчезает со страниц книги, стоит только появиться любовнику.

Нам известно, что он готовит, читает, где покупает одежду, но ни слова о работе каждого из них, об их прошлом, о погоде (кроме того, что дело происходит летом) или жизни города, которая, наверно, идет своим чередом. Нет ни осуждения, ни рефлексии, ни поисков смысла или причин, ни размышлений (героиня не дает никаких оценок своему положению), и совершенно отсутствуют дилетантские выводы и обычные в таких случаях гипотезы о том, какие детские травмы и ранний опыт побудил их вступить в подобные отношения. МакНилл не считает нужным соглашаться с благоразумными доводами сомневающихся читателей, которым, наверное, с самого начала было очевидно, что ничего хорошего от этого парня ждать не стоит.

С помощью недомолвок и умолчаний и благодаря постоянному напряжению книга воссоздает невыносимо душную атмосферу отношений между мужчиной и женщиной, когда исчезает всякая объективная реальность вне этих отношений. Читателю кажется, что из комнаты постепенно выкачивают кислород.

Эта захватывающая и тревожная книга устроена просто – дела идут все хуже и хуже. Рассказчица все глубже погружается в пучину унижения и разочарования, все больше теряет индивидуальность, позволяя желанию и становящимся все более жестокими и оскорбительными капризам любовника подавить собственную нравственность и само ощущение себя как личности. Мы становимся свидетелями эпизода с массажистом и истории с проституткой, которая специально нанята для того, чтобы превратить рассказчицу в некое подобие дешевой шлюхи; наряженную в немыслимый парик и лаковую мини-юбку «успешную бизнесвумен» заставляют признать, что удовольствие ее любовнику может доставить любая женщина, мало-мальски подкованная в вопросах секса. Однако рассказ об ограблении незнакомца – это, наверное, самый пугающий эпизод, потому что на сей раз жестокость коснулась невиновного, доведенного до дрожи человека, которому не разъяснили правила игры.

В один из редких моментов рефлексии МакНилл допускает возможность того, что роман будет закручиваться все более тугой спиралью, выйдя из-под контроля, пока она не почувствует необходимость умереть, а у любовника не возникнет такой же острой потребности убить ее. Но подобная мысль появляется у нее лишь тогда, когда она видит собственную кровь во время очередного любовного акта, и в этот момент некий инстинкт самосохранения преодолевает власть желания, влечения и заканчивается истерикой. Взволнованный любовник (хотя нам предоставляют самим вообразить степень его беспокойства) везет рассказчицу в больницу. МакНилл уточняет с характерной для нее сдержанностью, что за этим следуют (в качестве финала романа) «несколько месяцев лечения».

Внезапное ощущение ужаса возникает, когда понимаешь, что повествование об экстремальной, патологической степени страсти – это, кажется, метафора крайности, до которой любая страсть может дойти. И именно в этом заключается главное достижение автора книги. Книга в не меньшей степени являет собой удивительное клиническое исследование, чем воспоминания о любовной связи, на которые она претендует. Захватывающее открытие, растворенность друг в друге, постепенное исчезновение внешнего мира и, наконец, мучительное возвращение к привычному состоянию – эта траектория знакома всем, кто пребывает в муках страстного романа, каким бы «нормальным» и «здоровым» он ни был.

Книга «Девять с половиной недель» производит такое же сильное впечатление, как и три десятилетия назад, когда была опубликована впервые. Она вызывающе откровенна и в то же время призвана предостеречь. Она рассказывает легенду о том, как легко интоксикация любовью и сексом может изменить наше представление о самих себе и заставить увидеть в совершенно ином свете человека, которым мы, по своим наивным и глупым предположениям, являлись.

Франсин Проуз

9½ недель

Мы с ним занимались любовью впервые, и он крепко держал мои руки над головой. Мне это нравилось. Мне нравился он. Он был угрюм, и на меня это производило впечатление – это казалось мне романтичным. Он был веселым, ярким, был интересным собеседником; умел доставлять мне удовольствие.

Во второй раз он поднял мой шарф, который я бросила на пол, раздеваясь, улыбнулся и сказал: «Можно я завяжу тебе глаза?» Никто раньше не завязывал мне глаза в постели, и мне это понравилось. Он начал нравиться мне еще сильнее после второй ночи, и утром, умываясь, я не могла сдержать улыбку: мне попался удивительно умелый любовник.

В третий раз он снова и снова останавливался, когда мгновение отделяло меня от оргазма. Я опять была близка к тому, чтобы потерять сознание, и услышала собственный голос, который взмыл над кроватью и взмолился, чтобы он продолжал. Он подчинился. Я начинала влюбляться.

В четвертый раз, когда я была уже достаточно возбуждена, чтобы не замечать происходящего вокруг, он тем же шарфом связал мне руки. В то утро он прислал тринадцать роз ко мне в офис.

Сейчас воскресенье, приближается конец мая. Днем мы встретились с моей подругой, которая почти год назад уволилась из фирмы, в которой я работаю. К нашему обоюдному удивлению, в последние месяцы мы видимся чаще, чем когда работали вместе. Она живет в центре, и в том же районе проходит уличная ярмарка. Мы гуляем, останавливаемся возле прилавков, разговариваем, едим. Она купила старенькую, очень симпатичную серебряную коробочку для пилюль в лавке, где продавалась ветхая одежда, ветхие книги, разрозненный хлам с пометкой «антиквариат» и массивные полотна, изображавшие скорбящих женщин с потрескавшейся краской в уголках розовых губ.

Я пытаюсь решить, стоит ли пробираться полквартала в противоположном направлении к прилавку, где отыскала кружевную шаль, которую моя подруга назвала тряпьем. «И правда, тряпье, – громко говорю я ей в спину, надеясь перекричать шум толпы. – Но представь – если ее отстирать и заштопать…» Она оглядывается через плечо, прикладывает ладонь к уху, показывает на женщину в огромном мужском костюме, которая с яростью колотит по барабанам; закатывает глаза, отворачивается. «Постирать и починить, – кричу я. – Как тебе кажется, стоит ее стирать? Думаю, я вернусь и куплю ее, у нее есть потенциал…» – «Тогда лучше вернуться, – произносит голос у меня над ухом, – и поскорее. Кто-то мог уже купить ее и постирать прежде, чем подруга услышит тебя в этом шуме».

Я поспешно оборачиваюсь и бросаю недовольный взгляд на человека за моей спиной, затем снова пытаюсь докричаться до своей подруги. Но я в буквальном смысле застряла. Толпа, и без того еле передвигавшая ногами, окончательно замедлила ход. Прямо передо мной – дети не старше шести лет, все трое с подтаявшим мороженым, женщина справа размахивает палочками с небезопасным для меня энтузиазмом, а к барабанщице присоединился гитарист, и их слушатели застыли в восхищении, парализованные едой, свежим воздухом и хорошим расположением духа. «Эта ярмарка первая в этом сезоне, – произнес голос у меня над левым ухом. – Только здесь удается побеседовать с незнакомцами, иначе зачем вообще сюда приходить? Я по-прежнему считаю, что нужно вернуться и купить, что бы это ни было».

Светит яркое солнце, хотя совершенно не чувствуется жары. Воздух пахнет нежно и тонко; небо прозрачно и чисто, как над маленьким городком где-нибудь в Миннесоте. Средний ребенок передо мной только что по очереди лизнул мороженое у каждого из своих друзей. Это самый прекрасный из всех возможных воскресных дней. «Всего лишь облезлая шаль, – говорю я. – Но все-таки тонкой ручной работы, а стоит четыре доллара – как в кино сходить, так что, думаю, куплю». Но путь назад закрыт. Мы стоим напротив друг друга и улыбаемся. На нем нет солнечных очков, он щурится. Волосы падают ему на лоб. Его лицо становится очень привлекательным, когда он говорит; и еще привлекательнее, когда улыбается. Он, наверное, ужасно получается на фотографиях, думаю я, по крайней мере, если пытается делать серьезное лицо. На нем немного потрепанная бледно-розовая рубашка с закатанными рукавами; мешковатые штаны цвета хаки. «Как бы то ни было, похоже, он не гей», – думаю я. Эти штаны – один из признаков (хотя не очень надежный). И – теннисные туфли без носков. «Я провожу вас туда, – говорит он. – Вы не потеряете свою подругу, все это тянется на пару кварталов, не больше, вы рано или поздно встретитесь, если только, конечно, она не захочет совсем уйти». – «Не захочет, – говорю я. – Она живет недалеко отсюда». Он начал плечом прокладывать себе путь туда, откуда мы пришли, и, повернув голову, сказал: «Я тоже. Меня зовут…»

Сегодня четверг. Мы поужинали в ресторане в воскресенье и в понедельник, пообедали у меня дома во вторник, в среду поели мясной нарезки на вечеринке моей коллеги. Сегодня он пригласил меня на ужин к себе. Мы разговариваем на кухне, пока он режет салат. Он отказался от моей помощи, налил нам по бокалу вина и только успел спросить, есть ли у меня братья или сестры, как зазвонил его телефон. «Знаешь что, нет, – произносит он кому-то в ответ. – Нет, сейчас неудачное время, правда. Говорю же, эта херня может подождать до завтра… Во время долгой паузы он качает головой и делает мне выразительные гримасы. Неожиданно он взрывается: «Да господи боже! Ну хорошо, приходи. Но два часа, не больше, если не уложишься в два часа, то пусть идет к черту, у меня есть планы на вечер…»

«Вот придурок, – стонет он, недовольно и глуповато – Хоть он уже исчез из моей жизни. С ним приятно выпить пива, но у нас с ним нет ничего общего, кроме того, что мы играем в теннис в одном и том же месте и работаем в одной фирме, а он постоянно не успевает и потом вынужден осваивать интенсивный курс, как в школе. Он не слишком умный и совершенная тряпка. Он зайдет в восемь – как обычно, какое-то дело, которое нужно было сделать две недели назад, и теперь он в панике. Мне ужасно жаль. Но я отведу тебя в спальню, посмотришь телевизор».

«Я лучше пойду домой», – говорю я. «Нет, не пойдешь, – произносит он. – Не уходи, я боялся этого больше всего. Слушай, мы поедим, ты чем-нибудь займешь себя на пару часов, позвонишь маме, что угодно, а потом мы прекрасно проведем время, когда он уйдет, будет только десять часов. Хорошо?» «Я редко звоню маме, когда мне нужно убить пару часов, – говорю я. – Я вообще-то ненавижу убивать время, жаль, что нет с собой бумаг, я могла бы поработать…» «На любой вкус, – произносит он, – все, что пожелаешь, он к твоим услугам», – и сует мне под нос свой кейс. Ему удается рассмешить меня.

«Ну ладно, – говорю я. – Найду что-нибудь почитать. Но я пойду в спальню и не хочу, чтобы твой друг даже подозревал о том, что я здесь. Если он не уйдет до десяти, я выйду с метлой и простыней на голове и устрою непристойные танцы». – «Отлично», – он широко улыбается. «Телевизор я все равно принесу туда, на случай, если тебе станет скучно. А после ужина сбегаю в киоск, в квартале отсюда, и принесу тебе пачку журналов – чтобы ты почерпнула оттуда пару непристойных жестов, до которых не додумаешься сама». – «Благодарю», – отвечаю я, и на его лице появляется усмешка.

После салата и стейка мы идем в гостиную пить кофе. Мы садимся рядом на мягкий диван – истертая голубая обивка на ручках приняла почти серый оттенок. «Что ты только делаешь со своим кофе», – спрашиваю я. «Делаю? – повторяет он растерянно. – Ничего, он делается в кофеварке, с ним что-то не так?» – «Послушай, – говорю я, – на сей раз обойдусь без журналов, если ты дашь мне вон того Андре Жида, за ужином я заметила корешок на верхней левой полке в столовой. Вот уж кто всегда казался мне непристойным». Но когда он протягивает мне книгу, оказывается, что она на французском. А Кафка, которого он роняет, доставая Жида, – на немецком. «Ладно, не нужно, – говорю я. – Может, у тебя есть“ Разбитое сердце Белинды”? Или еще лучше,“Страсти бушующей ночи”?» – «Извини, – произносит он, – не думаю, что у меня что-то подобное есть…» Его заботливый тон и смущенный вид задевают меня. «Ну тогда «Война и мир», – говорю я язвительно. – В том самом прелестном японском переводе, который так трудно достать».

Он кладет на стол обе книги, которые взял с полки, и обнимает меня одной рукой. «Милая…» – «И еще, – перебиваю я голосом, в который вложила все свое мелочное недовольство, – рановато называть меня“ милой”, правда? Мы знакомы не больше 96 часов». Он притягивает меня к себе в крепком объятии. «Слушай, ты даже не представляешь, как мне жаль – эта перемена планов, этот недоделанный… Да я сейчас просто все отменю».

Как только он берет в руки телефон, я чувствую себя глупо. Я прочищаю горло, громко откашливаюсь и говорю: «Брось. Я за два часа только и успею, что газету прочитать, а если ты дашь мне бумаги, я напишу письмо, которое месяцами откладывала, это пробудит во мне совесть. И еще мне понадобится ручка».

Он с облегчением улыбается; подходит к широкому дубовому столу в противоположном конце гостиной, возвращается с пачкой тонкой, кремового цвета бумаги; достает ручку из внутреннего кармана пиджака и двигает телевизор в спальню. «Я очень надеюсь, что ты не сильно расстроилась, – произносит он. – Обещаю, что это не повторится». Однако я не могу быть уверена в том, что он выполнит свое обещание.

Когда раздается звонок домофона, я уже лежу в его постели, опершись на одну из подушек, вытянув ноги и крепко и удобно зажав в руке толстую ручку. Я слышу, как мужчины здороваются, но во время их разговора мне трудно расслышать отдельные слова.

Я пишу письмо («…несколько дней назад познакомилась с одним человеком, неплохое начало, совсем не похож на Джерри, который, кстати, невероятно счастлив сейчас с Хариетт, помнишь ее?..»), бегло просматриваю «Таймс», читаю гороскоп в «Пост»: «Сейчас легко строить предположения, которые так же легко обесцениваются, потому что всем известны. Не занимайте утро – оно может понадобиться для решения неотложных дел». Хоть раз в жизни, думаю я, хотелось бы понять, что означает мой гороскоп. Я вытягиваю ноги, падаю на подушку. В те часы, которые мы провели с ним здесь, я мало внимания обращала на обстановку. Сейчас вижу, что обращать внимание почти не на что. Это просторная комната с высокими потолками; на полу тот же серый ковер, что и в коридоре и в гостиной. Стены белые, абсолютно голые. Двуспальная кровать, стоящая на низком помосте, оказывается небольшой. Белые простыни – свежие, замечаю я, как и в понедельник, он так часто меняет свои простыни? – одеяло серое, покрывала нет. Два высоких окна слева от кровати закрыты бамбуковыми шторами, тоже белого цвета. С одной стороны кровати стул, сейчас на нем стоит телевизор; столик из того же дерева, что и помост, расположен симметрично стулу по другую сторону. У лампы на столике белый абажур и круглое, белое с голубым основание – как у китайской вазы – и 75‑ваттная лампочка. Я рада увидеть здесь изящную лампу, но у меня появляется мысль: не знаю, где он еще может этим заниматься, но этот человек явно не в постели читает свои книги (сплошь в оригинале). Как можно упускать одно из самых приятных доступных человеку удовольствий? Для этого здесь не хватает бра и лампочки поярче…

Мне интересно, что он подумал о моей спальне. Почти вполовину меньше этой, стены покрашены мной и двумя моими подругами в непонятный бледно-персиковый оттенок, который три месяца терзал меня мучительными сомнениями. Это того стоило. Мне интересно, что он подумал о ватном одеяле в цветочек и постельном белье в тон ему, о трех потертых половиках с греческим орнаментом, сувенирах из разных поездок, которыми заставлен комод, о туалетном столике, книжных полках, рекламных проспектах, журналах и дешевых романах, сваленных кучей по обе стороны кровати, трех пустых кружках, переполненных мусорных корзинах, коробке из-под китайской еды – пустой, но с торчащей из нее вилкой. И еще наволочка с грязным бельем в углу; газетные фотографии Аль Пачино и Джека Николсона, заткнутые за раму зеркала над столиком, снятые на «полароид» фотографии моих широко улыбающихся родителей и меня вместе с четырехлетним двоюродным братом на Кони-Айленде; еще открытка с видом норвежских фьордов от подруги и открытка с сицилийской часовней, в которую я буквально влюбилась два года назад. А на стенах обложки «Нью-Йоркера» в рамах, карты стран, где я побывала, – особенные города отмечены красным кружочком; и мое любимое (заляпанное жирными пятнами) меню в витиеватой серебряной рамке из ресторана «Лючоу» – первого ресторана в Нью-Йорке, в котором я побывала 12 лет назад.

А вот эта комната настолько проста, что ее даже простой не назовешь. Ее скорее можно назвать строгой и (чтобы польстить ее хозяину) – стильной. Но, откровенно говоря, она просто скучная. В любом случае совершенно неуютная. Ему что, не рассказали, что на стены можно что-то вешать? С его работой он мог бы позволить себе парочку симпатичных картинок, а за те деньги, что он, должно быть, потратил на этот уродливый гарнитур в гостиной, можно было бы покрыть стены золотом…

Голоса стали громче. Уже почти девять. Встаю с кровати и иду вдоль высокого комода, ящики которого украшены медными ручками и какими-то резными завитушками. Возле него стоит несколько прямоугольных столиков, на них – точная копия лампы возле кровати и стопки профессиональных журналов. А вот и шкаф. Широкий шкаф с дверцами, распахивающимися наружу. Одна из них громко скрипит, когда я тяну дверцы на себя: я замерла, затаив дыхание. Но голос невидимого незнакомца поднялся до жалобного крика, тогда как Его голос продолжает звучать спокойно и тихо. Я чувствую себя мелким воришкой. «Ну и правильно, – говорю себе, – ты и есть воришка».

Шкаф тянется почти до потолка. Над вешалками две широкие полки. Судя по тому, что я вижу – взгляд достигает только переднего края верхней полки, – на ней лежат: кожаный, сильно затертый чемодан, чехол для фотоаппарата, лыжные ботинки и три черные виниловые папки, на толстых корешках которых пометка – «налоги». Нижняя полка занята пятью плотными толстовками: две темно-синих, одна черная, одна серовато-белая и одна бордовая; и здесь четыре стопки рубашек, исключительно светло-голубые, светло-розовые, белые. («Теперь я раз в год звоню в“ Brooks Brothers”, – расскажет он мне несколько дней спустя, – и они присылают мне рубашки, не приходится заходить в магазин. Ненавижу ходить по магазинам». Когда воротничок и манжеты начинают выцветать, он складывает рубашку в отдельную стопку и надевает только дома – это станет известно мне позже; и китайская прачечная, возвращая ему выстиранные и отглаженные рубашки, складывает выцветшие отдельно от остальных. Если на рубашке появляется пятно, которое не отстирывается, он выбрасывает ее.)

Рядом с рубашками лежат две теннисные ракетки, которые немного не умещаются на полке – ручки выдаются вперед. Шесть белых рубашек-поло на картонной подкладке из прачечной, пять пар теннисных шорт. (Он играет в теннис по вторникам с 12.30 до 14.30, по четвергам с 12.15 до 14.00, по воскресеньям с 15 до 17 – круглый год, что будет доведено до моего сведения. Он носит ракетки в футлярах, в которых они продавались, а остальное – в коричневом бумажном пакете.) Возле правой стенки шкафа, на второй полке лежит стопка из десяти белых наволочек, а рядом стопка побольше – десять белых простыней.

В его распоряжении девять костюмов, не считая того, что на нем сейчас, и тех, которые, наверное, в химчистке. Три – темно-серый, темно-синий в тонкую полоску, серый твидовый; все три с жилетами, сшиты по одной и той же мерке – совершенно новые. Три других – белый льняной, светло-серый фланелевый и еще один летний, из легкой ткани в синюю и белую полоску; два первых с жилетами, и все, опять же, по одной и той же мерке – чуть поношенные. Кроме того, серый габардиновый и темно-серый шерстяной в темную полоску – им, наверное, уже около двух лет; и еще есть смокинг. (Он заказал его четыре года назад, скажет он мне позже; я никогда не увижу его в нем. Однажды он упомянет, что уже 11 лет шьет все костюмы у одного и того же портного в Литтл Италии, что ни в этом году, ни год назад на примерку не ходил, очень довольный тем, что ему удалось убедить протестующего портного, что это делать не обязательно. «Меня внезапно осенило – зачем мне это? Год за годом. Это так нудно, а мой вес не меняется со старших классов, и я уже давным-давно не расту». Как только костюм начинает ветшать, он отдает его китайцу, который стирает его одежду в прачечной. «Но он сантиметров на 60 ниже тебя, – сказала я, когда он таким же образом избавился и от серого габардинового. – Что ему делать с твоим костюмом?» – «Кто знает, – ответил он. – Я никогда не спрашиваю. Он всегда их забирает».)

У него по две пары темно-синих лыжных штанов и брюк цвета хаки, одни из них с пятнами краски. («Я попытался сделать ремонт в ванной пару лет назад, и это было ошибкой. У меня не очень получается то, что я делаю по необходимости. Это никогда себя не оправдывает – ванная была покрашена хуже, чем самое страшное, что ты можешь себе представить».)

Бежевый плащ висит рядом с темным шерстяным пальто, а лыжный пуховик на краю вешалки занимает в ширину сантиметров тридцать. К стене в левом углу прислонен черный зонт. У задней стены диагонально сложены лыжи и лыжные палки. На медной палке с внутренней стороны левой двери висит дюжина галстуков – они настолько одинаковые, что кажутся на первый взгляд единым куском ткани. По большей части они темно-серые или темно-синие с мелким геометрическим орнаментом бордового оттенка; два темно-голубых в мелкий белый горошек, а самый экстравагантный – серого цвета с осторожным белым и, конечно же, бордовым орнаментом. («Я не люблю разнообразия в одежде, – скажет он. – То есть что касается моей одежды. Я люблю знать, что день за днем буду выглядеть примерно одинаково».) На полу в ряд стоят три пары кроссовок, четыре пары совершенно одинаковых черных ботинок и пара кожаных туфель темно-красного оттенка.

Я закрываю двери шкафа и на цыпочках пробираюсь к комоду, который стоит у той стены, что отделяет спальню от гостиной. В нем шесть ящиков: три неглубоких, два среднего размера и нижний – самый большой. Я начинаю с верхнего. Стопка белых платков с вышитыми инициалами, наручные часы без браслета, старые карманные часы, черный шелковый галстук-бабочка, сложенный вдвое (в крышке от какой-то банки джема), набор незатейливых золотых запонок, узкий золотой зажим для галстука и еще один – из темно-голубой эмали с тонкой золотой нитью, тянущейся до середины. Кто-то купил это дня него, думаю я, это точно подарок, и довольно хороший подарок. Следующий ящик: две пары черных кожаных перчаток, одна с подкладкой, другая без; пара – из коричневой кожи, без подкладки; большие толстые лыжные варежки; широкий пояс. Третий: плавки защитного цвета, спортивные шорты, пижама – тоже серо-зеленая в белую полоску – не распакованная. Еще один подарок? Нет, на пластиковой упаковке еще висит ценник. В следующем ящике, первом из средних, скрываются белые трусы, не меньше двух дюжин. Сверху в пластиковом пакете лежат 14 пар белых шерстяных носков и рубашка с манишкой. Большой ящик застрял, и мне приходится дернуть за ручку несколько раз. Когда мне наконец удается приоткрыть его, я замираю от удивления: набитый до предела ящик лопается от переполняющих его сотен одинаковых длинных черных носков. Мне в голову приходит мысль: у этого человека больше носков, чем у всех моих знакомых мужчин, вместе взятых; он что, боится, что однажды ночью в стране не останется ни одной ткацкой фабрики? («Ненавижу прачечные, – скажет он несколько недель спустя. – Несложно, если подумать, но у меня на это ушло много времени. Чем больше у тебя вещей, тем реже приходится ходить в прачечную или в магазин». В тот день я лежала на кровати и смотрела на него, чувствуя, как растворяется, как плавится мое тело: он достает два носка, засовывает руку в один из них – кожа просвечивает через ткань на пятке, хотя еще и намека нет на появление прорехи – и бросает его в мусорную корзину. «Еще хорошо, если они все одинаковые, – говорит он затем. – Так тебе никогда не придется искать пару. Я весь колледж с этим возился, достает ужасно».)

