Юрий Горюнов

Наедина с собой (сборник)

Возвращение…

Не медленно. Не может время ждать!

Оно упущенное может лишь отнять.

Сказать о самом главном, о простом

Не оставляя чувства на потом….

Приезд

Я возвращаюсь… В очередной раз я возвращаюсь в свой родной город. Не могу похвалить себя, что делаю это часто, но он мне нужен – город моего детства, юности. Появляется жуткая потребность окунуться в атмосферу своей памяти, памяти наяву, которую хранил в себе, порой она отступала в глубины моего я, а порой захлестывала и становилась почти реальной. Хотелось почувствовать, претворить свою память в реальность, увидеть то, что так бережно храню – черты моего родного города, увидеть новое, но, наверное, больше увидеть то, что было, что сохранилось в том виде, который сохранился до подробностей в памяти, когда стоит закрыть глаза и всплывают знакомые очертания домов, изгибы улиц, скверы. Вот и сейчас мне нужен воздух родного города, его ритм. Вдохнуть его воздух, его эмоции. Я возвращаюсь к его людям, улицам, площадям. Как ты жил без меня? А как я без тебя? Да, в целом, вроде бы жил, что-то ускользало, не цепляясь за углы памяти, но всегда помнил тебя, где бы ни был. Ты везде оставался со мной мой город, который я помнил, любил. Но не хватало чувства дома, чувства привязанности. И вот теперь я возвращаюсь. Много раз мысленно я приезжал и ступал на перрон знакомого вокзала, но каждый раз что-то мешало: дела, заботы. На какой срок приехал в этот раз, я не знал, но знал, что мне это необходимо. Мне это нужно, как воздух, которым я дышал в детстве. Воздух, который я хочу вдохнуть снова. Ностальгия? Да, ностальгия по ушедшему, которое не вернуть, которая зовет, манит. Не всегда она на пользу и приятна, но от нее не спрятаться. Можно сделать вид, убеждая себя, что все ерунда, но стоит остаться одному, как она забирает тебя целиком и не отпускает, пока не прогонишь прочь, зная, что она снова вернется.

Вот так и я, съедаемый ностальгией по упущенному, хотел приехать и оттягивал этот приезд, зная, что не все так просто и легко. Уехав из этого близкого мне города достаточно давно, я всегда старался приехать в него. Иногда сам не знал зачем. Зачем в этот раз? Я только баюкал свою идею о необходимости этой поездки. Причины были и не одна. В некоторых я сам боялся себе признаться. Что это? Малодушие? Эмоции? Посмотрим, как развернуться события.

А пока, щемящее чувство сжимало сердце. Да, здравствуй ностальгия. Тихое, ласковое слово, в котором воплощены мысли, чувства, надежды на возможность исправить упущенное, пусть очень призрачное, в которое верилось с трудом самому, но в которое хотелось верить, что еще могу исправить или создать. Хотелось верить, что надежды не будут напрасны. Пусть не удастся осуществить их все, но может быть, я успокоюсь, что моя робкая попытка все-таки была. Ностальгию обычно, испытывают в разлуке или в память о прошлом. Моя была чувством настоящим, сегодняшним.

Каждый раз приезжая, я испытывал какое – то необыкновенное чувство, не подвластное уму, подвластное лишь ощущениям. Что-то необъяснимое происходило во мне, словно перестраивалось все в душе. Она настраивалась на новый ритм, ее звучание было иным, более спокойным, созерцательным. Я впитывал в себя звуки города, пытаясь настроиться с ним в одну тональность.

И вот я стоял на перроне знакомого вокзала, слушал город, чувствуя себя одиноким. Меня никто не встречал, мне не нужно было спешить по делам. И я, как одинокий путник на случайном перегоне, испытывал зависть к тем, кто стремился быстрее уйти к своей цели.

Я же просто стоял. Странное чувство, что надо идти, а я просто стоял, впитывая в себя чувство свободы и радости. Свободы, которая привела меня на этот перрон, в моем родном городе. Свобода, что не нужно спешить, а можно насладиться неторопливостью, что не нужно никому ничего говорить и никто не будет ничего спрашивать. И от этого становилось весело. Какая – то странная радость заполняла меня одинокого путника среди толпы.

Как камень, брошенный на мелководье, обтекает вода, пенясь и шумя, словно ворчит на ненужность его, возмущаясь препятствием на своем пути, так и я стоял в потоке пассажиров. Люди обходили меня, натыкаясь, возмущаясь, а я просто стоял и наслаждался нахлынувшим шумом города. Я наблюдал за людьми, которые спешили влиться в улицы города, растворившись среди его жителей.

Двери вокзала всасывали в себя всех страждущих оказаться по ту сторону жизни, как бы разделенных на пассажиров и жителей города. Мне было интересно наблюдать, как претворяются в человеческой психологии законы физики. Те, кто подходил к двери сбоку, в итоге проходил раньше, чем те, кто шел напрямую. Все реально. Кратчайший путь не есть прямая. Кажется это из геометрии Лобачевского.

Перрон потихоньку пустел. Остались лишь служащие, которые наблюдают данную процедуру приезда каждый день. Бригада проходила вдоль состава, проверяя буксы колес. Другие, одетые в традиционные оранжевые жилетки начали подметать перрон, переговариваясь. Проводники поднялись в вагоны. Настало и мое время продолжать путь к дому, в котором меня никто не ждал.

Я подхватил свою сумку и направился к стоянке такси. Прошли те времена, когда за такси надо было гоняться. Теперь все наоборот. Не надо упрашивать. Теперь упрашивают нас. Только плати.

Садясь в такси, я снова и снова смотрел на обновленный город. Здравствуй! Я вернулся. Это я. Твоя частица. Сколько памяти на твоих мостовых, среди них есть и моя. Прими меня. Оправдай мои надежды.

Назвав адрес, я устроился на заднем сиденье. Не люблю сидеть впереди. Это укорачивает дистанцию с водителем и предусматривает, хоть какой-то разговор. Когда сидишь сзади, словно барьер отделяет тебя и можно заниматься своими мыслями, когда они есть. Я вспомнил, с чего началось мое возвращение. С необычного разговора, даже фразы.

Начало истории

– Чтобы идти вперед, надо сначала оглянуться назад, но так, чтобы не свернуть себе шею.

– Вот именно. Все наши взоры в прошлое связаны с людьми, с нашим к ним отношением. В основном хочется вспоминать лучшее, что щемит сердце, с состоянием влюбленности, этакой эйфории, по возможно, лучшим прожитым мгновениям.

– Да, состояние влюбленности вещь хрупкая, не постоянная. Место, где мы сидим, тоже создавалось с идей дать почувствовать людям, что здесь витает любовь. Любовь между мужчиной и женщиной.

Этот разговор происходил в одном из вновь открытых кафе с романтическим названием «Ты и Я», владельцы которого пригласили меня на открытие, и где встретил знакомые лица. Его сразу между собой назвали «Who is Who». Надо отдать должное, что стиль кафе располагал к беседе. Из – под потолка лился рассеянный мягкий свет ровно на столько, чтобы было видно обстановку, но при этом не ослеплял. Равномерность света не создавала теней, что было оригинально, словно посетители окунались в мир только своего я и мир собеседника, не отвлекаясь на движения теней, чтобы, как в сказке тень не могла влиять на своего хозяина.

Стены были покрыты темно – синей материей, которая приглушала звуки разговоров. В основном столики были на двоих, но были и на более многочисленные компании, но не более чем на четверых. Наша компания, а это был Дмитрий, мой коллега журналист, Андрей – режиссер, Ксения – ведущая одного из многочисленных ток – шоу и я, расположилась в дальнем углу зала.

– Влюбленность легкомысленна – сказал я. – Она легка, непослушна. Она, как легкий ветерок в летний зной приносит удовлетворение, чтобы потом снова сдавить душу. Но оставляет твою индивидуальность, оставляет твое «Я» для тебя, которое подчиняется только тебе, твоим капризам. Любовь забирает твое «Я» и растворяет его в другом человеке. Влюбленность эгоистична и требует постоянного внимания, любовь – величина постоянная. Тот, кто любит больше отдает, чем получает, не требуя ничего взамен. Любящий счастлив уже тем, что он любит. И не всегда, тот, кого любят, знает об этом. Иногда ему это и знать не надо, потому, что он может тоже кого – то любить, и если человек познал любовь, ему будет больно знать и понимать, что он не может ответить взаимностью. Любить можно и, не находясь рядом с любимым человеком, как бы это ни было печально.

– Ну, ты лирик или философ – подал голос Дмитрий. – Может быть, у тебя есть и формулировка любви?

– Да, ты знаешь есть. Я сформулировал себе – «Любовь – это сказка, которую хочется читать всю жизнь, но так и не дочитать до конца». Спорно? Пусть. Но в любви не хочется окончания, да и как оно может быть пока человек жив.

– С этим трудно не согласиться. Но в состоянии влюбленности хочется пребывать, как можно дольше.

– Ты путаешь любовь и влюбленность. Хотя и в том и в другом состоянии человек счастлив. Я думаю, что многие, если не большинство, за свою жизнь не познают любви. Не значит, что их жизнь не удачна. Она у них просто своя. Со своими тревогами, радостями, бессонными ночами. И они по – своему, счастливы.

– А ты был счастлив? – спросила Ксения.

– Думаю, что каждый из здесь сидящих был. Я не исключение, и надеюсь, что испытаю это снова. Счастье понятие относительное. Все познается в сравнении, и что был по – своему счастлив, понимаешь потом. Избитая фраза «Что имеем, не храним – потерявши плачем» – подходит для выяснения относительности счастья. Кто из нас не пережил моменты счастья, яркого, острого, когда спешишь на свидание, а сердце сжимается в защитной реакции, сладостной истоме от предстоящей встречи.

Не всегда человек способен сказать: – «Я счастлив». Когда человек счастлив, время словно останавливается и исчезает, а потом замечаешь скачок времени. Но счастье это не только любовь.

– Ты так красиво говоришь – заметил Дмитрий, – что, наверное, тебе пора начать писать не только статьи. У тебя неплохо, получается, излагать свои мысли, а читающим людям, просто бывает необходимо прочитать мысли, которые отражают их состояние.

– До этого не дошло. У каждого из нас свое состояние, которое индивидуально, своя память, хотя слова одни и те же, но сила мысли и чувств – разные.

– А может быть стоит попробовать? – подал голос Андрей. Он до этого сидел и слушал наш разговор. – Не так много лирики. Пишется много, но…

– Масштабное все написано. Остальное брызги. Идет игра слов – ответил я.

– Не передергивай. Можно попробовать написать пьесу, сценарий. Если удачно я возьмусь за постановку.

– Ну, ты хватил!

– Да я серьезно. Ты много общаешься, кому как не тебе известны характеры людей, привычки. Это же практически твоя жизнь.

– Нет, это не для меня. Пьесы, сценарии это же совсем другой вид творчества.

– Тогда напиши рассказ, а там посмотрим. Я покажу издателям, посмотрят, оценят. Неужели слабо? А амбиции? Дерзай!

– Дерзай! Сейчас таких, как я пишущих ой, как много. А много ли печатается? Новых имен не так много, да и их надо раскручивать. Издают известных или классиков.

– А что классики сразу стали классиками?

– Не сразу. Но издательский бизнес – это узкий круг, туда просто так не пустят. Риск для издателя велик. Чтобы печатали с первого раза надо быть гением в литературе, мастером пера, а не подмастерьем. А кто пишет, все равно считает, что, по крайней мере, он если не гений, то уж не хуже других. А зачем еще один в ряду не хуже? А талант товар штучный. Им Господь не всякого награждает. Да и книгу надо преподнести. Покупатель рассматривает на прилавке книги и смотрит ее оформление, название, затем пролистывает ее и если с первых строк захватывает, трогает его струны, в зависимости от настроения, тогда покупает. Легкое чтиво – это то, что можно читать везде. Эти книги покупают на раз. Их не берегут. Книгу, которая склоняет к размышлению прочитанного, выбирают, присматриваются и берегут.

– Если бы в школьных программах не было классиков, знали бы мы их сейчас так массово? – поддержала меня Ксения. – Не факт, чтобы их издавали сейчас. Я не уверена, что если бы Лев Толстой не написал в свое время «Войну и мир», а написал ее кто-то из наших современников ее издали бы. То же самое и «Евгений Онегин». Произведение гениальное. И хорошо, что нас заставляли учить в школе, но много ли поэзии печатают? Представь себе приходит молодой автор и приносит «Войну и мир». Да издатель от одного объема удивиться, не то, что печатать. Классики писали, когда не было ни радио, ни телевидения. Раньше выходили альманахи – сборники произведений молодых авторов. А сейчас? Ребята, не считайте меня каким – то чудовищем, но времена иные, иные и потребности. А особенно возможности.

– Ксюша, а ты сделай очередную программу на тему «Что и как мы читаем? И что хотели бы читать?» Я все – таки предлагаю Максу попробовать – продолжил Андрей. – Используй шанс помощи. Все когда – то начинали. Даже если не пройдет, то перо отточишь. Профессиональному журналисту это на пользу.

– Да я не знаю с чего начинать, чтобы заинтересовать читателя.

А ты начни с нас, с этого кафе, с этой встречи.

– Нет, сюжет должен быть другим. Вам что, не хватает в своем кругу писателя? – пытался защищаться я.

– Хватает. Но они сами по себе, а ты у нас – подал реплику Дмитрий. – А так если получится, то мы оставляем за собой право сказать, что это мы разглядели талант и вынудили его на сей труд. И кафе станет знаменитым. Ты же был в Париже и видел на маленькой узенькой улочке кафе в районе Латинского квартала, где бывали все знаменитости. Может быть, это кафе ждет та же участь. Начнем с тебя.

– А как насчет жертвенности в любви? Положить ее к ногам любимого человека? – снова спросила Ксения.

– Я не очень верю в это. Что значит жертвенность? Жертва это если чем-то поступаешься, от чего-то отказываешься, ради цели. Чтобы получить или свершилось что-либо. Древние приносили жертву, задабривая богов. Во время войн жертвуют жизнью ради спасения других. А какая жертва нужна любви? Ради чего? Чтобы другому было лучше? В единичном случае возможно. Но исключение только подчеркивает правило. Пойти на уступку своей жизни, пытаясь сделать приятное любимому человеку. А потом? Ну, лучше ему, приятнее. Что достается тебе? Мучение, обида. Ты достиг, чего хотел? Нет. Тот, кто принимает жертву, считает это как должное. Он позволяет себя любить. В этом случае с его стороны любви нет. Есть влюбленность со своим эгоизмом, который иногда делает мелкие уступки.

– Но в любви всегда один командует над другим – сказа Ксения.

– Ты можешь себе представить командира в любви? Я – нет. Человек может всю жизнь прожить, жертвуя собой, ради эгоизма другого, который только растет. А что на финише жизни? А спросить себя – страшно. Ответ будет жестким. К, сожалению, это понимаешь с возрастом. В молодости все видится иначе. Молодость имеет большой запас времени и рассчитывает исправить, учесть прежние ошибки, повлиять на любимого человека. Как только начинает понимать, что жертвует, получает удар. До этих пор он не жертвует, а пытается спасти свою любовь, вступая в полосу эгоизма. А она нужна твоя любовь? Но все приходит со временем. И судьба у каждого своя. Поэтому я не верю в жертвенность в любви ради любви.

– А ты сам эгоистичен?

– Конечно. Я не исключение в тех рамках влюбленности. Но в жертву пока ничего не приносил, и принимать не хочу.

Так за шутками была вброшена в мою память идея творчества. Возможно, она упала на вспаханную почву. «О чем писать», – думал я. Иногда идея возникала в памяти, но потом быстро исчезала, оставляя шлейф мыслей о том, что навещали меня.

Я честно несколько раз пытался начать работу, но, увидев перед собой чистый лист, мои мысли витавшие до этого стройными строчками, превращались в набор слов, скачущих, как попало и часто не связанных между собой. И это у меня журналиста! Посидев так несколько минут – я откладывал бумагу. Я представлял, о чем буду писать, и даже придумал рабочее название «Жизнь за кадром». Что получится, рассказ или что-то более масштабное. На основе моих встреч с разными людьми, написать про жизнь артиста за кадром, по ту сторону операторской камеры. Я стал делать наброски, записывать отдельные моменты. Таким образом, накапливался материал, а времени привести это в порядок, не было. И я решил, что надо взять отпуск. Так и сделал.

Вот так и началась моя история. С обычного разговора, на обычной встрече. Наверное, все начинания возникают, буднично, с идеи, поступка, которые дают толчок развитию событий.

Снова дома

Воспоминания пронеслись в моей голове, я вернулся к реальности и посмотрел в окно машины, которая неслась по таким знакомым и в тоже время новым улицам. Июньское утро заставило просыпаться город. Был тот час, когда солнце еще не вступило в свои права и не обдавало жарой. Утренняя прохлада радовала и позволяла дышать легко и свободно, не прячась от палящих лучей. Город, казался чистым и прибранным. Именно казался. Не значит, что он весь в грязи. Но это особое свойство. Эффект прибытия. Так бывает, когда после отсутствия возвращаешься в родные места. И город, кажется чище, как будто он прихорашивался к твоему приезду и ждал тебя, соскучившись в разлуке. И только потом начинаешь замечать, что дворники не везде одинаковы.

За время моего отсутствия город изменился, как и я. Появились подражания столичному блеску вперемешку с атрибутами провинциального города. Я не узнавал знакомых мест, как обычно бывает, когда долго отсутствуешь. Даже хорошо, знакомые улицы, по которым много раз ходил, в этот момент утрачивают свою реальность. Это был для меня другой мир. Скоро он станет моим и все будет привычно, но пока для меня он был иной, завораживающий, сулящий неожиданности.

В голове вертелась мысль, что я еду домой. В свой дом. Да, у меня была квартира в Москве, но это был иной дом. Здесь дом детства. В квартире никто, не жил. Она пустовала. Я ее берег, не продавал и не сдавал. Это был мой запасной аэродром. За ней ухаживали, периодически проветривали, убирались. Поэтому она должна быть в приемлемом виде. Мне хотелось уединиться, и я хотел иметь на это право. Чувство, что в ней кто-то жил не для меня. Чужой дух будет витать, а мне не хотелось его ощущать. Это был мой дом.

Я нащупал в кармане ключ. Когда поезд подходил к городу, я его достал и переложил в карман пиджака. Он всегда практически был со мной, где бы я ни был. Он придавал чувство уверенности, некой стабильности. Я знал, что есть заветная дверь, которую откроет этот ключ, хотя за ней меня уже никто не ждал. Жаль. Но так есть. Теперь это был ключ моей памяти.

Большинство людей чувствуют себя увереннее, имея ключ от входной двери. Именно входной, которая, впускает тебя в твое жилище. Не говорят от выходной двери. Нет именно входной. Выход из квартиры чаще всего есть, а вот есть ли вход в нее. Человек теряется, когда обнаруживает пропажу ключа. В первое время охватывает волнение или страх. И не только за то, что кто-то, чужой проникнет в дом. Это потом. А первоначально чувство пустоты, чувство бездомности. Вот недавно был и вдруг исчез. Кто ты теперь? Бомж? Нет, нет. У меня есть жилье, но тревога попасть в него не пропадает. Это потом ясно, что откроют, но в первый миг – инстинкт бездомности еще не осознанный на секунды накрывает.

Пока я размышлял о бездомности и входных дверях, такси подъехало к дому.

Это была обычная «хрущевка». Сколько лет стоит. Скольким она позволила выехать из бараков. Помню однокомнатную квартиру на пять человек. И переезд считался как переезд во дворец.

Я подошел к двери, достал из кармана ключ, повернул его в замке, открыл дверь и, перешагнув порог родного дома, замер на мгновение, чтобы ощутить тишину.

Я прошелся по квартире. Квартира выглядела также, как я ее оставил много месяцев назад. Везде царил порядок. В зале, как и прежде у стены стоял стол, а вокруг него три стула. У окна телевизор, у противоположной стены два кресла с журнальным столиком. Напротив стола небольшая стенка с посудой и прочими домашними вещами. В маленькой комнате стояли диван, шкаф для одежды и письменный стол. Я осмотрелся – обычная обстановка такого типа квартир. Пройдя на кухню и открыв холодильник, обнаружил, небольшой запас продуктов. И самое главное для себя я обнаружил в шкафу – кофе. Все это было заслугой тети Иры, которая присматривала за квартирой.

Вот он мой кров, мое убежище, моя берлога. Сколько здесь проведу времени, знает только ведунья судьба. Очевидно, немало времени нам придется провести вместе. Ты будешь знать мои мысли первой. Прими меня.

Я начал разбирать свои вещи и раскладывать их по местам: одежду в шкаф, бритвенные принадлежности в ванную, папку с набросками книги положил на стол. Хотелось, чтобы дом принял вид жилого, и в нем чувствовалось присутствие человека. Когда в доме порядок он с тобой заодно, а так каждый сам по себе. Разобрав вещи, достал со дна сумки толстую тетрадь в темно – синем коленкоровом переплете, улыбнулся, глядя на нее и захватив с собой, прошел на кухню. Положив тетрадь на стол, зажег спичку и поднес к газовой горелке, которая полыхнула, синим пламенем. Поставив кипятиться воду в чайнике, я пошел принять душ, чтобы смыть дорожную пыль. Посмотрев на себя в зеркало, и проведя рукой по щеке, решил, что не мешает побриться. Это трехдневная щетина или борода могут быть аккуратными, а однодневная – это распущенность, лень и неуважение к себе.

Когда вернулся на кухню в свободных легких джинсах и футболке, чайник тихонько фыркал, как бы призывая, что пора. Я положил в турчанку кофе, залил водой и стал ждать, когда кофе сварится. Во мне пробуждалось новое чувство, что-то похожее на урчание чайника. Мне нравилось начинающийся день. Я мысленно прорабатывал забавные варианты своих действий на день. Дождавшись, когда кофе сварится, я налил его в чашку, сел к столу и открыл тетрадь.

Это был дневник моей юности. Ему было уже лет двадцать. Страницы пожелтели от времени, поистрепались, края листов были уже потерты и местами согнулись от частых перемещений из сумки в сумку и редкого перелистывания. Время еще не стерло чернила с листов, хотя они уже заметно поблекли. Так уж случилось, что в семнадцать лет я начал вести дневник, которому поверял свои чувства, мысли, что в то замечательное время захватывали меня, одолевали. В них была простота, наивность, но они были искренними. У юности нет комплексов, которыми мы обрастаем, идя по жизни, во всяком случае, иные не так жестки. Вот так и идешь из детства к юности и далее и однажды обнаруживаешь, что вчерашние мальчишки стали юношами, а девчонки девушками. Если раньше все играли вместе, то потом компании собираются по половому признаку. Но даже тогда вчерашние девчонки были для меня просто друзьями.

Этот дневник был мой амулет. Долгое время, пока я учился в институте, он лежал в ящике стола, словно ждал меня, но я к нему не притрагивался, не видел в этом смысла. Перечитывать, что было написано под наплывом юношеских чувств, не хотелось. Возможно, если бы его тогда прочитал, его бы и не было. Почти наверняка выбросил бы, как неудачный период в своей жизни. Но такого не произошло, чему потом я был неоднократно рад. Уезжая в Москву, я взял его с собой. Это была частичка моего я, и оставлять ее одну не хотелось. Потом стал брать дневник в командировки, все-таки что-то родное. Так он и ездил со мной. Вот и потрепался от путешествий.

Тетрадь не была исписана до последней страницы. Не законченный дневник словно ждал продолжения, а его все не было вот уже двадцать лет.

Это был не законченный роман моей юности, моей первой, и кто знает, может быть и последней, любви. Дописать его я не сумел, а выдумывать окончание не хотелось. Он был посвящен всего одной девочке, моим отношением к ней. И писать в нем о ком – то, еще, тогда не смог бы, потом было не до него, а затем просто кощунством к памяти того времени. Да и другая, с моим отношением к ней в этом дневниковом романе, была бы уже лишней.

Иногда, я пролистывал его, читая отдельные страницы, вызывая в памяти краски того времени.

Вот и сейчас, отпивая обжигающий кофе, я поддался порыву, пролистать его, но, решив не впадать в ностальгию, глубоко вздохнув, отложил тетрадь, проведя пальцами по страницам. Не время. Меня ждут иные великие дела. Интересно только, где сейчас эта девочка? По-прежнему живет в этом городе или уехала? Наверное, уже замужем, и, наверное, есть дети. Интересно было бы ее увидеть. Какая она стала? Узнал бы, я ее или нет? А она меня? Хотя меня вряд ли.

Хватит предаваться иным мыслям, есть иные вещи, ради которых и приехал. И я сказал вслух: – Дела и другая женщина.

Утро

Сегодня с утра шел дождь. Летний дождь, когда ощущение времени несколько стирается и ждешь, что скоро тучи разойдутся, и снова выглянет солнце, которое начнет играть бликами в лужах.

Я люблю дождь. Не осенний, заунывный, серый, мрачный, который льет несколько дней и приносит угнетающее чувство замкнутости пространства, когда он порывами ветра рвет с деревьев листья и кружа их и разнося по земле.

Я люблю не долгий дождь. Люблю, чтобы он барабанил крупными каплями по стеклу и, стекая ручейками, рисовал причудливые узоры.

Такой летний не продолжительный дождь давал возможность сказать себе: – «Ну, вот. Значит, опять откладывается поход по делам. Я сегодня ленюсь».

Это обычная лень, которая давала возможность никуда не идти, ссылаясь на дождь. Становилось легко и непринужденно, что можно ничего не делать, а просто заняться простыми вещами: читать, смотреть телевизор. Появлялся повод к относительному безделью. За это я и любил дождь.

Мне нравилось смотреть за окно, на одиноких прохожих, которые вынуждены, были идти по делам, что давало некое чувство превосходства над ними в данный момент. Нахождение в замкнутом пространстве не приносило неудобств, а только меланхолию. Глядя на дождь, вспоминается прошлое, строятся планы на будущее.

Итак, сегодня шел дождь. В общем, я жил своим временем, а мысли были предоставлены сами себе и находились в свободном полете, перелетая из одной темы в другую. Легкость и непринужденность. Ощущение, что скоро станет ясно. И когда первые проблески солнца сквозь редеющие тучи начинают пробиваться и бить в лужи, отражаясь цветами радуги, возникает чувство новизны, свежести и обновления.

Поэтому утром, когда я увидел дождь, то не огорчился, так как спешить мне было некуда. Это было сигналом, что пора работать, согласно установившемуся режиму.

Я уже несколько дней находился дома, позволяя себе иногда вылазки в магазин, чтобы заполнить холодильник. Распорядок дня установил. Утром я готовил холостяцкий завтрак и обязательно варил кофе. Иногда, чтобы разнообразить вкус добавлял чуть соли и корицы. Запах вареного кофе разносился по квартире, и я чувствовал, что начался новый день. Потом садился за стол, обдумывая сюжет. Были наброски, о чем я хотел писать в надежде, что кто-то их потом напечатает и прочтет. Если получится. Мне нравилось работать с бумагой и ручкой. Конечно, веяния времени требовали своего, и я применял в работе диктофон, компьютер, но первоначальные записи любил делать ручкой. Что-то было в этом необъяснимо притягательное, когда ручка спешит за мыслями, порой не успевая, которые пытаются выстроиться и поднимают в голове такой шум, что не успеваю все их записать, и что-то исчезает. Но навыки работы давали всходы, и дело продвигалось.

Я давно работал журналистом, и думаю не плохим. Был узнаваем в редакциях, экономических и политических кругах. Старался писать и говорить о том, что мне близко самому. Поэтому со временем обо мне сложилось определенное мнение и мое имя позволяло попасть, на конференции, встречи, тусовки, когда хотел. Я не копался в грязном белье известных людей. Я давал им возможность сказать о положении вещей то, что они хотели бы сказать близким. Заранее готовился к встрече. Принцип простой – чтобы я сам сказал, если бы оказался по другую сторону. Вот и готовил встречу. Мне не было стыдно за написанное, и всегда был готов отвечать – кому угодно, где угодно за свои слова.

Порядочность, как и невинность, дается от природы один раз – теряется мгновенно.

Я хотел быть честным и порядочным и старался не скатиться до желтой прессы. Мои статьи часто были об экономике, политике. Хотя сами темы не располагали к честности. Возможно, да и очевидно, что то, о чем я писал, не интересовало десятки миллионов читателей. Но. Но рано или поздно каждый интересовался этими темами, так как это была наша ежедневная жизнь. При всем многообразии встреч, как всегда что-то оставалось за «кадром».

Поэтому, занимаясь завтраком, глядя, изредка на дождь за окном, испытывал двоякое чувство: радости и грусти. Радости, что можно заняться делами, грусти потому, что мысли, которые отбрасывал в суете, вторгались и занимали всего. От них нельзя было просто так отмахнуться – они были везде.

Так занимаясь завтраком, я вспомнил встречу, которая произошла в один из первых дней моего приезда. Это была случайная встреча. Я никому не звонил, чтобы не нарушать свой режим работы, потому что знал, что потом восстановить будет его сложно. Но все так выбирался в город, побродить, посмотреть, развеяться. В один из таких дней и произошла встреча.

Однокурсник

– Макс!

Я оглянулся. Мне показалось или кто окликнул? Нет, кажется меня, ко мне направлялся мужчина с широкой улыбкой на лице. Да, знакомое лицо. Это был мой однокурсник Николай. Коля.

Ну вот, кончилось одиночество на улице.

До этого я бродил по городу с видом праздного зеваки. Что и было в действительности. Заглядывал в магазины, радовался солнцу. Мысли бродили в голове сами по себе. Что вижу о том и думаю. Это чувство безделья успокаивало. Приятно иногда ничего не делать. Просто лениться. Время было около двух часов, но улица была заполнена народом, как будто никто не работал, как и я проводили время в ничегонеделании. Вот прошла стайка девушек, милых, юных, стройных. Весело разговаривая, они не забывали смотреть, какое впечатление они производят. Господи, да конечно чувство зависти у тех, кто старше, так как у вас еще так много впереди. Это потом вы перейдете в другую возрастную категорию. А пока ваши мысли, к счастью, не об этом, а том, как вы выглядите.

Пожилая пара сидела на скамеечке. Оба ухоженные, внимательные друг к другу. Мне нравились пожилые люди, которые вместе проводили время. Сколько ими пережито знают только они. Со временем любовь, если она была, перерастает в чувство уважения и признательности друг к другу. А это крепче просто эмоций. В своей жизни человек влюбляется множество раз, а вот любить дано не каждому. И как понять ту грань, между влюбленностью и любовью. Да и надо ли?

Итак, меня окликнули.

– Привет, Макс! Иду следом и думаю, ты или нет? – сказал Коля, – Что делает здесь столичный житель в это время дня, прохаживаясь по улице? Хорошо выглядишь.

– Привет Коль! Спасибо за комплимент, но и ты как вижу, не стал хуже, а только возмужал. С возрастом мужчины мужают, матереют. Особенно это вспоминается первого января. А вот женщины, увы, часто думают, наоборот, про себя.

Николай не был моим близким другом в годы студенчества, но мы часто проводили время в одних компаниях. Выглядел он действительно хорошо. На нем был темно – серый костюм в мелкую чуть заметную полоску, голубая рубашка и серо – синий галстук. Черные ботики были начищены до блеска.

– Какими ветрами в нашем вернее, в родном городе? Ностальгия или дела?

– Он тоже подумал о ностальгии. Может это приходит с возрастом, – подумал я.

– Да просто в отпуске. Решил приехать на свою родину, побродить. Вот и гуляю сам по себе.

– А почему сам по себе? Что больше не с кем? Жена, дети?

– Да, знаешь как-то, вот жены нет, и не было. На счет детей не могу сказать с уверенностью. Помнишь, как наш преподаватель говорил – «Если ты видишь на улице одинокого ребенка, подойди и дай ему рубль, это может быть твой ребенок». Но пока никто прав на мое отцовство не заявлял.

– Не помню. Но сказано хорошо. Если ты гуляешь сам по себе, то может быть, посидим где-то, поговорим, что-то вспомним? У меня сейчас тоже есть свободное время.

– Идет. Только ты все-таки, местный и лучше знаешь места посиделок, где тихо и спокойно. Предлагай!

– Поехали. Тут не далеко есть ресторанчик, где и тихо и кухня не плохая.

Вспоминая прошлое, мы свернули в ближайший переулок, и подошли к машине. Это была вишневая «Ауди».

– Вот оно скромное обаяние буржуазии, – сказал я.

– Да, работаем, стараемся. Нам в провинциальном городе тоже есть, где на хлеб заработать.

– Да тут не только хлеб. И чем же ты зарабатываешь на свою булку с маслом и икрой?

Мы сели в машину и направились по улицам города.

– Много всего было, – продолжил Николай. – И свой бизнес, но не пошел. Но вот уже несколько лет работаю в филиале одного из московских банков. Не обижен, ни работой, ни заработком.

– Свой бизнес сложная работа, – поддержал я. – Это не каждому дано. Я не пробовал – знаю не мое. Все-таки, большая часть населения наемные. И выдержать нагрузку дел, конкуренции не всякий сможет. Хлеб не из легких. К сожалению, многие видят внешнюю сторону, квартиры, машины, отдых. А как это все доставалось? В основном в поте. А ты как в банке? Положение устойчивое?

– Да пока все хорошо. На хорошем счету. Я директор филиала. Бываю и Москве, но все наскоком. А что это ты спросил?

– Да вот потому, что я живу в Москве и немного знаю эту «кухню». Что такое банк в большинстве своем? Супермаркет по продаже финансов. Все прописано. Отклонения не поощряются, свое мнение только когда спросят. Продавай услуги по инструкции. Разве не так?

– Так, конечно. Но платят. И я довольствуюсь тем, что имею. Не тот возраст, чтобы искать лучшие места, которые могут оказаться сомнительными.

– Это ты прав.

Так разговаривая, минут через десять мы подъехали к ресторану. Фасад был стеклянным, что мне понравилось. Я любил кафе и рестораны, где я мог сидеть и видеть улицу. Мы заняли крайний столик у окна. Шторы были прозрачны, и дневной свет позволял не включать лампу на столе. Официантка подошла практически сразу, как только мы расположились, и подала меню.

– Ты знаешь кухню тебе, и заказывать, – предложил я. – Но есть не очень хочется.

– Тогда предложу пока по фирменному рыбному салатику. Из напитков – апельсиновый сок. Потом кофе. Я за рулем, а ты будешь что пить?

– Мне, пожалуйста, красный мартини с оливкой. А так согласен. Дальше посмотрим.

Приняв заказ, официантка удалилась.

– Как ты там в столице? Ты же журналист. Иногда попадаются твои статьи. Читаю с удовольствием.

– Спасибо, благодарный читатель, вот на таких читателях и держится моя работа.

– Судя по статьям у тебя достаточно широк круг общения. Интересная жизнь. Знаешь наверняка больше, чем можешь написать.

– Все это так, но хлопотная. Не легкая скажем. Но в основном, то и знаю, что печатают, а вы читаете. Все зависит от газеты или журнала, целей издательства, его владельцев. Укладываешься в общую линию стратегии и тактики – печатают все.

– И как укладываешься?

– В основном да. Я пишу, что мне интересно самому. Получается как бы независимо. А может просто интересно. Тебе, как читателю, лучше знать. Я держусь на вашем чтении, ваших покупках прессы.

– Хорошо. Но вот между строк все-таки, что-то остается? Не может не оставаться. Я вроде бы не глуп и интересуюсь и экономикой и политикой, но не понимаю, что иногда происходит. Собираясь в отпуск, начинаешь думать куда поехать? То ли террористы, то ли катаклизмы, то ли просто попадешь на деньги. Ты встречаешься с людьми знающими, имеющими больше информации, влиятельными. Почему это вещают, что терроризм не имеет лица?

Мне не попадалось в прессе, что террорист католик, христианин, увлеченно говорил Николай. – Нет, есть, конечно, но за ними такие длинные уши ислама. Почему именно эта религия, вдруг оказалась такой агрессивной? Почему они лезут в Европу, Америку. Устраивают там террор? Я в целом не против мусульман, но почему все столь односторонне?

В это время принесли наш заказ. Я сделал глоток из фужера и почувствовал знакомый приятный, чуть горьковатый вкус мартини, смягченный оливкой, плавающей в фужере. Я задумался над его вопросом. Если бы я знал ответы на все вопросы, что мне задают. И все было не так просто. Эти отношения религий всегда были очень тонки.

– Эхо прогресса, – ответил я. – Христианство тоже по локти в крови. Ты вспомни историю.

Времена инквизиции, когда людей казнили за малейшие подозрения против церкви. А рыцари? Приходили и насаждали христианство мечем. А миссионеры? Их вера была самой правильной? Их звали? Кому мешали инки с их цивилизацией и знаниями? Встречали, как гостей, а не как врагов. Вот и надо искать истоки в далеком прошлом. В этих новых странах потихоньку развивалась промышленность, но ведущие посты в ней сохраняли европейцы. Они были образованны в отличие от местного населения. Не умнее, но образованнее. Подрастающее поколение видело это не равенство. Их существование было на положении рабов. Но они тоже хотели вкусить плоды цивилизации, но уровень знаний не позволял этого достичь. В результате появлялось раздражение, озлобленность. Почему пришлые хозяйничают в моей стране? Они привыкли жить по своим укладам. Необходимо также учитывать и то, что это теплые страны. Климат не требовал острой борьбы за выживание населения зимой, как это было в Европе. Но желание получить большее не пропадало. Кому удавалось, уезжали в Европу, в надежде на лучшее. Их принимали, давали не сложную работу и все. Они меняли климат, но не круг. Озлобленность не пропадала.

Отглотнув мартини, я продолжил: – В итоге вспышка насилия со стороны приезжих к местному населению. Мое мнение, что европейцы виноваты в том, что они изначально повели себя так, как, будто у них вина перед этими народами. Это происходит и сейчас. Что вот они такие в общем сытые по сравнению с другими. Надо помочь. А надо было прививать втягивать их в свою культуру. Благотворительность не должна быть с выражением вины на лице. За что извиняться? За то, что сумели развить техническую цивилизацию? Это не вина, а заслуга. А когда помощь регулярна, к ней привыкают. Зачем работать, если и так минимальные потребности можно получить даром. А аппетит приходит во время еды. Хочется больше. Лучшие квартиры, машины. А что ты сделал, чтобы это иметь? А ничего! Вы должны, потому что вы сытые.

Никому не приходит в голову поделиться своим, личным. Если ты имеешь хорошую квартиру, и к тебе приехал бедный родственник и начинает вести себя так, что твоя собственность часть его. Ты будешь согласен? Нет. Ты это заработал.

– Так может быть их всех в резервацию?

– Резервация имеет разное значение. В последнее время чаще ассоциируется с понятием тюрьма на воле, за колючей проволокой. А есть еще – это место, где сохраняются обычаи того народа, который веками жил на этой земле. Им как раз можно выходить, к ним нельзя. Мне больше нравиться второе толкование. А нарушители должны отвечать по законам того государства, где живут. Во многих странах это сложилось стихийно. Знаешь, наверное, есть целые районы, где проживают люди одной национальности. Они устанавливают там свои правила. Любой вошедший туда не их группы – чужой. Государство изначально не должно было позволять расширяться этому. Теперь часто бывает уже поздно. Слишком велики масштабы.

– И что? Так теперь и будет? У меня ощущение, что это третья мировая война. Война религий. Только одна сторона нападает, а другая молчит. Почему в исламских странах нападают на учреждения европейских государств, а в Европе этого нет?

– Это уровень религиозности. Влияние на людей. Европа уже больше светская, чем религиозная. Религиозной в таком же смысле она была несколько веков назад. Нужно уметь, хотя бы попытаться договариваться. Сила это уже крайняя мера. Но это не моя компетенция.

– Договариваться? Да, глядя на все это, иногда хочется сбросить на отдельные участки атомную бомбу для профилактики, чтобы другим было неповадно!

– Ты заболтался парень. Там живут люди.

Пересечение времен

Мои воспоминания прервала трель телефона, и только я поднял трубку, как услышал: – Ну, ты все-таки, свинтус. Уже несколько дней в городе и даже не позвонил!

Это был Сергей, мой лучший друг, бывший однокурсник. Мы много проводили времени вместе. Вместе ухаживали за девушками. Нам было всегда, что вспомнить. Иногда мы перезванивались, иногда виделись, когда он приезжал в Москву, но это было редко. С момента нашей последней встречи прошло около года. Он был женат, у него была замечательная жена и уже взрослый сын. Сам он имел небольшую торговую фирму по бакалейным товарам, как он сам говорил, – «Торгую колониальными товарами». Это давало ему возможность жить в относительном достатке. Он всегда был предприимчивым в отличие от меня, но иногда я его обходил в отношениях с девушками. Не может во всем везти. Если он знакомился с девушкой, то при знакомстве со мной она начинала отдавать предпочтение мне. Он не обижался.

– Привет, Серега! Да не шуми ты! Я всего несколько дней, как приехал. Есть дела и не хотелось ни на что отвлекаться. Поэтому ни кому не звонил. Ты, как понимаю, узнал о моем приезде от Коли?

– Конечно, а как еще. Ладно. Хватит отшельничества. Сегодня в семь вечера жду тебя в ресторане.

Он назвал ресторан и где он находится.

В оговоренное время я входил в зал ресторана. Это был не большой тихий ресторан, с двумя залами, в каждом столиков восемь. В зале был свет, достаточный для освещения и не навязчивый от излишка иллюминации. Окна были зашторены, поэтому дневной свет, как и шум улицы не мешал. Было все достаточно уютно. Я увидел Сергея за столиком у стены. За столом он был не один. Рядом с ним сидела женщина. Сергей сидел лицом к входу и поэтому, когда я вошел, он сразу увидел меня и поднялся мне на встречу, раскрыв объятия. Мы обнялись, похлопывая друг друга, и направились к столику. Сергей, осмотрев меня, заметил, что не особенно изменился и должен по – прежнему нравиться женщинам и на его фоне еще лучше.

– Ты грубо льстишь – заметил я. – Но, скорее всего я типичный мужчина средней полосы России.

– Если ты типичный, тогда какой я? Но не будем о себе, еще наговоримся. Я хочу вас познакомить. Таня, это Макс. Макс, это Таня. Таня, я тебе о нем рассказывал, теперь есть возможность сравнить оригинал с моими фантазиями.

– Здравствуй! – сказал я, чуть осипшим от неожиданной встречи, голосом.

– Здравствуй! Надеюсь, узнал меня? – услышал я голос из далекого прошлого.

– Конечно. Ты всегда была узнаваема.

– Так вы, что знакомы? – выпалил Сергей. – А я думал, что вот будут у них новые знакомые. А оказывается, я опоздал и все в этом мире движется по кругу, даже знакомства. И когда же вы успели познакомиться?

– Потом, Сергей, потом – ответил я. – Это сейчас не так интересно.

– Да мы практически выросли в одном дворе – успокоила его Таня.

Мы сели. Сергей справа от Тани, я напротив нее. Слева кресло осталось свободным, на нем лежала сумочка. Предусмотрительно, подумал я. Выбора не было, и мое место было кем-то, предусмотрено. Не думаю, что Сергеем. Но это и хорошо. Я сам люблю сидеть напротив собеседника, или незнакомого человека, смотреть за его мимикой, руками, выражением глаз.

– Он про тебя, ничего, что на ты? – я кивнул, – сегодня все время вспоминает – сказала Таня. У нее был мягкий спокойный голос. Голос, который я не слышал вот уже двадцать лет, но который не забыл.

– Вот Макс придет, вот увидишь, что еще не перевелись мужчины в расцвете сил. Правда, я не знала, что это будешь ты. Это полная неожиданность для меня, думаю, что для тебя тоже.

– Именно так. А что касается расцвета, то у каждого он свой, как и увядание.

– Ребята, я вам не мешаю? – подал голос Сергей. – А то вы сейчас окунетесь в пучину своих воспоминаний и когда вынырнете не известно, а мне что, сидеть и ждать вас на берегу, глуша одиночество алкоголем? Раз уж встретились через столько лет, то думаю, еще будет повод предаться воспоминаниям.

– Извини, но мы знакомы были в далеком детстве, а потом пути разошлись, так что воспоминаний не много – объяснила ему Таня.

– Кто знает. В любой встрече по жизни могут быть элементы неожиданности, некоего чуда. Как сейчас – парировал я.

– Все воспоминания потом, а сейчас что будем, есть, пить? Нет, наоборот пить, и есть? – подал инициативу Сергей. – Таня посидит с нами, потом оставит нас на мальчишник – пояснил он мне программу на будущее.

– Знаешь, ты инициатор ты и заказывай. А, Тане, с нами, думаю, будет действительно не весело. Мы же, как канадские лесорубы – в лесу о женщинах, с женщинами о лесе. Поэтому выбор не большой, либо слушать наши воспоминания, раз другим предаться не дают и которые, понимаем только мы, либо отпустить мужчин на волю.

– А почему канадские?

– Для красоты предложения.

– Ах, вон как оказывается все не просто!

Пока Сергей заказывал, а мы беседовали, я рассматривал Таню. Она была очень миловидна. Даже красива. Каштановые волосы, прямые до плеч, как и раньше, и что удивительно в наше время, собственные, оттеняли ее смуглое лицо. Если сейчас многие стараются придать смуглый цвет кожи за счет соляриев, то ей это было не нужно. «Да, все, а-ля натюрель» – подумал я. Брови ровными дугами, огибали глаза. Ближе к переносице они шире и сужались к наружным уголкам глаз. Ее зеленые, чуть раскосые глаза, придавали восточную пикантность лицу. Когда она смеялась, он становились чуть светлее, словно подсвечивались искорками смеха изнутри. Чуть пухлые губы, уголки которых были чуть приподняты, не портили ее. Нос прямой, строго очерченный. Косметики было мало. Да и зачем ей много. Красоту не надо усиливать, ее надо только подчеркивать. Высокая грудь, обтянутая легкой белой блузкой подчеркивала ее натуральность, хотя в наше время это не факт. Я смотрел на нее, и находил, что она изменилась в лучшую сторону. Я машинально сравнивал ее с прежней Таней. Время пошло ей на пользу. Раньше я не смог бы ее так рассмотреть, да и где? Та Таня далеко, а эта сидит напротив и не отводит взгляд, словно, как и я изучает меня.

– Что сильно изменилась?

– Немного, но в лучшую сторону. Это не комплимент. Это правда.

– Спасибо.

Что-то в ней, конечно, изменилось. Может быть влияние того мира, в котором она жила. Возможно, не все складывалось так гладко, как она хотела бы. Остались ссадины на сердце, и отвечать тем же стало необходимостью. У каждого свой способ защиты.

В это время принесли заказ. Мы выпили немного. Легкие закуски иногда отвлекали нас от беседы, но в целом это был разговор, ни о чем. Как выглядит город сейчас, что изменилось и так далее. Примерно через полчаса Таня сообщила нам, что ей пора и поднялась. Мы с Сергеем тоже встали. Он чтобы проводить, я чтобы попрощаться.

– Удачи вам, мужчины. Всего доброго Макс. Увидимся.

– Надеюсь. Ходим по одним улицам.

– Уверена, хотя столько лет ходили по разным.

Сергей пошел проводить. Она шла, стуча каблучками по полу, как бы сообщая о своем уходе. Вскоре звук затих. Да она знала, что она из себя представляет.

Когда они уходили, я смотрел им вслед. Думаю, что Татьяна чувствовала это. Да, очевидно она всегда чувствует внимание мужчин к себе. И это нормально. Важно как к этому относиться. Походка была уверенной. Да, Таня, была женщиной очень высокого уровня. Кроме внешности она была, как и прежде умна, отметил я про себя. Пока мы разговаривали, я обратил внимание, что ее познания в жизни достаточно широки, к тому же при наличии собственного мнения. Во всяком случае, это была не пустышка для выходов в свет. Она была сама для себя.

Вскоре Сергей вернулся.

– Вы что действительно выросли в одном дворе? – начал Сергей, садясь за стол.

– Нет только, что придумали. Выросли – сильно сказано. Жили в разных дворах, пока были детьми, играли в общие игры, а потом кто куда. Так, что твой не запланированный сюрприз удался. Спасибо.

– А как тебе она?

– Одобряю твой выбор. Во всяком случае, внешне на высшем уровне. Да так на первый взгляд не глупа.

– Будь спокоен внутри такая же хорошая. Когда у нас тобой были плохие женщины?

– Что значит внутри?

– Внутри это значит в душе и по уму.

– Ах, вон это что значит! А ты что, успел заглянуть в душу? Сам все рассмотрел или?

– Хамишь?

– Нет, только разминаюсь.

– Но она действительно умна, начитана.

– А ты знаешь, что красивая и умная женщина опасна для окружающих? И когда она успела это все взять от природы? – спросил я, не говоря о том, что я ее не так плохо знал, но не хотел об этом говорить, иначе придется все рассказывать.

– От щедрот Господних. Оказалась в нужное время в нужном месте. Ну и сумела все это не растерять по дороге жизни к нашей с ней встречи.

– Не растеряла бы теперь.

– Ладно, давай лучше выпьем, – предложил Серега. – Выпьем, по мужски, водочки, хотя знаю, что ты не любитель ее, и просто поговорим. Тем более, что мне надо с тобой посоветоваться, как с опытным товарищем, другом, не растерявшим своей привлекательности дожив до седин и оставшегося, до сих пор холостяком. У тебя иной взгляд на жизнь, как холостяка.

Мы выпили по рюмке залпом и замолчали, вкушая холодный напиток.

– Ты, наверное, понял, – продолжил Сергей, – что Таня здесь не зря оказалась. Это я оказался на перепутье. Мне очень нравится Таня, и не просто нравится. Но ты все знаешь, семья у меня не плохая. Лиза замечательная женщина, сын Дмитрий. Но вот нет уже тех отношений, что были раньше. Что-то ускользает. Все вроде бы как прежде, а вот тяги к дому нет. Там все уже ясно. Я понимаю, что возраст, но хочется иногда и романтики в доме. Может быть это синдром хронической усталости от совместной жизни? Что скажешь?

– Это мозги у тебя ускользают. И не факт осталось ли еще что-то. Романтика? Ну, сходи в поход, потаскай рюкзак, вспомни молодость. Да и не может быть тех отношений, что были раньше, не может. Мы все другие. К тому же Серега, я не настолько мудр, чтобы давать советы в подобных случаях. С сединой, как ты заметил, появляется опыт собственной жизни, собственных ошибок. Я понял, что не люблю давать советы. Совет – это побуждение к действию, рекомендация как действовать. И тот, кто советует, берет часть ответственности за последствия на себя. Я не боюсь ответственности в целом, но не в подобных случаях, в отношениях людей и не просто людей, а мужчины и женщины. Если ты, последуешь моему совету, и что-то не заладится, я буду чувствовать себя виноватым перед тобой.

– Да брось ты, какая вина!

– Да нет, именно так. Поэтому я могу высказать свое мнение не более. А что делать это ты сам должен думать. Видишь ли, Серега, я понял, что пока мы идем по жизни у каждого из нас на дороге свои грабли. И каждый сам решает наступать на них или нет.

– И все-таки, я мечусь между двумя женщинами. С одной хочется быть рядом, засыпать, просыпаться. Перед другой, чувствую вину, за, в общем, хорошую жизнь, что прожили вместе. Пережили какие-то сложности, радости.

– Ладно, я просто выскажу свое мнение.

– Давай сначала выпьем?

– За что?

– За нас. За тебя, за меня. За встречу. Состояние такое, что хочется выпить.

Он налил в стопки водки. Чокнулись. Сергей залпом опрокинул свою порцию. Он умел пить. Именно умел, мгновенно, залпом. У меня так не получалось. Я все время пил глотками, что вызывало спазм. Может быть, поэтому я не любил крепкие напитки. Вино можно было держать во рту, наслаждаясь его вкусом.

– Ну, теперь давай, высказывай свое мнение.

– Мнение холостяка. Наивный. Выстраивая отношения с женщинами, мы мужчины, всегда идем на компромисс. Когда ты женился, ты знал, что ограничиваешь себя свободным временем, но получаешь уют, общение вечерами, внимание, а не одиночество перед телевизором. Мне легче из-за профессии. Я не часто бываю дома вечером. Поэтому такие моменты для меня отдых. Чем тебя не устраивает Лиза?

– Да она замечательная. Дома все в порядке, уют, чистота. Семейных передряг нет.

– И что тебе надо? Я понимаю, когда люди расходятся по причинам регулярных скандалов, не буду говорить о причинах. Но если их нет. Что тогда? Красивое тело? А это немало для жизни? Да и ты не отличаешься юношеской стройностью. Насколько хорошо ты знаешь Таню в быту? Как она будет вести себя дома в роли хозяйки? Да она хороша, радует глаз. Но она не вещь. Что ты получишь взамен? У тебя свои привычки, начиная с раннего утра. Что есть? Как есть? Что одевать? А ты вообще разговаривал с Таней на эту тему? Или хоть намекнул? Или это ее инициатива?

– Нет еще. И она не проявляла ни малейшей инициативы к установлению иных отношений. Это пока мои мысли, раздумья.

– Это фантазии о потенциальном будущем? Ага! Я хочу жениться, но избранница об этом еще не знает. Может быть, она сама не захочет. Если она умная женщина, то прекрасно понимает, на что должна пойти и что ты приносишь в жертву ей свое прошлое, тем более, если нет негатива в семье. Память хранит выборочно, что мы боимся потерять. А ты боишься потерять свое прошлое. Нет, Серега, я не советчик в таких вопросах. Знаю только, что в любом случае ты что-то потеряешь и будешь об этом жалеть. Вопрос только в том, что терять. Какова цена этой потери. Отношения мужчины и женщины всегда индивидуальны. Ты должен сам решить, без советов. Как говорится: «Это твой тягостный крест и тебе его нести всю жизнь».

– Да, здесь ты прав.

Он снова налил себе и выпил. Затем закурил и задумался в грустном молчании. Я смотрел на него, и мне было жаль своего друга. Я не мог ему помочь. И не потому, что дам не правильный совет, а потому что он был мой друг и должен был сам все решить, а еще потому, что это была Таня. Таня из грез моей юности, и если вдруг у них что-то получится, то мне будет больно их видеть вместе. С кем угодно, но порознь.

Я не прерывал его молчания, стараясь не мешать тем мыслям, которые витали в его голове. Я не притрагивался к еде, так как боялся отвлечь его. Надо полагать, грустные мысли на эту тему посещали его не впервые. Сам не люблю, если в голове мысли путаются, то раздражает сидящая напротив жующая физиономия. Пусть он побудет наедине с собой, под впечатлением своих дум.

Пока он сидел с задумчивым видом рассматривал посетителей. Их было не много. Занято было столика три. За ними сидели в основном компании по четыре человека, но все было тихо. Разговоры велись практически, не нарушая тишины зала.

Тут он вздохнул и высказался:

– Я завидую тебе. Ты волен в своих поступках, а я иногда волен только в мыслях. Это, пожалуй, единственное, что неподвластно никому.

– А тебе самому твои мысли подвластны?

Сергей задумался: – наверное, не всегда. Странное существо человек. Вроде бы хозяин мыслей, а иногда они уводят его, а не он их.

– Что касается свободы, – сказал я, – все относительно. Откуда тебе знать, что я думаю, что чувствую, когда один. Свобода – это осознанная необходимость. Я мог жениться, но не сделал этого. Причины разные, но результат перед тобой. Давай, пока отложим эту тему, а то она слишком грустная для первой встречи.

– А ты помнишь Наташу? – вдруг сказал Сергей. – Ты ей звонил? Я ее видел не так давно. Все также хороша. Время ее не портит. У меня есть ее телефон. Так обменялись при встрече. Мало ли что.

Сергей достал бумажник, вынул визитку и протянул мне.

– Возьми, мне она маловероятно пригодится, А тебе, кто знает!

– Случайный рояль в кустах! Не так ли?

Наташа

Наташа! Нет, это имя я не забыл. Она и была второй причиной моего приезда. Я не забыл женщину, с которой связаны мои воспоминания в этом городе. Я не видел ее с моего последнего приезда и не звонил ей.

Серей, назвав ее имя, разбередил старую рану. Именно она была причиной приезда, в которой я сам себе иногда боялся признаться.

Можно ли назвать нашу встречу случайной? Наверное, нет. Не умышленно я искал подобную встречу. В меня влюблялись. Я влюблялся. Но я так и не женился. А с возрастом, скорее всего, стал капризен, как большой ребенок.

Я уходил от женщин, они уходили от меня. Еще с молодости я выработал правило – уходя, надо уходить. Если отношения порваны, не надо пытаться их восстанавливать. Возможно, у кого – то это получается. Не у меня. Устанавливал себе срок, например, два месяца и если за это время не было возврата, то все. Табу. Даже потом, если женщина и делала попытки восстановить отношения. Время ушло. Я внутренне перегорел. Срок, отмеренный мной, делал свое дело. Если она уходила, я закрывал в душе дверь, как бы мне не нравилась женщина. Я должен был это сделать ради себя, ради нее. Наверное, это эгоизм. Но пусть он будет. Что было до меня – это не мое. Я не хотел, чтобы в будущем у меня даже права не возникало упрекнуть ее. И ни разу я потом не покаялся, что сам загонял себя в такие условия.

Мы познакомились с Наташей года два назад. Встреча была банальной. Встретились на улице. Хорошо помню, тот солнечный майский день. Я бродил по улицам родного города, был занят своим мыслями. Иногда разглядывая прохожих. И вот так неспешно идя в никуда, я догоняю женщину, которая, так же как и я, никуда не торопилась, а просто шла. Она наслаждалась солнцем, теплым весенним ветерком. Поравнявшись с ней, я чуть обернулся и увидел лицо человека, который радуется мгновению. Я не мог заглянуть ей в глаза, но что-то пока еще не понятое мной, не осознанное мной тянуло к этой женщине.

Я замедлил шаг, и мне до одури захотелось с ней познакомиться. Мысли разлетелись в поисках причины, но ответа пока не было. Подойти к ней и просто предложить познакомиться, говоря глупости об одиночестве и прочем, одолевала робость и возрастная слабость. В молодости я легко знакомился, где угодно. И если получал отказ от встречи, сильного огорчения не испытывал. Я был молод, впереди целая жизнь и много новых встреч. И отказ, не огорчал. Сейчас все иначе. Получить отказ для взрослого мужчины – это серьезный удар. Это значило, что ты уже начинаешь выпадать из обоймы привлекательных людей. Причина уже не важна. Важен факт поражения, морального, когда тебя уносят на щите. Самолюбие задето, потому что начинаешь осознавать – время сыграло против тебя, ты, отвергнут, потому что есть лучше, моложе. Ты уже другой. Ты выпадаешь из списка.

Поэтому я не мог просто подойти и заговорить. Возможность повергнуть свое самолюбие в грязь – останавливала.

Я шел за ней, не догоняя, делая вид, что гуляю, что давало возможность рассмотреть ее, пока хотя бы со спины и иногда, когда она оборачивалась, разглядывая что-то увидеть ее лицо.

По одежде я мог судить, что она следит за собой. На ней был бежевый брючный костюм. Походка уверенной в себе женщины. Она смотрела в лица проходящих мимо людей, что заставляло встречных мужчин опускать глаза. Она как бы подчеркивала, да вот она я. Смотрите, любуйтесь. Мне нравится жизнь, сегодняшний день и конечно я сама. Но это не выглядело как самовлюбленность. Это было состояние души. Женщины, когда они довольны собой, в этот миг расцветают и кажутся привлекательными уже за счет внутреннего своего состояния. Мужчины сразу обращают на таких женщин внимание.

Она заходила в магазины, останавливалась у витрин, лотков. Она никуда не спешила. Я, как филер, шел за ней чуть поодаль. Иногда мне удавалось увидеть ее лицо, которое не скрывали русые волосы, пряди которых весенний ветер отбрасывал с лица, позволяя мне увидеть его.

И вот около одной из витрин она вдруг развернулась и пошла мне навстречу. Прятаться и суетиться, уходя от встречи, было глупо и мне ничего не оставалось, как идти вперед.

Когда она поравнялась со мной, я, сделав вид, что занят своими мыслями, мельком взглянув ей в глаза, хотел пройти мимо, но она перегородила мне дорогу. Я остановился в замешательстве. Этого я не ожидал.

Я увидел ее серые глаза, которые от бликов солнца излучали тепло, радость и еще черт знает какие лукавые искорки. В них был смешинка. Легкая улыбка замерла на ее губах.

Выдержав паузу, разглядывая меня, она спросила:

– И долго Вы будете ходить за мной? Насколько я могу понять, я Вам понравилась, и Вы хотите со мной познакомиться?

Я, очумевший, от такого натиска смог только вымолвить: – Очень.

– И что мешало?

– Сам пока не знаю. Вернее некая робость, неуверенность.

– Неужели? Судя по Вам, я не отнесла бы Вас к неуверенным в себе мужчинам. Почему же Вы не подошли?

– Я не знал с чего начать знакомство, а получать отказ не хотелось. В моем зрелом возрасте хочется знакомиться наверняка. Чтобы в десятку. А попадешь в молоко – задето самолюбие. А найти гениальную фразу, чтобы заинтересовать Вас мешало мужское скудоумие.

– Мужское скудоумие? Интересно! И что это?

– Во Франции есть памятник Родена – «Мыслитель». Сидит мужчина, опершись о руку, и думает. Есть о чем думать. Есть мысли. А когда скудоумие это значит, их нет и взять негде. Их надо собрать. Но где? Женщины этим недугом не страдают. Им, если нет мыслей, прощается. Мужчинам нет. Я иногда, думаю, как бы мог выглядеть памятник мужскому скудоумию. Но, увы, он и есть помеха.

– Да очень просто. Тот же мужчина, только опирается на две руки, устремив взгляд не в землю, а вдаль. Мысли высматривает. И выражение лица пустое или изумленное, что были мысли и вот нет.

– Ничего. Может быть и так.

– Ну, тогда давайте знакомиться. Со скудоумием разобрались. Оно теперь Вам не помеха? Есть основа для знакомства. Меня зовут Наташа.

– Я Максим. Друзья зовут Максом.

– Я буду также. И какова Ваша программа действий на сегодня? У меня есть два часа свободного времени. Мысли появились?

– Да, такого шока я еще не испытывал.

– Ну что делать. Надо же иногда мужчин встряхивать.

– Не буду стремиться к оригинальности и приглашу Вас в кафе. Но не для того, чтобы Вас чем-то поразить, а потому что сидя напротив можно видеть человека и составить о нем мнение.

– Вы физиономист?

– Нет, но приходится.

– Ладно, я согласна и радует, что Вы честно сказали, а не стремились показать свои лучшие не существующие качества, чтобы пробивать дорогу к соблазнению меня.

– Нет, это потом. Лучше я начну со средних, нейтральных. Лучшие покажу потом, а худшие узнаете сами.

– Если до этого дойдет. Но может быть, перейдем на ты?

– Нет ничего проще.

Рядом было кафе, куда и мы и зашли. Я по – привычке сел напротив, чтобы лучше рассмотреть мою новую знакомую. Мне было приятно знакомство с ней. Ей было лет тридцать пять, почти столько же, как и мне.

Я предоставил ей возможность заказать. Она предпочла кофе, я заказал то же. Пока официантка ушла выполнять заказ, мы сидели и молча, рассматривали друг друга.

У нее были русые волосы, немного подкрашенные для придания более светлого оттенка. Серые глаза, брови чуть изогнуты тоненькой ниточкой. Прядь зачесана на бок и открывала лоб, через который, когда она хмурилась, проходили две морщинки. Когда улыбалась, на щеках появлялись две маленькие ямочки. Нельзя сказать, что все было идеально, но когда все это вместе – все было очень мило.