Я закрываю ящик, прыгаю на кровать, падаю на спину, прыгаю, болтаю ногами в воздухе. Я сошла с ума. Влюбиться в человека, который копит носки, хранителя носков. Черные кучи черных носков на черный день! Я не могу сдержать хрюкающие звуки, пытаясь не рассмеяться во весь голос, хотя его тупой дружок визжит так, что я могла бы звать на помощь, и никто не услышал бы.

Без четверти десять. Я наконец успокаиваюсь, кладу руки под голову. Смотрю в потолок и разглядываю тень, которую отбрасывает лампа возле кровати. Если бы только твоя мама могла видеть это – рыться в чужих вещах, какой кошмар. Я не совсем рылась, говорю себе, чувствуя раскаяние, но при этом не в силах сдержать улыбку: я ведь ничего не трогала. Хотя не дай бог он сунет нос в мой шкаф! Сделав верное предположение о том, что скоро мы переместимся в спальню, я предварительно задвинула дверцу шкафа, пока он еще пил кофе в гостиной, это было позавчера. Невероятный беспорядок: свидетельство десятка лет следования модным тенденциям, кучи барахла, обрамляющие и перемежающиеся с тем, что я ношу в этом году. Месяц назад в поисках платья (которое, как потом выяснилось, потеряли в химчистке) я наткнулась на пережиток прошлого – мини-юбку. И с отвращением выкинула ее из шкафа, но потом восстановила в правах и повесила обратно: я провела в ней немало приятных часов и была от нее в восторге когда-то. А потрепанный плащ с клетчатой подкладкой, я носила его еще в колледже, и брюки, которые я купила на распродаже в «Бонвитс Теллер», потому что они были из очень тонкой шерсти и клетчатой расцветки, хотя и оказались в ту же осень слишком короткими (а запас подгиба брючин – всего пара сантиметров), да и носить их было совершенно не с чем; но я по-прежнему не могу заставить себя расстаться с ними – это же была такая выгодная сделка, и сшиты они прекрасно. Груды одежды, какого-то тряпья, разного хлама на дне моего шкафа – остроносые туфли с открытой пяткой, которые, в крайнем случае, можно надеть под длинную юбку; несуразная резиновая шляпа от дождя, которую я надеваю раз в год, когда на улице ливень, а мне нужно сбегать за сигаретами; сумка от Гуччи, которую я за несколько лет ни разу не достала из шкафа, заплатив сумму, равную моей двухнедельной зарплате, – зато как я ликовала, достигнув того, что мне казалось вершиной нью-йоркской элегантности; ремни, сползающие с крючков, маленькие красные сапожки, давно не подходящие мне по размеру, которые остались от того мальчика на фотографии за зеркалом; футбольная толстовка бывшего возлюбленного, которую я надеваю, когда делаю уборку…

Ну и что же открылось тебе из того, что ты не знала раньше, спрашиваю я себя; какие выводы ты можешь сделать, кроме того, что сама ты любишь совать нос в чужие дела? Итак, он аккуратный, говорю я себе. Играет в теннис, катается на лыжах, плавает. Не знает, как выглядит стиральная машина. Наверное, десять белых, восемь розовых и одиннадцать голубых рубашек – это нормально для его возраста и профессии? Не имею ни малейшего представления. Хотя я сама пребываю примерно в том же возрасте, приходится напомнить себе, но когда у меня было так много чего-то одного? Единственное, что мне ясно: я никогда не была с человеком, у которого настолько скудные представления о цвете. Никакого фиолетового, фуксии, бирюзового, оранжевого – это еще можно понять; но коричневый? Зеленый, желтый, красный? Эти крошечные бордовые пятнышки на галстуках не считаются. Всё – голубого цвета, или серого, или черного, или белого, за исключением, конечно, этих розовых рубашек.

Ты связалась не с самым обычным человеком, говорю я себе. Дело не в той одежде, что у него есть, а в той, которой нет. Я составляю на плотном бланке список. Обычно я пишу мелко и убористо – к подобной ширине и наклону, который придает моим буквам его ручка, я не привыкла. Нет халата, пишу я, – ну и что. Всего одна пижама, до сих пор не распакованная? Наверное, на случай, если ему понадобится срочно лечь в больницу, купленная с теми же благими намерениями, которые заставляют матерей напоминать дочерям, что не следует полагаться на булавки, когда речь идет о нижнем белье. Ни шарфа, ни шапки: может быть, он устойчив к холодам. Но почему у этого человека нет джинсов? Есть ли среди моих знакомых кто-нибудь, у кого не завалялось бы хоть одной пары, пусть давно не ношенной, но лежащей в шкафу с 60‑х? И ни одной водолазки. Ни кожаного пиджака, ни спортивной куртки, ни единой крошечной ничтожной футболочки! Где вельветовые брюки, которые я так часто вижу на мужчинах, где сандалии, спортивные пиджаки, мягкие фланелевые рубашки?

Я просматриваю список. «Ничего, – его веселый голос в соседней комнате становится громче. – Не волнуйся, я был рад помочь, хорошо, что мы все сделали. До завтра, можешь расслабиться, тебе не о чем беспокоиться». Я спускаю ноги с кровати, сажусь прямо, складываю листок в несколько раз и запихиваю в свою сумку, которая стоит возле кровати. Захлопывается входная дверь, и он возникает на пороге спальни с улыбкой на лице: «Все, готово, он ушел. Самое время это отпраздновать, я так благодарен тебе за то, что ты не расстроилась из-за этой дурацкой ситуации, так что время выпить немного вина…»

Скоро полночь, и мы лежим в его постели. В конце концов, мы так и не выпили вина, а вместо этого занялись любовью, торопливо и почти не снимая одежды; мы вместе приняли душ, и я рассказала ему, что делаю это впервые за десять лет, мне гораздо больше нравится принимать ванну. Завернувшись в полотенца, мы съели три больших куска черничного пирога, который остался с ужина, и допили бутылку шабли. Я лежу на спине, глядя в потолок, подложив руки под голову. Он растянулся на животе. Он опирается на правую руку, а левая легко и расслабленно лежит на моей груди. Не завершив подробного отчета, который он потребовал от меня, – братья, сестры, родители, бабушки и дедушки, родной город, школа, работа, – я замолкаю и закрываю глаза… пожалуйста, думаю я, боясь произносить это даже мысленно, не в силах повернуться к нему и сделать первый шаг, пожалуйста… Он нарушает тишину: «Хочу тебе кое-что показать». Он выходит из комнаты и возвращается с маленьким зеркалом для бритья, потом дает мне пощечину и присаживается на край кровати. Моя голова теперь лежит одной щекой на подушке. Он сжимает прядь моих волос в кулаке и тянет, чтобы я взглянула на него. Он держит зеркало возле моего лица, и мы вместе разглядываем симметричное пятно, появившееся на моей щеке. Я, как завороженная, неотрывно смотрю на себя. Я не узнаю этого лица; оно очень бледное, и на нем отчетливо выделяются четыре кляксы, красных, как боевой раскрас. Он осторожно проводит по ним кончиками пальцев.

На следующий день, во время обеда с клиентом, я теряю мысль, не закончив фразы, когда у меня перед глазами проплывает вчерашнее отражение в зеркале. Желание накатывает такой мощной волной, что к горлу подступает тошнота. Я отодвигаю от себя тарелку и прячу руки под салфеткой. Мне хочется плакать, когда я понимаю, что не увижу его еще четыре часа.

Так это и продолжалось, шаг за шагом. Мы проводили вместе каждую ночь. И любая перемена в наших отношениях казалась невозможной по своей сути. Он очень, очень хорошо занимался любовью, и вскоре я была без ума от него, – и не только в физическом смысле, хотя преимущественно поэтому. Из-за всего этого я обнаружила – по прошествии, наверное, двух недель, – что заперта в ловушке, которую мои знакомые сочли бы патологией.

Мне бы никогда не пришло в голову назвать это патологией. Я никак «это» не называла. Я никому об «этом» не рассказывала. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, мне сложно представить, что это все происходило со мной. Я отваживаюсь только вспомнить отвлеченный эпизод, который остался далеко в прошлом; фрагмент нереальный, как сон, и никак не связанный с моей жизнью вне его.

«Обычно мужчины не заводят кошек», – говорю я.

«Неужели?»

Мы наблюдаем за Кронкайтом: милое знакомое лицо, навсегда застывшее во внушающей доверие маске надежного добродушия (под необходимым слоем поверхностной заинтересованности)… отголоски землетрясения, и не такая уж отдаленная угроза очередной транспортной забастовки, индекс Доу – Джонса вырос на два пункта.

«Шутишь? – произносит он устало. – Как будто я этого не знаю! Собаки – это совсем другая история. Но ни у одного мужчины из всех моих знакомых – то есть из тех, что не женаты, – нет кошки, а тем более нескольких». – «Хм», – говорю я.

«По мне, так кошки – это для детей или маленьких старушек, – продолжает он, – или для фермы, или чего угодно». – «Ну и, – говорю я, – почему тогда…» – «Они не приносят ничего, кроме неудобств», – прерывает он меня. «Эти, по крайней мере, не пахнут, – добавляю я неуверенно и наконец говорю: – Никто не заставлял тебя заводить котов».

«Это так смешно, – говорит он. – Правда, ужасно смешно. Ты даже не представляешь…»

У него в квартире три кошки, все три одинаково безучастные и не обращают на него никакого внимания, так же как он не обращает внимания на них. Он снабжает их едой и питьевой водой и ежедневно меняет песок в лотке, и, кажется, считает это само собой разумеющейся обязанностью, а они с полным правом рассчитывают на регулярное предоставление им этих услуг. Между ними отсутствует видимое проявление взаимной привязанности, за исключением случаев, когда один из котов предпринимает неспешную кошачью прогулку по его распростертому телу, а он безмолвно терпит подобное обхождение. Сомнительно, можно ли называть это так, учитывая, что эти встречи не вызывают каких бы то ни было эмоций ни у кота, ни у человека.

Он сидит на диване. Я сижу на полу у него между ног на двух подушках, прислонившись спиной к дивану – шея и плечи опираются на край; моя откинутая назад голова лежит между его бедер. Он играет с моими волосами: накручивает на палец локон за локоном; пропускает их, приподнимая и слегка оттягивая сквозь пальцы; массирует голову, медленно перемещая пальцы.

Кронкайт удаляется спать, и мы смотрим сменяющие друг друга на экране телевизора: игру, затем программу, в которой полицейские попеременно преследуют машины, а потом сталкиваются с ними. Мелькающие изображения (в конце новостного выпуска он выключил звук) служат умиротворяющим и на удивление подходящим сопровождением для истории кошек, которую он неспешно разворачивает передо мной.

Первая появилась в его жизни вместе с женщиной, которая четыре года назад недолго жила с ним. Она едва успела перевезти в эту квартиру кошку, как ей предложили высокооплачиваемую должность в Цюрихе, и она решила уехать за границу. Кошка осталась – с ним. Несколько месяцев он еще считал свой дом временным пристанищем для животного, которое, кажется, сразу почувствовало себя на своем месте. Этот нечесаный шелудивый зверь с облысевшим хвостом представлял собой кричащую палитру не сочетающихся цветов, которая напоминала о моде последних зимних сезонов: одежда, изготовленная из материи, странно именуемой «забавный мех» (англ. fun fur) и воспроизводящая идею и форму, если не целиком внешний вид, юбок первых американцев. Он пытался – и в первое время активно – пристроить кому-нибудь кошку. Однако вскоре ему пришлось признать, что большинство его знакомых (некоторые согласны были рассмотреть идею завести котенка, другие подумывали о сиамце) обмануть совсем не просто. Непродолжительность их визитов и скованность в поведении доказывали, что сама мысль о том, чтобы поселить в своих симпатичных и изящно обставленных манхэттенских квартирках вот это животное, приводила их в ужас. В какой-то момент он даже поместил объявление в «Таймс». Он указал оба телефона – домашний и рабочий, а объявление печатали в течение пяти дней подряд, но не поступило ни одного звонка. Шли месяцы, и он подумывал о том, чтобы отдать кошку в приют. Но в конце концов отложил это решение, по крайней мере пока. Такая возможность ведь есть всегда; а потом, может, подвернется что-то более подходящее.

Годом позже у него гостила 11‑летняя племянница, которая приехала в Нью-Йорк на конкурс по орфографии, где ей не удалось занять призового места. В благодарность за заботу, которую он проявил, показывая девочке город, ее мать – его сестра – подарила ему вторую кошку, и, очевидно, немыслимо было отказаться от подарка. «Это был маленький котенок, и выглядел он не лучше первого. В первые дни он просто с ума сходил, ну и другой кот вел себя не лучше: они катались по полу, сцепившись, и мне казалось, что я принес домой удава. Но кончилось тем, что им как-то удалось подружиться.

«А потом, однажды вечером, я шел домой и увидел в переулке детей. При виде меня они разошлись, но знаешь, с таким деланно небрежным видом. И я, как дурак, вернулся туда, а на земле, представляешь… Ну, в общем, он был не в самом лучшем виде. Я поднимаюсь к себе, как любой нормальный человек, наливаю выпить, сажусь читать газету с мыслью: через час его уже не будет. А час спустя говорю себе: тебе еще один кот нужен, как зайцу – стоп-сигнал.

Я подумал: наверно, кто-нибудь (или что-нибудь) уже убил его, да и подбирать не стоит – это уже слишком. Я делаю яичницу, салат, пью кофе; обещаю себе выйти прогуляться после новостей в 11 часов. И, естественно, он еще там, только теперь валяется возле мусорных баков. И я достаю газету из бака и несу его наверх. А на следующее утро думаю: я что, похож на медсестру? – и везу к ветеринару, у которого стерилизовал первых двух. Я забрал его через шесть дней, и он уже был как новенький. Еще бы не был – за 68 долларов и 80 центов. И каждый раз, когда мне нужно уехать, уборщице приходится тащиться сюда из Квинса. А иногда она не может, и оказывается, что ни одному из моих друзей не пришло в голову поселиться поближе ко мне, а ведь, живя в этом районе, ты уже не можешь просить кого-нибудь задаром ехать сюда из Сентрал Парк Уэст, или с 65‑й улицы, или, прости господи, из Бруклина. Даже Энди не сказать, чтобы в пяти минутах – перекресток 30‑й и Парк-авеню. А соседскому мальчику с нашего этажа понадобилось зачем-то уехать учиться в Мичиган – в Мичиган, черт бы его подрал! Так что его пришлось сбросить со счетов. И теперь мне приходится по очереди просить других соседей, а я терпеть не могу просить одолжения у людей, с которыми я бы предпочел вообще никогда не встречаться…»

«Ну хоть не пахнут», – говорю я, во второй раз за этот вечер, и он отвечает: «Да уж, утешение».

Каждый день я ходила на работу – эффектная бизнесвумен, которую любят друзья и ценит начальство. Ровно в пять часов вечера я собиралась, обменивалась любезностями в коллегами в лифте и ехала домой – к нему. Я заходила к себе, только чтобы забрать одежду и раз в неделю – почту. По утрам мы по одной и той же ветке метро снова ехали на работу, читая вместе одну и ту же «Таймс»: гладко выбритый мужчина – деловой костюм в тонкую полоску, дипломат в руках, хорошие зубы, приятная улыбка; я, тоже с портфелем, летней сумочкой, каблуками, помадой и свежей укладкой. Привлекательная пара хорошо образованных людей в Нью-Йорке – средний класс, достаток и культурный уровень.

«Давай, давай, пора вставать», – кричит он, остановившись на пороге. У него в руках старый металлический поднос, на котором тарелка яиц, три поджаренных булочки, чайник с чаем и чашка. В маленькой деревянной миске лежит очищенный, поделенный на дольки апельсин. Над подносом – его широко улыбающееся лицо. «Да куда ты торопишься, – говорю я. – Сейчас половина десятого, господи…» Я прислоняю обе подушки к спинке кровати и сажусь, разглаживая руками одеяло. «И сегодня суббота!» Он ставит поднос и вытирает несколько капель пролитого чая бумажным полотенцем, которое принес с собой, зажав под мышкой. «Сегодня суббота, – повторяю я. – Я надеюсь, ты не собираешься никуда идти, я не хочу никого видеть. Я хочу остаться прямо здесь, спать до полудня и потом за весь день не сделать ничего требующего больше усилий, чем позвонить сестре и почитать журнал про звезд».

«Увлекательно, – говорит он. – Можешь заняться этим, когда мы вернемся. Мне нужно в“ Блумингдэйлс”». – «Тебе следует подумать о том, чтобы играть в теннис в помещении, – отвечаю я. – Ты явно слишком подолгу бываешь на солнце. Никакая сила не заставит меня поехать в“ Блумингдэйлс” в субботу». – «Больше получаса это дело не займет, клянусь. И все вместе – полтора часа. Полчаса дороги, полчаса там, полчаса обратно. Чем быстрее перестанешь говорить и начнешь есть, тем скорее закончим. Ты вернешься в постель к половине двенадцатого».

Мы уже прошли полквартала, когда я говорю: «Ты же не к метро направляешься, правда?» Он решительно кивает. «Я туда ни ногой, – говорю я. – Я на нем катаюсь каждую неделю по два раза в день, и в выходной – ни за что». На углу мы садимся в такси.“Блумингдэйлс” кишит людьми. «Я всегда думала, что все эти люди уезжают летом на побережье, – мне приходится кричать. – Неужели они возвращаются по субботам, чтобы сделать запасы на оставшуюся неделю?» – «Полчаса, обещаю», – говорит он. «Ну ладно. Это ведь тебе не нравятся магазины, а меня магазины вполне устраивают, а еще я отлично знаю, в какое время стоит туда приходить». – «Слушай, милая, помолчи, пожалуйста, по-хорошему прошу. Под маской мелочного цинизма скрывается очень терпеливый человек, но он близок к тому, чтобы привязать тебя к стойке мужской косметики, а это закончится тем, что ты купишь очень много автозагара и совсем не так хорошо проведешь время, как могла бы». Представив эту картину, я начинаю хихикать. «Что тебе здесь нужно?» – спрашиваю я. Мы на пятом этаже. «Кровать», – отвечает он. «Кровать? У тебя дома отличная кровать». – «Просто замечательная». – «Так в чем же дело?» – «Она хороша для одного».

Он ведет меня мимо образцов пышно обставленных столовых. Одна витрина выглядит особенно эффектно: небольшие узкие прожекторы освещают стол из черного стекла – на хромированных ногах, естественно; на свернутых черных салфетках надеты черные хрустальные кольца, и рядом с черными мисками стоят черные бокалы. «В самый раз, чтобы подавать красную икру на стейках», – шипит он мне театральным шепотом, и мы практически теряем дар речи перед величественным сооружением, составляющим огромный диван, который один занимает больше места, чем имеется во всей моей квартире. «Белый бархат, – говорю я. – Господи боже! Одно пятнышко от сигаретного пепла, один кошачий волос, и все – его уже нет, выкинут на помойку». «Посетители“ Блумингдэйлс” – сама аккуратность, – произносит он мрачно. – Тебе, наверное, не понять, но это довольно просто. Мы держим наших животных в туалете, а курим только в шкафу…» «…слышала, с понедельника в отпуске», – раздается женский голос позади нас. «Ага», – отвечает мужской. «Куда собираешься?» Я оборачиваюсь. Элегантно одетая женщина с рыжими волосами держит в руках пачку товарных чеков. Ее собеседник одет в костюм от Кардена, и у него в руках такая же пачка. «Только представь – Нью-Йорк!» – произносит он с насмешливой интонацией напускной гордости, и они оба смеются. «Отлично придумал, – отвечает она, удаляясь от нас, – лучшее место во всем…» «Да ладно, – говорю я, – гигантские диваны оказались случайной удачей, теперь мы снова окружены обеденными столами, – я не такая уж большая. Тебе стоило только сказать – и я бы не лезла на твою половину».

«Дело не в размере», – говорит он.

«Ну а в чем тогда?» – настаиваю я. Он останавливается на пороге идеальной комнаты – под углом к нам стоит черный лакированный стол. На его безукоризненно сияющей поверхности покоится огромная лампа, четыре керамических стакана, выстроившихся по размеру, узкая ваза с восемью чудесными тюльпанами, стопка огромных альбомов современной фотографии, коллекция изящно разложенных иностранных журналов и записная книжка в шелковой обложке с тонким орнаментом. «Вот это мне по душе, – задумчиво произносит он. – Настоящий рабочий стол. Можно закатать рукава, вволю раскинуться на этих десяти квадратных сантиметрах и приступить к делу». – «Хватит глумиться, – говорю я. – Тебя никто не заставлял сюда приходить, а эта записная книжка возбуждает аппетит. Все эти вещи для того здесь и стоят, и это, между прочим, неплохо работает». Он улыбается и обнимает меня одной рукой.

Спальни – дальше. В первой – темный полированный пол, во второй – светлый паркет, а в третьей – красная плитка; у одной из кроватей задняя спинка размером с амбарные ворота поддерживает атласный балдахин, а с противоположной стороны струится полог из той же ткани. Без всякой на то причины посреди покрывала, но не в самом центре, стоит огромное растение в столь же огромной декоративной корзине. Другая кровать ограничена четырьмя толстыми витыми столбами. Шесть маленьких подушечек – все сочетающихся друг с другом цветов – чинно расставлены в изголовье, где угадываются в очертаниях пышно вздувшегося покрывала большие подушки. «Вот что тебе нужно», – говорю я. «Мне нужны игрушечные подушечки?» – «Нет, четыре штуки больших толстых подушек. Твои чахлые плоские доставляют одни мучения, на них даже откинуться как следует нельзя». – «Зачем откидываться в кровати», – говорит он. «Ну, например, сегодня ты принес мне завтрак. Много зачем. В кровати прекрасно можно смотреть телевизор или читать». – «Я не очень часто так делаю», – медленно произносит он, и мне становится смешно. Мы проходим мимо кровати из меди и стали: серое изголовье, большие желтые шары по углам. Следующая сделана целиком из меди: массивная и покрытая немыслимым орнаментом, самая изощренно украшенная кровать из всех, что я видела. Возле нее я останавливаюсь. Пухлое лоскутное покрывало, усеянное звездным узором из розового и белого, струится каскадом кружевной вышивки. Круглый столик накрыт такой же тканью: до пола спускаются те же четыре пышных слоя воланов.

«Нравится?» – спрашивает он. «Похоже на театральные декорации, – говорю я, – сделанные на заказ для разочаровавшейся в любви шестнадцатилетней Джуди Гарланд». – «Я имею в виду кровать». Я разглядываю этот плод чьей-то безудержной фантазии. «Аляповато, но даже симпатично в каком-то смысле, – говорю я. – Задняя спинка и изножье похожи на ворота в сказочную страну, этим завитушкам недостает только резных птичек и пары страшных химер».

Он обращается к рыжей женщине, которая желала счастливого отпуска бледному продавцу. «Я могу заказать доставку этой кровати?» У меня перехватывает дыхание. Он сильно сжимает мою руку. «Именно эту кровать, сэр? – Она смотрит с профессиональной улыбкой сначала на него, потом на меня. – Я должна уточнить, будьте добры, присядьте, мой стол вон там». «Ты с ума сошел» – шепчу я. Он смотрит на меня; на его лице нет улыбки. «Ты можешь себе представить, как это барочное чудо будет выглядеть в твоей монастырской келье?» Женщина кладет трубку. «Никаких затруднений не возникнет, сэр, они как раз будут менять экспозицию. Если вы дадите ваш адрес, я определю зону доставки и смогу сказать, по каким дням наши люди бывают в этом районе».

«Нужно только кое-что проверить», – говорит он, продиктовав адрес. Мы возвращаемся к витрине. Она огорожена цепочкой из больших пластиковых звеньев. «Мы можем пройти?» – спрашивает он, и вот мы втроем уже стоим в ногах кровати. «Это одна из наших самых…» Он прерывает ее: «Боюсь, прежде чем я смогу принять решение, мне нужно, чтобы моя подруга прилегла на эту кровать». Он произносит это с безукоризненной любезностью. «Надеюсь, вы не станете возражать». И, обращаясь ко мне: «Думаю, тебе стоит снять туфли».

Люди постоянно пробуют на прочность матрасы и ложатся на них у всех на глазах, в магазине, говорю я себе, но почему-то кровь приливает у меня к щекам. Я снимаю сандалии, сажусь на кровать и откидываюсь назад, на покрывало со звездочками. «Ложись на середину». Я следую взглядом вдоль сияющих завитков над моими ступнями и стараюсь двигаться осторожно, опираясь на ладони и пятки, чтобы не смять покрывало. «Вытяни руки за голову и возьмись за спинку кровати», – говорит он. Я думаю: суббота в «Блумингдэйлс», куда все ушли, тихо, как в морге; я бы могла спрыгнуть с кровати, перемахнуть через цепочку, рвануть к эскалатору и пойти в кино… «Давай, дорогая, – говорит он ровным тоном, – мы не можем провести здесь целый день». Медь холодит мне ладони. Я закрываю глаза. «Раздвинь ноги». «Ваша зона доставки приходится на четверг». «Раздвинь ноги». «Рада сообщить, что кровать доставят уже в следующий четверг». «Раздвинь ноги». «Люди из службы доставки бывают в этом районе по четвергам и пятницам, но я лично прослежу, чтобы датой доставки был указан четверг». Я подчиняюсь.

Я застегиваю сандалии, избегая взглядов пары за ограждением, которая стоит, держась за руки. «У вас есть матрасы?» – спрашивает он. Продавщица откашливается, и ее тон снова становится любезным: «Постельное белье на четвертом этаже, но я могу оформить матрас и пружинную сетку здесь». – «Вы не подберете нам жесткий матрас и сетку – доставка вместе с кроватью». – «Но, сэр, вы, возможно, захотите выбрать…» – «Не захочу», – говорит он. «Может быть, ортопедический…» – «Прекрасно». – «А что касается чехла…» – «Я был бы очень признателен, если бы вы выбрали тот, что вам нравится больше всего», – произносит он и улыбается ей – высокий мужчина в теннисных туфлях и старых штанах цвета хаки, белой теннисной рубашке, с обгоревшим на солнце носом – красным по сравнению с кожей рук, лица и шеи. «Да, конечно», – говорит она, улыбаясь в ответ. «И четыре толстые подушки», – говорит он. «На гусином пуху или синтетические? И мне понадобится размер…» – «Просто подушки», – отвечает он. По дороге домой мы не разговариваем.

Зайдя домой пару дней спустя, я нахожу коробку из «Блумингдэйлс» – внутри записная книжка в шелковом переплете.

Мы заняты делами: нам нужно в супермаркет, химчистку, аптеку и в магазин по продаже алкоголя. Сегодня чудесная суббота, прошла неделя с тех пор, как мы ездили в «Блумингдэйлс» (кровать, как и было обещано, пришла в четверг), стоит ранний июнь. Мы надолго задерживаемся у стойки с зубной пастой: он в лицах пересказывает рекламу конкурирующих марок – побеждает «Беттер Чекапс». Я думаю про себя, что никогда еще не была так влюблена. Дважды я спрашиваю вслух: «Как можно быть настолько счастливой?» Оба раза он улыбается мне довольной улыбкой и обнимает за плечи, переложив часть сумок из одной руки в другую.

Мы оба уже прогибаемся под тяжестью пакетов, когда он произносит «Мне нужно еще кое-что» и подзывает такси. Мы оказываемся в Бруклине, в маленьком темном магазине охотничьих принадлежностей. Продавцов двое: один из них пожилой, умудренный опытом, а другой – подросток. Посетителей больше нет. Он разглядывает жилетки, из тех, что надевают под ветровку.

Я кладу свертки на стул, хожу по магазину, скучаю, присаживаюсь на край старинного стола красного дерева, листаю номер «Нью-Йоркера» трехлетней давности, который по чудесной случайности выглядит как новенький. «Наверное, все-таки вот этот», – говорит он. Я бросаю взгляд на стойку, он смотрит на меня. В руках у него кнут для верховой езды: «Хотелось бы попробовать». В моем сознании происходит странная трансформация: на секунду я теряю чувство времени, оказываюсь на чужой территории, в чужом времени. Он проходит несколько шагов, отделяющих его от стола, на который я присела, – одна нога стоит на полу, другая висит в воздухе. Он задирает юбку на моей левой ноге, которая лежит на столе, отступает назад и ударяет кнутом по внутренней поверхности бедра. Жгучая боль – лишь часть того клубка ощущений, большую часть которого составляет возбуждение – я не могу дышать, говорить, не могу пошевелиться; каждую клетку моего тела захлестнуло желание. В маленькой пыльной комнатке не слышно ни звука. Продавцы за стойкой замерли неподвижно. Он медленно поправляет на мне юбку и поворачивается к старшему из мужчин – на нем костюм, в котором он по-прежнему похож на бухгалтера, хотя снизу вверх от воротничка рубашки его лицо медленно заливает краска. «Этот подходит».

Что делал он

• Он кормил меня. Сам покупал еду, сам готовил, сам мыл посуду.

• Он одевал меня по утрам, раздевал по вечерам и относил в прачечную мою одежду вместе со своей. Однажды, снимая с меня вечером туфли, он решил, что отрывается подметка, и на следующий день отправил их в ремонт.

• Он непрерывно читал мне: газеты, журналы, детективы, рассказы Кэтрин Мансфилд и мои собственные документы, когда я приносила их домой, чтобы закончить работу.

• Каждые три дня он мыл мне голову. Он сушил мне волосы моим феном, и на второй раз уже казалось, что он занимался этим всю свою жизнь. Однажды он купил немыслимо дорогую щетку для волос «Кент» и в тот вечер бил меня ею. Синяки от нее не проходили дольше других. Но каждый вечер он расчесывал мои волосы. Никогда раньше и никогда потом мои волосы не расчесывали так тщательно, так долго, с такой любовью. Они сияли.

• Он покупал для меня тампоны, вставлял их и доставал. В первый раз меня это неприятно удивило, но он сказал: «Я вылизываю тебя во время месячных, и нам обоим это нравится. Здесь то же самое».

• Каждый вечер он наполнял для меня ванну, экспериментируя с разными марками гелей, солей, масел, покупая без разбору, как девочка-подросток, всевозможные косметические снадобья, в то время как сам он твердо придерживался однажды принятого распорядка – гель для душа, мыло «Айвори», шампунь «Прелл». Я постоянно думала о том, какие мысли приходят в голову его уборщице при виде кнута на кухонном столе, наручников на дверной ручке столовой, свернувшихся змеиным клубком тонких серебряных цепочек в углу спальни. Еще я лениво размышляла о том, что она думает о внезапно возникшем в аптечке скоплении баночек и бутылочек, о девяти едва начатых шампунях, одиннадцати видах солей, выстроившихся на краю ванной.

• Каждый вечер он снимал мне макияж. Если я доживу до ста лет, то все равно не забуду этого ощущения – ты сидишь в кресле, закрыв глаза, откинув голову, чувствуя, как нежные прикосновения ватного шарика, смоченного в лосьоне, задерживаются на лбу, на щеках и, наконец, на веках…

Что делала я

• Ничего.

Он приходит домой в мрачном расположении духа. Один из партнеров по теннису сказал ему, что кошачья еда – это мусор, и кормить этим кормом кошек – то же самое, что питаться самому исключительно шоколадными подушечками и зефиром. «Блестящая шерсть, – говорит он мне. – Тоже мне эксперт, этот Энди, у самого ни кота за душой, все его познания от женщины, с которой он пять лет никак не может расстаться, и у нее, видите ли, когда-то была кошка. Ладно бы черный кот внезапно засиял! Но эти вот. Они растут, они толстеют, выглядят не так ужасно, как раньше, но их шерсть, прости господи, какой была, такой и осталась. «“У твоих котов блестящая шерсть?” – спрашивает он меня. Черт бы его подрал, откуда я-то должен знать?»

Тем вечером он вывалил в кошачьи миски три банки консервированного тунца. На следующее утро, уже в деловом костюме, он готовит пять яиц тремя разными способами – часть выливает на тунца, часть оставляет нетронутой в миске, третью часть взбивает с молоком. В половине седьмого вечера он проходит прямиком на кухню, разворачивает полкило мелко нарезанной говядины и выкладывает на тарелку. (У него не так много кошачьей посуды, и миски к тому времени закончились.)

Коты объявили голодовку. Никто из них даже не притронулся к новой еде. Никто не снизошел до того, чтобы понюхать одно из многочисленных блюд, загромождавших кухонный пол, или проявить к ним хоть чуть больший интерес, чем к пустой пачке из-под сигарет. В девять часов он возвращается на кухню. Я иду за ним. Он указывает на набор из трех кошачьих мисок, трех салатниц, одной белой фарфоровой тарелки с облупившимся золотым ободком и розовато-лиловым узором из цветочных стеблей – одинокий обломок, доставшийся ему от тети (она же подарила ему тяжелую узорчатую скатерть, которую он никогда не убирал с обеденного стола и которая всегда навевала мысли о фирменных блюдах Армии спасения). «Видишь? – спрашивает он. – Они бы уже все съели, если бы это было им действительно нужно. Животные едят то, что требует их организм, если только могут это достать, в отличие от людей, – мне так сказал толстяк на рынке». И открывает три пакетика корма – с печенкой, морепродуктами и курицей. Три кошки заурчали хором, услышав знакомый звук. Он говорит себе под нос: «Да, ребята, правильно, больше никакого здорового питания».

Я стою, буквально на цыпочках, на противоположном от него конце комнаты, мои руки подняты над головой. Кисти привязаны к крюку на стене, на котором днем висит одна из его гигантских картин. Мой угол комнаты не освещен, горит только лампа на стене возле его плеча. Он приказал мне стоять тихо. Работает телевизор, но он делает какие-то пометки в блокноте, полностью погруженный в работу, подолгу (так мне кажется) не поднимая головы. У меня начинают болеть руки, потом и все тело, и наконец я говорю: «Слушай, я больше не могу, правда…»

Он окидывает меня насмешливым взглядом, идет в спальню, возвращается с двумя платками и произносит вежливым, будничным тоном: «Заткнись немедленно». Он засовывает один платок почти целиком мне в рот, а второй крепко повязывает вокруг. Я чувствую слабый привкус крахмала.

Начинается «60 минут». Я слушаю, уставившись в заднюю панель телевизора, каждый рекламный ролик стараясь воскрешать в памяти, чтобы отвлечься от накатывающих приступов боли. Я говорю себе, что мое тело, естественным образом, скоро должно онеметь, но оно и не собирается этого делать, а просто болит. Потом боль нарастает, и через платок, который заткнут глубоко мне в горло и прижимает к небу язык, доносятся приглушенные звуки. Он встает, подходит ко мне и включает лампу на столе, направляя свет мне в глаза. Впервые за время нашего знакомства я начинаю плакать. Он смотрит на меня с любопытством, потом выходит из комнаты и возвращается с бутылкой масла для ванны, которое купил для меня по дороге домой с работы. Он втирает масло мне в шею и подмышки. В моем мозгу не остается никаких других ощущений, кроме конвульсивной боли в мышцах. Он массирует мне грудь, а я пытаюсь вдохнуть через нос, который затапливают слезы. Теперь я чувствую масло на животе – медленные твердые ритмичные движения по кругу. Внезапно меня охватывает ужас, осознание того, что я задыхаюсь, и я действительно сейчас задохнусь, еще минута – и я умру, и тут он раздвигает мне ноги, и мышцы напрягаются еще сильнее. Я кричу. Это сдавленный звук, похожий на звук игрушечной сирены, и его почти не слышно из-за ткани. Впервые за этот вечер у него на лице появляется интерес, даже восторг. Его глаза в нескольких сантиметрах от моих, и что-то начинает легко касаться моего клитора. Его пальцы все в масле, с них капает масло, и, не закончив крика, мое тело меняет курс, начиная издавать звуки – и они тоже напоминают сдавленный крик, – которые издает обычно, когда я близка к оргазму, и я кончаю.

Он развязывает меня, имеет стоя, кладет в кровать, вытирает лицо полотенцем, окуная его в холодную воду из белой миски на столике. Он долго массирует мне запястья. Я уже засыпаю, когда он говорит мне: «Тебе завтра придется надеть блузку с длинными рукавами, дорогая, какая досада, ведь завтра будет жарко».

Наши вечера всегда проходили одинаково. Он наполнял мне ванну, раздевал меня, надевал наручники. Я лежала в ванне, пока он переодевался и начинал готовить ужин. Когда я готова была выйти, я звала его. Он поднимал меня, неспешно натирал меня мылом, смывал мыло и вытирал полотенцем. Расстегивал наручники, надевал на меня рубашку – белую, розовую или бледно-голубую из плотной шерсти, одну из рубашек для делового костюма, каждый день новую, только что из китайской прачечной – и снова надевал наручники. Я смотрела, как он готовит ужин. Он прекрасно готовил, но его репертуар ограничивался четырьмя или пятью блюдами, которые сменяли друг друга, – все заканчивалось омлетом или стейками в течение пары вечеров, а затем начиналось заново. Он всегда пил вино, пока мыл зелень для салата, и давал мне глоток из своего бокала. Он рассказывал, что произошло у него в офисе, я говорила о своей работе. Кошки по очереди терлись о мои голые ноги.

Когда ужин был готов, он выкладывал все на одну большую тарелку. Мы шли в столовую – там едва хватало места, чтобы обойти вокруг стола, и еще для трех стульев, стоящих на потертом восточном ковре глубокого красного цвета. Без сомнения, это была самая яркая из всех трех комнат. Там, где заканчивался ковер, его роль играл красочный, замысловатого цвета узор из книжных обложек, который с пола тянулся по двум стенам до самого потолка, оставляя место только для окна и для двери на двух других стенах. На столе всегда лежала его драгоценная узорчатая скатерть. Я садилась у его ног, привязанная к ножке стола. Он пробовал феттучини[1], потом кормил меня; брал вилкой несколько листьев салата, отправлял мне в рот, вытирал масло с моих губ и затем со своих. Делал глоток вина, потом давал мне отпить. Иногда он наклонял бокал слишком резко, и вино проливалось мне на губы и стекало вниз по лицу на шею и грудь. Тогда он вставал передо мной на колени и слизывал вино с моих сосков.

Часто за ужином он притягивал мою голову к своим бедрам. У нас появилась игра: он старался продолжать спокойно ужинать, как можно дольше, а я – как можно быстрее – заставить его уронить вилку и начать стонать. Когда я однажды сказала ему, что начинаю получать особенное удовольствие, чувствуя, как вкус его пениса сменяется во рту ароматом овощного карри, он очень долго смеялся и наконец сказал: «Господи, да я завтра сделаю его столько, что нам на всю оставшуюся неделю хватит».

Когда мы заканчивали ужин, он шел на кухню, чтобы помыть посуду и сделать кофе – каждый вечер кофе был одинаково отвратительным. Затем он нес в гостиную на подносе кофейник, одну чашку, один молочник и один стакан с бренди. (Спустя месяц после нашего знакомства я, страдавшая до этого от кофейной зависимости и не скрывавшая этого, полюбила чай.) Потом он читал мне или мы читали вдвоем – каждый свою книгу. Я поднимала голову, и он понимал, что нужно перевернуть мне страницу. Или смотрели телевизор, или занимались работой. И, конечно, мы разговаривали, буквально часами. Я никогда в своей жизни ни с кем не говорила так долго. Он изучил мою жизнь, знал все события по минутам; я точно так же знала все о нем. Я бы с первого взгляда могла узнать его университетских друзей, а по его властной позе в кресле угадывала, в каком он пребывает настроении. Я обожала его шутки и саму его манеру шутить – медленно, скучающим тоном, с удивительно невозмутимым видом. Он больше всего любил слушать истории про моего отца, а я – его рассказы о трех годах, которые он провел в Индии…

Мы никогда никуда не ходили, а с друзьями виделись только днем. Несколько раз он отказывался от приглашений по телефону и картинно закатывал глаза, самым серьезным тоном объясняя, что он по горло застрял в работе, а я давилась от смеха. Большинство этих вечеров я была привязана к дивану или журнальному столику на расстоянии вытянутой руки от него.

Сегодня среда, мы знакомы уже три недели, и мы встретились, чтобы вместе пообедать. Этот ланч станет единственным нашим совместным ланчем в течение рабочего дня, хотя наши офисы разделяет поездка на такси стоимостью в один доллар. Это типичный ресторан в городе: шум, не хуже, чем на улице, яркие лампы, толпа хмурых людей, дожидающихся в дверях своей очереди. Мы садимся друг напротив друга, освещенные слепящим светом ламп, и он заказывает два сэндвича с ростбифом и вино.

Сегодня утром я одержала небольшую победу – проект, который я продвигала в течение нескольких месяцев, наконец получил одобрение. Я радостно болтаю об этом: «Само по себе это не бог весть что, но я очень довольна, потому что все это время казалось, что…» Он прижимает большой палец к моим губам. Потом касается ладонью моей левой щеки. «Я хочу услышать все в мельчайших подробностях. Сегодня вечером у нас будет полно времени. Не закрывай рот».

Он убирает руку от моего лица и опускает палец в мой бокал; вино, насыщенного красного цвета в бокале, окрашивает его палец прозрачно-розовым цветом. Он смачивает им мои губы. Движения его пальцев неторопливы, мой рот расслаблен под их прикосновениями. Потом по верхним зубам и снова вдоль нижних, слева направо. Наконец его большой палец останавливается на языке. Ленивая мысль, без тени тревоги: но мы же у всех на виду…

Легкое нажатие на язык заставляет меня облизать его палец. У него солоноватый привкус, мешающийся со вкусом вина. Я останавливаюсь, он осторожно нажимает пальцем – я продолжаю и только, когда мягкое, струящееся ощущение появляется внизу живота, закрываю глаза.

Убирая палец, он улыбается. Протягивает мне руку ладонью вниз над моей тарелкой и говорит: «Вытри». Я оборачиваю его руку своей салфеткой, как будто пытаюсь остановить кровь. Вместо нетронутого сэндвича на тарелке я вижу себя, привязанной к кровати, привязанной к столу, привязанной к раковине в ванной, вижу, как мое лицо краснеет от горячего пара, пока он принимает душ; я слышу шум воды, капельки пота выступают на моей верхней губе, мои глаза закрыты, рот приоткрыт; связанная и раздетая, связанная и лишенная других чувств, кроме исступленного желания – еще.

«Не забудь, – говорит он. – Я хочу, чтобы ты иногда в течение дня вспоминала, что происходит с тобой…» А потом: «Пей кофе». Я чинно делаю глоток чуть теплой жидкости, как будто ждала все это время его разрешения. Он выводит меня из ресторана. Два часа спустя я сдаюсь и звоню ему. Заклинание продолжает действовать. Я сидела в офисе, глядя на свой календарь, сидела, глядя на сетку окон через дорогу. Я не отвечала на звонки. Его секретарь тоном, не допускающим возражений, предупреждает меня, что у него назначена встреча через пять минут, а затем я слышу его голос. «Ты не можешь так поступать со мной», – шепчу я в трубку. Воцаряется короткая пауза. «Сегодня на ужин креветки, – произносит он неторопливо. – Подумай об этом».

Ланч стал поворотным моментом. Стало очевидным – нам обоим стало очевидно, – что моя жизнь теперь была аккуратно поделена надвое: ночь и день; с ним и без него. И что ошибкой, и, вероятно, опасной ошибкой, было бы смешивать две половины. День за днем, неделя за неделей, две грани моей жизни достигали все более совершенного равновесия. Чем отчетливее были фантазии, над воплощением которых мы работали по вечерам, тем более иллюзорной становилась сфера моей деятельности в офисе.

Иллюзия не доставляла мне неприятностей. Я хорошо функционировала внутри нее, и на самом деле даже лучше, чем раньше, когда офис, клиенты, работа были чем-то важным, представляли собой неумолимую реальность. Как и любая иллюзия, моя жизнь стала спокойной, размеренной, непринужденной. Сегодня я подписываю контракт с новым клиентом, завтра – заключаю перемирие с коллегой после месяцев споров и столкновений. Я работала без усилий, не ставя перед собой никаких задач. Мелкие неприятности, которые выводили меня из себя в прошлом: человек, который так и не перезвонил, затянувшееся ожидание решения клиента, кофейное пятно на рукаве, когда впереди еще половина рабочего дня, – не имели теперь никакого значения.

Реальность моего существования сопровождалась внешней невозмутимостью и душевным равновесием. Ланчи проходили незамеченными, не оставляя следа: в сменявших друг друга спокойных дружественных беседах со спокойными дружелюбными людьми – друзьями, коллегами, клиентами, никакой разницы. Я ездила в метро, отмечая случайное сочетание светло-голубых и темно-голубых пятен на столбах станций. Наверху – такси приятного желтого цвета, а однажды я насчитала девять машин, выстроившихся в ожидании на Парк-авеню. Город-мечта, в котором я, словно наркоман под кайфом или сильно близорукая женщина, не захватившая очков, храбро и безрассудно отдавалась на волю судьбы, не замечают грязи и мусора. Толпы людей будто сами любезно расступались, чтобы дать мне дорогу. Каждый день – новый фильм, не обремененный сюжетом или забавляющийся сюжетом настолько вялым, какой не способен возмутить приятной глазу поверхности и увлечь меня вглубь. И всякий раз лишь несколько часов отделяют меня от реальности, всякий день это всего лишь тайм-аут, а за ним – то, что важно, то, из чего в действительности состоит моя жизнь. Магические чары дня дают живительную передышку перед тем, как наступит ночь и начнет разворачиваться другая история – пьянящая и жестокая.

Ночь была туго натянута, четко очерчена и беспощадна, как бритва, отточенная до блеска. Другая страна, с ее ровным пейзажем и простыми ценностями: жар, страх, холод, наслаждение, голод, грех, боль, желание, мучительная похоть.

Острый перец, от которого у меня перехватывало дыхание, щепотка чили, вспыхнувшая, как электрический разряд, у меня в горле, золото шабли, мягко струящееся по голосовым связкам, шоколадный пудинг (он сделал его из смеси для горячего шоколада), разливающийся в венах. Мое тело жило и меняло форму вокруг меня, плавясь или вспыхивая пламенем. Каждый вечер, принимая ванну, я осматриваю себя: клочья пены на сосках и лобке, ладонь послушно накрывает собой другую, запястья привыкли ложиться крест-накрест, поблескивающая сталь наручников выглядит естественно, как серебряный гребень в чьих-то волосах, и так же нарядно – теперь я каждый вечер наслаждаюсь своей красотой.