– Ну и как впечатление? Все рассмотрел? – спросила она.

– Пока только то, что вижу. Все очень мило!

– И на том спасибо. Так вот откровенно меня еще никто не рассматривал.

– Всегда надо, что-то испытать новое в отношениях с противоположным полом. Теперь знаешь, каково это. А твое впечатление обо мне?

– Итак. Мужчина лет тридцать пять – тридцать восемь. Хорошо сложен. Уверен в себе, свидетельство чего является прямой взгляд, а не потупленный взор. Очевидно, холост.

– Это еще почему?

– Да по взгляду, вот почему! У женатых мужчин другой взгляд. Они думают, что если какая-то женщина вышла за них замуж, то они неотразимы и исключительно сексуальны. Взгляд их – раздевающий догола. В них нет той свободы. Они стреляют глазами по сторонам, не встретить бы кого из знакомых. Не все, правда, но большинство. Манера разговора у тебя более свободная, не пошлая. Такие мужчины, дожив до твоих лет, не бегут за каждой юбкой. Они выбирают. Не эта так другая. Времени достаточно, можно не торопиться.

– Может быть, как раз есть куда?

– Не опошляй. Ты не такой. Далее. Хорошая одежда, значит, имеет возможность ее покупать. Одет со вкусом. Что еще хочешь узнать?

– Говори все, а там разберемся.

– Хорошо. Работа явно не физическая. Кем работаешь, не могу сказать. Кстати, кем работаешь, если днем можешь себе позволить ходить за женщинами?

– Я в отпуске. Вот и брожу здесь.

– В отпуске? В городе? Что ты здесь делаешь? Или приехал к кому?

– Я родом из этого города. Уже после окончания института уехал. Сейчас живу в Москве. Журналист. А сюда приехал на несколько дней, чтобы просто отвлечься. У меня здесь друзья остались и пустая квартира.

– Ни разу не общалась с журналистами. Ты случайно, не задание редакции выполняешь на тему «Психология личности при уличном знакомстве».

– Нет, темы моих статей иные.

В это время принесли кофе, и мы на некоторое время замолчали, пробуя на вкус напиток.

– А ты, почему бродишь по улицам? – проложил я. – И что это вдруг так напрямик решила пересечь мне дорогу?

– Была по делам в организации, освободилась раньше, возвращаться в офис не хотелось. Погода хорошая, настроение замечательное, вот и решила погулять. А тут замечаю, ходит за мной мужчина. На маньяка не похож, да и людно. Значит понравилась. А дальше – кураж. Захотелось встряхнуть тебя, посмеяться. Увидеть реакцию мужчины на неожиданный ход. Ошарашить. Сбить спесь.

– Тебе бы детективом работать.

– Да это очевидно. Мужчин надо иногда встряхивать. Вы же только физически крепкие, а перед женским полом слабы.

– Не все, – пытался я заступиться за мужчин.

– Не все, но большинство. Свои положительные качества стараетесь показать, умение. Но бывает и перебор с показухой. Мне подруга рассказывала, что когда она работала в институте, один мужчина хвастался, что может сам изменять частоту биения сердца. На что подруга сказала, что тоже может изменить его частоту сердца. Для этого она просто оголит грудь. Вопрос был исчерпан. Встряхивать надо вас иногда. А на какие темы пишешь?

– Экономика, политика. Много езжу, встречаюсь с разными людьми. Иногда, вот как сейчас, выбираюсь отдохнуть в свой родной город. И ты правильно заметила – не женат. Слишком часто отсутствую. Кому такой муж нужен. Поэтому нет семейных забот.

– Ясно. Пишешь о том, что не знает никто, но все считают себя специалистами и готовы давать советы. А семейные заботы тоже бываю приятными.

– Не знаю, не могу спорить.

– А знакомство – это просто решила посмотреть, что из этого получится. Есть ли еще мужчины не робкого десятка.

– Выдержал?

– Да, испытание на прочность ты прошел. А иначе и быть не могло. Женская интуиция редко подводит.

Мы еще немного посидели, поговорили, и я проводил ее до остановки трамвая. Ей надо было на работу. Перед расставанием обменялись номерами телефонов.

Продолжение

Так началось наше знакомство. Иногда я звонил ей из Москвы, а когда приезжал, а я стал приезжать чаще, мы встречались. Я ее встречал после работы, и мы гуляли по городу.

Я не спрашивал ее, почему она имеет возможность проводить со мной время вечером. Если человека не спрашивать, не выпытывать, то он со временем расскажет о себе больше, чем хочешь знать. Надо уметь ждать.

Я лишь однажды спросил ее – Почему ты вышла замуж?

– Да от безысходности. Вы мужчины живете своей жизнью, часто с мамочкой, слушая ее. Зачем женитесь? Как говорили в Одессе «Зачем тебе жена, когда у тебя есть мама»! А девчонки существа хрупкие. Им и погулять хочется и с подружками посидеть. А дома часто возникают из-за этого проблемы. Да тут подвернись маломальский приличный парень и бежит замуж. Все любовь. Он такой добрый, умный, отзывчивый. А что потом-то. Становится ясно, что ему все равно, какие у тебя проблемы, ты должна и все. Все внимание ему и только ему. Большой капризный ребенок. А дети в целом эгоисты, но их можно понять, а понять большого эгоиста подчас не возможно. Когда все это понимаешь, бывает поздно. Просто некуда идти, а особенно, если есть ребенок. И начинаешь приносить себя в жертву, зная, что в итог результат нулевой.

В доме исчезает смех. Ты знаешь как это страшно, когда из дома уходит смех. Смех, который приносит в дом радость, веселье, наполняет живительным соком. Смех беззаботный, бессмысленный, заразительный. Он не просто веселит, он позволяет забыть об обидах, проблемах. А что делать, если его украли, он исчез?

Дом укутывает сумрак грусти, которая проникает в каждый уголок дома и от нее не скрыться. Разве можно укрыться от грусти в душе? Вместе с исчезновением смеха исчезает радость жизни. Краски блекнут. Размеренная жизнь идет, как и прежде, но блеск в глазах исчезает. Остается рациональность, регламент поведения, действий. Причина у каждого своя, источник исчезновения смеха известен, но чаще всего неизвестно как его вернуть. Вернуть радость улыбки. Человек, в сущности, слаб душой. Грусть вытягивает из тебя все, доводит порой до отчаяния, выматывает душу, и это дикое чувство безысходности давит. Грусть не приходит мгновенно. Она заполняет дом постепенно. Просто смех звучит реже и на его место приходит грусть, как следствие не понимания, отчаяния не возможности исправить ситуацию. Грусть вползает. И однажды наступает момент, когда оказывается, что она везде, где бы ни был человек.

Вот после этого начинаешь искать встречи на стороне, где нет быта, а есть порыв души, которая хочет радости, впрочем, как и тело.

Поэтому семейная жизнь не мешала нашим встречам. Она делала все, что надо делать женщине по дому и не более. В остальном она считала себя свободной. С мужем она уже не жила. Этот вопрос был ею закрыт однажды и навсегда. Разводиться она считала преждевременным, так как сначала надо было знать куда уходить. Да и дочь еще была школьницей, не хотелось создавать ей стрессы.

В один из моих приездов, я пригласил ее домой. Все было ясно, мы подошли к черте, за которой наша близость была, как итог наших встреч и очевидна.

Так продолжалось достаточно долго. Мы знали друг о друге почти все. Я понимал, что так продолжаться вечно не может. Когда-то придется решить вопрос: «А что дальше? Либо начинаем жить вместе, либо всему есть конец».

В один из вечеров, когда мы были у меня дома, она сказала: – Помнишь, мы гуляли в парке, и нас застал сильный дождь? Мы укрылись под грибком, и смотрели на воду пруда. Дождь, был какой – то необычный. Он шел стеной, и капли дождя выбивали брызги, от чего вода приобретала серебряный цвет. Мы с восхищением смотрели на эту красоту природы. Мы были, как единое целое. Я тогда посмотрела на тебя и поняла, что я привыкла к тебе. Мне с тобой легко и просто. Мне хочется что-то сделать, приятное для тебя. Что это? Как ты думаешь?

– Может быть это любовь? – ответил я.

– Может быть – произнесла она тихо. – Но вероятность это еще не факт.

Так тогда началась эта новая эпоха наших отношений.

Дневник. Начало

– Когда уходишь в себя не забывай вернуться! Сними табличку «Вход запрещен» – услышал я голос издалека.

Я вдруг вспомнил, где я. Пока погружался в свои воспоминания Сергей тихо сидел и ждал, когда я вернусь из них.

– Извини – сказал я. – Так вспомнилось.

– Бывает, старина, бывает. Ну и что теперь? Продолжаем?

– А то!

В тот вечер мы ее долго сидели и вспоминали наши совместные приключения. Вспоминали наших знакомых, не касаясь больше личного, ни его, ни моего. Мы оба понимали, что со своими проблемами надо побыть одному, чтобы попытаться если не решить их, то хотя бы понять, осмыслить. Поэтому на личное был наложен запрет с молчаливого согласия обоих. Хорошо, что мы оба понимали друг друга даже не с полуслова, взгляда, а просто состоянием души.

Расстались мы за полночь, договорившись созвониться, и разъехались по домам, с чувством благодарности друг другу, за дружеский вечер, которых у нас было так мало.

Утром я проснулся, никуда не торопясь. Привел себя в порядок, сварил кофе и понял, что настроения работать нет. Нет куража. Хотелось тишины, покоя. Всего этого у меня было достаточно.

Я принес свою заветную тетрадь, и, отпивая обжигающий кофе, открыл, чтобы погрузиться в лабиринт своей памяти, заглядывая в ее отдельные уголки. После той неожиданной встречи в ресторане и повторном знакомстве, а особенно после разговора в кафе, мне захотелось заглянуть в прошлое, которое так неожиданно стало настоящим, но ровно настолько, чтобы только заглянуть в него. Перелистывая тетрадь, я читал отдельные страницы, вспоминая, как все было.

сентябрь

«Мне нравиться ее имя. Таня. Мягкое, нежное. Когда я произношу его, оно словно задерживается и не хочет слетать с губ, чтобы растаять в воздухе. Таня.

Раньше я не замечал ее. Да и как было заметить, так девчонка с соседнего двора, с которой иногда играли в общие игры. Тогда все были равны, что девчонки, что мальчишки.

А несколько дней назад я случайно встретил ее. Мы давно не виделись. Раньше учились в одной школе и иногда встречались на переменах, а сейчас я учусь в другой школе и во дворе бываю редко. Так иногда с ребятами посидим с гитарой. Лето закончилось и к учебному году все вернулись. У меня был последний год учебы. И вот я, возвращаясь из школы, увидел, что навстречу мне идет очень привлекательная девушка. Мне семнадцать и обращать внимание на девушек становится просто необходимостью. Да и не считаю себя уродом, хочется нравиться. В школе, где я учусь иные правила к внешнему виду. Я отрастил волосы до плеч, брюки ношу клеш до сорока сантиметров шириной. Такая свобода во внешнем виде, была завистью мальчишек со двора. Поэтому, когда я увидел симпатичную девушку, гордо поднял голову, тряхнул волосами, чтобы с небрежным и равнодушным видом пройти мимо и попытаться привлечь к себе внимание.

Каково же было мое удивление, когда она, проходя мимо, поздоровалась. Я даже оглянулся и в тот же миг узнал ее. Как она изменилась. Куда делись косички! Из девчоночьей фигуры – стала фигурой девушки. Она просто похорошела, на сколько я мог заметить. Назвать ее просто девчонкой с соседнего двора уже было нельзя. Это была Таня. Девочка, с которой раньше играл, девочка с соседнего двора. Вот так неожиданно, как в сказке, девочка превратилась в девушку, принцессу.

После той встречи мне снова захотелось ее увидеть, но как это сделать я не знал. Я начал предпринимать попытки. Она уже не бывала в нашем дворе, да и что ей там было делать, а я не знаю, где она бывает, чтобы увидеть ее. Ребята со двора тоже отметили, что Таня здорово изменилась за лето, и многими делаются попытки ухаживать за ней.

Я начал писать стихи, которые она не видит, а так хочется, чтобы она прочитала их. Они для нее.

Повода встретиться с ней наедине, у меня нет, а при случайной встрече не знаю, что сказать, боясь получить отказ. Что я ей скажу?

– Привет! Не хочешь погулять по улицам города в моей компании или возьми меня в свою? И услышать – Спасибо, но я занята.

Такая девушка не может быть одна».

сентябрь

«Вчера, наконец, увидел Таню. Вечером сидел с ребятами во дворе, в надежде, что вдруг она пройдет мимо. Удача была на моей стороне. Она возвращалась с подругой, и кто-то из ребят окликнул их. Они подошли. На этот раз, пока они подходили, я рассмотрел ее лучше. На ней была широкая юбка в сборку, до колен, темно-зеленого цвета, как и ее глаза, белая блузка, на ногах светлые туфли на небольшом каблучке. Каштановые волосы спадали на плечи. Широкий пояс подчеркивал талию. Я пропал.

Они подошли, поговорили с моими друзьями ни о чем, и ушли минут через десять. За время ее присутствия я не произнес ни слова, делая вид, что просто сижу и маюсь от безделья. Задело так, что я онемел. Сердце сжалось, и я испытал состояние, которого раньше не испытывал. Меня словно накрыло волной, мне было тяжело дышать. После ее ухода я вскоре тоже ушел, под впечатлением встречи, даже не поговорив с ней, хотя раньше за собой такой робости в общении девушками не замечал. Но язык не мог произнести ни, слова, так как я не знал, что сказать. Мысли хаотично носились в голове, и казалось, что их скрежет не слышит только глухой. Жалкие попытки поймать хоть одну из них приличную, умную к подобающему случаю, чтобы привлечь ее внимание, были тщетны. В борьбе с глупостью, победила глупость.

Все напрасно. Я был нем. Интересно, что она подумала о молчуне типа меня? Да, и вообще, подумала ли? Сидит и сидит.

Вот я весь вечер и думаю о ней. Придумываю разные варианты, как с ней заговорить, заинтересовать, привлечь внимание. Строю планы. Мечтаю. Все рушится от легкого дуновения ветерка и мысли исчезают, словно и не было. Не до уроков. В голове только ее образ и имя Таня.

Моих планов хватило только, чтобы вести дневник и ему рассказывать о своих мыслях, приводя, таким образом, их в относительный порядок. Да какой там теперь порядок. Реальность невозможно описать, как невозможно описать свое состояние. Не хватает слов».

сентябрь

«Ура! Сегодня снова видел Таню. С момента нашей немой встречи прошло целых два дня. Целых сорок восемь часов. Встреча была также случайной. Впрочем, как и все предыдущие. Мы просто сказали «Привет» и разошлись, каждый своей дорогой. Как она это сказала? Легко, непринужденно. Как старому знакомому или как человеку, заинтересовавшего ее? Нет. Голос звучал буднично. Да и кто я для нее. Она меня почти не знает. Мы изменились. Мало ли с кем раньше играли. А может она просто торопилась? Сегодня весь день моросит дождь, прохладно. Все уже надели плащи и пальто. При такой погоде хочется не разговаривать, а быстрее в тепло, под крышу. Да и не начнет она разговор первой, хоть и младше меня. Младше, всего на год или два.

Весь вечер думал, как изменить ситуацию. Мне кажется, я нашел выход. Попрошу своего одноклассника о помощи. Попробую написать ей письмо, а обратный адрес дам друга. Если она ответит, то он мне передаст ответ. Но, конечно, надо сказать, что по тому адресу я не живу. А если не ответит, буду думать дальше. Это, пожалуй, единственная тема, над которой я еще способен думать».

октябрь

«Свершилось! Я получил ответ от Тани. Как и надумал, отправил ей письмо. С того дня как отправил, я не брал в руки дневник, вот уже две недели. Писать хотелось только о ней, а писать было нечего. Я ждал. Я мучительно ждал. Сколько передумал. Сколько построил планов, столько же и разрушил. Придумывал за нее ответ. В общем, испытывал чувство вялотекущей шизофрении.

В том письме я написал, что хочу с ней переписываться, но хочу остаться неизвестным. Объяснил, что письма приходят на адрес моего друга, что мы с ней немного знакомы, а так как я не уверен, что она захочет со мной общаться в реальности, я избрал такой способ общения. Вдруг у нас разные интересы и впечатление будет отрицательным, захотелось произвести. Она согласилась. Запишу ее ответ. – «Здравствуй, Незнакомец! Я была очень удивлена, получив письмо от человека с незнакомым адресом. Письмо рассмотрела со всех сторон, прежде чем вскрыть. Удивление мое еще больше усилилось, когда я прочла его. Сначала подумала, что это чья-то злая шутка. Даже сейчас не уверена, что это не так. Но ты сделал шаг. Давай попробуем. Такой стиль общения мне еще никто не предлагал, но он для меня необычен и потому интересен. Это не стандартный способ знакомится, хотя ты пишешь, что мы немного знакомы. Но немного не считается. Значит, не знаем ничего почти друг о друге. В этом есть элемент тайны, интриги. Мне интересно. Жаль, что ты не написал своего имени, ну да ладно, принимаю твое предложение. Итак, я жду продолжения, таинственный Незнакомец и не будь таким неуверенным. Хорошо?»

Поэтому настроение, сегодня замечательное. Написал ей новое письмо. Пытаясь, не раскрыть себя, написал, что учусь в последнем классе, скоро оканчиваю школу, написал, чем интересуюсь (не написал только, что в последнее время интересуюсь только ей), что делаю в свободное время. Так в целом обо всем и ни о чем. Решил послать ей стих. Пусть выскажет свое мнение.

Давай с тобой поговорим

О том, что есть и том, что было

Давай с тобой поговорим

Душа так много накопила

Давай расскажем все, как есть

Что лишь для близких мы хранили

Давай забудем слово месть

Как бы враги нас не бранили

Давай же радоваться в крик

Перебивать взахлеб друг друга

Расскажем жизни каждый миг

Судьбы, не разорвавши круга.

Давай с тобой поговорим

О том, что знали и не знали.

Давай себя мы удивим

Тем, что друг другу рассказали.

Октябрь

«Сегодня снова получил письмо от Тани. Значит, сегодня день прошел не зря. Жил в ожидании. Вдруг она решит, что мое письмо скучное. Хотелось узнать ее мнение о стихотворении. Я ликую. Она продолжает переписку.

«Привет, Незнакомец! Это здорово! Я про стих. Мне очень понравилось. Продолжай дальше. Если есть что-то еще, то присылай. Ладно? Уметь выражать мысли рифмой – это здорово. Коротко и ясно. Не знаю, получится ли у нас удивить друг друга, не говоря о том, чтобы рассказать о том, что храним для себя. Не все можно рассказать, особенно если не знаешь человека. Кто знает, где окажется твое письмо с сокровенными мыслями. Я думаю, ты поймешь меня. Извини, но я показала стих подруге. Она стала выпытывать, от кого это. А я сама не знаю от кого, кто автор? И вообще с чего вдруг у меня оказалось это произведение. Так что и врать не пришлось. Но письмо не показывала. Это наше. В эти дни я простудилась. С одной стороны хорошо побыть дома, но с другой стороны скучно. Твое письмо было мне поддержкой. Я его перечитывала несколько раз, хочу понять твой характер по письмам, если это возможно….». Я перечитывал письмо и представлял, как она держит в руке письмо и читает. Интересно, какое выражение лица у нее в тот момент? А какие глаза? Грустно, конечно, что она заболела, что я не могу ее навестить, поговорить, поднять настроение, сделать, что – либо приятное».

ноябрь

«Сегодня выпал первый снег. Меня всегда поражает это преображение в природе. Еще вчера все было в мрачном цвете. Земля отдавала иссиня-черным цветом и вдруг сегодня проснувшись, обнаруживаешь, что все изменилось. Земля стала белой. Снег лежит на земле, на ветках деревьев, кустах, склоняя их под своей тяжестью.

Это, как смена декораций в театре. Пока ты вышел в фойе, поменяли декорации на сцене.

Только вчера была осень, а сегодня уже зима извещает, что она близко. От первого выпавшего снега, который словно отбеливает природу, становится радостно. Какое – то щенячье чувство восторга, которое не передать словами, а можно только отдельными фразами типа: «Ух, ты. Здорово. Снег выпал. Идите, смотрите. Красота, какая".

Первый снег тает быстро, но восторженное состояние остается. Пусть ненадолго поднимает настроение. Глядя на лица людей видно, что светлое покрывало зимы радует. Не могу сказать, что я люблю зиму, но вот начало зимы, смена цветов, контрастов – и привлекает. Нет, увлекает, словно манит и обещает новое, не известное, то, что еще не было, хотя и верится в чудеса с трудом, а хотелось бы.

ноябрь

«На улице холодный ветер гонит тяжелые дождевые тучи. Настроение такое же мрачное. От Тани нет писем. Дождь барабанит по стеклу, выбивая дробь, словно метроном, отмеряя с каждым ударом уходящую секунду, превращая их в часы. Я тупо сморю за окно. Мысли витают где-то далеко, так далеко, что я их не слышу. Почему она не пишет? Мне хочется видеть ее. Видеть не мельком при случайной встрече, а стоять напротив нее, смотреть при разговоре в ее глаза, пытаться через их блеск понять, что она испытывает. Мне хочется видеть ее всю, в реальности, иначе наступает отчаяние».

ноябрь

«Прошел еще один день, который уже заканчивается. Прошлое осталось в прошлом, что в будущем не известно. Время не имеет границ. Их придумали люди. Вот я и нахожусь в жестких рамках этих границ от письма до письма. Все остальное не имеет значения. Только не проходящее одиночество со мной. Письма все нет. Конечно, письма хорошая вещь, можно складно изложить свои мысли более красивыми словами. Почему нет ответа? Если не пишет, значит, есть причина. Постараюсь быть объективным. Я ей не интересен. Думаю так, иначе хоть пару строк написала бы. А кто я такой? Какой-то незнакомец. Надо искать другой вариант общения, более быстрый.

Может быть, ей все надоело. Стало скучно, неинтересно. Она привлекательная девушка и вниманием, наверное, не обделена. Она имеет возможность общаться с теми, кто ей интересен, а не писать письма, тратить на них время и отправлять неизвестно кому. Кто я такой? Миф или реальность? Реальны письма, а образ это миф. Мало ли кто скрывается за письмами.

Написал этим же вечером новое письмо. У меня появилась новая идея. Ждать письма тяжело. Предложил ей, дать мне номер телефона, если есть. У меня нет. Но я найду, откуда звонить. Послал еще стихотворение.

Мне всю жизнь одиноко

Если ты не со мной

Каждый миг этой жизни

Живу лишь тобой

И сжимается сердце

Холодной тоской

При одной только мысли

Что ты не со мной.

Мне всю жизнь одиноко

Если ты не со мной

У тебя своя жизнь

У тебя мир иной

Не ужиться надежде

С больною душой

И уставшее сердце

Забыло покой

Мне всю жизнь одиноко

Если ты не со мной

Радость жизни с испугу

Бежит стороной

И страну моих слез

Ты не видишь душой

Мне всю жизнь одиноко

Если я не с тобой».

ноябрь

«Сегодня счастливый день. Письмо получил. «Извини, что задерживаю с ответом. Но ты помнишь, я болела, вот и наверстываю упущенное. А писать для того, чтобы просто писать не хочется. Мне нравиться писать вечером, когда уже тихо и можно спокойно размышлять, а то начинаешь писать, и словно нарочно кто-то отвлекает и все мысли, которые собирала, чтобы изложить – вдруг разлетаются, как стая испуганных птиц. Попробуй, собери их заново, обязательно какой-то не досчитаешься. Их все равно меньше.

Мне действительно интересно читать твои письма. Мало того, что это необычно получать такие письма от неизвестного лица, они заставляют думать, в том числе, что я интересна. Нет, я не синий чулок, но все же. Внимания мне хватает, но ты какой-то другой. Я бы не назвала тебя застенчивым. В твоих письмах я этого не увидела. Не всякий придумает, что придумал ты. Знакомство по письмам. Конечно, хочется знать кто ты. А как же иначе? Но пусть будет, как ты предложил, хотя опять предложил новый вариант и он мне снова понравился. Ты все время меня удивляешь. То письма, то стихи, то новая идея про телефон. К этому можно привыкнуть. А ну как идеи пропадут, а я привыкла? Что будешь делать? Мы девушки народ капризный. Нам кроме внимания нужны эффектные, запоминающиеся поступки. Пока ты впереди всех, жаль только что не на яву. Постарайся быть таким и дальше, хотя понимаю, что постоянно что-то придумывать не реально.

Мне понравилось твое новое стихотворение. Оно далеко не простое. Я постараюсь его сохранить. Не пропадай. Пока, пока. Жду твоего звонка, хочется услышать голос, который принадлежит человеку, удившему меня. Когда я читаю твои письма, то порой улыбаюсь, словно ребенок, которого похвалили. Иногда наклоняю голову, чтобы не видеть своего улыбающегося отражения в зеркале».

Ну вот. Теперь у меня есть ее телефон. Сегодня звонить не пойду. Надо собраться с мыслями, с теми, что еще остались».

Последняя встреча в памяти

Я закрыл тетрадь и уставился в окно. За окном шла обычная жизнь. В душе было тихо и спокойно, состояние умиротворенности. Я вспоминал, как все было. Пытаясь почувствовать, то состояние, в котором писал дневник. Прочитанные страницы моего замечательного прошлого принесли с собой грусть, подняли из глубин теплоту, которая согревала меня своим прошлым, которое уже нельзя вернуть. Стоп. Возможность еще не факт. Это уже из другого, более близкого прошлого, которое более ярко и более четко сохранилось в памяти без записей. Это прошлое нельзя было прочитать, его можно было только услышать внутри себя.

Я снова сварил кофе, и мысли из далекого прошлого перенеслись в более близкое.

«– Ты любишь меня? – спросила она. – Нет, не так. Ты меня любил, когда-нибудь?

– Вопрос извечен. Ты же знаешь, что я не люблю говорить о чувствах. Я просто так устроен. Понимаю, что женщины часто любят ушами. Им надо, чтобы ими восхищались, воспевали. Замечали все новые детали в их внешнем виде. И многие мужчины умеют делать это искусно, увлекая женщин. Но, к сожалению, за словами бывает часто пустота. Молодые женщины покупаются на это. Более зрелые, опытные учатся, умеют интуитивно распознавать фальшь в словах. Поэтому что в потоке слов восхваления проскакивает слово фальши.

И вот когда, женщина, как опытный дирижер, руководя оркестром, вдруг в общем звучании слышит фальшивую ноту, вся игра сводится к какафонии. Это великое соединение чувств, интуиции и опыта.

Если я начну говорить о любви, то буду, похож на неумелого музыканта, который не может из слов сотворить музыку, и будет всегда играть не в такт с оркестром, составленным из чувств. У него слова из другой темы, не имеющими отношения к чувствам. Умение соединять слова и чувства дано не многим, а фальшивить не хочется.

Я отношу себя к мужчинам, которые показывают свое отношение к женщине поступками, знаками внимания. Эти знаки часто в мелочах. Не нужно просить что-либо сделать, мужчина все сделает сам. Да и сама просьба в мелочах унижает. Не нужно ждать просьбы помощи перейти ледяную дорожку, надо это просто сделать. Такие мужчины реже подаются чувствам.

– И что чувства должны отмереть?

– Чувства необходимы. Проявляются они по – разному. Чувства очень дорогое удовольствие. Чаще всего они несут не плюсы, а минусы, как моральные, так и материальные. Подавшись чувствам, человек совершает поступки, о которых в последствии жалеет, не потому что их совершил, а потому что не получил ожидаемого от проявления их, от того, что не такими оказались мечты, которые руководили чувствами. Поэтому не хочу фальшивить, а поддаваться чувствам – это не мое.

– А жаль!

– Может быть.

– Тирада достойная, а ответа так и нет. Перефразируя, скажу «Уж полночь близится, а слов все нет и нет!"

– Не приставай.

– Да, если бы ты вдруг поддался чувствам, то наверно был бы катаклизм. А так за окном все без перемен. Небеса не разверзлись и потоп не грозит. Я как женщина, не боюсь показаться смешной и фальшивой. Я люблю тебя. Сама не знаю почему, за что. Много раз задавала себе этот вопрос. А в ответ тишина. Ну, вроде бы нет тебя, и живи спокойно. Не получается.

– При всех сложностях я редкий день не вспоминаю о тебе. Это правда. Что-то мне не хватает, когда тебя нет рядом.

– Должно быть моей любви, моих слов?

– Может быть, но любовь не поддается расстояниям. Она может принести грусть, но не исчезнуть.

– Может быть внимания, ласки?

– Все проще. Прикосновения и присутствия.

– Эффект присутствия!?

– Да, именно, эффект присутствия. Эффект потенциального ощущения, что человек который близок рядом.

– Мне один коллега рассказывал, что однажды он жил несколько лет в городке в степи. До ближайшего леса километров сто. Раньше он жил в городе, где много парков, скверов. Вокруг города был леса. Он не часто бывал в них, но он всегда мог собраться и поехать в лес. Потенциально имел такую возможность. В том городке такой потенциал сводился к минимуму.

Так и люди находящиеся в одной квартире могут не вести беседу и не держаться за руки. Могут сидеть в разных комнатах, но знать, что близкий человек рядом. Эффект присутствия близкого человека сохраняет покой в доме.

– Почему ты пишешь об экономике, политике? Тебе надо было податься в философы, психологи.

– Нет. Я не способен выслушивать чужие проблемы, как и доверять свои. Наверное, толстокожий. Да ты сама знаешь. Иначе все было бы по – другому. Скорее из меня получился бы хирург.

– Ну да – «Резать все к чертовой матери»!

– Может быть и так. Рана поноет и зарастет.

– Ты глуп в этом вопросе. Рана может ныть всю жизнь.

– Да, да…. Вот такой я. А нужен ли бы я был тебе другой?

– А почему ты решил, что нужен? – с вызовом спросила Наташа – Я жила до тебя. Если что и случится, рана будет ныть, но не смертельная она. Но возможно ты прав. Женщина ищет в своей жизни опору, а не слова. Да, простые вопросы она решит сама. Сложные, даже если решила сама и не верно, должна иметь право на кого-то свалить. Вот тут и нужно мужское плечо, а не жилетка.

– А чем жилетка плоха?

– Намокает быстро!

– Ну, да и стирать потом опять-таки женщине. Когда захочешь заплакать, предупреди, я принесу полотенце.

– Нет, ты циник. Ты дьявол во плоти. С тобой интересно беседовать. Ты убиваешь словами, фразами. Из простого сделаешь сложное и наоборот.

– Ты хочешь сказать, что я жонглер словами?

– Нет. Тебя увлекает сложность собственного я. Словесные ухищрения не могут скрыть твое истинное состояние. Ты жонглер мыслями. Ты их подбрасываешь вверх, чтобы насладиться, как они там крутятся, вертятся, путаются, чтобы зрители с замиранием смотрели на тебя и думали, что ловкий, и как ты сумеешь их снова поймать, чтобы выстроить в стройную цепочку. А может быть, и не сумеешь, и они разлетятся. Поэтому с тобой иногда бывает сложно в том, что не всегда понятно, что будет дальше? И эта неизвестность завораживает.

– А что будет дальше?

– Вот и я о том же. Ты скоро уедешь. Пока будешь один, подумай над простым вопросом. А что дальше?

Это был разговор нашей последней встречи.

Финал

Вспомнив этот разговор и ее фразу «А что дальше?» – я понял, что надо решать, что дальше. Я понимал, что дальше тишина. Одна из причин, по которой я приехал – была Наташа. Мне надо было ее увидеть, услышать, чтобы понять, что дальше?

Я достал визитку, которую мне дал Сергей и, повертев ее в руках, набрал номер.

Судя по номеру, скорее это был рабочий телефон. После нескольких длинных гудков я услышал знакомый голос.

– Слушаю.

– Здравствуй!

После не продолжительного молчания, услышав голос из прошлого, она ответила: – Здравствуй. Ты давно приехал?

– Не очень, хотя все относительно.

– Просто так или по делам?

– Да все вместе. Цели есть. Важно их решение.

– Мой телефон Сергей дал?

– Да, он. Я не помню твой домашний, да и звонить домой было бы неудобно.

– Для кого неудобно?

– Думаю для тебя. Не хотелось создавать не удобства. Звонит мужчина, могут быть вопросы.

– Спасибо за заботу. Но номер мог бы и запомнить. Хотя тебе виднее надо ли.

Ее голос звучал ровно и спокойно. То ли это действительно так, то ли давалось с трудом. Это был знакомый голос, но чужой. В нем были другие интонации, другая манера разговора и не было даже тени радости. А что я ждал? Взрыва восторга? Падения к ногам? Все было верно.

– Я предлагаю встретиться? Как ты к этому относишься – предложил я.

– Можно и встретиться.

– Судя по реплике, это не входит в твои планы. Но все-таки? Если ты согласна, когда и где? Я более свободен во времени. Выбирать тебе.

– Перекладываешь решение на хрупкие женские плечи? А где же мужская самостоятельность, мужское плечо? Ну, это может быть не удачная шутка. Давай сегодня часов в шесть. И, наверное, лучше, если я приеду к тебе? Это удобно?

– Не надо так. Ответ ты знаешь. Конечно.

Она повесила трубку.

Работать я больше не мог. Какая она будет эта встреча? Что принесет? А что я жду? По голосу не всегда можно определить настроение. Она умела управлять собой.

Если бы я случайно встретил ее на улице, то не знал бы как себя вести. Я был бы как провинившийся школьник. Вина есть, но вот каково будет наказание?

Нет вины? – рассуждал я. – Прямой нет. А если подумать? Я уехал, не дав ей никакой надежды на будущее. Это было похоже на побег. Только от кого? От себя? От нее? Я боялся нарушить свой сложившийся уклад жизни? Она была нужна мне, и я это знал. Но это было тогда.

Попробую разобраться в себе до встречи с ней. Я не хотел нарушать, нет разрушать ее жизнь, причем, не спрашивая, хочет она этого или нет. Хочет ли перемен в своей жизни? Мог только догадываться, что хочет. Ее жизнь не была безоблачной, но и не была мрачной. Скорее всего, ровной, относительно спокойной. Но я понимал, что я могу ей дать? Любовь? Любовь проверяется временем, а не отрезком времени несколько недель. Ну и как проверил? Признаюсь. Проверил. Результат отрицательный. Слишком велика была вероятность принять влюбленность за любовь. Я уже стал седеть и все ищу любовь. Романтик. А скорее эгоист. Я находил множество причин, почему не звонил ей, не приезжал. Нравилась ли она мне. Да. Готов бы я был разрушить ее прежнюю жизнь и создать ей новую. Нет. У нее сейчас уже взрослая дочь. Как бы выстроил с ней отношения? У нее нормальные отношения с отцом. Я не думаю, что мои с ней были бы лучше. Вряд ли. Этого я и боялся. Боялся, что она будет рваться между мной и дочерью. Уговариваю себя? Ищу причины оправдать. Срабатывает фактор закрытия двери души. Я боялся разрушить чужую жизнь, чужие устои, не спросив у нее. Боялся взять на себя эту ответственность. И она это поняла раньше меня.

Она была готова принести себя в жертву, в надежде, что я помогу ей и исправлю ее будущее.

Я этого не сделал. Уехал, простившись, ничего не оставив после себя. Ни надежд, ни обещаний. Одни недосказанности. Оставив ее со своими мыслями.

Вот и думай, как себя вести, когда она придет. Я перед ней в долгах. В неоплаченных долгах.

Как будет происходить встреча? Хотел ли я только ее тело или всю женщину. Не знаю. Но ставить ее приход, как цель отдаться страсти тел не хотел.

Это был своего рода поворотный момент в моей жизни. Я прокручивал в голове разные варианты развития событий. Пытался предусмотреть все, успевая пережить, как положительные, так и неприятные возможные моменты. Я пытался пережить событие до того, как единственный вариант осуществится в реальности.

Время тянулось неимоверно медленно. Я пытался занять себя, но мысли о предстоящей встрече не давали мне покоя.

В начале седьмого раздался звонок в дверь.

Я подошел и открыл. На пороге стояла Наташа. Я посторонился, пропуская ее. Закрыв дверь, поцеловал.

– Здравствуй!

Она чуть прижалась ко мне и замерла.

– Как давно я тебя не видела.

Оставив сумочку в прихожей, она сняла туфли и прошла в комнату. Наташа расположилась в кресле около журнального столика. Чтобы как-то начать встречу я предложил ей кофе и вина. Господи, до чего же банально и пошло, но мне ничего не приходило в голову.

Пока я готовил кофе на кухне, она сидела на табурете и разглядывала меня.

– А ты почти совсем не изменился. Только появилась легкая седина. Это тебе идет. Даже как-то украшает. Придает мужественности.

– Не надо меня так рассматривать в упор. Я чувствую на себе твой взгляд и теряюсь.

– Что это с тобой? Ты всегда был такой уверенный, иногда даже самоуверенный. Потеря уверенности не лучший факт. Или виноват в чем? Женщины очень внимательны к переменам в мужчинах.

– А ты стала жестче в суждениях.

– Что делать. Жизнь учит не только смеяться, но и плакать. Причем часто так, чтобы слез не было видно.

Мы перешли в комнату. Я налил ей кофе и сухого красного вина в фужер, потом себе и сел в кресло по другую сторону столика.

Она подняла бокал, посмотрела на свет через вино, о чем-то задумалась на мгновение и сказала:

– Давай, предлагай выпить за встречу!

Наташа брала инициативу в свои руки. Как во время нашего знакомства. Я был на вторых ролях.

Я смотрел на нее и отмечал перемены. Да, Сергей был прав. Она стала еще лучше. Изменила прическу, которая больше подчеркивала черты ее лица. Только глаза не блестели так, как раньше. Стали более темными, глубокими, в которых пряталось то, что знала только она.

– Рассматриваешь меня? И каков результат? Ты однажды уже рассматривал меня? Помнишь?

– В таком вопросе нет результата. Есть просто восхищение. Ты прекрасно выглядишь.

– Да, как видишь, время без тебя не сказалось отрицательно.

– Что не скажешь обо мне. Одиночество не в мою пользу.

– Одиночество? Почему это ты решил, что без тебя я была одинока? У тебя излишнее самомнение.

– Одиночество! – выпалила Наташа. – Откуда тебе знать, что такое одиночество! Это не когда одна сама с собой. Одиночество это страшнее. Это когда вокруг тебя люди. Десятки людей, а ты чувствуешь себя как в пустыне. Когда приходишь домой, когда общаешься с людьми, когда на работе, а все равно как одна. Умение говорить не освобождает от одиночества. Ты, как заведенные часы отмеряешь время для других, а внутри – одинока. Это гложет. Только часы идут вперед, спешат или отстают, но все равно движутся вперед. А когда одинока, часто возвращаешься назад, отматывая ленту времени или живешь в остановившемся для тебя времени. Останавливаешься на моментах жизни, которые тебе важны, дороги. Ты их просматриваешь вновь и вновь. И жуткая тоска, боль захватывают тебя, когда понимаешь, что можно было сделать по-другому, но не получилось. Можно было, но не сделано. Почему? Почему пошла другой дорогой. И это бессилие не возможности вернуться на развилку доводит до исступления. Это и есть одиночество, когда среди людей, остаешься со своими мыслями, которыми не с кем поделиться. Не нужно сочувствие, нужно понимание, а его нет. Понять может только тот, кто сам это испытал. Одиночество – это удел сильных. Это ноша, которую приходится иногда нести всю жизнь. И вот тогда хочется кричать, а нет возможности быть услышанной. А ты говоришь одиночество. Тот, кто живет для себя, не знает, что это такое.

Одиночество – выстраданная ноша и дается не каждому. Не знаю к счастью или, к сожалению, но тот, кто знает, что это такое умеет понять другого. Ты не умеешь.

Ее голос уже звучал тихо и спокойно, без надрывов. Но в нем чувствовалась выношенная боль.

– А в прочем, стоит ли об этом говорить сейчас, – добавила она помолчав.

Наступила пауза. Чтобы как – то сократить ее я предложил:

– Еще вина? Или что-нибудь еще?

Она повернула голову и пристально посмотрела на меня.

– В данный момент только тебя до дна души, которая должна где-то быть.

Затем встала с кресла и подошла ко мне. Я поднялся, и тут она прижалась ко мне. Губы слились в поцелуе. Я сжимал ее тело, которое влекло, чувствовал, как оно наливается жаром. Наташа закинула мне руки на шею и все сильнее прижималась ко мне. Мы были готовы слиться в одно целое. По нам прошла дрожь страсти, не терпения, жажды …

Ее голова лежала у меня на плече. Я вдыхал запах ее волос, легкий, чуть горьковатый запах, словно в поле запах полевых цветов. Я гладил ее стройное тело, лаская пальцами и получая от этого прикосновения к нежной бархатной коже наслаждение. Как я давно не видел его, не прикасался к нему. Но не забыл. Пальцы чувствовали каждый изгиб и помнили лучше. Она была по – прежнему стройна. Ее тело манило. Оно было создано для любви. Любви, которая может не только получать, но и отдавать. Отдавать себя всю без остатка страсти.

Мужчины, мужчины. Попытайтесь почувствовать тело женщины после любви. Это истинное наслаждение. Ласкайте его. Не отворачивайтесь с усталым видом и чувством выполненного долга. За все вам воздастся сторицей. Научитесь чувствовать перемены в женском теле. Учитесь не только получать, но и отдавать себя женщине. Они это помнят и отдадут вам себя с такой страстью, нежностью, неистовостью, какой вы и не ожидали и не знали.

Наташа тихо лежала не шелохнувшись. Ее тело, еще недавно горело огнем страсти. Она упивалась своей страстью, отдаваясь ей вся, как будто время остановилось, и она хотела, чтобы оно вновь не пошло вперед.

Я ее такой не знал. Именно не знал. Я помнил наши встречи, но такой не знал. Я ловил себя на мысли, что наша встреча иная. В ней была страсть, но страсть тел. Мы очень мало разговаривали. Неужели нам нечего было сказать друг другу и осталось только физическое влечение мужчины и женщины. Только страсть плоти. Я гнал эту мысль, но она возвращалась. Все было иное. И я и она. Меня манило ее тело, но не вся она. В ней были смешаны страсть тела и холодность души. Неужели время сыграло свою злую шутку оставив в памяти только страсть тел, а все остальное осталось в прошлом. Нет. Это бред какой-то.

Что это? Не растраченная страсть, которая держалась в ней или нечто иное? Я не мог думать об этом, да и не хотел. Я наслаждался ей. Тем, что держал ее в объятиях и эгоистическим чувством, что вот это прекрасное, знойное тело еще совсем недавно отдавалось мне. Я еще помнил ее губы, помнил, как покрывал поцелуями тело, от которого не хотелось отрываться.

Как быстротечно летит время. Только что тела сплетались и вот тишина, покой, не нарушаемый ни единым словом.

– Мне пора, – сказала она.

– Уже!

– Да, уже. Не забывай, что я не так свободна, как ты и время для меня имеет значение.

Она поцеловала меня, встала и направилась к выходу из спальной комнаты. Я снова с восхищением отметил стройность ее тела и самодовольно подумал, что это тело, только что принадлежало мне. Я эгоист? Да, я эгоист. Но я хотел в этот момент быть таким эгоистом, которому дозволено получать ласку этой женщины, которая выбрала меня.

После принятия душа, мы приняли свой первоначальный вид, и выпили по чашечке кофе. Я снова и снова возвращался к мысли о том, что было в ней что-то новое, не известное мне. Разговор был в целом ни о чем. И Наташа как-то уходила от темы наших отношений. Я не стал настаивать. Время покажет, что и почему. Но в ее глазах, обычно лукавых и веселых, проскакивал грустинка. Но я не придавал этому значения. Кто знает женщин. Может быть, действительно фактор времени ставит свою печать.

Она поднялась, сказала:

– Все пора. Не провожай меня. Не надо. Мы так давно не виделись, не были вместе, что хочется побыть одной. Пока еду домой вот и побуду. Время не позднее, еще светло. Не беспокойся.

Я не стал настаивать, понимая бесполезность.

– Ты позвони, когда будешь подходить к дому.

– Хорошо.

Она надела туфли и сразу стала выше, почти сравнявшись со мной. Ее губы коснулись моих. Затем она приложила палец к моим губам, запрещая мне, что-либо говорить и тихо сказала:

– Я ухожу. Не звони мне больше. Не надо. Забудь мой телефон. У нас нет будущего. Я научилась жить без тебя. Я не хочу повторения прошлого. Это будет только копия, а копия всегда хуже оригинала. Ты мне дорог в памяти. Помни обо мне. Мне будет приятно знать, что ты помнишь меня, что я была в твоей жизни. Прощай!

Она вышла и тихо закрыла за собой дверь….

Я свободен

Если бы сейчас раздался гром, я бы его не услышал. Сказанное было сильнее. В душе все рухнуло, образовалось нагромождение ненужных ни кому осколков, которые уже не собрать в целое. Руины в душе. На их основе не построишь новое здание чувств. Нужен новый материал, а эти нечем скреплять.

Я вернулся в комнату и опустился в кресло. Я задавал себе один вопрос. Почему? Я не хотел понимать. Потихоньку стал приводить мысли в порядок, разговаривая сам с собой.

Мне стала понятна ее неистовая страсть. Это была прощальная страсть, Страсть по прошлому. Она хотела не столько, чтобы я запомнил ее такой, сколько хотела запомнить себя. И она была права.

С первых минут нашей встречи вдруг возникла некая преграда, которую ломать никто не пытался.

За время моего отсутствия она жила своей жизнью, своими мыслями, заботами. Она действительно научилась жить без меня. Как и я без нее.

Поддерживать отношения ради плоти – было не для нас. Это в молодости все легко и просто, а возрастом приходит иное чувство соединения плоти и мыслей, общения. Страсть ради страсти не нужна.

Я понимал, что приехал к ней, чтобы понять себя. Теперь я мог себе в этом признаться, хотя раньше гнал эту мысль от себя. Может быть это жестоко, но это так. Необходимо было понять, насколько сильно держит прошлое. Я часто вспоминал ее. И надо было понять, что это? Прошлое держит или влечет будущее. Возможно, Наташа думала также. Поэтому и не стала встречаться на людях. Она хотела прощальной встречи и была к этому готова. Она так решила. Она понимала, что прошлое нельзя повторить. Это уже фальшь. Она оказалась сильнее меня, лучше, честнее. О чем я только думал, она поняла и решила. Она взяла груз разрыва, понимая, что не факт, что это сделаю я. Что так и будет тянуться неопределенность отношений. А встречи любовников ей не подходили. Она просто честнее в своих чувствах, чище в мыслях. Я оказался слабаком. Хотел проверить себя. А о ней не подумал. Приехал к женщине сдавать экзамен своих чувств. И что? Сдал экзамен? Я этого хотел? Нет, провалил. Я же не знаю, что она чувствует сейчас, когда едет домой. Как она ко мне относится. Жить научилась. Но мысли свои оставит при себе. Это ее.

И что я хотел? Чтобы она, придя, разрыдалась слезами радости, что, наконец, то вернулся. Она сильная женщина. Ей этого не нужно. А мне?

И что теперь? Рад такому финалу? Это она закрыла занавес. Хрупкая, нежная женщина. Я знал ее. Все-таки я знал ее, как никто другой. Если она решила, то так тому и быть. Конечно, можно будет попытаться все восстановить, но уверен ли я, что будет лучше? Нет. Чувства надо будет лечить, восстанавливать. И этот процесс реанимации может быть очень длительным, если вообще возможным. А времени у меня нет. Я все равно скоро уеду. А сможет ли она? Захочет ли. Думаю, нет.

Скорее всего, ее решение верное. Хоть ты и не слышишь моих мыслей, но благодарю тебя Наташа за то, что ты была со мной.

Что же я могу себе теперь сказать? Да, только одно.

Я свободен. Я ничей.

И кому я теперь нужен кроме себя? Чувство свободы это хорошо, но свобода – это осознанная необходимость. Вот она и осознала эту необходимость лучше меня.

Меня не покидало чувство потери. Возможно, это был лучший итог наших отношений. И она взяла всю ответственность на себя. Теперь все ясно. Невозможно было бы перевести наши отношения в иную плоскость, когда они станут в тягость, и все больше будет накапливаться негатива, раздражения. Нет, она все сделала правильно и поняла быстрее меня. Надо уходить пока тебя помнят. Я был счастлив с ней. Это правда.

А теперь действительно. Я свободен. Я ничей.

Ночные размышления

Свет ночника был выключен, отчего комната погрузилась в темноту. Сквозь шторы с улицы пробивался свет фонаря, но ничего этого я видеть не хотел. Я закрыл глаза. В комнате царствовало одиночество. Ночное одиночество может превратиться ад. В этот момент меня окружала гнетущая тишина, изредка прерываемая звуком шагов поздних прохожих. Приглушенные, притупленные проблемы начинают расти, захватывая все целиком. В этот момент становится ясно – прощай сон.

Да и о каком сне я мог сейчас мечтать. Вновь и вновь я возвращался к событиям сегодняшнего дня, а затем память уводила меня все дальше и дальше от дня сегодняшнего, по петляющим дорожкам и тропинкам, которые были известны только ей.

Итак, случилось, то, что должно было случиться. Я вспомнил разговор в кафе о любви и влюбленности. И что? Ты не уверен в своих словах сейчас, как тогда, – спрашивал я себя. Уверен? Если да, то, что же было в твоих отношениях с Наташей? Понятно, что никакую жертву ты не смог бы принести, впрочем, как и принять. Если бы я знал, что мне в жертву может быть принесена чужая жизнь, которая могла быть счастливей без меня, я бы чувствовал себя униженным, зная, что принял эту жертву. И что вероятно, может быть никогда и не полюбил бы. Уважал, ценил, берег, но это все не любовь. Мне стало жутко. Мне не хотелось топтать ее чувства. Да? А что ты сегодня сделал? И вообще на протяжении всего вашего знакомства, и всего времени, что не видел ее? Вот именно. Ты жил, радовался каждому дню, но без нее.

Попробую разобраться без эмоций. Без эмоций, чтобы найти себе оправдание? Да, да оправдание и на этом закончить писать эту страницу жизни, чтобы начать новую.

Я не оценил ситуацию с самого начала. А она была. Я послужил катализатором к развитию событий. Причина одна – она была замужем, и что главное не удачно. Женщины не счастливые в браке особенно уязвимы. Им хочется тепла, внимания, ласки, которых они не получают в семье. И они сильнее привязываются к мужчине, от которого получают это. Они болезненно переносят разрыв. Это надо было знать. Я тогда об этом не думал. Мне было хорошо с ней, я строил всевозможные планы, но так не могло быть всегда. Если бы она была свободна, то вероятно все развивалось бы по другому сценарию, который писали бы вместе. А так каждый писал свой, а из двух один не получился.

Возможно, кто-то другой мог оказаться на моем месте, и может быть у них все, было бы лучше. А если нет, я бы не знал и не чувствовал, того, что произошло. Сейчас я бы спал, а не разбирал себя на составные части. Все было и хорошо и плохо. Но все это теперь в прошлом и нечего ворошить память, петляя с ней по задворкам души.

И пусть ночное одиночество удавиться от своей злобы после сегодняшней ночи, что не сумело меня сломать. Пусть эта ночь будет бессонной, но наступит утро и новый день принесет мне билет в один конец – в завтра. Я не хочу приобретать билет в прошлое. Его надо помнить, но не жить им. Моя вина в случившемся в том, что надо было прекратить отношения в самом начале. Я даже никогда не говорил, что люблю ее. Это факт. – От этого факта мне стало чуть легче. – Поэтому пусть ад одиночества подождет. Я не готов делить с ним остатки отмеренной мне жизни. Пошло вон. Здесь нет места для нас двоих.

Я открыл глаза и осмотрел комнату. Слабый свет освещал силуэты мебели. Я был один в этой ночной полумгле.

Прощай. Прощай прошлое. Ты было замечательным, но я тебе говорю «Прощай». Вряд ли мы увидимся снова.

Встреча

С того дня, когда мы расстались с Наташей, прошло около двух недель. Мне было все-таки горько от потери. Именно горько, но не более. Что я эгоист я догадывался, но не признавался себе в этом. Да, за столько лет холостой жизни, трудно не стать им. Я старался занять себя работой, мелкими делами, но не все так просто. Время делало свое дело и я не чувствовал того прежнего стремления к ней, а теперь особенно. Пролистывая листы дневника, я стал все больше думать о Тане, после той неожиданной встречи. Прежнее возвращалось, а вероятнее всего оно никуда и не исчезало, а просто тихо дремало, а теперь предало новый уровень реальности жизни. Как капризна моя дорога жизни. Одна встреча через двадцать лет способна изменить состояние души, способна заставить расстаться с женщиной, которая нравилась, способна заставить взглянуть на свою жизнь по-новому. Теперь, по прошествии времени, я понял, почему не стал удерживать Наташу, не побежал за ней, не стал звонить. Но не стоит посыпать голову пеплом. Все к этому шло. Надо было решать раньше. Конец нашего знакомства был закономерен. Если бы я решил тогда, в мой последний приезд, то все было бы иначе. Так успокаивал себя, убеждал, что все верно. Угрызения совести не донимали меня. Это все в прошлом. Надо это принять как факт.

Чтобы иногда отвлечься от этих мыслей я выбирался в город, в люди. В одну из таких поездок и произошла та, роковая встреча.

Почему так устроена жизнь. Одних ласкает, других бьет. Почему она так распорядилась судьбой этой женщины сидящей напротив меня? Она умна, красива. И одна. То ли кто вмешался в ее жизнь, что она свернула на тропу одиночества. Стоп. Я рассуждаю со своей точки зрения. Мужской. А мысли мужчины и женщины об одном и том же две большие разницы. Они могут, сходится в главном, в целом, но думать по-своему.

Так я думал сидя, в небольшом уличном кафе на центральной улице города. Думал о женщине, сидящей напротив меня.

Наша встреча была случайной. Хотя, что есть случай? Чья-то воля свыше?

После нашей последней встречи с Наташей я много думал о том, что произошло. Старался отвлечься работой. Делал вылазки в город, чтобы отвлечь мысли на окружающую действительность или в надежде на встречу.

Я сделал очередную поездку в центр города, чтобы побродить, дать отдых мыслям. Но, увы. Редко, когда не встретишь кого-либо из знакомых. Да, все-таки город – большая деревня. И когда вращаешься в определенном кругу, складывается впечатление, что все знают друг друга. Приходится иногда в разговоре не упоминать свое отрицательное мнение о ком-либо. Так как он может оказаться другом настоящего собеседника. Такое впечатление, что все мы спим под одним большим одеялом и если в одном конце потянули на себя, в другом раздается крик.

Я шел по улице, привычно разглядывая прохожих. Мне было интересно и с профессиональной точки. Эти лица образно ложились на перо в моей книге. И вот вглядываясь в лица, я увидел Таню. Она шла навстречу. Она шла так, чтобы не казаться праздной, но не обремененной заботами. Шла спокойно, уверенно, походкой деловой женщины, но так, чтобы дать возможность проходящим обратить на нее внимание. Она знала свою силу, знала, что мужчины обращают на нее внимание. Она шла так, чтобы встречные успели обратить на ее внимание, но и не подходили, видя, что она все-таки занята. Это не была умышленная игра. Это дано природой. Вырабатывается годами. Надо уметь дать почувствовать мужчинам дистанцию, сокращать которую можно лишь с ее согласия.

Походка была легкой. Голова была поднята прямо, и она уверенно смотрела вперед. Она была одета в синий костюм и белую блузку. Юбка чуть выше колен, ровно на столько, чтобы увидеть и оценить стройность ног, а дальше пусть работает фантазия. Туфли на высоком каблуке делали походку строже и красивее. На плече у нее была черная сумка. Я вообще обратил внимание, что стоит женщине надеть туфли на каблуках, как она сразу преображается. Спина прямая, голова гордо поднята. Да, она явно знает себе цену, вся ее одежда подобрана со вкусом и желанием подчеркнуть фигуру, хотя в этом нет необходимости и так все ясно. В ней физическая привлекательность, элегантность. Она это знает, поэтому держится свободно, даже несколько равнодушно. Фигура, от которой было трудно оторвать взгляд.

Таня также увидела меня издали, что в целом приятно, и свидетельствует о том, что она прекрасно владеет собой и видит все происходящее и проходящее. Мило улыбнулась и, не замедлив шаг, пошла мне навстречу.

– Привет! – сказал я, подойдя к ней.

– Привет! Я же говорила, что увидимся. Как понимаю, гуляешь, вспоминаешь, где и что было раньше, что изменилось с последнего приезда?

– В целом да.

– И в какую сторону целое склоняется?

– В лучшую. Стало как-то уютнее. Люди одеты лучше, лица стали более приветливые. Здания красивее. Больше мест, где можно провести время, посидеть, посмотреть на прохожих. Кстати, как на счет посидеть за чашкой кофе?

– Я не против.

Мы зашли в ближайшее кафе. В помещение заходить не стали и расположились на веранде под тентом. Столиков было пять-шесть. Мы выбрали дальний, но крайний к улице. Официант принял заказ. Таня заказала кроме кофе стакан холодной не газированной воды, а я себе любимый мартини. В этот раз волосы у нее были собраны сзади. Лоб был открыт. Все это позволяло еще больше увидеть черты ее лица.

– Люблю кофе с водой, – пояснила Татьяна. – Когда делаешь глоток воды, а потом кофе, аромат усиливается. Словно дегустатор при смене вин.

– А ты, какими судьбами на улице, – продолжил я. – Я и не знаю, чем ты занимаешься. Это не секрет?

– Страшный секрет. Я дизайнер. В свое время окончила институт по специальности художник-модельер, но со временем переквалифицировалась на дизайнера-оформителя. Занимаюсь дизайном помещений. Мне нравится.

– Дизайнер рискованная профессия. Хорошо когда есть заказы, а как нет?

– Это зависит от квалификации. Я мастер и у меня отбоя нет от заказчиков. Очередь. Ждут.

– Значит, рисовать умеешь?

– Надеюсь, да. Но не художница физиономистка.

– Мне хотелось уметь рисовать хоть чуть-чуть. Но я художник от слова «худо». Поэтому все кто умеет больше для меня уже специалист, мастер.

Я смотрел на Таню и видел ее глаза, которые внимательно смотрели на меня. Она не скрывала свой взгляд. Не отводила глаза. Смотрела в упор на собеседника во время разговора. Я не относился к слабакам, и выдерживал ее взгляд, также смотря на нее. Если бы мне не приходилось общаться в своей работе с множеством людей, глядя им в глаза, когда замечешь, что слова одни, а глаза говорят другое, я бы не заметил, что в ее газах иногда проскакивала некая грусть, тоска. Это не было фальшью и расхождением со словами. Могли быть просто скрытые мысли. Ее лицо было по-прежнему привлекательным и в том, как она смотрела на собеседника, было что-то завораживающее.

– А как твои успехи? Ты – журналист. Собираешь материал?

– Нет. Я приехал как раз, чтобы написать о том, что хотелось бы, и что еще не успел поведать.

– Получается?

– Пока да, но трудно, постоянно чувствую, что не хватает запаса слов. Я трачу много времени, чтобы не скатиться до избитых фраз, или хотя бы придать им новизну, оттеняя избитый смысл. Словно делаю огранку, которую еще не делали до меня, и значит придать им новый блеск. В работе пытаюсь готовить не стандартные, не повторяющиеся вопросы. Но я понимаю, что когда пишешь, то пишешь не для себя и любая публикация, осуществляемая в реальности, это всего лишь попытка уйти от реального прошлого в неизвестное будущее, так как не знаешь, что произойдет с написанным.

– Добавляешь в статьи свое я?

– Нет. Если интервью, то надо быть строгим к себе и уважать собеседника. Если аналитическую статью, тогда добавляю.

– Когда мне Сергей сказал кто ты, я специально нашла твои статьи и прочитала. Интересно же сравнить живого человека с его мыслями на бумаге в официальных изданиях, но не думала, что это ты.

– И каково мнение?

– Мне понравилось. Во всяком случае, показалось, что пишешь честно, интересно. Много у тебя интересных встреч. А чем занимаешься в свободное от работы время? Оно у тебя есть?

– В свободное время я занимаюсь работой. Анализирую, систематизирую, пишу. Мне уже можно и по роду профессии и по возрасту оглядываться назад, чтобы понять свое прошлое. Но в свете последних событий оно видится все хуже. Как-то блекнет в свете настоящего.

– А ты к окулисту не пробовал обратиться? – сказала она со своей очаровательной улыбкой.

– Таких диоптрий нет. Здесь даже бинокль не поможет. Но вопрос о времени был правильный.

– Да я вообще правильная по жизни, поэтому и вопросы правильные.

– А надо ли?

– Не знаю. Наверное, не всегда надо. Хуже бывает только мне.

– В таком случае надо поделиться с подругами. Они у тебя есть, с кем можешь посекретничать?

– Подруги есть, есть с кем поговорить, но не о самом сокровенном. Не знаю хорошо это или плохо. Ты думаю, обратил внимание, что не плохо, нет хорошо выгляжу?

– Да. И что достаточно скромна.

Она улыбнулась и продолжила – это природная скромность. Подруги, особенно если новая, побаиваются, что как бы их мужчины не переключили внимание с них на меня. Мне это никогда не было нужно. Потом конечно видят мою реакцию, но время уже прошло, чтобы я стала все доверять. Но, близкие есть, конечно. Поэтому доверять свои секреты не стоит, так как пусть если сплетничают, то фантазируют сами. Да я не обижаюсь. Мужчины тоже любят посплетничать. Так бывает всегда, если женщина одна.

– Как ты, однако, жестока к женскому полу, – попытался иронизировать я.

– Нет. Жестокость к себе подобным – удел глупых, когда иных способов утвердиться нет. Мне пьедестал не нужен.

– Пьедестал нужен тем, кто не вышел внешностью, умом. Иначе не заметят. В свое время я написал:

Хотите бюст установить при жизни?

А где поставить? В городском саду?

Ну, правильно, чтобы дурные мысли

Для обозрения были на виду!

– О! А мы оказывается еще и поэт!

– Нет, нет. Так рифмоплет.

– А если серьезно пишешь что-то?

– Бывает. Но для этого нужен кураж. Да и не пишу я. Записываю. Словно диктует кто. В том, что мной написано, моего личного процентов десять. Все остальное – взгляды, эмоции людей. Я слушаю их, как губка впитываю, а потом это само записывается.

– Ты случайно не медиум?

– Если бы я был им, то сидел бы в другом городе, окруженный толпой очарованных женщин. Но мне здесь лучше. Хватает и одной сидящей напротив, хоть и очаровательной, но не очарованной.

– Если есть желание, надо, хотя бы попытаться. В каждом мужчине проживает что-то от султана, имеющего гарем.

– Все произошли от одного отца, и видно со временем девочек рождалось больше. Надо же на них внимание было распространять. Да и по легенде Ева была не первой женой Адама.

Я говорил, пытался шутить и видел, что ей интересен этот разговор ни о чем. Возможно, я украл ее время одиночества, которое она куда-то несла. А случайная встреча помогла ей на время сложить ношу к ногам и передохнуть.

– Я тебя не очень задерживаю? Я просто гуляющий, а ты?