Несколько лет назад, когда прошла лихорадочная подростковая одержимость, я оценивающим взглядом окинула свое тело и решила, что все в порядке. Я прекрасно знала, какие части его смотрелись бы лучше, будь они иной формы, но почти десяток лет эти выявленные неточности не были причиной беспокойства. Каждый раз, оказавшись в ловушке чрезмерно критического взгляда на вещи, я говорила себе, что на каждую заметную неровность приходится что-нибудь симпатичное, и, таким образом, все оказывается в должной степени сбалансированным. Но теперь, под его прикосновениями, под его взглядом…

Я никогда не прыгала через скакалку и не бегала по утрам, я не поправилась и не похудела ни на один килограмм, и, в конце концов, в этом же самом теле я обитала с тех пор, как выросла. Но оно лежало передо мной незнакомое, другое: гибкое, изящное, сияющее, любимое. Изысканно мягкая плоть, заканчивающаяся острием локтя, где две лазурные вены бледнеют и исчезают на опаловой коже; живот, словно шелковый, плавным изгибом стремится к бедрам; предплечье образует у плеча нежную складку, как на влагалище молодой девочки; узкая овальная впадина на внутренней стороне бедра идет вверх от колена, и ее очертания становятся все более плавными, пока она не завершается зрелой округлостью, белой, покрытой нежным пушком, бесконечно чуткой к прикосновениям, покрытой тончайшей из тканей…

«Я должен быть на встрече, – говорит он. – Это заключительный этап сделки с Хандльмайер – просто формальность, много времени не отнимет». Он переодевается, вымыв посуду после ужина: другой костюм, хотя покрой идентичен тому костюму, что он снял два часа назад, цвет – темно-серый вместо темно-синего. Свежая светло-голубая рубашка, точная копия той, что надета сейчас на мне, галстук темно-серого шелка с узором из крошечных, винного цвета ромбов. Он произносит: «Хочу, чтобы ты сделала кое-что прежде, чем я уйду».

Он ведет меня в спальню и говорит: «Ложись». Привязывает мои лодыжки к спинке кровати, а левое запястье – к изголовью. И, присев на кровать, проводит правой рукой по моему правому бедру, с усилием скользит вверх и задерживает ребро ладони на животе движением мастера карате из боевика. На мгновение его большой палец задерживается на моем пупке, и я чувствую удивительно легкое нажатие. Он расстегивает две пуговицы на моей рубашке и обеими руками медленно распахивает ее. Рукава его костюма щекочут мне соски.

Мое дыхание прервалось уже, стоило ему только приказать мне лечь; он касается меня – и я начинаю дышать часто и мелко в ожидании следующего прикосновения. Я не могу найти удобного положения головы на подушке. Он берет мою правую, свободную руку. Удерживая ладонь в своей и не отрывая от меня взгляда, он облизывает каждый палец, пока с них не начинает капать слюна. Тогда он опускает мою руку мне между ног и говорит: «Хочу посмотреть, как ты доведешь себя до оргазма».

Он удобно располагается в кресле, в ленивой позе, закинув ногу на ногу, и на свежевыглаженном костюме обозначаются острые складки. Моя рука неподвижна. Он ждет. «Понимаешь… – произношу я надломленным голосом. – Я никогда…» Он не произносит ни звука. «Я никогда не делала это в чьем-либо присутствии. Меня это очень смущает».

Из пачки «Винстон» на прикроватном столике он берет сигарету, поджигает, неумело затягивается, скосив глаза, и прикладывает к моим губам. Мгновенье спустя мне приходится поднести руку к лицу, чтобы взять сигарету. «Ее это смущает», – повторяет он. Он говорит почти ласковым голосом, без тени насмешки, и в его словах не слышно злости, когда он произносит: «Ты не очень сообразительная, да? Ты еще не поняла, чем мы тут занимаемся».

Не отнимая сигареты от моих губ, он снимает часы с моего свободного запястья. «Я вернусь через пару часов, не позже». Он выключает лампу на столике и лампу в углу комнаты и тихо прикрывает за собой дверь спальни.

Меня колотит дрожь, и сейчас я, больше, чем когда-либо, убеждена, что мне потребуется вторая сигарета. На столике блюдце – оно заменяет мне пепельницу – и пачка «Винстон», но зажигалку, которую он купил, чтобы поджигать мои сигареты, он убрал обратно в карман. Нигде не видно спичек. Я беру наполовину выкуренную сигарету уголком рта, тянусь за пачкой, трясу ее, пока не выпадает сигарета, кладу пачку на живот, а пепельницу – возле правого бедра. Несколько минут я кручусь и извиваюсь в неудобных позах и наконец, раздавив под собой пачку, беру наполовину выкуренную сигарету рукой, прикованной к изголовью, прижимаю ее к незажженной в свободной руке, жду, беру в рот. На третий раз мне удается ее поджечь. Я не задаю себе вопросов: почему мне не удается мыслить достаточно ясно, чтобы с самого начала сообразить поджечь сигарету, держа ее губами, или почему я просто не освобожусь – это было бы гораздо легче, чем неуклюже возиться, покрываясь испариной…

Мое лицо снова заливает краска при мысли о том, что он (или кто угодно) может смотреть. И приходит в голову мысль: я впервые сказала «нет». Затем: глупость, мелодраматический бред. Я просто кое-что объяснила ему, то, чего он еще не знал обо мне. «Ему известно, что я готова на все», – говорю я вслух, но по-прежнему нерешительно, обращаясь к еле слышно жужжащему кондиционеру, к теням на потолке, к темной громаде комода в полумраке. Меня пугает, что слова, которые теперь звучат у меня в ушах, произнесла я. Пытаюсь представить, чего бы я не смогла сделать. Однажды я пробовала анальный секс с одним человеком, мне было больно, и мы прекратили – но я, без сомнения, сделала бы это еще раз, стоит ему только захотеть. Я читала, что некоторые испражняются друг на друга. Я никогда не пробовала этого, и от одной мысли мне становится плохо – уверена, что и он никогда бы такого не захотел. Но как бы я отреагировала на предложение оказаться связанной и избитой еще несколько недель назад? И есть ли разница между множеством способов, которыми он заставляет меня кончать, и мастурбацией у него на глазах, если это доставляет ему удовольствие? Но от стыда мне по-прежнему хочется крепко сомкнуть глаза, у меня холодеют ноги и зубы стучат друг о друга.

Почти десять лет назад одна моя хорошая подруга рассказывала, как она и ее любовник мастурбировали друг перед другом и как ей это понравилось. «Не волнуйся, – сказала она, когда у меня вырвалось (не прерывающимся голосом я произнесла это тогда, а с непроизвольным ужасом), что я бы не смогла этого сделать, никогда, ни за что. – Это просто то, что отличает тебя от других. У каждого свой заскок. Я терпеть не могу, когда мужчина засовывает язык мне в ухо, у меня мурашки по коже». Она захохотала.

Я повторяю громко: «Отличает от других. Отличает меня от других». Внезапно я проникаюсь ощущением значительности. Раньше я не обращала внимания на это. Это казалось пустой, расплывчатой фразой, но теперь передо мной встало отчетливое мрачное видение: виселицы на рыночной площади, самосуд толпы на полуденном солнце. И вот он стоит в дверях.

Он включает лампу на прикроватном столике, надевает мне на руку мои собственные часы, аккуратно продевая конец ремешка в обе петли; я обычно слишком нетерпелива, чтобы добраться до второй петли, поэтому от долгого неупотребления она очень тугая. «Ты рано начала мастурбировать». Я говорю со смехом: «Это догадка или уже обвинение? Как прошла встреча?» Он не отвечает. Я не отрываю взгляда от медных ручек комода, сосредоточив на них все свое внимание. «Мне кажется, лет в шесть, не помню». Он подсказывает: «И часто этим занималась, будучи взрослой». Я пускаюсь в рассуждения, которые отрепетировала в его отсутствие – разумные аргументы взрослого человека: свободный выбор, личные вкусы каждого и хрупкое равновесие близости против… Я сбиваюсь на неуверенное бормотание, оставляю в покое медные ручки и отворачиваюсь к окну, не в силах взглянуть на него. Он берет мое лицо в свои ладони и медленно поворачивает к себе. Неторопливо произносит: «Я хочу, чтобы ты была со мной, но не буду принуждать тебя остаться». Кондиционер автоматически меняет режим, издавая ровное гудение. Я открываю рот, но он осторожно прикладывает палец к моим губам. «Дело обстоит так, послушай. Пока ты со мной, ты будешь делать, как я сказал. Пока ты со мной, – он просто повторяет, не меняя тона, – ты будешь делать, как я сказал». И мгновение спустя, уже раздраженно: «Да господи, что такого-то?» И наконец, как ни в чем не бывало: «Попробуй еще раз. Я могу дать тебе крем. Приглушить свет?» – «Это единственное, – говорю я, снова отвернувшись лицом к окну. – Говори, я сделаю, что угодно, только не это».

Он поднимает трубку телефона возле кровати, по памяти набирает номер, произносит свое имя, диктует свой адрес, затем мой и произносит: «Пятнадцать минут». Затем берет самый большой из чемоданов с верхней полки шкафа и кладет на пол. В квартире есть мои вещи, которые я приносила из дома: в большой плетеной корзине, и в брезентовой дорожной сумке, и просто в бумажном пакете из магазина. Мою одежду (она всегда висит строго в левой половине шкафа) он, не снимая с деревянных вешалок, складывает пополам, и она аккуратно ложится на дно чемодана. Мой шарф, затем другой, ручка, которую он купил мне, чтобы я не пользовалась его ручкой, несколько книг из гостиной, полдюжины дисков, четыре пары туфель, белье, грудой сложенное во втором ящике комода, нераспечатанный флакон «Miss Dior» (он купил мне их в субботу) и второй – почти пустой.

Он уходит на кухню и возвращается с большим пластиковым пакетом для мусора. Я слышу, как в ванной он смахивает в пакет флаконы, которые составляют мой гигиенический инвентарь – пакет занимает большую часть чемодана. Фен для волос, мой дневник – крышка чемодана захлопывается. Все вместе не заняло и пяти минут.

Он развязывает меня и растирает лодыжки и левое запястье, хотя узел был достаточно свободным, чтобы на коже не осталось следов. Он стягивает с меня свою голубую рубашку. Единственная вещь, принадлежащая здесь мне, – это легкий свитер, сложенный на кресле. Я машинально поднимаю вверх руки и подставляю голову воротнику из светлой шерсти. Серая льняная юбка. Я так привыкла к тому, что он всегда одевает меня, что дожидаюсь, когда он опустится на одно колено с юбкой в руках. У меня проскальзывает мысль: я никогда не говорила ему, что всегда надеваю юбки через голову; для него юбки ничем не отличаются от брюк, и кажется естественным – просунул ноги, натянул наверх. И он забыл про белье, не могу же я в полночь разгуливать по улице в юбке и без белья. Я переступаю через пояс юбки, наблюдаю, как он поправляет ее на моих бедрах. Я чувствую, как он приподнимает свитер, застегивая молнию и застежку на левом боку, а затем – прикосновение тонкой шерсти к грубой ткани льна.

У него в руках мои сандалии. Он указывает мне на кровать, и я сажусь, по очереди поднимая ноги, вытягивая ступню, наблюдая, как он просовывает их в туфлю и закрепляет ремешок. Он встает за моей спиной, расчесывая мне волосы. «Я провожу тебя к такси. Если найду еще что-нибудь из твоих вещей – заскочу к тебе».

Прикосновение его щетки к голове; медленно, как будто искушая, он оттягивает волосы вниз, я слышу легкое потрескивание электрической лампы. Я поворачиваюсь и обнимаю его за ноги. Он стоит неподвижно. Я рыдаю – громко, как ребенок. Он запустил обе руки в мои волосы, щетка падает на пол.

«Такси приедет с минуты на минуту», – произносит он, и в это самое мгновение раздается звонок консьержа. Мой голос, все громче: «Ты не можешь…» – и его, приглушенный, по домофону: «…добры сказать ему, что я сейчас спущусь», и в мою сторону: «Я думал, ты приняла решение». Я – на коленях перед ним. Но не чтобы удовлетворить его, как раньше, а в позе крайнего самоуничижения, в бессвязных мольбах, смысл которых, однако, достаточно ясен: «Все, что угодно» и «Пожалуйста». И снова его ровный голос: «Дайте ему пять долларов, Рей, и попросите подождать, большое спасибо». Его шаги в коридоре, фигура в дверях спальни и глухой рык, словно какого-нибудь головореза: «Прекрасно, тогда сейчас же делай это».

Мое тело распростерто на кровати, и шею царапает шов юбки. Он снимает кольцо своего отца с правой руки, бросает его на кровать и берет меня за горло левой рукой, чтобы правой, без кольца, ударить меня по лицу – ладонью по левой щеке и тыльной стороной по правой и снова ладонью: «Прекрасно, тогда посмотрим, как ты это делаешь». Я чувствую во рту собственные пальцы: «Пусть будет легко, пусть будет приятно, влажно». Он говорит невероятно мягким голосом, почти бормоча: «Я начну сам, дорогая, это же очень просто». Мои ноги раздвинуты, жар пульсирует там, где коснулся его язык, и я почти не чувствую, как он поднимает голову и опускает туда мою руку. Это ощущение слишком знакомо, чтобы пытаться или желать противиться ему, указательный и средний пальцы проскальзывают, как обычно, внутрь, и я кончаю.

«Мне так понравилось, – произносит он. – Мне понравилось твое лицо. Оно удивительное, когда ты кончаешь – совсем не красивое, а хищное, с разинутым ртом». И уже в прихожей: «Дайте ему еще пятерку, Рэй, скажите, чтобы ехал домой».

Я была не готова к этому. Несколько лет назад я прочитала «Историю О» – начало меня заинтриговало, несколько следующих страниц ужаснули, а под конец я уже испытывала отвращение. В реальной жизни садомазохисты были придурками в черной коже, смешными и нелепыми в своих дурацких нарядах. Что, если одна из моих подруг, такая же, как я, сказала бы мне, что, проведя весь день в офисе, дома по вечерам она оказывается привязанной к ножке стола – о таком мне ни разу не приходилось слышать. Видит бог, я бы в это и не поверила.

В пятницу, в 16:30, он звонит мне на работу: «Будешь в половине шестого в отеле“ Альгонкин”, комната 312». Я была там однажды на ланче. Несколькими днями раньше, во время очередного нескончаемого разговора («Давай сравним рестораны» – «и отели» – «Ритц» в Париже» – «не смеши меня» – «ну хорошо,“ЗамЗам”» – «отличный братвурст»[2] – «отвратительный шукрут»[3], «кофе – так себе»…), я рассказала, каким романтичным местом мне показалось фойе «Альгонкин» и красные плюшевые кресла – я встречалась там с клиентами. У них-то уже давным-давно выработался иммунитет против очарования «Альгонкин», а я из всех сил старалась скрыть свой восторг и сосредоточиться на том, что они говорят.

Я собираюсь поехать на метро, но, выходя из дверей здания, где находится мой офис, вижу, как пожилая пара выбирается из подъехавшего такси, придерживаю для них дверцу машины, чувствую, как смыкаются мышцы бедер при воспоминании о «приедешь… в пять тридцать», и несколько минут спустя уже переступаю порог «Альгонкин». Я стучу в дверь 312‑го номера, дважды, но никто не отвечает, и я открываю незапертую дверь. Мне кажется, что он должен ждать меня там. Я заглядываю в приоткрытую дверь ванной, зову его по имени и даже – поддавшись порыву, как будто в шутку – открываю шкаф. Здесь никого нет.

На кровати громоздятся свертки. На них нет подарочной упаковки: так обычно бросают на кровать рождественские покупки после целого дня, проведенного в магазинах. Ключ от номера лежит в пепельнице на прикроватном столике, а на телефоне записка – я узнаю его почерк: «Открой их, прими ванну и переоденься».

Маленький пакет из «Брукс Бразерс»: голубая мужская рубашка – я обычно переодеваюсь в такие вечером, только меньшего размера. Мужские носки в пакете «Альтман». В упаковке, похожей на картонку для детских шляп, – завернутые в бумагу рыжеватые борода и усы. Мои руки немного дрожат, пока я открываю большой пакет: темно-серый костюм и жилет. Ботинки. Галстук. Светлый мужской парик. Небольшой пакетик заколок для волос из «Вулвортс». Белый носовой платок. Летняя мужская шляпа.

Я отодвигаю гору свертков и присаживаюсь на край кровати с париком в руках. Это дорогой парик, из натуральных волос, мягкий на ощупь. Я чувствую, как попеременно меня охватывают тревога и возбуждение, проносятся мимо, как два гоночных автомобиля по ночному шоссе. С каждым мгновением расстояние между ними сокращается, и равные по силе ощущения соприкасаются, мягко – ни шума, ни искр. В ванной я не могу сделать выбор – «Эсте Лаудер», «Жан Натэ» или «Витабат» – и безрассудно лью все подряд под струи воды, впервые за несколько недель погружаясь в молочно-белую воду без всякой пены, окутанная облаком непонятных, исключающих друг друга ароматов – и тревога остается на обочине. Возбуждение подхватывает меня, обещая темные километры дороги впереди, из которых лишь несколько метров ярко освещены фарами ближнего света, и я раз за разом переворачиваю в ладонях нетронутый кусок мыла. Я вытираюсь полотенцем в той последовательности, в какой каждый вечер вытирает меня он: лицо и шея, ноги и ступни, спина и бедра. В костюме, фрагменты которого разложены на кровати, не хватает только одного – нижнего белья. Подкладка брюк мягкая на ощупь. Носки подходят мне по размеру, рубашка идеально сидит. У меня небольшая грудь – она полностью скрыта тканью рубашки, жилета, пиджака.

Я надеваю ботинки – старомодные броги с закругленными носами, какие носит он сам (от них исходит пряный запах блестящей кожи, почему женская обувь никогда так не пахнет?). Левый, кажется поначалу, немного жмет.

Среди свертков есть маленькая коробочка театрального клея для грима, на внутренней стороне крышки – кисточка. Я не знаю, как поступить: его наносят на оборотную сторону усов и бороды или на лицо? В конце концов, я наношу тонкий слой на холщовую ткань усов и прилаживаю их под носом. Они щекочут кожу, я выгляжу, как старшеклассница, играющая в школьной пьесе, и не могу не расхохотаться. Только с третьей попытки мне удается ровно приклеить усы на верхнюю губу. С бородой еще сложнее. Я раз за разом отклеиваю ее и приклеиваю снова под подбородком на равном расстоянии от обоих ушей, а клей высыхает и становится липким. По сравнению с этим парик не представляет труда: я зачесываю волосы в жидкий хвостик высоко на затылке, скручиваю в пучок и закрепляю шпильками выбивающиеся пряди. Парик плотно прилегает к голове. Я осторожно приподнимаю верхний слой его волос и просовываю еще несколько шпилек сквозь ткань подкладки. Волосы касаются сзади воротничка рубашки, почти целиком прикрывают уши и широкой волной ниспадают на лоб.

Случайно приподняв бумагу, в которую были завернуты усы, я нахожу в той же круглой коробке пару бровей и приклеиваю их поверх моих собственных. Я все это время провела перед зеркалом, но была сосредоточена на деталях. А теперь вступил в силу механизм, который позволяет переключить внимание с пылинок и следов от пальцев на оконном стекле (каждый из которых казался особенным и значительным вблизи) на открывающийся за окном вид. Исчезла борода и подкладка парика, и в зеркале появилось лицо. Тревога со скрежетом выезжает с обочины прямо мне навстречу, сталкивается с возбуждением, и они снова пускаются бок о бок по темной дороге. Я смутно припоминаю обеспокоенное выражение этого лица, но больше себя не узнаю́. Напротив меня – стройный, симпатичный молодой человек. Если бы кто-нибудь представил мне его на вечеринке, я бы почувствовала невольный отклик, такой приветственный кивок внутри себя: «Почему бы и нет?..» У него большие серые глаза, густые светлые волосы, кустистые брови, тонкий нос; бледный, с короткой рыжеватой бородой. Во взгляде, брошенном на него, он заметил искру симпатии и наклонился ко мне. Ему тоже понравилось то, что он увидел. Это длится одно мгновение. Меня охватывает жгучая тоска, тревога берет верх. Комната уплывает у меня из-под ног, я съеживаюсь на полу в изножье кровати, в груди бьется: хочу к маме.

Это проходит, как и все остальное. Я отбрасываю волосы со лба, беру со столика возле кровати пачку «Кэмел». Я никогда не курила «Кэмел» – в горле сразу начинает першить, я закашливаюсь. Но заставляю себя вдохнуть дым глубже, и, странным образом, от горького привкуса проясняется в голове, я спокойна и твердо стою на ногах. На мгновение меня охватывают сомнения: я не знаю, куда он обычно кладет носовой платок, и наконец решаю положить его в задний карман брюк. На моей одежде никогда не было задних карманов, и я несколько раз засовываю туда руку, чувствуя гладкий шелк подкладки и округлый изгиб ягодицы.

Остались галстук и шляпа, и оба этих предмета ставят меня в тупик. К галстуку прилагается инструкция – под оберткой я нахожу тонкий листок бумаги, на котором он нарисовал пять картинок: «На рисунке то, что ты видишь в зеркале. Следуй шаг за шагом». Первая попытка – узел оказывается на сантиметр ниже верхней пуговицы воротничка, со второй попытки мне удается все сделать правильно. Однако со шляпой я так и не могу справиться. Я аккуратно надеваю ее на голову, немного опускаю вперед, сдвигаю то туда, то сюда. Я достаточно осведомлена в вопросе шляп и понимаю, что это мой размер или, по крайней мере, размер, подходящий моей голове с зачесанными волосами и париком, но, что бы я с ней ни делала, она все равно выглядит странно. Я пытаюсь подражать актерам из фильмов или одному моему другу, который носит шляпы, но на человеке в зеркале это все выглядит нелепо.

Наконец я сдаюсь и неохотно кладу шляпу обратно в коробку. Мои часы показывают семь, я снимаю их и убираю в сумку. Потом мою руки. Позирую перед зеркалом – то одна, то другая рука в кармане. Затем, неторопливо, с улыбкой на лице, снимаю сережки и кладу их к часам. Аккуратно складывая многочисленные листы оберточной бумаги – каждый в свою коробку или сумку, как будто мне было дано отдельное указание на сей счет, – я нахожу ремень.

Ремень такой же, как у него, но кожа жестче. Свернутый, он умещается у меня в ладони и медленно разворачивается, когда я кладу его на кровать. Я зажимаю его между большим и указательным пальцами, беру в ладонь пряжку; отпускаю, провожу по кожаной поверхности одной стороной ладони, затем другой и снова сжимаю кулак. Я не могу отогнать от себя воспоминание об одной женщине: ее руки привязаны к душевому крану, она извивается под свистящими ударами этого ремня, снова и снова вспарывающего завесу воды. Раздается звонок. «Я внизу. Спускайся. Не забудь ключ от номера».

Я опускаю ключ в правый карман пиджака, потом в правый карман брюк, потом в левый карман пиджака, со все возрастающим волнением. Надеваю ремень, неумело застегиваю пряжку. Беру пачку «Кэмел» и спички, не могу решить, куда это положить, и в конце концов просто оставляю в руке. Лысеющий низкий человек выходит вместе со мной к лифту, но, не дождавшись, бормочет что-то себе под нос и быстро уходит прочь по коридору. Я смотрю ему вслед и понимаю, что он не ниже меня. В туфлях с трехсантиметровым каблуком я становлюсь высокой женщиной; а сейчас я мужчина ростом ниже среднего.

В лифте стоит женщина средних лет. Я вхожу и останавливаюсь у дверей. Когда мы добираемся до первого этажа, я собираюсь выйти, но внезапно останавливаюсь, вспомнив; отступаю на шаг и пропускаю ее вперед. Она проходит мимо, даже не взглянув на меня. Мое лицо заливает румянец, я сдерживаю улыбку. Какой странный ритуал! И затем, с внутренним ликованием: я прошла проверку!

Он сидит на угловом диване. Жестом указывает мне на стул. Между стулом и диваном – низкий круглый столик, на котором – медный колокольчик, его стакан с виски, пустая пепельница. Серый костюм, такой же, как на мне. Он долго разглядывает меня, внимательно изучая ботинки, жилет, узел галстука, бороду и парик. «А шляпа?» – «Видишь ли… Я так долго пыталась ее правильно надеть, но мне не удалось». Он улыбается, громко смеется, делает глоток виски, кажется, он очень доволен. «Неважно, – произносит он наконец, все еще улыбаясь. – Ты хорошо выглядишь. Ты просто отлично выглядишь. О шляпе забудь». Он наклоняется вперед и берет мои ладони в свои, как будто хочет согреть руки ребенка, который вернулся с прогулки. «Не нервничай, – говорит он. – Тебе не о чем беспокоиться».

Появляется официант и застывает в двух шагах от нас. Он заказывает мне вино, себе – еще виски, и не меняет положения: локти упираются в колени, чуть сгорбившись, не отпуская моих ладоней. Я сижу неподвижно, прямо, мои глаза прикованы к собственным рукам, одеревеневшим в его ладонях. Я поддаюсь наплыву противоречивых ощущений – мне давно следовало привыкнуть, ведь я испытываю это каждый вечер с тех пор, как мы познакомились. Мне невероятно стыдно, я заливаюсь краской, меня сотрясает дрожь. И в то же время я охвачена восторгом, пьяна, хотя вино еще не принесли, полна чувством бессмысленной радости.

Официант совершенно бесстрастен, по крайней мере на вид. Он приносит нам напитки, и я наконец заставляю себя взглянуть на него. «Это все у тебя в голове», – произносит человек напротив в таком же, как у меня, костюме. «Всем плевать. Но ты так нервничаешь – это ужасно весело». Мы садимся за столик, во время ужина он то и дело берет меня за руку. Мне трудно жевать, а глотать еще труднее; я пью вино вдвое больше обычного. Он заказывает еще стакан для себя возле барной стойки, небрежно обхватив меня за талию.

Наверху, в номере, он подталкивает меня к зеркалу и обнимает за плечи. В зеркале двое мужчин – высокий, гладко выбритый и тот, что пониже, со светлой бородкой; темные костюмы, розовая рубашка и бледно-голубая. «Сними ремень», – говорит он низким голосом, и я подчиняюсь, не в силах отвести взгляда от его отражения в зеркале. Не зная, что делать с ремнем дальше, я сворачиваю его, и он ложится в моей ладони тугим змеиным узлом, как лежал в коробке. Он забирает у меня ремень и произносит: «На кровать. Нет, на четвереньки». Потянувшись сзади, он расстегивает на мне брюки: «Покажи задницу». Внезапно меня охватывает слабость, я не могу удержаться на локтях. Я стою на коленях, опустив голову на руки, из горла вырываются звуки, которые я не в силах определить: я не чувствую страха, не чувствую желания и не осознаю разницы между этими двумя чувствами, которые складываются в… Он бьет меня, задушив мои крики подушкой, и берет меня, как мужчину. Мои стоны теперь громче, глаза широко распахнуты в темноту – на голове подушка. Внезапно его толчки глубоко внутри меня прекращаются. Он заставляет меня опуститься на кровать, не доставая из-под меня правой руки. Растянувшись на мне во всю длину своего тела, он приподнимает подушку, прислушиваясь к всхлипам. Когда я чувствую, что теперь мы дышим в едином спокойном ритме, его пальцы начинают едва заметно двигаться. Мое дыхание учащается снова. Подушка опускается мне на лицо в тот момент, когда я кончаю, и вскоре кончает он. Он берет скомканную салфетку с прикроватного столика и проводит ею у меня между ягодиц – салфетка испачкана семенем и окрашена бледно-красным. Прижавшись ко мне, он бормочет: «Так тесно, так жарко, ты не представляешь…»

Иногда я задумывалась о том, как это возможно – боль, доставляющая такое удовольствие. Однажды я ушибла босой палец ноги об ящик стола. Я с проклятиями прыгала на одной ноге, бросилась к своему приятелю в соседний кабинет, чтобы он меня пожалел, и не могла сосредоточиться на работе еще минут пятнадцать, отвлекаясь на непрекращающуюся, хоть и несильную, пульсацию в пальце. Но когда боль мне причинял он, разница между болью и удовольствием стиралась, превращая их в две стороны одной медали: различные по достоинству, но равные по силе воздействия, достаточного, чтобы возбудить меня, они давали единый результат. Поскольку боль была прелюдией и неизменно означала, что – неважно когда, может быть, несколько часов спустя – наступит оргазм, я вскоре поняла, что жду ее, как ждала бы, например, что он будет ласкать мою грудь, жду, как чувственного переживания, как непременной составляющей секса.

Кто-то колотит в дверь. На часах – 18:30, и я сама вошла только несколькими минутами раньше. Я выглядываю, не снимая цепочки. На пороге – он, с недовольным выражением лица: пакет из супермаркета на сгибе правой руки, в левой зажата сумка с логотипом «Генри Бендела» и кейс, который он держит большим и указательным пальцами; в зубах – сложенная в длину газета.

Выразительное мотание головой (газета рассекает воздух, задевая верхушки стеблей сельдерея, торчащих из пакета) означает, что освободиться с моей помощью от своего груза он не желает. Он проходит на кухню и с облегчением опускает на пол пакет с продуктами; резко разворачивается – газета падает в коридоре, а кейс – с громким стуком на пороге спальни. Он с серьезным видом подмигивает мне и торжественно, обеими руками, ставит сумку из «Бенделс» на незастеленную кровать. Я, улыбаясь, вопросительно поднимаю брови, на что он отвечает: «Только после ужина». – «Ты ведь не шел по улице с газетой в зубах?» – спрашиваю я. «Нет. Я сунул ее в рот перед тем, как начать колотить в дверь. Для большего эффекта». Он сурово оглядывает меня с ног до головы.

«А сейчас?» – спрашиваю я, доев салат. «Точно не сейчас, – отвечает он. – Мы же не на диете, нужно дождаться омлета». – «Его Величество снова не знает, что ему приготовить». Он мрачно кивает: «Ты будешь в восторге от омлета». После омлета (он делает роскошные омлеты: инкрустированный чуть хрустящими овощами, посыпанный сыром, с гарниром из жареных грибов) я откашливаюсь. «Ну?» – «Серьезно, можно подумать, ты первый раз здесь ужинаешь. Мне кажется, я всегда придумываю что-нибудь на десерт. У меня есть пахлава»[4]. – «Пахлава, – недовольно повторяю я, – мы только что ели яйца, жуткое сочетание. Я больше не могу». «Не ешь. А я облизываюсь с тех пор, как услышал ее призыв из грязной забегаловки на Бликер-стрит. Будешь смотреть, как ем я».

Наконец я, причмокивая, ловлю последние капли меда с его пальцев и провожу языком по губам. «Отвратительно, – произносит он. – Тебе, кажется, придется еще раз принять ванну. Господи боже, у тебя что-то липкое на шее, у тебя даже брови сладкие».

Он оттирает мед с моего лица мокрым полотенцем. «Итак, – говорю я торжественно. – Время пришло. Что в сумке?» – «Тебе даже невдомек, что есть и вторая сумка. – Он злорадствует. – Я спрятал ее внутри пакета с продуктами, все помидоры подавила. И потом, я еще не выпил кофе, я могу уснуть, если не получу кофеина – у меня был непростой день».

Еще пятнадцать минут нам требуется, чтобы устроиться на диване в гостиной. Я сижу на подушке у него в ногах, прикованная наручниками к журнальному столику, и жду, когда он сварит кофе, поставит для меня чайник, помоет посуду, войдет с подносом в гостиную.

Он старательно изображает расслабленность и спокойствие: подносит огонь к моей сигарете, кладет ноги на столик и, подавив зевок, тянется за газетой. Я не выдерживаю: «ЧТО В СУМКЕ?»

Нахмурившись, он прикладывает палец к губам. «Тихо, тихо! Ты соображаешь? Я не просто так плачу за эту квартиру большие деньги, крикунов здесь не любят. Через секунду здесь уже будет старая миссис Крайслер, я тебе про нее рассказывал? Живет в 15Д, в конце коридора. Истории об изнасилованиях и грабежах – единственное, что спасает ее от запоров, а она, между прочим, уже девять дней не слышала никаких сальных подробностей…» – «Ну вот, шуточки про недомогания пожилых дам – ниже тебе уже некуда падать. Ты дождешься: я выбью из-под тебя этот столик, и все закончится кривым позвоночником и болями в пояснице».

Он испускает громкий вздох, демонстративно опускает ноги на пол, встает и исчезает в спальне, а затем снова появляется – в обеих руках, победоносно воздетых над головой, по пакету. Он швыряет их через всю комнату и присаживается возле меня, чтобы расстегнуть наручники. По привычке растирает мне запястья: это движение уже превратилось в рефлекс и не имеет никакого отношения к состоянию моих рук, на которых давно не остается следов – в наручниках мне совершенно комфортно.

«Так. Я пока присяду, а ты пойдешь и наденешь то, что внутри сумок». – «Квартира 15Б. Театр одного актера», – бормочу я. Он кивает: «А как же. Его Величество удостоил представление своим присутствием».

Я начинаю с пакета из «Бенделс» – с великолепной расточительностью завернутый в шесть слоев тончайшей бумаги, там лежит пояс из черного кружева, к которому крепится пара бледно-серых чулок. Со строчкой. К горлу подкатывает смех. Я не могу удержаться и начинаю хохотать, держа на вытянутых руках это хитроумное изобретение – слегка напоминающее скелет какой-нибудь летучей мыши. Я надеваю пояс на голову, зажав одну из болтающихся застежек в зубах, скосив глаза на вторую на уровне моего носа и чувствуя, как за ухом щекочет третья. Он вопит: «Косички! Вот это экзотика…» Он заливается – визжит, ревет, воет. Мы стоим на разных концах большой комнаты и не можем остановиться – нас накрыло, как это бывает у детей – без предупреждения, когда, кажется, ничто не предвещает приступа смеха. Это еще похоже на одну из длящихся очень недолго стадий опьянения, когда невозможно поделиться шуткой с посторонним, потому что сам не до конца понимаешь, что именно тут так смешно, да никто и не пытается понять – смеешься, пока не заколет в боку, но и тогда невозможно остановиться.

«С чего вдруг…» Он трет руками лицо, колотит кулаком диванную подушку. Я успокоилась, сняла пояс с головы и могу выслушать ответ: «Пойми (он все еще улыбается), я с небольшим опозданием пытаюсь наверстать упущенное. С юности… Ну то есть с одиннадцати… неважно. Я лелеял эту мечту… в одиннадцать, в пятнадцать, в двадцать два. Черный пояс, к которому крепятся чулки, – не на картинке в журнале, не в кино, на настоящей женщине. Чулки со строчкой! Ни одна из тех, с кем я спал, ни разу не надела их, представляешь, что я чувствовал. Что тут скажешь… пришлось взять дело в свои руки». На его лице появляется широкая ухмылка, он подмигивает мне. «Я хочу наконец посмотреть, как это в действительности выглядит».

Я никогда не носила чулки с поясом, хотя время от времени мне приходила в голову мысль купить такой. Только вряд ли я при этом представляла себе черный, говорю я ему, скорее… розовый или, может, белый. Мы снова смеемся. Он расписывает мне почтенную женщину в магазине: возраста примерно наших с ним родителей, с пышным бюстом и ярко накрашенными губами. Она профессионально, с полным безразличием давала характеристику каждому из ошеломляющего множества разложенных ею на прилавке предметов: регулируемая длина ремешков; вот у этого черного эластичная вставка – лучше будет сидеть; есть другой – с контрастного оттенка пуговицами; каждый, естественно, стирать только в холодной воде. «Одна из двух моделей, которые пользуются наибольшим спросом, сэр», – сказала она, когда он сделал выбор. Он хотел спросить, какая вторая, но передумал, потому что в следующем ее вопросе – «Что еще?» – ему почудилась ядовитая насмешка.

«А теперь смотри в другой коробке», – радостно говорит он и отодвигает от дивана низкий столик. Он сидит на диване, широко расставив босые ноги, положив локти на колени и ладонями подпирая подбородок – два безымянных пальца, не переставая, теребят кожу в уголках глаз. Он принял душ перед ужином – волосы уже высохли и падают на лоб. Белая рубашка из тонкого хлопка – сильно вытертый воротник – расстегнута, рукава закатаны, волосы вьются на груди, а ниже – уже нет и исчезают за поясом старых мешковатых шорт. «Если бы ты видел себя сейчас, – говорю я. – Робинзон на своем острове, довольный тем, что ему никогда больше не придется носить костюм. Я так тебя люблю».

Он щурится и закусывает нижнюю губу, чтобы сдержать улыбку – он смущен, ему приятно. И это так трогательно, что у меня все плывет перед глазами. Он откидывается назад, головой на подушки дивана, на другом конце комнаты мне видно, как светится бледная кожа на его шее. Он запускает пальцы обеих рук в волосы и произносит в потолок ровным, неторопливым тоном: «Пусть так дальше и продолжается. Нам нужно стараться только, чтобы все так дальше и продолжалось». Он выпрямляется и, ссутулив спину, вытягивает в мою сторону руку с указующим перстом: «Проклятие, откроешь ты второй пакет или нет, весь вечер канючила и ныла – шевелись, я сказал!»

«Есть! Так точно, сэр!» В сумке – обувная коробка «Шарль Журдан», магазина, порог которого я никогда не решалась переступить, с полным основанием признавая, что для меня даже карточка из «Блумингдэйлс» является порой слишком сильным искушением. Я поднимаю гладкую крышку коробки бежевого оттенка. Внутри, в пеленах бесконечной оберточной бумаги, – пара элегантных светло-серых замшевых туфель на пугающе высоком каблуке. «Сам в них ходи, – восклицаю я в негодовании. – Господи, я даже не знала, что такие каблуки существуют в природе». Он бросается ко мне через всю комнату и опускается на пол, подняв на меня взгляд и робко улыбаясь. «Ну да, я согласен». – «Согласен? – повторяю я. – Еще бы ты был не согласен, ты уверен вообще, что это туфли?» – «Конечно, туфли, что же еще. Я вижу, тебе они не нравятся? Совсем? Ну, если не обращать внимания на каблук?» – «Нравятся, конечно, – я держу в руке туфлю, замша мягкая, как бархат. – Как они могут не нравиться, они восхитительны. Хотя, конечно, не обратить внимания на эти дикие подпорки сложновато, да и стоили они, наверное, целое состояние…» Его передергивает, он внезапно охвачен смущением.

«Слушай, ну тебе же все-таки не по улице в них ходить, – говорит он и показывает на оберточную бумагу белья от «Бендел». – Это только для нас двоих. То есть на самом деле для меня. Для нас обоих. Я бы хотел… я хочу сказать… но если они кажутся тебе ужасными…» В одно мгновение он становится на десять лет младше, превращается в мальчика, который приглашает меня сходить куда-нибудь, заведомо ожидая отказа. Я никогда не видела его таким. «Милый мой, – говорю я поспешно, покоренная этим новым для меня тоном, – они замечательные, ты пощупай только, какая кожа, конечно, я надену их…» – «Рад слышать, – отвечает он, по-прежнему с оттенком робости в голосе. – Я очень надеялся, что ты не откажешь; и потом, может быть, ты передумаешь, и они начнут тебе нравиться». И – с прежним оживлением: «Надевай».

Я надеваю все это. (Как и каждый вечер, сегодняшний – словно последний.) На мне только рубашка, поэтому переодевание у меня не отнимает много времени, хотя добиться того, чтобы шов на чулках шел прямо, оказалось сложнее, чем я думала. Туфли идеально подошли мне. «Я взял с собой твои черные – сказал он, – и настоял, чтобы они нашли мне девушку с таким же размером: она перепробовала девять пар, прежде чем мне удалось выбрать. У тебя не самый редкий размер, слава богу».

Каблуки настолько высокие, что я оказываюсь одного с ним роста и заглядываю ему прямо в глаза. Он легко касается меня, проводит руками от бедер к моей груди и касается сосков серединой ладоней. Его лицо лишено выражения. В центре каждого из двух серых зрачков – я не отрываю от них взгляда – отражается маленькая фигурка. Его руки пробегают вниз, к поясу, пальцы ощупывают ткань и, один за другим, – каждую из четырех резинок, к которым крепятся чулки. Почти стемнело. Он включает напольную лампу позади нас и, приказав – «Стой здесь», – снова садится на диван. «Теперь, – у него хриплый голос, – подойди. Не спеши».

Я делаю несколько медленных шагов по ковру. Я ступаю медленно, покачиваясь в непривычном моему телу положении. Руки неловко висят по бокам. В ушах шумит, и каждый вдох делается глубже.

«Повернись», – произносит он, когда я останавливаюсь в нескольких шагах от дивана. Я почти не различаю его слова. «Подними рубашку». Я поворачиваюсь и встаю очень прямо, прижав полы рубашки локтями к бокам. «Разочарован?» – спрашиваю я безжизненным, чересчур высоким голосом. «Шутишь? Ты выглядишь роскошно, – раздается его едва слышный голос позади меня, – роскошно, дорогая». Я закрываю глаза, прислушиваясь к реву в ушах и к своему телу, каждый миллиметр которого жаждет прикосновения. Пытаясь избавиться от этого шума, я мотаю головой, и локон волос прилипает к моей губе; пожалуйста, повторяю я про себя, пожалуйста.

«Встань на четвереньки, – говорит он. – С поднятой рубашкой. Я хочу видеть твой зад». Я стою в этой позе, уставившись в плотный ковер темно-серого цвета на расстоянии нескольких сантиметров от моего лица.

«Ползи, – произносит он очень низким голосом, – ползи к двери. Ползай». Я переставляю правую руку, правое колено, левую руку. И думаю: кажется, я слышала, что слоны делают это каким-то другим способом? Левое колено. Я замерла – тишину нарушили чьи-то приглушенные голоса в коридоре. Звук хлопнувшей двери. Этажом ниже начинает играть виолончелист, и я с интересом прислушиваюсь к неожиданному всплеску звука. Мне всегда казалось, что музыканты начинают с разминки, как бегуны. Он же заиграл с неожиданной силой, стоило ему приступить к трехчасовой тренировке. Он лысый и неприветливый – я как-то встретила его в лифте. «Не могу», – говорю я.

Мне показалось, что от звука этих слов мое тело съежилось, как скомканный лист бумаги. Несколько секунд я разглядывала ковер, который с высоты человеческого роста выглядел идеально гладким, а на ощупь оказался не так мягок, как можно было бы подумать, – и села. Мне внезапно захотелось уткнуть подбородок в колени и обнять их руками, но высокие каблуки не позволяют так сесть.

«Что такое?» – произносит он ровным тоном. «Я глупо себя чувствую. Чувствую себя идиоткой». Лампа в противоположном конце комнаты недостаточно яркая, и я не могу разглядеть выражения его лица. Он откидывается на спинку дивана, опираясь затылком на сложенные руки. Я, покачиваясь, встаю на ноги, произношу едва слышно, но стараюсь, чтобы это прозвучало веско: «Ковер колется», и сажусь в ближайшее ко мне кресло. Я складываю руки на завязанной впереди узлом рубашке. Один из рукавов сполз с плеча, и я прячу пальцы в манжет, сжимаю ладонь в кулак внутри рукава.

«Мы все это уже проходили, – сказал он, не глядя на меня. – Я ненавижу собирать вещи. Еще больше я ненавижу только разбирать вещи. В тот раз мне потребовалась неделя, чтобы распаковать твой чемодан». Виолончель внизу извергает звуки, как будто ее терзает какой-то безумец.

«Я не могу понять, почему ты никак не привыкнешь – я ведь буду бить. Почему мне раз за разом приходится снова это делать? Прежде чем сказать“ нет, я не хочу” – представь, нарисуй себе картинку, как я снимаю с себя ремень. Просто вспоминай время от времени это чувство, когда ремень опускается тебе на спину. Нет, почему мы должны каждый гребаный раз это обсуждать, ведь каждый раз ты все равно делаешь то, что я говорю».

«Нет, – мне не удается произнести это с первого раза, – нет… пожалуйста…» Теперь он наклоняется ко мне, отбрасывая волосы со лба. «Я чувствую себя какой-то собакой, – говорю я, – когда ползу… Мне страшно… я боюсь, что ты будешь смеяться надо мной».

«Ты права – ты идиотка. Что за бред ты несешь. Если когда-нибудь я захочу посмеяться над тобой, я сообщу». Я качаю головой, не произнося ни звука. Он расхаживает по комнате, не отрывая от меня угрюмого взгляда. Я сижу, неестественно выпрямившись, на кончике кресла – колени сжаты, руки сложены на животе. Он кладет ладони мне на плечи и тянет меня назад, пока я лопатками не касаюсь спинки кресла. Одну руку он запускает мне в волосы массирующим движением, потом сжимает кулак и оттягивает назад – мое лицо лежит горизонтально, макушка касается его члена. Нижней частью ладони он раз за разом проводит по моему подбородку, скулам. Я приоткрываю рот. У меня начинают вырываться равномерные стоны, и тогда он выходит из комнаты, возвращается с хлыстом в руке и кладет его на журнальный столик.

«Посмотри, – говорит он. – Посмотри на меня. Я за три минуты могу довести тебя до такого состояния, что ты неделю проведешь в постели». Но я едва улавливаю звук его слов. Узкая шероховатая трубка, которую я ощущаю у себя в горле вместо трахеи, способна пропускать только прерывистые судорожные вдохи. Мне кажется, что у меня распухли губы.

«Ползи», – произносит он. Я снова опускаюсь на четвереньки. Я изо всех сил прижимаюсь щекой к правому плечу, но дрожь в подбородке не утихает, а наоборот, как будто передается от одной кости к другой, пока не охватывает руки и ноги до самых кончиков пальцев. Я слышу скрип кожаной рукоятки о поверхность стола. Бедра пронизывает обжигающая боль. Незаметно для меня самой, как по волшебству, на глаза набегают слезы. Как будто очнувшись от глубокого оцепенения, я ползу от кресла к двери спальни и легко, гибко – к лампе в противоположном конце комнаты. Кошка с громким урчанием ходит восьмерками между моих рук. Оба чулка порвались на коленках, и я чувствую, как вверх по бедрам рывками тянутся стрелки. Когда я снова оказываюсь рядом с диваном, он бросается на меня, прижимает к полу, переворачивает на спину.

Впервые за все то время, что мы были вместе, и впервые в жизни я кончаю одновременно с ним. После он облизывает мое лицо. Каждый раз теплое прикосновение его языка оставляет неожиданно холодный след, когда пот и слюна начинают испаряться в кондиционированном воздухе комнаты.

Он останавливается, и я открываю глаза. «Но ты все равно бьешь меня, – шепчу я, – даже если я делаю то, что…» – «Да», – говорит он. «Потому что тебе нравится меня бить». – «Да. Мне нравится смотреть, как ты вздрагиваешь, держать тебя, слушать, как ты меня умоляешь. Мне нравятся звуки, которые ты издаешь, когда не можешь сдерживаться, не можешь дать отпор. Я люблю синяки и шрамы на твоей заднице, потому что знаю, откуда они взялись». По моему телу проходит дрожь. Он привстает и стягивает с дивана старый плед, который обычно лежит свернутый, под диванной подушкой, расправляет его резким движением, накрывает меня, поправляя под подбородком обтрепанный шелковый край. «И еще потому, что тебе этого хочется». – «Хочется, – отвечаю я шепотом. – Не тогда… не тогда, когда…» – «Я знаю», – произносит он у самого моего уха, запустив руки мне в волосы.

Никто не видел моего тела, кроме мальчика по имени Джимми, кроме женщины, имени которой мне не сказали, и кроме него. Иногда, принимая ванную или увидев себя в зеркале, я начинала разглядывать синяки – рассеянно и с легким любопытством, как обычно просматривают фотографии чужих родственников. Мое тело не имело ко мне никакого отношения. Оно было всего лишь приманкой, бутафорией – он мог использовать его, как ему было угодно, чтобы возбудить нас обоих.

Раздевая меня в ванной, он произносит: «Я пригласил на сегодня массажиста». Он бросает мою блузку на белый кафельный пол. Я перешагиваю через пояс юбки и присаживаюсь на край ванны, чтобы он мог снять с меня туфли. Потом встаю опять, и он снимает с меня трусы. Ему нравятся мои трусы – белый хлопок, куплены в «Вулвортс». Юбка ему тоже нравится; сегодня утром, неторопливо застегивая ее на мне, он сказал: «Это моя любимая, воздает по заслугам твоему заду». Я смотрю, как он наклоняется, включает воду; поколебавшись секунду, выбирает из пестрого ряда теснящихся на бортике бутылок одну, затем снова наклоняется, опускает в воду палец, подкручивает немного левый кран и аккуратными движениями сыпет зеленый порошок под пенящиеся струи воды.