– В данный момент тоже. Я шла без особой цели. День прекрасный. Не идти же домой и сидеть вечером. Так что ты создал преграду из времени на моем пути и разрушать ее не входит в мои планы.

– Сказано красиво и умно.

– Во мне вообще больше красивого, положительного, чем отрицательного, – ее глаза смеялись, и мне было легко и весело от этого.

– Не буду цитировать фразу о скромности. Но то, что есть что-то отрицательное – радует. Значит не все потеряно. Нимб не засветится.

– Уже поздно светиться.

– Что так?

– Рада бы в рай, да грехи не пускают.

Я отпил глоток мартини. В голове мысли хаотично метались. Хотелось узнать ее лучше, теперь уже другую, попытаться понять ее. В чем причина ее грусти. Да издержки профессии. Лучше иногда не видеть, чем видеть. Хотелось как-то развеселить ее, хотя она не казалась грустной. Хотелось рассказать о том мальчишке, что звонил ей, но боялся. Не знал, как она отреагирует. Если отнесется с юмором, как к далекой детской шутке, то будет обидно. Столько хранить память, а она превратится в шутку. Если воспримет серьезно, то я не знаю ее отношение к Сергею. Нет, пусть пока это останется моей тайной.

– Можно не скромный вопрос?

– Это уже интересно! Задавай, а величину нескромности определю сама.

– Ты живешь одна?

– Браво! – Она даже захлопала в ладоши. – Обычно это пытаются выяснить ближе к концу беседы при прощании. Но я правильно поняла твой вопрос, учитывая, наше давнее знакомство. Это не то, что имеют в виду большинство мужчин.

– Я на это надеялся.

– Да, живу одна. Уже давно и даже привыкла. Был период, когда подруги выходили замуж, а я все была одна. Как-то не сложилось в этом направлении. О причине говорить не хочу. Но потом улеглось, устоялось. Конечно, одной оставаться нельзя. Врут все, когда говорят, что любят одиночество. Его нельзя любить. От одного слова веет прохладой, если не холодом. Другое дело, что прохлада бывает лучше, чем не искренне тепло семейного очага. У меня широкий круг знакомых, мне есть, где и с кем провести время, но мало кто может сказать, что был у меня дома. Это моя крепость. Кстати, чтобы было ясно, Сергей тоже не был. Мы знакомы около года. Познакомились на какой-то встрече. Он красиво ухаживает, иногда видимся. Но буду, откровенна – близки не были. Почему тебе это говорю, чтобы не додумывал. Хотя тебе это возможно все равно. Почему не были. Не знаю. Он приятный человек, но дальше заходить пока не хочу.

– Серьезный поворот в разговоре.

– Я даже знаю иногда, что он думает. Иногда складывается впечатление, что он хочет сделать предложение выйти за него замуж.

– И? – Я промолчал, о том, как она близка к истине.

– И ничего. Я не жду этого. Не хочется огорчать его отказом. Мне не нужна семья за счет других. Или я должна его безумно любить, чего нет или если в семье разлад и живут порознь, тогда есть повод задуматься просто о спокойной семейной жизни. Но это другой случай. А так не хочу.

– А он тебе нравится?

– Нравится. Но это не любовь. Не хочу разрушать семью, как бы банально это не звучало.

Наверное, я старомодна в этом вопросе. Насколько я поняла у него не плохая семья. Так?

– Да. Не часто можно встретить женщину, так честно строившую свои отношения. А семья у него действительно хорошая. Я знаю его жену. Милая женщина.

– Ну, вот сам подтверждаешь.

– Так почему ты не скажешь ему, не порвешь отношения?

– Думала об этом. Может быть, женский эгоизм срабатывает, да и не обещала я ему ничего, повода не давала. Да и жалко иногда.

– А это как раз и есть твоя отрицательная сторона. В некоторой степени жестокость. Знаешь, что перспектив у него никаких, а не рвешь. Может лучше раз по живому. Зарастет, уляжется. Или ты собственница?

– Я же говорю жалко. А собственница, еще какая. Ревнивая в меру, но собственница. Вот если кого встречу, тогда и порву.

– Жаль Серегу. Он получается, как чемодан без ручки. И бросить его жаль, и нести тяжело.

– А ты жесток!

– Извини, не хотел обидеть. Но он мой друг, да и разговор принял серьезный оборот. В общем, без обид. Нам с тобой делить нечего.

– Пока делим Сергея!

– Ему, наверное, икается, но продолжим. А ты не задумывалась просто о своем ребенке?

– Вот это действительно оборот! Ты что на роль отца претендуешь?

– Свою кандидатуру пока не выдвигаю. Но я давно обратил внимание, что есть некий пласт одиноких женщин. Они достигли определенного уровня жизни, умны, материально не зависимы. И одиноки. Мужчина ниже их по уровню развития им не нужен. Будет скучно, и не везде с ним появишься. А мужчина умный, но с меньшим материальным достатком сам не хочет жить с ней. Он будет чувствовать себя зависимым. Я не беру случаи, когда живут вместе долго, и просто у жены лучше сложилась карьера. К тому же, если женщина руководитель, то это иногда будет проскальзывать и в домашних вопросах. Что остается? Возможно, родить ребенка от здорового мужчины, благородных кровей, чтобы знал, что не будет претензий. И вырастить ребенка. Мужчины народ приходящий и уходящий, а ребенок навсегда.

– Были у меня такие мысли. Но не от таких, как Сергей. Тогда он точно все разрушит.

– И что не встречала такого?

– Раньше не задумывалась, а теперь пока нет такого.

– Что значит, нет! Конечно, объявление давать не будешь, но чтобы вокруг тебя не крутились мужчины разных сортов, не поверю!

– Кроме кручения нужны и гены.

– Например?

– Да вот ты, например.

В моих глазах она увидела знаки вопросов, но рот оставался закрытым. Она весело засмеялась.

– Что поставила в тупик? Ты же хотел пример! Ты уже не мальчик двадцати лет. Опытен в жизни, не глуп, внешне приятен, даже притягиваешь женщин. Как понимаю, вредных привычек нет. Да еще и холост насколько знаю. Нет. Для данного вопроса холост скорее минус.

– На счет привычек есть сомнения, что холост – факт, а вот притяжение вызывает сомнения.

– Не сомневайся. Пока мы сидим, мимо прошло столько женщин, которые обращали на тебя внимание.

– Ну, это они сравнивали достойный ли собеседник рядом с тобой.

– Нет, Макс. Мне ли этого не знать и не понимать. У тебя взгляд уверенного мужчины, за которым и хочет укрыться женщина от дел и проблем. Кому она может довериться.

– Как ты?

– Как я. У нас получился достаточно откровенный разговор практически для первой встречи. Не так ли? Время детства не считается, а время юности прошло раздельно.

– Согласен. Стороны обменялись комплиментами и вручили друг другу доверительные грамоты. Предлагаю не говорить Сергею о теме беседы.

– Да так будет лучше, встретились, поболтали, разошлись.

– Только не держи его на поводке.

– Клянусь! – Она поняла правую руку и, улыбаясь, продолжила, – как только, так сразу поводок обрежу.

Сумерки уже спустились на город, и солнце еще посылало последние блики на крыши домов, извещая о своем уходе, что день заканчивается. Это время суток, когда суета дневных забот отпускает, позволяя расслабиться и хоть на какое – то время стать созерцателем. Хочется не торопиться, смотреть вокруг, умиляться самым простым вещам, окружающим тебя. Хочется побыть одному и молчаливо созерцать.

Дальше наш разговор принял откровенно пустой разговор об окружающих, возможных знакомых. Мне захотелось побыть одному. Таня, либо почувствовала это, либо хотела того же, и предложила разойтись по домам.

Я рассчитался и пошел проводить Таню до ближайшей стоянки такси. Перед тем, как посадить ее в машину я написал в блокноте свой телефон, вырвал страницу и отдал ей.

– Если в крепости станет совсем тихо и грустно, а собой разговаривать надоест, звони, – предложил я. – Мужской голос не нарушит тишину дома. Только лично для тебя через телефон. Я буду в городе еще недели две. Не меньше.

– Спасибо. Не скажу, что не ждала, но может быть, воспользуюсь. Возьми мой.

Она протянула мне визитку, где были все ее контактные телефоны.

Я попрощался. Когда она уехала, я некоторое время стоял в раздумье, переваривая встречу и тему разговора. Решив пока не забивать голову сел в такси и поехал домой. Пора было возвращаться в свою крепость.

Свидание

Странный звук разбудил меня, и я не сразу понял, что это дворник подметает асфальтовую дорожку. Форточка была открыта, и через нее доносился звук метлы по асфальту. Ширк – ширк. Мне вспомнился анекдот «утро во французской столице. Дворник подметает улочку, и звук метлы по асфальту звучит в разных ритмах, то чуть быстрее, то медленнее. Наконец из одного окна раздается голос: «Месье, нельзя ли работать в одном ритме, а то вы сбиваете весть квартал».

Не открывая глаз, я слушал город, начало нового дня. Слышал, как жильцы выходят из подъезда, звук домофонов открывающихся дверей, стук женских каблучков. Все – таки женщины особенный народ. Как они умудряются ходить на каблуках и при этом этот звук завораживает. Это неподражаемый звук жизни. Что уж там лукавить, этот звук привлекает мужчин, они сразу понимают, что где – то рядом идет женщина. И обязательно надо оценить ее.

Глаза открывать не хотелось, хотелось слушать звуки моего города. Лежать и слушать. Спешить было не куда и это состояние придавало некий привкус превосходства, что меня не поднимает будильник – вечный утренний враг человечества.

Повалявшись так с закрытыми глазами и помечтав, я открыл глаза и осмотрелся. Сквозь шторы пробивался свет, рассеиваясь по комнате, придавая ей утренний полумрак.

И пока спешить было не куда, но пора было формировать первое звено этого дня. Наша жизнь – звенья одной цепи. И каждый день мы формируем эту цепь, последовательно соединяя их. Проснувшись – мы умываемся, завтракаем – одно звено, идем на работу – другое звено и так далее. Звенья могут быть иные, но, не замкнув одно, не формируем другое. Разорвать нельзя, их можно только замкнуть, чтобы завершить начавшийся процесс.

Пройдя в ванную и посмотрев на себя в зеркало, я оценил смотрящее на меня лицо и в целом остался доволен.

Сегодня для меня был несколько необычный день. Настроение было приподнятое. Странное отношение к настроению. Кто его может приподнять или опустить? На какую высоту поднять? Где та планка, выше которой не подняться?

Вчера вечером я набрался смелости и позвонил Татьяне с предложением встретиться. Да, пришлось набраться подобной смелости, время влияет на возможности, и не хотелось получать если не отказ, то хотя бы услышать, что она занята. Но, к счастью, она была свободна и согласилась.

Мне скоро надо было возвращаться на работу и хотелось увидеть ее. Почему? Да я и сам пока боялся дать себе ответ на этот вопрос. Что она меня привлекала это понятно, но было нечто большее. Она не просто привлекала, она манила, завораживала. Вот я и решил, что в настоящем мы виделись два раза, причем не договариваясь. Пусть будет третий, как некое магическое число. Пусть третий раз будет осознанным. Бог троицу любит.

Поэтому я испытывал некоторое волнение от предстоящей встречи. Удивлялся себе, что волнуюсь, как, будто в первый раз иду на свидание. А впрочем, каждое свидание – это в первый раз. Иные люди – иные ощущения.

Чтобы занять себя до встречи я решил взяться за работу. Погрузившись в свои записи и редактируя их, я набирал текст. Работа шла, но в отведенное самим себе время я отложил бумаги и собрался на встречу.

Мы договорились встретиться в парке в центре города, и минут за десять до назначенного строка я уже сидел на скамейке и ловил себя на мысли, что волнуюсь. Я внимательно вглядывался в начало аллеи. Я искал момент ее появления. Она знала, что я жду ее, жду, что она обязательно должна прийти.

Как всегда любое появление становится внезапным. Только ее не было, и вдруг вот она появилась у входа в парк, направляясь ко мне. Увидев ее, я поднялся и пошел на встречу. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву деревьев, играли солнечными зайчиками на ее одежде.

– Привет!

– Добрый день.

– Ты извини, что я без цветов, – выпалил я, – но так всегда себя глупо чувствую в ожидании, держа букет цветов. Не могу к этому привыкнуть. Видимо я и букет вещи не совместимые.

– А надо ли извиняться за несовершенный поступок.

– Но комплекс вины мужчины среднего возраста без цветов на свидании сразу не исчезает. Появляются другие привычки.

– Это, какие – же?

– Например, умение ждать. В молодости я не умел и не хотел ждать. Ждал девушку не более пятнадцати минут. И уходил. Может быть, и неверно поступал, но так было.

– А может быть, девушки были не те, которых хотелось ждать?

– Возможно.

Разговаривая, мы шли по аллее. Вечер был изумительно приятным. Было около семи часов. Время, когда дневная жара, отступает. Легкий ветерок колыхал листья, которые шелестели лениво, словно устав от зноя и вот наступавшая прохлада, давала импульс к движению. Солнце еще пробивалось сквозь кроны, и спасительная тень не давала прогреть воздух. Она предложила присесть.

Вдруг Татьяна сказала: – Расскажи мне о себе.

– Зачем?

– Просто расскажи. Какой ты, каким себя представляешь, чувствуешь? Как живешь? В тебе есть какая – то ненормальная откровенность, чем ты и привлекаешь. Возможно, ты редкий случай удачи судьбы. Твоя жизнь не имеет многих условностей. Ты живешь в мире людей, закрывшись в собственном мире. При этом, располагая к себе, но в тебе нуждаются больше, чем ты в них.

– Ты уже так хорошо меня знаешь?

– Я это чувствую.

– Так что по поводу себя?

– Знаешь до этого момента, не задумывался о том, как жил, как живу, что из себя представляю. Но не хочу сказать, что жалею. Наверное, мне везло в жизни. И в школе и в институте. Тогда хотелось взрослой жизни, хотелось самостоятельности, свободы. Когда получил аттестат, казалось вот начало новой жизни, перемен. Вот она новая веха, полная свободы. Вольная студенческая жизнь. После окончания института, когда получил диплом, то, идя по улице, считал, что вот теперь я начну нормальную, счастливую жизнь. Сам буду решать, что делать и как делать. Теперь понимаю, что счастливая жизнь была именно в тот момент. Это и была свобода. Сейчас о том периоде вспоминаю с ностальгией.

Когда начинается трудовая деятельность, рамки жизни заметно сужаются. В своей жизни мы всегда идем ограниченные рамками, словно забором вдоль дороги. Сначала он сужается и дорога узкая, что приходится его задевать. Это в детстве, когда все только и смотрят, куда пошел, не натворил бы чего. В общем, сплошные ограничения. Подрастаешь и думаешь, что вот я вырасту, и вы мне не будете указывать. Сам себе хозяин. Эх, знать бы тогда, что та жизнь лафа. Главное во время поесть, поспать, сделать уроки. И ты можешь многое просить. Не жизнь, а сказка. Потом с возрастом появляется больше возможностей, и дорога расширяется. Больше возможностей выбора, право на поступки, которые были запрещены, но тут нас и подстерегает жестокая ответственность. Этакая надсмотрщица. Задача, которой, следить, а не перехожу ли я рамки дозволенного и какую кару я понесу, если превышу свои отведенные мне возможности. Стал взрослым, надо отвечать. Лафа кончилась, когда за тебя отвечали другие. Так что тащи свой воз ответственности за свои поступки сам. Это в детстве тебе помогали вытащить телегу из грязи и дотащить ее. Вот и дотащили, а теперь сам милый, сам. Впрягайся и тащи.

А потом снова дорога начинает сужаться. Рамки ограничений все больше и больше сужают твою дорогу жизни. Причем ограничений социальных, семейных. И мы добровольно идем на эти ограничения, зная, что в конце пути, не всегда хочется пить, чтобы было, у кого попросить стакан воды. Но так устроен человек. Ну, а кому удается дожить до глубокой старости, те попадают в те же рамки, что и в детстве. Как в песне «пятьдесят это так же как двадцать, ну а семьдесят так же как десять».

Все это я говорил с улыбкой на лице, пытаясь придать голосу оттенок иронии.

– Да, интересная трактовка. И на какой части дороги ты сейчас находишься?

– Пока надеюсь, что та, где пошире. Я же свободен от многих условностей. Сама сказала.

– И каким может быть мужчина, когда он свободен, при относительно свободной профессии, не требующей ежедневного хождения на работу? – продолжил я. – Наверное, в меру бесшабашным, веселым, легким на подъем. Но знаешь, иногда задумываюсь, все ли идет так, как я хотел.

После окончания института, я уехал в Москву. Меня здесь ничего не держало. Я был свободен, как ветер, без обязательств перед кем – либо, кроме своих родителей. Они меня поняли, что я должен попробовать себя, проявить свою самостоятельность.

Для начала у меня были возможности работать. Я, еще учась в институте, писал статьи и направлял в редакции, так, что поехать было куда. Сначала работал внештатным, снимал квартиру, но учитывая мою свободу действий у меня не было груза ответственности за кого – либо. Думаю, это мне помогло. Я целыми днями занимался работой, заводил знакомства, ездил в командировки. Не знаю. Будь у меня семья, смог бы я работать в том же ритме, в котором жил. Потом перешел в штат. Так началась моя жизнь журналиста. Моя работа позволила мне увидеть то, что в обычной жизни я вряд ли увидел бы. В отпуск мы едем в основном к морю, на солнце полежать. А я видел тайгу. Ту, которая есть на самом деле. Не как пригород, а глухую тайгу. Теперь я знаю, что она действительно голубая. Деревья зеленые, а если подняться на сопку и посмотреть на это бескрайнее море под названием тайга, то сверху она голубая. Зрелище не передаваемое. Моего запаса слов не хватит, чтобы описать. Речки с изумительно чистой и ледяной водой в любое время года. Сидишь на берегу такой речки, смотришь на перекаты и становится спокойно. Хорошо если еще компания друзей рядом. Был и за полярным кругом в Карелии, где природа так же изумительна. Полярный день не дает уснуть из – за солнца всегда висящего над горизонтом. Полночь, а на улице солнце. В Питере это все – таки не так ясно. Разве я все это увидел бы? Нет. Кто поедет из столицы на Ангару или на Белое море в отпуск? Только по делам. Кто ездит, тем я считаю, повезло.

А Москва мне понравилась сразу. В то время мне нравились большие города. Она меня не напугала, не обидела, а поразила своим размахом. Неудобство было, что все далеко. Я не ощущал расстояния. Но я чувствовал Москву. Научился слышать ее ритм, звуки.

Сейчас меня иногда тянет в маленькие города. В них нет суеты, есть размеренность жизни. Умиротворение что ли. Мне нравится ходить по незнакомым улицам этих городов. Люди там тоже иные. Они не бегу, они идут. Такое впечатление, что время там идет медленнее. Я даже в Москве стал больше бывать в парках, скверах, где просто сижу и наблюдаю жизнь. Люблю бывать на Чистых прудах. Люблю смотреть на воду, но не на реку, а на озеро. Его вода не спешит, а приносит к ногам спокойствие.

Люблю слушать дождь. А ты любишь слушать дождь?

– Не знаю, – ответила она задумчиво.

– А мне нравится его звук. То монотонный, то вдруг резкий, прерывистый от налетевшего ветра. Люблю летний дождь, когда сквозь тучи проглядывает солнце, и, преломляясь в капельках, разбивается на маленькие радуги. Что еще люблю? Осень. Сентябрь. В сентябре небо не синее, оно голубое и очень глубокое. Когда лежишь на земле и смотришь вверх на плывущие по небу облака, а еще лучше, чтобы оно было чистое. В этом случае оно манит к себе, как в омут. А краски деревьев? Разве в другое время они такие? Весной все просыпается и зеленеет. А осенью все яркое. Весь букет цветов с множеством оттенков в одном месте – перед глазами и не собран специалистами, а природой. В этом трудно с ней тягаться.

– А как же любовь, девушки? Или так и жил в гармонии с природой и работой?

– Нет. Все было. Конечно, увлекался, ходил на свидания, расстраивался, если девушка отдавала предпочтение другому. А что ты на меня так сморишь удивленно? Я что расстроится, не могу? Было. Все было. Но выжил в этой схватке взаимоотношений полов. Не скажу, что вышел победителем, раны от битв на сердце остались в виде памяти о тех, кого сейчас, возможно, и не узнаю. Но жив и вполне пригоден, для дальнейшего употребления в личных целях особами противоположного пола.

– А это как я должна понимать? Употреблять тебя в каких личных целях? – спросила она с милой улыбкой.

– Это просто к тому, что я свободен, я ничей. А иногда, хочется быть чьим – то. Хоть на улице себя предлагай. «Ау, женщины! Может быть кому – то нужен свободный, не глупый мужчина. Подходите, смотрите, только руками не трогайте. Кому потом нужен захватанный и помятый. Всем нужен мужчина первого сорта, а это уже единичные экземпляры». Вот так.

– Любишь каламбуры? Может быть, надо было писать юморески?

– Нет. Это другого уровня литература. Юмор серьезный жанр. К тому же человек с чувством юмора, душа компании, не значит, что может быть юмористом. Как говорится «Комик в жизни – глупец на сцене».

– А, кстати, как продвигается твоя работа?

– Уже близок финал. Вообще увлекательное занятие. Сам не ожидал. Даже, если не получится издать, не жаль затраченного времени.

Пока мы беседовали, на город опустились сумерки. Солнечный свет уступил место ночному освещению. Свет фонарей уже раздробил одну тень на несколько. Поднявшись, мы направились к выходу из парка. Шли по улицам города, разговаривали о жизни, людях. Останавливались у витрин. Жара спала. Появилось больше людей, дождавшихся живительной прохлады. Из открытых окон доносились звуки работающих телевизоров.

Мы шли и шли. Попыток воспользоваться транспортом не делали. Наслаждались вечером. Но все когда – нибудь заканчивается. Мы подошли к ее дому. Это был многоэтажный достаточно новый дом, очевидно последнего проекта.

– Вот здесь я и живу, – сказала Татьяна. – Извини, приглашать не буду. Да и поздно уже.

– А я не буду настаивать. Все хорошо в меру. Спасибо за вечер.

– Тогда, пока.

– Я позвоню?

– Конечно. Мне будет приятно ответить на твой звонок. Всего доброго.

Дневник. Продолжение

Придя, домой я достал тетрадь, сварил себе кофе, так как спать все равно не хотелось, и открыл наугад страницу.

ноябрь

«Сердце колотилось, и было готово выскочить, пока я ждал и слушал длинные гудки. Трубку сняла Таня.

– Привет! Это я!

– Привет, Незнакомец! Рада тебя слышать. Ждала, когда позвонишь. Хотелось услышать голос автора писем.

– Да, голос выдает то, что в письме не всегда напишешь, а именно интонацию. Мне захотелось поговорить с тобой. Недавно смотрел фильм «Каждый вечер в одиннадцать». Там мужчина знакомится с женщиной и звонит ей каждый вечер в одиннадцать. Потом знакомится с ней в реальности, но не выдает себя. Вот и я решил повторить его попытку.

– Ты тоже будешь звонить в одиннадцать?

– Увы, нет. Этого я сделать не могу. Дома не поймут, ни у меня, ни у тебя.

– А что днем мы видимся, если следовать сюжету фильма?

– И этого тоже нет. Но ты меня знаешь, видела несколько раз.

– Ты меня заинтриговал, знакомый – Незнакомец. В этом есть своя прелесть. Но я не буду гадать кто ты. Хотя соблазн есть. И о чем мы будем разговаривать. Кстати тебе удобно? Ты звонишь из автомата?

– Да все нормально. Отбиваюсь от желающих вырвать у меня трубку. Может быть, они тоже хотят с тобой поговорить? Тогда, как говорят в нашем графстве, ты сегодня до неприличия популярна.

– О! Если у нас графство, тогда я, наверное, графиня. А иначе и быть не может. Я у себя дома, в кресле, а ты на улице. Кто же тогда ты?

– Странствующий монах. Звонил в монастырь, хотел попроситься на постой, да видно номер перепутал. Но я не в обиде. Келья подождет, а кусок хлеба и кувшин вина всегда найдутся.

– Да у нас здесь не постоялый двор, и уж точно не монастырь. Ну да если ты ошибся номером, так развлекай даму. И так…

Так начался наш новый период общения. Пытаясь делать записи, я хотел сохранить их, чтобы потом перечитать и почувствовать смысл, уже без эмоций.

декабрь

«– Привет, это снова я.

– Привет Незнакомец. Решил продолжить наше телефонное общение?

– Для того и просил твой телефон. Письма слишком долго идут, а живое слово приятнее слышать.

– Может быть, скажешь, как тебя называть? А то без имени не знаю, как обращаться.

– Придумай сама, как тебе нравится.

– А тебе?

– Не корректно отвечать вопросом на вопрос. Но мне нравится мое. Да и при разговоре имя часто и не нужно. Ты часто в беседе один на один называешь человека по имени?

Таня ненадолго замолчала – Да, ты прав, редко. Ладно, пусть будет как есть. Что нового в твоей жизни? Чем начался и чем закончился день?

– А ты не слишком торопишься? Можно сказать, что день в самом разгаре и все, что было до сего момента, только подготовка к вечеру.

– А ты готовишься к вечеру? К нашим разговорам?

– Иногда продумываю варианты. Экспромты хороши, когда они придуманы заранее. Так уж устроен, всегда пытаюсь репетировать предстоящий разговор, хотя понимаю, что чаще всего все будет по иному, и я не скажу, что успел отрепетировать, но, увы, перестать репетировать не могу.

– И о чем будет разговор сегодня?

– С неожиданности. Неделю назад написал сочинение в стихах. Поэма получилась. Что-то нашло, сначала сложились первые строчки, а потом как говорится «и тут Остапа понесло».

– Здорово, Жаль, что не удастся почитать.

– Да зачем тебе? Еще один урок литературы. А как дела у тебя? Что нового?

– Не плохо. Размеренная жизнь, почти по графику, словно трамвай на маршруте.

– Значит, есть остановки, когда можно посмотреть вокруг и главное увидеть, что стрелки не перевели, и ты едешь туда куда надо.

– Возможно, вот на одной из таких остановок я познакомилась с парнем – случайным пассажиром на моем маршруте. Тебе можно говорить об этом или нет стоит?

– Говори, конечно, я же виртуальный собеседник, считай, что голос ниоткуда. – Ответил я, хотя сердце сразу сжалось и в душе что-то тряхнуло так, что потемнело в глазах. Я попытался, справится с собой, и придать голосу беззаботность и простое любопытство. – Так, что можешь исповедоваться.

– Я уже неоднократно замечала его. Он как – то часто оказывался в поле моего зрения.

– А может, хотела видеть и расширяла радиус своего обзора?

– Нет, радиус тот же, но он оказывался в нем. Так вот, сегодня он подошел, ко мне и предложил проводить до дома.

– Конечно, сначала дал привыкнуть к себе, а потом перешел в атаку на сердце. Наверное, он сердцеед.

– А по губам?

– А не больно.

– Нет. Нормальный парень. Я решила тогда, почему бы и нет? И разрешила проводить.

– А говорила трамвай. Это уже больше на такси похоже. И как зовут твоего избранника?

– Не юродствуй. Зовут Михаилом, учится в нашей школе, занимается легкой атлетикой.

– Да ты что! Интересно он не бегом занимается? И на какие дистанции? Смотри, а вдруг на короткие, тогда его на долго не хватит, выдохнется быстро в забеге за тобой. И вообще получается «Ладно скроен, гладко выбрит и глазам приятно мил. Кто же этот незнакомец? Ах, да это Михаил!».

– Экспромт принят. Если это, конечно, не ты.

– Уверяю – не я. Но мы отвлеклись. Итак, кто он, что он?

– Пока просто проводил, говорили о разных пустяках. О чем можно говорить в первое знакомство?

– Наверное, о том, что вижу. Главное поразить девушку, увлечь ее, а дальше как получится. Увлек?

– Нет, но с ним интересно. Не глуп, начитан, с чувством юмора.

– Главное, чтобы юмор не потерял, а то пока бежит, все растеряет, тогда с тоски завоешь.

– Не завою. Прекращу отношения и все. А пока пригласил на свидание вечером.

– Ты согласилась?

– У тебя сегодня плохо с ориентацией во времени? Если разговариваю с тобой, значит, нет. Во всяком случае, не сегодня.

– Польщен. Спасибо. Ради меня ты принесла в жертву свое свидание, новые ощущения. Но я теперь буду знать, что если тебя нет дома, значит на свидании.

– Да, что ты пристал. Ты его не знаешь. А вдруг это судьба?

– Ну, да, а может быть она, просто споткнулась, идя по дороге жизни, и чуть задержалась, чтобы перевести дух, а тут случайный попутчик, а ты решила уже, что это партнер по жизни.

– Судьба не может спотыкаться и останавливаться.

– Верно, она может только упасть, когда устает нести свою ношу. Тогда считаем, что вы встретились на перекрестке жизни, и для обоих был зеленый свет, вот вы и столкнулись.

– Ты злой сегодня. Ревнуешь?

– Нет. Пытаюсь юмором скрасить твой сегодняшний вечер, восполнить то, что возможно могла получить сегодня. Компенсировать не состоявшееся свидание.

– А ты знаешь, я могу и обижаться.

– И зря. Во всяком случае, на меня. На меня нельзя обижаться, по крайней мере, по двум причинам. Во – вторых, я косноязычен и люблю передергивать смысл слов и, во-первых – я только голос. Обижаться на слова из телефона можно, но глупо. Легче просто положить трубку. Скучно говорить о серьезном. Попытайся воспринимать меня таким, какой я есть.

– Попытаюсь, хотя и не знаю какой ты.

– Вот и ладушки. Что еще замечательного произошло. Девушка, я здесь надолго. Если Вы ждете не меня, то позвоните из другого автомата, а если меня, то заходите, поместимся. Что Вы стоите на улице? Ушла…

– Это с кем?

– Девушка подошла и ждала. Я подумал, что вдруг меня, вдруг мне тоже повезет сегодня на новое знакомство. Увы, факир был пьян, и фокус не удался. Раз, ушла, значит, не ко мне, значит просто с кем – то поговорить. «Разговоры ни о чем, разговор по телефону, а реальность встреч своих отдаем порой другому».

– Сам виноват. Кого обвинять? Посмотрись в зеркало. Может быть, увидишь источник своих проблем.

– Смотрелся. Ничего нового. Обычный вид из обычного зеркала, а кривые зеркала не в моде. Их перестали выпускать, а комнаты смеха закрыты из-за отсутствия посетителей. Смеяться над собой не каждый готов, даже когда один.

– Что-то настроение у тебя сегодня не важное. Стало падать.

– Да нет, пока держу. Если упадет поднять некому, а один могу не справиться, да и соскребать настроение с затоптанного пола не хочу, не отмыть.

– Тогда давай прощаться. Пока настроение еще держишь. До встречи?

– Какой?

– В эфире.

– Тогда пока.

– Пока.

декабрь

«– Привет! Это снова я, твой голос. Как ты там без меня?

– Привет. Пока, жива, здорова. Ты мне звонил уже несколько дней. Хотя не знаю, Вчера кто-то звонил, меня не было дома. Это не ты?

– Нет, не я. Может быть, твой Михаил?

– Нет, вряд ли. Мы с ним расстались. Я убила все его попытки и надежды. Он мне разонравился. Он мне показался пустышкой, притворщиком.

– Вот как! А вы целовались?

– Ну, ты наглец. Почему это я должна тебе все рассказывать?

– Не надо занимать жесткую оборону. Я просто спросил. Считай, что разговариваешь сама с собой.

– Сама с собой – это уже шизофрения, а я считаю себя нормальной.

Наступила пауза. В трубке слышалось легкое потрескивание. Я мог мало, что ей сказать и так много хотелось сказать. – Не обижайся. Давай переведем дыхание, а то мы поругаемся, все признаки скорее, за, чем против. Но выходит, у меня появился конкурент. Я тебе уже говорил, что ты в этом сезоне популярна до не приличия.

– Два раза сказанная шутка – глупость. Меру своего приличия, я определю сама. Что касается тебя, мой Незнакомец, то, судя по нашему общению – я лучшее, на что ты, очевидно, можешь рассчитывать в данное время, иначе ты бы не звонил мне. Разве не так?

– Ого. Мы набиваем себе цену? Это уже аукцион. Торг, значит, торг.

– Нет, это не торг. Я о себе не скрываю, а вот ты скрываешь.

– Что я от тебя скрываю?

– Свое имя. Кто ты?

– Ну, это не очень важно для нашего общения.

– Это не ответ.

– Давай думать позитивно. Что тебе даст мое имя? В лучшем случае догадаешься, кто я, в худшем попытаешься узнать и можешь разочароваться.

– Если бы я разочаровалась, то не разговаривала бы с тобой сейчас, и ты не стоял бы одиноко в будке. В воображении тебе не откажешь, здесь ты явный лидер, а в способности действовать соответственно обстановке, ты проигрываешь.

– Нельзя всегда и во всем быть лидером. Человек не сразу замечает, что он лидер. Это как заболеть. Не знаешь, где и когда заболел, а потом приходится принимать меры к лечению, но уже поздно. Так и лидер привыкает к лидерству, теряет остроту восприятия и малейший сбой выбивает его из колеи.

– Но надо пытаться завоевать и удержать лидерство. Я уже привыкла к твоим звонкам и вечерами их жду. Значит здесь ты лидер. Мы с тобой говорим обо все и ни о чем, говорим о нас.

– О нас? У нас есть уже общее? Разве, что возможность разговаривать, но я не хотел бы только о нас. Знаешь, хочется просто беседовать, за чашкой чая. Разговаривать часами на разные темы, перескакивая с одной на другую, перебивая друг друга, смеяться над пустяками. Когда не надо верить всему что говорят, так как разговор просто так, и не надо надеяться, что будут верить тебе и можно приукрашивать. Что еще нового?

– У нас был Новогодний вечер. И как ты сказал, я была популярна до неприличия. Меня провожали сразу несколько человек.

– Соревновались в остроумии?

– Где-то так, но было интересно, весело.

– Это радует, что тебе не приходится скучать. Ты этого не любишь. Я тебя немного знаю.

– А я о тебе почти ничего. Расскажи мне о себе.

– Давай сначала ты о себе, а потом я о тебе.

– Попробую. Итак, я привлекательна, о чем свидетельствует наличие поклонников, чего уж там скрывать. Не глупа, надеюсь, что обладаю чувством юмора, серьезна, ответственна, хорошо учусь.

– Не надо о грустном.

– Не перебивай. Общительна, люблю читать, значит интеллектуальна. Что скажешь?

– Ты характеристику пишешь? А, если нет. Послушай меня. Ты добрая, настолько, что тратишь свое время на разговоры с незнакомым человеком по телефону, несмотря на то, что он бывает, переходит грани приличия. Внимательная, потому что не оставляешь без внимания вопросы. Умеешь слышать. Многие слушают, но не все умеют слышать. Любишь тишину, когда на улице сумерки и можно предаваться своим мыслям, зная, что им никто не помешает или вести беседу. Когда, закрыв глаза, лежишь в постели, то даешь волю своим фантазиям. Любишь смотреть за окно, когда на улице в свете фонарей искрится снег. В этот момент ты можешь ни о чем не думать, а только наслаждаться тишиной и видом. Любишь хорошую шутку и любишь посмеяться, когда она удачна. Любишь компанию друзей, где ты можешь быть сама собой, и где ты не думаешь, что тебя не правильно поймут. Иногда хочешь побыть одна, чтобы разобраться в возникших сомнениях. Можешь подсмеиваться над человеком и проявлять к нему внимание и заботу. Можешь прощать и обвинять. Не любишь недопонимания, зная, что это опасно для отношений и проблему надо проговаривать вслух. Не любишь беспокоить людей. Любишь быть в центре внимания, и тебе это удается. Устанавливаешь грань отношений сразу при знакомстве.

Ты цельная натура и понимаешь, что надо сохранить это в себе: внешние данные и внутреннюю привлекательность. Причем понимаешь, что первое дано от природы и при знакомстве на них обращают внимание, но, в конечном счете, решающим является второе. Следовательно, умом, природным умом не обделена. Что скажешь?

Таня некоторое время молчала, а потом тихим голосом произнесла: – Спасибо. Так еще никто не говорил обо мне.

– И уже не будет.

– Почему?

– Потому, что я первый. И все, что будет сказано потом, будет повторением, красивым, но повторением.

– Это всего лишь твое самомнение. Женщинам всегда, подчеркиваю, всегда приятно слышать о себе приятные, ласковые слова. Так, что это может быть сколько угодно раз.

– Тогда тебе надо добавить еще одно качество – непостоянство. – Сказал я, стараясь придать голосу насмешливый оттенок.

– А ты значит, постоянный?

– А то. Звоню вечерами.

– Я не просила.

– Но и не отказала.

– А ты хочешь, чтобы отказала? Не дождешься! А непостоянство – да. Правда, каждый понимает его по-своему. Мне нравится кружить парням головы. Правда не всем удается, но время еще есть.

– И кто эти счастливцы?

– Про тебя не скажу, не знаю, но надеюсь, но есть еще в нашем районе парень, не спрашивай кто, не скажу, который мне нравится. Но я его редко вижу, даже практически не вижу, а он сам не подходит.

– А вдруг это я?

– Вероятность есть, но он несколько иного характера.

– Кажется, Эйнштейн сказал про теорию вероятности: «Если утром раздается стук в дверь, то есть вероятность, что это английская королева пришла пожелать мне доброго утра, но вероятнее это молочница принесла молоко».

– Вот – вот. Ты, как английская королева – вероятен, но не реален. Ты миф, хотя и приятный. А мне нравится реальность, но для души тоже надо что-то.

– Значит я для души? А если обижусь?

– На себя? Сам виноват. Твое решение не открывать себя.

– Мне приятно, что ты не настаиваешь, что говорит о твоем умении ждать. Когда ждешь, всегда строишь, какие-то планы. Я не исключение. Я пытаюсь заглянуть в будущее, строю воздушные замки и разрушаю их. Так, что стою среди руин.

– Осторожнее, а то повредишь свою голову. Кто будет писать стихи, придумывать не стандартные ситуации?

– Не думаю, что мне нет замены, тем более в реальном мире, а наше оставим пока, как есть. Не хочу разрушать, то, что выстраивается с трудом. Мы с тобой и ругаемся и обижаемся, но остаемся на связи. А в реальности все может быть по-другому. Один раз разойтись и все. Мне не хочется.

– Но когда-нибудь… я не дал ей договорить – когда-нибудь… А пока, хочу тебе сообщить, что я ухожу в лыжный поход на несколько дней. Днем переходы, а на ночь останавливаться в поселках. Договоренность есть.

– Здорово. Вернешься, позвонишь, расскажешь?

– Обязательно. А чем будешь в каникулы заниматься ты?

– Просто отдыхать. Встречаться с подружками, сплетничать. Моей подружки с именем «Н» не будет, поэтому с другими.

– Кружить головы парням, ходить на свидания – продолжил я.

– Это как получится.

– Ах, какая скромность. Я не отношу это к твоей добродетели.

– Вот спасибо, за доброе слово на прощание.

– Ну что Вы, Сударыня. Я не прощаюсь. Я говорю «До свидания» не более того.

– Если оно будет, тогда принимается. До свидания.

– До свидания. Позвоню.

Признание

С момента нашей последней встречи с Таней прошло несколько дней. Я позвонил ей в тот же вечер, и стал звонить ей ежедневно, это стало своего рода ритуалом. Мы разговаривали об уходящем дне, рассказывали о том, что случилось за день. Учитывая, что я был практически затворником, она рассказывала о своих встречах, делах. Я шутил над ее рассказами, пытаясь придать разговору веселый, не принужденный характер. Мне было интересно с ней. Интересно чем она занимается, ее мысли, мнение. Мы не обсуждали только свою прошлую жизнь и не упоминали о Сергее. Это была запретная тема по умолчанию.

Однажды она попросила меня прочесть что-либо.

– Из не написанного, но вечного.

Вы так прекрасны, но я Вас еще не знаю.

Я образ Ваш в душе нарисовал.

И может быть, иллюзии питаю

На встречу с той, которую не знал.

И образ Ваш, любовью окружая,

Так трепетно и нежно берегу.

Вы для меня пока еще чужая,

Но ради Вас я до сих пор живу.

Я глажу Ваши волосы и плечи

И покрываю поцелуями лицо.

И вижу я глаза, что жаждут встречи

Объятья рук, сплетенные в кольцо.

Вы образ мой, фантазия и прихоть.

Вы вся моя, других Вам не узнать.

И только по душе стекает тихо

Слеза реальности, судьбы моей печать.

– И кому это написано?

– Женщине, которую, я еще не знаю или своему прошлому. И все.

– Прошлому? Прошлое не выбросишь. Оно всегда незримо рядом. Наши беседы напоминают мне дни моей юности. Мне было лет пятнадцать – шестнадцать. Так вот в то время мне почти каждый вечер звонил молодой человек. Я его не знала. Он узнал мой телефон и начал звонить.

Лукавит – подумал я. – Не хочет говорить о том, как все начиналось.

– Мы просто беседовали. – Продолжала Таня. – При этом связь была односторонней. У него не было телефона, и он звонил из автомата. Поэтому наши беседы это как звонок из прошлого, правда в этом случае я знаю, кто звонит.

– Значит, он в любую погоду шел звонить тебе? Какой настырный, упорный. И кто он был. Что хотел?

– Я не знаю, кто он был. Он только сказал, что я его знаю, мы немного знакомы, но предпочитал не называть себя. Себя он называл Незнакомец. А хотел, думаю, говорить со мной. Это был его стиль знакомства, общения. Думаю, что нравилась ему, иначе с чего бы он звонил.

– Так и не узнала кто он? Неужели не делала попытки?

– Конечно, пыталась что-то у него выудить. А в целом нет. Это было его право, хотя мне и было от этого не много грустно. Я рассчитывала, что когда-нибудь встреча состоится.

– Он тебе нравился?

– Да, если может человек нравиться по разговорам.

– Почему же не пыталась увидеться?

– Да потому, что была юна, и в этом видела игру, интригу, романтику. Как же, мне звонит поклонник. Вначале я относилась к нему, к его звонкам с юмором, а потом привыкла и ждала их.

– А сама так и не догадалась? Вы же были знакомы?

– А я и не гадала. Мне нравилось, как все было. Он был достаточно мил, с чувством юмора, в меру тактичен, словно боялся меня обидеть случайным словом, особенно в начале знакомства, потом чуть осмелел. Был начитан, писал стихи, как и ты. Это было замечательное время, другие ценности. Я иногда боялась увидеть его или узнать. Вдруг разочаруюсь. Может быть, это было и правильно, как считаю сейчас. Мне подруга рассказала, что познакомилась с мужчиной по Интернету. Долго переписывались, его письма приводили его в восторг. И однажды они решили встретиться. Больше не было ни встреч, ни писем. Она не смогла пережить ту реальность, что увидела. Не знаю, права ли я, но я боялась, что реальность будет иной, нежели голос и общение по телефону. Возможно сейчас я по – другому бы себя повела.

– Занимательная история. Достойная пера.

– Вот и напиши. Ты же специалист.

– У меня иной сюжет. А что же он так и канул в лету? И оставил после себя только светлую память времен юности? Так и не предпринял попытки увидеться?

– Нет, не предпринимал. Может быть, ему так было легче. Глаза в глаза не каждый может говорить. Да и сама я отчасти виновата.

– Это в чем же?

– Я хоть понимала, что нравлюсь, но молодая девчонка, хотелось покрасоваться, похвастаться своими поклонниками. Подзадорить что ли.

– Удалось?

– Теперь трудно сказать. Но, возможно и не успела. Наши разговоры однажды прекратились. Причем не по нашей вине. Мы переехали на другую квартиру. Его не было в городе, а я ничего о нем не знала. Переезд был летом. Но я сама виновата. Может быть, он и решился бы пригласить на свидание, но когда слышишь о поклонниках, не всякий захочет встречаться. Одно дело разговоры, другое встреча.

– Я бы тоже не решился. Не люблю быть в толпе. Либо я и больше никто, либо кто угодно, но без меня.

– Вот и он, наверное, так думал. А поклонников, в общем, и не было.

– Не было? Тогда зачем обманывала?

– Да говорю же, покрасоваться хотелось. Они, конечно, были, но по сравнению с ним они были скучны. А я приукрашивала.

– Ты говоришь о нем с ностальгией. Как о потерянном прекрасном.

– Так оно и есть. Я много раз вспоминала то время. И мне все – таки, жаль, что мы не встретились. Эта ностальгия не давит, она радует, пусть и с грустью, что у меня было замечательное общение с незнакомым человеком. И он мне нравился. Даже заочно. Ты не представляешь, как я не хотела переезжать. Сначала, когда собирали вещи, я ждала чуда, ждала его звонков, вдруг он вернулся и позвонит. Я хватала телефон при любом звонке. Чуда не произошло. Когда, я уехала – я плакала. Я тогда поняла, что потеряла своего доброго, милого собеседника, который знал обо мне больше чем кто-либо. Может быть, поэтому у меня нет очень близких подруг, которым бы я так доверяла. У меня больше никогда не было такого, как он милого человека.

– Вот даже как? А я?

– Да, именно так. Ты другой, а он светлое воспоминание юности. У тебя, что нет воспоминаний?

– Есть. И тоже светлые и грустные, как, наверное, у многих о временах юности. С возрастом понимаешь, как было все здорово, и эта ласковая ностальгия периодически напоминает о себе.

– Мне понравилось – ласковая ностальгия.

– Дарю. Пусть будет твое. Ну, чтобы подвести итог воспоминаний о временах нашей юности, иногда даже общей, хочу спросить. А ты предварительно, до телефонных разговоров не получала от своего Незнакомца писем?

Наступила пауза, которая могла продолжаться сколько угодно времени, а могла, окончится прекращением разговора.

– Ты?

– Я!

Наступила гнетущая тишина. Я не слышал даже ее дыхания в трубке. Я ждал, что она ответит, как отреагирует. Но она молчала. Я словно сам себя загнал в ловушку и увлек ее туда же. Я был в ловушке между двумя прошлыми. Обычно бывают между прошлым и будущим, я между двумя прошлыми. Одно, только что подошло к концу, которое может закончиться в любой миг, но пока она молчит, все еще присутствует между нами, и совсем далекое прошлое, которое мы помнили. Что будет дальше? Что осилит – чувство или безрассудство. Кто сильнее?

– Приятная неожиданность. – Услышал я ее голос. – Действительно звонок из прошлого. Ты был в числе тех, на кого я тогда думала. Нет, не среди тех. Ты был первым. Мне хотелось, чтобы это был ты. Ты мне нравился. А почему ты сам от себя не написал, не подошел?

– Я был тогда очень застенчивый?

– А сейчас? Почему не сказал когда увиделись?

– Боялся. Не знал, как ты отреагируешь. Я же не знал, что ты хранишь все в памяти. По телефону легче. В крайнем случае, прервется связь, а не унесут на щите. И сейчас уже застенчивый.

– Это как?

– Тогда я боялся показать свое отношение к тебе, даже не боялся, а стеснялся. А теперь уже боюсь, так как не уверен, что ответят взаимностью, а получать отказ не хочется. Поэтому период между был и снова уже пройден.

– Значит, я этот период пропустила. А жаль. Было бы интересно увидеть тебя в твоем расцвете, когда ты не боялся услышать «нет».

– Это было обычное время. Ничего интересного.

– Я попрошу тебя некоторое время мне не звонить, – попросила Таня. – Я должна все это пережить.

– Слишком долго шел звонок из прошлого в настоящее?

– Именно так. Слишком долго.

– Но я обещал, что мы увидимся. Мы увиделись. Я тоже искал тебя, но так и не смог найти. Никто не знал. Извини, за то, что свое обещание выполнил так поздно, через столько лет.

– Я скоро уезжаю.

– Вот и позвони мне перед отъездом, не исчезай.

– Не исчезну. Не мы виноваты, что так произошло. Я писал дневник, в котором записывал наши разговоры. Я сохранил его. Иногда читаю.

– Прекрасно, у тебя есть, что читать о прошлом, а у меня только память. Позвони.

И она повесила трубку.

Встреча с Сергеем

Мое время пребывания в родном городе заканчивалось. Пора было собираться в обратный путь. Звонили с работы и интересовались, собираюсь ли возвращаться? Надо было завершать дела и здесь. Я позвонил Сергею и предложил встретиться. Он согласился.

Мы медленно шли по улице, разговаривая об увиденном вокруг. Как акыны. Что видели, о том говорили. Вспоминали прошлое.

Вдруг Сергей спросил – А все-таки, почему так получается? Вот ты, Макс достаточно удачливый человек и один?

– Почему ты решил, что один?

– Да, ладно. Нет у тебя никого. Я думаю, что и с Наташей у тебя ничего. Если ты ничего не говоришь, почти часто вечерами дома, не надо обладать большим умом, чтобы все понять. А я тебя знаю.

– Ты в этом уверен?

– Не обманывай ни себя, ни меня. Все уже в прошлом. Все надо делать во время. Ты упустил свой шанс, а может, и не захотел. Не мне судить.

– Может быть ты и прав. Да, ты прав. Мы расстались. Но не будем об этом. Что касается удачи. Все относительно. Удачлив в работе. Да. В личной жизни – нет. Все было. Но вот не складывается что-то в этой арифметике жизни у меня с женщинами. Причину, наверное, надо искать в себе. Это раньше можно было искать в женщинах, а теперь пора начинать с себя. Да и специфика работы. Я часто пропадаю допоздна. Когда-то надоедает ждать меня.

– Нет, тебе все-таки надо жениться. Нельзя ходить в холостяках. Когда идешь домой, где тебя ждут это все-таки стоит жизни.

– Тебе ли то говорить!

– Не просто жить с женщиной долго, но потом понимаешь, что правильно. Сразу ничего не бывает.

– Кто знает, что такое долго? Какой срок у этого времени? Да и какая она должна быть эта женщина, с которой можно жить долго? Вот встречу такую, как Таня и женюсь.

Сергей остановился и посмотрел на меня.

Ну и дурак, же я – подумал про себя. – Зачем? Зачем это сказал. Сергей мне самый близкий друг, а я посягнул на его мечту, которую он так бережно и нежно хранит. Доверил мне, а я вдруг начал крушить. Я стоял и не знал, что сказать. Сказать, что это шутка, он обидится на такую жестокую шутку и будет тысячу раз прав. Втоптать в грязь, что тебе доверили, перевести в плоскую пошлость. Это мой друг.

Сергей, помолчав, вымолвил:

– А может быть ты и прав. Я много думал после нашего разговора в ресторане. Я понял, вернее, почувствовал, что не смогу уйти из семьи. Нет не верно. Не хочу. Таня для меня некое олицетворение женщины, какой я представлял себе женщину. Я даже прикоснуться к ней боюсь. Знаешь, мы даже не были близки.

Ну, вот и этот о том же. Сговорились что ли, излить мне! – подумал я.

Сергей продолжал:

– Мне страшно к ней прикоснуться. Иначе голову потеряю. И, наверное, мое чувство к ней нельзя отнести как любовь мужчины к женщине. Это нечто иное. Это преклонение, грань которого нельзя переходить, иначе все станет банально простым, пошлым для меня. Я этого не хочу. Рядом с ней я буду чувствовать себя, как домашний зверь перед пантерой. Поэтому я долго размышлял над тем, что говорил ты, вспоминал, оценивал и понял. Не надо ничего менять. Это не принесет радости и счастья никому. Это, как хмель в голове, пока он есть все, возможно, нет преград, а протрезвеешь, видишь реальность под другим углом. То, что ты сказал, вселило в меня уверенность, что я прав. Мне дорога моя семья, жена, сын. Дорог мой дом и создавать новый не получится. Он все равно будет нести в себе печать старого, его привычки, уклад. Ты другое дело. Ты свободен.

И ничей – подумал я.

– Свободен, как и она, – продолжал говорить Сергей, не слыша мои мысли. – Поэтому твои слова прозвучали для меня, как очищение. Сказал тебе, что думал, в чем сомневался, и стало легче. Наверное, надо было давно все проговорить вслух. Стало бы легче. Великая сила слова.

– Да ладно, Серега. Я рад за тебя. Но я, же пошутил, пусть не удачно.

– А я не шучу. Представляешь, какая бы вы были пара? Мы бы ходили в гости друг к другу.

– Тогда уж ездили.

– Не перебивай. Я бы Таню также продолжал обожать, но я бы знал, что она твоя жена, значит она для меня, как ты, мой близкий друг, только в юбке. Здорово?

– Нет, Серега – ты размечтался. Не надо сватать нас заочно.

– Ага, а очно, я даже не представляю, как это сделать, а то бы давно уже сделал. Нет, ты подумай над тем, что я сказал. Не все так просто. Раз ты сказал, значит, заочно она тебе понравилась.

– Ну, знаешь, я пока не слепой. Умная, красивая женщина не может, не нравится. Это нонсенс. Если наоборот, то значит ориентация другая у мужчины.

– И все-таки, я рад, – перебил меня Сергей, – что так получилось. Честное слово легче. Легче стало дышать, легче думать, говорить. Легче смотреть домашним в глаза. Ты не знаешь Макс, как это тяжело смотреть домашним в глаза.

– А как ты скажешь о своей легкости Татьяне?

– А зачем говорить? Мы виделись не часто. Могу и дальше продолжать общаться. Но теперь общение будет иным, более непринужденным что ли. Нет чувства тайного жениха, что сам себе создал. Она сама все поймет. Хорошо, что ты приехал. Просто отлично. Ты мой ангел спаситель. Повернись, посмотрю, не жмут ли тебе крылья, не помял ли ты их под пиджаком! Ты настоящий друг Макс. Приехал, сказал, решил.

– Может быть, даже возьму, как-нибудь на вечер Лизу и познакомлю их, – сказал он подумав.

– А вот этого делать не следует. Женская интуиция не спит никогда. Даже во сне.

– Пожалуй ты прав. Это я погорячился на радостях.

Я смотрел на Сергея широко открытыми глазами и не узнавал его. Я увидел преображение человека из одного несчастного влюбленного в другого счастливого семьянина. Он даже как-то изменил осанку. Стал прямее. В глазах появился блеск, как при выздоровлении больного. Блеск счастливого человека. Человека, вернувшегося к жизни из туманного прошлого, переходящего в будущее, но без настоящего времени. Теперь эта связь времен восстановлена. Я мог ожидать чего угодно, но не этого. Сколько в себе таит человеческая душа. И как иногда бывает мало, чтобы сделать человека счастливым. Сергей, Сергей. Я рад за тебя. Рад за то, что ты решил для себя сложнейший вопрос, на который способен не каждый. Ты сумел оценить данное тебе настоящее, и у тебя появилось более реальное и счастливое будущее, в котором ты видишь себя.

Я улыбнулся.

– А знаешь что? Давай по этому поводу, по поводу моего возвращения, выпьем или даже напьемся? – Предложил Серега. – Это как получится. Я позвоню домой и предупрежу, что буду поздно, очень поздно и буду с тобой. С тобой везде можно быть без проблем. Как такое предложение? Ты еще, сколько будешь в городе?

– Грех не поддержать друга в таком начинании, как возвращение в реальность. Не бросать же друга в радости снятия пелены с глаз. Я должен сам в этом убедиться, заглянув в них и увидеть, что там кроме алкоголя ничего нет.

А в городе буду не больше недели. Пора уезжать.

– Тем более! Вдруг не будет возможности отметить отъезд. И не бойся, теперь пелена не появится. Может быть, будут еще некие симптомы, но не все сразу. Это был переходный период от глупости к мудрости, мужчины среднего возраста.

– Средний возраст бывает и затягивается!

– Да, бывает. А бывает и наоборот совсем не наступает. Так был юношей, весело жил, волочился за женщинами, а потом вдруг смотришь уже старик, и теперь волочит ноги. Проскочил свою станцию среднего возраста, не насладился этим замечательным временем в саду жизни под названием жизнь. Так на красный свет семафора и ехал. Может, дальтоник был. Ну да не в этом суть. Итак, вперед, мой друг. Я уже слышу в воздухе звон бокалов, которые ждут, чтобы их наполнили наши заботливые руки.

– Пошли!

В тот вечер мы обошли множество питейных заведений. Договорились не пить крепких напитков, иначе быстро дойдем до стадии опьянения, а нам хотелось растянуть достижение поставленной цели – весело проведя время. Закончили мы, в каком-то ночном клубе, где отплясывали. Сергей был в ударе. Он был раскрепощен, свободен от своих оков, которые для себя выковал, а как снять не знал. Это был другой человек, не тот которого я увидел в первую встречу. Это был прежний Сергей, мой самый близкий друг, которого я помнил и любил.

Далеко за полночь такси доставило нас к его дому. Я сдал его жене, ждущей мужа с мальчишника, а сам на том же такси направился домой.

Рассчитавшись с таксистом, я на автопилоте попал к себе домой. Еще хватило сил принять душ, потом, добравшись до кровати упасть в нее.

Туман накрыл мою хмельную голову, и я провалился в темноту.

Сон

В глаза ударил не яркий свет, как от матовой лампы и потихоньку угас. Наступила мгла, которая накрыла все вокруг. И вдруг свет снова появился. Где я? Что происходит? Откуда свет? Ты куда меня Судьба закинула? Мы же шли с тобой одной дорогой, и вдруг сгинула. Осмотревшись, я понял, что свет от луны, который пробивался сквозь ветви деревьев. В вышине ворон нарезал круги. Не было видно ни одной звезды, чтобы указала путь. Вокруг был лес. Он окружал меня со всех сторон. Меж деревьев вставали зловещие тени. Ветви кустарников принимали причудливые формы, нагоняя страх. Я онемел от него и лишь изредка издавал хрип, думая, что пою для храбрости. Я заорал, прогоняя страх, но он вцепился в меня, не давая, ни идти, ни ползти. Горло сдавил спазм, и я смог только выдохнуть и осесть на влажную траву. Где я? В каких местах? Что делаю здесь?

Но что это? Передо мной стоит, словно моя тень. Даже в этой темноте я увидел, нет, скорее почувствовал, печальный, укоризненный взгляд.

Я тут я понял. Это моя Судьба. Та, с которой я иду по жизни, над которой шутил, насмехался, не прислушивался.

Она посмотрела на меня взглядом, который бывает у брошенного человека. Немой укор. И пошла по еле заметной тропе.

Некоторое время я сидел в оцепенении, но страх остаться наедине с собой, был тяжелее. Он подбросил меня, и я бросился за ней вдогонку.

Как только рванул вперед, сзади я услышал лукавый голос:

– Постой, дорогой! Ты куда? Разве тебе плохо быть наедине с собой? Ты же к этому привык? Разве тебе было плохо до сего мгновения? Ты любишь эту жизнь такой, какую сам создал. Которую лелеешь и холишь. Зачем тебе судьба, на которую не обращал внимания? Что она может тебе дать? Только встречу с другой судьбой, от которой ты уходишь вот уже на протяжении всей своей жизни. Встреча с другой судьбой это ответственность. Останься, не торопись. Наступит утро, солнце загладит, скроет твои мрачные мысли, порывы. Не уходи!

Я рванул, что было сил. Ветки хлестали мне по рукам, лицу. Я спотыкался о деревья, которые в темноте разбросали свои корни поперек тропы.

Я бежал, задыхаясь по следам судьбы, которые не видел в этой мгле, а чувствовал. Иногда меж деревьев я видел тень на фоне лунного света.

Сколько пробирался не знаю, но ноги начали стираться и кровоточить, но конца пути я не видел. С разбегу я чуть не налетел на массивные деревянные ворота, за которыми угадывались очертания большого дома, погруженного в ночную темноту.

Толкнув ворота, на которых не было ни замка, ни задвижки я не смог открыть их. Они только чуть скрипнули, но не поддались. От отчаяния я стал стучать по ним кулаками, ногами. Я испытывал чувство глубокой тоски, что упустил свою судьбу, которая где-то бредет без меня. Я не жалел сил и продолжал грохотать по воротам. Слезы, навернулись на глаза и заливали крик, который рвался из души, но раздавался лишь хрип. Я кричал, угрожал, просил добрыми словами открыть ворота.

И тут раздался резкий, ржавый скрип отодвигаемого засова. Ворота не открылись, но приоткрылась калитка в воротах.

Лучше бы я прошел мимо. Я был не рад увиденному.

Крик застыл на сухих губах. Хотелось бы побежать назад, но страх вцепился в мои ноги, а в голове вертелась мысль, что не может она быть здесь.

Передо мной стояла толстая, седая старая баба. Свет луны играл на ее седых волосах, придавая им металлический блеск. Маленькие глаза были глубоко посажены. Мясистый нос резко выделялся на ее лице. Перед собой она держала лампу, которая била светом снизу, придавая зловещее выражение лицу, которое было в прыщах. Вся она была, какая-то скукоженная. Взгляд был не добрый, угрюмый.

– Что грохочешь незванный гость? – проскрежетала она.

Я не мог вымолвить ни слова, словно в горле застряла кость. Из-за ее спины выглядывали прокаженные, искалеченные, изгаженные силуэты.

– Рано пришел. Я тебя еще не ждала. За судьбой бежишь? Так нет ее здесь. Стороной прошла. Здесь изба искореженных судеб. Еще рановато ей. Но, что дорога привела, знать не долго осталось.

Я стряхнул страх с онемевших ног и бросился прочь. В ответ не услышал ни звука, только тишина зловеще смотрела мне вслед.

Ветер мне сушил слезы, нервы были натянуты, как тетива. Я гнал себя вперед. Крепким словцом вышибал страх, как душу из стервы. Одержимость была моей подмогой. Я не знал, что ждет меня впереди, но был готов ко всему. Не от судьбы бегу – к судьбе. Я хотел одного, быть с ней, чтобы она простила меня. Я еще хотел отдать, что не отдал, сказать, что еще мной не сказано, испытать, что не ведал. Хотел покаяться, чтобы она дала возможность увидеть себя без кривых зеркал. Душа в беге кричала страшным криком, не издавая стона. В груди стучал набат, изгоняя ум и опыт. Я боялся одного – не выдержать. Я падал не от усталости, а под тяжестью своих ошибок и грехов, поэтому я должен найти ее, чтобы покаяться. Где она сейчас? Бредет полями скошенной травы, густыми лесами? Горизонт не обещает короткий путь по жизни странствий и людской молвы. У нее нет права присесть и отдохнуть.

Цепляясь за покров земли, обдирая ноги и руки, не издавая слов мольбы, я поднимался от унижения, в которое сам себя втоптал.

От душевных мук слезы струились по душе змеиным ядом. Сердце впитало все что могло и застыло. И только изморозь на нем, как первый снег.

Сколько бежал не знаю. Падал, вставал, снова падал. Снова бежал. Куда бегу и зачем не понимал и не хотел понимать, только прочь от того места.

И вот когда я устал, сил не было идти, от бессилия я опустился на колени и увидел мерцающий свет впереди. Деревья и кусты стали реже. Луна освещала путь. Я выбежал на опушку и замер, как вкопанный.

Передо мной стояли двое. В длинных балахонах с надвинутыми глубоко капюшонами, что нельзя было увидеть каких либо черт лица, если они были. Один стоял справа от другого, чуть за его спиной.

– Кто вы? – мелькнула мысль – Можете чем-то помочь? И где я?

Я услышал голос в голове, но не видел, чтобы стоящий передо мной произносил слова в слух.

– Кто мы тебе и так известно, а нет, потом поймешь. Наша помощь тебе не требуется. Ты сильный человек, хоть и нагородил по жизни. Сам найдешь выход из ситуации. Я помогаю слабым, когда слышу их просьбы о помощи. Тебе моя помощь не требуется. Хотя может …

Я почувствовал саркастическую усмешку другого, который молвил:

– Иди, иди пока. Впереди еще так много неожиданностей подстерегут на жизненном пути. А судьбой не разбрасывайся. Не то приберу к себе раньше времени.

В руках у него вдруг появился листок бумаги. И тут же еще один лист скользнул на землю, которому никто не придал значения. Я нутром понял, что лист в руке мои грехи, а на земле лежит листок с достоинствами. Он просто упал и лежит.

– Что вы смотрите на мои грехи? Где взять столько благих намерений, чтобы вымостить себе дорогу в ад? Где праведность? Где грех? Где у них границы? Кто может судить, не познав воли и неволи, потрясений радости и горя! Тот не жил у того в жизни только чистые страницы.

– Нет мне рано. Я еще наберу достоинств. Я наберу благих намерений. Нарисую их угольком от костра души и донесу их. А что дальше? Можно будет решать в споре. Тогда можно будет спорить о каждом деянии в списке до хрипоты до драки, а там как получится, – выпалил я. – Свет видит не только зрячий!

– Ну, смотри, какой храбрый. Потому подождем с твоим определением места, – сказал первый, и оба исчезли, словно и не было.

Далеко впереди я увидел слабый свет и снова бросился бежать. Я теперь знал, куда я бегу. Я бежал от своего прошлого в свое будущее. Которое пока еще только светится слабым огоньком вдали, но сделать его ярче я могу только сам и не в одиночку.

И вот я догнал ее. Я все-таки догнал ее. Я упал перед ней на колеи и склонил голову.

– Прости меня, грешного. Успокой – вымолвил я. – Мне нужно время, чтобы покаяться перед теми, по чьим душам я шагал, кому принес одно уныние, замазывая светлое в их мечтах. Прости. Я снова потащу телегу со своими ошибками и своим опытом. Да, я буду рвать себе нервы, глушить боль, но не суди меня строго. Я пойду, пока хватит сил. Я еще храню душевную теплоту, нежность, которая застыла. Я накопил покой, который хочу отдать той, которая полюбит. Пойдем своей тропой. Устанешь, я тебя поддержу, а замерзнешь, согрею и доброе слово скажу. Трудно тебе со мной, но, то не твоя вина.

Отчаяние сжало грудь, ни вздохнуть, ни выдохнуть. Слезы текли по щекам, сохли на губах и не капали.

Она протянула руку, подняла меня от земли и пошла вперед к огоньку. Я пошел следом. Куда мне без судьбы? Только в темноту, а с ней к свету. Вдалеке послышался шум. Я поднял голову и проснулся…

Будни

Утро было мучительным, как у любого, кто знает, что такое похмелье. Это состояние убивает. Такое со мной было всего несколько раз в жизни. Именно то, что я понимал, каковы буду последствия, останавливало меня и не позволяло переходить грань опьянения. Я предпочитал выпить вина. Для куража, чтобы утро следующего дня началось с хорошего настроения, а не с головной боли и мысли «Зачем? Зачем мне все это надо было вчера?» Опыт жизни научил чувствовать грань. Сначала знакомые обижались, а потом привыкли. Просто я такой.

Но вчера был особый случай и я шел на него осознанно. У меня не было сильной головной боли. Опять-таки я вечером, когда пришел, принял таблетку аспирина, прежде чем провалиться в сон. Но состояние было дискомфортным.

Пройдя в ванную, я посмотрел на себя в зеркало и ухмыльнулся отражению. Отражение, было каким – то помятым и улыбка походила больше на оскал. Под глазами были мешки. «Это не мешки, как отражение вчерашнего – это не выплаканные мужские слезы» – сказал я себе. – Дружба требует жертв.

Приняв душ, я сварил себе кофе и, нарушив обычный порядок, налил стопку коньяку. Клин клином вышибают. Выпив коньяк, я медленными глотками пил обжигающий кофе, постепенно приходя в себя.

Жизнь входила в обычный ритм. Торопиться некуда. Через несколько дней я покину мой гостеприимный город…

Дни до отъезда пролетели быстро. Я купил обратный билет, приводил в порядок записи, сортируя и перекладывая их. Делал последние заметки. Иногда разговаривал с Сергеем. Нам так и не удалось больше увидеться.

Я был доволен сделанной работой. Я не ездил больше в центр города. Кроме Сергея никому не звонил. Мне тоже. Этакая завеса молчания. Я был рад этому, был предоставлен сам себе. Мои походы из дома ограничивались в магазин за продуктами и вечерними прогулками по своему району. Когда солнце начинало клониться к закату, я выходил из дома, просто побродить. Это было приятное время. Я сидел на лавочках, смотрел на окружающих и просто наслаждался вечерней прохладой. Солнце низко склонялось к горизонту, косые лучи били в окна домов, отражаясь и как бы прощаясь до утра, а затем прятали свои лучи за горизонт, сумерки сгущались, и я отправлялся домой. Появлялось больше молодежи. Это было их время, их место. И я освобождал его им. Жизнь в городе с наступлением сумерек не прекращалась, становилось меньше суеты, все больше прохожих, которые не спешили, а молодежь собиралась компаниями, весело разговаривая, смеясь. Домой возвращался, когда зажигались фонари. Мне было некуда спешить. Пока некуда и не к кому. Во мне по – прежнему жил мальчишка. Сколько раз я видел город вечером, это отражение из окон солнечных лучей, свет уличных фонарей и все равно это меня восхищало.

Последняя запись

– Это снова я, твой безликий собеседник, который иногда пытается внести разнообразие в твои вечера.

– Что безликий это не верно. Больше подходит безымянный, неизвестный. Я вначале нашего знакомства пыталась фантазировать и представить тебя, но потом поняла, что не нужно создавать себе образ. Реальность может быть иной.

– О чем я тебе и говорил. Создашь образ красавца, а все будет иначе. Что, касается неизвестности, то всему свое время. Я не ставлю целью исчезнуть, оставшись в памяти только голосом. Это было бы жестоко по отношению к нам обоим, поэтому настанет время, когда надо будет принять решение и пригласить тебя на свидание. Произнести это осипшим от волнения голосом, а затем вести отсчет времени, оставшееся до встречи. Пожалуй, это тот случай, когда время считают в обратную сторону. Потом с дрожью в коленках идти в ожидании неизвестности.

– Неизвестность тоже может иметь разные моменты. Ожидание неизвестности порой сильнее реальности. Ожидание, как спираль во времени скручивается все сильнее с каждым мгновением, чтобы в один миг направить свою силу, энергию в одном ей известном направлении. А вот что это за направление не дано понять и знать.

– А хочется понять, куда будет раскручиваться спираль, закрученная судьбой?

– Нет. Если будущее известно, то это уже прошлое, которое мысленно пережила. А зачем переживать событие дважды, тем более ощущения будут в реальности иные. В них не будет жажды познать тот самый миг. Пережив будущее в себе, гасишь костер, который так и не загорелся, а так и тлел, пока не потух. Нет того жара, который греет.

– А сгореть не боишься? Даже тлеющий костер способен сжечь все дотла.

– Не боюсь. Мне нравится, когда будущее переходит в прошлое через настоящее. Хочется испытать все три состояния времени. Ты против?

– Нет, конечно. В прошлом наши письма, разговоры. В настоящем милая беседа, а в будущем неизвестность, которая неизвестно чем закончится. Кстати, касаясь временного фактора. Что ты думаешь о нашем прошлом? Не жалеешь?

– Даже не знаю, что ответить на твой умный вопрос. Просто ставишь в тупик. Я его вспоминаю, наше прошлое, и оно мне нравится. Стала бы я тратить на тебя время, притом столько, если бы мне было не интересно. Или думаешь, что я разговариваю с тобой из жалости?

– Жалость унижает.

– Кого?

– Обоих. Меня, что взываю к сочувствию, тебя, что вынуждена, поступать против своего желания.

– Ты сам понял, что сказал? Я поступаю против своего желания?

– Стоп. Это я образно. Оставим наше прекрасное прошлое, не будем его тревожить, и не будем омрачать наше настоящее. Что у нас в настоящем?

– Весна, которая заканчивается. Прекрасный день, который необычайно долго длился под голубым небом. У меня каникулы. Последние каникулы. Грустно.

– Все когда-нибудь заканчивается. Если есть начало, значит, есть и конец. Жить по кругу еще никому не удавалось.

– А как твое ощущение? Ты теперь свободен.

– Если бы. Просто переход из одного состояния в другое. В этот момент, перемешиваются и радость и грусть. Радость, что закончился один этап жизни и начинается другой, еще не известный. Это ощущение новизны и бодрит и пугает. Как все сложится? Грусть, потому что понимаешь, что такой в общем беззаботной жизни уже не будет. Только сейчас начинаешь понимать, что имел. И все чтобы ни сказал, будет звучать банально, а вот состояние передать сложно. Каждый чувствует его по – своему. У тебя это все в будущем, а у меня уже в прошлом. Чувство потери присутствует, притом такой, которую уже не вернуть, не повторить, не испытать. Этап пройден. И прошлым опытом даже нельзя воспользоваться. Там правила игры другие.

– А в ближайшем будущем я уезжаю. Приеду в середине августа.

– Так скоро и так надолго? А я?

– А ты будешь меня ждать. Или нет?

– Вообще ждать – женская доля, но у меня нет выбора. Буду приходить к этой телефонной будке, она мне почти, что родная. Буду испытывать тоску и боль по бесцельно прожитым дням. Появятся седые волосы от горечи разлуки. А вообще буду готовиться поступать в институт. Не спрашивай в какой. Все потом. В будущем.

– А оно будет?

– Будущее будет не зависимо от нас. Будем мы в нем или нет. Оно без нас проживет, а мы без него с трудом. Там не будет нашей встречи. Так что будет.

– Выходит это наш последний разговор.

– Ну, уж нет. Не последний. Это наш разговор перед расставанием. Это препятствие из времени, мы должны мужественно преодолеть. У нас еще не было таких длительных перерывов. Давай смотреть на это с положительной стороны. Это расставание перед встречей.

– А она будет? Ты обещаешь?

– Обещаю….

Прощальный звонок

За день до отъезда вечером я позвонил Татьяне. Набирая ее номер, и ожидая ответа, я мысленно смотрел на себя, в свое прошлое, через калитку времени, которая открывается в реальности, как возвращение прошлого. И это прошлое застыло. Оно словно приглашало принять решение, ожидало. Она не сразу взяла трубку, и я уже хотел повесить свою, но услышал ее голос.

– Слушаю.

– Добрый вечер!

– Добрый! А я думала, что уже не позвонишь!

– Почему?

– Не знаю. Мало ли причин.

– Я не помешал тебе? Ты не занята?

– Да нет, так обычные женские дела по дому, по работе.

– Вязание, шитье.

– Просто прикидывала новые варианты интерьера. Я рада, что ты оторвал меня от этого занятия.

– Я завтра уезжаю. Недавно прощался с Сергеем, – пытался я начать разговор хоть о чем – то.

– Он мне звонил. И он был какой-то другой. В нем появилось нечто новое, неожиданное в голосе. Этакая мужская уверенность. Что произошло?

– Помнишь, мы говорили об его отношении к тебе. Так вот он решил оставить свои мысли о тебе, как женщине в прошлом и перевести их вместе с тобой в группу друзей. Это голос свободного мужчины.

– Несколько неожиданно. Грустно, когда в женщине перестают видеть женщину. Но этот случай приятное исключение для меня. Сергей порядочный человек и иметь его среди своих друзей будет приятно и надежно. Лучше, чем вздыхатель. Ну что же я рада, что одним свободным человеком стало больше.

– Не факт. Могла произойти смена.

– Не надо Максим. Не будем переходить на банальные двусмысленности о чувствах людей, тем более по телефону. Я предпочитаю прямоту. Так честнее.

– Хорошо.

– Как понимаю, ты звонишь попрощаться?

– В целом да. Хотелось поговорить с тобой.

– Я действительно ждала твоего звонка. Мне бы не хотелось просто расстаться не попрощавшись. А звонить первой не правильно. Ты уезжаешь, значит, ты и звонишь. Первое слово за тобой.

– А последнее?

– Это как получится. Я рада, что мы встретились. Это двоякое чувство. Рада, что есть интересный человек, мужчина, с которым можно быть свободной. Как тем вечером в кафе. Согласись, не всегда женщина будет откровенна с мужчиной, не будучи практически с ним хорошо знакома. Ты располагаешь к откровению. Это опасно. Ты опасный человек.

– Опасный?

– Да. Когда тебе доверяют это тяжелая ноша. Надо суметь сохранить то, что доверили, не разбросать по углам. Мне, кажется, ты умеешь принимать груз доверия. Иначе я бы почувствовала. Опасный, потому что тебя не выбросишь из памяти. Память она хранит события выборочно и не всегда то, что хочется помнить. Иногда она начинает листать страницы прошлого, и словно просматриваешь много раз прочитанную книгу. Некоторые страницы просто пролистывает, а на некоторых задерживается. Ты на тех последних станицах.

– Не знал, что я такой!

– А зачем тебе знать? Ты такой, какой есть. Ты охотник. Охотник не ради дичи. Ты охотник по природе, по жизни. Ты выстраиваешь отношения с женщинами на равных, вызывая, не умышленно их на откровение, и тем самым опутываешь их. Они доверились тебе. Ты знаешь то, что не знают другие, знаешь состояние их души, а они попадают в некую зависимость.

В тебе хорошее качество. Ты умеешь держать паузу. Умеешь ждать. Многие мужчины лишены этого. Их внимание к женщине скатывается к плоским двусмысленностям и намекам. Они не умеют завоевывать женщину. Слишком торопятся. Я говорю о женщинах, которым дорого внимание мужчины, а не просто страсть плоти. В итоге получают не то, что ждут или не ту, что хотели.

Когда на дереве висит красивое яблоко, его хочется сорвать и вкусить, не представляя, какое оно на вкус, лишь в надежде, что вкус не уступит красоте. Чаще всего оно еще не созрело и окажется кислым. Оно еще крепко держится на ветке, и не стоило его рвать. А если оно созрело, то только стоит его коснуться, оно само упадет в подставленные руки. Вот ты и умеешь ждать. Возможно, учителя были хорошие. Но ты умеешь. Это и опасно. Если не подставить руки, яблоко упадет и начинает гнить. Так что лучше не подставляй руки, если тебе не нужно яблоко, пройди мимо. Ты не умышленно привязываешь к себе. Будь осторожен. Все-таки женщина имеет свои чувства, эмоции и задевать их, не собираясь настраивать на нужный лад, только испортить.

– Я начинаю чувствовать себя чудовищем в человеческом облике, играющим на чувствах женщин.

– Не обольщайся. Не чудовищем и не музыкантом. Скорее настройщиком, который, настраивая, может причинять некоторые неудобства струнам души, но не смертельно. Не порвав их. Хороший настройщик дефицит. Штучный товар. Женщины народ терпеливый. В крайнем случае, поплачут в одиночестве. Но это может быть и к лучшему. Он начинают понимать, что есть другие мужчины с другими принципами, взглядами и они настроены уже на них. Им уже не нужно абы кто. Они не ищут лучших среди худших. Слишком большая цена заплачена – терпение к не пониманию.

Ну а ты, настройщик. Если у тебя еще нет женщины, которая для тебя, значит еще не время. Настройщики однолюбы, они могут долго искать, но так и не найти свою душу.

Поэтому ты и опасен. После тебя, твоего магнетизма откровения и легче и сложнее. Сложнее встретить мужчину для себя, но легче, что не надо лишь бы был мужчина. Если перевести в шутку, то хорошего мужчину надо, как щенка воспитывать для себя с детства.

Понятно?

– Более чем. Достаточно откровенно.

– Я не жалею.

– Не сочти за ответный ход, – сказал я, – Но я не ожидал, что, приехав встречу тебя. Умную и красивую. Да ты сама знаешь все про себя. Что касается памяти, то согласен – она слишком выборочна и позволяет сбросить то, что ей не дорого. Очищаясь. Встреча с тобой мне дорога и приятна. Но я не хотел бы иметь тебя среди своих друзей. Мы слишком похожи, чтобы быть просто друзьями. Ты не менее опасна, чем я, с твоих слов. Разница лишь в том, что ты задеваешь мужчин, не стремясь к этому. Что делать. Природа или Господь самое красивое, что создали – это женщина. Самое совершенное создание в природе. А красивая и умная женщина…

– Умная и красивая!

– Хорошо. Умная и красивая это взрывоопасная смесь. Это как ядовитая змея, не знаешь, как себя вести при встрече с ней, чтобы не оказаться жертвой. В результате у кого хватает ума, замирают и не провоцируют, чтобы оставить живым свое сердце.

– Со змеем это верно. У женщины с ним давняя дружба. Еще с Евы. Вот и набралась премудрости. С кем поведешься. Соблазнение Адама их совместное творчество. Важно, что труд их не пропал даром.

– Вот такой, с чувством иронии, ты мне нравишься больше.

– А без него нет? Жаль. Не хочу быть жертвой, но и уйти в небытие или остаться в памяти только при наличии иронии не хотелось бы. Все-таки я женщина.

– Я об этом помню.

– Это радует, что память при тебе. Важно, чтобы не было провалов, и хранила лучшее.

– Мне жаль, что ты уезжаешь, и мы так мало общались.

– К сожалению, я не могу растянуть время до размеров моей фантазии.

– Я не об этом. Я действительно отношу тебя к мужчинам, с которыми интересно, приятно быть в обществе.

И еще…

Она вдруг замолчала, и пауза начинала затягиваться. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать, но, чуть-чуть зная ее, я понимал, что это невероятное, какое-то решение дается ей большим усилием воли.

– И еще…Если когда либо, вновь будешь в нашем городе, то звони и приходи. Я открою тебе дверь. Адрес ты знаешь… – Удачи!

И повесила трубку.

Решение

Ну вот. Я стоял на том же самом перроне, на который ступил несколько недель назад. Еще накануне я позвонил и сообщил, что уезжаю и квартиру, после моего пребывания можно приводить в порядок. Я стоял в стороне от остальных пассажиров. Кого-то провожали, кто-то, как и я, уезжал. Люди отправлялись в дорогу со своими планами, целями. А с чем уезжаю я? Меня никто не провожал. Я снова был наедине со своими мыслями. События, произошедшие со мной в моем родном городе, изменили их. Когда я приехал, у меня было две цели, два вопроса. Один я решил. Книга была написана, набрана в компьютер. Оставалось распечатать и отнести в издательство. Потом, возможно, что-то подработать. Поэтому эта задача в целом была выполнена. А другая? Я приехал к женщине, которую хотел увидеть. И что, увидел? Где она теперь и где я? Осталась в прошлом, как добрая память. Память о том, что уже не вернуть. Сознайся сам себе, а хочется ли? Я разговаривал сам с собой, мои мысли спорили друг с другом.

– Что ты мог и хотел ей дать своим приездом? Хотел забрать ее с собой? А где ты был все это время, почему молчал? Она жила своей жизнью, жизнью своей семьи, своих близких. Ты хотел это разрушить, чтобы построить на руинах свое. Это надо было делать раньше. Время сыграло свою роль и то, что было, улеглось, успокоилось. Она поняла это раньше тебя. Приняла решение, которое ты не смог бы принять сам. И кто из вас сильнее и мудрее? Явно не ты. Но может быть все не так уж и плохо? Не плохо? А что хорошего кроме выполненной работы. Да, оказался неким катализатором для своего друга. Замечательно. Запиши себе в плюс Макс. Но возможно это случилось бы и без тебя, чуть позже. Ну, случилось, что повлиял. Молодец. И забудь об этом. Это не твое.

А другая женщина. Что с ней? Не хочешь, ли сказать Макс, что она тебе безразлична и не интересует. Не обманывай себя. Не надо. Эта женщина, что ты ждал. Каждый всю жизнь ищет вторую половину, но не каждый находит. И мир не рухнул. Что ты оставил после себя? Разруху в голове и у себя и у нее. Это же очевидно. Ты однажды уже так поступил, результат известен.

В это время объявили о подаче состава.

– У тебя есть несколько минут, чтобы принять одно единственное решение, размышлял я про себя. – Всего одно из двух. Выбор не велик, но огромен. Это то, что ты должен решить однажды. Это однажды – сейчас.

Ты возвращаешься. Но куда? Вариантов возвращения – два. Первый – возвращаешься в свое прошлое, которое будет присутствовать вперемешку с настоящим. Что-то не видно в этом варианте будущего. Оно также туманно, как погода в Лондоне и на душе будет моросить мелкий дождь, от которого нет зонта. Этого ли ты хочешь? Жить, как и раньше? Это будущее? Нет дорогой. Это прошлое. Будешь жить прошлым, вороша его, жалея об упущенной удаче, в очередной раз.

А что во втором случае? Ты возвращаешься в свое будущее. К той женщине, которая тебя ждет. И не надо сомнений. Сейчас это не к месту. Неужели ты настолько глуп, что не понял ее последней фразы. Ты, что ждал откровенного признания, приглашения? Наивный. Это не та женщина, вернее именно та, которую ждал, которую нельзя упустить. Она тебе открыла дверь сейчас, не в будущем, но в будущее. И ты хочешь уехать? Ну, уедешь, потом решишь, как в тот раз, что надо вернуться. А к кому? Да, тебе откроют дверь. А ты уверен, что она будет одна? Она сильная женщина и не будет жить только памятью. Да и что, ты один такой? А может быть завтра, она встретит не хуже тебя. Время окажет успокаивающее влияние, вылечит. А где будешь ты? Да так и останешься в прошлом.

Куда ты бежишь? От кого? От нее? От себя? Признайся, что этот дневник, который ты так холишь и бережешь, который везде возишь с собой это не талисман на удачу. Это ты так себе сказал, потому что легче. Нет. Это нечто больше, это твой эталон. Ты же каждую женщину примеряешь под него, под те чувства, которые в нем, пусть и юношеским языком. И свои отношения с женщинами ты меряешь по прошлым чувствам, которые испытал тогда, двадцать лет назад, но которые помнил, пусть и не явно. Может быть это и глупо, но ты всех сравнивал с этой девчонкой. И ни одна, ни одна прошла тест на соответствие чувств. Делал эти сравнения не специально, но так получалось. Потому и холост, до сих пор. И вот судьба подарила встречу и ты хочешь исчезнуть. Только, если в прошлый раз произошла чудовищная ошибка судьбы, а может быть и запланированная. Не по вашей вине. Но кто знает, сложись все по-другому, были бы вы сейчас вместе? Не известно. Но сейчас. Сейчас единственный последний шанс превратить чувства, доверенные тогда бумаге в реальность. Листы дневника уже пожелтели от времени, а еще больше от чтения их. Ждешь, когда они рассыпятся и тогда точно останется просто память об упущенном, которое нельзя догнать и вернуть. Со временем краски памяти померкнут. Чувствам надо давать выход, иначе они просто разорвут, либо съедят изнутри.

Дневник юности – дневник чувств, которые никогда не могут повториться в точности, но их можно испытать, особенно с тем, кому они были посвящены.

У тебя еще есть время, чтобы решить: возвращаться в свое прошлое или возвращаться в свое будущее. Выбор есть, но цена вопроса огромна – жизнь.

Думай, Макс, думай. Дверь, пока еще для тебя открыта. Она и надеется, что ты не окажешься глупцом. Ну, а если окажешься, значит, ты он и есть, что к лучшему для нее. Время бежит. Возвращение это всегда действие.

Мысли кружились в голове, как вихрь и я понимал, что решение должно быть. Я делал ошибки в своей жизни. Будут и еще. Но надо ли делать подобную. Город подарил мне встречу, подарил второй раз. Следующего случая не будет. Он дарит мне будущее.

– Итак, куда я возвращаюсь? В свое прошлое, сделав шаг к вагону или в свое будущее? – решал я.

Подняв сумку и, рассекая толпу, я двинулся к выходу с перрона.

Я возвращаюсь….

Даруй им Бог, удачу и успех!

Вино любви не разбавляй водою.

И их любовь, не посчитай за грех!

Пусть упиваются они своей любовью!

2012 г.

Вечер длиною в жизнь

1

– Дим, ты не против, если я съезжу отдохнуть на недельку? Так замоталась на работе, что сил нет. Тут подвернулась путевка, горящая в санаторий. Ты извини, я без тебя тут посмотрела в туристическом бюро, – сказала мне Светлана.

Что я мог ей ответить. Конечно, мне это не очень нравилось, что поедет одна. Но она действительно задерживалась на работе, иногда документы приносила домой и работала.

– Я не испытываю восторга, но если устала, езжай, – ответил я.

Явного повода не доверять у меня не было. Да и придерживался принципа, что свечку не держал. Если думать обо всем, ревновать, то свихнуться можно.

Семейный очаг у нас создался не вчера. Мы были женаты уже шестнадцать лет. Сыну Сергею было пятнадцать. Учебный год только заканчивался и куда его сдернешь для отдыха.

– Значит не против? Я даю согласие на путевку? – уточнила Света.

– Что с тобой сделаешь. Ты ведь, как понимаю, уже решила.

– Но без твоего согласия как-то неудобно.

– Езжай.

– Спасибо, – сказала Света. Подошла ко мне и поцеловала в щеку. – Ты замечательный муж и мужчина.

Мне нравилась моя жена, несмотря на прожитые годы. Она не стала выглядеть хуже с момента нашего знакомства. Такая же стройная, миловидная.

– Я вам все приготовлю, чтобы вы тут с голоду на бутерброды не перешли. За Сережкой смотри, а то будет питаться всухомятку.

– А когда уезжаешь?

– В пятницу.

– А вернешься?

– В субботу вечером.

Этот разговор состоялся у нас в понедельник. За оставшееся время до отъезда она прибиралась, готовила нам с сыном запасы. И параллельно подбирала себе одежду.

– Ты словно не на неделю собираешься, а на месяц, как минимум.

– Таковы женщины. Нам надо все перемерить. Ты же не хочешь, чтобы твоя жена выглядела хуже других?

– Я не знаю, как там будут выглядеть другие. Да и сравнивать не хочу.

– Дим, ты не обижайся, ладно? Я понимаю, что ты в себе носишь. Но не обижайся.

– Решили же.

Когда она собиралась, я заметил, что в ее движениях была какая-то нервозность. Движения с виду были обычными, но иногда проскакивало, что она вдруг задержит взгляд на какой-то вещи, задумается, а потом порывисто укладывала ее. Складывалось впечатление, что она боролась с нервным возбуждением. Я не придал этому значения, так как посчитал, что волнуется, оставляя нас одних.

Сын к отъезду матери отнесся спокойно. Он уже был все-таки чуть взрослым и в семейные дела родителей не вмешивался. У него были свои интересы в жизни. Для него уехали-приехали не так существенно.

В четверг вечером Света собрала нас с сыном на кухне и стала проводить экскурсию по холодильнику, объясняя, где и что лежит и что надо делать.

Сергей заметил, – От твоей экскурсии через пару дней можно заблудиться. Все пути к продуктам перемешаются. Что увидим, то и будем, есть и так по убывающей до задней стенки холодильника.

– Помолчи, умник. На первом месте у тебя всегда колбаса и сыр. Приходишь раньше отца, так хоть ему что-то оставь.

– Ладно, не дам ему умереть до твоего приезда.

– Ну, все, мои мужчины. Где ваша одежда знаете. Не маленькие разберетесь.

Так была закончена неделя.

Утром я отвез Свету на вокзал. Поезд отправлялся в девять. Ехать было часов пять. В купе никого не было.

– Смотри, здорово. Можно спокойно посидеть, – сказала жена.

– В дороге подсядут.

По радио передали, что до отправления осталось пять минут. Я поцеловал Свету.

– Смотри за Сережкой. А то сам целыми днями на работе.

– Да ладно. Разберемся.

Я вышел из купе, прошел к тамбуру и шагнул на платформу. Подошел к окну купе, где сидела Света. Она смотрела на меня. Ее грустные глаза смотрели на меня. Через запыленное вагонное стекло ее лицо как бы расплывалось в дымке. Она попыталась улыбнуться, но улыбка была неестественной и грустной.

Поезд тронулся. Она помахала мне рукой. Набирая скорость, вагон увозил от меня жену. Когда ее стало не видно, я направился к выходу с перрона.

2

Дни летели. Вечер сменялся вечером. Обычные будни.

В пятницу я сказал сыну, – Серега, завтра приезжает мама. Надо привести в порядок квартиру.

– Будет сделано.

Я вернулся с работы, не задерживаясь. Сын привел в порядок квартиру. Протер пыль, прибрал свои разбросанные вещи.

– Пап, все в порядке. Я пойду к Саше, что дома сидеть?

– А уроки?

– Все сделано.

– Иди. Но не позже десяти домой.

– Договорились.

Когда сын ушел, я прошелся по квартире. Затем прошел на кухню, заварил чай и сел за стол, не зная, чем заняться.

Может, что-нибудь приготовить к приезду Светы, – подумал я, – сходить купить что-то к чаю. Машинально взглянув на часы, я отметил, что время подошло к восьми. Магазины работают. В это время заиграла мелодия сотового, по музыке я понял, что звонит Света. Я схватил трубку.

– Привет, – сказал ей первый я, – я тебя слушаю. У нас все в порядке, – отрапортовал я Свете.

– Дим, привет. Рада тебя слышать. Хорошо, что все в порядке.

– Когда прибывает твой поезд завтра?

В трубке была относительная тишина. Света молчала, но я слышал звук, напоминающий звук мотора автомобиля. Словно она разговаривала из машины.

Почему она в машине, – подумал я.

– Ты вообще, где сейчас?

– Дим, я не приеду. Извини меня, – услышал я нервный голос Светы.

После некоторого замешательства, не сразу поняв, что она сказала, я переспросил:

– Я не понял. Куда не приедешь?

– Я не вернусь. Не бросай трубку. Я не могла сказать тебе дома. Не хватало сил. Я встретила человека. Уже давно. И вот теперь решилась жить с ним. Я не смогла бы сказать тебе этого в глаза. Я не предаю вас. Нет. Но есть такое понятие – любовь. И вот я поняла, что это такое только сейчас. Я понимаю, что ты думаешь, но я не могу иначе. Извини. Сергею попробуй объяснить. Хотя, как ты это сделаешь, я не представляю. Так сложилось.

Она замолчала. Я тоже молчал. Это был не удар, не раскат грома среди ясного неба. Это была пустота.

– Ты что молчишь? Какая-то реакция у тебя есть? Ну, накричи на меня, обругай, но что-то скажи.

– Кричать – удел слабых. А нам с сыном силы еще пригодятся. Это твое решение. У меня к тебе всего одна просьба.

– Какая?

– Не звони нам. Ни мне, ни сыну. Забудь мой номер телефона. Сына тоже не волнуй. Ты сделала выбор. Поэтому забудь о нас. Твои вещи я отвезу твоей матери. На развод в суд я не приду. Все через адвоката. Если есть имущественные претензии, все через него. У меня нет желания тебя видеть. Поэтому забудь о нас. Все.

Я отключил связь. Что я чувствовал в этот момент? Я и сам не знал, как это описать. Ничего. Сердце сжало не болью. Я был словно в вакууме, в пустоте, и она добралась до сердца.

Я представил, что сейчас она в машине с другим мужчиной. Света, которую я за многие годы совместной жизни думал, что знал. Наивный. Ты ее совсем, оказывается, не знал. Любил ли я ее? Трудно сказать, но думаю да, любил. Вообще, что есть любовь? У каждого своя любовь, которая проявляется в обычных житейских ситуациях. Я не носил ее на руках, не пел дифирамбы. Я просто по-мужски ценил в ней женщину, с которой мне было хорошо. Я старался, чтобы и ей со мной было так же. Значит, не получилось. Не сумел. Но вины за собой не чувствовал.

Предала ли она нас? Нет. Я не считал это предательством. Она выбрала иной путь, по которому нам вместе не идти. Но обида была. Горечь. Горечь пустоты, бездушности. Бить себя в грудь и твердить, что ей было надо? Глупо. Но сердце ныло. Ныло от того, что потерял дорогого мне человека, которого не будет рядом. И с этим надо было смириться, заполнить образовавшуюся брешь. Не другой женщиной. Жизнью. Своей и сына.

Как объяснить Сергею? Как он себя поведет? Отреагирует. Я даже не представлял.

Посмотрев на телефон, я зашел в список абонентов и стер Светин номер из памяти. А из своей? Время. Сотрет и его.

Что теперь делать? Я не знал, чем заполнить вечер. До ее звонка я заполнял ожиданием встречи, которой уже не будет.

Налив себе крепкого чаю, я, не зависимо от своего желания, погрузился в размышления. Это будет, очевидно, длинный вечер, который разделил жизнь на «до» и «после». В «до» есть память, в «после» – неизвестность.

3

Квартира была наполнена тишиной. И эта тишина, как мое непонимание произошедшего.

Гнетущая пустота выплескивала на меня долю гнева, ревность не к ней, а к уходящему прошлому. Пустота обостряла уходящее, обостряла чувства, натягивала нервы. Я понимал свою беспомощность, неудовлетворенность своим положением. Я машинально ходил по квартире, пребывая в прострации. Реальность ситуации порождала сомнения, что все не серьезно, а сон. Нервы были на пределе. Мои чувства не были в гармонии с душой.

Липкий страх одиночества перед неизвестностью проникал в мои мысли. Нет, я не буду одинок, у меня есть сын, но это одиночество было иного рода. Одиноким можно быть только при наличии свободного времени, а у меня его не было и надо сделать все, чтобы не было и в будущем. Что это? Ошибка в жизни? Переход из одного состояния в другое? Все так банально и просто. Была надежда, была одна жизнь, теперь другая и все по-другому. Эти свои чувства мысли не доверишь никому. Не люблю, когда мне лезут в душу. Даже плакать не могу. А, может быть, было бы легче, если бы слезы навернулись на глаза. Сейчас никто бы их не увидел. Но радости от этого я не получу.

Единственное, что я могу попытаться сделать – полностью исчезнуть из ее жизни и вычеркнуть ее из своей. Она не была счастлива со мной в прошлой жизни, во всяком случае, в последнее время, хотя я был там счастлив. Мы теперь будем жить в разделенном мире. Я научусь прощать и забывать свое прошлое, где мы были вместе. Отчаяние, боль. Я сжал кулаки до боли в костяшках пальцев от бессилия.

Я прошел по квартире и вдруг обратил внимание на фотографии в рамках, висящие на стене в коридоре. Я подошел, рассматривая их, и начал снимать те, на которых была Светлана. Я убирал свое прошлое, ее прошлое, в котором она была. В будущем ее нет. А жить прошлым я не хотел.

Сняв фотографии, я прошел в спальную комнату и положил их в ящик комода. Потом, когда будет время, отвезу вместе с ее вещами. Выбрасывать я не хотел. Не стоит мелочиться. Если ей надо заберет у матери, нет, выбросит сама.

За окном в лучах заходящего солнца начинался вечер с его сумерками и полутенями. Пройдя на кухню, я услышал звук открывающейся двери. Пришел сын.

Он с порога закричал, – Есть хочу.

– Садись. Сейчас что-нибудь соображу. Чисто мужское блюдо – яичницу будешь?

– Буду.

Сын, пока я собирался готовить, пошел в свою комнату, но, не дойдя до двери, остановился. Я понял, что он увидел, что некоторых фотографий, что висели на стене, нет. Потом до него дошло, что нет фотографий, где его мать.

Он развернулся и вошел на кухню. Я стоял у плиты и готовил ему ужин.

– Пап, что случилось? – сказал он мне в спину, – Почему ты снял фотографии мамы?

– Садись за стол, я попробую тебе все объяснить.

Он прошел и сел за стол спиной к окну. Я поставил перед ним тарелку, достал из холодильника яблочный сок, налил стакан и поставил перед ним.

Затем сел напротив. Я смотрел на него, не зная с чего начать. Но выбор был невелик. Сын смотрел на меня, не притрагиваясь к еде.

– Скажу, как есть, не подбирая красивые слова. Звонила мама. Она сказала, что не вернется к нам. Она не будет больше жить с нами. Я попросил ее больше не беспокоить нас, не звонить, не напоминать о себе. Я стер ее номер в своем телефоне и, как видишь, снял фото. Возможно, я поторопился и поступил эмоционально, решив за нас обоих, сказав, чтобы не звонила ни мне, ни тебе. Ты волен решать сам. Общаться с ней или нет. Любой твой выбор я приму.

Я замолчал. Я понимал, что ему нужно время, чтобы почувствовать, понять сказанное мной. Смерть человека – большое горе и даже ребенок со временем понимает безвозвратность потери. Но уход живого человека – это тяжелая ноша для памяти. Зная, что человек жив, где-то ходит, грустит, смеется, но не с тобой. Память может иногда выборочно достать известный образ даже по аналогии с кем то, с каким-то событием. И в этот момент от нее никуда не деться. Эти моменты памяти не прогонишь. Единственное лекарство – это не обращать внимания, не поддаваться воспоминаниям, а пропустить мимо себя, как образ случайного прохожего, который какое-то время держится, но быстро гаснет. Так и здесь. Но это я, взрослый человек. А ему всего, а, может быть, уже пятнадцать? Все это пронеслось в моей голове.

Я не спрашивал сына. Смотрел мимо него за окно на гаснущий вечер, ожидая его реакции. Я даже не представлял, что у него сейчас в голове.

И тут он задал мне вопрос, не высказал мнение, предположение, а именно вопрос, которого я от него не ожидал.

– Почему?

– Я не могу ответить тебе на этот вопрос ясно. Я могу только сказать свое мнение.

– Скажи.

– Я скажу, как взрослому человеку. Если что не поймешь сейчас, со временем разберешься. Каждый из нас имеет свои достоинства и недостатки. Мы часто не видим свои минусы, но живя с другими, видим их минусы. Миримся с ними. Но мы стараемся меньше обращать на них внимания до тех пор, пока достоинства перевешивают. Когда смещение происходит в минус, становится жить сложнее. Смещение может произойти по разным причинам, случайностям. Даже внешним. Например, встреча человека, у которого недостатков с нашей точки зрения меньше. И не произвольно, не умышленно начинаем сравнивать. Если удается перебороть в себе этот негатив, на который могут оказывать влияние прошлые события совместной жизни, то все возвращается к позитиву. Не всем это удается, а иногда и не хочется. Здесь все индивидуально.

– Это в общем, а в нашем случае? – перебил меня Сергей.

– Есть такое слово – любовь. Что такое, объяснить никто не может. Да и не надо. Каждый понимает по-своему. Это какое-то необъяснимое чувство, влечение к другому человеку, не зависимо от его личных качеств. Мама полюбила другого человека. Наверное, ее чувства настолько сильны, что она решилась на такой поступок. Не думаю, что это ей было легко. И, в первую очередь, из-за тебя.

Я не верю, что человек может любить в жизни несколько раз. Скорее влюбленность. Но это мое мнение. Возможно, мама думала, что любит меня. И мы мирно жили со своими радостями и горестями. Она была по-своему счастлива с нами. Но, очевидно, она, встретив другого человека, может быть, не сразу поняла, что все, что было между нами не любовь, а любовь – это ее настоящее. Такие вопросы не решаются в одночасье. Скорее всего, решала, как и что будет. Но в конечном итоге решила так, как случилось.

– Ты знаешь его?

– Нет. И знать не хочу. Зачем мне это? Чтобы посмотреть, чем он лучше меня? Я не считаю себя хуже его. Если мама решила иначе, то это ее личное дело. Просто я другой. А ей лучше с ним.

– И ты не хочешь побороться?

– Сын! За что бороться? За нелюбовь другого человека? Представь, она вернулась, я ее в чем-то убедил. Я не смогу к ней относиться как прежде. Меня будут посещать мысли, что она думает о нем. Да просто не смогу уже жить по-прежнему. Кто-то может. Я нет.

– И как ты себя чувствуешь?

– Сказать скверно – значит, ничего не сказать. Она меня, конечно, сильно обидела. Мне надо пережить эту боль и, поверь, я переживу. Жизнь на этом не заканчивается, как бы банально это не звучало. Я не хочу ее видеть и разговаривать. Мы чужие теперь. Что касается тебя, я, как и сказал, право на общение с ней ты принимаешь сам. На тебя за это обижаться не буду. Единственное, что попрошу, если будешь общаться, не надо мне об этом рассказывать, во всяком случае, в ближайшее время. Пройдет время и все затянется.

– Пап, ты не старый. И как ты будешь жить дальше?

– Очевидно, по-новому смотреть на окружающий мир. Если ты имеешь в виду встречу с женщиной, то не брошусь в пучину. Мне надо переболеть. Не скажу тебе ни «да», ни «нет». Я не знаю, что будет дальше. Может быть, когда-нибудь и встречу женщину, с которой захочу жить. Но могу тебе обещать, что до тех пор, пока мы живем с тобой вместе или пока у тебя не будет своей семьи, я буду учитывать твое мнение. Жить людям под одной крышей надо уметь. Так что, случайностей не будет.

– Не беспокойся за меня. Глупостей не наделаю. Как дальше пока не знаю, но конечно и мне обидно.

– Это хорошо, что не делаешь поспешных выводов. Со временем все выстроится. И не надо тебе наши отношения перекладывать на себя. Я тебя порошу, если что-то не так или будет сложно, ты обратись ко мне. Не могу обещать, что все пойму, но что попытаюсь понять тебя, это точно. Нам с тобой и осталось доверять друг другу, иначе какая у нас совместная жизнь будет. Хорошо?

– Хорошо.

– Давай попробуем каждый для себя переварить случившееся, а потом если будет необходимость, обсудим. Договорились?

– Договорились.

– Ты так ничего и не ел.

– Уже и не хочется.

– Тоже верно. Какая тут еда. Не будешь? Точно?

– Нет.

– А сок? Я решил себе сварить кофе. Посижу еще.

– Получишь бессонную ночь.

– А ты думаешь, без кофе я быстро усну?

– Не думаю. Я пойду к себе.

– Конечно. Только, прошу тебя, никому не надо рассказывать. Это только повод для сплетен. Проживем и без них. Со временем все равно узнают, но не от нас. И еще у меня много работы, дежурства. Часть хозяйства ложится на тебя. Но главное, не спусти на тормозах школу.

– Не беспокойся. Хуже не будет.

– Вот и ладно. А летом поедем, где шумно и весело, где много людей.

Сергей выпил сок и вышел из кухни. Я выбросил остывший ужин, сварил кофе и, сидя за столом, вернулся мыслями к самому себе и прошлому.

Я прокручивал время прожитой совместной жизни, которая внезапно оборвалась. Это было мое черно-белое кино, в котором я видел ее улыбку, взгляд. Слышал голос, который таял во времени.

Наша встреча была обычной, не была странной, но, как и все встречи, была случайной. Расставание может быть случайным, но только в одном случае – смерть. В остальных случаях к расставанию ведет целая череда поступков, событий. Если пытаться повлиять на события, то это игра нервов, попытка уйти от действительности, создавая свой внутренний мир и пытаясь жить по придуманным правилам, которые меняем в зависимости от ситуации, обманывая самих себя.

Знакомство состоялось на одном из вечеров, куда Светлана пришла с моей однокурсницей. У нас не было резких перепадов в отношениях. Обычная жизнь, которая показывала нам свои грани с разных сторон – и светлые, и темные.

Память выборочно показывала мне отдельные картины прошлого. Как мы радовались, когда родился сын. Радовались купленной квартире. Были и разногласия, но все как-то не мешало жить вместе, не отталкивало друг от друга. Я не пытался копаться в своей памяти, чтобы анализировать и пытаться разобраться, что я делал не так. Это было ни к чему. Свершившийся факт не повод для работы над ошибками. Я ее ревновал, но в меру. Не устраивал сцен, не переходил грань. Ревность не лучший спутник в семейной жизни, но все определяется, если есть поводы. Излишек ревности без повода – причина расставания или возможность превратить свою и чужую жизнь в кошмар. Да и что об этом думать сейчас. Я не считал прожитые с ней годы ошибкой. Ошибкой считала она, раз ушла. У меня остался сын, который со мной. Разве можно его считать ошибкой? Ради него стоило жить настоящим и будущим. А прошлое – оно и есть прошлое. Было и прошло, нечего его вытаскивать из памяти, чтобы, упиваясь обидой, бичевать прошлое, а, может быть, и настоящее. Кому от этого лучше. Надо научиться жить тем, что есть. Я еще только могу догадываться, что тяжело будет, не зная всех сюрпризов реальности, но к этому надо готовиться.

Пока я размышлял, пролистывая страницы своего прошлого и пытаясь заглянуть в будущее, за окном наступила ночь. Вечер размышлений, перешедший в ночь, для меня еще не закончился.

В этот вечер я, как заново прожил свою прошлую жизнь и прокладывал дорогу в будущее. Вечер длиной в жизнь. Да, но не хотелось бы его повторения.

4

Я вышел из дверей больницы. День был трудный, была сложная операция. Чувствуя усталость, я решил пройтись пешком домой. Сергей был на занятиях в институте. Он уже учился на третьем курсе медицинского института. Решил пойти по моим стопам, что мне было, конечно, приятно, хоть я его не призывал к этому, предоставляя право выбора. А, может, и не на занятиях, взрослый уже. Иногда он брал машину, как и сегодня. В этом случае моим транспортом был – общественный. Но был теплый вечер конца мая, и пройтись по улицам было в удовольствие. Солнце еще не подходило к закату и играло лучами в витринах магазинов, офисов.

С чувством безмятежности, наверное, какой-то глуповатой беззаботности я шел по улицам города, рассматривая в витринах свое отражение. Смотрел на лица прохожих, которые радовались теплому весеннему дню. Кто-то, как и я, шел праздно, кто-то спешил по делам. У каждого свои интересы, заботы.

– Дима.

Я сначала не отреагировал, что обращаются ко мне. Я был погружен в рассмотрение окружающего мира и свои мысли ни о чем.

– Дима. Подожди.

Я остановился и оглянулся. У тротуара, чуть позади меня, стояла машина. Со стороны водителя стояла Светлана и смотрела на меня.

Увидев, что я остановился, она захлопнула дверцу и подошла ко мне.

– Здравствуй.

– Здравствуй.

– Я проезжала мимо, и, увидев тебя, решила остановиться. Ты прошел мимо и не заметил.

– Я вообще не обращаю внимания на проезжающие машины, тем более не смотрю, кто в них сидит.

– Я несколько раз тебя видела на улицах, но не решалась окликнуть.

– Что же сейчас подвигло?

– Не знаю. Просто решила и все.

Я ничего не ответил. Ожидая продолжения. Я ее не окликал. Если ей что надо, сама скажет. Глядя на нее, я отметил, что она не сильно изменилась. Не помолодела, конечно, как и я, но выглядела хорошо.

Я знал, что Сергей иногда виделся с ней. Я не препятствовал. Он, лишь вернувшись домой, иногда мог сказать «видел маму». И все. Я ничего о ней не спрашивал, а он, зная, что мне это не нужно, ничего не рассказывал. Что устраивало обоих.

– Как ты себя чувствуешь? Как живешь?

– На какой вопрос отвечать первым? Чувствую себя хорошо для своего возраста. Живу тоже хорошо. Не жалуюсь. Если есть, какие проблемы, то решаю их по мере поступления.

– Не многословно, но понятно.

А что я ей должен был рассказывать, – подумал я. Мы уже давно чужие люди. Я ее не видел с тех пор, как она ушла. Развод прошел без моего личного присутствия. Раздела имущества не было. Да и говорить было не о чем. У нас разная жизнь. Жить прошлым я не собирался, переболел. Будущего у нас не могло быть. Сын? Так с ним все в порядке.

Наверное, время действительно лучший лекарь. Если не для всех, то для меня точно. Я понял, что действительно излечился от нее. После ее ухода я банально пытался представить себе нашу случайную встречу. И мне хотелось показать, что у меня все хорошо, что я научился жить без нее. Я не стремился к этой случайной встрече. Я в какой-то степени боялся ее. Боялся, что нахлынут воспоминания, когда я ее увижу, и ее счастливая жизнь вновь откроет начавшую заживать рану. Я не желал ей зла, но обиду не сотрешь просто так. Миллионы людей расстаются. Кто-то желает другому неудач, кто-то умел уйти от этого. Очень трудно, неимоверно трудно понять и простить. Не пустить к себе в сердце злость. Я пытался понять. Простить быстро не получилось, поэтому я и рассчитывал на лекаря – время. И вот сейчас я смотрел на нее, и мне было легко. Я понял, что больше не болею прошлым. Это было странное чувство легкости, свободы от прошлого, которое хоть и не держало, но какими-то невидимыми нитями привязывало. Эти нити не ограничивали физическую жизнь, но их чувствуешь в минуты одиночества. Нет, я не возвращался в прошлое, я научился его не замечать. Оно как случайная попытка позвонить в дверь, у которой отключен звонок. И сколько не звони, дверь не откроется. Так и я, не открывал дверь прошлому, отключив звонок памяти. Это была чужая женщина, и я был счастлив, что нити порваны. Я радовался своему ощущению. Как, оказывается, замечательно видеть человека и ничего к нему не чувствовать. Я не чувствовал к ней ничего. Так, словно встретил случайно знакомую из прошлого, с которой мало общался, и ничего не имея с ней общего. Невероятно, но факт, что при встрече у меня ничто не екнуло. Мне удалось вылечиться без побочных эффектов. Я к этому долго шел. Мне хватило того времени, что было отмеряно от расставания до встречи. Значит, я выписал себе раньше правильный рецепт – не интересоваться, не общаться. Я просто смотрел и слушал Светлану и знал, что победил тоску, одиночество, а, главное, горечь обиды. Все это так быстро пролетело в голове, пока она что-то рассказывала. Я услышал только последнюю фразу.

– А я родила дочку.

– Поздравляю. У тебя теперь много хлопот.

– Есть, конечно, но ей уже три года. Извини за нескромный вопрос. А как ты? Встретил другую женщину?

– Независимо от того, «да» или «нет», я не собираюсь обсуждать этот вопрос. Это мое личное и принадлежит данная тема только мне. Так что, не комментирую.

– Извини. Я не хотела тебя обидеть.

– Ты и не обидела. Обидела раньше, но я пережил тот период и он в прошлом, которым я не живу. Единственное, что помню, что в моей жизни был вечер длиною в жизнь.

– Это как?

– Это как в песне между прошлым и будущим. Извини, но я пойду. Удачи. Всего тебе доброго.

И, не ожидая ответа, я повернулся и пошел дальше, жить той жизнью, которой теперь жил и которая мне нравилась.

Корабль «дураков»

Пролог

– А куда мы плывем?

– А вам не все равно? Лишь бы не стоять на месте.

– Не скажите. Хочется знать, куда держит курс наш капитан.

– Куда держит курс? Наш капитан?… Капитанов много, и у каждого свой курс, при том, каждый считает, что только его курс верный. Жаль корабль, что мы называем Землей, на всех один.

– Жаль! Когда нет единства, то это не курс, а так видимость движения в поисках, но так можно и погибнуть по глупости, разрушить мир, а в лучшем случае вечно дрейфовать по жизни, обманывая себя, что делаешь верно, или уже смирившись с действительностью.

– Можно, но страх перед опасностью объединяет и будем надеяться, что увернемся от опасностей.

– Впечатление, что курс выбирают по интуиции.

– Интуиция – это когда отсутствует разум, когда он не вмешивается.

– Отсутствие разума – глупость.

– Практически это одно и то же, но интуиция более изящно звучит, вот по изяществу и плывем. А куда вы хотите попасть?

– Есть у меня мечта.

– Странный вы. Так и мечтайте. Этого вам никто не запрещает. Мечты ничего не стоят.

– Наверное, вы правы, это то, не многое, что у меня еще есть на этом корабле, с таким прекрасным названием – «Надежда».

1

Белый корабль, рассекал воду, вспенивая ее, разрезая ее так, что волны уходили вдаль, где и гасли. Сам корабль был небольшим, всего в две палубы, и не сверкал особой белизной, какой могут похвастаться круизные лайнеры, на которых совершают прогулки богатые пассажиры с толстыми кошельками. Кое-где по борту были ржавые потеки. Это был самый заурядный корабль, который относился к классу работяг, но был добротным, надежным, хоть на вид и невзрачным. При том некая его странность была в том, что первая палуба была затянута сеткой. Кто ее натянул? Зачем? Возможно, что это мера безопасности: если вдруг кого из пассажиров настигнет морская болезнь, чтобы он в позывах желудка, перегнувшись, случайно не выпал за борт, или для этого была иная причина, не известно, но факт ограничения палубы был на лицо. И вот этот незатейливый корабль в утренние часы бороздил водную гладь.

Солнце уже поднялось, но было еще не высоко; его косые лучи нежным светом играли на барашках волн, отражаясь и преломляясь, отбрасывая свои блики на борт, или играли в стеклах окон. Лишь легкий шелест расходящихся волн, нарушал тишину, да ветерок, наполненный влагой, проходя сквозь поручни, надстройки, чуть посвистывал. Даже чайки не сопровождали его: то ли он ушел уже далеко от берега, то ли отсутствие людей на палубах, заставило их отстать, бросив свое занятие – выпрашивать кусочки хлеба, которые обычно бросали им эти непонятные существа – люди.

Корабль мог бы показаться безлюдным, но из трубы витиевато выходил дым, а значит люди, во всяком случае, команда на нем была, иначе, кто приводил его в движение и направлял.

Палуба недолго оставалась безлюдной; по ней со стороны носа шел, не торопясь, мужчина лет шестидесяти, небольшого роста, лысоватый, худенький. Он с интересом поглядывал на воду сквозь сетку и что-то насвистывал. Немного не дойдя до кормы, он уперся в металлическую дверь, что закрывала проход дальше, но почему-то не удивился, а развернулся и подошел к шезлонгам, что стояли на палубе, опустился в один из них и с наслаждением вытянул ноги.

То ли так совпало, то ли его видели, когда он проходил вдоль окон кают, но на палубе появилась женщина: выше среднего роста, худощавая, одетая в просторное платье. Дойдя, до сидящего мужчины, она окинула его взглядом и спросила:

– Не возражаете, если я присяду рядом?

Он повел рукой, показывая, что не возражает. Женщина села в шезлонг и посмотрев вдаль, произнесла:

– Одиноко, – было не понятно, то ли спрашивала, то ли говорила она про себя.

– Я не устаю от одиночества, – ответил мужчина, – мне оно не в тягость, хотя не против приятной беседы дающей пищу для ума.

– Проголодались?

– Пока нет, но иное мнение бывает на пользу.

– Пытаетесь найти новые ощущения от поездки?

– Нет, просто так наслаждаюсь видом. Я думаю, что на этом корабле все мы отчасти случайные пассажиры.

– Случайность не предусмотренная нами…Поездка только началась, и не известно, как много у нас здесь попутчиков.

– Время покажет.

– Жалею, что не захватила сейчас с собой мольберт.

– Вы художница? – поинтересовался он.

– Хочется про себя так думать.

– Что мешает?

– Я сама, вернее моя бездарность, и вероятнее всего я могу отнести себя не к художникам, а к малярам; художник должен выставляться в галереях, на него есть спрос.

– А что иначе нельзя?

Она кивнула головой: – Когда нет большого признания, которого хочется, а видишь, что его нет, то начинаешь заниматься самообманом, что все впереди. А впереди неизвестность, да и зарабатывать надо.

– Признания хочется всем, – изрек он философски. – Не покупают?

– Так покупают иногда, иначе давно бросила бы это занятие.

– А вы не пробовали писать для себя? Свои образы, что рождаются в голове? Может быть, это будет так ярко, что обратят внимание.

– Зачем? Картина должна нравиться не только мне. Она должна нравиться и тем, кто вообще ничего не понимает в живописи.

Мужчина в знак согласия, чуть кивнул головой: – Это и есть искусство, если картина нравиться другим, а не только специалистам. Раз покупают, то значит не все так плохо.

– Специалистам… Да где они эти специалисты? Это те, кто сами ничего написать не могут, но могут разглагольствовать…Не все, за чьими картинами сейчас гоняются, были признаны при жизни.

– И что? Вы хотите признания после жизни? Зачем оно вам тогда? – улыбнулся он. – Получать удовольствие от содеянного надо при жизни, потом это уже не интересно и просто глупо.

– Да, когда путь уже окончен, не все ли равно, что говорят. Жить, надо пытаясь насладиться тем, что у тебя есть, – согласилась Художница. – Я вот сейчас смотрю на этот пейзаж и понимаю, что передать всю палитру красок смогу, но вот насколько картина будет жизненна, картина должна жить, даже вне художника, чтобы было ощущение, что сейчас вода хлынет с холста на смотрящего.

– Вы обижены. Считаете, что вас не заслуженно не признают?

– Ну, нет. Я до такого маразма не дошла, моя личная жизнь в еще разумных пределах моего мозга, хотя кто знает, может быть в будущем смогу написать одну, которую хотелось бы, чтобы признали. Надеюсь хотя бы. А вообще хочется проникнуть в суть живописи. В гениальной картине есть совершенство. Там нет ничего лишнего и не надо ничего добавлять. Это как искусство последнего мазка.

– Это как?

– Это когда последний мазок делает картину шедевром, а без него просто хорошая работа. Вот это бы увидеть, понять, где его надо сделать.

– Если бы все это умели, тогда везде были бы одни шедевры, а это грустно. Все познается в сравнении. Как и в жизни. Не могут жить одни гении.

– Почему?

– Они сойдут с ума, будут вечно спорить. Да и у каждого гения есть свои причуды. Все они с чудинкой.

– Может быть с чудинкой мы. А они нормальные.

– Все может быть. Для этого надо сначала понять, кто ты, а уж потом думать гений ты или так простолюдин. Но вероятнее всего отнесешь себя к гениям, потому как талантливые люди, обычно делают то, что им нравиться.

– Вот так и я хочу заниматься тем, что мне нравиться, но что-то пусто стало.

– Плывете за впечатлениями?

– Плыву по необходимости сменить обстановку, а будут ли там ощущения, впечатления, посмотрим.

Женщина замолчала, устремив задумчивый взгляд к горизонту. В ее голове уже не впервые возникало понимание, что она не родилась гением, но и не писать не могла, и в силу стремления, жажды писать, сделала это своей профессией. Заработки были случайны, но ей хватало. Все это было в прошлом и, кажется, уже давно. Как он сказал? Писать для себя. Она уже давно пишет для себя, потому как больше не для кого, а случайные заработки это не серьезно. Она не занималась бичеванием собственной души и не страдала муками творчества, все это не имело смысла, но все-таки порой подступал комок, и она получала спасительное успокоение от переживаний. Нравилось ей иногда переживать. Что такое художник? Это постоянное формирование образа окружающего мира, умение увидеть то, что не видят другие или видят не так, пережить это, прочувствовать и дать возможность понять красоту мира другим. Необходимость, о которой она сказала, была, но это была вынужденная необходимость, без ее желания. Ее желание было скромным – писать, писать и писать, но при этом не оставаться голодной. Хотя, даже при случайных заработках она не голодала, но все-таки приходилось думать и о хлебе насущном. А что ее завело на этот корабль, она и сама порой не смогла дать себе ответ, а может кто?

– А вы сами кто? – прервала она свое молчание, видя, что собеседник молчит.

– Я в некотором роде ваш коллега по творчеству – я писатель.

– Вот оно как! И как вас зовут? Может быть, я тоже читала ваши произведения?

– Это вряд ли, – засмеялся он.

– Вы пишите что-то научное? – допытывалась она.

Он оперся руками о подлокотник шезлонга, будто намеревался встать, не отвечая, но лишь поджал вытянутые ноги.

– Я не печатался вообще, – пояснил он. – Я вообще не издал ни одной книги.

Художница удивленно посмотрела на него: – А почему тогда писатель?

– Потому, что пишу.

– Странный вы писатель.

– Вот, это общераспространенное мнение, что писатель это тот, кто пишет и его печатают. А писатель – от слова писать.

– Ну, да важно еще, где поставить ударение.

Он улыбнулся: – Это тоже необходимость, правда, у всех.

– Если я напишу письмо, то получается, что я тоже писатель, – улыбнулась она.

– Нет, в этом случае вы описываете сухие факты или делитесь своими впечатлениями, а иногда задаете вопросы. Писатель должен все прочувствовать сам, даже чужое. Я пишу книгу про жизнь; начал давно, но жизнь продолжается и вносит свои коррективы, вот я и пишу постоянно продолжение.

– Не понятно, что все-таки отличает писателя, от просто пишущих?

– Умение чувствовать, с надрывом в душе и передать мысли, чтобы их услышали. Вы не думайте, я признаю право и умение других писать, издаваться. У меня нет обиды, да и как она может быть, если то, что я пишу, никто не знает кроме меня. Видите ли, писатель должен уметь, на каком-то интуитивном чувстве понимать, распознавать других людей их чувства и пропускать все через себя, соотносить с собственным душевным укладом. Писатель это муки творчества, некая способность видеть чужие души. Это постоянный диалог с самим собой и все это не дает спокойно жить, взрывая мозг сомнениями противоречивых мыслей, как собственных, так и чужих.

– Так может быть, я вам помешала разговаривать с собой? – попыталась придать она иронию голосу.

– Нисколько. У меня тоже бывают перерывы для отдыха, даже от себя. Я стал скучать, а испытание скукой вещь утомительная и длительная, от которой не так просто избавиться, не отмахнуться, как от назойливой мухи. Скука парализует, и тогда надо что-то предпринимать, а если удастся, то и бежать от нее. Когда я понял, что окружающая меня жизнь замерла и не приносит ничего нового, то я сбежал, от своего прошлого, при помощи других…

– Вы надеетесь, что на новом месте будут иные впечатления и продолжите свою книгу?

– Вряд ли получится, – вздохнул Писатель, – это лишь иллюзия, некая передышка от скуки, посредством бегства. Я уже делал это ранее.

– И что? Никто не сможет прочитать вашу книгу, раз вы ее постоянно дополняете?

– Думаю никто. Все держу в голове.

Она насмешливо посмотрела на его голову, где почти не было волос: – Потому и голова свободна от волос, что их вытолкали мысли? Ничего не потеряли из ненаписанного?

Она явно издевалась над ним, но он этого не замечал или не хотел замечать. Во всяком случае, по его виду, это было невозможно увидеть. Даже если он и заметил, то оказался не злобным, а просто ответил:

– Надеюсь, что нет. Я понимаю, что выгляжу действительно странным писателем: не издавшим ни одной книги, не имеющим читателей. Все верно.

– Записывать начнете, когда Муза придет?

– Она не придет, – грустно вымолвил он. – Она уже давно меня оставила.

– Жаль, а может быть еще…

– Не может быть, – прервал он ее. – Чудес не бывает, о чем я жалею, хотя пора бы уже перестать мечтать.

– На что же вы рассчитываете?

– На свою одержимость…Но, я обязательно напишу и поставлю точку на последней странице. Нет, многоточие…

– Хочется вам верить. Если вы не издавались, на что живете?

– Жил, – поправил он. – Жил статьями в газетах.

– Так вы журналист, – радостно воскликнула Художница.

– Журналист, это тот, кто сделал написание статей профессией, а я, как и вы, для поддержания тела, подрабатывал разовыми заработками. Я не продаюсь. Я догадываюсь, что вы обо мне думаете. Уже привык.

– К этому можно привыкнуть?