Внезапно мне становится очевидно, насколько странно это выглядит: идеально сшитый деловой костюм, галстук ровно посередине между накрахмаленными концами воротничка – этот человек как будто собирается выступить с речью, или давать интервью перед камерой, или готовится к судебному заседанию по делу об очередном бракоразводном процессе. Ничего из этого он не делает, а просто наклоняется в своем костюме над быстро наполняющейся ванной, одной рукой опираясь на край, а пальцем другой пробуя воду, от которой уже валит пар.

Он втягивает носом воздух: «Хороший запах, да? Сладковатый, и, конечно,“не погружает в аромат трав”, как они разливаются на упаковке, но все равно приятный». Я киваю. Он улыбается мне такой нежной, почти блаженной улыбкой, что у меня сразу встает ком в горле: человеку больше ничего не нужно для счастья – только маленькая комната, наполненная паром, пахнущая лавандой и чуть-чуть мятой.

Он выходит из ванной и возвращается с наручниками. Защелкивает их у меня на запястьях и поддерживает меня за локоть, когда я перешагиваю через бортик. Вода сначала обжигает, но оказывается идеально теплой, стоит мне только лечь в полный рост.

Наполненная на три четверти водой ванна достаточно глубока, и мне приходится приподнимать подбородок, чтобы не наглотаться мыльных пузырей. Только выключив воду, он, наконец, ослабляет узел галстука и снимает пиджак.

Я слышу, как он возится на кухне – шаги отзываются на кафельном полу, а потом их скрадывает ковер в гостиной. «…Делился тайнами своей души» – голос Криса Крисофферсона заскользил над хлопьями пены. Радио он слушал ради классической музыки, но включил ее в моем присутствии только однажды, поскольку в каком-то давно забытом разговоре я упомянула мимоходом, что мне нравится песня, которая играет, а эта радиостанция как раз моя любимая. Он сказал тогда, что сейчас на других частотах должны передавать не самый известный концерт Вивальди, который он никогда раньше не слышал. «Не стоит даже объяснять, ты что! – запротестовала я. – Это твоя квартира, переключи, конечно!» Он улыбнулся и, подмигнув мне, сказал: «Я знаю», а потом пришел к выводу, что концерт Вивальди был не самый лучший, но все-таки стоил того, чтобы его послушать.

«…Она спасала меня от холода каждую ночь…» Он возвращается с бокалом шабли, опускается на корточки возле бортика и правой рукой подносит бокал к моему подбородку – «…отдал бы каждый будущий день за один вчерашний…» – а другой убирает с поверхности воды пену. Я делаю глоток, и ледяное вино обжигает мне язык. «…Прижимая ее к себе…»

Он садится на унитаз и одной рукой расстегивает на себе жилет, одновременно делая три больших глотка. «Его зовут Джимми. Судя по акценту, он ирландец. Слышала когда-нибудь, чтобы массажист был ирландцем?» – «Нет», – отвечаю я со смехом. – …Слово свобода означает всего лишь… – «Я думала, что они всегда шведы». – …нечего терять… «Я тоже так думал. Или французы». …Ничто не имеет смысла… «Зачем ты его позвал?» …и за это не надо платить… «Глупый вопрос. Чтобы сплясал для нас на кухонном столе, наверное». …Господи, так легко было быть счастливым… «Ты рассказывала мне как-то про тот массаж» …мне так легко было быть счастливым… «Я подумал, что ты захочешь еще раз».

Я думаю – ну конечно, теперь нужно все время иметь в виду, что стоит мне что-то сказать – все, что угодно, – и он это запомнит. Он слышит каждое мое слово, и к этому непросто привыкнуть: мне редко приходилось встречать таких людей. Мои слова не просто вызывают реакцию или интерес – он сразу делает вывод. Если я зачитала ему вслух кусок рецензии на книгу в «Ньюс-уик», на следующей неделе он пойдет и купит мне эту книгу. Мы можем часами пить и болтать ни о чем в какой-нибудь субботний вечер, и он будет рассказывать о том, как ему было девять и он гостил летом у тети и собирал чернику, и я скажу что-нибудь вроде: «Черника. Черника – это прекрасно», и будет уже за полночь, когда он выйдет купить газету и вернется полчаса спустя с «Таймс» в одной руке и пакетом в другой, а в пакете – коробочка черники. Он вымоет ее, высушит и очистит от листочков, пока я буду читать раздел «Досуг», потом выльет литр сливок в салатную миску и гигантскими пригоршнями накидает туда черники и будет кормить меня, пока я не скажу, что еще одна ложка, и меня стошнит. Он улыбнется тогда и доест последние несколько ягод, плавающих в сливках. А когда я наконец спрошу, где, черт возьми, он достал чернику в такое время, он ответит с серьезным видом, что вырастил ее на углу Шестой и Гринвич, а потом с громким хлюпаньем допьет сливки, опрокидывая миску обеими руками.

Массажист приехал около восьми. Невысокий, коренастый, лет двадцати на вид. Пышная копна волнистых светлых волос, мускулы перекатываются под рукавами синтетического пиджака, надетого на темно-синюю футболку. На нем джинсы и кроссовки, а в сумке с логотипом авиакомпании «Айслэндик» полотенце и бутылка масла. Мне приказано снять рубашку и лечь на живот. «Я буду смотреть, – объявляет он молчаливому Джимми. – Я хочу научиться, на случай, если вы будете заняты». – «Я всегда свободен», – бубнит Джимми себе под нос и обрушивается на мои плечи. Его скользкие от масла ладони теплые и широкие – гораздо шире, чем можно было предположить при его росте. Мои руки безвольно опускаются вниз, рот приоткрыт, приходится сосредоточиться, чтобы не вывалился язык. Его ладони поднимаются медленно, но неуклонно вверх по моим ребрам, глубоко разминая тело. Снова плечи, и он возвращается к поясу. Каждый раз, когда его ладони устремляются вниз, я издаю едва ли не мычание. «Давайте я попробую», – раздается надо мной голос. Большие руки отпустили мою спину. Мои веки кажутся такими тяжелыми, что я не могу поднять их, как будто опускаюсь под воду. Его руки холоднее, и прикосновения кажутся очень легкими. Массажист поправляет его, не говоря ни слова, показывает, что нужно делать, и я снова чувствую на спине холодные руки, опускающиеся на мою спину теперь с гораздо большей силой. Большие ручищи опустились на мои бедра, пропустив ягодицы, накрытые полотенцем. Икры, затем ступни. Учитель и ученик поочередно берут каждую ступню одной рукой, осторожно надавливая ладонью другой. Меня переворачивают. Каждое действие повторяется снова, теперь я лежу на спине. Я уже давно потеряла контроль над собой и сопровождаю каждое движение этих медвежьих лап, вминающих меня в простыни, блаженными стонами. Он повторяет за массажистом, теперь гораздо более уверенно, и эффект от этого не меньший, чем от прикосновений этих чудовищных ручищ. Каждая моя мышца расслаблена, тело горит. Кто-то накрывает меня простыней и выключает свет.

Я слышу короткий свистящий шелест пиджака, в рукав которого просунули руку, а после – словно закрывается дверца холодильника и хлопок пивных банок. Теперь я различаю только неясный звук голосов, который совсем убаюкивает меня, и я почти засыпаю. «…двадцать пять сверху». Снова свет лампы. Мне приказывают лечь поперек кровати лицом вниз. На ноги мне наброшена простыня. Скрипит дверца шкафа и вторая, свежая простыня с громким хлопком разворачивается надо мной – накрахмаленная, только что из прачечной; прикосновение прохладного хлопка на моей спине и плечах. Кто-то расстегивает ремень и скрипит кожей, резко выдергивая его из петель на брюках.

Моя спина как будто распалась на фрагменты: накрытые простыней, мягкие, гладкие, погруженные в сон после массажа части тела и обнаженная кожа, ощетинившаяся от напряжения, остро ощущающая каждой клеткой поток прохладного воздуха из кондиционера.

«Что-то не так, Джимми?» Неясное бормотание. «Вы обратились не по адресу». Покашливание. «Ты не понял, – ровным голосом. – Я же сказал, ты не причинишь ей вреда, обещаю. Она ведь не сопротивляется? Не зовет соседей? Это ее возбуждает, правда, она тащится от этого». – «Почему вы сами ее не ударите». – «Хорошо, тридцать». Матрас накреняется под тяжестью тела, опустившегося на кровать справа от меня. Несколько ударов – моя голова прижата к сгибу локтя.

«Такими темпами ты здесь на всю ночь застрянешь». Его голос звучит совсем рядом с моим лицом, я чувствую запах пива и пота. Матрас снова колышется – тело справа пересаживается на другой край. Его ладонь в моих волосах, моя голова откинута назад. Я открываю глаза. «Тридцать пять». Удары становятся сильнее. Он сидит, скорчившись, возле кровати, наши лица почти касаются друг друга. На белках его глаз красные прожилки, зрачки расширены. Я вздрагиваю, и каждый удар заставляет мое тело изогнуться. «Сорок», – произносит он тихо. У него на лбу блестят капельки пота. Тело надо мной упирается коленом в середину моей спины, и от очередного удара мой рот широко открывается. Я молча сопротивляюсь, колочу ногами, пытаюсь высвободить волосы из его кулака и отодвинуть от себя его лицо. Он жестко сдавливает оба моих запястья одной рукой, другой продолжая держать меня за волосы, и резким движением запрокидывает мою голову назад. «Ну давай, твою мать, давай, пятьдесят», – шипит он и своим ртом заглушает вырвавшийся у меня стон. Очередной удар – мне удается вырваться и закричать во весь голос. «Хватит, Джимми», – произносит он, как будто разговаривая с официантом, который принес слишком большую порцию, или хнычущим ребенком в конце трудного дня.

Все это время неизменными оставались правила, регулирующие мое дневное существование. Я была независима, я самостоятельно содержала себя (за исключением ланчей и еще того факта, что счета за газ и телефон в моей пустующей квартире свелись к минимуму), самостоятельно принимала решения, делала выбор. Согласно правилам, вступающим в силу ночью, я становилась беспомощной, полностью зависящей от чьей-то опеки. Никаких решений, никакой ответственности. Никакого выбора.

Я это обожала. Обожала, обожала, обожала.

Стой самой минуты, когда за мной закрывалась его входная дверь, мне ничего больше не нужно было делать, я становилась вещью, которой находили применение. Кто-то взял мое существование в свои руки, все до последней детали. Я потеряла контроль над своей жизнью, а значит, мне было позволено терять контроль над собой. Несколько долгих недель я наслаждалась всепоглощающим чувством облегчения – с меня сняли бремя ответственности, знакомое каждому взрослому. «Можно я завяжу тебе глаза?» – это единственное важное решение, которое мне позволили принять. С тех пор мое согласие и несогласие перестало быть предметом обсуждения (хотя нет, пару раз протест сыграл свою роль: сделал очевидной силу моей пагубной зависимости). Расстановка приоритетов (материальных, интеллектуальных, нравственных), взвешивание альтернатив, анализ последствий – все это потеряло смысл. Осталось только изысканное удовольствие, давно забытое наслаждение: стать сторонним наблюдателем своей собственной жизни и, отказавшись от всякой индивидуальности, отречься от самой себя.

Утром я плохо себя чувствовала. Мне не стало лучше после завтрака, а к 11 часам – только хуже. Во время ланча я окончательно поняла, что простужена. Я заказала себе на работу куриный бульон, чтобы съесть прямо за столом, но первая же ложка оставила на языке привкус прогорклого масла, и я не смогла заставить себя съесть еще хоть одну. В три часа дня я прихожу к выводу, что это не просто временное недомогание. Я говорю секретарю, что заболела, и еду домой – к себе домой.

У меня едва хватает сил на то, чтобы захлопнуть за собой дверь. В лицо мне ударяет затхлый запах. В квартире стоит жаркая духота. Перед запертыми окнами витают частицы пыли, зеркало над камином сияет радужными разводами. Я забираюсь на кровать – меня бьет дрожь, но я не могу заставить себя лечь под одеяло. Я хватаюсь за угол покрывала, и у меня получается натянуть свисающий край себе на плечи. Солнце бьет прямо мне в лицо, которое, кажется, уже пылает ярким пламенем. Когда я приподнимаю голову от подушки, чтобы попытаться встать и закрыть ставни, мне не удается преодолеть сонливость, и глаза закрываются сами собой.

Телефонный звонок пробуждает меня от кошмара, в котором меня пожирают орды гигантских огненных муравьев. Я откидываю покрывало и, не открывая глаз, прикладываю к уху трубку. «Что случилось?» – произносит он. «Я, наверное, заболела», – бормочу я. Теперь мне страшно холодно, как будто подо мной лед, а не хлопок и полиэстер (нельзя гладить). «Я сейчас приеду», – говорит он. В трубке раздается щелчок, а потом гудки. «Не надо», – отвечаю я и замираю с телефонной трубкой на груди. И правда заболела, думаю я, и мое сознание раскручивает, как волчок, зрительный образ этого слова. Я никогда не болею, а тут, в разгар лета, какая глупость, ужасная…

На сей раз я просыпаюсь от звонка в дверь. Я не шевелюсь. Звонки, отрывистым стаккато, снова и снова. В конце концов звон становится невыносимее мысли о том, что придется встать. Я добираюсь до двери, так и не открыв глаз. Я повторяю: «Хочу остаться здесь», – а он в это время подхватывает меня, пинком закрывает за собой дверь и ведет к лифту. «Не хочу, чтобы кто-то был рядом, когда я болею, ненавижу», – бормочу я ему в шею. «Хочу болеть в своей постели», – произношу я наконец, так громко, как это только возможно в моем состоянии. «Ты слишком сильно болеешь», – говорит он, поддерживая меня в вертикальном положении в лифте. Меня так клонит в сон, что я не могу ответить. Он то ли несет, то ли тащит меня к такси. Путаница из рук и ног, снова лифт, и я в его постели, постели, которая знакома мне лучше, чем моя собственная, раздетая и в одной из его рубашек.

Сквозь туман в моей голове я слышу его слова: «Я только спущусь куплю градусник». Я чувствую холодное стекло у себя во рту, потом уже не чувствую, и слышу, как он разговаривает по телефону. Рука трясет меня за плечо. «Это… один мой друг, он выезжает на дом». В поле моего зрения появляется розовощекий человек, улыбающийся сияющей улыбкой, полной идеальных квадратных зубов, которые непрерывно меняются местами с пугающей скоростью. Мне в рот засовывают палочку, кто-то смотрит горло. И снова звучит его голос: «…в аптеку за лекарством», а потом мне нужно проглотить таблетки. Я опять пытаюсь объяснить, что предпочитаю быть одна, когда болею, и твердо следую этому принципу с подросткового возраста. Но у меня слишком сильно болит все тело, и кажется, что следование принципу уже не стоит таких усилий.

Я просыпаюсь в полумраке, часы показывают четыре. Боль во всем теле стала сильнее, но, по крайней мере, рассеялся туман в голове. «Ты спала почти сутки, – говорит он, появляясь в дверном проеме. – Хорошо, что ты проснулась, как раз нужно принимать лекарство». – «Что ты мне даешь?» – «То, что Фред прописал. У тебя грипп». – «Почему ты здесь?» – спрашиваю я, и он улыбается: «Я здесь живу». У меня нет сил, чтобы ответить на шутку. «Почему ты не на работе?» – «Я позвонил им, сказал, что заболел. И за тебя позвонил. Нужно, чтобы с тобой кто-то посидел пару дней». – «Не нужно», – но я еще не произнесла этих слов, а уже слишком хорошо понимаю, что да, мне нужно, чтобы кто-то посидел, что он совершенно правильно сделал, что остался дома, что я хочу, чтобы обо мне заботились. Я замолкаю, и он не говорит ни слова.

На второй день он снова был дома, и утром следующего дня тоже. Я провела пять дней в постели, а все выходные сидела на диване или дремала. Он купил поднос для постели – роскошную вещь с ножками, отделением для газет и чем-то вроде полки, которая откидывалась наверх на петлях, как пюпитр. Он кормил меня аспирином и антибиотиками. Он варил мне непонятный напиток, которым я питалась три дня, прежде чем спросить, что пью; оказалось, что это смесь абрикосового сока, грейпфрутового сока и рома (снять с огня, как только начинает кипеть). Я сидела в его лыжном свитере, откинувшись на спинку кровати в кондиционированной спальне, прислушиваясь к отдаленным звукам раскаленного июля за окном – как будто на другом континенте. Здесь, внутри, окна были закрыты ставнями; я пила дымящееся желтое варево и крепко засыпала после пол-литровой кружки. Спустя какое-то время начались супы, потом молочные коктейли, которые он покупал на углу (ванильные и клубничные). Вскоре мы вернулись к привычному распорядку наших обычных ужинов. К тому времени я уже не спала целыми днями. Сознание вновь было ясным, хотя по-прежнему казалось, что мое тело сбросили вниз с большой высоты. Он перетащил телевизор в спальню и пульт положил на подушки рядом со мной. Принес кипу журналов. По вечерам он садился в кресло рядом с кроватью и пересказывал мне сплетни с моей работы, которые специально для этого выпытывал у моей коллеги, приглашая ее на ланч. После читал мне газеты. Он научил меня играть в покер и давал выигрывать. Спал на диване в гостиной.

Со мной так не нянчились с тех пор, как я в восемь лет переболела ветрянкой.

Если я хочу успеть к маминому дню рождения, сегодня последний день, когда у меня есть шанс придумать, что ей подарить. Изнурительно жаркая суббота. Но на первый взгляд и не скажешь, что на улице почти 30 градусов: воздух в «Сакс» охлажден для удобства роящихся, перекатывающихся волнами толп одуревших посетителей. Мы склонились над одной из ювелирных витрин, показывая друг другу пальцем кулоны и тонкие золотые цепочки. Я остановила свой выбор на кулоне в форме сердца: под крышкой миниатюрное изображение букетика незабудок, ручная работа… и внезапно слышу его шепот: «Укради». Я резко выпрямляюсь, опрокидывая гору свертков, которую женщина рядом пыталась прижимать бедром к краю витрины. Я вижу, как его спина растворяется в толпе.

Уши у меня горят так, что волосы, кажется, вот-вот запылают. Я дожидаюсь, когда кровь отхлынет от лица, наблюдая, как на левой руке, лежащей на витрине, пульсирует вена, потом вена пропадает из поля моего зрения, и я вижу свою ладонь – она сжимает кулон в форме сердца.

Продавщица стоит в метре от меня, разговаривая одновременно с тремя посетителями. У нее под глазами круги, и натянута кожа вокруг улыбающегося рта. Нечестно красть в субботу, произносит тихий голос у меня в голове. Только взгляни на нее: она сжимает край прилавка, словно обороняясь, она устала, особенно устала от того, что приходится быть вежливой; она бы с удовольствием наорала на нас: дайте вздохнуть! валите отсюда! хочу домой! «Подло, – продолжает тихий голос, – могла бы сделать это, например, во вторник утром, и почему вообще ты выбрала именно этот эпизод своей жизни, чтобы начать воровать в магазинах? Никогда ведь даже монетки не подобрала, оставленной кем-то в телефонной будке…» Я беру второй кулон в правую руку, и еще – первую попавшуюся цепочку и говорю громко, обращаясь к продавщице: «Я возьму вот эти, можно, будьте добры». Она улыбается и произносит: «Мои любимые».

Я мнусь со своей пластиковой картой в руках, подписываю чек, хватаю сверток. …Он стоит, прислонившись к автобусной остановке через дорогу. Он машет мне рукой и почти одновременно стучит в стекло медленно проезжающего мимо такси. Ждет, открыв для меня дверь, пока я перейду дорогу и сяду на заднее сиденье, садится сам, говорит водителю свой адрес и громогласно заявляет: «Неплохой тариф, если позволите, да еще и кондиционер». И только тогда протягивает мне руку. Я кладу кулон – скользкий в моей горячей ладони – на его сухую ладонь. «Я купила второй, – говорю. – Не смогла просто так уйти». Он смеется, взъерошивает мне волосы и притягивает к себе. Я кладу голову ему на грудь. Рубашка похрустывает, и от нее исходит все тот же безупречный запах мыла, как если бы он только что вышел из душа. «Я не совсем так себе это представлял, – произносит он, – но ничего, сойдет». И с наигранным недоумением: «Ты что, дрожишь?» – он крепко сжимает меня за плечи.

Он доволен мной, но, кажется, не придает этому большого значения. И у меня появляется мысль: он был заранее уверен, что я это сделаю, у него не возникло не малейшего сомнения. Я зарываюсь лицом в его рубашку и закрываю глаза. На это ушло одно мгновение, это почти не стоило усилий; веселая шалость.

Дома он надписывает адрес на конверте, заворачивает кулон вместе с ценником (39 долларов 95 центов) в несколько слоев туалетной бумаги, кладет в конверт и приклеивает марку. «Сбегай вниз и отправь по почте, там была хорошая девушка. Они получат это уже во вторник». Я недоуменно смотрю на него, потом на конверт. Он щелкает пальцами: «Знаешь, что мы забыли? Оберточную бумагу для подарка твоей маме, почему ты не завернула прямо там? Я схожу в магазин, а когда вернусь, надеюсь, этого дурацкого выражения на твоем лице уже не будет. Дорогая, ты не Форт Нокс сегодня взломала».

Несколькими днями позже он показывает мне чудесный нож – я никогда таких не видела раньше. Я сижу у него на коленях, и он достает его из внутреннего кармана пиджака. У него серебряная рукоятка с перламутровой инкрустацией. Он демонстрирует, как с легким щелчком выскакивает серебристая сталь лезвия и исчезает снова между двумя половинками узорчатой рукоятки. «Хочешь попробовать?» Узкая рукоять аккуратно ложится мне в ладонь – прохладное прикосновение кажется знакомым, как будто этот нож был подарен мне много лет назад – в знак наступившей зрелости.

Я неохотно возвращаю ему эту замечательную вещь. Он снова открывает его и слегка прикладывает конец лезвия к моему горлу. Я запрокидываю голову назад, и еще дальше, и еще, пока удается отклоняться. Стальной конец кажется безобидным – как зубочистка. «Не смейся, – говорит он. – Он пройдет прямо через…» – но я все равно смеюсь. И он знал, что так и будет, и когда я не выдерживаю и начинаю хохотать, он уже давно отодвинул лезвие от моего горла. «Я убрал лезвие в последний момент, – произносит он. – В последний момент, понимаешь?» – «Из всех мужчин, которых я знала, самые дурацкие шутки у тебя», – говорю я гортанным голосом, все еще запрокинув голову назад. «Даже не пытайся соблазнить меня байками о своих прежних любовниках, – отвечает он. – Это пошло. Так делает всякое быдло». – «Это про меня. Я наконец-то показала тебе свое истинное лицо». – «Истинное лицо. Какая невыносимая самонадеянность. Как будто я не знал, кто ты такая, с первой же минуты, как увидел тебя». – «Ах так, – выпрямляюсь я. – Ах, так?» Я не знаю, что еще сказать, но мне и не приходится. Он прерывает мои неуклюжие подростковые потуги облечь в слова бессвязный поток мыслей: «На следующей неделе ты кого-нибудь ограбишь. Проще всего будет в лифте, можешь надеть свой театральный костюм. Не говори мне заранее. А теперь слезай с меня, я и так теперь три дня не смогу ходить».