– Человек ко многому может привыкнуть… – он хотел продолжить, но замолчал, его взгляд устремился вдоль палубы. Художница повернула голову и увидела идущую по направлению к ним женщину. Ее внешний вид бросался в глаза, к чему она очевидно и стремилась: каштановые волосы спадали ниже плеч ровными локонами, а умелый макияж лишь подчеркивал ее приятное лицо, на котором выделялись большие карие глаза. На вид ей было лет тридцать. Непомерно короткая юбка открывала стройные ноги и обтягивала бедра. Ее изящная фигурка приковывала внимание, а относительно свободная вольная походка была явно искусственной; она подчеркивала, все, что она хотела показать, чуть покачивая бедрами. Весь ее вид, в общем, показывал, какое у нее ремесло, даже не сведующему человеку. Подойдя к сидящим, она, не спрашивая села в шезлонг, который, как и другие, был привинчен к палубе, и закинула ногу на ногу, приведя в смущение Писателя.

– Милое, приятное утро, – вместо приветствия произнесла женщина.

– Милое, – смутившись, поддержал Писатель.

– И что вас так смущает? – заметила женщина его взгляд.

– Вы так вызывающе, открыто, одеты, если это можно назвать одеждой – не счел нужным он скрывать свое мнение.

– И что! – засмеялась подошедшая. – Вы предпочитаете женщин завернутых с головы до пят в материю? Не смешите. Все вы хотите знать, что же там интересного под одеждой, хотя ничего неизвестного там точно нет. Вопрос только качества. Но как понимаю, мой вид дает вам повод думать, что я представительница одной из древнейших профессий? Да лучше я буду выглядеть так, зато у вас нет никаких сомнений, а то большинство мужчин, глядя на женщину, все равно, как минимум раздевают ее глазами, а уж что думают… В каждой женщине видят потенциальную меня. Поэтому думайте, что хотите, я даю вам такую возможность, а такая ли я на самом деле или нет, не важно.

– Ну что вы! Всегда приятно, когда женщина радует глаз.

– Ну, если вы радуетесь только глазами…, – и, улыбнувшись, добавила. – Женщина должна радовать не только глаз, вы взрослый мужчина и пора бы это знать.

Мне что-то жарко, – он достал платок, вытер со лба пот, и, упершись в поручни шезлонга, поднялся. – Оставлю вас. Иначе не далеко до греха.

– Все зависит от того, что вы подразумеваете под грехом? Можно ли считать грехом то, что уготовила природа или Всевышний. Иначе он придумал бы что-то иное.

– Это уже тонкости.

– Не скажите. Хотя тонкость есть и в этом вопросе, – сквозь смех проговорила она.

– Я все-таки пойду. Мужской ум не всегда способен понять ум женщины, особенно, когда она говорит о себе. Поди, тут разберись, где, правда, а где нет.

– Вы правы, – подтвердила она. – Женский ум он особенный, ему нельзя доверять. Он путанный и коварный. Женщина говорит и спрашивает, вызывая на откровенность, а потом против вас обернет то, что узнала.

– Вам лучше знать. Может быть, еще увидимся, – ответил он и направился к двери ведущей внутрь корабля.

– Конечно, увидимся, здесь мало места, где можно разминуться, – ответила ему вслед Художница, а затем посмотрела на сидящую рядом женщину: – Надеюсь, его пробил пот не от вашего появления.

– А! – отмахнулась та.

– Вас не смущает, столь пристальное внимание мужчин?

– Привыкла, я же вижу, как они раздевают меня взглядом, но это меня не смущает. Я даже не обернусь, если услышу хрип, зная, что это он захлебнулся от собственных слюней.

– Вы так безжалостны к ним?

– Нет, я их рассматриваю как источник.

– А не наоборот? – усмехнулась Художница.

– В какой-то мере. Они источник моего дохода, а я источник нежности и внимания.

– Внимания?

– Разумеется. Мужчины разные и к каждому нужен свой подход, даже просто нацепить улыбку на лицо нужно для каждого свою, чтобы оно было приветливым и красивым.

– Вы и так красивы.

– Это так, но красота требует поддержки в приукрашивании лица, в выборе одежды, чтобы дать им повод видеть и додумывать. А у вас какой источник?

– Кисти, краски.

– Тоже не плохая творческая профессия, – засмеялась Проститутка.

– Но не так доходна.

– Везде свои минусы. Вы можете себе позволить иногда творить для себя.

– Это да, – засмеялась Художница. – Трудно представить, что вы творите для себя.

Проститутка ухмыльнулась в ответ: – Верно, это мне не под силу, для себя я могу только вытворять. А этот мелкий, чем вас ублажал?

– Он писатель.

– Значит, зануда, – сделала она вывод. – Еще одна творческая личность.

– Творческая, – согласилась Художница, – но как выяснилось, он не написал ни одной книги, а только все еще пишет.

– Какое счастье! – воскликнула Проститутка. – Он делает подарок, избавляя других от своих не оформленных мыслей. А вы надо полагать, как все здесь, сбежали?

Художница кивнула головой в знак согласия. Она поняла вопрос. Обе женщины замолчали, они понимали, что не зависимо от того, что оказались здесь, жизнь продолжается, а значит надо принимать ее новые условия, да и как их не принимать, выбора не было.

– Я тоже пойду, – сказала Художница и поднялась.

– Надеюсь не из-за моей компании?

– Ну, что вы! Пойду, может получиться написать.

Она встала и пошла вдоль борта.

Проститутка осталась одна. Перед ней простиралась гладь. Она понимала, что в этом замкнутом пространстве корабля каждый, кто здесь оказался, оберегал свою независимость, и в первое время, знакомство проходит скованно, но необходимая вынужденность, заставит направляться к общению.

Кто была эта женщина, сидящая в шезлонге, знала только она. У нее не было желания посвящать случайных попутчиков в свое прошлое, каким бы оно ни было. Был ее внешний вид реальным отголоском прошлого или это просто каприз для себя, было ведомо только ей. Ей действительно было все равно, что о ней думают в этом замкнутом мирке под названием корабль «Надежда». Что винить людей, когда их мир скуден и обсуждать других, возможно, их единственное развлечение. Так стоит ли лишать их этого малого счастья. У нее не убудет, а им есть чем заняться. Она еще немного посидела и, поднявшись, ушла с палубы.

2

После ухода женщин на палубе практически сразу появился мужчина, примерно лет пятидесяти. Щеки покрывала окладистая борода, длинные волосы доходили до плеч, но особенность его была в том, что одет он был в рясу, что могло свидетельствовать о его причастности к религии. Он не торопясь шел вдоль борта, с тихим спокойствием в глазах поглядывая на воду, сквозь сетку. Подойдя к шезлонгу, где только что сидели женщины, он подергал один из них, и, убедившись, что тот крепко закреплен, сел.

Положив руки на колени и вглядываясь в водную гладь, наслаждаясь влажным воздухом, он погрузился в свои мысли. Он считал себя Монахом, но не отшельником; любил общение с людьми, и одиночество, которому отдавали себя отшельники, было не для него. Он не осуждал своих собратьев за отшельничество, но не понимал их; только в общении с людьми можно искать истину, которую каждый ищет для себя. А с кем разговаривать в одиночестве? Только с собой или Господом. Но он не встречал тех, кому тот хоть раз бы ответил, но верил, что Господь существует, как можно и нужно верить в свои желания. Да и кто тогда создал этот дивный мир и населил его? Для обращения к Всевышнему совсем не обязательно быть отшельником, чтобы поведать свои мысли. Он хотел не столько обращаться со своими просьбами, сколько замолить слово за других, кто заблудился в своих мыслях, своих поступках, а для этого надо беседовать, пытаться услышать, понять.

Он уехал от своего прошлого, и, не задумываясь, согласился на предложение покинуть место жизни, хотя кто предложил он не помнил. На новом месте он хотел быть ближе к людям, хотя и на прежнем месте он не был разочарован, но ему, как и всем пассажирам этого корабля, верилось, что направляется туда, где каждому, по только им ведомой причине, будет лучше.

Мужчина чувствовал, своим опытом жизни, что пассажиры, которых он еще не видел, но знал, что они есть, это не просто путешественники, а уезжающие, которые загоняют свою боль, свои воспоминания о прошлом в глубину себя, оставляя себе лишь надежду на лучшее. Их стремления были обращены в будущее и, переступив порог прошлого, они начинают возвращать себе чувство собственного достоинства, которого их в прошлом пытались лишить, втаптывая в грязь их личное «я».

– Странный у нас корабль, – вывел его из задумчивости голос.

Монах поднял голову и увидел, что чуть в стороне, облокотившись на борт, стоит женщина и смотрит на воду. Ей было лет тридцать пять, чуть ниже среднего роста, короткая стрижка. Очки явно выделялись на ее лице, которые держались на небольшом аккуратном носике, каким-то непостижимым образом и не падали. Одета в темный костюм: пиджак, юбка, на ногах туфли без каблука. Монах так был погружен в себя, что даже не заметил, как она подошла. Не понятно, обращалась ли она к нему, или разговаривала сама с собой. Из вежливости Монах решил поинтересоваться:

– Почему?

– Какой-то неброский, унылый.

– Согласен, но блеск и мишура не дают возможности сосредоточиться, возможности подумать, побыть наедине со своими мыслями. А внешний лоск всегда отвлекает. Корабль не супер, но достаточно приличный.

Она обернулась к нему: – Разрешите присесть?

Он кивнул в знак согласия, а она сев в шезлонг рядом, продолжила, не поворачивая к нему головы, как и прежде смотря на воду:

– Да, где блеск и много шума не подумаешь, но это тогда, когда есть о чем думать.

– Вам не о чем?

– Если бы. Как раз наоборот хочется сбежать от своих мыслей, потому как я достаточно часто провожу время в одиночестве, и единственным моим собеседником являюсь я сама.

– Вы думаете, что там, куда направляетесь, будет веселее?

– Вряд ли…Вряд ли, что измениться в моей жизни, но хотя бы смогу переключить свое внимание. Я не очень люблю большие компании, но иногда они нужны, хотя и там ищу место, где легко и уютно.

– Находите?

– Нахожу, но легче не становиться, поэтому и хочется иногда шума, чтобы просто сидеть и ни о чем не думать, чтобы мысли разбегались, оставляя в голове пустоту.

– Грустное у вас настроение. С таким планы строить сложно.

– Я и не строю, но надеюсь, что где-то там, – она махнула рукой в сторону носа корабля, – может быть будет иначе. – Говорила она не громко и не жаловалась, а просто хотела быть услышанной.

– Но надежда живет?

– А что еще остается.

– А чем вы занимались ранее?

– Не все ли равно; все позади, там я была чужая на их празднике жизни, всегда в тени.

Монах взглянул на нее; ее нельзя было назвать красавицей, но и дурнушкой она не была. Скромная одежда, короткая стрижка, никакого макияжа на лице; так серенькая мышка, сказал бы про нее мужчина. Между тем женщина продолжила:

– Все мои подруги оттирали меня в сторону при виде приличного мужчины, да я и не стремилась привлечь внимание. Я всегда была застенчивой в общении, во мне живет какой-то комплекс неполноценности. Сначала воспитывали в строгих правилах, а потом я уже сама себя воспитывала получается.

– Родители держали в строгости?

– Не то чтобы, но давали понять, что не нужно казаться доступной. Я их не сужу, они хотели воспитать меня для семьи, но не получилось, я стала чураться общения, но это я сама себя накрутила, они здесь ни при чем. Моя застенчивость, робость – вот причины, которые я не могу в себе изжить.

– Это все временно, когда надо придет момент, тогда отстоите свое внимание к себе.

– Хотелось бы вам верить. А вы служитель церкви? Ваша одежда говорит об этом.

– Это ряса, в переводе с греческого значит «вытертая», «лишённая ворса», «поношенная» одежда. Именно такую, почти нищенскую, одежду носили в Древней Церкви монахи. Но я не служу в церкви, – улыбнулся он. – Я служу Господу. Я – Монах.

Она удивленно посмотрела на него: – И куда же вы направляетесь?

– Туда же куда и вы, как и другие пассажиры этого корабля – в поисках, где люди иначе воспринимают мир и других людей.

– Что значит иначе?

– Это значит, что я надеюсь, что люди там будут, не так разобщены, эгоистичны. В том месте, где я жил, людей мало занимало чужое горе. Кажущаяся общность, в которую все хотели верить – пустой звук, который висит в воздухе и не отзывается даже эхом.

– И вы на это надеетесь?

– А как иначе? Зачем тогда жить, если нет надежды.

– Но если за душой ничего нет, кроме эгоизма, то вряд ли это можно вытравить проповедями.

– Я не читаю проповеди, я беседую. Не нужно заставлять людей верить, нужно пытаться объяснять им, что веру надо иметь и понимать, во что веришь. Слепая вера не приносит успокоения душе.

– А что значит Монах?

– Одиночный. Монахи могут жить в общине, либо в одиночестве. Одиночки обычно – отшельники, отрекшиеся от мирской жизни, с удалением от людей. Я придерживаюсь иных взглядов. Я дал обет, который хочу выполнить.

– И что за обет?

– Этого я сказать не могу.

Она промолчала в ответ. Она была погружена в свои мысли. Да и что она могла сказать; религией она не увлекалась, в церковь ходила от случая к случаю. Прошлое уже не тревожило ее, его словно и не было. Она не лукавила, когда говорила, что ее застенчивость, молчаливость стали причиной того, что ее стали сторониться, и она от этого все больше замыкалась в себе, доверяя мысли пустому пространству, в которое иногда бросала слова. Она вслушивалась в их звук, пытаясь понять не мыслями, а уловить их значение на слух; как они звучат. Но звук исчезал, а мысли не покидали; мысли о своем существовании, о причинах, почему с ней все так. Но что толку спрашивать других, если не научилась разбираться в себе. Не надо жаловаться никому, даже себе.

– А вы на что надеетесь там? – нарушила она молчание. Монах, за время ее молчания, не спрашивал, не навязывал свое общество, считая, что человек должен сам захотеть общаться.

– На людей, – и видя в ее взгляде вопрос, пояснил: – Я не перестал верить в людей и возможно с детской наивностью продолжаю верить, что они лучше, чем порой кажутся. Не бывает, чтобы изначально в них жил эгоизм, жестокость. Это все потом они накапливают, но в каждом есть доброта и она не исчезает. Вот вы думаете, что вас оттирают, обижают, говорят что-то насмешливое в ваш адрес?

– Так и бывает.

– А если подумать? Когда хотят обидеть, то поверьте, стараются придумать что-то посерьезнее, что сделать, что сказать, а не просто так по ходу разговора. Чаще всего мы принимаем за обиду, случайно брошенную фразу, когда у говорящего и мысли не было обидеть, так высказать свое отношение. Может быть, было дурное настроение или ваш поступок, ваши слова показались им тоже обидными, как и вам. А вот спросить – Ты хочешь меня обидеть? Это нам сложно. Мы боимся. Кстати, сама постановка вопроса уже сбивает, кажущегося обидчика. Чаще всего ответят – «нет». Мы придираемся к словам друг друга. Ну, даже если ответят «да», так хотя бы ясно отношение и намерение. Тогда спросить – За что? И попытаться исправить ситуацию, мнение о себе. Поэтому чаще всего за обиду мы принимаем бестактность. Не надо накручивать себя и додумывать, и тем самым усложнять себе жизнь.

– Куда уж тут усложнять еще, жизнь и так сложная штука.

– Согласен, но если она так сложна, то стоит ли о ней говорить серьезно?

– Что, жить шутя?

– Жить с долей юмора, с хорошей шуткой, обращая это себе во благо. Жить с оптимизмом, понимая, что соль жизни в том, что она не сахар, так зачем еще солить на душу. Жизненный путь слишком не ясен, но даже если не видишь пути, то надо все равно идти, постоянно делая шаг, и еще шаг, с каждым шагом накапливая опыт.

– Опыт… – произнесла Застенчивая. – Опыт – это адская смесь из радостей и печалей, не знаешь, что и где преподнесет. Часто бывая одна, я научилась радоваться мелочам. Радость приносит то, что у меня уже есть, а то, чего у меня нет, не является необходимостью. Вы сказали оптимизм. Оптимизм – это когда я могу радоваться мелочам, и не нервничать из-за каждой сволочи. Я стараюсь не смотреть в свое прошлое, чтобы не огорчаться, а стараюсь увидеть в будущем оптимизм.

В это время они заметили подходящего к ним мужчину. Это был Писатель. Подойдя, он вежливо обратился: – Я, выйдя на палубу, заметил, что вы ведете увлеченную беседу. Мне стало интересно. Можно я к вам присоединюсь?

– Пожалуйста, – ответила Застенчивая.

– Благодарю, – и он сел по другую сторону Монаха. – А о чем беседа у вас с батюшкой?

– Он не батюшка, он Монах. А беседа о нравственности, об оптимизме, об опыте, о том, что я не люблю смотреть в прошлое, – поведала она.

– Очень емкая беседа. О каждом пункте можно говорить часами. Что касается прошлого, то нельзя его забывать и надо в него оглядываться, но так чтобы не сломать себе шею.

– Вот о шее я меньше всего и думаю, – засмеялась она. – А вы кто будете?

– Писатель, – скромно ответил он, – но не надо меня спрашивать о книгах, я тут недавно беседовал на эту тему с Художницей. Милая женщина, не в пример той, что подошла потом. Та, яркая личность, не скрывала своего отношения к одной из древнейших профессий.

– Неужели журналистика? – ехидно спросила Застенчивая.

– Если бы, – серьезно ответил Писатель.

– Как бы она себя не представляла, не надо ее осуждать, – подал голос Монах.

– Я и не осуждаю, но выглядеть вызывающе в столь малом пространстве. Вы бы поговорили с ней, а то ходит, срамота смотреть.

– А вы не смотрите, или делайте вид, что не замечаете. Может быть, она нарочно так выглядит, кто знает, что у нее на душе или ей все равно, что о ней подумают. Каждый сам выбирает себе образ.

– Она и не скрывала, что ей все равно.

– Вот видите. Надо понять причину, а потом делать выводы. Побеседую, – согласился Монах, – если будет возможность и ее желание. Я не сужу человека по одежде и по отдельным фразам. Извините меня, но я над ней свечку не держал, а лезь в душу, пытаясь там что-то разглядеть и исправлять, не буду. Я ей не судья. Вот вы писатель, вы должны тонко чувствовать человека, его психику, душу.

– Душа это по вашей части, – усмехнулся Писатель, но вздохнув, вымолвил. – В своей бы разобраться, свою бы описать.

– Ну, вот видите.

Писатель ничего не ответил. Он задумался о своем. Свое мнение о женщине он сказал так, к слову. Сам он давно жил своей жизнью, своей книгой, не вмешиваясь в чужую жизнь. Писатель понимал, что его ненаписанная книга так и останется ненаписанной, потому, как кроме него она никому не нужна. Раньше он пробовал писать, выкладывая свои мысли на бумагу, показывал наброски другим, даже в издательствах, но видя реакцию на прочитанное, потихоньку стал замыкаться в себе. Что в ней было не так? Он писал о жизни, в которой есть все: любовь, философия бытия, власть человеческая, культура. Но ему говорили, что о любви написаны тома и лучше чем у него, не умеющего любить. Он действительно в своей жизни никого не любил, увлекался – это было. Писатель не относился к тому типу мужчин, на которых женщины задерживают взгляд. По молодости это его беспокоило, а потом привык и как-то смирился. Тогда и начал писать. Но с формулировкой, что он не умеет любить он был не согласен, потому как никто не мог дать понятие любви признанное всеми. Любовь состояние индивидуальное. Ему говорили, что философские размышления написаны древними философами и ничего нового в человеке в его желаниях, мыслях, с развитием общества не появилось; о власти вообще лучше помолчать, не так поймут, а культура вещь индивидуальная: либо есть, либо нет.

Застенчивая тоже сидела молча. Она не считала нужным вмешиваться в разговор мужчин о женщинах, и не по причине солидарности. Она давно решила, что мужчины и женщины – разные существа; ни лучше, ни хуже, просто разные, поэтому и восприятие у них разное.

Монах молчал, потому что разговоры о том, чтобы кого-то наставлять на путь истинный его утомили. Где он этот путь истины? У каждого свой. Понятия морали тоже меняются, при том, так стремительно, что он не успевает иногда за ними, чтобы понять причину. Он любил беседы, но без нотаций. Высказывая свое мнение, не навязывал его; он хотел одного – быть услышанным в вопросах тех заповедей, в которые верил.

Вот так и сидели они погруженные в свои мысли. Вдруг тишину их молчания нарушили звуки музыки, что доносилась из кормового салона, за их спинами. Монах повернул голову, но ничего сквозь стекло не разглядел, и спросил:

– Слышите? Кто-то пытается привлечь внимание. Пойдемте?

– Я еще посижу, – ответил Писатель, а Застенчивая сказала, что тоже посидит, но зайдет потом.

– Тогда я покину вас, – Монах поднялся из шезлонга и направился, чтобы узнать, кто и зачем играет.

3

В салоне за роялем сидел мужчина, лет пятидесяти, худощавый, одетый в темную рубашку в мелкую полоску и черные брюки. Волосы его, уже почти седые, были коротко стрижены. Взгляд сосредоточен на клавишах, которых он касался пальцами, и по его лицу порой пробегала гримаса недовольства, если клавиша издавала фальшивый звук.

Мужчина был один. В салоне, не смотря на его величину, была немногочисленная мебель: два дивана, стоящих напротив друг друга, рядом кресла, а центре мягкой мебели – стол, на котором стояли ваза с фруктами и бутылки с водой и стаканами. Вся мебель образовывала полукруг, оставляя свободное пространство.

Двери салона распахнулись, и вошел Монах. Сидящий за роялем, при звуке открывшейся двери, поднял голову и приветствовал вошедшего:

– Доброе утро! Мне приятно вас видеть. Проходите, составьте мне компанию.

– Утро действительно доброе. Оно всегда должно быть добрым, плохим оно бывает потому, что мы не хотим его видеть иным, и зачем омрачать наступающий день, что дан нам волею Божьей, – ответил он, проходя к дивану и садясь на него, лицом к собеседнику.

– Так вы священнослужитель?

– Я сам себя спрашиваю порой, кто я?

– Находите ответ?

– Иногда, кажется, что нашел, но потом понимаю, что нет, – улыбнулся он. – Каждый день приносит что-то новое. Постоянным остается только одно – я человек.

– И каков ваш сан?

– Я Монах, – просто ответил он. – Я посвятил свою жизнь служению в молитвах.

– Неужели всегда хотели этим заниматься? Такая тяга к душевным разборкам?

– Нет, конечно. Редко кто приходит к служению с детства. В основном, когда приобретаешь жизненный опыт и это становиться необходимостью для самого себя. Так и я. Я родился в обычной семье, где к религии относились спокойно, не соблюдая традиций, но сменились обстоятельства жизни, которые заставили, вынудили меня посмотреть на мир по-другому. Мне захотелось тишины, наличия времени, чтобы подумать о себе, о мире; я как и большинство, гнался за деньгами, но видимо исчерпал свой путь на этой дороге стяжательства, не находя на нем радости.

– А теперь нашли?

Он пожал плечами: – Хочется верить, что нашел. Я доволен тем, что у меня есть, а главное тем, что могу говорить с людьми открыто. Мысли свободны. Но не быстро пришел к тому, что сейчас. Я раньше жил с другими монахами, но решил уйти, чтобы попробовать самостоятельно и вот оказался здесь в пути; хочу попробовать себя на новом месте.

– В роли наставника?

– В роли умеющего слушать чужую боль, чужие проблемы, тех, кто заблудился на своем пути или потерял его, чтобы не очерствели окончательно их души. Слушать надо уметь, не слышать, а слушать; я сам этому учился. Людям иногда надо просто дать возможность высказаться. От меня требуется только сказать им доброе слово, которого они ждут. Вы же понимаете, что на исповедь ходят для очищений души, а для этого важно, чтобы была соответствующая обстановка, а не просто скамейка в парке. И они приходят с надеждой. А проповеди? Я не читаю проповедей, я хочу донести ранее сказанное Всевышним.

– Сами слышали, что он сказал?

– Не надо так грубо, я умею читать, что написано с его слов, не терзая душу, как вы сейчас терзаете рояль, пытаясь поймать мелодию.

– Увы. Мелодию поймать можно только тогда, когда инструмент настроен, и его можно услышать душой. Мне, как Настройщику, слышна фальшь. Вот вы я думаю, тоже слышите фальшь прихожан в молитве.

– Это так. Голос, каким бы он ни был смиренным, выдает не искренность, но еще больше выдают глаза. Стало модным приходить в храм, иногда без веры в душе, но отказывать им в желании высказать свое, нельзя. Может быть, произнося вслух слова, они услышат себя, как я услышал вашу музыку, и решил заглянуть. Вы заманиваете слушателей?

– Любая музыка, даже фальшивая, в царстве тишины – ловушка.

– Ловушка для дураков.

– Это какой стороны смотреть. Надо быть очень умным человеком, чтобы прикинуться дураком, – все это время Настройщик, не прерывал игры. Музыка звучала тихо и не перекрывала их голоса. – Я ваше появление рассматриваю, как интерес к общению.

– Именно так. Дорога за разговором становиться короче.

– Вы правы. Может быть, к нашей компании еще присоединяться те, кто не захочет скоротать путь в одиночестве; для кого общение, еще остается способом познать не только окружающий мир, но и себя.

Настройщик прекратил играть, при звуке вновь открывшейся двери. Вошло двое: мужчина в военной полевой форме и женщина в белом халате с красным крестиком на кармане. У мужчины было обветренное лицо, как следствие частого пребывания на воздухе и загорелое, от длительного пребывания на солнце. На вид ему было лет сорок пять, коротко стриженые волосы. Уверенный взгляд с прищуром; прямая спина говорила о его выправке.

Женщине было около сорока. Светлые волосы спадали, касаясь плеч, скуластое лицо с добрыми чуть грустными глазами. Полноватая фигура не потеряла своей привлекательности.

– Здравствуйте, – приветствовал их Настройщик, а Монах пожелал им доброго утра. – Присоединяйтесь к нам. Судя по вашей одежде, вы военный, – обратился Настройщик к мужчине, – а вы медицинский работник, – перевел он взгляд на женщину.

Военный оценивающе окинул взглядом салон, словно осматривал поле перед битвой и, оставшись удовлетворенным, пояснил:

– Легионер, а это моя попутчица – врач. Мы встретились в коридоре, направляясь на звуки музыки.

Они прошли: Врач села в кресло, а Легионер расположился на диване.

– Скучно коротать время, глядя в иллюминатор, – поделился Легионер, – а здесь есть возможность убить время.

– Используете военную терминологию? – спросил Настройщик.

– А как еще сказать? Краткость отражает суть. Мы все его убиваем, не думая о последствиях.

– Одновременно вошли жизнь и смерть, – философски заметил Монах.

– Это еще почему? – спросила Врач.

– Легионер, он же наемник, – ответил Монах. – Его задача укрощать непокорных, его профессия воевать, а где война – там смерть, а иначе, что это за война, так прогулка, а задача врача – возвращать людей к жизни, кто еще имеет на это шанс.

– А вы видимо священник? – парировал Легионер, – и когда возвращение к жизни не возможно, то вы провожаете в последний путь тех, кому уже все равно, что о них или им, говорят. Вы бы лучше говорили живым, чтобы нам не приходилось вмешиваться, да и ваши слова порой приводят к войнам, как было уже в истории, так что мы звенья одной цепи, но первым являетесь вы.

– Я Монах.

– Надоела мирская жизнь? У вас глаза устали?

– Не понял?

Легионер усмехнулся и пояснил: – Не возможно всегда ходить с выпученными глазами, удивляясь на то, когда видишь, что твориться в мире. Вот и уходят в монахи отшельники. Я это понимаю.

– Я не отшельник, я живу и собираюсь жить среди людей.

– Тогда как-то не вяжется у меня понятие монаха, но это ваши проблемы.

– Я просто констатировал факт вашей профессии, – пояснил Легионеру Монах. – Но провожать в последний путь это тоже необходимость, но я в основном все-таки общаюсь с живыми.

– А я постарался ответить. А вы кто будете? – обратился Легионер к Настройщику.

– Настройщик. Инструмент должен звучать правильно. Музыка нужна не тем, кто уходит, а тем, кто живет, давая возможность задуматься. Она должна быть искренней всегда: и в радости и в горе; она не должна фальшивить, вот я и настраиваю инструменты, чтобы музыка звучала в душе.

– Если в радость, то хорошо, но хочется верить, что мы здесь никого хоронить не собираемся, – заметил Легионер.

– Разве только свое прошлое, а так надеюсь, что нет, но…

Настройщик не успел закончить фразу, как дверь снова распахнулась, и в салон вошла еще одна женщина – это была Проститутка. Взгляд ее был уверенный, а в глазах, присмотревшись, можно было увидеть лукавые искорки, которые прерывались грустью от познанного мира. Весь ее облик говорил, что она хотела показать, что является представительницей одной из древнейших профессий, и не скрывает этого.

Она чуть задержалась в дверях и, насладившись произведенным эффектом, сказала:

– Здравствуйте! Я услышала звуки музыки и пошла, как крыса на зов дудочки, и приятно удивлена столь разносторонним обществом.

В ответ, присутствующие поздоровались с ней, а она прошла по салону красивой походкой, и села в соседнее кресло, рядом с Врачом.

– Чем вы здесь занимаетесь? – спросила она, закинув ногу на ногу, оголив и без того мало прикрытые ноги, еще больше.

– Не тем, о чем вы могли подумать, – отрезала Врач, повернув к ней голову.

– О том, на что вы намекаете, я не думаю никогда, – смеясь, ответила она. – Это вы, женщины из сферы условного обслуживания, можете думать об этом, а мне этого добра и так хватает. Ухаживая за больными, а судя по вашей одежде, так оно и есть, вы порой делаете им больно. Я тоже порой делаю больно, но чаще словом, отвечая на гнусные замечания моральных уродов, которых еще достаточно. Им нечего предложить женщине, кроме слов. Вот и упражняются, думая, что заденут меня.

– А вам нужны материальные знаки внимания?

– А вы живете только духовной пищей?

– Нет, конечно, но наши услуги разного характера.

– Еще бы! Без меня мир озлобиться, и будет в напряжении. Считайте, я оказываю услуги по снятию стресса.

Все это она говорила легко: в ее голосе не было злости, обиды, скорее некая снисходительность. – Я, почему, спросила про ваше времяпрепровождение здесь? У вас очень грустные лица, а надо радоваться жизни, вы слишком глубоко погружаетесь в себя. Не унывайте. Раз мы оказались здесь, то стоит ли сожалеть о сделанном выборе, надо просто понять, что земля, что мы оставили, с каждой минутой становиться все дальше.

– По вашей одежде не скажешь, что вы философ, – едко заметил Монах.

– Вы знаете, я еще умею читать и прочитала много книг. Но главное не это. Я так много видела людей, в том числе и вашего брата, блюстителей нравственности, когда они сбрасывают с себя не только одежду, но и мысли, что поневоле станешь философом. Иногда без слез не взглянешь, на то, что видишь, как говориться «черт – те, что и сбоку бантик». Засмеяться бы, но грустно. Не стоит относиться ко мне, как к пустой кукле, имеющей лишь тело. Поверьте, вы ошибаетесь.

– Я не хотел вас обидеть.

– И не удастся, особенно здесь, когда все мы одинаковы. Большинство тех, кто оказался здесь цепляется за свое прошлое своей памятью. Я нет. У вас будущее призрачно, но полно, как надежд, так и сомнений, и вы, боясь, цепляетесь за свое прошлое. Но цепляться за столь хрупкую вещь, как прошлое – глупо. Уход от прошлого – не означает приближение к тому будущему, в которое веришь. Мне в этом плане проще, мое прошлое более чем реально, но я за него не держусь, а будущее меня не пугает, так как не играет сильной роли.

– Грустная тема, – заметил Легионер, – вы же не любите грустные лица, а нагоняете тоску. Не поискать ли другую.

– Тема всегда найдется, а вот будет ли общей, – вступила Врач. – Но здесь я согласна, все мы верим в несбыточное будущее, цепляясь за прошлое.

– Мне за него цепляться нет смысла, – смеясь, заявила Проститутка.

– Друзья, – вступил в беседу Настройщик. – Какое бы ни было прошлое – оно было реальным.

– Вот это и тянет назад, – заявил Легионер, – поэтому хочется прибыть туда, куда поставил целью, в надежде на легкость бытия, сбросив оковы прошлого, где нет понимания от других, когда хочешь до них донести свои мысли.

– Куда-нибудь все равно прибудем, – смиренно произнес Монах, – на все воля Божья.

– Воля может быть и его, но отвечать все равно нам – парировал Легионер.

– Ответить не сложно, сложно понять себя в прошлом, – продолжила Врач, – а кстати, кто куда направляется?

– Я в Северную Америку, – сказала Проститутка.

– Позвольте, какая Северная Америка, мне надо в Бразилию, – сказал Монах.

– А мне на юг Африки – удивленно произнесла Врач.

– Мы плывем в Индию, – уверенно заявил Легионер.

– Широкая география у нас, – подвел итог Настройщик, – но я думаю, не стоит переживать. Земля круглая. Мы попадем и в Африку, и в Индию, и в обе Америки. Не все ли равно, с какой стороны подойти к мечте. Важно, что она есть.

Возникла тишина. Каждый, молча, думал о чем-то своем, погрузившись в мысли. Нельзя сказать, что их лица были озабочены, но проскакивала по ним мимика грусти.

4

Общую тишину нарушил тихий вздох, раздавшийся от двери, куда все устремили свои взоры. Возле дверей стояла женщина, это была Застенчивая. Выражение лица – смущенное, словно она извинялась за причиненные неудобства.

– Извините. Я вам не помешаю?

– Проходите, проходите, – предложил Настройщик, – Не надо смущаться. Здесь все равны.

Застенчивая прошла и села на краешек дивана, что стоял напротив Легионера. За исключением Монаха, остальные присутствующие внимательно оценивали нового человека.

Кода она села, Легионер, продолжая прерванную тему, сказал:

– Наличие мечты не предусматривает, что туда есть дорога.

– Ну что вы, – возразил Настройщик, – если вы ее озвучите, то найдется немало тех, кто укажет вам туда дорогу, – и, помолчав, добавил. – Но не факт, что она верная и вы дойдете до конца, иногда вообще нужен проводник.

– Важно чтобы он сам знал дорогу, а иначе можно ходить годами.

– До конца мы все дойдем. У каждого в жизни есть начало и конец, – снова вступил в разговор Монах. – Финал, как известно у всех один, а в наших условиях, когда кругом вода, вероятность его усиливается. Слишком мы хрупки и слабы против природы.

– Господи! – воскликнула Врач. – Да что вы такое говорите!

– Если вы ко мне обращаетесь, то право не стоит, – молвил Монах. – Господь один и я не достоин его звания. Я его слуга и учусь у него.

– И как продвигается учеба? – ехидно спросила Проститутка.

Монах обвел ее тело взглядом, в котором впрочем, не было сладостного блеска в глазах с примесью похоти, видимо научился усмирять свою плоть:

– С трудом матушка, с трудом.

– И что мешает? Грехи?

– Все мы в мире грешники. Надо учитывать, что мир меняется и грехи понятие относительное, хотя есть и устоявшиеся, но не вводите их в абсолютную истину. В истории человечества грехи в разные времена воспринимались по-разному; что раньше считалось грехом, сейчас нет и наоборот, хотя основные заповеди постоянны. Вы же не считаете себя безгрешной?

– Э, святой отец! – засмеялась она. – Когда я смотрю на этот мир, то думаю, можно ли считать грехом то, что я доставляю удовольствие людям. Мир создан за столь короткий срок, что удовольствие, как то выпало из планов Создателя, когда он создавал мир. Он творческая сущность, а творческие личности такие одержимые, что об отдыхе вспоминают редко. Лишь один день оставил для отдыха, а удовольствие уже придумали люди. Где оно это удовольствие в его учениях?

– Можно подумать, что вы доставляете удовольствие месяцами? – заметил Легионер.

– Да вы не выдержите, – засмеялась она.

– Неужели вы не верите, что есть чистая, настоящая любовь? – спросила Врач.

– Есть, но она очень дорого стоит, – улыбаясь, ответила Проститутка.

– Ваши услуги греховны и вы вынуждаете за них платить, – с укором высказал Монах.

– Вынуждаю! Ну, уж нет, это мир вынуждает идти этим путем. А что касается денег, так за удовольствие надо платить. А вам за что платят? Прихожане дают деньги кому? Неужели ему? – указала она пальцем вверх. – Так деньги ему там, вряд ли нужны. Получается, вы берете на содержание себя, прихода. Вот и у меня на содержание себя и прихода.

– Приходы у нас разные.

Все засмеялись, поняв комичность ситуации, если бы приход был один. Монах поняв, что сказал двусмысленность, тоже улыбнулся.

– А куда вы направляетесь? – обратился он к ней. – Надеетесь найти место, где нет грехов?

– Нет, не ищу, такого места просто нет. Я уплываю из своего прошлого и не ищу идеального места. Идеальным местом был Рай до грехопадения Адама и Евы, а затем, – она сделала многозначительную паузу, – все погрязло в порочности, и каждый пытается вообразить или создать свой Рай. Например, вот он, – указала она на Легионера. – Пытается создать Рай на земле для других с помощью оружия, а вы с помощью заповедей, которые мало кто соблюдает.

– Я не писал заповеди, но считаю их верными. Мы сами виноваты, что не понимаем сказанного в заветах, а если и соглашаемся, то не соблюдаем их.

– Почему у нас так все сложно? В чем проблема?

– В людях. Трудно достучаться до их сердец.

– Так может быть стучаться и не надо! Может быть, они, и не заперты, – заметил Настройщик.

– Может быть. Вот я и учусь открывать их словом.

– Получается?

– Не всегда, но я не теряю надежды.

– Странно. Вы пытаетесь донести до людей слово Божье, значит, он еще надеется. Я думал, что надеждой живут только люди.

– Если бы.

– О какой надежде нам говорить, – подала голос Застенчивая. – Мы все бежим от своего прошлого, храня надежду на будущее. У меня складывается впечатление, что мир осознанно движется не туда, куда ему предписано.

– Интересно было бы почитать, куда нам предписано двигаться? – спросил Легионер, обращая вопрос ко всем.

– Читайте заветы, там все так просто и понятно написано, – ответил Монах.

– Читать то я умею, но вот как быть, если даже те, кто соблюдает, испытывают страдания.

– Даже если и так, то Господь потом разберется со всеми.

– Потом? – произнесла она задумчиво. – А зачем мне его потом! Кому это нужно. Страдания у меня реальные, а раскаяние и облегчение души – мифические.

– Облегчение не может быть мифическим, он более чем реально, – уверенно произнес Монах.

На его реплику никто не успел ответить, как дверь распахнулась, и в нее вошел представительный мужчина, лет сорока пяти. Смуглое лицо, уверенный взгляд, одет в строгий костюм:

– Браво, – произнес он громко и похлопал в ладоши. – Браво. Это вы верно заметили. Извините меня, – обратился он ко всем, – я тут стоял за дверью и слушал вашу беседу, не желая ее прерывать. Разрешите представиться – представитель бизнеса.

Он уверенно прошел и сел рядом с Застенчивой, после чего Настройщик произнес:

– Ну что вы напали на Монаха, – заступился он. – Он делает или пытается делать все, что с его точки зрения улучшит мир. Если мы его не слышим, это его минус, но не вина. Отнеситесь к этому, как к работе. Я вот даже не знаю, сколько в мире религий, и надо признаться, не стремлюсь попасть в лоно любой. Религия, с моей точки зрения, увы, подвержена порокам, остыла и не греет.

– Это, да, – согласился Легионер. – Все больше религий становятся мирскими, сытыми и забывают о небе, в угоду земному, – вздохнул Легионер. – Вот анекдот, как простой пример. «Приходит мужчина к священнику и говорит: – Я осмыслил и начал новую жизнь: не пью, не курю, не ругаюсь, с женщинами не вступаю в отношения, регулярно хожу в церковь. Скажите, я веду правильную жизнь? Правильную, – отвечает тот, – только зря».

Присутствующие засмеялись.

– Это верно, – заметил Бизнесмен, – зачем такая жизнь. Что в ней проку? А у вас, получается, получать удовольствие надо только от душевного.

Монах не стал возражать, не ввязываясь в беспредметный спор.

– Не обижайтесь, – обратился Легионер к Монаху, – я говорю, что видел.

– Я не обижаюсь, к вере каждый идет своим путем, я могу только помочь, но не заставлять верить.

– А вы сами-то верите? – спросила Врач.

– Верю, – ответил он уверенно. – Без веры жить не возможно, иначе это не жизнь, а существование.

– Это верно, – поддержал его Легионер. – Без веры жизнь пуста. Главное во что верить. Но если вдуматься, то любая вера – это ограничение.

– Когда нет ограничений – это вседозволенность, – заметил Монах, – а это уже хаос, где каждый сам определяет меру своих поступков и вряд ли удастся найти двух людей с абсолютно одинаковыми взглядами.

– Ну, зачем же так прямолинейно. Это понятно, но каждый ищет место, где свобод больше, но абсолютной свободы не бывает, согласен. Вот и приходится насаждать ограничения, чтобы не было хаоса. Кто не согласен, того либо принуждают, либо он должен уйти.

– Как все мы, оказавшиеся здесь, – тихо произнесла Застенчивая.

– Как все мы, – эхом произнес Легионер.

Наступила тишина. Легионер обвел взглядом находящихся в салоне, словно искал поддержки, но не встретил ни одного взгляда. Врач сидела, чуть опустив голову, Настройщик сидел на табурете, касаясь пальцами клавиш, но так, чтобы они не издавали звука, дабы не нарушать мысли. Застенчивая поглаживала свой мизинец, также глядя в пол, а Монах перебирал четки, которые откуда-то извлек; Бизнесмен, откинулся на спинку дивана и, положив ногу на ногу, смотрел в потолок, а Проститутка подошла к окну и смотрела на воду.

Настройщик оторвал взгляд от клавиш, и переводил его с одного пассажира на другого, и в это время дверь снова открылась и вновь вошла женщина. Это была Художница. Волосы ее были собраны в пучок на затылке, одета, на этот раз, в темно-синее платье. Войдя, она остановилась на пороге, осмотрела салон, а затем чему то, улыбнувшись, прошла вдоль окон, осматривая вид за ними, после чего подошла к столу и взяла яблоко. Посмотрела на него и снова улыбнулась. Все молча смотрели за ее движениями, и только когда она взяла яблоко, Настройщик спросил:

– Думаете, стоит ли надкусить его? Не бойтесь, вряд ли история повториться, тем более мы не в Раю.

– Не знаю, не знаю, – ответила она. – Если подумать о том, что всем своим развитием мы плюнули Богу в лицо, то может быть ему стоит начать все сначала, – но яблоко положила назад в вазу.

– Решили не рисковать?

– Просто передумала, хотя доля истины в ваших словах есть. А вдруг?

– Сначала было слово, – заметил Монах.

– Увы, оно потеряло свою силу, – парировала она. – Сейчас слова всё больше кидаются в пустое пространство. Звук есть, но хочется услышать в нем хоть какой-то смысл.

– Да бросьте, вы. Пустота заполняется мелочами, – сказал Настройщик.

– Вы в этом уверены?

– Конечно. Слово несет в себе то, что мы открываем другим.

– А вы кто? – ушла она от темы. – Музыкант?

– Настройщик.

– Надеюсь не душ?

– Кто знает. Все мы в какой-то мере настройщики, кто своей души, кто чужой.

– Мою настраивать не надо.

– Кто знает, кто знает, – изрек Настройщик. – Бывает приходит время, когда хочется, чтобы кто-то ее настроил.

– Да вы проходите, присаживайтесь, – предложил Бизнесмен, сменив свободную позу на более строгую. Когда она подошла, он встал и сел, только после нее.

– А вы кто будете? – обратился к ней Легионер.

– Когда-то была художником и даже пыталась преподавать, педагог из меня не получился, не мое это, но это в прошлом.

– Хорошо если художник не от слова «худо».

– Надеюсь, что нет. Я не помешала вашей беседе?

– Ну что вы! – ответил за всех Настройщик. – Наша беседа обо всем и ни о чем.

– Это как?

– Считайте, что разговор на свободную тему.

– Мы говорили про настрой душ, – сказала от окна Проститутка. – Не настроенные души тяжелы. Однажды я видела, как падают птицы, не в полете, а просто падали, как капли дождя на землю, но уже мертвыми. Может быть, у них были тяжелые души из прошлой жизни? Жуткое зрелище. Вы когда-нибудь видели, что-либо подобное? – спросила она, не поворачиваясь.

– Я видел, как падают люди, – ответил Легионер.

– Наверное, это вас не ужасало. Вы же привыкли убивать за деньги.

– А вам больше нравиться, когда убивают просто так?

– Мне вообще не нравиться когда убивают. Мне нравиться дарить людям радость.

– Дарить!?

– Считайте, как хотите, – сказала она безразличным тоном, повернувшись лицом.

– Вам это покажется странным, – ответил Легионер, – но мне тоже не нравиться, когда убивают, но я не верю в человеческую доброту, как иногда ее преподносят. Все зависит от обстоятельств, в какие поставлен человек.

– Не передергивайте словесный затвор, – заметил Бизнесмен. – Да, так устроен человек, что в мире постоянно идут войны, но война в защиту своей земли, своей страны – благородная война. А вы приходите на чужую землю, ради чьих-то интересов.

– Не всегда, – возразил Легионер. – Иногда мы приходим именно для защиты. А так согласен. Но природа войн заложена в человеке, я не говорю о войнах ради источников сырья, земель, в общем, ради экономических интересов. Природа войн глубже – это самоутверждение человека. Все началось еще тогда, когда он жил в пещере, уже тогда у него возникло желание расширить свое влияние, поднять свою значимость – вот что лежит в основе.

– Поднять значимость, можно и не устраивая войн.

– Ну да, прийти и попросить, чтобы все слушались, поднимая свою значимость словесно, – улыбнулся Легионер. – Вы отдадите свой бизнес, если вас попросят поделиться?

– А вы не задумывались, что я постоянно рискую? Я работал почти без выходных. Большинство людей работает по найму. В этом есть своя прелесть, своя стабильность и не надо беспокоиться, не надо бороться за жизнь. Но кто хочет утвердиться в этой жизни – рискует. А другим просто не хватает смелости. А ваши рассуждения – это философия, не имеющая реальности.

– Когда знаешь, что можешь быть убит в любое время, поневоле становишься философом. Чувствуешь скоротечность жизни, и когда вечно балансируешь между жизнью и смертью, острее чувствуешь, что такое жизнь.

– Если вы так чувствительны, то почему не задумывались, когда отнимали жизнь у других, или для них другие стандарты?

– Нет никаких стандартов, нет никаких правил поведения и этики. Правило одно – выжить. Жестоко, но так есть.

– И вас не мучает совесть, если она у вас есть? – спросил Монах.

– Не знаю, не проверял, есть она у меня или нет. Но если вы такой правильный и несете доброе, вечное, как служитель культа, то откуда берутся такие, как я? Это ваша недоработка. Я уже говорил, мне не нравиться убивать, хоть и приходится, и не путайте меня с киллером. Он точно знает, за кем ведет охоту, я а нет, для меня есть просто противник. А если вернуться к совести, так ли она чиста у всех здесь сидящих? Не смешите, нет в мире ни одного человека с чистой совестью. У каждого свой скелет в шкафу. Я делал свою работу, как и все вы.

– Страшная у вас работа – убивать других, – сказала Врач.

– Страшная, – согласился Легионер, – но когда убивают человека, по решению властей, суда инквизиции, то они такие же наемники, вынося решения.

– Они выполняют решение власти, чтобы защитить народ от изуверов.

– Да вы что? Верите в это? Я не говорю о тех садистах, которых и людьми назвать нельзя, я говорю о тех, кто думает иначе, не так как ему велят думать. Он виноват в своем инакомыслии. Народ здесь ни при чем. Не надо им прикрываться, это защита интересов отдельных лиц. Я военный, а не палач. Эмоции, чувства надо глушить; на войне не выживают чувствительные люди.

– Вы циник, – заявил Бизнесмен.

– Я реалист. Я зарабатывал себе на жизнь. А вы что лучше меня? Вы владельцы бизнеса? Что для вас люди – инструмент зарабатывания денег. Стоит измениться ситуации на рынке, как вам становятся не нужными тысячи человек. Вы не нажимаете сами курок, как я, но выбрасывая людей на улицу, оставляя их без средств к существованию, вы порождаете убийц, насильников, а иных толкаете на самоубийство. Вы их к этому подтолкнули, оставив руки чистыми. А как результат – полицейский террор или военный. Вот тогда вы и зовете нас, защищать свою власть. И платите не плохие деньги, а иначе, кто за вас заступиться.

– Я не благотворительное общество!

– Да это раньше была благотворительность, а сейчас у вас ничего не выпросишь на благое дело. Есть еще отдельные люди, которые помогают кому плохо, но их мало в вашем сообществе и они себя не афишируют, не хвалятся. Добрые дела надо делать спокойно в согласии с совестью. Наемник… – он вдруг обратился к Врачу. – А аборты? Это тоже убийство, но врачами, так что оставьте свои разговоры о морали, все мы в этом мире наемники и аморальны.

– Как земля носит подобных вам, – отреагировала Врач.

– Она не носит, – улыбнулся ей Легионер. – Мы по ней ходим, а когда носят, это уже финал, как заметил Монах.

– Давайте перестанем, не очень приятный разговор, – предложила Застенчивая.

– Не беспокойтесь, это просто обсуждение разных взглядов на жизнь. У нас словесная дуэль. Один взгляд – прагматизм, когда смотришь на мир и видишь его таким, какой он есть: жесткий, но и добрый, а можно смотреть и все осуждать, ничего не меняя.

– А что вы чувствуете, когда нажимаете на курок? – спросила Проститутка.

– Только сталь металла, без эмоций. Пусть это звучит цинично, но возможно моя пуля поставила точку в затянувшемся споре и остановила большое кровопролитие. Кровь одного человека изменила мир. Я говорю об Иисусе. Хотя мир с тех пор не стал добрее.

– Его жертва не была напрасной. Он заставил задуматься о том, кто мы и куда идем, – ответил за всех Монах.

– Задумались? – усмехнулся Легионер. – И что? Я тоже задумывался, когда надо было выживать: есть, пить, одеваться или умирать. Я выбрал первое, потому и стал Легионером, ничего другого мне общество не предложило.

– А вы ему?

– А я ему свои возможности и желание работать.

– Наемником?

– В данном случае наемником, – согласился он. – А кто в этом мире не наемник, снова спрошу я? Вот вы? – обратился он к Настройщику, который сидел, стараясь не вмешиваться в разговор. – Вас нанимают, чтобы вы настраивали инструменты, и они красиво, правильно звучали. А что на них играют, вы задумывались? Могут играть так, чтобы задеть душу до слез, чтобы музыка вела, толкала делать доброе, вечное, а можно играть военные марши, увлекая солдат в бой. А в бой идут не с пустыми ружьями. Вы не знаете, как поведет себя человек, что играет, как и тот, кто слушает.

– Музыку пишут композиторы.

– Это верно, но на расстроенном инструменте музыка бьет по нервам. Так что музыка может и вдохновлять и убивать. А вы? – повернул он голову к Врачу. – Кажется, что вы делаете благородное дело, а всегда ли это надо? Вас нанимают спасать жизнь. А кому? Может тому, кто никчемный человек, который мешает жить другим, своим мерзким характером, своими поступками. А если он убийца? Вы же спасаете его, чтобы он предстал перед судом, но до этого отнял чужую жизнь. Так стоит ли его спасать? Но вас наняли, а каковы последствия уже не ваше дело. Вы сделали свое дело и отошли.

– Если начали, продолжайте про всех, интересно, – предложил Бизнесмен.

– Как хотите, – обратился он к нему. – Вас наняли деньги и власть, которую вы хотите иметь. Вы живете в страхе, что у вас отнимут бизнес и готовы на все. Вы только думаете, что нанимаете других, на самом деле вы нанимаете себя, вы наемники своей алчности. Зачем вам столько денег? С собой в иной мир не унесете. Теперь о вас мадам, – повернулся он к Художнице. – Вы явная наемница. Вы если и хотите написать то, что хотели бы, то не факт, что купят. Вы пишите то, на что есть спрос. Педагогика вообще отдельная тема, и если надо, завтра законы природы перепишут и земля станет плоской. Вам платят и все. А кто вышел из ваших учеников не ваше дело. Это их жизнь.

– Это ваша точка зрения, – возразила она. – Из тех, кого я учила, думаю, вырастут порядочные люди.

– Не спорю, но процент брака остается, и как не прискорбно, те, кто вошел в этот процент, порой и влияют на ход событий, за счет своей пронырливости. Им удается прийти к власти быстрее, чем порядочным. У них иные критерии морали, если она вообще есть. А если вот такие как он, – кивнул Легионер на Бизнесмена, – хорошо заплатят, то все будет как им надо. Про вас не знаю, что сказать, – посмотрел он на Застенчивую. – Судя по вам, вы скромны и застенчивы. Хорошо ли это? Вы в плену своего характера. Вы смолчите, когда надо сказать, вместо того, чтобы поставить хама, например, на место. Вас нанимает молчание, и не желание вмешиваться, а это жутко. В вашей ситуации застенчивость сродни равнодушию, – и замолчал.

– Так, так, – задумчиво произнес Монах, – полагаю, настала моя очередь.

– Ну, куда же без вас! Вас вообще неизвестно кто нанял на те функции, что вы пытаетесь выполнять. Не думаю, что у вас договор с Господом, чтобы нести в народ его заповеди. Вы это решили сами. Вы наемник идей, в которые уверовали и хотите, чтобы в них уверовали другие. Сколько было религиозных войн за идею? Зачем? Я считаю, что кто хочет, сам будет соблюдать их без вашей помощи. Что же касается вас, – он повернулся к Проститутке, все еще стоящей у окна. В это время Настройщик взглянул на дверь, но ничего не сказал, а Легионер продолжал. – Вас также нанимают, и вы не знаете, кто этот человек, чем он живет. Вы не спрашиваете у него справку о здоровье, а ну как его ударит приступ? Кто в этом виноват? Он, сам дурак, но вы ему в этом помогли. У вас нанимают тело, – и, помолчав, закончил. – Так что все мы наемники: себя, обстоятельств. Каждый из нас может доставлять радость, а может и боль, или убить: словом, делом. И я такой же. Могу защищать, могу убивать – отнимая жизнь. Нет в мире людей, которых бы не наняли.

– В вас говорит обида – произнес Монах. – Мы живем не ради конца, а ради возможности жить, радоваться жизни. Движение человека к совершенству – трудный путь, который мы иногда и не видим, а управлять сами порой и не можем.

– Может быть вы и правы. Я учусь радоваться и получать удовольствие.

– Получается?

– Пытаюсь.

Снова наступила пауза в разговоре. В это время от двери раздалось покашливание.

5

Кроме Настройщика, все изумленно посмотрели на стоящего в дверях мужчину, и их изумление можно было понять. Пиджак на нем был явно с чужого плеча, брюки, правда, были в пору. Одежда была помята, словно он ее никогда не снимал, используя, как пижаму. Из-под пиджака была видна желтая футболка и поверх нее на шее завязан зеленый галстук. Старые ботинки были стоптаны, но чистые. Припухшее лицо украшала легкая щетина, не добавляя ему шарма. Но было в нем нечто удивительное – его глаза, спокойные и проницательные и весь внешний вид отходил на второй план; если смотреть в его глаза, уже не замечалась, ни щетина, ни мятая одежда, ни экстравагантность цветовой гаммы футболки и галстука.

Бизнесмен встал и подошел к нему:

– Это что за явление? Откуда такое чудо? – и он провел рукой сверху вниз, обращая внимание всех на вид вошедшего.

– Оттуда, откуда и все вы, с берега, из другой жизни, – ответил тот спокойно, ничуть не смутившись.

– А галстук-то зачем?

– Я подумал, что в общество неудобно приходить в футболке, вот и надел.

– Вы вхожи в общество? – удивился Бизнесмен. – Вас пускают?

– Почему же нет? Все зависит от общества.

– Здесь не то общество, в котором вы жили, здесь приличное общество.

– Когда вы придумаете понятие приличный, скажите мне, я любопытный. А что касается моей одежды, то – одежда не является показателем приличности, и уж подавно порядочности. Но что делать? У вас нет выбора. Я уже здесь.

– К сожалению.

– К вашему, но что обсуждать. Ирония судьбы свела нас здесь. Не бойтесь, не смотря на мой вид, я чистый и хоть не пахну дорогим парфюмом, но и, извините, за прямоту и грубость, не воняю.

– Надеюсь, и думаю, у нас была разная жизнь, как и общество. Ваш наряд подсказывает мне, что вы Нищий, Бомж – человек без определенного места жительства.

– Откуда вам знать, есть у меня жилье или нет? Так вот оно у меня есть.

– И где же оно?

– Там, где нет вас.

– Это радует.

– Быть нищим материально, не так страшно, хуже, когда духовно, а таких, увы, не мало. Не известно, к какому классу нищих относитесь вы, – обратился Нищий к Бизнесмену. – Что касается наряда, то он вам правильно подсказывает, хотя, как уже сказал, на улице не сплю, но не судите людей по одежде, – и, обойдя Бизнесмена, Нищий направился к дивану, а подойдя сел и обратился ко всем: – Кстати, одежда, неординарная с вашей точки зрения, отвлекает о лица. Внешний вид быстрее притягивает, а о том, что в голове это уже вторично. Это обычно мало кого интересует.

– Так вы что? Интеллектуал? – спросил Бизнесмен иронично.

– Судя по вашим вопросам, по отношению к вам, безусловно, – парировал Нищий. – Среди нашего брата много кого можно встретить.

Бизнесмен вернулся к дивану: – Так вы маскируетесь что ли?

– Нет, я так живу. Это мой стиль, – язвительно ответил Нищий.

– Очень странный стиль.

– Стиль, как и принципы, порой меняются очень быстро, особенно у тех, кто во власти. Внизу принципы еще пытаются соблюдать.

– Ваше сочетание желтого и зеленого вызывает у меня некоторые ассоциации, вот только не могу вспомнить какие, – заметил Бизнесмен, уходя от спора.

– Яичницу с луком, – подсказала Врач.

Все засмеялись, Нищий тоже, а она продолжила: – Мне ли этого не знать. Сколько их приготовила, разбивая яйца, приготавливая обед, торопясь на работу.

– Яйца, надеюсь, были куриные? – съехидничал Настройщик, – а то, сколько вы загубили зародышей, не дав им шанс увидеть этот мир.

– Не мешало бы и те, о которых вы подумали, чтобы они не способствовали в будущем появлению на свет моральных уродов, подобных себе, но, увы, – вздохнула она, – это были куриные.

– Чем же вам так не угодили другие? – вступил в разговор Легионер.

– Глупостью, с родни вашим вопросам. Спасением от глупых шуток, что удалось родиться в их головах, которых у них нет.

– Увы, мадам, мысли рождаются только в голове.

– Это у кого она есть, а кого нет – слова.

– Мысли есть у всех, – вступился за людей Бизнесмен, – другое дело, что некоторые погружаются в них так глубоко, что не видят реальности.

– Эх, вы, когда есть о чем думать, даже о самом не значительном, это прекрасно, это значит, что живешь, – заявил Нищий. – Даже самые грустные мысли, даже самые тоскливые должны приниматься, как свидетельство жизни. Не надо роптать на других, учить жить. Мысли позволяют анализировать случайные произошедшие события. Или нет? Например, случайно ли мы оказались здесь, на этом корабле, – и, подойдя к столу, налил себе воды.

– Все мы здесь по собственной глупости, – продолжил он, видя, что его не перебивают.

– В роли дураков? – спросил Бизнесмен.

– Очевидно. Что от большого ума здесь оказались? Были бы умными сидели бы на старом месте и жили, наслаждаясь тем, что имели. Так нет, нам захотелось призрачного счастья. Все бросили и отправились.

– Если есть что бросать, – тихо произнесла Застенчивая.

– Бросать всегда есть что, – Нищий обвел взглядом присутствующих. – Такое впечатление, что мы новый Ноев ковчег, представители разных слоев общества.

– К счастью мы не твари, – заметила Врач.

– Согласен, но почти по паре.

– А вы смотрю мыслитель? Тогда в чем причина нашего присутствия здесь, по вашему мнению? По чьей воле? По воле судьбы? – поддержал разговор Бизнесмен. Он смотрел на Нищего с нескрываемым любопытством.

– Вы так внимательно смотрите на меня, что я в раздумье, хотите увидеть? – обратился тот к нему. – Пытаетесь заглянуть в мои глаза?

– Глаза источник информации.

– С вашего позволения я буду говорить вслух, а не глазами. А сюда мы, думаю, попали по воле своих собственных мыслей, – ответил Нищий, – которые не вписывались, не укладывались в общепринятые стандарты. Вот каждый из нас и попытался убежать то ли от того, чтобы не жить по их стандартам, в знак протеста; то ли сделав попытку убежать от собственных мыслей, которые трудно усмирить. На них не наденешь смирительную рубашку.

– Иногда не мешало бы, – подала голос Художница.

– Согласен, но, раз невозможно усмирить мысли, усмиряют владельца.

– Вы хотите сказать, что это в общем, индивидуальный побег от прошлой реальности? – заметил Настройщик.

– Решение было направлено на то, чтобы забыть о своем прошлом, а может быть и возненавидеть его. Хотя не факт, что решение было принято самостоятельно. Наше время там, ушло, мы задержались, потому что думали, что без нас все рухнет, но к счастью не поняли свою ошибку, решили задержаться, а нас об этом никто не просил.

– А может быть время, еще не пришло?

– Может быть, но у каждого из нас своя жизнь и надо полагать, что при всей ее многогранности, не такая уж скучная, как порой нам кажется. Каждый что-то несет в себе.

– В общем, логика ваших рассуждениях есть, пока человек мыслит, он пытается жить, он хочет знать то, что ему еще не ведомо, – сказал Бизнесмен. – В его мыслях его сила. Пока он сопротивляется, что ему противно – он живет, а переставая думать – слабеет, и тогда за него начинают думать другие, чувствуя его слабость, а порою и откровенную лень, которая его все больше одолевает. Он способен думать только о материальном и мгновенном.

Их диалог, не прерывался другими.

– Примерно так. Мы ждем, что кто-то преподнесет нам все на блюдечке: мораль, материальные блага. Но не хотим сами ничего предпринимать, словно нам кто-то обязан. Мы не хотим ничего сами начинать, рассуждая, что пускай начнут другие…Это болезнь лентяев, которые привыкли, чтобы ими командовали. Но что страшно, если и появляются люди, таланты, которые над нами возвышаются, нами же и уничтожаются. Мы потеряли ориентир нравственности.

– Не надо перекладывать на всех, – заметил Легионер. – У каждого своя мера вины и ответственности в жизни, и каждый сам проявляет свою силу или слабость.

– Мы изнасилованы слабостью, – отрезал Нищий.

– Что? Что?

– Мы изнасилованы слабостью, – повторил Нищий, наполняя стакан водой, который был уже пуст.

– Может быть, поясните? – спросила Проститутка.

– Не многие пытаются разобраться, что происходит в мире, куда мы движемся. Легче отдаться на волю стихии. Вот как мы. Каждый плывет туда, куда он хочет, но старается не думать о том, что все мы на одном корабле, который и доставит нас туда, куда капитан проложил курс, или пока хватит топлива в идее терпения.

– Но курс кем-то все-таки прокладывается? – подал голос Монах.

– Прокладывается, наверное, но вот совпадает ли он с вашим? Совпадают ли его цели, с вашими мыслями и желаниями. Сомневаюсь. Чтобы направление было верным, надо чтобы курс был един, а уж каждый из нас пристроиться к нему со своими желаниями и мечтами. Под общей идей, у каждого должна быть своя и когда желания одного не мешают и не противоречат желаниям другого.

– Это как понимать?

– Каждый хочет по прибытии, продолжить свой курс жизни самостоятельно, да и вообще, мы каждый в своей жизни прокладываем курс своими идеями, задачами и прочими нематериальными вещами. А пока, – Нищий философски задумался и изрек. – А пока мы плывем по жизни за счет чуда, вопреки законам природы развития общества.

– А их кто-нибудь знает эти законы? Их кто-то открыл? – спросил Настройщик.

– Увы, их скорее пытаются закрыть, чем открыть, – усмехнулся Нищий. – Человеческое общество не сильно изменилось в отношении к себе. Технически да, но в остальном такое же, как и было.

– Не сдирайте одежды с прошлого, мы так долго на него молились, что его обнаженный вид вызывает горечь, – заметил Настройщик.

– Мы сами творили свое прошлое, порой, не вникая в суть.

– Чем меньше знаешь подробностей, тем вернее твое знание сути.

Они вели диалог, в который изредка мог кто-то вмешаться, но было очевидно, что остальные присутствуют, как слушатели.

– Вот в этом и беда, нет желания самосовершенствоваться.

– Вы не справедливы. В вас говорит обида, что вы опустились на дно, и ищите там спасения от других, – тихо произнесла Застенчивая.

– Возможно, вы правы. Мне, как и другим присуща слабость, мне также хочется обвинять в ошибках других, но я перестал жить прошлым. Я не думаю о будущем, я живу лишь настоящим. В этом я сильнее вас. Люди инстинктивно хватаются за образ прошлого, в котором ищут спасение от неудач и пытаются ухватиться за нить будущего, в котором прошлое также существует, но которое не исправишь.

– Не все так, как вы преподносите, – заметил Бизнесмен. – Люди пытаются защищаться и в свою защиту они выходят на демонстрации и высказывают свое мнение, они хотят быть услышанными и порой добиваются своего. Разве это не сила?

– Сила, – согласился Нищий. – Я не так уж оторван. Но если их мысли не совпадают, с мыслями властителей, то приходят на встречу вот они, – и он кивнул на Легионера, – и вот они и объясняют, кто прав. А властители уверовали, что их привычки и взгляды выше критики. Они живут в другом мире, куда большинству доступа нет.

– За свои права надо бороться.

– Ваша борьба выражается в том, что вы уплыли?

– Это моя слабость, – согласился Бизнесмен.

– Вот я и сказал, что мы изнасилованы слабостью.

– Нужен лидер, – заявил Легионер, – если нет лидера, то общество превращается в неуправляемую толпу, а это страшно, я видел это.

– Страшнее, когда каждый считает себя лидером. Мы же все знаем как надо, но беда, что мы знаем как, но не знаем что?

– Я, например, не считаю себя лидером, – заявил Легионер.

– Пусть не все. Человек так устроен, что надеется, что найдется тот, кто выведет из тупика, пусть не сразу. Но тогда он становиться идеалом, не понимая свою временность, не отдавая себе отчет, что надо уловить момент, когда уйти.

– Я не вижу людей, которые смогли бы сформировать общество в единое.

– Если будет один, то это напоминает авторитаризм.

– А вы верите в демократию? Когда все равны? Человек по своей природе порочен в том, что он хочет быть на виду, а значит, условие демократии не пройдет. Высказываться можно, но тихо и что разрешат, но будут ли вас слушать. Вот как мы здесь.

– Надо иногда остановиться и осмотреться.

– Это мы умеем, но как быть потом? Тормозить развитие легче, чем разгоняться. Деградация личности происходит быстрее, чем думается.

– Из опыта знаете?

– Из него. Когда тебе уже ничего не интересно, то видишь мир иначе. Кстати, – обратился Нищий к Врачу, – вот вам чем не угодил этот мир, что вы сбежали?

– Я не сбегала.

– Ну, да, так вот поехали на прогулку. Если и не сбежали, то вынудили.

– Пусть так. А что в нем прекрасного? Может вначале при сотворении он и был прекрасен.

– Ну, хотя бы тем, что он есть. Вы же не отказываетесь от земных благ, значит, они вам нравятся.

– Судя по вам у вас этих благ более чем достаточно, – засмеялась она, – все свои блага носите на себе.

– Это так, – согласился он, – но когда из моего дна, я смотрю на блеск в вышине, то он кажется ярче, за счет полумрака вокруг меня.

– Да бросьте, вы – отмахнулась она. – Что по доброй воле носите эти обноски.

Настройщик не встревал в разговор и с любопытством рассматривал присутствующих. Либо он не знал, что сказать, либо прислушивался, так как его выражение лица свидетельствовало об интересе к беседе.

– Мадам, мои обноски не пахнут изысканным одеколоном, но они стерильны, иначе я бы постыдился появиться здесь.

– То есть совесть у вас есть?

– Живет и даже не дремлет.

– Это заметно по вашим рассуждениям. А вы не давали ей время отдохнуть?

– Нет, но я пытаюсь с ней договориться.

– Удается?

– Иногда. Это как в политике. Главное договориться со своей совестью, все остальное значительно легче. Здесь надо уговорить себя стать политической проституткой и лечь под свои мысли. Для достижения задуманного, даже самой дешевой.

– Дешевых проституток не бывает, бывает дешевое тело, – заметила Проститутка.

– Вам очевидно виднее. Но, к сожалению, все в этом мире имеет ценность, и у каждого товара она своя.

– Не совсем верно, – отреагировал Настройщик. – Ценность в этом мире имеют две вещи – произведения искусства и информация, все остальное стоимость.

– Мудрое замечание, – похвалил Бизнесмен, – сами придумали?

– Нет, кто-то мудрый сказал, я только запомнил.

– Если человек так емко выражает мысли, с ним есть о чем побеседовать.

– Вы не устали? – спросила Врач. – Слушая вас, у меня складывается впечатление, что вы набрали в рот слова, и перемешиваете их там, давая иногда им вырваться наружу, переставляя местами. Но как не переставляйте, суть будет та же.

– И какая же? – почти одновременно сказали мужчины.

– О! Стройный хор единства мужского скудоумия. Ну что же делать поясню. Это называется – словоблудие, – она встала и направилась к столику, наливая себе воды. – Не надо влезать в то, в чем не разбираешься. Любите вы мужчины, поговорить ни о чем, развалившись на мягких диванах.

– А вы женщины нет? – спросил Нищий. – Вот потому моя одежда и чиста, что когда вы перемываете нам косточки, то и одежде достается.

– Так мы слабый пол.

– Крепко стоящий на ногах!

– Потому и нужны вам.

В салоне повисла тишина. Врач вернулась на свое место.

– В ваших словах есть доля истины – согласился Легионер. – Порой присутствие женщины раздражает, мешает, но проходит время и без вас скучно.

– И на том спасибо.

После ее слов разговор затих, и никто не пытался его возобновить. Это был просто разговор, ведущий в никуда, и прав был Легионер, каждый пытался убить время.

– Мне кажется, наступило время обеда, – заметил Настройщик, – предлагаю пойти, а то желудок не даст спокойно жить, и предупредите отсутствующих здесь.

Все поднялись, кроме Настройщика, и вышли из салона. Судно продолжало свой путь по воле неведомого капитана. Солнце поднялось уже высоко и также играло бликами на воде. В салоне снова стало тихо, как будто тишина пыталась сохранить те слова, что только что произносились. Настройщик посмотрел вслед ушедшим и, улыбнувшись, подошел к столику, подкатил его к краю дивана, открыл бутылку газированной воды, налил в стакан и отпил. Затем подошел к окну и стал смотреть через стекло стакана, как пузыриться вода.

– Вот так и в жизни, – произнес он сам себе, – все вокруг пузыриться, старается подняться снизу вверх, но все хотят успокоения, достигая верха. Когда пузырьки заканчиваются, то мы искусственно их создаем, но никто не пьет пока они, поднимаясь, лопаются, ударяя в нос, а ждет, чтобы успокоились. Так и в жизни: будоражим и ждем, будоражим и ждем. Зачем тогда будоражить? А ответ прост – мы любим то спокойствие, которое создаем сами, А на самом деле, любим будоражить жизнь из пузырьков встреч и событий. Иначе нам скучно…

6

Кают-компания, в которой должен был состояться обед, располагалась на той же первой палубе, что и кормовой салон. Вход в нее был один, из общего коридора, который соединял оба салона, и проходя который видно расположение кают по обе стороны. В кают-компании было несколько столиков, но один стоял по самой середине и был самым большим. Само помещение было не велико, и ранее служило местом не только для обеда, но и встреч для времяпрепровождения. Кормовой салон служил больше местом для танцев, а этот располагался на носу и был тихим.

Что было на второй палубе корабля не известно, проход, мимо которого пассажиры направлялись на обед, был закрыт, но это как ни странно их не смущало. Они словно не замечали этого.

Первыми в салоне появились Бизнесмен и Нищий. Войдя, они приблизились к столу, который был уже сервирован: на нем стояли блюда с холодным закусками, супницы, закрытые блюда, очевидно со вторыми блюдами, кувшины с напитками, а также чайники.

– Если вся пища на месте, видимо нас никто обслуживать не собирается, – произнес Бизнесмен.

– Мне не привыкать себя обслуживать, – в ответ произнес Нищий. – Это вы уже привыкли. Что тут у нас? – и он приподнял крышку супницы, из-под нее по салону разнесся приятный аромат.

– Куда вы лезете со своим носом?

– Мой нос правильно меня всегда ориентирует.

– Не сомневаюсь. Я вообще удивляюсь, как вас пустили на корабль. Здесь приличное общество и вдруг вы!

– И вдруг я! – подтвердил Нищий. – Считайте, что я молчаливый укор вашему благополучию. Прошлому благополучию, – уточнил он.

– Надеюсь, мое будущее будет не хуже моего прошлого, и там не будет вас.

– Это как получится, поэтому лучше уж привыкайте к моему присутствию. Легче потом будет. Я же тихий.

– Ну, и молчаливый, – ехидно поддел его Бизнесмен. – Подождем других. Здесь двенадцать приборов. Учитывая, что среди нас женщины, то лучше садиться чередуясь.

– Какая будет очередность или как получиться? – спросил Нищий.

– Как получится, – услышали они голос от двери, и, обернувшись, увидели, стоящую в дверях Художницу. – Садитесь, как нравиться, зачем вам эти условности, – предложила она.

В это время дверь снова открылась и стали заходить другие пассажиры, те, кто был на палубе и в салоне на корме. Практически все те же лица, но появилась еще одна женина: средней полноты, добрым лицом, и уверенным взглядом серых глаз.

– Не хватает Настройщика, – завил Легионер. – Я думаю, ждать не будем, большинство здесь.

Все дружно стали усаживаться за стол и накладывать себе на тарелки холодные закуски; в это время вошел Настройщик.

– Правильно, что не стали меня ждать, – произнес он, и сел рядом с новой женщиной.

– Еще одно пустое место. Для кого оно? Кто-нибудь знает? – спросила Застенчивая.

– Иногда обедает капитан, но сегодня без него, – пояснил Настройщик.

– А вы откуда знаете?

– Традиция.

– А почему нас так мало здесь, – не известно к кому обратилась Художница.

– Надо полагать, остальные пассажиры обедали либо раньше, либо у себя в каюте, – снова пояснил Настройщик.

– Либо их просто нет, – подала голос Проститутка.

– Тоже возможный вариант, – согласился Настройщик.

– Откуда вы все знаете? – спросил Легионер.

– Еще утром поинтересовался. Вы завтракали у себя. Вот я и поинтересовался, а потом попросил организовать обед на несколько персон.

– А почему вы вдруг это организовали, не представляя, кто за ним будет? – спросил Писатель.

– Не представлял, – согласился Настройщик, – предполагал. И почему не я? Можете сделать все сами.

– А откуда вы знали, сколько будет человек за столом? – подозрительно спросил Бизнесмен.

– А я и не знал, – спокойно ответил Настройщик. – Тринадцать не хорошо, если меньше не страшно, а если больше, то нашлись бы еще приборы и стулья. Для вас это принципиально?

– Да, в общем, нет.

– Приятного аппетита, – пожелал всем Настройщик и приступил к еде.

На некоторое время разговор за столом смолк; тишина нарушалась лишь звуками вилок о тарелки и звуком воды, наполняемых стаканов из кувшинов. Покончив с холодной закуской, Нищий предложил:

– А если мы будем продолжать беседу во время еды, как вы к этому отнесетесь? А то скучно.

– Сейчас вам станцую, – сказал Легионер. – Что предпочитаете?

– Что-нибудь приятное для глаз.

– Ложку пронесете мимо.

– Вы танцуйте, за меня не беспокойтесь.

Разговор велся в легкой шутливой манере. Все улыбались.

– А о чем? – спросила новая женщина.

– Тема должна быть интересна всем.

– Интересно должно быть тому, кто начнет, а вот сумеет ли он увлечь других, это вопрос.

– Надо постараться – это ответ.

– Тогда может быть, вы начнете? – попросил молчавший Писатель, обращая взгляд на Настройщика. – Вы, как кажется, здесь самый опытный.

Настройщик обвел взглядом сидящих за столом: Бизнесмен сидел с равнодушным видом и ковырял вилкой в тарелке, всем своим видом показывая, что ему не очень-то интересно, Художница наоборот даже чуть подалась вперед, касаясь грудью стола и смотрела в ожидании, взгляд Монаха выражал легкую грусть, что сейчас снова начнется игра словами, без откровенности, Застенчивая сидела, потупив взор в стол и кажется почти не дышит, словно ее сейчас призовут к ответу, которого она боится, Легионер, прищурив глаза, пытался заглянуть в глаза Настройщика.

Настройщик повернул голову направо и посмотрел на другой ряд сидящих: Нищий сидел с беззаботным видом. Еще бы, его жизнь по насыщенности была далека от всех здесь присутствующих. Проститутка сидела с отрешенным взглядом, в простом ожидании продолжения, Писатель и Врач смотрели с некоторой надеждой на возможность пообщаться, а рядом сидящая женщина просто ждала, повернувшись к Настройщику.

Настройщик понимал больше, чем им могло показаться, и желание расшевелить присутствующих, вызвать их на разговор, дав им возможность высказаться, освобождая от груза мыслей, появилась в нем.

– Конечно, хотелось бы получить откровенный разговор, – сказал он свое мнение.

– А вы уверены? – спросила Врач. – Зачем это нам? С откровением надо что-то делать.

– Да уж, – поддержал Легионер. – Когда на тебя вываливают откровенность, которая тебе, не известно нужна ли, то мне это напоминает помойное ведро для словесных помоев. Я не хочу им быть.

– В чем-то согласен, – кивнул Настройщик. – Откровенность может быть в двух случаях: когда уже нечего терять, либо когда не будет никаких последствий от сказанного, что сказанное может быть обращено против. Откровенным делятся с самыми близкими, и то, как показывает история, здесь не исключено предательство; либо с тем, кого надеешься не встретить уже потом. Случайный попутчик, но… – он сделал паузу, – откровенность нужна, чтобы чуть стало легче. Мы порой храним то, что боимся сказать даже себе, а уж вслух сказанное. Скажите, – обратился он к Монаху, – сказанное слово облегчает душу?

– Произнесенное вслух, дает возможность вздохнуть, для этого и существует исповедь.

– Вздыхать можно и молча, – отреагировал Нищий.

– Да, но исповедь проходит наедине, – заметила Художница.

– А считайте, что мы случайные попутчики, но никто не обязывает открывать душу совсем. Так, только то, что хотелось бы сказать, поделиться. Вот вы, – обратился он к рядом сидящей женщине. – Каким образом оказались здесь?

– Чтобы избежать наказания, – будничным тоном, без выражения сообщила она, словно сказала о чем-то мелком и незначительном.

Любопытство появилось на всех лицах, даже тех, кто сидел, не поворачивая головы, до этого момента.

– Давайте чуть позже вернемся к разговору, – предложил Настройщик, видя напряжение на лица присутствующих, – а то обед остынет.

Все словно вспомнили, зачем они здесь и начали наливать суп в тарелки, который был далеко не плох для корабля такого класса. Все молча приступили к еде, но вброшенная интрига, заставляла ускорить процесс поглощения пищи, в надежде на скорейшее продолжение. Второе блюдо было съедено быстро. И лишь когда перешли к чаю, Писатель обратился:

– Может быть, теперь вы нам поясните, что вы имели ввиду?

– Да все просто. Я не совершала преступления, но была близка к этому. Я Домохозяйка, в классическом понимании этого слова. Все время занималась уборкой, приготовлением пищи и так далее. Все бы ничего, пока дети малые, но когда они подросли, нести это крест становилось все тяжелее. Человек быстро привыкает к тому, что за него все делают другие и заставить его изменить свое отношение – сложно. Мне, во всяком случае, не удалось. Я стала взрывоопасной, меня мое добровольное заточение стало приводить в бешенство, а иногда хотелось кого-либо убить, за просто, сказанное слово. Я могла не сдержаться. Видимо мой мозг уже не в состоянии был меня контролировать, и вот я оказалась здесь, сбежала, по собственной глупости.

– Почему по глупости? – удивился писатель.

– А что здесь все оказались от большого ума? – улыбаясь, спросила всех Домохозяйка. – Мы здесь все по глупости, потому, как не могли удержать в себе то, что другим неприятно видеть и слышать, или просто не под силу. Разве не так? Нас заел быт окружающего мира.

– Это не твоя коллега? – спросил, смеясь, Бизнесмен Нищего, но тот лишь улыбнулся, а Домохозяйка продолжала.

– Нам мешает черствость, лживость и нежелание слушать собеседника. Быть милосердной, снисходительной – дорогое удовольствие и не легкая ноша. Все мы хотим счастья и покоя, но в каждом из нас живет дух зла, и он побеждает. У каждого из нас он свой, в зависимости от ситуации, вот мы и оказались здесь, потому, как не вписываемся в рамки условностей, что нас окружают. Вот я и оказалась здесь, чтобы избежать наказания.

– Значит вы, Домохозяйка, – подвел итог Настройщик, – и уехали от того к чему в общем привыкли, но от своей роли.

– Я устала играть роль в этой жизни, которую не хочу продолжать.

– Нам порою кажется, что мы играем в жизнь, но не замечаем, что жизнь играет с нами, – промолвил Монах.

– Это вы к чему? – спросила Застенчивая.

– К тому, что наша игра в плавание подходит к концу, а мы еще и не успели привыкнуть. Я тут услышал разговор капитана с членом команды, что на верхней палубе. Оказывается наше плавание поутру подходит к концу. Завтра мы прибудем в порт назначения.

– И что? Мы так и не попадем в порт своей мечты? Они нас высадят всех в одном месте? – возмутилась Врач. – Нас обманули.

– Никто нас не обманывал, – заявил Нищий. – Мы сами себя обманывали все время, придумывая, куда хотим попасть. Разве не так?

В ответ было молчание, и он буднично сообщил: – Мне так все равно. Я даже рад. Я с вами мало знаком, но стал привыкать. Бывает же так, что знаешь человека совсем ничего, а ощущение, что знаешь всю жизнь. А откровенность, о которой говорили, придет, еще не время. Мне было бы жаль потерять хоть одного из вас.

– Я согласна, – поддержала Художница, – Я тоже стала привыкать к вашим лицам, которые профессионально запоминаю. Они милые, добрые. Во всяком мне кажется, что я не жду гадостей. Огорчает только то, что не известно, что нас ждет по прибытии. Сможем ли мы видеться.

Каждый задумался о чем-то своем.

– Я думаю, сможем. Почему нет, – нарушил молчание Настройщик. – Все же будут в одном порту, так что не стоит отчаиваться.

– У меня идея! – воскликнул Нищий. – Пусть мы не знаем, что будет завтра, но сегодня мы еще здесь все вместе, и я предлагаю устроить вечер – маскарад.

– Ну да, а вы будете королем в вашем одеянии, – съязвил Бизнесмен.

– Далась вам моя одежда. Хотите, поменяемся, чтобы поняли, что не все так плохо.

– В этом что-то есть. Праздников в моей жизни было не много, – откликнулась Проститутка, – а еще один не помешает. Только как его устроить? Надо же костюмы, музыку.

– Музыку я обеспечу, – сказал Настройщик, – да и пианино есть. А костюмы не нужны, зачем скрывать лица. Пусть каждый оденется тем, кем ему хотелось бы побывать хоть раз в жизни. Можно просто поменяться одеждой.

– А что это даст? – спросил Монах.

– Многое, – ответил Нищий. – Мы каждый жили своей жизнью, и наше поведение было соответствующим нашим привычкам, образу жизни, что отразилось и на одежде. Попытаемся почувствовать себя в другой роли. Это ли не маскарад. Это маскарад не одежды, а мыслей.

Все одновременно заговорили, перебивая друг друга. Результат был очевиден, все хотели что-то изменить в себе.

– Тогда можно заканчивать обед и идти собираться с мыслями. До вечера времени много, так что есть о чем подумать, прогуливаясь по палубе в обществе собеседника, – предложил Настройщик. – С вашего позволения я останусь в своем виде.

Раздался звук отодвигаемых стульев, и участники предстоящего бала потянулись к выходу, обсуждая предложенную идею. Всем было скучно и хотелось разнообразия. За столом остались Настройщик и Врач.

7

Настройщик налил себе в чашку чай, отпил и начал тихонько выбивать пальцами дробь по столу. Его задумчивый вид свидетельствовал, что он обдумывает ситуацию; напряжения на лице не было, но что-то занимало его. Он усмехнулся уголками губ.

– Думаете, как все будет происходить? – спросила Врач.

– Вы угадали, но думаю, что все будет хорошо. А вы как догадались?

– По вашему лицу и потому, что только что обсуждали тему вечера, но пальцы выдают ваше напряжение.

– Это просто дурная привычка, и не имеет отношения к моему состоянию.

– Вам лучше знать, – сказала она равнодушно.

– А вы, почему не ушли?

– Куда идти? Прогуляться успею, а в каюту не хочется. На этом корабле я по воле случая.

– Это как?

– Случай – это вся моя жизнь. Такое впечатление, что и родилась-то я случайно. Не могу сказать, что я не была не желанным ребенком, скорее наоборот. Но я родилась, а мама умерла при родах, хотя, как потом мне пояснили, да и сама уже потом знала, как врач, что родиться я не должна была. Отец воспитывал меня один, он так и не женился. Трудно расти без матери, особенно девочке, но как бы там, ни было, я решила стать врачом, в память о маме. Еще в институте поняла, что зря, но не хотела разочаровывать отца и закончила. В процессе работы вид крови стал утомлять; я стала черства, и мне не захотелось оставаться там, где я жила, а так есть вероятность забыться; я устала от прошлого.

– Но в другом месте может быть тоже самое.

– Надеюсь, что все будет чуть иначе. Я работала в операционной, а уйти в другое место можно было, но окружающая обстановка, город и прочее, остались бы. Это бы не помогло. На новом месте хотя бы обстановка другая. Я работала, как проклятая, спасая жизни, и правильно заметил Легионер, что иногда задаешь себе вопрос, а надо ли спасать ее эту жизнь, хотя такие мысли для врача – преступление, я обязана это делать и не поддаваться эмоциям. Воспитывать больных, слушать их жалобы я была вынуждена, но воспитательный процесс не входит в круг моих обязанностей. Всегда, когда смотришь на больных, видишь в их глазах боль и надежду, которую им обещаешь, а выполнить ее не всегда можешь. Устала лгать, я же не политик, чтобы обещать несбыточное. Это их слушают и не верят, потому и обманывать им легко. Кто же поверит, что завтра будет лучше, а меня слушали и верили. Я стала комплексовать, начались нервные срывы, и чтобы избежать худшего я удалилась и оказалась здесь.

– А как отнеслись ваши близкие?

– Думаю спокойно. Дочь выросла и живет своей жизнью, а муж давно ушел к другой. Кобель он и есть кобель по природе. Это я потом поняла, когда уже вышла замуж.

– Вы его любили?

– Наверное, да, в том далеком прошлом, а потом в один миг, как скальпелем отрезала…

– Что отрезали?

– Не то, что вы подумали, – засмеялась она, – хотя, возможно, это было бы лучше, спасла бы других, а так бегает от одной к другой, в поисках лучшей жизни. В чем-то и сама виновата, уделяла семье мало времени, но мне некому было передать внимание женщины в семье, а отец имел мужской взгляд.

– Вы обижены на мужа?

Она посмотрела за окно, за которым простиралась водная гладь. По ее лицу пробежала легкая гримаса огорчения: – Нет, – качнула она головой и волосы чуть растрепались. – Раньше, да, а потом поняла, что, наверное, не сумела быть хранительницей очага, что так необходим для жизни. Нельзя измерять жизнь работой. Это плохое мерило.

– Вы хотите поменять жизнь?

– Жизнь поменять нельзя, можно поменять цель в жизни и ее смысл.

Она поднялась и направилась к выходу: – Оставлю вас, еще увидимся.

– В поход за целью?

– Скорее в поход за разумом?

– Не хватает?

Она отрицательно покачала головой: – Вероятнее всего отсутствует вообще, – и вышла за дверь.

Оставшись один, Настройщик окинул взглядом стол, поднялся и подошел к окну. Сцепив руки за спиной, он стал раскачиваться с пяток на носки. Он попытался сосредоточится на тишине, наслаждаясь игрой солнца на воде; иного вида для глаз не было. Эта поездка была для него такой же непредсказуемой, как и для всех пассажиров. Что она даст он еще не знал, но рассчитывал, что все делается к лучшему и неизвестно кто выиграл в своей жизни: те, кто остался или те, кто уехал.

В это время на палубе жизнь продолжалась в обсуждении. Опершись на борт, рядом стояли Нищий и Проститутка. Их соседство было достаточно контрастным, и не могло не вызывать интереса, двух таких разных людей: она яркая, вызывающая, и он серый, в мятой одежде, небритый.

– Вы как-то определились с образом? – спросила она, вглядываясь вдаль.

– А что с ним определяться, он никуда и не девался.

Она с интересом посмотрела на Нищего.

– Неужели останетесь в своем одеянии? – спросила язвительно.

– Знаю одно, ваше не порошу.

– Представляю себе вас в моем виде! Это было бы пикантно и занимательно.

– Не беспокойтесь, у меня природная ориентация сохранилась, мне нравятся женщины.

– Ну, хоть это у вас осталось от мужчины.

– До мозга и костей, – заверил он ее. – А вы что надумали?

– Есть мысль, но пока еще не знаю, моя ли эта.

– Мысль? – засмеялся он.

– Нет, возможность. Хотя каждая женщина – актриса, – улыбнулась она.

– Это точно, – согласился он. – Вы можете быть разными в течение короткого времени, при том, что удивительно, даже не планируете менять роли, они сами у вас получаются. За вашими изменениями, вы и сами порой уследить не можете, не представляя, кем окажетесь в следующую минуту.

– Не надо нас так демонизировать.

– Ему до вас далеко.

– А вы опустились, упали?

– Падать легче, чем подниматься. Кто поумней, тот вовремя жмет на тормоза, а если не успеешь, то их просто срывает, и катишься вниз.

– Страшно было?

– Я даже и не заметил, как все произошло. Как-то само собой, словно кино смотрел про себя. Человек быстро привыкает ко всему.

– Неужели вы не можете достать себе хотя бы другую одежду? – окинув его взглядом, спросила она.

– Зачем? Мне в ней комфортно. Я понимаю, что она смущает. А бриться, – он провел рукой по щеке, поглаживая щетину, – каждое утро бриться лень. Каждое утро бреются те, кому надо проснуться и спешить по делам.

– Ну да, а у вас, когда проснулся тогда и утро!

– Верно, – засмеялся Нищий. – Мне спешить некуда, а что касается одежды, то ваша, вас не смущает?

– Красоту нельзя скрывать, – улыбнулась она.

– Это верно, но не точно. Красоту надо прикрывать, иначе весь шарм от поиска фантазии исчезает. Нагота – откровенность, которая быстро надоедает.

– Так что же произошло с вами?

– Глупый был.

– А сейчас поумнели!

– Нет, просто стал более философски смотреть на жизнь, и привык. Я же не всегда был таким.

– Охотно верю, что такими не рождаются.

– Вот – вот. Когда мысли начинают превалировать над поступками, которыми командует разум, в целях достижения чего-либо, то материальное отступает на второй план, и отдаешься мыслям, а не вниманию, как выглядишь. Стиль одежды поменять легче, чем поменять мысли. Но до моего теперешнего состояния был не простой и длинный путь, как-нибудь расскажу.

– Лучше писателю, это он пишет книгу жизни.

– Пусть лучше описывает свою. А вы, каким образом здесь?

– Как и все пытаюсь сбежать от прошлого, – ответила она уклончиво. – Я же, как и вы не была с рождения такой, как сейчас. Еще, будучи юной, я поняла, что привлекаю внимание мужчин. Я и сейчас почти не пользуюсь косметикой, так лицо ретуширую. Все банально – осталась без работы, накопленные средства заканчивались. Родителей у меня уже нет. Новые предложения о работе были, но все с учетом постели, и я решила, что зачем разделять жизнь на две работы, лучше уж сразу. Важно было решить со своей моралью, и я с ней договорилась. Я поставила на карту в игре под названием жизнь – свое тело, и стала чуть-чуть актрисой, а иначе нельзя.

Нас осуждают: общество, власть, церковь, но без нас не могут. Считают нас падшими, а если вдуматься, то в этом мире мы все падшие: на деньги, на власть, признание, но почему то только нас называют падшими. Хотя мы и не скрываем своих пороков в отличие от других. Может быть, так считают, потому что мы падаем в постель? – весело спросила она, и, обрадовавшись своей веселой мысли сама и ответила. – Так мы не падаем, а ложимся, или все-таки потому, что упали в глазах остальных? Последнее ближе к истине, но где она эта истина? Человек так устроен, что хочет получать удовольствие, при этом испытывать блаженство. Мы отдаем больше, чем получаем от других. А падшие Ангелы? Они захотели жить по-своему, не подчиняясь. Все мы падшие здесь, потому, как не хотим жить по непонятным для нас правилам.

Она замолчала. По ее лицу трудно было понять, то ли думает о своем, то ли закончила свой монолог.

– И что послужило принятием решения уехать?

– Усталость. Тело тоже устает, но не это главное. Усталость от людей, их лжи, их мыслей. Мне столько довелось всего услышать, что хватит на несколько жизней.

– Но она одна.

Она поморщилась: – Вероятнее всего, хотя хочется верить, что еще есть возможность в следующей быть иной…Если вы меня осуждаете, то я это переживу.

– Это ваша жизнь, что вас осуждать, – ответил Нищий. – Я не Бог, чтобы осуждать и прощать. Раз мы на Земле, то и справляться со своими делами должны сами, а не просить помощи. Никто, кроме вас самой не скажет вам больше, чем вы сама себе. Все остальное – эмоции. В каждом из нас живет греховность – это природа человеческая и с ней мы боремся всю жизнь.

– Но почти всегда побеждает она.

– Увы, за редким исключением.

– О грехах лучше поговорить с Монахом, ему ближе эта тема, он ближе к Богу.

– Вряд ли, да и почему Бог будет делать что-то за нас… Когда говорят «С Богом» мне хочется ответить – «Не надо – сам справлюсь». А что собираетесь делать на новом месте?

Она пожала плечами: – Еще не знаю, но что-то доброе, хоть и не вечное… и, помолчав, спросила. – Вы можете представить себе мир будущего?

– Могу.

– И какой он?

– Без меня.

– Да ну вас.

– Вот именно.

О чем разговор? – подойдя к ним, спросил Легионер. – Вы так мило беседуете, что мне стало завидно, но если я помешал, то…

– Не помешали, – ответила Проститутка.

– Да так, в общем. Пытались понять какое оно будущее, – пояснил Нищий.

– И как успехи? Поняли?

– Ясно одно – без нас.

– Зачем же так мрачно. Это, смотря как далеко смотреть. Будущее будет и хочется надеяться, что в нем тихо и спокойно, когда можно будет отдыхать, заниматься любимым делом.

– Вы сами-то верите в то, что сказали?

– Чуть-чуть. Ближайшее будущее – это конечно не так, как хотелось бы.

– Ну да, а потом Рай, – сказал Нищий.

– Я не думаю, что в Раю так хорошо, как нам кажется. Рай это место отдыха души, а мозгу и телу там делать нечего. О! Действительно. В Раю же живут души бестелесные, а значит, и мозга там нет! – увлеченно сказала Проститутка.

– Мозг там есть, только один на всех, он и управляет всем, – скептически молвил Нищий.

– Пусть так, но там наслаждения душевные, а мне еще пока нравятся земные, а они, как водится, чаще всего греховные, – убежденно произнес Легионер.

– И в чем это проявляется?

– Люблю думать сам, люблю вкусную еду, люблю женщин, а там ничего этого нет. Давайте спросим у Монаха, как там, в Раю, вот он идет.

– Вы думаете, он уже там был? – с улыбкой, спросил Нищий, а Проститутка фыркнула.

– Как максимум он может оказаться спустившимся Ангелом, чтобы присматривать за нами. Мы же не знаем, что у него под рясой, вдруг он бесполый. Это можно проверить только одним всем известным способом.

– Не надо грубых намеков, – возразила Проститутка. – Без этих экспериментов.

– Ну, что вы, мадам, даже в мыслях не было. А как минимум, он же проповедует, что те, кто безгрешен, попадет в Рай.

– Это его надежда, что он хочет донести людям, – вздохнув, произнес Нищий. – Сказка.

– Оставьте, хоть одну сказку для людей, которую никто из живущих не видел.

В это время к ним приблизился Монах, не торопливо проходя по палубе. Он видимо намеревался пройти мимо, но Легионер его остановил обратившись:

– Вы специалист по духовному. Подскажите нам, что есть Рай. Это место для души?

Монах, остановившись, чуть задумался и ответил: – В общем да. Это место, где обитают души, не зная болезней и печалей, ощущая лишь блаженство и радость. Но для того, чтобы попасть туда, надо очиститься от грехов. Рай понятие больше христианское, а корни имеет персидские и означает «сад», но представления о Рае и блаженстве после смерти присущи для религий многих народов.

– Да, но есть различия: по исламу праведники будут жить со своими гуриями – черноокими полногрудыми девственницами – восстанавливающими каждое утро свою девственность, а прислуживать им будут праведные юноши.

– Как – то однобоко. Опять во главе мужчины, – заметила Проститутка. – А женщины опять второстепенны, в телесном услужении.

– Религию придумали мужчины, – заявил Нищий.

– Что придумано, а что нет, я не берусь судить. И я не хотел бы обсуждать другие религии, – заметил Монах. – Верующему над верующим не следует насмехаться. А гурии я думаю это просто аллегория.

– Но суть одна: все религии призывают жить по их правилам. Извините меня, но я уже говорил, что военные выступают посланцами чужой воли, и часто по воле столкновения религий, между которыми идет столкновение предрассудков, стремление одержать вверх. Разум здесь ни при чем, здесь жажда влияния. Основа религиозных споров – политика. Поверьте мне, как военному, для того чтобы завоевать мир не всегда надо устраивать войны, что сейчас и происходит, параллельно с войнами местного масштаба. Если смотреть более глобально, то надо входить на чужие территории со своими традициями, со своим искусством: тихо и аккуратно. Приучать местное население к своей музыке, своей кухне, а потом по прошествии времени, когда смениться поколение, можно уже и свои правила выдвигать. Беда цивилизованных народов – они испытывают чувство вины, перед теми, кто живет хуже экономически, но в этом и их ошибка; жизнь в худших условиях, не значит более низкая культура, тем более по меркам тех, кто входит к ним. Поэтому они не стремятся насаждать свои правила сразу, силы не хватит, надо приучить к себе. Я думаю, вы понимаете, о чем я говорю, – обратился Легионер к Монаху.

– Думаю, что понимаю, вот потому и уехал, чтобы на новом месте сохранить очаг своей веры.

– Да уж, христианство сдает свои позиции. Рай для меня, когда комфортно и я живу в гармонии с собой и со всем окружающим миром, – заметил Нищий.

– Комфортно живут всякие люди, все дело в совести. Поживем, увидим. Все хотят покоя и счастья, всякая вера одинаково истина. Я оставлю вас, – Монах чуть наклонил голову и пошел дальше.

– Я тоже оставлю вас, мне ваши беседы не интересны, – заявила Проститутка. – В рай я не попаду, да и не стремлюсь, – и направилась в ту же сторону, куда пошел Монах.

В это время к оставшимся мужчинам подошел Бизнесмен.

– Что это вы так обсуждали с Монахом, что он ушел в задумчивости. Да и женщина пошла за ним. Неужели грехи замаливать? – попытался пошутить он, но на его шутку никто не отреагировал, как он рассчитывал.

– Почему же не думать, если есть о чем, – заметил Нищий. – А куда она пошла это ее дело, не надо додумывать о том, чего мы не знаем. А мы вели разговор о душевном.

– О как! Тема на которую убиты века, но так и не нашли ответа на вопросы, которые постоянно задаются. По меркам истории споры еще только начинаются, и время расставит все на свои места.

– Время ничего не расставит, оно просто измеряется отрезком между прошлым и будущим – философски изрек Нищий.

– И на этом отрезке мы должны что-то делать, – парировал Бизнесмен. – Философия отрезка времени… А давайте спросим, что думает Писатель?

Писатель сидел не далеко от них, в шезлонге, глядя перед собой, погруженный в себя. Он слышал частично их разговор, но не хотел вступать в дебаты, рассуждая, что все эти разговоры пустой звук, хотя чем еще здесь на этом корабле было заниматься, как не разговорами ни о чем, и которые не могли повлиять на мир. Он с интересом посмотрел на подошедших.

– Если вы ушли в себя, то разрешите вас попросить вернуться, – обратился к нему Бизнесмен. – Скажите, как вы относитесь к отведенному нам для жизни отрезку времени? Что делать, чтобы было не зря?

– Жить.

– И все?

– И все.

– Как-то сжато.

– Ответ расширяйте сами, по своему усмотрению, для этого вам и дана жизнь. Наслаждайтесь тем, что дано, мир катиться к смерти.

– Какой смерти!

– Вырождению. Вы же видите, что твориться. Власть потакает меньшинству, я имею в виду, что законодательно разрешается то, против чего возмущено большинство. Например, нарушается институт продолжения рода. Пусть, те, кто хотят жить иначе, не афишируют свое природное отклонение, но им дают возможность показать себя, а это пропаганда культуры жизни, которая противна природе. В мире животных такого нет. И что дальше в нашем обществе? Сломанная психика у подрастающего поколения. Больных не надо афишировать, а то, что они больные я не сомневаюсь, хотя и не глупы. Тогда давайте вести репортажи из сумасшедшего дома, там тоже могут быть умные мысли, и не в угоду власти. Вот мы, сбежали от всего этого уродства в расчете, что другие пусть занимаются, и что в другом месте будет более комфортно и спокойно. Будет, но только в начале.

– Интервью из сумасшедшего дома, – изрек Легионер.

– Скорее сумасшедшего корабля, – возразил Нищий.

– Мрачный у вас финиш, – обратился Бизнесмен к Писателю.

– Я предпочитаю на финише обрадоваться, а не огорчиться. Буду рад, если я ошибаюсь. Если у вас нет ко мне вопросов, то до вечера.

– Пошли вживаться в образ? – спросил Бизнесмен.

– Скорее выходить из существующего.

– Что так надоел?

– Даже не представляете как.

Он поднялся и направился внутрь корабля, оставив за собой последнее слово. Проводив Писателя взглядом, Бизнесмен заметил:

– В его словах есть доля правды, но наши ряды редеют.

– Наши ряды не редеют, а меняются, – ответил ему Нищий.

– Да, а иногда, кажется, что пополняются. Мир тихо сходит с ума.

– Лучше бы уж все сразу. Тогда все будут одинаковы.

Было еще светло, но солнце уже клонилось к горизонту, образовывая на воде полоску на волнах, которая тянулась за кораблем. Мужчины стояли в молчании, и кто о чем думал, было ведомо только им.

8

За окном уже спустились сумерки; шторы в салоне были опущены; мягкий свет струился из бра, закрепленных по стенам, а легкие тени легли в дальних уголках.

В салон вошел Настройщик, катя перед собой столик, уставленный напитками, вазой с фруктами. При движении раздавался легкий перезвон стаканов, стоящих на нижней полке столика. В руках Настройщик нес магнитофон и небольшой пакет. Оставив столик у дивана, он поставил магнитофон на другой столик, который уже стоял освобожденный от бутылок и стаканов, а затем извлек из пакета компакт-диски. Перебрав их, он выбрал один и вставил его в магнитофон, рассчитывая, что выбранная им мелодия, позволит входящим окунуться в атмосферу праздника. Музыка была медленная и приятно ласкала слух. Окинув взглядом салон и оставшись удовлетворенным, он налил себе воды и сел в ожидании.

Минут через пять, когда уже играла другая мелодия, такая же спокойная, появился Нищий, в одежде более строгой, чем была у него ранее: темные брюки, черная рубашка с бабочкой, жилет оливкового цвета. Был он выбрит.

– Я смотрю вам подошла моя одежда? – поинтересовался Настройщик.

Тот пожал плечами: – В целом, да, только обувь оставил свою, она, конечно, не вписывается в общий ансамбль, но иного выхода не было.

– Не думайте об этом. Одежда нужна чтобы подчеркнуть вид самого человека. Считайте ваша бабочка – контраст туфлям.

– Я потом все верну.

Настройщик махнул рукой: – Оставьте себе. Я пытаюсь понять в каком вы образе?

Нищий, ничего не отвечая, прошел к роялю, потрогал пальцами клавиши, проверяя звучание, а затем сел на табурет.

– Не могли бы вы выключить магнитофон, – попросил он.

Настройщик, не удивляясь просьбе, словно ожидал ее, и, не задавая вопросов, выключил магнитофон.

Нищий коснулся клавиш пальцами, замер, а затем заиграл мелодию, которая только что звучала из магнитофона. Настройщик был приятно удивлен игрой, подошел и встал рядом. Пальцы Нищего проворно бегали по клавишам, и он, не отрывая взгляда, пояснил:

– Это не сложно, воспроизвести мелодию, если сумел ее понять и услышать, а главное, если умеешь играть. Я умею играть с детства, подавал большие надежды, но жизнь внесла свои коррективы. Я не садился за инструмент много лет, думал, что все забыл, но пальцы помнят.

– Так вы профессионал.

Нищий кивнул головой, не прерывая игры: – Я часто играю мысленно, представляя, как пальцы касаются клавиш. Сам иногда сочинял мелодии.

– Так что же вас заставило уйти от этого?

– Устал играть на потребу публики, ради денег. Увы, это так. Денежные знаки никто не отменял, и мне хотелось их иметь как можно больше, вот и гнался, а как следствие безрассудный образ жизни. Но однажды понял, что если не остановлюсь, то остановит – смерть, а я потеряю жизнь, потерю которой никто в общем, и не заметит особо. Я прошел точку невозврата. Меня прошлого уже нет, а будущее еще не пришло, вот и маюсь в настоящем, хотя чувствую себе не так уж и плохо.

– Неужели не хочется играть?

– Хочется, – согласился Нищий, – но между хочется и мочь, есть разница. Я пока не дошел до момента, когда пора начинать возвращаться.

– А точка не возврата?

– Это точка не возврата к прошлому. Я хочу вернуть себя, когда жажда играть будет сильнее покоя. А сегодня решил побыть музыкантом.

– Вам это удалось.

Двери салона распахнулись, и вошел Легионер в одежде монаха, а Домохозяйка в одежде монашки. Войдя, они с удивлением смотрели на играющего Нищего.

Настройщик, увидев их одеяния, поинтересовался: – Что это вы один образ выбрали?

– Образ, может быть и один, подход разный, – пояснил Легионер.

– Это ваше право, ваш выбор, и свидетельство того, что идея перевоплощения была верна, и каждый проявляет себя в той роли, которую хотел воплотить. Напитки, легкое вино на столике, ухаживайте за дамой, – предложил Настройщик. – Или грех? – усмехнулся он Легионеру.

В ответ Легионер провел Домохозяйку к дивану и когда она села, прошел к столику, наполнил два стакана на половину и один отнес даме. Держа в руке свой стакан, он повернулся к мужчинам, и Нищий, поняв, что тот хочет что-то сказать прекратил играть.

– Еще раз поясню, что мы не договаривались по вопросу образа, так получилось. Что касается греха. Грех – то в капле. – Он опустил мизинец в стакан и стряхнул каплю, что осталась на пальце на пол. – Вот и весь грех, – а затем выпил четверть стакана.

После этого прошел и сел напротив Домохозяйки на другой диван.

В салон вошел Монах в достаточно элегантном виде: темные брюки, светлая рубашка, бежевый пиджак, на котором оттопыривался боковой карман. На левой руке, на безымянном пальце, красовался серебряный перстень, с почти зеркальной поверхностью. Он достал из бокового кармана колоду карт и ловко перетасовал ее, вызывав тем самым всеобщий интерес.

– Кто захочет сразиться – прошу, – предложил он.

– Ну, уж нет, – заявил Настройщик. – Вы видимо игрок, и не плохой.

– На все воля Божья, – смиренно ответил Монах. – Все мы игроки в этой жизни, – и направился к столику с напитками.

Едва он подошел к столику, как в дверь вошла Проститутка в белом халате. Лицо ее было добрым и открытым, его нельзя было даже сравнить с тем видом, который был раньше. Из-под халата выглядывало простое, ситцевое платье.

– Медицина нам нужна по жизни всегда – приветствовал ее Настройщик. – Ваш образ говорит о том, что вы стоите на защите нашего здоровья, что радует.

– Ну, не всегда же доводить вас мужчин до состояния, близкого к инфаркту, – засмеялась она.

– Проходите, присаживайтесь. Вы поухаживаете за дамой, – обратился он к Монаху.

– Налить? – спросил тот.

– Не откажусь. В области психиатрии это может помочь развязать языки.

Настройщик внимательно посмотрел на нее. Монах налил и протянул ей стакан, а когда она села рядом с Легионером, и сам сел в кресло.

– Вы будете лечить душу, а я тело, – сказала она ему.

– Препарировать будете?

– Хотелось бы, отдельные особи мужского пола.

– Вы не справедливы.

– Если бы.

Их разговор был прерван появлением новых лиц: появился Бизнесмен, в чистом, но мятом костюме: брюки были велики, так что ложились ботинки гармошкой, пиджак висел, как на вешалке, а рукава его были закатаны. Под пиджаком ничего не было. Нищий улыбнулся, глядя на него, а тот, заметив его взгляд, кивнул головой.

– Именно так, чтобы понять, что такое верх, надо понять, что такое низ. Вы узнали?

Нищий кивнул снова головой, показывая, что образ нищего Бизнесмену удался.

Вместе с Бизнесменом в салон вошла Врач в строгом платье коричневого цвета с белым передником. Волосы были убраны под косынку. Из кармана фартука выглядывала тряпочка. Взгляд был внимательный, участливый.

– Горничная? – спросил Легионер.

Врач улыбнулась довольная, что образ ей удался, раз его поняли сразу, и прошла к дивану, сев рядом с Домохозяйкой.

Следом вошли Художница и Писатель. Художница была в длинном платье до пола. Взгляд был чуть грустный, но выразительный, а Писатель был одет клоуном: ярко-красный парик, нарумяненные щеки, разукрашенный рот, комбинезон с короткими брючинами, а под ним футболка. Полосатые носки в желтых ботинках.

– Разрешите представиться, – обратилась Художница к присутствующим, – Актриса, разных драматических театров, а точнее театра жизни, а это Клоун, который видит то, что мы не хотим видеть в себе, – указала она на Писателя.

Они прошли и сели на свободные места.

– Вы где все это взяли? – спросил Писателя Легионер.

– Попрошайничал.

Настройщик налил всем, кто пожелал вина и вернулся к Нищему, тот снова заиграл. Не было еще одного персонажа утреннего сбора – Застенчивой. Все вели разговоры между собой, перебрасываясь репликами. Минут через пять дверь снова распахнулась и на пороге замерла женщина. Нищий прекратил играть, и, как и все, рассматривал ее. Это была Застенчивая, но в каком костюме: короткая юбка открывала стройные ноги в ажурных чулках, блузка расстегнута, открывая до возможного предела грудь, умело сделанный макияж. Все вдруг увидели, что у нее очень красивая фигура, которая ранее пряталась в ее непостижимо невзрачной одежде. Если она хотела произвести эффект, то ей это удалось. Да и что говорить, эффект всегда достигается женщиной при минимуме одежды, важно знать какой эффект она хочет произвести. Если ее легче перепрыгнуть чем обойти, то эффект будут соответствующим. Но в данном случае, она выглядела изумительно.

Насладившись зрелищем, что она произвела, она прошла к дивану.

– Захотелось освободиться от груза серости и попытаться стать иной, может быть даже в чем-то прочной, – пояснила она присутствующим.

– Может быть, и не в меру, – заметил Настройщик, подавая ей стакан с вином, и улыбнулся. Затем он встал посередине салона и обратился ко всем.

– Ну, что. Вот мы и в сборе. У нас не посиделки, не клуб знакомств по интересам. Маэстро, – обратился он к сидящему за роялем. – Сыграйте что-нибудь, что заставит всех не просто подняться, а вскочить с мест. Расшевелите души, я уже не говорю о телах, они слишком обленились. Давайте, не жалейте пальцев.

Нищий ухмыльнулся и резко ударил по клавишам. Он заиграл рок-н-ролл. Уследить за его пальцами было не возможно, да что там пальцы, он сам был весь в движении. Музыка, что он заставлял издавать рояль, не просто звучала, она разрывала тишину.

9

Некоторое время присутствующие сидели, прислушиваясь к музыке, а потом встали; зажигательная мелодия выдернула их из кресел и диванов. Что творилось! Каждый выплескивал накопленную энергию: Монах танцевал с Художницей, и такое впечатление, что они танцевали вместе всю жизнь; он держал ее за руки, она проезжала у него между ног, не запутываясь в своем платье, легко перебрасывал ее через плечо. Это было нечто. Бизнесмен, стараясь не запутаться в своих брюках, выдавал па, достойные профессионального танцовщика. Даже Легионер и Домохозяйка не путались в своих длинных одеяниях. Застенчивая и Легионер, танцевали напротив друг друга. Лишь Писатель и Настройщик остались сидеть.

Нищий встал с табурета, каким-то непостижимым образом умудрился скинуть правый ботинок и в лучшем стиле пианистов рок-н-ролла бил ногой в дырявом носке по клавишам.

Все танцующие отдавали себя музыке, движениям. Это чудесное превращение продолжалось минут пять, но затем музыка также резко и оборвалась, как и началась. Танцующие от изнеможения повалились в кресла и на диваны, тяжело дыша; брали свои стаканы, чтобы утолить жажду и смочить пересохшие горла. Нищий с удовлетворением смотрел со своего табурета на них.

– Где вы так научились играть? – спросил его Легионер.

– Отголоски молодости; когда я учился, то мы устраивали музыкальные вечеринки, где отрывались по полной, отдаваясь музыке.

– Только музыке? – игриво спросила Врач.

– Не только, – уклончиво ответил он.

– Теперь понятно, почему вы оделись так, чтобы было легко играть. Что-то сродни таперу. Надеюсь, вам удалось почувствовать себя музыкантом?

– Музыкант либо есть, либо его нет. Это не профессия, это образ жизни. Что такое музыкант? Он исполняет чужую музыку, если не сочиняет сам, а чтобы ее исполнить, надо не просто знать ноты, надо ее чувствовать, надо понимать ее ритм, жить этой музыкой. Нельзя одну и ту же мелодию сыграть одинаково, она всегда звучит по-разному, и многое зависит от настроения. Вот смотрите, – он повернулся к роялю и вновь сыграл кусочек того же рока. – Он по-другому звучит. Когда играл в первый раз, у меня был кураж, а сейчас просто хорошее настроение.

– А как в реальной жизни? – поинтересовался Настройщик.

– Я пытаюсь чувствовать жизнь. Каждый раз я должен поймать ту мелодию, чтобы решить повседневный вопрос о пропитании, а для этого надо войти в свой мир и отстраниться от реального, не пренебрегая им, но принимая его только в материальном плане. Музыкант, погружаясь в музыку, словно уходит от внешнего мира, так и я живу в своем мире среди себе подобных. Каждый живет в своей среде обитания. Истинная музыка, как и я одинока. Не может быть так, чтобы все ее воспринимали одинаково, музыка индивидуальна для каждого, потому и одинока. Кстати, не смотря на это, она является мощным стимулом по объединению людей. Парадокс – индивидуальное одиночество объединяет. А вообще к музыкантам тянуться всегда, потому, как он скрыт душой ото всех, но не для музыки, и в тоже время добродушен и раним. Музыканты очень интересные люди, своеобразные. Нищий тоже скрыт и иногда находится тот, кто интересуется, почему я так живу. Поэтому у нас с музыкантами есть общее – живем на виду у всех, но с душой в себе.

– Я думаю это можно отнести не только к музыкантам, но и к нам актрисам, художникам, – возразила Художница. – Мы все творческие люди.

– И потому больны, – заметил Бизнесмен.

– Если и больны, то только душой, а иначе нельзя, это уже просто ремесло получается. А мы всегда пытаемся играть на струнах души. Всегда хочется задеть человека, чтобы он почувствовал все, что чувствую я сама. Актриса со сцены пытается донести до зрителей мысль, пусть чужую, но она ей близка, чтобы суметь передать не просто смысл, а глубину сказанного. Если бы все было просто, то не ходили бы театр, не смотрели на картины. Значит это необходимо не телу, а душе, внутреннему миру человека.

Все сидели и слушали их разговор, не вмешиваясь. У каждого была своя причина молчать.

Бизнесмен подошел к магнитофону и включил его, заиграл блюз. Он подошел к Домохозяйке и пригласил ее.

– Я тоже не просто так выбрала костюм монашки, – поведала она, когда положила руки ему на плечи. – У нас есть общее. В монашки уходят от реального мира, и они живут, по своему строгому расписанию. Есть, наверное, кто служит Богу по душевному порыву, но и они не лишены личного. Монашки молятся за души, за спокойствие, если молятся, конечно, искренне, – ухмыльнулась она. – Так и я. Мой день расписан, моя келья – квартира. Я также оторвана от реального мира: уборка, стирка, приготовление обедов. Я вынуждена выслушивать просьбы и обиды домочадцев, и как результат живу ролью затворницы, где мое личное, только для меня, и никого не интересует. Мое окно во внешний мир – это когда я общаюсь с другими, но это редко. И только когда я на кухне одна, я могу думать о своем личном. Никто не знает, что монашка думает наедине с собой, так и я. Мы живем среди людей, но душой только с собой, поэтому хочется иногда все бросить и уйти в монастырь, чтобы делать что надо, но точно зная, что это моя доля. Не может быть долей – жизнь на кухне. Мы похожи в том, что делая что-то для других, не всегда получаем удовольствие, а должны получать.

Бизнесмен слушал ее, а вокруг кружились другие пары. Когда она смолкла, то он сказал:

– А мне захотелось почувствовать себя, каково это, когда ты ни от кого не зависишь, когда день начинается не когда надо, а когда проснешься, когда не надо никуда ехать, потому что ждут на переговорах, зачастую бесполезных. Не остается времени для себя. А нищий живет душой, тем немногим, что у него есть, может быть, он и хочет разбогатеть, но знает, что этого не будет и радуется каждому дню. Вот и я хочу научиться радоваться каждому дню, который встречаю, который несет не проблемы, а тишину. Этакая доля безответственности: не за кого отвечать, кроме себя и это дает спокойствие.

Монах танцевал с Проституткой, и их беседа тоже занимала обоих.

– Монашеская жизнь не так легка, как кажется, при всей ее кажущейся размеренности; в голове всегда есть место для мыслей. Мне захотелось почувствовать себя в иной роли – игрока, или попробовать примерить старый… Он на несколько секунд замолчал. – Игрок всегда играет: с собой, с другими, это его стиль жизни. Он часто обманывает, чтобы достичь задуманного и имеет в запасе крапленые карты. Служение Богу это не игра, но интрига жизни, как и у игрока, присутствует. Бога не видят, но в него верят. Игрок верит в свою удачу, так и я, служа, верю в то, что мне не подвластно. Может быть это тоже игра, большая игра Господа с нами, и мы играем по его правилам. Нам не ведомы его замыслы, иначе мы бы знали, почему столько творится с людьми: войны, катастрофы, но мне захотелось почувствовать эту игру реального мира. Смотрите, – он чуть отстранился и достал из кармана пиджака колоду карт. Они остановились; он ловко перетасовал их и вдруг стал доставать те карты, которые предварительно озвучивал. Видя произведенный эффект, он убрал колоду в карман, и они продолжили танцевать. – Это я умею давно. Я и в монахи ушел из-за игры, понял, что если не остановлюсь – беда. Я обыграл однажды человека и разорил его, после чего он застрелился. Зря он так, психика не устойчивая, но все это было на моих глазах. Я многим принес беду своей игрой, вот и ушел в монахи.

– А я думала, что служить в церкви у вас с детства призвание.

– Увы. Пытаюсь убедить себя, что мое служение не игра, а получается, что я играю с Господом, но точно знаю, что крапленые карты не у меня. Я играю с Господом и прихожанами в веру, не видя Создателя, а игрок с людьми и верой в себя.

– А я нашла сходство в том, что, как и медицина являюсь служителем тела, – произнесла она, когда Монах замолчал. – Задача врача сделать так, чтобы помочь человеку вылечиться, и он заботиться о нем. Осматривает его, назначает процедуры. При этом больной, кроме физической болезни, имеет часто и психологическую. Мне захотелось почувствовать себя в этой роли, когда я помогаю человеку поверить в себя, что все у него будет хорошо. У нас общее то, что и на врача клиенты-больные смотрят с надеждой. Я им тоже помогала в духовном понятии, да и в физическом тоже. Сдерживать свои физические потребности – вредить здоровью. И что интересно, – засмеялась она, – и им, и мне клиенты готовы платить и платят. Так что мы делаем общее дело, помогая избавиться людям от физических и моральных неудобств.

– А если клиент женщина?

– Ну и что! Мне не нравится, и я отошла от этого, но они тоже имеют свои склонности. Наша задача – удовлетворить клиента и выписать его из больницы или комнаты в добром здравии. Мне интересно было бы почувствовать, как это по-другому, когда касаются моего тела, которое ждет прикосновений. Да, есть нечто общее, при этом почти все довольны.

– Почти!

– Всегда найдется не довольный. Кому-то укол не так сделали, кого-то приласкали не так. Похоже, бывает только, когда клизму ставят.

Оба засмеялись.

Нищий танцевал с Врачом, осторожно держа ее за талию.

– А вам приходилось делать больно? – спросил он.

– Конечно, регулярно, особенно когда делаешь укол. Вы даже не представляете, как надоедают эти больные: вечно брюзжат, все время чем-то не довольны, то им больно, то им страшно, то им грубят. А как не грубить порой, если столько приходится выслушивать и осматривать. А уж сестрам! Сколько они за день делают уколов в ягодицу; от одного созерцания задниц все улыбки слетают с лица. Хочется побыть простой женщиной, когда видишь результаты воочию. Когда больной выздоравливает – тоже результат, но все-таки не то. Вот когда приберешься в квартире, все аккуратно и знаешь, что все зависит только от меня. Но главное в том, что я знаю, что у меня есть семья, которой я живу. Те, которые живут только работой, теряют главное – общение с близкими.

– А если их нет?

– Значит, был неверно сделан выбор, а вероятнее всего, не сумели пойти навстречу друг другу. Это я теперь поняла. Не может работа заменить семью; в семье живет дух радости.

Нищий, стараясь не наступить на ноги партнерше, понимающе смотрел на нее. Мелодия закончилась. Пока она играла на диване сидели Легионер и Застенчивая, ведя о чем-то разговор. Заиграл твист.

– Извините, не приглашаю, а медленный пропустил, – извинился Легионер.

– Я этот танец тоже пропущу, мне хватило рок-н-ролла. А что вы чувствуете в этой одежде? – указывая на его рясу. – Уютно?

– Комфортно, как ни странно. Длинное одеяние закрывает, как броня. Входя в храм люди ведут себя тихо и спокойно, чувствуя себя провинившимися, а иначе, зачем пришли… И есть за что. За то, что мы творим с миром, невозможно вымолить прощение. А уж с собой. На войне нельзя чувствовать себя виноватым – погибнешь. Там душу прячешь ото всех и от себя тоже, криками, порывами, глуша своя «я». Но это не греет. А сейчас словно завернулся в кокон, согревая ее, давая ей возможность тихо спать, она так долго бодрствовала. Каким бы я ни был грубым, жестоким, все равно уговариваешь себя, что так надо, но понимаешь, что это обман. Приходит время, когда надо побыть наедине, а это лучше делать в храме, там как-то не позволяешь себя обманывать. Я знаю, что такое человеческая жизнь и как она ценна, поэтому думаю, сумел бы объяснить заблудившимся в себе.

– А я наоборот все время жила в коконе из недоступности, вот и захотелось почувствовать себя открытой, желанной, чтобы мое тело влекло. Этакий контрастный душ для моих мозгов. Иногда надо побыть в противоположном образе, чтобы понять, что выбранный мной стиль верен, или наоборот что-то поменять в нем. Вот и облачилась в одежду, если это можно назвать одеждой, доступной женщины…Хотя все люди доступны, надо знать куда надавить в душе, чтобы она открылась и отдалась.

– У вас есть такое место?

– Есть и знаете, ничего нового не скажу. Нежность.

Мелодия закончилась и танцующие вернулись на свои места. Писатель подошел к Застенчивой.

– Разрешите вас пригласить на следующий медленный танец, а то видимо вас боятся приглашать.

– А вы нет?

– Для оголенного душой, оголенное тело не страшно.

Заиграла медленная мелодия, она поднялась, и они начали движение в такт музыке. Застенчивая внимательно посмотрела на него:

– Вас не смущает мой образ?

– Нисколько. Многие бы хотели показать себя также, но не могут на это решиться, боясь осуждения. Вам хватило смелости.

– Но некоторые показывают себя в реальности.

– Это не образ – это жизненная необходимость, чтобы выжить, а вы как понимаю, решили просто почувствовать себя свободной, раскрепощенной.

– Верно, подметили. А что вас подвигло выбрать такой странный образ? Клоун. С чего бы?

– Клоун, как и писатель, говорит то, что видит в нас. Он умеет подмечать наши поступки, мысли, показать нам их со стороны. Жизнь нельзя придумать.

– Это вы о чем?

– Жизнь дает сюжеты, которые невозможно придумать, но их можно увидеть и понять. Клоун не всегда говорит прямо, пряча смысл за иными словами. Скрывает и собственные мысли, которые более прямолинейны и открыты. Писатель и клоун: наши действия основаны на умении увидеть мир людей со стороны, только клоун через смех, а писатель наоборот показывает чуть ли не истину, как он сам думает. Игра слов, мимики, жестов. Важно достичь результата – достучаться до других.

Так в разговорах продолжался вечер. Когда танцевать уставали или надоедало, садились на диваны, ели фрукты, чуть пригубливали вино. Нищий, подойдя к роялю, стал наигрывать незатейливую мелодию.