Я уже знаю, в каком лифте это произойдет. Я часто заходила в офис к своей подруге, когда мы договаривались пообедать вместе. Он в двух кварталах от моего. Мне было известно, что второй этаж здания уже несколько месяцев свободен, а дверь на лестницу – заперта. На следующий день у меня встреча в три. Через полтора часа я сажусь в метро и еду к нему домой, вместо того чтобы вернуться в офис. Стоит влажная духота, и в метро неприятно. Как мужчины выдерживают в такой одежде, в середине июля. Я начинаю потеть в рубашке и костюме, и женщины в платьях без рукавов кажутся мне легкими и воздушными, как будто сейчас поднимутся в воздух. Я нащупываю продолговатый предмет у себя в кармане, как будто ожидая каких-то указаний от него – то ли оберег, то ли инструкция.

Я несколько раз обменивалась приветствиями с консьержем. Сейчас он не узнает меня, и это кружит мне голову – я как будто стала невидимкой. Я стою перед списком компаний, искоса поглядывая на людей слева: две женщины ждут лифта, останавливающегося на верхних этажах, мужчина средних лет – перед дверями лифта на нижние этажи. Я вхожу в открывшиеся двери лифта, который обслуживает этажи с 1‑го по 18‑й. Трое мужчин и женщина внезапно проскакивают перед нами. И тогда я захожу в лифт вслед за человеком средних лет. Он нажимает на кнопку 9‑го этажа, я – на 2‑й. Еще прежде, чем закрываются двери, в моей ладони оказывается узкая серебряная рукоять. Игривого щелчка лезвия почти не слышно из-за гудения лифта, взмывающего вверх. Конец лезвия замирает у его горла – шея выгибается назад знакомым мне движением. Я вытягиваю свободную руку. Кожаный бумажник – еще теплый на ощупь – ложится мне на ладонь в то мгновение, когда открываются двери. Я делаю шаг вперед. Мы смотрим друг на друга, и тени лежат на наших лицах, как на фотографиях рубежа XIX–XX веков. Двери закрываются. Никто из нас не произнес ни слова. Я делаю десять шагов к лестнице, спускаюсь на один пролет, распахиваю серую дверь в вестибюль. Консьерж с пластиковым стаканчиком в руках обменивается шутками с почтальоном. Я выхожу мимо них через крутящиеся двери здания. Два квартала до метро, потом вверх по ступенькам в нескольких милях южнее, еще четыре квартала до его дома.

У меня достаточно времени, чтобы переодеться в свою собственную одежду и снять грим с лица прежде, чем он вернется домой. Я сижу на диване, делая вид, что читаю вечернюю газету. Он произносит: «Ты сегодня рано, – и потом: – Я купил эту чертову отбивную, заплатил за нее столько, что теперь мне кажется, что она золотая». Я не поднимаю глаз от газеты – буквы сливаются у меня перед глазами. Проявляется замедленная реакция на то, что я сегодня сделала: мне требуется усилие, чтобы удержаться от всхлипов, я не понимаю, почему у меня болят бедра, а мышцы влагалища сокращаются и разжимаются, почему я чувствую возбуждение, как будто его язык подталкивает меня к этому, несмотря на разделяющее нас воздушное пространство, ставшее внезапно тонким, ненадежным.

Газета бесшумно падает мне на колени. Он заметил лежащий на столе бумажник. «Ах, вот… – произносит он и ставит на пол кейс. – Открой его».

Открой его… открой… открой; мое тело воспринимает его слова, как будто они не имеют никакого отношения к бумажнику. Я соскальзываю с дивана и оказываюсь на коленях перед низким столиком. Он опускается на пол рядом со мной, разминая мне шею и плечи. Я достаю, одну за другой: маленькую записную книжку, чековую книжку, карту «Американ Экспресс», карту «Дайнерс Клаб», карту «Мастер Чардж»; водительские права, тонкий черный многоразовый карандаш, мятую бумажку с двумя нацарапанными ручкой номерами телефонов; визитку флориста, визитку похоронного агента, вырванное из журнала «Вилладж Войс» объявление о скидках на столярные работы, розовый чек из химчистки на Третьей авеню, 321 доллар.

«Хм», – произносит он. Его подбородок лежит у меня на правом плече, левая рука обвивает меня, ладонь ласкает мне грудь. Правой рукой – он просунул ее под моим правым локтем – он аккуратно раскладывает на столе содержимое бумажника.

«Леонард Бёргер, 14 августа, 1917 года», – зачитывает он мне на ухо водительское удостоверение. «Какое удачное имя они ему придумали – наш Лео по гороскопу лев. Хотя, может быть, его зовут Лен. Но к чему здесь карточка похоронного агента? А столярные работы? Может, он приценился к гробам, ситуация с рынком похоронных услуг его не устроила, и он решил довериться какому-то бродяге под кайфом, который умеет управляться электропилой? Или, может, ему просто нужны кухонные шкафы…» Он говорит, что я должна позвонить по номерам на бумажке, и протягивает телефон: первый номер занят, постоянные гудки, второй не отвечает.

«Это становится скучно, – говорит он. – Позвони Лену, или Лео. Скажи, что его бумажник в мусорном контейнере в конце улицы». – «Этой улицы? – спрашиваю я. – Хочешь, чтобы он приехал сюда?» – «А что, я хотел бы на это посмотреть». – «Мы не знаем его номера», – мой голос кажется мне незнакомым, а мой поступок в лифте – недоступным пониманию. Он показывает мне первую страницу записной книжки: «Пожалуйста, вернуть…», а дальше его имя, адрес и телефон. Подходит женщина. «Бумажник мистера Бергера находится на углу такой-то улицы». Она переспрашивает высоким голосом: «Что?» – а потом: «Кто?..» – но он уже делает мне знак повесить трубку. «Я дам ему полчаса», – говорит он и уходит приготовить мне ванну.

На столе, накрытом к ужину, уже стоит салатная миска, когда он подводит меня к окну гостиной. Мы стоим бок о бок. Он снова и снова проводит ладонью по моим ягодицам. Маленькая желтая машинка, как будто в миле от нас – далеко внизу, подъезжает к тротуару, и из нее вылезает крошечный человечек. Игрушечная машинка уносится зигзагом, а игрушечный человек бежит к мусорному баку. «Попробуй так», – говорит он едва различимым голосом мне на ухо и, улыбаясь, протягивает мне полевой бинокль. Размытое, растянутое, словно на киноэкране, лицо – серое, напряженное – оказывается в миллиметре от моего. Я узнаю бородавку на левой щеке. Большие бусины пота поблескивают на лбу в крупных морщинах. Ушная мочка, над которой торчит из уха пук серых волос, кажется, была когда-то неудачно проколота.

Он спрятал бумажник под какой-то газетой. «А что, если кто-то найдет его раньше?» – спросила я. «Тогда Леонарду не повезло». Но его никто не взял, и даже нет необходимости копаться в мусоре. Гигантская рука в сетке вен поднимается в воздух, осторожно приподнимает газетный лист с новостями спорта, и низкое солнце бросает отблеск на ремешок часов. Я опускаю бинокль. И вот игрушечный человечек хватает крошечную вещицу, замирает, крутя головой, машет рукой возникшей внезапно маленькой модели такси и скрывается из вида.

Тошнота поднимается со дна моего желудка. Я сглатываю с усилием. На мгновение во рту еще остается кисловатый привкус. Я вытягиваю руки над головой, далеко, как только могу, и чувствую мышцами плеч, груди, живота, что что-то во мне сместилось, начало соскальзывать, хотя по-прежнему кажется, что меня сейчас вырвет. Ощущение набирает силу и глубину, как будто маленькие ручейки по всему моему телу собираются в единый поток. Он кружит меня, сжав в стальных тисках мои плечи, и трясет так, что голова болтается из стороны в сторону. Его руки оказываются у меня на горле, я опускаюсь на пол с закрытыми глазами. Я обвиваю кольцом своих рук с сомкнутыми запястьями его шею и переплетаю голени у него на спине.

«Не стоило того, правда? – Он улыбается мне поверх вилки с кусочком стейка. – Какая-нибудь подсадная утка из“ Скрытой камеры”, и та играет поживее». Но глаза у него блестят лихорадочным блеском, и я заранее знаю, что такой же блеск он видит в моих глазах.

Я никому не разрешала читать мои дневники. Они представляли собой набор судорожных записей, которые я делала в раскачивающихся вагонах метро, старательно прикрывая рукой листок от пассажиров, стоящих надо мной и бросая нервные взгляды на соседей справа и слева. Нервничала я даже у себя за столом, выкраивая пятнадцать минут между встречей с клиентом и собранием руководства. Или в одиночестве, ночью, перед ярким экраном без звука, где Тео Коджак тяжело бежал по узкой улице за очередным жуликом, только что свернувшим за угол и бесшумно обрушивающим на пути мусорные баки. Или в запертой на ключ ванной, скорчившись на холодном полу и включив воду, чтобы мужчина, лежащий в моей постели, не догадался, что я пишу: «Это становится чем-то… раньше я хотела… давно должны начаться…» Несколько месяцев ежедневных лихорадочных записей, заброшенных на следующие полгода по непонятной причине – и только отрывочные фразы: «Март, 8. Идет дождь, волосы – кошмар».

Я всегда с недоверием относилась к людям, которые публикуют свои дневники. Для меня это было сравни насилию – зачитывать кому-то свой дневник. Настоящий дневник должен быть тайником, а прочитанный посторонним, он теряет свой смысл – и становится не более чем набором фраз вроде «Идет дождь, волосы – кошмар».

Несколько лет назад я застала одного своего любовника с моим дневником в руках. И хотя я знала, что у него бы не хватило времени прочитать хоть слово – так быстро я вернулась; что он не понимал, почему у нас все не складывается и, наверное, надеялся найти там подсказку; что не стоило оставлять его с моим дневником наедине и что это, очевидно, стало для меня просто предлогом – все равно я сразу поняла, что вот и все, все кончено. Я не произнесла ни слова, а он смущенно закрыл тетрадь. Я ушла и несколько недель не могла думать о нем, не добавляя мысленно: «…и к тому же читал мой дневник».

С тех пор, как мы познакомились, я писала каждый день, сначала по три-четыре предложения, а потом целыми страницами. Когда однажды он достал тетрадь из моего открытого кейса и начал ее листать, я почувствовала, как по позвоночнику поднимается целая волна странных ощущений: беспокойство, сменившееся облегчением, предвкушением, ликованием. Как я могла раньше жить без этого? Он читает эту тетрадку, как долго я жила без этого, и некому было меня прочесть. Испещренные обрывками полузабытых латинских фраз мелкие подростковые каракули, которые, казалось мне, никто не смог бы расшифровать – даже я иногда не могла этого сделать несколько недель спустя.

Все это время я бросалась к комоду, заслышав дверной звонок, засовывая тетради под ночные рубашки и носовые платки; все это время я в последнюю минуту оглядывала комнату, чтобы что-то, чего никто не должен был видеть, о чем никто не должен был знать, не осталось на виду. Все время быть вынужденной искать укромный уголок; мрак одиночества, унылое «личное пространство». Это прошло, думала я, прошло, теперь он знает обо мне все, теперь нечего прятать. Я села на пол перед диваном и смотрела, как он читает.

Я только что позвонила ему на работу, надеясь услышать голос девушки в приемной, повторяющей название компании и, нежным голоском: «Минуточку, пожалуйста». Надеясь, что минуту спустя мне ответит его секретарша: «…наверное, вышел пообедать, во всяком случае, мне ничего не говорил, что-нибудь передать?» Мне нужно это услышать. Я ушла из офиса в 10:30, хотя никаких встреч не планировалось, а вместо этого вот.

Он перезванивает. «Мы с тобой – анахронизм, – шепчу я в трубку и хриплым голосом. – Бродить в тоске по дому мужчины в понедельник днем – это ненормально». Чашка какого-то приторного кофе, растянутая на несколько часов, сигареты – одна за другой, минуты проносятся мимо. «Мне страшно». Мне и должно быть страшно, думаю я, – даже сейчас, когда я говорю с ним по телефону, я чувствую, как за моей спиной яркой цепочкой пылают все сожженные мной мосты, словно сигнальные маяки всего, что я оставила ради него: ясная и понятная (пусть и немного поношенная) схема существования, выработанная десятилетиями. Мои глаза широко открыты, словно под гипнозом, и я все равно не понимаю, на что смотрю. Теперь уж точно стоит начинать беспокоиться, странно было бы проводить вот так целые дни. Рефлексы в порядке, хорошо смазанный мозг + подвергнутый тщательному анализу механизм эмоций – все работает как часы. Новые события при недостатке информации неизбежно нарушают привычный порядок; еще сильнее его нарушают следующие за этим события, и тревога все сильнее…

«Анахронизм, – повторяет он за мной и затем, помолчав мгновение, продолжает беспечно: – Может, так и есть, кому какое дело. У нас все хорошо». – «Что мне делать?» – говорю я. «Наверное, лучше вернуться в офис, – отвечает он. – Работать лучше на работе. Или подожди до трех. Если не начнешь работать к тому времени, ты знаешь, что будет».

Он спланировал за меня день, все четко и ясно, поделено на отрезки, столько-то времени на это, полчаса на то, не надо больше ходить туда-сюда по комнате. Я сделаю так, как он сказал. Я всегда буду делать то, что он мне скажет. «Всегда» – слишком сильное слово, лучше таких остерегаться, сама знаешь. А что, если я нашла наконец что-то совершенное? «Всегда», «никогда», «вечно», «бесконечно»: я вечно буду его любить, буду любить бесконечно, никогда не перестану и всегда буду делать то, что он говорит, – можно ли найти более суровую религию? Бог гнева, на веки вечные, неутолимое желание, раскаленный рай. Я, кажется, стала верующей и одновременно перебежчиком, предателем всего, чему так старательно себя учила: не отвергай меня, никогда не оставь меня, желание неутолимо, и пока он любит меня, я спасена.

Я ставлю кухонный таймер на полтора часа. Через полтора часа будет три, я углублюсь в новый договор, эту толстую папку нужно изучить, нужно выработать стратегию. А пока я буду печатать. Мне рассказывали об одной женщине: в тот год, когда она написала свою первую книгу, она жила с мужчиной, и каждый вечер, в 11, он включал телевизор на полную громкость и говорил: «Когда ты уже перестанешь печатать?» Она научилась распознавать переломный момент, когда нужно было прекращать – где-то между двумя и тремя часами ночи – к этому времени он в ярости начинал швыряться стульями, книгами, бутылками.

Печатать. Вставлять бумагу, нажимать на расшатанные клавиши. Более или менее правдивое воспроизведение процесса: все происходит по его воле. Сонная рабыня, сидя на рассвете у ног своего господина, рассказывает мелодичным голосом, будто поет нежную колыбельную, что случилось ночью; небеса озаряются светом, и они, бесконечно усталые, засыпают, раскинув руки.

Быстро печатаю – 50 знаков в минуту? Не так быстро. Можно я стану его секретаршей, брошу свою приятную бессмысленную работу и буду проводить с ним круглые сутки? Беверли, это ее любезный голос отвечает по телефону: «…вышел пообедать, мне, по крайней мере… передать?» Он говорит, она из Квинса, и еще, что «им больше платят на Манхэттене, зачем иначе им тащиться сюда из Квинса». Мое сознание вяло отмечает его слова. И я ничего не отвечаю, но равнодушный, жесткий тон, которым он это говорит, отзывается у меня в животе и между бедер: «Конечно, приходится им больше платить, зачем иначе…» Безликие девушки из Квинса или откуда-нибудь еще, они совсем как я. Я – одна из них. Но любит он МЕНЯ, и МОЯ голова лежит на сгибе его локтя, для МЕНЯ он раскуривает сигарету, осторожно щурясь, и вставляет между моих губ – мой рот приоткрыт и ждет, что он еще в него вставит. Язык, капли вина, свой член, большой палец, кусочек горького шоколада, два пальца или четыре, половинку жареного гриба, язык и снова член. Для МЕНЯ он раскуривает сигарету, огонек которой светится в темноте между моих губ, и наши влажные бедра прилипают друг к другу, и он произносит, тихо, неспешно: «Как иначе заставить всех этих Беверли притащиться из своего Квинса?»

Еще пятнадцать минут, и пора работать. Он так уверенно это произнес, как будто знал, что мне нужно делать, хотя не мог этого знать. «Если не начнешь работать…» Из живота поднимается медленная, сладостная судорога, бедра становятся липкими. Вчера, когда наш ужин подошел к концу, из соседнего окна послышалась дурацкая песенка: ребенок пел весело, шумно, не попадая в ноты. Я крикнула: «Что за надоедливый мальчишка там шумит?» Он засмеялся. Ребенок не услышал меня. …что-то странное, не вяжется совсем с нашей эпохой… Эпоха – семидесятые, середина лета. Не вяжусь с ней я.

К тому времени, как абсолютная предсказуемость каждого моего оргазма стала в моей голове свершившимся фактом, мое тело, конечно, уже давно к этому привыкло. Ошибки быть не могло – этот человек обладал надо мной властью. Каждый раз, когда он возбуждал меня, я кончала – как искусно сработанная заводная кукла. Я давно забыла, каково это – быть не в настроении, не хотеть секса, как будто со мной этого никогда не случалось, как будто я только читала в книгах, что такое бывает. Дело было не в моей ненасытности, а в неизбежности реакции. Он делал то, что делал, и я в конце концов, всегда, без исключения, кончала. Вариации возможны были только в прелюдии.

Я выхожу из туалета, где только что торопливо причесалась, помыла руки, накрасила губы. Повернув за угол и быстрым шагом направляясь в свой офис, я слышу, как одна из коллег отвечает на телефонный звонок. Сейчас 18:15, пару минут назад у меня закончилась деловая встреча. Стоит мне только добраться до своего стола, взять кейс и выйти за дверь, как звонит мой телефон. «Это тебя, радость моя», – произносит веселый голос – это тоже мой коллега, с которым семь лет назад у нас завязалась крепкая дружба после непродолжительного романа, мы начали работать здесь в один и тот же день. Раздается щелчок, и линия переключается. «Пора уже, давай, отель“ Челси”, комната номер…» – «Я даже не знаю, где это», – говорю я. «Ты как будто только что с вокзала». – «Я живу в этом городе столько же, сколько и ты». – «Я знаю, милая, но в этом и проблема – ты в нем по-прежнему не ориентируешься». – «Ориентируюсь, – возражаю я. – Я не обязана знать адреса всех дешевых гостиниц…» Я склонилась над столом, волосы свисают по бокам, как шоры у коня. Я держу трубку левой рукой, а в правой – карандаш, который медленно и аккуратно выписывает крестики вокруг надписи «отель Челси», нацарапанной на картонной обложке блокнота. Овальный венок из маленьких ровных иксов завершен, и я обвожу карандашом первую букву слова «отель», раз за разом. На моем лице застыла улыбка, и голос в трубке доносится обрывками: «…никогда не слышала… не останавливалась?.. любой в Нью-Йорке… достопримечательность. Полчаса».

Водитель такси никогда не слышал об отеле «Челси». Ему удается отыскать адрес в изорванной в лохмотья книге. (Она представляет собой набор разрозненных листов, которые уже не держатся под обложкой, усеянных масляными пятнами и таких грязных, что я удивляюсь, как ему вообще удается что-то на них разобрать.) Ехать недалеко.

Маленький вестибюль заставлен разрозненными предметами мебели, а стены покрыты пыльными картинами, каждой из которых, кажется, не больше двух десятилетий. Кроме меня и портье за стойкой в дальнем конце вестибюля, здесь только женщина, которая сидит на черной скамье с подушками из искусственной кожи, поставленной под прямым углом к камину. Ее изборожденное морщинами лицо кажется маской на крошечной, будто усохшей голове. Высокие каблуки туфель усеяны зелеными блестками. Спущенные клетчатые носки обнажают белые изящные икры, как у юных танцовщиц; в серую твидовую юбку заправлена футболка с логотипом «Никс», на шее висит шнурок с чем-то вроде собачьей бирки. Она читает комикс про Человека-паука, на коленях лежит толстая библиотечная книга – «Птицы Южной Америки». Я с сожалением отворачиваюсь, чтобы не глазеть.

Я выхожу из крошечного лифта в пустынный мрачный коридор и осторожно опираюсь на узорную кованую решетку перил. Вниз уходят ряды лестничных пролетов, кажущиеся в тусклом свете бесконечными. Я резко откидываюсь назад, разозлившись на саму себя. Конечно, там много пролетов, говорю я себе, это 12‑й этаж. …Я стараюсь ступать легко, но мои шаги все равно громко отдаются стуком каблуков по каменному полу. Перед тем, как открыть нужную дверь, я делаю глубокий вдох и чувствую облегчение, когда можно наконец отгородиться от тишины и зияющей пустоты лестницы.

На сей раз никаких свертков на кровати, никакой записки. Крючки из дешевой мелочной лавки, напоминающие те, на которые у себя дома я вешала всякие памятные мелочи, усеивали стены, как жирные мухи, – стены, кстати, давно пора было красить. Белые квадраты под крючками еще больше подчеркивают серость окружающей обстановки: казалось, что кому-то пришлось спасаться бегством отсюда, спешно бежать, и не было даже времени собрать вещи – едва успели сдернуть со стены семейные портреты в дешевых рамках. Мертвый таракан лежит на краю раковины рядом с краном и второй, поменьше, – возле сливного отверстия в ванной.

Я присаживаюсь на одноместную кровать, накрытую рыжим шерстяным покрывалом, и матрас подо мной резко проваливается вниз. Я прислоняю кейс к ноге и, вместо того чтобы спустить с правого плеча ремешок сумки, сильнее прижимаю ее к себе локтем и левой рукой цепляюсь за ремень.

Наконец раздается звонок. «Разденься, – говорит он. – В верхнем ящике лежит шарф, завяжи глаза». В ближнем левом углу ящика аккуратно сложен широкий и тонкий белый платок с узором из маленьких розовых цветочков по краю: я получила его в подарок от друзей на день рождения года три назад. Я снимаю темно-синюю футболку и льняные брюки – я уже отвыкла раздеваться сама, собственными руками.

Дверь открывается. Он запирает ее за собой и, сложив руки на груди, прислоняется к косяку. Я чувствую, как моя улыбка замирает на лице, бледнеет и стремительно тает. Он делает три шага, отделяющие его от кровати, рывком сдергивает покрывало и простыню с моего тела, с кровати и дает мне такую пощечину, что я падаю вбок, раскинув руки. На мгновение я перестаю понимать, что происходит. «Только не плачь, – произносит он вкрадчиво. – У тебя еще будет повод. Это ведь было совсем не сложно сделать».

«Жуткая комната, – говорю я. – Невыносимо было бы сидеть здесь в одиночестве и ничего не видеть». – «Ты, похоже, мало что можешь вынести. Ты вообще что-нибудь в состоянии сделать в мое отсутствие?» – «Я не знала, что…» – «Давай уже. Надоели разговоры».

Я складываю шарф и кое-как стягиваю его на затылке. Он просовывает палец между моей бровью и шарфом, потом еще два пальца; развязывает шарф и переделывает узел. Полоска света из-под нижнего края повязки исчезла. Слышно шуршание целлофановой упаковки, треск рвущейся бумаги, щелчок его зажигалки, и сигарета оказывается у меня во рту. Он складывает мою левую ладонь так, чтобы в нее могла поместиться маленькая пепельница – я чувствую прикосновение холодного стекла. Выкурив две сигареты, я откашливаюсь, открываю рот – но тут раздается стук в дверь. Его шаги по деревянному полу, он отпирает дверь, тихие голоса. Второй голос такой же низкий, как у него, но чем-то отличается – женщина? «Вовремя…» – произносит он, дальше я не могу разобрать: «Хорошо, тогда…» и «…приступай».

Следующие десять минут на меня снова надевают одежду – женщина, теперь я в этом уверена: она постоянно касается меня грудью, большой и мягкой на ощупь. Я все время чувствую неясный запах духов: сладкий, но не приторный; не слишком чувственный, но с явственным оттенком мускуса; и еще вербены. У нее длинные ногти, она ниже меня, она недавно выпила виски, а после прополоскала рот. У нее жесткие волосы, целая копна, они тоже постоянно касаются моей кожи.

Я пытаюсь представить, что за одежду она надевает на меня. Трусы маленькие, из какого-то скользкого материала, резинка немного натирает там, где заканчивается лобок. Она застегивает у меня на голенях молнии высоких сапог. Мои ступни выгибаются – у сапог высокий каблук и толстая платформа. Юбку она натягивает мне через голову и застегивает сзади. Я сминаю ее между большим и указательным пальцами – материал холодный и скользкий, как у резинового дождевика – винил: на мне виниловая юбка, которая заканчивается на уровне кончиков моих пальцев (мои руки свисают по бокам). Бюстгальтер. «Наклонись, солнце, – произносит прокуренный голос игривым заговорщическим тоном. – Давай-ка сделаем, чтоб было красиво». Я наклоняюсь вниз, и она поправляет мне грудь – берет каждую в ладонь, сжимает, притягивает одну к другой и засовывает снизу и по бокам по куску ваты. Когда она позволяет мне выпрямиться, я ощупываю часть, которая выступает из тугого кружева: груди прижаты друг к другу, обычно у меня это бывает только, когда их касаются мужские руки. Мысль о том, что у меня теперь такой экстравагантный бюст, заставляет меня рассмеяться. «Что смешного?» – спрашивает он. «Посмотри только, – отвечаю я. – Представь себя на моем месте. В отеле, с повязкой на глазах, кто-то засовывает твою грудь в узкий лифчик, за который с 12 до 18 лет ты бы душу продала, но мама не разрешила бы. Представь себе эту картину и скажи потом, что тебе не смешно». – «Понимаю», – произносит он.

Тем временем на меня надето что-то вроде майки. Без рукавов, заканчивается в паре сантиметров от пояса, а начинается там, где моя грудь скрыта жестким кружевом. Виниловая мини-юбка, размышляю я, майка, из которой все вываливается, сапоги на платформе – да я проститутка.

Времени решить новую загадку у меня нет. С глаз снимают повязку. Передо мной в тусклом угасающем свете громоздится гигантский светловолосый парик в духе Долли Нортон, венчающий лицо с густо накрашенными глазами и глянцево мерцающим темно-коричневым ртом. Черная прозрачная майка с вырезом, обнажающим огромный бюст в кружевном лифчике; лиловая виниловая юбка до середины бедра, лакированные сапоги – это мой близнец: мы, в своих одинаковых нарядах, как соперницы в каком-то непонятном конкурсе. Я молчу.

Каждый из нас неподвижен. Только когда я сажусь на скрипучую кровать, сформулировав наконец вопрос, он произносит: «Сделай остальное».

Остальное – что занимает почти полчаса – это парик, такой же, как у нее, и щедрый слой косметики: баночки, тюбики и кисти она извлекает из позолоченного ящичка, а тот, в свою очередь, из недр огромной сумки. Несмотря на все усилия, ей не удается приклеить к моим векам накладные ресницы. Я никогда этого не делала и не могу ей ничем помочь – мои веки каждый раз начинают истерически трепетать. Тогда она покрывает мои собственные ресницы комьями туши, дает высохнуть первому слою (хлопочет между тем над моими веками с баночкой переливчатых зеленых теней) и накладывает второй, потом третий. Сильно нажимая, она обводит мои губы коротким твердым карандашом, а потом заполняет пустующее пространство своей темно-коричневой помадой и покрывает густым слоем «вазелина». Немного ударов и уколов своей огромной расческой по моему парику, и она произносит, довольная своей работой: «Пора посмотреть, что получилось, дорогая, зеркало там». Я бросаю взгляд на него. Он сидит на единственном в комнате кресле, закинув ногу на ногу, руки в карманах. Он молчит. Я медленно иду к двери в ванной, на которой висит зеркало: узкая косая трещина на нем ограничивает равносторонний треугольник в верхнем левом углу.

От того, что я увидела в зеркале, обычно отводят глаза, находясь в компании, или бросают быстрый и незаметный взгляд, если уверены, что их никто не видит: проститутка с Восьмой авеню. Не очаровательная ночная бабочка из парижского кафе, как в «Нежной Ирме», но жуткая, грубо размалеванная уличная нью-йоркская шлюха, в дешевом парике и с ухватками свободолюбивых 60‑х, готовая одновременно обслужить клиента и обчистить его бумажник; женщина, которая в сюжете об очередной облаве в шестичасовых новостях закрывает лицо пластиковой сумкой.

Я оборачиваюсь к ним… «Я не могу даже развернуться и уйти, – думаю я, – не в таком же виде…» Мы трое смотрим друг на друга в этой жалкой маленькой комнате: проститутки-двойняшки и расслабленно откинувшийся в кресле чисто выбритый человек в темно-синем костюме в тонкую полоску, накрахмаленной розовой рубашке и галстуке в маленький белый горошек. «Ты прекрасно выглядишь, дорогуша», – говорит одна проститутка другой. «Я плачу тебе не за то, чтобы ты разговаривала», – дружелюбно отзывается человек в кресле. «Тебе что, не нравится? – настаивает проститутка. – Ты разве не так хотел?» – «Ты же не из спортивного интереса это делала, – говорит он, так же любезно. – А этот наряд не стоил и трети того, что ты за него запросила». – «Сложно, между прочим, найти шмотки, которые совпадали бы точь-в‑точь, да и с размером проблема…» – «Всем хочется поболтать, кроме меня», – произносит человек. «Раздень меня. И сегодня можешь не торопиться, у нас полно времени. А ты сядь и смотри: у профессионала можно набраться опыта, тебе есть чему поучиться».

Я как будто приросла к этому куску истертого пола перед дверью в ванную. Она начала раздевать его (я никогда не заходила дальше верхней пуговицы на рубашке) привычно и умело, как мать раздевает маленького мальчика, чтобы искупать, а тот слишком устал после дня, проведенного на улице, и просто стоит и ждет, когда она наконец бросит на пол грязную одежду, опустит его в ванну, а потом – пижама и спать.

Он ложится на спину и говорит (глядя не на меня, а на женщину рядом с ним): «Быстро села в кресло, хочешь, чтобы я за тебя это сделал?» Я машинально иду на другой конец комнаты и сажусь. Машинально смотрю, как она залезает на продавленную кровать, как опускается на колени у него между ног. Я не могу сдержать дрожь, даже плотно сдвинув колени и прижимая костяшки пальцев к зубам. Юбка колом задирается наверх, обнажая черный треугольник трусов и ее зад. Несколько секунд меня занимает только безупречная белизна ее кожи, а сознание отмечает с удивительной объективностью и даже с вежливым изумлением, какие интересные формы могут принимать подобных размеров ягодицы. Пышные желтые кудри ее парика откинуты назад и возвышаются между ее лопаток, нависая облаком там, где сходятся его ноги. Сначала слышны только сосущие звуки, потом он делает резкий вдох и издает стон. Мне хорошо знаком этот звук. Я воображала, что он принадлежит только мне, что это как выигрышный лотерейный билет, как поощрение, комплимент моему таланту и умению… Мои прижатые к щекам кулаки покрылись серыми разводами потекшей туши. Ее рука у него между ног, голова опускается и поднимается долгими неторопливыми толчками. «Да, вот…» – шепчет он и потом: «Господи…»

В моем кулаке выдранный клок желтой мочалки, вся копна соскальзывает назад, и я отбрасываю ее за спину, запуская обе руки в ее тонкие светло-каштановые волосы с отчетливыми прожилками серого. «Что за…» Она подскакивает; мешанина тел, и он уже сидит на краю кровати, перекинув меня через левое бедро, правым зажав мои колени; левой рукой он приковал мои запястья к пояснице. Он задирает скрипнувший винил и говорит: «Передай мне ремень», просовывая палец между моей кожей и эластичной тканью и спуская жесткую резинку трусов мне на бедра.

Я стискиваю зубы – мне в новинку ощущение слепой ярости и злости. Не буду, не буду, пусть бьет меня, не останавливаясь, я звука не издам… Учительница во втором классе говорит угрюмому мальчику, который выше и крупнее всех нас – когда он роняет карандаш или даже ничего особенного не делает: «Пусть твой отец положит тебя к себе на колени, спустит штаны и научит уму-разуму». Она говорит это беззлобно, и становится жутко от беспечности ее тона; раз в неделю волна смущенных смешков поднимается в притихшей классной комнате, и 28 детей склоняют головы над партами с непреодолимым чувством стыда, который они сами не смогли бы себе объяснить. Я не вспоминала об этой учительнице и о чувстве разложения и удушья, которое она во мне пробуждала, с тех пор, как в третьем классе перешла в ведение грубоватой мисс Линдли. А теперь вот омерзительная картина во всей своей полноте. Она унизительнее всего того, что он делал со мной до сих пор. Все остальное – быть прикованной к кровати, скрючиваться на полу в наручниках и цепях – нежные ласки по сравнению с этой принудительной близостью двух тел, когда висишь вот так, задом кверху, будто на блюде, слушая, как кровь с шумом приливает к голове…

И конечно, в конце концов я издаю громкий вопль. Он останавливается, но не отпускает меня. Прохладной ладонью он осторожно поглаживает мою кожу, пальцами прослеживая линии от ремня; ладонь нежно проскальзывает между моих бедер, от коленей и выше, и снова вниз, и опять, медленно, вверх. «Дай мне“ вазелин”, – произносит он, – и держи ее руки». Он раздвигает мне ягодицы и пальцем надавливает на анус; ладонь у меня между ног, один скользкий палец легко входит между сомкнутыми губами. Я напрягаю каждую мышцу. Я пытаюсь сосредоточиться на желтых спиралях, которые вращаются у меня перед глазами на черном фоне плотно сжатых век, я стискиваю зубы, ногти впиваются в ладони. Отчаяние сильнее, чем в первый раз, когда он ударил меня. Я не вынесу, только не так, пожалуйста, не надо… Мое тело начинает поддаваться под медленно нарастающим давлением, вынуждающим меня жадно изгибаться на его ладони. «Ты думаешь, что знаешь, чего тебе хочется, милая, – почти шепчет он мне на ухо, – а все равно делаешь то, чего хочет твоя п…да» – яростный толчок. «Заткни ее», – говорит он, и мой рот накрывает ладонь, пахнущая духами, в которую я впиваюсь зубами, сильно, как только могу. Теперь у меня между зубов скомканный шарф, и кто-то крепко держит его, тяжело дыша у меня над правым ухом. И снова у меня во рту ничего нет, его руки ласкают меня – на сей раз мое тело уступает гораздо быстрее. «Пожалуйста, я не вынесу, пожалуйста, дай мне кончить» сменяется после очередного толчка простым «пожалуйста…» – Меня швыряют на кровать, всхлипы, заглушенные подушкой, кажутся далекими даже мне самой, меня касается язык. Подушки больше нет, надо мной его лицо, но язык все еще там, внизу, исторгает из меня стоны. Моя голова у него на плече, он растянулся рядом во всю длину своего тела, крепко прижав меня к себе рукой, пальцы приложив к моим губам, она сидит на нем верхом. Мы с ней совсем рядом друг с другом, мы смотрим друг другу в глаза, когда он кончает.

Я еду в метро, сижу в углу вагона. Прошло всего два месяца, чуть больше девяти недель, вот уже два месяца, как я потеряла контроль над собой. Напротив меня – мальчик, кудри падают на круглый лоб, рубашка расстегнута, в руках он неподвижно держит раскрытую книгу. Я неподвижно смотрю на него, мое тело кажется мне вязким, текучим. Он тоже смотрит на меня, пару раз пытается улыбнуться. Я сжала руки на коленях, одной ладонью обхватив другую. Я смотрю без улыбки. Я сознаю свою новую власть – и мальчик через проход от меня тоже. Не новая, конечно, даже, наверное, древняя, просто я никогда о ней не подозревала; власть уходить.

Я схожу на станции Вест Форс. Мальчик вытягивает шею. Открывает рот, когда я оглядываюсь на него, резко вскакивает, неловко бросается вперед, но двери уже закрылись.

Парнишка в метро тоже почувствовал это, через меня. Это, наверное, сочится из моих пор. За последние два месяца я каждую ночь узнавала о себе что-то новое, и подводное течение становилось сильнее с каждым часом; руки прижаты к кровати над головой, прерывистое дыхание, и в голове тикает: «Что-то новое». Новая власть: уязвимость, порочная разве что в силу своей безусловности, и тем не менее естественная, как трава или как асфальт в Нью-Йорке. Уходить. Возьми меня, все что угодно, сделай это, все, что угодно, возьми меня, все, что хочешь, убей меня, если захочется этого. Но только сначала привяжи меня. Посмотри, мои глаза закрыты, на моей щеке следы твоих пальцев, влажные волосы лежат там, где упали, когда голова откинулась на подушку. А лучше расскажи мне сначала, как будешь бить, расскажи шепотом, пристегни наручники к ножке стола и корми меня, скорчившуюся на полу. Я буду брать тебя в рот между кусочками печеной трески и жареной картошки, а ты – медленно приставлять стакан с вином к моим губам, пока оно не потечет по языку. Мои глаза закрыты, и тебе приходится определять, как близко поднести бокал, на меня нельзя рассчитывать. Вино течет по подбородку, и никто не вытирает его, а дальше, и одному богу точно известно, что будет дальше: толстые шрамы и сдавленный крик – в первый раз. Ты касаешься шрамов, я смотрю, как твой член снова растет, я смотрю, как ты касаешься шрамов, и чувствую, как он снова растет, мы не отрываем глаз друг от друга.

Прошли недели, и сдержать крик уже не получается. Может быть, добавить струйку крови? Каково это – ударить до крови? Когда тебе четыре, ты не можешь постичь, каково это – быть пятилетним. Если тебе никогда не приходилось кричать, когда уже нельзя не кричать, то ты не знаешь, что это такое. А я знаю – это все равно что кончить. Вдалеке раздается звук, он имеет какое-то отношение ко мне, но никакого отношения, конечно, ко мне не имеет – никакой моей ответственности. Мое тело поддается, сдается. Никаких ограничений. Какие-то странные звуки вдалеке, но на меня нельзя рассчитывать.

Позади – годы бесконечного притворства. Симуляции экстаза и жалкое, скудное ощущение контроля: пых-пых-пых… «О-ох, дорогая». Всего несколько лет назад один мужчина шептал своему лучшему другу, когда я переступала порог гостиной: «В постели – бомба». А я ни разу не кончила с этим человеком, ни разу за десять месяцев нескончаемых потуг, но он все равно остался доволен. Я смотрела на него сверху вниз, тяжело дыша, пока он кончал: прикрытые глаза, красное лицо, зато я контролирую ситуацию. И все. А этот может принять меня, взять меня, иметь меня, пусть забирает все, как же я этого жду.

«За гранью» – называется порнофильм, который идет на углу Бродвея и 44‑й. За гранью, какой чудесный звук, он обещал, что мы сходим посмотреть. «Мы постоянно будем ходить в кино, – сказал он, – надо только пережить это, этот этап, на котором мы находимся». Он прав. Такой этап надо попробовать пережить. В глазах туман, в голове пьяный туман, а я несусь по узкому, извилистому краю обрыва, как будто это ровное пустынное шоссе, не замечая тумана и предупреждающих знаков. Он ведет меня, поддерживает меня, шаг за шагом, осторожно – совершенно трезв – и грань преодолена, потом еще одна, грани остаются на обочине. Я в открытом море. Через три дня я преступила свои принципы. Через два месяца я потеряла контроль над собой. Я давно перестала подсчитывать, сколько раз я кончила, сколько раз я говорила «прошу, не надо, ах, не надо». Я прошу каждую ночь, я рада просить. «Просишь чего», – шепчет он, и я снова кончаю, мой голос звучит издалека, это уже не мой голос. Каждую ночь мольбы, скрежет в горле, пустота в животе, липкие бедра, никакого контроля.

Слушай, Пресвятая Дева Мария, я теперь, как ты; мне уже не требуется контроль, он все сделает, он будет делать это, пока не убьет меня. Не сможет, не станет меня убивать, мы оба слишком для этого эгоисты. Так много способов заходить все дальше и дальше, вся жизнь впереди. Толстые рубцы и приглушенные крики – в первый раз. Мы вместе всего девять недель, и ушли далеко вперед от приглушенных криков. Есть бесчисленное множество вещей, которые способны сделать люди, их не обязательно убивать. Первая струйка крови – остальным несть числа. И на всякий случай: если все-таки убьешь меня, то тебе придется искать другую, а где еще найдется такая, как я?

В ту ночь его простыня была испачкана струйкой крови. Он коснулся ее пальцем, попробовал на язык и размазал последние капли по моему рту, наблюдая, как запекается кровь на моих губах, и перебирая мокрые от пота волосы у меня на лбу. «Тебе это и правда необходимо, – сказал он. – Ты одержима этим так же, как я. Иногда посреди дня я возбуждаюсь и долго не могу успокоиться, представляя, как далеко мы можем зайти». Он медленно сколупнул большим пальцем запекшуюся на моей губе корочку. «А иногда мне страшно… – Он засмеялся. – Слушай, там после ужина остался пирог. Давай доедим его и пойдем спать, ты становишься невыносимой с утра, если не выспишься».

Утром после завтрака я чистила зубы и начала плакать. Он позвал: «Ты готова? – и потом: – Пойдем, милая, уже без двадцати». Несколько минут спустя он зашел в ванную, поставил кейс на унитаз, забрал у меня щетку и, вытирая слезы с моих щек, сказал: «У тебя на 9:30 назначена встреча, ты забыла?» и «Что, черт возьми, такое?» Он поцеловал меня в обе щеки, надел сумку мне на плечо, поднял свой кейс и взял меня за руку. Он закрывал дверь ключом, а я плакала, мы шли к метро, и я плакала, и он произнес: «У тебя есть с собой солнечные очки?» Он достал их сам из кармана моей сумки и нацепил их мне на нос, не справившись с одной из дужек, потому что никак не мог отыскать мое правое ухо.

Я все еще плакала, когда мы выходили из вагона. Мы преодолели первую половину ступенек – я плакала, преодолели вторую – я плакала. За несколько метров до турникета он вскинул руки, схватил меня и резко повернул к переходу на другую половину платформы, и снова вниз по ступенькам, в метро, потом вверх на лифте и в гостиную. Он почти толкнул меня на диван и закричал: «Ты можешь сказать?» и «Что, к чертям, происходит?»

Я не знала, что происходит. Знала только, что не могу перестать плакать. В шесть часов я по-прежнему плакала, и он отвез меня в больницу; мне дали успокоительное, и чуть позже я уже не плакала. На следующий день начался курс лечения, который длился несколько месяцев.

Я больше никогда его не видела.

Когда моя кожа приобрела свой обычный цвет, я переспала с другим мужчиной и обнаружила, неловко раскинув руки по кровати, что забыла, как с ними обращаться. Я снова отвечаю за свои поступки, я снова взрослая, и днем, и ночью. Возникла только неисправность в механизме ощущений: прошли годы, и иногда я задаюсь вопросом – поднимется ли когда-нибудь температура моего тела выше отметки «чуть теплый»?

Послесловие

В 1975 году мне было двенадцать, и моя мама пережила роман, который она описывает в «Девяти с половиной неделях». Я и не подозревала, что с ней происходит. У нас дома все было, как обычно: она втайне вела двойную жизнь.

Тем летом я уехала на каникулы к бабушке. Когда я вернулась в Нью-Йорк, мама, казалось, была в полном порядке. Она каждый день ходила на работу, в выходные встречалась с друзьями; ничего необычного. Примерно полторы недели спустя она внезапно начала плакать, и рыдания продолжались весь следующий день. Я позвонила двум ее подругам с работы, и они приехали к нам. Вместе мы отвезли ее в больницу. Нам сказали, что у нее серьезный нервный срыв и ей требуется помощь специалистов. Двумя годами раньше она перенесла тяжелую депрессию после случившихся друг за другом гибели сына, матери и отца. Друзья и родные решили, что неожиданный нервный срыв опять как-то связан с трагедиями, произошедшими в семье. Мама никому не открыла настоящей причины. Когда выяснилось, что ей придется на некоторое время остаться в больнице, моя семья решила, что мне лучше поехать пожить к бабушке. Два месяца спустя мама поправилась и снова вышла на работу – она была редактором журнала. Жизнь продолжалась, как прежде, и она никогда не заговаривала о том, что произошло на самом деле.

Никто не знал, что она начала записывать воспоминания об этом романе. Полгода спустя, в 1976 году, ей позвонил издатель Генри Роббинс – по поводу статьи о смерти ее сына, которую опубликовали в журнале. Генри был единственным, кому она показала рукопись «Девяти с половиной недель», и он сразу же решил издать ее. Имя настоящего автора было известно только ему и маминому агенту – Венди Вэйл. Они втроем заключили тайный договор, чтобы оградить меня от эмоционального потрясения, которое могла вызвать книга. Все документы были подписаны псевдонимом Элизабет МакНилл. В течение нескольких лет даже родственники и близкие друзья ничего не знали.

Я случайно узнала об этой книге, когда мне было девятнадцать лет. Мы с мамой поехали в ее родной город Грац, в Австрию на Осенний фестиваль. Она должна была читать фрагменты своих воспоминаний под названием «Вальс призраков», где она пишет о примирении с военным прошлым своего отца. Мама раскрыла своему брату тайну «Девяти с половиной недель», и однажды девушка моего дяди радостно показала на немецкий перевод романа в витрине местного книжного магазина, воскликнув: «Вот он!..» Она думала, что я буду в восторге, но я была смущена и задета тем, что меня не посвятили в такую важную тайну.

Мы с мамой сели и все обсудили. Она рассказала, что считала меня слишком маленькой, чтобы знать, о чем этот роман, когда он только вышел. Еще она сказала, что для нее большим облегчением стало то, что теперь я все знаю. И она наконец может поделиться радостью – скоро будет снят фильм. Мы опять были друзьями. Однако я по-прежнему не могла отделаться от беспокойства при мысли о главной теме книги. Я решила не читать ее, пока не выйдет фильм. К тому времени мне уже было 23, и мама даже назвала мне имя этого человека.

Только когда я начала писать это послесловие, меня вдруг осенило: каких, должно быть, усилий стоило держать это в секрете. Моя мама пошла на все, чтобы уберечь мое детство и юность от неприятных вопросов одноклассников, учителей и соседей. Оглядываясь назад, я чувствую нежность и признательность, я восхищена мужеством, которое потребовалось, чтобы пройти весь этот путь в одиночку. Я горжусь тем, что она нашла в себе силы отказаться от своего любовника и оскорбительной зависимости, на которую обрек ее этот роман. Я благодарна за ее решение: пусть она страдала, но ее дочь страдать не должна. Меня утешает и вдохновляет наследство, которое она мне оставила: доказательство того, что даже в самые тяжелые времена мы направляем свою судьбу, мы сами делаем выбор.

Урсула Дэй

Об авторе

Элизабет МакНилл – это псевдоним Ингеборги Дэй, автора книги воспоминаний «Призрачный вальс». Она была редактором журнала «Ms.», когда вышли обе книги. Ингеборги Дэй умерла в 2011 году в возрасте 70 лет.

Сноски

1

Fettucini (итал.) – разновидность пасты (лапша средней ширины). Готовят с различными ингредиентами (морепродукты, грибы, мясо и т. п.). – Прим. ред.

2

Братвурст (нем. Bratwurst, Rostbratwurst, Roster) – немецкое название сосисок для обжарки на сковороде или на гриле. – ru.wikipedia.org

3

Шукрут (по-эльзасски Sürkrüt, фр. choucroute – букв. с франц.: «закуска с запеченной (квашенной) капустой», или «эльзасская квашеная капуста») – традиционное блюдо эльзасской кухни, популярное в этой, северо-восточной, части Франции (граничащей с Германией и Швейцарией). В частности: choucroute garnie – свинина с картофелем и кислой капустой. – Прим. ред.

4

Сладкая турецкая выпечка – очень сытная: с орехами, маслом и яйцами. – Прим. ред.

Content

Элизабет Макнилл
Девять с половиной недельElizabeth McNeill

Предисловие

9½ недель

Послесловие

Об авторе

Сноски