Бизнесмен сказал во всеуслышание:

– За столь короткий период, что я был в новом образе, я понял главное – даже маленькая попытка обмануть себя показала, что я фальшивлю. Мой образ жизни все равно жил во мне, проскальзывал. Прожить чужую жизнь не возможно. Но! Я рад себя обманывать надеждами, что может быть иначе.

– Да фальшь, что мы слышим по радио и телевидению, не так велика по сравнению с фальшью в самом себе. Если бы удалось убрать ее, то и все остальное изменилось бы – заметил Монах.

– Это можно сделать только хирургическим путем, устранить фальшь сразу, – поделилась Врач.

– Каким образом? – спросил Монах.

– А как убрать из вашей головы мысли, что вы правы, что вы говорите правду прихожанам, не прибегая ко лжи. Как музыкант передает идею, затронуть мои чувства, а Нищий – выбить слезу и жалость. Метод один – гильотина.

– Это не хирургический метод.

– Тот же скальпель, только большой и времени отнимает меньше на исправление пороков.

– Извините, но юмор у вас какой-то черный, – произнес Монах.

Врач пожала плечами: – Издержки профессии, надеюсь, со временем он станет изысканнее и тоньше.

– Увы, не получится, – подал голос Бизнесмен.

– Что не получится?

– Исправить пороки.

– Ясно, желающих нет.

– Не в этом дело. Останется один, кто приводит в действие механизм последним. И кто же это, чтобы все начать вновь? И зовут его не Адам, да и Евы не будет, чтобы начать все сначала.

– Так, давайте не будем залезать в дебри, а то заблудимся и не вернемся, – сказала Художница.

– Ну что вы. Вернемся, человек всегда возвращается к своим грехам. Они его будут манить, – сказала Проститутка. – Иначе мир бы не повторял ошибок. Грехи сладостны и наша попытка уплыть от прошлого, приведет нас в него же, но в новом виде.

– Не согласен, – заявил Легионер. – В жизни всегда можно попробовать жить иначе.

– Пробовать можно, только кому это удается? – ответила она.

– Вы имеете в виду, свою профессию? – спросила Домохозяйка.

– Моя профессия древнейшая, но мы все порочны, даже вы. Придет время, и кому мы будем нужны даже со своим опытом. Каждый накопил опыт, но по следам идут молодые, энергичные, а у них свои взгляды. Часто ли мы слушали советы старших? Нет. Думали, у нас все будет иначе, мы не повторим их ошибок. А все повторяется и повторяется. Бег по спирали. Но что сделано, того не вернешь. Не надо жалеть о сделанном, надо жалеть о не сделанном. Так давайте не жалеть.

– Вообще мне доводилось встречать людей, которые довольствуются тем, что у них есть, и они счастливы. Но это скорее исключение.

Никто не продолжил темы бытия. Пассажиры радовались текущему моменту, не желая разбирать жизнь на составные части, зная, что собрать ее в единое целое они не смогут, а в данный момент жить хотелось для себя. Они были счастливы тем, что вокруг милые, добрые лица, которые если и не поймут, то и не обидят. И может быть, каждый надеялся, что его жизнь, там, в новом будущем, будет чуточку иная, чуточку светлее и удивительней.

Часа через три они высыпали из салона, но в нем остались Настройщик и Проститутка.

10

Настройщик сидел в кресле и смотрел на женщину. Выглядела она совершенно иначе, чем раньше. Лицо было спокойным, не было того вызывающего вида, что она порой себе позволяла. Глаза были чуточку грустными, но в них проскакивало любопытство. Настройщик не нарушал ее молчания, давая ей время начать разговор, а что она осталась неспроста, он не сомневался.

– Налейте мне, пожалуйста, воды, – попросила она.

Настройщик поднялся с кресла, налил в стакан воды и, подойдя к ней, протянул его. Она снизу вверх, взглянула на него, взяла стакан и отпила. Он же вернулся и снова сел в кресло. Все это он делал, молча, не сопровождая действия словами или замечаниями. Он ждал.

– Вас не удивляет, что я осталась?

– Наверное, на то у вас есть причины.

– Я в течение всего вечера наблюдала за вами, вы немного говорили, больше слушали и как бы изучали нас, а если и задавали вопросы, или бросали реплики, то они были достаточно провокационны. Вы даже не захотели менять образ, как другие.

– Наверное, потому, что у меня нет раздвоения личности, и меня мой образ вполне устраивает.

– А у других, получается, есть раздвоение?

– Спросите у них. Никто не принуждал изображать другого человека. Может быть им, кстати, как и вам было интересно.

– А вам нет? Это несколько жестоко наблюдать за людьми изучая их через смену образов.

– Ну что делать! Сказано же «Весь мир театр, а люди в нем актеры». Вы, очевидно, захотели поиграть.

– Кто вы на самом деле? Или не игрок?

– Игрок, но я сам выбираю себе роль. И зачем вам знать кто я?

– Вы один, о ком ничего не известно.

– Вам это мешает жить?

Она чуть качнула головой: – Нет, но вопросы остаются.

– Сегодня не тот вечер, когда я готов отвечать на вопросы.

– Почему?

– Не вижу в этом необходимости. У меня нет желания рассказывать о себе.

– Есть что скрывать?

– Каждому есть что скрывать, но причина не в этом, просто не хочу. Я не сторонник удовлетворять чужое любопытство о своей жизни, но мне думается, что не любопытство заставило вас задержаться.

– Скажем так, не только.

Она замолчала, а Настройщик не стремился выяснять причину, зная, что раз осталась, значит, сама скажет.

– А если я задержалась, чтобы посидеть в тишине, без музыки, – сделала она попытку начать разговор с другой стороны.

– Вы могли это сделать и в каюте.

– Там я одна, а иногда молчать лучше вдвоем.

– Интересная теория.

– Конечно, вам ли этого не знать!

Настройщик не стал скрывать своего удивления, но вновь удержался от вопросов. Она посмотрела на него недовольно и вдруг взорвалась, почти перейдя на крик.

– Какого черта вы меня обманываете? Какая вам польза?

– Почему вы решили, что я вас обманываю? – спросил он спокойным голосом.

– Потому вы не тот за кого себя выдаете! Я достаточно наблюдала за вами. Из разговоров с пассажирами я узнала, что вы представились Настройщиком. Ясно, что не музыкальных инструментов, я думаю больше человеческих душ…, – она замолчала.

– Если вам так хочется думать, не буду вас разубеждать. Что касается душ, то это очень сложный инструмент. Кто только на нем не играет: и сами владельцы, и другие пытаются, а нот никто не знает. Вот от этой беспорядочной игры она и расстраивается, а настраивать некому, не научились. Вот она и идет в разлад с разумом.

– Душа редко в ладу с разумом, у них разные цели.

– Не согласен. Цель одна – дать радость жизни человеку, чтобы он наслаждался жизнью, ставил цели и достигал их. Жил в ладу с собой и другими, и как можно меньше огорчался, хотя этого избежать невозможно. Вот разум и пытается успокоить душу.

– Если он есть.

– Он есть у всех, но у каждого свой диалог с душой.

– Вот именно. Я думаю, что вы как раз и являетесь помощником, проводником, чтобы наладить этот контакт, когда он рушиться.

– Если вам так удобно думать, не возражаю, – согласился Настройщик.

– А что тут думать! Вы наблюдаете за людьми, изучаете их. Я это заметила, не отказывайтесь. Для чего? – воскликнула она, глядя ему в глаза. – Пытаетесь их познать?

– Чтобы познать других, надо сначала познать себя. Вот вы можете с уверенностью сказать, что знаете себя?

Женщина промолчала, опустив голову, а он, глядя на нее, произнес с укором: – Вот видите. Мы порой сами не знаем, как будем вести себя в той или иной ситуации. Можем говорить все что угодно, но реалии, увы, другие.

– Да, реальность вносит коррективы. Я никогда не могла бы даже предположить, что попаду на столь странный корабль, в столь странное общество.

– Почему странный корабль?

– Хотя бы потому, что у него одна пассажирская палуба, а вторая закрыта, да и первая затянута сеткой. Я не видела ни одного члена команды, но при этом вам удается договориться об обеде, да и эти напитки, – она указала на стол, – откуда появились. Пассажиров мало. Много таинственного, непонятного.

– Если это не понятно вам, это не значит, что здесь глубокая тайна. Значит, вы не входите в круг лиц, кому все ясно. Что касается корабля, то зачем большой, если пассажиров не много, а команда, возможно, не хочет мешать. А пассажиры – такие, какие есть, они вас, чем не устраивают?

– А есть другие, кроме тех, что я видела?

Настройщик пожал плечами и развел руками, давая понять, что не знает, а может быть не хочет говорить.

– Понятно, вопрос на сообразительность, – не получив ответа, ответила она сама. – Но согласитесь, они такие разные, что представить себе, что они все могут встретиться в другом месте очень сложно. Они из разных слоев общества.

– Не знаю, возможно, вы и правы, но что гадать, они же здесь. А вы хотели бы, чтобы они были все одинаковые и в другом месте?

– Вы поняли, что я имела в виду.

– А вы случаем не детектив? – спросил Настройщик улыбаясь.

– Иногда близка к этому. Я – журналистка и сюда попала потому, как хотела узнать, посмотреть, что это за странный корабль и куда он направляется, так тихо и без фанфар.

– И что увидели?

– Честно, не поняла.

– А что хотели?

– Необычное, и в какой-то мере мне это удалось. Более необычного судна и такого сбора пассажиров я не видела. Догадываюсь, что это за пассажиры.

– Не говорите мне о своих догадках, – попросил Настройщик, – вдруг я с ними не соглашусь, а хотелось бы остаться при своем мнении, не вступая в дебаты.

– Хорошо, пока оставлю при себе. Я надеюсь, вы еще раньше поняли, что мой образ проститутки, не отражает мою реальность, и он не ввел вас в заблуждение.

– Ну, если судить по профессии, то иногда журналисты и являются теми, кого вы пытались изображать, но я догадался.

– Каким образом?

– Вы переигрывали, так не появляются в обществе, здесь не бордель.

– Но зато иногда это срабатывает. Люди не церемонятся в отношении проституток и становятся более откровенными. Снимая, даже мысленно с меня одежду, они не замечают, что мысленно раздеваются сами, что оголяют не только тело и становятся беззащитными.

– И вы говорили мне об изучении? Выши методы более грубы.

– Да бросьте вы! Не надо пытаться изображать себя таким сентиментальным. Важен результат.

– Я бы предпочел остаться сентиментальным, и если со мной захотят поделиться, то лучше пусть будут одеты, даже мысленно.

Все это Настройщик говорил спокойным, ровным голосом, интонация была абсолютно одинаковой, даже несколько убаюкивающей.

Женщина засмеялась: – А вы в чем-то правы. В вас подкупает, ненавязчивость, мягкость общения, даже я, чуть приоткрылась.

– Чуть?

– Чуть.

– А чтобы вы сами хотите в этой жизни?

– Что хочу? Вопрос кажется простым, но ответить на него сложно. Не думаю, что буду оригинальной. Мне хочется впечатлений, конечно положительных, новых знакомств, больше путешествовать, меняя места. Но когда то и этим пресыщаешься и подругой становиться хандра…И, однажды, поняв, что уже взяла свое исчезнуть, совсем, чтобы старость не обезобразила.

Настройщик улыбнулся тихой, какой-то умиротворенной улыбкой и произнес: – Знакомо. Я тоже раньше был другим. По молодости мы гоняемся за ветром, да и вообще человек склонен бежать за тем, что от него ускользает. Но проходит время, и начинаешь смотреть на мир иначе, набираясь опыта в погоне за призраком своей идеи. Приходишь к выводу, что, не проще ли махнуть рукой на то, что не достижимо! Мы с вами смотрим на мир по-разному.

– Досадная, правда – досадного мира. Мне приходилось много общаться. Знаете, один сатирик сказал «Что хочется сделать, забравшись вверх? Плюнуть вниз». Так вот, я порой ловила себя на мысли, что те, кто забрался наверх, плюют на тех, кто внизу. Хорошо, что у корабля нет парусов, а то кому-нибудь могла прийти мысль забраться на мачту и возможно не плюнуть, а прыгнуть вниз, решив свои проблемы, которые есть у каждого.

– Так может и палуба затянута, чтобы избежать чего-то похожего.

Она оставила его реплику без ответа, а он продолжил, – Хорошо, ну раз уж вы такая наблюдательная, – перевел разговор Настройщик, – то, что вы скажете о пассажирах?

Она немного подумала, словно собираясь с мыслями, и решилась.

– Монах – это побег от себя, впрочем, как и все здесь. Он в прошлом профессиональный игрок в карты. Видимо нервы стали сдавать, и испытал стресс, что вынужден обратиться к душе, а может быть хочет замолить грехи. Не думаю, что он сильно верующий. Мир игроков – жесток.

– Да, там никому верить нельзя, – поддержал Настройщик. – В любой азартной игре, нервы натянуты. Даже самые опытные истощают свою нервную систему, а где тонко, там и рвется. Оставаясь один на один с собой, они сдуваются как шарик, и порой даже зеркало не видит их истинного состояния, лица. Они не смотрятся в него.

– Думаю, вы правы. Легионер – так он оказался более порядочным, чем нужно в его профессии, вот и сбежал, очевидно, от тех кошмаров, что видел или творил. Не удивлюсь, если его мучают ночью кошмары прошлого. Врач, наверное, сбежала от родных, да врач ли она? Ее проблема, что она потеряла семью. Художница, Застенчивая, Домохозяйка – эти просто, как безмозглые курицы, бегут, не видя куда, прикрываясь надуманными комплексами. Миллионы других живут и нормально себя чувствуют в подобных условиях.

– Но это не значит, то те правы. Может быть, они смирились.

– Может быть, но это тоже не выход. Вопросы надо решать на месте, они от смены места жительства не исчезают. Хотя возможно новые лица чем-то им помогут.

Она сделал паузу. – Бизнесмен, так тот возможно просто сбежал от кредиторов, хотя нервы от страха потерять бизнес тоже сдают. Среди них есть такие, кто, заработав большие деньги, продают бизнес и уходят на покой, уезжая подальше от прошлой жизни, это их спасает. Писатель – так это больной на голову. Чтобы понять, что пишешь, надо писать, а не использовать свою голову, как копилку для слов. Нищий, наверное, один из них, кто действительно хочет оторваться от прошлого, а для этого ему нужно время, чтобы привести свои мысли в порядок. Музыканты народ ранимый.

– Рассуждаете вы здравомысляще.

– Все мы в этом мире мыслящие, а уж здраво или нет видно со стороны. Я никого не забыла?

– Почти.

– Ах, да. Про себя что говорить, я уже приоткрылась, говоря о других.

– Если приоткрылись, значит, вам это было необходимо.

Она чуть скривила губы: – Нет. Мне хотелось понять вас, увидеть вашу реакцию. Не знаю, то ли вы пассажир, то ли нет.

– И?

– Вы и то и другое. Все время были с нами, но, как и упоминала, ничего о себе.

– Но это не так важно. Я мог бы и солгать, наговорив все что угодно, но иногда проще промолчать, чтобы избежать вопросов. Но пассажиры тоже рассказали о себе не все, так отдельные эпизоды, мнения, как бывает, когда люди волею судеб оказываются вместе в пути. И что вас заставило приоткрыться?

– Надежда на ответную откровенность.

– Откровенность слишком дорогое удовольствие, за него всегда приходиться расплачиваться.

– Это верно, я не раз расплачивалась.

– Больно было?

– Не то слово. Когда предают, унижают, высмеивают, то боль трудно унять, а вместе с ней приходит гнев.

– Плохой спутник.

– Плохой. Физическая боль проходит быстрее.

– Это было связано с профессией?

– С ней.

– Зачем тогда выбрали? Или нравиться копаться в чужом белье, чужих душах?

– Не все копаются. Мне интересно понять причины поступков людей, что их побудило, о чем думают. Я не лезу в души, я пытаюсь понять их.

– Как в данном случае?

– Наверное, да. Не могу сказать, что много услышала для себя нового, но и этого порой достаточно, чтобы попытаться понять чужую беду, боль, состояние.

– Увы, понять нельзя, надо быть тем человеком, а часто и просто не нужно. Не нужно тревожить внутренний мир человека, если он с ним в согласии.

– А если нет?

– Тогда да.

– Вот я и пытаюсь.

– Тогда надо было идти в психологи.

Она отрицательно покачала головой: – Я не выдержу.

– Вам виднее, но хочу заметить, что в общении со мной, вы лукавите.

– В чем? – удивилась она, вскинув голову.

– На этот корабль не продавали билетов, так что не всему сказанному вами можно верить. Особенно проникновению на корабль.

Глаза ее чуть помутнели, она опустила голову и оставила без ответа его последнюю фразу. Настройщик внимательно наблюдал за ней.

– Вы правы, – глухо произнесла она, помолчав, – не продавали. Я здесь не случайно, как видимо и все. Моя жизнь – калейдоскоп событий, впечатлений, где мне порой уже трудно понять, где, правда, а где ложь, где вчера, а где завтра. Иногда, кажется, что я живу только сегодняшним днем, без прошлого и надежды на будущее. Всплески озарения так кратковременны, а затем снова все погружается в туман тишины и однообразия… Скучно жить в тумане, не видно ничего, вот потому и наблюдаю за остальными.

Она подняла голову: – Пойду я. Я устала и хочу отдохнуть.

Настройщик не стал ее удерживать, и она, поднявшись, тихо вышла из салона.

Настройщик еще посидел, погрузившись в свои мысли, а затем также покинул салон, который на это раз остался пустым.

Эпилог

– Проходите, доктор, проходите.

В каюту капитана зашел мужчина, и молча пройдя к креслу, сел в него; перевел взгляд за окно, где темноту палубы освещал свет каюты.

– Хотите выпить?

– Не откажусь.

Капитан встал, достал из шкафчика коньяк, два стакана, наполнил оба на четверть и протянул один доктору. Тот взял, поднес, вдохнул аромат и сделал глоток, подержал во рту, проглотил и кивнул головой в знак признательности, отдавая должное качеству.

– Плохого не держим, – заметил капитан. – Завтра прибудем на место.

– Мне это известно, не известно, что будет потом.

– Думаю, что не все так плохо.

– Я тоже, иначе, зачем я здесь.

– Вы были все время с ними? И в каком статусе?

– Под видом Настройщика.

Капитан помолчал, и заметил: – Вот и подходит к концу это самое странное плавание в моей жизни.

– Почему странное?

– Я иногда слышал их разговор с верхней палубы, да и к салону тихонько подходил. Признаться, я не заметил в их поведении и рассуждениях ничего, что позволило бы даже заподозрить, что они сумасшедшие.

– А вы уверены, что они сумасшедшие?

– Ну, не я же!

– Расскажу я вам притчу о сумасшедшем мире. Не знаю, чья она, но послушайте.

«В одном королевстве жил могущественный колдун. Однажды он приготовил волшебное зелье и вылил его в источник, из которого пили все жители королевства, и стоило кому-нибудь выпить этой воды, и он сразу же сходил с ума.

Вскоре все жители королевства, сошли с ума, но королевская семья брала воду из отдельного колодца, до которого колдун не смог добраться, поэтому король и его семья продолжали пить нормальную воду и не стали сумасшедшими, как остальные.

Увидев, что в стране хаос, решил восстановить порядок и издал ряд указов, но когда поданные короля узнали о королевских указах, они решили, что король сошел с ума и поэтому отдает безумные приказы. С криками они направились к замку и стали требовать, чтобы король отрекся от престола.

Король признал свое бессилие и уже хотел сложить корону, но королева подошла к нему и сказала:

«Давай тоже выпьем воду из этого источника. Тогда мы станем такими же, как они».

Так они и сделали. Король и королева выпили воды из источника безумия и тут же понесли околесицу. В тот же час их поданные отказались от своих требований: если король проявляет такую мудрость, то почему бы не позволить ему и дальше править страной? В стране воцарилось спокойствие, не смотря на то, что ее жители вели себя совсем не так, как их соседи.

И король смог править до конца своих дней».

– Так это частности, я видел страны, где точно живут безумные люди.

– А вы дослушайте.

«Через много-много лет правнук колдуна сумел создать более сильное волшебное зелье, способное отравить всю воду на земле.

Он вылил это зелье в один из ручьев и, через некоторое время, вся вода на земле оказалась отравлена. Люди не могут жить без воды, и вскоре на земле не осталось не одного нормального человека. Весь мир сошел с Ума. Но никто об этом не знает.

Но иногда на земле рождаются люди, на которых это зелье почему-то не действует. Эти люди рождаются и растут совершенно нормальными, и даже пытаются объяснить остальным, что поступки людей безумны. Но обычно их не понимают, принимая за сумасшедших».

Доктор замолчал, многозначительно посмотрел на капитана и с грустью произнес: – Вы уверены, что мы не из этой притчи? И у нас на Земле живут люди, на которых реальность нашего мира действует иначе. Они ее не воспринимают. Они, живут по каким-то своим законам природы, понятиям, принципам и совершенно нормальны, и также иногда пытаются объяснить другим, что поступки и мысли тех об устройстве мира безумны. Но их принимают за сумасшедших. Так что вопрос, кто есть кто?

– Вы хотите сказать…

– Я ничего не хочу сказать, кроме того, что все зависит от того, по какую сторону стекла стоять, когда смотришь на мир.

– А почему у них такие странные роли, как я понял безымянные.

– Каждый сам придумал себе свой образ. Почему я не знаю. Да это и не важно.

– А в реальности?

– Кто?… Я не могу говорить о них подробно – врачебная тайна, так вскользь, чтобы еще раз понять их.

Бомж, он музыкант. Талантливый композитор, его музыку слушают во многих странах. Музыка затрагивает самые тонкие струны души, видимо где-то он и порвал их. Произошел надлом и он сбежал. Сбежал от того, что его окружало, напоминало о прошлом, и стал жить среди бомжей, по их неприхотливым потребностям, в мыслях с собой. И друзья и близкие сильно переживали его исчезновение, искали и, наконец, нашли; сумели убедить, что надо вернуться. Пока он согласился на смену обстановки, чтобы прийти в себя, если захочет.

Писатель. Он, конечно, чудаковатый, но добрый. Он действительно писатель. Его настоящую фамилию я назвать не могу, как и остальных. Он профессор философии, написал много трудов, публиковался, и книги его читают, в наше вечно торопящееся время. Есть у него и специальная литература по философии, есть и художественная. Его вклад в философию развития мира, трудно оценить. Все свои труды он посчитал пустыми, а главная книга – книга жизни. Замкнулся, перестал читать лекции, на которые собирались полные залы. Мы не знаем что такое мозг и где предел его возможностей, но видимо есть, раз устает. Вот наш писатель и решил, что ему нужен отдых, покой для осмысления.

Врач. Тоже профессор, только медицины. Делала гениальные операции. У нее очень чувствительные руки, которые, кажется, работают самостоятельно, хорошо умеет ставить диагноз, чувствует болезнь. Желающих попасть к ней, очень много, а отказывать она не умеет. Работала на износ. Ее жизнью была работа, но вылечить всех не возможно. У нее личная трагедия, которая наложилась на профессиональную. Ей стало трудно оперировать, а без этого она уже не умеет жить. Думаю, что все обойдется.

Есть среди них и Застенчивая. Бой-баба. Очень жесткой была, а уж, какая стерва, по отзывам, что еще поискать. Умна. Образована. Прекрасно разбирается в экономике, финансах и как у многих личная трагедия. Результат – переоценка ценностей, а значит и душевный срыв.

Художница. Ищет искусство последнего мазка, чтобы сделать все картины гениальными, научить этому ремеслу других. Хотя ее картины висят во многих музеях. Но вот решила, что исписалась, а мазней заниматься не хочет. Поэтому в поисках, только получается самой себя.

Бизнесмен. Владелец крупного состояния, и преуспел. Состоял на государевой службе, сделал много дельных предложений, которые не всем понравились, так как затрагивали личные интересы. Работал без отдыха, а организм и не выдержал. Сорвался. Когда его попытались вернуть, то ему уже требовался покой и лечение.

Легионер. Кадровый военный. Любимец солдат. Часто бывал в горячих точках и что такое смерть знает не понаслышке, видел не однократно. Его солдаты внесли с поля боя. Как выжил, не знаю, а может быть договорился со старухой или вообще косу отобрал. У него сильная контузия. Хороший стратег, организатор, не пропадет, только вот после контузии, ему тяжеловато, да и прямолинеен. Многим чинам говорил, что думает, терпели, нужен был, а потом отправили ко мне после контузии.

Проститутка. Нормальная молодая женщина, только профессию выбрала тяжелую – журналистика. Работала и репортером, видела кровь, смерть. Вскрывала коррупцию. Как следствие, ее начали травить, угрожали. После одного покушения, сломалась психика. Нервы не выдержали.

Монах. Это ученый. Я не знаю, что он там изобрел или открыл, но что-то такое, что повлияло на него самого. Вот и решил, успокаивать душу, а может она его. Ученые, они же одержимые в работе, и лишь когда что-то откроют, понимают, что это нечто, что может погрузить мир в хаос, а закрыть, обратно не получится. Он это понял и пытается уйти от прошлого.

Домохозяйка. Никакая она не домохозяйка, она юрист, а точнее судья. Пыталась работать честно, при том всегда. Не дали, должны быть исключения. В этом сумасшедшем мире нельзя быть белой вороной, поэтому ей кажется, что все от нее чего-то хотят.

Сделав паузу доктор, заметил: – Так, что люди они, капитан, люди. У каждого за спиной знания и опыт, которые не всегда востребованы, и которые сыграли с ними шутку. Кто знает, может быть, мы с вами пытаемся сохранить часть золотого фонда человечества, увозя его.

– Тогда кто же вы, доктор?

– Я!? Я, как и вы, простой человек, наверное, обыватель, которого многое устраивает, лишь бы не трогали. А они обычные люди, но возможно им в придуманных ролях легче воспринимать действительность… Легче, но не проще. У них есть родственники, которые надеются вернуть их к привычной жизни нашего безумного мира.

– Но каким бы он, ни был, он чудесный.

– Не могу не согласиться.

– А они захотят возвратиться в наш мир?

– Вот этого я не знаю. Может быть, кто-то и вернется, а кто-то и нет. Их прежняя жизнь по разным причинам ослабила нервную систему. Если кто пойдет на поправку, то не уверен, что они даже захотят вернуться. Они не опасны, но все-таки бывают приступы. Вот и решили лечить их в другой обстановке, вдали от цивилизации, в тишине. Там частная лечебница.

– А почему на острове?

– Там им спокойнее.

– Им?

– Именно. В первую очередь им.

– А во-вторую?

– Окружающим. Чем меньше их слышат, тем спокойнее остальным. Не все готовы выслушивать их мнение.

– Но в их рассуждениях проскальзывает здравый смысл.

– Это у нас он проскальзывает, а у них он просто есть.

– А вы не боитесь, что они будут жить на острове, и что вокруг вода.

– Если сумели не утонуть в волнах нашей жизни, то в реальных волнах они не утонут, в них живет инстинкт самосохранения, чего уже нет у тех, кто остался.

Н. Новгород 2013 г.

Остров цензоров

1

За несколько месяцев до развития событий.

Солнце клонилось к закату, и его диск был уже почти скрыт верхушками деревьев. Оно еще пыталось пробиться сквозь кроны, но вечерние сумерки уже поднимали свои тени, идя на смену свету. Тени от деревьев удлинялись и уже достигали дома. Тишина за окном была наполнена успокоением. Последними лучами солнце играло на снегу. Ослепительно белый, он отбрасывал от своих кристаллов зайчики света.

На все это великолепие зимней, чистой природы смотрел мужчина, стоящий у окна. Его фигура четко выделялась на фоне света. Он словно вглядывался вдаль уходящего дня. Сквозь большое окно, от пола до потолка, он видел среди деревьев аккуратно очищенные асфальтовые дорожки, уходящие вглубь парка. Тишина создавала ощущение пустоты. Ни одного человека не было видно, никто не прогуливался среди деревьев, наслаждаясь красотой зимнего вечера. Да и не могло быть. Закрытая территория.

Мужчина был среднего роста, одет он был в бежевую рубашку и черные брюки. Пиджак отсутствовал, что создавало некоторую неофициальную обстановку.

– Абсолютной свободы не бывает. Это иллюзия, – сказал он, не поворачиваясь и было понятно, что фраза прозвучала после паузы ранее начавшегося разговора, – человек ограничен в своих поступках в течение всей своей жизни. Нам ли с вами этого не знать. Как ни банально, но, даже находясь в утробе, человек уже не свободен, родиться или нет. И так всю жизнь. Чем выше поднимаешься по служебной лестнице, тем слабее ее перила. Кто этого не прошел, думает, что свободы больше. Увы, как они ошибаются. Возможно, это звучит цинично, но цинизм на уровне государства – это уже государственная политика. Стратегия, можно сказать. Возможностей больше, а вот свободы меньше. Свобода – это не вседозволенность. Кто так думает, живет иллюзиями, кто озвучивает – их продает. Мы с вами не можем торговать иллюзиями. Они хрупки. Если их разбить, даже случайно, то человек предстает перед фактом, что ее забрали. Кто мы для него? Враги. Поэтому стоим перед вопросом, а надо ли забирать ее.

Он повернулся. В комнате кроме него было еще двое мужчин. Оба сидели за столом и слушали говорящего. На столе стояли чашки для чая, чайник, печенье, конфеты. По всему было видно, что обстановка непринужденная.

Один из сидящих мужчин был лет пятидесяти. Посмотрев на повернувшегося, он сказал:

– Это не может длиться вечно.

– Не может. Процесс надо контролировать.

– Прозревать начинают. Я думаю, необходима серьезная информация в СМИ. Иначе погрузимся во тьму.

– Ну, это ты хватил. Не настолько все плохо, – ответил стоявший у окна, а затем подошел к стулу, на котором висел пиджак и сел, – есть еще время. Но согласен, пора переходить к более решительным действиям. Когда я у себя в кабинете, у меня иногда складывается впечатление, что его стены выложены из чиновников. При этом стоят так плотно, что никакая информация не может проникнуть, чтобы не быть подверженной цензуре. А что творится на местах? Удельные княжества. Та же стена поруки, коррупции, равнодушия. Ее необходимо пробить. Это нелегко. Они стоят насмерть. И, если быть объективным, порой, и заменить не кем.

Его собеседники внимательно слушали и понимали его состояние. Им ли было этого не знать. Это они давали ему информацию о состоянии дел. Как ей распоряжается хозяин кабинета, они могли только догадываться.

– Необходимо проанализировать печатную прессу и посмотреть, какие журналисты у них работают, – подал голос третий, до сих пор молчавший мужчина, – в итоге выбрать нескольких и, поработав с ними, начинать серию статей. Это найдет отклик.

– А насколько они самостоятельны в суждениях? Насколько свежо их восприятие? – сказал высокий, – Насколько они беспристрастны?

– Только суд может быть беспристрастным. Вернее, должен быть, что не скажешь о текущем состоянии. Слишком много вариантов по судебным решениями, много эмоционального, а не редко и исполнения указаний от вышестоящих, – парировал хозяин кабинета, – Сергей Львович, возьмите на себя эти функции общения с журналистами.

– Хорошо.

– Валентин Петрович, ты не устал от лизоблюдства? От того, что эти мелкие чиновники словно пытаются тебя облизать и заглядывают в глаза своими лживыми глазками. Порой после рукопожатия хочется пойти и вымыть руки.

– Бывает. Но будем считать это издержками профессии. Платой за свою работу, свой пост.

– Платой должен быть результат того, что делаешь не зря и не для себя.

– Сферу ограничим только публикациями или будем рассматривать и телевидение?

– Нет. Телевидение продукт коллективного просмотра. Мало кто смотрит его в одиночестве. В массе своей посмотрят катастрофы, различные ЧП. Посмотрев и обсудив дома или на службе, большинство информации стирается. Нам нужно достучаться индивидуально, – он замолчал, а затем словно что-то обдумав, продолжил, – публикация это индивидуальное лекарство для мозгов. И с помощью этого лекарства мы должны попытаться направлять мысли и действия. Общего лекарства не бывает. Коллективное чтение не популярно, поэтому читая, человек пропускает информацию через свое «я», насколько она созвучна его мыслям. Поэтому ограничимся печатными изданиями.

– А интернет?

– Подумайте. Я не против.

– О личном и общем писал Герман Гессе в «Паломничество в страну востока» говоря, что следуя общим идеалам, сражаясь под одним общим знаменем, каждый несет свою собственную мечту и, если она не совпадает, то результата не достичь, – сказал Сергей Львович.

– Вот именно. И нам надо попытаться под общее знамя привлечь людей со своими мыслями, которые схожи с нашими.

– Вы думаете, получится? – спросил Валентин Петрович.

– А иначе все рухнет. И чтобы ни говорили о сделках с совестью, в этом вопросе я не хочу с ней договариваться. Я хочу попытаться изменить ситуацию.

– Что будет проходить красной нитью публикаций? – спросил Сергей Львович.

– Темы могут быть разные. Не стоит касаться коррупции, там правоохранительные органы работают. По фактам и так возбуждают дела. Результат их, к сожалению, не всегда положительный. Кстати, при наличии отрицательного результата, можно поднимать эту тему. А главное – равнодушие. Равнодушие чиновников, их бездействие. Разрыв между богатыми и бедными. Равнодушие самих граждан к фактам беззакония. Кто-то из древних сказал: «Не бойся врагов – в худшем случае они могут убить тебя. Не бойся друзей – в худшем случае они могут предать тебя. Бойся равнодушных – они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существует на земле предательство и убийство».

Сергей Львович знал, что эта фраза принадлежит литературному герою Роберту Эберхарду. Но мало кто знал, что истинным автором является польский писатель Бруно Ясенский. Но он не стал говорить этого, так как знал, что бывают моменты, когда показывать свою образованность не стоит, лучше держать при себе.

– Все время создавать видимость системного порядка не получится. Пора менять систему прохождения информации. В обе стороны, – продолжил хозяин кабинета, – Не надо стараться все разрушить. История уже знает немало примеров, что было дальше. Менять надо постепенно без спешки. Для продвижения наших вопросов и контроля нам необходимы СМИ. Нужна поддержка населения, не бурная, а так, чтобы были высказывания недовольства. Все в пределах разумного.

Пока он говорил, оба собеседника слушали со спокойным выражением лиц, без всякого подхалимства. Они давно вместе работали и те доверительные отношения, что сложились и являлись итогом того, что их здесь было трое. Оба они были проверенными людьми и знали свое место в иерархии, и, конечно, догадывались, что кроме них есть еще ряд лиц, кто в курсе обсуждаемого вопроса.

– Так что Сергей Львович, найдутся у нас журналисты, которые смогут правильно освещать темы? Нам нужны не просто профессионалы, нам нужны аналитики в этом вопросе. Люди не просто умеющие грамотно писать, но думать над тем, о чем пишут.

– Уверенно сказать не могу, но думаю, найдем.

– Хорошо. Для решения вопроса по журналисту срок две недели. А для начала его работы 2 месяца. Ждать нет времени. Пора работать.

Он встал из-за стола. Собеседники тоже поднялись. Он обошел стол и попрощался с каждым за руку.

– Всего доброго. И, Сергей Львович, по окончании работы не надо бросать журналиста на произвол. Не хорошо.

– Само собой.

Когда гости вышли из кабинета, его хозяин, оставшись один, подошел к маленькому столику в углу, на котором стояло несколько телефонов. Сняв трубку одного из телефонов и набрав короткий номер, он сказал: начинаем потихоньку. Без суеты. Да, занимаются они. Я им доверяю. По текущим моментам я их не контролирую, они свое дело знают. Будем отслеживать со стороны.

Положив трубку, он снова подошел к окну. Солнце уже скрылось, и на снегу играли блики от фонарей. По его выражению лица не понятно, то ли он любуется красотой природы, то ли думает о чем-то своем.

В это время его гости уже садились в машину.

– Сначала меня на работу, а потом Сергей Львович куда скажет, – дал поручение водителю старший по возрасту Валентин Петрович.

– А куда скажет Сергей Львович и так ясно, – подал реплику Сергей Львович, – на работу.

– Не бережешь ты себя!

– А ты бережешь. Сам-то куда едешь?

– Да ладно, оба хороши. Семьи видим по выходным и то не всегда.

– А ты по-другому можешь жить? Нет.

– Зачахнем.

– Деревья умирают стоя.

– Это верно. Но что касается вопроса, недели тебе хватит?

Их разговор указывал, что они вместе уже давно. Они уже не обижались друг на друга, если дело доходило до спора. Они берегли свои отношения, так как понимали, что в одиночку сломают. Когда машина остановилась у административного здания, Валентин Петрович сказал:

– Прибыли. Как только сразу звони. Пожелания супруге.

– Передам.

Приехав на работу, Сергей Львович вызвал начальника по работе со СМИ и попросил подготовить список журналистов, работающих на темы государственности, социальных вопросов, но толковых.

– Когда сделаешь?

– Через час.

– Так быстро?

– Да мы уже давно ведем картотеку специалистов по направлениям.

– Молодцы.

Через час на его стол лег список из десяти фамилий.

– Ясно. А есть такие у тебя в картотеке, как бы сказать… Ну, у кого взгляд свежий, «не замыленный». Чтобы по-новому мог взглянуть на проблему. Может, кто за границей?

На стол лег еще один список из трех фамилий.

– Кого сам порекомендуешь? Человек трех.

Тот отметил две фамилии из большого списка и одну из короткого.

Посмотрев на фамилию, отмеченную в коротком списке. Сергей Львович спросил:

– Репортер?

– Не только. Умеет трезво мыслить. Брал интервью у разных государственных деятелей. Умеет ставить вопрос, умеет преподнести материал.

– Отношение к спецслужбам?

– Нет.

– Подбери мне публикации этих троих. Я посмотрю. Денька через три представь. На сегодня все.

2

Он открыл знакомую дверь и шагнул за порог. Доводчик медленно прикрыл ее, и он остановился, приглядываясь к полумраку.

«Да, здесь ничего не изменилось, что, в общем, приятно. Смена интерьера и обстановки всегда отвлекает внимание от главного – людей, сидящих в зале за столиками. А лица, хоть и есть новые, но многие узнаваемы. Что радует. Давно я здесь не был», – подумал про себя Виктор, – «Как приятно окунуться в знакомую атмосферу. Почувствовать знакомые запахи, увидеть почти родные знакомые лица».

Он стоял на пороге небольшого бара в родном городе, после долгого отсутствия. Здесь он раньше был завсегдатаем. Немногие знали расположение бара, но постоянная клиентура помогала существовать заведению, расположенному чуть в стороне от людных улиц. Кто знал, тот сворачивал с шумной улицы в тихий переулок, даже тупичок, где вдоль обочины у тротуара стояли машины. И лишь пройдя шагов десять можно было увидеть вывеску «Бар». Если заглянуть в переулок с улицы специально, можно было его обнаружить. Но кому это нужно, заглядывать в переулки-тупички?

Как хозяин умудрился его здесь открыть? На что рассчитывал? Не известно. Но не просчитался. Тупичок был в длину метров сто. Далее дорога упиралась в каменный забор, за которым находилось здание какого-то учреждения.

В этом тупике иногда проходили разборки между особо разгоряченными посетителями, но без крови. В баре все быстро пресекалось. Лишь немногие знали, что у бара есть второй выход и с молчаливого согласия бармена им пользовались избранные завсегдатаи. Виктор ранее был в их числе.

«Да, время здесь словно остановилось», – подумал он. Увидев, что бармен обратил на него внимание, Виктор поднял руку в знак приветствия и направился к стойке.

– Привет, Степаныч! – сказал он, подойдя к стойке.

Бармен протянул ему руку для рукопожатия через стойку и ответил: – Привет, Виктор!

Он сделал ударение на последний слог. Он всегда его так называл.

– Ты меня еще помнишь?

– Да вас, постоянных, хоть и бывших, я и на том свете буду помнить. Ваши лица, вкусы, характеры отпечатались в моей памяти как индивидуальные отпечатки пальцев в досье.

Бармен был коренастым мужчиной лет за пятьдесят. Уже начинающий лысеть, с пышными усами. Говорил он спокойно, разделяя и взвешивая слова. Словно пробовал их на звук. Не суетился, как молодые, в современных барах стараясь угодить клиенту. Ему не нужно было удивлять жонглированием и сноровкой. Он брал спокойствием. Степаныч был, как визитная карточка бара с момента его открытия. Иногда завсегдатаи говорили, если договаривались о встрече «У Степаныча увидимся». Его манера общения подкупала. Вроде бы простой на вид, но чувствовалось, что есть грань, за которую переходить не следовало.

У него были крепкие руки с большими ладонями, так что когда он брал бутылку, казалось, что она не выдержит и разлетится на части. Никто не знал о нем. Кем был ранее, откуда взялся, где живет. Ничего. Но была в нем внутренняя сила, да и внешняя тоже. Его не боялись, его уважали.

Сегодня он был одет традиционно для себя: клетчатая рубашка, джинсы. Он производил впечатление бармена из старых вестернов.

– Как всегда? – спросил Степаныч.

– А ты помнишь?

– Не то слово.

– Тогда давай.

Степаныч достал бутылку виски, налил в стакан на три пальца, бросил в него два кубика льда. Он, молча, положил на стойку деревянную подставку и поставил на нее стакан. Виктор, взяв стакан, поднял его в знак приветствия. Степаныч в ответ кивнул и отошел к концу стойки вправо, где подошел клиент.

Виктор поудобнее уселся на высоком барном табурете, отхлебнул и почувствовал вкус, который приятно лег на язык.

«Молодец, Степаныч! Не испортился. Всегда был честен. Во всяком случае, в дозах. Не обманывал, не разбавлял. Хотя, кто его знает, как по отношению к другим», – подумал Виктор.

Он стал рассматривать небольшой зал, его посетителей, которые отражались в зеркале барной полки, уставленной бутылками с различными этикетками. Ему не хотелось пока общаться ни с кем. Хотелось побыть просто в знакомой обстановке, которая была ему приятна. Он знал, что за углом стойки есть еще один небольшой зал. От входа его не было видно. Там обычно сидели завсегдатаи. В любое время можно было там встретить кого-либо из знакомых и без обязательств, просто поговорить, коротая вечер.

Степаныч освободился и подошел к Виктору.

– Давно приехал?

– Вчера. И, как видишь, сразу к тебе, Степаныч! Не поверишь, там все не так. Не хуже, но не так. Какой-то дух не тот.

– Не хватает авантюризма?

– Точно. Точно подметил. Хотя мы здесь тоже этим не отмечались, но все же.

– Ну да. Это ты другим рассказывай. Не было у вас авантюр.

– Может быть. Но, наверное, это просто кураж.

– Пусть так. Надолго?

– Думаю, да. Надеюсь. Закончилась моя командировка.

– Сколько тебя не было? Лет пять?

– Да, пять лет. Пять долгих лет пребывал я за пределами страны. Вначале все было интересно, любопытно, а потом хотелось домой.

– Что так?

– Не знаю. Я много ездил и видел не мало. Приходилось бывать и в опасных местах. Всякое бывало. Будет повод, расскажу. А у вас здесь что нового?

– Здесь конкретно ничего. Так, если кто-то перестал ходить, кто-то появился новый. А в остальном за дверями бара все новое.

– Да, это мне предстоит еще увидеть и понять. Информация была в основном из прессы или так в результате отдельных разовых встреч. Но не факт, что информация была объективна.

– Самое главное, это все-таки понять. Увидеть блеск и нищету это одно, а понять, почему так, это другое.

– Степаныч, ты стал философом?

– Общаясь с вами, кем только не станешь.

Виктор во время разговора отпивал из стакана и, сделав последний глоток, опустошил его. Степаныч, не спрашивая, повторил.

– Есть здесь кто из старых?

– За углом сидят, как обычно. Твои коллеги по работе. Евгений, Петр, Сергей. Может, еще кто.

– Спасибо, Степаныч. Расчет как всегда?

– О чем разговор.

Завсегдатаи рассчитывались при уходе. И никто ни разу не обманул Степаныча, как и он не обманывал, называя, сколько было взято. Бывали случаи, отпускал в долг, который обязательно отдавали.

Виктор слез с табурета и, держа в руке стакан, направился влево вдоль стойки. Дойдя до угла, он остановился и окинул взглядом маленький зал, скорее нишу, в которой стояли всего три столика, каждый рассчитанный на четверых. Столики стояли как бы треугольником, но между ними было свободно, чтобы посетители не мешали друг другу.

Музыка в баре была всегда негромкой. В основном звучал блюз, джаз, легкий рок, так чтобы по ушам не било. Здесь не танцевали, здесь общались.

Виктор увидел своих старых знакомых. Они сидели за крайним столиком у окна, которое сквозь тонированное стекло только намекало на свет. Солнце в тупичке не задерживалось даже в самый яркий день.

Его коллеги что-то обсуждали и были увлечены беседой. Евгений, почувствовав постороннего, поднял голову и встретился глазами с Виктором.

– Такая мать! – только и произнес он.

Его собеседники, повернув головы, лишь добавили, – Это точно.

Виктор подошел к столику. Все встали и, пожав руки, чуть приобнялись, похлопав его по спине.

– Присаживайся, – сказал Евгений. Он был самым старшим в этой компании.

– Подождите, бросил на ходу Петр, вставая и направляясь к стойке. Вернулся он быстро, так как предусмотрительный Степаныч уже приготовил бутылку для их столика.

– Вот, Степаныч, знает нас как облупленных, сказал Петр, ставя бутылку на столик.

Не говоря ни слова, Евгений отвинтил крышку бутылки и налил всем.

– За встречу, – добавил он.

Все выпили.

– А теперь неофициальная часть, – продолжил Евгений. – Сначала ты о себе, а дальше как получится.

– Может, я прервал что-то важное? – спросил Виктор.

– Это важное у нас каждый день. Поживешь здесь, поймешь. – Кем?

– Не знаю, слухи, что на место Славы.

– Да. Как-то он ушел оттуда не понятно. Ничего не объяснил. Ушел и все. Значит, журналистика осталась твоим хобби, приносящим доход.

– А куда я денусь. Я больше ничего не умею.

– Слава тоже ничего не умел, а ушел.

– А где он сейчас?

– Не знаю. Но живет все там же. Тебе лучше с ним самим поговорить. А тебе ничего не сказали на работе? Может быть, знают что?

– Мне, кажется, некоторые догадываются или знают, но не говорят. Разберусь. Ясно одно, не сам ушел.

– Мужик он хваткий. Статьи писал убойные.

– Вот потому и не вписался, я думаю. Ладно, мужики, давайте потом. Я осмотрюсь, подумаю. Может, вы потом, что подскажете. Вы же здесь лучше меня разбираетесь в кухне. А мне надо привыкнуть, понять.

– Действительно, – поддержал Сергей, который до сих пор молчал. – Еще будет время. Начинай, рассказывай, если не торопишься?

– Нет. Сегодня я свободен. К работе приступаю только в понедельник.

– Итак?

3

Виктор открыл глаза. Утро уже наступило. Свет пробивался сквозь шторы. Будильник он не заводил, так как время было в его распоряжении. В редакцию надо было после обеда. «Вот так всегда, когда не надо, просыпаешься раньше», – подумал Виктор, глядя в окно. Часы показывали восемь. Он полежал еще, но понимая, что лежать просто так скучно, а спать не хочется, отбросив одеяло, поднялся. Рядом с кроватью сиротливо стояли шлепанцы. По другую сторону было пусто. Это Виктор знал. «Вот, даже им одиноко стоять у кровати. Нет женской пары. Ну что делать, издержки холостяцкой жизни» – промелькнула мысль в голове. Он направился в ванную и там, посмотрев на себя в зеркало и не обнаружив последствий вчерашнего застолья в баре, остался собой доволен, насколько можно быть довольным своим лицом, едва проснувшись. На него смотрело отражение тридцатилетнего мужчины, смуглого, с коротко стриженными темными волосами, чуть подернутыми сединой и карими глазами. Одинокая зубная щетка также напомнила о его холостяцкой жизни. Не получалась у него семейная жизнь. Ни с одной из женщин судьба не довела его до ЗАГСа, и холостая жизнь утверждала право на него. «Человек не должен быть один, если только временно. Какой угодно можно пытаться создать уют, но пустота, как вакуум притягивает одиночество», – подумал, глядя на себя.

Приняв душ, Виктор прошел на кухню и поставил кипятиться воду в чайнике на плиту. Он не любил электрочайники. Да, это быстро, удобно. Но что-то было в этом суетливое. Спешка. Торопливость, что куда-то опаздываешь. Чайник на плите своего рода ритуал, когда свисток еще раз возвестит, что пора окончательно просыпаться за чашкой кофе.

Пока кипятилась вода, он побрился, оделся. Сварив кофе и налив его в бокал, Виктор подошел к окну, из которого открывался вид на двор их многоэтажного дома. Он жил один в двухкомнатной квартире на пятом этаже. Окна были большими, и когда в окна струился солнечный свет, комнаты были веселыми и уютными. Квартиру купил перед командировкой за границу и обставлял, когда приезжал в отпуск. Ему пока хватало двух комнат, одна из которых была гостиной, а вторая – и кабинетом и спальней. Он уже давно жил один. Раньше снимал квартиру. Родители были на пенсии и жили в другом районе города.

Сегодня за окном моросил мелкий дождь, было пасмурно, что делало настроение не радостным. Но во дворе уже кипела жизнь. Школьники уже прошли, только владельцы машин разъезжались по своим делам. Молодые мамы вышли с колясками и стояли, обсуждая свои вопросы, пока их малыши спали в колясках.

Отойдя от окна, он сел на стул за кухонным столом, взял газету, но просматривать не стал. Он задумался о причине отзыва его из командировки. Пять лет проведенных за границей не пропали даром. Он много ездил, был в разных странах, но все-таки оторван от реальной жизни в своей стране. Когда ему предложили работу за границей, он с радостью согласился. Его здесь ничего не держало, и работа была заманчивой. Но что случилось здесь, почему отозвали до окончания срока командировки? Возникли осложнения? Но почему он. Но что гадать. Раз вызвали, сегодня и расскажут все.

Около полудня Виктор вышел из дома, прошел к своей «Ауди», стоявшей на стоянке недалеко от дома и направился в редакцию.

Он поздоровался с охранником, поднялся на лифте на четвертый этаж. Как обычно по утрам, в ней царила суета. Все, что не успели сделать вчера, надо сделать сегодня. По коридорам ходили сотрудники, обсуждая что-то между собой, кто-то нес документы.

– Ничего не изменилось, – подумал Виктор, – хотя много новых лиц.

Он направился вдоль коридора. Если встречались знакомые, то с одними он просто здоровался, с другими перебрасывался парой фраз. Так, двигаясь вдоль дверей по обе стороны, он подошел к двери, где на стене рядом была табличка «Главный редактор». Открыв дверь, он вошел. Секретарь Нина, увидев его, мило улыбнулась.

– С приездом! Рада тебя видеть.

Ему была приятна эта женщина. У них были добрые отношения, которые позволяли шутить и правильно понимать шутки другого.

– Взаимно. У себя? – Виктор кивнул на дверь в кабинет редактора.

– Да, проходи. Сказал, что как только ты появишься, сразу к нему.

– Как меня ждут. Не дадут с тобой поговорить.

Они встретились глазами, и в его взгляде она прочла легкую иронию.

– Пять лет, пять долгих лет я пытался вытащить занозу, что ты мне занесла в сердце. И вот, почти вытащил, так нет, отозвали и заноза осталась.

– Да в твое каменное сердце ни одна заноза не войдет.

– Не скажи.

– Ладно, Вить. Не те у нас отношения.

– А надо чтобы те?

– Да Боже упаси! Тебя же не застанешь никогда дома, если жить с тобой. Да и привычки у тебя старого холостяка.

– Зато не устанешь, А что так заметно, что я холостяк? Носки разные?

– Ну, до этого не дошло, ты приходишь обутый, и какие носки у тебя я не разглядываю. А вот глаза вижу.

– Кстати о глазах. Не посмотришь, что-то попало.

– Не пройдет. Старо. Новое придумывай.

– Придется. Ну, так я пошел. Как он сегодня?

– Пока хорошо. Что после тебя будет, посмотрим.

Притворно вздохнув, он направился к двери главного. Похоже, не получилось. Разучился привлекать женщин, стал забывать красивые слова родного языка. Он открыл дверь и вошел в кабинет главного.

– Можно войти Михал Михалыч? – В редакции все главного называли сокращенно Мих Мих.

– Пока можно.

– Что у вас у всех сегодня «пока». Какое временное понятие. Может, зря приехал?

У Виктора были хорошие отношения с главным и, он, не переходя на фамильярность, говорил свободно без стеснения. Хотя знал, что многие боялись этого кабинета, что, наверное, так и должно быть. Здесь обычно пряников не раздавали.

– Ты не просто приехал. Тебя вызвали. В отделе кадров был?

– А что надо уже идти за обходным?

– Еще не время. А если не был, значит, на службе здесь и должен являться по требованию руководства, то есть меня.

Мих Мих. говорил, стараясь придать тону серьезность.

– Проходи. Присаживайся. Кофе будешь?

– Не откажусь.

Главный нажал кнопку селектора и попросил Нину принести два кофе.

– Ты, возможно, уже в курсе, что Вячеслав ушел, – обратился он к Виктору. – Так вот. Ты не на его место, как некоторые думают и распространяют слухи. Тебе предлагается быть специальным корреспондентом.

– О как! А в какой области предпочтительнее специализироваться?

– Примерно тем, чем ты занимался до командировки и в командировке.

– Странная ситуация с моим отзывом. Как-то все шито белыми нитками. Не замечаешь? Слава просто так не ушел бы. Да и тематика ему близка была моей. Или его «ушли»?

– Нет. Никто его «не уходил». Я хоть и главный, но ушел он сам. Я с ним беседовал. Но стал в последнее время грустным. Почему, не говорит. В семье у него вроде бы все в порядке. Вы с ним друзья. Вот и выясни сам. Увидишь и спроси. Сидеть будешь не на его месте, тебе предоставляется кабинет.

– С секретарем?

– И с референтом. Фотографии моделей для выбора получишь у Нины, – парировал Михаил Михайлович, – у тебя дверь должна быть чаще заперта, ввиду отсутствия хозяина, который всегда где-то в «полях» работает.

– Понятно. Сначала посевная, потом сбор урожая, а между ними контроль всходов. Кому подчиняться?

– Мне, кому же еще?

В это время вошла Нина и внесла поднос с кофе. Чашку для Мих Миха поставила перед начальником.

– А знаешь, Нина, ты теперь и мой секретарь, – подал реплику Виктор.

Нина вопросительно посмотрела на главного.

– Да не слушай ты его. Он выдает желаемое за действительное. Я тебя ему не отдам на растерзание. Кадры надо беречь, а он все угробит. По своей работе он будет подчиняться мне. Поэтому ты будешь в курсе, где он, с кем и что делает, – пояснил Михаил Михайлович.

– Всегда, – с улыбкой проговорил Виктор, – тогда ей придется переехать ко мне.

– Ладно, шутник. Спасибо, Нина.

– Я его поняла и уже научилась понимать, когда он шутит, а когда тупит.

– Это как? – спросил Виктор?

– По глазам.

– Буду ходить в темных очках.

– Я вам не мешаю упражняться в остроумии в моем кабинете?

– Михал Михалыч, без шутки жизнь скучна.

Нина вышла, и Виктор продолжил начатый разговор.

– А все-таки. Неужели здесь не нашлось никого на эту должность? Странно.

– Скажу честно, ты меня и там устраивал. Но вопрос по тебе решал не я, а президент холдинга. Да я и не возражал, так что иди в кадры и распишись в приказе о переводе. В понедельник жду на работу. Пока отдохни.

– А что в понедельник?

– Дам тебе ценные указания. Ты же долго здесь не жил. Президент так и сказал, что нужен свежий взгляд. Ключи от кабинета возьми у Нины. Все. Свободен.

Виктор вышел из кабинета и обратился к Нине:

– Настроение не испортил.

– Это радует. И куда ты и кем?

– А ты не знаешь?

– Нет. Про тебя говорят, но точно никто не знает. На место Славы?

– Не совсем. Направление близко, но пришел спец. кором с отдельным кабинетом. Давай ключи.

– А я думала, кому готовят кабинет. Держи. Номер четыреста пятнадцать.

Выйдя в коридор, Виктор направился к кабинету. Открыв дверь, он постоял на пороге, осматривая его. Кабинет был метров двадцать. Обстановка стандартная. Шкаф для одежды, стеклянный шкаф для документов, стол у окна. Компьютер, телефон. Пара стульев. Пройдя, он сел в кресло за стол. Посмотрел, что в ящиках стола. Справочник холдинга, редакции. В среднем ящике пачка бумаги. Поднял трубку телефона, тот работал. На столике рядом принтер. Выйдя из-за стола, заглянул на нижние полки шкафа и увидел там электрочайник и небольшой сервиз. «Все включено», – подумал Виктор. Время близилось к обеду.

Перекусив с коллегами в ближайшем кафе, Виктор решил проехаться по магазинам, надо было купить продукты.

Время пролетело быстро. Пробок стало меньше, и Виктор к одиннадцати был уже дома. Вот и еще один день закончился на родине.

4

Утром следующего дня Виктор позвонил своему другу Славе.

– Привет. Я приехал.

– Уже в курсе.

– Надо же какой наш город маленький, что новости становятся известны практически сразу.

– Не преувеличивай. Твой приезд не такое событие, чтобы о нем писали в СМИ и говорили в новостях.

– Все еще впереди. Как по поводу встретиться?

– Давай ко мне часам к семи.

– Договорились.

Когда Виктор вышел из лифта, Слава его ждал в открытых дверях квартиры. К семи часам Виктор подъехал на такси к дому. Набрав по домофону номер квартиры, он услышал щелчок. Слава даже не спрашивал и открыл ему дверь. И вот он стоял и ждал, когда тот поднимется к нему на пятый этаж. Они не виделись с последнего приезда Виктора в отпуск, а это было 3 года назад. У них были не просто отношения коллег по работе, они были друзьями. У них было много общего во вкусах, взглядах. Были они одного возраста. Когда удавалось, Виктор приезжал к нему на дачу, поэтому хорошо знал его семью – жену Татьяну и двоих детей.

Войдя в квартиру, Слава и Виктор обнялись, похлопав друг друга по спинам.

– В общем, ты не изменился, – посмотрев на Виктора, сказал Слава, – все тот же цветущий мужчина, мечта женщины.

– А ты, смотрю, поправился. Или тебе уже не интересно нравиться? А кстати, где твои домашние? Не слышу голосов.

– По мере поступления вопросов. Интерес женщин мне не безразличен, а домашние уехали к Таниным родителям. Она сама сказала, что не хочет мешать нашей встрече. Проходи на кухню, там всегда было уютнее вести разговоры.

– Нет, сначала пройду, посмотрю, что изменилось, а уж потом.

– Действуй.

Виктор прошел по квартире, в которой ничего не изменилось. В общем зале, открыв сумку, достал подарки всем членам семьи.

Затем они прошли на кухню. Виктор сел за стол, а Слава достал из холодильника бутылку водки, которая тут же запотела.

– Я подумал, что ты там за границей не пробовал другой кухни, поэтому закуска соответствующая.

Он поставил на стол квашеную капусту с брусникой, заправленную маслом, тарелочку с порезанной селедкой, сверху присыпанной кружочками лука. И, как дополнение, помидоры, огурцы, зелень, соленые грибы и хлеб.

– Ну, ты молодец. Может, еще и картошечки дашь?

– Обижаешь, – сказал Слава и, открыв крышку с кастрюли, стоявшей на плите, достал вареную картошку и положил на тарелки, – вот получи. Еще горячая.

– Уважил, что сказать.

Слава, на правах хозяина, открыл бутылку и разлил водку в стопки.

– Давай за встречу. Я очень рад тебя видеть.

Они чокнулись. Виктор зацепил квашеной капусты и, с удовольствием хрустя, чуть прикрыл глаза от удовольствия.

– Давно я не ел такой.

– Там нет такой, это верно. А почему?

– Ну, основных причин две. Не умеют так готовить, а вторая – капуста не та. Из их капусты так не получится. Климат другой.

– Давай еще по одной, – предложил Слава. Они выпили и принялись за закуску.

Может быть, ты объяснишь мне, почему ушел? – после некоторого молчания, занятого поглощением закусок, спросил Виктор, – у тебя было неплохое положение, интересная работа и вдруг.

– Не будем ходить вокруг да около. Мы оба понимаем, почему. Ты пришел практически на мое место. Все началось с разговора с Михал Михалычем. А потом действительно «вдруг». Я стал догадываться, куда могу быть втянут. И ради чего? Правды? Хорошее слово, но слишком дорогой ценой дается и опасное. Мне стало страшно. У меня семья. Если что, я останусь один на один со своей Правдой. Та, правда, которую от меня хотели получить, процесс временный. А потом? По-другому жить я не смог бы или выбросили бы, как отработанный материал.

– А что сейчас, лучше?

– Все относительно. Не так интересно, но спокойно. У меня нет страха за будущее. Я работаю в одном издательстве. Хорошая зарплата. Работа по графику рабочего времени, как положено с выходными, как у всех, которые я могу провести с семьей. Разве это плохо? Я что касается моего «я», как журналиста, то свое «я» убедил.

– А я, значит, могу?

– Ты – да. Ты сильнее в этом смысле. У тебя нет такого страха, как у меня.

– Ну, ничего не боится только идиот.

– Но уровень разный. Уровень риска, на который можешь пойти.

– Риск риском, но я научился доверять своей интуиции и, надеюсь, что она меня не обманет и в этот раз.

– Может быть, но, как полагаю, ты еще не встречался и не вел беседу по поводу направления работы?

– Нет еще. А что, есть сложности?

– Мне всего не сказал Мих Мих, но думаю, он только передаточное звено. С тобой будут разговаривать другие. Мих Мих здесь не играет роли.

– Интересно.

– Еще бы. Я думаю, твоими темами будут чиновники, бездушие и так далее.

– И что здесь опасного?

– Твоя ограниченность. Не лично твоя, а ограниченность сейчас. Когда узнаешь больше, начнешь понимать, что ограничен цензурой, которая пронизала все общество.

– Цензура есть везде. И в нас самих.

– Не путай только цензуру с цензорами. Когда окунешься, все почувствуешь. Ты увидишь людей, которые родились без совести. Я не хочу окунаться в эту действительность, в эту реальность, где свобода понятие относительное и применимо не везде.

– Ну, я тоже не вчера начал работать в этой области.

– Ты давно не писал о нас, живущих здесь. Наше проклятие – страх. Страх сказать лишнее. Причины разные, потерять работу, например, да так, что никуда не возьмут. Я когда узнал, что ты приезжаешь, подумал, зачем он едет?

– Я приехал, чтобы вновь обрести себя.

– А там ты себя потерял? – спросил с иронией Слава. – Вот ты обращал внимание на то, что в маленьких городках жизнь спокойнее. Но ты не задумывался, что безмолвие, которое царит в провинции, не говорит о мире и покое. Оно свидетельствует об отсутствии новостей, которые обсуждались бы. Вот и я хочу иметь свой маленький провинциальный городок в душе.

– Ты уходишь от ответственности. Пасуешь.

– Да. И тебе это могу сказать. Я не готов хранить ту информацию, которую получил бы, а точнее не хранить, а жить с ней. И чтобы я не писал, цензор внутри меня не даст все сказать. Так зачем мне это? Я хочу жить, просто жить со своей семьей.

– Не думай, что я тебя не понимаю. Лучше еще налей.

Они снова выпили, и некоторое время молчали, думая каждый о своем.

– Я не хочу ввязываться в это дело. Не хочу. Пусть с теми, о ком надо писать, разбирается Всевышний.

– Ты думаешь, ему есть дело до них? У него такая паства по всему миру, что до некоторых он может и не дойти.

– А тогда зачем он? ИЛИ МЫ ЖИВЕМ НА ЭТОМ ОСТРОВЕ ЦЕНЗОРОВ, ПРО КОТОРЫЙ ОН ЗАБЫЛ? А может быть, он просто смеется, глядя на нас?

– Смех лишает серьезности. Поэтому если он веселится, то тогда точно он не может принять серьезное решение. Хотя я думаю, что ему не все равно, но вмешиваться не хочет.

– Я был бы рад, если это шутка с его стороны, и она скоро закончится или ему доставлять прессу твоими стараниями, – иронизировал Слава, – а тебе скажу, что если пойдешь по этому направлению, то слава тебе обеспечена. Но помни Витя, что слава вещь опасная. Как только она рядом с тобой, тогда начинаешь понимать, сколько вокруг недоброжелателей. Будут и хвалить и ругать. Не верь всему, что услышишь.

– А может быть, надо попытаться выбить этот страх? Хоть чуть-чуть. Человек, живущий в страхе, не может быть свободным.

– Согласен. Только все зависит от того, чего бояться. А свобода? Не все ее понимают как надо, а часто как анархию. Но ты сможешь. Я знаю. Тебе это по плечу. Только прошу тебя, будь осторожен.

– Мне вспоминается фраза из фильма «Осторожность – наша мать. Была бы осторожной, не стала бы матерью». Но я учту по мере развития ситуации.

5

Воздух был сладок на вкус. Виктор надел свой новый костюм, направляясь на встречу с человеком, о котором он ничего не знал. Интрига встречи была в том, что ему позвонили.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – ответил Виктор на телефонный звонок. Он сидел в офисе.

– Вам звонят по поручению Сергея Львовича Шестопалова. Он хотел бы с Вами встретиться. Вам удобно завтра в одиннадцать?

– А вы кто?

– Если Вы придете, то все узнаете. Это не телефонный разговор.

– А тема встречи?

– Ваша профессиональная деятельность.

– Интересно.

– Конечно. Вы чего-то опасаетесь?

– Нет. От боялся.

– Так вы согласны?

– Да.

– Тогда завтра в одиннадцать по адресу….

Незнакомка назвала ему адрес.

Положив трубку на аппарат, Виктор задумался. Звонок, безусловно, заинтересовал его. «Надо бы спросить у Мих Миха – подумал Виктор и направился в кабинет начальника.

Виктор, чтобы иметь представление, хоть какое-то, спросил у Мих Миха, знает ли он что-либо. Услышав, откуда ему звонили, он задумался и сказал:

– Началась большая игра. Ты действительно не знаешь ничего?

– Понятия не имею, – ответил Виктор.

– Тогда вот что. Будь очень внимателен, следи за тем, что говоришь, а точнее за тем, что хочешь сказать. Когда скажешь, может быть поздно. Там ничего страшного нет. Просто не хочу, чтобы ты испортил себе карьеру. Эта организация одна из структур имеющих отношение к руководству управления страной. Сам понимаешь, что такие организации есть, они не на слуху. Им популярность не нужна. Но знаешь, я думаю, что там есть несколько кнопок на телефоне, чтобы оказывать влияние на ту или иную ситуацию, не говоря о людях.

– Понял. Постараюсь быть внимательным.

– Да уж. Постарайся. И оденься во что-то более строгое. Костюм надень.

– Все понял.

– Потом зайдешь ко мне и расскажешь что было.

– Ладно.

Вот такой короткий разговор состоялся у Виктора. Информации ноль, но есть напутствие.

Итак, он шел по одной из улиц, размышляя о предстоящей встрече. Но сколько не думал, все равно не мог предугадать. «Да, ладно, приду и увижу. Что толку голову ломать. Мозги вспухнут».

Вскоре он подошел к трехэтажному зданию. Это был старинный особняк. Около дверей не было никакой таблички с указанием организации. Была лишь кнопка домофона. Виктор посмотрел и увидел камеру наблюдения.

Он нажал кнопку и практически сразу услышал:

– Слушаю Вас.

– Я к Сергею Львовичу. Договоренность на одиннадцать часов. Виктор назвал свою фамилию.

– Проходите.

В двери щелкнул замок. Виктор потянул ручку массивной двери, та на удивление открылась легко. Войдя внутрь, он оказался перед стеклянной дверью. Открыв ее, он вошел в вестибюль и поднялся по ступенькам. Его снова встретили стеклянные двери, но уже автоматические, по принципу тамбура. На стене был указатель вправо «для оформления пропусков». Он свернул и оказался в небольшой нише. За стеклом миловидная девушка спросила его документы. Виктор подал паспорт и стал смотреть, что она будет делать. Все было просто. Она сканировала его документ. Вернула паспорт и подала пластик электронного пропуска. Он вернулся к дверям, приложил пропуск, дверь открылась, и он вошел в здание под бдительным взором охранника, который смотрел на него, пока он проходил через дверь.

К нему подошел молодой человек и вежливо сказал: – Прошу за мной. Вас ждут.

Они стали подниматься по лестнице, устланной ковровой дорожкой, глуша звуки шагов. Поднявшись на второй этаж, они свернули налево и прошли по небольшому коридору, который заканчивался дверью. Открыв ее и пропустив Виктора вперед, молодой человек назвал его фамилию и вышел.

Виктор оказался в приемной, не очень большой, но достаточно уютной. Молодая женщина, лет сорока пяти, поднялась из-за стола при его подходе.

«Умеют подбирать персонал. Как с обложки журнала», – подумал Виктор, глядя на женщину. Она была в строгом костюме и белой блузке. Внешним данным могли позавидовать многие молодые.

– Проходите. Я доложу о Вашем приходе.

По ее голосу Виктор понял, что это она ему звонила. Он прошел к кожаному дивану и присел. Осмотревшись, он заметил, что напротив окна, которое было справа от него, сидела девушка, лет двадцати пяти, и что-то набирала на компьютере. Войдя, он не сразу ее заметил, так как при входе она оказалась слева и чуть сзади.

Большое окно было закрыто светлыми жалюзи. Пригласившая его женщина тем временем вошла в дверь, которая располагалась почти напротив входной двери.

Ждать долго не пришлось. Она отсутствовала не больше минуты. Выйдя, она не стала закрывать дверь и пригласила его:

– Входите.

Виктор поднялся и пересек приемную, войдя в таинственную дверь, которую за ним закрыли.

Кабинет был достаточно стандартный для официальных учреждений. Отличие – качество мебели. Она не была вычурной с изразцами и тому подобным. Она была просто дорогая из хороших пород дерева светлых тонов. У дальней стены стоял стол хозяина кабинета. К нему приставлен стол для заседаний. Стулья с кожаной обивкой.

Правую сторону кабинета занимали два больших окна, выходивших во двор, судя по тому, как он добирался по коридорам. Что там, Виктор видеть не мог, так как окна были закрыты жалюзи. Слева, рядом со столом находился столик с несколькими телефонами. На столе стоял монитор, набор для ручек и карандашей.

Левую сторону кабинета занимали книжные шкафы, где на полках стояли книги и сувениры. Позади кресла владельца кабинета находилась дверь, удачно вписывающаяся в стену, что сразу не бросалась в глаза.

Справа от входа в углу у окна стоял маленький столик между двух кресел.

Окинув быстрым взглядом обстановку, Виктор прошел к столу. Хозяин кабинета при его подходе встал, вышел из-за стола и протянул руку для пожатия и представился:

– Сергей Львович.

Виктор пожал протянутую руку, ощутив крепкое рукопожатие. Ему был за пятьдесят, но выглядел он хорошо. Ростом под метр восемьдесят, широкоплеч. Одет в темно-синий костюм, белую рубашку. Галстук был в тон костюма. Черные ботинки блестели, отражая свет.

– Может быть, нам будет удобнее не за столом для официальных бесед. Приглашаю в кресло. Вы не против, Виктор Сергеевич?

– Нет возражений.

– Чай, кофе? – спросил Сергей Львович.

– Кофе.

Сергей Львович нажал кнопку на столе, вошла молодая девушка и, выслушав указание, вышла.

Они прошли в угол и сели в кресла.

– Я вижу, Вы окинули взглядом обстановку? Я считаю, что в кабинете не должно быть ничего лишнего. Отвлекает.

Девушка вошла, поставила с подноса на столик две чашки, кофейник, сахар, сливки, печенье и конфеты. Затем молча вышла.

– Вам черный или с молоком?

– Черный.

Сергей Львович налил в чашки кофе.

– Я не буду выдерживать паузу интриги. Я просил Вас прийти для обсуждения вопроса Вашей деятельности, – сказал он, когда разлил кофе в чашки, – Это касается Ваших интересов и, как понимаю, возможной публикации статьи или серии статей.

– Давайте обсудим, – высказался Виктор.

– В последнее время Вы работали в направлении управления государством, механизмами принятия решений, причем больше за рубежом. А вы когда-нибудь просчитывали, какая реакция будет на Вашу публикацию. Какой она дает эффект? Хорошо, если положительный, а если отрицательный?

– Это, смотря с какой стороны смотреть. Что Вы подразумеваете под отрицательным? Кому-то не понравилось из власть держащих?

– Нет. Это когда эмоции берут верх над разумом. Когда выплескивается наружу, что приводит, как минимум к замедлению развития или временной приостановке действия.

– А вы считаете, что надо жить только разумом? И все?

– Не будем так упрощать. Я считаю, что ПРАКТИЧНОСТЬ ГАСИТ ЭМОЦИИ. Эмоции необходимы. Котел с кипящей водой не открывают сразу, особенно если он под давлением. Сначала стравливают пар. Не так ли? Вот и эмоции, а в первую очередь информацию, надо выдавать дозировано. Не все сразу.

– Это напоминает цензуру. И кто определит, когда и сколько спускать? Где будет объективность?

– Бог с Вами. Какая цензура. Сейчас столько пишут, что цензура не уследит за всем. Поверьте, управление – сложнейший механизм, основанный на нервах, эмоциях. И разуме, конечно. Это в железе просто. А здесь люди.

– Так Вы заботитесь о людях? – сказал Виктор с улыбкой.

– О себе каждый заботиться либо научился, либо учится. Но это все индивидуально. Когда людей много, другие критерии.

– Так что же Вы хотите предложить?

– Мы предлагаем сотрудничество. Вы грамотный человек. Но учитывая, что мы лучше разбираемся в текущем моменте, так как имеем больше информации, то ежедневно вынуждены отслеживать ситуацию и в экономике, и в настроениях. Так сказать, социальный аспект.

– И как Вы себе это представляете?

– Есть два варианта. Первый – это Вы пишите, как считаете нужным. Но прежде, чем публиковать, Вы показываете мне. И мы обсуждаем, подчеркиваю, обсуждаем своевременность открытия информации или ее долю. Вариант второй: мы сможем иногда сами предложить тему и чем сможем, тем поможем.

– Вообще все это напоминает сговор на заказные статьи или цензуру.

– Нет. Это ценз на порядочность.

– Или лояльность?

– Порядочность проявляется в данном случае в том, что следом за ней идет ответственность за содеянное. Хорошо. Вы опубликуете. Народ начнет обсуждать. Все довольны? Нет. Нам вы доставите некоторое неудобство и все. Пар выпущен в свисток. Ну, может быть, кого-то снимут. Никого, к сожалению, не удивишь фактом коррупции. Я говорю честно, и мне это тоже жаль. Можете считать это войной на невидимом фронте. Все зависит от ситуации. Иногда легче взять на крючок, чтобы не повторилось, а при случае убрать. Но поверьте. Скамейка запасных не так велика, а иногда и просто пуста. Как бы там ни было, а опыт управления приходит в процессе управления, а не по научным знаниям. Только из практики. В конце концов, мы можем просто перекрыть кислород.

– Это похоже на угрозу.

– Зачем угрожать приглашая. Я не отношусь к таким людям. Да и давать указания по перекрытию кислорода глупо. Любое указание по отношению к кому-то удлиняет цепочку. И чем она длиннее, тем больше вероятность, что она порвется. Это не мой метод. Да и служба у нас другая. Я же сказал, в крайнем случае, неудобства доставите.

– А как же честность журналиста? Непредвзятость мнения?

– А никто не предлагает Вам писать неправду. Мы даже не будем править Ваши статьи. Речь идет сугубо о выдаче информации. Это не сделка. Не карманный журналист.

– И все равно с точки зрения логики это сговор, цензура. О чем писать, о чем нет.

– Хорошо. Пусть будет цензура. Но Вы никогда не задумывались о том, что самый главный цензор внутри нас. Он регулирует и устанавливает нам рамки, что можно, что нельзя. Вы своим близким всегда говорите правду? Я думаю, иногда умалчиваете. И не потому, что боитесь, а потому, что бережете их. Поговорка «лучше горькая правда, чем сладкая ложь» здесь не проходит. Здесь нет лжи. Есть просто недоговоренность.

Представьте. Сейчас много пишут об НЛО, пришельцах. И вот вдруг они реально проявились. Вступили в контакт с правителями, какой-либо страны. Как Вы думаете, что будет?

– По крайней мере, сенсация. Все будут ждать продолжения, результата.

– Вот Вы и ответили сами. Мир замрет. С чем прилетели? Что ждать? Все газеты будут нарасхват, все будут обсуждать. А работать? Производительность упадет, даже если не обсуждать, то из головы мысли не выгонишь. Мир замрет в ожидании неизвестности. А НЕИЗВЕСТНОСТЬ ПОРОЖДАЕТ СТРАХ. У горячих голов оптимизм, а у простого человека – страх. ХОЧЕШЬ ПОДЧИНИТЬ ЧЕЛОВЕКА, ЗАСТАВЬ ЕГО ИСПЫТАТЬ СТРАХ. Я не исключение. Страха не будет, а вот ожидание неизвестности напрягает. Поэтому наличие избыточной информации иногда вредит, так как не все понимают, что с ней делать. Поэтому еще раз повторю. Мы предлагаем Вам сотрудничество. Вы нам нужны, а мы Вам. И не тем, что у Вас будут в статьи нарасхват, что Вы будете популярны. Этого и так Вам хватает. Мы Вас проверили. Вы не тщеславны.

– А если публикация вызовет отрицательный эффект, который идет в разрез с Вашими планами? Или она будет заказной против кого-либо?

– Заказные статьи Вы не пишите. Мы это знаем. К тому же, если мы предложим тему, то дадим и материал для ознакомления. Если найдете сами интересную тему, то замечательно. А так информация нам не нужна. Получать информацию от Вас, все равно, что контролеру давать чаевые. Поэтому наша информация проверена, чтобы совесть, этика журналиста Вас не беспокоили. А что касается отрицательного эффекта, то поражения и победы неотделимы в жизни. Это не относится к трусам. Коими ни Вы, ни мы не являемся. У трусов не бывает поражений, впрочем, как и побед.

– Не могу не согласиться с последним утверждением.

– Узнав о Вас, я несколько удивлен тем, что Вы малоразговорчивы, – сказал с улыбкой Сергей Львович.

– Учусь быть выдержанным. Я Вас мало знаю, да практически не знаю. И задавая вопрос, я не рассчитываю на искренность. Как сказал философ: «Если не знаешь, что сказать, скажи правду». А правды я пока не знаю. В моей ситуации лучше больше слушать. А отсутствие вопросов это по причине неполноты информации для осмысления, чтобы они появились. Знаете, как говорится, «если у вас нет вопросов, значит, вам не все сказали».

– Хорошее изречение. Возьму на заметку. Тогда у Вас есть время, чтобы осмыслить, чтобы появились вопросы.

– Да, мне нужно время.

– Я бы не поверил Вам, если бы согласились сразу. Я знаю, что лучший способ ослабить противника – убедить, что согласны с ним.

– Да, интересный Вы человек, умный и опасный.

– Человек опасен сам по себе. Такова его природа. Так на чем порешим?

– Как и сказал, я подумаю.

– Хорошо, – Сергей Львович встал и прошел к своему столу. Что-то взял на столе, затем вернулся и протянул Виктору визитку. Виктор встал, взял ее в руки и посмотрел. Там было указано только фамилия, имя, отчество и телефон.

– Спасибо, но что за организация не спрашиваю.

– Да зачем это Вам. Я жду Вашего звонка через неделю. Устроит?

– Вполне.

– И еще. Информации, что Вы будете получать, хватит на несколько книг. Много информации. Притом такой, какая иногда будет в тягость. Лучше бы ее не знать. Всего доброго.

Они пожали друг другу руки, и Виктор вышел за дверь. В приемной он попрощался с женщинами и пошел к выходу.

Выйдя из здания, он задумался куда пойти. То ли в бар, то ли к Мих Миху. «Пойду, сок выпью у Степаныча. За рулем не пью. Посижу просто. Поговорю на отвлеченные темы, а мысли от полученного предложения сами улягутся», подумал Виктор и направился к бару, тем более около него оставил машину.

«Видимо, Слава был прав. Избыток важной информации вреден. Поэтому он и ушел. И про цензуру был прав. Ладно, обдумаем на досуге», думал Виктор, идя к бару, не замечая ничего вокруг, погруженный в свои мысли.

6

Прошло несколько дней. Виктор входил в курс тем, которые ему озвучил Мих Мих. Общался с коллегами, но в голове, словно вирусная программа всплывало предложение Сергея Львовича, как только он оставался один. Он обдумывал плюсы и минусы вариантов согласия и отказа, хотя понимал, что при отрицательном варианте может и потерять много.

Он обсудил с Мих Михом. Тот помолчал, а затем сказал:

– Это только твой выбор. Хотя по опыту могу сказать, что прежде, чем делать такое предложение твою кандидатуру изучили со всех сторон и заглянули туда, куда ты и сам не заглядывал.

– Как-то выглядит все странно. Не хочется быть карманным.

– Да не, Вить. Здесь не так. Тебе же сказали, что не будут вмешиваться в статьи, а что просматривать будут, так ясно и так. Для корректировки. Это как я ваши статьи читаю. Думаю, что здесь они тебя не обманывают. Смысла нет. А редакции хорошо. Хорошие статьи – рост тиража. Думай.

– А если откажусь. Что будет?

– Идиот в зеркале по утрам. Не откажешься. Заманчиво получать информацию, которой владеешь какое-то время один. Не так ли?

Так Виктор и проводил время в беседах, встречах, раздумьях. Позвонил Славе, спросил, что он думает. Тот ответил, что стоит рискнуть. А уж сходить еще раз, то точно хуже не будет.

Он шел знакомым ему переулком к зданию старинной постройки. Вчера он позвонил по телефону, указанному в визитке. Трубку сняла женщина, очевидно, та, которая постарше. Когда он назвал себя, она попросила подождать, и через несколько секунд он услышал голос Сергея Львовича.

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Рад Вас слышать.

– Здравствуйте. Я бы хотел договориться о встрече, чтобы обсудить еще раз некоторые вопросы.

– Давайте без сослагательных наклонений. Я готов встретиться и по возможности ответить на Ваши вопросы. Я предлагаю завтра в шестнадцать. Это Вас устроит?

– Да.

– Значит договорились. Завтра я Вас жду.

И вот теперь он направлялся на новую встречу. Процедура прохода повторилась. Войдя в кабинет, он остановился на пороге. Сергей Львович пригласил его на этот раз к столу. Но спросил:

– Что будете пить?

– Воду.

Сергей Львович вызвал девушку и попросил принести воды, а себе чай. Когда все было принесено, он спросил:

– Итак? К какому берегу мы движемся?

– Я много думал. Предложение Ваше, безусловно, интересно с точки зрения журналистики. Но все-таки есть сомнения по поводу, что я становлюсь ограничен в своих действиях. Будем объективны. Сейчас я пишу, что мне интересно, на злобу дня. И, в целом, не оглядываюсь на возможность публикации. Она будет. А в случае с Вами я буду вынужден согласовывать свои действия. А это и есть цензура. В словаре прочитал, что раньше цензор заключал сделки от имени государства.

– Знаю. А еще он делил людей на сословия. Но я с Вами не согласен. Я Вас понимаю. Я сам бываю в такой ситуации, когда мое мнение не принимают. И мне это также, если не обидно, то неприятно. Но, руководствуясь здравым смыслом, я отдаю должное своему начальству. Возможно, оно знает и даже наверняка больше, чем я. К нему поступает разная информация. И я загоняю свои эмоции вглубь. Бывает тяжело. Я снимаю стресс в спортзале или чтением книг вечером.

Можно ли назвать это сделкой с совестью? Возможно. Но надо уметь договариваться.

Что касается Вас, то написав статью, в которую вложили душу, свои эмоции Вы несете ее редактору. Но это Ваше видение вопроса, даже основанное на фактах. Вы сами устанавливаете рамки, границы дозволенного, руководствуясь своим «я». А Вы уверены, что Вы конечная инстанция истины? И вот главный редактор, прочитав статью, в лучшем случае попросит ее подкорректировать, а в худшем – не пропустит. Причины разные. Не время, не так освещено и так далее. Разве так не бывает? Я Вам предлагаю то же самое. Представьте – я Ваш главный редактор. Но в этом случае я не буду корректировать, а только определять своевременность. Не более. Кстати, главный редактор может сделать также, не объясняя Вам причину. А я Вам объясню.

– Как раз это я понимаю.

– И это хорошо. Видите ли, в чем наш интерес к Вам. Если бы нам был нужен рупор наших идей, то мы нашли бы его быстро. Да они и есть. Вы пишите, пропуская через себя, своя «я». Оттого и статьи Ваши интересны. Мы же не просто так Вам сделали предложение.

– И на какие темы я буду писать?

– Да на те же, что и писали. Возможно, будут зарубежные поездки. Сейчас нет яркой полярности. Мир превратился в такой клубок, что иногда диву даешься.

– Да, переплетение просматривается. Общая глобальная экономика. Но вместе с ней мы получили и негатив. Явную полярность между тем, что богатые становятся все богаче, а бедные все беднее. Это все видят, все понимают, но ничего не меняется. Возникает вопрос, значит кому-то это выгодно. Хотя вопрос риторический. Никто не отдаст даже малой доли того, что получил, и не важно, каким путем. Поднимаясь наверх, большинство становятся снобами и лишь играют в демократию. К сожалению, их жажда познания выродилась в высокомерие. Считают, что управляют всем, хотя никто ничем реально уже не управляет. Просто направляет.

– Согласен. Наверх поднимаются не самые лучшие представители. Но других иногда нет.

– Есть. Только их надо разглядеть.

– Есть, конечно, но чаще, получается, увидеть, а не разглядеть. Вы думаете, мы не видим полярности? Если бы все было так просто. Принял решение и пошел. Решение должно быть взвешенным. И как уже говорили, мы не одиноки, а живем в общей экономике. Такая полярность и в других странах. И поверьте, отнять и поделить – это только временное решение вопроса. А потом все будет то же, но в худшем виде. Не подумайте, я не считаю, что все надо оставить как есть, но и рубить с плеча не стоит. Мы все учимся ходить не с самого рождения. Вот поэтому и надо давать пищу для размышления, чтобы население понимало, и не переело. Залог успеха, если то, что объяснил понятно и принято.

– А Вы знаете, что трудно понимать и принимать, когда целью жизни становится выживание. Понимаете – не жить, а выжить. Я склоняюсь уже к тому, что нищета это уже диагноз, а не степень состояния. Кто в нее попал, практически не может выбраться. Единичные случаи – сказка для остальных.

– Жестко.

– Зато верно.

– Да, экономика и ее состояние влияют на сословия в обществе.

– Вот и я о том же. Как в Древнем Риме, цензор делил людей на сословия. И кто это цензор? Кто дал ему это право?

– Право не дают, его берут. Но только действительно преданные люди могут им воспользоваться не в ущерб остальным. Настоящая жизнь показывает, что все любят давать советы, как надо жить, все разбираются в экономике. Извините за грубость, но у меня сложилось впечатление, что в настоящее время экономика – это как публичная девка, все ее ругают, но все хотят с ней переспать. Это я так перефразировал одного революционера. Кругом специалисты. Вот и надо учиться отделять мысли от мыслей. Иначе хаос. Вы обратили внимание, что любой руководитель страны со временем меняется, становится старше как-то. А причина проста – груз, что взвалили на плечи нести тяжело. Только в авторитарных государствах правители лоснятся от довольства собой. Все просто, попробуй оспорь или выскажи свое мнение. Вам это приходилось видеть?

– Да приходилось. Здесь я с Вами согласен.

– Вам еще придется увидеть и услышать больше. По большому счету, идет информационная война. Поэтому журналисты играют не последнюю скрипку. Выигрыша только в этой войне нет. Есть разовые победы.

– Пирровы победы на страданиях людей?

– Скажу Вам кощунственную фразу. Когда страдают все – легче переносить боль.

– А когда привыкаешь к боли, уже нечего терять. Ты готов на все.

– А коли нельзя привыкнуть, ее можно лишь заглушить. Но нам пора подвести итог. Ваше решение?

– После долгих раздумий и наших бесед я принимаю Ваше предложение. Вы умеете быть убедительным.

– Иначе я работал бы в другом месте. Мне приятно, что не ошибся в Вас. И хочу добавить. Я не люблю давать советы. Дают советы те, кто хочет прожить чужую жизнь, мало уделяя внимания своей. Мне достаточно моей жизни. В ней бы разобраться. Но рекомендую. Вы будете много общаться с людьми разного уровня и попытайтесь понять, что если собеседник молчит в ответ на Ваши монологи, то молчание не признак согласия. Не все способны быстро соображать и принимать решения. Кем бы он ни был.

– Приму к сведению. Что дальше?

– Дальше? – Сергей Львович поднял трубку одного из аппаратов и попросил зайти невидимого собеседника. Вошла старшая из женщин.

– Познакомьтесь. Это Татьяна Петровна, мой помощник. Татьяна Петровна, необходимо оформить пропуск на Виктора Сергеевича. Он иногда будет нас навещать.

– Хорошо, – ответила она и вышла.

– Виктор Сергеевич, в случае необходимости обращайтесь к ней. Есть вопросы?

– Один. Над чем я сейчас работаю, продолжать?

– Конечно. Эту тему не показываете. Вы ее начали без совместного действия.

Сергей Львович поднялся из-за стола, протянул руку. Виктор пожал ее и, проделав обратный маршрут, вышел на улицу.

7

Так началась его необычная работа. Иногда он называл это про себя «компромисс с совестью». Он надеялся, что она у него есть. Информация, на которую ему давали направления, была действительно интересной. Он ездил по городам, встречался, обсуждал. Но это была специфическая информация, все больше он замечал в ней некоторую системность. Иногда обсуждал статьи с Мих Михом. Тот, просматривая материал, не возражал, и все шло в печать. Встречи с Сергеем Львовичем были краткими и деловыми. Он тоже не вмешивался в стиль написания. Пару раз было, что просил притормозить публикацию. На вопрос Виктора «Почему?», ответил:

– После Вашей поездки и сбора материалов, там сообразили и сделали вывод. Подождем, посмотрим недельки две. Зачем губить человека.

Информация давила. Его замечания стали выстраиваться в определенную схему, пока что в голове. Он не пытался систематизировать, но чувствовал, к этому идет. Он отслеживал развитие событий в тех областях и местах, о каких он писал. Кто-то уходил на другую работу. Это было прогнозируемо. Попав в обойму, из нее не выбрасывали. Разве что выстреливали в никуда. Он понимал, что идет сортировка. Можно было просто снять человека, но нужна была публикация. Показать населению, что вот мол, мы реагируем на замечания. Да, извините, проглядели. На все не хватает хозяйского глаза. Блеф. Игра в демократию и связь с населением. Круг, которого он коснулся, был жесткий. Его нельзя было расширить или сузить. Он чувствовал, что реально влияют на развитие событий не так много людей. Он, понимал, что не все руководители высшего эшелона власти входили в этот круг.

«Если кому сказать, скажут масонство. Нет там никакого масонства. Есть инстинкт самосохранения определенного круга людей. А вот кто в него входит?» Вот что занимало его больше. «Да, молодцы, ребята. Выстроили систему, чтобы потрясения свести к минимуму. Если бы в свое время власть чуть подвинулась у стола управления, и сейчас сидели бы за ним. Места бы хватило. Пожадничали, а сил защитить себя не было. Вот и ушли в прошлое истории. Новые смекалистее. И сила есть, и умом не обижены. Систему перестроили. На кого им опираться? На бедных – стихия, по принципу «до основания, а затем», на богатых – передадут. Вот и выстраивают свою систему безопасности и управления. Создали условия военным и аналогичным структурам. Они будут защищать. Они не наемники. Они свои».

Так он рассуждал, когда вечерами ему удавалось побыть одному дома.

На одной из встреч с Сергеем Львовичем он рискнул и поделился своими мыслями.

– Системность? В чем?

– В публикациях о людях. Не всегда это чиновники высокого ранга, но от этих людей зависит многое.

– А вы думаете интересно читать о простом гражданине? О его буднях? О его работе?

– Ну, зачем же так. Вы понимаете, о чем я говорю.

– Понимаю. Но это хорошо, что Вы умеете анализировать и систематизировать. Это радует. Продолжайте. Может быть, Вы и правы.

– Радует, что я стал догадываться?

– Ну, догадки не по моей части. Я работаю с фактическим материалом. Но я не все могу предать огласке. Да и система это только догадки, трудно доказуемый факт. А вдруг случайность?

– Может быть. А Вас не пугает, что это может оказаться действительностью? То, что Вы знаете, видите? Отношение к людям чиновников, коррупция?

– Отношение часто обусловлено воспитанием человека. Здесь не всегда можно повлиять. Разве что банально снять. А коррупция? К сожалению, должен признать, что она неизбежна. Во всех странах.

– Поэтому Вы хотите держать ее под контролем? Это, своего рода, цензура на госслужбу. Получается, Вы создаете цензуру для сделки между ними, населением и государством? У некоторых чиновников прямо ценник на груди висит.

– Все так. Но значительно сложнее. Давайте пока не будем погружаться. Как говорится, «чем глубже смотришь в воду, тем больше видишь мути». И как итог. ОЧЕНЬ ОПАСНО НЕ ЛЮБИТЬ ВЛАСТЬ.

– Это в мой адрес?

– Да что Вы! Это Вас не касается. Вы же понимаете, что я имел ввиду.

– Надеюсь, что понимаю.

На этом обсуждение, столь щекотливой для Виктора, темы закончилось. Обсудив некоторые текущие детали и планы, Виктор покинул кабинет.

После того, как он озвучил свое мнение, в их отношениях с Сергеем Львовичем ничего не изменилось. Некоторая откровенность не повлияла на работу. Он это оценил, но понять не мог. «Если это игра, то она становится все интереснее, – думал он иногда, – вот только жаль, правил ее я не знаю, играю все время вслепую».

«Надо поговорить со Славой», – решил Виктор, – «Свежая голова и свежий взгляд на вещи не помешают».

В один из вечеров он позвонил другу и договорился о встрече у себя дома. Когда раздался звук домофона, он прошел в прихожую и нажал кнопку, чтобы открыть дверь подъезда. Он был уверен, что это Слава и остался ждать в прихожей, чтобы, услышав шаги на лестничной площадке, открыть дверь, не дожидаясь сигнала дверного звонка.

– Привет. Ну как тебе новая твоя деятельность? Сильно давит информация? – спросил он, едва войдя в квартиру.

– Давит, Слава, давит.

– Слава давит или информация?

– Ладно, юморист. Проходи. Выпьем пива, поговорим. В нашем распоряжении весь вечер.

Они прошли на кухню. Виктор достал из холодильника пиво. Оно уже успело остыть. Выпили молча, затем Виктор, наполнив по второму бокалу, сказал:

– Нужна вторая голова для осмысления ситуации. Моей видимо уже не хватает. Я тут разговаривал со своим куратором, что мне информацию дает и направления. Поделился некоторыми умозаключениями.

И Виктор пересказал беседу с Сергеем Львовичем.

– Тебе это зачем было надо?

– Накопилось?

– Что копилка переполнилась? Вить, ты юнец? Нашел, кому рассказывать свои наблюдения, умозаключения.

– Да, но выводов не последовало.

– И не должно быть. Убрать тебя сейчас и заменить на другого удовольствие слишком дорогое. А ты приоткрыл им карты и они уже могут просчитать твои действия.

– Ты думаешь?

– К бабке не ходи. Видишь ли, Витя. Ты вошел в тему, которая очень глубоко спрятана. Я ее не знаю и знать не хочу, но ты в нее вторгся. Ты не погрузился в нее, а так по щиколотки вошел и смотришь. Тебе правильно сказали про воду. Еще не видишь мути?

– Я, Слав, думаю, что в государстве выстроена не юридическая, как в Древнем Риме, а просто фактическая система цензуры. И в нее входят люди, которые себя не афишируют. Только наивные могут думать, что цензуры нет. Говорите, что хотите, пишите, что хотите. У нас свобода, рынок, демократия.

– У меня тоже возникали такие мысли. Но ее схему знают только организаторы. Ясно, что только на совещании человек заговорит о цензуре, например, на телевидении, как его пресекают, что цензуры нет. Бред. Да она в голове уже давно. Цензура есть во всех областях управления государством.

– Именно так. Мы не видим цензоров. Не факт, что они занимают ключевые посты. Хотя могу иногда. Цензоры у нас не на виду. Они не заключали договоров с власть держащими. У них договоренность. Сидит человек среднего звена, фильтрует, анализирует, готовит почву. А затем в нужное время, в нужном месте вбрасывает идею, информацию, которая должна быть реализована. И не важно, что это он обмолвился. Важен результат. И появляются сигналы в прессу. Или что вдруг власть прозрела по озвученному вопросу. Я далек от того, что управляют руководителями, да и народ считаю не глупый у нас, которым можно легко манипулировать. НО ИНФОРМАЦИЯ – ЭТО БЛЮДО, КОТОРОЕ НАДО УМЕТЬ ПОДАТЬ. Если есть тема, которую надо решить, то здесь работают цензоры. Готовят вброс. Цензоры понимают, что никакие переделки, никакие ухищрения не могут спрятать главную суть вопроса, не могут изменить основного смысла. Какими бы они не были, дураков там не держат. И они начинают управлять процессом. Они регулируют отношения.

Помолчав, обдумывая идею, Виктор продолжил:

– Я бы сказал, что существует круг людей, которые реально управляют государством.

– Удивил. Конечно, существуют. Их знает вся страна.

– Да нет. Это не те. Они тоже, наверное, входят в этот круг даже, очевидно, что входят. Но есть и другие люди не на слуху и не на виду. Например. Я получаю задание, еду на место, разбираюсь в ситуации, встречаюсь, беседую. Задаю неудобные вопросы. Почему так, а не иначе. Руководитель отвечает обычно, что прав, что, наверное, возможно было бы развитие по другому сценарию и, возможно, есть время что-то поправить. И отсылает меня к Петру Петровичу, который это вопрос ведет. И выясняется, что Петр Петрович имеет иное мнение, и обязательно поговорит с руководством, так как решение окончательное принимает не он, а руководитель. Я уезжаю, а затем получаю ответ, не то что думает руководитель, а Петр Петрович. И кто реально управляет процессом? Ну, дальше самое интересное. Я публикую статью, принимаются меры, а Петр Петрович остается там, где и был. Ему это и не надо. И не только ему, но и кому-то выше. Вот так проходит цензуру любой вопрос, и так убираются неугодные.

Поэтому круг людей очень жесткий. Его нельзя расширять. Потеряется управляемость, жесткость принятия решений. Круг, конечно, я имею в виду условно. Это некоторая иерархия, которая очень быстро реагирует на внешнее воздействие. Как мышца. Если ее уколоть, то сигнал поступает в мозг, команда обрабатывается и поступает сигнал вниз, на реакцию. Эта схема есть, я уверен. Насколько они честны в своих помыслах, вопрос сложный.

– Хочется верить, что доля честности осталась. Хотя в любом случае они делают то, что считают во благо. Все честны, пока описываешь положение в целом. Никому нет дела. А когда задеваешь людей, тогда и злятся.

– И что делать? Пока у меня нет ничего. Но схема выстраивается. Да и не могу я просто так написать. Фактов же нет. Так, мысли.

– И не будет фактов. Но можно написать просто статью, основываясь на общеизвестных фактах. Что было так и стало вдруг так. С чего бы это? А может быть, все потому-то? Опиши эту схему. Например, есть некое учреждение «А» и так далее. К ответственности не привлекут, но поймут и население и те, кто в этом участвует. Если нет ничего, значит, так, фантазия журналиста. Хотя я думаю, накал будет. Население спросит и почему это действительно так? Кому выгодно? Не мне тебя учить.

– Надо думать.

– Но ты должен понимать, чем это может обернуться для тебя лично. Хорошо хоть нет семьи.

– А что остается делать? Только отсечь себе хвост, который тянется из прошлого. Достучаться до сознания. Обращаться наверх наивно. Да и что сказать? Да и там не факт, что не сидит тот же цензор.

– А ты думаешь, опубликуют?

– Буду думать. Время еще есть.

– А я пока наточу нож, чтобы тебе было не так больно отсекать хвост в прошлое.

– Кто бы сомневался в твоей доброте. Ты всегда был кровожадным.

Они еще посидели, поговорили, и Слава ушел домой. Виктор еще долго не мог уснуть. Моральная поддержка друга ему была необходима. Надо было приступать к систематизации.

8

Система выстраивалась сама. В один из вечеров Виктор решил ее писать.

Статья была написана на одном дыхании. Он писал ее, почти не правя, потому что понимал, что написано на выдохе с приступами эмоций, что получалось откровеннее и честнее. Второй вдох погасит эмоции. Поэтому все, что писал, было откровенным, можно сказать, оголенными мыслями. Даже с учетом того, что все это могло оказаться просто неверным. Но он это отметал, он верил в свою интуицию.

Виктор рассказал в статье про предложение, которое ему поступило. Он упоминал имена, встречи. Почему он на это согласился? Сначала желание получить доступ к информации, а потом понял, что это такое и, накапливая информацию, осознал, что все хранить это в себе – преступление. Он стал отслеживать факты, события. Выстраивал систему принятия решений по фактам, что ему довелось узнать. Как они принимаются, кем. Вот только кем реально принимаются, он не мог сказать. Но систематизация информации позволяет сделать вывод, что все решения подвержены цензуре. Результаты встреч, бесед – все легло в основу статьи.

Он упоминал, что не претендует на исключительность, но за достоверность событий, имен и прочего отвечает.

И, как результат своего видения, уверен, что в стране существуют цензоры. Не те, которые фактически на должностях у государства, а скрытые цензоры. Масса чиновников не имеет фамилии, имени и отчества. Все индивидуально. Для оперативной информации и принятия решений нужнее мобильная система. И в ней должны работать люди, которые могут отследить информацию, дать верное направление развитию вопроса или проблемы. И они делят вопросы на нужные и не нужные. Они выполняют команды по защите устоев, которые формируются наверху. Но где наверху, известно немногим. Уровень доверия играет в этой системе важную роль. Поэтому некоторые вопросы вдруг решаются быстро или не решаются, независимо от заявлений публичных чиновников.

И страна – это практически остров, который принадлежит не обществу, а цензорам. Они поделили людей на сословия и определили, какой процент того или иного сословия нужен в обществе для его функционирования. Сколько богатых, сколько бедных, сколько средних. Отсюда и социальные программы. Нельзя всех перевести в одно или два сословия. Если все бедные – взрыв, все богатые – глупо. С ростом благосостояния растет значимость собственного «Я» у человека. А так, человек должен иногда испытывать страх. Страх потерять работу, жилье, тогда он послушнее, если его подкормить. Все социальные выплаты целевые. Пенсионные тоже по сословиям. Пенсионерам, ранее работавшим в государственных учреждениях или в органах, пенсию надо выплачивать больше, хотя они ничего не производили. Но так надо. Иначе последующее поколение не будет защищать власть.

Они принимают решения в интересах того или иного сословия, но не в интересах общества в целом. Об этом свидетельствуют и разный подход в решении идентичных вопросов. Какую долю мнения населения учитывать, а на какую можно не обращать внимания?

Мы живем на «острове скрытой цензуры». Остров словно окружен водой и покинуть его, значит, отправиться в открытое плавание, где не властвует стихия. Нам внушают, что здесь комфортнее. Может быть, и удастся доплыть до другой земли, но там может оказаться и хуже. А может быть, накроет волна неизвестности. Неизвестность – источник не только надежд, но и страха. А насколько мы сильны духом? Что победит: надежда или страх? Страх чаще сильнее. А здесь все знакомо. Вот невидимые цензоры и предлагают выбор, который, в общем, не велик. Они уже давно договорились с властью, а может, это и есть сама власть. Они определяют, что можно, что нельзя.

И вот эта цензура делит людей. Она принимает решение в нравственной, в культурной и промышленной областях. Цензоры заключают сделки от имени государства с сословиями, получая взамен их лояльность. Не по договорам, а по договоренностям. Цензоры заключают договоренности с конкретными людьми, которые принимают решения на основании того, что им порекомендовали. Вот и управляют от имени государства цензоры, которые стоят вдоль границ нашей жизни и решают, какому сословию, когда и что дать. Учреждения сами не всегда знают, на что они нацелены фактически. Да и не надо. Надо, чтобы они создавали систему цензурных ценностей.

И вот каждый решает сам, в каком обществе он хочет жить. Есть ли возможность разрушить систему цензоров, как когда-то от нее ушел и Древний Рим, когда она выполнила свою функцию. Может быть, и у нас их время вышло? Обо всем этом он старался поведать. Для управления необходима жесткая структура для противостояния ненужных мыслей и контроля общества, разделение его на множество сословий, общественных организаций, прочих небольших структур, которым трудно договориться будет между собой. Очень подходит выражение из атомной физики «Расщепляй и властвуй»! В этом была главная суть статьи, где он приводил факты, ему известные.

Закончил он статью уже, когда первые лучи солнца пробивались в окно. «Все. Теперь спать», – решил Виктор, отключая компьютер со статьей, предварительно распечатав ее и сохранив на флешке. Он отключил телефоны и домашний и мобильный. И дойдя до кровати, упал в нее и мгновенно заснул. Проснулся после обеда бодрым и полным решимости попытаться напечатать. Он уже примерно продумал, как это сделать, но не был уверен в успехе, но упускать шанс не хотел. Перекусив, что нашел в холодильнике, он позвонил в редакцию по известному ему номеру и попросил о встрече, на что получил согласие, Он попросил, чтобы об их встрече пока никто не знал. Затем он позвонил Славе.

– Ну, все. Я написал. Не знаю, как получилось, но посмотрим.

– Как собираешься публиковать? Уже решил?

– Есть мысли, но пока озвучивать не буду.

– Мих Мих в курсе?

– Нет.

– Рискуешь.

– Я знаю, а иначе не пройдет. Но хотя бы попытаюсь.

– Если пройдет, позвони, сообщи.

– Обязательно.

– Удачи тебе.

– Спасибо.

9

Утро выдалось солнечное. Таким оно и должно быть летом, чтобы радовать просыпающихся граждан, которым в большинстве своем хотелось бы еще поваляться в постели.

Виктор проснулся бодрым. Солнечные лучи приветливо проникали в комнату, заливая ее сквозь занавески солнечными зайчиками. Приоткрыв глаза, он осмотрелся и чуть полежав, откинул одеяло. Потянувшись, встал и направился в ванную. Сегодня для него был особенный день. Он чувствовал, что жизнь его изменится и уже не будет такой, как была до сегодняшнего дня, поэтому светлое настроение добавляло оптимизма. Предчувствие перемен не покидало. Причина для него была ясна, только не все ее знали еще.

Сегодня в газете опубликована его статья, которых не так много бывает в жизни журналиста. Вот откликов на эту статью он и ждал, зная, что как только статью прочтут, начнется интересный период, кто-то перестанет звонить, а кто-то отважится.

А пока все было тихо. Надо было привести в порядок себя, потом это будет трудно. Виктор долго стоял под душем, регулируя температуру воды, делая его контрастным. Тщательно побрился. Затем прошел на кухню и поставил чайник на плиту. Пока вода нагревалась, он надел светло-голубые джинсы, белую хлопчатобумажную рубашку навыпуск. Этим цветам он отдавал предпочтение. Да и не хотелось в такой светлый день надевать что-то темное. Темное он увидит сегодня.

Вода закипела, и он заварил себе кофе, аромат которого распространился по кухне. В обычные дни он, чтобы позавтракать быстрее, готовил растворимый кофе, но сегодня решил, что вареный продлит удовольствие наступающего дня.

Пока он пил кофе, в голове прокручивал варианты развития дня. Он представлял, кто позвонит, по какому поводу. Хватит всего. Кто-то порадуется, кто-то позавидует, кто-то польет грязью. Надо быть готовым ко всему. Но вероятность одного звонка он не представлял. Не знал, какие будут последствия от звонка Сергея Львовича. Этого звонка он ждал больше остальных, но не боялся. Да и лучше переживать сделанное, чем сожалеть о не сделанном.

Первый звонок раздался, как он и ожидал, от Славы. Тот всегда покупал газету в киоске утром.

– Привет. Хочется пожелать тебе доброго утра, но не уверен, что он будет такое. И, тем не менее, доброе утро, старина.

– Доброе. Доброе пока что, а там, посмотрим.

– Чем занимаешься и что в планах на сегодня?

– Пока не знаю. Все будет зависеть от развития событий. Пока сижу, дома и пью кофе. Хочешь, присоединяйся.

– Я думаю, тебе и без меня будет не скучно.

– Это верно. Предчувствие вещь тонкая и от него нельзя отмахнуться.

– Я действительно хочу пожелать тебе не только доброго утра, но и дня. Думаю, тебе будет сложно сегодня. Ты сделал очень откровенную статью. Я бы так не смог. Это я тебе говорю, как профессионал, хоть и бывший.

– Профессионалы не бывают бывшими.

– Наверное, ты прав. Если что, звони.

– Спасибо, Слав. Я постараюсь держаться.

– Тогда пока. Если будет возможность, вечером можем встретиться.

– Посмотрим.

Этот звонок был важен для Виктора. Эта была первая реакция и ее положительный настрой и поддержка придавали уверенность. Затем посыпались звонки от коллег по работе и знакомых. Сообщали, что в редакции военная дисциплина и тишина. Все обсуждают статью тихо, стараясь не показываться главному на глаза. Ходят по зданию стараясь прошмыгнуть по коридору на свои рабочие места, чтобы не попасться под горячую руку.

Виктор представлял, что примерно так и будет. Мих Мих придет, прочитает статью. Выяснит что и откуда. Проведет совещание, где всем устроит разнос по порядку, просто чтобы выпустить пар. Ему отвечать за все. А что будет, он не знает.

Виктор понимал, что в общем, подставил Мих Миха, но знал, что даже сильная гроза проходит. Но стрелочники были известны, так что все уляжется, и он усидит в своем кресле. Он был хороший журналист и хороший администратор. Такими кадрами не разбрасываются.

Звонок от Мих Миха был около десяти.

– Зачем тебе это было надо? – спросил он вместо приветствия, – совесть глодала и нашла рупор, чтобы прокричать?

– А как я должен был поступить? Тихо сидеть и молчать?

– Не надо было ее просто обрабатывать. Мину замедленного действия не обязательно было приводить в действие.

– Извини Мих Мих, но ты, как профессионал, понимаешь, что я не мог поступить иначе. Мы с тобой по разные стороны: ты администратор, я сотрудник. А как бы ты поступил на моем месте?

– На черта мне твои извинения. Я бы просто не оказался на твоем месте. Ты подложил мину под редакцию, и я не знаю, что теперь будет.

– Да пронесется ураган и станет тихо. Кто виноват и что делать, известно.

– Ну, да. Здесь уже не просто жаренным пахнет, здесь уже пожар и его надо тушить. А ты дома сидишь.

– Если я появлюсь в редакции, будет легче?

– Нет. Не появляйся. Будем ждать реакции и потом думать, что делать. Чем меньше ты на виду, тем меньше вызываешь раздражение. А как профессионал, да, я тебя понимаю, но не поддерживаю. Жди моего звонка.

– Понял.

Мих Мих, не прощаясь, повесил трубку. В разговоре он был выдержан, не кричал, не повышал голос. Было понятно, что уволить Виктора – это не решение, это эмоции. Главный был хорошим практиком и знал, что практичность гасит эмоции.

Потом были звонки от знакомых журналистов. В основном все желали удачи. Были и такие, кто осторожничал, пытаясь выяснить, как он получил добро на публикацию. Некоторые не позвонили. Он не обижался на них, он понимал, что они не хотят афишировать знакомство, заняв выжидательную позицию.

Как ни странно, звонили из различных политических и общественных организаций и поздравляли за смелость и предлагали, если будет надо, поддержку. Это были просто слова, и никакой поддержки не будет, все они зависимы от сильных мира сего. Позвонили из нескольких независимых редакций и предложили место у себя, за что он их поблагодарил.

Виктор не выходил из дома. Он ждал, ждал самого главного звонка.

«Статью, наверняка, прочитали. Теперь решают, что делать. Проводят обсуждение и вырабатывают тактику и стратегию. Со мной церемониться не будут. Кто я для них? Так, побочное звено в их цепи. Но надо себе признаться, что молчание тяготит. Неизвестность – не лучший для меня помощник. Да и кто мне теперь помощник? Только я сам», – думал Виктор, выпивая уже неизвестно какую чашку кофе.

Около часа дня прозвенел звонок телефона. Для Виктора любой звонок сейчас был в радость, чтобы отвлечься от мыслей.

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич, – услышал он голос Сергея Львовича, я думаю, Вы ждали моего звонка?

– Здравствуйте. Не скрою. Ждал, – стараясь придать своему голосу, спокойствие ответил Виктор.

– И, очевидно, ждете грома и молний?

– Не то чтобы очень, но что-то подобное из природных явлений. Хотя Вы относитесь к людям, не разговаривающим на повышенном тоне.

– Что шутите, хорошо. Работа обязывает быть выдержанным. Но я звоню, чтобы предложить Вам встретиться и поговорить. И предлагаю не у меня в кабинете, а где-то на нейтральной территории. Вы можете что-то предложить, где не очень шумно и мы могли бы посидеть. Ваш выбор, чтобы Вы чувствовали себя комфортнее и спокойнее.

– Хорошо. В какое время?

– Часа в три Вас устроит?

– Да. Тогда предлагаю встретиться в кафе, где и поговорим и перекусим. Там хорошая кухня.

Виктор назвал кафе недалеко от центра в тихой улочке.

– Вы знаете это место?

– Да место мне знакомо. Итак, в три часа. И он повесил трубку.

Такого поворота Виктор не ожидал. Он представлял, что его пригласят в особняк. Он знал, что Сергей Львович, выдержанный человек и не позволит себе лишних эмоций, как и угрожать не будет. Его предложение озадачило, так как неопределенность не исчезла, а лишь отодвинула время.

«Надо позвонить Мих Миху, а то обещал быть дома. Да ну. Ничего не будет. Потом позвоню. После встречи», – решил Виктор. До встречи было еще время, но он решил, что пора ехать, чтобы спокойно добраться. На машине ехать он не хотел и, поставив чашку с недопитым кофе на стол, направился к выходу из дома.

Время до встречи еще было, да и место недалеко от бара Степаныча и Виктор решил окунуться в старую добрую атмосферу. В баре народу было много. Места еще были, но это был день, а не вечер. В последнее время Виктор не часто сюда заходил, не было времени. Все отнимала работа. Не было того веселого настроения, чтобы просто зайти и поболтать. А в редкие посещения он беседовал на отвлеченные темы, чтобы дать голове отдохнуть.

Перешагнув порог, он направился к стойке. Взоры тех, кто его знал, обратились к нему. Он отвечал на приветствия. Степаныч, пока он шел к нему, внимательно за ним наблюдал.

– Привет, Степаныч!

– Привет!

Степаныч, молча, поставил перед Виктором стакан и наполнил его по норме виски, – За счет заведения.

– Что такое я сделал?

– Как раньше говорили, «за мужество и отвагу», да и когда стали выходить твои статьи народу прибавилось. Все ваши же здесь собираются, а к ним и новички подтянулись. Так что считай, процент от выручки.

– Спасибо, а что тогда так мало? Не наработал?

– Тебе нельзя. Мозги надо сохранять. Марку надо держать.

– Это верно. Как сам?

– Да что со мной будет. Все по-прежнему. Смотрю, наблюдаю. Уже научился видеть, кто есть кто.

– И кто я?

Степаныч помолчав, сказал:

– Ты мужик. Нормальный мужик, который поступает так, как считает нужным и не боится ответственности. Лучше жалеть о сделанном, чем о не сделанном.

– Это верно. Кто из наших здесь?

– Да там, за углом сидят, как обычно. Еще будешь? – Степаныч кивнул на стакан.

– Нет. Спасибо. У меня еще разбор полетов. Я к тебе зайду позже, если получится. Так, не прощаюсь.

Виктор зашел за угол стойки в малый зал. Пообщался с коллегами. Те ему высказали пожелания и сочувствие по возможному развитию событий. Он и сам понимал, что неизвестно, что будет. Попрощавшись, отправился на встречу с Сергеем Львовичем.

10

Водя в кафе, где время обеда для служащих ближайших офисов уже закончилось, он увидел достаточно свободных столиков и прошел вдоль окна направо. Там был ряд столиков, разделенных кабинами и отделенных тонкими шторками. Это позволяло видеть, что кабина занята, но кто в ней не позволяло видеть, но было видно входящих в кафе.

Подошедшая официантка приняла заказ на коньяк и кофе.

– Ко мне присоединится еще один человек, тогда и сделаем заказ.

– Хорошо, – сказала она и через несколько минут принесла кофе и коньяк.

Виктор сидел на кожаном диване и смотрел на входящих. Минут без пяти три в зал вошел Сергей Львович и стал смотреть по сторонам, ища Виктора. Виктор встал, отодвинул шторку. Сергей Львович, увидев его, направился к нему. Подойдя, он протянул руку, и они обменялись рукопожатием.

«Значит, не все так плохо, раз протянул руку», – подумал Виктор и пригласил присаживаться.

Подошла официантка и приняла заказ.

– Я перейду сразу к сути. Вас очень интересует мнение по поводу Вашей публикации и последствия. Не так ли? – начал Сергей Львович, как только официантка принесла заказ.

– Мнение – да, последствия – вторичны.

– Ну, не скажите. Одно вытекает из другого, но все взаимосвязано.

– И что первично?

– Мнение, конечно. Вам, наверное, покажется странным, но разбора не будет. Разбор устраивают, если возникла нештатная ситуация. Ваша статья нас вполне устраивает. Она написана вовремя и к месту. Все штатно.

– Вы хотите сказать, что ждали ее?

– В том или ином виде, да. Поймите, плохие мы работники, если не можем просчитывать ходы. Это, как в шахматах – после сделанного хода соперника начинаешь прикидывать различные ситуации развития событий и стараешься принять решение. Мы не могли всегда знать точно, что и как будет, но предполагали. А в дальнейшем проводили корректировку.

– И я был пешкой в вашей игре?

– Не надо так. Вы честно делали свою работу. Вам нечего стыдиться и тем более мучиться угрызениями совести. Это такая работа у нас. Нам иногда трудно напрямую влиять на ситуацию. Много кадров старой школы, со старым мышлением, кто-то не оправдывает доверия. Заменить просто так можно, но может получиться эффект обратной волны. А так, факты вскрыты прессой, и мы принимаем решение, реагируем на сигнал. Разумно?

– То есть, Вы заранее знали, кого надо освободить?

– Не всегда.

– Но Вы достигли результата?

– Еще нет, но теперь все будет идти по плану, корректировки возможны, но не существенные.

– У меня осталось чувство, что меня просто использовали. Гадко это.

– Если говорить жестко, то можно считать и так, а можно и по-другому. Я же работал с Вами напрямую, подставлялся под Вас. Рисковал своим именем, репутацией. Хотя понятно, что это была необходимость. Не я, так другой вынужден был бы открыться. Но что делать. Конечно, можно было бы действовать через редакцию. Вы получали бы задание, но тогда это так, просто публикации. Вы не дошли бы до сути. Даже проанализировав, у вас не было бы ни одного факта, кроме домыслов. Мы Вам подставились не случайно. Вы писали честно, ничего не придумывали. И итоговая статья – это хорошая аналитическая работа, и она нам помогла.

– Это в чем? Я же предположил, что существует организация цензоров.

– Именно предположили, но в этом предположении есть и разумное зерно. А вдруг, Вы правы, а мы все срывали или предположим, не догадывались.

– А почему итоговая? Делаете организационные выводы?

– Без этого не обойтись. Вам предложат другую работу, в другом издательстве, но более высокую должность. Получается, что с одной стороны мы увидели, что про нас знают и как бы обиделись. Именно, как бы для Вас, но для других получается реально. Сейчас многие ждут реакции. Нельзя разочаровывать людей в их ожиданиях. Они же, как и в древние времена, «жаждут зрелищ» и нельзя им в этом отказывать. Жажду надо удовлетворять, иначе она обострится, а вот этого допускать нельзя. Это, как голодный бунт. Замолчать не получится. Иначе такое додумывать начнут, чего и нет. Отрицательные эмоции – серьезный фактор в жизни общества. Мы должны Вас наказать. А так видно, что обиделись и убрали с направления, но, не желая выставлять Вас в роли пострадавшего, перевели на другую работу. Все понимают, что Вы были правы, но за Вас им будет не обидно, так как Вы не пропали, а заняли другой пост, то есть не пострадали за правду. У нас народ сердобольный, ему надо, чтобы человек не пропал. Не отказывайтесь, Виктор Сергеевич, от предложения, которое Вам поступит. Подумайте. Там у Вас будет поле деятельности шире. Интереснее. Вы уже будете принимать решения, а не за Вас. А на этом направлении что? Вы написали главное. Если будете продолжать, то это будет повторение, либо хуже. Ваши публикации сойдут с дистанции и будут менее интересны. А так Вы уходите в зените известности. Как считаете?

– Значит предложат? И куда?

– Пока точно не скажу, но все будет хорошо. Не торопитесь с отказом. Обдумайте.

– А если откажусь?

– Я Вам обрисовал ситуацию. Будете работать там же, но поверьте, Вам будет скучно. Нельзя собрать два урожая с одного поля единовременно. Да и выросли Вы как профессионал.

– Хорошо, я подумаю.

– Так что не переживайте. Работа сделана блестяще. Извините, но мне надо идти.

Сергей Львович подозвал официантку и расплатился. Перед тем, как уйти, он добавил:

– Не знаю, увидимся ли мы еще. Удачи Вам. И, если случайно встретимся, я не буду делать вид, что мы не знакомы. Всего доброго.

После его ухода Виктор еще посидел, выпил кофе и позвонил Славе, предлагая встретиться. Тот сразу согласился.

11

Они сидели на скамейке в парке. Вечерняя прохлада после дневной грозы приятно ласкала лицо. Заходящее солнце пробивалось сквозь листья деревьев, даря последние лучи уходящего лета. Шум транспорта приглушали деревья. Это было время, когда мамы выгуливали своих детей, а пожилые, переждав дневную жару, выходили на вечернюю прогулку. Мимо проходили гуляющие. Скамейки вдоль аллеи были заполнены, но к ним никто не подсаживался.

– Ты доволен? – спросил Слава, когда они поздоровались и сели на скамейку.

– Отчасти.

– И какой части, – с улыбкой спросил Слава.

– Доволен той частью, что удалось напечатать, не доволен результатом.

– Тогда зачем все это надо было. Стоило ли пытаться поднимать шум, понимая, что его не услышат.

– Может быть, чтобы обрести себя?

– А как тебе вообще это удалось. Статью не должны были пропустить.

– Ответственный за выпуск подписал. Ему ничего терять. Его снимают. На пенсию отправляют. Вот он и решился на отчаянный шаг.

Они замолчали. Виктор смотрел на проходящих мимо людей и думал: «А действительно, стоило ли все это затевать».

– И все-таки? – вывел из задумчивости голос Славы.

– Самое неожиданное, – и Виктор рассказал Славе о встрече с Сергеем Львовичем.

– Большая игра. Что думаешь? Останешься или уйдешь?

– Как не прискорбно понимать, но он прав в том, что нового я уже не напишу.

– Склоняешься перейти?

– Пока не думал. Нет предложения, нет мыслей. Может, зря ты тогда ушел. Работали бы вместе.

– Я бы не смог, как ты. Будем объективны. Я не такой боец. Я понимаю, что меня обидели, но я такой же, как большинство. Как ни странно, легче проглотить обиду, чем набраться мужества для борьбы. Можно себя успокоить тем, что оскорбление, как камень – пролетел мимо и вообще предназначался не мне. Но это мнимое успокоение. Оставшись наедине с собой, начинаешь оплакивать свою трусость.

– Что делать. Мы иногда не видим границы между молчанием и помалкиванием. Важно знать самому, когда молчишь, а когда помалкиваешь.

– Это верно. Ты сумел, когда надо, молчать, чтобы потом сказать. Умеешь держать паузу, – Помолчав, добавил, – Знаешь, Виктор, я понял простую вещь. Лучшее лекарство от отчаяния – новое заблуждение.

– Ты это к чему?

– Я от отчаяния ушел в другое дело. Создал себе иллюзию, что меня это не касается или я не смогу это сделать. Стараюсь найти себе новое заблуждение, чтобы забыть о старом. Менее болезненное.

Они снова замолчали. Виктор понимал, что Славе тяжело дается признание собственной слабости. Но он понимал, что, значит, не все потеряно в этом мире. Если человек признает свои слабости, значит, вероятнее всего, он готов к большему. К победе над собой.

– Я понял, – вдруг сказал Виктор, – я все понял. Да, они все рассчитали верно. Действительно, сложная комбинация. Риск был, но как они все продумывают. Дураков там не держат это точно.

– Ты это о чем?

– Им нужна была моя статья. Именно в таком виде. Им не страшны фамилии. Кто их знает, кроме нужных людей, а остальные и не будут знать никогда. Они меня обыграли вчистую. Я ведь что думал, что напишу, всколыхну, может быть, проявится активность и станет легче в обществе. А им это и надо было. Им досталась старая система. Кого-то они знали по ней, а кого-то и нет. Но по реакции на местах они начнут отслеживать их. Им нужна своя система, старая их не устраивала. Там были не их люди. Так что, это просто тихая смена власти на местах. А я им в этом помог. Разрушить старую систему было можно, но тогда они теряли возможность передачи информации плавно, а надо не сразу убирать людей из системы, а проредить ее. Она сама распадется. Надо ставить своих цензоров. Система цензоров будет заменена. Тихо, спокойно, без шума. После статьи шума не будет. Так, отзвук от ряби. Смена цензоров – вот их основная задача. И круг под названием остров цензоров, за который не выйти, замкнется снова.

– А ты сам веришь, что мы живем как на острове цензоров?

– Все относительно. Если в пределах страны – нет. Везде то же самое. А если считать Землю, как остров Вселенной – верю.

2012 г.

Content

Юрий Горюнов
Наедина с собой (сборник)

Возвращение…

Приезд

Начало истории

Снова дома

Утро

Однокурсник

Пересечение времен

Наташа

Продолжение

Дневник. Начало

Последняя встреча в памяти

Финал

Я свободен

Ночные размышления

Встреча

Свидание

Дневник. Продолжение

Признание

Встреча с Сергеем

Сон

Будни

Последняя запись

Прощальный звонок

Решение

Вечер длиною в жизнь

1

2

3

4

Корабль «дураков»

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог

Остров цензоров

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11